Патриция Вентворт

Возвращение странницы

Анонс

В основе сюжета тема, редко применявшаяся в детективах того времени, но ставшая весьма востребованной в романах силверовского цикла, — неожиданное возвращение человека, сочтенного умершим. Но ни в «Деле Уильяма Смита» — одном из лучших романов, построенных на этой теме, ни в «Кинжале из слоновой кости», ни в «Кругах на воде» читатель не найдет настолько удачно выписанного образа самозванца, как в «Возвращении странницы». Использование родственника для перевоплощения в другого родственника всегда создает дополнительные трудности для установления истины, к тому же это значительно расширяет сюжетные возможности. Наиболее яркий пример — не совсем детективный роман классика английской детективной литературы Джозефины Тэй «Ублюдок Фэррар» — выйдет в свет лишь через четыре года, демонстрируя, что для данной темы детективное обрамление далеко не лучший вариант.

В «Возвращении странницы» довольно четко прослеживаются параллели с романом «К нулю» (см. том 10 настоящего издания), где убийство происходит в конце романа, а не в его начале.

«Возвращение» не могло затягиваться до бесконечности, живописуя трудности, с которыми пришлось столкнуться главной героине, ее отношение к своему положению и попытки взять контроль над ситуацией. Возможно, именно поэтому детективная линия романа выражена гораздо слабее, чем в других произведениях. Расследование по делу об убийстве мисс Коллинз откладывается по недостаточно убедительным мотивам, заявление Филипа, преподносимое автором как двусмысленное, в действительности вполне объяснимо, а уж улика, позволяющая разоблачить главного негодяя, вообще вряд ли соответствует интеллектуальному детективу.

Для читателя-неангличанина этот роман может отбить интерес к англичанам как к нации. Инспектор Лэм здесь слишком уж туп и самонадеян, к тому же позволяет себе довольно плоские шутки в адрес французов, а героиня Лин настолько близко все принимает к сердцу, что в двух случаях говорит что не надо кому не надо, а в третьем едва не подставляет под пулю себя и своего возлюбленного прямо перед носом у полиции…

Что же касается действий британских спецслужб, то в то время было принято описывать их исключительно как образец интеллекта и порядочности. (Впрочем, некоторые современные писатели до сих пор считают, что мир держится исключительно на плечах ребят из контрразведки.)

Также стоит отметить имя главного преступника, содержащее позитивные ассоциации для англоязычного читателя. Его имя, благодаря популярности одноименного романа известного писателя Э.К. Бейтли, является чуть ли не синонимом слова «джентльмен». Видимо, при работе над романом было решено, что это лучшее средство обелить преступника и ввести читателя в заблуждение!

Роман вышел в Англии в 1945 году.

Перевод И. Топорковой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Глава 1

В приемной Министерства продовольствия было зябко и душно. Хорошо бы поскорее покончить с делами и выйти на свежий воздух. На самом деле она ждала недолго, но ощущала досаду и нетерпение. И вправду, обидно пережить все, что пережила она, буквально воскреснуть из мертвых и теперь терять время, стоя в очереди. Энн Джоселин воскресла и теперь томилась в очереди за карточками вместо того, чтобы звонить Филипу.

Очередь двигалась медленно. Энн задумалась о Филипе. Три года — долгий срок. Целых три года Филип считал себя вдовцом, но не пройдет и получаса, как зазвонит телефон и знакомый, звенящий от радости голос — ее голос! — сообщит ему, что Энн Джоселин жива. Ей было приятно думать о том, как она известит Филипа, что он вовсе не вдовец.

А если его не окажется дома? По телу Энн прошла пугающая дрожь. Именно такое чувство она могла бы испытать, если бы очутилась в комнате с проломленным полом и ее нога повисла бы над зияющей пустотой. У Энн закружилась голова, но приступ головокружения был недолгим. Филип наверняка дома. Он не получал вестей от Энн, но отдельные сведения о его поездках доходили до нее окольным путем, через тех людей, которые помогли ей вернуться на родину. Филип побывал в Египте и Тунисе, был ранен и отправлен домой. Оправившись от ран, он занял пост в военном министерстве. Он дома, в Джоселинс-Холте, спит в своей комнате в башне, прогуливается по террасе, заходит в конюшню, размышляет о том, как распорядиться деньгами Энн Джоселин теперь, когда ее нет в живых. Конечно, придется подождать, когда закончится война. Но никакая война не помешает Филипу строить планы насчет Джоселинс-Холта. Да, он дома, больше ему негде быть.

Продвинувшись вместе с очередью вперед, Энн продолжала размышлять. Предположим, Филип уже успел жениться… От резкого укола в самое сердце она вздрогнула и закусила губу. Нет, она услышала бы об этом, ей бы передали, предупредили — ведь правда? Разве не так? Она вскинула голову, приоткрыла рот, ее дыхание участилось. Нет, действовать наугад нельзя, рассчитывать на везение не стоит. И все-таки она сомневалась, что Филип успел вновь жениться. Энн покачала головой. Вряд ли он женился. У него есть деньги, есть дом, в новых брачных узах нет никакой необходимости. В конце концов, первый брак Филипа оказался неудачным, а тот, кто обжегся на молоке, дует и на воду. Слабая улыбка тронула губы Энн. Филип отнюдь не обрадуется, узнав, что он по-прежнему женат.

Перед Энн в очереди осталось всего три человека — коренастая, почти квадратная женщина с полной корзиной покупок, неряшливое тощее существо с авоськой и сутулый старик. Коренастая женщина бесконечно долго объясняла, как она потеряла карточки.

— Знаете, мисс Марш, я ведь не из тех, кто вечно все теряет, хотя никто нарочно не станет терять карточки. Не стану хвалиться, я ничем не лучше других. Сколько раз муж твердил мне: «Отдай их маме, так будет надежнее». Не знаю, что на меня нашло, но я куда-то сунула их, а когда вернулась домой, нашла в корзине и карточки отца, и Эрни, и Керри, и моей золовки — она как раз гостит у нас, — а мои как сквозь землю провалились! Я опять обошла все магазины, всюду расспрашивала, но карточки никто не видел…

Женщина за конторкой извлекла откуда-то карточки.

— Вы обронили их на Хай-стрит, — терпеливо объяснила она. — Всего хорошего.

Подошла очередь неряшливой женщины с авоськой. Она наклонилась над конторкой и зашептала.

Рослая, светловолосая и стройная Энн терпеливо ждала. Глядя поверх сутулых плеч старика, она слегка поежилась и поплотнее запахнула шубку. Ее волосы были собраны в неопрятный узел на затылке. Они казались тусклыми, неухоженными, но остались густыми — значит, их еще можно привести в порядок. От яркого солнца они выцвели и выглядели не светло-русыми, а почти белыми. Голова Энн была непокрыта. Длинная прямая прядь выбилась из узла и повисла вдоль худой щеки, словно обрамляя тонкое овальное лицо с прямым носом, бледными губами изящной формы, глубоко посаженными серыми глазами и тонкими изогнутыми бровями, гораздо более темными, чем волосы.

Шубка, в которую куталась Энн, невольно привлекала взгляды. Мягкий темный мех подчеркнет ее миловидность, как только она подкрасится и сделает прическу. Надо заняться этим сразу же, подбадривала себя Энн. Через десять минут вопрос с карточками будет решен, она зайдет в парикмахерскую, сделает стрижку и укладку, попудрится и подкрасит губы. Энн прекрасно знала, что сейчас представляет собой плачевное зрелище. Филип ни в коем случае не должен увидеть ее такой.

Еще десять минут… еще пять… Неряшливая женщина шепотом попрощалась и ушла, к конторке приблизился старик. Вскоре Энн заняла его место и поставила на барьер сумочку. Подобно шубке, сумочка была очень дорогой, но уже не новой. Темно-коричневую потертую кожу покрывали пятна, у золотой буквы, инициала Энн, отломилась ножка. Энн расстегнула сумку, достала подшитые в книжку карточки и положила их на барьер.

— Я могу получить новые карточки?

Мисс Марш взяла книжку, поднесла ее поближе к бесцветным глазам и удивленно подняла брови:

— Срок действия ваших карточек давным-давно истек.

Энн придвинулась ближе.

— Да, я знаю. Видите ли, я только что вернулась из Франции.

— Из Франции?!

— Да. Я была во Франции, когда ее оккупировали немцы. Совсем недавно мне удалось бежать. Так вы можете выдать мне новые карточки?

— Видите ли… не знаю, сможем ли мы… — бросив беглый взгляд на обложку книжки, женщина добавила: — Леди Джоселин.

— Но я не могу обойтись без карточек.

— Вы намерены поселиться здесь?

— Нет, я здесь проездом.

— В таком случае не знаю, чем мы можем вам помочь. Вам придется обратиться за карточками по месту жительства… впрочем, не знаю… А удостоверение личности у вас есть?

— Да, вот оно. Мне повезло: подруга сохранила мои документы и кое-что из одежды, иначе сейчас мне пришлось бы ходить в лохмотьях. А тем, кто воскрес из мертвых, и без того хватает бед.

Мисс Марш вытаращила белесые глаза и нервозно пообещала:

— Сейчас я спрошу у мисс Клаттербак… — она поднялась со стула и вышла.

Через десять минут Энн вышла на улицу. Ей пришлось заполнить бланк заявления. На две недели ей выдали временные карточки и разрешили оставить себе старое удостоверение личности, пока она не обменяет его на новое.

Перейдя через улицу, Энн вошла в телефонную будку.

Глава 2

Миссис Армитидж подняла голову и сразу спустила петлю на теплом пуловере, который вязала. Она была крупной, светловолосой и безгранично добродушной женщиной, носила старые твидовые костюмы и потрепанную фетровую шляпку, вечно сползающую на одно ухо. В ее растрепанный узел непослушных вьющихся волос была воткнута вязальная спица пронзительно-розового цвета. Некогда волосы миссис Армитидж были ярко-золотистыми, но с возрастом поседели, стали пегими и, пожалуй, теперь лучше сочетались с веснушчатой кожей, светлыми глазами и широким улыбчивым ртом. Она предпочитала костюмы унылого горчичного цвета и была первой готова признать, что они не гармонируют с меблировкой комнаты. Однако при случае миссис Армитидж вполне могла заявить: «Но найдется ли на свете комната, не гармонирующая со мной?»

Комнату, в которой она сидела, отделали и обставили к свадьбе Энн Джоселин. Светлая и уютная, с мебелью, обитой ситцем в цветочек, с голубыми шторами и старым фарфором, эта комната как нельзя лучше подходила двадцатилетней новобрачной. На белой каминной полке в грациозных позах застыли статуэтки, изображающие времена года. В угловом буфете привлекал внимание чайный сервиз ярко-синего цвета, сочетающегося с оттенком штор. Горчичные твидовые костюмы и впрямь выглядели здесь неуместно, но миссис Армитидж это ничуть не беспокоило.

Миссис Армитидж наклонилась к своей племяннице Линдолл, которая сидела на ковре у камина и бросала еловые шишки в огонь, и произнесла — по своей привычке, без всякой связи с предыдущим разговором:

— У войны все-таки есть одно преимущество — нам приходится торчать в этой непозволительно роскошной гостиной, при виде которой мне хочется расплакаться — как тем девушкам, которые послали письмо в «Дейли миррор».

Лин недоуменно наморщила носик.

— Каким еще девушкам?

Миссис Армитидж вытащила из волос спицу.

— Их трое, — объяснила она. — Они так устают на скучной работе, что с трудом удерживаются от слез. Как и я — потому, что мне приходится сидеть в комнате с семью люстрами и пятьюдесятью зеркалами!

Линдолл послала ей воздушный поцелуй.

— Здесь всего шесть зеркал — я пересчитала их вчера. И три люстры. Да, и мне здесь тоскливо, но почему ты называешь эту гостиную «непозволительно роскошной»?

— Потому, что сэр Эмброуз Джоселин, дедушка Энн и двоюродный дедушка Филипа, пристроил эту комнату к дому на деньги жены. Должно быть, чтобы досадить ей — видишь ли, они не ладили. Жена бросила его, но прежде он успел пристроить к дому гостиную и кошмарное северное крыло. Видимо, этого она не вынесла и сбежала прежде, чем он пустил на ветер все состояние. Но если бы она осталась с мужем, Энн не досталось бы ни гроша, и Филипу пришлось бы продать Джоселинс-Холт. Как видишь, все к лучшему… О, господи, опять я спустила петлю!

Лин хихикнула. Она была миниатюрной, худенькой и бледной, с живыми серыми глазами и шапкой мягких темных кудряшек. Лин потянулась за пуловером.

— Целых две, дорогая. Напрасно ты разговорилась и отвлеклась от дела. Лучше дай его мне.

— Нет-нет, я подниму их сама — если сосредоточусь, то сумею… Да, Филипу повезло, что у Энн были деньги. Конечно, в наше время не женятся на кузинах. Забавно, как меняются обычаи — ведь в викторианских романах это в порядке вещей, там женятся даже на двоюродных сестрах, хотя это слишком близкое родство. Но Энн и Филип — всего лишь троюродные брат и сестра. Он мечтал о титуле и доме, а ей нужно было распоряжаться состоянием, вот все и сочли, что это идеальный выход. Правда, не знаю, как они жили бы дальше, ведь Энн… да, Энн… — она умолкла, поднимая спущенные петли.

Линдолл порозовела.

— Энн была очень милой, — с горячностью заявила она.

Миссис Армитидж водворила петлю на место с помощью розовой спицы и многозначительно отозвалась:

— О да. Само собой.

Румянец Лин стал гуще.

— Да-да, была!

— Ну разумеется, дорогая, — миссис Армитидж заморгала. — Я помню, как ты… как это называется… обожала ее, когда училась в школе. Ведь правда? А я и забыла. Но потом ты с ней не встречалась.

Линдолл согласно кивнула.

— Ни разу, только на свадьбе. Но я никогда не забуду летние каникулы за год до начала войны, когда Энн с тетей приезжали сюда в гости. С тех пор я часто думала о том, что у Энн, должно быть, неиссякаемое терпение. Ты же помнишь, кроме нас здесь гостили миссис Кендолл и Филип. Энн уже минуло девятнадцать, а я в свои шестнадцать лет оставалась назойливой девчонкой. Наверное, я ужасно раздражала ее, но Энн не подавала и виду. На ее месте многие девушки злились бы и гнали меня прочь, чтобы я не путалась под ногами, но она оказалась не такой. Она всюду брала меня с собой и позволяла мне все. Да, она была очень милой. И если Филип не сумел ужиться с ней после свадьбы, значит, это его вина.

Милдред Армитидж оторвалась от своего рукоделия.

— Они оба своевольны, — объяснила она. — Оба росли, будучи единственными детьми в семье. Вдобавок Энн была очень хороша собой и богата — ей и в голову не приходило, что бесполезно капризничать, если ты замужем за таким гордецом, как Филип. Лин устремила на нее пристальный взгляд.

— Разве Филип гордец?

— О, дорогая, он невероятно горд!

— Неужели?

Миссис Армитидж пожала плечами.

— Ну как тебе объяснить… — она помедлила. — Так или иначе, они не успели окончательно разругаться. А может, они и не ссорились по-настоящему или со временем научились бы ладить друг с другом. Но что толку теперь гадать — Энн уже не вернешь. Так что можешь вспоминать о ней, как привыкла.

— Ко мне она относилась чудесно, — казалось, Лин клянется в преданности и о чем-то сожалеет. — С ее стороны было очень мило предложить мне быть подружкой невесты.

Встав, Лин прошлась по комнате, остановилась в центре, запрокинула голову и засмотрелась на картину, висящую над каминной полкой. Это было известное полотно Эмори «Девушка в шубке», запечатлевшее Энн Джоселин через несколько недель после свадьбы. Между полами распахнутой темной шубки виднелось тонкое голубое платье. Длинное жемчужное ожерелье, улыбающееся овальное лицо, розовые губы, небрежные завитки золотистых волос, нежное цветение молодости и счастья… На портрете Энн Джоселин выглядела как живая. Девушка с непокрытой головой надевала шубку и улыбалась, словно собираясь в гости и заранее радуясь. А год спустя она погибла ночью на бретонском берегу, сраженная пулеметной очередью.

Линдолл широко раскрыла глаза. Не отрываясь она смотрела на портрет, краски которого при электрическом освещении казались особенно яркими. Комната Энн, портрет Энн… А Энн погибла в возрасте двадцати одного года! В Лин взметнулся гнев. Она обернулась к Милдред Армитидж.

— Почему ты недолюбливала ее?

Вязанье кучей упало на обтянутые горчичным твидом колени. Светлые глаза растерянно заморгали.

— Детка, дорогая, я почти не знала ее. Мать Энн старалась не сближаться с Джоселинами. Не забывай, что Мэриан была дочерью старого Эмброуза, и ее воспитали так, что она привыкла относиться к нему, как к чудовищу. Он поселил в своем доме другую женщину, у них родился сын — можешь себе представить, как это восприняли другие члены семьи! Вот Мэриан и возненавидела всю семью Джоселин, и внушила эту ненависть Энн. Только после смерти Мэриан ее золовка миссис Кендолл — кстати, весьма рассудительная особа — позволила Энн видеться с нами. Конечно, в девичестве я тоже носила фамилию Джоселин, но когда моя сестра вышла замуж за отца Филиппа, мы как-то отдалились от остальной семьи. Поэтому я впервые увидела Энн, когда ей исполнилось девятнадцать.

Линдолл продолжала смотреть на нее огромными укоризненными глазами.

— Но почему она тебе не нравилась?

На самом деле она хотела спросить: «Почему ты ее не любила?» Как можно знать Энн и не любить ее? Этого Лин не понимала.

Милдред Армитидж испустила раздраженный вздох.

— Боже мой, ну откуда мне знать? Взрослым свойственно настороженно относиться к незнакомым людям. А Энн была молода, красива, очень богата, и миссис Кендолл твердо решила выдать ее замуж за Филипа. Вот Энн и вышла за него — хорошо еще, брак продлился недолго и распался сам собой.

— И все-таки она тебе не нравилась!

Услышав, как гневно зазвенел голосок Лин, Милли Армитидж расцвела широкой, обезоруживающей улыбкой.

— Полно, не сердись. Со своими чувствами нелегко совладать. Джейн Кендолл хотела, чтобы Энн стала женой Филипа, а я — нет.

— Почему?

— Во-первых, они состояли в родстве. Браки между родственниками редко бывают удачными. У всех Джоселинов в крови гордость и своеволие.

— Но только не у Энн!

— Ты думаешь? Но ведь она захотела выйти замуж за Филипа — и вышла!

— Почему бы и нет?

— По одной простой причине: этого ни за что не допустила бы ее мать. Но я не виню Энн, я никого не виню. Других причин препятствовать их браку не было, а если бы и нашлись — какая разница? Все Джоселины одинаковы. Вспомни Терезу Джоселин, которая поселилась в бретонском замке. И все почему? Потому, что она взяла под опеку незаконнорожденную внучку старого Эмброуза, рассорившись из-за нее со всеми родственниками. Джойс — вот как ее фамилия, Энни Джойс. Эмброуз звал ту женщину миссис Джойс, дать ей свою фамилию он не отважился, и сын, Роджер, следовал его примеру. Энни — дочь Роджера. Ей не досталось ни гроша, поскольку Эмброуз так и не подписал завещание. И когда Тереза, седьмая вода на киселе, явилась сюда и потребовала, чтобы семья назначила Энни содержание, все были против, вот Тереза и разругалась со всеми, умчалась во Францию и арендовала шато. Денег у нее была уйма, и все думали, что она оставит их в наследство Энни. Но она назначила наследницей Энн, которая и без того ни в чем не нуждалась. Тереза послала за Энн и сообщила, что если та хочет получить ее состояние, ей придется опекать Энни — ведь она сирота, к тому же обделенная. Филип счел этот поступок непристойным, и он был прав. Ведь Тереза закатила родне такой скандал из-за Энни!

Глаза Линдолл затуманились. Она ненавидела несправедливость и любила Энн. Некоторое время она вела трудную душевную борьбу и наконец спросила тоном непослушного ребенка:

— Почему она так поступила?

— Кто — Тереза? Потому, что она носила фамилию Джоселин, потому, что так захотела, потому, что ей надоела Энни Джойс и она выбрала себе новую подопечную — Энн. Явившись на свадьбу, Тереза бросилась на шею новобрачной. Несносная, надоедливая женщина, до неприличия сентиментальная и вспыльчивая! Откровенно говоря, я не ожидала, что ее ссора с родственниками будет такой продолжительной. Свадьба стала идеальным предлогом для примирения, и она не замедлила им воспользоваться. Вероятно, малютка Энни Джойс до смерти осточертела Терезе, вот она и нашла себе новое увлечение. Я думала, она вернулась в Англию надолго, но она опять укатила во Францию и вскоре заболела. К тому времени как Тереза послала за Энн, везти больную на родину было уже слишком поздно, а обстановка во Франции накалялась с каждым днем. Тогда-то и начались серьезные ссоры. Филип настаивал на своем, Энн — на своем. Он запретил ей покидать Англию, а она взяла и уехала. Филип был вне себя от злости!

— Он не имел никакого права злиться.

— Мой ангел, когда супруги заводят разговоры о своих правах, это означает, что в семье царит разлад.

Подумав, Линдолл спросила:

— А они помирились?

— Не знаю.

— Если не успели, это ужасно.

На этот счет у Милли Армитидж имелось свое мнение. Покидая Англию, Филип был не в состоянии идти на примирение. Впервые в жизни Милли видела, чтобы мужчина так разозлился.

Было бы лучше держать подобные мысли при себе, но на такой подвиг Милли была неспособна. Она продолжав:

— Да, он был в бешенстве… но зачем мы вообще завели этот разговор? Произошла трагедия, какие порой случаются в жизни, вот и все. Почему бы нам не забыть о ней — вместо того чтобы то и дело оглядываться назад, подобно жене Лота? Соляные столпы никчемны и безобразны. А я спустила петель пятьдесят, и все потому, что ты уставилась на меня взглядом стервятника!

— У стервятников глаза почти всегда прикрыты веками.

Милли Армитидж рассмеялась.

— Иди сюда, помоги мне поднять петли, а потом мы поговорим о естественной истории!

Глава 3

Филип Джоселин позвонил в восемь.

— Кто это?.. Лин?.. Ладно, передай тете Милли, что я приеду завтра к ленчу, а может, после ленча. Надеюсь, мой паек не пропадет?

Лин усмехнулась:

— Вряд ли.

— Я только что узнал, что не смогу приехать домой. Так получилось.

— Ничего… Подожди! Утром кто-то звонил тебе.

— Кто?

— Не знаю. Она не назвала своего имени, только спросила, дома ли ты, а когда я объяснила, что ты в Лондоне, пожелала узнать, когда ты вернешься. Я ответила, что сегодня, а может, и завтра, и она повесила трубку. Звонок был междугородний, слышимость отвратительная.

Филип засмеялся.

— «Таинственный голос», продолжение следует! Не расстраивайся, она перезвонит завтра. Передай привет тете Милли. Целую твои ручки и ножки.

— Ничего подобного ты не сделаешь!

— Разумеется — век галантности давно в прошлом. До свидания, детка. Будь умницей, — и он повесил трубку.

Линдолл положила трубку на рычаг и вернулась к камину. Недавно она переоделась в теплое зеленое домашнее платье, а миссис Армитидж — в бесформенный балахон из бурого вельветина с потертым меховым воротником.

— Звонил Филип, — сообщила Линдолл.

— Так я и думала.

— Он не знает, приедет ли завтра к ленчу.

Подобные неожиданности никогда не тревожили миссис Армитидж. Она кивнула и неожиданно для племянницы заявила:

— Хорошо, что Филип тебе не родственник.

Линдолл наклонилась, чтобы подложить в огонь полено; ее длинная пышная юбка вздулась колоколом. Щеки овеяло жаром. Она заметно смутилась:

— Почему?

— Да так, просто подумалось… Джоселины — прекрасные люди, бедняжка Луи была очень счастлива с отцом Филипа. Он был на редкость обаятельным мужчиной. Таковы все Джоселины — они невозможно обаятельны. Но им давным-давно нужна свежая кровь.

В этот момент в дверь позвонили.

Энн Джоселин стояла на темном крыльце и ждала, когда откроется дверь.

Такси, которое привезло ее из Клейфорда, с шумом развернулось на усыпанной гравием дорожке и укатило. Шум двигателя затих вдалеке. Энн по-прежнему стояла и ждала. Наконец она потеряла терпение и позвонила еще раз, но в ту же минуту в замке лязгнул ключ. Дверь приоткрылась, в щель выглянула молодая девушка. Обнаружив, что на пороге стоит незнакомая женщина, девушка осмелела и открыла дверь пошире.

Энн Джоселин вошла в дом.

— Сэр Филип вернулся?

Айви Фоссет заволновалась: в гости не приходят так поздно, в темноте, да еще в военное время. Но незнакомка выглядела как настоящая леди и была одета в роскошную шубку. Уставившись на шубку во все глаза, Айви ответила:

— Нет, мэм, еще нет.

Незнакомая леди решительно прошла мимо девушки.

— Тогда кто же дома? Кто подошел сегодня утром к телефону?

— Здесь миссис Армитидж и мисс Линдолл, мисс Линдолл Армитидж. Наверное, она и взяла трубку.

— Где они? В большой гостиной? Нет, докладывать обо мне не надо.

Изумленно приоткрыв рот, Айви долго смотрела вслед незнакомке.

— Прошагала мимо меня, будто я пустое место! — сообщила она в кухне, заслужив укоризненный взгляд пожилой кухарки миссис Рамидж.

— Надо было спросить ее фамилию.

Айви встряхнула головой.

— Да она просто не дала мне рта открыть!

Энн пересекла холл. Большая гостиная располагалась в глубине дома, дверь из нее открывалась на террасу. Эта комната, отделанная белыми панелями, называлась «большой гостиной» еще со времен доброй королевы Анны. Первая Энн Джоселин приходилась ей крестницей.

Взявшись за дверную ручку, Энн помедлила минуту, расстегнула шубку и распахнула ее, чтобы было видно голубое платье. Ее сердце торопливо заколотилось — не каждый день воскресаешь из мертвых. Пожалуй, это к лучшему, что она не застала Филипа. Открыв дверь, Энн застыла на пороге.

Люстра под потолком, задернутые голубые шторы на окнах, пылающий в камине огонь, «Времена года» на каминной полке, а над статуэтками — портрет девушки в шубке. Энн устремила на портрет внимательный, придирчивый взгляд, словно на свое отражение в зеркале. И действительно, он мог бы быть ее отражением.

В комнате сидели две женщины. Справа от камина расположилась Милли Армитидж с газетой на коленях, вторая газета валялась на синем ковре у ее ног. Неряшливая, назойливая особа, она всегда относилась к Энн неприязненно. И вот теперь она чувствует себя здесь как дома. Не слишком ли она поторопилась? Ничего, теперь все изменится. На ковре у камина свернулась клубочком эта девчонка Линдолл, держа на коленях книгу.

Газета зашуршала, вдруг придавленная ладонью Милли Армитидж, книга выскользнула из рук и упала на меховой белый коврик у камина. Линдолл порывисто вскочила, оправляя складки длинной зеленой юбки, схватилась за подлокотник свободного кресла и прислонилась к нему. Ее глаза потемнели, стали огромными, вся кровь отхлынула от лица. Глядя в дверной проем, Лин видела перед собой Энн Джоселин, будто сошедшую с портрета, который висел за спиной Лин — Энн с непокрытой головой, золотистыми локонами, нежным овальным лицом, в жемчужном ожерелье поверх тонкого голубого платья под распахнутой шубкой.

В тот же миг Милли Армитидж ахнула. Сама Лин стояла не дыша. Время замерло, пока она смотрела на Энн. Внезапно в голове Лин мелькнула непрошеная мысль: «А на портрете Эмори она гораздо лучше». Вспоминая об этой случайной мысли позднее, Лин испытала шок. Кто смог бы сохранить красоту и свежесть, несмотря на три года лишений, страданий и бедствий? Чувства нахлынули потоком, мешая осознать что-либо, кроме двух вещей: перед ней Энн, она жива. Со сдавленным криком Лин сорвалась с места, Энн раскрыла объятия. Через мгновение Линдолл уже обнимала ее, без конца повторяла ее имя, а по ее щекам струились слезы.

— Энн, Энн, Энн! А мы думали, ты погибла!

— Одно время я и сама так думала.

Вдвоем они прошли по комнате.

— Тетя Милли, как я рада вас видеть! Боже мой, как славно очутиться здесь!

Милли Армитидж покорно позволила обнять ее. Борясь со шквалом противоречивых чувств, она запечатлела поцелуй на щеке, которая за три года заметно похудела и теперь была накрашена ярче, чем в былые времена. Милли не могла припомнить, обнимала ли Энн ее когда-нибудь раньше. Обычно они ограничивались вежливым поцелуем в щеку. Отступив с мимолетным чувством облегчения, Милли принялась подыскивать слова. Не то чтобы ей было нечего сказать, но даже потрясение не помешало ей осознать, что сейчас лучше держать язык за зубами. Любое ее слово может повредить Филипу. Милли внутренне поежилась, предчувствуя катастрофу. Три с половиной года — долгий срок. Все это время Энн считали умершей. А она вернулась. Как это ужасно — вернуться и узнать, что больше ты никому не нужна. «Живые сомкнули ряды» — чьи это слова? Они справедливы, так положено. В годы лишений особенно ценится все, что напоминает о домашнем тепле и уюте. «Черт, зачем она вернулась?»

Тем временем Линдолл восклицала:

— Энн, дорогая! Как чудесно, что ты жива!

Миссис Армитидж вспомнила о своих хороших манерах и исполнилась мрачной решимости вести себя, как подобает леди.

Глава 4

На следующий день Филип Джоселин вернулся домой к четырем часам. В холле его перехватила Милли Армитидж.

— Филип, иди сюда. Нам надо поговорить.

— В чем дело?

Взяв Филипа под руку, Милли увела его в кабинет, удобно расположенный в противоположном от гостиной крыле дома. Подобно большинству комнат, кабинет носил условное название, но вдоль его стен выстроились шкафы с книгами. Здесь было уютно, ржаво-красные шторы и глубокие кожаные кресла придавали кабинету жилой вид.

Прикрыв за собой дверь, Филип с любопытством перевел взгляд на тетю Милли. Он был искренне привязан к ней, но хотел, чтобы она скорее перешла к делу. Случилось что-то серьезное, а тетя Милли, вместо того чтобы заявить об этом напрямик, мялась в нерешительности.

— Мы пытались дозвониться до тебя, но нам сказали, что ты уже покинул клуб.

— Да, Блэкетт пригласил меня к себе. А в чем дело? Где Лин? С ней ничего не случилось?

— Нет.

Милли Армитидж мысленно обратилась к самой себе: «Видишь, он первым делом вспомнил о ней. Он к ней привязан, и эта привязанность крепнет с каждым днем. Но что теперь в ней толку? Все-таки я грешница… О, господи, какая путаница!»

— Тетя Милли, в чем дело? Кто-нибудь умер?

Миссис Армитидж с трудом удержалась, чтобы не ответить: «Гораздо хуже!» Взяв себя в руки, она молча покачала головой.

Уже не скрывая нетерпения, Филип продолжал допытываться:

— Тогда что же стряслось?

Милли Армитидж выпалила на одном дыхании:

— Энн вернулась.

Они стояли у письменного стола, Филип держал в руках снятые пальто и шляпу. У него, светловолосого и рослого, как все Джоселины, черты лица были более резкими, глаза имели тот же оттенок, что и у Энн, брови были не изогнутыми, а словно надломленными на изгибе, волосы выгорели под тунисским солнцем. Помолчав минуту, он бросил шляпу на стул, повесил пальто на его спинку и негромко спросил:

— Ты не могла бы повторить еще раз?

Милли Армитидж держалась из последних сил. Выслушав просьбу Филипа, она произнесла с расстановкой, будто втолковывая что-то ребенку:

— Энн вернулась.

— Я все слышал, просто хотел убедиться. И что же это означает?

— Филип, не надо! Я ничего не смогу объяснить, если ты будешь так себя вести.

Его надломленные брови взлетели вверх.

— Как именно?

— Негуманно. Она жива… она вернулась… и она здесь!

Впервые за все время разговора в его голосе послышался металл.

— Ты сошла с ума?

— Пока нет, но всякое может случиться.

Он тихо произнес:

— Энн умерла. Почему ты вдруг решила, что она жива?

— Я видела ее своими глазами. Она приехала вчера вечером. Она здесь, сейчас она в большой гостиной вместе с Линдолл.

— Чепуха!

— Филип, если ты сейчас же не перестанешь мучать меня, я разрыдаюсь! Говорю тебе, она жива! Она в гостиной вместе с Линдолл.

— А я повторяю, что видел, как она умерла и как ее похоронили.

Милли Армитидж невольно содрогнулась и сердито спросила:

— Что толку повторять одно и то же?

— Ты хочешь сказать, я тебя обманываю?

— Энн в гостиной вместе с Линдолл.

Филип направился к двери.

— В таком случае составим им компанию.

— Постой! Так не пойдет. Сначала дай мне договорить. Вчера утром кто-то звонил нам. Помнишь, Лин сказала тебе об этом по телефону?

— И что же?

— Это была Энн. Ее только что переправили в Англию на рыболовном судне. Когда она звонила, она не назвала своего имени — только спросила, дома ли ты. А вчера вечером в половине девятого она приехала сюда. Потрясение было невероятным. Неудивительно, что ты мне не веришь. Лин как раз смотрела на портрет Энн, и вдруг открылась дверь и она застыла на пороге, словно сошла с картины — голубое платье, жемчуга, шубка. Да, мы были ошеломлены!

Филип открыл дверь.

— Энн умерла, тетя Милли. Пожалуй, пора побывать в гостиной и посмотреть, с кем там Лин.

Через холл они прошли молча. Филип сам открыл дверь гостиной и вошел в нее. Первой он увидел Линдолл. Она сидела на подлокотнике массивного кресла, стоящего слева от камина. Лин вскочила, и Филип заметил в кресле голубое платье с портрета, вечерний туалет Энн Джоселин, жемчужное ожерелье Энн Джоселин, вьющиеся золотистые волосы Энн Джоселин, овальное лицо, темно-серые глаза, тонкие дуги бровей. Впоследствии никто из присутствующих не мог вспомнить, долго ли Филип простоял молча. Наконец он выступил вперед и негромко, многозначительно произнес:

— На редкость продуманная сцена. Ваш макияж и выдержка достойны всяческих похвал, мисс Джойс.

Глава 5

Она поднялась с кресла и встала лицом к нему.

— Филип!

Он коротко кивнул.

— Да, я Филип. Но вы не Энн — по крайней мере, не Энн Джоселин. Полагаю, крещеное имя Энни Джойс — Энн.

— Филип!

— На что вы рассчитываете? Позвольте спросить, почему вы решили, что подобный обман сойдет вам с рук? Оригинальная выходка. Вероятно, вы думали, что я за границей или числюсь пропавшим без вести, чем вы наверняка не преминули бы воспользоваться. Да, вам удалось бы провести Лин и тетю Милли, но не меня, и я объясню почему. Когда Энн ранили, я сам отнес ее в лодку, где она и умерла. Ее тело я привез на родину.

Она не сводила глаз с его лица.

— Ты привез домой труп Энни Джойс. И похоронил Энни Джойс.

— И зачем же я это сделал?

— Наверное, по ошибке. Ранена была Энни, но закричала я. Она опиралась на мою руку, ты ушел вперед, к лодке. Я почувствовала, как между нами пролетела пуля. Энни отпустила мою руку и упала. Я закричала. Тогда ты вернулся и подхватил ее — видимо, решил, что это я. В темноте ты вполне мог ошибиться — не знаю, не могу сказать наверняка. Было совсем темно, в нас стреляли, ты мог перепутать меня с Энни. Я думала, что ты вернешься за мной, но ты не вернулся.

Филип негромко осведомился:

— Значит, вы утверждаете, будто я бросил вас на берегу?

— Мне кажется… нет, я уверена: ты считал, что на берегу осталась Энни Джойс.

— Звучит чертовски… — спохватившись, он умолк и начал снова: — Теперь послушайте, что произошло на самом деле. Я отнес Энн в лодку. Там уже сидели другие люди — семейство Реддинг, — он повернулся лицом к Линдолл и продолжал, словно обращался к ней: — Мы с Мердоком переплыли пролив на его моторной лодке. К тому времени Тереза Джоселин уже умерла и была похоронена, деревню заняли немцы. Мердок остался в лодке, я отправился в шато. Я дал Энн и мисс Джойс полчаса, чтобы собрать самые ценные вещи. Энн сообщила, что на соседней ферме прячутся другие англичане — нельзя ли взять их с собой? Она добавила, что их приведет Пьер. Я спросил, сколько их, этих англичан, но она не смогла ответить — ей было известно только, что двое из них дети. Она послала за Пьером, доверенным лицом Терезы и ее дворецким, и он объяснил, что на ферме прячутся месье, мадам и двое их детей, сын и дочь. Ферма принадлежала его кузену, поэтому он знал об англичанах. Я согласился взять их с собой, но предупредил, что через час они должны быть на берегу. Однако они опоздали — они из тех людей, что вечно всюду опаздывают. Мы решили подождать, но к тому времени, когда Реддинги наконец появились, боши заметили нас и подняли тревогу. Я шел впереди, когда услышал крик Энн. Я вернулся за ней и отнес ее в лодку. На берегу царила кромешная тьма, выстрелы не смолкали. Я позвал Энни Джойс, но она не ответила. Мы с Мердоком бросились искать ее. Реддинги принялись звать нас. Мердок прошел мимо меня, он кого-то нес на руках, и я решил, что это мисс Джойс. Усевшись в лодку, мы пересчитали всех по головам. Нас было восемь — Мердок, я сам, мужчина, мальчик и четверо женщин. Все правильно, еще одну женщину ранило. Мы поспешили отплыть от берега. Энн так и не пришла в сознание, ее ранили в голову. Уже на полпути к дому я обнаружил, что мисс Джойс нет в лодке. Четвертой пассажиркой оказалась француженка, гувернантка Реддингов. Ее тяжело ранило в грудь. Вернуться мы не могли, да и к чему? Того, кто остался на берегу, давным-давно нашли боши. Вот и все, — он повернулся к Энн. — Именно так это произошло, мисс Джойс.

Она стояла возле каминной полки, небрежно опираясь на нее и опустив вторую руку. На пальце поблескивало платиновое обручальное кольцо, прикрытое вторым кольцом, с крупным сапфиром в окружении бриллиантов, — его Филип подарил Энн Джоселин в честь помолвки. Тоном искреннего облегчения она произнесла:

— Очень рада слышать. Все это время я страдала, не понимая, как ты мог бросить меня. На берегу осталась не Энни Джойс, а я. Представляешь, каково мне пришлось, когда ты не вернулся? Я ничего не понимала, но теперь вижу, что произошло, — в темноте ты вполне мог принять Энни за меня. Я верю, ты действительно считал, что отнес в лодку меня. Не знаю, скоро ли ты понял свою ошибку. Должно быть, нескоро, ведь было так темно. Наверное… — она осеклась, понизила голос с беспокойством спросила: — Она была… сильно изуродована?

— Нет.

— И ты не узнал ее даже утром? Видимо… что ж, это могло случиться. Мы были очень похожи. Да, скорее всего, так и было. Иначе придется поверить в то, во что мне совершенно не хочется верить.

Филип отозвался:

— Знаете, вы меня заинтриговали. Не могли бы вы объяснить подробнее? Во что вам не хочется верить?

— Лучше не будем об этом.

— Боюсь, вам придется объясниться.

До тех пор Милли Армитидж стояла в дверях, но теперь прошла в комнату и присела на подлокотник кресла, в котором обычно устраивалась. Ноги отказывались держать ее, голова раскалывалась, мебель начала расплываться перед глазами. Линдолл не шевелилась, крепко сжимая одной рукой другую. Ее лицо по-прежнему было мертвенно-бледным, в глазах застыл ужас.

Энн заговорила:

— Хорошо. Я не хотела говорить об этом, не хотела даже думать, Филип, о том, что ты похоронил Энни Джойс как Энн Джоселин только потому, что считал меня погибшей. А если бы тебе пришлось признаться, что ты бросил меня, это выглядело бы некрасиво. К тому же смерть было бы нелегко доказать. Понадобились бы годы, чтобы меня признали умершей. Искушение покончить со всем разом было слишком велико — не так ли?

Загорелое лицо Филипа стало серым, мгновенно осунулось, глаза заблистали холодно и злобно. Милли Армитидж невольно пожелала, чтобы он выругался или закричал. Ее отец и муж в минуты гнева никогда не сдерживались, и в этом было что-то домашнее, уютное. Лучше бы Филип расшумелся — вместо того чтобы хранить ледяное молчание.

Но он заговорил негромким голосом:

— Значит, вот в чем дело! Понятно. В темноте я принял Энни Джойс за Энн, а когда понял, что совершил ошибку, решил присвоить себе состояние Энн. Верно?

Она отвернулась, не выдержав его пронзительного взгляда.

— Филип, я не хотела говорить об этом… ты же знаешь… но ты вынудил меня. Что подумали бы люди, выслушав твой нелепый рассказ? Разве ты не понимаешь, что я просто пыталась помочь тебе? Не видишь, что ради нас обоих мы должны кое о чем умолчать? Произошла досадная ошибка. Думаешь, мне хочется считать иначе? Мы должны делать вид, что все вышло случайно. Мы не виделись целых три месяца, я сильно похудела от волнения, мы с Энн всегда были очень похожи, к тому же после смерти… — она невольно передернулась, — люди заметно меняются, порой до неузнаваемости. Филип, прошу тебя, не злись! Мы оба наговорили много лишнего. Но на самом деле обо всем этом я предпочла бы умолчать. Филип!

Он отступил на шаг.

— Вы не моя жена.

Милли Армитидж не выдержала — странно, что она вообще сумела так долго хранить молчание. Глядя на кольцо с сапфиром, она заметила:

— Кажется, внутри на кольце Энн была гравировка? Помнится, кто-то говорил мне об этом…

— Инициалы Э. Дж. и дата, — подтвердил Филип.

Энн сняла кольцо с сапфиром и платиновое обручальное кольцо, положила их на ладонь и подошла к Милли Армитидж.

— Э. Дж. и дата — убедитесь сами, — предложила она.

Последовала минутная пауза. Никто не шевельнулся. Линдолл казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Три человека, которых она обожала, хранили мрачное молчание. Это было не просто молчание. Комнату наполнили холод, подозрение, недоверие и ледяной гнев Филипа, пробиравший до костей. Лин хотелось убежать и спрятаться. Но от себя не убежишь, от собственных мыслей не спрячешься. От них нет спасения. Оставшись на месте, она выслушала слова Филипа:

— Собираясь во Францию, Энн оставила обручальное кольцо дома. Перед ее отъездом мы поссорились, вот она и сняла кольцо.

Энн шагнула к нему.

— А потом снова надела.

— Несомненно, вы сделали это — когда решили выдать себя за другого человека. Теперь ваша очередь объяснить, как было дело. Мою версию вы уже слышали. Думаю, и ваша давно готова. Мы слушаем вас.

— Филип… — ее голос дрогнул. Она надела кольца на палец и выпрямилась. — Хорошо, я все объясню. Тете Милли и Лин уже все известно. Меня спас Пьер. На берегу была пещера, где мы прятались, пока не кончилась стрельба. Я сильно растянула щиколотку. Немцы обшарили весь берег, но не нашли нас. Когда они ушли, мы вернулись в шато. Я насквозь промокла и продрогла, у меня начиналась простуда. К тому времени как немцы явились в шато с обыском, я уже лежала в жару. Пьер объяснил им, что я — Энни Джойс, что я прожила в замке десять лет со своей пожилой родственницей, которая недавно скончалась. Пьер сказал, что в шато жила еще одна английская леди, но она уехала, как только началась война. Меня осмотрел врач, обнаружил, что у меня двусторонняя пневмония, и запретил увозить из замка. Я долго проболела, меня не беспокоили. Когда я поправилась, меня отправили в концентрационный лагерь, но я снова заболела, и меня отпустили в замок. Вот и все. Там я жила с Пьером и его женой. К счастью, кузина Тереза всегда держала дома достаточно денег. Мы находили их повсюду — в мешочках с сушеной лавандой, в подушечках для булавок, между страницами книг, в носках туфель. Но мало-помалу деньги кончались, и я впала в отчаяние.

— Почему же вы не писали мне?

— Я боялась. Меня оставили в покое, и я не хотела привлекать к себе внимание. Потом я написала два письма, узнав от Пьера, что их можно переправить в Англию.

— И вы не удивились, узнав, что письма так и не дошли до адресата?

Она ответила ему открытым взглядом.

— Конечно нет: я знала, что шансы на успех ничтожны. А неделю назад меня предложили переправить в Англию. Мне пришлось отдать последние деньги кузины Терезы, но я думала, что игра стоит свеч. С собой я не привезла никаких вещей, кроме сумочки и пятифунтовой банкноты. От нее уже ничего не осталось, поэтому, боюсь, тебе придется снабжать меня деньгами, пока я не встречусь с мистером Кодрингтоном и не заберу у него мои деньги.

Все это Филип выслушал с холодной яростью. Эта женщина прекрасно понимала, что он не выставит ее за дверь без единого гроша. Каждый лишний час, проведенный под этой крышей, придаст ей уверенности. Если же он уедет сам… Будь он проклят, если подарит Джоселинс-Холт Энни Джойс!

Не задумываясь, он поправил:

— Деньги Энн.

Ее ответ прозвучал незамедлительно:

— Мои деньги, Филип.

Глава 6

— Весьма необычная ситуация, — пробормотал мистер Кодрингтон. — И затруднительная, чрезвычайно затруднительная. Знаете, вам было бы лучше покинуть этот дом.

Филип Джоселин усмехнулся.

— И добровольно отдать его мисс Энни Джойс? Нет, на это я не согласен.

Мистер Кодрингтон нахмурился. Его отец и он сам знали четыре поколения Джоселинов. Все они были донельзя упрямы. Филипа мистер Кодрингтон знал с тех пор, как побывал на его крестинах, любил его, но втайне считал, что второго такого же упрямца не найти. Юристы — настоящие знатоки человеческой натуры. Он отозвался:

— Судебные разбирательства, связанные с установлением личности, всегда щекотливы и деликатны, они неизменно вызывают лишнее любопытство.

— Это еще мягко сказано.

Мистер Кодрингтон помрачнел.

— Если она возбудит процесс… — она осекся и начал снова: — Знаете, лично я не смог бы присягнуть в суде, что она не Энн Джоселин.

— Вот как?

— Да, не смог бы.

— Вы думаете, она выиграет дело?

— Этого я не говорил. Возможно, перекрестного допроса она не выдержит. Короче говоря… — он пожал плечами. — Видите ли, Филип, сходство и вправду поразительное, и беда в том, что даже если мы найдем людей, знавших Энни Джойс, наверняка выяснится, что их воспоминания о ней уже потускнели. Она уехала вместе с мисс Джоселин во Францию, когда ей минуло пятнадцать, то есть одиннадцать лет назад. Незадолго до отъезда я виделся с мисс Джойс, мисс Джоселин приводила ее ко мне. Мисс Джойс была одним-двумя годами старше Энн, чуть худее, но сходство между ними все-таки имелось — тот же цвет глаз и лица, но не более того. Волосы Энни были более темными и прямыми, а у Энн — вьющимися.

— Волосы можно подкрасить и завить.

— Полагаю, это еще надо доказать.

Филип покачал головой.

— Вчера вечером тетя Милли завела осторожные расспросы, и выяснилось, что у мисс Джойс на все готов ответ. За три года лишений и болезней у нее совсем испортились волосы. Сразу после прибытия в Англию ей пришлось сделать перманент. Она сообщила, что нашла отличного парикмахера в Уэстхейвене и потратила на прическу все свои деньги до последнего гроша. А что касается оттенка волос, все белокурые девушки осветляют их. Так делала и Энн, в этом нет ничего необычного.

Мистер Кодрингтон поерзал на стуле.

— Филип, объясните мне: почему вы так убеждены, что она не Энн? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей прямо под портретом… словом, вы понимаете…

Филип Джоселин засмеялся.

— Да, она обожает стоять возле портрета Энн. Жаль, что в комнате нельзя щеголять в шубке. В ней она смотрелась бы особенно эффектно, но увы! Прочие детали воспроизведены со всей тщательностью — волосы, платье, жемчуга: она словно сошла с портрета. Но разве вы не понимаете, что это и выдает ее? Зачем Энн понадобилось бы одеваться, как на портрете четырехлетней давности? Вы когда-нибудь видели, чтобы она укладывала волосы, как на портрете? Лично я — нет, — он издал отрывистый смешок. — Так зачем ей понадобилось воспроизводить портрет Эмори, заезжать в Уэстхейвен и делать прическу? Энн не стала бы утруждать себя. Она явилась бы домой в лохмотьях, повязав волосы шарфом, как ходят десятки девушек, и ей бы и в голову не пришло, что ее примут за кого-нибудь другого. Позаботиться о платье и макияже могла лишь самозванка. С чего Энн могла бы предчувствовать, что ей не поверят? Да об этом она не задумалась бы ни на минуту!

Мистер Кодрингтон медленно кивнул.

— Логично. Но я не знаю, что скажут присяжные. Они предпочитают факты, а не психологические рассуждения.

