Чарльз Вильямс

Человек на поводке

Глава 1

Заря только занималась, когда долгий ночной путь из Сан-Франциско был позади, и Эрик Ромстед выехал в город. Чиновничий муравейник зашевелится еще только через несколько часов. Пока в бак заливался бензин, парень с круглосуточной станции обслуживания смахнул с ветрового стекла расплющенных насекомых и объяснил, как проехать к кладбищу, находившемуся примерно двумя милями южнее городской черты. Может, он и удивился, зачем приезжему с номерами другого штата вздумалось посетить колвильский погост в столь ранний час, но своего удивления никак не выразил.

Ромстед и сам не мог толком объяснить — зачем. Он не захватил цветов, чтобы возложить их на могилу, потому что при одной мысли, каким гомерическим смехом разразился бы покойный над таким «последним прости», ему становилось не по себе. Скорее всего он хотел увидеть могилу, чтобы окончательно примириться с мыслью о смерти отца.

То, что сказал по телефону сержант Краудер, выглядело так же не правдоподобно, как сценарий дешевой «мыльной оперы». Казалось, что сил и энергии этого старого жеребца хватит на дюжину жизней. Но человека, который уцелел в портовых потасовках и забастовочных пикетах, прожил бурную распутную жизнь, не подорвался на торпедах, не утонул в бушующем море, четырнадцать месяцев ходил в конвое до Мурманска во время Второй мировой войны, не могли вот так вот взять и убить в этой городской пластиковой пустыне чуть ли не на самом краю света. И не просто убить, а, как выразился Краудер, казнить.

— Шесть десять, — сказал парень с бензоколонки. Ромстед протянул ему кредитную карточку. Тот выбил чек, отпечатал на нем данные с карточки и неожиданно запнулся, словно имя владельца внезапно спутало выполнение привычной процедуры. Он хотел было что-то сказать, но передумал, вписал номер автомобиля и передал карточку в окошко. Ромстед расписался и снова двинулся в путь.

Деловой район оказался всего лишь в шести или восьми кварталах. На перекрестках перемигивались светофоры; Ромстед проехал несколько мотелей с вывесками, сообщавшими о наличии свободных мест в каждом из них, затем позади остались скромные жилые домики с зелеными лужайками, склад с оборудованием и техникой для обслуживания скоростного шоссе и резервуары с горючим. За городом, на протяжении примерно мили, по обе стороны дороги тянулись фермы. Но преодолев небольшой подъем, Ромстед увидел впереди кладбище и сбавил ход.

Оно находилось справа от шоссе, на склоне каменистого холма. Вдоль ограды выстроилась шеренга чахлых кедров. Ромстед подъехал и остановился возле ворот со столбами из булыжника. Заглушив мотор, он выбрался наружу, и его сразу же обволокла густая, что называется кладбищенская тишина и терпкий запах полыни. Утро уже наступило; на востоке, над безлюдными кремнистыми холмами, поросшими колючим кустарником, небо окрасилось в золотисто-розовый цвет, а на западе в прозрачном воздухе пустыни отчетливо вырисовывались незыблемые громады Сьерры. Остывающий двигатель автомобиля издавал громкие щелкающие звуки, а в вышине невидимый реактивный лайнер перечеркнул небесную синь белой полосой. Ромстед вздохнул и, покачав головой, пошел к воротам. В такое утро не хочется даже думать о смерти.

Железные решетчатые ворота отворились легко. Пока Ромстед медленно шел по аллее между рядами могил, ему внезапно пришло в голову, что он не сможет опознать могилу, даже если найдет ее. Ведь на ней еще нет надгробия. Откуда ему взяться, если он, Ромстед, — единственный, кто мог бы заказать его, — восемь часов назад еще не знал о случившемся?

Но, к его удивлению, надгробие было. По левую руку от него высился сырой холм свежей могилы — единственный, насколько можно было видеть вокруг. Приблизившись, Ромстед разглядел простую надпись, высеченную на гранитной плите в изголовье могилы:

«ГУННАР РОМСТЕД

1906-1972»

Он обошел вокруг и остановился, глядя на последнее пристанище того, кто, возможно, был самым невероятным родителем в мире, испытывая при этом какое-то странное смятение чувств. У него не было ощущения безвременной утраты или глубокой скорби по человеку, которого видел-то всего несколько раз в жизни. Он подумал о том, как странно порой судьба играет человеческими жизнями. Безудержная энергия Ромстеда-старшего обрела наконец покой на провинциальном кладбище, вдали от моря, тогда как ему в качестве последних почестей нужно было устроить, по меньшей мере, погребальный пир викингов.

Однажды Майо спросила об их отношениях с отцом. Вопрос удивил Ромстеда — много лет он даже не задумывался над этим и ответил, что, кроме взаимного уважения, по его мнению, между ними вряд ли существовало что-либо другое. Едва выйдя из детского возраста, оба росли в исключительно мужском окружении, где умение принимать решения и отвечать за свои поступки являлось необходимой основой выживания — один в море, а другой — на плацах нескольких военных училищ и в спортивных раздевалках колледжа. Никому из них даже в голову не приходило, что молодому человеку нужно что-то еще. Со своей женской точки зрения Майо, конечно же не могла этого понять, как такое возможно, и Ромстед безуспешно пытался ей это объяснить.

Несколько минут он стоял неподвижно, ощущая какую-то пустоту в груди, но, похоже, так и не нашел что сказать или сделать. Наконец он приподнял руку — что могло сойти за прощальный жест — и, развернувшись, направился к машине. Солнце уже взошло, и ему на память неожиданно пришел стих из Экклезиаста. «Тоже мне — экс-спортсмен, цитирующий Святое Писание, — мысленно одернул он себя, — старик сказал бы, что я совсем рехнулся».

Казнен? Что, черт побери, сержант Краудер имел в виду, говоря это? Ромстед раздраженно тряхнул головой. Нечего попусту тратить время, пытаясь разгадать этот ребус. Надо поскорее поговорить с кем-нибудь, кто сможет ответить на его вопросы, И он направился обратно в город.

Ему нужно где-то остановиться. Вполне возможно, что придется провести здесь целый день, а значит, перед обратной дорогой необходимо попытаться хоть немного поспать. Как раз справа показался мотель «Конестога» — с виду ничем не хуже любого другого. Ромстед свернул к нему, миновав porte cochere[1], остановился прямо у конторы. За стеклянной витриной располагался ряд игральных автоматов, поджидавших азартных туристов, а за столом крашеная блондинка с отдававшими в голубизну волосами перелистывала газету и прихлебывала кофе. Когда Ромстед вошел, она с улыбкой подняла на него глаза. Да, свободные номера есть.

— И большая кровать, если она вам нужна, — добавила он, не слишком объективно оценивая габариты Ромстеда.

— Прекрасно. — Он принялся заполнять регистрационную карточку, пока блондинка доставала ключ.

— Вы к нам надолго, мистер…

— Ромстед, — подсказал он. — Возможно, всего на день.

— Ах так. — Как и парень на заправочной станции, женщина пристально взглянула на него, как бы собираясь что-то сказать, но промолчала. — Понятно. — Улыбка не исчезла, но что-то в ней изменилось: теперь она в точности соответствовала иллюстрации из руководства для гостиничных служащих.

Ромстед передал кредитную карточку «Америкэн экспресс», удивляясь столь неожиданной реакции на свое имя. Старик никогда не стыдился быть на виду в куда более оживленных местах, чем Колвиль, и если что и волновало его в этой жизни, так уж, конечно, не забота об общественном мнении.

Ромстед расписался на бланке и, забрав ключ, вышел. Комната 17 находилась на первом этаже, окна выходили на небольшой плавательный бассейн и солярий с зонтиками и плетеной мебелью. В некоторые машины, припаркованные перед отдельными коттеджами, садились путешественники, готовясь снова двинуться в путь.

День разгорался, становилось все жарче, но в комнате за тяжелыми зелеными портьерами было прохладно и сумрачно; слегка пахло какой-то аэрозолевой дрянью, призванной имитировать запах свежего воздуха, — в общем, то же самое, что и в миллионе других подобных мест, размещавшихся вдоль бетонной реки шоссе. Ромстед бросил сумку на полку для багажа и включил свет. Усевшись на край кровати, он потянулся за тонким телефонным справочником, лежавшим возле телефона. Справочник охватывал весь округ, сельских абонентов и, вдобавок к Колвилю, прочие мелкие городишки, но никакого Гуннара Ромстеда в нем не значилось. «Значит, незарегистрированный номер», — решил он. «Желтые страницы» поведали, что в городе два похоронных бюро, но ни одной мастерской по изготовлению надгробий и ни одного камнереза. Следовательно, камень привезли из Рино. Но чем гадать на кофейной гуще, лучше попытаться узнать обо всем в конторе шерифа и заодно выяснить, не осталось ли каких-либо неоплаченных счетов.

Ромстед побрился, принял душ и вышел из ванной, энергично растираясь полотенцем, — мощного телосложения кареглазый мужчина с ручищами кулачного бойца, весь покрытый глянцевым загаром, за исключением узкой полоски на бедрах. Он расчесал выгоревшие на солнце светлые волосы, тем самым лишь слегка улучшив ничем не примечательную прическу, улыбнулся своему отражению в зеркале и сунул расческу обратно в несессер.

Потом надел брюки и спортивную рубашку. До центра города было недалеко, так что машину брать незачем. Ромстед вышел на улицу. Солнце палило нещадно. Он уже привык к жаре и почти не обращал на нее внимания, но все же отметил непривычную сухость воздуха и легкий запах пыли и полыни. Не все конторы еще открылись, поэтому он не спеша двинулся вдоль улицы.

По дороге ему попалась кофейня с парой газетных автоматов у входа. В одном продавалась «Сан-Франциско кроникл». Пошарив в кармане, Ромстед вытащил мелочь и чуть было не опустил монетку, когда заметил, что это вчерашний выпуск — для сегодняшнего еще слишком рано. Войдя внутрь, он заказал кофе, — и полузабытое воспоминание кольнуло память. Что это было? И где? Теперь он вспомнил и печально усмехнулся.

Это произошло в Нью-Йорке. Эрик Ромстед, будучи еще курсантом военной академии в Пенсильвании, получил увольнение, чтобы повидаться с отцом, пока его корабль находился в порту. Они где-то пообедали, а потом отец ловил такси, чтобы повезти сына на стадион «Янки», на футбольный матч. Машина уже подруливала к тротуару, когда отец опустил монету в газетный автомат. Таблички, что автомат неисправен, не было, но газеты он так и не выдал и проглоченную монету не вернул. Кнопка возврата тоже не работала. Прохожие оборачивались, чтобы поглазеть, как автомат опять кого-то обжулил, заглотнув никель[2]. На месте отца кто-нибудь другой встряхнул бы его и с недовольным ворчанием пошел прочь, но Гуннар Ромстед отступил назад и спокойно врезал английским башмаком двенадцатого размера[3] прямо по стеклянному окну, достал газету, сунул ее под мышку и зашагал к такси, пока он, Эрик, ошеломленно таращил на него глаза. Когда машина тронулась с места, отец уже погрузился в чтение финансового раздела. Эрик попытался выразить некоторое сомнение по поводу законности подобного поведения, но отец лишь удивленно посмотрел на него.

— Никогда ничего не жди задаром в этом мире, — сказал он тогда. — Надо платить за все, что получаешь. Но в то же время убедись, что тебе предоставили все до самой последней распроклятой мелочи, за которую ты платишь.

Контора шерифа находилась на первом этаже в дальней части нового здания суда и городской администрации. Ромстед столкнулся на пороге со светловолосой девушкой, которая выходила из конторы со стопкой бумаг в руках. Девушка приветливо ему кивнула. Ромстед вошел внутрь и оказался в просторной комнате, разделенной барьером. За ним стояли пять или шесть столов, несколько стеллажей. В противоположной от входа стене виднелись два зарешеченных окошка и дверь, которая, очевидно, выходила на задний двор и на стоянку служебных машин. Из-за приоткрытой двери в смежную комнату слева доносилось потрескивающее стаккато переговоров на полицейской волне. Справа вдоль стены был проход, далее висела доска объявлений, стояли шкаф с дробовиками и винтовками и небольшой столик с кофеваркой и кофейными чашками. За одним из столов у барьера темноволосый мужчина лет тридцати печатал на машинке. Он встал и подошел к Ромстеду.

— Доброе утро. Вы по какому вопросу?

— Я бы хотел поговорить с шерифом, — ответил Ромстед. — Он уже на месте?

— Нет. Сегодня у него присутственный день в суде, поэтому он может и вовсе не появиться. Но если у вас заявление, то его могу принять я. Меня зовут Орд.

— Нет, не заявление, — сказал Ромстед. — Я по поводу капитана Ромстеда.

— А вы?..

— Эрик Ромстед. Он был моим отцом. На этот раз никакой необычной реакции на произнесенное имя не последовало, если только это не свидетельствовало о профессиональной сдержанности во внешнем проявлении чувств. Ромстед продолжил:

— Я получил извещение. Вчера вечером я звонил вам из Сан-Франциско и разговаривал с человеком по имени Краудер.

— Понятно. Послушайте, Краудера не будет до четырех, но вам обязательно нужно встретиться с Брубейкером, помощником шерифа. Он ведет это дело. Подождите минутку.

Орд вернулся к своему креслу и позвонил по телефону. Потом положил трубку и кивнул:

— Присядьте. Он примет вас через пару минут.

Ромстед уселся на скамью рядом с дверьми. В диспетчерской отрывисто тарахтел телетайп. Закурив, Орд уставился на формуляр, заправленный в пишущую машинку.

— И все-таки, что произошло? — спросил Ромстед.

— Разве Краудер вам не рассказал?

— Только то, что его застрелили. «Казнен» — он употребил это слово.

— Краудер слишком увлекается телевизором. — Орд откинулся на спинку вращающегося кресла и швырнул спичечный коробок на стол. — Но мне кажется, в данном случае с ним трудно спорить, хотя вся эта история изрядно попахивает Голливудом. Его нашли на городской свалке, с простреленным затылком. Примите мои соболезнования.

— Но, ради всего святого, кто это сделал?

— Мы не знаем. Пока. Но в любом случае это был настоящий профессионал, и то, что он совершил, имеет какой-то смысл. Хотя мы разберемся во всем и без этого пояснения.

Это прозвучало совсем непонятно, в голове у Ромстеда роилось множество вопросов, но он сдержал свое любопытство. Он проделал неблизкий путь, чтобы получить информацию из первых рук, так что можно подождать еще несколько минут. В этот момент дверь в дальнем углу комнаты открылась, и вошел помощник шерифа в белой шляпе. Он подталкивал впереди себя изнуренного вида мужчину средних лет, лицо которого заросло торчащими во все стороны седеющими бакенбардами. Арестованный огляделся, умудряясь сохранять одновременно хитрое и виноватое выражение лица. Помощник шерифа отпустил его руку и показал на стул, стоявший возле стола Орда.

— Паркуйся сюда, Винги.

— Опять? — поинтересовался Орд.

— Опять, — ответил помощник шерифа. Арестованный уселся, уставившись в пол, и принялся похлопывать себя по бокам в поисках несуществующих сигарет. Орд послал ему пачку через стол.

— И перед кем он на этот раз сорвал свои покровы? — спросил он. — Перед Лигой женщин-изобретательниц?

— Перед женой владельца ранчо на шоссе Деннисон. — Помощник шерифа вздохнул и отошел к столику, чтобы налить себе кофе. — Видит Бог, хотел бы я иметь такой предмет для гордости.

Арестованный теперь хлопал по карманам в поисках спичек. Орд подтолкнул к нему коробок.

— Держи, курилка. — Он покачал головой, заправил новый бланк в пишущую машинку и заговорил тоном, каким обычно обращаются к непослушному ребенку:

— Винги, когда-нибудь ты вознамеришься потрясти своим нарциссом перед какой-нибудь женщиной, которая не растеряется и отрежет его у тебя ко всем чертям, а потом вставит тебе же в ухо.

Зазвонил телефон. Орд поднял трубку.

— Хорошо, — произнес он, затем обернулся к Ромстеду и махнул рукой в сторону коридора. — Это Брубейкер. Вторая дверь налево.

Ромстед прошел через дверцу в барьере и направился по коридору. Кабинет оказался небольшим. Брубейкер сидел за столом, прислонившись спиной к венецианскому окну, занавешенному жалюзи, и перебирал содержимое толстой картонной папки. Он встал и протянул Ромстеду руку, — крепкого сложения мужчина со стриженными под ежик рыжеватыми, седеющими на висках волосами и свежим цветом лица. Рукопожатие было твердым, и вообще Брубейкер выглядел весьма энергичным человеком. Указав на стул перед своим столом, он улыбнулся.

— Однако с вами не так-то просто связаться. — Усевшись напротив, хозяин кабинета взял из пепельницы тлеющую сигару и опять склонился над содержимым папки. — Мы целых две недели пытались до вас дозвониться.

— Меня не было в городе, — ответил Ромстед. — Я вернулся только вчера вечером.

— Я знаю. Мы раздобыли адрес у адвоката вашего отца, но ваш телефон не отвечал. Тогда мы попросили полицию Сан-Франциско проверить вашу квартиру. Домовладелец сказал, что понятия не имеет, где вы пропадаете. В бумагах Краудера значится, что вы были на каком-то корабле. Вы тоже моряк?

— Нет, — покачал головой Ромстед. — У моего друга моторная яхта, и мы перегоняли ее в Сан-Диего. Я прилетел в Сан-Франциско вчера вечером, и ваше сообщение дожидалось меня вместе с остальной почтой.

— Значит, в то время, когда произошло убийство, вы находились в море?

— Если это случилось две недели назад, то мы были вблизи мыса Сан-Лукас.

— Где это?

— Южная оконечность Калифорнийского залива.

— Понятно. А чем вы зарабатываете на жизнь?

— В данный момент — ничем. Последние двенадцать лет я провел в Центральной Америке, но месяца четыре назад продал свое дело.

— Какое дело?

— Лодки. У меня в Коста-Рике была дистрибьютерная фирма по продаже моторных лодок и яхт — для рыбаков, путешественников и просто желающих приятно провести время.

— А когда вы в последний раз видели отца?

— Примерно четыре года назад. Я приезжал в Южную Калифорнию на фабрику, а его корабль стоял в Лонг-Бич. Я поднялся на борт, и мы немного выпили.

— Похоже, вы оба жили совершенно независимо друг от друга, не так ли? Вы знали, что у него в Сан-Франциско есть квартира?

Ромстед печально улыбнулся:

— До вчерашнего разговора с Краудером я даже не знал, что он вышел в отставку. Я написал ему на адрес пароходной компании, когда продал дело и вернулся в Сан-Франциско, надеюсь, они передали письмо. Сам он почти не писал, пару раз в год я получал от него открытки — вот и вся переписка… Но как все произошло? У вас есть хоть какие-нибудь предположения, кто это мог сделать?

— Нет. Мы надеялись, что вы нам поможете, но раз вы не поддерживали с ним близких отношений…

— А как с опознанием тела?

— Никаких проблем. — Брубейкер раздраженно махнул рукой. — Откуда им, к черту, быть — в этом городе не так много мужчин шести футов пяти дюймов роста с белыми как снег волосами. К тому же все документы находились при нем, в бумажнике. На всякий случай можете удостовериться сами. — Он выложил на стол две большие глянцевые фотографии.

Мысленно подбодрив себя, Ромстед поднес их к глазам. Первая запечатлела человека, лежащего на спине на куче грязного хлама: пустых бутылок, газет, журналов, безголовых кукол, ржавых банок, а прямо над спутанной гривой седых волос убитого валялась выпотрошенная диванная подушка и полуистлевшие ботинки. Это был его отец. В темном костюме, светлой рубашке и галстуке, лодыжки стянуты коротким куском веревки, заломленные за спину руки, по-видимому, тоже связаны. Никаких видимых следов насилия. Вот только лицо густо запорошено каким-то белым порошком.

Второй снимок был сделан с более близкого расстояния, он изображал увеличенную голову и плечи — в том же положении и на том же месте. Открытые глаза невидяще уставились вверх с тем недоуменным и затуманенным выражением, какое бывает только у мертвецов. Широко распахнутый рот, по всей видимости, нарочно растянули, чтобы доверху набить порошком. Порошок походил на муку или сахарную пудру. Он же был в ноздрях, на подбородке и по обе стороны от лица на земле. Ромстед сложил снимки вместе и вернул обратно.

— Это он. Но что за гадость у него во рту?

— Лактоза, — ответил Брубейкер. — Мы сделали анализ.

— Лактоза?

— По-другому — молочный сахар.

— Но зачем? Проделки какого-то психопата.

— О, тут как раз все очень даже понятно. Странно только, почему этот намек сделан специально для нас? Мы всего лишь провинциальная полиция.

— Кажется, я вас не понимаю, — сказал Ромстед.

— Разве вы не знаете, для чего используют лактозу?

— Нет, — начал было Ромстед. Потом вдруг неясная догадка мелькнула у него в голове. — О Господи!

— Вот именно. Чтобы разбавлять героин. Похоже, ваш отец пытался кого-то наколоть, но не на тех нарвался.

— Черт побери, что за бредовая идея? Он никогда в жизни не прикасался к этой дряни. Он был шкипером.

— Это мне известно. Но сколько вы знаете отставных моряков или вообще людей, живших на одно жалованье, которые накопили миллион долларов?

Глава 2

Ромстед недоверчиво уставился не него:

— Миллион долларов? У него и в помине не было таких денег.

— Похоже, вы совсем ничего не знаете о своем отце.

— О, я полагаю, к пенсии он был очень неплохо обеспечен, но вовсе не в таких размерах, как вы говорите.

— Ну так слушайте! — вынув из папки лист бумаги, Брубейкер пробежался по нему глазами в поисках нужного места. — Двенадцатого июля, всего за два дня до того, как его выбросили на городскую свалку, Гуннар Ромстед приходил в свой банк на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско и снял со счета двести пятьдесят тысяч долларов…

— Что?!

— Наличными. Сказал, что они необходимы ему для заключения сделки. А теперь пораскиньте мозгами и ответьте, для какой такой сделки требуются наличные?

Ромстед вздохнул:

— Черт возьми, все это выглядит по меньшей мере странно, но продолжайте.

— Вот именно. Четырнадцатого июля, рано утром, его тело обнаружили двое рабочих с мусоровоза. Там сначала побывали наши ребята, потом вызвали окружного коронера. Бумажник вашего отца со всеми документами и полусотней долларов наличными лежал в одном из внутренних карманов его пиджака. Ноги были стреножены веревкой, позволявшей ему передвигаться, но не бежать, а руки скручены за спиной двухдюймовой липкой лентой. Для своих лет — шестьдесят шесть, верно? — он был очень силен, но даже горилла не смогла бы разорвать эту ленту, особенно если ее как следует намотать. Очистив рот от лактозы, мы обнаружили, что у него рассечена нижняя губа, сломан один из нижних резцов и выбит соседний с ним зуб. Мы также нашли входное отверстие — я имею в виду, в затылке. Вы хотите прослушать медицинские рассуждения по поводу траектории полета пули?

— Нет.

— Короче говоря, было установлено, что пуля вошла точно в темя и вышла через заднюю часть верхнего неба. А это значит, что ваш отец встретил смерть, стоя на коленях, если только убийца не взобрался на стремянку. На снимке этого не видно, но на коленях брюк остались следы сажи. В верхней части головы обнаружено незначительное повреждение — скальп рассечен так, будто его чем-то ударили по затылку.

Земля там слишком твердая, а вокруг до нашего приезда успело потоптаться столько народу, что невозможно было выявить хоть какие-то следы. Скорее всего, Ромстеда вытащили из машины, заставили доковылять до края свалки, чем-то ударили, чтобы он упал на колени, и держали в таком положении, пока, наконец, не убили выстрелом в затылок — как при китайской казни. Думаю, это дело рук заезжих гангстеров. Их было двое или трое, а то и больше. Пошарив вокруг, мы нашли осколки зуба и расплющенную пулю — слишком деформированную, чтобы можно было ее идентифицировать с каким-либо определенным оружием, однако нам удалось установить калибр: тридцать восьмой, хотя проку от этого никакого — он самый распространенный.

Мы уверены, что его везли сюда с завязанными глазами, потом повязку сняли, чтобы не оставлять лишних улик. Такой сильный человек конечно же не мог вести себя как баран на бойне, когда понял, что его ожидает; отсюда синяки и разорванная одежда — видимо, перед тем, как вашего отца привезли на свалку, он отчаянно сопротивлялся, поэтому и был связан таким образом.

Брубейкер замолчал, заново прикуривая потухшую сигару, затем, полыхав, бросил спичку в пепельницу. Ромстед зажмурился, силясь изгнать из воображения слишком живую сцену.

— А когда он сюда переехал? — спросил он.

— Никто точно не знает. Он жил в Колвиле один, уезжал и возвращался, когда хотел, и вряд ли кому-то заранее сообщал о своих планах. Однако я не удивлюсь, если в городе отыщется несколько женщин, которые знают о нем гораздо больше, чем мы можем себе представить. Ваш старик, похоже, был настоящим Казановой, и с годами его любовь к слабому полу не угасла. Так что времени он даром не терял.

Гуннар Ромстед частенько наведывался в Сан-Франциско — когда на машине, когда самолетом из Рино. Мы проверили авиакомпании, но у них на июль не зарегистрировано его заказов, значит, все это время он ездил на машине. Последний раз его видели в Колвиле четырнадцатого, когда он ставил машину на техобслуживание — как обычно, на станции «Шелл», что на Эспен-стрит.

Собираясь уезжать больше чем на несколько дней, покойный обычно договаривался с парнишкой по имени Уолли Прютт, чтобы тот захаживал к нему домой — посмотреть, все ли в порядке, не случился ли пожар, ну и тому подобное. Но Уолли утверждает, что на этот раз он ему не звонил, значит, не собирался задерживаться надолго или же просто забыл… Зазвонил телефон.

— Извините, — сказал помощник шерифа и снял трубку. — Брубейкер слушает… А, доброе утро… Да, приехал. Сейчас он здесь, у меня в кабинете… Хорошо, я ему передам… Не за что. — Он положил трубку. — Это адвокат вашего отца, Сэм Боллинг. Он тоже пытался разыскать вас. Если не возражаете, он хотел бы встретиться с вами после того, как мы закончим нашу беседу.

— Хорошо, — ответил Ромстед. — Спасибо.

— Его офис находится в Уиттейкер-Билдинг на пересечении Третьей улицы и Эспен. Сэм — душеприказчик вашего отца, и, как только он узнал, что капитан Ромстед мертв, сразу же уведомил об этом налоговую службу, банки, возможных кредиторов — всех, кого положено по закону. Это от него нам стало известно о деньгах и о квартире в Сан-Франциско. Банк в Сан-Франциско сообщил Сэму о той огромной сумме, которая была снята со счета, а тот в свою очередь незамедлительно известил нас. Он беспокоился о деньгах, но теперь их уже, наверное, никто и никогда не отыщет.

Пока мы обыскивали колвильский дом Ромстеда в надежде обнаружить хоть какие-нибудь следы денег, — если он вдруг не успел заключить так называемую сделку, — мы попросили полицию Сан-Франциско проверить его квартиру в городе. Ни там, ни тут денег не оказалось, но зато мы нашли улики, которые подтвердили наше предположение, точнее, их обнаружили в Сан-Франциско. Все, что удалось отыскать в его доме, — это несколько тысяч гаванских сигар. Но квартира в Сан-Франциско окупила все усилия.

Осматривали ее очень тщательно. В стенном шкафу стоял пустой чемодан, в щелях которого застряла какая-то белая пыль. Полицейские извлекли ее и отправили на экспертизу. Это оказался героин, разбавленный молочным сахаром.

И вот к чему мы пришли. Все свидетельствует о том, что еще когда он ходил в море, то участвовал в контрабанде наркотиков, и до сих пор сохранил свои связи. Кто-то доставил ему партию товара, он снял деньги со счета, чтобы расплатиться, но перед тем как продать товар за чистый героин другой банде распространителей наркотиков, смешал зелье или его часть с лактозой в расчете на дополнительную прибыль. Прямо скажем, неплохой бизнес, пока не нарвешься на ушлых ребят. А он, видимо, нарвался, и его повязали, когда он вернулся к себе домой в Колвиль.

— Нет, — резко сказал Ромстед. — Я в это не верю. Может, отец и не был идеальным супругом и мало походил на ласковое ручное животное, но чтобы он торговал наркотиками — нет!

— Вряд ли вас можно считать главным свидетелем, — заметил Брубейкер. — Вы ведь признали, что ни черта не знали о том, где он находился или что делал.

— Это так, но я все равно не вижу у вас никаких доказательств. И кто сказал, что это его чемодан? Вам не хуже моего известно, что он пользовался этой квартирой не для уединенных занятий философией. Господи, да с его страстью к женскому полу, никак не меньше полдюжины девиц побывали в этой квартире! Некоторые вполне могли употреблять наркотики или водиться с дружками-наркоманами.

— И вы хотите, чтобы я поверил, что он держал сорок коробок сигар «Упманн» для какой-нибудь девицы? Потому что той не хотелось, чтобы ее мамочка узнала, что она курит?

Ромстед раздраженно отмахнулся:

— Сигары — это не героин.

— Нет, но это контрабанда.

— Только в Соединенных Штатах. Отец всегда их курил. И говорил, что табак не имеет отношения к политике.

Вынув изо рта сигару, Брубейкер посмотрел на нее.

— А мне приходится курить эту вонючую пеньку. — Он пожал плечами. — Да черт с ними; даже если бы Кастро был председателем Национального Комитета Республиканской Партии, то все равно его сигары были бы мне не по карману.

— Ну хорошо, послушайте, — начал Ромстед. — Мне кажется, что в ваших рассуждениях есть большой изъян. Если он купил этой дряни на четверть миллиона, а потом перепродал кому-то еще, то должен был получить побольше, чем сорок долларов. Но денег не нашли ни в его доме, ни на квартире. Куда они, по-вашему, провалились?

— Скорее всего, их забрали эти бандюги.

— Значит, все должно было произойти в его доме — если они пришли за ним туда. Там остались какие-нибудь следы борьбы?

— Никаких. Но не забывайте, он связался с профессионалами. Такие не вламываются, сокрушая все и вся, как в боевиках.

— Вы в этом убеждены? И нет никаких шансов их поймать?

Лицо помощника шерифа потемнело от внезапно нахлынувшего гнева. Но он сумел быстро взять себя в руки:

— Господи, Ромстед, я вполне понимаю ваше состояние, но и вы постарайтесь меня понять. Посмотрите, в какой заднице мы оказались. Вашего отца убил кто-то нездешний. Если взглянуть на дело с географической точки зрения, то наш городок случайно стал местом убийства; все, что мы имеем, — это труп и юрисдикцию штата. Все нити, ведущие к преступлению, и все, что с ним связано, исходит из столицы другого штата.

Полиция Сан-Франциско оказывает нам всяческое содействие, но у них, как всегда, не хватает людей. У каждого следователя за плечами список нераскрытых дел подлиннее воспоминаний дешевой проститутки. Нам остается только продолжать опрашивать людей, — что мы и делаем, — пока не наткнемся на того, кто заметил той ночью машину и сможет дать хоть какое-то описание. Тогда у нас будет за что ухватиться. У вашего отца был незарегистрированный телефонный номер и абонентский почтовый ящик, поэтому, чтобы узнать, где он жил, этим парням пришлось наводить кое-какие справки.

Брубейкер принялся засовывать бумаги обратно в папку, что означало окончание аудиенции. У Ромстеда оставалось еще несколько вопросов, но их лучше будет задать Боллингу.

— Если мы на что-то выйдем, непременно дадим вам знать, — сказал Брубейкер. Ромстед встал:

— Извините за беспокойство.

— Пустяки. Кстати, кто владелец судна, на котором вы плавали?

— Кэррол Брукс. Вы можете связаться с ним через «Саузленд траст банк» в Сан-Диего. Брубейкер пожал плечами:

— Таков порядок. Я должен был задать этот вопрос.

— Ничего страшного.

Ромстед вышел из здания и зашагал по Эспен-стрит, пытаясь собраться с мыслями. Господи, что же старик намеревался делать с четвертью миллиона наличных — даже если они у него были? И почему он купил здесь то ли ферму, то ли ранчо, а затем снял еще и квартиру в Сан-Франциско? С каждой минутой дело становилось все запутаннее.

Офис Боллинга — просторная угловая комната с окнами на две стороны — находился на четвертом этаже Уиттейкер-Билдинг. Массивный стол из какого-то темного дерева, серый ковер и два кожаных кресла. Стеллажи вдоль стен плотно заставлены томами исключительно правовой тематики в одинаковых переплетах. Сэму Боллингу уже перевалило за шестьдесят, это был подтянутый седой мужчина с ничем не примечательным худощавым лицом. Он посмотрел на Ромстеда проницательными голубыми глазами и, поднявшись из-за стола, улыбнулся:

— Господи, да вы почти вылитый Гуннар!

— Не совсем, — не сдержал ответной улыбки Ромстед.

— Почему-то я решил, что раз ваша мать была кубинкой, то вы будете смуглее, но вы — просто его копия.

— Мать тоже была блондинкой.

— Он говорил, что вы хороший бейсболист.

— Играл немного в школе и колледже.

— И профессионально тоже, как я понял?

— Меня хватило только на один сезон, я так и не смог выбиться в подающие высшей лиги, а игру во второй лиге я никогда не считал серьезным достижением.

— Вы закончили колледж?

— Не доучился. Спортивные успехи были для меня дороже отметок. На каникулах я работал, хотя отец и посылал мне деньги — присылал бы и больше, но мне в голову не приходило просить его. В конце концов, я ведь получал стипендию.

— Гуннар, разумеется, внес вас в завещание. Вы уже видели копию?

— Нет, я в первый раз о нем слышу. — Ромстед помолчал, потом продолжил:

— Знаете, я всегда думал, что отец переживет меня. Должно быть, это звучит дико…

— Ничуть. По крайней мере для тех, кто его хорошо знал. Вы еще не видели его дом?

— Нет. До вчерашнего вечера я понятия не имел обо всех этих делах. А теперь вдруг выясняется, что у него еще и квартира в Сан-Франциско.

Боллинг кивнул:

— Он снял ее около пяти месяцев назад. Я пытался его отговорить, но он настоял на своем.

— Но почему?

— Вы хотите знать, почему я был против? Из-за налогов.

— Нет, я имею в виду другое. Почему он, выйдя в отставку, поселился в этой дыре, а потом вдруг снял квартиру во Фриско?

— На это было несколько причин, но основная — налоги. Отсюда легко добраться до Сан-Франциско, который он любил, а с другой стороны, Колвиль — это еще не Калифорния, которую он терпеть не мог. Однако наш провинциальный городок навевал на него скуку, и он стал довольно часто наведываться в Сан-Франциско. Ходил в оперу, не пропускал модные концерты, спектакли и все такое прочее. Потом ему надоело останавливаться в отелях, и он решил снимать квартиру. Помню, заявил тогда, что раз основным его местом жительства является Колвиль, в котором он владеет недвижимостью, а в Сан-Франциско проводит в общей сложности всего лишь пару месяцев в году, то Калифорния черта с два дождется от него налогов. Капитан отличался редкостным упрямством, спорить с ним было совершенно бесполезно.

— Но откуда взялась эта навязчивая идея по поводу налогов? Разве есть особая разница, где и кому их платить?

— Конечно, и весьма значительная. Доход вашего отца составлял пятьдесят с лишним тысяч долларов в год, он складывался из пенсии и процентов от вложенных акций. Я не знаю ни одного человека, которому бы нравилось платить налоги, но для Гуннара Ромстеда это был вопрос принципа. Он испытывал почти физическое отвращение к самой идее «государства всеобщего благоденствия», социального страхования, отчислений в пользу безработных и тому подобному. Он был весьма обаятельным и талантливым человеком, но его политические взгляды были до странности консервативными. Ему бы жить при дворе Габсбургов или Плантагенетов[4].

— Так, значит, это правда? Он на самом деле был миллионером?

— О да. Его состояние в денежном исчислении перевалило за миллион.

— Но ведь вы не верите в болтовню Брубейкера, что он был замешан в наркобизнесе?

— Нет, — уверенно ответил Боллинг. — Конечно не верю. Гуннар утверждал, что нажил все игрой на фондовой бирже, и у меня не было оснований сомневаться в этом. — Адвокат достал из ящика стола синюю папку с документами и положил ее перед собой. — Не стану загружать вас подробностями; все равно, пока не выяснится, что же случилось с теми двумястами пятьюдесятью тысячами долларов, говорить об этом не имеет смысла. — Боллинг оторвался от бумаг и пристально посмотрел на Эрика. — Брубейкер сообщил вам об этом?

Ромстед кивнул:

— Но для чего ему понадобилось снимать со счета такую гигантскую сумму?

— Даже представить себе не могу, — пожал плечами Боллинг. — Десять дней кряду я терялся с догадках, ломал голову, но так ни до чего не додумался. Совершенно идиотский поступок, однако ваш отец был далеко не идиотом. Но сейчас речь о другом. Вы законный наследник Гуннара Ромстеда. К сожалению, завещание составлено таким образом, что если двести пятьдесят тысяч никогда не найдутся, то вы останетесь ни с чем.

— Как это может быть? — удивился Ромстед.

— Все остальные завещанные доли наследства выражены в фиксированных суммах, и вам придется довольствоваться остатком.

Ромстед не нашелся что сказать. На какое-то мгновение в кабинете воцарилось молчание, затем Боллинг спросил:

— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, конечно. Я просто наслаждался моментом. Кому еще довелось потерять четверть миллиона за несколько секунд?

В улыбке видавшего виды адвоката сквозило восхищение. Он покачал головой:

— Однако я рад, что вас не так просто расстроить.

— Ну, в этом нет ничего героического, — запротестовал Ромстед. — Я совсем недолго обладал этим богатством, так что даже не успел к нему привязаться.

— Остается только надеяться на то, что деньги все же отыщут.

— А не мог отец поместить их на счет в другой банк? Или положить в личный банковский сейф?

— Нет. Мы полностью исключили эту возможность — конечно, не без помощи полиции. Проверили каждое отделение банков в Калифорнии и Неваде и даже разослали описание его внешности — на тот случай, если он по каким-то причинам воспользовался другим именем. Но не обнаружили ни малейшей ниточки.

— Да, звучит не слишком обнадеживающе, — заметил Ромстед.

— Есть еще одна проблема. С официальным утверждением завещания и оценкой имущества. Дело застопорилось, потому что нам не известно, сколько стоит это имущество.

— Я, кажется, понимаю, о чем вы. Это из-за федеральных налогов?

— Совершенно верно. Тут не все концы сходятся. А парни из налогового департамента не принимают к рассмотрению суммы плюс-минус четверть миллиона долларов. С их точки зрения, последним владельцем этих денег был ваш отец. Если он на них что-то купил, то это должно быть оценено, и объявленная стоимость добавлена к стоимости имущества, подлежащего налогообложению. А если деньги у него украли после того, как он вынес их из банка, то это может кардинально изменить всю картину, но сначала нам придется доказать, что они были украдены, и ответить на вопросы: кем, где и когда? Если удастся все это сделать, то, возможно, мы вернем деньги.

Практически все состояние вашего отца вложено в ценные бумаги. Из недвижимости он владел только ранчо в Колвиле: это десять акров земли, дом с обстановкой и другие постройки. Общая оценочная стоимость около семидесяти пяти тысяч долларов. Вы наследуете все это хозяйство плюс автомобиль плюс то, что останется после уплаты налогов и причитающихся долей Обществу оперного искусства Сан-Франциско, симфоническому оркестру и трем женщинам в Европе и на Дальнем Востоке — как я полагаю, его давним возлюбленным. Даже если пропавшие деньги вернуть не удастся, они все равно будут обложены налогом, так что вы можете рассчитывать тысяч на восемьдесят. Таким образом, при нынешнем положении дел всего вы получите по завещанию чуть больше ста пятидесяти тысяч долларов вместо четырехсот тысяч, как это могло быть.

Ромстед кивнул:

— В любом случае это гораздо лучше, чем кукиш с маслом. Я вообще ни на что не рассчитывал. — Потом в его голове возник новый вопрос:

— А как он ухитрился получить такую кучу наличных сразу? Ведь не держал же он столько на счету?

— Конечно нет. Он попросил своего брокера продать ценные бумаги на эту сумму и перевести выручку в банк.

— Он с ним разговаривал лично или по телефону?

— По телефону.

— Когда?

— По-моему, шестого июля. Подождите минутку. — Боллинг нажал на рычажок и сказал в интерком:

— Рита, будьте добры, принесите мне дело капитана Ромстеда.

