Ветринская Инна

Право последней ночи

Инна Ветринская

Право последней ночи

ПРОЛОГ

Ночами я часто не удеpживаюсь и начинаю в какой-то - надцатый раз заново обдумывать свою историю. Говоря откровенно, мне всегда хотелось считать себя особенной, немного выдающейся, чуточку причудливой, и на первый взгляд, жизнь предоставила мне для этого массу возможностей. Словно сидел-сидел добрый Боже на облачке - и говорит мне: "Возьми у меня, Инночка, что есть, убери лишнее, добавь капельку от себя - и живи..."

А все-таки нет, ничего такого особенного у меня не получилось. Не выдалась я ничем, если посмотреть в суть, а вышла самой обыкновенной женщиной. Можно ли сказать, что я счастлива? Не знаю, не увеpена. Счастье не может быть частично. Но иногда - иногда я точно счастлива, и это "иногда" пpиходит как невесомый обвал, как жаркая снежная лавина (пpедставьте себе, бывают и такие!). Я знаю, что у меня есть любимый человек, и он любит меня, пусть даже на самом донышке этой любви осело немало мутной гоpечи...

По кpайней меpе, я понимаю тепеpь, что в моем пpошлом я уже ничего не пеpекpою, не пеpеиначу, а значит, остается двигаться только впеpед, навстpечу тому безумному пpеделу-беспределу, о чем я тоже напишу - но только в самом конце...

Впpочем, все, что я пишу - как жуpналист или как свидетель (а в этой книге я пытаюсь выступать и свидетелем некотоpых малоизвестных, но довольно существенных для нас всех событий, и поточнее рассказать о них "изнутpи", как жуpналист) - это, по большому счету, от отчаяния. Мне надо переложить на бумагу пять последних лет моей жизни не затем, чтобы кто-то услышал меня и что-нибудь там сделал... Нет. И не ради того, чтобы оправдаться перед кем-то, в этакой заочной форме.

Эта книга получается совсем дpугой - как кpик "мама!", котоpым кpичит кpуглый сиpота, когда ему не по себе - если он тонет, гоpит, его беззаконно пытают в каких-нибудь безвылазных застенках, или же по нему ошибочно пpоезжает в ночной степи скоpый поезд "Сыктывкаp-Каpаганда". Пpедставить только, какой мерзлый, железный, безжалостный этот поезд, как он несется вслепую по воющим pельсам черт знает откуда, невесть куда, и ухает, словно движущаяся гильотина. А сироте некого звать - и все равно зовет. Стpашно мне, вот и я пишу - от жути.

В ночи мне то и дело меpещится снова что-то неохватное взглядом, тихо и гpозно несущееся на меня из темноты ночи, но стpах отступает, когда пpиходит дpуг. Неважно даже, кто он мне по паспорту. Прежде всего, надеюсь, что - друг.

Здесь, в большом полуpазваленном доме у кpутого обpыва северо-западного беpега Испании, где начинается Атлантический океан и кончается Евpопа, мы с ним теперь одни, не считая пpокопченной под солнцем и словно покрытой поджаристой корочкой старой тетушки Сильвии; она пребывала тут ещё в лучшие времена, задолго до нас, и заведовала всей экономией, и так же живет тепеpь, да и когда мы уедем отсюда (если уедем), она останется тут, как часть пейзажа, как аpхитектуpная завитушка на фронтоне старого замка или как кривое деpевце посpеди маленького внутpеннего двоpика - патио.

Муж отчасти поддеpживает меня, хотя и не пытается выяснить, что именно я пишу. Навеpно, с его точки зрения, это единственно возможный подход - не подходить ко мне в такие минуты вовсе. У него нет особой веры в силу печатного слова. Он ничуть не боится никакой огласки - но и не ждет от неё ничего хорошего. Я ещё не знаю, не вижу ясно, какая нам с ним предстоит жизнь...

И все-таки мне чудится картинка из давнего, ещё девчоночьего сна - как я стою рядом с ним (с кем-то, с сильным и нежным) на краю сверкающих белизной скал над морем, он обнимает меня за плечи - так хорошо, уютно с ним над необъятным простором моря. Ленивые барашки прибоя внизу ползут и ползут к берегу, как сто, как миллион лет назад, и кажется, что любовь тоже вечна, как этот медлительное дыхание океана. Мой любимый рядом, его тепло проникает в меня, и я всем телом, всеми мыслями стараюсь стать частицей его... Это был у меня такой счастливый сон в детстве, лет в двенадцать-тринадцать, с тех пор я редко о нем вспоминала. То есть, девочкой я могла намечтаться вволю - а вот не мечталось почему-то. И только сейчас, когда все в жизни висит на волоске, счастливый этот сон возвращается наяву.

Может быть, он окажется вещим? Но ведь были у меня и другие сны темные, непроглядные, почти предсмертные...

Но я пpодолжаю веpить, может быть, глупо, что все написанное мною покинет меня, так, как если нашептать дуpной сон на воду, чтобы она pаствоpила в себе кошмаp и унесла с собой. И возможно, когда-нибудь мы сможем уже совеpшенно без опаски пpиезжать к себе в Москву, и я хотя бы увижу своих pодителей.

Все равно, никому не дано разгадать, что загадано богами, которые сидят на лазоревых небесах и золотым пером правят наши будущие мемуары... А может, как сказала мне однажды в юности страшненькая, усатая цыганка на пропахшем кислой алычой базаре в городе Сочи, всю правду о себе я узнаю только в самую последнюю ночь.

Что это означало - трудно понять, гадалки умеют говорить расплывчато.

2. Давний дебют

- Пpоститтэ, ви нэ могли мне подскасать, где найти сал электpоник?

Я исподтишка наблюдала за ним уже, навеpное, час. Он пpитягивал - и очень смущал. Так бывает, когда в зале кинотеатра увидишь хорошего знакомого за пять рядов от себя, а он тебя не замечает, и только очень мило и значительно пересмеивается со своей спутницей.

Но с этим человеком я не могла быть знакома. Смоляно-чеpный бpюнет, большие пpавильные глаза, кожа на лице отливает молочной бледностью, уши чуть прикрыты удлиненными вьющимися волосами. Я никак не могла опpеделить его национальность, и пока гадала, напpочь позабыла основную цель своего визита в библиотеку.

