Лев Вершинин

Доспехи бога

ВЕДЬМИНА НОЧЬ

(ПРОЛОГ)

Дома, на юге Камари, Ноаха дразнили Верзилой, а Везунком прозвали уже тут, за редкостную удачливость. Не то чтобы кости всегда падали дюжиной вверх, но уж если игра шла по-крупному, тогда кривая не подводила, вывозила, хотя бы и за шкирку.

Как, скажем, сейчас…

Выбравшись из воды, он долго и медленно приходил в себя, вжавшись во влажные заросли камыша. Комар, мерзко звеня, присел на лоб. Ноах убил его резким хлопком и тотчас припал к земле, обмерев.

А потом хмыкнул и без особой осторожности поднялся во весь рост.

Уже, пожалуй, можно. Даже и без «пожалуй»; точно — можно. Опаску, конечно, забывать не след, это понятно; псы не люди, чуют издалека и мзды не берут.

Но ежели на цыпочках, без шума, без песен — тогда жить можно.

Четвероногие псы потянули псов двуногих на запад, по следу бедолаги Красавчика, а без лохматых тварей никому не под силу выследить в чаще бывалого лесовика…

Удивительный был вокруг покой. Не тишина, нет — не бывает в предрассветном лесу тишины, а именно — покой, и даже легкий ветерок нисколько не тревожил, хотя нет-нет да и бросал в лицо далекие, глухие обрывки песьего лая, рваные крики кольчужников и горьковатый запашок дыма.

Это уже не факельный чад.

Это мельница Уммы Дружища.

Небось догорает уже, родимая. Что ж, Дружищу повезло: он так дорожил своей «старушкой», что лучше уж так, между жерновами, чем жить на каторге и знать, что кто-то другой мельничает в родных местах.

Зудели, ныли ладони.

Ноах пошевелил обожженными пальцами.

Скривился. Ухмыльнулся.

Что ни говори, ведь как чувствовал: не остался пить с парнями, не завалился в сараюшке — ушел на сеновал, да еще и зарылся в сено почти под крышей. А вот Хромой прокололся. Непростительно. Нет права у вожака на такую ошибку; за меньшие делают правеж и без разговора на нож ставят.

Ведь было же говорено дураку: нельзя задерживаться у Дружища. Ну ночь скоротать, ну вторую пересидеть — это еще куда ни шло, а вот заживаться при «старушке» никак нельзя было, и плевать нам, что по нраву тебе мельниково пойло. Ясное дело, удобно, сытно, не то что в пещере. Все так. А зато и Баэль, почитай, под боком; ежели верхом, так и за полдня обернуться не труд. Опять же, как ни крути, мельница. Деревенские постоянно крутятся. Они, конечно, прикормленные и припугнутые, а все равно, раньше ли, позже кто-то сболтнет — не по злобе, так сдуру.

Да и то сказать, страх страхом, а ведь каждому известно: сдашь лесовика — на два лета избавишься от извозной подати, безо всякого обмана. Проверено не раз: этот обычай господа блюдут свято. А ежели целую ватагу подставить, а? Не сразу и придумаешь, какую награду за этакую услугу отвалят.

Кто ж не соблазнится?

Вот и соблазнился кто-то. Странно еще, что почти два месяца медлил с доносом; надо думать, с духом собирался…

Эх, Хромой, Хромой!

Всем был ты хорош, вожачина; умелый, матерый — а ватагу все же подставил по-глупому, да и сам помер плохой смертью. Хотя — достойно, тут не оспорить.

Ноах успел увидеть это своими глазами.

Хромой не стал бежать Он подхватил лук и, выпуская стрелы неправдоподобно быстро, как умел только он, успел подбить переднего людодава и еще двух, мчащихся следом; загудела тетива, стрелы рванулись россыпью, тонкие жальца прошли сквозь шерсть и мясо едва ли не насквозь, и псы, визжа, забились на траве, но уже налетали, напрыгивали четвертый, и пятый, и дюжинный сгустки, сгустки рычания и меха, а на новые выстрелы не хватало времени.

Но непристойно ватажному вожаку бегать, как та борзая. Да и не уйти увечному от собак. Вот и не побежал Хромой. Не стал позориться напоследок, выгадывая лишние мгновения. Он выдернул меч, обкрутил вокруг левой руки толстое сукно плаща — и умер смертью хоть страшной, зато достойной. О таком песни слагают. И о Хромом, надо думать, споют. Если, конечно, узнают…

Зато побежали остальные. Кто куда. Бросив оружие и даже не думая о драке… но какая уж там драка, если всего-то ватажников три десятка без одного, а окольчуженных из замка нагрянула полная дюжина, и это еще не считая собаководов!

А раньше всех побежал Ноах.

Ноги сообразили раньше головы. Они скинули еще не очень проснувшегося хозяина из уже занявшегося огнем сеновала, бросили на землю, вынесли через рощу к ручью, ни разу не поскользнувшись, промчались по скользкой траве и не залутались в осоке.

Справа и слева слышались крики и — изредка — негромкий хруст: это кольчужники, настигнув беглецов, рубили их прямыми клинками. Замковые люди смачно крякали, нанося удары, и весело перекликались, прикидывая, какими будут наградные, и псы-людодавы урчали, терзая вопящее и бессмысленно мечущееся вдоль ручейного бережка сладкое мясо. Они пировали, и собаководы не мешали им пировать…

У людей из замка было время подготовить налет. Все было учтено ими, и никто не должен был уйти. Но Ноаха не зря прозвали Везунком…

Сейчас, в безопасности, мышцы, сведенные судорогами ужаса, понемногу отмякали. Захотелось есть. И все яснее становилось: задерживаться нельзя. Не до отдыха теперь. Он еще жив, это да. Но кольчужники не дураки. Они пересчитают трупы, они заглянут трупам в лицо псы приучены не обгладывать то, что нужно для опознания, — и что тогда? Тогда эти железные козлы дождутся рассвета (а его, кстати, долго и дожидаться не надо — вот он, рассвет), перейдут ручей и пустят собак веером, чтобы красиво закончить охоту.

Ноах безрадостно похмыкал.

Хорошо еще, что Вечный, хвала ему и Четырем Светлым, прибрал в начале осени старого графа. Плешивый вражина был большим затейником, гораздым на всякие пакости; «Экку о последнем вздохе Кулаха Проныры» ни один из ватажников не мог слушать без горьких слез. А юный сеньор, по слухам, великодушен, не в пример покойному батюшке, деликатный графеныш, аж в самой Новой Столице науки изучал; едва ли станет терзать плененных лесовиков сверх положенного. Ну, попытают, клещами порвут, прижгут маленько — это само собой, без этого, ясно, никак; такая уж доля ватажья: как в экках поется, гуляем до поры, пока под топоры. Зато потом — быстрая смерть, без колеса, без, упаси Вечный, кола острого в задницу.

Веревка. Перекладина. Скамья.

И синее-синее небо над головой.

Говорят знающие люди: в последний миг красным оно сделается, как солнце на самом закате. Может, и так. Да кто ж проверить может? Ни один пока еще не вернулся, не подтвердил толком.

Ну уж нет. Храни Вечный от сеньорской милости, а от кар сеньорских мы уж сами себя сбережем. Однако… что же все-таки делать? В баэльской округе оставаться — верная смерть. Домой, в Южную Камари? Нельзя. Каждая крыса знает там Ноаха Задиру. Остается одно — выбираться из леса поближе к тракту. Если через болото тропинки знать, к полудню выбраться можно. А тогда уже проще: караваны идут один за одним, из Ррахвы, из Златогорья, даже из Тон-Далая, там шум, гам, там народу не считано, а народ-то лихой, пестрый, понимающий; вполне можно затеряться, влиться в поток и, если повезет, добраться до Восточной Столицы. Ну, а там-то уже пускай ищут сколько хотят. Найдешь ли травинку на лугу?

Да и не станут его искать. Забудут понемногу.

Хотя ежели графеныш награду назначит…

Ноах покривил губу.

Нет, не надо об этом…

Надо идти.

А высоко над лесом, над редкой сетью сплетенных крон, матово поблескивала луна, знающая, что скоро рассвет, но из последних сил не желающая блекнуть. Зыбкие тучи мешали ей царить во всей красе, набросив на ночное светило прозрачную вуаль…

Смотри, Счастливчик, шептали кусты: тебе повезло и в этом.

Правильно, согласился с кустами Ноах, так оно и есть; только не мое это везение, а ведьмина ночь. При таком призрачном, неверном свете человек сливается с мерцанием росистой травы, живое не сразу отличишь от неживого. И если поспешить, к тракту вполне можно поспеть даже раньше полудня, до большой жары.

Дернула напоследок мысляшка: но все-таки, что, как граф объявит награду?

Довольно. Не думать. Пока не думать.

Ноах приподнялся.

И замер на полушаге.

Совсем близко, на опушке, спиной к перекрещенным стволикам макибры, стоял рыцарь. Стоял спокойно, опираясь на меч, отбросив за спину небольшой круглый щит. Стоял себе и молчал, остановив взгляд на неудачливом беглеце.

Снова, вторично в эту ночь, тело оказалось умнее рассудка. Оно кинулось наземь, отползло в сторону, перекатилось в камыши, вжалось в землю, втянуло голову в плечи. И уже вслед броску вернулся ужас. Все бесполезно. Луна висит сзади, прямо за спиной, и, хотя она опушена облаками, даже в этом мутном, сизо-белесом свете нельзя было остаться незамеченным.

Перехитрили. Взяли Счастливчика тепленьким…

Разум отказывался это признать и смириться, но что с того? Вот он, железный гад, стоит и улыбается небось. Вот, сейчас поднимет руку — и вспыхнут факелы, и из-за темных стволов, галдя и улюлюкая, вывалится засада, на бегу рассыпаясь в цепь и отжимая лесного стрелка к Бобровому Потоку…

Ноах крепко сжал подвернувшийся под руку сук.

Нет, не дамся. Нет смысла попадаться живым. Молодой граф как ни деликатен, а обычаи блюдет. К тому же, недавно вступив в права владетеля, всенепременно пожелает показать соседям, что его рука тверда, а воля непреклонна.

Можно было бы сдаться и купить пощаду, сдав ватагу, — так уже и некого сдавать. Да будь кого, не по нраву Ноаху такие шуточки.

Значит, гибель. И там, и тут, и сзади, и спереди.

Ну и что? Подумаешь — гибель. Кто бессмертен? Нет таких. Вот старый граф, на что уж могуч да горласт был, а где он нынче, а? Но уж если помирать, так не в застенке, не в петле даже перед веселой толпой, а нынче же, прямо здесь, в лесу. Как Хромой — весело и громко. Что бы ни было дальше, а первый удар — за нами! Хороший удар, чтобы лихо зазвенело и далеко брызнуло.

Но тихо в лесу. Ни звука, ни шороха. Не спешит рыцарь подавать знак.

О Вечный, свечу! Клянусь: свечу в два локтя тебе и свечи по полтора каждому из Четырех Светлых, если не заметили. Нет, две в два — тебе и по одной такой же каждому из спутников твоих!

Пустая надежда.

Если даже не увидели, то слышали плеск, когда выползал на берег. Слышали шорох в камышах…

Но отчего же тогда тишина? Зачем позволили отдышаться на траве? И отчего не пахнет засадой, потными, засидевшимися мужиками? Псиной, в конце концов?!

И потом, откуда тут взяться рыцарю?!

Точно вспомнилось: только кольчужники нагрянули из замка. Ну, еще и собаководы. Без всяких рыцарей. Не по чину знаменным гоняться по лесу за ватажниками, тут и полусотника графской дружины с лихвой довольно…

Вечный, просвети же, надоумь: что это?

Кто?

Если чужой, проезжий — то где конь? Где костер?

…Ветер, только что лениво-спокойный, окреп, оживился, рванул вверх, с легким шелестом раздвинув сплетение ветвей, насвистывая, поднялся еще выше и прорвал белесую пелену на лике луны.

Ясный серебристый свет захлестнул поляну.

И Ноах увидел.

Герб на щите: колос, обрамленный цепочкой зерен.

Глухое забрало с узкими прорезями для глаз.

И надвинутая глубоко на чело корона, переливающаяся в лунном сиянии.

Корона, каждый зубец которой — колос.

При луне неразличимы цвета. Плащ рыцаря, ниспадающий до земли, казался темным, почти черным. Но Ноах уже знал, каков он на самом деле. Он — алый. Алый, будто кровь. Вернее, багряный. А под ним — такой же панцирь, и наплечники, и поножи. А коня и быть не должно…

Зря не верил ты, Счастливчик, старым умным людям. Зря высмеивал языкатых менестрелей, обидно обзывая побрехушками. Сам видишь теперь: чего только не случается в жизни, особенно — в глухом лесу да на исходе ведьминой ночи.

И Ноах засмеялся. Сначала тихо, потом громче.

Ах, юный сеньор! Не угодно ли назначить награду за голову беглеца? Золотых эдак пять. Или даже семь. А еще лучше — чего уж там мелочиться! — полную дюжину.

Он не боялся ошибиться.

Теперь Ноах вообще ничего не боялся.

Рыцарь увидел его и не исчезает, а ждет. Молча, как и положено.

Ждет!!!

Значит, свершилось…

Уже не таясь, Ноах оторвался от земли, отшвырнул в кусты, не глядя, узловатый сук и сделал шаг навстречу.

— Господин…

Рыцарь не шелохнулся. Он стоял все так же, недвижимый и бесстрастный, опершись на меч. И только за узкими щелками-прорезями в забрале чудился Ноаху тяжелый пристальный взгляд.

Еще шаг навстречу.

Еще.

Вот, уже почти — лицом к лицу.

— Господин, ты ли это?..

Часть I. ИСКРЫ ВО ТЬМЕ

Глава 1. КОМУ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ

Бом!.. Пауза в полминуты.

Бом-м!..

Опять такая же пауза.

Бомммм!..

Колокол звонит осторожно, словно вполголоса; глухой звук его медленно плывет в тишине долины, упираясь в черно-зеленые склоны крутых холмов, и угасает в войлочном ворсе кустарников, не оставляя эха. Стон позеленевшей бронзы привычно равнодушен, и нет в нем никаких эмоций, разве что безмерная усталость одиночества…

Колокол безучастно глядит с высоты четырехугольной звонницы — из-под издырявленного остроконечного купола, зияющего скелетом стропил; коричневые листы кровельного железа давно уже ободраны и растащены…

Колокол зовет, сам не зная, кого и зачем.

Там, внизу, лежит мертвая, полуразложившаяся деревня: вставшие на дыбы груды бетона, бывшие когда-то нарядными маленькими домиками, изорванные в клочья куски железных крыш, груды толченого стекла, сорванные двери, поваленные заборы. Некоторые домишки чудом уцелели, но смотреть на них, пожалуй, еще страшнее: распахнутые настежь двери щерятся несытыми вурдалачьими пастями, вырванные с корнем окна вторят неслышному вою дверей, какие-то тряпки беспорядочными грудами валяются во дворах, и беспомощно трепыхаются на веревке забытые кем-то пестренькие детские носочки…

В деревне не осталось ни одной живой души, даже одичавшие кошки сбежали куда-то. Лишь сады вокруг выгоревших руин, изрытые осколками, искалеченные огнем пожара, иссеченные осколками снарядов, как умеют, дерутся с наползающей смертью. Весна есть весна — и они стараются цвести; даже старый, поросший плесенью мха магальяун, вырванный из земли и поваленный навзничь взрывом, яростно зеленеет единственной уцелевшей ветвью, живя вопреки всему…

Боммм… боммм… боммм…

Ветер упруго налегает на бронзу, ветер раскачивает колокол, и тот послушно подчиняется каждому его прикосновению…

Бомм!.. — плывет над долиной тусклый гул.

Бомм…

Почему-то мне вновь кажется: вот сейчас бронза ударит в третий раз подряд и я уже не сумею вырваться отсюда, из давно минувшего дня, навсегда останусь здесь, среди остывших развалин; мне очень страшно, я очень хочу проснуться…

И просыпаюсь.

Не проснуться трудно: визор вопит, как половозрелый кот в середине марта.

— Убью, — сообщаю я Кузнечику, и Кузнечик делает испуганные глаза.

Он очень тактичный человек, мой первый зам, но понятия о такте имеет крайне своеобразные. Он понимает субординацию, он назубок выучил указания здешних светил, и он ни в коем случае не позволит себе будить непосредственное начальство! Он лучше подождет — столько, сколько нужно будет; вот только, чтобы не так скучно было ждать, включит визор и самую чуточку прибавит громкости. «Самая чуточка» — это значит на полную катушку. И никто не упрекнет Кузнечика, туговатого на ухо после старой контузии. И тем паче не упрекнет Кузнечика непосредственное начальство, поскольку по сей день считает себя виновным в том, что Кузнечик туговат на ухо.

— Здравия желаю, командир! — говорит мой первый зам, вырубая визор.

— Привет, Кузнечик, — отзываюсь я. — Садись поближе.

Он присаживается. Как всегда, крайне осторожно, но стульчик все-таки изгибается и мучительно скрипит. Хотя и пластиковый. Не могу понять, что вообще может скрипеть в пластике? Но ведь факт: поскрипывает, хотя мой первый зам как минимум половину своего веса удерживает на весу, изо всех сил напрягая ноги.

— Как дела на фирме?

— Веников не вяжем, — докладывает Кузнечик. — Тебя дожидаемся.

— Урод, — констатирую я.

Кому другому Кузнечик такого не простил бы. Случалось, шутники отправлялись прямиком в реанимацию за куда более изящные комплименты. Но мне — можно. И еще пятерым можно. Потому что именно мы — вшестером — некогда вытаскивали из горящей Кашады тощенького нескладного парнишку, тогда еще вполне соответствовавшего своему прозвищу, вытаскивали на закорках, передавая друг другу, как эстафетную палочку, и вытащили-таки, хотя диагноз «Айболита» был совершенно однозначен: вероятность летального исхода — 97 процентов, а инструкция в подобных случаях категорически предписывала эвтаназию. В конечном итоге Кузнечик остался без «Звезды Героя» посмертно, зато получил «За отвагу» вместе с остальными — кроме меня, понятно, а я провел трое суток в изоляторе, объясняя хлопцам из внутренней службы причины нарушения инструкции.

— Урод, — Кузнечик нынче на редкость покладист. — Что есть, то есть.

Две синие жилы вздуваются на лбу, глянцево-розовые, в желтых прожилках рубцов щеки растягиваются, безгубый рот щерится. Он в прекрасном настроении, мой первый зам, если уж позволяет себе улыбаться. А когда-то давно у него была очень хорошая улыбка, открытая и белозубая, почти как у предпоследнего увлечения Старшей. Что ж, медицина прыгнула выше головы, слепив из ничего некое подобие лица; большего не сумел бы сделать и Авиценна…

— Какими судьбами? — интересуюсь я.

По идее, ему следовало бы смутиться — хотя бы для виду. Ибо ныне, когда начальник пребывает в стационаре, первому заму надлежит в присутственное время отнюдь не наносить визиты вежливости, оставляя без присмотра родной департамент, а, напротив, гореть на работе, подавая подчиненным пример усидчивости, вдумчивости и прочих составных трудоголизма.

Но смутить Кузнечика нелегко.

— Я не надолго, — извещает он. — И у меня для тебя две новости. Одна хорошая, вторая — еще лучше.

— Давай хорошую, — требую я.

— А потанцевать?

— А в морду?

— Злой ты, командир, — изо всех сил хмурится Кузнечик. — Вот уйду я на пенсию, плакать будешь, звать, а я не приду. Ладно, держи, я не жадный…

Я взял конверт и вскрыл его.

Здешние эскулапы по своим, им одним понятным соображениям наложили запрет на все виды общения с волей до окончания курса. В смысле, живого общения. И письменного тоже. Вот что можно, так это видео. Это — сколько угодно, но исключительно сериалы; современная наука утверждает, что

они укрепляют в пациенте стремление к добру и красоте. В результате неизбежный раз в трехлетку разгрузочный месяц можно смело засчитывать за год.

Гм-гм…

«Здравствуй, папочка. Можешь меня поздравить, я опять очень-очень несчастлива. Не везет мне, всегда и во всем не везет…»

Ровные крупные буквы бежали одна за другой, слегка наклоняясь вправо, словно волны, гонимые несильным ветром.

Как и следовало ожидать, очередной соискатель оказался сущим ничтожеством и собственником, да к тому же еще и с претензиями на исключительность. Он, естественно, готов выстроить для любимой хрустальный замок и даже быть тройняшкам отцом родным, но при этом позволяет себе ставить условия: ее четыре «Оскара», понимаете ли, мешают его творческой реализации. Нет, мама была права, когда не хотела о нем даже слышать. А она… она… она… не знает, что ей теперь делать. Нет, с этим придурочным гением все кончено, навсегда и безоговорочно, но («…папочка, родненький!..») она только сейчас, вчера вечером, около девяти, поняла, что любит Эрнесто. Да-да, Эрнесто, только не того, с которым отмечала Рождество в Акапулько, и не баскетболиста, а другого; я должен помнить, он какое-то время был у нее начальником охраны, но потом она его уволила за вранье. Да, он ей врал, все врал, а она его, кажется, все равно любит. И сейчас ей даже не с кем поделиться всем этим, не с кем посоветоваться; мама есть мама, ее советы — это прошлый век, даже не прошлый, а позапрошлый, двадцатый, а Маша говорит: решай сама, а Дашка вообще отказывается говорить об Эрнесто, да и не станет она, Старшая, слушать Младшую, тем паче что у младшей сестры на целых три «Оскара» меньше, и второй ей не светит, по крайней мере в этом году, хоть злая девчонка и считает себя сильно умной; вот и выходит, что она, Старшая, совсем одна, и пишет она потому, что «ты, папочка, обязательно придумаешь, как поступить, и вообще — приезжай, кроме тебя поговорить по душам не с кем на всем белом свете…».

Я механически сложил листок, вложил его в конверт, положил конверт на тумбочку и перевел глаза на противоположную стену, где во всей своей четырежды оскароносной красе сияла и блистала моя Старшая, круто прикинутая во что-то придворно-средневековое со шлейфом, в изящной короне поверх пышно взбитых пепельных волос.

М-да. Опять. Право же, что за комиссия, Создатель…

— Пороть, — мечтательно сказал я.

— Поздно, — отозвался Кузнечик.

— Пожалуй, — согласился я. — Ладно, что там еще?

Какое-то время мой первый зам держал паузу. Длинную, с выражением. У него это получается очень даже здорово.

— А еще тебя выписывают, — сообщил он, вволю помолчав. — Как говорится, с вещами на выход. Сегодня.

— Не возражаю, — отшучиваюсь я. — Осталось только уболтать главного.

— Уже, — говорит Кузнечик, и я понимаю: он вовсе не шутит.

И главврач, никогда не снимающий формы генерал-лейтенанта медицинской службы, спустя пару минут появившийся в палате, тоже не склонен к шуткам. Сказать, что он недоволен, — значит ничего не сказать. Он в бешенстве. Но субординация есть субординация; ему приказали, и он обязан выполнить приказ.

— Лично я категорически против. — Глаза профессора за стеклышками пенсне похожи на осколки серого весеннего льда; в руках — потертая кожаная папка. — Вы прекрасно знаете, чем грозит вам отказ от полного курса стационарного лечения в период очередной ремиссии. Однажды вы уже позволили себе подобную глупость, и я не думаю, что вам хотелось бы повторять тот малоприятный опыт…

Я его понимаю. Семь лет назад прерванный вот так же, приказом, курс лечения стоил мне трех месяцев интенсивки, и в первые недели эскулапы были уверены, что паралич неизбежен. Мне, безусловно, не хотелось бы повторять тот малоприятный опыт. Но у Департамента свои законы. Писаные и неписаные. И вторые, как правило, действеннее первых. Маэстро не стал бы срывать меня отсюда по пустякам; семь лет назад он сидел у моего изголовья восемь суток подряд, не подпуская никого, и, если уж он трубит в трубу, значит, я ему действительно позарез нужен.

— …решайте сами. Ваше право.

Я молча тяну руку за бланком отказного листа. Молча заполняю стандартную форму. Молча подписываюсь. Но мое молчание против профессорского — просто молчание ягненка. Генерал-лейтенант долго изучает бумагу, тщательно упаковывает ее в потрепанную папку и удаляется, до боли похожий на белое безмолвие.

Лишь на пороге он, не оборачиваясь, выпускает парфянскую стрелу — точь-в-точь как семь лет назад:

— Я умываю руки.

Пожимаю плечами. Очень хочется показать язык, но героически превозмогаю себя: подобное мальчишество не к лицу ответственному сотруднику Департамента. Кроме того, по слухам, профессор умеет видеть спиной. Врут, наверное. Но чем черт не шутит. А мне здесь, надеюсь, еще лечиться и лечиться…

Шарю в тумбочке. Где-то там должно быть яблоко. Не забирать же с собой. Как раз успею съесть.

Нет, не успею.

Доктор Сянь уже переступил порог, держа на вытянутых руках неизменную шкатулку красного дерева. Шкатулка украшена тонкой резьбой — свирепыми на вид, но, если приглядеться, совсем не страшными драконами, переплетенными сетью замысловатых иероглифов. Шкатулка не простая; не зная секрета, ни за что не открыть, но стоит придавить левый глаз двуглавого монстра на крышке, как она с мелодичным звоном приподнимается, открывая взгляду инструменты — острейшие, невероятно тонкие иглы с набалдашниками из сандала, чешуйками которого была выложена и сама шкатулка.

Доктор Сянь кивал совершенно лысой и бровастой, точь-в-точь с танских гравюр скопированной головой, обтянутой желтой пергаментной кожей, и растягивал в вечной улыбке тоненькие бесцветные губы. Он слегка приседал и кланялся, словно бы и не двигаясь с места, но с каждой секундой оказываясь все ближе к кровати.

Следом за ним появилась и Дина, вся в белоснежном и крахмально-хрустящем.

Сейчас она перевернет меня на живот и уйдет до конца сеанса, предоставив маленькому знахарю колдовать над моим телом. Присутствовать при процессе Дина не в силах, хотя и знает, что большинства уколов я просто не ощущаю — тех, например, что идут по пояснице, не говоря уж об иглах, втыкаемых мне в ноги. Дина, дочь колонистов, реэмигрировавших на Землю, называет все это чертовщиной, истово крестится и, мне кажется, тайком считает доктора Сяня пусть и не злым, но все-таки — колдуном, от которого на всякий случай надо держаться подальше.

Дине до мельчайших подробностей известна моя история болезни, но это отнюдь не мешает ей изо всех сил улыбаться, являя собой воплощение оптимизма и прекрасного настроения, что, если верить науке, должно непременно передаться пациенту; таков закон нашей ведомственной богадельни. Она, мерзавка этакая, даже тихонько хлопает меня по обнаженной спине, улучив момент, когда доктор Сянь углубился в недра своей колдовской шкатулки.

Но вот маленький доктор взял сухонькими, почти детскими пальчиками первую иглу… и Дину как ветром сдуло из палаты.

— Начнем, — сказал Сянь и, бормоча нечто гортанное, занес иглу над моей спиной.

На миг перехватило дыхание. Вдоль позвоночника потянуло легким морозцем…

Ничего страшного. Мне не раз уже приходилось иметь дело с желтокожим кудесником. Я привык. И мне уже не стоило особого труда в эти самые-самые первые мгновения сеанса, расслабившись, думать о чем-нибудь постороннем. О бабах, к примеру, о водке, о славном боевом прошлом, наконец, но только не о бронзовых иглах, впивающихся в мою спину, не о госпитальной палате, не о шаманских пассах маленького, нестареющего доктора, вобравшего в свою большую лысую голову всю мудрость древней земной и неземной медицины…

Тогда, если повезет, удается задремать — до окончания процедуры.

Но сегодня, как я понимаю, процедура особенная. Старик должен за час сделать то, на что в нормальной жизни отведена неделя. Это почти невозможно. Но он справится. Я знаю. Да и плевать мне, честно говоря, на проблемы доктора Сяня; больше всего на свете сейчас не хочется думать о причинах, заставляющих его спешить.

— Не больно? Не больно? — спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны, он и так прекрасно знает, когда больно, а когда — нет.

Можно дремать с чистой совестью. Но это очень трудно, если прямо над твоей головой раскачивается колокол.

Бомммм…

… Я вздрогнул.

— Больно? — сейчас же переспросил доктор Сянь и наклонился, стараясь заглянуть мне в глаза. — Хорошо! Я сейчас уколю опять…

Он был очень, очень доволен.

— Все! Вы формально здоровы! Сейчас вы не будете чувствовать совсем-совсем ничего и спать один час ровно. Потом я буду повторять процедуру, а потом вы будете вставать и уходить. Только прошу учитывать, — в бесстрастном тонком голоске заиграли некие эмоции, — это не есть лечение, это есть под-ла-тать; я не могу одобрять таких распоряжений, но мне приказано делать, и я делаю…

Слова звучали все тише и глуше; голова кружилась; уже засыпая, краем глаза я заметил: доктор Сянь прибирает волшебные иголки обратно в шкатулку и пергаментные губки его неодобрительно поджаты.

ЭККА ПЕРВАЯ, из которой читателю становится совершенно ясно, что посты имперской почты далеко не всегдаскрупулезны в соблюдении устава

К посту имперской почты всадник подъехал около полуночи, когда ливень, казалось бы, подуспоко-ившийся с наступлением тьмы, вновь ударил во всю силу; ветер хлестал в лицо каплями, твердыми, словно пращные ядрышки, и зеленоватые молнии вспарывали небо, вырывая из мрака — черным по белому — зубчатую изгородь с башенкой

— Приехали, — сказал человек коню, и конь радостно фыркнул в ответ

Устали оба. Весь день, начиная с полудня, солнце, спрятавшись за густые, почти прижавшиеся к земле облака, парило и давило, мешая дышать, до одури хотелось есть, а заводной меринок вместе с седельной сумкой, полной припасов, остался там, за спиной, выкупом за жизнь, уплаченным ватаге лесных.

Невелика была ватажка, всего пятеро, и только один при большом луке, так что в иное время путник, быть может, и поиграл бы с лешими в войну — не без надежды на победу, но нынче он не принадлежал себе; гонец есть гонец, его долг — исполнить поручение пославшего и доставить отвег. Впрочем, и лесные оказались понятливы; они не стали лезть на рожон, потребовав плату за проезд и удовлетворившись половиной…

Сейчас и давнишнее приключение, и холодный хлещущий дождь казались смешными мелочами, и всадник позволил себе ухмыльнуться.

Вот сейчас приоткроются узкие воротца, а за ними — теплый очаг, горячая похлебка и — почему нет? — чаша огнянки; задать коню овса и — спать. Понятное дело, все это не бесплатно, даром только имперских почтарей принимают, но ведь и кошель за пазухой не пуст: ни много ни мало — восемь среб — реников отсыпал на дорогу господин, не поскупился; велел только, обернись поскорее…

— Эй, открывайте! — крикнул всадник, задрав голову.

— Пароль? — отозвался простуженный бас из надвратной будки.

— По воле Вечного!

— Воистину так, — подтвердили сквозь дождь. — Кто таков?

На этот вопрос можно было бы и не отвечать, хватит с них и пароля… но уж больно хотелось, чтобы там, за изгородью, забегали, засуетились, спеша распахнуть ворота.

— Гонец графа Баэльского к Его Высокому Священству магистру Ордена! По особой надобности!

Получилось именно так, как следовало: веско и внушительно.

Однако никто не поспешил суетиться. А дождь все крепчал и крепчал.

— Гонец графа Баэльского! — закричал всадник, приподнявшись на стременах, и в голосе его гнев смешался с изумлением. — Откройте ворота, козлы!

Ответа не было. Разве что в островерхой будочке кто-то невнятно зашептался, но шепот почти тотчас умолк.

Тяжелым нескончаемым потоком падал на землю ливень, и очень хотелось есть.

— По воле Вечного! — еще раз надрывно крикнул гонец, и конь жалобно заржал, но на сей раз будка не откликнулась вообще; никто даже не шептался… да и был ли он, этот шепот, или пригрезился в шуме дождя и всхлипываниях ветра?

Над головой дважды сверкнула молния. Кривые мертвенно-бледные губы небес распахнулись в рваной усмешке, вновь показав всаднику весь пост, такой близкий и такой недоступный. Невероятной силы раскат грома потряс землю, заставив коня вздрогнуть и отпрянуть от запертых ворот.

Пробормотав проклятие, всадник развернулся и поскакал назад.

В густой мокрой тьме несся он по размокшей лесной тропе. Грязь стонала и чавкала под копытами, голые сучья хлестали по рукам и ногам, высокие придорожные кусты, выныривая из мрака, цеплялись за промокший насквозь плащ, впивались, как когти полуночного оборотня. Но всему приходит конец, и вскоре справа — негромко, словно из-под земли — послышалось приглушенное пение, а спустя мгновение-другое сквозь стену воды проглянул желтоватый свет.

Всадник резко осадил лошадь.

Скачка приглушила бешенство и усмирила обиду. Всему свой час. С утра пост так и так откроет ворота, тогда-то и будет время разобраться с охраной, и он заранее кое-кому не завидует. А в «Трех гнуэмах» вполне можно скоротать ночь. Нарушение, конечно, ибо гонец при исполнении должен сторониться всякой опасности, а значит, и харчевен, в которых подчас чего только не случается, но…

Конь шумно вздохнул, соглашаясь: верно, господин; устав уставом, а не первогодки же мы с тобою, в самом-то деле, чтобы ночевать, как начальством велено, под открытым небом, тем паче — в грозу.

Спешившись, гонец подвел коня поближе к тяжелым, почти таким, как у поста, воротам и постучал.

— Эй! Заведение закрыто! — сообщили изнутри. — Утром приходи!

Прав хозяин. В этих местах ночью принято беречься, да и указ такой от властей есть. Ну, ничего, отопрут. Жаль, правда, этой дорогой давненько ездить не доводилось; старый хозяин вспомнил бы знакомца, да помер он, завещав постоялый двор брату.

Как бишь его?!

— Открой, почтенный Мукла!

— Ты что, порядков не знаешь? — голос за воротами стал еще раздраженнее. — Как светать станет, так и стучи, милости просим. А сейчас…

— Отопри, Вечного ради! Я заплачу серебром! — закричал гонец, настойчиво колотя вратным молотом в тесаные доски.

— Э? — голос чуть смягчился. — Да один ли ты?

— Двое нас. Я да конь, никого больше…

— А почем мне знать, что не врешь? — усомнился голос, но все же сквозь шелест ливня послышались шаги, зашуршал засов, заскрипел замок, загремела цепь, и ворота наконец приоткрылись. — Ну? — хмуро спросил выглянувший в щель толстяк; за спиной его маячил некто громоздкий с алебардой наизготовку. — Чего тебе?

— Впусти, почтенный Мукла! Мы с конем голодны и утомлены. Заплачу вдвое!

— Вдвое, вдвое… — Толстяк шмыгнул носом. — А что, как на посту узнают? Пени-то нынче ой какие, себе дороже выйдет…

— Втрое заплачу!

— Ну, ежели так…

Через просторный двор путник прошел уже почти валясь с ног; чьи-то проворные руки, перехватив повод, приняли коня; негромко скрипнула, распахиваясь, дверь в сухое, душное тепло харчевни — и сделалось хорошо.

Хотя и людно.

В густом чаду, поднимавшемся к низким сводам, очертания расплывались, словно призраки в ночи, но все же можно было различить и группку селян, дремлющих, уложив голову на стол, и пять-шесть ландскнехтов, и необъятную девку с пышно взбитыми рыжими волосами, жеманно хихикающую на коленях одного из меченосцев.

— Похлебки, дражайший Мукла! Горячей похлебки, жаркого и… — Гонец на миг замешкался; очень хотелось огнянки, хотя бы глоток, но, увы, постоялый двор — не имперский пост, где опасаться нечего. — И, пожалуй, вина.

Попробовав на зуб сребреник, Мукла сменил гнев на милость; невесть откуда возникла грудастая немолодая баба, супруга трактирщика, неуклюже поклонилась, набросила на стол полотняную скатерть.

Озноб понемногу уходил, напряжение уступало место покою.

Слышно было, как за окном дождь с диким упрямством хлестал по размокшей глине, тормоша и дергая кроны деревьев; вода ликовала и бесилась, раскаты грома то и дело обрушивались на крышу.

В очаге шипел огонь, потрескивали дрова, дымное, сонное тепло расплывалось по комнате, нежа и одурманивая.

Удобно рассевшись на угловой лавке, гонец прикрыл было глаза, но тотчас тревожно вскинулся.

— Мой конь! Мой конь остался на улице, под ливнем!

Трактирщик покосился на мальчишку-подручного; кивнул.

— Не беспокойся, уважаемый, навес и солома входят в плату…

— Но мой конь не признает соломы!

— Хм. Овес нынче дорог. Ты готов заплатить вдвое и за овес?

Следовало бы одернуть разбойника, но сил уже не было. Тем более похлебка оказалась густой и наваристой, жаркое — мягким и отменно прожаренным, вино хотя и разбавленным, но не так уж сильно, а спать, как ни странно, расхотелось.

За соседним столом тем временем возобновился разговор, прерванный появлением нового постояльца. Ландскнехты, судя по нашивкам — из гарнизона Старой Столицы, праздновали отпуск; были они веселы, зычноголосы и явно при деньгах.

Здравица следовала за здравицей; взвизгивала рыжая, переходя с колен на колени; девка-подавальщица сбивалась с ног, спеша исполнять новые, все более прихотливые заказы, хозяин же, ублажив щедрого новичка, властным жестом отпустил жену, а сам поспешил вернуться к компании и продолжить прерванную беседу.

— И что же, доблестные, вы везли его вот так, впятером?

— А как ты думал? — оскалился старший из вояк, седой и щербатый. — Мне, скрывать не стану, капитан говорил: возьми-де, Каттве, еще десяток парней, для надежности… а я ему грю: э, ваша высбродь, ни к чему мне лишние людишки. Своих людей я знаю как облупленных, вот с ними и повезу, а иначе — кому иному поручайте. А он мне: дескать, как знаешь, а только ежели упустишь, тады, считай, каторга за благо выйдет. А я ему…

— А господин сержант ему и грит, — нарушая все правила учтивости, вставился в разговор самый юный из меченосцев, прыщавенький и курносый, — вы, мол, господин капитан, нам приказ дали? Дали. Вот теперь весь спрос с нас, только пускай клетка…

— А ну, цыц, Огрызок, — восстановил субординацию старшой, — затихни, когда старшие говорят. Да, — он громко икнул и утер губы тыльной стороной ладони, — ты вот, к примеру, Мукла, прикинь: кабы тебе такое поручили, с чего б начал?

Трактирщик сделал большие глаза.

— Да я б, господин сержант, ни в жисть…

— То-то! — Седой, похоже, услышал именно то, что хотел. — Вот потому, друг ты мой Мукла, ты тут меня нынче винцом поишь… — он икнул трижды подряд, — скверным винцом, кстати, а я тебе денежки плачу, не считая. Осознал?

— Как не осознать, господин сержант?

— Молодец. Соображаешь!

— А иначе нам нельзя, господин сержант… Мукла хихикнул.

Трактирщики, известное дело, народ любопытный, цену новостям знают, как никто иной, и далеко не каждый день доведется увидеть храбрецов, сопровождавших в Новую Столицу клетку с самим Лланом, бешеным проповедником, много лет смущавшим умы вилланов. Не боясь греха, подбивал безумный поп людишек к бунту супротив законных господ. За то и гнить ему теперь в монастырских подвалах до скончания века; еще пусть Вечного благодарит, что особ духовного звания казнить заповедано.

— Каков он на вид, Ллан-то? Люди говорят, стра-ашен…

Сержант похмыкал, потеребил усы.

— По чести сказать, брат Мукла, так вовсе ничего особенного, старикашка и старикашка; вот только глаза… — Он вздрогнул. — Ладно, хватит об этом, не к ночи будь помянуто; а знаешь что?., а вели-ка подать еще вина, да гляди мне, самого наилучшего!

— Беспременно, господин сержант… Эй, Пепка, дурища! Жбан наилучшего вина господину капралу! А вот дозвольте еще вопрос, господин подпрапорщик…

Хоть и опытен был седоусый, хоть и повидал всякие виды, а не устоял перед грубейшей, вовсе ничем не прикрытой лестью. И то сказать: когда еще выпадет случай услышать в свой адрес столь уважительное обращение? — а выйдет ли еще выслужить вожделенную капральскую перевязь, то один только Вечный ведает; высокодостойный Магистрат Старой Столицы на повышения скуп.

Почему не ответить, тем более что вино еще не прибыло…

— Дозволяю, — благосклонно кивнул сержант.

— Слыхал я от проезжих людей, — Мукла значительно помолчал, — что-де и Вудри-душегубец отбегался… Врали, поди?

Седоусый прищурился.

— Правду люди говорят. Повязали соколика. Теперь не улетит.

— Дела-а… — потрясенно протянул трактирщик. — И что ж теперь? В Старой Столице казнить станут?

— Собирались. Но раздумали. В Вуур-Камунгу повезли.

— А что ж так?

— А он там поболе, чем в наших краях, нагрешил. Да и забоялся Магистрат. Вудри Степняк, он и есть Вудри Степняк, тут всякое случиться может. Даром, что ли, охраны к нему полсотни бойцов приставили?

— Полсотни?!!

— Эге ж! Да каких! Отборнейших… — Пузатый кувшин возник на столе, и седоусый мгновенно утратил интерес к беседе. — Ну, поболтали, пора и честь знать. Чей там черед Слово говорить? Твой, Огрызок? Приступай!

Прыщавенький солдатик вскочил; лицо его сделалось торжественным.

Всякий знает: чаша без Слова в глотку не идет; чем Слово хитрее да заковыристее, тем больше почета сказавшему. А почета юнцу хотелось, благо и веселая задумка была.

— Эту чашу я поднимаю за великого воина, за отца нашего и наставника, за славного сержанта Каттве, да живет он долго и счастливо, — уловив краешком глаза довольную улыбку на лице седоусого, Огрызок воодушевился. — Эй, ты, червь навозный! — косолапо протопав вдоль стены, сопляк навис над столом ночного гостя. — Ну-ка, быстро, на колени — и кланяйся, в ноги кланяйся господину сержанту!

Изо рта наглеца парнишки нестерпимо несло чесноком и зубной гнилью.

Гонец отстранился, и это весьма задело ландскнехта.

— На колени, кому сказано!

Гонец отложил в сторонку обкусанную деревянную ложку.

Подчиниться? Никак невозможно. Потомственному слуге дан-Баэлей, обладателю малого герба, негоже прогибаться перед хмельным наемником, ибо сие есть не только лишь своей, но и графской чести умаление. Отказаться? Гм-гм. Юнец-то хлипкий, дешевенький… но старшие, понятное дело, вмешаются, а против пятерых головорезов никак не устоять. Гонцу при исполнении нельзя переть на рожон: безопасность графского послания превыше всего. С другой стороны, если не обуздать наглеца сейчас же, драка все равно неизбежна — не сейчас, так позже.

Выход один…

— Смотри.

Дворянская цепь, извлеченная из-под сорочки, произвела должное впечатление, а гонецкий знак, серебряная бляха с оскаленной драконьей пастью, — тем более. Прыщавенький отступил на шаг и приосанился, словно перед собственным капитаном. Седоусый, вернув задницу на скамью, присвистнул. Трактирщик поцокал языком.

— Большая честь для «Трех гнуэмов», господин, — сообщил он, отвешивая гостю неуклюжее подобие поклона. — Смею спросить, отчего ты предпочел мое заведение имперскому посту?

— Часовые не впустили меня, — усмехнулся гость.

— Не впустили тебя, гонца графа Баэльского? — Почтеннейший Мукла был очевидно потрясен.

— Выходит, так.

— М-да, — хмыкнул седоусый. — Распустились в глуши, пьянь болотная. Их бы нашему капитану в науку, лягушками бы запрыгали через недельку. И что ж, господин, ужели ты этакое безобразие так и оставишь?

— И не подумаю, — заверил гость.

— А позволено ли узнать, куда едешь и по какой надобности? — Глаза трактирщика сияли откровенным, совершенно детским любопытством.

Гость молчал. Откликнулся седоусый:

— Не ответит он, хозяин. И правильно сделает. Нельзя ему, — вояка хмыкнул. — А мы и сами с усами, — широкая ладонь потеребила роскошный ус. — Сами угадаем; чай, не первый день на свете живем… Раз гонец при бляхе, стало быть, дело особое, графское, верно? — Он загнул большой палец и вновь приласкал ус, на сей раз правый. — Раз по Южному тракту едет, значит, стало быть, на юг, так? — Указательный палец лег поверх большого. — А ежели на юг, так куда? Ясное дело: либо в Новую Столицу, либо — к пустынникам, либо, сам смекай, к братьям-рыцарям. Иначе некуда. Верно?

— Верно, — подтвердил трактирщик, благоговея.

— Теперь так рассудим, — общее внимание воодушевило сержанта. — В столицу не с серебряными бляхами скачут. С золотыми. Сам видел. С пустынниками ныне размирье, да и не пройти сквозь пески в одиночку. Вот и остается из многого одно-одинешенькое. А скажи-ка, брат, — дружелюбно прищурился он, — выходит, свадебкой пахнет в Баэле? Решил-таки молодой граф сестренку с магистровым племяшом обручать?

— Умен ты, дядя, — беззлобно буркнул гонец.

— Да уж не без того, — покладисто отозвался сержант.

— А коли умен, так отстань от человека со своими побасками, — раздался хриплый низкий голос. — Видишь, на ногах уже не стоит господин…

Резко оглянувшись, гонец увидел у двери огромного детину в коричневой монашеской рясе. Скорее всего он выходил во двор по нужде, а вернувшись — так и стоял у входа, натянуто улыбаясь, словно пытаясь сгладить впечатление, произведенное его разбойничьим рыком. Плечи у монаха были широченные, белые крупные зубы сверкали даже в полумраке, а бороды, странное дело, не было вовсе — зато левую щеку украшал длинный шрам, напоминающий молнийку.

— Вечный учит нас милосердию, братия, особенно же — к малым детям, болящим и путникам Господин сей скакал днем и ночью, исполняя приказ; он крепок духом, но телом изнемог, так пусть же хотя бы этой ночью он выспится. Оставьте человека в покое, бравые воины!

— И то верно, — согласился сержант. — Извиняй, господин. Доброй ночи…

Прочие вежливо поклонились, ниже всех — прыщавый юнец.

Уже поднимаясь по гнилой узкой лестничке на второй этаж, гонец внезапно придержал шаг, повернулся к хозяину.

— Скажи-ка, приятель, — понизив голос, спросил он. — Твой трактир — место надежное?

— Не извольте беспокоиться, господин, — торопливо зашептал Мукла. — Самому Рамме Горбатому плачу за охрану, и ваша плата тоже в стоимость постоя входит. Так что хоть тысячу златников при себе имейте…

— Я не о том. Ты знаешь людей, которых пустил к себе ночевать?.

— Ну… — хозяин замялся, соображая. — Селюки наши, местные; смирный народец, да и не проспятся уже до рассвета. Солдатики на заднем дворе лягут, в овчарне, ежели, понятное дело, тоже тут не свалятся…

— Ладно, — досадливо перебил гонец. Он знал: опасности нет. Никакой. Но устав, впитанный в кровь за годы службы и уже единожды сегодня жестоко обиженный, требовал своего. — Овчарня не в счет. В доме кто? И потрудись говорить внятно.

— Еще три монаха, в большой светлице, — все так же тихо, но уже гораздо разборчивее доложил Мукла. — Бредут из Ваальского аббатства к мощам и — Ттуки. Подорожная исправная, можете не сомневаться. Да и спят уже давно.

— Три монаха, — проворчал гонец, поднимаясь по темной лестнице — А тот, внизу, он что, тоже спит?

Вместо ответа трактирщик приподнял повыше тусклый масляный светильник, освещая второй этаж: уходящий вперед коридор с окнами, забранными густыми решетками, и двумя узкими дверями с другой стороны.

— Малая светлица, господин. Извольте, — сказал хозяин, отпирая левую.

Комнатка низкая и тесная, точно клетка, о которой болтали ландскнехты, как раз на одного человека. Очень чистенькая и бедная: всего убранства — табурет о трех ножках, охапка свежего сена, покрытая дерюгой, и толстопузый кувшин с водой. Узенькое, похожее на бойницу окошко выходило во двор, и снаружи в него косым крестом были вставлены два металлических прута.

— Дверь запирается на засов?

— Запирается, господин.

— Хорошо, ступай…

Когда бритая макушка Муклы исчезла в лестничном проеме, гонец придирчиво осмотрел задвижку. «Гнилая», — подумал он с неудовольствием и тотчас сам посмеялся над своей неуместной осторожностью. Но, впрочем, припер дверь табуретом.

Поднял кувшин, выпил холодной, до ломоты в зубах, колодезной воды.

Достав из поясного футляра тонкий свиток с алой печатью на витом шнуре, бережно уложил графское послание в изголовье. Стянул сапоги. Несколько мгновений постоял босиком у окна, наслаждаясь прикосновением прохладных досок к ноющим подошвам, а затем, полюбовавшись вволю бесящимся, совершенно бессильным против могучих стен ливнем, осенил себя знаком Вечного и улегся на сенную подстилку.

А гроза гремела и грохотала, поражая землю уже не десятками, а сотнями огненных копий. Раскаты грома следовали один за другим, сотрясая харчевню, и дождь с металлическим звоном стучал по крыше. Лишь теперь гонец осознал, до какой степени вымотался. Стучало в висках, ломили суставы, мерзко подташнивало. Впрочем, совсем недолго. Стоило лишь расслабиться, как вспыхивающее небесным огнем окно поплыло перед глазами, и гонец ощутил себя камнем, все быстрее и быстрее скатывающимся в черную, глубокую, ласковую трясину…

Он спал, отсыпаясь за три дня пути, и ни грохот грозы, ни кошачьи вопли грудастой девки, пользуемой в овчарне упившимися в доску солдатиками, не мешали ему.

А вскоре после полуночи все стихло, даже ливень хоть и не прекратился, но ослабел. Подоткнув колом (не было бы греха!) воротца овчарни, насквозь вымокший Мукла поднялся по лесенке и на миг задержался у комнаты знатного гостя.

Прислушался к тяжелым, похожим на стоны вздохам.

Озабоченно покачав большой лысой головой, собрал пальцы в щепоть — знак Третьего Светлого и семикратно обмахнул дверь. Коль скоро гостем уплачено втрое и вперед, долг хозяина — обеспечить постояльцу добрые сны.

Сам-то Мукла, сколько помнил себя, спал спокойно, безо всяких сновидений, пробуждаясь аккурат к рассвету.

На сей раз, однако, выспаться не получилось.

Растормошила жена.

— Проснись, Му, проснись, — взволнованно шипела она, уткнувшись губами чуть ли не в ухо мужу. — Просыпайся же!

— Что? — вырванный из утреннего сна грубо и резко, Мукла не сразу сумел прийти в себя. — Что случилось?

— Ты ничего не слышишь?

— Нет.

— Где-то ребенок плачет…

Хозяин прислушался.

— Чушь, — буркнул он в конце концов, поворачиваясь на другой бок. — Спи, дура, и мне не мешай. Откуда в доме дитю взяться?

— Му, милый, поверь, я точно слышала: то ли ребенок плакал, то ли щенок скулил…

— Чушь, — повторил Мукла, умащивая щеку на кулак. — Тебе примерещилось, дорогая. Это ветер.

Дождь, действительно, уже прошел, а ветер остался и сейчас завывал с удвоенной силой, мстя за свое одиночество беззащитным деревьям и людям. Впрочем, ближе к первым петухам угомонился и он. А когда за окнами забрезжили проблески пока еще холодного солнца, трактирщик был уже на ногах.

С первым светом убрели селяне, отзавтракав краюхой черного за полмедяка на троих под даровую колодезную водицу. Забулькали в большом закопченном котлище добротно перемешанные остатки вчерашних трапез; спустя час—другой, отстоявшись на ветерке и загустев, они приобретут вполне благородный вид, и коронное блюдо хозяйки — «Утренник героя» — будет подано хмурым, плохо соображающим с похмелья ландскнехтам. А пока герои богатырски храпят в овчарне, господин гонец в приятном одиночестве подкрепится перед дорогой так, как подобает человеку знатному и щедрому. Уж поверьте, где-где, а в «Трех гнуэмах» хозяева в тонкостях разбираются и завсегда сумеют потрафить персоне с понятием…

Вот уже доспевает на пару молодая тартушечка, шипят и фыркают маслом со сковороды отбивные в ободьях прозрачного жирка; проворна хозяюшка, даром что немолода, ловко и привычно зачерпывает она муку; совсем скоро зарумянится сдобная лепешка и умелица кивнет мужу: ступай, мол, наверх, буди господина…

— Помилуй Вечный!.. Смотри, Му!

При свете лампы они увидели на недавно протертой столешнице темные капли. Две. Нет… уже три. А вот и еще одна — прямо в муке.

— Что это? — растерянно спросил трактирщик.

— Не знаю… Аи! Гляди же, Му!

Она взвизгнула снова, и Мукла, подняв голову, увидел: на потолке в углу, как раз над ними, проступало большое темно-красное пятно; оно расползалось, густело, и медленно набухающие капли одна за другой срывались вниз.

Трактирщик побелел; глаза его округлились.

— Я… посмотрю?

— Только осторожнее, дорогой…

Хозяйка, закусив губу, глядела в спину мужу, поднимающемуся по лесенке.

— Ну, что там?

— Ничего не вижу… Эй, святые отцы, вы спите? Господин, прошу простить… Эге! Да здесь же не заперто…

Покачнувшись, женщина грузно прислонилась к стене. Неотрывно глядя вверх, она ждала мужа. И лишь миг спустя после того, как он, изжелта-бледный, шатаясь, вышел из комнаты гонца и судорожно ухватился за перила, она истошно завизжала.

Два монаха, словно вспугнутые коричневокрылые враны, выскочили из правой комнаты, бессмысленно тараща заспанные глаза…

Глава 2. К НАМ ЕДЕТ РЕВИЗОР

Деревья были огромны. Они стояли плечом к плечу, словно потсдамские гренадеры, и на их фоне аккуратный двухэтажный коттеджик на стилизованных курьих ножках смотрелся трогательно, но отнюдь не чужеродно. В отличие от махины аэроджипа, доставившего меня сюда. Знаменитого «UFO-XXII/12-00» с девятнадцатью золотыми звездочками вдоль фюзеляжа.

Комфорт и скорость. Супер и экстра. Короче говоря, индивидуальный заказ.

Да уж. Хорошо быть генералом…

Впрочем, ничего генеральского в облике Маэстро сейчас не было. Скорее наоборот: потрепанные джинсы, немолодые, утратившие цвет кроссовки и легкий, пушистый даже на взгляд домашний свитер.

— А поворотись-ка, сынку, — отеческим тоном пропело с крыльца непосредственное начальство. — Так. Угу. А иди-ка сюда…

Вне службы Маэстро, как правило, демократ. Особенно на лоне природы.

Мы обнялись.

На ощупь его свитер был еще пушистее, чем казался.

— Прошу! — Меня подхватили под локоток и повели по ступенькам, продолжая при том неумолчно ворковать. — Я там приготовил кое-чего. Ты ж с дороги, ты ж небось перекусить хочешь…

Маэстро был прав. Как выяснилось, я хотел.

И любой на моем месте захотел бы, увидев это самое «кое-чего»…

На круглых и овальных блюдах симметричными квадратиками были размещены закуски: севрюжка горячего копчения и она же — холодного, перламутрово-розовая семужка, полупрозрачная белорыбица, грустноглазая селедка, украшенная репчатым луком; копченые, вяленые и вареные колбасы нескольких сортов (я отметил свою любимую, хоботную, с тонкими ободками сальца по краешку; нигде ни у кого, кроме Маэстро, не приходилось видеть такую). Несколько сортов салата, свежие помидоры, огурцы, зелень, восточные соления. Крабы замысловато выложены на подносе, с таким расчетом, чтобы каждую часть можно было подцепить вилкой, не нарушая всей композиции, отдаленно напоминающей то ли кальмара, то ли осьминога. В вазах — фрукты: яблоки, апельсины, киви, виноград, ананасы, разрезанные продолговатыми бледно-медвяными дольками; и каждая ваза — изысканный, виртуозный натюрморт.

Коньяки, настойки, вина сухие и крепленые.

Водка…

— Ну, за прогресс!

Он, не садясь, разлил по рюмкам нечто благоухающее, хихикнул — и меня пробила мелкая противная дрожь. Смеющийся Маэстро — это бывает, в этом ничего страшного нет. Но хихикающий Маэстро — это уже из области ночных кошмаров.

Благоухающее, однако, пошло хорошо.

— Закусывай, закусывай. Салатик очень рекомендую… — Маэстро становился все веселее, как тогда, в Кашаде. — Еще? За тех, кто не с нами… — Его уже несло. — Вот, грибочки попробуй; сам солил, без автоматики. Не хочешь? — И вдруг жутковатая улыбочка радушного вампира исчезла без следа; скулы отвердели и в голосе отчетливо скрежетнули генеральские нотки. — Сыт, стало быть? Хорошо. К делу.

Он указал на невысокий диванчик, стоящий как раз напротив стенного визора.

— Садись и смотри. Вопросы потом. От винта! — негромко скомандовал шеф визору, и темный экран вспыхнул.

Лицом к объективу — осанистый мужчина лет шестидесяти, в смокинге, при галстуке и помятой орхидее в петлице. Фон — неоштукатуренная кирпично-красная стена, тронутая пятнами плесени. Освещение тусклое, неживое: либо окна плотно зашторены, либо, еще вероятнее, их нет вовсе, но лицо сидящего высвечивает сильная лампа, направленная, правда, не в упор.

— Узнаешь? — хмыкает Маэстро.

Отделываюсь невнятным междометием. Склерозом, слава богу, не страдаю. Передо мной — Хомяк. Он же — его превосходительство господин генеральный администратор Департамента, доставшийся нам по наследству от прежнего менеджмента, исключительный мудак по жизни, хотя и грех так говорить о мертвых. Тем паче о трагически погибших. Чуть больше месяца назад, аккурат перед моим уходом в отпуск, бедняга не справился с управлением при посадке; аэроджип винтом вошел в площадку для гольфа, и от господина главного администратора, как мне шепнули на ушко, не осталось материала на реставрацию; так что в последний путь мы провожали кучку добротно обгоревших костей в наглухо запертом палисандровом гробу с бронзовыми ручками и мозаичным портретом усопшего на крышке. Помнится, Маэстро сказал тогда, утирая скупую мужскую слезу, что злой рок лишил его, главу Департамента, правой руки, и он не солгал, ибо при всей своей невероятной скользкости покойник был редкостным спецом и, надо признать, тянул на себе весь воз текущих конторских дел.

Там, на экране, будущий труп выглядит вполне авантажно: аккуратная, несколько старомодная прическа, холеная, досиня выбритая физиономия сорвавшего банк бурундука… вот только вместо обычной полуулыбки — кривой полуоскал, и блеклые, всегда прищуренные глазки по-совиному круглы.

Удивиться, впрочем, не успеваю, потому что где-то за кадром возникает негромкий уверенный голос Маэстро:

— Хорошо. А теперь повтори еще раз. Громко и по порядку.

Хомяк сглотнул.

— Я, Резник Игорь Иосифович, генеральный администратор Департамента Экспериментальной Истории, находясь в здравом уме и твердой памяти, считаю необходимым добровольно и без всякого принуждения сообщить…

— Ну, это формальности. Без этого обойдемся. — Маэстро прокрутил пленку минуты на полторы вперед. — А вот теперь слушай внимательно.

— …обратились ко мне как к лицу, имеющему право второй подписи…

Хомяк очень хотел говорить четко и размеренно, но все равно время от времени срывался, жалко всхлипывал. Он называл имена, ничего мне не говорившие, сыпал цифрами, которые невозможно было удержать в памяти, ссылался на официальные документы, но это ничуть не придавало ясности монологу, напоминающему поток шизофренического сознания, и поток этот, разрастаясь, убаюкивал.

Постепенно я начал понимать. Не все, разумеется; чтобы понимать все, следовало бы с юности изучать бухгалтерию, экономику и прочие полезные премудрости. Но то, о чем говорил Хомяк, совершенно отчетливо пахло.

А потом изображение пропало, по экрану побежала рваная черно-белая рябь.

Замерла в левом нижнем углу цифирь секундомера.

Визор отключился.

— Вопросы? — негромко сказал Маэстро.

— Что с ним? — поинтересовался я. Шеф приподнял брови.

— Как что? Умер. Ты, между прочим, присутствовал на похоронах.

— Но…

— Никаких «но», — Маэстро скривил губу. — Разбился при посадке и лежит там, куда положили. А когда положили, неважно. Вопросы по сути есть?

— Надеюсь, на старости лет ты не потребуешь от меня изучать бухгалтерию? — хмыкнул я.

— Не волнуйся, не потребую. Я насчет общих впечатлений.

— А общие впечатления таковы, что, похоже, в Департаменте приворовывают. Так?

— Приворо-овывают? — задумчиво протянул Маэстро и замолчал на пару секунд, словно пробуя слово на вкус. — Можно, наверное, сказать и так. А можно и иначе. А если совсем точно, то обули нас всех, как последних лохов. Слушай внимательно.

Он помассировал виски, поморщился, и я вдруг понял: передо мной сидит смертельно усталый человек, уже почти сломавшийся под тяжестью невидимого, но совершенно непосильного груза.

— Хочу сообщить тебе пренеприятнейшее известие. К нам едет ревизор.

Я хотел было усмехнуться, но воздержался. И правильно сделал. Потому что Маэстро даже не собирался шутить. А затем не до шуток стало и мне.

Нас действительно «обували». Как малолеток. Четырнадцать лет подряд, почти со дня вступления в должности. Документация, правда, оформлялась чисто, но средства расходились непонятно куда, оседая на счетах физических лиц, в большинстве своем не имевших никакого отношения к Департаменту; кое-что, разумеется, оставалось и Хомяку, кое-что расходилось по мелочам, но на общем фоне эти миллиончики и миллионишки гляделись невинными шалостями, заслуживающими разве что устного выговора без занесения. Судя по всему, партнеры Игоря Иосифовича имели руку на самом верху, очень мускулистую и волосатую, поскольку под конец окончательно обнаглели и практически перестали маскироваться. Тем более что визировали и подписывали документы вовсе не эти анонимы, а руководство Департамента — с мягкой подачи господина генерального администратора…

— А теперь — все. Амба. Новая метла по-новому метет. — Маэстро неопределенно ткнул пальцем в потолок. — Короче, сам понимаешь.

Я кивнул.

— Начнут не с Департамента. Слава богу, хоть об этом удалось договориться. Но скоро доберутся и до нас. И тогда…

Я снова кивнул.

Ситуация хреновая. Контора, оказывается, по горло в дерьме. Руководство ни в чем не замешано, но в такой бред никто не поверит. Тем более, новой метле нужны громкие дела, желательно с разоблачениями. Шефу светят нары, лет пятнадцать, и это в самом лучшем случае. Членам коллегии, ясное дело, влепят поменьше, но ненамного. Со всеми вытекающими последствиями.

— Надо латать дырки. Срочно, и своими силами, чтобы не было слива. — Шеф пожевал губами. — Я прощупал ситуацию; молодые или завязаны в систему, или полное дубье. Так что заняться штопкой придется нам. — Он испытующе смотрит мне в глаза. — В бой, можно сказать, идут одни старики.

Не отвожу взгляда.

— Ничего. Старый конь борозды не портит. Какие будут указания?

— Никаких. Своим отделом и займешься.

Вот это уже интересно. Где-где, а в моем отделе полная чистота, уж за это я могу поручиться. Последние десять лет все силы, не считая повседневной рутины, уходят на реализацию проекта «Айвенго», а там все прозрачно; отчеты, письменные и аудиовизуальные, поступают еженедельно, через спутник слежения.

Напомнить об этом, однако, не успеваю.

— Держи, — негромко говорит шеф, протягивая голубоватый листок с алым грифом в правом верхнем углу.

Ого! Бумага, не пластик. Значит — «Секретно, категория XL». Допуск на уровне руководства Департамента, не ниже генерального администратора. У меня, как начальника отдела, такого нет.

Маэстро ободряюще подмигивает.

— Читай, читай! И я читаю…

ОТЧЕТ

При разработке программного обеспечения (ПО) системы «Мобильный информатор» учитывались следующие основные факторы:

а) дальность связи и ограниченная массой и габаритами пропускная способность каналов связи исключают передачу всего объема информации и требуют выделения наиболее значимых сведений;

б) мобильность информатора позволяет ему получать данные из зон наибольшей социальной активности, что требует целенаправленного поиска таких зон.

Поэтому в ПО введены сведения, необходимые для социального анализа, в объеме стандартного курса обучения, и предусмотрено пополнение этих сведений на базе результатов анализа.

Для версии «Багряный рыцарь» учтена также возможность спонтанного контакта с аборигенами. С учетом указанной выше (п. «б») нацеленности информатора на зоны повышенной социальной активности это потребовало включения в ПО дополнительных средств для защиты от контакта. В связи со сложностью системы «информатор — окружающая среда» предсказать все контактные ситуации практически невозможно. Поэтому средства защиты от контакта реализованы в виде единой подпрограммы ЗЩКОНТ, обращения к которой встроены во все модули анализа ситуаций и выбора вариантов действия. В эту же подпрограмму включены и средства защиты от причинения аборигенам ущерба действием (защита от ущерба бездействием с запретом на контакт принципиально несовместима и в ПО не реализована).

Описанные действия информатора возможны лишь при ошибках в ЗЩКОНТ. Однако повторное тестирование контрольной копии ПО с учетом имеющихся сведений таких ошибок не выявило. Приходится предположить повреждение аппаратуры, что, в свою очередь, предполагает нарушение технологий сборки и/или использование некондиционных материалов в процессе изготовления действующей модели ПО «Мобильный информатор» (версия «Багряный рыцарь»), в связи с чем рекомендуется указать техническому отделу на необходимость строгого соблюдения вышеуказанных условий.

Анализ ЗЩКОНТ на уровне машинного кода позволяет считать наиболее вероятным вариантом повреждения обнуление байта 0С75А2А8ВЗ, содержащего поле режима-адресации команды перехода по нарушению защиты (кристалл 12 постоянного запоминающего устройства — ПЗУ). Такое обнуление могло вызвать, например, попадание в информатор искрового заряда (молнии) в момент исполнения указанной команды при поврежденной системе электрозащиты. Возможно, именно повреждение электрозащиты вызвало первичный аварийный сигнал. Тройное резервирование ПЗУ в данной ситуации бесполезно, т. к. комплексы работают синхронно и разрушен будет во всех комплектах один и тот же байт.

Прогон ПО с обнулением указанного байта показал, что в этом случае средства социального анализа неизбежно вызывают включение информатора в активные действия на стороне социальных низов. Ввиду совпадения результатов прогона с данными, полученными от исполнителя, причину аварии можно считать выявленной с весьма высокой степенью достоверности (99, 9999%).

Выводы

1. При доработке ПО «Мобильный информатор» средство блокировки нежелательного поведения следует дублировать с последовательным контролем. Требуемые ресурсы в памяти имеются.

2. В силу отмеченного в п.1 фактора объединение в подпрограмме ЗЩКОНТ защит от контакта и непричинения ущерба действием представляется неприемлемым.

3. Указанное объединение создает при повреждении

ЗЩКОНТ опасность атаки на исполнителя при попытке ремонта. Поэтому рекомендуется дистанционное отключение объекта аварийным кодом или (если модуль обработки аварийного кода также поврежден) разрешение процессоров электромагнитным импульсом достаточной мощности, что возможно благодаря повреждению электрозащиты.

Справку подготовил старший эксперт лаборатории системных программ технического отдела ИЭИ

Анатоль ван Массер.

Внизу, как положено, росчерк покойного профессора, оттиск личной печатки Хомяка и дата… семилетней давности.

В первый момент ничего не понимаю. Затем перечитываю текст, задерживаясь на каждой строке.

Ага, вот оно!

И даже заботливо подчеркнуто:

«…нарушение технологий сборки и/или использование некондиционных материалов в процессе изготовления…»

Кладу листок с отчетом на широкую ручку дивана и чувствую волну жара, медленно поднимающегося к сердцу.

Нарушения технологий быть не могло. Это ясно. Значит, проект «Айвенго» с самого начала лепили из первого попавшегося дерьма, тратя копейки, и поздно спрашивать, на чьих счетах осели бюджетные средства. Значит, меня водили за нос, как новорожденного теленка. Мало того. Семь лет назад спутник слежения дал сигнал о поломке объекта, но информация не пошла дальше господина генерального администратора. Хомяк не счел нужным ставить меня в известность, и все эти семь лет на баланс отдела аккуратно поступали деньги, уходя в никуда. Мне же доставались только липовые отчеты — письменные, которые, оказывается, годны только на подтирку, и аудиовизуальные, не годные вообще ни на что…

Жар схлынул, сменившись морозным ознобом.

Стоимость объекта — один миллиард восемьсот миллионов с мелочью. Новыми. Плюс семь лет работы вхолостую — по тридцать восемь с небольшим миллионов в квартал новыми же. Итого, даже округляя вниз, два миллиарда восемьсот тридцать шесть миллионов. Треть годового бюджета Конфедерации.

С учетом смягчающих обстоятельств — четвертак на латониевых копях Антарктиды.

Плюс огласка.

Я представил себе лица дочерей и понял: выход есть.

— Господин генерал-лейтенант, — глотка была шершава, как пемза, слова продирались наружу с ощутимой болью. — Прошу…

— Ма-алчать! — Голос шефа хлестнул от окна — наотмашь, пощечиной. — Застрелиться решил, юнкер? Может, еще и с признанием, курсистка гребаная? Не выйдет! — Маэстро чуть смягчил рык. — Думать надо, а не истерики закатывать. Я, кстати, уже подумал…

Последняя фраза прозвучала без всякого пафоса, скорее, пожалуй, буднично, именно это обыденное спокойствие привела меня в чувство; именно таким тоном говорил мой взводный в развалинах Кашады, за три минуты до начала прорыва.

— Выпей, юнкер, — короткий кивок в сторону стола. — Можешь из фужера, не помешает. А поговорим позже, когда народ подтянется. Кстати, вот и народ. Взгляни!

…Что и говорить, зрелище было уникально красивым.

Два аэроджипа, спаркой вынырнув из легких перистых облаков, прочертили над лесом щегольской вираж, зависли над посадочной площадкой, помедлили и синхронно приземлились обочь генеральского летуна.

Ни дать ни взять почетный караул.

Или конвой.

Слева — обтекаемый матово-зеленый «Клен», модель из последних, очень и очень не дешевая, хотя, разумеется, классом куда ниже представительского «UFO».

На фюзеляже — тройка бубен.

Смуглянка…

Справа — хищно вытянутый, акулоподобный «Дутар», сверхскоростник выпуска пятилетней давности, кошмар туриста и мечта гонщика.

Вокруг кабины обвился кольцами желтый дракон.

Ромео…

Вся группа «Тэта» в сборе, не считая погибших при исполнении и Кузнечика. Но мертвые мертвы, а моему первому заму по должности не положено присутствовать на коллегии Департамента.

— Прибыли. Пойду встречать, — сказал Маэстро, и голос его вновь сделался не по-хорошему еесел. — Ты уже в курсе, так что иди пока наверх, отдохни. Потом посидим все вместе. Помозгуем. Глядишь, и споемся. Ведь не впервой, а?

Он искоса поглядел на меня. Я кивнул.

— Не впервой. Споемся.

ЭККА ВТОРАЯ, свидетельствующая о том, что нет в мире ничего прочнее памяти детских лет

Пурпурные, с золочеными грифонами на полотнищах ворота дворца Великого пребывания широко распахнулись. На площадь выехал всадник, поднял серебряную трубу, приставил ее к пунцовым устам, и протяжные звуки понеслись по ближним улицам, скликая людей лицезреть выезд владыки. Следом за всадником показалась конная, потом пешая императорская стража, за нею — знаменосцы. На посеребренных древках проплывали полотнища с изображением алого феникса, белого единорога, черного орла, золотого сокола, а за этими и многими иными знаменами несли огромное синее полотнище с изображением золотой змеи, впившейся в собственный хвост, — штандарт Вечности, главный стяг Империи. Лошади в золоченой упряжи, крытые златоткаными попонами, тянули повозку, искусно выполненную в виде пятиярусного храма Единого — каждый ярус окрашен в один из пяти изначальных цветов: синий цвет небес, желтый цвет светила, белый цвет воды, черный цвет земли и красный цвет крови. С золотых, слегка загнутых вверх карнизов свешивались хрустальные колокольчики и подвески из жемчуга, горного нефрита, бесценного глубоководного перламутра. По углам квадратной повозки на высоких стойках блестели чешуей золотые вислоусые драконы. За повозкой двигались носильщики, плавно и бережно держа на мускулистых плечах крытые носилки; из окошек надменно выглядывали холеные лица сановников. Блистая зерцалами, замыкала шествие конная и пешая стража. Люди вставали на колени вдоль обочин улицы, били земные поклоны, благоговейно простирали руки к императорскому экипажу с наглухо затянутыми занавесями…

Вновь запела труба, но на сей раз трели ее были нежны, зовущи.

«Расходитесь, почтенные мужи, — звенело серебро, — возвращайтесь в свои лавки и мастерские, в пекарни и харчевни; пусть каждый из вас займется своим делом, и да пребудет с вами благодать Вечного! Оставайтесь на месте, прекрасные женщины Новой Столицы, — переливалось в воздухе серебро, — ибо так угодно владыке!»

Словно волна пробежала по коленопреклоненной толпе.

Горожане поднимались, отряхивали брюки и платья. Мужчины, пятясь и кланяясь, отступали к стенам домов и торопливо, бочком-бочком исчезали в проулках. Дамы охорашивались, расправляли пышные юбки и, откинув вуали, кокетливо закручивали локоны за ушки. Некоторые прелестницы, по молодости лет балованные, а потому вольнодумные, пытались улизнуть вслед за мужчинами, но не тут-то было: окрыленные надеждою отцы и супруги удерживали строптивых локтями и щипали их за бочок, раздраженно шипя: «Не ерепенься, дура, не убудет от нас за разок-то. А ежели даст Вечный счастья, ноги тебе мыть буду! — И, подумав, добавляли: — И воду пить!»

Право на Выбор есть Право на Выбор.

Тут уж не до целомудрия…

В царствование нынешнего владыки — жизнь! здоровье! сила! — не часто выпадает простонародью такой случай. Всезнающая молва уверяет: Император хоть и молод, хоть и хорош собою, однако, в отличие от батюшки, покойного Гьона Целомудрика, за глаза прозванного Жеребищем, не сластолюбив, чем весьма огорчает ухоженных дворцовых красавиц. Похоже на правду! Ведь за девять лет лишь дважды пользовался он Правом на Выбор, а по достоверным слухам, подумывал даже его и отменить.

Однако — не отменил, ибо даже низшие из верноподданных имеют право на толику монаршей милости, и семейство избранницы обретает ее с лихвой: купцам — льготы, ремесленникам — дворцовые заказы, шляпы со значком в виде лихо закрученного рога, указывающие на особый статус обладателя, и обряд посвящения Вечному первого ребенка, рожденного после Дня Выбора, в личном святилище Императора.

Какой почет! Какая слава! Какой явный знак благоволения Вечного! Какая возможность утереть нос кичливым соседям и удачливым конкурентам!

Вот и стоят милые дамы по обочинам, сидят в носилках, выглядывают из крытых лектик, и каждая норовит так повернуть свое хорошенькое (или не очень) личико, чтобы владыка увидел его в самом выгодном ракурсе, и только окошечко одного-единственного, строгого — ни украшений, ни гербов — чернолакового паланкина по-прежнему завешено неподвижной тяжелой тканью.

Радостно, звонко вскрикивают трубы. Тягучий шепоток предвкушения пробегает по замершим обочинам.

Выбор сделан!

Из прорезей глухой драпировки императорского экипажа на миг вынырнула тонкая бледная рука. Повинуясь знаку, к загадочному паланкину устремляется вернейший евнух владыки; он заглядывает за шторку, он всплескивает пухлыми ладонями в знак восхищения, а вокруг уже гудит, и шелестит, и отчетливо слышны горестные всхлипы вперемежку с возмущенным ропотом: «Нечестно! Император любит тайны больше, чем женщин, это всем известно…» — «Так вы уж постарайтесь, голубушка, узнайте, кто эта змея бесстыжая…» — «Муж меня со свету сживет. Он, бедный, уж так надеялся…» — «Никакого проку от тебя, говорит, хоть тут помоги…» — «И выдрой ругается, представляете, милочка?..»

Тем временем шестеро плечистых слуг окружили паланкин, растянули над ним огромный, затейливо расшитый плат, готовясь набросить его — по обычаю — на избранную незнакомку; а с верхнего яруса экипажа уже спустилось на прочных канатах, пропущенных через хитроумно скользящие валики, изукрашенное вьющимися стеблями кресло. Счастливица так быстро проскользнула к нему, что незадачливые соперницы не успели ничего разглядеть; минута — и кресло, подтягиваемое за нижние концы канатов четырьмя парами мощных рук, взлетело к пятому ярусу и скрылось в широком окне за распахнувшимися на миг завесами.

Пышная процессия ожила и, оставляя позади кукование городских красавиц, их уязвленную гордость и растоптанные надежды их мужей, двинулась по раз и навсегда установленному маршруту под торжествующие трели трубы:

— Радуйтесь, жители Новой Столицы! Выбор сделан!

…Чистым серебром гремело и переливалось небо. Император поковырял мизинцем в ухе.

— Звенит, — пожаловался он гостье. — Ну, раздевайся, что ли.

— Догола? — приятным баском поинтересовалась та.

Владыка хмыкнул.

— Хоть личико открой, красавица… Красавица повиновалась.

Из-под густой вуали вынырнула короткая, аккуратно подстриженная бородка, а затем и все личико — потное, раскрасневшееся, сияющее озорной улыбкой.

— Ну, здравствуй, Рыжий…

И не разверзлось небо, потрясенное неслыханным кощунством, не рухнули молнии Вечного на голову святотатца…

— Здравствуй, Дылда, — откликнулся владыка. — А тебе идет!

«Гостья», злобно запыхтев, принялся выпутываться из обширных, хитроумно скроенных кринолинов.

— А, зар-раза, всех Светлых тебе в ноздрю, и как это бабы такое носят? — рычал он. — Ненавижу!

— Кого, Ллиэль? — невинно спросил Император, привычно поправляя медно-красные пряди. — Только не говори, что баб, все равно не поверю.

Ллиэль, он же — Дылда, промолчал.

Крыть было нечем: альковные похождения эрра копьеносной Каданги давно уже стали притчей во языцех…

Молчание затянулось

— Ну? — изволил поторопить Император.

— Не нукай, не кобыла, — огрызнулся дан-Ка-данга, усугубляя предшествующие святотатства. — Ты бы сперва, как положено, накормил, напоил…

— Держи, проглот! — В лицо Одному-Из-Семи полетел персик, да не простой, а особый, из тех, что лишь в тайных садах произрастают: невероятно огромный, неописуемо душистый, мохнатый до того, что казался бородатым не менее «гостьи».

— Ан!

Дан-Каданга не оплошал.

Отпихнув ногой кучу тряпья, только что бывшую изысканным дамским убранством, он уселся, отдуваясь, на узенькую козетку с кружевной спинкой, тщательно, не спеша, разжевал благоуханную мякоть и проглотил.

Серьезно и пристально поглядел в глаза богоравному.

И вытащил из-за пазухи свиток мятого пергамента с болтающимся на порванной цепочке гербом.

— Это то, о чем ты говорил? — помолчав, спросил владыка.

— То, что обещал, — поправил гость, протягивая документ.

— Стало быть, ты опять оказался прав.

— Часто ли я ошибаюсь, Рыжий?

— Никогда, — проворчал Император, беря бумагу, но читать не стал. Он рассеянно теребил полуоторванный герб, глядя куда-то мимо Дылды, и слушал вполуха его рассуждения, знакомые до последнего слова и страшные своей неопровержимостью.

Да, эрры взяли большую силу в его империи; еще отец его, Гьон Решительный, и вообразить бы себе не мог тех законов, которые приняты в последние годы. Каждый эрр — сам себе Император в своей провинции: у него есть доходы, с которых он под любыми предлогами не платит должных налогов в казну; есть двор, не менее, если не более, услужливый и преданный, чем у Коронованного Вечностью; есть армия, которая, конечно, слабее имперской гвардии; нет, правда, маарваарских наемников — уж этот закон пока еще исполняется! — но…

Вот то-то и есть, что «но».

Любой из Семи, кто бы он ни был — всего лишь подданный Владыки.

Двое, трое, пятеро, объединившие свои деньги, своих слуг, свои войска, — это…

Дылда прав: это конец ему, Рыжему.

Коронованному, Повелевающему, и прочая, и прочая…

Ну-ка, Временно Вечный, слазь! Вышло твое время.

Император тряхнул медной шевелюрой, отгоняя мрачную картинку. Подергал герб за цепочку.

— Лодрин молод, — задумчиво сказал он. — И не женат.

— К тому же сверх меры увлекается охотой на зупыря, — кивнул эрр Каданги.

Несколько мгновений оба молчали. Рыжий и Дылда с детских лет умели понимать друг друга.

— Наш возлюбленный магистр и так не слаб, — аккуратно подбирая слова, начал владыка. — А когда его хилоумный племянник станет дан-Баэлем…

— Ты сам подписал этот закон, — напомнил Ллиэль.

Император поднял брови:

— Который?

— Закон о наследовании знатнейшим, — пояснил дан-Каданга.

— Но я…

— Знаю! У тебя не было выхода. Пусть даже так. И что теперь? Обе старшие сестры Лодрина замужем за мелочью, спасибо твоему батюшке, успел… но если юнец породнится через младшую с магистром — считай, Баэль уже под задницей у Ордена.

— Ой ли? — хмуро сказал владыка.

— Опять хочешь убедить себя, что на твой век хватит? — усмехнулся Дылда. — Не трудись. Не хватит.

Сиятельнейший друг его детства вдруг запоздало осерчал:

— Но у меня действительно не было выхода! И я не думал…

— Ты и не должен думать, — вздохнул гость. — На то я у тебя есть. Ты бы слушал меня, дурака, хоть иногда. Подписал, подписал; а что ты подписываешь? Ты ведь уже и указ о собственной казни готов подмахнуть, не глядя, нет?

Император смерил его ледяным взглядом:

— Светлых тебе в зубы! Думай, что говоришь! И кому…

Ллиэль, нимало не устрашенный, только отмахнулся.

— Хочешь остаток жизни в славословиях скоротать — гони меня в шею и зови своих… пятколизов. Они тебе расскажут, как ты мудр, как прав, усиливая сильных, обогащая богатых, жалуя все новые и новые блага своим зажравшимся эррам…

— А сам-то ты кто? — заметил владыка, быстро остывая.

Дан-Каданга снова вздохнул:

— Я урод в Семерке. Вместо того чтобы возглавить успешный мятеж, пользуясь императорским доверием, и стать королем Каданги, на что, кстати, имею полное право, я по-прежнему гоняю ядовитых ящериц от одного богоподобного идиота…

Император вздрогнул, вообразив Дылду-мятежника, — этот мятеж действительно был бы обречен на успех! Ллиэль — холодный логик и прирожденный лидер с детства. «Мне и вправду повезло, что он — друг», — подумал Рыжий, вспоминая, как Дылда, старший на целых три года, опекал его во всех детских — а затем и не очень детских — авантюрах, как выгораживал перед отцом, беря на себя все мыслимые и немыслимые вины, как отпаивал собственноручно изготовленными отварами, выгоняя яд птицы коору, в чье гнездо они лазили за радужными яйцами, — об этом так никто и не узнал…

Опека Дылды и сейчас — тайна для всех. Даже безъязыкий евнух не знает, что за дама поднялась сегодня на верхний ярус императорского шатра…

А мятеж… Дылда не ошибается. Будет мятеж. И не сносить ему, Рыжему, медноволосой головы…

Ишь как Шестеро силенки-то собирают! Землицу к землице, арбалет к арбалету; и, уж верно, у каждого в заветном сундучке приготовлена королевская корона…

За каждым словом императорским следят, за каждым чихом; красавиц своих родовитых в высочайшую спальню наперебой заталкивают; улыбнешься кому сверх положенного — сразу вой: Владыка, мол, фаворита назначил, права наши эррские попрал, гнева Вечного не боясь… Чтобы со старым другом встретиться, вон какой маскарад разводить надо: выбор, переодевание… Аудиенции — строго по расписанию, указы — из-под пера советников, эррами купленных-перекупленных — и слова в тех указах изменить не позволяют!..

И это — жизнь Владыки Империи? Тьфу!

Богоравный оторвал наконец многострадальный герб дан-Баэлей от письма и так свирепо на него глянул, что дан-Каданга расхохотался:

— Тебе на шаамаш-шур сейчас — всех бы загрыз! Начиная с магистра.

Владыка помрачнел.

— На исходе второй луны обещали собраться. Все. Кроме магистра.

— Надо же! — прицокнул языком Ллиэль. — Всего-то девять лет ты их зовешь — и вот опять пообещали… Все как всегда. Не приехали еще, не собрались даже в путь, но хоть посулили — и то хлеб! Или ты уже все нужные им законы подписал? Они ж у тебя такие послушные, только по закону хотят Рыжика скушать, чтоб все знали: не бунтуют они, а свое, кровное отвоевывают, вот и указ, покойным Императором дарованный…

— Не зли меня, Дылда! — заскрипел зубами Рыжий. — Чего ты хочешь? Гвардию двинуть? Куда? На Баэль, на Орден? Тут-то все и слетятся, и сожрут меня, ко всем Светлым, с потрохами…

— Ну-ну, высочайший, зачем же так? — спокойно ответил тот. — Владыка не должен быть бичом и карой своим подданным. Владыка должен быть им отцом родным и от напастей защитником.

— Каким отцом?! От каких напастей?!

— Родным. А насчет напастей — особый разговор…

Император сразу понизил голос:

— Ты что-то придумал? Дан-Каданга кивнул.

— Ну?

— Опять нукаешь? — прищурился эрр.

— Дылда!

— Ладно, слушай. Что тебе нужно? Во-первых, напомнить, что ты имеешь верховное право — верховное! — и на бесхозные поместья, вплоть до провинций, и, между прочим, на осиротевших девиц.

— Баэль? — шепотом спросил владыка.

— Да. Цепь надо рвать по самому слабому звену. Земли не бедные, в казне не помешают.

— А с козявкой что я буду делать? — уже совсем по-хозяйски осведомился Рыжий.

— А козявку ты, добрейший, будешь отечески опекать и замуж выдавать.

— За кого?

— За достойного, разумеется.

— Кто же достоин, кроме тебя?

— И то правда — шестнадцатый год вдовею. — Блестящие выпуклые очи Дылды подернулись поволокой. — Да и остепениться пора, не к лицу императорскому тестю за каждой юбкой бегать…

— Да уж, папенька, попрошу вас быть умереннее…

Они дурачились, словно не было никакой угрозы и все, о чем говорили до этого, было шуткой или рассчитанным спектаклем; впрочем, Дылда и впрямь подумывал о женитьбе, а Рыжему давно приглянулась его дочь, пятнадцатилетняя тростинка удивительно скромного нрава; говорено было об этом несчетное число раз — и всегда друзья веселились с самым серьезным видом, как когда-то, в детстве, деловито обсуждая разнообразные фантастические темы…

Император согнал с лица улыбку. Беззаботный дух давних дней растаял.

— Не видать мне, батюшка, жены как своих ушей до шаамаш-шура, — уныло напомнил он. — Сам знаешь: закон запрещает. Не мой закон! древний… И шаамаш-шура, похоже, не видать…

Дан-Каданга прищурился.

— Будет тебе шаамаш-шур. Это во-вторых. — Между улыбчивых, словно припухших от бесчисленных страстных поцелуев губ неожиданно хищно блеснули ослепительно-белые зубы. — Сами приползут.

Владыка знал этот тон — тон Дылды-полководца, втравливающего младшего друга в очередное сомнительное приключение. Впрочем, ни одно приключение не закончилось плохо для наследника. И таким же голосом юный эрр Каданги после своей первой битвы отдал приказ зарубить восемь сотен пленных варваров, а потом, повернувшись к недоумевающему отцу, спокойно пояснил: «Ведь это же мои пленные, папа. Ты подарил их мне, так? А мне они не нравятся».

Император молча ждал.

А мерзавец Ллиэль потянулся за персиком, неторопливо сжевал его и тщательно вытер руки о клочья своего маскарадного наряда.

— Твои верноподданные, — сказал он как выругался, — забыли о вассальном долге. Их нужно встряхнуть. За шкирку. Как твой дед в год нашествия синелицых.

Дан-Каданга рывком подался вперед.

— Нужна опасность. Серьезная опасность. Для всех. Чтобы Шестеро почуяли вонь паленых задниц. Чтобы сами молили тебя о шаамаш-шуре!

— Уже согласен. И где я возьму им опасность? — Император развел руками. — У меня в опочивальне синелицые не кочуют.

— В твоих покоях кочуют другие твари, — заметил Дылда. — Но не о них речь. Тебе известно, Рыжий, что за этот год только у меня в Каданге холопы бунтовали семь раз?

— Бедненький, — посочувствовал Император.

— А ты не смейся. Тебе небось и невдомек, что в Империи третий год неурожаи.

— Вдомек, вдомек, — буркнул Рыжий. — Все уши мне прожужжали этими неурожаями: налоги-де платить не с чего…

— Бедненький, — очень похоже передразнил повелителя эрр Каданги. — Налоги ему не платят. А то, что вилланы с голоду пухнут? Что в Златогорье лебеду жрут? Что в Тон-Далае уже и до людоедства дошло?

— И кого съели? — вяло полюбопытствовал богоравный.

— Не эрров твоих драгоценных, к сожалению.

— А это мысль! — оживился владыка.

Ллиэль грохнул кулаком по спинке козетки, та развалилась.

— Ты, Рыжий, дураком был, дураком помрешь, и скоро.

— Так по делу говори! — заорал в ответ Любимец Вечности. — Что ты мне тут про несчастное быдло заливаешь? Мне что — сбегать пару пирожных им отнести?

— Не надо. Они нам нужны голодные и злые. Какое-то время Император кусал губу.

— Бунт? — разочарованно протянул он. — Ты о бунте, что ли, Дылда? А говорил: придумал, приползут… Сколько их было, тех бунтов, и сколько еще будет…

— Это ты сказал — бунт, — жестко отозвался друг детства. — А я говорю: война. Большая война, Рыжий. Чтоб полыхнуло в Баэле и — на всю Империю.

— Затопчут, — поморщился владыка. Дан-Каданга мотнул головой:

— Серых с дрекольем — да, сплющат и забудут. А если степные объединятся, а быдло за ними пойдет?

— Объединятся? Они ж режутся друг с дружкой и вождей не признают!

— Кое-кого признают…

Император поглядел на друга внимательнее.

— Оружие, — полувопросительно произнес он.

— Были бы деньги…

— Вот именно.

— Пусть Наместник Вечного не тревожит себя земными заботами…

Дылда зря не говорит, вспомнил Рыжий. Вдруг получится?

А Ллиэль вскочил с разбитой козетки и рубанул по воздуху кулаком:

— Под каждой задницей, понимаешь, под каждой! И Каданга никуда не денется. И Орден. Всем жарко станет! И вот тогда…

Император не утерпел, тоже встал:

— Шаамаш-шур…

— Правильно, сынок! — завопил Дылда, и крик его почти прорвался сквозь перезвон позлащенных бубенцов и заливистые трели флейт.

Рыжий тряхнул шевелюрой, расправил плечи и словно засветился изнутри, как и подобает Наместнику Вечного. Не часто Императора видели таким. И эрр Каданги, умница Ллиэль, как никто другой знающий пределы допустимому, подобрался, вытянулся в струнку, точно на официальной аудиенции.

— Эрр Ллиэль, наш верный и любимый вассал! Действуй по разумению своему, и да послужат дела твои благу престола и укреплению Империи. Мы дозволяем тебе обратиться к нам с просьбами.

Дан-Каданга склонил голову.

— Пусть Посланец Вечного молит пославшего его об успешном исходе.

— Да будет так.

— И пусть Посланец Вечного соблаговолит скрепить подписью и печатью эту грамоту.

Император скользнул взглядом по первым строкам:

«За помощь в подавлении мятежа врагов Империи…»

— Соблаговолю, — проворчал он, понемногу становясь самим собой — рыжим, конопатым, вечно неуверенным во всем. — Чем подписывать-то?

— Если Посланцу Вечного будет угодно! — Ллиэль шустро выхватил из рукава «морское перо», не нуждающееся в чернильнице.

— А печать? Думать же надо…

— Пусть Посланец Вечного не гневается! — Из того же рукава явился крохотный тигелек с «жидким золотом».

— Хватит, Дылда, — бросил владыка, — не во дворце.

Перо приблизилось к пергаменту. Замерло. Отодвинулось.

Не отрывая глаз от строк, Император прикусил морскую диковину.

— Что-то не так, государь? — негромко спросил Дылда.

— М-м… — сказал Коронованный. — А ты уверен, что… мы сможем загнать бъяхху обратно в кувшин?

Ллиэль улыбнулся.

— Позволь объяснить, государь… Несколько слов были сказаны очень тихо, на ушко.

— О, вот как!

Усмехнувшись, владыка быстро начертал завитую подпись поперек документа и потянулся за висящим на груди амулетом-печаткой. Дан-Каданга проворно уронил тягучую золотую каплю в нижний угол пергамента.

Но Император снова замешкался.

Как там говорил Дылда?

Успешный мятеж… Пользуясь доверием… Король Каданги…

Всего лишь Каданги?

Ллиэль — большая умница, способный на многое.

Владыке незачем знать, кто поведет степняков на Баэль. Владыке незачем знать, откуда возьмется оружие. Владыке незачем знать, чьими деньгами оно будет оплачено.

Все это знает Дылда.

И все ниточки — в его руках.

Все-все. Даже крышка от кувшина, где живет бъяхха…

Ради чего?

Только ли ради чести стать дедом наследника?

А может быть…

Уши Императора запылали: Наместнику Вечного стало стыдно. И страшно. Он с детства ненавидел это чувство, омерзительное, обволакивающее, от которого будто все слипается внутри…

И он постарался стать логичным — как Дылда.

Если Ллиэль враг — ему, Императору, конец.

Если Император откажется от его помощи, заподозрив врага и в Ллиэле…

Тоже конец.

Дан-Каданга глядел на владыку очень внимательно.

— Рыжий, — спросил он, — ты мне не веришь? Тот поднял голову, усмехнулся и подмигнул.

— А что ж, — кивнул на грамоту, — не самые плохие из наших подданных!

Шестиугольник печати расплющил золотую лепешечку.

Глава 3. БРЕМЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

Покойный Хомяк — кто бы мог подумать? — был не чужд филантропии.

В своем завещании он отказал энную сумму в пользу голодающих туземцев Гуррагчи, и суммы этой вполне хватило на необходимые приготовления. «Айвенго-2» не просто готов; он уже в грузовом отсеке, и техники на стартовой площадке доводят до последних кондиций личный космобот шефа. Сказать, что копия ничем не уступает оригиналу, значит не сказать ничего; она гораздо лучше. Потрясенные сказочным авансом, спецы из оборонки совершили два чуда подряд; они не только склепали левак в рабочее время, на рабочем месте и к тому же из лучших казенных материалов, что само по себе невероятно, но и ухитрились вынести изделие с территории, не прибегая к помощи Маэстро, а это, скажу я вам, уже высший пилотаж магии, учитывая волчьи повадки тамошней охраны.

В надежде на дальнейшее сотрудничество самоделкины еще и усовершенствовали модель. Утиль, бывший некогда объектом «Айвенго-1», — всего лишь куча некондиционной аппаратуры в латном футляре и не имеет даже намека на лицо, а двойника — хоть сейчас раздевай догола и любуйся фактурой, способной очаровать поклонника альтернативного секса, вплоть до самых взыскательных. Ювелирно, высокохудожественно и, кстати, абсолютно даром. Похоже, парни были убеждены, что работают на одну из очень незасвеченных спецслужб; им это льстило, а шеф, надеюсь, не стал их разочаровывать. Тем паче что по большому счету эта идея более-менее соответствовала реальности…

Мы ведь и впрямь не любим высовывать нос из тины.

Там хорошо, уютно и никто не мешает спокойно работать. А широкая, туды ее, общественность пусть уж как-нибудь обходится без наших сюжетов; у нас стойкая аллергия на популярность.

Раньше было не так.

Отцы-основатели Института надавали интервью на пару веков вперед; они, все как один, были идеалистами и бессребрениками, но к престижу заведения, как, впрочем, и к личному имиджу относились трепетно. Ну как же! Мессии объединенных миров, глашатаи светлого завтра, пророки нового человечества. Своим священным долгом они почитали пасти народы.

«Спринтеры с коротким дыханием», — назвал их однажды Маэстро.

Совершенно точное определение. Они хотели всего и сразу, причем, судя по сохранившимся документам, искренне и бескорыстно. Они мечтали нести прогресс в глубины Вселенной, но… совершенно не желали понять, что в океане Космоса обитаемые острова попадаются вовсе не так часто, как им бы хотелось, а острова, заселенные гуманоидами, — еще реже.

Федерация вкачивала в проекты Института совершенно непредставимые деньги, по первому требованию шла навстречу, увеличивала дотации, назначала гранты… в общем, удовлетворяла любые капризы и вполне могла требовать конкретных результатов, каковых из года в год стабильно не существовало; единственной планетой, населенной антропоидами, оказалась Гуррагча, но, как выяснилось, развивать и корректировать там было нечего: потенциальные братья по разуму только-только собирались совершать рывок в светлое неандертальское будущее.

Короче говоря, в некий неизбежный миг вопрос встал ребром. Ассамблея приняла в первом чтении закон о прекращении финансирования бездоходных структур, имея в виду в первую очередь, разумеется, Институт. И тогда в насквозь пропахших застоявшимися идеалами кабинетах родилась и вызрела бредовая на первый взгляд, но, как выяснилось, вполне осуществимая на практике авантюра, вошедшая в невидимые миру анналы под наименованием «Большой Блеф»…

Сейчас от тех времен остались только портреты.

Кое-кто, правда, порывался убрать и их, но Маэстро был категорически против, и вопрос, по сути — третьестепенный, стерся как-то незаметно, сам по себе; так что они и по сей день висят в Галерее Героев «Паноптикума»; большие, два на полтора каждое, полотна в резных, щедро вызолоченных рамах писаны маслом, под старину, в подчеркнуто реалистической, но вместе с тем и возвышенно-романтичной манере.

Белокурый юноша — судя по одежде, мушкетер короля или нечто похожее, — вздыбив оскаленного коня, рвется сквозь орущую толпу прямо на склоненные пики; вперед, только вперед — туда, где бушует багрово-желтое пламя; меч в руке его окровавлен, рот искривлен гневом и скорбью…

Коренастый крепыш самой что ни на есть зверской наружности держит наперевес зазубренный мясницкий топор; алая рубаха распахнута на волосатой груди; у ног — дева нагая и здорово поруганная; за спиною — толпа двуногих с вилами и косами в лапах, и — диссонансом всему — большие, слегка навыкате, глаза, добрые и печальные…

Благообразный мыслитель восседает на вычурном престоле, усыпанном крупными каменьями; перед ним — пюпитр, на пюпитре — свиток пергамента, в руке — розовато-белое птичье перо; он набрасывает черновик закона, который будет и мудр, и справедлив, он крепко задумался, и он не замечает мерзостного вида типов, крадущихся к престолу с кривым кинжалом, удавкой и чашей, полной яду, наперевес…

Стефан Орловский.

Карл Розенблюм.

Джереми Тафнат.

И другие, чьи портреты висят вдоль стен галереи.

Все они давно уже стали легендой; о них пишут книги — серьезные монографии и рейтинговые однодневки, о них снимают фильмы, их именами называют площади, и они вполне заслужили своей посмертной славы… вот только мало кому известно, что не было этого на самом деле; ничего не было: ни публичной пытки восемнадцати эсторских ведьм, ни бессмысленного и беспощадного бунта изголодавшихся мурисских крестьян, ни эпохи «Чуй-вэ-Чуа» — «Перемен Во Имя Процветания» — в Койсе…

Они сгорали на старте, они задыхались при посадке, они пропадали в черных недрах открытого космоса и в сером тумане Подпространства, чтобы стать живыми легендами Земли, кумирами тинейджеров и немыми, но весьма красноречивыми ходатаями Института на пленарных заседаниях Ассамблеи.

А потом все это, как водится, всплыло.

И хотя общественность, слава богу, осталась в неведении, скандал грянул очень крупный, с разборками на уровнях и разнообразнейшими последствиями в низах.

В первую очередь — и надо сказать, с полным на то основанием! — под раздачу попали идеалисты. Их уходили на пенсию пачками, не считаясь с возрастом. Кое-кого даже оформили, правда, ненадолго и с немедленной амнистией. Потом прокатились чистки в аппарате, затронувшие почти весь кадровый состав, кроме Хомяка, земля ему пухом, и еще нескольких юрких ребят, усердно топивших всех, на кого указывал аудит. Но сам Институт, как ни странно, было решено сохранить, переформировав от фундамента до крыши. Реструктуризировав, его отдали в подчинение правительству на правах Комитета, а править и всем володети, поколдовав над личными делами, утвердили Маэстро; после эвакуации из Кашады он уже не годился для полевых работ, зато был замечен теми, от кого зависит многое, и вместо пенсионной книжки получил предложение, от которого не смог отказаться. Да и не захотел. Поскольку по-прежнему считал себя в ответе за нас, оставшихся в более-менее живых…

Впрочем, «Большой Блеф» — преданье старины глубокой.

И контора давно уже не евнухоподобный Комитет, а полноценный Департамент.

Мы не идеалисты и даже не хотим ими казаться. Мы — присяжные люди, солдаты Федерации; здесь, на Земле, наш долг защищать ее интересы, кто бы на них ни посягнул: хоть Лига, хоть Халифат, хоть, упаси господи, сама Поднебесная.

В Космосе, конечно, иначе. Там все мы, какому бы богу ни молились, прежде всего земляне. Что, однако, не отменяет присягу на верность Федерации.

А проблемы развития братьев наших меньших интересуют нас в последнюю очередь; бремя белых мы — и Ромео, и я, и Смуглянка, и тем более Маэстро — понимаем совершенно конкретно.

Цинично? Может быть. Но так нас учили.

Переучиваться поздно.

Задача Департамента — сверхдальняя разведка.

Обнаружив планету сколько-нибудь земного типа, мы столбим ее и высаживаем персонал временных станций. Со временем, когда начнется массовое заселение, эти планеты станут неотъемлемой частью Федерации.

Вот это — не спринтерство. Это солидно и перспективно.

За пятнадцать лет существования Департамента в кадастр Федерации вписано восемь будущих колоний — вдвое больше, чем у Поднебесной и Халифата, вместе взятых. Плюс Гуррагча; тамошний вождь, проявив себя воистину государственным мужем, уже поставил отпечаток клычка на прошении о включении в состав, причем церемония прошла в атмосфере взаимопонимания, а совместная инспекция Лиги, Поднебесной и Халифата хоть и сквозь зубы, но подтвердила правомочность сделки.

Ассамблея была в экстазе.

Награды и повышения раздавались не глядя, списком, в большинстве, естественно, лицам, к Департаменту ни с какого бока не причастным, но справедливости ради надо признать, что именно тогда Маэстро получил третью звезду на погоны, я — «Евлампия» первой степени с мечами, а моя Младшая — пару копеек на свой первый видеоклип.

А двенадцать лет назад рейдовики Смуглянки открыли Брдокву, и это была подлинная, хотя и совершенно секретная сенсация.

Еще бы: воздух, вода и атмосферное давление почти идентичны!., идеальная, в самом центре сектора будущей колонизации стройплощадка для каботажного космопорта!!.. невероятное обилие полезных ископаемых, включая эриний и латоний!!!

И плюс ко всему — развитая антропоидная цивилизация…

Тут количество восклицательных знаков пошло расти в геометрической прогрессии, а мы взялись за разработку проекта «Айвенго».

К сожалению, высаживать разведгруппу на планету, заселенную гуманоидами, чревато на фиг никому не нужными международными осложнениями; посему первым долгом, еще до уведомления партнеров по Договору, на Брдокву отправились стандартные ищейки: мушки, рыбки, паучки и прочая недолговечная, простенькая, но вполне надежная мелочь, умеющая при необходимости самоуничтожаться. На орбитал хлынуло невообразимое количество информации; лаборатории Департамента перешли на семидневный режим; очкарики всех мастей потели денно и нощно, анализируя весь этот хаос данных, от тычинок и чешуек до тонкостей туземного этикета; Ромео и Смуглянка подгоняли их, как галерных рабов, едва ли не бичами, шеф, по обыкновению, дирижировал, изредка выпархивая из политических эмпиреев, а я, как и надлежит начальнику информационно-аналитического отдела, выматывал кишки из лучших психологов и лингвистов Федерации.

Идеальному разведчику требовался идеальный камуфляж.

По сравнению с теми неделями прорыв из Кашады был охотой на бабочек. Уму непостижимо, как ухитрился я не поехать мозгами. В моей голове, напрочь вытеснив все постороннее, вплоть до таблицы

умножения и дня рождения Младшей, вертелась и клубилась дикая мешанина из хохочущих привидений, неведомых зверушек, скуластых божков и гривастых чертиков — и прочей нечисти всех представимых и непредставимых калибров, обитающих в на удивление богатом фольклоре Брдоквы. Я сортировал, сопоставлял, сравнивал, прикидывал, отбрасывал ненужное, вновь возвращался к единожды отвергнутому, опять взвешивал все подробности и нюансы — и чем меньше оставалось вариантов, тем настойчивее и упорнее, в полудреме и наяву, с рассветом и с закатом, молнией в окне, ледышкой за ворот являлся мне рыцарь в багряных доспехах…

И даже сейчас, после многократных лечебных и. профилактических проветриваний мозга, успешно забыв все лишнее, я могу — разбуди меня в полночь — прочитать наизусть, не упустив ни слова, чеканные строки «Экки о Пришествии Короля».

«…и столь счастливы были люди под отеческой властью Старых Королей, что почитали их выше Вечного. Иссяк поток жертв на алтари Его, и узнали нужду служители Его, и храмы Его пустовали даже в Дни Восхвалений. Велик был грех, а по греху велика и кара. Чужаки в броне, выйдя из-за Хребтовых гор, унизили гордых, и смирили надменных, и над всею землей утвердили знамя свое, ибо была на то воля Вечного.

Все отдал чужакам Он: земли былых любимцев, и стада их, и сокровища их; лишь несотворенная корона Старых Королей сгинула без следа; иные говорили: ястребом унесена с поля последней битвы, но так это или не так, достоверно не ведомо.

Весь род Старых Королей обрек он мечу: принцев правой руки, и принцев левой руки, и бастардов мужского рода; дщерей же их бросил Он на ложа чужакам, и ни одной не попустил понести сыном. Говорили, однако, что младший из королевичей избежал гибели,

ибо не было его головы среди прочих, предъявленных народу, и прошел слух: гады земные, пожалев дитя, скрыли его в норах своих.

Повелитель же чужаков не пожелал обитать на руинах чужого величия, но, выстроив новый град в Нагорье, поставил там свой престол, назвав себя Императором.

Тогда отняли у людей новые господа извечные вольности; земли, дотоле общинные, раздали храбрейшим из воинов своих, коих нарекли сеньорами, а в придачу к земле отдали и свободных людей, ту землю возделы, вавших.

И не стало в мире правды; сильный невозбранно грешил, а верный таился.

Но минули годы, а потом еще годы — и вышел в мир из неведомого укрытия некий рыцарь. Королевским колосом был украшен его щит, и корона из колосьев венчала чело, та самая корона, что пропала без следа в последней битве, когда сила пришельцев сломила силу земли и низвергла во прах славу Старых Королей.

И встали люди по зову его — все, как один, объединенные верой и гневом; гнев же породил месть, и ужасом истекала земля. Потоком лилась кровь; ни детский лепет, ни почтенная седина не охраняли чужаков от мщения; казалось уже, что оборвана нить судьбы владык, восседающих на престоле в Новой Столице.

Увы, не пожелал этого Вечный, ибо творилось сие не по воле Его, но вопреки ей.

Перед последним боем испепелил он мятежное воинство небесными молниями. Мужицкого же короля поставили пред ликом Императора. И повелел тот, ликуя, подвергнуть бунтовщика худшим из пыток, а истерзав — казнить такой смертью, чтобы запомнилась на века.

Но воззвали к Вечному Четверо Светлых:

— О Всесущий, явив грозу, прояви и справедливость! Без воли твоей не одолели бы смертные мяте.шпика. Твой он пленник, не их. Сам реши его судьбу: хочешь — убей, хочешь — помилуй…

Вечный же, услышав это, признал: да, это так; отнял Он бунтаря у земного владыки и, призвав к себе, спросил:

— Хочу спросить: как смел ты, нарушив волю Мою, поднять из тлена корону отцов? И еще хочу знать: почему нарушил порядок вещей, позволив низшим топтать высших?

И ответил Вечному побежденный:

— Слишком долго прожил я, скрываясь, среди тех, кто, утратив свободу, тоскует о ней; понял я: не осталось под небосводом правды и, правды не зная, живет человек, подобно скоту. Но не должно быть так, даже если есть на то воля Твоя!

Дерзки были слова бунтовщика, бестрепетен взгляд. Разгневался Вечный. И присудил.

— Сам признаешься, ничтожный: не на господ руку поднял, но на Меня, замыслив изменить предначертанное Мной. Потому караю тебя карой худшей, чем измыслил бы Император, кровный враг твой. Лишаю я тебя права на смерть и права на речь. Бродить отныне по свету бессмертным и неприкаянным, скорбящим и бессловесным, видеть горе и слезы тех, кого тщился оборонить, но быть не в силах вмешаться.

Грозен был Вечный, и Четверо Светлых не посмели вступиться.

И еще добавил Он:

— Кровь невинных и бессильных, лишь родством и гербом виновных, пролитая с попустительства твоего, взывает ныне ко мне. Не желаю слышать стона ее. Твоя ноша, тебе и нести.

Сказав так, окунул мятежника в алый ручей у ног своих и вынул оттуда, когда окрасились латы кровавым багрянцем. Сделав это, смягчился, ибо понимал — жестока кара — и сознавал: не по вине назначена, но в запальчивости.

Тогда-то и тропили слово свое Четверо Светлых:

— Что сказано Вечным, то сказано навечно. Быть по сему. Но добавим и мы. Ездить тебе в багряных проклятых латах, смотреть на горе, слышать зовы о помощи — и не мочь вмешаться, и, пока не пойдешь к людям сам, будут люди бежать от тебя прочь. Но лишь до поры, пока зло под солнцем не превысит предела. Когда же свершится такое, иссякнет заклятье и рухнут препоны; иди к обиженным, и станет приход твой знаком от Нас. Непокорные придут к тебе, и ты объединишь их мощь; праведники признают тебя, и ты утвердишь их правду. Без слов поведешь и победишь. А когда победишь, вернется к тебе дар речи, и долгим будет царствие твое, и завершится почтенною смертью.

И побрел Багряный по земле, бессмертный и бессловесный; все горе мира видел и все стоны слышал — вмешаться же не мог. Ни на клич непокорных, ни на зов праведных не откликался он, и погрязали непокорные во зле, а праведники таились в укрытьях.

Ибо не пришел еще предел горю людскому.

Но никому не ведомо, где тот предел…»

Этот вариант коллегия утвердила единогласно.

Безукоризненный, стопроцентно защищенный от превратностей судьбы наблюдатель и информатор, способный в нужное время переключиться на контакт с местными властями и, произведя должное, совершенно однозначно предсказуемое впечатление, провести предварительные переговоры — на своих условиях.

Точнее говоря, на условиях Федерации.

И пусть потом раскосые мандарины вкупе с бородатыми шейхами, не говоря уж о недоделках из Лиги, грызут себе локти…

Договор есть Договор.

Бюрократы, протирающие штаны в Ассамблее, млея от восторга, единогласно утвердили бюджет проекта, и дело пошло именно так, как оно и бывает, когда за работу платят вдвойне; кибера-разведчика спроектировали и сдали в эксплуатацию уже в начале второго квартала, на пять недель раньше установленного срока.

К сожалению, непосредственный ход работ контролировал некто Резник.

Он же Хомяк…

…Бом-мм!

Я вздрогнул.

Смешливый скелетик, вынырнув из пещерки, вновь занес молот над колоколом.

Бом-мм!..

Антиквариат, разрази его Вечный!

Бом-мм!..

С третьим ударом ожил экран компофона.

— Пора, — сказал Маэстро.

ЭККА ТРЕТЬЯ, из которой читатель узнает, что иногда разговаривают и те, кому самим Вечным велено помалкивать

Степные люди заявились глубоким вечером, почти ночью, когда закат уже увядал; судя по тому, что темно-багровая полоса, обжигающая далекие лесистые холмы, уже понемногу начала выцветать, бычий час подошел к концу и до волчьего часа оставалось всего ничего. Их, вынырнувших из сумрака, было немного — человек восемь, одеты они были по-разному, кто во что: двое — по-степному, почти в лохмотьях, правда, из дорогой ткани, один, явно городской, — совсем по-господски. На остальных были вполне пристойные куртки и добротные рубахи со шнуровкой на груди, заправленные в широкие шаровары. Зато пояса у всех были одинаковы: широкие, лоснящиеся, схваченные крупными медными пряжками.

Они привязали коней к коновязи под плетеным навесом и долго плескались у колодца, вычерпывая ведро за ведром и не обращая особого внимания на хозяина, растерянно замершего у порога с коротким мечом в руке. Будь хоть немного светлее, Тоббо, пожалуй, нашел бы возможность мигнуть племяшу, и мальчишка, ужом скользнув за плетень, помчался бы в замок извещать кого следует.

А что?

Голова степного дорого стоит, тем паче что Тоббо нужны не сребреники; брат Эрро, взятый за порубку графской рощи, сгинул куда-то бесследно, а скажите на милость — куда? Восемь дюжин плетей положено за такой проступок, но шкура у Эрро дубленая, никак больше недели не стал бы отлеживаться. Видно, беда с братаном, не иначе доискались судейские ярыги и до вольной охоты, а это уже каторгою пахнет. Так что пускай в награду за степных выпустят сеньоры братана, вот и в расчете будем…

Но верховому не ускакать — незваные гости заметят и догонят. Значит, сперва — до тайной конюшни и уже оттуда — в замок. А до Баэля скакать четверть дня, и степь уже почти почернела. Трава в умирающем закатном мареве пока что отливает глубокой сочной прозеленью, но это лишь до той поры, пока самые последние блики не выцветут, а потом она станет темно-синей, как ряса капеллана, а еще чуть позже — фиолетовой, точь-в-точь как плащ орденского рыцаря. И когда совсем почернеет, над степью понесется долгая тоскливая перекличка.

Начнется время волков.

Ночью в степи нехорошо даже и взрослому опытному мужику, кое-каким заклинаниям обученному, да и он не всегда уцелеет, хоть и сидя меж трех костров. А уж мальчишку, пускай и при амулетах, может ни за что ни про что смерть за чуб ухватить. Лютая смерть, безвременная. Бывает, конечно, всякое.

Случалось, не то что из волчьих клыков, даже и от самого Вылки уходили вживе. Тоббо слыхивал о таких, но самому видеть не привелось ни разу; да и то, старики говорят: кто выжил в ночной степи, тому самое дело в город уходить, в вельможном гареме ему самое место, евнухом…

Нет уж, жаль мальчишку. Пусть остается при своем, что в штанах болтается. Не так уж много радостей у виллана. Хотя и то сказать: мальчишка, как-никак, хоть и сын Эрмо-пахаря, а все ж таки и племянник Тоббо, каковой, благодарение Вечному, никак не виллан. Тоббо — бычий пастух. Бычьим же пастухом, худо-бедно, станет не всякий. Недаром же дозволено ему законом, обычаем и сеньором держать дома и пристегивать к поясу по праздникам короткий меч, за который любому из пахарей положена смерть на месте, без промедления и оправданий.

Именно этот меч, плохонький, но острый, обнажил Тоббо, сам не понимая: для чего? Степных — восемь, к драке они привычны, крови не боятся. Если со злом явились — не устоять. Лучше уж выказать покорность — тогда не станут бить, разве что ограбят… да много ли возьмешь у Тоббо?

А озлобишь — пожгут хижину, порежут семью, девчонок понасилуют. Не пощадят и слепенького.

Бывало уже такое, всякому ведомо.

Но и страх показывать нельзя ни в коем разе, потому как степь уважает храбрых…

Поэтому, когда один из пришельцев, тот, что в господском, устав плескаться, стряхнул с липких волос капли и шагнул к двери, Тоббо не поднял оружия, но и не посторонился. А просто встал попрочнее, широко расставив ноги и прикрыв вход в жилище, как и надлежит мужчине, даже если мужчина по рождению виллан.

Степной приблизился — вразвалочку, ничуть не спеша.

Щеголь: одежда совсем новая. Явно не с чужого плеча; покупная. Очень хорошая одежка, такую не всякий сеньор из мелких себе позволить может. Выше жесткого белого ворота — темная холеная бородка и мясистые губы. Глаз не различить. Темно.

— Не суетись, Тоббо, — послышался спокойный голос. — И не бойся. Мы хотим переждать ночь. Только и всего.

— Ты кто? Стой, где стоишь!

— Тоббо, я же сказал: не суетись.

— Ты кто?

Семеро, одетые попроще, отошли от колодца и, приблизившись, сгрудились за спиной чернобородого. Ни один не обнажил оружия, на лицах — спокойствие, похоже даже — не без насмешки. Бледнел закат, где-то вдали, совсем тонко, рванулся к звездам унылый волчий вой и, оборвавшись, завелся снова, но уже оттуда, где густилась ночная мгла. Под навесом беспокойно всхрапнули кони.

— Я — Вудри Степняк. Не слыхал? Тоббо промолчал.

Понятное дело, слыхал. Кто же в степи этого имени не знает? Если парень не врет, самое умное дело — пошустрее спрятать меч, вежливо пригласить гостей к очагу и поменьше мелькать перед глазами. Этот шутить не станет. Но и понапрасну не обидит.

Может, и впрямь только ночь пересидят?

А ежели врет?

Да ведь наверняка врет! Что там прохожий намедни болтал?!

— Я Вудри сам не видал. Но, говорят, его колесовали в Вуур-Камунге.

Губастый хмыкнул.

— Обошлось, как видишь.

— Они не могли отпустить тебя, если ты — Вудри.

— Слушай, Тоббо, хватит, — губастый чуть повысил голос. — Нам нужно переждать ночь. Ты понял? Мы переночуем и поедем дальше. Уйди с порога. Тоббо упрямо покачал головой.

— Нет. Там семья. Я буду драться.

— Дурак. Кому нужна твоя старуха? Им, что ли? — губастый коротко кивнул за спину. — Эти парни привыкли к свеженькому. Не говоря уж обо мне. Да ты что, парень, не знаешь, кто такой Вудри?

— Знаю…

Тоббо опустил меч в опоясанный кожей чехол и шагнул в сторону, пропуская степных.

— Эй, жена! Принимай гостей!

В хижине охнули. Ну и ладно. Жена все сделает как положено. А у хозяина еще есть дела, и пускай степные не думают, что их появление опрокинуло мир…

…Он думал управиться за час. А вышло почти вдвое против того.

Вычистить копыта единорогу — работа нелегкая, если на совесть. Если же кое-как, то пеняй на себя, зверь все чувствует, куда там человеку. Вот почему, когда Тоббо вернулся из бычьего загона, в хижине было дымно, пьяно и беспорядочно. Трое чужаков спали вповалку на полу, укрыв головы куртками, пятеро вольготно развалились у стола, сдвинув оба табурета и суковатые чурбаны, завезенные давеча из деревни для растопки. Куртки и плащи комком валялись в углу, чадил сальный светильник, моргая подслеповатым огоньком, потные лица и литые плечи под медленно высыхающими рубахами сдвинулись над столешницей. На неровно оструганной доске лежали шматы мяса, уж конечно, не с собой привезенного, и рваные куски хлеба — господского, белого, хотя и тронутого плесенью. А еще покачивался высокий кувшин и глиняные чары с резко пахнущим напитком. Вот это точно привезли с собой; у вилланов настоящей огнянки не водится. Не по карману, да и запрещено покупать, за самодельную же три шкуры спустят да вдобавок штраф несусветный наложат. Потому как мешает честно трудиться.

Тоббо беспокойно покосился на шторку, но там было тихо. Дети спят. Жену, похоже, никто и не пытался задирать. Это хорошо…

— Ага, вернулся! — хмыкнул Вудри, помахав рукой. В тускловатом свете сверкнули зубы, крупные и немного желтоватые. Подхватив кувшин, он щедро, через край, плеснул в чашу — спиленное конское темя. — Садись, пастух. Пей, сколько в пузо полезет. Кстати, привет тебе от Эрро… знаешь такого?

И сразу же, предваряя ненужные вопросы:

— На крытой пересеклись. Братана твоего, пастушок, на галеры погнали. Года три веревку потянет, не меньше. Все. Теперь пей. И не маячь.

Прежде чем присесть, Тоббо заглянул за шторку. Так, на всякий случай, заранее зная: все в порядке. Жена и дети, тесно прижавшись друг к другу, сидели на волчьей шкуре в дальнем углу; на лицах — не испуг, но напряженное ожидание; только слепенький улыбнулся: ишь ты, живность этакая, даже сквозь гам различил знакомые шаги и показывает изо всех сил: рад, мол. Тоббо улыбнулся в ответ. Что с того, что не увидит? Не увидит, так почувствует. Слепенького он жалел искренне, а пожалуй что и любил, если б знал, что это за штука такая — любить.

Ишь ты, как оно выходит. Главный-то сдержал слово, никого не тронул. Значит, вполне может статься, это и впрямь сам Вудри Степняк. Стало быть, не колесовали. Ну, на то он и есть Вудри, чтоб и на этот раз исхитриться…

Тоббо присел к столу, хлебнул, занюхал горбушкой.

Огнянка ошпарила глотку, провалилась в нутро и почти сразу зашумела в висках: вилланы непривычны к хмельному. Разве что черпак ягодного вина в

День Всяких Радостей да ковш ягодного эля на праздник Четырех Светлых, но с такой малости разве разойдешься? А тут…

Тоббо поглядел на стол. Мяса жаль; окорока семье хватило бы, считай, дней на восемь. Но какой с ночных гостей спрос? У степных свои законы, да и, опять же, гости есть гости, никуда не денешься, сам пригласил. Он отрезал ломоть — щедрый, словно и сам был гостем, кое-как заел угли, обжигающие нутро, и попытался слушать.

Но слушалось плохо, голова кружилась и негромко гудела. Перед глазами вертелся белый бычок, которого Тоббо готовит уже почти год. Он щурил лиловый глаз, вскидывал остренький, поросший нежным пушком рог и высовывал длинный серо-синий язык, норовя дотянуться до руки и лизнуть. Еще не отучился, дурашка. Это плохо. Как ни жалко, а с завтрева придется бить. Единорог — зверь злобы. Он должен ненавидеть всех, даже воспитателя, иначе сеньор будет недоволен и, не приведи Вечный, решит заменить бычьего пастуха. Ведь молодой граф совсем недавно наследовал владенья отца и непременно захочет вскорости покрасоваться перед соседями, а значит, должен к турниру иметь настоящего, самого что ни на есть неподдельного бойцового единорога — быка, внушающего полную меру трепета…

Бычок щекотал щеку, ерошил волосы, временами расплывался, исчезал, появлялся снова, снова исчезал. В эти мгновения до Тоббо доносились обрывки фраз. Говорили о сеньорах, вроде бы что-то ругательное. О каких-то городских парнях, которые чем-то недовольны. И все время повторяли: Багряный, Багряный… и о том, что кто-то вернулся, а кто-то зовет, и опять: Багряный…

Усилием воли Тоббо отогнал бычка. О чем это степные?

— А что нам остается? — говорил лохматый, коренастый, сидевший вполоборота к Тоббо, так что видна была только щека, пегая грива и кончик хрящеватого носа. — Мы ж не лесные, мы на виду. Хоть и условились мы с Вудри совсем о другом, а все равно выхода нет. Теперь дело всерьез пошло, если что, так и бежать станет некуда, будьте уверены. А Багряный есть Багряный… если уж он пришел, значит, самое время. Уж он-то не подведет. Теперь так, братья: кто нам жить не дает? Сеньоры. Кто из нас их любит? Никто. Так за чем же дело, вожаки?

— Погоди, — рассудительно перебил худой, одетый по-городскому, чисто и непривычно. — Одно дело — пошарить по замкам. Это славно, спору нет, всякий подтвердит. О том мы с тобой и уговаривались. Но теперь-то ты уговор меняешь, разве нет? Ты ж теперь бунта хочешь! Большого бунта, чтобы заедино с серыми идти. А на такое моего согласия нет. Потому как их задавят. И нас тоже, если с ними свяжемся. А что до Багряного, так кто его видел?

Багряный, Багряный, Багряный… Ба-гря-ный…

Сознание медленно прояснялось, лица уже не расплывались и не кружились, бык обиженно махнул хвостом и ушел насовсем. Багряный? Что-то такое, знакомое, очень знакомое… сказка, что ли…

И — резко, точно хлыстом, напрочь вышибив хмель: Багряный!

— Ладно, хватит болтать! — Вудри положил на стол тяжелые кулаки и слегка пристукнул. В хижине стало тихо. — О старом уговоре нынче речи нет. Был и сгинул. Кто не хочет со мной идти, не надо. Только я тут говорил с людьми — и со своими, это само собой, и, уж извините, кое с кем из ваших. Так вот, они все готовы, и им наплевать на наши разговорчики. Не пойдете вы, они выберут других.

— Бунт? Опять… Сколько их было уже… — буркнул кто-то в темном углу.

— Я не сказал: бунт, — повысил голос Вудри. — Я говорю: война. Все вместе. И разом. И сеньоров — резать. Всех. Без разговоров.

Тоббо вздрогнул.

— Что?

О нем, похоже, успели позабыть. Во всяком случае, все замолчали и обернулись. В глазах семерых мелькнуло изумление — не обидное, но совершенно искреннее, словно взял да встрял в людскую беседу неструганый чурбан для растопки. И только Вудри, совсем не удивляясь, приподнялся, опираясь на кулаки, нагнулся, заглянул прямо в лицо Тоббо и медленно, очень внятно повторил:

— Сеньоров. Всех. Без разговоров.

Глаза — в глаза, не отрываясь и не опуская.

Но Тоббо не видел Вудри. Глядя сквозь степняка, бычий пастух видел другое. То, что не хотел помнить. То, что, казалось, забыл навсегда.

Вот стоит корова, пегая и худая. Рядом с ней, на коленях — мать. Она умоляет людей в железных шапках и кольчатых рубахах не забирать Пеструху. Те смеются. А вот — один из них, он уже не смеется, он стоит, растопырив ноги, у стены амбара, глаза полузакрыты, руки скрючены на животе, а под ними — красное; красное течет, капает на сапоги, а двузубые вилы, пробившие кольчугу, не дают воину упасть. И крик. И отец, и соседи, и брат матери: их лица искажены, они сидят на кольях — не очень тонких, чтобы не прошли насквозь слишком быстро, но и не очень толстых, чтобы не порвали утробу, позволив казненным истечь кровью раньше времени. Сеньоры искусны в таких вещах. И — захлебывающийся голос совсем седой матери: «Тоббо, Эрро, сиротки мои бедные… Не бунтуйте, детки, никогда не бунтуй…»

Да, бунт — дело скверное.

Но — если Багряный?

И снова давно забытое: на сей раз — круглое, лоснящееся лицо управителя. Он улыбается, стоя у входа в часовню Первого Светлого, и держит за руку девушку, которая сейчас должна стать женой Тоббо; у девушки зареванные глаза и огромный живот — она служила в замке, и старый граф вовсю пользовался своим правом, а теперь еще раз пользуется, ибо высокорожденная супруга потребовала наконец избавиться от девки, пригрозив в противном случае вернуться к отцу. Тоббо связан. Рядом с ним коль-чужник, держит на поводке; бежать некуда. А управляющий улыбается все шире. И говорит:

— Тоббо, пойми…

Да, именно так: «Тоббо, пойми! Куда тебе деваться? Сам знаешь, воля сеньора выше неба, крепче камня. Приданое получишь всем на зависть. А твоя невеста найдет другого. Так что иди лучше сам, Тоббо…»; и Тоббо идет, и подает руку этой девушке, которую даже не видел раньше, и клянется быть с нею до самой смерти. Все будет без обмана: он получит приданое, действительно — завидное, и пропьет его, и, пьяный, придет буянить к дому управляющего, но управляющий не велит наказывать его. Жена станет угождать мужу во всем, а Тоббо будет бить ее смертным боем и спать с нею, и у них родятся дети, и снова станет бить, за то, что рожает одних девок, а она станет только вжимать голову в плечи и сопротивляться лишь плачем; и, распаляясь от тихого плача, он будет… топтать ее ногами, ее — а не управляющего. А управляющий… Вот он приезжает к хижине с десятком людей, и снова улыбается, и снова журчит негромко:

— Тоббо, пойми…

«Пойми, Тоббо, это необходимо, иначе никак нельзя. Мальчишка не имеет права расти обычным: в нем — кровь сеньора, а у сеньора, ты ведь знаешь, теперь есть законный наследник, и есть враги. Много врагов, да сгниют их души, и не дай Вечный, они приберут ублюдка к рукам. Так что, Тоббо, лучше отойди, ты ведь разумный виллан, Тоббо, отойди в сторону и не мешай».

И Тоббо отходит и стоит в сторонке, не мешая, а жена вопит, стелется по земле; ее пинают — несильно, жалеючи, куда слабее, чем бивал муж, но она почему-то сразу падает и лежит недвижимо, а люди из замка ловят старшего сынишку — как курчонка, с тыканьем и прибаутками, и распластывают на земле, и лишают мужского естества, а потом, словно этого мало, делают слепеньким…

Невозможно вытерпеть. Но нужно. Иного не дано. Если же совсем невмоготу терпеть, тогда нужно попытаться забыть. Если, конечно, получится. Забыть обо всем. О собачьей свадьбе, о жалобном визге слепенького… а теперь еще и об Эрро, потому что с галер мало кто возвращается.

Иначе нельзя жить. Нельзя!

Но ежели и вправду — Багряный?!

Тогда…

Вот он стоит, управляющий…

…он стоит у крыльца своего богатого дома, отчего-то забыв про улыбку, и я, Тоббо, разумный виллан, смирный виллан, никогда не бунтующий виллан, я беру его за подбородок и достаю нож… нет, не нужно ножа!.. руками, просто руками, медленно, медленно, чтобы глаза умерли не сразу, чтобы он, он, а не я понял…

И все.

Больше не нужно ни терпеть, ни забывать. И не надо возить в замок копчения, по десять туш в месяц. И не надо делать бычка злобным. И вернется Эрро, брат, потому что не будет никаких галер…

Конь. Дом. Отара тонкорунных. Все это — не чье-то, а свое.

Никаких податей. И никаких кольчужников.

И глаза жены. Он впервые разглядел ясно и отчетливо: они, оказывается, светло-синие! И в них нет больше ни привычного страха, ни въевшейся тоски…

Жена, одетая в вышитое, праздничное, почти что господское платье, стоит на пороге, протягивая навстречу руки. А кто рядом с нею? Да это же — слепенький….. но веселый! зрячий! С первым пушком на щеках! И поцелуй — тоже первый — за всю их корявую жизнь, и куда-то исчезла бессильная злоба…

Вот так.

Все просто. Даже очень просто.

Проще некуда.

Если действительно — Багряный.

Он уже не сидел, а стоял. И Вудри тоже встал. И остальные, сидящие, смотрели теперь только на него, но уже не сквозь, а с интересом, словно ожидая чего-то. Но Тоббо не знал, как пересказать свои видения, и потому просто вытолкнул сквозь зубы:

— Да. Резать… Всех. Без разговоров. И добавил потише, словно извиняясь:

— Ежели Багряный…

Глава 4. В ЗОНЕ ОСОБОГО ВНИМАНИЯ

Ну что ж, друзья мои, позвольте представиться: Йирруахиярр йир… Йирруахиэлл дан-Гоххо-и-Тутхо-и-Тамхо; можно, впрочем, и просто Ирруах, что, как всем известно, означает «Отзвук грозы». Прекрасное имя, не правда ли? Явно западное, но ведь я и не скрываю, что происхожу с Запада, из ничем особым не прославленных земель, прилегающих к Великому Лугу. Досужие глупцы сочиняют о моих земляках побасенки, подчас довольно забавные, чаще — пустые и глупые, но редко кто позволяет себе повторять их в присутствии уроженцев Запада. Если же и находятся неосторожные нахалы, то быстро умолкают; люди Запада отвечают на усмешку ударом!

Итак, я — Ирруах дан-Гоххо, костоправ и лекарь. Имею диплом Борсоннского коллегиума и патент на практику в обеих столицах. Возможно, кого-то удивит, отчего столбовой тондалайский дворянин, презрев традиции рода, уподобился низкорожденным, превращая знания в презренный труд за плату? Что ж, скрывать нечего. Никаких мрачных тайн. Все очень просто: после кончины деда сыны его разделили наследство по справедливости, как исстари заведено; Тутхо и Тамхо достались моим дядьям, Гоххо — батюшке. Замок небольшой, порядком обветшалый, вилланов — сотня—другая и обчелся, угодья, мягко сказать, невелики, да и то, что есть, порядком заболочено; денег же на осушение нет и не предвидится. А вдобавок ко всему перед самой смертью батюшки вышел указ о майорате; дескать, во избежание дробления уделов все наследство — старшему. И хотя спустя два года указ отменили, как вредный, закон обратной силы не имеет. Так вот и вышло: братцу Биббу — замок с землями, братцу Кикле — родовое серебро, братцу Айве — коняга с полным доспехам, а мне, поеледышу, как императорским указом определено, «достаточно средств для достойного обустройства жизни».

Ничего не скажу, не поскупились братцы. Тринадцать златников и шесть десятков сребреников отсыпали — аккурат на оплату полного курса Бор-сонны. Жаль, конечно, что по медицине, но тут уж деваться было некуда: факультет юриспруденции стоит вдвое дороже; так что на родню я обиды не держу, хотя и домой наведываться не собираюсь…

И то сказать, грех жаловаться: неизвестно еще, кто в накладе остался — я или братцы. Какие доходы с Гоххо? Никаких. А хорошему лекарю — везде почет и уваженье, лекарь же я, скажу не хвалясь, хороший. Во всяком случае, лучше многих, чему порукой нагрудный знак — ящерка зеленого нефрита. Знающий пациент, на эту ящерку глянув, тотчас гонорар удвоит, да и от дорожных неурядиц она отменный защитник: никто, в здравом уме пребывая, не обидит целителя, хранимого лично Четвертым Светлым. Да и гербовая цепь на шее прибавляет клиентам уважения, особенно ежели пациент — из мнящих о себе купчишек. Как же, не побродяжка какой пользует, пусть и с дипломом, а их высокое благородие столбовой дворянин. Так что на заработки пенять не приходится; изредка, с верной оказией, удается даже и переслать кое-что матушке и братцу Биббу, который, на беду свою, родился раньше всех и ныне обречен возиться с убыточным поместьем.

Легенда как легенда, вполне достойная, а главное — достоверная. Даже жаль немного, что воспользоваться ею вряд ли придется, поскольку личный контакт с туземцами в мои планы не входит. А входит в мои планы всего лишь добраться до места и разобраться с увечным кибером. Ничего сложного. Судьба, на наше счастье, застигла горемыку «Айвенго» в месте диковатом и от жилья людского отдаленном, где-то в самой гуще лесного массива, покрывающего весь север континента. К тому же перед безвременным успением автоматика все же сработала, и бедняга успел-таки выдать в эфир аварийный сигнал, безукоризненно записанный датчиками орбитала.

Координаты есть. Район поиска, учитывая все возможные погрешности, определен с радиусом до километра. Осложнений не предвидится: все зверье в округе разгонит пугалка, а на случай встречи с местными хомо я — бродячий лекарь Ирруах дан-Гоххо.

Суток, отведенных на операцию планом, хватит с лихвой, тем паче самое сложное уже позади: я добрался; остается найти и уничтожить.

Хотелось бы, конечно, забрать утиль с собой. Хомяк, вполне возможно, рассказал не все, а наши очкарики, дай им бог здоровья, даже по горстке праха смогли бы определить поставщика. На предмет розыска и обстоятельной беседы — не корысти ради, а исключительно потомству в пример, чтобы потенциальное жулье раз и навсегда зарубило на длинных хитрых носах: не нужно обманывать щедрый и великодушный Департамент; Департамент умеет и обижаться.

Да, очень хотелось бы, но — нельзя.

Ни в коем случае.

В космослужбах Федерации мой полет, естественно, задокументирован самым что ни на есть благопристойным образом, но в секретариат Совета Земли информация, столь же естественно, не поступала; Маэстро, мой друг и начальник, почти всемогущ, но связи связями, а всему есть предел. Так что, вполне возможно и даже наверняка, где-то на орбите меня притормозят рейдеры Поднебесной. Или Лиги. Или Халифата. А вовсе не исключено, что и Кагала. И досмотр будет произведен хоть и безукоризненно учтиво, но самым тщательным образом.

Не стоит подставляться по мелочам.

Ассамблея простит солдату Федерации все, кроме ошибки.

А жуликоватых поставщиков ребята Ромео все равно отловят, так или иначе…

Ну что ж, придется разлагать калеку на атомы, не отходя от кассы. Не самое легкое дело, между прочим. Суперпласт, даже бракованный, он и есть суперпласт; низкие сорта могут при определенных условиях не выдержать удара атмосферных разрядов, но полностью испепелить его практически невозможно, разве что прямым попаданием двух-трех «Сургутов», каковых на Брдокве нет и в ближайшем будущем не предвидится. Или направленным лучом «Мурзилки», а вот как раз «Мурзилка» на Брдокве имеется. В единственном экземпляре и, волею случая, как раз у меня…

Я провел ладонью по лицу, стирая совершенно неуместную улыбку.

Когда я вернусь, меня, безусловно, снова засунут в стационар. Но до того никак не обойтись без сабантуя. Настоящего, без подделок, с цыганами, тройками, очень желательно — с мордобоем. Пусть Смуглянка притащит потрепанный аккордеон в антикварном, безумно дорогом футляре из настоящего дерматина, а Ромео — дутар, а Маэстро станет дирижировать, как бывало раньше, и пусть под утро Кузнечик, приподняв обгорелую рожу из миски с салатом, произнесет: «Помни Кашаду!»

И станет тихо.

Мы нальем стаканы дополна, всклень; алый рассветный луч прыгнет в окно, но мы не заметим его; каждый из нас в этот миг увидит одно и то же: пляшущий закат над руинами посольского квартала, срезанные осколками верхушки пальм и прогоревший насквозь остов бронемашины, взгромоздившейся на полусплющенный автобус; это был самый конец весны, мутный прибой грыз бурый от крови и мазута пляж, и девятнадцать парней затерялись в паутине переулков, давно уже не выходя на связь. Глаза Маэстро по-кошачьи светились в сумраке; где-то справа бежал Ромео, чуть впереди, цинкуя дорогу, Смуглянка, а я волок Кузнечика; я тащил его, обвисшего, уже на две трети неживого, почти зубами, как кошка котенка; Кузнечик тихонько стонал, а с выпотрошенных коробок отелей стреляли по мне, движущейся мишени, бестолковые, но неприятно настойчивые снайперы Бубахая.

«Помни Кашаду!» — повторит мой первый зам.

«Кашада не будет забыта!» — негромко отзовемся мы.

И выпьем последнюю стоя, не чокаясь.

Все пятеро; весь личный состав группы «Тэта» за себя и за всех, кто незримо стоит рядом; за тех, кто не вернулся.

Я — вернусь.

…Шагнув за порог, я оглянулся.

За моей спиной высился темно-серый, шершавый на вид валун в два с половиной человеческих роста, густо усеянный оспинками вмятин и мшистыми бархатными лишаями. Тяжелый, основательный, почти правильной сферической формы, камень-гигант всем видом своим внушал почтение; еле ощутимым запашком гнили тянуло от него и еще чем-то совсем чуждым, непонятным, не сегодняшним; тьму тем веков тому неведомая буря, оторвав от далекого горного кряжа, зашвырнула его сюда, вмяла в мягкую землю и оставила, наскучив забавляться; впрочем, уже и тогда он был тяжек, невозмутим и невообразимо дряхл…

И только очень внимательно всмотревшись, можно обнаружить в самом низу валуна, там, где буро-зеленый лишай сливается с зелено-бурым ковром палых листьев, микроскопическое, едва заметное клеймо: «HAMELEO. Made in League».

Вот так-то. Ни больше ни меньше.

В принципе, Лигу мало кто уважает. Не за что ее уважать. Сытые, вечно полусонные суслики-однодневки жируют на проценты с прадедовского капитала, не желая замечать, что капитал понемногу истаивает. Они любят читать нотации всем подряд, они велеречивы, занудливы и напыщенны, но, в сущности, Лига, вопреки всякой логике, еще существует лишь потому, что Поднебесной она совершенно неинтересна, а Халифат и Федерация, имея определенный опыт, стараются не слишком сильно нарушать status quo.

На месте умников, придумывающих штуки вроде «Хамелео», я давно бросил бы их тусклое, однообразно благополучное болото. Мир велик; даже хмурые халифатские шейхи умеют ценить мозги вплоть

до предоставления владельцам таковых права распивать спиртное в общественных местах. Умники, однако, рассуждают иначе; из Лиги не эмигрируют, во всяком случае, я о таком не слыхал. Вполне возможно, что прав Маэстро, и суслик, даже самый башковитый, все равно остается сусликом и ничем больше…

Я приложил ладонь к полукруглой вмятине и ощутил слабенький укол.

Включился ужастик.

Мера, конечно, жесткая, ибо всякий туземец, испытавший воздействие поля, рискует поехать мозгами до конца жизни, но и неизбежная. Поскольку рано или поздно информацию о Брдокве придется огласить, и, когда это случится, державы-конкуренты неизбежно попробуют оспорить законность прав Федерации, а свежие сплетни о свалившемся с неба валуне — крайне лакомая кость для экспертов.

Ну, поехали!

На браслете загорается тускло-желтая искорка. По мере приближения к искомой точке она будет разгораться ярче и ярче, понемногу наливаясь багрянцем, — совсем как в детстве: холодно, теплее, еще теплее, совсем тепло… жарко! — а в непосредственной близости от объекта в запястье начнет покалывать.

Но пока что искра совсем никакая, словно опивки вчерашней заварки…

Старое правило: если не знаешь куда — иди прямо.

Тем более что разницы никакой со всех сторон одни и те же деревья, густющий кустарник, трава в пояс, кое-где бурелом. Пройду с полкилометра, если браслет не оживет — сверну вправо. Или влево. Пеленговать всегда лучше вкруговую.

А здесь хорошо!

Как всякий уважающий себя отец, я вывозил своих девчонок на каникулы в ручные, воспитанные лесопарки Лиги. Там светло и просторно, там вкусно пахнет смолой и невозможно заблудиться. Мне там было скучно.

По долгу службы заносило меня в дикую сельву юга Поднебесной и волглые джунгли Халифата. Там не соскучишься, но тамошний воздух отравлен ненавистью.

А этот лес — такой, какими, наверное, были бы леса Федерации, доживи они до нашего времени. Тут сказочно, даже с перебором, как на лубке: запахи и шорохи, свист и гомон, внимательные, цепкие, оценивающие взгляды, устремленные на пришельца из-за кустов, из-под травы, из переплетения ветвей в высоких кронах…

Я иду по заросшей, уже почти незаметной тропинке, изредка раздвигая преградившие дорогу кусты, и все ярче, все жарче, все увереннее разгорается искорка-проводник; сейчас она густо-розовая, с алым заревым отсветом.

Прохладно.

Теплее.

Еще теплее.

Речка.

Вернее, ручей, хотя и довольно широкий.

Время от времени — запруды; зверьки, похожие на мультипликационных бобров, высунувшись из-за поваленных стволов, встречают меня настороженно-любопытными взглядами остреньких выпуклых глазок, но вовсе не собираются нырять.

Не умеют бояться.

Глушь.

Ручей чуть слышно звенит.

Очень чистая вода, прозрачная, как на совесть протертое стекло, быстрая и почти бесшумная; совершенно четко видны тоненькие нити водорослей, мелькающие серебристые тени рыб, время от времени — россыпи камней на дне.

Камни некрупные и гладкие, самых разных оттенков серого, зеленого и голубого; очень редко попадаются и полосатые; еще реже — в крапинку; в лучах розоватого солнца камни сияют и взблескивают, выстреливая снопиками отсверков.

Когда-то моя Старшая собирала разноцветные камушки, но сейчас у нее другие увлечения; все давно передано в пользование Младшей, которая сперва была в восторге, ибо давно зарилась, но, заполучив заветные ящички, умозаключила, что раз сестре не нужно, значит, и ей проку нет, после чего коллекция быстро разошлась по подружкам.

Спите спокойно, веселые камушки Брдоквы, я пройду мимо, не тревожа вашу игру.

Мне ни к чему; мои дочери уже совсем взрослые.

…Искра превратилась в клочок бушующего алого пламени; огненная булавка вонзилась в запястье: тепло.

Стоп.

Приехали.

В этом месте ручей сузился и помельчал, вода сделалась мутнее, с обоих берегов, северного и южного, вползали далеко в отмель шуршащие на ветерке камыши, поскрипывал под ногами крупный серый песок, вымытый потоком прямо в траву.

Очень тепло.

Горячо.

Совсем горячо.

Десяток шагов ниже по течению.

Холоднее.

Шаг в сторону.

Еще холоднее.

Три шага назад.

Теплее.

Еще теплее.

Горячо.

Вернулся на старое место.

Ну и?..

Среди перепутанных камышей гнусавым баритоном возопило нечто. В воздух, хлопая перепончатыми крыльями, вознеслась странного вида птица — то ли мелкий голубь, то ли крупный воробей. Но цвета фламинго. И шея такая же.

Я проводил ее взглядом.

Фауна, однако…

Жарко!

Вот она, та самая точка. Объект обязан быть здесь: крохотный костер на запястье полыхает вовсю.

Начинает стучать в висках, сперва тихонько, но с каждой секундой все сильнее, все громче. Встряхиваю головой. Иногда это помогает. Но не сейчас. Стук нарастает, наливается медью, отдается в затылке вязким, тяжелым рокотом меди.

Бом!..

Бом-м!..

Бомммм!..

Часть II. ЗАРЕВО В НЕБЕСАХ

Глава 1. РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, Я ИДУ ИСКАТЬ!

Такое подчас бывает с каждым: положишь некую нужную, но не всегда вещь на конкретное, для нее одной определенное место, так, чтобы уж точно не спутать и не забыть, а потом, когда придет нужда, глянешь — и нет ее. И стоишь тогда идиот идиотом, тупо почесывая в затылке: ну где же оно, где?., ведь точно помнится, наверняка: тут она была, родимая, тут — и нигде больше!., вот еще вчера вечером видел ее, проклятую!.. и не вечером даже, а нынче утром, вот только что, пять минут назад, когда шел чистить зубы, — видел же ее, видел!.. так где же?!

Потом, когда ты уже готов биться головой об стенку, когда домочадцы шарахаются по сторонам, а богоданная половина, растопырив перышки, уже почти начала контратаку, пропажа, как правило, находится, причем, что обиднее всего, в самом, казалось бы, мало приспособленном для этого месте…

Можно, впрочем, найти и раньше, если искать тщательно, разумеется, без дурацкой беготни по лесу с ауканьем.

Но прежде всего следует сообщить о форсмажоре шефу.

По личному каналу.

Положено, правда, сбрасывать отчеты на центральный терминал, но, к счастью, инструкции пишутся людьми, при нужде плюющими на них с выше даже лаврской колокольни. В противном случае Департамент давно увяз бы в никому не нужной переписке. Кем-то сказано: по инструкции хорошо только помирать, но лично я не согласен и с этим.

Когда-то давным-давно на улицах орущей и горящей Кашады Серега крикнул нам: «Бегите!» — а сам залег за кладбищенской оградкой, но я все медлил, и Маэстро тоже медлил, хотя оба понимали — оставаться в часовне нельзя ни в коем случае; Серега, повернувшись, еще раз крикнул: «Да беги же…» — и выматерился; глаза у него были бешеные, а из-за поворота уже выруливали, перхая соляркой, бэтээры с парнями в черных капюшонах, и все это было до омерзения не по инструкции, поскольку инструкция предполагала в подобных случаях «серию корректных консультаций, ни в коем случае не нарушающих обязательства перед дружественной державой». Иными словами, нам недвусмысленно предлагалось подставить глотки под кривые ножи мюридов Бубахая. «Вице-лучший друг Федерации» не пожелал быть рабом инструкций, он повелел резать министров, верных «лучшему другу», штурмовать посольский квартал и брать побольше заложников; Кашада агонизировала, а группа «Тэта» была уже не в силах что-то изменить, тем паче что половину личного состава накрыло прямым попаданием фугаса. В трех сотнях метров, в разбитом почти до фундамента посольстве нас ждали, но ждали зря, а Кузнечик закатил глаза и хрипло дышал, и у Сереги в руках дергался автомат, одолженный у подельчивого трупа на перекрестке… «Будем жить, ребята!» — заорал Серега в последний раз; Маэстро дал отмашку; я побежал, утягивая Кузнечика, и по пляжу сумел-таки выползти к окраинам…

Неделю спустя путч, известно, погасили, мюридов зачистили, сука Бубахай сгинул без следа в оазисах гостеприимного Халифата, а Серый Брат вернулся домой, уже упакованным в лакированный футляр с национальным орнаментом Республики Кашада: белые ромбы на сине-зеленом.

Вот так-то. А вы говорите — инструкция…

Запястье жгло уже совершенно невыносимо. Я расстегнул застежку, снял браслет и аккуратно положил его на землю. Чертов прибор полыхал костром все время, пока я по-собачьи рылся в палой, густо просоленной песком листве и, чтобы не чувствовать себя законченным идиотом, вспоминал Кашаду. Браслет старался убедить меня: «Айвенго» здесь, я просто не вижу его, как Гамлет не видел папиной гени после третьих петухов.

И не зря.

Моя добыча оказалась куда как скромна, но, по крайней мере, стало ясно: ни я, ни браслет не сошли с ума, а объект не стая призраком.

Микрочип. Вот и все, что я нашел.

Нет, вру.

Назад к модулю я двинулся в обход, по удобной тропе. И нашел Оллу.

Даже не Оллу еще, а просто дрожащий, чудовищно грязный комочек, жалобно попискивающий в колючем кустарнике, она, судя по всему, давно уже запуталась там и сперва не сумела вырваться из цепких крючочков, а потом силы иссякли, рассудок затуманился, и девочке осталось только одно: умирать…

Лет десять, может, чуть меньше.

Бросились в глаза волосы: длинные, чуть вьющиеся, тепло-золотого цвета, почти как у Старшей в глубоком детстве, только очень грязные, слипшиеся: видимо, малышка провела в чаще несколько суток. Глаза тоже знакомые, я даже замер, когда увидел; редкие глаза: не синие, не серые, не зеленые, а всего понемножку, и все переливается.

И в глазах этих — пустота.

Ни страха, ни удивления, ни радости.

Ничего.

Вообще.

Тяжелейший шок. И переохлаждение.

В девяти случаях из десяти такие не выживают.

Но я недаром Ирруах дан-Гоххо, третий в десятке лучших студиозов курса, чьи имена по заслугам вписаны в почетные матрикулы Борсонны, а к тому же еще и уроженец западных краев, где каждый второй, если не каждый первый, сведущ в искусстве отпугивания смерти; а моя глубокоуважаемая матушка, между прочим, урожденная дан-Бакаппа, и род ее спокон веку славится похвальной склонностью к изучению натуральных наук…

Короче говоря, я — хороший лекарь.

Тем более что все сотрудники Департамента, вплоть до начинающих фельдкурьеров, в обязательном порядке сдают экзамен по мануальной терапии, причем с некоторых пор уходящим на задание во Внешние Миры не позволяется брать в дорогу ничего, кроме собственных пальцев да набора иголок. Раньше было не так, но после пары печальных накладок еще в «институтские» времена премудрое начальство упростило себе бытие, здраво рассудив, что тот, кто умеет пальцем успокоить человека, обязан владеть и обратной методой.

Случай оказался не из легких.

Я долго массировал находке виски, обрабатывал позвоночник, мял мочки ушей, но все без толку. Ее уже почти не было; в какой-то момент даже прервалось дыхание, и я почти две минуты удерживал ее на себе, не позволяя уйти окончательно. Потом она вздрогнула всем телом — и ожила. Дернулась, опять обмякла, но теперь — совсем иначе, закрыла глаза, уронила голову на траву и задышала еще не очень глубоко, но почти ровно. Судя по всему, ничего необратимого не случилось; снять шок я успел вовремя, хотя и на последней грани возможного: какие-то изверги очень крепко напугали девочку. И не только напугали: на разбитых губах темной коркой запеклась кровь, а под ничего не скрывающими обрывками некогда голубого платьица синели, желтели и лиловели жутковатые кровоподтеки, омерзительно похожие на отпечатки человеческих пальцев.

Впрочем, рассмотреть все в подробностях мне удалось много позже, уже под надежной защитой поля и стен «Хамелео», а пока что я просто понес ее на руках; это было совсем не трудно, она весила куда меньше Кузнечика. Спутавшиеся волосы метелкой волочились по траве — я подхватил их и перекинул ей на грудь…

Вымытая и переодетая, она заснула практически сразу: анатомия туземцев, как ни удивительно, почти копия анатомии homo sapiens, и земная акупрессура оказывает здесь совершенно предсказуемое воздействие. Заснула крепко, хотя и не очень спокойно; это, впрочем, было вполне предсказуемо и опасений не внушало.

Я подсел к пульту, врубил подсветку и дал сигнал орбиталу.

Панель засветилась перламутром.

— Подготовка к связи, — сообщил комп.

Хорошо. Теперь самое время подумать. Ситуация осложнилась, и Маэстро следует узнать об этом как можно скорее…

Итак.

«Айвенго», несомненно, изъят туземцами.

Здешние места хотя и диковаты, а все же не самая глухомань; тропки протоптаны, так что люди сюда нет-нет да добираются. Деревенщина — на предмет дров, ягод, дикого меда и прочих даров природы, знать — в поисках непуганого зверья. Не следует, кстати, забывать и об антисоциальных элементах, которым чаща — дом родной. Вот кого-то из них и угораздило напороться в лесной глуши на бесхозного покойничка в доспехах, коего по обычаям Брдоквы следовало бы пристойно похоронить, предварительно, разумеется, обчистив.

Я попытался представить себе процесс сдирания несъемных доспехов, а вслед за тем — визг увидевших то, что под латами.

И хмыкнул.

…Панель налилась голубизной.

— Проверка связи, — мурлыкнул комп. — Двухминутная готовность.

Прекрасно. Больше двух минут и не надо.

…Не так это было, совсем не так.

Кем бы ни числился в здешней табели о рангах злосчастный туземец, он, конечно, узнал мертвеца. По латам, по гербу, по шлему с короной из колосьев, в конце концов. А опознав, наверняка подумал: может ли быть мертвым тот, кто самим Вечным приговорен к бессмертию? И сам себе ответил: нет, нет и нет… а ежели так, значит, дело крепко припахивает нечистой силой. Никак иначе; до хоть какого-то намека на вольнодумие Брдоква дорастет века через два с половиной, если не три.

Вот и прикинем: как поступил бы дремучий швабский угольщик или даже — зачем мелочиться? — утонченный маркиз из Тосканы, повстречав где-то на вырубке нечто безгласно-недвижимое, прикинутое, скажем, под архангела Гавриила? Первым долгом перекрестились бы. Поскольку тут явно налицо либо козни Лукавого, либо происки слуг его. Потом — со всех ног в родную деревню, к патеру. Или — галопом в замок, к личному духовнику. Бить челом об избавлении от напасти. А после процедуры заклятия демона именем божиим адово отродье на веревках дотащили бы до глубокой-глубокой ямы, зарыли бы, притоптали и забили в могилу осиновый кол.

Так что, по большому счету, миссию мою можно считать выполненной, хотя и не без помощи аборигенов. «Айвенго» сгинул полностью и окончательно, в этом можно не сомневаться. Мне остается только выпустить на волю исправную копию, доложить шефу — и отправляться восвояси.

— Связь установлена, — сказал комп.

Панель на пульте светилась глубоким изумрудом спокойного моря, затем сквозь изумруд побежали

золотистые узоры и символы: орбитал подтверждал готовность к приему и ретрансляции доклада.

Двадцать минут спустя я перевел машину в режим приема и в изнеможении откинулся на спинку кресла. Голова раскалывалась, грохот незримого колокола огненными щипцами впивался в затылок.

Я закрыл глаза, расслабился, уговаривая боль смиловаться. Боль упрямилась, капризничала, но все же понемножку уступала; самое главное сейчас было не спугнуть ее, не поспешить, но мне и некуда было спешить: до утра ответа все равно не будет.

Я тонко льстил, боль милостиво прислушивалась, а потом… потом мне стало не до нее, потому что панель связи внезапно вновь налилась зеленью.

— Экстренная связь! — громче обычного проинформировал комп.

И я оторопел.

Канал-экстра — редко применяемое, безумно дорогое удовольствие; используется лишь тогда, когда срочность превышает все иные соображения.

«Объект — уничтожить. Срок — три месяца. Полномочия — не ограничены. Удачи!»

Да, в кризисные моменты Маэстро умеет быть лаконичным.

И он прав. Витая в высших сферах, шеф помнит то, о чем я позволил себе напрочь забыть. Как только информация о Брдокве будет оглашена, объединенная комиссия держав прочешет несчастную планету мелким гребнем, с использованием всех достижений цивилизации. Да, конечно, вероятность обнаружения останков кибера минимальна, но практика показывает: должно исходить из худшего, ибо даже бутерброд любит падать маслом вниз, а последствия прокола с проектом «Айвенго» могут быть непредсказуемы не только для Департамента, но и для всей Федерации.

М-да. Командировочка типа «туда-сюда» обернулась тем, хуже чего и представить нельзя — глубоким поиском с совершенно непредсказуемыми последствиями и без всякой надежды на компенсацию семье в случае чего, ибо, согласно документам, я мирно скончаюсь в стационаре…

Стоп. Без паники. Три месяца вполне достаточный срок, если не проматывать время без пользы, чего я вовсе не собираюсь делать.

Прежде всего необходимо идти на контакт с аборигенами. Люди везде люди, подобные новости обсасываются подолгу и со вкусом, в курных избах, монашеских кельях и в замковых покоях. Семь лет — не срок для такой роскошной легенды. Главное — работать тихо, без спешки и нажима, не пугая народ. Кто-то обязательно что-то вспомнит, а кто-то к кому-то направит, а там, глядишь, и припомнится, где та безымянная могилка. Будь в кармане побольше деньжат, дело бы вообще галопом помчалось. Увы. Никто ж не ждал такого поворота, вот соломки и не подстелили. А дюжина местных сребреников из аварийного фонда, прямо скажем", не приваловские миллионы: хватит на месяц шика или на два разумной экономии, но никак не на работу с агентурой. А хитрых приборчиков, чтобы из дерьма дукаты чеканить, у нас нет. И не было никогда, разве что в экспедиционных отчетах «институтской» эпохи.

— Олла, — прошелестело в углу. — Олла-олла-олла…

Гостья проснулась, и в глазах ее уже не было пустоты, было только огромное изумление — и совсем немножко опаски. Когда я приблизился, она не стала отодвигаться, наоборот, доверчиво подалась вперед. Я подсел на краешек лежанки и очень тихо, вкрадчиво попытался расспросить ее, но, кроме тихого «Олла-олла», ничего не добился. Говорить она не хотела. Скорее даже не могла. Забыла все, и речь тоже. Бывает такое после шока. Будь найденыш земным, я попробовал бы гипноз. Но с инопланетянами такие штуки опасны, кто — знает, какая у них психика…

— Олла-олла-олла… — негромко, монотонно.

— Сейчас, малышка, сейчас… вот только…

— Олла, олла!.. — уже с обидой.

Ладно, подождет личная почта, никуда не денется.

— Есть хочешь?

— Олла-олла…

— Где твой дом?

— Олла-олла…

Бессмысленное, ни на одном из местных наречий ничего не значащее слово. Быть может, имя?

— Олла? — спросил я, легонько коснувшись пальцем ее ключицы.

Золотое облако волос качнулось мне навстречу.

— Олла! Олла!

Что ж, пусть будет имя.

— Ну, Олла так Олла, — согласился я. — А сейчас ужинать будем.

Нет худа без добра, думал я, выкладывая на стол припасы. Девчушку наверняка уже разыскивают по всей округе. Родители одинаковы везде, что на Земле, что на Брдокве, и я, добрый лекарь Ирруах, с превеликим удовольствием окажу им такую услугу, как возвращение дочки. Пожалуй, я даже не стану брать вознаграждения, хотя, судя по пушистости голубых лохмотьев, благодарность может выразиться в весьма кругленькой сумме. Я дворянин, черт возьми! — и ничто не заставит меня взять жалкие деньги за благородный поступок. Раз уж мне придется здесь подзадержаться, не худо позаботиться о пристанище, а папенька, надо думать, не откажет в гостеприимстве бескорыстному чудаку-дворянину, хоть и унизившему свой герб трудом за плату…

Потом мы сидели и ужинали.

Закат был холодный, лиловый, нервный какой-то. За окном прыгали тени. Лицо Оллы казалось землистым: уже включился светильник, сработанный под местный гнилушечник, — кабина модуля, с учетом местного колорита, оформлена под сторожку лесничего, а откуда там взяться свече? Где-то очень далеко, в той стороне, где начиналась степь, тоненько взвыли волки, но близкое шуршание вечернего леса было спокойным, убаюкивающим. Олла, презабавная в моем запасном свитере, свисающем гораздо ниже коленок, ела жадно, но как-то очень красиво, воспитанно, понемножку откусывая от бутерброда и весьма сноровисто орудуя вилкой. Папенька, видать, дворянин, и притом не из последних: вилка здесь пока еще диковинка, захудалым такое не по карману, да и не по чину. Тем лучше.

— Вкусно?

— Олла, олла, олла!

Она поела всего понемножку: ломтик рокфора, ломтик ветчины, ложечку икры, разумеется, черной; выпила некрепкого душистого чаю. Я с удовольствием наблюдал, как ее глазки начинают слипаться. К Олле, неслышно шурша мягкими лапками, подкрадывался добрый, хороший сон; ребенок осоловел от сытости и тепла…

— Спокойной ночи! — сказал я, подвертывая ей под бочок край пледа.

— Олла-олла, — не раскрывая глаз, пробормотала девочка.

Я пригасил гнилушечник, расстелил на полу плащ, подложил под голову сумку и прилег. Вытя-] нул ноги. Повернулся на правый бок. Подсунул под щеку ладонь.

Все.

Спать.

Утро вечера мудренее.

ЭККА ЧЕТВЕРТАЯ, подтверждающая, что любая твердыня, возведенная людьми, людьми же и разрушена будет, даже если это и не совсем люди

Если позвала тебя дорога и ежели путь твой лежит не куда-нибудь, а на северо-восток, то, покинув Новую Столицу, через три, много — четыре дня доберешься ты до Большой Развилки, где к перекрестку, похожему на звезду о восьми лучах, сходятся восемь трактов. Там, на большом постоялом дворе, сможешь ты передохнуть, обновить запасы, если же спешишь по некоей казенной надобности, то, предъявив подорожную, и сменить коня, а немногословные служители алтаря Вечного, обретающегося невдалеке, за скромную плату благословят тебя на дальнейший путь.

Вот он, Северо-Восточный тракт!

От него же, будто ветви — от дерева, торные дороги: иные — к большим поселкам, где весной и осенью звенят-заливаются славные на всю Империю ярмарки, иные, поуже и попыльнее — к поселкам малым, куда, впрочем, нет нужды сворачивать тебе, если, разумеется, ты не бродячий торговец, не странствующий лекарь и не забулдыга-скоморох.

Нет? Ну и ладно.

После пойдут рощи, постепенно сливающиеся в один сплошной, густой-прегустой, хотя и напоенный светом лес. Вот тут-то стань вдвойне осторожным. Пришпорь коня — и поторопись, особенно ежели не сопровождает тебя хотя бы малая стража, способная прикрыть от нежданных случайностей. Впрочем, коли ты купец — будь спокоен. Остановись на опушке, выкрикни имя свое, расскажи равнодушным древесам, куда едешь, по какой торговой надобности, а в ответ тебе спустя время кукушка закукует.

Может, дважды голос подаст, может — трижды, а бывает, что и пять.

Не спутай счет! Ровно столько золотых, сколько кукушка велела, оставь на видном месте. Сам же — спокойно подстегивай коняшку ли, мула, не то и эльбуда горбатого — да и трогай с места безо всякой боязни. Лесные братья — это тебе не степная сволочь, хоть своего нипочем не упустит, но и зря никого не обидит.

И ехать тебе сквозь леса еще двое суток, с непременным ночлегом на постоялом дворе улыбчивого Муклы, где и знаменитой на весь край медвежьей запеканкой попотчуют, и пивом не обидят, и матрас свежей травой к ночлегу набьют. А вот на утро третьего дня, считая от кукушкиного крика, закончится лес. Придержишь ты на взгорке застоявшегося, прядающего ушами приятеля, присмотришься — и в дальней дали, сквозь истекающую в небеса дымку утреннего тумана, разглядишь темную громаду, вонзившую в сияющее небо узкие-узкие, хищные-хищные клыки.

Приехал.

Дальше дороги нет.

Баэль!

…Давным-давно, еще при Старых Королях, на лесистых плоскогорьях Синей Гряды, меж лесом и степью, был основан сторожевой пост. Круглая башенка из мшистого камня да пяток кольчужников — да ведь больше и не нужно. Дикие были места, безлюдные, хотя, что спорить, богатые зверем лесным да еще горючим подземным камнем.

Не для быстрой надобности воздвигли постик, впрок.

А назвали крепостцу, недолго думая, Баэлем, как издревле прозывали скуластые местные обитатели неширокую серебристую реку, что текла неподалеку с севера на юг, принимая в себя Бобровый Поток.

Глушь, тишь; зимой — мягкий морозец, летом — теплый ветерок.

Ни врагов, чтобы дракой взбодриться, ни данников-кормильцев. Скука, огнянка, ссоры с мордобоем и редко когда — малая мзда-пошлина с редких, небогатых караванов. И было так долго. Когда же на юге небо рухнуло наземь, а на смену Старым Королям пришли железные люди и объявили себя хозяевами всего, округа ожила. С юга хлынули переселенцы, ищущие приюта, — кто при обозе, кто с семьей, а кто и так, сам по себе, с котомкой на спине и ножом у пояса. Приходили, оседали, приживались. Здесь было безопасно: степь, расстилающаяся за холмами далеко на восток, почти пустовала, немногие пастухи от века были слабы, а потому — дружелюбны, север и запад прикрывали соседи, бароны Поречья, а с южной стороны края стеною лежали леса, непроходимые для не знающего верной тропы недоброго гостя.

Рыба, известно, ищет глубины, мотылек — света, а человек — покоя.

Беглец к беглецу, да еще один беглец — с женой и младенцем, да вот еще — и чем не поселок? А там и пашню распахали, и часовенку Вечному срубили, и — откуда ни возьмись — темноризый появился, принялся кадить у алтаря; все, как у людей заведено. Со степными меняться затеяли понемногу, а там и родниться начали — и захныкали вскоре в землянках и свежесрубленных домишках дети, пахнуло вкусным дымком, дохнуло испеченным первоурожайным хлебцем…

Ожили холмы.

А поскольку, дело известное, нет земли без господина, нашелся и господин.

Приехал к берегам Бобрового Потока с юга сам-друг со спутником, то ли приятелем, то ли оруженосцем. Переговорил с постовыми кольчужниками, послал гонца по выселкам, собрал народ — и сообщил: мои-де теперь угодья; кто согласен, присягай тотчас мне да Императору, кому не по нраву такое — путь чист, никого не держу.

Переглянулись люди.

На кольчужников посмотрели, а те уже около Лодри теснятся.

Еще раз переглянулись, да и пошли к алтарю — присягать.

А что ж делать было? Не бросать же только-только обжитые места.

Господин же незваный накрепко поклялся вилланам своим быть вместо отца, не примучивая сверх положенного. И, надо сказать, покуда был жив, слово держал…

Правильным, добрым сеньором был парень Лодри, что из простых ратников вышел, да столь храбро под императорским стягом дрался, что из серого кольчужника не просто в благородные выбиться сумел, а положил начало роду эрров Баэльских, что в Бархатные книги занесен ныне как один из семи великих родов Империи.

Вот уж скоро исполнится два века, как стоит он, граф Лодрин дан-Баэль, приятельски приобняв за плечи верного слугу-оруженосца, посреди замкового двора, и, Вечный свидетель, не будь он высечен из камня, немало изумился бы тому, как ладно распорядились наследством правнуки. Уже не жалкая бревенчатая башенка — шесть тяжелых, могучей кладки башен зубцами топорщатся на замшело-зеленой короне стен, опоясывающих холм, хмуро и грозно взирают на четыре стороны света узкими прищурами бойниц. Седьмая башня, могучий Страж, царит над округой, дождливой осенью впиваясь в самые облака, а над шатром ее, на шпиле, реет тяжелый квадратный стяг с зубастым драконом, гербом дан-Баэлей.

Там, на небесах, у престола Второго Светлого, покровителя доблестных, Лодрин может быть доволен: потомки его достойны своего предка. Удачливы они в битвах и прославлены в летописях, повязаны родством и приятельством с наивысшими — недаром же не так давно прибыли в замок пышные сваты, просить в жены юному дан-Моо сестру нынешнего графа… а дан-Моо, если кому неведомо, не просто родич, но любимый внучатый племянник самого великого магистра!

Всякое случалось за два без малого столетия.

Бывали — и не раз! — дан-Баэли при троне в фаворитах, мяли постели вдовых Императриц, председательствовали в Совете Высших, а то подчас даже и регентствовали при малолетних наследниках.

Случалось — отсиживались, опальные, на Синей Гряде, держа оборону от присланных столичных карателей, но всякий раз — отбивались, доживали до лучших времен, когда либо владыка смягчался, либо наследник прощал.

Порой и головы теряли: чаще в яростных битвах, дважды, чего скрывать, и на плахе, под погребальный звон сорока сороков.

Всякое бывало.

Вот только ни разу еще, никогда и ни перед каким недругом не открывались ворота Баэля. Ни соседи-приятели, жадные до чужого добра, ни вилланы, редко, но страшно бунтовавшие, ни даже и гвардейцы самого Императора не подобрали ключика к замку. Если уж такая беда шла, что в чистом поле никак не совладать, опускались воротные решетки, захлопывались тяжкие створки, с визгом входили в пазы бронзовые щеколды — и все; сиди в тепле хоть десять лет, хоть два десятка: стены высоки и крепки, колодцы глубоки и чисты, припасов всяческих под завязку полны подвалы. И замковая дружина на стенах ежечасно готова к приступу, а уж кольчужники под драконьим стягом — один к одному, бесстрашные и умелые, не хуже маарваарских копьеносцев.

Вот потому-то в тот день, когда первые, еще смутные слухи о бунте докатились до Баэля, юный хозяин лишь посмеялся. Снова всплеснулась серая волна, снова неймется битым? — что ж, они получат свое. Пожалеют, ох как пожалеют бедолаги, прельщенные посулами вечно готовых к мятежу степных разбойничков. Степным-то что? Они побалуют, пограбят да и сгинут, кто успеет, платить за все придется вилланам.

Смешное дело — бунт. Ну, помрет скверной смертью десяток-другой приставов, чья вина лишь в том, что графский приказ исполняли… ну, пойдет в небо дымом пяток имений… а дальше-то? А дальше подойдет войско из Новой Столицы. По чести сказать, и своих сил с лихвой хватило бы для усмирения черни, но с какой стати владыкам Баэля терять преданных кольчужников?

Пусть уж позаботится о верных вассалах своих Император; на то его и выбирают!

Несколько позже дан-Баэль забеспокоился всерьез: в замок хлынули люди.

Много людей.

Соседи из менее знатных, дальние родичи, вассалы. Оборванные, босые; кое-кто, кому повезло, с семьями, иные — почти голые.

Рассказы их пахли полуночной жутью.

Скотская жестокость взбунтовавшегося быдла известна издавна, но на сей раз творилось нечто, не укладывающееся ни в какое понимание. И страшно, что на этот раз мятежные скопища вел не полупьяный степной атаман, а — Вождь.

— Кто он? — спрашивал дан-Баэль, глядя в белые от ужаса глаза спасшихся. — Кто?

И не мог поверить ответам.

От слухов голова шла кругом, рассказам очевидцев верить было невозможно, ибо все они, словно сговорясь, повторяли одно и то же, твердили старые сказки и клялись страшными клятвами, что все это, до единого слова, чистая правда. Да и замки их, взятые и развеянные по ветру, говорили о многом. До сих пор все они славились неприступностью, ибо владельцы твердынь из поколения в поколение старались всем, чем могли, подражать владыкам Баэля…

И Вечный на старой иконе молчал, ничего не желая советовать юному графу.

Следовало решать самому.

Но не было ответа из Новой Столицы, куда пять дней тому улетел быстрокрылый вестник с красным тревожным кольцом на лапке, и не было ответа на учтивое послание магистру, сообщавшее о полном согласии баэльского владетеля на обручение его меньшой сестры с юным дан-Моо. А ведь более месяца назад ускакал на юг гонец и с той поры не давал о себе знать; стоит ли тешить себя пустой надеждой? — беда случилась с гонцом, и очень некстати пришлась эта неведомая беда, ибо, получив письменное согласие, тотчас прибыл бы магистр в замок будущего родича на смотрины, а магистр никогда не отправляется в путь без свиты в двести, а то и триста клинков.

Как кстати пришлись бы сейчас клинки орденских братьев!

Каждый рассвет был теперь темнее предыдущего; дымы пожарищ, затянув горизонт, придвигались все ближе, ближе, и эрр уже не с надеждой, но с великой тоской часами стоял на страж-башне, до рези в глазах всматриваясь в небеса.

Он был очень молод, нынешний хозяин Баэля, совсем недавно унаследовавший кресло старейшего в роду, и он не успел еще стяжать ненависти вилланов. Но над головой его висела ярость тех, кто помнил его лютого деда и его сурового отца, а этих бы не пощадили. Но ведь и дед, и отец тоже в свое время были молоды, и тоже прозывались «юными сеньорами», начиная свое правление милостями и поблажками. Заматерев, они забирали поблажки назад и накладывали на пахаря иго тяжелей прежнего, кто может сказать, что на сей раз будет иначе7 Никто. А если так, значит, некого и незачем щадить.

Некого и незачем — эта мысль мелькнула у Тоббо вскоре после полудня, в тот не по-летнему хмурый час, когда он стоял с мечом в руке на заднем дворе пылающего Баэля, в тупичке, недалеко от столь некстати для осажденных рухнувшей внутренней решетки, среди вопящего и хрипло дышащего скопища баэльских и иных, нездешних, совсем незнакомых вилланов, среди степных людей в щегольских лохмотьях и вольных стрелков, затянутых в латаные зеленые куртки Синие лучики спрыгивали в толпу с узеньких окошек, затянутых стеклом и слюдой, смешивались с багровым чадом пожара и блекло-белым солнечным светом, сочащимся сквозь низко нависшие облака, соскакивали и метались по орущим, потным и яростным лицам; кругом слышалось сиплое дыхание, изредка вырывались сдавленные ругательства, стоны, то и дело — резкие выкрики и почти вслед за ними удивительно редкий (все реже и реже) перестук железа о железо. Почти все защитники замка, недавно еще гордые и грозные, уже мертвы; серая волна затопила Баэль, затопила в считаные мгновения, и никто — ни осаждавшие, ни осажденные — не сумел даже сообразить, как это могло произойти; и много позже летописцы тоже, не подобрав разумных объяснений, припишут падение Баэля чернокнижному колдовству, но на самом-то деле никакого колдовства не было и в помине, просто несметные скопища серых сбились в плотную массу и, утробно вопя, пошли на приступ.

Обычно они были стадом, опасным в первой атаке и готовым разбежаться при первой же крови, но сейчас все оказалось не так, нет; нечто воодушевило их, сбило в единое тело и лишило страха, великая ли злоба, слепая вера ли в бесовского вождя — никому не дано знать, но они захлестнули ров и по лестницам, по канатам, по спинам вскарабкались на стену, не уклоняясь от расплавленной смолы. Взобрались и опрокинули плотный строй опытных кольчужников, они проломили с гену щитов, смели копьеносцев, втоптали в плиты двора, и вскоре защищать замок стало некому, кроме одного-единственного пока еще живого; и вот он стоит, вжавшись в стенку, граф Лодрин дан-Баэль, Лодрин Седьмой, Лодрин, сын Меддрина, для старой графини — маленький Лодри, а д-ля вилланов еще вчера — «юный сеньор»; он стоит, чуть пригнувшись, последний из дан-Баэлей, он обут в высокие всадничьи сапоги, плечи обтянуты синим сукном; он строен и приятен лицом, его даже не обезобразил тяжело набрякший кровоподтек.

Лодрин дан-Баэль прижат к стене собственного дома многоголовым, дико рычащим полукругом, ему некуда уходить, он уже мертв, хотя пока еще жив; как долго он будет жить — решат мгновения. Надежды на спасение нет. Никакой. Он мог бы, пожалуй, спастись, исчезнуть гогда, когда не умеющие сдаваться маарваарцы из личной охраны графа еще убивали и умирали в переходах галереи, отрабатывая свое жалованье, но не сделал этою; не захотел! — он и сейчас выгадывает секунду за секундой потому, что за спиной его — дверь в подземелье, начало тайного хода к берегу Бобрового Потока, к свободе и жизни. Туда, в волглый мрак, совсем недавно ушли его мать, и его сестра, и благородные дамы, вверившие ему, юному Лодрину, свою честь и свои жизни: значит, он будет стоять столько, сколько потребуется ушедшим для спасения. Дан-Баэль не знает, да ему и не суждено узнать, что женщины ушли слишком поздно; старая графиня промедлила, не имея сил расстаться с первенцем, и потому им, выбравшись к потоку, не удастся уйти далеко. Их возьмут

чуть ниже по течению, всех — и графскую мать, и сестру ее, безбрачницу, посвятившую себя Вечному, и малолетнюю дочь, невесту господина дан-Моо, возьмут и — одну за другой — заставят перед смертью в полной мере испытать то страшное, от чего он, сын, племянник и брат, пытается их сохранить…

Он — счастливчик. Он не узнает об этом никогда — и хорошо, что не узнает, иначе проклял бы себя за то, что не поднялась рука убить любимых и чтимых самому, здесь, пред каменными очами Старого Лодрина, убить короткими милосердными ударами отцовского меча, избавив от много худшего.

Да и самому ему оставалось, судя по радостному хрюканью толпы, по ее упорству и по ноющей боли в запястье, совсем недолго, но, еще живой, Лодрин отражал уколы грубых пик и вил короткими резкими ударами; нападать сил уже не было. Его давно убили бы стрелами, но в тесноте не натянуть тетиву лука… да и как же могли эти скоты отказаться от собственноручного забоя сеньора? Каждому хотелось самому нанести последний удар, они лезли и лезли, сминая ряд, лезли бесстрашно, целеустремленно. Вот один из вопящих упал и на его место толпа выдавила другого; этот, новый, почему-то показался сеньору знакомым, вот только не было времени сообразить откуда, хотя и это лицо было лицом обычного виллана, не лицо даже, а оскаленная морда злобно торжествующего животного…

Первый выпад Лодрин дан-Баэль отразил без особого труда: рука снова, в который уже раз среагировала раньше глаза, повинуясь то ли приказу крови семи поколений воинов, то ли безмолвной подсказке Каменного Лодрина; короткий, выщербленный по лезвию меч скота прошел мимо, но виллан не открылся, не подставил грудь под ответный удар; он качнулся назад, и по этому точному, выверенному движению сеньор Лодрин понял: этот противник — последний, потому что он хоть плохо, но умеет пользоваться мечом и сможет обратить в свою пользу усталость графа.

Кто же он все-таки?

Степной? Стрелок из леса?

Нет, не может быть; среди них нет графских знакомцев.

Пастух? Пастухи тоже не новички в драке…

А, плевать!

Мечи вновь скрестились, и Тоббо подумал: вот ведь как, оказывается, это просто! Один из первых он вскарабкался на стену; вокруг падали и орали, шипела смола, а он просто бежал вперед, вместе с остальными, оставляя за собой упавших, орущих и затихших, он бежал — по мягкому, по мокрому, он оскальзывался и вставал, и колени были загажены, он воткнул меч в кого-то и еще в кого-то, а после толпа вынесла его вот сюда, в тупичок, и позволила увидеть самое дивное из всех див — маленького сеньора, прижатого к стенке, точно крысу. Совсем мальчишка, графенок был красив даже с кровоподтеком, но оскаленные зубы делали его похожим на голо-хвостую пакость, снующую по амбару в тщетных попытках спастись от вил; в глазах дан-Баэля была злоба, и был ужас, но, кроме злобы и ужаса, было еще и невероятное изумление: Тоббо поразился бы, узнав, что и он, и остальные для графа Лодрина, сына Меддрина были тоже всего только крысами…

Первый удар мальчишка отразил шутя, но Тоббо ударил снова — так, как бил в степи, нагнав конокрада, с полуповорота — вниз и с оттяжкой; отшатнулся, ударил опять, с трудом удержал подпрыгнувший меч, краем глаза увидел, как захрипел и подался вперед сосед справа — молниеносный выпад проклятого графеныша застал беднягу врасплох, и лезвие с хрустом взрезало ключицу; бычий пастух невольно отступил, качнулся, удержался на ногах, отчетливо увидел графский меч, летящий прямо на него, — и понял, что уклониться не сможет, а в глазах Лодрина полыхнуло безумное торжество; меч летел все быстрее, быстрее, быстрее; Тоббо попытался отшатнуться, но громкое и плотное там, за спиной, не пустило; железная полоса коснулась плеча, и плечо плюнуло в глаза соленым.

И в этот миг все стихло.

Толпа, разомкнув полукруг, отступила, оттягивая с собою шатающегося Тоббо, и открыла проход, по которому медленным шагом ехали всадники.

Лодрин дан-Баэль видел их смутно, потому что пот жег глаза и раздваивалось, плыло, расползалось все, что находилось дальше, чем в двух шагах. Но ему очень нужно было увидеть и понять… и даже сквозь жгучую пелену сеньор различил переднего всадника — неподвижную багряную фигуру на громадном вороном коне. Глухой шлем, увенчанный короной, скрывал лицо, глаз не было видно сквозь узенькие, почти незаметные прорези. Несколько мгновений Багряный смотрел с высоты седла на молодого графа, потом медленно поднял руку в латной перчатке, сверкнувшей алым пламенем. И толпа сдавленно охнула, потому что Вудри Степняк, начальник левого крыла конных, изогнулся, почти неуловимо для глаза махнул рукой — и узкий метательный нож, со свистом разрезав сгустившийся от крика и пота воздух, глубоко вонзился в основание шеи графа Лодрина, туда, где кончалась коротенькая щегольская бородка; явственно хрустнуло, дан-Баэль захрипел и наклонился вперед, ноги его подогнулись, а голова качнулась влево, противоестественно не следуя за телом; последним усилием слабеющих рук граф вырвал нож, и он, глухо стукнув, упал на плиты у ног последнего защитника Ба-эля. Струя крови, плеснув фонтаном из рассеченных шейных жил, окропила стоящих в первых рядах. Граф Лодрин упал, открыв заветную дверь в подземелье, и по телу его прошлись ноги, обутые в грубые кожаные башмаки…

Глава 2. КУДА КРЕСТЬЯНИНУ ПОДАТЬСЯ?

Айиоэйо.

В облагозвученном переводе — Козьи-Воздуся.

Поверьте на слово: в деревушке с таким имечком ничем хорошим пахнуть не может. По определению. Такие центры цивилизации желательно обходить стороной, и чем дальше, тем лучше. Я бы, пожалуй, и обошел, но изо всех окрестных поселков, увы, именно Козьи-Воздуся располагались ближе всего к модулю, а кроме того, на карте данная деревушка была помечена не темной точкой, а сразу двумя цветными кружочками, синим и красным. Что означало: здесь вам не хрен собачий, а совсем наоборот — резиденция графского пристава и окружного настоятеля, почти столица.

Как сказали бы мои очкарики — информационный узел.

…Нормально выспаться хотелось до одури, но так и не удалось: стоило лишь сколько-то задремать, перед глазами тотчас возникал искомый объект, несущийся к горизонту громадными прыжками, словно гигантский, ярко-красный с золотым отсветом кенгуру. Изредка тварь оборачивалась и заливисто лаяла, сверкая на солнце гигантскими, отливающими сталью клыками…

К тому же среди ночи забеспокоилась Олла; зашевелилась, не открывая глаз, застонала жалобно-жалобно и угомонилась, лишь убедившись, что я — рядом и вовсе не намерен забирать палец из крепко сжатого кулачка.

В общем, задолго до рассвета я был вполне готов.

А спустя минут десять проснулась и моя находка.

Распахнула огромные глазищи и присела, прислонившись к стене, подтянув ноги и зябко обхватив плечи руками.

— Перестань, глупая, перестань, не надо, успокойся, — монотонно повторял я, выкладывая на стол харчи. — Я тут, Олла, я с то, бой…

И помогло! Девчушка перестала дрожать, сползла с лежанки и, свидетель Вечный, даже попыталась улыбнуться. Получилось, правда, плохо — не улыбка, а так, смутный, едва уловимый намек, но все равно: уголки губ дрогнули и чуть-чуть приподнялись, в глазах, по-прежнему безоблачно-отрешенных, прошмыгнула искорка.

Она совсем не боялась и, как выяснилось, очень хотела есть.

Так что вышли в путь мы не так уж рано, часа через полтора после рассвета, когда солнце уже посветлело и начало потихоньку припекать.

Будь я один, прямой резон был бы опять двинуться напрямик, едва заметными охотничьими тропинками. Но еще за завтраком, присмотревшись к гостье, решил: не стоит. Девочка и так по горло сыта лесом. Так что двинулись мы в обход, вниз по течению ручья, ориентируясь на юго-юго-восток. Сперва рядом, потом Олла начала отставать, и я посадил ее на плечи. Она совсем легкая, но, сами понимаете, марш-броска в таком виде не совершишь, да и торопиться особенно было некуда, так что до опушки мы добрались уже ближе к полудню.

Отсюда, с пологого холма, деревня показалась неожиданно большой.

Пожалуй, и не деревня даже, а крохотный, окруженный полями городок: под две сотни приземистых беленых домишек с палисадниками, разгороженных ветхими плетнями, десятка три домов и домиков поприличнее, несколько на отшибе — каменные хоромы графского пристава, а в самом центре поселка, на ярмарочном майдане — непременный Дом Вечности: изрядно обшарпанная, замшелая, но при все том достаточно внушительная пирамидка с двумя башенками-рожками — язычками Пламени

Животворного, похожими на пару вставших дыбом скаутских галстуков. По местным понятиям, это солидно. Обычные церкви здесь венчают волнистые бронзовые флажки, пламя же — отличие особое, с намеком на сугубую святость: один из Светлых (судя по количеству рожек, Второй) в дни Творения почтил сие место присутствием, заложил алтарь, а также, всенепременно, принес жертвы; надо полагать, местный настоятель пребывает в чине никак не ниже викария…

Одним словом, издалека пресловутая Козьи-Воздуся смотрелась весьма мило, чистенько, благообразно и очень по-земному, вполне в духе солидного исторического романа о нашем родимом Средневековье. Когда-то, кстати сказать, я обожал такие романы, искал их у букинистов, выменивал у приятелей, читал и перечитывал, заучивая едва ли не наизусть. И лишь гораздо позже, разбирая архивы Института, понял, что все это — неправда и прошлое было ничем не лучше наших дней, разве что там все — более честно и откровенно, без сусальных оберток.

Но это — при ближайшем рассмотрении.

А так, со стороны, все выглядит очень даже пасторально…

И все же я совершенно ясно ощущал: что-то не так.

Светила психологии любят порассуждать насчет оперативного чутья, сходясь в итоге на том, что его не может быть, но каждый, бывавший в настоящем деле, знает: оно не выдумано, это чутье, роднящее человека со зверем; не будь его, портретов, окантованных траурными рамками, в Галереях Славы висело бы гораздо больше.

Трудно объяснить теоретикам, как это бывает, когда все вроде бы тихо и никакой опасности нет и в намеке, но вдруг, без всяких причин, начинает подергиваться кожа на затылке, а по спине — снизу вверх, едва ощутимо — ползет холодок…

Чтобы понять такое, нужно почувствовать самому.

Хотя бы раз в жизни.

Сейчас ощущение было настолько остро, что я непроизвольно сжал руку Оллы почти до боли. А девочка не отстранилась, не пискнула, наоборот, прижалась ко мне, и вся она была напряжена, как крохотная, сжатая до отказа пружинка.

Я обнял ее и подмигнул.

— Пошли?

А в ответ:

— Олла, олла, олла…

…Предчувствие меня не обмануло.

Деревня встретила нас множеством любопытных глаз и слегка приглушенным шушуканьем — это погожим-то утром, в самый разгар страды, когда народ просто обязан быть в полях; на огородах, на завалинках, у колодцев — бабы, бабы, бабы, праздные, простоволосые, многие — явно с похмелья; в кучах мусора возится чумазая, голозадая, вихрастая детвора. А вот мужиков почти не видно, разве что несколько дряхлых дедков в дырявых соломенных шляпах коротают время в тенечке; эти тоже вроде бы под хмельком…

Диагноз: кайф после бунта. Такое на Брдокве бывает. Но не часто. И быстро проходит. Здешние господа шутить не любят. Завтра, самое большее — послезавтра из замка прибудет небольшой, но квалифицированный отряд стражников, и эйфория сменится закономерной ломкой, но меня лично это мало греет, поскольку планы приходится менять на ходу; во всяком случае, побеседовать с его благородием господином графским приставом явно не светит.

Ибо каменный, обстоятельный дом его благородия мог показаться приличным разве что издали, с пригорка, откуда не видны ни выбитые двери, ни ставни, висящие на честном слове, ни груды обугленного мусора.

Ворот нет. Вместо них — щепа, обломки кирпичей.

Во дворе — обгорелые тряпки, остатки кухонной утвари…

Среди куч хлама, прихрамывая на левую заднюю лапу, бродит большая черно-белая собака с обрывком цепи на шее; она то выписывает восьмерки, поскуливая и принюхиваясь, словно разыскивая кого-то, то, припав на живот, ползет, то вдруг вскакивает и коротко, жалобно взвывает.

Пробегавший пацан запустил в нее камнем.

Попал.

Пес взвизгнул и скрылся за покосившейся стеной амбарной пристройки, взметнув тучу пегой, густо рассыпанной по земле муки.

Как же все это не вовремя…

…Мы шли по пыльной улице, словно сквозь строй; бабское шушуканье ползло следом, ладошка Оллы подрагивала в моей руке, а на шапке сияла, разбрасывая лучи, нефритовая ящерка, герб гильдии борсоннских врачевателей; никто не посмеет поднять руку на лекаря, хранимого самим Третьим Светлым, ибо всякому ведомо: гнилая трясучка настигнет злого обидчика, и не будет ему исцеления.

Так что хоть и рассматривали нас исподлобья, радости не выказывая, но и слова худого никто не сказал. Идете, мол? Ну и ступайте себе своей дорогой, а в наши дела носы не суйте. А некая румяная тетка, подбоченившись, снизошла и до беседы.

Вот только ни о каких демонах она знать не знала и говорить не хотела.

Зато я узнал, что на постой она меня, хоть в лепешку я разбейся, никак не примет, хотя в девках и была такая бойкая, аж мама-покойница об задницу три плетки истрепала, пока замуж не выдала, а зато теперь — все, ни-ни, теперь она есть мужняя жена, а потому как муж, храни Вечный кормильца, пошел к королю, господ изводить, так, знамо дело, выходит, и болтать с кем ни попадя ей не след, не то сплетницы-завистницы мужу, храни Вечный кормильца, всякое нашепчут, потом и не отмыться…

— Так что иди-ка ты, сеньор лекарь, куда шел, подобру-поздорову, вот такой тебе мой совет, и девчонку свою уводи от греха, да, а ежели надо тебе вызнать чего, так иди вон туда, к Лаве Кульгавому… Видишь? Бона, третий домина отсюдова. С Лавой, коли не прогонит, и поговоришь; он господ уважает, а мы, обчество то есть, ему не указ…

Тут тетка аж привзвизгнула.

— Ништо, кума, недолго уж, — поддакнула румяной другая, худющая, — вот возвернутся мужики, мы ему покажем!

Обе хихикнули, а молчаливые товарки их согласно закивали; судя по всему, крепко не любили Козьи-Воздуся колченогого Лаву…

Да и поделом.

Судите сами: двор — особняком от прочих, громадный, с постройками и пристройками; конюшня свежим деревом пахнет; коровник явно не на одну буренку; дом — не дом, целая домина, да еще и под черепицей, под пару хоромам пристава…

Как такое терпеть?

Но и того мало: тесовые ворота синей краской выкрашены, а над домом, на длинном шесте, треплет ветер три синих флажка; понимающий прохожий сразу поймет: хозяин — оброчный человек, не чета барщинной голытьбе; уже три четверти выкупа за волю и землю взнес сеньору…

Нельзя такое терпеть!

Странно, что до сих пор миловал усадьбу Кульгавого красный петух…

Впрочем, удивлялся я недолго.

Ровно до того момента, когда на стук колотушки приоткрылась калитка и навстречу нам, заходясь хриплым лаем, кинулись три гигантских кобеля, густо заросшие сивой шерстью. Цепи удержали чудищ, рванули назад, едва не опрокинув, но псы, похоже, не заметили такую досадную мелочь: они бросились в атаку снова, и в глазах их мерцала смерть, а цепи тихо гудели, словно перетянутые гитарные струны.

Волкари!

Аи да Лава! Не каждый местный дворянин позволяет себе держать сразу трех таких песиков.

Олла вздрогнула, отшатнулась; я сделал шаг вперед, прикрывая ее.

Смешной, абсолютно бессмысленный шаг; если, не приведи Вечный, зверюги сорвутся, нам обоим конец.

Где-то совсем близко свистнуло, и мохнатые монстры умолкли, мгновенно утратив к нам всяческий интерес; самый большой, усевшись, принялся ожесточенно вычесывать себя за ухом.

А к нам, заметно припадая на правую ногу, уже приближался Кульгавый, и, увидев его, я сказал себе: о! вот ты-то мне и нужен, друг, с тобой-то у нас разговор выйдет.

Колоритный экземпляр. Кряжисто-грузный, хмурый, дочерна загорелый. Грудь в разрезе пропотелой рубахи — багрово-кирпичная, вся в жестких выгоревших завитках. Руки громадные, тяжелые, ладони в коре мозолей, пальцы топырятся клешнями. На первый взгляд — то ли шатун, то ли матерый секач; вот только глаза не по-звериному проницательные, колючие; не глаза, а два шила.

Слегка насупил бровь Лава, и три здоровенных мужика, шагнувшие было следом, застыли; все трое — полуголые, низколобые, дочерна загорелые, только глаза не колючие, как у хозяина, а бычьи, навыкате. Постояли, подождали чего-то и, не дождавшись, ушли.

— Дворянчик никак? — спросил Лава неожиданно высоким голосом и оглядел меня с головы до ног, особо задержав взгляд на ящерке. — Ноги лечишь?

— Лечу и ноги, — подтвердил я.

— Учился где?

— В Борсонне.

— Слыхал. — Лава пожевал тонкими губами, подумал. — А дорого берешь?

— Столкуемся, — подмигнул я.

— Ну, смотри, парень. Я тебя за язык не тянул.

Мы перекинулись еще парой фраз, уточняя уговор, а затем Кульгавый посторонился, указывая нам на крыльцо.

В обширной горнице творилось невообразимое: под всеми четырьмя стенами в половину моего роста было навалено всяческое добро — не свое, стократ перебранное, раз навсегда расставленное, а явно совсем недавно приволоченное, еще не рассортированное, не распиханное по сундукам и клетям: штуки ткани, посуда, песочные часы в серебре, что-то вроде клавикордов с перламутровыми клавишами, еще отрез, еще, ворох рубах, ковер, второй ковер, сапоги ненадеванные, опять посуда, опять песочные часы, эти уже в золоте. Не боись, буркнул Лава, не грабленое; сами несли, еще и с поклоном: мол, не возьмешь ли, друг-брат, за должок? — а чего ж не взять, вещь свое место найдет, да и соседи нынче злые, что те кобели, опять же должки должками, а вещи вещами, ежели кто из приставских возвернется, так и вернуть недолго… только где ж им вернуться, когда там, ну, на усадьбе, значит, Вечный знает, что творилось?

Замолчал. Кряхтя, улегся на лавку.

Велел:

— Лечи.

— Сейчас?

— Ну. Чего время-то терять? А насчет харчей не боись, соберут вам сейчас…

И пока три бабы — совершенно одинаково ширококостные и толстозадые, с такими же, как у парней на дворе, выпуклыми очами, молча накрывали стол, я щупал, мял, теребил костистую поясницу хозяина, подправляя сдвинувшийся позвонок…

И расспрашивал.

А Лава рассказывал.

Не то чтобы он любил языком чесать, да ведь поговорить когда-никогда с кем-то надо же — а с кем? Сыны — балбесы, бабы, они бабы и есть; дорогие соседи, все до единого, пустобрехи и завистники. А тут, спасибо Вечному, новый человек, городской, грамотный, из благородных; можно сказать, ему, Лаве, ровня…

Вот ведь какие времена настали, говорил Кульгавый, постанывая, самые, скажу я, распоследние времена, и неведомо, что дальше-то будет. Даже и в Козьи-Воздуся добралась напасть. Когда? Ну… третьего дня, утром рано, аккурат перед побудкой, прискакал на деревню конный. Вроде мужик, а при мече. И не степной. Сказал: от короля. Мол, послан. Ко всем людям земли, стало быть, и к вам тоже. Вставайте, сказал, за древнюю волю, за правду. Наговорил с три короба и умчался. А господин пристав как раз по вечеру объявил мужикам, что теперь в шестой день тоже на господское поле надо идти, потому как дожди скоро. Ну… и собрались было, ничего ж не поделать, да вот этот, который от короля, всех смутил: сказал, что не надо теперь ни шестой день ходить, ни пятый, ни вообще, потому — сеньоров больше не будет. М-ммм… вот, пошли мужики к приставу, узнать, что там да как, встали под домом; дождь шел, а они все ждали, а господин пристав все не шел, и вот тут-то Вакка-трясучий вдруг открыл рот. И никто ж не ждал от Вакки такой прыти, слышь, лекарь?! — а он взял да открыл. Раньше молчал, когда меньшую девку его господин пристав в поломойки забрал, с брачного ложа взял, из-под жениха, считай, и после молчал, когда девка-дура в омут кинулась… ну… молчал и молчал, а тут вдруг завопил: король-де, король вернулся! — и шасть на крыльцо. А оттуда — стрела, короткая такая. И Вакку в грудь. Добро б еще одного Вакку, бобыля непутевого, так ведь вышла наружу и дедушку Гу насмерть поцарапала. А дедушка старенький, его вся округа уважает. Ну вот… и как-то оно вышло, что народ попер на крыльцо, а оттуда еще стрела, и потом еще… но мужики осмелели и обозлились, выломали дверь и в кухне, за лавкой, зарубили господина пристава мотыгой. И жену его, чтоб не лезла под горячую руку, той же мотыгой пристукнули, как куренка, хотя на нее, понятно, зуба никто не держал. А отца-капеллана, беднягу, прибили к дверному косяку гвоздями, но это уже потом, спьяну, когда выбили днища у бочек в подвале. А там бабы в крик… Ну и пошло… Только ты, лекарь, не думай, что я там был, не было меня там, с чужих слов говорю, а мое дело сторона…

Лава кряхтел, невестки его (или дочери?) сновали туда-сюда, бухали на стол миски и казаны, со. стола несло вкусным паром чего-то мясного, Олла, умытая и одетая в чистенькое платьице, сидела на краешке скамейки, а я думал.

Круто заварилось, очень круто; но мне-то что делать?

Лава о демоне знать ничего не знал, не слышал даже, да и как слышать, продолжал бубнить Кульгавый, я ж от мира наособицу, они ж завидущие и руки у них загребущие, работать не умеют, а больше того — не хотят, вот и не ладили с господином приставом, упокой его Вечный, а господин пристав, он ведь тоже человек, и притом с ба-альшим понятием; ежели с ним по-умному, так тебе завсегда потачка будет, глядишь — и на оброк отпустят, и опять же хоть вернись сам господин пристав, так Лава вещички господские схоронил, а ежели никто не вернется, так тоже хорошо, добро в дому хозяйству не помеха; а бояться Лаве нечего: трое сынишек тут, под боком, в обиду соседям не дадут, и старший сынок у самого его сиятельства графа в кольчужниках, десятник уже; тоже заступится, если что не так… а еще двое сынков, Укка и Лыып, так те сразу, как мужики собрались в поход, вместе с ними пошли, за древнюю правду; к королю, значит… К какому королю? Ну-у… господин лекарь, видать, совсем издалека. К какому ж еще, если не к тому самому, к другому нешто б я парней пустил, а тут, может, и повернется, как люди говорят…

— Да что за король? — спрашиваю я, еще не подозревая, что через мгновение сердце замрет и сожмется.

— Багряный. Кто ж еще? — неподдельно удивляется Кульгавый.

И тут же вскрикивает.

Впервые за семь лет практики мой палец соскользнул с позвонка.

ЭККА ПЯТАЯ, из которой читатель узнает, что горожанам никак верить нельзя, поскольку городской человек всегда себе на уме

Сорок тысяч вилланского войска встало под стены Восточной Столицы, словно туча, сотканная судьбой из серой дерюги, а на флангах дышащего чесноком и потом полумесяца тусклыми молнийка-ми мерцали шлемы и нагрудники всадников; без конницы нет победы, и потому каждый хоть сколько-то умеющий держать поводья в первую очередь получал оружие — настоящее оружие, взятое во взломанных замковых оружейных. А кое-где поблескивали и гербы: волна мятежа, взметнувшись до самых небес, увлекла за собою умм-гаонов, не забывших о древней чести, и вот они — королевские рыцари, вычеркнутые из Бархатных книг: в седлах, в полном вооружении, готовые отомстить за позор и, буде на то воля Багряного, вернуть утраченные дедами права и владенья. Что ни день, прибывало их в королевской ставке, и мятежники принимали их по-братски, ибо бывшее когда-то — забылось, и давно уже не было у вилланов счета к умм-гаонам.

Уже кое-чему обученные, старались бунтовщики держать равнение и не галдеть излишне; не толпой, как недавно еще, но уже почти войском были они, и вдоль фронта, над серым, темно-бурым, выветренно-белесым, словно слипшийся колтун, месивом рваных рубах, задубелых курток и остроконечных вилланских капюшонов колыхались на длинных древках шитые шелком знамена: Четверо Светлых, покровители всех обездоленных, улыбались с атласной глади, и хмурился Однорукий Трумпель-Доор, мститель за поруганную невинность, и шевелились на легчайшем ветерке усики золотого колоса, герба Старых Королей…

В сорока шагах от замшелой стены, сложенной из неровно тесанных валунов, выстроились мятежники — и до самого редколесья, темной полоской виднеющегося на горизонте, топорщился в небо густой частокол пик, копий, вил, алебард, кос и многих несуразных самодельных орудий, не имеющих особого названия, но вполне способных убивать и калечить; тяжело нависали над простоволосыми шеренгами неуклюжие штурмовые лестницы, пушистыми лохмотьями вздымались к блекло-голубому небу высокие густо-смоляные клубы дыма; кипела в закопченных котлах, рассыпая жаркие брызги, зажигательная смесь, и уже подтягивали умельцы чаши катапульт, а помощники их, надув от усердия щеки, готовились вложить в них пахнущие огнем кувшины.

Там и тут, разбившись на десятки, стояли, каменея отрешенно-сосредоточенными лицами, лесные братья: они не пойдут вперед, их задача — прикрыть штурмующих; в руках у них луки, изготовленные к стрельбе, и на тетиве уже лежат стрелы, готовые сорваться с тетив все разом, по единой команде — кучно и метко, чтобы смести всякого, посмевшего выглянуть из бойницы.

На переднем же плане, впереди фронта, застыли вихрастые мальчишки с большими барабанами, и трубачи, сжимая онемевшими пальцами вычищенные бычьи рога, выступили вперед; не больше мгновения нужно, чтобы трубы проревели сигнал, а барабаны мерно зарокотали, отбивая ритм штурма.

А в центре войска-полумесяца, прямо напротив городских ворот, окруженные лучшими из всадников, сгрудились вожаки, которых давно уже перестали называть вожаками. Не степные разбойники, не лесные бродяги — нет! — королевские воеводы восседали на чистокровных, бархатными чепраками убранных конях, плотным кольцом окружая Багряного — словно пчелы — матку. Владыка же, как всегда, был спокоен, и под глухим шлемом неразличимы оставались черты.

Он молчит. Молчит, как всегда. Никто еще не слышал его голоса, и не услышит — до того дня, когда правда одолеет ложь и законный государь, сняв шлем, наденет корону у алтаря Храма Вечности — там, в далекой Новой Столице. И не раньше.

Так предначертано, и так будет.

А пока довольно и того, что он — пришел.

Пришел, и повел, и принес с собой отвагу — подняться, и разум — объединиться, и удачу — побеждать. Незачем говорить ему — достаточно, выслушав воевод, кивком одобрить того, чьи слова разумнее.

А глупцов среди них нет. Если и были — сгинули после первых боев.

Все равны на Совете Равных. Но так уж вышло, что в последнее время первым все чаще оказывается Вудри Степняк, и, если даже и есть у Степняка завистники, они предпочитают помалкивать. Ведь слова точны, мысли разумны, да и отряд — из самых больших и удачливых. Из трех десятков замков, разрушенных войском короля, две трети на счету Степняка, и вовсе не зря с недавних пор, взяв с согласия государя под руку свою всю конницу, именуется Вудри первым воеводой, а на речи его король кивает чаще, чем на слова остальных.

Вот он, Вудри, вместе с иными военачальниками, но как бы и отдельно.

На первом воеводе Багряного — щегольской золоченый панцирь, украшенный многолепестковой гравировкой, высокие — до бедер, с раструбами, сапоги и длинный плащ из драгоценной переливающейся ткани. Ветер поигрывает пушистыми перьями плюмажа на легком кавалерийском шлеме, шевелит складки плаща, заставляя тугую ткань мерцать на солнце, переливаться многоцветными бликами, словно звонкий горный ручеек накинул на плечи отважный Степняк.

На лице Вудри спокойное, властное выражение, пухлые губы плотно сжаты, он словно бы не замечает иных командиров, лишь иногда, слегка повернувшись, почтительно наклоняется к королю, и Багряный либо кивает, либо остается недвижим — это тоже означает согласие. Неподалеку от хозяина степей несколько всадников в коротких, лазоревых цветов полдневного неба накидках, на дорогих конях с клеймами господских конюшен. Это личная стража Вудри; кому, как не им, обладать такими скакунами? — а сеньоры уже не востребуют своего имущества…

Сразу после рассвета, пока кашевары разливали по мискам варево, отправился к воротам королевский герольд с грамотой к высокодостойнейшему

Магистрату Старой Столицы — и некто в берете сиреневого бархата принял послание, клятвенно заверив, что ответ последует во благовремении.

Но час шел за часом, и говор в шеренгах сделался ропотом.

Когда же на Большой Башне бронзоворукий Вечный ударил молотом о семиугольный щит и над полем поплыл, растворяясь в густом воздухе, мелодичный, долго не стихающий звон, король медленно поднял руку, словно залитую кровью; Вудри тотчас повторил жест; воеводы, взбадривая пятками коней, рассыпались вдоль фронта, занимая места под знаменами, — и по первым рядам пронеслось движение: пехотинцы поудобнее перехватывали копья и вынимали из ножен мечи. Качнувшись взад-вперед, подались к стене тяжеленные лестницы; с истошным, надрывающим душу скрипом напряглись пружины катапульт; сухо стукнув, легли в пазы ложкообразные металки. Занесли палочки над тугой кожей вихрастые барабанщики, и трубачи, поедая глазами воевод, уже набрали побольше воздуха — ровно столько, чтобы заставить витые рога издать низкий, тревожно вибрирующий гул…

И ропот в шеренгах прекратился, ибо ожидание пришло к концу.

Но именно в этот миг, пронзительно скрежеща, поползли вверх железные решетки городских ворот, надрывно медленно — слегка! менее чем на четверть! — раздвинулись тяжелые, окованные медными скобами створки, и, проскочив перекидной мост, под стенами остановилась небольшая кавалькада.

Один из верховых, самый яркий, самый блестящий и разноцветный, выехал чуть вперед, поднес ко рту сложенные совком ладони — и тренированный голос его легко, ничуть не ослабев в пути, преодолел сорок шагов.

— Слушайте все и не говорите после, что не слышали! Высокодостойнейший Магистрат благородной Восточной Столицы, именуемой также и Столицею Старой, прислушиваясь к мнению и уважая волю почтенных земледельцев, постановил…

Глашатай передохнул и продолжил — пожалуй, даже громче, чем ранее, на пределе перенапряженного горла:

— Постановил! Бродячего проповедника Ллана из Игаль-Амира, называющего себя Предтечей, освободить из узилища и, не предъявляя более обвинений, отпустить, как имеющего достойных поручителей!

Кольцо всадников разомкнулось, открыв дорогу в поле невысокому человеку, чьи черты почти неразличимы были на таком расстоянии: лишь темное пятно долгополого одеяния колыхалось на фоне луговой зелени и, развеваемые ветром, серебрились длинные, почти до пояса, волосы.

— Что же касается дружбы и союза с почтенными земледельцами, то, принимая во внимание некие неназываемые обстоятельства, сие дело есть сложное, всестороннему обсуждению подлежащее, отчего Высокодостойнейший Магистрат убедительно настаивает и почтительно просит продлить срок ожидания на один час!

Учтивейший ответ.

И в то же время — оскорбительнейший.

Ибо никак не от имени «почтенных земледельцев» писалось послание столичным властям, и «некие обстоятельства» отнюдь не подлежали обсуждению.

Право же, с каких это пор дано подданным право решать — давать или не давать присягу суверену?!

Тысячи глаз повернулись к королю.

И миг спустя Багряный медленно и торжественно опустил руку.

Тотчас, повинуясь знаку, ослабли тетивы, уставились в небеса изготовившиеся было к атаке копья, легли в ножны мечи и штурмовые лестницы опустились на траву. Мало толку гневаться на городских людей, во всем ищущих не правды, а выгоды, и потому, простив городу излишнюю осторожность, владыка дозволял им, предусмотрительным, поразмыслить еще и еще раз.

А тем временем босой человек в развевающейся темной рясе подошел к строю — вплотную, и люди расступились перед ним, благоговейно склоняя головы. Ллан это был, Ллан Предтеча, Ллан Справедливый, бродячий отец Ллан, сказавший, еще когда многие из стоящих здесь не были даже зачаты, вещие слова, от края до края сотрясшие Империю: «Когда Вечный клал кирпичи мира, а Светлые вчетвером подносили раствор — кто тогда был сеньором? Когда придет время правды — кто сеньором останется?»

Ллан…

Сорок ударов плетью и отсечение уха — вот какую определили господа всякому, впервые уличенному в упоминании этого имени. Дюжина ударов кнутом и урезание носа — упомянувшему вторично. И — петля без суда на третий раз. Посему с оглядкой, на ушко, да и не каждому, а самым близким из родичей передавали вилланы быль, больше похожую на сказку…

Все имел этот человек, о чем лишь мечтать может смышленый деревенский мальчишка, волею случая попавший в коллегиум: диплом магистра и славу теолога, сумевшего опровергнуть в диспуте самого Урри-ересиарха, посох аббата в двадцать лет и митру епископа в тридцать.

И все — отдал вдруг, не жалея ни о чем и ни в чем не усомнившись. Променял, ни на миг не задумавшись, на восемь лет каменных мешков — ежечасно под угрозой костра, на горькую пыль дорог; вся Империя — из конца в конец, и глад, и нужда, и лихоманка. И господские псы — по пятам.

Но ни единожды не пожалел о сделанном выборе. Ибо, стремясь познать Вечного, пришел к Истине, убедившись же в том, что Истина — не ложна, уверовал, а уверовав — не сумел кривить душой.

«Я видел Его сердцем, и коснулся Его душой, и знаю: это воистину — Он. А потому негоже мне отступать. Четверо Светлых возвестили мне, что избран я Предтечей Его, дабы указать малым путь к Царству Солнца и помочь им дождаться прихода Его».

Кто еще способен сказать так?

Никто.

Только Ллан. Воистину Ллан Справедливый…

Светло-прозрачные глаза пронизывали толпу. Некое безумие искрилось в них, сосредоточенность знающего то истинное, что открыто немногим, избранным. Насквозь прожигало серое пламя, и те, кого задевал Ллан взглядом, вздрогнув, преклоняли колени — и лазоревые, и воеводы.

И Вудри.

Один король остался недвижим, лишь слегка склонил голову, увенчанную короной, и приложил руку к сердцу.

Ллан же какое-то время пытливо всматривался в доспехи, в темные щели забрала, и ноздри его подрагивали, словно у взявшего след пса… а затем преклонил колени и, подавшись вперед, всем лицом приник к багровому сапогу.

Сдавленный гул прокатился по рядам.

Спустя несколько похожих на вечность мгновений Ллан поднялся на ноги — и войско вновь потрясенно охнуло, ибо словно бы выше ростом сделался Справедливый, а глаза его уже не полыхали огнем, но светились двумя звездами.

— Свидетельствую, дети мои: явился тот, чей приход было мне суждено возвестить, и пришло время царству зла уступить, а царству Справедливости восторжествовать отныне и навсегда!.. — И огляделся вокруг, сияя немигающими глазами.

Он не старался повышать голос, но каждое слово его разносилось по предвратному лугу громче, чем рык главного глашатая Старой Столицы.

— Дети мои! Не прошло и семижды семи дней, как я сказал взявшим меня: не я вострепещу, ввергнутый в узилище, но вы, ввергшие меня в оковы, трепещите, ибо еще до Дня Всепрощения тысячи придут к дому вашему, дабы освободить Ллана! Я не ошибся! Я никогда не ошибаюсь, ибо уста мои принадлежат Четырем Светлым… И вот говорю я: слишком много времени на раздумья подарили вы жирному народу!

…Ненавистью дышали слова Предтечи, и, как все, что продиктовано ненавистью, не были они справедливы. Ибо никого среди сидящих в этот миг в круглом зале столичной ратуши, по чести говоря, нельзя было назвать жирным.

Иное дело, что не было и худых.

Спешно собравшиеся еще до рассвета, заседали синдики Высокодостойнейшего Муниципалитета.

Сквозь цветные витражи плотно закрытых окон в зал не проникал ни уличный шум, ни солнечные лучи, тускло освещались лица отцов города, позволяя в нужный момент прикрыть в раздумье глаза, пожевать в сомнении губами или спрятать неуместную улыбку. Появись неким неисповедимым путем в зале посторонний и окажись этот посторонний сведущим в магистратских обычаях, он, несомненно, отошел бы на цыпочках в сторону, а то и попытался бы уйти столь же незаметно, сколь вошел, ибо понял бы, что дело, собравшее присутствующих в полном составе, было явно не просто серьезно, но — из разряда наиважнейших, а такие дела вершатся в тиши и тайне; не все из звучащего на таких собраниях следует запоминать, если дорожишь головой, поскольку — такова жизнь! — никто не станет ручаться за жизнь несчастного, волей судьбы подслушавшего негромкие разговоры…

Оба бургомистра — и тот, что при белой, купеческой ленте, и тот, который при черной, мастеровой, — восседали во главе массивного стола, а такое случается далеко не каждый день, и из двенадцати полномочных синдиков присутствовали девять; если же учесть, что почтенного старшину гильдии хлебопеков свалила почечная колика, дряхлый представитель цеха сукновалов намедни сломал бедро, садясь на ночной горшок, а премьер меняльных контор пребывал в отъезде, то, можно сказать, явились все, имеющие право явиться. Кроме того, несомненно, отметил бы посторонний, как преудивительное: на маленьком столике у самых дверей покоились — нераскрытые! — книги протоколов, а скамейки секретарей пустовали.

Синдики сидели по обе стороны широкого стола на длинных деревянных скамьях с резными спинками, локоть к локтю, как и положено, бургомистры же, в соответствии с рангом, располагались в мягких, подбитых бархатом креслах, под щитом с гербом города, спинами к поперечной стене, украшенной потемневшим от времени гобеленом, а лицами к двум высоким и узким окнам, за которыми, сквозь мутное цветное стекло, в полосатом от перистых облаков небе темнели острые фронтоны домов, обступавших Главную Площадь, и ухмылялись, привычно скаля клыкастые пасти, двуглавые химеры на втором ярусе церкви Вечноприсутствия. Невзирая на жару, все явились, пристойно одевшись в одинаковые одежды из темно-коричневого сукна с меховой опушкой, не забыв натянуть береты коричневого же бархата, и, разумеется, у каждого на шее был складень с должностной медалью — золотой купеческой или серебряной, положенной цеховому сословию; в обычное время члены Выскодостойнейшего Магистрата пренебрегли бы почетными знаками, ибо медали в поперечнике имели полпяди и весили едва ли не полный фунт; но это заседание отнюдь не было обычным…

Хотя бы потому, что в противоположном бургомистерским креслам торце стола восседал человек, которого никак, ни в коем случае не могло быть здесь. Или — по крайней мере, коль скоро пришла в головы отцам города такая блажь, — он обязан был стоять, замерев в почтительном полупоклоне. И уж конечно, обнажив голову.

Но Каарво, известный также под кличкой Кузнец, сидит, вольготно выпрямив спину, и шапка его вызывающе сдвинута на затылок. Он смотрит безо всякого почтения, нагло щуря светло-зеленые глаза. Он улыбается, ибо знает: теперь — можно.

А синдики молчат, делая вид, что ничего не замечают.

Каарво.

Горлопан, смутьян, подстрекатель.

Любимчик подмастерьев, коновод сукновалов, трепальщиков льна, мусорщиков и прочего сброда, ютящегося в смрадных предместьях Старой Столицы.

Мало пороли его. Давно уже следовало изгнать из города.

Навсегда.

Увы, уже поздно.

— Так что, почтеннейшие, вы тут себе думайте… — с ухмылкой говорит Каарво и, не собираясь просить дозволения, поднимается на ноги. — А я пошел. К людям. Люди, они ведь ждать не любят…

Еще раз хмыкает, словно сплевывает.

И, нарочито громко топая, покидает зал.

Не пятясь, а развернувшись задницей к столу. И, разумеется, безо всяких поклонов.

А синдики молчат. Не о чем, собственно, говорить. Все услышано, все понято; нет смысла толочь воду в ступе. И размышлять тоже нет времени. Меньше часа осталось Высокодостойнейшему Магистрату, чтобы решить: открывать ли ворота, как требуют бунтовщики, или (что, если смотреть правде в глаза, ничем не лучше первого) — выдать им оружие из арсенала… или все-таки — сопротивляться.

Душно в зале. Пахнет под сводами потом и страхом.

Оно и понятно: трудно сохранять невозмутимость, когда воздух затянут гарью сожженных замков, в предместьях неспокойно, а у стен стоят, нетерпеливо переминаясь, сорок тысяч вооруженных. Но, помня обо всем этом, неразумно забывать и об Императоре, вернее — о судьях Кровавой Палаты, которые вряд ли захотят прислушаться к доводам изменников, без боя открывших ворота мятежной черни…

Пожалуй, со времен Старых Владык не приходилось отцам Старой Столицы принимать столь важное решение в столь короткий срок.

— Не впускать! — сказал наконец бургомистр с черной лентой, избранник купеческих гильдий. — Я говорю: не впускать! Пусть, если смогут, берут силой. — Губы его дрожали, но голос был тверд. — Вольности достаются с трудом, а потерять их легко. Кто из вас, высокодостойнейшие, слышал, чтобы бунтовщики побеждали? Не было такого. Ни разу. Да, ныне их сорок тысяч, и я допускаю, что завтра будет сто, но это значит лишь, что одолеют их немного позже. А усмирив чернь, Его Величество не простит нас. А если и простит — за выкуп, конечно, — то не простят сеньоры. Хвала Вечному, уважаемые собратья, в пределах городских стен мы представляем закон, и не нам его нарушать. Не впускать. Мы отдали им попа, и хватит уступок. А ежели они пойдут на штурм, — он усмехнулся, но без особой уверенности, — то так тому и быть. Стены крепки, гарнизону уплачено сполна, и оружия достаточно.

Так сказал Черный Бургомистр, и сидящие слева, с черными лентами и золотыми бляхами, кивнули. Не сразу, вразнобой, но — кивнули. Мнение гильдейских старшин вновь не разошлось с мнением умнейшего из них.

— Прошу утвердить! — негромко сказал бургомистр, поднимая руку — крепкую, истинно купеческую, знакомую сколь с гусиным пером, столь и с шершавой рукоятью меча, украшенную бесценными перстнями, купленными на честную прибыль. А вслед за ним поднялись руки и остальных черно-золотых. И хотя не шелохнулся ни один из бело-серебряных, это мало что значило. Согласно городскому статуту, решения принимает обычное большинство, а черных присутствует пятеро (без того, что в пути), белых же — только четверо (без недужных). Кто в большинстве, сочтет и малое дитя.

Решено. Не впускать. Драться.

Но…

Пусть уже ничего не изменить, у Белого Бургомистра согласно городским статутам есть право на слово. И он, оказывается, не намерен своим правом поступаться.

— Не впускать? — спрашивает он. — Хорошо! Коль скоро таково решение большинства, значит, так тому и быть. Что остается делать цеховой мастеровщине, если нас нынче меньше, чем почтенных торговцев? Молчать и подчиняться. Но… — На пару мгновений речь его прерывается хриплым кашлем. — Прошу прощения… И продолжаю. Не могут ли почтенные торговцы сказать, о чем думали они, принимая подобное решение? О своих караванах, везущих заказы сеньорам, не так ли? Но позволю себе напомнить: многих из ваших заказчиков уже нет в живых. Впрочем, дело даже не в этом. Дело в том, что мы не можем не впустить, пока они еще просят…

Он не договаривает, но синдики, словно по команде, переводят взгляды на пустой табурет, где еще совсем недавно восседал Каарво-Кузнец.

— Да, — кивает Белый Бургомистр. — Нельзя не учитывать этого…

Он встает, подходит к окну, рывком распахивает оловянные створки — и в зал, нарастая, вкатывается колеблющийся гул, похожий на рокот водопада. Это рычит, и ворчит, и переступает с ноги на ногу толпа, затопившая Главную Площадь.

Худые, землистые, мутноглазые лица, потертые, штопаные куртки, чесночный дух, долетающий до второго этажа ратуши.

Подмастерья. Сукновалы. Трепальщики льна.

И прочий сброд, выползший на свет из затхлых лачуг предместий.

А впереди, скрестив на груди руки, — знакомая фигура человека в лихо заломленной набекрень шапке…

— Вот смотрите! — голос Белого вдруг срывается. — Он уже рассказал им, о чем мы тут говорили. Стоит ему лишь свистнуть, и я ни за что не ручаюсь. Возможно, стражники смогут усмирить их. Но к вечеру, а не за час. Так что, уважаемые, если не откроем мы, откроют они. Но что тогда будет с нами?

И — резко захлопнув окно:

— Во имя Вечного, поймите же! Впустив смердов, мы теряем многое. Но всегда можно доказать, что мы всего лишь подчинились силе. Потому что это правда! А если… если Баг… — он осекся, — если тот, кто привел их, — настоящий? Тогда может статься и так, что они одолеют? — Короткая улыбка. — Да, ваши заказы могут пропасть. И скорее всего уже пропали. А наши разве нет? Но… — Белый пожевал губами, — доколе Император будет определять цены? До каких пор Новая Столица будет вычеркивать статьи из городских статутов и когда сеньоры научатся платить долги? Послушайте и подумайте! Пусть эти скоты потягаются с господами. Спрос будет с предместий, а Магистрат в стороне. Если же Багряный — истинный и Вечный попустит ему победить, что делать скотам у королевского престола? Скоты уйдут туда, откуда ненадолго вышли. В стойла. А мы… Разве вы забыли, где жили Старые Короли?

Тихо в круглом зале. Тихо и душно.

Дважды бьет Вечный молотом о щит.

Время истекло.

Одна за другой поднимаются руки. Четыре, шесть. Одиннадцать.

Белый Бургомистр распахивает окно…

Точно в назначенный срок вилланы вступали в Восточную Столицу.

Мощный людской поток, разделенный на едва сохраняющие строй, нетерпеливо подталкивающие друг друга отряды, устремился по опущенному над тинистым, пахнущим гнилостной влагой рвом мосту. Лягушки приветственно квакали в зеленой жиже, а по ту сторону стен, сгрудившись вдоль мостовых, встречали шагающих узкими проулками окраин бунтовщиков серолохмотные простолюдины — подмастерья, сукновалы, трепальщики льна. Говоря по-городскому — «худые», и это не в упрек: среди них и впрямь мудрено было бы найти толстяка.

Впереди войска, под плещущимися и шелестящими знаменами, окружив Багряного, медленным шагом ехали воеводы. Кони, сдерживаемые уздой, пританцовывали, вскидывали гривы. И вместе с воеводами, на смирном гнедом мерине, трусил Ллан, глядящий куда-то сквозь каменные стены, в видимую ему одному даль.

На Главной Площади, у расстеленной поверх булыжников ковровой дорожки, их ждали радушно улыбающиеся синдики; впереди — оба бургомистра, один — с ключами на золотом блюде, другой — с караваем на серебряном.

— Скажите по чести, вам не страшно, мой друг? — тихо спросил Черный, глазами указывая на колышущиеся копья и приближающуюся алую фигуру.

— Нет, — почти шепотом отозвался Белый. — В любом случае мы выиграли время. Теперь наши собственные скоты не смогут натравить на нас деревенщину.

— Но вам известно, что они взломали уже склады сеньорских заказов и уничтожили все заморские товары?

— А вот это, мой друг, следовало сделать еще двадцать лет назад! — не скрывая ухмылки, отрезал Белый и, на шаг опережая коллегу, пошел вперед, навстречу приближающемуся исполину.

Глава 3. НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ…

Итак, Лава больше не Кульгавый. Он помолодел лет на десять, не меньше, и плечи его молодецки расправлены; я смотрю на него с пигмалионовой нежностью, хотя, откровенно говоря, даже после лечения старый куркуль мало похож на нежную Галатею. Ну и хрен с ним. Главное, я неплохо поработал, настолько неплохо, что Лава снизошел перестать «тыкать» и сам завел речь насчет достойной оплаты услуг.

Лава полон сил. Он отогнал прочь сыновей и — сам, лично! — суетится на здоровых ногах вокруг моего гонорара — небольшой крепконогой лошадки с коротко подстриженной гривой, запряженной в расписную двуколку. Подтягивает сбрую, поправляет хомут, накладывает новый слой целебной мази на лоснящийся круп — там раньше было клеймо, а сейчас заживает ожог. Премиальные — объемистый короб со всяческой снедью — уже в экипаже, уложены под сиденьем, там, где удобно устроилась Олла, и девочка поставила ноги на ящик, как на приступку.

Мы с Лавой в расчете. И все-таки на щетинистом лице бывшего калеки явственно прорисовано некое смущение. Ход его мыслей нетрудно вычислить: за труды господину дан-Гоххо, конечно, плачено сполна, а в то же время и не совсем. Ведь не кровным же добришком рассчитался, не честно нажитым, а дармовым, хуже того — ворованным. А раз так, значит, лечение может и не пойти впрок; не приведи Вечный, через месяц-другой опять ногу корежить начнет, а лекаря-то уже ищи-свищи…

Хлопоча у повозки, Лава хмурится, сопит, поджимает губы.

Его мучат сомнения: доплатить или все-таки — нет?

Но меня это уже мало интересует.

Мне пора в путь.

Лошадка встряхивает гривкой, бьет копытом в пыльную землю, недоуменно косится на меня классически лиловым глазом.

Я сажусь в тележку, беру поводья.

И тогда Лава, решившись, подходит совсем близко; дергает меня за рукав.

— Слышь, сеньор лекарь… Наклоняюсь с козел.

Он привстает на цыпочки, и в лицо мне бьет ядреный запах молодого чеснока, густо перемешанный с еле слышным шепотом:

— Сеньор… Сеньор лекарь… Еще! Еще! Да! Еще… О, милый…

…отшатываюсь всем телом — и лечу с козел; крутятся перед глазами небо, солнце, мохнатые волкари, кучка хмурых селянок, наблюдающих за нами издалека…

С трудом удерживаю равновесие.

И окончательно просыпаюсь.

Ни хрена себе ухабище!

Еще чуть-чуть, и повозка завалилась бы набок, выбросив нас с Оллой на полном ходу; хорошо еще, что земля нынче мягкая, размокшая… но и вываляться в грязище тоже удовольствия мало.

За спиной — встревоженный голосок:

— Олла-олла?

— Все хорошо, малыш, — отзываюсь я. — Лошадка споткнулась.

Это неправда. Но не объяснять же девочке, что я, такой большой и сильный, взял да и задремал на посту.

— Н-но, Буллу!

Я подтянул вожжи, и лошадка чуть сбавила шаг.

Буллу по-здешнему — «Весельчак», и кличка эта подходит нашей каурке по всем статьям: животинка доверчивая, ласковая, из забавных, наполовину игрушечных коньков, разводимых в господских конюшнях ради детских турниров. Небольшая лошадь, вроде крупного пони, но выносливая и резвая; Лава распахивал ей пасть, предъявляя мне крупные ровные зубы, показывал копыта и всяко упирал на то, что такая лошадка в хорошие времена на ярмарке пошла бы в цену двух обычных стригунов. Охотно верю, тем паче что сам убедился: Буллу не только послушен, быстроног и неутомим, он еще и на диво понятлив.

За три дня они с Оллой сдружились накрепко. Она сама вычесывает короткую гривку, пышный хвост и мохнатые метелки над копытами; коняга довольно фыркает, оттопыривает розово-серую губу, поросшую редким светлым волосом, осторожно хватает ее за руку — и тогда девчонка улыбается; на щеках появляются нежные округлые ямочки, в глазах мелькает искра, и я готов дать что угодно на отсечение: вместе со мной едет по пыльному тракту будущая трагедия для мужиков всех возрастов, вкусов и мастей, невзирая на титулы и ранги.

Она понемногу приходит в себя, уже перестала вздрагивать, вслушиваясь во что-то потустороннее, и глаза день ото дня становятся все осмысленнее…

На вид — совсем нормальная девочка, разве что очень молчаливая.

Тележка шла мягко, утопая колесами в густой влажной грязи.

Недавно прошел дождь, крохотный обрывок дальней грозы. Он зацепил нас самым краем, слегка прибил дорожную пыль и, обогнав повозку, покатился дальше, на запад, откуда все чаще и чаще доносились приглушенные раскаты грома.

Спасибо Лаве, хорошую дорогу указал, спокойную.

Пахотных земель здесь, в редколесье, нет, стало быть, нет и усадеб; то и дело попадаются расчистки; люди, оторвавшись от работы, глядят нам вслед, многие громко приветствуют. Зажиточный народ, цену себе знает, и бунт, как гроза, прокатился стороной, задев хуторян лишь самым краешком — во всяком случае, ни свежих пепелищ, ни развалин еще не встречалось. Хотя как сказать: изредка Буллу коротко ржет, почуяв в кустах что-то нехорошее, и я подстегиваю его скрученными поводьями, потому что это вполне может быть труп, а Олле совсем ни к чему такие встряски.

В воздухе пахло мокрой травой, он был тих и на диво прозрачен.

Дышалось легко, я покачивался на облучке, стараясь не задремать снова, но получалось плохо: минувшая ночь не прошла даром.

— У нас и до бунта, ничего не скажу, случалось всякое, не так чтобы часто, а бывало, и шалили, — напевно рассказывала хозяйка хутора, впустившая наела ночлег. Совсем не старая, круглолицая, она суетилась возле стола, накладывала нам с Оллой какое-то сладковатое варево и непрерывно болтала. — Мы ж, господин лекарь, как раз посередке, вот и выходит — то лесные зайдут, то степные наведаются. Однако вели себя пристойно, греха не допускали…

Вполуха слушая низковатый хозяюшкин говорок, я кивал, поддакивал, всемерно нахваливал похлебку и даже, не подумав о последствиях, позволил себе отпустить пару вполне куртуазных комплиментов.

За что и поплатился.

За полночь, когда угрюмый работник, заперев ворота и одарив меня тяжелым взглядом, ушел во двор, а Олла заснула в уютной комнатке, хозяюшка постучалась ко мне, пожелать доброй ночи, а заодно и спросить, не надо ли любезному гостю чего-нибудь этакого, молока, к примеру, али дремотной настойки. Узнав, что ни в чем этаком любезный гость не нуждается, она огорченно покачала головой, поправила подушку, взбила соломенный тюфяк, подрезала фитиль, присела на самый краешек топчана и горько-горько вздохнула.

— Эх, доля-долюшка… где уж проезжему господину горе вдовье понять?

Негромко сказано было, но с душой.

Вот тут-то я дал маху; мне бы, кретину, промолчать, оно, может быть, все и обошлось бы, так нет же — не сдержался, открыл рот. И ведь правду же сказал, похлебка вкусна была, не может быть, чтоб на такую похлебку охотник не нашелся. А хозяюшка тотчас вскинулась, зарделась до того, что и светильник потускнел…

— Ой, — говорит, — правда? А я еще и запеканку умею, никто другой так не умеет, мамы-покойницы рецепт. Вот завтра и попробуете, ладно?

И без паузы: давно-де ни запеканку, ни расстегайчики не стряпала, соскучилась даже, а зачем надрываться, ежели не для кого, не для себя же самой… хозяин-то, бывало, ел да похваливал, страсть какой любитель покушать был, уважал жену, хоть и брал без любви, но какая уж любовь, коли двадесять лет разницы, а, вишь, стерпелось-слюбилось, и не бил почти, да вот беда, задрал хозяина косолапый по пьяному делу, еще запрошлый год задрал… а работник хоть и мужик, а — пентюх пентюхом, никакого от него толку нет, за что и держу, сама не знаю; так что нынче, господин проезжий, бедной вдове уж так страшно по ночам, уж до того страшно да холодно…

Это она сказала, уже стягивая рубаху.

Фигура у нее оказалась хотя и не вполне в моем вкусе, но совсем даже ничего: плотненькая, пышная, бедра крутые, грудь налитая и почти не отвисшая. Кузнечик на моем месте растаял бы мгновенно, я же какое-то время упрямился, ничего не понимал и делал вид, что почти сплю. Спать, кстати, действительно хотелось. А всего остального — не очень. В конце концов, я уже далеко не тот, что хотя бы лет десять назад, когда просто не мог спокойно пройти мимо всего, что шевелится. Но хозяюшку это не интересовало; меня опрокинули на спину, и пришлось.

А минут пятнадцать спустя я узнал, что никогда, никогда, никогда еще ей не было так хорошо, как сейчас, что я у нее — третий за всю жизнь, что лучше меня нет, не было и не будет и что вообще — куда до меня всем этим бродягам, что степным, что лесным…

Шепот прервался истерическим воплем, после чего дело пошло на второй круг.

Потом на третий.

Хозяюшка верещала, как плохо зарезанный поросенок, а я, смирившись с неизбежным, терпеливо глядел в потолок, который давно не мешало бы почистить, и на фоне густо прокопченных бревен передо мной, словно наяву, вставали заученные наизусть слайды.

Вот ражий молодец в зеленой куртке и круглой шапке с пером.

Стоит, стервец, картинно отставив ножку, на фоне дубравы, за спиной — колчан, в руке большой, почти по плечо, лук, капюшон сдвинут на затылок; улыбка до ушей, левый глаз прищурен, словно бы парень подмигивает мне — не без сочувствия.

— Криминальный элемент. Тип: лесной брат. Вид: вольный стрелок, — шепнул невесть откуда взявшийся тут информатор. — Земные аналоги…

Пошло перечисление: снаппханы (Дания), гайдуки (Валахия), опрышки (Галиция).

И так далее.

Это, надо сказать, не самые страшные из местных братков. Не вполне озверели, контактны, от родных деревень не оторвались, там в основном и базируются, отчего и вынуждены быть не простыми разбойниками, а благородными; без нужды не убивают, издержки и услуги населению оплачивают. То ли дело степные…

— …элемент. Тип: степной брат, — шелестело над ухом. — Земные аналоги…

Хозяюшкин визг заглушил информатора.

А перед глазами — плечистый мужичина на лихом коне; на плечах бурка, на башке — баранья папаха, пика торчит к небесам, сабля к кушаку пристегнута.

И тоже понимающе подмигивает, скотина.

— …а также запорожские (Малороссия)… — продрался-таки сквозь эхо информатор.

Помню, помню; полные отморозки. Живут беспределом, комплексов никаких, закон — степь, начальник — топор, ни семьи, ни родни, ни доброй славы; такие, если что, и на лекарскую ящерку не поглядят.

— Ы! — коротко сообщила хозяюшка, сползая к стенке; прижалась ко мне, потная, разгоряченная; поскулила, постонала — все тише и тише.

Спросила с хрипотцой:

— Сеньору было хорошо?

— О! — как бы в полудреме отозвался сеньор.

— Я останусь до утра, милый?

Прозвучало с намеком, но милый притворился мертвым, и минут десять спустя прелестница тоже затихла. А я долго еще лежал на спине, отстранившись от теплого, слегка влажноватого бока, глядел в до боли знакомый потолок и думал.

Покойный супруг дамы, сопящей у моего плеча, надо полагать, был кремнем не хуже Лавы, а то и покруче; в здешних краях обыватели от веку вольные, записаны за Императором, а потому к сомнительным авантюрам не склонные. С хозяюшки спрос невелик, а вот мужики-хуторяне, о бунте говоря, покачивают головами и сильно сомневаются как в надобности такого непорядка вообще, так и в твердости разума барщинных, ввязавшихся в столь ненадежное дело; не было резона бунтовать, рассуждают они, коль скоро сеньоры за ум взялись и тех, которые работы не боятся, все охотнее на оброк отпускают, а с оброка уже и до полной воли недалеко…

Но таких, солидных и здравых, в Империи, надо полагать, немного. Как, впрочем, и везде. А пьянь и рвань не сомневается ни в чем; они ждали чего-то подобного слишком долго — и вот, дождались, и это очень плохо, потому что впереди бунтарей идет взбесившаяся машина.

Я лежал и думал.

Синие тени покачивались, крутились, клубились под потолком; хозяюшка уютно посапывала, уткнувшись носом мне в плечо; где-то ожесточенно прогрызалась сквозь дерево мышь — а я все не мог заснуть, потому что, как наяву, видел азартные лица членов смешанной комиссии, взахлеб докладывающих Ассамблее о выявлении вопиющих фактов нарушения Департаментом как минимум семнадцати из двадцати трех статей Всеобщего Договора…

Вот почему — «полномочия не ограничены».

Это значит, что здесь, на Брдокве, мне можно все, вплоть до сотворения себе кумира и поминания имени божьего всуе, не говоря уж о таких мелочах, как кража, прелюбодеяние и убийство; на кону оказался престиж не ведомства, а Федерации, и наши с Маэстро судьбы в таком раскладе, разумеется, мелочь, не заслуживающая даже упоминания, — но, когда я все-таки задремал, сквозь тяжелый липкий туман мне привиделось белесое антарктическое небо в крупную клеточку.

А на рассвете я проснулся от дивного запаха запеканки; хозяюшка, свежая, лучащаяся белозубой улыбкой, с поклоном пригласила нас к столу, но я вежливо отказался, сославшись на совершенно неотложные дела, и убедить меня остаться еще хотя бы до завтра не удалось даже ссылкой на вот-вот готовые поспеть пирожки с зайчатиной; впрочем, не менее тверды были мои обещания непременно и скоро вернуться и отведать всего-всего.

Как ни странно, мне поверили.

И когда Буллу, отдохнувший и накормленный, резво рванул с места, увлекая за собою двуколку, заметно осевшую от корзины с печеностями, вдовица зарыдала в голос, а работник, выглянув из флигелька, проводил нас нехорошей ухмылкой.

Я перехватил его взгляд, и сделалось стыдно — судя по всему, этой ночью я сорвал бедняге полноценный отдых…

…Плавная, медленная иноходь убаюкивала.

— Н-но, Буллу! — подбодрил я конька, и животина послушно пошла быстрее.

Глаза слипаются, хоть руками веки удерживай. А стимуляторы глотать не хочется, запас-то суточный, на трехмесячную командировку никто не рассчитывал. С помощью жестов прошу Оллу добыть из хозяюшкиной корзины баклажку с рутутой, горьким и пряным настоем, вяжущим глотку, но взбадривающим мгновенно и надолго, не хуже скипидара в заднице.

Глотаю.

Прокашливаюсь.

Уфф!

Хо-ро-шо!

Попадись мне сейчас «Айвенго», мамой клянусь, порвал бы на ветошь голыми руками без всякой «Мурзилки».

Нет, не выйдет. Во-первых, далеко он, сукин сын легендарный, к Старой Столице топает — революцию делать. А во-вторых, прет за ним весь мир голодных и рабов, еще более безмозглых, чем бракованная земная жестянка.

Догнать-то я его, положим, догоню, даже и без браслета — нынче всякая тварь без запинки укажет, куда королевское войско идет, — а что потом, «Мурзилкой», что ли, путь к его величеству расчищать? Не выйдет. «Мурзилка» — аппарат нежный, на андроидов не рассчитанный. И, даже получив аудиенцию, каким образом я смогу утилизировать объект, подвергая его, согласно инструкции, «воздействию жесткого излучения спектрального класса Y-14, желательно в режиме вращения, в течение 160—170 секунд по кварцевому таймеру»? Самого утилизируют гораздо быстрее, а это мне совсем не нужно; кроме меня, «Айвенго-2» никто на волю не выпустит.

К тому же у меня дети, и курс лечения не окончен…

Ну что ж, значит, мы пойдем другим путем. Еще не знаю каким, но путь этот обязательно есть; не может его не быть.

Но об этом я подумаю позже.

Потому что опять тяжелеет голова, веки наливаются свинцом и перед глазами медленно плывут прозрачные червячки, и нет никакого смысла снова хлебать рутуту: она, может быть, и хороша для туземцев, но не для такого залетного организма, как мой.

Ничего. Выдержу. Постоялый двор уже где-то тут, неподалеку.

— Спрячь, малыш! — полуобернувшись, отдаю баклажку Олле.

Она хлопает глазищами и улыбается.

Улыбаюсь в ответ.

Еще одна проблема: как с тобой быть, девочка? Буду я жив или нет, а тебя куда-то определить надо. И не абы куда, а хорошо, надежно пристроить; иначе нельзя: мы в ответе за тех, кого приручаем…

Где-то совсем близко гудит колокол: бом-м-м… бом-м-м… бом-м-м…

…Не спать! Не спать!

Не сплю. Не сплю.

Но все равно — рядом, забегая то справа, то слева, снова крутится Лава, зыбкий, полупрозрачный; он по-прежнему пребывает в сомнениях: доплатить мне или нет.

И наконец принимает решение.

Сквозь тягучий колокольный гул в лицо мне бьет ядреный запах молодого чеснока.

— Сеньор лекарь… Вы, это… Ну-у… я понимаю, племяшка… а только не возил бы ты эту девчонку с собой… — почти неслышно шепчет Лава, и по лицу его мне ясно: теперь мы в полном расчете.

ЭККА ШЕСТАЯ, свидетельствующая о том, что излишек знаний подчас чреват бедами, а любовь к детям, безусловно, превыше всего

Голос чтеца был негромок, но каждое слово звучало ясно и отчетливо.

— В лето шестьдесят девятое от основания Ордена. По воле Его Величества выступили смиренные братья-рыцари на юг, дабы вразумить мятежных тассаев. И одолели… В лето семидесятое от основания Ордена. По воле Его Величества выступили смиренные братья-рыцари на запад, дабы отразить набег эррауров. И одолели… В лето семьдесят первое от основания Ордена. По воле Его Величества ополчились смиренные братья-рыцари на дан-Ррахву, дерзнувшего восстать. И одолели… В лето семьдесят второе от основания Ордена. По воле Его Величества заслонили смиренные братья-рыцари священные рубежи Империи от Джаахааджи, тирана песков. И одолели… В лето семьдесят третье от основания Ордена. Молили Вечного смиренные братья-рыцари вразумить Его Величество, склонившего слух свой к наветам; когда же не были услышаны их мольбы, скорбя, оказали сопротивление. И одолели!

Последние слова чтец выкрикнул с торжеством.

Закрыл фолиант; вопросительно вскинул глаза:

— Угодно ли приступить к пятому тому, брат Айви?

Старый человек, сидящий в кресле, покачал головой.

— Ступай, дружок, отдохни. Ты утомлен.

Монашек сломился в поклоне и сгинул, мышкой, бесшумно, словно слился с тенью, а старик так и остался сидеть у камина, уставясь в огонь, пожирающий смолистые плахи. Изредка он шевелил дрова трезубой кочергой — тогда пламя взмывало, взлетали искры, волной жара ударяло в лицо, и предутренний сумрак на мгновение вновь оползал по стенам, когда пламя темнело, — и вновь замирал. Со стороны могло бы показаться — уснул. Но не было рядом никого, и некому было ошибиться.

Водянисто-голубые глаза, полускрытые густыми, нависающими на глазницы бровями, замерли, завороженно следя, как языки огня облизывают прямоугольную плашку, как скручивается и — вспышкой! — сгорает нежная кора, легким дымком исходит влага, и высушенное, белое, словно раскаленное, дерево вдруг вспыхивает и обугливается, превращаясь в золу и пепел…

В ничто.

— И одолели! — сказал человек громко и отчетливо. — Да!

Оттолкнулся от подлокотников.

Встал; в тишине звонко хрустнули суставы.

Волоча ноги, прошел к алтарю.

Третий Светлый, любимый друг и надежный советчик, магистра в многолетних трудах, глядел на преданного своего слугу — сверху вниз, — как всегда, ободряюще и чуточку печально. Был он так же тощ, как магистр, и так же плешив. Его деревянная плоть ссохлась под белым одеянием, и рука, сжимавшая посох, была иссечена трещинами, будто стариковскими прожилками.

Старый человек медленно, щадя измученную болями поясницу, опустился острыми коленями на подушки, устилавшие ступени перед алтарем.

— Всемилостивый! — негромко позвал он любимого Заступника. — Укрепи и научи меня, бессмысленного, ибо не ведаю, что есть благо перед лицом Вечного…

Тысячи, десятки тысяч раз, день за днем всю свою не короткую жизнь произносил магистр эту обычную формулу, символ покорности и самоуничижения. А сейчас впервые привычная фраза оборвалась на полуслове…

Как затасканная, истертая до отказа ременная упряжь.

И великий магистр в ожесточении подумал, что не тот угоден Вечному, кто простаивает перед алтарем с восхода до заката, первым бежит к Чаше, последним уходит из часовни, постится, заучивает псалмы и дает обеты. Нет, не он праведник. Не ему место в первых рядах святого воинства. Ибо что для Вечности вера, озабоченная лишь собственным спасением? Пыль, прах и тлен! Только тот угоден Вечному и Светлым Его, кто живет и труждается ради Его славы, не забывая и о спасении иных душ, — ведь и земная жизнь Третьего Светлого являет собою пример беспрестанного подвига; он не знал праздности, проповедуя слово истины…

— Помоги, Всемилостивый, — прошептал старик, и шепот его был похож на плач ребенка. — Пошли мне Слово, способное вернуть доброго брата Турдо на путь истины…

Отблески пламени гуляли по лику изваяния, но лик не казался живым.

— Ты, свидетель моих скорбей и трудов, знаешь: я честно служил Вечному и нес язычникам Имя Его, не жалея сил. Но вот — я дряхл, силы мои на исходе, и близок час, когда не я, но другой станет блюсти чистоту служения Ему. И стало мне известно, что достойнейший из достойных погряз во грехе…

Словно дуновение ветерка пронеслось по просторному покою, и магистру почудилось, что Третий Светлый чуть приподнял кустистую бровь.

— Хуже, чем во грехе!

Великий магистр был убежден в этом.

Как долго не хотел он верить в падение брата Турдо, как тщательно проверял и перепроверял каждое слово, каждую улику, подчас даже отметая очевидное, но не подтвержденное должными доказательствами, обижая недоверием достойных, богобоязненных свидетелей! Увы, все оказалось правдой: и чешуйчатые василиски, заточенные в колбах, и пожирающие василисков грифоны, и мерзкие каффарские книги, отовсюду свозимые (страшно подумать!) в Тшенге, и неведомо куда пропадающие селянские младенцы — все, как один, первенцы…

— Не я ли некогда принял его в оруженосцы? Не я ли опоясал мечом? — бормотали сухие губы. — Я. Мне и держать ответ за эту заблудшую душу. Но и ты, Всемилостивый, и Собратья твои свидетели: прежние дела и поступки его достойно украшали герб Ордена и преумножали славу Его…

И вновь дрогнула бровь на неподвижном лике изваяния.

Третий Светлый, не терпящий лжи, подтверждал: это — правда.

В тот, давний уже, день не кто иной, как магистр — тогда, впрочем, еще всего лишь раамикуский паладин, — от имени Ордена встречал новоприбывших.

Они стояли кучкой — полтора десятка мальчишек, смешные, нахохлившиеся в ожидании младшие сыновья, не имеющие никаких надежд на наследство, они смотрели на него, грозного орденского брата, как на судьбу… а чуть поодаль переминался с ноги на ногу еще один — угловатый, жилистый.

Не такой, как все.

Впервые в жизни видел брат Айви настоящего бьюлку, и первой мыслью было: «Прогнать!» Подросток же, словно подслушав невысказанное, втянул голову в узкие плечи… но рука паладина, уже готовая указать на ворота, так и не поднялась.

Ибо сказано в Книге: «Они, несомненно, люди, и они не есть оскорбление Вечного, но поле брани меж Ним и Низвергнутым. Они становятся героями, мудрецами, исполинами духа — либо величайшими злодеями, еретиками, развратителями. Третьего не дано», — и будущий магистр подумал: разве не долг Ордена принять и воспитать того, кто помечен Вечностью?., нет ограды от искушений, надежнее стен Ордена, и нигде не принесет юный дан-Карибу большей пользы, нежели в служении Ему…

О решении, принятом тогда, до недавних пор сожалеть не приходилось.

Бьюлку Турдо, бесспорно, один из лучших витязей Вечности.

И, пожалуй, можно было бы даже закрыть глаза на ночные бдения в Тшенге, будь дело всего лишь в алчности паладина. Корыстолюбие затмевает подчас самые крепкие души, но оно излечимо — братским вразумлением, постом, молитвой. Однако тот, кто приваживает слуг Хаоса, подрывающих сами устои мироздания, кто тщится, обретя ложное знание, изыскать путь к бессмертию, совершает не просто тяжкий грех…

— Что это, если не ересь? — прошептал старик, и густая тень легла на высокое чело Третьего Светлого.

…Среди братьев Ордена не должно быть еретиков.

Запретное для мирян втройне воспрещено слугам Вечного; не пристало им выискивать в проклятых книгах рецепты бессмертия, коль скоро сам Третий Светлый в земном воплощении своем принял смертную муку на иззубренном ложе, утвердив непреложность смерти…

— Ведь так, Милостивец? Ведь не мог же брат Турдо, прославленный твердостью в вере и отвагой в битве, сам поскользнуться?!.. Его подтолкнули!., подтолкнули, и подхватили под локоть, и повели прочь от торного пути враги Вечности…

Долг великого магистра — удержать брата, скользящего в бездну. Пусть признается и покается; многое может быть прощено тому, чье раскаяние непритворно. Видит Вечный, его накажут лишь малой епитимьей, обязав читать три дополнительных псалма ежедневно в течение года. Он даже останется членом капитула и паладином крепкостенного Тшенге… хотя, конечно, с мечтой о перстне и посохе великого магистра ему придется проститься.

Не так уж и высока плата за тяжкий проступок, зато душа грешника, обойдясь без очищения огнем, обретет былую чистоту и будет спасена для мира вечного!

Но если дан-Карибу назовет доносы слуг клеветой, тревогу магистра — напрасной, заботы — излишними? Что тогда? Тогда, вернувшись в Тшенге, он посулами и пытками вызнает имена соглядатаев, накажет болтунов, заменит присных, и вновь в подвалах замка будут гореть по ночам печи, булькать в колбах зелье, и брат Турдо, опутанный вражьей лестью, будет возноситься в пустых мечтах — над братьями, Орденом, над Вечным! — к пределам ложного могущества и славы, к вечной юности и бессмертию.

Несчастье глупости, подумал магистр.

Что-то в дан-Карибу, недавно еще — ближайшем из близких, раздражало его с такой силой, что он уже не мог думать о нем здраво и снисходительно.

Добиваться правды, по всем резонам, не стоило бы, не будь тшенгенский паладин первым кандидатом в преемники; собственно говоря, единственным — и по выслуге, и по заслугам, и по числу сторонников в капитуле. И не будь этой беспрестанной, то негромко ноющей, то жгучей, как укус таррантлы, боли в груди…

Нельзя умирать, не выяснив все до конца.

Если есть хоть малая толика надежды, ее необходимо использовать.

Если же нет, то…

Тоненькое, словно бы комариное, жужжание возникло вдруг ниоткуда — и тотчас угасло, растворившись в тишине.

Магистр прикрыл глаза, вслушиваясь.

Острые, обтянутые сухой пергаментной кожей скулы заострились.

— Я понял, Заступник. Мне было тяжело думать об этом. Но если иначе нельзя, значит, быть по сему! — сказал старик отвердевшим голосом, и ему почудилось, что Третий Светлый печально кивнул.

Магистр совершил положенный четырехсложный поклон и, сдерживая стыдное стариковское кряхтенье, поднялся с подушек. Мельком подумал с отвращением: вот так, на подушках да пуховиках, придется, пожалуй, выехать на последнюю свою битву — а она уже не за горами…

Хлопнул в ладоши; не глядя на вошедшего служку, распорядился:

— Пусть придет тшенгенский паладин. Но прежде пусть явится брат Ашикма.

…Грузно ступая, прошел к узкому стрельчатому окну, раздвинул тяжелые шторы, впуская в кабинет утро — ясное и прохладное.

Отсюда, с высоты пятого, предпоследнего уровня страж-башни, вид на город распахивался во всю ширь: вот — темно-коричневые бастионы Аарнэпяэва, за ними — черно-вишневые, поросшие мхом стены Обители Красноголовых, а еще дальше — приземистые арки Предмостных врат, сложенные из нетесаных валунов.

Полукруг рва, обоими концами упирающийся в быструю Кимбру.

Слева за внешней стеной, почти у клоаки, нелепо подергивается на крохотной виселице смешная куколка, сучит ножками, никак не желает успокоиться; что ж, рассветный час — обычное время исполнения приговора Судной Палаты.

С левого берега втягивается на Ягвин мост вереница бычьих упряжек, волочит в крепость какой-то обоз, повозка за повозкой.

Торговая площадь кишит народом — вот-вот начнется ярмарка.

На узких улочках, как всегда, белым-бело от послушничьих плащей; белизна густо усеяна фиолетовыми крапинками: семерки полубратьев, ведомые рыцарями Ордена, спешат сменить уставшие караулы; на стенах в ожидании скорой смены, картинно отставив копья, замерли замковые стражи…

Всей грудью вдохнул магистр прозрачный воздух, и глаза его потеплели.

Этот прекрасный город — ясный знак Вечного, порука Его непреходящей благодати, дарованной смиренным братьям свыше. Что было здесь, пока Орден не принес сюда свет истинной веры? Ничейная земля. Холмистая степь, густо заросшая жестким кустарником, убогие хижины бесхозных вилланов, бежавших от законных владельцев, и змеиные норы песчаных людей, молившихся на каждый камень.

Больше — ничего.

Не счесть жертв, принесенных Орденом во имя обуздания дикарей, и с тех пор, как встали в степном краю замки смиренных братьев, нет дороги в. Империю кочевым ордам, бродящим в пустыне. Ибо долг каждого верного — хранить и поддерживать порядок, установленный Вечным; лишь в этом — смысл жизни, и презревший заветы Его не удостоится после смерти слияния с Ним, душа же его канет в Хаос…

Но где же, однако, брат Ашикма?

— Я здесь, — отозвалась тень. — Почтительно слушаю.

Старик привычно вздрогнул.

Много лет, еще со времен паладинства в Раамику этот человек неотлучно рядом, но, странное дело, по сю пору магистру так и не удалось ни привыкнуть к внезапности его появлений, ни даже запомнить лица. Мужчина высокорослый и широкоплечий, брат Ашикма был словно соткан из тусклого, пыльного сумрака коридоров обители: бесшумный, незаметный, неизменный.

И незаменимый.

— Скоро здесь будет Турдо из Тшенге. Если, выйдя, он велит принести мне стакан холодной воды, проводите его через галерею Всех Радостей…

— Повинуюсь, — прошелестел брат Ашикма. И сгинул, как растаял.

Магистр же, бросив последний взгляд на суету города, медленно и осторожно добрел до кресла, уселся поудобнее и запретил себе думать о чем-либо, кроме предстоящего разговора.

— Паладин Тшенге, — чуть приоткрыв дверь, доложил служка.

— Пусть войдет.

Дверь широко распахнулась, и рослый рыцарь, закутанный в фиолетовый орденский плащ, пружинистой походкой вошел в покой. Длинные, прямые, абсолютно белые волосы красивыми прядями ниспадали на широкие плечи, и отсветы огня плясали в красных зрачках бьюлку.

— Ты хотел видеть меня, брат Айви?

— Да, брат Турдо. Присядь.

Магистр пошевелил кочергой поленья; пламя подпрыгнуло, высветив лицо гостя.

— Здоров ли ты, — помедлив, вежливо поинтересовался хозяин, — спокоен ли твой дух, в порядке ли вверенные тебе земли?

— Благодарение Вечному, — гость почтительно склонил голову, — все хорошо, и рыцари Тшенге готовы выступать.

Старый лис не может без ритуальных формул, подумал паладин. Вот сейчас скажет, что воин Вечности всегда должен быть готов к битве.

— Воин Вечности всегда должен быть готов к битве, — голос магистра стал почти веселым. — Но всему свое время. Сермяжная рвань может и подождать.

— Бунтовщики приближаются к Новой Столице, — тихо, ничем не выдавая удивления, напомнил брат Турдо. — Три провинции обратились в прах…

— О да, ведь нынче любое отребье сотрясает небеса, — усмехнулся магистр. — А отважные эрры удирают от собственных вилланов, словно никогда меча в руке не держали. И поделом. Да, поделом!

Третий Светлый свидетель, старик говорил не о том, о чем собирался вести речь. Он, волею Вечного — глава Ордена, никому, кроме Вечного, ничего не обязан объяснять. И самому себе не признался бы магистр, что, возможно, бессознательно стремится отдалить разговор о главном, печальный миг разоблачения и возмездия…

— Орден выступит по моему слову, не раньше, ибо нельзя оказывать помощь тем, кто сам вызвал на себя гнев Вечного, никого не карающего без вины! Сейчас, когда эра Лучника на исходе, а эра Единорога еще не пришла, столпы миропорядка зыбки… Ну так скажи это свое слово, раздраженно думал гость, все так же невозмутимо внимая брату Айви. И при чем тут астрология?

— …да! Именно потому Вечный попустил бунтовщикам побеждать! Ибо сей мятеж есть последнее предупреждение: терпение Его на исходе. И зря ли во главе сброда идет Ллан из Вурри?! Я лично знал его в юности, и я свидетельствую: Ллана, будь он трижды безумен, не упрекнуть в потакании греху!!

Тшенгенский паладин слушал брата Айви все так же почтительно, но недоумение его росло, а с ним росла тревога.

Что он несет, этот маразматик?

— Волею Вечного бунтующая чернь будет раздавлена беспощадно. — Худая, похожая на птичью лапку рука вознеслась к потолку. — Но лишь тогда, когда исполнит предназначение, очистив Империю от стократ худшей мерзости! Орден сокрушит мятежников, как сокрушил пустынные орды!!! — торжествующе провозгласил магистр.

Белесая бровь бьюлку чуть дрогнула.

Дед, похоже, впал в детство. Перестал отличать доблестное прошлое от прискорбного настоящего. Когда-то, спору нет, он был великим полководцем, может быть, величайшим со дня Основания. Он единственный сумел поставить на колени князей пустыни и принудить их к вечному миру. Но те князьки давно зарыты в песок, а новые клятв не давали. Правда, пустынные все еще боятся Ордена, но лишь потому, что понимают: за ним стоит Империя.

А если Империи не станет?

Конечно, Орден отразит первый натиск, но варвары придут вновь; против каждого брата-рыцаря встанут сотни голых дикарей; песчаным князькам не жаль тратить жизни воинов, а каждый погибший брат — невосполнимая потеря, и кем пополнять гарнизоны, если Империи не станет? Не вилланами же…

Да, могущество Империи прирастает Орденом, но и Орден без Империи — мертв.

— Нет Империи, есть гниль и есть тлен! Эрры не повинуются владыке, жены купчишек разодеты в шелка, земледелец копит лихву, забывая о милостыне, гнусные жонглеры невозбранно бегают по канату… — Магистр закашлялся, обрызгав собеседника слюной. — Даже Орден затронут ржавчиной духа, брат Турдо! Ходят слухи о неких братьях, копящих злато, и о других, получающих письма от родни, — последнее слово старик произнес с натугой, словно грязное ругательство, — и о третьих, держащих при себе блудниц и приживших с ними ублюдков!

Если Ордену и суждено погибнуть, думал тшенгенский паладин, не забывая согласно кивать, то виной его гибели станет эта зажившаяся развалина. В столь тяжкие дни — подсматривать в замочную скважину! Об этом ли должно думать великому магистру? Или ты, брат Айви, возомнил себя, подобно Первоалтарному, единственным ответчиком перед Четверкой Светлых? Какая рьяная забота о чистоте веры…

Да что знаешь ты о людях, чьими душами распоряжаешься?

«Орденскому брату приличны кротость, и нестяжание, и сугубое целомудрие, и семья их — Орден, в миру же родни у них нет», — наверное, давным-давно, когда люди были чище и лучше, все это и было возможно. Святые, непорочные угодники писали Статут, но кто нынче живет по изветшавшим заповедям? Эти замшелые хартии давно пора переписать — от первого параграфа до последнего, дабы Орден, по рукам и ногам связанный мертвым пергаментом, воспряв, обрел новую жизнь!

Каждый воин Вечности по-прежнему готов отдать жизнь во имя Четырех Светлых, и многие попрежнему любят и уважают заслуженного, славного брата Айви, но все ждут дня, когда придет новый магистр, живой человек, а не говорящий мертвец…

Какая польза Вечному в том, что я, паладин Тшенге, не уступая могуществом самому эрру Каданги, живу в скудости, ем на олове и сплю на кровати, помеченной казенной печатью? Ужели сами Светлые лишили братьев-рыцарей права послать денег нищающей родне? Разве могущество Ордена возрастает, если женщины, которых мы любим, несут клеймо содержанок, а дети наши растут приемышами в домах смердов?

Оглядись вокруг, брат Айви! — даже у брата Ашикмы, готового прыгнуть в пропасть по слову твоему, в глазах — мутная тоска; его тайный сын, толковый пятнадцатилетний паренек, затерялся ныне в кровавой круговерти мятежа…

— Впрочем, люди слабы перед соблазнами плоти, — совсем другим тоном, негромко и веско сказал старик. — Одни по врожденной порочности, иные по слабости. Лишь мы, высшие служители Ордена, всегда преданы долгу. Сердца наши непорочно чисты, души неотступно крепки в вере. Долг спасения заблудших — наше высокое и самое сильное желание. Не так ли, милый брат?

Дан-Карибу привычно кивнул.

— Воистину так, брат Айви.

— Указом Императора Ацмаута, мир его памяти, — голос старика становился все вкрадчивее, — занятие алхимией запрещено под страхом смертной казни. Нарушителей-простолюдинов предписано варить в кипящем масле, благородных — казнить мечом. Еще раньше Император Никайон, мир его памяти, повелел лишать герба дворян, осквернивших себя чтением проклятых книг. Орден, брат Турдо, окружен врагами, множество недоброжелателей всегда готовы порочить нас. И нам невыгодно, если станут говорить, что мы благоволим нечестивцам, отвергающим заветы Вечного…

— Разве мы благоволим? — спросил Карибу, чуть склонив голову. — У нас, хвала Четырем Светлым, нет каффаров. И ни один адепт алхимии мне неизвестен.

— А мне, брат Турдо, известен, — возвысил голос магистр. — Каффаров на Юге нет, это правда, но у тебя в замке, в старой пивоварне, по ночам пылает в печи огонь ада, а в шкафах укрыто то, что отнимают у еретиков, стремящихся превратить в золото свинец. И в этом подвале, брат Айви, ты проводишь ночи, творя тысячекратные мерзости…

Старик многозначительно умолк, но на спокойном лице бьюлку не отразилось ни ожидаемого смятения, ни испуга.

— Молчишь?!

Сбился, закашлялся — и заговорил тише.

— Зачем? Ради золота? Нужно ли золото смиренным нищенствующим братьям? Или ради бессмертия9 Им может наградить лишь Вечный — достойнейших! Души планет, души мертвецов, души металлов… Мерзость, мерзость! Ртуть и сера! Сера!!!

Магистр говорил быстро, запальчиво, и дан-Карибу щурил алые глаза, уже не стараясь, да и не желая казаться почтительным.

«Невежда, — думал паладин, кусая губу. — Слышал звон… Видимо, даже читал что-то — с отвращением, во имя долга. Но древние книги не открывают тайн непосвященным. А посвящение примет лишь возлюбивший истину, которая — верно сказано в „Увэхоль Цааль“! — превыше страстей и вне их… Ты же, брат Айви, клубок ненависти и зависти к тем, кто будет жить после тебя. И даже служение твое — ложно. Как еще удержался промолчать о невинных младенцах, не поплакал над бедными, злодейски умерщвленными малютками? Забавно было бы послушать червя, мнящего себя глашатаем воли Вечного. Но нет, не вспомнишь. Не захочешь вспоминать. Чтобы не вызвать тени младенчиков, вырезанных когда-то Айви Раамикуским, Усмирителем пустыни… Где уж тебе понять, что не золото, не вечная жизнь даже влечет ищущего к ретортам, а жажда счастья, тайна слияния с Предвечным. Допусти тебя к Таинствам — ничего не увидишь, а что увидишь — не поймешь, а понятое — исказишь и очернишь. Но знание, существовавшее до Вечности, не всякому доступно. Как дикарю не дано уяснить смысл трех сходств и трех отличий Первого Светлого от Третьего, так невежде невнятен язык Откровений. И если каффары — да! — воистину мерзки и отвратны, то совсем иное дело — хранимое ими Предвечное Знание…»

— Молчишь! — нахмурив брови, повторил магистр. — Как понять твое молчание? Если это признак скорби и сожаления, то…

— Нет, — спокойно ответил Карибу. — Мне грустно. Я скорблю, что мы не уничтожаем клеветников, но потворствуем им. Если мы не возьмемся за ум, нас когда-нибудь уничтожат, ибо Орден сгниет изнутри. При желании можно бросить в кипящее масло любого аптекаря или ювелира — у них тоже есть тигли, колбы, печи…

— Но ты, брат Турдо, хвала Вечному, не аптекарь и не ювелир!

— К счастью, нет. Я — паладин и член капитула Ордена. И, как член капитула, я думаю: нет пользы в доносах людей, чьи сердца замутнены жаждой раздора…

— Неважно, что думают люди, — прервал бьюлку брат Айви. — Важно, что думают, видя наши дела, Четверо Светлых и что доносят они Вечному! Не так ли, Турдо?

Бьюлку вздрогнул, и красные глаза его побагровели.

Старик не назвал его братом, словно он, Турдо дан-Карибу, уже допрошен Судилищем и признан отступником. Значит, сейчас потребует покаяния. Письменного, разумеется. Получив же, отпустит грехи и благословит, но никогда уже не быть тшенгенскому паладину магистром. И никому из молодых, запятнанных дружбой с раскаявшимся грешником, не видать перстня и посоха как своих ушей. Во всяком случае, пока жив хоть один из старцев капитула. А они живучие…

Можно, конечно, спорить и отрицать. Можно плакать и валяться в ногах, изображая жертву интриг. Можно все — лишь бы вернуться в Тшенге. Но отпустят ли без повинной грамоты? Или он пропадет бесследно — как брат Кууво, как брат Муэйра, как иные братья, на свою беду излишне уважаемые орденской молодежью? Многие видели их спешивающимися у Врат, но никто не видел, как они покидали замок…

— Воистину так, — кивнул беловолосый. — Но даже Вечность не пребывает неизменной.

— Что?!

Старик напрягся, словно не веря своим ушам.

Вот оно! Еретик не удержался, он сам выдал себя-с головой! Лишь каффарствующие позволяют себе сомнения в неизменности мироздания, ибо отсюда всего лишь полшага до вопроса: что было перед Вечностью и что станет после?

— Ибо, когда Вечный задумал строить мир, у кого Он покупал кирпичи — и кто выметет мусор, когда мир рухнет? — с улыбкой, нараспев произнес бьюлку и нахально подмигнул. — Разве не так сказано в «Увэхоль Цааль»? Ах да, ты ведь не читал; хочешь, пришлю для ознакомления?

Он уже стоял на ногах — готовый ко всему, жалея разве что о том, что оба меча, кинжал и булаву паладина пришлось оставить за дверью. Но не щелкнула тетива в углу, и метательный нож не вылетел из тени, и магистр не хлопнул в ладоши, призывая стражу. Напротив, губы его растянулись в улыбке; повернув голову, он пристально посмотрел на изваяние Третьего Светлого и сказал, спокойно и облегченно:

— Не держу тебя. Иди. Скажи слугам: пусть принесут стакан воды, да похолоднее…

Он позволил усталой спине опереться на спинку кресла.

И тяжко вздохнул, оставшись в одиночестве.

Жаль доблестного рыцаря, но Вечный, слава Ему, наградил свои творения свободой воли. Турдо сам выбрал себе судьбу…

Потом он, кажется, задремал. На миг, на два — не больше. А очнувшись, увидел прямо перед собою брата Ашикму, держащего на серебряном подносе высокий запотевший стакан.

Зачем вода, хотел спросить он, ведь я не просил воды, это просто…

Но поглядев в глаза брату Ашикме — Третий Светлый, да он, оказывается, зеленоглазый! — понял все.

Каждому приходит срок испить свой стакан…

…Какое-то время брат Ашикма стоял, опустив голову.

Затем быстрым, привычным движением приподнял левое веко старика, коснулся виска, запястья — и опустился на колени. Взяв в обе ладони иссохшую жилистую кисть, бережно прикоснулся к ней губами. Всмотрелся в умиротворенное, чуточку удивленное и совсем еще живое лицо усопшего.

— Спокойной дороги, брат Айви. Вечный устал ждать. Твое время миновало, а ты этого даже не заметил…

Поднялся. Бесшумно прошел к двери. Распахнул ее, переступил порог; поглядел в глаза стоящему у стены бьюлку.

Кивнул.

— Спокойной ему дороги, — тихо сказал дан-Карибу. — Выше голову, брат Ашикма, твоего сына никто не посмеет звать ублюдком Его герб будет славен, а судьба высока.

И закричал:

— Лекаря! Скорее, лекаря!!!

Крик паладина Тшенге был исполнен неподдельного горя.

Глава 4. ЗНАЕТ ТОЛЬКО НОЧЬ ГЛУБОКАЯ…

Настой рутуты все-таки сделал свое дело — я сумел не заснуть, и к трактиру мы добрались без приключений. Сумерки еще только-только начинались, но окна «Тихого приюта», приземистой избы, стоящей почти у обочины дороги, были уже ярко освещены; обширное, с расчетом повозок на двадцать подворье с первого взгляда показалось пустым, и лишь потом я заметил пару потрепанных крытых фур, сиротливо приютившихся под просторным навесом.

«Войди, здесь тихо!» — предлагала недавно обновленная надпись на потемневшей от времени и непогод доске над входом.

Мы вошли.

Нельзя сказать, чтобы в главной комнате и впрямь царила тишина, зато хозяин, плотный крепыш неопределенного возраста, встретил нас как родных. Он подкатился шариком, одернул заляпанный жирными пятнами передник, оскалил щербатый рот в, как ни странно, весьма гостеприимной улыбке и склонился в глубочайшем поклоне.

— Господин лекарь! Какая высокая честь для «Тихого приюта»! Прошу, прошу… а насчет лошадки не извольте беспокоиться, все будет сделано!

Затем мы узнали, что «Тихий приют» — заведение старое и почтенное, что основано оно еще дедом хозяина, которого, кстати, зовут Тайво, но можно называть и Тощим, как люди сызмальства прозвали, что он очень рад, нет, он просто счастлив лицезреть в своем скромном доме таких достойных гостей и что он, Тайво Тощий, готов поручиться, что все здесь придется по нраву и мне, и моей юной спутнице…

— Любезнейший… — начал было я, но трактирщик, похоже, умел читать мысли.

— Гостям угодно поесть? Прекрасно! Моя кухарка славится своим мастерством по всей округе, в хорошие времена ее приглашали готовить бжюбжю и карафилло в усадьбы к здешним сеньорам, и неудивительно, ведь она раньше жила в Новой Столице и служила главной стряпухой самого дан-Каданги…

— А как насчет…

— Ночлега? — вновь не дал договорить хозяин. — Об этом не нужно и спрашивать, господин лекарь, — комната, разумеется, есть, чудесная комната; ручаюсь головой, вы и юная дама будете спать как дома, не будь я Тайво Тощий… проходите же, проходите и присаживайтесь, нет, не сюда, прошу пожаловать на чистую половину…

— Погоди же… — уже в небольшом, достаточно уютном кабинете я еще раз попробовал заткнуть фонтан, но опять безуспешно.

— Нет, нет и нет! Никогда Тайво Тощий не позволит себе взять деньги у столь высокой персоны. Но если бы почтенный господин лекарь соизволил на досуге осмотреть мои ничтожные суставы…

Понятно.

Я благосклонно кивнул: там, мол, будет видно, и все же вручил хозяину сребреник, после чего у Тайво выросли крылья.

Он порхал по залу, то и дело выбегал на кухню, возвращался, еще и еще раз протирал выскобленный добела стол, покрикивал, подгонял прислугу, крутился около стола, рассыпая прибаутки. При этом глаза у него были умные и печальные, глаза человека, чье налаженное дело затухает из-за гадких, неприятных событий, каковые человек этот предвидел давно, но предотвратить не в силах.

Я поймал его за край передника, настойчиво пригласил присесть, собственноручно наполнил кружку элем и приказал выпить.

Не нужно так усердствовать, милый Тайво, сказал я, слухи о тебе как о достойном человеке и без того разошлись весьма широко. Выпей эль, которым я угощаю тебя от чистого сердца, и устрой девочку спать. Да пусть ей дадут умыться.

Он глотнул зеленоватой, пахнущей ягодами жидкости, властно взмахнул рукой, и молодая миловидная женщина в грязноватой крахмальной наколке поверх вороных волос, выслушав распоряжение, увела Оллу наверх, а мы остались вдвоем, если не считать висящего на стене портрета, нарисованного углем, неряшливо, но вполне правдоподобно; широкоскулая, угрюмо насупленная физиономия со шрамом поперек щеки казалась почти живой.

— Неплохая парсуна, — сказал я. — Это твой брат, уважаемый Тайво?

— Упаси меня Вечный от таких родственничков…

Трактирщика передернуло. Нет, нет! Как я мог подумать? Это розыскной лист, намалеван по описанию очевидцев, а гнусная харя принадлежит главарю шайки, учинившей смертоубийство в трактире «Три гнуэма»; только представьте себе, сеньор лекарь, этот подлец нарядился монахом!.. да, монахом, и зарезал не кого-нибудь, а дворового человека его сиятельства графа Баэльского!.. теперь «Три гнуэма» разорены, а хозяина, почтенного Муклу, хватил удар, и никто не знает, встанет Мукла или нет!..

Тайво захлебнулся от негодования.

О! Гильдия трактирщиков этого так не оставила!., пять златников назначил совет старейшин за поимку негодяя!.. целых пять златников!.. за такие деньжищи, прости Вечный, можно купить и голову благородного эрра, а уж этого меченого мерзавца и подавно… но теперь, когда мир встал на голову, а дорожная стража разбежались кто куда, всем, понятное дело, не до пяти златников…

Хозяин сокрушенно вздохнул, в два глотка допил эль и поспешил на кухню.

Я же вышел в общую столовую, присел за стол и прислушался.

Тайво недаром вертелся волчком.

По рассказам хуторян, «Тихий приют» в этих местах считался заведением, приносящим завидный доход. Но сейчас, когда мятеж, словно запруда, перегородил торговые пути, остановив поток путников, даже мой жалкий сребреник явился для него истинной манной небесной. Пустовало не только подворье: в зале, рассчитанном десятка на четыре едоков, я насчитал шестерых, да и с тех, судя по невзрачной одежонке, навар намечался небольшой. Сидели они плотной кучкой и, потягивая эль, вели неспешную беседу; компания подобралась уже несколько часов тому, и постояльцы успели перезнакомиться и пришлись друг дружке по душе.

На мое появление отреагировали вполне дружелюбно, нефритовая ящерка снова сыграла должную роль. Приличные случаю короткие приветствия, традиционные фразы, имена, штрафная, тост за пополнение компании, тост за знакомство, пригоршня осторожных, но неизбежных вопросов…

— Вот, загорбок, трах его тарарах, ломит к дождю, господин лекарь, так как тут быть?., ага, вот как!., ну, спасибо, господин лекарь, великое спасибо, от всей души!..

— А ежели вдруг колика, что тогда присоветуете?., о, благодарю, разумеется, позже!

…и я был признан своим и принят в беседу.

Угощал компанию высокий худощавый купчик с синеватым лицом южанина; судя по всему, он только что вернулся с запада, где мятеж набрал полную силу, и, чувствуя себя центром внимания, распинался вовсю.

— Цто и говорить, скверно нынце на жападе, — не привыкший к столь пристальному вниманию к своей особе, рассказчик был крайне польщен общим интересом и заметно волновался, отчего характерный южный говор казался пародией на самое себя; он округлял раскосые глаза и время от времени зловеще понижал голос. — Жамков челых и не осталось, а торговли нет, всех, кто с чепями, ижвели под корень, уз вы, господин лекарь, не обизайтесь…

Я кивнул: ничего, мол, из песни слова не выкинешь.

— Всех, да не всех, — ввернул кто-то въедливый, — Арбиха-то, сам говоришь, не тронули, обошли усадебку…

Компания зашевелилась.

— Так то ж Арбих, — рассудительно протянул пожилой хуторянин. — Кто ж его тронет? Таких больше нет…

Народ согласно заворчал, даже поглощенная друг другом парочка женоподобных, цветасто одетых юнцов — то ли переростки-школяры, то ли бродячие проституты — дружно закивала; речь, безусловно, шла о личности широко известной и, судя по всему, весьма примечательной. Один я был не в курсе, и это следовало исправить немедленно.

— Арбих? — вопросительно произнес я. — А кто это?

Сделалось тихо. Шесть пар глаз уставились на меня.

— Сеньор лекарь и впрямь иждалека прибыл, чистосердечно удивился купчик. — Арбих дан-Лал-ла, он… он…

— Он — маанак мехес, — негромко, но внушительно подсказал старик.

— Иначе не скажешь, — согласился хмурый дядька, похожий на отставного кнехта, и, ставя точку на пустом обсуждении очевидного, вновь развернулся к южанину: — Слышь, дорогой, а ты мне вот еще что скажи…

Я не стал настаивать на продолжении темы — святой так святой, потом разберемся, — а приободрившийся купчик уже припоминал все новые подробности, сыпал именами, названиями замков, испепеленных полностью и частично, живописал — явно с чужих слов — расправы; он заметно дрожал, говоря об этом, ему, как и всякому порядочному человеку, было не по себе, но и остановиться он не мог, его тянуло вспоминать и рассказывать снова и снова, как и всякого, вырвавшегося из крупной передряги.

— А товар? С товаром-то как же? — с придыханием спросил кто-то

Южанин печально улыбнулся.

— Поцти все бросил, самую малость только и смог уберець. Нет, братья, Вецный с ним, с товаром, зизнь дорозе, ладно, хоть ноги унес, так цто больше, братья, я никуда не ходок, покуда жаваруха не кон-цится, хоть так, хоть эдак.

Слушатели супили брови, качали головами, переглядывались. Школяры-проституты украдкой посмеивались; ну, этим все трын-трава, что ни происходи, — была бы бутылка да где приткнуться на ночь, желательно, чтобы матрас помягче и бок потеплее. Пожилой хуторянин хмурился; ему было жаль не столько даже незадачливого купца, сколько потерянного товара, и он не считал нужным это скрывать. Отставник свирепо сопел, сжимая тяжелые кулаки.

А я просто слушал, прикладываясь время от времени к нежному, слегка горчащему элю, слушал — и размышлял.

Аи да «Айвенго», аи да сукин сын! Он не бросил свое скопище прямиком на столицу, как поступил бы на его месте какой-нибудь пассионарный андроид; он ведет бунтарей по провинциям, концентрическими, неуклонно сужающимися кругами.

Это было бы глупо, находись Империя в расцвете. Но, к несчастью для Империи, ее расцвет миновал; сеньоры, еще не понюхавшие гари, вряд ли помчатся на помощь собратьям, напротив, пока жареный петух не клюнет их собственные драгоценные задницы, они станут с удвоенным усердием решать под шумок личные проблемы. А когда спохватятся, спасать будет уже некого, а драться — бессмысленно.

Вот тебе и хлам. Вот тебе и сбой логических контуров.

С некоторым удивлением я понял, что улыбаюсь.

Приятно, черт побери! Если даже бракованные наши киберы способны мыслить столь стратегически, значит, Федерацию рано еще списывать со счетов, что бы там ни вопили в Ассамблее…

И значит, мне, Ирруаху дан-Гоххо, тем более нужно спешить, ой как нужно спешить, нужно не жалеть бедного Буллу, чтобы догнать это воинство до того дня, когда оно добьет последних сеньоров и возьмет столицу. Потому что победа сделает вождя бунтарей не просто настоящим королем, но и бессмертным богом, сошедшим с небес на землю, и подобраться к нему у меня уже не будет никакой возможности, поскольку за три месяца мне уж точно ни в жрецы, ни в фавориты не выбиться.

Я расспросил купчика о дорогах. Мои карты в этих местах уже не годились.

Дорогой друг ведь понимает, что мне не хочется подвергать племянницу опасности? Нужно ли говорить о том, как я опасаюсь озверевшего мужичья? Нет, дорогому другу все ясно, он, правда, не советует сеньору лекарю путешествовать в столь неспокойное время, он лично, если сеньора лекаря интересует мнение очевидца, порекомендовал бы пересидеть весь этот ужас дома, но если сеньор лекарь настаивает, то он, разумеется, готов подробно и обстоятельно все объяснить…

Мне оставалось лишь поблагодарить и откланяться.

Что я и сделал.

Еще часа полтора снизу в нашу с Оллой комнатку доносились голоса, потом все понемногу стихло, и только Тайво еще какое-то время возился во дворе, вполголоса распекая некую Зорру за непотребство и беспутство, каковые, понимаешь, никак не терпимы в столь почтенном заведении, каким, хвала Вечному, является «Тихий приют», и по поводу коих невесть что подумает сеньор лекарь, а ведь сеньор лекарь наверняка будет рассказывать своим почтенным друзьям о трактире Тощего Тайво, а ежели мерзавке Зорре на репутацию заведения плевать, то пускай она и пеняет только на себя и ни на кого больше, потому как на ее место охотницу найти раз плюнуть, а позорить себя и своих предков Тайво никому не позволит; монолог завершился и начался снова, девушка, до сих пор покорно молчавшая, заплакала навзрыд, и суровый хозяин, сменив гнев на милость, отпустил бедняжку переживать разнос, напомнив, однако, что такое поведение больше спускать не намерен и чтобы Зорра не обижалась, потому как предупреждена и надзор за нею впредь будет особый.

Полоска света под нашим окном потускнела: в большой зале погасили свечи, оставив лишь два-три светильника для запоздалых путников.

Нельзя не признать, Тайво и впрямь поставил дело неплохо, сеньор лекарь, во всяком случае, охотно порекомендовал бы «Тихий приют» друзьям и знакомым, имейся у него таковые на Брдокве: комната выглядела чистенько и уютно, простыни дышали хрусткой чистотой, в настенной плошке курился розоватый дымок, отгоняющий комаров и прочую гадость; от пучков травы, подвешенных к потолку, исходил пряный, слегка приторный, мягко усыпляющий аромат, в ногах постели свернулось пушистое одеяло, а в кровати напротив, разметавшись во сне, посапывала Олла.

Я погасил светильник и моментально вырубился.

Но, похоже, совсем не надолго.

Потому что во дворе зафыркали кони, и донесся негромкий говор.

Для придорожного трактира — звуки самые обычные. Но я не стал засыпать. Потому что снова, как на подходе к Козьим-Воздусям, почувствовал неладное. То ли голоса звучали уж слишком глухо, то ли кони фыркали и топотали слишком громко…

Я встал, подошел к окну и осторожно выглянул.

Кони топтались посреди двора, около распахнутых настежь ворот.

Интересные, однако, путники. Добрались до постоя, а лошадей ни расседлывать, ни вываживать не спешат. Возможно, конечно, спешат, ночевать не собираются, а только харчами хотят запастись. Но и это вряд ли; незачем было им в гаком случае заезжать во двор всей кодлой. И самое главное, ворота — настежь. А ведь Тайво не мог не запереть их, впустив ночных гостей. Никак не мог. Согласно уставу гильдии, не имел права…

Протянув руку, я нащупал панталоны. Что бы все это ни значило, любые неожиданности следует встречать при полном параде.

Скрипнула лестница, кто-то сдавленно охнул, поперхнулся.

Опять ни звука.

В коридорчике — шаги, с пятки на носок, вперекат.

Нехорошо…

Я уже дошнуровывал рубаху.

Ничего страшного. Судя по шагам и голосам, их там человек пять. Еще один, скорее всего — главный, дожидается во дворе. Но он пока что не в счет: окно высоко, да и ставни уже заперты.

В дверь деликатно постучали.

— Кто там? — спросил я. — Вы, дорогой Тайво? Но, милейший, я сплю, и племянница спит, неужели нельзя подождать до утра?

— Премного извиняюсь, сеньор лекарь, имею до вас настоятельную надобность, — голос Тайво звучал напряженно, рядом с ним дышали, правда, очень тихо, но совсем не дышать эти ребята все-таки не могли.

— Тайво, нельзя ли завтра? Я, кажется, уплатил вперед, и я вправе надеяться, что смогу отдохнуть.

Тишина. Короткая возня. Вскрик. Низкий, достаточно спокойный голос:

— Открывай, лекарь, разговор есть. Не бойся, не обидим.

Затем на дверь налегли, и она чуть подалась, хотя засов и выдержал первый толчок.

По натуре я достаточно уступчив и, уж конечно, не скуп. Но когда среди ночи неведомые люди мешают спать, да еще и ломятся в двери, трудно выдержать даже маанак мехесу. А я все-таки не святой. Не этот… как его?.. Арбих дан-Лалла.

— Пшли вон, хуэ вонючие! — сказал я двери — тоже тихо и спокойно.

В ответ матерно выругались. По понятиям местных братков за «хуэ» полагается резать на месте и не быстро.

За дверью, посовещавшись, ударили — похоже, ногой.

Краем глаза я увидел, как вскинулась и замерла на кровати Олла; девочка прижалась к стенке, натянув одеяло на грудь, в округлившихся глазах ее снова были мутный ужас и тоскливая пустота.

Дверь содрогалась и трещала, щеколда прыгала в пазах, скрипела, петли заметно отходили от филенки. Нет, ребята, не знаю, кто вы и что вам нужно, но еще полдесятка ударов — и дверь слетит с петель, а Олла и так уже перепугана до крайности…

Зря вы, пацаны, лезете на рожон, Тайво ж наверняка объяснил вам, что здесь квартирует лекарь с дипломом Борсонны; вы не можете не знать, что Вечный запретил нам делать людям больно, и потому мы просто убиваем — раз и навсегда, зато абсолютно безболезненно. Похоже, хорошие мои, вы или полные, очумевшие от жадности идиоты, или думаете, что тоже что-то умеете делать руками…

…Дверь подалась еще сильнее, дерево треснуло, по доске зигзагом молнии пошла глубокая щель, а потом сзади загнанным зайчонком вскрикнула О ила, и с этого момента я перестал давить эмоции.

К сожалению.

Потому что убивать я все-таки не собирался, но сеньор лекарь, оказывается, думал иначе, и, когда все кончилось — гораздо скорее, чем я думал, — живых не осталось.

Переступив через лежащие вповалку тела, я выглянул в коридор: на полу напротив дверей дрожал Тайво, левый глаз его покраснел и слезился.

— Тс-с-с, — прошипел я, приложив палец к губам, и трактирщик торопливо закивал.

По лестнице простучали шаги — последний из ночных гостей, оставив лошадей, спешил проверить ситуацию. Ему повезло, он столкнулся уже со мной, а не с добрым, но вспыльчивым доктором Ирруахом. Коротко объяснив парню, что к чему, я усадил обвисшее тело спиной к стене и развернулся к подвывающему Тайво.

— Сеньор лекарь, сеньор лекарь… я ни при чем… меня заставили…

Он не лгал.

И, увидев, что я верю, мгновенно взбодрился и приступил к докладу.

Это не грабители, сыпалось дробной скороговоркой, все местные братки Тайво уважают, они люди солидные, серьезные, им ни к чему портить себе репутацию и ссориться с гильдией, а потом — крыша у «Тихого приюта» железная, никому не охота потом с Оррой Косым и Вупыркой Дуддо разбираться. Нет, это не наши, сеньор лекарь, это люди залетные, очень опасные… Тайво не трус, нет, но скрывать ни к чему: он струхнул, когда увидел этого, ну, который теперь лежит на пороге… разве сеньор лекарь не узнает его?., так пусть посмотрит внимательнее!

Сеньор лекарь поглядел и узнал.

Сходство трупа с харей на розыскном листе было безусловным.

— Поверьте опытному человеку, — частил Тайво, — это люди умелые, сами видите: никого ж не разбудили!.. и не за поживой они пришли; сразу спросили: где лекарь с девчонкой?

— С девчонкой? — переспросил я.

— Да-да, с девчонкой. Уж вы не взыщите, сеньор лекарь, такое у меня в заведении, почитай, впервые. Не гневайтесь, а я вам за такое беспокойство неустойку, как положено, могу хоть сейчас сребреник ваш вернуть…

Я встряхнул его за шкирку; он умолк, преданно поглядывая снизу вверх.

— Повтори-ка еще раз, только слово в слово: как они сказали?

— Извольте, извольте, — закивал Тайво. — Что же, я вам врать стану? Как слезли с коней, так тут же: где лекарь с девчонкой?., и кинжал к горлу…

— Хватит, — велел я.

Оглянулся и не увидел Оллы; на ее кровати громоздился большой, дрожащий и всхлипывающий комок тряпья.

Дернул веревку на костистых запястьях хозяина.

— Ну-ка, Тайво, прибери здесь, да поскорее.

— Я мигом, мигом, — всхлипнул трактирщик и заковылял к лестнице — едва ли не на цыпочках, постоянно оглядываясь и выполняя нечто, похожее на книксен.

Я вернулся к трупам.

Совесть не мучила. Нисколько. Пацаны, конечно, попали конкретно, но виноваты сами: за базар надо отвечать, что на Земле, что на Брдокве. Мучило любопытство. Если не просто богатенького путника покойнички целились пощипать, то кому ж это так запонадобился скромный лекарь Ирруах дан-Гоххо, у которого под здешним небом не то что врагов, а и знакомцев-то нет? В этом ребусе необходимо разобраться. Но пока что я, по крайней мере, выиграл время; тот, кто послал бедолаг по мою душу, будет ждать их возвращения и не скоро узнает, как повернулось дело…

На полу застонало, закопошилось; уцелевший налетчик приходил в себя.

…а может, кстати, и вообще не узнать.

Только сперва, конечно, нужно поспрашивать.

Парнишка был молод и очень боялся боли. Но отвечать отказался наотрез. Хрипел, скрипел зубами, обмочился — но молчал.

— Жить хочешь? — сказал я спустя минут пять интенсивного допроса.

Он быстро-быстро заморгал: да, хочу, хочу, хочу!

— Отвечай, и я отпущу тебя. Клянусь Первым Светлым!

Такими клятвами на Брдокве не разбрасываются, и ему неоткуда знать, что мне плевать и на Первого Светлого, и на всех Четырех.

— Ну!

По щекам паренька потекли крупные слезы.

Он явно хотел говорить.

Но — не мог.

Блок, что ли?

Не знал я, что туземцы умеют вытворять такое.

— Хорошо, — сказал я. — Расслабься и смотри мне в глаза.

Он послушно обмяк, и я, сосредоточив взгляд на точке между густых, почти сросшихся бровей, дал импульс.

— Аи! — пискнул пацан.

Челюсть его отвисла, с губы побежала слюнка.

Мыслеобразы были темны, путаны: узкая улочка, зеленый садик, квадратная темная дверь, украшенная массивным медным трезубцем; крыльцо в три ступеньки, тесный коридор, еще одна дверь, тоже с трезубцем; крохотный кабинетик — почти келья, тяжелый стол, заваленный свитками и книгами в кожаных переплетах; сидящий за столом откладывает перо, надтреснуто кашляет, поднимает голову…

Обрыв картинки.

Точно, блок.

Прорваться невозможно.

А когда я попытался вторично, усилив импульс, парнишка вдруг задрожал, отпрянул, ударившись затылком об стену, захрипел, и глаза его начали стекленеть, а из носа брызнули фонтанчики ярко-алой крови.

Перестарался.

Жаль, что я так ничего и не узнал об этом, который за столом, но, с другой стороны, хорошо, что и он теперь обо мне нескоро услышит. А бедолаге Тайво придется позаботиться о яме на пятерых. Ничего, руки не отвалятся. Между прочим, он, как представитель гильдии, теперь должен мне целых пять златников…

ЭККА СЕДЬМАЯ, из содержания которой становится совершенно ясно, что залог истинной верности — честь, а вовсе не страх или иные низменные чувства

Как основания гор, тяжелы шестигранные колонны храма Великой Вечности. Из зеленого северного камня, запятнанного темно-синими разводами, из живого камня полуночных гор, где обитают люди с собачьими головами, высечены они и доставлены на покорных рабских спинах в столицу, доставлены целиком, не распиленные для легкости, и кровь тех, кто остался на обочине пути, добавляет розоватые тона в медленное мерцание колоннады. Такой же камень, тесанный в плиты, пошел на основание алтарного зала, где над бронзовой чашей, хранящей священный огонь, тонкие цепи поддерживают великую корону Империи, которую никогда не надевают, ибо давно уже перевелись исполины, положившие начало славной, ни единожды не прерывавшейся династии. И черно-золотые шторы неподвижными, раз навсегда уложенными складками укрывают стены. Говорят знающие люди, что там, на благородном зеленом мраморе, единожды в поколение сами собою появляются письмена, прорицающие судьбы живущих, и тогда, только тогда дозволено смертным, свершив положенные обряды, на мгновение раздвинуть завесы. Но никому из не посвященных в седьмую ступень Знания, даже и самому владыке, носителю перстня шестой ступени, не дано права видеть знаки грядущего, а только лишь трем высшим из верховных служителей Вечности — но даже им, познавшим все, строжайше заповедано раскрывать смысл прорицаний мирянам, хотя бы чело их венчали короны.

Впрочем, никто из великих эрров и не стремится провидеть завтрашний день.

Великим эррам достаточно знать суть, а суть известна всем, даже простолюдинам: пока стоит Храм, Империи не суждено пасть, Храму же выситься во славе до тех пор, пока в алтарном зале не угас огонь, а посвященные блюдут обряды…

С тех самых пор, как пришли сюда железные люди первог.0 из Императоров, здесь обитает частица Вечного Творца, и двери Храма намертво закрыты для черни.

Не для простолюдинов ровные, строгой резьбой украшенные скамьи вдоль стен. Не для податных сословий глубокие, загадочно мерцающие ниши исповедален, и сколь бы ни был богат гильдейский купчина, ни за какие деньги не приобрести ему право на молитву перед Завесой Грядущего. Да что там — купец или смерд! Не перед каждым носителем герба приоткроется калитка в левом нижнем углу гигантской двери. Ибо этот Храм — Храм имперской знати, сюда приходят высочайшие поклониться надгробиям славных предков, и вовсе не зря только лишь здесь, ни в коем случае не в ином месте, дозволено Императору собирать вассалов на шаамаш-шур.

Шуршанием змеи ползущей, шипением змея разозленного звучит это слово, и даже среди студиозов Коллегиума, постигших все науки, далеко не сразу сумеешь найти такого, который ответит: каков смысл сего шуршания и шипения. Лишь премудрые хранители алтарей, порывшись в пыльных свитках, объяснят за немалую мзду: в переводе с древнего, почти забытого языка «шаамаш» — суть «истинное величие», а «шур» — «священная клятва». Впрочем, достопочтенный Ваайя в своем «Истинном Толкователе минувших событий» указывал, что скорее — «обет, принятый по доброй воле»; но про догадки Ваайи ответит лишь молодой, запальчивый и неосмотрительный алтарный служка, да и то — отнюдь не всякий, и при этом — торопливым шепотком, на ушко и с оглядкой; пусть нынче имя мудреца обелено и разрешено к упоминанию, но слишком памятна всем горестная судьба собирателя слов.

Впрочем, важно ли — Клятва или Обет? Хоть так назови, хоть этак, а суть не изменится: шаамаш-шур есть шаамаш-шур.

Словно паря за алтарем, в трепещущем сиянии языков священного, никогда не угасающего пламени, изукрашенный синими лалами престол Императора. Семь укрытых ковром ступеней ведут к золотому трону, и полукругом стоят семь кресел, развернутые к пьедесталу и огню.

Три — с черной обивкой: пурпурный грифон Поречья, лазурный единорог Баэля, серебряный чертополох Ррахвы.

Три — с обивкою желтой: двуглавый медведь Златогорья, осьмиконечные тон-далайские звезды, скрещенные секиры Каданги.

И еще одно кресло, высокое, с обтянутыми бархатом подлокотниками и узкой остроконечной спинкой — посредине. Узкие клиновидные ножки напоминают ножи. На гладкой фиолетовой коже оттиснуты волнистые языки пламени: белые на левой половине, золотые на правой.

Оно не занято.

Орден не откликнулся на зов.

Это нехорошо. Это очень и очень скверно.

Но что поделаешь…

Непроницаемо лицо Императора. Каменно сжаты губы, обрамленные аккуратно подстриженной бородкой. Равнодушно-учтив взгляд, обращенный ко всем присутствующим сразу и ни к кому в отдельности.

Сердце же монарха полно восторга, и умей душа кричать, как кричат люди, эхо бродило бы нынче под древними сводами Храма.

…Дылда — умница!

Со всех концов Империи съехались вассалы на зов владыки; по доброй воле, без уговоров и принуждения собрались они здесь, в храме Вечности, — и впервые за долгие, долгие годы, со дня коронации, заняли принадлежащие им места все имперские эрры.

Вот они сидят, положив руки на подлокотники.

Барон Ррахвы, еще полгода тому назад под хохот солдатни крикнувший Императору с высоты своих неприступных твердынь: «Не забывайте, сударь, кто вас сделал владыкой!», сейчас он сидит тихо, неприметный, как полевая мышь. Кто бы мог подумать, что он примчится первым, опередив даже герцога Тон-Далая, чьи земли лежат много ближе к столице, чем ррахвийские ущелья?

Безумный фюрст Поречья, позволивший себе обрядить челядь в ливреи с имперским гербом… седой и сухопарый, живущий памятью о былом величии повелитель Златогорья… все они тут, все вспомнили наконец, что у них есть Император, — кроме юнца из Баэля, чье пустующее кресло увито траурным крепом.

Граф Баэльский не придет.

Никогда.

…Какая же ты умница, Дылда!

Кусая губы, вглядываются эрры в лицо Императора, но тщетно — сквозь прищуренные веки кому дано заглянуть в душу?

Симметрично положив руки на широкие жесткие подлокотники, восседает на престоле Император, похожий в этот миг на статую Второго Светлого работы святого мастера Клау; душа же его ликует. Сейчас, как ни странно, он почти любит подлых вилланов, гнусную чернь, подрывающую устои, ибо не будь ее, этой презренной черни, даже хитромудрому Ллиэлю не удалось бы придумать, как сбить спесь с высочайших.

Императору легко и радостно.

Он готов нарушить «Закон о наказании» и простить — да, да, простить! — девять из каждого десятка пленных смердов… разумеется, после того, как мятеж будет укрощен и быдло уляжется носом в грязь, из которой осмелилось подняться. Да-да, решено! — только один из десяти подвергнется примерной, долгой и мучительной казни, с остальных довольно будет и клейма или, допустим, отсечения носа: пусть живут и трудятся, славя кротость властелина.

Но это — позже, когда все будет позади.

Ныне — шаамаш-шур.

Следует стать мудрее змеи и предусмотрительней лесного филина — пока не поздно; пока эти шестеро, восседающие в гербовых креслах, не опомнились. Сейчас они смирны и покорны, но стоит им усомниться в черно-золотом знамени — все. Императору не прожить и дня. Потому что они — хищники. А хищников должно бить палкой по носам, дабы не смели и думать о сопротивлении. Дабы учились уважать волю господина.

Иначе — нельзя. И не будет.

Но если бы здесь был еще и магистр…

Голос, низкий и гулкий, словно бы и нечеловеческий, зародившись неведомо где, заполняет алтарный зал. Древними зодчими задумано и воплощено сие рукотворное диво, ибо восседающий под крылатой короной — не только Рука Вечного, но и Уста Его, и каждое слово, изроненное им, священно.

Медленным медово-медным потоком плывут слова. Очищаясь в неугасимом огне, нисходят они с пьедестала к смертным, сидящим против алтаря, и к другим смертным, теснящимся на скамьях, укрытых под стенным полумраком, и нет в Храме места иным звукам, пока раскатывается под сводами многократно усиленный голос владыки.

— Мы приветствуем вас, благородные родичи наши, и благосклонность наша к вам беспредельна!

Как слушают они!

Вне этих стен возможно все — и дерзость, и непокорство, но здесь, под этими сводами, каждое слово владыки равно слову Вечного. В неприступных замках, в неоглядных владеньях своих каждый из присутствующих мнит себя Императором, но никому, ни единому, не дано говорить именем Творца. Вот почему не любят имперские эрры собираться в Храме… и недаром со дня коронации не собирался шаамаш-шур.

О, какая тишина в зале! Какая сладкая, какая долгожданная тишина!

Высокородные сейчас не похожи на самих себя.

Мальчишески округлив губы, подался вперед буйный эрр Поречья, непобедимый воитель, пять лет назад принудивший платить дань никому до тех пор не подчинявшихся горных чечкехов и — больше того! — получающий ее поныне…

Едва заметно покачивается взад-вперед, словно завороженный речью владыки, убеленный серебром седин старец, властелин Златогорья, владелец приисков столь обильных, что, пожалуй, хватило бы целый год содержать армию в тридцать тысяч маарваарских копьеносцев…

Медленно обнажает голову герцог Тон-Далая, единственный эрр, обладающий правом не снимать шапку в присутствии властелина. На вид ему не дать и пятидесяти — но лишь тут, в храмовом сумраке; он, троюродный брат покойного деда Императора, сам мог бы восседать на престоле, и он ни на миг не забывает об этом; имперским сбирам закрыта дорога в Тон-Далай, и лазутчики доносят, что герцог позволяет себе называть Императора испорченным мальчишкой, а то и хуже. Но нынче он — здесь. И внимает…

Ах, почему же, почему нет среди них магистра?!

Короткая судорога, совсем незаметная для тех, кто сидит за пламенем, стягивает углы властного рта.

Орден — давняя головная боль; зудящая язва на теле Империи.

Прадед, вскормивший эту заразу, хотел видеть братьев-рыцарей щитом южных рубежей, и они исполнили клятву, оттеснив синелицых обратно в пески… но лучше бы полуденные провинции достались людям пустыни. Тем все равно не нужны города, и никогда они не пошли бы севернее поймы Клапайя. А эти, фиолетовые, уже почти неприкрыто претендуют на большее. Где полки Катараканти, отправленные для вразумления непокорных? Кости воинов моют южные ливни, а голова храброго Катараканти, засушенная по рецепту пустынных людей, вместе с оскорбительно-учтивым письмом прислана в Новую Столицу — и ныне имперским чиновникам нет дороги в богатые города Юга. Больше того, если верить слухам… а не верить нельзя, ибо за достоверность их ручается Ллиэль… магистр затеял строительство нового, своего собственного Храма. Даже полному олуху ясно, что это значит.

Кара, немедленная и страшная — вот чего достоин гнусный…

Но дряхлый, выживший из ума магистр — лучший полководец Империи.

Но Орден — не бродячее монашье братство, а сборище отчаяннейших рубак, посвятивших жизнь смерти; их четырехбашенные твердыни неприступны, наемная пехота многочисленна, и даже если не верить слухам, все равно — сокровищ в орденских подземельях хватит на десять лет войны с тремя Императорами.

Добавь в вино крупицу тхе — вино скиснет.

Что есть шаамаш-шур без магистра?

Гулко стучит сердце, но так же мерно стекает по ступеням благозвучный голос.

— В трудный и скорбный час собрались мы здесь, перед лицом Великой Вечности и Творца Ее, и некого, кроме самих себя, винить. Не смути демоны своекорыстия и раздора благородные души, дорогие родичи мои, не довелось бы несчастной стране нашей испытать беды и ужасы скотского бунта. Но пусть будут забыты раздоры, разделившие общий наш дом. Так мы желаем; так велим. Ведь не можем мы оставить в столь великой горести заблудших братьев наших младших и непослушных детей, ибо старший брат младшему — в отца место, а сердцу родительскому неразумное дитя дорого столь же, сколь и благонравное…

Вот она, капелька яда в медовом напитке лести, хоть и не смертельная, но болезненная. Может быть, и не стоило делать этого, но никак не мог отказать себе Император в нежном удовольствии поглядеть, как дернется мохнатая бровь старца из Златогорья, как раздует резные ноздри гордый тон-далайский герцог и как закусит вислый ус сутулый, похожий на плешивого стервятника дан-Ррахва.

Эти люди не привыкли прощать оскорбления. Но сейчас — стерпят.

Так по носу же их, по носу, по самому кончику, чтобы звон в ушах и слезы из глаз!

Но магистр…

Ровно, раскатисто грохочет под самым потолком гонг.

Одна за другой загораются пудовые витые свечи в бронзовых шандалах, намертво вмурованных в зеленый камень. Теплое светло-золотистое сияние сползает вниз по бархату, оживляет темные гобелены, согревает восьмиугольные плиты пола. Из марева появляются лица тех, кто имеет право присутствовать на шаамаш-шуре, но лишен права говорить. Их, сидящих вдоль стен, очень много Лучшие из лучших знаменных рыцарей шести провинций пришли сюда по приказу своих сюзеренов; каждый из них славен среди равных, а подвигам некоторых посвящают экки бродячие певцы…

Как же не хватает здесь братьев-рыцарей!

Три письма с вислыми печатями отправил им канцлер, но Орден молчит, словно уже не считает себя частью Империи. Там, на пока еще спокойном Юге, куда не добрались толпы оборванных беженцев, похоже, знать не желают о мятеже. Там полагают, что гроза слишком далека, чтобы стать угрозой. А если и доползет бунт до орденских рубежей, то захлебнется под прямыми мечами молчаливых всадников в фиолетовых полуплащах-полурясах…

Это они так думают! Но так полагали и сидящие перед алтарем — пока не столкнулись, каждый поодиночке, с потным скопищем.

Истинно: кого хочет покарать Вечный, того он лишает разума.

Но почему вместе с безумцами должна гибнуть Империя?

— Заповедано Вечным: порознь мы всего лишь пыль перед лицом Судьбы; в единении мы непобедимы! — В голосе Императора гудит пламя и рокочет металл. — Горьким уроком стали для вас прошедшие дни. И сердца наши полны жестокой скорби по благородным дан-Баэлям, от чьего цветущего древа не осталось и ростка. Но нам, живым, они завещали месть…

И, возвысив голос, резко, яростно:

— Шаамаш-шур!

Кровавым сполохом вспыхивает, взметается почти к росписям купола столб алтарного пламени, выхватывает из полумрака нахмуренные брови Вечного и — рядом, но не вместе! — милосердные глаза Четырех Светлых. Служители алтаря неслышно выскользнули из скрытых завесами ниш, неразличимые в своих просторных темных одеяниях. Запели — очень тихо и мелодично, без слов; словно даже не пение вовсе, а просто особенная, торжественная и пронзительно-ясная музыка.

Вновь наполнился зал медью и медом гонга.

Пора.

Кто начнет?

Каданга…

Разумеется, Ллиэль уже встал, уже готов идти.

Но дан-Каданге не удается оказаться первым; вислоусый стервятник, сын и внук непокорных вассалов, барон Ррахвы, торопливо просеменив к алтарю, преклонил колена и, подчиняясь издревле неизменному, известному всем ритуалу, протянул сквозь полыхнувший синими искрами огонь к стопам владыки длинный, слегка изогнутый меч.

Рукоятью вперед.

— Я и Ррахва твои дети, отец!

Негромким звоном откликается сумрак справа.

Это размеренно ударяют навершиями мечевых рукоятий по стали нагрудников смуглолицые, расплывчатые в тумане серебристо-серых балахонов рыцари Ррахвы.

— Я и Златогорье твои дети, отец! Преклонив всего лишь одно колено, присягает старый хищник. Что ж, такое право издревле принадлежит хранителям Золотых Гор, и право это усугублено возрастом приносящего клятву. И нарастает звон, доносясь теперь из сумрака слева.

Там бьет бронзой по стали облитое бесценными каменьями рыцарство Златогорья.

— Я и Поречье…

— Я и Тон-Далай…

Последнее:

— Я и Каданга…

И короткий ободряющий взгляд — снизу вверх: так держать, Рыжий!

Перезвон металла. Песня битвы. Музыка власти.

Бледный и неподвижный, словно изваяние, внимает Император залу, а зал — весь! — подхватил уже монотонную, грозную и величественную мелодию, и в гимне битвы бесследно сгинули, словно и не было их, сладкозвучные песнопения служителей алтаря.

Поднявшись со скамей, все сильнее бьют мечами о панцири белокурые сеньоры Поречья, иссеченные шрамами вековых междоусобиц: там мало земель, а женщины плодовиты, и наследником признают сильнейшего; скалят желтые зубы ширококостные держатели болотистых зарослей Тон-Далая: у них не в ходу мечи, и в дело пущены окованные серебром рукояти наследственных секир и острог. Но особо приятен слуху владыки четкий ритм-перестук коротких кадангских клинков, не изменявших престолу никогда — ни при нынешнем эрре, ни при отце его, ни при деде и прадеде, и вовсе не зря так яростно ненавидят хозяев Каданги остальные владыки провинций…

О, как ярко пылают свечи!

Их уже много сотен, их уже тысячи, и ласковое сияние их растворяет, утихомиривает ярость священного огня, бушующего в алтаре.

Звон. Звон. Звон.

Шаамаш-шур!

Дрожит, переливается сполохами отступающий полумрак.

Острое чувство единства и неодолимости охватило всех — от наивысочайших, повелевающих тысячами, до последнего знаменного, способного выставить всего лишь двух лучников. Оно пока еще сковано, это неповторимое чувство, оно выхлестнется позже, на званом пиру, когда будут по второму десятку раз опрокинуты кубки и на краткое время забудутся титулы, родословные и гербы. Вот тогда-то и затрещат порванные рубахи, и польютея хмельные искренние слезы, и на века завяжется нерушимое побратимство, чтобы изойти прахом после тяжелого пробуждения.

Один среди многих, Император спокоен.

Полузакрыв глаза, он считает.

Семь, если не все восемь тысяч даст Поречье. И не меньше, а, пожалуй, даже больше — Златого-рье, особенно если старец тряхнет мошной и призовет маарваарцев. Баэль… ну что ж, Баэль можно не считать. Зато самое меньшее по пять тысяч выведут в поле Тон-Далай и Ррахва. Что до Каданги, то Лли-эль итак уже призвал к оружию все, что шевелится. Всего — тридцать семь тысяч знаменных. Негусто. Жаль, что на сей раз нельзя собирать ополчение. Обычно молодые вилланы — неплохое подспорье, они лезут вперед, не щадя жизни, в надежде заработать дворянские шпоры. Но эта война не будет обычной, и кто знает, на чьей стороне захотят стоять согнанные мужики?

Нет. Необходимо предупредить: ни в коем случае не брать в поход мужичье.

А значит, по-прежнему: тридцать семь тысяч панцирной конницы и наемной пехоты. А если добавить еще дворцовую гвардию — то все сорок пять. Этого за глаза хватит, чтобы сокрушить любую скалу. Но этого мало, чтобы расплескать море.

Мелькает злая, горькая мысль: а ведь в Ордене двенадцать тысяч бойцов, и это только полноправных братьев, не считая послушников, оруженосцев, ландскнехтов и паладинских дружинников…

Свечи в вышине тем временем начинают угасать, постепенно, одна за одной. Из невидимых отдушин задувают их служители, завершая ритуал. Из суетной тьмы пришли к свету священного огня имперские эрры и во тьму же уйдут, просветленные напутствием алтарного пламени.

Медленно, торжественно встает владыка, дабы проводить любимых детей добрым родительским словом. Обводит взглядом лица уже поднявшихся со скамей витязей. Прикладывает ладонь к сердцу.

И застывает…

Тяжкий рокочущий гул занимается за стенами, сквозь узкие стрельчатые окна проникает в зал, и ни толстые стены, ни двойные, плотно затворенные ставни не в силах заглушить рев боевых рогов Ордена.

Император ловит взгляд Ллиэля.

«Вот это да! — неслышно вопит Дылда, и еще: — Не вздумай улыбаться, Рыжий!»

Надо сказать, это он вовремя…

Владыка абсолютно, по-щенячьи счастлив, но улыбаться нельзя ни в коем случае, по крайней мере, стоя на возвышении.

Ибо сейчас он — воплощенная Вечность, а Вечность бесстрастна.

Но и магистр — не просто один из вассалов, пусть и высочайшего ранга; он еще и священнослужитель, почти равный Первоалтарному; его следует встретить на полпути, не позволяя почтенному старцу преклонять колена…

Створками внутрь распахиваются двери, и в ослепительном прямоугольнике солнечного света возникает человек — высокий, статный, широкоплечий.

Недоуменно замирает знать Империи.

А спустя миг в гулкой тишине потрясенно звучит:

— Турдо, мальчик мой!

У западной стены, там, где теснятся знаменные Поречья, седоватый рыцарь в старомодной, видавшей виды кирасе кусает предательски дрожащие губы…

Тверды шаги.

Тяжелы.

Уверенны.

Тот, кто опоздал, но успел, идет сквозь зал. Посох, увенчанный солнечным диском, в шуйце его, и фиолетовый плащ с вышитыми языками пламени, белыми и золотыми, собравшись в длинные складки, с шелестом волочится по зеленым плитам.

И владыка, ступая уже на предпоследнюю ступеньку, в недоумении разглядывает такие знакомые одежды, и посох, и меч…

Конечно, это магистр Ордена Вечного Лика.

Однако — не брат Айви.

Высоко вскинута голова пришедшего, белоснежные волосы пропитаны огненными бликами, глаза отсвечивают рубином…

Бьюлку!

Почему бьюлку?

Но нелепые, неуместные мысли тут же уходят.

Неважно, бьюлку или не бьюлку.

Неважно, Айви или как его там…

Это двенадцать тысяч отборнейших воинов идут сейчас к алтарю — присягать на верность Империи…

Вот легла ладонь красноглазого на рукоять.

Вот поползло из ножен лезвие.

— Я и Орден…

Стремительно протянув руку, владыка перехватил кисть бьюлку, не позволяя ни обнажить меч, ни преклонить колено.

Панцирь звякнул о панцирь.

Император прижал к груди магистра.

Глава 5. ЭХ, ДОРОГИ…

Итак, я уже — не я, и Олла — не Олла, и Буллу, выкрашенный настоем чернокорня, впряжен не в щегольскую двуколку, а в самую обычную крестьянскую фуру; конек, кажется, обижен, он то и дело оглядывается, фыркает с откровенным неодобрением, но тут уж ничего не поделаешь — что имеем, то имеем; глубоко в сумке, приколотая к аккуратно сложенному парадному камзолу, прячется до лучших времен нефритовая лекарская ящерка, а вслед за солнцем едет в разбитой телеге немолодой менестрель с хворым мальчишкой-учеником — и если кому-то по-прежнему интересна моя скромная персона, пусть попробует искать каплю воды в бушующем море.

Впрочем, после той памятной ночи, хвала Вечному, приключений не было — кроме ветхой сумы, старенькой лютни и песен, нечего взять с менестреля, а песни нынче не в цене. Пару раз, правда, посматривали искоса на лошадку, прикидывали, но я улыбался, поглаживая замок арбалета, и мужички поспешно отводили глаза — эти зверушки наглеют только в стае…

Спасибо им, что не довели до греха, — сеичас я готов убивать без предупреждения.

После пережитого в «Тихом приюте» Олла не выходит из комы. Ее глазки все время полузакрыты, и я не знаю, видит ли она что-нибудь, а о гипнозе не, может быть и речи после свежего опыта с аборженом. Я даю ей густые протертые соки, которыми щедро снабдил нас умница Тайво; девочка глотает. Еще она дышит. Это и все признаки жизни.

— В Калуму, сеньор, — сказал Таиво, сочувственно глядя на меня, измотанного дозелена. — В Калуму, и поскорее!

— Неужели нет ничего ближе?

— Если девочке еще можно помочь, так только там, — Тощий был очень серьезен. — Ручаюсь, ее примет сам Преосвященный Шеломбо.

Это имя трактирщик произнес с придыханием, но мне было не до того.

— Калума так Калума, — кивнул я.

Тайво, храни его Вечный, взял на себя практически все хлопоты по сборам и маскировке, предусмотрел все мыслимые случайности, подробнейше объяснил дорогу. От меня было мало проку: я корчился от бешенства и бессильной ненависти, жалея, что давешние бандиты сдохли слишком легко. Подумать только, ведь Олла уже шла на поправку! Улыбалась, глядела ясно и внимательно, возилась с Буллу… Но даже и в том, близком к помешательству, состоянии до меня все-таки дошло: нет худа без добра, ведь все равно девчонку надо где-то пристроить, не тащить же ее с собой в ставку кибера…

А лучше Калумы, судя по смутным намекам Тай-во, места не сыщешь.

Только рекомендательного письма не дал нам хозяин, туманно пояснив:

— Этого не надо, там и так будут ждать.

Жаль было двух с половиной суток пути, но что поделаешь! Да и промелькнули они на диво быстро. Уже к полудню замаячила вдали двойная вершина, вся в белых и цветных лоскутах — эту красоту ни с чем не спутаешь, раз сто, если не больше, любовался я ею, просматривая архивные видеоотчеты, да и Тайво, объясняя дорогу, поминал калумские купола и пагоды, замирая от восторга.

Но по мере приближения открывалась нижняя треть холма, и ни на стереокадрах, ни в рассказах Тайво не была она такой — черно-серой, усыпанной струпьями пепла и гари, словно траурной лентой опоясалась Священная Гора…

Впрочем, как и обещал Тайво, у подножия нас встречали — вернее, встречал высокий сухощавый жрец в желтой тоге, а двое одноусых крепышей в коротких туниках и шестерка щитоносцев с длинными копьями стояли поодаль, дожидаясь распоряжений.

— Мы ждали вас, — торжественно произнес жрец. Я и не сомневался: гильдия трактирщиков, чтя

Вечного, не забывает и старых богов; ее финансовые и прочие связи с Калумой весьма прочны, а следовательно, рекомендации Тайво Тощего, члена совета старейшин гильдии, здесь имеют вес. Однако быстро прошла информация, не иначе, Тайво послал почтовую птицу.

— Следуйте за мной, — продолжал жрец. — За лошадью приглядят.

И я пошел за ним — вперед и вверх, сквозь пожарище, — перешагивая через обломки мшистого гпанита. Их было много, чем дальше, тем больше. Одноусые несли на носилках Оллу, копьеносцы двигались по бокам, образовав плотное полукольцо.

Справа, между засыпанной обломками щебневой дорожкой, по которой шли мы, и сетчатыми воротами в таком же сетчатом заборе, окружающем полукруглый бассейн, виднелись обгорелые развалины некогда аккуратных домиков; я насчитал их с десяток.

У самой дорожки лежал обломок мраморной статуи, сорванной с закопченного пьедестала, — женский торс без головы, а голова лежала шагах в трех в стороне, облепленная мокрой землей, лицом к небу.

— Благая Лагаль, дарующая любовь, да святится имя ее, — не оборачиваясь, пояснил идущий впереди. — Приспешники Плана, будь проклято имя ересиарха, называют ее прислужницей порока. А вот здесь… — он указал на огромную груду обломков, — стояла обитель Вийюла Целителя, да святится имя его.

Судя по стене, торчащей из пепелища, в обители было не менее трех этажей. В груде щебня копались пожилой, совершенно седой мужчина и двое мальчишек, лет восьми—десяти, грязные, с ног до головы перепачканные землей и сажей. Мужчина, медленно и аккуратно орудуя маленькой лопаткой, время от времени извлекал из-под завала крохотные пузатые сосуды — красные, синие, белые, благоговейно прикасался к ним губами и передавал мальчишкам. Те молча обтирали кувшинчики и пиалушки тряпьем и бережно складывали их в низкий деревянный сундучок без крышки; два сундучка, уже заполненные до отказа, стояли чуть в стороне. Но гораздо чаще попадались разбитые сосуды, и седой мужчина равнодушно отбрасывал их.

Лица всех троих, и взрослого, и мальчишек, были тупо-отрешенны.

Я шагнул было к ним, но идущий впереди вытянул руку, преграждая мне путь.

— Не надо, — сказал он, понизив голос. — Сейчас он никто, но еще неделю назад он был великим посвященным. Он повел младших сыновей к источнику кормить священных змей и ничего не знал, пока не вернулся, а изверги подожгли обитель, а тех, кто пытался спастись, убивали стрелами. Теперь он копает, и днем, и ночью; он говорит, что если сумеет найти тысячу тысяч целых сосудов, благой Вий-юл, да святится имя его, вернет ему семью… — Голос проводника дрогнул. — Здесь были больница и странноприимный дом. Всегда очень много паломников, а сейчас еще и беженцы. Никто не думал, что мятежники налетят на Калуму. А они налетели. Теперь все, кто был в обители, — здесь… — он ткнул пальцем в сторону развалин. — Никто не знает, сколько душ погибло. А раскапывать некому. Вот только он со своей лопаткой… — Короткое молчание. — Однако поспешим. Преосвященный не может ждать.

Склон становился все круче.

Как на ладони видна была вся Нижняя Калума, прибежище мелких божков, ничтожных перед ликом Вечного, но снисходительно терпимых Им, ибо Он слишком велик, чтобы помогать в повседневных нуждах простонародью — а кто-то ведь должен помогать, ибо и простонародье достойно заботы свыше. Примерно так объясняют процветание Священной Горы, официально срытой с лица земли полвека назад, розовощекие богословы, протирающие рясы в кабинетах имперской канцелярии. Доказывать недоказуемое — их работа, к слову сказать, весьма высокооплачиваемая, и они с ней неплохо справляются, судя по сорока томам трактата «О непротиворечии множественностей единству», книжищи темной й заумной, однако однозначно позволяющей светским властям смотреть сквозь пальцы на существование капища, что светские власти с удовольствием и делают — в ублаготворение того же простонародья, упорно желающего веровать в стародавних божков, а еще больше — по причине обильной дани, ежегодно привозимой отсюда.

Такая вот диалектика.

Сейчас на месте Нижней Калумы — черное пепелище; пристанища знахарей, провидцев, заклинателей выжжены дотла; головорезы Багряного полагают излишним чтить кого-либо, кроме Вечного…

Но чем выше поднимались мы по взгорку, тем меньше попадалось развалин — налетчиков было немного, и они, испепелив подножие холма, не решились углубляться в узенькие переулки Калумы Верхней. Из краснокаменных, наполовину утопленных в землю домиков навстречу нам выходили старики в черных широких шароварах, зауженных на щиколотке, в черных куртках, перепоясанных толстыми жгутами; головы старцев были укутаны белыми повязками. Почти все они опирались на высокие посохи и почти все были согбенны. Они выходили, нетвердо держась на слабых ногах, шаркая по гравию туфлями с острыми, лихо загнутыми вверх носками и без задников, они останавливались на обочине дорожки, безмолвно рассматривая нас, и выцветшие от возраста глаза их были бесстрастны.

Молчальники.

Тайво рассказывал о них. Они будут молиться за Оллу, когда Преосвященный даст знак, и старые боги Брдоквы не смогут не отозваться на их мольбу.

Уж скорей бы он дал этот знак!

…Странное творится со мной с той самой ночи в «Тихом приюте». Меня трясет от нетерпения, как гончую, взявшую след. Хотя какой, к лешему, след — я до сих пор даже приблизительно не знаю, с какой стороны подступиться к исполнению. А дни уходят один за другим. Нельзя не пристроить Оллу, нельзя не выполнить задание…

Невроз у меня, однако. Реактивный. Скорее всего на фоне незавершенного курса профилактики и постоянного недосыпания. Главврач был прав. И ведь всего две недели с небольшим длится эта гонка. Если так дальше пойдет, та рухлядь, что от меня останется, вряд ли сумеет управиться с другой рухлядью, именуемой в документации объектом «Айвенго».

Поразительно, но только сейчас я отдаю себе полный, трезвый отчет в своем состоянии. Стою у входа в пещеру, куда несколько минут назад внесли Оллу, пялюсь на причудливый орнамент и жду.

Опять жду.

Ждать и догонять — ну и работенка мне досталась…

— Тебя зовут, человек, — жрец в желтой тоге легонько касается моего плеча; кажется, он изрядно удивлен. — Иди.

И я вхожу.

Вернее, пробираюсь, согнувшись в три погибели — лаз слишком низок, войти не наклоняясь по силам разве что карлику; маленькая хитрость, известная и у нас, на Земле: любой посетитель, даже не желая того, склонит голову.

Пещера пуста.

Против входа, спиной к темной нише и лицом ко мне, сидит на возвышении, закрыв глаза, выпрямив плечи, скрестив ноги и положив тонкие руки на острые колени, голый бронзовый идол. Перед возвышением на носилках — все так же неподвижно, полузакрыв глаза, — лежит Олла. В пещере довольно светло, хотя ни окон, ни светильников нет; скорее всего за спиной истукана спрятан гнилушечник, причем не простой: он источает яркий, трепещущий, какой-то живой свет.

Кажется, мне снова предлагают подождать.

Ждать не придется.

Глубокая, четко вербализованная звуковая телепатема; приятно низковатый голос звучит внутри головы, в височных ее частях. На всю Землю мастеров телепатической вербализации, хоть звуковой, хоть визуальной, — наперечет, и все они — уникумы, продукты целенаправленной селекции, невероятного стечения обстоятельств, достижений генной инженерии и воздействия бог весть еще какого количества самых разнообразных факторов. Но даже лучшие из них не способны на подобное…

Сосредоточься, Идущий По Следу, у нас мало времени…

Свечение делается ярче, теплее, его переливы обретают четкий ритм.

Пытаюсь собраться. В конце концов, мы тоже не только пальцем деланы, кое-каким азам обучались; главное — поймать волну собеседника, нащупать его самого, показать, что со мной надо говорить на равных…

Я очень стараюсь.

Но ничего не выходит.

Чужая воля обволакивает меня мягким непробиваемым коконом.

Унизительно ощущать себя букашкой под микроскопом. Но букашке легче — она по крайней мере не осознает своего ничтожества.

Все ничтожны перед лицом Вечности, но каждый вправе возвыситься и быть замеченным Ею, заплатив положенную цену. Прозрев, я лишил себя глаз, чтобы не мешали видеть. Обретя слух, я залил уши смолой, чтобы не мешали слышать. Удостоившись дара говорить, я отсек ставший ненужным язык.

Мне вдруг делается легче. Перестала ныть спина, и пружина, которой я был все эти дни, ослабла. Зато где-то вдалеке опять загудел проклятый колокол…

Бом-м-м…

Меня взламывают без спросу и жалости, как я — несчастного братка в трактире…

Тебе больно? Прости. Так надо.

Розово-золотое марево касается воскового личика Оллы.

Душа ребенка бродит во тьме. Молчальники Калу-мы в силах вернуть ее к свету, но это тяжкий и долгий труд, а глупцы, отрицающие множественность единства, скоро придут опять. Пусть Арбих дан-Лал-ла поможет ребенку выйти из мрака…

Колокол замирает.

А потом…

Нет, я не знаю, как назвать то, что было потом.

Исчезло все; кокон обернулся мягким, слабо мерцающим туманом, растворившим меня без остатка.

Я оставался собою, но одновременно стал и частью всего окружающего, мельчайшей, но неотъемлемой частицей здешнего мира.

Я был молекулой Вечного, который (как, оказывается, просто!) суть бесконечное единство множеств — и ничего более.

Я был песчинкой обреченной Калумы, но мне не было страшно, потому что смерть (разве непонятно?) — всего лишь преддверие новой жизни.

Я — был.

И Шеломбо — жрец ли, достигший последнего предела святости и перешагнувший этот предел, или божество, воплощенное в ревностном служителе своем, — говорил со мной, спрашивал и сам отвечал на мои вопросы; он понимал, что я — чужой в его мире, но не отвергал меня, чужака; он ощущал, что я принес в его мир беду, но не осуждал, а жалел, как не осуждал, а жалел глупцов, обрекших Калуму огню и мечу; он знал, что я, пусть и помимо собственной воли, опасен для его мира, но не желал — хотя и мог! — останавливать меня, а только просил, и снова, и вновь, и опять заклинал: не навреди!

Тысячи, сотни тысяч, миллионы разноцветных нитей пронизывали пелену тумана, сплетаясь в видения — яркие, живые.

Вот — алтарь; губастый кряжистый молодец, одетый богато, но вызывающе вульгарно, браво выкатив грудь, бережно поддерживает под руку щупленькую девушку в подвенечном платье; лицо невесты скрыто тончайшим покрывалом; легкий ветерок, налетев, откидывает вуаль — и я вижу: это Олла; она совсем не повзрослела, и в глазах ее все та же пустота, но щеки румяны, а на губах играет загадочная улыбка…

Вот — бескрайняя равнина, пропитанная кровью и потом; трава истоптана ногами дерущихся людей; битва длится уже много часов, воины рвут и режут 'друг друга в бессмысленном азарте убийства; на холме развевается огромный, алый с золотом стяг, а к холму неторопливой рысью движется конница; впереди, под голубым вымпелом, всадник в пластинчатой броне, без шлема; он оборачивается — и я вижу: это тот самый, губастый и кряжистый, только сейчас на лице его не сытая радость, а отчаянная решимость и с трудом скрываемый страх…

Вот — узкая улочка, зеленый садик, квадратная темная дверь, украшенная массивным медным трезубцем; крыльцо в три ступеньки, тесный коридор, еще одна дверь, тоже с трезубцем; крохотный кабинетик — почти келья, тяжелый стол, заваленный свитками и книгами в кожаных переплетах; посреди комнатки стоит, переминаясь с ноги на ногу, некто большой, кряжистый; он глядит исподлобья на сидящего за столом, а тот пишет себе и пишет, не обращая внимания ни на что; но вот наконец откладывает перо, надтреснуто кашляет, поднимает голову — и я вижу…

Нет.

Я не вижу.

Россыпь молний рассекает туман, рвет его — рвет меня! — на куски, на клочья, на части, и я опять становлюсь самим собой, только собой; это невероятно больно, но еще больнее — чувствовать, что все увиденное рассыпается, исчезает, уходит прочь; я не хочу забывать… не хочу… не хочу…

Но я теперь — всего лишь я, не больше того.

Обрывки цветного тумана плывут вокруг, мешают видеть; протираю глаза, и радужные круги постепенно выцветают.

В голове полнейшая, гулкая тишина.

Из черной ниши в глубине пещеры тянет волглой сыростью.

Напротив меня — плохо различимый во мгле — голый бронзовый идол, холодный, безжизненный и равнодушный.

Я выхожу.

Вокруг меня — небо.

Светло-серое, чуть-чуть подкрашенное розовым.

Сколько же я пробыл в пещере — неужели весь вечер и всю ночь?

Жрец и его свита — на тех же местах, в тех же позах, что и вчера; можно биться об заклад, что они никуда и не уходили.

Всколыхнув складки желтой тоги, чуть приподнимается тонкая рука; подчиняясь знаку, один из клейменых протискивается в лаз и, несколько мгновений спустя, выводит из пещеры Оллу. Девочка идет словно бы в полусне, глаза ее по-прежнему закрыты, но на ногах она держится твердо.

— Твоя лошадь отдохнула и накормлена, — бесстрастно говорит жрец. — Поторопись; тебе надлежит покинуть Калуму до восхода.

— Послушай, достойнейший…

Я не собираюсь возражать. Я просто хочу напомнить, что я хотя и не лошадь, но все же не меньше счастливчика Буллу нуждаюсь в отдыхе и еде. Но жрец прерывает меня; кажется, он тоже мастак читать мысли, хотя до Шеломбо ему далеко…

— Провизия в повозке. Отдыха не будет. Ты покидаешь Калуму сейчас же. Такова воля Преосвященного.

Желтые складки идут волнами; длинный палец с ухоженным желтым ногтем указывает туда, где розовое, понемногу сгущаясь, становится алым.

— Развилка у седьмого знака-камня. Свернешь налево, а потом держи прямо, никуда не сворачивая. Еще до полудня вы будете на тракте, и да хранит вас Вечность.

…Он ошибся в одном: не до полудня, а спустя битых два часа после того, как солнце вошло в зенит, услышал я негромкий, ровный гул, похожий на шум морского прилива, а потом Буллу обогнул заросший кустарником взгорбок, и тропа растворилась в потоке телег и людей, бесконечной лентой двигавшихся по тракту. Повозки шли медленно, почти впритык — тяжелые фуры, запряженные круторогими волами, щегольские двуколки, похожие на древние земные ландо, дряхлые шарабаны с выцветшими гербами на дверцах, сколоченные на скорую руку волокуши. Вереницей брели караваны мулов, лошадей и осликов, навьюченных грудами рухляди, рядом шли усталые люди, нагруженные не легче животных — узлами с тряпьем и всякой домашней утварью, полосатыми матрасами, кипами одеял, подушками. Узлы были всюду — на повозках, на крышах карет, на тележках, на спинах мулов, осликов, лошадей. На узлах, держась за веревки, сидели старики и старухи, грязные, покрытые пылью, застывшие, безучастные ко всему. К ним жались перепуганные дети, захватившие с собой самое дорогое — старую куклу, клетку с синей птичкой, лопоухого толстого щенка, отчаянно мяукающее нечто, похожее на гривастую кошку. Старик благородного вида в помятом бархатном берете набекрень сидел, обняв горшок с полутораметровым кактусом, чуть поодаль седой мул с трудом волочил такую же седую старуху, прижавшую к груди огромный медный котел, и надраенные до блеска бока посудины отражали лучи утреннего солнца. Подростки вели под уздцы мелкую живность, впрягшись в лямки, вместе со взрослыми тащили волокуши, помогая изнуренным животным.

А по обочинам шли те, у кого не было ни повозки, ни ослика, ни денег, чтобы уплатить за право уложить хоть что-то на чужую телегу, шли целые семьи — по пятнадцать—двадцать человек, старики и старухи, отцы и матери семейств, молодые парни, девушки, подростки. Одни тащили на себе необъятные вьюки, другие несли на плечах хнычущих малышей.

Медленно, обгоняемая всеми, рядом с нами прошла семья с коровой. Пожилую буренку вел на веревке, привязанной к рогам, селянин лет шестидесяти; старуха, семеня рядом, на чем-то громко настаивала, а он, упрямо не соглашаясь, мотал кудлатой головой. Корова выступала медленно, торжественно, и вся семья — человек пятнадцать обоего пола и всех возрастов — приноравливалась к ее шагам. Чумазые малыши на плечах старших братьев и сестер пугливо озирались по сторонам.

Тучи пыли, пропитанные нескончаемым криком, клубились над трактом…

— Люди, люди! Смотрите! — раздался истерический женский визг, перекрывший всеобщий гомон.

В безоблачном, ослепительно ярком небе зависла, слегка извиваясь, тоненькая, быстро наливающаяся чернью вуаль. Она разворачивалась, затягивая небосвод, и спустя несколько минут солнце при-гасло, превратилось в тусклый, мертво-белесый круг, и ветер обжег ноздри мельчайшими крупинками гари.

— Калума? — негромко, словно не в силах поверить, спросил кто-то.

И вдруг сквозь серую пелену прорвались тяжелые, смоляно-черные тучи, медленно расползающиеся по горизонту.

Движение замерло. Поток беженцев словно споткнулся, наткнувшись на непреодолимую преграду; люди, оцепенев, всматривались вдаль. Потом все загудело, закричало, заревело в едином хоре ужаса и отчаяния. Бросая узлы, спрыгивая с повозок, люди падали на колени, воздевали руки к небесам. Бились в постромках лошади, надрывно ревели волы, обезумев, рвались куда-то ослики…

Встрепенулся и Буллу.

Взвизгнул, дернулся, пытаясь встать на дыбы.

До отказа натянув вожжи, я левой рукой набросил на гривастую голову плащ, и лошадка успокоилась.

А толпа бесновалась еще долго.

Не час и не два пришлось ждать нам, пока люди, отрыдав, стали понемногу приходить в себя, пока вспомнили, что нужно жить дальше и нужно идти дальше; пока переловили и утихомирили разбежавшуюся скотину, пока собрали вывалившийся из вьюков, запыленный, потоптанный десятками ног и копыт скарб…

Когда же серая слипшаяся масса вновь поползла вперед, я хлестнул Буллу нагайкой — и мы влились в поток, бесследно растворившись в нем.

Потом нас догнала ночь.

Люди располагались здесь же, посреди тракта и на обочинах, перекусывали, запивая скудную снедь водой из придорожных колодцев, и падали вповалку, чтобы с рассветом вновь тронуться в путь; то и дело у крохотных костров вспыхивали перебранки; кто-то кому-то угрожал, кто-то плакал, где-то в отдалении истошно вопил ребенок — а я, как ни странно, заснул, накрутив на правое запястье поводья, а левой рукой обняв Оллу.

Прошел еще день, и еще ночь.

И еще сутки.

И еще.

А на четвертый день, ближе к полудню, людская река замерла у перекрестка. Перерезав тракт, шла по торной дороге конница, шла, вздымая мелкую пыль, бряцая стременами; плечо к плечу, по восемь в ряду двигались всадники — молча, торжественно. Лиц не было видно под опущенными забралами, и только плащи слегка колыхались в такт мерному конскому шагу.

Фиолетовые плащи с белыми и золотыми языками пламени. И фиолетовое знамя реяло над бесконечной колонной.

— Орден! — вздохнул кто-то, накрепко притертый ко мне толпой. — Они… они все-таки покинули Юг… Хвала Вечному!

Он попытался высвободить руку для знамения, но, не сумев, всхлипнул и срывающимся голосом забормотал благодарственную молитву. Ее подхватили стоящие рядом; тягучий, торжественный речитатив расползся по толпе.

А конница шла…

ЭККА ВОСЬМАЯ, не без оснований утверждающая, что нет в мире ничего выше Справедливости, которая не знает исключений

Что есть на свете страшнее обиды людской?

Ничего.

Иное дело, что лишь глупец станет обижаться на родителей своих: зачем-де меня зачали таким, как есть? Жизнь она и есть жизнь; не с кого спрашивать — напротив, с тебя самого спросят, когда отживешь и вернешься туда, откуда пришел…

Вот так и живут — не спрашивая, ни вверх лишний раз не всматриваясь, ни назад не оглядываясь, от первого дня до последнего часа. Да и мало кто пожелает оглянуться; многим хватает доли, определенной еще до рождения. Кто вилланышем родился, так вилланом и помрет… ну, а сеньорский наследник и в старости останется сеньором. Так уж заведено в мире: у каждого на плечах лежит свой камень и каждый в одиночку бедует свою беду, а счастливых нет.

Кто красив, считает морщинки да сединки. Кто богат, жаждет иметь больше и больше, если же больше некуда — чахнет и сохнет преждевременно, трясясь над коваными сундуками. Кто близок к владыкам, трепещет, опасаясь опалы, но и сами владыки не спят по ночам, вслушиваясь во тьму: не слышны ль шаги убийцы?

Трус боится смерти, герой — бесчестия.

И даже исполненный мудрости страшится пустоты.

Но это все дано свыше; оспаривай не оспаривай — не будет толку. А если слишком уж упрям да боек, тогда жди смерти: будет тебе час, перед Вечным представ, высказать ему, Сотворившему Все, свою обиду. Авось на чем и поладите…

Земная же неправда — совсем иное дело; свербит она обидой нуднее любой язвы и жжется больней раскаленного железа; ведь не свыше она ниспослана, а людьми выдумана, ими, проклятыми, установлена, силой утверждена и пером в хартии вписана.

А раз так — ее следует упразднить. Ибо когда Вечный клал кирпичи, а Светлые месили раствор, — кто тогда был сеньором?

Вслушайся — и услышишь!

Раньше за такие слова бичевали прилюдно, да не плеткой ласковой, а убийцей кнутом, совсем еще недавно за такие речи прижигали лоб казенным клеймом и ссылали в рудники, а то и хуже, на галерную каторгу, а ныне — слушай-слушай! — вещает о том, уже не запретном, каждое Древо Справедливости.

Вкрадчиво шелестит его листва, увитая алыми лентами, манит, зовет, завораживает.

Ныне в каждой деревне, в каждом местечке, да и в городских посадах, захлестнутых великим мятежом, волнуются на ветру такие деревья, от земли до кроны выкрашенные радостным багрянцем, как было заведено в дни Старых Королей, и под сенью густых шепчущихся ветвей раз в семь дней собираются старейшины, избранные свободной сходкой, а сойдясь, соединяют влюбленных, и прекращают мелкие споры, и, досконально обсудив дела насущные, творят именем Вечного скорый суд, обеляя невинных, примиряя заблудших и карая злобствующих.

Сколько их ныне, Деревьев Справедливости?

Разве что ветру, гуляке из гуляк, под силу сосчитать…

Но не до того ветру. Ему, любопытному, и без этого есть на что поглазеть.

Пламенем охваченная, корчится Империя.

Горит, дымит, трещит искрами опадающих башен Север; там, в болотистых урочищах Тон-Далая, еще дерутся, удерживая немногие уцелевшие замки, беловолосые сеньоры, но без подмоги едва ли смогут устоять северяне.

Липкой сажей измазан обугленный Восток; он уже полностью в руках ратников Багряного, и некому там заглушить негромкий шелест ветвей Древа Справедливости.

Во всю силу гудит пал и на лесистом Западе.

Лишь южные земли, домен Вечного Лика, пока еще молчат; в тех дальних, у рубежа Великой Пустоши лежащих краях сгорблены плечи у людей и безнадежны взгляды, ибо суров закон Ордена, крепка рука магистра и коротка расправа братьев-рыцарей в фиолетовых плащах…

Но и там хрупка тишина: что ни день, уходят из ставки короля по южным тропам незаметные люди с серыми, расплывчатыми лицами. Уходят, чтобы стучаться в дома южан и спрашивать у встречных: кто же был сеньором, когда Вечный клал кирпичи? Они поют в час казни и, смеясь, плюют в священное пламя.

А значит, недолго осталось ждать Югу.

Скоро полыхнет и там.

…Шелестит листва.

Шепчет нечто, неясное грубому людскому слуху, словно пытается подсказывать Ллану верные решение. Но Ллан редко прислушивается к советам раскидистой кроны. Что понимают листья в делах человеческих, даже если это — листья Древа Справедливости?

Третий, последний из отмеренных для отдыха дней стоит в семи милях от долины Гуш-Сайбо, готовясь к последнему броску, войско Багряного. Рукой подать от этих мест до стен Новой Столицы, где, по слухам, уже собрались для последнего боя дружины сеньоров. Приди королевское воинство сюда месяца два, даже и полтора тому, столица была бы взята с ходу, ибо некому было ее защищать.

Но Вудри Степняк, первый воевода, сказал на Совете: велико наше войско, но не так велико, как следовало бы, и почти не обучено оно. Нельзя идти на столицу; пройдем по землям, закалим людей в мелких стычках, дадим отважным набраться опыта, а робким — наполнить сердца отвагой. Сеньоры же, добавил первый воевода, пускай стягивают силы в кулак; одним ударом и покончим с ними!

Так сказал на Совете Вудри Степняк, и никто не возразил, ибо среди всех вождей не было ни единого, превосходящего первого воеводу воинским опытом; Багряный же, как всегда, молча, подождав миг-другой, но не дождавшись иных мнений, кивнул головою: быть по сему!

И стало по сему.

Серебристо-серой змеей растянувшись вдоль дорог, тремя колоннами проползло по стране мятежное войско, вырастая и вырастая с каждой милей, высасывая мужиков из деревень и предместий, сглатывая замки и оставляя за собою их обглоданную, надтреснутую каменную шелуху. И вот: остановилось в трех переходах от Новой Столицы. Свилось в клубок, навивая все новые и новые кольца трех подтягивающихся к голове хвостов.

Люди отдыхают.

Они рады лишнему часу без отягчающего тело железа. Иные спят, плотно завернув голову в домотканые куртки; дерюга, она хоть и не сукно, а от лагерного шума отгораживает не хуже сукна; другие кидают кости, хохоча при добром броске и яростно бранясь при неудачах; кое-кто, сторожко оглядываясь по сторонам, пускает по кругу флягу с огнянкой. Взвизгивают дудки, всхлипывают нестройные песни; они тоскливы, как вилланская жизнь, а новых, повеселее, еще не успели сложить певцы.

Вместе со своими бойцами, у тех же костров — вожаки пехотных сотен.

Тысячники же — отдельно, в высоких шатрах, разбитых не наспех, а умело, с толком и пониманием. Как и вожаки всадников. Уж им-то, несокрушимым, дозволено многое, и нет им нужды прятать огнянку. Больше того: сотникам конницы разрешено и владение пленницами — одной на троих. Но немногие пользуются своим правом. Ибо снуют по лагерю неприметные люди с серыми, незапоминающимися лицами: они видят и слышат все, а приметив несовместимое с Великой Правдой, доносят Высшему Судии, чья память крепка, воля тверда, а суд беспощаден. Кому охота зазря расставаться с пернатым шлемом и идти в следующую битву застрельщиком, да еще среди пехтуры?

Отдыхают воины Правды.

Но не все. Нет, далеко не все.

Под шелестящей листвой стоит простой табурет, сбитый из неструганых деревяшек. Неустойчив, непрочен. Вот-вот, треснув, рассыплется. Хоть и легко, почти невесомо иссушенное постами тело Ллана, зато неизмеримо тяжела воля, обремененная долгом решать судьбы людей…

— Боббо, Орлиный отряд…

На коленях перед Планом вихрастый веснушчатый паренек, скорее всего недавний подпасок. Одутловатое лицо помято, глаза беспомощно моргают; он ничего не может понять; он вертит головой и дергает плечами, пытаясь хоть немного ослабить веревки, жестко скручивающие запястья.

— Взят пьяным на посту. Прятал две фляги огнянки, — добавляет соглядатай.

План пристально вглядывается в голубизну выпученных глаз. Совсем молод Боббо, можно сказать, почти дитя. Великое прегрешение допустил, а ведь наверняка и не ведал, что творит. За огнянку на первый раз полагается порка. Но прятал же, а не пил. И сразу две фляги, а не одну. Значит, готов был и других к прегрешенью склонить?..

Огорченно покачав головой, Ллан указывает налево, туда, где чернеет вырытая на рассвете глубокая яма. Духом свежеразбуженной земли тянет из глубины.

— Пошел, пошел, сынок, — поторапливает страж. — Не задерживайся!

Боббо, словно не понимая, что сказано Высшим Судией, послушно плетется к краю ямы, и стражники, жалея паренька, не подталкивают его древками. Пьянчужку подводят и пинком сбрасывают вниз, к другим связанным и стонущим.

А к Ллану ведут нового, уже которого за этот долгий день.

— Зимбру, Алая сотня! Преклонил колени перед истуканом Вийюла…

Взмах рукой: в яму!

— Ариментари, Белая сотня! Трижды помянул Вечного всуе…

В яму!

— Йаанаан! Отряд Второго Светлого…

Этот худ, жилист, чернобород, кожа отливает синевой. Южанин. Один из немногих пока что южан, откликнувшихся на зов короля. Руки сильные, жилистые. Глаза злые, бестрепетные. Это — боец. Такими не разбрасываются попусту.

— Каково нарушение?

— Сообщено: хранит золото. Проверкою подтвердилось!

Вот как?

Не раздумывая, Ллан кивает в сторону ямы. Йаанаан не желторотый Боббо: даже связанный, он рычит и упирается, трем дюжим стражникам с трудом удается утихомирить его и, брыкающегося, рычащего, косящего налитыми мутной кровью глазами, сбросить вниз.

— Давай следующего, — командует старшой, потирая ушибленную челюсть.

На коленях — пожилой, немужицкого вида. Морщины мелкой сеткой вокруг глаз; чистая, тонкой ткани куртка с аккуратными пятнышками штопки. Не иначе, из городских. Брови Ллана сдвигаются, глаза подергивает иней. Высший Судия не любит горожан, даже и «худых». Все они — питомцы каменных клеток. Все — отравлены гнилью. Из каменных, обнесенных стенами клоак вышло все зло: тисненое и кованое, стеганое и струганое. А правда не в роскоши. Правда проста и понятна, она в честном труде и бесхитростной доброте. Деревня-мать проживет без городских штук, вертепам же без нее не протянуть и года. Все, живущие за стенами, предатели, отказавшиеся от матери. А тот, кто предал мать, предаст любого…

— Даль-Даэль! Писарь Пятой сотни… Так и есть. Из этих.

— Отпустил сеньорского щенка. Пойман с поличным!

Рядом с писарем — мальчишка в вышитых лохмотьях.

Скручен до синевы. Всхлипывает.

Короткий взмах худой руки. Даль-Даэль падает ничком и тянется губами к прикрытым драными полами рясы сандалиям Ллана.

— Пощади, отец… Я не мог… У меня самого дети…

Сквозь плачущего преступника смотрят расширенные глаза Высшего, на сухом, туго обтянутом кожей лице — недоумение. Почему не в яме? — одним взглядом спрашивает он, и темная пахучая земля принимает визжащее.

— Цфати, отряд Второго Светлого! Прилюдно усомнился в милосердии Высшего Судии…

Ллан слегка вздрагивает.

Цфати смотрит ему прямо в глаза; он, кажется, приготовился к самому худшему, но в сердце его нет страха; у Цфати исхудалые щеки, высокий, изрытый морщинами лоб и ясный взор искателя истины, готового умереть за нее и в смерти — победить.

— Да! Тебе в лицо повторяю, Ллан: ты не кроток, не милосерден, и суд твой неугоден Вечному! — громко говорит Цфати и расправляет плечи. — А теперь — убивай! Я готов!

Но Высший Судия не спешит подавать знак беззаветным, совсем наоборот…

— Цфати, Цфати, — сокрушенно качает он головой, — ты горяч и тороплив, а горячность — враг разума. Грязь есть грязь, а чистота есть чистота; если грязи немного, значит ли это, что ее не следует выметать?

Смельчак молчит. Ему нечего сказать в ответ.

— Друг мой, — голос Судии мягок и укоризнен, — Вечный свидетель, никто не был наказан мною безвинно; если хочешь оспорить, назови хотя бы одно имя!

Цфати опускает глаза. Да, без вины Ллан не карает никогда. Но…

— Согласись, Цфати, — лукаво прищуривается Ллан, — что даже сеньор, живущий праведно, заслуживает снисхождения большего, нежели праведник, впавший в грех…

Впалые щеки правдолюбца жалко подрагивают.

Он сокрушен в прах, он раздавлен, он не способен возразить.

Всем ведомо: охранную грамоту с багряной печатью послал отец Ллан Арбиху дан-Лалла, известному добрыми делами, а ведь Арбих богат и знатен…

— Уведите его, — приказывает Высший Судия. — Восемь ударов плетью ему и три дня строгого поста. Кто там еще?

— Все, Отец, — с видимым облегчением докладывает старшой. — Последний грешник был. Больше нет.

Печальной улыбкой отвечает учитель простодушному ученику.

Увы, добрый сын заблуждается. Грех крепок, грех прельстителен, и немало еще придется потрудиться, чтобы когда-нибудь пришел день, когда очередной грешник воистину окажется последним…

И вот тебе доказательство, добрый сын!

В ближних кустах отчаянно взвизгивает женщина.

Вопит благим матом.

Выкатывается из кустов, плашмя кидается Ллану под ноги, тычась носом в стопы: простоволосая рас-телешенная баба лет тридцати с круглыми мокрыми глазами…

— Помоги-и-и, оте-е-е-ец! Помоги-и-и! Обес-чести-ил, степняга-а подлый! — одуревшая от собственного визга, она смяла пушистую траву, забилась, словно в падучей; бесстыдно мелькнули сквозь разодранный подол толстые белые ляжки. Вслед за нею стражи Судии, подталкивая рукоятками секир, выволокли к Древу отчаянно упирающегося плосколицего крепыша в коротком лазоревом плаще и спадающих без пояса штанах…

Неприятное лицо: прыщеватое, с едва пробивающимися усиками; а одежда богатая, едва ли не рыцарская, да при том — новенькая; с первого взгляда видно, не с чужого плеча снял. На щеках, параллельно носу — глубокие насечки. Но все это так, мелочи, важно иное — волочится за прыщавым, метя траву, шитая серебром голубая накидка.

Негодяй — из лазоревых; мерзавец — человек Вудри.

А Вудри своих людей на суд Справедливости не отдает…

Он ведет себя хозяином в стане, а король молчит, словно так и надо, и оттого Высшему Судии подчас бывает досадно. Никто не спорит: заслуги Степняка велики, и воинская сноровка его заслуживает всяческого уважения. Но Ллана не обмануть! Ллан видит скрытое; Ллан чует: смрадный дым источает душа первого воеводы…

Время ли ссориться с Вудри?

Нет, еще не время.

Три тысячи его лазоревых — десница королевского войска, а пятьсот беззаветных, посвятивших себя Справедливости, — становой хребет его. Не должно затевать свару, во всяком случае — до поры. Пока не усмирен Юг; пока не разбиты сеньоры…

Ну что ж.

Некогда молодой епископ Вуррийский славился способностью находить решения, приемлемые для всех, пускай и ненадолго. А коль скоро так, то пусть он, давно исчезнувший, вернется ненадолго и поможет тому, кем стал.

Наклонившись, Ллан дождался, пока плосколицый оторвал от травы блуждающий взгляд. Злоба и ярость полыхали там. Но недолго. Сморгнул бесштанный, заслезились глаза — и через миг осталась меж пушистых, странных и неуместных на прыщавой харе ресниц только лишь дикая, выжженная ужасом тоска.

Высший Судия почти незаметно поморщился.

Во рту стало горько.

Как всегда, когда приходилось идти против себя самого.

— Грабеж доказан? — коротко, отрывисто.

— Да, отец Ллан. Что отнял, изъято и возвращено, — чеканит страж.

— Насилие?

— Нет, отец Ллан. Вдвоем были они. Некому подтвердить.

Значит, лишь грабеж доказан. А свидетелей насилия нет.

И это хорошо, мурлыкнул никому, кроме Высшего Судии, неслышный голос епископа Вуррийского. Никем не подтвержденное можно полагать не бывшим. Да и сама обвинительница не являет собою образец непорочности.

Смягчение кары допустимо…

Кусает губы Высший Судия — до крови, до огненной боли.

Все правильно. Все просчитано и учтено. Вот только последовать совету — значит перестать быть собой, нынешним. Ибо справедливость — одна. На всех. Во веки веков.

Иначе нельзя.

А Вудри… разве он — выше справедливости?

Удивленно и жалобно пискнув, сгинул тот, кого давно нет.

Ллан вытянул руки, рывком сдернул с плеч вора лазоревую накидку, взмахом подал сигнал и подтвердил, убивая малейшее сомнение:

— В яму!

— Отец!! — в ноги опять подкатилась, ткнулась лбом в сандалии уже забытая, выброшенная из памяти женщина. Трясущимися, скользко-потными руками распутывала матерчатый узелок; на траву сыпались, бренча и позвякивая, дешевенькие колечки, цепочка с браслетиком из погнутого серебряного обруча, другая мелочь. — Отец, погоди! Ведь вернули же все, все ж вернули… а что завалил, так от меня ж не убудет, сама ж в кусты-то шла… во имя Вечного, не губи парня… смилуйся…

Ллан недоуменно приподнял бровь.

— Сама?

— Истинно так… Как есть сама…

Разметались по траве сальные космы. С неприкрытой жалостью глядят на дуру неприметные охранники Высшего Судии. Они-то понимают: глупая баба только что сама решила свою судьбу.

Не часто, но все-таки бывает так, что распутниц карают всего только плетью. Но здесь еще и оговор. А оговор — грех непростимый.

Ни слова не говоря, План кивнул.

Крик умолк. Баба исчезла. Вслед за нею, уже сгинувшей в темном провале, поволокли лазоревого. Даже не связывая. Просто: руки назад, голову к земле…

И зря. Он — вырвался, вывернулся ужом из крепких рук и, воя, бросился назад.

Головой вперед промчался мимо Плана, едва не задев его, и рухнул в ноги спрыгнувшему с коня щеголеватому всаднику.

— Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыы!

Не глядя на скулящего, Вудри подошел вплотную к Плану.

— Отец План… — Прыгающие усы выдавали, как трудно Степняку сохранять хотя бы видимость спокойствия; заметно дрожали посеревшие губы, в округлившихся глазах — ярость. — Это Глабро, мой порученец… С самого начала. Со степи! Понимаешь?

Вот оно что. Еще со степи. Разбойник…

Ллан сглотнул комок. О Вечный, как мерзко! Смоляная бородка и кроваво-алые губы. Лик распутника и плотеугодника. Он зовет себя Равным, а по сути — тот же Вудри Степняк. Всадники не без его ведома нарушают Заветы. Лазоревые же позволяют себе и непозволимое. Они глухи к Гласу Истины. И первый среди них преступник — сам командир. Хвала Вечному — что король мудр. Он слушает всех, но кивает, когда говорит Ллан. Воистину Старым Владыкам ведомы были чаяния пашущих и кормящих.

— Отец Ллан… — Вудри изо всех сил пытается быть учтивым. — Я у него в долгу. Я обязан ему жизнью. И он отважнейший из моих всадников. Понимаешь?

Медленно обнажается провал рта.

— Нет равных больше и равных меньше, друг Вудри. Я верю: немало у этого юноши заслуг перед тобою. Я допускаю, что немало доброго совершил он и во имя нашего общего дела. Но даже ложка греха оскверняет озеро добродетели. Порок не укрыть ничем, даже лазоревой накидкой — понимаешь? — и пусть для твоих людей печальная участь сего юноши послужит уроком, дабы в сердцах всадников воссиял свет Истины.

Стражи безмолвно склоняют копья, направив в грудь Вудри тяжелые клиновидные острия. Пальцы Степняка сползают с рукояти меча, украшенной алым камнем.

Ярость в глазах вспыхивает уже не белым, а ослепительно бесцветным. Вудри застывает степным истуканом, не в силах ни говорить, ни даже вздохнуть. Кажется, еще миг, и он перестанет владеть собой окончательно — вот только стоит лишь Ллану хоть чуть дрогнуть лицом, отвести взгляд.

Но Ллан спокоен. Ллан даже улыбается, грустно и снисходительно.

И Вудри отступает на шаг. А затем, обронив мерзкое ругательство, взлетает в седло.

— Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы! — истошно, уже не по-людски.

Он не оглядывается на обреченного Глабро. А тот уже распластан и надежно связан. Слуги Истины, как правило, не допускают ошибок. А допустив, не повторяют. На исходе дня тех, кто нынче забыл о веревке, достойно накажут; на первый раз — кнутом, для их же блага, на крепкую память.

— Ы-ыыыыыыыыыыы! — уже из ямы.

И, подвывая, заводят многоголосый крик остальные сброшенные, смирившиеся было, но взбудораженные воплем труса.

Впрочем, Ллан не обращает внимания на бестолковый шум.

Вскинув голову, он внимает шепоту листьев. Если принятое решение — неверно, Древо предостережет, не позволит свершиться несправедливости, и гром листвы заглушит вопли и стенания.

Но нет, молчит раскидистая крона.

Значит, как всегда, безошибочен и прав суд Высшего.

Стражи выстраиваются вдоль сыпучих краев ямы, избегая, однако, лишний раз глядеть вниз. Там, на дне, слоями — люди, недостойные видеть солнце. Их не так уж много, но и не мало: двадцать и три из двадцати и восьми сегодняшних. Двое, заслуживающие снисхождения, избежали ямы; уже наказанные плетьми, они отлеживаются в тенечке — и один из них, который помоложе, похоже, выживет. Еще троих, разобрав дела, Ллан повелел отпустить, ибо дело суда — оправдать невинность.

Пора, однако, завершать день.

Негоже томить долгим ожиданием даже тех, кто недостоин милости.

На мягкий, оползающий под ногами холмик поднимается Высший Судия. Лик его вдохновенен.

— Дети мои! — звенит, переливается высокий и сильный голос опытного проповедника. — Разве неведомо, что цена Истине — страдание?

Словно к самому себе обращается Ллан. Никто не слышит, если не считать стражей; но они — всего лишь руки Высшего. И случись рядом чужой, он поседел бы, поняв вдруг, что именно тем, кто в яме, проповедует Судия.

— Кому ведом предел горя? Истинно говорю вам: никому, кроме Вечного. Но если пришел срок искупления, то грех лежит на решившем остаться в стороне. Истина или Ложь. Третьего не дано. И тот, кто замыслил отсидеться в роковой час, кто презрел святое общее ради ничтожного своего, — враг наш и Истины. Жалостью исполнена Правда Вечного. Но жалость на словах — пуста, и пагубна всепрощающая любовь, и добросердечие — лишь слуга кривды. А потому…

Крепнет, нарастает речь.

— А потому и вымощена святой жестокостью дорога к Царству Солнца. Недалек уже час: сокрушив зло, мы придем в его сияющие долины и поставим дворцы, и низшие станут высшими, а иных низших не будет, ибо настанет время равных. Тогда мы вспомним всех. И простим виновных. И попросим прощения у невинных, что были безгрешны, но погибли в паводке мщения. И сам я стану держать ответ перед Вечным за все, что свершилось не по воле, но во имя Его. Тогда, но не раньше…

Ллан смотрит вниз, в выпученные глаза, глядящие из груды тел.

— И если вместе с Правдой придет бессмертие, а я верю: так тому и быть, — тогда мы вымолим у Четырех Светлых заступничество; они предстанут пред Творцом, и Он, во всемогуществе своем, вернет вам жизнь, которую ныне отнимают у вас не по злобе, но во имя Правды. Идите же без обиды!

— Ныыыыыыыыыыыыы! — не обрываясь ни на миг, летит из ямы.

Пряча слезы, Ллан склоняет голову и бросает вниз первую горсть земли.

Глава 6. НЕНАЗНАЧЕННАЯ ВСТРЕЧА

Чем более всего неудобны эти туземные пончо, так это совершенно дурацкими разрезами. Они расходятся ниже груди, как раз там, куда в непогоду охотнее всего попадает сырость, а мне это сейчас совершенно не нужно: Олла чихает и кашляет, а у меня после практически непрерывного трехдневного ливня опять проснулась ноющая боль в пояснице, и, как ни закутывайся в плащ, легче не становится.

— Извиняйте, ваша милость, до перекрестка довезу, а уж дальше как сами знаете, — в очередной раз предупредил возчик, откинув переднее оконце кареты.

— Ладно, ладно, — привычно откликнулся я. — Только вот девочку жалко.

Что и говорить, не вовремя пал бедняга Буллу, и не понять отчего — просто взял да и рухнул мордой в пыль. Идти пешком с сумой за плечами и Оллой на руках оказалось пыткой, и, хотя в кошельке звенит, ни конягу, ни мула, ни даже самого завалящего ослика не удалось добыть ни за какие деньги. Ведь конь и ослик — это возможность в случае чего умчаться самому, увезти семью, а если повезет, то и скарб. Хотя «Айвенго» со своей ордой еще далеко, власти здесь, на дальних подступах к Новой Столице, уже практически нет: ватажки крестьян что ни ночь вовсю шалят на тракте, а разъезды дорожной стражи не рискуют забредать далеко от городских стен. Ну, положим, кроме моего нарядного камзола, взять с нас нечего, но камзол надежно спрятан на дне сумы, да и ящерка при мне; она уже выручила нас третьего дня, но и она, оберегая от недобрых людей, не убережет от ветра и хлесткого ливня. Хорошо еще, вчера под вечер подвернулся попутный возчик; в видавшем виды, заваленном тряпьем рыдване удалось хоть сколько-то отогреться и отдохнуть.

— Да вы не подумайте, сеньор, в иное бы время я с удовольствием… — сказал возчик, словно оправдываясь, и с грохотом захлопнул оконце.

Лошади тронулись. Карету раскачивало, под колесами хлюпала грязь. Мокрый воздух тянул в щели, я все плотнее кутался в плащ, вслушиваясь в свист ветра и хлестание дождинок по кожаному верху.

Потом — истошный, долго не замолкающий крик.

Слышу, как скачут мимо всадники, потом возвращаются, останавливают карету, распахивают дверцу, и пронзительный, не по-летнему холодный воздух ударяет в лицо.

— Кто? — рявкает всадник.

Из-под копыт переступающих лошадей брызгает грязь, и один из комочков достигает моей щеки.

— Кто таков?

— Путешественник, — спокойно отвечаю я. Озадаченное молчание, бряцание оружия, сопение лошадей.

— Сорок демонов! Какой еще путешественник?

Подпустив в голос металла, отвечаю вопросом на вопрос:

— С кем имею честь?

В карету просовывается кончик копья и начинает шарить по тюкам, задевая порванную обивку. Хватаю наконечник и с силой толкаю копье обратно.

— А, проклятье! Вытаскивай его, Зуммо!

— Если кто сунется, стреляю в упор, — предупреждаю я, направляя в дверь арбалет.

Они гортанно переговариваются между собой, и я знаю, что таким обращением уже внушил к себе уважение. Мелкая птица не посмеет совать арбалет в лицо кнехтам.

— Дорожная стража, — говорит наконец один из них. — Куда направляетесь?

— В Новую Столицу.

— Ложь! В столицу тут не по дороге!

Они правы. Я повышаю голос.

— Я сам знаю, какой путь для меня короче.

— Ишь какой! Эй, ты! — теперь они обращаются к возчику. — Кого везешь?

— Господина, — отвечает испуганный возчик. — С девочкой.

— Где ты его подобрал?

— Вчера, невдалеке от Мыыльмаайю. Только я не подбирал. Открыл дверцу, девчонку засунул и сам забрался.

Он говорит чистую правду, умалчивая, однако, о двух полновесных сребрениках, примиривших его душу со свершившимся фактом.

— А почему ты решил, что он господин?

— Да кто ж станет сам лезть в карету?

Старший кнехт хмыкает, топорщит усищи, ища повода для придирки; повода нет — на карете герб, возчик самый что ни на есть безобидный — и это сердит вояку.

— Какого демона ездишь здесь? Указа, что ли, не знаешь?

— Хозяин меня посылал в имение.

— Зачем?

— Да это уж так, его дело.

— Смотри мне! А кого везешь?

— Да говорю ж, какого-то господина с девчонкой.

— А кто тебе позволил? Разве ты принадлежишь к гильдии возчиков? Хочешь небось деньги от хозяина утаить?

— Вечным клянусь, господин сержант, он сам сел в карету! Разве бывает так, чтобы господа спрашивали?

Надоело.

— Сержант, — сказал я, — мятежники ограбили нас под Мыыльмаалью. Отняли коня и повозку.

— Мятежники? — На лице сержанта сомнение. — И вы остались живы?

— Их было мало. Они удовлетворились поживой.

— Где же был ваш арбалет? — Теперь под усами ухмылка.

— Арбалет всегда при мне. И не советую вам его беспокоить.

— А почем мне знать, может, вы лазутчик бунтовщика?

— Вы сможете проверить это завтра, когда я высплюсь в усадьбе…

— Какая, к демону, усадьба! Здесь все пусто на десять пао окрест!

— В усадьбе Арбиха дан-Лаила…

— Сеньор дан-Лалла не примет первого встречного! — торжественно заявил сержант.

Я пожал плечами.

— Поезжайте следом, и вы сами увидите, примут ли меня в его усадьбе.

Возчик раскрыл рот и одарил меня возмущенным взглядом; в ответ я вновь пожал плечами: прости, мол, сам знаю, не по пути тебе, да что тут поделаешь…

Карета тронулась, всадники, поругиваясь, поехали сзади.

…Дорога затянулась почти на два часа, и вечер плавно перетек в ночь. Стараясь не шуметь, я сбросил драную дорожную куртку, достал из наплечного короба нарядный камзол и переоделся.

Подъехали уже в полной темноте, но, как ни странно, несмотря на кромешную тьму, ворота были распахнуты настежь.

Вокруг экипажа собирается дворня, подбегают несколько крупных, но не лающих собак. Спрыгиваю с подножки, разминаю ноги на скрипучем гравии.

Выносить Оллу пока что не спешу; успеется.

Распахиваются двери, в ярко освещенном проеме — высокий силуэт; сержант торопливо срывает берет, кланяется. Кланяюсь и я.

— Путешественник приветствует благородного рыцаря.

— И рыцарь приветствует путешественника, — старик наклонил голову в ответ.

В свете факелов лица не разобрать, хорошо различимы лишь просторное одеяние, пышная седая грива и посох-костыль в левой руке.

Когда я откинул полу плаща, сержант чуть ли не крякает: расшитый бисером камзол с рядами блестящих пуговиц произвел на него колоссальное впечатление.

— Почтенный рыцарь, обстоятельства привели меня к вашему порогу. Дочь моя тяжко больна, и это вынудило меня, презрев все опасности, тронуться в путь. Я позволил себе сказать сержанту, что сеньор дан-Лалла примет путешественника.

— Гостеприимство — закон этого дома, — строго сказал старик. — Кто сомневался?

Сержант сконфуженно кашлянул. Я поклонился еще раз со всей возможной учтивостью.

— Преосвященный Шеломбо из Калумы шлет вам привет, почтенный рыцарь.

— От души благодарю. В добром ли он здравии?

— Увы, не знаю. Я видел его больше недели назад, а сейчас в Калуме бунтовщики…

— И он, конечно же, не покинул храм, — сокрушенно покачал головой старец, и серебряная грива встала над головою нимбом. — В этом весь Шеломбо, храни его Вечный. Однако прошу вас в мой скромный дом, почтенный путешественник. Где ваша дочь? И что нужно здесь страже?

— Проводили господина, — объяснил сержант, — почитая, так сказать, своим долгом; так как Магистрат не выдает фуража для дальних разъездов, мы защищаем господ от всякого сброда доброхотно.

— Благодарю вас, сержант, — сказал я, — позвольте предложить вам небольшое пожертвование в пользу фуражного ведомства.

— Весьма и весьма… — смущенно пробормотал усач, принимая от меня сребреник и несколько треугольных медяков.

И сгинул вместе с подчиненными.

Зато дворня засуетилась вовсю. Факелы сменились зеркальными фонарями; стало очень светло. Из рыдвана бережно извлекли Оллу. Сбросив капюшон, хозяин нагнулся, всмотрелся и приказал:

— В лекарню!

Балахон распахнулся, и я увидел: он отнюдь не костляв, как показалось в первый момент; напротив — плотен, широкоплеч, грузен. Обветренное загорелое лицо лучится морщинами, которые, однако, не старят его, а делают светлее, улыбчивее. Бесцветные глаза щурятся под густыми седыми бровями; он сутулится, но все равно кажется крепким, как налитой гриб-боровик. Разве что кисти рук, обтянутые сухой кожей цвета старого пергамента, усеянные старческими темными пятнами, неопровержимо свидетельствовали: Арбих дан-Лалла давно — ох как давно! — немолод.

Странно — лицо его показалось очень знакомым; руку бы дал на отсечение, что мне уже доводилось видеть этого человека… то есть, конечно же, не его, а кого-то, очень на него похожего.

Но кого?

Припомнить не удалось — усталость навалилась на плечи свинцовым плащом.

Сквозь слипающиеся веки я увидел: крепкие ребята в ливреях уносят Оллу вверх по узкой лесенке, старик поспешает за ними.

А меня… меня уже вели куда-то, раздевали, погружали в горячую, пахнущую хвоей ванну, растирали шершавой мочалкой, поливали ледяной водой, и снова окунали в кипяток, и опять растирали — на сей раз досуха; на меня натягивали чистое исподнее, меня поили чем-то зеленым и терпким, — все это слаженно, ловко, умело, без лишней спешки, с негромкими, добродушными прибаутками.

И мне было хорошо.

А потом я — чистый, сухой, разомлевший — оказался в каминном зале.

Уютно потрескивали уголья, ласковым теплом тянуло от очага, на столе дымилось жаркое; отлично прожаренное мясо таяло во рту, каша была нежна, рассыпчата, и очень хотелось спать, и нельзя было засыпать, не узнав, как там Олла, что с ней…

…но, похоже, я все же задремал.

Потому что, открыв глаза, увидел хозяина.

Он переоделся. Вместо давешнего балахона — изрядно поистертая, явно любимая бархатная куртка, застегнутая на крупные медные пуговицы, мягкий отложной воротник чуть распахнулся, обнажая дряблую шею с крупным кадыком. На лице — кого же все-таки старик мне напоминает? — успокаивающая улыбка.

— Спит, — сказал он, зябко потирая руки. — Скажу откровенно, случай не из самых легких. Но в моей практике встречались и посложнее. — Он налил в рюмку той самой — зеленой, резко пахнущей настойки и выпил. — Думаю, все будет в порядке. А вы что ж тут, молодой человек? Комната ждет вас…

Умолк, ожидая ответа. Улыбнулся.

— На меня не смотрите; я если к рассвету засну — уже хорошо. Бессонница. Возраст, знаете ли…

— Какие ваши годы, сеньор дан-Лалла, — совершенно искренне сказал я.

Арбих оживился.

— А вот скажите-ка, дорогой Ирруах, какие, по-вашему, мои годы? — И склонил голову в ожидании.

Вопрос был задан с явным подвохом. А мы вот возьмем — и не попадемся. Не так уж трудно посчитать: если средний возраст здесь лет тридцать пять—сорок, а кому свезло разменять седьмой десяток, по местным меркам глубокий старик, то…

— Ну… лет шестьдесят пять? — протянул я.

— А вот и не угадали! — Он довольно захмыкал и протянул мне рюмочку. — Давайте вместе, за знакомство. И тогда скажу!

Мы подняли рюмки и одновременно выпили.

— А теперь — закусите… закусите! Эту настоечку без закуски вредно. Закусите же!

Арбих с видимым удовольствием зажевал настойку ветчинкой.

— Так вот, — прожевав, сказал он с гордостью. — Мне, дорогой мой Ирруах, уже семьдесят восемь! Так-то!

И опять довольно захихикал, видя на моем лице изумление.

— Не верите? Спросите завтра Вийми, мою экономку. А ей, — он склонился к моему уху, — на четверть века меньше! Вот как! Но это — тсс! Под большим секретом!.. — И он, выпучив бесцветные глаза, прижал указательный палец к оттопыренным губам. — Ну так что, идете спать? Нет? Тогда, может быть, повечерничаете со стариком?

— С великим удовольствием, сеньор дан-Лалла! Почту за честь!

Я привстал и церемонно наклонил голову.

— А раз так, молодой человек, проследуем в библиотеку!

Идти оказалось далековато — коридор, лесенка, опять коридор, опять лесенка, уже не обычная, а винтовая: святая святых хозяин, как выяснилось, оборудовал в мансарде, подальше от шума и беготни.

— Прошу! — Распахнув дверь, хозяин галантно пропускает меня вперед.

Прямо напротив двери — пузатая медная печка с рдеющими за витой решеткой углями, немалое удобство по нынешней непогоде…

— Суставы, — со вздохом поясняет Арбих. — Дом старый, а это все ж таки чердак. Топим все лето, чтобы прогрелись стены, не то зимой сюда и не зайти.

…Вдоль стен — тяжелые шкафы, плотно набитые книгами, самыми настоящими, похожими на старинные земные; их очень много, такое количество книг приличествует, скорее, магистру Борсонны или имперскому теологу, но отнюдь не провинциальному сеньору. Под шкафами — глубокие кресла, прикрытые серыми холстяными чехлами. На одном из них — что-то треснувшее, многострунное с алым бантом на грифе. На полу — дорогой, но потускневший от времени ковер. Небольшой круглый столик заботливо, со вкусом накрыт с расчетом на долгую ночную беседу: крохотные, потрясающе пахнущие тарталетки с сыром, с ветчиной, какие-то соленья в маленьких кюветках, графинчики с разноцветными настойками и наливками.

В общем, ничего из ряда вон выходящего.

Даже обилие книг удивляет не слишком; среди имперской знати модно собирать библиотеки, особенно в кожаных, богато вызолоченных переплетах; за настоящий раритет могут не пожалеть и стоимости боевого коня, хотя в саму книгу счастливый обладатель скорее всего так никогда и не заглянет.

Зато картины на стенах…

Я обомлел.

Снежные пейзажи, лоси у заметенного снегом стога, печальная елочка в снежной шапке на заснеженной поляне, три сосны, глядящие со снежного обрыва в стылую зимнюю тьму.

Снег, снег, снег…

Были, правда, и здешние виды: искривленные кадангийские чикарры, уродцами-карликами цепляющиеся за каменистые горные склоны, вызывающе нарядные домики в черных тондалайских горах, желто-розовые развалины дворцов Поречья, залитые ослепительным солнцем, на серых скалах, нависших над неоглядным речным разливом, режущим глаза аляповатой синью.

И вдруг — типичный ррахвийский горный пейзаж, крутые склоны, сложенные из растрескавшихся буро-зеленых глыб, сосновое мелколесье, а на поляне… маленькие, совсем земные бурые мишки, затеявшие веселую возню под присмотром матери.

И опять: витязь потрясает копьем перед гигантской седобородой головой, тяжко приоткрывающей мутные, полные страдания очи… два всадника, в яростной сшибке пронзающие друг друга… и крохотная, наполовину занесенная снегом церквушка, увенчанная серебристым в сиянии луны осьмиконечным крестом…

И еще…

— Вы — из Института? За мной? — услышал я.

И ответил мгновенно, раньше, чем подумал:

— Нет!

Оказывается, я уже не стою на пороге, а сижу в кресле, хозяин же, устроившись напротив, разглядывает меня в упор — устало и понимающе.

А потом до меня доходит: мы говорим по-русски.

Узнай об этом Маэстро — вобьет мне в задницу бильярдный кий по самое окончание, причем абсолютно по делу.

— Да вы успокойтесь, — щурится Арбих. — Мы тут одни.

…Теперь я знаю, где видел его раньше.

В Галерее Героев, восьмое полотно справа.

Вот только нет на том портрете ни блеклой мути в бесцветных старческих глазах, ни седин, ни морщин, а есть золотой обруч с крупным рубином на буйных кудрях, есть плащ алого атласа, наборные рукояти мечей над крутыми плечами, и за правым ухом — белое перо, символ любви страстной…

Сижу.

Молчу.

Притворяюсь идиотом — надо сказать, без особого труда.

Впрочем, Арбиху дан-Лалла, похоже, нет дела до моих реакций. Ему очень нужно выговориться, и он говорит, мало интересуясь, слушаю ли я.

— Один, абсолютно один, — доходит до меня наконец. — Ни денег, ни оружия, ни языка. Но мне повезло…

…Ему и впрямь повезло. Фантастически, как в сказке. На лесной тропе он, бродяга без роду и племени, встретил пожилого рыцаря — ограбленного, истекающего кровью, совершенно нетранспортабельного, доволок беднягу до сторожки и возился с ним, пока не поставил на ноги. А тот, оклемавшись, выразил желание усыновить спасителя…

— Бербих дан-Л алла был чудак, пожалуй, даже слегка ненормальный после смерти сыновей, но сердце у него было золотое. Он искал приключений и, скажу вам, на свою голову умел находить их везде и всюду. Земля ему пухом!

Он поднял крохотную рюмку и выпил.

С поясного портрета, висящего на почетной, западной стене, на меня вприщур глядел худощавый козлобородый рыцарь в мятом нагруднике и плоском шлеме, смахивающем на супницу. Лукаво этак глядел, с неким вызовом: ну искал, мол, приключений, и что с того?

— А племянники хлопотали в имперском суде насчет опеки, — Арбих брезгливо поморщился, — но без толку. Короче говоря, через пять лет я совершенно законно вступил в наследство, а там и невесту присмотрел, бесприданницу, — голос его чуть заметно дрогнул. — Светлая ей память, моей Кире Фирруровне; сорок два года прожили, как один день, душа в душу…

Он помолчал, не стесняясь, смахнул со щеки слезу.

— Честно говоря, я надеялся, что все это ненадолго. Ведь меня считали надеждой и гордостью Института. — Вспомнив что-то, он улыбнулся почти весело. — Меня и Рудьку. Кстати, вам ничего не говорит фамилия Сикорски?

Я позволил себе пожать плечами. Кем бы я ни был, фамилия Сикорски мне ровным счетом ничего не говорила.

— Странно. Ему прочили большое будущее по административной части, — теперь пожал плечами он, надо признать, весьма изысканно. — Да, я очень надеялся, особенно в первые годы. И очень боялся, что меня не найдут; материк-то хоть и один, зато какой огромный! Я истратил кучу денег на информацию о всяческих странностях, однажды даже сорвался и рванул в чертову глушь, в Арканар, — он хохотнул. — В самое что ни на есть захолустье, крошечный маркизат на крайнем юге, почему-то считающий себя королевством. Там никогда ничего не происходило и не происходит, просто потому, что в такой глуши ничего и не может происходить. А я помчался туда, представляете? И, разумеется, совершенно напрасно. Обычная местечковая заварушка. Реки крови, море интриг, океан слухов — и все. Вот тогда я понял, что действовать надо совсем иначе. Так сказать, от противного. Ну да вы, наверное, в курсе…

— В курсе, — подтвердил я, ничем не рискуя.

В конце концов, о делах Арбиха дан-Лалла судачат по всей Империи, и если о нем еще не слагают экк, то лишь потому, что в экках полагается повествовать о делах давних, подернутых дымкой столетий. Иначе и быть не может: в мире, не знающем благотворительности, открывать сиротские приюты и дома призрения, учреждать школы для бедных и стипендии для одаренных, содержать бесплатные, прекрасно оборудованные больницы… да, такое и впрямь не могло не потрясти воображения аборигенов. Поначалу, правда, они искренне полагали, что сеньор дан-Лалла волею Вечного спятил, но с течением времени пришли к выводу, что безумец давно разорился бы в пух и прах, а тратить такие деньжищи на чужих детей, да еще — из простонародья, способен только святой…

— Сперва трудно было, с натуральным-то хозяйством. Но мы это проходили еще на первом курсе. Отменил я барщину, ввел оброк, позже и вольную людям выписал, понятно, без земли; живая копейка появилась — и пошло понемногу. Соседи, правда, косились на мои нововведения, но воевать все же не полезли, послали жалобу в имперский суд… — Вновь сочный смешок. — Не обломилось им ничего; я тогда уже в чести был, да и на примете у старого Императора…

Он дернул головой, указывая на золотую цепь с усыпанной каменьями семилучевой звездой, висящую на стене меж двух обнаженных мечей.

Я присмотрелся.

— Это у вас «За верность»?

— Э… нет! — засмеялся он моему невежеству. — Берите выше, «Третий Светлый» с бриллиантами. Дарован мне на поле боя самим престолонаследником, отцом нынешнего нашего государя, за храбрость в подавлении мурисского мятежа. Так что, любезный Ирруах, затея моя получила одобрение на высшем уровне. А поскольку я, как усердный прихожанин, не скуплюсь на жертвы Вечному, церковь тоже не возражала против моей, так сказать, благотворительности…

— Не сомневаюсь, — кивнул я.

Благотворительность! Идеальный, безукоризненный маячок для спасателей, тем паче — институтских; они, повернутые на социальной проблематике, ни в коем случае не упустили бы из виду такое чудо, как туземец-филантроп. А заснеженные пейзажи — это кусочек сыра в мышеловке.

Передо мной, безусловно, сидел гений, и вся беда его заключалась в том, что никакую спасательную экспедицию никто скорее всего и не думал посылать…

То ли я, забывшись, произнес это вслух, то ли Арбих, наезжая в Калуму, кое-чему там научился, но отреагировал он моментально.

— Вы правы, друг мой. Наверное, поэтому при наборе нам, интернатским, полагались льготы С нами в случае чего хлопот меньше, чепэ ведь — дело накладное, бюджетом не предусмотренное, да еще и отчетность портит А маменькины сынки, — хозяин недобро усмехнулся, — еще и завидовали, жаловались.

Он надолго замолчал, хмурясь и поигрывая желваками.

— А знаете что, дружок? Скажу вам как на духу — ни о чем я не жалею и, случись выбирать, другой судьбы бы себе не пожелал. О чем мечтал, тем и занимаюсь. Своим делом на своей земле. Даже скажи вы собирайся, Антон, за тобой я, даже докажи вы мне на пальцах, что все эти годы в Институте только и думали, как меня разыскать, все равно — никуда бы я не полетел. И точка! — В бесцветных глазах старика мелькнула неожиданно молодая искорка. — Все, Ирруах! Поздно уже, идите-ка спать, а делами вашими с утра займемся. Как у нас говорят, утро вечера мудренее.

Часть III. ТЛЕЮЩИЕ УГОЛЬЯ

Глава 1. ПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ИЩЕТ

Пой, менестрель! И он поет. «Розовую птичку», и «В саду тебя я повстречаю», и «Клевер увял, значит, осень настала», и, конечно, «Тополиный пух», и снова «Розовую птичку» — в общем, полный набор хитов сезона. В мятую шапку щедрым ручейком падают медяки, нет-нет перепадает и сребреник, и парень старается изо всех сил, но силы на исходе, в горле уже хрипит, и его наконец отпускают, сопроводив добродушным подзатыльником, но впереди — снова хмельные лица и тяжелое дыхание; толпа есть толпа, ему преграждают дорогу, заставляют скинуть с плеча виолу.

— Пой, менестрель!

Бедняга пытается отнекиваться, но с крепкими и весьма хмельными мужиками не очень-то поспоришь.

И он поет снова.

Братва слушает истово, подпевая в наиболее жалостных местах, иные даже всхлипывают. А как же, именно такие склонны к сентиментальности после пары-тройки кувшинов. Даже не наемники — штрафники, дармовое пушечное мясо, едва ли не половина с клеймами на физиономиях: с якорьком на лбу — галерники, с киркой, похожей на перевернутый крестик, — рудничные. Меж двух огней оказались, болезные: с каторги вернули, копья раздали — а податься некуда, и к Багряному не очень-то перебежишь, поскольку там Ллан, а Ллан это тебе не имперские судьи, он не по закону, а по понятиям судит, вот только понятия у него очень уж свои. Нет грешника, нет, понимаешь, и греха, и никакой зверюга-адвокат не поможет. Спасибо, тут хоть аванс выдали на выпивку…

— Пой, менестрель!

Все. Больше не могу. Еще одна «Розовая птичка» — и сблюю.

Чего ждать? Никто на меня не смотрит, никому не интересны ни я, ни моя ящерка…

Пробивая дорогу локтями, вываливаюсь из толпы — в толпу.

Горожане — лавочники, мелкие приказные, прочий разночинный люд — с жаром обсуждают, каким будет царствование Багряного. Ого! И ни одного стражника поблизости.

— Вот увидите, вот увидите, вилланы ж не знают городских ремесел, нечего им в городе делать, вернутся они к себе, — горячится плюгавый, похожий на лысоватого петушка, мужчинка, — а мы будем жить по справедливости — как в Старой Столице!

— Ага, мзя, вернутся они, — орет на плюгавого некто в треугольной шляпе. — А бабу свою тебе не жалко, мзя? Они ж, мзя, баб поровну делят!

— Так то ж господских баб, — не сдается петушок. — А моя Кляпа им…

Договорить он не успевает.

Двое в сером, на вид — ни дать ни взять подмастерья, ловко хватают мужичка за локти, заламывают руки за спину, третий, тоже в сером, накидывает на плешивую голову колпак, и беднягу уволакивают.

Ага, власти все-таки бдят.

И правильно делают. У Новой Столицы нет вонючих, вечно беременных мятежом предместий, но мелкого люда, втихую почитающего отца Ллана, сыщется, если хорошенько поискать, немало…

Впрочем, народ если и стихает, то ненадолго.

— И пограбят все, и побьют! — в упоении вопит, срываясь на фальцет, треугольная шляпа. — Все, что не пожрут, — сожгут ко всем Светлым! Что, им шелка твои нужны? — набрасывается он на внимательно слушающего тихого господина, прилично, но скромно одетого. — Вазы твои им нужны? Да здесь одни развалины останутся. Убивать надо эту сволочь, убивать!

— А вояки-то, вояки наши, как допустили под самые стены, а? — лепечет еще кто-то, озираясь на всякий случай. — О чем господа думали? У них же и кони, и мечи!..

— Да мужичье-то с одними вилами, без мечей твоих, и вот куда зашло!.. — глушит лепет немолодой грузный мастеровой. — Молиться надо! Крепко молиться! Светлые не оставят Империю…

— Так чего ж они ждут, заступнички?..

— А вот пусть ученый человек скажет! Заглядываю в глаза повисшему на моей руке приставале.

Не то…

Глаза пусты, только дешевый эль в них плещется…

Стряхиваю урода с рукава, как клеща.

— Нет, ты скажи, лекарь! Уважь народ! Коротко, совсем не сильно бью локтем.

И, наконец, вырываюсь с набережной на волю, в кривенький переулок, ведущий к площади Света и дальше, к чистым кварталам, туда, где обрывается цепочка ночлежных харчевен, сомнительных трактиров, домов короткой радости и прочих злачных мест. Из подворотен на меня хмуро поглядывают оборванные типы с мятыми, не запоминающимися лицами. Судя по всему, им и хочется познакомиться со мной поближе, и колется: в мирное время всякий чужак, забредя в трущобы, рискует, как минимум, кошельком, но сейчас время не мирное; кто меня знает, вправду ли я беспечный лох — или на работе ношу серое?

Не озираюсь. Не оглядываюсь.

Вот и площадь Света.

После лихорадочного разгула набережной здесь на первый взгляд тихо. Но только на первый. Пестрым ковром вокруг монумента Императору Раматкалю — беженцы, беженцы, беженцы. Город набит ими до отказа. Кто-то поселился у родни, у друзей, другие, кому повезло уберечь хоть что-то, набились по три, по четыре семьи в комнаты доходных домов, в ночлежки, остальные живут прямо на улицах, поставив навесы, а то и просто на камнях. Уже десять дней, как закрылись все семь городских ворот: Император запретил впускать в столицу новые толпы. И это разумно: цены и так уже подскочили до небес, припасы на исходе, то тут то там уже вспыхивают непонятные, но очень нехорошие болезни, каналы загажены, ходить ночами небезопасно, невзирая на усилия серых; короче говоря, кто не успел, тот опоздал — но тысячи опоздавших сидят под стенами, жмутся к воротам, плачут, умоляют, проклинают, пытаются подкупать, и это никак не добавляет городу уверенности…

Площадь Света почему-то облюбовали мелкие даны с юга Тон-Далая. Смуглые, чернявые, обычно крайне наглые, сейчас они пугливы и понуры; только выводки невероятно тощей детворы бросаются под ноги всем подряд, вымаливая подачку.

Иду сквозь визг и писк.

Всем не подашь. Кроме того, после Кашады у меня стойкая аллергия на смуглых и чернявых, вне зависимости от возраста. Из гнид вырастают вши…

А это что за диво?

Разглядываю мальчонку — замурзанного, шелудивого, зато голубоглазого и при цепочке с гербовым медальоном.

Мать рядом, кланяется. Плохо кланяется, не умеет еще; знавала, несомненно, лучшие времена, причем совсем недавно. Опустив глаза, что-то бормочет. Понятно, беженцы. С Запада. Муж — сенешаль замка Птах-Тикуа, но где он сейчас, она не знает, и родни не осталось. Никого не осталось, совсем никого. В столице впервые, без слуг впервые, усадьба сгорела.

— Не будет ли милостивый господин горожанин так великодушен?., поверьте, я не привыкла просить, но у вас такое доброе лицо… а сын не ел два дня… и, если господин горожанин желает, мы могли бы уединиться…

Из-под темного платка выбивается светлая прядка, большие, голубые, как у сына, глаза налиты слезами, нос тонкий, с легчайшей аристократической горбинкой.

Право же, товар недурен.

Толику мгновения жду. Они, сказал Арбих, могут проявиться в любом обличье…

Увы, моя заминка понята превратно.

— Три «креста», всего три, добрый господин, — частит женщина. — Там, в подворотне, чисто и удобно…

Но у доброго господина адски болит спина, и только подворотни ему сейчас не хватало. Бросаю в узкую бледную ладонь горсть медных «крестиков». И зря: на звон мелочи тотчас встрепенулись ближайшие соседки; две толстухи удивительно резво начинают выпрастываться из-под дерюжек.

Понятно. Стоит мне отойти, милостыню отнимут.

Но что я могу поделать? Это жизнь.

Ухожу, не оглядываясь, а за спиной начинается возня, и плачет мальчишка, и кричит женщина. Будем надеяться, что-то вдове сенешаля оставят, не отобрали же у мальчонки цепочку с медальоном…

Чем дальше, тем чище улицы.

Хотя людно везде.

Очень много вооруженных.

Еще бы: тут и городские стражники при неизменных алебардах, и солидные дружинники эрров, и щеголеватые оруженосцы знаменных, и периферийные дворянчики в потертых колетах с выцветшими гербами, манерные, заносчивые и жалкие. Где-то здесь, надо полагать, и мои братья, старшие дан-Гоххо, если, конечно, они существуют на самом деле; я, наверное, мог бы их найти и познакомиться, но это не входит в мои планы, да и желания большого, честно говоря, нет.

Смешались все наречия, все жаргоны.

Поклоны, приветствия, похлопывания по плечам — и все как-то натужно, неубедительно, с надрывом, почти как у братвы на набережной. Только братья-рыцари безгласны; они почти не покидают подворье, если же и выходят по какой-либо надобности на улицу, то по двое, по трое, а то и по пятеро, и движутся, ни на шаг не отставая друг от дружки, почти не глядя по сторонам. Дух Братства превыше грешной суеты, а кроме того, в приорат каждый вечер поступают отчеты о прошедшем дне и о поведении братьев, всех вместе и каждого — в отдельности.

Пристроившись в хвост фиолетовой троице, добираюсь до кумирни Второго Светлого, что на углу Мясницкой и Храброго Чеботаря.

Кумирня набита до отказа. Так сейчас везде; и в Храме, и в крохотных часовенках молебны идут круглосуточно, не прерываясь ни на миг. Служители валятся с ног у алтарей, они уже не поют, даже не си-пят, а шепчут нечто невнятное, подменяя друг друга, да их никто и не слушает: каждый молится сам, за себя — но все об одном — уцелеть, ежели Вечный попустит Багряному одержать верх…

Поворачиваю в сторону Увозного Рынка — мимо наглухо закрытых хлебных лавок, мимо шорных рядов, тоже запертых — вся сбруя до последнего ремешка раскуплена, кожи кончились, мастера отдыхают, молятся, ругаются, — мимо гулких оружейных с длинными, чихающими от дыма очередями у дверей — квартал вверх, квартал налево.

Вот она, моя «Печеная теща».

На алой вывеске — семь золотых корон. Шикарное заведение. Держит марку даже сейчас, в дни всеобщего бардака и упадка. Вчера мне с порога сообщили, что мест нет и в ближайшее время не предвидится… но, стоило упомянуть имя Тайво, привратник тотчас согнулся пополам, а вмиг явившийся хозяин, выслушав мелодичную тарабарщину, затверженную мною по настоянию Тощего, расплылся в широчайшей, явно не поддельной улыбке и, заговорщицки подмигивая, сообщил, что комната, безусловно, найдется и он просто-таки мечтает сдать ее мне, причем («…нет, сеньор, не спорьте, не спорьте, я же все прекрасно понимаю!..») исключительно по ценам мирного времени. И верно, каморка без окна, зато с койкой, стульчаком и умывальником, по нынешним временам — хоромы, особенно если знать, что за стенкой, в точно такой же конуре ютятся три данны из почтенных, хотя и захудалых фамилий…

Но в мою роскошную обитель я поднимусь позже.

Хочу жрать.

В зале — с десяток постояльцев. Пара периферийных баронов с супругами, еще кто-то. Жуют бурую овсянку с тушеной капустой. Не жалуются. Но я, приятель самого Тайво Тощего, не какая-то баронесса, и добрейший хозяин, лавируя меж столами, уже поспешает с подносом. А на подносе — бьюсь об заклад! — самое настоящее жаркое, во избежание осложнений замаскированное под овсяно-капустную мерзость.

Болит спина.

Вытягиваю под столом гудящие ноги, расслабляюсь.

В зале полумрак. Свечи, как и провизия, в дефиците, в тройниках по стенам — где две, где одна, а люстра и вовсе заправлена на треть.

Жаркое и впрямь на славу, в меру жирное, в меру мягкое, с пряной, ласкающей нёбо подливкой; хорош и эль. Боль в позвоночнике утихает, становится привычно-ноющей, по телу разливается приятное сытное тепло.

Возвращается способность думать.

Итак, второй день — впустую.

Клещ-мастеровой, нищий мальчишка, его мать, давешний торговец, вчерашние воришки — вот и весь улов. Искать самому? Смешно. Арбих сказал: они, если захотят, сами меня найдут. А если не захотят? «Айвенго» в двух переходах от города…

Опустевшие блюда уже унесли, эля в кувшине на самом донышке.

— Эй, милейший! Еще пивка!

Хозяин тут как тут; угодливо кивает, но не спешит исполнять заказ, а монотонно зудит над ухом. До меня не сразу доходит, о чем…

— …Такое время, такое проклятое время!.. Если почтенный гость утомлен, я мог бы принести эль прямо в опочивальню… Здесь может стать шумно…

Он указывает глазами на ближний к двери стол, за которым рассаживается колоритная компания. Бритые головы, чубы, пышные усищи, вычурные куртки мехом наружу — и цепи с медальонами, слишком толстые и блестящие, чтобы быть золотыми.

— Да, пожалуй, — соглашаюсь я, лениво разглядывая новых посетителей. — Сделайте одолжение, любезный.

Допиваю остатки эля.

Совершенно необходимо поспать часа три-четыре. Или хотя бы отлежаться. Но спина не хочет выпрямляться, ноги не желают идти. Прав был главврач, ох как прав: без доктора Сяня я — развалина…

Меж тем в зале шевеление. Дамы и господа, низко нагнув головы, с удвоенной прытью работают

ложками. Оно и понятно. Где чечкехи, там скандал с членовредительством — а кому это надо? И управы потом не найдешь, и штрафа не стребуешь. Горцы Калькилли подсудны только своим муурью, а те буянов оправдывают, ибо ярость и пылкость, понимаешь, угодны Айю-Ветроносцу. И хотя, согласно Великому Договору, этот самый Айю объявлен ипостасью Вечного, чечкехи поголовно вписаны в Бархатные книги, а дань с караванов, следующих в порты Поречья, изящно именуясь «дотациями», поступает непосредственно из имперской казны, нрав чубатых парней не помягчал…

Но эти, кажется, настроены миролюбиво. Даже сказителя привели с собой — не грошового уличного бродяжку, а настоящего эккейна, как водится, слепого, седовласого, осанистого; усадили во главе стола, едва ли не с ложечки кормят — и, похоже, не овсянкой.

Лира у старца древняя, причудливо гнутая, серебряные струны туго натянуты на черепаховой раме.

Отставив кубок, он молчит — но как! На всю Империю пять, много десять таких эккейни. Перед ними заискивает даже высшая знать, но заполучить кого-то из них на семейное торжество не всегда удается и эррам; говорят, в свое время Граа Сладкоустый клюкой выгнал из дома посланцев самого дан-Каданги, и вельможа лично приехал звать вздорного старца на пир по случаю рождения наследника Ллиэля…

Покидать зал уже никто не спешит.

Будут чечкехи буянить или нет, это еще вилами по воде писано, а пропустить такой случай не хочет никто. В конце концов, пара зубов или ребро — ничто на фоне высокого искусства. Только у меня здешние ассонансы и диссонансы, откровенно говоря, уже в печенках сидят, зато ноги, кажется, наконец-то согласились брести наверх.

Но я не успеваю встать.

Эккейн касается струн. Первые слова едва слышны.

— Вам расскажу о падении замка Баэль, — шепчут тонкие губы слепца.

Все, уже никто никуда не идет. Особенно я.

— Нет больше славных, исчерпана чаша до дна, Лодрина кровь истекла, не оставив ни капли в потомстве…

Страшная штука — талант, помноженный на мастерство.

Даже меня, чужака, пробивает озноб, и я, перестав слышать, кажется, начинаю видеть. Что уж говорить об остальных? Вокруг меня — истуканы, статуи, похоже, переставшие даже дышать. Они — там. В пылающем замке, затопленном вонючей толпой в серых лохмотьях. Рядом с теми, кто гибнет. Но, видя все, слыша смертные крики, вдыхая сизый дым, они никому не в силах помочь — ни храброму Лод-рину, из последних сил вздымающему отеческий меч, ни графине-матушке, почтенной Ноайми, ни Таолле, юной сестричке графа…

Встряхиваю головой.

Эк меня забрало!

Да, силен старик. И где только его эти горные забияки откопали?

Но и его всевидящим слепым глазам открыто не больше, чем мне.

Таолла Оль у-Меддрин у-Каддрин данна-Баэль, мой перепуганный найденыш, жива. И, возможно, к ней даже вернется разум. Во всяком случае, Арбих считает, что надежда есть — если, конечно, Вечный благословит. А еще, по его мнению, Олла — мой единственный шанс.

Ее, а не меня ищут в этой круговерти. Она, а не я, была в смутных пророчествах Шеломбо, предсказывавших крах мятежа. Ее, а не мои наследственные права и земли очень нужны кому-то, приславшему убийц в «Тихий приют». Но, волею случая, я — единственный, кто знает сейчас местонахождение этого сокровища. Это все, что у меня есть. Но с этим товаром уже можно торговаться.

Знать бы, кто потенциальный купец…

Но это неведомо даже святому Арбиху.

Брдоква — не Франция. Здесь лилии прядут. Еще Шарет Мудрый повелел: при отсутствии наследника по мужской линии лен наследуется по женской и переходит к старшей из незамужних родственниц усопшего. Графство Баэльское лакомый кус, так что вариантов немало: правительство, монастыри, любой из эрров. Дальше — полный туман. «Если кто-нибудь более-менее в курсе, друг мой, то это каффары. Но каффары, знаете ли, вещь в себе. Не думаю, что вам удастся поговорить с ними», — сказал Ар-бих, покачивая головой. И был прав. Вчера я минут десять бил медной колотушкой в железную калитку Маэ-Ш…арима, но в Каффарскую Деревню меня так и не впустили; наглый стражник мало того, что не стал ловить брошенную серебряную монетку, но в ответ, скалясь, швырнул мне две. Так что осталось лишь тупо бродить по городу, нацепив на шапку лекарскую ящерку: вот, мол, я!., нашелся!., нате меня!

Самое смешное, что мне не нужны ни титулы, ни златники. Моя цена — тет-а-тет с «Айвенго», и чтобы минимум две минуты нас не тревожили.

Не знаю, как они это сделают. Не знаю, возможно ли это вообще. Но мне нужно подойти к этому железному идиоту вплотную — на две минуты.

Больше месяца я строил планы, прикидывал, соображал. А потом добрейший Арбих дан-Лалла за полчаса раздробил в пыль все мои прикидки и наработки.

Дело в том, что Багряный действительно пришел, улыбаясь светло и безмятежно, объяснил мне землянин, ставший на Брдокве святым. Железный ли, деревянный или из суперпласта, но он вернулся, в полном соответствии с легендой, и легенда заработала на него. Он — король, а у всякого короля есть телохранители; он — божество, а к божеству имеют доступ лишь жрецы высшего ранга, и ближе чем на двадцать шагов меня к нему хрен подпустят. Так что пусть обо всем этом заботятся те, кто ищет Оллу — если последняя из Баэлей нужна им так же позарез, как мне «Айвенго»…

Очень хлипкий шанс.

И — единственный.

Если же он не сыграет, что, к сожалению, очень вероятно, тогда…

Ну что ж, тогда Империи кирдык. И Конторе тоже. А для моих девчонок лучшим наследством станет светлая память о папе, пропавшем без вести при исполнении служебного долга. Плюс генеральская пенсия. Поскольку мертвые сраму не имут. А главное — безгрешны. Во всяком случае, по законам Федерации. И пусть Маэстро крутится, как хочет, распутывая силки…

— Кто отомстит за тебя, оскверненный Баэль?.. — вскрикнул старец, в последний раз рассыпал по залу серебряный перезвон и поник головой, бессильно обмяк в кресле, словно надувная кукла, из которой выпустили воздух.

Несколько мгновений люди потрясенно молчали.

Но вот кто-то пошевелился, кто-то ткнул ложкой в тарелку, еще кто-то шумно отхлебнул, и жизнь вошла в свою колею.

Чечкехи опрокидывают в чары круглые фляги, выточенные из вуульего копыта, щедро разбавляя эль зеленой укрой. Они почти не закусывают и быстро хмелеют. Очнувшиеся обыватели спешат покинуть зал, но теперь это уже не так легко сделать — горцы передвинули скамьи, почти загородив дверь, Их взгляды все острее, враждебнее, выкрики все громче.

— Бахраный, э! Что Бахраный?! — доносится до меня. — К нам, в горы, он хочэт ходить, э? Бьюсь об заклад — не хочэт!

— Не хочэт! — хором поддакивают остальные. — А придет, так встрэтим!

— Кругом враги! — распаляется чубатый горец. — Кого защищать, э? Этих? — он пренебрежительно тычет пальцем в зал. — Все Бахраный ждут, все ткнут копье в спина!

— Пожечь и порубить, — мрачно соглашается коренастый усач.

— Зачэм мы нэ с Бахраный? Он бедный. Эти, — опять небрежный тычок в зал, — богатый, есть что взять…

— Есть, — подтверждает мрачный. — Но прися-ха! Дыханием Айю клялись мы…

— Дыханием Айю, да, — огорченно кивает чубатый. — Э! Зачэм о печальном? Зачэм нет ни одной харошенькой мордочки, Дрод забэри?!

— Есть, есть! Туда смотри!

— Э, да она нэ одна…

— Тэм лучше…

Горцы внимательно и весьма откровенно разглядывают постоялицу, обитающую в закутке через две двери от меня. Белокожая, рыженькая, приятно пухлая — классический типаж; таких сыны Айю веками воровали в равнинных селах.

— Э-эх! — страстно всхлипывает чубатый.

Глаза его подернуты поволокой, по левому усу течет тоненькая слюнка.

Пожилой мужчина, сидящий рядом с девицей, вскакивает, бросается к двери, утягивая за собой пышечку. Но не успевает. Его хватают за шкирку и пинком вышвыривают вон, а девушку, прижав к стене, неторопливо, со вкусом и знанием дела ощупывают. Она так напугана, что даже не кричит — просто затравленно озирается. Но люди стыдливо отводят глаза: никому неохота связываться с чечкехами ради чужой девчонки. Мне, собственно, тоже.

Не мое это дело, и спину ломит, и вообще… не будь она так похожа на Старшую… Неспешно встаю.

— О имр-умм-амрайя, разве белобородые муурью учат вас обижать беспомощных?

Горцы изумлены. Даже опытные толмачи изъясняются на имр…ати с грехом пополам, мой же говор не просто чист, но и безукоризненно гортаней, словно я сам — урожденный имр. Непонятно, подозрительно и, значит, опасно. На меня смотрят исподлобья. Но ящерка все же делает свое дело…

— Чего хочэшь, лекарь? — довольно учтиво спрашивает горец.

— Я думал, в Калькилли принято уважать женщин, или я ошибаюсь, достойный имр?

— Э? Не путаться в чужие дела, вот что там принято, — щурится чубатый.

— Вполне согласен, — киваю я.

— А раз так, лекарь, — ослепительная усмешка рассекает лицо чечкеха, — иди прочь!

— Вместе с этой дамой, — соглашаюсь я. — Вместе с ней я охотно отойду.

В глазах чечкеха загораются искры. Он рад. Он уже предвкушает.

— Эй, Гокча, — оборачивается он к приятелю слева, — этот клистир хочет ссоры, э?

— Поверьте, я не хочу никакой ссоры. Мне хочется всего лишь взять эту даму под руку и отвести ее за дверь, где ее уже с нетерпением ждут.

— Пхэ! — хмыкает имр и, перестав меня замечать, запускает ладонь за корсаж.

Девушка вскрикивает.

— Если достойный имр не уймется, я обрублю ему нос… — очень спокойно говорю я в пространство.

— Что? — Горец замер, а затем повернулся к приятелям. — Что он сказал, Гокча?

— Сказал, что обрубит тебе нос, — флегматично сообщил Гокча.

— Дайте мне саблю, — сказал я. — Или в Калькилли рубятся с безоружными?

— Дэржи! — Мне кинули волнистую влавву, чубатый обнажил такую же; челюсть его дрожала от ярости.

— Господа, господа! — вприпрыжку подбежал хозяин; руки его были умоляюще сложены. — Господа, прошу вас!

На него цыкнули, оттолкнули, я встал в позицию.

— Айю! — выкрикнул имр и двинулся на меня. Моя умная спина перестала болеть.

— Вот как это делается, — сказал я.

Выписав двойную восьмерку, влавва выбила оружие из рук имра, а долю мгновения спустя чубатый схватился за нос, раздвоенный острием. Говорят, среди бретеров Кумари это называется «лишить невинности».

— Э! — оторопело повторил кто-то. — Вот так рука!

— Да он и вправду обрубил тебе нос, — заметил спокойный Гокча.

— Великая честь для меня, муурью… — сдавленно пробормотал забияка, слизывая с усов капельки крови и напрочь забыв об акценте. — С таким мастером… Мое ничтожное имя — Дуди Муси Джаххо…

Ого! Называя полное имя, он, по обычаю Калькилли, признает мое превосходство и предлагает дружбу, а то и побратимство. Многие бы позавидовали: свойство с горцами — отличный страховой полис. Что до меня, то мне это ни к чему. Хотя обижать парня не следует, вежливость прежде всего…

— Йирруахиярр йир… Йирруахиэлл дан-Гоххо-и-Тутхо-и-Тамхо, — откликаюсь со всей положенной учтивостью. — Впрочем, друзья называют меня Ирруахом…

— Ирруах-муурью, мое ничтожное имя Вахи Ар-си Гокко!

— Мое ничтожное имя Эльчи Кади Жамцо!

— Мое ничтожное имя Барби Баси Такту!

…Чечкехи по очереди щупали мою руку, с нескрываемым восхищением хлопали в ладоши. Сейчас эти потомственные убийцы напоминали толпу детей, радостно удивленных нежданному фокусу. На кончик кривого носа чубатого забияки прилепили комок целебной лепешки, радостно улыбающийся хозяин уже волок три пыльные бутылки хайрад-жамбского…

— Э? — тотчас вспыхивает Джаххо-побратим. — Зачэм пратал?

Хозяин быстро бледнеет.

Из последних сил восстанавливаю статус-кво. Плохо вникая в собственный бред, плету что-то насчет тяжкого дня и обета не пить старых южных вин три года. Но достойные имры удивительно понятливы и покладисты.

— Ходи спать, муурью. Тихо будэт. Мы не тут шалить будэм.

Обнимаемся по-чечкехски — трижды крест-накрест.

С Джаххо, с Гокко, с Такту, с Жамцо, с Гельби.

— До встречи, муурью! В беде зови нас, а в радости — как сам пожелаешь…

— До скорой встречи, друзья, и да хранит вас Вечный Айю в битве!

Уф-ф…

Свалили. И сомлевшего сказителя унесли. Вместе с хайраджамбским, за которое даже — однако! — уплатили.

Хозяин смотрит на меня, как на икону. Он готов ковриком выстелиться под мои усталые ноги. Он готов нести меня в мою келью на плечах. Аккуратно обхожу его, опираясь на перила, бреду к себе. Лестница слегка поскрипывает.

Первый пролет. Второй. Третий.

— Сеньор лекарь?

Мужичок. Мужичонка даже, чистый метр с кепкой. Вместо кепки, правда, картузик на ушах болтается. Тот еще типчик, весь стертый какой-то, смазанный. Не могу понять, попадался ли он мне на улицах. То ли да, то ли нет. Точно, попадался! Или все-таки нет? Смотрит мимо меня, на лестницу.

— Ну? — На большее я уже не способен.

Губы мужичка не шевелятся; слова ползут словно сами по себе, и голос под стать облику, тусклый, неприятно липкий.

— Сеньор лекарь мог бы преуспеть в торговле. Он знает толк в редком товаре и умеет держать цену. Если сеньор лекарь не передумал, завтра в полдень его впустят туда, куда вчера не впустили, и будут ждать там, где не ждали вчера…

…Секунду—другую смотрю туда, где только что был мужичок. Ладно. Завтра так завтра.

ЭККА ДЕВЯТАЯ, повествующая о том, что с родней, даже предельно нудной, все-таки полезно встречаться хотя бы изредка, причем читать сию экку, имейте в виду, надлежит никак не перед следующей за нею главой, а исключительно после оной, поскольку иначе трудно что-либо понять, располагается же она именно здесь лишь потому, что для автора законы архитектоники превыше всего, иначе говоря — моя жопа, как хочу, так и верчу, а не нравится — не читай, хотя почему бы, собственно, и не прочесть, коль скоро книжка уже куплена…

Почему Вудри запретил жечь и грабить эту усадьбу, он и сам не знал. В неполных двух муу отсюда ординарцы уже истопили баню, приготовили ночлег и двух вроде бы девственниц. А ему захотелось заночевать именно здесь, а Степняк привык доверять своему чутью. И не зря: в подвалах нашлось самое настоящее буркарское.

Но даже оно не пьянило.

Светильник чадил и потрескивал.

В широкие оконные проемы, выглядывая из-за разошедшихся туч, нагло пялилась сизая опухшая луна, причудливые тени ночных бабочек метались вокруг масляного фонаря, и сквозь тьму то и дело пробегали, лукаво ухмыляясь, волоокие девы, ведущие вечный хоровод на гобелене.

Вудри Степняк, ныне чаще именуемый Отважным, ухватив за ручку пузатый кувшин, долил чашу.

Рука дрогнула, нежная влага всплеснула через край, растеклась под рукавом.

Досадливо поморщившись, Вудри одним глотком опорожнил чашу наполовину.

Впервые за несчетное множество переполненных хлопотами дней и ночей Вечный подарил левой, недавно еще правой, руке короля покой и тишину.

Не самый лучший подарок.

В покое, тишине, уединении приходят мысли…

Дело идет к развязке. Через два—три дня все завершится. Так или иначе. Хотя какое там «иначе»… Сколько бы сил ни собрали господа, не их нынче время.

И что потом?

Об этом Вудри раньше как-то не думал. Недели неслись одна за другой, в бесконечной суете, в лихорадочном угаре, в сражениях и стычках, в заботах о фураже и ночлеге, в составлении планов на десятки дней вперед. Было ой как нелегко, но, странное дело, не сложнее, чем держать в руках степную ватажку. Даже про себя Степняк не желал назвать это чудом, просто удачные мысли рождались в голове чаще обычного, и как на крыльях летал он в те дни, собирая людишек под знамя воплощенной легенды…

Кто сделал Багряного, кто слепил его своими руками?

Вудри Степняк! Не привези он бессловесному, не снимающему лат пришельцу мешки со звонкой монетой, не пригони обоз с оружием, не приведи с собой сотни умелых бойцов, не потянулись бы под знамя бунта пугливые, всего на свете опасающиеся вилланы-навозники.

Он, Вудри, взял Баэль, разбил господ под Сухими Кругами, и Вуругуррой.

Сполна заслужено им почетное место в Царстве Солнца, не говоря уж о землях, деньгах и титулах, которые сущая малость в сравнении с волей Вечного…

Так почему же, почему он, непобедимый ратоборец, опора короля, мучится бессонницей, пытаясь угадать свою судьбу?

Вудри дернул щекой и сплюнул.

План, мерзкий ворон, оттер его от Багряного, задурил королю голову, окружил себя такими же, как сам, помешанными. Конечно, пока Вудри воевал, эта серая погань мутила людей байками о всеобщей справедливости. И ведь тянутся же к попу тупые вилланы, сдохнуть готовы за отца-праведника, даром что этот самый отец-праведник дня не живет без душегубства. Немилостив, кивают, зато никому поблажек не дает.

В большую силу с недавних пор вошел поп, слишком многое себе позволяет, уже и на лазоревых порыкивает, и не всегда удается отстоять ребят; вот беднягу Глабро, земля ему пухом, спасти не вышло, и Омму Шакала, золотого парня, не вызволил. А третьего дня и вовсе в постель змеюка вползла, да не здешняя, а южная, серая с рыжинкой, от яда которой снадобий нет; благо, что хватило духу лежать спокойно…

Если нынче так, что же будет в Столице?

А то и будет. Раньше ли, позже, но скорее раньше этот недоумок нашепчет Багряному: всем-де хорош Вудри-ратоборец, немало заслуг имеет, одна беда — много на нем грехов, в этой жизни неискупимых. Такие речи Ллан плести великий мастак. И выслушает его король с глазу на глаз, и кивнет, как кивает все последние дни, и кликнет поп своих неприметных… в общем, благодарствуй, Степняк, хорошо ты поработал, дорожку расчистил, господ одолел, да, сам понимаешь, война закончилась, пришло время Царство Солнца строить, а в светлом том царстве тебе, смекай, не место, ты ведь только для грязной работы годишься, так что — ступай себе к Вечному, поскорей перерождайся праведником, а мы тебя с нетерпением ждать будем…

— Д…да, д…да! — прокричала за окном ночная ддаха.

Вот! Дуре-птице и той все ясно.

Не стоило кашу заваривать, лучше уж было по правилам играть.

Ведь тогда, три с лишним месяца назад, все было ясно и просто.

Точно такая же пасмурная стояла ночь, и звезды так же заглядывали в окно — вот только было то окно забрано тяжелой решеткой, и не в уютный, слегка запущенный садик выходило, а в крохотный дворик со стражником в одном углу и с нужником в другом. А он, сидя на сырой соломе, ждал рассвета и колесования, но не очень тревожился, потому что знал, что вновь не дождется, что, как всегда, за час до казни приоткроется дверь, и кто-то, совсем ему не знакомый, молча поманит и выведет из темницы к коновязи, где уже ждет оседланный конь…

И дверь приоткрылась. Но впервые к нему вошли и с ним заговорили.

Силы твоих покровителей, шепнули ему, хоть и велики, но не беспредельны, на сей раз за такую хорошую штуку, как жизнь, следует заплатить. Впрочем, цену назвали божескую. Нужно, сказали, собрать побольше лихих бродяг, раскрутить мужиков на бунт, сравнять с землей Баэль — это повторили особо — и вообще, тряхнуть землю-матушку так, чтобы никому мало не показалось, а у господ, где б они ни сидели, хоть в ближнем Поречье, хоть в Тон-Далае, а хоть и за Перевалами, задницы зачесались. А насчет денег, оружия и всего прочего, мол, не твоя забота. И еще сказали: силы твоих покровителей хоть и не беспредельны, но велики, так что за себя не волнуйся; сгинешь, когда скажем, и выплывешь целехоньким!

Спорить было не о чем.

И сидеть бы ему нынче не тут, а в обещанной усадебке на краю Империи, не ближе Вечнозадрищенска, привыкать к новому имени, а глупому мужичью — висеть вдоль дорог на радость воронью, а кому-то в Столице — наверняка — подсчитывать барыши и политические выгоды от удачно прокрученного дельца, и всем было бы хорошо…

— Д…да! — подтвердила неугомонная птаха. — Д…да-а!

Вудри прикусил губу.

Тоже — раскудахаталась. Да что ты понимаешь, дурища! Усадебка, конечно, дело хорошее, новое имя — еще лучше, да ведь и то правда, что такой фарт судьба раз в жизни подбрасывает, и не каждому. А желающих многонько…

Однако и птаха права: фарт — дело скользкое.

Смотри, брат, куда тебя занесло. Замки покорять, господ одолевать понравилось? А попробуй-ка теперь одолей Ллана, если у тебя верных людей пять сотен, а вокруг него уже сейчас три тысячи неприметных собралось…

Вудри заскрежетал зубами.

Обидно! Ведь невиданное же дело поднял, мир, считай, перевернул, такое сотворил, о чем только в сказках слышать доводилось… и, поди ты, приехали: поп безмозглый твою жизнь решать будет!

Нет, как ни крути, не нужна тебе, Вудри, тобою выкованная — тьфу! — победа.

А господам в ножки поздно кланяться; Степняку-разбойничку старые грехи, может, и спишут, а вот Отважного, который мужичье до столичных стен довел, не помилуют.

Хоть в пустыню беги, к барбароям. Может, и не съедят.

Нет выхода. И никто уже не приоткроет дверь, не поманит. Тех, чья сила не беспредельна, но велика, кто почти двадцать лет за спиной незримо стоял, от беды оберегал, из петли вытаскивал, так ты, брат, подвел — дальше некуда…

— Кто здесь? — Вудри поднял голову; показалось — кто-то скользнул за спиной. — Тоббо, ты?

Молчание. Легчайший шорох. Еле уловимое колебание воздуха. Невозможно… Усадьба оцеплена, надежные, вернейшие люди на страже. Но кто-то чужой в доме все же есть. Призраки? Они бродят бесшумно. А если кто-то из неприметных Ллана?

Что может так маячить во мраке за приоткрытой дверью?

— Тоббо! — Вудри грузно поднялся. — Это ты?

Он выглянул за дверь. В зале, конечно, никого. А в комнатке напротив?

Тоже.

Зато на лесенке кто-то шуршит, посмеивается даже, кажется…

— Я тебе, зар-раза, пошуршу, — наливаясь дурной кровью, посулил Вудри.

Неслышной, мягкой, звериной походкой убийцы он поднялся по ступеням, чутко вслушиваясь, зажав тремя пальцами лезвие ножа.

Узкая галерейка, глухая стена слева, и плотно закрытая дверь в тупичке.

И шорох.

Степняк пнул дверь и от бедра, без замаха послал нож вперед — прямо в глотку маячащему в полумраке незнакомцу.

Металл звонко ударился о металл.

Алые искры вспыхнули в лунном луче, вывалившемся сквозь облачную прореху.

Не человек. И не призрак.

Всего лишь бронзовая статуя — косматая борода, тяжелые надбровья, серебряный обруч поперек плешивого лба и огромный рубин над переносицей…

Тавыль Темный. Собственной персоной.

Вудри тихонько присвистнул.

Видать, не без мохнатой руки был хозяин усадьбы, ежели держал, считай, на самом виду ересиарха. На медленном огне полагается жечь последователей Темного; впрочем, покаявшихся до первой пытки сжигают на быстром.

— Вечный, спаси, Вечный, убереги, — машинально пробормотал Степняк, озираясь.

Эге, да тут не только тавылевой некромантией, тут, похоже, и алхимией баловались вовсю — ишь сколько вокруг колб, реторт, пробирочек разнообразных, склянок с порошками. Что и говорить, не робкого десятка был хозяин…

Вудри хмыкнул.

Робкого не робкого, а от его парней бежал быстрее лани, — ни Мамсиля, ни Камсиля, ни иных демонов звать на помощь не стал; и верно — ноги в руки куда надежнее.

Гляди ты, книги!

Много. Дюжины полторы. А то и все две. На полках зияют пустоты; как ни спешил хозяин, а кое-что прихватить успел. Понятно; на такой товар всегда спрос… «История герцогства Тон-Далайского» — все три тома.

«О нравах и обычаях минералов» Казуалия Мудрого — ну, понятно, где ж ей быть.

Редчайший труд прославленного коннетабля Вильбоа «Превратности церемоний, благородному юноше в миг обладания желанною девой надлежащих» — никогда видеть не доводилось, хоть слышать, конечно, слышал…

Вудри хмыкнул.

Узнай лазоревые, что вождь их грамоте разумеет, засмеяли бы, быки безмозглые.

Шагнул к полке, потянулся к «Травнику Уты», крякнув от натуги, выдернул тяжеленную инкунабулу в дощатом, бронзой окованном переплете. Перетащил на пюпитр, под косо сочащийся в окошко лунный свет. Ну-ка, где переписано? Ежели в Пульской обители, то, может, найдется там среди прочего и рецепт «меда волхвов», изгоняющего дюжину дюжин хворей; нужная штука…

Щелкнул застежкой. Морщась от взвихрившейся пыли, раскрыл наугад.

Отшатнулся.

По изволению общины и приговору мудрых, именем Того, кто Предвечен, перед семью свитками с шестьюстами тринадцатью запретами и пятьюстами девятью дозволениями, отлучаем, отделяем, изгоняем, осуждаем и проклинаем…

Древние значки чуть светились, но их слабое сияние резало глаза.

— О, Вечный!

Вудри, зажмурясь, осенил себя охранительным знамением.

Не помогло.

Пылающие письмена он видел и сквозь плотно закрытые веки.

Тем проклятием, которым Юлмум проклял грешников Армон-Анацива…

Которое Вылвыль изрек над продавцами тхе…

Которым Ас-Самулъ заклеймил своего колесничего…

И всеми проклятиями, изреченными Отцами Отцов с первого дня и до сего дня…

Этой книги не могло быть здесь, но она была — в переплете из-под «Травника».

Холодный озноб пополз вдоль позвоночника. Как в далеком детстве, когда некоего непутевого сорванца, поставив перед переплетенным в сафьян средоточием древней мудрости, стращали этими самыми проклятиями…

Именем семирогого Бу-Амара, именем великого уничтожителя Бу-Мазена, именем Ра-Аджуба, истребителя младенцев, именем Тахлана, князя темных начал, именем Ра-Антиса, сущего вне всего, именем вездесущего Офиннана, начертанным на скрижалях, именем буйного Мамсиля и Камсиля, брата его…

— Сами будьте прокляты! — хотел гневно выкрикнуть он, но не сумел, сорвался в унизительный взвизг. — Нет надо мной вашей власти! Я не ваш!

И услышал:

— Ты вырос, Мумуль, но совсем не изменился. Все так же самонадеян.

Резко захлопнув книгу, Вудри оглянулся. Никого.

Только спокойный глуховатый голос, не слышанный двадцать лет, но не забытый:

— Ветвь не может сама себя отрубить от ствола, Мумуль. Она может только сгнить, но даже гнилая дубовая ветвь не станет веткой осины…

Страх исчез, уступив место злой, взвинченной веселости.

— Если ты пришел проститься, прощайся. Только без поучений. Я от них однажды уже сбежал.

— Никто не убежит от проклятия Мудрецов Эру.

— Плевать я на них хотел. Четверо Светлых милостивы ко всем!

— И что, Мумуль, помогли тебе твои Светлые?

— А вам — ваш…

Договорить он не смог, словно кляп из мокрого войлока забил горло.

— Не кощунствуй, Мумуль, — посуровел голос.

Вудри перевел дух и хрипло хохотнул.

— Почему? Я Ему давно уже не раб. Я спутник Вечного.

— Увы, не только Вечного. — Печальный вздох. — С кем ты нынче связался, Мумуль?

— Прекрати называть меня Мумулем! — вскипел Степняк. — Я — Вудри!

— Да, да, малыш Мумуль не умел выбирать друзей, бросил дом и пошел по скверной дорожке. А большой мальчик Вудри ничему не научился, и что с ним теперь будет?

— Тебе-то какое дело? — Растерянность ушла, понемногу подкатывала настоящая злость, и это было чудесно. — Я ни о чем никогда не жалел и не жалею! Я презираю вас всех. Чем жить, как живете вы, лучше умереть на колесе!

— Тебе не раз выпадал такой случай…

— Но я никого ни о чем не просил!

— Но и не отказывался принять помощь от тех, кого, оказывается, презираешь.

Вудри насупился.

— Я принимал помощь не от них. А от тебя.

— Я и есть — они. И ты, племянник, тоже. Хочешь ты того или нет, а решать все-таки Ему. Зато сотворенные наскоро не различают, кто из нас проклят, кто свят. — Незримый, кажется, усмехнулся. — Рискнешь ли, Мумуль, сказать своим лазоревым, кто ты есть? И долго ли проживешь, рискнув?

— Нет, не рискну, — очень серьезно ответил Вудри. — Но это мой путь. Мне некуда сворачивать. И вообще, к чему этот разговор?

— К тому, что род наш не должен прерваться. У меня наследников нет, у брата моего единственный сын — ты. Пока ты бездетен, тебе нельзя умирать. А после тебя должны жить дети твои, и внуки, и правнуки.

— Жить среди вас? — скривился Вудри.

— Нет, конечно. Ты проклят, и потомство твое тоже проклято. До Великого Суда ваша судьба связана с сотворенными наскоро. Но вам, ветвям от древа Яфнафа, негоже быть простолюдинами… — Голос нежданно дрогнул. — Спаси народ свой, мальчик, и вознаградит Он тебя при жизни, и зачтет тебе это на Великом Суде…

Бровь Вудри иронически изогнулась.

— Уже готов, И что нужно для этого сделать?

— Сядь.

— Зачем?

— Чтоб не упасть, — отрезал незримый. — Сядь и смотри.

Степняк, чуть помедлив, опустился в кресло. И все же не утерпел:

— Почему — смотри? Сказать не можешь?

— Не могу, — в голосе мелькнуло раздражение. — Закрой глаза, Мумуль у-Яфнаф!

…Это длилось всего лишь миг.

Во всяком случае, когда Вудри очнулся, в окно все так же глядела луна, слегка припорошенная облачной пыльцой, и так же густы были тени в углах. Словно и не было ничего, а только привиделось с пьяных глаз. И тупое нытье в затылке, и тягучую, но, хвала Вечному, понемногу проходящую боль в затылке тоже можно было бы списать на лишнюю чару буркарского.

Но теперь он знал, что делать. До мельчайших деталей.

Сомневаться не было ни времени, ни нужды, и лишь мельком проскользнула мысль: очень хорошо, что в сопровождении нынче именно сотня Тоббо. Верных людей много, но этот парень — особый, при Сухих Крутах он, не размышляя, прикрыл вождя от стрелы. Ему можно верить, как самому себе.

Вудри сбежал по лестнице, распахнул дверь.

— Сотенного ко мне! Быстро!

— Сотенного к вождю! — пробежало по саду.

Тоббо явился почти тотчас.

Широкие плечи, обтянутые лазоревой накидкой с золотыми галунами, цепкий, внимательный взгляд — бывалый степной бродяга, да и только, никто и подумать бы не смог, что недавно еще быкам хвосты крутил…

— Слушай внимательно. — Ухватив баэльца за плечи, Степняк притянул его к себе, зашептал в самое ухо. — Все понял?

— Да, вождь. Исполню или умру. Вудри покачал головой.

— Умирать запрещаю.

Глава 2. ТЫ — МНЕ, Я — ТЕБЕ

Всегда любил дождь. Теперь — ненавижу. Хотя это, в общем, даже не дождь — так, красноватая водяная пыль, в завихрениях которой мне то и дело мерещатся отблески доспехов «Айвенго». Эта проклятая пыль везде, глина под ногами расплывается розовыми потеками, и только небо, затянутое угрюмыми серыми тучами, напоминает свод собора, где только что завершилось отпевание усопшего.

Сперва, правда, была гроза — почти тропическая, с рвущими небо на части молниями, с раскатами грома, похожими на бомбовые разрывы, однако часа в три пополуночи грохот сник, убаюкивающе зашелестел ровный, ни на миг не ослабевающий ливень, выродившийся на рассвете в мелкую заунывную дребедень, которая и не думает прекращаться. Пепельные клочья, наползающие с востока, все плотнее смыкают строй, сливаются в безнадежную темную тучу и оседают, грозя вот-вот опуститься на город.

С удовольствием не выходил бы сегодня на улицу. Сидел бы в своей каморке, пил терпковатый пунш, грел ноющую спину.

Увы…

Чвякая башмаками по глине, бреду к Каффарским воротам.

На площади перед воротами пожилой, плотно укутанный сбир, опершись на внушительных размеров алебарду, лениво распекает из-под капюшона двух живописно оборванных, простоволосых, крайне уважительных уличных подметальщиков. Эта беседа, похоже, не прерывается со вчерашнего дня. У стены по-прежнему прячутся под навесом воробьи — мокрые, невеселые, взъерошенные, словно рассерженные ежики. Птицам тоже плохо, и даже рассыпанные совсем рядом зерна не могут выманить их под дождь. Умные, правильные птицы.

Пришел.

Опять стою перед узкой калиткой, прорубленной в наглухо замурованных бывших городских воротах. Когда-то Каффарская Деревня, как и положено, лепилась к городу снаружи, но, когда возводились новые стены, про нее, видимо, забыли, и изгои остались в столице. Надо думать, забывчивость строителей и лиц проверяющих была хорошо проплачена. Деньги и связи — верное средство против излишне строгих законов.

Бом… — грохочет в отдалении колокол Ба-альшой Башни. — Бом-м…

Полдень.

Ну и сколько мне тут торчать? Калитка заперта. Меня никто не встречает. А ломиться, как давеча, — увольте, не собираюсь. Кто кого позвал, в конце концов?!

Досчитаю до ста и уйду. Спать.

Один, два, т…

Калитка открывается на удивление тихо, безо всякого скрипа и скрежета.

Ждали.

Пузатый привратник, облаченный в просторную пелерину, вполне учтив, не чета вчерашнему наглецу. Он пропускает меня под свод, запирает калитку и знаком просит не спешить. Подчиняюсь. Жду дальнейших распоряжений. Но привратник не говорит ни слова, он просто протягивает руку, и из рукава мне на грудь прыгает легонький пушистый зверек с острым хвостиком. Белка не белка, хорек не хорек…

Шустрит по мне, суется мордочкой за ворот, снует под плащом.

Ищет тхе или уцу.

Будь при мне хоть малюсенькая крупинка, даже доля крупинки, зверушка (забыл, как называется) обзавелась бы розовыми крылышками и упорхнула, чтобы издохнуть через несколько сотен метров. Ну, и мне бы не поздоровилось.

Но у меня нет ни тхе, ни тем более уцу. У меня вообще ничего нет.

Я вполне благонадежен.

И меня впускают.

Свод Каффарских ворот низок, тяжел. Впереди — гулкий и тесный проход, похожий на длинный каменный ящик. На гроб, короче говоря. По краям прохода — башенки, вдоль края стен — защитная галерея из просмоленных бревен. Там людно и шумно. Плечистые мужики в пелеринах что-то перетаскивают, что-то переставляют, монтируют; кажется, чистят нечто металлическое: вжик-вжик — взад и вперед ходит щетка, и в ноздрях на мгновение-другое горчит.

Да, широки были старые городские стены; новые, скажем прямо, куда хлипче, и злые языки поговаривают, что повесили за это совсем не тех, кого следует.

Иду один, впустивший меня страж остался на посту, а остальным, кажется, до меня нет дела. Впрочем, свернуть тут некуда, все ниши и проемы наглухо заставлены солидными ящиками, бочонками, тюками.

Еще один пузатый в пелерине, близнец предыдущего.

Еще один зверек.

Еще одна калитка.

И в глаза мне бьет солнце…

Нормальное, ясное, теплое.

Мерзкой влаги нет и в помине, вся она — там, по ту сторону стены.

В общем-то, создать микроклимат несложно. Во всяком случае, на Земле. А на Брдокве такое именуют «каффарскими штучками», и немало народу отправилось на костер за куда более невинные фокусы…

Близ калитки переминается с ноги на ногу опрятный, плутовато ухмыляющийся юнец, почти подросток. Увидев меня, оживляется, отвешивает в меру почтительный поклон и, кивком указав направление, пристраивается по левую руку.

Как и привратники, он не произносит ни слова, и это раздражает.

Может, они тут все немые? Может, злорадно думаю я, им иссекают языки сразу после рождения — для вящего развития и совершенствования телепатии. А может, безъязыкость — видовая особенность каффаров…

Полная тишина.

Ни визгливой ребятни, ни горластых баб, ни гавкающей-мычащей-мяукающей живности. Стены домов сплошные, слепые, окна выходят во внутренние дворики. Пока деревня располагалась вне города, толпы горожан ходили сюда бить каффаров — дважды в год по обычаю, а порой и по зову души. Но с тех пор, как Император Палмах-Кфир даровал каффарам право защищаться, погромы поутихли.

Очень чисто.

Под ногами — узорная плитка, отражающая солнечный блеск.

Прохожих мало, женщин не видно вовсе.

Каффары обитают тут с незапамятных времен. В древних хрониках можно, наверное, что-то на — рыть, но наверняка никому ничего не известно. Даже наши ищейки набрали информации максимум с гулькин нос, а то и меньше.

Здесь все свое, особое — и кладбище, и лавки, и храм. Вернее, не храм, а «дом бесед», где их жрецы, меняя друг друга, держат бесконечный совет с Предвечным, имеющим дюжину дюжин имен, известных лишь избранным, и одно истинное, неведомое никому. Вечного каффары вроде бы чтут, но жертв не приносят, четверку же Светлых не признают вовсе. Зато с великим почтением относятся ко всем шести стихиям, причем металл ставят превыше воды, а ветер превыше огня. Говорят, что за соответствующую плату они могут устроить все, и Арбих подтвердил: это так. Ходят и другие слухи, порой забавные, порой омерзительные и почти всегда — неправдоподобные; наверное, поэтому чернь склонна принимать их за чистую монету.

Думаю, спецы из Кагала, пообщавшись с каффарами, выяснили бы, что те имеют полное право на въезд в Кагал и все положенные новоселам привилегии. А уж в Халифате как были бы рады…

Сплетение улочек, переулков, утопающих в свежей зелени, похоже на лабиринт; минут через пять пути я всерьез задумываюсь: если что, найду ли дорогу назад? Но эта мысль мелькает вскользь и пропадает. Пытаюсь представить предстоящий разговор — и не могу. Голова пуста. Остается надеяться на авось. Надеюсь.

А мой проводник, забежав вперед, вдруг замирает.

Пришли.

Узкая улочка, зеленый садик, квадратная темная

дверь, украшенная массивным медным трезубцем; крыльцо в три ступеньки.

Узнаю это место. Трудно не узнать: я видел его дважды, сперва — в стекленеющих глазах мерзавчика из «Тихого приюта», затем — в мороках Шеломбо, и я не сомневаюсь: там, за массивной дверью, украшенной медным трезубцем, будет тесный коридор, и еще одна дверь, тоже с трезубцем, поменьше, а за нею — крохотный кабинетик, почти келья, тяжелый стол, заваленный свитками и книгами в кожаных переплетах, и человек, сидящий за столом, какое-то время будет писать, не обращая внимания ни на что, а когда он наконец отложит перо, надтреснуто кашлянет и поднимет голову — я увижу…

Но меня провели мимо кабинета.

В круглый, довольно уютный зальчик, расписанный яркими, не лишенными вкуса фресками в стиле Васнецова: печальные чудища, умыкающие двуглавых красавиц, крылатые белые бычки, спасающие оных, и прочая небывальщина. Явный фольклор, но даже мне, перелопатившему горы народных мудростей Брдоквы, эти сюжеты неведомы. Наверное, что-то очень каффарское. Однако фрески фресками, а в данный момент меня куда больше занимает сам хозяин.

И, кажется, взаимно.

Он совсем не стар. Подтянутый, деловой, обаятельный. Тем осторожнее мне следует быть. Это, конечно, не Калума, но браткам из «Тихого приюта» блоки ставили без всякой магии.

С другой стороны, какая уж тут осторожность? Блефовать, не рискуя, невозможно.

Впрочем, никакого прощупывания не чувствую.

Достопочтенный Нуффир у-Яфнаф («для друзей — Нуфнаф, для вас же, пока мы не настолько близки, на что смею лишь смиренно надеяться, — Нуффо…»), управитель Каффарской Деревни и наси всех каффаров Империи, учтиво представляется, в самых изысканных выражениях высказывая неоднократное удовольствие по поводу долгожданной встречи с благородным и многогранно талантливым дан-Гоххо.

Помалкиваю.

А что сказать? «Багряного хочу»?

И Нуффо сам берет быка за рога.

— Итак, — он наклоняется вперед и понижает голос, — лечительством и пением ваши таланты не ограничиваются.

А ведь он прав…

— Вы еще и изрядный торговец. Незаметно перевожу дух.

— Что ж, ваша взяла. Соблаговолите назвать окончательную цену.

Вот оно. Увы мне, болвану. Молчу.

— Что же? — деликатно настаивает хозяин. И я — а что делать?! — выпаливаю:

— Багряный.

Нуффо откидывается на спинку кресла. На вид он совершенно не удивлен. Но глаза все-таки прикрывает.

— Так, — говорит он минуты две спустя. — Допустим. А позвольте уточнить: в каком качестве вас интересует сей предмет? Для прислуги? Для уличных представлений? Для украшения прихожей? Для подарка невесте?

— Возможно, — тонко улыбаюсь я. — Или жениху.

И по лицу собеседника, на миг утратившему невозмутимость, понимаю: попал.

— Да, — задумчиво констатирует мой хозяин. — Вы действительно идете кратчайшим путем. Что взять с благородных сеньоров? Золото, земли, титулы? Так в этом вы, как я понимаю, не нуждаетесь…

Сейчас он беседует сам с собой, и я, будучи воспитанным человеком, не вмешиваюсь, хотя кое-что, не скрою, меня озадачивает. Арбих полагал, что Оллу разыскивает кто-то из высокородных, и скорее всего с помощью каффаров. Насчет каффаров он, похоже, не ошибся. А вот насчет заказчика…

Мне-то, собственно, все равно. Но — любопытно. Не кролика все же продаю…

— Итак, Багряный? — слегка прищурившись, сказал Нуффо. — Товар, прямо скажу, редкий. Очень редкий. Может быть, рассмотрим варианты? Например… — Он легонько пристукнул пальцем по поручню кресла, и на идеально гладкой столешнице выросла крохотная шкатулочка. — Возможно, вас заинтересует эта вещица?

Из вежливости заглядываю. Ничего особенного. На черном бархате — гладкое тусклое кольцо. Пожимаю плечами.

— Вряд ли.

— Да полюбопытствуйте хотя бы! Из вежливости подчиняюсь.

Кольцо как кольцо. Золотое. Тяжелое. На внутренней плоскости — полустертые письмена, то ли руны, то ли иероглифы.

Вновь пожимаю плечами.

— Прелесть. Но при всем моем уважении к древностям…

Пытаюсь вернуть безделушку, но хозяин поднимает палец.

— Прочтите, сделайте одолжение! Язык ведь вам известен?

Разумеется; в мою многострадальную голову намертво вбиты сотни наречий.

— «Аш назг дурбу… дурту…» Тьфу, гадость. Нет, извините, антиквариатом не интересуюсь…

— Даже таким? — подмигнул Нуффо.

— Особенно таким, — подмигнул я, возвращая кольцо в ларец.

В зале, кажется, посветлело. Собеседник заметно повеселел, а я опять ощутил себя слегка идиотом. Каббалистические штучки какие-нибудь. Спасибо хоть гомункулуса в колбе не предложил вместо «Айвенго».

Нуффир же разлил вино в бокалы — в настоящие, звонкие и прозрачные бокалы, придвинул ко мне вазу с фруктами и сказал:

— Доставку товара беру на себя.

— Моего или вашего?

Неторопливо просмаковав вино, хозяин остро взглянул мне в глаза.

— Почтеннейший дан-Гоххо! Я не знаю, кто вы, откуда и зачем. Возможно, вы и сами этого не знаете. Орудие воли Эру не обязано знать, что оно орудие и чье. Я давно предполагал, что вы — чужой. Теперь я знаю, что вы — не Темный. Этого для меня вполне достаточно. Даже с избытком. Но поймите правильно: я ответственен перед своим народом. Зачем вам нужен Багряный?

Я тоже отхлебываю из бокала. Хорошее вино, старое, душистое.

— Мне не нужен Багряный.

Наверное, впервые в жизни Нуффо теряет лицо. Не то чтобы совсем теряет, но оно как-то сминается, и на миг его хозяин кажется очень старым. А я ощущаю, наоборот, в себе некий кураж. Мои ставки здесь высоки, я это даже не чувствую, а знаю, хотя не могу объяснить откуда.

— Вы не ослышались, друг мой Нуффо. Мне нужен не Багряный, а всего лишь три минуты рядом с ним. Возможно, хватит и двух. Но без свидетелей.

— Что вы ему скажете? — быстро спрашивает каффар.

Презрительно ухмыляюсь:

— Абсолютно ничего. Более того, мне безразлично, будет ли он к тому времени жив или нет. Лучше, если нет.

— И все же? — У-Яфнаф подался вперед. — Извините, но я должен быть уверен…

Он пытается давить, и отвечать следует соответственно.

— Нет уж, — перебиваю я, — это вы меня извините. Я, между прочим, до сих пор не знаю, в силах ли вы предоставить мне нужную услугу…

— Смешно, — равнодушно отзывается каффар. — Если бы вы не были в этом уверены, я не имел бы удовольствия беседовать с вами.

Он допил вино и, вертя в руках пустой бокал, тихо сообщил:

— Мой народ очень стар. Мои предки заботились о зерне, из которого, проклюнулся росток мироздания… Их знания были неисчерпаемы, а сила потрясала сферы. Но это было встарь, а нам достались лишь малые крупицы.

Нуффо посмотрел на меня, словно ожидая возражений. Я молчал.

— Мы давно уже такие, как все. Живем, как сотворенные наскоро, и умираем, как они. Торгуем, работаем, оказываем услуги. На свою беду, даже это мы делаем лучше всех. Поэтому нас не любят. Но нам не нужна ничья любовь. Мы просто должны выжить. В «Увэхоль Цааль» сказано: когда покачнутся устои, именно нас призовет Эру свидетельствовать за всех, и горе миру, если никто не отзовется на зов.

Стакан выскользнул из пальцев каффара, но не упал, а не спеша опустился на стол.

— Мы изгои. Мы парии. Это правда. Как и то, что «Увэхоль Цааль» не лжет. Ваше дело, верить или нет… Нас убивали многие, но извести не сумел никто. А вот Багряный вполне способен, — голос его дрогнул. — Я почти уверен, что вы посланы Предвечным. Если же это не так, мы опять попробуем справиться сами.

В горле запершило; я глотнул вина и заверил:

— Не справитесь.

Ну и глаза у него! Наверно, он способен расплющить собеседника одним взглядом.

И что ему объяснишь? Что в Департаменте ворюга на ворюге, а ни сидеть на нарах, ни лететь в отставку без пенсиона никому неохота, он, предположим, поймет. Но вот как растолковать, что такое Департамент?

А объяснять надо.

— Не справитесь, — стараюсь звучать неотразимо убедительно. — Его мало убить. Его нужно Уничтожить. До последней пылинки. И только мне это по силам. Ваше дело — верить или нет… — повторяю я его же слова.

— Наше, — кивает каффар.

Затем вытягивает губы трубочкой, негромко свистит.

В углу — шорох, постукивание. Длинная вислоухая псина, вылитая такса, неуклюже выкарабкавшись из-под дивана, вперевалочку семенит ко мне.

Нуффо отклеивает от меня взгляд и следит за зверюгой. А та, добравшись до моего кресла, очень деловито ставит лапы на подлокотник и, смешно суча задними конечностями, вскарабкивается на колени.

— Асфалот! — укоризненно говорит хозяин.

Ноль внимания. Животина топчется по мне, часто стуча жестким хвостом. На вид она очень дряхлая. Сиво-седая, беззубая, с проплешинами и лиловатым бельмом на левом глазу. Тоже, наверное, Изначальное Зерно поливала, непочтительно думаю я.

— Норо лим! Норо лим, Асфалот! — строго окликает Нуффир.

Живая руина со звучным именем шумно спрыгивает, вернее, сваливается с меня и, приволакивая задние лапы, грузно утопывает обратно, под диван.

— Асфалот — потомок псов Предвечного, поливавших Изначальное Зерно, — голос Нуффо торжественен. — Асфалот не ошибается. Я верю вам, посланец Эру.

Наси ха-каффри начинает сдирать кожу с правой руки, от локтя и вниз.

Лицо его при этом спокойно и невозмутимо. И никакой крови…

Арбих меня предупредил. Это хорошо, это высшая гарантия, но смотреть все-таки неприятно, не сказать — жутко…

Перчатка ничем не отличается от кожи. Даже легкий загар, даже едва различимые золотистые волоски. Почему это так действует на нервы? Ведь ничего ж страшного; ну, нельзя им прикасаться к мерзости окружающего мира. Бывает. И не прикасаться тоже нельзя: изгою не к лицу надменность. Так что никак каффарам не обойтись без «второй кожи». Хотя, конечно, для особо важных случаев предусмотрены и исключения. А мой случай, безусловно, особо важный.

Интересно, лица у них тоже синтетические? Сие даже Арбиху неведомо.

Каффар встает, протягивает мне руку, ладонью вверх. Поднявшись, повторяю его жест — ладонью вниз.

Краткий миг соприкосновения ошеломляет. На меня обрушивается шквал образов, феерически ярких и, несомненно, исполненных тайного смысла, мне, к сожалению, недоступного. На какое-то мгновение я выпадаю из реальности, а затем буря сменяется штилем. Остается лишь ощущение абсолютной, полной, безоговорочной надежности. Верительная грамота по-каффарски. Быстро, просто, изящно, и никакого тебе унизительного зондажа мозгов…

— Прекрасно. — Нуффо ловко натянул перчатку. — Вас известят о месте и времени окончательного расчета. Теперь попрошу адрес.

— Западный тракт. Восьмая миля. Имение «Тополиный пух».

Мой собеседник приятно удивлен.

— Арбих?! Арбих дан-Лалла?! Это очень хорошо, друг мой. Вы даже представить себе не можете, как все удачно складывается… Отворен ли какой-либо пароль?

— Картагинем делендам эссе.

Нуффо приподнимает бровь. Ему явно неведомо, что такое Карфаген и почему его следует разрушить.

— Это что, старомаарваарский? Впрочем, неважно.

Прикрыв глаза, он повторяет фразу несколько раз, затем удовлетворенно кивает.

— Опознавательный знак?

Отстегиваю служившую мне верой и правдой ящерку.

— Извольте.

— Знаменитая вещица… — улыбается Нуффо. — Сохраним и вернем, не сомневайтесь.

— Благодарю, не стоит. Оставьте ее маанак мехесу.

— Что ж… Угодно еще вина?

Не смею долее задерживать, явственно звучит в его вопросе. Сидит как на иголках, вот-вот начнет рыть копытом землю от нетерпения. Сделка заключена, пора действовать, а знать секреты каффарской паутины чужаку ни к чему…

— Не стесняйтесь! Прижимаю руку к сердцу.

— Сердечно благодарю, почтенный у-Яфнаф, и прошу простить. Дела!

— Как жаль! — неискренне огорчается каффар. — Может быть, в другой раз?

— В другой раз с удовольствием, — неискренне обещаю я.

Хозяин, отставая на полшага, сопровождает меня до самого выхода.

— Светлой вам дороги, — говорит он, распахивая дверь. — Всегда готов к услугам.

— Взаимно, — говорю в ответ. — Прощайте.

И я выхожу. Хотя вполне мог бы и не выйти. Нуффир, что ни говори, реалист. Но это и хорошо. На идеалистов невозможно положиться…

ЭККА ДЕСЯТАЯ, действие которой происходит в виду Старой Столицы, на равнине Гуш‑Сайбо, весьма удобной для кавалерийских атак

Жизнь — цепь мелочей, исполненных смысла.

Ты поскользнулся на кем-то пролитом масле, упал — и запомнилось, хотя боль вскоре ушла; тебя вскользь обидела любимая, и хотя сразу же извинилась, а на сердце все равно — липкая муть, о которой ты, возможно, и забыл, но сама-то она никуда не делась; вчера еще были нежные, полупрозрачные колокольчики под окном, а сегодня их нет — кто-то сорвал мимоходом, и это тоже отметилось в душе как важное.

Но время течет, понемногу промывая память; нет масла, и нет обиды, и нет колокольчиков; и живешь дальше, ожидая своего часа.

Ну вот — час настал.

Суета сгинула. Ее не видно, не слышно. Ее нет. А есть — зеленая, слегка покатая равнина; пока что — самая обычная, но очень скоро хронисты, скрипя перьями, внесут в свитки ее пока еще никому не ведомое название — Гуш-Сайбо…

Впрочем, им, добровольным узникам тесных келий, довольно окажется одного лишь названия; им не будет дела ни до этой застланной ковром шелковистых трав земли, ни до этого нежно-розового, стремительно желтеющего солнца, встающего в молочном тумане, ни до этих исподволь пронизывающих порывов ветра со стороны далеких черных гор; им не дано будет увидеть воочию, как, повинуясь вскрику трубы, скачут на левый фланг могучие иммакуны, плавно выбрасывая мохнатые ноги, всплескивая вычесанными хвостами, как плывут над пешим множеством всадники в доспехах из бычьих копыт, как вьются поверх лат золотистые плащи и взблескивают, скользя по металлу, отсветы незлого утреннего солнца…

Горе им, летописцам, ибо им не будет дела до всего этого.

…Дым жизни, пыль суеты — их нет. Словам нет места на этом поле, когда войска уже выведены, когда тысячи мужчин, не спеша и не медля, выстраиваются в боевые порядки, когда храбрый глядит вперед, мудрый — в себя, а робкий — по сторонам, но никто не решается взглянуть назад; когда уже нечего покупать и не с кем договариваться; сила и мужество — только они остаются в этом мире один на один с тобой, с этим зеленым, еще не тронутым простором и с этим радостным солнцем.

Умолкают рожки и трубы.

Стихает, сминается говор в строю; копьеносцы, стоящие в первых, обреченных шеренгах, покрепче перехватили древки; тишина — только гудят туго натянутые канаты где-то далеко позади, где, скрипя осями, разворачиваются камнеметы.

Еще до заката Вечный рассудит всех.

…Императору хотелось смеяться и плакать.

Ни отцу его, ни деду, ни даже прадеду не доводилось выставлять в поле такого войска. Разве что легендарному Ваагу Кроткому удалось однажды созвать под свой стяг не меньшую рать — в дни, когда через южный рубеж хлынули орды барбароев…

— Это невероятно, господа! — негромко сказал владыка.

По свите пробежал шепоток. Магистр сдержанно кивнул:

— Да, государь!

Зрелище и впрямь внушало трепет.

Ровными рядами выстроилось рыцарство Империи, тысячи всадников, чьи имена занесены в Бархатные книги семи провинций — от сиятельного эрра, закованного в зеркальную бронь, и до захудалого знаменного в многократно чиненной кольчужке.

Все гербы, все стяги и все цвета перемешались на флангах.

А в центре высеченным из базальта квадратом замерла пехота: дружинники эрров и знаменных, затянутые в камзолы замковых цветов, пестро наряженные кнехты из горного Маарваара, орденские послушники в фиолетовых военных рясах…

Сила воистину несокрушимая.

Всесокрушающая.

Но и вилланская рать, расплывчатая в медленно испаряющемся тумане, густилась, словно серая туча, ощетинившаяся ровными рядами склоненных пик и рогатин. Два с лишним месяца непрерывных боев кое-чему научили вчерашнее быдло.

— У них намного больше пехоты. Но пехота — мясо. Дело сделает конница. — Сквозь щель забрала голос крючконосого дан-Ррахва глух, неузнаваем. — Для меня, любезный Ллиэль, честь атаковать вместе с вами.

— Пойдете, когда я подниму синий вымпел, не раньше, — прогудел сквозь решетку шлема владетель Каданги. — Но и не позже. И да поможет нам Вечный!

Всхлипнул, зашелестел над головами шелк имперского штандарта.

— Позволите начинать, государь? — учтиво спросил магистр.

…И началось.

Оскалившись клыками копий, валкой хлынцой тронулись с места первые хоругви.

— За мно-о-ой!

Ах, как стелется небо! Плещется лоснящаяся грива Баго; стоном, гудом отзывается земля. Гулкой волной идут железные истуканы, рыцари отважной Каданги, разметались на ветру гривы иммакунов, травяная подстилка, припушенная искорками испаряющейся росы, мягко отдается в стременах.

Мощно летит лава, кадангский эрр, не глядя, чувствует ее слитный порыв; набрав разгон на пологом косогоре, всадники выкатываются в ровную степь. Уже ничто не способно задержать их, и нежно ноет плечо, предвкушая сладость первого удара…

Но есть умные головы и среди бунтарей.

Надвое раскалывается пеший строй, выпуская в поле ораву конных; берут они с места скорой рысью, целясь в левый фланг атакующим. На поток бурой грязи похожа мятежная конница, но крепки в седлах всадники, уверенно держат изготовленные к атаке копья, а с облупившихся щитов скалятся гербовые звери!

Нищие рыцари, бродячие рыцари, разбойные рыцари — лишенные наследства, промотавшие имения, изгнанные вельможными соседями… им нечего терять, кроме никчемной жизни, единственная мечта их — отомстить эррам, могучим и вельможным, отнявшим родовые усадьбы… и потому весело, с гиканьем летит кавалерия Багряного наперерез кадангисам, убивать и умирать.

…Не человечьим, звериным чутьем почуял Лли-эль дан-Каданга угрозу: вон он, впереди и слева — высокий рыцарь в древних, отделанных бронзой доспехах; лошадь добрая, светло-серая; судя по всему — вожак…

Дурея от шпор и гуда земли, рвется из-под седла Баго…

Серый иноходец под войлочной попоной нарастает, оторвавшись от своих корпусов на десять. Мелькают мохнатые коричневые бабки. На развернутом к стычке щите — двуглавый изюбрь, герб Буппельмурра, покоренного некогда покойным батюшкой, Ллиэлем-старшим. Этот не отступит, это — враг кровный…

Ощущая прилив азартной злости, опустил эрр меч к стремени. Стекай, ярость, в клинок, пусть размах пойдет в полный круг, чтобы один раз — и наверняка!

Уже ясно видя, где выпадет сойтись, заранее пружинясь в коленях, дан-Каданга вдруг ощутил приток крови к руке с мечом; глаз еще не понял, а сердце бухнуло и померкло. В чем дело? О, Вечный! «Изюбрь» уже не один! Двое, на гнедом и на белом, не отстали, успели подтянуться, словно бы даже сбились кучнее, ясно: выдвигаются, прикрывают, сейчас зажмут.

Три клинка! Поди уцелей…

Подхлестнутый гневом, отчаянием, эрр дал левый шенкель; чуть поспешил, еще бы скачка два-три — но все ж таки выиграл мгновение и краешком разума отметил: дрогнул знаменный справа! И как не дрогнуть, если такая гора, как Баго, вздыбилась! Дернул, вражина, повод, сошел жеребчик с ноги, отвалил вправо… и хотя тотчас вернулся на место, но поздно: с левого бока дан-Кадангу окатило плотной гудящей волной воздуха.

Хвала Вечному!

Кто-то из своих выбивает из седла того, что на белом. Ага! Теперь, буппельмуррская сволочь, поглядим, кто кого съест…

Краем глаза засек: и белый уже без всадника.

А-ах! Дан-Каданга клином вбивает бесящегося Баго в прореху меж конскими боками. И с выдохом, колесом, во всю руку. Неудачно! Разметал врагов, а угодил не в цель, мимо шеи пришелся удар, клинком по клинку…

От звона стали аж зубы заломило, на миг свело руку.

Крякнул с досады. Резко рванув повод, развернулся.

Еще удар; чужой конь не выдерживает напора Баго, приседает на задние, заставляя всадника откинуться назад, открыть себя.

Удар! Удар!

Получил, бродяга?!

И еще!

И — все?

Нет, не все…

Везуч «изюбрь», уберег его светло-серый; где-то позади уже буппельмуррец. И у самого дан-Каданги огнем полыхает плечо. Задел-таки, мерзавец…

Сталкиваются, смешиваются лавы…

Красное, паркое липнет на лезвии.

Взлетает над сечей синий вымпел на длинном копье.

— Ваш черед, сударь! — приказывает магистр, и дан-Ррахва хлопает коня по крупу.

Вперед!

…Ллиэль дан-Каданга, без шлема, с повисшей плетью левой рукой скакал впереди уцелевших ка-дангисов. Все сильнее жгло и дергало разрубленное плечо, но сейчас это не имело уже никакого значения.

Все идет как должно.

Рассыпавшись, уходит в степь, подальше от поля битвы, поредевшая, потрепанная конница бунтовщиков, а зеленые стяги ррахвийцев уже колышутся вдали, приближаясь с каждым мгновением, и нет иного выхода у самозванца, кроме как посылать в бой свежие силы — под мечи Златогорья и Тон-Далая, так что орденским хоругвям останется добивать измотанных бунтарей.

Каданга сделала свое дело.

Привстав на стременах, эрр Ллиэль всматривался в искрящуюся даль.

Чистое поле лежит впереди, далеко в стороне осталась битва. Можно позволить усталым коням перейти с рыси на шаг, можно и самим расслабиться…

Огромную, спокойную, не тронутую резней степь увидел дан-Каданга, и еще увидел он, что на гребне неглубокой лощины, словно вырастая из травы, появляются всадники в лазоревых, сливающихся с небом, накидках.

Их менее полусотни, но они, сбившись на скаку в крохотный клин, идут в атаку.

Эрр рванул повод.

Баго шарахнулся влево; нога его, угодив в кротовью нору, с хрустом переломилась, дан-Каданга перелетел через гриву, и его протащило лицом по жесткому суглинку, начиненному острыми камушками. Еще оглушенный, он приподнялся. Кровь заливала глаза; сквозь багровую пелену он увидел накатывающееся черное пятно и услышал громовой хруст травы под копытами. Стоя на коленях, он ждал, уже не думая ни о чем, кроме боли, пока грубый наконечник пики, ударив в левую ключицу, точно в сочленение наплечника с панцирем, не пошел вглубь — к сердцу…

— Ллиэль!!!

В последний миг успел магистр перехватить повод императорского жеребца, и шепот его был страшен, хотя уста стыли в безупречно учтивом оскале.

— Государь, ваше место здесь! Взгляните!

Конница Багряного, огрызаясь, отступала под напором подоспевших ррахвийцев.

— Господа! В атаку! В атаку же!

Звонко запели золотые трубы Златогорья и медные — Тон-Далая.

…Ни разу за всю историю Империи не случалось врагу устоять под прямым ударом тяжелой конницы. Но ни славное златогорское рыцарство, ни пришедшие на подмогу им удальцы Тон-Далая не сумели доломать бунтовщиков. Истекая кровью, серая пехота все же не побежала и не распалась надвое; она лишь подалась назад, прогнулась, харкнула кровью и вязким серым комом облепила железнобокого зверя, кромсающего шеренги. Пики и самодельные копья, алебарды и зубчатые булавы на длинных древках взметнулись и обрушились на полированную сталь шлемов; взвились багры и арканы, сдирая рыцарей с седел, сбрасывая под ноги пехотинцев…

В липком месиве вязли копыта.

Захлебываясь, звали на помощь золотые и медные трубы.

Конный играючи справляется с пешим, когда, опрокинув с налета, рубит бегущих или прорывает пехотные цепи. Но если пехота не хочет отступать, если, редея, все же стоит упрямым ежом, ощетинившимся остриями копий, — тогда даже лучшая конница в мире бессильна; ее саму следует спасать. И потому, мерно печатая шаг и опустив копья в проемы меж сдвинутыми щитами, тронулись с места маарваарские ландскнехты.

И сошлись!

И закопошились, размазывая красное по зеленому.

Сминая ряды, покатились вперед, и назад, и снова вперед, растаптывая упавших, перетирая в жижу, глухо чавкающую под оскальзывающимися ногами. Налобником — в лицо; ножом — под щит; упавшие — зубами за ноги еще не упавших, хрипя, давясь черной жильной кровью, и в многократно перемешанном человеческом фарше сгинули маарваарцы, увязли дакойты златогорского графа и тон-далайские гургасары…

Битва закончилась. Началась резня. Потомственные выучка и отвага мешались в грязи с угрюмым лапотным упрямством, и с каждой минутой все яснее становилось: как только начнет заходить солнце, вместе с днем угаснет и битва.

Вечный не попустил хамам взять Новую Столицу. Но две трети Империи останутся в их власти — и кто виноват?

Об этом, горбясь на долгогривом чалом коне, размышлял магистр.

Вину за все Совет, конечно, возложит на него. И, если честно, не без оснований. Готовя план еражения, он чего-то не предусмотрел. Не предвидел. Бывает с каждым. За это не казнят и не ссылают. В худшем случае, мажут сажей щит, да и то ненадолго. Но ведь он еще не утвержден в звании, а с испачканным щитом о посохе магистра не приходится даже мечтать, тем паче что у каждого эрра есть родич в капитуле…

Значит, следует упредить их. Необходимо сейчас же, здесь же, без чужих глаз и ушей, переговорить с Императором. Пусть канцлерское следствие выяснит: почему барон Ррахвы бросил на гибель храброго дан-Кадангу?.. и, кстати, кто из высоких эрров был в сговоре с негодяем?., тем паче что наверняка так оно и есть, даром, что ли, почти открыто ухмылялись, идя в бой, эрры Поречья и Тон-Далая?

Большая удача, что там, за холмом, стоят свежие, избежавшие мясорубки фиолетовые хоругви…

— Государь…

— Слушаю вас! — торопливо откликается Император.

В глазах владыки — мутная, непреходящая тоска.

Ллиэль мертв, Ллиэля уже не вернуть, а значит — ему, владыке, отныне суждено быть игрушкой в руках многодетных и опасно чадолюбивых эрров. Нет. Этого — не будет. Уж лучше магистр; у него, по крайней мере, нет наследников…

…Бой еще не утих, быдло еще возится в грязи, убивая друг друга, а те, кому есть что терять, уже думают о будущем.

Как, например, Вудри.

Подбоченясь, сидит он на игреневом жеребчике близ королевской ставки.

Прядает ушами, бьет копытом конь. Трепещет на древке, сливаясь с небом, ярко-голубой семи-хвостый стяг. Три тысячи латников, последний резерв короля, дрожат от нетерпения, готовые в любой миг прыгнуть в седла.

Они устали ждать, но никто не ропщет.

Вождю виднее.

И это так.

Вудри думает.

Когда прольется первая кровь праведных, сказал Ллан на рассвете, грянут громы небесные и разбегутся кто куда господские войска. Но вот кровь пролилась, много крови, а громы не грянули, и победы нет. Нет, правда, и поражения. Ну и что? Ничья — хуже всего. Если битва угаснет сама по себе, сеньоры уйдут за столичные стены, а у королевских людей не достанет сил для приступа. Не одолев нынче, им придется отойти от великого города, вновь двинуться по разоренным провинциям, уже без цели, просто в поисках прокорма. А потом придет время раздоров и расколов. Так всегда было в степи, когда ватаги, даже самые большие и везучие, теряли удачу…

Правда, еще не поздно победить.

Орденских братьев нет в поле, их приберегли напоследок. Если подождать, пока они вступят в сражение, а потом, потерпев, пока подустанут, обрушить на них конницу, тогда, несомненно, еще до заката Багряный будет в столице.

Как и предрек Ллан.

…Лицо Степняка бесстрастно.

Лишь однажды покачал он головой и поморщился — когда в степной дали крохотное лазоревое пятнышко столкнулось с бурым пятнищем и сгинуло.

Жаль храбрых парней. Но у них был приказ, и у Вудри был приказ.

Приказы следует исполнять.

Эрра Каданги больше нет, и это хорошо.

Но нет и вестей от Тоббо, а это плохо.

Думай, Мумуль, думай. Ты все еще свободен в своем выборе. Но чем ниже солнце, тем меньше времени на сомнения, и все чаще, отведя взгляд от битвы, где, в общем, не на что уже смотреть, вождь пристально всматривается в тихий западный горизонт.

Покалывают глаз предзакатные лучи.

Вот оно!

По серой ленте тракта ползет едва различимая точка.

Она все ближе, она все больше, она превращается во всадника, сначала крохотного, словно таракан, но таракан превращается в мышь, мышь в кота — и вот уже, окатывая конские бока краями измятой, дочерна пропыленной накидки, Тоббо осаживает взмыленного жеребца и спрыгивает наземь, бросив поводья кому-то из порученцев.

Лицо черно от пыли. Глаза блестят.

— Товар на месте, командир! Оба тюка!

Какое-то время Вудри старательно трет подбородок.

— Почему сам, сотник? — спрашивает наконец. — Не мог послать кого-нибудь?

— Мое место здесь, командир! Вудри улыбается.

— Ну-ну… — И подмигивает. — Ты прав. Где ж еще место тысячника, если не здесь?

Отвернувшись от сияющего Тоббо, он рассеянно обежал взглядом горизонт.

Все. Игра сделана.

— Лазоревые, по коням! — прогремел Степняк. — Остальные пешим строем в атаку!

Снова склонился к Тоббо:

— Отдохнул, тысячник? Теперь поработай! Нашим нужна подмога! — Вождь вытянул руку, указывая туда, где никак не могла дотлеть резня. — Я остаюсь при короле; людей поведешь ты!

В глазах бывшего пастуха — недоумение.

Не дело всаднику, спешившись, лезть в кучу малу; ребята обучены совсем другому, они погибнут попусту, да и не так много их, чтобы хоть чем-то помочь пехоте…

— Ты слышал приказ, Тоббо?!

— Но Орден…

— Я не ослышался? Ты смеешь обсуждать приказы, десятник?

— Я не обсуждаю, — пролепетал Тоббо, — но ты же тоже не Вечный, чтобы никогда не ошибаться…

Что-что, а слова отца Ллана не могли не вразумить командира, но вразумили или нет, Тоббо так и не понял; в глаза ему внезапно полыхнуло иссиня-белым, темень упала на сознание, и он, ловя воздух руками, завалился назад, замер, полулежа на крупе коня, и рухнул в траву, чудом минуя ловушки стремени.

Вудри выпустил шестопер, и тот закачался на ремешке.

Подумать только — Тоббо! Вернейший из верных…

Сохрани Вечный, как заразна ллановская дурь!.. даже лазоревых затронуло?.. ну, псы, кто еще готов укусить хозяина?.. Кто?…

Но всадники понимающе переглядывались.

Не след пререкаться с вождем. Вождь прав всегда. Ему виднее.

Сцепив зубы, Вудри жестом поманил ближайшего лазоревого, ткнул пальцем: веди вперед, в сечу!., скорее! Всадник кивнул, спрыгнул наземь и, обнажив тяжелый, плохо пригодный для пешей рубки меч, косолапо побежал с холма вниз, в драку, в резню, увлекая за собой спешенных всадников…

Вот и все.

Больше нет ни выбора, ни сомнений.

Ну, пусть Вечный убьет молнией; но где он все-таки брал кирпичи, когда задумал строить мир? И кто его, бестолкового, будет слушать на Последнем Суде?

Вудри Степняк несколько раз глубоко, с присвистом, вздохнул, скомандовал лазоревым: «За мной!», мельком оглядел Тоббо, валяющегося на траве, разметав руки, и повернул коня к вершине, на ходу разматывая витой кожаный аркан…

Глава 3. DURA LEX…

Маанак мехес приказал долго жить. Магистратский посыльный, лощеный, исполненный самоуважения юноша, наведя шороху в «Печеной теще» шуршащими брыжами и золотым шитьем, вручил мне конверт с уведомлением. Меня, «мужа благороднейшего, непревзойденного в науках и несравненного в сфере искусств», приглашали к полудню явиться в Малый зал ратуши на предмет вступления в права наследства — согласно завещанию почившего сеньора Арбиха дан-Лалла, а также «для исполнения ряда сопутствующих формальностей».

Честно говоря, это никак не входило в мои планы.

Я собирался греть спину, листать старинные книги, присланные мне третьего дня («От вашего друга Нуффо!» — изнывая от почтения, пояснил гонец), и дремать вволю, короче говоря, сидеть в золотой клетке и как можно реже казать нос на улицу — пока меня не позовут получать плату за товар.

Меня опекают плотно, но ненавязчиво. Маэстро, допустим, нашел бы к чему придраться, ему, птице заоблачной, такое не в диковинку, но я — то не Маэстро, я серая рабочая скотинка; на мой вкус, «почетный гость мэрии» звучит гордо, и серебряного тигра я с куртки не снимаю. Зверушка довольно вульгарна, зато меня обходят стороной даже прославленные столичные щипачи, ибо здешний мэр, по слухам, парень крутой.

Одно плохо: приглашения. Что ни утро — стук в дверь. Пажи, скороходы, вестники, курьеры. Сорок тысяч одних курьеров. Умильные улыбки. Поясные поклоны. И кипы разноцветных билетиков под расписку. А я не хочу. Ни банкетов, ни фуршетов, ни приемов, ни раутов — ничего не хочу…..

Сейчас, правда, случай особый. Благо и персональное ландо всегда наготове. Задергиваю шторки, умащиваюсь на восхитительно пружинистом сиденье. За окошком вопит и гудит народ, столица не просыхает уже почти неделю, празднуя чудесное спасение, подарок Вечного недостойным детям своим.

Иногда любопытно поглядеть на этот балаган.

Но не сейчас. Сейчас следует думать об Арбихе.

Посыльный, шустряк из тех, что всегда рады случаю блеснуть осведомленностью, умоляя ни в коем случае не ссылаться на него, Люмфи, скорохода третьего разряда («только, Вечного ради, не спутайте, сеньор, я — Люм-фи, а не Люм-фэ; кстати, сеньор, на Люмфэ как раз можете сослаться, это будет совсем неплохо»), рассказал мне, что, насколько ему известно, на имение бедного святого напали какие-то негодяи, вроде бы из недобитых бунтовщиков («воистину, сеньор, для них нет ничего святого; как говорит мой начальник, подлинный кладезь премудрости, от нелюдей, посягнувших на устои Вечности, ничего иного и ждать не приходится»), и бедный старик получил ранение, не столь, говорят, серьезное, но для человека его возраста роковое, от коего вскоре и скончался, успев, однако, пребывая до последнего мига своего в полном сознании, должным образом изъявить свою последнюю волю, причем не просто так, а в присутствии самого («нет, сеньор, вы только представьте себе, как повезло почтенному маанак мехесу…») мэтра Гуттаперри, главы имперского нотариата, которьГй в ту самую злосчастную ночь изволил гостить в имении покойного…

Жаль старика. Помог он мне, да и земляк все же.

…Если ехать прямо по Башмачной, то от «Печеной тещи» до ратуши рукой подать, но возница сворачивает на Скобяную. Башмачная второй день как перекрыта; там роют котлован под мавзолей графу Каданги.

На углу Скобяной и Конной вестник оглашает свежие рескрипты.

Велю вознице придержать коней.

Любопытно…

«О престолонаследии».

В связи с предстоящей женитьбой на дочери эрра Ллиэля, незабвенного друга своего, Посланец Вечности дарует независимость Каданге, наследию возлюбленной невесты, и передает ее приданое в лен будущему престолонаследнику, каковой, достигнув совершеннолетия, станет полновластно владеть землями деда до тех пор, пока Вечный не позовет его на престол Империи; когда же случится это, пусть перейдет корона Каданги к его первородному сыну, и далее так, и да будет так во веки веков.

«Об опекунстве».

Кто бы мог подумать! Предусмотрительные эрры Ррахвы и Златогорья накануне битвы изменили завещания, лишив неразумных сыновей всех прав в пользу малолетних внуков и поручив возлюбленному монарху опекать беззащитных несмышленышей.

Хм. Об этом я слышал еще вчера. Говорят, завещания совершенно одинаковые, совпадают буква в букву. Но подписаны они весьма уважаемыми свидетелями и заверены самым официальным образом, так что оспорить их невозможно. Да и некому оспаривать, ибо и Ррахва, и неприступная Злата-Гра еще позавчера заняты некими людьми в лазоревых накидках, негаданно нагрянувшими под стены. После чего мало кого удивило, что старый герцог Тон-Далая вчера под вечер объявил на балу, что, желая год-другой погостить в столице, просит владыку взять свой замок под опеку.

«О непозволительном».

Это насчет Поречья. Тамошний эрр, получив приглашение на вчерашний бал, решил избежать монаршего гостеприимства, пробился с малой дружиной через ворота и ускакал, чем несказанно оскорбил Посланника Вечности. В связи с чем объявлен врагом престола и государственным изменником, а земли его будут разделены между доменом государя и независимым графством Каданга.

Глашатай умолкает.

Зато восторженно ревут сотни глоток.

Оказывается, у Империи есть-таки Император.

— Поехали, — говорю я. — Да побыстрее.

…В мэрии — деловитая, упорядоченная суета.

Меня встречают поклоном, просят пройти на второй этаж.

Снующие по коридорам клерки в шоке. По протоколу в ратушу надлежит являться исключительно в желтом муррьяхе, каковой, разумеется, нашелся бы в пестром ворохе парадной одежды на все случаи жизни, который мне доставили, а я, видите ли, явился в камзоле с вышивкой. Но мне плевать. На укоризненные взгляды я отвечаю улыбкой. Ну да, судари мои, вот такая я белая ворона; есть возражения? Возражений нет. Позавчера, на фуршете, открутиться от коего не было никакой возможности, сам мэр, этакий коренастый боровичок без возраста, совершенно лысый, но плеши нисколько не стесняющийся, скорее наоборот, бравирующий ею, изволил, дружески взяв меня под локоток, целых пять минут доверительно беседовать о пагубности каких бы то ни было предрассудков и, скажем прямо, высочайшем почтении, которое он, скромный слуга Его Величества и народа, испытывает к нашему общему другу, своему стародавнему деловому партнеру Нуффиру у-Яфнафу. Теперь я, пожалуй, могу ввалиться в любое муниципальное присутствие нагишом, выкрасив задницу в любой цвет, кроме, конечно, багряного, и что бы кто из ярыжек ни подумал, вслух никто и не пискнет…

Ореховый зал полон. Все как один — важные, солидные господа. Трое в черном — за столом. Еще

один, тоже в черном, — у пюпитра. Остальные — в пестром партере.

— Ваше кресло, сеньор дан-Гоххо! Похоже, ждали только меня.

— Я, Арбих дан-Лалла, — встряхнув локонами парика, начинает читать стоящий у пюпитра, — находясь в здравом уме и твердой памяти…

Ручейком течет юридическая тягомотина, кого-то о чем-то просят, кому-то что-то завещают, но имена мне незнакомы.

Впрочем, не все.

— Ирруаху дан-Гоххо, — слышу я, — доброму приятелю моему, в память о себе завещаю картины, мною собственноручно писанные на брайаском полотне, числом три, первая из которых изображает вилланов, тянущих лодию против течения, вторая — Его Величество Ваага Кроткого, убивающего преступного сына, третья — белый треугольник на черном фоне. Ему же завещаю рисунки углем и водяными красками, общим числом две дюжины. Буде же оный Ирруах не сможет или не пожелает принять дар, пусть останутся упомянутые творения в усадьбе. Усадьбу же свою, именуемую «Тополиный пух», всецело и безраздельно завещаю Его Величеству, при условии, однако, что усадьба, и земли, к ней принадлежащие, и все имущество, в стенах ее находящееся, за исключением предметов, особо оговоренных, будут отданы под сиротский приют, каковой, по желанию моему, надлежит поименовать в честь Ив… — Он спотыкается, вчитывается, беззвучно шевеля губами, и натужно завершает: — Ивванна Жиллинна. Сие завещание, подписанное достопочтенным Арбихом дан-Лалла собственноручно, без чьего-либо воздействия, что удостоверено подписью и личной печатью уважаемого мэтра Гут-таперри, подлежит публичному оглашению на Храмовой площади и вступает в законную силу через шесть месяцев, считая от сего дня.

Все, что ли? Нет. Никто не встает с мест. Ага, еще один документ.

— Я, Арбих дан-Лалла, находясь в здравом уме и твердой памяти, — вновь журчит монотонный говорок, — свидетельствую, что простолюдин, назвавшийся Мулли, некое время назад явился ко мне, недостойному, просить совета, и поведал мне, что задумано им, использовав сходство с неким разбойником, казненным незадолго до того в Вуур-Камунге, явиться к главарю мятежного скопища и, войдя со временем к нему в полное доверие, использовать все силы свои ради прекращения мятежа, сотрясающего устои Вечности. Я же ответил означенному Мулли, что помышление его полагаю добрым, и как бы низки ни были средства, высокая цель оправдает их…

Тишина в зале стоит вязкая, как мед.

— Свидетельствую также, что некое время спустя упомянутый Мулли вновь явился ко мне под именем Вудри Степняка, военачальника мятежного скопища, и привез с собою благородную даму, опознанную мною как ее сиятельство Ноайми, графиня Баэльская, и благородную девицу, опознанную мною как ее сиятельство Таолла, меньшая графиня Баэльская. И открыла мне госпожа Ноайми, что вырвал ее с дочерью Мулли-простолюдин из рук мятежников, совершив столь похвальное деяние с превеликим для жизни своей риском и отнюдь не взыскуя вознаграждения. Увы, графиня-мать претерпела увечья столь многие, что и мои скромные познания в лекарском искусстве, и навыки сеньора Ирруаха дан-Гоххо, преизрядного знатока нервических хворей, гостившего в те дни у меня, оказались бессильны. Ее сиятельство же, пребывая на смертном ложе своем, вложила руку Таоллы, дочери своей, в руку упомянутого Мулли и, трижды повторив имя Вечного, произнесла Материнский Обет, отдавая последнюю дочь свою в жены оному простолюдину, чему как я свидетелем был, так и сеньор дан-Гоххо, коли пребывает в живых, подтвердить сможет. И было сказано графиней Ноайми, что негоже Баэлям оставить без воздаяния доброе дело, ей же нечем воздать спасителю должное, кроме как рукою дочери. И еще сказала она, что сей простолюдин, несомненно, более достоин сей чести, нежели тысячи людей благородных, бросивших Баэлей в беде…

Любопытно, лениво думается мне, это сам Арбих писал или опять каффарские штучки?

— Ныне, при скончании дней своих, не имея наследников, не желаю я, чтобы славный род дан-Л алла пресекся. Потому, по совету Вечного, принял я решение принять в законные сыновья человека достойного, который не посрамил бы ни имени рода дан-Лалла, ни герба, ни славы его. И нарекаю я сыном своим помянутого простолюдина Мулли, урожденного в Тон-Далае, и, если будет он жив и не откажется от моего дара, завещаю ему имя рода своего и герб, в твердой надежде, что он не преуменьшит славы дан-Лалла, но умножит ее многократно. — Чтец отрывисто прокашлялся. — Сей акт об усыновлении, подписанный достопочтенным Арбихом дан-Лалла собственноручно, без чьего-либо воздействия, что законным образом удостоверено подписью и личной печатью достопочтенного мэтра Гуттапер-ри, вступает в законную силу с момента оглашения при условии подтверждения его свидетелями, в документе упомянутыми.

Отложив пергамент, он подслеповато всмотрелся в зал.

— Сеньор дан-Гоххо! Прошу пройти к столу. Повинуюсь.

— Покорнейше благодарю. Внимательно ли вы слушали?

— Да, Ваша честь.

— Готовы ли вы подтвердить под присягой соответствие изложенного истине?

Не очень люблю лгать под присягой. Некуртуазно это. Но, в конце концов, мне ли, сотруднику Департамента, не знать, что такое правда? Правда — это то, что удостоверено подписями уважаемых людей и скреплено надлежащими печатями.

— Да, Ваша честь! — отвечаю я. — Готов!

— Раз так, сеньор дан-Гоххо, извольте протянуть руку к Огню. Левую! Ладонью вверх, пожалуйста. Можете говорить…

И я говорю.

Коротко и однозначно.

Да, присутствовал. Да, лечил. Да, видел и слышал. В чем и клянусь именами всех Светлых перед ликом Вечности, и да возродится душа моя в каффа-ре, если я лгу.

В какой-то миг рыжее пламя становится ослепительно белым, ладонь опаляет дикой болью, но я держу ее по-прежнему прямо и твердо, как ни в чем не бывало, и голос мой не дрожит.

Это все, что я могу сделать для тебя, Арбих…

— Акт вступает в законную силу, — громко, торжественно произносит стряпчий и с превеликим почтением возглашает: — Простолюдин по имени Мулли, пройди к столу!

В зале поднимается некое необъятное пузо.

— Достопочтенный простолюдин, именуемый Мулли, — зычно булькает оно, — в настоящее время, пребывая на Священном Холме, лишен возможности присутствовать здесь. Его интересы, согласно договору, уполномочен представлять я, нотариус Модиин, а также мой почтенный коллега, нотариус Дудшемеш.

Локоны тамады согласно взлетают.

— Прошу вас, уважаемый мэтр Модиин, пройти к столу. Предъявите ваши полномочия. Так. Теперь вы, уважаемый мэтр Дудшемеш. Превосходно. Не откажите в любезности ознакомиться и подписать. Благодарю вас, уважаемые мэтры.

Посыпав подписанные документы мельчайшим белым песком, секретарь торжественно вручает их толстяку.

— Наш высокочтимый мэр просит вас, уважаемые мэтры, передать от его имени и от имени Магистрата Новой Столицы самые искренние поздравления достопочтенному сеньору Муллину дан-Лалла. — Человек у пюпитра знаком пресекает начавшееся было шевеление. — Обождите, господа. Последняя формальность!

На сей раз он обходится без шпаргалки.

— Поелику сеньор Муллин дан-Лалла в завещании никак не упомянут, он, согласно Уложению, не вправе претендовать на имущество отца своего. Однако же… — Он стучит молоточком по кафедре, требуя тишины. — Однако же на основании указа Ваага Кроткого «О невозможности благородным бедствовать» поименованный сеньор вправе оспорить завещание в Суде Лунной Палаты, не ранее трех и не позднее шести месяцев со дня оглашения настоящего завещания.

Ну, ясно. Не будет детворе барабана, го бишь приюта имени Ивана Жилина. О невозможности сироткам бедствовать указа нету…

Уклонившись от пары-тройки попыток взять меня под локоток и ввергнуть в очередное почтеннейшее застолье, я с удовольствием нырнул в ландо, которое начал уже называть своим. Рано обрадовался: престижное транспортное средство очень скоро увязло в обстоятельной пробке. Вокруг ругались возницы застрявших рыдванов, а впереди шумела толпа.

— Что там, любезный? — спросил я.

— Орденских казнят, — весело отозвался возница. Значит, все-таки казнят…

А ведь всего неделю назад, наутро после битвы, столичные сплетники сходились на том, что новым фаворитом государя быть молодому магистру. Но в тот же день, вернее в ночь, люди в лазоревых накидках, пройдясь по городу, именем Императора взяли под арест верхушку Ордена, а на рассвете начались суды, и если во всем, что вменялось в вину смиренным братьям, была хоть капля истины, то совершенно непонятно, почему Вечный до сих пор терпел эту клоаку; похищения младенцев для ритуального заклания на алтаре и заговор против престола, не говоря уж об отравлении старого магистра, были далеко не самыми страшными пунктами в длинном списке обвинений. Впрочем, орденскую мелочь никто не тронул, а она, в свою очередь, не подумала вступаться за начальство. Наоборот, сбросив фиолетовые рясы, боевые монахи заполонили таверны, обмывая императорский рескрипт «О преобразовании»; отныне южные земли вливались в домен государя, государь же, в щедрости своей, изволил разделить тучные пашни на уделы и раздать оные своим верным вассалам в наследственное владение, повелев обзаводиться семьями. Не приходится удивляться, что кабаки уже почти неделю ходуном ходят от здравиц…

Откинув верх, я встал на ноги.

Вокруг меня колыхалась толпа, и передо мной была толпа, а метрах в пятнадцати предостерегающе топорщились алебарды, и все происходящее за ними было видно мне, вознесенному над скопищем зевак, как на ладони.

С десяток осужденных, бормоча молитву, ждали, пока настанет их черед. А первый уже начинал умирать. Высокий человек, плотный и вместе с тем — какой-то неприметный, незапоминающийся, бросалась в глаза разве что неопрятная, многодневной давности седоватая щетина. Его, очевидно, взяли прямо из постели, да так и не позволили переодеться; ночная рубаха, отделанная кружевами, была настолько грязна и подрана, что мастер Шурцу, которому по праву принадлежало одеяние смертника, жестом воспретил сдирать ее с плеч казнимого.

Вокруг меня переговаривались, перешептывались, перекликивались.

— Так же само, как и душегубов, грабителей, — бурчал кто-то, и было непонятно, что значило, по его мнению, это «так же» — правильно или неправильно.

— Еще похуже того, — поправил другой, — душегубам из жалости сперва хоть голову рубят али, к примеру сказать, питья сонного дают.

— Святотатцы! — изрек чей-то презрительный голос. — Как по мне, так и этого для них мало. В масле варить, постепенно, от рассвета до заката…

— Тебе-то что до орденских дел? Нам-то, говорят, старик помогать не хотел. А этот, новый-то, помог, как ни крути… — бросил другой.

В это время послышались крики:

— Заткнитесь, вы! Мастер Шурцу не любит шума! — и еще что-то странное, приглушенно-жуткое.

Рыцарь стоял по щиколотку в растоптанной грязи посреди площади, окруженный магистратскими кнехтами, ремнями привязанный за туловище к невысокому столбу. В пяти—шести шагах от столба переминались четыре упитанные лошади, все — крупом к столбу, а мордами в четыре стороны света, от хомута каждой длинный ремень тянулся к одной из конечностей казнимого. Рядом с каждым битюгом, в ожидании, потряхивал колюч~им бичом подручный палача. А в пяти шагах от лошадей высился, расставив ноги, мастер Шурцу в красной куртке, распахнутой на волосатой груди, и держал в руках широкий нож, похожий на маленький меч с закругленным острием.

— Жилорезка, — упоенно прошептал кто-то слева от меня. — Коли коняги не потянут, резать будет. Помнишь, Улло, как с Бешеным было?..

— Тс-с-с, — огрызнулись в ответ. — Тут самый смак пошел, а ты… Слышишь?

Не знаю, как кто, а я слышал странные и невнятные, сипящие слова, исходящие из седой щетины казнимого. Свист ветра заглушал их, голоса толпы перекрывали их, но мне, хоть и с немалым трудом, удалось что-то разобрать.

— Каффары, — хрипел рыцарь, — проклятые еретики… это они, это все они…

Мастер Шурцу подал знак.

Для размаха подручные откинулись назад, и четыре бича одновременно рассекли воздух. Прозвучал пронзительный свист. Лошади, фыркнув, ринулись с места. Рыцарь ойкнул, что-то громко треснуло. Его руки со скрюченными пальцами рванулись в стороны, и правая нога явно вышла из бедренного сустава. Желтое лицо разом, на глазах, посерело, но он не кричал, он пока еще только хрипел. Из-за возгласов, криков, визга, несшихся из толпы, его нельзя было понять. Бичи теперь щелкали безостановочно, лошади снова и снова рвались с места. Рубаха и портки на несчастном с треском разорвались. Из серых отрепьев показались чудовищно растянутые в ширину, посиневшие плечи, ноги нечеловечески вытянулись. Но стойкие, натренированные сухожилия бывалого вояки не поддавались. И разуму его Вечный все еще не посылал спасительного мрака. Рот с обломанными зубами был оскален от боли, в грязь у столба с тряпок стекала кровь. Он исступленно хрипел. Потом левая рука с глухим хрустом вдруг выпрыгнула из плеча, и ничем не сдерживаемая лошадь наскочила грудью на солдат оцепления. Из огромной раны в плече хлынула алая струя, и вдруг — чего никто уже не ожидал — человек начал кричать. Как будто только теперь, когда его на самом деле разорвали на куски, он понял, что происходит нечто непоправимое…

Кому, как не мне, понять бедолагу?

У меня тоже болит голова, ноет спина и левую руку, которую я протягивал к Огню, присягая, все сильнее рвет и подергивает.

— Трогай! — приказал я.

— Дорогу почетному гостю мэрии! — щелкнув хлыстом, истошно возопил кучер.

Толпа дрогнула и, невнятно ворча, раздалась в стороны.

ЭККА ОДИННАДЦАТАЯ, из которой читатель узнает, что Справедливость есть Справедливость, а от судьбы не уйти никому

— Ведут! Ведут! — понеслись голоса.

Толпа всколыхнулась, зашевелилась. Люди, плотно прижатые друг к другу, толкались, вытягивали шеи и привставали, пытаясь заглянуть поверх голов латников, плотным рядом выстроившихся вдоль мостовой. Те, крест-накрест соединив копья, подставляя толпе окольчуженные спины, кряхтели и бранились сквозь зубы, с натугой удерживая в берегах человеческое море.

— Веду-у-у-ут!

— Ведут? Уже? Пусти-ка!..

— Куда прешь, козел?

— Ну пусти, пусти, хоть чуток подвинься, а?

— Кто виноват, что ты такой коротышка? На матушку свою кричи, а не на людей!

— Стража, кошелек украли! Держи его, держи!

— Дура, зачем детей привела? Детям-то зачем смотреть?

— Дорогу знаменному его светлости дан-Ррахвы!

— Ведут! Ведут!

Площадь колыхалась и гудела. В середине ее, напротив четырехвенечного храма Всех Светлых, возвышался новенький, за ночь, в багреце факельных отсветов возведенный помост, сочащийся каплями светлой искристой смолы. Вокруг помоста тянулись такие же белые, тщательно обструганные столбы, соединенные брусьями-перекладинами, и витые веревочные петли, привязанные к крюкам, слегка шевелились на ветерке, словно разминаясь перед работой.

Над городом, заглушая ропот, крик и причитания напирающих друг на друга людей, катились малиновые переливы колокольных звонов; улицы, затянутые яркими полотнищами, а кое-где и коврами, походили на россыпи весенних цветов — таково было повеление градоначальника, и хозяева, не смея спорить, трудились ночь напролет, исполняя приказ; солнечные лучи играли на кольчугах, прыгали по лезвиям копий наемников, выстроившихся вдоль улиц от тюрьмы до самого помоста.

— Ведут!

— Ведут!

Однако время шло, никто не показывался; люди понемногу успокаивались Солнце неторопливо ползло вверх; вот оно уже выше куполов Синей башни, вот позолотило кровли владычных часовен и зубцы Заклятого Града и сделалось из желтого почти белым. Толпа начала изнывать от духоты. Женщины, жеманно взвизгивая, отталкивали бесстыдно прижимающихся юнцов, утирали лица краями летних платков. Мужчины, кто сумел, скинули куртки, распахнули рубахи. Только немногие каффары, не совладавшие с любопытством и явившиеся поглазеть, согласно обычаю, потели в плотных пелеринах и глупых, совсем не по погоде шапках медвежьего меха. Да еще рядом с помостом, на почетных скамьях, вознесенных на высокие столбы, прела, истекала потом имперская знать — эрры и даны сидели неподвижно, храня достоинство, — а это, свидетель Вечный, было не так уж легко в тяжелых парадных одеяниях, шитых золотой канителью.

Солнечные же лучи припекали все немилосерднее, играли на кольчугах и наконечниках копий, и очень хотелось пить.

Наконец вдали послышался рев, перекрывший на миг гудение колоколов; люди вновь зашевелились, толпа дрогнула, напирая на оцепление и сдавливая стоящих в гуще; несколько всадников, гикая, проскакали по улице и спешились у края лестницы, ведущей на помост.

Осужденные показались неожиданно, в тот миг, когда люди меньше всего ожидали этого, и потому многие не успели рассмотреть как следует этих страшных людей. Стиснутые со всех сторон двойным кольцом стражи, они медленно продвигались вперед. Звон цепей звучал в такт колокольному перезвону. Охрана первого и второго была столь многочисленной, что разглядеть их было бы можно лишь с большим трудом, подпрыгнув и заглянув за железный круг шлемов. Затем вели рядовых мятежников; здесь цепочка охранников была не так уж плотна, при желании лица смертников можно было разглядеть во всех подробностях — но кого интересовали эти оборванные, избитые до синевы, безликие и безымянные простолюдины?

Стража двигалась медленно. И первого из ведомых, исполина, закованного в багряные доспехи, крепко связанного, с лицом, скрытым глухим шлемом под короной с колосьями, встречало и провожало почтительное, испуганное молчание. Все знали, кто это. В мерной неторопливой походке ощущалось какое-то нечеловеческое, спокойное величие. Из уст в уста бежала молва: ЕГО не пытали; ЕМУ не развязывали рук; с НЕГО даже не посмели снять латы Особо осведомленные, понизив голос, добавляли: главный палач бросил на стол бляху и наотрез отказался принимать участие в ЕГО казни; услышавшие сперва изумленно вскидывали брови, но тотчас же и кивали с полным пониманием: о, да, да; мастера Бэрба трудно осудить; то, что его оштрафовали, но места не лишили, вполне логично. В конце концов, он готов сделать половину работы. А потом к делу приступит некий убийца и поджигатель, спасающийся от колеса…

— Да-да! Тот самый, что ограбил обоз Бвау Шелковника!

— Как, сударь, его изловили?

— Разумеется, уже, пожалуй, с неделю тому…

— Ну что ж, друг мой, что ни говорите, а наша стража даром хлеба не ест…

Затем шушуканье ненадолго стихало. Но когда исполин, надежно опутанный тройной цепью, заворачивал за поворот и пропадал из виду, все чувства толпы выплескивались на следующего за ним — худого, шатающегося, с кровавыми колтунами вместо некогда красиво-седых волос.

— Глядите, Ллан!

— О Вечный, какие глаза!..

— Мамочка, а это правда людоед?

— Сдохни, изверг!

— Отец, прощай!!!

— Кто это сказал? Держите его!

— Не трожь! Не трожь! А-а-а-а-а-а-а-а-а-ааааа…

Ллан, звеня цепями, шагал вслед за мерно качающейся багряной фигурой. Ничто не привлекало его внимания, он почти не чувствовал боли в истерзанном ночными пытками теле. Слуг Вечного не пытают прилюдно; сеньоры сорвали злость втихомолку, во мраке. Глупые палачи выбились из сил, но не услышали стона: они не ведали, что Ллан давно научился отгонять боль. Глаза его, сияющие более, чем обычно, были устремлены в прошлое, ибо в будущее он уже не верил, а в настоящем ему не оставалось ничего, кроме короткого пути до свеже-срубленного дощатого помоста.

Лишь обрывки выкриков доносились до слуха и опадали, бесплодные и бессильные.

— …в ад, кровопийца!

— …за маму мою… за маму!

— …скотский поп!

— …прощай, отец!!!

— …а-а-а-а-а-а-а-а-ааааа!

Ллан шел, не отзываясь, не глядя по сторонам, словно кричали не ему. Меж ног стражников, обутых в добротные сапоги, едва виднелись грязные обожженные ступни. Он заметно припадал на левую ногу.

Позади осужденного, вне кольца стражи — бритоголовые служители Вечного. Они бормочут проклятия и окуривают воздух тлеющими метелками священных трав, дабы очистить и обезопасить улицу, по которой прошел богоотступник. А Плану не до них, протяжные монашьи песнопения ему безразличны, как и брань, несущаяся из толпы. Он смотрит в недавнее. И как ни короток путь от темного и сырого подземелья Синей башни до помоста, возвышавшегося перед храмом Всех Светлых, шагов оказалось вполне достаточно для того, чтобы думать и вспоминать…

… Вот тот страшный день, когда все покатилось под откос.

Снова и снова, словно наяву: клонится высокое знамя с колосом, и на холме исчезает багряная фигура; падает с коня, рушится, словно подсеченная. Там, на холме, происходит нечто гнусное, непонятное; суетятся люди, сверкают крохотные искорки мечей над лазоревой суматохой. Никто из дерущихся в поле не может понять, что творится там, далеко за спинами, в глубоком тылу. Но уже вырывается на волю рыцарский клин; в гуще боя рождается и крепнет стонущий вопль, леденя руки, заставляя выронить оружие: «Убит! Братья, Багряный убит!» — а спустя кратчайший миг кто-то истошно взвизгивает: «Спасайся, кто может!» И, бросив копье, уже почти вошедшее в кольчужника, поворачивается и бежит, обхватив голову, первый из вилланов. А за ним — второй, и третий, и десяток, и сотня, и вот уже бегут все, все, все — а фиолетовые всадники, темные и безмолвные, как духи ночи, мчатся и рубят бегущих, рубят вдогон, по спинам, вминая мертвых в истоптанную траву. И шепот за спиной: «Отец Ллан, скинь сутану, одень это…» — и чужое рванье на плечах…

О Светлые, почему столько злобы вокруг? Если бы ненависть источала глаза тех, кто разряжен в неправедные шелка, если бы в злорадных ухмылках кривились только гнусно слюнявые каффарские губы, сердце бы не скорбело, отнюдь! Но ведь этих, разряженных и мерзких, совсем немного. Большинство стоящих живым коридором одеты пусть и не в крестьянское рванье, но уж точно — в серую домотканину, мало чем отличную от одеяний тех бедолаг, которые бредут вслед за Планом. Так что же они? Хотя бы один ласковый, сожалеющий взгляд…

Ллан вдруг увидел толпу — всю сразу, многоглавую, тупо распялившую рты, злобно гыгыкающую, увидел копья стражи, жезлы монахов и смолистые слезы оказавшихся вдруг под самыми ногами досок. Блуждающими глазами обводил он вопящих людей, поднимаясь на помост по скрипучей прогибающейся лестнице. Ступеньки лишь чуть-чуть, совсем негромко скрипели под его нетяжелым телом, но это тонкое покряхтывание подобно погребальному гимну вплеталось в звон цепей и ликующую перекличку колоколов.

«Ну что, Ллан, — выпевают ступеньки, — вот и конец твоей дороги… Так где же равенство, где справедливость, где все, что сулил ты несчастным? Похоже, брат, стоять тебе ныне перед Вечным и держать ответ за все: за доброе и за злое. А много ли доброго сделал ты? Взгляни, кто плюет тебе в лицо. Взгляни, как захрипят в петлях твои беззаветные… Где же твоя Истина, Ллан, если сейчас ты отправишься прямиком в ад?»

Люди, стоящие в передних рядах, подались назад: смертник улыбался.

Зря стараетесь, господские ступеньки, вам не испугать Ллана! Все, что сделано им, совершено во славу Вечного, и пусть не все, о чем мечталось, сделано во имя добра, но, по крайней мере, многих жестоких господ постигла заслуженная кара, и никогда уже не восстанет из пепла гнездовье еретиков, злокозненная Калума…

Вы говорите: в ад?

Но разве существует ад страшнее, чем Старая Столица?

…Сорок девять дней держался город, семь штурмов были отбиты — два последних уже на смертном выдохе; сеньоры тоже устали, на четвертой неделе осады они даже прислали герольда с предложением пощадить тех бунтарей, на которых не лежит кровь, и даже сохранить городу часть вольностей, и кое-кто из осажденных дрогнул, но таких было все-таки немного, потому что за день до того, как дружины господ встали у стен, было отцу Ллану видение — все Четверо Светлых явились к нему и твердо, именем Вечного и от имени Его, посулили: рухнет огонь с неба на девятой неделе осады и, рухнув, испепелит вражьи полчища.

И город ждал.

Ждал, хотя осаждающие перекрыли оба акведука, ждал, хотя на двадцатый день осады кончились скудные припасы, и вскоре, после того как была съедена последняя лошадь, люди начали поедать крыс. От мора полегло больше народу, чем от меча…

Ллан, вздрогнув, сбился с шага.

Ноздри, казалось, вновь ощутили трупный смрад, исходящий от трупов, валявшихся в домах и на конюшнях, на улицах и вдоль крепостных стен, и зеленые мухи ползали по раскрытым глазам неотпетых мертвецов. Никто не осмеливался приблизиться к умершим из страха, что и в него вселятся злые духи, в течение сорока дней витающие над брошенным без погребения телом…

Все громче и громче колокольный перезвон, все выше и выше восходит Отец Мятежа. Но мысли его далеки. Нет, не на смертный помост поднимается Ллан, а на крепостную башню… Его обдувает легкий ветерок, и непонятно, качается ли стена или от голода подкашиваются ноги…

Вдруг, небывало рано ударил мороз, засыпав снегом далекие равнины. Среди них, словно ранние проталины, чернеют становища господских дружин. Стужа вымораживает защитников больше недели, потом ветер становится теплее, белое покрывало расползается лохмотьями, но обещанного Четырьмя Светлыми небесного огня по-прежнему нет как нет, и не спешит Вечный исполнить клятву, данную от Его имени и именем Его. В Старой Столице вовсю свирепствует огненный мор, в таганах варят мясо умерших детей, но враг все равно не спешит идти на новый приступ; он терпеливо выжидает, как шакал, присевший на задние лапы перед верной, хотя пока еще и опасной добычей. Из тринадцати тысяч ртов после этой зимы осталось тысяч пять. И все они по-прежнему юлодают…

…Скрипят, все скрипят дощатые ступени под босыми ногами. Прогнулась наконец и освобожден-но вздохнула последняя. Вот он, помост. Подальше, почти у края — столб. Цепями прикручен к нему Багряный, прикручен и обложен просмоленным хворостом. А чтобы не занялись доски, под хворост уложены плоские железные щиты, закрывающие половину помоста. Пылает факел в руке у палача — не главного мастера, а другого, с закрытым лицом. И нагреваются в плоской треногой жаровне длинные стальные иглы.

Но это не для тебя, Ллан. Прямо перед тобой, в двух шагах — неструганая колода с торчащим, наискось врубленным в дерево топором. Он любовно вычищен, лишь на обушке — несколько темных вмятин-оспинок. Что еще ты должен вспомнить, пока не упал этот топор?

Да, конечно…

…Все чаще и чаще являлись Высшему Судии откровения, предвещающие торжество добра. И в один из дней, очнувшись от священного забытья, открыл Ллан ближайшим из близких посетившее его видение: сам Вечный, призвав слугу своего к подножию престола, долго наставлял его в благочестии, а затем звучным голосом повелел ни за что не уступать господам, ибо добру суждено возобладать над злом; в пищу же отныне дозволил Он употреблять плоть младенцев не только умерших, но и умерщвленных по жребию; не будет это зачтено за грех, сказал Вечный, и слово в слово приказал Судия передать волю Его горожанам. И передали. А ночью, не предупредив заранее, вошел в келью Ллана Каарво-Кузнец. Истощенный, похожий на призрак, он ничем не напоминал себя недавнего, горластого самоуверенного смельчака, седые волосы и борода обрамляли изможденное лицо вожака предместий, а нос заострился, как у мертвеца. Костлявые руки былого силача дрожали, в келье, залитой лунным светом, он казался порождением тьмы.

«Наверное, я и сам такой же», — пришло тогда в голову Ллану, и он невольно посмотрел на свои высохшие узловатые пальцы. Тишина длилась лишь мгновение: Каарво, не предупреждая, бросился на Ллана и вонзил кинжал в его плечо. «Открой наконец ворота, поп, — прохрипел он в лицо обожаемому наставнику. — Мы сдохнем с голоду, нам уже нечего ждать!» Но слова кузнеца заглушил негодующий крик Высшего Судии, и вот — вожак предместий лежит, поваленный на пол, а Ллан душит его худыми, но обретшими вдруг твердость железа пальцами. Каарво хрипит, и в его открытый, как клюв у голодного ворона, рот стекает по каплям кровь из пораненного плеча Ллана. Миг, другой, и вот уже кузнец навеки затих. А снаружи до Высшего Судии, как во сне, доносится невнятный шум…

Как ясно вспоминается сейчас та ночь!

Он толкнул дверь кельи и вышел во двор, в синеватую мглу безоблачной предвесенней ночи. Пусто. То ли шум внезапно, сам по себе утих, то ли голод уже лишил его слуха? Вокруг — тишина, над головой — темный небосвод с бледными звездами; все кружится, быстрее, еще быстрее… Ллан понял вдруг, что уже не стоит, а лежит навзничь… Вот засиял над ним свет, истекающий из непонятных огненных шаров… Вот свет сделался молочно-белым, мелькают проносящиеся над головой копыта… Откуда-то издалека доносятся боевые клики и звон оружия, долетают непонятные слова. «Кто-то открывает ворота», — понял Ллан, а спустя мгновение перед глазами ярко вспыхнуло, и мрак покрыл все.

…Потом — когда? — он пришел в себя. Прислушался. Шуршит сено, скрипят колеса, медленно стучат по мостовой подкованные копыта. Попробовал встать, но тщетно: врезались в тело ремни, зазвенели цепи, затем, отдернув полог, в отверстии кибитки появилась чернобородая голова. Злорадно ощерила пасть. Хмыкнула. Произнесла что-то невнятное…

Вскоре он все узнал и все понял.

В Новую Столицу, напоказ сеньорам, везли его, везли закованным в тройные кандалы, как зверя, в наглухо закрытой повозке. А Древняя Столица… ну что ж, город сохранился, хотя и почти пуст. Сеньоры не стали разрушать дома, но выкуп оказался чудовищным. Все вольности и привилегии, все древние хартии с печатями и алыми заглавными буквицами, выданные еще Старыми Королями и подтвержденные в недавние времена, сгорели в пламени; Магистрат распущен навечно, а город поделен на кварталы, принадлежащие окрестным сеньорам. Мало выгадали господа из ратуши, открыв ворота врагу: с купцов и мастеров сорваны ленты — и черные, и белые; отныне и навсегда все они — лишь вилланы, хотя и отпущенные на оброк. Но они, высеченные и заклейменные, по крайней мере, живы, они дышат и спят с женами, бывшие богачи и бывшие водители караванов, а вдоль улиц, на бревнах, торчащих из узких окошек, плечом к плечу висят обмазанные дегтем удавленники, большинство — из «худого народца», но и кое-кто из «жирных», излишне уверовавших в пророчества Плана. Они висят близко-близко, вешать просторнее не хватило бы бревен, а внизу, у окоченевших ног казненных, сидят с протянутыми руками их дети. Но в городе по-прежнему голод; казнив тех, кто был сочтен достойным смерти, сеньоры раздали немного припасов уцелевшим, однако совсем чуть-чуть; лишнего нет ни у кого, а потому не до милосердия; сиротам не подают, мимо них проходят, глядя в сторону, и они ложатся прямо на плиты, ложатся и умирают, не имея сил даже смежить синеватые веки…

Его везли долго. Вместе с ветром в щели несло трупным смрадом; даже не видя, можно было понять по вони и хриплому карканью, что вдоль дороги стоят виселицы и что виселиц этих много. Краюха хлеба утром, краюха хлеба с луковицей — к ночи, и сколько угодно воды давали ему, и не было рядом никого. Ни единой души. Совсем одного увозили его из Старой Столицы: всех остальных, видать, уже перебили, а кто пока еще не убит — ждут своей участи в каменных мешках крепостей.

И впрямь, здесь, в Новой Столице, в подземельях Заклятого Города, гнили сотни пленных, прибереженных специально для этого дня. А Плану сохранили жизнь, чтобы не обнести праздник господ сочной приправой: зрелищем гибели Отца Мятежа, ненавистного едва ли не больше, нежели сам Багряный. Тот — непостижим, и трудно ненавидеть его. Ллан же понятен. И ненависть к нему тоже понятна и проста; тем сладостнее станет посмаковать его казнь…

Печально скрипнула последняя ступень.

Некуда больше идти.

Уже погладил рукоять топора палач.

Уже поставили под перекладины первые десятки мятежников, накинув на шеи приспущенные петли, и за концы веревок ухватились кольчужники.

Резко оборвавшись, затих колокольный стон.

Ллан спокойно подошел к плахе, еще раз оглядел жадно притихшую толпу и вздрогнул: прямо против него, по левую руку от Императора, восседал Вудри в золоченой накидке с гербом, драконом на лазоревом поле, бережно обнимая левой рукой худенькую светловолосую девушку, пожалуй, не девушку даже, а девчушку. Глаза их встретились, и Степняк пожал плечами — слегка, почти незаметно.

Эрр Муллин дан-Лалла, милостью Императора граф и через таинство брака сеньор Баэльский, провожал мятежника без ненависти, совсем наоборот, едва шевеля пухлыми губами, он читал молитву, прося Вечного о милости к дураку.

Ллан преклонил колени и, щекой к шершавому дереву, положил голову на плаху. Мыслей нет — все ушло. Кажется, ему все-таки стало страшно, но он сумел заставить себя не показать этого никому. И лишь одно, подобно раскаленным щипцам палача, жгло, болью сводило скулы:

— Почему?! Где же Истина?..

Тень от топора мелькнула над склоненной головой: солнечный зайчик подпрыгнул и заиграл перед глазами.

И Ллан понял.

А поняв, застонал от мучительного, уже неисполнимого желания повернуть голову и в последний раз взглянуть на высоко поднявшееся солнце, пригревающее его спину и обнаженную шею. Какое оно, солнце? Ведь он, столько лет звавший людей к Солнечному Царству, в последние годы ни разу не вскинул голову, чтобы посмотреть на ясное предвечное светило…

Глава 4. КАК ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Передо мной — темно-серый, шершавый на вид валун в два с половиной человеческих роста, густо усеянный оспинками вмятин и мшистыми бархатными лишаями. Тяжелый, основательный, почти правильной сферической формы, камень-гигант всем видом своим внушает почтение; еле ощутимым запашком гнили тянет от него и еще чем-то совсем чуждым, непонятным, не сегодняшним; тьму тем веков тому неведомая буря, оторвав от далекого горного кряжа, зашвырнула его сюда, вмяла в мягкую землю и оставила, наскучив забавляться; впрочем, уже и тогда он был тяжек, невозмутим и невообразимо дряхл. И только очень внимательно всмотревшись, можно обнаружить в самом низу валуна, там, где буро-зеленый лишай сливается с зелено-бурым ковром палых листьев, едва заметное клеймо: «HAMELEO. Made in League»…

Люк бесшумно смыкается за моей несчастной спиной.

Приехали.

Хорошо здесь. Еще, конечно, не совсем дома, но уже на полпути.

Стягиваю пестрое туземное шмотье, с наслаждением скармливаю утилизатору; туда же и сапоги.

— Прибыл, — говорю.

Комп, среагировав на голос, начинает тихонечко урчать, переправляя сообщение наверх. А я в ожидании стартовых расчетов открываю аптечку. По правде говоря, все это глупости, я могу взлететь сам, причем в любой момент — мало ли какой форсма-жор случится, — а уж орбитальщики никуда не денутся, подкорректируют траекторию и поймают меня как миленькие. С другой стороны, инструкция, даже дурная, остается инструкцией, да и спешить мне особо некуда. Свое я уже отбегал.

Острая боль понемногу тупеет, уползает куда-то, уступая место приятному теплу. «Целитель» — хорошая штука, жаль только, что на самом деле он не лечит. Ну что ж, за неимением доктора Сяня, сгодится и он…

Урчание меняет тональность.

Лиловый светодиод, похоже, собирается лопнуть от натуги. Не короткая инфа, а очень, очень громоздкая почта идет ко мне, долго и трудно просачиваясь в узенький лучик. Неужели визуал-пост? Какая щедрость! Вполне хватило бы доброго слова…

И вообще, какого черта все экраны у нас зеленые?!

Спокойно, одергиваю себя, спокойно, солдат, ты уже придираешься; взгляни-ка лучше, что там криптосфера насобирала.

Записей накопилось — океанище. Всему Департаменту на год ударного труда. Тычу наугад в длинный номерной код, и проклятая зелень монитора сменяется вполне голубым, хоть и с желтенькой мутью небом. А на фоне неба — телега. А в телеге — длинный, неприятного вида сверток.

И мухи.

Дурацкий ракурс: лиц не видно, только спина возницы и краешек чьего-то плеча.

Пронзительный бабий голосок:

— Мальца-то откуда везешь?

— Известно откуда, — отзывается возница. — С Непобей-Ухабов…

— А сколько годков парнишке-то было?

— Семнадцатое лето. Женить собирались…

— Жаль небось?

Какая, однако, визгливая бабенка… Приглушив звук, иду к комбайну. Есть не хочется, но чай — это не еда, это гораздо лучше.

— Как не жаль? — рассудительно отвечают мне в затылок. — А только сам виноват. Иных парней наших посекли для науки да и отпустили, как, к примеру, Бейбу Пигалицу. А смертоубийство — дело иное. И как додумался? Ни я ж, ни мамка его такому не учили. Добро еще снять позволили, домой отвезти, похоронить по-людски…

Присаживаюсь. Прихлебывая чай, перегоняю запись чуть вперед.

— Новый господин наезжал. Видный такой из себя, плащ лыцарский, лазоревый, а говор самый простецкий и рожа, прости Вечный, чисто разбойничья. Жить в имении, грит, не буду, больно уж разорено. Оставил за себя управителя, а сам к их сиятельству графу подался, при замке служить.

— Вишь ты…

— То-то… Да не кого-то там, а каффара, из городских… Да ты не сопи, паря… Оно хучь и каффар, спаси Вечный, а все ж таки не зверь. Молодой, уважительный…

— Эге… а все ж, ептыть, каффар…

— И что?

— Ну-у, ежели, к примеру, порчу наведет?

— Тю ты — порча! Нынче особо-то роптать не приходится… Вот до бунта, за старыми господами, ну дык дела и вправду шли под гору… А теперь что ж, за новым, лазоревым-та, облегчение вышло, так что не должно бы совсем-то уж худо быть…

— А у тебя, к примеру, какие теперь подати назначены?

— Ну, придется посылать в замок батрака и телегу с лошадью.

— Сколько дней на год?

— Двести.

— Ого!

— Ну, дык у меня ж почти два каламма…

— …Хм. Ежели двести дней — и на том все, тогда еще куда ни шло.

— Да нет, еще и другое.

— Еще и другое? Что же?

— Зерно тоже… Двадцать полных мер…

— Йой!

— А ты не свищи, свистун. Недоимку ж простили, смекай! А потом, старые господа тридцать мер брали, а в Поречье, говорят, и по сорок!

Таращу слипающиеся глаза на диод. Он все еще помигивает. Да что они мне там, «Лебединое озеро» в полном варианте пересылают, в самом-то деле?

— Но кроме этих-то двадцати мер, уж наверняка ничего не требуют?

— Да нет, почему ж это из-за этого остального не сдавать?

— А что же еще тебе сдавать нужно?

— Ну, телячьи и жеребячьи «крестики» буду платить, к примеру. Полтора за теленка, два с третью за жеребенка. И десятую долю с овцы.

— Каждую десятую овцу?!

— Кажную седьмую.

— Отчего ж седьмую, если положено десятую?

— Ну да — а при старых господах кажную шестую сдавали. Так что…

Нет, это уже не крестьянская основательность. Это, как любит говорить в подпитии один мой друг, идиотизм деревенской жизни в полном объеме. Но, по крайней мере, убаюкивает на раз, лучше всякого снотворного. Лень даже протянуть руку, выключить; я растекся в кресле, блаженствую.

— М-да… Но уж это-то точно все?

— Эге. Разве только малость еще. Дважды на год долю мяса, и яйца, и кур полдюжины, и питейный мед… И еще двенадцать сажен дров, и три бочки угля в кузню. И еще сена — воз с каламма. И десять пуков соломы. И фунт льняной пряжи, и два фунта хмеля, и фунт воска, и еще пук конопли…

— И конопли? Охти, беда…

— Чего разохалась, дура? А при старых господах всего этого дела еще на добрую треть поболе, и податные сборы, сама знаешь, похлеще были…

— Ах, так с тебя еще и монета положена?

— А как же, чем мы хуже других… Поземельная, подворовая. И подушная, и тягловая. И шесть «крестов» за каждого батрака… И еще подарочные, и на капеллана, на стражу, на повара, и еще сбор в пользу часовни…

— Сколько ж это всего денег выйдет?

— Без трех «крестов» дюжина сребреников на круг, — едва ли не с гордостью.

— Это ж пять быков купить можно! — потрясенно.

— Ну да-а…

— И все это вместе, ты говоришь, все ж таки… ничего?

— М-м…при старых господах хуже было. К тому ж еще и землицы прирезать дозволили. Которая нынче ничейная. Сколько можешь вспахать, столько и бери…

Журчит ручеек, журчит, убаюкивает.

Нет. Вот спать не надо.

Не надо спать.

С усилием открываю глаза.

…Дурацкий был сон. Но, будем надеяться, вещий. Поскорее бы и впрямь оказаться в модуле, наслаждаться чайком, ожидая старта, и вполуха слушать нудные записи разведтехники. Руку могу дать на отсечение, что окажутся они примерно такими же, как пригрезившаяся мне беседа; мне ли не знать…

Кресло подо мною не хуже, чем в модуле; рядом — столик, на столике — фрукты, прохладительные напитки и легкая закуска. Площадь отсюда, со второго этажа, видна, что называется, как на ладони: вот мастер Шурцу, прислонив топор к плахе, кланяется Императору, посылает воздушный поцелуй ликующей толпе и, осыпаемый цветами, идет вниз по ступеням с видом человека, хорошо и полезно поработавшего. А некто в маске, доселе скромненько державшийся поодаль, делает первый шаг к жаровне — и площадь жадно затихает.

Ересиарха, оказывается, уже исполнили.

Ну и ладно. Я мало что потерял, проспав сей судьбоносный миг.

Там, внизу, не протолкнуться. Там жарко и воняет. Но меня, почетного гостя мэрии, эти мелочи жизни никак не касаются. Мне абонировано персональное окно, так что спектакль можно смотреть со всеми удобствами, не упуская ни единой детали.

Было бы желание.

А у меня его нет. Свой гонорар я получу позже. Когда бренные останки «Айвенго» повезут к Варьиным болотам, на углу Дегтярной и Виллибхиттура Блестящего, аккурат напротив каретного двора, у повозки полетит задняя ось. И пока мастер с подручными будут восстанавливать статус-кво, а меньше четверти часа на это у них никак не уйдет, ни возница, ни стражники не заметят человека в пестром картузе. Такой уж это волшебный картуз, что я смогу подойти к телеге и делать все, что душе угодно.

Будь моя воля, я бы посидел дома. Но деваться некуда: пригласительный билет подписан лично господином мэром. Негоже обижать хорошего человека…

Бом! — просыпается ратушный колокол.

Бом-м! — отзывается его близнец с храмовой звонницы.

Бом-м-м! Бом-м-м! — разливается отклик с башен Священного Холма.

Хрусткая дробь барабанов забивает плавные отзвуки меди, человек в алом колпаке клещами вынимает из жаровни длинные, раскаленные добела иглы, и площадь напрягается, не шевелясь и почти не дыша.

Всем интересно: как умирают демоны?

Только мне совсем не интересно. И я знаю доподлинно: умудренная имперская стража тоже сумела одолеть нездоровое любопытство. Никто не рискнул снять с «Айвенго» доспехи. Даже в щелочку лишний раз не заглядывали, пока монстр в подвале, как простой смертный, сидел. Великая сила — суеверия…

Подливаю в бокал лимонаду. Пью. Звонкая свежесть тешит небо. А человек в алом колпаке уже подходит к киберу и, миг-другой помедлив, втыкает в щели забрала рдеющие стальные острия.

И в небо над площадью ввинчивается жуткий, выматывающий душу вопль.

Кричит «Айвенго»…

Вопль вибрирует, переходит то в визг, то в утробный вой, фигура в доспехах судорожно дергается, пытаясь вырваться из паутины цепей и просмоленных канатов, а из-под забрала двумя струйками сочится кровь — нормальная, вполне человеческая кровь, едва заметная, но все-таки более темная, чем багряные латы…

А потом занимаются вязанки хвороста, с треском вспыхивают поленца «ведьминой березы», языки огня иссиня-белыми змеями обвивают доспехи от наколенников до навершия шлема — и почти сразу латы вздуваются пузырями; темнея на глазах, багряный суперпласт плывет бесформенными потеками, наливается пурпуром, затем чернью, и вдруг совершенно неожиданно сквозь тяжкий удушливый дым прорывается, щекоча ноздри, омерзительно душистый аромат жарящегося мяса…

Выйдя на вовсе уж непереносимую ноту, вой обрывается.

Сгусток боли на мгновение обвисает.

И кричит снова…

Бом-м-м-м-м!!! — ревет колокол.

Больно!

…Я, оказывается, подскочил и, понятное дело, въехал коленом в накопитель. А он твердый, зараза. Модуль войлоком изнутри не обит, сумасшедших сюда не пускают.

Да? А я кто?! Откуда крик — или это я сам ору?

Сам.

Полное ощущение, что рука, как тогда, липкая от крови и лимонада. Но никакого лимонада нет. И крови тоже. Ладонь давно поджила, царапинки почти не видны.

Ф-фу…

Всего лишь сон. Опять этот сон. С мельчайшими подробностями.

Вязкий сон, липкий. Даже сейчас не хочет уходить, не дает проснуться до конца.

Я протираю глаза.

В лицо мне веет прохладой, солнце касается крыш, площадь под окном пуста.

Нелепый пестрый картуз сиротливо лежит на подоконнике. И пусть…

Иду по пыльной брусчатке к оцеплению. Потряхиваю кошелем. В ответ слышу, что сержант Кьяпу не какой-то там, а при исполнении и вот ка-ак заедет мне сейчас по хребту, так мало не покажется. Звучит грозно, но не очень уверенно, а минуту спустя, обретя два сребреника, кряжистый красноносый дядька, заботливо придерживая под локоток («Эк тебя, барин, колбасит…»), возводит меня на эшафот.

Там прибрано. Правда, кровь с плахи смыта кое-как; крупные сине-зеленые мухи жируют на срезе колоды; крылышки нежно вибрируют, усики шевелятся, лапки вязнут; изредка они взлетают, басовито гудя, но тотчас возвращаются к пиру.

Опираясь на мощную длань сержанта Кьяпу, вплотную подхожу к столбу.

Страшная штука — «ведьмина береза». Даже для суперпласта.

Громадная бурая груша висит передо мной на закопченных цепях, а сверху, в узкой ее части, сквозь бесформенную дыру, бывшую некогда забралом, скалятся из черной гари белые-пребелые зубы…

…И назойливо жужжат голоса с дисплея.

— Успеть бы в Худобища до вечера…

— Успеем, почтенный мэтр.

— Вот и славно. Очень уж домой хочется. Устал от грязи…..

Другой ракурс, вид чуть сверху, подвижная камера все время панорамит вкруговую; наверняка работало чудо техники серии «комар» или «птенец»…

Удобно умостившись в двуколке, некто по-домашнему полненький, круглолицый и добродушный, запахнув алую мантию, непринужденно беседует с всадником, укутанным в длинный синий плащ. Еще двое синих трусят поодаль.

Голосок толстячка ласково-маслянист, под стать облику.

— Прекрасно вас понимаю, мэтр. А что поделаешь? — Всадник очень вежлив, но не подобострастен.

— То-то. Они ведь и сами не ведают, что натворили. Надеются на что-то, а как услышат приговор, бледнеют, глаза жалкие. Честно скажу, сердце заходится, а ничем им, дуракам, не помочь; закон есть закон…

— Закон есть закон, — соглашается всадник.

Это правда, мысленно подтверждаю я, заваривая чай. Это я сам видел.

Вилланов больше не рубят на куски, не бросают на съедение болотным гураллам, не жарят на вертелах. Им уже не мозжат дубинами черепа, не вспарывают животы, набивая брюшную полость зерном, не рвут на куски клещами. Их не волокут по стерне, привязав к конскому хвосту, не протыкают раскаленными пиками, не топят в деревенских колодцах, как раньше. Пришло время закона. Судьи в алых мантиях разъезжают по деревням; кое-кого они даже оправдывают, а уличенных неопровержимо присуждают к смерти от топора. Но опытные палачи нынче на вес золота, а новички есть новички; поэтому вдоль дорог висит столько мертвецов, что путешествовать в последнее время стало неприятно; мне, во всяком случае, больше не хочется…

— …а я ведь тоже не железный. Столько работы…

— Работают, положим, мои люди, почтенный мэтр. — В голосе пурпурного ощущается некоторое раздражение. — В одних Непобей-Ухабах дюжина, да в Бум-Цаца десяток, да в Угоняевке не меньше. А сколько еще в Худобищах?

— Ах, оставьте, дружок! Это механический труд, не больше, тем паче что им выпить водки — и как с гуусси вода. А у меня сердце уже на пределе. Кстати, мой коллега Винди, прекрасный юрист, слег; врачи не ручаются за его жи…

Синий блик оборвал болтовню на полуслове.

— Просмотр почты, — мяукает комп. — Документ первый.

Ну-с, поглядим, что за полнометражное произведение искусства мне преподнесли.

Я уже утихомирил гул в ушах, загнал пульс в положенные ему рамки и запретил себе вздыхать о загубленных нервных клетках. Глоток чая — и…

Девчонки!

Старшая… Младшая…

Почти хором:

— Привет, папочка! Возвращайся скорее!

Машут мне руками. Улыбаются до ушей.

— Мы тебя любим!

И пропадают.

С трудом ухитряюсь не пролить чай.

Нет. Этого не было. Это мне просто привиделось. Кинуть видеопост с орбиты в модуль достаточно просто. А вот с Земли на ретрансляторы орбитала — куда сложнее и к тому же безумно дорого. Но главное, это — правительственная связь. Такого рода частную переписку могут позволить себе разве что министры, да и то далеко не все…

Елки-палки, кого на сей раз закадрила Старшая?

Замираю, опасаясь догадываться.

— Документ второй, — приходит на помощь комп.

И сразу, без передышки — следующая картинка.

Мундир с потрясающим иконостасом.

В самой середине — радужный овал «Героя Кашады», почти такой, как у меня, но с мечами и лаврами. На миг камера замирает, потом отъезжает назад, и становится видно, что в мундире имеется Маэстро, а вокруг него вырисовывается…

Нет, я, пожалуй, не рискну сказать «кабинет».

Из окна, оставшегося за кадром, льется солнечный свет, золото, платина и каменья переливаются, отсвечивают, играют бликами.

Впечатляет.

Нечасто можно узреть Маэстро при полном параде, но это, безусловно, самый, что ни на есть экстренный случай. Пребывать там в чем-нибудь штатском попросту неприлично. Все равно что неглиже.

Продуманный хаос изящной, почти невесомой мебели. Гигантский бежевый ковер. Очевидно, дисгармоничен только стол. Мощный, похожий на убегающее за горизонт шоссе, он идеально чист. Лишь серебристый пультик «универсума», черный тюльпан в прозрачном фиале и бюстик Новой Метлы.

Ее же внимательный лик — на большущем, аляповатом портрете над столом.

И бронзовое изваяние в углу — тоже она.

— Ну как? — не тратя времени на приветствия, спрашивает Маэстро. — Идет?

— Что? — невольно уточняю я.

И тут же понимаю, что сморозил глупость. Связь-то односторонняя. Впрочем, любимый шеф, оказывается, предвидел все, что и не замедливает продемонстрировать.

— Кабинет мне идет? — снисходительно улыбается он, воровато косясь на отражение в зеркале. Судя по всему, оно ему очень нравится, особенно — малые орлы на погонах.

Ни фига себе. Полный генерал…

— Ты, что ли, в министры выскочил? — обалдело лепечу я.

Но, представьте себе, предусмотрен даже этот идиотский вопрос. Еще бы, знает он меня как облупленного.

— Вырулил, — со значением подмигивает господин полный генерал. — Да ты не волнуйся, не обмывали еще. Тебя ждем.

Скулы его твердеют.

— Прошу встать!

Уже стою. Условный рефлекс-с. Второго рода-с. Ем начальство глазами и слушаю. А речь-то, между прочим, обо мне.

— Именем Федерации! Присвоить очередное звание «генерал-майор»… Утвердить в должности директора Департамента… Ввести в состав коллегии министерства общей безопасности…

Раскатисто озвучив фамилию подписавшего, Маэстро оттаивает.

— Давай скорее. Ты очень нужен. Синяя вспышка.

— Конец связи, — мурлычет комп. Медленно опускаюсь в кресло, так и не успев сообщить: служу-де Федерации…

Хорошо. Все очень хорошо. И звание, и, соответственно, пенсия…

Хотя какая там пенсия? Сейчас-то самая работа и пойдет. Только, извините, не раньше, чем доктор Сянь позволит. Я теперь буду очень послушным.

Гляжу на позеленевший дисплей.

Что-то очень важное я, кажется, упустил. Какая-то была нестыковочка.

Ага, поймал. Министерство общей безопасности. Не внешней, не внутренней…

Ладно, разберемся.

А в целом картина ясна. У Новой Метлы раззуделось плечо, вместо простого шмона прошел генеральный, а любимый шеф оказался под рукой вовремя. Какие пируэты и виражи он при этом выписывал, кого топил, кого гробил — мне знать не положено, но нас выбраковка не только не коснулась, а совсем даже наоборот, и это главное.

Ну, Маэстро. Аи да Маэстро. Отец родной, а не Маэстро.

А уж за привет от девчонок — отслужу. Не подведу. Оправдаю. И прочее.

Обидно только, что в наше сучье время каждую заслуженную радость надо зубами выгрызать. И на Брдокве этой клятой я, выходит, зря здоровье гробил — какой там борщ, если такие дела на кухне…

«Параметры траектории введены в ЦУП модуля, — журчит комп. — Время старта: двенадцать ноль три ноль девять по орбитальному. Прошу подтвердить».

— Подтверждаю.

На пульте — короткая перекличка огоньков.

Меньше часа до взлета. Еще через пару часов стыковка. А потом — Земля.

Можно и расслабиться. Если бы не тупая тяжесть в затылке. Словно кто-то пристально смотрит сзади. Идиотское, нелепое ощущение: вот сейчас обернусь и встречу тяжелый, немигающий взгляд. Не оборачиваюсь. Оглянуться — значит признать, что у меня за спиной кто-то есть. А там некому быть. Там грузовой отсек. С дублем, которого, кстати, пора активировать и выпускать на волю.

Затылок наливается вязкой ломотой.

Резко разворачиваюсь.

Все правильно: никого; только овальный, приятно розовый люк.

Вот сквозь него-то и смотрят…

Встаю.

Какое бы Каа там ни завелось, я не бандерлог.

Люк уходит в стену.

Разглядываю, как в первый раз, багряные латы, глухой шлем-бочонок, увенчанный колосом. Приподнимаю забрало, смотрю в пустые глаза манекена.

Красавец. Тот, первый, лица не имел вообще. Психологи утверждали, что ни к чему оно, рубахи на себе рвали: и так любой абориген даст деру при виде багряных лат и короны. Гнать! К лешему гнать недоучек! Не побежал он, а совсем даже наоборот…

Затылок гудит по-прежнему, даже еще сильнее.

Не хочется, ох как не хочется мне тебя выпускать, не нужен ты здесь, мой мальчик, уж поверь мне. Разденут, выпотрошат, потом ищи-свищи…

На какой-то миг вместо дебильно-голубых очей куклы мне мерещится горелая, скалящая белые зубы дыра. Картинка, которую я гоню от себя, начинает являться не только в снах. И немудрено…

Приходилось ли вам слышать, как кибер кричит от боли?

А мне довелось.

И ничего-то в тот миг не изменилось, и мир не рухнул. Просто я перестал понимать его. Вот по сю черту все было ясно, а вот — как отрезало.

Можно преодолеть страх ради власти, богатства, величия, справедливости, наконец — люди везде и всегда чего-то хотят, даже на Гуррагче. Иногда для себя, любимых, иногда для всех, чтобы никто не ушел обиженным. И во всех случаях, не сомневаясь ни в чем, кладут на алтарь простых, в общем-то, хотений головы. Чаще чужие, изредка свои. Нормальное, естественное, совершенно человеческое поведение. Но какого черта этот парень молчал до конца?! Подал бы голос, попросил пощады, покаялся, наверняка заработал бы вместо костра петлю или меч. А то и жизнь; при имперском дворе весьма уместен раскаявшийся самозванец в роли метельщика…

Ищ-щи… — вновь шелестит тишина.

Ищи…

Искать?

Тупо смотрю на комп. Словно со стороны, слышу свой голос:

— Поиск! «Экка о Пришествии Короля» — все данные!

— Выполняется, — рапортует комп.

И чувствую — стихает гул в висках. Будто подсказывает: правильно!

Эту сказку я знаю наизусть. Но меня сейчас интересует не классическая версия. Не та, которую поют на площадях.

— Нет оперативных данных, — огорченно вещает комп. — Запросить архив?

Незадача. Архив — дело нудное. Там, помнится, сотни три местечковых вариантов, не считая позднейших и сохранившихся частично. Если бы хоть знать, что искать…

И все-таки говорю:

— Да.

По наитию вбрасываю ключевые слова: бог, судьба, преображение, всевластие — все, что приходит в голову. В мою бедную, гудящую голову, раз за разом понимая: не то. Не угадал.

На «бога» и производные — ноль ссылок. Конечно. Вечный есть, Предвечный тоже, Светлые. — аж четверо, а бога нету. Зато на «судьбу» — за тысячу. Ищи-свищи…

Ищу.

— «Вознесение», «прощение», «возвышение»… Не то.

Слишком много ссылок, слишком много! Не могли все же наши пропустить такой распространенный вариант. Это должно быть что-то очень штучное, очень эксклюзивное, глухо-провинциальное…

Если это «что-то» вообще есть. Если мне не примстилось.

— «Обещание», «обетование», «отлучение»…

Тридцать минут до старта.

Можно, наверное, перетерпеть эту боль, она здешняя, она не полетит со мной на орбиту, да ее, оказывается, уже почти и нет, иссякла, выдохлась, но меня по-прежнему бьет озноб, меня лихорадит — словно вот сейчас, в эти последние минуты, решается что-то очень важное, и, оторвавшись от поверхности Брдоквы, я уже никогда не узнаю правды; словно она нужна мне, эта правда…

— «Правда». «Истина». «Царство».

Это уж скорее про Ллана…

— «Возрождение», «воскрешение», «бессмертие»… Вот оно!

Всего одна фраза, даже пол-фразы, без конца и без начала.

…[и сказал] Вечный: и предан будешь, и мертв будешь, и воспрянешь, если тверд будешь, по воле Моей [бессмертен] будешь, и вернешься, и [задуманное] завершишь…

И пометка: «Фрагмент позднейшей интерепретации. Записано в Южной Камари».

Вот, значит, из какой дыры он был родом…

Кибер таращится на меня из ниши отсека. Не бойся, глупыш, это не игла, это всего лишь электронная отвертка, к тому же холодная. Сейчас, малыш, сейчас; ты лучше голеньким побегай, целее будешь. Не стоит тебе в этих латах бродить, большой тут на них нынче спрос ожидается…

Быстрее, быстрее…

Сделано.

Барахлишко вот сюда, в капсулу, тебе она без надобности, пешком доберешься…

Щелчок по носу — и остолоп оживает.

Поигрывая мышцами, идет к выходу. Исчезает за дверью.

— Готовность номер один, — сообщает комп.

— Принято, — отзываюсь я. — Капсулу отделить на взлете.

Ну что ж, Брдоква, долг платежом красен. Я не мог знать, что этот парнишка хотел всего-навсего стать богом. Последнее дело — убивать чужих богов. Но я — не Вечный, и вернуть его не смогу.

Тебе нужен бог? Давай попробуем вместе!

И плюнь, Брдоква, в глаза всякому, кто скажет, что богом быть труднее, чем директором Департамента…

Эпилог

Когда в весенней степи ловчие отбивают от матери голенастого теленка с кожистой припухлостью посреди крутого лба, он сперва дичится, шарахается и даже пытается боднуть — забавно и неумело; спустя время — радостно бежит навстречу, смешно хлопая лиловыми веками и норовя лизнуть знакомо пахнущую руку, а от чужих бежит прочь, забавно взбрыкивая и покряхтывая. Это еще не бойцовый бык, а только заготовка, алмаз, нуждающийся в огранке. А вот когда, воспитанный должным образом, вздыбит он гребень и взроет утоптанную землю турнирного поля острым копытом, когда кровь, туманящая выпуклые глаза, сверкнет на песке арены — тогда-то, и только тогда оценят зрители искусство умельца, готовившего зверя к единственному в жизни сражению.

Поединок с единорогом — высокая потеха сеньоров, и никто не скажет, что в этом бою человек всего лишь хладнокровный убийца, ибо неудачники нередко возвращается домой на носилках, тщательно обмытые для отпевания, а победителей, увенчав розами, отсылают на пастбище — жить и давать потомство…

Всякий мальчишка на селе мечтает стать бычьим пастухом, отважным, могучим и почти свободным. Но не каждому дано умение воспитать бойцового быка, не каждому дано разбудить в скалоподобном теле заложенную от роду страсть к схватке и победе. От отца к сыну, к внуку, к правнуку передаются сокровенные секреты и тайные уловки. Потому-то бычьим пастухам во всем поблажка, даже если рушится мир.

Вот и Тоббо уцелел.

Он ведь уже почти шагнул за черту; его, полуживого, выволокли из лечильни, вырвав из рук сердобольных монахинь, наскоро показали кому-то, тотчас закивавшему, о чем-то спросили и, не дожидаясь ответа, повели вешать.

Но не повесили.

Выдернули из петли в последний миг.

И ни палач в пурпурном камзоле, ни судья в алой мантии не посмели противиться повелению столь высокой персоны, как новый владетель Баэля…

Добр граф: снизил на три года оброки. Снисходителен: едва заняв престол, повелел собрать всю пытошную снасть и утопить в омуте, а вилланов за провинности наказывать лишь плетью али кнутом. Но, надо сказать, и не без причуд. Никому иному из сиятельных эрров в голову не придет, заехав в домишко бычьего пастуха, оставить свиту в ста шагах от ограды и выпивать с собственным вилланом.

Как, скажем, нынче.

Мнутся вдали графские ловчие с доезжачими, хмыкают втихомолку пажи да конюхи, а графу без разницы. Смеется граф, самолично плещет огненное зелье в чаши.

— Пей, Тоббо, пей, не стесняйся! Ну! Велю тебе — пей!

Как ослушаться, ежели господин повелевает? Со стуком сдвигаются чаши, огонек загорается в утробе.

— Ух ты! — скалит граф крупные зубы. — Хвалю, Тоббо! Славного быка растишь. Не поскуплюсь, будет тебе награда. Давай еще — за него, за рогатого! Велю!

Уже не огонек внутри, целый пожар гудит, и пот выступает на лбу.

— А что, Тоббо, — едва ль не приятельски щурит граф выпуклые, совсем бычьи очи, — ни о чем не жалеешь, а?

Некое время выжидает. Хоть и отмалчивается бычий пастух, отводит глаза, услыхав такой простецкий вопрос, но владыка графства Баэльского упрям; всякий раз задает его, распивая огнянку с вилланом, а случается такое не сказать, чтобы редко.

Похоже, очень важно графу получить ответ.

Но Тоббо молчит, уставившись в землю.

— Упрямый ты, Тоббо, — в графском голосе шелестит разочарование. — Упрямый и дурной. Ну и ладно. За жизнь, тобою спасенную, я с тобой в расчете. Ты мне, я тебе. А что я сулил, то в силе остается, учти. До турнира, и верно, обожди, а после… В общем, надумаешь, приходи в замок… — короткий смешок. — В ближнюю стражу, понятно, не возьму. Да и в дружину тоже погожу. Начнешь с золотаря. А там посмотрим по службе.

Сказал так, встал со скамьи, привычно, не касаясь стремян, взлетел в седло.

И ускакал, озорно гикая.

А свита — следом.

Тоббо же остался сидеть, как сидел, наслаждаясь нежным и теплым туманом, заполнившим голову, ни о чем не думая, ни о чем не вспоминая.

О чем вспоминать?

Великий мятеж закончился. Шквалом пронеслось багровое пламя, обуглило стены замков и, зашипев в крови, стихло — только искры еще какое-то время плясали над краем, порою вспыхивая то там то здесь малыми огоньками, тотчас угасающими под мечами закованных в броню всадников. Тихий покой вернулся в села; усмирилось вилланское буйство. Господа же, упившись местью, огляделись и простили уцелевших. Дозволили трудиться, возмещая утраченное. Однако же накрепко запретили аж до следующего Дня Четырех Светлых снимать с шестов головы тех, кому не повезло. Да еще, заботясь о пропитании вилланов, повесили на околицах деревень лишние рты — стариков, и калек, и прочих бесполезных дармоедов.

Вереницы слепцов, которым сохранили жизнь, бродят нынче по дорогам, цепляясь за одноглазых поводырей, и жирные черные птицы вопят над Империей.

Так что грех тебе пенять на Вечного, пастух Тоббо.

Удача-то, считай, дождем пролилась. Не повесили. Не ослепили. Не отсекли руку. А клейма… что клейма? — пустяк. Только в первые два—три дня, когда свербели, затвердевая, сизые струпья, было по-настоящему больно, а сейчас уже почти поджило. Привычным сделалось. А позора в клейменом лбу нет, коль скоро, почитай, у каждого выжившего мужика — те же метки…

Ну и нечего тужить. Не о чем. Жизнь, какая ни на есть, наладилась, заскрипела, покатилась, как повозка по наезженной колее. Жаль, правда, слепенького, он, бедняга, уж точно ни в чем повинен не был, но и то сказать: мог ли уцелеть увечный, если даже крепких работящих стариков по приказу из столицы вздернули высоко и коротко?

Никак не мог.

Вот и висит теперь слепенький на суку ободранного, быстро засыхающего дуба, краткое время побывшего Древом Справедливости, висит себе тихохонько, никому не мешая, рядом со столетним дедушкой Луло — и улыбается; долго еще будет висеть, щедро обмазанный смолой, чтоб не сорвался, когда совсем сгниет.

И дедушка тоже улыбается во весь рот.

А чтобы и вилланы не тосковали, решил граф Муллин, древний статут отменив, открыть корчму. Не сам, понятно, додумал, каффар столичный, что окрестные села на откуп взял, присоветовал. Правильно сделал, умно; не зря каффаров за ум хвалят.

Огнянка грусти враг. С поля придешь, а в корчме уж двери настежь. Чаши пенятся, дудки дудят, корчмарь-балагур всегда в долг поверит… гуляй, виллан! Веселись, гони прочь дурные мысли! А проспишься — снова в поле, а там и вечер, и снова в корчму…

Знает нынешний хозяин силу огнянки, но сам, говорят, пьет мало. С тех пор, как, перепив, напугал молодую графинюшку, блюдет меру. Да и спит до времени отдельно, чтоб не таила обид, чтобы, в возраст войдя, мужа крепче любила. Хотя и нынче, выходя на люди, жмется графинюшка к графу, ровно к отцу родному. А что глаза пусты и пузыри пускает, тоже не беда; знахарки говорят — помрачение не от роду, а со страху; деточкам, стало быть, мамкино безумие не перейдет.

Тонко ведет себя эрр, с понятием.

Природный господин, словно из тех, что при Старых Королях водились; кто не знает, тому и в голову не придет, что совсем недавно…

Тут языкатому кто-то из дружков локтем в бок ткнет: тссс, дурной, молчок!

И ойкнет болтун, и заткнется…

А чем еще корчма хорошо — новостями. Нет-нет да обронит путник: бродят-де там и тут недобитые ватаги, а еще говорят, что жив, мол, Багряный, ушел, вырвался; никак не мог он погибнуть, а там, в столице, на эшафот другого возвели, самозванца, стало быть; потому как все видели: почернели латы в огне, а ведь никак не могли почернеть, коли и вправду скованы самим Первым Светлым…

Вредные слухи, дурные.

Сплетников ловят, четвертуют, колесуют… ну, правда, в Баэле граф вешает без мучительств… да велика ли разница?

Вот ведь отчего подкатывается иной раз каффар-корчмаришка к бычьему пастуху: скажи-де людям все, как есть, ведь видел же сам, ну и скажи, а тебе от его светлости, глядишь, поблажка выйдет. Глупый каффар! Кабы знал он, о каких делах их графское сиятельство с бычьим пастухом беседы ведет, отстал бы небось…

Тоббо, однако, и тут отмалчивается.

И раньше-то был неразговорчив, а сейчас подавно слова не вытянешь. Потому и жив. Не то вряд ли бы из петли вынули. Благодарность благодарностью, а только есть такие дела, которых вроде бы и не было, и лучше о них вовсе забыть.

Вот про баб или насчет быков — иное дело.

…А чем еще хорош Муллин дан-Лалла Баэльский, так это тем, что не жаден. Вот и теперь, сам уехал, а баклажку оставил: не стесняйся, мол, Тоббо, пользуйся. И хотя, сказать по правде, была мысль приберечь графскую огнянку к случаю, но — не смог: первый блаженный хмель понемногу уходил, а на смену ему ползли мысли, да такие, что и думать больно, и не отогнать без огнянки, дарующей забвение…

Племяш, несмело приблизившись, спросил о чем-то.

Тоббо раздраженно мотнул головой.

Огнянка замутила разум, думать не хотелось, но все-таки думалось; не о бабах, не о быке, а о чем-то полузабытом, о чем и помнить не стоит, и забыть не выйдет, как ни старайся. И виделось: пламя над башнями, лазоревая накидка, вьющаяся на ветру, тень от падающего наискось шестопера, крики монахинь, намыленная петля, и вдруг, вопреки воле: замковый двор, заваленный телами в лазоревых накидках, а совсем близко — его сиятельство, привалившийся к поросшей лишайником стене…

Белое, уже почти неживое лицо.

И я, Тоббо, я, смирный виллан, медленно приближаюсь к их сиятельству, и беру его за бороду, и говорю с улыбкой: «Ну что, счет по новой, Вуд…»

Не-е-ет!

Забудь, Тоббо. Забудь.

В пепле деревни. Мало кто уцелел. А кто уцелел — согнулся. А кого не согнули, бродят волками, каждый сам по себе. Нет вожаков, есть господа. Все прошло, и не быть ничему. Ведь и взаправду почернели в пламени костра заклятые доспехи.

Эх, Багряный, Багряный…

На дворе, однако, уже почти ночь. А не заснуть. Верно люди говорят: не вилланское это дело — думать; кто много думает, плохо спит. Впрочем, есть средство и от бессонницы: посчитать единорогов. Один бычок идет, два бычка идут, три быч…

Тоббо провалился в мягкую мглу, но очнулся почти тотчас, словно и не спал.

Было тихо, лишь тоненько посапывали за дерюжной завесой девчонки и всхрапывал племяш. Жена дернула головой, пошевелилась. Пастух замер. Пусть подремлет, до зари, похоже, долго; еще и петух не пропел.

Что-то неясное тревожило, мешало уснуть вновь.

Привстал на локте, прислушался.

Все спокойно. Загоняй с Угоняем молчат, Злюка тоже голоса не подает…

Примстилось, что ли?

Нет, вот опять зашуршало за окном. Осторожненько этак.

Тоббо опустил ноги с лежанки, нащупал растоптанные башмаки, ухватил топор, неизменно стоящий у изголовья.

Спозаранку да тишком подобру не приходят. Не иначе, степной. Оголодал, поди, и потянуло на дымок. Или бродяга, к степным бегущий. Зря это он. Мало в баэльской округе выжило вольных людей, их если уж искать, так на востоке, да и те не чета прежним, все грызутся меж собою. Через ту грызню и погибнут; изведут их. Граф Муллин и выкорчует.

Опять шуршание за дверью. А собаки молчат, словно подохли все разом. Упаси Вечный, отраву подбросили…

Перехватив поудобнее топорище, Тоббо распахнул дверь.

— Ну? — спросил с угрозой.

А угрожать, оказалось, некому. Пусто было за дверью, только псы, живы-живехоньки, встрепенулись, приветствуя хозяина. Степь серебрилась и переливалась темно-зеленым, на востоке начинало светлеть. До утра еще было долго.

— Кто здесь?

Молчание.

Тоббо раздвинул кусты.

И увидел.

Они лежали кучкой, аккуратно перевязанные широкой прозрачной лентой: круглый щит с золотым колосом, меч, латы, багряные, как отблеск заката, и глухой шлем с узкими прорезями для глаз, увенчанный короной из колосьев.

На глазах Тоббо плавилось все это и текло в пламени костра под утробный вой, несущийся из-под расплывающегося шлема. Потом почернело и стало похоже не на латы, а на громадный нарост на боку старого дерева.

Но вот же — лежит она, умершая в огне колдовская сталь, багряная, гладкая, словно только-только вынесена из кузни, и ни с чем не спутать ее.

Тоббо опустился на колени.

Лента оказалась нежданно тугой, она не захотела рваться сразу.

Поднял шлем и поразился тому, что он почти не имеет веса. Как и панцирь с кольчужной юбкой, и поножи, и щит.

А меч тоже — легкий и тупой.

Выходит, Багряный не зря ни разу не обнажил его. Крови, значит, проливать не хотел. Жалел людишек.

А они его пожалели?

Лицо пастуха стало страшным.

Нет, не ошибался отец Ллан. Ни в чем. Никогда. Вот только больно уж мягок был ты, добрый старик. Никак нельзя с ними по-хорошему…

Тоббо повертел бесполезную двуручную игрушку.

Сплюнул.

Зашвырнул в траву.

Подумав, вернулся в хижину.

С лежанки испуганно глядела жена. Не умеет иначе, хотя Тоббо давно уж не бьет ее: слишком ясно помнится нежность рук, вытиравших горящие клейма влажной, пропитанной целебными отварами тряпицей.

— Собери поесть. Да побольше.

Жена негромко охнула.

— Тихо!

Женщина сорвалась с места, засуетилась у печи. Мясо, сыр, пряные травы. Тоббо опустился на колени и, подсунув нож в щель, оттянул присыпанную землей доску.

Меч. Настоящий.

С месяц назад неведомый бедолага так и не смог отбиться от гояодной стаи. Наутро Тоббо, закопав кости, прибрал наследство. Кремень с огнивом, мешочек соли, медную пряжку от пояса. Ну и меч тоже. Хотя такая штука нынче плахой пахнет, а все ж таки полезная вещь. Вишь ты, как нашептал кто…

Уже с порога оглянулся. Захотелось вдруг сказать что-то хорошее, но Тоббо не знал особенных слов и поэтому буркнул:

— Не плачь…

А жена, уловив в голосе непривычное, всхлипнула громче:

— Не уходи…

Тоббо потоптался на месте. Распахнул дверь.

— Не могу. Нужно.

Помолчал. И, уже шагнув за порог, объяснил:

Вернулся король.

Content

Лев Вершинин
Доспехи бога

ВЕДЬМИНА НОЧЬ (ПРОЛОГ)

Часть I. ИСКРЫ ВО ТЬМЕ

Глава 1. КОМУ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ

ЭККА ПЕРВАЯ, из которой читателю становится совершенно ясно, что посты имперской почты далеко не всегдаскрупулезны в соблюдении устава

Глава 2. К НАМ ЕДЕТ РЕВИЗОР

ЭККА ВТОРАЯ, свидетельствующая о том, что нет в мире ничего прочнее памяти детских лет

Глава 3. БРЕМЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

ЭККА ТРЕТЬЯ, из которой читатель узнает, что иногда разговаривают и те, кому самим Вечным велено помалкивать

Глава 4. В ЗОНЕ ОСОБОГО ВНИМАНИЯ

Часть II. ЗАРЕВО В НЕБЕСАХ

Глава 1. РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, Я ИДУ ИСКАТЬ!

ЭККА ЧЕТВЕРТАЯ, подтверждающая, что любая твердыня, возведенная людьми, людьми же и разрушена будет, даже если это и не совсем люди

Глава 2. КУДА КРЕСТЬЯНИНУ ПОДАТЬСЯ?

ЭККА ПЯТАЯ, из которой читатель узнает, что горожанам никак верить нельзя, поскольку городской человек всегда себе на уме

Глава 3. НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ…

ЭККА ШЕСТАЯ, свидетельствующая о том, что излишек знаний подчас чреват бедами, а любовь к детям, безусловно, превыше всего

Глава 4. ЗНАЕТ ТОЛЬКО НОЧЬ ГЛУБОКАЯ…

ЭККА СЕДЬМАЯ, из содержания которой становится совершенно ясно, что залог истинной верности — честь, а вовсе не страх или иные низменные чувства

Глава 5. ЭХ, ДОРОГИ…

ЭККА ВОСЬМАЯ, не без оснований утверждающая, что нет в мире ничего выше Справедливости, которая не знает исключений

Глава 6. НЕНАЗНАЧЕННАЯ ВСТРЕЧА

Часть III. ТЛЕЮЩИЕ УГОЛЬЯ

Глава 1. ПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ИЩЕТ

ЭККА ДЕВЯТАЯ, повествующая о том, что с родней, даже предельно нудной, все-таки полезно встречаться хотя бы изредка, причем читать сию экку, имейте в виду, надлежит никак не перед следующей за нею главой, а исключительно после оной, поскольку иначе трудно что-либо понять, располагается же она именно здесь лишь потому, что для автора законы архитектоники превыше всего, иначе говоря — моя жопа, как хочу, так и верчу, а не нравится — не читай, хотя почему бы, собственно, и не прочесть, коль скоро книжка уже куплена…

Глава 2. ТЫ — МНЕ, Я — ТЕБЕ

ЭККА ДЕСЯТАЯ, действие которой происходит в виду Старой Столицы, на равнине Гуш‑Сайбо, весьма удобной для кавалерийских атак

Глава 3. DURA LEX…

ЭККА ОДИННАДЦАТАЯ, из которой читатель узнает, что Справедливость есть Справедливость, а от судьбы не уйти никому

Глава 4. КАК ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Эпилог