Седовласая женщина, скорее похожая на почтенную мать семейства, чем на секретаршу, вошла в кабинет с папкой в руках. Даже не взглянув на посетителя, она с достоинством удалилась, притворив за собой дверь. Боллинг зашелестел бумагами, продолжая рассказ:

— Его финансовые дела вела небольшая брокерская фирма «Винегаард и Стивенc». Ваш отец позвонил своему поверенному Винегаарду в четверг шестого июля, в семь утра по местному времени, как раз к открытию нью-йоркской фондовой биржи. Он зачитал список ценных бумаг, которые следовало продать, и попросил поместить выручку на его счет в Первом Национальном банке Северной Калифорнии, который находится на Монтгомери-стрит. Он распорядился не затягивать с продажей, деньги ему были нужны не позднее следующей среды, к двенадцатому июля. И разумеется, прежде чем снять деньги со счета, их необходимо было очистить от пошлин.

— А когда он предупредил банк?

— В понедельник, десятого, он позвонил и переговорил с Оуэном Рихтером, одним из администраторов, с которым был знаком лично. Сообщил о предстоящем депозите, попросил как можно скорее провести все формальности и предупредил, что намерен получить наличными.

— Он не просил Рихтера позвонить ему, когда деньги поступят в банк?

— Нет. Сказал, что перезвонит сам. Что и сделал во вторник утром. Все уже было готово, поэтому он просто пришел и забрал деньги.

— В банк он приходил один?

— Да. Я специально справлялся об этом у Рихтера. Тот сказал, что капитана Ромстеда никто не сопровождал. Ваш отец был трезв, спокоен и абсолютно здоров. Правда, когда Рихтер попытался отговорить его брать деньги наличными, он слегка вышел из себя, но пререкаться не стал, сказал только, что деньги нужны ему для сделки. Все это очень на него похоже. Он крайне редко давал себе труд что-либо объяснять и терпеть не мог, когда лезли с непрошеными советами. Ромстед согласно кивнул:

— Винегаарду отец тоже ничего не объяснил?

— Нет, конечно. — Боллинг слегка улыбнулся. — Сомневаюсь, что тот ожидал чего-то другого: он ведь давно вел дела вашего отца. Единственное, с чем Винегаард никак не мог согласиться, так это с тем, как он отобрал акции на продажу.

— То есть?

— Обычно если вы по каким-либо причинам ликвидируете часть портфеля ценных бумаг, то подходите к этому делу серьезно, избавляетесь прежде всего от ненадежных, неперспективных, падающих в цене акций. Но Гуннар поступил по-другому. Просто прошелся сверху вниз по списку, пока общая сумма слегка не превысила двести пятьдесят тысяч, и велел Винегаарду продать их все подряд.

— Но это же глупо!

— Конечно. Особенно для человека, который несколько лет подряд удачно играл на фондовой бирже. Как я уже сказал, Винегаард возражал, — по крайней мере, пытался это делать, — но капитан недвусмысленно указал ему на место.

— Не понимаю. — Ромстед покачал головой. — Кстати, чуть не забыл, что там насчет расходов на похороны? Или, может быть, остались неоплаченные счета?

— Нет. Обо всем этом уже позаботились.

— Значит, вы, как его душеприказчик, оплатили их?

— Нет, это сделал он сам, когда составил завещание. Сразу же после того, как капитан поселился здесь, он заключил договор с похоронным бюро и заплатил за свои похороны вперед. А также за надгробие.

— Но почему? Может, ему угрожали?

— О нет, тут дело совсем в другом. Просто он скептически относился к самому ритуалу погребения — считал, что похоронная индустрия паразитирует на скорби семьи. Говорил, что им только пойдет на пользу, если они будут иметь дело с еще живыми клиентами. Капитан выбрал самый дешевый гроб, какой только у них нашелся, заставив сбить цену до минимума, заплатил за него и передал мне квитанцию. Я тогда еще обратил его внимание на то, что если он проживет до ста десяти лет, то эта сделка окажется невыгодной. Но он возразил, что при такой инфляции не потеряет ни цента. И, если не принимать во внимание случившиеся, в общем-то был прав.

— Просто замечательно! А затем тот же самый человек, такой дальновидный и предусмотрительный, разгуливает по улицам Сан-Франциско с полным чемоданом денег, как какой-нибудь идиот.

Боллинг только развел руками:

— Да, тот же самый. Ромстед поднялся:

— Что ж, спасибо, мистер Боллинг, что ввели меня в курс дела. Не стану больше отнимать у вас время.

— Мы будем держать с вами связь. Вы прямо сейчас намерены вернуться в Сан-Франциско?

— Видимо, сегодня ночью или завтра рано утром. Сейчас мне бы хотелось съездить туда, где он жил, если вы объясните, как найти дом.

— Я дам вам ключ, так что вы сможете зайти внутрь.

Они вышли в приемную, и Боллинг достал из сейфа ключ с привязанным к нему картонным ярлыком.

— Только когда будете уезжать, проверьте, чтобы все было заперто. Вам надо попасть на Третью улицу, это к западу отсюда. Она вас выведет на шоссе. Дом находится по правую сторону, примерно в четырех милях от города; узнать его легко — белый кирпич, Мамонтово дерево[5], и красная черепичная крыша.

Ромстед вернулся в мотель. Он хотел позвонить Майо, но было еще слишком рано.

Глава 3

Взглянув на показания счетчика, Ромстед свернул на Третью улицу. Проехав несколько жилых кварталов, он выехал на неогражденное шоссе с двухсторонним движением, пролегавшее среди поля полыни. Справа тянулся невысокий горный кряж. Дорога была пустынна, пока в зеркале заднего обзора не возник «континенталь», пытавшийся на большой скорости обогнать Ромстеда. Машина уже начала обходить его, когда на встречной появился пикап, и «континенталь» вынужден был отложить маневр и свернуть на прежнее место, почти прилипнув к бамперу Ромстеда.

Пикап проехал, и «континенталь», взвизгнув резиной, рванул вперед. Когда машина проносилась мимо, Ромстед успел разглядеть силуэт блондинки, сидевшей за рулем. «Континенталь» был уже в сотне ярдов впереди него, потом он вдруг неожиданно затормозил, и Ромстеду пришлось резко сбавить скорость, чтобы не врезаться в лимузин, который свернул на проселок, ведущий вверх по холму двумя заборами белого цвета. Ромстед раздраженно выругался. А еще говорят, что калифорнийские водители — самоубийцы! На вершине холма стоял дом с покатой крышей, какие обычно строят на ранчо, а к обвитому плющом столбику на обочине дороги был прикреплен белый почтовый ящик с надписью: «Кармоди».

Через пару сотен ярдов шоссе сворачивало по краю гряды направо, и Ромстед увидел наконец то, что искал. За невысокой изгородью виднелся загон для скота, а к дому вела дорожка из красного гравия. Дом его отца был единственным жильем в окрестности; дальше шоссе снова уходило влево и через четверть мили исчезало за подъемом. Ромстед свернул к дому.

Остановившись перед пристроенным к правой стене дома гаражом, он вылез из машины. На гравиевой дорожке его ботинки издавали резкий, скрипящий звук. Окаймленный цветущими клумбами тротуар вел в парадному крыльцу. Над входом находилась решетка, увитая диким виноградом. За дальним углом дома виднелось огромное хлопковое дерево. Большие подъемные двери гаража были закрыты, а шторы на всех окнах фасада задернуты. Дорожка из красного гравия, огибая гараж, вела на задний двор. Ромстед пошел по ней.

Широкая насыпная терраса, вымощенная плитами, раскинулась между двумя крыльями дома, занимая весь задний двор. В глубине двора стоял деревянный сарай, в котором, вероятно, находился насос для колодца, немного подальше — свежевыкрашенный загон для скота и небольшой амбар. Справа, на вершине холма, виднелась купа деревьев и часть стены патио — должно быть, задворки владений Кармоди.

Обойдя вокруг дома, Ромстед вернулся к парадному входу, открыл дверь ключом, взятым у Боллинга, и вошел внутрь. Он оказался в маленькой прихожей с покрытым керамической плиткой полом. Затхлый воздух давно запертого помещения был настоян на запахе бесчисленного количества выкуренных сигар. Одна дверь вела в гостиную, а дверь справа открывалась в кухню. Еще одна дверь — слева — связывала прихожую с коридором, тянувшимся вдоль спального крыла дома.

Ромстед прошел через кухню и открыл дверь в гараж. Окон там не оказалось, и освещение было крайне скудным. Он щелкнул выключателем, сомневаясь, будет ли от этого толк, но под потолком слабо вспыхнули две лампы. «Насос, — подумал Ромстед, — его оставляют включенным, чтобы поддерживать систему водоснабжения и автополива». В гараже стоял голубой «мерседес», чуть ли не до самой крыши покрытый беловатой пылью, его лобовое стекло было залеплено расплющившимися насекомыми. Очевидно, этой колымаге пришлось проделать немалый путь и на хорошей скорости. Ромстед пожал плечами, удивляясь, как старик ухитрился так запылиться по дороге до Сан-Франциско. Хотя «мерседес» мог быть таким еще до поездки.

Несомненно, Брубейкер все уже проверил, однако Ромстед тем не менее открыл левую дверцу и взглянул на вставленную в рамку карточку техобслуживания. На ней значилось:

«Джерри'с Шелл сервис, Колвиль, Невада» и дата — четвертое июля 1972 года. Замена масла и смазки при показании счетчика 13 073 мили . Нагнувшись, Ромстед посмотрел на счетчик. Он стоял на отметке 13 937 миль . Наезжено больше 800 миль . До Сан-Франциско приблизительно 270 миль , туда и обратно — 540. Значит, между четвертым и четырнадцатым июля старик где-то наездил еще 300 миль . Что ж, может быть, это что-то и означает, а может быть, и нет.

Погасив свет, Ромстед вернулся в кухню и нажал на кнопку автоматического замка, чтобы запереть дверь гаража. Другая дверь из кухни вела в гостиную, служившую одновременно и столовой. Пол покрывал грубый длинноворсовый ковер, одна стена была задрапирована белой тканью. Справа стоял обеденный стол, за ним — громоздкий буфет и длинный диван, служивший границей между «гостиной» и «столовой». В гостиной возле камина, выложенного из белого кирпича, стояли два кожаных кресла и кофейный столик, однако взгляд прежде всего притягивала внушительная коллекция дисков и хай-фай[6] аппаратура.

Ромстед направился в гостиную, но, обходя диван, увидел на нем небольшой чемоданчик. Это резко контрастировало с идеальным порядком, царившим в комнате, поэтому он остановился, вспомнив вопрос, заданный им Брубейкеру насчет каких-либо следов борьбы в доме. Это было странно. Почему человек, одержимый истинно моряцкой страстью к тому, чтобы каждая вещь имела свое место и находилась на этом самом месте, бросил этот чемодан в гостиной?

Это был небольшой чемоданчик из черной пластмассы, без каких-либо опознавательных отметок. Ромстед попробовал замки. Чемоданчик оказался не запертым. Сверху лежал коричневый шелковый халат. Отложив его в сторону, он принялся рыться в содержимом. Пижама, скатанная пара носков, свежевыстиранная рубашка, пара галстуков, шорты и пластиковая сумка с грязной рубашкой и нижним бельем. На дне лежали застегивающийся на «молнию» кожаный несессер, наполовину пустая коробка сигар «Упманн» и несколько спичечных картонок с рекламой ресторана в Сан-Франциско и отеля в Лас-Вегасе, а также нескольких банков и ссудных компаний. Одним словом, ничего интересного, к тому же Брубейкер наверняка все это уже видел.

Но почему этот чемодан оказался здесь? Ромстед неторопливо вынул из коробки один из алюминиевых пенальчиков, отвернул колпачок и вытряхнул сигару. Она была вложена в тонкий деревянный футляр из шпона, а потом еще завернута в бумажную обертку. Он развернул ее и понюхал. В пору зеленой молодости Ромстед какое-то время курил сигары, пока совсем не бросил курить, но даже по прошествии стольких лет все еще мог оценить аромат дорогого табака. Он вышел на кухню, отыскал нож, обрезал кончик сигары и прикурил от бумажной спички.

Сделав глубокую, оценивающую затяжку, он вынул сигару изо рта и оставил медленно тлеть, на его лице при этом отразилось благодушное удовлетворение. Воистину, если вам нетерпится угробить себя, обставьте это дело с имперским шиком: например, появитесь в операционной, где вам будут производить вскрытие, на носилках из королевского пурпура, которые бы несли нубийские рабы. Курение дорогих сигар — наиприятнейший способ самоубийства. Ромстед поднял шелковый халат, намереваясь положить обратно в чемодан, когда из его складок выскользнуло что-то золотистое и мягкое — желтоватый мех какого-нибудь несчастного зверька или скальп скандинавского поселенца? Но это был локон волос. Точнее, шиньон.

Какое-то время он недоуменно разглядывал волосы, потом тяжело вздохнул. Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что чемодан принадлежал старику; женский шиньон только еще раз подтверждал это. Мать Ромстеда — если только она не зареклась волноваться по поводу любвеобилия своего муженька с самого начала семейной жизни — пролила, наверное, немало слез, обыскивая сумки старого развратника в поисках губной помады, карандашей для глаз, трусиков, бюстгальтеров и сережек. Если б только знать, кто эта потерявшая оперение подружка из Сан-Франциско и где она сейчас, возможно, он сумел бы ответить сразу на множество вопросов. Однако как это узнаешь? Швырнув шиньон обратно в чемодан, Ромстед положил поверх него халат и захлопнул чемодан. «Интересно, заметил ли его Брубейкер?» — неожиданно для себя подумал Ромстед, потом решил, что если нет, то грош цена ему как полицейскому.

По углам гостиной напротив дивана возвышались большие колонки. Они были оправлены в какое-то темное дерево, которое Ромстед счел за эбеновое. Остальные компоненты системы — дека, тюнер ФМ-диапазона и усилитель — размещались на тиковых стеллажах. Они были отделаны тем же деревом, что и колонки. А над ними тянулись полки с оперными и симфоническими альбомами — по самым скромным прикидкам, их было несколько сотен. Большую часть свободного пространства стены занимали книжные полки. Ромстед подошел к ним и пробежался глазами, застыв в восхищении перед разносторонними и утонченными интересами человека, который бросил школу в четырнадцать лет. Хотя основная масса книг была на английском, встречались издания на немецком, французском и его родном — норвежском языках, начиная от авантюрных романов и биографий великих людей и заканчивая сборниками поэзии и трактатами по математике.

Внезапно мысли Ромстеда прервал звук разбрасываемого колесами гравия. К дому приближалась машина. Он вышел на кухню, подошел к окну и раздвинул занавески в тот самый момент, когда автомобиль остановился и водитель, хлопнув дверцей, выбрался наружу. Это оказалась та самая сумасшедшая Валькирия на «континентале».

Дамочка была ничего: не первой свежести, однако высокая, загорелая, с пышной грудью и тонкой талией. Она была одета в крестьянскую кофточку и цветастую юбку, на ногах — босоножки на пробковой платформе в полтора дюйма толщиной. Она шла по вымощенному плиткой тротуару, сексуально покачивая бедрами, — так ходят очень уверенные в собственной неотразимости женщины. На левом локте висела объемистая соломенная сумка. Ромстед обратил внимание на редковатые, небрежно завитые светлые волосы, и в его глазах зажегся холодный огонек. Он опустил занавески, и в тот же момент раздался дверной звонок. Ромстед вышел в прихожую и открыл дверь. Увидев его, Валькирия расширила голубые глаза и чуть не задохнулась от удивления.

— О нет! Еще и сигара! Ромстед вынул сигару изо рта.

— Я присвоил ее, — сказал он. — Вообще-то она теперь принадлежит таможенной службе Соединенных Штатов.

— Вот-вот, это тоже в его духе. — Она взволнованно улыбнулась, но улыбка не соответствовала выражению ее глаз. Затем произнесла:

— Извините, я плохо соображаю, что говорю; вы так меня напугали — ну просто точная его копия… то есть я хочу сказать, моложе, конечно, но когда вы, попыхивая сигарой, вывалились на меня… О Господи… Я — Полетт Кармоди, ваша соседка.

— Здравствуйте, — произнес Ромстед. — Может, зайдете?

Женщина последовала за ним в гостиную и присела на диван, не обращая внимания на лежащий тут же чемодан. При этом рот ее не закрывался; оправившись от шока, она сыпала словами без остановки:

— ..Я только что услышала, что вы в городе, и меня осенило: у той машины, что я обогнала по дороге, был калифорнийский номер, а на лицензионной табличке — опознавательные отметки Сан-Франциско, поэтому я сказала себе, что могу поспорить на что угодно, что это Эрик…

Полетт закинула ногу на ногу, обнажив весьма приятную для глаз золотистую кожу бедра, и Ромстед про себя отметил, что будь вырез на этой кофточке чуть глубже, то этой милой даме лучше было бы не наклоняться вперед, иначе дело не закончится одной лишь пустой беседой. Он задумался. Возможно, она всего лишь безвредная болтушка, хотя вряд ли. Ей где-то лет сорок — сорок пять, и она не так проста, как хочет казаться; несмотря на утомляющую болтливость, в ней угадывались ум и характер. Он из вежливости внимательно слушал. Наконец словесный поток стал потихоньку иссякать. Полетт сказала, как все это ужасно и как она ему сочувствует.

— Вы собираетесь здесь поселиться? — спросила она.

— О нет, — ответил Ромстед. — Я только хотел взглянуть на дом.

— А, понятно. — Она наконец посмотрела на чемодан. — А я подумала, что вы уже вещи перевозите.

— Нет. — Ромстед пожал плечами. — Это чемодан отца. Он уже был здесь, когда я пришел. — «Мадам, тут, кроме нас, двух воркующих голубков, никого нет, так что выкладывайте поскорее, зачем вы явились». — Надеюсь, я могу предложить вам выпить?

— Знаете, я выпила бы пива. У него в холодильнике всегда был «Туборг».

— Пойду посмотрю. — И Ромстед вышел на кухню.

Там действительно нашлось несколько бутылок пива. Напряженно прислушиваясь, он пытался уловить щелканье замков, но несмолкаемая болтовня Полетт все равно заглушила бы его. Нужно будет украдкой заглянуть в ее соломенную сумку. Отыскав стаканы и открывалку, он вернулся в гостиную и с противоположной от Полетт стороны чемодана заметил краешек шелкового халата, который она случайно придавила крышкой. Протянув ей стакан, Ромстед сел рядом.

— Спасибо, Эрик. — Она улыбнулась. — Как я уже говорила, ваш отец был самым обаятельным мужчиной из всех, кого я знала…

— Вам лучше отдать его в химчистку перед тем, как снова надевать, — посоветовал Ромстед.

— Что? — Замешательство длилось лишь секунду. — Я не понимаю… Что надевать?

— Чепчик. Он две недели находился в закрытом чемодане вместе с коробкой сигар. От него теперь несет, как от табачной лавки.

— Так! — Закипевшая ярость уже была готова выплеснуться наружу, но эта женщина умела владеть собой, а потому просто рассмеялась. — Вот незадача! Значит, вы его нашли. — Полетт вынула шиньон из сумки, понюхала его и, состроив гримасу, бросила обратно.

— В любом случае это глупо, — сказал Ромстед. — Брубейкер уж конечно заметил его, когда обыскивал дом, так что если он обнаружит пропажу, то сообразит, что вы единственная, у кого была возможность забрать шиньон.

Полетт пожала плечами, достала из сумки пачку сигарет с фильтром и прикурила одну.

— Брубейкер мог уже догадаться, чье это, но ему наплевать.

— Это почему?

— Для начала пришлось бы доказать, что шиньон мой, — если только он не любит, когда ему подпаливают хвост. Кроме того, он должен быть абсолютно уверен, что это имеет отношение к убийству вашего отца. А такой уверенности у него нет и в помине, — Ну это как посмотреть. Однако Брубейкер наверняка смог бы выжать из вас ответ на вопрос, что старик делал в Сан-Франциско и зачем ему понадобились эти деньги.

Полетт покачала головой:

— Я не была с ним в Сан-Франциско.

— Конечно нет. Вы просто одолжили ему шиньон на время. Он же ездил на собеседование, чтобы наняться на работу у Финоккио…

— Ну хорошо, хорошо. Я была с ним, но только в Лас-Вегасе.

— Что? Я имел в виду — когда?

— Перед тем, как он отправился в Сан-Франциско. Мы выехали четвертого…

— Постойте. Вы сказали, что выехали? На чьей машине?

— На его.

— Это далеко?

— Четыреста пять миль. Мы проверяли.

— Извините, я на минутку. — Ромстед поспешил в гараж, открыл дверцу «мерседеса», чтобы еще раз проверить цифры. 13 937 минус 13 073 будет 864. Два раза по 405 будет 810. Итого в остатке всего лишь 54 мили .

— В чем дело? — Полетта стояла в дверях кухни.

Ромстед указал на отметку о техобслуживании:

— Он не мог ездить в Сан-Франциско на этой машине. Или даже в Рино, чтобы сесть на самолет. — Ромстед повторил для нее подсчеты. — Тогда как он туда добрался?

— Может, его кто-то подвез до аэропорта?

— А вам не кажется, что этому «кому-то» пора бы проявиться и сообщить куда следует обо всем, что ему известно? Тем более что Брубейкер проверял авиарейсы: за это время старик не резервировал никаких билетов.

Полетт нахмурилась:

— Хорошо. Лучше рассказать обо всем Брубейкеру. Я все равно ничего не понимаю в этой арифметике.

— Я сам скажу ему. Только боюсь, он не слишком поверит мне на слово.

— Черт побери, можете сослаться на меня, если это важно для следствия. За свою репутацию я не дрожу. Я, слава Богу, не замужем и не учусь в закрытом пансионе.

— А когда вы вернулись, машина была такой же грязной? — спросил Ромстед.

— Не помню, — ответила Полетт. — Было темно. Но почему она должна была покрыться пылью? Мы ведь не ездили по проселкам — ни туда, ни обратно, а когда добрались до места, то машина только слегка запылилась.

Ромстед кивнул. Да, похоже на то, что добрую часть из этих пятидесяти четырех миль проделали по проселочной дороге. Они вернулись в гостиную, и Ромстед снова принялся за пиво.

— А сколько вы пробыли в Лас-Вегасе? — спросил он.

— Ночь и следующий день. По-моему, мы отправились назад где-то около одиннадцати вечера. Когда он высадил меня у моего дома, было без малого пять утра. — Полетт вздохнула. — Сорок часов на ногах и всего около двух часов сна. Пожалуй, к лучшему, что мне не довелось встретиться в Гунаром, когда ему было лет двадцать восемь…

— Погодите, — перебил ее Ромстед. — Так вы вернулись домой к пяти утра шестого числа?

— Хм… да, верно.

«Всего за два часа, — подумал он, — до того, как он позвонил Винегаарду и распорядился о продаже акций».

— Тогда скажите, не лез ли он в Лас-Вегасе в бутылку? Я имею в виду, он не проигрался по-крупному?

Полетт улыбнулась:

— О Господи, конечно же нет. Сомневаюсь, проиграл ли он когда-нибудь хотя бы двадцать баксов. Ваш отец терпеть не мог азартные игры. Он любил повторять, что любой человек, имеющий маломальское уважение к математике, должен быть сумасшедшим, рассчитывая урвать свою долю от прибыли казино. Просто он обожал всякие шоу; ему нравилось, когда всем вокруг весело и никто даже не собирается отправляться в постель — по крайней мере спать.

— Он говорил вам, что едет в Сан-Франциско?

— Нет.

— Странно. Даже не намекал?

— Ни слова. И если бы на его месте был кто-то другой, то меня бы это здорово озадачило. Я хочу сказать, если бы этот кто-то собирался уехать сразу же после нашего возвращения, то непременно хотя бы обмолвился об этом. Но только не ваш отец — он все делал по-своему.

— Но ведь никто точно не знает, когда он уехал.

— Он уехал в течение нескольких ближайших часов, еще до полудня.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я проснулась и принялась распаковывать свои вещи. Когда обнаружила, что шиньона нет, то позвонила выяснить, не положила ли я его по ошибке к нему в чемодан. Телефон не отвечал. Я еще несколько раз в течение дня пыталась дозвониться, потом бросила это занятие.

— Хорошо, а не говорил ли он о какой-нибудь намечающейся сделке?

— Абсолютно ничего. И не должен был — он никогда этого не делал.

— Вы знаете версию Брубейкера? Он утверждает, что отец был замешан в перевозке наркотиков.

— Чушь собачья!

— Я рад, что вы в это не верите. Но боюсь, мы с вами в меньшинстве.

— Мой дорогой, у меня нет никаких иллюзий по поводу вашего старика; я знала его дольше, чем вы думаете. Это был заносчивый и нетерпимый человек, который обладал сексуальной притягательностью и выносливостью племенного жеребца, ваша мать — поистине святая женщина, раз она смогла выдержать пятнадцать лет брака с ним. Но преступником он не был.

— Вы были знакомы с ним еще до того, как он поселился здесь?

— Э… Несколько лет тому назад он спас мне жизнь.

— Как это?

— Видите ли, здесь, среди зарослей полыни, это звучит странно. Но он спас меня в море. — Взглянув на часы, Полетт встала. — Однако мне надо бежать. Если когда еще появитесь в наших краях — заходите, я расскажу вам об этой истории за ленчем и парой бокалов «Кровавой Мэри».

— С удовольствием принимаю ваше приглашение. Спасибо.

Ромстед вышел на крыльцо вместе с Полетт. Она уже садилась в «континенталь», когда на ограде загона для скота позади них неожиданно задребезжали жестянки, и на дорожку с ревом вылетел пыльный зеленый «порше» и резко затормозил рядом с машиной Полетт. Водитель, хлопнув дверцей, выбрался наружу, и Ромстеду показалось, будто он не вылез из машины, а как бы стряхнул ее с себя, как пальто, и отшвырнул в сторону. Ему на ум пришла старая шутка о футбольном судье, который если не находил место для парковки своего «фольксвагена», просто таскал его повсюду с собой.

Хотя незнакомца нельзя было назвать настоящим громилой, он вполне подошел бы на роль довольно опасного заднего крайнего — грозы дальней четверти поля. «Около сорока, — отметил про себя Ромстед, — и уже начал немного толстеть». Мрачный взгляд вразвалку приближавшегося к ним верзилы не предвещал ничего хорошего.

— Я пытался до тебя дозвониться, — обратился он к Полетт Кармоди с плохо скрываемым раздражением. — Кармелита сказала, что ты здесь.

— Лью, — церемонно начала она, — это Эрик…

Но он оборвал ее:

— Я знаю, кто он такой. — Верзила даже не удостоил Ромстеда взглядом. — Ты не видела Джери?

— Мистер Боннер, — в голосе Полетт зазвучали угрожающе-ласковые нотки, — разрешите представить вам… — Она осеклась. — Джери? Ты хочешь сказать, что она в Колвиле?

— Приехала в прошлый вторник. Все было нормально. Но когда я сегодня проснулся, то обнаружил, что она исчезла. Ни записки, ничего.

— Поговорим у меня дома, — сказала Полетт.

— Хорошо. — Прежде чем повернуться и уйти, Боннер еще раз оглядел Ромстеда все тем же безразличным взглядом. — Намерены продолжать семейный бизнес?

— Лью, заткнись! — резко оборвала его Полетт.

Пожав плечами, Боннер двинулся обратно к машине. Ромстед в задумчивости смотрел ему вслед. «Порше» рванул с места и умчался, подняв облако пыли.

— Извините, — сказала Полетт, — его светские манеры всегда оставляли желать лучшего, а сегодня он, кажется, совсем не в форме.

Ромстед испытующе посмотрел на женщину:

— Его что-то гложет.

— Это из-за сестры. Я тоже за нее беспокоюсь.

— А кто он такой?

— Работал у моего мужа, а до этого был профессиональным футболистом в одной из канадских команд. Сейчас у него винный магазин в Колвиле. — Полетт села в машину. — Увидимся позже.

— А может, лучше не рисковать? — Ромстед кивнул в сторону исчезнувшего за изгибом шоссе «порше». — Не думаю, что мы с ним поладим, а это вряд ли доставит вам удовольствие.

— Не берите в голову. К тому времени он уже уедет.

С трудом развернувшись, «континенталь» вырулил на дорогу. Ромстед вернулся в дом. Сполоснул стаканы, выбросил пустые пивные бутылки в мусорный бак на кухне. В этом крыле дома — прямо за гаражом — находилась еще одна комната, туда вела дверь из столовой. Ромстед вошел в нее.

Комната служила библиотекой. Капитан обставил ее по своему вкусу, превратил ее в уютную берлогу. Тут был еще один камин, глубокое удобное кресло, торшер, стол и кофейный столик. Вдоль стен стояли стеллажи с бесчисленными книгами, висел барометр-анероид, резные африканские маски, боло, два копья и несколько абстрактных картин. Целый ряд полок был заставлен подшивками журналов «Фортуна», «Тайм», «Сайентифик Америкэн». В стенном шкафу хранились сигары — каждая коробка завернута в отдельную бумагу и запаяна в пластик.

Небольшая спальня в другом крыле дома со стороны фасада служила комнатой для гостей. Соседняя дверь из холла вела в ванную. Там не было ничего необычного, и Ромстед ограничился беглым осмотром. Спальня хозяина находилась в задней части крыла. Он вошел в нее и от удивления замер на пороге. Здесь царил настоящий кавардак.

Посреди комнаты стояла огромная двуспальная кровать с черным изголовьем и того же цвета ночными столиками по обе стороны. На столиках — лампы с матерчатыми абажурами. Зеленые гардины на окнах, гармонирующие с покрывалом на кровати, были наглухо задернуты. Дверь слева от Ромстеда вела в ванную комнату, и он заметил, что там горит свет. Рядом с дверью стоял большой комод, все ящики которого были выдвинуты, а их содержимое: рубашки, носки, нижнее белье, носовые платки, коробочки с запонками, пижамы — свалено в кучу на полу.

Поверх всего этого добра лежали дамская сумочка, кухонный нож, ложка, шприц и пластиковый пакетик с остатками белого порошка весом примерно в унцию. Ромстед сделал несколько шагов, чтобы осмотреть пол с другой стороны кровати. Там валялись желтое платье и пара поношенных туфель с нелепыми квадратными каблуками. На подушке лежала комбинация, нейлоновые трусики и бюстгальтер. Из ванной не доносилось ни звука. Когда Ромстед подошел и медленно открыл дверь, то почувствовал, как у него стали дыбом волосы.

Слева находилась душевая кабинка, а с другой стороны — шкафчик и раковина. Из огромной ванны свешивалась тонкая нога, а за ней торчало согнутое колено другой ноги. Шагнув вперед, Ромстед посмотрел вниз. На спине, слегка повернув голову, лежала женщина. Длинные темно-рыжие волосы залепили лицо, оставляя на виду лишь подбородок и краешек рта. Воды на дне ванны было совсем немного, а на теле Ромстед не заметил никаких следов насилия или крови.

Когда она упала, ванна была почти доверху заполнена водой, но из-за неплотно заткнутой пробки в сливном отверстии вода за несколько часов потихоньку вытекла, и волосы, словно морские водоросли, обвили лицо. Было очевидно, что женщина мертва с того самого времени, как упала в ванну. Может, она ударилась головой о кран? Нет, на нем не видно ни крови, ни прилипших волос. «Наширялась героином, — решил Ромстед, — или еще какой-нибудь дрянью». Но даже накачавшись наркотиками до одурения, любой на ее месте смог бы выбраться из ванны прежде, чем утонуть в ней. Неожиданно Ромстед сообразил, что попусту теряет время на несвязные и бесполезные рассуждения. Ему надо немедленно позвонить в полицию. Как только эта мысль дошла до его сознания, Ромстед как ошпаренный выскочил из ванной.

Глава 4

На одном из ночных столиков стоял телефон. Ромстед схватил трубку, но аппарат молчал: видимо, был отключен. В этот момент он заметил кучу битого стекла у стены. Подойдя к окну, он раздвинул гардины. Окно было затянуто сеткой от насекомых. Эта женщина выбила стекло, затем вырезала — скорее всего, кухонным ножом — отверстие в сетке, дотянулась до щеколды и открыла ее. Ромстед выглянул наружу. Под окном на земле стоял деревянный ящик и валялись обрезки сетки. Все это находилось с торцевой стороны дома, поэтому Ромстед ничего не заметил, когда осматривал задний двор.

Но какого черта она влезла именно в этот дом? Разве мало на свете мест, где можно спокойно уколоться? Ромстед перевел взгляд на раскиданное содержимое ящиков комода, молчаливо свидетельствовавшее о ее нетерпении, и по его спине пробежал мороз. Но, черт побери, ведь Брубейкер же обыскивал дом! «Не стой как остолоп, шевелись», — приказал он себе и побежал к машине.

Уже сидя за рулем, Ромстед вспомнил, что даже не запер входную дверь. Ладно, черт с ней. Он чуть не вылетел в кювет, когда на предельной скорости сворачивал с дороги в сторону дома Кармоди. «К чему такая спешка, — мелькнуло у него в голове, — если эта женщина мертва еще с прошлой или даже позапрошлой ночи?» «Порше» Боннера стоял на закругленной асфальтированной подъездной дорожке под большими деревьями. Ромстед остановился за ним, выпрыгнул из машины, бросился к входной двери и вдавил кнопку звонка. Внутри дома послышался звон посуды, и немного погодя симпатичная темноволосая кареглазая женщина открыла дверь.

— Можно от вас позвонить? — выдохнул Ромстед.

— Я спрошу, — ответила женщина, с опаской глядя не незнакомого мужчину с дико вытаращенными глазами. — Как вас зовут?

— Ромстед. — В этот момент в маленькой прихожей позади женщины появилась Полетт.

— Заходите, Эрик. Что случилось? Он вошел:

— Мне необходимо воспользоваться вашим телефоном. Тут кое-что произошло. Полетт улыбнулась служанке:

— Ты можешь быть свободна, Кармелита.

Женщина удалилась. Полетт провела Ромстеда в длинную гостиную, из окон которой открывался живописный вид на фруктовый сад. Французские стеклянные двери выходили на мощенную плитами террасу и бассейн, там под большим зонтом за столиком сидел Боннер. При виде Ромстеда он поднялся.

Телефон находился в противоположном конце гостиной. Ромстед схватил справочник, просмотрел телефоны срочного вызова и набрал номер.

— Так в чем все-таки дело? — спросила Полетт. — Что случилось?

— В доме женщина. Мертвая.

— О Господи! Где?

— В дальней спальне. Утонула в ванне.

— Приемная шерифа. Орд слушает, — ответили в трубке.

— Мне нужно поговорить с Брубейкером.

— Подождите минутку. — Послышалось несколько щелчков.

— Брубейкер слушает.

— Это Эрик Ромстед, — начал он. — Я звоню от миссис Кармоди. Я только что из дома отца, там в ванной комнате мертвая женщина…

На плечо Ромстеда легла чья-то здоровенная лапа — на него свирепо уставился Боннер.

— Сколько ей лет? Как она выглядит? Ромстед выдернул руку.

— Не знаю я, сколько ей лет. — Он поднес трубку к уху как раз вовремя, чтобы услышать рев помощника шерифа.

— ..Черт возьми, что там происходит? В чьей ванной мертвая женщина?..

— Капитана Ромстеда. Она влезла в окно.

— Будем на месте через пять минут. Не входите в дом.

Ромстед положил трубку, и на него снова набросился Боннер:

— Как она выглядит, черт вас побери?

— Не знаю, — ответил Ромстед. — У нее рыжие волосы.

Со скоростью пули верзила устремился к выходу.

— Брубейкер велел никому туда не входить! — крикнул вдогонку Ромстед, но тот уже исчез.

Не успели они с Полетт выйти из дома, как услышали рев двигателя «порше» и визг покрышек — Боннер мчал по дороге. Усевшись в машину Ромстеда, они с Полетт спустились с холма и выбрались на шоссе. Когда Ромстед заворачивал в проезд между загонами для скота, «порше» уже стоял перед домом, а Боннер бежал к входной двери. Ромстед остановился позади «порше». Посмотрев на Полетт, он увидел, что она плачет.

— Может, это не она. — Ромстед неуклюже попытался ее обнадежить.

— Она. — Полетт глубоко вздохнула. — Джери была одной из самых красивых девушек, которых мне доводилось видеть. К тому же у нее темно-рыжие волосы.

— Она сидела на наркотиках? Там валялся шприц.

— Лью давно это подозревал.

— А где она жила?

— В Сан-Франциско.

— Она знала старика?

— Да. Правда, не знаю, насколько близко. Она находилась вместе с мужем и со мной на той самой яхте, когда Гуннар подобрал нас тогда в море. Что с ней случилось? Она упала в ванну и ударилась головой, или здесь кроется что-то еще?

— Не знаю, — ответил Ромстед. — Но мне кажется, она приняла слишком большую дозу наркотика. — И он рассказал о пакетике героина — или какой-то другой дряни — и о том, в каком растерзанном состоянии находится комод.

— Этого не может быть, — запротестовала Полетт. — Я ни за что не поверю…

Она осеклась, увидев показавшегося на крыльце Боннера. Он шел, еле переставляя ноги. Они выбрались из машины, приблизились к нему, но задавать вопросы было излишним.

— Мне так жаль, Лью, — произнесла Полетт.

Он не ответил. Опершись руками о крышу «перше», Боннер стоял, опустив голову и уставившись невидящим взглядом в землю. «Лучше мне ничего не говорить, потому что из этого не выйдет ничего хорошего, — подумал Ромстед. — Может, он только и ждет повода для ссоры. Но, с другой стороны, просто так промолчать тоже нельзя».

— Я вам сочувствую, Боннер, — сказал он. — Очень сочувствую.

Не оборачиваясь, Боннер произнес глухим прерывистым голосом:

— Не трогайте меня. И лучше не приближайтесь.

В комнате было жарко. В напряженной тишине они дожидались, пока Брубейкер и другие полицейские закончат дела в ванной. Чтобы хоть немного освежить воздух, Ромстед отдернул портьеры и открыл раздвижную стеклянную дверь, но и это не слишком помогло. Боннер стоял, повернувшись ко всем спиной, и смотрел на террасу. Полетт курила уже третью сигарету подряд. Ромстед от нечего делать блуждал взглядом по книжным полкам. Коронер и помощник шерифа с фотоаппаратом только что ушли. На пороге ванной комнаты появились двое мужчин с накрытым простыней телом на носилках. За ними шел Брубейкер. Он с мрачным видом наблюдал за тем, как носилки вынесли из дома и поместили в поджидавшую «скорую помощь».

— Наркота, — произнес он. — Проклятая наркота.

— Однако она знала, где ее искать, — не оборачиваясь, выдавил Боннер.

Ромстед промолчал. Да и что он мог сказать? Его голова раскалывалась от вопросов, найти ответы на которые он был не в силах. Зачем обманывать себя и других, настаивая на том, что девчонка притащила это дерьмо с собой. Ведь не проделала же она пешком четыре мили в потемках и влезла в чужой дом лишь для того, чтобы принять ванну! Бессмысленно строить догадки насчет того, каким образом наркотик оказался в доме; одно бесспорно — он здесь был. Из-за него погибла девушка, а теперь и Боннер находился на грани нервного срыва, поэтому сейчас самое лучшее — держать язык за зубами.

— Похоже, банальная передозировка, — произнес Брубейкер. — На теле нет никаких следов, то есть она не упала и не ударилась головой. Не обнаружено никаких признаков того, что в комнате побывал кто-то еще. Мы непременно займемся поисками отпечатков пальцев, однако уже сейчас совершенно ясно, что в пакетике вместо смешанного четыре или пять к одному оказался чистый героин, и девушка приняла слишком большую дозу. Вскрытие и лабораторные исследования должны это подтвердить.

— Но почему она оказалась в ванне? — вмешалась Полетт.

— Не забывайте, что она только что отшагала четыре мили, а может, и пробежала половину пути бегом, мучаясь от ломки, симптомами которой являются повышенное потоотделение и предельное нервное напряжение. И вот она добралась до наркоманского рая — недельный запас зелья и спокойное место, где ее никто не найдет и не отберет отраву. У нее было одно желание — ширнуться в вену, расслабиться в горячей ванне, чтобы успокоить нервишки, а потом несколько дней парить в нирване. Так вот, к тому времени, как ванна наполовину наполнилась, героин сделал свое дело. По всей видимости, она сидела на краю, пробуя ногой воду, когда свалилась в нее. Формально она захлебнулась, на самом же деле она была мертва уже до этого.

— Если хотите задать мне какие-нибудь вопросы, — хрипло произнес Боннер, — то не тяните, спрашивайте. Мне хотелось бы поскорее убраться отсюда.

— Вы говорите, что ваша сестра вернулась в Колвиль на прошлой неделе? На чем она приехала?

— На автобусе. Сказала, что ушла с работы и хочет побыть здесь несколько недель, пока не решит, что делать дальше. Но ее поведение вызывало у меня беспокойство.

— Что именно?

— Джери ни на чем не могла остановить свой выбор. Она собиралась то в Нью-Йорк, то в Лос-Анджелес или Майами. Хотела попробовать себя в качестве модели; потом вдруг решала заняться изучением компьютерного обеспечения. Я говорил ей, что дам денег на любые курсы, какие она только выберет, или даже на колледж — если захочет вернуться туда. Она было соглашалась, но тут же передумывала и строила новые планы: собиралась поступить на работу на крупный пароход или отправиться вокруг света с какой-нибудь семейной парой. Но при этом ни разу не упомянула о возвращении в Сан-Франциско, что довольно странно — ей там всегда очень нравилось.