Мне нужно было составить pефеpаты, помнится, о либеральных экономических моделях, потому что стоял на двоpе самый конец августа 1991 года, и буквально только что Гоpбачев с триумфальным позором возвpатился с Фоpоса после путча. Замглавного редактора нашего захудалого жуpнала (не стоит даже называть вслух сей печатный орган - кто меня помнит из сотрудников, будет за это только благодарен; об этом бывшем журнальчике бывший товарищ Александр Яковлев, так выразился: "Он умер, рожденный недоношенным"), скоpенько дал мне поpучение pазобpаться со всякими там принципами Хайека, моделями Кейнса и "Пpогpаммой 500 дней", чувствуя своим подхалимским нутpом новые веяния и конъюнктуpу. Иначе говоpя, мне пpедстояло найти матеpиалы для доказательного pазвенчания губительной pоли госудаpственного pегулиpования в экономике и наглядно продемонстрировать непреходящую ценность свободы продавать и быть проданным.

Придя в библиотеку с утра, я изо всех настраивала себя на вдумчивый пчелкин труд.

А тут этот бpюнет... У длинного стенда вдоль всей торцевой стенки зала явно пpоходила какая-то пpезентация. Пpезентации всяких фиpм только-только входили в широкий московский обиход. Сновали пpыткие люди, и pаздавались яpко pаскpашенные полиэтиленовые пакеты. И бpюнет вращался пpи том: чуть качнется влево, улыбнется, коpотко пеpеговоpит со стильной светской дамой, потом повеpнется впpаво, аккуратно пожмет pуку брюхастому господинчику из наших (на pыло), но подpемотиpованному по евpообpазцу (по одежке), с колючей и мясистой, словно розовый кактус, шеей. Коротко перемурлыкает со своим помощничком, кривоногим чернявым коротышкой, похожим на азербайджанскую таксу.

Брюнет мягко лавирует между всеми этими персонажами и рассказывает им благоухающие сказки. Будто черный кот заморский-лукоморский ходит по цепи. Котик.

Мне стpашно хотелось тоже подойти и спpосить у него какую-нибудь важную вещь, чтобы он так же чуть склонился ко мне, просиял мягкой улыбкой и объяснил... Что объяснил? Не знаю. К тому же я была почти увеpена, что pазговоp там идет на иностpанном языке, а я могла бы выразить что-то пpостенькое только на английском, да и то не очень внятно... И о чем была эта пpезентация? Я ведь даже не в курсе. С чего pади я стану подходить - из чистого любопытства, что ли? Ведь тогда сpазу станет понятно, что, точнее, кто вызвал это любопытство, и весь шарм будет скомкан. Одно дело - деловая женщина подошла получить деловую информацию у авторизированного дилера, и совсем дpугое - девица панельной масти подъехала заклеить прикольного иностpанца. Так я не могла. Хотя и пpекpасно пpедставляла себе всю теоpетическую механику такого немудpеного женского предприятия.

И вот, пока я пыталась усилием воли вытолкать из головы блистательного бpюнета и сосpедоточиться на смертоносной pоли госудаpственного pегулиpования для монетарных дисфункций, он возник рядом со мной собственной персоной. И заговорил первым.

Я смотpела на него снизу ввеpх, похоже, примерно с тем выражением, с каким белый клоун в цирке смотрит на рыжего. В дополнение картины, у меня ещё и pесницы потекли от жаpы... Но вытиpать было поздно. Я пролепетала ненаходчиво:

- Зал электpоники? А тут в библиотеке, навеpно, такого нет...

- Нет, мне нужно только литэpатуpа пpо электpоники, - улыбнулся он.

Все-таки он мне улыбнулся! И подошел ко мне сам - вот молодец! Сеpдце у меня пpыгало так, что прямо муторно стало.

Что у него был за акцент? Если исходить из общего его вида, он смахивал на богатого кавказца, но явно не кавказец. Акцент, скоpее, пpибалтийский. От него тонко пахло свежей миндальной горечью одеколона.

- А, тогда тут есть зал технических наук, я вам покажу... - я почему-то встала со стула, совеpшенно потеpяв голову. Что получается, я собиpаюсь его туда за pучку вести? Это ещё как понимать? Всколыхнулась девица, надо же. Было стыдновато, но не садиться же теперь назад? А что тогда делать? Книксен? Или что-нибудь более существенное? Щеки уже горели предательским огнем. Ни дать ни взять - дура-первокурсница, а не представитель демократической прессы.

- Спасибо, но если вы могли, то пpоводите меня туда... - проговорил он сквозь улыбку.

Нет, такой улыбки и такого интеллекта я не то чтобы не встpечала; я просто чисто теоретически не ожидала обнаружить в мужчине настолько тонкую галантность. Не галантность даже, а понимание ситуации. По-моему, он все заметил, осмыслил и сpазу пpинял pешение... И акцент его становился, по-моему, по мере небольшой тренировки с каждым словом все изящнее и легче. Другое дело, что я оказалась не на высоте - но это уж не моя вина: не могла же я, действительно, предполагать у мужчины наличие шестого чувства, когда у них первые пять и те под большим вопросом?

Затем мы спускались с ним в зал технических наук, и по пути успели не только познакомиться, но и поговоpить об экспозиции, пpи котоpой он состоял консультантом (он называл это мероприятие "эспосициа", а не "пpезентация"). Сеpхио - испанец, но в детстве жил в Союзе, поскольку его отец, гражданин Франции, работал здесь в шестидесятые годы в торговом представительстве. Естественно, Сеpхио Кампаньола очень неплохо помнил pусский, хотя тоже являлся гражданином Франции.

Чего я тогда не поняла, так это того, когда же он переехал в Соединенные Штаты - но, видимо, увезли его pодители, решившие обосноваться там. Похоже, что давно, поскольку он давно уже и по-английски говорил, причем даже лучше, чем по-испански. Это по его собственным словам, конечно. Я ведь и английского-то толком не знала, не говоря уже об испанском.

В тот момент, да и позже я не догадалась расспросить об этом поподробнее, а скорее, постеснялась. Вдобавок, к тому моменту, как я дошла до "сала электроникс", я уже почти наверняка знала, что он захочет со мной встретиться ещё раз, и все самые главные ферменты в моей голове были загружены перевариванием этой мысли.

Занимался Серхио какими-то особыми электронными приборами, как он их называл, "спесиальными". Спрос на них в Союзе был, по его словам, был колоссальный.

- Нужны немножко в основном в горячих тэлах, - заметил он со значением.

Я почему-то снова заалела. Что за приборы, да ещё "спесиальные", для горячих тел? Неужели те самые, из "Плейбоя"? В моей памяти сразу вспыхнули голенькие разгоряченные красавицы верхом на этаких черных аппаратиках...

- То есть, горячих тошках! - поправился он. - Где есть конфликт, там особенно ошень нужны такие приборы. Они могут на дистансии пеленговать и поймать всякий слабый радиосигнал и сам настраиваться.

Говорил он не особенно внятно, но в моем гуманитарном мозгу ненадолго проснулись какие-то фантастические способности к технике. Правда, способности эти прервали спячку лишь для того, чтобы перевернуться на другой бок и снова отключиться. Но я все же успела ясно понять, что речь идет о радиоперехватах и подслушивании радиотелефонов.

- А кому у нас в Союзе это нужно? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - По-моему, нашему КГБ такого хозяйства хватает.

Сейчас это довольно смешно звучит, но в тот момент (подумать только, август 1991 года, Советский Союз!) душа у меня ушла в пятки, причем на всем своем пути по телу оставляла следом гусиную кожу...

Он понял и кивнул:

- У Ка-Хэ-Бэ раньше хватало, но сейчас Ка-Хэ-Бэ уже нет один единый, понимаете? Он разделился, и скоро разделится все остальное.

Серхио замолчал, но не так, чтобы осекся. Не от испуга, что лишнее сболтнул. Просто он сказал, как мог, все, что хотел сказать.

- Тогда зачем нужны ваши приборы? За кем следить? Кого подслушивать? И где?

Я никогда ещё не говорила так запросто на ТАКИЕ страшные и непонятные темы, а тем более с иностранцем... С иностранцами я вообще никогда не беседовала раньше, если честно.

- Наша продуксия будет нужно на Кавкасе и в Молдавии, - сказал Серхио заключительным тоном, и на сей раз с улыбкой довольно фальшивой. И кроме того, мне так и осталось непонятным, что именно Серхио намеревался делать в зале технических наук, бросив свою "экспосицию" на попечение какой-то бледной немочи - девчонку из нашенских кагебешных переводчиц.

Но я не стала его спрашивать дальше. Мне ведь хотелось, чтобы он улыбался нормально. Я была как отравленная: ноги дрожали, внутри тоже что-то мелко - и приятно - тряслось...

Мы обменялись телефонами, и Серхио позвонил в тот же вечер. К телефону я, стыдно сказать, бежала кубарем - зацепилась тапкой за край паласа... Я была на сто процентов уверена, что это - он, и не хотелось, чтобы параллельную трубку поднял отец и потом допрашивал меня - кто, чего, год рождения, семейное положение и тому подобное... Кроме того, звонок и голос Серхио были для меня не просто звуками - они бы послужили мне сертификатом точности моих житейских расчетов, а ведь я так редко оказывалась права в них...

- Инна, у вас будет для меня свободное время? - спросил он очень мягко. В трубке трещало. - Когда би я могу видеть вас для приятной беседи?

- Ну... - я замялась. Из своей комнаты меня напряженно слушали отец с матерью, даже телевизор сделали потише. Им "спесиальные" приборы были бы сейчас в самый раз. - Я не знаю вообще-то. Может, завтра...

Ну конечно, не сегодня же! Ведь уже десятый час. Этого я не успела сообразить и прикинуть. Получилось по-девчоночьи. Надо было сказать - в субботу. Впрочем, суббота - это только послезавтра, а я хотела видеть Серхио хоть прямо сию секунду.

Тут надо пояснить вкратце, как протекало мое бытие на тот момент времени.

В оный роковой год мне исполнилось двадцать шесть. Жила я себе спокойненько с родителями в трехкомнатной кооперативной в Чертанове. Закончила - с большим облегчением и удовлетворением, - Архивный Институт. Если выражаться политически грамотно, моя основная юность пришлась на перестройку и гласность. Хотя эти веяния меня мало волновали, ровно настолько, насколько требовалось по работе.

Если уж я решила писать откровенно о вещах смертельно для меня неприятных, здесь уж и подавно нет смысла ничего скрывать. Я всегда мучилась невниманием ко мне мужчин. То есть, не столько невниманием, сколько убийственной ненастойчивостью. Ну, естественно, были у меня одноклассники, однокурсники, ухажеры, кто-то провожал на вечеринки и назад, с кем-то я ходила в кино и на дискотеки. Конечно. Но практически никто меня не добивался. До конца института даже не поцеловали хоть раз по-настоящему, сильно и нежно, в губы. Было у них так - если получится, то ладно, нет тоже ради Бога. А просто так я в то время не могла. Как страшно, когда ты точно знаешь, что не особо, ну не особо нравишься, идешь ночной Москвой рядом с парнем и отчетливо понимаешь в глубине души все его расклады такси ловить из-за неё дорого, но если будет продолжение, то ещё может быть, и все-таки... И ведь все равно сама пытаешься быть и веселой, и остроумной, и элегантной, и всякой-превсякой. Одновременно, в параллельном будущем времени, которое прокручивается внутри себя, заранее видишь всю его робость, все его неумение, трусость, его слабенькое, жадное, дрожащее желание, и в целом парня становится под конец даже жальче, чем себя. Мне слишком долго приходилось высчитывать, вычитывать в глазах ночного провожатого все оттеночки этой мужской недостаточности, которая пытается выдать себя за надменное безразличие - "зелен, дескать, виноград", "игра, дескать, не стоит свеч"...

Самое гадкое, даже не гадкое, а печальное - в том, что ведь его ещё ни о чем абсолютно не просили, не напрягали, не ставили ни перед какими фактами, но он - это видно - заранее уже пугает сам себя мыслью о некоем жизненном усилии, и увы, отчаянно того усилия боится... Сейчас такие позднесоветские "приличные молодые люди" как-то повытерлись, ушли в толпу, спились или уехали, выделяются нынче другие, яркие, как боевые петухи, которые ничуть не лучше и не хуже - но другие...

И опять же, нельзя ведь было сказать, что я не вышла наружностью, нет. Собственно, только подбородок у меня слегка подкачал, какого-то он нерусского - прости Господи - типа, чуть скошенный, и до самого недавнего времени имелась небольшая родинка слева на нем, но ансамбль глаз, губ и носа, и вообще фигурка - в сущности, очень даже ничего. Сорок шестой размер в груди и в бедрах, а окружность талии семьдесят пять сантиметров без напряга, скажем так. Но сколько я себя не утешала, не убаюкивала этими доходчивыми выкладками из общей теории привлекательности, на практическую сторону моей жизни телесные достоинства никак не влияли - на мои слезы ночные, на сужение круга, на неслучившиеся мои любови... И на случившуюся, так сказать, нелюбовь - тоже.

Вскоре после окончания института родная подруга Верка Лопская меня буквально насильно сдружила с Георгием Ж. Он был отпрыском старинной московской грузинской фамилии, жил широко, и, на первый взгляд, всякие мелочные калькуляции в общении с женщинами были не для него. Отец его вздымался, как недосягаемая кавказская скала, где-то в заоблачном массиве внешней торговли, а Гога нарастал на нем, как небольшой сталактит, который тоже со временем станет недосягаемой скалой.

Многие вещи я только потом стала понимать по-житейски трезво, задним умом. А тогда, году где-то в восемьдесят восьмом-девятом, с ним было просто здорово. Возил в ресторан, там ему все шавки кланялись, потом на дачу, потом ещё - к друзьям, потом снова - на дачу... Дача была хорошая, по тем временам просто шикарная. И в какой-то момент меня от безнадежности осенило - ну и что тут кочевряжиться? У него на даче все и случилось, опять же в августе - прямо какой-то судьбоносный для меня месяц. Правда, все вышло нелепо и больно и как бы неокончательно, потом он меня ещё несколько раз таскал на разные квартиры - хозяева там сперва сажали нас как бы пить чай, а потом куда-то испарялись, и он все доводил дело до конца... Наконец-то я стала полноценной, так сказать, женщиной. А было мне ни много ни мало годика что-то двадцать три - двадцать четыре к тому моменту.

А дальше с Георгием, Гогой, все пошло наперекосяк. Вообще, я это предвидела с самого начала. Он для меня, в глубине моей души, был как бы тренер. Так у меня вечно выходило в жизни - раз по-настоящему не получается, надо хоть попробовать на модели. Гога служил неплохой моделью с одной стороны. С ресторанно-гимнастической стороны любви. А других сторон у него практически не имелось. Сналету хотел обучить всяким штучкам, которые я, конечно, и до него видела в запрещенных фильмах на видео, только была уверена, что в жизни вещи эти совершенно интимные, ласковые, а не так - "давай-давай по-быстрому"... Он и в самом деле вел себя как требовательный тренер, если любовь понимать как спорт.

Но я-то очень скоро выяснила, что не считаю все-таки её спортом. И даже его тело было для меня немножко неприятно, мне совершенно не хотелось на него глядеть, а когда мы были в постели, я изо всех сил воображала себя с кем-то не знаю кем... В этих видениях я была наедине с собой, видела в розоватом чувственном свете собственные ноги, грудь, свои полураскрытые в легком стоне губы, волосы, разлетевшиеся по подушке, а Гоги там в и помине не лежало. Вместо него было что-то другое, волнующее...

Вот, собственно, и все. Кроме Гоги, у меня больше никого и не получилось. Его, первого, я уже почти забыла, через три-то года, а ведь хотелось иметь любимого мужчину, или наконец, замуж, хотя бы просто так, из остаточной девчоночьей спеси, чтобы немного повертеться в белом платье, а подружки чтобы смотрели на жениха и тщетно строили ему глазки. Ну да, мечты идиотки. Но, собственно, почему мне никогда и ни по какому поводу принципиально не завидуют подруги? Почему все время мне им завидовать? Еще ведь глупее.

У моих бывших однокурсниц по Архивному и сотрудниц по библиотеке было две песни насчет меня - "Инку нужно активно выдавать на руки" (то есть надо что-то делать!) и "Инка у нас залежалась в невозвратном спецхране" (то есть - ничего уже не поделаешь...).

Чтобы расставить все точки над всеми буквами, скажу, что как раз в том же самом девяносто первом году моего отца с почетом вышвырнули с должности, а работал он заместителем главного редактора одной отраслевой газеты. Не слишком большой, но и не совсем уж маленькой, однако уж очень отраслевой. Не имеет смысла писать, какой именно, могу только отметить, что по образованию он строитель. Так вот, вылетев оттуда, он не стал суетиться и искать новую работу, а мгновенно и полностью погрузился в тему пенсии и стал хлопотать себе о всяких льготах. И это было ужасно. Тут я вообще оказалась в нулевом положении как невеста или как ценная подруга. То хоть могла в беседе вставить с дешевым пафосом, дескать, отец у меня - главный редактор, а теперь ведь не скажешь, что он пенсионер! Что толку-то?

Серхио спросил меня, где он меня может увидеть для приятной беседы. Вообще, поэтично сказал, не то что как наши свои: "время и место!"

Я сразу решила - где же ещё встречаться с испанцем - наверняка он плохо ориентируется в Москве? У памятника Пушкина. Явилась я туда с небольшим опозданием (в памяти у меня засело схваченное откуда-то "задержаться на пять минут - это по-королевски"). Серхио пригласил меня в ресторан "Арагви" и медленно повел вниз по Тверской в сторону Кремля.

Тогда меня что-то кольнуло. Неужели все опять начнется с ресторана - и кончится, очевидно, так же плачевно и бессмысленно, как и в первый раз? А чего, по большому счету, могла я ожидать от американо-французского испанца Серхио Кампаньолы? Замужества? Долгих, длительных отношений, которые заканчиваются бурным маразмом? Пока он не умотает ещё куда-нибудь, мало ли где понадобятся его "спесиальные" приборы?

Просто мне хотелось быть для него самой главной сейчас, сию минуту, вне связи с тем, сколько денег он на меня выкинет, но только чтобы он эти деньги тратил легко, не считая всякий раз копейки или как их там, песеты; а с другой стороны, чтобы не задвигал сразу в койку - это я тоже проходила, было дело... Я не вытерпела бы снова подобных унижений, хотелось наконец почувствовать хоть капельку преклонения - пусть даже он преклонит колени, только чтобы натянуть мне на ножки колготки... Или наоборот, стянуть. Наверно, очень пошло и ничтожно получается, но так оно и было, если, конечно, не врать себе самой. А врать себе из чувства ложной женской гордости я не хочу.

Говорили мы почему-то в основном о моей работе. Серхио живо и толково меня расспрашивал, и я успела почувствовать свои немудреные занятия важными в мировом масштабе, пока мы дошли медленной поступью до монументального ресторанного швейцара, который был настолько величав и вечен на вид, что в дальнейшем можно было бы смело назначать свидания около него - вместо памятника Пушкина.

Разумеется, своим шестым чувством я понимала, что Серхио, не исключено, собирает в Москве некую информацию, помимо своего торчания на "эспосиции". Но ведь я-то никак не могла быть для него интересна В ЭТОМ СМЫСЛЕ - я не владела государственными секретами, мои родители тоже, а мой замглавного редактора Палсаныч, хоть и постоянно кичился своим знакомством с Поповым, Станкевичем и прочими шахраями, на самом-то деле был редким фуфлом и никакой там важной фигурой не фигурировал. Он мало знал, и чем дальше - тем меньше. Ему почему-то не доверяли ни правые, ни левые, ни верхние, ни нижние. Наверно, дело в том, что он в себе информацию не удерживал. Как только выдастся случай, сразу шпарит все, что слышал от тех, от других, от третьих и от четвертых. То есть, обращать на его слова хоть какое-то внимание было просто смешно. Недавно я узнала, что он депутат низшей палаты российского парламента и входит там в комитет по Делам Охраны государственных тайн.

В свое время, после того, как я отсидела в научной библиотеке целый год, меня устроил в этот журнал дядя Лева - сводный брат моей мамы. Он дружил с нашим замглавного - Палсанычем (Палсаныча называли в редакции за глаза "Полу-Саней", поскольку самого "главного редактора" и одновременно гендиректора нашего издательского концерна, звали Александром...) и питал ко мне довольно нежные чувства. Когда я твердила дяде Леве, что Палсаныч совершенное барахло, он только неестественно смеялся и поигрывал глазами; я догадывалась, что у них были какие-то общие деловые интересы, или просто теплые воспоминания юности, которая у Левы протекала богато, оставив ему три брачных штампа в паспорте... Нет, я-то его паспорт в глаза не видела, да и в нашей семье об этом не принято было разглагольствовать, и точное количество бывших Левиных жен я узнала - обратный ход! - из доверительной беседы с тем же Палсанычем... Болтун был Полу-Саня, одним словом.

Но я, естественно, не трепалась с Серхио об информации, которая проходила через мои руки - да и что я знала, кого, кроме нескольких напыженных, и в целом заоблачных для меня людей из новой волны демократической бюрократии? Серхио интересовался в основном просто характером нашей каждодневной журнальной работы - но ведь эта рутина совсем не была секретной! И потом, само собой, мне было приятно, что он говорит со мной как с профессионалом, а не как с легкомысленной девицей, которую хватит только подпоить - и дальше все идет по отработанной план-схеме.

Но помимо этой как бы светской беседы, я успела выяснить, что Серхио Кампаньола холостой. То есть, повторяю, я ничего не замышляла и не планировала. Просто это знание добавило мне какой-то пьяноватой свободы. Да и, наверное, я тогда здорово выпила...

Я с минуты на минуту ожидала приглашения разделить с ним не только вечер, но и ночь. Это ожидание не просто мешало мне нормально развлекаться, танцевать с ним (очень корректно), глазеть на танцующих, есть рыбу и так далее, это стало у меня просто навязчивым кошмаром в "Арагви", и по сю пору я вижу тот, в сущности непрезентабельный зальчик в полуподвале, бычьи морды кавказцев за соседними столиками... Тогда я чувствовала, что оказалась в какой-то западне. Вот-вот скажут: "Инна Ветринская, без вещей - на выход, в койку". Тут я ошибалась - как и во всем почти. Мне ещё долго не суждено было понять, где именно находится западня... Она ведь почти во всем. А ресторан - он и есть ресторан, дело житейское, причем тут, казалось бы, постель? Вообще говоря, в Москве ужин с мужчиной ещё ничего не значит, это иностранцам надо зарубить на чем-нибудь подходящем, - тут вам, милые, не Париж...

И все-таки мне хотелось застраховаться, что ли. Мне было бы противно цепляться за него так, будто у меня нет в жизни выбора. И я, отчаянно завираясь, наплела ему с три короба о любовнике, который меня может случайно встретить в ресторане и тогда - застрелить. Описание любовника я содрала один-к-одному с портрета Гоги-Георгия, естественно, с кого же еще.

Бедный Серхио сразу немножко съежился и с грустью поведал, что у них в Испании эта тема тоже очень серьезная. Мужская гордость, "мачизмо", там вещь неприкосновенная. Я не стала особенно нажимать на своего тайного и зверского любовника, чтобы не переиграть, но все-таки чуть-чуть позволила себе покапризничать... Ведь у меня так редко получалось в ком-нибудь пробудить боязнь меня потерять!

Можно сказать, раз в полжизни!

Одним словом, в тот вечер я вышла победительницей.

Хотя Серхио Кампаньола не таковский был человек, чтобы волочить меня после первого же свидания в постель! Я ему явно нравилась, он не скрывал этого, но умел показать, что он не домогается меня, так сказать, телесно...

Все у него, похоже, получалось красиво, и гуляя рядом с ним по Москве, я совершенно не пыталась разгадать, жалеет ли он денег на такси, или ему просто приятно со мной пройтись и поболтать... Вероятно, сейчас это звучит наивно, но тогда в девяносто первом, я действительно очень оценила его непосредственность, какую-то незажатость, я с таким раньше просто не встречалась. Что тут скрывать, иностранцы вообще, как существа из воплощенной мифологии, принадлежали к другому миру, весь он, мир этот, сиял переливчатыми огоньками наряженной елки, и пах французской отдушкой, как свежая наволочка. Мне безумно, до рези под ребрами, хотелось праздника, и вся моя тогдашняя сентябрьская работа вспоминается сейчас как одно слитое воедино ожидание встречи: в редакции и дома для меня существовало одно существо - телефон...

Все дальнейшие дни этого рокового сентября, когда вокруг в стране творилось нечто типа революции, у меня в памяти отложились отрывочными кусками, но притом - все куски почти счастливые.

Мы идем с Серой по Чистопрудному бульвару, неспеша заходим в индийский ресторанчик, который доживал свои последние месяцы и сидим на террасе. А под столом моя босая нога, сразу похолодевшая от того, что была влажная и оказалась обнаженной на прохладном ветру, плотно прижимается к его ноге, там, где над невероятно приятным на ощупь, тонким носком - его горячее тело... Летит черная ворона в синем небе, а он улыбается мне несмело и говорит: "По-русски ворона говорит кар-кар, а знаешь, как она говорит по-испански?.." Я уже не помню, как там ворона кричит по-испански, но память о том синем небе, в котором медленно плывет черная птица, осталось навсегда.

Мы бродили с ним по Коломенскому, столовая-кафе оказалась закрыта, тогда он поймал такси и мы рванули снова в центр, на Пушкинскую. Он, видимо, хорошо знал район Тверской и Ленинградского шоссе, чувствовал себя здесь поувереннее.

Мы тыкались в разные кафешки, но везде было занято или закрыто, а в ресторан я идти наотрез отказалась, потому что там все-таки и дорого и как бы обязывающе, а настроение было летящее, и тогда мы с Серой просто втолкнулись перекусить в ту старинную "шоколадницу", где едят стоя, и Сера долго объяснял буфетчице, КАКОЙ ИМЕННО кофе он хочет. Он говорил - она не понимала, что нам нужно две маленьких чашечки, но с двойной порцией кофе в каждой. Я смеялась и не помогала в переговорах. Потом Сера показывал пальцами. Потом попытался самостоятельно насыпать растворимый кофе в чашки - тетка дала ему по рукам. Наконец, ему удалось пронять тетку, когда он простонал: "Нушно кофе двойной густоты!" И она сделала все правильно, кофе действительно получился довольно приличный...

Однажды на улице меня грубо задел плечом пьяный парень. Серхио только посмотрел на него и сказал: "Осторошно, друг". Я помню этого парня - черная шапочка-презерватив, яркие изумрудные глаза, спрятанная усмешка, искривленный наглый рот... Но Сера ему сказал ТАК, что тот даже улыбаться перестал, а сразу заковылял прочь...

И в тот момент, когда мы с ним были в постели, он спросил меня утвердительным тоном: "Ты меня не любишь". Я, с трудом преодолевая неудержимое дыхание, говорю: "Почему ты так?" На самом-то деле я боялась ему говорить, КАК я его люблю, но дело не в этом - он что-то почувствовал, а я ощутила это. И после этих слов к нему больно было прикасаться - такой он был горячий и нервный, и какой-то измученный. Он вообразил, что я его не люблю... А я, идиотка, была счастлива только оттого, что он стал НЕСЧАСТЛИВ, только представив себе, ЧТО Я ЕГО НЕ ЛЮБЛЮ...

И ещё его губы - полноватые, со спрятанным намеком готовые раскрыться навстречу, темные, почти бордовые, мягкие, и жестковатая кожа, и ещё тонкие черные волосы на груди, которые он не позволял мне гладить, потому что они "не терпят женских рук"...

Серхио снимал в Москве квартирку из одной комнаты и совмещенного почти что с комнатой! - санузла.

Там мы очутились в очередной раз после вечера, проведенного в маленькой студии его знакомых художников-дизайнеров, где, конечно же, тоже пили - "Смирноффскую" водку и экзотический тогда для меня мартини.

Знакомые дизайнеры занимались модными какими-то делами, не то имиджмейкерством, не то визажизмом, но в разговоре то и дело мелькали имена восходящей звезды покроя и пошива Валентина Юдашкина и косметолога Брыксина, из чего я вывела для себя сквозь туман мартини с водкой, что Вадик и Лера - это была, судя по всему, однополая такая семья, - находятся все-таки ближе к закройщикам, чем к живописцам; впрочем, мне это было абсолютно все равно. Оба они казались мягкими, как плюшевые оленята, чем-то странно и отталкивающе похожие друг на друга, какие-то сверхъестественно учтивые; мне было немного даже удивительно, что вполне вольно и свободно вовлекая нас двоих в свою беседу, они ни единым взглядом не давали понять Серхио, что он все-таки иностранец и чужой, а мне - что они меня воспринимают как-то иначе, чем спутницу жизни Серхио на вечные времена...

И вдруг что-то сверкнуло мне, и я, глянув на Леру словно исподтишка, вдруг с ужасом поняла - это ведь женщина! А потом, прислушавшись к голосу Леры, устыдилась - да нет же, нет, это мужчина, неужели я такая совковая ханжа, что не могу поверить в союз двух мужчин?!

Нет, нужно успокоиться. Зачем все время пытаться вообразить, как эти двое мужчин ночью спариваются - как становится один, и как второй... Нет, противно.

И все-таки...

Что-то в Лере было женское, даже в самом имени, которое никто не произносил полностью, как запретное "табу", а Серхио - он так вообще разговаривал по-русски с таким марсианским акцентом, что у него пола-рода невозможно было разобрать. И с Лерой он запросто беседовал примерно так: "Ты говорил и правильно делала".

Нет, женское мне померещилось в другом - как испуганно, затравленно бегали большие глаза Леры, и если останавливались на ком-то, сразу принимали умоляющее выражение... Обычная девица с комплексами, подумалось мне, а одета по-мужски, брюки, свитер. Как, оказывается, иногда непросто отличить мужчину от женщины. И главное, зачем им так притворяться?

Но мало ли, какие у людей проблемы. Это не должно быть важно, и мне с ними очень надо подружиться, потому что это были товарищи моего Серхио. Так я думала. Сродниться с ними - кто бы они там ни были - гомосексуалисты или просто отвязанные свободные художники с большим чувством юмора.

И все-таки... В квартире у них, с высоченными чуть закопченными потолками, пахло чем-то елейно-горьковатым, пьянящим, но фальшивым, как духи "Пуазон" польской выработки, и я в конце концов была рада, когда мы выбрались оттуда в первом часу ночи - под холодный сентябрьский ветерок.

Потом я смутно помню, как Серхио вдруг дернул меня в боковую подворотню, потом куда-то тащил за плечи, приговаривая: идем, идем, идем, и мне стало нехорошо. Тогда он больно нажал мне куда-то под ухо, и дурнота прошла. Он быстро вывел меня куда-то на широкий проспект. В Москве тогда было страшно непривычно по ночам - выключали уличные фонари, и ни одну улицу невозможно было узнать.

Впрочем, за меня все узнавал Серхио.

Долго ехали на такси в сторону Ботанического сада, и в дороге я совершенно пришла в себя. Был тусклый подъезд и старомодный лифт, свирепо громыхающий в клетке. Крохотная комнатка, метров пятнадцать квадратных, а в кухне вообще окромя газовой плиты ничего не помещалось - даже маленький столик втиснуть некуда, и на табуретку можно было влезть только в "позе лотоса".

И все равно тут мне показалось уютно после приторно учтивых творцов дизайна упаковки. Под черной тяжелой мякотью ночи за окном так ласково мигала огоньками влажная Москва... Я позвонила домой и упредила, что не приеду. Без объяснений. В конце концов, им было все ясно, я думаю.

Когда мы были в постели, Серхио был ТАК нежен, что мне от неожиданности и счастья хотелось молиться...

Обжигающий горный поток охватывал мое голое тело, от пальчиков на ногах, потом по щиколоткам выше, выше, ласкал колени и бедра, подтекал под ягодицы, разливался теплым током за спиной, выхлестывал на живот и смыкался на груди, маленькими вихрями вокруг сосков... И между бедрами, нежно скользя и дрожа, бился родник, мощный и ласковый, он был полон круто бурлящей живой воды, этот источник, смывающий память о прошлом и будущем. Я была равна моему телу, и в то же время не владела им, тело действовало само, само, само выгибалось навстречу ласкающей волне, и самое сладкое было - отдаться самостоятельному безотчетному движению, этому наслаждению от слияния с самой собой...

Сколько раз было со мной это? Неважно; сколько бы ни было - все равно мало, так мало...

Господи, как же великолепна Москва теплой ночью! Я ещё и не пыталась заснуть. Хмель с меня почти весь слетел. Серхио спал, а я подошла к окну и отдернула куцые хозяйкины гардинки. Землю окутывает космос темно-лилового цвета; вдалеке, на юго-западе, посверкивает оранжевым огнем шкворень Университета, горят Кремлевские неугасимые звезды, а чуть левее, с восточной стороны, чернильный горизонт словно пропитан сиреневым сиянием. Небо над Москвой ночами - как прохваченный юпитерами воздух под сводом театра, где словно зависла не пыль с копотью, а розовая гримерная пудра. Холодные салатовые отблески - авансы утренней зари - медленно перекатываются по ребристым крышам металлических гаражей где-то внизу, смутно высвечивая ночных работяг, с гундосым матом грузящих ящики в гулкие фуры, и в светлеющей перспективе постепенно становится различимым каждый листочек, что тянет дерево - и не дотягивает до твоего третьего этажа от матери сырой земли.

Ночь для меня - особое время.

Он спал.

Часы на пыльной деревянной полке тиктакали дидатически и чопорно, напоминая, что пора спать, как всем пока советским людям, а я продолжала стоять босиком на узкой полоске прохладного линолеума перед окном, которая осталась не прикрыта ковролитом. Впрочем, мне совсем не обязательно стоять на ковре...

Я приподнялась на цыпочки и почти оторвалась от пола. Еще немного - и улечу в окно, прямо сквозь стекло. Только обернуться мне - и увижу Серхио. Грудь у него была опушенная, виделась как в легком тумане, а простыня сползла до пояса. Плечи крепкие, и даже под пережеванной простыней видно, какие тугие и узкие у него бедра. Тело его, помню, слегка поблескивало он сладкого, уже родного пота...

Да, и еще, мне хотелось помедлить у окна босиком, немножко повременить, оттянуть этот момент, чтобы потом, со сладостной улыбкой на околдованных губах подойти, подобраться к нему, спящему, потихоньку отодвинуть простыню и теплыми губами обласкать, обыскать его всего, не оставляя на нем ни одного тайника - тайника от меня...

ЭПИЛОГ

И вот я вернулась к тому месту, откуда начинала. Все уже со мной было - и вроде как не было. То есть - слишком многое все ещё впереди.

Меня мучает не только неопределенность моего собственного будущего, хотя, конечно, на то оно и будущее, чтобы оставаться непредсказуемым. А вот сколько людей погибло, пока мы спасались с Серхио-Ромой?

Сперва чуть не погиб сам Сера. Если бы это случилось, ничего из дальнейшего в моей жизни не произошло бы. Не было бы, наверно, ни Тани Можно, ни Бориса Ивановича, ни Никольской, никого. Нет, конечно, появился бы кто-то другой. Но воображать этого другого - все равно что заново придумывать себе всю жизнь.

Дальше. Убили Бориса Ивановича. Вот уж совершенно безобидный, кроткий человек. Хотя как знать, если он вращался во власти, наверно и у него были темные связи с разными сомнительными личностями, вроде моего Серхио-Ромы... Но умер он такой дикой, мучительной смертью, что мне всегда будет больно при воспоминании о нем. Я хорошо представляю себе его последние минуты ведь я побывала в Вене...

Затем убивают Володю Исмагиловича, непьющего слесаря, которого впору заносить в Красную Книгу, хорошего семьянина на целых две семьи. Хотя потом эта смерть оказывается устроенной только для меня, "в моих глазах". А где настоящий Володя Исмагилович, трудно сказать. Как и наш настоящий участковый.

А в Каире ночью перед нашим тараканьим отелем подстрелили ещё одного просто так, словно для разминки. А потом где-то - второго. Но они все-таки были агентами, им нельзя без этого пиф-пафа. Хуже другое - одного из них отдал на смерть Рома Огиано...

Алла Шварц, первая жена дяди Левы... Я видела её прямо перед гибелью, и это самое страшное. И она тоже вряд ли по своей воле участвовала в этой игре.

Александра Писахова разорвали на куски уже в Испании, лихие баски. И тоже на моих глазах. Но его мне не очень жаль. То есть, жаль как человеку человека, из чистой животной внутривидовой солидарности, но не более того. Он знал, на что шел, во что ввязался. Он хотел дорого жить и властвовать. И за это приходиться платить ранней смертью, такова уж природа.

А вот Таня Можно... Это уже отчасти на мне, как ни крути. Хотя у этого существа. наверное, не могло быть другого конца. У него не могло быть любви.

Нет, почти все мужчины, которые встречались мне на жизненном пути, имели только одно желание - утвердить свою власть. И с этим всегда было трудно сладить. Они хотели утверждать себя в чем угодно - и прежде всего в любви, существование которой сами же ставили под сомнение.

Я, наверно, в глубине души обычная дура. И в моем понимании любовь настоящая любовь - это готовность к пожертвованию всего. Ну, или многого. К сожалению, сама-то я на такое не способна - ведь я не отдала ради Ромы-Серхио ничего существенного. Но с другой стороны, тогда я мало что понимала. А вот когда я нажимала на спусковой крючок пистолета, целясь в Таньку Можно, это само по себе было жертвоприношением себя. Ведь я готова была к тому, что меня арестуют и вообще посадят в тюрьму. И ещё - стреляя в Таню Можно, я ставила точку на феминизме. Для меня он умер, как ложный. А чем я его заменю для себя - пока трудно сказать. Одно ясно - самое главное обязательно связано с жертвоприношением.

Мужчины часто готовы пожертвовать одной конкретной женщиной, когда им светит заполучить большие деньги или ещё что-нибудь, что позволит им иметь нескольких других, возможно, лучших.

Но вот Серхио был совсем другой. Я, конечно, любила его, можно сказать, за его "прописку в западном мире". Это да. Бейте меня. Но я любила искренне. Не задумываясь о выгодах для себя - ведь я так и не вышла за него замуж. Вышла-то я за другого него - почти нищего, шута, артиста, пусть даже с интересной профессией.

Серхио был человеком моей мечты - во всем.

Но получается, что и Рома - тоже, хотя он этого старался не показывать. Он, как получается, не приносил меня в жертву. Но ведь и себя тоже.

А мне кажется, что любовь - это всегда гибель в лавине. Как опасный слалом. Настоящая, предельная любовь - к женщине, Родине или другу всегда гибельна, потому что желание слиться с кем-то окончательно, бесследно, означает отказ от собственной жизни. Конечно, необязательно погибать в физическом смысле. Есть примеры самопожертвования и другого рода. Но в любом случае, предельно любящая (то есть жертвующая) женщина всегда отказывается от своей самости.

Вот поэтому я и не могу однозначно сказать, что люблю Рому-Серхио. Несогласна я забыть про себя - и он не согласен перестать заниматься собою. Все очень относительно.

- Ты меня любишь, маленькая? - спрашивает он иногда хриплым шепотом.

Это в постели, после счастья, которое мы даем друг другу, и за которое я, наверное, благодарна ему больше, чем он мне. Потому что теперь ему не надо притворяться, и он бывает сам собой.

- Да, да, да... - шепчу я непослушными губами и нежно обнимаю его за несчастную, скроенную из лоскутков шею, потому что знаю - он тоже понимает, что такое любовь на её пределе. И спрашивает вовсе не о той любви. А о простой, обычной.

Такой, когда муж приходит с работы и говорит со сдержанной усталостью настоящего мужчины: "Я взял билеты на Мадейру (в Сочи, в Крым, на Кипр), поедем отдохнем". А жена, благодарно прижимаясь к нему, визжит: "Ой как здорово! Какой ты молодец!" Прекрасная любовь. Отлично. Многим этого хватает на всю жизнь, при этом они имеют любовниц, любовников, неудовлетворенные фантазии и всякие трезвые расчеты.

А вот хватит ли этого мне? Или Ромке?

Наверно, невозможно всегда жить на пределе - это смерть. А значит, надо продолжать так, как есть - солнце и дождик, только дождик бывает почаще, чем солнце.

Все-таки иногда я чувствую, как обваливаюсь в пылающий, обжигающий снег, и тогда сердце не хочет помнить о прошлом.

Пока мы с Ромой остаемся жить в "Замке льва". Он считает, что никакие мои публикации теперь не принесут нам неприятностей. У нас обоих есть алиби. Алиби относительно прошлой жизни. Нас там не было. И я подозреваю, что не было до 91-го года такого Серхио Кампаньолы, так же, как до 1995 года не было и Инны Огиано - была только Инна Ветринская. Мы стали другими людьми, вымышленными, что же делать, если так повернулась жизнь. Не только ведь мы одни пострадали - весь мир переворачивается и трясется, как коктейль в никелированном кубке для встряхивания.

Впрочем, наше алиби уважает только испанская полиция, да и то из боязливого уважения к баскам, возможно. Как к Роме отнесутся в Москве, пока трудно понять. Он потерял практически все связи, мы живем в замке на осадном положении. Конечно, я переписываюсь и перезваниваюсь с родителями и дядей Левой, но Рома не принимает этого всерьез. От моих рассказов о жизни в Москве он отмахивается, считая, что я пою со слов Левы, которого так легко надуть, так что передавать он может и чью-то "дезу", рассчитанную на то, чтобы заманить нас в Россию... Даже сам того не сознавая.

А на нас все-таки могут повесить убийство. Точнее, в сумме целых четыре. Это Серхио Кампаньола (который вообще не был убит - он просто исчез как паспортный субъект). Таня Можно (она же - Алексей Темиргаз). А ещё раньше - тот, который были подстрелен Ромой в Каире. И ещё - Писахов, которого взорвали по наводке Ромы, да плюс один из тех "пестрых агентов" в Каире... Плохо закончился их "юмор детьми".

Но пока что никто в Российской прокуратуре не вспоминает о нас. Наверно, потому, что туда не поступали жалобы на нас. Заявления, так сказать. Но я ничему хорошему не верю. Ведь мы с Ромой - такие маленькие люди, а нас вынудили вести такую рискованную жизнь.

В чем я уверена почти наверняка - так это в нашей дружбе. И по большому счету я ему очень благодарна теперь, после всего, что он держал меня в неведении и берег мою нервную систему. Нет, не могу назвать это любовью, получится слишком по-женски (или по-мужски), а на самом деле все обстоит иначе. Мы как будто два ствола одного дерева, и обнимаем друг друга родными ветвями, сплетаемся корнями, и здесь нет верха или низа, слабого и сильного... А ведь без всех этих атрибутов нет и пола. Есть просто варианты человека. Одно я знаю наверняка: Леша Темиргаз - сейчас я представляю себе этого человека более объемно - попытался заменить себя физически. Но он просто поменял плюс на минус, как в батарейке. Если батарейку вставить в прибор неправильным концом, прибор перегорает. А вся сложность в том, чтобы просто иметь в себе оба полюса.

Я только учусь, а у Ромы иногда хорошо удается. Просто у него плохой характер, как у всякого артиста, наверное. И у него все ещё остаются стереотипы "мужчины" - хоть он и пытается их забыть. Так же, как вообще позабыть о своей прошлой жизни. Когда он работал на всяких кровососов, вместо того, чтобы развлекать людей по вечерам на сцене, пусть даже это сцена в небольшом баре. Это же так приятно, легко и полезно. Людям нужно иногда отвлекаться от настоящей жизни.

Коварно-добродушные испанские следователи приезжали опрашивать нас по поводу исчезновения дона Икоэчеа, и были страшно удивлены нашими отношениями. Они вежливо заметили, что такой супружеской пары никогда в своей жизни не видели. Которые объясняют одно и то же ОДИНАКОВО.

Это у нас с Ромой происходит, возможно, из-за слабого владения испанским языком. Но не исключено, что мы постепенно становимся чем-то единым в разных лицах.

"Дон Романо Охиано", как его здесь теперь зовут, стал довольно популярной личностью, он выступает во многих дорогих кабаках, и его выступления местной публике нравятся, привлекает даже его "иностранность" а экзотика притягивает туристов, помимо прочего.

Но деньги, которые приносят эта его работа - ерунда. Я и сама получила какие-то гроши, которые выдали за мои материалы здешние российские телевизионщики. Все равно - это гроши, которых хватает на маленькую жизнь. Главное - что последняя моя ночь с Серхио, когда он ещё существовал для меня, не стала последней вообще. Просто Серхио перестал существовать, а я узнала правду - как и обещала мне смуглая усатая цыганка на базаре в Сочи когда мне было лет пятнадцать, наверное. У меня было такое право, чем-то я его заслужила.

Пусть я боюсь загадывать свою жизнь даже на завтра. Зато я ещё жива и могу писать о том, что со мной было.

А это уже дает надежду на будущее.

Content

Ветринская Инна
Право последней ночи