Видар Гарм

Полнолуние

Гарм ВИДАР

ПОЛНОЛУНИЕ

С негой томной во взоре, потухшим "бычком" "Мальборо" в зубах и большим куском вареной колбасы за пазухой, Мефодий Угуев задумчиво глядел вдаль. Но обшарпанный дребезжащий всем нутром рейсовый автобус, словно случайно набежавшая скупая мужская слеза, подернул идиллический окружающий пейзаж сизой смердящей дымкой.

- У-у-у!!! Анапест! - беззлобно пробормотал Мефодий и, погрозив автобусу колбасой, откусил от нее солидный кусок. - Амфибрахий, тя порази!

Автобус тяжело рыгнув, обдал Мефодия таким перегаром, что менее закаленный абориген на его месте скончался бы тут же в страшных судорогах, но Мефодий даже не подавился. Колбаса мягко скользнула по пищеводу и с гулким стуком упала на дно желудка.

- Похоже, таки, последний отчалил? - спросил интеллигентного вида мужчина в очках, штанах и дипломате... на босую ногу, не глядя однако на бесстыдно вихляющееся весьма пикантное место, быстро удаляющегося коварного автобуса, где маячила цифра тринадцать, а призывно пялясь на укушенную колбасу.

- А хорей его знает! - беззаботно пробасил Мефодий, помахивая в пространстве укушенным колбасным батоном. - Куснуть хошь?

- А то?! - скромно потупившись прошептал интеллигент, стремительно откусывая порядочный кусок.

- Благодарствую! Я - Аполлинарий Грызюк, - сразу же невнятно забормотал интеллигент, давясь плохопрожеванной колбасой. - Насколько я понимаю, нам по пути?!

Мефодий сначала не спеша из-под могучей мозолистой руки, посмотрел на медленно западавший за линию горизонта огромный багровый пятак солнца и лишь потом, соизволил величаво кивнуть, умудрившись по пути еще раз укусить солидно уменьшившийся колбасный ломоть.

- Вас как по батюшке? - вежливо осведомился интеллигентный Аполлинарий, ненавязчиво норовя откусить еще хотя бы один кусок от катастрофически тающих колбасных запасов.

- По батюшке - нам одноямбственно! - невозмутимо отвечал Мефодий степенно пряча колбасу обратно за пазуху. - Лишь бы не по матушке, гекзаметр ее забодай! А в миру, братья по разуму кличут меня Мефодием Угуевым.

- Оч-ч-чень приятственно, - смущенно пролепетал Аполлинарий Грызюк, провожая колбасу преданным взглядом романтического героя - на рассвете прощающегося с партнершей по накануне внезапно возникшему совместному обществу с ограниченной ответственностью. - Ну, что? Тронулись, что ли?

- Однако пора! - могучим горным эхом откликнулся на пламенный призыв масс Мефодий Угуев.

А в это время, на другом краю земли - в пампасах шел дождь, отчего в пампасах было сыро и неуютно.

На этом краю дождя не было. Ветер был слабый, вплоть до полной импотенции. Разогретый за день асфальт мягко пружинил под ногами. Мирно шелестела листва, ненавязчиво отряхивая со своих ладоней дневную пыль на головы случайным прохожим.

На город крадучись опускались вороватые сумерки, навевая печаль и меланхолически философский флер в незамысловатой беседе двух случайных попутчиков.

- Вот вы, на вид, кажетесь человеком вполне разумным, - вкрадчиво шелестел Аполлинарий Грызюк, осторожно выковыривая из зубов кусочки застрявшей там колбасы пальцами свободной от дипломата руки. - А вот, как вы считаете: труд он облагораживает истинную личность или развращает? Вот вы, извиняюсь, кем работаете?

- А балуем! - уверенно печатая шаг веско отчеканил Мефодий Угуев, не глядя на своего собеседника, а полностью отдаваясь ощущению приятной прохлады, разливающейся по его гармонично развитому телу от мирно покоящейся за пазухой колбасы.