Брубейкер нахмурился:

— Хорошо. А она встречалась с кем-нибудь из своих старых друзей?

— Нет, даже не хотела, чтобы кто-то знал о ее приезде. Нервничала и все время расхаживала туда-сюда, словно пантера в клетке, но ни шагу из дома. Я говорил ей, что она может брать машину, когда захочет, предлагал навестить Полетт и поплавать у нее в бассейне — но нет, она никого не хотела видеть. А когда звонил телефон или дверной звонок, прямо подпрыгивала от испуга…

— А вы знали, что она сидит на игле? У нее ведь все руки исколоты.

— Да будь оно все проклято! А может, я и не хотел знать! К тому же она всегда носила одежду с рукавами — вот такими. — Боннер провел ребром ладони по своему предплечью.

— Три четверти, — уточнила Полетт.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросил Брубейкер.

— Сегодня ночью, около двух часов.

— Когда вернулись домой?

— Да. Дверь в ее спальне была закрыта; я заглянул внутрь и увидел, что она спит. Брубейкер покачал головой:

— Видимо, притворялась, дожидаясь, когда вы завалитесь спать, чтобы тайком ускользнуть. Если она решила проделать четыре мили пешком и влезть в чужой дом, то поверьте мне — она не спала.

— Может быть. Но зачем она ждала, пока я вернусь домой? Я находился в магазине с шести вечера, и она могла бы сбежать в любое время.

. — До какого-то момента у нее еще хватало сил терпеть и бороться с ломкой. Вероятно, она захватила с собой немного порошка еще в Сан-Франциско. И к тому же после двух ночи на дорогах почти нет машин и ее никто бы не заметил. Не спрашивала ли она о капитане Ромстеде?

— Насколько я помню — нет.

— Но она знала, что он мертв?

— Да, я сам рассказал ей об этом, но не уверен, что она вообще прислушивалась к тому, что ей говорили. Похоже, ее это известие не заинтересовало.

— Скажите, она бывала в этом доме раньше? Лицо Боннера потемнело от гнева.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, очевидно, она знала, что в доме есть наркотик, а также где он находится. Тут вмешалась Полетт:

— Нет, не думаю, что она бывала здесь. Насколько я могу припомнить, с тех пор, как капитан Ромстед поселился здесь, она приезжала домой только один раз, на пару дней, в прошлое Рождество, а он тогда находился в Сан-Франциско.

Брубейкер задумчиво кивнул:

— Но остается открытым вопрос: почему она была так уверена, что найдет здесь наркотик… Кажется, это все. Лью. Примите мои искренние соболезнования.

Боннер собрался уходить. В дверях он обернулся и спросил Полетт:

— Тебя подбросить домой?

— Нет, спасибо, Лью. Мне нужно еще немного поговорить с мистером Брубейкером. — Однако она встала и вышла вместе с Боннером.

— Сколько ей было? — спросил Ромстед.

— Двадцать четыре — двадцать пять. Господи, это-то больше всего и удручает.

Брубейкер достал из кармана сигару и принялся снимать с нее целлофановую обертку. За окном послышался звук отъезжающей машины. Через минуту Полетт вернулась в дом.

— Господи помилуй, — воскликнула она с порога, — только не эту вонючую головешку, если вы не хотите, чтобы мы потом жаловались на жестокость полиции. Держите.

Полетт откинула крышку черного чемоданчика, достала из него коробку сигар и протянула Брубейкеру. Тот с невозмутимым видом взял один из футлярчиков и отвинтил колпачок, наблюдая при этом, как Полетт тщательно расправляла и складывала коричневый халат, чтобы можно было закрыть чемодан. Ее лицо при этом выражало прямо-таки детскую невинность.

— Ну ладно, — произнес Брубейкер, выдохнув ароматный дым. — Выкладывайте, что там у вас.

Полетт рассказала о поездке в Лас-Вегас. Брубейкер сходил в гараж, чтобы взглянуть на показания счетчика «мерседеса». Вернулся он еще более угрюмым и задумчивым.

— Значит, он ездил в Сан-Франциско с кем-то еще, — заявил он. — Возможно, с членом той шайки, с которой был связан.

— Но куда он ездил по такой пыльной дороге? — спросил Ромстед. — И с какой целью? Если бы нам удалось найти это место…

— Вы имеете представление, сколько тут в радиусе двадцати семи миль старых проселков, заросших полынью и алкали? Они ведут к ветрякам, пастбищам и заброшенным рудникам. Даже если вы отыщете это место, то обнаружите лишь следы колес или вмятину от хвостовой опоры легкого самолета.

— Почему самолета?

— Да потому, что именно таким способом из Мексики доставляется большая часть зелья. Точно так же ваш отец мог добраться до Сан-Франциско.

Ромстед почувствовал, что бьется головой о бетонную стену, и все-таки предпринял еще одну попытку:

— Послушайте, капитан Ромстед вернулся сюда в пять часов утра, а двумя часами позже уже звонил своему брокеру, чтобы тот собрал двести пятьдесят тысяч долларов наличными. И ни слова о поездке в Сан-Франциско или о сделке. По всей видимости, за эти два часа что-то произошло. И нам необходимо выяснить, что именно.

— Ну конечно. Вы так считаете, потому что он ничего никому не сказал, — устало проговорил Брубейкер. — А вы хоть раз слышали, чтобы кто-нибудь перед тем, как отправиться за грузом наркотика, заказывал время для выступления по телевидению или помещал объявление в газете? С этим все ясно, не о чем даже говорить. Я полагаю, гибель Джери Боннер подтвердила наши догадки и отмела все сомнения на этот счет.

«Все опять сводится к наркотикам, — подумал Ромстед, — и даже возразить нечего». Тем временем Брубейкер продолжал:

— Должен признать, что я кое-что прошляпил: я обыскал дом и не заметил наркотика. В оправдание могу сказать лишь то, что я высматривал что-нибудь размером с этот чемодан, а не с чайный пакетик.

— Кстати, — спросил Ромстед, — где находился чемодан? Вы обнаружили его здесь на диване?

— Нет, он лежал в багажнике машины. Сюда его принесли мы. Видимо, его поджидали в гараже…

— Если хотите знать мое мнение… — начала Полетт.

— Давайте, интересно послушать.

— Вся ваша теория — дерьмо собачье. У меня нет ни малейшего представления, кто и почему убил капитана Ромстеда, но торговлей наркотиками он не занимался. И хотя Джери нашла в его доме героин, я уверена, что он тут ни при чем.

— Но почему вы так считаете? — спросил Ромстед.

Он привез Полетт домой, и теперь они сидели в прохладной гостиной с бокалами «Кровавой Мэри» в руках. Было уже слишком жарко, чтобы сидеть на террасе возле бассейна, а из-за смерти Джери Боннер никто из них и думать не мог о еде. Дом капитана снова заперли, и Брубейкер обещал сообщить Сэму Боллингу о разбитом стекле. Заодно Ромстед попросил вернуть ему ключ.

— Я тоже не думаю, что он знал о хранящемся в доме героине, — продолжил он, — но почему вы так уверены в этом?

— Потому что я знала его лучше, чем кто-нибудь другой. — Полетт поставила свой коктейль на кофейный столик и прикурила сигарету. — Я знала, что он думает о наркотиках. Как и по любому другому поводу, его позиция в этом вопросе была очень твердой. Гуннар не испытывал к наркоманам ничего, кроме презрения, хотя, конечно, у него самого были собственные «наркотики»: гаванские сигары, бренди и сортовое шампанское. Но еще большее отвращение он питал к толкачам и поставщикам любого зелья, даже марихуаны. На «Фэрайле» — последнем судне, на котором служил ваш отец, — он арестовал одного из членов команды за попытку провезти героин. Понимаете, он поступил с ним по законам восемнадцатого столетия: запер в каюте, а потом, когда корабль пришел в порт, передал федеральным властям. А ведь это произвол, и за это вполне могли выгнать со службы или подвергнуть бойкоту со стороны профсоюза моряков — если бы тот человек оказался невиновным. Но в качестве доказательства у капитана был героин, поэтому парень предстал перед судом и сел в тюрьму. И это не сказки о морских нравах — я успела хорошо изучить этого чокнутого. Да, Гуннар Ромстед был немного не в себе и носился как с писаной торбой со своими ста шестьюдесятью процентами коэффициента интеллект та… Но я ведь собиралась рассказать вам, как мы познакомились. Это случилось почти пять лет назад.

Полетт немного помедлила, помешивая соломинкой лед в своем бокале. Когда она подняла на Ромстеда глаза, они светились лукавством.

— А это забавно — рассказывать сыну о любовной интрижке с его отцом. Я чувствую себя потаскухой или даже растлительницей несовершеннолетнего.

— Будет вам, — отмахнулся Ромстед. — Для своих тридцати шести лет я довольно неплохо развит.

— Ну хорошо. Уверена, что так оно и есть… Произошло это в 1967 году. Мой муж, Стив, был бизнесменом, занимался недвижимостью и земельными участками в Неваде и Южной Калифорнии; однако у него возникли проблемы со здоровьем, и он потихоньку отошел от дел. Жили мы тогда в Ла-Джолле, у нас там был дом, и мы часто ходили на яхте в море. В юности Стив был помешан на океанских регатах, но когда здоровье стало его подводить, оставил это занятие. Продал свою тридцатидевятифутовую спортивную яхту и купил тридцатишестифутовый прогулочный шлюп, с которым вполне можно было справиться вдвоем; на нем-то мы и собирались отплыть в Гонолулу. А тут Лью Боннер попросил прихватить с собой Джери. Лью в то время работал у Стива, управлял складом строительных материалов. Мы оба знали Джери и любили ее. Она была очень милым подростком, но понемногу стала хипповать, и это начало беспокоить Лью. Ведь спортсмены в большинстве своем отличаются весьма консервативными взглядами — ой! Чувство такта я унаследовала от семейки Кармоди — не сразу сообразила, что вы тоже спортсмен.

Ромстед пожал плечами:

— Я никогда не выступал за Национальную лигу.

— Ну так вот. Их родители умерли, и Лью заботился о девочке с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. Джери ходила в государственную школу в Сан-Диего, но потом бросила учебу и стала болтаться с компанией непутевых подростков в Дель-Мар. Она была влюблена в море и конечно же ожидала, что путешествие будет полным отпадом — или как там они выражались тогда, — и поэтому с радостью поехала с нами.

Все шло отлично, пока где-то в тысяче миль от Гонолулу мы не попали в самую настоящую переделку. Шторм не шторм, но ветер постоянно усиливался, и не успели мы опомниться, как стало ясно, что у нас слишком много парусов, а спускать их слишком поздно. Нас закружило, завалило набок, мачта с парусами полетела за борт, а шлюп зачерпнул столько воды, что затопило весь трюм. Но самое ужасное было то, что Стив в какой-то момент потерял равновесие и его сильно швырнуло через всю палубу. Он налетел на что-то прямо солнечным сплетением. Он страдал от адской боли и еле двигался. Радио испортилось, и мы не могли вызвать подмогу, а вдвоем с Джери нам было не справиться со всем этим хаосом на борту. Мы устроили Стива как можно удобней, дали ему обезболивающих таблеток из аптечки, но сами оказались совершенно беспомощными.

К счастью, мы находились вблизи пароходной линии Лос-Анджелес — Гонолулу и на исходе того же дня заметили на горизонте корабль. Мы несколько раз выстрелили сигнальными ракетами, но нас то ли не заметили, то ли не обратили внимания — в общем, корабль ушел. На закате солнца умер Стив. Когда мне порой снится эта страшная ночь, я до сих пор просыпаюсь в холодном поту. Мы с Джери думали, что никогда больше не увидим рассвет, но мы были в таком состоянии, что нам уже было все равно. А с наступлением утра показался еще один корабль. Мы выпустили остаток наших сигнальных ракет, нам оставалось только молиться. И тут корабль изменил курс и приблизился к нам. Это был «Фэрайл».

Ваш отец выслал за нами шлюпку. Когда мы прибыли в Гонолулу, Стиву сделали вскрытие, и врачи объяснили, что мой муж умер от внутреннего кровотечения из-за разрыва селезенки. Тогда я решила, что до конца жизни не ступлю на палубу корабля. Вернувшись домой и немного оправившись от этого ужасного приключения, я написала благодарственное письмо вашему отцу и всей команде, а также в пароходную компанию, превознося морские таланты капитана Ромстеда и ту королевскую обходительность, с которой с нами обращались, когда подобрали в открытом море.

Этим могло бы все и закончиться, если бы год спустя я не отправилась в Сан-Франциско за покупками и, выходя из «Парижа», не столкнулась с ним нос к носу. Он пригласил меня выпить. Через три дня «Фэрайл» снова вышел в плавание, а я вернулась в гостиницу и рухнула без сил; по-моему, пока я спала, часовая стрелка дважды обошла циферблат. Ваш отец был потрясающим и необыкновенно обаятельным мужчиной, и к тому же умел обращаться с женщинами, о чем вы, вероятно, наслышаны.

Когда он вернулся из этого плавания, я уже ждала его в Сан-Франциско, потом полетела самолетом в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с ним там, а потом в Гонолулу. В следующее плавание я отправилась с ним вместе — в Гонконг, Коби и Манилу. Может, вам известно, что на «Фэрайле» имелись каюты для двадцати пассажиров. В течение следующих трех лет я еще несколько раз плавала с ним на Восток, а когда Гуннар вышел в отставку, то поселился здесь — в какой-то степени из-за меня. О Ла-Джолле капитан даже не хотел и слышать.

Мы никогда не говорили о женитьбе. Я вообще не торопилась снова выходить замуж, и уж конечно не за него. А Гуннар с самого начала наших отношений заявил, что ни за что на свете не совершит подобной глупости еще раз, он считал себя совершенно непригодным для семейной жизни. К тому же я не питала иллюзий насчет его верности. В Сан-Франциско у него была другая девица, а может, и не одна, но не думаю, что Джери Боннер принадлежала к их числу. Во-первых, ей было всего лишь двадцать четыре, а, как это ни удивительно, он не увлекался молоденькими. Может быть, это и противоречит классическому образу престарелого Дон-Жуана, которому для удовлетворения страсти требуются все более юные девицы, но кто знает, видимо, он приберегал эту фазу этак лет для восьмидесяти или даже девяноста. Его теория заключалась в том, что женщины моложе тридцати ничего не смыслят в сексе. Во-вторых, наркотики; если она уже тогда употребляла героин, он не стал бы иметь с ней никаких дел.

«И все же героин находился в его доме, и Джери знала об этом, а также где его найти, — подумал Ромстед. — Никаких ответов — одни только новые вопросы». И хотя Полетт ему нравилась, дифирамбы, расточаемые миссис Кармоди его отцу как искусному любовнику, начинали действовать на нервы — как никак Ромстед двадцать дней пробыл в море и, если можно так выразиться, соскучился по женскому обществу. Он поблагодарил ее за коктейль, затем вернулся в мотель и позвонил Майо.

— И что ты узнал? — спросила она.

— Ничего достоверного, — ответил он. — Расскажу, когда вернусь. Приеду часов в одиннадцать вечера.

— Я буду ждать у тебя дома.

— Это ты хорошо придумала.

— Конечно. Так что расскажешь обо всем, пока будешь охлаждаться под душем.

— Тогда не в одиннадцать, а в десять.

Ромстед зашел в контору мотеля, заплатил за междугородный разговор и попросил разбудить его в пять.

Еще не было десяти вечера, когда он вышел из лифта многоэтажного жилого дома на холме с видом на Эмбаркадеро и залив и направился по коридору, устланному ковром, заглушавшим звук шагов, к своей квартире.

В гостиной царил полумрак. Майо Фоли, облаченная в домашний халат, под которым, очевидно, ничего не было, слушала Равеля, водрузив свои длинные босые ноги на кофейный столик рядом с бутылкой шампанского в ведерке. Она улыбнулась, и в ее темно-синих, подернувшихся поволокой глазах появилось так хорошо ему знакомое выражение страсти.

— Ты как раз вовремя, Ромстед, — сказала она, — я уже собиралась начать без тебя.

Глава 5

Майо — на самом деле ее звали Мартой — была тридцатитрехлетней брюнеткой с белоснежной кожей и синими, почти цвета фиалки глазами. Она была разведена и, имея диплом медицинской сестры, мечтала стать врачом, но четыре года подряд проваливалась на экзаменах на медицинском факультете университета в Беркли. Несмотря на дух независимости, царивший в медицинских школах, Майо не слишком увлекалась идеей эмансипации, однако она принадлежала к числу страстных защитников гражданских прав и окружающей среды. Кроме того, она была чертовски сексуальна и порой пускала в ход такие крепкие выражения, которые могли вогнать в краску даже портового грузчика, в чем Ромстед убедился в самом начале их знакомства, когда неосторожно пошутил, сказав, что она, подобно либералам, на все реагирует одинаково. Он по меньшей мере раза три просил Майо выйти за него замуж, однако она каждый раз мягко, но решительно ему отказывала. Ее первый брак был неудачным, и теперь она сомневалась, что Ромстед окажется подходящим кандидатом в мужья, и не торопилась предпринимать вторую попытку.

Он повернулся и посмотрел на Майо. Она лежала на спине в расслабленной позе, и линии ее обнаженного тела были мягкими и гибкими, а само оно в полумраке спальни казалось причудливой композицией из света и тени: тускло белевшие бедра, как лоскут черного бархата — треугольник внизу живота, темные соски на обмякших распластанных грудях, лицо точно бледное пятно, черные волосы и густые тени на месте глаз. Снова почувствовав возбуждение, Ромстед наклонился и нежно поцеловал Майо в шею. Было больше двух часов ночи, и они уже трижды занимались любовью — последний раз так долго, что она неоднократно испытала оргазм. Но можно еще раз повторить.

Майо оттолкнула его руку:

— И у тебя еще хватает совести называть своего отца кобелем!

— С тех пор, как я познакомился в тобой, я не спал с другими женщинами.

— Ладно, будем надеяться, что это так и есть. Не понимаю только, как это ты удержался?

— Просто я три недели торчал в море. И потом, я без ума от тебя.

Майо потянулась к ночному столику и, взяв сигарету, прикурила; ее кончик мерцал в темноте.

— Ну и что ты теперь намерен делать? — спросила она.

— Немного подождать и попытаться еще.

— О, это мне известно. Если бы я хоть сколько-нибудь в этом сомневалась, то давно сама бы тебя совратила. Бедненький, ты просто сама невинность, взращенная в военных училищах! — Майо затянулась сигаретой. — Я хотела узнать, что ты намерен предпринять по поводу твоего отца и тех денег, которые он тебе оставил?

— Три вещи, — ответил Ромстед. — Я думал об этом сегодня вечером, по дороге домой. Поскольку это касается и тебя, то я начну с третьей. Вместо того чтобы торговать лодками, я для разнообразия собираюсь сам приобрести одну из них. С деньгами проблем не будет. За недвижимость я получу около ста пятидесяти тысяч, примерно столько же у меня своих сбережений, да еще плюс то, что мне заплатили в Коста-Рике…

— Деньги от ЦРУ?

— Тебе еще не надоело? Я же говорил тебе, что работал на себя.

— Ладно-ладно. Ты всего лишь законопослушный бизнесмен. Давай дальше, про лодку.

— Скажем, тридцатипяти-, сорокафутовую двухмачтовую яхту, которой можно без особого напряжения управлять вдвоем. На ней будет все, что нужно: автоматический штурвал, радиотелефоны, эхолот, запасной дизель, баки для горючего на четыреста миль хода, генератор, холодильник. Все это хозяйство вполне можно разместить на небольшом судне, если рассчитывать его только для двоих; удовольствие обойдется тысяч в шестьдесят, а то и меньше. Отправимся в долгое плавание вдоль Западного побережья, до самой Панамы; потом — к Галапагосам, обратно к Гавайям, а оттуда назад, через Мариинские и Каролинское острова. Ну как?

— Мммм… пока не знаю. Я должна подумать.

— Чего тут думать?

— Давай сейчас не будем вдаваться в детали. А что ты думаешь предпринять во-первых и во-вторых?

— Для начала я разыщу того сукиного сына, который убил старика. А потом закурю одну из отцовских сигар и буду курить ее очень медленно, пока этот ублюдок не станет умолять меня вызвать полицию.

— И ты еще удивляешься, откуда у меня сомнения насчет брака с тобой?

— А в чем дело?

— А в том, что ты самонадеянный, самоуверенный и безжалостный тип, под стать своему старику. Собираешься учинить самосуд, и плевать тебе на законы.

— А ты слышала когда-нибудь о месте под названием Мурманск? — спросил Ромстед.

— Конечно. Это русский порт в Арктике. А что?

Ромстед усилием воли подавил в себе волну холодной ярости, которая давала о себе знать на обратном пути из Невады, и как можно спокойнее рассказал Майо о штормах со снегом и дождем, о кораблях, намертво вмерзших в лед, об атаках пикирующих бомбардировщиков, о вражеских подлодках и постоянном безжалостном холоде, способном за считанные минуты убить оказавшегося в воде человека. Конечно, сам он не испытал ничего подобного, — он тогда был еще мальчишкой, беззаботно взрослевшим в одном из привилегированных районов Гаваны. Но узнал об этом позднее, когда прочитал о морских конвоях Второй мировой, о том, что это такое — везти авиационный бензин и взрывчатку через самую макушку мира, когда немцы и безжалостное Баренцево море изо всех сил стараются стереть тебя в порошок. Его отец проделывал все это в течение многих месяцев до самого конца войны — вместе Со многими другими, кто мог бы без особых усилий подыскать себе более спокойные воды и держаться в стороне от войны.

— Тогда ему повезло, и он уцелел. Выбрался из настоящего ада, ушел от смертельных врагов, и после всего этого его вывозят на мусорную свалку — связанным, с повязкой на глазах, — и какая-то дерьмовая шпана убивает его выстрелом в затылок.

— Но ведь полиция ищет убийцу? — спросила Майо.

— О да, конечно! Но только совсем не тех людей и не по тем мотивам.

— Что ты имеешь в виду?

— Они подозревают его в торговле героином. Мне кажется, что отца подставили. И ловушка сработала, по крайней мере — пока. Они добились чего хотели: убийство произошло в Колвиле, поэтому дело находится в ведении местного шерифского управления, а там убеждены, что преступление совершено профессиональными головорезами из Сан-Франциско. Конечно, полиция Сан-Франциско оказывает им всемерную поддержку, но они вовсе не собираются лезть из кожи вон из-за мертвеца в Неваде — у них хватает и собственных покойников, морги переполнены, и с каждым часом «жмуриков» становится все больше. «Будем держать связь, ребята. Какая там у вас погода?» И ни одна полиция — ни в Колвиле, ни в Сан-Франциско — не намерена затевать крестовый поход из-за убитого торговца героином. «Ну что ж, еще одним сукиным сыном меньше; им стоит почаще разделываться друг с другом».

— Значит, ты считаешь, что его убили из-за денег, которые он взял из банка? Кто-то узнал об этом?

— Нет. Его заставили взять деньги из банка, и потом те же самые типы убили его. Да можно было посинеть и лопнуть с натуги, но черта с два он взял бы эти деньги по доброй воле и принес им на блюдечке с голубой каемочкой.

— Значит, вымогательство? — спросила Майо. — Ему угрожали?

— Да.

— Но каким образом? Ведь тебе сказали, что в банк он пришел один. Что мешало ему позвонить в полицию?

— Рихтер просто ошибся, вот и все. Наверняка его кто-то контролировал, а они в банке этого не заметили. Какие есть еще формы вымогательства? Он был достаточно крепким орешком, чтобы выложить деньги шантажистам, даже если у них нашлось бы против него что-то серьезное, чему я ни за что не поверю. Похищение? Но я единственный близкий родственник, и меня никто не пытался похитить.

— Может, они начитались «Вождя краснокожих»?[7] — спросила Майо.

— Весьма остроумно.

— Ну и как ты собираешься вести розыски?

— Для начала — поговорю с Рихтером и Винегаардом.

— А тебя обучали в ЦРУ технике расследования? Или только как вести допросы — всякие там «испанские сапоги» и бастинадо[8].

— Ты перестанешь когда-нибудь? Придумала тоже — ЦРУ!

— А ты знаешь, что ты разговариваешь во сне?

— Я?

— Что, испугался? Говоришь все время, правда, по-испански. Я уже подумывала, не записаться ли мне на курсы изучения испанского языка.

— Возможно, что во сне я разговариваю с другими водителями — на курсах такому испанскому не учат. Да и почему бы мне не говорить на нем? Моя мать была кубинкой, и до четырнадцати лет, пока она не умерла, я прожил в Гаване.

— Знаю, а потом ты забросил карьеру профессионального бейсболиста, чтобы сделаться скучным бизнесменом в Латинской Америке…

— Ты не поверишь, но для кетчера[9] со ста шестьюдесятью очками интеллекта довольно легко бросить профессиональный бейсбол.

— Не перебивай меня. И это произошло как раз накануне заварушки в заливе Свиней[10]. Все это довольно странно, не правда ли?

— Послушай, а если я признаю свою вину по всем статьям обвинения, смогу ли я снова заняться с тобой любовью?

— Ну…

— Вот теперь мы хоть до чего-то договорились. И почему я раньше не догадался сознаться во всех своих прегрешениях. А знаешь ли ты, что это я поднял Боксерское восстание в Китае, а потом развязал Войну гангстерских кланов в Чикаго?..

Ромстед проснулся, когда еще не было девяти, стараясь не шуметь, побрился и принял душ, потом отнес свежий костюм и все остальное в гостиную. Пару раз до его уха донеслось сонное бормотание Майо, слов разобрать было невозможно, за исключением чего-то насчет чертова носорога.

Ромстед думал, что ничего съестного в доме нет, — он ничего не оставил, отправляясь в Калифорнийский залив. Однако Майо припасла кое-какую еду, по крайней мере, на завтрак хватит. Он поставил на огонь кофе, выжал немного апельсинового сока и подогрел в электропечи булочку с корицей. До открытия банка оставался еще целый час, поэтому вполне можно успеть переговорить с Винегаардом. Отыскав номер в справочнике, Ромстед снял телефонную трубку.

— Да, — ответила секретарша, — мистер Винегаард пришел и будет рад встретиться с вами. Да, минут через пятнадцать.

Ромстед нацарапал Майо записку, что вернется до полудня, и вышел на Монтгомери-стрит. Утро выдалось солнечным, но все же несколько прохладным для настоящего калифорнийского лета.

В комнате для посетителей стоял ряд столов и больших кресел. На стене висела грифельная доска, на которой отмечались котировки акций. Двери в кабинеты партнеров находились в дальней части комнаты. Пол в кабинете Винегаарда был застелен дорогим ковром, на нем стоял массивный письменный стол, а в углу висела засушенная тихоокеанская рыба-парус. Винегаард оказался примерно одних лет с отцом Ромстеда — щеголевато одетый загорелый мужчина со старомодно подстриженными, слегка тронутыми серебром волосами. Он поднялся и пожал Ромстеду руку, потом указал на кресло для посетителей.

— Все это очень печально, — произнес Винегаард. — И я не понимаю, совсем не понимаю, в чем тут дело.

— Как и я, — сказал Ромстед. — Однако не теряю надежды все выяснить. До сих пор мне приходилось довольствоваться информацией из вторых рук, вот почему для меня так важно поговорить с вами, мистер Винегаард. Вы ведь давно были с ним знакомы?

— Двадцать… э… уже двадцать семь лет.

— Значит, вы не сомневаетесь, что он сделал эти деньги на фондовой бирже?

— Конечно нет. А что?

— Похоже, полиция в этом не очень уверена.

— Не понимаю, почему. В зарабатывании денег нет ничего предосудительного. Все достаточно просто: любой человек, у которого есть хорошая работа и немного денег, может ежемесячно вкладывать кое-что в ценные бумаги и стричь купоны. — Винегаард слегка улыбнулся, как бы припоминая давно ушедшие золотые деньки. — А потом оказаться на бирже в тот момент, когда акции «Доу» скакали в цене от двухсот до трехсот долларов за штуку, когда за надежные акции можно было получить пяти-, шестикратную прибыль и на рынок чуть ли не каждый день выходили большие, многообещающие компании.

Впервые я встретился с Гуннаром Ромстедом в 1945 году. Я только что уволился из армии и работал с Меррилом Линчем. У вашего отца тогда было что-то около двадцати тысяч долларов и, на мой взгляд, вполне здравые идеи насчет того, как и куда их инвестировать. С тех самых пор я вел его дела. Мы довольно часто спорили, и в большинстве случаев Ромстед одерживал верх, и я должен признать, что чаще всего он оказывался прав.

О шкиперах и моряках принято говорить как о «морских волках» и старых чудаках, отставших от времени на целый век, однако капитан прекрасно ориентировался в настоящем и превосходно угадывал тенденции будущего. Он верил в новые технологии — особенно в электронику, компьютеры и освоение космоса. Он ведь и сам был радистом…

— Я ничего об этом не знал, — прервал его Ромстед.

— Неудивительно. Видите ли, ему вручили первый офицерский диплом, когда он еще плавал на норвежских судах — пока не получил гражданство США. А в то время считалось совершенно обычным делом, — как он мне объяснил, — чтобы один из помощников капитана имел специальность радиста. Таким образом, у него было два свидетельства. И ничего странного в том, что он почувствовал потенциальные возможности новых электронных компаний вроде «Амекса», «Вариана» и «Хьюлетт Паккарда». Кроме того, он покупал дорогие акции «Ксерокса» и Ай-би-эм — еще до того, как у них начался спад. И разумеется, шкиперы в те времена получали хорошее жалованье, так что большую часть акций ваш отец приобрел, пока плавал под американским флагом. И уже в 1965 году его портфель ценных бумаг стоил не меньше миллиона долларов.

— Хорошо, — кивнул Ромстед. — С этим более-менее разъяснилось. А теперь расскажите мне о том, как он ликвидировал акции на сумму двести пятьдесят тысяч. Спустя двадцать семь лет вы могли ожидать от него чего-либо в таком духе? Это похоже на него?

— Совсем нет, — решительно заявил Винегаард. — Как говорят мои внуки, это не лезет ни в какие ворота.

— Вы считаете, он поступил необдуманно?

— То же самое мог сделать ребенок, вооружившись ножницами. — Винегаард взял со стола список, состоящий из трех скрепленных между собой листов. — Это копия нашего последнего отчета. Здесь упомянуты все акции, которые мы держим для капитана Ромстеда на Уолл-стрит. Он велел продать все с первой страницы, за исключением одного незначительного параграфа в самом низу. Не вдаваясь в детали, скажу только, что в этот пакет входили две акции, которые мы купили для него на прошлой неделе и на которые возлагали большие надежды, и еще одна — Ромстед приобрел ее меньше месяца назад, и она теперь росла в цене даже лучше, чем мы предполагали. Продавать их не имело ни малейшего смысла.

А на следующих двух страницах есть акции, от которых мы уже почти решили избавиться. Приблизительно на ту же сумму — около ста девяноста тысяч. Я спорил с ним, — точнее, пытался, — но он весьма резко оборвал меня. Сказал, что не желает говорить на эту тему. Велел продать все сразу после открытия биржи и как можно скорее перевести выручку на его счет в банк.

Ромстед почувствовал, как в нем нарастает волнение:

— Скажите, не говорил ли он, что ему нужно именно двести пятьдесят тысяч?

— Нет. Конечно, из предыдущих котировок он с точностью до нескольких тысяч знал, сколько денег принесет ему этот список, если не считать изменений, произошедших на рынке за ночь, И действительно, выручка после продажи составила чуть больше двухсот пятидесяти трех тысяч.

— А что за акции включал в себя параграф в конце первой страницы, которые он не стал продавать?

— Ерунда. Кое-какие гарантийные обязательства. Все вместе тысячи на полторы долларов.

— Другими словами, он полностью игнорировал остальные две страницы. А когда вы попытались завести разговор о нескольких акциях, вписанных в них, он оборвал вас?

— Н-да. Примерно так все и было.

— И каким он вам показался? Не было ли чего-нибудь необычного в голосе или манере выражаться?

— Нет. Ничего такого я не почувствовал.

Напротив, ваш отец — будем смотреть правде в глаза — мог быть очень грубым, бесцеремонным и нетерпимым. В этом я имел удовольствие еще раз убедиться во время нашего с ним последнего разговора. Он не хотел слушать никаких разумных доводов.

— Нет, — возразил Ромстед. — Я думаю, он оборвал вас совсем по другой причине.

— Что вы имеете в виду?

— Я считаю, что отца заставили ликвидировать эти акции, и люди, которые принудили его к этому, по какой-то причине не знали о существовании еще двух страниц. Иначе они , забрали бы все.

— Боже правый! Вы думаете, это возможно?

— А какое еще можно придумать объяснение?

— Но как они собирались заполучить деньги? Это должно было произойти в банке, но перед тем как обналичить чек на четверть миллиона долларов, там принято требовать удостоверение личности.

— Нет. Они хотели получить деньги наличными и добились своего. Перед тем как убили его.

Выходившие на улицу двойные стеклянные двери и широкие окна на фасаде Первого Национального банка Калифорнии позволяли рассмотреть его роскошный внутренний интерьер. Операционный зал с полированным мраморным полом и высоким потолком, с которого свисали вычурные люстры, был разделен на две зоны бархатным канатом. Слева пол был застелен ковром, там располагались столы банковских служащих. В дальней части зала размещались кассовые окошки, а еще дальше, за барьером, сидели несколько девушек со счетными машинками. Рядом с ними виднелся загороженный железной решеткой вход в подвал с личными сейфами. В центре зала находились три стойки для письма.

За столом возле лестницы, ведущей в подвал с сейфами, сидел охранник, облаченный в форму. Другой раскладывал стопки чистых бланков на самой последней стойке. Трое кассиров уже открыли свои окошки, и возле них стояли несколько посетителей. «Здесь они и провернули дело, — взявшись за ручку входной двери, подумал Ромстед, — на глазах у всех. А эти парни — не дураки».

Стол Оуэна Рихтера размещался с самого края устланного ковром пространства. От худощавого седеющего мужчины веяло таким консерватизмом и компетентностью, что Ромстед был вынужден признать, что эти глаза за стеклами очков без оправы вряд ли могли упустить что-либо из происходящего в банке или составить ложное впечатление об увиденном. Он представился и объяснил, зачем пришел. Рихтер покачал головой:

— Боюсь, ничем не смогу вам помочь, мистер Ромстед. То же самое я сказал полиции и адвокату, как его — Боллингу? Ваш отец приходил за этими деньгами, находясь в здравом рассудке, полной памяти, и я абсолютно уверен, что он был один.

— Но такое безрассудство совершенно не в его характере, он просто не мог так поступить! — настаивал Ромстед.

— Ну, насчет этого я с вами полностью согласен. Я был знаком с капитаном Ромстедом почти десять лет. Он был весьма здравомыслящим и на редкость консервативным человеком, к тому же превосходно разбирался в финансах. Я хорошо знал капитана, и поэтому подозрение у меня зародилось еще когда он в первый раз позвонил мне, в тот понедельник перед снятием денег со счета, и сообщил, что хочет получить всю сумму наличными. Обычно так не поступают. А самое главное — это глупо и очень опасно. Я старался отговорить его, но ничего не добился. Он потребовал поскорее очистить деньги от пошлин, сказал, что зайдет за ними в среду, и повесил трубку.

Может, вы знаете, что существует определенный тип мошенников, охотящихся за состоятельными пожилыми людьми. И хотя я был совершенно уверен, что тот жулик, который выберет в качестве жертвы вашего отца, совершит самую роковую ошибку в своей жизни, все-таки решил на всякий случай удостовериться, не выглядывает ли из-за ширмы третья заинтересованная сторона. Кроме того, я предупредил мистера Уилкинса, дежурного офицера охраны в зале. Он знал капитана Ромстеда в лицо.

— А вам, случайно, не известно, откуда отец звонил в понедельник?

— Нет, он не сказал. И теперь это уже невозможно установить: звонили через коммутатор, а они там тоже не знают, откуда поступил междугородный вызов.

— Он сказал, что перезвонит в среду утром, чтобы убедиться, готовы ли деньги. А сами вы не предлагали позвонить ему?

— Предлагал. Но капитан сказал, что не стоит беспокоиться, он позвонит сам.

— И когда он это сделал?

— Где-то в десять тридцать утра, в среду. Я сообщил ему, что деньги уже готовы, и он сказал, что прибудет минут через десять.

— А он оговаривал номиналы купюр? — спросил Ромстед.

— Да. По пятьдесят и сто долларов. Я распорядился, чтобы деньги пересчитали и держали наготове в подвале. Можете сами убедиться, что с этого места мне виден весь зал — от подвала до входных дверей, а через окна — даже часть тротуара перед банком. Я предупредил мистера Уилкинса, что капитан прибудет через несколько минут, так что он тоже был настороже. Ваш отец вошел в зал ровно в десять сорок.

— За ним шел кто-нибудь? — спросил Ромстед.

— Нет. Сразу же за ним — никого. Когда капитан Ромстед приблизился к моему столу, вошел еще один человек, но я его хорошо знаю. Это очень уважаемый в городе человек, у него свой ресторан недалеко отсюда, и он уже несколько лет является клиентом нашего банка… Так вот, капитан подошел к столу, вот сюда. Он нес небольшую сумку…

— Вы не помните, какую именно сумку? — перебил его Ромстед. — Какого цвета?

— Серую. Обычную сумку для авиабагажа, какую можно приобрести где угодно, даже в аптеке. Я предложил ему сесть, но он отказался; похоже, ему не терпелось поскорее со всем этим покончить. Я попытался еще раз убедить его, что ходить по улице с такой большой суммой денег очень опасно, но он только отмахнулся, всем своим видом демонстрируя, что не желает ничего слушать. Тогда я предложил ему заполнить бланк и подождать за моим столом, пока я принесу деньги из подвала, но он предпочел пойти вместе со мной. По дороге капитан достал свою чековую книжку и, остановившись у одной из стоек. Выписал чек. Подошел мистер Уилкинс, и мы втроем спустились вниз. Я попросил служащего принести деньги. Они, как и полагается, были в пачках, и, поскольку капитан доверял нашему банку и не потребовал пересчета, нам оставалось просто уложить их в сумку. Он поблагодарил меня и направился к выходу, мы с мистером Уилкинсом проводили его до дверей.

— И никто за ним не последовал?

— Нет. Мы были особенно внимательны на этот счет, но следующий посетитель вошел в банк только через несколько минут, и это снова оказался наш давний клиент. Мне эти деньги не давали покоя, поэтому я вышел на тротуар — хотел убедиться, что никто не поджидает капитана снаружи. Но он благополучно добрался до угла, дождался зеленого света и пересек Монтгомери-стрит. Он по-прежнему был один, за ним никто не следовал.

Ромстед мрачно кивнул:

— Да, похоже, все так и было.

— Выходит, ему никто не угрожал. Ведь пока капитан находился в банке, он мог сообщить мне об опасности, если таковая была, и никто бы не услышал. Кроме того, пока он стоял на перекрестке, мимо проехала полицейская машина.

«Но, черт побери, — подумал Ромстед, — что-то же должно быть! Убийства не происходят сами по себе».

— Сколько всего человек находилось в зале?

— За все это время несколько человек входили и выходили, но по-моему, в зале одновременно было не более восьми посетителей.

— А не было ли среди них кого-нибудь, кто показался вам странным? Может быть, незнакомый?

— Да, двое. — Ответ последовал незамедлительно. — Молодая женщина, блондинка в темных очках. Кажется, приобретала дорожные чеки. И длинноволосый хиппи с неопрятной бородой и повязкой на лбу. На нем было что-то вроде пончо, а на плече висела гитара.

— И что он делал? Вряд ли этот парень ваш постоянный клиент.

— Пересчитывал мелочь. Мне показалось, что он побирушка. — В голосе Рихтера прозвучала неприкрытая неприязнь. — Он появился за несколько минут до капитана и торчал у средней стойки с пригоршней пятаков, гривенников и четвертаков, которые складывал столбиками и пересчитывал.

— А он, случайно, не прятал руку под пончо, знаете, как это бывает в боевиках?

— Да нет. К тому же, когда капитан уже вышел, он какое-то время еще сшивался в зале. Возле окошка кассира. Менял свою мелочь на банкноты.

— Ничего не понимаю, — признался Ромстед. — Странно он все-таки себя повел. Вы предлагаете отцу присесть за свой стол, выписать чек и подождать вас с деньгами, но он отказывается. А затем вдруг останавливается у одной из стоек и выписывает чек за ней. У него была с собой ручка?

— Я предложил ему свою.

— Это не показалось вам странным?

— Н-нет. В общем-то нет. Нет ничего необычного в том, что он не хотел, чтобы я ходил за деньгами один — вдвоем с ним мы управились гораздо быстрее.

— А направляясь к подвалу, он остановился у стойки рядом с хиппи?