— Вот одна из причин тому, почему я убежден, что это не Энн. Есть и другая — боюсь, ее вы тоже назовете психологическим рассуждением. Энни поразительно похожа на Энн, такой могла бы стать сама Энн, если бы прожила еще четыре года, сходство ошеломляет. Но она не Энн. Будь она настоящей Энн, она вспылила бы, услышав от меня первую же резкость. Видите ли, я не выбирал слов, а она не только не рассердилась, но и подставила мне другую щеку. Энн никогда так не поступала.

— Три с половиной года на оккупированной территории кого угодно научат выдержке.

Филип порывисто поднялся.

— Только не Энн, и не со мной! — он начал в волнении вышагивать по комнате. — Вспомните о том, в каких условиях выросли обе девушки. Энн была очаровательным, избалованным единственным ребенком богатой наследницы. В восемнадцать лет она сама унаследовала огромное состояние. Но благодаря обаянию никто не замечал, как она капризна — пока не начинал перечить ей. Я сам понял, насколько она своевольна, когда запретил ей поездку к Терезе Джоселин. Разразилась бурная ссора, но она все-таки уехала во Францию. Энн просто вскипела бы, услышав, что я называю ее Энни Джойс. Нет, это не Энн, а другая женщина — старше Энн, опытнее, сильнее духом.

— Но ведь она четыре года прожила в страхе перед немцами, Филип.

— Женщина, выдающая себя за Энн, располагает большим опытом. Вспомните, в каких условиях она выросла. Ее отцом был незаконнорожденный сын старого Эмброуза. Но если бы не стечение обстоятельств, отец признал бы его. Если бы мать Энн умерла месяцем раньше, дядя Эмброуз наверняка женился бы на своей любовнице миссис Джойс, и юный Роджер стал бы сэром Роджером. Так или иначе, старик не удосужился составить завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме обид. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Тереза попыталась навязать ее нам. Полагаю, естественная реакция родственников только усугубила обиду. Еще семь лет Энни была на побегушках у Терезы. А моя кузина Тереза отличалась неуравновешенностью, ее подопечная не понимала даже, какое положение она занимает в доме. Энни то баловали, то высмеивали, ей приходилось вечно быть настороже, думать, прежде чем открыть рот, ни в коем случае не позволять себе выказывать недовольство. Семь лет она училась распоряжаться деньгами Терезы, но Тереза оставила ее с носом. Не кажется ли вам, что к этому времени она уже решила, что с нее хватит? Такая женщина будет готова на все, лишь бы заполучить то, что якобы принадлежит ей по праву.

— Звучит убедительно. Но выдавать себя за другого человека не так-то просто. Такое случалось раньше, встречается и теперь, но самозванцы обычно терпят фиаско. В нашем случае Энни Джойс хорошо знакома с историей семьи и фамильными фотографиями. Мисс Джоселин была неутомимой сплетницей. Вероятно, она была в курсе всех семейных тайн, а что знала она, знала и мисс Джойс. Кажется, они приезжали сюда?

— Да, прогостили неделю. Тереза привезла к нам Энни Джойс. В то время я заканчивал школу, поэтому не встретился с ней, но догадываюсь, что во время этого визита Тереза превзошла сама себя. Отец злился, мачеха с трудом сводила концы с концами. Ничего не скажешь, славное было время.

— Пожалуй, и особенно тягостное для ребенка.

Филип ответил ему иронической усмешкой.

— Вот тут вы совершенно правы. Зато у нее была целая неделя, чтобы запомнить все — она впервые жила в большом доме, да еще в деревне. Помню, об этом мне рассказывала мачеха. Это вам ни о чем не говорит? Подобные впечатления обычно сохраняются надолго. Мисс Джойс совершенно непринужденно чувствовала себя и в доме, и в саду.

— Вот как?

— Это вас удивляет? А меня — ничуть. В пятнадцать лет, в том же возрасте, когда Энни Джойс приезжала сюда, я побывал в охотничьем домике Макларенсов в горах. Даже сейчас я нашел бы дорогу к нему с завязанными глазами, а ведь у меня не было случая освежить воспоминания — в отличие от Энни Джойс. Энн провела в шато три месяца. Может, тогда у Энни и возник хитроумный замысел — не знаю, но если вы помните Терезу, вы поймете, что она подробно расспрашивала Энн обо всем.

Мистер Кодрингтон кивнул.

— Да, положение Энни Джойс лучше, чем у большинства самозванцев, ей известны многие подробности. Судя по всему, ей досталась шубка Энн, вечернее платье, жемчуга, обручальное кольцо и кольцо, подаренное в честь помолвки, паспорт и удостоверение личности. Чем вы можете это объяснить?

Филип продолжал вышагивать по кабинету.

— Перед отъездом я велел им собрать все самое ценное. Энн отправилась на берег с сумочкой, с которой явилась сюда Энни Джойс. Эту сумочку ей подарили на свадьбу. Должно быть, документы и драгоценности лежали в ней. Кто-то из них нес шубку — не помню, кто именно.

— Очень жаль, — сухо отозвался мистер Кодрингтон.

Филип круто обернулся к нему.

— Послушайте, если бы я лгал, я бы сказал, что шубку несла Энн, верно? Но я просто не помню! Мне вспоминается только, что когда я отнес Энн в лодку, шубки при ней не было. Если Пьер и Энни нашли ее, то наверняка забрали с собой в шато. Энни твердит, что замерзла — значит, она могла надеть шубку. Пьер нес пару чемоданов. Не знаю, что с ними стало. Тьма стояла кромешная, боши стреляли в нас. Энн сразу ранили. Должно быть, Энни подняла упавшую сумочку или же несла ее с самого начала — точно не знаю.

— Понятно. Значит, доказательств нет. Все могло произойти как угодно. А как насчет почерка?

Филип мрачно напомнил:

— Она училась писать почерком Энн три с половиной года и, по-моему, достигла удивительных успехов. Что скажут эксперты, не знаю.

— Присяжные недолюбливают экспертов.

Филип кивнул.

— Мне всегда казалось, что даже эксперты сомневаются в правильности своих заключений.

— Технические подробности присяжных не интересуют.

Филип подошел к письменному столу и присел на край.

— Ради бога, не будем о присяжных! Эта женщина — не Энн, и мы должны заставить ее сознаться в этом. Она Энни Джойс, значит, она имеет право получить тридцать тысяч фунтов Терезы Джоселин — так и объясните ей. Я говорил Энн, что эти деньги ей не принадлежат, а после смерти Энн сказал вам, что оставлю их себе лишь в том случае, если удостоверюсь, что Энни Джойс мертва. Но она жива, она сидит в большой гостиной вместе с Линдолл. Наверное, перебирают фотографии тети Милли, — мистер Кодрингтон невольно ахнул, и Филип усмехнулся. — Этим делом они занялись еще вчера вечером. Просьба была высказана как нельзя более тактично. «Тетя Милли, дорогая, у вас не сохранилось каких-нибудь снимков?.. Вот как? О, покажите их мне! Вы не представляете, как я соскучилась по знакомым лицам!» Даже если она видит их впервые, будьте уверены: вскоре она запомнит все до единого.

Мистер Кодрингтон не стал скрывать недовольство:

— Почему вы допустили такое? Вы совершили ошибку.

Филип пожал плечами.

— Многое свершилось еще до моего приезда. Лин ходит за ней по пятам, как собачонка. Думает, что я… — его голос изменился, понизился до еле уловимого шепота. — Не знаю, что она думает.

Мистер Кодрингтон забарабанил пальцами по колену.

— Миссис Армитидж следовало бы проявить больше благоразумия.

Филип поднялся и направился к двери.

— Не вините тетю Милли: до моего возвращения они с Лин ни в чем не сомневались. А теперь тетя Милли потрясена — по крайней мере, я на это рассчитываю. Но Лин… — он снова вернулся к столу. — Мы отвлеклись. Я хочу, чтобы вы зашли в гостиную и сообщили Энни: она сможет получить тридцать тысяч Терезы, как только подпишет расписку именем Энни Джойс.

Глава 7

Линдолл вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. На миг ее охватило облегчение, иллюзорное чувство успешного бегства. Но тут же Филип вышел за ней, взял ее за руку и широким шагом повел прочь.

Впустив Лин в кабинет, он вошел следом, захлопнул дверь и прислонился к ней.

— Значит, и ты туда же! Что за игру ты затеяла?

— Не понимаю…

— Ты выставляешь себя на посмешище!

Роковые слова чуть не сорвались с ее губ. Ужаснувшись им, Лин побледнела еще сильнее, чем прежде, — потому что чуть не выпалила: «Если бы так!» Филип заявил, что она выставляет себя на посмешище, а она чуть не пожалела вслух о том, что он ошибся. И это означало бы одно: ее раздосадовало возвращение Энн. Но об этом Лин не позволяла себе думать.

Филип смерил ее взглядом, и Лин показалось, что она уловила в нем пренебрежение.

— Глупышка! Ты сдерживаешься в пику мне, это ясно. Но зачем ты это затеяла?

Она стояла перед ним, как провинившийся ребенок.

— А что такого я натворила?

Он рассмеялся.

— Гораздо важнее то, чего ты не сделала. Если она и не знала чего-то, ты приложила все усилия, чтобы просветить ее, не так ли?

— Ты имеешь в виду фотографии? — медленно и встревожено уточнила она.

Филип взял ее за запястья.

— Посмотри мне в глаза! Эта женщина — не Энн. Энн умерла. Нет, не отворачивайся! Почему ты решила, что она Энн? — он крепче сжал пальцы. — Ты и вправду так считаешь?

Она смотрела на него во все глаза, но не знала, что ответить. Филип отпустил ее руки и со смехом попятился.

— Значит, ты ни в чем не уверена? Ты молчишь? Растеряла все слова? Но будь ты уверена в своей правоте, ты открыто заявила бы о ней. Хочешь, я помогу тебе, объясню, как все было? — Он сунул руки в карманы и прислонился спиной к двери. — Сначала ты ей поверила, тебе и в голову не пришло усомниться. «О, какая радость! Энн жива, все это время она была жива!»

Лин выдержала его взгляд и подтвердила:

— Да…

— А потом первая вспышка радости угасла, верно? — он прищурился, впиваясь в нее взглядом. — Да, тебе стало не до веселья. Тебе пришлось притворяться, делать над собой усилия, выполняя ее просьбы.

— Да… — хотела повторить Лин, но ее бледные губы не шевельнулись. Понимая, что ее выдают глаза, она поспешно отвела взгляд.

— Если бы я не любил тебя всем сердцем, я отвесил бы тебе затрещину!

И без того мертвенно-бледное лицо Лин стало совсем белым. Мышцы напряглись, лицо осунулось. Она взялась одной рукой за другую и крепко стиснула пальцы.

— Так нельзя… — еле выговорила она.

Только человек с острым слухом сумел бы разобрать ее слова. К счастью, Филип прекрасно их расслышал.

— Что нельзя? — уточнил он и продолжал, видя, как ее глаза наполняются скорбью и упреком. — Нельзя любить тебя или давать затрещины?

— Ты же знаешь…

На его лице вспыхнула краткая улыбка и вновь погасла. Всего на миг постороннему наблюдателю представился случай увидеть, какими обаятельными могут быть мужчины рода Джоселин. Резкие очертания губ смягчились, искренний блеск преобразил глаза. Но перемена была мимолетной. Прежде чем Линдолл успела немного успокоиться, Филип продолжал:

— Ты права, я сам знаю. Я не должен любить тебя — потому что Энни Джойс разыграла комедию, выдавая себя за Энн. Так ведь?

— Нет. Все дело в том, что Энн… Энн — твоя жена, — на этот раз ответ прозвучал громче, но губы по-прежнему едва шевелились.

Ледяным, раздраженным тоном Филип отозвался:

— Эта женщина вовсе не Энн, и уж конечно, не моя жена! Думаешь, я не узнал бы ее? Нельзя прожить с женщиной целый год и спутать ее с другой. Мы с Энн прекрасно знали друг друга и с каждой ссорой узнавали еще лучше. А эта особа знакома со мной не более, чем я — с ней. Мы никогда не встречались, мы совершенно чужие люди.

Глаза Линдолл наполнились болью. В них что-то шевельнулось — какая-то мысль или чувство раскаяния, но его тут же поглотила боль.

— Тебе нравится роль мученицы? — резко, почти оскорбительно продолжал Филип. — Ну конечно: я люблю тебя, а Энн жива. Она разлучит нас, поэтому ты и считаешь Энни Джойс моей женой. Нам нестерпимо больно, и ты готова на все, лишь бы мы расстались. Думаешь, я соглашусь? Ни за что! — Он протянул руку. — Иди сюда.

Она шагнула вперед, его ладонь легла на ее плечо.

— Думаешь, я не понимаю, что с тобой творится? Сначала ты была абсолютно уверена, что она — Энн. Но потом, засомневавшись, ты принялась винить себя, убеждать, что с твоей стороны сомневаться несправедливо и непорядочно. Затем ты пришла к выводу, что сомневаешься потому, что не хочешь, чтобы Энн оказалась живой — и конечно, ты принялась всеми силами уверять ее и всех остальных, что ты очень рада! Не знаю, что ты успела натворить — но, думаю, натворила немало. Надеюсь, впредь ты не станешь так поступать: ты не умеешь лгать, мне не составит труда разоблачить тебя, — он притянул Лин к себе и обнял за плечи.

Она испустила прерывистый вздох.

— Неужели я навредила нам?

— Видимо, да.

— Прости, я не хотела…

— Детка, зло совершают не только умышленно, но и по велению сердца.

— Ты несносен.

— Само собой.

— Филип, но что же я все-таки натворила?

— Это нам еще предстоит выяснить — или, если выражаться по-французски, qui vivra verra [1]. Очевидно, ты сообщила ей немало подробностей, о которых она должна была знать, но не знала, и не узнала бы, если бы не твоя помощь.

— Каких подробностей?

— Касающихся нашей семьи и соседей. Многое она знала от Терезы, но кое-что могла забыть, а ты невольно воскресила ее воспоминания.

Линдолл заерзала в кольце его рук.

— Филип, это несправедливо. Посуди сам: вернувшись после длительного отсутствия, Энн не могла не начать расспрашивать о родных и знакомых. Ей наверняка было бы интересно узнать, как они живут, где они и так далее.

— Смотря как она завела эти расспросы. Это я предпочел бы узнать от тебя. Несомненно, она действовала очень ловко. Она гораздо умнее Энн — Энн не отличалась хитростью и умом. Она знала, чего хочет, и добивалась своего, а в противном случае закатывала сцену. Словом, она действовала честно и открыто, прибегать к уловкам ей не приходилось — в отличие от Энни Джойс. А Энни всю жизнь была вынуждена хитрить и изворачиваться, притом довольно часто. Ну а теперь расскажи, как она выспрашивала о соседях.

Линдолл прикусила губу.

— Филип, твоя просьба звучит оскорбительно. По-моему, все выглядело вполне естественно. Она спросила, много ли в округе пустующих домов — разве Энн не поинтересовалась бы этим? Потом спросила, кто из соседей погиб на войне, как живут остальные — такие же вопросы могли возникнуть и у Энн.

— А потом речь зашла об альбомах с фотографиями?

— Филип, все опять-таки вышло само собой. Она поинтересовалась, — почему меня не призвали на службу, и я ответила, что числюсь в женской вспомогательной службе ВМС, но сейчас нахожусь в отпуске по болезни. Она заявила, что хотела бы увидеть меня в форме и спросила, занимается ли тетя Милли фотографией, как прежде. Я ответила, что да, когда у нее появляется пленка. Как видишь…

Филип уже все понял: молоко безнадежно пролито. Оплакивать потерю бесполезно.

Линдолл вскинула голову и заглянула ему в глаза.

— Филип…

— Что?

— Знаешь, Филип…

— Что еще ты натворила?

— Больше ничего. Но напрасно ты думаешь, что я во всем согласна с тобой. Ей известно то, что могла знать только Энн.

Филип иронически приподнял брови.

— Жаль, что ты не имела удовольствия знать мою кузину Терезу. Уверяю, она совала нос куда только можно и смаковала сплетни, а Энни Джойс прожила с ней целых семь лет.

Линдолл покачала головой — казалось, она пытается прогнать какие-то мысли.

— Похоже, ты уже все решил, и совершенно напрасно. Филип, мне придется пойти другим путем — кто-то же должен проявить беспристрастность. Меня не покидают мысли об Энн — я так ее любила! Я думала, она вернулась. Если это не она, значит, с нами сыграли чудовищную, жестокую шутку. А если все-таки это она, настоящая Энн — что же мы делаем? Как мы приняли ее? Эти мысли не дают мне покоя. Представь, каково вернуться домой и узнать, что ты никому не нужна, даже собственному мужу — худшего положения невозможно вообразить! Об этом я думаю каждую минуту.

Филип отстранился.

— Перестань казнить себя. Эта женщина — не Энн.

Глава 8

Беседа с мистером Кодрингтоном приняла совсем не тот оборот, какой планировал Филип. Предложение тридцати тысяч фунтов покойной мисс Терезы Джоселин было отвергнуто с легкой улыбкой, словно сандвич с огурцом.

— Дорогой мистер Кодрингтон, как можно! Это же нарушение закона. Я не могу подписаться именем бедняжки Энни…

— Но Филип не собирался оставлять эти деньги себе… — мистер Кодрингтон осекся: ему следовало бы сказать «сэр Филип», что он и сделал бы в разговоре с Энни Джойс. Однако ему не верилось, что он беседует с Энни Джойс, зато он был готов поверить, что перед ним Энн Джоселин.

Она сидела рядом с ним у камина, протянув к огню длинные стройные ноги и откинув завитую голову на голубую подушку оттенка ее платья — весьма приятное зрелище, смягченное легким дымком сигареты. Она держала сигарету на отлете, поставив локоть на подлокотник кресла и улыбаясь.

— Нет, Филип считал, что я не должна брать эти деньги себе — из-за них мы и поссорились. Знаете, по-моему, он до сих пор сердится на меня из-за того случая. Мы оба вспылили, заявили, что напрасно поженились… — она повела в воздухе сигаретой, — и тому подобное. Конечно, он был прав: кузина Тереза не имела никаких оснований завещать состояние мне после того, как она чуть ли не удочерила Энни. И я не приняла бы наследство, мистер Кодрингтон, я бы отказалась, но тут вмешался Филип, наговорил резкостей, и этого я не стерпела. Пусть бы отказывался от собственного наследства! — она усмехнулась. — Филип допустил вопиющую бестактность, я не выдержала, мы поссорились, и я умчалась во Францию. Но я давно обо всем забыла — в отличие от Филипа. Не понимаю, почему он принял меня за Энни Джойс. Это же нелепо! Он просто не может пересилить себя и совладать с собственным упрямством — вы же знаете, какие упрямцы эти Джоселины.

С каждой минутой уверенность мистера Кодрингтона росла. Перемены, которые он заметил, выглядели вполне естественно, если вспомнить обстоятельства последних лет. С этой женщиной он не виделся целых четыре года. Она слегка постарела, похудела, словно недавно перенесла тяжелую болезнь, стала более манерной, приобрела иностранные замашки. Но ведь она жила среди иностранцев! Ничего подозрительного во всем этом мистер Кодрингтон не заметил.

— Чего же вы хотите? — спросил он.

Она поднесла сигарету к губам, неторопливо затянулась и выпустила облачко дыма. Переведя взгляд на огонь в камине, она ответила:

— Примирения.

— Боюсь, добиться его будет нелегко.

— Понимаю. Но ничего другого мне не нужно. Я просто обязана попытаться спасти наш брак. Если Филип женился на мне, значит, я была ему небезразлична; вместе мы были счастливы. С тех пор я многому научилась — и прежде всего сдержанности. Полагаю, именно мою сдержанность он упомянул в разговоре с вами, уверяя, что я Энни Джойс. Видите ли, находясь в оккупированной немцами Франции, я просто не могла позволить себе оставаться вспыльчивой — иначе меня давно не было бы в живых. Так и передайте Филипу, — она наклонилась к мистеру Кодрингтону, держа на весу сигарету. — Мистер Кодрингтон, помогите нам. Филип злится потому, что я вернулась. Он воображает, что влюблен в Линдолл, а я ему не нужна. Но я хочу сохранить наш брак, если такое возможно. Вы мне поможете?

Он промолчал, только приподнял ладонь и снова уронил ее на колено. Слова собеседницы по-настоящему растрогали его.

Спустя минуту она заговорила совсем другим тоном:

— Мистер Кодрингтон, что же мне делать? У меня нет ни гроша. Подписать расписку я не могу, но может быть, вы выдадите мне небольшую сумму? Ведь эти деньги в любом случае принадлежат мне.

— К сожалению, не совсем так.

— Что же будет дальше? Как все это странно… Ничего подобного я и представить себе не могла, я совершенно не знаю, как мне быть. Могу ли я предпринять какие-нибудь юридические действия?

— Вы можете возбудить против Филипа судебный процесс по поводу собственности Энн Джоселин.

На ее лице отразилось смятение.

— Нет, этого я не сделаю.

Он пристально всматривался в ее лицо.

— Кроме того, Филип может возбудить процесс против вас — по поводу жемчужного ожерелья и других драгоценностей, принадлежавших его жене. В любом случае исход дела зависит от того, сумеете ли вы доказать, что вы и есть Энн Джоселин.

Она нахмурилась еще сильнее и затянулась сигаретой.

— Неужели Филип решится на это?

— Может быть.

— Какой ужас! Процессом заинтересуются газеты. Этого мы не можем допустить! Я думала…

— Да? Что же вы думали?

— Я… мистер Кодрингтон, нельзя ли все уладить в частном порядке? Это было бы предпочтительнее. Мы могли бы собрать всех родственников и предоставить им возможность принять решение. Устроить нечто вроде семейного совета, как во Франции.

— Такое решение не будет иметь юридической силы.

У нее раскраснелись щеки. В приливе воодушевления она заметно похорошела.

— Но если мы сумеем договориться, юридического решения не понадобится. Вам ведь незачем обращаться в суд, чтобы доказать, что вы и есть мистер Кодрингтон. Вся беда в том, что Филип продолжает твердить, будто я не его жена.

Вскинув руку, мистер Кодрингтон остановил ее:

— Подождите минутку! По закону Энн Джоселин мертва. Даже если Филип признает вас, понадобятся некоторые формальности…

Она живо перебила его:

— Об этом позаботитесь вы. Так мы избежим и суда, и огласки. Просто всем станет известно, что меня по ошибке считали погибшей, а я осталась жива.

— Да, если Филип признает вас и больше ни у кого не возникнет вопросов.

— А у кого они могли бы возникнуть? — торопливо спросила она.

— У ближайшего родственника Филипа, наследника титула и поместья.

— Значит, у Перри Джоселина. Думаете, он станет протестовать?

— Я понятия не имею, как он поведет себя. Все зависит от того, поверит ли он, что вы Энн, — мистер Кодрингтон был почти уверен, что Перри не станет поднимать шум, но поручиться за него не мог.

Она с беспокойством продолжала расспросы:

— А где он сейчас? С ним можно связаться? Он не за границей?

— Нет, кажется, где-то в окрестностях Лондона. Два года назад он женился на американке. Как видите, в этом деле у него есть свой интерес.

Она кивнула.

— Понимаю… Перри было бы выгодно, если бы Филип не был женат или расстался с женой.

Мистер Кодрингтон сухо отозвался:

— Но я не представляю, как у Перри могут возникнуть подобные мысли.

— А, вот вы о чем… — она грациозно повела сигаретой и рассмеялась. — Я думала, мы имеем в виду юридическую точку зрения. Оставим покамест в покое личные интересы. Давайте устроим семейный совет. Соберем всех родных — Перри, его жену, всех прочих, и спросим, согласны ли они признать меня. Если они согласятся, вопрос исчерпан. Филипу придется перестать упрямиться, потому что ему одному никто не поверит. Но если родные примут сторону Филипа… ну что ж, тогда мне придется убраться восвояси и назваться чужим именем. Но я не стану подписываться именем Энни Джойс, поскольку я — Энн Джоселин, и этого имени у меня никто не отнимет! — В ее прекрасных глазах вспыхнул горделивый блеск.

Мистер Кодрингтон восхищенно и одобрительно кивнул. В эту минуту он окончательно уверовал, что перед ним Энн, которая повзрослела и превратилась из очаровательной своевольной девушки в не менее очаровательную женщину.

После минутной паузы она продолжала, слегка понизив голос:

— Мистер Кодрингтон, так вы поможете мне? Мне нужен всего лишь шанс сохранить наш брак. Если дело дойдет до суда, между мной и Филипом все будет кончено. Каким бы ни стал исход дела, примириться мы уже не сумеем. Он слишком гордый… — она осеклась и прикусила губу.

Мистер Кодрингтон мысленно согласился с ней: все Джоселины — неисправимые гордецы. Он представил себе заголовки в газетах, уязвляющие фамильную гордость Филипа Джоселина, промолчал, но едва заметно кивнул.

Она продолжала:

— Скандал станет для нас роковым ударом. Вот почему я ни за что не решусь подать на него в суд, даже если он выгонит меня из дома без гроша. Обязательно скажите ему об этом. Пусть не считает, что я загнала его в угол, угрожая пистолетом. Объясните, что ни при каких обстоятельствах я не стану возбуждать против него дело. И я надеюсь, что он последует моему примеру. Но семейный совет — совсем другое дело: мы будем избавлены и от огласки, и от посторонних. Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы развеять сомнения Филипа. Не понимаю, почему он мне не верит, но постараюсь переубедить его. Если родственники встанут на мою сторону, я хочу остаться здесь. Я не прошу Филипа и впредь быть моим мужем, но хочу, чтобы мы жили под одной крышей — так, будто ничего не произошло. Если он переселится в город, я последую за ним. Мне необходим шанс наладить отношения. Знаю, это будет нелегко, но лишать меня этого шанса несправедливо. Если за шесть месяцев я ничего не добьюсь, я предоставлю ему полную свободу. Если уж на то пошло, я разрешу вам распорядиться деньгами так, как вы сочтете нужным. Но до тех пор мне необходимы хоть какие-нибудь средства, верно? Вы поговорите об этом с Филипом? — Внезапно она рассмеялась. — Глупо, конечно, но сейчас я нищая — мне не на что купить даже пачку сигарет!

Глава 9

— Свое мнение я оставил при себе, — сообщил мистер Кодрингтон.

— Вы хотите сказать, что не стали высказывать свое мнение при ней, — предельно сухо уточнил Филип. — Но мне вы ясно дали понять, что у меня нет никаких шансов.

— Этого я не говорил. Просто я хочу указать вам не неоспоримые преимущества решения дела в частном порядке. Подобные процессы обычно привлекают пристальное внимание, нежелательное для заинтересованных сторон. По-моему, в Англии нет ни одной другой семьи, которая нуждалась бы в подобной огласке меньше, чем ваша.

— Я не намерен признавать Энни Джойс своей женой только ради того, чтобы мое имя не попало в газеты.

— Разумеется. Но повторяю: альтернатив не существует. По поводу предложения созвать семейный совет я промолчал, но полагаю, что вам следует обдумать его. У этого плана есть немало преимуществ, помимо очевидного — возможности избежать огласки. Такое частное расследование можно провести немедленно, тем самым лишив самозванку шанса собрать сведения и выиграть. Кроме того, на семейном совете не действуют судебные правила, требующие представления доказательств. Каждый из присутствующих имеет право задать ей любой вопрос, и если Энн не только согласна, но и охотно готова подвергнуться этому испытанию…

— Энн? — бесстрастно перебил Филип.

— Дорогой мой Филип, как же мне называть ее? Ведь если уж на то пошло, обеих девушек звали Энн, — отозвался мистер Кодрингтон, выказывая несвойственную ему горячность, но тут же опомнился: — Не подумайте, что я на ее стороне. Я сочувствую вам, и настолько, что порой мне трудно сдерживаться. Я хотел бы попросить у вас разрешения обсудить положение с Трентом. Вы с ним еще не встречались? Он стал нашим партнером незадолго до войны. Он состоит в родстве со старым Сазерлендом, который во времена моего отца был старшим партнером. Родство, конечно, дальнее, но мы только рады сохранить давние связи, — стараясь развеять неловкость, он продолжал рассказывать про Пелема Трента: — На редкость способный работник, мне с ним повезло. Ему еще нет и сорока лет, он служит в пожарной охране, поэтому его не призвали в армию. Разумеется, в конторе он появляется раз в три дня, после трех суток, проведенных на дежурстве, но это гораздо лучше, чем ничего. Буду рад, если вы разрешите мне поговорить с ним. Трент — на редкость умный и здравомыслящий юрист. И к тому же славный малый. Миссис Армитидж и Линдолл познакомились с ним, когда побывали в городе незадолго до вашего возвращения на родину. Линдолл унаследовала несколько сотен фунтов от одной кузины со стороны Армитиджей, и Трент мгновенно уладил все дело.

— Можете рассказать ему все, что хотите, — устало отмахнулся Филип. — Если обо всем узнают только ваши партнеры, будем считать, что нам несказанно повезло.

Мистер Кодрингтон многозначительно посмотрел на него.

— Я как раз собирался указать вам на это обстоятельство. Уладив разногласия на семейном совете, мы сумеем избежать нежелательной огласки. Посудите сами, можете ли вы сейчас позволить себе стать участником шумного скандала? Вы только что получили новую работу. Разве сотрудникам военного министерства позволено привлекать к себе внимание широкой публики?

Он сокрушенно покачал головой и продолжал обычным сдержанным тоном:

— Полагаю, именно так нам и следует поступить. Когда возникают подобные затруднения, родственники оказываются более мудрыми и беспристрастными, нежели присяжные. Им известны все подробности семейной истории, и если она допустит ошибку, это не ускользнет от их внимания. А если она выдержит расспросы родственников, значит, и присяжные вынесут вердикт в ее пользу.

Филип молча принялся вышагивать по комнате. Остановившись у письменного стола, он прислонился к нему и заявил:

— Я согласен на семейный совет. У Перри есть свои интересы, ему важно знать, действительно ли эта женщина та, за кого себя выдает. Он должен быть в курсе дела. Они с женой наверняка приедут. Затем тетя Милли, сестра Терезы Инес… какого черта кузина Мод дала этим двум несносным женщинам испанские имена?

— Назло вашему отцу, — подсказал мистер Кодрингтон.

— И она оказалась пророчицей: обе стали обузой для всей семьи. Но все-таки Инес лучше пригласить.

— Если этого не сделать, от нее можно ждать любых неприятностей.

— И, конечно, дядю Томаса… и, пожалуй, тетю Эммелин.

Мистер Кодрингтон осторожно вставил:

— Миссис Джоселин наверняка пожелает присутствовать на семейном совете.

Филип коротко усмехнулся.

— Да, ее ничто не остановит! Вот, собственно, и все. Арчи и Джим где-то в Италии, но они слишком дальние родственники, а поскольку Перри женат, а у дяди Томаса четверо мальчишек, еще не достигших призывного возраста, Арчи и Джиму не на что рассчитывать.

— Да, думаю, нам незачем ставить их в известность. А у Энн нет родственников со стороны отца.

— А по линии Джойсов?

Мистер Кодрингтон покачал головой.

— В семье Джойс был только один сын. Жена Роджера Джойса умерла, когда Энни было пять лет. Больше он не женился и других детей не имел. Ваш отец назначил миссис Джойс содержание, но Роджера в завещании не упомянул. Он был безвольным, безобидным малым, и старался держаться подальше от своей знатной родни.

— Чем он занимался?

— Мы подыскали ему работу клерка в транспортной конторе. Он принадлежал к тем людям, которые предпочитают накатанную колею — инициативность и амбиции были ему чужды.

— А его жена?

— Учительница в начальной школе, единственный ребенок в семье, к тому же сирота. Как видите, со стороны Джойсов приглашать некого.

Филип выпрямился.

— Стало быть, все решено. Постарайтесь собрать всех как можно быстрее. Но предупреждаю: я согласился на семейный совет лишь потому, что так нам представится больше шансов поймать ее на лжи. Если она возбудит судебный процесс, у нее будет в запасе несколько месяцев, чтобы восполнить все пробелы в знаниях — это вы сами сказали.

— Подождите! Она не станет подавать на вас в суд. Она сама попросила передать вам это.

— Чушь! Ей не терпится завладеть деньгами Энн. С точки зрения закона Энн мертва. Ей придется приложить немало стараний, чтобы факт смерти признали недействительным. Надеюсь, вы объяснили ей это?

— Но если никто не оспаривает ее притязания, предстоят лишь незначительные формальности.

— А я буду вынужден оспаривать их.

— Только в том случае, если судебный процесс начнется раньше семейного совета.

Филип покачал головой.

— Не начнется. Но если она не выдержит испытания — ей не на что рассчитывать.

— А если выдержит? Что вы намерены предпринять дальше? Я уже передал вам ее условия: шесть месяцев под одной крышей.

— Но зачем?

— Ей требуется время, чтобы переубедить вас. Она откровенно объяснила, что хочет попытаться сохранить ваш брак.

— Наш брак завершился со смертью Энн.

Мистер Кодрингтон издал раздраженный возглас.

— Я просто излагаю вам ее условия. Если за полгода примирение не состоится, она готова дать вам развод.

Филип усмехнулся.

Мистер Кодрингтон мрачно продолжал:

— Подумайте хорошенько. Вы окажетесь в весьма затруднительном положении, если ее в судебном порядке признают Энн Джоселин, а вам так и не удастся примириться с ней. Если вы захотите жениться вновь, она сможет отказывать вам в разводе… — он помедлил и добавил: — до самой смерти.

В комнате не было никого, кроме них двоих. На темно-красных задернутых шторах плясал отблеск огня в камине, единственная лампа горела над письменным столом с ворохом бумаг.

На мгновение оба мужчины увидели третью участницу разговора — маленькую хрупкую Линдолл с облаком темных волос и огромными серыми глазами оттенка, ничем не напоминающего фамильный оттенок Джоселинов. В глазах Линдолл мерцали темно-коричневые и зеленые точки, эти глаза были нежными, детскими и беззащитными. В них отражалась каждая мысль, обида, любовь и ненависть, а когда она горевала, они наполнялись слезами. За время болезни Линдолл сильно побледнела, только в последнее время на ее щеках вновь начал появляться румянец. Но несколько дней назад он опять исчез.

Филип подошел к камину и застыл, глядя на огонь.

Глава 10

Первые тревожные заголовки в газетах появились на следующий день. «Дейли миррор» уделила им половину первой полосы, потеснив сообщение об очередной победе русских.

«ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ЕЕ СЧИТАЛИ УМЕРШЕЙ.

ВЕРНУВШИСЬ НА РОДИНУ, ОНА УВИДЕЛА

СОБСТВЕННУЮ МОГИЛУ».

Под заголовком был помещен снимок белого мраморного креста на кладбище в Холте. Отчетливо виднелись выбитые на могильной плите слова:

Энн, жена Филипа Джоселина, 21 год.

Погибла в ходе военных действий 26 июня 1940 года.

Далее было опубликовано интервью с миссис Рамидж, кухаркой и экономкой из Джоселинс-Холта.

Миссис Армитидж спустилась в кухню с газетой в руках.

— О, миссис Рамидж, как вы могли!

Миссис Рамидж разразилась рыданиями, в которых на одну часть раскаяния приходилось три части волнения. Ее большое бледное лицо блестело, щеки тряслись, как бланманже.

— Он же не сказал, что напишет об этом в газету! Остановил велосипед у задней двери, когда горничные были в столовой, и любезно так спросил, как проехать на кладбище. А я ответила, что с дороги ему ни за что не сбиться, вышла на крыльцо, показала шпиль церкви и объяснила, что кладбище прямо за парком. И вы, и любой другой на моем месте поступили бы так же! Вот ведь как — век живи, век учись, и все без толку!

— И больше вы ему ничего не сказали, миссис Рамидж?

Кухарка извлекла из кармана носовой платок размером с небольшую простыню и прижала его к лицу.

— Он спросил, как найти могилу леди Джоселин, а я…

— А что вы?

Миссис Рамидж всхлипнула.

— А я и говорю: «О могилах мы теперь и не вспоминаем — ведь ее светлость вернулась домой».

Миссис Армитидж многозначительно уставилась на страницу газеты и прочла вслух:

— «Миссис Рамидж призналась, что ее будто ударило молнией…» — жаль, что это только метафора! — «Я помню, как леди Джоселин приехала сюда после венчания… Роскошный жемчуг — тот же самый, что и на ее портрете из Королевской академии. Она вернулась с ожерельем на шее, в своей шикарной шубке…» И далее: «Мисс Айви Фоссет, горничная из Джоселинс-Холта, сказала: „Я открыла ей дверь, но, конечно, узнала не сразу. Но как только я присмотрелась получше, я заметила, что она одета точь-в-точь как на портрете из большой гостиной…“

Миссис Рамидж по-прежнему всхлипывала, утирая слезы. Неожиданно для себя Милли Армитидж успокоилась. Что толку мучить бедняжку? И она добродушно заявила:

— Полно вам, хватит плакать. Это ни к чему. Я верю, что не вы проболтались, а он вытянул из вас всю эту чепуху. Не понимаю только, откуда газетчики узнали, что она вернулась…

Миссис Рамидж издала последний всхлип и подняла голову. В кухне было пусто. Айви и Фло ушли наверх, стелить постели. Тем не менее кухарка понизила голос до хриплого шепота:

— Я знаю откуда! Это Айви проболталась, я сама выведала это у нее вчера вечером. Ее тетя как-то получила целую гинею за то, что послала в газету сообщение о кошке, которая выкормила крольчонка вместе с выводком котят. Этот случай запал Айви в голову, вот она и послала в «Уайер» открытку про то, что ее хозяйку считали мертвой, а она возьми и вернись домой, и про крест на кладбище, и все такое. Но я бы ни за что этого не сделала — боже упаси рассердить сэра Филипа!

— Вы ни в чем не виноваты, миссис Рамидж. Газетчикам тоже надо зарабатывать на хлеб.

Миссис Рамидж сунула носовой платок в просторный карман передника.

— А крест хорошо вышел на снимке, — заметила она.

Милли Армитидж засмотрелась на страницу газеты.

«Энн, жена Филипа Джоселина, 21 год…»

Разумеется, теперь надпись придется изменить. Об этом позаботится Филип. Если в гостиной вместе с Лин действительно сидит Энн, значит, под белым мраморным надгробием покоится вовсе не она. Нельзя находиться в двух местах одновременно. Милли всем сердцем пожелала, чтобы надпись на надгробии оказалась верной. Может, она и грешница, но она предпочла бы, чтобы Энн лежала на кладбище, а не сидела в гостиной. Беда в том, что Милли терялась в сомнениях. Иногда она принимала сторону Филипа, в другой раз — сторону Энн. Она старалась быть честной сама с собой. В конце концов, ее желания не имеют никакого значения. Главное — убедиться, что в гостиной сидит настоящая Энн. Страшно подумать, что будет, если Энни Джойс завладеет деньгами Энн, Филипом и Джоселинс-Холтом, но еще страшнее — представлять себя на месте Энн, которая воскресла из мертвых и обнаружила, что она никому не нужна.

Милли не сводила глаз со страницы.

«Энни, дочь Роджера Джойса…» — вот что было бы написано на надгробии, если Энн и вправду жива! Какой ужас!

Она подняла голову, встретилась с сочувственным взглядом миссис Рамидж и в приливе откровенности, какие случались в ее семье, спросила:

— Запутанное дело, правда?

— Да, неловко получилось…

Миссис Армитидж кивнула. В конце концов, миссис Рамидж служила в Джоселинс-Холте уже двенадцать лет и помнила свадьбу Филипа. От слуг ничего не утаишь, не стоит и пытаться — ни к чему хорошему это не приведет. Она спросила:

— А вы сразу узнали ее?

— Кого, мэм? Ее светлость?

Миссис Армитидж кивнула.

— Так вы узнали ее… — она сделала паузу и многозначительно закончила: — сразу?

— А вы — нет, мэм?

— Ну конечно узнала! Иначе и быть не могло.

— Вот и я так думаю.

Они переглянулись, и миссис Рамидж нерешительно зашептала:

— А сэр Филип? Он, похоже, сомневается…

— Он был убежден, что она умерла, поэтому никак не может поверить, что ошибся. Ведь мы-то не видели ее перед смертью, а он видел. Ему сейчас нелегко.

Миссис Рамидж подумала и с расстановкой произнесла:

— Я повидала немало покойников. Одни выглядели, будто живые и просто спят, а другие менялись так, что их и не узнать. Представьте себе ее светлость бледной, с развившимися волосами, мокрой с ног до головы — сэр Филип сам рассказывал, что в лодке они промокли, — не всякий узнал бы ее такой, верно? А если та, другая леди, была похожа на нее…

— Я не говорила ни о какой другой леди, миссис Рамидж!

— Само собой, мэм, только ходят слухи… Словом, если наверху ее светлость, значит, кого-то по ошибке похоронили вместо нее. Вот и поговаривают, что на кладбище лежит мисс Энни Джойс, которую все мы видели здесь лет десять назад, когда она приезжала вместе с мисс Терезой. Они пробыли здесь неделю, но все заметили, как мисс Энни похожа на леди Энн.

— Вы помните Энни Джойс? Как она выглядела?

Миссис Рамидж закивала.

— Она была долговязой худышкой, которую не мешало бы подкормить. Но все равно она могла бы сойти за сестру сэра Филипа, а если бы пополнела и подкрасилась — то и за ее светлость. К тому же после смерти лица меняются — вот сэр Филип и ошибся. Так все и было, уж можете мне поверить.

Милли Армитидж приоткрыла рот, снова захлопнула его и скороговоркой спросила:

— Значит, вы считаете, что в гостиной ее светлость?

Миссис Рамидж вытаращила глаза.

— Дались вам эти глупости, мэм! Само собой, она постарела, так ведь все мы стареем.

— Вы уверены?

— Уверена? Как-то раз она вошла в эту дверь, прямиком ко мне, да и говорит: «Надеюсь, вы рады снова видеть меня, миссис Рамидж».

На глаза Милли Армитидж навернулись слезы. Энн вернулась, а ей никто не обрадовался… она поспешно одернула себя. Поначалу Лин сияла от радости, но вскоре приуныла. Ее тоже терзают сомнения…

Миссис Рамидж добавила:

— Нелегко вернуться домой и узнать, что ты никому не нужен, мэм.

Глава 11

Туман, окутывавший кладбище весь день, к половине четвертого распространился по парку и теперь медленно подползал к дому. На краткий час бледное солнце выглянуло в прореху в облаках и снова скрылось за серой пеленой. Милли Армитидж принялась считать спальни и продуктовые карточки: если вечер выдастся туманным, Инес и Эммелин не рискнут вернуться в город, а если они останутся на ночь, как и Томас, придется из вежливости предложить Перри и Лилле переночевать в Джоселинс-Холте. Стало быть, три спальни… И рыбные котлеты — трески слишком мало, чтобы варить или жарить ее… А если Эммелин считает, что в военное время можно позволить себе диеты, пусть сидит голодная, потому что следующим блюдом будут сосиски, а на десерт — печеные яблоки… Мистер Кодрингтон наверняка предпочтет вернуться в город, конечно, если туман будет не слишком густой. Но если он останется, его придется поместить в синюю комнату… Не забыть бы велеть Флоренс положить бутылки с горячей водой в каждую постель… Итак, если мистер Кодрингтон останется, значит, понадобится комната и для его секретаря? Сойдет и гардеробная наверху. Этот безобидный, пожилой, скрытный мужчина будет вести стенограмму семейного совета. Неприятно, конечно, но мистер Кодрингтон прав: следует тщательным образом записывать каждое сказанное слово.

Мысли миссис Армитидж вновь вернулись к еде. Если прибавится два человека, миссис Рамидж придется положить в котлеты побольше рису… а картофель лучше сварить в мундире… Впрочем, туман еще может рассеяться… Но взгляд, брошенный в окно, лишил миссис Армитидж последних надежд.

Первыми прибыли мистер и миссис Томас Джоселин. Встретив гостей в холле, Милли провела их в столовую, где вокруг полированного стола уже были расставлены стулья.

Комнату, где предстояло провести семейный совет, никто не назвал бы уютной. Ее стены были оклеены ветхими, грязными, но чрезвычайно ценными китайскими обоями — из тех, на которые неприятно смотреть, но непозволительно сменить. В отделке и обстановке преобладали тона переваренного шпината. Ковер с некогда прелестным и ярким викторианским узором теперь напоминал линялую тряпку. Массивная мебель красного дерева была представлена в основном буфетами и приставными столиками. Если в комнате обедало меньше двадцати четырех человек, она казалась чересчур просторной. В огромном камине пылал огонь, но несмотря на это, в столовой ощущался промозглый холод нежилого помещения.

Миссис Томас Джоселин огляделась, изрекла: «Я всегда считала, что это прекрасная комната», и снова застегнула верхнюю пуговицу шубы. Вошедший вслед за ней мистер Кодрингтон включил люстру над столом. Тени отступили в углы комнаты, на стол и стулья упал теплый золотистый отблеск. Секретарь мистера Кодрингтона шагнул в пятно света, положил на один конец стола большой блокнот с карандашом, на другой — плоский портфель, после чего удалился к камину погреться.

Мистер Кодрингтон кивнул в сторону портфеля.

— Я сяду там. Филип предложил мне вести совет. Предстоящее событие угнетает его, но я надеюсь, мы придем к окончательному решению. Если вы не возражаете, мы не станем обсуждать дело заранее, чтобы избежать предубежденности, — он подвел первых гостей к столу. — Филип сядет справа от меня, а… скажем, так: претендентка — слева. Здесь разместятся мистер и миссис Джоселин, мистер и миссис Перри Джоселин — рядом с Филипом, далее — мисс Инес Джоселин, напротив — миссис Армитидж и Линдолл. Мой секретарь, мистер Элвери, сядет напротив меня и будет вести стенограмму, — он отодвинул третий стул слева, окинул взглядом стол и предложил: — Прошу вас, садитесь. Думаю, Перри Джоселин с женой скоро приедут. Они пообещали привезти с собой мисс Джоселин, так что мы сможем сразу приступить к делу.

Миссис Джоселин села и придвинулась к столу, свет заиграл на волнах ее густых рыжих волос. В сорок лет ее волосы выглядели такими же молодыми и яркими, как в двадцать два, под свадебной фатой, но теперь уход за ними, как и за фигурой, требовал гораздо больше времени и сил. Цвет ее лица по-прежнему оставался свежим, а макияж — умеренным. Если бы глаза миссис Джоселин были расставлены чуть пошире и имели более яркий голубой оттенок, она могла бы считаться красавицей, но как бы искусно она ни подкрашивала свои светлые ресницы, ее глаза все равно выглядели белесыми. При виде миссис Джоселин Милли Армитидж всякий раз вспоминала белую персидскую кошку, которая была у них с Луи в детстве. Луи и кошка давно умерли, а глаза Эммелин неизменно напоминали Милли блюдца со снятым молоком. В остальном миссис Томас Джоселин была элегантной женщиной — от маленькой черной меховой шапочки на тщательно уложенных завитых волосах до дорогой шубы, тонких шелковых чулок и изящных туфель.

Рядом с ней Томас Джоселин выглядел невзрачным и неприметным. Присущие всем Джоселинам черты казались у него какими-то приглушенными и смазанными. В пятьдесят с небольшим — он был на пять лет моложе отца Филипа — ему можно было дать все шестьдесят пять лет. Вероятно, причиной тому была сидячая работа, а может, и деятельный характер жены.

Вошел Перри Джоселин. Он смеялся, а Лилла украдкой щипала его за руку, напоминая о хороших манерах. Впрочем, обоим жизнерадостным, влюбленным друг в друга супругам с трудом удавалось придерживаться этикета. Перри был светловолосым, как все Джоселины, но не таким рослым, как Филип, и отличался от старшего брата более квадратным лицом и подвижным ртом. Украшением миниатюрной, пухленькой, розовой Лиллы были огромные карие глаза, большой алый рот и очаровательный вздернутый носик. Эта пара повсюду приносила с собой ощущение счастья, она умудрилась наполнить теплом и светом даже эту унылую комнату.

За ними с недовольным видом шла мисс Инес Джоселин, по привычке не умолкая ни на минуту. Милли Армитидж радостно обняла Перри и Лиллу, собралась с духом и повернулась к Инес, стараясь ничем не выдать изумления.

Несмотря на тяготы военного времени, Инес Джоселин не забывала о своей внешности, которая неизменно приковывала все взгляды. В детстве мышино-серые, ее волосы с недавних пор стали ярко-платиновыми. Ей уже минуло пятьдесят лет, но она предпочитала носить волосы распущенными, ниспадающими локонами из-под маленькой черной шляпки, размером и формой напоминающей крышку от банки с джемом. Остальные детали туалета были выбраны под стать прическе: короткая юбка-колокол, пальто в талию, ажурные черные чулки и туфли на шпильках. В раму из этих шедевров доведенной почти до смешного молодежной моды не вписывалось только неудачное лицо Инес — вытянутое, донельзя худое, удручающе старческое, несмотря на обильный, но не слишком умело наложенный макияж. В кругу родных она не выглядела чужой, но производила впечатление карикатуры на Джоселинов.

Она бегло клюнула Милли в щеку, не переставая пронзительно тараторить:

— Дорогая, ничего подобного я никогда еще не слышала! Это же невероятно! Как дела, Томас… как дела, Эммелин? А где Филип? Ему давным-давно следовало быть здесь! Как поживаете, мистер Кодрингтон? Почему же Филипа до сих пор нет? Это же невероятно — впрочем, вся эта история невероятна! Но лично я не понимаю, в чем тут можно сомневаться. Энн либо мертва, либо жива. И не о чем тут спорить!