- А-а-а! - понимающе протянул Аполлинарий Грызюк, безотчетно прижимая к щуплой цыплячьей груди дипломат, словно в безуспешной попытке прикрыть свой срам огромным пластмассовым фиговым листом. - Тогда конечно! Тогда нет вопросов... А я вот... работаю... нужником. Оч-ч-чень, я вам замечу, не простая работа. Это вам не всякие фигли-мигли... Это надо уметь: всегда в нужное время оказаться в нужном месте... а в ненужном, соответственно, в ненужное! Вы, ведь понимаете о чем я говорю?

- А то как же? Силаботонически и семистопно! - Мефодий вдруг резко затормозил, поймал Аполлинария Грызюка за петельку для ремня на штанах и укоризненно заглянул сквозь очки прямо в Аполлинарьеву душу. - Homo homeni lupus est! Что я не понимаю, что ли?

- У меня в дипломате кефир... есть. Хотите кефиру? - слабо дернулся в железных руках Угуева физически слаборазвитый, но богатый духовно Аполлинарий Грызюк, но тут же обмяк. По его плохо выбритой худой щеке крохотным болидом скользнула сверкнувшая в полумраке слеза. - Пейте кефир... он... полезный...

Аполлинарий слабо всхлипнул и вдруг заголосил:

- Новое поколение - вплоть до полного околения - выбирает кефир, СПИД и сникерс! А мне, если кого интересует мнение чистокровного интеллигента, с хорошей родословной и видами на качественный приплод, то это кефир уже во где! - и Аполлинарий с ожесточением постучал себя дипломатом по голому темечку. - Каждый божий день - кефир! Вы себе это можете представить?! С утра кефир! Вечером - кефир! Ночью и то кефир постоянно сниться... Жена говорит: ночью проснусь гляну на твою... лицо и до утра глаз сомкнуть не могу - плачу! А проснешься, так вообще!!! И... НИЧЕГО! Ну, это ж надо, а?

- Я себе представляю, - хмыкнул снисходительно Мефодий милостиво отпуская штаны Аполлинария на волю, лишь для того чтобы облизнуть палец и многозначительно поднять его вверх. - Ветер северный! Крепчает, гекзаметр за гекзаметром... Будем жечь костры!

- А может не стоит? - жалобно спросил Аполлинарий Грызюк, внутренне ни на что уже не надеясь, но на всякий случай доставая из дипломата пакет кефира. - Может тяпнем по маленькой, и все обойдется?

- Тяпнем, как не тяпнуть, - примирительно проворчал Мефодий доставая из кармана спички. - Мы на радость всем буржуям мировой пожар раздуем!!!

- Эй, цихлозомы плавучие! Сырники имеете? Куплю по курсу: за три сырника - пять рулонов туалетной бумаги, - внезапно вынырнул из тьмы вежливый мальчик в голубом, с типично крапленым взглядом.

Мефодий Угуев лишь улыбнулся загадочно, но многообещающе, с явным намеком, словно певец обнаженного соцреализма, вкладывающий в уста лелеемого бессмертного образа свинарки-подвижницы текст тезисов научной конференции энтузиастов тотального превентивного осеменения, и лукаво произнес:

- А гобоем по пюпитру, эт-т-таким стокат-т-то?! И затем арпеджио в рояль?

Голубого словно ветром сдуло.

- Какой вы однако не коммуникабельный, - судорожно вздохнул Аполлинарий Грызюк, провожая затуманившимся взором растаявшего во мраке и на всякий случай пряча кефир обратно в дипломат. - А может у мальчика было тяжелое детство? И когда его сверстники пугали раскрепощенным интеллектом в темных подъездах поздних прохожих и пили дешевый портвейн в подворотнях - он тем временем болел свинкой и был оторван от воспитательной роли коллектива... А вы теперь его хотите по пюпитру, да еще и гобоем...

- Ты лучше о себе подумай! Вон уже совсем стемнело, скоро морозы ударят... Марш за хворостом! А я пока ямку выкопаю - будем в золе картошку печь, - примирительно проворчал Мефодий поигрывая спичечным коробком.

- Насчет хвороста я не специалист, но тут недалеко забор есть, застенчиво прошептал Аполлинарий, - я пару досок от него оторву... которые посуше.

- Дуй, пока не похолодало! - Мефодий присел на корточки и, держа в одной руке спички, свободной стал копать ямку посреди маленькой неухоженной клумбы, на которой росли одни только крупные сизые баклажаны, напоминающие Мефодию почему-то гипертрофированные фаллические символы.

Закончив копать Мефодий подивился на творение рук своих и в который раз поразился: сколь плодородна почва в этих краях...

А МЕЖДУ ТЕМ!!! В пампасах вообще ни черта не росло! Кроме травы, естественно.

На местной же почве одних минеральных удобрений был слой сантиметров пятнадцать!

Мефодий лег навзничь рядом с ямкой и стал смотреть на звезды, а они заинтересованно взирали на Мефодия, и была между ними некая общность: Мефодию в принципе было плевать на звезды, как впрочем и им на Мефодия это сближало и делало Мефодия сопричастным с глобальными галактическими процессами.

- Вот! - радостно пыхтя просопел воротившийся с боевого задания Аполлинарий Грызюк. - Я тут еще плакатик прихватил, они горят не особенно ярко, но зато синим пламенем и дают в остатке много золы.

На плакате во весь рост был изображен давешний голубой парнишка, который в субтитрах радостно сообщал:

Кто хранит невинность в банке

Застрахован от сюрпризов.

Кто хранит невинность в танке

Сам для многих стал сюрпризом!

А с обратной стороны на плакате крупными красными буквами было написано: "НЕ БЛУДИ!" и изображен был здоровенный в сексуальном плане мужик - весь, словно в смирительную рубаху, запакованный в специфическое резиновое изделие, но имевший при этом некоторое сходство одновременно с Мефодием Угуевым и теми баклажанами с грядки на которой он сам в данную минуту возлежал.

- Сгодиться? - с робкой надеждой спросил Аполлинарий Грызюк.

- На три четверти, си бемоль! - вздохнул Мефодий и чиркнул спичкой...

Тут же на огонек прилетала ночная бабочка.

- Эй стратосферные, ацидофилен есть? За стакан ацидофилена могу не сходя с места отдать самое дорогое, что у меня есть...

- А? - сказал Аполлинарий Грызюк.

- ...билет в оперный театр - на дневной сеанс!

- На какой? - вежливо поинтересовался Аполлинарий непроизвольно сглатывая слюну.

- Чио-чио-сан!

- Чего, чего сам? - осторожно переспросил Аполлинарий Грызюк вновь используя дипломат, как прикрытие пряча за этой эфемерной преградой хилое тело, но подчеркивая при этом свой взлелеянный в рамках научно-технического прогресса узкоспециализированный интеллект широкого профиля.

Но на него никто уже не обращал внимания. Мефодий Угуев достал из широченных штанин фирмы имени Левы Страуса килограмма полтора крупного, почти без глазков картофеля и, зарыв в костер поглубже, вновь стал смотреть на звезды. Баттерфляй задумчиво оглядывалась на свое прошлое, где детство и непорочная юность светились подобно звездам на которые взирал Мефодий, и были столь же далеки и недостижимы.

Аполлинарий тоже глянул: сначала себе в душу, потом на небо - увидел вынырнувший из-за сизых туч бешеный желтый глаз луны и тихо с чувством завыл.

Порыв ветра взметнул искры угасающего костра, высветив пустынную улицу, где по грязной мостовой грустно кружили бледными призраками использованные одноразовые стаканчики, таинственно шелестя измятыми боками...

Баттерфляй, зябко кутаясь в заботливо наброшенное на ее многострадальные плечи благородным Мефодием небольшое клетчатое одеяло (а быть может огромный шерстяной носовой платок) отвернулась от прошлого, оказавшись, естественно, к нему гибкой изящной спиной, а к будущему, следовательно, не менее адекватным лицом, которое тут же стало печальным и невольно тоже обратилось к небесам. Мелодичный, чуть хрипловатый вой мадам Баттерфляй вплелся вторым голосом в первый, жалобный с подвизгиванием, издаваемый Аполлинарием. Мефодий извлек из заднего кармана большую пластиковую расческу, подарок по линии гуманитарной помощи от слаборазвитых народов севера, братьям из средней полосы материального достатка, и стал негромко аккомпанировать, ненавязчиво отбивая ритм левой задней ногой.

Раз-два-три! Раз-два-три...

А В ЭТО ВРЕМЯ в пампасах висела гнетущая тишина, хотя над пампасами светили почти те же самые звезды, но тем ни менее там в пампасах было тихо как в гробу!

Здесь же чарующие звуки извлекаемые из расчески и Аполлинария, а так же мадам Баттерфляй неслись по пустынной улице, залетали в безлюдные переулки и кружились на безмятежно дремлющих проплешинах площадей...

Зябнет зяблик в зыбком звуке,

Тьма по темечку стучит,

А поэт потеет в муке,

Страстно стонет и мычит!

- негромко и грустно прокомментировал общую картину небольшой толстый мужчина, обильно поросший густым неухоженным диким волосом, стараясь по возможности не нарушать очарования порожденного слаженностью душевных порывов, случайно зародившейся в ночи триады.

Аполлинарий Грызюк робко замер, оборвав крик души на самой высокой ноте и гулко ткнулся головой в дипломат уютно пристроенный на коленях. Мадам Баттерфляй тоже умолкла, лишь смахнула украдкой предательски набежавшую слезу.

А Мефодий доиграл таки песнь до конца и лишь потом обернул просветлевший лик к вновь прибывшему:

- Чего вылупился, семистопный?

- Я - местный гений, - скромно сказал толстяк, потупив взор, тем более, что так, в "сектор обстрела" попадали обнаженные колени мадам Баттерфляй, - на сексуально - поэтическом фронте. Я тоже пою... про себя. А стихи из меня так и прут! Вот например...

Семистопный вскинул руку и, не отрывая взгляда от колен мадам Баттерфляй, продекламировал:

Как Олоферн склоняю выю,

Ища покой в твоих коленях.

А ты в ответ: "Помой мол шею"...

С тех пор я ем одни пельмени!

- А колбасу не едите? - глухо, но с надеждой спросил Аполлинарий, не отрывая отяжелевшей головы от дипломата.

- Нет! Это противоречит моим эстетическим нормам.

- И это хорошо, - вздохнул Аполлинарий, - и это - правильно!

- Про колени - это вы здорово, - тревожно сказала мадам Баттерфляй, а вот про душу у вас что нибудь есть?

- Сколько душе угодно! - самоуверенно заявил Семистопный. - Вот хотя бы это...

Когда душа дышать устала,

А впереди лишь дождь и тьма

- Та залезай под одеяло

И согреши в объятиях сна!

- Ведь все равно тебе хана! - подытожил, всхлипывая Аполлинарий Грызюк, все еще не отрывая головы от дипломата.

- Не-а! - задорно откликнулся неунывающий Семистопный. - Ведь подовспрявши ото сна, ты вдруг поймешь - УЖЕ ВЕСНА!

- Осень, однако, пока на дворе, - миролюбиво проворчал Мефодий Угуев, ковыряя палочкой в костре. - Дуют студеные ветры, следом зима прикатит в декабре - лучшие песенки спеты!

- Отчасти вы конечно правы, - откликнулся Семистопный, - но!!!

Ты оглянись лишь на пройденный путь,

И хоть прикинь сколько мы напахали!

Трем поколениям все удобрять

Времени хватит едва ли!!!

- Эх вы, гуппии вуалехвостые! - заголосила вдруг в тоске мадам Баттерфляй. - Опять на нерест пошли! Неужели никто крохотной беззащитной перед силами природы дафнии не может поднести стаканчик ацидофилена или хотя бы аэрина паршивого?!!

- У меня только кефир, да и тот обезжиренный, - слабо откликнулся Аполлинарий Грызюк, - а стаканчиков и вовсе нет.

- Стаканчики есть у меня, - встрепенулся поэт, - лишь бы кефира на всех хватило.

- У меня этого кефира полно! Хоть залейся!!! - мрачно сказал Аполлинарий Грызюк. - Полный дипломат. Я его всегда с собой таскаю. Я теперь без этого кефира вообще жить не могу!

- Тогда наливай, - величаво скомандовал Мефодий Угуев, извлекая из-за пазухи надкушенный колбасный батон и четыре свежепросоленные банана. Пока луна такая полная...

- Эх-х-х-х!!! - разухабисто сказал Семистопный, вытер рукавом финского костюма алые уста и с чувством мажорно икнул:

Когда завод твой на исходе,

Не время думать о приплоде!

Налей стаканчик до краев.

Чу?! Слышишь песнь возникла вроде,

То очумевший от боев,

Твой организм уже поев,

Благую песнь при всем народе

Поет без всяких... холуев!

- Талант районного масштаба! - с тихой завистью сказал Аполлинарий Грызюк.

- Циклоп! - капризно фыркнула мадам Баттерфляй. - Он на мои коленки постоянно косится и облизывается при этом... Макропод сухопутный, хоть и тропический!

- Между первой и второй, - спокойно сказал Мефодий Угуев, - да этакой параболой!

- Уже-уже, - засуетился Аполлинарий Грызюк, - наливаю!

А В ЭТО ВРЕМЯ в пампасах стояла великая сушь! Но даже если бы и можно было принести с собой, то все равно выпить было не с кем!

А здесь уютно потрескивали в костре догорающие доски старого некрашеного забора, томилась доходила и "постреливала" в золе картошка, слетались на огонек хорошие люди...

Мефодий Угуев окинул спутников спокойным внимательным взглядом и мимоходом поймав Аполлинария Грызюка за многострадальную петельку от штанов участливо спросил:

- Ты меня уважаешь, дактиль наш шизокрылый?

- Я преклоняюсь перед вашим умением зажигать, - сдавленно пробормотал Аполлинарий, - и вести за собой массы...

- А я, вообще, к мужикам не ровно дышу! - сказала мадам Баттерфляй, окидывая Мефодия Угуева специфическим взглядом.

- Конечно, - с тайной завистью прошептал Семистопный, - кому в наше бурное время нужен истинный талант, даже взращенный на сексуальной, а не только исключительно на местной почве.

Но Мефодий Угуев ничего не слышал - мысленно он был далеко - в пампасах!

- Когда на небе такая луна, - исступленно продолжала мадам Баттерфляй, - меня всегда тянет впасть в безумства. Например плюнуть на все и стать домохозяйкой!

- А я хотел стать танкистом, - застенчиво прошептал Аполлинарий Грызюк, - а потом, чуть позже, рядовым... гинекологом.

- А я стал тем, - радостно подхватил, сияющий похлестче, чем луна, Семистопный, - кем хотел - непризнанным гением! Ведь истинный талант, грея бока в лучах славы, хиреет в тепличных условиях.

- Кто был ничем тот в дальнейшей жизни только приобретает со временем, - философски подытожил Мефодий Угуев, на мгновение вернувшись из пампасов. - А кто был всем - все равно далеко не уйдет.

- Не мечите бисер перед свиньями, - глухо изрек Аполлинарий, снова утыкаясь головой в спасительный дипломат и всхлипывая при этом.

- А я люблю икру... метать, - вздохнула мадам Баттерфляй, - в принципе, конечно.

- Я тоже икру люблю! - задорно воскликнул Семистопный. - Даже кабачковую!!!

- Однако зима на подходе, - уверенно изрек Мефодий Угуев. - Готовы ли вы к отопительному сезону?

- Готовы! Готовы!!! - нестройным хором откликнулись случайные попутчики Мефодия Угуева.

- Тогда в путь! - раскатистым басом объявил Мефодий. - Уж цель близка, а время не ждет - оно уже давно и окончательно тронулось, а мы вслед за ним... Потомки нас не забудут! Вперед к светлому будущему, на месте с левой ноги, не взирая на погодные условия... АРШ!

- Кто там шагает правой? - радостно заголосил Семистопный и в его безумных глазах отразился мертвецки зеленушный свет полной луны. - Левой! Левой! Левой!

- Вам не кажется, что нас будет все время заносить, если мы будем постоянно шагать только левой? - задыхаясь крикнул Аполлинарий Грызюк, однако, четко печатая шаг, хоть и припадая на правую ногу при этом.

- Путь несет! - бесшабашно захохотала мадам Баттерфляй, подпрыгивая на марше от возбуждения.

- Средь глобальной общей дури, - не своим голосом запел Семистопный,

Пусть сильнее грянет буря!

Мы в пучине катаклизмов

Все отринем атавизмы!

И из недр пустыни дикой

Мы начнем свой путь великий!

Все нам станет по плечу!

Я от счастья хохочу!!!

- Ур-р-ра!!! - подхватила мадам Баттерфляй.

Сорвем покровы с голых истин,

Подымем время на рога!

Наш бег неудержим - поскольку истин

Вольны мы словно облака!

- Пока... пока... пока... - откликнулось эхо злым нечеловеческим голосом.

- А три стопы от ямба вам?!! - проревел Мефодий Угуев, и от его могучего баса стекла лопнули в близлежащих домах, а две новостройки прямо по курсу и вовсе осели кучей праха.

И ударил гром, и сверкнула молния, и хлынул ливень подмывая фундаменты уцелевших строений, взламывая асфальт и заливая окрестности...

Мадам Баттерфляй таки сорвала покровы. Сначала с Аполлинарий Грызюка, который лишь слабо отбивался опустевшим дипломатом, а потом и с самого Мефодия Угуева.

- Голые люди на голой земле, - возбужденно бормотал разгоряченный Семистопный, поспешно и самостоятельно раздеваясь.

Гонит их гибельный ливень,

Туда, где в последнем котле

Тело и разум будут а отрыве...

А В ЭТО ВРЕМЯ в пампасах было тих-тихо, словно у них в пампасах уже лет двести, как обезлюдело.

А потом пошел снег.

Сразу стало тихо холодно и страшно. А вокруг уже расстилались только одни пустыри, над которыми царил мрак...

- Погуляли однако, - громко стуча зубами сказал голый Семистопный, с завистью поглядывая на Аполлинария Грызюка так и оставшегося при дипломате.

- А тебя никто не заставлял раздеваться, - раздраженно фыркнула мадам Баттерфляй, обматывая вокруг роскошных бедер носовой платок Мефодия Угуева. - Тоже мне секс-символ выискался...

Мефодий Угуев скрестив голые руки на голой груди упрямо набычившись смотрел вперед - на запад, где почему-то начинало всходить солнце.

Начинался рассвет...

Прямо по курсу была цель их похода - поселок городского типа "Светлое Будущее".

Идти до него оставалось часа полтора...

А через час их догнал первый автобус.

Живым уйти не удалось никому...

Даже автобусу.

Content

Видар Гарм
Полнолуние