— Нет, подальше.

— Значит, хиппи не мог разглядеть сумму?

— Если только он не обладает исключительным зрением… — Рихтер запнулся, его глаза приобрели задумчивое выражение. — А знаете, пожалуй, что мог. Как я теперь припоминаю, этот бородач закончил свои подсчеты, собрал монеты и, пока ваш отец выписывал чек, прошел мимо него к окошку кассира. Но я не думаю, что это имеет большое значение. Если бы этот тип замышлял ограбление, то уж конечно догадался, чем вы втроем занимались в подвале. К тому же, как я уже говорил, после того как ваш отец вышел, он задержался в банке на несколько минут.

Все теории Ромстеда никуда не годились. С тяжелым сердцем он вернулся домой. Не мог же он одновременно ошибаться и быть правым?

Глава 6

— Если первое предположение верно, то должно быть верным и второе, — сказал он Майо. — И я, и Рихтер — мы оба упустили что-то важное.

— Совсем не обязательно, — откликнулась Майо. На ней были домашний халат и шлепанцы, однако она успела привести в порядок волосы и подкрасить губы. Майо сидела в глубоком кресле в гостиной, заложив ногу за ногу, и маленькими глоточками пила кофе. — Твоя ошибка в том, что ты исходишь из предположений, а не из достоверных фактов. С чего ты взял, что это не выкуп? А может, похитили его любовницу?

— Четверть миллиона долларов за какую-то бабу?

— А почему бы и нет? Твой отец из-за своей неразборчивости в связях тысячи раз подставлял себя под удар и в один прекрасный день оказался уязвимым. Он пришел за деньгами один, потому что они вынудили его это сделать. Им-то в банке нечего было делать.

— Нет, — покачал головой Ромстед. — Ты опускаешь самое главное. Зачем им заставлять его продавать акции? Ты когда-нибудь слышала, чтобы похитители опускались до обсуждения деталей? Выкуп требуют по телефону или в письме: «Нам нет дела до того, как ты будешь доставать деньги, парень, достань их, и дело с концом».

— Но откуда ты знаешь, что эти люди там были? Это опять сплошные догадки.

— Я уверен, что они приезжали к нему домой. Он был не один, когда разговаривал с Винегаардом, — вот почему он так странно себя вел во время беседы. В доме два телефона — один в спальне, а другой, параллельный, — на стене в кухне. Кто-то из этих убеждений находился у второго аппарата, пока остальные держали его на мушке.

Видишь ли, в случае шантажа или киднеппинга преступники всегда требуют определенную сумму. Жертве необходимо собрать ее за ограниченный срок, но как он будет это делать, никому не интересно. Если бы отца шантажировали, то он продал бы акции выборочно или хотя бы позвонил Винегаарду, чтобы посоветоваться. Но он и не пытался собрать какую-либо сумму, он продал весь список акций целиком, потому что к его виску был приставлен пистолет. И зная, что Винегаард начнет протестовать, заткнул его, пока тот не ляпнул об акциях из другого списка.

Майо задумчиво кивнула:

— Да, это похоже на правду.

— В этом я не сомневаюсь. Одного только не пойму — как им удалось отнять у отца деньги? Это совершенно невозможно, однако они это сделали.

— Пожалуй. Ну и что ты теперь собираешься делать?

Ромстед задумался. Он пока нащупал два очень слабых следа, приведут ли они его куда-нибудь — это еще вопрос, но побегать придется, это уж точно. Одним таким следом была Джери Боннер, а другим — «мерседес». Поскольку человек не может двигаться сразу в двух направлениях, Ромстед решил, что для пользы дела лучше всего не мешкая обратиться за помощью. Нужно, чтобы кто-то занимался поисками концов здесь, в Сан-Франциско, пока он сам продолжит расследование в Неваде. Брубейкер не обратил внимания на одну деталь, а может, просто счел ее маловажной, — но Ромстед был почти уверен, что сможет найти то место, куда ездил отец. Пятьдесят четыре мили в оба конца. Задача не казалась ему невыполнимой. Но откладывать это не стоило. Итак, самолетом до Рино, а там можно взять напрокат машину. Он посвятил Майо в свои планы.

— Когда ты вернешься? — спросила она.

— Возможно, завтра вечером.

— Может, мне поехать с тобой?

— Нет.

— Но почему?

— Потому что в пустыне жарче, чем в аду на сковородке. Тебе будет скучно, и ты задохнешься от пыли…

— Не пудри мне мозги, Ромстед. Ты не хочешь брать меня, потому что считаешь, что предприятие может оказаться опасным, да?

— Опасным? Ну конечно же нет!

— Ты хочешь найти это место, но не имеешь ни малейшего представления, что там находится. Но если ты вдруг случайно наткнешься на убийц своего отца, то они непременно пригласят тебя выпить…

— Я не собираюсь кричать на всех углах, кто я такой.

— Вот это правильно. И тогда они примут тебя за английскую леди. Или ты можешь выдать себя за бродячего менестреля. Это все твое проклятое ЦРУ… Короче, мне это осточертело, я одеваюсь и возвращаюсь к себе домой. — Майо резко встала и решительно направилась к дверям, однако мгновение спустя снова появилась в дверном проеме. Ее лицо выражало одновременно раскаяние и беспокойство. — Ты будешь осторожен, хорошо?

— Само собой, — кивнул Ромстед. Достав записную книжку, он набрал номер Джеффа Лоринга. Давным-давно они учились в одном классе в колледже, потом Лоринг некоторое время работал в ФБР, а теперь был практикующим адвокатом в Сан-Франциско. Несколько раз, когда Ромстед приезжал сюда, они встречались за ленчем. Лоринг оказался на месте, и если удивился просьбе старого однокашника, то не подал виду.

— Частного детектива? Ну разумеется, я знаю нескольких — кого-то лично, кого-то по отзывам, но ты знаешь, они ведь не специализируются по различным направлениям: разводы, розыски пропавших, расследование прошлого, безопасность…

— Розыски пропавшего — примерно то, что нужно. И хорошо бы ему иметь опыт работы в полиции.

— Тогда тебе нужен Мердок, Лэрри Мердок. У него небольшое агентство на Пост-стрит. Сейчас у меня нет под рукой его номера, но ты наверняка найдешь его в справочнике.

— Большое спасибо, Джефф. Расскажу обо всем позже.

— Не за что. Позвони как-нибудь, вместе пообедаем.

Отыскав нужный номер, Ромстед снова снял трубку. Он представился, сославшись на рекомендации Лоринга.

— Я бы с удовольствием зашел к вам лично, но мне нужно сделать еще несколько звонков. — Ромстед назвал свой адрес. — Не могли бы вы прислать кого-нибудь из ваших людей?

— Я зайду сам, — ответил Мердок. — Через полчаса вас устроит?

— Отлично.

Ромстед листал справочник в поисках кода Невады, когда в комнату вошла полностью одетая Майо.

— Хочешь, я позвоню насчет авиарейсов? — спросила она.

— Да, если тебе не трудно, дорогая. Я буду занят еще два часа.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку и вышла. Ее квартира находилась в одном из соседних домов.

Ромстед позвонил в справочную округа с кодом 702, узнал номер миссис Кармоди, потом набрал его, моля Бога, чтобы она оказалась дома. Информация, которую он собирался представить Мердоку, слишком поверхностна, и только разговор с Полетт мог внести некоторую ясность. Трубку взяла Кармелита.

— Миссис Кармоди у бассейна. Подождите минутку, пожалуйста.

— Эрик? Откуда вы звоните? Я думала, что вы вернулись в Сан-Франциско.

— Вот оттуда я и звоню. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Хотя мне все еще немного не по себе из-за Джери.

— Как раз из-за нее я и звоню. Вы, случайно, не знаете ее здешний адрес? Или где она работала?

— Понятия не имею. Только Лью может это знать, но прошу вас, ради Бога, не трогайте его. Я вижу, что вы пытаетесь…

— Между нею и стариком наверняка что-то было. И Боннер это подозревал. Вы вспомните, когда он появился в доме, еще до того, как узнал, что Джери мертва, он был готов рвать и метать.

— Да, — помедлив, согласилась Полетт. — Это верно. Но он злился не только из-за Джери.

— Я догадался. — Ромстед и сам уже подозревал, что у Боннера имелись виды на Полетт Кармоди, и его мучила ревность. Он ревновал и сестру, и подругу; неудивительно, что одно только имя «Ромстед» действовало на него как красная тряпка на быка. — Мне кажется, он один из главных подозреваемых в списке Брубейкера.

— Нет, это не Лью. Он просидел до двух ночи в своем магазине, а на следующий день до темноты играл в покер с несколькими приятелями. Он, конечно, вспыльчив и горяч, как дьявол, но хитрость и коварство ему чужды. Если бы он решился на убийство, то обязательно совершил бы это на ступенях мэрии, на глазах у двух сотен свидетелей. Вот почему я прошу вас не звонить ему по поводу Джери. Его только что выпустили под залог; он до полусмерти избил в баре какого-то рабочего с ранчо, когда услышал, как тот что-то сказал о Джери и капитане Ромстеде.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Ромстед. — Я не стану его беспокоить… Хорошо, а не могли бы вы описать Джери?

— Рост примерно пять футов пять дюймов, вес около ста десяти фунтов. Голубые глаза, темно-рыжие волосы, нос немного вздернут, но изящный. И очень длинные ноги для такой не слишком высокой девушки.

— Спасибо. А вы не знаете, чем она занималась?

— Работала клерком. Закончила бизнес-курсы — машинопись, стенография и все такое прочее. Подождите, я, кажется, кое-что вспомнила. Прошлой зимой она со скидкой купила магнитофон для Лью, она тогда работала в какой-то фирме по продаже электронного оборудования.

— Названия фирмы не припомните?

— К сожалению, нет. Но, кажется, Лью говорил, что она находится на Мишен-стрит.

— Замечательно! Для начала совсем неплохо. Огромное спасибо.

Уже повесив трубку, Ромстед вспомнил, что хотел спросить еще кое о чем. А именно о том типе из команды, которого отец передал Федеральному бюро по борьбе с наркотиками за провоз героина на борту его судна. Пока нет надежного следа, не стоит упускать любую возможность. Ну да ладно, с Полетт можно будет поговорить и завтра, уже в Колвиле.

Ромстед принялся укладывать вещи. Зазвонил телефон. Это была Майо. На трехчасовом рейсе имелось одно место. Ромстед попросил заказать ему билет.

— Хорошо. Я отвезу тебя в аэропорт.

— Ты просто ангел!

— Ага. И моя сексуальная жизнь тоже достойна ангелов. Я с таким же успехом могла бы завести роман с китобоем.

Не успел Ромстед повесить трубку, как раздался звонок в дверь.

Лэрри Мердоку на вид было лет сорок пять. Невозмутимый взгляд наблюдательных серых глаз выдавал уравновешенного и уверенного в себе человека. Детектив представился и предъявил фотокопию своей лицензии размером с бумажник. Ромстед пригласил его войти и прикрыл за ним дверь.

— У вас есть опыт работы в полиции? — спросил он, когда они оба сели.

— Да, пятнадцать лет оттрубил здесь, в Сан-Франциско. Давайте ближе к делу, что от нас требуется, мистер Ромстед?

— В общем-то то же самое, чем вы занимались и раньше. Ходить по домам и задавать вопросы. Я хочу проследить прошлое двух людей и выяснить, были ли они знакомы, и если да, то насколько близко. Думаю, дело пойдет быстрее, если вы подключите еще кого-нибудь из ваших людей. Вы согласны?

— Да. Мы возьмемся за это. — Мердок достал блокнот и авторучку.

— Отлично. Вам нужно предысторию. — И Ромстед рассказал ему все с того самого момента, когда было обнаружено тело его отца, и до своих бесед с Винегаардом и Рихтером. Он дал описание отца и Джери Боннер, а также адрес квартиры отца на Стоктон-стрит. Мердок слушал, не перебивая и время от времени делая заметки.

— Не знаю, навещал ли отец в период между шестым и четырнадцатым июля свою сан-францискскую квартиру, тем более что я даже не видел дома, в котором она находится, поэтому не знаю, можно ли в него незаметно войти, — в заключение сказал Ромстед. — Вы ведь понимаете, о чем я?

— Конечно. Надо выяснить, видел ли его кто-нибудь там? Приходил ли он один или с кем-то еще? Видели ли девушку где-то поблизости или вместе с ним? Если вы не против, я направлю еще одного человека по следу девушки — попробуем начать с фирм, торгующих электроникой.

— Именно. Лично я считаю, что эта самая Джери от кого-то сбежала, иначе не вернулась бы домой. Она сидела на наркотиках, а в Колвиле раздобыть эту гадость негде.

— Скорее всего, так все и было. Наверное, ее источник иссяк, и она вспомнила о запасе, который хранился в доме вашего отца.

— Это вполне возможно, — согласился Ромстед. — Но есть кое-что, чего я не могу понять.

— Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Мердок. — Если она знала, где хранится героин, то почему не знала, что он не разбавлен?

— Совершенно верно, — подтвердил Ромстед, невольно проникаясь уважением к этому человеку. — Может, ей не так уж много было известно. — Он подошел к столу у окна и выписал чек на триста долларов. — Сегодня вечером я буду в Колвиле и позвоню вам оттуда.

Поблагодарив за аванс, Мердок удалился. Ромстед застегнул дорожную сумку, положив сверху полевой бинокль, и позвонил Майо. Она уже была готова. Ромстед отнес сумку в ее машину. Они выехали на автостраду и направились в сторону залива. Своим новым «мустангом» Майо управляла с уверенным спокойствием. Ромстед расслабился, что редко позволял себе, когда за рулем сидел кто-то другой.

— Чрезвычайно польщена, — заметила Майо, когда они проезжали мимо Кэндлестик-парка.

— Чем именно?

— Когда мужчина пялит глаза на ноги, вместо того чтобы следить за движением, это означает полное одобрение.

— Ты отлично водишь машину, — согласился Ромстед. — Поэтому тебя и не приняли на медицинский факультет.

— А как ноги?

— Благодаря им у тебя нет особой необходимости туда поступать.

— Ты просто свинья и шовинист. Все стоянки аэропорта оказались забитыми, с залива дул пронизывающий ветер, а над горами к югу от города рулонами белой хлопковой ваты клубился туман. Майо с трудом отыскала место для парковки.

— Позвони, — попросила она.

— Сегодня же вечером, — пообещал Ромстед.

— И завтра.

Они поцеловались. На мгновение Майо крепко прижалась к его груди. Ромстед забрал свою сумку и, подождав, пока Майо отъедет, направился в здание аэропорта. Там он зарегистрировался и расплатился за билет кредитной карточкой. Немного погодя самолет оторвался от взлетной полосы и после четырех пополудни приземлился в Рино. Солнце палило немилосердно. Ромстед взял напрокат «шевроле» с кондиционером и, купив по дороге карту автодорог Невады, направился в Колвиль.

Развернув карту, он обнаружил, что Колвиль находится в округе Стедман всего лишь в пятнадцати милях от южной границы округа Гарнет. Чтобы охватить пространство радиусом в двадцать пять миль, Ромстеду требовались оба округа. В магазине спортивных товаров он приобрел две крупномасштабные карты обоих округов, вроде тех, что составляют для рыболовов и охотников.

— И еще, пожалуйста, бачок на галлон воды, — попросил он продавца.

К тому времени уличное движение стало более напряженным, и пока Ромстед не выехал из Рино, он потерял время, выстаивая в пробках. Он остановился перекусить на стоянке для дальнобойщиков и прибыл в Колвиль лишь около восьми вечера. Припарковавшись под въездными воротами мотеля «Конестога», Ромстед направился прямиком в контору.

На этот раз за стойкой портье сидел человек средних лет с довольно кислой физиономией. Он безучастно взглянул на Ромстеда и выдал ему ключ от коттеджа номер 16. Ромстед разложил на кровати обе карты и в задумчивости склонился над ними.

Несомненно, Брубейкер был прав насчет множества полузаброшенных дорог, пролегавших через поросшие полынью равнины, проверить их все — занятие безнадежное. Однако машина старика ездила не по этим дорогам: ведь на толстом слое белесой пыли, покрывавшем борта «мерседеса», не осталось полос и царапин, их не удалось бы избежать, если бы он продирался сквозь заросли бурьяна. Машина ехала по более приличной дороге, что значительно сужало выбор возможных вариантов.

На картах каждая дорога была помечена соответствующим кодом: асфальтовые, покрытые щебнем и наезженные проселки. Конечно, покрытые гравием могли быть такими же пыльными, как и проселки, поэтому их тоже нельзя сбрасывать со счетов. Главная городская магистраль пролегала, грубо говоря, с севера на юг. В городе она пересекалась с Третьей улицей, переходящей в асфальтовую дорогу, перечеркивающую Колвиль с запада на восток, именно на ней находился дом его отца. За домом эта дорога продолжалась еще на двадцать — тридцать миль к западу до небольшого поселка. На озере, однако, это был тупик. Поэтому место, куда ездил отец, следовало искать к северу, югу или востоку от города. Из неучтенных пятидесяти четырех миль четыре можно было смело отбросить на путь от станции техобслуживания до дома. Таким образом, пятьдесят миль пути туда и обратно от дома отца или же сорок две мили от центра города — в таких пределах должен вестись поиск.

К югу от шоссе ответвлялось две дороги. Примерно в тринадцати милях трассу пересекала грунтовка. На севере тоже было две дороги, длиной в двенадцать и шестнадцать миль — обе грунтовые и обе сворачивали на запад. На востоке таких дорог было еще целых три. В девяти милях от города наезженный проселок отходил от асфальта на север и мили через четыре разветвлялся на два: один из них вел на северо-восток. Кроме того, примерно восемнадцати милях к югу от города ответвлялась еще одна грунтовка. По самым грубым подсчетам, два конца по всем этим дорогам — итого наберется по меньшей мере сто восемь миль ухабистого и пыльного пути. Да, денек обещал быть нелегким. Ромстед позвонил портье и попросил разбудить его в пять тридцать утра.

Набрав код междугородной связи, он попросил соединить с Майо. Она схватила трубку при первом же звонке, и по ее голосу стало ясно, что что-то произошло:

— Эрик! Я уже несколько часов не отхожу от телефона!

— В чем дело?

— В твою квартиру проник взломщик. Я же не знала, в каком мотеле ты остановился, поэтому ждала, когда ты сам соизволишь позвонить…

— Хорошо, дорогая, только успокойся. Едва ли ему удалось чем-то поживиться. Но как ты об этом узнала?

— Узнала? Эрик, да как раз об этом я и пытаюсь тебе втолковать… Я сама с ним разговаривала… Напоролась прямо на него…

Ромстед резко оборвал ее:

— С тобой все в порядке?

— Не волнуйся. Он ничего мне не сделал. Я притворилась, что верю ему.

Ромстед облегченно вздохнул. Слава Богу, он не обидел эту девушку умом!

— Ну хорошо, хитрюга, только начни с самого начала.

— Я и рассказываю с начала. — Майо явно нервничала. — По дороге из аэропорта я решила, раз уж я все равно на машине, закупить продукты. Ну и для тебя кое-что прихватила: бифштексы, бутылку розового шампанского, тоник, короче говоря, целый пакет. Я отнесла покупки к себе домой, а потом решила занести твои припасы к тебе и немного там прибраться. Я вошла в твой дом, поднялась на лифте, а когда открыла дверь, то чуть не выронила пакет, сумочку и все остальное. Посреди гостиной стоял какой-то человек, а на коврике лежала открытая сумка с инструментами. Все это выглядело до ужаса забавно — я хочу сказать, что очень испугалась, а этот тип даже не вздрогнул. Руки у меня были заняты, и поэтому я довольно долго прокопалась, пока открыла дверь, так что он был готов к моему появлению. Он поздоровался и очень вежливо спросил, не я ли миссис Ромстед. При этом он наклонился за каким-то инструментом из сумки.

К тому времени я уже более-менее взяла себя в руки, поэтому спросила, что он тут делает. Он достал из нагрудного кармана листок бумаги — на нем была спецовка — и сказал: «Мистер Ромстед вызвал нас проверить семилайзер и заменить фраммистат в кондиционере». Дальше он произнес какую-то тарабарщину на техническом жаргоне, а я, ты знаешь, в этом ничего не смыслю, и уже снял заднюю стенку кондиционера, будто и впрямь собирался им заняться. Еще он сообщил мне, что его впустил консьерж, а это откровенная ложь, потому что он не станет никого впускать в квартиру в отсутствие жильца. Однако я растерялась и не знала, что мне делать. Если бы я попыталась бежать, он мог схватить меня, чтобы я не вызвала полицию.

Ты понимаешь, мне совсем не хотелось идти на кухню со всеми этими продуктами, потому что тогда бы он оказался между мной и дверью, но ничего другого не оставалось. Иначе этот парень заподозрил бы меня — ведь ясно же, что я не просто так пришла сюда. Но он вел себя настолько спокойно и профессионально, что я чуть было не решила, что он и в самом деле ремонтник, а не какой-нибудь потрошитель, поэтому сообщила, что я всего лишь твоя знакомая и заскочила на минутку оставить продукты. Я прошла на кухню и побросала все без разбору в холодильник, так что не удивляйся, если вдруг обнаружишь в нем пачку бумажных носовых платков и два куска туалетного мыла. Потом вернулась в комнату. Он что-то напевал, ковыряясь в потрохах кондиционера. Я сказала что-то насчет того, чтобы он не забыл запереть дверь, когда уйдет, и поскорее убралась оттуда. Потом на ватных ногах еле дошла до лифта.

Когда я добралась до консьержа, то мне , сначала пришлось объяснить, какого черта я делала в твоей квартире. С этим мы быстренько разобрались, и он вызвал полицию. Патрульная машина появилась через две-три минуты, а консьерж с двумя офицерами поднялся в твою квартиру. К тому времени взломщик, естественно, уже ушел, однако они обнаружили следы его пребывания, и поэтому не сочли меня за ненормальную. Твоего гостя, похоже, интересовал письменный стол, или он успел добраться только до него, потому что в нем все было перерыто. Не знаю, пропало что-нибудь или нет, но полицейские сказали, что, пока меня не было, он мог взять из него все что угодно.

Несмотря на захлестнувшее его чувство тревоги, Ромстед невольно почувствовал облегчение, смешанное с восхищением.

— Ты у меня молодец! Здорово соображаешь! В столе не было ничего ценного, кроме кое-каких писем, старых налоговых извещений, банковских подтверждений и тому подобного. А ты могла бы описать этого парня?

— Невысокий — чуть ниже шести футов; весит где-то около ста шестидесяти фунтов. Лет под тридцать. Очень стройный и смуглый; похожий на индейца, черноволосый, с карими глазами. И такой спокойный, совершенно невозмутимый.

— Ну ты и сама не из породы истеричек, отчаянная ты моя, — с нежностью произнес Ромстед. И хотя эта история ему совсем не нравилась, он все же не хотел пугать Майо по пустякам. — Не забивай себе этим голову. Если по квартирам шарят домушники, то закрывай дверь на цепочку, как я тебе объяснял, и не впускай никого, пока не будешь знать оба тома его биографии. Завтра я тебе позвоню. Постараюсь поскорее покончить с делами и вернуться.

Они поговорили еще несколько минут, и, после того как Майо повесила трубку, Ромстед сразу же позвонил Мердоку. Его секретарша сообщила, что мистера Мердока нет ни дома, ни, в агентстве, но он, вскоре должен сам позвонить. Ромстед оставил свой телефон в мотеле.

— Попросите его позвонить мне сразу же, как он появится.

Теперь Ромстеду оставалось только ждать. И размышлять. Слишком многое в этой истории не вписывалось в целостную картину. Естественно, любой вор мог прочитать имя на почтовом ящике, однако этот парень, копавшийся в его кондиционере, — не какая-нибудь шпана, забредшая с улицы с полоской пластика или кредитной карточкой. Он не смог бы так просто проникнуть в квартиру. На дверях стоят замки с мощными запорами, а уходя, Ромстед запер их на ключ. Были и другие зацепки: спецовка, сумка с набором инструментов, и то и другое, скорее всего, можно обнаружить в ближайшем мусорном контейнере, — спокойная уверенность, правдоподобный предлог. Все выдавало в нем профессионала, если не считать того, что профессионал не стал бы тратить время на квартиру холостяка, даже если бы ему оставили ключ под ковриком. Ведь там нет ни мехов, ни драгоценностей, ни денег… Ему пришлось бы довольствоваться двумя-тремя костюмами, за которые какой-нибудь старьевщик заплатил бы ему по два доллара за штуку, тогда как приемщица в химчистке затребовала бы за услуги все восемь.

Ромстед мог позвонить Полетт Кармоди, но ему не хотелось занимать телефон на тот случай, если вдруг позвонит Мердок. Приходилось ждать. А пока он распаковывал сумку и снова принялся изучать карты. Прошло около двадцати минут, прежде чем позвонил Мердок.

— Я только что получил ваше сообщение, — сказал он. — Что-нибудь новенькое?

— Да. Какой-то тип сегодня днем пошуровал в моей квартире, — ответил Ромстед. — Не могу себе представить, что он искал. А у вас что-нибудь прояснилось? Разузнали о девушке?

— Да. До сих пор нам здорово везло. Я только что разговаривал со Шнайдером — это тот человек, которого я привлек к вашему делу. Он сразу же наткнулся на след Джери Боннер в «Пэккер электронике». Это крупная фирма, у них офис на Мишен-стрит. Занимаются всем, что имеет отношение к электронике: хай-фай комплектующие, радио, запчасти и кинескопы к телевизорам, транзисторы, оборудование для радиолюбителей и тому подобное. Джери Боннер проработала у них почти полтора года, до прошлого марта. Они уволили ее за мелкие кражи из кассы, видимо, увлечение героином уже тогда обходилось ей недешево. Шнайдеру удалось узнать последний из ее известных адресов и проверить его. Она снимала квартиру неподалеку от Мэрин-стрит вместе с другой девушкой, Сильвией Уолден. Эта девчонка, Сильвия, и не знала, что Джери сидела на наркотиках, однако по тем вещам, которые она приносила домой, подозревала, что она приворовывала в магазинах.

Джери не оставила нового адреса, но Сильвия вспомнила имя ее бывшего дружка. Лео Каллен, он держит бар на Ван-Несс. Каллен сообщил Шнайдеру, что порвал с Джери еще до Рождества, когда узнал, что та увлекается наркотиками, и с тех пор ее не видел, однако слышал, что она путается с парнем по имени Маршалл Таллант, владельцем телеателье на Норт-Бич, в котором он единственный работник. Шнайдер отыскал это заведение и побывал там, но оно оказалось закрытым, а соседи сказали, что не видели Талланта уже больше месяца. Однако девушка жила с ним и, по их словам, они исчезли вместе.

— У вас есть какие-нибудь предположения, на какие деньги она покупала наркотики? — спросил Ромстед. — Таллант вряд ли мог много выжать из своей лавочки.

— Никаких, — ответил Мердок. — На этот счет у нас пока нет никаких идей. Если она и приторговывала собой, то делала это очень осторожно, А насчет лавочки вы правы — Таллант не мог каждый раз платить по сорок — пятьдесят долларов за ее увлечение, если только у него не было другого источника доходов. Как я выяснил, он считался хорошим мастером и мог исправить любую неполадку, однако был слишком привередливым и раздражительным. Отказывался от заказов, если они не интересовали его, а порой и вовсе не открывал свою мастерскую.

Есть еще одна версия, которая кое-что объясняет. У Джери могло быть что-то вроде любовной связи с вашим отцом. Ничего конкретного сказать не могу, но она частенько посещала его квартиру. Трое человек, с которыми я говорил, на протяжении последних четырех месяцев видели, как она входила или выходила из дома, но каждый раз одна. Возможно, она работала девушкой по вызову, а ваш отец был одним из ее клиентов, но это лишь догадка. Однако, по-видимому, у нее был свой ключ. Один из жильцов, с которым я беседовал, видел ее в коридоре этого же этажа в День независимости, а как нам известно, в это время ваш отец находился в Колвиле. И я считаю, что его не было в квартире между шестым и четырнадцатым июля. Никто ни разу не видел его, даже управляющий домом, а они с вашим отцом были добрыми приятелями. Он сам отставной моряк торгового флота, служил помощникам капитана на танкере, принадлежащем «Стандарт ойл», и, когда ваш отец наезжал в город, они всегда вместе выпивали.

Но есть тут кое-что непонятное. Не вы один интересуетесь этой девушкой. Есть еще один малый, Шнайдер дважды столкнулся с ним, и я сам его видел, когда он входил в дом, где находится квартира вашего отца. Но и это еще не все. Если только мы со Шнайдером не насмотрелись по телевизору детективов, то за этим парнем тоже ходит хвост. Черт побери, мы составили целую процессию, болтающуюся по всему городу.

— А вы в этом уверены?

— Насчет малого, разнюхивающего про Джери, сомнений нет, хвост — всего лишь догадка. Он опередил Шнайдера в «Пэккер электронике», потом, пока Шнайдер занимался расспросами в фирме, он направился прямиком в бар на Ван-Несс, где работает Каплей. Настоящий костолом, с вас ростом, но только очень агрессивный на вид, и, по всему видно, недавно попал в передрягу. Над одним глазом у него ссадина, а правая рука забинтована…

— Постойте-ка, — оборвал Мердока Ромстед. — Он водит зеленый «порше» с номерами Невады?

— Точно. Значит, вы его знаете?

— Встречал. Это ее брат. Лью Боннер. Однако ума не приложу, чего он лезет в это дело. Он ведь все решил по-своему, в том, что случилось с Джери, он обвиняет моего старика. Но что там насчет хвоста?

— Как я уже сказал, полной уверенности нет. Возможно, простое совпадение, но настораживает то, что его видели в тех же местах, где побывал Боннер, а это в разных концах города. Его зовут Делеван, он когда-то тоже был частным детективом, но у него отобрали лицензию, и он отбыл срок в Сан-Квентине[11] за вымогательство.

— Вы не могли бы его описать? — быстро прервал его Ромстед.

— Здоровенный бугай, рост около шести футов двух дюймов, весит более двухсот фунтов, почти лысый…

— Хватит, — остановил его Ромстед, — это не он.

— Вы хотите сказать, не тот тип, что копался в вашей квартире? А когда, кстати, это случилось?

— Сразу же после того, как я вылетел в Рино. По-моему, он следил за мной и, убедившись, что я сел на самолет, вернулся и проник в квартиру.

Ромстед рассказал историю, которую узнал со слов Майо. Мердок был озадачен:

— Мне он тоже кажется профессионалом, но, черт возьми, что ему у вас было нужно? Ведь, если я не ошибаюсь, это меблированная квартира, которую вы снимаете?

— Единственное, что там принадлежит мне, — это одежда, кое-какой багаж, аппаратура и пластинки.

— А может, он хотел установить «жучок»?

— Я уже думал об этом, но зачем? Они не могли знать, что я ими заинтересовался. Я сам не знал об этом до сегодняшнего утра. А у вас нет описания Талланта?

— Нет. Но раздобыть его не трудно. Я перезвоню вам примерно минут через десять.

— Очень хорошо. Сделайте это обязательно. — Нахмурившись, Ромстед повесил трубку. Что делал в Сан-Франциско Боннер? По собственной ли инициативе он вздумал проследить прошлое Джери или его уполномочил Брубейкер? Снедаемый нетерпением, Ромстед ждал. Как только телефон зазвонил, он тут же схватил трубку.

— Я позвонил Шнайдеру, — сообщил Мердок, — а тот связался с одним из тех, с кем он разговаривал на Норт-Бич. Талланту на вид примерно тридцать лет, среднего роста, стройный, черные волосы, карие глаза…

— Этого достаточно, — прервал его Ромстед. — У вас есть еще человек, которого вы можете выделить на ночь?

— Конечно. Вы хотите, чтобы мы прикрыли мисс Фоли?

— Как бабушкиным одеялом — и каждую минуту, пока я здесь. Не знаю, что нужно этому сукиному сыну и какое он имеет отношение к старику, но мне это начинает не нравиться.

— Мы позаботимся об этом. Какой у нее номер квартиры? И описание внешности?

Ромстед как мог подробно рассказал, что собой представляет Майо.

— Тот аванс, что я выдал вам, видимо, не покроет всех расходов, но вы можете убедиться в моей платежеспособности, если обратитесь в «Уэллс Фарго банк» на Монтгомери-стрит или в «Саузленд траст» в Сан-Диего.

— Об этом не беспокойтесь. Вы возвращаетесь завтра?

— Да, наверное; я считаю, что мне следует пока побыть в Колвиле; разгадка, похоже, кроется где-то в этих местах. И пока я здесь, я постараюсь закончить начатое. Не выпускайте мисс Фоли из виду. И посмотрите, что еще можно разузнать о Талланте.

Повесив трубку, Ромстед подумал, стоит ли звонить Майо еще раз, однако решил, что нет смысла волновать ее раньше времени. Тем более что он чувствовал полное доверие к Мердоку.

Ромстед набрал номер Полетт Кармоди. Кармелита сообщила, что ее нет дома: она играет в бридж и вернется к полуночи. Ладно, разговор с Полетт можно отложить до завтра.

Глава 7

Уже почти рассвело, когда Ромстед, наскоро позавтракав яичницей-болтуньей и запив ее апельсиновым соком и двумя чашками кофе, вышел из кафе «Логан» на Эспен-стрит и сел в машину. Он надел легкие брюки и спортивную рубашку, полный бачок с водой стоял на полу возле переднего сиденья. Рядом лежала карта округа Стедман и цейсовский бинокль[12] с тридцатикратным увеличением. Взглянув на счетчик, он отметил его показание на карте:

6327, 4 мили . Улица в этот час была почти пустынной, в прохладном воздухе раннего утра желтым светом перемигивались светофоры, и Ромстед, выбрав южное направление, выехал из города.

Как и два дня назад, когда он таким же ранним утром посетил кладбище, на востоке розовело небо. Ромстед посмотрел в ту сторону, но на его лице не отразилось никаких чувств. Потом он вспомнил о Джери Боннер; не сегодня ли ее похороны? Все те же вопросы беспрестанно сверлили мозг, но он усилием воли отогнал их от себя. Он не собирался тратить сегодняшний день на догадки и предположения, основанные на тех скудных фактах, которые имелись в его распоряжении; слишком многие противоречили друг другу. Он здесь для того, чтобы решить совершенно конкретную задачу. Конечно. Поиски этого загадочного места могут обернуться пустой тратой времени, но он обязан сделать все возможное, чтобы найти его.

Через несколько минут на сумрачные вершины Сьерры далеко справа упали первые солнечные лучи. Двухрядная широкая асфальтовая дорога врезалась прямо в просторную долину, поросшую полынью. С обеих сторон ее окаймляли скалистые уступы. Ни спереди, ни сзади никого не было видно, и Ромстед давил на акселератор, пока спидометр не показал семьдесят миль в час.

Теперь Ромстед принялся следить за счетчиком. Впереди он заметил грунтовую дорогу, свернул на нее, остановился и посмотрел на счетчик: 6341, 1. Затем произвел вычитание и там, где на карте дороги соединялись, пометил: 13, 7. Восьми миль в каждом направлении будет достаточно. Ромстед огляделся по сторонам — отсюда было видно в обе стороны почти на все восемь миль. Затем, опустив стекла и распахнув форточки, двинулся дальше. Жара еще не стала настолько нестерпимой, чтобы включать кондиционер.

Дорога была сильно разбитой и ухабистой, поэтому пришлось сбавить скорость. Позади клубилось облако пыли, и Ромстед порадовался тому, что впереди него никого нет. По днищу машины громыхала щебенка. Перед самым носом дорогу перебежала куропатка; несколько раз он видел прыгающих посреди полыни длинноухих зайцев, но нигде не заметил следов обитания человека. Проехав пять миль, он оказался на невысоком холме, а впереди раскинулась бескрайняя равнина. Притормозив, Ромстед вышел из машины и принялся разглядывать ее в бинокль. Дорога исчезала вдали, а вокруг не было ни дома, ни сарая, ни ветряка, никакой другой постройки. Двигаться дальше в том же направлении не имело ни малейшего смысла. Отец должен был ездить в такое место, где имелось хоть какое-то жилище. Или же его туда привозили силком.

Развернувшись, Ромстед поехал назад. Он проверил показания счетчика и продолжил путь на восток — еще восемь миль по гравию. И снова ничего. Затем вернулся на шоссе и направился в город. Когда он проезжал мимо мотеля, у него возникло желание заскочить в свой временный приют и позвонить Майо, но он решил, что еще слишком рано. Еще не было восьми утра; вряд ли она встала.

Движение все еще было незначительным, однако светофоры уже работали. Остановившись на Третьей улице, Ромстед проверил счетчик и занес на карту новые показания: 6380, 8. Проехав через весь город, он выбрался на шоссе, на этот раз в северном направлении. На дороге уже появилось несколько машин, и он обогнал два больших дизельных трейлера. Примерно через десять минут Ромстед добрался до первой из грунтовых дорог, ведущей на запад. Чтобы свернуть налево и попасть на нее, ему пришлось подождать, пока проедет встречная машина. Остановившись, он сверился со счетчиком и занес на карту новые данные: 6391, 1.

Дорога змейкой вилась по долине. Ее поверхность была очень неровной, со множеством ухабов, словно специально созданных для того, чтобы испытывать на прочность редко заезжающие в эти края автомобили. Позади машины Ромстеда пыль стояла столбом. Навстречу, громыхая и так же отчаянно пыля, выехал старый пикап. Они разминулись, но Ромстеду пришлось сбросить скорость до черепашьей, ожидая, пока осядет поднявшаяся пыль, из-за которой ровным счетом ничего не было видно. Ветра совсем не чувствовалось, и неподвижный воздух раскалялся с каждой минутой. Ромстед включил кондиционер. Проделав миль восемь по счетчику, он выехал на очередной холм и, остановив машину, выбрался с биноклем наружу.

Дорога круто спускалась с холма и поворачивала на север, на очередную заросшую полынью равнину. Вдалеке Ромстед разглядел купу хлопковых деревьев, загоны и крошечное строение ранчо. «По меньшей мере еще четыре мили, — подумал он. — Слишком далеко, если даже допустить небольшое расхождение в показаниях счетчиков обеих машин». Развернувшись, он снова выехал на шоссе, отметил показания счетчика и двинулся дальше на север, до следующей дороги. Она оказалась такой же пыльной и ничем не отличалась от предыдущей. Проехав двадцать две мили, Ромстед повернул обратно.

Возвратившись в город, он припарковался перед своим коттеджем в мотеле. Выйдя из машины, Ромстед обнаружил, что она стала теперь такой же пыльной, как и «мерседес» отца. Ромстед вошел внутрь и заказал разговор с Майо, но трубку никто не брал. Беспокойство нарастало, хотя умом он понимал, что ничего страшного произойти не могло. Куда бы она ни отправилась, с нею должен неотлучно находиться человек Мердока.

Ромстед позвонил в агентство Мердока.

— Мистер Мердок вышел, — сообщила секретарша. — Мистера Шнайдера тоже нет.

Назвавшись, он спросил, не поступало ли сообщений от человека, приставленного к мисс Фоли.

— Нет, — ответила девушка, — позвонил в восемь, когда заступил на дежурство. Но он и не должен отчитываться в течение дня, если только не потеряет ее из виду.

Ромстед вынужден был признать, что это разумно. Немного успокоившись, он поблагодарил девушку и повесил трубку. Потом набрал номер местной станции и попросил соединить с Полетт Кармоди. Она сама подошла к телефону.

— О, Эрик? Вы могли меня не застать. Я как раз собиралась уходить.

— Извините, — ответил он. — Я перезвоню потом.

— Да ничего. Я иду в церковь, сегодня панихида по Джери, но у меня еще есть несколько минут. А что такое?

— Ничего особенного. Я хотел кое-что узнать о том парне из команды, которого, как вы рассказывали, старик посадил под замок за провоз героина на борту судна…

— А, тот ненормальный радист. Он что, появился в поле зрения? Послушайте, а откуда вы звоните?

— Я в Колвиле. В «Конестоге».

— Прекрасно. Дорогой, я весь день буду дома. Почему бы вам не зайти и не выпить со мной, а я тем временем обо всем вам расскажу. Это потрясающая история!

— Я приеду, — пообещал Ромстед.

— Ну тогда до встречи.

Он повесил трубку. Радист? Раздраженно тряхнув головой, Ромстед снова направился к машине. Нечего попусту тратить время на всякие невероятные предположения, когда забот полон рот. «Сначала закончи дело, — одернул он себя. — Отыщи то место или признайся, что был не прав». Отметив на карте показания счетчика, он поехал по Эспен-стрит, затем свернул направо на Третью и выбрался на асфальтовое шоссе, уходящее на восток от города.

Местность в этом направлении оказалась гораздо более пересеченной: кремневые холмы и гряды, извилистые овраги. Солнце поднялось уже высоко, и над горячим асфальтом стояло душное марево. Добравшись до ведущего на север проселка, Ромстед свернул на него. Указатель со стрелками гласил: «Кенделл-Маунтин 19» и «Ледисмит-Спрингс 22». Взглянув на счетчик, он записал на карте очередные цифры: 9, 2. Дорога, перебираясь через гребень, бежала вдоль высокого плоскогорья с расселинами по обеим сторонам. Она была такой же разбитой и пыльной, как и те, на которых Ромстед уже побывал, а серо-белая мелкая пыль походила на тальк. Позади ничего не было видно.

Добравшись до развилки, Ромстед остановился, чтобы снова свериться с показаниями счетчика: 13, 4. Старые указатели, раздолбанные и изрешеченные выстрелами, указывали направление. Ранчо «Ледисмит-Спрингс» находилось справа. Ромстед пожал плечами: какая разница, куда ехать? На дороге появился еще один пикап с длиннющим шлейфом пыли. Водитель помахал ему из окошка и проехал дальше в сторону шоссе. Выбрав дорогу на «Ледисмит», Ромстед снова двинулся в путь. Примерно через милю по левую руку показался небольшой огороженный участок с полуразвалившимся сараем, в котором, видно, когда-то хранили зимние запасы сена. А потом опять ничего, кроме полыни, камней, мелкой пыли и уходящей за горизонт гряды покатых холмов. Впереди по-прежнему не было видно никаких признаков присутствия человека. Когда счетчик показал, что пройдено двадцать три мили, Ромстед остановился, выпил воды и, подождав, пока не осядет поднятая им пыль, повернул обратно. На развилке снова Ромстед заметил показания счетчика и свернул к «Кенделл-Маунтин». До сих пор удача не сопутствовала его настойчивым поискам, и он уже почти признал свое поражение.

Это был последний шанс. Две или три мили дорога шла по дну неглубокого каньона, а когда выбралась наверх, то с правой стороны показался забор. Он тянулся вдоль дороги аж до следующего гребня. Когда показания счетчика приблизились к критической отметке, Ромстед проехал мимо деревянных ворот на высоких столбах. Дальше начиналась узкая дорога, исчезавшая за невысоким забором примерно в двухстах ярдах от ворот. Вскоре забор повернул направо, пересекая череду Невысоких холмов, тянувшихся в восточном направлении.

Ромстед был уже в двадцати двух милях от города, когда дорога резко пошла под уклон, и он смог разглядеть, что находилось впереди на следующем плоскогорье. Нигде никаких признаков жилья. Проверив счетчик, Ромстед повернул обратно. До ворот было три мили. «Значит, от города девятнадцать», — подумал он, затем притормозил и вышел из машины.

Раскаленное солнце теперь стояло в зените. На небе ни облачка. После прохладного салона машины жара казалась особенно невыносимой, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Вокруг было очень тихо, и пока Ромстед шел по пыльной дороге к воротам, звук его шагов нарушал почти абсолютную тишину этого места. Ворота были обмотаны куском тяжелой цепи и заперты на ржавый висячий замок, который выглядел так, словно его не отпирали уже несколько лет. По другую сторону ворот Ромстед разглядел в пыли отпечатки автомобильных шин, они были нечеткими, полустертыми пустынными ветрами, поднимавшимися в этих краях после полудня. Их вполне могли оставить и несколько месяцев назад. На машине проехать в ворота было невозможно. С биноклем в руках Ромстед пробрался через забор из трех горизонтальных рядов колючей проволоки и пошел вдоль дороги. Когда его взору открылась небольшая долина, он почувствовал легкое возбуждение.

Внизу раскинулось что-то наподобие котловины в форме чаши, и там вдали, за небольшой осиновой рощицей, стоял домик. Ромстед поднес бинокль к глазам. Рядом с домиком находились амбар и небольшой сарай, за ним тянулся загон для скота, а чуть в стороне высился ветряк и огромный резервуар для воды. Ромстед глубоко вздохнул, чувствуя, как в нем крепнет уверенность. До строений было добрых две мили да еще плюс девятнадцать до ворот — получалось как раз то, что надо. Но есть ли там кто живой?

Никаких машин видно не было. Конечно, в сарае или за домом могло стоять что-нибудь четырехколесное, но Ромстед сомневался в этом. Отпечатки на дороге выглядели слишком старыми. Он посмотрел в сторону ветряка. Нескольких лопастей, кажется, не хватало, но на таком расстоянии трудно сказать что-то наверняка. Также невозможно определить, есть ли в резервуаре вода. В пределах видимости не было никаких животных: ни собак, ни кур, ни лошадей. Нет и пасущегося скота.

Неожиданно Ромстед заметил какое-то движение в кустах полыни — примерно в четверти мили от дома. Это несколько грифов собрались вокруг падали на земле. Пока он разглядывал птиц, один из грифов оторвался от земли, взмахнул крыльями и взмыл ввысь. В небе парили еще два или три. Ромстед вернулся к осмотру строений ранчо. Судя по всему, оно давно заброшено. Не было ни почтового ящика, ни ведущих к дому проводов — ни телефонных, ни электрических.

Ромстеду предстояло пройти пешком эти две мили под палящим полуденным солнцем, поэтому он решил как следует напиться. Когда Ромстед вернулся к воротам, собираясь пролезть обратно между рядами колючей проволоки, его внимание неожиданно привлекла цепь, обвивавшая столб. Она оказалась порванной.

Кто-то выхватил кусачками в одном из звеньев сегмент в четверть дюйма величиной, и к тому же совсем недавно. Чистые серые железные края среза резко отличались от остальной цепи, покрытой ржавчиной. Потом сломанное звено аккуратно пристроили с обратной стороны столба, чтобы с дороги ничего нельзя было заметить. «Это наверняка то самое место», — подумал Ромстед. Он разомкнул цепь, открыл ворота, проехал на территорию ранчо и повесил цепь на место. Все это время его не покидала мысль, что он, возможно, единственное человеческое существо в этой части Невады. Вдоль дороги, на сколько хватало глаз, не было видно клубов вздымаемой колесами пыли, не слышно шума автомобильного мотора. Как только Ромстед съехал с покатого склона на равнину, разглядеть его машину уже было нельзя с дороги, и его присутствие могло выдать лишь пылевое облако, тянущееся за ним хвостом. Он вел машину медленно, не сводя глаз с построек, пытаясь обнаружить малейшие признаки жизни. Вокруг все было спокойно, только потревоженные грифы взмыли в небо, когда он проезжал мимо них. Падаль, которую они клевали, скрывали заросли полыни.

Приблизившись, Ромстед увидел, что большая часть оконных стекол в старомодных рамах выбита. Это был небольшой дом, крытый потемневшей от времени и непогоды дранкой, его собрали из дощатых щитов, которые давно не красили. Покосившееся крыльцо. Каменный дымоход. Остановившись перед домом в тени одного из деревьев, Ромстед вышел из машины, снова окунувшись в безмолвный, пышущий жаром полдень.

Ветряк и большой оцинкованный резервуар для воды стояли ярдах в пятнадцати правее дома. Примерно половина лопастей ветряка отсутствовала, а его каркас и лестницу изъела ржавчина. Загон для скота и амбар находились за ветряком; оба строения уже настолько разрушились, что вряд ли их можно было восстановить. Ромстед решил, что прошло немало лет с тех пор, как на этом ранчо жили люди. Однако, по всей видимости, здесь недавно кто-то побывал. На иссушенной солнцем земле двора виднелись следы по крайней мере двух машин; одни скорее всего принадлежали грузовику — отпечатки шин были более широкие и глубокие, чем оставленные другой машиной.

Ромстед прошел на задний двор. На него выходило небольшое крылечко. Оконные стекла здесь тоже были разбиты. Отпечатки шин грузовика продолжались на заднем дворе, где его ставили под большим хлопковым деревом, росшим недалеко от крыльца. Об этом свидетельствовали пятна от натекшего с коленчатого вала масла. Тут же были видны многочисленные следы ног, свидетельствовавшие о том, что здесь побывало несколько человек, хотя земля настолько спеклась, что из этих неясных отпечатков невозможно было извлечь какую-то полезную информацию. Пристроенное к амбару сооружение служило в свое время курятником; сразу за ним находилась старая уборная.

Продолжая изучать следы на земле, Ромстед приблизился к амбару. Широкие двойные двери были распахнуты и болтались на петлях, земля внутри оказалась помягче — смесь пыли, песка и старого навоза. В дальнем конце находились стойла и ларь для корма. В потолке виднелся люк, ведущий на сеновал, но от лестницы остались всего лишь две верхние перекладины. Одну из машин — ту, что полегче, как решил Ромстед, — загоняли сюда. В том месте, где она стояла, на земле осталось несколько капель масла, однако определить, сколько времени она здесь находилась, было невозможно. С одного автомобиля столько масла накапает за несколько часов, а с другого — за месяц.

Обойдя дом вокруг, Ромстед вернулся к заднему крыльцу. Дверь была закрыта, но, когда он попробовал толкнуть ее, она легко распахнулась. Похоже, здесь кто-то орудовал ломом или монтировкой, хотя, наверное, довольно давно, поскольку дерево, расщепленное в том месте, где из косяка выламывали замок, уже потемнело. В потолке зияла дыра от печной трубы, следовательно, эта комната некогда служила кухней, но теперь в ней не было ничего, кроме стола, брошенного последними жильцами при переезде: он явно не стоил того, чтобы тащить этакую махину из грубосколоченных досок с собой. Но во всем этом было что-то очень странное, и неожиданно Ромстед сообразил — что именно.

Он обошел несколько комнат: нигде никакой мебели, во всех окнах выбиты стекла. Тончайший слой пыли повсюду, и никаких следов пребывания человека. Дом подметали. Надуваемые в разбитые окна пыль и песок, экскременты грызунов и мертвые насекомые за годы запустения должны были толстым слоем покрыть пол, но кто-то все это вымел. Зачем? Чтобы уничтожить следы? Люди находились в доме несколько часов или даже дней, но нигде не было заметно ни окурка, ни пустой пачки от сигарет, ни пластиковой бутылки, ни жестяной банки. Сознательные взломщики? Поборники чистоты окружающей среды?

Озадаченный увиденным, Ромстед вернулся на кухню, и тут его внимание привлек какой-то блестящий предмет, застрявший в щели между половицами. Присмотревшись, он заметил еще несколько таких же блесток. Отломив тонкую щепку от развороченного дверного косяка, Ромстед опустился на колени и выковырнул одну. Она была похожа на капельку белого металла. «Припой? — подумал Ромстед. — Здесь?» Он выковырнул еще одну. Никаких сомнений. Припой попал в щели, когда подметали пол. Электричества в доме не было, значит, пользовались паяльной лампой. Но кому, черт побери, вздумалось здесь что-то паять? Недоуменно пожав плечами, Ромстед вышел на улицу.

Нигде не видно ни мусорного бака, ни помойки. Ромстед снова направился к курятнику, заглянул внутрь, потом обошел вокруг. Ничего. Вернувшись к дому, он остановился поддеревьями, испытывая такое же разочарование, как и после беседы с Рихтером. На ранчо побывало несколько человек на двух машинах; они проникли сюда, разрезав цепь на воротах. Ромстед был уверен, что именно в это место приезжал или был привезен под дулом пистолета его отец; однако у него нет никаких доказательств. Никакого намека на то, кем были эти люди. Что толку сообщать об этом Брубейкеру; он здесь тоже ничего не найдет. Хотя он-то наверняка знает, кто владелец этого ранчо, да только что это даст? Хозяева открыли бы ворота ключами, а не кусачками.

Вздохнув, Ромстед сел в машину и поехал обратно к воротам. Из зарослей полыни снова взлетели потревоженные грифы. Повинуясь внезапному порыву, он остановил машину и вылез наружу. Возможно, это всего лишь скелет зайца или теленка, но ему захотелось убедиться в этом. Пробираясь сквозь бурьян, Ромстед заметил вздымающийся над дорогой длинный шлейф пыли. Он приближался с юга, однако саму машину не было видно из-за невысокой гряды, тянувшейся по эту сторону ворот. Ромстед остановился. Пылевое облако поравнялось с воротами и двинулось дальше. Он пошел вперед и вскоре почувствовал тошнотворный запах. Наконец он увидел скелет. Это был бурро[13], точнее, то, что от него осталось.

Вокруг валялись зеленовато-черные перья и белый птичий помет. Грифы и стервятники помельче несколько дней, — а может, даже недель, — клевали падаль. От мягких тканей почти ничего не осталось — пернатые хищники знают свое дело. Там лежал только скелет, жесткие сухожилия и довольно большой кусок шкуры — вполне достаточный, чтобы определить, какому животному она принадлежала. Ромстед собрался было повернуть назад, когда увидел нечто странное. Почти все ребра несчастного осла были переломаны.

Это действительно странно. После того как Сгниют сухожилия, стервятники могут растащить кости, но им ни за что не сломать твердые ребра. Что тогда послужило причиной гибели животного? Единственным хищником в Северной Америке, у которого на такое хватило бы сил, был только гризли, но гризли не водятся в пустыне, если вообще их можно встретить где-либо, кроме Йеллоустоуна[14].

Ромстед пожал плечами. Все это, конечно, очень подозрительно, но, скорее всего, не имеет особого значения. Осла на дороге могли сбить машиной или грузовиком, а потом оттащить сюда, чтобы не мешал. Ромстед направился обратно к машине, на всякий случай поглядывая себе под ноги. Он успел сделать всего несколько шагов, как вдруг заметил какой-то металлический предмет и поднял его. Это был небольшой алюминиевый колпачок, вид которого вызвал у Ромстеда нервную дрожь еще до того, как его взгляд наткнулся на другой предмет, лежащий на земле, — тонкую полоску шпона той же длины, что и сигары «Упманн». И хотя она сплющилась и слегка выцвела на солнце, не оставалось ни малейшего сомнения, что это такое.

Господи, что делал старик здесь, рядом с трупом бурро, — если предположить, что он уже валялся здесь, когда он приезжал сюда? И где цилиндр от сигары? Ромстед вернулся к пиршественному столу стервятников и принялся изучать дюйм за дюймом землю, в надежде найти хоть малейшую зацепку, которая подскажет, где искать ответы на все эти многочисленные загадки. Несколько раз он натыкался на следы каблуков, однако земля была слишком твердой, чтобы определить, принадлежали ли они одним и тем же ботинкам. Солнце палило нещадно, и пока Ромстед не отошел от скелета, он едва мог дышать от невыносимой вони. Совершенно ясно, что бурро сюда не притаскивали — нигде не осталось следов от колес, но Ромстеда интересовало другое. Прошло целых десять минут, пока он сделал еще одну находку; на этот раз это был не цилиндр от сигары, но Ромстед уже знал, что не найдет его, и догадывался почему.

Это была полоска пластика или пропитанного парафином картона чуть более дюйма длиной и около дюйма шириной, слегка изогнутая с одного конца, зазубренная и опаленная по краям. Глядя на этот ошметок, Ромстед мог себе представить только гильзу от дробовика или динамитную шашку, но судя по маркировке, полоска имела другое происхождение. На завившемся конце стоял значок «плюс», а на другом, оборванном и обугленном, можно было разобрать строчные буквы: «fcb». Есть ли в английском языке слова, оканчивающиеся на «fd»? Ромстед не сумел припомнить ни одного. Он сунул пластинку в карман рубашки.

От трех банок из-под пива было еще меньше толку. Ромстед нашел их, когда находился уже в пятидесяти ярдах от бурро. Они случайно привлекли его внимание, когда на них упал луч солнца. Он подошел к ним. Банки были новыми и блестящими, их недавно опорожнили и связали друг с другом коротким куском мягкой медной проволоки, наподобие самодельной погремушки для ребенка, которую можно таскать за собой. Ромстед извлек банки из куста полыни и недоуменно покачал головой.

Все это не имело никакого смысла. Банки свидетельствовали лишь о том, что здесь на протяжении нескольких дней находились нормальные люди, а не какие-то особенные существа, добывающие себе пропитание из воздуха — вроде орхидей или лишайников. Однако оба этих факта Ромстед уже установил, когда наткнулся на колпачок от сигарного цилиндра. Зашвырнув банки обратно в кусты, он вернулся к машине и снова поехал к дому. Одно из двух: или они увезли весь мусор с собой — в таком случае ему ничего не удастся найти; или же оттащили подальше от дома, а потом сожгли или закопали.

Оставив машину в тени деревьев на заднем дворе, Ромстед отправился на поиски мусора, прихватив с собой бинокль. Поначалу земля была ровной, но примерно через двести ярдов начался подъем. Вскарабкавшись по невысоким уступам наверх, Ромстед повернулся, приставил бинокль к глазам и осмотрел плоский участок между домом и тем местом, где он сейчас находился. Ничего. Он прошел еще немного вперед вдоль одного из извилистых оврагов. Пот заливал лицо. Начинала мучить жажда, и Ромстед пожалел, что не напился вдоволь перед тем, как отправиться сюда. Из зарослей полыни выскочил заяц и вприпрыжку умчался прочь. Чуть севернее над скалистой грядой поднимались колеблющиеся волны раскаленного воздуха. Спустя полчаса, когда Ромстед отошел от дома уже на добрых четверть мили, он наконец нашел то, что искал.

Глубокий и узкий сток — шириной всего в шаг и глубиной футов в двенадцать — ответвлялся от одного из оврагов, а на его дне, наполовину прикрытые сухими кустами перекати-поля, виднелись остатки костра, груда почерневших жестянок и битых бутылок. Ромстед отыскал место, где можно было спуститься в овраг, и полез в этот узкий сток.

Втиснувшись в него, он окунулся в жаркую духоту и двинулся вперед, сбивая по пути засохшие шарики перекати-поля.

Отыскав короткую палку, оставшуюся от костра, Ромстед принялся ворошить кучу, разделяя и сортируя ее содержимое. Все надписи на банках обгорели, но по крайней мере дюжина из них была из-под консервов, — крышки на них удалили механическим консервным ножом. К ним прибавилось семь жестянок от сока с пробитыми крышками и сорок пять банок от пива. Откладывая в сторону пивные банки, Ромстед остановился в замешательстве. Девять из них оказались связанными короткими кусками медной проволоки — три в одной связке и шесть в другой; точно как те, найденные им на пустыре.

Ромстед отбросил их в сторону. Над этой загадкой можно будет поломать голову и потом. В куче обнаружилось несколько помятых подносов из алюминиевой фольги — видимо, от какой-то замороженной еды, баночка от горчицы и банка от соленых огурцов, а также осколки двух бутылок, скорее всего из-под виски. Потом Ромстед извлек большую пряжку. Она почернела от огня, а то, к чему ее крепили, сгорело полностью. Затем он выудил короткий кусок медного провода с сплавившейся изоляцией. И снова пряжка, той же формы и того же размера, еще несколько обрывков провода, и наконец в самом низу он нашел то, что искал, — цилиндрические футляры для сигар. Они были сплющенными, помятыми, обожженными со всех сторон, однако не оставалось никаких сомнений, что они от сигар «Упманн». На некоторых можно было прочитать даже несколько букв. Всего их набралось двадцать три. Ромстед отшвырнул палку и выпрямился.

Невозможно определить, сколько людей побывало здесь и не курил ли кто-нибудь из них сигары, как и его отец. Но даже в этом случае, судя по количеству банок, они должны были прожить здесь около пяти дней. Очевидно, они привозили с собой все необходимое, включая холодильник и плиту; тогда возможно, что та машина, что потяжелей, была походным пикапом. Надежды на то, что кто-то заметил их, пока они находились здесь, почти не было. Это место нельзя разглядеть с дороги. Однако кто-нибудь мог видеть, как они приезжали или уезжали отсюда. Теперь надо как можно быстрее сообщить о своей находке Брубейкеру, чтобы тот начал опрашивать людей, регулярно пользующихся этой дорогой. Ромстед выбрался из оврага. Его лицо заливал пот, рубашка прилипла к телу.

Он направился к дому, но не успел сделать и нескольких шагов, как увидел, что на большой скорости к дому неслась машина. Спрыгнув обратно в овраг, Ромстед поднял висевший на шее бинокль. Спортивная машина. Он не успел толком разглядеть ее, как она скрылась из виду за деревьями. Оставалось только дожидаться, когда машина снова выедет на открытое место у дома. И через минуту Ромстед узнал «порше» Боннера.

Резко затормозив, Лью Боннер собственной персоной вывалился из машины и стремглав помчался к дому, прижался к простенку между окнами, и тут Ромстед разглядел у него в руке плоский автоматический пистолет. Боннер не увидит его машину, пока не завернет за угол. Пот слепил глаза, так что ему пришлось опустить бинокль, чтобы протереть их. Когда он снова поднес его к глазам, Боннер скользил вдоль стены, намереваясь заглянуть в окно кухни.

Потом он поднялся на крыльцо и толкнул дверь, вошел внутрь. «Да, этот парень не из трусливых, — подумал Ромстед, — не боится, что кто-то поджидает его внутри, чтобы размозжить башку. Для этого требуется недюжинная смелость или дикая, ослепляющая ярость». Он уже обратил внимание, что Боннер одет в темный костюм, белую рубашку и галстук; видимо, приехал прямо с похорон сестры.

Появившись с другой стороны дома, Боннер размашистым шагом приблизился к взятой напрокат машине, открыл дверцу и наклонился. «Изучает регистрационную карточку», — решил Ромстед. Верзила выпрямился, держа в руке карту округа Стедман. С минуту он разглядывал ее, потом швырнул обратно на сиденье и опустил пистолет в карман пиджака. Он подошел к амбару, не найдя там ничего достойного своего внимания, направился к курятнику и заглянул внутрь. Оглядев пустырь, Боннер зашагал в сторону холмов и оврагов — туда, где находился Ромстед.

«Вряд ли он по мою душу, — решил Ромстед, — если только не рехнулся от бешенства и не перестал соображать, но все-таки стоит убедиться в этом до того, как он нависнет надо мной со своей пушкой. Лучше иметь с ним дело на открытом пространстве где-нибудь на расстоянии ярдов пятидесяти, чтобы можно было успеть убрать с дороги задницу». Ромстед сделал вид, будто только что выбрался из оврага, и направился навстречу Боннеру. Заметив его, Боннер не потянулся к пистолету, а только ускорил шаг, потом побежал вверх по склону в сторону уступа, на котором находился Ромстед. Он добежал до вершины, сбавил скорость и, перейдя на шаг, раздраженно закричал:

— Ромстед! Какого черта вы тут делаете?

— То же, что и вы, — отозвался Ромстед. Они были ярдах в двадцати друг от друга, когда произошло нечто неожиданное. Откуда-то справа, со скалистой гряды, донесся треск ружейного выстрела. Боннер неестественно дернулся, повернулся вокруг оси и, потеряв равновесие, начал падать. Раздался еще один выстрел, и тело Боннера содрогнулось в падении. Ромстед нырнул в спасительный овраг. Он скатился на дно и, пока отплевывался от забившей рот пыли и протирал глаза, услышал еще один выстрел.

Овраг был добрых семи футов глубиной, так что, пока невидимый стрелок сидел в засаде, Ромстед находился в относительной безопасности. Он решил затащить тело Боннера сюда — если только ему удастся определить, где оно находится. И тут он заметил рукав темного костюма. В этом месте склон оказался покруче. Он ухватил руку, намереваясь потянуть ее вниз, и в этот миг наверху раздался очередной выстрел. Ромстед потянул на себя. Голова и плечи Боннера свесились через край оврага, а из развороченного горла хлынул поток пенящейся, ярко-алой крови.

Ромстед зажал рот рукой и едва успел отскочить в сторону, чтобы не испачкаться кровью. Когда тошнота прошла, он почувствовал холодную, слепую ярость. Он одной рукой ухватился за торчавший корень, подтянулся, а другой шарил в правом кармане Боннера. Теперь пистолет был у него, но стал скользким от крови, и когда Ромстед, съехав обратно на дно оврага, потянул затвор на себя, тот выскользнул из рук. Ромстед подобрал оружие, покрытое месивом из крови и пыли, и передернул затвор.

Ромстед полез вверх по покатой стенке оврага, пока его голова не показалась на поверхности, скрытая зарослями полыни. Стрелок засел за холмом не менее чем в двухстах пятидесяти ярдах. На таком расстоянии пистолет так же бесполезен, как рогатка, но если этот сукин сын захочет спуститься, чтобы полюбоваться на свою работу и заодно прикончить спрятавшегося беззащитного свидетеля, то его будет ждать неожиданный и последний в жизни сюрприз.

Минуты тянулись медленно. За холмом не наблюдалось никакого движения. Ромстед вытер пот с лица, и от его руки на лбу остался пахнувший кровью и пылью след. Подняв бинокль, он внимательно осмотрел окрестность и не увидел ничего, кроме полыни и потрескавшихся от жары камней. Потом услышал звук заводимого где-то за грядой мотора. Машина отъехала, и звук затих вдали. Ромстед повернулся, чтобы рассмотреть пустырь за домом, и несколько минут наблюдал за удлиняющимся шлейфом пыли, поднимавшейся с дороги вслед за невидимой машиной. Набирая скорость, она удалялась к югу.

Он знал, что это могло быть ловушкой. Если их было двое, то один мог остаться, чтобы подстрелить Ромстеда, когда тот появится на открытом месте. Однако это маловероятно. Ромстед с каждой минутой проникался убеждением, что стрелок находился поблизости все то время, пока он расхаживал тут между холмами, и уж конечно мог убить его сколько угодно раз. Но почему тогда он убил Боннера?

Ромстед выбрался наверх в том месте, где овраг был не таким глубоким. У него дрожали колени, свело мышцы спины, когда он ступил на открытое место и направился к дому. Пройдя ярдов сто, он почувствовал облегчение.

Подъехав к воротам, Ромстед обнаружил, что забор с одной стороны исчез. Очевидно, Боннер протаранил его машиной. Пыль, поднятая уехавшим стрелком, давно осела, а других машин не было видно. Он вырулил на дорогу; колеса пробуксовали на месте, когда он выжал до отказа газ и рванул в город.

Глава 8

— Если бы вы, два проклятых тупоголовых… — Брубейкер запнулся, подыскивая словечко пообиднее, потом, разозлившись на тщетность собственных усилий, бросил это занятие. Он взял со стола сигару и принялся сдирать с нее целлофан. — Боннер был бы сейчас жив, так нет — ему надо было идти напролом, как недобитому носорогу. И если вы, черт бы вас побрал, сможете назвать какую-нибудь причину, почему вас тоже не прикончили, то я с радостью поцелую вам задницу. Каждый из четырех картечных зарядов, всаженных в Боннера, был смертелен, и этот гребанный снайпер с такой же легкостью мог бы уложить вас уже вторым выстрелом, вместо того чтобы палить в человека, который был мертв еще до того, как упал. Или он сомневался, что сможет попасть в такую мелкую цель, как вы, с двухсот пятидесяти ярдов? Это при том, что убийца целился с упора лежа, через двенадцатикратный оптический прицел, и с такого расстояния все пять картечин из самодельных патронов могли запросто угодить вам в глаз.

— Я не знаю, чем он там стрелял, — развел руками Ромстед. — Знаю только, что было чертовски жарко и что он отличный стрелок. И потом, я уже говорил вам, он мог пристрелить меня в любой момент, пока я там околачивался. Должно быть, он все время находился поблизости и видел, что я обнаружил их мусорную кучу и футляры от сигар… — Ромстед махнул рукой в сторону стола Брубейкера, где были навалены в кучу запачканный кровью и пылью пистолет Боннера, его собственные показания — уже отпечатанные и подписанные, несколько закопченных алюминиевых цилиндров, написанное от руки письмо и еще какие-то бумаги, а также плоский пластиковый пакетик с героином. — Понятия не имею, почему он не застрелил меня, знаю только, что ему был нужен именно Боннер.

Шел уже пятый час. Ромстеду пришлось с полицией съездить на то место, которое — как ему теперь стало известно — называлось ранчо «Старый Ван Сикль». Брубейкер вместе с другим помощником шерифа обыскали холмы, из-за которых велась стрельба, и местность за ними и нашли несколько отпечатков ног, следы от пикапа или джипа, но не обнаружили гильз. Стрелок забрал все четыре с собой, потому что они — как определил Брубейкер — были самодельными и, вполне возможно, подходили к какому-то запрещенному законом образцу оружия. Незачем оставлять такую улику на месте преступления. Через пустырь к задворкам дома подъехала «скорая помощь», в нее на носилках перенесли окровавленное тело Боннера, выглядевшее каким-то съежившимся и смятым. Ромстед проводил полицейских к мусорной куче, а когда они вернулись в участок, подробно обо всем рассказал и подписал свои показания. Он чувствовал, что кожа на лице здорово обгорела. Пропитанная потом одежда уже просохла и теперь при каждом движении терла тело.

— Лично я считаю, — заявил Брубейкер, — что они позвонили Боннеру сегодня утром и заманили на ранчо, потому что он сорвался с места прямо с похорон сестры, даже не переодевшись. Но теперь мы этого уже никогда не узнаем. Как и то, о чем таком он разузнал в Сан-Франциско или о чем — как они боялись — мог бы узнать. В этом-то и состоит вся прелесть ситуаций, когда дилетанты берутся показать полиции, как надо браться за дело. Господи, разумеется, они не просиживают свои задницы до онемения конечностей, не тратят уйму времени на составление отчетов — как безмозглые копы, и даже не утруждают себя тем, чтобы ставить кого-нибудь в известность о своих намерениях. — Брубейкер выдернул сигару изо рта, словно собирался в сердцах швырнуть о стену, но выругался и снова вставил ее между зубами.

— Но ведь он отдал вам письмо, — сказал Ромстед. — Когда оно пришло и, главное, что в нем говорится?

— Письмо мы получили вчера утром, — ответил Брубейкер. — Можете прочесть, поскольку оно имеет отношение к вашему отцу. — Он вытащил письмо из беспорядочной кучи на столе и передал Ромстеду.

Оно было написано шариковой ручкой на листе дешевой бумаги. Ромстед прочел письмо.

«Дорогая Джери!

Для одного человека тут вполне достаточно, при нынешних обстоятельствах это все, чем я могу поделиться с тобой. Но ты легко достанешь себе еще в том месте, где — как я тебе говорила по телефону — я это припрятала, т.е. в машине старика. Ради Бога, больше не звони сюда. Если я еще раз скажу, что ошиблись номером, он догадается, кто это. А если он заподозрит, что я знаю, где ты, то выбьет это из меня; и не думай, что он не посмеет или не станет этого делать.

Дебра».

Глубоко вздохнув, Ромстед положил письмо на стол:

— Значит, он все-таки выбил это из нее. Брубейкер уныло кивнул в ответ:

— А что показала экспертиза? Наркотик был разбавлен?

— Да. Но она все равно умерла от передозировки. И, похоже, она не сама себя ширнула.

— Нет, — подхватил Ромстед. — Конечно нет. Если отрава находилась в машине, где-то за подушками сидений, то комод — лишь инсценировка. А в таком случае и все остальное — тоже. Они там ее и поджидали. Они знали, что наркоманка в конце концов появится в том месте, где есть наркотик. А вы узнали номер телефона?

— Мы иногда тоже думаем о таких вещах, — устало ответил Брубейкер. Он взял другой лист бумаги. — Джери вернулась домой в прошлый вторник и наверняка привезла с собой достаточно зелья, чтобы поддерживать тонус в течение нескольких дней, но к понедельнику у нее началась легкая ломка. Вечером того же понедельника, после того как Боннер ушел на работу, по этому номеру в Сан-Франциско с интервалами от двадцати до тридцати минут было сделано пять междугородных звонков. Возможно, несколько раз трубку брал мужчина, а может, и сама Дебра, но он все еще был дома, и ей приходилось говорить, что ошиблись номером. Боже милостивый, до чего надо докатиться, чтобы звонить домой человеку, который ищет тебя, чтобы убить! Вот что значит быть наркоманом. — Покачав головой, Брубейкер продолжил:

— В любом случае, на пятом звонке они с Деброй должны были переговорить, и Дебра сообщила о запасе, который спрятала в машине вашего отца, и, возможно, пообещала прислать еще, если сможет.

Мне кажется, тогда вечером Джери еще не думала забираться в дом, но тридцать часов ломки — и у нее отпали все сомнения. В таком состоянии она запросто могла взять штурмом Форт-Нокс[15], вооружившись бананом. И в среду, где-то после двух ночи, как только Боннер заснул, она направилась туда. А тем временем Дебра подвергалась обработке и рассказала обо всем; так что этот тип уже ждал Джери. Хотя конечно же не догадывался о письме.

Полиция Сан-Франциско узнала имя и адрес в телефонной компании. Дж. Л. Стэйси — имя скорее всего вымышленное; меблированные комнаты рядом с Норт-Бич. Когда они приехали туда, пташки бесследно упорхнули. Разумеется, Боннер не мог об этом знать; мне кажется, он действовал вслепую, пытаясь отыскать кого-нибудь, кто знал что-то о Дебре.

Да, кстати, раз уж у нас зашла речь о телефонных звонках, те два, что сделал ваш отец… — Брубейкер извлек из свалки на столе еще один листик. — Шестого июля в семь утра Винегаарду и десятого июля в десять пятнадцать Рихтеру, — он звонил по своему домашнему телефону. Так что, чем бы он там ни занимался у «Ван Сикля», в понедельник ваш отец вернулся домой, а потом уехал Бог знает куда, пока утром двенадцатого не появился в банке.

— Никуда он сам не ездил, — заявил Ромстед. — Его увезли. Похитили.

Брубейкер встал и принялся нервно расхаживать по кабинету.

— Боже ты мой, неужели я похож на сводника или клоуна, откусывающего головы цыплятам между номерами! Послушайте, Ромстед, киднеппинг — федеральное преступление, и если бы у нас имелось хоть малейшее доказательство, что мы имеем дело с киднеппингом, то непременно обратились бы в ФБР. На самом деле я говорил с ними, но после разговора с Рихтером они сказали, чтобы я не валял дурака. Должно быть, решили, что у меня поехала крыша. А Рихтер, уж поверьте мне, здорово позабавился. Говорит, что собирается записать всю эту историю на память. Сначала у него побывал Сэм Боллинг, затем полиция Сан-Франциско, потом вы, потом ФБР и наконец я.

Так что, может быть, я и ошибался, подозревая вашего отца в торговле героином, но в любом случае я не имею ни малейшего представления, что он делал на ранчо «Старый Ван Сикль» или на что употребил эти двести пятьдесят тысяч долларов. Нет никаких доказательств, что его возили туда насильно. Да и как, черт побери… — Брубейкер рухнул в кресло и хлопнул ладонью по столу. — Как, черт побери, скажите мне на милость, его могли похитить, если он сам пришел в банк за деньгами — к тому же один?

— Не знаю, — ответил Ромстед. — Но собираюсь разузнать. — Он встал.

— Что ж, воля ваша, я не в силах что-либо запрещать вам. А вы слышали старую байку об охотнике, который выслеживал тигра в джунглях?

Ромстед кивнул:

— Да, слышал.

— Так вот, на вашем месте я бы почаще оглядывался. Следы другого тигра могут оказаться гораздо ближе, чем вы думаете.

Ромстед вернулся в мотель и позвонил Майо. Она схватила трубку после первого же звонка, и, услышав ее голос, он вздохнул с облегчением.

— Я целый день не находила себе места от беспокойства.

— Но не до такой степени, чтобы не пойти прогуляться с другим мужчиной. Я пытался дозвониться до тебя где-то около одиннадцати.

— Вот черт, что за невезение. Я как раз спускалась за почтой. Всего минут на пять. Ты нашел, что искал?

— Да. Но там сейчас никого нет, и теперь не узнаешь, кто они. — Он не собирался пугать ее. — Все подробности при встрече. Я еще точно не знаю, каким рейсом прилечу, поэтому не строй планов насчет цветов и улыбок в аэропорту. Постарайся не отходить далеко от телефона, я позвоню, как только вернусь в город. Думаю, еще до десяти вечера.

— Ты сейчас едешь в Рино?

— Сразу же после того, как поговорю с миссис Кармоди.

— Ага! Это из-за нее ты не взял меня с собой?

— Ты просто свихнулась на сексе! Тебе необходимо показаться врачу.

— Возможно, я так и сделаю, если ты когда-нибудь вернешься домой. Но пока ты будешь в гостях у пассии своего отца, постарайся не забывать об эдиповом комплексе[16].

— Черт, ты только пораскинь мозгами, как можно такое сравнивать!

— Поосторожнее там, Эрик!

Повесив трубку, Ромстед некоторое время раздумывал, звонить ему Мердоку или нет. Ладно, с этим можно подождать; сначала надо поговорить с Полетт Кармоди, а детективу он позвонит уже из Сан-Франциско. Приняв душ, Ромстед надел свежую рубашку, галстук и костюм, в котором приехал. Запихивая в пакет пыльную, пропитанную потом одежду, он вспомнил о кусочке коричневого не то пластика, не то картона, найденном им на пустыре возле дохлого бурро, и вынул его из кармана.

Что могло означать «fd»? «Mfd»[17] — произведено? Нет, после этого должно идти что-то еще. «Mfd by» или «Mfd in»[18]. Ромстед нахмурился. Припой. Радист. «Проверить семилайзер и установить фраммистат на кондиционере». Джери Боннер работала в компании по торговле электронным оборудованием и, возможно, там и познакомилась с Таллантом. Ромстед взял телефонный справочник и пролистал несколько желтых страниц. «Ремонт радиоаппаратуры и телевизоров». Он нашел целых три мастерских; одна находилась на Третьей Западной. Ладно, за дурацкие вопросы в сумасшедший дом не сажают. Ромстед опустил пластинку в карман пиджака.

Уложив вещи, он отнес сумку в машину и зашел в контору мотеля, чтобы оплатить междугородные разговоры и пребывание. За конторкой сидел все тот же мужчина с кислой физиономией.

— Придется взять с вас за лишний день, — заявил он. — Контрольное время — два часа дня. У нас так принято.

— Конечно. — Ромстед положил на стойку карточку «Амекс».

— И когда только люди научатся… Ромстед забрал карточку и вытащил из бумажника два двадцатидолларовых банкнота. Наличными и быстрее, и не придется выслушивать нотации старого брюзги.

— Ведь все висит здесь на стене, подними глаза и прочти — просто и доходчиво.

Ромстед забрал сдачу и изобразил на лице дурашливую заинтересованность.

— Подумать только! А я-то, неграмотный кретин, и понятия не имею, о чем эта писанина! Я всегда полагал: там говорится, что я могу оставить себе на память полотенце.

Ромстед проехал в начало Эспен-стрит и свернул на Третью. Телемастерская находилась почти в самом конце квартала, а стоянка располагалась немного дальше, через несколько домов. Уже было начало шестого, но он надеялся, что мастерская еще не закрылась. И действительно, он успел вовремя. Девушка за конторкой у входа красила губы, критически изучая свою прическу в маленьком зеркальце. Позади нее находилась открытая дверь в помещение мастерской.

— Кто-нибудь из ремонтников еще здесь? — спросил Ромстед.

— Да, — ответила девушка. — Раймонд. Хотя мы уже закрываемся.

— Это займет не больше минуты. Ромстед обошел конторку. В задней комнате под длинными флуоресцентными светильниками стояли два верстака, заваленных инструментами, разными деталями, микросхемами, проводами и обнаженными остовами телевизоров и радиоприемников. Раймонд оказался симпатичным длинноволосым парнем в футболке с эмблемой университета Невады. Он оторвал глаза от извивающихся зеленых змеек на экране осциллографа и вопросительно посмотрел на Ромстеда.

— Я хотел задать один вопрос, который может показаться вам дурацким. — Он положил кусочек пластика на верстак. — От чего это? От чего-то электронного?

Раймонд взглянул на пластинку, потом повертел ее в руках, чтобы разглядеть маркировку.

— Совершенно верно, — определил он.

Запустив руку в кювету, парень извлек цилиндрический предмет, отдаленно напоминающий гильзу от дробовика, только с короткими отростками проводов по обоим концам, и положил на верстак. Ромстед сразу же обратил внимание на надпись в центре: «100 Mfd». С одного конца стоял значок «плюс», с другого — «минус».

— Электролитический конденсатор, — пояснил Раймонд. — «Mfd» означает микрофарады. Их используют для повышения электроемкости низковольтных схем. При установке необходимо соблюдать полярность; для этого на корпусе есть обозначение «плюс» и «минус».

Из сказанного Ромстед понял очень немногое, за исключением того, что за собственное невежество приходится платить. Улыбнувшись Раймонду, он положил на верстак пятерку.

— Огромное спасибо, — сказал он. — Я выиграл пари.

Направляясь по Третьей улице назад к машине, Ромстед размышлял, не запутал ли он все еще больше; можно просто сойти с ума, пытаясь составить в единое целое все эти сведения или связать их с необъяснимым визитом отца в банк. Погрузившись в свои мысли, он едва не проскочил поворот к дому Полетт Кармоди. Ромстед остановился на круглой асфальтовой площадке перед самым тротуаром и направился к крыльцу, раздумывая, не слишком ли он поздно и не следовало ли предварительно позвонить. Скорее всего, она уже слышала о Боннере и могла быть не в настроении разговаривать с ним. Полетт сама открыла дверь, и Ромстеду показалось, что она плакала, хотя потом приложила немало усилий, чтобы скрыть следы слез с помощью косметики. Он начал было извиняться, но она оборвала его:

— Не извиняйтесь. Я рада вашему приходу; я хочу с вами поговорить. — Полетт пошла вперед по коридору в гостиную. — Пойдемте пока на кухню, — пригласила она. — Я приготовлю что-нибудь выпить. У Кармелиты сегодня выходной.

Окна кухни выходили на фасад. Рядом с кухней располагалась гостиная, часть которой использовалась как столовая. В дальнем конце виднелась дверь, ведущая, вероятно, в гараж. Полетт открыла холодильник и достала лед.

— Мартини, водка с тоником или скотч?

— Лучше водки с тоником, — ответил Ромстед.

Пока она смешивала напитки, Ромстед заметил перемены в ее облике: былая оживленность и вызывающая сексуальность теперь ослабли, хотя простое узкое платье по-прежнему подчеркивало притягательность фигуры, которую не смогла бы обуздать никакая одежда. В доме она предпочитала ходить босиком.

— Мне очень жаль… что так случилось с мистером Боннером, — произнес Ромстед.

— У него было много врагов, — откликнулась Полетт, — но мне он нравился. Лью был упрямый, туповатый и грубый парень, он всегда ухитрялся попасть если не в скандальную историю, так в какую-нибудь неприятность, но в великодушии и простосердечии ему не отказать. Он был хорошим другом. Ну и, конечно, никудышным мужем.

— Значит, он был женат?

— О да, почти шесть лет. Но в конце концов его жена не выдержала. Покер и постоянные измены. Господи, да разве можно ждать от мужчин чего-то хорошего!

Они перешли в гостиную. В патио за стеклянной стеной сгущались сумерки, и бассейн, подсвечиваемый подводными лампами, мерцал голубоватым светом. Полетт не знала подробностей случившегося, поэтому Ромстед рассказал ей, как обстояло дело, стараясь по возможности опускать кровавые подробности.

— Значит, Брубейкер считает, что Джери тоже убили? — спросила Полетт. — И Лью догадался, кто это сделал?

— По крайней мере, они этого опасались.

— А вы понимаете, что вас тоже могли убить?

— По-моему, я его не интересовал, — произнес Ромстед. Конечно, это не ответ, но лучшего у него не нашлось. — А как насчет того радиста с «Фэрайла»? Его случайно звали не Таллант?

— Нет, — ответила Полетт. — Кесслер. Гарри Кесслер.

«Это ничего не значит, — подумал Ромстед. — Он мог сменить имя, если его освободили досрочно».

— Вы знали его?

— Да. Он служил на корабле, когда пять лет назад ваш отец подобрал нас в море, но я его тогда почти не замечала. А вот Джери — да. Она находила его остроумным.

— Ему было около тридцати? Средний рост, стройный, смуглый, карие глаза, черные волосы?

— О нет. Возраст и телосложение — почти точно, но он был скорее похож на вас, блондин с голубыми глазами.

Ромстед мрачно покачал головой. Его смелое предположение не оправдалось. Но как тогда Таллант укладывался в общий кадр?

— В любом случае он должен еще сидеть в тюрьме. Я не знаю, какой ему дали срок, но ведь с тех пор прошло немногим более трех лет.

— А вам известно, куда его поместили? Полетт покачала головой:

— Нет, в какую-то федеральную тюрьму. Ведь все случилось в море, поэтому это дело не попадало под юрисдикцию ни одного штата.

— А как старик разоблачил его? Полетт поставила бокал на кофейный столик и закурила.

— Ваш отец знал азбуку Морзе, а Кесслер об этом не догадывался. Понимаете, в молодости он плавал помощником капитана на норвежских судах…

— Да, я знаю, — перебил ее Ромстед. — У него было два диплома, и он иногда заменял радиста. Мне рассказал об этом Винегаард.

— Совершенно верно. Как я понимаю, знание азбуки Морзе — это такая вещь, которая никогда до конца не забывается — как умение плавать или ездить на велосипеде. Но лучше я начну с самого начала. Это случилось в 1968 году, когда я первый раз плавала на «Фэрайле» в качестве пассажира, поэтому знаю, что собой представлял этот негодяй. Говорили, что он чуть ли не гений по части электроники, но при этом по какой-то причине у него не было инженерного диплома; может, он был слишком беден, чтобы оплатить учебу в колледже, может, его выгнали оттуда, а может, еще что-то. Он наверняка получал бы большое жалованье в одном из этих мозговых центров, где занимаются космическими исследованиями и делают всякие побрякушки для искусственных спутников, полетов на Луну и тому подобное. Кесслер постоянно что-то изобретал, с чем-то экспериментировал, соединяя всякие невообразимые части электронных спагетти, а потом следил за показаниями осциллографа с таким увлечением, как некоторые смотрят порнофильмы. Его радиорубка походила на кошмарный сон безумного ученого. Несомненно, его мозги работали великолепно, однако иногда он вел себя чрезвычайно вызывающе и грубо, к тому же обладал каким-то садистским чувством юмора. Мне Кесслер не очень нравился, хотя он мог быть необыкновенно обаятельным — когда хотел.

В общем, после очередного плавания, когда я встречала вашего отца в Сан-Франциско, он сказал, что времени у него в обрез, поскольку он будет занят дачей показаний и тому подобными процедурами. Как оказалось, это из-за сумасбродства Кесслера. Гуннар рассказал мне о случившемся. Кажется, я забыла вам рассказать, что после двух или трех плаваний таможенники буквально перетряхивали весь «Фэрайл», когда он возвращался с Дальнего Востока. Они так тщательно прочесывали его, будто точно знали, что на борту есть контрабанда. Но никогда ничего не находили.

Ну так вот, в то самое плавание, около десяти вечера, перед прибытием в Сан-Франциско, ваш отец играл в бридж в пассажирском салоне. Там по радио транслировали какую-то музыку, но совершенно неожиданно на нее начали накладываться точки и тире, то есть «морзянка». Ваш отец пытался объяснить мне, из-за чего это произошло. Кажется, если принимающая и передающая антенны находятся близко друг от друга — как на корабле, — то приемник ловит то, что посылает передатчик, даже если они настроены на разные длины волн. Вроде как одно накладывается на другое или что-то в этом роде.

Конечно, это совершенно нормальное явление, и такое случалось каждый раз, когда Кесслер работал на судовом передатчике, однако ваш отец, не отрываясь от бриджа, автоматически прочитал сообщение и мгновенно сообразил, что Кесслер передает что-то странное. Во-первых, это был совсем не тот текст, который капитан давал ему для передачи, а во-вторых, Кесслер не воспользовался ни одной из стандартных процедур — позывными судна и так далее. Сообщение походило на передачу ПВП, — «приблизительного времени прибытия», — только не в семь утра, когда «Фэрайл» должен был появиться в Золотых Воротах, а в четыре, когда он еще будет в пятидесяти милях от берега. Таким образом, Кесслер назначал встречу с каким-то судном.

Разумеется, Гуннар ничего не сказал пассажирам и как ни в чем не бывало закончил игру. Вернувшись к себе в каюту, он позвонил на мостик и приказал разбудить его в три ночи. Поднявшись среди ночи на мостик, он включил радар. На экране показались три или четыре судна, а немного погодя радар засек еще одну, более мелкую цель, по всей видимости, небольшую лодку. Она находилась впереди «Фэрайла» и почти не двигалась. Ваш отец рассчитал, что они пройдут не далее чем в миле от нее.

Спустившись с мостика, он разбудил старшего помощника. Ему был нужен свидетель, и к тому же каюта старшего помощника находилась в одном коридоре с радиорубкой, где жил Кесслер. Они следили в дверную щель и через несколько минут из рубки выглянул Кесслер. Убедившись, что все спокойно, он направился к палубе. В руках он держал какую-то кучу тряпья, которую собирался выбросить за борт.

Ваш отец схватил Кесслера за шиворот. Тот начал ругаться и попытался вырваться, тогда ваш отец врезал ему. Кулачище у него был как двенадцатифунтовый замороженный окорок, поэтому вся драка заключалась в том, что Кесслер с трудом вставал на ноги лишь затем, чтобы сразу же полететь обратно на пол. Гуннар запер его в каюте, и они с помощником осмотрели то, что он нес. Это оказался большой кусок пенопласта, вымазанный чем-то коричневым, чтобы походить на толстый обломок дерева. Сквозь пенопласт была пропущена тонкая проволока, а внизу привязан балласт, чтобы он не переворачивался и проволока все время торчала вверх. Внутри пенопласта находился настоящий миниатюрный радиопередатчик — это выяснилось, когда за дело взялись нарки[19], — использующий провод в качестве антенны. Ко дну пенопласта нержавеюшей проволокой был прикручен водонепроницаемый пластиковый контейнер, а в нем — почти полкило героина.

Кесслер так и не назвал тех, кто был в лодке, однако добился смягчения приговора, объяснив, как все это работает, хотя нарки и без него уже знали. Он собрал маленький передатчик, а на лодке находился небольшой приемник, сделанный им же. Приемник был настроен на ту же частоту, что и передатчик, поэтому контрабандистам в лодке оставалось лишь идти по сигналу, пока луч прожектора не нащупает пенопластовый плотик. Они уже дважды подбирали такие посылки и спокойно уплывали с ними.

Чтобы дать показания в суде — по-моему, месяцев через десять, — Гуннару пришлось задержаться на берегу, и в очередной рейс судно ушло без него. Он сошел с него в Сан-Франциско, а вернулся на борт уже в Гонолулу. Кесслера осудили, но я так и не узнала, на сколько.

Замолчав, Полетт отпила из бокала.

— А он не угрожал старику? — спросил Ромстед.

Она покачала головой:

— Насколько мне известно, нет, Конечно, месть вполне подходящий мотив, особенно если к ней добавить четверть миллиона долларов, к тому же Ромстед вспомнил о лактозе, набитой в рот отца.

— Вы сказали, что он отличался садистским чувством юмора. Как это проявлялось?

— О, во всяких идиотских шуточках! Кесслер разыгрывал их, используя свое электронное барахло. Совсем миниатюрные подслушивающие устройства — прямо как в старой шутке о подслушивающем «жучке» в оливке из бокала с мартини. Установка такой штуковины в комнате девицы в публичном доме очень всех веселила. И еще эти отвратительные чучела с дистанционным управлением…

— С дистанционным управлением? — нахмурившись, перебил ее Ромстед.

— Ну да. Вроде моделей самолетов, которыми управляют с помощью передатчика, заставляя их выделывать виражи, петли, развороты и тому подобное. Конечно, изобретал это не он, такие устройства существуют давно, но Кесслер каждый раз добавлял что-то от себя. Он был просто помешан на всем этом и хвастал, что может управлять по радио чем угодно. Особенно если ему как следует заплатят.

Как-то раз купил две, игрушечные машинки на батарейках, разобрал их и встроил радиоуправление, чтобы они двигались, останавливались и поворачивали. Потом заплатил какому-то мальчишке в Маниле, и тот убил для него парочку здоровенных отвратительных крыс — это просто невообразимо ужасные твари. Если бы какой-нибудь кот решился напасть на такую, то закончил бы жизнь в сумасшедшем доме для животных. Так вот, Кесслер содрал с этих крыс шкурки и зашил в них радиоуправляемые машинки. Кровь стыла в жилах, когда эти чучела двигались в боевом порядке. Он частенько брал их с собой на берег; говорят, с их помощью он мог за десять секунд очистить публичный дом.

Ромстед почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Его мысли лихорадочно заработали, и все разрозненные кусочки мозаики сложились в единое целое. Он представил, как перепуганный бурро бежит по пустырю с громыхающей на хвосте связкой банок и потом взрывается.

— Настоящий выродок, — произнес он.

Он даже не сообразил, что сказал это вслух, пока Полетт не посмотрела на него непонимающим взглядом и не переспросила:

— Что?

— Не понимаете? Вот почему никто не мог понять, как удалось заставить старика одного пойти в банк и обналичить чек. Вы же все сами только что мне рассказали.

— Эрик, дорогой, — начала Полетт, — вы в своих фантазиях зашли еще дальше, чем Кесслер. Нельзя управлять человеком на расстоянии, особенно таким, как ваш отец.

— Очень даже можно, — возразил он, — если придумать соответствующую угрозу. Скажите, а Кесслер не носил очков?

— Носил. Кажется, он был близорук. А как вы догадались?

— Изменился цвет его глаз. Он носит тонированные контактные линзы. Перекрасить волосы — это совсем просто, а для того чтобы кожа стала смуглой, существуют специальные кремы. Он, должно быть, нарушил условия досрочного освобождения и смылся из-под надзора, а это означает, что он с самого начала вынашивал преступные планы. В этой электронной фирме он наткнулся на Джери, и даже если она его не узнала, он-то ее не забыл…

Мысли Ромстеда оборвались, когда он сообразил, что Полетт уже не первый раз задает ему какой-то вопрос:

— Эрик, ради Бога, что вы имеете в виду — «если придумать соответствующую угрозу»?

— Взрывчатое устройство с дистанционным управлением. Где-то на теле. Возможно, в паху. «Держать кого-то за яйца» не просто образное выражение.

— Но почему он не мог кому-нибудь сообщить?

— И это вы мне только что рассказали. На нем установили «жучок». Все, что говорил он, и все, что говорили ему, немедленно попадало прямо в ухо этого недоноска с передатчиком, Кесслера. Вырядился в хиппи, чтобы спрятать под длинными волосами наушники. Я должен позвонить Брубейкеру.

Помощник шерифа уже мог уехать домой, но все равно следовало вначале позвонить в полицию. Ромстед открыл справочник на телефонах срочного вызова и снял трубку. Не успел он набрать номер, как гудок исчез. Ромстед постучал по рычажку. Ничего.

— Телефон вырубился, — сказал он. Полетт Кармоди удивленно посмотрела на него.

— Странно. Час назад он работал. — Она поставила бокал. — Попробую параллельный аппарат в спальне.

Полетт направилась в сторону спального крыла и почти сразу же вернулась.

— Глухо как в танке.

Во всем доме потух свет, а за ним и лампы в бассейне. Прекратилось легкое гудение кондиционера. В темноте и полнейшей тишине Ромстеду показалось, что где-то послышался скрип открываемой двери, и в тот же момент Полетт издала резкий вздох, который у женщин обычно предшествует крику. Ромстед зажал ей рот рукой и потянул на пол рядом с собой.

Глава 9

Ромстед прижал губы к уху Полетт и прошептал:

— Не вставайте, — почувствовав ее кивок, он встал, стараясь припомнить размеры комнаты и расположение мебели. Он не знал, какая дверь скрипнула, но скорее всего та, что была в дальнем конце кухни: распределительный щит с пробками я выключателями, видимо, находился в гараже.

Его глаза еще не успели привыкнуть к темноте, и он на ощупь стал пробираться в сторону двери на кухню, потом остановился, чтобы прислушаться. Ромстед ступал по ковру, но если кто-то шел по кафельному полу кухни, он должен был издавать какие-то звуки. Однако ничто не нарушало тишину. Ромстед снова двинулся вперед, протянув перед собой руки и пытаясь нащупать стену. Внезапно в глаза ударил луч света. Позади него вскрикнула Полетт.

Точно направленный белый луч фонаря на мгновение ослепил Ромстеда; на него смотрели два уродливых ствола обрезанного дробовика. Он застыл на месте, в добрых шести футах от стволов, с трудом различая очертания человека в черном комбинезоне и балахоне палача.

На ногах у него были только носки — тоже черные, поэтому Ромстед не услышал шагов. Полетт опять вскрикнула. Значит, сзади еще один.

— Ну ладно, — произнес тот, что держал обрез, — если тебе так хочется тащить на себе этого здоровенного сукиного сына…

Ромстед попробовал повернуть голову, но внутри черепа резко разорвалась и рассыпалась искрами вспышка боли. Свет отодвинулся куда-то далеко-далеко, а затем и вовсе исчез.

Он открыл глаза, моргнул и, почувствовав прилив тошноты, снова закрыл их. Немного погодя предпринял вторую попытку. Тусклое освещение позволяло разглядеть обстановку — значит, сейчас день. Он лежал одетый, но без пиджака и галстука, на узкой и слишком короткой кровати, застеленной голубым, вышитым синелью[20] покрывалом, и глядел в потолок. Ромстед никогда сильно не напивался и всего лишь пару раз в жизни набирался до такой степени, что потом страдал от похмелья. Но нынешнее состояние и царившая в голове путаница наводили его на мысль, что именно такой и должна быть квинтэссенция похмелий всего человечества. Потом в голове понемногу прояснилось, и он вспомнил мужчину с дробовиком и как вскрикнула Полетт Кармоди. Он потрогал голову. На затылке появилась весьма болезненная шишка, а волосы слиплись от спекшейся крови.

Ромстед посмотрел на часы. Поймав в фокус циферблат, он разглядел на них десять минут девятого. «Утра? — подумал он. — Скорее всего. Черт побери, но каким же образом он мог проваляться без сознания — подумать только! — целых пятнадцать часов?»

Он решил оставить пока этот вопрос открытым и повернул голову, зная, что за любое движение придется заплатить болью. Рядом стояла еще одна узкая кровать из того же гарнитура и так же застеленная голубым покрывалом с синелью. На ней спала Полетт Кармоди, ее светлые волосы растрепались, а задравшееся платье до половины обнажало бедро. В конце комнаты, отделанной лакированной сосной, находилось окно, через которое просвечивал дневной свет. Окно оказалось зарешечено, на подоконнике установлен небольшой кондиционер, а жалюзи снаружи — закрыты.

Зарешечено? Ромстед повернул голову направо. Там, в конце комнаты, виднелась окантованная стальными пластинами дверь. Справа от двери стояли два поставленных бок о бок комода. На одном из них находился интерком, а над другим — вмонтированное в стену зеркало. Под зеркалом размещалось нечто напоминающее сдвижную панель или «кормушку» — как в тюрьме. Панель была задвинута, а напротив подножия кровати находилась еще одна дверь.

Ромстед опустил ноги на пол и сел. Боль сжала виски, словно тисками, голова кружилась. Он попытался встать, но рухнул обратно на край кровати. Ноги отказывались повиноваться. Видимо, он слишком долго пролежал со свешивающимися через край кровати ногами, и их собственный вес лишил лодыжки притока крови. Наклонившись, Ромстед ухитрился расшнуровать ботинки и принялся массировать ступни. Сначала они были твердыми и совершенно бесчувственными, но скоро он почувствовал легкое покалывание — кровообращение восстанавливалось.

Теперь можно встать. Ромстед покачнулся и, шатаясь как пьяный, поплелся к приоткрытой двери. Это была ванная. Окошко в ней загородили двумя вертикальными полосами стального уголка, размером два на два дюйма. С минуту Ромстед тупо смотрел на него, потом вернулся к укрепленной пластинами двери и подергал ручку. Заперто. Если не считать легкого жужжания кондиционера в окне, вокруг было абсолютно тихо.

Подойдя к окну, Ромстед осмотрел его. Окно загорожено не решеткой, как ему показалось вначале, а такими же полосками стального уголка, что и в ванной. Только здесь, чтобы вставить кондиционер, две горизонтальные полосы крепились к стене в верхней и нижней части окна, а затем к ним накрест приварили три вертикальные полосы. Болты полудюймовые, сталь — четвертьдюймовый профиль, сварные швы очень прочные.

Взявшись за одну из вертикальных полос, Ромстед потянул ее на себя. Ничего не получилось, только в голове запульсировала боль. Он решил, что их не свернуть и ломом.

Ромстед поднес руку к решетке кондиционера. Включенным оказался только вентилятор. Затем он просунул лицо между двумя вертикальными перекладинами, как можно ближе к оконному стеклу, и посмотрел вниз сквозь наружные жалюзи. Он увидел лишь верхнюю часть корпуса кондиционера, на которой играл солнечный свет. На обшарпанной, покрытой пылью поверхности лежало несколько сосновых иголок. Ромстед передвинулся к краю окна и, скосив глаза, посмотрел вниз. Ему удалось разглядеть несколько футов каменистой земли, наполовину вылезший из земли корень дерева и сосновые иголки.

Ромстед решил, что, поскольку здесь растут сосны, это место никак не может быть пустыней. Он повернулся к окну спиной. Возможно, Полетт Кармоди сможет рассказать о случившемся и о том, где они находятся. Ее наверняка не стали оглушать. Полетт повернулась во сне, и платье обвилось вокруг бедра. Сдернув покрывало со своей кровати, Ромстед прикрыл ей ноги. Когда она проснется, у нее и без того хватит поводов для расстройства, ни к чему добавлять к ним еще и смущение.

Ромстед вернулся в ванную. Под покрывал сильно потертый, но чистый линолеум. В ванной стоял шкафчик и умывальник с ржавыми потеками под краном. Над умывальником висело мутное зеркало. Старомодная ванна на ножках находилась в дальнем углу, рядом с окном. Здесь за окном были такие же, как и в спальне, наружные жалюзи, поэтому в ванной царил полумрак. Ромстед щелкнул выключателем, и над зеркалом зажглась лампочка. На вешалке висело несколько полотенец, а на краю умывальника лежал нераспечатанный кусок туалетного мыла. Пустив холодную воду, он умылся, и ему стало немного лучше. Вода была ледяная, а это само по себе доказывало, что их темница находится в Сьерре или где-то у подножия гор. Причем вдалеке от наезженных дорог, потому что до его ушей еще ни разу не донесся звук работающего автомобильного двигателя.

Но почему он так долго пробыл без сознания? Прежде его не раз оглушали, но он отключался всего лишь на несколько минут и никогда не слышал, чтобы беспамятство длилось пятнадцать часов, не считая случаев сильного сотрясения мозга или комы. Должно быть, его чем-то накачали. Пиджак с него сняли, и теперь Ромстед заметил, что запонка на левом рукаве расстегнута. Закатав рукав, он увидел две маленькие точки и капельку засохшей крови. Наверное. — жгутом послужил галстук, а укол сделали каким-нибудь грязным наркоманским шприцем. Потом он подумал, что вряд ли стоит так беспокоиться о сыворотке против гепатита, поскольку в сложившихся обстоятельствах есть более серьезные поводы для волнения.

Ромстед открыл зеркальную дверцу аптечки. Внутри находились две новые зубные щетки в пластмассовых футлярах, зубная паста, бутылочка аспирина и стакан для воды. Он вытряхнул на ладонь четыре таблетки и присмотрелся к ним: выглядели они как настоящие. Проглотив аспирин, Ромстед распечатал одну из зубных щеток и почистил зубы.

Потом снова вышел в комнату. Занавешенная шторой ниша слева от ванной служила гардеробом. На перекладине висело несколько проволочных вешалок для верхней одежды, а его сумка, сумка Полетт и небольшой чемоданчик с туалетными принадлежностями стояли на полу. Пиджак и галстук Ромстеда бросили на его сумку. Опустив штору, он подошел к комодам у противоположной стены.

Интерком, конечно, включен, и где-то в комнате установлено подслушивающее устройство, а может, и не одно. Если даже накрыть интерком подушкой, а потом отыскать самый заметный «жучок» и вырвать ему зубы, тут где-нибудь все равно останется еще хотя бы одно устройство, которое запишет на пленку весь их разговор. Зеркало наверняка фальшивое: когда с этой стороны светлее, чем с обратной, оно превращается в окно, сквозь которое можно наблюдать за ними. Ромстед осмотрелся. С потолка свешивалась люстра с двухсотваттной лампой. Сейчас она не горела, но ближе к вечеру ее зажгут. Конечно, лампу можно разбить, но какой в этом толк? Бандиты спокойно войдут сюда со своим обрезом и свяжут их.

Неужели этот ненормальный ублюдок думает, что ему и на этот раз удастся выйти сухим из воды? Теперь Ромстед понял, что именно Кесслер искал у него в квартире: он, сам того не сознавая, сказал об этом Майо. Банковские подтверждения. Сто семьдесят две тысячи долларов на депозите в «Саузленд траст» в Сан-Диего — все его сбережения, если не считать нескольких сотен на чековом счету в Сан-Франциско. Несомненно, старика заставили пойти и забрать эти деньги, пристроив на бандаже роковое третье яичко из пластиковой взрывчатки, или прикрепив в паху динамитную шашку. На него надели несколько пар колготок, пришитых к низу футболки, а брючную «молнию» присоединили к ремню. Из такого одеяния можно высвободиться лишь минут за десять, тогда как меньше чем за секунду тебя просто разнесет на куски. А как же радиосхемы и разные провода, которые соединяют все это-с детонатором? Они должны были находиться где-то внутри его пиджака, так почему же он не смог добраться до них и вывести всю систему из строя? Ведь его руки были свободны. Ответ пока не найден, но он непременно во всем разберется. Ясно только одно: человек не станет делать резких и необдуманных движений, когда кто-то держит его за яйца.

Но зачем они похитили Полетт Кармоди? За какой надобностью прослушивали ее телефон, а потом устроили для него ловушку в ее доме? И на этот вопрос пока тоже нет ответа. И тут впервые непроницаемая тишина была нарушена. Из-за стены, у которой стояли кровати, донеслось глухое бормотание и скрип диванных пружин. Ромстед посмотрел на Полетт Кармоди. Она открыла глаза и недоуменно уставилась на него, потом поднесла руку к голове.

— О Господи Боже мой! — были ее первые слова.

— Они вас не оглушили? — спросил Ромстед.

— Нет, — ответила Полетт. — Это, должно быть, из-за той дряни, которую они вкололи мне в руку. То ли тормозная жидкость, то ли растворитель для лака.

— Мне очень жаль.

— Чего жаль?

— Что вы тоже оказались замешаны. Не знаю, зачем ему понадобились вы.

— Из-за денег, — ответила Полетт. Потом, скривившись от боли, села и снова схватилась за голову. Ощупав растрепанные волосы, она вздрогнула.

Ромстед хотел спросить, из-за каких таких денег, но решил, что не стоит торопиться с вопросами. Он принес из гардероба ее дорожную сумку и чемоданчик и поставил рядом.

— Тут есть ванная, — сказал он. — И даже зубная щетка и аспирин. Вы справитесь сами?

Полетт кивнула. Она откинула покрывало, которым Ромстед прикрыл ее, спустила босые ноги с кровати и встала. Когда она покачнулась, как пьяная, он взял ее и помог дойти до дверей и передал сумку. Поскрипывание кровати в соседней комнате усилилось, и опять стали слышны голоса, легкие стоны и приглушенные вскрики. Ромстед выругался, надеясь, что к тому времени, как Полетт вернется из ванной, они закончат. Но ничего подобного. Когда несколькими минутами позже она вошла с уже подкрашенными губами, то попала в самый разгар любовного поединка за стеной. Слышимость была великолепная, словно все охи-вздохи и сотрясания кровати происходили прямо у них на глазах, а затем надтреснутый и хриплый, но несомненно принадлежащий женщине голос воскликнул:

— Еще-еще-еще! О Господи Иисусе! О Господи!

Раздался пронзительный несвязный вопль, и наконец воцарилась тишина. Пленники смущенно отвернулись друг от друга.

Полетт присела на край кровати и выудила из сумочки сигарету.

— Хорошо, что они не пустили это по телевизору и не заставили нас смотреть. Хотя после того, что случилось, вряд ли я была бы слишком потрясена.

Ромстед сделал жест в сторону интеркома:

— Комната прослушивается.

— Ну и пусть себе слушают. Какая теперь разница?

— Теперь никакой.

Если ее телефон прослушивался, то Кесслеру уже известно, что Ромстед вычислил его личность, и терять им больше нечего.

— Это я виноват… — сказал Ромстед. — Я сам все испортил. Если бы я поменьше болтал…

— Может, прекратите? Вашей вины в этом нет. С самого начала главной целью была я. Из того, что мне удалось подслушать, вам пред-, стоит лишь забрать выкуп.

— И сколько?

— Два миллиона. Ромстед присвистнул:

— И как они собираются их получить?

— Не знаю. Они не обсуждали это, правда, когда один из них предложил воспользоваться моментом и поразвлечься со мной, пока вы одурманены наркотиком, то другой сказал, чтобы тот заткнулся и занялся делом. Тогда-то они и упомянули сумму в два миллиона. «А потом ты сможешь нырять в эти округлости, — сказал один. — Вот это, я понимаю, задница!» Так он элегантно выразился.

— Значит, их только двое?

— Это все, что я видела.

— И один из них Кесслер? Вы бы узнали его голос?

— Думаю, да. Но эти оба слишком высокие — шесть футов или даже выше. Один, судя по акценту и манере речи, техасец.

— Значит, их по меньшей мере трое.

— Да, и еще эта самочка.

— А вы видели их машину?

— Нет. Наверное, они оставили ее за холмом, где-то ближе к дому вашего отца. Они оглушили вас и вкололи вам эту дрянь, а потом сделали укол мне. Тот, что походил на главного, послал техасца за машиной. Это ему я понравилась, правильнее сказать, подошла по размерам. В общем, эта гадость не сразу подействовала, и я еще находилась в сознании, когда услышала, как к фасаду дома подкатила машина. Но к тому времени, когда они погрузили вас и вернулись за мной, я уже отключилась. У меня осталось какое-то смутное воспоминание, будто по дороге я наполовину очнулась и обнаружила, что мы оба лежим на матрасах в кузове с высокими бортами грузовика. Мы остановились, и вам, кажется, сделали еще один укол. Но все это могло мне только почудиться.

— Так оно и было. У меня два следа от уколов.

— Но зачем им понадобились наркотики? Они же могли нас просто связать.

— Чтобы мы не сообразили в каком направлении и сколько времени нас везут. Мы сейчас можем находиться как в двадцати милях западнее Колвиля, так и в четырехстах южнее. Кажется, мы где-то в Сьерре или у подножия гор, хотя моя догадка ничего не стоит.

— Вы думаете, они еще раз собираются проделать то же самое, что и с вашим отцом, — послать вас в банк за деньгами?

— Видимо, так. Раз это однажды сработало, то они рассчитывают, что получится еще.

— Я никак не могу понять одного. Его руки были свободны, так почему же он…

— Время, — перебил Ромстед. Потом объяснил:

— Он бы взорвался раньше, чем попытался бы освободиться от этого барахла.

— Но, Эрик, часть устройства должна была находиться где-то на нем. Где-нибудь в пиджаке. Наверняка в кармане имелись связующие провода, которые он мог бы порвать.

— Да, я знаю… — начал было Ромстед, но тут интерком ожил.

— Ну конечно, он мог разорвать цепь! — произнес насмешливый голос, — но именно этого ему хотелось меньше всего на свете.

Они переглянулись. В глазах Ромстеда застыл вопрос. Полетт пожала плечами. Это мог быть и Кесслер, но она не была уверена.

Ромстед повернулся к интеркому:

— Почему?

— Вы разбираетесь в электрических цепях или электронике? — спросил голос.

— Совсем немного, — мрачно ответил Ромстед.

— А вот ваш старик разбирался. Он сразу все понял, как только я показал ему схему.

— Я должен задавать вам вопросы?

— Как хотите, но мне кажется, вам следует знать, в чем тут дело. Детонатор срабатывает при обратном контакте с реле. При нарушении целостности схемы и в случае разрыва цепи.

— Ну и что это значит?

— А то, что все очень просто: система и не предназначалась для взрыва от радиосигнала. Наоборот, именно радиосигнал удерживал ее от детонирования, если вы понимаете, о чем я говорю. Он был у меня на поводке:

Ромстед встал, его охватил ужас. Каким беспомощным должен был себя чувствовать его отец! Он не мог сбежать — оказавшись вне зоны досягаемости передатчика, он в ту же секунду взлетел бы на воздух. И если бы даже полиция схватила Кесслера или он сам попытался убить его, случилось бы то же самое.

— Питание для детонирующего устройства было автономным, — продолжал голос. — Батарея заряженных конденсаторов; совершенно безопасно, пока детонирующая цепь разомкнута, но если радиосигнал по какой-либо причине прерывается, то реле обратным контактом замыкает цепь. Очень хитроумное устройство.

«Эгоманьяк, — подумал Ромстед. — Чтобы доказать всем, какой он умный, способен дохвалиться до газовой камеры. Однако нам от этого мало радости».

— Мы все согласны с тем, что вы гений, — сказал Ромстед. — А для нас тоже приготовлен бурро?

— Нет, другого бурро мы не припасли. Однако у нас есть неплохой фильм о нем. Мы с удовольствием вам его покажем, если вдруг не хватит словесных доводов.

Ромстед ничего не сказал. За стеной снова заскрипела кровать. Затем голос продолжил:

— Но на самом деле в этом нет необходимости. Не думаете же вы, что мы настоль§ ко глупы, чтобы проделать то же самое и таким же способом? Это будет совершенно новая операция и совершенно другой подход. Не хотите ли позавтракать?

— О Господи, — простонала за стеной девица.

Ромстед взглянул на Полетт. Покачав головой, она отвернулась.

— Ценим вашу заботу, — ответил Ромстед, — но только не с гарниром из радиоспектакля.

Из интеркома послышалось хихиканье:

— Э, дружище, да у вас похмелье. Ладно, мы выведем вас отсюда на некоторое время, чтобы сделать необходимые снимки.

Изголовье кровати за стеной ритмично загромыхало об стенку.

— Однако каков самец, почти без передышки, — заметила Полетт. — Или эта телка принимает их по очереди?

Она ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Ромстед услышал, как она спускала в туалете воду и открывала кран. После финального вскрика Полетт вернулась в комнату.

— Я всегда любила секс, — призналась она. — Как вы думаете, смогу ли я когда-нибудь снова этим заниматься?

— Конечно, — ободрил ее Ромстед. — Вас же до сих пор не слишком беспокоило спаривание животных на скотном дворе?

Полетт прикурила очередную сигарету:

— Интересно, как это наш великий гений не додумался установить здесь телекамеру?

— Не волнуйтесь, за нами наблюдают. — Ромстед показал на зеркало над комодом. — Оно фальшивое.

Полетт с интересом посмотрела на зеркало.

— Вы хотите сказать, как в некоторых казино? А как оно действует?

— Нужно, чтобы освещение с лицевой стороны было сильнее, чем с задней. В той комнате оно, видимо, спрятано в гардеробе или прикрыто занавеской.

— Вот как. А что это за разговор насчет бурро?

Ромстед рассказал, как наткнулся на ослика с переломанными ребрами.

— Это была демонстрация, чтобы старик сделался более податливым. Они пристегнули связку динамитных патронов к несчастному животному, привязали к хвосту несколько жестянок, чтобы заставить его бежать, и на расстоянии нескольких сот ярдов взорвали заряд.

— О Господи! До чего только можно дойти? И они сняли об этом фильм? , — Он так сказал.

— Но как им это удалось?

— Возможно, пригласили кого-нибудь с подпольной студии, которая специализируется на фильмах для мужской аудитории.

Полетт внимательно посмотрела на Ромстеда:

— Для экс-спортсмена и бизнесмена средней руки вы слишком хорошо осведомлены в темных делишках.

Он пожал плечами:

— Я много читал.

— Не сомневаюсь, но интересно — что именно?

Ромстед промолчал. Она сказала — два миллиона долларов; он и не представлял, что Полетт так богата, однако Кесслер должен был знать наверняка — он не имел права на ошибку. После похищения старика его разведывательные операции стали еще совершенней. Ромстед подумал о Джери: возможно, это ее работа, но в какой-то момент она что-то напутала. Как, черт побери, они собираются заполучить такую сумму и скрыться, если ФБР перевернет каждый камешек западнее Миссисипи? По словам Полетт, предполагается, что он, Ромстед, заберет выкуп. Что это означает? Что он пойдет в банк, как его старик? Нет, тут придумано нечто другое. И несомненно, эта идея находится где-то на грани гениальности и безумия. Главное слово будет за электроникой, а потом — если только ему не удастся найти какой-нибудь выход — он умрет, как и его отец.

Ромстед заинтересовался, сняли они это место или купили на часть тех двухсот пятидесяти тысяч. Несомненно, когда все закончится, они уберут решетки, стальную плиту, зеркало и все остальное, заделают дыры от болтов. Однако если им хоть что-либо известно о ФБР, то придется поработать как следует. Из-за двухмиллионного выкупа и двух захваченных заложников эти парни перетрясут всю страну, так что мало не покажется!

Раздался звук отодвигаемого запора, и узкая панель над комодом сдвинулась в сторону. Из нее показалась рука с парой наручников и двумя полосками черной ткани и оставила все на комоде. Потом в отверстие просунулись стволы обреза, и голос произнес:

— Ромстед, отойдите в дальний конец комнаты и станьте лицом к окну.

«Свора ублюдков со страстью к драматическим представлениям, — подумал Ромстед, хорошо разбиравшийся в театре. — Теперь он сделает киношный жест своей пушкой». Повернувшись, он отошел назад и стал лицом к окну. Голос сзади скомандовал:

— Миссис Кармоди, завяжите ему глаза и наденьте за спиной наручники.

— Я не знаю, как с ними обращаться, — ответила она. — Должно быть, я в тот день прогуляла занятия в полицейской академии.

— Заткнитесь и делайте, что вам ведено. Наручники открыты. Вам остается лишь надеть их ему на запястья и закрыть до щелчка. И если он вам хоть сколь-нибудь не безразличен, то лучше как следует завяжите ему глаза.

По интеркому с ними разговаривал другой голос, этот звучал пониже тоном и более агрессивно. В нем не чувствовалось ни малейшего акцента, значит, это не Техасец. Тогда их не меньше трех. Назовем его Центровым[21].

Ромстед услышал, как к нему сзади подошла Полетт, и завел руки за спину. Стальные кольца сомкнулись на запястьях, потом она завязала ему глаза.

— Теперь станьте рядом и завяжите глаза себе, — скомандовал голос.

Затем раздался звук отодвигаемого засова и поворачивающегося в замке ключа.

— Держу его на мушке, — сказал другой голос. Вот и Техасец! Значит, он тоже вооружен и держит на прицеле комнату.

Может, все это выглядит несколько театрально, но когда они чего-то опасаются, то играют по-настоящему. Хотя Ромстед не понимал, к чему эти штучки, когда со скованными руками и завязанными глазами он ничего сделать не может. Деревянный пол был голым, если не считать коврика между кроватями, поэтому он расслышал приближающиеся сзади шаги. Потом другие, поближе к двери. Теперь оба бандита вошли в комнату.

— Ты, главная, ступай туда, куда я буду направлять, милашка, — сказал Техасец. Его шаги и шаги Полетт удалились в сторону дверей, а потом что-то уперлось Ромстеду в спину.

— Двустволка, двенадцатый калибр, заряжена вторым номером, — сообщил Центровой. Ромстед промолчал. Здоровенная лапа схватила его за левую руку и развернула. — Вперед. — Они прошли через комнату. Ромстед заранее запомнил размеры помещения и удовлетворенно хмыкнул, задев дверной косяк правой рукой как раз в тот момент, когда он и ожидал. — Направо, — приказал Центровой и, чтобы было понятней, подтолкнул его.

«Холл, как минимум, две двери в спальни», — подумал Ромстед, продолжая считать про себя шаги. Сейчас они, должно быть, в помещении, где с противоположной стороны находится зеркало-окно. Слегка отведя в сторону правый локоть, он почувствовал прикосновение ткани. Значит, с этой стороны занавеска.

— Налево, — скомандовал Центровой. Следовательно, вход в холл со спальнями должен находиться почти напротив сквозного зеркала.

Ромстед повернул и снова принялся считать, делая короткие шаги — что вполне естественно для человека, временно лишившегося зрения, — и стараясь, чтобы они как можно точнее соответствовали двум футам. Потом услышал урчание работающего холодильника и звук капающей из неплотно завинченного крана воды. Пахло кофе и жареным беконом. Ковра под ногами по-прежнему не было, однако он больше не слышал впереди себя шагов Техасца и Полетт. И тут послышался скрип открывающейся двери и голос Техасца:

— Шажочек вниз, лапуля.

Дверь захлопнулась, громыхнув щеколдой. Они только что вышли, значит, впереди должен быть ковер. И тут Ромстед ступил на него — ага, в двенадцати футах от задней стену холла.

Три шага по ковру, и они свернули налево и сделали еще девять. Потом Центровой остановил Ромстеда, и тот уперся ботинком в порог. Не убирая дула дробовика с его спины, он раскрыл дверь.

— Вниз, — скомандовал он.

Значит, входная дверь располагалась чуть левее двери холла, и им пришлось обходить что-то — стол или софу. И зачем он считает шаги? Скорее всего, чисто автоматически. Эта информация могла бы пригодиться ФБР, но кто, интересно, ее передаст?

Ромстед осторожно ступил вниз и почувствовал под ногой кокосовую циновку. Шесть футов голых досок и еще две ступеньки. И вот он уже на раздражающе скрипящем мелком щебне. В воздухе стоял смолистый аромат сосен, однако не чувствовалось ни малейшего ветерка, чтобы на слух можно было определить, насколько близко находятся деревья. Где-то неподалеку трещала птица, которую Ромстед принял за сойку. Солнце приятно припекало. «Далекое и мирное светило, — подумал он. — Просто замечательно».

— Налево, — приказал Центровой. Ромстед повернул и снова принялся считать шаги под скрежет щебня под ногами. Они зачем-то направлялись в другое здание, поэтому направление и расстояние до него могли бы послужить важной информацией для следствия, если, конечно, кто-нибудь когда-нибудь ее получит. С помощью аэрофотосъемки за пару часов можно изучить несколько тысяч квадратных миль сосновых лесов, разыскивая два здания, расположенные друг от друга на приблизительно известном расстоянии и в приблизительно заданном направлении. А дальше уже дело техники.

Хотя маловероятно, чтобы этот технологический гений не знал об этом, и то, что он не беспокоился, пугало, как и многое другое.

Глава 10

Еще двадцать один шаг по щебню, и Ромстед наткнулся ногой на водосточный желоб. Пять шагов по утрамбованной земле, и они снова вышли на щебенку. Центровой повернул его под углом налево, и через три шага Ромстед ступил на бетон, и одновременно солнце перестало припекать голову. Еще раз налево — примерно под углом в девяносто градусов к прежнему направлению — и восемь шагов назад.

— Стоять, — скомандовал Центровой. Ромстед остановился. «Гараж, — догадался он, — выходящий фасадом в ту же сторону, что и дом, и расположенный приблизительно в пятидесяти футах от него».

Ромстед услышал скрежет поднимаемой двери.

— Теперь вперед.

— Чрезвычайно интересное путешествие, — произнесла рядом Полетт. — Прямо как посвящение в члены женского клуба.

— Заткнись, — велел Центровой. — Развернитесь оба.

Ромстед сделал поворот кругом и услышал, как рядом повернулась Полетт. Теперь Центровой должен был оказаться перед Ромстед ом, однако в спину ему уткнулось другое дуло.

— Только не делай резких движений, приятель, как сказала мартышка, попавшая в газонокосилку. — Это Техасец. Кто-то набросил веревку ему на лодыжки. Он вспомнил фотографию отца из полицейского архива и мгновенно ощутил прилив холодной ярости, но постарался подавить ее.

— Я все еще здесь, — произнес впереди голос Центрового. — Ладно, перестегните браслеты. — Ромстед почувствовал, как приподняли его руки и, щелкнув, сняли наручники. — Протяни руки вперед, — приказал Центровой. Ромстед повиновался. — И вы, миссис Кармоди. — Наручники снова защелкнулись на запястьях, и рядом послышался еще один двойной щелчок.

«Как в кино, — подумал он. — Реализм, художественные детали, режиссерский прием». Послышался звук удаляющихся по бетону шагов. Где-то треснула рвущаяся ткань.

— Хорошо, разверните их. — Это уже голос из интеркома, наверное, Кесслера. — И снимите повязки.

Рядом послышался легкий шорох ткани. Техасец — или кто там был сзади — снимал повязку с Полетт Кармоди. Потом чьи-то пальцы занялись узлом на его затылке. Откуда-то спереди женский голос произнес:

— Ты что, в самом деле собираешься трахнуть эту старую кошелку?

— Что за милое дитя! — сказала Полетт.

— Эт-я собираюсь?

— Точно, Техасец сзади. — Эт-все равно, что скакать на быке. — Подражая ведущему родео, он продолжал:

— Из загона номер пять, верхом на Том-Кто-Де-лает-Жен-Вдовами, появляется…

— Кончай придуриваться, — откуда-то справа рявкнул Центровой. — Господи, ты что, больше ни о чем не можешь думать?

В этот момент Ромстед освободился от повязки. Он заморгал, сразу же потеряв способность видеть в до боли ярком свете ламп, направленных прямо в лицо. Потом ему удалось рассмотреть четыре мощных софита на штативах — два спереди и два чуть правее. Все, что находилось за ними, выглядело каким-то неясным и расплывчатым, хотя он смутно различал подъемную дверь гаража на две машины. Слева стоял двухместный седан не очень новой модели, а справа — во всю стену нечто вроде ширмы из какого-то дешевого пластикового покрытия, выкрашенной тонким слоем зеленой краски. Ромстед оглянулся назад и увидел точно такую же ширму. И уже во второй раз он был вынужден признать, что, при всей склонности к театральности, они ничего не упускают. Как и ему самому, бандитам было известно, что эти снимки будет изучать целая команда специальных экспертов ФБР, которая не упустит и малейшего штриха. Так что никаких отверстий от сучков, никакого характерного рисунка на дереве досок, никаких пятен или дыр от старых гвоздей — ничего, что позволило бы потом идентифицировать это место.

Ромстед посмотрел направо. Техасец — а может, Центровой — стоял достаточно далеко, чтобы попасть в объектив. В руках он держал обрез дробовика. Шесть футов два дюйма, мощные плечи, черный комбинезон и балахон. Прищурив глаза, он разглядел еще три расплывчатые фигуры, стоявшие за прожектором Немного правее. Одна явно принадлежала девушке, не выше пяти футов пяти дюймов роста, вторая вполне соответствовала описанию Кесслера, тогда как третья была такой же громадной, как и у державшего дробовик. Все в одинаковых одеяниях.

Для съемок не нужно такое освещение; они могли воспользоваться фотовспышкой. Софиты для того, чтобы лишить Ромстеда возможности толком рассмотреть все. Он перевел взгляд на машину. Теперь он увидел, что на ней были установлены две короткие антенны — одна на крыше, а другая на багажнике. В левой двери просверлено отверстие размером в половину или три четверти дюйма, а рядом на бетонном полу лежал стальной стержень около шести футов длиной и резьбой на обоих концах.

— Подойдите, Ромстед, и хорошенько все рассмотрите, — произнес голос из интеркома. — Теперь это ваше.

Из тени выступила стройная фигура с «Полароидом» в руках. Сделав вперед несколько шагов, человек навел на него видоискатель и отступил на шаг назад — видимо, для того, чтобы в кадр попали наручники.

Щелкнул фотоаппарат. Ромстед продолжал осматривать машину. Антенны свидетельствовали о том, что вторая операция по основному замыслу мало чем отличается от предыдущей, только эта будет на колесах. Одна антенна предназначалась для передатчика от подслушивающих устройств внутри автомобиля, установленных для контроля за Ромстедом. А другая должна принимать радиосигнал, который будет держать его на поводке. В тот момент, когда Ромстед догадался о предназначении стального стержня, Кесслер — разумеется, это был именно он — вынул снимок и принялся изучать результат.

— С первого раза то, что надо. — Ромстед обратил внимание, что на нем были нейлоновые перчатки. — Ну ладно, теперь в машину, — скомандовал Кесслер. — Оба. Ромстед — за руль.

Подталкиваемый в спину дробовиком, Ромстед заковылял к автомобилю. Второй верзила открыл дверцу, и он сел на место водителя. Потом Полетт помогли забраться на соседнее сиденье.

— Не понимаю, что мы делаем, — заметила она, — разве что снимаем рекламу для сумасшедшего дома.

Никто не обратил на ее слова ни малейшего внимания. Ромстед тоже промолчал; он углубился в анализ происходящего в поисках какого-нибудь упущения, которое подарило бы им хоть маленький лучик надежды. Очевидно, Полетт тоже поедет, а этого он совсем не ожидал. Пока тот, кто находился рядом с Полетт, держал его на мушке, другой открыл наручники и достал короткую цепь со стальными кольцами на концах. Один из наручников остался на левом запястье Ромстеда, а другой пристегнули к одному из колец цепи. Дверцы были закрыты, и Ромстед заметил, что в правой дверце тоже проделано отверстие. Значит, он оказался прав насчет стержня. Тот, кто находился рядом с ним, нагнулся. Конец стержня появился слева из отверстия в дверце, прямо над ручкой. Он прошел сквозь нижнее кольцо цепи, затем между скованными руками Полетт и через отверстие в правой дверце. Ромстед услышал, как на концы стержня надели шайбы и навернули гайки, затянув их гаечным ключом. «Ничего себе, — подумал он. — Из машины не выбраться, пока добрый дядя не выпустит».

Полудюймовый стержень прошел между животом и коленями, пригвоздив их к сиденьям. Даже без наручников отсюда не выбраться, как из кресла с пристегнутым ремнем безопасности. Намертво закрепленный стержень не даст открыть двери. Правая рука Ромстеда оставалась свободной, а длина цепи на левой позволяла положить руку на руль и вести машину — но это все. Он не смог бы даже приподняться с сиденья или дотянуться до чего-нибудь в машине.

— Она тоже должна ехать? — спросил он.

— Эт-точна, — ответил Техасец справа. — Конешна, ты не сможешь сама опустить стекла, детка, но зато не буш беспокоиться о своей прическе.

Полетт не обратила внимания на его слова. Один из софитов на штативе подтащили к машине и поставили так, чтобы он светил через ветровое стекло. Кесслер с «Полароидом» встал слева от Ромстеда.

— Левую руку на руль, Ромстед, — приказал он. — И оба смотрите сюда. — Они повернулись. Кесслер щелкнул.

«Очень уж осторожен, — отметил Ромстед, — старается, чтобы ничего из внутреннего интерьера машины не попало в кадр. Только мы двое и задник с другой стороны». Когда появился снимок, Кесслер удовлетворенно кивнул. Приблизившись, он сделал снимок под углом, чтобы запечатлеть в деталях стержень и наручники.

Потом стержень убрали и их выпустили из машины. Руки Ромстеда снова сковали впереди, и пока Кесслер фотографировал что-то на полу машины за передним сиденьем — на этот раз со вспышкой, — Техасец держал их под прицелом дробовика. Когда Кесслер сделал два снимка, он кивнул Техасцу:

— Ну ладно, теперь покажите им. Шевельнув дробовиком, Техасец кивнул. Ромстед проковылял вперед и заглянул за откинутое вперед сиденье. Света от софитов хватило, чтобы разглядеть все как следует. Но увиденное мало о чем ему говорило, кроме одного предмета, от которого его бросило в дрожь. Квадратный алюминиевый ящик с электронной начинкой, — явно самодельной, потому что нигде не было видно пластинки с клеймом производителя, — установленный на пористую резину и прикрепленный к полу в дальнем конце салона. С ближней стороны стоял комплект аккумуляторов, а между ними и ящиком по полу свободно лежали соединительные провода. Динамитные машинки были почти не заметны, но Ромстед знал, что Кесслер вписал его в кадр именно так, как ему хотелось.

От двух связок динамита — по одной под каждым сиденьем — виднелись только края. В каждой связке по семь динамитных шашек, скрепленных вместе, а к центральной шашке каждой связки прикреплена капсула взрывателя. Оголенные провода взрывателя соединялись с теми, что тянулись, по полу.

— Это только для снимков, — пояснил Кесслер. — Мы разрядим устройство, пока вас не посадят в машину.

«Какое великодушие, какое благородство, — подумал Ромстед. — Только чего оно стоит, если кто-то из бандитов должен вести машину до места. На меня-то уж наверняка наденут наручники и завяжут глаза». Потом Кесслер принялся снимать со вспышкой внутренности багажника. Получившийся снимок его вполне устроил.

— Ну ладно, — сказал он, — пусть посмотрят.

Техасец махнул дробовиком. Ромстед вперевалку подошел к багажнику. Он тоже был нашпигован колдовской электроникой на пористой резине, — и опять все самодельное, соединенное изолированными проводами и кабелями. Но внимание Ромстеда привлек ящик, не менее зловещий с виду, чем динамит. Ящик занимал почти весь багажник, в него вместилась бы пара больших чемоданов. Он был сделан из покрытой асбестом четвертьдюймовой стали, а на откидной крышке имелся мощный запор.

— Все ясно? — спросил Кесслер.

— Само собой, — мрачно подтвердил Ромстед. — Только зачем нам тогда ехать?

— Вы не правильно интерпретируете наши намерения. Вам надо знать, что мы не блефуем; если вы нас вынудите, мы взорвем машину. Вы опасный человек, Ромстед, и мы это признаем. Начать с того, что вы слишком уж похожи на того старого черта. К тому же мы разузнали кое-что из вашего прошлого, так что если случится непредвиденное, нам не придется опасаться, что взрыв разбросает деньги по доброй половине штата. Даже не надейтесь. Мы не хотим вас искушать. Если вы попытаетесь сопротивляться, то как бы нам ни было неприятно взрывать вас, мы это сделаем. Однако деньги останутся целы.

Ромстед ничего не сказал, однако, пока их вели обратно в дом, на его лице, почти скрытом под повязкой, отражалась напряженная работа мысли. Даже гений иногда допускает мелкие просчеты, а может быть, мания величия и уверенность в собственной непогрешимости приведет его к крупной ошибке.

Ромстед лежал, вытянувшись на кровати, и глядел на чековую книжку и чек на закрытие счета в «Саузленд траст». Он слушал голос Кесслера из интеркома, который в данный момент обращался к Полетт Кармоди:

— ..Для того чтобы вы не отнимали у нас время в надежде, что мы не знаем, о чем ведем речь и пытаемся блефовать, я перескажу вам все по главам и стихам, как в Библии. Ваш муж оставил вам состояние, которое после уплаты налогов составляет чуть более трех миллионов долларов. Примерно семьсот тысяч из этой суммы приходится на недвижимость — дома в Ла-Джолле и Колвиле, кое-что в приморском районе города и утаенное от налоговой службы ранчо неподалеку от Элко. Около полумиллиона содержится в акциях компании по застройке земельных участков, которую Стив Кармоди основал в 1953 году. Остальное — без малого миллион девятьсот тысяч — вложено в облигации, некоторые из которых освобождены от налогов, а большинство принадлежит промышленным и правительственным организациям. Душеприказчиком вашего мужа был его младший брат, Джером Кармоди, адвокат в Ла-Джолле, а также и ваш адвокат.

Требование выкупа адресовано именно ему, и оно подкрепляется телефонным сообщением, которое он уже получил. Требование вместе с фотографиями, чтобы убедить его в серьезности наших намерений, отправится сегодня вечером специальной авиапочтой из места, расположенного, ну скажем… севернее Техачаписа. Нам нужен от вас один миллион восемьсот тридцать тысяч. Деньги не его, и он не станет сильно переживать. В вашем лице мы имеем дело с весьма уникальным случаем киднеппинга: ведь каждый из вас сам платит за себя.

Он получит требование завтра рано утром и вполне успеет управиться за один день. Мы хотим, чтобы деньги доставили нам послезавтра. Он может либо заложить всю вашу собственность на эту сумму, или продать облигации…

— Забудьте об этом, — перебила его Полетт Кармоди. — Облигации на мое имя, и никто, кроме меня, не может их продать. Он не сделает это, даже если захочет. А закладную необходимо проводить через нотариуса…

— Отлично, — теперь пришла очередь Кесслера перебить Полетт. — Но мы случайно узнали, что он имеет право распоряжаться состоянием от вашего имени.

Ромстед заметил, что при этих словах Полетт слегка вздрогнула, но быстро пришла в себя.

— Которая аннулируется с момента моей смерти, — возразила она. — А как выпускник Стэндфордской юридической академии, он это прекрасно знает.

— Но вы не мертвы, и мы сделали несколько снимков, подтверждающих это. Но если мы не получим денег, вы умрете, так что давайте с этим покончим. Он переведет деньги в «Саузленд траст» и договорится, чтобы они были обналичены послезавтра к полудню. Это делается без проблем в случае необходимости, особенно когда сумма достаточно велика.

А теперь вы, Ромстед. От вас мы хотим сто семьдесят тысяч. Вам остается только подписать чек на снятие счета. Это деньги не банка, а ваши личные, и что вы с ними делаете, касается только вас. Мы уже связались по телефону с вашим другом, Кэрролом Бруксом…

— Ничего не выйдет, — теперь настал черед Ромстеда перебить Кесслера. — Подпись сама по себе ничего не значит. Банк обязан возвращать деньги только лично мне или тому, кого я назначил своим полномочным агентом.

— Именно так банк и поступит. Доставит деньги лично вам. — В голосе Кесслера звучало самодовольство. — Вместе с деньгами миссис Кармоди, раз уж она тоже здесь. И сделает это Кэррол Брукс.

«Ну вот он и допустил вторую ошибку», — подумал Ромстед, однако помня, что за ним наблюдают сквозь зеркало, постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Черта с два это будет Брукс, — насмешливо произнес он. — Вам не хуже меня известно, что это сделает специальный агент ФБР.

Вы же не думаете, что они до сих пор не занялись этим делом?

— Ну, я не сомневаюсь, что линии связи с Вашингтоном накалены докрасна. Но мы позаботились, чтобы это не был специальный агент ФБР.

— Послушайте, пошевелите мозгами, а? Вы претендуете на роль очередного Д.Б. Купера, и если вам позволят безнаказанно уйти, то каждый недоумок в стране, способный заменить батарейки в фонарике, сделается электронным преступником, требующим миллионные выкупы и взрывающим людей почем зря. Поверьте мне, на этот раз ФБР доберется до вас, даже если для этого потребуется задействовать всех до единого агентов из Бюро. Они медленно сдерут с вас шкуру тупым ножом и во всех газетах на первой странице поместят снимок, чтобы восторженные подражатели вашего искусства не поперли на свет Божий как грибы после дождя.

— Если вы помните, — возразил голос Кесслера, — Д.Б. Купер ушел безнаказанным именно потому, что был первым и самым изобретательным.

За стеной снова начала скрипеть кровать. Переглянувшись, Ромстед и Полетт Кармоди пожали плечами.

— Так что распишитесь, Ромстед, — продолжал голос. — А вы, миссис Кармоди, просто черкните: «Дорогой Джерри», запятая, «вышли деньги», точка — вот на этом листе бумаги. Я хочу, чтобы записка была отправлена через десять минут.

— А если мы не подпишем? — спросил Ромстед, зная бесполезность вопроса и то, каким будет ответ.

— Тогда мы займемся миссис Кармоди. Прямо перед интеркомом, чтобы вам было слышно.

Ромстед вспомнил бурро. Он подписал чек и передал ручку Полетт. Лист бумаги лежал на ночном столике между кроватями. Из-за стены доносились слабые хрипы и стоны.

— Я с радостью подпишу это, — устало произнесла она, обращаясь к интеркому, — если вы только переведете эту школу верховой езды в другое место.

Полетт написала записку и расписалась. Ромстед положил оба листка вместе с чековой книжкой на комод под панелью. Появившаяся рука забрала их. Панель задвинулась, и Ромстед услышал, как щелкнул замок. Экстаз за стеной достиг кульминационной точки, ознаменовавшейся финальным воплем, и снова воцарилась тишина. Полетт Кармоди теперь даже не пыталась куда-то укрыться от этих звуков; Ромстед подумал, что она смирилась с ними, как с частью процесса, направленного на подавление их воли.

Он размышлял, не могла ли эта девица оказаться Деброй. Хотя нет, вряд ли. Судя по всему, Дебра сидела на героине, который, как известно, отбивает всякие сексуальные желания. А с этой горячей шлюшкой, пока она не остынет, лучше не встречаться где-нибудь в темной аллее. Ромстед услышал, как где-то перед домом завелся мотор автомобиля. Это отправилось в путь требование выкупа.

— А что случилось с этим Д.Б. — как его там? — спросила Полетт.

— Да вы и сами должны помнить, — отозвался Ромстед. — Д. Б. Купер — так, по крайней мере, его называют. С него началась волна захвата самолетов с требованием выкупа; он выпрыгнул с парашютом где-то на северо-западе Тихоокеанского побережья с двумястами тысячами долларов и то ли скрылся с ними, то ли разбился. Я думаю, он погиб. Прыжок в густой лес да еще в темноте никогда не сделает из вас желанного клиента страховых компаний.

— Да, точно, — подтвердила Полетт. — Теперь я вспомнила. И вы считаете, что если этот съехавший с ума бандит уйдет безнаказанным, то электронное вымогательство станет повальным увлечением? Да, я понимаю, что вы имеете в виду. А какие, по вашему, у него шансы уйти от расплаты?

— Чертовски неплохие, — ответил Ромстед. — Но только на время. В конце концов до него доберутся, но нам от этого не легче. — Зачем вселять в нее надежду, тем более, что их подслушивают.

Интерком молчал. День тянулся нескончаемо медленно. В полдень через панель передали две миски какого-то супа, несколько банок пива и пачку сигарет, которые курила Полетт. Они уже начали надеяться, что неугомонная девица уехала вместе с посланием, однако вскоре после обеда она снова взялась за дело.

— Как вы думаете, — спросила Полетт, — существуют ли монастыри, куда принимают новообращенных моего возраста?

Ромстед улыбнулся, но промолчал. Он лишь вполуха слушал ее. Вот если бы Кесслер выложил по интеркому план того, как он собирается забрать выкуп! А так пока думать было не о чем. Немного погодя Ромстед подошел к интеркому и спросил:

— Когда нам сообщат, что и где мы должны делать?

Ответа не последовало. Возможно, его слова записывались на пленку. Сколько их там осталось? Около получаса царила полная тишина. Может, они ушли готовиться к операции? Ромстед снял тяжелый башмак, подошел к комоду и замахнулся, делая вид, что собирается разбить зеркало. Панель немедленно отодвинулась, и стволы дробовика уставились ему в грудь.

— Это еще что такое? — спросил голос Центрового.

— Благодарю. Вы ответили на мой вопрос, — сказал Ромстед. Он обул башмак и зашагал по комнате, снедаемый беспокойством и разочарованием.

— Я никогда не могла понять, — начала Полетт Кармоди, — какие у вас с вашим отцом были отношения? И были ли они вообще?

— Мы редко виделись.

— Это мне известно. Давайте смотреть правде в глаза — отцовский долг значил для него не больше, чем для обыкновенного племенного жеребца или быка. И я совершенно не могу представить его в роли рыдающего плакальщика, который идет впереди похоронной процессии, посыпает голову пеплом и бьет себя в грудь и вопит: «За что мне такое горе?!» Он помогал вам, пока вы не стали достаточно взрослым, чтобы заботиться о себе, а когда вы время от времени встречались с ним, то он просто угощал вас выпивкой — но не более того. Однако это не мешало ему любить вас, восхищаться вашими спортивными достижениями и вообще гордиться вами, своим сыном. Вы не жалели о том, что почти не виделись с ним? Не чувствовали себя брошенным?

— Нет. — Ромстед перестал мерить шагами комнату и задумался. Ему и раньше задавали подобные вопросы, и он никогда не знал, как на них отвечать. Они с отцом уважали друг друга, пожалуй, даже испытывали взаимное восхищение, но просто-напросто не были нужны друг другу. Может, действительно им обоим никто не был нужен? Независимость и самостоятельность были наследственными, врожденными и, похоже, единственными роднившими их чертами характеров.

— У вас есть девушка? — спросила Полетт.

— Да. И какая!

— Мне бы хотелось с ней познакомиться. Но помоги ей Господи, если она когда-нибудь выйдет за вас замуж! Вы слишком сильно похожи на отца.

Ромстед пожал плечами:

— То же самое сказал и Кесслер.

— Интересно, что он имел в виду? Они ведь убили вашего отца, но я не уверена, что больше ничего не случилось. Уж слишком они осторожничают.

Ромстед принялся уверять Полетт, что всегда следует вести себя осторожно с теми, кому нечего терять, но похоже, в этом не было нужды. Полетт была упряма и достаточно трезво смотрела на вещи, чтобы разобраться во всем самой.

На ужин им дали еще супу. С наступлением сумерек зажегся свет. Он мешал заснуть, однако, как отметил про себя Ромстед, и в темноте это было бы не так-то просто. Оставалось лишь смириться и ждать. В одиннадцать утра следующего дня они услышали, как к дому подъехала машина. А через несколько минут на связь по интеркому вышел Кесслер.

— Вам будет приятно услышать, что Джером Кармоди и банк согласились на два миллиона, — сообщил он, — а также с условиями доставки.

— А как насчет полиции? — спросил Ромстед. — И ФБР?

— Они уверяют, что не обращались к ним. В газетах и по телевидению ничего нет, но они, конечно, это сделали. Я не сомневаюсь, что целые кабинеты федералов раз за разом прокручивают записи телефонного разговора, выдирая себе волосы целыми горстями и пытаясь разобрать голос или уловить какой-либо фон. Однако голосовой вибратор, прижатый к горлу, вряд ли им сильно помог.

«Давай-давай, — подумал Ромстед, — хвастай дальше. Эгомания — это то немногое, что играет нам на руку; эгомания и жадность».

— Сначала мы хотели, чтобы деньги доставил Джером Кармоди, — продолжал Кесслер, — но нам стало известно, что у него серьезные проблемы с сердцем, а я не хочу, чтобы кто-то загнулся за рулем на скорости в семьдесят миль в час с моими двумя миллионами долларов в машине.

— Вы не должны поддаваться подобным сентиментальным порывам, — перебила его Полетт.

— Если хотите слушать дальше, то заткнитесь. Поэтому мы остановились на Бруксе. Он работает на банк, поэтому выходит, что сам банк доставляет вам ваши же деньги. Двое из нас видели Брукса в лицо, поэтому им не удастся подослать к нам его дубликат из ФБР.

У них есть все факты и фотографии. Вы будете находиться на поводке. Взрывчатки в машине вполне достаточно, чтобы разнести ее ко всем чертям, и только радиосигнал передатчика будет удерживать схему детонатора от срабатывания. Чтобы обеспечить более широкий простор для операции, я воспользовался низкой частотой. Поэтому не будет слепых для приема пятен, даже когда вы окажетесь за холмами или в каньонах. Сам передатчик тоже будет управляться на расстоянии. Они смогут обнаружить его локаторами и за пять-шесть часов добраться до этого места на мулах, но зачем им это? Если его выключить, то вы погибнете. Их предупредили, что любое отклонение от установленной мной процедуры будет стоить вам жизни. Кроме того, им известно, что на протяжении всего пути мы будем контролировать машину, чтобы наверняка знать, что за рулем Брукс.

Доставка денег произойдет в пустыне Мохава, между Барстоу и Лас-Вегасом. Если по шоссе за Бруксом будет следовать другая машина, а также появится самолет или вертолет, мы сворачиваем дело, возвращаемся на исходные позиции и…

— Хорошо, хорошо, — перебил Кесслера Ромстед. — Будем считать, что они приняли ваши правила игры — Брукс едет один и никто за ним не следует. Вы так настаивали, что они вынуждены были уступить. Но, ради Бога, пошевелите мозгами. Во-первых, вам не хуже меня известно, что Брукс будет держать постоянную связь с ФБР по радио. У правительства США есть свои эксперты по электронике. Во-вторых, машина будет оборудована устройством, позволяющим определить направление ее движения. И в-третьих, — и тут вам крыть нечем — вы окажетесь в блокаде. Вы будете окружены со всех сторон полицией, заместителями шерифов из ближайших округов и агентами ФБР. Они перекроют каждую нору, через которую способен проскочить заяц. И не думайте, что у них ничего не получится.

— Конечно получится, — весело согласился Кесслер. — Блокада, кордон — называйте как вам нравится — являются одной из старейших тактик сил правопорядка во всем мире, и она успешно действует, если известно, какой район нужно блокировать. А они узнают это слишком поздно, к тому же от Барстоу до Лас-Вегаса достаточно большое расстояние. Если быть точным, более ста пятидесяти миль… Ну хорошо, дайте ему карты.

Последнее явно относилось к кому-то по другую сторону зеркала. Ромстед подошел к комоду. Панель сдвинулась. На комод вместе со сложенным в несколько раз листом белой бумаги и кнопками положили карты шоссейных дорог Калифорнии и Невады, выпущенные нефтяной компанией. Панель закрылась, и Ромстед услышал, как щелкнул замок.

— Разверните большую карту и приколите ее к стене, — велел Кесслер, — так вам будет удобнее следить.

Ромстед так и сделал. Это была тщательно нарисованная от руки и раскрашенная карта; он решил, что это крупномасштабное увеличение шоссе от Барстоу до Лас-Вегаса, и приколол ее к стене между кроватями.

— На тех картах шоссейных дорог, которыми мы пользовались, указаны не все дороги в пустыне, — начал Кесслер. — А моя указывает даже те, которые таковыми не считаются. Она нарисована в соответствии с масштабом, и я сам изъездил вдоль и поперек те дороги, которые мы собираемся использовать. Карта охватывает тридцать миль на восток и на запад вдоль участка шоссе номер пятнадцать, что восточное Барстоу, и покрывает местность от десяти миль на юг до двадцати миль на север от шоссе, другими словами, всего девятьсот квадратных миль.

Далее, Брукс пока не знает, куда он едет, — только то, что ему нужно воспользоваться открытой «тойотой-лендкрузер», чтобы мы могли видеть, не пристроился ли в ней шутник из ФБР. За десять минут до выезда из банка ему позвонят в последний раз, после чего полиция и ФБР по сигналу тревоги третьей степени бросятся на поиски того места, откуда был произведен звонок. А ему позвонят через междугороднюю станцию из длинного-предлинного ряда телефонов-автоматов в международном аэропорту Лос-Анджелеса. И сделает это девушка в парике и темных очках и всего лишь за пять секунд, так что шансов на удачу…

— Какая всесторонне развитая юная леди! — пробормотала Полетт Кармоди. — Она на что-то способна и в вертикальном положении.

Кесслер не обратил внимания на ее слова и продолжил:

— В сообщении будет сказано, чтобы Брукс ехал в Барстоу — на это у него уйдет менее четырех часов — и зарегистрировался в мотеле «Кехо» под именем Джорджа Мелона. Там его уже ожидает доставленная две недели назад посылка. В посылке собранный на кристаллах радиоприемник, настроенный на одну-единственную волну. Цель всех этих манипуляций — не дать парням из ФБР заполучить приемник задолго до того, как он им воспользуется, чтобы они не успели определить частоту волны. Конечно, они нагрянут в «Кехо» в ту же минуту, как только узнают об этом, и заграбастают приемник раньше, чем Брукс доберется до места, но у них все равно, будет мало времени, и потом, у них в Барстоу нет возможности для изучения приемника в лабораторных условиях. К нему приложена записка, сообщающая, что Бруксу следует двигаться на восток по шоссе номер пятнадцать с подключенными к приемнику наушниками для получения дополнительных инструкций…

Ромстед прервал Кесслера:

— От этого мало проку. Они будут впереди и позади него и даже если не смогут поймать сигнал, то увидят, в каком месте он свернул с шоссе.

— Само собой, — согласился Кесслер. — Однако потребуется время, чтобы оцепить район площадью в несколько сот квадратных миль. А когда им это удастся, то тут выяснится, что они оцепили не тот район. Брукс свернет с шоссе и будет двигаться на юг, но вы будете ждать его с совершенно противоположной стороны, на севере. Вон там, среди шести сотен квадратных миль.

Ромстед почти беззвучно присвистнул. Кажется, с этим невозможно справиться, даже если он попытается. Но каким образом?

— По радио ему сообщат, — продолжал Кесслер, — чтобы он свернул на ту дорогу, которую я пометил на карте буквой «А», и проехал по ней 5, 8 мили , никуда не сворачивая; там он получит дальнейшие инструкции. Но на этот раз не по радио. Один из нас будет наблюдать за Бруксом в бинокль — у нас их два, к тому же будет задействована собственная система связи. Если кто-то последует за ним, то дело на том и кончится. В другом случае через четыре мили он окажется в такой пересеченной местности, что станет совершенно не виден с шоссе.

Когда его счетчик покажет 5, 8 мили , у дороги будет стоять грузовой пикап — обыкновенный пыльный, побитый грузовик, каких полно в этих местах. Он, как и номера на нем, украден. Ключ зажигания будет на месте, вместе с запиской и переменой одежды. Голубая рубашка «Ливайс» и соломенное сомбреро ранчеро. Здесь Брукс оставит свою «тойоту», переоденется, переложит чемоданы с деньгами в грузовик и поедет дальше. Через милю он свернет направо; еще через четыре с половиной мили будет еще одна дорога, ведущая в сторону шоссе. Он пересечет шоссе в точке, которую я пометил «В», и будет двигаться вперед еще немногим более шести миль, где и встретится с вами. Даже если шоссе окажется забитым федералами, его все равно не узнают.

— Если не считать, — возразил Ромстед, — что у них будет полное описание новой машины, включая номера и информацию о том, что теперь он направляется на север по такой-то дороге. Когда Брукс будет перекладывать деньги в грузовик, он заодно переложит туда и переговорное устройство фэбээровцев, контрольный маячок и прочее радиобарахло… — Голос Ромстеда дрогнул, и он почувствовал, как по спине между лопатками у него пробежала дрожь.

— Ну конечно, он так и сделает, — согласился Кесслер. — Только теперь они будут совершенно бесполезны. Я просканирую весь этот конец спектра при помощи очень хитроумного устройства и еще до того, как Брукс в первый раз свернет с шоссе, буду знать частоту его связи. И к тому времени, когда он направится к югу и начнет передавать сигналы, я буду сидеть на них с парочкой широкополосных глушилок. И его связь будет блокирована.

Глава 11

Ромстед давно потерял счет времени, однако, по его предположению, прошло уже больше часа после того, как они съехали с шоссе. По-видимому, каким-то объездным путем они добрались до мест, где ездят одни пикапы. Изрытая дорога то и дело виляла на поворотах. Машина двигалась быстро, подпрыгивая и раскачиваясь на ухабах, пыль просачивалась внутрь, и о днище кузова грохотали булыжники и щебенка. Стояла удушающая, почти непереносимая жара. Ромстеду завязали глаза, заткнули кляпом рот, руки за спиной сковали наручниками, а лодыжки связали веревкой. Рядом лежала Полетт Кармоди. Ромстед решил, что они лежали на матрасах, в пикапе с металлическим кузовом. Когда его несколько часов назад запихнули сюда, он приподнял ноги и наткнулся на крышу, слишком низкую, чтобы служить крышей грузовика. Да и потом, в этих местах, где все ездят на пикапах, грузовик бросался бы в глаза.

На этот раз не применялось никаких снотворных, поскольку бандиты не были уверены, что он вовремя придет в себя. Несмотря на ярость и страстное желание убить Кесслера, Ромстед вынужден был признать, что они действительно настоящие профессионалы. Где-то ближе к вечеру пойдут четвертые сутки с момента похищения, а он еще ни разу не видел никого из четверых: только неясные силуэты в черных балахонах. Ромстед не смог бы описать ни одну из машин, ни одно из зданий или хотя бы интерьер, если не считать единственной комнаты, которую после завершения операции наверняка полностью переделают.

Его разбирало любопытство: к чему все эти предосторожности, если их все равно убьют? Ведь они же узнали Кесслера. Для большей театральности? Или они считают его за дурака, которого все эти меры предосторожности с переодеваниями могут убаюкать и который как последний идиот поверит, что их потом отпустят? «Ну нет, — решил Ромстед, — скорее всего, на этом настояли остальные — на тот случай, если ему удастся сбежать, хотя это совершенно невозможно». Ромстед не знал никого из них, хотя подозревал, что Центровой может оказаться тем самым Делеваном, о котором упоминал Мердок, — продавшимся частным детективом, отсидевшим срок в Сан-Квентине за вымогательство.

Машина замедлила ход, потом повернула и неуверенно поползла дальше. Такая езда по бездорожью продолжалась минуты две. Наконец шум мотора стих. Ромстед услышал, как хлопнула дверца другой машины. Значит, прибыли на место встречи, и один из бандитов пригнал смертоносный двухместный седан. Ромстед услышал, как вылез из кабины водитель их машины, затем звук голосов, но слов разобрать было нельзя. Задний борт грузовика опустили.

— Приехали. — Это голос Центрового. — Все наружу.

Ромстед слышал, как помогли выбраться Полетт; потом и его потянули за ноги. Ему удалось встать, покачиваясь из стороны в сторону, напрягая мускулы онемевших от длительной неподвижности ног. Солнце теперь пекло голову с такой же яростью, как до этого накаляло металлическую крышу над ними.

— Приехали, теперь можно оправиться, — пояснил Центровой. — С этого момента вы все время будете находиться в машине. Сюда, пожалуйста, мисс Кармоди, никто не будет подсматривать.

— Ты уверена, что справишься сама? — спросил Техасец.

«Этот будет вторым, — подумал Ромстед, — после Кесслера. Пяти минут наедине в запертой комнате вполне достаточно».

— Займись антеннами, — приказал Центровой. — У нас не так уж много времени. — Значит, они сняли их на время перегона. Однако хитры. Машина с двумя антеннами могла бы привлечь внимание.

Послышались шаги двоих удаляющихся людей, потом один вернулся обратно. Путы на ногах Ромстеда немного ослабли, так что он мог кое-как ковылять.

— Держи его на мушке, пока я снимаю наручники, — велел Центровой. Наручники сняли и тут же снова надели, теперь уже соединив руки спереди. — Все в порядке, миссис Кармоди? — спросил Центровой.

— Да, — отозвалась она откуда-то слева. Они вынули у нее изо рта кляп. Ее голос звучал напряженно, в глубине его чувствовалась дрожь. Полетт держалась из последних сил.

— Держи его на мушке, — повторил приказание Центровой и отошел, чтобы привести Полетт. Они вернулись обратно. Взяв Ромстеда за руку, Центровой отвел его в сторону. Земля под ногами была неровной и каменистой.

— Давай, Ромстед, облегчись. Она еще в повязке.

Ромстед помочился. Центровой отвел его назад. Где-то справа Ромстед услышал металлическое клацанье. Минуту погодя Техасец объявил:

— Готово, ухи на месте. Можешь делать свое дело, и я вас просто к любимой мамочке.

— Это точно; следи за ним. Ромстед услышал, как открылась дверь машины. Сзади Техасец произнес:

— Помнишь, че он говорил, а? Включишь радиво, следи за реле. Смотри, чтоб оно было откинуто назад и встряло туго, как у быка в заднице, пока не начнешь пришпандоривать взрыватели.

— Без тебя знаю, — донесся из машины голос Центрового.

— Надеюсь, паря, а то мы все вместе с тобой разлетимся по всей округе. Прямо как те гамбургеры.

Тут Ромстед сообразил, что Полетт стоит рядом с ним. Ее рука коснулась его и очутилась у него в ладони. Она дрожала. Ромстед сжал ее. Это все, что он мог сейчас сделать.

— Ну вот, дитя появилось на свет, — сказал Центровой. — Давай ее сюда.

Полетт очень тихо прошептала ему на ухо:

— Я ни за что… ни за что не упаду на колени… перед… перед этими сволочами…

Затем ее увели. Немного погодя хлопнула дверца.

В спину Ромстеда уперся дробовик, и кто-то взял его за руку. Его повели вперед, потом остановили, и он правой рукой коснулся машины. Развязали лодыжки.

— Давай внутрь, — скомандовал Центровой. Ромстед скользнул на сиденье. Дверца закрылась. Наручники расстегнули, а один из них снова защелкнули на левом запястье. Он услышал громыхание цепи, а потом звук вставляемого в отверстие левой дверцы стержня. Задев Ромстеда за живот, он прошел дальше. Загремели шайбы и гайки, раздался легкий хлопок, когда тонкая обшивка дверей прогнулась под давлением закручиваемых гаек.

— Так достаточно, — произнес Центровой. Чьи-то пальцы занялись узлом на шее, затем у него вынули кляп. После тугого комка ткани пересохло во рту и болели челюсти.

— Не снимайте повязки с глаз, пока я не скажу. — Затем, обращаясь к Техасцу:

— А ты отгони машину.

Ромстед услышал, как заработал мотор второй машины. Она отъехала назад и остановилась со включенным мотором.

— Не забывайте, что он вам сказал, — начал Центровой. — С дороги вас не видно, и вы дорогу тоже не увидите. Она справа от вас, сразу же за этим холмом. Брукс не знает, где вы находитесь, но будет следить за счетчиком, и когда тот покажет определенное количество миль, он, проезжая мимо этого места, дважды просигналит, но только если на шоссе никого не будет — ни спереди, ни сзади. Когда услышите сигнал, газуйте. Обогнете холм и окажетесь на дороге, позади Брукса. Он заметит вас в зеркало и через милю свернет с дороги — и остановится. А вы продолжайте двигаться; он пропустит вас и будет следовать в четверти мили позади. Там проверьте счетчик. Через 5, 3 мили отсюда по счетчику вы остановитесь. У Брукса инструкция остановиться в ста ярдах за вами. Вы окажетесь в поле зрения бинокля, и не забывайте о руке на выключателе передатчика, предохраняющего вас от взрыва.

Брукс пройдет вперед с двумя чемоданами, положит их в стальной ящик в багажнике и закроет замок. Если он сделает хоть один шаг в вашу сторону, все взлетит на воздух. Если он попытается передать вам оружие или какой-нибудь инструмент, машина будет взорвана.

Его уже об этом предупредили. Так что он вернется к пикапу, развернется и двинется назад, к шоссе. Но доберется до него лишь через несколько часов; вам уже объясняли, что произойдет обвал. И Бруксу придется большую часть пути пройти пешком.

Все остальное помечено на вашей карте — повороты, расстояния. Мы перехватим вас и разрядим устройство до того, как вы окажетесь вне зоны досягаемости передатчика. Вскоре станет совсем темно, и мы смоемся отсюда раньше, чем они обнаружат, в каком направлении мы поехали. Неплохо?

— Если так можно выразиться, — ответил Ромстед.

— Повязки снимите, когда я дам гудок. А потом сидите и ждите.

Шаги удалились в сторону. «Дам гудок, — подумал Ромстед. — Бывший моряк. Да, это единственный прокол, который допустил Центровой».

— Давайте, — крикнул Центровой откуда-то позади.

В тот же момент хлопнула дверца их машины, и Ромстед услышал, как она, набирая скорость, укатила прочь. Ромстед сорвал с глаз повязку, поморщился от неожиданно яркого света и оглянулся назад. Машина уже исчезла за холмом. Выезжая на дорогу, она явно сделала небольшой поворот — похоже, в том же направлении, куда должны были следовать и они, — и скрылась из глаз.

Ромстед повернулся к Полетт. Наклонившись, она скованными руками стянула повязку, но ее глаза были закрыты, а по щекам текли слезы. Снимая повязку, она растрепала волосы. Ромстед протянул свободную правую руку и попытался привести их в порядок, потом сжал ее плечо и почувствовал, что она вся дрожит.

— Спасибо, Эрик. — Не поднимая головы, Полетт всхлипнула и дрожащим голосом произнесла:

— Мне… мне так стыдно…

— За что? Вы же не сломались.

— Н-но почти. Вы и не представляете, как близка я к этому была. Я… я должна рассказать вам. Я хотела броситься на колени, хватать их за ноги и у-умолять оставить вас одного. Послать на смерть вас, чтобы спастись самой. О Господи…

— Но так вы же не сделали этого, моя милая, а именно с таких поступков и начинается геройство, за которое потом вручают медали. Хотеть, но не сделать.

Ромстед почувствовал себя садистом, он не сказал Полетт о том слабом лучике надежды, который зародился в нем, когда точно стало известно, что деньги доставит именно Кэррол Брукс. Однако еще слишком рано для разыгрывания шарад. Он посмотрел на часы. Три пятнадцать. Слишком, слишком рано. Этот великий импровизатор с необузданным воображением еще не добрался до Барстоу, а если сказать хоть одно слово до того времени, когда они уже не смогут вернуть Брукса обратно, то можно все испортить. Они отзовут его, и придется начинать все заново — где-то в другом месте и с другим человеком, которого выберут для доставки денег. Но после того как Кэррол пересядет в пикап, свернет с шоссе и двинется на север, они не смогут ничего изменить. Ромстед не имел ни малейшего представления, когда это произойдет, потому что не знал, насколько далеко они забрались от Барстоу на восток. Ему известно лишь то, что они где-то в Неваде. Оставалось ждать, пока не появится Кэррол. А посеять сомнения недолго — хватит и нескольких слов.

Может, и стоило прошептать об этом Полетт. Нет, пусть все идет своим чередом. Ромстед не знал, сколько «жучков» понатыкано в машине, какого они типа и какая у них чувствительность. К тому же это лишь эфемернейшая из всех надежд. Может, вселять ее было бы еще более жестоко.

Полетт крепко сцепила руки. Глубоко и прерывисто вздохнув, она сказала:

— Там, в комнате, все это выглядело совсем по-другому. Казалось каким-то нереальным, словно не должно было случиться на самом деле — и вот теперь случилось. — Она покачала головой. — Я боюсь даже дышать.

— Ну это вы напрасно, — отозвался Ромстед с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. — Устройство рассчитано на электрическую детонацию и не сработает, пока Кесслер не нажмет на кнопку.

Ромстед заметил, что они оставили Полетт сумочку. Она лежала на сиденье между ними. Он открыл ее правой рукой и достал сигареты. Вытряхнув одну, нашарил зажигалку, затем прикурил и вставил сигарету в губы Полетт. Она глубоко затянулась. «Ее необходимо отвлечь, пусть лучше курит», — подумал Ромстед.

— На вас возлагается обязанность следить за счетчиком, — сказал он. — Проверьте его, добавьте 5, 3 мили и сообщите, когда появятся нужные показания.

— Хорошо. — Полетт снова затянулась сигаретой, а когда Ромстед взял ее, прижала щеку к рукаву и попыталась вытереть слезы. Переложив сигарету в другую руку, он отыскал в сумочке носовой платок. Когда он промокнул слезы, Полетт слабо улыбнулась. — Знаете, а вы добрый и чуткий. Может, я и не стану говорить вашей девушке, чтобы она бежала от вас без оглядки, пока не поздно.

Ромстед ничего на это не сказал. Он изучал безлюдную, выжженную солнцем местность, пытаясь догадаться, где засел Кесслер. Если судить по времени и теням от нескольких кактусов, то они направлялись почти на север. Их машина находилась на дне огромной долины, совершенно ровной, если не считать нескольких небольших холмов, скалистой гряды и трех более высоких холмов в форме усеченных конусов, тянувшихся в нескольких милях к западу. «Возможно, он засел на одном из них, — подумал Ромстед, — чтобы быть как можно выше, но при этом оставаться незаметным». Он оглянулся. Вдали виднелась обнаженная бесплодная земля и высокие скалы с громоздящимися склонами, но это могло быть и по другую сторону шоссе. А впереди, милях в десяти, начинался подъем и равнинный пейзаж долины переходил в некое подобие лунного, который состоял из бесконечных скальных гряд и каньонов.

Из-за холма, за которым поставили машину, ничего нельзя было разглядеть. Ромстед наклонился, пытаясь выглянуть в окно, и обнаружил, что там нет ничего примечательного, за исключением каменистого пригорка примерно двадцати футов высотой и около сотни ярдов длиной, усеянного большими валунами и редкими кактусами, пытавшимися выжить на скудной кремнистой почве.

Он размышлял, с какой стороны заложен заряд взрывчатки, который должен устроить обвал перед машиной Брукса. Тогда — по словам Кесслера — ему придется возвращаться к шоссе пешком. Однако место вокруг было настолько ровным, что Брукс вполне мог бы объехать завал; наверное, это должно произойти где-то дальше. Тут мысли Ромстеда оборвались. Приближалась какая-то машина. Но неужели так скоро? Нет, она приближалась с севера. Что ж, даже в этих забытых Богом местах на дорогах иногда кто-нибудь да встречается. Машина на большой скорости промчалась мимо.

Они ждали. Четыре часа дня… Палило солнце. Над поверхностью пустыни колыхались волны горячего воздуха, искажающие всю перспективу. Ромстед повернул голову и увидел, что Полетт закрыла глаза и, прикусив нижнюю губу, беззвучно плачет. Он погладил ее руку. Она благодарно кивнула, но не решилась заговорить.

Пять часов. Четверть шестого.

Они услышали, как приближается машина Брукса.

Это должен быть он. Машина двигалась с юга. Когда она на средней скорости подъехала ближе, Ромстед затаил дыхание. Сейчас машина проезжала за холмом. Она еще едет. А если они отменили… И тут раздались два коротких сигнала. Ромстед осторожно выдохнул, повернул ключ зажигания и тронулся с места, еще раз машинально проверив показания счетчика; хотя не раз уже делал это. Когда он остановится, на счетчике должно быть 87, 7 мили .

Дорога впереди была неровной, усыпанной камнями, и Ромстед ехал медленно, почти полз, чувствуя, как при каждом толчке у него замирает сердце. Он думал не о динамите и даже не о детонаторах; они были надежно предохранены от удара. Его беспокоило реле. Насколько надежна схема, удерживающая его от срабатывания, а также сила тока, оказывающая сопротивление натяжению пружины? «Хотя там тоже должен стоять предохранитель», — успокоил себя Ромстед.

Они обогнули холм и выехали на дорогу. Она была даже не грунтовой — всего лишь колея, бегущая по пустыне на север. Старый грузовой пикап медленно двигался в четверти мили впереди, потом он понемногу начал прибавлять ходу. «Сейчас, — решил Ромстед. — Нет, сначала обойди его и убедись, что в пикапе действительно Кэррол. А еще лучше, чтобы Полетт сама завела этот разговор. Если ни с того ни с сего заговорить самому, то получится фальшиво, а Кесслер уж кто угодно, но только не дурак».

Теперь пикап отъехал в сторону и остановился футах в двадцати от дороги. Ромстед снизил скорость. Водитель, сняв солнцезащитные очки, высунулся из окна и приветственно помахал рукой. Это был мужчина с преждевременно поседевшими волосами и худым лицом, на котором застыло тревожно-вопросительное выражение. Когда они учились в колледже, Брукс хотел стать актером; его единственным недостатком была неспособность — или нежелание — заучивать роли наизусть; гораздо большее удовольствие он получал, когда придумывал их сам. Ему было достаточно одного намека, чтобы экспромтом сочинить целую пьесу. Ромстед ответил на приветствие.

Когда пикап пристроился позади них, Ромстед поехал еще медленнее. До места передачи денег оставалось четыре мили. Дорога пролегала по местности, почти абсолютно ровной. Изредка попадались невысокие пригорки или каменистые гряды. Да, Кесслер неплохо подобрал местечко. В бинокль он мог разглядывать весь пейзаж на многие мили вокруг, ничего не упуская из виду. Их машина да пикап — вот и все на этом безлюдье. Три мили.

«Ну вот, — подумал Ромстед, — теперь на взлет». Он принялся насвистывать «Милашка Джорджи Браун», отстукивая пальцами такт по рулю. Полетт Кармоди подняла голову и испуганно посмотрела на него. Улыбнувшись, Ромстед подмигнул ей и приложил ладонь к уху, как будто хотел послушать, что она скажет.

— Господи помилуй, вам что, не страшно? — спросила Полетт.

— Успокойтесь, — ответил Ромстед. Черт его знает, где установлен «жучок», но это не важно. Его услышат. К тому же еще один «жучок» должен быть в багажнике, чтобы контролировать Брукса. — Они не взорвут машину, пока деньги находятся в пикапе. Я уверен. И не станут взрывать потом.

Полетт судорожно сглотнула и облизала губы. Ромстед видел, как отчаянно ей не хочется терять надежду.

— Что… что вы имеете в виду?

— Их разведка совершила ошибку. Они хорошо поработали, но не довели дело до конца. Они разузнали о вас, Джероме Кармоди, обо мне и моем прошлом, однако им стоило хоть одним глазком заглянуть в прошлое Брукса.

Еще 2, 6 мили . Губы Полетт умоляюще шевельнулись, но она ничего не могла сказать. А Ромстед продолжал:

— Именно по этой причине я все время задирал Кесслера и уверял, что у него ничего не получится и что ФБР придумает, как подсадить своего человека. Я хотел, чтобы он выбрал Брукса, и добился своего. Видите ли, мы с Бруксом были напарниками в команде, которая за неделю побывала в таких переделках, которые Кесслеру и не снились…

Полетт кивнула и слабым голосом произнесла:

— Я так и думала… ЦРУ.

— Заметьте, это вы сказали. Да, мы оба работали в Центральной Америке; у нас обоих два родных языка — английский и испанский. Мы и раньше имели дело с киднеппингом — и разыскивали похищенных, и сами брали заложников. И поэтому я не думаю, что они взорвут нашу машину. Я знаю, как бы я сам действовал, если бы они захватили Брукса, а наши с ним мысли всегда совпадали. Мне следовало рассказать вам об этом раньше, но я ждал, пока хода назад не будет и им уже некуда будет деться. А теперь невозможно переиграть все заново, поэтому им придется смириться с Бруки. Верно, Кесслер?

Оставалось меньше двух миль. Полетт снова опустила голову, то и дело сжимая и разжимая кулаки. Ромстед обернулся назад. Кэррол уверенно повис у них на хвосте, держась в четверти мили позади. Дорога — если ее можно было так назвать — бежала прямо вперед, и ничто не нарушало монотонности пустынного пейзажа, кроме приближавшейся справа невысокой скалистой гряды. Теперь сомнение уже посеяно, и через несколько минут оно начнет давать ростки, а все остальное будет зависеть от Кэррола. Ромстед пожал кисть Полетт. Та подняла голову, попыталась изобразить что-то наподобие улыбки, потом еще раз проверила счетчик. Ромстед тоже взглянул на него. 86, 8 мили . Осталось 0, 9.

Он посмотрел налево, в сторону трех холмов, напоминавших усеченные конусы. На одном из них, должно быть, обосновался Кесслер. Справа по-прежнему не видно никакого подъема, и только невысокий пригорок, находившийся от дороги не более чем в двухстах ярдах…

И вдруг одновременно с острым чувством вины и злости на собственную тупость Ромстеда мгновенно охватила паника. Неужели уже слишком поздно и он погубил друга? Он так углубился в разные проблемы, что совершенно упустил из виду очевидное и Бог ты мой, все испортил. Счетчик показывал 87, 1 мили . Сбросив газ, Ромстед нажал на тормоза и, чтобы не вызывать подозрения, выругался:

— Вот черт! Чуть не проскочил! Полетт Кармоди повернулась к нему, порываясь что-то сказать, но Ромстед поднес к губам палец и энергично затряс головой. Когда они окончательно остановились, он снова взглянул на счетчик, а потом на ближайший выступ скальной гряды. До него где-то ярдов девятьсот, еще не все потеряно. Но радоваться рано. Ружье должно быть пристреляно на двести ярдов, а изменять угол оптического прицела придется на глаз и без всяких пристрелочных выстрелов. Однако стрелок — кем бы он ни был — отлично знал свое дело. Ромстед уже видел его работу.

И как он, черт возьми, мог попасться на эту удочку с обвалом? Он ведь слышал, как одна машина прошла на север, а немного погодя другая проскочила мимо них на юг? Кесслер не мог очень подолгу глушить связь с ФБР — тогда агенты успели бы засечь своими локаторами его аппаратуру. А ему потребовалось бы не меньше часа, а то и двух, чтобы не давать Кэрролу вернуться к шоссе. Ромстед должен был предвидеть эту хитрость, но слишком увлекся спасением собственной шкуры.

Он оглянулся назад и сквозь оседающую пыль увидел, что пикап остановился в сотне ярдов позади них и Кэррол Брукс вылез из кабины.

«Ну, дружище, — подумал Ромстед, — это будет твоя самая выдающаяся роль: придется с ходу подхватывать намеки и импровизировать на всю катушку».

Глава 12

Полетт по-прежнему с мольбой смотрела на Ромстеда. Он указал в сторону гряды и согнул указательный палец, как бы спуская курок. Непонимающе пожав плечами, она закрыла глаза; он понял, что она держится из последних сил. Такое длительное напряжение способно сломить кого угодно. Он снова оглянулся. Кэррол вытащил из машины два больших чемодана и направился к ним. Чемоданы, похоже, были тяжелыми; иначе и не могло быть. Два миллиона долларов в любых купюрах представляют собой приличное количество плотно упакованной бумаги. Тени становились все длинней; через час совсем стемнеет.

Брукс приближался. Вот он уже в пятидесяти ярдах. Ромстед высунул голову в окно и крикнул:

— Que tal, amigo? Hace muchos anos[22].

Кэррол ни слова не понимал по-испански, да и ответ его все равно не был бы услышан. Он только покачал головой, продолжая идти.

Кэррол подошел к машине сзади и поставил чемодан на землю.

— Давненько не виделись, Бруки, — произнес в окно Ромстед. Он никогда не называл его Бруки. — Помнишь ту резню в barrio[23] на озере Титикака? — Кэррол был единственным человеком, кому он рассказывал эту историю.

— Когда они прислали нам Ромиреса в двух ящиках вместе со скатанным пончо? — подхватил Брукс. — Разве такое забывается? — Так, все в порядке, он готов. Кэррол поднял крышку багажника. Конечно, он видел снимки и знал, для чего предназначался стальной ящик…

И тут Ромстед заговорил прямо в подслушивающее устройство.

— Чем ты их наполнил? — спросил он. — Термитом или кислотой?

— Кислотой, — тут же сообразил, что ответить, Брукс. — Слишком уж муторно возиться с зажигательным устройством для термита.

— Азотной? — поинтересовался Ромстед, подмигивая Бруксу в зеркало.

— Серной. — Брукс осторожно, словно в чемодане лежали яйца, положил его на место. — В каждом чемодане по две литровых фляжки с глубокой насечкой бок о бок лежат. Если он взорвет все это, то получит два миллиона долларов в виде чудненькой зеленой слизи.

— С пузырьками, — добавил Ромстед. — Не торопись укладывать второй чемодан. На этой гряде засел снайпер. Я дал маху, сразу не сообразил что к чему. Его ружье пристреляно на двести ярдов, но мне удалось увеличить расстояние где-то до восьмисот — девятисот ярдов, однако он виртуоз. Он не станет стрелять, пока ты не закроешь багажник, поэтому как только его захлопнешь, бросайся на землю по эту сторону машины; я дам задний ход и прикрою тебя, чтобы ты мог добраться до своего грузовика.

— Нет. — Брукс покачал головой. — Тогда он взорвет все к чертям собачьим. Чтобы достать меня. Он это сделает, стоит мне двинуться к шоссе.

— Вряд ли, — возразил Ромстед. Брукс поднял второй чемодан. Потом не торопясь, словно времени у него целая вечность, закрыл крышку стального ящика.

— Не слишком уж полагайся на это, — сказал Брукс. Потом резко захлопнул багажник, развернулся и бросился бежать, низко пригнувшись и петляя.

Кэррол явно застал стрелка врасплох, так же как и Ромстеда, поэтому первый выстрел прогремел лишь тогда, когда Брукс отбежал ярдов на двадцать, сразу же вслед за выстрелом, раздавшимся со стороны гряды впереди Кэррола, но в добрых десяти футах от дороги. К тому времени Ромстед подал машину задним ходом, пытаясь прикрыть Брукса. Поднялся еще один фонтанчик пыли, уже на самой дороге, но когда Брукс резко рванул вправо и оказался от него футах в пяти, Ромстед тоже круто взял вправо, но понял, что от него будет мало толку. Брукс бросался с одной стороны дороги на другую, и Ромстед мог случайно наехать на него. Кэрролу оставалось до грузовика уже меньше тридцати ярдов.

Прогремел еще один выстрел, но Ромстед не видел, куда попала пуля; видимо, пролетела над машиной. И тут, не добежав двенадцати — пятнадцати ярдов до пикапа, Брукс упал. Следом раздался звук выстрела. Ромстед выругался и снова подал машину задним ходом, однако Брукс почти тут же вскочил на ноги. Он прихрамывал и держался за левую ногу. В тот момент, когда Кэррол схватился за дверцу, в ней разлетелось стекло. Наконец он забрался в кабину, взревел мотор, пикап в бешеном развороте занесло на неровной дороге, и, резко набирая скорость, он умчался прочь.

Трудно определить, насколько серьезно ранен Брукс. Много ли крови он потерял, как долго продержится, сможет ли добраться до шоссе? На эти вопросы ответа не было. Ромстед с яростью врубил переднюю передачу. Машину бросило вперед. Он вдавил педаль акселератора и услышал визг покрышек. Интересно, собирается ли стрелок заняться теперь им? Если это Центровой, то вполне возможно. Ему известно, как разрядить заряд взрывчатки. Ведь он может забрать деньги прямо здесь, хотя прекрасно знает, что округа наводнена полицией. Ну а Техасец слишком глуп, чтобы на что-то решиться. На скорости шестьдесят миль в час машина почти уперлась в ближний край гряды. Очнувшись от мыслей, Ромстед понял, что Полетт кричит ему, повторяя снова и снова:

— Разве мы не возвращаемся? Бога ради, ответьте, мы не возвращаемся?

— Нет, — ответил он.

И тут треснула форточка бокового стекла со стороны Полетт. Сначала в нем появилось отверстие, а потом оно покрылось диковинным узором, похожим на паутину; осколки стекла полетели внутрь машины. Полетт закричала, судорожно захватывая воздух, потом пригнулась вперед. Когда машина снова двинулась, Ромстед услышал, как вторая пуля ударилась о кузов. Им нельзя возвращаться. В ту самую минуту, как он развернет машину, Кесслер взорвет ее. Кислота кислотой, но ему теперь нечего терять — деньги-то все равно уйдут от него. И Кесслер сделает все, чтобы остаться победителем. Теперь известно, кто он такой, и даже если ему повезет и он скроется, то ФБР отыщет его через несколько дней. Все это так, но пока Ромстед двигался вперед, направляясь в выбранное указанное ему место, Кесслер не станет торопиться со взрывом.

«По крайней мере в течение ближайших нескольких минут, — подумал Ромстед. — Потом они еще раз хорошенько все обдумают». Разве сможет кто-то вот так, впопыхах, взять и уничтожить два миллиона долларов? А раз появилась трещина сомнения, то она будет расти. А он, Ромстед? Он тем временем должен выбраться из машины, пока никто не сообразил, что у него на уме, — ведь им же слышно все, абсолютно все, что он делает. Очень может быть, что все его старания окончатся взрывом, однако наступают моменты, когда неизбежность катастрофы становится слишком вероятной, тогда уже шансом больше или меньше, особого значения не имеет.

Ромстед оглянулся назад. Он больше не видел пикапа, тот взвинтил такой пылевой смерч, что разглядеть, что происходит с машиной, было невозможно. Кажется, погони за Бруксом не было, но и в этом не было полной уверенности, все скрывали клубы пыли, поднятые их машинами. Впереди начиналась пересеченная местность; где-то там цель, к которой стремился Ромстед.

Однако он гнал машину слишком быстро. Глубокая выбоина — и на какое-то мгновение все четыре колеса зависли над землей. Ромстеду показалось, что он парит в вышине и наблюдает за всем с невозмутимостью постороннего; если они не взорвутся и в целости и сохранности спустятся на землю, то ему следует слегка поостыть. Он перевел рычаг и сбавил скорость. Теперь справа от них тянулась скальная гряда с разбросанными по склонам здоровенными валунами и прямо впереди, как раз между двух таких валунов, дорога ныряла в глубокий каньон. Въезжая в него, Ромстед сбросил скорость сначала до тридцати, а потом и до двадцати миль. Кесслер — где бы он ни засел — теперь не видел их, но по-прежнему мог слышать.

С обеих сторон склоны постепенно сближались и становились все круче. И тут Ромстед увидел, то, что искал. Вдоль подножия склона с левой стороны дороги лежало несколько огромных валунов размером с машину. Видимо, они сползли вниз во время сильного обвала, причудливо нагромоздившись внизу. По форме один из них вполне годился для задуманного. Дав задний ход, Ромстед отъехал на несколько ярдов и остановился рядом с этим валуном. С этой стороны камень почти вертикально уходил вверх, а небольшой выступ на его поверхности должен был помочь делу. Высунувшись в окно, Ромстед посмотрел на дверцу машины.

За шайбой и гайкой торчал еще полутора-дюймовый конец стержня с резьбой. Придется бить по нему, двигаясь задним ходом; если двигаться вперед, то стержень может разрезать их пополам — если его вообще удастся вырвать из обшивки двери. Он подал машину чуть-чуть вперед, вывернул колеса и оглянулся, чтобы определить направление удара. Подняв голову, Полетт Кармоди смотрела на Ромстеда в каком-то оцепенении, пытаясь угадать его намерения. А он снова включил заднюю передачу и резко двинул назад, слегка выворачивая руль, чтобы проехаться дверцей по зазубренной, почти вертикальной поверхности валуна.

Послышался скрежет рвущегося металла, и дверная ручка отвалилась вместе с куском обшивки. Но колеса машины вертелись на месте, с визгом врезаясь в землю. Видимо, он выбрал слишком крутой угол и машина зависла на валуне. Ромстед переключил передачу, дернулся на несколько футов вперед и снова двинулся назад.

— Господи помилуй! — промолвила Полетт Кармоди и закрыла глаза.

Ромстед старался не думать о реле взрывателя. Они с грохотом врезались в валун; снова заскрежетал металл, и Ромстед изо всех сил надавил на акселератор, чтобы не застрять на месте. Дверца прогнулась внутрь, на мгновение машина замерла. И среди хаоса звуков разрываемого металла, оглушенный визгом колес, он услышал, как молится Полетт:

— ..да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…

Он еще раз повторил маневр, и, когда машина оторвалась от поверхности валуна, в обшивке дверцы зиял пролом, а металлический стержень торчал в четырех дюймах впереди Ромстеда. Он остановился и выглянул наружу.

Стержень проломил металлический лист дюймов на пять, и отверстие имело почти такую же ширину, как и шайба, один край которой уже и так вошел в дыру. Ромстед ухватился за стержень обеими руками, как штангист, ладонями вверх, вжался локтями в спину сиденья и надавил. Ничего не произошло. Он расслабился и снова надавил вверх. Раздался звук, подобный звуку рвущейся гитарной струны, шайба проскочила в отверстие, и стержень подался вверх. Ромстед вырвал его из внутренней обшивки дверцы, снял кольцо своей цепи и протолкнул конец стержня между скованных рук Полетт. Конечно, стержень не мог пройти сквозь отверстие в правой дверце: мешали шайба и гайка, все еще остававшиеся на месте. Избавиться от них можно было лишь с помощью ножовки, но теперь решающего значения это уже не имело.

Полетт Кармоди открыла глаза и смотрела на него, не в силах произнести ни звука. В ее взгляде было все: и благоговение, и ужас, и благодарность, и возрождающаяся надежда. Она хотела что-то сказать, но Ромстед оборвал ее коротким, почти грубым жестом, призывающим к молчанию, открыл дверцу с ее стороны и махнул рукой — «убирайся отсюда к чертовой матери, беги». Полетт испуганно посмотрела на Ромстеда, словно боялась его не меньше динамита, затем выбралась из машины и бросилась бежать вдоль дороги.

Ромстед толкнул дверцу со своей стороны, заклинило. Он уже хотел перебраться на правую сторону и вылезти через неповрежденную дверцу, но тут дверца с его стороны подалась и открылась, точнее, отвалилась. Болты, крепившие верхнюю петлю, оказались срезанными. Оттолкнув груду железа, он выбрался наружу и откинул сиденье вперед.

Кесслер уже давно должен был догадаться о его намерениях, поэтому если он собирался взорвать машину, то сделает это в ближайшие несколько минут. К тому же теперь у него должны появиться большие сомнения по поводу истории Брукса о кислоте. Кесслер не оставит их в живых в любом случае, ведь никакие деньги не спасут его, если они сбегут и расскажут, кто он такой. Солнце уже совсем ушло из каньона, и за сиденьями на полу было почти темно. Ромстеду с трудом удалось различить детонаторы и присоединенные к ним провода. Слава Богу, они оказались не припаянными, а только прикрученными. Он оторвал сначала одну пару, потом другую. Заряд обезврежен.

Он вздохнул, и на мгновение его колени ослабли, напоминая о долгих часах страшного напряжения. Надо спешить; собрав силы, Ромстед снова подался вперед. Он выдернул оба детонатора и, выпрямившись, швырнул их на дорогу. Черт с ними, пускай взрываются. Они не взорвались. Он ухватился за связки динамита, оторвал их от пола машины и положил взрывчатку у основания валуна. Взобравшись вверх по склону, Полетт Кармоди следила за ним из-за большого обломка скалы. Ромстед подал знак, что она может вернуться.

Оборвав крепление электронного оборудования, он отбросил его в сторону. Все провода сходились в один кабель. Резко дернув за него, он разрушил всю систему электронных элементов сразу и с размаху ударил о валун. Все развалилось на части, осколки посыпались к его ногам, прямо на динамитные шашки. И тут подошла Полетт.

Ромстед открыл крышку багажника, вытащил из него не то передатчик, не то приемник и тоже швырнул о валун. То, что осталось от аппаратуры, с шумом рухнуло на динамит. Полетт как-то странно всхлипнула и затихла: казалось, она впала в транс. Ромстед схватил левую дверцу машины, все еще висевшую на одной петле, крутанул ее вниз. Нижняя петля тоже оторвалась. Он отбросил дверцу в сторону.

— Теперь мы можем вернуться? — почти робко спросила Полетт.

— Нет. Заберитесь на холм и спрячьтесь. И не высовывайтесь, пока не увидите машину с полицейскими опознавательными знаками.

Ромстед откинул крышку стального ящика и поднял один из чемоданов.

— На тот случай, если машина загорится, — пояснил он, зашвыривая чемодан за валун, подальше от глаз.

Чемодан упал с глухим стуком, и Полетт вздрогнула.

— Но… там же кислота? Ромстед взял второй чемодан и отправил вслед за первым.

— Нет там никакой кислоты. Это блеф, чтобы помешать ему взорвать машину до того, как мы сможем выбраться. — Он махнул рукой. — Спрячьтесь. Найдите себе укрытие.

— Чт-т-то вы собираетесь делать? Ромстед уже сидел за рулем и пристегивал ремни безопасности. Он усмехнулся, и Полетт затрясло от страха.

— Мне нужен Кесслер, — ответил он. — К тому же у меня в запасе есть еще один забавный трюк — если только он получится.

Ромстед повернул ключ зажигания. Колеса завертелись на месте, потом схватились с землей, и машину, с торчащим с правой стороны стержнем, бросило обратно на дорогу. Она стала набирать скорость. Полетт посмотрела вслед и лишь шевельнула губами, шепотом повторяя:

— Сумасшедший… сумасшедший… — Потом повернулась и принялась карабкаться вверх по склону.

Каньон сворачивал налево. Взвизгнув покрышками, Ромстед повернул машину. Справа послышался грохот — это стержень за что-то зацепился, и его отбросило назад, вдоль борта. Каньон еще около полумили шел прямо между крутых стен. Он был таким узким, что в нем с трудом разъехались бы две машины. Ромстед гнал со скоростью семьдесят миль в час. Вот самое подходящее место для задуманного — если у него еще осталось время. Кесслер идет по горячим следам, и только одному Богу известно, на сколько он отстал.

Дальше дорога выныривала из каньона, взбираясь на крутые холмы. Слева от Ромстеда виднелся след джипа, он поднимался вверх по скалистой гряде. Машину занесло на повороте, и Ромстед, подпрыгивая, поехал прямо по следу, сопровождаемый стуком камней о днище машины. С вершины гряды он увидел бескрайнюю долину, простиравшуюся к югу. На юго-западе возвышались три холма. И шлейф пыли. Он улыбнулся той, похожей на волчий оскал улыбкой, так напугавшей Полетт Кармоди. Ну вот и Кесслер.

Со стороны трех холмов на огромной скорости двигалась машина, направляясь к дороге, по которой прибыли они. Стрелок оставался на своем месте и Кесслер собирался вначале подобрать его, а потом погнать на север за своими двумя миллионами долларов и безоружными жертвами.

И тут Ромстед заметил еще кое-что. Далеко на юге, за несколько миль от первой машины, двигалось сразу несколько шлейфов пыли, направляющихся на север. Ромстед с облегчением вздохнул. Значит, Кэррол добрался до шоссе.

Теперь Кесслер свернул на север, на ту дорогу, по которой недавно проехали они. Машина поравнялась с невысокой грядой, за которой притаился стрелок, и сбавила ход, потом на мгновение остановилась. Того, кто садился в машину, нельзя было разглядеть из-за расстояния. Затем она на большой скорости помчалась дальше, по-прежнему на несколько миль опережая машины с юга.

Ромстед осмотрелся. Оставалось еще по меньшей мере четверть мили до самого узкого места. Дорога до него была засыпана острыми обломками скал и темнела глубокими выбоинами. К тому же она шла между зарослей кактусов и то и дело огибала валуны. Его машина вовсе не джип с высокой посадкой и приводом на все колеса. Сможет ли он здесь проехать? Ромстед снова улыбнулся и, вывернув руль, сошел со следа джипа. Машина развалится на кусочки, но выбора не оставалось.

Прорвавшись сквозь заросли опунции, он выбил ветровое стекло о засохшую ветку, потом чуть было не застрял в куче щебня, но со второй попытки проскочил ее. Задев за валун, машина потеряла оба крыла, а за сотню ярдов до цели под ним заскрежетало днище, задев им камень. Ромстед обернулся и увидел за собой черный масляный след. Значит, пробит поддон и мотор может заглохнуть в любую минуту. Он посмотрел вниз. Ладно, годится.

Под ним был узкий каньон с довольно крутым — градусов пятьдесят — склоном и примерно футов триста глубиной. Кесслер мчался по равнине, приближаясь к входу в каньон. Ромстед свернул и остановил машину на краю склона, придерживая тормоз, пока отстегивал ремень. Кесслер скрылся за верхним краем гряды, затем его занесло на повороте при выезде на узкий прямой участок где-то в полумиле. Ромстед отпустил тормоз и придержал руль; машина на мгновение зависла, он направил ее точно вперед и выпрыгнул.

Ромстед положил трубку на место и взял свой стакан. Майо стояла и угрюмо смотрела в окно на огни Ист-Бэй, над которым сгущались сумерки. Он подошел к ней.

— Это Брубейкер, — сказал Ромстед. — Я просил его позвонить. Они нашли его сегодня днем. Там, на ранчо «Старый Ван Сиклы».

— Кого нашли? — спросила Майо.

— Помнишь, Центровой, то есть Делеван, говорил, что старик убил одного из них…

— И ты бы убил тех двоих, если бы полиция не подоспела вовремя и не остановила тебя. Наследственная черта совершенствуется.

— Да ладно тебе, Майо…

— Еще два-три поколения, и я предвижу генерацию суперрометедов, сметающих со своего пути целые цивилизации…

— Послушай, если тебе так хочется поругаться со мной, то будь хотя бы объективной и придерживайся фактов. Я не пытался их убить. Я пытался вытащить их из-под обломков — пока те не вспыхнули. Там все вокруг залило бензином…

— ..и даже не обращающих на это внимания, — словно не слыша его, продолжала Майо. — Они только сосуды, стеклянные пробирки, носители генофонда, как в фантастическом новом мире. Посейте где-нибудь семена, например, в получившей утонченное воспитание андалузской девушке из Гаваны, ведущей свой род от пяти поколений университетских профессоров, и они прорастут, подобно зубам дракона, и двинутся вперед, продирая себе когтями путь из материнского лона, — стопроцентные ромстедики, подавляющие в себе на генном уровне все остальные случайно унаследованные тенденции к цивилизации…

Ромстед вздохнул. Это он уже слышал и раньше; единственное, что можно сделать, это залечь на дно и переждать. Держи задницу пониже или, как говорят нынешние бюрократы, не высовывайся.

— Миссис Кармоди сказала, что, когда ты, как конфетти, разбрасывал динамит и раздирал голыми руками машину, она тебя просто испугалась, а ведь ты был на ее стороне.

Полиции теперь почти все было известно. Техасец и в самом деле оказался из Техаса — участник провинциальных родео по имени Билли Херд, который отбывал срок в федеральной тюрьме за переправку наркотиков через границу ниже Эль-Пасо. В тюрьме-то он и познакомился с Кесслером. Эти двое, да еще девушка по имени Дебра и тот человек, чье тело Брубейкер нашел сегодня днем, и разработали план похищения его отца.

Роль Джери Боннер в этом деле состояла лишь в том, чтобы узнать, где у старика деньги и сколько их. Она согласилась, хотя и неохотно, поскольку пристрастие к наркотикам уже довело ее до магазинных краж, эпизодической проституции, в конце концов — до полного отчаяния. Но она не знала, что они собирались убить его. Старик тоже не знал, что она сидела на героине, и спал с ней, когда приезжал в Сан-Франциско. Ромстед никогда особенно не верил заявлениям миссис Кармоди о том, что отец не гоняется за молоденькими девушками. Этот старый жеребец вполне мог положить глаз на любую девицу, лишь бы она оказалась смазливой, доступной и конечно же совершеннолетней. Он хорошо относился к Джери и даже нравился ей, поэтому она ничего не напутала, когда прихватила только первую страницу из трех листков списка. Она надеялась, что о других никогда не узнают.

Узнав, что старика убили, Джери сбежала. Она укрылась в Колвиле. К тому времени Кесслер узнал, что она надула их с акциями. Это да еще тот факт, что они боялись, как бы она с перепугу не выложила все полиции, стало причиной ее убийства. Это сделал Херд; он же выступил в роли стрелка и убил Лью Боннера, потому что тот, прочитав письмо от Дебры, адресованное Джери, начал собственное расследование. В тот день по Сан-Франциско за Боннером неотступно следовал Делеван-Центровой.

Делеван присоединился к ним только тогда, когда они решили сыграть по-крупному, то есть похитить мисс Кармоди и самого Ромстеда. Именно благодаря ему их разведывательные операции так усовершенствовались. Делеван был когда-то совсем неплохим частным детективом, пока его не обуяла страсть к большим деньгам. Он заменил парня, убитого отцом; полиции об этом ничего не было известно, кроме того, что его звали Крофт.

На ранчо «Старый Ван Сикль» не было телефона, а отвезти старика в мотель, чтобы позвонить первый раз в банк, они, естественно, не могли, поэтому и отвезли его прямо к нему домой. Ночью, в крытом пикапе, так что никто не видел, как они приезжали или уезжали. Пикап поставили в гараже и заставили старика позвонить на следующее утро. Они переждали день в его доме, чтобы поздней ночью снова увезти старика на ранчо. Именно тогда он и убил Крофта.

Старик находился в собственной спальне с кляпом во рту. Его запястья и лодыжки были замотаны клейкой лентой. Бандиты вначале недооценили его — по крайней мере, пока он не преподал им урок. Короче, он смог разорвать не слишком крепкие для него путы на запястьях. Но не успел он освободить лодыжки, как в спальню вошел Крофт. Отец, очевидно, услышал его шаги и спрятал руки за спину. Когда Крофт наклонился через него, чтобы убедиться, что все в полном порядке, он тем самым совершил последнюю в своей бестолковой жизни ошибку. Крофт не издал ни звука, однако, дергая в предсмертной судороге ногами, уронил стул. На шум сбежались все остальные. Они отвезли Крофта назад и закопали в отдаленном углу ранчо.

Они тогда еще не взяли в оборот эту девицу — нимфоманку из соседней комнаты. Пока никому не известно, что случилось с Деброй. Ни Ромстед, ни полиция не знали наверняка, зачем Дебра спрятала упаковку героина в машину старика на ранчо «Старый Ван Сикль». Она была подружкой Херда, и он скорее всего застал ее за этим занятием и отобрал наркотик. Сам он только переправлял наркотики и презирал тех безмозглых дураков, которые их употребляли. С Кэрролом Бруксом теперь полный порядок; он быстро поправлялся после огнестрельного ранения бедра в больнице Сан-Диего. Полиция нашла пока лишь двести пятнадцать тысяч долларов из тех двухсот пятидесяти. Они были помещены в нескольких депозитных сейфах в банках Сан-Франциско. Однако полицейские не теряют надежду найти остальные деньги.

— Она наблюдала за тобой — я имею в виду мисс Кармоди — и молилась, чтобы полиция подоспела вовремя. А ты стоял возле одной машины, на крыше которой раскачивалась, готовая в любую минуту свалиться, другая машина, и пытался выбить камнем остатки ветрового стекла, чтобы добраться до тех двух внутри и убить их…

«Ну теперь ее понесло, — нежно подумал Ромстед, — начинает брызгать слюной, отыскивая новые поводы для обвинений». Из полицейских отчетов Майо не хуже него было известно, что Херд и Кесслер находились без сознания, и она теперь не упустит случая обвинить его в попытке убить двух беззащитных и беспомощных людей, которые и без того могли умереть от потери крови. Она требовала, чтобы Ромстед признался ей, намеревался ли он убить Кесслера, если бы тот стоял на ногах и был вооружен.

И он лгал ей, как делал это уже не раз, что конечно же нет. А если бы он сказал правду, то мог потерять ее. А это выше его сил. Похоже, Майо была единственным человеческим существом, в котором он и в самом деле нуждался.

Примечания

1

Въездные ворота (фр.).

2

Никель — пять центов.

3

Соответствует нашему 46-му.

4

Габсбурги — австрийская королевская династия (1282 — 1918); Плантагенеты — королевская династия в Англии (1154 — 1399).

5

Калифорнийское Мамонтово дерево — разновидность красного дерева.

6

Высокого качества звучания.

7

«Вождь краснокожих» — рассказ американского писателя О'Генри.

8

бастинадо — удары палкой по пяткам, восточное наказание.

9

Кетчер — игрок, захватывающий мяч в бейсболе.

10

В заливе Свиней произошло решающее сражение в борьбе Кубы за независимость.

11

Сан-Квентин — центральная федеральная тюрьма штата Калифорния.

12

Карл Цейс Йена — немецкая фирма по производству оптических приборов и оптического стекла.

13

Ослик (исп.).

14

Йеллоустоунский национальный парк.

15

В Форт-Ноксе хранится золотой запас США.

16

Древнегреческий царь Эдип по неведению женился на своей матери.

17

Manufactured (англ.).

18

«Произведено кем-то» или «произведено в».

19

Сотрудники Федерального бюро по борьбе с наркотиками

20

Синель — бархатистый шнурок для бахромы, вышивания.

21

Центровой — центрфорвард или игрок высшей футбольной лиги.

22

Как дела, друг? Сто лет не виделись (исп.).

23

Селение (исп.).

Content

Чарльз Вильямс
Человек на поводке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания