Васильева Ксения

Девственница

КСЕНИЯ ВАСИЛЬЕВА

ДЕВСТВЕННИЦА

(роман в двух частях)

Конец 70-ых. МОСКВА

Шестнадцатилетняя Наташа шла по мелким весенним лужицам и была счастлива: наконец-то мама купила ей модные туфли! Эфэргэвские, темно-зеленые, они были хороши до обалдения! Настроение у Наташи было класс: она шла в кафе Дома Журналистов на свидание со своей новой знакомой, Мариной, - с самого телевидения!

Марина очень нравилась Наташе. Она была такая хорошенькая, веселая, все и всех знала и обещала познакомить Наташу, с кем та захочет, - из актеров и режиссеров.

Марины у Дома ещё не было, и Наташа, тряхнув золотой гривой, смело прошла мимо двух тетенек, которые сидели на входе и требовали пропуска. Они ей даже слова не сказали! А она, войдя в Дом, не знала, куда идти, но попала сразу в кафе. Везуха!

Тут она и подождет Марину. Но несколько смутилась, оглядев кафе. Она-то думала, что здесь шикарный зал, тихая музыка, притемненный свет и танцующие пары... А было-то всего маленькая коматка, несколько столиков, бар, около которого толклись непрезентабельные мужчины.

А столики! Залитые вином или кофе, с блюдцами-пепельницами, полными окурков...

Она, наверное, попала не в то кафе! Но Марина найдет её и они пойдут в "то". А сейчас она посидит за каким-нибудь самым чистым столиком и будет ждать. Ведь не обманет же Марина, она не такая.

Наташа уселась за столик, где было менее грязно.

... А вдруг Марина не придет?.. Ужас! Может, пока выпить кофе?

Существуют тут официанты? Или надо идти к бару?

Наташа не решилась идти и сидела за столиком уже на грани слез. Противная Маринка! Чем она Наташе понравилась? Вся такая свободная: курит, пьет, обо всем знает, работает на телеке, дед - знаменитый профессор, живет на Горького в "Хрусталке"... Подумаешь! У Наташи папа из-за границы не вылезал, шмотья им привозил, ну и что? И мама - врач, вон сколько народу к ней на консультации ходит! И квартира у них - три ком-наты, а как обставлена: стенка, кресла, иностранный телевизор!

И вдруг услышала смешок, легкий такой, не насмешливый.

Мужской.

Наташа вспыхнула и подняла глаза. За её столик садился моло дой мужчина, даже, скорее, парень, и, как ей показалось, очень красивый. Вылитый Дин Рид. Те же большие глаза, волнистые длинноватые волосы, широкие плечи, и море обаяния (как говорит мама о ком-нибудь симпатичном).

Наташа замерла.

Он спросил потрясающим хрипловатым голосом киногероя, причем иностранного.

- Простите, не помешал?

- Помешал, - не успев подумать, повторила Наташа его последнее слово и поняла, что надо сказать что-то еще, чтобы не выглядеть совсем уж балдой. Сейчас придет моя подруга.

- Я тут же исчезну, - улыбнулся "Дин Рид", а в глазах его появилась печаль.

Наташе вовсе не хотелось, чтобы он исчезал, и она сказала,что до прихода подруги место свободно.

"Дин Рид" засуетился. Откуда-то привел тетку с тряпочкой и даже подносом. Заставил её протереть стол, сунул ей какие-то деньги и что-то сказал.

Через пару минут тетка притащила бутылку вина, кофе, три рюм ки, мороженое в вазочках и пачку шикарных сигарет "Мальборо".

Наташа внутренне охнула: кто же он такой? Знаменитый журна - лист? Поэт? Но так как ни журналистикой, ни поэзией она не интересовалась, то не могла и придумать, кто он.

Брезжили: Вознесенский, Рождественский, Евтушенко, но "Дин", конечно, не был ни одним из них, потому что они хоть и поэты, но страшненькие.

... Надо будет просмотреть книжки из их библиотеки, которую для неё собирала мама и до которой дочь ещё не добралась. Наверняка, найдет там этого "Дина".

Размышления прервал его голос. Если бы Наташа знала слово сексапильный, - она бы поняла, какой это голос. Но она пока не знала этого слова.

- Вы позволите предложить вам рюмочку "Хванчкары"? Прекрасное вино, я его очень люблю. Рекомендую. А ваша подруга запаздывает...

И Наташа, как со стороны, услышала свой ответ (ну и ну!).

- Я с незнакомыми не пью.

"Дин" опять издал тот же смешок, - веселый, легкий, мягкий.

- Так давайте познакомимся. Александр, Шурик - для друзей. А вас зовут?..

Он так мило взглянул на нее, разливая меж тем по рюмкам вино,что она пошла на поводу, как овца.

- Наташа. Хотя я совсем не собираюсь с вами знакомиться.

- Вы милая формалистка. - Улыбнулся Шурик, - мы уже знакомы, и это непреложный факт. А "Хванчкара" - отменное вино. Когда я бываю у друзей в Грузии, они заготавливают мне его ящиками...

- Ящиками? - У Наташи чуть глаза не выпали из орбит. Может быть, он просто пьяница, а никакой не журналист или поэт...

Шурик опять улыбнулся своей обаятельной белозубой мальчишес - кой улыбкой.

- Не пугайтесь, Наташенька, я приезжаю туда минимум на месяц, а в ящике - четыре бутылки. Не бойтесь. Я не окончательно плохой человек.

И если Наташа ничего не могла понять в "Дине" - Шурике, то

Шурик прекрасно в ней разобрался: цветочек маменькин, мидинеточка, лет шестнадцать от силы и глупа. Наверное, никогда не поумнеет, но хороша необыкновенно.

А Наташа внутренне металась: она не знала, как себя вести, - таких знакомых у неё не было. Да и откуда им быть?

- Ну, так выпьем по чуть-чуть, чтобы вы, Наташенька, не грустили, а?

(Вот, уже заметил, что она не в себе, ох, скорее бы пришла Маринка!)

Он посмотрел ей в глаза (она опять покраснела!):

- Чокнемся?

Они чокнулись и выпили. Вино и вправду было очень вкусное.

Наташа, конечно, не первый раз пила вино, мама наливала ей рюмку, когда приходили гости и все садились за стол, но то вино, мамино любимое, было слишком сладким, - Наташе оно не нравилось.

- У меня сегодня изумительный день, - (и у меня, и у меня, думала радостно Наташа), - я чувствовал это с утра (и она, она!). Я познакомился с самой очаровательной девушкой Москвы и Московской области. Да что там! Мира! Вселенной! Мы сидим, пьем чудесное вино, ваша подруга, к моему счастью, опаздывает. И еще. В институте я сдал одну очень серьезную работу, наверное, потянет на изобретение, я учусь в МИРЭА, знаете?

"Ах, он студент! Это же замечательно! И уже изобретение есть!" - А что такое МИР - ЭА?

- Не знаете? Ну и не забивайте вашу прелестную головку всякой ерундой. Вам вообще ничего не надо. Сидите и улыбайтесь. И все мужчины будут валиться вам под ноги, как подкошенная трава, клянусь! Давайте выпьем за вашу красоту и неимоверную юность!

Наташа выпила и эту рюмку, смутно ощущая, что мысли путаются, свет расплывается, а сама она, действительно, только и делает, что улыбается и улыбается, и хорошо, что ничего не говорит, а то бы наверное несла ахинею, как выражается мама. И все-таки не выдержала.

- Шурик, а почему вы без девушки, если у вас сегодня такая удача?..

Шурик закручинился.

- Может быть, вы, Наташенька, не поверите... Но у меня нет девушки.

- Как это? - Искренне удивилась Наташа.

- Так. Я не нашел свой идеал, - заявил Шурик, снова наполняя обе рюмки, - теперь я думаю, что это к счастью.

- Почему? - Спросила Наташа, глуповато и искренне.

- А вы не понимаете?

Шурик посмотрел на нее: неужели же она настолько тупа, что не понимает, - он к ней клеится.

- А какой у вас идеал? - Спросила Наташа (это она придумала вопрос, кажется, вполне приличный для беседы).

... "Вы", - немедленно сказал бы Шурик другой девушке, побойчее, посовременней и, конечно, постарше. А тут ведь скажешь так, а завтра в загс препроводят мамочки, бабушки, тетушки. Нет. Так он не скажет, не такой он лох.

- Знаете, Наташенька, - начал он импровизацию, - сейчас все де-вушки, почти все, - подчеркнул, давая понять, что Наташа к ним не относится, какие-то неромантичные, практичные, неинтересные. Поговорить с ними не о чем. Вот с вами мы только познакомились, а сидим и замечательно болтаем... Конечно, у меня много знакомых, но ни одна из них... У меня идеал Тургеневская девушка, - романтическая, беззаветная, очаровательная...

Он взял её тоненькую ручку с длинными наманикюренными ноготками и приложил к своей щеке.

Щека была мягкой, гладкой, нежной.

Наташа хотела отдернуть руку, но замерла.

Шурик вдохновился.

- Вот, смотришь на вас, Наташенька, и чувствуешь не только восхищение, но и благоговение. Вы, как цветущая ветка яблони (Шурик был из тех "нахватанных" эрудитов, которые наспех, через строчки в прочитанных книгах улавливали что-то интересненькое, могущее сойти за собственное изречение).

Наташа таяла, как снежок в ладошке, хотя где-то вдалеке, может, у мозжечка, брезжили мамины слова о недоверии к мужчинам (сколько раз мама говорила ей, что парни действуют именно так: комплименты, выпивка, поцелуйчики и... Это - стереотип мужского поведения. А потерять самое дорогое, что ценно в девушке, - девственность, - это сродни катастрофе).

Не верю я вам, никому вообще не верю, - вспомнив маму и испугавшись, пробормотала Наташа.

- Вас обманывали? - Удивился Шурик. - Не может этого быть!

- Никто меня не обманывал, - обиженно заявила Наташа.

... Да, никто тебя не обманывал, конечно! Раздраженно подумал Шурик. Мамуля с бабулей напели! Поднадоел ему этот инфантильный пупсик, пусть, пожалуй, идет своим путем! Хотя жаль, - хорошенькая до беса.

Шурик собрался было уже откланяться как-нибудь элегантно и отбыть в местечко повеселее и попроще, но посмотрев в эти невиные глазки с длинными подкрашенными ресничками, на этот блистающий светлый лоб с выбившейся волнистой прядочкой, подумал: телефончик все же стоит прихватить, мало ли...

- Знаете, Наташенька, мне надо бежать домой, у меня там два цербера: нянька, ещё с маминого детства живет у нас, и сама маман - профессор, ух! Они меня уже с собаками ищут. Но телефон я у вас попрошу. У меня много знакомых актеров, режиссеров, скоро две премьеры: в Ленкоме и Современнике, пойдемте в театр?

- В театр? - Повторила Наташа, несколько ошеломленная быстрой сменой событий. Театр! Мама считает, что в театр ходить нужно, и когда приглашают в театр - это хорошо и прилично.

- Лучше в Ленком... А телефон мой такой...

- Обязательно в Ленком, - сказал Шурик, пряча записную книжку в карман.

И тут Наташа увидела Марину.

Как же она ей обрадовалась!

- Марин! - Крикнула она, и Марина увидела её и красивого парня рядом, явно с Наташей.

... Ничего, одобрительно подумала Марина и походочкой-походкой пошла к ним.

... Ничего, подумал и Шурик и удивился этой дружбе, потому что Марина была того класса девочка, которые хорошо были известны Шурику.

Наташа прямо-таки бросилась к Марине.

- Вот, Марин, познакомься, это Шурик, - и никак не могла сообразить, что ещё нужно сказать.

Помог сам Шурик.

- Я немного развлек вашу подругу, Марина. Она в одиночестве скучала, но проскучала бы, конечно, совсем недолго, тут полно всякой шушеры.

"... А ты-то сам не шушера? Только шушера одетенькая и с виду приличная" - подумала Марина. Она таких тоже знала преотлично. "Надо будет присмотреться, как у него с бабками, а то гнать в три шеи".

Она окинула стол. "Так. "Хванчкара", мороженое, "Мальборо", зажигалка фирменная... Набор - ничего, - Марина усмехнулась - разберемся."

Шурик, усаживая Марину, заметил жестковатый её взгляд, - мо-жет, она не так проста, как показалось? Отметил, что вино ещё есть, кофе не выпит... Обойдутся. В кармане у него оставалась мелочевка.

Марина присела за стол, Шурик взглядом спросил: налить вина?

Она ответила так же. Он налил, она выпила залпом, закурила, и расслабленно откинулась на стуле.

... Сейчас она покажет этому мальчику, кто есть кто, так сказать, who is who.

Прости, Наталь, что опоздала, режиссер попался дрянь, - все ему не так и не то. Один заслуженный - барахло, другой заслуженный ещё хуже, молодняка не надо, великих стариков на дух не принимает. Надоел!

Шурик навострил уши: режиссер! Значит, или кино, или телек, а она, видимо, ассистент, а может, второй режиссер. Интересно!

Он смертельно, втайне, робко, до самоуничижения, обожал артистов, киношников, художников, писателей - богему. И никаким боком к ней не принадлежал.

- Кино? - Спросил он устало.

- Нет. Телек. Хуже кино в сто раз, - ответила Марина точно так же равнодушно и устало.

- Телек не знаю, а вот с кино имел дело, - продолжил Шурик, беря сигарету и ожидая реакции.

Реакция последовала со стороны Наташи. Она в сотый раз за этот вечер вспыхнула, зарделась и в сотый раз поблагодарила судьбу за удачно не пришедшую вовремя Марину и многие случайности, которые привели её к знакомству с Шуриком, необыкновенным и прекрасным.

- Ну, если вы - профессионал, то можно у нас подработать. Я вот Наталью перетянуть хочу, пусть у нас своим визажем занимается. - Небрежно кинула Марина.

Наташа смутилась страшно, она не знала такого слова и хотела пояснить, что учится на парикмахера, но, увидев молниеносный взгляд Марины, заткнулась.

Ответила Марина.

- Ну да, она у нас в спецучилище этому искусству учится.

У Шурика головенка пошла кругом: какие девушки! Класс! Хорошо,что он сегодня заглянул сюда. Но вот сейчас надо уходить. Время. Нельзя ничего "пере".

С улыбкой и шутливо-грозным: я от вас не отстану, - Шурик удалился.

*

После ухода Шурика Марина и Наташа некоторое время молчали, допивая кофе: каждая переживала новое знакомство в силу своей натуры и прочего.

Наташа просто и ординарно влюбилась: с первого взгляда, с первого слова, и уже наделяла Шурика всеми достоинствами, какие содержала в памяти её маленькая головка.

Марину же интересовал другой, меркантильный момент. Насколько Шурик денежный и все ли вранье в его трепе о кино. Марина сама была с амбициями и считала, что ассистент режиссера, - это не потолок, при ее-то энергии и красоте. И уме, кстати.

- Ты как его подцепила? - наконец спросила она Наташу.

Та расстроилась и немножко обиделась.

- Я его не цепляла. Он сам прицепился. Я даже знакомиться с ним не хотела.

... Так оно и есть, подумала со смешком Марина. Увидел одинокого херувимчика и решил, что дело быстро сварганится, а тут она, Марина, защитница дурочек и убогих.

- Ну ладно, ладно, не обижайся. Так говорится. Ты хоть знаешь, кто он и что?

Наташа обрадовалась, что может поговорить о Шурике и, торо - пясь, рассказывала, что поведал ей он.

- Не густо... - протянула Марина.

... Вот только - что брехня, а что правда? Последнее время ей попадались все какие-то несамостоятельные, ничтожные прилипалы. Приходилось не роман крутить, а поить, кормить и предоставлять ночлег. Естественно, с бесплатной девушкой, так их растак! Чаще провинциалы, которые приезжают в Москву, чтобы сразу в кино или на телек. Так их и ждут! А ведь устраиваются! Как, - неизвестно. Взятки, что ли, дают? Надоели ей мужики с жадным блеском в глазах. Но не по её поводу. А по поводу денег, славы, - то есть всего того, что составляет хорошую жизнь. А потом можно выбрать себе что-нибудь и получше Марины. Так они и делали, сволочи. И уходили они легко, легчайше: поцелуйчик в проборчик и прощай, родная, мне было так хорошо с тобой. Еще бы плохо!

Тут их разнообразные мысли прервала сиреневолицая тетка, - она завопила.

- Сколько можно повторять! В восемь закрываемся! Барышни, а барышни! Уж мужики ушли, а вы все прохлаждаетесь!

И махнула по их столику грязнущей тряпицей.

Девушки вскочили.

- Слушай, Наталь, пойдем ко мне, - зазывно блестя карими живыми глазами, предложила Марина, - возьмем ещё бутылочку и потрепемся, разберемся, что к чему. Я же тут недалеко, "Хрусталь" знаешь, на Горького?

- А мама... - Только и сказала Наташа, уже идя за своей новой подругой, которая ей так нравилась! И можно будет поговорить ещё о Шурике. Но мама... Она не любит, когда Наташа ходит к малознакомым людям, когда приходит поздно... И еще: Наташа с ужасом смотрела, как Марина энергично засовывает в висевшую на плече сумку бутылку коньяка.

Но мама была далеко, а Марина тут, рядом.

ВОТ ТАКАЯ КВАРТИРА.

Дом был действительно тот, в котором расположился магазин "Хрусталь". На тихоходном лифте с бархатными диванчиками поднялись они на пятый этаж. Дверь квартиры тоже была солидной: обтянута кожей, с глазком и блестящей старинной пластинкой, на которой вязью было написано: Профессор Ардашин.

Наташа затрепетала: у них в доме ни у кого не было такой красивой двери и такой пластинки. Может, сам Маринин дед откроет им дверь?.. (у Наташи не было ключа, мама всегда ждала её и открывала дверь, зорко оглядывая дочь).

Марина открыла дверь ключом.

Никакого профессора Наташа не увидела, а увидела в одном из кресел, в передней-холле, маленькую старушечку, которая смотрела телевизор, стоящий в дальнем углу холла. Еще там был кожаный диванчик,столик и большая ваза на полу с какими-то травами и листьями.

Наташа тихо сказала старушке: здравствуйте. На что та немедленно откликнулась.

- Здравствуйте, здравствуйте, коль не шутите. Ох, кака молодень-ка! Как яблочко наливное! И отколь ты, Маринка, таких девок берешь?

- Моя дальняя родственница, Пелагея Власьевна, - небрежно сообщила Марина и обратилась к старушке, - Пелагея Власьевна, согрейте чайник, мы кофе будем пить и прошу вас не лезть со своими беседами, нам надо поговорить.

Личико у старушки было маленькое и пухлое, в каких-то мешоч ках, как у хомячка, на плечах - старая спортивная кацавейка, на ногах обрезанные валенки. Все это никак не вязалось с дверью, домом, профессором... А старушка, видно, разозлилась на Маринино жесткое обращение. Личико её перекосилось, губки совсем ушли в рот из-за отсутствия зубов, - и странно было увидеть на этом сказочно-добродушном личике злобное выражение. Но она ничего не ответила, а павой-павочкой уплыла в дверь налево. Там, наверное, была кухня.

Наташа вошла в комнату вслед за Мариной и внутренне ахнула. Если бы у неё хватило воображения представить профессорскую квартиру, она представила бы её именно так. Но, увы, воображения у Наташи не было, - почти не было, и потому картины на стенах и фотографии господ в темных деревянных рамках, и темный шкаф с дымчатыми зеркальными стеклами, и тахта зеленого бархата (она, конечно, не знала, что это не тахта, а оттоманка - из турецкого), и ковер на полу (а у них на стенах!), и прекрасная цветная посуда, и фигурки из фарфора и книги, книги, книги в высоких, до высоченных потолков шкафах, - все это ввергло её в шоковое состояние.

Марина снисходительно наблюдала за ней, давая Наташе время опомниться. Разница в годах у них была не такая уж большая - лет пять (но пять лет в этом возрасте немало), а Марина смотрела на Наташу, как на несмышленого ребенка, в чем и была права. Она понимала, что испытывает сейчас Наташа.

Тут, - никуда не деться, - придется раскрыть Маринину тайну, которую она тщательно скрывала и которую в последнее время, улучая минутку, пыталась навязать Марининым гостям бабка её, Пелагея Власьевна.

А история началась давно, аж в 1914 году, ещё до империалис - тической или, если хотите, первой мировой войны.

Из деревни Супонево прибыла в Москву деревенская девушка Па - лашка. И была она такая маленькая-маленькая, аккуратненькая, но и фигуристая, с круглым улыбчивым личиком, ясными серыми глазками и косой в руку.

Хозяину-профессору она сразу приглянулась (по-человечески, а не как-то там нехорошо), да и ехала Палашка к нему по рекомендации родственницы, служившей горничной у самого, говорят, Пуришкевича.

У профессора (по каким-то страшенным наукам) была и другая квартира, большая, - на Ильинке, где проживала его жена, Маргарита Францевна, дама немолодая, с ихним сыном - Ильёй, а самого профессора звали Николай Ильич.

Палашка же служила только старому профессору: стирала, гото - вила, научилась по книжке г-жи Молоховец, Илья её грамоте научил.

А тут после войны случилась революция, и профессор в одно часье от такой беды помер (вот уж не стала бы Пелагея помирать с такой малости!). Мадам Францевна укатила в Париж, квартиру ту вроде бы забрали, и Илья Николаевич, тоже уже немолодой, переехал в эту однокомнатную, на Тверскую. Стал служить Советской власти, за что она и не отобрала эту кабинетную квартиру у профессора.

Долго ли, коротко, а стали Палага и Илья Николаевич вместе жить, как муж и жена вроде, только что не расписывались в загсе и не венчались в церкви. Конечно, хотелось бы Палаге этого, но он никогда о том не заговаривал, а она не смела. И так ладно: живет, как у Христа за пазухой. Хотя женщины к нему ходили. Тогда Палага устраивалась на кухне, на диванчике, и иной раз всплакивала. Женщины, конечно, были не ей чета: с гортанным хохотком,в шляпках, перчатках, все в духах. Но ни одна надолго не задерживались, и опять в свои права вступала Палага. Один только разговор у них случился интересный, это было уже в тридцатые годы,

Палага - не девочка, да и ему шестой десяток пошел.

Лежали они в постели, и Илья Николаевич вдруг Палагу обнял крепко, чего никогда не делал, и сказал. - Ты для меня родной человек, я тебя никогда не брошу, хотя бы в память о папе. Ты уж прости, что ко мне женщины приходят и ты им прислуживать должна, но я им не нужен, им мои деньги, мое положение, мое богатство нужны, а тебе, мне так думается, я сам нужен, тем более, что ни о каком богатстве ты и не знаешь.

Она действительно не знала: давал он ей деньги на продукты, на подарки да в деревню. А что там книги или картинки эти на стенах, так почем она знала, какие они. Да и вообще на них и не смотрела никогда - висят, и пусть висят. Так вот, сказал он ещё тогда и такое. - Я тебе все завещаю, запомни. Ты - моя родственница. Поняла?

Чего не понять, значит, помалкивать в тряпочку. Умер Илья Ни - колаич уже совсем старым, самой-то Палаге за шестьдесят перевалило и оказалось, что она единственная владелица этой квартиры и всего того, что в ней есть. Конечно, женского осталось немного. Илья Николаич все про книги и картины говорил, когда болел. Внушал ей: это Коровин, это Шагалка какой-то, это Левитан и разные другие. Это все, говорил, миллионы стоит, но ты не продавай. Пока жива будешь, не продавай, а начнешь помирать - сдай все в музей. Денег тебе на жизнь хватит, да ещё царские золотые у меня есть. И показал, - где.

Стала Пелагея жить одна. Скучно. И выписала из своей деревни внучатую племяшку, Маринку. Прописала её, - правдами,неправдами. Больше, неправдами. Сначала Маринка была услужливой, а старше стала, так злыдня злыднем сделалась. Да гонористая! На телек, вишь, её пристроили. А в деревне-то родный брательник остался, - Санек. Маринка ни бабку за родню не держит, ни Санька... А того даже в гости почти что не допускает. И бабку свою передо всеми в домрабки свои определила!

Такая вот история.

- По одной. - Заявила Марина, наливая коньяк в рюмки.

Наташа забормотала было что-то, но поговорить хотелось по ду - шам, и она кивнула.

- Ну, что ты думаешь насчет супермена? - Спросила Марина.

... Что думала Наташа?.. Ничего, пожалуй. А вот эмоции захлестывали.

- Ничего, - сказала она, - я ему телефон дала...

- А ты?

- Что я? - Удивилась Наташа.

- Ты-то телефон у него взяла? - Марина разозлилась за такую безмозглость: надо же - не взять телефон!

- Конечно, нет, - гордо заявила Наташа, - очень мне надо телефон брать.

Марина присвистнула.

- Теперь ищи ветра в поле! Жди, как же, позвонит он! Наивняк ты зеленый.

- А почему ты думаешь, что не позвонит?.. - Упавшим голосом спросила Наташа.

... Конечно, не позвонит. Почему она решила, что он позвонит? Какой-то девчонке, которая и слова-то толкового не сказала за вечер. Марина права никогда! И, она, наверное, заплакала бы, если б не Маринин вопрос.

- Ты что, влюбилась, что ли, до опупения?

Наташа пробормотала, что он ей понравился, - стыдно было признаться, что влюбилась за какие-нибудь полчаса!

Марина поставила диагноз.

- Все ясно. Влюбилась. А теперь ждать звонка, как у моря погоды?

Наташа с надеждой посмотрела на Марину.

- А что делать?

- Действовать надо. Конечно, отличный вариант, если он сам позвонит. Пригласить сюда, сотворить мини-компашку, выпить, закусить,как говорится, погулять, потанцевать медленные танцы...

- Почему - медленные? - Раскрыла широко глаза Наташа.

- Потому что медленные танцы - сексуальны, поняла?

Партнер чувствует тебя, ты - партнера, единое целое, искра, и отсюда безумное желание. Откуда ты такая взялась на мою голову? Ты что, медленные танцы никогда не танцевала?

- Танцевала, - опустив голову, ответила Наташа.

Марина торжествующе вскрикнула.

Уверена, что Так не танцевала!

Вдруг интересная мысль пришла ей в голову, и она вкрадчиво, спросила.

- А может, ты вообще девственница?.. Ну-ка, ну-ка, отвечай старшему товарищу. И чтоб не врать! Ну-ка...

Наташа аж затряслась от стыда. Марина угадала. Мама настолько запугала Наташу разными ужасными историями о беременных девочках,брошенных мужчинами, о юных самоубийцах, о грязных болезнях, которыми можно запросто заразиться... Короче, Наташа боялась мужчин. Однако Шурика Наташа почти не боялась, он был другой, не из маминых рассказов.

Донесся голос Марины.

Я тебя внимательно слушаю.

Наташа поняла, что соврать не посмеет и не сумеет, и выдавила.

- У меня ещё никого не было...

- Та-ак! Случай клинический.

Наташа сбивчиво стала оправдываться.

- Я боюсь, ведь всякое может случиться. И мама говорит, что если не девушка, то жених, то есть муж, может запросто бросить и ещё ославить, и вообще... И потом, все будут пользоваться и бросать, пользоваться и бросать... И ещё аборты. Мама меня предупредила обо всем, потому я и сама не хочу.

Марина смотрела на тоненький пробор в светлых длинных волнис - тых волосах, на опущенные темные густые, как щеточка, ресницы, наманикюренные пальчики, теребящие красненький шелковый шарфик,и думала.

... Да, эта самая мама абсолютно права. Поматросят и бросят,особенно такую пичугу, хорошо еще, если не влипнет! А потом пойдет череда мужиков, провались они! А там и слава, которая бежит, скачет, летит уже впереди тебя. И отказывать становится нелепо. И жениться никто из них не собирается. А зачем? Когда можно и так.

- Боишься. Ну бойся, на здоровье, всю жизнь. Сиди под подолом у мамочки. Волков бояться - в лес не ходить. Чего ж ты тогда бежала, как настеганная, в кафе? Чего выпиваешь? Боишься, а выпиваешь. Боишься, а с Шуриком знакомишься и телефончик даешь с ходу, а? Если уж бояться, как мама велит, тогда и Шурика побоку: никаких встреч, никаких бесед. А вдруг он тебя?.. Ну, ладно, не трясись.Только я логики не вижу. Или - одно, или другое. А жизнь, милая моя, это лес, как ни крути, люди - волки. Надо только овцой не быть и тогда все - хоккей. Ну, запрешься ты на все засовы, загородишься от мира, состаришься, и что?

Ты прости, но твоя мама маленько чокнутая. Теперь стыдно замуж девушкой выходить. Смотри сюда: ты выходишь замуж. Ты девушка. А он оказывается импотент или хуже - голубой, или развратник-садист? Как тогда? Что тебе скажет мама? (Наташа сидела, как пришибленная. Сейчас она думала, что права Марина. А когда говорила мама, она думала, что права мама... Она потянулась за сигаретой...

- Нет уж! Чтобы меня обвинили в развращении малолетней? Никаких сигарет!

Марина вытянула сигарету из дрожащих Наташиных пальцев. Пос - мотрела на неё и вдруг сжалилась.

- Ладно, возьму грех на душу, кури. Легче станет - оттягивает. Только ты сразу не вдыхай полным горлом, а так, тоненькой струйкой, потихоньку, медленно...

Наташа взяла сигарету и стала истово учиться курить. Поти - хоньку вроде бы получалось, но голова кружилась.

- Мариш, а ты? Как ты живешь?

Я? - Марина небрежным жестом стряхнула пепел в пепельницу, курила она много. - Я, - не девственница, чему рада. У меня были мужчины... Да ты не багровей, ничего ужасного в этом нет. Мне было хорошо с ними, им со мной. Я им благодарна и, надеюсь, они - мне. Замуж я собираюсь нескоро, - погулять ещё охота, - и она повторила, - главное, чтобы слава худая не шла. Мужики хуже баб, любят трепаться о своих победах, сплетники!

Надо домой, надо срочно домой, думала Наташа. У Марины красиво, но ей хочется в свой дом, к маме... А потом остаться одной и обо всем, что произошло, долго думать. Скорее домой!Но тут раздался телефонный звонок, Марина взяла трубку. И тут же сделала огромные глаза.

- Да, узнаю. Шурик из Дома журналистов. А у вас голос особенный.Как вы на меня вышли? А-а... Да, она была у меня, только что ушла.

... Как? Это САМ Шурик? Разыскивает ее? Вот тебе, Мариша, и "никогда"! А Марина говорила.

- Зачем в кафе? Там довольно противно стало и закрывают рано. А не лучше ли у меня, например? Я живу на Горького, в "Хрустале", знаете? Вы на Академической? Отлично. Перезвонимся в ближайшее... Ну, или вы ей, или мне. Или мы - вам. Записываю... До встречи. Чао.

Марина торжественно положила трубку.

- Позвонил сам! Значит, заинтересовался. Тебе позвонил, мамаша твоя сказала, что ты у меня и дала телефон. Что же это она нарушает свои правила?

Наташа сама была удивлена, что мама дала незнакомому человеку телефон Марины. Но у Шурика такой голос!

А Марина уже строила конкретные планы.

- Позову Хачика с Аленой, они ничего, свои люди, для антуража, а может, ещё кого-нибудь, чтоб не думал, что ради него собираемся. К Шурику твоему присмотрюсь, разберусь, что за птица, я - челоек опытный.

ШУРИК, КАК ОН ЕСТЬ.

Маман уходила в институт на полчаса раньше Шурика - так она считала! Шурик при ней вставал, надевал халат, суетился, мылся, причесывался, давая понять, что вслед за маман он улетит, как быстрокрылый самолетик, на учебу, в ненавистный МИРЭА. И как только за маман закрывалась дверь, он валился на тахту.

Шурик не все наврал Наташе: и нянька была, и маман-профессор, но отношения были другими, чем те, что обрисовал он девчушке.

Няньку Катю он вовсе не боялся, да и обожала она его так, что все ему прощала, покрывала все его грешки, правда, старалась вывести Шурика на путь истинный и праведный, что, конечно, у неё не получалось. Он по-прежнему оставался для Кати "маленьким Сашунечкой", а что с ребенка спросишь? Как и мадам профессор оставалась для неё Лидонькой, как бы старшенькой сестрицей малого братца. Но хоть Лидонька и была женщина положительная но уж больно Лидонька была суха и неласкова. А с Сашунечкой, - ну прямо как железа!

После ухода маман Шурик крикнул Кате, чтобы тащила ему в ком-нату кофе, пирожки, сигареты и пепельницу.

Катя тут же все принесла и встала у порога с горестным видом.

Начинался час воспитания.

- Сашунечка, ты бы пошел в институт, мальчик. Мама-то чегой-то заподозрила, говорит, проследи за ним, чтобы пошел... А ты вон, в коечку да с бутылкой (она заметила около Шуриковой тахты бутылку вина и огорченно покачала головой).

Шурик со вкусом глотнул из бутылки, закурил сигарету и растя - нулся поперек тахты.

- Катя, у меня сегодня свободный день и вообще, я пишу работу дома, очень серьезную, мне надо все обдумать, а вино, так, ерунда, для бодрости духа. Разбудила ты меня когда? В семь? После этого я метался как ошпаренный козел перед маман.

Устал, будто мешки таскал всю ночь. Отдохнуть мне надо? Надо. Все говорят, что я похудел, и бледный, как бумага.

Это был Кате удар прямо в солнечное сплетение: здоровье Шури - ка волновало её с самого детства, вечно он болел ангинами, отитом, простудами, даже корь и краснуху подцепил где-то, хотя никогда не ходил в детский сад.

Катя так убивалась во время болячек Шурика, что её впору саму в постель класть, и потому любое его напоминание о слабости здоровья приводило её в трепет, и она замолкала, переставала Сашунечку воспитывать и покрывала все его проделки.

... Институт не убежит, думала она, попозже закончит, а здоровье нигде не возьмешь, никакой институт тебе его не подарит.

Катя жила много лет в этой семье, ещё Лидоньку девчушку обихаживала, теперь вот Сашунечку... Ни мужа, ни детей у неё никогда не было, да она их и не хотела, приговаривая, если спрашивали: Катя, почему ты замуж не выходишь? - Замуж вытти - не напасть, как бы замужом не пропасть.

На одном всегда возникали небольшие стычки: Катя не любила, когда Сашунечка прикладывался к бутылке, - а это он делал чаще и чаще.

И теперь Катя не ушла, а, стоя у двери, начала нудить, чего

Шурик терпеть не мог, кому охота слушать, как ругают самое приятное твое времяпрепровождение. Прямо врезать хочется по чайнику, даже любимой Кате.

А Катя гудела.

- Сашунечка, что ж это ты с самого утра зелье пьешь, как алкоголик какой! Вот не думала, не гадала, когда маленький был, что так пить зачнешь. Ведь зелье это богопротивное. У нас в деревне всех, кто пил, не уважали, да с чего уважать? Пропивали все до нитки, дети по миру ходили, а енти алкаши на справных мужиков, как напьются, так с кольем идут. Сами-то ни хрена не могут, так чтобы и у другого не было. По-ихнему надо, чтобы миром пили, миром все пропивали, а там трава не расти... Ты такой красивенький, умненький, такой справный, девки вон звонят кажный день, а пьешь. Подумай, куда твоя красота через это денется. Захочешь какой подмигнуть, а она и нос отворотит...

Шурик разозлился. Не нравилось ему, когда Катя начинала гово - рить о пропащей красоте, это пугало Шурика, но ненадолго. Ерунда! Он всегда будет таким! Только бы не говорила, что денег давать не будет, надо её успокоить.

- Кать, ты вот говоришь, а ничего не знаешь! Я, Кать, с девицей познакомился, лет шестнадцать, не больше, - красавица! Одета, как модель, а ноги - от шеи растут.

- Как это? - Поразилась Катя. - От шеи-то? Ведь не бывает, или больная какая?

Шурик зашелся от хохота, интересно бывает побеседовать с Катей.

- Так говорят. Ноги у неё длинные, вот и все! Дурочка ты, Катя!

- А-а, - успокоилась Катя, - так ты так и скажи, а то "от шеи". Тьфу! - Но тут же Катя снова заволновалась, - а ей, говоришь,шестнадцать? Мало, миленький Сашунечка, тебе-то вон уже двадцать один, куда тебе такая молоденькая! Не дай Бог что, не оберешься забот да хлопот.

Шурик снова отглотнул от бутылки, успокоив Катю.

- Я немножко, горло прочистить, что-то першит. Молоденькая? Знаешь, какие теперь эти молоденькие? Рожают в четырнадцать! Потом, я ничего не собираюсь такого, погуляем, потанцуем, в кафе сходим.

Шурик закурил, мечтательно глядя в потолок.

- Я сегодня с этой девушкой в театр иду, так ты мне денежек подкинь: на пирожное, мороженое, билеты, такси, может... Я со стиендии отдам, у меня она на той неделе (конечно, никогда и ни на какой неделе Шурик не отдавал вечные долги Кате. Она и не ждала, но ритуал был: отдам со стипендии).

Катя без звука вынула откуда-то из-под фартука, деньги и дала

Шурику. Он небрежно сунул их под подушку и нарочито лениво, позевывая, протянул.

- Пожалуй, посплю, пить больше не буду, в театр надо идти (так он выразил благодарность Кате).

Та ушла, довольная, что Шурик больше не выпьет сегодня, пото - му что идет в театр.

ВОТ ТАКАЯ КВАРТИРА.

ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Марина с Наташей забегались. Надо было быстро купить что-то на стол.

- Не голимую водку дуть, - сказала Марина, - надо, чтобы было все тип-топ.

Наташа соглашалась, и они бегали по магазинам и по рынкам в поисках чего-нибудь "этакого" и, не говоря об этом, делали это ля Шурика.

Чтобы поразить его воображение, уронить, как говорится, на как могла. Денег колени перед изысканностью Марининого приема. Наташа же думала,что так Маринка старается для нее, и старалась помочь Марине,денег у неё было всего пять рублей. Мамина такса на все гулянья дочери. Она считала, что потакать деньгами нельзя:во-первых, сама разбалуется, во-вторых, что может быть более страшно, деньги привлекут какую-нибудь шушеру. Шушера, как всякая шушера, - бойка и любопытна без меры, когда дело касается чужого имущества и богатства, - сумеет прознать про её, Наташиной мамы, заработки и тогда что произойдет, - уму непостижимо.

Поэтому пять рублей - как раз тот минимум, который ничего ни - кому не даст, а все же не без копейки.

Наташа же стыдилась этих пяти рублей, - всегда только пяти.

Теперь Наташа бормотала Марине насчет того, что стипендия у неё кончилась, а родителей не было дома и вот только пять рублей...

Марина все сразу поняла, она уже многое поняла про Наташину маму. Ее передернуло, когда увидела, что Наташа выволакивает из сумочки пятерку, и гордо сказала.

- Оставь себе на чай, деньги у меня есть.

Наташу будто по носу щелкнули. Но делать нечего, Марина пра - ва, хотя сказала она обидно.

Но Марина, человек легкий, сразу заговорила о чем-то ином, так что минут через пять Наташа уже протирала пол в холле и не обижалась ни капли.

Скоро квартира блестела.

"Я её вылизала", - как говорила Марина.

Подруги уселись на кухне.

Марина сказала, что не надо нарушать в комнате красоту, а аперитивчик нужен.

Взяли попроще стаканчики и немножко выпили.

Пелагея сидела с ними на кухне и с осуждением смотрела на них.

Марина прогнала её в холл.

... Не любила старая энтот "хол", - прихожая да и все. Хоть и телевизор стоял, но плохой, ничего не видно, да и сидишь, как на тычке, вроде швейцарки, - всем гостям открываешь двери. А потом, делать нечего, приходилось забирать свою чашку с чаем и отправляться в прихожую. Маринка теперь хозяйка.

Пелагея её побаивалась после того, как та шуганула её в угол, с размаху, - Пелагея потом неделю валялась - бок болел.

Наташе не нравилось, как Марина обращается со своей старенькой дальней родственницей, - пусть няней, пусть не имеющей права на квартиру! Она и сказала об этом Марине, добавив, что ведь очень старенькая Пелагея Власьевна!

Марина вспыхнула. Никто из гостей не обращал внимания на её отношение к бабке, а тут - нате! И она, в сто слов в минуту сообщила, что всем бы быть такими старенькими! Что эта бабка всех за пояс заткнет, особо насчет языком молоть и сплетни сводить!

И если её не пропереть, то она и с гостями усядется, а потом всех осудит. Так что пусть Наташа по этому поводу не беспокоится, потому что ничего не знает...

Наташа заткнулась.

Мало ли, в действительности, какие между ними отношения и ка - кая на самом деле эта хлипкая старушонка.

На кухне сидеть было приятно, она была тоже хорошо оборудо - вана. Еще при Илье Николаевиче были сделаны широкие полированные скамьи, на стенах висели горшочки с вьющимися растениями и картинки, с едой и винами.

Наташа с интересом осматривалась, применяя все это к их кухне.

Ну, давай ещё по чуть-чуть, для затравки, - предложила Ма-рина.

Наташе не хотелось больше пить, тем более коньяк, но ослу - шаться Марину она не посмела: Марина так много для неё сделала!

Устроила свидание с Шуриком! Неизвестно, пригласил бы он её в театр! А если бы и пригласил, то театр - это ведь не вечерок в уютной квартире. Она глотнула коньяка.

Марина строго сказала:

Ты смотри, не вешайся на него, как макаронина на ложке, такие, как он, этого не уважают, сразу интерес на ноль.

- Я и не собираюсь... - Обиженно пробормотала Наташа и замолчала. Но один момент мучил Наташу, и она уже робко попросила.

- Марин, только ты ему ничего про "то" не говори...

- Про что? - Не поняла Марина. - Ну, про то, что у меня никого не было...

- Да неужели ты думаешь, что мы с ним на эту тему будем разговаривать! Это дело интимное, ты что, мать!

Наташа давно хотела спросить Марину тоже об очень интимном, но стеснялась, а сейчас, под коньячок (который уже не казался Наташе слишком крепким) спросила.

- Марин, а ты... давно?

Марина хотела разыграть непонимание, но было лень, и она ответила.:достаточно.

Тогда Наташа задала ещё вопрос, который тоже её интересовал:

- А почему ты со своим, ну... первым... рассталась? Почему вы не поженились?

Марина расхохоталась, хотя вовсе не хотелось смеяться:

- Мне что, за четырнадцатилетнего замуж выходить? Я и сама такая была.

- Четырнадцать? - Изумилась Наташа. - Как?..

- Никак, - отрезала Марина, - отстань. Получилось и получилось. Мало ли как. Хуже я от этого не стала, как видишь.

Да, Наташа видела: Марина - красивая, сильная, умная.

Чего ещё желать?

Марина продолжала:

Зато я мужиков теперь знаю! Не наколюсь ни за что. И они это распрекрасно понимают. Но я это не к тому, чтобы ты там какие-то выводы делала! Слушай, что говорит твоя мама, и действуй в соответствии. Каждому свое. А секс - штука сильная! Кайф! Но тоже, как для кого. Это ж целая наука. Даже книги есть, научные, я тебе дам почитать, чтобы ты просветилась маленько. А там, как сама надумаешь, я тебе не указчик и не учитель в таком деле.

Их беседу, которая потихоньку развивалась в интересном для Наташи направлении, прервала пара, пришедшая в гости: толстый, не очень молодой армянин и томная волоокая красавица, жеманная и высокомерная.

Наташа сразу как-то съежилась и стала почти серенькой, почти некрасивой, так подействовала на неё эта девица с нарочитым прононсом, кривоватой улыбкой на накрашенных лиловых губах, с копной своих и чужих волос, которые покачивались на голове и вздрагивали всеми завитушками.

- Алена, Хачик - молодожены. Наташа - моя подруга, - представила всех Марина.

Алена не удостоила Наташу взглядом и тягуче произнесла.

- Ма-аш, дай чего-нибудь выпить.

Марина тут же налила в рюмку коньяка. Марина, вроде бы и не очень заметно, но суетилась перед этой парочкой. Почему? Улучив минутку, Марина сама раскрылась Наташе: Хачик, в мире искусства может ВСЕ, Алена манекенщица.

Наташа начинала понимать шкалу ценностей человеческих.

В самом низу стояла она, Наташа.

Появился Шурик, и все темные мысли исчезли из Наташиной го-ловки.

Шурик! Красивый и элегантный.

Он и повел себя как джентльмен: преподнес хозяйке цветы и бу - тылку какого-то неистового шампанского, розового цвета, сдержанно поклонился дамам.

Алена очень внимательно смотрела на Шурика, куря нечто иностранное, длинное, темно-коричневое с золотым обрезом.

Наташа вдруг почувствовала себя одинокой, но понимала, что уходить глупо, а Шурик не обращал на неё внимания, он весь отдался беседе с Хачиком.

- К столу, к столу, - заявила Марина, - все в сборе, ждать некого. Курята в духовке сдохнут.

Наташа примостилась на самом неудобном месте, где-то на углу ("семь лет без взаимности", с горечью подумала она. Все было нехорошо).

Но Наташа была слишком хорошенькой и юной, чтобы такой знаток женщин, как толстый Хачик, не обратил на неё внимания. И он обратил.

- А кто эта прелестная мышка напротив меня, даже не мышка, а мышонок, перепуганный очаровательный мышонок?

Все засмеялись, и Марина (уяснив момент) улыбнулась.

- А это моя маленькая подружка, визажистка, ввожу в свет.

Хачик сказал, что за такой чудный цветок надо выпить. И до дна.

Когда на Наташу вообще не глядели, - было плохо, - но сейчас стало ещё хуже: её рассматривали, улыбались снисходительно, поднимая бокалы, как бы ей покровительствовали. Единственно, что было в этом положительное, - что Шурик наконец оторвался от своих именитых соседей и взглянул на Наташу, как бы наново оценивая её.

Было в этом тоже что-то неприятное: будто раньше он её никогда не видел.

Марина включила магнитофон и начались танцы.

Шурик сразу же пригласил свою соседку Алену, и они поплыли в медленном танце ( Наташа вдруг вспомнила Маринины слова: медленные танцы сексуальны...), а к ней неожиданно подкатился Хачик.

Марина осталась одна за столом..

Мгновенное выражение (которое она так же мгновенно сняла) горечи сменилось любезным и снисходительным выражением лица настоящей хозяйки, которая устала за день, утомилась от внимания к гостям и теперь с удовольствием, вытянув красивые ноги в модерновых туфлях, сидит, покуривает и тихо, радостно отдыхает (якобы). Не дай, мол, Бог, кто вздумал бы пригласить, - на ноги не поднимется...

Хачик, подпирая толстым животом тоненькую Наташу, затеял с ней беседу. И потом вдруг сказал ей (сделав, видимо, какой-то свой вывод).

- Заканчивайте, миленькая моя, свой техникум, и я вас так устрою работать, что все обзавидуются. Вы - то, что надо, - ещё добавил он и чуть похлопал её по спине.

Наташа сначала боялась, но никаких сексуальных моментов в Ха - чике не заметив, несказанно обрадовалась.

Пару раз Шурик внимательно посмотрел в сторону Ната - ши и Хачика, и в глазах у него мелькнуло что-то вроде беспокойства. Это тоже обрадовало Наташу.

Но Марина сидела в стороне, как бы никому не нужная.

Наташа даже покраснела от расстройства за нее.

Но Шурик видимо что-то понял. Он подсел к Марине и очень светски заявил. - У тебя, Марина, прекрасный дом (он не сказал - квартира), дух девятнадцатого века создает такую ауру, что мне совестно, что я пришел не во фраке.

Марина деланно потупилась.

Шурик рассмеялся и уже нормально сказал.

- Нет, правда, замечательный дом. Слушай, а что это за старенькая девушка на кухне?

Марина ответила небрежно.

- Да это нянька моего деда...

- Она так подозрительно на меня посмотрела, когда я по нечаянности заскочил туда!

Марина лениво посмеялась.

- Не обращай внимания, она немного не в себе, считает, что каждый гость выносит по картине. Надо бы её в деревню уже отправить, да жаль старая, ничего не может, пенсии нет. Есть у меня в доме такой вот минус.

Наташе надоело смотреть, как кокетничает Марина с Шуриком, и она решила пойти на кухню. Но только она вышла из комнаты и направилась на кухню, за ней посеменила бабулька.

Наташе не хотелось болтать с Пелагеей, но уйти сразу было неудобно, и она присела на стул.

Бабка водрузилась напротив неё на высокую табуретку. Она смотрела на Наташу жалостливо и вместе с любопытством.

- Водки обпилися? - Спросила Пелагея, ожидая подтверждения.

- Вовсе нет, там и водки-то нету, - возразила Наташа.

- Ну да, нету. Без водки они не гуляют. А чего это ты, така молоденька, а с ними вяжесси? И ещё новый какой-то хлыщеватый пришел, фу-ты, ну-ты, ктой-то?

Наташа ответила только на последний бабкин вопрос.

Это мой знакомый, он студент, заканчивает институт, мама у него профессор.

Бабка хихикнула довольно мерзко.

- Ага, стюдент, все они такие, стюденты, а потом ложок серебряных не досчитаешь. Моих ложок-то, не ее! - Бабка отчего-то разозлилась. - Все здесь - мое. Ейного ничего нету, одне тряпки, да и то на мои деньги куплены...

Наташа ничего не поняла из бабкиного бреда и решила уйти.

Но бабка схватила её за руку.

- Нет, ты погоди! Она, Маринка-то, всем говорит, что это её квартера, а - шиш (бабка и шиш показала маленькой сухонькой ручкой). Ничего тут ейного нет. Это мне за службу верную отказал Илья Николаевич, я ишо евонному папаше служила в девчонках. А я-то, старая, сдуру взяла к себе отродье, сама сестра-то алкаганичка была, и эта така. Сначала: бабуня, бабуня, а как выросла, силу заимела, а я утеряла, так и стала надо мною измываться. Меня за прислугу держит, Илья Николаевич, вишь, ейный дедушка, а она-королевна сраная. Ты молоденька, честная вроде, скажи ей, что я в суд пойду, ага! Чего мне бояться теперя, мне скоро ТАМ представать и за грехи отвечать! Вот отсужу все, будет она тогда мужиков водить! Куда? В Супонево?

Наташе страшно было слушать эту исповедь (сумасшедшей?), но она все выслушала. Вот так дела! Вот так Марина!

Аристократка, богачка, светская женщина!

На кухню вошла Марина.

Она быстро оценила ситуацию. Бабка явно только что закрыла пасть. Так. Значит, успела? А может, нет... Травит она Маринину жизнь. Старая сволочь.

- Посиделки? - Ласково спросила Марина.

- Ага, - так же ласково ответила Пелагея.

- Наверное, нарассказывала чудиков о родне, она это любит, повернулась Марина к Наташе, - чего ты здесь уселась? Все тебя ждут, ищут. Шурик расстраивается, - и она подмигнула Наташе.

Бабка сидела молча и как бы безразлично ко всему, потом кряхтя слезла с табуретки, поставила чайник на плиту и сказала: чайку не хотите? С конфетками. Мариночка мне конфеток принесла сегодня, вкусныи-и...

Наташа ушла с Мариной.

Кто их разберет: и бабка хитрая, и Маринка - тоже, и кто из них правду говорит - неизвестно.

Вечеринка же несколько разладилась.

Хачик тащил пьяную жену домой, та отбивалась сумкой и визжала, - что ещё не танцевала с Шуриком. Шурик шепнул Наташе, что проводит её домой, чем вверг её в состояние счастливого столбняка.

Она стала было собираться, но в этот момент раздался звонок в дверь, и все несколько опешили.

Было уже достаточно поздно для прихода гостей, да больше никого не ждали.

И Марина, и бабка совсем забыли, что дня два назад из Волоколамска звонил Санек и сказал, что его забирают в армию, и что он днями приедет попрощаться с бабкой и сеструхой.

Это и был Санек.

В новых джинсах, белой рубахе с закатанными по моде рукавами, с тряпичной синей сумочкой, в которой лежали деревенские подарки: самогон и куча печеных лещей. Самогон был, естественно, тоже свой, из патоки, которую воровали с фермы, - она служила добавкой в корм коровам, но им, конечно, не доставалась.

Санек опоздал на последний из деревни автобус, вот, и припозднился.

Но он знал, что к Маринке можно и поздно.

* * *

Санька встретили общим веселым гомоном, - банкет продолжается! Хотя и не поняли, кто это такой.

В компаниях где-то после десяти-одиннадцати вечера наступает момент, когда необходим приток чего-то нового: то ли поездки куда-то, то ли ещё неожиданной выпивки, то ли нового человека.

И тут Санек! Который сразу же объявил, что привез свой, чис - тый, как слеза.

Радости не было предела.

Самогон пили, в принципе, хоть раз или два - все, кроме Ната - ши. Она помнила отцовские рассказы, как они с мальчишками, в эвакуации, в Сибири, пробовали самогон и чуть Богу душу не отдали с одного глотка. Папа Наташи и позже "пробовал" самогон, но это был чисто воспитательный рассказ, который Наташа, как хорошая, послушная и доверчивая девочка, запомнила. Поэтому она сразу сказала: ой!

Все это услышали, и каждый, в меру своих моральных качеств,

Шурик возразил.:Это та же водка (на что Хачик с сомнением покачал головой), только чище, никаких примесей. Но надо знать свою меру.

Марина усмехнулась.

- Я лично выпью, у Санька самогон действительно отменный.

Алена прогнусавила уже совсем пьяно.

- Мне всегда хотелось чистого деревенского самогона! Молодой человек, вы - находка!

Санек загордился.

Уж конечно, он лучше, чем вся эта городская муть.

Наташа подумала, что пить самогон ни за что не будет и вообще надо двигаться к дому, потому что совсем неизвестно, - проводит ли Шурик, он явно загорелся выпить этой дряни.

Новый парень ей не понравился: деревня. о как уйти? Очень ей захотелось домой, - чужими показались все эти люди.

Санек был в центре внимания.

Алена попыталась его даже поцеловать, но Хачик резко одернул её.

Марина Санька представила.

- Племянник моей Пелагеи Власьевны, посещает нас, молодец. Деревенских гостинцев всегда привозит. А живет недалеко, Волоколамск. Дом, усадьба, земли двадцать пять соток, растет все, как в Африке. Вы думаете, эти грибы из магазина? Ничуть. Санек привозит. Отварила и забросила в морозилку, целый год ем в любом виде. Санек у нас богач и умница.

Так представила Марина своего родного брата, который как-то не обращал внимания на то, что она говорит.

Он почти трезвыми (за дорогу выпил, конечно, - два часа езды!)глазами оглядывал компанию.

... Какая-то здоровая мымра, вся изукрашенная, с ней, видно, толстяк, еврей или кто еще. Мымра совсем пьяная. Еще какой-то хмырь, фраер, сразу видно, тощий, длинный, и духами обдушился, как баба - не мужик. И ещё одна девчонка, совсем другая, не из этой шары: беленькая, нежненькая, вот только тощевата, но это ничего, - тело нагулять можно быстро. Он подумал об этой девчушке уже как о своей... А чего? Он что, хуже этих двух фраеров? Санек себе цену знал: за ним девки с фермы табуном бегали, - Сань да Сань, но никто особо не нравился, разве только Танюшка дядьки Ефрема, так ей всего четырнадцать. Но как-то он с ней вечерок погулял и под самогон спросил: ждать из армии будешь? И она сказала чисто так и откровенно: буду. Вроде бы у него невеста есть...

По новой соорудили стол, снова сели.

Санек оказался напротив беленькой, рядом с ней - длинный, а Санек подумал-то, что он, - Маринкин.

Всем торжественно разлили самогон.

Наташе тоже.

Налил Шурик.

Она прошептала, что не станет это пить, и он пообещал ей разбавить до минимума малиновым соком. И унес рюмку.

А там на кухне, тоже уже не в себе, взял и долил в рюмку "Ка - берне", видно, оставленного Мариной про запас. Попробовал - гадость страшенная, хуже, чем чистый. Подумал и сыпанул туда сахарного песка.

Шурик шепнул Наташе, что она должна выпить все сразу, а то получится, что она выпендривается. А он ей все разбавил, - просто сок с сухим смешал.

Зачем Шурик спаивал Наташу, он и сам не знал. Привык, что девушки с ним всегда напивались и тогда становилось все просто и доступно.

Итак, все выпили.

И подняли визг: визжали Алена и Наташа.

Алена - потому что была в восторге и пьяна, Наташа, потому что не ожидала, что "сок" так обожжет горло и сразу ударит в голову.

Марина выпила молча, достойно.

Хачик с уважением посмотрел на неё и обратившись к Саньку, уважительно сказал: действительно, чистый, как слеза ребенка.

Санек даже покраснел от похвалы.

Налили по второй.

Наташа забормотала, что не будет, что Шурик её обманул, налил ей какой-то дряни, пусть сделает, как обещал: чуть-чуть самогона, а остальное - сок, она попробует.

Выпили по второй. И тут началось!

Алена вопила, что ей нужен Шурик, что он вылитый Ален Делон, которого она обожает...

В полной ярости Хачик схватил её под мышки и уволок из картиры.

Наташа, обезумев, признавалась Шурику в любви.

Марина помрачнела и ушла на кухню.

Санек ухахатывался над компанией: так нажраться с двух-трех рюмок самогона! У них в Супонево мужики по бутылке на брата и ничего, вот когда вторую, - тогда быть и поножовщине!

Шурик слушал Наташины признания, которые становились все непонятней и под их журчание уснул, сидя на стуле, свесив свою уже не очень красивую голову набок.

А Наташа, среди самого сложного любовного пассажа, почувствовала, что помирает. Не фигурально, а по-настоящему: куда-то уходило сердце, волчком кружилась голова и весь белый свет, к горлу подступала такая тяжелая тошнота, которая, казалось, задушит её.

Она застонала.

Шурик, естественно, не услышал, а Санек спросил.

- Ты че?

Ответить она не могла, и снова жалобно застонала.

Ей хотелось пить, пить, пить, но сказать она не могла.

Санек дело знал.

Пошел, налил воды из-под крана. В кухне базарили Маринка с бабкой. Он им сказал еще.

Да бросьте вы базарить, чего вам не хватает.

Маринка безумно посмотрела на него (тоже нажралась!).

- Ты мне Шурика пошли, слышишь?

Бабка заворчала.

- Проститутка, новый пришел, - ей подавай. Да уйду я, уйду. - И потихоньку побрела в холл.

- Наташке твоей худо...

А-а, - не поняла, видимо, Марина. - Давай сюда Шурика, быстро!

Санек с водой ушел.

Наташа уже сползла с кресла и мучительно, со стонами, пыталась выблевать тяжелый ком, застрявший у неё где-то в груди, горле, легких, она не знала где, но чувствовала, что ей ничто уже не поможет.

Сознание еле теплилось.

Санек дал ей воды, которую она всю пролила, так как и не видела стакан толком и удержать не могла.

И он вдруг понял, что с Наташей совсем плохо. Она стонала и дергалась.

... Тьфу ты, что делать-то?

Санек решил оттащить её в ванную, а там - под холодную воду.

Парень он был здоровый, взял на плечо обвисшую Наташу, которая тут же, от состояния головой вниз, наконец-то выблевала ком. Санек только матернулся, увидев, во что превратилась его рубашка.

Он наклонив Наташуе над ванной, пустил душ.

И тут Наташу прорвало. Ее рвало так, как никогда, даже во время дизентерии.

Санек был доволен: сейчас у неё все выйдет, и она будет как новенькая.

Наташа вдруг забормотала.

- Шурик, миленький, ты такой хороший, такой...

Коротенькое её сиреневое легкое платьице задралось и стали видны тоненькие сиреневые трусики с кружавчиками.

Саньково мужское естество восстало.

Тем более, что он и не подумал, что она обращается не к нему!

Конечно, он хороший, волок её на спине, воды носил, жизнь ей, можно сказать, спас. Кому она была нужна? Остановилось бы сердце и каюк. А трусики шевелились, ножки елозили...

Санек трясущимися руками распоясал джинсы, достал то, чем он гордился, да не сам придумал, - девки говорили, и стянув сиреневые трусики, совершил свое мужское дело вместе с воплем Наташи.

- Ты че? Ты че? - Разгорячась и ещё не закончив свой труд, бормотал Санек. - Ну, ты че?

Она рыдала, тряслась, он зажимал ей рот рукой, - и наконец с воплем кончил. А когда вынул гордое свое естество, то увидел, что оно все в кровище...

Вот так! Эта пичуга ещё и нетрахнутой оказалась. Разве мог он подумать, что у Маринки может быть такая подружка? Мать честная, что теперь делать-то? Наташа все висела на ванне, всхлипывая и обращаясь к Шурику, говорила, что ей больно, больно. Она, конечно, не в себе.

Санек выкрутил ей мокрые волосы, обтер растекшуюся краску с лица, так она стала ещё милее и моложе... А уж бледная! Хорошо, что кровь пролилась в основном в ванну, платье оказалось незамаранным, ноги Санек ей отмыл, с пола все стер, ванну горячей водой промыл. Все было чисто, только платьишко на Наташе было мокрое.

Тогда Санек, вздохнув, проложил сухое полотенце под мокрое платье и тихонько приоткрыв дверь из ванной, провел Наташу в комнату, уложил на тахту и, как хорошо поработавший труженик, зхрапел, в уголке на ковре.

На кухне разыгрывалась другая сцена. Там, со знанием дела, стоя, дама (Марина), опиралась на подоконник, кавалер (Шурик), навалясь на нее, трахались.

Шурик проснулся и пошел бродить по квартире, так как в комнате никого не оказалось. Ванная была закрыта изнутри, он пошел на кухню.

Там, у окна, с сигаретой в руке, распахнув прозрачный коро - тенький халатик, стояла хозяйка дома.

Шурик же мужчина! Даже если он совсем слабо соображает после выпитого...

Он пошел на нее, как вамп, расстегивая штаны и бормоча.

Какая прелесть, богиня (это он не забыл. Слова сами выскакива-ли в нужный момент)...

Все свершилось к обоюдному удовольствию, разве что слишком коротко, на что Марина поморщилась, а Шурик сказал, что пьянство не способствует, но что он себя реабилитирует, и очень скоро, потому что Марина - класс.

- А как же Наташечка? - Спросила Марина.

Шурик покривился, пожал плечами и махнул неопределенно рукой, что, видимо, означало, что то была ерунда, а он привязан теперь к Марине, что и доказал.

Пойду полежу чуть-чуть, а потом...

И он сделал зверское лицо, должное означать страсть.

Придя в комнату, он удивленно заметил, что она вовсе не пуста.

На ковре выводил дикие рулады Санек, а на тахте раскинулась Наташа,разбросав ножки и оголив бедный бледненький животик с кучерявой золотистой грядкой. Трусиков на ней почему-то не было (их выбросил Санек, чтобы скрыть следы преступления).

Быстрое соитие с Мариной, которое как-то плохо помнилось Шурику,однако, возбудило его...

Шурик лег рядом с Наташей и стал шептать разные-всякие, но более осмысленные слова, чем с Мариной.

Он гладил её, целовал, и она ожила.

Увидела над собой Шурика, залилась слезами, обхватила его за шею... И что же? Мог Шурик устоять? Нет.

Он довольно долго любил её, она отвечала как-то слабо, больше слезами (от счастья?) и стонами (от страсти?) и закончил Шурик не так, как с Мариной: он вытянул из кармана чистейший синий платок и утопил в нем своих детей.

Так закончилась вечеринка.

Наташа очнулась рано и в безумном состоянии.

Болела голова, даже не так: она была как нарыв, который вот-вот оторвется, мутило, тянуло рвать, но она сдерживалась.

Во рту было сухо, будто она всю ночь жевала наждак.

И ещё напасть: тянуло внизу живота и саднил передок, как будто бы и там побывал наждак.

О доме она не стала думать, потому что знала, что большего проступка она совершить не могла: не придти ночевать и не позвонить. Хорошо, что она сообразила сказать, что идет не к Марине, а к девочкам в общежитие. Пытаясь приподняться, она поняла, что у неё болит все тело, - каждая косточка.

Боже, она не может вспомнить, что вчера было! Наверное, что-нибудь ужасное, раз она так отвратительно себя чувствует. С т С трудом, но все же вспомнила беседу с Хачиком о каких-то шикарных перспективах... Так. Приехал какой-то противный парень, привез что-то очень страшное, какое-то питье.

И тут все закрывала тьма.

Она осмотрела комнату.

Где Шурик? Шурика не было. Он проснулся ещё раньше Наташи,кое-что вспомнил, что-то нет, но счел за лучшее убраться по-английски и, пожалуй, больше здесь не появляться. Ему не нравился его носовой платок, явно со следами крови, хотя это вполне могла быть обычная женская элементарщина, но... От греха одальше и Шурик выполз из "такой" квартиры. Подальше.

Итак. Шурика не было, а в углу спал на ковре этот противный парень, храпя, как кабан.

Наташа села на тахте.

... Но что это? Она без трусиков? Где они? Почему она их сняла? Трусиков нигде не было видно. Надо их найти!

И тут краем сознания она начала понимать и даже припомнила совершенно страшную вещь: она была с Шуриком ТАК!

Это совсем подкосило её, и чтобы не разреветься в голос, она заткнула кулак в рот и тихо подвывала, как раненый зверек.

... Домой. Бежать. Никого не видеть. Ей надо бежать. Домой. К маме.

Ведь говорила же мама...

Наташа залилась слезами.

Она сползла с тахты, иначе не могла, еле поднялась на дрожа - щих ногах, и приоткрыла дверь в холл.

... Слава Богу, что не видно Марины и Шурика!

Тихонько, как могла, она прошла ко входной двери и с ужасом подумала, что никогда не откроет чужую дверь... Но дверь оказалась приоткрытой (это Шурик, убегая, не закрыл ее).

Такси она нашла быстро, кожа сиденья захолодила голую попку, и она снова заплакала, но тут же заставила себя перестать.

Санек проснулся бодрый, даже веселый, только опохмелиться хотелось. Но за этим дело не станет, у него ещё была с собой бутылка, что он, дурак, что ли? - все на стол вываливать. Вспомнилась Наташа, её голенькая маленькая попка, тонкие ножки, длинные мокрые волосы.

И восстал опять Санек.

... Черт-те что. Другая девка, что телок молочный, а не стоит и все тут.

Он оглядел комнату - пусто. И хмырюги нету. Наверное, все на кухне похмеляются.

Санек вышел на кухню, там за столом сидели Марина и бабка. Перед ними стояла бутылка водки, закуска, кипел на плите чайник. Было светло и солнечно. А на кухне атмосфера стояла мрачная.

- Чего это вы одне? - спросил удивленно Санек, ожидая увидеть веселую компанию.

- А тебе кого не хватает? - с иронией спросила Марина.

Санек смутился:мне всех хватает, просто где остальные?

- Кто "остальные"? - привязалась Маринка, и Саньку показалось, что в глазах у неё мелькнули злые огоньки.

- Твой, этот, как его, Славик, что ли? (Санек действительно забыл имя Шурика), девчушка-подружка, евонная, что ли? (Санек решил все карты спутать, вроде бы он - лох и ничего не понимает).

- Не мой и не Славик, а Шурик, как и ты. Только ты Санек, по-деревенски, а он по-благородному - Шурик (Марина злилась на Шурика, что он так незаметно утек, она тоже собиралась несла-бо провести сегодняшний свободный день. Бабку бы отправила к соседке, Санька к чертям и валяться с Шуриком целый день на тахте. Так ведь утек). А подружка моя вовсе не его, а просто моя знакомая, а что? Понравилась? - вдруг прозорливо спросила Марина.

Санек покраснел и вспотел. Вот, зараза, ну и мозги у нее. Надо как-то сбрехать... А может, сказать сейчас все?

Бедный Санек! Мучительные размышления так отразились на его лице, что Марина расхохоталась: вижу, вижу, понравилась! Она всем сначала нравится, а потом, как с ней помямлишь часок, так не знаешь, куда бежать. Давай лучше опохмелимся, братик, веселее будет! Я не люблю, когда, как воры, из приличного дома, из гостей уходят. Без воспитания. А этого нам не на-а-да, верно, Санек?

Санек пробормотал, что, может, и верно, однако девчушка ему понравилась, и он решил точно на ней жениться.

Бабка и Марина онемели.

Марина встряхнулась, чтобы придти в себя:слушай, ты, чмо, а она-то собирается за тебя замуж? (Тут в ней заговорила "городская" кость, Санек деревня. Еще чего, - будет здесь проживать!)

Но Санек не сдавался: а чего за меня не пойти? Я в армии специальность приобрету, деньги у меня есть, тетка на мое имя положила да и Пеструху продала! Я понятливый, подумаешь, скоро помоднее твоего Шурика буду!

Марина сдалась, да и неинтересны ей были Саньковы бредни, тем более, что он сегодня уезжает в Волок, а завтра: ту-ту! - в армию на два года.

А бабка заинтересовалась:чего это ты, Санек, вдруг сказился? Зачем она тебе худыщая да лядащая, в Супоневе что, девок мало? Ты, парень, что? Али с ней побывал?

Марина вскинулась: Палага, да ты совсем сбрендила! Где это он с ней "побывал"? Ты что, на старости по сексу поехала?

Пелагея обиделась: Ты, Маринка, неуважительная. Жалею я, Санек, что не тебя, а её сюда взяла. Жил бы сейчас, как царь, а она бы пусть на ферме лоила!

Санек выпил и расстроился: вот вы, бабаня, что наделали! Я там загибаюсь, а вы тут жируете и теперь ещё жалеете, что Маринка не такая. А что, я такой бы был? На вас не угодишь, вот что я скажу.

- Это на меня-то, на тихую, не угодишь? Да кто бы стал такие матюгальники терпеть, какие я от Маринки слышу, да кто бы её мужиков терпел?

Дальше бабка не продолжила, потому что почувствовала: далеко зашла, при Саньке-то Маринка удержится, а вот потом поддаст ей хорошенько.

Марина пошла в раздрыг: после такого вечера, светского, сек суального, слушать эти деревенские бредни - сил нет, и она заорала:да заткнитесь вы, так вашу мать! Надоели! А ты, Санек, давай, сваливай, тебе завтра на пункт, а ты тут пьешь, как лошадь! А бабаня сама сто очков всем даст, попомни мое слово! Нам с ней разъезжаться надо, вот что! (Марина знала, куда бить - бабка жуть боялась отправки её в деревню).

- Да ладно, ладно, тебе, Маринка, уж и сказать под винцо ничего нельзя, сразу ф-фырь, как лошадь норовистая, - закудахтала бабка.

Но Санька был прост, как правда:

- А что, бабань, приезжайте в деревню, там у тетки хорошо, меня не будет, дядька Иван опять сидит.

- Ну-у? - Удивилась Пелагея, она так и не спросила Санька о деревенских, и теперь ей было стыдно.

- Вот вам и "ну". Помахался, пьяный, с Серым, чего-то они не поделили и дядька Серого под ребро ножичком - чик...

- Уби-ил? - взвыла Пелагея.

- Да нет, только так, поранил. Но в милицию забрали, а того - в больницу, теперь тетка одна и ребята подросли. Вот и будете там вдвоем с Лариской. Хорошо!

У Марины заблестели глаза: а что? На время, пусть воздухом подышит, от моих гостей отдохнет, да и мы с ней друг от друга...

Пелагея почуяла недоброе:нет, Санек, тяжела я стала, уж тут доживу как-нибудь. Там, поди, у вас и жрать-то нечего? Кромя своего.

- Конечно, - обиделся Санек, - у нас разносолов нету. Чего уж. Мужики пьют, бабы на ферме ломят, все, как раньше, ничего хорошего. А то, если захотите, я скажу тетке?

Марина хлопнула ещё рюмку: это дело надо обмозговать, Пелагея надоела ей. И приходиться считаться с тем, что в однокомнатной квартире живет с тобой старуха и осуждает твой образ жизни.

- А чего мне, - уже серьезно беспокоясь и злясь, что её так крепко отсюда выпирают, отрезала Пелагея. - Ты женишься, пока свою избу поставишь, мне где деваться? Я-то Ларискину избу хорошо знаю, чего там есть: зала да кухня, да пристройка холодная. А дети пойдут, из меня няньку бесплатную сделаешь? Походила я в няньках-то, всюю жизнюю. Досыта!

Санек опять разобиделся: да вы что, чего это я вас в няньки заберу? Да и не женюсь я тама. Женюся здеся, сказал - на этой, подружке Маринкиной.

- На лядащей? - усмехнулась ядовито бабка.

- А что, Маринка, не лядащая?

- Теперь такая мода, дурни вы обои, - сказала вдруг Маринка совсем по-деревенски. Это случалось с ней, когда она напива-лась или очень злилась, себя не помнила, вот тогда пробивалось а это, - не свое, наносное, - уходило, будто и не было.

Замолчали и выпили еще. За Санькин отъезд, службу и возвращение.

Совсем уже были все хороши, и подошло время песни. И запели. Любимую.

"... Летят утки-и-и и два гу-уся, ой"

(Это вытягивала Маринка, в своих городских компаниях она тоже эту песню пела и имела бешеный успех: пела истово, тоже по-деревенски).

Ой! Каво-о лю-юб-лю-ю, ни дажду-уся - а...

ПАПА И МАМА

В квартире Наташи стояла мрачная тишина. Квартира была веселенькой, простой, с некоторой претензией в прихожей: бра на стенах, красивая круглая вешалка, ящик для обуви, накрытый куском яркого паласа, два новых стула рядком и зер-кало с птичкой и цветочками, приколотыми к деревянной раме. Остальные три комнаты были обыкновенными, как у всех: стенка с книгами, телевизором и безделками, мягкая мебель-все, что во всех таких стандартных домах и стандартных квартирах.

Вот только комната Светланы Кузьминичны (так звали маму Наташи стройную, не очень красивую блондинку, которая, однако, при желании могла выглядеть очень эффектно) несколько отличалась по антуражу: два нешироких дивана, письменный стол, полки с медицинскими справочниками и книгами и резной настенный шкафчик с замысловатым замком, служивший её личной аптечкой, так как она была врачом. Лечащим врачом-венерологом очень опытным. Она тайно лечила на дому незадачливых мужчин и женщин, которые попадали, как говорят, в "непромокаемое" и через связи (тоже тайные) находили Светлану Кузьминичну, и она их лечила и вылечивала, а уж если было невозможно, то подлечивала до сносного состояния.

Люди к ней ходили непростые, простые брались на учет в дис - пансере и шли своим скорбным путем.

Здесь же все было - профессиональная тайна и деньги немалые и подарки, подарки недешевые. Так Светлана Кузьминична поддерживала материально свою непутевую семейку.

Светлана Кузьминична была женщина высокоморальная. Особенно, конечно, доставалось морали дочери, которую она безумно любила и также безумно мучила. Такой у неё был характер. Хотела она, естественно, добра, но таким жестким способом это добро впаривала, что близкие просто падали от её нравоучений и сказов о том, что бывает, когда делаешь плохо и как бывает, когда делаешь хорошо.

Система оплаты у Светланы Кузьминичны была такая: за само лечение деньги, а в конце, если она объявляла человека полностью здоровым (ну, это было, конечно, не всегда, смотря какая болезнь) обозначалась последняя плата - за тайну, лекарства, ласковость, уход и т.д. - подарок. Кольцо, цепочка, браслет, и другое подобное. Только не духи, не цветы и уж, конечно, не конфеты. Иногда вместо подарка была какая-нибудь серьезная услуга.

Вот и сейчас она ждала такого "подарка" - услуги, так как быстро и эффективно вылечила одного немалого человека от довольно-таки противной болезни.

Касалась эта услуга мужа, его работы за границей. Алек - сандр Семенович когда-то славно ездил в загранку, начинал в МИДе. А теперь сидит в резерве, надо ему было поссориться со вторым секретарем, а это известно всем - кто. И поссорился из-за политики. Глупость какая! Светлана политику не принимала, не понимала и ею не интересовалась. Ей нужен был её дом, в нем - благополучие, чем и старалась она заниматься. Одна! Муж - не помощник, Натуся ещё маленькая...

Вот в такой дом, свой дом, и должна была вскоре прибыть помятая и, увы... Наташа.

...И ДОЧКА.

Наташа уже минут пять стояла у двери: боялась позвонить (ключей ей не давали, да она их и не требовала, это ей было до сегодняшней минуты ни к чему). Теперь бы ей ключи тоже не понадобились, потому что она была уверена, что в квартире никто не спит и обстановка такая, что лучше не идти. На миг вдруг возникла сумасшедшая мысль: кинуться к лестничному окну, только быстро, чтобы не успеть передумать и... Но как примчалась эта мысль, так её Наташа и испугалась: она реально, почти физически почувствовала ужас, который возникает уже там, за окном, и боль-пусть мгновенную, но, наверное, такую страшную! Нет! Мама говорит, что это грех!

Надо сразу начать врать. Врать не давая им опомниться.

А что врать? Хорошо еще, что она не сказала, что идет к Марине,пусть Марина будет в стороне и Шурик тоже. Имя это болезненно отозвалось в сердце, сразу застучало в голове, заломило виски, но сейчас она об этом не должна думать. О, как хотелось бы Наташе ворваться, кинуться маме на грудь и долго плакать и рассказать все-все, до капли. А потом выслушать, что скажет мама, и никогда больше не делать ни одной ошибки в жизни.

Однако представив себе такую сцену, Наташа сразу же поняла, что это нереально, что мама, может быть, тут же умрет. Короче,правду говорить ни под каким видом нельзя. Девочки, общежитие, приезд деревенских родственников с самогоном, Наташе, подливают. Все отключаются и просыпаются рано утром еле дыша. Мужчин, парней, мальчиков вообще не было, даже поблизости... Примерно так надо лепетать.

Итак, она звонит. Дверь открылась тут же, как будто мать стояла за ней вплотную, - так и было, Светлана Кузьминична прилипла к двери, слушая ход лифта и вздрагивая от звука открывающихся дверей, ей все казалось, что лифт в ЭТОТ раз везет её девочку, единственное любимое по-настоящему существо на белом свете.

Когда Светлана увидела свое чадо - зеленого цвета, в помятом бывшем новеньком платьице, с синяками под глазами, какую-то тряссущуюся, но ЖИВУЮ! - то вместо того, чтобы зарыдать и кинуться детенышу на шею, как она собиралась сделать, только бы дочь была жива и с нею ничего не случилось, мама заверещала, как резаная курица, и совсем не то, что в случае счастливого возвращения собиралась сказать:

Где ты была? По каким канавам валялась и с кем? (Конечно, Светлана так не думала, но злость на дочь, на себя за свою тряску от страха занесла её в подобные высказывания.) Посмотри на себя! На кого ты похожа! И позволь спросить, что ты делала до семи утра! И не ври! Я все узнаю!

Мать стояла у входной двери, не пропуская Наташу в дом, та ожидала всего, но все-таки расплакалась и стала бормотать то, что придумала. Конечно же, Светлана хотела верить своей Наташе и увы, уже верила, но стращать была обязана и вылить наружу все свои ночные страхи и страдания.

- Что ты несешь? Какие родственники из деревни? Самогон? Ты что, алкоголичка? Что это у вас за группа? Надо узнать! И я узнаю! Спаивать детей! Отец! Саша! Ты слышишь? Иди сюда! Посмотри, на кого похожа твоя дочь!

Отец вышел из комнаты, глянул на дочку, которую, кстати, любил не меньше, чем Светлана, только не так истерично, а, как бы поточнее сказать, с некоторой долей благодушной лени, в силу характера. Глянул и увидел, что дочь в плачевном состоянии. Александр Семенович носом выпивающего человека почуял запах перегара (от девочки!) сильного спиртного и увидел какую-то облезлость, похмельную синеву на лице, трясущиеся руки.

...Да-а... Сегодня Светка, кажется, права: дочурка погуляла серьезно. И брехаловка, что без парней. Но нельзя же так гноить Наташку сейчас, она, того и гляди, упадет! И он решил, что ребенка надо пока защитить, а уж потом...

- Свет, да не ори ты как резаная! Кругом всех перебудишь (он знал этот аргумент и им пользовался теперь!). Соседям незачем знать, что у нас тут происходит.

Светлана только было хотела выпулить очередную обойму, как тут же заткнулась, - что же это она? Славит свою дочь на весь дом?

Но совсем сдаваться не собиралась и стала шипеть:

А позвонить? Позвонить не могла? Мы все милиции с отцом перетрясли (хотя отец запретил, и этого не было)!

Наташа прошептала, что телефон только у дежурной, а они все заснули...

Отец перебил ее:ребенок, как я понимаю, впервые напился с подружками,так? Со всеми это случается. Хоть раз. Вот, Света, дочь наша сильно поумнела, теперь её калачом не заманишь спиртное хлебать.

Наташа кивнула, и в этом кивке и взгляде на отца была благодарность, пусть думают, что они перепились. Это теперь звучит как невинная шалость.

- Что ты говоришь! Какие слова! - возмутилась Светлана Кузьминична.

- Ну как? Я верно говорю, Наташка? А то мама меня, видишь, останавливает (Наташа опять кивнула).

Наташа почувствовала, что скандал идет на убыль, и слезы, которые она еле сдерживала, полились ручьем. Не выдержала и Светлана, вдруг как птица на рассвете, встрепенулась:

Тебя никто не обидел?

Наташа сквозь слезы посмотрела на отца с надеждой. И он отреагировал на этот просящий взгляд: пусть, Свет, она пойдет и поспит. Отец чуял, что дочери надо остаться одной.

Наконец-то Наташа попала в свою комнату. Казалось, что ушла она из неё ну, по крайней мере, месяц назад, - столько произошло за это время и такая другая теперь её комната! Будто вместе с тем, что изменилась она, - а она изменилась - стала другой и комната - враждебной, что ли, чужой, настороженной, - она не понимала окончательно, - но не такой, как ДО.

А мать с отцом сидели молча в столовой-гостиной, спальне от - ца, и молчали, думая об одном, но по-разному. Наконец после длительного молчания, Светлана спросила:как ты думаешь, там мальчишек действительно не было?

"...Откуда я знаю? Думаю, были", - подумал отец, но вслух сказал другое: откуда там мальчишки? Конечно, в техникуме они учатся, но ты разве слышала, чтобы Наташка хоть кого-нибудь с интересом называла, она так и говорит: мальчишки. Да и что им эти пятнадцатилетние сопляки.

Светлана обернулась к мужу, глянула в его слегка заплывшие, но попрежнему ярко-голубые глаза и спросила:

Думаешь, ничего все?

Он похлопал её по спине, поцеловал куда-то в волосы и шепнул:

Да успокойся ты... Наташка настолько ребенок и настолько нервная, что здесь бы уже надо было "скорянку" вызывать. Ты что! Не знаешь себя! А дочь - это твоя дочь.

Светлана успокоилась и, чтобы совершенно прийти в себя, пошла поглядеть - ревизовать свои "сокровища", которые она собиралась подарить Наташе: во-первых, к совершеннолетию, а во-вторых, к свадьбе и рождению ребенка. "Господи, - шептала она, - хоть бы попался хороший, добрый человек и вышла она замуж. Тогда бы она, Светлана, успокоилась, и у неё началась бы нормальная жизнь, потому что сейчас, когда Наташка так оформилась, повзрослела и похорошела, она ни минуты не имела покоя."

Наташа проснулась, когда было уже темно. Потянулась, сначала не вспомнив ничего, но темный проем окна и тишина в квартире как-то толкнули её мозг, и он заработал. В комнате было просто темно, а стало ещё и гадко. Гадко было в постели, гадкой была головная боль и муть, поднимающаяся из желудка, гадкой была боль в ТОМ месте. Вся она была мерзкая. Так просто и гнусно все произошло.

А что же романтическая любовь? Где она? В книгах, которые она с трудом одолевала с маминым неусыпным участием. Значит, после всех романтических бесед под луной или без, после милых кафе с кокетливой болтовней, после сладких поцелуев где-нибудь у двери при провожании и т.д. - всегда вот такое? Конечно. Постель, в постели тебя хватают, терзают и засо - вывают эту штуку, при этом бормоча совершенно неуместные с этой штукой слова! Наташа вздрогнула от отвращения и к себе и к "любви", какой она её узнала. Но, может быть, есть другая любовь? Ведь вот Маринка говорила о сексе с придыханием и что это - кайф невероятный. Может быть, она, Наташа, просто ничего ещё не поняла, как же тут понять с первого, да ещё такого, раза. Но как ни крути, как ни вывертывайся, а все равно придет все к постели и этой некрасивой возне. И Наташа не хочет больше участвовать в этом грязном пыхтенье. Кому-то это нравится, но ей - нет. И замуж она не выйдет!

Но о том, что с ней случилось, никому. И Маринке ни слова.

Надо надеяться, что Шурик не станет болтать, хотя... И она решила позвонить ему, чтобы все поставить на свои теперешние места.

ШУРИК, КАК ОН ЕСТЬ

Шурик тоже проспал весь день и проснулся сначала в радужном настроении, но потом, вспомнив, что он понатворил спьяну - несколько загрустил. Правда он немного развеселился от смешноты ситуации: обеих трахнул и, кажется, ни одна, ни другая не знают об этом, только если не созвонились и, как все бабы, не растрепали об этом.

Но пока лучше притихнуть, не звонить, не проявляться, посмотреть.

И в эту самую минуту зазвонил телефон, Шурик хотел было не поднимать трубку, но решил полюбопытствовать, кто это. В трубке появился голосок Наташи.

...Та-ак, начинается. Надо отправить её. Сразу. Она что, ду - мает, что он теперь только с ней шататься будет? Это же с тоски можно помереть.

А Наташа быстро говорила следующее:

Не узнали? Это Наташа. Здравствуйте. Мы с вами вчера виделись у Марины. Я не знаю ваших планов (вот оно! Сейчас начнет вязаться. Шурик был готов повесить трубку, потом как-нибудь, когда охота придет, объяснить, что разъединили и у них сломался телефон аж на две недели. Надо будет Катьку подучить, как отвечать), но если они хоть как-то касаются меня, то прошу вас не беспокоиться (Шурик даже привстал от такого непонятного захода...) и никогда мне не звонить и никогда ко мне при встрече, случайной, иных у нас не будет, не обращаться. Короче, мы с вами не знакомы, я понятно говорю? (Да, - квакнул Шурик, не приходя в себя от изумления), а Наташа так же быстро, не давая ему вставить слово, продолжала: я это говорю потому, что после вчерашнего вечера вы мне противны и отвратительны!

И трубка была повешена, а Шурик лежал недвижимо на тахте и не мог придти в себя от острого чувства стыда, да, увы - стыда, хотя Шурик и стыд - понятия несовместимые.

ВРЕМЯ - ДОЛЖНИК АККУРАТНЫЙ

Марина затаилась. Так будет лучше. Шурик не звонил. Наташка - тоже. Ну и не нужны они ей.

Может, Шурик в минуту нежности и сподобился исповедоваться Наташке?

Ее сейчас волновала другая проблема: бабка Пелагея свет

Власьевна. Она Маринке надоела до упора. И все её беды с мужиками из-за Пелагеи. Сразу видят: однокомнатная. И бабка какая-то торчит. "Нянька"! Да кто сейчас в этих нянек верит: вымерли, как динозавры. Родственница, настоящая родственница из деревни, вот что думают. А ей это на кой?

Марина быстро выбила себе отгулы, сдала в ломбард кольцо, - денег-то не густо, хоть она бабкины и заарканила, но ведь не вечные. Да и на книжку положила, на срочный вклад. Накупила для деревни дефицита - колбасы, мяса, масла, детям сладостей и отправилась в Супонево, по дороге проклиная все и всех. Хоть села! Но два часа до Волока тащиться, а там на автобус народу тьма, еле с барахлом своим влезла, и весь почти час простояла на собственных ногах, хорошо ещё туфли на низком надела. А там ещё два километра пилять пехом да на горочку!

Когда она вошла к тетке, то плюхнулась прямо на терраске и слова не могла вымолвить. Ей все обрадовались. Лариска заскакала вокруг - чайку, морсу, поесть чего, редкая Марина здесь была гостья. Племяши стояли в сторонке, стеснялись: двое-тринадцать и восемь, девка и парень. Симпатичные, только одеты, конечно, черт-те как.

Марина стала разгребать подарки: у всех глаза загорелись. Все пришлось впору, а если чуток и нет, то Лариска - шитвица отменная. Конфеты встретили с радостью, но с большей - колбасу. Лариска растрогалась:

- Молодец ты, Маринка, самый дефицит привезла. Ой, да и мясо, и сосиски! Мы этого уж давно не видим. Я все чего-то болею, на больничном, говорят, в больницу надо ложиться на исследование, а куда я этих брошу, вот так и перемогаюсь: день-два на работу выйду, а там опять в койку, кашель замучил.

Маринка пила, ела в три горла, кивала головой. Когда надо, строила лицо, какое надо, а сама думала: "вот подвезло - теперь бабка здесь незаменимая. И придумывать не надо - приехала, мол, просто погостить, а тут вот что..."

- Слушай, Ларис, - твердым голосом заговорила она, - я тебя спасу!

- Как, Маришка, как? - заволновалась Лариса. - Сил совсем не осталось, чувствую, надо в больницу, а все тяну. Куда мне при таком раскладе в больницу.

- Короче и ещё короче, - сказала Марина, пристукнув ладонью по столу. - Я к вам бабу Пелагею привезу. Она ещё ой-ой. Здоровенькая, бойкая и характер, какой надо. И она сама все о деревне последнее время вспоминает. Даже при Саньке говорила про то, что сюда хочет.

Лариска аж зашлась, порозовела, а то была бледно-желтая, - руками замахала: да ты что, Маришка, а ты как же? Ведь работаешь дни и ночи, Санька рассказывал (а ещё что Санька рассказывал?) Ведь тебе без Пелагеи труба, кто сготовит? Нет, я несогласная, как-нибудь, может, оклемаюсь...

- Ага, - сказала осуждающе Марина, - будешь вот так дома ломить и нервы тратить, а болезнь тебя забирать? Ты, не дай Бог, ещё помрешь, а что? Вовремя за болезнь не возьмешься, все может случиться. И куда твои эти пойдут? По миру. А я - человек самостоятельный. Подумаешь, домашнего борща не поем, вечером белье замочу, а через денек постираю, ну, квартиру пореже буду убирать. Это, тетка моя милая, не смертельно. А вот тебе свой хороший человек нужен.

Лариска рыдала. Действительно, это был выход. Палагу она зна - ла, как положительную, добрую, но строгую женщину, а уж если она сама хочет сюда, в деревню, значит, время пришло к родным местам идти. А боли у нее, Лариски, конечно, очень сильные, она все терпит днем, чтоб ребята не заметили, не пугались, а ночью корежится, кашляет в подушку, черемуховый цвет пьет, чай с липой, в лес ходит продышаться, но все равно - это не больница: там её исследуют, что надо сделают и, глядишь, она ещё поскачет по белу свету, детей совместно с Палагой на ноги подымет, а там уж, как Бог положит.

Проснулась Марина, как в раю: постель мягкая, кровать, а не тахта, пуховик, одеяло ватное, теплое, со свежим бельем-Лариска уж расстаралась. Потянулась, посмотрела в окошко - двойные рамы, а между ними вата стародавняя, рамы, конечно, не раскрываются на лето, вынимается внутренняя и все. Даже форточки нет, весь воздух из дверей. Тихо кто-то прошмыгнул под постель. "Кот, - подумала Марина, - но у кота совсем другой хвост! О Господи, да ведь она в деревне! Тут хоть золотые простыни и серебряные покрывала, - жить невозможно". В туалет бежать через весь участок, и садиться на тычку, с куском газетки на подтир. Правда, Лариска поставила что-то вроде ночного горшка к её постели, но напротив похрапывал Славка и вообще. Сразу улетучились и "тихо", и "хорошо". Плохо. Душно. Скорее надо сматываться быстрыми ногами назад, в Москву. Сплавить бабку и жить да поживать и, как говорится, добра наживать. Вот только вопрос с деньгами. Придется ей с одного вклада снять, хотя жалко - жуть. Но бабке надо дать, а то ведь вернется вмиг, и себе оставить, на зарплату её в сто рублей да на подачки кое-какие не проживешь. Надо что-то придумывать...

Она быстро вскочила с постели. Лариска уже возилась на кухне, что-то жарила-парила. Явно для неё и явно думает, что Марина тут поживет, пока она в больницу оформляться будет. Нет. Надо уезжать. Скажет, что ночные записи всю неделю и точка. Засиживаться тут нет никакой возможности. Бе-жать. И Марина убежала. Лариска расстроилась, потому что завела пирог с грибами, винегрет, забила курицу... И все зря. Гостья бормотала, что должна быть в Москве (а вчера вроде бы об этом разговору не было), что чем скорее уедет она, тем быстрее приедет Пелагея. Ну что, конечно, ей, ставшей совсем городской, неинтересно ни с ней, Лариской, ни с детьми, на которых Маринка и не смотрела даже, хотя гостинцев привезла.

Приехала Марина радостная. Грохнула на стол подарки из Супонево: грибы, огурцы, яйца, курицу-свежатину. Бутылку самогона ещё взяла. С бабкой надо хорошо выпить, а уж потом исподволь начать беседу, от которой, Маринке так казалось, зависит её, Маринина, судьба.

Сели за стол. Марина пожарила курицу, бабке не разрешила: сказала, сиди, отдыхай, я все сама сделаю. Красиво накрыла, откупорила бутылку, перемешивая с соком (тоже из деревни), налила в гостевой штоф. Пелагея глазам не верила - давненько не была Маринка такой ласковой, сноровистой, такой уважительной. Пелагея сидела, сложив руки, и не могла нарадоваться: может, ещё и наладятся у неё отношения с Маринкой, может, у той какие личные передряги были? Выпили по рюмке, по второй, закусили вкусно. Пелагея нахваливала Ларискину стряпню и саму Лариску.

Маринка подтверждала, что да, баба она хорошая, но вот не везет ей люто.

- Дак что, Иван-то сидит? Или ещё что?

- Иван сидит - это одна беда, а вот сама Лариска - плохая, - грустно сказала Маринка, наливая по третьей.

- А что так? - всполошилась от любопытства и беспокойства Пела-гея.

- Да болеет она сильно. - Тут Маринка в красках и подробнос-тях, но кое-что утаивая, чтоб не пугать бабку, рассказала, как живет Лариска: и что дом - полная чаша, и дети ухоженные и тихие, все бы ничего, но вот привязалась к ней какая-то простуда - никак не отойдет, кашляет, насморк такой, что глаза не видят, слабость. Доктор из города приезжал, сказал, что её в больницу на уколы надо, дней на десять, без уколов инфекция может дальше пойти. Лариска отказалась - детей-то девать некуда, тогда врач ей сказал, что если она так будет относиться к своему здоровью, то вообще может сердце не выдержать, и она детей сиротами оста-вит. Бледная стала, худая, все время на больничном, на день-два выйдет и опять дома...

Тут Пелагея поняла все Маринкины подходцы - и закуски, и вин цо, и ласку. Ах, стерва! Это она её выжить хочет! Поди, здорова Лариска, как кобыла, а уж заедешь, не выедешь!

- Ты чего, меня спровадить решила? На Лариску болезни нагнала?

- Дура ты старая, Пелагея Власьевна. С чего бы мне такое придумывать? Я их проведать поехала, ты-то ведь задницу не поднимешь, чтобы хоть раз в три года племяшку навестить! Меня Лариска просила: может, бабушка приедет хоть на недельку. Но я тебе это даже не сказала, потому что знаю, как ты про меня думаешь. Да наплевать тебе на родных людей, все боишься квартиру мне оставить, даже на несколько дней. Эх, ты! Да них посмотреть - сердце кровью обливается. Да не уезжай ты никуда, пошла ты! Я возьму за свой счет, кое-чего продам и поеду к ним, а ты тут сиди. Но Лариске правду скажу: боится бабушка из квартиры нос высунуть, что я тут же от неё хату отсужу. Пошла ты!

Пелагея заметалась: как же так, что подумают о ней деревенс - кие, хотя и, действительно, было наплевать на них Палаге, отвыкла она от них. Но, чтоб плохо думали - этого нельзя никак, и Лариска, конечно, больная, только насколько... Конечно, Маринка свой интерес блюдет, это ясней белого дня, но ведь и то правда, что дети ещё малые и одни останутся. А Маринка, стерва, все может, возьмет да удует в деревню, когда Пелагея спать будет. И там по деревне трезвон пустит. Ох, стерва, вляпала Палагу в непромокаемое! Ладно, успокаивала она себя, на недельку-то чего не съездить? Не будут же её держать на привязи, соберется да уедет,как только Лариска из больницы выйдет.

Марина встала из-за стола: ладно, Пелагея Власьевна, не журись. Я поеду за Ларискиными детьми ходить и в больницу еду таскать. Не развалюсь. С работы надо будет уйти - уйду. В деревне останусь.

И ушла в комнату, дверь за собой закрыла.

Пелагея разрывалась: и злилась так, что голова кругом шла, на

Маринку, на Лариску, на судьбу свою и где-то прятался и проглядывал страх, что грех это большой - своим не помочь, а квартиру стеречь.

Утром Маринка вошла в кухню с большой сумкой, хмурая, ненакрашенная.

- Я на работу, потом в комиссионку, не жди. - И повернулась уходить. Палага не спала всю ночь и теперь решилась:

- Погоди, поеду я, дай соберусь. Своих не брошу. А ты тут хоть сгори синим пламенем, - не удержалась под конец Палага.

Маринка рассмеялась, - ох, и зла ты, бабаня, ох и зла!

- А ты - добрая! Ух, добра! Прямо от твоей добрости слеза аж прошибает!

- Никуда твоя квартира не денется. Приедешь, если захочешь, снова будем вдвоем горевать, а может, за это время я съеду - у меня сейчас один мужик образовался, сильно клеится, так что, может, ещё одна поживешь, в свое удовольствие!

Быстро собрались, Маринка поехала на вокзал, посадила бабку в вагон, даже чмокнула в старенькую сморщенную щечку, помахала в грязное окошко электрички, и Пелагея отбыла к родным местам.

Похоже, навсегда. И всю дорогу проплакала.

Маринка же, придя домой, раскрыла окна, вымыла полы, - никакой усталости, никакого плохого настроения. Выбросила все бабкино тряпье оставшееся, так как знала, что она сюда никогда не вернется.

Решила вдруг позвонить Наталье, та не отзвонилась по этикету, да ладно. Может, они с Шуриком уже заявку подали?

Позвонила. Наталья оказалась дома. Разговор произошел непонятный: то ли гордилась Наташка, то ли обижена была, то ли просто не в настроении. Какая-то другая она была, не прежняя. Наташа вяло сообщила, что простудилась, болит горло, сидит дома. Что делает? А ничего. Сидит. Курит.

- А маман как к этому?

- Никак, - ответила Наташа безразлично, - я сказала, что буду курить и стала. (Во-о как... Наверное, с Шуриком заявку подали!)

И все-таки спросила: а Шурик где, этот прекрасный?

- Не знаю, - так же ответила Наташа, - как-то звонил, я его отпавила, не было настроения, да и болею.

- И что, вы больше не виделись? - удивилась Марина.

- Нет. Что в нем такого интересного? Внешность одна, так вон по бульвару таких сто человек шляется. (Да-а, как бритвой режет, тихоня-то. Что-то произошло, маманя, наверное, таких горячих насыпала. Вот Наташка и выеживается передо мной. Давай, давай! Маринка все стерпит, думаешь?)

Так и расстались они никак, - "перезвонимся", чуя уже, что никогда не перезвонятся и никогда не встретятся. Но человек предполагает, а происходит зачастую совершенно другое.

Наташа положила трубку со странным чувством какого-то неприятного ощущения, - наверное, Марина напомнила ей тот вечерок, который она пыталась забыть, но забыть не могла, как ни старалась.

Мать внимательно следила за ней, Наташа это замечала, и это её тоже злило - долго будет продолжаться эта слежка? В конце концов, она потребует размена квартиры и будет жить самостоятельно, как захочет, не видя этих взглядов быстрых, но необычайно острых.

Наташа как-то взяла и закурила при родителях. Отец охнул и заржал растерянно, мама только спросила: ты стала курить? Зря. Цвет лица испортишь и ранние морщины начнутся, это я тебе как врач говорю.

Наташа хотела вспылить, но сдержалась и только сказала будто бы безразлично: я так, иногда.

Светлана уж и не знала, как вывести дочь из какой-то непонятной заторможенности и решила показать дочери все" сокровища" и вместе с нею порадоваться, повосхищаться всеми прелестями, хозяйкой которых Наташа будет. Надо внушить Наташе, что это её, не мамино.

Таинственно зазвала она Наташу в свой кабинет, и прежде чем вскрыть письменный стол, сказала:

- Все, что я тебе сейчас покажу, нажито моим непосильным трудом и, не скрою, моим врачебным талантом. Все, что здесь есть, - она положила руку на ящик стола, - это труд, труд и труд.

Светлана Кузьминична достала из коробочки ключик, вскрыла средний объемистый ящик стола и начала вытаскивать коробочки, футлярчики, просто тонкие бумажки и даже шелковые маленькие мешочки. Видно было, какое ей это доставляет наслаждение. Наташа, конечно, знала, что маме дарят благодарные больные подарки. Ее это не интересовало: ну, лежат там какие-то колечки или брошка,ну и пусть лежат, ей-то что.

Она поразилась, как всего много - и перстни, и цепочки, и браслеты, и часы, и даже маленькая овальная бело-розовая иконка с фигуркой в голубом, в тоненькой золотой оправе.

Вот эту иконку она бы хотела надеть, но... Она молчала.

Видя, что дочь молчит и смотрит на иконку, Светлана Кузьминична сказала: это же все твое. - И ждала эффекта.

- Мое? - странно переспросила Наташа. - Как это мое, когда я вижу это в первый раз. - Но все это действительно твое. Мне ничего не нужно.

- А мне зачем столько? - спросила удивленно Наташа.

- Как же так, - заволновалась Светлана Кузьминична, - это все для тебя, твоей семьи, она же у тебя будет! Мужу, детям... А вдруг настанут такие времена, не дай Бог, что есть не на что будет - всякое бывает. Золото, драгоценные камни - всегда ценность, не то, что эти бумажки деньги. Давай, надень вот эту штучку, это очень редкая икона Паневежисской Божьей Матери, в Литве есть такой город - Паневежис, ты, конечно. Не знаешь... - Светлана Кузьминична взяла в руки иконку, которая так понравилась Наташе, иконка была на тоненькой витой цепочке.

- Нет, - вдруг сказала Наташа и даже отвела руку матери (ей показалось, что она не имеет права одевать эту иконку с тоненькой голубой женщиной на холме..)

Мать испугалась чего-то, подумала, что поняла:

Да не носить, я же понимаю, что скажут в техникуме или знако-мые, когда ты придешь с иконкой на шее! Просто сейчас, посмотрим...

- Нет, - снова сказала Наташа, не объясняя ничего, и добавила: - Мам, у меня голова разболелась, можно, я пойду?

- Иди, детка, иди, - сказала Светлана, улыбаясь, а сама, внутри, дико огорченная этим невниманием к красоте, богатству, - ко всему тому, о чем она сама в молодости мечтала, но только мечтала. А когда все это появилось у нее, то она не смела даже думать, чтобы надеть что-нибудь. Ей казалось, что все это должно лежать и ждать своего часа. Интересно, какого, Светлана Кузьминична?

- Иди, иди, - повторила она, но тут же решила пустить ещё пробный камень, уж больно ей не нравилось откровенное равнодушие дочери, - может, ты возьмешь вот эту цепочку, она так подойдет к твоей длинной шейке...

- Хорошо, - покорно согласилась Наташа, чтобы не огорчить маму, цепочка ей понравилась, но... но мама же ничего не знала! Она, например, не догадывалась, что с некоторых пор Наташа стала испытывать к себе стойкое отвращение.

Они разошлись с матерью с ощущением неловкости. Наташа понимала, что огорчила маму, а Светлана снова забеспокоилась о дочери: все же она изменилась после той вечеринки, - что там было?

Светлана понимала, что дочь с ней не откровенна и ничего с этим поделать не могла.

... Какая-нибудь дурацкая любовь без взаимности?.. Наверное, так. Конечно, Наташка ещё мала, на неё более взрослые парни не клюют,от она и в расстройстве.

Светлана попыталась успокоится.

МАРИНА.

От бабки ничего не было, никаких сообщений. Но это и к лучшему, значит: во-первых, там все более-менее в порядке, во-вторых, у Марины возникла ещё проблема, препротивная. Она "залетела", и срок уже подошел что-то делать.

Ну, что делать, она знала, была у неё на такой случай одна баба, акушерка. Она, конечно, "ковыряла", но по-научному, знала, как и что. А дело-то, а общем, особо и не страшное: пойти к ней, ( Нинка не драла, как другие), лечь тихо у неё на коечку и ждать. Нинка через клизму напустит всякой всячины, - травы там, йод, ещё что-то, состав специальный, заставит полежать. А потом, Мариша! - На заднее сиденье в автобусе, из конца в конец, чтоб протряслось как следует. Купить упаковку касторки, водки, дома - касторочку запить водочкой и часа через два, - извольте: сильнее, конечно, чем обычно... День следующий полежать и все дела.

Марина на это дело легкая, - уже на следующий день на работу. Так что сам процесс - плевое дело.

Другое было противно, что "виновник" - Шурик - поганец. В то время у неё никого не было ( а он, разве "был"? Пятиминутка! Тьфу!).

Хотела со злости позвонить, потребовать "капусту", но не стала: ещё чего, чтобы он потом растрепал всем. Ей он не звонит, а вот Хачику и Алене названивает, даже в гостях был, она так поняла, по Алене: та лебезила, что-то бормотала, что они ей звонили - не дозвонились...

Марина Позвонила Нинке (Нине Васильевне), та назначила время, все сделано было, как в прежние разы, только показалось Марине, что царапнула Нинка катетером, - больно стало.

Но Нинка заверила, что все в порядке и как всегда. На уход, предупредила.

- Если вдруг что, - звони в "скорую", упала, мол. Меня, конечно, ни-ни, сама знаешь. И тебя понесут по кочкам, и мне небо в клеточку.

Марина все эти присказки не раз слышала.

Но домой она приехала плохая. Даже не купила ни водки, ни касторки, сил не было, боли... Пришла и рухнула на тахту. ... В "скорую" звонить?

Но Марина знала, - в "скорую" она подохнет, а не позвонит. Ей казалось, что людям из "скорой" она соврать не сумеет и все из неё они вытянут.

А сейчас даже не знала, что и делать. Одна.

Вспомнила бабку, та бы и в аптеку и в магазин сгоняла, глядишь,и обошлось бы и вообще, - человек рядом. Как это много, Марина почувствовала только сейчас.

... Кому звонить? А выходит, - некому. Девкам - подружкам с работы? Ни в коем случае. Алене? Никогда. Шурик отпадает сразу.

И вдруг поняла, что позвонит Наташе. Честная та какая-то. Ну,напилась тогда. Теперь совестно, вот и не звонит. А как было не напиться! Марина этот супоневский самогон хорошо знала, - зверь, а не питво...

... Но чем Наташка ей поможет? Напугается до смерти. А расклад такой: её забирает все больше и звонить больше некому.

Марина позвонила Наташе.

Видно, голос у неё был не ахти, потому что Наташа сразу спро - сила.

- Что с тобой?

- Долго объяснять, - усмехнулась Марина, - ты давай приезжай ко мне скоренько, сможешь?

Только на секунду замялась Наташа, потом твердо ответила: могу.

- Привези поллитра (Наташа вскинулась. У тебя пьянка?), мне плохо, да не от похмелья, - уже раздражилась Марина, - потом все объясню. Значит, поллитра и упаковку касторки...

- Ты что, отравилась?

- Ну, итить твою мать, - выматерилась Марина, - приедешь - узнаешь. Скоренько только, Наташ, это срочно надо. Я одна, - и повесила трубку, размазывать, что да почему, она не могла. Не приедет, так не приедет, девственница дурная. Подохнет Маринка, и концы в воду: кто да что.

И так ей себя стало жалко, что она заплакала и в голос закричала, ох, какое же все дерьмо! Уеду в деревню, к родненькой бабаньке-е-е...

* * *

Наташа меж тем соображала, где ей взять деньги на водку и касторку. Она, и вправду, не могла понять, что это за сочетание, поначалу подумала, что у Марины Шурик и они зовут её на выпивку, но потом по голосу поняла, что Марина одна и ей плохо.

Она пошла к отцу, мать сидела в кабинете с очередным больным.

У неё Наташа просить не хотела.

Отец попивал пивцо за свежей газетой и чувствовал себя, как всегда, отлично.

Наташе никакого труда не стоило спросить у него десятку, ска - зать, что едет навестить больную подружку, будет не поздно, но не знает когда. У той температура и, может, надо будет вызвать врача.

Отец беспрекословно выдал из своей малой заначки сумму, - ребенок зря не попросит.

Наташа выскочила на улицу, минуту раздумывала, не взять ли такси, но тогда бы её сумма уменьшилась, а кто знает, что там с Мариной. С троллейбуса на троллейбус - и она уже на Горького, с бутылкой и касторкой в сумочке.

Позвонила в квартиру длинным звонком: вдруг бабка куда ушла, а Марине нехорошо (что с ней?) и она пока услышит, встанет.

Дверь открылась. У двери, скорчившись, стояла Марина, бледная, даже белая какая-то и по ногам её текла кровь.

Наташа схватилась за косяк: голова пошла кругом, в глазах по темнело, сознание куда-то уплывало. Но она каким-то образом, каким-то внутренним движением то ли встряхнула себя, то ли сдвинула что-то, - взяла себя в руки, подхватила Маринку под локоть и осторожно (почему-то?) повела в комнату.

Та сразу же плюхнулась на стул и слабо сказала.

- В комоде, во втором ящике возьми клееночку розовую и простыню и постели на тахту, а уж потом я лягу. Водку и касторку принесла?

Наташа кивнула.

- Отлично, - сказала уже окрепшим голосом Марина, когда Наташа сделала все, что она сказала. - Теперь неси лед из кухни. Да подожди! - видя, что Наташа уже бросается на кухню. - Лед в пакет полиэтиленовый положи. Да закрути хорошенько, чтоб не высыпался.

Наташа уже догадывалась, что произошло с Мариной, и была уверена, что надо срочно вызвать врача. Дочь врача, она считала, что только врач имеет на все право. Но вслух пока об этом не говорила.

- Теперь налей стакан водки и раскрой касторку. И дай мне. И ещё кусочек хлеба черного с солью.

Наташа сделала и это, но когда Марина взялась за стакан, она не смолчала.

- Мариш, может, врача? Я вызову?

- Никаких врачей-грачей, ты что, с ума сошла, я ж у бабки, ну, акушерки, тайно была, сейчас всех загребут и допрашивать станут. Нельзя. Да ты не боись. У меня это не в первый раз. Просто что-то раньше началось, а касторки и водки я не купила, не добрела. Вот и все. Сейчас выпью, закушу, - Марина попыталась ради успокоения Наташи улыбнуться, - а через некоторое время все и выскочит.

Наташе опять чуть не сделалось дурно, но она опять применила то движение и вроде все встало на места: и голова, и соображение.

Марина после водки порозовела и подобрела.

- Хочешь? Выпей, тебе тоже стоит, вон ты как позеленела.

Наташа заколебалась, она знала, что такое водка, но вместе с тем чувствовала, что долго так, на самовнушении, которое и пришло-то к ней час назад, она не протянет, и потому не отказалась: давай.

Марина обрадовалась: вроде бы вместе как-то веселей, а то сидит около нее, как на похоронах.

Наташа выпила водки, немного, но уже через пять минут потеплело в груди и страхи стали улетучиваться. Тогда она глотнула еще, противно, конечно, но помогает. Теперь она думала, что все обойдется, вон Маринка лежит, улыбается, не корежится. Сказала же она, как касторка с водкой подействуют, так и все.

Наташа закурила, потом спохватилась.

- Можно?

Марина улыбнулась.

Ведь я не ТБЦ, я и сама закурю, немного полегчало, может, от того, что ты рядом.

Тут Наташа решилась спросить.

- Это что, ты аборт делала?

Марина расхохоталась, насколько смогла.

- Ой, и наивняк ты, Наташка! Если бы аборт! А то ведь так, самоделкин. Но я на это легкая, ты не волнуйся. Завтра забуду, что и было. Конечно, не хотелось мне тебя с мирной жизни срывать... Напугаешься, девственницей останешься навеки!(Наташа низко наклонила голову, будто рассматривая что-то на полу. Но Марина этого не заметила. Ей стало полегче и хотелось говорить и высказаться). Может, твоя мама и права во всем, честно. Может, правильно, что ты этим козлам не даешь (о Боже, да что же это она завела за разговор? Как его вынести! Надо ещё выпить и курить, курить...)

А Марина разошлась.

- Все мужики по сути - сволочи. Сначала - какая ты прекрасная, а потом, - извини, деру. Трусы.

- А ты говорила - кайф? - Прошептала Наташа.

- Да мало ли что я говорила! Вспомнила! Хотя вообще-то кайф. Но запомни, Наталья, пока я жива (Наташа вздрогнула), - Марина заметила это, усмехнулась, - все под Ним ходим. Это хорошо, что ты - девственница! Ты королева, а они, котяры, ходят вокруг и облизываются, и каждый хочет первым урвать. Для этого они и на женитьбу готовы. Конечно, ты покупаешь кота в мешке, а развод на что? Вот деток сразу заводить не надо. А без детей год-два пожила, увидела, что говно, и хвостом махнула! Ты не возражай. Вот у нас с тобой какая разница. Ты сейчас сидишь и не трепыхаешься, а я валяюсь, как драная кошка... - Марина закуила. - Да-а, за все в этой жизни приходится платить. Никуда ты от этого не денешься.

- А кто... он?

Марина зорко лянула и беспечно сказала.

- Да так, один с телека, все жениться обещает, а сейчас в командировке... Ничего особенного. Мужик, как все...

Вдруг она поморщилась.

- Знаешь, подходит, крутить начало, я, пожалуй, поползу в туалет, проводи-ка.

Наташа вскочила. Марина приподнялась с тахты, и Наташа увидела, сколько крови натекло на простыню. Ее опять качнуло, но она крепко держалась одной рукой за косяк двери, другой - вела Марину. А за Мариной жуткий кровавый след.

Наташа, дрожа, спросила.

- Тебя там поддержать?

- На хрена, - грубо отрезала Марина. Больно было очень, и чуяло её сердце, что на этот раз не обойдется, - ты вот что. Дай мне сюда лед и простыню И пока сиди.

Наташа села на кухне, крепко сжав руки, так, ей казалось, она сильнее. Боже, какой это ужас! И как Марина может после этого снова с кем-то сходиться, - гулять, - как она говорит! Да Наташа умерла бы тут же, если бы такое с ней случилось!

Из туалета раздался сдавленный голос Марины.

- Слушай, ты не пугайся, но что-то мне это нынче не нравится.

Наташа вскочила. Наконец-то она позовет врача, и Марину отвезут в больницу, где сделают все, как надо. Так же невозможно! Они вдвоем, и она, Наташа, ничего не знает и не понимает!

- В "скорую", да? - Спросила она Марину.

- Иди ты, знаешь куда? В "скорую" она! Звони немедля этой холере, телефон в книжке на столе, на "а", - акушерка, Нина Васильевна. Она, стервь, конечно, будет отказываться, но ты скажи, чтобы ехала немедля и не одна, а со своим профессором, деньги, скажи, есть, и все будет оплачено, а то "скорую" вызываю. Она боится этого пуще пожара. Скорее!

Наташа уже, под оханья Марины, набрала номер.

Подошла какая-то женщина, оказалось, та именно, и Наташа скороговоркой все ей пересказала, но уже сообразила надавить на деньги, на "скорую", и обязательно профессора, - это сказала почти маминым голосом. Та что-то бормотала сначала, что никак не может, потом замолчала, видно, поняла, что выхода нет.

Приехали они быстро: скромного вида женщина лет сорока и толстый, старый, истинно профессор.

- Николай Николаевич, - представился он, спросив с удивлением Наташу, - а вы кто, прелестное дитя?

На что Наташа очень спокойно (теперь она успокоилась: здесь же профессор!) ответила, что самая близкая подруга...

Профессор как-то непонятно хмыкнул, качнул головой, но ничего больше не сказал по этому поводу, а начал распоряжаться.

Наташе досталось вскипятить два чайника воды. То есть сидеть на кухне, чему она была рада и что, видимо, специально сделал профессор. Она сидит на кухне, а уши у неё растут, как у слона.

Она слышит, как льется вода, улавливает шорохи, вскрики Марины, гур-гур профессора, шепотки акушерки... Что-то куда-то плюхается, позвякивают инструменты...

Наташа отворачивается, чтобы не видеть, с чем выносит таз акушерка но краем глаза все же усекает и опять - почти небытие...

Ее приводит в чувство акушерка, она вливает в рот Наташе водку и шипит.

- Нежная какая, прям! А сама как будешь? Двадцать штук рожать? Или с мужиками не спать? И откуда тебя Марина выкопала?

Она убежала в комнату, а Наташа после водки пришла в себя, все как-то отстранилось от нее.

... Вот и любовь. Вот и кайф. Вот и романтика. Все в этом страшном тазу...

Тут её позвали в комнату. Она осторожно вошла.

С тахты ей улыбалась Марина, профессор сидел в кресле, акушерка споро собирала инструменты.

Профессор утирал пот с лица и прихлебывал чай, уже сварганенный Ниной.

Когда Наташа вошла, он посмотрел на неё поверх очков и назидательно произнес, как учитель в школе.

- Еще бы немножко и лежала бы ваша Мариночка совсем по-другому. Да вы так не бледнейте, все позади, слава Богу, руки меня ещё не подводят. Вот видите, что бывает, когда сами что-то делают безобразное. Именно-безобразное! Вы же, Мариночка, интеллигентная девочка, судя по всему, - он обвел глазами картины, фотографии, - а действуете, как деревенская темная деваха. Разве нельзя было айти меня через Нину Васильевну?

Профессор снова посмотрел на Наташу.

- Ну, вы-то, надеюсь, милочка моя маленькая, этих страстей ещё не знаете? Вижу, вижу. Выпейте-ка валерьяночки да посидите с подругой, развлеките её, хотя сейчас вас впору развлекать, н-да. Это вам жизненная наука. Кто умеет извлекать опыт из происходящего, тот молодец, кто нет, ну, уж тут ничего не поделаешь. Честь имею.

Он встал, а Марина стала усиленно показывать глазами на ящик комода.

Наташа догадалась, кинулась, открыла ящик, там лежали сто рублей. Она их взяла и молча протянула профессору, тут слабым голосом Марина сказала.

- Николай Николаевич, пожалуйста.

Тот замахал руками.

- Вы что, чтобы я с вас, бедняжки, брал ещё деньги? И так натерпелись.

- Нет, нет, Николай Николаевич, вы должны... - Говорила Марина, а Наташа вдруг вспомнила маму и сказала.

Это за ваш благородный труд и талант.

Профессор аж прослезился.

- Ну, если уж так меня оценивают, то беру и делюсь по праву с Ниной Васильевной, если бы не она, я бы, пожалуй, не добрался до вас, и клял бы потом себя всю жизнь, но правда превыше всего.

С тем они удалились.

Нинка первой проскользнула в дверь.

Марина приподнялась на локте.

- Видишь, убежала! Знает, что напортачила. Может, и он знает, потому и примчался. Ладно, хрен с ними, хорошо, что все обошось.

- А обошлось? - Осторожно спросила Наташа.

Марина посмотрела на нее.

- Конечно, он же сказал. Если бы что, они бы тут надо мной ещё кудахтали. Вот как, Наталья. Как говорится, пример лежит. Но тебе - главное спасибо. Без тебя я бы не справилась. Ты извини, что я до тебя добралась, но поняла, что ты - самый тот человек. Конечно, я знала, что стресс тебе устраиваю, но делать было нечего: не до жиру - быть бы живу. Так что, прости.

Наташа хотела сказать, что не надо просить прощения, что она... Но вдруг разрыдалась и не могла остановиться.

Марина удивленно спросила.

- Ты чего это? Что с тобой?

Наташа сквозь льющиеся слезы прошептала.

- Мне тебя жалко было-о...

Марина рассердилась: сама себя она могла жалеть, но никому не позволяла этого делать.

- Ну вот что, хватит тут ныть. У меня тоже настрой не очень, а ты воешь, как пес полуночный. Давай, вали домой, тебя, наверное, уже с собаками ищут, десятый час, ты у меня четыре часа проторчала. Иди, иди, умойся, напудрись, а то страшно глянуть. Телефон у меня под рукой. Давай. Созвонимся. Хоть завтра, хоть когда. Спасибо ещё раз.

Наташа ушла.

МАМА И ПАПА.

По телевизору идет одна из серий "Знатоков".

Александр Семенович приобнял Светлану и чуть подремывает...

Райские кущи.

Но Светлана не видит этих "Знатоков", она думает только о Наташе. Вот, опять её долго нет, опять какие-то неясные объяснения по поводу неизвестной болезни какой-то "девочки". Разве она сама не набалтывала своей матери о том, что собираются девочки, что она ещё ни разу не целовалась, что Санька ей вовсе не нравится и всякую прочую чепуху, в которую мать верила просто, без затей и подспудных мыслей?.. Зато как она удивилась, когда Светлана заявила, что выходит замуж за "противного" Саньку...

Но её мама была простая женщина, единственной мечтой её было высшее образование дочери и никакие другие моральные проблемы её не волновали. Была ли девушкой её дочь, выходя замуж, или не была, она даже в голову не брала.

Светлана вздохнула, посмотрела на мужа, тот тихо, незамет - но заснул. Подошла к окну: было ещё светло, но как-то уже серо, бесцветно и опять на неё накинулись мысли, которые последнее время не давали ей спокойно жить...

... Наташка связалась с кем-то, может очень взрослым, стала его любовницей и пока она тут смотрит дурацких "Знатоков", её дочь напаивают и... Что дальше, она просто боялась думать.

Заметалась по комнате.

... Что делать? Куда кидаться? А куда ты кинешься? Обреченно подумала она. Что она знает о Наташкиной жизни? Ничего. Какие-то подружки, которых она не видела, хотя у Наташки своя комната, иглашай к себе, ради Бога. Светлана только счастлива была бы, но - нет. Вечно сшивается в общежитии, конечно, там вольготнее.

Потом эта Марина с телевидения откуда-то взялась, опять - в общежитии познакомились, она девочек для роли смотрела. Чушь собачья! И чего эта взрослая девица прицепилась к Наташке? Что ей надо?..

Она опять задрожала, затряслась, и поняла, что больше не вы - держит, пойдет встречать Наташку. Куда? Да хоть во двор, хоть на улицу выйдет, может, легче станет.

Она быстро и тихо открыла входную дверь и вышла.

Постояла во дворе, послушала, - не стучат ли каблучки? И стала прохаживаться взад и вперед, неотступно думая о том, как бы отвлечь Наташку от Марины. Почему-то Светлана решила, что вся загвоздка в Марине. Надо было ещё узнать, работает ли эта Марина вообще на телеке. Занимаясь своей профессией, своими больными, Светлана все время наблюдала темную сторону жизни, и ей теперь казалось, что порядочных людей в истинном, старом понимании, просто нет.

Тут она увидела Наташу.

Та шла, опустив голову, как глубоко задумавшийся человек, медленно, нога за ногу. Как будто ей не хотелось идти туда, куда она шла. Такой вот у Наташи был вид.

У Светланы физически заболело сердце. Да что же произошло с её веселеньким, розовым, искрящимся ребенком? Кто это сделал? Она должна узнать. И как всегда, прежде, чем подумать, отдавшись на волю эмоциям, в которых было всего: и жалости, и любви, и злости, и подозрительности, Светлана крикнула.

- Наташа!

Наташа вздрогнула, сначала не увидела матери и с испугом гля - дела по сторонам, но Светлана уже подбежала к ней и крепко (не взяла, нет!) схватила её за руку.

- Ты знаешь, сколько времени? Ты понимаешь, что мы с отцом с ума сходим каждый раз, когда ты задерживаешься! Маньяки разные по городу бродят, людей всяких развелось, а тебя нет и нет! И сколько раз я говорила: позвони! Ну позвони же! Неужели так трудно? Набрать номер, да хоть из автомата! Где ты столько времени была? У больной подруги? Верится с трудом!

Этот поток пришиб Наташу, как пылинку к дороге ливнем.

Она молча шла за матерью, ещё находясь совсем в другом пространстве мыслей, и хоть и слышала, что та кричала, ответить ничего не могла. Только бы дойти домой и рухнуть в постель. Последнее время у неё было единственное желание - лежать. Лежать и спать. Чтобы не думать. После сегодняшнего она наверное вовсе спать отучится.

Они вошли в квартиру.

С порога Светлана закричала.

- Проснись, Александр! Ты когда-нибудь дочь проспишь!

Александр Семенович с трудом пришел в себя, а ему так сладко спалось, и видел он что-то очень хорошее. А тут вопль и крик.

Опять Светка вопит, и ведь хорошая баба, но нервная и сумасшедшая. Да, с её больными станешь сумасшедшей. Как она ещё не в Кащенке? И тут опять заглодал его червь стыда. Это он виноват, что ей приходится столько работать.

Ведь это он не работает, а все чего-то ждет и ждет. А ждать, в принципе, нечего. Ему намекнули в министерстве последний раз, что, возможно, вакансий в Европу не будет долго, а в другие страны, развивающиеся, стараются посылать молодых, потому что обстановка в этих странах нестабильная. В общем, старик, пошел бы ты к... И посоветовали пока устроиться куда-нибудь, хотя бы в школу преподавать. Этого он Светке не сказал, а сказать, в принципе, надо, потому что она ждет. И ждет с надеждой...

Светка пылала, как хорошо разожженный костер, а Наташка была бледна и будто не от мира сего. Да-а, что-то неладно в датском королевстве... И он, как всегда, пошел на выручку им обеим, что, как всегда, получалось, не сразу, правда.

Я - плохой отец, ладно, но при чем здесь Наташка? Что она-то сделала? Трезвая тихая девочка, была у больной подружки, что произошло-то? Наташка, ну скажи матери, пусть не психует, ты дома, жива-здорова, все в порядке. Верно же? - Говорил отец, явно подбадривая себя.

Мать стояла, скрестив руки на груди, и с видом человека, понимающего, что перед ним спектакль, смотрела то на одну, то на другого.

Наташа прошелестела (голоса не было).

- У меня очень болит голова. У Ляльки жуткий грипп, температура, врача вызывали...

Больше она не смогла ничего сказать, но этого для Светланы было довольно: улетучилась развратница-Марина, жуткие типы, глядящие на её ребенка масляными глазками, осталось одно - больная, заразная Лялька, головная боль у Наташи и, значит, начало заболевания, инфекция, которой Светлана боялась мистически. Тут же се, как в волшебных картинках, поменялось.

Сейчас же в постель, Наташенька, я тебе дам чаю с малиной и аспирин. Сашка, что ты стоишь, как тумба, нагрей грелку и сбегай в дежурную аптеку, купи сульфадиметоксин, ты понял? Наташа, ну как можно так легкомысленно относиться к себе?

... Господи, как хорошо, что сразу в постель, думала Наташа, когда мама стаскивала с неё бельишко, натягивала теплую ночную рубашку и укутывала по горло теплым одеялом. Тут же появился чай с малиной, куча таблеток, из которых она сразу же выпила анальгин и аспирин.

Мама сидела рядом и гладила её по голове.

- Девочка ты моя родная, я же люблю тебя безумно! Ты для меня - все. Ты людей не знаешь, а я знаю! На тебя, такой цветочек, всякая нечисть будет лезть, да еще, не дай Бог, узнают, что ты богатая невеста, да квартира! А ты ведь у меня несмышленая! Тебя вокруг пальца обвести ничего не стоит. Я мечтаю об одном: чтобы ты за хорошего, доброго, порядочного человека вышла замуж, родила бы нам внуков, Господи, и зажили бы мы...

Здесь Наташа заснула, а мама ещё долгое время сидела около нее, гладила её по голове и шептала ласковые слова, которые днем, вслух, говорила очень редко и сквозь Наташин сон они пробивались, и во сне Наташе было так хорошо, так тепло и уютно: с мамой, мамочкой, любящей и любимой...

Светлана вышла из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Муж сидел на том же месте, за телевизором, и она решила серьезно поговорить с ним. Не может же она, женщина, волноваться и беспокоиться обо всем сама, одна. И деньги зарабатывать тоже она и она. Да, за сифилитиков, как насмешничал муж, но, интересно, на что бы они тогда жили? И уже в воинственной форме она сказала.

- Тебе не кажется, что с нашей дочерью происходит что-то, скажем, неясное, а вообще-то, по-моему, что-то нехорошее?

Александр Семенович испугался.

Ему иногда и самому приходили в голову такие мысли, он их отгонял, скидывая все на возраст дочери. А Светка такая непредсказуемая, что с ней не пооткровенничаешь.

И он принял на себя вид довольный и спокойный.

- Да что ты, Светка, переходный возраст, разные мечтания и притязания. Ты что, себя не помнишь?

Она-то себя помнила и помнила, что такого с ней не было, да и за Сашку она быстро выскочила. Но слова мужа её как-то успокоили, и она решила понаблюдать ещё за дочерью, а уж потом делать выводы.

Но он как-то заерзал нервно на диване и сказал.

- А вот у меня, действительно, проблемы.

- Какие? - Встрепенулась Светлана. Она было подумала, что его посылают куда-то в загранку... Но, увидев его глаза, поняла, что все наоборот: никуда никогда его не пошлют. Вернее, уже послали, в известное место.

- Ну, - спросила она, - ещё что мне предстоит услышать?..

... Не надо бы сейчас... Но отступать уже нельзя.

- Знаешь, Светка, с моей работой фигово (раз он сказал такое слово, значит, действительно так). Только ты не ори, а выслушай все. Потом обсудим. Значит, так. Был я в министерстве. Там сказали, что пока мне ничего не светит. Хотите - ждите, но сколько это продлится... Спросили, работаю ли я где-нибудь. Я сказал честно, что нет. И мне посоветовали пойти работать, хотя бы в школу, у меня, мол, с языками все в порядке, французский и немецкий отлично и английский рабочий. Вот так.

Он замолчал. Молчала и Светлана.

Потом она сказала.

- Иди в школу. Больше тебе деваться некуда, а я продолжу свои пляски с "сифилитиками", как ты говориш. Ну, что будем обсуждать?

Александр Семенович не ожидал такого. Не обсудить, ничего не посоветовать, пусть даже с матом-перематом, но по-человечески...

Светлана поняла, что перебрала.

- Пойди в ближайшую школу, спроси. А может, тебе взять учеников?

Но тут же подумала, что этого делать нельзя, слухи расползутся о её деятельности, а тогда - все. Конец всей их жизни и жизни Наташки, вот что главное. Не тюрьма её пугала, а что конфискуют все ею накопленное и останется её дочь с неумехой-папашей и без гроша в кармане.

Нет. Учеников брать нельзя. Значит, остается школа. - Пойдем спать, Саша, - вдруг мягко сказала она, - я так устала.

Она почувствовала вдруг, что из неё вышли все силы. Надо выс - паться, а потом... А что потом?

Ночью она лежала без сна и мучительно пыталась найти выход. Она как-то уверовала, что Сашка скоро опять уедет за рубеж и она отдохнет, и они с Наташкой поедут к нему на отдых, и... и... Но мечты всегда почти остаются мечтами, действительность же так жестока и отлична от мечты, что пробирает холодная дрожь. Она стала перебирать своих "сифилитиков", но никто из них не имел такого статуса, чтобы смог сделать для Сашки работу за рубежом.

Так ничего не придумав, обеспокоясь уже за двоих, Светлана чутко задремала, и ей казалось, что она слышит плач дочери, но это, конечно, ей уже снилось.

* * *

Марина собиралась в деревню. Пришла телеграмма от бабки, что

Лариска в больнице померла. Телеграмма была длинная: о сиротах, разваливающемся доме и т.д. Марина поняла, что надо ехать. Не дать бабке шанса прикатить в Москву. Придется там пожить и как-то все обустроить. Взять отпуск.

Вот это злило Марину больше всего. Отпуск тратить на Супоне - во!

УЖАС 1.

Не так давно Наташу начали беспокоить её месячные, - их не было. Хотя это ещё ничего не значило: начались они у неё всего года два назад и были нерегулярны. Мама даже ходила консультироваться к врачу (естественно, без Наташи, чтобы не травмировать девочку). Гинеколог ей сказал что так бывает с поздним созреванием и успокоил. Наташа по этому поводу вообще не волновалась. Ну, позже, ну, раньше, какое это имеет значение. Теперь имело. Вернее, стало вдруг иметь. Когда как-то утром она встала как всегда, и вдруг чуть не упала от головокружения и тошноты, до рвоты.

Она проверила, не "началось" ли, но нет, все было чисто и сухо. Как никогда.

И вот тогда у неё забрезжила мысль. Да, именно об этом. Когда эта мысль заползла и стала перемалываться в различных вариантах, на Наташу накатил черный ужас. Но, может быть, через некоторое время все начнется и она будет плакать от счастья? Но состояние тошноты и головокружения не проходило и ещё начались какие-то странные спазмы внизу живота.

... Так. Придется исходить из худшего. Она беременна. К кому кидаться?.. К Шурику? Что, он поможет чем-нибудь? Ему и знать не надо об этом. Марина! Конечно, Марина, но где она? Уже месяц или больше её нет.

А пока надо бежать в аптеку и купить упаковку касторки. Водки купить домой она не может. В аптеке надо спросить, - есть же какие-нибудь лекарства! Но как она спросит? Ничего она не спросит.

Наташа вспомнила про горячую ванну, кто-то из девчонок в общежитии говорил.

... Спокойно, - говорила она себе, дрожа как в лихорадке и боясь только одного, что сейчас забьется в истерике и закричит как кричат ненормальные - сумасшедшие...

Значит, - аптека, ванна, Марина!

* * *

Наташа оделась и выбежала из квартиры, хотя мама вслед кричала: куда ты, Наташа?

Купила касторку, бутылку минералки и тут же, за углом дома заглотнула капсулы.

Когда она вернулась домой, мама стояла в полном недоумении в передней.

- Куда ты носилась?

Наташа, сдерживая дрожь, сказала, что, видимо, заболевает, у неё страшная головная боль и она бегала в аптеку за анальгином.

Дай мне его, - заявила мать, протягивая руку, - это ерунда, мне достали прекрасное средство, - оно и от гриппа, и от головной боли, универсальное.

Наташа обомлела: никакого анальгина у неё не было! - вот что значит врать!

Она забормотала, - в аптеке не было.

- Анальгина? Быть не может. - Заявила мама. - Просто не захотели идти в подсобку. Эти продавцы совсем обнаглели! Идем, я тебе дам таблетку.

... А вдруг эта таблетка прекратит действие касторки?

- Нет, нет, - снова забормотала она, - нет, у меня прошло от воздуха, я пойду полежу немного. И юркнула к себе.

Но мама все-таки пришла в комнату, с таблеткой и стаканом - воды.

- Пей, - приказным тоном сказала мама, тут она была на высоте, - врач, никуда не денешься!

- Не буду, - так же твердо сказала Наташа, - мама, не приставай, у меня уже все прошло.

- Кстати, - сказала мама, - у тебя, по-моему, давно не было ме-сячных, вот и головные боли. Надо все же тебя показать, ну, не показать, посоветоваться.

Наташа завопила: нет!

Мама восприняла это "правильно". Конечно, девочке идти к гинекологу...

Ты меня не поняла. Натуленька, ты пойдешь, но никто тебя смотреть не будет, просто ответишь на некоторые вопросы, совсем не страшные... Не беспокойся.

...О Боже! Когда кончится эта мука!Ну, пусть она уйдет. Пусть уйдет! Пусть! - Молила Наташа.

Молитвы её были услышаны и мать поднялась и ушла. Наташа завыла в подушку, накрыв ею голову.

День она провела в полном безумии. Живот крутило так, будто кишки выдирались наружу, рвало. Мать бегала по квартире, совала ей какие-то таблетки, она их принимала, будучи совершенно обессиленной и все время боясь, что хлынет кровь, как у Маринки.

Но кровь не хлынула. Рвота и понос к вечеру прекратились, хотя мама уже собиралась вызывать "скорую", отец отговорил.

Все затихло в доме. Мама, после того как Наташа сказала ей, - мама, уйди, пожалуйста, дай мне побыть одной, я посплю... Ушла, поняв, что дочери-после всех лекарств надо придти в себя.

... Маринка, где Маринка?! Наташа попыталась вспомнить телефон Нинки-акушерки, пусть хоть она что-нибудь подскажет (идти к ней на ковырялку Наташа боялась), но телефона не вспомнила. Николай Николаевич профессор, вот кому бы она доверилась, но его без Маринки или Нинки она не найдет. Что делать?

"... Рожать, подумала Наташа спокойно. - А что ей остается? С мая прошло уже четыре месяца, желтеют листья на деревьях, подходит осень...

... Рожать. Сказать все маме. Пусть убивает. Пусть с ней де - лают, что хотят. Ну что, идти к маме?.. Пасть ей в ноги, рыдать и все рассказать: про пьянку, про то, что ничего не помнила. Все это рассказывать?

Наташа села в постели. Да что она, свихнулась? Не понимает, что будет?.. Что при первых же её словах мама бросится на нее, а она в окно? Или наоборот?

"... Нет уж, дорогая моя, - сказала себе Наташа, - нет. Все это сделала ты, неважно, в каком состоянии, и за все должна отвечать ты.

Сначала она позвонит Маринке, вдруг она дома? Она набрала но - мер Марины. Марина ответила.

* * *

- Привет, - сказала Наташа.

- Привет, - безрадостно откликнулась Марина.

- Что же ты не звонишь? - Наташа почувствовала, как предательски задрожал её голос, но Марина не заметила.

Наташа почувствовала, что оттого, что Марина оказалась дома и, может быть, найдется выход, расслабилась и вот-вот заревет, как теленок.

- Настроение хреновое. На похороны тетки в деревню ездила. Бабка готова тут же сюда уехать, а меня оставить. Еле отговорила её и то ненадолго. Так что понимаешь сама, чего мне звонить: плакаться в жилетку? Тебе, в твои веселые молодые годы...

- Марин, - еле выговорила Наташа, ужас снова пришел к ней, - мне срочно надо с тобой повидаться...

У Марины в голосе появилась живинка.

- А что такое?

Мне по делу надо. Срочно.

- Давай сейчас?

- Хотела бы, - сказала Наташа, - но не смогу сейчас. Завтра, прямо с утра, ладно?

В эту ночь Наташа почти не спала. Проснулась рано, разбитая, хотела даже плюнуть на все. Никуда не ходить, пустить все на самотек. Но ужас подкинул её в постели.

* * *

Марина выглядела неплохо: загорела, похудела, но и как-то повзрослела. Наташа не хотела называть правильное слово: постарела. Нельзя же стареть в какие-то двадцать пять! Хотя... Кто сейчас даст Наташе её неполные семнадцать? Никто. Она и сама их себе не даст.

Марина оглядела её и спросила: выпить хочешь?

Наташа кивнула: выпить так выпить. Домой она скоро не собирается.

- Ну, с чем пришла, выкладывай. Что-то ты поправилась на мамочкиных харчах, не пила, небось, не курила, пирожки жрала, так?

Наташа поежилась: значит, уже заметно, что "поправилась", и ухнула, как в воду.

- Знаешь, Марин...Я...

Марина аж взметнулась.

- Девственность свою утеряла? Ну, и что? Так уж страшно?

Наташа поежилась.

- Но не в этом дело. Вернее, в этом. Я...

Марина почти с восторгом докончила: попалась?

Наташа кивнула.

- Ты что, совсем дура? Не видела, что со мной было?

- Тогда уже было все, просто я не знала...

Марина глаза вылупила.

- Ты что? Ох, и скрытная. С кем же? Может, вообще года два назад, а мне голову морочила?

Наташа замотала головой.

- Когда же? И кто?

Наташа через силу выдавила: тогда... Когда твой Санек был...

Марина резко спросила: что, может, Шурик?

Наташа кивнула. Марина зашлась истерическим хохотом.

- Давай, подруга, выпьем за то, что мы с тобой породнились. Папка у наших: моего, царство ему небесное, и у твоего, наверное, то же самое ему, - один!

Наташе перехватило горло.

... Как? Когда? Шурик был все время с ней. И в ванной, когда ей было плохо, и потом... А после она заснула. Какая же грязь!

Наташа усмехнулась.( Вот тебе Шурик - "Дин Рид"!..)

И захохотала так же, как Марина, только с нею случилась истерика. И Марина отхаживала её. Наконец когда Наташа, лежа в постели Марины, под теплым пледом, перестала трястись. Марина, наконец, сказала:

- Ладно, не будем обсуждать этого кобеля, не стоит он того. Ну, случилось и случилось. Как вот выпутываться? Ведь у тебя месяцев пять, не меньше, ты что раньше думала?

Наташа прошептала.

- Я вообще ничего не помнила, потом только...

Марина снисходительно заметила.

- Да что я, прокурор, что ли? Ты пришла не за трепом, а за деловым советом, как я понимаю. Думаю, варианты есть.

Наташа глубоко вздохнула.

... Варианты есть! Ну кто ещё ей так мог сказать? Только Марина!

А Марина чувствовала себя прекрасно: к ней пришли, на неё уповают и только на нее.

- Вообще-то, по правилам, вариант один, - сообщила она. - Взять Шуренка за одно место и заставить жениться. Конечно, он будет как змей выкручиваться, но ничего, мамаша - женщина у тебя крепкая - не выкрутится он нику-да. Наташа хотела было возразить, но Марина подняла руку.

- Молчи, дай сказать! Маман нанимает адвоката, чтоб страшней было и чтоб нервы вам самим не тратить. Адвокат прибывает к Шуренковой мамане, а она у него, как я понимаю, - я те дам. Она кладет Шурику таких горячих, что он тут же женится. Ты была де-вица, он тебя споил и трахнул в бессознанке. Изнасиловал, проще. Свидетелей кучу найдем. Одна бабка чего стоит. Он женится, а ты рожаешь ребеночка при муже, а потом гонишь его в шею, как говорится, без выходного пособия. Для тебя главное - штамп и роды в клинике при муже, так?

Наташа слушала все, что говорила ей Марина, и знала одно: нет. Она на за что не выйдет замуж за Шурика. И мама. Мама, которой все надо рассказать! И ещё свидетели! И зачем только Марина травит ей душу?

- Марина, - сказала она как можно более мягко, хотя в ней все заледенело от унижения, - ты же сама понимаешь, что это не-возможно.

Марина, естественно понимала. Но поговорить на тему - это ли не сладостно!

Она быстро согласилась: Не хочешь - не надо. Думаем дальше.

Наташа не выдержала.

- Марин, а Николай Николаевич? Он мне понравился, по-моему, он действительно отличный врач, как он тогда...

- Ты-то откуда что понимаешь? - Резко возразила Марина. - Может, он коновал, а выдает себя за профессора. Может, у меня все было бы в порядке и без него, просто я струсила чего-то тогда.

Наташе захотелось встать и уйти, - не так она представляла себе разговор с Мариной. Марина казалась ей добрее а теперь она видит, какая та желчная, злая.

Но вставать и уходить было просто некуда, разве что через окно... Она сказала тихо: Марин, я не спорю, ты лучше знаешь. Но все-таки он - врач. Может, ты позвонишь ему?..

В её голосе была уже не просьба, а мольба. Марина смягчилась несколько.

- Наташ, я, конечно, попробую ему позвонить. Но с таким сроком он не возьмется, он старый и трусливый.

Наташа сказала уже последнее.

- Я готова идти к Нинке... У меня выхода нет.

Марина снисходительно заметила:

- Выход всегда есть. Только не сразу находится. А насчет Нинки ты замолкни. Ты что, не помнишь ничего? Ковырнула она меня, это один к одному. Нет.

Потом её вдруг словно осенило:

- Садись и не мельтеши. Надо же мозгами покидать. Деньги у тебя есть? Это главное.

Наташа только на секунду замешкалась.

- Есть. Сколько надо, столько и будет.

- У матери сопрешь? - Спросила презрительно Марина.

- Нет, - ответила Наташа, глядя прямо ей в глаза, - у меня свои... (она подумала о кольцах и прочем, что мать берегла для нее. Вот сейчас они ей нужны. Она вправе взять их).

- Ну, хорошо, не будем выяснять. Есть - замечательно. Ты как бы уезжаешь. Можешь взять академку?

- Могу, - ответила Наташа, не понимая пока, что за вариант придумала Марина, а та продолжала.

- Значит, берешь отпуск, маман врешь, что едешь отдыхать. У меня знакомая живет в Хосте, едешь со мной. А сама переезжаешь ко мне. Мы с тобой попробуем вдвоем похимичить. В твой срок - это легче. Выкинешь. И все дела.

Наташа с ужасом спросила.

- Выкидыш? Он что... мертвый?

Марина усмехнулась.

- Нет живой. Выкидыш всегда уже того... - Она не договорила, потому что увидела, как позеленела Наташа. - Ничего страшного. Маленькие такие родики, без особых болей.

Плод-то уже почти созрел...

Тут ей пришлось подхватить Наташу, которая как-то неловко тала сползать с кресла.

Марина выругалась как следует, побежала к аптечке, схватила нашатырь и дала этой балде нюхнуть.

Наташа пришла в себя.

- Вот что, золотая моя: любишь кататься - люби и саночки возить. Я от тебя отказываюсь, если ты такая квелая.

- Марин, я очень боюсь...

- Черт тебя дери, ты что, первая рожаешь во всем мире? Да все бабы хоть раз да выкидывают или аборт, ты что - особенная?!

Эти слова привели Наташу в чувство.

... Да что она в самом-то деле, идиотка совсем? Ну, выкидыш! Действительно, сколько женщин их делает или они случаются! И потом - выхода нет: ЭТО в ней и от ЭТОГО нужно избавляться, хоть реви в три ручья, хоть бейся головой о стенку. Никто за неё ничего ЭТОГО не сделает. Наташа ещё слабо соображала, что к чему, но главное уяснила: она будет жить у Марины, нужно взять академку, наврать родителям и... Но одно её радовало: она будет не одна. И не дома. Она будет с Мариной. Марина поможет, она сделает все для нее. Тем более, что у Наташи будут деньги.

КРАЖА.

Наташе казалось, что ничего не получится. Что она соврет, а мама сразу все поймет, и будет ужасно. Все откроется... Но получилось все как нельзя лучше. Естественно.

Выглядела Наташа, когда пришла домой, скажем прямо, не лучшим образом: она еле держалась на ногах. Мама сразу же полошилась.

Увела её в постель, дала горячего чаю с малиной, грелку к ногам и аспирин.

Светлана смотрела на дочь и думала, какая же она стала бледненькая и худенькая, особенно личико - осунулось, вытянулось, ну прямо плакать хочется, глядя на нее. Отдохнуть бы ей в хорошем - пансионате, в "Березках", например, у неё туда ход есть...

Девочка моя, давай-ка поговорим серьезно (Наташа вздрогнула).

Но Светлана стала говорить именно о том, о чем собиралась с таким трудом поведать маме Наташа.

- Тебе надо отдохнуть. Я вижу, как ты устала. Ты всегда была слабенькой, тебя надо беречь. А я все работаю и работаю, зарабатываю деньги, а о тебе, оказалось, забочусь плохо. Решим так, и не возражай. Я устрою тебе академку, достану путевку в "Березки" и ты там замечательно отдохнешь, станет тоскливо, - села в машину, - и ты в Москве, с нами. Твоя мама пока кое-что может (тут Светлана с горечью подумала о том, что вот, пока она никак не может устроить судьбу своего мужа... Но сейчас главное Наташа!).

Она замолчала, и тут вступила Наташа. Слабым голосом она сказала, что действительного плохо себя чувствует, устает, в техникум еле ходит.

Наташа начала вдохновенно врать. Откуда что бралось!

Она тоже обо всем думала... И как раз Марина едет к тетке в Хосту, у неё там домик, она одна, интеллигентная женщина. Наташе так захотелось на юг, и она сказала Марине, что на недельку съездит с ней, мама отпустит. И насчет академки она подумала, сентябрь они учиться вовсе не будут: кто в колхоз, кто так, как хочет. У Марины два билета на самолет, кто-то с телевидения собирался с ней, какая-то девочка, но не смогла, и Марина Наташе звонила, - не поедет ли она, Наташа, с ней. Вот как все устроилось!

Наташа говорила действительно искренним тоном, потому что ей казалось, что все, правда, устроится и все кончится хорошо!

Мама наконец прервала её словопоток: Подожди, Наташа! Зачем пороть горячку? И зачем тебе Марина? Я ведь могу и на юг путевку достать.

... Нет, не умеет она врать! Такого наплела, все в кучу, что мама испугалась! Надо как-то по-другому...

- Мама, - сказала она твердо. - Мне так удобно. Марину я знаю, мне с ней весело, а там, везде, где ты предлагаешь, никого знакомых. Нет, мама! Я еду с Мариной. И давай закончим этот разговор. Это не болезнь. Я просто очень устала и мне нужен отдых. На море. Со своим человеком.

- Отец! - Позвала Светлана. В какие-то острые моменты, когда у неё кончались силы и не хватало аргументов, она звала Александра Семеновича для собственной передышки: он приходил, говорил, что-то предлагал (все равно что), а она в этот момент набирала силы для нового броска на дочь.

Наташа взяла её за руку.

- Мама, не зови папу. Давай решим этот простой вопрос вдвоем.

- Хорошо, - вдруг покорно сказала Светлана, - поезжай. Тебе ведь нужны деньги?

- Нужны, - твердо ответила Наташа.

- И немало? - С иронией спросила мама, - все-таки юг, чужой дом, подарки, фрукты, танцульки...

... Началось! Неужели мама, "великий врач", не видит, что Наташа на пределе? Может, у неё несчастная любовь, может, ей отвлечься надо! Неужели нельзя выпустить человека хоть на время из клетки!

Да что клетка! Тюрьма! Да, она ощущала сейчас свою комнату камерой, где она проходит допрос. Прокурор безжалостен, и скоро она сдастся...

Вошел отец.

- Что вы, дети мои, тут притихли?

Мама эмоционально сверх меры начала:понимаешь, она надумала...

Тут Наташа заткнула пальцами уши, закрыла глаза и стала петь про себя какую-то мелодию, вроде: "эти глаза напротив..."

Отец тряс её за плечо. Она открыла глаза. Мамы в комнате не было.

Отец говорил: Поезжай, дочурка, я её угомонил. Ничего с тобой не случится. Все будет хорошо.

Наташа улыбнулась. Ушло напряжение вместе с мамой.

Но в комнату с непроницаемым лицом вошла Светлана. В руках у неё была пачка денег.

- Вот, - сказала она, - тебе деньги. Тут хватит и на билет, и на удовольствия. Если будет мало, напишешь. Пришлем еще.

Наташа взяла деньги, сказала тихо: Спасибо, мама... - Но по пачке поняла, что на все задуманное ими с Мариной не хватит. И Наташа ведь должна будет жить у Марины.

По тому, как она смотрела на деньги, мама поняла, что этого мало и уже было взорвалась, но её опередил отец: - Свет, мало ты дала, пусть девочка не смотрит из чужих рук.

Светлана вынула из кармана халата ещё пачку и протянула Наташе.

... Значит, она и эти принесла ей, но решила, что слишком много.

Отец, приобняв мать за плечи, подтолкнул её из комнаты, обернувшись к Наташе, и подмигнув ей.

Наташа аккуратно сложила деньги, спрятала в сумочку, взяла несколько платьев, халат, покидала новые вещи, ещё в пакетах (не забыла купальник! Ха-ха!), причесалась и собралась. Но тут поняла, что не сделала главного: взять кольцо. Или два. Или три...

Но как это сделать? Ключ от кабинета всегда у мамы в сумочке.

... Как быть?

Наташа вышла из комнаты. Квартира пуста, она одна. Видимо, отец повел маму на улицу, чтобы как-то попытаться объяснить ей то, о чем сам не имел представления.

И вдруг Наташа увидела, что сумочка лежит на подзеркальнике, в передней. Наташа открыла сумку. Ключ был там. Ей везло. Может, будет везти и дальше? Наташа открыла дверь кабинета очень просто.

Ключик торчал в замке стола. Она повернула его. Вот они: коробочки, бумажечки с записками, тряпочки - все, что мама тогда показывала ей. Она взяла из самого дальнего угла два перстня: один - с аметистом и мелкими бриллиантами вокруг (мама ей объясняла про камни) и другой - с зеленым, аквамарином, кажется. Тряпочки завернула так же и сунула туда же.

Написала коротенькую записку, что уже уехала и что сразу же напишет или позвонит, - у тетки телефона нет.

И выскочила на улицу. Вдали маячили фигуры отца и матери. Она села в троллейбус. Прощай... Что? Может быть, жизнь? Ну уж та, которая была, точно.

ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА.

Марина сидела, мрачно задумавшись.

... На фига она навязала себе на шею это гнилое дело? Зачем?

Хотя бы остановил кто... Теперь эта Наташка будет тут устраивать истерики, трястись от страха: чтоб не узнала мама, чтоб выкинуть нормально, чтоб не было больно, чтоб не было страшно, чтоб не было никаких осложнений, чтоб... Да, Мариша, ты - дура. Но деньги! Деньги нужны позарез. Но какие там будут деньги? Сколько отвалит та маманя! Гроши, на которые ещё надо Наташку кормить, покупать всякие таблетки и т.д. и т.п. Может, сплавить её к чертям?

Звонок в дверь. Она!

Это действительно была Наташа. Потная, испуганная, с чемоданом и сумкой на плече. Она сразу увидела, что Марина не в настроении, и ей даже показалось (и не зря!), что та и в дом пускать её не очень собирается.

- Быстро ты! - Сказала Марина, все же пропуская её в квартиру.

- Получилось очень здорово, - чуть ли не весело заговорила Наташа, уже понимая, что надо тут же отдавать деньги и дарить кольцо (пока - одно, решила она).

Она бочком вошла в комнату, села в кресло, - сил уже не было, и раскрыла сумочку.

У Марины блеснули глаза.

"Конечно, - подумала Наташа, оправдывая её, я ей такую на голову тяжесть свалила. Явилась! Здрасьте!" - Из сумочки она вытащила пачку денег и протянула Марине.

- Вот, возьми, наверное, тебе придется покупать... - И замолчала, поняв, что она ещё взваливает на Марину покупки, беготню по магазинам, где ничего нет, стояние в очередях. Марина тоже об этом думала и пришла к выводу, что это будет удобнее: купить на телеке какой-нибудь ерунды, сходить на рынок за картошкой, морковкой в воскресенье, не большая беда, зато деньгами будет распоряжаться сама. Поэтому, поняв, чего смутилась Наташа, сказала.

- Ничего страшного, чего-нибудь на телеке схвачу. Тебе светиться нельзя. Земля слухами полнится, а у тебя скоро живот на нос полезет.

"... Вот и это решилось", подумала Наташа, видя, как Марина пересчитывает деньги.

- Пока хватит... - Сказала Марина, но сама была более или менее довольна: не поскупилась маманя для доченьки.

Наташа достала перстень с аметистом (она решила, что он более весомый, не догадываясь, что второй - с изумрудом и жемчугами) и, смущаясь, сказала: Мариш, мне хотелось тебе сделать подарок. Вот. Возьми, это от чистого сердца!

Марина взяла перстень и сердце у неё зашлось, - какая вещь!

Он стоит кучу денег! Но и мысль пришла: украла Наташка этот перстень у мамани!

Наташа почувствовала и её восхищение, и сомнение.

- Ты не думай ничего плохого. Это перстень мой, личный (и вдруг интуитивно поняла, что надо показать и второй... ).

Она порылась в сумочке, достала второй и показала Марине.

- А этот, когда надо будет, вдруг денег не хватит, можно продать. Он не такой дорогой. С аквамарином.

Марина молча взяла перстень и задохнулась: перстень был не с аквамарином, а с прекрасным изумрудом! Уж Марина камни-то знала, у бабки от Ильи Николаевича оставались вещички, которые она потихоньку сплавляла, зараза такая. Но пусть Наташка не знает ничего. Нет, все-таки не зря она взялась за это дело!..

И она ласково посмотрела на Наташу.

- Забирай свой аквамарин, пригодится.

Наташа положила перстень в сумочку, подумав о том, что

Марина все же хорошая и не жадная. Сама Наташка нехорошая!

Светлана Кузьминична в кои-то веки осталась в квартире одна.

С тех пор, как муж оказался "в резерве", он почти не выходил на улицу, иногда на рынок за овощами. Она была рада сейчас тому, что он ушел "прогуляться", как он выразился, значит, пойдет к пивному дальнему ларьку. И будет там стоять и хлебать эту гадость с час уж точно. А ей надо было подумать, в одиночестве. Все было не так и не то. В общем - нехорошо. Это бегство дочери, а как не бегство?

Стоило им уйти, как нате: записка, и её нет. Писала Наташа, как-то фальшиво - бодро и запутанно.

Почему надо было ехать к Марине тут же? Ну, хорошо, самолет рано, но ведь можно спокойно вызвать такси, посидеть перед отъездом, как положено, ей надо было бы сказать ещё что-то Наташке: пусть не доверяется очень-то Маринке и, ради Бога, опасается знакомств на пляжах, в кафе. Лучше поскучнее да безопаснее.

Ничего она не успела сказать дочери...

Вот теперь она сидела и думала, что все это значит. Здесь кроется какая-то огромная ложь, но какая?

Может быть, кто-то или что-то её дочери угрожает и она просто сбежала (Светлана покрылась холодным потом).

Голова разламывалась от всего этого. Все зыбко. Как она вообеще жива и ещё зарабатывает!

Открылась ключом дверь. Сашка! Слава Богу, пришел наконец, одной ей было уже невмоготу. Она крикнула: Сашка! Иди ко мне!

Муж вошел веселый. Ну, во-первых, он перед дверью сделал как можно более веселое лицо, потому что настроение Светки ему совсем не нравилось.

Но сейчас веселое лицо ему сделать было легче: из почтового ящика он вытащил письмо, - не от Наташки (что было бы, конечно, лучше, но ещё рано), но для Наташки. От какого-то парня из армии: в/ч 127 и инициалы - А.К. Вскрывать письмо он, конечно, не стал, это было не в его правилах, но Светка обязательно вскроет, - это в её правилах. Вскроет и наконец-то поймет, что он прав. Девчонка втрескалась.

Итак, вошел он веселый, помахивая письмецом.

- Уже от Наташки? - Закричала Светлана.

Александр Семенович смутился, дурак он, все-таки, надо было исподволь.

- Что ты, Свет, откуда? Еще рано! Но вот тебе загадка - письмо из армии, из в/ч, от какого-то А.К.

У Светланы блеснули глаза. Она схватила письмо, вскрыла, прочла вслух. Какой-то Саша писал, что помнит её, Наташу. И ждет встречи. Армия ему нравится. Сказать, где он служит, не может, но здесь очень красиво и он приобретет хорошую специальность, которую и на гражданке иметь не худо.

Подпись "С горячим солдатским приветом. Саша".

Светлана долго молчала, глядя на полудетские строчки человека, явно не ровни её дочери. Еще этот "горячий солдатский"!

Интересно, что думает её многомудрый муж по этому поводу?

А муж тоже был несколько шокирован. Но говорить что-то было надо.

Тут нервно заговорила Светлана, опередив его.

Откуда она взяла этого А. К.? Где она могла с ним познакомиться? Отец пожал плечами: мало ли, в том же общежитии, у девчонок...

Вот именно, у девчонок в общежитии! Почему я так не хотела, чтобы она туда шлялась! (Конечно, милая Светка, ты хотела бы, чтобы дочь никуда не "шлялась", а прекрасный принц приехал на колеснице, лучше, если прямо в квартиру. Но сказать Александр Семенович этого, конечно, не сказал). Прицепился, наверное, какой-нибудь, недоумок, может, она с ним там потанцевала пару раз и пококетничала, А он вообразил себе фиг знает что! А адрес узнал от тех же "девочек" из общежития! Она от этого и уехала!

Свет, - тихим, успокоительным голосом сказал Александр Семенович, все, наверное, так и немножко не так. Представь себе вечеринку, надеюсь, ты ещё можешь представить себе эту гулянку совсем маленьких ещё девочек и мальчишек?

Светлана внимательно слушала, своего мужа. ... Все-таки не дурак он у нее, умеет логично во всем, без эмоций, разобраться.

- Саша, я так устала от всего, пойду, лягу. Не хочу ни о чем думать, хотя бы какое-то время. А потом мы с тобой ещё поговорим. Но не сейчас. Ладно, милый?

Светлана редко так обращалась к своему мужу, чаще "Сашка" или

"ты", или "он", если уж очень была зла.

Он расплывался от счастья, когда слышал от своей суховатой супруги словечко "милый".

Светлана пошла в свой кабинет, посмотреть камешки. Это всегда приводило её в порядок. Но подумала, что последнее время стала похожа на скупого рыцаря частым перебиранием драгоценностей, на этом и свихнуться можно.

Пусть лежат спокойно, вот приедет Наташка, и она отдаст дочери то, что та захочет. Чего, правда, она ждет? Почему девчонка не может носить красивые вещи? Наследство! От бабушки, тети... Не все же сразу она будет нацеплять!

УЖАС 2. ДЕЛА ПОДПОЛЬНЫЕ.

А у Марины всем жилось худо. Марине уже надоела Наташка, сидящая вечно с мрачной рожей, её растущий живот, не действующие никакие таблетки, ванны, и все прочее, что советовала Нинка, которая за советы вечно выклянчивала деньги. И ни мужика привести, ни компании, хотя Наташа и твердит, чтобы Марина не обращала на Наташу внимания, чтобы делала все, что хочет, ей хорошо в холле, за ширмой, где когда-то спала Пелагея.

Марина сначала стеснялась, но попался хороший мужик, из Сибири, режиссер-документалист, его все звали Шаман, потому что он говорил, что родом из какого-то северного племени, нанайцев, что ли, а похож был на цыгана: здоровый, лохматый, с огненным глазом.

Он клюнул на Марину сразу. Конечно, для него, вахлака в общем-то, она была звездой первой величины, тем более, что в Москве он был первый раз.

Марина пригласила его к себе. Побегала по магазинам, благо деньги были, накупила, что смогла, - ей повезло, в "Елисее" выбросили дефицит, давиться пришлось, но явилась домой, впервые после переезда Наташки, в хорошем настроении. Быстро разложила покупки в холодильник (чтоб Наташка не видела, очень ей надо жрать севрюгу и прочее). Обойдется. Да и ребеночка своего раскармливать нечего - все равно зря, и вошла в комнату.

Наташка сидела, как всегда последнее время, закрутившись в плед, глядя перед собой. Не читала, телек не смотрела, ничего не делала.

Надоела! Как говорила бабка - хуже горькой редьки. Марина сказала ей, что у неё будет гость, мужик-сибиряк, и для него она, Наташа, - Маринина приезжая сестра.

Наташа уже была умная и сказала:

- Ты про меня можешь вообще ничего не говорить, я тихо буду спать за ширмочкой, он даже не узнает, есть я или нет меня. Ты и вправду предупреди, что у тебя живет сейчас родственница твоей няньки из деревни, чтоб на неё никакого внимания не обращал, потому что она, мол, малость чокнутая.

Марина посмотрела на Наташу: не насмехается ли она над Маринкиным деревенством... Но, как будто, нет. Наташа смотрела грустно и открыто. Откровенно. Да ведь она действительно, чокнутая!

И Марина была искренне рада, что так все обошлось.

Пришел Шаман. Марина устроила красивый стол, выставила серебро и фарфор.

Шаман понял, что попал к девице богатенькой. Ему это страсть как понравилось, и они гуляли до утра. Шум от них стоял изрядный.

Наташа заткнула уши пальцами и пела про себя песни, какие знала, но шум, все же доносился.

Проснулась она поздно. В квартире было тихо. Чтобы быть совершенно уверенной, что она одна, заглянула в комнату и увидела "картинку.

Марина валялась ничком, голая, рядом с ней, в таком же виде, лежал Шаман во всем своем мужском естестве.

Они оба храпели: она - тоненько, с присвистом, другой - с рыком. Наташу затошнило, и она закрыла дверь.

На кухне громоздились в раковине грязные тарелки, пепельницы с окурками, объедки.

Наташа надела передник и стала тщательно разбираться с грязной посудой.

На кухню вышла Марина. В Наташином халатике. Танцующей походкой прошлась по кухне: верно, он мне хорош? Тебе же он сейчас не нужен?

- Конечно, конечно, - заверила Наташа, - мне он вообще велик, бери его себе.

- Ой, спасибо, сладкий мой, ой, спасибо, - запричитала Марина.

Наташе тошно было от этого "сладкий мой" - обращение Маринино ко всем.

- Знаешь, - сказала Наташа, - Возьми и второе мое кольцо, оно в сумочке лежит, в комнате. Оно мне, правда, не очень нравится, а тебе пойдет, у тебя руки красивей, чем у меня. Оно с меня спадает.

- Да-а? - восторженно удивилась Марина. - Ты такая пуся, Наташка. Ты не бойся! Все сделаем тип-топ. Погуляю вот с Шаманом денек-другой, он уедет и возьмемся за тебя.

На кухне появился Шаман, замотанный полотенцем от пояса, с голой, дико волосатой грудью и тяжелыми налитыми кровью выпуклыми красно-коричневыми глазами.

- Ох, ты моя красавица! - закричал он и смачно поцеловал Марину. Потом, взглянув на Наташу, удивленно спросил:

А это что за беременный подросток?

- Вот дурной! - шутливо-сердито закричала в ответ Марина. - Это моя родная сестра, из Курска приехала, у ней папа военный, потому они в Курске, а так мы все москвичи. И не подросток она, ей уже восемнадцать, а жених в армии. Она на консультацию приехала! Все это Марина выпалила, а Шаман поднял руки и заорал:

Сдаюсь! Ей тридцатник, не меньше.

Еще два дня гуляли Марина с Шаманом. И все дни водка лилась рекой, ставились закуски. И когда на третий день Шаман попросил денег на опохмел, Марина сказала, что денег нет.

Шаман предложил:

- Давай, скинь какую-нибудь картинку, за неё хорошие бабки дадут. Не хочешь картинку, вон посуды сколько, что она тебе вся нужна?

- А вот это не твое собачье дело, - сказала Марина уже неласково. Отваливай.

Шаман отбыл. Он ещё ругнулся в дверях, но поскольку был понятливым, удалился.

От всего этого настроение у Марины, естественно, не улучшилось. Теперь она стояла в Наташином халатике неприбранная, отекшая, растрепанная, остарившаяся и её раздражало в Наташе, что та спокойно, по-монашески терпеливо, моет грязную посуду.

- Чего ты намываешь эти тарелки? Что я, сама не могу, что ли? Да я их махну в два раза быстрей. Давай, бросай.

Еще её раздражало, что стоит она в Наташином халате, вроде бы обирает Наташку. Маринины глаза горели злостью.

Наташа даже немного перепугалась:

- Марин, я тебя чем-то обидела? Давай я уеду... В конце концов, не убьют меня там.

- Вали! Только как ты туда придешь и что мамочке скажешь!

Наташа заплакала.

Тогда Марина немного пришла в себя: чего она набросилась на Наташку?

- Ладно, - сказала уже другим тоном Марина. - Ты письмо собираешься писать родителям, а? А то - уйду к маме, а сама даже не вспомнишь о них.

Наташе стало стыдно, что она даже перестала плакать. Действительно, она ни разу не подумала о письме!

Да, Марин, ты права, во всем права, - забормотала она.

Но, - тут Марина немного как бы замялась, - нужны деньги. Все, что ты принесла, ушло на лекарства, витамины... Короче. Нужны деньги, и в письме ты о них напишешь. Письмо передаст Нинка, которой, кстати, за это тоже надо будет заплатить. Нинка у нас будет проводница поезда, поняла? Пиши.

И она ушла.

Наташа задумалась:

Что писать? Как? Она готова была просить Марину написать за нее, а она бы своим почерком переписала (Марина, кстати, ждала этого: уж она бы написала стоящее письмо! Но Наташа не предложила. Нет, и тут надо самой. Первые строчки легли и были чистой правдой: "Дорогие мои, золотые (откуда выскочило это слово, которое она никогда не произносила по отношению к родителям?) мои, мамочка и папочка! Как вы без меня? Скучаете? Когда я приеду, все будет по-другому, мы никогда не будем ссориться, и я всегда буду вас слушаться! Сюда приехала очень хорошая компания, Мама, не волнуйся, компания очень приличная! Мамочка! Теперь о деле.

Мне нужны деньги. У тети уже жить неудобно и мы переезжаем в пансионат. У Марины деньги ещё есть, а у меня уже нет, мне занимать не хочется. Мы тут едим много фруктов и обедаем в ресторане. Рядом с Марининой теткой живет женщина, Нина. Она работает проводницей в поезде "Сочи-Москва". Она и привезет письмо. Ей вы и сможете передать деньги, женщина она порядочная.

Целую вас и обнимаю, мои дорогие. Очень хочу вас видеть!"

Положив ручку, Наташа почувствовала, как устала. Как будто врала, глядя маме в глаза.

А дальше пошло быстрее: позвали Нинку, дали ей указания (конечно, давала Марина), наказали ничего не рассказывать, письма, мол, она возить будет и все.

Нинка отбыла к Наташиным родителям, а Наташа опять затряслась в своей лихорадке, которая теперь её почти не оставляла.

* * *

На звонок вышла Светлана. Перед ней стояла женщина, прилично одетая, не старая, совершенно незнакомая, и что-то у неё было такое в лице, что сразу возбудило в Светлане ощущение недоверия, неприязни. Женщина как-то льстиво спросила: Вы - Светлана Кузьминична?

Светлана не сразу ответила - "Да", - и мгновенно выплыли вопросы: кто такая? Откуда?

Но Нинка не дала ей размышлять дальше и быстро сказала, - я от Мариночки и Наташеньки. Вот от них письмо. Я рядом с Мариночкиной тетей живу в Хосте, и работаю проводницей в поезде "Сочи-Москва". Девочки меня попросили, а мне ничего не стоит, я все равно по Москве мотаюсь, - и она подала конверт.

Светлана сказала.

- Проходите, как ваше имя-отчество?

- Зовите меня Нина, - сказала женщина.

Светлана несколько усомнилась, что она тянет на просто "Нину".

Вот почему её лицо не понравилось! У проводниц все же специфические рожи.

Нинка прошла, но в комнату не стала заходить, увидела стул в прихожей и там присела. Нинка уже боялась Наташкину мать.

А та побежала с письмом в комнату, видно, к мужу, крича:

Сашка, Сашка, Наташка написала!

Там заворчал мужской голос: ну, наконец-то, я же говорил, что все в порядке.

В переднюю вышел высокий толстоватый мужчина с усами, постарше этой.

Александру Семеновичу эта баба тоже не понравилась. Он хотел, чтобы она рассказала как выглядит Наташка, что они делают там, какая тетка, какой у неё дом, все то, что успокоило бы жену хоть на день.

Но тут Светлана, с довольно-таки суровым лицом, заявила.

- Наталья требует ещё денег. Двести рублей. И я должна отдать их вам, - тут она грозно посмотрела на Нинку, - но сначала, извините, покажите мне свой паспорт!

Нинка думала, что сейчас заревет белугой: прописка-то у неё московская! Какой домик в Сочах? Маринка умная, а до этого не доперла! Что говорить-то? Но она тоже была не промах. Подняла голову гордо и сказала: если вы дочке своей не верите, то я пойду. Пусть они как хотят. А Наташа ваша сказала, что вы такая хорошая, добрая женщина. А вы - паспорт! Да что я, воровка какая, что ли, - и она стала рыться в сумочке, но тем не менее слегка подвигаясь к двери.

Выручил отец Наташки. Он заворчал.

- Свет, ну ты что... Паспорт спрашивать - последнее дело. Наташкин почерк? Наташкин. Просит она? Просит. Женщина любезность нам сделала, а ты, как жандарм, прости меня...

Светлана немного смутилась: но я же ничего противозаконного не требую...

Наташкин отец вышел, в руках у него была пачка денег, он отдал их Нинке.

Светлана вскипятилась:

- Как ты смеешь! В конце концов, надо поговорить!

Тут уж Нинка не далась:

Мне надо ещё встретиться с напарницей и в магазин сходить! До свидания.

Хорошо, дверь была только прикрыта, по улице она бежала вся в поту. Ну, сдерет она с них за такое!

Как только закрылась за Нинкой дверь (Светлана не ожидала, что та так быстро исчезнет), Александр Семенович сказал с укоризной (надо обязательно опередить жену...): ну вот, напугала женщину, мы даже письма ей не передали.

Беги! Верни ее! Господи, я совсем идиотка!

Александр Семенович скинул тапки, быстро, как мог, скатился с лестницы, выскочил на улицу, но этой чертовой бабы и след простыл.

Нинка примчалась к Марине в мыле. С порога завопила:

Больше я туда ни ногой !

- Ладно, Нинка, не обижайся. Расчет ещё впереди. - Марина выразительно показала глазами на Наташу, которая сидела, глядя куда-то в окно, ей было горько оттого, что мама ничего не написала и что Нинка могла сказать только негативное о ней, её мамочке.

Наташа думала о том, когда и как поговорить с Мариной. Этой ночью она решила рожать. Теперь она терялась перед Мариной. Нет, лучше оставить разговор на завтра.

* * *

Ночь эта для обеих женщин, Марины и Наташи, была беспокойной, бессонной, полной мыслей и страха.

Забота глодать стала Марину - в животе у Наташки билось и шевелилось, значит, "он" живой, а что, если живой и останется?

Она закурила, зажгла настольную лампу.

И тут пришло давнее воспоминание, которое Марина медленно, но верно восстановила. Года полтора назад ей дали одну шикарную спекулянтку, которой все привозили из-за кордона.

Марина тогда ехала на юг, у неё не было хорошего купальника.

Она помчалась по адресу, в Текстили, и за бешеные деньги, купила роскошный купальник.

Та спекулянтка оказалась трепливой бабой. Они пили у неё кофе и та показывала ей потрясные вещи, решив, наверное, что Марина богатая.

Марина делала вид, что все купит в следующий раз, и они так затрепались, что Марина знала уже все про эту бабу, и та, о чем-то говоря, кажется, о том, что вот ребенка хочет да не может. И что и соседка у нее, хоть и в возрасте, а тоже по тому же поводу мается и что они все время раздумывают, взять ли из Дома ребенка но боятся, что будет дебил какой-нибудь.

И даже Марине намекнула, что если, мол, вдруг какой-нибудь случай, ну, мало ли, - сказала она, - будет, то пусть немедленно звонит ей.

Марина горячим потом пошла от этого воспоминания. Ох, не дура ты, все-таки, Маришка, и память у тебя ого-го! Если что, подложит чадо под дверь, ночью. И пусть разбираются, а потом как-нибудь позвонит этой бабе. Лера её зовут, спекулянтку, потреплется с ней о тряпках, и узнает: жив ли, нет ли. нашли ли...

Наташа тоже не спала, - решалась на разговор с Мариной, - она будет рожать. ТОТ там так стучался, будто говорил ей: мама, я тут! Я хочу жить.

Утром каждая из них смотрела на другую очень внимательно, когда та или другая не смотрела, но стоило кому-нибудь глянуть прямо, как вторая отводила глаза.

Первой не выдержала Наташа.

- Марин, - сказала с запинкой она, - знаешь, я решила, не сразу, мне было очень трудно, но решила рожать. Не могу я его убить, когда он там шевелится и ножками бьет, - и Наташа горько заплакала.

- Ладно, - вроде бы спокойно ответила Марина, - я тебе не судья. Рожай. Только объясни мне, как и где ты это будешь делать? У меня? Еще два с половиной месяца жить? А я ходить на работу, где меня может каждый достать? И куда ты с ребеночком отправишься? И как будешь рассказывать, где ты его произвела на свет?

Наташа плакала и ничего не говорила.

- Слушай, дурочка. Ты понимаешь сама, что девять месяцев, ну, просто невозможно, понимаешь?

Наташа кивнула, да, теперь она понимала. Ночью - нет.

Но я вот что придумала сегодня ночью. (Наташа обрадовалась, значит, Марина думает о ней ...)

- Ты слушай и молчи! Я тебе предлагаю самый, что ни на есть вариант. Рожай, хрен с тобой! Роды ранние - легче, и ребенок маленький. Значит уже не девять месяцев, а скажем - семь или... Потом мы быстро отдадим его одной очень хорошей женщине. Они с мужем мечтают о ребенке. А у самих не получается. Я о ней ночью вспомнила.

Это надо будет сделать сразу после родов, не медля, - пока ты ещё к нему не привыкла. Ты, даст Бог, будешь себя прилично чувствовать и отправишься домой. На думы и размышления - день, два. И тогда звони мне, я - той женщине. Что, мол, - отказ, верните. И ребеночек у тебя. Только опять придется платить.

Наташа спросила:

- А-а, если все-таки ОН... умрет?.. Такой маленький... - и слезы снова хлынули ручьем из её глаз.

Марина протяжно вздохнула:

Ну, если... Будем надеяться, что живой (а сама подумала наоборот). Если нет, значит, такая судьба, и против этого лекарства нет.

...Все-таки, подумала Марина, если он не будет живой - все проще и спокоййней. Отдаст Нинке, куда она его денет, не её забота.

В субботу явилась Нинка. Наташа лежала с какими-то непонятны - ми болями, отказалась пить принесенные Нинкой таблетки, ложиться в ванну, как ни заставляли её бабы. Марина наорала даже на нее.

Но Наташа стояла на своем: у неё жуткие боли внизу живота и, может быть, все произойдет само. Пусть они подождут до завтра.

Делать нечего, не хватать же её и не переть на себе в ванну.

Нинка и Марина сели в комнате выпивать. А Наташа осталась лежать на диванчике в холле.

Марина решила подождать, вдруг, действительно, она сама выкинет. Они пили, закусывали и ругали Наташку: какая она упрямая.

Так они провели субботний день.

Марина уговорила Нинку остаться на ночь: она боялась, что вдруг у Наташки "начнется", ведь понапихали они её всем, что ни попадя, - здорово. И что Марина одна с ней будет делать. Нинку не пришлось долго уговаривать, потому что в таком состоянии она до дому, может, и не добралась бы. Они завалились спать, а Наташа всю ночь промучилась тянущими болями. Под утро она забылась и проснулась от того, что сильно захотела писать - думала, не добежит и, еле всунув ноги в тапки, потащилась в туалет.

Нинка ночью ходила за водой на кухню и ливанула на пол. Прямо перед дверью туалета растянулась Наташа, ударившись головой о дверь и упав боком на пол. На какое-то мгновение она даже потеряла сознание, а когда очнулась, то первое, что почувствовала - под ней лужа, и она с ужасом подумала, что не добежала и... Она приподнялась и почувствовала теперь уже настоящую боль в животе, острую и страшную. ТОТ молчал. Она убила своего ребенка! От страха она закричала. Но крик её никто не услышал. Она все продолжала кричать страшным голосом, - уже и от непрекращающейся боли.

Наконец Марина сквозь тяжелый сон услышала этот дикий крик.

Посмотрела на часы. Пять утра! Она вышла в холл и увидела Наташку, скорчившуюся на полу.

Она бросилась в комнату. Стала трясти Нинку. Плеснула ей в лицо воды из стакана, та ошалело вскинулась и заорала:

Ты что, дурная?

- Наташка рожает, на полу, в коридоре! Нинка села на тахте, моргая обалдело глазами: да ведь рано еще... Сколько у нее? Поди так, ложные, - и зевнула (она столько перевидала всего этого, что ни страха, ни чувства опасности, ни жалости, - ничего не осталось, а скорее всего, - и не было).

Марина налетела на неё коршуном:

- Хочешь, чтобы она подохла там или ещё что! Медработник! После этой тирады и, услышав, наконец, Наташины вопли,

Нинка сказала деловито: ладно, полей водки на руки и пошли. Нинка подошла к лежащей на боку Наташе, откинула рубаху и завопила: Господи, да головка уже видна, воды отошли! Давай простыню. Чайник ставь, водку сюда, лей мне на руки, не жалей. Она довольно ловко повернула Наташу на спину, та уже ничего не соображая, смотрела куда-то в потолок.

Марина лила на руки Нинке и бормотала:

Слушай, перенести её не надо, а? Что ж на полу-то...

Нинка строго заявила: куда это мы её потащим и как? Тут но - силки на колесах нужны. Ничего. У нас в роддоме рожают и на полу, а бывает, и в машине. И она стала говорить ласковым голосом прямо в ухо Наташе: тужься, милая, тужься.

Наташа как-то это услышала да и само получалось, ноги ей раздвинула Нинка, прихватила что-то там внутри, и Марина увидела, как выскочил крошечный малюсенький человечек, с черной мокрой гривкой на маленькой головке, с ножками, ручками...

- Со всеми делами! Мальчик! - гордо сказала Нинка, будто сама сейчас родила. - Смотри, недоносок, а большой. - И вдруг заорала:ножницы дай, так твою так! Только облей их водкой. - Ей нравилась эта её роль.

Марина быстро принесла ножницы. Нинка отрезала пуповину и вдруг ребенок запищал. Слабенько, жалобно. Марина сползла по стенке на пол. Живой!.. Она все-таки была уверена, что помер он давно от таблеток.

Наташа открыла глаза, взгляд был осмысленным. Она шепотом спросила: умер?..

Марина хотела крикнуть, - да! Нинка опередила её и сказала: Живой, только так. Здоровенький, ну как всамделишный, посмотри, мамаша, сама! Она забыла, что и где она находится и действовала профессионально.

Тут же подскочила Марина: нельзя ей на него смотреть!

- Почему это? - возмутилась Нинка. - Мать имеет право.

Марина слышала, что если мать взглянет на новорожденного, то никогда уже не отстанет. Надо срочно его отвозить (хорошо, что она недавно купила детские вещи и теплое одеяло, и корзинку,) Пока не рассвело, его надо срочно увозить! Наташа уже приходила в себя, ничего не болело, а на руках у Нинки лежал её сын! Он - живой! Она спасла его! Как? Бог спас, - упрекнула она себя строго.

Наташа сказала Нинке:

Дай мне ЕГО, - и столько было твердости в её голосе, что Нинка дала и сказала: ты покорми его, сунь в ротик сосок. Наташа почему-то знала, как это делается, но ребенок не сразу нашел сосок и не сразу стал сосать.

А Нинка вдруг сказала: у него за ухом пятно родимое, как бабочка. Наташа отвернула простыню и увидела черное пятно, за ухом, действительно, похожее на бабочку.

Марина стояла молча, злая, как пес. Нинка-то смотается, положив денежки в карман, а Марине оставаться и тут с этой разбираться. И кормит! Теперь вот она не захочет отдавать. А что Марине делать? Ведь Наташка к мамочке отправится, а та выжмет из неё соки и все про них узнает и мало им не будет.

И Марина сказала Нинке: я вижу, ты намылилась отсюда! Не-ет, дорогая моя, ты сейчас её уломаешь, да побыстрее, а то меня уже ждут, мы так договорились! (как договорились? С кем? Когда? - этого Нинка не понимала, но кивнула. Ox, и крученая эта девка - Марина.

- Я тут. с тобой совсем голову потеряла. - Сказала Марина. Она быстро вытащила из-под стола корзинку, высоконькую и широкую, хорошо плетеную, в корзину положила тряпок каких-то и одеяльце, вполне новое, байковое. Нинка стояла ни жива, ни мертва: во, хватка у бабы!

Она только сказала: ты носовой платочек возьми, рот ему прикроешь, холодно ведь, а он и так еле дышит.

- Помрет? - быстро спросила Марина.

И Нинка ответила уверенно: нет. Крепенький парнишка, выживет. - ...Но ведь его же выхаживать надо, думала Нинка, а тут на холод, к какой-то тетке, которая ждет, а сама, наверное, и обращаться-то не умеет. Нинка засомневалась и в существовании бабы, которая ждет... Подбросит Маринка ребеночка куда-нибудь, - вдруг отчетливо пришло Нинке в голову и она затряслась - такого у неё ещё не было. Ох, и баба эта Маринка, ох, и баба!

Ну, выживет так выживет, не наша с тобой забота, сказала лихо Марина.

Наташа лежала на диванчике в холле и смотрела на ребенка.

Увидев Марину, привстала на диване.

- Марина! Я не хочу! Он мой! Дай мне его! - закричала Наташа, обливаясь слезами.

Нинка думала, что чокнется. Она стала уговаривать Наташу: да ты что? Ему там лучше будет...

Марина резко перебила:

Мы договорились? Договорились! Нечего теперь рыдать. Захочешь, я сказала, возьмешь назад, а сейчас я его отнесу. - Ты здесь, - кивнула она Нинке и выскочила за дверь.

Наташа и Нинка остались одни. Наташа уже без слез смотрела перед собой остановившимися глазами.

- Как я теперь буду? Нина! Скажи мне?

Нинка сказала рассудительно:

Ведь ты же сама с Маринкой договаривалась? А теперь что, на попятный? Кто так делает?

Наташа прошептала:

- Но я же не знала...

Тут Нинка даже обозлилась:

Все вы ничего не знаете! Трахаетесь, потом орете, что мужик виноват, виноватого ищете! А ты раньше не подумала, а? Как будешь рожать, чего с ребенком делать? Мамаши своей боишься, вот что! А теперь - родила, увидела и страх потеряла. Раз люди хотят, они его выходят, пылинки сдувать будут. Лучше, чем родные относятся! А тебе надо сейчас ещё вот что: грудь перетянуть, чтоб молоко не перегорело, грудница будет, намаешься с нею.

Нинка вдруг почувствовала к Наташе неизъяснимую жалость.

- Давай грудь перетяну, пока я тут, а то Маринка напортачит.

Нинка встала, пошла за полотенцем, заставила Наташу сесть.

Наташа хотела сказать, как же она будет кормить своего сыночка, если у неё не будет молока, но после родов, страха, ужаса от того, что с ней нет её ребеночка, она так ослабла что ничего не могла вымолвить. И как только Нинка закончила перетягивать, упала на подушку и провалилась в забытье. И ничего уже не слышала и не знала.

Марина приехала довольно скоро, ей повезло. На улице стояло у подъезда такси с зеленым огоньком. Она плюхнулась на заднее сидение, моля Бога, чтобы "этот" не запищал. Но он пищал так слабенько, что водитель и не услышал бы.

А в Текстильщиках было так. Марья Павловна, женщина средних лет, действительно хотела ребенка, но с годами смирилась. Она была на инвалидности по сердечной болезни и вязала на дому кофты, костюмы, платья.

Муж вот-вот должен был уйти на пенсию - он работал на АЗЛК мастером, человек тихий, непьющий, спокойный, - денег им вполне хватало.

Одолевала Марью Павловну бессонница, она засыпала под утро, читала. И сейчас, когда начало потихоньку светлеть за окном, она отложила книгу и собиралась заснуть, как ей показалось, что прошелестели у входной двери какие-то шажочки и будто бег вниз. Она прислушалась: тихо. Что это было? Она хотела разбудить мужа, чтобы он посмотрел, но пожалела: ему и так скоро вставать. Сама не маленькая - посмотрит в глазок. Тихо, в тапочках, подошла она к двери, посмотрела. Никого. Но тут она услышала что-то вроде слабого писка. Котенка подбросили? Не будет она открывать: мало ли что, может, гадость какая-нибудь. Марья Павловна до жути боялась крыс. Писк повторился...

- Саня, Саня, - стала будить она мужа, - проснись, пожалуйста.Что-то у нас под дверью не в порядке.

Саня, он же Александр Ростиславович, с трудом раскрыл глаза:

О Господи, какая же рань! Что ты, Маша? Кто там под дверью? - и как все люди, которым в данную минуту не хочется двигаться, добавил: наверное, тебе приснилось.

Нет, мне не приснилось, сначала кто-то подошел, потом убежали так тихонько, будто на цыпочках. А потом этот жалобный писк.

- Писк? - удивился муж. - Ну уж это ни в какие ворота, - и поняв, что она все равно от него не отстанет, пошел к двери. Александр Ростиславович открыл дверь и увидел корзину с тряпьем, что-то там ещё было, и он, понял сразу, ощутил: ребенок!

- Маша! - закричал он. - Это ребенок! - Он наклонился и увидел маленькое личико, красненькое и напряженное от плача-писка.

Мария Павловна не поняла, чего больше в его голосе удивления или радости, потому что как раз недавно они говорили о том, что хорошо, что не взяли ребенка, что уже стары и не сильно здоровы, а ребенку нужен уход. Они хотели тогда, давно - маленького, чтобы он знать не знал, кто его настоящие родители. Марья Павловна подошла к мужу, и они вдвоем, как завороженные, смотрели в корзинку, где шевелился крошечный ребеночек.

Они враз взглянули друг на друга...

- Ну, что будем делать? - спросил муж.

- Как - что? - Возмутилась Марья Павловна. - Надо его взять в дом, что он так и будет лежать здесь перед дверью? Или ты собираешься закрыть дверь и пойти спать? - она сердито посмотрела на мужа.

Он забормотал: что ты, Машенька, что ты! - И, взяв корзинку за ручку, внес в дом маленького сыночка Наташи.

Они развязали осторожно тряпье и открылся крошечный новорожденный, мальчик.

Марья Павловна даже прослезилась: Боже, какой крошка! Они перенесли ребенка в комнату и сели около. Он вроде бы перестал пищать, и они оба время от времени наклонялись послушать: дышит ли? Первым, прокашлявшись, высказался Александр Ростиславович:

Знаешь, мне кажется, мы должны созвониться с Домом младенца и отдать его туда. Там, по крайней мере, знают, как обходиться с такими маленькими, - и, увидев какое-то жесткое выражение лица жены, добавил: - Но мы будем следить за ним и ходить, и вооб-ще...

Я думаю, - сурово сказала Марья Павловна, - что в Дом мы успеем его отнести! Ты помнишь, как мы хотели ребенка? Хотели? Вот вам! Ах, вы уже расхотели! Как быстро! Значит, так и хотели! Да если хотели по-настоящему, то ничто не помеха. Он нам ниспослан, это понимаешь, Саня?

Ты, как всегда, права, моя дорогая, - сказал муж, - но как все это? Я плохо представляю...

Ничего. Сдюжим. Во-первых, у Надюшки из третьего подъезда ро-дился тоже мальчик несколько дней назад, Надюшка запивается молоком, и они собираются сдавать его в молочную кухню. Я Надюшку предупрежу, чтобы никому ни слова, они люди порядочные. Хотя все равно узнается... Вот такие планы, мой дорогой.

Наташа проснулась от холода. Ей показалось, что она спала долго и теперь вечер (так оно и было). Сразу она ничего не вспомнила и минуту лежала, не понимая, почему так трудно дышать: сдавило грудь. Она потрогала грудь, наткнулась на полотенце и тут вспомнила все. И не заплакала, не задрожала. Она сама себя лишила сына. Из трусости. Наташа ненавидела себя.

И теперь она должна жить по другим законам - законам женщины, совершившей грех. - Никаких мужчин, - ей стало даже противно при мысли обо всей этой грязи с ними. Она не мыслила себе, что при - дет домой и начнется старая жизнь с маминым беспокойством, с па - пиной добротой к ней, всегдашними её оправданиями... Она уже другая, и это не для нее.

Из комнаты выползла заспанная Нинка, подошла к Наташе, спро - сила:

Ну как, оклемалась? Пройдет! Это быстро проходит. Ниче-го.

Марина вышла, как бы веселая, бодрая и довольная, и сказала:

Ну, можно нас поздравить: все в порядке, мальчонка в хороших руках, Если ты передумаешь, - сказала Марина, повернувшись впрямую к Наташе, - то скажи мне, я думаю, сумею уладить.

Марина несколько удивленно и растерянно замолчала. Она-то ожидала совсем другого: слез, просьб, расспросов, истерики, всего, но только не полногоого молчания. И Нинка вякнула, поняла, что Марине надо помочь.

А люди-то хоть не голь перекатная? - спросила она.

Ты что - голь! - возмутилась Марина, но быстро поняла, что слишком превозносить их нельзя и снизила тон: - Среднего достатка. - Маринке нужны деньги и очень!

Наташа считала, что обязана Марине и, сделав вид, что ничего в подводныых течениях не понимает, сказала:

Я бы хотела как-то помочь им, хотя бы первое время, самое трудное... Как это сделать? Может быть, просто я тебе отдам деньги, Марина, а ты уж по своему каналу их передашь? Но только не сейчас, как ты понимаешь. У меня нет ни копейки.

Марина вспыхнула. Вот тебе и благодарность, вместо спасибо.

А мне-то что! - сказала она равнодушно. - Твой сын, твои деньги, твоя забота. Мне легче будет, если ты ничего давать не будешь, мне хлопот меньше, а вот адреса пока я тебе не дам. Надумаешь взять, тогда поговорим.

Не надумаю. Я решила, - сказала Наташа

И опять остолбенели обе помощницы. Ну, дает Наташка!

Попрощались они с Мариной легко и свободно, будто посидели вечерок и завтра, встретятся снова. Обе были на пределе.

О деньгах - мимоходом, о ребенке - ни слова, о кольцах, серьгах, тем более. Пока. Ну, пока. Созвонимся.

БЛУДНАЯ ДОЧЬ НА ПОРОГЕ

Светлана сидела в гостиной и курила (последнее время она пристрастилась к курению. Настроение было гадостное. Сашка работал в двух школах, взял часы на два языка - получалось ничего, но... Но разве этого она хотела? Сашке надо помочь ( и - главное! - Наташке).

А что Наташке надо помочь, - это она чувствовала. Но как помочь, когда не знаешь где она и что с ней?

В дверь позвонили. Кто там еще?.. Так не хочется открывать! Сашке ещё рано.

Но открывать надо. И Светлана открыла дверь. За дверью, с чемоданом в руке, стояла её дочь, бледная, похудевшая, даже, скорее, не похудевшая, а осунувшаяся и какая-то другая - выражение лица не Наташки, - веселое и открытое, а отчужденное и замкнутое, но, правда, когда Наташка увидела маму, лицо её изменилось, снова стало открытым и добрым, и в глазах появились слезы, но как-то сразу все это ушло. И опять - чужое, замкнутое.

Светлана настолько не ожидала дочь, что как-то даже осела. Но тут же кинулась к ней и заревела, шепча: - Доченька моя, родная. Наконец-то ты дома...

Она схватила у Наташи чемодан, довольно легкий, что её удивило, потому что Наташа взяла с собой много разной одежды.

Светлана волновалась и не могла найти контакт с этой какой-то новой Наташкой.

Сейчас я поставлю чай, обеда ещё нет, знаешь, отец работает в школе, скоро уже должен придти, а я все сидела и курила, я даже курить начала...

Светлана говорила и говорила, а Наташа молчала, и Светлана оворила для того, чтобы, не дай Бог, не замолчать и не наступило бы страшное молчание, она чувствовала, что так может случится.

У меня вчерашние пирожки есть, я тебе разогрею, голодная ведь. - Вы на самолете? - На поезде, - опять, как-то странно напряженно сказала Наташа, в плацкарте. Достать купейный не могли.

Светлана всплеснула руками:

Да что ты говоришь! Вот кошмар! Потому ты и бледная, спала, наверное, кое-как? - Вообще не спала, - ответила Наташа. - Ладно, отдыхай, я сейчас чай согрею и тогда поговорим. - И убежала на кухню, где встала у плиты, сжала руки и чуть не завыла в голос: что-то явно с Наташей случилось! Но что? И как ей об этом узнать? У НЫНЕШНЕЙ Наташи фиг что узнаешь, это Светлана поняла. И ещё она подумала, что будь это полгода назад, и устрой Наташа гораздо более мелкую провинность, она, Светлана, уже орала бы на весь дом.

Теперь она чувствует, что нельзя кричать и тем более оскорблять. ТАКАЯ Наташа возьмет и уйдет, не сказав ни слова.

А Наташа размышляла. Сейчас кульминация, самый трудный момент, после уже либо проскочит, либо нет. Но будет все равно легче. Яснее, по крайней мере.

Что мама о краже ещё не знает, она поняла. Не такой её мама человек, чтобы ничего не сказать и принять с такой любовью, толью (отчего все же? Что не писала? Да. Но ещё что-то. Она, конечно, не догадывается обо ВСЕМ, но что-то сердцем чует. И не стала смотреть на неё СВОИМ испытывающим взглядом, пронзающим, казалось, насквозь, а ушла на кухню и не идет. Это так хорошо!).

Милая моя мамочка, ты даешь мне привыкнуть к дому после всего, даешь мне право на вдох и выдох, на длинные минуты, чтобы собраться, взять себя окончательно в руки: Наташа впилась ногтями в руку.

Наташа пошла на кухню. Господи! Их кухня, не Маринкина, а родная кухня, которую, оказалось, она любит, да, вот так вот - любит. Нужно было столько отсутствовать и столько пережить, чтобы понять это. Она постояла, посмотрела по сторонам, вздохнула, вернее, вдохнула знакомый, свой запах. Все забыть.

Наташа взяла чайник, блюдо с котлетами и пошла в столовую.

Светлана улыбнулась ей. Боже! Такое изможденное, несчастное, но жесткое лицо. Надо пока болтать, болтать, говорить, нести чепуху, все, что угодно, решила Светлана и сказала:

Ешь, ешь, поправляйся после курорта, - и не смогла сдержаться, вы что там, совсем не ели? Ты такая бледнющая и худющая, что ужас берет.

"...Начинается", - подумала Наташа и ответила спокойно:

У меня там все время желудок болел. Светлана метнулась в сторону медицины:

Да ты, наверное, слопала там что-то гадостное, ещё подхватила какую-нибудь инфекцию. Живот болит?

Болит, - устало ответила Наташа. Это ужасно, но все же лучше, чем молчание или сплошь фальшивое ничегонесказание.

Светлана снова убежала, теперь за лекарствами. Надо как-то уйти поскорее в свою комнату - переодеться, что ли? Но сейчас неудобно. Хотя почему неудобно? Она же дома. Привыкла за время у аринки, что все неудобно.

Вбежала Светлана (у нее, с приездом дочери, внутри будто заработал мотор, который не давал ей остановиться ни в разговоре ни о чем, ни в движениях, тоже неизвестно, нужных ли), неся лекарства. Наташа хотела было уже сказать, что все прошло, как входная дверь открылась, и вошел отец. Он просто глаза выкатил, увидев дочь:

Наташка! Что ж ты не сказалась, мы бы встретили! - и, как все мужчины, будучи бестактным и ничего не усекающим с ходу, он продолжил: - Наверное, фрукты перла! Как хоть? Самолетом?

Ответила Светлана, успела:

Поездом. И ничего она не перла! Будто здесь достать нельзя!

Наташа сказала:

Нет, я яблок по дороге купила (она купила их на последние затыренные три рубля прямо у дома Марины, с лотка, потому что подумала, что это хоть и глупое, но доказательство), они в чемодане, я сейчас достану.

Отец смутился:

Да разве нам надо, я так, всегда все прут, как идиоты, надса-живаются, - всякую муру с юга. - Он что-то начинал понимать.

Дочь сидела, как на приеме в коридоре у врача - прямо и устало. Лицо у неё было совершенно не загорелое, если не считать того, что она намазалась чем-то, но это же видно! Что там с ней было? - и у него засосало под ложечкой. Хорошо, что он сегодня купил бутылку вина, как-то вдруг захотелось немного расслабиться.

Ну вот, а я как раз купил винца сухенького. Вы, наверное, там его потребляли? - И он подмигнул Наташе, стараясь привести себя в норму и их тоже.

Но обе дамы отказались.

Александр Семенович хотел было шутливо расспросить, как дочь отдыхала, но увидел мгновенный взгляд Светланы замолчал.

Пусть Наташка отдохнет. - Сказала Светлана. - Иди, деточка моя, прими душик и в кроватку, да? - И она улыбнулась фальшиво донельзя.

Наташа с облегчением встала из-за стола и ушла сначала в ванну, потом в свою комнату, но прежде зашла в столовую, вывалила из какой-то кофточки с килограмм яблок, явно южных, но далеко не советских...

Светлана снова улыбнулась, а когда Наташа ушла, вздохнула и посмотрела на мужа.

Они просидели молча, наверное, с полчаса, пока не в комнате Наташи не наступила полная тишина. Тогда Александр Семенович попытался как-то успокоить жену.

Не придумывай ты, ради Бога, ничего криминального! Я, например, когда с юга приехал, - в первый раз, восемнадцать мне было, - так мать мне спецблюда готовила, мясо каждый день, хотя по тем временам это было ого!

Светлана перебила его с надрывом, но тихо:

Да ты посмотри на нее! Ты-то приехал пусть худой, но ЗАГОРЕЛЫЙ, верно? А она... Она, Сашка, как будто из больницы!

- Тьфу на тебя! - Прикрикнул тоже тихо Александр Семенович, хотя такая же мысль пришла ему в голову, которую он постарался отог-нать, и вот Светка её высказала... - Что ерунду говоришь! Какая больница! Сидели, наверное, в номере, в карты играли, выпивали, а вечером по барам - вот тебе и весь загар.

- Я просто не пойму, что с ней! Она же мне ничего не рассказала. Горестно воскликнула Светлана.

- Значит, роман у девчонки! - Заключил Александр Семенович. - Свет, да все в порядке с нашей Наташкой! Влюбилась ещё здесь, хотела уехать, забыть, не получилось и страдает она дальше. Что, не так?

- Все вроде бы похоже, - вздохнула Светлана, - но чует мое сердце, что все совсем не так, как мы с тобой хотим предс-тавить. Но что гадать, подождем. Может, сама со временем откроется...

Светлана тяжело поднялась со стула и ушла в свой кабинет.

Сначала она бездумно сидела за своим столом, но постепенно у неё сформировалась, как ей показалось, - гениальная идея: надо сделать Наташке роскошный подарок! Драгоценность! Наташка - юная красотка, а её мать копит драгоценности, как Гобсек. Иконку Поневежисской Божьей Матери, которая Наташке так понравилась.

Она открыла ящик стола и стала вынимать все свои богатства.

Все было на месте, но два кольца, завернутые в тряпочки (самые дорогие), лежавшие в дальнем конце ящика, показались ей слишком легкими. Тряпочки были пусты.

Светлана выдвинула ящик целиком, осмотрела, - там ничего не было. Она заглянула под стол, обыскала ящик, не веря глазам.

И наконец поверила: два дорогих перстня исчезли.

... Кто? Сашка? Ни в коем случае. Смешно! Остается одно. Наташа.

Вот почти и решение странностей дочери!..

Она влетела в столовую, плотно прихлопнув за собой дверь.

Сашка дремал на диване. Светлана резко потрясла его за плечо, и когда он открыл глаза, трагическим голосом произнесла:

Наташка - воровка. Молчи ( муж попытался что-то сказать)! Она украла два перстня у меня из стола.

Александр Семенович не смог взять в разум то, что она сказала: их Наташка, маленькая Наташка - воровка?! - Светка, охолонь. Поищи эти свои кольца... - Стараясь привести жену в какую-то норму, спокойно сказал он, Завалились они ку-да-нибудь.

Он-то знал истеричность жены, её мгновенные вспышки, необдуманные действия, безумные идеи и придумки, она может натворить такого!..

Не завалились! - В голосе Светланы уже слышалась истерика. - Я все обыскала! И прекрати мне мутить мозги! Хватит! Ты всегда все тряпочками обложишь, ваточкой обкрутишь и преподнесешь, как елочную игрушку! Дуру вечно из меня делаешь! Этой бабе деньги отдал, паспорта у неё не посмотрели! Я думаю, и кольца для нее! В какую-то поганую историю влезла Наташка и, может быть, её надо вызволять! Думай, что делать! Даю две минуты и через две минуты пойду к Наташке и устрою ей веселую жизнь!

Александр Семенович даже думать не мог.

Пойдем, я сам поищу. Найду, юбчонку тебе задеру и нахлопаю.

Дурак, - с сожалением сказала Светлана, - ну, хорошо, пойдем. Ищи.

Они прошли в кабинет Светланы и Александр Семенович стал скрупулезно прощупывать и просматривать все обертки и коробочки.

Он впервые все это видел и подивился несказанно: вот ведь какая Светка жлобиха! А он её любит, то есть она - его часть, - как рука, нога, голова. Ну, если у человека кривая больная нога, не отрубит же он ее?

Так же, как и Наташка - свое, никуда не денешься. Он продолжал рыться, а Светлане так было неприятно и больно...

Ну, - сказала она, - теперь ты убедился? Что будем делать? Я считаю, мы должны пойти к ней и все до конца узнать! Хватит терпеть её своеволие и уже кое-что похуже, как видишь.

Не верю я, чтобы Наташка просто так сперла эти кольца. Что-то её заставило, а раз так - мы должны узнать что, и помочь ей! По-няла? По-мочь. Пойдем к ней, Света, но без истерик и оскорблений, спокойно.

Наташа подремала совсем немного. Слышала, как ходили родители, разговор, то тихий, то громкий, даже уловила кое-что и поняла: все узналось.

Наташа села в постели: если сейчас придут, значит - узнали, нет значит, ей послышалось. Она ждала.

Дверь открылась, вошли отец с мамой. У отца был несчастный и даже, пожалуй, скорбный вид, а мама была странной: глаза горели, на щеках пятна, но она не влетела, не заорала, как ждала Наташа, просто вошла.

Отец присел на краешек постели, взглянул на маму, она села на стул. Видимо, отец уговаривал маму, чтоб она не стала Наташку бить и убивать.

Мама прочла, как по книге:

Наташа, ты украла два кольца, с аметистом и изумрудом. За-чем?.. Ответь.

Наташа все время в подсознании держала этот разговор, такой ли, этакий, но она даже удивилась своему спокойствию.

- Я их не украла, а взяла. Ты же говорила, что они мои?

Светлана держала себя изо всех сил: надо же, как отвечает!

Она-то думала, что Наташка будет отпираться или расплачется, а тут... Кто-то хорошо над ней поработал! Ее надо спасать... Пронеслось последнее, перед тем, как она сказала:

Хорошо. Ты взяла их поносить, в этом ничего страшного нет. Но надо было об этом сказать, верно? А вдруг бы я посмотрела раньше? Тебя нет, спросить не у кого, письмо всего одно... Покажи мне их, и я успокоюсь. Носи на здоровье, хотя такие перстни не для юной девушки, но это, в конце концов, неважно...

- Я знаю, тебе будет сейчас плохо, но у меня их украли (Светлана сначала криво усмехнулась, потом заплакала), нас вооб-ще обокрали в поезде! Если хочешь знать! Мы спали по очереди, там цыгане ехали, а под утро нас сморило! У меня, посмотри, в чемодане ерунда осталась! У Маринки весь её шикарный гардероб сперли. А кольца я специально сняла, чтобы не видели! Что мне теперь делать? Вешаться?

И Наташа зарыдала, что хотелось сделать давно, но сдерживалась, и вот теперь прорвало.

Александр Семенович побежал было за водой, валерианкой, но остановил себя: тут ОН нужен, а не валерианка, потом валерианка.

Ему особенно было жалко Светку, - до невозможности: видеть, как нахально брешет их невинная (была!) дочурка и, собственно, не мочь ничего сделать. Все правдоподобно и логично, - цыгане, желание покрасоваться кольцами... И прочее.

Но все это была "литература", как любил говорить его отец, когда кто-нибудь сильно завирался. И эту дуру Наташку тоже было жалко: кто-то объегорил её, да так, что она и сейчас, дома, не может быть сама собой. Рассказала бы уж всю правду! Какая ни на есть, - не убили бы они её. Даже Светка, вон, как рыдает. Но нет, их дочь продолжает врать и завираться.

Девочки, девочки, мои милые, да перестаньте вы реветь! Ну подумаешь, кольца! Что это, жизнь? Здоровье? Благополучие, наконец? Господи, да пусть это будет самое страшное в нашей жизни! - сказал он, пытаясь хоть как-то их успокоить.

Наташа вытащила из-под дивана чемодан. Открыла его: там было совсем мало вещей, так, ерунда, какие-то платьишки, полупустой он был.

... А может, правда?.. - Возникло в Александре Семеновиче вместе с волной радости. Правда! Разве не могли её обокрасть в поезде? Есть, конечно, несообразности, но ведь он не учитывает, что она маленькая девочка. Испугалась до смерти, наверное, что мама устроит: вот и пришла, как в воду опущенная. Даже наверное!

Натулька, верю я, верю тебе, ну что ты чемоданом трясешь! Да совсем бы их не было, этих колец!

Наташа перестала плакать и смотрела на него с такой благодарностью и любовью, что он сам чуть не заплакал.

Света, да пусть Наташка носит все, что захочет. Только, конечно, тогда, когда никуда далеко не едет, а тут, в Москве, - пожалуйста. А то ведь, правда, так получается, мол, когда умру - все тебе достанется... 3ачем это? Не лучше ли при собственной жизни увидеть дочь красиво одетой и в красивых украшениях?

Светлана забормотала: но ведь я и хотела так. Только позже.

Думала, когда выйдет замуж, станет дамой - все и отдам...

И вдруг Светка сделала верный шаг, она встала и, сказав, что пойдет поставит чайник, - хоть чаю попить, - вышла из комнаты.

Александр Семенович решился. Он посмотрел на Наташу, которая с каким-то ожиданием и вместе со страхом смотрела на него. ... Надо сказать все, что надумал, приказал себе Александр Семенович, и начал говорить.

Наташа, хорошо, что мама ушла, она тебя ужасно любит, но человек она нервный и потому недоверчивый, даже подозрительный. Но это понять можно: такая у неё достаточно противная работа, которая, правда, нас с тобой кормит. Я понимаю, Натулечка, что ты не все сказала, не всю правду. Слушай меня, выслушай. Не дергайся. Я тебе плохого не желаю, впрочем, как и мама. Тебя, я думаю, сильно обманули, как, - не знаю. Захочешь - расскажешь, нет - нет, на "нет" и суда нет. Но если у тебя какие-то проблемы, может, даже с деньгами, может, ты кому должна... Не хочу гадать. Знай: мы с матерью самые близкие тебе люди и больше, чем мы, любтиь тебя никто не будет. Разве муж и то, если он - будет порядочный человек, добрый и понимающий.

Наташа вскинулась: папа! Я не выйду замуж, никогда. Я так решила! Александр Семенович подумал: вот оно! Напал на след!..

- Ну, Наташечка, это ты не ерунди. Все выходят замуж, хотя мно-гие в юности клянутся не жениться или не выходить замуж... Я это знаю. Переболел сам. Но, повторяю тебе-если чтот-о тревожит тебя, что-то угнетает, - скажи.

Была минута, когда Наташа, проникшись словами отца, хотела броситься ему на грудь и все рассказать, и про НЕГО - тоже. И решить о НЕМ. Ведь папа верно говорит, больше, чем они с мамой, никто никогда её любить не будет. Сказать?..

Но трусость и неимоверная усталость одолели её. Она представила всю драму, которую создаст тут же мама, - и папа ничего не сделает. Будет истерика, слезы, крики и чем все закончится, - неизвестно. За это время она загнется: от всего, что настанет в их доме. Нет. Невозможно. Надо быть твердой. Сказала - нет, и кончено. И забыть!... Забыть! Забыть!

И она сказала совсем не то, что он ждал, то есть ничего похожего даже.

Папа, вся история и истерика состоит в том, что я уже взрослый человек, а вы никак этого понять не можете. Для вас я ребенок, а я взрослая, понимаешь? (Он кивнул: конечно, она права...). И я тебя вот о чем попрошу, - она посмотрела на него просительно, но в этой просительности была какая-то фальшивинка, лесть, - та же "литература", - поговори ты с мамой, как бы ты сам понял это из нашего разговора... (Александр Семенович кивнул и горестно понял, что добился чего-то своей беседой, но совсем не того, о чем он думал, а чего-то другого, что, видимо, входило в какие-то планы Наташи). - Знаешь, мне надо жить одной. И все проблемы будут решены. Мама говорила как-то об этом. Но она сама хотела отделиться от нас, а сейчас я хочу жить одна. Я должна жить одна. И не думай, дело тут не в (она замялась...) мужчинах. Я не собираюсь ни с кем встречаться, пока, по крайней мере. Вам будет проще, а уж мне... И где-нибудь рядом друг с другом, чтобы придти можно было сразу, если захочется или нужно, понимаешь? Мама сможет так сделать, она может все, если захочет. А я думаю, ты сможешь её уговорить... - Она вопросительно посмотрела на отца.

- Хорошо, Наташка. Жалеть не будешь? Ведь на девушку с отдельной квартирой обычно налетает всякий народ. Сумеешь ли ты отделываться? А?

- Сумею, - твердо ответила Наташа.

... Нет уж, к себе она пускать никого не будет, только если ей самой очень захочется, но что-то она не замечает в себе желания кого-либо видеть. Папа думает, что она - цыпленок, а она уже и не курочка даже, а целый орелик. Так думала Наташа.

Ну что ж, если ты уверена... Только, действительно, надо поб-лиже друг к другу, - сказал Александр Семенович и вдруг почувствовал такую тоску невероятную, неизбывную, которая, он знал, теперь не уйдет никуда. Что-то порушилось в их жизни. Наташка отъедет, они останутся вдвоем. У неё будет своя жизнь, в кото-рую, - он понял, - пускать она никого не собирается. Их - тем более. Ну что ж, птенец выпал из гнезда и сам ковыляет внизу, маша крылышками... Именно - выпал, а когда, - они и не заметили. Когда же все-таки?.. Бедная, бедная Светка, какой это будет для неё удар. Но придется пережить, ничего не попишешь. Так она у них повернулась: нежданно-негаданно.

С дочерью сидеть ему стало тяжело и он сказал, что пойдет к матери, может, сейчас и начнет артобстрел - и горько усмехнулся.

Оказалось, опять-таки, все проще, чем предполагалось. Сначала Светлана растерялась, а затем дичайшим образом обиделась, до слез, но и до злости. Дочь хочет жить одна? Пожалуйста, сколько душе влезет! У неё есть прекрасный вариант. Квартира в их доме, даже в одном подъезде! Пусть она живет одна, если мы ей так противны!

- Да нет, Светка, это все не так... - попытался что-то объяснить

Александр Семенович, но она замотала головой: - Противны, про - тивны, не уговаривай. Это именно то слово и то чувство и молчи,

Сашка, хватит изображать из себя розовых болванов! Хватит. Хочет жить одна, пусть живет! Я сегодня же этим займусь. Не буду я больше с ума сходить!

Все решилось. Люди из соседнего подъезда ещё раздумывали, обдумывали... И энергичная Светлана, да ещё в состоянии нервного стресса, когда на грани истощения нервов бывает безумный взлет, и все получается, пошла на них стеной, - и люди эти сдались.

Наташа стала жить одна. Мама заставляла её взять драгоценности, но она наотрез отказалась и попросила никогда с ней на эту тему не говорить.

Начала сама стричь, укладывать и красить чужие головы, - зарабатывать стала себе на жизнь.

Светлана, конечно, разнюхала про это и все-таки попыталась поговорить с Наташей, - ей было неловко, что дочь обеспеченных родителей зарабатывает деньги, будто они её не могут прокормить.

Но Наташа, ставшая удивительно взрослой и самостоятельной, ответила, что она не маленький ребенок и мягко попросила мать не вмешиваться постоянно в её жизнь. Чем Светлана, как говорится, и утерлась. Хотя продолжала приносить Наташе продуктовый дефицит, подкидывать подарки, вещички...

Наташа хотела было снова заявить протест, но, посмотрев на мать, неожиданно пожалела её - Светлана постарела за это время, как-то съежилась, перестала быть напористой и казалась обесси - ленной.

Отец тоже захаживал, ненадолго, всегда веселый, что-нибудь смешное рассказывал про школу, про учеников, про маминых клиен - тов, но Наташа видела, что веселье это не натуральное и, может, сделанное прямо перед её дверью, прежде, чем нажать на звонок.

С Мариной они виделись один раз. Болтали о том о сем, никак не поминая то, что было. Будто и не было ничего. Наташе страшно хотелось спросить про НЕГО, но она боялась, что Марина ответит: да ты что? Он помер сразу, я тебе не сказала, не хотела травмировать, он же не жилец был.

Марина рассказла об очередном хахале, смеялась над ним, но вроде бы он с серьезными намерениями. Сказала, что, наверное, купит себе машину: решила расстаться с одной картиной, в конце концов, одной больше, одной меньше... Рассказала, что бабка за - кидала её письмами: хочет в Момскву. Но ничего, бабуля потерпит.

Вдруг Марина спросила: а что ж ты про своего не спрашиваешь?

Наташа сразу же поняла - про кого, и пожала плечами: думала - сама скажешь.

Жив-здоров (Наташу обдало волной жара и счастья! Господи! Он жив!), и продолжала, - люди отличные попались. Мне человек сказывал верный. Но с деньгами у них не больно, она - инвалид, на пенсии, он зарабатывает немного. (Все это Марина узнала от Лерки). Сашей назвали, Сандриком зовут.

Наташа слушала, не дыша, сердце же физически болело, но нель - зя показывать Маринке, что она испытывает, и она вроде бы спо - койно спросила: как ты думаешь, у них хватает денег? Может быть...

Марина посмотрела на неё с якобы жалостью.

Что, может, надумала взять? Они не отдадут. Ни за что. Мне сказали, что они ищут размен, чтобы совсем уехать, где бы никто ничего не знал.

... Ну, вот все. Все решилось ещё раз, последний. Она впрямую не думала о том, чтобы взять ЕГО, но гнездилась где-то безумная мысль, а что если?.. Она теперь самостоятельная...

Но его не отдадут. А деньги она обязана передать... Через Ма - рину? Наташа вдруг остановила себя: да не станет Марина ма - яться с передачей! Возьмет себе... Пусть. Но она все равно даст, это как-то освободит её от сердечной муки. Конечно, это похоже на то, как бездомному псу бросают кость и идут дальше, не зная, съел он её или другие отняли. Но все равно, все равно...

И она сказала (чего Марина ждала с минуты на минуту):

Марин, а ты сможешь как-то им передать деньги?.. Марина заду-малась (якобы).

Не знаю, честно говоря, как... Надо ведь так осторожно. Дело это не простое.

Наташа сказала: - Марин, я тебе буду благодарна. У меня есть перстенек ( мама подарила Наташе на новоселье), очень милый, с жемчужинкой и бирюзой, тебе понравится. Позволь мне подарить его тебе за все твои хлопоты.

Наташа подошла к стенке, достала деньги и маленькую коробочку.

Вот...

Марина сначала будто колебалась, потом взяла. Ты не представ - ляешь, как я буду изворачиваться... Короче, спасибо сделаем.

Вот такое у них было свидание. Наташа договорилась с Мариной, что та раз в месяц будет либо подъезжать к Наташе (чего ей не хотелось), либо они будут где-нибудь встречаться.

Чуткая на все и всяческие нюансы, Марина спросила: а ко мне ты что, теперь никогда не придешь?

Нет, почему же, приду... - сказала Наташа, прямо глядя на Ма-рину, обязательно.

Но они обе знали, что - никогда.

ВОЗВРАЩЕНИЕ САНЬКА. ИНТРИГИ

1977 ГОД. МОСКВА.

Наташе восемнадцать. Она не то, чтобы расцвела, нет, цветения не наблюдалось, а стала как бы совершенно шикарной женщиной, лет двадцати, а может, и двадцати пяти...

Высокая блондинка с надменным лицом и походкой королевы, причесанная, как с картинки, одета, - тоже. И ни на кого не гля - дит.

Мужчины таких боятся, к таким не прикалываются, потому что уверены: у этой красотки либо муж, либо любовник не меньше, чем министр.

И глубоко ошибаются. У этой красотки - никого. Кроме папы и мамы. Подружки из техникума отлетели, да и техникум уже закончен.

Мама и отец как-то быстро старели, скисли. Отец уже приобвыкся к школе, хотя иногда все же, теперь уже очень редко, заглядывал в МИД. Там его практически забыли да и новых лиц появилось пол - но, и он понял, что время его окончательно ушло.

Светлана все лечила своих "сифилитиков" и все мечтала найти ход к кому-нибудь высокому, чтобы отправить Сашку за рубеж, она одна чувствовала, что он потихоньку загибается в школе.

Но и она потихоньку загибалась. Лечила, чтобы что-то делать, а уже не ради денег, которыми перестала интересоваться.

Появился, правда, недавно один больной мальчонка. Светлана узнавала: очень влиятельный у него папашка. Вот это была дейс - твительно единствнная надежда.

* * *

Рано утром в дверь к Марине сильно позвонили. Она проснулась и прежде чем спросить, - кто? - разозлилась.

И так, злая, рывком открыла дверь. Перед ней стоял Санек, в полной солдатской форме, чистенькой и красивой, с какими-то значками и медалькой на груди. Он поздоровел, будто даже ещё вы - рос, рожа раздалась - поперек себя шире, и улыбался во всю ширь.

Привет, сеструха! Вот, в деревню залетел на часок, и к тебе!

Чего мне там делать!

Марина как-то не сильно обрадовалась братцу: будет теперь тас - каться сюда, нужен он ей, как собаке пятая нога! Но, конечно, тоже улыбалась и ответила по-доброму:

Приветик, братишка, заходи. Чего с такого ранья?

Думал, как лучше, а то на работу тебе, наверно, надо.

Марина как раз сегодня могла бы и не идти на работу, но надо поглядеть, с чем Санек явился, может, поселиться хочет, с чемо - даном вон. Ну, этот номер у него не пройдет. Бабку еле выселила, теперь что, Санька на голову?

Она промолчала насчет работы, а пригласила Саньку в комнату, сказав, что вчера поздно пришла и не прибралась.

Санек оглядел комнату и удивился, как много у неё появилось новых вещей.

Живешь не хило, - сказал он с завистью, - деньги, что ль, ог-роменные на телеке своем стала получать?

Да нет, что ты, - отмахнулась Марина, - мужик у меня богатый, муж почти, то есть не расписаны мы, но вот... - И она показала обручальное кольцо, которое достала ей с боем подруга, покупая для себя.

Санек потянулся, зевнул и сказал, что ему писали, что Маринка замужем и такая гордая стала, что даже никогда не приедет.

Санек ещё раз оглядел комнату.

Что-то мужиком тут не пахнет. Врешь, поди?

Он в командировке, дурила! Что, он прямо должен тебе дома си-деть? Он, кстати, должен не сегодня-завтра приехать.

Ладно, и мы не лыком шиты. Небось, в ГДР служил! Знаю этикеты.

Обиделся Санек.

В ГДР? - удивилась Марина.... Надо же, такой лапоть, а туда же, в ГДР. За границей уже побывал, а она здесь сиднем сидит. Марина стала собирать на стол. Санек полез в чемодан.

Я тоже не пустой. Подарунки тебе привез. - Санек достал люрек-совый платок, яркий, разноцветный, развязал какой-то узелок, вы-валил на стол кучу колечек, цепочек, сережек и объявил: - золо-тые, там их навалом, с полковником, которого я возил, выбирали. Я попросил, сказал, любимой сестре. Ты ведь цацки любишь.

Марина посмотрела на приношения, - так, ничего, но не золото, ему бы её "цацки" показать... Да что ему показывать! Что он по - нимает, деревенщина!

Санек все ещё рылся в чемодане, доставая какие-то красивые банки, бутылку литровую виски. Марина все это с удовольствием отметила, но и насторожилась: с чем-то он явился, не просто так.

Хочет, чтоб она его прописала? Так если бы она даже сошла с ума и захотела этого, то никто его не прописал бы, хоть стреляйся!

Надо это ему на пальцах разъяснить. Чтобы никаких надежд не ос талось.

Они выпили, закусили. В общем-то Марина даже стала рада отто - го, что приехал Санек, и они сидят за хорошим столом, и на рабо - ту она не пойдет...

Ну, чего, молодец, не весел? - спросила весело Марина после третьей рюмки. - Чего-нибудь рассказал бы про службу, как там, в ГДР? Заграница же!

Да, чего там. Сидим в казармах, да дежурим ещё у стенки.

У какой стенки? - удивилась Марина (она и забыть забыла про эту берлинскую стену).

Здрасьте-фигасти, ты что, совсем серая? Берлинская. Я ведь награду вот эту (он показал на медаль) за неё получил, хмыря, который удирать собирался, подстрелил...

До смерти? - испугалась Марина.

Хорошо, нет, а то бы страшно было. У нас ребят, кто до смерти убивал, рвало, знаешь как? И во сне кричали и всякое с ними бы-ло. Служба - дело несладкое. Хорошо, я потом на шофера выучился и сначала майора нашего возил, потом меня полковник взял, я его уже возил. Он меня полюбил, сам москвич, здесь он, сказал, если что, поможет с работой.

А чего тебе здесь работу искать? - Спросила Марина, чувствуя, что вот сейчас он ей скажет что-то важное и, казалось ей, нехо-рошее для нее. Сердце - вещун, правильно оно ей подсказывало. Санек выпил еще, налил ей и как-то подтянувшись, сказал.

Знаешь, Маринка, я к тебе, конечно, и за так приехал, хотел повидать, но и с делом...

И вдруг вздохнул, - вот что, Маринка. Я жениться надумал.

Ну и что? - сказала она. - Надумал - женись. Чего тут такого особенного?

Санек как-то странно посмотрел на неё и спросил: Маринка, а

Наташка твоя как?

Марина не поняла.

Что "как"? Никак. Живет. Я её редко вижу. Она парикмахеркой стала знаменитой. Крепкая она оказалась, Наташка, не думала я...

Санек приосанился и торжественно произнес: я на ней женюсь!

Марина сначала слова вымолвить не могла. Да он что? Крыша поехала от пьянства? С чего его понесло? Она положила руку ему на плечо, сказала тихо, будто ребенку:

Санек, ты что? С какой стати ты на ней женишься? Да вы и виде-лись-то один раз. И ей другой нравился. Шурик. Ты что, крыша по-ехала?

Не поехала, - угрюмо сказал Санек. - Я тебе сейчас все, до капли, расскажу... Думаешь, я по пьяни? Я тебе тайну сооб-щу!.. Я её девственности лишил и, как честный человек, должен на ней жениться, тем более, что она мне нравится и я её люблю.

Марина залилась хохотом, а сама думала, во, что водка делает!

Са-ань, - сказала она урезонивающе, - ну ладно, предложение ты ей сделаешь, если уж так хочешь. Но она тебя пошлет. Кстати, ес-ли уж пошел такой разговор, то девственности её лишил Шурик прекрасный, я это знаю. Так что, Санечек, замолкни и на чужой каравай рот не разевай. Ничего не получится.

Санек вытащил из-за ворота крестик, поцеловал его.

Вот-те крест, что это я. Ты куда-то с Шуриком убралась, а я её в ванную отволок, блевала она сильно и в беспамятстве была... Ну, и там я её испортил.

Марина молча смотрела на него и думала, что кажется, все-таки похоже на правду. Не такой Санек, чтобы так складно соврать.

Значит, тогда...

А Санька продолжал бубнить.

Я тогда с ума свихнулся, когда оказалось, что она девушка, и так ей и сказал, что приду из армии - женюсь, я человек честный. Если не веришь, Маринк, спроси у бабки, она, по любопытству за всеми подглядывала, и мне сказала: гляжу, мол, Санька девку уде-лывает. А я вижу: кровищи, как с хряка забитого! Понял, что дев-ку задрал. В письме ей написал про нашу свадьбу, так она мне не ответила. Почему не могу ей руку и все остальное предложить по закону?

Марина теперь уже точно знала, что все это - правда. А Санек тем временем продолжать нудить.

Я вот что думаю, Маринка. Она от меня понесла, это точно! У меня семя, знаешь какое? Чуть чего, у девок брюхо на нос лезет. Думаю, и она - того. Потому и не ответила. Ты что-нибудь знаешь?

Марина молчала, лихорадочно размышляя, сказать или нет и что ей с этого будет? Решила - сказать. Потом засомневалась, - лучше ей самой пойти к Наташке и все выложить. Наташка перепугается, заплатит, конечно, за молчание, и дело сделано.

Марин, может, был ребеночек? Ну, скажи, Маринка, я тебе "лягу-шат" дам...

Марина вздрогнула: каких ещё лягушат? Охренел совсем от вод - ки? Санек даже заржал от удовольствия, наконец-то и он может посадит её в лужу: - Дура ты серая. "Лягушатами" мы промеж собой доллары называли. Доллары у меня есть.

Марина аж задохнулась от изумления и твердо сказала.

Врешь. Такого не может быть. Санек вынул из кармана зеленые длинные бумажки с портретами мужиков, их было немало, и показал ей. Показал и сказал. - Мне полковник давал. Как прогоню его по всей ГДР с ветерком, так он мне и отсыпает.

Только скажи - забеременела она?

Марина кивнула.

Санек тогда спросил еще:

А родила или выдрала?

Марина молчала.

Санек сказал: Лягушат не хочешь? Ну, давай, говори!

Марина ещё помолчала и потом все-таки сказала: был.

Так был или есть? Марина прошептала: дай мне этих, твоих...

Санек дал ей двадцать долларов. Она спрятала их тут же за лифчик.

Ну? - уже грозно спросил Санек. Марина (успев кое-что все-таки придумать) сказала: есть. Санек удовлетворенно заметил.

Я так и думал. Я себя знаю. Ни одна девка пустая от меня не уходила, а она что, другая, что ли? Где он, ребеночек? У нее?

Тут Марина несколько возбудилась: прям, у нее. Не знаю, где... В Доме Ребенка или ещё где. Что, думаешь, она его домой отнесла? Нате, родители?

Санек приосанился.

Вот ты и узнай, зря, что ли я тебе лягушат давал!

Узнаю, - сказала Марина, но Санек, глянув на неё - не поверил: объегорит его сестричка родная, такая уж она есть.

Я, Марин, пожалуй, сам ей все скажу. Ребеночка возьмем, запи-шем, и будем жить-поживать. Я зарабатывать буду, на машине, устроюсь к какому-нибудь начальнику, полковник помо-жет. Чем плохо-то? И отец я ребеночка...

... Господи, мой брат - отец этого пащенка, которого я устраива - ла, а Наталья - моя родственница! Если бы тогда знать! А что, если действительно Саньку пойти? А ей в стороне остаться? В кон - це концов, Наташка теперь и мамочке своей может рассказать. Они, может, ей и посоветуют расписаться, а потом хоть завтра разво - дись: ребенок-то уже записан, не безотцовщина! Да, пусть Санек сходит, а она пока в стороне.

* * *

У Светланы теперь был ключ от Наташкиной квартиры. Прошло время, все сгладилось, и Наташка сама дала ей ключ, сказав, что рано утром и поздно вечером чтоб не приходили, а так - пожалуйс - та... Сегодня Светлана мчалась к Наташке довольная и почти счастливая, она достала говяжьей печени и сметаны, можно сделать отличное жаркое. Она влетела к Наташке на кухню и, сложив все в холодильник, присела на минутку отдохнуть. Вспомнила на досуге больного мальчонку, который клятвенно обещал ей устроить все с

Александром Семеновичем. Тем более, что мальчонке нужно было пройти ещё курс, чтобы залечить свой "сифон", как он называл.

Если бы он не пообещал насчет Сашки - шиш бы она сделала повтор - ный курс - лекарства доставать очень трудно, и как ни жалко мо - лодого человека, но она бы не стала на него тратить просто так дефицит...

Так она размышляла и вдруг услышала, как открывается дверь и чуть было не крикнула: я здесь, Натуля!

Но услышала мужской ещё голос и какой-то недовольный тон На - таши и решила притихнуть.

А в квартиру вошли Наташа с Саньком, который звонил - не доз - вонился и решил подождать Наташу в скверике.

И дождался. Но еле её узнал, такая она стала взрослая и ши - карная. Он даже вмиг подумал, что с этой телкой ничего у него не выйдет, хоть и есть у них общий ребенок. Он бы и не пошел-ребе - нок заставил. Будто кричал: "папа"! Санек чуть не расплакался.

Он подошел к Наташе уже у самого подъезда и спросил:

Не узнаешь?

Она равнодушно и отчужденно посмотрела на него и сказала: ко - нечно нет. Тогда он снял пилотку и сказал доверительно.

Я - Санек, Сашка, брат Маринки.

А-а, - протянула она, - ну и что?

Он рассердился, но виду не подал, а сказал:

Что ж, и в дом не пустишь? Я только из Германской Демократи-ческой Республики, с прохождения службы, а ты, как к чужому шпи-ону.

Наташа рассмеялась.

Ну конечно, проходи, что это я. Я тебя не узнала. Санек прио-санился: наверное, все будет в порядке, какая она сразу лас-ковая стала, как только его узнала. Они зашли в квартиру, и она спросила, так, без особого интереса:

Ну, как служил?

Служил в ГДР, вот, медаль получил за выполнение сложного зада-ния. Теперь приехал, и к тебе.

Наташа обернулась к нему, она доставала из чашки.

А почему именно ко мне? Ты у Марины был?

И он брякнул: был, - потом только сообразив, что этого гово - рить не надо. Попытался исправить.

Да я к ней на минутку, вещи оставить. Я ведь оттуда вещей понавез!

Да-а? - Безразлично удивилась Наташа. - Что - там хорошо? - Ох, как захотелось Саньку или вмазать ей по роже!

Там-то хорошо... Сейчас он ей скажет все, как есть! Только разгон нужен. - Натах, а чего ты на мои письма не отвечала? Сол-дату...

А почему я должна была тебе отвечать? Мы с тобой виде-лись всего лишь один раз. - Удивилась она.

Санек ответил со значением: редко, да метко.

Она непонимающе взглянула на него.

Я ведь к случаю, шампанского принес и висок... - и он взглянул на Наташу вопросительно.

Она ответила.

Шампанское я люблю, а водку не пью ни при каких условиях.

Санек раскрыл сумку, выгрузил виски, шампанское, французское

(там ещё специально купил), разные всякие банки красивые, водру - зил на стол.

Она вроде обрадовалась.

Ой, шампанское французское! И крабы! Я это все люблю! Умница, Санек!

Санек открыл шампанское, открыл банки, она разложила все по тарелочкам, А сама, будто и впрямь виделась с ним раз и безо всего, просто так.

Я ведь, Наталья, к тебе не просто так пришел. Я пришел предло-жить руку и сердце и все, что имею... - И вспотел от напряжения. ... Погнать? Думала Наташа, нет, все-таки человек делает предло-жение и вообще глуп от природы, что с него взять? Смех да и только! Но сказать надо так, чтобы понял и не обиделся!

Что за фантазия, Санек? Что тебе, мало девушек? Что ты вдруг меня вспомнил?

Санек набычился, поняв, что она ему отказывает и довольно на - хально. А ребеночка не видно и детских вещичек, игрушек нет. От - дала, стервоза, потому и сидит королевой. Ладно, он ей скажет, какая она королева.

Я, как человек честный, - начал было он, но Наташа уже раздра-жилась. - При чем тут твоя честность? Я никак не пойму. Что, ты мне что-то обещал и я тебя просила об этом? В чем дело, Саша? Мне некогда, я должна уйти, так что, извини меня... - И она встала, давая ему уже прямо понять, чтобы он сваливал.

Санек разлил шампанское по бокалам и затем сказал:

Этот бокал я поднимаю за то, что тебя люблю, никогда не остав-лю, потому что я лишил тебя невинности и, как честный человек, предлагаю тебе руку.

Наташу обдало жаром, что он мелет? Когда? Как? Придумал? Для того, чтобы все-таки влезть к ней в дом? Маринка там чего-ни - будь-наплела?

Она вскинула голову очень надменно:

Ты? Меня? Брось нести чушь! Если уж и лишил меня кто-нибудь... то только не ты. Так что отваливай, ну!

Санек разозлился: ax, вот теперь как! Он ей расскажет, хотя она и сама знает, а если не знает - узнает! Думает, он не пом - нит, пьяный был! Во-первых, не пьяный, это они нажрались, как зюзи. И она была хороша обблевалась вся! А может, она не пом - нит? Ведь и Маринка не знала!

Да ты погоди и послушай. Вы тогда нажрались вусмерть, ты бле-вала, я тебя в ванную отволок, ну и там, не сдержался, ты меня все Шуриком называла, меня ведь тоже Шуриком ребята зовут, это дома я - Санек, ясно? А не веришь, можешь бабку спросить, она все видела, из деревни её привезу, она расскажет, как все было, - подглядывала, прости её душу грешную. Вот так оно было. А кто после меня был, мне неинтересно. Главное, что я первый. Ну, вспомни-ка, кто тебя из комнаты вытаскивал, а ты вопила, что те-бе плохо? Кто тебя потом отмывал, в чувство приводил? А-а, мол-чишь? Вот и подумай. - Он хлопнул бокал шампанского, не дожида-ясь её, пусть посидит, помолчит, вон как с личика-то спала, вся спесь куда делась!

Санек был доволен. А теперь он ещё про ребеночка скажет, тут она запоет другие песни!

Наташа действительно молчала, будто лишилась речи, язык коло - дой стоял во рту... Так ей и надо.

Она вспомнила тот вечер. Силилась вспомнить подробности и смутно мелькнуло, что она кричала - Шурик, а чувствовала, что она только представляет Шурика! Это сейчас в ней возникло. А настоящий Шурик был потом, это она помнила. Какая-то разница в них была, в этих "Шуриках": в ванной и в комнате. Какой ужас!

Ее окружили, как волка. Загнали.

Голос вдруг у неё прорезался, хриплый и грубый:

Ты врешь. Все это неправда.

Агу, вру. А ребеночка куда моего дела? Я все про тебя знаю.

Так что, давай, не ершись, а пойдем подадим заявку, ты мне ска - жешь, где ребеночек, я его найду, запищу и все дела.

Наташа содрогнулась. Он и про НЕГО знает! Как действовать?

Это Маринка, сволочь, растрепала!

... Нет, они её не возьмут! И ублюдка пусть он берет себе, пусть

Марина везет Санька к этим людям!Она будет отказываться ото все - го! Кто ещё знает? Бабка? Она в деревне, из ума выжила. Нинка?

Нинке она отвалит такое, что та замолчит навеки! Нет, не возьмут они её голыми руками. Все страхи вдруг прошли, осталась - нена - висть.

Врешь, - сказала она, положила ногу на ногу и закурила.

Никакого ребенка нет и не и не было.

Не вру! - заорал Санек.

Не было ничего, понял? Тебе все в твоей армии приснилось. Девок не было - вот и снилась всякая мразь. Отваливай, понял? А то я милицию вызову.

Ее несло. От ужаса, от гадости, которая переполнила её всю, от этого посещения, от того, что было, что есть, и что ещё бу - дет. Она не сомневалась, что Санек отомстит, ну и ладно. Так ей и надо. А сейчас он уйдет!

Она схватила со стола бокал и шваркнула в стену, бокал проле - тел мимо Санька на сантиметр. Схватила пустую бутылку из-под шампанского и с диким, безумным взглядом занесла её назад, чтобы тоже шваркнуть, но метила теперь в Санька.

Он от страха наклонился и бутылка просвистела над ним. Она ещё что-то схватила, он видел, что её охватило безумие.

... Да она сумасшедшая! - Подумал он. Так-то бы он с ней спра - вился одним пальцем, а с сумасшедшей чего сделаешь? И он подхва - тился, рванул с пола сумку и был таков. Хорошо, дверь была при - открыта и он не возился с замком! Ненормальная! Да пусть катится к... матери! Вот ребеночка найдет, запишет на себя и все. Жалко ребеночка, растет сиротой...

Санек шел по улице и плакал слезами, вот ведь какая незадача вышла. И ничего не сделаешь! В милицию заявлять? Да она ото все - го откажется. Надо с Маринкой посоветоваться.

И он, плача и утираясь рукавом, поехал к Марине.

А Наташа села на пол и заплакала. Злыми слезами. И боевой настрой, злобный и безумный, не прошел. Она схватила телефонную трубку и, услышав Маринин голос, сказала, четко выговаривая сло-ва:

Ты меня слышишь? Так вот, я сейчас твоего братца вышвырну-ла вон с бреднями, твоими, конечно, сам бы он не допер. Знай. Ничего не было, никакого ребенка нет и не было. Вы все врете, чтобы из меня деньги тянуть! Попробуй ещё - такого получите, во-век не забудешь! И повесила трубку.

Телефон зазвонил тут же, но она легла на тахту и курила сига - рету за сигаретой. Она даже усмехнулась, когда вспомнила, как

Санек её испугался. Наверняка что-нибудь с Мариночкой они приду мают, вернее, Мариночка. Стало на минуту страшно, но потом поня - ла, что ненависть к этим двум, перешибла страх. Ну, убьют? Вот, маму и папу жаль, а себя ей уже не жаль давно и нисколько.

* * *

Светлана, чуть жива, выползла из Наташиной квартиры ещё до разговора с Мариной и поднялась к себе на этаж. Она вслепую наш - ла замок, открыла дверь и тут же по стенке сползла на пол, без сознания. Она даже не крикнула мужу, не успела.

Александру Семеновичу, который в благодушнейшем настроении пил пиво, послышалось, что открылась дверь, он подумал, что пришла Светлана. Но Светлана не входила и на кухню не прошла, значит - послышалось. Но что-то заскребло, - ясно он слышал.

Он решил взглянуть, кто там. Встал и открыл дверь в прихожую.

Его любимая Света валялась на полу бездыханная. Он кинулся к ней (умерла!) и стал смотреть ей в лицо. Нет, она дышала, еле-еле, и глаза были прикрыты. Он стал хлопать её легонько по щекам, приговаривая: Светочка, Светик, что с тобой, Светик!

Потом вспомнил про нашатырь. Побежал за ним. Принес, поднес к её носу намоченную тряпочку. Она вдохнула, закашлялась, открыла глаза, взгляд был отсутствующий.

Он ещё раз похлопал её по щекам, наконец-то она взглянула на него осмысленно, но с непонятным ужасом.

Александр Семенович, как только мог, тихо и мягко сказал:

Светик, жарко на улице, да? Давай я тебя отнесу в постель. Он бережно поднял жену и понес в комнату, положил на тахту, подсунул под голову думочку.

Врача вызвать? Она помотала головой, и из глаз её полились слезы.

Ну, вот это уже совсем не к чему, - сказал спокойно Александр Семенович, щупая пульс, который бился неровно и слабо. Да, серд-чишко подвело, но ведь Светка никогда не жаловалась на сердце?

Александр Семенович сунул ей в рот валидолину, она послушно взяла её под язык. Он молчал и смотрел, как она? Непонятно. И почему такие слезы горькие, даже лицо все исказилось... Что-то произошло, - внезапно пришло ему в голову. Конечно!

Что? Светка, что? С Наташкой? Она здорова?

Я... была... у Наташи... - медленно, с трудом, начала она Я продукты принесла... Ее... до-ма не было... Я... на кухню... И... тут... они.

Господи!, кто они? Наташка с кем-то? - Светлана кивнула. - С кем? С мужчиной ( догадался он), да? Светлана кивнула. Он продолжал дальше за нее, потому что видел, как трудно дается ей сейчас и речь, и сам рассказ.

Она тебя не видела? Нет? Ты была на кухне?

Светлана кивнула. Но он уже видел, что она немного набралась сил. Слезы перестали течь ручьем, отвердел взгляд.

Саша, с Наташей - беда. Парень этот - брат той Маринки... Он был... у Наташи - первый...

Сначала Александр Семенович не понял, но через секунду дога - дался и сказал:

Ну и что? Что - это для тебя так ужасно? Теперь не то время.

Это ты придумала себе дочь девственницу и зациклилась на этом, а она-живой человек, нормальный, и уже взрослый...

Это было давно, Саша, - сказала она уже совсем избавившись от пугающей неясности выговора. - До его ухода в армию. Она напи-лась. И произошло. Маринкин брат, я знала, что Маринка - дрянь, так и вышло (вот теперь это говорит Светка!). Но дальше! Она за-беременела и родила. - Светлана замолчала, он испугался, что она снова станет невменяемой, хотел хоть что-то сказать и ничего не смог, так как тоже почти лишился речи, во всяком случае, выска-заться он не мог. Наташка? Ребенок? Беременность уж ладно, но ребенок? - Где этот ребенок, - продолжала Светлана, - я не поня-ла. Но, конечно, не у Наташи. Парень вернулся , от Маринки, уз-нал и теперь требует, чтобы она вышла за него замуж и нашла ре-бенка.

Александр Семенович обрадовался, выйдет она, наконец, замуж и, может, все они успокоятся.

Ну и замечательно, - заулыбался он, - пусть выходит замуж, - видя ужесточившееся лицо жены, сказал примирительно: - Конечно, если она его не любит, то... Но ведь, наверное, нравился, раз уж так... - Он не посмел продолжать.

Дурак ты все-таки, - сказала безнадежно Светлана, - да она его ненавидит, она его чуть не убила чем-то, она его просто выкинула из квартиры и орала, как не знаю кто, на него. Извини, что при-ходится это говорить, но все произошло по обычной пьянке. Вот так. А ты вечно меня уговаривал, что пусть девочка ходит в обще-житие, туда-сюда, вот тебе туда и сюда. Но, я думаю, случилось это все у Маринки, и ребенок был...

Как был? Как! - закричал Александр Семенович. - Где же он? Ты что, свихнулась? Куда его Наташка отправила? Куда? И где её жи-вот, тоже извини, не могла же она родить двухмесячного...

Не забывай, мой дорогой (Светлана уже стала совсем Светланой, и это одно радовало её любящего мужа), что она исчезла надолго. Юг помнишь? Да какой там юг...

Она сделала аборт в это время, - твердо уверился и сообщил об этом жене Александр Семенович.

Я тоже так думаю, но этот... подонок, орал, что есть ребенок Она ему кричала: "Ты врешь! Вы оба хотите меня использовать", - или пользовать, я уже не помню... Как я доползла до квартиры, не знаю. Но он ей угрожает! Ты понимаешь? Она в опасности, и вот тут я не знаю, что делать. Надо идти к ней, говорить и пусть на время хотя бы она переедет к нам, у нас безопаснее и, скорее всего, ни он, ни эта Маринка не знают, где живем мы! Идем к ней.

И Светлана вдруг сказала:

Слушай, Сашка, а вдруг есть ребенок?.. Найти его, записать на себя, мы - не древние дед с бабкой, могли и родить... Уехать от-сюда, поменяться снова. И чтоб ни одна гадость не знала, где мы?.. Только вот где искать ребенка? Это к ней, только к ней! Идем. Пусть скандалит, что я подслушала, но мы хоть будем знать все.

Ничего мы как не знали, так и не будем знать, - сказал об-реченно муж. - Ничего она нам не скажет, раз уж столько времени не говорила. Знаешь, вдруг ободрился он, я думаю, там ребенка вообще не было или аборт. Да, скорее, аборт. Этот юг, эти день-ги, одно письмо. Да она наверняка была гденибудь под Москвой, а может, и в Москве...

Слушай, дай мне корвалол!

Александр Семенович помчался к аптечке и, капая в тиши - не кухни корвалол в рюмочку, вдруг вспомнил!.. Господи, как же он замордовался, что мог забыть такое! С чем он ждал Светку и что, может быть, каким-то боком поможет и Наташке!

Светка! - ринулся он из кухни. - Светка! - влетел он в комна-ту, расплескав по дороге половину лекарства. Светлана с ужасом смотрела на него, потому что он выглядел вовсе сумасшедшим, - что еще? Александр Семенович прямо с рюмочкой плюхнулся в кресло.

Он обратил на неё счастливое лицо:

Светка, тут с тобой, со всеми нашими бедами, я совершенно за-был о том, что меня же вызывали в МИД! И посылают в Африку! Вспомнили же! И надолго посылают - Светлана опять чуть было не лишилась сознания, теперь от радости и оттого, то ощутила - вот оно решение, Бог услышал её молитвы, а больной мальчонка, так кстати появившийся все-таки не соврал, когда по обещал ей пого-ворить с отцом.

Санечка, родной, поздравляю тебя, - и она, как последнее время частенько бывало, заплакала, а потом зарыдала.

Александр Семенович растерялея:

Ну что, опять корвалол нести? Слабенькая какая она стала, Светка, а была! Ух! Будешь слабенькой при всех "подарках", - по-думал он и стал её утешать молча, поглаживая по спинке, целуя в волосы...

Вот теперь мы пойдем к Наташке и объявим ей о моей поездке. В конце концов, я поеду скоро, - мне сказали, - пораз-нюхаю там и позову вас или, в крайнем случае - Наташку в гости на лето. Скажи, что плохо себя чувствуешь и чтоб она к тебе пе-реехала, а то ты боишься за себя. Так? По-моему, выход найден и не надо ничего говорить ей ни о чем. А там видно будет. Сейчас я сбегаю за шампанским, тортом и пойдем. А ты приведи себя пока в порядок.

Светлана подумала, что он уйдет кстати, она позвонит мальчон - ке. Сашка ушел, а она позвонила. Парень оказался дома и обрадо - вался, когда она сказала, что лекарство у нее. И потом спросила как бы невзначай, уточнитв: мы же с дочкой едем. Мальчонка за - мялся немного, но сказал, что кажется и они, но он должен прояс - снить это окончательно.

До завтра успеете? - спросила Светлана.

Успею... - несколько опять замявшись, сказал мальчонка. Но она знала успееет. За то, что она для него сделала и ещё сде-лает, он все успеет. В общем, когда Александр Семенович пришел из магазина, Светлана была почти нормальной, чему он несказанно обрадовался, вот ведь дурень - забыть! Но он так испугался, ког-да увидел её, лежащую без дыхания в прихожей, что все вылетело у него из головы. Какая там Африка! Лишь бы Светка была жива и здорова. И Наташка, конечно, тоже.

Светлана и Александр Семенович договорились, что сначала пой - дет Светлана. Она настояла на этом - ну, вдруг Наташка ей, мате - ри, расколется! А он пусть придет через полчаса!

Звонок в дверь. Светлана решила почему-то не открывать дверь своим ключом, чтобы не напугать Наташку, а напугала звон - ком ещё больше. Наташа подумала, что вернулся Санек и подошла к двери, прислушивалась, - что ему сказать? Наверное, что она вы - зовет милицию... А мать с той стороны учуяла легкие шажочки и поняла, что дочь подошла к двери и прислушивается кто это?

Всетаки она - балда, она, Светлана, надо было нормально войти с ключом! И она сказала, как можно более весело:

Натуль, это я, ключ забыла! Наташа открыла и тут же собралась-выпроводить маму, потому что не готова она сеейчас к любому раз-говору.

Но Светлана сама прошла в комнату, минуя дочь, которая все ещё стояла в дверях, как бы не выгоняя, но и не приглашая, - в за - торможенности, но Светлане это было понятно. Она села в кресло и сказала Наташе:

Садись и слушай. Отца твоего, наконец-то, отправляют за грани-цу! (Умолчав почему-то, что в Африку).

Светлана по-прежнему развеселым голосом сообщила.

Мы с ним. Я - как врач, ты - машинистка-стенографистка! Вот так, моя дорогая.

Наташа обалдела самым натуральным образом.

... Как? И она? Она сможет отсюда убраться и никто никогда её не найдет? Неужели это может быть правдой? И именно сегодня!

Мама! Мамочка! Скоро? Мамочка, родная моя... - И залилась слеза-ми, которые забыли давно дорогу к её глазам.

А Светлана, тоже заливаясь слезами, гладила её и приговарива - ла.

Деточка моя, деточка, скоро. Скоро мы уедем отсюда! Я сейчас же найму тебе учителей, с английским, стенографией, у меня есть ходы к самым лучшим!

Наташа все плакала и повторяла: скорее, я хочу уехать скорее, мне так плохо, мамочка, мамочка!

Светлана тихо спросила.

Ну, что с тобой, деточка моя, что? Откройся мне... Наташа ус-лышала в вопросе какой-то подтекст и замкнулась. Светлана по-няла, что момент прошел. Ну и ладно. В конце концов, они уедут, все забудется. Начнется новая жизнь... Тут открылась дверь и вошел отец. С бутылкой шампанского, тортом, и букетом цветов. Улыбающийся, добрый, родной!

Они сели за стол, улыбались друг другу, болтали и были счаст - ливы. Насколько могли.

* * *

Санек, конечно, поехал к Марине. Она открыла дверь с каменным лицом.

Твоя "невеста" звонила. Наговорила гадостей выше крыши. Что, погнала, как последнего?

Санек все ещё был в шоке от Наташкиного приема и только кивнул.

Рассказывай, - приказала Марина, когда они сели за кухонный стол и выпили.

А чего рассказывать? - спросил убито Санек. - Она от всего от-пиралась. Говорит - врешь и все. Врет, мол, и бабка. И ребеночка никакого не было. И что мы с тобой её захомутать хотим (Марина аж задохнулась от злости. Вот сволочь! Эх, Марина, тоже задним умом крепка, надо было с неё расписки брать с подписью, да с числом, и за что деньги! Но теперь поздно! Ну, ладно, ещё не ве-чер!). - Ясно-понятно. С ней. - А ты что? - спросила она со злостью, - курицей мокрой гляделся Санек. - Ты-то что? Мужик. Из ГДР! Полко-овника он возил! Придурок!

Санек обиделся.

Че ты ругаешься? Попробовала бы сама! Знаешь, какая она беше-ная? Я её хотел приструнить, так она сначала бокал об стенку ша-рахнула, а потом бутылкой шампанского в меня запустила, как я жив остался!

... Ну, что тут поделаешь? Чудак на букву "м". Эх, не Маринка там была! Скрутила бы как миленькую, заорала б:" убивают!" Да мало ли что! Мамаша там её и папаша живут. Можно было бы к ним явить - ся. Пусть не решилось бы дело в пользу Санька, но дерьма бы На - ташке пришлось лопатой разгребать! И сейчас не поздно! Поехать, что ли? Нет. Поздно. Что-то бы другое придумать.

Она обернулась к Саньку, - наливай еще, что сидишь, как зас ватанный!

Санек налил. Он обиделся на Марину: хорошо ей распоряжаться из своей квартиры! Да пошла она, эта Наташка, куда подальше.

Он так и сказал. Марина покачала головой.

Не-ет, дружок-пирожок, шалишь! Так не бывает, чтоб я оскорбле-ния терпела! Я не ты! Не бойся, сечас мы к ней не поедем. Ты вот что - ребенка хочешь забрать или так, треп? Просто хотел на бо-гатенькой жениться и в Москву перебраться? Так хочешь или нет, папаша хренов?

Санек ответил, опустив голову:

Конечно, хочу (хотя хотел ли он этого? Скорее - нет, чем - да.

На кой ему на руки ребенок? Вот если бы её вместе с ребеночком, тогда, конечно!).

Марина усмехнулась.

Ладно, это уже неважно! Важно ей соли на хвост насыпать, пусть не задирает, не с чего. Ты сиди, я сейчас по своим каналам этого ребеночка разыщу! Да не тебе в руки. Мы и её, и мамашу с папашей этим делом к ногтю прижмем! Сами запросят тебя дочечку в жены взять. Такой можно скандалец устроить! Ого! Марину они не нюха-ли!

Лерка оказалась дома и Марина, пощебетав с ней обо всякой ерунде, сказала, что мечтает связать себе платье, она, мол, при - едет и пусть Лерочка её отведет к Марье, соседке. У Марины и мо - хер есть, изумительной красоты, из "Березки"! У неё - бирюза с белым.

Лерка зашлась и попросила Марину достать ей тоже. Конечно,

Марина достанет, о чем разговор!

Но тут Лерка загрустила.

Знаешь, вот только новую вязальщицу надо искать...

Как? - Не веря слуху, почти крикнула Марина. - Что, померла твоя Марья?

Нет, - сказала Лерка, - они переехали и неизвестно куда, и никто не знает. Она, Лерка, подозревает, что кормилица ихнего подкидыша,Надюшка-соседка но у той рот на замке, ничем не достанешь. Не знаю - и все тут.

Марина спросила довольно твердо.

Что, совсем никак не поддается эта дура?

Совсем, - ответила Лера.

Марина быстро закончила разговор. Прокол. А как хотелось на - казать Наташку! Не за Санька, нет! За себя, за свое достоинство.

За себя - пусть Санек бьется, да и не будет он. А она будет! На - до пойти выпить, чтоб мозги быстрее заработали.

Она пошла к Саньку. Сидит, рожа красная и в бутылке убави - лось! Налетела на него, обругала пьяницей беспроким, она за него бьется, а он квашня квашней. На что он опять стал твердить о том, что плевал он на эту девку и ничего ему не надо.

Не надо! - Заорала Марина, уперев руки в бока, ни дать ни взять, торговка на базаре. - Не надо ему! А в деревню обратно ехать и в дерьме валяться надо? На ферме мешки с кормами тас-кать? Бабке воду из колодца переть и Ларискиных сирот кормить? Это надо? А тут у них как сыр в масле кататься будешь, дурила. Пальцем надо только шевельнуть, а ты уже готов спекся! Мужик называется, только и умеешь детей настругивать! У-у, я б тебя тоже сейчас по башке треснула!

Санек расстроился. Чего Маринка ругается? Конечно, кто хочет в деревню? Но как эту Наташку к рукам приберешь? Побить если?

Еще в милицию загремишь. Не, это дело не для него.

А Марина решила, что Санька надо сплавлять в деревню. От не - го, как от козла молока. Нюни пьяные распускает. Пусть отвалива - ет!

Короче, хватит на моей шее сидеть, надоел! - Заявила она.

Никакого проку! А если считаешь, что много подарков привез, так я узнавала: никакое это не золото, и даже не серебро, а обыкновенная паршивая бижутерия, там, наверно, в каждой мелочной лавке продают за гроши!

Ребеночка сплавили моего, а я теперь виноватый! Пошли б вы все! И мужа у тебя нету, где он? Видом не видел и слыхом не слы-шал! - Орал и Санек.

Ну и выметайся, да поскорее! - завопила Марина.

Санек отбыл в ссоре.

... Ну и ладно, думал он, все равно ничего с Наташкой не получи - лось бы, и сыночка, может, и нет. Поедет Санек в родную деревню

Супонево, там Татьяна уже подросла. Девка-кровь с молоком, не чета этой злыдне тощей.

* * *

Наташа смотрела в иллюминатор самолета и думала.

... Вот она оставила все за бортом. Никто её не найдет. Она летит в новую жизнь. В новую ли? Да в ту же, старую, потому что она сама остается собой и все другое, что она знает и помнит.

Светлана и Александр Семенович были несказанно рады, что все осталось там. И они увозят, уносят свое любимое чадо от ужасов, стрессов и всего подобного. "У нас будет новая жизнь", - тверди - ла Светлана, - как одна из литературных героинь - "мы увидим небо в алмазах..." И они заставляли себя в это верить.

АФРИКА.

Прошло с полгода. Все уже устроились по местам. Папа-третий сек-ретарь, мама врачует. Тут она и терапевт, и экстрасенс. Мама - молодец, всегда и везде находит себя. Наташа тоже работает, под началом страшной старшей мастодонтши, - Клары Ивановны, которую посол, говорят, таскает за собой по всем странам и океанам. Не-заменимая, наверное, сплетница. Посол вроде бы - ничего, как го-ворит папа, современный, не старик. Первая мадам, как английская леди, суха, высока, с уложенной волосок к волоску прической, - черноволосая востоковатая дама. Может быть, даже красива, но уж очень вся сделана. Жара, кругом черные, которые то ли пляшут все время, то ли возмущаются, какие-то митинги, на которых орут или поют, или то и другое, или же одно и то же. Песок,желтый песок, и пыль от этих толп, которые шастают по улицам босиком...

Наташа работает немного, потому что стенографию ведет сама

Клара Ивановна, ей не доверяет, она только машинистка. Да и то не полный день, что тут за документы! Ерунда всякая. Даже Наташа это понимает. Возможно, что-то важное печатает сама Клара Ива - новна, по ночам? Наташа чувствует, что эта старая слониха её еле терпит. Конечно, будь она Кларой Ивановной, она бы такую Наташу вообще ненавидела. Но обращается она к Наташе только - Наташень - ка.

Больше всего Наташа любит мавританский дворик на задах посоль - ства. Там пальмы, узорная плитка под ногами, цветы и почти всег - да никого нет. Посольские дамы любят солярий или прохладную гос - тиную с телевизором, кинозальчиком рядом, автоматами для игр и всякой всячиной. Там же бар с кофе и напитками. В мавританском дворике тишь и скука, - так считают дамы. А для Наташи это единственное место, где она может существовать. От скуки она взялась за книги, к которым раньше была совершенно равнодушна, как к музыке и живописи. Ничто её не интересовало.

Может быть, потому что слишком рано мозги её бедные были заняты совсем-совсем другим.

Дамы в гостиной, куда изредка заглядывала и Светлана, не любя эти посиделки, но зная, что они ей необходимы, высказывались ос - торожно, что дочь у неё прелестная, но такая затворница, что ей стоит обратить на это внимание.

Светлана улыбалась и говорила, что, во-первых, это возрастное, во-вторых, Наташа всегда была тихой девочкой, с ней забот не бы - ло никогда и она вовсе не волнуется. Конечно, говорили дамы, выйдет замуж, родит ребенка и столько забот появится, что ника - кие книги в голову не пойдут. Светлана улыбалась и кивала. Так вот они и жили в этой Африке, в посольстве Союза, вызывая любо - пытство, в лучшем случае, а в худшем-неприязнь своей обособлен - ностью и тем, что все трое здесь, надо же, и дочку сюда перета - щил! Видно, где-то рука...

В тот день, который уже клонился к вечеру, Наташа сидела в своем дворике в наушниках и слушала Руссоса.

Кто-то тронул её легко за плечо. Она обернулась. Перед ней стоял молодой человек, крепкий, невысокий, с живыми смешливыми глазами, коротким носом и ослепительной улыбкой. Он был похож на какого-то киноактера. В посольстве таких не было. Он что-то го - ворил, и Наташа из вежливости сняла наушники: - Что?

Молодой человек, видимо, повторился:

Какие люди и без охраны!

Наташа привычно улыбнулась и вопросительно посмотрела на него. Молчать. И все узнается само.

Здравствуйте, фея здешних мест, - начал молодой человек, но не развязно, а как бы с пиететом. - Позвольте представиться. Алек-сандр, просто Алек (Господи, кажется, это имя будет преследовать её всю жизнь.

Она сразу как-то захолодела, и молодой человек ей не понра - вился.

Я сын здешнего высокого Посла. А вы?...

Наташа. Дочь третьего секретаря, - в тон ему ответила Наташа и хотела снова надеть наушники (если он - сын посла, так она долж-на для беседы с ним прекращать свои занятия? Нет уж!), но моло-дой человек опередил её и спросил:

Скажите, почему вы такая хорошенькая и такая суровая? - Харак-тер такой, - ответила Наташа, - и потом, я занимаюсь.

Простите, что помешал. Вечно я не вовремя. Всю жизнь. Тоже та-кой характер, - попытался опять навязаться на легкий разговорчик сын высокого посла, но Наташа не собиралась с ним беседовать. И потому, улыбнувшись, по этикету - сказала:

Сожалею.

Алек весело рассмеялся:

Удаляюсь, но предупреждаю, что мы все равно увидимся, Наташень-ка, и не раз. В резервации не видеться невозможно!

Наташа как-то перестала слушать музыку и задумалась над появ - лением этого "высокого сына". Что он человек с юмором, и с иро - нией относится к своей роли - это видно, и это неплохо. И моло - дой, может быть, и поболтать когда-никогда будет с кем, а то ведь вообще - пустыня. Но он ей и не понравился. Чем? (кроме имени...). Она поняла, - тем, что она ему понравилась. Ей странно неприятно было, что она кому-то нравится или может понравить - ся... Если бы это было просто - понравились друг другу, даже па - рень с девушкой, но не для того, чтобы потом... Вот что её разд - ражало и раздражило сейчас. Ухаживания, потом зажимухи, потом

- дальше-больше, и придет все к одному и тому же, о чем она без отвращения не могла вспоминать. И так будет всегда, она это по - нимала. Этот нездоровый блеск в глазах мужчин она встречала с дрожью брезгливости.

Светлана, конечно, узнала о приезде сына посла. О такой круп - ной фигуре, как посол, дамы не сплетничали, но недомолвками и намеками говорили, что сынок после окончания МГИМО уже где-то работал в соцстране и там сильно набедокурил, выпил чрезмерно на приеме, была большая буря, но посол, естественно...

Светлана подумала, что, конечно, посол единственного сына в беде не оставит. Она видела этого мальчика - ну, ему уже за двадцать пять, так она определила, - очень милый, обаятельный... У неё тут же прожектором вспыхнула мысль: вот бы Наташке... Вздохнула. Но это такой труд! И неизвестно-каков результат. Сын посла, значит, в своей "деревне" женится, так принято. Но больше её беспокоила

Наташа. Она была так отчуждена от жизни в связи, конечно, с её историей, что даже намекать надо осторожно и не намекать вовсе, а как-то выведывать, как он ей... Уж, конечно, они случайно ви - делись, здесь деваться некуда. Главное, Александру как можно дольше здесь продержаться, чтобы Наташка все забыла и ТАМ её потеряли окончательно.

Наташу действительно "потеряли". Потеряла Марина.

Она опять позвонила Лерке и сказала, что заедет.

Приехала, купила у Лерки какой-то шарф, дорогущий. Потом в трепе спросила опять про Марью. Лерка покачала огорченно головой

- нет, не узнать. Марине пришлось намеками и полунамеками дать этой дуре понять, что Марья интересует её и по другой причине.

Кажется, случайно, она познакомилась с матерью мальчишки, кото - рого ей подбросили, и что она, эта мамаша, ужасно хочет узнать хоть что-нибудь о сыночке. Девица из богатеньких, и клянется, что если кто-нибудь найдет её мальчонку, то получит вознаграждение. Вот Марина и подумала, что хорошо бы все-таки узнать, где этот младенец. Они с Лерой могли бы поделиться. У Лерки ззагорелись глаза.

Она и раньше чувствовала, что тут есть ещё что-то, кроме жела - ния связать платье!

Хорошо, - улыбнулась понимающе Лера, - попробуем для этой хорошей мамаши, но сразу ей скажи, что стоить это будет немало!

Марина охладила несколько её пыл:

Сначала надо узнать. А то пока мы делим шкуру неубитого медве-дя. Но узнать надо. Девка эта очень убивается, мне, малознакомой женщине, рассказала. Она говорит, что всем рассказывает, лишь бы найти.

Лерка уверила: "Сделаю. Что, я эту Надюшку не обману? Как раз!

Я-то ведь думала, что платье... Потому не очень и старалась".

Марина приехала от Лерки окрыленная. Она чувствовала, что Лер - ка расшибет себе башку, но адрес достанет. Лерка так же любила денежку, как и Марина. А что без них делать? Влачить жалкое существование? Быть хуже всех? И все-таки устроит она себе маленький кайф - позвонит Наташке и попугает её маленько, пусть подрожит семейка в мелком ритме!

Позвонила. Никто не ответил. Марина позвонила позже, потом совсем поздно... Никто не отвечал. Странно. Надо проехаться туда. Завтра воскресенье, вот можно и прогуляться, заодно зайти на Минаевский рынок, купить зеленушки и ещё чего-нибудь, рыночек маленький, но хороший. Назавтра она собралась, оделась как следует, перстень с аметистом на палец, - пусть видит и вспоминает: - и поехала к Наташе. Не раскладывала разговор с ней по полочкам, как получится. А получится здорово, настроение у Марины было боевое. Звонила она в дверь долго, поражаясь, что Наташки ни вчера, ни сегодня нет. Что это она и не захо - дит? И не ночует?

Соседняя дверь открылась, и выглянула девчонка лет двенадца - ти:

Вы к Сафоновым? Они уехали, - сообщила девчонка с удоволь-ствием. - В Африку. Все уехали. Надолго.

Марину громом и молнией ударило, и она, ушибленная, так и сто - яла, глядя, на девчонку бессмысленным взором. Та видно испуга - лась странной тетеньки и быстро закрыла дверь, перед тем крикнув в щель: - И адреса никто не знает! В Африке!

Марина не пошла ни на какой Минаевский, а стала ходить по ули - цам, курить и приходить в себя, что было довольно трудно.

... Блин! Всегда у неё все наперекосяк! Ну почему судьба к ней так несправедлива! Маринка-то думала, что она вытрясет Наташку, но фиг-то. Наташка в Африке! Вот сучка! Ребенка здесь бросила, не спросив ни разу, где он, что с ним, жив-помер? Деньги давала, а может, Марина их по праву себе? Пусть Санька - дурной, но пришел он к Наташке с добрыми и честными намерениями. Марина его не настропаляла. Так та его чуть не убила! И опять ничего. Жирует, блин, среди пальм, с негром каким-нибудь кантуется! Но позванивать надо. И через год достать можно. Марина немножко повеселела и пошла своей нормальной походочкой-походкой, на которую все мужики реа гируют.

* * *

Прием в посольстве был в разгаре - фуршет, по-заграничному. И это всем нравилось. На одном столе стояли разнообразные бутылки на все вкусы, на другом, - закуски, бутерброды, салатики, кто хо - тел - мог пить кофе, чай. Мужчины, да и дамы, не оставляли стола с напитками. там все время стояли по нескольку человек.

Сам посол был непьющий и ходил от группы к группе с бокалом колы (хотя те же гостиные дамы, говоря о том, как приятно, когда глава посольства непьющий, намекали тонко, что когда-то он был не такой и даже при большой руке попал только в Африку, но завя - зал, и теперь готов в любую Европу).

Наташа пришла позже, Алек вошел следом за ней.

Наташа! От души отлегло. Я думал, милая Клара вас сегодня не выпустит! Давайте выпьем маленько. Вы как насчет спииртного? Ага, вижу, не очень. Но бокал-то шампанского можно? А то ведь мы со скуки помрем!

Наташа поколебалась, но выпила. Осмотрелась. Папа стоял в компании мужчин попроще и что-то им рассказывал, уже раскрасневшийся и веселый. Мама? Мама была поблизости от Алисы Николаевны, послихи. Наташа немного разозлилась: вечно мама напрашивается на всякие знакомства, ну что за характер!

Алек, видимо, заметил, как изменилось лицо Наташи, потому что

Сказал, - Наташа, разрешите вопрос, - и поднял руку, как в шко - ле, на уроке, отличник и пай-мальчик.

Она улыбнулась: - Разрешаю.

Что вас сделало столь суровой? И к мужчинам тоже, по себе заметил. Несчастная любовь в четвертом классе к учителю физкуль-туры, с культей вместо правой руки? Она его за муки полюбила. Так?

Трепач он, конечно, этот Алек, но ничего, как-то тормошит её, знал бы, какой учитель физкультуры... Но она с улыбкой ответила:

Отгадали, только культи у него не было, а просто с головой плохо.

Алек вдохновенно воскликнул:

Слушайте, Наташа, мне пришла гениальная идея! Давайте выпьем на брудершафт! Да без поцелуев, без поцелуев! Я уже вижу вашу скисшую мордашку - с этим ещё и целоваться?! Что, не так?

Наташа ничего не ответила, они выпили на брудершафт, и Алек чмокнул её в щеку.

А Светлана Кузьминична мило беседовала о чем-то с послихой, рассматривая послихин браслет. Наташа разозлилась:какая же все-таки мама проныра! Алек давно уже что-то говорил, она оберну - лась к нему и услышала:

Смотрите, ой, прости, смотри, наши маман спелись! Я думаю, на почве камушков, моя маман просто ненормальная. Знаешь, как гово-рят суперженщины - я люблю драгоценности и мужчин. Так вот, ма-ман моя наполовину супер, она любит только драгоценности. - Все это он сказал с большой долей иронии, и Наташе показалось, что он очень прохладен к своей маман, как он её называл.

Моя мама тоже их любит... - сказала Наташа правду. Единствен-ную пока.

А ты? Прости, что я на "ты", но брудершафт закон железный...

Наташа снова улыбнулась, но искренне: что-то в этом парне было и славное. - Я их терпеть не могу. Вот, единственное, что я люб - лю и ношу, - и она приподняла иконку в пастельных тонах, висев - шую на цепочке, на шейке. Алек осторожно взял её, не коснувшись

Наташи (это она отметила) и посмотрел.

Уникальная, - сказал он, - если ты любишь только такое, то твой будущий муж, бедолага, надолго тебя покинет. Будет смотреть на небо в решеточку и вспоминать тебя.

Я же не говорю: только такое. Я говорю - только эту, - стала оправдываться Наташа и сразу стала проще, нежнее, моложе. ...Непонятная девочка и презанятная. Надо за ней приударить.. Мне она начинаеет нравиться где-то как-то... Плохо. Вслух же он сказал:

Что ж, если они нашли друг друга, то и мы тоже. Пошли погуляем по этому зверинцу, из конца в конец. Любопытное зрелище, - малень-кий, почти карманныый зверинчик. Форвертс!

И они пошли прогуливаться меж толпы, насмехаясь и перешептыва - ясь, те, кто не был сильно пьян, отмечали: сын ухаживает за доч - кой третьего. Может быть, она и красавица, но нелюдимка, нет в ней симпатии и обаяния. Холодна, как фигура в парке (никто не хотел сказать - как статуя. Еще чего)!

Но сами они этого не замечали, потому что Алек сумел развлечь Ната шу, сообщая разные шутки про кого-нибудь из гостей, посмеиваясь над слабостями. В общем, он старался вовсю не завлечь, но хотя бы заинтересовать на вечер эту странную красавицу, совсем же юную! - он узнал, что Наташке всего восемнадцать лет.

А Светлана с послихой, то бишь Алисой Николаевной, говорили действительно о "камешках". Светлана давно заметила пристрастие послихи к драгоценностям: пальцы Алисы были унизаны перстнями, один на другом, и не дешевкой, на шее - цепи, в ушах всегда раз - ные клипсы, серьги, и браслеты, браслеты. Она была увешана в этот вечер, как елка. Светлана же надела крупный бриллиант в кольце и чуть поменьше в серьгах.

Когда они очутились друг возле друга, Светлана увидела, как послиха со страсттью почти физической смотрит на её бриллианты.

Тогда она, улыбнувшись, сказала: - Я все время гляжу на ваш изу мительный браслет (так она давала понять этой курице, что не та смотрит на нее, а Светлана в диком восторге от её цацок), это, видимо, алмазные вкрапления, а в середине лунный камень?

Алиса изумленно посмотрела на нее: надо же, разбирается эта врачишка! Да и у самой в ушах и на пальце целое состояние! - Это лунный камень, действительно, но очень редкий. Никто, не специа - листы, конечно, не мог определить. Вы любите драгоценности? - спросила с придыханием Алиса. - Я обожаю.

А я, честно говоря, не все люблю. Вот в ушах у меня любимые серьги. Бабкины еще. Она передала их маме, а мама - мне. Ну, а я - Наташке.

Алиса перебила ее: - Да, да, я уже обратила внимание, какая прелестная вещица у вашей дочери на шейке. Ей так идет!

Светлана зарделась, заметила, курица!

Это тоже из наследства. Мои бабка с дедом были люди состоя-тельные, из простых, правда, но вышли в кое-какие слои. Ну, и вот...

А что у вас есть еще?

Светлана ни разу не видела на Алисе камею - или она их не лю - бит, или у неё нет. - У меня?.. - она как бы припоминала. - Ка - мея-брошь...

Алиса задохнулась: камея! Она мечтала о камее-броши, но как-то все не могла купить - то не было, то слишком дорого. Она даже просила знакомую продавщицу оставить ей камею, но они скоро уехали.

Камея? Это мое любимейшее!

Светлана удивилась:

Да? А вы знаете, я как-то не разбираюсь в камеях. Я бы даже сказала не понимаю их. Вернее, не очень люблю.

Что вы, что вы! - почти завопила Алиса. - Это такая прелесть, это так изысканно!

У вас есть камея? - спросила Светлана, уже зная ответ.

Алисе очень не хотелось говорить, что камеи у неё нет, но приш - лось, так как она уже кое-что надумала. Но Светлана опередила ее:

Если у вас нет, а я её не люблю, то я просто подарю её вам. Когда у вас день рождения? - Хотя знала!

Алиса смущенно (якобы!) ответила:

Тринадцатого, но я ни за что не возьму такой дорогой подарок, я могу её у вас купить. Причем за настоящую цену! Назовите её, - она вся тряслась от жажды иметь камею.

Светлана замахала руками: - Что вы, Алиса Николаевна! Да я знать не знаю её цену! И я в них не разбираюсь. И Наташка тоже.

Я вам её дарю и разговор окончен, хорошо?

Алиса зажеманничала: - Ну, что вы, мне так неловко... Ну, хотя бы какую-то цену...

Светлана сказала примирительно: - Ну, за самую символичес - кую...

И они расстались очень довольные друг другом.

Но не такая уж и курица была Алиса. Это Свете все ещё каза-лось, что она умнее и хитрее всех. Алиса смекнула, что подарок этот значит что-то немалое. Она подумала, что Светлана Кузьми-нична будет просить за мужа, он здесь полгода, но Игорь что-то им не очень доволен. Надо, думала Алиса, как-то настроить Игоря, что, мол, порядочный человек, этот Александр Семенович, и что это в их деле немаловажно. Кстати, дочка у них весьма привлека-тельная девица...

Утром они, как всегда, с Игорем пили утренний кофе. Алек дрых, кончно, как он обычно делал в свободные дни. Игорь читал газеты.

Но он вдруг отложил газету раньше обычного и, задумавшись как-то грустно, сказал:

Алиска, мы прокакаем чудное место для нашего оболтуса. Европа!

Алиса не произнесла ни слова. Ждала, что он продолжит.

Там нужен женатый человек. Альку надо отправлять в Москву, пусть там с этой своей девушкой пообщается. Ты ведь говорила, они учились вместе. Место может уйти. Ладно, мне пора.

Подожди, - веско сказала Алиса. - Он с удивлением посмотрел на нее, но остался, снова сел в кресло.

Алиса закурила:

Ты вообще ничего не видишь и никого не знаешь!

Игорь Иванович даже не обиделся от удивления:

Как? Я ничего не знаю? И никого? В посольстве, что ли? Ха-ха! саркастически произнес он.

Это я должна сказать "ха-ха"! Потому что у тебя под носом хо-дит невеста для Алека, да не худшая, а ты о какой-то девушке в Москве бормочешь, на которую Алек и не плюнет даже. А тут... Она ему нравится! Я это вижу!

Бог мой! Да о ком ты говоришь: - вскричал Игорь Иванович, уже несколько раздраженный.

Алиса сказала почти по складам: Дочь третьего, Александра

Семеновича Сафонова. Ну, вспоминай, вспоминай... Я, конечно, счастлива, что мой муж не обращает внимания на юных красоток, но все же... Игорь!

Да, он вспомнил миленькую блондиночку, которая один раз сте нографировала, когда заболела Клара, и как-то встретил её на приеме, вернее, увидел...

Ну, я вспомнил, ну и что? Как мы это сделаем? И потом тут, на глазах у всех. И вовсе я не уверен, что она так уж нравится Аль-ке.

Поверь мне, - сказала Алиса, кладя руку на его руку, - по-верь мне, Игорь, нравится. И мне, кстати, нравится её мать, ми-лая женщина, прекрасный врач, по отзывам, отец-добрейший и поря-дочнейший человек (Игорь снова поморщился, опять Алиска лезет не в свое дело. Ну ладно, девочка их... Хотя... Но Алиска много се-бе позволяет. И будет позволять, с грустью подумал он, потому что перечил жене очень редко. Она редко ошибалась в своих оцен-ках и во многом другом), я тебе говорю-добрейший и порядочней-ший, что в наше время важнее любых самых деловых качеств. А де-вочка не просто миленькая, дурачок ты мой, а красавица.

Да? - удивленно переспросил Игорь. - Красавица? Хм...

И при этом знает стенографию, машинопись, английский, учит французский и вообще очень образованна... Думаешь, не знаю? Она уходит в мавританский дворик и там читает, занимается, слушает музыку... Я все знаю в подвластной тебе империи, а ты-то дума-ешь, что главное - политика. Главное, я сто двадцатый раз твержу тебе, это люди, которые тебя окружают...

Ладно, ладно, - заворчал Игорь Иванович, - ты уже села на свою лошадку: учить меня и поучать. Так что там с девчонкой? Как её зовут и что будем делать? Только в темпе, мне уже пора, - и он взглянул на часы, - ого!

Что будем делать - знаю я. Тебе можно и не знать. Относись только к Александру Семеновичу помягче и присмотрись к нему пов-нимательнее. А зовут девочку Наташа. Ты говорил Алеку о Европе?

Нет еще, - сказал обеспокоенно Игорь Иванович, - А что - надо?

Просто в его присутствии посетуй, что место...Да ради этого можно и на Кларе жениться! Ладно, ладно, не строй обиженное ли-цо, знаю, что любишь её, почти как меня... Так вот, посетуй, что пропадает такое место, потому что оно для женатого, спокойного, непьющего человека. Мол, если бы Алек был таким человеком, то все было бы о'кей. Понял? И все.

Днем в гостиной мать и сын вели нешуточный разговор. Алиса те - перь мечтала, чтобы Алек женился на Наташе. Наташа вполне реаль - ный вариант, и со знаком плюс. Думается, девочка без ума от Але - ка, он такой импозантный, остроумный, красивый, наконец, воспи - танный. Уж она над этим потрудилась. Ну, бывают заскоки, но если она себя умно поведет, - а она девочка явно неглупая, - то

Алька не станет пить и никаких недоразумений не будет.

Послушай меня, сын, - сказала она серьезно, - Папа мне сегодня сказал, что есть место атташе в Европе и пока оно свободно, ты мог бы там оказаться. Если женишься. Слушай дальше. Европа - это, может быть, один раз в жизни, пока твой отец на коне! Но ты должен жениться...

Алек засмеялся:

За этим дело не станет! Женюсь, хоть завтра!

На этой девочке? Наташе? - осторожно спросила Алиса.

Конечно! А на ком еще? Ты подскажешь?

Нет, не подскажу. Но ты должен подумать, Алек! Ты её совсем не знаешь. Она мне тоже симпатична, но говорят, у неё плохой харак-тер, она угрюмая и нелюдимая и ещё что-то там, но, конечно, хо-рошенькая и дело свое знает.

Алек удивленно смотрел на мать:

Так в чем же дело? Что я, бедняжка, испорчу себе жизнь, женив-шись на о-очень угрюмой, но очень хорошенькой девушке, которая знает все сспециальности, нужные в посольстве? Мама! Я-то думал, ты более современная! Ради Европы можно жениться и на мадаме много хуже! Тем более, что скажу уж откровенно, - Наташа мне сильно нравится, я даже сам от себя не ожидал такого... Все? Иду делать предложение!

Алиса решила: что она обязана ещё раз предупредить сына.

Послушай, Алек! Мы её совсем не знаем!

Узнаем! - рассмеялся Алек. - Ну что вы, дорогие мои! Чего тут такого ужасного или опасного? Не понравимся - разведемся, зато поживем в таком месте! Годик-то мы с ней, надеюсь, не убьем друг друга?

Если бы ты был менее легкомыслен... - вздохнула Алиса и поду-мала, что она, наверное, совсем постарела, если из женитьбы Але-ка на этой милашке делает проблему.

Так я пойду, мама? Сделаю великий шаг в своей жизни, а? Бла-гословляешь?

Алиса медлила, но улыбалась, а про себя лихорадочно просчиты - вала: нет, девочка неплохая, родители - тоже (тут, конечно, не - малую роль играла камея, что говорить...), в конце концов, ну не сложится, так ведь и повлиять они все могут! И на нее, и на не - го. Только детей пока не надо...

Может быть, до утра, Алек?.. - спросила Алиса нерешительно.

Ерунда какая! Скажу сейчас и все тут. Она, конечно, обалдеет, и ей как раз до утра думать и думать. Такая девулька сразу тебе не брякнет: ах, я согласна! Она - человек самобытный, скажем так. Поэтому я иду сейчас и говорю все!

Но подожди про Европу! Пусть она так согласится! - Закричала Алиса.

Мама! Перестань меня учить жить! Мне двадцать шесть лет! Форвертс, как он говорил себе всегда во всех затруднительных случаях и шел на абордаж. Иногда - успешно, чаще - нет. Но это его не пугало.

* * *

Наташа сидела в мавританском дворике, где горел один неболь - шой фонарь в виде шара и слушала музыку.

Она не видела Алека и не слышала его шагов и даже забыла, что они договорились посидеть и поболтать вечерком.

Алек выпросил это свидание с определенной целью - он хотел узнать все же, как Наташа к нему относится, причем проверить это каким-нибудь полуневинным действием: поцеловать её, например.

Еще днем он решил: если она его оттолкнет, и не кокетливо, а по-настоящему, то он плюнет, в конце концов, и действительно улетит в Союз.

Жениться он, конечно, не собирался, то есть об этом не думал.

А там, как повернется роман, который все же ему хотелось затеять с Наташей, - мила и странна. Это может быть интересно. Тем бо - лее, что последнее время он как-то приручил дикарку, и она уже не боялась его и болтала с ним взапуски. Но интереса чисто женс - кого он в её отношении к себе не улавливал, и это его сильно за - едало.

Ведь перед ней вьется сын посла и сам по себе не последний мужик! Что-то в этом есть... И потому онрешился на "пррыв".

Теперь же у него была иная цель. Это - будущая его жена, если повезет, и они должны будут жить вдвоем, далеко от своих родителей... Он-то привык, а вот она, видимо, нет. Но деваться некуда. Мать права - Европа бывает раз в жизни. Африка ему быстро осточертела! Если бы не Наташа, он может день бы здесь пробыл и под любым предлогом смотался!

Алек легонько постучал её по плечу, Наташа нервно обернулась, но, увидев его, улыбнулась и сняла наушники.

Вы подумали, кто-то чужой? Нет, свой, - засмеялся Алек.

Наташа ответила.

Если бы чужой, я тут же ушла бы. В такое время общаюсь только со своими! (Надо начинать, подумал Алек, не забираясь в дебри трепа. На абордаж и форвертс!) - Наташа! Я пришел к вам (они так и не перешли окончательно на "ты" - то "ты", то "вы") с ужасно забавной хохмой!

Давайте, повеселите меня, а то я что-то сегодня грущу, - отве-тила улыбаясь Наташа, все-таки она неплохо относилась к этому, как говорили все, "шалопаю".

Наталья Александровна! - он приложил руку к сердцу и наклонил голову. - Позвольте предложить вам руку и сердце самым натураль-ным образом. - И он посмотрел на Наташу. У неё стало замкнутое лицо, но и несколько ошеломленное, чего она не могла скрыть. Но ни радости, ни блеска в глазах: если девушка хочет скрыть ра-дость, - глаза её выдают. Здесь радости не было и в помине! Вот так.

Она помолчала, потом спросила:

Что это, хохма, как вы сказали, или серьезно?

Алек растерялся несколько от такого приема и начал объяснять:

Ну, хохма, в том смысле, что это вас повеселит, а так вполне серьезно.

И когда-же вы это придумали? - спросила довольно холодно Ната-ша, хотя сердце у неё билось сильно и неровно.

Давно. Как вас увидел, - соврал, не моргнув Алек.

А мне-то казалось, что мы - друзья, - с какой-то глубокой грустью сказала Наташа.

Алек собрался наконец с мыслями и ответил уверенно:

А что, с замужеством или женитьбой кончается дружба? Вон, ваши и мои родители...

Она перебила его.

Их не надо сравнивать с нами... У них позади большая общая жизнь и уже осталась почти только дружба (ну нет, подумал Алек, мой папочка при всей дружбе с мамочкой, очень даже любит её по-щупать и явно по утрам доволен после ночки с женой)...

Алек знал, что теперь надо признаться в любви, которую сейчас он как-то совсем не чувствовал, так охладил его прием На - таши. Надо её поцеловать, чтобы растопить. И вдруг ему в голову пришла простая мысль, он ей просто не нравится! А что? Разве так уж всем он должен нравиться? В принципе-то должен, при всех его плюсах, но ведь он знает, что она неординарная, странная, нелюдимая.

Возможно, у неё была какая-то не такая любовь, и сейчас она просто не может кого-то ещё полюбить. Это было бы хуже всего.

Тогда он потерпит фиаско, потому что такие девочки, если уж на чинают кого-то любить, то любят всю жизнь, рядом этот человек или за тридевять земель. Тогда она упрется, как капризная коза, и ничего не поделаешь.

И он спросил.

Наташа, только честно, я вам совсем не нравлюсь?

Нет, вы мне нравитесь, - искренне сказала Наташа (его не хоте-лось обижать и потом, он ей правда был симпатичен...), - но не так, чтобы я могла выйти за вас замуж... - И она виновато пос-мотрела на него.

Теперь можно ещё один, сразу предупреждаю, бестактный вопрос?.. Спросил осторожно Алек.

Она как будто испугалась и молчала, потом сказала:

Я не люблю бестактных вопросов, но разрешаю, задавайте.

Наташа, скажите, только честно, ладно? Он присел перед ней на корточки и взял за руку. Она тихонько отобрала руку (а ты, болван, думал целоваться!).

Вы кого-то очень любите?..

У неё исказилось лицо и она ответила быстро и твердо:

Я никого не люблю. - Она посмотрела на него, и в глазах у неё печаль и какой-то холод, который заставил его содрогнуться. Она явно говорит правду. Тогда, что же? Что? Ничего путного не при-ходило в голову. И вдруг ему подумалось, а пошла бы она... На хрена мне нужна эта страннейшая девица! Может, сказать, что по-шутил, хотел узнать, как она ко мне относится?

Но тут Наташа встала.

Я пойду домой, Алек. Вы задали мне задачу, над которой я долж-на подумать. Сразу, сейчас я вам ничего не скажу.

Он подумал, что, действительно, налетел на девчонку, как кор - шун и ещё хочет, чтобы она сразу ответила ему, - да.

Грош цена такой. И вдруг понял, что до безобразия хочет её.

Хочет не только овладеть ею, как женщиной (а что она - женщина, сегодня он понял), но хочет вообще владеть ею.

Хорошо, - сказал он, - жду вас утром здесь.

Отец уже спал, когда она пришла домой. Мама сидела перед те левизором, глядя какой-то африканский фильм, который можно смот - реть только если уж так скучно, что просто тоска. Наташа поняла, что мама ждет её. Знает? Может быть. Но нужно все выяснить.

Мама обернулась к ней.

Хочешь поесть? Садись, я разогрею второе. Или чайку?

Чаю, - ответила Наташа односложно и подумала, что помолчит и послушает. Мама не выдержит, если что-нибудь знает.

Светлане недавно звонила Алиса, они встретились в солярии, где никого в этот час не было, и Алиса выложила всю историю, - за некоторыми исключениями и добавлениями, - про Европу она ска - зала, но сказала, что Алек раньше собирался предлагать Наташе руку и сердце.

Светлана была вне себя от счастья. Получилось! Но она боялась

Наташку, боялась её решения. Надо с ней быть очень осторожной.

В молчании они пили чай и, конечно, не выдержала Светлана.

Девочка моя, ты что-то грустненькая? Тебе не очень нравится здесь? Я понимаю! Мне самой не очень, но это лучше, чем Москва для нас...

Наташа кивнула.

А как с этим мальчиком, Алеком? Все-таки он тебя развлекает? - В голосе Светланы слышалась фальшь, не смогла она скрыть, что спрашивает не просто так.

Этот мальчик, как ты говоришь, только что сделал мне предложе-ние, железным голосом сказала Наташа и внимательно посмотрела на маму.

Та настолько была не в себе от радости, что даже не очень стала притворяться, что не знает. То есть притворилась, конечно, но так, что все швы - наружу.

Да-а? Вот так? Ну и что, ты ему отказала? - Мама сразу взяла на вооружение негативный вариант, чтобы, видимо, не расстраи-ваться очень сильно, а может быть, для того, чтобы сразу бро-ситься в бой.

Наташе очень хотелось сказать - да, отказала, но ведь этого не было, она должна сказать правду.

Нет, я не отказала окончательно. Я сказала, что отвечу утром.

Светлана взяла себя в руки, и выглядела совершенно спокойной.

Очень хорошо, что сразу не отказала... Я кое-что тебе объясню.

Наташа, ты должна знать, что наши дела не очень хороши. Отца скоро выпрут в Союз. Я это чую. Ему здесь не нравится, он даже сказал мне, что лучше пойти работать в школу, чем жить в этом гадюшнике. С первым у него не сложилось, посол ни так ни сяк...

Отец ленится, у него всегда такой вид, будто он делает всем одолжение. И это после того, что я сделала! (Значит, все-таки мама устроила эту поездку. Но для Наташи это не было открытием, она так и думала ) Ну, ладно, это, как говорится, лирика, - продолжала Светлана, - а реальность такова: наш отъезд не за го - рами. Назад в Союз, опять к тем же людям и обстоятельствам!

Думаю, ты не очень хочешь в Союз? - спросила Светлана и ждала ответа.

Наташа коротко ответила, - Не очень.

Ну вот видишь? Тут мы солидарны. Но на нас наплевать. Мы, - материал отработанный, а вот ты... Мне бы очень не хотелось, чтобы ты возвращалась опять к этим (она никого не назвала, но Наташа поняла. Она тоже не хочет. Мама даже понятия не имеет, насколько!)... В общем, я считаю, что предложение Алека - выход. Пусть и звучит это некрасиво. Тем более, если он женится, то его сразу же направят в Европу, мне сказала Алиса Николаевна.

Наташа перебила мать.

Ах, вот оно что! А я-то думаю, что это он мне вдруг предложе-ние делает? Еще подумала - вдруг действительно влюбился! Потому и решила подождать до утра, сразу не отбривать! А надо было. - - Замолчи! закричала Светлана. - Заткнись! Что у тебя впереди, ты мне скажи! Маринка? Грязные бабьи бошки? Или машинка с утра до вечера! Какие перспективы? Он-то найдет себе жену! Ну, не в Европу, так куда-нибудь его папаша устроит! А кого ты будешь ви-деть в Союзе? Шантрапу? Которая-будет зариться на твою квартиру, на твои шмотки и заработки! Этого ты хочешь? В конце концов, Алеку не нужны ни твоя квартира, ни твои деньги, ни твои шмотки! А это дорогого стоит...

Зато ему нужна Европа! - сказала едко Наташа.

А что в этом плохого? Но он может жениться в Союзе! На ком угодно! Европа - это же мечта! Там побывать, просто побывать, и то... А жить? И потом я совсем не уверена, что он пришел к тебе во дворик, зная о Европе. Но я замолкаю! Решай сама. Чтобы потом не говорила, что я тебя заставила! Скажешь - да, пусть - да. Скажешь - нет, пусть - нет... Я тебе словом не напомню. Будем жить, как жили. Отец - в школе, я - со своим "контингентом", ты - со своим! А теперь я пойду спать. Я дико устала.

Светлана поднялась со стула уже не бойкая, не сильная, а та - кая, какой она была последнее время в Москве.

Наташа секунду подумала и сказала, - мама, я решила. Я выхожу замуж за Алека.

Светлана зарыдала. Ее покинуло напряжение, она хотела кинуть - ся и обнять Наташку, но, глянув на нее, остановилась, - такой у дочери был взгляд.

Когда утром Наташа вошла во дворик, Алек уже был там. Он си-дел в плетеном белом кресле и курил, положив нога на ногу. На нем были голубые джинсы и майка с надписями, на шее цепь. Ру-ки у него были загорелые и твердые, с сильными мускулами. Черные волосы блестели, косой пробор был ровным, лицо просто красивое, - с этим коротким решительным носом и яркими карими глазами. Он напоминал восточного человека.

Наташа почувствовала, что рассматривает его, как товар на рынке, раньше она на него так не смотрела и не замечала никаких деталей.

Он также молча смотрел на неё (они не сказали друг другу даже обычного приветствия...) и видел, какая она очаровательная, со своими длинными распущенными светло-золотистыми волосами, то - ненькая, как былиночка, и взгляд чуть испуганный...

Он спросил.

Ну, как ваши сны? Что они вам подсказали? От матери он уже знал, что все в порядке: рано утром позвонила Светлана, он при-сутствовал при этом. Алиса положила трубку и вдруг обняла его, что не было ей свойственно, и сказала: - Будь счастлив, мой мальчик. Все устроилось. Теперь все зависит только от тебя. Ты-старше, опытнее и сможешь её приручить, даже если она совсем дикий козленок. Но я думаю, все будет в порядке.

Наташа услышала в вопросе прежний полушутливый тон, каким они разговаривали до всей этой истории и не знала, как себя повести: если ответить так же, то отношения их могут превратиться в ка - кую-то несерьезную игру, с которой потом неизвестно, что делать.

Ответить серьезно, будет выглядеть глупо.

Она замялась, а потом само сказалось как-то серьезно.

Алек, я принимаю ваше предложение. Он встал, подошел к ней и, поцеловав ей руку, сказал:

Спасибо, Наташа, я этого уж не ждал. Вся эта сцена была похожа на сцену из спектакля, и потому оба чувствовали неловкость.

Наташе казалось все неествественным, но самой предпринимать что-то? Пусть он хоть попытается поцеловать ее: во-первых, она узнает уж точно, как она к нему отнесется в дальнейшем, а во-вторых, это все-таки принято? И что, он оовсем этого не хо - чет? Неужели это чистая сделка? Какой все-таки ужас!..

Но тут Алек наклонился и поцеловал её, не театрально, а так, как надо, и она ответила ему, целуясь так впервые в жизни, пото - му что поцелуйчики с мальчишками ерунда и игра, а Шурик её, в принципе, и не целовал. Что делал Санек, она просто не помнит, но судя по всему, целовать её Саньку не пришлось. Она передерну - лась, - ну и мысли во время поцелуя!

Поцелуй длился, и она почувствовала даже некоторое волнение, и когда они оторвались друг от друга, то и у Наташи, и у Алека был туман в глазах и сердца бились в унисон, - быстро и сильно.

Он было потянулся к ней еще, но она отошла от него немного, да - вая этим понять, что не надо.

Но почему, Наташа? Мы же почти муж и жена?... - Сказал он про-сительно, почувствовав, что она ему ответила не просто так.

Он подумал даже, что, наверное, сегодня они могут быть вмес - те, ночью. В их огромных апартаментах ни папа, ни мама ничего не заметят! У него возникло вдруг бешеное желание овладеть ею здесь же, сейчас, и его глаза выразили это.

И тут же у Наташи прошли и расслабление, и размягченность, и даже волнение. Вот оно, пришло! Сейчас он набросится на неё и начнет делать то же, что делали те двое и, наверное, так же!..

Нет, Алек, не надо, я тебя прошу. Пусть будет так, как полагает-ся.

Он вздохнул тяжко и протяжно. Она заставила себя весело расс меяться.

Чем был хорош Алек, - он не был серьезным человеком, и наст - роение у него менялось мгновенно.

Таков был Алек. И теперь, когда Наташа расхохоталась над его горестным вздохом, он тоже рассмеялся, желание ушло, как и не было, и он предложил ей поехать покататься. Но она отказалась, изобразив театрально-шутливо невесту, которая должна быть прис - тойной до свадьбы.

Алек поплелся на корт, покидать мяч, а Наташа отправилась домой. Там она побежала в туалет и осмотрела свои трусики: они были мокрые. Она почувствовала что-то во время их поцелуя. Разум её был возмущен, она была противна себе, ей было гадко, но орга - низм её праздновал победу.

... Так вот она, Наташа, какая! Правильно Нинка говорила, что она ещё ляжет под мужика. Любого, - сказала Нинка. А что, Алек - не любой? Конечно, любой! Знает она его недели две, ну, три:..

Наверное, и случилось с ней все то, потому что она ТАКАЯ!

Решено было здесь свадьбы никакой не делать: ни большой, ни маленькой. Настояла на этом Наташа. Алек не сопротивлялся, так как ему тоже не хотелось торчать на фуршете со всеми этими монстрами и монстрихами. Они уедут в Союз на время оформления, там распишутся и поживут на даче. Благо, погода в Союзе стояла прекрасная: было начало сентября.

А В РОССИИ - ДОЖДИ КОСЫЕ...

Из аэропорта (их ждала машина) они, не заезжая в Москву, пом-чались на дачу, выбросили прямо в калитку вещи какой-то женщине в фартуке и помчались в ЗАГС, где их уже ждали свидетели, моло-дая пара, приятели Алека - Людок и Олег.

Людок была небольшая, розовощекая полненькая блондиночка, с очень белыми зубками, правда глупа до отчаяния. Олег же смешной - высокий, тощий, с кучерявенькой рыжей головой и стремлением что-нибудь обязательно рассказать, к случаю или нет.

Но глазик у него был умненький и острый.

Алек после церемонии, бокала шампанского и фотографий хотел было отправить свидетелей по домам, а собраться, сказал он, завтра с утра, благо - суббота. Но рыжий Олег так закручинился что пришлось Алеку соглашаться на "продолжение банкета", а Ната - ша обрадовалась, - отдалялся миг их первой ночи, первого после свадьбы свидания наедине, с совершенно определенной целью.

Им открыла калитку (она была на замке) все та же женщина в фартуке, Любаня - давняя домработница семьи.

Вся команда по извилистой, довольно длинной тропочке прошла к двухэтажной даче с огромной террасой.

Ваши вещи на втором этаже, сказала Любаня.

Наташа кивнула и выскользнула, но не на второй этаж, а из дома.

Ей не терпелось посмотреть, куда она попала. А попала она - в рай. Участок был огромным, - лесной, с опушками, залитыми солнцем, клумбами, дорожками, посыпанными песком и обсаженными хризанте - мами и игольчатыми астрами. Дом был тоже огромным, одна терраса - круглая, вторая - на другую сторону, - поскромнее, но уютная. На участке было ещё один дом - тоже двухэтажный, но попроще, с балкончиком на втором этаже, - рубленый, добротный.

Наташа пошла по участку. Она наткнулась на удобную скамью со спинкой перед полянкой с высокой травой и села. Закурила. Солнце било прямо в глаза, но от этого не становилось неприятно, как в

Африке, здесь ты расслаблялся весь и наслаждался полной тишиной и прелестью начинающегося вечера. Как хорошо!Голоса доносились откуда-то издалека, кто-то смеялся... Боже мой... Неужели это все принадлежит и мне тоже? Ей вообще хотелось бы сидеть на этой скамье дотемна, одной, курить и ни о чем не думать, только нас - лаждаться тишиной и безмерным одиночеством... Но за все, ангел мой, красавица и умница, - надо платить. Странно, здесь, в этом лесу, у неё не осталось печалей и ужасов прежних лет... А в доме Алек, и он её ждет.

Надо себя приучить к мысли, что она - жена и обязана быть женой, без фокусов.

С террасы донесся голос Алека:

Наташка! Ты где?

И она громко крикнула:

Иду-у!

Стол роскошный был накрыт на круглой террасе, и все уже были в сборе. А Наташа себя настраивала: во-первых, она ре - шила, что ей надо напиться, тогда все может пройти так, что она и не заметит (как тогда!) и потом, если и будет помнить, то не все, и не точно, и зыбко.

И они стали гулять. Чего только они не выделывали! Пили, плясали, пели, валялись в траве, бегали меж деревьев раздетыми, под утро на машине, пьяные, поехали в аэропорт (недалеко он был) в ресторан за водкой, которой не хватило. Наташа тоже была хо - роша, в машине заснула и проснулась, когда они въезжали в дачные ворота. Оказалось, что с ними чуть не случилась беда - наскочили было на МАЗ, но тот как-то свернул, и Алек собрался и тоже виль - нул отлично. Вот только бок надо выправлять и красить.

Ты бы так и погибла - во сне! - сказал Алек Наташе. А она подума-ла, что, может, это было бы самое лучшее, что могло случиться в её жизни. После счастливого дня, слишком счастливого для такой грешницы. "Жить тебе ещё и маяться", - вдруг как бы произнес чей-то голос.

Алек обнял её. Наташа вздрогнула, потому что объятие сначала было простым, дружественным, успокаивающим, но сразу же стало другим притягивающим. Она почувствовала, что ЭТО приблизилось.

Алек взял её на руки и куда-то понес. Да, она пьяная, но не настолько, - все чувствует.

Она чувствовала, как её осторожно раздевают и стало немножко знобко она была голая. И кто-то, "мой муж..." - вяло пронеслось в голове, и она почти заснула, горячий, как печка, лег рядом с ней. Ее трогали за груди, целовали, потом она почувствовала, как раздвинули ноги и что-то с болью вошло в нее, и она почти очнулась и увидела над собой красивое лицо Алека: он старался, как мог. Она хотела оттолкнуть его, закричать, но сил не было и она только прошептала: - Больно, очень больно...

Ты что, девушка? - услышала она горячий шепот и не знала, что сказать.

Не эна-аю... - прошептала она и впала в сон. Алек удивился тому, что она крикнула: больно!

Он посмотрел, - крови не было, но что-то все-таки было... Она же девушка! Болван, можно разве так напиваться! Но она сама хотела пить и пить! Боялась, наверное. Он с нежностью погладил по её ма - ленькой грудке... Нет, до утра. И он тоже провалился в сон.

Утром её разбудил Алек. Он не потряс её, а тихо называл по имени, и она проснулась. У Алека было недовольное лицо,и он ска-зал:

Натуль, я думаю, пора выпирать эту команду по домам. На-доели! Олег уже с утра смотался в магазин, сейчас сидят на ма-ленькой терраске, распивают! Давай, ты вставай, скажи, что плохо себя чувствуешь... или нет. Лучше я пойду и скажу, что Наташка мается головной болью и все наверх слышно, как они гуляют, и пусть сматываются. Пора! Олег может неделю проторчать. Раньше - пожалуйста, но не теперь... - он ласково посмотрел на Наташу, хотел присесть на кровать, но она вскочила накинула халат и ска-зала: - Неудобно, Алек, я сойду, посидим... а потом...

Алек подумал, нехотя сказал:

Хорошо, пусть ещё немножко погуляют, а потом мы с тобой нако-нец останемся вдвоем. - И он прижал её к себе и поцеловал, долго и сильно. Но она не чувствовала того, что ощутила в Африке, в мавританском дворике, когда он впервые поцеловал ее... Просто она отвечала и, наконец, задохнувшись, оторвалась и укоризненно произнесла: - Алек, у нас же столько времени...

Он вздохнул:

Ладно, пойдем, разберемся с ними.

Они вошли на маленькую терраску и их встретили громкими восторженными криками. Компания оказалась много больше, чем они ожидали: сидели ещё два соседа, оба Сашки, симпатичные молодые выпивохи.

Наташа улыбалась. Присела за стол, новые парни её нахально разглядывали, и видно было, что с удовольствием, а она думала об одном: ну вот, скоро вечер. Целый день они просидели на террасе. Соседи ухаживали за ней, подносили к сигарете огонек, устроили танцы, и все наперебой приглашали Наташу.

Алек сидел мрачный.

Под вечер перешли на большую террасу и там начался просто кар - навал! Соседи понадевали женские платья из старого гардероба

Алисы. Все покатывались от хохота. Но Алек в середине карнавала ушел куда-то. Никто и не заметил: мало ли, в туалет, в ванную, может, заплохело... И продолжали бал. Но Наташа поняла, что Алек ушел неспроста. Что он наверняка наверху. И ждет, придет ли она?

Идти ей не хотелось. Соседи-парни были веселые, остроумные и со ревновались, чтобы рассмешить её и что-нибудь необыкновенное придумать. Маленький Саша вдруг закричал, что надо немедленно идти на реку и кататься на лодке! Все восприняли это замечатель - но и только тут сообразили, что Алека давно нет.

Да он спать пошел, - догадался Олег. Все были очень довольны: муж ушел, хорошенькая жена хоть на время осталась одна! О том, что тут свадьба, они забыли, хотя и пришли с претензией, мол, не сообщили, и с цветами, прекрасными осенними цветами, сорванными наверняка со своих дачных клумб. Наташе было хорошо! Но она ду-мала о том, что обязана, просто обязана идти наверх. Тем более она видела, что Алек пил, но немного. Конечно, он не спит! Иди, иди, толкала она себя буквально в спину.

И она сказала:

Мальчики и девочки, я пойду посмотрю, что делает мои муж! Без него я никуда.

И потом, довольно строго, как истая замужняя дама, приказала всем расходиться. - Пока, мальчики! Тут и мальчики взяли в ра - зум, что они пришли на свадьбу, и это молодожены, совсем ново - рожденные молодожены, и они им мешают. Сашки сделали вид, что страшно смущены и удалились беспрекословно.

Наташа отдала ключи от другого дома Олегу и, поднимаясь по лестнице, думала о том, что мужчины, в общем, есть и милые.

Но, когда они не имеют к тебе никакого отношения. Как было с

Алеком там.

Алек не спал. Он сидел на постели и курил. Взгляд у него был совершенно трезвый и сам он выглядел подавленным. Она подошла к нему и хотела сесть рядом, но Алек указал ей на кресло, которое стояло поодаль.

Я хочу поговорить с тобой, - сказал он, не глядя на нее, стря-хивая пепел с сигареты в пепельницу, - только ты меня выслушай, не перебивай, ладно? - Он посмотрел на неё как-то отчужденно и хо-лодно. Она кивнула: хорошо, я буду молчать. Он продолжил: - На-верное, мы зря затеяли всю эту кутерьму. Ну, свадьбу-женитьбу, (он старался говорить чуть с иронией, чтобы не было заметно, как ему стало внезапно сегодня вечером больно и неприятно от того, что он понял и увидел). Ты меня не любишь. Европа? На это ты клюнула? (А она вдруг почувствовала, что уже связана с этим че-ловеком, даже больше, - привязана к нему, за эти дни привяза-лась, - как странно?! И что она не уйдет, хоть гони он её в шею. Не уйдет уже не только из-за дач-Европ, а потому, что и дача, и все, и он, - сплелись в жизнь, которой она хотела жить!) - И ты даже не влюблена. И не потому, что ты не нашла ни одного ласко-вого слова для меня, и не потому даже, что не хотела спать со мной. Я это понимаю... Просто я для тебя не существую, как чело-век, уже не говоря о мужчине... Ты даже стараешься не смотреть на меня и радуешься, когда гости, люди вокруг. Что, я не вижу, что тебе спиртное никак? Но ты пьешь, чтобы напиться и не видеть меня. Зачем, Наташа? Зачем ты согласилась выйти замуж? Ошиблась? Показалось тогда, во дворике, что сможешь полюбить меня, а те-перь понимаешь, что нет? Но я же не изверг. Мало ли что быва-ет... Лучше сразу разбежаться и не морочить голову. Ничего страшного! Я все возьму на себя...

Зачем это тебе? Если я настолько неприятен? Из-за Европы? Я уверен, что нет, ты не такая. Мне так кажется... но тогда поче - му? Объясни мне, я тебя очень прошу.

Он замолчал, и Наташа совсем было намеревалась сказать и расс - казать обо всем, но жгучее чувство жалости к нему, отчаяния, не - ожиданно появившейся близости, общности с этим в принципе малоз - накомым человеком, возникли и росли. И она, ничего не говоря, зарыдала и кинулась ему на грудь, пряча лицо в обшлагах его хала - та, пахнущего табаком, духами, им!

Она рыдала, а он говорил:

Ну успокойся, успокойся, Наташенька, прости, прости меня, - и в его голосе почудилось ей что-то, она взглянула на него и уви-дела, что слезы катятся у него из глаз (до чего же она довела его! И себя)

Она зашептала, сглатывая слезы, утирая нос:

Алек, дорогой, это ты прости меня! Я... я люблю тебя! - почти крикнула она, истинно веря в этот момент что полюбила его сей-час, а может быть, и раньше. Так они вдвоем, справляясь со своими слезами, сидели на постели, обняв друг друга, и Наташа-думала, что это, наверное, самый близкий теперь ей человек, по-тому что мама и папа далеко. И она переполнилась чувством благо-дарности и ещё раз шепнула ему в ухо:

Я люблю тебя... Ты же знал, какой у меня характер?

Но тогда что я сделал не так? - спросил он.

Ничего, я просто, как говорили у вас в посольстве, дикая.

Иногда я сама себя не понимаю...

Он успокоился, это чувствовалось, закурил, как будто забыв обо всем. А Наташа в этот момент решила, что она будет жить нор - мальной жизнью, оставив все позади. Так она решила и стала разде - ваться.

Сняв с себя все, легла на постели поверх одеяла, на спину, сложив руки внизу живота, как бы прикрываясь. Он смотрел несколько секунд, потом скинул с себя халат и лег рядом. Но не прикасаясь к ней, почти не дыша.Она взяла его руку и положила себе на живот, он вздрогнул и прижался к ней. Она повернула лицо к нему и закрыла глаза. Тогда он нежно и мягко стал гладить её, осторожно:: приговаривая: - Наташенька, милая моя, любимая девочка. Я не знал, что так буду любить тебя!.. Не догадывался даже... Не бойся, я не сделаю тебе больно... (он боится сделать ей больно! Он думает, что это её пугает! ).Она была благодарна ему за это по-человечески, но как женщина, такая, как она, - хотела, чтобы скорее все кончилось.

Потом он спросил ее:

Ты - все? - И она, не открывая глаз, кивнула. Он был счастлив, она увидела по его лицу, когда открыла на момент глаза. А какое у неё сейчас лицо? Наверное, обычное, а глаза светлые и без еди-ной искры. Не то, что у него! Но она теперь знает и будет хит-рить, притворяться. А вообще, он делал все настолько деликатно, что она не ощущала ни ужаса, ни отвращения, - только не было же-лания... Всего лишь.

Заснули они в обнимку и, когда Наташа проснулась, она увидела, что он не спит и с нежностью смотрит на нее. И опять жалость и благодарность наполнили её и она сама потянулась поцеловать его

(какое все-таки жгучее и сильное чувство-жалость!).

Они долго целовались, нежно и сладостно (целоваться с ним было приятно), но он опять потянулся к ней всем телом, и она чуть капризно сказала: - Ой, я устала ужасно... У него сделался вино - ватый вид, и он прошептал: - Прости меня... Спасибо тебе, моя радость, я так счастлив, так... как никогда не был... честное слово!

И она ему поверила. Как он верил теперь в её любовь. Они оделись и спустились вниз. Там уже сидел мрачный Олег и какая-то обеспокоенная Людок. Алек сказал, что ему надо ехать в город, в МИД.

Оформляться? - поинтересовался Олег.

Да, - ответил нехотя Алек. "Наверное, боится сглазить", - поду-мала Наташа.

Алек, Олег и Людок собрались довольно быстро и уехали. Перед отъездом Алек сказал, чтоб Наташа не скучала без него, а он скучать бу - дет, и приготовила своими ручками обед. - Сможешь? - спросил он почти просительно.

Конечно, - ответила Наташа, радуясь тому, что мама всегда за-зывала её на кухню, когда готовила супы, вторые, стол для гос-тей... Так что, она хоть и не готовила, но видела, как делает мама, и потом, она заметила на маленькой террасе,"Книгу о вкусной и здоровой пище", а эту книгу мама очень уважала за ясные, хорошие и разныерецепты. У них дома тоже была такая. Так что проблемы нет. Алек поцеловал её на прощанье так, будто уезжал на год. Наконец она вздохнула свободно. Одна. Надела ситцевое платьице из простеньких, красивый фартучек, и пошла на кухню.

Наташа начала готовку, заглядывая в книгу, медленно нарезая овощи, мясо, раздумывая, сколько перца или ещё чегонибудь поло - жить (хоть она и смотрела, как мама готовит, но, оказалось, поч - ти ничего не запомнила, потому что сама ни разу не взялась что-нибудь сделать), но все это её не утомляло, а успокаивало, - как, оказывается, приятно возиться с готовкой, одной, поглядывая в окно, открытое в сад.Она получала от всей домашней работы чис - тое наслаждение. И, главное, совсем одна! Вот в чем была самая прелесть! Потом она долго лежала в горячей ванне, полузасыпая, полудумая. А думала она о том, что это все очень скоро кончится и они уедут в чужую, пусть самую красивую на свете, страну, и там ничего, что окружает её здесь, не будет. Она будет вспоми - нать и невероятную тишину, и эту странную огромную ванну с горя - чей водой, полную пены (хотя там, наверное, ванны пошикарнее этой, но не те, не свои, - чужие). Будет вспоминать парк, лес, соседей, незначительные и такие милые разговоры и вечером крас - ный свет с террасы... Она чуть не заплакала, так ей не хотелось отсюда уезжать! А что, если Алеку отказаться от этого назначе - ния? Остаться работать здесь? Уж здесь-то место ему найдут! А она будет безвылазно жить на даче... Может быть, родит. Не может быть, вдруг подумала она, а точно. Обязательно родит и этим хоть как-то искупит свою вину. И хорошо бы сына... А потом,позже, че - рез несколько лет, позвонит Марине и спросит её о ТОМ...

Уже начало темнеть, когда она услышала, как открываются ворота и въезжает машина. Она и обрадовалась, и вместе с тем досада то - же присутствовала. Опять начнется...

Алек ворвался радостный, веселый, бросился к ней, стал её кру - жить по кухне, целовать.

Алек, милый, а я обед, знаешь, какой сварила!

Она суетилась у плиты, зажигала газ, ставила на огонь кастрю - лю, оборачиваясь на него, отвечая улыбкой на улыбку, и все это лихорадочно: успеть налить ему супу и заставить есть, тогда мож - но будет спокойно она все-таки решила - поговорить. Так, к её радости, и получилось. Алек был голоден и, конечно, лучше бы по - шел с женой наверх, а уж потом они бы со вкусом, голодные, как волки, пообедали. Но нельзя обижать молодую стряпуху, которая уже налила суп и сидит, и смотрит, будет ли он есть и как ему все понравится... Он стал есть и похвалил: - Вкусно! - Хотя не понял, что это за суп, но вкус у похлебки был вполне. Он съел несколько ложек, сказал: "Молодец", и ещё сказал:

А теперь слушай меня внимательно. Может, сядешь сюда?.. - и он показал на свои колени.

...Так-ак... Начинается. Ну что, он не может, что ли, потерпеть?

Маньяк он, что ли?

И сказала, как бы не обратив внимания на его жест:

Слушаю тебя, милый...

Мы очень скоро едем в Европу, в одну маленькую, но прекрасную страну!

Он замолчал, решив посмотреть, какова будет реакция. Но осо - бой радости он не заметил, какая-то тень промелькнула у неё на лице и появилась улыбка, как бы даже дежурная... Что ещё приду - мала его непредсказуемая любимая жена? - Ты не рада? Знаешь, я до сегодняшнего дня не особенно верил, что все получится, думал, разговоры одни, будут тянуть резину. Оказалось, нет. И. что са - мое главное, ты поедешь как сотрудник: секретарь, стенографист - ка, машинистка, переводчица, ну - просто Юлий Цезарь! И все, мне сказали. надо делать очень быстро. А через недельку-другую, мо - жет, больше, но ненамного, улетим отсюда.

Алек, - сказала она, - теперь выслушай меня.

А что такое? - чуть не с испугом спросил он.

Да ничего страшного. - успокоила она его, видя, как он вздер-нулся и в глазах его появился чуть ли не ужас, - просто у меня появилась идея. Давай никуда не поедем. - Она увидела, что глаза у него полезли на лоб и в них уже был не испуг, а начиналась ярость. Я сегодня готовила и думала: чего мы ищем в этих дальних краях? В чужой стране? Чего? Чего нам не хватает? Ты можешь ра-ботать в МИДе, мы будем жить на даче, здесь все есть. - Она умоля-юще взглянула на него. - Я буду готовить, стирать, вести дом, садом займусь и все у нас будет цвести и расцветать... И все будет за-мечательно, вот увидишь! И... - тут она немного замялась, - ре-бенок же родится когда-нибудь? Ему здесь будет прекрасно! А карьера? Да ты сделаешь здесь карьеру! И поедешь, пусть через несколько лет, - но ведь мы же ещё молодые! Алек? Подумай! Я не бред говорю, честное слово...

Но он слушал, слушал очень внимательно и не было в его лице ни злобы, ни ярости, которые на миг в начале разговора исказили его лицо. Он понял ее!

Он молчал недолго и сказал:

Я тебе отвечу, Наташа, вполне серьезно. Ты говорила вовсе не бред, и я тебя понимаю. Я сам этого хочу... Мы с тобой вдвоем, здесь, ребенок, - что может быть лучше! Мне, по крайней мере, больше ничего и не надо! Но есть обстоятельства, которые выше нас. Уже все сделано, по просьбе отца! Ты понимаешь, он просил за меня! Пусть своего товарища близкого, но все-таки просил. А я теперь пошлю его и его просьбу? Потому что мне или нам внезап-но захотелось переиграть и остаться здесь? Он на секунду замол-чал, закурил. - Конечно, меня оставят здесь и с радостью, потому что желающих не пруд пруди, а океан! Да мне самому не так уж это все и хочется... Карьера. Но если я сейчас не поеду, то уже не поеду никуда и никогда. Карьера моя будет закончена, дипломати-ческая, я имею в виду. Чиновником в МИДе я буду, мне с радостью дадут место. Но это такая рутина! Я не имею права. По-человечес-ки.

Он подошел к ней и, обняв её, прижался щекой к её щеке:

Нам там будет хорошо. Я уверен. Но мне очень радостно, что ты полюбила наш дом, меня, наверное, раз отказываешься от такой перспективы. Другая бы на твоем месте уже чемодан собрала!

... Какой же он добрый, чуткий и как к ней относится!

А она не может дать ему самую малость - спать с ним, как нор - мальная женщина, и тогда, когда он хочет, а не прибегать ко вся - ким уловкам. Больше она этого делать не будет.

Милый, - сказала она нежно, - пойдем наверх, я что-то устала немного. Отдохнем... - и улыбнулась лукаво.

Он вспыхнул, как мальчишка. До чего же прекрасна эта юная женщина! Она делает все всегда, как надо. А он часто лезет к ней не вовремя. Надо ждать, пока она сама позовет, ведь он должен помнить, что она ещё не привыкла к мужчине!

Он спросил: - Ты хочешь? - И она закрыла утвердительно глаза.

Он был так счастлив, что она сама захотела! Нес её на руках на - верх, раздевал, гладил, обцеловывал... А она, приняв его уже в себя, думала: "он такой хороший, такой красивый, такой нежный...

Я его люблю, люблю, люблю..." Она убеждала себя так и возбужда - ла, по крайней мере, старалась возбудить, и чуточку получалось.

На следующий день, когда Алек снова умчался в Москву, она вдруг решила, что позвонит Марине! К телефону очень быстро по - дошла Марина, как будто ждала звонка.

Наташа несколько помедлила, может, не надо? Не буди лихо, по - ка тихо?

Марина даже повторила удивленно:

Говорите, я слушаю! Наташа сказала:

Здравствуй, это Наташа! - И хотела было сразу начать рассказ, чтобы не нарваться на грубость.

Но никакой грубости не было. Марина замечательно рассмеялась:

Ну, ты даешь, подруга! Исчезла, потом, оказывается, она где: в Африке! Ну, ты даешь... Сейчас-то не из Африки звонишь (и опять по-доброму рассмеялась)? Странно, но Наташе приятно было с ней разговаривать, она как-то все позабыла плохое и осталось только общее прошлое, которое завязало их, наверное, навеки... - Не из Африки - из Подмосковья... Мы в санатории "Березки", знаешь?

Как же! - вскрикнула Марина. - Ты там с родителями?

Нет, с мужем, я замуж вышла. Марина задохнулась: вышла-таки!

Но спросила насмешливо:

За негра, что ли?

Наташа подумала: сказать, что за сына посла? Ни в коем слу - чае.

Потянуло на разговор с Мариной, ну, вот теперь - держись!

Нет, не за негра, а за азербайджанца.

Ну, даешь! - завопила Марина. - Ты что, его там отыскала?

Нет. Здесь, - продолжала импровизировать Наташа (зачем, зачем позвонила!), - в "Березках", мы уже второй месяц отдыхаем.

В Москве расписывались и не могли ко мне с мужем заехать? Уж про свадьбу не говорю. Не пригласила! Гадючка ты. Наташка, - рассмеялась Марина, давая понять, что, конечно же, Наташа не га-дючка, это любя, но что Марина обижается, хотя и немного. - Ну, ну и когда же тебя ждать? спросила Марина. Наташа сказала:

Да знаешь, завтра снова в Африку!

Как? - вскрикнула Марина. - Что ж, мы и не повидаемся?

В этот раз - нет, Марин, но я скоро приеду, совсем скоро. Муж не велит мне там оставаться! - обнадежила подругу Наташа. - И я не хочу там без него. Так что скоро увидимся! Я звонила, кстати, те-бе много раз, - врала вдохновенно Наташа.

Марина вздохнула:

Так я из деревни недавно, сама в Москве три дня! Бабушка наша, Пелагея Власьевна, померла. Хоронить ездила. (Наташа громко вздохнула, выражая этим соболезнование). - Ну, Мариш, меня зо-вут! Приеду, все расскажу, и так далее и тому подобное. Привезу тебе цацки, там их навалом, и все настоящее!

Марина хотела что-то ещё спросить, но разговор подошел к кон - цу и она только успела сказать: - Привези побольше, я тебе день - ги отдам! - Но Наташа уже повесила трубку и теперь сидела в каком-то раздрызге. То ли настроение испортилось (сама винова - та!), то ли наоборот, какое-то удовлетворение... Скорее, и то, и другое. Но оценить свой поступок она не смогла, - правилен он или нет... Пусть теперь Мариша подождет её приезда из Африки, с цацками! Никогда она Наташу не найдет!

Марина пребывала в отвратительном настроении. Надо же, объявилась! И как ни в чем не бывало. Милые разговоры, будто не она орала тогда по телефону и чуть Санька не убила! И тут, - нате вам, - здрасьте!

Зачем? Чтобы сообщить, что замуж вышла? - похоже. Только заму - жество какое-то хилое. Не верит Марина в него, вот - не верит!

Откуда азербайджанец, почему? Чушь какая-то. Наврала она все!

Чтобы Марину позлить. Чуть-чуть добилась, но сейчас Марина го - това смеяться: никакой женитьбы там нет! Вранье! А вот откуда

Наташка звонила? От себя? Нет... Хотя, если они завтра действи тельно уезжают, - улетают, а это, скорее всего так - то она до - ма. И не ждет, что Марина позвонит. Конечно, не у себя, а у ма - ман! Но Марина тот телефончик уже имеет. Марина не лыком шита, не пальцем стебана! Сейчас все узнает! Марина набрала номер телефо - на матери Наташи. Гудки. Тишина. Она держала трубку долго и зво - нила не один раз, - если бы в доме кто-то был, подошли бы, не стали терпеть такой трезвон. Марина повесила трубку. Нет. Там её нет и никого нет. Вот дрянь эта Наташка! Научилась врать. Может, действительно в "Березках"? Можно ведь и там достать их...

И потом, сейчас они ничего узнать не сможет. - поздно, а завт - ра, наверняка, это правда! - они уезжают-улетают. Да, ненавидит её эта паскудина, это точно. По звонку можно судить, - и вранье, и правда, - все смешалось. Может, и замуж вышла. За какого-ни - будь дипломата. Боится сказать правду, конечно! Марина обоз - лилась вдруг страшенно, - всегда эта тваренка сухой выходила! И ребенка бросила, и за границу удула, и замуж вышла! И, наверное, неплохо. Может, от мужа и звонит! Завтра-то Марина узнает - были ли они в "Березках"! Если нет - значит, точно, - замужем, и зво - нила из его квартиры! Ну, сучонка! Ничего! Марина все в памятную книжечку записывает, память у неё - каждому на зависть! Найдет она Наташку. Не сейчас, конечно, и не завтра, может, через ме - сяц, может, и больше, но найдет. Потому что с Мариной так не поступают, тем более, что жизнь у неё никак не складывается и за что ей такое?

Наутро, на телеке, по своим каналам она узнала, что в "Берез - ках" никаких Сафоновых не было, ни старых, ни молодых. Вот так!

Но, конечно, если правда, что Наташка вышла замуж, - за азера или нет, не суть, - и поменяла фамилию, то Марине и не дознать - ся, была та в "Березках" или нет. Скорее всего - нет. Ладно, один прокол есть. Теперь надо, чтобы второй не случился.

Она поехала в один из своих более-менее свободных дней на квар - тиру к Наташкиным родителям, конечно, там никто не открыл, но опять приоткрылась соседняя дверь и та же любопытная девчонка вылезла носом из щели: - А они уехали, тетя. - Потом, видно, уз - нала Марину (ох, востра девчонка!) и сказала: - Они и не приезжа - ли, никто. Там все живут!

Та-ак. Значит, Наташка действительно вышла замуж и приезжала сюда расписываться. А звонить она могла откуда угодно. Да прос - то-напросто из аэропорта! Для сладости мести! Марина была взбе - шена! Она поманила девчонку из двери: - Как тебя зовут?

Таня.

Короче, Таня, я подруга их, - Марина кивнула на дверь. - Пони-маешь, я жила в другом месте, когда приезжала, - звонила. Приез-жала ненадолго. Я знала, что они уедут, но когда и как, и что, - не знала, просто по роду своих поездок не могла ни позвонить, ни написать (разведчица, мать её так!). Но у меня к ним дело: день-ги я должна им большие отдать, долг. Дай мне твой телефончик, я тебе, как приеду, позвоню, чтобы мне их захватить! Ладно?

А Таня смотрела на неё и оценивала: одета хорошо, модно. На - верноое, за границу ездит. Подумаешь, скажет ей Таня, когда со - седи приедут, а тетка может какой-нибудь подарок привезет.

Ладно, - сказала уже по-другому девчонка, с чувством собственной

Значимости, - вот мой номер телефона, я к телефону днем всегда под хожу.

Через несколько дней позвонила Лерка и сказала, что она все знает, Надюшку выследила. Марина спросила адрес, Лерка замялась и просительно заявила: - Я с тобой поеду...

Марина с минуту подумала и согласилась: вдвоем не так заметно.

Ладно. - сказала она, - я тебе днями позвоню, поедем вместе. Но не с первого раза налет, надо разузнать все стороной, у тех же бабок из дома, в общем, тут легенда нужна, но не боись, я приду-маю! На том расстались.

ЗАГРАНИЦА. ЕВРОПА.

Теперь Наташа летела за границу не с чувством облегчения, а с чувством грусти. Ей казалось, что она оставила в Союзе что-то кровное, родное, а всего-навсего, - чужая дача... Нет, что-то еще. Чувство близости, родственности Алека, жалость к нему, ко-торая сродни любви. Что-то будет там? Ей казалось - ничего хоро-шего. Почему? Она не могла этого объяснить.

Страна действительно была маленькая, но прекрасная! Как иг - рушка, елочная игрушка. Посольство стояло на тихой улице, глубо - ко в парке, чудном парке с подстриженными в линеечку кустами, симметрично растущими деревьями и необыкновенными цветами, но не на клумбах, как у нас, в Союзе, привыкли, а вдоль дорожек, вок - руг дома, где-то в стриженой траве, поодаль. А так сама по себе трава была украшением.

И стали они жить и поживать. Наташа тоже работала, и ею были довольны, Алек передавал ей это с радостью. Но она и сама чувс - твовала, что школа Клары даром не прошла, и она действительно превратилась в крепкого профессионала. Они быстро купили машину, не самую новую, но в хорошем состоянии, - пока пусть такая, ска - зал Алек, Наташа не возражала. Она научилась водить и теперь ле - тала, как говорил Алек, как маленький самолетик. Особенно она любила ездить одна. Забираться к самым краям страны по широким шоссе - аллеям, вдоль которых росли старые, раскидистые, но ухо - женные деревья. Все было здесь игрушечным, и Наташа не знала: нравится ей это или нет. Но все думы, мысли, воспоминания враз закончились, когда она точно узнала, что беременна. Это её сра - зило. Не обрадовало, нет! Именно-сразило, хотя она понимала, что это произойдет и уже настроила себя на то, что будет ребенок и как бы уже даже хотела его. Чтобы забыть ТОГО.

Она сказала Алеку, он был счастлив, как ребенок. Он носился по квартире, кричал, что сейчас они поедут в ресторан ужинать и вообще... Родители тоже были счастливы. Испарилось у Алековых родителей недоверие к Наташе, как только молодые сообщили им но - вость. Время пробежало быстро, ничем особенным не отмеченное.

Наташа переносила беременность физически легко, работала чуть не до последнего дня, играла с Алеком в пинг-понг, когда начались схватки. Она закричала так, что Алек чуть с ума не сошел. Но так как с докторами уже была договоренность в клинике, то и проблем не было, - Алек сам её туда отвез, и она родила моментально и легко, - на удивление, - потому что все знали, что роды первые, а Наташа такая хрупкая!

Ей сразу показали сына (это был сын, как она и думала), Он был не такой, как ТОТ. Тот был с черным мокрым хохолком на го - ловке, Этот был рыженький, мордочка толстенькая, совсем ДРУГОЙ.

Алек примчался сразу. Он сидел и смотрел на сына, не отрыва - ясь. Наташу легонько поцеловал, но столько было в его глазах любви и благодарности, что она неожиданно заплакала - и он успо - коил ее: - Ну, ну, все позади! Что, тебе было очень больно?

Наташа помотала головой.

Вот видишь, я же говорил, что все будет в порядке!

Наташа очень быстро пришла в себя, и Алек отвез её домой. К ней хотели прикрепить патронажную сестру, но она отказалась, сказав, что справится сама. Она хотела ЭТОМУ ребенку отдать все свое время и саму себя. если уж она не смогла сделать это для перво - го. Но не утешало её это, она последнее время все думала о ТОМ, как только этот начинал плакать. Она вздрагивала и вспоминала того, - как же ему-то было? У чужих людей, которые, конечно, и не знали, как обращаться с недоношенным, крошечным, чужим маль - чиком! Это терзало её неимоверно и опять начались напряженные отношения с Алеком. Он вида не показывал, но ждал, когда она по - зовет его к себе, а она так этого не хотела! Тем более, что она слышала, что после родов многие женщины беременеют очень легко.

Она сказала об этом Алеку, который хоть ни о чем не просил, но явно ждал. Наташа сказала, что пока она не обезопасит себя, ни - чего не будет. Аллек облегченно вздохнул, - ему уже начало ка - заться, что вернулись первые дни, когда она вообще старалась из - бегать его. - - Ну, это дело поправимое, надо вставить спираль и все будет о'кей, - сказал он радостно.

Наташа не знала про спирали и думала, что понадобится время и она ещё долго, - как только можно дольше! - не будет спать с

Алеком, а теперь оказалось, что все совсем просто! Вот так! Она ещё протянула некоторое время, - была занята с сыном. Алек хо - тел его назвать своим именем, ему очень нравилось сочетание:

Александр Александрович, но Наташа завопила, как резаная: "Ни когда"!

Алек смутился - пусть она называет, как хочет. И тогда она, вспомнив посла, поняв, что задела Алека, предложила: давай назо - вем Игорем? Красивое имя. И папа твой будет рад. Рад был и Алек.

Но пришел момент, когда тянуть стало уже невозможно, нельзя. И они отправились к врачу. Наташе вставили серебряную спираль и те - перь можно было "любить не только ежедневно, но и ежечасно", - так пошутил седой моложавый врач. Наташа улыбнулась, но про себя затосковала - опять... В эту ночь она и не пробовала отбрыкивать - ся, а молча снесла все Алековы страсти. Ничто не шевельнулось в ней, и она даже не стала притворяться, так утомила возня с её телом. Алек почувствовал это, но ничего не сказал, хотя и хотел спросить: все-таки ты меня не полюбила? Но не спросил. Он боялся не подтверждения, - знал, что его не будет. Он боялся, что сам увидит её равнодушие в притворном ответе, а что он будет таким,

- чувствовал. Но она не сопротивлялась, была не напряженной, и свое удовольствие он все же получил. Под утро довольно быстро заснул. А Наташа опять не спала, как не спала почти каждую ночь. Не спала, думала, и надумала: ей надо уезжать с сыном в

Союз, на дачу. Ничего, она справится, да и Любаня ей поможет!

Фамилия у неё теперь другая - замужняя дама с ребенком, на под московной даче - никто её там не найдет. Если она не будет ду - рой, конечно, и не станет звонить Марише. Про ТОГО надо забыть, хотя она поняла за эти недели с маленьким Игорем, что он не за - менил ТОГО, не закрыл её тоски. Алеку надо объяснить, что ребен - ку нужна с детства родная среда, язык. Это, конечно, хило. Но она постарается Алека убедить. Уедут они на год всего, а там видно будет, может, она оставит Игорька на попечение Любани, ма - му попросит приехать, а сама вернется сюда... В общем, ей надо ориентироваться на конец месяца, когда Игорьку исполнится месяц.

Время - прекрасное, лето, там тепло, красиво.

Дня через два Наташа заговорила об этом ночью (естественно), после того, как напрягая все душевные силы, отдалась Алеку впол - не прилично, как она считала. Алек сначала даже не понял, о чем она говорит. Но Наташа объяснила все, как придумала. Алек даже сел и закурил: этого он не ожидал! Ехать с грудным младенцем, жить одной, - фактически, - на даче! Когда здесь все для неё и ребенка, все условия! И он, её муж, в конце концов, здесь! Что ей взбрело в голову? Наташа стала путано объяснять, что там - родная земля, кругом русский язык, свою люди, не надо приучать ребенка к иностранщине с первых дней! Что она думает только об

Игорьке, а они полгода, год, потерпят. Что она вообще думает его там оставить. Мама хочет в Союз и с удовольствием поживет на да - че! И Любаня там. Мальчику не нужна чужая страна, он должен с детства привыкать к своей. Это она думала действительно, мудрая она стала, Наташа, в свои девятнадцать.

Алек задумался. Она, конечно, права, но слишком рано. В год, два, когда ребенок начинает понимать... Но. Но тогда она уедет совсем. А сейчас ну, не год она там пробудет, месяцев восемь! А это время он постарается перебиться без неё - холостяком. Она ему очень нужна, но, видимо, придется её отпустить...

После этого разговора Наташа стала потихоньку собираться. По - купала малышу все, что надо, все, что, возможно, пригодится. Ку - пила подарки: Любане, даже двум Сашкам. Она собиралась тщательно и радостно. Даже стала почти веселой и однажды доставила Алеку удовольствие, в воскресенье, днем, затянула его сама в постель и там уж постаралась, как могла, а могла она уже многое, хотя без - душно и почти бессексуально. Алек был счастлив и как-то меньше стал переживать её отъезд. Она поняла, что нужно как можно чаще доставлять ему его жалкое (она так считала) удовольствие. Год свободы стоит этого. Они договорились о том, что Наташа через полгода или месяцев семь, приедет, прежде сговорившись со Свет - ланой Кузьминичной.

Наташа подумала, что Алиса и Игорь, не говоря уже о маме, не одобрят её отъезд, но тут уж пусть Алек постарается за жену, пусть их убедит. Он сумеет, тем более, что она доказывает ему свою любовь ежедневно, - по совету милого доктора. Так они прожи - ли последние дни и был взят билет на самолет. Наташа в последний раз отдалась Алеку прямо на чемодане.

Сейчас она летела со своим сыном в Россию, на полюбившуюся, любимую дачу и одна, без Алека, которого издали, она знала, бу - дет любить, жалеть и станет по нему скучать.

В аэропорту её встретили оба Сашки. Она так им обрадовалась, как родным! Сашки были веселые и трепливые, наперебой сочувство - вали бедному Альке и говорили, что теперь они вовсю будут ухажи - вать за Наташей. Она воспринимала все, как милые шутки, и они замечательно доехали до дачи. Игорек спал, ребята сказали, что - вылитый Алька, и правда, он темнел день ото дня и только глазки оставались голубые.

На даче ждала сияющая Любаня. Стол был завален всякой всячи - ной, уж Любаня расстаралась. Даже пироги были! Чему Наташа обра - довалась, - она так давно не ела настоящих русских пирогов с ка - пустой и яйцами, с рыбой и луком! Вообще, здесь она не уставала радоваться. Любаня ей казалась чуть не мамой, но уж родной тет - кой, точно.

* * *

Марина дозвонилась Лерке, договорилась с ней встретиться поб - лиже к месту и, надев наряд поскромнее, попроще, поехала на сви - дание. Ехать надо было довольно далеко, до метро "Выхино". Мари - на втихую материлась, что за деньгами, - и ещё весьма проблема - тичными, - приходится таскаться черт-те куда. А что все произой - дет не с первого и даже не с третьего раза, она была уверена.

Они отыскали адрес, - это был большой шестнадцатиэтажный новый дом, сбоку него расположился хилый скверик с песочницами, каче - лями и прочими радостями для детей. Им - сюда. Они примостились с сигаретками у песочницы.

Через какое-то время из подъезда дома вышла пожилая женщина с маленьким мальчиком. Женщина была худенькая, полуседая, но не старуха. Глаза у неё были огромные, серые, в молодости, навер - ное, очень красивые, потому что и сейчас заметные, броские. Но какой-то напряженный взгляд, будто она чего-то боится.

Мальчик был очаровашка лет трех, бутуз, с курносеньким носом, шапкой рыжеватых кудрей, румяный, из тех детей, что не красавчи - ки, а неимоверно приятные.

Добрый денек, Марья Павловна! Хорошо сегодня. Присаживайтесь, сказала одна из бабок, сидевших на лавочке.

Женщина улыбнулась, но тоже как-то то ли напряженно, то ли отстранение и ответила: - Добрый день, нет, мы прогуляемся по - дальше, побродим.

Бабка подобострастно закивала:

Конечно, конечно, прогуляйтесь, чего на месте сидеть! Сандри-чек, какой ты сегодня хорошенький-то! Любишь маму?

... Вот оно и пришло! Вот она и дождалась своего часа! Не-ет, с Мариной шуток не выйдет! Марина обернулась к бабке:

А что это вы бабушку мамой назвали? Бабка просто расцвела от вопроса Марины:

Да нет, мамаша это евонная, мальчика, Сандрика. Они недавно пе-реехали к нам и всех сторонятся. Мы вот думаем (бабки закивали), что это ихний внучок, правда, детей их не видно, - может, в бе-гах, может, помер из них кто, а второй утек. Родитель-то.

Я её спрашивала мол, что и как. Она ни гу-гу. Один раз только сказала, что поздний ребенок, мол, и не ждали, и не гадали. Ей уж пятьдесят-то есть. А всяко бывает!

Лерка уже в метро сказала Марине:

Ты поняла, что Марья с Сандриком вышли?

А то нет! - ответила Марина. - Как тут не понять. Да и бабка попалась - клад.

А когда теперь поедем? - спросила Лерка

Марина ответила неопределенно:

Надо подумать. Я тебе позвоню.

Лерка подозрительно на неё посмотрела:

Ты что, не хочешь со мной делиться? Это я все узнала, а ты сливки снимаешь! Марина разозлилась.

Ты просто дура, Лера. Я не собираюсь тебя обманывать!

Ведь это чистой воды шантаж! За это по холке не погладят. В об - щем, надо подумать хорошо и долго. Это не штаны продать!

Лерка задумалась. Потом сказала:

Марья - баба крепкая, мужа своего держит, будь здоров, не гля-ди, что хлипкая, в чем душонка держится. Ты права, Мариш... Лад-но, действуй, как найдешь нужным. Только не забывай, что я - не последняя спица.

Ты - нашла, это твоя заслуга. Но сейчас работенка будет самая тяжелая и опасная: сама говоришь, Марья - крепкий орешек! Тебе попадаться ей на глаза нельзя. Хоть сегодня-то она тебя не виде-ла?

Лерка перекрестилась:

Не видела, честно. Она на бабку смотрела, в твою сторону, а я пригнулась, будто туфля жмет, снимаю... Сто процентов - не виде-ла!

Домой Марина приехала уставшая и какая-то растерянная. Пока ничего не знала, - казалось, все просто. Она подойдет, поговорит, скажет, что мать сильно переживает, что Марина её подруга и мать просила забрать ребенка. Она давно это хотела сделать, но замуж вышла, пока мужу сказала, пока что, эти переехали с Сандриком.

Пока узнала - где... Марина, мол, толком ничего не знает, просто выполняет слезную просьбу, На что Марья должна была бы испугать - ся (парня она, - это видно, - любит, трясется) и предложить отс - тупного. Марина должна возмутиться. Тут Марья выложит деньги, а

Марина даст расписку, что мол так и так. Но теперь внимательно посмотрев на эту Марью, поняла, что та будет биться за своего

Сандрика как тигр. Паспорт спросит наверняка, и вообще, может милицию вызвать.

Но Марине вовсе не хотелось оставлять эту идею. Они - её капи - тал, если хотите. А что, если парик, очки, то да се? Очень внеш - ность меняется. Парик у неё есть. Туфли на низком, - сразу росту нет, очки темные, морду накрасить, какую-нибудь толщинку подло - жить под платье, старенький плащ ... Марина вскочила. Надо сейже час попробовать. Вытащила парик, очки, крем-пудру загарную, туф - ли у неё были старые, на низком, лодочки с утиным носом, не мод - ные. Очень хорошо! Пусть победнее выглядит! Она гримерскую рабо - ту знала, видела, как на телеке артистов гримируют. Навела мор - щинки легонько - состарилась сразу!

Посмотрела в зеркало. Перед ней стояла в возрасте тетка, с пре тензией на какую-то моду, стародавнюю. Надо бы к Лерке зайти так, пусть оценит. А если паспорт спросит? Скажет - нет, и все тут. Сейчас к Лерке и поедет в таком виде!

Открыла Лерка и удивленно на неё воззрилась:

Вам кого? (не узнала).

Мне Валерию Валерьевну... - сказала Марина, чуть пришепетывая, погрубее. Лерка присмотрелась, растерянная...

Я Валерия Валерьевна... Вы - кто?

Я? Марина! - И Марина расхохоталась.

Лерка охнула:

Ну, ты даешь! Вот теперь узнала совсем. А так - нет. Только когда сказала, - голос вроде бы знакомый. Но внешне - никогда бы не подумала!

Марина сняла парик, очки, расслабилась.

Я к тебе специально так приехала, - узнаешь или нет, сразу или вообще - нет. Я этот маскарад для Марьи придумала,знаешь, решила сразу ехать, так лучше.

При подходе к дому Марина увидела тех же бабок, но они посмотрели на неё как на незнакомую бабу. Она облегченно вздох-нула - появился шанс! Но чем ближе лифт подходил к четырнадцато-му этажу, тем ей становилось муторнее, - на хрена она это затея-ла! Она не признавалась даже себе, что затеяла это сначала ради денег, а теперь только из мести. Но, конечно, и деньги не лиш-ние. А муторно было. Она понимала, что Марья непроста.

Позвонила, за дверью детский голос прокричал:

Мама, звонок! (Ничего себе, как лопочет! Ей казалось, что дети до пяти или там шести лет почти ничего не понимают и не говорят. По крайней мере, у них в Супонево так).

Дверь открылась безо всяких: кто да что. В дверях стояла

Марья, в халатике, с веником.

Она удивленно посмотрела на Марину.

Вам кого?

А вы Марья Пална? - попроще спросила Марина.

Я, - с некоторым удивлением ответила Марья, - а что, собствен-но, вам нужно? (Пока она не забеспокоилась, видно, и впрямь Ма-рина похожа на тетку-дуру). - Мне с вами, Марья Пална, погово-рить очень надо.

Поговорить? Вам? (вот тут уже и какое-то беспокойство появилось). Со мной? О чем же?

Марина сказала тихо.

А вы меня в дом не пустите? Что ж я на пороге буду разговари-вать?

В переднюю вышел Сандрик. Сначала он прятался за дверью, а сейчас вылез. Симпатичный! Ее, маринин, родной племяш, кото - рого она спасла! Она улыбнулась Сандрику и тут же подумала, что опять сглупила - надо было что-то ребенку купить, а то род - ная тетка на копейку племяшу не принесла! Вот дура! Вот что зна - чит своих деток нету. - Марь Пална, дело у меня серьезное, я бы ушла, в дверях как нищенка не стояла, - и Марина повернула голо - ву к Сандрику.

Та видно что-то начала кумекать, потому что строго сказала

Сандрику: - Сынок, иди к себе, играй, я с тетей поговорю, и мы с тобой пойдем гулять.

Сандрик её послушался, повернулся и ушел за угол, в комнату.

Ну что ж, проходите, хотя я, в принципе, незнакомых не впус-каю. Но сейчас придет мой муж, так что не страшно, - и она улыб-нулась как-то ядовито.

... "Стервоза", - подумала Марина, с такой намаешься! А Лерка си - дит себе дома и ногти в очередной раз красит. Все - сволочи!..

Марина не сняла плащ, да Марья ей и не предложила этого, и они прошли, видно, в столовую. На стенках висели картинки. Ме - бель была не новая, но вполне приличная. Очень чисто, но видно, что есть ребенок: валялись игрушки, детские вещи лежали на дива - не.

Марья не пригласила гостью сесть. Марина уселась сама, а та прислонилась к книжному шкафу, как бы говоря: давай, давай, мне некогда, рассиживать я с тобой не собираюсь.

Марина степенно сложила руки и сказала тихо:

Я насчет Сандрика... - Марья в момент изменилась в лице, аж по-зеленела, видно, плохо ей стало, но голос не задрожал, когда она спросила:

А что насчет Сандрика?

Марина поджала губы и сказала:

Тетка я ево, вот что (тут бы заплакать, да откуда слезам взяться? Одна злость).

Марья вроде испугалась.

Тетка? Откуда же?

С Украины. - Брякнула Марина.

Тут Марья села, - сообразила наконец, что в ногах правды нет, да и затряслись они, наверное, у нее. - Но сказала вдруг твердо. - Я так понимаю, что вам все изестно про Сандрика. Тетка вы его или нет, я не знаю и знать не хочу. Что вам надо?

Марина наклонилась к ней:

Моя племяшка рыдает по сыночку и мы все извелися, как она нам сказала. Все боялась, а теперь ейный муж узнал и они же-лают его взять!

Марья усмехнулась ядовитой, а скорее, зловещей улыбкой и ста - ла неожиданно совершенно спокойной.

Ну, это все - чушь собачья! Я, как видите, не интересуюсь, от-куда вам что известно. Вы, видимо, пришли за деньгами? Так я по-нимаю?

Марина было хотела слезно возразить, но ей показалось, что

Марья её сейчас ударит! Конечно, она этой Марье ответит, но!..

Кто знает, вдруг придет её муж...

Марья махнула на неё рукой. - Молчи! (Прямо на "ты"! Ладно!) - Но мне даже не важно, как тебя зовут. Сейчас я соберу Сандрика. Слава Богу, родители наконец, нашлись, а то он мне надоел до одури! Так что денег я тебе не дам, а Сандрик, - пожалуйста!

Она встала и пошла в другую комнату, говоря громко.

Сандрик, Сандрик, за тобой бабушка приехала, ты сейчас с ней поедешь в гости ( Вот сука! Марина сидела обомлев, не в си-лах двинуться, даже не обозлилась, что она - "бабушка"! Эта ста-рая стерва сплавляет ей мальца? Может, запугивает? Бежать? Как? Дверь закрыта. А эта соседей ещё позовет... Чувствовала Марина, - не надо торопиться! Все эта Лерка! Тварь!).

Марина встала. Что ей делать? А старая сволочь ворковала.

Давай, маленький мой, одевайся быстрее. Там игрушек много, красивых! Марина готова была завыть в голос... Четырнадцатый этаж... Если бы первый, - рванула бы сейчас Мариша-дура, только бы её и видели...

А Марья стояла, - веселая, радостная, - с ней Сандрик, за ручку, в курточке, в руке у Марьи пакетик небольшой, наверное, с детским. - Ну, вот, - сказала Марья, улыбаясь (она все время улыбалась), - мы и готовы к "бабушке-тете" ехать. Заберете, и отлично! У мальчика будет настоящая родная семья!

Дак я с Украины... - Прохрипела Марина, - я здесь у знако-мых... Куда я его?

Ах, да, вы с Украины! Только говор у вас не украинский! А вполне московский, - и вдруг она быстрым движением стянула с Ма-рины парик, очки упали и захохотала. - А я тебя, милочка, узна-ла! Шлялась тут по нашему скверику, у меня глаза острые! Ну как, давай, забирай Сандрика, - мне некогда. На Украину? Давай на Украину!

Марина после того, как Марья, чуть не выдрав её волосы, сор - вала парик и и забросила его себе за спину, стала медленно прод - вигаться к двери: черт её знает, психопатку, что она надумает.

Марья шипела, как змея.

Что ж не забираешь младенца? Твой? Подкинула, а теперь деньги тянуть собралась? Проститутка поганая! Что ж ребеночка не заби-раешь? Вот, запомни, если ты ещё раз появишься - мало тебе не будет! Паричок твой и очки у меня! Найдем! Я всех на ноги подни-му, а узнаю, откуда ты! А теперь, чтоб духу твоего не было! Де-нег ей легких захотелось! Не на ту нарвалась!

Так, ругаясь, Марья теснила Марину к двери, а приперев, быст - ро дверь открыла и, залепив Марине затрещину, фактически выбро - сила её из квартиры. Марина споткнулась о тряпку перед дверью и упала, больно ударившись локтем о каменный пол.

Дверь захлопнулась и было слышно, как ржала там, в квартире, эта старуха-сволочь!

Марина поднялась, машинально отряхнула платье, поняла, что забыла ридикюль и плащ, но тут же дверь приоткрылась и её вещи вылетели на лестницу.

И Марина зарыдала, но сдержала вой, и потащилась к автобусу.

Она-то думала, что обратно королевой поедет, на такси, может, даже сразу к Лерке, с ней рассчитается, выпьют они как следует.

А теперь как побитая собака, да что "как"! - побитая и есть.

В квартиру свою она ввалилась без сил. Было и облегчение от того, что наконец дома, и страшное чувство унижения, которое она испытала, и безысходность. А когда стала стаскивать платье, чуть не лишилась чувств от резкой боли в локте. Она хотела опустить руку, но снова взвыла. Осторожно она опустила руку, так и не сняв платья. Что это? Да ведь она упала и ударилась локтем о ка - менный пол площадки! Но как же она ехала и не чувствовала? Так говорят, бывает, если человек не в себе...

Она сломала руку. Это однозначно. Рука болела невыносимо. Осторожненько дошла до серванта, достала, плача настоящими слезами от боли, бутылку водки, большой стакан и выпила сразу?? Захорошело! Боль утихла, "наркоз" стал действовать, настроение исправилось, показалось, что все ещё наладится, что Марью надо продолжать раскачивать и она не выдержит, - даст деньги! Куда она денется! Зато Марина уж отомстит, так отомстит!

Позвонила Лерке, та торчала дома и сразу же завопила, что Ма-рина её накалывает, с деньгами куда-то делась, хоть бы позвони-ла, а то она, Лера. сидит как дура, и ждет у моря погоды! Что, денежки собралась себе прикарманить?

Лерка несла и несла - Марина слова не могла вставить. Но в какой-то момент заорала.

Нету никаких денег! Помолчишь ты или нет? На что Лерка отбри-да.

Деньги, конечно, есть, только ты их мне отдать не хочешь, вот и все дела. - И наконец замолчала.

Марина довольно спокойно рассказала, что Марья оказалась штучка тертая, что права была она, Марина, когда говорила, что не надо спешить, а все продумать до подробностей, а то получи - лось, что Марья ей сопляка сунула, одетого, обутого, и сказала, что, слава Богу, - нашлись родственники, а то он ей надоел хуже горькой редьки (про Украину, парик, пощечину и прочее она и не упомянула), что Марина растерялась и ушла, сказав, что придет с матерью сопляка, что на себя ответственность и не собиралась брать, пришла только предупредить, - и дунула от Марьи, а на улице, прямо у подъезда, поскользнулась на какой-то дряни и, на - верное, сломала руку в локте, болит невыносимо! А не звонила от злости и боли.

Лерка слушала тихо, наверное, прикидывая: врет - не врет.

Ршила, - не врет, и предложила: давай я тебя в травмпункт прово - жу, как ты пойдешь-то?

Марина подумала и согласилась на Леркину помощь. Как она поп летется, когда рука вся раздулась и сейчас не болит, потому что под наркозом!

Они договорились с Леркой на утро и ещё поговорили о Марье, какая она тварь.

Наутро следующего дня Марина собралась с силами и с помощью

Лерки добрела до травмопункта. Там сделали рентген и сказали, что трещина, но в плохом месте, наложили лангетку и велели прий - ти через месяц.

Так закончилась их, - казавшаяся такой клевой, - авантюра с

"сукой-Марьей".

* * *

А как живет Наташа, в то время когда вокруг её сына разыгры - ваются страсти и спектакли? Сына, которого она ни разу не виде - ла...

Хорошо жила. Спокойно, весело. Все её любили, а муж Алек осо - бенно, - звонил ей как только возможно и даже когда - невозмож - но.

Любили Наташу и на даче, и вокруг нее. Любаня привязалась к ней, как к родной. А Сашки дневали и ночевали на даче Чернико - вых. Кололи и пилили дрова, привозили из Москвы продукты и все, что нужно.

Малыш Гарик подрастал, и Наташа, глядя на него, думала, что оба её сына, - этот, которого она видит ежедневно и к которому испытывает нежность, и ТОТ, которого она видела считанные мину - ты, соединились, и у неё появился как бы один сын, в двух ипос - тасях.

Так ей казалось, так она думала, так ей хотелось, чтобы не испытывать порой тягостной тоски по ТОМУ. Какой ОН? Похож ли на

Гарика? Она смотрела на сына, темнокудрого, с восточным разрезом глаз, с родинкой на щеке. "Красавчик будет!" думала она с грустью. Потому что уже представляла его сексуальное созревание, это хотение, которое будет заметно ей, его первую женщину... Как она к этому отнесется? Страшно думать об этом! Но это не скоро.

А пока малыш принадлежит только ей. А ТОТ? Где ОН? Какой ОН?

Шло время. Встретили Новый год в своем лесу. Нарядили вы - сокую елку. Наташа радовалась, как в детстве, даже больше.

Накатывала весна и надо было подумывать об отъезде за грани - цу. Алек звонил, иногда Наташе казалось, что пьяноватый, - а что ему оставалось делать одному? Надо ехать. Нельзя мучать чело - века только потому, что ей и без него хорошо!

Она обязана ему, - ведь все, что она теперь имеет, это все дал ей он. Что бы она была без него? И где?..

Наташа позвонила маме и сказала, что, видимо, скоро улетит в

Европу и хорошо бы мама побыла с Гариком на даче. Таскать ребен - ка туда-сюда...

Мама тут же согласилась. А Наташа, повесив трубку и закурив, подумала, что её отпуск кончился. Навсегда.

СНОВА ЗАГРАНИЦА.

Алека она увидела в аэропорту не сразу, была слегка навеселе. в самолете все время прихлебывала виски, - единственная из ле-тевших дам, и после своего лесного рая растерялась, и стояла, слегка покачиваясь, под лучами майского, крепкого уже здесь солнца.

Алек налетел на неё как вихрь. С букетом потрясающих цветов, она даже не разобрала, - каких, улыбающийся, счастливый...

Поцеловал её, обнял, повел к машине, она шла несколько затор моженно, и он, присмотревшись, засмеялся.

А женка у меня пьяненькая!

Да мы ещё по дороге с Сашкой черным выпили, - сообщила она. - И в самолете.

Вот я Сашке врежу, как приеду, небось ухаживал за тобой, него-дяй?

Ухаживал, - подтвердила Наташа, пока ещё пребывая в бла-годушии от коньяка. - Но ты же меня знаешь? Я никого никогда не полюблю. Только тебя.

Полюбишь? - пошутил Алек, прицепившись к неправильному оборо-ту. - А пока ещё нет? Замечательная у нас с тобой беседа получа-ется, Не успели встретиться...

Наташа не нашлась, что ответить, да, собственно, и не хоте - лось отвечать - начинать ложь? Пусть ещё несколько минут прод - лится очарование свободы, которое утекает, как вода, с каждой минутой.

Квартира была "вылизана", на столе разложены всякие вкуснос-ти, стоят бутылки с шикарными винами, кругом цветы и посередине стола - изумительной красоты цепочка венецианского плетения, - дорогая, наверное, до ужаса. И все это - ей! А она, как парши-вая помоечная кошка, нос воротит. Молчи. Стисни зубы. Привык-нешь. Тебя не пытать будут, в конце-то концов! Так она уговари-вала себя.

И вдруг Наташа пожалела мужа. Какой-то он был неухоженный, с появившимися вокруг глаз морщинками, - то ли усталый, то ли грустный...

Она сама подошла к нему, обняла, и разрешила целовать, сколь - ко ему хочется. Продолжалось это довольно-таки долго. Наконец она шевельнулась. Довольно, довольно, на потом не останется!

- Останется, - заверил её повеселевший Алек (ну что делать с этими мужиками!).

Они сели за стол, Наташа надела цепочку и сама поцеловала

Алека за нее. Алек снова расцвел. Они долго сидели за столом, ели, пили, говорили обо всем...

Наконец наступил вечер. И Наташа сказала: я пойду в ванну, а ты приготовь постель.

Все уже готово, - откликнулся Алек и подумал, что любящая жен-щина после разлуки не рассиживала бы за столом, - а кинулась бы в койку с любимым человеком... Но что он ноет? Что, не знает свою жену? Знает.

Но обидно, когда любимая женщина явно тянет кота за хвост, чтобы как-нибудь отдалить время их близости.

Наташа вышла из ванной в прозрачном халатике и лукаво посмот - рела на мужа: неси меня в спальню!

Он подхватил её на руки и, войдя в спальню, положил на кро - вать. Она зарылась в перине и пуховой одеяле, в мягких пуховых подушках... Как бы хорошо было поспать одной, - в уюте и покое.

Но покоя не жди.

Алек был даже груб: он набросился на нее, как медведь.

Он не отпускал её всю ночь. Она даже взмолилась, сказав, что устала, но на самом деле, ещё бы секунда и она бы просто впала в истерику.

... Что за ужас были за три дня! Он не выпускал её из постели. Приносил есть, пить, косметику, носовой платочек... - да бук-вально все, что бы она ни попросила.

Наконец она взмолилась.

Давай посидим за столом... Я устала делать все лежа... У него захолодели глаза. - Ты больше не хочешь?

"... Нет, хочу!" - Хотелось заорать Наташе. - Ты, что сумасшедший?

Как можно ещё хотеть? Нужна же передышка! Надо же это понимать!

Но, конечно, ничего она не крикнула, а стиснув зубы, промол - чала... Алек встал и сказал, что пойдет за сигаретами. Надел ха - лат и ушел. И его долго не было. Наташа заснула, но сном тяжелым и чутким, так как всем своим организмом, всеми нервами, сердцем, она ждала, что он скоро придет и опять начнется это терзание.

Он пришел и не лег, а сел на кровати. Сидел, молчал и курил.

Что ещё он от неё хочет? Чтобы она тряслась от страсти? Ну, неу - жели он не понимает, что этого не будет! Может быть, если он бу - дет осторожен, нежен, не навязчив и станет прислушиваться к ней, поймет, когда возникает её зов... Но не говорить же ему об этом?

Алек повернулся к ней, затушил сигарету, сказал твердо и как-то даже холодно:

Если ты больше не хочешь, скажи. Я не обижусь. Только скажи прямо, не финти. Устала? Надоело? Я пойму. Скажи. И я к тебе не притронусь. Я ведь думал, и ты соскучилась...

И она прошептала.

Алек, я отвыкла и устала. Ты же мужчина и совсем забыл, что - я слабая женщина и это не слова, я действительно слабая... Такая уж... Можешь обижаться, как хочешь, но я должна выспаться.

Он немного пришел в себя.

Ну конечно, родная, прости меня, дурака! Я тут забурел в оди-ночестве! Конечно, отдохни! Маленькая моя девочка, хотя уже и мама! - Он не стал гладить её, хотя очень хотелось, потушил нас-тольную лампу, - и вышел.

Она проснулась утром, посвежевшая, выспавшаяся. Алека не бы - ло. Хоть бы он ещё там где-то побыл! Но дверь открылась и на по - роге появился Алек с подносом, - кофе, булочки, джем, яйца, - завтрак.

Она с удовольствием поела, покурила с наслаждением и, глянув на Алека, поняла, что надо отрабатывать, что пауза слишком затя - нулась.

Наташа откинула одеяло, закрыла глаза и тихо сказала: иди...

* * *

Потекли дни, недели, месяцы. Давно уехала в Союз мама.

Наташа целиком отдалась работе: и печатала, и стенографирова - ла, и переводила. Алек говорил ей, что ею очень довольны и сме - ялся, - кажется, она становится здесь нужнее, чем он. Он этим и гордился, и что-то в этом его угнетало. Наташа стала так мало бывать дома и так уставала. - как говорила она. - что они совсем мало общались. А ночами... Нет, обязанности свои супружеские она исполняла. Именно исполняла! Он же не лох, который в женщинах не разбирается. Ему хотелось откровенно поговорить с ней. Может, она вообще не хочет с ним жить, быть? Может, это он заставляет её, угнетает? Так он может отстать от нее. в конце концов, - развестись! Черт с ней, с Европой! Что, он тут счастлив? Другие, наверное, там, в Союзе, думают. - вот повезло Альке, конечно. - папа! Может и везло бы, если бы он жил нормальной жизнью, с лю - бимой женой, со своим сыном! Чего она потащила в Союз ребенка? А все потому, что не хотела с ним общаться, своим мужем! Он это понял, потому что думал об этом непрестанно. Хоть на время от него отделаться! А теперь заговорила о том, что надо сына заб - рать сюда, что, мол, маме трудно. И это решение опять из-за не - го! Сын будет здесь, и они ещё больше отдалятся друг от друга: ребенок маленький, потребует внимания, и ещё работа! Алек все понимал. И решил поговорить с женой. Пусть она скажет наконец все честно: из-за чего она вышла за него замуж? Неужели из-за

Европы? Нет, не то. Но тогда - что? И нужен ли он ей сейчас? Ес - ли не нужен, пусть скажет, не может же он так жить вею жизнь, - из милости муж. Они все реже и реже бывали близки.

Она быстро засыпала. или не засыпала, а притворялась? - а он лежал, курил и думал.

Так маялись друг возле друга, страдая из-за невысказанности и невозможности высказаться. Наташа чувствовала, что Алек обижен, что он что-то начинает понимать и старалась как-то отдалить мо - мент объяснения, которое - она ощущала - грядет! И что она ему скажет? Правду? Никогда!

В таком вот состоянии они отправились в Союз, в отпуск.

Но оказалось не столь уж уныло и плохо. Любаня стояла все ут - ро и день у плиты, - готовилась к встрече. Светлана ей помогала.

Радость встречи была настоящая! Радовались все, радовался и хо - хотал от восторга Гарик, который и маму-то уже успел забыть, а тут ещё появился и папа! Это Гарика обрадовало, а особенно те игрушки, которые привезли эти незнакомые мама и папа.

... Какое же здесь все родное! - Думала Наташа. - Как здесь хорошо!

Через несколько дней Светлана, совершенно успокоенная семей - ной идиллией дочери, улетела в Африку, где ещё "трудился" Алек - сандр Семенович.

А Алек стал поговаривать о том, чтобы рванут "на юга".

Море, солнце, дешевое вино на каждом углу. Настоящий отдых.

Но Наташа твердо сказала, что хочет остаться на даче. Алек уехал на юг один.

ЧТО ПОСЕЕШЬ...

Алек поселился в пансионате, привык уже к комфорту. Один, свободный, грустный, думающий только о том, как он приедет на дачу и как его встретит Наташа.

Днем валялся на пляже, загорал, днем, идя обедать, выпивал стакан-другой вина, шел звонить Наташе или заваливался спать.

Было скучно. Конечно, надо было бы сколотить компашку, а не та щиться одному, но ему до последней минуты казалось, что Наташа поедет с ним. Но он так стремился на этот юг, что придется чест - но просидеть здесь хотя бы десять дней.

... Совершенно истерзанный своими проблемами, он шел по коридору в бар и навстречу ему бежала куда-то маленькая девушка в форме стюардессы, - в беленькой рубашечке, синенькой короткой юбочке, с пилоткой на темных коротких кудрявых волосах.

Алек вообще неровно дышал к стюардессам, и он улыбнулся этой малышке, и она ему - ослепительной улыбкой, сверкнув ровными ма - ленькими белыми зубками и глаза её, зеленые, чуть навыкате, смотрели лукаво.

Она была очень мила, с маленькой, соразмерной и гибкой фигур - кой, курносым носиком, немного выступавшими зубками и толстова - тыми губами.

... Вот бы трахнуть... - вдруг пронеслось у Алика.

Он даже испугался, с момента женитьбы у него не было подобных желаний. Только Наташа. А тут... С чего бы? Да все с того, что жена никогда нормально не спит с ним, всегда с фокусами и зажа - тостью...

Но больше он о стюардессе не думал.

А вечером, зайдя в бар, он сразу увидел стюардессу. Теперь она была в белых джинсах и красном батнике, в ушах висели цы-ганские серьги. С нею было два мужика постарше, наверное, пило-ты, подумал Алек. Заказал свою порцию коньяка, вздохнул и тоск-ливо принялся пить.

И вдруг к нему за столик присела стюардесса. И так же как днем, лукаво улыбнулась и тоненьким голосом спросила: - Вам скучно? Пойдемте к нам?..

Алек тоже улыбнулся ей, такая она была маленькая, чистенькая, веселая, и ответил грустновато. - Да что я стану нарушать вашу компанию, тем более, что настроение у меня...

Стюардесса рассмеялась.

А мы вам его изменим! Конечно, можно скиснуть! Одному-то! - Вскрикнула она и спохватилась, - вы здесь один?

Один, - ответил Алек и уже знал, что она подумала о нем так, как он о ней днем и что вероятнее всего, сегодня ночью они будут в одной постели.

Давайте, давайте, хватит киснуть! - Уже шутливо-приказным го-лоском сказала девушка и потащила его за руку к их столику.

Он смущенно подошел (интересно, с кем она спит или спала, - с этим? И он посмотрел на более молодого крепыша с зачесом гладких темных волос), представился: - Саша (почему-то...), - стюардесса назвалась Инной, один из парней оказался тоже Сашей, второй

Володей и уже через полчаса они все были на "ты". Рассказывали анекдоты, пилоты травили полетные байки, он - загранные, и все было хорошо и приятно.

... Если даже малышка спала с ними обоими, то пилоты не ревнова - ли к нему и не расстраивались, - возможно, спанье там восприни - мается как служебная обязанность.

Сидели они до самого закрытия. Алек швырялся деньгами, пилоты не отставали, и к концу все сильно забурели.

Инна громко хохотала, показывая сразу все свои белые мелкие зубки. Решили завтра, с ранья, идти на пляж. Оказалось, что у них три свободных дня и они дали себе роздых.

Жили они в том же пансионате: Инна - на его этаже, пилоты выше.

Когда в лифте они выходили, пилоты весело помахали им рукой и опять Алек не заметил, чтобы хоть у одного из них изменилось вы - ражение лица.

У своего номера он остановился.

Зайдем? Кофейку попьем...

Зайдем, - сказала она просто и как только они вошли, тут Алек и схватил её. Поволок на постель, сдирал, как мальчишка, джинсы, блузку, трусы, она была без лифчика, и груди, довольно полные для маленькой, свободно гуляли под батником, - он это заметил ещё в баре.

Она смеялась и говорила: да подожди, подожди, не спеши так, нас никто не гонит...

Но он был невменяем, только сейчас он понял, как хотел он по-настоящему женщину! Как возбуждала его Наташа и не давала от - вета!

Наконец, маленькая стюардесса взмолилась: дай передохну.

Передыхала она не как Наташа, - через пять минут была готова продолжать в прежнем темпе. До утра они не заснули ни на минуту.

Утром, оторвавшись наконец от Инны, Алек внезапно почувс - твовал, что он освободился, - наконец, освободился от копившейся месяц за месяцем, год за годом неудовлетворенности и комка страсти, который, почти как физически-тяжелое вещество, давил его.

Он был легок, как птица. Повернувшись к засыпающей Инне, он поцеловал её, благодарно, радостно, освобожденно. Она, видимо, удивилась и спросила. - У тебя долго не было женщины?

Он усмехнулся.

Я женат. У меня - сын.

Она снова спросила:

Ты за границей, а жена здесь?

Нет, мы вместе, а сейчас она с сыном на даче под Москвой. Ему вдруг захотелось рассказать маленькой стюардессе про все свои муки и обиды, поплакаться ей... И очень не хотелось идти на пляж. Проваляться бы с ней целый день в постели, занимаясь лю-бовью, сном, выпивкой.

Слушай, Инуль, - сказал он, - давай никуда не пойдем? Давай побудем здесь.

Давай, - сказала она и так прижалась к нему, с такой страстью, что он тут же ответил ей незамедлительно.

Потом они выпили, поели, что было, хотя Инна заявила, что хо - чет жрать, но ради такого случая может поголодать...

Ради какого? - спросил он, целуя её груди и испытывая неизбыв-ное наслаждение.

Ради тебя... Ты такой ... - у неё вспыхнули глаза, - такой... я жене твоей завидую... - Послушай, а ты что такой ненасытный? Ведь жена... у тебя, она красавица? - Опять стала допытываться Инна, когда все закончилось и они отдыхали.

Алек курил и думал, да, красавица, Инна по сравнению с ней, дурнушка, но если бы эта дурнушка, стала его женой, сколько ра - дости бы это ему принесло...

Красавица, - ответил он, вздохнув, - только меня не любит, - вырвалось у него.

Не любит? Тебя? За что? Гуляешь много, - решила Инна.

Он снова усмехнулся, горько:

Я впервые изменил ей. С тобой. Инна села на кровати, зажав ру-ками колени, в глазах у неё был вопрос.

Она меня не любила никогда, - ответил он, - просто вышла замуж, по какой причине - не знаю, - и, предупреждая ответ Инны, сказал: - Не из-за загранки! Она её терпеть не может. Радуется только здесь. - Алек вдруг въяве вспомнил Наташу, её всегда хо-лодноватое длинное тело, маленькие груди, нежную кожу. Инна была другая - сгусток эмоций, смугловатая, полненькая.

Но она - ледышка. Такой родилась и до сих пор не поняла, что это такое - любовь. Она любит меня, как маму, как сына, как че-ловека, но не как мужа. И думаю, никогда она не узнает того, что знаем мы с тобой.

Бедненькая, - сказала Инна, ложась на него, и уже прошептала, так как он начал движение: - Мне её жалко...

Они самозабвенно провели эти три свободные Иннины дня, почти не выходя из номера.

За эти дни они не только неистовствовали в постели, но и го - ворили.

Теперь Инна знала о нем почти все. Он как-то не мог не раск - рыться ей, глядя в её зеленые, горящие глаза и видя в них со - чувствие и сожаление, и любовь. Оказалось, что по папе она - цы - ганка (он что-то такое предчувствовал!), он играет на гитаре в театре РОМЭН, а мама живет отдельно. Инна - с папой. Замужем не была и пока не собирается. Всю жизнь мечтала о самолетах и вот уже два года работает на южных линиях. В Алека влюбилась с пер - вого взгляда, когда он ей улыбнулся и что теперь будет любить его. Пусть он уезжает в свою Европу, а она будет ждать.

Она спросила, летает ли он сюда в течение года, он сказал, что до сих пор не было надобности. Теперь он над этим подумает.

Она не спросила ни номера его телефона здесь, ни каких-либо дру - гих параметров, - это ему понравилось, а сама дала и адрес, и номер телефона, и свое расписание.

Последняя ночь их была грустной. Они просто лежали, обняв - шись, и тихо переговаривались.

Говорила в основном Инна, Алек помалкивал: а что он ей мог сказать? Если бы не загранка, он тут же бы дал свободу Наташе и женился на Инке. Он чувствовал, что с ней он стал бы снова весе - лым, счастливым и спокойным. Но. Но ничего этого сделать нельзя.

Тем более, что Наташу он продолжает любить, какой-то больной, исковерканной любовью.

Они расстались ранним утром, и Алек смотрел вслед такси, ко - торое увозило найденную так нежданно, необходимую ему женщину, именно такую, какая ему всегда была нужна: веселая, бесхитрост - ная, свободная, даже то, что она маленькая, нравилось ему, было так уютно с ней в постели.

До назначенного им себе самому срока оставались ещё дни, но он улетел в Москву. Переночевал в московской квартире.

Утром отправился на дачу. Подходя к даче, Алек ещё не знал, как будет себя вести с Наташей. До встречи с Инкой это были бы безумные поцелуи, столь же безумные слова и желание утащить её тут же наверх. Но сейчас он не сможет вести себя так, потому что встреча с маленькой стюардессой была жива в нем, хотя он отдавал себе отчет в том, что не влюбился в нее, как в Наташу в свое время. Просто он был ей благодарен и понимал, что Инка была бы неизмеримо лучшей женой, чем Наташа.

Он плелся к даче нога за ногу, не придя ни к какому решению.

Наташа первой увидела Алека. У неё забилось сердце. На даче без Алека было в этот раз очень тоскливо. Сашек не было, так что она общалась только с сыном и Любаней. Наташа вскочила, и Алек прочел на её лице радость. Эта радость отозвалась в нем болью. ... Какой он гаденыш, все-таки! Впервые отъехал от жены и сразу поимел первую попавшуюся девку! Наташа не заметила его состоя-ния и повисла у него на шее. Она уже ругала себя, что не поехала с Алеком на юг, хотя ей в голову не могло прийти, что Алек, принадлежащий ей душой, сердцем и телом, может спутаться с кем-нибудь так быстро.

Если бы кто-нибудь сказал ей это, она бы рассмеялась. Алек чувствовал себя отвратительно. Ему вдруг стала противна трехдневная секс-пирушка и сам себе он был противен. Сможет ли он дотронуться до Наташи, такой чистой, такой необыкновенной!?

А она, наконец оторвавшись от него, предложила.

Давай выпьем по случаю приезда, немного. И улыбнулась как-то по-новому, обещающе. Если бы она раньше его так встречала! Он не наделал бы глупостей, не переспал бы с Инкой, и не сидело бы это в нем, как заноза, которую не вытащить.

Он тут же согласился.

Давай, замечательно! Только я ничего не купил, быстро собрал-ся, нечего мне было там делать (действительно, нечего делать! Инка уехала, вот и собрался! Начинается вранье и будет продол-жаться и продолжаться. Он вспомнил, как рассказывал Инке про их жизнь с Наташей. Зачем? Кто его тянул за язык? Инка... Ну и что? В общем, все было гадко). Я сейчас сбегаю в магазин! Подхватился в момент. Убежал. А Наташа, оставшись одна, бро-силась на кухню, благо запасы всегда были, стала готовить мясо по-китайски (быстрее!), вытаскивать закуски, варить кофе, потом она побежала наверх и там переоделась в красивый полупрозрачный пеньюар, заколола волосы, надела серьги, подкрасилась. В общем, вела себя, как нормальная женщина по приезде мужа. И была так рада этому!

Пришел Алек с бутылкой шампанского для неё и коньяком для се - бя. Ему необходимо было выпить. По дороге из магазина он поду - мал: а не рассказать ли все Наташе и враз освободиться? Как при - мет, так и примет, но с ложью, с камнем на сердце, он не сможет с женой общаться. Надо сказать, решил он.

Но сейчас, увидев накрытый стол, радость в глазах Наташи, он засомневался, - наверное, надо сказать, но не сегодня. Сегодня нужно быть нежным, - таким, как она любит.

Они сели за стол вдвоем, прибежал Гарик, Наташа оторвалась от стола, пошла, уложила сына спать, вернулась. Алек уже поднабрался и был теперь в некотором тумане, чего и хотел.

Наташа расстроилась.

Ну вот, не успела я отойти, как ты напился, - сказала она с упреком.

Он откликнулся заплетающимся языком, (пока она укладывала Га - рика, он хватанул стакан коньяка, вот и результат). - Да я впол - не... Ты что. Натуль, я - вполне...

Я хотела с тобой посидеть, поговорить, а сейчас что? - Раздра-женно сказала Наташа, не слушая его бессмысленных оправданий. - Знаешь, иди-ка спать, Алек...

И Алек вдруг почувствовал, как он устал. Устал, конечно, за те три дня и сейчас, выпив, понял, что зря это сделал - выпил: все сразу сказалось. Ну что ж, может, и к лучшему! Не будет раз - говора, не будет у него желания все разляпать! Надо и вправду поспать, набраться сил и уж тогда решать. Не по пьяной голове.

Ладно, Натуль, я действительно мало спал, - рейс-то ранний.

Наташа осталась одна и задумалась. Алек был каким-то другим.

Конечно, виновата она, она так плохо относилась к нему последнее время там!

Алек до вечера и не проснулся. Уже стемнело, Наташа посмотре - ла телевизор, отпустила Любаню и не пошла наверх, в спальню, а легла в гостевой, - так ей вдруг захотелось. Ночью Алек к ней не пришел. Проспал, как убитый, почти до утра, а утром похмелился слегка и тогда стал искать Наташу. Он увидел её в гостевой, она спала. Он долго смотрел на нее, решая: разбудить или нет... Ре - шил не будить. Снова поднялся наверх, курил, думал о двух этих женщинах и не мог прийти ни к какому выводу. То ему казалось, что ему нужна такая, как Инка, то он понимал, что лучшей жены для него, чем Наташа, быть не может, и кроме всего - у них сын.

Так он лежал, не в силах спуститься вниз и встретиться с ней.

Он слышал, что Наташа встала, ходит внизу, льется вода в ванной, что-то шипит на плите, болтает Гарик... Его семья. Больше никого у него нет. Родители давно отдалились от него, да и видел он их мало. Мать любила его, но как-то легко, без тревог.

Отец вообще сухарь. Значит, его семья - Наташа и сын. Все. А в связи с этим - стоит ли говорить о каких-то днях с девчушкой - стюардессой? Инка так уже отдалилась, что он даже захотел выр - вать из записной книжки листок с её телефоном, адресом, расписа - нием, но книжка осталась внизу, в сумке.

Не придя ни к чему толковому, он решил: как получится, так, значит, и надо.

Оделся тщательно, причесался, помылся в верхнем душе и такой вот, посвежевший, трезвый, спустился вниз.

Наташа была на террасе, встретила его взглядом, в котором сквозил легкий упрек. - Привет, привет, засоня! Ну и спал ты! Я уж не стала тебя будить.

И я не стал тебя будить, ты так сладко спала внизу, в госте-вой, тоже легко, как мог, ответил он. Подошел, поцеловал её в волосы, сел напротив. - Есть хочу неимоверно!

Наташа улыбнулась.

Я как пчелка трудилась вчера! Полный обед, Любаня блинчики с мясом сделала...

Они и завтракали, или обедали, перекидывались незначащими словами.

Наташа Гарика скинула на Любаню, - она решила, что должна посвятить себя Алеку и до их отлета в Европу, сделать все, чтобы наладить нормальную жизнь. Ей казалось, что она к этому готова.

Наконец в их сидении наступила томительная пауза. Все, что хотели съели, выпили... Надо было идти наверх.

И что же? Они сидят за столом, в молчании... Наконец Алек ре - шился.

Пойдем? - сказал он, взял её за руку, она вздрогнула, он это почувствовал и враз заволновался, забурлила кровь, и подхватив её, как всегда бывало, на руки, отнес наверх.

Она не сопротивлялась и твердила себе, расслабься, ну, расслабься же!..

И - подействовало, она сама это почувствовала: вдруг стало свободно и легко. И она вошла в темп с ним. И не думала, - кра - сиво это или нет. Вдруг она спросила.

А ты скучал по мне?

Скучал, - ответил он дежурно, так как подумал, что сначала скучал, а потом забыл и думать, когда валялся с Инкой. Но ведь Инка появилась из-за Наташи. Из-за всегдашней тоски по ней, даже тогда, когда она лежит рядом.

А ты? - спросил и он.

Я - очень, - откликнулась она, и в её голосе была уверенность.

Он приподнялся на локте, заглянул ей в глаза и увидел бездну серо голубую бездну, в которой свились в живой, трепещущий клубок: и тоска, и любовь, и что то еще, чего он не смог разгадать, но что то грустное, тягостное...

... Какая все-таки она странная, подумал Алек и вдруг спросил.

Наташа, а что, если бы я тебе изменил? - Почему у него это вырвалось именно сейчас?..

Она посмотрела на него без выражения, потом медленно ответила.

Не знаю... Он разволновался:

Нет, ты подумай и скажи!

Может быть, ты мне уже изменил? - Усмехнулась она и прилегла ему на грудь, как бы закрывая эту тему.

Но он уже закусил удила.

Да. Я тебе изменил, - сказал и сердце куда-то закатилось. Она приподнялась, села на кровати, соблазнительная и прекрасная.

Если ты полюбил другую, то я тебя отпущу, - сказала она без улыбки, без шутки, совершенно серьезно. - Отпущу, но так, чтобы не испортить твою карьеру. Без развода пока. А та... - она замя-лась, - Девушка, женщина... Если любит тебя, поживет с тобой и так. А потом - разведемся. Когда уедем оттуда. Я не стану удерживать тебя, Алек, хотя ты мне очень дорог. ... Вот и все, подумала Наташа. Вот и понятна его растерянность по приезде с юга. Вот она и добилась полной свободы. Теперь она мо-жет не бояться, что он к ней пристанет, что будет заставлять спать с собой. Ну, что ж ты не радуешься? Что же ты чуть не пла-чешь?..

Алек смотрел на неё и видел, как она меняется, - обострилось лицо, побледнело, в глазах появились слезы, но ушли. Какой она сильный человек! Такая юная женщина, девчонка по сути, а желез - ная! И так просто его отпускает. Без криков. Без слез. Просто отпускает. И если он сейчас согласится, то с завтрашнего дня - он от неё свободен. Может звонить Инке и ехать в Москву, - она сказала, что через неделю будет в Москве. Вот, пожалуйста, - юж - ная мечта сбылась, и так скоро! Давай, Алек! Беги, кролик, бе - ги...

Ему показалось, что это выход, что, наверное, надо рвануть, ибо ничего здесь не будет больше того, что было, скажем, сегод - ня, а для него секс главное в семейной жизни, да и вообще в жизни. А там секса - море. Инка!.. Ты не знаешь, как близко осу - ществление твоей мечты - она сказала ему как-то утром, что меч - тала бы жить с ним всегда, всю жизнь...

Он посмотрел на Наташу, она сидела по-прежнему, обхватив ко - лени руками, нежно-белое бедро плавно переходило в длинную ногу, груди цвели розовыми сосками...

Как он её захотел! Даже голова пошла кругом. Она его отпуска - ет! Так он не отпускает ее! Никуда ей от него не деться!

... А Инка, подумал он нахально, всегда может быть! Делают же так многие мужчины, любя своих жен. А он, - если не хватит секса в Наташе, возьмет его у Инки, но её, вот эту странную красави - цу, он не отпустит! Надо врать.

Он прижался к её бедру и прошептал.

Вот как? Ты меня сразу и бросаешь? Не выйдет! Не дамся! Я тебя проверял! Ты меня давно хочешь бросить! Я знаю. Но я не дамся, - и опрокинул её навзничь.

Наташа заплакала навзрыд, оказалось, это его признание стоило ей такого напряжения! Оказалось, что она, отпустив его, может быть, не сможет жить. Все опустеет. Сейчас - жизнь, даже со все - ми её личными закидонами, - тогда настанет пустота. Мама, папа, сын. Круг, из которого она не вырвется. А с другим мужчиной она просто не сможет. Какая-то девчонка будет жить на этой даче, бу - дет сидеть с Алеком за столом, на террасе, бежать наверх, - в их! - постель и ждать там с нетерпением Алека, её мужчину. На ташкиного! Она не отдаст его никому. Мучается с ней? Пусть. И она мучается. Но они уже одно целое, и его не порвать без боли и крови.

Он спросил ее:

Так ты меня любишь? И она прошептала.

Люблю. Алек, я тебя очень люблю... Я даже не знала как... Так чудесно закончился их отпуск.

* * *

В Европе пошла прежняя жизнь, но Наташа стала другая, она стала внимательной и послушной женой, Алек не мог нарадоваться на нее. Об его измене не сказано было больше ни слова, но Наташа уверилась, что это случилось, и Алек спрашивал её серьезно, а не в проверку. Но она повела себя правильно, хотя тогда получилось у неё спонтанно.

Приезжали родители, и те, и другие, и уверились, что "дети" живут хорошо, Гарик прелестный и очень развитой...

Нормальная жизнь.

А В РОССИИ ДОЖДИ КОСЫЕ...

Марина была на взлете. После того отвратного случая с Марь - ей-сукой, - плохо ей было, но, как говорила незабвенная Пелагея,

- выдюжила Маринка, не сдалась. И все, как в волшебном фонаре, изменилось. Появился на горизонте Шаман, и с деньгами, видно, не самый бросовый мужичонка оказался, стыд какой-то есть. Поселился у Марины, она, от одиночества и горя, готова была бомжа в квар - тиру запустить! А тут Шаман, да с приношениями! Сказал, что если можно, поживет у неё с месяцок, у него в Москве дела, и вообще, хочет он тут обосноваться и очень выразительно посмотрел на Марину, она аж вздрогнула: неужели замуж возьмет?..

Она ему пожить разрешила, но сказала, что денег брать не бу - дет, а вот жратву поделят пополам или, если он хочет, пусть пи - тается отдельно, но кормить и поить ей его не с руки. Шаман оби - делся и сообщил, что денег у него навалом и жратву он берет на себя, то есть хочет Марина - деньгами, хочет - он продукты при - носить будет... Марина, конечно, хотела деньгами, можно и утаить кое-что, но сказала так. - Как получится, что ты иной раз, что я... Разберемся.

Шаману это понравилось. И стали они проживать почти семейно.

Шаман не один раз говорил, что остался бы в Москве навсегда, если бы подходящая девушка согласилась выйти за него замуж...

При этом он выразительным взглядом так и напрашивался на её воп - рос: ты что, меня имеешь в виду? И тогда все было бы сказано.

Но Марина думала об этом очень серьезно, просматривая все за и против. И приходила к выводу, что против - больше, чем за. Ну выйдет она замуж. Ладно. Значит, пропишет, потому что жить Шама - ну негде. А пропишет, значит - теряет половину площади, потому что если не сживутся, то надо размениваться (на две комнаты в коммуналке!), и имущество делить, и терять такую квартиру! А то возьмет и приведет какую-нибудь девку. Марину в холл отселят.

И потому, когда в следующий раз затеялся разговор на ту же тему, Марина впрямую спросила: не она ли та "хорошая" девушка-невеста?

Шаман засмущался и сказал, что она.

И она, посмотрев на Шамана суперпроницательным взглядом, ска - зала с усмешкой, что ей хорошо и так. Что замуж она никогда не выйдет, слишком она свободолюбива.

Живи пока, - сказала Марина. Единственное, что она запреща-ет, так это водить сюда девок. На что Шаман и спросил горестно.

За кого же ты меня принимаешь?

За того, кто ты есть, - коротко сообщила Марина и расхохота-лась.

Рассмеялся и он, но как-то натужно, без особой радости. Так они поговорили и стали жить вместе, каждый продумывая свои ходы и выходы.

Приехал как-то Санек из Супонево со своим семейством: Танюхой и двумя девками: старшая - Натаха - стала понемногу говорить, а маленькая Катерина, совсем дебилка, - рот раскрыт, сопли и слюни текут, толстая, белая какая-то. А Танька снова на сносях.

Санек какой-то серый, опустившийся, видно, окончательно. Хо - рошо, Шамана не было, а то бы увидел родственничков, сразу бы все понял.

Санек приехал, как он сказал, с просьбой. Конечно, денег клянчить. Сели они пить чай в кухне (будет она их в комнату звать!).

Санек, конечно, самогона достал, выпили и начал нудить. У Таньки аж слезы выступили, она встала и ушла в холл, где положили детей спать.

Остались они с Маринкой вдвоем, и Санек признался, что поса - дят его скоро: по пьянке они с Витьком, соседом ихним, дачников одних обули телевизор вынесли, да сдуру, пьяные, перли его на санках через деревню, а телевизор завернули в дачников ковер.

Ну, кто-то и настучал. Приезжал следователь, Михаил Иваныч, ска - зал, что если дачникам выплатят он и Витька телевизор, то они на них подавать не будут, - пожалел, видно, когда Танюха опять бе - ременная вышла.

Марина разозлилась донельзя.

А ты что, совсем дурак? Строгаешь дебилов только так, а сам ни хрена не работаешь, только знай - воруешь, да ещё по-глупому!

Санек заплакал, что-де, он оплатил бы телевизор, который и сдали-то они за две литрухи, да денег нету: Танька вот-вот ро - дит, с фермы ушла, дети маленькие, им того надо, другого... Так он нудил, пока Марина не заорала. - Ну, а чего ко мне прибыл? Я, что - печатный станок? Откуда у меня деньги! Отвечай! Санек сов - сем понурился. - Марин, ты ж сестра родная, деньги у тебя есть, да мне и надо немного: телевизор оплатить! Помоги, Маринка, я тебе отдам. Буду рыбу ловить, продавать, Танька у матери зелену - ху будет брать, торговать, у их много, целый парник, теща мне обещалась. Помоги, Марин... А что детей ругаешь, это нехорошо, чего дети-то виноваты? И не дебильные они, как ты говоришь. Ма - ленькие ишо.

Санек закручинился. Знал ведь, что эта злыдень не даст денег, а все Танюха, ангельская душа, - поедем да поедем к Маринке, она

- хорошая, родные ведь вы - одни на белом свете: брат и сестра!

Вот тебе и сестра! Стыдно теперь перед Танюхой, что у него такая сестра! У них в семье, у Танюхи, все дружные. Квартиру им свою отдали, совхозную, а сами к бабке ихней в дом переехали и теща таскает им все: и овощи, и зеленуху на продажу, и детям мо - локо, сметану, яички... А эта...

Но спросил он уже о другом.

Марин, я все сыночка свово забыть не могу. Где он? Ты б сказа-ла, может, я посмотрел бы когда на него...

Марина завопила.

Оборзел совсем! Сыночка ему ещё не хватало! Забудь и думать!

Либо помер он, либо такой же дебил! Чтоб никогда от тебя такую дурь не слышала!

А сама подумала, вот вариант. Санька заслать, пусть нервы по - портит Марье. Настоящий отец, и дурной, как валенок! И всю прав - ду говорить будет! Марья умная - поймет, что это правда. И ребе - ночка Санек с нашей радостью заберет! Ему чем больше, тем лучше!

Ха-ха, и будет "Сандричек" - деревенским парнем! Вот это - да!

Как же сама Марина не доперла? Не думала, что этот мудила помнит о сыне, а он, оказывается, ещё и страдает! И Наталью она разы - щет, хоть через пять лет, и свезет посмотреть на сыночка в Супо - нево!!! Вот это да. Надо Саньку денег отвалить! Нет, не Саньку, а Танюхе, та девка действительно хорошая, она и деньги следова - телю передаст или как там, самим хозяевам? Под расписку. День - ги-то, тьфу, небольшие. Просто не хотелось давать, чтоб неповад - но было, а то станут тянуть! Но тут - дело "на сто миллионов".

Танюха! Танюха! - крикнула Марина, открывая дверь из кухни.

Иди сюда! - а Саньку сказала. - Ради твоей Танюхи даю, тебе б никогда не дала.

Вошла зареванная Танюха. Марина посмотрела на неё внимательно: ничего баба, только живот уже на нос лезет и ведь молодая, а ро - жа будто пеплом присыпали - серая, в угрях. Откуда ей обихожен - ной быть! На ферме, среди навоза да крыс? Маринка знает, что это такое! Сама девчонкой ходила матери помогать, - ноги в ботах, по щиколотку в дерьме.

Марина улыбнулась Танюхе, пригласила сесть, налила ей чаю, пододвинула конфеты, печенье, пряники.

Слушай, Татьян, деньги я дам. (Вот, вот, Танюха знала, что Маринка добрая, а что орет, так ведь заорешь иной раз! И с Танюхой бывает!) Но дам тебе, а не ему, он пропьет, это точно. А ты сразу отдай следователю. Это я не в долг, а так, по-родственному, понятно? Только, Санька, если в следующий раз попадешься, даже не сообщай, гроша ломаного не дам, понял? Санек кивнул. Все таки Маринка раскололась! С чего бы? Сначала в шты-ки. Танюху пожалела, точно! Вон сидит его Танюха, лицо заплакан-ное, животина на двойню, как не пожалеть!

Маринка сходила в комнату, достала из сумки деньги, отсчитала сумму, сверху положила двадцать пять рублей, детям на сладости.

Выложила на стол деньги, сказав, что двадцать пять - для детей,

А сама решила, что днями к ним приедет и там с Саньком и перего ворит. Пока трезвый. Сразу его и прихватит с собой!

Настроение у неё стало отличное, вот так бывает: кажется, ни - какого выхода не видно, и вдруг - случай, мысль забрезжит и на - те, - решение! А уж как она голову ломала!

Танюха, дети, Санек уселись в электричку, в дороге жевали пряники, печенье, которыми их снабдила Марина, а Санек тосковал: вспоминал все историю с Наташкой, сына, которого никогда не ви - дел и расстраивался. Ему в жизни не везет, не то, что Маринке.

Она из себя вся модная, а Танюха его все в одном платье ходит да в кофте, а он как женился, как влез в дедовы штаны, да в ре - зиновые сапоги, так и не вылезает, ноги аж преть стали, болеть.

Танька ему маслом постным мажет каждый вечер. Жизнь у них - хреновая, не то, что в городе...

Наташка-то дите бросила, а сама прохлаждается. Стерва она. Не то, что Танюха! И он ласково посмотрел на жену, она ответила ему радостной улыбкой.

Санек подумал, что хорошо бы выпить сегодня... Самогону у не - го с гулькин нос, капля... Может, попросить Танюху эти двадцать пять дать ему? он заработает, вон, Нонка с дачи просила траву покосить, так он покосит и не бутылку, а деньги возьмет. Еще дачники просили печь им замазать и побелить - безрукие какие-то!

Сами не могут, что ли? Таньку сегодня надо хорошо уделать, а то скоро родит, то да се, пока ещё он на неё залезет, а хотеться будет... А под рюмку это так пойдет, только держи брюхо!

Санек рассмеялся и посмотрел загоревшимися глазами на Танюху.

Она поняла и тоже обрадовалась, хоть и тяжело ей будет, а все равно удовольствие! - Танюх, а Танюх, - начал Санек, - слушь, дай мне двадцать пять, эти, на сладости которые. Я в Волоке во - дочки куплю, надо такое дело отметить? А? А потом с тобой поиг - раемся. Когда ещё придется, вон, ты не сегодня-завтра родишь! А,

Танюх?

Танюшка сначала испугалась, - как это ему детские деньги от - дать? А дети? Но потом подумала, что двадцать-то пять она и у матери выпросит, и зеленухи продаст тем же дачникам. А сегодня и вправду надо отметить! Ведь он теперь в тюрьму не сядет, дома будет при родах. И поиграются они, так с Саньком бывало хоро - шо!..

Она порылась в лифчике, достала отдельно лежавшую двадцатипя - терку и отдала Саньку, с улыбкой снисхождения. - На уж, бери.

Достанем как-нибудь двадцатьто пять, небольшие деньги.

Санек был счастлив - они уже подъезжали к Волоку. Там он за - бежал в магазин, купил две бутылки, колбасы, хлеба и они взгромоздились на автобус. Приехали в Супонево уже затемно. У квартиры их ждал Витек, содельник (квартира-то, квартира! В до - мике деревянном, в один этаж. Две комнаты, маленькая кухня, те - раска. Туалет на улице).

Витек сидел грустный.. Денег он не достал, ездил к брату ку - да-то в Конаково, брат сказал, что все отдал на машину, хорошо, сучок, зарабатывает на лодочной станции. Короче - не дал он

Витьку ничего. И придется Витьку садиться..

... Что тут скажешь? Что Маринка им не дала? Санек будет чис теньким, а Витек посидит и за себя, и за него? А ведь друзья с детства! Санек смотрел на Витька, думал эту думу, и надумал он выпить с Витьком и поговорить. Они сели за стол, убрали две пол-литры быстро, Танька не успела горячего сварганить, так, под пряничек.

А потом Санек пошел к Таньке на кухню и заявил, чтобы деньги она отдала ему, потому как он не сволочь и за чужой спиной отси - живаться не будет. Витьку не бросит. Отсидит свое и выйдет. А она пусть к Маринке едет, как хочет его костерит, но деньги выпросит. Маринка ей даст. Для проживания, а Танька их отдаст

Михаилу Иванычу, в залог, и у матери своей возьмет, - залог дать за Витька... Вот такое дело. Санек переживает, что Витек садит - ся, а он вроде бы чистый, ребята супоневские ему этого не прос - тят!..

А хотелось ему выпить еще, просто-напросто. Татьяна заревела белугой, когда он про деньги сказал, завопила: - Не дам, - и руки к груди прижала. Сейчас к мамане убегу!

Санек прикрыл собой дверь:

Я с тобой, беременной, драться не стану, а была б в нормале, наподдал бы, чего в мужские дела лезешь? Не могу я говном перед ребятами выступать! Сейчас и пропьем их, эти деньги поганые, вместе! Ты что, хочешь, чтобы меня в деревне и в округе фраером считали? Никогда этого не будет. Давай деньги.

Татьяна побелела, как мел, и прошептала:

Не дам.

Не дашь? - грозно спросил Санек. - Я сам возьму. И, подойдя к ней, одну руку ей вывернул, но не сильно, не как мужику, но она завопила и другой стала его отталкивать, он её прижал телом к стене и рванул лифчик. Лифчик был ветхий, лопнул, оттуда выва-лился платочек, и на свет показалась полная, большая, надутая, как шар, грудь. Он её потискал, стал Таньку целовать, - она под-вывала, - и говорить. - Да пошел бы ты, пьяница беспутный! Ал-каш! Не трожь меня! - сейчас у Татьяны никакого чувства не воз-никло от его тисканий - раньше бы затряслась вся. Только одна злость обокрал, ограбил!

На крики вышел из комнаты Витек, увидел сцену: Санек стоит с пачкой денег в руке, у Татьяны разорвано платье и висит голая здоровенная сиська.

Витек уставился на нее, чуть слюна не побежала, Татьяна уви - дела его взгляд, испугалась, орать перестала, сиську быстро заправила в порванное платье. Витек опомнился.

Ну, Санек, у тебя и хозяйка, такую б мне... Я б ей показал!

Ладно. Витек, давай дуй в Куренево. возьми у Сашки велик и дуй. А мы тут разберемся, - и дал ему денег, не все, правда. На завтра ещё надо оставить. Витек долго не думал, схватил деньги и умчался.

Они с Витьком просидели до утра, а утром приехал следователь и спросил. - Ты вчера нарушил подписку о невыезде. Где шлялся?

Деньги искал? Ладно. Нашел? Если нашел, сейчас пойдем с тобой к дачникам и ты там заполнишь документ, они подпишут и - гуляй до следующего раза. Да ты пьяный! Где набрался? В комнату зашел Ви - тек - ходил в туалет. Следователь посмотрел на него. - Хорош!

Смотрю, подельники - высший пилотаж. Давайте, идем. Ты-то тоже деньги нашел? - Спросил он Витька.

Танька была на кухне и замерла, - сейчас её Санька уведут!

Чуть не завыла, но сдержалась.

Нету у нас денег, Михаил Иваныч, - сказал Санек, повеся голо-ву. Подождите малек, достанем!

Но следователь разозлился.

Я так понимаю, что деньги кто-то из вас достал, и вы эти день-ги пропили. Надоели вы мне, алкаши! Хотел тебе, Санька, дураку, помочь, вон у тебя - мал-мала меньше. Витька-то один! Так ты сам себя топишь. Нехай. Иди, посиди. Может, поумнеешь. Танюш, - крикнул следователь, - иди, собирай своего благоверного. Посажу я его. - Танька вышла из кухни, быстро собрала вещи.

Санек сидел, опустив голову: дурак он все-таки, - как пьянь в голову ударит, так соображения - нуль. Отдать бы вчера Михал

Иванычу. Прямо в Волоке зайти к дежурному и оставить под распис ку... Так нет, попала зараза в глотку, тут - трава не расти. А теперь вот Таньку бросает одну, и сам будет смотреть на небо в клеточку! Дурак, он и везде дурак! Он сказал, подходя к Таньке:

Тань, вот деньги, остаток, хватит на время. Матери скажи, что я дал, пусть не думает. Когда родишь - сообщи.

* * *

А Марина, ничего, не подозревая, вскоре получила телеграмму, что Танюха родила мальчика, очень большого, пять ки - лограммов и что её ждут на крестины. Она - крестная. Марина за - собиралась. Очень ей не хотелось Шамана оставлять одного, но на её предложение поехать в Супонево вместе он ответил отказом, мол, дел здесь по горло.

А как приехала, узнала все: что денег её - нету, Санька про - пил. Что Саньке дали три года, что Танюшка после родов болеет, лежит в больнице... Думали, выйдет, ан - нет.

Выпила Марина водки, которую сама привезла, матернулась про себя, и уехала. Вечером уже была в Москве и встретила Шамана в дверях своей квартиры. С намазанной шлюхой и бутылками.

Она их вышибла обоих и от злости чуть не завыла волком.

... Ну не везет ей и все тут! Кто-то сглазил, иначе так бы не было везде прокол. Только она радовалась, что устроит веселую жизнь

Марье и денег - себе.

Ну никак ей не достать Марью эту и Сандрика гребаного, как будто их кто хранит!

... Ладно, подумала Марина, ещё не вечер. Будет и на моей улице праздник!

ПРОБЛЕМЫ...

Умер очередной Генсек. Посольства затряслись: каждый думал - усижу ли?..

Пришел новый: молодой, многие ушли в тень, кое-кто и куда подальше... Игорь позвонил Алеку о чем они там говорили, На - таша не узнала, но Алек сказал. - Как ты к тому, чтобы уехать в

Союз? Наташа совершенно честно ответила, что это - её мечта.

Он устроится в МИД, а не в МИД, так куда-нибудь еще, с языками возьмут, куда угодно, а она будет с Гариком, мамой и папой си - деть на даче, станет послушной женой, хорошей матерью и доброй хозяйкой. Так что для неё проблем нет. Алек вздохнул с облегче - нием, поцеловал её и сказал. - А я просто мечтаю отсюда уехать, потому что здесь все же ты - другая...

Затихли. Игорь сказал, что тип этот с сильно завиральными идеями и что скоро это скажется на всех.

И вскоре пошло-поехало. Что ни день, то - новость. То одно, то другое... Подобрался Новый и к посольствам. Тихо "ушли" Иго - ря.

Он прилетел к ним, по дороге в Москву, вместе с Алисой, вещи шли багажом. Долго сидели, почти до утра. Игорь ругательски ру - гал Нового, говорил, что такого чудака на букву "м" он ещё не видывал. Игорь уходил в резерв.

... Значит, в никуда, подумала Наташа, вспомнив отца, его школь - ную работу, о том, как его напрочь забыли, и если бы не мама...

А Игорь, Алек и Алиса беседовали. Алек сказал, что его не волну - ют эти перестановки, что он готов работать в Союзе. Игорь накри - чал на него.

Ты - дурак, ты не понимаешь, что твоя карьера тогда кончена.

На тебя плюнут в МИДе, ты - пешка, тобой пожертвуют не глядя.

Тем более, что детей у всех нынешних - полно, и родных, и дру - зей, и знакомых, но уже не из нашего клана. Я лично знаю, что я

- отработанный материал. Но ты должен держаться, притихнуть, не высказываться ни о чем, но работать, как зверь, напоказ. Думаю, и твой хозяин не удержится, но здесь есть, как и везде, - чело - век Нового, то есть перекрасившийся. И он будет докладывать но - вому послу, кто есть кто. - Игорь посмотрел на Наташу: - Наташка тебя может спасти Она - классный специалист, таких сейчас днем с огнем. Пока-то они своих таких подготовят. Красивая, лицо по - сольства. Так что, Алька, держись за жену, - выплывешь. Может быть, - добавил он.

Алиса все время пыталась плакать, но Игорь на неё цыкал, и она обижалась, замолкала.

Они уехали, оставив гнетущее впечатление: потерянные, почти старые люди, оказавшиеся в волнах океанских без руля и ветрил.

Вскоре к ним в страну приехал новый посол, интеллектуал. На - чались постепенные перестановки, пенсионные дела, выплыл всемо - гущий резерв.

Алек отношение посла к себе не понимал. Тот смотрел на него доброжелательно, но к себе на приватную беседу не звал. Алек раздраженно говорил Наташе, что если в ближайшее время посол его не позовет, то Алек пойдет сам и, - будь что будет. Нельзя же си - деть на вилке вон уже сколько времени.

Но наконец беседа состоялась и какая-то неопределенная. Новый посол говорил, что знает Алекова отца, знаком с ним, правда, не близко, но что отец - прекрасный специалист и это скоро там, - посол посмотрел по давней всехней привычке на потолок, - поймут.

Закончится свистопляска и неразбериха.

Посол был очень свободен в своих высказываниях и вроде бы ему было наплевать на то, что о нем будут думать и наушничать. Силь - ный человек. Немного татароватый, с узкими, будто и неподвижными глазами, в глубине которых зажигались вдруг искорки довольно ди - кие. Про Алека он сказал, что претензий к нему не имеет, но по - ка, к сожалению, более высокую должность дать не сможет, и Алеку стоило бы поехать в Москву и какое-то время поработать в МИДе и наработать там звание.

В общем - не изгоняет, но предлагает отъезд, с перспективой.

Даже присовокупил, что все зависящее от него сделает, напишет в

МИД представление...

Алек пришел домой встрепанный, не знал, что подумать и что решить. Наташу посол тоже не вызывал, но она в обслуге и ею занимались другие лица. Если она не, как говорится, по сердцу, то ей, может быть, особо и говорить не будут. Муж уедет, и она, естественно, с ним. С нею - просто.

А на следующий день к послу вызвали неожиданно Наташу. Она, очень удивленная, решила, что Динар Николаевич (так звали посла) станет что-то говорить об Алеке. Но нет. Он говорил о ней самой.

Предложил ей остаться работать у него референтом и переводчи - ком, сказал, что знает её как прекрасного работника на все руки.

Именно такой ему нужен личный референт. Что он понимает, что как бы разбивает семью, но через некоторое время вернется её муж сюда, он уверен в этом, так что их разлука - ненадолго. Но если

Наталья Александровна не согласится, он с сожалением, но отпус - тит её, чинить препятствий не будет. Пусть она подумает, посове - туется с мужем и завтра-послезавтра скажет ему о своем решении.

Наташа, стояла онемев, похолодев, как статуя. Ей посол предлага - ет остаться. А Алека отправляет. Она внимательно посмотрела на

Динара (так она его про себя называла) - нет ли чего ТАКОГО в лице. Но лицо его было доброжелательно и спокойно, хотя эти дип - ломаты...

Это был человек лет шестидесяти, седой, кучерявый, с узкими пронзительными глазами, красавцем никак не назовешь! - Она вспомнила своего свекра, Игоря. Вот тот был истый посол: высо - кий, стройный, седоватый, с холодными голубыми глазами, и улыб - кой, - иногда почти нежной, обезоруживающей, другой раз - такой, что мурашки по коже...

Она сказала довольно невразумительно, что подумает, сразу так она ничего сказать не может, и ушла. Долго она маялась - как сказать Алеку? Чтобы не стало обидно.

Пришел Алек, хмурый, задумчивый, он все ещё окончательно не решил для себя, - остаться или уехать... Сели за стол, выпили по рюмочке-другой, и Наташа сообщила ему о разговоре с послом. В самых щадящих тонах, упуская кое-какие мелочи, но упирая на то, что Алек скоро сюда вернется, - так сказал посол.

Алек сначала смотрел непонимающе, потом, в одно мгновение, до него дошло, и лицо его исказилось, казалось даже, что он сейчас расплачется. Боже, как он воспринял предложение посла ей, его

Наташке!

... Конечно! А что она хотела? Незаметная пичужка, и вдруг пи - чужку, которую он всему научил и сюда привез в качестве жены, пичужку эту оставляют, а его за ненадобностью вышвыривают, как ненужную вещь.

А муж её думал, вот уж сюрприз, так сюрприз! А с Наташкой всегда так. Ни дня покоя. Он вспомнил Инку. Да, вот кто была бы верной! Уж она бы не осталась одна, без него... Но что это он?

Может, Наташа сообщила ему это как чистую информацию? А сама, естественно, решила уехать? Надо хотя бы выслушать её.

Ну, и что ты ответила? - Алек хотел, чтобы голос звучал естественно, а получилось, как на допросе.

Ничего особенного, - пожав плечами, сказала Наташа, - а что, собственно, я могла ответить? Сразу брякнуть "нет", - несерьез-но, сразу обрадоваться, - чушь! Я сказала, что мне надо посове-товаться с мужем и подумать, но скорее всего, - нет (подоврала под конец Наташа, - уж больно убитый сидел Алек).

Но ведь отвечать-то надо? Что ты сама решила? - Добивался Алек. Надо же ему знать, что она сама думает.

Алек, - просительно и несколько со слезой в голосе, произнесла Наташа, - у меня голова кругом с тех пор, как мне сказали, чтоб я немедленно шла к послу. А когда он мне сообщил это предложе-ние, я думала - в обморок упаду от неожиданности, дикости этого предложения. Он, наверное, заметил, потому что стал заверять ме-ня, что ты уезжаешь ненадолго, - за званием, так он и сказал, и разлука наша будет короткой... Тут я немного пришла в себя и вот, побежала домой... Что я могу думать? Я же говорю тебе - у меня голова кругом... Что ты мне скажешь? Как мне на это реаги-ровать?

Как хочешь, как реагируешь, так и поступай, - последнюю фразу Алек произнес твердо и, как будто уже что-то обдумав. ... Вот ей и не отвертеться. Сказать, что едет с ним? Но ей хо-чется остаться! И вместе с тем не терять Алека... Собака на се-не. Это точно. Но отвечать надо? Надо.

Алек, выслушай меня...

У него вытянулось лицо, - когда начинают вот так крутить, значит все. Значит, она хочет остаться здесь, но боится оби - деть его и он должен ей помочь. Она хочет здесь остаться. Опус - тим причины. Хочет и все. Почему она должна делать вопреки свое - му желанию? Из-за него? Если бы она любила его... Вот в этом - все. Тогда почему бы ей здесь не остаться? Сделает карьеру, пе - респит с послом, глядишь, сама госпожой посол будет где-нибудь на Сейшелах... А он, мрачный и не интересный ей, хочет, чтобы она перлась с ним в Союз!

Она что-то говорила, но он не слышал и сказал:

Подожди. Я решил. Ты останешься здесь, а мы с Гариком улетим.

Так я решил.

Она казалась смущенной.

Ты решил? А я? Ты подумал обо мне? Может, я не хочу здесь ос-таваться? (вот... Вот сейчас она скажет: дорогой мой, я уеду с тобой, куда бы тебя ни забросили! Но она говорила вроде бы так, а по сути, совсем другое...) Я всегда хотела жить на даче!

И замолчала. Она смотрела на Алека и взгляд её просил о помо - щи, она этого не ощущала, но это было так.

Он усмехнулся, - вот все и ясно.

Наташенька, родная, - сказал он как можно мягче. - Ты же прие-дешь на дачу. Мы будем ждать тебя, встречать в аэропорту, с цве-тами. Встреча будет шикарной, и мы целый месяц или больше прове-дем вместе. Разлука иной раз укрепляет отношения. Ты приедешь, и мы все от радости будем такие милые и у нас снова начнется лю-бовь. Не плачь, детка, - шепнул он ей, так как она залилась сле-зами оттого, что поняла, как Алек относится к ней (еще раз, в сотый, наверное, поняла!) и как она - к нему. Небо и земля.

И Наташа быстро заговорила.

Понимаешь, я не то, чтобы хочу здесь остаться. Нет. Но мне ин-тересна эта работа и кажется, что я могу больше. Сижу иногда, стенографирую, а сама думаю, - вот, балда, не то надо было ска-зать... Или ещё что-нибудь. Дубоватые у нас дипломаты. Иной раз удивляешься, как конфликт не возникает? Только из-за воспитан-ности партнера по переговорам. Наши такое ляпают! Вот твой отец - нет. И не потому я говорю, что он - мой родственник, нет! А потому, что его работа посла - высший пилотаж. И этот, Динар, сказал то же...

Алек заинтересовался:

Что, Динар говорил об отце? Наташа кивнула.

Да, он сказал, что отец - прекрасный специалист. Она увидела, что Алеку это как маслом по сердцу. Ну хоть это. И снова за-говорила.

Понимаешь, мне хочется настоящей дипработы, а не чужие мысли записывать. Мне хочется самой... Может, я сумею... Ведь год быстро пройдет. - Сказала она просительно, - не успеешь повер-нуться, а я уже прибыла! А уж на второй год я не останусь ни за что, если тебя сюда снова не назначат.

Дело было решено, и о нем они больше не говорили. Но когда настало время и Наташа позвала его спать, он ласково отказался,

- сказал, что посидит еще, покурит и скоро придет.

Она пошла в спальню, долго, честно его ждала, чтобы как-то скрасить сегодняшний разговор, но он так и не пришел, и она зас - нула с неприятным осадком на сердце.

... Алек не пришел. Обиделся. Ничего. Пройдет. Послу она через некоторое время об Алеке напомнит. Когда у них сложатся более доверительные отношения. А она, ей сейчас казалось, может все!

Такое вот у неё начиналось настроение. Такой уверенный в себе период.

* * *

Наташа была напряжена до предела: ей казалось, вот отправит она Алека с Гарькой и тогда наступят тишина и покой.

А пока это был мини-сумасшедший дом. Гарик носился по кварти - ре, как бешеный, собирая все свои игрушки и "нужные вещи".

Алек бесцельно бродил по комнатам, то ли прощаясь, то ли раз - мышляя о чем-то не сильно веселом.

Одна Наташа была энергичной и даже скрывала свою несколько истеричную деловитость, чтобы не обидеть Алека. Даже собралась и позвонила маме, наплев что-то, но главное сообщив: она пока со - тается, а Алек с Гарькой скоро прибудут. Мама что-то заверещала, но Наташа быстро, с поцелуями, повесила трубку.

Наконец, отбыли Алек с Гарькой. Со слезами (вдруг неожиданно для неё самой, у Наташи из глаз полились слезы и защемило сердце каким-то тягостным предчувствием)и заверениями в любви.

Она осталась одна.

Сначала стала прибирать разбросанные вокруг вещи, книги, иг - рушки, собирать грязную посуду, но потом все бросила, села, вы - пила виски, закурила, и поняла вдруг с абсолютной холодной яс - ностью, что теперь, видимо, ей придется долго жить одной. Поче - му-то всплыл разговор с послом, и она поняла ещё одно: Алека здесь больше не будет, а она, если захочет и если у неё будет получаться (а получаться будет, - она уверена!), то жить ей здесь столько, сколько ей будет угодно.

А В РОССИИ - ДОЖДИ КОСЫЕ...

На даче собрались отставной козы барабанщики. Сидела в боль-шом доме Алиса, вязала что-то, смотрела телек, ничего не читала, не готовила, только приказывала Любане - то да это, да ещё вон то. Любаня забегалась, как будто на взвод готовила. А мадам пок-люет, скажет - невкусно, и ты - в дерьме. К соседям Алиса не хо-дила - с чем ходить? Вот если бы Игоря кем-то назначили, а то ведь он ездит в этот МИД чуть не каждый день и все какие-то отс-рочки. Алиса изнервничалась, он, видимо, тоже, на даче почти не появлялся, от случая к случаю.

Скорее бы уже все приезжали! Сядут они вечерком за стол, Али - са сделает плов с бараниной, виски у них есть, поедят, попьют и разберутся, наконец, что им всем делать.

Ну, что делать Александру Семеновичу, Алиса знала, - ничего не делать. Его никуда не возьмут - возраст, безразличие к рабо - те, пивко, сердечко не очень, в общем, все, как "надо".

Светлана тоже никуда не рвется, - может устроиться здесь в санаторий врачом, близко, и не хлопотно..

Надо было как-то помогать Игорю.

Жизнь началась просто зверская. Холодная, злая, безысходная.

Чем бы все это кончилось, - неизвестно. Наверное, побили бы друг друга, и не слабо, Алиса и Игорь, потому что степень раздражения того и другой зашкаливала. Если бы не приехали Александр Семено - вич со Светланой.

А где молодые? - первым вопросом началась встреча.

Светлана замельтешила и ничего не ответила, а посмотрела на

Александра Семеновича. Он коротко ответил:

Позже.

... Что - позже? Позже - прилетят, или он позже скажет?

Но переспрашивать Алиса не стала, узнается. Ей не очень-то хотелось, чтобы они поселялись в большом доме, но говорить об этом она не могла обидятся. И какова же была её радость, когда

Светлана сказала-попросила ключи от маленького домика, Алекова.

Светлана к этому присовокупила, что там им будет удобнее, да и

Гарик рано встает, будет всех будить, а она привыкла и вообще встает рано.

... Вот и замечательно. Подумала Алиса, отдавая ключи от домика и предупредив, что там все есть, но пыль, наверное, кошмарная, по - тому что там никто давно не жил.

Светлана улыбнулась.

Да я с радостью займусь уборкой. Я это люблю, - а сама думала о том, что не ответила на вопрос Алисы о молодых, да и Сашка пробормотал что-то невразумительное. Все оставлено на потом. Но это очень скоро придет. Светлана болела не за себя, не за Гари-ка, болела за дочь, - как же её возненавидит Алиса, женщина тем-пераментная и, в принципе, недобрая.

Вечером, за кофе с ликером (Светлана и Александр Семенович специально для Алисы привезли её любимый яичный ликер), Алиса сказала.

Вижу, молодые там остались? С послом беседовали?

Ответил Александр Семенович, чуткий он все-таки, зря Светлана его так часто ругает!

Были они у этого посла, несимпатичная личность... Наташку ос-тавил на время, сказал, что технический персонал ещё не укомп-лектован окончательно. Алек прибудет на днях, а Наташка, когда придет замена, но ведь они с техперсоналом не церемонятся... ... Ну и Сашка! Не зря все же дипломат! Она бы ни за что такого не придумала. А может, так оно и есть? Берем вариант на вооружение.

Алиса широко раскрыла глаза.

Так Алек возвращается? А Наташа там? - Она не уловила, видимо, нюансов, ей шибануло в голову одно: он - возвращается, а его же-на остается!

Алиса прищурилась.

А почему бы ей с мужем не уехать? Наплевать ей на этого посла теперь!

Александр Семенович пожал плечами.

Конечно, она могла бы уехать. Но зачем же им отношения с ним портить? Ничего с Наташкой не станется, если она от силы пару месяцев там прокантуется...

Такова была атмосфера перед прибытием Алека. Они прилетели утром. Игорь сам привез Алека и Гарьку на машине.

Началась суматоха с вещами, Гарик сразу помчался в сад. Алек был усталый, молчаливый. Наконец все разобралось, и Светлана заметила, что Алековы и Гарькины вещи отнесли в большой дом.

Значит, внук будет жить там.

Обедали на террасе, с водкой, закусками, пирогами, шашлыком.

Алек пил довольно-таки много, Игорь, на удивление, - тоже, и

Алиса не отставала. Сначала молчали, ели. Потом Игорь завел раз говор.

Алька, так ты думаешь, Динар серьезно? А на хрена ему тебя сюда засылать? Там бы работал и работал, а звание само, как го-ворится, пришло. Нет, что-то тут не то. Он проверяет, насколько я ещё силен. Если я силен, то он тебя снова возьмет, не силен - не возьмет, ошивайся тут до скончания века. А Наташка, - техпер-сонал, он о ней и думать забыл: печатает кто-то, переводит, - и ладно...

Прожевав пирог, Алек спросил.

Ты так и не сказал мне, как у тебя дела? Игорь сделал непрони-цаемое лицо и ответил, что все движется, но очень медленно. Что старая гвардия ещё не вся ушла и вряд ли уйдет. Завтра я туда еду, поедем вместе. Узнаем, что от твоего посла пришло, должно уже, и вообще понюхаем, как и что.

Алек кивнул молча, - ему смертельно не хотелось никуда ехать, да ещё с отцом, у него там приятелей полно, приятелей-недоброже - лателей, которые, увидев их вместе, со смеху будут помирать у них за спиной. Отец не дурак, а этого не понимает. Пришли! Папа и сынок! Вышибли их, так теперь они здесь пороги обивают. Нет уж, не поедет он завтра с отцом.

Сели играть в нарды, но нарды не пошли. Скоро все разбрелись спать. Алек перед сном вышел покурить в тихий ночной сад...

Опять пришли мысли о Наташе. Как она там? А замечательно! Без него наконец-то. Сама себе хозяйка. И посол благоволит.

Но в чем Алек был уверен, так в полном безразличии жены к мужчинам. Здесь ему волноваться нечего. Хотя...

Алек расстроился, закурил. Кури не кури, - ничего не узнаешь!

Вспомнил Инку. Вот к кому он завтра поедет! К чертям все запре - ты! А там видно будет.

Может, Инка - его судьба? С тем Алек заснул.

* * *

Утро началось рано и бурно. Вышла злая, невыспавшаяся Алиса, стала выговаривать Светлане, что Гарика воспитали неправильно, он капризен, эгоист, каких мало, - всю ночь терзал своими жела - ниями, - то одно, то другое. Она, естественно, сейчас не заснет, а Гарька будет дрыхнуть до полдня. Она сообщила, что отныне внук будет спать с теми бабушкой и дедушкой, которым все равно делать нечего, а у неё два мужика на шее...

Игорь ходил солдатским шагом из ванной на кухню, в туалет, на террасу. Он уже был одет, когда Алек в халате вышел на террасу.

Ты что? - Закричал Игорь. - Мы же с тобой должны ехать! Имей в виду, Алька, я тебя ждать не буду, ровно пять минут на все!

Алек, как можно спокойнее, сказал.

Папа, я с тобой не поеду (как? - завопил Игорь, - ты свихнул-ся?). Смешно мы будем там с тобой вдвоем выглядеть, папа, ну, как ты не понимаешь.

Игорь на секунду задумался, просчитал что-то, понял, но отс - тупать было не в его правилах, и он сурово сказал.

Как хочешь, но я бы на твоем месте не упускал возможности пое-хать именно со мной, а что говорить будут, так и сейчас говорят. Плевать!

Мне не плевать. У нас с тобой разные весовые категории, папа.

Ты это помни. - Игорь пробурчал что-то и отбыл.

Алиса все же ушла досыпать, и Алек остался один. Он тщательно побрился, плотно позавтракал, звонить отсюда не надо, апаратов куча и все соединены. Услышит маман, а она любит трубочку поднять и послушать...

Взял немало денежек и отбыл на своей машине, оставив записку, что будет поздно, поедет по делам.

Остановился у первого телефона-автомата, хотел было уже поз - вонить, но передумал: приедет так, сразу, будет Инка дома, - хо - рошо, не будет, тоже ладно.

Быстро нашел дом (на Армянском), квартиру... Позвонил не сра - зу, Но сам себя урезонил: зачем тогда ехал?

И позвонил. Дверь открыла, - как он почему-то и думал, - сама

Инка. Она обалдело смотрела на него, как на призрак, а он, неловко усмехаясь, стоя в дверях, спросил.

Ну что, ты гостей не принимаешь? - Тут она кинулась ему на шею, и он почувствовал, что она плачет. Они вошли в квартиру, и она провела его в одну из комнат. Видимо - её. Там стояло трюмо, тахта, и, что его удивило, детская кроватка, в которой сидел младенец и пучил на него черные, как маслины, глаза. При виде незнакомого дяди младенец скривил рожицу и собрался плакать. У Алека стало нехорошо на сердце, - вот сейчас выйдет какой-нибудь придурок - муж...

Он тихонько освободился от Инкиных цепких объятий.

Твой ребятенок меня испугался, вон, сейчас заревет!

Она, глядя на него своими зелеными выпуклыми глазами, которые до краев были заполнены слезами, сказала, улыбнувшись.

Твой тоже... - Алек не понял, о чем она. Инка рассмеялась.

Твой, вернее, - твоя. Девочка. Лизочка. - Ребятенок обернулся на свое имя и сказал.

Мама. Лиза дядю боися!

... Господи! И говорит уже! Его ребенок? Пусть, мягко говоря, не выдумывает! От пилота своего понесла, а теперь на Алека свалива - ет! Он собрался уходить. Она это заметила.

Не веришь? Зря. Можешь, конечно, сбежать, я тебя удерживать не стану. Мы с Лизкой отлично живем! Я сейчас не летаю. На дедовой шее сидим. Ничего, тянет, старикашка! Пока из театра не выгнали и концерты дает. Уходи, чего ж ты стоишь? Не твой - так не твой младенец! А ты не помнишь, как мы с тобой времечко проводили. Безо всякой предосторожности. Ты-то из эгоизма, а я решила так, - хочу от него ребенка. Вот и получила. Но к тебе претензий никаких.

Инка отвернулась от Алека, молчавшего, как соляной столб, и стала заниматься девочкой. Она сильно пополнела, что при её рос - те выглядело забавно, но и привлекательно: большие груди, коф - точка еле сходится, большая попка, округлевшее, будто с натяну - той кожей, смуглое лицо, как луна... Пампушка. Таких у него не было.

Алек почувствовал к ней влечение. Она наклонилась к малышке, платьице было коротенькое и ляжки, толстые и гладкие, вылезли наружу. Тут он уже не смог стерпеть, обхватив её сзади, стянул трусы, и, не обращая внимания на (свою?) дочь, начал мужское дело. Инка - девушка не чета Наташке. Она не завопила: что ты дела - ешь? С ума сошел! Дай мне хотя бы снять платье!

И прочую чепуху. Инка приспособилась, держась за кроватку, и они провели несколько бурных минут, потому что Алек соскучился по женщине.

После Инка, сияя глазами, спросила

Толстая я, да?

Алек ещё не мог отдышаться от блиц-любви.

Что ты, это так прекрасно! Ты стала лучше! Она строго-шутливо сказала.

Не болтай ерунды. Я тогда точеная статуэточка была, мне все это говорили, а сейчас бабища. Но я похудею, уже начала: сахар, сладкое не ем (а он ничего не привез с собой, даже о коробке конфет не подумал!), супы, гарнир да и остальное - так, пома-леньку.

Алек горячо возразил.

Тебе не надо худеть, ты не понимаешь, в чем твоя прелесть! Ин-ка засмеялась, как прежде, выставив все свои беленькие мелкие зубки:

Ты - сексуальный маньяк! Тебе нравится, когда бабы много! Вот и все. А твоя жена - худая? - вдруг спросила она.

Алек вспомнил Наташу, сейчас как-то отдаленно, без волнения и тоски. Да, Наташа - худая, можно сказать даже, тощая, бледноко - жая, с маленькими грудями, маленькой попкой, не сексуальная по виду, но что-то в ней такое есть притягательное, что - не пой - мешь... - Ну вот, тебе разнообразие понравилось, - поняла его молчание Инка. - Слушай, давай, снимай пиджак, ботинки, будь как дома. Мы с тобой сейчас кофейку попьем. У папашки и выпить есть...

Она взяла на руки Лизу, которая уже с интересом смотрела на

Алека. Алеку совсем не хотелось сейчас распивать чаи и кофе, и даже водку, - ему снова хотелось быть с Инкой. Как он раньше не понимал, что толстые женщины - это сладость неимоверная?

Можно, изменим маршрут? Сначала постель, потом все что угодно: супы, пироги, пирожные... Но сначала - туда. - Попросил он.

Она снова рассмеялась (знала, чертовка, что ей идет смех).

А Лизку я куда дену? Она ведь все понимает. Начнет плакать, что это дядя с мамой делает? Орать начнет, она же такого не ви-дела никогда!

Ну, уж и не видела, - посомневался Алек.

Инка совершенно серьезно, без тени улыбки или смешка, сказала:

Не видела. Я же тебе правду говорю, она твоя дочь. Посмотри, как на тебя похожа!

Но Алеку было не до дочери. Он не знал, как быть, - действи - тельно, при ребенке надо как-то потихоньку, что ли, незаметно...

Ну, Инуль, - взмолился он, - сделай что-нибудь. Унеси её в другую комнату, дай игрушек! Ты что, нарочно меня дразнишь? Я сверхготов.

Инка тоже возбудилась, это было видно по ней, движения стали неверными, лихорадочными, на щеках краснели пятна, глаза подер - нулись влагой...

Она чуть не плача, сказала: она орать станет одна!

Пусть орет, детям это полезно! Инка больше не возражала. Наб - рала игрушек, Лизку под мышку, и ушла в другую комнату. Так он хотел однажды, Наташу, когда она прилетела из Союза, в первый раз, и когда она испугалась.

Инка не испугается, она другая. Она - для него. Вошла Инка и стала сама сдирать с себя одежду и наконец повалилась рядом с ним. Делали они с ней все то, чего он лишен был многие годы с

Наташей. Инка позволяла и ему и себе абсолютно все. Наконец, они устали и в тишине услышали горький плач. В соседней комнате пла - кала Лизка. Тихонько и горько.

У Инки сразу изменилось лицо, она как будто даже застеснялась

Алека, накинула на себя халатик, его прикрыла простыней и умча - лась в другую комнату.

Алек рассвирепел. Эта девчонка теперь будет мешать им любить друг друга. Вошла Инка с Лизкой на руках, Лизка была зареванная и личико у неё было обиженное, а Инка ворковала. - Вон дядя лежит, он хо - роший, он твой папа, Лиза. Па-па.

Лизка повторила: па-па. А где он был? - спросила она.

Инна, - сказал Алек серьезно, - ведь эта девочка не моя дочь.

Зачем ты ей и мне морочишь голову? Я не собираюсь её удочерять.

Он разозлился, даже желание улетучилось. Она села на постель, закурила, лицо её стало старше и заметно осунулось. - Давай за - кончим раз и навсегда эту тему. Дочь не твоя. Но ведь я не соби - раюсь тебя тянуть в загс, записывать дочь. Ее уже записал на се - бя мой папа. Деньги мне твои не нужны, замужество тоже. Хочешь меня видеть - приходи. Но сначала позвони, телефон ты, конечно, потерял, но я тебе его дам. Отец приходит поздно и только днем в воскресенье бывает дома. Давай не будем ничего выяснять. Пока нам хорошо, - будем видеться, но не часто... Я не хочу привык - нуть к тебе. - И, как бы закончив эту тему, спросила: ты в от пуске или в командировке? - В отпуске, - соврал Алек. Не хоте - лось ему представать перед Инкой несчастненьким.

Ин, - сказал он примирительно, дотрагиваясь до её груди, - Инуль, ну что ты так рассвирепела? Я хочу выяснить все. Справед-ливо? По-моему, да. Я же люблю тебя, понимаешь, я это сегодня, сейчас, понял...

Он вдруг взял её руками за обе щеки, уставился глаза в глаза и медленно спросил. - Скажи правду, Инка, это моя дочь? Я должен знать правду. Поклянись, Инка! Поклянись.

И Инка так же честно и прямо глядя ему в глаза, не сморгнув, сказала.

Клянусь. У меня до тебя полгода никого не было, Лизка твоя. Все. Но повторяю, ты ничего не должен. Только иногда, когда можешь, приезжай ко мне. Именно ко мне, а не к Лизке. Пусть она будет для тебя никто. Инка опустила голову и вроде бы заплакала, но быстро сдержала слезы.

У Алека такое творилось в душе! Он и сам не понимал, - что. И плакать вместе с ней хотелось, и страшно чего-то было, и чувс - твовал он, что начинается другая жизнь, и он не в силах этому противостоять.

Ладно, - сказал он, - давай пока не будем трогать эту тему. А вот сегодня я домой точно не поеду. Только как твой отец?

Я что-нибудь придумаю. - Пообещала Инка, - да он в мои дела не лезет. Как хочу, так и живу. Лизку, вон, без слов принял. Как будто так и надо. На себя записал, я тебе говорила. ......От Инки он уезжать не желает. Не хочет он, как вор, любить эту женщину! А что, если посоветоваться с ней самой? Это вполне воз-можно, она ведь не Наташа, не станет из себя строить.

Инуль, - крикнул он. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

Честно тебе все рассказать. Я хочу жить с тобой. Наташа осталась там. - Он говорил короткими фразами, чтобы все было точно и по - нятно, не утонуло в словоблудии. - Меня выкинули из загранки, как и отца. Но он уже устроился (пусть не думает, что он пришел к ней, как бедный родственник) не хуже. Я должен был сегодня ехать в МИД, но поехал к тебе. Так захотел. Но разводиться пока я не могу. Это повлияет на её карьеру. Я не хочу ей портить жизнь. Но она вернется, и тогда мы разведемся. Согласна ли ты жить со мной так, гражданским, как говорят, браком?

Я-то согласна, ты знаешь. А вот согласятся ли твои?

Алек перебил её.

Посоветуй мне, как лучше. Как для нас лучше? Я хочу жить у те-бя. Врать мне им? Или сказать правду?..

Она замялась.

Я предпочитаю - правду. Но твоим, по-моему, правду говорить нельзя. Они тебя с ума сведут. Мне так кажется... - Правильно кажется... - Вздохнул он. А она ещё и умненькая!

Когда огромного роста, с черноседой бородой, в элегантнейшем костюме вошел в квартиру мужик, сравнительно молодой, лет пяти - десяти, они выглядели как два прилежных птенчика.

Мужик - нет, скорее, мужчина, остановился, глянул в комнату, мельком черными глазами мазнул по Алеку, тому показалось, - до - вольно хмуро, сказал: привет, - и прошел в свою комнату.

Инка приложила палец к губам и вышла, прикрыв за собой дверь.

Она пробыла у отца довольно долго. Как ни прислушивался

Алек-слышно ничего не было. Значит, не скандалит. Ну, хорошо, явился отец Лизки, а где был папаша, когда Инка рожала? И где хотя бы поздравления от него? Или сегодня, - цветы, подарок?

Открылась дверь, и Инка заговорщицки сказала: идем. У него вдруг прошел холодок по спине, но он взял себя в руки и пошел.

Цыган сидел в бархатном кресле. На стенах афиши, фотографии, гитара с надписью, вазы с цветами. Алек ещё не поте - рял окончательно чувство юмора и подумал: ну вот, Алька, с ко - рабля на бал. Из Европы - в цыганский табор. Но молча стоял у двери.

Цыган сказал.

Садитесь, Алек. Это что, Александр?

Да, - ответил Алек и больше ничего не добавил. Цыган внима-тельно смотрел на Алека, а тот чувствовал себя, как насекомое в банке. Наконец цыган сказал.

Меня зовут Тимофей Матвеевич. Теперь мы знакомы. (Что ж ему, бедолаге, девки попадаются с такими неоднозначными родителями? Он-то думал, что тут простой папашка, может, даже дворник... С ним будет просто и хорошо - купил бутылочку, выпил - и ты уже друг навеки, а тут... Цыганский барон прямо...). - Инесса (так она ещё и Инесса!) мне сказала, что вы - отец нашей Елизаветы? Или это её домыслы?

Нет, - твердо сказал Алек, - я отец Лизы. Но у меня были такие обстоятельства, что я не мог... - Начал объяснять быстро Алек, но цыганский барон прервал его.

Это меня не интересует. Это дело Инны. Мне важно было посмот-реть на вас и узнать от вас самого - правду об отце Лизы. Хотя отец у неё уже есть - это я, в одном лице и дед, и отец.

Он усмехнулся, но улыбка была какая-то хмурая. Алеку показа - лось, что разговор закончен... Так оно и было. Цыган сказал, что устал и собирается ложиться спать. Они с Инкой пожелали ему спокойной ночи и вышли.

Алек ночью все же позвонил на дачу и наплел с три короба: что он встретил на речке Сережку (Сережкмна дача стояла на отшибе и никто ночью туда бы не пошел. И у Сережки не было телефона), и они зашли к ному посидеть. А звонит он от Сережкиных соседей.

Приду, не волнуйтесь, спите! - и повесил трубку.

Инка хохотала над его залихватским враньем, а он ей сказал:

Видишь, как приходится выкручиваться, зачем это? Скоро у меня для вранья и приятелей не хватит. Утром он подхватился быстро, ехать было необходимо. Действительно, хватит вранья.

На даче его встретила маман. Он удивился - такая рань для нее?! Но рад был несказанно, что ни тещеньки, ни тестя не было.

И отца, как видно, тоже.

Маман сказала просто и прямо:

Алек, Зачем ты врешь? Ты меня за дурочку держишь? Давай, вык-ладывай! Девку нашел?

Алек вспыхнул, - как она смеет так называть Инку, его жену!

Но успокоил себя: маман же не знает Инку.

И Алек начал:

Во-первых, мама, она не девка, как ты говоришь (вот он и приз-нался! Как просто...), а приличная молодая женщина, ровесница Наташи.

Алиса усмехнулась:

Больно быстро ты её полюбил, а Наталью разлюбил.

Я её полюбил не быстро, как ты говоришь, ничего не зная.

Алек проговорил все это, как выученный урок. - Я с ней позна-комился давно, три года назад. На юге, когда ездил один отды-хать. Мы поссорились с Наташей, она не хотела со мной ехать... Помнишь? - Да, да, - прошептала Алиса, вспоминая эту историю, которой тогда не придала значения: ну, не едут вместе, подума-ешь! А надо было подумать. Алиса вовсе не хотела осложнений в его семейной жизни. Наташа - престижная жена, красивая, умная, её вон как ценят в посольстве... Ну, ладно, она послушает ещё этого дурачка, её сына. Не дал Бог голову...

Она, эта девушка, там отдыхала, мы познакомились и влюбились, как-то с ходу. - Он замолчал. Теперь надо сказать о том, что она стюардесса, что отец у неё цыган и про Лизку...

Хорошо, девушка, это понятно, - сказала Алиса, - ну, а дальше, что? Кто она? Откуда? Чем занимается? Кто родители?

Она была стюардессой, сейчас не работает... (у Алисы вытянулось лицо), Отец играет в театре... ( "Ромэн" пока оставим...). Они живут вдвоем.

Алиса была сурова.

Мне не нравится, во-первых, что она была стюардессой, туда идут девчонки без образования и фактически они там подавальщи-цы-уборщицы, это кто-то придумал про них легенду красоты и нео-быкновенности. Только потому, что они находятся в воздухе, в са-молете. Стал бы ты путаться с проводницей из поезда? Нет. Зна-чит, она тупа и необразованна. Папа - артист, конечно, на ка-ких-нибудь десятых ролях. Наверное, выпивает. Ты для неё - принц из сказки, понимаешь ты это?

А твоя так горячо любимая Наташа? Быстро ты с ней расправил - ся! - и любовь куда делась! Вечно ведь по ней страдал. Я не за нее, она - холодная, хитрая, хоть и красивая. Но она для тебя - лучшая жена, по всем параметрам. Поэтому, сын мой, рекомендую тебе свою неземную страсть скрывать, сколько возможно. Встре - чайся, если уж тебе так нужна баба, но никаких обещаний. Лги по - умнее. Я не хочу, чтобы отец узнал. Ни в коем случае. И ни в ко ем случае не должны знать твои тесть и теща. И, конечно, Наташа.

Не смей ей ничего сообщать. Я вижу, ты обалдел совсем. Приди в себя, сын!

Алек был раздавлен этой холодной, в большей части, разумной отповедью. Но он любит Инку и Лизку! Они такие милые и родные!

Если бы мама их увидела! И, наверное, надо сказать про Лизку...

Но что-то удержало его, какой-то нехороший блеск в глазах мате - ри. Она - женщина сильная и умная. И может натворить, кто знает что! Поедет за ним, ворвется к Инке, устроит скандал, или наго - ворит такого, что Инка и смотреть на него не захочет!

Он сказал:

Мама, я не буду с тобой сейчас спорить. Ее зовут Инна, вовсе она не тупая. В стюардессы пошла из детского романтизма, а сейчас ушла оттуда. Это раз. Второе - отец у неё достаточно молодой. Моложе моего отца, потому что она сама - ровесница Наташе. И он музыкант. Они живут очень хорошо и ни в чем не нуждаются. Она маленькая, хорошенькая. И мы друг в друга влюблены, а не то, что ты говоришь, - нужна баба! Если бы мне просто была нужна баба проблемы бы не было. А тут другое. Потому я тебе и сказал.

Видеться, мама, я с ней буду часто, и ты должна меня покры - вать. Я вот что подумал, - не махнуть ли мне куда-нибудь отдох - нуть? Скажем, что поехал в санаторий... А?

А сам будешь у этой... Инны? - спросила недовольно Алиса.

Алек честно сказал:

Да. - И ждал решения маман. Она подумала и медленно сказала:

Пожалуй, лучше так. Если уж ты не можешь без неё жить. Поживи-те, действительно, может и разбежитесь. А нет - придется думать, но с Наташей разводиться нельзя.

Я и не собираюсь! Пусть все будет так, как есть. Думаю, Наташ-ка там долго пробудет, не год...

Вот как? - удивилась Алиса. - А ты мне говорил...

Не хотел расстраивать. Ее посол сделал своим референтом и с нею отдельно говорил. Так что моя-то песенка там спета, а Наташ-кина только начинается! Такие дела.

Вот оно что... - протянула Алиса, - быстрая она девочка! Ну что ж, может, и к лучшему, что у тебя роман. Плевать мы хотели на нее! разозлилась наконец Алиса. - А ты, может, и жизнь нор-мальную устроишь.

Но если приедет Наташа, я здесь её приму, это ты знай. И тог - никаких Инн!

Алек отбыл с чемоданом, расцеловавшись со всеми - счастливый, вовсе не похожий на больного гипертоника. И съехал к Инке, кото - рая тоже была неимоверно счастлива.

Началась вторая семейная жизнь Алека.

* * *

Как только Светлана узнала, что Алек едет в санаторий, она тут же заподозрила неладное. Как говорится - не стучало, не гремело: в санаторий! Лечить гипертонию, которой у Алека отродясь не бы - ло! Он куда-то уехал. В то время, когда решается его судьба?

Странно. Да гулять куда-нибудь поехал, может, на юг! И у Светла - ны возникла уверенность, что Алек уехал с женщиной...

Больно фальшивый вид был у Алисы эти дни и нарочито фальши - вый. Конечно она злится, что Наташку там оставили. Светлана не была уверена, что Наташа поступила правильно. А ну, как не приглянется она там послу? Стабильность и достойную женщины жизнь она поменяла на эфемерную карьеру. Единственное, что может для неё сделать Светлана - поменять квартиру, чтобы ни одна сво - лочь не знала, где они. Она уже съездила, посмотрела квартиры, конечно, нужен хороший ремонт. И запросили большую доплату.

Раньше она бы не пошла на такие деньги, но сейчас... Когда кру - гом неизвестность и им надо съезжать с дачи. Алиса смотрит вон волком.

Через две недели, со всеми расцеловавшись и распрощавшись умилительно, Светлана и Александр Семенович уехали в Москву, в новую квартиру.

Все были довольные, что долго не увидят друг друга.

Наташе становилось тоскливо, только когда она оставалась одна в своей квартире. Днем, да и вечером, кругом были люди, разгово - ры, дела, приемы, коктейли и везде она - красивая, отстраненная, элегантная, холодная. За ней пытались приударить и новые посоль - ские,и из гостей, иностранцев, но, увидев её вежливо-холодный взгляд и дежурную, очень милую улыбку, отваливали моментально.

Вы - как айсберг, - усмехнулся посол, но явно был доволен, - хо-лодна, как айсберг и так же таинственна, - большая часть в тем-ном подводном царстве...

Наташа тосковала по тому, что было, но она встряхивалась, - да что же она все хоронит?! Она будет снова жить на даче, бродить по лесу, сидеть на своей скамье... купаться в Рожайке... Все это ещё будет!

Сегодня как раз посол её спросил: на сколько она рассчитывает времени? Работать с ним.

И она, помявшись, сказала:

Мы договаривались как будто на год?..

Нет, - сказал посол, - я бы хотел, чтобы вы у меня работали. А это значит - сколько я, столько и вы... - Она испугалась, что это продлится всю жизнь! Она же не выдержит!

А вслух ответила:

Наверное, я забыла. А что, мой муж здесь больше не будет рабо-тать? И поняла, что спросила зря. Посол молча покачал головой и ничего не сказал. Значит, она одна...

Он не стал дожидаться ответа по поводу её самой и сказал:

Подумайте ещё раз и скажите мне.

Надо позвонить Алеку, узнать, как он там? Может быть, ей вообще стоит уехать сейчас же и наплевать на эту карьеру.

Соединили с дачей очень быстро. Слышимость была великолепная.

Голос Алисы раздавался как из соседней комнаты. Алиса радостно завопила:

Наташенька! Молодец, что позвонила! Мы тебя все время вспоми-наем! Гарька вот тут вертится.

Наташа ответила:

Алиса Николаевна, у меня мало времени (денег, старая ты дура!

Забыла, сколько это стоит?), позовите, пожалуйста, Алека.

Алиса там заткнулась и потом ответила, уже без наигранной ве селости:

Наташа, Алек в санатории, у него повысилось давление, и мы его упекли. Он не хотел...

Наташа всполошилась, так вот почему так тоскливо ей было пос - леднее время! - Алек болен и может быть серьезно! Наверное, на него все же повлияли её назначение и его высылка... Надо ей было ехать с ними! Вот результат её равнодушия! Она упавшим голосом спросила:

Что с ним? Серьезно с давлением? Может, мне прилететь? Меня отпустят.

Алиса заюлила:

Нет, ничего особенно серьезного! Правда, правда! Нервишки. А тут Гарька на голове стоит, мы с отцом...

Наташа попросила:

Тогда позовите, пожалуйста, маму (мама - врач, она скажет правду, и если плохо, даст понять, что Наташе надо быть там, в Союзе)...

Алиса совсем стала противной:

Наташа, ты знаешь, они уехали! Делать ремонт, потом приедут, недели через две. ..

И мамы нет... Странность какая-то. Зачем ремонт? Мама не со - биралась там жить... Какая-то чушь и странность. Но от Алисы ни - чего не узнаешь.

Ну, тогда, всего хорошего. Гарьку не зовите, я позвоню еще.

Сейчас у меня время кончилось. Привет всем! - И повесила трубку.

И сидела в полном недоумении. Мама с папой уехали. Делать ре - монт. В квартире, в которой они пока не собирались жить. Они со - бирались жить на даче. А тут - подхватились! Что-то не так. И

Алек. В санатории...

Как бы она ни ломала голову, все равно ничего толком не при - думает: она - здесь, они - там. И тоска ещё больше забрала её.

Она позвонила в Москву, домой, и стала ждать.

Нескоро подошел к телефону старик какой-то. Он не мог понять, кто и что, а когда понял, то ответил, что все отсюда переехали.

Не мельтеши и жди письма или звонка. - Приказала себе Наташа.

Оба письма пришли сразу, в один день: от мамы и от Алека. Она не могла дождаться конца работы, но решила наскоро не читать. Сядет дома, в кресло, заварит кофе, сигаретку возьмет и прочтет, что у них там произошло.

Мама писала, что жили они очень неплохо, с Алисой не поссори - лись ни разу, Гарька - умница, даже слишком умный мальчик для его возраста.

Игорь устроился очень хорошо в Союзе, большой начальник. Але - ка пока нет, вдруг уехал в санаторий. Алиса сказала, что у него с давлением плохо и головные боли, но она этого как-то не заме - чала и ей кажется, что Алек просто поехал отдыхать куда-нибудь.

На даче ему скучно.

А они с папой тоже уехали. Светлана ходила в санаторий и там познакомилась с двумя старичками, разговорились. Старички хотели меняться.

И, - писала Светлана, - ты знаешь, меня хлебом не корми, дай чего-нибудь делать. Вот я и занялась обменом. Значит, у них те - перь две двухкомнатные, но, жаль, не в одном доме: одна - на Бе - говой, другая - на Дмитровке. Себе они взяли на Дмитровке, а На - таше - на Беговой. Сделали прекрасный ремонт, мебель кое-какую поменяли, Наташа будет довольна. И теперь у неё не одна, а две комнаты! Дальше шли всякие мелочи.

Нет, что-то там произошло! Может быть, все же, она найдет от - вет в Алековом письме? Ответ там был. Начиналось оно так: "Ната - ша! (без дорогая, золотая и пр.) Я должен написать тебе это письмо. Если бы я меньше любил тебя и меньше уважал, я, пожалуй, и не написал бы. Встретились - все бы узналось.

Дальше Наташа читала быстро, вздрагивая иной раз от какой-ни - будь фразы, как от удара. Алек полюбил и ушел к этой женщине, которая родила от него дочку, без него, не сказав ему ни слова, не сообщив, не потревожив. Да, это та стюардесса с юга. Тогда они расстались навсегда. Но когда он приехал в Союз и понял, что

Наташа его не любит, что он - одинок, как белый медведь на льди - не, он поехал к Инне (так её зовут), чтобы хоть немного сбросить с себя тяжесть, да и подразвлечься, а увидел дочь...

Наташа может приезжать на дачу, когда захочет, маленький дом её. Гарьку, видимо, возьмут её родители, потому что сама зна-ешь, писал он, какова моя маман.

Если когда-нибудь понадобится его помощь, он всегда готов сделать для неё все. Потому что она его первая, единственная любовь. Инка просто другая, она такая, как он, и в этом все объ - яснение.

Вот такое письмо она прочла, сидя с потухшей сигаретой в ру - ке, с остывшим кофе. Красавица, умница, ангел... Доигралась. Она была совершенно опустошена - такого она не ожидала! Но все спра - ведливо, разве нет? Он ушел к женщине, которая родила, как и она, внебрачного ребенка, без отца, не выкинула, не бросила...

А Наташа не посмела, струсила, испугалась. Разница есть?

Есть. И вот теперь её муж уходит к этой женщине: ей - награда за мужество, цельность, благородство.

И Алека она обманывала всегда. И замуж вышла, чтобы не жить в

Союзе. Она использовала Алека, как хотела, теперь - должна отму читься. Одна. Послу она сказала, что будет работать, сколько нужно. Ей вполне хватит отпуска в Союзе с семьей.

Умничка, - сказал посол и поцеловал её легонько в щеку, но бе-зэмоционально, - умничка, вот увидите.

А В РОССИИ ВСЕ ДОЖДИ КОСЫЕ...

МОСКВА. Конец девяностых.

Наташа стояла посреди разоренной комнаты. Всюду - коробки, ящи - ки, ковры, выброшенная из чемоданов одежда, упаковки духов, кос - метики, посуды... За окном гудело вдали Ленинградское шоссе. Она на родине! Пока это никак не волновало её. Она здесь уже три дня и пока ещё не пришла в себя. Так и кажется, что глянет в окно, а там парк осенний, мокрый, прекрасный... А тут в окне, правда, не перед самым, - стена какого-то предприятия, которое, к счастью, не работает. Надо собраться с мыслями и все, наконец, распреде - лить. Невозможно жить в таком бедламе. Скоро приедут мама с

Гарькой, а она даже ничего ещё не приготовила, хотя навезла из

Европы и продуктов, чтобы первое время не думать. Тем более, что ей сказали: в России-бардак, все есть, но цены зверские.

Ехала она из аэропорта и смотрела по сторонам. Совсем другая страна! Какие-то лавочки, киоски.

Зачем она сюда приехала? Предлагали ей оставаться в посольст - ве уже после отъезда Динара. Нет, не захотелось ей. Уперлась - в

Россию.

Но мама одна с Гарькой... Кольнуло в сердце воспоминание - папы нет. Почему мама сразу не сообщила о его кончине? Почему ждала три дня? Сообщила, когда похоронили...

Мама объяснила тем, что была не в себе, и только, когда все свершилось, она вспомнила дочь. Может, и так. Но Наташа думает, что мама её пожалела. Не стала травмировать. А теперь вот она мается, что не проводила отца... Наташа вдруг села на чемодан и заплакала. Горько ей было. У неё все - в прошлом. В будущем - работа в МИДе. Динар сказал, что о ней там все известно и что ей впору самой послом становиться.

Зазвонили в дверь. Наташа, хотела было спросить - кто? - но посмеялась, теперь уже над собой, открыла, не спрашивая. Перед ней, естественно, стояли мама и Гарька. Гарька в наушниках, со жвачкой во рту и полностью абстрагированным от чего бы то ни бы - ло взглядом. А ведь мать не видел год! Летом прошлым виделись, в Испанию съездили вместе, на две недели - он там заскучал, сказал, что море авевает на него скуку. Море и скука! Дает!

Мама бросилась Наташе на грудь и так и замерла.

Доченька, доченька моя, родная моя... - шептала мама и плакала.

Наташа, когда увидела их, сама была готова заплакать, но вот сейчас вдруг заледенела: ни слов, ни эмоций. Какая же она все-таки странная... Так они стояли в дверях, не проходя в ком - наты, и Наташа гладила мать по седеющей уже голове... Потом она спохватилась:

Давайте, проходите, что вы здесь стоите, как незваные? С ума сошли?

Вошли в квартиру. Мама перестала плакать и стала рассматри - вать ещё не убранные вещи:

Ой, Наташка, ну и навезла ты! Куда девать будешь столько?

Тебе половину отдам, - ответила Наташа, роясь в вещах, отыскивая личные подарки. - Это я так, в общем, выбирайте, что хотите, у меня ум за разум зашел с этими тряпками! Я и приготовить ничего не успела.

Мама разулыбалась:

Что я говорила, Гаринька? Что надо печь пирожки и готовить са-лат, мама ничего не успеет!

Сели за стол не на кухне, а в гостиной. Гарик все не снимал наушников, не слыша ничего из того, что они говорили. Сначала

Наташа хотела наорать на него, но потом подумала, что наорать она всегда успеет, а так - удобнее, мало ли какие темы затронут они в разговоре. И точно.

Мама сказала:

Алек звонил. Ему Алиса сказала, что ты приезжаешь. Он очень хочет тебя видеть. Ты разводом будешь заниматься? - спросила как бы невзначай мама (ох. мама, она все мечтает, чтобы они с Алеком "помирились", как она говорит. В том-то и дело, что они не ссо-рились. Они разбежались, убежали друг от друга. Наташа, может быть, даже раньше, чем он).

Не сейчас, мамуль, у меня полно всяких дел. Расскажи лучше, как ты сейчас живешь? Ведь все так дорого...

Светлана улыбнулась, она любила, когда спрашивали о её делах.

Они шли у неё лучше некуда. - Знаешь, - начала она, - теперь та - кое время бросовое, что люди болеют через одного. Страна запар - шивела, вот тебе и результат.

Она поглядела на Гарьку, но тот балдел от чего-то в наушни - ках. Ладно, Наташка, не будем об этом. Расскажи, что ты соби - раешься делать? Пока, мама, ничего, - сказала Наташа и увиде - ла, как снова расстроилась мама.

Конечно, она бы хотела, чтобы Наташа сей же час побежала в

МИД и стала там большим начальником. На это у мамы просто зуд какой-то. Дочь - начальник! Чтобы где-нибудь похвастаться!

Но Светлана не высказывалась, а перевела разговор на другое:

Как тебе Гарька, вырос? Наташа ответила:

Вырос. Но, мама, ты не находишь, что он странный, - это она сказала, понизив голос.

Светлана помолчала, хотела сказать что-то незначащее, но ре - шила идти с открытым забралом, тем более, что Гарик стал её тре - вожить. - Он не слышит, - сказала она, - так что можем говорить громко. Нахожу, дочь. Нахожу твоего сына, а моего внука - стран - ным. Ты-то его совсем не знаешь, как знаю я. Он - бесчувствен - ный. Когда умер наш папа, - Светлана опустила глаза, чтобы Ната - ша не заметилла, как слезы наполнили их. Гарька каким был, та - ким и остался. Он помогал мне, приносил лекарства, все делал, но без души. Не было в нем душевной заботы, вернее, мне кажется - нет вообще. И что с этим делать - я не знаю. Я таскаю его по выставкам, по театрам, разговариваем после, он все понимает, но ему скучно. Ему не скучно возиться со своими электронными игра - ми, приставками. Он... Светлана поискала слово, - как робот.

Умный робот. Никаких человеческих чувств.

Я думаю, он скоро от нас уйдет...

Куда? - со страхом спросила Наташа.

Не знаю, - откровенно ответила Светлана. - не знаю. Но уйдет.

Я чувствую.

Тут их перебил Гарик, он громко сказал:

Мама, а можно, я телек покручу, тот, что ты мне привезла? На-таша кивнула, видя, что он не снимает наушники.

Гарик ушел с телевизором на кухню, а Светлана, как бы освобо - дившись от его присутствия, спросила: - Скажи, честно, Наташка, ты Алека совсем не любишь? И не хочешь вернуть? Мне кажется...

Наташа перебила ее:

Мама, я очень хорошо отношусь к Алеку и не хочу портить ему жизнь. С этим вопросом - все. Больше к нему возвращаться не бу-дем.

Светлана вздрогнула - такая у неё дочь, что поделаешь, она её родила, она, видимо, такой её сделала.

Хорошо, хорошо, не будем. Но ведь ты молодая, красивая женщи-на, тебе надо устроить свою жизнь. Ты что, вековать теперь бу-дешь, до самой старости? Тебе, прости, организм не позволит. - - Позволит, снисходительно успокоила Наташа мать. Откуда маме знать, что у Наташи все умерло, что она давно не женщина и была ею, может быть, три минуты, когда влюбилась в Шурика и отдалась ему пьяная у Маринки на тахте... Откуда ей, бедняжке, это знать. Да, она останется вековухой, как сказала мама, и проживет, сколько ей осталось, - непритязательно и тихо. Светлана почувствоваала, что пора убираться. Дочь находится в сос-тоянии, близком к истерике - вдруг, неожиданно, - и что трогать её не надо. Оставить одну, а потом позвонить как ни в чем не бы-вало. И потом с Алеком... нет, там все непросто. Может быть, что-то и выкрутится. Она по Алисе поняла, что та была бы не прочь их снова соединить.

И Светлана так же думает. Вслух же она сказала:

Ну, не буду тебя тиранить. Ты с дороги! Но то, что я сказала, я должна была тебе сказать! Больше не буду. Никогда, - и она по-целовала Наташу и, чего никогда раньше, при коммунистах, не де-лала - перекрестила её и сказала: - Храни тебя Господь!

И вас - храни Господь! - эхом откликнулась Наташа.

Светлана зашла на кухню, там Гарик что-то сотворял с новым теле визорчиком. Светлана позвала его, сказав, что мама устала. Он не прекословил. Стал собирать в сумку уже отдельные части телека. А

Наташа завела мать в комнату и отдала ей конверт. Светлана уди вилась:

Что это?

Это деньги, мама, доллары. Я даю тебе часть, на хранение и так, для покупок Гарику, себе...

Но у меня есть тоже доллары! - почти возмутилась Светлана.

Знаю, знаю, - утешила её Наташа, - но я не хочу держать все в доме. Мало ли что. Говорят, тут у вас воруют. Грабят почем зря.

Светлана запротестовала, ей было обидно за Россию:

Ну уж и грабят! Грабят деловиков, фирмачей! А нас, грешных, пока Бог миловал!

А Наташа продолжила:

Я тебе и шубы отдам, одну какую-нибудь оставлю себе. Ты выбе-решь сама, и Алисе отвезу... Я решила к ней съездить.

Светлана не хотела, чтобы Наташа увидела, как она обрадова - лась при этом сообщении, наклонила голову, как бы роясь в сумке и безразлично ответила:

Вот и ладно. Правильно. Ты с ней не ссорилась. Заодно на даче поживешь...

Наконец они убрались! Наташа без сил плюхнулась на тахту.

ГОСТИ ЗВАНЫЕ И НЕЗВАНЫЕ

Она лежала, расслабившись, полузадремывая, и какие-то образы проносились перед глазами...

Но в её нирвану ворвался телефонный звонок. Она не хотела вставать, подумав, что это мама что-нибудь ещё забыла посовето - вать, но пришлось встать, иначе она будет звонить весь вечер, испугавшись, не случилось ли что с дочерью.

Она лениво поднялась, подтащилась к телефону, взяла трубку. В трубке был голос Марины. Она его и через тысячу лет узнала бы!

Никуда от неё не денешься!

И на Маринино:

Узнаешь? Спокойно ответила:

Конечно, узнаю. Чего ж мне тебя не узнать? Маринка помолчала, потом сказала:

Все злишься?

На что? - удивилась Наташа. - На глупость собственную? Так на неё я уже отозлилась. Поумнела.

Марина рассмеялась:

Ну и правильно. Тем более, что было, то быльем поросло. (Нет, быльем не поросло, но надо держать хвост морковкой!) - Естест-венно, - сказала Наташа, - а как ты узнала, что я уже тут?

Марина снова рассмеялась:

Шурика помнишь? Он тебя на Арбате увидел, хвоста за тобой дал и узнал, где ты живешь. А в доме - квартиру - дело плевое.

(Черти понесли её на Арбат! Не надо было туда тащиться! Хотя, чего ей бояться? Что маме расскажут? Так это уже не актуально.

Она и сама может рассказать. Но сегодня она спросит Марину про

ТОГО - ему, если жив, уже лет двадцать есть...). Наташа тоже рассмеялась: - Ну, Шурик молодечик! Что он хоть делает? Чем за - нимается?

Марина помолчала, вроде бы решала - говорить про Шурика прав - ду или нет. Наконец Марина ответила:

Да так, по бизнесу... Мы сейчас все по бизнесу. Я ведь - тоже.

Только у каждого бизнес свой - у кого на бутылку еле хватает, а у кого - "мерседес" под окном стоит... Меня ведь с телека выгна - ли. Но я рада, надоело до чертей зеленых!

Наташа не поняла про бизнес: это Шурику еле на бутылку хвата - ет? Не Марине же... Но переспрашивать не стала: не все ли ей равно, бедствует Шурик или живет - жирует. Про ТОГО спрашивать рано, надо навести мосты.

И она спросила:

Замуж не вышла?

Марина беспечно ответила:

Не-а. Какие наши годы! У меня такой мужик есть - закачаешься.

А как ты-то? Ты же замуж, я помню, выходила? И тогда сбежала так скоренько... - в голосе Марины послышалась обиженная нотка. Вот этого не надо. И чтобы потрафить Марине, она не стала рассказы - вать и размазывать, а ответила:

Я давно разошлась.

Ну-у? - удивилась и обрадовалась Марина. - А дети-то есть?

Есть. Сын. Игорь.

А правда, что твой муж - азер? - спросила Марина.

Правда, - ответила Наташа. И она вдруг спросила, безо всякой подготовки:

Слушай, Марина, а тот, ну, мой ребенок, как?

Марина помолчала секунду и сказала твердо и печально:

Помер он. Маленьким еще. А те, родители, не сообразили сразу, что скарлатина, а ведь он - недоношенный, так вроде бы здоро-венький на вид был, а сердце, как у старика...

Наташу захолонуло и не отпускало: маленький, а сердце, как у старика... Это больше всего её пронзило. Такого не соврешь. Она, наверное, долго молчала, потому что Марина крикнула:

Эй, ты где? Провалилась?

Да нет, я тут. Просто подумала, что, может, и лучше, что он по-мер. Неизвестно, что бы с ним сейчас было...

Марина отозвалась:

Конечно, вон сейчас какие времена настали. Так что, царствие ему небесное.

Наташа все ещё пребывала в холоде и ознобе, однако сделала над собой усилие и спросила игриво:

А как братец твой, Санек, поживает?

Ворует, зла на него не хватает! Только выйдет из тюрьмы, обрюхатит Таньку и опять садится! Придурок! У них уже четверо. Правильно ты сделала, что по балде тогда его огрела. Убить бы надо было! - Видимо, это была больная тема для Марины.

Но сил разговаривать о ком-то ещё не было, и Наташа сказала:

Слушай, Марин, ко мне сейчас мама придет...

А как она? - вскинулась вместе с новой темой Марина.

"Никак", - хотелось ответить Наташе, но она сказала: - Ничего.

Короче, ты меня к себе приглашаешь? - спросила Марина. - Я ведь тряпочки хочу посмотреть и может, что купить, если продашь? И на тебя тоже. Все ж, подруги, как ни крути. Всего было, но все и прошло. Наверное, о многом мы потреплемся. Но если не хочешь, - не надо.

А что? Пусть придет. Пусть посмотрит, как Наташа живет, что у неё есть.

Давай, - сказала Наташа, - приходи. Только не сегодня! Сегодня я вымоталась. Ездила по делам целый день. Давай завтра? Только не с утра, во второй половине, ближе к вечеру, идет?

Ладно, - ответила Марина и по голосу её чувствовалось, что это приглашение ей льстит.

Тут Наташа поняла, как безумно устала. Началось с мамой. Но с мамой цветочки. А завтра с Мариной будут ягодки.

"Сердце, как у старичка"... Это ужасно. А сколько вещей она ему купила! Что теперь ей делать с этим чемоданом, он грузом лежал у неё на сердце! Куда его девать? Даст Маринке, пусть рас - поряжается, как хочет. Наташа почему-то ждала свидания с Мариной трепетно, тревожно и с непонятной радостью, как если бы была влюблена в кого-то и этот "кто-то" решил наконец навестить её.

Она рано оделась, причесалась, бегала к зеркалу - смотрела, так ли лежит прядь волос, не съехал ли обруч и не надо ли надеть бе - лую рубашку, а не черную.

Наташа сама себе запретила эту бессмысленную беготню по квар - тире. Что, действительно, она? Кто ей Марина? Девка, которая когда-то хорошо ею попользовалась? Не из любви же к Наташе она позвала её жить к себе? Это тогда Наташа - глупая - так думала.

Потом-то поняла! А сейчас - ребенка нет, тащить из Наташи не по - до что...

"Хватит, Наталья!" - крикнула она себе и тут же зазвонил те - лефон. Это была Марина. Марина сказала, что выезжает и ещё уточ - нила адрес.

Наташа спросила:

Ты на машине?

Конечно, - с тихой гордостью ответила Марина. Наташа ещё раз оглянула стол. Была и икра, и разносолы. Все в порядке. Еще раз посмотрела в зеркало - хороша! Многому все же там она научилась! Раздался звонок, и Наташа, не спрашивая, распахну-ла дверь. На пороге стояла сияющая Марина с букетом орхидей и бутылкой шампанского. Сначала наступило некоторое замешательст-во, каждая рассматривала другую. Марина была одета элегантно, в длинном кожаном плаще, с темным легким шарфом на шее, в темной бархатной шляпке, видны были из-под шляпки длинные золотые серь-ги, большая сумка с клепками висела на плече, на ногах ботинки со шнуровкой. Ничего. Не хуже Наташи. А Марина жадно рассматри-вала Наташу. Потом обе рассмеялись: вот, насмотреться не могут!

Ну, здравствуй, - первой сказала Марина и, перешагнув через порог, поцеловала Наташу в щеку, без чмоков, легко, светски.

Наташа, ещё улыбаясь, тоже сказала:

Здравствуй, здравствуй, подруга! Проходи. Так они начали встречу, вроде бы с иронией, вроде бы и серьезно. Марина разде-лась в передней и оказалась в юбке-штанах и свитере, пушистом, с картинками, вывязанными искусной рукой. На пальцах - перстни, на шее - цепь с крестиком. Золотая.

Прическа у Марины была задорная, вьющиеся волосы в кажущемся беспорядке. Но лицо постарело. Но ведь она и старше. Наташа так точно и не знала - на сколько. Лет на пять? Значит, за сорок. Но выглядит хорошо.

Ну, и как осмотр? - спросила Марина, но без подколки, просто спросила, с интересом.

И Наташа так же ответила:

Отлично. Интересная, эффектная, элегантная...

Но! Но не молодая... Это я знаю. Наташа хотела что-то отве-тить, но Марина не стала на этой теме заостряться, а стала внимательно осматривать комнату и сказала, что у Наташи шикарно и сразу чувствуется, что она приехала из загранки.

Давай сядем наконец за стол и потреплемся. - Сказала Наташа.

Но у Марины загорелись глаза при виде кофров, которые Наташа задвинула в угол.

Ладно, сейчас сядем, но обещай мне, что все покажешь и что на-доело продашь! "Да, мне все надоело", - хотелось сказать На-таше, но она ответила: - Конечно, покажу, и даже подарю тебе, что захочешь, продавать ничего не буду.

Знаешь, у нас вроде бы все есть. Пойди на любой рынок, специальный, одежный, зайди в любой магазин - все, что душе угодно, а купишь, оказывается или Турция, или Вьетнам, или Китай. Так, иногда привозят что-то настоящее, вот тогда я беру. У меня вещей не так уж много, но все качественные...

У меня-то много. И все тоже качественные, но ведь сколько лет я там жила!

Кстати - где? - спросила Марина, помня прошлые разговоры с девчонкой-соседкой. - В Африке кажется?

Сначала в Африке, потом в Европе... - ответила Наташа и сказа-ла: Слушай, давай выпьем? Мне что-то сегодня выпить хочется. Давно не виделись! А мы о тряпках. Ну их. Давай выпьем, как раньше, - и она налила водки в бокальчики, поставила минералку, помня по прежним временам, что Марина пьет с запивкой. Марина подняла рюмку: - За нас, девушек! Мы не пропали! Нас никто не скушал, и мы, как ты говорила? - красавицы, умницы, ангелицы! Вот! - И она маханула полный бокал.

После выпитой рюмки Марина как-то помолодела и повеселела.

Она снова осмотрела квартиру и спросила: - Две комнаты?

Наташа подтвердила:

Две.

А кто купил? Маман?

Вместе, - ответила коротко Наташа. Марина закурила, поковыряла в тарелке , есть ничего не стала, а сказала: - Хорошо у тебя! Уютно!

Да что ты, - ответила Наташа, - я ещё ничего толком не убрала, не прибрала, так, для тебя немного сегодня повозила, чтобы не очень на склад похоже было...

Марина налила себе ещё водки, выпила, приподняв рюмку - за тебя! и сказала:

А ты, Наташка, прямо фотомодель! Клянусь. И молоденькая, как девочка... Как это тебе удается? Правда, ты и моложе меня. Мужи-ки, наверное, штабелями ложатся!

Наташа покачала головой:

Нет, не очень. Сначала вроде бы - да, а потом - и нет. Я ведь какой была, такой и осталась - к мужикам равнодушна, и они это, как собаки, чувствуют.

Это - да, - задумчиво подтвердила Марина, - чем больше им вни-мания, тем больше нос воротят. Слушай, Наташ, а как мать-то? Как она без отца? Мне Шурик сказал уже после похорон. Он ведь с твоей матушкой познакомился. Не знаю, каким путем, но лечился вроде у нее, а потом, по-моему, деньги занимал, и она ему дава-ла.

Наташа вздохнула:

А об отце не будем, потом... Марина понимающе кивнула:

Ладно, вот только рюмочку за упокой души, не чокаясь.

Они молча выпили.

А Марина, наконец начав закусывать, сказала:

Ой, Наташ, мне надо одной дилерше позвонить, можно? Получив разрешение. Марина позвонила и лихим, совсем другим голосом ска-зала:

Галь, ну как? Это Марина. В порядке? Отлично, старушка!

Премия тебе через местком! Давай с утра. Только не рано! Я спать буду, сейчас у старой молодой подруги сижу, ещё посидим. Ну, привет! - Повесила трубку и, довольная, потерла руки: - Вот ещё поллимончика наварю!

Наташа с интересом спросила:

А ты, я смотрю, делами заворачиваешь?

Марина театрально потупилась.

Наташа сказала:

Мариш, я тут ничего не узнаю. Уехала - одна страна. Приехала - совсем другая. И мы - другие. Тогда были молодые, сейчас все постарели, у всех уже своя сложившаяся жизнь, А мне здесь непри-каянно, болтаюсь в каком-то дерьме и ничего не могу понять...

Привыкнешь, - успокоила её Марина, - я тоже сначала волком выла, а потом как-то случайно пристроилась, присмотрелась и вот тебе - новый бизнесмен! Были б мужики все нормальные! Можно было бы де-лов понаделать! А то - один нормальный, а сто - идиоты, вот и вертись. Но я-то кого хочу того и куплю. Лишь бы бабки были. Так я ещё никогда не жила! Эта жизнь по мне. Я на все презента-ции, на все премьеры, выставки хожу. Бабки выкладывай и сиди се-бе в первом ряду, никого не бойся! Кстати, Наташка, я тебя со своими людьми сведу, у нас ребята есть - ого! А ты - красавица, богатенькая, из загранки прямым ходом, а? Давай?

Наташа устало сказала:

Подожди, не спеши со своими ребятами. Мне в этой жизни надо как-то разобраться, я пока ничего не понимаю! Что - к чему...

Потом через долгую паузу она спросила:

Я думала ночь всю - это хорошо, что ОН умер?

Кто? - спросила Марина. - Отец?

Да нет, я не о том... - Ты мне по телефону сказала, что... мой ребенок умер... Это так? Марина налила в рюмку водку:

Давай помянем и его светлую душеньку, младенческую!

Они выпили, и Наташа почувствовала, как на глазах закипают сле - зы, горючие слезы - так вот что значит - горючие?! Они именно - горючие, горячие, как кипяток и горькие, как хинин.

Марина наклонилась к Наташе:

Ты что? Никак ревешь? Да брось ты, Наташка! Неизвестно еще, чем бы он стал, в кого превратился. Стал бы таким, как Санек, ты бы ещё горше заплакала. Да начал тебя трясти, как грушу - с де-нежной помощью! Зарыдала бы. А знаешь, как он помер, вскоре и приемная мать его померла. Она его любила.

Да-а? - ещё больше удивилась и обрадовалась Наташа и вдруг слезно попросила.

Расскажи, какой он был? Ты же его видела!..

Не хотела я на эту тему говорить, - сердито сказала Марина, так нет, заставила. Видела, конечно, я ж им деньги твои отда-вала! Ты-то мне не верила! - И она искоса посмотрела на Наташу.

Та сидела, сложив руки ладошками внутрь и засунув их меж сжа - тых колен. Она будто не слышала про деньги, а снова повторила.

Расскажи, какой он был...

Какой?.. - Повторила Марина. - Знаешь, я как сейчас его вижу.

Такой рыжий... Я сама удивилась. И кудрявый. Носик такой пупоч - кой, курносенький, ни на тебя, ни на Санька не похож. Я, грешным делом, даже подумала, а может, кто другой папаша? Но потом тебя представила и поняла, что быть такого не может. Но вот те крест,

- рыжий и кудрявый. Толстенький такой, упитанный. Румяный. Щеч - ки, как яблочки...

Боже мой, Боже мой, почему же его не спасли! Наверное, можно было! Наверное, эти люди не хотели! - И Наташа зарыдала.

Марина не знала, что делать.

Она сунула рюмку с водкой Наташе под нос, считая, что это са - мое лучшее лекарство. Наташа покорно выпила, вздрагивая и кача - ясь из стороны в сторону.

Наташенька, Наташка, ну, перестань! Сама же сказала, что луч-ше для него... Он только с виду здоровенький, доктор же сказал. Маялся бы всю жизнь потом с сердцем. Да перестань ты! Наташ...

Ну, я сейчас тоже зареву... Нельзя нам в нашем возрасте плакать!

Лицо теряется, ты что! А по нему не плакать надо, а радоваться, что безгрешный он ушел. Знаешь, я ведь крестилась, вот крест но - шу, - Марина показала на золотой крестик на цепочке, - поняла вдруг, что не могу без этого. Хоть, конечно, и грешу я, но ведь все грешны, а я исповедоваться хожу и так сразу легко-легко де - лается... А ты?

Наташа оторвалась от своих мыслей. Рыдать она перестала, усилием воли - разъехалась при Марине!

- Что? - Переспросила она, не сразу поняв, о чем говорит Марина.

- Я не знаю. Я ничего не знаю... Я много думала об этом, много... В церковь я хожу редко, только когда потянет... И не в каждую... Сама по себе я верю, верю, потому что без веры не может быть жизни... И к кому ты обратишься, если вообще не к кому? К Богу. А вот креститься... Мне кажется, это как в партию вступать. Вступил - тебе паек и всякие привилегии, не вступил - отщепенец, ничего тебе. А если человек верит, верит по-настоящему... Зачем ему вступать? Зачем креститься? Живи по законам добра и все, мне так кажется... Я ведь грешница великая, ты зна-ешь... И я отмаливаю грехи, стараюсь. Получается или нет, - не знаю... Вот такие у меня мысли, Мариш.

Марина внимательно слушала её, а когда Наташа замолчала, ска - зала, мудришь ты, девка, надо проще и строже жить. А у тебя выкрутасы.

Наверное, - согласилась Наташа, - но пока так... Пока я к дру-гому не пришла.

Марина назидательно сказала.

Гордыня в тебе говорит, а это грех великий. Раз батюшка в церкви есть и к нему ходят, значит, он нужен.

Наташа усмехнулась, - в общем, пока я знаю, что ничего не знаю... И я рада, что ты пришла. То ли легче мне стало, то ли поняла, что все прошло, ушло, но все это нас с тобой связывает даже ближе, чем самых родных людей...

Значит, ты больше на меня не злишься? - спросила с надеждой Марина.

Наташа качнула головой.

Нет, не злюсь.

Вот и хорошо, а то я звонила, а у самой поджилки тряслись...

Чего там говорить, я тоже хороша была, шальная, жмотистая, ха рактерец - тот еще! Бабка Палага говорила: ну и характер у тебя,

Маринка говнистай, - Марина засмеялась, но тут же стала груст - ной, я бабку теперь часто вспоминаю... Она ведь для меня все сделала... Все. А так, жить бы мне в Супонево или, по-крайности, в Волоке, работать в какой-нибудь зачуханной конторе всю жизнь.

Вышла бы замуж за местного алкарика и рожала бы ему каждый год по двойне.

Наташа рассмеялась, - ну, уж и по двойне... У меня, Мариша, тоже... Если бы не два человека: моя мать и мой бывший муж, мне бы тоже другая жизнь досталась и не знаю, какая, но что хорошего в ней было бы мало, это точно.

Марина схватила бутылку.

Давай, подруга, выпьем по целой за нашу жизнь, за все, что бы-ло и что ещё будет. Давай!

Она налила по полному бокалу, и Наташа беспрекословно, чокнувшись от души, выпила. Правда, с трудом. Отвыкла она пить по-русски.

Наташа, можно, я включу телек, потихоньку. Сериал я смотрю, там, как про нас. Ты не смотришь их? - спросила Марина.

Наташа, задумавшись о чем-то, покачала головой. Ей не хоте - лось сейчас разговаривать на всякие мелкие темы, и в голове поп - лыло, но не противно, а приятно, наконец-то она расслабилась, и все вокруг показалось не таким уж и плохим, не столь сложным, как полчаса назад. Хорошо, что пришла Марина...

Марина потихоньку включила телевизор и впилась в экран, пере - живая чужие придуманные несчастья и удачи.

Раздался звонок в дверь.

Марина, сидевшая спиной к двери,повернулась к Наташе несколько испуганная.

Кто это? Может, мать? Мне бы её не хотелось видеть...

Наташа, вставая с кресла, ответила:

Мать бы позвонила...

Наташа спросила, - кто?

За дверью прозвенел девчоночий голосок.

Я соседка ваша, у нас спички кончились...

Наташа хотела сказать, что спичек у неё нет, только зажигалки, но потом подумала, что осудят, скажут: вон какая гордая, спичек у неё нет и зажигалку не дала... Даст она им зажигалку.

Марина успокоенно уставилась в телевизор.

Наташа открыла дверь и от изумления и ужаса даже не вскрикну - ла. И в ту же секунду ей зажали рот рукой и показали острый кли - нок ножа. Она все поняла.

Не человек, а некое существо, - в страшной белой маске, ог - ромное и грузное, мягко, будто на подушках, ворвалось в кварти - ру, волоча её за собой, то есть она шла сама, но "оно" крепко дер - жало её за руку.

... Хоть бы Марина обернулась и закричала, - этот бы убежал! Но

Марина смотрела свой сериал!

А существо одним махом уже стояло за креслом Марины. Засунуло ей в рот кляп (так, кажется, это называется, подумала Наташа, не в силах двинуться. Ее монстр швырнул на тахту. К тому времени он наручниками сзади кресла сцепил обе руки Марины, а ноги перетя - нул ремнем. У Марины выкатились глаза и слезы из них лили ручь - ем. Наташе монстр наручники нацепил на ноги, а руки стянул верев - кой или шнуром, - очень больно. И было страшно! Но если он связал их и не убил сразу, то, может, и не убьет?..

Тот прошипел.

Кто хозяйка, кивни.

Наташа кивнула.

Из кармана монстр вынул пистолет с длинной насадкой...

... Глушитель... Вспомнила Наташа. Значит - все. Страх куда-то ушел и настало томительное ожидание выстрела, она вся сжалась и ждала. Скорее! Только скорее, а то она начнет биться в истерике и это будет отвратительно. Надо додержаться на достоинстве...

Деньги, покажи глазами, драгоценности, вещи...

Наташа скосила взгляд на ящички в стенке и на сумку, лежащую на комодике. "Оно" быстро выгребло деньги, из шкафов шубы, вещи и стало запихивать в тонкий рюкзак все: шубы, костюмы, косметику, упаковки духов, драгоценности, бижутерию, доллары...

Пикнете - пристрелю, как собак.

Подошел к Марине, содрал с неё цепь, сорвал кольца, видимо, больно, потому что у Марины сильнее поплыли слезы и она застона - ла. Этот стукнул её по голове, - Марина съехала в кресле и гла - за у неё закрылись.

Существо схватило Маринину сумку. Там оказалось несколько сот долларов. Пустую сумку монстр почему-то разодрал и бросил.

И ушел.

Наташа скосила глаза на настенные часы: прошло всего полчаса!

Она содрогнулась. Конечно, все это снаряжение - ерунда, но ощущение было четкое, - что он и на самом деле монстр.

У Маринки лились из глаз слезы, она делала какие-то движения языком, пыталась вытолкнуть кляп. Наташа тоже попыталась, но язык был настолько слабым, а челюсти так занемели, что у неё ни - чего не получалось. Тут у Маринки вылезли глаза из орбит оконча - тельно, - она вся скривилась, напряглась, покраснела, и вдруг вытолкнула кляп изо рта и её тут же стало рвать. Губы были обод - раны, кровь в уголках рта и неистовая рвота!

К горлу у Наташи тоже начала подниматься тошнота, сейчас её вырвет, а она не может вытолкнуть кляп, и задохнется в собствен - ной блевотине какая ужасная смерть!.. Она заплакала и стала не - истово раздирать рот, до крови, до боли, все время языком пыта - ясь вытолкать тряпичный кляп изо рта!

Марина сказала ей осипшим слабым голосом:

Рви рот, не жалей, и языком толкай, толкай, а сама начала стучать ногами в пол.

Наташа чувствовала, что теряет сознание, а Марина била и била в пол ногами, плача навзрыд.

Очнулась она сначала от голосов, открыла глаза и увидела мужское незнакомое лицо, склонившееся над ней и руку со стаканом воды. Она глотнула воды с трудом, глотнула еще, превозмогая боль, горло немного очистилось.

В комнате находились люди. Мужчина, что дал ей воды, и жен - щина, кажется, пожилая, да и мужчина был немолод.

Руки у неё были свободны, но на них резко выделялись кровавые полосы, ноги поцарапаны.

Наташа будучи ещё в состоянии прострации, спросила.

А вы кто?

Мужчина охотно объяснил.:

Мы соседи снизу. Услышали, как сверху стучат и стучат, и не перестают. Вроде бы вызывают, что ли? Пошли с Раисой Михайлов-ной, а дверь-то не открыть. И кто-то там то ли плачет, то ли что... Ну, решил я, будь что будет. Может, человек помирает. У меня перфоратор, слава Богу, дома есть, я вашу дверь и вскрыл. Что с женщинами сделали! Ужас! Ваша подружка еле говорит, вы в без сознании.

Женщина толкнула мужчину локтем, - хватит тебе, надо врача вызывать, и милицию! Смотри, они еле дышат!

А они, действительно, еле дышали. Марина с каким-то присвис - том, Наташа тяжело, с хрипами, как задыхающаяся от крупа.

Женщина сделала питье - Наташа уловила дух травы какой-то, - и стала их обеих отпаивать, потом дала по кусочку масла.

Она их отходила и когда приехала "скорая", то Наташа, и Мари - на в состоянии были что-то рассказать, хотя хрипло и тихо, но все же. Врачи со "скорой" сделали какие-то уколы, вызвали мили - цию и отбыли.

На милицию у Наташи никакой надежды не было, но полагается, надо, а вдруг? Никаких "вдруг", сказала она самой себе. Потеряла все и потеряла. Не надо было всем рассказывать и разляпывать, а отдать на хранение маме. Ну да, чтобы маму ограбили и убили! Она не могла понять, почему только угрожал им этот монстр?.. А впрочем, зачем их убивать? Они его никогда не узнают!

Что они с Маринкой могут рассказать ценного? Ничего.

Голоса они его не слышали, примет не видели. Зачем только милицию вызвали! Никого и ничего они не найдут. А вдруг узнают ТЕ, что была милиция? Разозлятся и грохнут...

Но милиция уже входила в квартиру. Господи!

Еще час назад они мирно болтали с Маринкой о жизни, религии, людях, выпивали, вкусно ели, а к дому уже подкрадывался изверг и грабитель, уже поднимался по лестнице, пока она сидела и мечтала, а Маринка смотрела свой сериал. Вот так в жизни и бывает - ничего никогда не угадаешь, хоть гадай с утра до ночи.

Милиционеров было двое, - один, старший, видимо, в штатском, с суховатым лицом, пожалуй, ровесник Марине, второй - в форме, молодой, толстоморденький, румяный.

Старший представился.

- Майор милиции Проскурников Александр Евгеньевич, сержант Сер-гей Комлев.

- Вы - хозяйка квартиры? - обратился он к Наташе.

Она кивнула.

Майор посмотрел на Марину, та сразу откликнулась.

- Калиничева Марина Николаевна, подруга Наташи, Натальи Алек-сандровны... - Марина посмотрела на Наташу, не зная какая у неё сейчас фамилия...

Наташа тут же добавила: Черникова.

Следователь расспросил соседей, записал их имена, адрес, и отпустил.

Те удалились, а следователь принялся за подруг.

Но что они толкового могли ему сказать? Ну, описали свои ужасы, подробно рассказали, как сидели, что он сделал, когда вошел, что взял, куда складывал, какой, примерно, пистолет у него был.

Наташа устала от этого бессмысленного разговора. Ну и что, что он схватил Марину за горло? Или на нем была белая маска? Что им это даст? Она так и сказала этому Александру Евгеньевичу, хо - тя сам по себе он вызвал у неё симпатию своей серьезностью и вежливостью. Единственное свежее, что он спросил, были два мо - мента: первый, не расслышали они хотя бы какой-то акцент в его шипении. Ничего в этом шипении не было, кроме шипения. И еще: не могло ли быть ЭТО женщиной.

Наташа задумалась.

Вполне. Фигура не ясно какая, - вся сделанная, двигалась она легко, неслышно, и в шагах мужской поступи не чувствовалось. Но ведь это тоже от обуви зависит. Однако, и не мелкие шажочки... - Возраст? Скорее, молодой... Но не двадцать.

Проскурников с похвалой отозвался о Наташиной наблюдательнос - ти. Потом как бы невзначай спросил, когда она приехала, откуда, сколько там прожила и давно ли здесь и кто из соседей знает, кто она и откуда прибыла.

Тут вступила Марина.

Да уже весь дом знает! Такие дела скрыть трудно! И "рено" её стоит.

А стоит ли? - Майор подошел к окну. Но "рено" было на месте.

Не взял, - сказал он, - значит, был на угнанной, сейчас где-нибудь бросит. Теперь, мои бедные женщины, я должен точно знать, что у вас взяли. Посмотрите вещи, Наталья Александровна.

Наташа встала, покачнулась, но удержалась.

Прошла к распахнутому шкафу, - шуб не было ни одной! жаль до ужаса!

Она сказала, сколько их было, майор, ей показалось, дрогнул.

... Да, столько у неё было шуб! Она их покупала на свои собственные деньги. С мужем они давно разошлись.

Проскурников спросил, женат ли он теперь.

Она ответила утвердительно, и он снова что-то записал. Не по дозревает ли она Алека? Полная чушь!

Ей не хотелось все рассказывать при Марине и она незаметно сде - лала движение головой в сторону кухни, когда Марина рассматрива - ла свою порванную сумочку. Проскурников понял и сказал.

Пройдемте на кухню, вы мне перечислите все, что он у вас взял.

А на кухне, кроме перечисления вещей, спросил её и адрес Алека, и дачи, и мамы. Но она предупредила, что мама - больной человек и не надо её тревожить. Он сказал, что без её ведома он этого не сделает.

И на дачу без меня не надо...

И к мужу? - Спросил с улыбкой Проскурников.

И к мужу, - твердо ответила она.

Вы что же, его предупредите?

Конечно! - Воскликнула она возмущенно.

Но тогда мой визит не будет иметь смысла, - грустно сказал Проскурников.

А вы подозреваете моего мужа? Этого не может быть!.. - Запротестовала Наташа.

Будем так думать, Наталья Александровна. Но вы, как только немножко придете в себя, поразмыслите, кто бы это мог быть из ваших дальних или близких знакомых... Такое иногда бывает, к со-жалению. Ну и мы, конечно, будем искать. Немало он у вас забрал. Обобрал.

Как-нибудь переживу, - откликнулась Наташа встала, давая понять, что больше сказать ей нечего.

Но майор ещё задержал её.

Скажите, Наталья Александровна, а почему вы не хотели, чтобы я расспрашивал вас при вашей подруге, Марине Николаевне? ... Ну, вот. Им палец нельзя протянуть, откусят. Не хочет она, чтобы Маринка знала все её адреса, не потому, что сейчас не до-веряет ей, а потому... потому что слишком много меж ними всего и, как ни странно, она вдруг поняла, что ничего не ушло.

Но ответила другое.

Когда-то я обманула Марину, по глупости, детскости - сказала, что вышла не за того, за кого действительно вышла... Могла полу-чится неловкость...

Наташа старалась говорить небрежно и светски, как о не стоя - щей внимания ерунде.

Он промолчал, как бы удовлетворившись ответом.

В комнате Марина плакала, размазывая тушь по щекам.

Представляешь, эта сволочь украла у меня паспорт ко всему про-чему!

Наташа бросилась к ящичку, где хранила документы, - паспорт был на месте. Хоть это!

Проскурников успокоил Марину.

Паспорт вам быстро сделают. Мы посодействуем.

Наташа вдруг подумала, что не предложила ему даже чашку ко - фе. Она быстро исправилась.

Чашечку кофе?

Спасибо, в другой раз. Я думаю, мы ещё встретимся, - как-то загадочно-обещающе сказал он. И добавил, - не оставить ли вам Сергея? А то ведь дверь у вас порушена.

Не надо, что вы, спасибо! - в два голоса заговорили женщины.

Мы к двери что-нибудь подтащим! - Пообещала Марина.

После ухода милиции подперли дверь креслом.

Наташа вынула из бара бутылку мартини.

Удивляюсь, чего он спиртное оставил? Непьющий? А может, дейс-твительно, баба?

Марина фыркнула.

Сейчас бабы у нас почище мужиков лакают. А ты что, думаешь, и вправду - баба?

Наташа разлила по бокальцам мартини.

Не знаю. Может, и баба. Мне кажется, мужик бы все проще сде-лал. Никаких масок и подошв, просто шляпу надвинул или платок на рот и все. Как террористы! А тут бабьи придумки... Давай выпьем, хоть и болит голова до ужаса, может, наркоз поможет.

Слушай, - сказала вдруг Марина таинственным шепотом, - а вдруг это Шурик? Не сам, конечно, явился, мы б его узнали сразу... Навел! У него глаза завидущие, а ни хрена нет.

Не-ет, - протянула Наташа, - он, может, опустился совсем, но..

Марина попеняла ей.

Вот, Евгеньич же просил, чтобы мы все сказали, что думаем, что предполагаем. Я хотела было сказать, но кто я такая. Но кто бы это ни был, - сволочь он! Баб ограбил! А знаешь, мне сыщик этот понравился, такой, чувствуется, самостоятельный, умный. Он - найдет!

Наташа устало сказала.

Да не найдет он ничего, хотя и симпатичный.

Марина стала снова ругать грабителя, она все страдала о перстне с аметистом.

Это же тот, Наташка, тот, что ты мне подарила. Я так его любила.

Лучше него у меня ничего не было, нет, и не будет...

А у меня он иконку забрал. Паневежисской Божьей Матери, я её так любила, она мой талисман.

Марина спросила.

Может, тебе деньги нужны? А, Наташка? У меня-то он всего трис-та баксов взял, все, что было. Позарился, гнида! Я тебе могу завтра привезти.

Спасибо, Маришка, выкручусь, я же не все деньги здесь держала.

Я там много зарабатывала.

Марина посмотрела ей пристально в глаза и спросила, шепотом по чему-то.

Скажи мне честно, от меня никуда не уйдет - на мужиках зараба-тывала?

Наташа рассмеялась.

Нет, Мариш. Я ведь крепкий профессионал, дипработник.

А девать мне баксы было особо некуда. Ну, покупала вещи, ну, ез - дила на курорты...

Неужели у тебя ни одного мужика после мужа не было? Ни за что не поверю! Ведь ты же нормальная женщина, красивая, все при те-бе... Не поверю.

Ну, не верь, - ответила Наташа. - Как хочешь. Но секса для ме-ня не существует. Мы с мужем из-за этого разошлись. Он себе нор-мальную женщину в конце концов нашел, после маеты со мной. А лю-бил меня очень. Вот я и подумала: не буду больше экспериментиро-вать, такая сложилась у меня судьба. Давай не будем об этом.

Марина согласилась.

Давай, - и тут же продолжила, уже о себе.

Знаешь, сколько я абортов сделала! Штук пятнадцать, не меньше.

Последний - фиговый был, больше не беременею - лафа! У меня сейчас любовничек есть - класс, на небо улетаю! Я тебя с ним познакомлю. Только не уведи! А то обревнуюсь.

Наташа засмеялась, сказала, как учительница: запомни раз и навсегда: я никого никогда не уведу! Я - пустыня Гоби. Поняла?

Так что можешь мне показывать всех твоих любовников, - никакой опасности. А мужики, если видят, что в бабе нет секса, сами отс - тают. Им не красота нужна, а сексуальность! Есть, правда, идеа - листы, которые просто ходят и глазеют. Там таких много. Но, я считаю, они не совсем нормальные, вроде меня. Я ведь идеально тоже могу влюбиться, наверное, но чтобы без всего этого.

Марина выпила ещё мартини, уже одна, она подпила, это было заметно, и спросила.

Наташ, а ты вправду на меня больше не злишься? Честно?

Наташа ответила, сдерживая раздражение.

Я иногда думаю, что, может, что-то было и к лучшему, свет по-видала, любил меня муж очень, пожила в свое удовольствие. А то с каким-нибудь Шуриком маялась бы всю жизнь... Если бы только не было ещё страдающего... существа. Марина, больше не будем к прежнему возвращаться, идет?

Марина нехотя сказала.

Ну, если ты не хочешь... А ведь иногда хочется вспомнить все, поговорить, разобраться...

Не хочу, - твердо сказала Наташа.

Марина вдруг опять вскинулась.

Вот, сука, из-за него и тряпочек я не увидела и не приобрела ничего! И не потрепались как следует!

А я тебе шубу собиралась подарить! Теперь вот - нечего...

Марина аж покраснела, будто шуба уже висела у неё на плечах.

Тем более найду этого подонка! За шубу!

И они обе расхохотались, хотя смеяться им не очень хотелось.

Марина прошептала.

Мне что-то страшновато, Наташ, может, не надо было отпускать этого сержанта. Спал бы себе в другой комнате, все ж мужик.

Да пошли они на фиг! - Раздраженно сказала Наташа. - Тоже мне сыщики! Чепуху тут молол этот джентльмен! С умным видом. А сам и знать не знает, и ведать не ведает, с какого боку браться!

Марина покачала головой.

Не-ет, ты их не знаешь! Они так вот поговорят, поговорят, по-том по скупкам пойдут, по комискам, потом по своим каналам, - к скупщикам! У них все на приколе!

Наташа разозлилась.

Ага! Только мы этого Евгеньича и видели! Ну, позвоню ему неде-ли через две, нанесет он мне чепухи! Ладно, я устала, как не знаю кто. Спать! Спокойной ночи! Ты ложись здесь, постель внут-ри, все чистое. А я пойду к себе. Пока.

Она уже выходила из комнаты, когда услышала бормотанье Марины.

Злая ты какая-то стала, чужая... На кривой кобыле не подъ-едешь...

ГОСТИ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

ВАЛЕНТИН.

Наташа проснулась в отвратительном состоянии. Давно не было столь скверного настроения. Надеть теперь нечего, все вынесено, она вчера проглядела, ну, остались, кое-какие одежки, но главного нет, - нет ни плащей, ни курток, ни пальто.

Осталась паршивенькая старая кожаная куртка, купленная дав ным-давно. Ладно. Брюки её шикарные велюровые - взяты, все, туф - ли новые, ботинки... Никуда она в таком похабном виде не поедет, ни на какую дачу.

Потом, её раздражала Марина, которая как была вульгарной дев - кой, так и осталась. Только ещё деньги заимела и на них себе му - жиков покупает!

Но что, Марина собирается кантоваться у нее? Не выйдет. Ната-ше надо остаться одной. Она не вытерпит ещё и сегодня эту отек-шую рожу, - у Марины к концу их "вечеринки" отекло лицо и она стала похожа на старую мятую подушку. Наташа вскочила с кровати, подбежала к зеркалу, - а у нее?

Но у неё на лице не было заметно ничего. Вот, что делать с мамой... Надо ехать за деньгами, а что говорить? Вчера отдала на хранение, сегодня берет! Хорошо, если мама за эти дни их ку - да-нибудь не вложила, она все время кого-то снабжает в долг под большие проценты. Вполне могла отдать! Но у неё деньги есть еще, дать она может, но что ей соврать? Опять это вранье! Когда же оно уйдет из её жизни!

Надо будет сказать... Наташа задумалась, - ничего не шло в голо ву... Да, что скажет, то и скажет, лишь бы мама не догадалась, что её ограбили и так ужасно! Мама не выдержит! Ладно, с этим решено. Потом она поедет в какой-нибудь фирменный магазин и на - купит всего самого-самого...

С этим все. Алеку она позвонит и поедет к ним, если, конечно, пригласят. Хочется пообщаться с нормальными людьми после всех этих ... Тени прошлого её окружали. Нашли все-таки. Как змеи вползли в дом. Ей вдруг стало страшно. А в соседней комнате спит

Марина - кто она?

Она прошла в комнату к Марине. Та спала сладким сном, подло - жив под щеку ладонь. Наташа смотрела на нее, во сне Марина хму - рилась, что-то бормотала: наверное, переживает вчерашнее...

Марин, - позвала она Марину, - Марин, - но так, чтобы та не ис-пугалась. Но Марина испугалась. Она села на постели и смотрела раскрытыми от страха глазами. - Что? Что... - Потом она увидела наконец Наташу, и её отпустило.

Ты что, Мариш, это я, Наташа! - трясла её за плечи Наташа, пото-му что ту и отпустило, но вид у неё был смурной.

Наконец Марина откликнулась хрипатым голосом:

Гос-споди, а мне показалось, что этот ведьмак пришел! Я его во сне всю ночь видела!

А Наташа не видела. Во сне её подсознание рождало совсем дру - гие образы - она была в Европе, там же был Алек, ещё кто-то ...

А я его не видела, - коротко сказала Наташа и, чтобы не стать невежливой, а очень хотелось! Сказала:

Пойдем пить кофе. - И вышла из комнаты.

Нет, не любила она Марину и теперь не полюбила. Вчера выпила, вот и растаяла. Но немного. Надо поскорее от неё избавляться!

Провернуть с квартирой, а пока пожить на даче. Все-таки хватило у неё ума не сообщать при Марине всех адресов! Зря она свою фа - милию, Алекову то есть, назвала при ней. Но та может со страху и спьяну не запомнила? Как же! Марина всегда отличалась тем, что все запоминала. Хорошо, предположим, найдет она их Кутузовский.

Там изредка бывает Игорь, вечером и рано утром. Игорь - человек определенной стаи - незнакомой девке он адресов не даст, а пош - лет куда подальше. Конечно, Марина может исхитриться и такое придумать! Про дачу она вообще не знает, мамин адрес не знает.

Игорь адрес Алека не даст. Ну, Марина может сторожить Игоря на машине и поехать за ним на дачу, туда не пустят. Скажет, к Ната - ше - так Наташа предупредит всех, что её здесь нет. Ну, и что

Мариша им станет рассказывать? Про ТО? Она знает, что они с му - жем разошлись... Значит, Наташи вообще на даче быть не может...

Короче, два из ста, что Марина что-нибудь сварит из этого всего.

А там... Новая квартира, дача, и работа. И тут она подумала, что если ей предложат снова за границу, она поедет! Полетит на крыльях! Хватит, пожила здесь неделю - на всю жизнь наелась дерьма! Ну и мерзко здесь.

На кухню вышла Марина, одетая, накрашенная, причесанная. Уже лучше, но ей уже нужен электрический, притемненный свет и мало водки. Тогда - ещё ничего.

Садись, пей кофе, поешь, мы с тобой вчера толком и не успели.

Марина с отвращением посмотрела на стол - ничего не хочется...

У тебя похмелиться осталось?

Конечно, есть, - сказала Наташа, - не осталось, так новую откроем. Как это вчерашний бутылки не забрал?

На что ему бутылки, разобьешь еще, сам купит! Есть теперь на что, ответила Марина, - а потом - торопился...

Наташа принесла бутылку виски:

Марина налила полную рюмку, посмотрела на Наташу, та покачала головой.

Понимаешь, Мариш, мне по делам, насчет денег надо срочно ехать и отошла к шкафу, как бы начиная собираться. Распахнула его.

Шкаф зиял почти полной пустотой. В углу гнездилось несколько одежек. Наташа с болью смотрела на эту пустоту и вдруг увидела край своего любимого черного пальто от знаменитого кутюра! Оно висело с самого края и как-то переместилось в угол... Она выта - щила его и заплакала. Только теперь.

Что ты ревешь? - удивленно спросила Марина.

Мое пальто... любимое... осталось. Я... думала, не в чем вый-ти... даже! - проговорила Наташа, уткнувшись в мягкую шерсть, пахнущую той жизнью - духами, сухими цветами, изяществом и доб-ротой... Да. Добротой.

Ну вот, какой ведьмак благородный - пальто тебе оставил! - насмешливо сказала Марина. - А у меня, сволочь, паспорт взял, а мне в командировку ехать надо! И сумку вон разодрал, что не по-чинить. А я её в фирменном магазине покупала. Чего она ему да-лась?

А Наташа просчитывала: пальто есть, ботинки новые, темно-виш - невые с заклепками, наверху стоят. Кое какие свитера и кофточки в нижнем ящике и что-то там ещё - белье, халатик, юбка... В об - щем, одеться можно, не так шикарно, как могла бы, но ничего! Она была рада, что пальто осталось. А шубу она сегодня же купит. И замок надо сделать. Срочно. А то живет, как на улице.

Марина, ещё выпив рюмку виски, наконец с сетованиями, завере - ниями в дружбе и скорой встрече, удалилась. Наташа закрыла дверь, приперла её креслом и наконец-то почувствовав себя лучше, сошел какой-то налет, будто грязью её вымазали, а сейчас чуть-чуть отмылась. Так с Мариной всегда, как только она появля - ется на Наташином горизонте. Она несет какой-то яд не яд, но от - менную гадость. Уж если так - разве можно таким людям крестить - ся? - Гнать их! А она крестилась, и Наташу поучает, и других, наверное, а сама стала ещё хуже. Надо проверять, что ли, этих крещеных, кто как живет и снимать с них кресты, в наказание! Тогда бы подумали. А так вывесят на грудь, будто это бижутерия - смотреть страшно! И ничего им, спокойно.

Потому что они думают, что вот, крестились, исповедуются, в цер - ковь заглядывают, и все грехи отпущены! А если ещё на храм да - дут! Тогда уж прямиком в рай. Это перед людьми так можно и перед священником тоже, ибо он - человек.

А для Высшего существа, где мера совсем другая - это жизненная мелочевка, которую они дают или крест, который вешают напоказ на волосатую или сисястую груди, ничего. Как это по-ла - тыни? НИХИЛ. НИХИЛ - НИЧТО. Но откуда им додуматься! Откуда Ма - рине додуматься, что делами надо идти на крещение... Благими на - мерениями, говорят, вымощена дорога в ад.

Ну, вот она и стала проповедником собственной конфессии. Си - дела бы уж и молчала. Она, с её немыслимым грехом и всем осталь - ным!

Наташа собралась и поехала к маме. Там обошлось, она наверте - ла маме такого, что сама понять не могла, откуда что бралось! В общем, мама дала и денег, и Алиске-крыске брошечку очередную, красивую, с опалом. Спросила, что Наташа делала? Наташа сказала, что убиралась в квартире и лежала в ванной. А вот завтра или послезавтра поедет на дачу. Мама хотела отправить с ней Гарьку, но Наташа воспротивилась. сказала, что ей в первый раз надо при - ехать одной.

Поездила по магазинам, но шубу покупать не стала - очень до - рого, вот когда пойдут проценты, тогда. Купила себе прекрасный нубуковый плащ с нежнейшим дымчатым мехом. Купила маленькую шляпку с вуалеткой и прекрасные уличные закрытые туфли из замши.

И по мелочам - духи этот монстр все забрал.

Домой она вернулась довольно поздно, поставила машину под ок - нами, вздохнула: скоро не будет здесь её "рено" серебристого.

Уведут. Завтра, послезавтра, через три дня - надо быть к этому готовой. Готовой ко всему. Что у тебя возьмут все и скажи спаси - бо, что не угробят. Красота, кто понимает. Три дня Наташа мета - лась по всяческим делам, покупала замки, вызывала слесарей, ремонтников, платила бешеные деньги, забегала в магазины, покупала, что оказывалось взятым, например, чайный китайский сервиз. Заезжала к маме, чтобы, не дай Бог, ей в голову не пришо самой приехать. Говорила, что ещё не прибралась. И каждый раз, садясь в" рено", думала: в последний?

Наконец, все было сделано и она собралась на дачу. Приняла ванну с гелем, сделала маску, намазалась кремом, сняла его, мас - саж, покрасилась легко, причесалась. Надела свои алый халат, ко - торый тоже остался, висел на спинке стула, видно, что ношеный, на кой им ношеные вещи? И села пить кофе с сигареткой. Мир нас - тупил в её душе. Сейчас она не будет торопиться, посидит, поку - рит, соберется и поедет. При этой мысли у неё сразу ста - новилось хорошо на душе. Даже присутствие Алисы не портило сос - тояния умиротворенности. Потреплется с ней минут пятнадцать и уйдет в свой дом. Свой ли? Но Алек сказал, что дом - её. Ладно, разберемся, как говорит Марина. Она встала, - хватит ловить кайф, - надо ехать.

Надела бархатные брюки, которые купила теперь, светло-серую ан - гору, нацепила серебряные украшения, те, что были на ней в тот вечер, - с неё он ничего не стащил, решил, что и так хватит, но - вые замшевые туфли, - там дорожки, чисто. Что-то показалась ей кофта не слишком элегантная, серенькая, надо что-то придумать, может, шарф синий? Она стояла в задумчивости и тут прозвонили в дверь. Кто это так рано? Марина? Соседи? А вдруг монстр?

Днем? В светлоту? Да и зачем, он же понимает, что здесь уже ничего не обломится.

Она медленно пошла к двери.

Кто? - спросила и заглянула в глазок: там стоял молодой чело-век в черном кожаном плаще, опустив голову, она не могла расс-мотреть его лица. Странно... Похоже, все-таки решили, что у неё есть хороший загашник... Что делать?

Кто? - повторила она и парень вздрогнул, будто очнулся и, улыбнувшись, сказал:

Не бойтесь, Наталья Александровна, я из УГРО, от Александра Евгеньевича, меня зовут Горин, Валентин. - И он показал в око-шечко красную книжечку. Глазок был отличный! Хорошо, что она его сделала.

Все ещё немного побаиваясь, открыла дверь. Перед ней на поро - ге стоял не очень высокого роста молодой человек, блондин, с густыми, почти белыми, волосами и при этом темными бровями и ресницами. Глаза у него были настолько светлые, что даже стано - вилось немного не по себе... Нос - с горбинкой, тонкий и нервный и немного выпяченные вперед губы, тоже, пожалуй, тонковатые, но в целом оригинальная и красивая внешность, если бы не эти свет - ло-серые, слишком светлые глаза и белые, очень густые волосы, разделенные четким косым пробором.

Все это она увидела сразу, и он смотрел на неё так же присталь - но.

Проходите, - сказала она, - и повернулась спиной к нему, спину захолодило - вот сейчас вонзит нож между лопаток или как там, под левую лопатку, у неё даже кольнуло туда. Но она стойко прош-ла в гостиную. Он прошел, чувствуя, видимо, некоторое смущение.

Его, наверное, Евгеньич прислал, - потрясти её насчет знако - мых и родственников. А чего сам не пришел? А этот - совсем соп - лячок, лет двадцать пять, самое большое. Но посмотрев в лицо парня, она заметила уже резкие морщины у губ и на переносице, может, и к тридцати катит... Все равно для неё - молодняк.

Он уже сидел, плащ скинул в передней, пока она впереди него шествовала и ждала удара ножом между лопаток. Усмехнулась, он удивленно посмотрел на нее. Еще подумает, что над ним и его на - чальником насмехаюсь. Надо быть серьезной, милой дамой... И ска - зала:

Хотите кофе?

Он покачал головой:

Спасибо, нет. Я к вам по делу, Наталья Александровна, как вы поняли. Она кивнула, хотела было пошутить, но решила - не нуж-но, у молодого человека был очень служебный вид. Он ещё раз дос-тал свою книжечку и подал ей. Она взяла, глянула - все правиль-но: Горин Валентин Владимирович, младший следователь УГРО.

Я вас слушаю, Валентин Владимирович (она нарочно назвала его по имени и отчеству, давая понять, что относится и к нему, и к его посещению совершенно серьезно), он усмехнулся, - понял её задумку.

Шеф мой, А.Е. - мы так его зовем - просил, чтобы вы повспоминали, кто к вам заходил, вплоть до сантехника или трубо-чиста?..

Просил, - ответила Наташа, - но я никого не могла вспомнить.

Ни сантехника, ни трубочиста, как вы говорите. (Не очень прият - ный парень, держится даже несколько высокомерно и никаких чело - веческих эмоций. Так их там учат. Возможно! Откуда ей знать? А может, он вообще такой и служба лишь усугубила характер. Жене с таким тяжко. Придет домой и сидит, как сыч. А скорее, он не же - нат, и таскает к себе девок, у него порочные складки у рта...)

Жаль, - сказал Валентин таким тоном, будто дальше следовало - а мы так хотели бы оставить вас в живых... - но никого не было, значит, не было. Не выдумывать же вам! - и он улыбнулся наконец по-человечески. У него оказались крупные, очень белые зубы, вы-дающиеся вперед, что придавало его улыбке некоторую хищность... "Девки по нем сохнут", - подумала Наташа, и вдруг ей захоте-лось понравиться этому парню, чтобы он не смотрел на неё своими почти белыми глазами, как на нечто неодушевленное.

Она вынула сигареты, положила ногу на ногу, закурила, предло - жила ему, он поблагодарил, но вынул из кармана свои. Одет он был хорошо - пиджак чисто английский, рубашка в узкую полоску, не броскую, без галстука, в свитере или безрукавке чугунного цвета.

Сигареты у него были "Кэмел".

Она снова предложила ему кофе, он замкнулся на секунду, но потом ответил, что, пожалуй, да, сейчас он бы выпил кофе.

Наташа ушла на кухню и подумала о том, что она не похожа сама на себя. Выпендривается перед каким-то милиционером, ментом, как здесь говорят. Не все ли ей равно, что он подумает и скажет про нее? Здесь, в кухне, одна, заваривая кофе, она чувствовала, как уходит от нее, выходит из неё его отрицательное обаяние - хищно - го зверя, сдержанного от внутренней силы и чего-то еще. Чушь ка - кая-то! Он - мужик, и этим все сказано.

Она поставила на поднос чашки с кофе, сахарницу, печенье, ли - мон и сливочник, посмотрела, - сервировано, как в лучших домах! Для кого? Для милиционера. Никому она об этом не скажет, в особен - ности - Маринке, она её оборжет. Понесла поднос в комнату. Па - рень сидел спиной к двери - не боится! - и курил, глядя в сторо - ну окна.

У неё вырвалось:

Эй (так там, в Европе, зачастую обращались друг к другу, если неохота и длинно было называть по имени, а у него уж и имя, и отчество!), - он обернулся и, тут же вскочив, перехватил у неё поднос: то ли он испугался, что она уронит и принял вскрик за просьбу о помощи, то ли привык к такому обращению. По крайней мере - он не удивился.

Их руки столкнулись на краю подноса, и она по чувствовала хо - лод его пальцев. Нервничает, что ли? А отчего? Накачку дал шеф?

А может, он всегда такой - ледяной, как кусок льда. Кай из

"Снежной королевы"...

Они сели друг напротив друга за журнальным столиком, молча пили кофе. Наташа все больше и больше испытывала неловкость. На черта она его кофе пить усадила! Молчит, как сыч.

Но мальчонка, видимо, собрался с силами и сказал:

У меня, Наталья Александровна, к вам ещё дело. Лично у меня.

Без шефа.

...Та-ак. Это уже интересно. Может, взятку спросит и скажет, что все сам найдет? Фиг с ним, даст она ему взятку, только пусть расстарается, хоть часть отыщет. Пусть поносится по Москве, по рынкам и скупкам - найдет! А то она его так перед шефом разло - жит! Что делать? Конечно - взятка. И вдруг он показался ей таким заморышем, лет семнадцати, чуть что не сопли под носом. Эх, ты, не выдержал марку! Денежку надо! Лю-юбит денежку, мальчик.

Давайте ваши дела, - сказала она, тоном своим поторапливая его.

Жаль ей чего-то было - хотелось бы, чтоб остался он загадочный

Каем... Но в этой жизни все наоборот! А глаза у него потемнели, понял, что она подумала. Парень порылся в кармане и достал ка - кую-то бумажку, тряхнул её над столом и оттуда, как маленькая змейка с тяжелой головкой, выскользнула её Паневежисская Божья

Матерь.

Она онемела натурально. Ни слова не могла выговорить.

А он говорил - голос у него был тихий и горловой:

Посмотрите - ваша?

Она не брала. Тогда взял он и спросил, что написано на обратной стороне медальона?.. Она как автомат ответила:

Две цифры - один и два и буква "г". Мама мне говорила, что это двенадцатый год. Тысяча девятьсот двенадцатый... (ей вдруг стало стыдно и нехорошо оттого, что она не может сказать, что эта иконка её фамильная... На самом же деле - плата...)

Он сказал:

Точно. Ваша.

И протянул ей на ладони иконку. Она никак не могла её взять и только царапала его ладонь своими острыми длинными яркими ногтями.

Он засмеялся снисходительно, как над ребенком, и, взяв её руку, ссыпал цепь и медальон ей в ладонь. Она смотрела на иконку, и сердце у неё наполнялось слезами и благодарностью. А она!

Она-то! Решила, что он возьмет взятку. Ничего в этой жизни она не понимает: мальчик с такой неординарной внешностью не может быть взяточником! Как она не могла понять. Она встала, вынула из буфета бутылку виски и сказала:

За это надо выпить. Или вы, так же, как ваш шеф, на службе не пьете?

Он сказал:

Я - пью. Я вообще не похож на своего шефа. Хотя уважаю его за честность и попытки хоть что-нибудь узнать... Наташа разлила виски по рюмкам, руки у неё подрагивали, она ещё не могла прийти в себя от случившегося. А мальчик ничем ей не помогал. Ничего не говорил - молча смотрел, как она дрожащей ру-кой проливает на стол виски, не только в рюмки...

Наконец она справилась со своей задачей и села напротив него и опять почувствовала неловкость и тревогу от его прямого светлого взгляда.

Чтобы прервать это тягостное молчание, она светски (насколько могла) предложила:

Ну, за успех нашего безнадежного дела? Он взял рюмку, посмот-рел сквозь неё на свет и ответил:

Да, скорее, безнадежного...

Она попыталась весело рассмеяться...

Вы, конечно, собеседник прекрасный! Расскажите хоть немного, что возможно, как вы это нашли?

Видите ли, - сказал он, вертя рюмку в руке. Руки у него были крупные, сильные, длинные пальцы и ухоженные ногти. "Менток себе цену знает, подумала она, все больше заинтересовываясь им, - экземпляр!"

Он продолжал, медленно, будто примеривая слова... - хочет и сказать, и ничего не сказать...

Они выпили не говоря ни слова. И, наконец, он сказал:

Всю систему я вам не стану рассказывать, не имею права. В общем, я решил пойти по своим каналам. У меня они тоже есть, хотя считается, что нет, - он усмехнулся, - пусть считают так, если им легче от этого (конечно, у него конфликтная ситуация там, на работе. С таким особо не поприказываешь...). В общем, нашел я человечка одного, припугнул, - он снова улыбнулся, а Наташа сод-рогнулась, - если такой "припугнет" - мало не покажется! Хорош мент! Прямо из кино, но американского! - припугнул, и мне он это отдал. Клянется и божится, что у него больше ничего нет. Врет. Придется его потрясти как следует...

Может, ему деньги предложить? - робко спросила Наташа.

Валентин остро посмотрел на нее:

А у вас что, их куры не клюют? Если деньги будут нужны, у нас есть спецфонд. Я могу оттуда взять, под объяснение письменное. Но этого делать не надо. И так расколется, я вижу. Но вот, что осталось из того, что взято? Это, честно говоря, трудно сказать (все-таки развязался у него немного язык от виски! А то молчал, как полунемой. Надо ещё выпить! Пусть расскажет еще...).

Она откликнулась:

Что делать... Ну, не найдете больше ничего. А мне больше и не надо. Жаль, конечно, шуб, жаль прекрасных духов, плаща жаль, но не в этом счастье.

А в чем? - вдруг неожиданно спросил мальчик.

Она растерялась, а он ждал её ответа. Ждал серьезно, она это видела! Что для неё сейчас счастье? Наверное - покой, жизнь без страха. И как можно дольше без жизненных бед...

Она так и сказала. И ещё добавила:

Знаете, я ехала сюда, стремилась. А попала сразу же в какую-то грязь. И страх - за себя, близких... Если могут просто войти, чуть не убить, все вынести... Ну, скажите, так можно жить? Она смотрела на него, отпивая виски понемногу.

Он как-то половину пропустил мимо ушей, а остановился на сле - дующем:

Значит, для вас не горе, что вы столько потеряли?

Она рассмеялась почти весело:

Это горе? Да вы что, Валентин! Какое это горе! Не будет у меня десяти шуб, ну и пусть! Мне столько и не надо. Хотела половину подарить. Марине, вы, наверное, слышали, моя подруга, которую тоже обобрали. - Он кивнул. Маме, бывшей свекрови, может, нынешней жене моего бывшего мужа! Приятно дарить! Я так люблю дарить! - она оглянулась, чтобы подарить ему? Ей так хотелось что-нибудь подарить ему. И вдруг вспомнила, что привезла Алеку золотую зажигалку и коробку сигар. Сейчас она подарит это мальчонке! А Алеку найдет что-нибудь или купит! Она вскочила, полезла в ящичек стенки, достала коробочки. Раскрыла, вынула зажигалку. Положила все на стол рядом с ним. Он вспыхнул. Румянец залил щеки до глаз и глаза вдруг поголубели, стали пронзительно голубыми, даже с каким-то сиреневым отливом. Она залюбовалась им - как хорош, когда слетела маска холодного циника и открылся очаровательный мальчик! Она улыбнулась и сказала:

Это вам. Просто так. Просто. Вам - от меня.

Он уже побледнел и стал даже каким-то серым и много старше: "странный"! Только что ему можно было дать семнадцать, а теперь опять катит к тридцати. Жизнь у него сложная, что ли?

Нет, - сказал он довольно сурово. - Я не возьму.

Вы меня не уговорите, и давайте бросим этот пустой разговор, тем более, что... - он не закончил, но она поняла продолжение: тем более, что мне надо уходить.

Ей не хотелось, чтобы он уходил. Она, как девочка, заигралась с этим странным мальчиком в слова, предложения, недомолвки... Ей ужасно не хотелось, чтобы он уходил! Но такого не удержишь. Поэ - тому она грустно собрала коробки и бросила их на тахту.

Но я вас, Наталья Александровна, должен огорчить. Ваша иконка вещдок и должна лежать с бирочкой в сейфе, пока не закончится дело.

Наташа упавшим голосом спросила:

Я должна её отдать?

Он внимательно посмотрел на нее:

Я вам её оставлю. Но как придет нужда, заберу, на время. Когда начнется суд или, наоборот, - дело закроют за неимением доста-точных данных. Скорее всего, будет последнее, - он усмехнулся своей чуть кривой усмешкой.

Но вы же что-то уже нашли! - горячо сказала Наташа.

Вы не знаете нашей рутины - и хорошо! Надо ещё кучу доказа-тельств и главное - того человека, который это совершил... А это... - он махнул рукой.

А вы? Вы! - Наташа уже верила в него, как в сыщика, безогово-рочно. Вы же знаете этого... типа. Который взял или купил, я не знаю, что...

Мало этого, мало! - сокрушенно сказал Валентин.

Сколько вам лет, Валентин? - вдруг спросила она наконец, пото-му что очень хотела это узнать и проверить свою интуицию.

Двадцать три, - ответил он несколько удивленно.

Не удивляйтесь причудам стареющей женщины - мне хотелось про-верить свою интуицию.

Ну и как, - спросил он, - ваша интуиция?

Мне казалось сначала, что вам - к тридцати, а потом я решила, что не больше двадцати двух...

Вот видите, вы оказались правы. Почти... Наступила пауза. И надо было уже заканчивать "фуршет".

Боже мой, какой же он юный! И она сказала это.

Он нахмурился:

Не такой уж и юный, как вам кажется... Кое в чем даже преус-пел. А потом... Жизнь у меня была, - он помолчал, и просто ска-зал: - сложной.

Она не спросила больше ничего, а он поднялся и сказал:

Надо идти. Рад был познакомиться с вами, Наталья Александров-на. Возможно, завтра будут ещё какие-то сведения... Вы куда-ни-будь уезжаете?

Не рано, - ответила она, - во второй половине дня...

Тогда я либо позвоню, либо заскочу, если буду поблизости... Это будет часов до двух. Если нет, значит, ничего нет и иконка ваша мне не понадобится.

Она вышла с ним в прихожую, он надел плащ, поднял воротник и стал совсем похож на кого-то из западного кино. Странная лич - ность. Она протянула ему руку, он пожал её не слабо, но и не сильно. Ей же казалось, что пожатие у него должно быть сильным.

Закрылась за ним дверь и Наташа быстро прошла к окну. Под ок - ном стояла белая "девятка". Он вышел из подъезда, посмотрел на - лево, направо - сыщик! - открыл дверцу, сел и машина рванула, как самолет. Еще и лихач.

Вернулась в комнату. Захотелось с кем-то поделиться всем проис шедшим. С Мариной? Она бы оценила! Неохота с ней связываться, но очень тянет кому-нибудь рассказать в подробностях... Она разду - мывала... А если Марина скажет Евгеньичу?

* * *

Марине Наташа все-таки позвонила. Маялась, маялась, но не смогла себя удержать. Очень хотелось рассказать, обсудить, а ко - му рассказать? С кем обсудить? У нее, кроме Марины, никого нет.

Марина тут же подошла к телефону. Веселая. Будто немного выпив - ши. Завопила:

Подруга! Ты меня совсем забыла. Не звонишь! Наташа, уже сожа-лея, что позвонила, нехотя ответила:

Занята была. Ты что, не помнишь, что с нами случилось?

Марина запричитала:

Ой, каждый день вспоминаю! Каждый день бьюсь. Вдруг он и ко мне припожалует! А что? Свободно! Ну как, деньги-то достала?

Достала, - ответила Наташа, которой не терпелось рассказать об иконке и Валентине, - у меня тут такое дело завернулось! Закача-ешься!

Марина замолчала, потом шепотом спросила:

С мужиком?

Да нет, совсем другое, хотя, как ты говоришь, мужик присутству-ет, но... В общем, это не телефонный разговор и если хочешь уз-нать, - приезжай ко мне.

Марина как-то замялась. Наверное, у неё был её "любовничек".

Знаешь, - сказала она, - я тут звонка насчет командировки жду... Вот если не позвонят в течение часа, - примчу. Позвонят, тогда перезвоню.

Час металась Наташа по квартире, не зная, куда себя деть. Да - же выпила рюмку водки. Что с ней происходит? Неужели маль - чик-мент так на неё подействовал?

Наконец примчалась Марина.

Давай выпьем, а? Настроение похабное, с командировкой тянут, а у меня уже справка вместо паспорта готова. Ну, - сказала она, садясь и наливая себе и Наташе водки, - что там у тебя?

Наташа, ни слова не говоря, пошла к своим ящичкам, достала иконку и положила её на стол. У Марины чуть поистине не вывали - лись глаза из орбит. Она снова завопила:

Твоя? Откуда?

Моя, - ответила Наташа, - принесли. Но тут же предупредила: - Я тебе все расскажу, но ты никому не слова, поняла? И сыщику на-шему ни в коем случае, а то... - И она пунктирно расс-казала про мальчика-мента, который принес это и так далее, опус-тив ощущения, мысли, движения и некоторое из разговора, - напри-мер, что спрашивала его, сколько ему лет... Марина слушала, за-таив дыхание, с выпученными глазами, попивая все время водку.

Наконец Наташа закончила свой рассказ и спросила:

Ну как?

Марина помотала головой:

Даже сказать не знаю, что... Что ж они, как кустари там рабо-тают? А этот - востер! Ой, востер. Какой он из себя-то хоть. Ни-чего?

Тут Наташа разошлась. Она подробно описала странную внешность ментка и его элегантную одежду, и его манеру вести себя.

Марина разозлилась, особенно от того, что он сел в машину за руль, значит - своя, сказала она. А разозлилась потому, что эти менты корежат из себя суперменов, а сами ни хрена не стоят. По - вязаны все с этими бандюгами. Вот и принес тебе твою вещицу, чтобы из себя благородного показать.

Наташа смутилась:

Да зачем ко мне-то? Принес бы начальству. Никто бы его трясти не стал, его кадры - это его кадры... Ну, заставили бы раско - лоться, может быть. Не выгнали бы - не за что... Не понимаю, чего ты разозлилась. Мне показалось, он меня пожалел.

Не зная и не видя? - язвительно спросила Марина.

Вот именно, не зная и не видя... Его к этому делу подключили, он муру всякую читал, а потом пошел по своим, ну, как там, кана-лам и у кого-то, может, купил... Не за деньги, наверное... Мо-жет, у него чего-то святое в душе осталось ещё - видит, иконка, ну и принес. Может, я старая бабка, и плачу тут с утра до но-чи...

Ага, - сказала Марина, - будто они не обсудили, какая ты старая бабка!

Евгеньич? Ни за что не поверю...

Ой, не надо! Если его к этому делу прицепили, то и сказал Ев-геньич, баба, мол, красивая, как с картинки, ну, этот молодняк и поперся... Ты заметила, он на тебя клюнул? - спросила Марина, закуривая и налив ещё водки.

Нет, совершенно нет, - честно и просто ответила Наташа, - ну, сама подумай. Двадцать три года... А мне сто по сравнению с ним. Он на меня, как на женщину, и не отреагировал, я же понимаю!

Ты не знаешь, эти малолетки - будь здоров! Все они понимают! А тебе всего-то тридцать семь, а выглядишь на двадцать пять! Чего уж ты...

Марина, - сказала Наташа, - я не знаю, какие там малолетки, но что он не плюнул даже в мою сторону - это точно!

Тогда Марина начала выяснять с другой стороны:

А тебе он понравился?

Наташа задумалась. Потом медленно сказала:

Не знаю... Скорее - нет, чем - да. Он хоть и красивый, но не в моем вкусе! Молод, блондин... И потом, ты знаешь, как я к мужи-кам отношусь. Мне они безразличны. Может, ты и не веришь, но это так.

Ладно, - сказала Марина, - так что, завтра он должен прийти?

Не наверняка, - ответила Наташа, - если что-то ещё найдет или за иконкой, я так поняла. Мне кажется, что он больше совсем не придет...

Почему это? - не поняла Марина.

Пришлет кого-нибудь за вещдоком и все. Какой-то он странный, говорю тебе... А я завтра уезжаю по делам.

Прямо с утра поедешь? - спросила Марина.

Нет, конечно, подожду, как условились, до полудня. - Потом На-таша сказала: - Марин, я хочу тебе ключ отдать. Мало ли что. Я тебе позвоню, когда уезжать буду. Хочу к свекрови съездить. Она не сказала куда, а Марина не спросила. Ключ же Наташа дала из боязни - красть здесь больше нечего, да и не станет Марина этого делать. Вот выпросить, изобразить, что что-то сделала и требует-ся оплата услуги - это она может, а украсть - нет. А ключ ей действительно надо кому-то оставлять - мало ли: сумку сорвут, потеряет, тогда эту дверь уже не открыть. У мамы ключ есть, но лучше ещё один отдать. Куда она без Марины? - подумала Наташа и вздохнула.

Марина взяла ключ, но сказала:

Боязно, от чужой квартиры, а ну как опять обворуют?

Наташа сказала, что воровать - нечего. Остатки она отвезет свек рови, а деньги, - совсем немного, - возьмет с собой.

На этом и расстались.

Наташа проснулась очень рано и сразу же встала. Не хоте - лось валяться. Хотелось действовать. Она, в принципе, не привыкла к безделью, потому что, сколько помнит себя, всегда работала, за исключением того времени, когда Гарька был маленьким. Выпила кофе, покурила. Она не хотела признаваться себе, что ждет этого маленького странного мента. Она отгоняла от себя эту мысль, но она вновь и вновь возвращалась, - почему он пришел к ней? Доводы Марины, конечно, были дурацкими. А тогда

- что? Она вынула из ящика иконку и надела её на шею. Золото за холодило грудь, и она сняла её. Бесцельно бродила по квартире, думала то о том, то о другом, ни на чем не останавливаясь.

Настала уже половина двенадцатого... Чего она ждет? Надо оде - ваться и выходить.

Пока она доедет! Только на дорогу чашку кофе. Только она на - лила кофе, как в дверь позвонили. Она даже вздрогнула, так уже не ждала звонка.

Она не спросила, кто? - открыла сразу. Перед ней стоял Валентин.

В том же плаще, но лицо более хмурое, чем вчера.

Он сказал:

Наталья Александровна, я просто рядом был и вот зашел. Тем бо-лее, что я вам ещё кое-что привез...

Она засмеялась:

Вы, как дед Мороз. Проходите. Снимайте свой плащ, - сказала она ему, как ребенку, - у меня кофе горячий, а погода сегодня отвратительная.

Наконец он молча снял плащ.

Проходите в комнату, я сейчас все принесу... Она быстро собра-ла все на поднос и принесла в комнату. Он сидел, опустив голову на руки. Что с ним? Но подходить близко к нему она не решилась. На столе лежал маленький букетик мелких астр, сделанный бутонь-еркой. Она поняла, что это ей, но ничего не сказала, а пошла, налила воды в китайский вазончик и поставила туда бутоньерку. Она была очаровательна. Он смотрел, как она ставит цветы.

Это вам, - сказал он, - я про них забыл... Хотел сразу от-дать...

Неважно, они прелестны. Люблю маленькие букеты. Мне там, в Ев-ропе, дарил такие бутоньерки один старик, милейший, мсье Бури, он, видимо, любил меня...

И я вас люблю, - сказал он, не повышая голоса, без выражения и интонаций.

Что? - переспросила она, так как подумала, что ослышалась.

Он посмотрел на неё своими темными сегодня глазами:

Я сказал, что и я вас люблю.

Что ей делать? И что это значит? Может быть, он - сумасшед - ший? Так ей никто не признавался. Обычно начинаются попытки объ - ятий, поцелуев, бессмысленных слов... Но что-то надо говорить.

Нельзя же сидеть и молчать. Она сказала:

Я вас не понимаю... - Ей не нравилось имя Валентин, оно не шло ему и она старалась обходиться без имени.

Он откликнулся:

И не поймете...

Но тогда зачем вы это сказали, Валентин, ведь это сущая неп-равда и для чего она вам? Что вам от меня нужно? - в голосе её зазвучала истерика, потому что она подумала, что ему от неё что-то надо. Еще вчера было надо, не деньги, нет, но что-то. И он таким пошлым образом хочет её купить и получить то, что ему надо. Но неужели он считает её такой дурой? Она чуть не заплака-ла.

Вы меня обидели... - сказала она и еле сдержала слезы.

Он посмотрел на неё каким-то погасшим взглядом и сказал:

Да, я знаю...

Зачем? Что я вам сделала? - спросила она и подумала об обсурд-ности происходящего. Пусть он ей объяснит.

Так получилось, - сказал он. - Я не думал, что так получит-ся... Не ждал.

Но тогда... - она выдавила из себя эти слова, - тогда вам надо уйти.

Я знаю, - сказал он, - я сейчас уйду. - Посмотрел на неё непо-нятным взглядом и добавил: - А вы меня боитесь.

Нисколько, - сказала она небрежно и громко, но поняла, что он прав, она его боится...

Не бойтесь меня. Я ничего плохого вам не сделаю.

Не бойтесь... - снова повторил он и монотонно продолжал: - Я сегодня не спал всю ночь. Но это не так важно сейчас. Я не спал всю ночь и думал, что со мной случилось? Что произошло? Такое было со мной в четырнадцать лет, когда я влю-бился в девчонку, которая приезжала в наш двор на машине, за ру-лем, а была примерно мне ровесницей... Я помешался на этой дев-чонке. Я смотрел на неё из окна, из-за дерева, из-за всех мысли-мых углов. Она, конечно, этого не замечала, то есть не замечала меня, не видела. Она была надменная и красивая. И я тогда решил, что у меня будет эта девчонка и я буду владеть ею. А она куда-то исчезла и перестала приезжать.

Теперь я не мальчик из подворотни. Я богат и могу иметь все, и имею. Вы, наверное, поверите мне? - он взглянул на неё открыто, и она ответила открытым взглядом, он опустил глаза первый, а она сказала:

Вот этому я верю. Но ещё раз спрашиваю вас - если вы, который все может купить, как я поняла, зачем я вам нужна? Для чего?

Вы - для любви... - сказал он, и щеки его вспыхнули, как вчера, и глаза стали отливать сиреневым светом. Она вдруг задохнулась от этих простых слов, и у неё начались перебои в сердце, настоя-щие перебои, сердце скакало, как ненормальное. От его слов.

Она встала. Он тоже.

Я понимаю, что мне надо уходить, - сказал он с некоторым воп-росом в голосе. Она молчала.

Он сказал:

Поверьте мне, Наташа, можно, я так буду вас называть? (она кивнула), что я никогда в жизни не говорил слово - люблю. У меня вызывало смех это признание. Что такое - лю-бить? Хотеть - да, это понятно, желать, жаждать, - это ясные понятия. Для меня секс был, как хорошая еда с выпивкой, или какой-нибудь изыск после плотного обеда... Видите, я честен. Хоть вам и противно это слу-шать, но это так.

У Наташи вырвалось:

Вот потому я ненавижу все, связанное с сексом!

Валентин внимательно посмотрел на нее:

Неужели вы не сексуальны?

Она злобно огрызнулась:

Абсолютно! Совершенно.

Она хотела ещё кое-что сказать этому любителю секса, но остерег лась, пусть катится, - решил, что одинокая бабочка в возрасте устроит ему роскошную ночь или шикарный день в постели. А потом он сможет забыть её спокойно и навсегда. Не выйдет! Пусть убира - ется!

Мы с вами, кажется, все выяснили, Валентин. Я не для вас, как говорится, а вы не для меня. Так что пора нам расста-ваться!

Он вышел в переднюю, обернулся к ней и сказал:

Прощайте, - и посмотрел на нее, но не призывно, а с тоской. Но за все это время, что у них происходил этот сумбурный безумный разговор, он ни разу не подошел к ней, не дотронулся до нее, не взмахнул призывно ресницами, - а мог бы, - такой красивый неор-динарный мальчик! Он надел плащ и вдруг снова повернул-ся к ней:

Да, ведь я вам принес шубу... Этот барыга мне прита-щил. Не знаю уж, любимая она ваша или нет.

Спасибо, - сказала она холодно, - отнесите мне, пожалуйста, вещи в машину и заодно я возьму шубу, подарю своей бывшей свек-рови!

Она попыталась улыбнуться, но у неё ничего не вышло, и она вместо этого нахмурилась. Набросила куртку, шарф и они вышли. Он нес чемодан, она сумку, - молодая красивая пара отправляется в круиз. А на самом деле - чуть не враги идут рядом...

Он забросил чемодан на заднее сиденье, туда же мешок с шубой она и не глянула, с какой. Сам прошел к своей машине, стал что-то смотреть, подняв капот, она поняла, что он не хочет уез-жать раньше неё и рванула с места, просвистев мимо него. Так быстро она не ездила, а тут захотелось...

Он смотрел ей вслед. У неё опять запрыгало, закурдыкало сердце - надо бы взять валидол... Черт-те что! У Алисы есть. Всю дорогу она гнала, как сумасшедшая, - то злясь на этого Валентина, то, наоборот, на себя.

Ее встретили на даче, как родную. Она пожалела уже, что не взяла Гарьку и маму. Но самое главное, в чем она себе не признавалась, было то, что эти два дня у неё заполнились этим мальчиком, этим Валентином, будь он неладен. Она и не вспомнила ни разу, что с Гарькой, как мама, и к отцу на кладбище она никак не съездит, хотя тянет туда и хочется постоять у могилы... А все жизненные, может, совсем ненужные, дела, но заполняют.

Алиса выскочила навстречу, когда услышала гудок машины. Они расцеловались. Алиса оглядывала Наташу и приговаривала:

Красавица. По-прежнему - юная красотка! Знаешь, Натуся, Алек с женой и девочкой здесь! Утром приехали неожиданно!

Неожиданно или нет - пусть остается на совести Алисы.

Наташа немного расстроилась: не очень хотелось видеть именно сейчас Алека, знакомиться с его женой, дочкой.

Она-то представляла тихие трепы с Алисой, а потом - пол - ное предоставление самой себе. А тут целый кагал! Ну ничего. Она забьется в маленький домик, будет выходить в собственную калит - ку, ходить в лес, за грибами, если получится. В общем, она даст им понять, что приехала побыть одной.

Она сказала Алисе, что все-таки хотела бы в маленький домик...

На что Алиса, широко и честно раскрыв глаза, сказала, что туда она отправила Алека с семьей, а они вдвоем будут в большом доме.

Не в лучшем настроении поднялась она наверх, в их с Алеком бывшую комнату. Там было все так же, как и тогда. Развесила платья в шкаф, села на постель, вспомнила первые дни замужества, свои уловки и слезы, страдания и попытки понять радости любви.

Не любовь это, а секс. Чистый, без примеси. Валентин прав, лю - бовь это совсем другое. А секс был у Алека. Потому что как только он переспал с лихой в этом деле девчушкой, то и побежал к ней по приезде, ни минуты не задерживаясь и не проливая слезы по горячо любимой красавице-жене. А что у него, у Валентина? Она задумалась и вдруг воочию представила его здесь, на этой посте - ли, с ней... И у неё что-то оборвалось внутри, внизу и она от ужаса вскочила с постели, стала метаться, принимая валерианку, ещё что-то, - так напугало её это оборвавшееся внизу, ухнувшее что-то, не с болью, а с тягостно-сладким ощущением, от которого у неё вырвался стон. Что с ней?

Валерианка не помогла, и она весь день чувствовала присутс - твие этого странного мальчика. Забыла только тогда, когда пришла на торжественный обед, на террасу, и там увидела семью - Алека,

Инку и Лизку. Алек постарел, посветлел как-то, может быть, седи - на разбросала свои меты. Лицо у него было несколько опухшее, будто он попивает. Что ж, вполне может быть. Инка была маленькой толстушкой, с курносым носиком, выпуклыми зеленоватыми глазами, веселая и общительная. Одета она была неплохо, но при её кубыш - кинской фигуре все сидело на ней как-то забавно. И вообще - она была забавная. Вот тебе - красавица, умница, ангел - на кого ме - няют таких, как ты. Лизка была цыганка: чернокудрая, черногла - зая, с вертлявой тонкой фигуркой. Похожа будто на Алека, а будто и нет... Но на Инку - точно не похожа.

Она спохватилась: ни приветов не передала, ни подарков! Все уже отпили чай и решали, что делать - наступал вечер. Наташа быстро подхватилась и побежала к машине. Сад шелестел опадающей листвой, шепча что-то свое, может быть, нужное Наташе, но непо - нятное ей. Воздух был тих и темен, и она вдруг прислонилась к дереву и заплакала. О чем? Она не смогла бы ответить. Слезы по своей погубленной жизни? По тому, что у неё нет любви, как у всех нормальных людей, и она не знает, что это такое? Или отто - го, что встретила странного мальчика, совсем молодого, и думает о нем ежеминутно.

Потом вытерла слезы, взяла из машины шмотки и сияющая "как заря" пришла на террасу. Жаль, что она не знала про приезд Инки и Лизки, ну, ладно, сейчас что-нибудь найдет наверху. Алеку и сигары, и бутылку виски, и золотую зажигалку (что совсем недавно дарила белобрысому мальчику...) она привезла, надеясь, что Алиса передаст. Игоря, слава Богу, сегодня на даче не было, а то про него-то она точно забыла. Ну, отдала бы сигареты, хотя он курил ещё тогда через раз.

Когда она вытряхнула из пакета шубу, все ахнули - её люби - мая, из серебристой лисы (ей стало жаль дарить её Алисе, лучше бы маме! Или сама бы носила, но уж вытащила, так дари! И она подарила, может быть, даже из-за этого мальчишки, которому, не думая об этом всерьез, сказала, что подарит шубу бывшей свекрови).

Под вопли Алисы - та действительно была просто с ног сбита такой щедростью и таким подарком. Сначала даже не хотела брать, но Наташа настояла, и Алиса закуталась в шубу и прошлась по террасе.

Она даже помолодела и похорошела - от прекрасного меха, осветлившего лицо, от состояния радости и благодарности. Она бросилась целовать Наташу и рыдать. Алек смотрел, как зачарованный,на Наташу - вот сейчас ему ударит кое-куда секс, и он из-за того, что "любит" Наташу, а не Инку будет страдать. Алеку она преподнесла зажигалку и прочее, он был счастлив, хотя таких зажигалок, когда они жили там, было у них навалом. Инке и Лизке,которые скромно стояли в сторонке, она притащила по кофточке, и Лизке красивую заколку, купленную себе.

Она готова была одарить весь мир, чтобы все были счастливы - в одно мгновение у неё появилось понимание, - что это состояние у неё оттого, что её любит прекрасный юный человек.

После подарков долго не могли прийти в себя, Алиса сказала, что придется переезжать в Москву, не здесь же таскать такую роскошную шубу, все любовались вещицами и, наконец успокоившись, уселись играть в лото. Играли допоздна, и все выигрывала Алиса, не менее счастливая от этого, чем от шубы. Наташа поднялась наверх, не зажигая света, сидела на постели с ногами, курила и думала: все живут нормальной жизнью, только у неё вечный перекосяк. Почему она влюбилась в этого мальчика? А она уже призналась себе в том, что влюбилась, и думает о нем все время. Почему ей надо было влюбиться в него, а не в, например, Евгеньича, сыщика постарше. Он тоже симпатичный и тоже неглуп и к ней мил. Потому,наверное, что мальчик очень хотел влюбить её в себя! И она сдалась! Нет, ещё не сдалась! В комнату кто-то тихо вошел. Алек. Так она и знала. Чувствовала. Ну, что же он ей скажет?

Он спросил:

Можно, я присяду с тобой и покурю?

Конечно, - сказала она вполне светским тоном и зажгла настольную лампу.

Он сморщился от света и сказал:

В темноте было лучше, не видно, какой я старый.

- Ничуть ты не старый, - сказала Наташа, уже злясь на него за этот приход. Приперся! В ночи! А что делает его любимая Инка? И она спросила об этом.

Он опять каким-то заискивающим тоном ответил:спит наверное...

Ну, как ты живешь? - спросила Наташа, чтобы сразу поставить преграду другого толка разговорам.

Как видишь, - вздохнул он. Она нарочно удивленно спросила:

А что надо видеть?

Он, видимо, смутился и ответил скованно:

Ну, я работаю, небольшой шишкой, Инка не летает, собира-ется, но я её не пускаю, все-таки страшно. Так что особого кайфа нет. Если бы не её отец, который миллионер. Но мне у него одолжаться неохота. Потому что он никогда не берет назад долги. И получается, что мы ему почти всем обязаны. Но он человек широкий.

Они помолчали, потом он вкрадчиво спросил:

Наташ, а ты помнишь наши первые дни здесь?

... Так, начинается. Надо сразу дать отпор...

- Помню, - сказала она тоном человека, которого спросили, помнит ли он вчерашний ужин. Алек понял и уже агрессивно сказал:

- Конечно, ты меня никогда не любила! И никого не любила и не полюбишь. Замуж выйдешь, но я этому человеку не завидую. - И он то ли заплакал, то ли дым от сигареты попал ему в глаза - отвернулся. Наташе стало жаль его. Ведь она не была хорошей женой, что и говорить. И, конечно, счастья она никому не доставит.

- Алек, - сказала она как можно мягче, как в их былые времена. Прости меня. Но я в сотый раз повторяю - я такая. Что мне с собой делать? А к тебе я относилась очень хорошо, насколько могла любила. Я не вышла замуж, не завела любовни-ка, я - одна... Потому что не хочу никому доставлять горести. Прости меня... А Инка твоя замечательная!

Она тебе правда нравится? - робко спросил он.

Конечно, правда! - честно сказала Наташа. - И тебе с ней хорошо, я же вижу!

Да, - голос Алека подобрел, - только Лизка очень неоднозначный ребенок! С ней трудно. Цыганское отродье. И мама моя её не любит. И Инке тяжело с ней.

Помолчал и спросил вдруг:

А ты не хочешь вспомнить наше прошлое? Как прощание, что ли...

...К этому, блин, и шло.

- Не надо Алек - попросила она, - ничего хорошего не будет. Ни тебе это не надо, ни мне, как понимаешь. Иди к Инке своей, а то она подумает Бог знает что, а на самом деле... Она хорошая женщина и очаровательная. Ты правильно все сделал.

Алек как-то надрывно вздохнул, Ладно, Наталь, я пошел. Прости. Просто какая-то лирика накатила...

И ушел.

* * *

Раненько утречком, ещё никто не встал, она быстро хлебнула чаю, съела кусок пирога, схватила пару яблок, которые лежали рассыпанные на полу, в зале, и умчалась домой, в Москву, в общем-то не радуясь этому. На даче ей было лучше, но без Алека и его семейства. И, пожалуй, без Алисы.

Подкатила к дому, - он ей не приглянулся, - серый, кругом се - ро... Деревьев нет. Хоть беги назад. Нет, надо заняться обменом. И Марина, чтобы нюхом не знала, где она. А то и ключ отдала! все-таки с головкой у неё плохо. Или у Маринки какой-то гипноз существует.

Она вошла в квартиру. Стоял затхлый, нежилой дух, раскрыла окно, постояла - дышать нечем, рядом Ленинградка грохочет машинами. Разделась, приняла душ, надела маленький халатик в цветочек и решила вымыть квартиру. Бутоньерка стояла свежая. "Это хорошо", - подумала она, и стала набирать в таз воды.

Раздался звонок в дверь. Она заметалась, вылила из таза воду, побежала переодеваться - зачем? А в дверь настойчиво звонили. Черт с ним, халатом, он вполне приличный, коротенький только. Тихонько подошла к двери и заглянула в глазок.

Там стоял Он. А она это знала, потому так рано и уехала с дачи.

Наташа открыла дверь и сказала.

- Проходите, только извините меня за вид... Я решила заняться уборкой.

- Значит, я вам помешал, - утвердительно сказал он, и она вдруг испугалась, что он уйдет и быстро ответила: Нет, нет, я вообще-то не очень хочу этим заниматься. А вы - для моей лени - повод, - и она улыбнулась, отодвигаясь от двери и пропуская его в квартиру.

Он вошел резко скинул плащ, как всегда. У неё опять закатилось сердце, - да что же с ним делается! Так на неё действовали эти приходы.

Он сидел у стола и барабанил по нему пальцами, будто что-то обдумывая.

"Надо снять эту напряженку", - подумала Наташа и предложила: кофе?

- Выпить, - откликнулся он.

Он налил себе и ей. И сказал: За вас.

Сегодня он был спокоен и будто даже равнодушен к ней.

- Наталья Александровна, - произнес он вдруг довольно торжественно, я обязан был к вам прийти. Объясниться с вами... - Тень пробежала по его лицу.

Она как-то испугалась, неведомо чего.

- Я вас внимательно слушаю... - голос её предательски дрогнул.

Он посмотрел на нее, это был молниеносный взгляд.

Что он выражал?

- Понимаете, когда я брался за ваше дело, то вы мне, по описаниям, казались совсем другой, - заграничной дамочкой, которая обобрала там все магазины, и больше её ничего не интересует. Холодная, циничная, никого не любившая и не любящая...

Она перебила его: Так меня ваш шеф охарактеризовал? Странно! Мне показалось, что он отнесся ко мне с симпатией.

Валентин выпил еще, усмехнулся:

- Вы слишком доверчивы, Наталья Александровна. Вы все воспринимаете так, как видите, а люди - ох, уж эти люди... - сказал он не только как взрослый, но прямо-таки пожилой человек. А вы - ребенок, которого некому защитить и которого могут обманывать и обманывать каждый день и час...

Она опустила голову, потому что предательские слезы появились в глазах: Что вы и делали?

- Вы плачете? - спросил он и рукой приподнял ей подбородок и слезы хлынули у неё из глаз, как она их не удерживала: все обиды здесь скопились, все обманы и вся её поломанная, такая с виду удачливая жизнь. Давно она так вот, как в детстве, не плакала, как перед этим молоденьким ментком, который появился совсем недавно, а столько смуты внес в её сердце.

И вдруг он стал тихо и быстро осушать губами её слезы. Это привело её в шоковое состояние, и она даже захотела закричать, но в голове пронеслось - будь, что будет... Ну, уйдет он потом навсегда, ну, останется на время, она же хочет попробовать, может, в последний раз, узнать, что такое - эта любовь физическая...

Он целовал её все дольше, горячее, сердце у неё опять упало, и она плохо соображала, что происходит.

Потом он нес её куда-то, глаза у неё были закрыты и она не видела, но поняла, что в спальню. Но при этом ни слова не говорил ей...

А ей так нужны были сейчас слова! Она ощутила себя на постели и сжалась, как ребенок во чреве матери. Слышала какой-то шорох, но открыть глаза боялась, - а вдруг уйдет это странное чувство тайны и желания? Только не открывать глаза!..

Он медленно стал раздевать её. Она от страха покрылась пупырышками озноба, в невероятном ужасе от того, что сейчас произойдет. Он лег рядом, его тело горело огнем, ей казалось, что от соприкосновения её ледяной кожи и его огня раздастся шипение, как будто на уголь брызнули водой.

Она со страхом все же открыла глаза. И встретилась с его взглядом. В нем было столько нежности, что она подумала, - рай длится...

... Но я же много старше тебя... - прошептала она, наконец то, о чем ей хотелось сказать давно.

- Забудь об этом, - тоже прошептал он и зарылся лицом ей в волосы...

УДАР

В это время Марина открывала дверь Наташиной квартиры. Она звонила Наташе по телефону, никто не отвечал. Марина решила заехать, - посмотреть, что к чему, может, просто не подходит Наташка к телефону. Она открыла дверь, вошла в переднюю и сразу же натолкнулась глазами на мужской плащ. Лицо её перекосилось. Проверила карманы. Из одного вытащила перчатки, бросила на пол, из другого - пистолет. Усмехнулась ядовито. Двери закрыты. Она осторожно открыла дверь в гостиную - там, на столе стояли два недопитых бокала, валялись Наташкины домашние туфли на каблуках. Та-ак, они ТАМ.

Она тихонько приоткрыла дверь в спальню.

Да. Здесь. Но после или До?..

Она так же тихо прикрыла дверь - они не услышали... Заставила себя собраться, почувствовала, что может войти туда и распахнула дверь.

В этот момент Наташа открыла глаза и увидела её. Валентин не видел.

Наташа не уяснила, почему тут появилась Марина, но краем сознания поняла, что лежит голая совершенно и закричала:

- Марина, уйди! Прошу тебя! Уйди! Потом!

Вмиг Валентин поднял голову, подхватил халат с пола и накинул на Наташу, за что она ему было до слез благодарна, - и приказал Марине: Убирайся!

Это был другой Валентин: недобрый, опасный, способный на все. И почему он называет Марину на "ты"?

Наташа вскинулась: Валентин! Вы знакомы? Что происходит?

Марина ухмыльнулась, достала сигарету, закурила и, пустив дым в потолок, наконец произнесла хриплым от напряжения голосом:

- Валентин? А-атлично придумано!

Наташа почувствовала, как начинает безумно вертеться в голове какой-то странный пропеллер, и она прошептала:уйдите оба...

К ней склонился Валентин.

- Девочка моя, все о'кей. Эта дама сейчас отсюда уйдет. Что-то она задерживается, - он обернулся простыней и встал. Марина состроила презрительную мину:я уйду, не беспокойтесь. Не буду нарушать вашего, - она запнулась, подыскивая слово покруче, - вашего роскошного единения.И уже быстро, чтобы успеть сказать то, что их бы убило.

- Так вот Наталья, этого юношу зовут не Валентин, а Сандрик. он твой сын. А ты, соответственно, - его мать. Поздравляю на ложе любви.

- Врешь. - Не крикнул, а тихо произнес Сандрик.

Наташа как завороженная смотрела на Марину, а та все с той же ухмылкой, как прикленной, говорила: Пусть твоя маман посмотрит на "бабочку". Наташа еле сумела разжать губы.

- Но ты же сказала, что ТОТ умер! Маленьким! Марина! Помнишь? Сердце, как у старичка. Помнишь? Марина!

Марина посмотрела на неё уничтожающе: А ты больше верь. Совсем там в своих загранках свихнулась с жиру! Посмотри! Ты же видела его тогда, когда рожала?

Видела... - упавшим голосом сказала Наташа, уже почти веря, что это страшная правда.

Сандрик курил и в лице его заметна была растерянность.

Марина быстрым глазом все это усекла! Вот - миг её победы над этой мерзкой девкой, которая скрывалась от неё десятилетиями, но не скрылась!

Она сказала, обращаясь к Сандрику, (будем называть его своим именем!):Наклони голову, коли я брешу! Наклони! Покажи своей, она хотела сказать "любовнице", но поостереглась Сандрика, который хоть и не был уже похож на пантеру, но ничего хорошего не предвещал. - Покажи Наталье! Давай!

- Сандрик, прошу тебя. Уже все равно... - Тихо попросила Наташа.

И Сандрик, посмотрев на неё обреченно и с каким-то даже ужасом,покорно наклонил голову и повернул её к свету правой стороной. И Наташа увидела за ухом, в глубине, крылышки черного мотылька...

Наташа провела пальцами по выпуклостям мотылька (наверное, в последний раз!) и сказала, сама удивляясь своему спокойствию: уйдите оба, очень прошу вас.

Но Сандрик покачал головой:пока она, - он кивнул в сторону Марины, не уйдет, я отсюда не выйду.

- Хорошо, - так же спокойно согласилась Наташа (Марина смотрела на неё с изумлением - ей надо орать и плакать, реветь, как недоенной корове, а она распоряжается светским тоном, завернувшись в халат. На ней пробы ставить негде!).

А Наташа вдруг обратилась прямо к Марине и все таким же безжизненно спокойным тоном, вся заледенев так, что не чувствовала ни ног, ни рук.

- Почему ты всю жизнь мучаешь меня? Почему ты столько лет разыскиваешь меня, как главного врага своей жизни? Для мести? Что я тебе сделала? Скажи мне сейчас. Нас трое. Мы все страшно близки и страшно повязаны. Скажи! Признайся, за что ты меня ненавидишь?

Марина молчала. Что ей было говорить? Что эта стерва вечно обскакивала её во всем? Что родила, бросила ребеночка и жила припеваючи и даже переспала с собственным сыном? Что Марина - её возмездие за грехи? Да, Марина - возмездие. А не в том дело, что она Наташку ненавидит. Хотя и ненавидит, за её грех, за её наплевательское отношение к живому человеку сыну! Именно за это!

- Так за что? - спросила снова Наташа. Она мимолетно глянула на Сандрика и сердце её пронзила невероятная нежность, и жалость, в которых было ВСЕ.

Марина приободрилась:За что? А ты не знаешь? Ты не знаешь, как родила, бросила...

Наташа перебила ее: Но какое ты имеешь право судить меня и наказывать? Я могу наказать себя. И вот он, - она кивнула в сторону Сандрика. - Если он меня сейчас будет убивать, я не сдвинусь с места. Я скажу ему спасибо! - её голос задрожал, но она справилась с собой, - потому что у меня не осталось сил для жизни. Со мной все кончено. Ты можешь радоваться, Марина. Возмездие, которого ты так жаждала - свершилось.А теперь я очень прошу тебя уйти. Я не хочу ничего больше знать, не хочу ни о чем говорить. Прошу одного - уйти.

Марина кипела от злости. ...Сучка, вывалявшаяся в грязи, гонит Марину из квартиры! Ну нет, она ещё скажет этой пару теплых!

Наташа не выдержала и закричала:

- Сандрик! Молю тебя! Прошу вас! Уйди-те! Ну уйдите же, не мучьте меня, умоляю вас, - и она, опустив голову, безутешно и беззащитно заплакала.

Сандрик рассвирепел. Он схватил Марину и вытолкал из комнаты. Прикрыл дверь в спальню, где рыдала Наташа.

В передней они стали друг против друга, тяжело дыша.

Марина, отдышавшись, сказала: Сопляк. Не думала я...

Он ответил без всяких эмоций:

- Потом поговорим.

Марина внимательно взглянула на него и в глазах её появи - лось смутное беспокойство:

- Где, Сандрик? Когда?

- Вечером. Где всегда, в баре, в баре.

Марина пошла к двери, но он остановил ее:

- Да, отдай-ка мне ключи.

- А тебе зачем? - возмутилась было Марина.

- А тебе? - ответил вопросом на вопрос Сандрик. - Давай, - и протянул руку. Она с неохотой положила ключи ему в ладонь. Он остро посмотрел на нее, - скажи-ка, мать, копии сделала, ну?

Она забожилась:

- Ей-богу, нет, ты же знаешь, я крещеная, не делала...

Он ухмыльнулся, видимо, это была всегдашняя его улыбка:

- Крещеная она! Но если что... тебе несдобровать. Не люблю, когда мне врут.

Марина хотела было ещё полить Наташку, но почему-то не стала. Ну его к бесу, бешеного. Все-таки ситуация у него нештатная. Даст по башке и лежи-полеживай, - размышляла Марина, быстр направляясь к двери.

Сандрик вошел к Наташе.

Она сидела на постели, одетая, - в джинсах, свитерочке черного цвета, в туфлях, - будто собралась куда-то. Не плакала,сидела, съежившись, сжимая на коленях руки до того, что побелели суставы. Она вздрогнула, когда он вошел, и удивленно на него посмотрела. Она думала, что они ушли оба. Она уже поняла, что их, Сандрика и Марину, связывают отношения...

Они посмотрели друг на друга долгим и каким-то новым взглядом.

Она ушла? - спросила Наташа.

Сандрик кивнул: и никогда сюда не придет, - вынул из кармана ключи и положил на тумбочку. Потом сказал: Можно, я принесу выпить?

Наташа кивнула. И тоска охватила её - если бы... Если бы не удар, который ей нанесла судьба, если бы Сандрик был на самом деле Валентином, маленьким сыщиком... Она бы любила его до того времени, пока он бы её не бросил и даже позже. Всегда. До конца своих дней.

Вошел Сандрик. Она уже не знала, - радоваться ей, что он здесь или лучше остаться одной и... что-то решить. Пока же она твердо знала, что все, что было сегодня днем - никогда не повторится.

- Дай выпить, - попросила она, и Сандрик налил ей бокал Бифитера. Наташа... - сказал он и она взорвалась. Нет, на взрыв у неё сил не было, она просто начала говорить, но по сути - это был взрыв. Ее била дрожь, все сильнее и сильнее.

- Сандрик, - умоляюще сказала она, - я не Наташа... Но я, по существу, и не мать тебе. Я все тебе расскажу... Ты должен выслушать.

Ее затрясло сильнее, зубы стучали по бокалу.

Он сел рядом и, чуть приобняв за плечи, начал вливать в её полураскрытый рот джин. Она с трудом глотала, и её беспокоило, что его рука становилась все тяжелее и все крепче охватывала её плечо. И она! Она! Уже зная, что это - сын, невольно почувствовала в себе призыв! Что ей делать?!!

Она отодвинулась от него, сняла его руку...

Он спросил :все кончено?

Она кивнула.

Он взял её за плечи, посмотрел в глаза и сказал:

Я не понимаю...

Она стала ему горячечно шептать: я же тебя родила. Родила потихоньку. У Маринки в квартире... Она забрала тебя... И я больше... никогда... А теперь она сказала, что ты, ты... умер маленьким... И все это из-за меня... - по лицу её опять потекли слезы.

Не плачь, ну, не плачь... Наташа... - говорил Сандрик, - а то заплачу и я.

- Ты не должен плакать. Ты ни в чем не виноват... Одна я, и только я... - бормотала она, уже не понимая ничего, и вдруг спросила: скажи, что у тебя с Мариной? Как получилось, что вы знакомы? Только, пожалуйста, правду, - любую.

Он не смотрел на нее.

- Я пришел к тебе утром, чтобы все объяснить. Но случилось то, что случилось, не смог сдержаться, потому что я просто заболел тобой... Вот такая бывает болезнь - любовь. Непредставимая... У меня так никогда не было - и вдруг случилось, и я понял, что это - болезнь, - он грустно улыбнулся и поставил точку - Неизлечимая, я знаю.

Я уже не хотел ничего рассказывать. Но сейчас - должен. . Он как бы что-то вспомнил и попросил: подожди немного, я сейчас, через две минуты.

Хлопнула входная дверь.

... Ну, вот она и одна. Все закончилось, как всегда у нее, - грязно и жутко. Но она же не знала! Она ничего не знала! А могла бы знать, если бы интересовалась, упрекнул её второй голос, который всегда уличал её и предупреждал, но о котором она предпочитала забыть. Конечно, он не придет... Кто это - он? - опять спросил голос. - О ком ты думаешь? О сыне? Сын не придет. О любовнике ты думаешь! Ты боишься, что он не придет! Что произошло с тобой? Она ответила вслух: они смешались во мне - сын и возлюбленный... И кроме него, мне никого не нужно в этой жизни. Пусть он придет, - стала она молиться, - ну, пусть он придет!

Шаги в передней, вот он остановился на секунду... Он пришел!!! Она не верила себе! Боже, какое же это счастье, что он здесь, стоит и смотрит на неё своими необыкновенными, светлыми, как небо раннего утра, глазами, и волосы, почти белые, падают непослушной волной на лоб, без единой морщинки, - её мальчик, её сын!

Она бросилась к нему и упала ему на грудь, целуя обшлага его пиджака. Это были поцелуи матери, она не испытывала никакого сексуального волнения, влечения, даже самого малого. Видимо, сознание её после шока начало само по себе перестраиваться и давать иные импульсы. И он обнимал её нежно, но легко, не навязывая себя, и говорил:Ну, ну, перестань плакать, перестань... Больше ничего плохого с тобой не случится.Я тебя буду защищать! - Она подумала, что когда-то Алек обещал ей то же. Но первая же юбчонка, которая была короче нормы, сразила его, скажем откровенно, наповал. Она подумала о сыне: раньше она его называла - "ТОТ" и вот этот "Тот" стоит рядом с ней и обнимает её. Разве это не счастье? А секс пройдет, и когда-нибудь, а может быть, и очень скоро, он найдет свою любовь и приведет эту девушку к ней... И вдруг возникла злоба. Она никого не сможет принять! Пусть лучше он исчезнет из её жизни! Пусть остановится все на сегодняшнем дне!

Наконец она оторвалась от него:

- ты же хотел мне что-то рассказать?

Он выглядел напряженным:

Начну все с самого начала. С Мариной я знаком давно. Она все время, за исключением тех лет, когда мои родители все же скрывались от её слежки (он сказал, - мои родители... Значит, они для него родители настоящие... А она? Она для него - посторонняя женщина.Он не ощущает её ма-терью!),но об этом особый разговор. В общем, года три-четыре назад она подошла ко мне во дворе и сказала, что ей нужно со мной поговорить. Я отошел, хотя удивился, потому что до этого никогда её нигде не видел. И в гости к нам она не приходила... Мама предупреждала меня, правда, как-то о какой-то ужасной женщине, которая захочет то ли украсть меня, то ли налгать мне... Но дети, да и подростки, слушают взрослых невнимательно (о, как хорошо это знает Наташа! Она никогда не слушала маму, вернее, слушала, но не брала в голову...) и потом, Марина не была "ужасной женщиной", как я представлял себе, а была милой, довольно молодой особой, доброй, потому что сразу же вручила мне деньги и сказала, что это от одной родственницы. К тому времени у нас умер отец (о, как резало это Наташе по сердцу! ), и мы жили неважно, мама вязала, брала ещё какую-то работу...

Наташа перебила его:

Прости, но твоя... - она с трудом это сказала! - мама - жива?

Он кивнул:

Да, она жива, и мы видимся. Живем отдельно, они с отцом все-таки устроили мне однокомнатную квартиру, а я после сделал маме однокомнатную. (ее сын маялся! А она жила загранкой и крутила задницей, обтянутой шелками и бархатами на приемах, и от нечего делать ездила по магазинам и покупала шубы и драгоценности... Стерва!). - В общем, Марина сказала мне, что родители это не мои и о своей настоящей матери я узнаю, когда придет время. Она не удивила меня, потому что разговоры ходили, и однажды мама, когда я был уже достаточно взрослым, сказала мне правду. Но этого я стал любить её ещё больше (снова укол в сердце! А что бы ты хотела? Ты - вообще никто. Не мать. Не жена. Не любовь...) Так вот, - продолжил он, затягиваясь сигаретой так, что она наполовину сгорала, - эта женщина, она назвалась сначала Лерой, потом уже, позже, - Мариной - сказала, что хочет помочь мне и нам, и не соглашусь ли я на неё работать... Как? - спросил я. А я занимался в спортивной школе восточной борьбой и накачивал мускулы.

Она осмотрела меня и сказала, что занимается бизнесом и я смогу ей помочь, как физическая сила, а она мне будет платить. Я согласился сразу же, бросил школу, не говоря маме, но она узнала и у нас был тяжелый разговор и, по-моему, она теперь ко мне как-то... не хуже, нет, по-другому относится. Даже с большей нежностью и будто - жалостью... В общем, работа была всякая - и кофры таскать с товаром, и на вокзалы ездить встречать кого-то с чем-то, и, - он замолчал,думал,наверное,говорить или нет об этом,но решился, - и долги выбивать. - Наташа охнула. Он взглянул на неё (во время рассказа он на неё не смотрел), протянул руку, легонько коснулся рукава кофты, рука не почувствовала прикосновения, и попросил: Только ты не бойся. Я не убийца и никаких пыток не применял. Все обходилось проще - отдавали. Я стал поучать приличный процент со всего.

Марина была мной довольна. А тут появилась у меня первая девчонка. Конечно, и до это уже было их, но тут как-то посерьезней.

Милая такая девочка, из Гнесинского училища, - совсем другой мир, и я с ней стал видеться часто, и она меня просвещала. Сначала - мама, потом эта девочка, так что я, конечно, серый, но не совсем. И Марина вдруг начала на меня срываться, - то я это не так, то - то... И однажды позвала меня к себе - у неё роскошная квартира, - он закусил губу, - ты же эту квартиру знаешь.

Наташа откликнулась эхом: знаю...

Поставила выпивку шикарную, музыка, люди какие-то (Маринины приемчики! Устраивать все в своей квартире... Что ж, - дома и стены помогают. Дальше Наташа знала, что последует... И так оно и было, как она догадывалась), пьянка, и я оказался в её постели.Ты видишь, я говорю все. Наташа кивнула. А что она могла возразить? Что?

Мы стали с ней любовниками и как бы сокомпаньонами в её бизнесе, торговле, проще. Девочку ту я больше не видел.

Ну, и я на какое-то время подпал под Маринино влияние, которое стало довольно скоро меня тяготить. Дело было в простом - я её не любил нисколько и как женщина она меня возбуждала только после большой пьянки, когда вообще все равно. Марина это заметила и стала меня просто покупать. Давала деньги, даже когда я делал очень мало, снабжала мою маму всем, но никогда не заходила сама.. Я говорил, что от меня.Хотя я и сам маме всегда все привозил, что ей было надо. Но моей маме ни-чего не надо - она, как птичка на ветке. - И у него в глазах появилась нежность, и ввлага застлала взор не слезы, конечно, у таких мальчиков слез не бывает. Влага. Значит, свою маму он любит. И очень. Наташа соревноваться не может.

- Теперь, - сказал он, - я перехожу к самому...

Наташа съежилась.

- Совсем недавно Марина мне сказала, что из загранки, из Европы, приезжает одна её знакомая, отвратная баба, - он снова как-то извинительно прикоснулся к её руке, но Наташа отвела его руку и кивком дала понять, чтобы он продолжал.

- И эта баба там, в загранке, на деньги, неизвестно какие, накупила барахла столько! А в молодости эта баба, прикинувшись подругой, обобрала её, особенно ей, Марине, жаль иконку Божьей Матери и она, Марина, ждет эту бабу всю жизнь, чтобы, во-первых, взять свое, а во-вторых, честно забрать у бесчестного человека невесть каким путем приобретенное богатство и отомстить.

- Подожди минутку, - сказала Наташа, - я сейчас... - и вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Вошла в кухню, не зажигая света, стала у окна.

... Вот все и объяснилось. Но надо идти и дослушать эту историю.

Она налила себе из кофейника холодного кофе, будто за этим ходила и вошла в комнату. Все, как по волшебству, или нет, - по злому колдовству, изменилось. Перед ней сидел вор и развратник, с острым недобрым лицом и странно белой головой, может, он красит ее? Впрочем, какое ей дело. Она села на свое место, поставила чашку. Он взял бутылку и вопросительно посмотрел на нее,

- Она качнула головой - нет.

Он увидел перемену в ней, и в глазах его метнулся страх.

Я понимаю, - сказал он, - как гнусно то, о чем я рассказываю. Но я сказал себе: или я расскажу ей все, или ничего. А если ничего, то все это будет гноиться во мне, как грязная рана, от которой умрет... - он хотел сказать, любовь, но испугался её вспыхнувших глаз, которые она тотчас же опустила, чтобы он не заметил, как огонь ненависти опалил её.

- Ну, досказывай... - она улыбнулась из-за чашки кофе, - тяжело далась ей эта улыбка! Он смотрел на неё и начинал понимать, что она не простит. Никог-да. Никогда - видел он в её глазах.

И она вдруг ответила, будто читая его мысли:

Ты думаешь, мне жаль шуб и всей этой дряни, которую вы взяли и поделили? Да, некоторые из этих вещей мне нужны просто для жизни. Зимой теплое пальто или шуба, летом - приличный плащ. А иконка, кстати, - она улыбнулась, - передай Марине, что это иконка Паневежисской Божьей Матери, есть такой город в Литве. Но она, конечно, его не знает, как и то, что цифирки на обороте означают год - ты её спроси, какого года сворованная у неё мною иконка...

Он хотел сказать, что знает Марину лучше, чем она сама, что... Но ничего не сказал - что он мог сказать? Вор и бандит, который всего несколько дней назад обсуждал с Мариной её алиби - присутствие во время грабежа. Правда, он нарочно сделал Марине больно тогда, запихивая кляп. А про Наташу он как-то сразу понял, что тут что-то не так. Выжиги из загранки не такие. Он их нагляделся. И иконка - Наташина! Но как Наташе все объяснить? Как убедить, что он сейчас - другой... Что он безумно любит её. И от того, что он узнал, что она - его мать, изменилось многое, но по-другому и что бросила его тогда - ему наплевать.

Ты сдашь меня? - спросил он, ей показалось, зловеще.

Она не испугалась. Чего ей бояться? Что он её сейчас убьет?

Пусть убивает. Если быстро, то не больно - миг. А мама?.. Жаль маму. Но, наверное, даже хорошо, если её убьет её же сын... А она ещё думала, кем он станет? Кем он мог стать? Зачатый в ванной. По пьяни, от замурзанного Санька! И опять она виновата. Но это уже - надо забыть. Все забыть. И сына. И грабиловку...

И она ответила:

- Я - дрянь, но не настолько, чтобы из-за каких-то тряпок сажать своего сына в тюрьму. Даже эту тваренку мне не хочется сажать. Противно. Она, как и я сейчас, когда-нибудь, сама по себе, получит по своим заслугам.. У тебя все? - спросила она, вставая и давая понять, что ему пора уходить. Ничего она не чувствовала к нему - ни-че-го. Ни материнских чувств, ни женских... Нихил. Ничто, - по латыни.

- Нет, - сказал он и тоже встал. И вдруг вышел из комнаты.

... Пошел за пистолетом? Дрожь пробрала её с затылка до зада. Собраться. Взять себя в руки. И ждать. Спокойно и достойно.

Он вошел с чемоданом. Бросил его на пол, крышка отвалилась и на пол поползли шубы, платья, костюмы, драгоценности... - Вот, - сказал он, - что я взял. Остальное у Марины, но я тебе верну все.

Наташа больше не могла терпеть эти игры и, подойдя к чемодану, двинула по нему ногой, - злоба кипела в ней неимоверная! - потом рванула попавшееся под руку фиолетовое платье с лайкрой, - лайкра не рвется так просто, схватила ножницы со стола и начала кромсать все подряд, приговаривая: Вот вам, подонки, вот! Хватайте, зашивайте, торгуйте в туалетах или где вы там торгуете! Вот, вот!

Он сначала онемел, потом схватил её за руку и, как-то вывернув, но без боли, отнял ножницы и положил себе в карман.

Она села на пол и зарыдала, зря она решила, что слезы навсег да оставили её. Он сел рядом с ней на пол, и еле прикасаясь к её руке, попросил:

- Прости меня! Я понимаю, что это невозможно, но - прости... - он почти плакал. - Я люблю тебя (она злобно от - толкнула его руку), я люблю тебя... Ты для меня не мать, ты это понимаешь? Ты - абстракция... Ну, как тебе объяснить? Женщина ниоткуда... Пришедшая с небес... Моя мать - это моя мама - Марья Павловна. То, что ты родила меня? Ну и что? Что во мне течет капля твоей крови? Наверное, именно из-за нее, этой капли, меня так тащит к тебе. Ты - для меня женщина. И все. Кто о нас знает? Марина? Она заткнется и не скажет ни слова... Не гони меня, Наташа! Не гони. Я умру, клянусь тебе, я это знаю. Я погибну, Наташа...

Она посмотрела на него. Искренность и мольба... Но все они хитрые продажные твари. Им что-то нужно от неё еще. Но зачем он привез вещи? Кто его знает? Может быть, он думает, что у неё по банкам в Швейцарии разложены доллары, так почему бы не отдать какие-то шубенки и золотишко?

А он говорил и говорил: Это предрассудки... Я понимаю, если бы ты была моей матерью всегда... Но тебя не было, мы узнали друг друга, как незнакомые люди... Почему мы должны...

- Мы ничего не должны, - сказала она ледяным тоном. - И уж ты мне ничего не должен теперь. Как и я. Ты - вырос. Каким?.. Это моя печаль.

Она была в состоянии странного холодного ледяного возбужде - ния. Перед ней сидел мальчик, глаза которого были наполнены слезами.

- Сандрик! - сказала она уже другим тоном, без ненависти, - Ты должен уйти. Сейчас же. Я больше не могу выносить этого все-го. Я должна быть одна.

Но ты же погибнешь одна! - почти закричал он. - Я тебе нужен! Нужен! Пойми! Ты такая незащищенная, тебя может обмануть, обидеть всякий! И ты мне Нужна! Пусть у нас больше ничего не будет... Но я буду рядом с тобой. Всегда.

- Неправда, Сандрик, это же неправда, милый, - сказала она почти ласково, как действительно своему сыну, но маленькому еще, ТОМУ - ты же сам понимаешь, что скоро уйдешь от меня. Я для тебя - ничто. Не мать. И если перестану быть женщиной, то и не стану для тебя необходимой.

Он потянулся поцеловать её в щеку, она чуть повернула голову, и губы его пришлись ей где-то возле уха и далекий отголосок того, что было сегодня, пронесся искрой между ними. Он посмотрел на неё с еле уловимой надеждой, мольбой, просьбой, но она сделала вид, что ничего не произошло, и поцеловала его спокойным поцелуем, легким, как дуновение.

- Прощай.

- Нет, - сказал он, - я не прощаюсь. Ты не дождешься этого от меня.

Но глаза её были холодны и спокойны. Как безветренные озерца в глуши леса.

- Если хочешь, - до свидания.

- Я позвоню, - снова упрямо сказал он. - Утром.

- Позвони, - разрешила она, - позвони... Утром.

Он ушел. Вот он подошел, медленно открыл дверцу машины и посмотрел наверх, в сторону её окон.

Она медленно отошла от окна и почувствовала вдруг, как же ус-тала за сегодняшний, - грозовой, непонятный, безумный, раздрызганный, - день. Она свалилась в кресло и не могла шевельнуть рукой, еле дотянулась до сигарет.

Один день, а произошло столько, сколько не происходит у мно - гих за всю жизнь. Она затянулась сигаретой и подумала о том, что решение все равно надо принимать, - честен с ней Сандрик или нет. уть в том, что у них тупиковая ситуация. Они не могут быть вместе ни как мать с сыном, ни как любовники. И ещё Марина! Которая не оставит их в покое.

Вот с кем ей хочется поговорить, - с его матерью (надо же! Она тоже называет эту чужую ему женщину - его матерью. А что? Ведь говорят в народе - не тот отец, что родил, а тот, что выкормил).

Перед тем, как исчезнуть, она постарается встретиться с этой

Марьей Павловной.. И потом нужно собраться с силами и уехать... Только вот куда?

... ... ...

В кафе было малолюдно как, впрочем, и всегда в этом ка - фе. Сюда приходили только свои люди и никто не обращал друг на друга внимания.

За одним из столиков сидела Марина. Перед ней стояла нераскры тая бутылка французского шампанского и бокал коктейля. Шампанское ждало Сандрика. Как и Марина.

Она нервничала. Неужели Сандрик все бросит ради этой?..

И тут же вошел Сандрик. Он сразу увидел Марину и улыбнулся ей. Марину отпустило, - кажется, обошлось. Не такой Сандрик парнишка,чтобы распускать слюни, - нет этого у него в заводе, значит, никогда и не будет. Она любовалась им, пока он подходил пружинистой походкой к её столу. Поигрался и хватит.

- Присаживайся, - сказала Марина, тоже улыбаясь, - ну, как ты? Не злишься?

Сандрик сел, огляделся, кивнул Костику, тот подскочил:

Водки, - сказал Сандрик, - погуляем маленько...

Марина усмехнулась: хочешь залить горюшко?

Сандрик мельком глянул на нее:

А как ты думала? Что, такое каждый день случается?

Марина покачала головой:

Да уж! Я про такое и не слышала. Ну, бывает, конечно, всякое, особо по пьянке... Ладно.

Костик принес водку, закуску.

Сандрик поднял рюмку, - Давай выпьем! - И разом выпил всю водку.

Марина вроде бы обиделась:ни слова доброго, ни тоста никакого. В конце концов, дело у нас выгорело. Все тихо... - Она посмотрела на него внимательно: - А ты не протрепался? Наташка ведь так только на вид придурошная, а хитрожопая и злая, как бес. Ментов наведет.

Сандрик выпил вторую рюмку, закусил лимоном и ответил: Я ничего не говорил. Сказал, что стажер в ментовке. Марине не нравился этот разговор, какой-то бесцветный...

Сандрик открыл шампанское, разлил по бокалам и спросил:

Почему ты мне сразу не сказала, к кому я иду и что за мать у меня?

Марина и сама не знала, что тут хотела выкрутить. Но одна мыслишка у неё была - Сандрика приспособить ещё для одного удара.

Сказать, что не умер и бедствует... Или матери Наташкиной позвонить, телефончик-то она узнала, не будь она Мариной! Но Сандрику про это говорить нельзя, он все-таки - бешеный, и она опять, юля и елозя, ответила: Сандрик, да если бы ты сразу все узнал, то мокруху мог бы сотворить.

А оно нам надо? Ты что! Если бы я рассказала тебе во всех подробностях, как она тебя бросила, как мать свою обобрала, как плюнула на все, а я тебя на ноги поднимала, пасла, деньги давала!..

Не дави на слезу, Марина, не выжмешь! - сказал как-то неприятно Сандрик - лучше давай - о деле. Я ведь ни от чего не отказываюсь. Ты сейчас иди, а я ещё посижу, попью чуть - чуть. И приду.

Марина расцвела: Останешься у меня? - Он кивнул. Она чмокнула его в щеку и вдруг сказала: - Я же тебя люблю, глупый ты, Сандрик, я же все из-за тебя делаю...

Марина шла по кафе, чуть покачивая бедрами в короткой, обтянутой, как перчатка, юбке, в голубом кожане с разными примочками, с красиво стриженной головой и все, кто был в кафе смотрели ей вслед. Она была, надо признаться, эффектная девка!

А Сандрик как-то осел после её ухода. Даже постарел. Никто не дал бы ему его двадцати лет. Усталый молодой человек под тридцать. Он выпил ещё шампанского, подозвал Костика:

Принеси мне кофе.

Костик усмехнулся:с Маринкой поцапались?

Сандрик ответил:нет, что ты! * * +

Марина примчалась домой на крыльях. Приняла быстро душ (а вдруг он скоро приедет?), постлала новое цветное белье наново покрасилась, - для электрического света, - посильнее, надела только маленькие трусики и пеньюарчик коротенький, в оборках из букетиков. На ноги - шлепки на шпильках и браслет-цепочку - сексуально. Посмотрела в зеркало - ничего себе, сразу завалить хочется!

Приготовила салатик из крабов, который он любил, достала небольшую бутылочку "смирновки", - хватит, там уже выпили достаточно,переставила вазу с цветами на стол и позвонила Наташке, мстительно ухмыляясь, - та подошла, но почти сразу же бросила трубку, однако, наверняка успела услышать, что к Марине едет Сандрик. Пусть локти покусает!

Если Сандрик узнает - разозлится! Но он не узнает - Наташка с

Ним и говорить не захочет. Теперь надо накатить её мамане. Поздно? Проснется, старая перечница! А "перечница" подошла к телефону, будто и не спала (так оно и было, - не шел Светлане сон, беспокоилась она о дочери) тревожно спросила:

Кто?

Марина немного струхнула, но, взяв себя в руки, сказала гнусавым голоском:

Светлана Кузьминична, это звонит приемная мамаша вашего внучка...

- Что? - закричала Светлана надрывным голосом.

- Внучка вашего, говорю. Жив он и здоров... - проквакала по-старушечьи Марина.

В трубке охнули, и Светлана обреченно сказала:

Расскажите мне...

- Но тут Марина услышала звук лифта и побоялась говорить - Сандрик! на тихо повесила трубку. Начало есть. А продолжение она устроит завтра, когда Сандрик уйдет. Вот тогда она и поговорит, как надо.

Раздался звонок в дверь. Даже любимому Сандрику Марина не до - веряла ключи. Она поцокала ко входной двери:кто?

Я, я, - довольно раздраженно ответил Сандрик.

Она распахнула дверь и, как только он вошел, кинулась ему на шею так, чтобы её груди в распахе пеньюарчика прикоснулись к его рукам.

- Подожди, подожди, - недовольно сказал он, - что, мы здесь будем трахаться?

Она томно спросила:

Я тебя возбуждаю?..

Я достаточно возбужден.

Она всмотрелась в него - вид озабоченный, никакого возбуждения. Марина все же решила не отставать и, распахнув пеньюар, прижалась к нему вся. Он легонько от-толкнул ее:давай войдем, я замерз и мне хочется выпить.

- Ну, если так - пойдем, выпьем, - и пошла впереди него, крутя бедрами, зная, что трусиков под прозрачным пеньюаром почти нет - такая модель - спереди узенькая полоска, а сзади веревочка в попке.

Она шла и думала, что вот сейчас, сейчас он набросится на неё сзади и они, не дойдя до комнаты...

Но он не набросился.

Они вошли в комнату, красиво убранную, с распахнутой чистейшей постелью, накрытым столом, цветами в вазе...

Он остановился на пороге.

Тогда вошла Марина и села в кресло, стянув незаметно, пока он топтался у двери, трусики. Но Сандрик не смотрел на нее. Может, специально. Он сел в кресло напротив и сказал:

Выпьем и ляжем . Я спать хочу, как ненормальный.

Марина положила ногу на ногу:

Как? Мы не будем? Он хмуро ответил:

Не сейчас. Дай мне отдохнуть...

Марина захохотала фальшиво:

Вот как! Ты даже не можешь меня трахнуть? Из-за этой...

- Давай о ней не говорить, - заметил он. Но потом вдруг спросил, как и Наташка: за что ты её ненавидишь?

- И ты спрашиваешь? Я же тебе говорила - она меня обокрала!

Врешь, - сказал он убежденно.

Марина задохнулась от злости.

- Она тебе лапшу на уши вешала, а ты, как последний лох, поверил! Она меня обобрала, когда беременная тобой у меня жила! На мои кровные!

Он усмехнулся:

- А скажи, какая Божья Матерь на твоей иконке?

Марина захохотала: Я ей говорила! Бабушка мне её подарила! Не наша она, иконка! Бабушка у меня немка была!

Сандрик будто не слышал, снова спросил: - А что там за цифры выбиты?

- Я-не подследственная, ты - не прокурор, - заявила Марина, а сама испугалась своей беспечности, - нет, чтобы спросить у Наташки! Но откуда она, Марина, могла предположить такое?! Придется корчить обиду... - и она отвернулась от Сандрика, сказав: - Ну, если ты меня считаешь такой, зачем же со мной вяжешься? И нечего было приходить. Будем так: ты - сам по себе, я - сама по себе. У тебя свои деньги, у меня - свои. Я вижу, машину её ты брать не собираешься?

- Не собираюсь, - сказал он, нахально глядя ей в глаза. Она так была потрясена, что даже не знала, что сказать. На мысль быстра Марина не была, но все-таки пришло кое-что в голову:

А вот я возьму и скажу, что ты все сделал! У меня - алиби! Я пострадавшая, а ты - в говне! Понял? - Она была в бешенстве. Сначала он чуть не плюет в её роскошную грудь, смотрит на неё так, будто ей сто лет, а теперь заявляет, что не возьмет Наташкину иномарку и, в принципе, отказывает ей в постели!

И она завопила:нужен ты мне! Да у меня такие мужики есть, что ты им жопы подтирать не годишься!

Он встал:а вот этого, Мариша, говорить было не надо.

Она победно обернувшись к нему, хотела сказать еще, что за все его фокусы такое будет, что его мать-проститутка будет рвать волосенки, но не успела. Она только увидела его почти белые от ненависти глаза и руки в перчатках... "Почему он их надел, почему?" Успело мелькнуть у нее, как эти руки сомкнулись на её горле, она ещё хотела крикнуть: "Не надо! Я не буду больше!.." Но все это было лишь её последним желанием - мольбой о спасении - чего она уже не смогла сказать. И был жуткий страх за свою жизнь, которая, как оказалось, в руках у этого человека.

Была. Ее не стало даже в его руках.

* * *

И снова то же кафе. Сейчас, в полночь здесь более людно и дымно. За столиком, где сидели не так давно Марина с

Сандриком, никого. Стоит недопитая бутылка водки, закуска, на стуле валяется плащ Сандрика, на столе бумажник. Прошло около часа, как его нет, но никто не обращает на это внимания.

Только Костик иной раз взглядывает туда, но скоро он уходит, передав дела молоденькому бармену в темных очках.

Со стороны туалета идет Сандрик. Он бледен, сгорбился, как человек, у которого болит желудок, медленно подходит к столику, неудобно садится на стул. Молоденький бармен замечает его, подходит. Вежливо и озабоченно сспрашивает, не надо ли чего.

Сандрик смотрит на него непонимающим взглядом, потом глаза его становятся осмысленными, и он говорит, что ужасно себя чувствует и нет ли у них хорошей минералки, настоящей. Бар - мен подмигивает - для Сандрика найдется.

Сандрик налил водки и выпил. Он пытался разобраться в себе - ведь он убил человека. Дрянного, злого, подлого, но... Он пытался внушить себе, что это - справедливо. Она сама поставила себя в тупик. И главное - он любил Наташу, которая пряталась от Марины всю жизнь и для которой тоже настал предел.

Что Наташа - его мать, Сандрик не думал. У него есть мама - Мария Павловна, которую он любит и уважает. А Наташа - это совсем другое. Это женщина его мечты, и никем иным она не будет. Он никогда не знал её, не видел, не слышал о ней. Она - женщина, пришедшая из ниоткуда... И он её оскорбил, ограбил и унизил. А другую - убил.Если надо - он ответит. И никуда не убежит и не станет прятаться. Алиби? Пусть будет. А если разберутся - пусть надевают наручники. Как будет - так и будет.Он позвонит Наташе, придет и расскажет ей все. Как она решит - так он и сделает.

Уйдя из кафе, он вошел в телефон-автомат, бросил жетон и набрал ноль три. Сообщил, что по адресу такому-то лежит труп женщины. А может, она ещё и жива... Когда спросили, кто это говорит, он ответил: доброжелатель. И повесил трубку. И вдруг с надеждой подумал: а может, жива? И это ей будет урок? Но если она выживет, тогда уж не выживет никто: ни он, ни Наташа, ни все его и её родственники. Месть будет литься раскаленной лавой, как при извержении вулкана.

* * *

Наташа после звонка Марины практически не спала. Она боялась. Чего? Она не могла ответить.

Разбитая она потащилась на кухню и заварила кофе.

Выпила две чашки крепчайшего, выкурила две сигареты и пришла в себя. Просветлела голова, ясными стали мысли.

Ну, что ж - Сандрик у Марины. И она относится к этому, как ревнивая, брошенная, обманутая женщина, а должна - как мать. Марина - ужасная баба, и Сандрику нельзя с ней вязаться - хотя, что она может сделать? Ее не было здесь сто лет, и она приехала, как говорится, к разрушенному храму.

Она пошла в комнату, к чемодану. Обыскала карманы чемо - дана пусто... И в последней надежде начала рыскать по всем карманам костюмов, курток, шуб...

В одном из карманов норковой шубы она нащупала полиэтиленовый пакет.Вытащила его и, не веря ни себе, ни своим глазам, - увидела пачку долларов и пачку рублей... Все было цело.

Она села на пол и держала эти деньги в руке... Нет, не может он быть подонком! Марина врет. Сандрик мог быть, где угодно, только не у нее. Но уж больно победный был у Мариши тон. Кто их знает! Надо разыскать маму Сандрика и поговорить с ней. О чем? О нем, конечно, и если она, эта Марья Павловна, умная и хорошая женщина, - а это, повидимому, так, - они смогут вдвоем что-то предотвратить. Она обязана попробовать все, а не дуться, как обманутая любовница. Она вспомнила, что на столике в передней видела чью-то записную книжку, то ли Маринину, то ли Сандрикову, забытую. Хорошо бы там был телефон Марьи Павловны!

Она выскочила в переднюю, да, книжечка тут, Сандрикова! Номер телефона был, и она, сказав себе,что необходимо успокоиться, вернулась в комнату. И наконец решилась. К телефону подошла не старая еще, по голосу, интеллигентная женщина. Наташа замялась: как назваться? Та настороженно спросила вторично: - Слушаю? Кто это?

- Простите, - забормотала Наташа, - я хочу поговорить... о Сандрике...

- Его здесь нет, - холодно ответил голос и, казалось, трубка будет тотчас же повешена... Но - нет. Марья Павловна ждаа: голос был молодой, приятный, и не было в нем ни наглости, ни наигрыша, ни фальши.

- Мне очень нужно поговорить с вами, Мария Павловна. - продолжала быстро Наташа, - это касается меня, вас и Сандрика... Это очень важно. Я не шантажистка, я... - она опять не знала, что сказать. - Я... - И просто сказала: - Вы сможете со мной поговорить? Можно на улице, если вы не хотите...

Некоторое время молчала и Марья. Потом ответила не очень охотно:

Ну, зачем же на улице... Приезжайте ко мне. - И назвала адрес. Она даже не спросила, кто, как зовут... Просто разре-шила поговорить с ней.

* * *

Наташа торопливо стала собираться. Надела серые английские брюки, белый свитер и кожаную черную куртку. Раздался телефонный звонок. Это была мама. Задыхающимся голосом она сообщила, не боясь расстроить дочь, что ночью ей позвонила какая-то старуха или придуривающаяся молодуха и сообщила, что у нее, Светланы Кузьминичны, есть ещё внук.

Наступила пауза, в которой Наташа просчитывала все варианты разговора с мамой и поняла, что врать больше не может и не будет. И что, конечно, это Марина.

Мама, мне надо с тобой поговорить (жаль, но придется не ограничиться письмом...), я тебе все объясню. Но сейчас мне некогда, я уезжаю по этому поводу. (Зря она это говорит! Мама будет сходить с ума. Но - раз без вранья, то - без вранья! Новая жизнь! Хм... Получится ли?)

Мама все-таки начала что-то спрашивать, но Наташа не слушала и была тверда, - Я тебе позвоню. (В этот миг Сандрик звонил Наташе и в трубке звучали короткие гудки.)

* * *

Наташа подъехала к дому, где жила Марья Павловна, но из маши - ны сразу не вышла. Покурила еще, потом резко затушила сигарету и вышла из машины. Пока ехала в лифте на восьмой этаж, все хотела продумать начальные фразы, но так ничего и не придумала. Резко (что-то слишком резко - так получилось!) нажала на звонок, и ей сразу же открыла дверь пожилая женщина, не старуха, а именно женщина, - худенькая, невысокая, с седыми, заколотыми сзади волосами, в очках, сквозь которые довольно холодно смотрели большие серые умные глаза. Одета женщина была в вязаную кофту и юбку, на ногах синие велюровые тапочки...

Все это охватила Наташа одним взглядом и обрадовалась, и испугалась вместе. Потому что ясно было, что женщина порядочная и умная, но не очень добрая, по крайней мере, в данный момент. И это было правдой. Марья Павловна тоже единым взглядом охватила незнакомку - молодая, но не первой молодости, за тридцать, красивая красотой современной манекенши, холеная, одета просто, но дорого, в руке ключи от машины, которые она через секунду сунула в карман, - забыла о них, а не выпендривалась.

Что эта красотка может Марье сказать?

- Проходите, - твердо сказала она наконец после молчания и пропустила в квартиру нежданную гостью. Та неуверенно остановилась. Марья сказала: - В комнату.

Они сели друг против друга, на кресла за журнальным столиком.

Наташа отметила, что комната чисто прибрана, довольно большая и обставлена со вкусом, хотя и небогато. Очень много книг, что её тоже обрадовало. Но все же, мальчик из такой семьи не должен бы грабить даму и потом делить со своей любовницей её барахло...

Наташу передернуло. Может быть, зря она сюда приехала? Забыть и кончено! Марья заметила, как дама вздрогнула, и сказала:может быть, чаю? Или кофе?

Наташа попросила, если можно, чаю. Она не столько хотела пить, сколько ей надо было как-то одуматься, осмотреться. Впрочем, Марья так это и поняла. И, наливая чай себе и даме, ломала голову над тем, кто она. Принесла чай, села напротив Наташи и спросила:простите, как вас зовут и с чем вы пришли?

- Я не назвала себя, простите (все-таки много было светской шелухи в начале их беседы). Наталья Александровна Черникова, можно просто Наташа. Я много лет работала за границей и только приехала...

Наташа продолжала говорить, отчего Марья чуть не свалилась тут же в обморок (как сдержалась - она не представляла!):

Я - мать, вернее, та женщина, которая родила Сандрика.

Марья сидела оледеневшая, как статуя из чистого куска льда: так вот она какая, эта девочка, родившая, подбросившая и потом через подружку пожелавшая выручить за ребенка деньги! В Марье поднялась злость. Какого черта явилась эта светская мамаша? Что ей адо? Она так и спросила:

И что же вам надо?

Собственно, действительно - что Наташе здесь надо? О чем она пришла говорить? Рассказать? Да. Рассказать все - от и до. Одному человеку наконец, - той женщине, перед которой она виновата, как и перед НИМ, Сандриком.

Я пришла... Я пришла, чтобы увидеть вас и пусть хоть поздно, но попросить у вас прощения, хотя понимаю, что прощения мне нет.

Марья немного успокоилась и ответила, но по-прежнему сухо:

Вам у него надо просить прощения, а не у меня. Мне он дос-тавлял долго одну только радость.

- Я у него просила. Он простил меня... Но вы - простите? - спросила Наташа голосом, в котором стояли слезы, но которые она изо всех сил сдерживала. Перед этой женщиной ей не хотелось быть слабачкой.

Марья встрепенулась:так вы его видели? Он знает... кто вы?

Наташа кивнула. Она увидела, что Марья изменилась в лице и быстро сказала:

Была такая ситуация, что пришлось.Сказала не я... Я хотела прийти к вам и сначала поговорить с вами. Но сложилось так ужасно... что... - и тут Наташа не смогла больше держать в себе слезы, они хлынули из глаз, и она рыдала и не могла больше сказать ни слова. Марья ничего не поняла из её бормотания, но увидела, что женщина эта искренне страдает и у неё на мгновение появились угрызения, что она слишком неприязненно встретила ее: нужно было быть спокойной и вежливой. А не агрессивной. Но не надо показывать, что она смягчилась, кто её знает, эту дамочку!

- Простите, - сказала Марья, - что я с вами резка, но дело в том, что от вас, правда, очень давно, приходила девица и стала меня шантажировать, а когда я догадалась предложить ей забрать ребенка, из-за которого, якобы, сильные страдания, то она сбежала.

Наташа слушала это в ужасе: пожалуй, о Марине она знала да - леко не все, на что та способна! Марина знала, где Сандрик, и не говорила ей, забирала себе Сандриковы деньги и даже пошла дальше. Вот почему встречает так её мать Сандрика, приемная мать. Приемная? Просто - его мать.

Она попыталась яснее выразить все, что клубилось в ней и спутывалось в невероятные узлы:

Марья Павловна, поверьте мне, я впервые узнаю об этом... Я никогда... - Наташа сглотнула комок в горле, но он снова вернулся. - Я примерно догадываюсь, кто это был. Это - страшная женщина, поверьте и... И сейчас он, может быть, с ней.

Марья вздрогнула:давайте так. Если вы пришли по-честному, то расскажите мне все. Понимаете? Все! Хоть три, хоть пять часов рассказывайте, но все, и честно. Не выгораживайте себя, я сама вас выгорожу, когда надо, я ведь не такая старая дура, какой выгляжу.

Наташа с восхищением смотрела на неё и думала, если бы её мама была такой! Ничего бы не произошло.

И она решилась рассказать этой малознакомой женщине, двойной своей родственнице, всю свою историю.

И она рассказала. Марья слушала молча. Ничего не отражалось на её лице, она только два раза взглянула на Наташу внимательным, очень внимательным взглядом, в котором проскользнула жалость и безмерное удивление: когда Наташа рассказала о переезде её, беременной, к Марине, и второй раз, когда Наташа запнулась на отношениях с Валентином-Сандриком, и замолчала.

Но Марья была умна и, поглядев на эту убитую горем и уже поч - ти некрасивую красавицу, поняла все. Но как об этом говорить?

У Марьи тоже отнялся язык.

Так они молчали и курили, отхлебывая уже не чай, а по третьей чашке кофе... Наконец Марья сказала:

Я все поняла, дорогая моя, не надо больше рассказывать. Какая же беда с вами приключилась...

И тут Наташа наконец, первый раз в жизни, бросилась на грудь родному человеку и рыдала, и просила прощения, а та её поглаживала по спине и говорила:

Плачьте, миленькая, плачьте, ведь вы так ни разу этого как следует и не сделали.

А в вас он влюбился, дурачок. И вы в него, уж извините, что я говорю в открытую.

- Но сейчас он у Марины! - вырвалось у Наташи, хотя, по праву, она должна была как-то объяснить Марье, какую двойственную любовь она испытывает к их - да, их! - сыну.

Марья усмехнулась: бросьте, Наташа, не у Марины он! Она, как всегда, цепляет вас крючком за самое больное. Он наверняка болтается по барам и заливает горе - хлещет водку.

Она горько задумалась и продолжала:

Я не знаю, в какой момент я его утеряла. Но вот теперь вижу, что ещё не совсем. Не окончательно. Он был в очень дурной компании, я это понимала, но сделать ничего не могла. Теперь-то я все понимаю. Ну, что мы предпримем, дорогая, - и она ласково положила руку на плечо Наташи, у той чуть опять не хлынули слезы. Марья сказала: больше не надо. Хватит. Поплакала и достаточно. Надо мозгами шевелить, а не раскисать. Всегда надо идти и находить выход. Сидя на месте и рыдая, ничего не выиграешь.

Марья посмотрела на неё с жалостью:

Наташенька (странно она обращалась к Наташе. - как к юной девушке, не матери её приемного сына, а как к его... сестре, что ли... А второй голос подсказывал: не ври себе, она обращается к тебе, как к любовнице своего сына.

Между тем Марья говорила:

Вы его когда-то родили и видели две секунды. Да, для вас сейчас он просто очаровательный молодой человек, который излечил вас от страшной болезни - безлюбия! И вы с этим отношением к нему боретесь. Узы крови? Их нет, если нет общения. Внутри организма? Да они уже давно разжижились и превратились в нем в мою кровь, в мои узы под психологическим воздействием. Поверьте мне! Единственное, что мы должны сделать быстро, - это посадить Марину! Как наводчицу. Сандрику тоже придется попотеть, но это ему полезно. Он все вернул, и в этом - его оправдание. Какое-то. Ну, посидит. А может, и нет.

Наташа вытащила пакет с деньгами:

Вот те деньги. Которые он мне вернул. Но они принадлежат ему. За все годы... Возьмите. На адвоката. Я вас очень прошу. Умоляю... Я не хочу, чтобы он сидел. Ни минуты.

Марья опять посмотрела на неё своим пронзительным взором, по молчала, потом взяла деньги, сунула их в ящичек столика и сказала: хорошо. Что останется - я отдам вам. Только вам. Не ему. А там - вы, как хотите. Адвокат же ему понадобится. - По-деловому спросила, - скажите, а вы смогли бы позвонить этому сыщику и рассказать вкратце, конечно, не обо всем, что Сандрик все вернул и сказать о Марине? Наташа испугалась:

Но она же ему отомстит!

- Не отомстит! - уверенно заявила Марья. - Не думайте, что Сандрик так беззащитен! Только не болтайте ему много, этому сыщику. Пришел, раскаялся...

Наташа вдруг почувствовала, как устала! Она стала уставать от людей, особенно энергичных и деятельных, таких, как Марья... И вообще, ей уже надо побыть одной и снова и снова все продумать... Она встала.

Марья спросила:что, вы уже уходите?

Наташа кивнула. У неё совсем не осталось сил.

Марья тоже встала.

Когда захотите - звоните.

* * *

Наташа вошла в квартиру и грохнулась тут же на тахту - ноги не держали.

О Боже! Надо звонить сыщику, иначе Марина может начать действовать! Может быть, действительно, Сандрик у неё вчера не был, а если и был, то не так, как хотелось бы Марине!

Она подтянула к себе за шнур телефон. Вздохнула и набрала номер. Сыщик взял трубку сразу. Она улыбнулась самой себе, настраиваясь на милый разговор с сыщиком, что ей все вернули и человек этот может к нему прийти и все рассказать. Хотя, где этот человек? И как она его разыщет?

- Александр Евгеньевич? Здравствуйте. А это ваша потерпевшая, Наталья Александровна, - сказала Наташа. Но то, что она услышала, повергло её в шок. Он сказал довольно грустно:

Как же, как же, помню... Но вы - не самая потерпевшая в этой непонятной пока истории. Ваша приятельница потерпела больше, если так можно выразиться. Она убита.

Наташа хотела бросить трубку, но поняла, что этого делать нельзя.

Сандрик! Он был у Марины! - и еле справившись с судорогой, которая охватила её горло, не своим голосом произнесла:

Как? Не может быть! Евгеньич (как называла его Марина - ныне... Какой ужас!) также грустновато ответил: как? Задушена. Вы давно её видели?

Наташа задрожала, сказать, что видела? Но тогда потянет из неё жилы этот сыщик, а она не выдержит и что-нибудь да не так скажет! И она, стараясь казаться очень огорченной, а не взбудораженной и испуганной, ответила:нет, я больше её не видела. Уезжала на дачу, недавно приехала... Боже мой, но кто? Кто мог?

Евгеньич усмехнулся как-то странно:ну, могли многие. У неё были разные связи. Вы никого из её друзей не знали? Впрочем, - перебил он сам себя, не телефоный это разговор, - и закончил: вы будете дома? Сегодня?

- Буду... - ответила Наташа,и, покрываясь мурашками, попросила:

Александр Евгеньевич, если можно, завтра... Лучше завтра... Я сегодня плохо спала, - и вдруг, решив про алиби, сказала: - Звонки телефонные замучили. - И, сама не зная, зачем, добавила: кстати, вспомнила. Ночью, часа в два, мне звонила Марина, сказала, что приедет ко мне сегодня поговорить о чем-то, по-моему, о личных делах.Я ещё обругала её, что так поздно... Но мне она показалась выпившей.

Евгеньич спросил:а ваша мама знает, что вас ограбили?

- Нет, - по-настоящему честно призналась Наташа. - Я не хочу её волновать.

И разговор на том закончился.

* * *

Выпить. Скорее выпить! Наташа встала, взяла бутылку водки, стакан, налила половину и враз выпила. Через мгновение потеплело внутри. Она ещё выпила. Совсем потеплело и мысли потекли легкие и ей казалось - разумные.

Вот и закончилась история с Мариной, длившаяся почти всю жизнь, испоганившая ей всю эту жизнь. Жалела она Марину? Наверное - да, но как-то абстрактно. Возможнее всего, что это совершил Сандрик. Он пришел к Марине после её звонка Наташе. Наташа почувствовала, что та не врет на сей раз! Уж больно в голосе её было полно превосходства и счастья! Счастья от того, что она обскакала Наташку, ненавистную Наташку! Ну вот, а теперь... Нет, нет,так нельзя думать, - это грех. Но как ей найти Сандрика? Наташа посмотрела на собранный чемодан. Вот - решение всех проблем. Надо только написать всем письма и все. Конец. Она еле выдерживает это безумное напряжение!

Она взяла тетрадь, ручку и начала писать письма.

Первое было - маме. Наташа писала о том, что да, у неё есть сын и что, скорее всего, он придет к маме и все ей расскажет. У самой Наташи нет сейчас сил на объяснения. Письмо получилось короткое, сумбурное, неясное, но переписывать она не стала.

Потом она написала сыщику о том, что уезжает и ни в чем не виновата и пролить свет на это дело не может никак, потому что ничего не знает и даже не может ничего предположить...

Третье она стала писать Марье, но не смогла и решила, что позвонит. А может, и не позвонит...

Зазвонил телефон. Она колебалась - взять ли трубку, но все-таки взяла. Это был Сандрик. Она услышала его голос и что-то покатилось, укатилось в ней - сердце, сознание, воля, - она сжала руку так, чтобы ногти впились в ладонь, как раньше, давно, в юности, когда на неё накатывал ужас...

Почему ты молчишь? - спрашивал он. - Наташа!

Она с трудом сказала:

Зачем ты это сделал, Сандрик?

- А, ты уже знаешь! - почти закричал он. - Я сделал это, потому что все зашло в тупик и дальше невозможно было не только жить - дышать! Ты что, хотела, чтобы она - тебя или меня? Я же люблю тебя, Наташа! Люблю! Я должен тебя видеть! Сейчас! - он был в истерике.

Наташа поняла, что должна собрать все силы и отговорить его.

А вдруг к ней приедут, а он здесь? Кто знает, что у Евгеньича на уме? Она вовсе не хочет, чтобы Сандрик попал в тюрьму. И она тихо и доверительно начала: - Сандрик, хорошо, мы

Увидимся.Но сейчас ко мне приходить не надо... Понимаешь? Он снова возбужденно сказал: пусть берут. Я не боюсь. Я все расс кажу! Мне необходимо тебя видеть.

Нет, - твердо сказала она. - Нет. Сейчас это невозможно! Пойми. Поезжай к маме.

- Ни за что! - прокричал он в трубку. - Что я ей скажу!? - Все, ответила уже спокойно Наташа, - я была у нее, вдруг призналась она, - и... В общем, она тебе все сама скажет. Поезжай к ней и будь с ней откровенен. Как была я. Слышишь, Сандрик?!

Сандрик спросил уже тихо:

- Ты сказала ей ВСЕ?

- Да, - ответила Наташа, - все.

- И что - она? - спросил Сандрик.

- Она умная женщина, она все поняла. Поезжай. Это важно. А потом мы увидимся...

- Когда? - быстро спросил Сандрик.

- Сегодня я ужасно устала. Разговор с твоей мамой был нелегким, но хорошим... (Боже, да ведь и она, и он говорят друг с другом, как возлюбленные, а не как мать с сыном! Она даже сказала, - не "Марья Павловна", а - "твоя мама", - будто сама ею не была...).

- Хорошо, - наконец-то согласился Сандрик, - но можно, я к тебе приеду сегодня?

Нет. Не могу сегодня. Ты пойми!

Сандрик прошептал в трубку: я целую тебя... Прости меня за все...

Прощай, мой мальчик, самое любимое существо на свете, на земле - в мире... Прощай!

Так она хотела сказать, но сдержала себя и тоже прошептала:

Я буду думать о тебе (всегда, всегда, - рвалось из нее, но...).

Она повесила трубку на рычажок.

Все. Заклеила конверты, надписала адреса... Безумно захотелось написать Сандрику, - знала: нельзя. Все, все, все...

Через некоторое время Наташа вышла из подъезда, остановила какого-то частника и уехала.

Content

Васильева Ксения
Девственница