— Конечно, мисс Джоселин. Не хотите ли присесть? Филип сейчас придет. Перри, прошу вас, садитесь вместе с женой сюда, а мисс Джоселин займет место рядом с вами. Прежде чем мы приступим к делу, я должен кое-что объяснить. Мы собрались здесь, чтобы установить личность особы, называющей себя Энн Джоселин. Она явилась сюда во вторник вечером в вечернем платье Энн, ее шубке, жемчужном ожерелье, с ее обручальным кольцом и кольцом, подаренным в честь помолвки, с сумочкой Энн, ее паспортом и удостоверением личности. Ее немедленно признали миссис Армитидж, Линдолл и кухарка миссис Рамидж — последняя работает в доме дольше всех прочих слуг. Филип в это время находился в городе. Вернувшись на следующий день, он наотрез отказался признать гостью своей женой. Он утверждал и продолжает утверждать, что эта особа — Энни Джойс.

— Энни Джойс, которая жила у Терезы? — почти взвизгнула Инес Джоселин.

— Да.

Эммелин Джоселин твердо заявила:

— Уверена, нам не составит труда установить истину. Все мы знали Энн и, полагаю, узнаем сейчас. Но вся эта история выглядит в высшей степени странно.

Мистер Кодрингтон с облегчением обернулся к ней.

— Да, конечно, но лучше не будем сейчас об этом… А вот и Филип!

Филип Джоселин мгновение помедлил на пороге и протянул руку к ряду выключателей возле дверного косяка. В комнате вспыхнули все светильники — по одному над каждым из двух больших приставных столиков, по одному по обе стороны от дымохода, один над сервировочным столом и один над дверью. Комната по-прежнему выглядела уныло, но в ней стало светлее. Электрический свет безжалостно озарил каждый предмет, каждого человека, выражение каждого лица. Три огромных окна, затуманенных снаружи, потеряли всякую значимость: угасающий свет за ними не мог соперничать с электрическим, потому стушевался, стал почти незаметным.

Филип подошел к столу и обменялся рукопожатиями с дядей и тетей, Инес и Лиллой. Похлопав Перри по плечу, он опустился на стул между Перри и мистером Кодрингтоном, который сразу подал знак секретарю. Мистер Элвери покинул комнату.

Милли Армитидж думала: «Это похоже на похороны, только еще хуже. Лин упрямится, а я не знаю, как еще она могла бы повести себя. Она заодно с Энн, она с нетерпением ждет, когда их обеих пригласят войти, тем самым причиняя Филипу боль. Лин встала на сторону Энн… нет, не так. Лин любит Энн и не предаст ее, пока не убедится наверняка, что эта Энн — самозванка».

Мистер Элвери вернулся, занял свое место у торца стола, придвинул поближе блокнот и склонился над ним с карандашом в руке. Дверь он оставил открытой, и почти сразу в комнату вошли Линдолл и Энн.

Лин прикрыла дверь, а Энн направилась прямиком к столу. На ней было то же платье, что и на знаменитом портрете, и жемчужное ожерелье. Энн удачно и не слишком ярко подкрасилась, нанеся на ресницы тушь, но обойдясь без теней, не пожалела крема и пудры, но поскупилась на румяна, чуть тронула губы коралловой помадой и покрыла ногти лаком того же оттенка. Без колебаний она обошла мистера Элвери справа и двинулась к Томасу Джоселину и его жене.

— Дядя Томас! Тетя Эммелин!

Супруги застыли, точно пораженные ударом молнии, но Энн, не давая им времени опомниться, прошла мимо и уселась слева от мистера Кодрингтона. Окинув собравшихся взглядом, она кивнула.

— А, Перри, — рада тебя видеть! Сколько лет, сколько зим! С Лиллой я еще не знакома, но буду рада познакомиться. Как поживаете, кузина Инес?

Филип откинулся на спинку стула. Если это было первое испытание, то она выдержала его с честью. Впрочем, такое оказалось бы под силу и Энни Джойс. Тереза помнила всю историю семьи и хранила фотографии всех родственников. Разумеется, знать о существовании Лиллы она не могла, но в этом случае на помощь Энни пришла Лин. Филип метнул в нее укоризненный взгляд. Лин сидела рядом с Милли Армитидж, одетая в темно-зеленое платье с отложным муслиновым воротничком. Этот наряд подчеркивал ее бледность, гладкая кожа казалась совершенно бескровной, молочно-белой. Под ресницами темнели затуманенные глаза. На Филипа она не смотрела. И ему не следовало бы смотреть на нее. Нахмурившись, он с трудом отвел взгляд. «Он сердится на меня, он злится, — думала Линдолл. — Тем лучше! Что же теперь будет с нами? Но я просто не могла бросить ее в беде».

Мистер Кодрингтон оглядел собравшихся и спросил:

— Есть ли у кого-нибудь вопросы?.. Да, миссис Джоселин?

Эммелин выпрямилась.

— Вы только что узнали моего мужа. Не могли бы вы рассказать о его происхождении?

Томас Джоселин сидел не поднимая головы и смотрел в стол. Происходящее вызывало у него острое недовольство. Лучше бы они с Эммелин отказались приехать или, по крайней мере, сидели тихо и слушали, что скажут другие. Но за без малого двадцать лет супружеской жизни он убедился, что об этом не стоит и мечтать. Однако втайне он продолжал надеяться, что характер его жены изменится к лучшему.

Выслушав вопрос, Энн улыбнулась.

— С удовольствием! У отца Филипа было два брата, младший из них — дядя Томас. Средним был отец Перри, которого также звали Перегрин.

Эммелин продолжала:

— А что вы скажете о наших детях?

— У вас четыре мальчика. Кажется, старшему сейчас лет шестнадцать. Его зовут Том, а остальных — Эмброуз, Роджер и Джеймс.

Эммелин поправила:

— Мы зовем младшего Джимом, — и Энн рассмеялась.

— Знаете, так у нас ничего не выйдет. Если кто-нибудь из вас попросит рассказать о кузине Инес, я отвечу, что она — сестра моей кузины Терезы, а их отец приходился двоюродным братом моему деду. Но это ровным счетом ничего не значит: Филип считает, что на самом деле я — Энни Джойс, а Энни знала всех наших родственников так же хорошо, как я.

Все взгляды устремились на нее. Филип не сводил с нее глаз. Она казалась воплощением искренности, ее щеки слегка разрумянились, губы растягивались в улыбке, на темный полированный стол она небрежно — или, наоборот, продуманно? — положила левую руку, украшенную кольцом с крупным сапфиром и платиновым обручальным кольцом. На эти кольца то и дело поглядывали все присутствующие женщины. Инес подхватила:

— Совершенно верно! Это ничего не значит. Мы просто зря теряем время, — и она удостоила Эммелин злобным взглядом. — Поставим вопрос иначе: почему Филип считает, что это не Энн? Почему называет ее Энни Джойс? Вот с чего нам следует начать.

Было бы невозможно высказать столь здравую мысль более раздраженным тоном. В голосе и взглядах, которые Инес бросала на Эммелин, Линдолл и Филипа, сквозила неприкрытая враждебность.

Мистер Кодрингтон обреченно вздохнул и заметил:

— На эти вопросы мог бы ответить сам Филип.

Филип смотрел прямо перед собой, поверх головы Энн, на элегантный портрет Филипа Джоселина, служившего пажом при дворе Вильгельма и Марии. Восьмилетний мальчик на портрете был облачен в тугие белые рейтузы и лимонный камзол, его белокурые волосы небрежно спадали на лоб. В двадцать восемь лет он погиб на дуэли, защищая честь изменницы-жены. Ее портрет висел наверху, в самом дальнем углу — масса темных локонов, розовых оборок и безвкусных украшений.

Филип повторил ту же историю, которую несколько дней назад поведал в большой гостиной: оккупация Франции, Дюнкерк, отчаянные попытки вывезти Энн, ее гибель в тот момент, когда спасение было уже совсем рядом. Его голос звучал неестественно ровно и бесстрастно. Лицо покрывала бледность.

К тому времени как он договорил, у Эммелин уже был готов вопрос:

— Приплыв во Францию за Энн, ты увидел ее вместе с Энни Джойс. Насколько мне известно, больше никто из присутствующих не видел Энни с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать лет — за исключением, может быть, Инес?

Мисс Джоселин отрицательно встряхнула платиновыми кудрями и крошечной шляпкой.

— Привязанность Терезы к этой девчонке я считала нелепой! Так я и говорила, а она и слушать меня не желала. Правда колет людям глаза, но я всегда говорю то, что думаю. Вот я и высказала свое мнение Терезе, и мы поссорились — но не по моей вине. На свадьбе Энн мы с Терезой не обменялись и парой слов. Тереза была слишком уж обидчива. А что касается Энни Джойс, я видела ее только однажды, десять лет назад — она была туповатым и некрасивым ребенком. Ума не приложу, почему Тереза так привязалась к ней. Скорее всего, чтобы досадить родным.

Все присутствующие разделяли последнее мнение Инес, поэтому никто и не подумал возражать ей.

Вмешалась Эммелин:

— Инес, пусть Филип ответит на мой вопрос. Ведь он видел Энн вместе с Энни Джойс — правда, Филип?

— Да, видел.

— Насколько они были похожи? Именно это нам всем не терпится узнать.

Филип уставился на нее. Милли Армитидж мысленно отметила: «Напряжение не покидает его ни на минуту. Это гораздо хуже похорон — мы просидим здесь несколько часов».

Тем же бесстрастным голосом Филип ответил:

— К сожалению, о сходстве я не задумывался. Полночь миновала, мне пришлось в темноте пробираться к задней двери дома. Пьер проснулся и привел девушек. Да, я видел их вместе — на кухне, при свете единственной свечи. Я велел им быстрее собраться и послал Пьера за остальными. Девушки вернулись в кухню незадолго до того, как мы покинули дом.

Эммелин не унималась:

— Но ты же видел их рядом. Ты должен был заметить их сходство.

— Разумеется, они были похожи друг на друга.

— У Энни волосы были темнее, чем у Энн, — подала голос Инес Джоселин. — Это я заметила, когда Энни еще было пятнадцать лет.

Эммелин перевела на нее взгляд.

— Порой цвет волос меняется — не так ли, Инес?

Лилла с трудом подавила смешок. О, эти ужасные платиновые кудри! Зачем люди вообще пытаются бороться с сединой? Внезапно ей расхотелось смеяться, она подумала: «Все они слишком жестоки».

Тем временем Филип продолжал, обращаясь к тете Эммелин:

— Энни Джойс повязала голову шарфом. Ее волос я не видел.

— Значит, ты не знаешь, насколько она была бы похожа на Энн с непокрытыми волосами и с такой же прической.

В разговор впервые вступил Томас Джоселин:

— Необходимо прояснить еще один, довольно мучительный момент. Ты говоришь, Энн умерла в лодке. Было ли проведено официальное опознание после смерти? Кто присутствовал при нем?

— Кроме меня — никто.

— И ты был уверен, что в лодке умерла именно Энн?

— Абсолютно уверен.

— Если сходство ввело в заблуждение даже тебя, значит, оно было ошеломляющим. Но этого сходства не могло не существовать. Домой вернулась если не Энн, то женщина, настолько похожая на нее, что Молли, Линдолл и миссис Рамидж ничего не заподозрили. Должен признаться, что и я не стал бы сомневаться. Возможно, мы ошибаемся. Я еще не готов высказать свое окончательное мнение. Но почему бы Филипу не допустить, что ошибся он, и в лодке умерла Энни Джойс?

— Это была Энн.

— Ты считаешь, что в лодке умерла Энн. А по-моему, ошибиться насчет мертвого человека проще, чем насчет живого. Порой прическа до неузнаваемости меняет лицо. Голова Энни Джойс была повязана шарфом. Если шарф потерялся, а это вполне могло случиться, возможно, фамильное сходство усилилось, и ты принял Энни за Энн, особенно после смерти, когда лицо утратило подвижность и выразительность.

Двое мужчин из рода Джоселин смотрели друг на друга. Филип всегда уважал дядю за рассудительность и был привязан к нему. Как следует подумав, Филип с расстановкой произнес:

— Я согласен с тем, что такое могло случиться. Но не согласен с тем, что все именно так и было.

Глава 12

Энн сделала порывистый жест и накрыла ладонью руку Томаса Джоселина. Вторую руку она протянула ладонью вверх к Филипу.

— Дядя Томас, я должна поблагодарить тебя — сейчас же, незамедлительно, — потому что теперь мне все ясно. Я поняла, что произошло и о чем не подозревал Филип. Благодаря тебе я узнала, что случилось и как была совершена ошибка, — она убрала руку и повернулась к Филипу: — Боюсь, я успела невольно оскорбить тебя, когда мы говорили об этой досадной ошибке, и теперь я сожалею об этом. Очень прошу простить меня. Видишь ли, я не понимала, сак ты мог ошибиться. Мне все время казалось, что меня бросили… — она осеклась и отвернулась. Филип не смотрел на нее. Она откинулась на спинку стула и на минуту закрыла глаза.

Филип остро ощущал каждое ее движение. Он выглядел бесстрастным, как изваяние, но мысли лихорадочно вертелись у него в голове. Как ловко, чертовски ловко она протянула руку, понизила голос! Энн не была настолько умна. Энн вообще не отличалась умом. Зато она любила жизнь. Ей нравилось добиваться своего, некоторое время она любила мужа. Внезапно Филипа словно окатили ледяной водой: «А если это не игра, а подлинные чувства… если это Энн?..»

Всех присутствующих охватило минутное смущение. Лилла придвинулась поближе к Перри, взяла его за руку и слегка пожала пальцы. Она напоминала маленькую пеструю птичку, которая ищет убежища. Под ее расстегнутой шубкой виднелся розовый джемпер, нитка молочно-белых жемчужин и бриллиантовая брошка. Она излучала тепло, мягкость и доброту. Лилла жалась к Перри, который не скрывал смущения — он ненавидел скандалы и сцены, а семейные сцены — в особенности. Будучи весьма высокого мнения о Филипе, Перри желал и ему, и всем вокруг такого же счастья, каким наслаждались они с Лиллой.

Молчание нарушила Эммелин. Замечание мужа ошеломило ее: Томасу было несвойственно проявлять инициативу. А теперь он перебил Эммелин как раз в тот момент, когда она уже собиралась взять инициативу в свои руки, к чему давно привыкла в отличие от Томаса. Решительно и непреклонно она заявила:

— Прежде чем твой дядя перебил меня, я собиралась кое-что сказать. Мы должны исходить из практических соображений. Во-первых, почерк… что можно сказать о нем?

На этот раз ей ответил мистер Кодрингтон.

— Вы совершенно правы, миссис Джоселин: этот вопрос напрашивается сам собой. Ни Филип, ни я, ни миссис Армитидж не можем отличить старые подписи Энн от новых, сделанных в последние несколько дней, — с этими словами он открыл портфель, извлек оттуда несколько сложенных листов бумаги и передал их Томасу Джоселину. — Думаю, эти образцы почерка должны увидеть все. Среди них есть и новые, и старые. Новые листы умышленно были измяты, поэтому они ничем не отличаются от остальных. Если кто-нибудь сумеет различить их, значит, этот человек внимательнее меня.

Мистер Джоселин не стал спешить. Как следует поразмыслив, он покачал головой и передал бумаги жене.

— Я мог бы различить эти бумаги по цвету чернил, но только не по почерку.

Эммелин тоже внимательно изучила образцы почерка. Среди бумаг было целое письмо, начинающееся словами «уважаемый мистер Кодринггон» и заканчивающееся «искренне ваша Энн Джоселин». В письме юриста благодарили за присланные документы.

Эммелин взяла следующий лист. Несколько строк позволили ей сделать вывод, что перед ней отрывок другого письма. Его автор жаловался на сырую погоду и надеялся, что она вскоре переменится к лучшему, а затем поставил свою подпись.

В третьем письме Энн просила прислать копию ее завещания, а в четвертом благодарила за присланный документ.

Эммелин заговорила было, но спохватилась и передала бумаги Милли Армитидж, которая уже видела их и потому сразу протянула Инес Джоселин. Инес громко зашелестела бумагами, схватила одно письмо, бросила его на стол, снова поднесла к глазам и наконец взяла все листы в руку, как карты.

— Разумеется, два письма по поводу завещания написаны до отъезда Энн во Францию. По-моему, выбор не слишком удачен. После возвращения ей было не до завещания, верно? — и она визгливо засмеялась. — Это сразу бросилось мне в глаза. Нет, сосредоточиться только на почерке невозможно. Содержание писем тоже играет немаловажную роль, мистер Кодринггон, — встряхнув платиновыми локонами, она отдала письма Перри, который просмотрел их, покачал головой и заявил, что почерк везде одинаков.

Забирая бумаги, мистер Кодрингтон сухо сообщил:

— Два письма, в которых говорится о завещании, были написаны два дня назад под мою диктовку.

Миссис Томас Джоселин позволила себе улыбнуться, а затем обратилась к Филипу:

— Хорошо, довольно об этом. Теперь я хотела бы задать несколько вопросов о том вечере, когда вы покинули Францию. Как были одеты Энн и Энни? Ты мог перепутать их лишь в том случае, если они были одеты одинаково.

— К сожалению, на одежду я не обратил внимания. К тому же было темно. Да и одежда была неприметной — что-то вроде твидовой юбки и джемпера. А вскоре обе надели пальто.

— Энн была в своей шубке?

— Не знаю. Я не заметил.

Энн быстро, но негромко вставила:

— Да, я была в шубе. Иначе и быть не могло — ведь домой я вернулась в ней.

— Ах да! — отозвалась Эммелин и продолжала: — Шубка была очень дорогая — если не ошибаюсь, норковая. Милли наверняка помнит ее. Милли, это та самая шубка?

— Безусловно! — подтвердила Милли Армитидж.

Эммелин издала невнятный возглас и продолжила расспросы.

— Насчет одежды мы должны выяснить все, потому что это очень важно. Как была одета девушка, которая умерла в лодке — та, которую Филип принял за Энн? Он опознал ее, значит, видел и на следующий день.

Перри заметил, как Лилла поморщилась. Томас Джоселин ощущал прилив холодного гнева. Линдолл смотрела на собственные ладони, лежащие на коленях.

— Да, я видел ее, — кивнул Филип. — Но к сожалению, не могу сказать, как она была одета — помню только, что ее перепачканная одежда промокла насквозь. В лодке нас постоянно окатывали брызги. Боюсь, тетя Эммелин, этот разговор ни к чему не приведет. Одежду мы уже обсуждали прежде, но безрезультатно.

— А где были драгоценности Энн, ее кольца и жемчуга? Жемчужное ожерелье было настоящим.

Ей опять ответила Энн.

— Все они лежали в моей сумочке, я несла ее сама, — поколебавшись, она добавила: — Все, кроме обручального кольца. Я перестала носить его после ссоры с Филипом, перед тем как уехала во Францию. Узнав, что он приехал за мной, я снова надела кольцо.

— А ты знал, что она перестала носить кольцо, Филип?

— Да.

— Вы позволите спросить? — резким тоном вмешалась Инес Джоселин. — Конечно, если Эммелин уже закончила. Я считаю, что мы должны знать подробности упомянутой ссоры. Они известны Энн, но не Энни Джойс.

Энн смущенно улыбнулась ей.

— Разумеется, я все объясню. Как обычно бывает, ссора вышла глупой. Кузина Тереза написала мне, попросив приехать к ней во Францию. Она сообщала, что после свадьбы изменила завещание в мою пользу, и хотела, чтобы мы вместе выбрали памятные вещи для других родственников. Филип разозлился. Он заявил, что Тереза не имела никакого права лишать Энни Джойс наследства, и добавил, что я никуда не поеду. Насчет денег он был совершенно прав, я и сама не взяла бы их, хотя не сказала ему об этом, так как тоже рассердилась — потому что терпеть не могу, когда мной командуют. Мы поссорились, я сняла обручальное кольцо и отправилась во Францию, так и не успев помириться с мужем.

Инес Джоселин обратила на Филипа взгляд своих блеклых глаз и выпятила вперед бледный подбородок.

— Это правда?

— Истинная правда, — ответил он и вдруг уставился на Энн. — Где разыгралась эта ссора?

Его глаза были холодны, как лед, ее глаза ярко блестели. Их выражение ускользало от Филипа.

— Где?

— Да, где? В каком месте и в какое время?

Она ответила очень медленно, словно смакуя каждое слово:

— В большой гостиной, днем, после ленча.

Ее глаза торжествующе сверкнули, но взгляд Филипа по-прежнему был ледяным, и она потупилась.

— Совершенно верно, — кивнул Филип.

Последовала пауза. Мистер Элвери строчил в блокноте.

— Энни Джойс могла и не знать этого! — воскликнула Инес Джоселин и издала визгливый смешок. — Разве что услышала от Энн… Все женщины болтливы, но всему есть предел. Конечно, трудно поручиться, но… Филип, почему бы тебе не спросить у нее, где ты сделал ей предложение и как именно? Вряд ли Энн и Энни были задушевными подругами, способными делиться такими подробностями.

Глядя на Энн поверх стола, Филип заговорил:

— Вы слышали, что сказала кузина Инес. Вы готовы ответить ей?

Взгляд Энн заметно смягчился.

— Значит, у нас не останется никаких секретов?

— И давно вы придумали это оправдание?

Она покачала головой.

— Впрочем, это неважно, — повернувшись к Инес, она продолжала: — Филип сделал мне предложение в розарии, седьмого июля, в семь часов тридцать девять минут. Атмосфера была романтичной — в отличие от нашего разговора. Мы беседовали о том, как Филип поступил бы с домом, будь у него достаточно денег. Он признался, что давно мечтает снести пристройки, возведенные моим дедом, назвал их «роскошным уродством», и я согласилась с ним. Потом я заметила, что хотела бы кое-что изменить в саду, и он спросил: «Что именно?» Я мечтала устроить пруд с водяными лилиями, выкорчевать вьющиеся розы и так далее. И он ответил: «Если тебе так хочется — пожалуйста». Я удивилась: «Что ты имеешь в виду?», а он обнял меня и объяснил: «Я прошу тебя стать моей женой, глупышка. Ну, что скажешь?» Я воскликнула: «Забавно!», и он поцеловал меня.

— Это правда? — голос Инес Джоселин напряженно зазвенел.

— Да, — подтвердил Филип и плотно сомкнул губы.

Инес подалась вперед, потеснив Лиллу.

— Но ведь ты можешь задать ей множество других вопросов — о том, что известно только тебе и Энн. В конце концов, у вас же был медовый месяц!

Томас Джоселин резко вскинул голову. Мистер Кодрингтон предостерегающе поднял руку, но прежде чем кто-либо успел заговорить, Энн отодвинулась от стола. По-прежнему улыбаясь, она неторопливо обошла вокруг стола и положила ладонь на плечо Филипа. В ее голосе зазвучала насмешливая нежность.

— Кузина Инес хочет, чтобы ты убедился: медовый месяц ты действительно провел со мной. Но не кажется ли тебе, что всему есть предел? На медовый месяц не приглашают даже самых любимых кузин. Не лучше ли нам будет удалиться и поговорить с глазу на глаз?

Не дожидаясь ответа, она направилась к двери. Через минуту Филип встал и последовал за ней. Они вышли из комнаты вдвоем. Дверь за ними захлопнулась.

Все, кроме Инес, испытали прилив облегчения. Все решили, что Энн проявила тактичность и продемонстрировала хорошее воспитание — качества, которых так недоставало мисс Джоселин.

Эммелин вскинула брови и многозначительно изрекла:

— Однако!

— А в чем дело, Эммелин? — взвилась Инес. — Тебе не хуже, чем мне, известно, что наилучшее доказательство — подробности, которые знают только Энн и Филип. И незачем восклицать «однако!» только потому, что у тебя не хватило смелости заявить об этом вслух! Мы ведь собрались здесь, чтобы установить истину, не так ли? А каким еще способом мы можем ее найти? Что толку в ханжестве? Если она сумеет рассказать Филипу то, что могла знать только его жена — значит, она Энн. В противном случае она самозванка.

Не дослушав Инес, Лилла обошла вокруг стола и села рядом с Линдолл. Пожав хрупкие пальцы Лин, Лилла обнаружила, что они холодны как лед.

— Лин, почему бы тебе не пожить у нас? Завтра Перри опять уезжает. Хочешь, сразу отправимся к нам?

Не глядя на нее, Линдолл возразила:

— Чтобы испортить вам последний вечер вдвоем? Нет-нет!

— А если завтра? Пожалуйста, согласись, помоги мне! Кузина Инес зарится на нашу свободную комнату. Ей надоело торчать в эвакуации в Литтл-Клейбери. Она считает, что бомбежек больше не будет и торопится вернуться в город, а я этого не вынесу.

Ее заглушал гул голосов. Говорили все разом, кроме Перри и мистера Элвери. Линдолл торопливо и приглушенно пообещала:

— Я приеду.

— Это было бы замечательно!

Собравшиеся еще продолжали спорить, когда дверь открылась, и в комнату вошла Энн в сопровождении Филипа. Энн улыбалась, Филип был смертельно бледен. Он остался стоять на пороге, она вернулась на прежнее место. Ни на кого не глядя, Филип объявил:

— Я совершил ошибку. Еще три года назад. Я должен просить у нее прощения. Это Энн.

Глава 13

Ночевать в Джоселинс-Холте никто не остался. Воспользоваться гостеприимством хозяев была не прочь только Инес, но поскольку ее намеки прошли незамеченными, она покинула дом так же, как явилась в него, в обществе Перри и Лиллы.

В порыве великодушия Милли Армитидж отозвала Лиллу в сторонку.

— Послушай, я не желаю видеть Инес здесь — у нас полно хлопот и без нее. Но если она испортит тебе последний вечер перед отъездом Перри, я предложу ей остаться. С другой стороны, это не мое дело. Энн вернулась, дом принадлежит ей, а я здесь только гостья.

Лилла ответила ей ласковой улыбкой.

— О такой гостье можно только мечтать. Насчет кузины Инес не беспокойся: она остановилась у своей подруги Роберты Лоум, и они еще не успели поссориться, хотя, боюсь, уже на грани разрыва. Лин пообещала приехать завтра ко мне, так что все улажено. А что будет с тобой?

Милли Армитидж состроила гримаску.

— Филип хочет, чтобы я осталась здесь. Но без согласия Энн я, разумеется, не могу принять его приглашение. Правда, она вроде бы не возражает, так что некоторое время я поживу у них, хоть мне будет и нелегко.

— Да, — подтвердила Лилла, пожала ладонь Милли, и они дружески расцеловались.

Вернулся Филип, провожавший гостей, и заметил, что кузина Инес — несомненно, самая несносная женщина на свете. Уже на пороге она начала игриво трясти кудрями и сыпать почти непристойными намеками о втором медовом месяце — последние из них она прокричала во весь голос, высунувшись из окошка такси.

— Тереза тоже была хороша! Она вечно затевала ссоры, всюду лезла, вмешивалась не в свое дело, но при всем этом была жизнерадостна и отнюдь не мстительна. И волосы она не красила — по крайней мере, когда я видел ее в последний раз. Помню, на голове она носила подобие громадного серого вороньего гнезда.

— Да, так она была причесана в день нашей свадьбы, — подхватила Энн беспечным, довольным голосом, словно с самой свадьбы ее жизнь была безоблачной.

А потом, прежде чем присутствующие успели обратить внимание на мрачное молчание Филипа, Энн любезно заговорила с Томасом Джоселином и мистером Кодрингтоном. Из «самозванки», призванной на семейный совет, она мгновенно превратилась в настоящую Энн Джоселин, вежливо, но твердо выпроваживающую гостей из Джоселинс-Холта.

Спустя несколько часов, незадолго до ужина, Филип разыскал Линдолл, сидящую в одиночестве в большой гостиной. Она успела переодеться в темно-красное домашнее бархатное платье, в складках которого играл отблеск огня. В комнате горела всего одна лампа под абажуром, стоящая у дальнего окна. Линдолл ютилась у камина, съежившись и протянув обе ладони к огню. Минуту Филип стоял молча, глядя на Лин, затем подошел к камину и снова застыл.

— Нам надо поговорить.

Лин не шевельнулась, только ладони едва заметно вздрогнули.

— Да, — коротко отозвалась она.

Филип смотрел не на нее, а на пламя в камине.

— Разум и логика убеждают меня, что она Энн, но все остальное кричит: «Это чужая женщина». Как же быть?

Лин ответила слабым голосом усталого ребенка:

— Разве я вправе давать тебе советы?

— Нет. Думаю, мы с ней и в самом деле чужие люди. Все, что связывало нас, осталось в давнем прошлом. Мы разошлись в разные стороны, наши пути вряд ли пересекутся вновь. Она считает, что это возможно, что мы просто обязаны попытаться вновь стать близкими. А я твержу, что она мне ничем не обязана — как и я ей. Но она считает, что я перед ней в неоплатном долгу. В минуту опасности я бросил ее, спасся сам, оставив ее погибать.

— Филип! — Лин обернулась и пытливо вгляделась в его лицо.

— Лин, неужели ты не понимаешь, как это выглядит со стороны? Что может подумать посторонний человек, услышав нашу историю? Я вернулся на родину без Энн, я принял за нее другую женщину, мне достались все деньги Энн, до последнего гроша. А когда она вернулась домой, ее узнала ты, узнала тетя Милли, миссис Рамидж, мистер Кодринггон, все родственники. Но я продолжал уверять, что она не Энн, и не желал прислушиваться к доводам рассудка и видеть доказательства ее правоты. И мне было незачем расставлять точки над «и». Видишь, как это выглядит? Я бросил ее, солгал и сделал вид, будто не узнаю ее.

— Филип, прошу тебя…

Поток торопливых, горьких слов прервался, но всего на минуту. Филип уставился на Линдолл так, словно увидел не ее, а бездонную пропасть и себя самого, стоящего на самом краю, готового обрушиться вниз.

— Неужели ты ничего не понимаешь? А мистеру Кодрингтону все ясно. Он доходчиво объяснил мне, как я должен быть благодарен Энн — за то, что ей хватило мужества выдержать семейный совет. Если бы она предпочла возбудить судебный процесс, если бы выказала недовольство, если бы не проявила такой отваги и решимости, меня смешали бы с грязью. Она хочет загладить свою вину, хочет, чтобы мы стали друзьями и дали друг другу шанс. И она вовсе не требует, чтобы я относился к ней, как к жене, — просит только чтобы мы пожили некоторое время под одной крышей, изредка появлялись вдвоем на людях, пока не утихнут сплетни. Что же мне делать? Разве я могу отказать ей?

— Нет, — ответила Линдолл. Она поднялась, двигаясь медленно и неловко из опасения, что колени вот-вот задрожат. Лин старалась держать себя в руках, но от усилий была похожа на куклу с руками и ногами на шарнирах.

Выпрямившись, она тихо добавила:

— Ты должен сделать то, что хочет она. Ты ведь любил ее. Может, любовь еще вернется.

— Думаешь? On revient toujours a ses premiers amours [2]. Эта поговорка всегда казалась мне нелепой. Говорю же, наши пути разошлись. Лин, даже теперь, когда все доказательства говорят об обратном, я готов поручиться, что она вовсе не Энн.

— А кто же?

— Незнакомка. У нас с ней нет ничего общего, ни единого воспоминания — я чувствую это, даже когда слышу от нее подробности, которые могла знать только Энн, — он резко отстранился. — Ты уезжаешь?

— Да.

— Когда?

— Завтра.

Последовала долгая, томительная пауза. Она повисла в комнате, тяжким грузом легла на душу. Завтра Лин уедет. Им больше нечего сказать друг другу — все уже сказано. Протянув руку, Филип мог бы коснуться ее. Но он не шевельнулся. Их уже разлучили, с каждым мгновением тишины они отдалялись друг от друга, связующие их нити рвались, причиняя жгучую боль.

К тому времени как в комнату вошла Милли Армитидж, они не сдвинулись с места, но успели проделать долгий путь — каждый в свою сторону.

Глава 14

Через девять дней шумиха в прессе утихла. Скандал так и не разразился. Кровные узы с Энни Джойс и ее сходство с Энн, ставшее причиной досадной ошибки, о которых тактично сообщили любопытным, все объяснили. Спустя неделю после возвращения Энн телефон перестал трезвонить, а репортеры — добиваться интервью.

Энн получила продовольственные карточки и талоны на одежду, а затем отправилась в город с чековой книжкой в сумочке и горделивым сознанием того, что на ее счету в банке лежит внушительная сумма. В хлопотах целый день пролетел незаметно. Обновить гардероб оказалось непросто. Энн выдали всего двадцать талонов, и она с трудом скрыла недовольство, выяснив, что получит новые лишь в январе. Еще пятьдесят талонов отдала ей миссис Рамидж, которая предпочитала экономить, а не тратить деньги на «тряпки». Чтобы пополнить запас наличных, требовалось дождаться решения Комиссии по урегулированию спорных вопросов, а рассмотрение дела могло затянуться. Восемнадцать талонов на пальто, столько же на жакет с юбкой, одиннадцать на платье, семь на туфли и белье — талоны таяли, исчезали, как уходит вода сквозь ячейки сита. Энн не могла винить тетушку Милли за то, что она раздала вещи покойной миссис Джоселин пострадавшим от бомбежек, но втайне негодовала.

Потом предстояло еще сделать завивку, укладку и маникюр, купить косметику. День и впрямь выдался утомительный, но Энн ждала бы его с нетерпением, если бы не письмо, лежащее в сумочке. Мысленно она твердила себе, что с этим делом следует покончить как можно скорее.

Это просто, как дважды два. Если уж на то пошло, она справится сама. Можно написать письмо от третьего лица, например вот так: «К сожалению, леди Джоселин ничего не может добавить к сведениям о смерти Энни Джойс, опубликованным в газетах. Вряд ли она…» Нет, не годится — слишком резко, чересчур высокомерно. Незачем ранить чужие чувства. Чем проще будет письмо, тем лучше. «Уважаемая мисс Коллинз, к сожалению, я не смогу сообщить о смерти бедной Энни Джойс что-либо помимо того, что вам уже известно. Сведения, имеющиеся в моем распоряжении, весьма ограниченны. Я согласилась бы встретиться с вами, если бы полагала, что это поможет вам, но я считаю что мы только разбередим старые раны». Да, вот так будет отлично.

Она мимоходом пожалела о том, что сразу не написала и не отправила это письмо. В конце концов, кто узнает, что Нелли Коллинз написала ей, а она ответила? Но едва у нее промелькнула эта мысль, как она поняла: этот случай ей не скрыть. Ее ответное письмо, если она вообще напишет его, будет частью сложного плана, продуманного отнюдь не ею, и этого плана ей придется строго придерживаться. На миг ей показалось, что у нее провал в памяти. Ощущение было необычным: ее охватило оцепенение, словно после контузии, она вмиг утратила всю решимость. Странное ощущение вскоре прошло, но даже воспоминания о нем внушали страх.

К счастью, ей было чем отвлечься. Превосходная одежда попадалась в магазинах, но ее нужно было еще найти, к тому же цены поражали даже самое богатое воображение. Она отдала двадцать пять фунтов за жакет и юбку из добротного шотландского твида, бежевого, в коричневую полоску и крапинку — костюм был ей к лицу. Восемнадцать талонов уже истрачено. Пара коричневых уличных туфель, пара домашних — четырнадцать талонов. Шесть пар чулок — еще восемнадцать. Она вдруг поймала себя на мысли, что думает не о ценах, а о количестве талонов, с которыми приходится расставаться.

Только в три часа дня у нее нашлось время вспомнить о том, как ей страшно. Она в нерешительности стояла между двумя узкими витринами, в одной из которых был выставлен улыбающийся восковой манекен с замысловатой прической, а в другой — белоснежная рука с накрашенными ногтями, лежащая на бархатной подушке. Обе витрины были задрапированы ярко-синими шторами. И подушка, и наряд золотоволосой женщины-манекена были пронзительно-розовыми. На вывеске блистало золотом имя «Феликс». Энн Джоселин взялась за ручку и открыла дверь.

Если бы она колебалась дольше или вошла бы сразу, все сложилось бы иначе, некоторых событий не произошло бы вовсе. Линдолл могла бы не заметить ее, если бы она сразу распахнула дверь. А если бы Энн помедлила еще немного, Линдолл успела бы окликнуть ее, и Энн отказалась бы от визита к мистеру Феликсу и ответила бы на письмо Нелли Коллинз сама.

Так или иначе, Лин на миг замерла на противоположной стороне улицы, гадая, не ошиблась ли она и действительно ли перед ней Энн. По-видимому, сама Энн не заметила Лин. В верхнюю половину двери между двумя витринами было вставлено зеркальное стекло. Что отразилось в нем, что успела увидеть Энн, прежде чем открыла дверь и вошла в салон? Если это и вправду Энн и она заметила, что Линдолл смотрит на нее, что она подумала? Что Лин не решается подойти к ней и заговорить? Что у Лин есть причины избегать ее? Если Энн пришла к такому выводу, это ужасно. Этого нельзя допустить. А если все-таки случилось самое худшее, следует немедленно исправить положение.

Линдолл пришлось переждать, пока мимо проедет самая длинная в истории вереница транспорта. К тому времени как она смогла перейти через улицу, от ее решимости почти ничего не осталось. Лин по-прежнему не знала, действительно ли она видела Энн, но собиралась это выяснить. За стеклами салона мелькнули шубка и голубое платье. Если она увидит в салоне те же шубку и платье, значит, перед ней не кто иной, как Энн.

Лин вошла в салон и увидела двух женщин, ждущих у прилавка, а также пышногрудую продавщицу, что-то снимающую с верхней полки. Среди посетительниц магазина при салоне Энн Джоселин не оказалось — впрочем, среди них не было ни одной дамы, одетой в шубку; которую Линдолл узнала даже издалека.

Она ждала, когда продавщица обернется, но та медлила. Одна из покупательниц объясняла, какой именно лосьон для укладки волос ей нужен, и каждый раз, когда она делала паузу, грудастая продавщица отвечала, что такого лосьона в салоне нет, но есть другой, гораздо лучше. Линдолл поняла, что этот разговор может продолжаться до бесконечности. Подстегнутая нетерпением, она прошла по салону к двери, за которой находились кабинки парикмахеров и маникюрш. Если Энн решила сделать прическу, она наверняка здесь. Выяснить это не составит труда. В случае чего можно объяснить, что она ищет подругу.

За дверью Лин первым делом услышала журчанье воды. Одну кабинку от другой отделяли не двери, а шторы, заглянуть в щели между которыми было нетрудно. Полная женщина с могучей красной шеей, вторая, худенькая, с головой, откинутой в раковину, смуглая девушка, пристально следящая за работой маникюрши, другая клиентка, которой делали перманент, третья… Лин нигде не увидела ни Энн, ни ее шубки, но знала, что Энн где-то здесь.

Коридор между кабинками заканчивался еще одной застекленной дверью. В зеркальном стекле отразился двойник Лин Армитидж — испуганная девушка в сером твидовом костюме и темно-красной шляпке. Глупо пугаться, если не сделал ничего дурного и не хочешь, чтобы тебя поняли превратно. Если тебе предстоит нелегкая задача, самое время высоко вскинуть подбородок — с таким видом, будто ты способен купить весь мир, заплатив наличными.

Лин толкнула дверь и очутилась в тесном помещении с крутой деревянной лестницей слева, дверью справа и второй дверью — прямо напротив. После ярко освещенного салона сумерки здесь казались особенно густыми; в отличие от жарко натопленного, душного коридора между кабинками, здесь стоял промозглый холод, пахло сыростью и плесенью. Очевидно, сюда клиентов не пускали. Энн куда-то девалась. Но едва успев подумать об этом, Лин услышала голос Энн Джоселин.

Неизвестно почему, ей опять стало страшно. Она услышала голос, но не различила слов, к тому же не была уверена, что говорит именно Энн. Если бы в эту минуту она не думала об Энн, вероятно, не обратила бы внимания и на голос. Лин нерешительно шагнула вперед. Ее глаза уже привыкли к полутьме, и она разглядела, что дверь прямо перед ней прикрыта неплотно. Встречаются такие неудобные двери: они либо открываются сами собой, либо никак не поддаются.

Линдолл коснулась ладонью двери — это вышло само собой, она ни о чем не успела подумать. Ладонь легко надавила на дверь, и та поддалась. Вдоль косяка появилась тонкая золотистая полоска. Голос, похожий на голос Энн, произнес:

— Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна.

В ответ послышался мужской шепот:

— Это не вам решать.

Линдолл отдернула ладонь и отвернулась. Ее сердце гулко заколотилось, ей стало стыдно и жутко. Если бы она дала себе волю, паника мгновенно охватила бы ее. Надо уйти. Удалиться как можно скорее, но бесшумно. Лин казалось, что она не сможет даже пошевелиться, но вскоре это ощущение прошло.

Коридор между кабинками встретил ее теплом и удушливой мешаниной парфюмерных запахов. Она прошла по коридору, толкнула дверь и снова оказалась у прилавка, где ничто не изменилось: две покупательницы болтали без умолку, продавщица перебирала флаконы, повернувшись к ним спиной. Лин вышла на улицу и закрыла за собой дверь. Никто не видел, как она вошла в салон и покинула его.

Глава 15

Как и уверял мистер Кодрингтон, Пелем Трент был славным малым. Линдолл Армитидж чувствовала расположение к нему. Он навещал ее у Лиллы Джоселин так часто, как только мог, и Лилла с радостью встречала его. Беседуя с Милли Армитидж, Лилла объясняла: «Они просто друзья. По крайней мере, она питает к нему исключительно дружеские чувства, а за него поручиться не могу. Сейчас Лин необходимо только одно: чтобы кто-нибудь выводил ее в свет и давал понять, что она ему небезразлична».

Лин часто бывала в городе в обществе Пелема Трента и находила его замечательным, покладистым спутником. Это было гораздо лучше, чем сидеть дома и думать, что все мир рухнул в один миг. В такие минуты самое лучшее, что можно сделать, — поскорее спрятаться в чьем-нибудь чужом мире. Рухнул мир Лин, и Филипа, и, возможно, Энн. Но эта катастрофа не коснулась Пелема Трента. Он по-прежнему существовал в надежном, радостном мире, где можно смеяться и развлекаться — танцевать, бывать в кино, в театре, в кабаре, всеми силами оттягивая возвращение в тот угрюмый, холодный угол, который прежде был теплым и уютным мирком Лин.

Иногда они проводили вечера дома, оставались в очаровательной гостиной Лиллы и подолгу беседовали. Порой Пелем играл на пианино Лилле и Лин. Его квадратные кисти с крепкими тупыми пальцами с поразительным проворством порхали по клавишам кабинетного белого «Стейнвея». Он играл одну пьесу за другой, а женщины молча слушали. Прощаясь, он на миг задерживал в ладони руку Лин и спрашивал: «Вам понравилось?» Иногда она отвечала: «Да», иногда только смотрела ему в глаза, потому что ей всегда бывало нелегко облекать свои чувства в слова. Только Филип неизменно понимал, о чем она думает и ей не приходилось подыскивать слова — они находились сами собой.

Музыка уводила ее в совсем другой мир, а игра Пелема Трента служила воротами в него. В этом мире чувства и эмоции становились возвышенными, неизмеримо прекрасными, скорбь растворялась в музыке, а скорбящий находил утешение. Из этого мира Лин возвращалась успокоенной и воспрянувшей духом.

Милли Армитидж не пришлось пользоваться гостеприимством хозяев Джоселинс-Холта. Отказывать Филипу ей не хотелось, но никогда еще она не отвечала на приглашения своей золовки Котти Армитидж с большей готовностью и охотой. Котти была слаба здоровьем. На протяжении двадцати пяти лет у нее возобновлялись приступы загадочной болезни, определить которую так и не удалось ни одному врачу. Эти приступы доставляли массу неудобств родным Котти и почти не беспокоили ее саму. Она пережила мужа, две ее дочери были счастливы в браке, а третья вот уже несколько лет находилась на грани развода. Как только становилось ясно, что развод Олив неизбежен, Котти бралась за перо и приглашала в гости дражайшую Милли. И Милли, по доброте душевной, каждый раз принимала приглашение.

— Кому-нибудь давным-давно пора бы ее образумить.

— Так почему бы не тебе? — спросила Лилла, к которой Милли зашла пообедать, ненадолго задержавшись в Лондоне.

— Дорогая, я этого не вынесу. Но кому-то придется взять на себя такую ношу. Всякий раз, когда я вижу Котти, меня так и подмывает выпалить, что она эгоистка до мозга костей, а развод Олив для нее просто повод покапризничать, но я молчу.

— Почему?

— Во-первых, Олив вряд ли поблагодарит меня. Такие тираны, как Котти, неизменно находят покорные жертву, которым вовсе не нужна свобода. Такова и Олив. Знаешь, Линдолл сбежала от Котти как раз вовремя — после смерти родителей она прожила у Котти два года. Родители Лин погибли в аварии, когда ей было всего девять лет, она едва перенесла этот удар. Ты же знаешь, как она впечатлительна и совершенно беззащитна. Такие люди долго оправляются после трагедий. Лилла, ты сущий ангел — я так благодарна за то, что ты пригласила Лин к себе!

— Я рада ее обществу, тетя Милли.

Милли Армитидж задумчиво крошила хлеб. Ни лорд Вултон, ни сама Милли не одобрили бы подобные манеры, но Милли ничего не замечала. Ей предстояло объясниться с Лиллой, но она не знала, как подступиться к этому разговору. Она умела быть заботливой, великодушной, безгранично доброй, но не тактичной. Сидя за столом в своем мешковатом горчичном твиде и выбившимися из-под перекошенной шляпы волосами, она рассеянно крошила хлеб.

Лилла в своем желтом джемпере и короткой коричневой юбке походила на американку. Ее темные локоны блестели, наряд был ей к лицу и соответствовал ситуации. Элегантность давалась ей без труда и казалась естественной, как полет колибри или благоухание цветка. И такой же неотъемлемой принадлежностью Лиллы было неиссякаемое дружелюбие. Заметив задумчивость собеседницы, она негромко засмеялась.

— Тетя Милли, выкладывай все начистоту и не мучайся.

Милли Армитидж успокоение перестала хмуриться и обнажила превосходные зубы в широкой, но печальной улыбке.

— Пожалуй, другого выхода у меня нет. Я сама понимаю, что нелепо ходить вокруг да около, но прямота не всем по душе. Мама часто повторяла, что я чересчур несдержанна, и она была права. Если собираешься сказать что-нибудь приятное, к чему околичности? А если разговор неприятный, лучше сразу выпалить все, что вертится у тебя на языке, и покончить с этим. В общем, Филип и Энн собираются в город. Ему надоело каждый день ездить на работу и обратно. Стоило ему однажды за ужином заговорить об этом, как Энн на следующий день подыскала в городе квартиру. По-моему, на это Филип не рассчитывал, но делать было нечего. Энн повела себя в высшей степени тактично. Сама я так не умею, но отнюдь не восхищаюсь деликатными людьми — слишком уж льстивыми они выглядят. Ты же знаешь, как это выглядит со стороны: ровный голос, мягкий тон, нерешительность. Она надеялась, что Филип останется доволен. Опасаясь зимней скуки, она случайно узнала про эту квартиру и решила, что такой шанс нельзя упускать. Такие предложения редки, на жилье всегда есть спрос и так далее, — она состроила виноватую гримаску. — Понимаю, я не вправе осуждать Энн, но я всегда недолюбливала ее и вряд ли когда-нибудь полюблю.

Лилла сидела, подперев подбородок ладонью, и в ее озадаченных карих глазах отражалась тень улыбки.

— Почему же ты недолюбливаешь ее, тетя Милли?

— Не знаю, просто не люблю — и все. Филипу она никогда не годилась в жены, и если бы не этот досадный случай, они наверняка расстались бы. Но когда мужчина понимает, что ошибся в выборе жены, а потом три с половиной года считает себя вдовцом, какие чувства он может испытать, узнав, что на самом деле он женат? Да еще эта его привязанность к Лин…

— А он привязан к ней? — Карие глаза стали тревожными.

Милли Армитидж кивнула.

— Наверное, мне не следовало заговаривать об этом, но это правда. Все шло как по маслу, пока не вернулась Энн. Лин — прекрасная пара для Филипа, а он — для нее. Как, по-твоему, он должен теперь чувствовать себя? Уверяю, я только рада уехать к Котти — никогда в жизни ее приглашения не были так кстати. И хуже всего то, что оба изо всех сил стараются поладить — впервые вижу такое. Энн из кожи вон лезет, чтобы завоевать его расположение. Мне неловко видеть, как предупредительно, заботливо и тактично она держится, а Филип, в свою очередь, старается быть вежливым и сдержанным. В душе он корит себя за то, что не признал ее с самого начала, но ведь он, в сущности, ни в чем не виноват! Если бы они повздорили, вспылили, устроили скандал, всем стало бы легче — но они сдерживаются и терпят.

— Какой ужас… — подавленно пробормотала Лилла. Милли Армитидж состроила гримаску, строго запрещенную ей еще в десятилетнем возрасте. При этом она на мгновение приобрела поразительное сходство с лягушкой, и эта гримаска сказала Лилле больше, чем любые слова. Милли продолжала: — Когда они переселятся в город, Лин придется нелегко. Ведь она так предана Энн — по крайней мере, была предана раньше. Не знаю, что осталось от этой преданности, но Лин считает своим долгом быть подругой Энн и страдать молча. Им придется встречаться. Вряд ли Энн что-нибудь узнала — думаю, она ни о чем не подозревает. К Лин она относится так же, как до войны, — как к влюбленной в нее школьнице. А Лин всеми силами скрывает свою тайну. Значит, они будут встречаться и поддерживать дружеские отношения — по мнению Лин, так будет справедливо, а она верна своему слову. Но она совершенно беззащитна, ее очень легко обидеть. А мне невыносимо видеть ее муки — вот почему я завела этот разговор, — Милли Армитидж сделала порывистый жест. — Именно поэтому я так радуюсь визитам Пелема Трента. Но вряд ли между ними возникнут серьезные чувства: для Лин он слишком стар.

— Он выглядит довольно молодо.

— Ему уже тридцать семь лет, но это неважно. Хорошо, что есть человек, который восхищается Лин, навещает ее, пытается развлечь. Не думаю, что из этого что-нибудь выйдет, но он нравится Лин, к тому же старается ее утешить.

Разговор начался с Пелема Трента и закончился им же.

Глава 16

Мисс Нелли Коллинз устроилась в углу пустого вагона третьего класса, надеясь, что ее попутчики окажутся милыми и разговорчивыми людьми. В пустом вагоне она чувствовала себя неуютно, ей было страшновато. В детстве она услышала историю о сумасшедшем попутчике подруги ее тети Крисси, который кормил ее морковью и брюквой всю дорогу от Суиндона до Бристоля. После этой встречи подруга тети Крисси пережила сильный нервный срыв. Хотя это произошло пятьдесят лет назад, а поезд по пути из Блэкхита в Ватерлоо делал множество остановок, позволяющих отделаться от любого попутчика-безумца, мисс Нелли предпочитала не рисковать. Она сидела очень прямо в своем лучшем жакете, юбке, воскресной шляпке и меховой горжетке, которую она берегла для особых случаев, потому что мех уже немного вытерся, а при нынешних ценах на меха новой горжетки она не могла себе позволить. Жакет и юбка были синими, довольно яркого оттенка, потому что в юности Нелли Коллинз один человек сказал ей, что она должна одеваться под цвет своих глаз. Он женился на другой, но Нелли продолжала упрямо хранить верность синему цвету. Впрочем, ее шляпка была черной — мисс Коллинз с детства внушили, что настоящие леди носят только черные шляпки. Лента на шляпке не совпадала по оттенку с жакетом и юбкой в отличие от пучка искусственных цветов. Из-под широких полей головного убора мисс Коллинз ниспадали кудрявые пряди волос — когда-то они имели оттенок спелой пшеницы, а теперь выглядели тусклыми и словно припорошенными пылью, как стерня в августе. В молодости цвет лица мисс Коллинз был нежным, оттенка лепестков яблони но от него не осталось даже воспоминаний. Только глаза по-прежнему изумляли пронзительной синевой.

Когда Нелли уже думала, что ей обеспечены покой и одиночество, полдюжины пассажиров подошли к кондуктору, протягивая билеты. Двумя из них были мужчины. Они вошли в соседний вагон, и мисс Коллинз испустила вздох облегчения: мужчины показались ей слишком развязными, к тому же один из них нетвердо держался на ногах. Затем в поезд села коренастая женщина с двумя детьми и хрупкая дама в черном суконном жакете с меховым воротничком, видавшим лучшие времена.

Все они вошли в соседний вагон, а к вагону мисс Коллинз подошла невысокая дама в скромном пальто. Мисс Коллинз воспряла духом, надеясь, что она и станет ее попутчицей, и даже приподняла задвижку на двери и позволила себе скромную полуулыбку. Но дверь открылась, когда поезд уже трогался с места. Вошедшая дама в черном уселась напротив мисс Коллинз, которая сочувственно покачала головой и воскликнула:

— Боже, вы чуть не опоздали!

Ее спутницей оказалась мисс Мод Силвер. Прежде она служила гувернанткой и до сих пор походила на представительницу именно этой профессии, но уже много лет в уголке ее скромной визитной карточки значились слова «Частные расследования». Профессиональным успехом мисс Силвер была отчасти обязана своей общительности: она на удивление легко находила общий язык с людьми. Ее не отпугивали ни чопорность, ни развязность. Впрочем, она предпочитала золотую середину между этими крайностями. Вот и сейчас она ответила незнакомке сдержанно, но дружелюбно, согласившись, что чуть не опоздала на поезд, но ее часы «вдруг остановились, поэтому пришлось смотреть на часы в столовой племянницы, а они оказались ненадежными». Именно такой завязкой разговора мисс Коллинз никак не могла пренебречь.

— Так вы гостили у племянницы? Как мило!

Мисс Силвер покачала головой. Свою черную фетровую шляпу она носила с довоенных времен, только в последнее время обновила отделку — ленту и пучок анютиных глазок.

— Я приезжала к ней на ленч, — объяснила она, — и никак не могла пропустить этот поезд: я спешу в Лондон, меня пригласили на чай.

Мисс Коллинз ответила ей завистливым взглядом. Ленч с племянницей, потом чаепитие — как богата событиями жизнь этой дамы!

— Как мило! — повторила она. — Я часто думаю о том, что иметь племянниц и навещать их очень приятно. К сожалению, у меня нет родственников, кроме моей сестры, и мы обе не замужем.

Мисс Силвер деликатно кашлянула.

— Браки бывают разными: и счастливыми, и несчастными.

— И все-таки хорошо иметь племянниц. За них не несешь такой ответственности, как за родных детей — вы же понимаете, о чем я, — но испытываешь к ним родственные чувства.

Мисс Силвер сдержанно улыбнулась. Если бы она только что побывала в гостях у своей племянницы Этель Бэркетт, она ответила бы попутчице иначе, более воодушевленно, однако мисс Силвер всегда считала, что Глэдис слишком избалованна, а сегодняшний визит только подкрепил ее убежденность. Глэдис была моложе Этель и гораздо миловиднее, к тому же сделала неплохую партию, выйдя за вдовца вдвое старше ее, адвоката с прекрасной репутацией. Разумеется, сообщать об этом незнакомке мисс Силвер не собиралась, но втайне считала, что на Глэдис можно положиться с таким же успехом, как на ее неисправные часы. К тому же Глэдис снисходительно и покровительственно относилась к Этель и ее мужу, управляющему банка, а также к детям Этель, к которым сама мисс Силвер питала глубокую привязанность. Открыв сумочку, мисс Силвер извлекла из нее добротный серый чулок, который вязала для Джонни Бэркетта.

— Конечно, — продолжала мисс Коллинз, — воспитывать детей — это огромная ответственность, будь они родными детьми или племянниками. Мы с сестрой воспитали одну девочку, и будь она сейчас жива, я навещала бы ее — я привязалась к ней, как к родной.

Мисс Силвер с сочувствием взглянула на собеседницу.

— Ваша воспитанница умерла?

— Кажется, да, — нерешительно ответила мисс Коллинз, и на ее скулах проступил неяркий румянец. — Видите ли, мы с сестрой делали игрушки и рождественские календари» я до сих пор занимаюсь этим. Нам принадлежал целый дом. После смерти матери мы решили сдавать первый этаж, у нас поселились замечательные, очень приличные супруги с девочкой трех-четырех лет, они не доставляли нам ровным счетом никаких хлопот. Мы привязались к ребенку — такое случается. А потом миссис Джойс умерла. Мы не могли выставить бедного мистера Джойса за дверь — он был убит горем. Словом, мы стали опекать малышку Энни. Наверное, люди болтали бог весть что, но Кэрри намного старше меня, и, в конце концов, человеческие чувства никому не чужды. А знатные родственники о мистере Джойсе даже не вспоминали.

Спицы мисс Силвер пощелкивали, чулок мерно покачивался в ее руках, на лице застыло внимательное выражение. Мисс Коллинз сделала паузу, и мисс Силвер подбодрила ее сочувственным: «Боже мой!»

— Да, его никто не навещал, — возмущенно повторила Нелли Коллинз. — А сам он часто говорил о родных. Если бы его отец поступил, как подобало порядочному человеку, он стал бы баронетом и имел бы собственное поместье, а не прозябал в конторе. Родные, которым досталось все, могли бы обеспечить его, но им это и в голову не пришло. Двенадцать лет он прожил у нас на первом этаже, и верите ли, за все это время его никто ни разу не навестил. Родственники спохватились, только когда бедняга испустил дух.

— Значит, после его смерти они все-таки побывали у вас?

Мисс Коллинз вскинула голову.

— Да, одна дама — она назвалась кузиной.

Мисс Силвер негромко кашлянула.

— Видимо, это была мисс Тереза Джоселин?

Мисс Коллинз ахнула.

— Но я же ничего не говорила… я даже не упоминала…

Мисс Силвер улыбнулась.

— Вы упомянули фамилию Джойс и назвали малышку Энни. Простите, если я что-нибудь напутала, но в газетах недавно писали о том, как леди Джоселин вернулась домой — после того, как три с половиной года ее считали погибшей. В статьях говорилось, что вместо нее по ошибке похоронили ее незаконнорожденную родственницу, которую удочерила мисс Тереза Джоселин. Эту родственницу звали Энни Джойс.

Мисс Коллинз была явно поражена.

— Я разговорилась, забыв обо всем, и фамилия сама сорвалась у меня с языка. Как я могла допустить такое? Ведь я дала слово!

— Вы дали слово?

Мисс Коллинз кивнула.

— Да, одному джентльмену, который позвонил мне и договорился о встрече с леди Джоселин. Он не назвал своего имени, но думаю, это был сэр Филип. О баронетах я много читала, но никогда не разговаривала с ними, а этот человек говорил прямо как баронет.

Мисс Силвер слушала ее с весьма лестным вниманием.

— И что же он сказал вам?

— Видите ли, я написала леди Джоселин — надеюсь, вы не сочтете этот поступок назойливостью…

— Я ничуть не сомневаюсь, что назойливость вам не свойственна.

Мисс Коллинз благодарно кивнула.

— Так вот, я решила, что имею на это право — ведь я вырастила Энни.

— О чем вы написали?

— В письме я объяснила, кто я такая, и сообщила, что хотела бы встретиться с леди Джоселин, если она не против, чтобы узнать хоть что-нибудь о бедняжке Энни. Я с нетерпением ждала ответа, теряясь в догадках. А потом позвонил этот джентльмен. Я поставила дома телефон, еще когда была больна моя сестра, а теперь половину платы за него вносит дама, живущая на первом этаже — это очень удобно. Теперь, когда Кэрри уже нет в живых, я всегда могу позвонить подруге, если заскучаю. В письме я указала номер своего телефона, и этот человек позвонил мне, как я уже говорила. Он не назвал себя, только сообщил, что леди Джоселин согласна встретиться со мной, и спросил, смогу ли я увидеться с ней под часами на вокзале Ватерлоо без четверти четыре, со свернутой газетой в левой руке, чтобы она могла меня узнать. Аккуратно свернутая газета лежала рядом с ней. Мисс Силвер бросила взгляд на газету и снова перевела его на мисс Коллинз. Такое внимание очень льстило слушательнице.

— Но я ответила, что это ни к чему: если леди Джоселин настолько похожа на бедняжку Энни, что сэр Филип перепутал их, тогда я сразу же узнаю ее в любой толпе. Он удивился: «Вот как?», и я подтвердила: «Конечно узнаю — в одной из газет я видела фотографию леди Джоселин и поразилась ее сходству с Энни». Знаете, есть люди, черты лица которых не меняются с возрастом. Лицо Энни почти не изменилось с тех пор, как ей минуло пять лет. Есть девушки, которые то худеют, то полнеют, да так, что их и не узнаешь. Но лицо Энни с годами не менялось. Леди Джоселин действительно очень похожа на нее. Вот я и сказала тому джентльмену: «Хорошо, я возьму с собой газету, но уверяю вас, это ни к чему: я узнаю ее всюду».

Мисс Силвер продолжала заинтересованно слушать ее.

— И что же он ответил?

Нелли Коллинз подалась вперед, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Ей жилось одиноко, она отчаянно тосковала по Кэрри. Миссис Смитерс, живущая на первом этаже, была словоохотлива, но совершенно не умела слушать. Ее восемь детей уже обзавелись семьями и разъехались, поток семейных новостей никогда не иссякал — рождения, болезни, помолвки, несчастные случаи, продвижения по службе, смерти, крестины, похороны, беды и удачи, награды за успехи в учебе, крах бизнеса, роковая увлеченность зятя стриптизершей — словом, рассказам не было конца, и они порой раздражали Нелли. Потому она с особенным наслаждением рассказывала собственную историю немногословной, заинтересованной даме, которая умела слушать, как никто другой.

Поезд уже не раз останавливался, но в вагон никто не входил. Доверительно придвинувшись к собеседнице, Нелли продолжала:

— Он спросил, похожа ли леди Джоселин на снимке на Энни, и я ответила — да, очень похожа. Потом он захотел узнать, сумела бы я отличить леди Джоселин от Энни, и я объяснила, что только не на фотографии, а при встрече. «Но каким образом?» — спросил он, и я воскликнула: «Это же очевидно!» Он рассмеялся и произнес: «Расскажите об этом леди Джоселин, когда увидитесь с ней». Он был чрезвычайно любезен, и я решила, что это сэр Филип. А вы как думаете?

Мисс Силвер кашлянула.

— Мне трудно судить.

Нелли Коллинз была бы польщена, если бы собеседница подтвердила, что она беседовала с настоящим баронетом. Несколько разочарованная, Нелли поспешила подкрепить свою догадку:

— А я все-таки думаю, что не ошиблась. Спрошу у леди Джоселин, когда увижусь с ней. Как по-вашему, это позволительно?

— О да.

— И я так считаю. Еще он спросил, говорила ли я кому-нибудь о письме, и попросил никому не сообщать о встрече с леди Джоселин. Он объяснил, что их утомили назойливые репортеры. Пожалуй, это все-таки был сэр Филип.

Серый чулок продолжал вращаться. Мисс Силвер отозвалась:

— Да, пожалуй.

— И я пообещала, что никому не скажу ни слова, и не проговорилась даже миссис Смитерс — даме, которая живет у меня на первом этаже, там же, где когда-то жили Джойсы. Она порядочная женщина, но слишком уж болтлива, а вы же знаете, как быстро расходятся слухи!

— Вы правы. Думаю, вы поступили разумно, — мисс Силвер кашлянула. — Значит, вы убеждены, что сразу отличили бы Энни Джойс от леди Джоселин. Что вы имели в виду? Какую-нибудь особую примету, которая есть только у мисс Джойс?

По-видимому, Нелли Коллинз хотела кивнуть, но спохватилась, поджала губы и выпрямилась. Помолчав, она произнесла:

— Простите, этого я не могу сказать.

— Ну разумеется. Я просто задумалась о том, как нелегко бывает опознать человека. В газетных статьях я заметила немало недомолвок, но похоже, родные тоже не сразу поверили, что к ним вернулась именно леди Джоселин. В таком случае ваше свидетельство окажется особенно ценным.

Впервые за много лет Нелли Коллинз почувствовала себя важной персоной и сразу загордилась. Густо покраснев, она ответила:

— Так я ему и сказала. «Я промолчала бы, если бы не была уверена в том, что узнаю ее». Он засмеялся — признаться, весьма любезно — и ответил: «Похоже, вы абсолютно уверены в себе, мисс Коллинз» — меня зовут Нелли Коллинз. Я воскликнула: «Разумеется!», но не объяснила почему. Когда растишь ребенка с пятилетнего возраста, моешь его, одеваешь и так далее, о нем знаешь все, что только можно — верно?

Мисс Силвер как раз соглашалась с ней, когда поезд вновь затормозил у платформы, где уже толпились пассажиры. Дверь вагона распахнулась, люди мгновенно заняли не только свободные места, но и проходы между сиденьями.

Мисс Силвер убрала вязанье, Нелли Коллинз положила газету на колени. Разговор пришлось прервать.

На вокзале Ватерлоо мисс Коллинз вежливо попрощалась с мисс Силвер на перроне.

— Приятно путешествовать в хорошей компании! Надеюсь, мы еще встретимся, когда вы приедете навестить племянницу.

На лице мисс Силвер возникла вежливая улыбка. Она сомневалась в том, что отважится в ближайшем будущем нанести следующий визит Глэдис, но не сочла нужным говорить об этом.

— Я живу у самой станции. Каждый покажет вам мой дом — он называется «Дамская шкатулка», стены оттенка лаванды, в окнах — синие шторы. Моя фамилия — Коллинз, Нелли Коллинз.

Мисс Силвер пришлось в ответ назвать себя, и Нелли Коллинз сразу открыла сумочку и вынула карандаш и листок бумаги.

— Запишите, пожалуйста. У меня скверная память на фамилии.

Мисс Силвер записала свою фамилию разборчивым почерком, подумала и прибавила адрес — Монтэгю-Меншинс, 15, Вест-Лихем-стрит.

Мисс Коллинз сунула листок бумаги с адресом в боковой кармашек сумки, где обычно держала зеркальце, и обменялась с мисс Силвер энергичным рукопожатием.

— Надеюсь, мы еще встретимся!

Мисс Силвер промолчала. Слегка хмурясь, она зашагала по перрону. Впереди в толпе мелькнул пучок ярко-синих цветов на шляпе Нелли Коллинз, пропал, снова появился и тут же исчез, точно поплавок в волнах. Мисс Силвер потеряла его из виду. Весь перрон заполнила бурлящая толпа, в которой то и дело попадались симпатичные солдаты-американцы. И канадцы. И французские матросы в забавных шапочках, похожих на шотландские береты, только с красным помпоном на макушке. И поляки — смуглые, но с неожиданно светлыми волосами. Интересная, пестрая, многонациональная толпа. Взглянув на часы, мисс Силвер увидела, что уже без десяти четыре. Подняв голову, она в последний раз заметила мелькнувшее в толпе синее пятнышко — может, букетик на шляпе Нелли Коллинз, а может, и нет. Этого мисс Силвер так и не узнала.

Глава 17

Мисс Силвер зашагала дальше. Предвкушение приятного чаепития омрачило чувство, которому она не могла дать названия. Мисс Нелли Коллинз заинтересовала ее, притом всерьез. Мисс Силвер хотела бы стать свидетельницей ее встречи с леди Джоселин. Обидно быть невысокой ростом: в густой толпе ничего не разглядишь. Впрочем, мисс Силвер никому не призналась бы, что считает свой низкий рост недостатком. В сущности, свою неполноценность она сознавала только в толпе. Во всех других обстоятельствах она держалась с достоинством и радовалась такой опоре.

Она вошла в комнату, где уже беседовало трое или четверо гостей, и навстречу ей сразу поднялась хозяйка, Дженис Олбани, в недавнем прошлом — Дженис Мид.

— Гарт не сможет прийти к чаю, но он просил передать вам привет и искренние сожаления… Это мистер и миссис Мергатройд… и Линдолл Армитидж — наша родственница.

Супруги Мергатройд отличались внушительными размерами, а мистер Мергатройд — жизнерадостностью. Рассмеявшись, он спросил:

— Должно быть, очень дальняя родственница, миссис Олбани?

Дженис тоже засмеялась, на ее густых локонах вспыхнул отблеск. Глаза имели тот же каштановый оттенок, что и волосы.

— Напротив — очень близкая.

Мисс Силвер обменялась рукопожатиями с присутствующими и завела вежливые расспросы о полковнике Олбани, о шестимесячном младенце, крещенном Майклом в честь одного изобретателя, о тетушке полковника Олбани, мисс Софи Фелл. Выяснилось, что дела Гарта идут хорошо, но он очень занят в военном министерстве — «чуть ли не каждый день задерживается допоздна», а малыш Майкл в Бурне у мисс Софи.

— Там ему лучше, чем в Лондоне, а я езжу туда-сюда. Хорошо, что за ним присматривает наша бабушка. Мне удалось найти работу в городе и быть рядом с Гартом.

Появилось еще двое или трое гостей. Мисс Силвер оказалась рядом с Линдолл, и вскоре узнала, что мисс Армитидж служила в женской вспомогательной службе ВМС, но заболела и получила отпуск — «но мне не терпится снова взяться за дело».

Мисс Силвер питала склонность к молоденьким девушкам. Окинув Линдолл доброжелательным взглядом, она заметила:

— Должно быть, отпуск пошел вам на пользу. Время, проведенное приятно, пролетает почти незаметно, не так ли?

— О да.

Мисс Силвер давно поняла, что Линдолл Армитидж не до приятного времяпрепровождения. Она была бледна, под глазами залегли тени. Ни одна болезнь не способна придать такое страдальческое выражение глазам молодой девушки. Мисс Силвер исполнилась сожаления и спросила:

— Вы гостите здесь у друзей?

— У кузины. На самом деле мы не родные кузины, но тетя, которая меня вырастила, приходится тетей и ей, поскольку Лилла вышла замуж за ее племянника, Перри Джоселина, — объяснив все это, Лин осеклась, смущенно улыбнулась и спросила: — Сразу и не разберешься, верно?

Мисс Силвер жизнерадостно отозвалась:

— Семейные узы нелегко объяснить постороннему человеку. Вы говорите, что фамилия вашей кузины — Джоселин?

— Да.

— Боже мой, какое совпадение! Сегодня по дороге в город моей попутчицей оказалась некая мисс Коллинз, которая спешила на встречу с леди Джоселин.

Линдолл вздрогнула и не смогла скрыть изумление.

— С леди Джоселин?

Мисс Силвер укоризненно кашлянула.

— Значит, и она приходится вам родственницей?

— Да, она жена моего кузена Филипа.

Эти слова были произнесены очень просто, но едва они повисли в воздухе, как Линдолл поняла, что сказала неправду. Филип приходился ей таким же кузеном, как и Перри, но если степень ее родства с Перри было объяснить легко, то степень родства с Филипом — невозможно. На самом деле они вовсе не были кузенами, но стоило вспомнить об этом, всплывало множество других подробностей. Линдолл не могла произносить имя Филипа и не вспоминать обо всех узах, которые их связывали.

Пристально наблюдая за ней, мисс Силвер заметила, как Линдолл поморщилась от душевной боли и поспешила прогнать ее. Никто не мог сравниться с мисс Силвер по наблюдательности, восприимчивости к атмосфере, умению подмечать каждую мелочь. Все произошло моментально и почти незаметно, но причиной этой мимолетности, по мнению мисс Силвер, была не переменчивость нрава, а привычка держать себя в руках.

Почти не сделав паузы, Линдолл продолжала:

— Но сегодня Энн ни с кем не встречается — насколько мне известно, ей некогда. Как раз сегодня они переезжают на квартиру в Тентерден-Гарденс. Днем она приехала из Джоселинс-Холта сразу после того, как оттуда были отправлены вещи. Лилла Джоселин, кузина, у которой я живу, пообещала помочь Энн распаковать их. Не понимаю, как Энн согласилась встретиться с мисс Коллинз.

— Но мисс Коллинз будет ждать леди Джоселин под часами на вокзале Ватерлоо, — возразила мисс Силвер.

Линдолл растерянно смотрела на нее. У нее возникло такое чувство, будто в темноте она оступилась на лестнице. Она была смущена, удивлена и не знала, что происходит. Перед ее мысленным взглядом вновь возникла светящаяся полоска вдоль дверного косяка. Дверь была прикрыта неплотно. Полоска света напоминала тонкую золотистую проволоку. Знакомый голос произнес: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама». Возможно, голос все-таки принадлежал Энн, но Линдолл не смогла бы поручиться за это. Мужской голос ответил: «Это не вам решать». Необъяснимые чувства страха и стыда, которые Линдолл испытала в коридоре парикмахерской, снова охватили ее. Вздрогнув, она произнесла:

— Хотите еще чаю? Позвольте вашу чашку.

Потом вошел очередной гость, Линдолл отозвали — в нее вцепилась миссис Мергатройд, которая хотела лишь одного: чтобы кто-нибудь выслушал ее рассказ о дочери Эдит и ее необыкновенном ребенке.

Подразумевалось, что у Эдит есть и муж, но о нем миссис Мергатройд не упоминала. Единственной темой ее разговоров была Эдит — ее цвет лица, ее черты, таланты, дела, ее чудесный малыш, его черты, таланты и дела, что сказал сэр Понсонби Кэннинг про Эдит на ее первом балу, что сказал капитан Уилмот, когда сделал предложение Эдит через полчаса после знакомства, что сказал Эмори, когда ему заказали портрет Эдит. И так далее, и тому подобное — это был бесконечный поток слов, а от слушателя требовались только восхищенные взгляды и возгласы: «Что вы говорите!» Линдолл давно научилась выслушивать подобные излияния. С тех пор как она познакомилась с супругами Мергатройд, миссис Мергатройд говорила только об Эдит. Содержание разговоров оставалось неизменным, разве что супруги год от года становились толще даже в военное время. А Эдит не утратила ни толики совершенства.

Линдолл сидела; внимательно глядя на круглое бледное лицо миссис Мергатройд, напоминавшее сдобную булку.

Миссис Мергатройд считала ее прекрасной слушательницей, покровительствовала ей и добродушно похлопывала по руке. Линдолл спас Пелем Трент, пригласивший ее на «Эпоху танца».

Глава 18

Супруги Джоселин сняли меблированную квартиру и обосновались в ней так же легко и быстро, как в собственном доме, в который вернулись после непродолжительного отсутствия. Глубоко несчастный, старающийся думать только о новой, увлекательной работе Филип не мог не заметить, что за три с половиной года пребывания во французской деревушке у Энн обнаружился талант организатора, которого ей прежде недоставало. Девушка, которая бросала шляпку, пальто и шарф там, где было уместно снять их, превратилась в женщину, умеющую обходиться без прислуги, но поддерживать в доме идеальный порядок. Девушка, способная разве что вскипятить чайник и сварить яйцо, научилась готовить изысканные блюда из немногочисленных ингредиентов, доступных в военное время. О том, чтобы привезти в город миссис Рамидж, Энн и слышать не хотела: «Здесь она затоскует. И потом, в этом нет необходимости — я умею готовить».

— С каких это пор? — удивился Филип и наткнулся на пристальный взгляд ясных серых глаз.

— С тех пор, как я пожила во Франции, дорогой. Самое подходящее место, чтобы научиться стряпать, не правда ли?

Этот краткий эпизод оставил необычный привкус — из тех, которые долго ощущаются во рту. В остальном жизнь наладилась проще, чем в Джоселинс-Холте. Супругам не приходилось делать вид, что они рады «уединению вдвоем». В доме почти всегда была работа. Филип приводил к себе знакомых, Энн встречалась с подругами. Она то и дело звонила по телефону, приглашая кого-то на ленч, кого-то на чай, связывая нити отношений, разорванные почти четыре года назад. Эта бурная деятельность вызывала у Филипа чувство облегчения. Чем насыщеннее жизнь Энн, тем меньше у нее времени для супружеских взаимоотношений. Меньше всего Филип хотел, чтобы все помыслы Энн сосредоточились на нем или его работе. Последняя требовала абсолютной конфиденциальности и не предполагала обсуждений, но в любом случае он предпочел бы держать язык за зубами.

К сожалению, Энн этого не понимала. Очевидно, с детства ей вдолбили в голову аксиому: «Не забывай обсуждать с мужчинами их работу — им это нравится». Насколько Филип знал мать Энн, такие высказывания были в ее стиле. Наконец ему пришлось почти грубо заявить:

— Я не имею права распространяться о своей работе. К тому же это смертельно скучно.

Энн с мягким упреком отозвалась:

— Отчего же? Но что ты имеешь в виду? У тебя секретная работа?

Он нахмурился и сдержанно объяснил:

— Почти вся работа такого рода требует секретности. И потом, мне приходится заниматься ею целыми днями. Я не желаю обсуждать ее, словно прогулку в Гайд-парке.

— А я думала, мужчинам нравится говорить о своей работе.

Разворачивая «Тайме», он уклонился от ответа.

Так прошел первый вечер в новой квартире. В этот же вечер Нелли Коллинз не вернулась домой.

Утром миссис Смитерс позвонила в полицию.

— Хозяйка дома, где я живу, мисс Коллинз, не вернулась домой. Не знаю, что и думать.

Обремененный семьей, солидный сержант Браун попытался успокоить ее:

— И давно она покинула дом?

— Вчера днем! — сердито выпалила миссис Смитерс. — С ее стороны просто непорядочно оставлять меня совсем одну в доме! Ее лавка закрыта, хотя, конечно, какое мне до нее дело! Мне пришлось рассчитываться с молочницей, хотя это тоже не мое дело. Но не могла же я позволить молоку пропасть в военное время!

— Конечно, — согласился сержант Браун и спросил: — Когда, вы говорите, миссис Коллинз ушла из дома?

— Вчера днем. Надела свой лучший костюм и сказала, что встречается с подругой. И ни слова о том, что она не вернется или задержится в городе — ни единого! И вот уже десять часов, а от нее ни слуху ни духу, и не известно, где она и когда вернется! По-моему, это непорядочно по отношению ко мне!

Миссис Смитерс была так раздражена, что у сержанта Брауна невольно вырвались слова «несчастный случай».

— Возможно, произошел несчастный случай.

— Почему же она не сообщила об этом? — взорвалась миссис Смитерс.

К тому времени как сержант Браун повесил трубку, он успел исполниться сострадания к мисс Коллинз. Вероятно, с ней произошло что-то серьезное, если она решилась вывести из себя миссис Смитерс. Он принялся обзванивать лондонские больницы. Ничего не узнав о даме средних лет, в ярко-синем костюме и черной шляпке с букетиком синих цветов, он позвонил в Скотленд-Ярд.

Глава 19

Мисс Силвер была глубоко набожной и искренне благодарила судьбу не только за успехи в профессиональной деятельности, но и за скромный комфорт, который обеспечивала ей эта деятельность. Отчасти причиной ее благодарности было сознание того, что ей дарована привилегия раскрывать коварные замыслы злодеев и служить Правосудию — это слово мисс Силвер неизменно писала с заглавной буквы. Много раз ее вмешательство помогало оправдать невиновных и восстановить их репутацию. Воспоминания об этом доставляли ей удовольствие. В одном из раскрытых ею дел фигурировали Гарт и Дженис Олбани.

На следующий день после поездки в Блэкхит мисс Силвер сидела перед пылающим камином в своей квартире в особняке Монтэгю-Меншинс. Она почти закончила вязать чулок для Джонни Бэркетта, над которым трудилась в поезде вчерашним днем. Сразу после этой пары ей предстояло взяться за следующую: она пообещала племяннице Этель связать целых три пары чулок к Рождеству. Какая удача, что она запаслась этой добротной пряжей еще до того, как была введена карточная система! Мисс Силвер не обладала даром предвидения, но хорошо помнила баснословные цены на одежду во время Первой мировой войны и после нее, и потому заранее приняла меры. Именно поэтому она вязала чулки для Джонни, не мучаясь угрызениями совести оттого, что его братья Дерек и Роджер останутся обделенными.

Не переставая вязать, она окидывала комнату удовлетворенным взглядом. Замечательная комната — комфорт, вкус, уют! В ней преобладал тот оттенок синего цвета, который во времена молодости мисс Силвер называли «павлиньим». Плюшевые, тщательно вычищенные шторы, которые она еще не успела задернуть, ковер с вытертым углом, удачно спрятанным под книжным шкафом, обивка викторианских стульев с гнутыми ореховыми ножками — все было выдержано в одной цветовой гамме. Большой, делового вида письменный стол с двумя тумбами был сработан из той же блестящей желтой древесины, что и стулья, и тот же цвет повторялся в кленовых рамах гравюр на стенах — «Пузыри», «Пробуждение души», «Черный брауншвейгц», «Монарх из Глена». Еще несколько викторианских гравюр украшали спальню, а чтобы избежать однообразия, мисс Силвер время от времени меняла гравюры местами. На каминной и книжной полках, на столе между двумя окнами было расставлено множество фотографий — большинство в серебряных и филигранных рамочках. Детские личики, молодые матери, малыши — мальчики и девочки, между которыми попадались высокие мужчины в форме — иногда родственники, но чаще всего — люди, которые помогали мисс Силвер служить Правосудию, и дети, которые не появились бы на свет, если бы не она. Это была не только галерея портретов, но и послужной список.

Мисс Силвер носила простые домашние платья, свои густые волосы мышиного оттенка она аккуратно заплетала в косу и укладывала на макушке, над завитой челкой, подстриженной по моде, введенной покойной королевой Александрой. После тридцати лет забвения эта прическа пережила мимолетное возрождение десять лет назад и снова канула в Лету, но мисс Силвер хранила ей верность, неизменно пряча волосы под незаметную сетку. Высокий жесткий воротник оливково-зеленого шерстяного платья был заколот по бокам костяными булавками. Длина юбки была вполне благопристойной, но давала возможность убедиться, что у мисс Силвер тонкие изящные щиколотки, облаченные в черные шерстяные чулки, и маленькие ступни в расшитых бисером туфлях, о происхождении которых могла бы рассказать только она сама. Спереди оливковое платье было застегнуто брошью из мореного дуба в виде розы, с жемчужиной в середине. На тонкой золотой цепочке висело пенсне для чтения мелкого шрифта, которым мисс Силвер пользовалась лишь изредка. Пенсне было отведено влево и прикреплено к платью старомодной жемчужной брошью.

Услышав звонок телефона, мисс Силвер повесила чулок для Джонни на подлокотник кресла и направилась к письменному столу. В трубке знакомый голос произнес ее имя.

— Мисс Силвер, это вы? Говорит сержант Эбботт из Скотленд-Ярда. Я хотел бы навестить вас, если можно.

— Разумеется! — радостно отозвалась мисс Силвер.

— Вы позволите приехать прямо сейчас?

— Конечно.

До приезда сержанта Эбботта мисс Силвер успела связать полосу шириной в три четверти дюйма. Гость был принят, как обожаемый молодой родственник. К мисс Силвер он питал искреннее почтение и привязанность. Только в ее присутствии он забывал о своих обычных холодности и надменности, в ледяных голубых глазах появлялись теплые огоньки. В остальном он был просто рослым, элегантным молодым человеком, продуктом государственной школы и нового Полицейского колледжа. Друзья до сих пор звали его Денди — это прозвище он получил, поскольку обильно пользовался маслом для волос. Эбботт по-прежнему носил довольно длинные волосы, безукоризненно зачесанные назад. Его темный костюм был безупречно сшит, туфли начищены до блеска. При посторонних мисс Силвер обращалась к нему «сержант Эбботт», но наедине предпочитала называть «дорогим Фрэнком». Если перспективный детектив Скотленд-Ярда преклонялся перед мисс Силвер, то она в свою очередь считала его весьма способным учеником.

Обменявшись приветствиями, они устроились у камина. Мисс Силвер снова взялась за вязание и спросила напрямик:

— Ну, чем могу помочь, Фрэнк?

— Не знаю, — ответил Фрэнк Эбботт, помолчал и добавил: — Надеюсь, многим… а может, и нет, — он вынул блокнот, достал из него клочок бумаги и положил на колени собеседницы. — Узнаете?

Мисс Силвер отложила вязанье и внимательно оглядела обрывок бумаги. Он имел приблизительно треугольную форму, с неровным основанием и двумя ровными сторонами — очевидно, его оторвали от листа писчей бумаги. С одной стороны обрывок был чистым, но на другой мисс Силвер увидела записанные в столбик слоги «вер», «ншинс», «хем». В мрачном молчании она разглядывала их. Второй из этих слогов был почти стерт.

— Так что же? — напомнил о себе Фрэнк Эбботт.

Мисс Силвер кашлянула.

— Это мое имя, мой адрес и мой почерк. Если бы ты не узнал его, ты не сидел бы сейчас здесь.

Фрэнк кивнул.

— Вы написали кому-то свое имя и адрес. Вы не помните кому?

Она снова взялась за вязание. Клочок бумаги лежал у нее на коленях. Пощелкивая спицами, мисс Силвер не сводила с него глаз.

— Помню.

— А вы не ошибаетесь?

Ее кашель на этот раз прозвучал укоризненно.

— Я промолчала бы, если бы не была уверена.

— Это я знаю. Но дело обстоит очень серьезно. Вы скажете мне, кому дали свой адрес, когда и при каких обстоятельствах?

Мисс Силвер перевела взгляд с бумажного треугольника на лицо Фрэнка.

— Вчера я ездила в Блэкхит. На обратном пути моей соседкой по вагону оказалась некая мисс Коллинз, мисс Нелли Коллинз. Она сообщила мне, что ей принадлежит маленький магазин неподалеку от станции в Блэкхите и что она едет в город, на встречу с человеком, от которого мисс Коллинз надеялась узнать что-нибудь новое о своей бывшей воспитаннице. Мисс Коллинз считала ее погибшей. Встреча должна была состояться на вокзале Ватерлоо без четверти четыре. Прежде чем мы расстались, мисс Коллинз пригласила меня в гости, если я когда-нибудь еще приеду в Блэкхит. В ответ я назвала свое имя, она попросила записать его и я выполнила ее просьбу. Фрэнк, умоляю, скажи, что с ней случилось?

Он отозвался:

— Вы дали ей и свой адрес. Зачем? По личным или профессиональным соображениям?

— А почему ты спрашиваешь об этом?

Голубые глаза блеснули.

— Я должен знать, почему вы назвали свое имя и адрес незнакомому человеку: потому, что почувствовали расположение к нему и хотели встретиться еще раз, или потому, что он нуждался в вашей профессиональной помощи.

Мисс Силвер кашлянула.

— Я и сама не знаю. Неужели бедняжка умерла?

— Видимо, да. Труп еще не опознали. Боюсь, мне придется попросить вас…

Мисс Силвер склонила голову.

— У меня есть другое предложение. Мисс Коллинз дала мне свой адрес и упомянула, что у нее снимает первый этаж некая миссис Смитерс. Лучше бы на официальном опознании присутствовала она. Конечно, я не откажусь опознать мою попутчицу, но приватно, только в присутствии полицейских. По-моему, мы столкнулись с чрезвычайно серьезным делом, Фрэнк. Расскажи мне все. Где нашли труп и этот обрывок бумаги?

— Вы записали свое имя и адрес на листе, вырванном из блокнота. Вы видели, куда мисс Коллинз положила его?

— Конечно. Она открыла сумочку и сунула листок в карман, где лежало зеркальце. А где его нашли?

Сержант Эбботт по-прежнему медлил с ответом.

— Сегодня утром миссис Смитерс позвонила в полицию. Нам передали приметы мисс Коллинз. Ни в одной из лондонских больниц ее не оказалось. Сначала мы решили, что тревога ложная. Миссис Смитерс, которая подняла ее, объяснила, что мисс Коллинз собиралась встретиться с кем-то из своих знакомых. Вполне могло выясниться, что мисс Коллинз решила побыть в гостях подольше. В сущности, миссис Смитерс это не касалось. Она питается отдельно, у нее есть свой ключ. Жители Блэкхита сочли, что мисс Коллинз решила немного развлечься. Такое случается с каждым, беспокоиться незачем. Но сегодня ближе к вечеру мы получили донесение из Руислипа.

Мисс Силвер повторила последнее слово вопросительным тоном.

— Это близ Харроу.

— Понятно. О чем говорилось в донесении?

— О дорожном происшествии. На окраинной улочке нашли труп пожилой дамы в синем костюме и поношенной черной шляпке с пучком синих цветов. Ее буквально раздавило колесами. Мороз стоит уже несколько дней, следов шин на улице не осталось. Эксперт-медик утверждает, что она умерла за двенадцать часов до того, как обнаружили труп. Эта улица тихая и почти всегда безлюдная. Возможно, все двенадцать часов труп пролежал там. Его нашел мальчишка, развозивший газеты на велосипеде. Он уверяет, что ничего не трогал, просто спрыгнул с велосипеда, осмотрелся и поспешил в полицейский участок, куда явился в половине восьмого, — Фрэнк сделал паузу.

Мисс Силвер перестала вязать.

— Продолжай.

— Труп лежал чуть левее середины проезжей части, наискосок, лицом вверх, с раскинутыми руками — обычная поза. Шляпка слетела с головы погибшей и валялась справа, на расстоянии ярда, сумочка — слева, возле трупа. В сумочке мы нашли простой носовой платок, изящный карандашик, кошелек с фунтовой банкнотой, шестнадцатью пенсами серебром и несколькими медными монетами, и билет до Руислипа, в вагон третьего класса…

Мисс Силвер перебила:

— В какую сторону она шла в момент наезда — к станции Руислипа или от нее?

— От станции, до которой не меньше мили. Вернемся к сумочке. В боковом кармане мы нашли разбитое зеркало — и больше ничего. Но констебль, который доставал осколки, порезался, и решил вытрясти их из кармана. Среди осколков он заметил обрывок бумаги.

Последовала минутная пауза. Мисс Силвер снова принялась за вязание. Это не смутило Фрэнка Эбботта. Он знал: если мисс Силвер есть что сказать, она не станет молчать, а если сказать ей нечего, то и ни к чему ждать. Он хорошо изучил привычки мисс Силвер. — Я сразу понял, что записи на этом клочке бумаги имеют отношение к вам, а потом узнал почерк. Лэм велел мне сразу же побывать у вас. Мисс Силвер кивнула.

— Надеюсь, старший инспектор Лэм здоров?

На миг Фрэнку представился его начальник: на его лице отчетливо читалась досада, глаза налились кровью, голос звучал раздраженно: «Черт бы побрал эту женщину! Без нее не обошлось даже какое-то несчастное дорожное происшествие в Миддлсексе! Ладно, поезжайте к ней, если вам так хочется, — только не попадите пальцем в небо!» Фрэнк отогнал отрадное видение и заверил мисс Силвер, что его шеф в добром здравии.

— На редкость достойный человек, — заметила мисс Силвер, продолжая быстро вывязывать петли. Подумав, она спросила: — Как ты думаешь, при каких обстоятельствах этот клочок был оторван от листа, на котором я записала свой адрес?

— А какого размера был этот листок вначале?

— Примерно в половину страницы маленького блокнота, который мисс Коллинз вынула из сумочки.

— Вы видели, как она сунула бумагу с адресом в боковой карман, где лежало зеркало. Вы не заметили, было ли зеркало разбито?

— Не могу сказать. Верхний край был цел, но маленькие зеркала легко бьются, они так непрочны! И сумочка была отнюдь не новой. Очевидно, ее купили еще до войны. Таких теперь уже не делают. Нет, зеркальце вряд ли было целым до аварии.

— Значит, за него мог зацепиться лист бумаги, и от него оторвался клочок. Но это не осталось бы незамеченным.

Спицы мисс Силвер пощелкивали.

— Кем, Фрэнк?

— Тем человеком, который счел необходимым вынуть из кармана листок. Он сразу заметил бы, что угол листа оторвался, верно?

— Если вокруг было бы светло.

Фрэнк Эбботт присвистнул.

— Вы хотите сказать — это произошло после аварии?

— После убийства, — поправила мисс Силвер.

На этот раз Фрэнк промолчал и слегка прищурил холодные голубые глаза. Наконец он выговорил:

— Убийство?

— Несомненно.

— Почему вы так считаете?

Мисс Силвер кашлянула.

— А разве ты сам иного мнения?

— У меня нет никаких причин считать произошедшее убийством.

Она улыбнулась.

— Не в твоих привычках так долго обсуждать обычное дорожное происшествие.

— Верно, но меня привел сюда ваш почерк. А когда начался разговор, я понял, что у вас в рукаве припрятаны кое-какие козыри.

Едва заметно изменив выражение лица, мисс Силвер дала собеседнику понять, что она не в восторге от подобных оборотов речи.

Фрэнк Эбботт расцвел обаятельной улыбкой.

— Значит, они у вас все-таки есть?

Чулок для Джонни быстро поворачивался на спицах. Мисс Силвер объяснила:

— Всю дорогу мисс Коллинз говорила без умолку. Она назвала мне имя человека, с которым должка была встретиться, и добавила, что обещала никому не рассказывать о предстоящей встрече. Может показаться странным то, что она проговорилась первому встречному, но у нее случайно вырвалась одна фамилия… Мисс Коллинз не имела оснований полагать, что эта фамилия мне знакома…

— Но вы узнали ее?

— Да. Когда мисс Коллинз поняла, что проговорилась, она не сочла нужным скрывать остальное.

— Какую же фамилию она упомянула?

Мисс Силвер продолжала, тщательно выбирая слова:

— От мисс Коллинз я узнала, что несколько лет она опекала маленькую девочку. Когда ребенку минуло пятнадцать лет, его отец умер, а сироту взяла к себе одна из родственниц — правда, дальних. Это случилось десять или одиннадцать лет назад. Пока мисс Коллинз рассказывала об этом, у нее случайно вырвалась фамилия «Джойс», а девочку она однажды назвала Энни.

Фрэнк Эбботт переменился в лице.

Мисс Силвер деликатно кашлянула.

— Вижу, тебе тоже знакомо имя Энни Джойс. Мисс Коллинз не произносила имя вместе с фамилией. Но рассказывая про дочь мистера Джойса, она назвала малышку Энни. Очевидно, мисс Коллинз жилось одиноко, а тут представился случай поговорить. Ее переполняло желание поделиться сведениями, почерпнутыми из газет, она с нетерпением ждала встречи, на которую так спешила. Как только она обнаружила, что фамилия Джойс мне знакома, она рассказала мне всю историю.

— И что же вы узнали?

На минуту мисс Силвер задумалась, потом ответила:

— Разумеется, она читала газеты и знала о недавних событиях. Она поняла, что если леди Джоселин вернулась, значит, три с половиной года назад погибла Энни Джойс. Поскольку мисс Коллинз не виделась с Энни десять лет, удар оказался не слишком сильным, к тому же статьи в газетах привели ее в состояние лихорадочного возбуждения. Жизнь мисс Коллинз была однообразна и уныла. Ее единственная родственница, старшая сестра, недавно умерла, а постоялица, миссис Смитерс, была поглощена своими семейными делами. Мисс Коллинз решилась написать леди Джоселин и предложить встретиться — якобы для того, чтобы подробнее разузнать о смерти Энни. Но похоже, на самом деле мисс Коллинз просто пыталась привлечь к себе внимание, — сделав паузу, она добавила: — Убеждена, что мысль о шантаже ей и в голову не приходила.

— О шантаже? О, господи! — воскликнул Фрэнк Эбботт.

— Я же предупреждала: дело чрезвычайно серьезное.

Фрэнк пригладил и без того зеркально-гладкую прическу.

— Серьезное? — переспросил он. — Боже милостивый, давайте дальше!

Услышав эту неделикатную просьбу, мисс Силвер слегка нахмурилась. Она снисходительно относилась к этому юноше, но как бывшая гувернантка, считала своим долгом следить за его манерами.

— Как я уже сказала, бедная мисс Коллинз не строила никаких далеко идущих планов, но боюсь, на человека, позвонившего ей, она произвела совсем иное впечатление.

— На какого человека?

— Своего имени он не назвал. Мисс Коллинз объяснила мне, что написала леди Джоселин, видимо — в Джоселинс-Холт, но ответа не получила. Вместо этого ей позвонил какой-то джентльмен. Он не назвал себя, но сообщил, что говорит от имени леди Джоселин. У мисс Коллинз сложилось впечатление, что она беседует с сэром Филипом. Это невероятно польстило ей — она призналась, что прежде ни разу не разговаривала с баронетом. Об этом я упоминаю, чтобы ты понял, каким человеком она была — очень простодушным, впечатлительным, доверчивым.

— Филип Джоселин? Интересно… — на лице Фрэнка отразилось сомнение.

Спицы мисс Силвер неторопливо пощелкивали.

— Очень может быть, дорогой мой Фрэнк. Но с другой стороны… По-моему, нам покамест следует воздержаться от выводов.

Он кивнул.

— Итак, неизвестный мужчина позвонил мисс Коллинз. Что он сказал?

— Спросил, говорила ли она кому-нибудь о письме по поводу Энни Джойс. Она дала отрицательный ответ. Он назначил ей встречу с леди Джоселин под часами на вокзале Ватерлоо, вчера днем, без четверти четыре. — Чтобы мисс Коллинз смогли узнать, ей было предложено взять в левую руку газету. Боюсь, именно в этот момент мисс Коллинз допустила роковую ошибку. Она заявила, что если леди Джоселин действительно очень похожа на Энни, то она узнает ее в любой толпе, но тут же добавила, что это сходство ни на миг не введет ее в заблуждение. Она говорила сбивчиво и путано, поэтому я передаю не ее слова, а только их смысл. А когда мисс Коллинз упомянула, что видела в газетах фотографию леди Джоселин, собеседник поинтересовался, смогла бы она отличить ее от Энни. Мисс Коллинз ответила, что на фотографии — нет, но при встрече она сразу поймет, кто перед ней — леди Джоселин или Энни. Он удивился и спросил как, и мисс Коллинз воскликнула: «Это же очевидно!» Едва услышав это, я насторожилась. Мне не было никакого дела до мисс Коллинз, но я никак не могла избавиться от мысли, что она поступила весьма опрометчиво. Даже теперь, повторяя ее слова, я чувствую, что она намекала на то, что известно только ей и что не позволит ей допустить ошибку. Я спросила, почему она так уверена, что сможет отличить Энни Джойс от леди Джоселин — может быть, у мисс Джойс есть какая-то особая, красноречивая примета? Я напомнила, что даже родные не сразу признали леди Джоселин, значит, сведения, которыми располагает мисс Коллинз, будут особенно ценными.

— Вы так и сказали?

— Да, Фрэнк. Мои слова чрезвычайно взволновали ее. Боюсь, ей, бедняжке, очень польстила мысль о том, что она, оказывается, хранит столь важную тайну.

— И что же она?

— Я постараюсь передать ее ответ слово в слово. Она заявила: «Так я ему и сказала. Я промолчала бы, если бы не была уверена в том, что узнаю ее». Джентльмен вежливо засмеялся и заметил, что она весьма уверена в себе, и мисс Коллинз согласилась, но не объяснила почему. А мне она сказала, что всякий, кто с пятилетнего возраста купает ребенка, одевает его и всячески заботится о нем, знает об этом ребенке все. Не знаю, что еще она хотела добавить: в этот момент поезд остановился, в вагон вошла целая толпа. Продолжать разговор было невозможно, но уже на перроне мисс Коллинз пригласила меня в гости, а я назвала ей свое имя и адрес.

Фрэнк Эбботт не сводил с нее глаз.

— Зачем вам это понадобилось?

Мисс Силвер сложила ладони поверх вязанья.

— Я решила, что она слишком уж неосторожна и потому способна произвести ложное впечатление. Мне казалось, что она может очутиться в затруднительном положении. Вряд ли у нее нашлось бы с кем посоветоваться, а совет мог ей пригодиться. Вот так все и было, Фрэнк, но, пожалуй, я действовала по наитию. Факты говорили сами за себя.

Некоторое время он молчал, затем заговорил:

— Очевидно, Нелли Коллинз располагала — или делала вид, будто располагает, — особыми сведениями относительно Энни Джойс. Если Энни Джойс и вправду мертва, эти сведения не представляют ни малейшего интереса ни для кого, кроме семьи Джоселин, и то лишь в том случае, если они по-прежнему сомневаются, подозревая, что к ним вернулась отнюдь не леди Джоселин, и нуждаются в такой ценной свидетельнице, как Нелли. Значит, никаких мотивов убивать ее у них нет. С другой стороны, если выжила все-таки Энни Джойс, а леди Джоселин уже три с половиной года мертва, тогда женщина, занявшая ее место, сильно рискует, но рассчитывает, что выдержит испытание. И тут появляется Нелли Коллинз и заявляет: «Я купала Энни Джойс и одевала ее, я знаю о ней все — иначе и быть не может!» Мотив преступления налицо.

Мисс Силвер кивнула.

— Но поскольку по телефону встречу назначил мужчина…

— Да, от имени леди Джоселин.

— Вы уверены, что Нелли Коллинз сказала именно так?

— Абсолютно уверена, Фрэнк.

Он поспешно поднялся.

— Тогда я готов дать голову на отсечение, что у леди Джоселин окажется железное алиби!

Глава 20

Энн Джоселин открыла дверь квартиры и с удивлением уставилась на двоих мужчин, стоящих у порога. Тучный джентльмен средних лет сложением напоминал колонну собора, а его элегантный молодой спутник наверняка чувствовал бы себя как дома в любой гостиной.

Представившись старшим инспектором Лэмом, мужчина постарше шагнул через порог, мимоходом назвал своего спутника сержантом Эбботтом и продолжал с заметным деревенским выговором:

— Мы могли бы поговорить с вами, леди Джоселин?

Она ответила не сразу. На лестничной площадке за дверью царила темнота, а холл освещала только полоса света из приоткрытой двери гостиной. Повернувшись, леди Джоселин очутилась бы в этой полосе. Но если не выйти на свет сейчас же, нежданные гости решат, что она испугалась. Испугалась… разве одним словом выразить ощущение того, что весь мир рушится? Цепляясь за остатки воли, она отдала приказ телу, и оно повиновалось. Выдержав почти незаметную паузу, она повела гостей к полуоткрытой двери.

Они вошли в уютную комнату. Свет лился с потолка сквозь стеклянный абажур от Лалик. В массивной вазе с узором из птиц, клюющих ягоды, стоял букет золотистых хризантем. Шторы из парчи медового оттенка были плотно задернуты, от них исходило почти неуловимое золотистое сияние. Вся обстановка была выдержана в одной гамме — от меда до старого золота.

Голубое платье леди Джоселин дополняли две нитки ее знаменитого жемчуга.

— Так вы хотели видеть меня… — заговорила она и осеклась.

Притворяться было бессмысленно. Даже глупец понял бы, что она перепугана, а эти двое не выглядели глупцами — даже тот, что постарше, с коренастой фигурой полицейского и одутловатым багровым лицом. Энн сделала легкий жест, который Лэм сразу же с презрением заклеймил, как иностранный.

— Наверное, вы сочтете, что я слишком глупа, но дело в том, что я по-настоящему испугалась. Видите ли, я больше трех лет прожила в оккупированной Франции, где единственной полицией было гестапо — такой жизни я никому не пожелаю… — она снова осеклась и с улыбкой закончила: — Нервы подвели меня. Итак, чем могу помочь? Не хотите ли присесть?

Мужчины сели, озаренные ярким светом. Фрэнк Эбботт окинул взглядом хозяйку: миловидная женщина, немного взволнованная, но сумевшая взять себя в руки… или это только игра? Ars est celare artem [3], и если это искусство, Фрэнк готов был снять перед ним шляпу. А может, ей и вправду нечего скрывать. Жизнь в оккупированной стране, под надзором гестапо, способна расстроить нервы любой женщины.

Лэм не спеша заговорил:

— Простите, что мы напугали вас. Видите ли, у нас есть причины полагать, что вы способны помочь нам в деле, которое мы расследуем.

— В деле? Я… ну конечно, всем, чем могу… но право, не знаю…

Старший инспектор Лэм словно не слышал ее. Взгляд его глаз, которые непочтительный сержант неизменно называл бычьими, остановился на хозяйке квартиры, словно на каком-нибудь кресле или диване. Лэм остался совершенно равнодушен к ее молодости, красоте, обаянию и титулу. Он просто сидел и смотрел на нее, как смотрел бы на старую судомойку, дверной косяк или кошку. Сочным голосом он продолжал:

— Недавно нам сообщили о дорожной аварии. Погибшей оказалась некая мисс Нелли Коллинз из магазина «Дамская шкатулка» в Блэкхите. Вы были знакомы с ней?

Фрэнк Эбботт увидел, как легкий румянец покинул лицо леди Джоселин, на его месте остались только два островка румян и накрашенные алой помадой губы. До сих пор Фрэнк не замечал макияж хозяйки квартиры — он был наложен так аккуратно, что никто не сумел бы разглядеть, где заканчивается природа и начинается искусство. Но испуг подпортил впечатление. На бледной коже резко и неприятно выделялись мазки румян и помады. От такого неопровержимого свидетельства потрясения у Фрэнка перехватило горло. Собравшись с силами, леди Джоселин произнесла всего одно слово:

— Нет.

— Значит, мисс Коллинз вы не знаете?

— Да.

— И никогда не слышали о ней?

Фрэнк Эбботт бросил быстрый взгляд на ладони Энн Джоселин, сложенные на коленях. Кисти рук способны выдать немало тайн. Фрэнку случалось видеть женские руки, открывающие то, о чем умалчивало лицо. Но руки Энн Джоселин хранили молчание. Пальцы не были стиснуты и ничего не теребили, кисти лежали совершенно спокойно. Они шевельнулись только в тот момент, когда леди Джоселин призналась:

— Она прислала мне письмо.

Старший инспектор Лэм сидел, как изваяние, утвердив ладони на коленях. Свою шляпу-котелок он оставил на сундуке в холле, а пальто только расстегнул, но не снял. Он не спускал глаз с лица собеседницы, но сам оставался бесстрастным. Казалось, он позирует для фотографии — одного из тех снимков, на котором отец семейства тупо смотрит в камеру, а его лицо не выражает ни единой мысли.

— Можно узнать, с какой целью? — спросил он.

— Она хотела встретиться со мной.

— И, очевидно, не без причины?

Она испустила длинный, прерывистый вздох. Потрясение уже отступило, румянец постепенно возвращался на лицо.

— Простите… как глупо… просто я перепугалась. Сейчас я все объясню. Наверное, вы читали в газетах о том, что родные считали меня погибшей. Вместо меня похоронили другого человека, женщину по имени Энни Джойс. Она приходилась мне незаконнорожденной родственницей, точнее, двоюродной сестрой, и внешне мы были очень похожи. Мисс Коллинз знала Энни еще девочкой. Вот она и написала мне, объяснила, как была привязана к Энни, и предложила встретиться — ей хотелось увидеть меня. А заодно и узнать о смерти Энни.

— Ясно. И что же вы ответили?

— К сожалению, я не ответила на письмо.

— Вот как?

— Да. Оно пришло всего несколько дней назад, когда нам предстоял переезд на квартиру. Мы только что сняли ее.

— Когда вы переехали сюда, леди Джоселин?

— Вчера.

— Вчера? Откуда?

— Из поместья Джоселинс-Холт в Суррее. Мой муж служит в военном министерстве. Поездки из города в поместье и обратно утомили его.

— Вчера… — Лэм задумчиво произнес это слово. — В таком случае, где вы были вчера днем?

— Утром я проследила за отправкой вещей из Джоселинс-Холта и сама уехала в город после раннего ленча. В квартире я оказалась примерно в три часа и остаток дня распаковывала и раскладывала вещи.

— При этом кто-нибудь присутствовал?

— Я привезла из Джоселинс-Холта одну из своих горничных. Она выросла в деревне, поэтому не пожелала переселяться в город. Вчера она помогла мне и провела здесь ночь. Сегодня днем я отослала ее обратно в поместье.

— Не могли бы вы назвать ее имя и адрес?

— Пожалуйста: Айви Фоссет. Она постоянно живет в Джоселинс-Холте.

Фрэнк Эбботт старательно записывал вопросы и ответы. Записал он и имя горничной. Лэм продолжал расспросы:

— Вы выходили из квартиры после того, как прибыли сюда… во сколько, вы говорите?

— Без десяти три. Нет, больше я никуда не выходила.

— Значит, вы не встречались с мисс Коллинз на вокзале Ватерлоо? — Разумеется, нет — я не собиралась встречаться с ней. Нет, я никуда не выходила.

— Кто-нибудь кроме Айви Фоссет может подтвердить это? Энн Джоселин вспыхнула, ее лицо стало озадаченным.

— Не понимаю, на что вы намекаете… Моя кузина, миссис Перри Джоселин, зашла ко мне в три. Мы выпили чаю, а потом она помогла мне распаковать вещи.

— Долго ли она пробыла здесь? — Почти до семи. — Можно узнать ее адрес? Эбботт записал адрес миссис Перри Джоселин. Неожиданно Энн Джоселин резким жестом вскинула руки.

— Но почему вы расспрашиваете меня об этом? Кому какое дело, выходила я из дома или нет? Я не назначала встречу мисс Коллинз, а если бы и назначила — что в этом странного? Лэм молча смерил ее взглядом.

— А вот мисс Коллинз была убеждена, что вы согласились встретиться с ней под часами на вокзале Ватерлоо, вчера днем, без четверти четыре.

— Что за нелепость!

— Ради этой встречи она приехала из Блэкхита, леди Джоселин.

— Но этого просто не могло быть! Ни на какой вокзал я не собиралась. Я была здесь, в квартире, раскладывала вещи. На письмо мисс Коллинз я не ответила. Откуда она узнала о встрече?

— Назначить встречу можно не только в письме, но и по телефону, леди Джоселин. Мисс Коллинз указала в письме свой номер телефона, не так ли?

— Не знаю… может быть… я не обратила внимания.

— Можно взглянуть на письмо?

— На письмо?.. Кажется, я его разорвала.

Лицо Лэма осталось бесстрастным.

— Говорите, вы его разорвали? И не ответили мисс Коллинз?

Последовали очередные жесты — сдержанные, грациозные, не свойственные англичанам.

— Кажется, ей принадлежит магазин… я запомнила его название и потому могла бы отправить письмо когда-нибудь потом. Честно говоря, мне вообще не хотелось отвечать мисс Коллинз. Я ничего не могла сообщить ей про Энни. Вся эта история с Джойсами… отвратительна. Мне показалось, что мисс Коллинз падка на сенсации. Знали бы вы, сколько писем мы получили от совершенно незнакомых людей!

— Итак, вы разорвали и выбросили письмо. А вы помните, что в нем было написано?

— Кажется, да. Какая-то чепуха — о том, как она была привязана к Энни, как ей хотелось бы увидеться со мной, чтобы узнать о смерти Энни, и так далее.

— В письме не упоминалось об особых приметах Энни Джойс?

— Не понимаю, о чем вы.

— Мисс Коллинз не намекала, что смогла бы узнать Энни Джойс?

На миг леди Джоселин уставилась на Лэма в упор, ее глаза под высоко поднятыми бровями стали ледяными.

— Нет, конечно! Что за вздор! Как она могла бы узнать Энни Джойс? Ведь она мертва!

Лэм живо перебил:

— Вы хотите сказать — Энни Джойс мертва? Или вы имеете в виду смерть Нелли Коллинз?

Она затаила дыхание.

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Потому что хочу знать все, леди Джоселин.

Понизив голос, леди Джоселин пояснила:

— Энни Джойс мертва.

Лэм мрачно добавил:

— И Нелли Коллинз — тоже.

Глава 21

— Я же говорил: у нее есть железное алиби.

Откинувшись на спинку кресла, Фрэнк Эбботт ждал реакции мисс Силвер, но она осталась невозмутимой. Она уже заканчивала вязать резинку второго чулка для Джонни. Не прерывая работу и не меняя выражение лица, она отозвалась:

— И ты, конечно, поспешил известить меня, что был совершенно прав.

Фрэнк со смехом развел руками.

— О, почтенная наставница!

Мисс Силвер позволила себе слегка улыбнуться уголками губ.

— Когда тебе надоест болтать чепуху, Фрэнк, будь добр, расскажи мне про леди Джоселин. Это было бы очень занимательно.

— Когда мы покинули квартиру, шеф спросил, что я думаю о леди Джоселин. Обычно ответы на такие вопросы он выслушивает молча. Что бы он ни думал, каким бы ни было его собственное мнение, он держит его при себе, делает непроницаемое лицо, зато никогда не упустит случая осадить и раскритиковать меня. По-моему, его придирки обратно пропорциональны значению, которое он придает моему мнению: чем они оскорбительнее, тем более лестным комплиментом он их считает. Спускаясь по лестнице, я выслушал немыслимое количество шпилек и предположений, что кое-кто из юнцов слишком много о себе мнит.

Мисс Силвер кашлянула.

— Так какого же ты мнения о леди Джоселин?

— А вот теперь — самое интересное. Думаю, и шеф мог бы согласиться со мной, потому и разошелся. Леди Джоселин сама открыла нам дверь и перепугалась так, словно увидела не нас, а двух гестаповцев со смертным приговором в кармане.

Мисс Силвер снова кашлянула.

— В конце концов, она более трех лет прожила в страхе перед гестапо.

— И не преминула напомнить нам об этом. Она вышла из затруднительного положения, проявив решимость и присутствие духа, заявила, что мы до смерти перепугали ее, провела нас в гостиную и чуть не лишилась чувств, когда шеф объяснил, что хочет расспросить ее о покойной мисс Нелли Коллинз. Я впервые видел человека, который был настолько близок к обмороку, но так и не потерял сознание. Единственная причина — обмороком там и не пахло. Старания леди Джоселин было больно видеть: казалось, кто-то с силой скручивает стальную пружину. Но она справилась! Сосредоточенность и направленность ее усилий были поразительны: мышцы шеи напряглись до предела, но руки лежали на коленях совершенно свободно. Странно, правда? Пожалуй, это признак удивительной силы воли. Но что все это значило? Увидев нас, она перепугалась, но сумела взять себя в руки. Потом шеф объявил, что Нелли Коллинз мертва, и леди Джоселин чуть не потеряла сознание. Клянусь, о смерти мисс Коллинз она узнала от нас и пережила ужасное потрясение. Но почему? Ведь она была чем-то напугана еще до того, как услышала о смерти Нелли Коллинз, и напугана очень сильно. А известие о смерти чуть не повергло ее в обморок. Я хочу знать почему. Если ей было не в чем винить себя, почему она испугалась? Если она знала о смерти мисс Коллинз, почему испытала потрясение? Какое ей дело до гибели Нелли Коллинз в аварии? Что ей Гекуба, что она Гекубе?

Мисс Силвер молча смотрела на него.

— У Энни Джойс могли быть две веские причины для шока. Чувство облегчения зачастую бывает ошеломляющим. К тому же она наверняка была искренне привязана к Нелли Коллинз.

— Энни Джойс? — переспросил Фрэнк.

Спицы снова защелкали.

— Ну разумеется, дорогой мой Фрэнк! Слишком живой интерес к Нелли Коллинз недвусмысленно указывает на то, что выжила не Энн Джоселин, а Энни Джойс. У леди Джоселин не было никаких причин опасаться мисс Коллинз, которой известны некие особые приметы. Но Энни Джойс, выдающая себя за леди Джоселин, понимала, как велик риск. Смерть Нелли Коллинз вряд ли потрясла бы леди Джоселин. Леди Джоселин выслушала бы известие о ней достаточно спокойно — ведь о мисс Коллинз она только слышала, но никогда не видела ее. Такие трагедии случаются ежедневно, мы привыкли относиться к ним с небрежным, мимолетным сочувствием. Мы восклицаем: «Какое горе!» и тут же забываем о случившемся. Но если смерть Нелли Коллинз вызвала столь глубокое потрясение, значит, известие о ней выслушала именно Энни Джойс.

Фрэнк устремил на мисс Силвер пристальный взгляд. Они восхищались друг другом и не уставали обмениваться пищей для размышлений. В присутствии мисс Силвер Фрэнк начинал мыслить четко, логично и быстро, запутанные ситуации вдруг прояснялись.

— В таком случае вторая причина не годится. Смерть Нелли Коллинз потрясла нашу собеседницу не из-за привязанности. О привязанности не могло быть и речи, иначе я заметил бы это. Шеф продолжал расспросы, и ответы леди Джоселин неизменно оставались сдержанными и сухими. Разумеется, и Энни Джойс постаралась бы скрыть свои чувства, но наверняка выдала бы себя, и это не ускользнуло бы от меня. Но я заметил только… трудно передать это, вспоминается прежде всего слово «безразличие»… так вот я заметил только полнейшее безразличие к Нелли Коллинз в сочетании с последствиями потрясения, которое вызвало известие о ее смерти. Разве эти два обстоятельства могут сочетаться? А между тем это были именно безразличие и потрясение — я готов поручиться!

Мисс Силвер кивнула.

— Да, это очень любопытно, — откликнулась она. — Если предположить, что леди Джоселин — действительно Энни Джойс, отсюда следует логический вывод: Нелли Коллинз представляла для нее угрозу. Я с самого начала опасалась, что намерения бедняжки будут истолкованы превратно. Вероятно, у неизвестного мужчины, который говорил с мисс Коллинз по телефону, уверяя, что он действует от имени леди Джоселин, были причины опасаться попытки шантажа. Нет ничего опаснее, чем попытки дилетанта шантажировать опытного преступника. Я твердо убеждена, что мисс Коллинз была далека от подобных планов, однако ее собеседник счел опасным сам факт ее существования. А теперь обратим внимание на этого неизвестного мужчину. Ясно, что он знал о письме мисс Коллинз к леди Джоселин — вероятно, письмо попало к нему. Этим и объясняется поведение, озадачившее тебя. Продолжая в глубине души считать себя Энни Джойс, мнимая леди Джоселин испугалась полиции. А когда выяснилось, что Нелли Коллинз убита — ибо все обстоятельства этого дела указывают на убийство, — потрясение усилилось. Очень может быть и даже скорее всего леди Джоселин не знала об убийстве заранее. Наверное, она полагала, что с Нелли Коллинз поступят иначе: отговорят от встречи, убедят, что ей не на что надеяться, внушат, что она попусту теряет время. Но когда леди Джоселин поняла, что она оказалась сообщницей убийцы, то испытала шок, который ты так красочно описал.

Фрэнк кивнул.

— Да, вполне вероятно. Ясно то, что убийце она не помогала.

Мисс Силвер поджала губы.

— Отвратительное выражение, Фрэнк.

— Прошу прощения, но вы же поняли меня. Девушка из Джоселинс-Холта, Айви, говорит, что приехала в город вместе с леди Джоселин и безотлучно находилась рядом с ней до одиннадцати часов. Все двери в квартире были распахнуты, обе женщины сновали из комнаты в комнату, распаковывая и раскладывая вещи. Миссис Перри Джоселин явилась ровно в три и включилась в работу. Она ушла в семь часов, после чего леди Джоселин отправилась в кухню готовить ужин. Айви уверяет, что она чудесно готовит, но по-моему, считает такое поведение неподобающим для леди. Сэр Филип вернулся домой в половине восьмого. После ужина он работал в кабинете, а Айви и леди Джоселин заканчивали уборку. Миссис Перри Джоселин подтверждает слова Айви, но говорит, что пробыла в квартире с четырех до семи часов. Обе свидетельницы заявили, что леди Джоселин весь день не покидала квартиру. Значит, вопрос о ее непосредственном участии в убийстве отпадает. Леди Джоселин находилась в обществе свидетельниц весь день до одиннадцати часов, когда трое обитателей квартиры улеглись спать. А мы установили, что Нелли Коллинз умерла задолго до одиннадцати вечера. Стало быть, на роль главного убийцы леди Джоселин, или, если угодно, Энни Джойс, не подходит. Тут все просто: убийца — тот самый вежливый джентльмен, которого мисс Коллинз приняла за баронета. Осталось только разыскать его.

В маленьких невыразительных глазках мисс Силвер промелькнула искра насмешки.

— О чем ты думаешь? Случайно, не об иголке в стоге сена?

Фрэнк рассмеялся.

— Не в одном стоге, а в целой сотне! Шеф поручил мне тщательно проверить все предположения. Но в нашем распоряжении, во-первых, описание голоса очень любезного джентльмена и догадка мисс Коллинз, что это Филип Джоселин, — само собой, ошибочная. Вам довелось беседовать с самой мисс Коллинз, а мне — нет. Можно ли с уверенностью утверждать, что собеседник мисс Коллинз действительно был джентльменом? Интересно, смогла бы она узнать его по голосу?

— Думаю, да.

— Возможно, это первая зацепка: вежливый убийца с прекрасными манерами. Во-вторых, и это ниточка покрепче, этот человек должен прекрасно знать окрестности Руислипа. Почему-то мне кажется, что мисс Коллинз убили в другом месте, а потом отвезли труп в Руислип — сейчас объясню, почему я так считаю. На улице, где обнаружили труп, он мог пролежать довольно долго, за это время преступник наверняка успел бы замести следы. А теперь посмотрим на это дело с другой стороны.

Фрэнк вынул треугольный клочок бумаги, обрывок половинки листа, на котором мисс Силвер записала свое имя и адрес для Нелли Коллинз. Вдоль неровного края тянулись окончания слов: «вер», «ншинс», «хем». Второе из них было затертым, почти неразличимым.

Мисс Силвер присмотрелась к нему.

— Я сразу заметила затертый слог, — призналась она. — Не понимаю, как это могло случиться!

— По-моему, его стерли умышленно — вероятно, мокрым носовым платком. Отпечатков пальцев на бумаге не осталось. Поначалу мы оба считали, что уголок бумаги оторвался, зацепившись за разбитое зеркало, и остался в сумке случайно. Но теперь я придерживаюсь иного мнения. Я абсолютно убежден, что обрывок оставили в сумке преднамеренно. Дело в том, что в Руислипе есть улица Каннинхэм, а на ней особняк Суассон-Меншин, где проживает некая мисс Оливер. Теперь вы понимаете, почему преступник постарался стереть окончание слова «Меншинс»? Местные полицейские возрадовались, считая, что на обрывке записан адрес бедной мисс Оливер, на редкость респектабельной старой девы, настолько взволнованной известием об убийстве и предстоящим допросом, что она поспешила во всем признаться самым убедительным образом. Несчастная дрожащим голосом заверила меня, что никогда в жизни не слышала о Нелли Коллинз. И я поверил ей, но если бы я не узнал ваш почерк, а вы не узнали этот клочок, мы двинулись бы по ложному следу. А мисс Оливер было бы предъявлено обвинение.

Мисс Силвер кашлянула.

— Совершенно верно. Преступник очень умен и предусмотрителен, Фрэнк.

Он кивнул.

— Итак, наш вежливый джентльмен прекрасно ориентируется в Руислипе. Разумеется, он мог просто взять телефонный справочник и листать его, пока не обнаружится подходящий адрес и фамилия, но почему-то мне кажется, что он поступил иначе. Такая утомительная игра не стоила бы свеч. Видимо, он случайно вспомнил про мисс Оливер и намеренно подставил ее под удар. В его действиях присутствует оттенок наития.

Мисс Силвер согласилась, и Фрэнк продолжал:

— Значит, прекрасные манеры и Руислип… этого слишком мало. А еще — леди Джоселин. Между ней и преступником должна быть какая-то связь.

Мисс Силвер кашлянула.

— Точнее, между преступником и Энни Джойс.

Фрэнк провел ладонью по своим лоснящимся волосам.

— Которая покинула Англию более десяти лет назад и оставила всех знакомых и документы в оккупированной Франции. Словом, надеяться не на что!

Глава 22

На следующий день Линдолл зашла проведать Энн Джоселин. Избегать встреч было невозможно — особенно потому, что Лилла, едва знакомая с Энн, провела у нее несколько часов, помогая распаковывать вещи и наводить порядок. Даже если Энн уже не требуется помощь, Лин, как ее подружка на свадьбе, была просто обязана нанести визит. Ноги нехотя несли Лин. Если бы она не предупредила Энн заранее, она не удержалась бы и повернула обратно. Но это же немыслимо! Лин поспешила отмахнуться от подобных мыслей, чтобы случайно не поддаться их влиянию. Она еле переставляла ноги, слыша в ушах гулкий стук собственного сердца.

На улице было очень холодно. Казалось, низко повисшие тучи вот-вот разразятся снегопадом. Злобный ветер подстерегал Лин за каждым углом, жалил ей лицо, колени, ноги в тонких шелковых чулках, пытался сорвать с головы шляпку. Идти было недалеко, но Лин успела выбиться из сил.

Ей следовало бы порадоваться теплу залитой золотистым светом гостиной Энн, но Лин предпочла бы вновь очутиться на холодной улице. Энн с улыбкой открыла дверь, они расцеловались — точнее, Энн подставила прохладную щеку, а Лин вежливо прикоснулась к ней ледяными губами. При этом Лин пронзила мучительная боль. До сих пор она дорожила своей любовью к Энн, хранила ее в сердце, превозмогая боль. Но теперь она вдруг поняла, что в душе у нее царит пустота — от любви не осталось и следа. Лин даже не подозревала, что ее лицо смертельно побледнело, а глаза стали огромными и настороженными.

— Что случилось, Лин? — встревожилась Энн. — Ты замерзла? Скорее садись к огню. Чай уже готов, сейчас принесу чайник.

Она вернулась, когда Линдолл снимала перчатки. Придвинувшись к камину, она протянула ладони к пламени. Ее вдруг охватило странное ощущение нереальности происходящего. Уютная комната, тепло, цветы в вазах от Лалик, фамильный чайный сервиз — яркие чашки с золотыми и яблочно-зелеными ободками, серебро времен королевы Анны, Энн в голубом платье и жемчугах, с сапфировым кольцом на пальце — все это казалось бесконечно далеким. Ничто не долетало до Лин из этого приятного уголка.

Она медленно отстранилась от камина, отпила предложенного чаю и раскрошила ломтик кекса. Внезапно странное ощущение улетучилось. Ей вновь стало тепло, она опять очутилась в комнате перед камином, рядом с Энн, наливающей ей вторую чашку чаю. Казалось, она только что проснулась после кошмарного сна и до сих пор не верила в свое спасение. Потягивая чай, Лин слушала рассказ Энн о том, как быстро они устроились на новом месте.

Внезапно Лин произнесла слова, ради которых пришла к Энн. Она сомневалась, что сумеет выговорить их вслух, но знала, что умалчивать о них нельзя. Эти слова жгли ее мозг, отравляли ее существование, мешали думать о другом.

Поставив чашку на серебряный поднос, она спросила напрямик:

— Где ты делаешь прическу, Энн?

Энн Джоселин слегка удивилась.

— Перманент я сделала в Уэстхейвене, как только вернулась в Англию, — кажется, я уже говорила тебе. Получилось недурно. Конечно, завивка портит настоящие локоны, а волосы у меня вьются от природы, но их следовало привести в порядок — не могла же я вернуться домой пугалом!

Линдолл потянулась за чашкой, но ее рука повисла над подносом. Она опустила руку и принялась водить пальцем по узору на подносе.

— А где ты причесываешься здесь, в городе?

— А почему ты спрашиваешь? Хочешь что-нибудь посоветовать?

— Нет, просто так. Ты знаешь салон «Феликс»?

Наконец-то она решилась. И оказалось, что сделать первый шаг не так уж трудно. Остальные наверняка дадутся еще легче. Но смотреть в глаза Энн Линдолл не могла и уставилась на край серебряного подноса, на засохшую каплю чая. Когда-то она упала на поднос, потом постепенно высохла. Значит, все в мире действительно меняется. Капля чая высохла. И стала крохотным бурым пятнышком на зеркальном подносе.

— Не помню, — пожала плечами Энн. — Кажется, это имя я где-то видела. А в чем дело?

— Я проходила мимо салона, и мне показалось, что в дверь вошла ты. Это было в среду на прошлой неделе.

— Возможно, это и вправду была я… не помню. В то время я ходила по магазинам. Кстати, пудры и помады своих оттенков я так и не нашла. Нелегкое это дело. Линдолл подняла голову. Ее глаза застилал туман, но их взгляд показался Энн Джоселин укоризненным.

— Энн, я должна сказать тебе… должна признаться… Тонкие изогнутые брови Энн приподнялись.

— Что случилось, дорогая? — ласково спросила она. Ласка в ее голосе была приторно-сладкой, как сахарин, она обволакивала и оставляла горький привкус. Энн явно рассердилась. Но Линдолл уже не могла остановиться и пойти на попятный. Что-то подталкивало ее вперед.

— Мне показалось, что в салон вошла ты, а я направилась следом. Я думала, что ты заметила меня, но решила, что я не хочу с тобой разговаривать, вот я и вошла в салон…

Энн впилась в нее взглядом блестящих от гнева глаз.

— И, должно быть, мы встретились и долго беседовали — в этом твоем сновидении!

— Нет. В салоне тебя не оказалось.

— Как странно!

— Я вошла в магазин при салоне и застала там двух женщин. Продавщица что-то искала на полке, повернувшись к двери спиной. Никто из них не заметил меня. Я решила, что ты в одной из кабинок, и начала заглядывать в них, потом заметила дверь в конце коридора и открыла ее — сама не знаю, зачем. Я попала в темный коридор с лестницей и несколькими дверями. Одна из них была прикрыта неплотно, в щель пробивался свет. Я услышала твой голос: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна». Какой-то мужчина ответил: «Это не вам решать». Я повернулась и выбежала из салона.

Энн помрачнела. Линдолл хотелось отвернуться, но она не могла. Глаза Энн приковывали ее взгляд — презрительные, отвергающие не только слова Лин, но и ее саму, глупую девчонку-выдумщицу.

— Право, Лин, что за история! И ты думаешь, я в нее поверю?

Линдолл промолчала. Ее взгляд стал скорбным и неподвижным.

Энн вдруг рассмеялась:

— Продолжай! Ты хотела что-то добавить? Очередной увлекательный выпуск дешевого детектива? Что же случилось потом?

— Я вернулась домой.

— Блестящий финал.

— Я не знала, тебя ли я видела. До того дня я ни разу не слышала о Нелли Коллинз.

— Нелли Коллинз?

— Да. Это имя я впервые услышала в салоне, а сегодня увидела в газете. Она умерла. Ты знала об этом?

— Линдолл, о чем ты говоришь?

— В газете было написано, что она приехала на вокзал Ватерлоо в понедельник без четверти четыре, чтобы с кем-то встретиться. Там был список примет, полиция просила о помощи всех, кто видел мисс Коллинз или того, с кем она встречалась. Ее нашли мертвой на улице в Руислипе на следующее утро. Никто не знает, как она туда попала — в Руислип она не собиралась. Она приехала в Лондон из Блэкхита. Она хотела встретиться с тобой, не так ли?

Лицо Энн стало замкнутым и бесстрастным, как запертая дверь.

— Ты все выдумала, а не вычитала в газете. Как я могла встретиться с ней? Я была здесь с Лиллой.

— Да, ты была здесь с Лиллой. А мисс Коллинз ждала тебя. Видишь ли, я встретилась с ее попутчицей. В дороге они разговорились, и мисс Коллинз объяснила, что торопится на встречу с тобой. Ее собеседницей оказалась знакомая Дженис Олбани. В тот же день я познакомилась с ней на чаепитии. Она спросила, где я живу, и едва я упомянула фамилию Лиллы, она удивилась совпадению и сообщила, что только что ехала из Блэкхита в обществе мисс Коллинз, которая сегодня встречается с леди Джоселин — не родственница ли я ей? Я сразу подумала, что это какая-то ошибка: я помнила, что в тот день ты переезжала на новую квартиру, а Лилла помогала тебе. У тебя просто не хватило бы времени на встречи. А эта женщина добавила: «Мисс Коллинз будет ждать леди Джоселин под часами на вокзале Ватерлоо, без четверти четыре».

Лицо Энн осталось замкнутым, но губы растянулись в улыбке. Ее яркая губная помада казалась гневной. У Линдолл вдруг возникло чувство, что Энн ее презирает. Накрашенные губы выговорили:

— Чепуха! И что же, по-твоему, все это значит?

— Не знаю.

Лин уже сказала все, что хотела сказать, и ей стало еще страшнее. Оказывается, слова придают опасениям форму. А она рассчитывала избавиться от них. Нет, не рассчитывала — это слишком определенное слово. В ней жила робкая надежда на то, что ответные слова Энн прояснят и исправят положение. Но маленькая дрожащая надежда уже померкла и исчезла.

Энн встала, резко отодвинув стул, прошла к огню и опустилась перед ним на колени, вдумчиво перекатывая на ладони два комочка угля. Не вставая, она обернулась и заговорила.

— Ты говоришь, что не знаешь, что все это значит. И я не знаю. Сложно, правда? Не представляю, что сказать. В последнее время мы стали предметом пристального внимания. Не хочу думать, что ты желаешь нам новых неприятностей. Ты же постоянно твердишь, как привязана ко мне и… — она усмехнулась, — все видят, как ты привязана к Филипу. Так позволь спросить, зачем тебе понадобилось распускать о нас сомнительные слухи? Вот это я бы очень хотела узнать.

Линдолл повернулась к ней. За плечом Энн ярко пылал огонь. В глазах Энн полыхали яркие, обжигающие искры.

— Никаких слухов я не распускаю. Обо всем этом я рассказала только тебе.

— И на том спасибо. Видишь ли, ты ведь и вправду могла навредить Филипу. Откровенно говоря, мы не можем позволить себе вновь стать предметом газетных статей. Филип так честолюбив, и ты это знаешь. Такую работу, какой занят он, поручают только перспективным сотрудникам, огласка навсегда погубит его репутацию. А теперь я расскажу тебе всю правду. Надеюсь, наша дружба и здравый смысл помешают тебе сделать из мухи слона. Нелли Коллинз знакома с Джойсами — они жили в ее доме. Неделю или десять дней назад я получила от нее письмо. Она прочла о нас в газетах, узнала, что Энни мертва, и попросила меня о встрече, чтобы выяснить, как она погибла. Она показалась мне чересчур назойливой особой, нам предстоял переезд и уйма хлопот, и я не ответила на письмо. Не знаю даже, что с ним стало. Полицейские тоже спрашивали о нем, но я не смогла его найти.

— Полицейские?

Энн уже успела справиться с гневом и теперь смотрела Линдолл прямо в глаза.

— Да. Видимо, мисс Коллинз кому-то рассказала, что собирается встретиться со мной. Мечтать не вредно — что еще я могу сказать? Разумеется, я ее не приглашала. Но она всем разболтала, что якобы едет ко мне. Зачем она отправилась в Руислип и почему погибла — понятия не имею. Что касается подслушанного тобой разговора в салоне — знаешь, дорогая, твой рассказ напоминает бред сумасшедшего. Коллинз — очень распространенная фамилия. Ты могла услышать ее где угодно, в том числе и в салоне парикмахера. Но почему ты связала этот нелепый разговор со мной? Лин, неужели ты готова подтвердить под присягой, что видела меня в том салоне?

— Нет… но мне показалось, что там ты…

— И ты решила, что слышишь мой голос. Значит, об этом ты и заявишь — о голосе за дверью? А ты уверена, что это был мой голос?

— Нет, не уверена, — отозвалась Линдолл. — Мне только показалось, что это твой голос.

— Потому, что ты будто бы видела меня входящей в салон?

— Может быть.

Энн добродушно засмеялась.

— И что же осталось от твоей увлекательной истории, дорогая? На твоем месте я бы ее никому не рассказывала. Прости, но ты поступила некрасиво. Конечно, ты не хотела подслушивать, но все равно подслушала чужой разговор… — она вскинула руку. — Нет-нет, я несправедлива! Я не хотела. Но откровенно говоря, Лин, больше я не хочу доставлять Филипу никаких неприятностей.

Линдолл промолчала. При упоминании о Филипе у нее сжалось сердце. Сказать ей было нечего. Ее выдали глаза.

Похоже, Энн все поняла. Изящным движением она поднялась и с улыбкой застыла на месте.

— Ладно, забудем об этом — мы и так чуть не поссорились. Просто нам с Филипом неприятна огласка, она чересчур обременительна, и нам не хотелось бы начинать все заново после того, как шумиха наконец-то утихла. Поэтому, будь добра, никому не рассказывай, что якобы слышала, как я говорила о бедной мисс Коллинз в парикмахерской.

— Я не рассказывала об этом никому, кроме тебя. Напрасно я это сделала. Больше никто ничего не узнает.

Линдолл опять ощутила холодное дыхание страха, который погнал ее по темному коридору прочь от застекленной двери. Она дала обещание молчать. Надо раз и навсегда забыть тот странный случай. Лин не знала, что ей придется нарушить свое обещание и припомнить все подробности разговора, подслушанного в салоне Феликса. Она и не подозревала, какие обстоятельства подтолкнут ее к этому поступку. Но даже если бы знала, страх не был бы так велик, как в ту минуту.

Энн прошла мимо нее и села за стол, уставленный сияющим серебром и фарфором. Ее щеки порозовели, она улыбалась.

— Выпей еще чаю, дорогая.

Глава 23

В тот вечер Филип Джоселин пришел домой пораньше. Открыв дверь своим ключом, он услышал, как Энн говорит по телефону. Он постоял минуту, прислушиваясь не столько к словам, сколько к звукам голоса, и гадая, почему голос Энн знаком ему и в то же время кажется чужим, как и сама Энн. Филип вовсе не собирался подслушивать. По-видимому, Энн договаривалась с парикмахером о визите.

— Это салон Феликса? Говорит леди Джоселин. Да, по поводу визита к мистеру Феликсу. Он на месте?.. Нет? В таком случае передайте, что его лечебное средство не подходит для моих волос. Скажите ему, что я очень обеспокоена. Да, я хочу как можно скорее встретиться с ним. Продолжать пользоваться этим средством я не могу, мне необходимо другое. Я могу прийти завтра днем — кажется, завтра его день? Хорошо, свяжитесь с ним и узнайте, в какое время можно подойти, а потом перезвоните мне. Я буду дома весь вечер.

Она повесила трубку, обернулась и увидела стоящего в дверях Филипа.

— Я не слышала, как ты вошел.

— Ты увлеклась разговором.

— Я просто договаривалась о визите к парикмахеру.

Она прошла к окну и поправила шторы.

— Я слышал. Удивительно, какую уйму времени женщины тратят на прически.

С легкой полуулыбкой она вернулась к столу.

— Мои волосы совсем запущены, вот я и хочу поскорее привести их в порядок. Говорят, мистер Феликс — опытный мастер, но его средство для лечения волос мне совсем не подходит.

— Значит, я тоже не стану пользоваться им.

— Завтра я пойду к нему и попрошу подобрать мне что-нибудь другое… А почему ты сегодня так рано?

Филип подошел к столу и положил на него портфель.

— Я взял работу домой. Наверное, засижусь допоздна.

— Когда будем ужинать?

— Как обычно. А потом, если можно, я хотел бы выпить кофе.

— Ну разумеется! — она опять улыбнулась и вышла из комнаты.

Филип поймал себя на мысли: «Типичная домашняя сценка с участием мужа и жены — очаровательной, любящей жены». Энн действовала ненавязчиво, но Филип то и дело отмечал, что она твердо придерживается именно этой роли В квартире царил идеальный порядок, вода всегда была горячей, умело приготовленную еду подавали минута в минуту. В любое время для Филипа находились улыбка и ласковое слово. С тех пор как Энн вернулась, он ни разу не видел, чтобы она вспылила или забыла о чувстве юмора. Девушка, на которой он когда-то женился, не обладала такой уравновешенностью и тактом. Если ей что-нибудь не нравилось, она заявляла об этом напрямик. Когда Филипу приходилось работать по ночам, Энн заявляла: «Какой же ты зануда!»

Открыв портфель, он принялся перебирать бумаги. Да, Энн изменилась во всех отношениях, от чего он только выиграл. Но почему-то это его не радовало. Мало того, перемены в Энн ему не нравились. Пожалуй, именно в таком расположении духа Бен Джонсон написал строки:

Наряд ваш выше всех похвал,

Вы словно собрались на бал,

Прическа, пудра, шлейф духов —

О, леди, облик ваш таков,

Что заподозрить я бы мог

Таящийся под ним порок.

Криво усмехнувшись, он сел за стол.

Телефон зазвонил во время ужина. Энн сама подошла к телефону, оставив дверь открытой. Филип услышал, как она произнесла:

— Да, это меня устраивает.

Она вернулась и села за стол.

— Мастер согласился принять меня. Он работает не каждый день. Думая о работе, Филип почти не обратил внимания на ее слова.

К концу ужина он вспомнил нечто важное.

— Кстати, в обеденный перерыв я встретил твою подругу.

— Правда? Которую? — Ту самую, что была подружкой на свадьбе, полную… Джоан Толлент. Она тоже служит в армии, ничуть не похудела, но выглядит лучше, чем раньше. Она хочет зайти проведать тебя.

— Когда?

Он засмеялся.

— Что-то я не слышу бурной радости.

— А чему радоваться? Она всегда была надоедливой.

— Зачем же ты назначила ее подружкой на свадьбе?

— Сама не знаю. Я часто виделась с ней, когда гостила у тети Джейн — Джоан приходится ей дальней родственницей. Боюсь, она по-прежнему такая же скучная, как раньше.

— Значит, придется потерпеть. Ей не терпится увидеть тебя.

Энн обреченно вздохнула.

— Когда она придет?

— Она хотела нагрянуть к нам сегодня же, и я согласился, подумав, что тебе будет скучно сидеть весь вечер одной, пока я работаю.

Энн с улыбкой покачала головой.

— О нет! Впервые за последние три года я наслаждаюсь одиночеством. Мне вовсе не скучно, просто уютно и хорошо.

Впервые ее слова тронули Филипа. Он и прежде сочувствовал ей, но так, как посочувствовал бы голодающим китайцам. А теперь в ее голосе послышалось что-то близкое, почти родное. «Она прошла настоящий ад», — подумалось Филипу, и он произнес вслух:

— А может, она еще передумает. Пока давай выпьем кофе.

В дверь позвонили, когда Энн заканчивала мыть посуду. К ее удивлению, Филип не ушел в кабинет и вообще не собирался уходить. Он сам открыл дверь и впустил гостью.

Джоан Толлент поражала пышностью форм, китель цвета хаки чуть не лопался на ее внушительной груди. На голове лихо сидела пилотка, щеки напоминали круглые румяные яблоки. Сочным, густым голосом она объявила:

— Давненько мы не виделись, Энн! Похоже, я изменилась сильнее, чем ты. Все дело в форме. Мне еще повезло — этот цвет мне к лицу, а у других девушек кожа от него кажется зеленоватой. Видишь, как я похудела? И на этом я не остановлюсь, хотя, конечно, морить себя голодом не стану, — она гулко расхохоталась. Войдя в гостиную, она выпучила круглые синие глаза, уставившись на Энн в упор. — Ты что, сидишь на диете? Ты совсем отощала.

— Я жила в оккупированной Франции, Там не располнеешь.

Джоан обернулась к Филипу.

— Обязательно заставьте ее пить какао — от него полнеют. Я обожаю его, но просто не могу себе позволить. А один наш капрал пьет его целыми днями. Ей трижды пришлось распускать швы на форме, и все равно она еле влезает в нее. Мы держим пари, что будет дальше: ее уволят или выдадут ей новую форму?

Филип поставил локоть на каминную полку, не делая ни малейших попыток уйти в кабинет. Отправляясь за кофе, Энн услышала его ленивый голос:

— Ее заставят подписать обязательство воздерживаться от какао до истечения срока службы.

Когда Энн вернулась, Джоан все еще говорила о еде:

— Столько никому не съесть! — жаловалась она тоном человека, потерпевшего фиаско.

Заметив Энн, она проворно вскочила и чуть не уронила поднос в попытке помочь. По пути к столу она наткнулась на скамеечку для ног, толкнула бедром стул и запнулась о край ковра. Наконец она пристроила кофейную чашечку на круглом колене, продолжая болтать без умолку: «Свадьба… ты была бесподобна, Энн… Платья подружек… Мое было слишком тесным, я не могла проглотить ни крошки. Хорошо еще, что молния не разъехалась прямо в церкви! И потом, белый цвет безобразно полнит. Не знаю ни одной женщины, которой он был бы к лицу… Знаешь, а Диана на Ближнем Востоке. А Сильвия замужем, у нее двое малышей, а прислугу она никак не найдет… А та худышка… как же ее звали? Кажется, Лин… так вот, она тоже служит в армии! Помнишь, как она влюбилась в тебя? Наверное, она была без ума от радости, когда ты вернулась!»

Филип лениво отозвался:

— Да, без ума.

Энн отчаянно желала, чтобы Филип ушел к себе, но он не двигался с места. Рослый, светловолосый и надменный, он стоял, прихлебывая кофе и держа между пальцев позабытую сигарету. Джоан Толлент тоже курила — так же азартно, как и болтала, то и дело глубоко затягиваясь. Она продолжала вспоминать Линдолл до тех пор, пока Энн не охватило желание завизжать. Но она давно научилась сдерживаться, поэтому сидела молча, изредка вежливо улыбаясь. Филип мог бы сменить тему, если бы захотел. Энн не хотелось, чтобы он наблюдал за ней и видел, что ей не все равно, кто и что говорит про Линдолл.

— Хорошенькой ее не назовешь, но что-то в ней есть, верно?

На этот раз Филипу было нечего сказать. Он снова наполнил свою чашку черным кофе. Джоан порывисто вскочила, подхватила чуть не упавшую чашку и заявила:

— Пожалуй, и я выпью еще немного. А ты по-прежнему ведешь дневник, Энн?

Потянувшись за чашкой, Энн улыбнулась и покачала головой. Джоан нависла над Филипом, держа в руке кофейник.

— Она не показывала его вам? — Джоан хихикнула. — Это был бесподобный дневник! Мы часто подтрунивали над ней. Она записывала в него все до последней мелочи. Значит, ты перестала вести дневник после свадьбы, Энн?

Ответом вновь стала вежливая улыбка.

— Нет, во Франции. Это было бы слишком опасно. Представь, если кто-нибудь узнал бы, что я на самом деле думаю о немцах!

Она решительно отняла у Джоан кофейник и сама наполнила чашки. Филип отошел к камину, на прежнее место, и спросил:

— Чем может быть опасен дневник? Я тоже веду записи, но они никому не интересны, вроде «Ленч, Смит, 1:30».

Джоан захихикала.

— Нет, дневник Энн был совсем другой! Однажды я прочла страничку — за это она чуть не убила меня! Она описывала буквально все, даже то, о чем не принято говорить вслух — ну, как тот старик… как бишь его… Пипс [4], с той лишь разницей, что он писал о своих романах и любовницах. А Энн просто описывала все, чем занималась каждый день.

Продолжая улыбаться, Энн примирительным тоном заметила:

— Может быть, хватит выдавать мои тайны, Джоан?

И она посмотрела на внимательно наблюдающего за ней Филипа. Взгляды двух пар почти одинаковых серых глаз скрестились и разошлись. Филип допил кофе, поставил пустую чашку на поднос и объявил:

— Ну, мне пора работать.

Глава 24

На следующее утро Гарт Олбани вошел в кабинет Филипа в военном министерстве и вопросительно поднял бровь взглянув на девушку-секретаря. Филип выслал ее. За годы службы в разведке Гарт разучился доверять даже самым преданным подчиненным.

Оставшись наедине с Филипом, Гарт остановился у стола, взял с него кусочек красного сургуча и принялся пристально рассматривать его.

Филип откинулся на спинку стула.

— С моим сургучом что-нибудь не в порядке?

Гарт торопливо отложил его.

— Нет. Послушай, Филип, я пришел сюда по чертовски щекотливому делу и даже не знаю, как к нему подступиться.

Филип слегка приподнял брови.

— Первое правило композиции гласит, — напомнил он, — начни с самого начала, переходи к середине и продолжай до конца. Так что лучше начинай.

Гарт мрачно взглянул на него.

— Неудобно получается, — пробормотал он, придвинул стул, сел и подался вперед, поставив локти на стол. — Мне поручили это дело потому, что мы родственники, друзья и так далее…

Прежним ровным тоном Филип откликнулся:

— Полагаю, речь идет об Энн.

Гарт не стал скрывать облегчения. Лед сломан, можно продолжать. Завести этот разговор ему и впрямь было нелегко, он прекрасно помнил о почти болезненной гордости Филипа. Но ни Гарт, ни кто-либо другой не знали, долго ли гнев Филипа способен бурлить, прикрытый внешней невозмутимостью и спокойствием. Гарт хотел бы разобраться в характере друга, но пока не мог.

— Итак? — спросил Филип, и Гарту пришлось взять с места в карьер:

— Начальство недовольно. Сначала ты считал, что она умерла, а потом она вдруг взяла и объявилась. В разведке хотят встретиться с тобой по этому поводу. Меня прислали с уведомлением — а точнее, взвалили на меня самую трудную работу.

— Продолжай.

— Как тебе известно, Ла-Манш — преодолимая преграда. Кому-то поручили сделать запросы о прибывающих беглецах, и мы получили отчет.

— И что же?

— Кое-что ты уже знаешь: Тереза Джоселин жила в Шато-де-Морнак вместе с приемной дочерью, мисс Джойс. Энн приехала в гости к тетке в апреле сорокового года, а в июне ты приплыл на моторке, чтобы увезти ее в Англию. Тебе удалось увезти некую женщину, но в лодке она скончалась, и ее похоронили, как Энн. В отчете об этом не сказано, но это общеизвестно. Теперь опять вернемся к отчету. Известно, что Терезу Джоселин похоронили за неделю до твоего прибытия во Францию. Энни Джойс осталась в шато и заболела. За ней ухаживало двое старых слуг, Пьер и Мари. Деревню заняли немцы. К больной прислали врача.

— Да, все это я знаю. Видимо, ты слышал историю Энн. Она утверждает, будто вернулась в шато и выдала себя за Энни Джойс. По ее словам, вскоре у нее началась пневмония. Когда она поправилась, ее увезли в концентрационный лагерь.

Гарт виновато потупился.

— Это еще не все. В отчете сказано, что Энни Джойс поправилась очень быстро. Врач-немец продолжал бывать в шато, как и капитан Райхенау. Очевидно, они подружились с Энни Джойс. Вскоре этого врача перевели в другое место. Капитан Райхенау продолжал наносить визиты обитателям замка. Естественно, по деревне поползли слухи. Спустя несколько месяцев Райхенау исчез. Затем Энни Джойс отправили в концлагерь, но через пару месяцев она вернулась в шато и объяснила, что ее отпустили из-за болезни. Она сильно похудела, но не походила на человека, только что перенесшего серьезную болезнь, к тому же находилась в прекрасном расположении духа. Пьеру и Мари она объявила, что проживет с ними недолго: она собиралась в Англию. Правда, отъезд пришлось отложить, но в конце концов она покинула Францию.

— Это все?

— Нет. После возвращения из концлагеря немцы оставили ее в покое: все визиты и контакты прекратились.

Филип холодно заметил:

— Ты осудил бы ее, если бы контакты продолжались. А теперь ты осуждаешь ее за то, что они прекратились?

— Нет, конечно нет! Филип, ты уверен, что это Энн? Нет, подожди минуту — ведь с самого начала ты сомневался? Ты же знаешь, в семье ничего не утаишь. Инес Джоселин проболталась. Значит, ты не был уверен?

От волнения Гарт задыхался.

— Поначалу я был абсолютно уверен, что это не Энн, — объяснил Филип. — Она казалась совершенно чужой, я не мог поверить, что эта женщина когда-то была моей женой. Она была внешне похожа на Энн, говорила, как Энн, писала, как Энн, и все-таки я не верил, что передо мной настоящая Энн. А потом мне пришлось поверить — вопреки всем доводам рассудка, чутью, ощущениям, потому что она знала о том, что было известно только мне и Энн, — он встал и прошелся по кабинету. После непродолжительной паузы он обернулся и заключил: — И я верил ей — до вчерашнего вечера.

— Что же случилось вчера?

— К нам зашла одна девушка — на нашей свадьбе она была подружкой Энн. Она хихикала, болтала и невзначай обмолвилась о каком-то дневнике. Выяснилось, что Энн вела дневник по примеру покойного мистера Пипса и, по словам Джоан, записывала в него «буквально все, даже то, о чем не принято говорить вслух». От разговора о дневнике Энн решительно уклонилась, не объяснив причины. И выглядела при этом необычно скованно. Я хотел бы увидеть этот дневник, Гарт. Хотел бы выяснить, описала ли Энн в нем те события, которые окончательно убедили бы меня, те, о которых знали только мы с ней. В таком случае дневник, попав в руки Энни Джойс, мог сослужить ей неплохую службу. Значит, чутье не обмануло меня, а обо всех доводах рассудка можно забыть.

Гарт повернулся и окинул Филипа серьезным взглядом, не зная, что сказать. Прежде чем он нашелся с ответом, Филип снова заговорил:

— Мы живем под одной крышей, но не вместе. Нас ничто не связывает. Мы с ней чужие люди.

— Ты хочешь, чтобы я сообщил это шефу разведки?

— Не знаю. Я готов все объяснить ему сам — ты только что намекнул, что, если верить отчету, Энни Джойс по каким-то причинам выдает себя за Энн. Впрочем, эти причины очевидны, — он вернулся к столу и сел. — Гарт, это вполне возможно, и я объясню почему. Эта Энни Джойс… ты ведь знаешь, кто она такая. Дочь незаконнорожденного сына моего двоюродного дедушки Эмброуза, с детства убежденная, что ее отец по праву должен был стать сэром Роджером, а не низкооплачиваемым клерком, приученная видеть в Энн и во мне врагов и самозванцев. Потом Тереза удочерила ее — но не официально, поссорилась из-за нее с родными, увезла девочку во Францию, а через десять лет лишила ее наследства, внезапно воспылав любовью к Энн. Видишь, какое нагромождение фактов? Нетрудно понять, что девушка, выросшая в такой среде, оказалась более чем… скажем, податливой. В твоем отчете говорится, что ее расположение сумел завоевать некий капитан Райхенау. Это вполне возможно. Значит, немцы выбрали время и сами отправили ее к нам. Очевидно, их интересуют сведения о времени и месте открытия второго фронта. Вероятно, они решили, что им представился на редкость удобный случай подослать ко мне шпионку. Это одна сторона картины. Есть и другая. Если она Энн, то она очень изменилась — не внешне, а по характеру. Но у нее были на то причины, которые никто не сможет отрицать. Если это Энн, она могла поверить, что я умышленно бросил ее. Она перенесла болезнь. Ей пришлось называться чужим именем и прятаться от бошей. Ее отправили в концлагерь, где она опять заболела. Наконец она сумела вернуться на родину и обнаружила, что здесь ее уже три с половиной года считают умершей. На памятнике выбито ее имя, в доме она никому не нужна. Я не узнал ее — по крайней мере, заявил об этом вслух. Если она все-таки Энн, у нее есть все причины для недовольства. Когда же я наконец изменил свое мнение, я не стал скрывать, что делаю это против воли, повинуясь обстоятельствам. Наверняка она была оскорблена до глубины души.

— Это правда?

— Нет, а если и да, то она не подает виду. Она прекрасно научилась держать себя в руках, она покладиста, обаятельна и деловита. Энн не обладала ни одним из этих достоинств. Она всегда говорила то, что думала, а когда ей не удавалось добиться своего, устраивала сцену. Разве можно так измениться за три с половиной года? К тому же эта женщина гораздо умнее Энн. Она ловка, тактична, очень благоразумна. Этого Энн недоставало. Энн была просто молода и жизнерадостна, она не умела сдерживаться и была донельзя своенравна. Обо всем этом я узнал сразу после свадьбы. Но если это все-таки Энн, тогда я обязан примириться с ней — хотя бы потому, что она вынесла немало испытаний. И если это Энн, можешь сжечь свои отчет и забыть о нем: ни при каких обстоятельствах ни одному бошу не удалось бы сбить Энн с толку или хотя бы предпринять попытку завербовать ее. Человека, более неподходящего на роль тайного агента, трудно представить — такое не придет в голову никому, тем более самой Энн. Ты веришь мне?

— Если это Энн — верю. Я плохо знал ее, но готов подписаться под каждым твоим словом: она была жизнерадостной, здоровой девушкой, способной упрямо добиваться своего, миловидной, обаятельной и так далее, но не слишком умной — прости мне эту откровенность.

— Всем нам порой приходится говорить нелицеприятные вещи, — откликнулся Филип странным тоном. — В сущности, ты повторил мои слова. Итак, мы во всем разобрались. Да, она выглядит, как Энн, и говорит, как Энн, но она не может мыслить, как Энн, потому что утонченный разум не в состоянии подражать простому, а когда живешь вместе с женщиной, невозможно не обратить внимание на склад ее ума. Именно поэтому я так долго сопротивлялся Я жил с Энн и живу с женщиной, выдающей себя за Энн, и вижу, что мыслят они по-разному. Признаться, я быстрее смирился бы с переменой во внешности.

Нахмурившись, Гарт заглянул в глаза Филипу и уточнил:

— Значит, ты не веришь, что она — Энн?

— Еще вчера вечером на этот вопрос я ответил бы: «Не знаю».

— А сегодня?

— А сейчас я склонен думать, что ко мне подослали Энни Джойс.

Глава 25

В тот же день Энн позвонила Дженис Олбани.

— Говорит Энн Джоселин. Не могли бы вы помочь мне?

— А что случилось? — откликнулась Дженис. — Чем я могу помочь?

— Вчера ко мне заходила Лин. Кажется, вы приглашали ее на чай на прошлой неделе, и у вас она с кем-то познакомилась, а я забыла, с кем именно. Но у меня сложилось впечатление, что эта женщина состоит в родстве с людьми с которыми я встречалась во Франции. Лин ушла, а меня до сих пор мучают мысли и сомнения… Вы же знаете, как это бывает.

— Наверное, вы имеете в виду мисс Силвер? Они с Лин о чем-то беседовали и, кажется, упоминали о вас.

— Мисс Силвер живет в Блэкхите?

— Нет, в Монтэгю-Меншинс, пятнадцать, — и после паузы Дженис добавила: — В Блэкхите живет ее племянница.

— Кто она, эта мисс Силвер?

— Общая любимица, прямо из прошлого века. Она носит расшитые бисером туфли и завитую челку. В работе ей нет равных.

— А в чем заключается ее работа?

— Она частный детектив.

Глубоко вздохнув, Энн прислонилась к столу. Комната наполнилась пульсирующим туманом. Откуда-то издалека слышался голос Дженис, рассказывающей об убийстве Майкла Харша. До Энн долетали лишь обрывки фраз и постоянный припев: «Мисс Силвер умница!» Наконец она сумела выговорить:

— Нет, похоже, я ошиблась. Не знаю, почему я решила, что она может оказаться… сама не понимаю… Кстати, не стоит говорить мисс Силвер, что я расспрашивала о ней — это может показаться странным.

— Разумеется, я ничего ей не скажу.

Энн положила трубку, но еще долго не могла прийти в себя.

Позднее она направилась в салон. Задерживаться под вывеской «Феликс», возле витрин, задрапированных синими шторами, она не стала. Войдя и бросив: «У меня назначена встреча с мистером Феликсом», она прошла мимо девушки за прилавком, прошагала по коридору между кабинками и открыла зеркальную дверь. Ненадолго застыв в темноте, как это сделала Линдолл, она направилась прямиком к полоске света, виднеющейся под дверью. Она открыла дверь, вошла и тут же была вынуждена прикрыть ладонью глаза.

Комнату освещала лампа с темным матовым абажуром, повернутым так, что дальний угол оставался в тени, а конус слепящего света был направлен прямо на дверь и входящих. Отвернувшись, чтобы привыкнуть к яркому свету, и проверяя, задвинут ли засов, Энн думала: «Дурацкий прием! Так было и в прошлый раз — я растерялась и забыла запереть дверь. Хотела бы я сказать ему об этом!»

Она снова прикрыла ладонью глаза, обернулась и раздраженно выпалила:

— Будьте любезны, уберите свет!

Комната была обставлена скудно — квадратный ковер на полу, письменный стол почти посредине, два простых стула с прямыми спинками по обе стороны стола и лампа на столе. На дальнем стуле, почти теряясь в тени, сидел мистер Феликс. Подняв руку в перчатке, он слегка поправил абажур. На пол упал луч света. Человек, питающий пристрастие к метафорам, сравнил бы его с рассекающим мечом.

Усевшись на ближний к двери стул, Энн осмотрела знакомую ей по двум предыдущим встречам комнату и плотного мужчину в мешковатом пиджаке. Никакая другая одежда не сделала бы его настолько бесформенным и незаметным в тени. Перчатку на руке Энн заметила, когда ее собеседник поворачивал абажур; он подался вперед, и она обратила внимание, что у него густые рыжеватые волосы; стекла больших круглых очков изредка поблескивали в луче света, отражающемся от белой стены. Больше Энн ничего не видела и не пыталась увидеть. В этой игре не было ничего опаснее, чем слишком много знать.

Отодвинувшись от лампы, она услышала:

— Зачем вы пришли? Я вас не звал.

Голос был негромким и хриплым. В нем не слышалось ни тени акцента, однако интонации указывали на знакомство с каким-то другим языком помимо английского. На этот счет у Энн имелись свои соображения, но ей и в голову не приходило сосредотачиваться на них, а тем более высказывать их вслух. Лучше смириться с тем, что позволено, делать, что прикажут, и не задавать вопросов. Если бы только не… Она ответила вопросом на вопрос:

— Зачем вы это сделали? Я же объяснила: она безобидна.

— Значит, вот зачем вы сюда явились — задавать вопросы о том, что вас не касается?

Ей следовало бы оборвать разговор и уйти, в ее душе закипал гнев. На миг ей стали безразличны возможные последствия. Этого человека она ненавидела всей душой целых сорок восемь часов — за то, что к ней приходили полицейские, за то, что Джоан Толлент разболталась в присутствии Филипа, за Нелли Коллинз, которая и вправду никому не причинила бы вреда. Разумеется, о второй причине можно было и не упоминать: собеседник Энн не знал о существовании Джоан. Но логика не имеет никакого отношения к примитивным инстинктам. Ненависть продолжала бурлить, и Энн выпалила:

— Если это меня не касается, тогда почему же меня допрашивали полицейские?

Бесстрастный голос немедленно отозвался:

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Она проболталась о предстоящей встрече со мной.

— Но ведь она обещала…

Энн зло расхохоталась.

— Она разговорилась по дороге в Лондон со своей попутчицей! Выложила все, что знала про Энни Джойс, и добавила, что едет на встречу со мной!

— Откуда вы знаете?

Энн нерешительно призналась:

— Мне рассказали об этом полицейские.

— И это все? Договаривайте. Кто эта попутчица?

Энн еще не решила, стоит ли говорить ему всю правду. Он отреагировал слишком быстро — значит, придется ответить. Но Энн надеялась, что сумеет объясниться коротко. Пусть остальное додумает сам. Придав лицу выражение искренности, она произнесла:

— Некая мисс Силвер.

— Это вы узнали от полицейских?

— Нет… мне сказала Линдолл Армитидж.

После краткой паузы он продолжал расспросы:

— А ей это откуда известно? Она знакома с мисс Силвер?

— Они познакомились в гостях.

— Откуда вы знаете?

— От Линдолл.

— Расскажите подробно. И как можно точнее.

Энн почти слово в слово повторила все, что услышала от Линдолл.

— Как видите, Нелли Коллинз разговорилась, не подозревая, что у ее собеседницы есть связи в полиции. Мисс Силвер подробно передала полицейским разговор с Нелли Коллинз: та объяснила, что встречается со мной под часами на вокзале Ватерлоо без четверти четыре в понедельник, и они решили проверить эти сведения. К счастью, весь этот День до одиннадцати часов я ни на минуту не оставалась одна.

— Потому, что точно следовали инструкциям, — мягко объяснил мистер Феликс, — они и обеспечили вам надежное алиби. Надеюсь, теперь вы понимаете, как важно выполнять приказы и не задавать вопросов?

Сидя перед лучом света, отделяющим ее от собеседника, Энн обдумывала его слова. Они звучали убедительно. Ей действительно приказали привезти в город Айви Фоссет и оставить ее переночевать. Ей посоветовали пригласить к себе Лиллу Джоселин или другую подругу или родственницу, и задержать ее в квартире с трех до семи часов. Она и вправду не стала задавать никаких вопросов. Она не задавала их даже себе. Она подчинилась приказам, а Нелли Коллинз погибла. В ней нарастало раздражение. В конце концов, какая разница, жива или мертва какая-то болтливая женщина? Повсюду в мире льется кровь, в воздухе пахнет горем. Незачем принимать близко к сердцу чужие беды — лучше постараться выжить любой ценой.

— Что вы сказали полицейским? — расспрашивал мистер Феликс. — Повторите слово в слово.

Когда Энн умолкла, он кивнул.

— Вы прекрасно выдержали допрос. Вряд ли они снова решатся побеспокоить вас. Но я не понимаю одного… Эта Линдолл — почему она вдруг заговорила с вами о Нелли Коллинз? Почему придала такое значение ее смерти? И действительно ли придала? Вы повторили ее слова, а теперь я хочу узнать, каким тоном они были произнесены. В какой атмосфере проходил разговор? С чего он начался? Как развивался — переходил от одной темы к другой и между делом коснулся того, что вы пересказали мне? Или Линдолл навестила вас именно для того, чтобы поговорить о Нелли Коллинз?

Энн облизнула пересохшие губы.

— Да. Она пришла не просто так.

— Итак, она явилась с целью сообщить вам, что некая женщина беседовала с Нелли Коллинз, а та сообщила, что едет в Лондон, чтобы встретиться с вами?

— Да.

— Возможно, дело обстоит серьезно… — послышался бесстрастный голос. — Хватит обдумывать каждое слово, объясните подробно, что и как она говорила. Главное — интонации, слова ничего не значат. Как она вела себя? Рассказала о встрече, как о случайном совпадении, или у нее зародилось подозрение?

Он поднял руку в перчатке, и внезапно свет ударил в лицо Энн.

— Прекратите! — выкрикнула Энн, и мистер Феликс со смехом опустил абажур.

— А вы прекратите играть со мной в прятки и расскажите все, что я хочу знать.

Обжигающий гнев соседствовал в ее душе со страхом. Она вдруг задумалась о Линдолл так же, как еще недавно размышляла о Нелли Коллинз: что значит жизнь какой-то одной девушки? Если уж она ввязалась в это дело, придется идти до конца. Если ей удастся устоять на ногах — значит, ей повезло. Думать о других — непозволительная роскошь. Она примирительно произнесла:

— Вы даже не дали мне собраться с мыслями! Я ничего не утаиваю. Но я не хочу, чтобы вы придавали этому разговору слишком большое значение.

— Об этом судить мне. А вам, ради вашей же безопасности, не следует упускать ни единой детали.

— Я как раз собиралась все объяснить, — откликнулась она. — Дело в том, что… словом, на прошлой неделе Линдолл видела, как я вошла сюда, в салон.

— Вы допустили непростительную небрежность. Продолжайте.

— Я ее не видела, она стояла на противоположной стороне улицы. Она вошла в салон следом за мной. Моего лица она не различила, и поэтому не знала, действительно ли видела меня. Поэтому она прошлась по салону, надеясь найти меня в одной из кабинок, открыла дверь в конце коридора и дошла до двери в эту комнату. Дверь осталась незапертой — можете винить в этом свою лампу. Если бы вы не ослепили меня, я обязательно заперла бы дверь. Линдолл услышала мои слова: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна», и ваш ответ: «Это не вам решать». Ей стало страшно, и она убежала.

Рука в перчатке упала на край стола, пальцы судорожно сжались.

— Она узнала ваш голос? Точно?

— Нет. Ей только показалось, что голос похож на мой. Я могла бы убедить Линдолл, что она обозналась — если бы не эта проклятая гостья Дженис Олбани и не разговор с Нелли Коллинз в поезде!

— Кому еще Линдолл рассказала все это?

— Никому. Ни единой душе.

— Откуда вы знаете?

— Она сама сказала, — Энн едва заметно пожала плечами. — Линдолл не умеет лгать. Она не смогла бы солгать, даже если бы попыталась… но и пытаться она никогда не станет.

— Что вы ответили ей?

— С помощью своего алиби я доказала, что не имею никакого отношения к злополучной гибели Нелли Коллинз. Объяснила, что все это — абсурд: Линдолл наверняка с кем-то спутала меня. Затем я напомнила о недавней огласке нашего семейного скандала и намекнула, что, если о смерти Нелли Коллинз пойдут странные слухи, репутация Филипа будет окончательно погублена. Линдолл пообещала держать язык за зубами, и я уверена, что она сдержит обещание.

— Почему?

— Потому что она влюблена в Филипа.

Он убрал руку в перчатке со стола.

— И он любит ее?

— Кажется, да.

— Так вы считаете, что на нее можно положиться? Что она не проболтается?

— Она ни за что не решится причинить вред Филипу.

Он подался вперед:

— Неужели вы настолько глупы? В первую очередь она скажет об этом Филипу!

Энн рассмеялась.

— О нет! Во-первых, они не встречаются нигде, кроме как в кругу семьи. Я все предусмотрела. Еще недавно Филип готовился сделать ей предложение — потому и разозлился, когда я вернулась. Они предпочитают страдать молча и надеяться, что этого никто не заметит. И кроме того, Линдолл была моей подружкой на свадьбе, она предана мне всем сердцем. Как ни странно, только она по-настоящему обрадовалась мне. Увидев меня, она ахнула и бросилась мне на шею. В тот момент она думала обо мне, а не о Филипе. И это к лучшему, верно?

— Сколько ей лет? — резко перебил мистер Феликс.

— Двадцать или двадцать один, но выглядит она моложе.

Последовало молчание. Подпирая подбородок ладонью, он задумался. Устав ждать, Энн заговорила сама:

— По-моему, нам ничто не угрожает. Она ничего не скажет Филипу потому, что привязана ко мне. И никому не проболтается потому, что любит Филипа. Но на всякий случай следует принять меры: больше я не хочу приходить сюда.

— Да, это небезопасно, — согласился он. — Придется найти другое место для встреч. Инструкции вам передадут.

— А мне кажется, мы уже зашли слишком далеко. Дело приняло опасный оборот. Больше я не желаю в нем участвовать.

— Вот как? — его голос звучал по-прежнему монотонно и чуть громче шепота, но от него Энн бросало в дрожь.

Он поднял голову, и в его глазах на миг блеснули зловещие искры.

— Это слишком опасно, — повторила она.

— Не ваше дело! Вы должны исполнять приказы и не думать об опасности! В любой армии мира за такие слова поставили бы к стенке!

— Мы в Англии, — сумела ровным тоном возразить она.

Иностранный акцент ее собеседника зазвучал отчетливее.

— Вы думаете, от этого что-нибудь меняется?

Она промолчала. Выдержав томительную паузу, он добавил еле слышно:

— Нелли Коллинз тоже находилась в Англии. И это ее не спасло.

Никто не догадался бы, что Энн смертельно перепугалась. От страха ее затошнило, но она не подала виду. Она давно научилась скрывать свои чувства. Долгие годы она училась притворяться всем довольной, несмотря на усталость, гнев и ненависть, переполнявшие сердце. Эти уроки сейчас ей пригодились. Ровным голосом она уточнила:

— Вы угрожаете мне? — и беспечно рассмеялась. — В этом нет необходимости. И потом, это было бы… просто глупо!

— Значит, вы убеждены, что я далеко не глуп? Благодарю, леди Джоселин. Но впредь избегайте подобных слов. Их можно истолковать превратно, а это всегда опасно. Хочется верить, что вы просто пошутили, заявляя, что больше не желаете участвовать в деле…

Она перебила его, вскинув руку и придвинувшись ближе.

— Подождите, выслушайте меня! Да, вы и вправду поняли меня неправильно. Поэтому я и хочу объясниться. Идти дальше стало слишком опасно. Нет, я не боюсь, но мне кажется, у нас нет никаких шансов. Не знаю, что Филип приносит домой — он запирает портфель и носит ключ в кармане на цепочке. Если он застанет меня роющейся в его бумагах, все будет кончено. Как вы не понимаете — я нахожусь под постоянным наблюдением! Отчасти он верит мне, мне удалось убедить его, но в глубине души его по-прежнему терзают сомнения, он держится настороженно. Достаточно малейшего повода, чтобы он порвал со мной. Я хочу только принять меры предосторожности — дать ему привыкнуть ко мне и к удобствам, стать необходимой ему, помочь ему забыть про увлечение Линдолл. В конце концов, когда-то он был влюблен в меня — почему бы не попытаться воскресить это чувство? И вот тогда-то я смогу принести вам пользу. От влюбленного мужчины можно добиться всего.

Она почувствовала на себе пристальный испытующий взгляд. Наконец мистер Феликс произнес:

— Значит, отложим дела на шесть месяцев?

— Да, да!

— Шесть месяцев, чтобы вы могли утвердиться в своем положении, создать Филипу Джоселину комфорт и заставить его снова влюбиться в вас.

— Да!

— А нам прикажете все эти шесть месяцев сидеть сложив руки и дожидаться вас? — Он пренебрежительно взмахнул рукой в перчатке, провел ладонью по поверхности стола, будто стирая что-то, и рявкнул: — Quatch!

Это единственное вульгарное немецкое ругательство прозвучало, как пощечина. По категоричности ему не могло найтись равных. Предложение Энн сочли вздором и заявили об этом, выбрав самое грубое из существующих слов. Энн поняла, что сделала ход и проиграла, но вместо того, чтобы испугаться, разозлилась. Напрасно он вздумал угрожать ей! Загнанная в угол, она способна на многое.

Он продолжал смотреть на нее в упор и наконец заговорил:

— А теперь поговорим разумно. Вы будете по-прежнему выполнять приказы — все без исключения. Первый из них — вот, — он протянул Энн пакетик. — Вы сделаете оттиск ключа. Только проследите, чтобы на ключе не осталось следов воска, как у какого-нибудь незадачливого преступника в плохом детективе. Этим вы займетесь сегодня же.

— Не могу. Он не расстается с ключом.

— Но ведь он иногда спит, верно? В пакете лежит не только воск, но и таблетки. Если положить две из них в чашку с кофе, он быстро заснет и проспит всю ночь. Вы найдете ключ, откроете портфель и сфотографируете бумаги, фотоаппарат у вас есть. Не бойтесь, он не проснется. На следующее утро, как только Джоселин покинет квартиру, вы отправитесь за покупками. На полпути вниз, на лестнице вы встретите идущего навстречу человека. Поравнявшись с вами, он споткнется о ступеньку и упадет на колени. Вы поможете ему встать, он поблагодарит вас и скажет: «Пустяки. В семьдесят восьмом я был ранен дважды». После этого вы уроните пакет с пленкой и оттиском, он поднимет его, а вы преспокойно пойдете за покупками.

Ее гнев перерос в решимость. Он требовал, чтобы она пошла на огромный риск, а Энн предчувствовала, что у нее ничего не выйдет. Так она и сказала.

— Я не смогу. Это слишком рискованно. В отличие от меня, вы не знаете Филипа. Внешне он флегматичен, а на самом деле может взорваться из-за пустяка. От него ничего не ускользает. То, чего он не видит, он чувствует. Мне приходится быть осторожной не только в поступках и словах, но и в мыслях. Вы представить себе не можете, как трудно оставаться с ним один на один. Он сразу поймет, что я что-то замышляю.

Стекла очков блеснули на свету. Мистер Феликс произнес:

— Интересно, сумеете ли вы убедить меня? Кстати, откуда вам так много известно о Филипе? И еще… неужели вы имели глупость влюбиться в него?

— Конечно нет!

Но едва у Энн вырвались эти слова, она поняла, что поспешила. И выбрала неверный тон. Он не убедил бы никого, тем более ее собеседника.

— Так вот оно что! — подхватил он. — Но вам все равно придется идти до конца.

— Нет-нет! Вы ошибаетесь, я говорю правду! Что толку, если я рискну — и проиграю? Если он разоблачит меня, второго шанса у меня не будет, и вам это известно. И как же тогда поступите вы?

— А почему вы решили, что он вас разоблачит? Что такого вы сделали или сказали? Что вы скрываете? Если он что-то подозревает, значит, его подозрения чем-то вызваны. Отвечайте немедленно!

Она сидела выпрямившись, слегка откинув голову, словно для того, чтобы сохранить дистанцию. Собеседник застал ее врасплох, она сразу растерялась. «Зачем я сказала это?.. Но я ничего не говорила… Что я сказала?.. Если он решит, что Филип меня подозревает, он не станет рисковать, он оставит меня в покое… Не знаю… а может, и нет… ничего не понимаю…»

В комнате снова зазвучал голос, зловещий, как завывание ветра.

— Он подозревает вас?

Вынырнув из водоворота мыслей, она ответила:

— Не знаю.

— Лгать мне бесполезно. Что-то вызвало у него подозрения.

— Не знаю…

Эти слова вырвались у нее сами собой. Придумать другие она не смогла.

— Я же сказал: лгать бесполезно. Что-то произошло. И вы скажете, что именно!

«Если сейчас я позволю ему запугать меня, все кончено», — подумала она. И эта мимолетная мысль пробудила спящую в дальнем углу смелость, заставила губы растянуться в улыбке, а голос — зазвучать беспечно и легко.

— Прошу вас, не надо меня пугать! Да, вы правы: был один случай… но я ни в чем не уверена. Вот почему я пока решила промолчать о нем.

— Что за случай?

Она уже успела взять себя в руки и потому легко продолжала:

— Ничего особенного — так, пустяк, но все-таки… словом, судите сами. Вчера ко мне заходила одна девушка, которая была подружкой на нашей свадьбе, дурочка, каких мало. И она завела разговор о дневнике.

— Что она сказала?

Энн объяснила:

— Сказала, что я записывала в дневник буквально все, даже то, о чем не принято говорить — как Пипс, — она засмеялась. — Впрочем, она тут же оговорилась, что в этом нет ничего дурного, захихикала и спросила Филипа, показывала ли я ему свои записи.

— А он?

— Он посмотрел на меня… — она осеклась.

— Как?

— Не знаю…

— С подозрением?

Гнев вновь взметнулся в ней.

— Говорю же вам: не знаю! Я все равно ничего не смогу вам ответить, сколько бы вы не допытывались! Но по-моему, сейчас надо выждать время. Эта девушка все испортила. Не знаю, что именно, но чувствую: Филип о чем-то задумался. Он опять стал незаметно следить за мной, как с самого начала. Вы хотели знать правду — вот она! И вы хотите рисковать в такой момент? Предоставляю вам это право.

— Нет, пожалуй, нет, — отозвался ее собеседник. — Почему же вы сразу не сказали? Зачем заставили вытягивать из вас слово за словом? Вы говорите, это мелочь… «так, пустяк», как вы выразились. Вы и вправду так считаете? И думали, я вам поверю? Вы крепились до последнего момента и выдали свою тайну только для того, чтобы отвертеться от поручения. А теперь я скажу вам, почему вы вдруг так испугались риска. Вы обнаружили, что играть роль леди Джоселин очень удобно: у вас есть положение в обществе, состояние, муж — весьма преуспевающий молодой человек. В сущности, вы получили все, к чему стремились. Больше вам ничего не нужно, вы хотите просто сидеть и наслаждаться триумфом. А я напоминаю вам, что все это вы еще не заслужили. Те, кто помог вам, могут все отнять. И довольно об этом. А теперь слушайте внимательно: о полицейских можете забыть. Они уже убеждены, что с Нелли Коллинз произошел несчастный случай. Одна жительница Руислипа обратилась в полицию и рассказала, что давно знакома с Нелли Коллинз и часто приглашала ее к себе. Согласитесь, это звучит весьма убедительно. Теперь полицейские считают, что вся болтовня Нелли Коллинз в поезде — не что иное, как желание привлечь к себе внимание, поэтому она и отправилась к подруге в Руислип. Глядя на него, Энн видела только темную плотную фигуру, клок волос и едва различимый блеск стекол. С расстановкой она произнесла: — Вы думаете? Видимо, это устроили вы.

— Это не ваше дело, — опять заявил он. — Вы уже получили приказы. Сделайте оттиск ключа, как было велено, но снимки не делайте, пока не найдете ключ к шифру. Его можно переписать или сфотографировать — но если Филип что-нибудь заподозрит, он перепрячет шифр. Где вы храните дневник? — В надежном месте. — Лучше отнесите его в банк.

— Нет, он должен быть у меня под рукой. Настаивать он не стал, только коротко повторил:

— Вы слышали приказ. Выполняйте. Выдержав паузу, она произнесла: — Не могу.

Глава 26

Она вышла из душной парикмахерской на чистый морозный воздух. Заходящее солнце выглянуло из-за черных туч и омыло золотом всю улицу. Быстро шагая прочь, Энн думала, что весь путь перед ней ярко освещен. У нее неожиданно поднялось настроение. Она настояла на своем, и теперь сделанное казалось ей совсем простым. Странно, чего она так боялась? Что ее заставят выполнять приказы? Но что мог сделать мистер Феликс? Разоблачить ее — значит разоблачить самого себя. В шантаж можно играть вдвоем. Она намекнула на это, и он быстро сменил тон. Она ушла, так и не получив никаких приказов и не согласившись ни на какие уступки. Она вступила в бой и победила, они еще узнают, что она не игрушка. Приказы она будет выполнять, когда сочтет нужным и по-своему, если вообще согласится. Все зависит от Филипа. Наверное, ее принимали за дурочку, если считали, что она так просто откажется от всего, чего добилась. Нет, она не настолько глупа. Заполучив то, о чем мечтал всю жизнь, любой вцепится в желанный приз обеими руками. Она будет действовать лишь в том случае, если риск невелик. Если сегодня ей представится случай, она, пожалуй, даже сделает оттиск ключа для мистера Феликса — но по собственному желанию, а не подчиняясь приказу.

Она свернула за угол. Солнце скрылось, но приподнятое настроение осталось. Неясная мысль пришла к ней в голову и постепенно стала обретать форму. Мало-помалу рождался план. Она сбавила шаг, погрузившись в задумчивость, забыла о сумрачной улице, о холодном, пронизывающем ветре. Она обдумывала свой план, желая его, как можно желать бриллиантовое ожерелье или мощный автомобиль. И то, и другое оставалось для нее недосягаемым. Но так ли это? Если прежде она и вправду была игрушкой, то давно пора разуверить в этом ее хозяина. Конечно, риск есть, но она не раз сталкивалась с опасностью. Ради свободы и безопасности можно и рискнуть. У нее на миг замерло сердце. Свобода показалась бесконечно далекой.

Она шагала медленно, словно пытаясь выиграть время. Отсюда недалеко и до Лихем-стрит. Она нашла эту улицу на карте перед выходом из дома. Надо пойти взглянуть на Монтэгю-Меншинс. Правда, на это она решилась не сразу. Но затем у нее возникла смутная догадка, что экскурсия пойдет ей на пользу, и она быстро зашагала в сторону Лихем-стрит.

Мисс Силвер вязала, сидя у камина. Она уже закончила второй чулок для Джонни и принялась за пару носков для юного Роджера. Со второй парой для Джонни можно и подождать. Этой чудесной шерсти на всех не хватит, а Роджеру носки будут кстати. К тому же неплохо помочь Этель, которой некогда заниматься вязанием. Готовить еду для трех мальчишек и мужа, убирать, стирать, штопать, да еще работать три дня в неделю — у Этель полным-полно хлопот.

Продолжая вязать, мисс Силвер мысленно вернулась к последнему разговору с Фрэнком Эбботтом и покачала головой. Безусловно, старший инспектор Лэм — опытный офицер и в высшей степени достойный человек, но мисс Силвер не всегда могла согласиться с ним. Конечно, не во всех случаях — боже упаси! Но на этот раз она была решительно против и прямо заявила Фрэнку Эбботту об этом. Впрочем, ее это не касается — к расследованию ее не привлекли, к вящему удовольствию старшего инспектора. Чего еще можно ждать от мужчины? Мисс Силвер отнюдь не испытывала ненависти к мужскому племени — напротив, считала мужчин чрезвычайно полезными существами, восхищалась их достоинствами и снисходительно прощала недостатки. Но иногда ей казалось, что они склонны придавать слишком большое значение собственному мнению и не сомневаться в своей правоте. Если старший инспектор Лэм способен поверить, что бедная мисс Коллинз просто стала жертвой несчастного случая, направляясь к давней подруге миссис Уильяме из Руислипа, если он решил, будто она в темноте забрела на пустынную улицу, где ее и нашли, значит, ей, мисс Силвер, тоже хватит работы. Какое бы благоприятное впечатление ни производила миссис Уильяме, мисс Силвер ни на минуту не поверила, что мисс Коллинз направлялась к подруге. Еще неизвестно, была ли она вообще знакома с миссис Уильяме. Зато доподлинно известно, что в понедельник днем мисс Коллинз приезжала в город, собираясь без четверти четыре встретиться с леди Джоселин под часами на вокзале Ватерлоо. Если леди Джоселин не приходила на встречу, значит, кто-то сделал это вместо нее. Старший инспектор был глубоко убежден, что леди Джоселин весь день провела дома и на вокзале не появлялась. Мисс Силвер поджала губы, с сожалением думая о доверчивости инспектора.

В этот момент изменившееся освещение в комнате прервало ее мысли. День выдался хмурым и безрадостным, но к вечеру на улице посветлело. С легким вздохом мисс Силвер отложила вязанье и подошла к окну. Как приятно было вновь увидеть солнце после стольких мрачных и унылых дней! Солнечный свет заливал тротуары, солнце выглядывало между двух зловещих туч. Жаль, что вскоре оно вновь скроется из виду. Впрочем, даже мимолетное появление солнца было приятным.

Мисс Силвер простояла у окна, пока свет не померк, и тут заметила, что какая-то женщина застыла на противоположном тротуаре, вскинув голову. На ней была маленькая меховая шапочка и роскошная шубка, из-под шапочки выбивались блестящие золотистые локоны. Мисс Силвер присмотрелась и узнала леди Джоселин. Во всех газетах были опубликованы репродукции ее портрета работы Эмори. Действительно, портрет вышел удачно.

Леди Джоселин стояла и смотрела вверх, а мисс Силвер вниз. Лицо молодой женщины оставалось бесстрастным, прекрасные серые глаза спокойно смотрели из-под изогнутых бровей. Возможно, она залюбовалась солнцем или решала шахматную задачу. Внезапно леди Джоселин развернулась и ушла, шагая легко и неторопливо. Мисс Силвер проводила ее взглядом.

Энн Джоселин вернулась домой, ощущая прилив радости и уверенности. План вселил в нее надежду. Оставалось только решить, прибегнуть к нему или нет. Выбирать ей, а она не спешила принимать решение. И возможность помедлить тоже внушала ей ощущение власти.

Вскоре после чая зазвонил телефон. Подняв трубку, Энн услышала в ней легкое» покашливание. Женский голос спросил:

— Леди Джоселин?

Гадая, кто бы это мог быть, Энн ответила:

— Да.

— Наверное, мое имя вам знакомо. Я Мод Силвер.

— Почему вы решили, что я знаю ваше имя?

Вновь послышалось деликатное покашливание.

— Если не ошибаюсь, сегодня днем вы приходили посмотреть на меня или, по крайней мере, узнать, где я живу. В дом вы так и не вошли. Может, поначалу и собирались, но потом передумали. Так мне показалось.

— Я действительно не понимаю, о чем вы говорите.

— А по-моему, понимаете. Я позвонила вам потому, что вы должны кое-что знать. За вами следят.

Энн не издала ни звука. Она стояла, сжимая трубку онемевшими пальцами, пока не собралась с силами. Она заговорила негромко, чтобы голос не выдал волнение.

— И все-таки я не понимаю, в чем дело.

Мисс Силвер кашлянула.

— Леди Джоселин, будьте добры выслушать меня. Сегодня днем, примерно в четыре часа, вы прошли по Лихем-стрит, остановились на тротуаре и долго смотрели на Монтэгю-Меншинс. Как раз в это время я подошла к окну своей гостиной и сразу узнала вас. Сходство с портретом Эмори поразительно.

Внутренний голос сказал Энн: «Она все знает…» А потом перебил сам себя: «Откуда ей знать?»

Мисс Силвер продолжала уверенно и неторопливо, будто отвечая на невысказанные мысли:

— Убедительно прошу вас выслушать меня, поскольку мне известно, какие меры были приняты, чтобы помешать несчастной мисс Коллинз встретиться с вами. Вам не приходило в голову, что такие же меры могут быть приняты, чтобы помешать вам встретиться со мной?

— Не понимаю, в чем дело, — как заведенная, повторила Энн. Ее голос звучал безжизненно, слова словно утратили смысл.

— Думаю, вы хотели встретиться со мной, но так и не решились и в конце концов повернули обратно. За вами шла девушка в поношенном буром пальто, с головой, повязанной коричнево-лиловым шарфом. Пока вы стояли на тротуаре, она ждала за крыльцом одного из соседних домов. Вы повернули обратно, направились в ее сторону, она поспешно взбежала на крыльцо и остановилась лицом к Двери, будто ожидая, что ей откроют. А когда вы прошли мимо, она спустилась с крыльца и последовала за вами. Энн молчала, мисс Силвер продолжала: — Я убеждена, что полиции незачем следить за вами. У меня есть причины утверждать это наверняка. За вами следил кто-то другой. Вам лучше, чем мне, известно, кто бы это мог быть и насколько велика опасность. Я просто сочла своим долгом предостеречь вас. Если вы хотите посоветоваться со мной — я к вашим услугам. Выходить на улицу вам не стоит, но я могла бы заглянуть к вам.

Энн вздрогнула. Что она делает, зачем слушает все это? Должно быть, она сошла с ума. Совсем спятила, потому что внутренний голос отчаянно взывал: «Да, приходите поскорее!» Еле сдержавшись, она пробормотала:

— Вы чрезвычайно любезны, но я все-таки не понимаю, что вы имеете в виду. Всего хорошего.

Глава 27

Энн повесила трубку, и ее охватило чувство облегчения, как после удачного побега. А ведь у нее чуть не вырвалось: «Приходите!» Невероятно, но ей действительно хотелось выпалить это слово. Такого странного разговора ей еще не приходилось вести — ее поразил и смысл слов мисс Силвер, и собственная реакция на них. Эта мисс Силвер… она говорила с ней, как с давней знакомой. Нелли познакомилась с ней в поезде. Что Нелли сказала ей? Что стало известно от мисс Силвер полицейским? Несмотря на чувство облегчения оттого, что разговор завершился, Энн не покидало желание встретиться с мисс Силвер и все узнать. И вдруг до нее дошло, на что намекала мисс Силвер: Феликс установил за ней слежку. Энн ни на минуту не усомнилась, что это сделал именно Феликс — значит… Он : прекрасно понимала, что это значит. Стало быть, она г с выиграла битву, а просто попала под подозрение. Он прекратил отдавать приказы не потому, что она убедила его в рискованности положения, а потому, что перестал ей доверять. Узнав, что она побывала на Лихем-стрит и постояла под окнами Монтэгю-Меншинс, где на двери висит табличка с фамилией мисс Силвер, он окончательно решит, что был прав. В этот раз он пощадил ее, но в следующий…

Внезапно она приняла решение. Надо нанести опережающий удар, позвонить мисс Силвер немедленно и выдать Феликса. Но сумеет ли она? Она не знала, кто он такой. Что она скажет? Он умеет заметать следы, каждое ее слово будет обращено против нее. Изученный сквозь призму здравого смысла, собственный план показался ей жалким и наивным. Если бы мисс Силвер не знала ее голос, она могла бы позвонить из автомата и сообщить про Феликса и встречи в парикмахерском салоне. Но что толку гадать? Нелли Коллинз часто приговаривала: «Если бы „если“ были кастрюлями, лудильщики остались бы не у пел». Мисс Силвер знает ее голос. Слишком поздно. Ради собственной безопасности надо изготовить для Феликса оттиск ключа, и он смягчится. А если ей посчастливится найти и ключ к шифру, подозрение будет снято. Он перестанет следить за ней.

Она оказалась между двух огней, но почему-то забыла о подозрениях Филипа. А вот Феликса следовало умилостивить любой ценой. Она хорошо знала, какая участь ждет бесполезные игрушки — их без сожаления выбрасывают, точно ржавое железо или ломаную сталь. Уверенность не покинула ее, но мысли приняли другое направление. Внезапно ей стало удивительно легко и спокойно. Она даже принялась обдумывать, как скажет Феликсу, что побывала на Лихем-стрит и увидела Монтэгю-Меншинс. А если он спросит, зачем ей это понадобится, она рассмеется и ответит: «Сама не знаю, просто захотелось — как хочется посмотреть на тигра, сидящего в клетке».

Вернувшись домой, Филип застал ее необычно веселой. До ужина еще оставалось время, он устроился в гостиной и заговорил. Когда Энн отправилась готовить ужин, он последовал за ней, прислонился к столу и продолжал развлекать ее разговорами. Внезапно Энн опомнилась и обнаружила, что речь идет о Франции, что Филип засыпает ее вопросами, но не подозрительно, а заинтересованно, словно наконец найдя нечто общее. Продолжая крошить рыбу для пирога и готовить сырный соус, она вдруг поняла, что когда Филип чем-то увлечен, он может быть на редкость интересным собеседником.

За ужином он заговорил о своей работе, и Энн опять воспрянула духом. Она поддерживала разговор очень осторожно, выказывала лишь дружеский интерес, не задавала вопросов, только когда он сообщил, что хочет закончить работу после ужина, спросила:

— Большую работу?

— Не очень. Мне следовало закончить ее в министерстве — терпеть не могу выносить ключ к шифру из кабинета. Не скучай, я не задержусь.

Ее уверенность в себе быстро крепла. Она очутилась на гребне волны. Сварив кофе, она незаметно бросила в чашку Филипа две таблетки из тех, что дал ей Феликс. Поднос стоял на кухонном столе. Подняв голову, Энн увидела свое отражение в дешевом зеркальце, вделанном в дверцу кухонного шкафа. Увиденное ошеломило ее: на щеках играл румянец, глаза сверкали, губы кокетливо изгибались. «Я выгляжу так, словно влюблена в него, — подумала она и мысленно добавила: — А почему бы и нет — если он не против? Почему нет?»

Она понесла поднос в гостиную. Филип поднялся ей навстречу и встал у камина, глядя на огонь. Дождавшись, когда она поставит поднос, он произнес:

— Я заберу кофе с собой в кабинет и закончу работу. Это не займет много времени. А если сейчас я устроюсь здесь, мне не захочется вставать. Потом я немного побуду с тобой и попробую сегодня лечь пораньше. Кажется, я мог бы проспать целые сутки.

Видимо, сегодня у нее выдался удачный день. В любое другое время она задумалась бы над этими совпадениями, но сегодня только обрадовалась.

Час спустя, когда он вернулся в гостиную, она сидела под лампой и неторопливо шила нижнюю юбку. Мягкий свет падал на атлас персикового цвета и кремовое кружево, на блестящую стальную иглу и полосу расшитого шелка, висящую на подлокотнике кресла. Когда Филип вошел, она вскинула голову, и он поспешно прикрыл рот ладонью, пряча зевок. В другой руке он вертел длинную цепочку с ключом.

— Устал? — спросила она, приподняв брови. Он собрал цепочку в кулак и ответил:

— Смертельно. Того и гляди, засну в кресле. Пожалуй, я сразу лягу спать, — выходя, он обернулся, словно для того, чтобы пожелать спокойной ночи, и прикрыл за собой дверь.

Энн продолжала обшивать юбку кружевом. На каминной полке тихо тикали часы, броская модная вещица из хромированного металла и хрусталя. Часы тоненько прозвонили десять часов, затем одиннадцать. Еще полчаса Энн продолжала шить, потом встала, сложила рукоделие и неторопливо направилась в свою спальню. Сторонний наблюдатель решил бы, что эта миловидная женщина решила навести в доме порядок перед тем, как лечь в постель.

Она сложила шитье в ящик комода, вернулась в гостиную поправила стулья, взбила подушки, бесшумно расхаживая по комнате. Опять вернувшись к себе, она сняла туфли и в одних чулках подкралась к двери спальни Филипа. Ручка легко повернулась — впрочем, Энн знала, что дверь не заперта Затаив дыхание, она застыла на пороге, прислушиваясь к звукам и напоминая себе, что действовать надо осторожно. Она приоткрыла дверь пошире и убедилась, что та не скрипит; значит, ни скрип петель, ни скрежет ключа в замке не разбудят Филипа. Энн знала, что он крепко спит и без снотворного, а со снотворным его не разбудить даже сиреной воздушной тревоги. Но пока она стояла, прежнее радостное настроение вдруг затуманило крохотное, почти незаметное пятнышко, отмахнуться от которого оказалось невозможно. Раньше она не подозревала, насколько беззащитен спящий человек. Решительно запретив себе думать об этом, она напомнила, что сегодня вся власть принадлежит ей. Игрушками станут другие — Филип, Феликс, Линдолл, мисс Силвер…

Она шагнула в спальню, приблизилась к столу и включила ручной фонарик, стараясь не направлять луч в сторону постели. Ключ лежал на столе рядом с блокнотом, пригоршней мелочи и свернутым носовым платком. Все оказалось даже проще, чем она думала. Бесшумно схватив ключ, она вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

В кабинете она включила свет и присела к столу, на котором лежал запертый портфель. Придвинув его поближе, она вставила в скважину замка самый маленький из ключей. Ее опять ждала невероятная удача: ключ к шифру лежал поверх других бумаг. Энн глубоко вздохнула, наслаждаясь триумфом и ощущением могущества.

Глава 28

На следующее утро Филип Джоселин не сразу направился в своей кабинет в министерстве, а двинулся по лабиринту коридоров и наконец вошел в кабинет Гарта Олбани. Гарт поднял голову и замер. Филип никогда не отличался здоровым румянцем, но этим утром выглядел ужасно: бледная, бескровная кожа, осунувшееся лицо, обозначившиеся на нем морщины.

— Ну? — нетерпеливо воскликнул Гарт и вздрогнул, когда Филип расхохотался.

— Что «ну»? Поживем — увидим, если она не окажется умнее. Вчера вечером мне в кофе подсыпали снотворное.

— Что?!

Филип небрежно кивнул.

— Это ясно как день. Я спал как убитый, и до сих пор меня клонит в сон, несмотря на холодный душ и превосходный утренний кофе. Жаль, что мисс Энни Джойс — вражеская шпионка, потому что готовит она изумительно. Зачем она усыпила меня вчера и чем занималась после того, как я заснул, — понятия не имею. Но не помешало бы снять отпечатки пальцев с моего портфеля и ключей. Я старался не прикасаться к ним и к содержимому портфеля. Конечно, она могла надеть перчатки и обвести нас вокруг пальца, но едва ли она до этого додумалась, — он положил на стол Гарта портфель и связку ключей, завернутую в носовой платок. Ключи звякнули. С кратким «до скорого» Филип покинул комнату.

Гарт Олбани тяжело вздохнул. Ему и без того досталось нелегкое дело, а теперь оно еще больше осложнилось.

Во втором часу дня Линдолл Армитидж сидела в гостиной квартиры Лиллы Джоселин, чудесной комнате в форме буквы "L" с окнами, обращенными на восток и запад, откуда можно было любоваться и восходом, и закатом. Два западных окна располагались напротив двери, а одно восточное — в слегка закругленном углу гостиной, где стояло пианино Лиллы. За пианино сидел Пелем Трент. В дверь позвонили, и как раз в эту минуту он снял руки с клавиатуры, одновременно развернувшись на круглом табурете.

— Изумительная музыка, — заявила Лилла.

Линдолл хотела что-то добавить, но ей помешали послышавшиеся в холле шаги. Ее сердце забилось, она невольно вскочила и бросилась к двери — потому что узнала хорошо знакомую ей походку Филипа. Одного этого звука хватило, чтобы она затрепетала. Ей следовало оставаться на месте, а не бежать навстречу, но усидеть она не смогла. Все эти мысли промелькнули у нее почти одновременно и улетучились. Неизвестно почему, она задрожала и растерялась. Когда она проходила мимо пианино, дверь распахнулась, в комнату вошел Филип, а вместе с ним появилось нечто другое — Лин не знала, что именно. Казалось, в гостиную ворвался холодный вихрь, но это был не ветер, а выражение на лице Филипа.

Он захлопнул дверь, остановился, прислонившись к ней спиной, и объявил:

— Энн умерла.

Линдолл затаила дыхание, но не издала ни звука. Лилла ахнула.

Только в этот момент Филип заметил, что в комнате они не одни. Некоторое время он молча стоял на месте, затем открыл дверь и вышел. Прежде чем Линдолл успела опомниться, он покинул дом. В холле хлопнула дверь.

Глава 29

Немногим ранее старший инспектор Лэм и сержант Эбботт вышли из лифта и позвонили в восьмую квартиру Тентерден-Корт-Меншинс, дома со слишком пышным названием, построенного на углу Тентерден-Гарденс незадолго до войны. От садов, давших название всей улице, осталась только живая изгородь да несколько голых деревьев, в том числе одно пострадавшее при бомбежке. На месте двух домов в ряду остались прогалины, остальные были невредимы.

Подержав палец на кнопке звонка не меньше минуты, Фрэнк Эбботт пожал плечами и переглянулся со старшим инспектором. За дверью заливался звонок, но ни шагов, ни других звуков не слышалось.

— Никого нет, сэр.

Лэм нахмурился.

— Может, она сбежала, а может, ушла за покупками. Спуститесь вниз и спросите швейцара, не видел ли он ее.

— А если он никого не видел?

Лэм задумался. В кармане у него лежал ордер на обыск, и ему не хотелось тратить время на пустую болтовню, а тем более — втягивать в это дело швейцара. Но спросить, не видел ли он сегодня леди Джоселин, не повредит, а там будет видно.

Эбботт вернулся с известием, что сегодня утром швейцар не видел леди Джоселин. Старший инспектор снова нахмурился и извлек из кармана отмычку, с которой не расставался.

— Я бы предпочел, чтобы сэр Филип оказался дома и впустил нас сам, — пробурчал он, — так было бы лучше. Хотя, конечно, его можно понять. Но наша работа и сентиментальность несовместимы. Ну, открывайте!

Фрэнк Эбботт открыл замок и распахнул дверь. Они вошли в небольшой пустой холл с двумя дверями. Обе были приоткрыты, словно кто-то не стал закрывать их ради удобства. Однако в квартире никого не было, и это сразу бросалось в глаза.

Они направились прямиком в гостиную. В окна заглядывало бледное солнце. Все вещи стояли на своих местах, порядок был безукоризненным. Стулья сдвинуты в ряд, подушки взбиты. Но камин остался невычищенным, в нем виднелось обугленное полено на ворохе пепла. Фрэнк Эбботт посмотрел на него и вопросительно приподнял бровь.

Лэм хмыкнул, огляделся и двинулся через холл ко второй двери, приоткрытой пошире. Прикасаться к ней не понадобилось. Не пришлось и переступать через порог, чтобы отыскать леди Джоселин. Комната служила Филипу Джоселину кабинетом. Леди Джоселин лежала скорчившись возле письменного стола, и оба мужчины сразу поняли, что она мертва.

Помедлив, Лэм шагнул через порог и огляделся. Женщина, арестовать которую он явился, не дожила до суда. Кем бы она ни была, что бы ни натворила, больше ее не существовало. Она лежала, уткнувшись лицом в сброшенный со стола телефон. На золотистых волосах и простом сером ковре запеклась кровь.

Лэм склонился над трупом, ни к чему не прикасаясь.

— Ее убили выстрелом в голову, почти в упор, — определил он. — Кажется, она пыталась дотянуться до телефона. Придется звонить в Скотленд-Ярд. Пользоваться этим аппаратом нельзя. Посмотрим, нет ли второго в спальне.

Телефон в спальне нашелся — новенький голубой аппарат, который почему-то выглядел странно рядом с незаправленной постелью Филипа, его туфлями, щетками на туалетном столе и обычным для мужской спальни легким беспорядком.

Вернувшись в кабинет, Фрэнк Эбботт доложил:

— В спальне есть телефон. Постель не убрана.

— Постель?

— Да, на односпальной кровати. Она спала в другой комнате, смежной с гостиной. Там все убрано — постель накрыта покрывалом, всюду порядок.

Лэм хмыкнул — это означало, что он задумался.

— Похоже, все было так… Он уходит на работу в половине девятого, насколько мне известно. Она убрала в своей спальне, но навести порядок у него не успела — он говорит что прислуги у них нет. Интересно, кто готовил завтрак?

Вдвоем они вошли в маленькую, ярко отделанную кухню. На чистой скатерти в клетку стояли чашки с остатками кофе, кофейник и молочник. Булочки и масло остались нетронутыми.

— Видимо, у них не было аппетита. Но кому могло прийти в голову начинать день с кофе? По мне, нет ничего лучше поджаренного бекона и чашки крепкого чаю!

— Опомнитесь, сэр, какой бекон!

— Знаю, знаю — время военное. Но свою порцию бекона я все равно предпочитаю съедать на завтрак. Пора заканчивать осмотр — парни скоро приедут. И все-таки это не укладывается у меня в голове — завтракать чашкой кофе!

— Вчера ему подсыпали снотворное. А она… она долге прожила во Франции и, должно быть, привыкла начинать день с чашки кофе и булочки.

Старший инспектор Лэм всем видом выразил крайнее недовольство.

— В таком случае ясно, почему Франция проиграла войну. Кофе! Да разве умеют воевать те, кто пьет эту бурду? — В этот момент зазвонил телефон. — Кто бы это мог быть? Сейчас узнаем.

Фрэнк Эбботт взял голубую трубку. Взволнованный голос воскликнул:

— Кто это? Филип, это ты?

— Нет, — ответил Фрэнк и умолк.

Голос был чудесный, нежный, молодой и встревоженный. После минутного колебания незнакомка продолжала:

• Это квартира восемь, Тентерден-Корт-Меншинс?

— Да. А кто это говорит?

— Миссис Перри Джоселин. А леди Джоселин дома? Можно поговорить с ней?

— К сожалению, нет.

Женщина ахнула.

— Господи! Прошу вас, скажите — что-то случилось?

— А почему вы так думаете, миссис Джоселин?

— Филип сказал… — она осеклась. — Но ведь это неправда, верно? На самом деле она жива?

— Сэр Филип сказал вам, что леди Джоселин умерла?

— Да, но обратился не ко мне… Он ворвался в комнату, застыл, глядя на Лин — на мою кузину, мисс Армитидж, — и выпалил: «Энн умерла». Я ахнула, а он поспешно ушел, поэтому мы не смогли расспросить его. Я не поверила ему, но решила на всякий случай позвонить.

— Когда это произошло, миссис Джоселин?

— Кажется, без четверти час. Но кто вы такой? Вы врач? Вы не могли бы объяснить, в чем дело? Несчастный случай? Она жива?

— Увы, нет.

Он повесил трубку, обернулся и обнаружил, что нахмурившийся Лэм стоит у него за спиной.

— Странно, сэр. Вы слышали, что она сказала? Это был л миссис Перри Джоселин. Она утверждает, будто четверть часа назад Филип Джоселин ворвался к ней домой и объявил, что его жена мертва. Откуда он узнал?

Глава 30

Филип Джоселин вышел на улицу с неприятным ощущением того, что он выставил себя на посмешище. От кофе, выпитого вчера вечером, у него до сих пор кружилась голова. Должно быть, он спятил, если ворвался в гостиную Лиллы и сообщил о том, что следовало бы сказать Линдолл наедине: «Энн умерла». Это вышло само собой. Он не собирался даже заходить к Лилле, просто оказался поблизости и вдруг почувствовал непреодолимое желание увидеть Лин. Он ничего не планировал. Снотворное и спутанные мысли сыграли с ним злую шутку.

Он понятия не имел, куда идет. Только не домой. Пока еще рано, но в конце концов придется. Пусть сами во всем разберутся. Он вдруг вспомнил, что не ел весь день. Может быть, стоит перекусить, чтобы голова перестала кружиться. Он свернул на оживленную улицу и вошел в первый попавшийся ресторан.

Через полчаса дверь квартиры ему открыл старший инспектор Лэм.

— Скверное дело, сэр Филип.

— Что вы имеете в виду?

— А разве вы не знаете?

— Если бы я знал, я бы не спрашивал. Ее нет?

Лэм бесстрастно смотрел ему в лицо.

— Можно сказать и так.

Внезапно в голове у Филипа прояснилось. Он почти выкрикнул:

— Что случилось?

— Вот что, — отозвался Лэм и отошел от двери кабинета.

Сделав шаг, Филип застыл. В комнате было трое мужчин. Один щелкал затвором фотоаппарата. Энни Джойс лежала там же, где упала. Филип поймал себя на том, что по-прежнему мысленно называет ее Энни Джойс, а не Энн Джоселин или женой. Ее еще не успели увезти. Едва взглянув на Энни, Филип понял, что она мертва. Он ощутил краткий укол раскаяния, но тут же его лицо закаменело. Попятившись, он спросил ровным тоном:

— Она покончила с собой? До вашего прихода или при вас?

Лэм покачал головой.

— Ни то и ни другое. Ее кто-то убил и унес оружие.

— Убил?

— Несомненно. Давайте пройдем сюда, — старший инспектор провел его в гостиную. — Сейчас ее увезут, а я должен поговорить с вами. Это сержант Эбботт. Если вы не возражаете, он будет делать записи. Нам понадобятся ваши показания. Надеюсь, вы не откажетесь дать их.

Фрэнк Эбботт прикрыл дверь и взял блокнот. Солнце скрылось за тучу, в комнате стало сумрачно. Мужчины сели. Лэм начал:

— Нас известили, что это дело требует особой конфиденциальности — в нем замешан шпионаж. А теперь еще и убийство.

— Вы уверены, что это не самоубийство? — уточнил Филип.

— О самоубийстве не может быть и речи: из-за расположения раны, отсутствия оружия и так далее. В нее кто-то стрелял. А теперь я задам вам вопрос в лоб: она была жива сегодня утром, когда вы покидали квартиру?

Филип Джоселин вскинул брови.

— Конечно была!

Лэм продолжал допрос размеренным, серьезным голосом, слегка выкатывая глаза и не спуская с Филипа проницательного, немигающего взгляда. Ничто не выдавало в нем волнения — ни дрожь век, ни едва заметные гримасы на одутловатом багровом лице. Жесткие черные волосы инспектора окружали лысую макушку. Он снял пальто, но даже в костюме едва помещался в кресле, сидя совершенно неподвижно и положив ладони на круглые колени.

— Эксперт определил, что она умерла несколько часов назад. В какое время вы ушли из дома сегодня утром?

— Без двадцати девять.

Лэм кивнул.

— Вы позавтракали?

— Выпил кофе, — предельно лаконично ответил Филип.

Лэм хмыкнул.

— Потому что вчера вечером вам подсыпали снотворное? — Судя по тону, он сильно сомневался в целебных свойствах кофе.

— Да.

— Значит, пока вы спали, ваш портфель с бумагами из министерства открыли вашим же ключом и ознакомились с его содержимым?

— Да.

— Отпечатки леди Джоселин…

Филип резко перебил:

— Она не была ни моей женой, ни леди Джоселин. Убитая — вражеская шпионка по имени Энни Джойс.

— Но она выдавала себя за леди Джоселин?

— Да.

— Ее отпечатки нашли на ключах и бумагах в портфеле?

— Да.

— Это были секретные документы?

— Поддельные, но по виду неотличимые от настоящих. В портфеле лежал и поддельный ключ к шифру, но там не было ничего, что могло бы представлять ценность для шпиона.

— Значит, вы предвидели, что портфель попытаются вскрыть?

— Я считал, что это вполне возможно, и не хотел рисковать. Видите ли, я согласовал действия с разведкой и получил инструкции.

— А вы предчувствовали, что вас попытаются усыпить?

— Нет. Но это неважно — правда, я только сейчас начинаю приходить в себя. Предугадать все я не мог. Обычно я сплю крепко, и она могла бы этим воспользоваться.

— А она знала, что вы крепко спите?

— Нет.

Фрэнк Эбботт записывал, склонившись над гладко отполированным столом и отражаясь в его блестящей поверхности. В этой гостиной все сияло чистотой — кроме камина с кучей вчерашней золы. Фрэнк размышлял: «Он чего-то не договаривает. Если она была жива, когда он уходил, как он мог без четверти час узнать, что она умерла? Из министерства он вышел в половине первого. Мы приехали сюда первыми, он не Успел побывать дома».

Лэм продолжал:

— Вернемся к погибшей. Разумеется, я читал в газетах о том, как она вернулась из Франции и заявила, что она и есть леди Джоселин. Можно узнать, были ли сообщения в прессе достоверными и точными?

— Пожалуй, да. Я читал лишь некоторые.

— Вы поверили ей, признали, что она леди Джоселин?

— Нет.

— Не могли бы вы пояснить свой ответ?

— Пожалуйста. Я знал, что это не моя жена. Она была похожа на Энн, знала все, что могло быть известно только моей жене, но я чувствовал, что рядом со мной — чужой человек. Остальные родственники сразу поверили ей и не могли понять, откуда у меня взялись сомнения.

— Сходство было явным?

— Явным, поразительным и тщательно сфабрикованным.

— Чем вы его объясните?

— Все очень просто. Мой отец стал наследником своего дяди, сэра Эмброуза Джоселина. У Эмброуза был незаконнорожденный сын, отец Энни Джойс, и законнорожденная дочь — мать моей жены. В нашей семье большинство характерных черт передается из поколения в поколение, но все равно сходство было поразительным.

— Энни Джойс и леди Джоселин приходились друг другу двоюродными сестрами?

— Да.

Лэм поерзал на месте и слегка подался вперед.

— Если вы твердо знали, что погибшая — не кто иная, как Энни Джойс, почему же вы позволили ей выдавать себя за леди Джоселин? Ведь она жила здесь на положении вашей жены и под этим именем, верно?

Гнев и гордость отразились на лице Филипа. Он отвечал инспектору потому, что считал это своим долгом, понимал, что скрытность повредит ему, и знал, что его единственный козырь — равнодушие.

— Одно время я верил, что она та, за кого себя выдает. Доказательства были слишком убедительны.

— Какие доказательства, сэр Филип?

— Выяснилось, что ей известны подробности нашей семейной жизни, о которых знали только мы с женой. После этого у меня не осталось выбора. Я считал, что обязан сделать шаг ей навстречу. Она выразила желание поселиться со мной.

— Значит, какое-то время вы верили ей?

— Недолго.

— Почему же вы изменили свое мнение?

— От давней подруги моей жены, которая была ее подружкой у нас на свадьбе, я узнал, что леди Джоселин вела чрезвычайно интимный и подробный дневник. Я сразу понял, что именно этот дневник стал источником, из которого Энни Джойс черпала сведения, чтобы убедить меня.

— Когда вы узнали о дневнике?

— Позавчера.

— И вы обратились в разведку?

— Нет, сотрудники разведки обратились ко мне — они получили тревожную информацию относительно Энни Джойс. Мне предложили принести домой поддельные документы и старый ключ к шифру и невзначай упомянуть о них в присутствии Энни. Она подсыпала мне в кофе снотворное и открыла портфель. Я принес разведчикам несколько предметов с отпечатками ее пальцев для сравнения. Они установили, что отпечатки на портфеле принадлежат Энни.

Минуту Лэм сидел молча. В тишине было слышно, как он постукивает ногой по полу. Входная дверь квартиры с грохотом захлопнулась. В гостиной вновь воцарилась тишина. Лэм не спешил заговорить.

— На этот вопрос вы можете не отвечать, если хотите. Но я все-таки обязан спросить: это вы стреляли в нее? — наконец произнес он.

Филип вскинул брови.

— Я?! Конечно нет! С какой стати?

— Вы могли проснуться и увидеть, как она роется в вашем портфеле.

Филип устремил на него открытый взгляд серых глаз.

— В этом случае я позвонил бы в полицию.

— В самом деле, сэр Филип?

— Но я, к сожалению, не проснулся. Повторяю, мне подсыпали снотворное.

Лэм хмыкнул.

— Полагаю, у вас есть оружие?

— Разумеется.

— Где оно сейчас?

— В кабинете, во втором ящике письменного стола, справа.

— Вы уверены, что оно там?

— Там я видел его в последний раз.

— В таком случае пойдем и посмотрим. Остальные уже ушли.

Они направились в кабинет. Шествие возглавлял Филип Джоселин и замыкал Фрэнк Эбботт. Комната выглядела как обычно, телефон стоял на столе, и только пятно на ковре напоминало о трагедии.

Филип рывком выдвинул ящик. В нем оказались тетради аккуратная стопка конвертов — и больше ничего. Нахмурившись, он открыл верхний ящик, но и в нем револьвера не обнаружил. В столе его не нашли.

— Его здесь нет.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера вечером, когда доставал из стола конверты. Он лежал рядом.

Хмурясь, он смотрел на стол. Стопка конвертов лежала там, где он вчера оставил ее — казалось, к ней никто не прикасался.

— Думаете, в нее выстрелили из моего револьвера?

— Очень может быть. Это мы узнаем, когда найдем его.

Фрэнк Эбботт размышлял: «Если он убийца, то он хорошо держится. А он вполне мог пристрелить ее… или она нашла револьвер… Вполне могла найти… Предположим, он поймал ее с поличным и попытался отнять оружие, она стала отбиваться… Он выхватил у нее револьвер, она испугалась, бросилась к телефону, а он выстрелил… Не хватает мотива, или мы чего-то не знаем, как обычно бывает… Могло случиться и другое: он потерял голову… но он не из таких… А потом он решил избавиться от оружия, чтобы никто не смог доказать, что стреляли именно из него…»

Лэм продолжал расспросы:

— В какое время вы появились в министерстве сегодня Утром, сэр Филип?

— В десятом часу. А почему вы спрашиваете?

— В какое время вы ушли оттуда?

— В половине первого.

Это Лэм уже знал и потому кивнул.

— Вы не возвращались домой?

— Нет.

— Точно?

— Абсолютно.

— Куда вы направились, выйдя из министерства?

— Сначала к моей кузине миссис Джоселин. Я хотел остаться у нее на ленч, но передумал, когда увидел, что у нее гости.

— Что было потом?

— Я перекусил в ресторане и пошел домой.

— Вы говорите, что не завтракали, только выпили чашку кофе. Вы сами сварили его?

— Нет, мисс Джойс.

Лэм хмыкнул.

— То, что это была мисс Джойс, еще не доказано, но поговорим об этом потом. Значит, она сварила кофе? И она была жива, когда вы уходили на работу?

— Да.

— Тогда как же вы объясните то, что вы знали о ее смерти уже к тому времени, как зашли к миссис Джоселин?

Филип удивленно раскрыл глаза.

— Но я ничего не знал. Откуда я мог это узнать?

Лэм прищурился.

— Вам виднее. Но вы вошли в гостиную миссис Джоселин в присутствии ее гостей, выпалили: «Энн умерла» и ушли.

Филип закаменел. Он пытался припомнить, что именно он сказал. Он не видел никого, кроме Лин, не мог ни о чем думать. Он выпалил «Энн умерла», потому что эти слова первыми пришли ему на ум. При этом он обращался к Лин. Потом Лилла ахнула, кто-то вскочил, он развернулся и вышел. Слегка нахмурившись, он объяснил:

— Вы не так поняли меня. Я говорил не про Энни Джойс. Я не знал, что она мертва, я о ней даже не вспоминал. В ту минуту я думал о моей жене.

— О вашей жене? — с сомнением переспросил старший инспектор.

Филипа охватила холодная ярость. Зачем он совершил этот нелепый поступок? Даже ему собственное объяснение показалось смехотворным. Он добавил:

— Это правда. Если эта женщина — Энни Джойс, значит, моя жена умерла три с половиной года назад. Лично я считаю этот факт полностью доказанным. Войдя в гостиную миссис Джоселин, я вдруг растерялся и сказал первое, что пришло в голову. Потом я обнаружил, что мы не одни, и ушел. Подобные разговоры я не веду при посторонних.

Фрэнк Эбботт заполнял одну строчку блокнота за другой. Рука скользила по бумаге, с лица исчезла циничная усмешка. «Может быть — откуда нам знать? — думал он. — Всему виной эта мисс Армитидж. Он думал только ней и потому поспешил объявить, что его жена мертва. А теперь он даже не упоминает про нее. Шеф это заметит — от него ничто не ускользает».

Зазвонил телефон, и Фрэнк захлопнул блокнот.

Глава 31

Фрэнк Эбботт прикрыл трубку ладонью и сообщил:

— Это мисс Силвер, сэр.

Старший инспектор побагровел еще гуще и выкатил на сержанта бычьи глаза.

— Мисс Силвер? — раздраженно переспросил он.

Фрэнк кивнул.

— Что ей сказать?

— А кого она спрашивает?

— Леди Джоселин.

Лицо инспектора приобрело зловещий свекольный оттенок.

— А она-то тут при чем? Теперь мы от нее не отвяжемся. Она наверняка узнала ваш голос. Спросите, что ей нужно.

— Сказать ей, что случилось?

Лэм буркнул:

— Сначала задайте вопрос!

Фрэнк заговорил в трубку почти заискивающим тоном:

— Простите, что заставили вас ждать. Шеф спрашивает, не могли бы вы объяснить нам, зачем вам понадобилась леди Джоселин.

В трубке отчетливо послышалось укоризненное покашливание мисс Силвер. Потом она добавила что-то — так тихо, что Лэм и Филип не разобрали ни слова.

— Хорошо, я спрошу у него, — отозвался Фрэнк и обернулся. — Она хочет повидаться с вами, сэр.

Лэм вскинул голову.

— Мне некогда встречаться с ней — так и передайте! И не вздумайте извиняться, просто скажите, что у меня нет ни минуты свободной. Можете сказать, что речь идет об убийстве. На этот раз настоящем, а не мнимом. Словом, пусть не мешает мне работать.

Убежденный в звуконепроницаемости своей ладони, сержант Эбботт принялся выполнять приказ.

— Шеф очень занят. В деле обнаружились новые обстоятельства… В нее стреляли… Да, убита… Нет, на самоубийство не похоже… Дел у нас невпроворот, и, как вы понимаете…

На другом конце провода мисс Силвер весьма решительно кашлянула.

— Я должна сообщить вам нечто чрезвычайно важное. Передайте инспектору, что я готова встретиться с ним через двадцать минут.

Фрэнк обернулся.

— Она повесила трубку, сэр, и уже выезжает. Говорит, что ей известно нечто важное. Вы же знаете, она никогда не обманывает.

Старший инспектор был готов выругаться, чего не делал уже много лет. Терпение этого благочестивого прихожанина и порядочного человека тоже имело пределы.

Тем не менее встреча с мисс Мод Силвер прошла в обстановке соблюдения всех правил приличия. Инспектор и пожилая дама обменялись рукопожатиями. Она расспросила Лэма о его здоровье, о здоровье миссис Лэм, о трех дочерях инспектора, при упоминании о которых он растаял. Мисс Силвер помнила, что они служат в женских вспомогательных службах различных родов войск, и не забыла, что Лили уже помолвлена.

Смягченный разговором, Лэм заметно успокоился. Фрэнк думал: «И самое удивительное, с ее стороны интерес отнюдь не притворный. Ей в самом деле хотелось узнать о женихе Лили, о том, как Вайолет поступила на службу. Лэм мгновенно распознал бы фальшь. Но она ведет себя совершенно искренне, выказывает подлинный интерес. Моди — удивительная женщина».

Лэм положил конец обмену любезностями, заявив:

— Знаете, мисс Силвер, у меня полным-полно дел. О чем вы хотели сообщить?

В квартире они остались втроем, Филип Джоселин ушел в министерство. Мисс Силвер устроилась на стуле с прямой спинкой, мужчины последовали ее примеру.

Фрэнк Эбботт, который вовсе не был белоручкой, вычистил камин и растопил его. Мисс Силвер одобрительно кивнула и заметила, что погода для такого времени года необычно холодная, потом кашлянула и обратилась к Лэму:

— Я была потрясена, узнав об убийстве. С самого начала я чувствовала, что ей грозит опасность, но не могла и подумать, что катастрофа неизбежна.

— Ну, насчет катастрофы не знаю, мисс Силвер. Видите ли, она заслуживала возмездия. Возможно, вам не все известно. Так вот, строго между нами — а я знаю, что вы не проболтаетесь: она была вражеской шпионкой.

— Боже мой! Какой ужас! Я подозревала нечто подобное, но доказательствами не располагала.

— Подозревали? Но почему?

Мисс Силвер недвусмысленно дала понять старшему инспектору, что, увлекшись разговором, он забыл о правилах приличия. Она сухо объяснила:

— Трудно сказать, как сложилось это впечатление. Доказательств у меня не было, но я считала, что она чувствовала себя отчасти виновной в смерти бедной мисс Коллинз…

— Причиной ее смерти стала случайность, — возразил Лэм, — несчастный случай.

Мисс Силвер кашлянула.

— Едва ли. По-моему, леди Джоселин…

Лэм снова перебил ее:

— Сэр Филип утверждает, что она не леди Джоселин и не его жена, а другая женщина по имени Энни Джойс.

— Для меня это не новость. Леди Джоселин осталась бы равнодушной к известию о смерти Нелли Коллинз. А вот для Энни Джойс оно представляло огромный интерес. Несомненно, мисс Коллинз знала какую-то примету и могла без труда узнать ребенка, которого вырастила. Значит, у Энни Джойс был весьма убедительный мотив.

Лэм хмыкнул.

— Не знаю… может, вы и правы. Я попрошу при вскрытии обратить внимание на особые приметы. Так вы не сказали, как сложилось ваше «впечатление».

— Видимо, благодаря всем известным обстоятельствам. Я решила, что мы имеем дело с попыткой выдать себя за Другого человека, и поняла, что Энни Джойс не смогла бы разработать и осуществить этот план без посторонней помощи. Как она узнала, что сэр Филип в Англии? А она знала об этом, поскольку позвонила в Джоселинс-Холт из Уэстхейвена и попросила позвать Филипа. После смерти мисс Коллинз я снова перечитала статьи в газетах и обратила внимание, что мнимая жена вернулась из оккупированной Франции как раз после того, как сэр Филип занял высокий пост в военном министерстве. Ему была поручена секретная работа.

— Кто это вам сказал? — удивился Лэм.

Мисс Силвер улыбнулась.

— Вы действительно ждете ответа?… Но пойдем дальше. Меня не покидала мысль о том, что немцам было бы очень полезно иметь агента в доме сэра Филипа Джоселина. Появление мнимой леди Джоселин было чересчур хорошо спланированным и своевременным.

Лэм уставился на нее. Мисс Силвер была одета в старый черный жакет с узкими плечами и потертым меховым воротничком и маленькую фетровую шляпку с букетиком лиловых анютиных глазок, пришпиленным слева. Руки в черных лайковых перчатках она сложила на коленях. Лэму невольно подумалось: «С виду кажется, что ее можно купить со всеми потрохами за какие-нибудь десять шиллингов… но в ней есть что-то особенное».

— Да, вы не ошиблись: она была шпионкой, — подтвердил Лэм. — Прошлой ночью она подсыпала сэру Филипу снотворное и перерыла его бумаги. Но он подозревал нечто подобное, поэтому заранее приготовил фальшивки. В разведке сняли отпечатки пальцев с бумаг и портфеля и убедились, что это ее отпечатки. Мы явились, чтобы арестовать ее, и увидели, что она лежит у стола в кабинете, убитая выстрелом в голову. Вопрос в следующем: кто ее убил? Может, сэр Филип в приступе ярости? Очень может быть. Но по-моему, он не из таких мужчин.

Мисс Силвер кашлянула.

— Если верить статьям в газетах, у него почти не было мотивов для убийства. Он мог бы застрелить ее, если бы внезапно узнал, что она шпионка, но он давно подозревал это и хладнокровно готовил ей ловушку.

— И все-таки что-то тут не так. Во всяком случае, сэр Филип утверждает, будто убитая была жива, когда он уходил из дома. Они выпили кофе вдвоем, она успела убрать в своей спальне, но не в спальне мужа, камин остался невычищенным. Врач определил, что она умерла несколько часов назад. Остальное мы узнаем после вскрытия. Сэр Филип ушел на работу без двадцати девять, швейцар видел его и сообщил, что как раз перед этим смотрел на часы — швейцар ждал рабочих, которые должны были починить слуховое окно в доме: взрывом выбило раму. Потому швейцар и стоял у двери и поминутно смотрел на часы. Он заметил, что Филип ушел без двадцати девять, он выглядел заспанным и хмурым. Рабочие явились в девять и сразу поднялись наверх. До половины первого они пробыли рядом с дверью этой квартиры и заметили бы, если бы кто-нибудь вошел в нее или вышел. Но дверь квартиры не открывали ни разу. Мы допросили рабочих, и они подтверждают это в один голос.

— Боже мой… — тоном глубокой задумчивости отозвалась мисс Силвер.

С легким оттенком превосходства старший инспектор продолжал:

— Как вы сами понимаете, это кое-что прояснило. Ее убили незадолго до девяти часов, до прихода рабочих. Значит, за двадцать минут, прошедших между уходом сэра Филипа и приходом рабочих, кто-то поднялся в квартиру, застрелил ее и ушел. Но швейцар стоял у двери, ожидая рабочих, и никого не видел.

Мисс Силвер кашлянула.

— Несомненно, вы подробно расспросили его. Но люди зачастую утверждают, что ничего не видели, на самом деле имея в виду, что не заметили ничего подозрительного.

— Верно. Да, я подробно расспросил его. Выяснилось, что, пока он ждал рабочих, в подъезд вошло и вышло три человека: почтальон, с которым швейцар знаком лично, разносчик молока и посыльный из прачечной.

— А она взяла молоко?

— Нет. Похоже, к тому времени, как явился молочник, она была уже мертва.

— В какую квартиру приходил посыльный из прачечной?

— Этого швейцар не знает. Посыльный пришел сразу после ухода сэра Филипа, пока швейцар был в вестибюле. Он нес на голове корзину с бельем, больше швейцар ничего не заметил. В трех квартирах недавно сменились жильцы, поэтому швейцар не знает, отдает ли кто-нибудь из них белье в прачечную.

Мисс Силвер кашлянула и заметила:

— Ясно.

Лэм ударил себя по колену.

— Послушайте, уж не думаете ли вы, что какой-то посыльный из прачечной вошел в квартиру, зная, где сэр Филип хранит револьвер, застрелил женщину и ушел, унося оружие, — и все это за какие-нибудь пять-шесть минут?

Мисс Силвер снова кашлянула.

— Застрелить человека можно за считанные секунды. Возможно, револьвер сэра Филипа тут ни при чем. Но убитая, предчувствуя опасность, могла броситься за револьвером — она наверняка знала, где он лежит. Совершив преступление, убийца вдруг понял, что, если он заберет оружие, подозрение падет на сэра Филипа. Но это всего лишь предположения.

Лэм гулко расхохотался.

— Хорошо, что вы это понимаете!

— Я хотела бы знать, заметил ли швейцар, как посыльный из прачечной покинул дом.

— Да, заметил. Швейцар как раз говорил по телефону, поэтому видел посыльного мельком.

— И посыльный по-прежнему нес на голове корзину?

— Конечно, — а что в этом странного? Он принес чистое белье и забрал грязное. Незачем дальше расспрашивать меня о нем — больше я ничего не знаю. Если хотите, обратитесь к швейцару, но и он ничего не сможет добавить. Нет, лично я считаю, что мотив и возможность совершить убийство имелись только у сэра Филипа. Вы хотите возразить, что мотив выглядит неубедительно — и все же это мотив. И прочие обстоятельства кажутся весьма подозрительными. Вот вам одно: он пробыл в министерстве с девяти до половины первого, мы проверяли, но уже без четверти час вошел в квартиру миссис Перри Джоселин, застал там мисс Армитидж, поначалу не заметил гостей — гостиная имеет форму буквы "L", сразу оглядеть ее целиком невозможно — и выпалил: «Энн умерла». Не добавив ни слова, он, словно вдруг заметив посторонних, развернулся и ушел. Он мог узнать о смерти жены лишь в одном случае — если убийцей был он сам. Но он объясняет это иначе, говорит, что сегодня он убедился, что его жена умерла три года назад. Что вы на это скажете?

— Он сообщил о смерти жены мисс Армитидж, думая, что в комнате они вдвоем?

— Насколько я понял, да. Но сам он этого не говорил, он вообще предпочел не упоминать про мисс Армитидж. О том, что он обратился к ней, я знаю со слов миссис Джоселин. Она позвонила сюда и спросила, что случилось. Она и упомянула про мисс Армитидж.

Мисс Силвер кашлянула.

— Должно быть, бедняжка была потрясена. С виду она совсем слабенькая.

— Вы знакомы с ней?

— Да, мы встречались. Очаровательная девушка.

— Думаете, между ней и сэром Филипом что-то есть? Пожалуй, да, если он примчался прямиком к ней. Но с другой стороны, это доказывает, что у него был серьезный мотив. Он был связан браком с женщиной, не знал, действительно ли это его жена, не мог доказать обратное… да, мотив серьезный, — Лэм сделал паузу и добавил: — И его револьвер пропал. Сэр Филип сообщил, что видел его вчера вечером. Какой отсюда следует вывод?

Мисс Силвер отклонила предложение сделать выводы, зато выразила свою убежденность в том, что дело на редкость интересное, к тому же им занимаются истинные профессионалы. Предоставив инспектору возможность различить в ее голосе искреннее восхищение, она дружески улыбнулась и продолжала:

— Я очень рада, что вы сообщили мне, как продвигается расследование. Признаться, оно меня заинтересовало — особенно после любопытного эпизода, случившегося вчера.

Фрэнк Эбботт ощутил прилив жгучего любопытства. Какого еще кролика Моди жестом фокусника собирается вытащить из шляпы? Он подавил улыбку при мысли, что подобное сравнение шокировало бы ее. Или нет? Трудно сказать. Моди оставалась для него загадкой.

Если Лэму и стало любопытно, то он не подал виду. С рассеянным видом он отозвался:

— Ах, да! Вы что-то хотели сообщить мне.

Мисс Силвер с едва заметным упреком объяснила:

— Я сочла своим долгом поставить вас в известность…

— В таком случае — рассказывайте. Мне уже пора уходить.

В голосе мисс Силвер отчетливее засквозила укоризна. Старшему инспектору вдруг почудилось, что он вновь оказался на школьной скамье и заслужил порицание очередной проделкой. Впечатление было настолько ярким, что на миг ему вспомнился класс в деревенской школе, где он учился азам грамоты — длинная комната с голыми стенами и рядами парт, сидящая за ними краснощекая деревенская детвора, крошечные окна, за которыми басовито гудели пчелы, доска, лицо учительницы… О мисс Пейн он давным-давно не вспоминал… Это видение явилось ему и исчезло, и инспектор обнаружил, что сидит и почтительно смотрит на мисс Силвер, продолжающую рассказ:

— …вчера днем. Из-за туч на минуту выглянуло солнце, и я подошла к окну. Эта женщина — ради удобства будем называть ее леди Джоселин — шла по улице.

— Что?

Мисс Силвер кивнула.

— Она остановилась на противоположной стороне тротуара, глядя на Монтэгю-Меншинс. Некоторое время она просто стояла и смотрела на дом, где я живу. Конечно, меня она не видела — я стояла за шторой. Не знаю, хотела она зайти ко мне или нет. Если бы мы встретились, возможно, сейчас она была бы жива. Наверное, она считала, что совсем запуталась, а может, надеялась, что опасность не столь велика. Мне известно, что она звонила миссис Гарт Олбани — вы наверняка помните ее, до замужества она носила фамилию Мид — и узнала у нее мой адрес. Гарт Олбани приходится ей дальним родственником. Именно у него в гостях я познакомилась с мисс Армитидж.

Хмурясь все сильнее, Лэм не сводил с нее глаз.

— И это все?

— Отнюдь: за леди Джоселин следили.

— Что?! — снова выпалил Лэм.

— Да, девушка в поношенном буром пальто и коричнево-лиловом шарфе на голове. Она была еще совсем молода, не старше семнадцати лет, и, похоже, вышла из дома впопыхах, не успев переобуться в уличные туфли. Спрятавшись за крыльцо соседнего дома, она наблюдала за леди Джоселин.

— Но послушайте, откуда вы узнали, что видите именно леди Джоселин?

— С тех пор как она вернулась из Франции, в газетах несколько раз публиковали ее портрет работы Эмори. Благодаря этому я без труда узнала ее. Кроме того, ее поведение во время нашего разговора об этом случае…

— Так вы говорили с ней?

— По телефону — но я объясню все по порядку. Я уже знала, что причиной гибели мисс Коллинз признан несчастный случай, знала, что полицейские утратили всякий интерес к леди Джоселин, и потому удивилась, заметив, что за ней следят. К тому же девушка в буром пальто никак не могла быть сотрудницей полиции. Я сочла это происшествие любопытным и насторожилась. Моя бесценная служанка, Эмма Медоуз, как раз собиралась на почту. Я попросила ее проследить за этой девушкой и по возможности выяснить, где она живет.

— И что же?

— Эмма следила за незнакомкой и леди Джоселин, пока последняя не остановила проезжающее такси. Несомненно, она направилась прямо домой. Незнакомая девушка повернула обратно. Эмма последовала за ней, но потеряла ее на углу многолюдной улицы. Эмма уже немолода и не так проворна. Когда она наконец выбралась из толпы, незнакомки и след простыл. Она могла войти в какой-нибудь магазин, а могла и сесть в автобус.

— На какой улице это случилось?

Мисс Силвер ответила, Фрэнк записал ее ответ. Она продолжала:

— Позднее, после чая, я позвонила леди Джоселин.

— Зачем вы это сделали?

— Хорошенько поразмыслив, я пришла к такому заключению: если за ней следят, значит, ею интересуется не только полиция. Я задала себе вопрос о том, кто мог бы установить за ней надзор, и без труда ответила на него. У меня были причины полагать, что у нее имелись сообщники, я не могла поверить в то, что причиной смерти мисс Коллинз стал несчастный случай. В конце концов я поняла, что если ее сообщники, которые потеряли к ней доверие настолько, что установили за ней слежку, решат, что она пытается связаться со мной, ей грозит смертельная опасность. Мое имя неизвестно широкой публике, но после дела Харша его знают в том кругу, где вращается леди Джоселин. Обдумав все, я решила предостеречь ее. Если она намеревалась порвать со своими сообщниками, ей следовало оказать поддержку.

— Итак, вы позвонили ей. Что она сказала?

Мисс Силвер сокрушенно покачала головой.

— Во время разговора ее настроение менялось несколько раз. Сначала она уверенно заявила, что не понимает меня. Потом я все объяснила и предложила приехать к ней. Кажется, какое-то время она колебалась, но потом вежливо отклонила предложение и быстро повесила трубку. По-моему, она испугалась, но решила все-таки осуществить задуманное.

Лэм хмыкнул и встал.

— Ну, этого слишком мало, чтобы делать выводы.

Глава 32

После ленча Лилла Джоселин собралась в столовую, где работала волонтером. Проводив ее, Пелем Трент вернулся в гостиную.

— Вы не против, если я еще немного побуду с вами?

— Не против, — ответила Линдолл, сама не зная, правду ли говорит. Ей хотелось побыть одной, и в то же время она боялась одиночества. Хотелось оплакать Энн, но она не знала, сможет ли искренне скорбеть по ней. Оставшись она, она сумела бы воскресить в памяти давние дни, когда Энн была одной из тех троих, кого Лин любила всем сердцем. Чувство скорби нарастало в ней, растапливая лед потрясения. Да, ей надо побыть одной. Она вскинула глаза на Пелема Трента, и он заметил, что в них блестят слезы.

— Вам надо отдохнуть, — поспешно произнес он. — Только никуда не выходите и не беритесь за работу, ладно? Вы нуждаетесь в отдыхе.

— Да, вы правы, — кивнула она и добавила: — Жаль, что мы знаем так мало. Лилла даже не выяснила, с кем говорит, а мужчина, который ответил ей по телефону, сказал только, что Энн мертва. Как вы думаете, это несчастный случай? Только позавчера я заходила к ней на чай, и она была совершенно здорова! — она отвела взгляд, едва сдерживая слезы. Ее лицо исказила гримаса муки.

— Дорогая, мне очень жаль… — забормотал Пелем. — Вы глубоко потрясены… Хотите, я попытаюсь что-нибудь разузнать? До дома сэра Филипа всего пять минут ходьбы.

— Не знаю… Нет, не стоит — Филипу это не понравится, — она пригладила волосы. — Вы очень добры ко мне.

Пелем покачал головой.

— В квартиру я могу и не заходить. Сэр Филип сейчас наверняка на службе. Я просто спрошу у швейцара… нет, так не пойдет.

— Да, не стоит, — согласилась Линдолл и вдруг решила: — Я сама позвоню. Мы же родственники, я имею право знать, что случилось. Филип не рассердится.

К телефону подошел сержант Эбботт, но Лин об этом не знала. Для нее он был только голосом, который мог принадлежать любому из знакомых Филипа. Выслушав Лин, Эбботт произнес:

— Минутку, мисс Армитидж, — послышались удаляющиеся шаги, мужские голоса, затем снова шаги. — Вы звоните из квартиры миссис Джоселин?

— Да, но ее сейчас нет дома. Не могли бы вы сказать мне, что случилось с Энн? Вы же понимаете, нет ничего страшнее неизвестности…

Фрэнк Эбботт цинично подумал, что порой лучше бывает ничего не знать.

— Вам известно, что она умерла? — спросил он.

— Да.

— Об этом вам сказал Филип Джоселин?

— Да. Пожалуйста, скажите, как это случилось!

— Боюсь, вас ждет потрясение. Она погибла от выстрела в голову.

Лин ахнула и испустила прерывистый вздох.

— Она… застрелилась?

— Нет, кто-то застрелил ее.

— Кто?

— Пока не знаем.

— Кто вы? — продолжала допытываться Линдолл.

— Сержант Эбботт. Полиция уже приступила к расследованию.

После паузы Лин спросила:

— А Филип дома?

— Нет, он еще не вернулся.

Она растеряно помолчала, повесила трубку и обернулась к Пелему Тренту с побелевшим, бескровным лицом.

— Пелем…

— Я все слышал. Какой ужас! Прошу вас, сядьте.

Лин позволила усадить ее в кресло и обмякла. Помолчав, она с трудом выговорила:

— Да, это ужасно — для Филипа… и для нее… бедная Энн… — ее голос смолк, по телу прошла дрожь.

Присмотревшись к ней, Трент отошел в дальний угол комнаты.

Больше всего в эту минуту Лин хотелось ощутить облегчение. Ею, как перепуганным зверьком, овладело неудержимое желание забиться в темный угол и замереть. Но это было невозможно. Несмотря на потрясение, она каждую минуту думала о Филипе. Каждое ее слово, каждый поступок для него будут иметь огромное значение. Ей было страшно за Филипа, ей хотелось хоть чем-нибудь помочь ему. Поглощенная размышлениями, она не замечала, что Пелем Трент снова приблизился к ней, пока не услышала его голос:

— Лин, вам плохо?

— Нет-нет… — слабым, точно доносящимся издалека голосом отозвалась она.

Пелем придвинул поближе стул и сел рядом.

— Линдолл, пожалуйста, выслушайте меня. Мне неприятно беспокоить вас в такую минуту, но оставить вас одну я не могу. Если произошло убийство, сюда скоро явится полиция. Очень жаль, что Лилла по телефону упомянула, что Джоселин приходил сюда и сообщил о смерти Энн. И еще хуже то, что эти слова были обращены к вам. Полицейские захотят узнать, зачем приходил Филип, почему именно вам сказал о смерти жены и почему так поспешно удалился, заметив меня и Лиллу. Как это ни прискорбно, в подобных делах под подозрение первым попадает муж или жена. Неизбежно пойдут слухи, огласки избежать не удастся. Ради спасения Джоселина и ради вас самой вы не должны участвовать в этом деле. Убийство произошло после шумихи, связанной с возвращением Энн Джоселин — это осложняет положение. Если полицейские узнают, что Филип Джоселин был привязан к вам или что он собирался сделать вам предложение, худшего поворота событий для него невозможно и представить. Вам следует вести себя крайне осторожно. Филип и Энн Джоселин приходились вам кузенами, вы любили обоих — так вы должны говорить. На их свадьбе вы были подружкой невесты — обязательно напомните об этом. Только не смотрите на них так, как вы сейчас смотрите на меня, дорогая!

— Не буду. Простите…

Пелем убедительно продолжал:

— С вами ничего не случится. Только постарайтесь отвечать на вопросы как можно короче. Никому и ничего не рассказывайте. Ничего не обсуждайте. Этот совет я даю вам как юрист. Последовать ему или нет — это не вам решать. Я дал бы вам еще один совет, но боюсь, вам он не понравится. Не встречайтесь с Филипом, а если и встретитесь, воздержитесь от обсуждений.

Ее глаза потемнели, ресницы опустились. Пелем почувствовал, как внутренне она протестует и отдаляется, и решил приложить все старания, чтобы убедить ее.

— Вы не понимаете, что значит быть замешанным в подобном деле. Любой пустяк, любое слово могут обернуться против вас. Любое слово может причинить вред. Вы просто не представляете, как легко проговориться. Вас будут допрашивать — помните, что вы должны только отвечать на вопросы. Говорить «да» или «нет». И не более.

— Думаете, я способна причинить вред Филипу?

— Да, невольно. Откуда вам знать, что повредит ему? Лучше держаться в стороне. Скажите ему, что ничего не желаете знать: чем меньше вам известно — тем лучше, — он говорил негромким, напряженным голосом, более напоминавшим шепот, но вскоре повысил его: — Вот и все. Будьте благоразумны и держите язык за зубами, и все пойдет как по маслу. Джоселин должен немедленно связаться с Кодрингтоном, возможно так он и сделал. Если он позвонит вам или опять явится сюда, постарайтесь избежать разговора. И помните: ни единого лишнего слова!

Она опустила веки, затем с трудом подняла их и выговорила:

— Спасибо, — и продолжала: — Пелем, вы не могли бы уйти? Больше я не в состоянии говорить об этом.

Он живо подхватил:

— Поступайте так и впредь, и все будет хорошо. И не волнуйтесь. Я не хотел напугать вас. Если Джоселин был в министерстве, у него есть железное алиби. Надо только избегать вопросов об Энн Джоселин, встреч с журналистами и очередного скандала в прессе.

Когда он ушел, Линдолл выпрямилась, сцепив руки на коленях. Ее лицо было бледным и застывшим, взгляд — устремленным в одну точку. Долгое время она сидела неподвижно, затем поднялась, подошла к телефону и набрала номер Дженис Олбани.

Глава 33

Услышав звонок в дверь, мисс Силвер отвлеклась от вязания. Стрелки часов на каминной полке показывали половину четвертого. Мисс Силвер не ждала гостей; сидя у камина с вязаньем, она печально размышляла о трагической судьбе леди Джоселин — впрочем, помнила, что сегодня была убита не леди Джоселин, а Энни Джойс.

В прихожей послышался низкий голос Эммы, дверь гостиной открылась.

— Вы примете мисс Армитидж?

Мисс Силвер аккуратно повесила вязанье на подлокотник кресла и поднялась навстречу гостье. В комнату вошла девушка, с которой она разговорилась у Дженис Олбани. Мисс Армитидж была в том же темно-зеленом пальто и шляпке, но казалась еще более бледной и хрупкой, чем прежде. Устремив на мисс Силвер взгляд огромных серых глаз, опушенных темными ресницами и налитых болью она произнесла:

— Дженис говорит, что вы очень добры…

— Надеюсь, дорогая. Почему бы вам не присесть? Позвольте угостить вас чашкой чаю. Или вы предпочитаете сначала объяснить, чем я могу вам помочь? Эмма сию минуту принесет чай.

Линдолл отрицательно покачала головой.

— Дженис посоветовала мне встретиться с вами. Зачем — я не объяснила. Ей известно только, что мы попали в затруднительное положение. Из-за смерти Энн.

Мисс Силвер вернулась на свое место и взялась за вязанье. Ее спицы пощелкивали негромко и успокаивающе.

— Да, дорогая, знаю. Вы, конечно, имеете в виду леди Джоселин.

Слабый румянец удивления на миг проступил на бледной коже.

— Откуда вы знаете?.. Правда, Дженис говорила, что вы знаете все. Вам известно, что ее застрелили?

Мисс Силвер одарила ее сочувственным взглядом.

— Да.

— Ее убили.

— Я знаю.

Торопливо переведя дыхание, Линдолл продолжала:

— Тогда посоветуйте, как мне теперь быть? Дженис сказала… — она осеклась и опять побледнела.

— Что же она сказала?

Линдолл покачала головой, не в силах подобрать слова. Немного погодя она продолжала:

— Вы не сообщите в полицию, если я расскажу вам все?

Мисс Силвер кашлянула.

— Смотря что вы мне расскажете.

Линдолл смотрела на нее глазами, в которых застыл вопрос.

— Полицейские знают, кто ее убил?

— Нет, и если вам, мисс Армитидж, известно что-нибудь о преступнике, вы не должны утаивать эти сведения. А я полагаю, вам кое-что известно, иначе вы не пришли бы сюда.

— Не знаю, смогу ли я помочь… Поэтому я и пришла — чтобы во всем разобраться… но это так трудно… боюсь… — она опять осеклась.

Мисс Силвер перестала вязать и нахмурилась.

— Мисс Армитидж, вот что я вам скажу: вчера днем леди Джоселин приходила сюда и стояла напротив моего дома. Некоторое время она просто стояла и смотрела на окна. Скорее всего, она размышляла, стоит ли порвать со своими опасными сообщниками. Мне кажется, она собиралась встретиться со мной, и если бы она отважилась, сейчас она была бы жива. Позднее я позвонила ей, чтобы предостеречь, но к тому времени она уже передумала.

Линдолл прижала ладонь к горлу и прошептала:

— Речь идет о смерти мисс Коллинз?

— Мисс Армитидж, если вы знаете что-нибудь, что имеет отношение к смерти Нелли Коллинз, убедительно прошу вас сообщить об этом мне. Произошло уже два убийства. Возможно, вам, как Нелли Коллинз и леди Джоселин, грозит опасность.

Линдолл уронила руку на колени.

— За себя я не боюсь, — как ребенок, заверила она, — и если бы не Филип… Ему и без того нелегко… из-за Энн… и не только…

Мисс Силвер понимающе улыбнулась, зная, что эта улыбка ободряет собеседников, вселяет в них надежду и побуждает довериться ей.

— Дорогая, какой бы мучительной ни была истина, в ней спасение. Когда речь идет о преступлении, ложь с благими намерениями и скрытность сулят опасность. Всем нам приходится порой терпеть боль — боюсь, сэр Филип Джоселин уже немало выстрадал. Вы не поможете ему, утаивая то, что поможет восторжествовать правосудию.

Линдолл взглянула на нее в упор.

— Пелем говорит, что подозрение может пасть на Филипа. Его подозревают?

Мисс Силвер не ответила на вопрос, кашлянула и спросила:

— Пелем? Кто это?

— Партнер в фирме поверенного Филипа. Кроме него и мистера Кодрингтона, в фирме не осталось юристов. Он был в гостях у Лиллы, когда Филип пришел и объявил, что Энн умерла. Пелем говорит, что я ничего и ни с кем не должна обсуждать, потому что Филип под подозрением. Этот разговор состоялся после ухода Лиллы.

— А он полагал, что вам кое-что известно?

— Нет. Откуда он мог знать?

— Вы уверены? Кто-нибудь еще знал?

— Только Энн.

— Вы сами сказали ей?

— Да.

— Потому, что это касалось Нелли Коллинз?

— Да.

— И что же ответила Энн?

— Объяснила, что это может повредить Филипу… — ее голос задрожал. — И я поклялась молчать.

После краткой паузы мисс Силвер заметила:

— Думаю, вы не обязаны держать слово.

Линдолл согласно закивала.

— Да, я не могу молчать. Когда Пелем ушел, я долго думала, потом позвонила Дженис и расспросила ее о вас. Она заверила, что вы очень умны и добры, что вам можно доверять — вот я и хочу довериться вам. Был один случай… еще до того, как Филип и Энн переселились в город. Кажется, двенадцатого… да, в среду, двенадцатого числа. Кто-то сказал мне, что в одном магазине есть эмалированные кастрюли, и Лилла попросила меня сходить за ними, но кастрюль там не оказалось. На обратном пути я встретила Энн — по крайней мере, мне показалось, что я вижу Энн. Она стояла спиной ко мне и собиралась войти в парикмахерскую «Феликс».

— На Шарлотт-стрит? — уточнила мисс Силвер.

Кровь отхлынула от лица Линдолл.

— Как вы догадались?

Мисс Силвер кашлянула.

— Прошу вас, продолжайте, мисс Армитидж. Я внимательно слушаю вас.

«Она и вправду все знает», — мелькнуло в голове Лин.

Как ни странно, это ее не испугало — напротив, подбодрило. Если она сделала ошибку, мисс Силвер поможет исправить ее. Немного успокоившись, Лин продолжала:

— Я не знала точно, действительно ли вижу Энн, не знала, заметила ли она меня. Но мне не хотелось, чтобы она подумала… Словом, я вошла в салон следом за ней. Там ее не оказалось. Девушка за прилавком была занята и не обратила на меня внимания. Я заглянула в кабинки, уверенная, что Энн в одной из них, но нигде ее не нашла. В конце коридора я увидела зеркальную дверь, открыла ее и попала в тесное и темное помещение. Там была лестница, ведущая вверх, и дверь. Дверь оказалась прикрытой неплотно, в щель пробивался свет. Я услышала, как Энн сказала: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна». А мужчина… мужчина ответил….

— Продолжайте, дорогая.

Линдолл устремила на нее застывший, невидящий взгляд. Едва шевеля губами, она закончила:

— Он сказал: «Это не вам решать».

— И это все?

— Потом я убежала, — она глубоко вздохнула и словно очнулась. — Я перепугалась… еще никогда в жизни мне не было так страшно. Я сделала глупость…

Мисс Силвер кашлянула.

— Не думаю.

Последовало молчание. Линдолл откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она чувствовала себя так, словно только что взобралась по крутому склону на вершину холма и теперь задыхалась. А еще она боялась посмотреть вниз и узнать, что ждет ее впереди.

Голос мисс Силвер прервал череду ее мыслей.

— Вы сообщили леди Джоселин, что случайно подслушали ее разговор. Когда это случилось?

Лин открыла глаза.

— Когда я прочла о смерти мисс Коллинз в газетах.

— Можно узнать, как восприняла ваши слова леди Джоселин?

Линдолл подробно рассказала, умолкая только для того, чтобы перевести дыхание. Мысленно она видела Энн, разливающую чай, сидящую у камина, объясняющую, что она может навредить Филипу.

— Она сказала, что я допустила ошибку. Объяснила, что я могу навредить Филипу, и я дала обещание…

— Понимаю. Мисс Армитидж, вы были близко знакомы с леди Джоселин до того, как она уехала во Францию?

Этот внезапный поворот озадачил Лин. Она выпрямилась.

— Мы гостили в Джоселинс-Холте вскоре после того, как ее мать умерла. До этого я с ней не встречалась. Она была уже совсем взрослой — в отличие от меня, но относилась ко мне чудесно. Я полюбила ее всем сердцем. Когда они с Филипом объявили о помолвке, я была без ума от Радости. На свадьбе я была подружкой Энн.

— Если вы жили в одном доме, значит, вы бывали друг У Друга в комнатах, иногда раздевались и переодевались вместе. Не было ли у леди Джоселин какой-нибудь особой приметы, позволяющей опознать ее?

— Нет, ни единой. Об этом меня расспрашивали все родственники, когда она вернулась. Но мне было нечего ответить.

Мисс Силвер устремила на нее проницательный взгляд.

— Скажите, вы заметили бы темно-коричневую родинку размером с шестипенсовую монету выше левого колена?

— Разумеется. Но никакой родинки у нее не было.

— Вы уверены? Это очень важно.

— Да, я абсолютно уверена.

— И вы могли бы повторить это под присягой? Думаю, вам придется давать показания в суде.

Линдолл стиснула руки и ответила:

— Да, могла бы, — и с расстановкой добавила: — Но я ничего не понимаю. Объясните, что все это значит?

Мисс Силвер медленно произнесла:

— У женщины, убитой сегодня, была именно такая родинка. Видимо, мисс Коллинз знала про родинку Энни Джойс. Значит, леди Джоселин умерла три с половиной года назад.

Глава 34

— Полиция должна установить постоянное наблюдение за ней, — твердо заявила мисс Силвер.

Старший инспектор на другом конце провода извлек носовой платок и раздраженно высморкался.

— Послушайте, мисс Силвер…

Кашлянув, она продолжала:

— По-моему, это самое удачное решение. Я назову вам адрес той парикмахерской — она называется «Феликс» и находится на Шарлотт-стрит… что, простите? — на другом конце провода послышался удивленный возглас. — Вам знакомо это заведение?

— Нет, но сэр Филип утверждает, будто вчера днем его жена делала там прическу. Мы стали расспрашивать его о том, чем она занималась накануне убийства, и он упомянул, что слышал, как она договаривалась по телефону о визите к парикмахеру. В этот момент он вернулся с работы, услышал, как она говорит по телефону, и она объяснила, что собирается в парикмахерскую. Неплохое прикрытие.

— Тем не менее это настоящая парикмахерская, точнее — салон. Он расположен неподалеку от того перекрестка, где Эмма Медоуз потеряла из виду девушку, которая следила за леди Джоселин — точнее, за Энни Джойс.

Старший инспектор опять высморкался, на этот раз задумчиво.

— Мисс Армитидж будет лучше покамест побыть у вас. Я отправлю за ней Фрэнка Эбботта. Только не мешайте ему самому делать выводы, хорошо? Он слишком уж склонен принимать на веру каждое ваше слово… надеюсь, вы не обиделись?

Недовольство инспектора было настолько очевидно, что мисс Силвер сухо ответила:

— Я не подозревала, что сержант Эбботт настолько подвержен чужому влиянию — мне казалось, что в своих выводах он прежде всего опирается на факты, — слово «факты» было произнесено более чем укоризненным тоном.

Лэм попытался обратить все в шутку.

— Ладно, не будем ссориться. Если Фрэнк сочтет нужным, мы проверим всех, кто работает в салоне. Я сейчас же поручу помощнику собрать сведения.

Сразу после прибытия в Монтэгю-Меншинс сержант Эбботт был посвящен в подробности истории мисс Линдолл Армитидж.

— Где же она сама, мисс Силвер?

Мисс Силвер, уже заканчивающая вязать вторую пару чулок для Джонни, объяснила, что мисс Армитидж прилегла — «в моей спальне. Она слаба здоровьем, потрясение оказалось для нее слишком сильным».

Фрэнк ответил ей восхищенным взглядом.

— Должно быть, вы сами укрыли ее одеялом и положили к ногам горячую грелку. Вы не обидитесь, если я позволю себе процитировать Вордсворта вместо Теннисона? «Идеальная жена мудро создана Творцом, чтоб мужчину утешать и держать под каблуком…»

Мисс Силвер снисходительно улыбнулась. Даже если она Уловила легчайший оттенок иронии в голосе Фрэнка, то ничем не выдала недовольства, но поспешила напомнить ему:

— Не время обсуждать поэзию, дорогой мой Фрэнк. Я предложила мисс Армитидж остаться здесь потому, что не решилась отпустить ее домой одну. От нее я узнала, что ее кузина, миссис Перри Джоселин, возвращается домой ближе к одиннадцати, а приходящая служанка уходит в три. Учитывая обстоятельства, было бы слишком опасно отправлять мисс Армитидж домой одну, без сопровождающих.

— А почему вы решили, что ей грозит опасность?

— Дорогой мой Фрэнк! Позавчера за чаем она известила Энни Джойс о том, что подслушала ее разговор с каким-то мужчиной, от которого она получала приказы. Правда, она услышала всего пару фраз, но весьма компрометирующих: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна» и «Это не вам решать». Это прямое доказательство связи с мисс Коллинз, свидетельство тому, что Энни Джойс не позволили самой ответить на полученное письмо — значит, она действовала не самостоятельно, а выполняла приказы мужчины, с которым встречалась в парикмахерской. Энни Джойс не питала иллюзий насчет важности разговора, подслушанного мисс Армитидж, и потому сделала все, чтобы заставить ее замолчать. Она заверила мисс Армитидж, что та ошиблась, что имя Нелли Коллинз ей послышалось, напомнила о родственных чувствах, о том, как важно избежать огласки и уберечь от нее сэра Филипа, который и без того многое вынес.

— Это произошло позавчера?

— Да. А вчера днем она снова встретилась с человеком, от которого получала приказы. Возможно, Энни Джойс утаила от него разговор с мисс Армитидж, но я придерживаюсь иного мнения. Почему-то он насторожился — и настолько, что установил за Энни Джойс наблюдение. А если она призналась, что их разговор случайно подслушали, он мог решить, что такой агент, как Энни Джойс, исчерпал себя. Немецкие секретные службы часто жертвуют слишком ненадежными агентами. Если же Энни Джойс объяснила, что их подслушала мисс Армитидж, вы, думаю, согласитесь, что последней грозит серьезная опасность. Значит, она должна находиться под охраной — до тех пор, пока сообщника Энни Джойс не арестуют.

Фрэнк Эбботт пригладил волосы ладонью.

— Хорошо, мы возьмем ее под защиту. Но шеф считает, что вы идете по ложному следу. Он убежден, что Энни Джойс застрелил Джоселин. Об этом свидетельствуют даже не факты, а наличие мотива. Предположим, он был влюблен в мисс Армитидж. Я знаком с людьми, живущими по соседству с Джоселинс-Холтом. От них я узнал, что помолвки ждали со дня на день, когда вдруг явилась Энни Джойс, выдавая себя за леди Джоселин. Филип и не подумал признать ее, и по округе до сих пор ходят слухи, что он сопротивлялся, пока мог, твердя, что это не его жена. Но в конце концов его удалось переубедить, хотя отчуждение между супругами сохранилось. Потом что-то пробудило в нем подозрение, и в то же время разведка предположила, что Энни Джойс — вражеская шпионка. Досадный оборот, верно? А потом Филип узнал, что Энни Джойс рылась в его бумагах. По-моему, он вполне мог в приступе ярости застрелить ее. Людей убивают и за меньшие провинности. Так или иначе, шеф придерживается именно этой версии — он не подозревает о сплетнях, которыми я поделился с вами. Пусть они останутся между нами. К тому же его правоту подтверждают другие факты. Джоселин ушел на работу без двадцати девять, сразу после него в подъезд вошел и вскоре вышел посыльный из прачечной, почтальон и разносчик молока, а в девять появились рабочие.

Спицы мисс Силвер быстро пощелкивали, длинный серый чулок вращался.

— Вам удалось отыскать того посыльного из прачечной?

Фрэнк покачал головой.

— Две квартиры недавно покинули жильцы. Посыльный мог подняться наверх, постоять у двери и уйти ни с чем.

Мисс Силвер скептически кашлянула.

— Вряд ли. И потом, он мог бы просто оставить корзину у швейцара.

— Мог бы, но швейцар говорит, в последнее время новым жильцам никто не верит, а плату за услуги берут сразу после доставки, — он приподнял бровь. — Вижу, этот посыльный чем-то заинтересовал вас, — рослый и стройный, он поднялся. — Ну, мне пора отвести мисс Армитидж домой, а потом заняться парикмахером. Пожелайте мне удачи.

Глава 35

Домой Линдолл провожал рослый констебль с простым, Добрым лицом и манерой говорить обстоятельно и неторопливо. За двадцать минут, которые потребовались им, чтобы дойти до квартиры Лиллы Джоселин, констебль успел подробно рассказать спутнице о своей жене Дейзи, которая До замужества работала в мастерской обойщика, и о трех детишках — семилетнем вундеркинде Эрни, четырехлетней Элли и Стэнли, которому на следующей неделе исполнится шесть месяцев. В минуты волнения многое проходит незамеченным, но какие-то несущественные подробности врезаются в память. Линдолл навсегда запомнила, что Эрни научился читать в четыре года, а малышка Элли смертельно боится кошек — почему-то этим констебль особенно гордился, но не преминул добавить, что его жена решила бороться с этим страхом, заведя котенка.

Очутившись дома, Линдолл усадила констебля в кухне у камина и снабдила свежими газетами, а сама устроилась в гостиной, с тоской думая о том, что Лилла вернется еще не скоро.

Вскоре после этого Фрэнк Эбботт позвонил шефу.

— Сэр, я поговорил с мисс Армитидж. Она уверена в том, что не ослышалась. Странно, что в то время она вообще сомневалась, что видит леди Джоселин — потому, что та стояла к ней спиной. В сущности, мисс Армитидж видела только золотистые крашеные волосы, шубку и платье. Но в Лондоне немало женщин, которые носят норковые шубки, красят волосы и любят платья нежно-голубого цвета. Так леди Джоселин одета на портрете Эмори, это сочетание цветов легко запомнить. Но почему-то мисс Армитидж продолжала сомневаться, поэтому и последовала за ней — чтобы убедиться. Она не могла бы поручиться, но ей показалось, что из-за двери доносится голос леди Джоселин. Зато слова она запомнила точно. Женщина сказала: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна», а мужчина ответил: «Это не вам решать». Вот что услышала мисс Армитидж, вот о чем она рассказала Энни Джойс. Это наверняка насторожило Энни, и если она передала содержание разговора с мисс Армитидж своему сообщнику, значит, Моди права: мы должны взять мисс Армитидж под защиту.

Лэм хмыкнул.

— Ничего нового. Вы всегда соглашаетесь с ней.

— Нет, сэр, не всегда, а только когда наше мнение совпадает, — и, прежде чем Лэм успел возразить, Фрэнк продолжал: — Я звоню из парикмахерской, телефон находится в комнате напротив коридора, о котором упоминала мисс Армитидж. Кларк остался присматривать за служащими. Хозяйка заведения, плотная француженка по фамилии Дюпон, вне себя от ярости — она твердит, что еще никогда в жизни ей не наносили такого оскорбления. По ее словам, леди Джоселин часто бывала в салоне: ее волосы нуждались в тщательном уходе и лечении. Муж мадам, месье Феликс Дюпон, в честь которого назван салон, иногда принимал особых клиентов в своем кабинете. Вероятно, там он встречался и с леди Джоселин — она считалась привилегированной клиенткой. Но ни вчера, ни в другой день на этой неделе она не могла видеться с ним — он не вставал с постели, его мучали боли: во время прошлой войны он несколько раз был ранен. Насколько я понял, месье Феликс — инвалид, он лишь изредка появлялся в салоне, давая ценные указания мастерам. Все остальное время работой руководила его жена, которой вдобавок приходилось ухаживать за мужем, — все это она рассказала по-французски и очень быстро. Вы помните, что Моди говорила о девушке, которая следила за Энни Джойс — девушке в буром поношенном пальто и коричнево-лиловом шарфе на голове? Так вот, одна из девушек, работающих в салоне, носит бурое пальто и коричнево-лиловый шарф, и полностью соответствует описанию Моди. Как вам известно, Эмма потеряла эту девушку из виду неподалеку от салона.

Лэм хмыкнул.

— Придется выяснить, кто она такая.

— Это уже ни к чему, сэр. Я побеседовал с ней наедине, она во всем созналась. Ей всего шестнадцать, она простодушна. Она уверяла, что не сделала ничего дурного. Мистер Феликс велел ей одеться и пойти следом за леди Джоселин, а когда она вернулась, дал ей полкроны. А когда я спросил: «Вы имеете в виду месье Феликса Дюпона, мужа мадам?», она воскликнула: «Нет, это был не он, а другой джентльмен».

— Что?! — от громового возгласа старшего инспектора задрожал телефон.

— Именно так, сэр. Продолжая этот любопытный разговор, я выяснил следующее: месье Феликс действительно появлялся в салоне нечасто. Он искусный парикмахер, он обслуживал только избранных клиентов, но из-за болезни не мог работать подолгу. Мистер Феликс также встречался с особыми клиентами. Он приходил в салон через черный ход, а не через магазин. Ему часто оставляли сообщения и назначали встречи. Чаще всего мадам подходила к телефону сама, а когда она отлучалась, девушки записывали сообщения и передавали ей позднее. А теперь — piece de resistance [5]…

Старший инспектор с размаху ударил кулаком по столу.

— Если вы не знаете свой родной язык, отправляйтесь обратно в школу!

— Простите, шеф, мне следовало сказать «самое интересное». Вот оно: никто из девушек в салоне никогда не видел мистера Феликса. Он приходил и уходил через черный ход и в салоне никогда не появлялся. Месье Феликс Дюпон обычно заходил в магазин при салоне — его видели все. Но мистера Феликса не видел никто, кроме мадам и женщин, которым он назначал встречи.

— Значит, это он послал девушку за леди Джоселин?

— Я тоже задал ей этот вопрос, и она ответила, что мадам передала ей просьбу мистера Феликса пойти следом за леди Джоселин, мадам дала ей полкроны и велела не болтать, объяснив, что это выглядит странно, но мистер оказал клиентке особую услугу и хотел только выяснить, последовала ли она его совету и направилась ли сразу домой. Он якобы утверждал, что, если леди Джоселин ослушалась его, ей это повредит.

— И девушка проглотила эту чушь?

— Проглотила не поморщившись. Она намаялась за день. Вы же знаете, для девушек клиенты — просто работа. Главное в жизни — сходить в кино и решить, сколько купонов отложить на вожделенные шелковые чулки.

Старший инспектор Лэм негромко поблагодарил Бога за то, что его дочери воспитаны иначе.

— Да, сэр. По-моему, этот ребенок ни о чем не подозревает. Она слишком пуглива и доверчива для подобных игр. А вот мадам следовало бы допросить. И заодно проведать ее подопечного, инвалида…

Глава 36

Время тянулось медленно. Подобно множеству женщин, очутившихся в таком же положении, Линдолл обнаружила, что ей нечем себя занять. Она не могла ни читать, ни шить, ни слушать радио, поскольку для этих, занятий требовалось управлять своими мыслями, а мысли перестали подчиняться ей. Пока Лин разговаривала с мисс Силвер и сержантом Эбботтом, пока констебль развлекал ее рассказами о семье, ей приходилось как-то держать себя в руках, и в той или иной степени ей это удавалось. Но едва она осталась одна, тревога усилилась. Некоторые события вызывают настолько сильное потрясение, что в них веришь сразу, шок сметает все препятствия на пути к осознанию. А есть события, в которые вообще невозможно поверить. Но их нельзя и забыть, вытеснить из памяти. Линдолл не знала, в каком состоянии она сейчас находится. Поначалу шок был так велик, что она ничему не верила, но теперь до нее начал доходить весь смысл случившегося, леденя тело и мысли.

Посидев, она вскочила и подошла к телефону, но простояв перед ним целую минуту, вернулась к креслу, с которого только что поднялась. Она была не в состоянии даже набрать номер. Возможно, завтра ей станет легче, к ней вернется способность мыслить. Но не сейчас, не сегодня. К тому же сказанного не воротишь.

Через пять минут, когда телефон зазвонил, она не сразу заставила себя подойти. В трубке раздался голос Филипа.

— Лин, это ты?

— Да, — ответить ей удалось только со второй попытки.

— Ты одна? Мне необходимо увидеть тебя. Я сейчас приду.

Он повесил трубку, а Лин стояла на месте, пока до нее не дошло, что скоро придет Филип — значит, надо приготовиться к его приходу. Проходя по холлу, она заглянула в приоткрытую дверь кухни и сообщила:

— Сейчас зайдет мой кузен, сэр Филип Джоселин.

В ту же минуту в дверь позвонили. Лин открыла ее, приложив палец к губам и указывая на дверь кухни.

Филип удивленно поднял брови, снял пальто и сам повесил его. В гостиной он спросил:

— Что все это значит? Кто здесь?

— Полицейский.

— С какой стати?

— Потому, что я подслушала один разговор, и они не знают, рассказала ли она… Энн… Он перебил:

— Теперь уже ясно, что это была Энни Джойс, — выдержав паузу, он торжествующе добавил: — Я нашел дневник Энн.

— Ее дневник?

— Да. Конечно, я знал о нем — как и ты. Но только два дня назад я выяснил, что она записывала все… — он осекся. — Лин, это немыслимо! Я не хотел, не собирался читать его. Я только надеялся найти в нем упоминания о том, что она рассказывала мне, после чего я перестал верить своему чутью. И я нашел эти отрывки! Она описала, как я сделал ей предложение, наш медовый месяц, перечислила все, чего не следовало знать никому, кроме нас, — вплоть до мелочей. И Энни Джойс вызубрила их наизусть.

Линдолл ошеломленно уставилась на него. Незнакомка, разлучившая их, исчезла, она никогда не была и не могла быть Энн. Только теперь Лин смогла вспомнить, что когда-то любила Энн. Но дар речи к ней еще не вернулся.

Филип рассказал, как нашел дневник.

— Я был уверен, что она держит его под рукой — на всякий случай, несмотря на прекрасную память. И я нашел его: две тетради, зашитых в матрас. Длинные стежки можно было бы распороть за считанные секунды. Они и привлекли мое внимание, когда я осматривал комнату. Наконец-то все объяснилось. Я поверил ей только потому, что привык руководствоваться логикой, а дневник стал ее союзником. Энн умерла три с половиной года назад. Тебе придется поверить в это, Лин.

Ей отчаянно хотелось поверить, но выразить свое желание она не могла. Она не знала даже, сумеет ли вообще ответить Филипу. Ее мысли вертелись на одном месте. Филип продолжал:

— Лин, именно об этом я хотел сказать, когда явился сюда сегодня утром. Энни Джойс была шпионкой, ее подослали ко мне. Она выдавала себя за Энн, следуя тщательно продуманному плану. Перед ней стояли определенные задачи. Вчера вечером она подсыпала мне в кофе снотворное и перерыла мои бумаги.

— Филип!

— Они были поддельными, а ключ к шифру — старым. Мы тоже кое-что предусмотрели. Я предположил, что она выполняет чьи-то приказы. Этого было достаточно, чтобы во многом разобраться. От своего сообщника она зависела в большей степени, чем от нас. Мы поняли, что в лучшем случае ее оставят в покое, и мы сумеем от нее что-нибудь разузнать. Но ее сообщник оказался безжалостным и просто избавился от нее, застрелив из моего револьвера или из другого оружия. А потом он решил унести мой револьвер и подвести под подозрение меня. Так и получилось.

Лин ахнула.

— Филип! Не может быть! Они не посмеют!

Он обнял ее.

— Лин, очнись! Еще как посмеют! Очнись и посмотри правде в глаза. Я пропал. Кодрингтон считает, что нам с тобой не следует видеться, и я готов признать его правоту. Но прежде я должен был встретиться с тобой: я не хотел, чтобы ты сочла меня преступником. По мнению полицейских, я осложнил положение, явившись сюда прямо из министерства и сообщив, что Энн умерла — я мог знать об убийстве только в том случае, если сам совершил его. Но я имел в виду мою жену, Энн Джоселин, а не Энни Джойс. Я подразумевал, что теперь убежден в смерти Энн, и еще не знал о смерти Энни Джойс. Лин, поверь мне!

— Конечно, я тебе верю.

Она рассказала о том, как увидела Энн — нет, Энни — входящей в парикмахерскую, как прошла по коридору, попала на площадку возле лестницы и увидела свет под незапертой дверью.

Он встрепенулся.

— Ты точно слышала это? Ты уверена?

— Да… и обо всем рассказала мисс Силвер.

— Кто она такая?

Лин объяснила.

— Потом пришел сержант Эбботт, я снова повторила свой рассказ, и, кажется, он отправился в тот салон.

— Это уже кое-что, — заметил Филип. — Ты понимаешь, насколько важны твои слова?

— Да. Филип, я рассказала обо всем Энн… то есть Энни.

Он замер.

— Не может быть!

— Это правда. Мне казалось, я должна сказать ей правду. Позавчера она обо всем узнала.

— Лин, глупая! Ведь она могла обо всем сообщить тому человеку!

Линдолл кивнула.

— Так сказала и мисс Силвер. Поэтому домой меня провожал полицейский. Сейчас он сидит в кухне и разгадывает кроссворд.

Он с облегчением начал: «Хоть у кого-то хватило ума…» когда в дверь позвонили. От этого звука Линдолл вздрогнула. Этого звонка она ждала весь вечер.

Филип обнял ее за плечи и вгляделся в бледное лицо.

— Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел меня здесь. Кто бы это мог быть? Постарайся спровадить его поскорее!

Лин молча кивнула. Звонок повторился, и она направилась к двери, но по пути успела сунуть пальто Филипа в сундук Лиллы, где хранились одеяла, и плотнее прикрыть дверь кухни.

На пороге стоял Пелем Трент. Он вошел сразу же, непринужденный и дружелюбный, как всегда.

— Вы одни дома, Лин? А мне захотелось повидать вас. Лилла еще не вернулась?

— Нет, сегодня она работает допоздна.

Они стояли у двери. Пелем повернулся, закрыл дверь, и тут Лин выпалила:

— Я тоже хотела видеть вас. И задать один вопрос.

Он удивленно приподнял брови.

— Тогда давайте пройдем в гостиную. Я ненадолго, поэтому снимать пальто не буду.

Лин преградила ему путь к комнате, где остался Филип.

— Вы знаете салон «Феликс»?

Удивление переросло в изумление.

— Дорогая моя Лин, зачем вы затеяли эту игру в загадки? Мне действительно надо поговорить с вами…

Она решительно перебила:

— А по-моему, знаете.

— Что вы имеете в виду?

Она продолжала ровным тоном:

— Видите ли, я следила за ней. Но не потому, что заподозрила. Просто мне не хотелось, чтобы она подумала… впрочем, неважно. Я услышала, как она произнесла: «Я могла бы написать Нелли Коллинз сама. Она безобидна». А вы ответили: «Это не вам решать».

Он застыл на месте, потрясение глядя на нее.

— Лин, вы спятили?

Она покачала головой.

— В то время я еще не знала, что это вы… не знала вплоть до сегодняшнего дня, пока вы не повторили те же слова. Тем же шепотом вы произнесли: «Это не вам решать». И тогда я все поняла, а вскоре убедилась, что не ошиблась. Я рассказала мисс Силвер и полицейским обо всем, что услышала, но не упомянула про вас. Мне следовало сказать все, но я решила сначала встретиться с вами — ведь мы были друзьями.

Едва выговорив эти слова, она поняла, что опять ошиблась. Этот человек никогда не был ее другом. Рядом с ним она оказалась в опасности. Эта мысль не покидала ее весь лень, но законченную форму приобрела только сейчас. Лин вскрикнула, и Филип Джоселин бросился к двери гостиной, а констебль отвлекся от размышлений о том, что такое «освещение» из четырех букв. Он вскочил, распахнул дверь и увидел незнакомого мужчину в пальто, схватившего мисс Армитидж за плечо и приставившего револьвер к ее виску.

Это же зрелище заставило замереть Филипа Джоселина. Пелем Трент видел его, но не констебля, и мгновенно нашел выход. Хриплым голосом он бросил Филипу:

— Джоселин, если сдвинешься с места — я прикончу ее из твоего револьвера. Ты болван, если надеялся заманить меня в эту ловушку. Ты опять сыграл мне на руку, а девчонка тебе помогла. Я давно хотел сказать тебе об этом. Не слишком ли много ты мнишь о себе? Напрасно ты гордишься своим именем и семьей. Теперь в каждой паршивой газетенке этой страны появятся заголовки: «Сэр Филип Джоселин и его подруга покончили жизнь самоубийством». Остальное можешь себе представить сам. А я, чтобы все выглядело убедительно, подойду поближе. Иди вперед, Лин!

Он зашагал по холлу, подталкивая Лин перед собой. Холодное дуло револьвера упиралось ей в висок.

Поначалу Лин ничего не понимала. Все произошло слишком быстро. И вдруг, словно благодаря вспышке молнии, она увидела, что они с Филипом стоят на краю бездны, и если она попытается вырваться, то умрет первой. А потом убийца застрелит и Филипа. Но стоит Пелему выстрелить, Филип бросится на него. Лин не знала, где констебль, дверь кухни осталась у нее за спиной. Даже если констебль услышит ее крик, подоспеть вовремя он не сумеет.

Все это она поняла мгновенно и не испугалась — потому, что считала себя уже мертвой. Словно со стороны, она Увидела, как убийца направил револьвер на Филипа. Оказалось, что этого момента она и ждала, напряженная, как туго скрученная пружина.

А когда момент наступил, она вцепилась обеими руками в правую руку Пелема Трента, рванула ее вниз, и Филип тут же сорвался с места. Гулкий звук выстрела раскатился по маленькому холлу. Со звоном лопнуло стекло, ветхий коврик заскользил под ногами Пелема, и все повалились на пол. Линдолл выбралась из-под мечущихся рук и ног, ( трудом поднялась и увидела, что констебль сидит на груди Пелема, а Филип держит его за ноги. Револьвер валялся в стороне. Линдолл подошла и подняла его. Ее колени дрожали, мысли путались. Зеркало над сундуком разбилось повсюду разлетелись блестящие осколки.

В гостиной она засунула револьвер между диванными подушками. Когда она вернулась, Филип сказал:

— Надо чем-нибудь связать его. Шнуры от штор подойдут. Неси их скорее!

Глава 37

Старший инспектор смотрел на мисс Силвер поверх своего стола. Его лицо выражало скромную радость с примесью гордости и чувства собственного достоинства. На щеках играл румянец. Сочным голосом он произнес:

— Итак, мисс Силвер, я решил, что вам будет небезынтересно узнать, что дело раскрыто.

Мисс Силвер, которая чопорно сидела напротив, сложив ладони на круглей муфточке, ровеснице ее воротничка, негромко кашлянула и заметила:

— Должно быть, вы довольны своей работой.

— Да, заканчивать работу всегда приятно. Признаться, вы нам очень помогли. Было бы жаль, если бы эта девушка погибла. Откровенно говоря, мне и в голову не пришло бы приставить к ней охрану, если бы вы не настояли. Как видите, вы преподали урок нам, туповатым полицейским. С другой стороны, юные леди не приходят к нам, чтобы поплакаться, и не выдают свои тайны, как вам.

Сержант Эбботт, который стоял у камина, почти загораживая его, понял намек и объяснил вслух: мисс Силвер предлагали поделиться рецептом. В ответ старший инспектор посоветовал помощнику пользоваться старым добрым английским словом «секрет», если речь именно о нем.

— Так говорила моя мать, а что хорошо для меня, то хорошо и для вас, мой мальчик, не забывайте! Французскому языку место во Франции, но не здесь, у меня в кабинете! Знаете, что я заметил? Стоит вам загордиться собой, и вы начинаете сыпать непонятными словами. Не могу сказать, что вам нечем гордиться, вы прекрасно поработали над этим делом, но это еще не повод заноситься и строить из себя иностранца. А теперь расскажем мисс Силвер, что мы выяснили.

Мисс Силвер кивнула.

— Буду весьма признательна вам, старший инспектор.

Втиснувшись в кресло и положив руки на колени, Лэм начал:

— Как и следовало ожидать, он умело заметал следы. Должно быть, многие люди, работавшие на него, понятия не имели, кто он такой. В сущности, мы не поймали бы его, если бы мисс Линдолл Армитидж не узнала его по голосу, когда он повторил ей те же слова, что и Энни Джойс. Наверное, об этом она вам уже говорила?

Мисс Силвер кашлянула.

— Говорила, но когда преступник был уже схвачен. Она поступила неразумно и чуть не поплатилась своей жизнью и жизнью сэра Филипа. Но во время нашего разговора она, похоже, все еще сомневалась. Видите ли, он был ее другом, преданным другом. Возможно, она надеялась, что он сумеет опровергнуть ее слова, найти оправдание. Девушке нелегко терять друзей, даже если ей грозит опасность. Хорошо, что констебль подоспел вовремя и оказался таким проворным — хотя, насколько мне известно, их всех спасла отвага мисс Армитидж… Но прошу вас, продолжайте!

— Мы выведали его подноготную. Его дядя был партнером мистера Кодрингтона — вот почему мистер Кодрингтон предложил ему работу. К тому же наш преступник был опытным поверенным. Когда-то он заразился идеями фашистов, но, как он сам уверял, отказался от них, когда Гитлер пришел к власти. В Германии он увлекался пешим туризмом. Многие любят путешествовать, в этом нет ничего плохого, однако это отличное прикрытие для сомнительных дел. Мы не знаем и вряд ли узнаем, когда он начал работать на нацистов, но двойную игру он вел много лет. Нам удалось выяснить, кто такая на самом деле мадам Дюпон Ее настоящее имя — Мари Розен, она выполняла мелкие поручения Трента. Думаю, ее муж на самом деле опытный парикмахер, слабый здоровьем и никак не связанный с нацистами. Они поженились незадолго до войны, в Англию она приехала под фамилией его первой жены. Но вернемся к Тренту. Помимо приличной квартиры, где он жил он снимал комнату над гаражом на одной из улиц близ Воксхолл-Бридж-роуд. Там его знали под фамилией Томсон. В этой комнате он переодевался, когда хотел стать мистером Феликсом или кем-нибудь еще. Мы нашли у него пару париков, рыжий и седой, и всевозможную одежду, в том числе сильно поношенную, а также мешковатое пальто. В рыжем парике и этом пальто его не узнал бы даже лучший друг. В гараже он держал старое такси и выдавал себя за водителя, призванного в пожарную службу. Думаю, всем уже ясно, что именно он встретил мисс Нелли Коллинз на вокзале Ватерлоо и пообещал отвезти ее к леди Джоселин. Возможно, она подумала, что ее везут в Джоселинс-Холт. Он выбрал путь в объезд, чтобы она не узнала улицу, где бывала довольно часто. Но она, бедняжка, ничего не заподозрила. А когда Трент привез ее в Руислип, он под каким-то предлогом попросил ее выйти из машины и сбил. Все очень просто.

— Боже мой! Какой ужас! — воскликнула мисс Силвер.

Фрэнк Эбботт на мгновение прикрыл рот ладонью. Если бы кто-нибудь из его собеседников посмотрел в его сторону, то заметил бы циничную насмешку в глазах. Фрэнк поймал себя на совершенно непочтительных мыслях: «Старый лис! Всю работу за него сделала Моди, а теперь она, как обычно, делает вид, будто тут и ни при чем. Интересно, как далеко он зайдет, обманывая себя, Моди и меня?» Размышлять об этом было приятно, но Фрэнк одернул себя и принял ленивую позу слушателя. Мисс Силвер только что одарила инспектора целым букетом комплиментов. Лэм охотно принял их, почти не смущаясь. В комнате царила атмосфера подлинного оживления. Сияя от гордости, Лэм продолжал: — Как видите, полицейские не зря получают жалованье! Кстати, мы нашли ту самую корзину из прачечной — в углу его гаража. Внутри не оказалось ничего, кроме скомканной бумаги. Несомненно, он приехал на такси и дождался, когда сэр Филип уйдет. Потом он вышел из машины, поставил корзину на голову и поднялся по лестнице. Рискованный поступок, но он придерживал корзину обеими руками и незаметно наклонял ее, пряча лицо. — Как вы догадались? — восхищенно осведомилась мисс Силвер. Старший инспектор расплылся в улыбке.

— Подсказала логика. Но и ваши догадки оказались верными. Энни Джойс действительно выполняла его приказы Ей было велено усыпить сэра Филипа и ознакомиться с его бумагами, но накануне она какими-то словами вызвала у Трента подозрение. Он установил за ней слежку. Он понял, что у нее возникнет желание увидеться с вами. Вполне вероятно, что она рассказала ему и про мисс Армитидж и подслушанный разговор. Похоже, ей просто стало страшно. А вы как считаете?

Мисс Силвер отозвалась:

— По-моему, она рассказала Тренту решительно все. Из рассказов мисс Армитидж мне удалось сделать вывод, что Энни Джойс недолюбливала ее. Мисс Армитидж была беззаветно предана настоящей леди Джоселин. Очутившись в трудном положении, она всеми силами пыталась поддерживать прежнюю дружбу, но безуспешно. Я повторю вам ее слова, произнесенные в приливе искренности: «Я любила ее всем сердцем, но после возвращения она стала чужой. Мне казалось, что она испытывает ко мне неприязнь».

Лэм кивнул.

— Да, она права. Итак, допустим, Трент знал о подслушанном разговоре. У него появился серьезный мотив избавиться от Энни Джойс. Возможно, она даже не догадывалась, кто он такой.

Мисс Силвер кашлянула.

— После его ареста путем расспросов я выяснила, что он ни разу не встречался с мнимой леди Джоселин. Думаю, он умышленно избегал ее и, несомненно, менял внешность перед встречами в парикмахерской. Судя по тому, что сержант Эбботт рассказал мне о кабинете возле лестнице, лампа с большим абажуром была предназначена для того, чтобы он мог оставаться в тени и направлять весь свет на гостью. — Да, так и было — а голос он приглушал до шепота, как в разговоре с мисс Армитидж. Забавно: его выдала та самая уловка, на которую он рассчитывал. Если бы он не сказал мисс Армитидж тем же голосом те же слова, которые она слышала под дверью, он сумел бы спастись. Мадам Дюпон знала его только как мистера Феликса. После смерти Энни Джойс следы мистера Пелема Трента могли окончательно затеряться. Из этого можно извлечь важный Урок, не так ли? Мисс Силвер согласно кивнула.

Старший инспектор продолжал:

— Итак, он появился на пороге квартиры с корзиной на голове, Энни Джойс впустила его. Возможно, она его ждала — этого нам уже не узнать, — но была недовольна: ей казалось, что она выполнила приказ. Судя по отпечаткам пальцев на ключе к шифру, она старательно скопировала его. Это догадка, но она близка к истине. Как вам известно, ключ давно устарел — Энни Джойс приготовили ловушку. Трент наверняка понял это. Скорее всего, он так или иначе собирался убить ее, но когда понял, что она в западне, не решился оставить ее в живых ни на день, боясь разоблачения. Испугавшись, она бросилась к телефону, и он прикончил ее. Затем он нашел револьвер сэра Филипа и унес его. Неизвестно, откуда он знал про револьвер — очень может быть, что Энни сама попыталась схватить его. Он не оставил отпечатков, значит, предусмотрительно надел перчатки и снова снял их, покидая квартиру. Револьвер был при нем, когда его арестовали. Таким образом, нам удалось разоблачить трех опасных преступников, а может, и больше, если мадам Дюпон разговорится. Вот, собственно, и все. А теперь прошу меня простить: у меня встреча с помощником комиссара.

После обмена сердечными рукопожатиями он удалился, а сержант Эбботт прислонился к столу и посмотрел сверху вниз на свою «уважаемую наставницу».

— Что вы об этом думаете? — наконец не выдержал он.

Мисс Силвер негромко кашлянула.

— Я думаю о том, что узнала от старшего инспектора.

Фрэнк рассмеялся.

— А он был словоохотлив, верно?

— Жаль только, что он поспешил заявить «вот, собственно, и все». Дело в том, что он ошибся.

— То есть?

Мисс Силвер ответила ему открытым взглядом.

— Эта история началась давным-давно. Я беседовала с Джоселинами и многое узнала от них. Все началось с сэра Эмброуза Джоселина, который не позаботился о женщине, с которой жил, и о своем сыне. Отец сэра Филипа назначил ей небольшое содержание. Но хлеб милосердия горек для того, кто не в силах заплатить за него сам. Роджер Джойс был слабовольным неудачником. Если верить мисс Коллинз, его дочь выросла, считая себя обделенной и обобранной. Джойс умер, когда ей было пятнадцать лет. Мисс Тереза Джоселин взяла ее к себе и после неразумной попытки навязать девочку остальным родственникам увезла за границу. Девочки в таком возрасте особенно остро чувствуют пренебрежение окружающих. Целую неделю она прожила в Джоселинс-Холте и видела все, что досталось бы ей будь ее отец законнорожденным. Должно быть, Энни уезжала оттуда в самых расстроенных и горьких чувствах. Десять лет спустя мисс Джоселин, прежде составившая завещание в ее пользу, вдруг передумала. Она была взбалмошной особой, и через десять лет после того, как взяла к себе Энни Джойс, вдруг воспылала любовью к Энн Джоселин — и завещала ей все свое состояние, — мисс Силвер перевела дыхание и откашлялась. — Этот поступок чрезвычайно трудно объяснить. Он сразу породил неприятности, чего и следовало ожидать. Сэр Филип поссорился с женой. Он запретил ей брать себе деньги, выразившись достаточно резко, а она, в свою очередь, настаивала на своем праве присвоить их. Как известно, она и без того считалась богатой наследницей. Пренебрегая мнением мужа, она уехала к мисс Джоселин во Францию. Можно представить себе, что чувствовала Энни Джойс. Ее отец и мать леди Джоселин были сводными братом и сестрой, но первый жил в нищете, а вторая располагала огромным состоянием. Леди Джоселин имела все, чего не было у Энни Джойс — положение, титул, деньги, поместье, фамилию. Три месяца они прожили под одной крышей. Любой поймет, что за эти три месяца досада и раздражение, которые мучали Энни Джойс, только усилились. То, что произошло на берегу, нам известно лишь со слов сэра Филипа, который пытался увезти обеих женщин в Англию. Возможно, Энни сразу поняла, что Энн смертельно ранена, а может, еще долго ни о чем не подозревала. Но пока она жила в шато, она постепенно оказывалась под влиянием немцев, и наконец ею решили воспользоваться. Должно быть, она сама обмолвилась о своем сходстве с леди Джоселин. Сэр Филип говорил мне, что у его кузины, мисс Терезы Джоселин, была огромная коллекция семейных фотографий. Немцы сами могли судить о поразительном сходстве Энни и Энн. Источником последних сведений о семействе Джоселин стал, Несомненно, мистер Трент. Признаться, мне с самого начала казалось, что сообщник леди Джоселин — человек, близко связанный с этой семьей. Самозванцам особенно важно знать подробности, о которых не подозревают посторонние. Дневник оказал Энни неоценимую помощь, но ничего не сообщал о переменах в жизни сэра Филипа и не мог подсказать, в какое время возвращение его «жены» станет наиболее впечатляющим.

Фрэнк Эбботт слушал ее с почтительным вниманием. Если иной раз в голове у него и мелькала непочтительная мысль — что-нибудь вроде «очередные наставления Моди», если в глазах порой и загорались иронические искры, то это не мешало ему испытывать привязанность и уважение к мисс Силвер, которым он уже перестал удивляться. Наконец она поднялась, он выпрямился.

— Кстати, Джоселин дал объявление о смерти жены во всех газетах и указал дату, — он взял со стола «Тайме» и пробежался взглядом по узкой колонке. — Вот оно: «26 июня 1940 года в ходе военных действий Энн, жена сэра Филипа Джоселина…» Полагаю, в следующий раз мы увидим его имя в рубрике свадебных объявлений.

Мисс Силвер укоризненно кашлянула и отозвалась:

— Будем надеяться.

Примечания

1

Поживем — увидим (фр.)

2

Старая любовь не ржавеет (фр.)

3

Истинное искусство состоит в том, чтобы быть незаметным (лат.)

4

Пипс, Сэмюэл (1633-1703) — английский чиновник адмиралтейства. В 1660-1669 годах вел дневник — важный источник сведений о жизни и быте того времени.

5

«Главное блюдо», в переносном смысле — нечто самое существенное или основное (фр.)

Content

Патриция Вентворт
Возвращение странницы

Анонс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания