Симона Вилар

Любовь изгнанницы

1.

Как бы ни шли дела, но Анна Невиль, младшая и любимая дочь могущественнейшего Делателя Королей – а именно так и с полным основанием называли графа Уорвика в Англии все: и простолюдины, и лорды, и даже короли, – всегда просыпалась счастливой. Восхищение каждым новым днем переполняло ее. Мысли путались со сна, и она была словно младенец – беззаботный, невинный и чистый. Все это исчезнет через минуту, когда мучительная реальность повседневной жизни обступит ее, и она вновь почувствует одиночество, на которое обречена высокородная принцесса Уэльская, будущая королева Англии.

Огромный покой в семь квадратных туазов был полон бликов солнечного света, пробивавшегося сквозь цветные стекла витражей. Но даже эта пестрота не могла скрыть строгой холодности опочивальни принцессы Уэльской.

Резная мебель красного дерева отражалась в черно-белых блестящих плитах пола. В простенках между ларями и буфетами возвышались тяжелые кованые канделябры. Стены украшали потемневшие от времени фрески с изображениями сцен из Ветхого Завета. Посреди опочивальни стояла кровать – огромное, вознесенное на подиум, подобное мавзолею сооружение. Бордовые узорчатые складки полога увенчивало декоративное на вершине в виде короны, а внизу они были схвачены шелковыми шнурами, крепившимися к головам золоченых грифонов с рубиновыми глазами и когтями. В недрах этого необъятного ложа под затканным золотом и жемчугом, как церковная риза, одеялом спала Анна Невиль.

В первые дни она старалась не оставаться в одиночестве в этом огромном, сверх меры пышном помещении и держала при себе одну из фрейлин. Но после того как ее сестра Изабелла заметила, что подобной робостью она умаляет свое величие, Анне пришлось отказаться от этого. Зато никто не мог возразить против того, чтобы она оставляла на ночь в опочивальне собак отца. Рядом с этими преданными друзьями ей было не так страшно вглядываться в мигающем свете ночника в призрачные фигуры на фресках: погружающиеся в воды потопа грешники, Исаак, занесший руку с кинжалом, гибнущие под руинами Самсон и филистимляне. К этим изображениям на стенах добавлялись завывание ветра в каминной трубе, странные звуки в темных углах за пологом и гулкое эхо собственного голоса под высоким затемненным сводом. Собаки вносили жизнь в могильный сумрак, их движения, вздохи и посапывание успокаивали Анну.

Вот и сейчас три огромных мастифа, пятнистый немецкий дог, две овчарки и несколько поджарых борзых устроились на покрывающем ступени подиума ковре, но лишь маленькому шпицу с забавной острой мордочкой и длинной белоснежной шерстью было разрешено взобраться на ложе и свернуться клубком в ногах принцессы.

Шпиц повернул голову и навострил уши. Анна пошевелилась. Ее длинные темно-каштановые волосы разметались по подушкам. Наконец она открыла глаза и улыбнулась.

Белый шпиц, дождавшись пробуждения хозяйки, принялся с лаем прыгать по огромной кровати. Бубенчики на его ошейнике заливисто звенели. Залаяли, вскакивая, и другие псы. Немецкий дог уперся передними лапами в край постели и, высунув язык, задышал едва ли не в лицо Анне. Один глаз у него был аспидно-черный, другой – серый.

– Фу, Соломон! – проворчала Анна, перекатившись на другой бок. – Изыди, вместилище скверны!

Соломон радостно завилял хвостом и не двинулся с места.

Обычно именно лай собак возвещал свите, что принцесса пробудилась. Приоткрывалась дверь, и на пороге появлялась тучная фигура ее первой статс-дамы леди Грэйс Блаун.

– Ваше высочество изволит вставать?

– Я позову вас попозже. А пока выпустите собак.

Это повторялось изо дня в день. Анна упрямо боролась с принятым при дворе распорядком и позволяла себе с утра немного понежиться в постели. Леди Блаун всякий раз, когда ей вменялось в обязанность выпускать из опочивальни собак принцессы, сердито сопела. Девушку это забавляло, хотя, с другой стороны, она немного побаивалась этой родовитой дамы. Ее дед был казнен после так называемого «рождественского заговора» против первого короля из династии Ланкастеров Генриха IV, а его внучка всю жизнь служила Ланкастерам. Что ж, при дворе правят свои законы, друзья и враги идут на компромиссы, уступают друг другу, забывают про принципы и не отомщенные тени предков.

Следом в опочивальню явился истопник, молодой разбитной парень, но хромой и сильно сутулившийся. Его звали Дик, и Анна в шутку прозвала его именем младшего брата короля Эдуарда Йорка Глостером. Ему это понравилось, и он часто запросто болтал с принцессой. Пока Анну не окружили придворные дамы, не затянули в атлас и парчу, она оставалась просто веселой девушкой и любила пошутить с истопником, в то время как он чистил камин и раздувал тлеющие под пеплом уголья.

– Что нового в Лондоне, Глостер? – лениво поинтересовалась Анна.

– Левого ангела в боковом приделе собора Святого Павла будут менять.

– С чего бы это? Его же только на прошлой неделе установили.

– Башмак ему жмет.

– Что?!

Башмак жмет. Анна захохотала.

– Ты богохульствуешь, плут!

– Говорят, папы в Риме еще не то вытворяют.

– Твой исповедник опять читал тебе «Декамерона»? – еще смеясь, спросила Анна.

– Да, а я угощал его мартовским элем в таверне возле круглой церкви Темпла.

Они перебрасывались шутками и смеялись. Потом истопник развел огонь в камине и с поклоном удалился. Когда он вышел, в дверь белым клубком влетел ее шпиц и с разбегу кинулся к Анне.

– Ах, Вайки! Что ты делаешь? Тебе хотя бы вытерли лапы?

Песик смотрел на нее веселыми смородинками глаз. Язык его свисал набок, так что казалось, что он улыбается хозяйке. Анна погладила шпица, и тот лизнул ей руку. Но лицо девушки внезапно омрачилось. Вайки был подарен ей Эдуардом Уэльским перед самой свадьбой, и сейчас, играя с ним, Анна вспомнила мужа, свою размолвку с отцом и клятвенное обещание написать Эдуарду.

Эдуард… Анна прикрыла глаза. Как она сможет писать ему после того, как он окончательно погубил все, что было между ними? А ведь она так надеялась, что полюбит его, привыкнет к нему и станет доброй и верной супругой. Она ничего не говорила отцу, герцог и сам все понимал, хотя он и не мог знать, через какие унижения и обиды ей пришлось пройти там, во Франции… Видит Бог, она долго, слишком долго терпела, считая, что виной всему лишь она сама. Но после того, что случилось в Амбуазском замке…

Анна помнила разочарование, какое постигло Эдуарда в их первую брачную ночь. Он откинулся на подушки и долго не сводил взгляда с ночника под пологом. Потом вдруг проговорил с необычайной для этого легкомысленного юноши суровостью:

– Никогда не думал, что мне придется взять в жены шлюху!

Анна заплакала. Эдуард не глядел на нее, затем встал и, вынув из ножен маленький кинжал, сделал надрез на предплечье. На простыне появились пятна крови, и он, по-прежнему не глядя на новобрачную, сказал:

– Честь принцессы Уэльской не должна быть запятнана подозрениями.

Анна во все глаза смотрела на мужа. В тот миг ей показалось, что она любит его.

– Эдуард! – она бросилась к нему, обняла, но принц грубо отшвырнул ее прочь.

– Не прикасайся ко мне, тварь!

Она плакала и молила о прощении, а он, нагой, метался по спальне, понося ее последними словами. Потом лег и отвернулся. Анна прижалась к нему и всхлипывала, пока не уснула.

Утром она проснулась, почувствовав на себе пристальный взгляд мужа. Эдуард, уже одетый, сидел в кресле и не сводил с нее глаз.

– Скажи, Энн, – произнес он неожиданно мягко. – Скажи, не Йорки ли это сделали? Или это случилось в дороге, когда ты была слаба и беззащитна? Это было насилие, да?

Наверное, следовало бы солгать. Но для Анны были слишком дороги воспоминания о ее первой ночи любви с Филипом Майсгрейвом в согретом теплым солнцем Бордо. И она промолчала. Тогда Эдуард вскочил с места, подлетел к ней, схватил за плечи и стал трясти так, что, казалось, ее голова запрыгала, как мячик.

– Отпусти! – зло и неистово закричала Анна. – Отпустите меня, Ланкастер!..

Он снова оттолкнул ее. Казалось, еще миг, и Эдуард расплачется. Анна опять ощутила острую жалость к этому юноше, которого никак не могла осознать своим супругом. Она легко прикоснулась к его плечу, но он резко поднялся.

– Не забывай, что теперь ты тоже из дома Ланкастеров, – сухо отрезал он и добавил: – Я пришлю к тебе твоих дам.

И с этим ушел.

В тот день Анна была бледной и молчаливой. Впрочем, все сочли, что так и полагается новобрачной, а Эдуард при всех был любезен и даже ласков с ней. О, он вовсе не был так легкомыслен, как считал ее отец, и не преминул сообщить обо всем своей матери. Однако и Маргарита держалась с ней приветливо на людях. Когда же они остались наедине, королева, окинув Анну ледяным взглядом, гневно бросила:

– Дочь подлеца! Потаскуха!

– Этот подлец проливает за вас кровь! – не выдержала Анна.

– Всей его крови не хватит, чтобы смыть с тебя грязь и бесчестье! – парировала королева.

Анна закусила губу. Гнев ослепил ее, и ей стоило огромных усилий удержаться, чтобы не напомнить свекрови то, что она слышала о ее связи с графом Саффолком, когда Маргарита была еще невестой короля Генриха. Королева и сейчас не слывет образцом добродетели пока ее супруг томился в Тауэре, она сменила добрую дюжину фаворитов. Принцесса смолчала. К чему подливать масла в огонь? Она виновата и теперь должна не роптать, а безмолвно и терпеливо нести свой крест.

Ее отец, граф Уорвик, по-видимому, ни о чем не догадывался. Остальные трое успешно справлялись со своими ролями. Лишь Эдуард перестал, как ранее, открыто восторгаться Делателем Королей, да Маргарита не приглашала более невестку в свои покои.

Анна, как и раньше, пользовалась большим успехом при дворе, и лесть, которой ее окружали, в известной мере придавала ей сил, позволяя высоко держать голову. К тому же она все еще надеялась вернуть любовь мужа. И порой действительно ловила на себе его долгие пристальные взгляды. Но Эдуард был бесконечно предан матери, а та только и твердила, что он оказал дочери Уорвика неслыханную честь, она же недостойна даже омыть ему ноги. Принц верил матери и все более проникался презрением к молодой жене.

Никто, даже отец, не знал, сколько слез пролила Анна в ночные часы. Но вскоре Уорвик отбыл в Англию, а двор Маргариты и Эдуарда по приказу короля Людовика переехал в Беррийское графство, в старый замок Коэр, где королева могла дать полную волю своей ненависти к дочери Делателя Королей.

Это было ужасное время. Лили дожди, плохо устроенные камины в замке дымили, а Эдуард Уэльский постоянно пропадал на охоте или пьянствовал в казарме с солдатами. Анну держали под замком. Но она была этому даже рада, ибо это избавляло ее от постоянных унижений. Целые дни проводила она в одиночестве, вглядываясь в серое дождливое небо, вспоминала, мечтала… Порой она даже улыбалась своим мыслям.

Ее почти не беспокоили посещениями. Лишь изредка к Анне являлся канцлер королевы Фортескью, вел с ней долгие наставительные беседы, но взгляд его был полон сострадания, а голос мягок и участлив.

Вскоре пришло известие, что Уорвик победил. В замке был устроен пир, Анна была звана к столу, а Эдуард впервые после брачной ночи посетил жену.

– Теперь мы почти на троне, – хрипло сказал он, – и дом Ланкастеров должен получить наследника.

Встретив растерянный взгляд Анны, принц сухо добавил:

– Моя мать так считает!

Но в ту ночь Анна с удивлением поняла, что принц все еще неравнодушен к ней. Это и обрадовало, и огорчило ее. Огорчило потому, что сама-то она не испытывала никаких чувств к мужу. Она была покорна и послушна его воле. Анна старалась быть ласковой, но того упоительного счастья, что она познала в объятиях Филипа Майсгрейва, не было и в помине. И когда Эдуард уснул, она молча глядела в потолок из тяжелых дубовых брусьев, а из ее глаз катились одна за одной тяжелые, жгучие слезы.

Через месяц король Людовик призвал их в замок Амбуаз, где находилась в ту пору его резиденция. Наконец-то королеве Маргарите были оказаны те почести, которых она так жаждала! Людовик был бесконечно почтителен с ней, королеве и молодой чете отвели лучшие покои, окружив небывалой доселе роскошью.

Здесь, в Амбуазе, королева впервые заговорила с Анной о том, что та должна приложить все усилия, чтобы как можно скорее понести от Эдуарда. Анна покраснела и уставилась в пол. Казалось, это взбесило Маргариту.

– Нечего жеманничать! Небось, когда тебе до свадьбы задирали подол, ты не была такой стыдливой!

Анна убежала вся в слезах. А вечером Эдуард слово в слово повторил то, что сказала его мать.

Тогда Анна впервые вспылила:

– Да, тогда мне было не до того! Мне было слишком хорошо. И слава Богу! Ибо с тех пор я больше не знаю, как мужчина может сделать женщину счастливой!

Эдуард стал белее горностаевого меха на его камзоле, а Анна вдруг испугалась того, что наговорила ему.

– Прости, Эд! Прости. Я не хотела, это со зла… Все что угодно, только прости меня!

Но он ушел и после этого случая стал избегать ее. Причем впервые его мать не узнала о происшедшем. Зато до Анны дошли слухи, что он развлекается с другими женщинами. Но это не возбудило в ней ревности, скорее, она опять почувствовала жалость к мужу. «Пусть лучше так. Быть может, они дадут ему то, чего не смогла я».

Так прошел месяц. Маргарита по-прежнему ни о чем не догадывалась, и иной раз осведомлялась у Анны, не в тягости ли она. Ее даже показывали лекарю. Анна позволяла делать с собой все, что угодно, и в то же время жила в сильнейшем напряжении, как будто чего-то ожидая.

Это продолжалось до того вечера, когда двор отправился в Бурж, а королева Маргарита, сославшись на недомогание, осталась в Амбуазе. Эдуард, как всегда, не решился ехать без матери. Осталась и Анна. Она не могла не видеть, что Маргарита Анжуйская вовсе не больна, недуг ее выдуман для того, чтобы не следовать на зов Уорвика в Англию, на чем настаивал и французский монарх.

На закате поднялся ветер. Землю сковал мороз. Кутаясь в подбитую мехом накидку, Анна бродила по темным переходам замка в поисках своего любимого шпица. Неожиданно она оказалась в освещенном пламенем камина узком покое и увидела королеву. Анна застыла. Такой свою свекровь она еще никогда не видела.

Королева сидела, раскинувшись в широком кресле. Подле нее стоял столик с кувшином вина и чашей. Маргарита была пьяна. Ее неизменного траурного покрывала не было и в помине, и черные с проседью волосы в беспорядке падали на ее лицо и плечи. Ощутив в комнате чье-то присутствие, Маргарита оглянулась и, узнав невестку, жестом велела приблизиться.

– Садись! – приказала Маргарита. – Садись, я буду говорить с тобой.

Анна нерешительно переступила с ноги на ногу.

– Вам нехорошо, матушка. Лучше я пойду к себе.

– Садись! – почти прорычала королева. Она глядела на невестку затуманенным взором жгучих черных глаз. Анна слышала, что прежде Маргарита одним взглядом сводила с ума мужчин, а теперь даже ее признанный фаворит – обер-камергер графа Руссийонского предпочел оставить ее, дабы отпраздновать Рождество со всем двором в Бурже. Анна села.

– Ты знаешь, о чем мне пишет твой отец?

Девушка едва заметно кивнула:

– Он хочет, чтобы вы со свежими силами поспешили в Англию.

Королева внезапно захохотала:

– О да! Этот медведь хочет, чтобы я примчалась к нему и лизала его руки, будто ручная волчица. Тщетные усилия! Я не поеду! Я не намерена подчиняться ему. Протектор королевства! При живом короле, королеве и взрослом наследнике! Англия еще не знала подобного позора! Он решил, что у него довольно власти, чтобы повелевать всеми и диктовать свои условия. Этому не бывать! Делатель Королей! Паршивый ублюдок, дьяволово отродье!

– Ваше величество! – Анна резко встала. – Вы забываетесь. Вы до сих пор остаетесь королевой Англии лишь потому, что существует Делатель Королей.

Маргарита медленно встала. Ее лицо было искажено приступом ярости, но Анна больше не боялась ее. Эта женщина может поносить и унижать ее сколько угодно, но она не стоит и мизинца ее отца.

Маргарита заговорила неожиданно ровно:

– Силы небесные! Что происходит? Эта маленькая сучка осмеливается затыкать рот миропомазанной особе? Ты, уличная дрянь, пустышка, до сих пор не сумевшая понести дитя… – Осмелюсь напомнить, – вскинула голову Анна, – что вы, ваше величество, лишь через восемь лет после бракосочетания с Генрихом VI произвели на свет наследника, да и того парламент признал лишь после продолжительных прений, ибо опасался объявить наследником престола бастарда!

В следующий миг она вскрикнула.

Она не слышала, как вошел Эдуард. Он лишь недавно вернулся с охоты, был в охотничьих сапогах, в руке держал хлыст. Принц слышал последние слова Анны и, не раздумывая, обрушил на нее удар. От нестерпимой боли Анна отскочила в сторону. Ее охватила обида, злость и отчаяние.

– Сожалею, Эдуард, что до вас не дошли известия об этом. Но вы ведь еще ребенком оставили Англию, а в Лондоне подобные события помнят долго. Принц дрожал от ярости.

– Тварь! Змея! Как смеешь ты оскорблять мою мать?

Маргарита Анжуйская и ее сын стояли рядом. Мать и сын, боготворившие друг друга и ненавидевшие ее. Лица обоих пылали гневом, и впервые Анна увидела, как они похожи. Она попятилась. Куда девалась та благовоспитанная властительница, что благословляла ее в день свадьбы? Где тот веселый и нежный юноша, который забавлял ее шутками и платил музыкантам, чтобы они играли под ее окнами ночи напролет?

«Сейчас они меня убьют», – поняла Анна. Второй удар хлыста ожег ее огнем. Она неистово закричала. Однако удары сыпались на нее один за другим. Она закрылась руками, но это не помогало. Меховая накидка упала, и на плечах ее вспухали багровые, кровоточащие рубцы. Сквозь слезы Анна увидела столпившихся в дверях слуг. И вдруг откуда-то из-под ног у них выскочил маленький белый шпиц и с яростным лаем бросился на принца. Эдуард отшвырнул его ударом ноги. Но Вайки снова кинулся на него и стал терзать его сапог.

Как ни странно, это привело Эдуарда в чувство. Рука с занесенным хлыстом повисла в воздухе. Он побледнел, затем внезапно наклонился и, схватив шпица за загривок, поднял его. Вайки рычал и лязгал зубами.

– А ведь это я подарил его тебе, – невнятно про говорил Эдуард. – Я так любил тебя, Энни, а ты была холоднее льда в моих объятиях – Ты… Ведь тот, что был у тебя до меня… С ним тебе было лучше?

Анна вдруг увидела, что по его щекам текут слезы.

– Вон, пошли все вон! – вдруг раздался голос Маргариты. Вытолкав слуг за порог, она с грохотом захлопнула дверь комнаты.

– Что ты сказал, Эд? – глухо переспросила она. Принц опустил голову. Вайки вырвался и стал метаться по комнате, заливаясь неудержимым лаем.

– Что она тебе говорила? – спросила королева.

– Она не любит меня, – сказал принц тихо.

– Не любит? Так заставь ее полюбить! Здесь же, сейчас, на полу! Ей нравится, когда с ней так обращаются. Возьми ее, Эд! Я хочу видеть, как будет зачат новый Ланкастер!

Она теребила его, не отпускала:

– Ну же! Ведь ты мой сын, а я всегда добивалась того, чего хотела. Будь же мужчиной! Она твоя жена, твоя плоть, твоя собственность!

Эдуард поднял голову. Анна увидела отразившееся в его глазах пламя камина. Он смотрел на нее. Маргарита кричала, требовала, и губы Эдуарда обезобразила страшная улыбка, которая медленно и зловеще растекалась по его красивому лицу. Шпиц захлебывался лаем.

«Если это произойдет, – подумала Анна, – я погибла. После того, как они напугают меня, они сделают со мной все, что захотят!»

– Ненавижу, – процедила она сквозь сжатые зубы. Казалось, это слово придало ей сил. Она шагнула к камину и вытащила оттуда пылающую головню.

– Ну! – крикнула она. – Давай, Эд! Ты ведь ничем не лучше горбатого Глостера. Ты хочешь мне отомстить? Покорить меня?

Эдуард замер. Застыла и королева. Лишь звонко лаял Вайки.

«Пресвятая Богоматерь! Они решили, что это был Глостер!»

Но Анна уже не владела собой.

– Ненавижу вас! – закричала она и взмахнула головней так, что на ковер посыпались искры.

Эдуард отступил, а следом за ним и королева. Тогда Анна, воспользовавшись моментом, швырнула наугад головню и, распахнув дверь, со всех ног кинулась прочь. Морозный воздух опалил ей плечи и щеки. Она бежала, что было сил, и остановилась лишь в своей комнате, задвинув за собой засов.

Благодарение Богу, ее не преследовали. Но она уже знала, что сделает дальше. Накинув на плечи меховой плащ с капюшоном и прихватив кошель с деньгами, она бесшумно выскользнула за дверь. Надо спешить, пока они не опомнились. Да и почему бы им предполагать, что она решила уехать, а не рыдает у себя в комнате? Нет, она слишком долго была покорной. Ланкастеры еще не знают настоящей Анны Невиль!

Небо было огненно-красным. Ворота еще не запирали на ночь. Анна спешила. Испуганный выражением ее лица, конюх послушно оседлал ей белого иноходца. И только сейчас она заметила, что под ногами вертится Вайки. Она вспрыгнула в седло и приказала подать ей шпица.

Затем она расспросила у конюха дорогу на Бурж. Пусть все думают, что она отправилась туда. Ей надо выиграть поначалу хоть немного времени, хотя за ее иноходцем не так-то просто угнаться.

Копыта коня звонко зацокали по плитам двора, а затем прогремели по настилу моста. Дальше дорога шла под уклон, вдоль Луары, казавшейся от заката кроваво-красной. В какой-то миг она различила далеко позади голос Эдуарда:

– Анна! Анна!

Пришпорив лошадь, она рванулась вперед, и свист ветра заглушил этот крик.

Она скакала с рассвета до позднего вечера, останавливаясь в маленьких постоялых дворах при дороге. Ехать ночью она опасалась, но днем неслась, нигде не замедляя хода. Из боязни погони Анна часто принималась петлять по дорогам, но день сменялся днем, и страх исчез. За спиной словно крылья выросли.

«Я еду домой. И там, только там я встречу его…» В Кале господин Венлок, наместник ее отца, даже рот разинул от изумления, когда она ворвалась к нему, измученная, растрепанная, со шпицем на руках. – Милосердный Боже! Ваше высочество… Над проливом сыпал мелкий дождь, но Анна улыбалась и подставляла лицо бризу. Она возвращалась домой, в Англию. Там отец… И Филип…

2.

– Королю плохо! Он без сознания! Лекаря! Скорее зовите лекаря!

Большое сильное тело короля Эдуарда IV грузно сползло с кресла и рухнуло у резных львов подножки. Оброненный пергамент выпал из ослабевших рук и, шурша, откатился прочь.

Придворные завопили, заголосили, заметались. Король Эдуард был воином, молодым сильным мужчиной, который если порой и жаловался на боли в боку или изжогу, но мог выпить не одну пинту эля, ловко владел мечом и даже устраивал, как в старину, бои на палках, где неизменно оказывался победителем. Его прозвали «шесть фунтов мужской красоты», и никто не мог припомнить, чтобы этот молодец когда-нибудь страдал обмороками.

На верхней галерее залы показалась королева Элизабет. Она спешно спускалась, чуть придерживая левой рукой живот – ее величество была на пятом месяце беременности, но не утратила легкости движений и почти девичьей живости.

– Эдуард!.. – озабоченно зашептала королева и опустилась на колени возле супруга. Золотистая прядь выбилась из-под головной повязки, большие фиалковые глаза тревожно блестели.

Эдуард лежал без движения. Машинально королева подняла выпавший из царственной руки супруга свиток и сжала его в своей руке.

Вокруг засуетились придворные:

– Королева, вам не следует волноваться… Может… Лучше вам уйти.

– Глупости! – твердо оборвала всхлипывания и причитания Элизабет.

Ее голос звучал ровно. Самообладание не покинуло королеву. Она стала отдавать четкие твердые распоряжения. Короля подняли, отнесли в один из боковых покоев, уложили на покрытую шкурой лежанку. Он по-прежнему не приходил в себя.

«Такого с ним еще не бывало», – с тревогой думала Элизабет, вглядываясь в пепельнобледное красивое лицо супруга.

Элизабет вышла за него замуж несколько лет назад, скорее поддавшись на уговоры. Тогда она не любила Эдуарда. Но что оставалось делать ей, вдове, оставшейся без помощи, денег, да еще с двумя малолетними детьми на руках?.. Эдуард любил ее настолько, что предложил не только свое сердце, но и трон. В безумии охватившей его страсти он давал ей, уэльской мелкопоместной дворянке, возможность подняться на столь немыслимую высоту… Она согласилась, она не могла не согласиться.

Потом нежность и ласка короля пробудили в ней ответные чувства. Она научилась любить супруга спокойно и ровно. Это принесло свои преимущества: ее не беспокоили женщины, которыми порой увлекался ее муж.

Элизабет родила ему дочь, которую по воле короля нарекли тоже Элизабет, и теперь была в тягости второй раз. Ее двое детей от первого брака, двое сыновей, жили осторонь – по воле царственного супруга их отдалили от двора. Элизабет невыносимо страдала от разлуки со своими мальчиками. Она носила в себе и другую страшную тайну – ее второй сын, ее любимец, малыш Ричи, был рожден не от мужа – он был сыном Филипа Майсгрейва, рыцаря с англо-шотландской границы, которого Элизабет любила еще девочкой, а потом, будучи уже замужем, встретив его вновь, страстно и нежно отдалась ему.

Именно имя Филипа Майсгрейва она обнаружила в свитке, который машинально подняла с пола и бегло проглядела, пока лекарь приводил в чувство ее венценосного супруга. Да, теперь она поняла, что именно этот свиток стал причиной обморока короля.

Письмо было из Франции, и в нем осведомитель Эдуарда сообщал, что сэр Филип Майсгрейв появился в Париже при дворе Людовика XI. Далее в письме подробно описывалось, что Майсгрейва видят в обществе злейшего врага Эдуарда – графа Уорвика. Там же находится дочь Уорвика – Анна Невиль.

На этих строках королева остановилась, и легкая тень пробежала по ее лицу. Эта девица волею своего отца еще ребенком была помолвлена с королем Эдуардом, а после расторжения помолвки жила в Киркхеймском аббатстве, откуда сбежала, переодевшись в мужское платье.

Элизабет помнила, как год назад эту Анну ловили по всей Англии, и король был тогда не на шутку встревожен. Значит, ей все-таки удалось добраться до отца. Поговаривали, правда, что именно Филип Майсгрейв помог ей выбраться из Англии. Он выполнял тайное поручение короля Эдуарда – вез письмо графу Уорвику и, видимо, прихватил Анну Невиль с собой… Но почему же сообщение об этой девице так взволновало Эдуарда, что он даже лишился чувств?

Эдуард очнулся, и королева поспешила к мужу. Но король был резок, велев всем покинуть покои, даже супруге.

Он остался один, сидел, хмуро перечитывая послание из Парижа, и чем больше задумывался над его смыслом, тем больше мрачнел.

Год назад его младший брат, горбун Ричард Глостер, уговорил короля отправить мятежному графу Уорвику послание, в котором графа принуждали вернуться в Англию под угрозой смерти его любимой дочери – Анны Невиль. А ведь именно ради того, чтобы его младшая дочь стала королевой, граф Уорвик, прозванный в Англии Делателем Королей, принес желанный трон Эдуарду Йорку, лишив престола безумного Генриха Ланкастера и заключив его в Тауэр, где тот пребывал и по сей день, а жену Генриха, воинственную Маргариту Анжуйскую, и его сына, Эдуарда Уэльского, принудил бежать из страны.

Тогда Эдуард был всем обязан графу Уорвику. Он не протестовал, когда честолюбивый граф навязал ему в невесты свою младшую дочь, Анну. Король Эдуард развлекался женщинами и охотой, а государственные дела вершил граф Уорвик. Время от времени меж ними возникали трения, ибо Эдуард все больше входил во вкус королевской власти, но последней каплей, приведшей к полному разрыву и открытому конфликту, стало расторжение Эдуардом помолвки с Анной Невиль. Король без памяти влюбился в прекрасную вдову Элизабет Грай, в девичестве – Вудвиль, и женился на ней, вопреки всем династическим законам и здравому смыслу.

Делатель Королей открыто восстал против, затеял вооруженный мятеж, но, обиженный со всех сторон, вынужден был бежать во Францию и стать под знамена своего недавнего врага – Маргариты Анжуйской.

Уже год назад, едва оскорбленный граф Уорвик появился при французском дворе, герцог Бургундский Карл Смелый предупреждал Эдуарда, сколь опасен союз графа с лишенной им же трона Маргаритой Анжуйской. Вдохновленные таким союзом, в Англии начали поднимать голову сторонники Ланкастеров. Даже брат короля Эдуарда – Джордж Кларенс, женатый на старшей дочери графа Уорвика, открыто взял сторону тестя. Именно тогда Ричард посоветовал написать Делателю Королей угрожающее письмо…

В это время младшая дочь графа находилась еще под опекой Эдуарда. Глостер тогда возымел желание жениться на Анне, или… Уорвику сообщалось, что, если он не прибудет на обручение своей дочери с младшим из Йорков – Ричардом Глостером, с девушкой поступят вопреки законам рыцарской чести и христианской морали.

При воспоминании об этой части письма Эдуард даже вслух застонал: как, какими дьявольскими ухищрениями Глостеру удалось оплести его разум, чтобы заставить собственноручно написать подобное? Глостер уверял, что Уорвик смирится, не станет рисковать жизнью своей любимицы… И вот что из этого вышло!

Слишком поздно Эдуард узнал о дерзком побеге Анны Невиль из аббатства. Правда, Ричард тогда только криво усмехался: «Бежать ей некуда».

И вот теперь Эдуард узнает, что проклятая девчонка все же добралась к отцу. Да еще и вместе с тайным гонцом и страшным письмом. А ведь, посылая Филипа Майсгрейва с посланием к Делателю Королей, король втайне надеялся, что, прочтя об угрозе жизни своей дочери, граф выместит свой гнев прежде всего на посланнике. Боже, как же Эдуард ревновал Элизабет к этому красавцу рыцарю!

Сейчас это не играло никакой роли. Элизабет ждет от него уже второго ребенка, она стала для него доброй супругой. А Майсгрейв – будь он трижды проклят! – сумел доставить в Париж и письмо, и Анну. Ведь теперь у графа все нити – даже не переходя Ла-Манш, он может лишить Эдуарда трона, ославив его на весь христианский мир как изверга, чудовище, без малейших понятий о рыцарской и мужской чести. Кто тогда поднимет за Эдуарда свой меч?

О Боже, как он проиграл!

Несколько дней король никого не желал видеть и надолго заперся в своей молельне в Вестминстерском аббатстве. Целые дни Эдуард Йорк простаивал на коленях, молясь и доведя себя почти до изнеможения. Он отказывался принимать жену, гнал прочь приближенных, выдворял советников и парламентеров. Груда писем и грамот скопилась на его рабочем столе, и даже послания герцога Бургундского Эдуард отшвыривал прочь, ожидая, что в одном из них рыцарственный Карл, дознавшись, какими методами принялся действовать его союзник, изольет на него свое презрение и негодование.

Когда королю сообщали о прибытии гонца, он вздрагивал:

– Что?.. В стране мятеж? Уорвик высадился в Англии? Идут за мной?

И лишь однажды за все время он вышел из транса. Это случилось, когда из Уэльса прибыл его брат, Ричард-горбун, и принялся увещевать Эдуарда, советуя ему взять себя в руки. Он рассказал, что направил ко всем европейским дворам послания с уведомлением о том, что мятежный вассал Уорвик стал распространять слухи, порочащие честь его короля, которые на самом деле являются чистейшей ложью и клеветой.

Сам Ричард в дни полнейшей апатии короля повел себя как истинный государственный муж. Он подавил на юге Уэльса мятеж, заложив свои драгоценности, расплатился с наемниками, усилил береговую охрану. Казалось бы, Эдуард должен молить Бога за брата, но тот со все большей ненавистью смотрел на этого хромого, горбатого калеку с ниспадающими вдоль щек волосами цвета воронова крыла. Когда же Ричард попросил его подписать какие-то петиции, король неожиданно пришел в ярость и, схватив герцога за ворот, вышвырнул его вон, дав ему такого пинка, что Ричард лишь чудом не расшибся, скатившись с лестницы.

– Вон! – ревел вдогонку ему Эдуард. – Сгинь с моих очей, мерзкий паук с душой сатаны! И благодари Бога и Его Пречистую Матерь, что я не приказал бросить тебя в один из каменных мешков Тауэра!

Впрочем, все изменилось, едва только в Лондон вернулся тайный посол Эдуарда к Уорвику. Когда королю сообщили, что сэр Филип Майсгрейв ожидает его распоряжений в приемной, тот, словно не расслышав, несколько раз переспросил и, наконец, изменившись в лице, велел впустить к себе рыцаря.

О чем они говорили, никто не ведал. Утомленные придворные толпились в длинном полутемном зале с высокими готическими окнами. Под сводами в чашах светильников, подвешенных на цепях, металось пламя. Часы на башне Вестминстера гулко пробили семь раз. Король беседовал с Майсгрейвом уже более пяти часов.

В зал вступила королева Элизабет, окруженная многочисленной родней, которую Эдуард возвысил в противовес древним родам Бофоров, Невилей, Стаффордов и прочих, косо поглядывавших на нового короля. По залу волной прокатился шепот. Еще не забылись слухи о том, что до своего брака с королем Англии Элизабет Грай была невестой захолустного рыцаря Майсгрейва, воина с англо-шотландской границы.

И действительно, королева взволнованно поглядывала на узкую двустворчатую дверь, за которой так надолго уединились ее муж и бывший возлюбленный.

Наконец дверь отворилась, и вошел король. Его поступь была легка. Придворные невольно переглянулись. Давно уже они не видели лица своего монарха столь просветленным. Эдуард же, взяв за руку идущего рядом с ним Майсгрейва, произнес во всеуслышание:

– Милорды и миледи, я хочу представить вам нового барона Англии – сэра Филипа Майсгрейва, моего преданного вассала и друга. Тот, кто выше людей, наделил его благородством и способностью быть честным перед своим монархом. Все, что я могу сделать для него, – это воздать ему надлежащие почести, одарить титулом и земельными угодьями.

Глаза короля светились, и, казалось, он был не в силах выпустить руку новоявленного нортумберлендского барона.

У королевы дрогнули брови. Ведь после того, как Майсгрейва вместе с Анной Невиль разыскивали по всей Англии и за его голову была назначена награда, она полагала, что возвращаться ко двору Эдуарда IV было бы для Филипа чистейшим безумием, и ждала, что наименьшим наказанием для ее прежнего возлюбленного будет плаха. Вышло же по-иному…

Что же произошло между королем Англии и Филипом Майсгрейвом? Этого никто так и не узнал. Лишь истопник, разжигавший поутру камин в королевском покое, обратил внимание на клочки обгоревшей дорогой бумаги. Он подтолкнул их кочергой в разгоравшееся пламя, и от письма, способного погубить целую династию и изменить судьбы Европы, не осталось и следа.

Эдуард Йорк словно воскрес к новой жизни. Он стал весел, к нему вернулась прежняя молодцеватая осанка, во взгляде читалась уверенность. Он вновь принялся устраивать пиры, турниры и пикники, не придавая значения лившим почти беспрестанно несколько месяцев подряд дождям. Король и двор пребывали в похмельном веселье, несмотря на то, что Англии по-прежнему грозило вторжение, хлеба гнили на корню, а крестьяне, предвидя голод, с тоской взирали на проносившихся по залитым водой пажитям разудалых, забрызганных грязью знатных охотников.

К удивлению сторонников Эдуарда, он приблизил к себе братьев Уорвика – примаса Англии епископа Йоркского Джорджа Невиля и Джона, маркиза Монтегю.

Первому он торжественно вручил печать казначейства. Что же касается второго, то король решил породниться с ним, обручив его сына со своей дочерью, маленькой принцессой Элизабет. Таким образом, единственный отпрыск рода Невилей мужского пола становился претендентом на английский престол.

Такое явное возвеличивание ближайших родственников врага вызвало недоумение у окружения Эдуарда IV. Придворные лишь многозначительно переглядывались, когда слышали речи короля о том, что ни на кого он не может так положиться, как на славных Невилей. Даже друзья и сподвижники молодого короля – Гастингс, Ховард и шурин Эдуарда Энтони Вудвиль были ныне обойдены вниманием монарха, не говоря уж о его младшем брате Ричарде Глостере, который после гневной вспышки Эдуарда безвыездно пребывал в Глостершире, не поддерживая никаких отношений с братом.

Королева Элизабет никогда ни о чем не расспрашивала своего венценосного супруга. Она была достаточно проницательна и знала, что, когда придет время, он сам заговорит с ней о самом сокровенном. Так и случилось.

Однажды вечером, когда королева расчесывала перед зеркалом свои чудесные светлозолотистые волосы, а Эдуард, сидя за столом, просматривал бумаги, она услышала, как он насмешливо фыркнул.

– Клянусь Всевышним, наш дражайший братец Карл Смелый ни в чем не знает меры. Он увещевает меня, как сердитая нянька – неразумное дитя.

Королева мягко заметила:

– Нэд, он сейчас твой самый надежный союзник. К тому же он пошел на немалые траты, не позволяя кораблям Уорвика отойти от французских берегов.

– О да, и за все это я благодарен герцогу Карлу. Но держит-то он флот безумной Маргариты, а вовсе не Уорвика.

Элизабет повернулась к мужу, но не произнесла ни слова.

– Да-да, моя прекрасная королева! – смеясь, продолжал Эдуард. – Уорвик, человек, которого я раньше звал отцом, который еще мальчишкой учил меня владеть мечом и поджигать фитиль у ручной кулеврины, человек, который возвел меня на престол, хочет он того или нет, но по-прежнему любит меня. Поверь, Бетт, еще недавно Уорвик имел в своих руках средство, позволяющее ему разделаться со мной, не пересекая Английского канала, но он не сделал этого. В глубине души Уорвик все еще любит меня и никогда не причинит мне зла.

Элизабет положила гребень на инкрустированный перламутром столик.

– Тебе об этом сообщил Майсгрейв? Эдуард, улыбаясь, глядел на пламя свечи.

– Что? Нет, нет. Но он рассказал о своей встрече с Делателем Королей, и из его слов я понял, что старый Медведь, не имеющий сыновей, никогда не содеет худого мне, своему названому сыну.

В голосе Эдуарда была уверенность, но королева отнюдь не разделяла его оптимизма.

– Конечно, вам виднее, мой повелитель. Однако как вы смотрите на то, что он выдал свою любимицу Анну за юного Ланкастера?

Эдуард пожал плечами:

– Думаю, он поддался минутной прихоти. Ведь я, как никто другой, знаю, насколько непостоянен старый Невиль в своих причудах. Нет, он не найдет себе места среди Ланкастеров. Подумай, Бетт, ведь он первым в Англии призвал к уничтожению их знати. Он погубил двух Сомерсетов, Уилтшира, Клиффордов и множество других. А разве его отец не казнен по приказу его нынешней сподвижницы Маргариты Анжуйской? Нет, злится он на меня или нет за Анну, но, в конце концов, Уорвик вернется под знамена Белой Розы. К тому же я благоволю к его родне, а его самого всегда ждет здесь теплый прием. Словом…

Эдуард мечтательно улыбнулся и, развернув свиток дорогой голландской бумаги, размашисто начертал:

«Наш дражайший брат Карл! Мы, Божией милостью король Англии и Уэльса, властитель Ирландии, искренне признательны тебе за заботу о нас и за стремление удержать у берегов Французского королевства флот Маргариты Анжуйской. Однако заверяю тебя, что в случае высадки здесь небольшого числа интервентов во главе с небезызвестным Делателем Королей мы в состоянии достойно встретить его и готовы пойти с оным графом на соглашение ради блага Англии и процветания достославного дома Йорков…»

Все, однако, вышло не так. В то время как король беспечно насмехался над посланниками Карла Бургундского и со дня на день ждал добрых вестей от «названого отца», Уорвик готовил в Англии условия для высадки своих войск. Его люди проникали в графства, недовольные политикой короля, подбивая феодалов к восстанию, а сам он вербовал и обучал в это время на континенте наемников, вел переговоры с Людовиком Французским о льготах, которые он предоставит Англии в отношениях с Францией, и о совместном выступлении против общего врага – Карла Бургундского.

Когда все было готово, северные феодалы по приказу Уорвика подняли мятеж. Король, слывший удачливым полководцем, решил, что легко разделается с восставшими и под звуки фанфар и колыхание знамен двинулся в Йоркшир, откуда поступали тревожные вести. Однако при его приближении восставшие, не принимая боя, стали отступать к границе, увлекая войска короля все дальше на север, и Эдуард неожиданно понял, что все это – тщательно спланированный маневр и восстание послужило лишь для того, чтобы выманить его из столицы.

Король велел прекратить преследование, решив на следующий же день спешно возвратиться в Лондон. Он был взволнован, но все еще надеялся на флот Карла Смелого, который был столь силен, что никто не решался ему противостоять. Но Эдуард не знал, что то, чего он так опасался, уже свершилось, и фортуна отвернулась от него, своего баловня, отдав предпочтение его врагу.

Теперь все благоприятствовало Уорвику. Казалось, сами небеса за него. Страшная буря разметала суда Карла Бургундского, отбросив одни к Шотландии, а другие к голландским берегам. Пролив оказался свободен, и вместе со свежим попутным ветром корабли Уорвика наконец-то отчалили от берегов Франции.

То, чего так долго ждали, свершилось. Едва Уорвик высадился в Англии, к нему стали стекаться сторонники. Кент, Девон, Сомерсетшир восстали и призвали графа, объявив, что не подчиняются более Эдуарду Йорку, а желают иметь королем Ланкастера. Отовсюду к Делателю Королей стекались войска, сплошь и рядом люди прикалывали к груди алую розу, повсеместно расправлялись с чиновниками Йорков, и вдоль всей дороги, ведущей к Лондону, Уорвика приветствовали вопящие толпы, а за ними маячили силуэты виселиц, на которых раскачивались тела йоркистов.

Когда основные силы Уорвика приближались к столице, городские советники попытались организовать отпор, но их действия, лишенные четкого плана, оказались парализованными мятежом, поднятым агентами Уорвика. Толпы горожан и оборванцев запрудили улицы столицы, ввязывались в стычки с солдатами Эдуарда, поджигали дома йоркистов, а заодно разделывались и с ненавистными фламандцами. По улицам потекла кровь. Городские нищие занялись грабежом, и в час полнейшей неразберихи Уорвик во главе войска вступил в город. Его восторженно приветствовали, но граф, видя, в каком состоянии столица, тут же вместе с городским ополчением занялся подавлением мятежа.

И едва только сняли с балок домов и деревьев тела повешенных и потушили пожары, в Лондоне начался праздник. Уорвик остался верен себе, и его щедрость не знала границ. На улицах жарили бычьи туши, откупоривали бочонки с превосходным вином, гремела музыка, а сам граф поспешил в Тауэр, дабы освободить Генриха VI Ланкастера.

Короля-узника приветствовали восторженным «ура». Память толпы коротка, и все уже забыли о том, что именно при попустительстве этого слабодушного правителя страну грабили жадные временщики, что именно при нем вспыхнула война Роз, что он был душевно нездоров, а порой впадал в полное помешательство. Сейчас толковали лишь о том, что он сын славного Генриха V, стяжавшего Англии славу в Столетней войне, и что король-узник богобоязнен и добр. В эти минуты его любили и почитали так же, как и стоявшего рядом с ним Уорвика, и, когда граф при огромном стечении народа опустился перед королем на колени и во весь голос произнес вассальную присягу, толпа взорвалась радостными кликами, и множество колпаков взлетело в воздух, в лазурное небо, на котором, словно по волшебству, впервые за последние месяцы засияло солнце.

Никто не мог и заподозрить, что именно в это время Уорвик отдал приказ схватить королеву Элизабет, и лишь вмешательство ее младшего брата, Джона Вудвиля, спасло ее. Пока Делатель Королей праздновал свой триумф, юный Вудвиль успел тайно доставить свою беременную сестру с малюткой-дочерью и сыновьями от первого брака в Вестминстерское аббатство, где она обрела убежище и покровительство церкви.

Однако сам Джон Вудвиль попал в руки Уорвика. Этот юноша слыл самым жадным из алчной родни королевы и самым жестоким. В народе его прозвали «мясник». Поэтому толпа пела и веселилась, когда после страшных пыток он был казнен и его отрубленная голова выставлена на пике у въезда на Лондонский мост как наглядное свидетельство того, что Уорвик ничего не простил Йоркам и готов расправиться с каждым из них.

На следующий день собрался парламент, который вновь возвел Генриха VI на трон, а Эдуарда объявил узурпатором, незаконным сыном герцога Ричарда Йорка и осудил его за то, что он в нарушение всех обычаев обвенчался с Элизабет Грэй. В этом последнем пункте обвинения проявилась личная обида Уорвика, мстящего за оскорбление, нанесенное его дочери. Он объявил в парламенте, что незамедлительно отправится сражаться с узурпатором Эдуардом Йорком и не будет считать свою миссию завершенной до тех пор, пока в Англии не останется лишь один государь.

А что же Эдуард? О постигших его бедах он узнал лишь на подступах к Ноттингему. Новость была сокрушительной: Уорвик – в Лондоне, народ и парламент признали Генриха Ланкастера законным королем, а войска отреклись от него, принеся новую присягу. В полной растерянности Эдуард оглядывал ряды своих сподвижников.

– Милорды… Видит Бог…

Он не находил слов, и самые преданные отводили взгляд. Лишь один из них смотрел ему прямо в лицо, и в его глазах читался вызов. Это были зеленые, чуть раскосые глаза младшего брата Делателя Королей.

– Лорд Монтегю… Сэр Джон! Вы принесли священную клятву… Наши дети помолвлены. Могу ли я рассчитывать на вас?

– О, мой король!.. – Монтегю низко склонился. Этот ответ, не означавший ничего определенного, озадачил короля, но он не стал настаивать, а лишь повторил:

– Помните же, сэр Джон! Принцесса Элизабет все еще наследница английской короны и невеста вашего сына.

Монтегю вторично поклонился.

В это время вперед выступил лорд Гастингс, ровесник и друг короля.

– Ваше величество, я думаю, нам предстоит бой с проклятым Невилем. Поэтому позвольте мне отправиться в Глостершир к вашему брату за подкреплением.

Эдуард печально усмехнулся:

– И ты, Гастингс, друг мой, покидаешь меня…

– О, мой господин! Я делаю то, что сейчас наиболее насущно. Я уверен, что герцог приведет с собой свежие силы и мы сможем дать бой Медведю.

Эдуард сжал пальцами виски, потом резко вскинул голову.

– Да, Гастингс, ты прав. Мы дадим Невилю бой. Ты отправишься к Дику и приведешь его. Мы с ним скверно расстались, но он неглуп и сам поймет, что сейчас не время сводить счеты. Каков бы он ни был, Дик, он не оставит меня.

Потом он обратился к брату королевы:

– Граф Риверс! Вы будете нашим послом и без промедления поедете навстречу Уорвику, дабы договориться с ним о месте и времени битвы. Передайте ему мой вызов.

И он протянул Риверсу перчатку. Тот, нерешительно шагнув вперед, принял ее. Ни для кого не было секретом, что этот брат Элизабет Вудвиль, не взирая на богатырское сложение, не отличался особой отвагой. Видимо, подумал об этом и Эдуард, глядя, как смущенно теребит королевскую перчатку шурин. Но менять свое решение он не стал.

– Ну же, сэр Энтони! Я доверяю вам вести переговоры. Ступайте и помните, что кровь вашего младшего брата Джона вопиет об отмщении. А теперь, милорды, я полагаю, нам следует стать лагерем и сделать необходимые приготовления. Что же касается меня, то я решил дать обет.

Он вскинул голову и торжественно поднял правую руку:

– Клянусь благополучием королевства и короной, что не буду знать ни отдыха, ни сна, пока либо я, либо Уорвик не падет!

– Аминь! – единым дыханием отозвались присутствующие.

Король поглядел на них. Кто отводил взгляд, кто хмурился, кто отрешенно размышлял о своем. Эдуард вздохнул. Кому из них он мог верить?

– Барон Майсгрейв! – обратился он к высокому воину с ниспадавшими до плеч светло-русыми кудрями. – Я желал бы видеть вас в эти часы рядом с собой.

Войска Эдуарда сделали остановку в небольшой деревушке на берегу затянутого ряской пруда. Стояла удивительно тихая ночь, мириады звезд смотрели вниз. Дожди прекратились, но в воздухе уже чувствовалась прохлада приближающейся осени.

Эдуард, не доверявший никому, выбрал себе для ночлега домик, выстроенный на сваях посередине пруда, куда вел шаткий мостик. С ним остался один только Филип Майсгрейв.

Вглядываясь в окружающий мрак и огни костров, вокруг которых грелись солдаты, король думал о непостижимости божественного промысла, пославшего ему это испытание. Вдали затихал шум. В открытое окно вливался сырой ночной воздух. Король поплотнее прикрыл его, но в последнюю минуту задержал свой взгляд на стоявшем на мостике Майсгрейве. Люди непредсказуемы. Мог ли он ранее предполагать, что человек, которого он считал своим соперником, проявит такую преданность? Мог ли он думать, что этому рыцарю, вызывавшему ранее у него брезгливое раздражение, он станет доверять больше, чем другим приближенным? А ведь когда-то он безумно ревновал к нему Элизабет. Элизабет! Разве не счастье уже то, что она успела укрыться в аббатстве, избежав, быть может, страшной кончины. Господи, воистину нет предела твоим милостям!

Король опустился на колени перед походным аналоем и положил голову на сложенные ладони. Он молился…

Эдуард не заметил, как заснул. Усталость и тревога сделали свое дело. Данный всего час назад обет растворился в сумраке сновидений.

Его разбудил свет дня. Он вздрогнул и резко поднялся. Что-то было не так. Что? Тишина! Он не слышал привычного гомона походного лагеря! Резко распахнув дверь, король вышел. Филип Майсгрейв стоял на мостике спиной к нему. Он спокойно оглянулся и отступил в сторону. Эдуард замер. Лагерь был пуст. Впрочем, не совсем. Несколько человек бродили среди погасших костров и брошенных палаток. Отставшие от войска маркитантки, переговариваясь и посмеиваясь, укладывали на тележку свои пожитки. Из деревни пришли крестьяне и понуро ожидали в стороне, пока место стоянки совсем не опустеет.

– Майсгрейв! – воскликнул пораженный король. – Что это значит, Майсгрейв?

– Разве ваше величество не слышали? Эдуард не мог сознаться, что нарушил данный им обет и беспробудным сном проспал эти роковые часы. Он промолчал. Тогда Майсгрейв неторопливо заговорил:

– Первым лагерь покинул Монтегю. Он промчался во главе своего отряда с пылающим факелом в руке и кличем: «Да здравствует король Генрих!» Весь лагерь всполошился, но никто не преградил ему путь. Потом ушли Стэнли, граф Ормонд, следом Тюдор с войском…

– Замолчи! Почему ты не позвал меня? Я бы вышел к ним. Я бы заставил их вспомнить о клятве!

Смуглое лицо Майсгрейва осталось непроницаемым. Он спокойно глядел на короля.

– Если бы вы слышали, государь, их возгласы и хвалы Делателю Королей, вы бы отказались от этой мысли. Мне пришлось всю ночь простоять здесь с обнаженным мечом, ибо я опасался, что кто-либо из них поспешит доказать свою преданность Алой Розе иным способом.

Глядя на сникшего Эдуарда, он добавил:

– Вы хорошо сделали, что не вышли, государь. Не стоит забывать, что живая собака лучше мертвого льва.

– А почему ты остался?

Майсгрейв ничего не ответил, но король и не нуждался в его словах. Они стояли лицом к лицу – король и его вассал, бывшие соперники из-за прекрасной женщины, в это утро ставшие близкими людьми. Их так и схватили вместе. Но вскоре по приказу Делателя Королей Майсгрейва отпустили, и он не узнал, насколько бурной была встреча Эдуарда Йорка с человеком, который сначала подарил ему, а теперь отнял у него трон.

Им было о чем поговорить, и их беседа протекала столь бурно, что, не вмешайся брат Уорвика, епископ Йоркский, павшему венценосцу не сносить бы головы. Впрочем, впоследствии граф был благодарен брату за то, что тот удержал его от варварского поступка, не давшего повода для злословия его врагам. Однако оставлять Эдуарда в живых он не собирался. Поручив его епископу Невилю, Уорвик повелел заточить незадачливого короля в замке Мидлхем. Час торжества Уорвика пробил. Прошло всего одиннадцать дней с тех пор, как он ступил на землю Англии, и вот эта страна у его ног. Враги повержены, Генриху Ланкастеру возвращен трон, и сам король на заседании парламента торжественно вверил своему спасителю управление страной. Со всех сторон к Уорвику спешили сторонники, и не было в королевстве человека, который не признал бы его власти.

В Вестминстере, пока полубезумный Генрих Ланкастер вел тихое существование монархаотшельника, Уорвик создал блестящий двор, окружив себя аристократами-ланкастерцами и перешедшими на его сторону йоркистами. Своим первым помощником граф избрал Джорджа Кларенса, родного брата свергнутого узурпатора. Среди придворных тогда много толковали о странности этого союза второго Йорка и Делателя Королей. И хотя Джордж получил от тестя неимоверное количество привилегий, земельных наделов и даже, в случае бездетности Ланкастеров, право на трон, все же поразительно было видеть, как они близки, особенно теперь, когда Ричард Невиль готовился казнить старшего из Йорков.

Не один только Кларенс вызывал пересуды. Его матушка, вдовствующая герцогиня Йоркская, явилась ко двору Генриха VI и приняла сторону своего племянника Уорвика. Ко всеобщему изумлению, она объявила, что ее старший сын не был сыном герцога Йорка и, следовательно, являясь внебрачным ребенком, не имеет никаких прав на трон Плантагенетов.

Эта новость вызвала целую бурю. Говорили даже, что стареющая красавица Сесилия Невиль просто повредилась в уме. Иные же утверждали, что эта надменная правнучка Эдуарда III так и не смирилась с самовольным браком сына и готова на все, чтобы отомстить непокорному. Были и такие, кто уверовал, что Эдуард и в самом деле не Йорк. Эти полагали, что признание Сесилии – знак ее запоздалого раскаяния.

И действительно, Эдуард, сероглазый шатен, не был похож ни на отца, ни на мать. Тогда принялись вспоминать каждого из девяти рожденных этой женщиной детей, как уже умерших, так и живых, обсуждая их происхождение. Сесилия Невиль, получившая в молодости за красоту прозвище Рейбийской Розы, пользовалась неизменным успехом, и кто мог знать… Были и такие, кто поговаривали о необычайном влиянии Делателя Королей на Сесилию Невиль и догадывались, что именно он вынудил герцогиню Йоркскую оклеветать сына.

Словом, ситуация при дворе была запутанная. К тому же созданный Уорвиком двор сплошь состоял из недавних его врагов. Блестящие аристократы, входившие ныне в свиту Генриха VI и Делателя Королей, были по уши в крови родственников и друзей тех, с кем теперь им приходилось раскланиваться, любезно улыбаясь.

По сути, вместе их удерживала только железная воля Уорвика. Что же касается самого короля, то слабодушный Генрих почти не появлялся на людях. Лишь изредка по настоянию Уорвика он высиживал час-другой в парламенте, вечно утомленный и рассеянный, странным взглядом окидывая своего спасителя и с готовностью соглашаясь с любым его словом. Таким образом, Уорвику был пожалован королевским указом титул его отца, герцога Солсбери.

Однако звездный час Делателя Королей близился к концу. Первым ударом для Уорвика оказалось бегство Эдуарда Йорка. При попустительстве ли епископа Невиля или без его ведома, но лишившийся трона король с помощью Гастингса, графа Риверса и своего младшего брата, Ричарда Глостера, покинул Мидлхем с семьюстами воинами, которых привел Ричард, пробился к Линну, там захватил три корабля и пустился в открытое море.

Еще будучи в должности вице-адмирала Англии, Уорвик поддерживал связи с морскими разбойниками. Едва узнав о бегстве Эдуарда, он отправил надежных людей к ганзейским пиратам, которые бросились преследовать корабли беглого короля. Лишь чудом во время страшной бури англичанам удалось отбиться от пиратов и пристать к голландскому берегу близ городка Алкмар.

Когда блистательный в прошлом король Эдуард IV высадился на чужой берег, и он сам, и его свита имели при себе лишь то, в чем успели прыгнуть на борт, так что королю пришлось расплатиться со шкипером своим плащом, подбитым куницей. Нищий, с измученной и голодной свитой, в ненастный осенний день ступил он на пристань Алкмара. Он находился во владениях своего союзника и родича Карла Бургундского, но мог ли Эдуард надеяться, что надменный герцог захочет поддержать Йорков после того, как он с таким пренебрежением отнесся к его советам и наставлениям, проявив себя столь непредусмотрительным политиком и слабым государем?

А на Англию вновь надвигался голод. Череда солнечных осенних дней не спасла урожай, к тому же хлеб были поражены болезнью. Начался падеж скота. Гибли одна за другой даже самые неприхотливые сизо рунные овцы, какая-то непонятная хворь разъедала им ноги. Продолжали сказываться последствия войны: на местах не было твердой власти, началось брожение среди тайных сторонников Йорков. На дорогах свирепствовали разбойники, торговля замерла, непомерно возросли цены. Люди стремились хоть чем-то набить закрома, опасаясь голода. Хуже всего приходилось беднякам. Многие из них, обнищав вконец, подавались в леса, чтобы заниматься грабежом. Им было безразлично, кто там, у власти – Ланкастер или Йорк, они проламывали дубиной череп любому, кто был недостаточно силен либо проворен.

Смена власти вопреки ожиданиям не принесла мира и покоя. По-прежнему баронские кланы интриговали против центральной власти, только на сей раз, прикрываясь именем Йорков и прикалывая на шляпы белые розы. Положение усугубили сильные ранние морозы, которые с первых чисел декабря обрушились на истерзанную землю, и не счесть было окоченевших трупов вдоль обочин проселков и на улицах городов.

Именно в это время, в начале ноября, Уорвику сообщили, что в Вестминстерском аббатстве Элизабет Вудвиль разрешилась от бремени крепким младенцем мужского пола. Герцог омрачился. Хоть он и сделал все возможной, дабы развенчать Эдуарда и доказать ничтожность его притязаний на корону, все же этот младенец, новый побег на древе Йорков, придавал вес их династическим устремлениям, суля роду продолжение и процветание.

В то же время его дочь Анна все еще медлила, не спешила обрадовать отца вестью о появлении надежды на продление рода Ланкастеров. Наоборот, письма ее были коротки и неопределенны. Уорвик достаточно хорошо знал свою дочь, чтобы по этим письмам понять, что она несчастна. Несчастна? Сущая ерунда! Он сделал ее принцессой, наследницей трона, ее муж – одна из лучших партий в Европе! Он хорош собой, молод, правда, звезд с неба не хватает, но ведь он Ланкастер, и его ждет корона.

При мысли о Ланкастере у Ричарда Невиля портилось настроение. Что ни говори, но даже самый захудалый из Йорков стоит всей этой августейшей семейки. Тот же горбун Дик, при всем его коварстве, извращенности и увечьях, был подлинным властелином, в чем Уорвик убедился, просматривая его архив и поражаясь его государственному уму и осмотрительности.

Ланкастеры!.. Уорвик с пренебрежением размышлял о короле Генрихе. Ничтожество! Годен лишь на то, чтобы часами сидеть в оцепенелой созерцательности или изводить себя нескончаемыми молебствиями. Народ говорит о нем: добрый король Генрих… Доброта же эта заключается лишь в слабой улыбке, да в тихом голосе, да в огромных размерах милостыни, раздаваемой всякому сброду. Однажды, когда Уорвик завел с ним речь об этом, король поднял на него туманные серые глаза и тихо, но твердо проговорил: – Друг мой! Я раздаю лишь те деньги, которые парламент выделил на мое содержание. Но, Господь свидетель, мне почти ничего не нужно. А эти бедняги… Милорд, в стране голод, и кто же, если не король, проявит сострадание к ним?

Уорвик промолчал. Доказывать что-либо было бесполезно. Но уж лучше бы король занимался своими итонскими школами, продолжая их строительство и таким образом давая заработок бродягам, которых голод гнал в города. А так подобная щедрость лишь во вред. Уорвик неоднократно наблюдал, как к королевской руке прорывались лишь самые крепкие из оборванцев, отталкивая слабых и больных, а некоторые из них по нескольку раз припадали к стопам государя, ослепленного порывом милосердия. Монеты попадали в лапы здоровенных детин, которые вполне могли бы работать каменщиками или грузчиками в порту либо вступить в армию, которую Уорвик как раз сейчас настойчиво пополнял.

Сын Генриха тоже как бы не от мира сего. Людовик Валуа выделил ему огромные суммы, чтобы тот поскорее собрал войско и выступил на подмогу тестю, а он в своих письмах сообщает то о покупке соболей на шубу, то о миланских соколах для охоты, то о новой борзой. Черт бы его побрал, так он промотает все подчистую! Людовик Французский – известный скупердяй и вряд ли согласится добавить еще хоть су. А Англии именно сейчас так нужна помощь! Неужели мать Эдуарда не может вправить ему мозги?

При мысли о Маргарите Анжуйской на душе у Уорвика становилось совсем скверно. Куда больше, чем голод и неурядицы в стране, Уорвика беспокоило поведение королевы Алой Розы. Разумеется, он всегда знал, что, несмотря на их политической союз и брак детей, они по-прежнему остаются врагами.

Не только кровавое прошлое разделяло их, не только унижения и обиды, коим не было числа. Все упиралось в то, что и Ричард Невиль, и Маргарита Анжуйская неукротимо жаждали власти, и ни тот, ни другая ни за какие блага в мире не уступили бы ее сопернику. И если прежде, когда они оба были изгоями, Уорвик надеялся, что, добыв мечом власть, поднимется выше королевы, то теперь он отчетливо понимал – королева Алой Розы скорее погубит все дело, чем уступит ему хоть в малом.

– Анжуйская сука! – скрежетал зубами Уорвик всякий раз, когда в ответ на его очередной призыв поспешить в Англию он получал холодное учтивое письмо, в котором Маргарита ссылалась на любые причины – от плохой погоды и неспокойного моря до незначительного недомогания или рождественских празднеств, всячески оттягивая свой отъезд с континента. После каждого такого письма Уорвик буквально слепнул от бешенства, и лекарям приходилось пускать ему кровь. Бессилие и ненависть герцог заливал вином, да так, что бывали недели, когда его никто не видел трезвым. Уорвик размякал, шутил, балагурил, зачастую отправлялся кутить в городские притоны. Собутыльником он обычно выбирал своего зятя Кларенса. Когда же винные пары окончательно затуманивали мозги Делателя Королей, он тыкал в грудь Джорджа пальцем, твердя:

– Ты знаешь, почему я тебя люблю? Потому что ты настоящий Йорк, как и отец твой – упокой, Господи, его душу, – и мать, и Эдуард, который был смельчак и нравился бабам, и ты, мой кудрявый зятек, и даже калека Ричард. У него на спине горб, а сердце чернее головешки, зато его голова – чистое золото. Да, я люблю Йорков и тоскую о них. Эх, каких бы дел мы с ними наделали! Однако, клянусь гербом предков, не я проложил между нами меч. А Ланкастеры… Ни грана величия. Полоумный идиот, его сын – легкомысленный красавчик – под каблуком у мамаши, да и сама мамаша – чертова сука, готовая из-за своей гордыни все погубить. Подумать только, меня угораздило отдать им мою девочку!

Джордж слушал его с хмельной улыбкой. Однако бывали мгновения, когда он начинал осознавать происходящее, и тогда в его мутно-зеленых глазах появлялся странный блеск. Он понимал: его тесть несчастен, дела его идут вкривь и вкось, и все чаще приходил к выводу, что земля уходит из-под ног Делателя Королей. Он был могучим союзником, однако теперь Кларенс ясно видел, что Медведю Невилю никогда не ужиться с Ланкастерами. А что из этого следует? Новая война?

Уорвик заплетающимся языком твердил, что скучает без Анны, а Кларенс, отводя глаза, думал о своем.

Новый год начался оттепелью и изматывающими душу дождями, какие льются лишь в Англии. Страна была наполовину парализована, а с континента все чаще доносились слухи, что Эдуард Йорк, нашедший пристанище у герцога Бургундского, готовится отвоевать у Ланкастеров трон. Уорвик отправил в Бургундию посольство, в то же время продолжая настаивать на необходимости прибытия Маргариты Анжуйской и зятя в Англию со свежими войсками. Но королева вновь и вновь находила предлоги, чтобы оставаться на континенте, лишая тем самым Уорвика подкрепления. В это время неожиданно в Англию прибыла дочь Делателя Королей – Анна.

3.

Приоткрыв створку полукруглого окна, Уорвик глядел на улицу. Было слышно, как где-то хлопает ставень да ветер срывает черепицу с высоких кровель Вестминстера. Могучая Темза волновалась, две жалкие лодчонки мелькали среди кипения рыже-свинцовых вод. Ветер разогнал мглу и туман, и противоположный берег реки с заросшими камышом берегами и темнеющими вдали зубчатыми башнями Ламберта стал отчетливо виден. У излучин можно было разглядеть даже высокие крылья мельниц.

Но Делатель Королей не видел этого. Он смотрел на небо. Впервые за последние четыре месяца появились звезды, вернее, всего одна. Сквозь разрыв в тучах она мерцала холодным голубым светом. «Завтра начинается весна, – подумал герцог. – Первое марта… Наконец-то! Это время всегда возвращает надежду, и я снова начинаю верить…»

Уорвик прикрыл окно и отхлебнул из чаши теплого вина с пряностями. С каждым глотком он чувствовал новый прилив сил. Щеки его окрасил легкий румянец, глаза заблестели.

«Чудак этот лекарь Маттео! Неужели он не понимает, что без вина мне не продержаться так долго?»

Ведь если не считать пары часов, что он продремал прошлой ночью на жалком ложе какой-то шлюхи, вот уже вторые сутки он на ногах и не смыкает глаз. А сколько сделано! Совет затянулся, и они подробно обсудили план обороны побережья Англии, распределив, кто за какой участок побережья несет ответственность. Затем состоялась довольно бурная встреча со старейшинами купеческих гильдий, после чего ему пришлось заняться вопросами о поступлениях в казну, о положении в гарнизонах, а также прошением баронских лиг севера, куда, по всей видимости, ему предстоит незамедлительно отправиться, чтобы подавить тамошние волнения. Но самое скверное осталось на десерт, когда он отправился в покои короля Генриха, чтобы тот скрепил своей подписью и печатью ряд документов, и там ему пришлось выслушать пространное рассуждение о выводах, сделанных королем из перечитанного им только что труда блаженного Августина. Уорвик сидел как на иголках, не вникая в толкования каждой фразы святого. Немудрено, что, возвратившись от короля, Уорвик вновь хлебнул незаменимой асквибо и, хвала Всевышнему, силы вернулись к нему.

Он прошел в глубь кабинета. Ноги по щиколотку утопали в мягком ворсе персидского ковра. Возле массивного камина из черного гранита было довольно светло. Здесь находился письменный стол Делателя Королей, рядом – заваленный бумагами секретер, а напротив – три пюпитра, за которыми с перьями наготове ожидали секретари.

Уорвик сел и, откинувшись на спинку кресла, принялся диктовать. Ему предстояло отправить письма трем правителям: родственнику Ланкастеров португальскому королю Альфонсу V, герцогу Бретонскому Франциску II и молодому главе Флорентийской республики Лоренцо Медичи. По сути, это были вполне официальные любезные ответы на столь же официальные дружественные послания, и, чтобы не тратить времени на каждое в отдельности, Уорвик диктовал сразу три текста, пользуясь привычными формулами дипломатической вежливости, порой делая паузы лишь для того, чтобы подчеркнуть ту или иную особенность в письме к одному из адресатов.

Писцы иной раз обменивались быстрыми взглядами, поражаясь ясной трезвости мысли этого утомленного и изрядно выпившего человека. Его хрипловатый, но твердый голос гулко отдавался в огромном покое, пустоту которого не могли заполнить ни мягкие ковры, ни дорогая резная мебель, ни стоявшие, словно немые стражи в простенках между окнами, богатые турнирные и боевые доспехи герцога. Комната все равно казалась необитаемой, живым здесь был лишь этот зеленоглазый человек с простой чашей в руке, ибо даже торопливо скрипящие перьями секретари в их темных одеждах были неотличимы от деревянных изваяний, поддерживающих буфет за их спинами.

Наконец с письмами было покончено. Уорвик просмотрел их, поставил подпись и жестом отослал писцов. Вот теперь, кажется, все. По крайней мере, на сегодня. Хотя нет, на его столе еще лежит нераспечатанное послание от канцлера королевы Маргариты сэра Джона Фортескью. Пожалуй, из приверженцев королевы Алой Розы этот человек был Уорвику ближе всех. Они сошлись еще во Франции и порой вели долгие беседы об управлении государством. Оба сходились на том, что, возможно, более редкие созывы парламента пойдут только на благо страны. Еще тогда Фортескью пообещал составить для Уорвика программу реформ – и вот сдержал слово. Однако у герцога все не доходят руки, и желтоватый пергаментный свиток вот уже неделю пылится на его столе. Но сегодня он займется им во что бы то ни стало.

Уорвик допил вино, придвинул кресло к столу и, сломав печать, развернул свиток. Вверху каллиграфическим почерком Фортескью было выведено: «Трактат, высланный из Франции графу Уорвику, его тестю». «Его» – значит, воспитанника Фортескью Эдуарда Уэльского. Уорвик усмехнулся. Канцлер без памяти любил молодого принца, и весьма жаль, что примеру сэра Джона не последовала его дочь Анна.

Пламя свечей заколебалось. Дверь в кабинет неожиданно отворилась, и вошел церемониймейстер. Стукнув об пол витым серебряным жезлом, он возвестил:

– Ее высочество принцесса Уэльская!

Уорвик остался неподвижным. Вот чего он сегодня не ожидал! После ссоры в день приезда Анны они почти не встречались, если не считать торжественных приемов и молебнов, на которых им в соответствии с придворным этикетом приходилось присутствовать. Анна держалась высокомерно, и это возмущало Уорвика, ибо, несмотря на размолвку, он уже простил дочь и тосковал по ней, особенно сейчас, когда они оказались под одним кровом.

Однако Анна, казалось, не стремилась припасть к коленям отца и вымолить прощение за свой дерзкий поступок. Некоторое время она прожила у своей сестры в Савое, затем совершила поездку в Оксфордшир, несмотря ни на плохую погоду, ни на то, что на дорогах творились бесчинства. На днях она вернулась, но избегала отца по-прежнему. И вот теперь этот поздний визит.

Принцесса вошла стремительно, без реверанса – обычного приветствия. В руках ее был накрытый салфеткой поднос. Кивком головы отослав церемониймейстера и сопровождавших ее фрейлин, она приблизилась к отцу.

– Ваша светлость, вы отсутствовали сегодня за столом и, как я узнала от камергера, вообще сегодня ничего не ели, не считая кое-какой закуски. Не сочтите за дерзость мое неучтивое вторжение, но я всего лишь хотела оказать вам маленькую услугу. Это легкий ужин.

Анна поставила перед ним поднос.

«Как она хороша! – с горькой нежностью подумал Делатель Королей. – Когда-то ее называли лягушонком, однако теперь даже самые привередливые ценители должны прикусить языки, ибо в моей девочке есть нечто большее, чем обычная женская красота, что возвышает ее над другими».

В самом деле, Анна Невиль обладала незаурядной внешностью. Высокая, еще не утратившая подростковой худобы, она была прелестно сложена, а грация и гибкость юной леди сочетались с порывистостью и живостью, выдававшими сильный темперамент. Горделивая посадка головы, грациозная, чуть склоненная вперед шея, округлое выразительное лицо, прямой, чуть вздернутый легкомысленный нос и великолепные ярко-зеленые миндалевидные глаза, полные огня и блеска. На такое лицо хотелось смотреть не отрываясь. Свет и сила исходили от него, словно окружая девушку ореолом. Недаром признанные красавицы французского, а теперь и английского двора испытывали такое беспокойство в присутствии Анны.

Сейчас она невозмутимо смотрела, как отец, стащив с подноса салфетку, с изумлением разглядывает его содержимое.

– Что это за гадость?

– Рыбный бульон, овсяная каша, свежие лепешки с грибами, а в чаше – отвар из трав, который вам следует выпить перед сном.

Делатель Королей криво усмехнулся.

– Крест честной! Ты обращаешься со мной как с роженицей. Что еще тебе наплел этот итальянский болтун? Клянусь преисподней, я все-таки велю завтра же отрезать ему язык.

По лицу Анны скользнула тень.

– Вы и пальцем не тронете его, отец, если еще не разучились ценить преданных людей.

– Его преданность должна опираться на умение молчать!

– Он и молчал. Но, видимо, слишком долго, если позволил вам довести себя до такого состояния.

Уорвик так сжал подлокотники кресла, что хрустнули суставы.

– Что ты имеешь в виду?

Анна ответила не сразу, но голос ее стал теплее.

– Отец, вы самый сильный человек из тех, кого я знаю. Имейте же мужество не лгать самому себе. Вам надо беречь себя, беречь ради Англии, ради меня, наконец… А этот итальянец… Он любит вас, отец, он вам многим обязан и не раз все обдумал, прежде чем испросить у меня аудиенцию и поведать о вашем теперешнем состоянии. По-видимому, он считает, что только я смогу упросить вас хоть на время оставить вредные привычки.

Уорвик угрюмо глядел на дочь, – Хорошо. Я съем все это. Но обещай мне: все, что бы ты ни узнала о моей болезни…

Он не договорил – Анна улыбнулась ему, и, прежде чем Уорвик успел сдержать себя, он тоже улыбнулся ей в ответ. Произошло чудо. Эта улыбка вмиг растопила лед отчужденности между ними. Обежав стол, принцесса Уэльская повисла на шее отца.

– Люблю тебя! – со смехом воскликнула она. – Ты лучше всех на свете! Ты просишь меня… Я не вчера родилась, отец, и ты даже не подозреваешь, какие тайны умеет хранить твоя дочь!

Уорвик взял ее лицо в ладони, взгляд его стал глубок и серьезен.

– Порой мне кажется, что знаю. Он не отпустил ее, и тогда Анна, перестав смеяться, попыталась вырваться.

– Тебе не кажется, дитя мое, что нам давно следовало бы поговорить об этом?

Она все же выскользнула из его рук.

– Что ж, может быть. Могу я хотя бы перед тобой похвастать, что мне обязан жизнью сам король Франции! Уорвик поперхнулся бульоном. Анна же, как когда-то в детстве, забралась с ногами в большое кресло у камина и беспечно поведала о том, что произошло однажды во время охоты в Венсенском лесу, когда ей посчастливилось спасти короля Людовика от рогов затравленного оленя.

Уорвик хохотал, сотрясаясь всем телом.

– Ах, чертов лис Луи! А я-то ломал голову, с чего это он так спешно стал выпроваживать нас из Франции! Бедняга опасался, как бы девчонка не разболтала, что его миропомазанную особу едва не забодал рогач!

Анна с улыбкой заметила:

– Выпроваживал он всех, а уехал ты один, оставив эту самую болтливую девчонку у него под боком.

Смех ее стих.

– И тогда он сплавил нас в Берри, в это захолустное местечко Сен-Мишель, в замок Коэр.

Похоже, воспоминания о медовом месяце не вызывали у Анны радости. Перестал смеяться и Уорвик. Он молча ел, не глядя на дочь, слышал, как она встала, небрежным жестом перекинула через руку длинный шлейф, прошлась по ковру.

– Брр… Как у тебя тут мрачно! – сказала Анна.

– Эта башня построена во времена Вильгельма Рыжего. Но я останавливался здесь, еще когда был жив мой отец – упокой, Господи, его душу. А мы, Невили, известны своим постоянством. Мне нравятся эти старые романские своды, эти мощные, не пропускающие звуков стены. Здесь можно спокойно все обдумать.

В наступившей после этих слов тишине слышны были только легкие шаги Анны. Взяв свечу, она расхаживала по коврам, разглядывала вышивку на гобеленах, касалась пальцем резных завитков буфета. Единственным украшением принцессы были богато расшитая ладанка, висевшая на груди, на золотой цепочке, да серебряный узор на высоком остроконечном эннане.

Огонь в камине угасал. Стало прохладно. Уорвик, вздохнув, принялся пить горьковатый, хотя и сдобренный медом травяной настой. Он смотрел, как Анна брала из большой корзины у камина поленья и, подкинув их на уголья, оживляла пламя маленьким мехом. Она делала это так просто и умело, словно и не была принцессой Уэльской, а всю жизнь только и хлопотала у очага, занимаясь хозяйством.

Когда камин запылал, принцесса вновь забралась с ногами в большое кресло и стала беспечно болтать. Уорвик отметил про себя, что его дочь внесла в нежилое запустение Вестминстера прелесть и уют домашней обстановки. Как и много лет назад, они опять были вдвоем, и даже сырость старых стен, казалось, отступила перед блеском веселого огня и теплотой интонации молодой женщины.

Она негромко рассказывала своим по-мальчишески низким, чуть хрипловатым голосом о том, как двор отправился смотреть зверей в Тауэре и как под вечер труппа французских актеров представила в большом холле комедию Плавта «Miles Cloriosus»[1]. Латынь была ужасной, но все слушали, поскольку античные авторы стали входить в моду. Благородная Маргарита Бофор переводила лорду Стэнли реплики актеров. Оказывается, сей знатный лорд – сущий профан в латыни.

Уорвик хмыкнул.

– Впервые слышу. Ему просто нравится слушать щебет леди Маргарет.

Анна высказала свое мнение по этому поводу. Шестнадцатилетней принцессе казалось нелепым, чтобы пожилая особа, которой почти тридцать, могла так кокетничать.

– Она, бесспорно, привлекательная дама, но. Боже правый, ведь на ней драгоценностей больше, чем в алтаре собора Святого Павла! И это в постный день, без всякого повода!

Уорвик смеялся.

– Маленькая брюзга! Посмотрим, во что ты будешь рядиться в ее годы.

– О, я уж буду солидной матроной! Важной и властной, и у меня будет с десяток таких поклонников, как лорд Стэнли. Право же, он очень мил, а глаза у него, как у мальчишки, несмотря на то, что сед, как лунь. Кто бы мог подумать, что он такой волокита! Отец, правду ли говорят, что тетя Элеонора очень плоха?

Уорвик не ответил, а Анна беспечно продолжала:

– Я никогда особо не жаловала тетушку Элеонору. Помнишь, как она запирала меня в чулан, когда я сажала ей на шлейф лягушек? И всегда твердила, что я безобразна – посмотрела бы она на меня сейчас!

– Анна, твоя тетка умирает!

Девушка осеклась. Уорвик какое-то время пристально смотрел на дочь.

– Скажи-ка мне лучше, каково твое мнение о юном Ричмонде, сыне Маргариты?

Анна пожала плечами.

– В детстве мы играли вместе. Сейчас же он избегает меня. Я как-то наблюдала за ним – очень уж он важничает.

– И все время твердит, что он Ланкастер.

– Каким это образом?

– Через свою мать, Маргариту[2]. Она внучка Джона Гонта, герцога Ланкастера, и одно время, пока у Маргариты и Генриха не было детей, а Йорки еще не заявили своих прав на трон, Маргарита Бофор была наследницей престола. Она так же неслыханно честолюбива.

Анна склонила голову к плечу.

– Во всяком случае, сейчас ее интересует только сэр Томас Стэнли, и она ради него вешает на себя все фамильные драгоценности Сомерсетов и Тюдоров Карлик, лесной дух. Сын короля Эдуарда III Плантагенета.

– Дай Бог, чтобы так дело и обстояло. Но никогда не следует упускать из виду возможного соперника.

– Даже если это женщина?

– Честолюбивая женщина. К тому же обожающая своего единственного сына, помешавшегося на том, что и он Ланкастер.

Анна поудобнее устроилась в кресле.

– По крайней мере, сейчас и Гарри Тюдор, и леди Маргарет более всего заняты своими амурными делами. Она только и помышляет, что о сэре Томасе, а он – о придворной даме своей матушки, баронессе Шенли.

Уорвик с отвращением допил отвар и покосился на буфет, где держал вино. Но Анна была здесь, и он, как ни в чем не бывало, спросил:

– Я слышал, ты очень сблизилась с этой молоденькой вдовой?

Анна прикрыла глаза.

– Да. Помнишь, я рассказывала, как во время моего бегства от Йорков я со спутниками останавливалась в замке Фарнем в Нортгемптоншире? В тот день мы спасли ее от мужа, который хотел уморить ее голодом.

«Она словно избегает произносить вслух имя Майсгрейва», – подумал Уорвик. Вслух же сказал:

– Надеюсь, ты не стала напоминать ей об этом? Послушай меня, Анна, будет лучше, если все как можно скорее забудут о том, что принцесса Уэльская, словно какой-то бродяга, скиталась по дорогам Англии в компании головорезов.

Анна взглянула на отца. В глазах ни тени прежнего легкомыслия, губы сжаты, подбородок упрямо поднят.

– Я полагаю, вы не забыли, отец, что меня сопровождал и рыцарь, считающийся доблестнейшим воином Англии? А головорезы, о которых вы столь пренебрежительно отозвались, отдали свои жизни, оберегая меня.

– Аминь, дитя мое. Но не забывай, что сейчас ты слишком высоко поднялась, чтобы позволить толпе судачить о твоих похождениях. А тебя я попрошу и впредь не говорить баронессе Шенли, что именно ты, переодетая мальчишкой, спасла ее от мужа. Однако то, что вы напали на владельца замка, в то время как он приютил вас…

– О Святая Дева! Анна стремительно вскочила, глаза ее сверкали.

– Приютил?! Она сжала кулачки.

– Он готовил преступление. Он хотел убить и нас…

– Но вы вмешались в его семейные дела, а всякий феодал свободен поступать в своих владениях, как ему заблагорассудится.

– Видит Бог, это так! Но ни один христианин не имеет права губить своих близких. Именно потому проклят Каин, поднявший руку на Авеля. И не так уж давно господин Жиль де Рец был обвинен и казнен по доносу жены, которую намеревался убить[3].

– О, не надо приводить в пример французов! Если я не ошибаюсь, маршалу де Рецу вменялась в вину не только попытка покончить с супругой, но и множество других, куда более серьезных грехов, таких, как колдовство и прочие языческие мерзости. Донос леди де Рец был лишь последней каплей. Однако вспомни, что когда Элеонора Аквитанская[4] восстала против своего супруга, он заточил ее в Солсберийской башне, где она провела долгие годы, хотя и была властительницей Аквитании и законной королевой Англии!

Анна вздохнула.

– Мы не о том говорим, отец. Ты ведь хочешь одного – чтобы все возможно скорее забыли, что я была гонимой всеми беглянкой. Пусть так и будет. И леди Дебора Шенли никогда не узнает, что принцесса Уэльская спасла ее от гибели. Мой дядя, лорд Фокенберг, тоже помалкивает, зато простой народ уже так расцветил своим воображением мой побег, что он более походит на волшебную сказку, в которую никто не верит.

– Так оно и лучше, дитя мое. Честь леди всегда должна оставаться незапятнанной. И вдвойне, если в жилах леди течет кровь Невилей!

Анна хмыкнула.

– О да! Я каждый день только об этом и размышляю, когда встречаю в переходах Вестминстера герцогиню Йоркскую. Скажи, отец, приходится ли говорить о чести, когда сам превозносишь даму, позор которой подобен чудовищному наваждению? Может ли ниже пасть женщина, открыто кричащая о своем позоре, о том, что изменила мужу и родила незаконного отпрыска?

Она подалась вперед, а Уорвик вдруг стал задумчив и спокоен. Гудело пламя в камине, да временами слышалось завывание ветра. Огненные языки метались, отбрасывая неверные блики на лица отца и дочери.

– Ты так и не приняла ее, хотя я и просил тебя об этом?

– Никогда! Достаточно того, что я отвечаю на ее поклоны в церкви. Она или безумна, или не знает стыда. Уорвик прикрыл глаза.

– Ее называли Рейбийской Розой… И в Англии не было красавицы, равной ей. Невили гордились Сесилией.

– А теперь она – позор всего рода. И я не понимаю, отчего ты так благоволишь к ней. Уорвик поднял тяжелые веки.

– Ты еще так молода, Энни. Но ты умна. Неужели ты не поняла, что для того, чтобы решиться на подобный шаг, нужно огромное мужество и неистовая любовь к сыну?

Анна растерялась. Уорвик встал и прошелся по комнате. Из полумрака донесся его голос:

– Ты недогадлива. Недогадлива, как и многие. А ведь нетрудно понять, что герцогиня Йоркская этой ложью спасла голову сына.

Анна молчала, лихорадочно соображая. Отец подошел ближе и склонился над ней.

– Не поспеши тогда Сесилия Невиль объявить Нэда незаконнорожденным, не имеющим оснований претендовать на престол Плантагенетов, я не стал бы медлить с казнью, как бы ни отговаривал меня твой дядюшка епископ. А поскольку Эдуард разом утратил все свои права и стал неопасен, то цена ему – пенни. Сесилия приняла позор, но сына-то она спасла! Анна смотрела на отца во все глаза.

– Не может быть… – выдохнула она. Уорвик рассмеялся.

– Еще как может! Она лгала, и я это знал. Это Нэд-то не Йорк? Улыбка отца, фигура отца, даже голос с годами стал, как у отца. И, поверь мне, если, упаси Господь, он вернется в Англию, уж он докажет, что он чистейший Йорк, а Сесилия поспешит подтвердить это.

– Но ведь это нелепо! Уорвик устало сел за стол.

– А что не нелепо в этой неразберихе? Что ты вышла замуж за Ланкастера, мать которого казнила твоего деда? Или что Генрих VI назначил меня лордом-протектором и благословил управлять государством, хотя я же и водворил его в Тауэр, а перед этим позволил своим солдатам потешиться, набив бывшему монарху морду?

Анна встала и, в точности, как только что ее отец, прошлась по комнате. Слышно было, как шуршит по ковру ее шлейф. Уорвик опустил отяжелевшую голову на руки и вновь подумал, как он устал. Он снова покосился на буфет, но Анна стояла рядом, и герцог был вынужден отказаться от мысли налить себе чарку.

Неожиданно он почувствовал, что злится на дочь, мешающую ему выпить. Эта мысль ужаснула его. Его девочка, Анна, любимое дитя… Нет, нет, она, безусловно, права: он должен вернуть свою силу, должен отказаться от пагубного пристрастия, иначе он все погубит… Однако странное напряжение продолжало расти в нем. Он глядел на Анну, словно от нее сейчас что-то зависело.

Анна подошла к маленькому столику у огня. На нем лежала увесистая книга в переплете из черной кожи, листы которой были скреплены подвижными зажимами. Это была трагедия Эсхила «Скованный Прометей». Уорвик любил эту книгу, но вот уже несколько дней она лежит на столике для чтения, а он все не находит времени раскрыть ее. Анна перевернула страницу и прочла первое, что попалось на глаза:

До той поры не жди конца страданьям, Пока другой не примет мук твоих…

Уорвик резко вскочил, едва не опрокинув кресло:

– Замолчи!

Анна растерянно взглянула на него, а он заметался по комнате, затем остановился у буфета и, распахнув створки, схватил бутыль.

– Отец!

– Ко всем чертям!..

Он жадно пил. Анна повернулась и пошла к двери.

– Стой!

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Иди сюда!

– Уже поздно, и вы не в духе, отец. Я напрасно пришла.

Она так и не повернулась к нему. Тогда он подошел и сзади обнял ее.

– Ты решила, что, как в детстве, прибежишь к отцу, и все разом станет на свои места. Что я сделаю все, что ты хочешь, как бывало раньше. Но у маленькой девочки и желания были маленькие…

– И великий человек мог их исполнить, – сухо парировала Анна. – А когда речь зашла о чем-то серьезном…

Уорвик какое-то время молча смотрел на нее и, наконец, произнес сквозь судорожно сжатые зубы:

– Анна, я не могу не пить.

Она съежилась. Если ее отец сказал это…

Тогда ты умрешь, – выдохнула она. Он повернулся, взял бутыль и снова глотнул из нее. Поморщился, прикрыл рот тыльной стороной ладони, а потом сказал:

– Это неважно. Я слишком устал от своей ноши, но сбросить ее, меня не заставит никто на свете. Мне нужны силы, а их мне дает лишь это. Пусть я умру, но до этого я сделаю тебя королевой!

– Мне не нужна корона ценой вашей жизни. Уорвик хватил кулаком по столу:

– Молчи! Ты не понимаешь, что говоришь! Девчонка. Я потратил жизнь на это… Чего же ты тогда хочешь?

Анна крепко зажмурилась.

– Я ездила в Оксфордшир, отец, во владения рыцаря Саймона Селдена.

– А, знаю… Сельский дворянин и рубаха. Он был в Лондоне, когда я освобождал короля из Тауэра, Анна улыбнулась.

– У него родился сын, которого назвали Эдмунд. Кроме того, у него еще семь дочерей. И красавица жена. Уорвик повел плечом.

– Женщина редко хорошеет, народив такую кучу детей.

– И все же это так. Ее делает прекрасной счастье. Вот это я и хотела бы получить от жизни. Уорвик снова выпил.

– Так что тебе мешает? Женщины в нашем роду плодовиты. Взять хотя бы ту же Сесилию Невиль. И ты еще обзаведешься кучей маленьких Ланкастеров. Или тебе больше по нраву, чтобы они носили имя Филипа Майсгрейва?

Анна повернулась так резко, что шлейф змеей обвился вокруг ее ног. Она была бледна, как мрамор.

– Майсгрейв – мой спаситель и друг, отец.

– О да! Но я не забыл, что творилось с тобой, пока он оставался в Париже. Не ты ли умчалась следом за ним после охоты в Венсенском лесу? Да и в Англии ты спешила к нему, не правда ли? Ошибка, Анна, ошибка… Ибо твой рыцарь отбыл в Бургундию вместе с королем.

Анна молчала. Уорвик был уже спокоен. Асквибо, как всегда, привела его в благодушное настроение. Он смотрел на дочь, сдержанно улыбаясь. «Черт побери! Ведь она вся напряжена, как натянутая тетива, но сколько выдержки!»

Он подошел и коснулся пальцем ладанки на ее груди.

– Ты ведь никогда не расстаешься с ней, Энни? Девушка облизала внезапно пересохшие губы.

– В ней, как ты знаешь, хранится священная частица Креста, на котором был распят Спаситель.

– Но ее преподнес тебе сэр Филип Майсгрейв?

– Не богохульствуй, отец!

– Помилуй, дитя! Я хоть и недостойный и невежественный, но все же ревностный сын святой церкви.

Казалось, еще мгновение, и Анна разрыдается. Уорвик со вздохом отступил:

– Как бишь там писано в декреталиях? «Facionora ostendi dum punientur, Hagitia autem abscondi debent»[5].

– Отец, ты не должен…

Он жестом заставил ее умолкнуть.

– Ради всего святого!.. Ты, кажется, готова сунуть руку в огонь в подтверждение очевидной лжи. Но не беспокойся, я больше не стану попрекать тебя Майсгрейвом. Я молчал целый год, молчал бы и сейчас, если бы ты не переступила границу, не сбежала бы от супруга, забыв об обязанностях. Ты преступно легкомысленна. За эти два месяца, что ты провела в Англии, ты не удосужилась ответить ни на одно из писем Эдуарда.

– О, у Уорвика везде шпионы, – иронично заметила Анна.

– Не сомневайся, – подтвердил герцог. – Так вот, дитя мое. Я рассчитывал на тебя как на союзницу в этой игре. Мы говорили об этом год назад. Ты должна была оставаться во Франции и любыми средствами заставить Эдуарда поспешить мне на помощь. Он бы тебя послушал, потому что все еще влюблен.

– Это в прошлом, – сухо уточнила Анна. Уорвик осекся.

– Что значит – в прошлом? Анна усмехнулась.

– Моя венценосная свекровь заявила, что я скверная жена, а Эдуард слишком преданный сын, чтобы не согласиться с матушкой.

Уорвик медленно приблизился к дочери.

– Значит, ты действительно была плохой женой. Он смотрел ей в лицо, и девушка отвела взгляд. Уорвик внезапно выругался:

– Ты упряма, как сотня мулов! Как можно быть столь строптивой, чтобы не повиноваться мужу, которому принадлежишь душой и телом и который к тому же принц крови!

Анна вскинула голову. В ее глазах пламенел вызов.

– Я не хочу быть королевой, милорд герцог! Тяжелая пощечина швырнула ее на пол, прежде чем она успела что-либо сообразить. Уорвик, казалось, и сам не ожидал такого от себя. Он глядел в растерянные, полные слез глаза дочери и молчал. Анна всхлипнула. Тогда он поднял ее и судорожно обнял.

– Никогда, Энни, ты слышишь – никогда больше не смей произносить этих слов! Ты будешь королевой! Верь мне. Я даже велел составить твой гороскоп, и там это начертано так же ясно, как и то, что я люблю тебя больше жизни.

Анна закрыла лицо ладонями. Потом вдруг сказала:

– Дай мне глоток твоей асквибо, отец.

Он удивленно взглянул на нее.

Анна попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Ты ведь пьешь, когда тебе плохо? Вот и я не хочу, чтобы мне было плохо, когда я с тобой.

Уорвик нерешительно достал из буфета два кубка. Налил себе и дочери.

Асквибо явно не пришлась Анне по душе.

– Надо быть диким, как горец, чтобы глотать подобную гадость.

– Покорнейше благодарю, – усмехнулся Уорвик.

– Ты слышишь? Кажется, ветер стих. Действительно, их окружала полнейшая тишина. Не хлопали ставни, не дребезжали стекла в свинцовых переплетах. Даже огонь в камине горел ровным беззвучным пламенем.

Донесся далекий крик лодочника на Темзе:

– Завтра день святого Давида, первое марта. Весна! Уорвик коротко взглянул на дочь.

– Обещай мне, что завтра же напишешь Эдуарду нежное письмо. Ты должна мурлыкать, как кошечка.

Он под каблуком у Маргариты, не спорю, но влюблен-то он все же в тебя, или же мои глаза ничего не видят и годятся лишь воронью. Анна молчала.

– Девочка…

– Хорошо. Я напишу мужу, хотя, Господь свидетель, это мало чему поможет.

– Не говори так! Он обязан прибыть в Англию, он должен мне помочь. В противном случае его опередит Йорк, и тогда я не поручусь, что моя голова не окажется на Лондонском мосту.

Анна вздрогнула.

– Нет. Вы, милорд, сильнее всех. И это вы Делатель Королей!

Уорвик печально усмехнулся:

– Не притворяйся глупее, чем ты есть, Энни. С тобой я откровеннее, чем с кем-либо. Я устал, я измотан, болен и…

– И ты, тем не менее, пьешь!.. Анна так стукнула кубком по столу, что расплескала водку.

– Клянусь святым Давидом, отец, что завтра я напишу Эду. Но при одном условии. Обещай мне, что несколько дней, хотя бы неделю, ты не будешь пить. И не говори мне ничего. Молись, уповай на Бога, уйди с головой в дела, спи, принимай послов, скачи в дальние гарнизоны, но не пей.

Уорвик поднял бровь.

– Что это, юная леди? Вы ставите условия?

– Да. Ты мой отец, и у меня нет выбора. Уорвик усмехнулся.

– Это шантаж, дитя.

Анна негодующе взмахнула рукой.

– Ах, отец, не стоит касаться моральных устоев, которые ты сам давно расшатал. Всем известно, что Уорвик никогда ничего не делает просто так.

– Это политика, дитя.

– Надеюсь, мне, как будущей королеве, полагается это знать.

И она, точь-в-точь как отец, повела бровью. Герцог засмеялся:

– Что ж, твоя взяла. Как политик, я нахожу твое предложение выгодным и соглашаюсь на него.

В тот же миг бутыль полетела в камин. Уорвик проследил за ее полетом.

– Procul ex oculus, procul ex mente[6]! – смеясь, воскликнула Анна.

Уорвик хмыкнул.

– Ты что же, думаешь, у меня нет другой?

– Да хоть дюжина. Это неважно. Главное – у меня есть твое слово.

Какое-то время они с улыбкой глядели друг на друга.

– Уже поздно, Анна. Ступай к себе. Анна приблизилась к отцу и подставила лоб для поцелуя.

– Храни тебя Господь, дитя мое!

– Да пребудет он и с тобой, отец! Я напишу письмо мужу! Обещаю!

Подхватив шлейф, она быстро пошла к двери. Высокая, стремительная, легкая. Уорвик с печальной нежностью глядел ей вслед.

Ни отец, ни дочь не знали, что это была их последняя встреча.

4.

Анна потянулась всем телом. Вставать не хотелось, но уже пора. Вчерашняя ссора с отцом обескуражила ее. Он потребовал от дочери вернуться к супругу, а Анна скорее откусила бы себе язык, чем поведала ему о своих отношениях с Ланкастером, А теперь… Теперь она дала слово написать письмо. Письмо Эду.

Откинув одеяло, она села. Вайки, звякнув бубенчиками на ошейнике, спрыгнул на пол. Девушка встала. Гофрированная рубашка из белого батиста облегала ее до пят. Она сунула ноги в меховые шлепанцы и пошла к столу, где возвышался массивный письменный прибор и лежали наготове листы пергамента.

– Я напишу это письмо… Я напишу это письмо… Она вспомнила Эдуарда. Серые глаза, гладкие душистые волосы до плеч, персиковый румянец, как у девушки. «Он казался завидным женихом, – думала она. – И отец уверен, что Эд любит меня. Я должна написать ему так, чтобы он примчался в Англию на помощь отцу».

Она обмакнула перо и начертала:

«Высокочтимый принц Уэльский! Я, Анна, супруга вашего высочества, справляюсь о вашем здравии и…»

Анна сжала виски пальцами и швырнула лист в огонь. Несколько мгновений она глядела, как скручивается и темнеет в пламени пергамент. Она вспоминала письма, которые посылал ей Эдуард в эти два месяца. Поначалу тон их был тревожным, даже нежным. Упреков не было. Лишь неотступно звучал вопрос: кто был до него? Ричард Глостер или… Филип Майсгрейв? Это имя возникло не сразу, но Анна была до того напугана, что не стала распечатывать последующие письма, сразу кидая их в камин. Тогда Эдуард прислал ей записку через своего отца-короля. Записка была сухой, официальной, но Анне сразу стало легче. Пришло даже послание от королевы Маргариты – любезное, полное литературного красноречия. Анжуйка владела живым и легким стилем. Письмо было написано на латыни. Но и ей Анна не стала отвечать. И вот теперь отец…

«Я должна написать нечто такое, чтобы Эд приехал как можно быстрее. Но что? Может, следует пробудить его ревность?»

Вайки расположился на полу там, где лежало солнечное пятно. Анна посмотрела на окно и вдруг осознала, что сегодня первый день весны, впервые после бесконечных дождей выглянуло солнце. Она улыбнулась. С солнцем возвращается надежда.

Филип… Она летела к нему как на крыльях. Анна прикрыла глаза, вспоминая смуглое скуластое лицо, прямой нос, пронзительно-синие глаза под прямыми стрелами бровей, мягкие и пышные, как заросли папоротника, волосы. Фил… Мой Филип…

Неожиданно она потянула к себе новый лист пергамента и начала быстро писать:

«Как плохо мне без тебя! Я даже не представляла, какая тоска охватит меня, когда тебя не будет рядом. Ты смеялся вместе со мной, как мальчишка, а глаза твои были нежны. Я, наверное, глупая, но я ничего не могу с собою поделать и медленно умираю вдали от тебя. Как ты был не прав, допустив эту разлуку, как был не прав, воздвигнув между нами столько препятствий! Ибо недаром провидению было угодно, чтобы глаза наши встретились, а сердца забились в унисон. Ты нужен мне, мне нужно твое дыхание, твои руки, твои губы… Знай всегда, что я твоя, что не было мгновения, когда бы я не жила тобой, мой любимый, мой…»

Она едва не вывела: «Фил». Смахнула тыльной стороной ладони слезы и твердо вписала: «Эд». И сейчас же расплакалась навзрыд.

Все написанное ею сейчас было ложью. Ее супруг не заслуживал столь явного обмана, каковы бы ни были их отношения. Но иначе она не сможет заставить Эдуарда поспешить отцу на помощь. Отец утверждает, что принц Уэльский любит ее. И если все пойдет, как должно… Что ж, она еще раз попытается стать ему доброй женой. Это письмо, предназначенное другому, соединит ее с Эдуардом Ланкастером. Если он действительно хоть немного ее любит…

Анна облегченно вздохнула. Что ж, по крайней мере, слово свое она сдержала, и письмо написано.

Еще раз вздохнув, Анна поставила подпись и запечатала послание.

5.

Прошло несколько дней. В воскресенье двор собрался послушать мессу в соборе Святого Павла. По этому случаю Анна надела платье из пепельно-серого генуэзского бархата с небольшим заостренным декольте и накладным воротником, сплошь расшитым жемчугом. Платье было с высокой талией, и под грудью его стягивал широкий, в ладонь, пояс, также весь унизанный рядами мерцающих молочно-белых жемчужин. Позади веерными складками расходился небольшой шлейф, а рукава были двойными: одни, выходящие из-под жемчужных опоясок над локтями, ниспадали почти до пола, другие, узкие, обхватывали руку до самых пальцев и, по бургундской моде, оканчивались воронкообразными манжетами.

Анна долго рассматривала себя в большом, оправленном в перламутр зеркале. «Я красива, – отметила она. – Но отчего же тогда ни красота, ни богатство, ни власть не могут изгнать эту живущую в глубине души безысходную тоску?»

Она опустилась на бархатный пуф и глубоко вздохнула. В покое пахло духами и притираниями и еще розовой эссенцией, которую добавляли в воду для купания. Запахи были густые, тяжелые, и от них голова шла кругом.

За спиной принцессы появилась высокая фигура ее камеристки Сьюзен Баттерфилд. Сия елейная особа, походившая на овцу, была отдаленной родственницей Невилей.

– Ах, ваше высочество, вы просто восхитительны! Серый бархат придает вашим глазам изумительную яркость, они сверкают, как изумруды. Однако вы немного бледны. Не желаете ли наложить немного румян?

Сьюзен подала серебряную коробочку филигранной работы – подобие маленькой раки для мощей. Анна последовала ее совету и коснулась кисточкой щек. Ее лицо сразу ожило. Кто бы сейчас мог подумать, что эту юную женщину гложет тоска?

Неподалеку от принцессы на резной скамеечке сидела ее молоденькая фрейлина Бланш Уэд, перебирая струны лютни и напевая веселую французскую песенку графини де Она[7]:

+Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья!

Леди Бланш всегда пребывала в отличном расположении духа и не расставалась с лютней. Анне она нравилась, но суровая Грэйс Блаун считала ее непростительно легкомысленной и беспечной и не раз выговаривала ей, так что Анне приходилось заступаться за свою любимицу, чей веселый голосок разгонял ее меланхолию.

Вот и сейчас, когда строгая статс-дама заворчала на бедняжку Бланш, требуя, чтобы та занялась ногтями принцессы, Анна остановила ее жестом и, протянув руку, сказала:

– Дорогая леди Блаун, оставьте Бланш в покое. С этой обязанностью вы справляетесь намного лучше. А юная Уэд пусть напевает.

Девушка тут же ударила по струнам:

+Злобный ропот ваш не стих,

Но глушить мой смелый стих –

Лишь напрасная затея:

О своей пою весне я!

Тучная Грэйс Блаун опустилась подле принцессы на складной стул и молча принялась полировать ее ногти. Рогатый головной убор статс-дамы подрагивал от усердия, но Анна знала, что эта женщина ненавидит ее всей душой и проявляет старание лишь по долголетней привычке покоряться Ланкастерам. Да и эта овечка, леди Сьюзен, что хлопочет сейчас за ее спиной и старается придать своему голосу медовую сладость, на самом деле властна и жестока с младшей прислугой и мечтает лишь о том, чтобы приобрести как можно большее влияние при дворе.

– Ах, моя принцесса, какие у вас волосы!, Этот каштановый отлив я замечала лишь у соболя. Густые, пышные и гладкие, словно грива породистой лошади!

Анна поморщилась. Это сравнение не слишком ей понравилось, хотя своими волосами она действительно гордилась.

В этот момент дверь распахнулась и появилась Дебора Шенли. Она шла настолько торопливо, что едва не оттолкнула дежурившего у дверей пажа. Это совсем не походило на всегда ровную, сдержанную баронессу.

Сьюзен Баттерфилд уперла руки в бедра.

– Вы что, не в себе, милочка? Кто позволил вам врываться в покои принцессы Уэльской, когда ее туалет не окончен?

Леди Дебора стояла, сцепив пальцы, и молчала. Лицо ее заливала бледность, а в ее глазах сверкало такое отчаяние, что Анна поняла: произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Оставьте нас наедине с баронессой! – приказала она.

Лютня Бланш Уэд смолкла, а леди Блаун рискнула напомнить, что если принцесса не поспешит, то может опоздать к мессе.

Анна оборвала ее:

– Пусть моими волосами займется баронесса Шенли. Всем известно, что она в этом большая мастерица, и самые лучшие прически леди Бофор делает ей ее камер-фрейлина. Думаю, она не откажет в подобной услуге и мне.

Еще в ту пору, когда Анна только осваивалась в Вестминстере и знакомилась со двором, она была приятно удивлена, узнав в одной из придворных дам леди Маргариты Бофор вдову грозного Мармадьюка Шенли. Анна загорелась желанием поближе познакомиться с нею, и вскоре камер-фрейлину леди Бофор можно было нередко видеть в обществе принцессы Уэльской. Они подружились, хотя баронесса и была поражена тем, как много знает о ее прошлом эта зеленоглазая принцесса, с которой прежде ей никогда не приходилось встречаться. Помня наставления отца, Анна ни о чем ей не говорила, но продолжала выпытывать у баронессы, как сложилась ее судьба после той ночи в Фарнеме.

В последний раз принцесса видела Дебору Шенли едва живой, когда ее, бесчувственную, уносили солдаты барона. Когда же несчастная женщина пришла в себя, то узнала, что стала вдовой. Поначалу ей трудно было управлять огромным поместьем и замком, гарнизон которого скорее напоминал разбойничью шайку. Однако едва она стала налаживать хозяйство, как на нее обрушились новые напасти.

Леди Дебора была хороша собой, одинока, а главное, после смерти мужа многим показалась завидной партией. Потому-то, едва она оправилась от болезни, в Фарнем стали наезжать холостые сквайры, рыцари и вельможи, стремившиеся заполучить руку, сердце и владения молодой вдовы. Поначалу она принимала их, но вскоре, ссылаясь на то, что ее изувеченный покойным бароном духовник находится при смерти, стала отказывать им и в конце концов просто заперлась в замке.

Однако от женихов не было отбоя. Леди Дебора после того, что ей пришлось пережить с Мармадьюком Шенли, приходила в ужас при одной только мысли о новом замужестве. Больше всего ей хотелось со временем уйти в один из монастырей, а поскольку она еще не решила, в какой именно, то вскоре между близлежащими аббатствами и монастырями, также зарившимися на состояние молодой вдовы, вспыхнула настоящая распря, и святые отцы принялись досаждать баронессе не меньше, чем женихи.

Именно в это время к власти вернулись Ланкастеры, и, пока в провинции царила полная неразбериха, некий сельский сквайр решил, воспользовавшись моментом, силой принудить Дебору Шенли стать его супругой. Ничего удивительного – если многие лорды вели себя, как разбойники, то не было ничего необычного в том, что вчерашний воздыхатель собрал большой отряд и осадил замок Фарнем. Но не тут-то было. Хрупкая баронесса сумела оказать такой отпор и проявила такое мужество и доблесть, что завоевала искреннее уважение своих вассалов, которые готовы были стоять до последнего даже тогда, когда после поражения сквайра замок был осажден другим, куда более могущественным феодалом.

В это тревожное время до леди Деборы дошел слух, что могущественная графиня Ричмонд – леди Маргарита Бофор с сыном намерена проехать через Норт-гемптоншир, и она написала ей, умоляя оказать поддержку и покровительство.

Маргариту Бофор тронуло письмо одинокой молодой женщины, и она выслала отряд на помощь баронессе, а затем пригласила ее к своему двору, сделав придворной дамой. Графиня нашла леди Дебору изящной и воспитанной и предпочла держать ее при себе. Однако все неожиданно усложнилось тем, что ее шестнадцатилетний сын Генрих Тюдор внезапно воспылал страстью к прелестной вдове.

Анна заметила это, едва прибыв в Вестминстер. Генрих Тюдор не сводил глаз с Деборы Шенли, но она оставалась неизменно холодна с ним и всячески избегала его общества. Она была услужлива с его матерью, считая себя многим ей обязанной, однако знаков внимания Генриха упорно старалась не замечать. Но чем дальше, тем настойчивее становился молодой граф. Он подстерегал ее в пустынных переходах замка, забрасывал нежными письмами, сочинял в ее честь куртуазные стихи и читал их в присутствии всего двора.

Маргарита Бофор благосклонно относилась к сердечной привязанности своего сына и даже намекнула, что баронессе стоит быть снисходительнее к чувствам юноши. Однако Дебора Шенли, всегда и во всем покорная своей патронессе, выказала непреклонное упорство. Более того, вскоре она сама не на шутку увлеклась шталмейстером герцога Кларенса Кристофером Стэси.

Все это Анна узнала из бесед с леди Деборой. Она и не заметила, как привязалась к баронессе. Среди холодно-льстивых и лицемерных придворных у нее вдруг появилась подруга, столь же одинокая и замкнутая, как и она сама.

Однажды, когда они остались наедине, Анна в упор спросила Дебору:

– Скажи, а как ты относишься к тому, кто убил твоего мужа?

– К Филипу Майсгрейву?

У Анны упало сердце. Слишком долго не слышала она звуков этого имени. Леди Дебора не мигая смотрела на принцессу, и Анна отвела взгляд, опасаясь выдать свои чувства.

– Он спас меня от смерти, – медленно проговорила вдова. – Он пришел на мой зов, когда никому до меня не было дела, и я в душе молюсь за него, как и за мальчика-пажа и за того воина, что разорвал цепь, которой меня приковали к стене. И за несчастного старого слугу, которого убил мой супруг. Но если судьба сведет нас с Майсгрейвом, мне придется обойтись с ком, как с убийцей, и я не подам ему руки. Анна была возмущена.

– Клянусь задницей сатаны! – по-солдатски выбранилась она, отчего благонравная баронесса испуганно перекрестилась. – Нет, вы только послушайте! Эта воспитанная в монастыре особа скоро год как носит траур по своему мучителю и палачу, а тому, кто ради нее рисковал жизнью, она, видите ли, не подаст руки! У вас странные представления о благородстве и справедливости, моя красавица.

– Но ведь барон был моим супругом перед Богом! Нас соединили перед алтарем!

Анна в ярости сжала кулаки, а затем бросилась к аналою и, схватив с него роскошно переплетенную Библию, вернулась к Деборе.

– Клади руку сюда! А теперь поклянись, что ты сожалеешь о том, что Майсгрейв убил твоего мужа!

Леди Шенли отдернула руку так, словно медь и позолота переплета внезапно раскалились, и Анна захохотала.

– Вот-вот, миледи, ваше благонравие суть лицемерие и ложь, и вы такая же притворщица, как и все здесь.

Дебора Шенли удалилась вся в слезах, но через день они уже помирились, и баронесса признала, что была не права.

Анну поражало в этой молодой женщине противоречие между воспитанием и прирожденной силой характера. Дебора с содроганием вспоминала супруга, но тем не менее регулярно заказывала поминальные мессы и носила траур. Она рассуждала о зависимости женщин от мужчин, но выдержала осаду в замке. Она нередко говорила о том, как признательна Маргарите Бофор, но всячески отвергала ухаживания ее сына. Выросшая сиротой и приученная к тому, что ее судьбой распоряжаются другие, она неожиданно проявила несокрушимую волю и недюжинную силу духа, зная, однако, что эти черты характера считаются недостатками женщины, которую Бог создал слабой.

Однако именно это и импонировало Анне в ее подруге. Она сознавала, что такая противоречивость духа роднит их, хотя ее собственная судьба не обошлась с ней так жестоко, как с баронессой, и она не испытала таких унижений и ужаса, которые надломили Дебору и вселили в нее робость.

Тем не менее она была поражена, когда всегда скрытная Дебора решилась поведать ей о своем чувстве к шталмейстеру герцога Кларенса. Баронесса с облегчением вздохнула, убедившись, что Анна не осуждает ее за столь неистово вспыхнувшую страсть.

– Ты молода и красива, – говорила ей Анна. – Ты состоишь при одном из богатейших дворов Европы. Было бы просто противоестественно, если бы ты хранила верность умершему супругу, который к тому же был законченным негодяем.

Дебора Шенли скоро смирилась с тем, что принцесса с отвращением отзывается о бароне Шенли. Но вместе с тем она долго не могла решиться снять траур. Мнение большинства всегда сильнее, чем влияние подруги, будь она хоть принцессой Уэльской. Единственное, что удалось добиться Анне, так это убедить Дебору отказаться от плотно облегающего ее голову траурного чепца и непроницаемо черной вуали. Их сменили кокетливые кружевные накидки и муслиновые вуали. Однако Анна не без оснований подозревала, что это скорее заслуга молодого Кристофера Стэси, нежели ее…

И вот теперь леди Дебора стояла перед ней, заломив руки и едва сдерживая готовые хлынуть слезы.

– В чем дело, дорогая? – Анна протянула руки к баронессе.

В тот же миг Дебора бросилась к ногам принцессы и разрыдалась.

– Спасите меня, ваше высочество! Вы умны и благородны, и мне не на кого больше уповать!

Помилуй Бог, Дебора, что тебя так испугало? И баронесса поведала, что вчера вечером Генрих Тюдор спрятался в ее опочивальне и, когда она переодевалась ко сну, набросился на нее и хотел силой овладеть ею. Он и раньше подстерегал ее в темных углах или в нишах старинных окон, тискал, осыпал поцелуями, но ей всегда удавалось ускользнуть из его объятий.

– Я не понимаю, что на меня нашло, но меня вдруг захлестнула ярость. Я била его по голове и лицу, пока не заметила, что рассекла кожу во многих местах и по челу его струится кровь.

Анна присвистнула:

– Ого! Представляю, что испытал этот обожающий собственную персону мальчишка! Дебора обреченно кивнула.

– Да, он был очень зол и сказал, что не забудет до гроба эту ночь.

– А дальше?

– Он ушел, а затем все рассказал матери. Анна передернула плечами.

– Уж эти мне маменькины сынки! А что графиня?

– Сегодня с утра она была очень суха со мной, хотя и любезна. Затем отослала прочь всех дам и сказала мне почти с нежностью, что ее сын уже в том возрасте, когда его надлежит просветить в вопросах любви, и она была бы весьма признательна, если бы я, раз уж Генрих так благоволят ко мне, посвятила себя этому делу.

– Какова просьба. – возмутилась Анна.

– Ах, ваше высочество, это вовсе не просьба, это прямой приказ. Слышали бы вы, каким тоном все это было сказано! Я ведь близка к ней и знаю, на что графиня способна, невзирая на всю ее набожность и показное милосердие.

– И тогда ты бросилась ко мне? – с улыбкой спросила Анна.

Баронесса глядела ей в лицо своими большими, серыми, как осенний туман, глазами.

– Куда же мне было идти?

Анна встала и прошлась по комнате.

– Клянусь всеблагим небом и Пречистой Богоматерью, вы меня просто изумляете, баронесса Шенли. Разве вам неизвестно, что в знатных семьях время от времени ставят такие условия прислуге? Заметьте – только прислуге или кому-нибудь из захудалой родни, то есть тому, кто всецело зависит от своих покровителей. Но вы свободная женщина, а по чистоте и благородству происхождения не уступаете Бофорам или Тюдорам. Вы ничего не должны ни графине Ричмонд, ни ее отпрыску.

– О, моя патронесса так не считает! Она только и твердит о том, как много она сделала для меня, в каком я перед нею долгу и что ее сын, в жилах которого течет не одна унция королевской крови, должен приобрести любовный опыт только в объятиях высокородной дамы.

– Что ж, тогда ступай и служи им! – выходя из себя, воскликнула Анна.

Дебора начала всхлипывать, и Анна не выдержала:

– Послушай меня! Ты знатная дама, ты богата. Чего тебе опасаться? Пусть твой смуглый красавчик Кристофер поскорее объявит тебя своей невестой и таким образом возьмет под свою защиту.

– О, мы даже ни разу не говорили об этом!

– Но альбы и лэ он тебе уже пел! О, эти мужчины! Сколько в них малодушия и вялости! Хорошо, отчего бы тогда тебе не отказаться от службы и не вернуться в Фарнем? Или ты опасаешься жить под одним кровом с полоумным Джозефом Шенли?

У баронессы в ужасе расширились глаза.

– Помилуй Бог, миледи! Откуда вам известно о брате моего мужа? Это семейная тайна, и несчастный Джозеф вот уже год как обитает в одной из башен Фарнема.

Анна пожала плечами.

– По-моему, раньше барон не делал из этого тайны. Однако вы не ответили на мой вопрос. Если не общество Джозефа Шенли, то что в конце концов мешает вам оставить двор и вернуться в свои владения? Или вы опасаетесь снова стать яблоком раздора в Нортгемптоншире?

Дебора застенчиво улыбнулась:

– Нет, ваше высочество. Просто я очень не хочу покидать Лондон. Анна догадалась:

– Ах да! Я едва не позабыла о нашем шталмейстере.

– Ваше высочество!

Щеки Деборы стали алее роз, но глаза ее сияли.

– Леди Анна, а не могли бы вы замолвить за меня словцо сестре вашей, герцогине Кларенс? Ведь тогда и я, и Кристофер служили бы одному дому, чаще виделись и, быть может…

Дальше она не могла говорить и спрятала лицо в ладони. Видимо, ей стоило немалых усилий побороть застенчивость.

Анна вздохнула и протянула ей серебряный гребень:

– А теперь причеши меня поскорее. Я подумаю над твоими словами.

Правду сказать, она хотела видеть Дебору подле себя, хотя это и могло обострить их отношения с обидчивой леди Бофор. Однако Анна в который уже раз убедилась, что ее дружба не в силах противостоять влечению молодой женщины к красавцу шталмейстеру. От этого ей стало грустно. С уходом подруги в Савой она останется в полном одиночестве. Отец вот уже вторую неделю инспектирует гарнизоны, а может статься, что отправленное ею во Францию письмо возымеет свое действие и вынудит приехать сюда Эдуарда Уэльского. Тогда ей и вовсе не с кем будет отвести душу.

Анна подняла глаза и увидела в зеркале позади себя баронессу. При их первой встрече в замке Фарнем леди Шенли была крайне измождена голодом и жестоким обращением. Теперь же перед нею стояла просто красавица. Ее формы обрели приятную округлость, кожа лица стала атласно-розовой. Нос хоть и был несколько длинноват, но правильной формы и тонок, каштановые брови мягко оттеняли светлые глаза баронессы, кроткие и добрые, как у ангелов на алтаре в соборе Святого Павла.

Однако маленький яркий рот говорил о твердости в силе духа. У леди Шенли были светлые, почти белые, волосы, но сейчас их полностью скрывал замысловатый головной убор из дорогих фламандских кружев, один конец которого был пропущен под подбородком и плотно охватывал лицо, подчеркивая правильность его овала.

Красивые руки, изящные и округлые одновременно, с ловкостью и грацией управлялись с волосами принцессы. Разделив их на две густые волны, Дебора уложила их кольцами вокруг ушей и покрыла сеткой, искусно сплетенной из серебряных нитей и жемчуга. Сверху прическу удерживал тонкий чеканный обруч фероньеры, с которого на середину лба свисала удивительной красоты капле видная жемчужина.

– На вашем месте, принцесса, я бы наложила еще серые тени на веки в тон платью. Это придает бархатистость глазам, а если в уголках сделать тени гуще, глаза будут казаться еще сильнее приподнятыми к вискам.

Когда Дебора закончила, Анна не узнала себя. В ее внешности появилось нечто экзотическое и таинственное, а прическа подчеркивала горделивую посадку головы.

– Ты кудесница, Дебора! Неудивительно, что Маргарита Бофор казалась совершенством, выйдя из твоих рук.

Баронесса улыбнулась и вздохнула. Анна поднялась, и Дебора накинула ей на плечи плащ из синего бархата с большим капюшоном, подбитый нежным мехом серой норки.

– Я все решила, – сказала Анна, поворачиваясь к подруге. – Сейчас мы отправимся слушать мессу, а затем вернемся в Савой. Как известно, моя сестра в положении и почти не бывает на людях. И я сделаю так, чтобы вышло, как ты просишь. Думаю, Изабелла мне не откажет.

6.

Служба в соборе подходила к концу. Пропели псалмы, отзвучали мерные слова Евангелия. Епископ Невиль опустился в кресло под балдахином у главного алтаря, трижды благословил собравшихся, и священник кончиками пальцев поднял вверх облатку.

Слышалось тихое потрескивание горящих свечей и рокот молящейся толпы. Ладан голубыми облаками плыл над головами.

Рядом с Анной горячо молился король. Он стоял на коленях, раскинув руки и подняв очи горе. Голос его звучал приглушенно, слова он проговаривал быстро, но с надрывом, что сбивало Анну, не давая углубиться в молитву.

Оставалось лишь размышлять. Она развлекалась тем, что вспоминала недовольное и растерянное лицо графини Ричмонд, когда Дебора заявила, что оставляет службу у нее, и растерянный взгляд Генриха Тюдора, когда баронесса, гордо подняв голову, прошествовала мимо него и встала возле принцессы Уэльской. И еще – измученные глаза герцогини Йоркской, которую она почтительно приветствовала на виду у всех собравшихся и назвала ее бабушкой.

Когда она вошла в храм, у нее невольно сжалось сердце при взгляде на эту немолодую, но все еще прямую, как меч, леди, одиноко стоящую в боковом приделе. Герцогиня очутилась в положении изгоя при дворе, ей оказывали приличествующие рангу почести, но в остальном избегали. Неудивительно, что многие, как и сама герцогиня, опешили, когда юная принцесса Уэльская склонилась перед ней в глубоком реверансе.

Анна припомнила странный разговор, что состоялся перед службой между нею и бастардом Фокенбергом. С тех пор как он сделал ее на время узницей Уорвик-Кастл, она возненавидела его, хотя и ни о чем не поведала отцу, памятуя о слове, данном Фокенбергу, что все останется в тайне, если тот не причинит вреда Филипу Майсгрейву. Порой она ловила на себе беспокойные взгляды бастарда, но отвечала ему пренебрежением и холодностью. И вот впервые с тех пор, как она в Англии, он преклонил перед нею колено и поцеловал руку, которую она поспешно отняла.

– Я провел эту неделю с вашим отцом, принцесса, и поразился, насколько он деятелен и бодр. Милорд сообщил мне, что именно вы убедили его отказаться от столь пагубного пристрастия.

– Мне кажется, отец излишне доверяет вам, сэр Фокенберг.

– Я заслужил это доверие.

– На вашем месте я не решилась бы с такой уверенностью это утверждать.

– Я чувствую себя оскорбленным, принцесса. Кроме того, думаю, и вам известно, что незаконнорожденный Невиль до тех пор в силе, пока у власти Делатель Королей.

– Такой предприимчивый человек, как вы, всегда найдет средства, чтобы добиться своего. И я не настолько забывчива, чтобы вы могли убедить меня в обратном.

– Что ж, коль вам так угодно считать, – устало заметил Фокенберг, и на его скуле нервно дрогнул желвак. – Человеку свойственно ошибаться. Один Господь непогрешим.

Он поднялся.

– Тотчас после службы я отправляюсь в Ноттингем, к вашему отцу. Нет ли надежды передать ему что-либо?

«Я не верю тебе ни на йоту», – подумала девушка, глядя в его светло-зеленые, по рысьи прищуренные глаза, но вслух неожиданно сказала:

– Мы не успели повидаться с отцом, когда он уезжал. Поэтому передайте, что наш с ним уговор остается в силе и свое обещание я исполнила.

Анна опустила ресницы, глядя на склоненную голову священника подле алтаря. За ним, сквозь дымку ладана, тускло сверкали золоченые ковчеги с мощами святых. Рядом с нею король Генрих без устали твердил:

– Господи, Господи всемогущий! Припадаю устами к ранам твоим!.. Раны кровоточащие… Помилуй, Господи, и оборони раба твоего, грешного и убогого!.. Скверна наша…

Голос его переходил в крик. Молящиеся позади стали перешептываться, и Анна подумала, что королю, пожалуй, пореже следует бывать в людных местах, хотя, возможно, именно это религиозное рвение и окружает его ореолом святости. Однако она вздохнула с облегчением, когда после звона колокольчика священника мощно и торжественно зазвучал орган и его величественные звуки умерили пыл короля.

Голос органа троился, множился и гремел, казалось, возносясь к самому небу. Арки собора подхватывали эхо, осыпая его грандиозными каскадами. Анна закрыла глаза. Ее всегда потрясали эти звуки. Казалось, люди не создали ничего, что более соответствовало бы ее представлению о Боге. Теперь и она молилась. О любви между людьми, о том, чтобы научиться быть терпеливой, не ожесточиться и суметь с достоинством принять все, что суждено провидением. Еще она молилась о своих близких: об отце, муже, о покойной матери, о несчастном короле Генрихе, который так добр к ней, но столь немощен разумом, и конечно – о Филипе…

Орган умолк. Анна открыла глаза и почувствовала, что щеки у нее мокры.

– Дитя мое, ты плачешь?

Король Генрих подал ей руку, помогая подняться с колен. Он уже был почти спокоен и вопросительно смотрел на нее своим кротким светлым взглядом. Анну всегда смущало его бесконечное благоволение к ней, хотя, С другой стороны, она побаивалась его, после того как ей дважды пришлось стать свидетельницей его припадков. Она ничего не могла с собой поделать – но безумные и юродивые всегда вызывали у нее леденящий ужас.

Рука об руку с королем они вышли на паперть собора. После полумрака главного нефа весенний свет ослепил Анну. Она зажмурилась и почувствовала, как в руку ткнулся холодный нос Соломона. Она часто брала пса с собою в город, и он терпеливо ожидал ее у дверей лавок, церквей и приютов, куда принцесса порой заходила, и лондонские зеваки, изумляясь, глазели на этого пятнистого гиганта с острыми ушами и разноцветными глазами, сидевшего неподвижно, словно изваяние.

Анна ласково потрепала загривок пса, король же принялся раздавать милостыню. Он швырнул в толпу множество монет, что обычно вызывало давку и драку. Люди отталкивали друг друга локтями, сшибались лбами, женщины и дети, которых давили в толпе, неистово кричали. Король же восклицал в экстазе:

– Радуйтесь, сирые! Господь милосерден к нуждающимся, он посылает еще, еще!

Он уже рвал с пальцев кольца. Уорвик, предвидя подобный оборот, обычно приставлял к королю пару дюжих молодцов, которые мягко, но непреклонно брали монарха под руки и усаживали в дормез. Но из-за задернутых занавесок все еще слышалось:

– Король любит вас! Король молится о вас! Король всегда с вами! На площади перед собором стражники древками копий разгоняли дерущихся.

Анна раздавала милостыню с разбором. Особенно жалела старух. На лицах людей с возрастом отчетливо проступает характер, и несложно определить – зол, желчен, хитер или же добр и мягок был тот или иной человек в юности. Но принцесса не делала здесь различий и щедро опустошала кошель для милостыни в подставленные старческие руки. Человек вступает в этот мир с ангельским ликом, и не его вина, что жизнь гнет и корежит его по своему усмотрению.

Неожиданно Анна замерла и выпрямилась. Что-то заставило вздрогнуть. Скользящим взглядом она окинула площадь перед собором, готические кровли домов, ряды узких окошек, резные двери, каменный крест в центре площади, у которого обычно выступали лондонские ораторы. Внизу у подножия лестницы рассаживались в портшезы и конные носилки знатные прихожане, между ними сновали лоточники с товаром и нищие девчушки, совсем крохи, предлагали кавалерам купить для дам первые весенние цветы.

– Что с вами, ваше высочество? – раздался рядом мягкий голос Деборы.

Анна не ответила, но какое-то смутное чувство росло в ней.

– Не знаю. Но я вся горю в предчувствии чего-то. Боже, что это со мной!

– Это весна, миледи.

Анна глубоко вдохнула сладковатый теплый воздух.

– Весна…

Она вдруг словно заново увидела это ясное солнце, бездонный голубой небосвод, услышала звонкий щебет воробьев. Повернувшись к своей свите, она сказала:

– Я намерена вернуться пешком.

Она увидела, как вытянулись лица придворных дам, для которых путь в две мили представлялся едва ли не паломничеством, и сжалилась. – Вы все свободны. С собой я возьму лишь баронессу Шенли и двух-трех стражников…

Она шла по узким улочкам Сити, удивляясь тому, что сделало за какую-то неделю с городом солнце. Куда девались эта серость, уныние, озабоченность? Казалось, весь Лондон высыпал на улицы. Булочники выставили свежие румяные хлеба на лотках. Забылись зимний голод, неуверенность в завтрашнем дне, в сердцах людей ожила трепетная надежда. Гомонили птицы, бренчали струны в тавернах, то и дело раздавались протяжные крики точильщиков и зазывал.

– Угля! Угля! Кому угля!

– Первые фиалки! Сэр, купите первые фиалки!

– Мощи святой Клары! Истинные мощи святой Клары!

– Печенье! Печенье с изюмом!

– Крупный чернослив! Сладкий чернослив!

Цены были высоки, но тем не менее хозяйки раскупали товар прямо из окон, не выходя на улицу.

Анна смеялась, глядя, как цирюльник с целыми ожерельями зубов на поясе, рвет какому-то толстяку зуб огромными клещами и при этом распевает и уверяет собравшихся зевак, что бедняге вовсе не больно. Она купила букетик цветов и теперь вдыхала нежный аромат первых соков и влажной земли.

Мимо протащилась вереница слепых с поводырем, колотя о булыжники мостовой своими посохами и гнусавя жалобную молитву, и принцесса посторонилась, давая дорогу убогим. Шедшие впереди лучники раздвигали толпу, а перед принцессой все время трусил Соломон, то обнюхивая встречных собак, то глухо рыча на них. Люди в страхе шарахались от него, а на принцессу и ее спутницу взирали с любопытством.

Они миновали торговый квартал Сити и внутренний Темпл, расположенный за городской стеной поблизости от Флит-стрит, и через Западные ворота вышли на Стренд. Здесь высился францисканский монастырь, у стен которого виднелись серые фигуры монахов, бойко торговавших церковным элем. Доходы от продажи монастырского эля предназначались «на добрые дела» или «на содержание храма».

От реки поднимались прачки с плетеными корзинами на головах, весело перебраниваясь с молоденькими послушниками. Стренд все еще оставался проселочной дорогой, хотя уже и громко величался улицей. Ближе к реке располагались богатые особняки, а напротив стояли дома зажиточных горожан с шиферными кровлями. стрельчатыми дверными проемами и окнами, с лавками и складами в первых этажах и жилыми помещениями наверху. Дома располагались среди садов и огородов в окружении почти деревенских дворов.

Резиденция герцога и герцогини Кларенс – дворец Савой сиял на солнце мадной крышей с украшениями и позолотой, слепил белизной свежей каменной кладки. Однако, даже заново отстроенный, дворец уступал размерах и величественности своему предшественнику сгоревшему во время восстания бедноты[8], но был куда более изящным и удобным.

Изабелла Невиль, услышав о прибытии сестры, вышла встретить ее в большом холле Савоя. Даже в домашней обстановке герцогиня Кларенс не позволяла себе одеваться просто, стремясь всегда и во всем подчеркивать свой высокий сан. Сейчас на ней было богатое платье из тяжелой миланской парчи, собранное под грудью в складки, дабы скрыть беременность, на деле только сильнее подчеркивавшее положение герцогини.

Шлейф платья нес за нею маленький забавный негритенок, наряженный в экзотическое тряпье, – не только любимая игрушка герцогини, но и предмет, на котором она частенько срывала досаду. Он испуганно поглядывал на свою госпожу круглыми, как пуговицы, глазами; она же шествовала словно богиня, гордо неся голову, которую венчала парчовая шапочка в виде широкого валика, облегавшего голову и очертаниями напоминавшего сердце.

В присутствии придворных и слуг сестры обменялись церемонными реверансами, и Анна, представив баронессу Шенли, поведала Изабелле о цели своего визита. Изабелла улыбнулась Деборе и сейчас же велела одной из придворных дам отвести покой для новой фрейлины. Затем она ласково подхватила сестру под руку и увлекла ее в свою любимую комнату в одной из башенок Савоя. Здесь они уселись в обложенные подушками кресла, а негритенок забился в угол за камином и застыл там в позе туземного божка.

– Прости, что Джордж не смог приветствовать тебя, – сказала герцогиня, когда они остались вдвоем. – Он вчера немного простыл, выпив холодного пива, и я уложила его среди грелок и перин.

Сестры смеялись, но Анна подумала, что ее вполне устраивает такая ситуация, ибо Джордж обычно смущал ее своими дерзкими комплиментами и назойливыми знаками внимания. Это заставляло нервничать Изабеллу.

Анна смотрела на сестру. Несмотря на все свое восхищение ею, она отметила, что та изменилась к худшему: черты лица ее утратили былую выразительность, а сухая кожа начала собираться ранними морщинками вокруг глаз. Однако глаза – прекрасные эмалево-голубые глаза – были все теми же.

Вместе с тем какая-то тень вечного недовольства с годами проступила на кротком облике Изабеллы, а в уголках губ залегли складки, придававшие лицу герцогини несколько брюзгливое выражение. «У нее самые роскошные волосы в Англии, – думала Анна. – Чистое золото, а она так усердно прячет их под головным убором и так высоко выбривает лоб – почти до темени! Эта мода – пятилетней давности, а во Франции она воспринимается едва ли не как дурной вкус».

Анна попыталась высказать все это сестре, но та лишь досадливо отмахнулась:

– Пустое! Я хочу сказать о другом. Я не стала отчитывать тебя при слугах, – голос стал строже, – но на правах старшей сестры отмечу, что бродить пешком по Лондону наследной принцессе никак не годится. Дева Мария! Что станут думать о тебе подданные, когда ты то и дело роняешь королевское достоинство, разгуливая словно какая-то служанка и заглядывая во все лавчонки?

Анна пожала плечами.

– Но ведь отец делает то же, и это не мешает ему оставаться великим герцогом.

– Но он не является наследником престола!

– Верно. Но он выше – он Делатель Королей! Изабелла откинулась в кресле.

– С тобой всегда было трудно договориться, Нэн. Я думала, когда ты повзрослеешь и поумнеешь, это пройдет.

– Ты хочешь сказать, что я глупа, как гусыня? – подняла бровь Анна.

– Упаси Бог! Я бы ни за что не сказала это в глаза члену королевской семьи.

– Но непременно подумала бы, – уточнила Анна и, подойдя к сестре, обняла ее. – Не стоит, Изабель. Мы ведь не виделись почти неделю, и я пришла, потому что соскучилась. Ты знаешь, что для меня ты всегда самая совершенная леди, и я всему учусь у тебя.

Изабелла смягчилась, ласково погладила сестру по щеке и спросила:

– Ты была у мессы в соборе?

– Да. И знаешь, я беседовала с твоей свекровью.

– Бр-р… Что заставило тебя заговорить с этой старой шлюхой?

У Анны распахнулись глаза.

– Бог с тобой, Изабель! Ты ведь всегда звала ее матушкой, вы души не чаяли друг в друге!

– Могла ли я предполагать, что произойдет! Силы небесные! Так опозорить всю семью!

– Насчет семьи это спорно, – задумчиво сказала Анна. – Но, кажется, то, что Эдуард оказался незаконнорожденным, вас с Джорджем должно только радовать. Вы должны быть признательны герцогине, ведь вы теперь стали не только первыми в семье, но и первыми после Ланкастеров, имеющими права на трон.

Изабелла опешила. Несколько минут она не могла ничего вымолвить.

– Помилосердствуй, сестра, – пробормотала она наконец. – Мне это и в голову не приходило… Ради всего святого, не вини меня ни в чем. Ты наследная принцесса, а я…

Анна даже растерялась оттого, как поразили и испугали сестру ее слова.

– Я и не помышляла о престоле, – твердила Изабелла. – У власти – Ланкастеры, а мы всего лишь боковая ветвь Плантагенетов, и все, на что может рассчитывать Джордж, – это по праву законного наследника получить титул и владения своего отца…

В дверь неожиданно постучали. Вошла толстая румяная матрона с добрым простодушным лицом, ведя за руку маленькую дочь Изабеллы, прехорошенькую девочку лет трех. Анна сразу же занялась ею, и герцогиня облегченно вздохнула.

– Малютка хочет к тетушке, – сказала нянька девочки, и Анна подхватила ребенка на руки.

– Моя маленькая Маргарет, мой ангелок, – твердила она, кружа малютку. – У нас папины кудряшки, а глаза мамины – чистые незабудки!

Она повалилась вместе с девочкой на огромную львиную шкуру перед камином и принялась ее щекотать, дуть за воротник, катать с боку на бок так, что Маргарет заливалась хохотом и дрыгала ножками, путаясь в непомерно длинном шлейфе. Кружевной чепчик девочки съехал набок, придавая ребенку такой задорный вид, что Анна и сама расхохоталась. Над ними стояла нянька девочки, смеясь громко и простодушно, так что ее румяное лицо побагровело, а огромный живот колыхался. В дверь с улыбкой заглядывали горничные и придворные дамы, даже паж-негритенок выбрался из своего угла и обнажил в улыбке крохотные жемчужно-белые зубки.

Одна Изабелла сидела прямо. В лице ее не было ни кровинки.

– Довольно! – вдруг резко воскликнула она. Ее голос был словно ушат ледяной воды. Толпившиеся в дверях мигом исчезли, негритенок юркнул я камин, а Маргарет вздрогнула и вцепилась в Анну. Нянька трубно высморкалась и сказала:

– Я сейчас уведу ребенка, миледи.

– Постой!

Изабелла встала, и Анна подумала, что давно не видела сестру в таком гневе.

– Кто позволил тебе, Элспет Болл, входить ко мне без зова, когда я принимаю принцессу Уэльскую? Толстуха пожала плечами.

– Маргарет просилась к тетушке. Анна заметила, что нянька девочки вовсе не боится своей строгой госпожи.

– Если еще раз это повторится – я лишу тебя службы и отправлю обратно в деревню.

Маленькая Маргарет неожиданно расплакалась.

– Вы напугали ребенка, миледи, – сурово заметила Элспет Болл.

Тогда Изабелла смягчилась, поманила пальцем дочь и, когда девочка подошла, легко коснулась губами ее лба.

– Вы видите, что разгневали матушку, Маргарет. За это вы сегодня перед сном пять раз прочтете «De profundis» н дважды «Confiteor»[9]. Ступайте, и, надеюсь, в другой раз вы не позволите себе забыть, как должно вести себя.

Когда дверь захлопнулась. Изабелла повернулась к сестре.

– Считаю, что и тебе не следует забываться, Анна. Что думает прислуга, видя принцессу ползающей на четвереньках? Тебе должно быть стыдно, дорогая!

Анна встала.

– Возможно, ты и права. Изабелла. Но скажи, разве наша матушка была так же строга с тобой, как ты с Маргарет?

– Матушка?

Да. Я ведь ее совсем не помню. Изабелла не нашлась, что ответить, но затем резко вскинула голову.

– Она была настоящей дамой.

– А отец мне рассказывал, что, когда их совсем еще детьми обручили, они сбежали с собственной помолвки, чтобы поиграть на заднем дворе Уорвик-Кастл с детьми прислуги, и так увлеклись, что дорогое голландское кружево на платье матушки истрепалось в клочья. – Бог весть, что он тебе рассказывает, – повысила голос герцогиня. – Говорят же тебе, она была настоящая дама и, когда надо, умела поставить батюшку на место.

Анна подошла к окну и распахнула его. Забранное ажурной решеткой, оно выходило на мощенный плоскими плитками известняка двор, где журчал фонтан, ворковали голуби, а вдоль стен тянулись изящные, на итальянский манер, белые аркады. Ее объяла спокойная грусть. Она чувствовала, что с каждой встречей все больше разочаровывается в сестре.

Ребенком она боготворила ее, а теперь все чаще стала замечать, что Изабелла порой бывает раздражительна и спесива, что она любит подолгу толковать о христианском смирении и умерщвлении плоти, сама же даже у себя дома наряжается, будто готова в любую минуту отправиться ко двору.

Сестра, словно броней, пытается защититься высокомерием, в котором есть единственная, но весьма существенная брешь – ее слепая, по-собачьи преданная любовь к супругу. Анна старалась не думать об этом, но все чаще замечала, что надменная и сухая со всеми, даже с отцом, Изабелла становится суетливой и беспомощной, едва на нее взглянет Джордж. Анна стремилась хоть в этом понять сестру, ведь ей самой пришлось испытать, что делает с женщиной любовь. Не ей судить Изабеллу.

Она вспомнила Бордо, вспомнила, сколько безумств сотворила тогда ее раскаленная кровь, как упивалась она Филипом. Анна улыбнулась воспоминаниям и опустила веки.

– О чем ты думаешь, Нэн? – раздался рядом голос сестры.

Анна поймала строгий, требовательный взгляд.

– Так, вздор. Тебе, кстати, не кажется, что пора обедать?

Сестра позвонила в колокольчик.

– Сегодня нам подадут нечто, что ты очень любишь, – улыбаясь, сказала она. – Сейчас же велю накрыть в большом зале.

– О, не стоит, Изабель! Давай пообедаем вдвоем, без кравчих и стольников, как когда-то в детстве, когда ты брала меня к себе и мы беспечно болтали за столом. Признаюсь тебе, я ужасно устала от этикета, от толпы придворных, следящих за каждым проглоченным тобою куском, от этой заунывной, нескончаемой музыки на хорах…

Она увидела широко открытые, изумленные глаза сестры – та порывалась что-то сказать – и поняла, что опять в чем-то не угодила Изабелле. Нет, они решительно перестали понимать друг друга, хотя, возможно, сестра и права, и ей пора перестать быть дикаркой и стать именно такой, какой хотят видеть ее окружающие.

По-видимому, не лице Анны отразилась такая досада, что герцогиня невольно сжалилась и велела подать приборы в свои покои.

Через несколько минут стол был накрыт камчатой скатертью, к нему придвинули удобные кресла, и целая вереница слуг в двухцветных ливреях сервировала обед. Анна знала, что роскошная посуда была слабостью Изабеллы. И сейчас герцогиня не преминула выставить новые приобретения, и Анна вполне искренне восхищалась то солонкой из халцедона, края которой были украшены жемчугом и сапфирами, то чашами, вырезанными из скорлупы кокосовых орехов, с крышечками, покрытыми ажурной резьбой, и изогнутыми, сверкающими золотом ножками, то серебряным кувшином с ручкой в виде извивающейся змеи с агатовыми глазами.

Слушая похвалы, Изабелла разрумянилась и, отослав слуг, принялась потчевать сестру. Кажется, впервые со времени прибытия Анны в Вестминстер сестрам было так хорошо и покойно вдвоем. Они обсуждали блюда, тут же припоминая знакомых и их причуды, смеялись, обменивались остротами.

Неожиданно Анна заметила выглядывающего из-за камина чернокожего пажа. Глаза его следили за каждым жестом дам, ноздри раздувались. Анна указала на него сестре:

– Смотри! Бедняжка голоден. Беги сюда, малыш. И, прежде чем Изабелла успела остановить принцессу, та отрезала и протянула пажу добрый кусок пирога. Негритенок схватил его и проглотил с такой жадностью, что Анна только диву далась. – Дева Мария! Он словно волчонок! Она хотела отрезать еще кусок, но Изабелла остановила ее:

– Не знаю, как обстоит дело в Вестминстере, но в Савое слуги получают пищу в определенное время и в определенном месте. Он не домашнее животное, и Чак знает, что нарушил правила, схватив пирог.

Анна растерянно взглянула на выступ камина, за которым скрылся бедняга Чак.

– Но, дорогая, это же ребенок! Изабелла, изящно держа мизинец на отлете, поднесла к губам устрицу.

– Это маленькое исчадье ада всегда голодно. А за то, что он ослушался, его ждет наказание.

Она произнесла это так, что Анна невольно поежилась.

– Не будь так строга, Изабель. Если кто здесь и заслуживает взыскания, так это я, ибо, не зная порядков твоего дома, сунула ему подачку со стола.

Изабелла проглотила моллюска и, не глядя на сестру, сказала:

– Порой я слышу от вас странные вещи, ваше высочество. Вы вольны поступать, как вам вздумается. Я не трону Чака, хотя выговор за попрошайничество он все же получит. И оставим это, дорогая. Чак вовсе не стоит того, чтобы мы ссорились из-за него. Взгляни-ка лучше, какой сюрприз я для тебя приберегла!

Она подняла серебряную крышку на одном из блюд, и Анна невольно заулыбалась.

– Краб! Какой огромный!

– Я знаю, как ты любишь этих чудовищ, и велела приготовить его с соленым маслом, имбирем и душистыми травами.

Анна без промедления придвинула блюдо к себе и, разделив краба пополам, взялась за нож.

– Я научу тебя, как надо их есть. Делай, как я, и нож держи вот так. Меня научила одна старая рыбачка из гиеньских ланд. Надо есть, не оставляя ничего, кроме скорлупы. У краба все вкусно, и его мясо имеет привкус моря.

Она ела, не глядя на сестру. Нож в ее руках мелькал. Изабелла не поспевала за Анной. Порой она как-то странно взглядывала на принцессу, но та не замечала этого, всецело занятая крабом и своими мыслями.

Разделавшись со своей порцией, принцесса осталась сидеть молча, медленно чертя кончиком ножа по скатерти. Взгляд ее стал отсутствующим, она чему-то улыбалась.

Изабелла управилась тоже и ополоснула кончики пальцев.

– О какой рыбачке из ланд ты только что говорила? Анна взглянула на нее, словно только сейчас заметив.

– А? Да пустое. Случайная встреча, когда добиралась к отцу.

– Это та, у которой ты нашла пристанище, пока болела?

– Когда это я успела тебе столько порассказать?

– Да уж успела. Ты жила там со своим провожатым. С этим йоркистом Филипом Майсгрейвом.

Анна едва заметно кивнула и снова погрузилась в себя. Она не обратила внимания на то, что сестра встала и начала мерять покой шагами.

Изабелла не сводила испытующего взгляда с лица младшей сестры. Сколько раз она уже бывала свидетельницей такого полного погружения в себя. Где, в каких призрачных странах витает эта странная принцесса? Что с ней происходит? Какие тайны хранит этот зеркальный взгляд, что означают скользящие по лицу тени, за которыми – то радость, то замешательство, то безысходная скорбь. В такие минуты Анна теряет контроль над собой, а Изабелла всегда старается докопаться до истины, уяснить наконец, что же таит в душе эта на вид простодушная, живая девушка. Вот и сейчас. Крабы, запах моря, какая-то рыбачка, йоркист…

– Нэнси! – окликнула она сестру.

Та даже не пошевелилась. Она сейчас где-то далеко, во Франции, в Гиени. Ее глаза то светлеют, то темнеют.

– Нэн, сестрица, ты слышишь меня?

Голос Изабеллы мягок и участлив. Старшая сестра кладет руку на плечо девушки, и та вздрагивает, словно лишь сейчас заметив, что она не одна.

– Что с тобой происходит, дитя? Голос герцогини полон участия. Она садится рядом и берет руки сестры в свои. У Изабеллы добрые светлые глаза под сенью длинных золотистых ресниц.

Нэн, девочка, что тебя гложет? Я ведь вижу, с тобой что-то происходит. Ты несчастлива? Анна хочет уйти от ответа:

– Несчастлива? Много ли ты видела на своем веку счастливых принцесс?

– Не хочешь – не говори. Только помни, что, если я порой и ворчу на взбалмошную Нэн, все же она дорога мне, как никто.

Изабелла знает, что ее младшая сестра беззащитна перед добротой. Она может быть упрямой, капризной, злой, но, когда с нею добры, – неизменно уступает. Так вышло и сейчас. Плечи Анны друг поникли, на глаза навернулись слезы.

– Изабель…

Она приникает к сестре, и та гладит ее по голове, по плечам, шепчет ласковые слова утешения.

Анна выпрямилась, словно развернулась пружина.

– Я расскажу тебе… Мне это необходимо. Отец тоже хотел, чтобы я была с ним искренней, но ему этого не понять… Ты женщина, и ты так любишь Джорджа! У нас с тобой одна кровь…

Герцогиня боялась перевести дыхание. Если сейчас спугнуть Анну – она замкнется, и тогда уже не проникнуть в ее тайну.

Анна глядела куда-то в сторону. Снова этот отрешенный взгляд, который так интриговал Изабеллу в последнее время. И Анна поведала ей все: и как сбежала от Йорков и нашла прибежище у дядюшки епископа, и как тот решил отправить ее к отцу, избрав в попутчики тайного посланца короля Эдуарда Филипа Майсгрейва….

– От этого рыцаря исходила какая-то сила, я сразу почувствовала, и он был так красив! И еще он погладил меня по щеке – очень нежно… Его рука была твердой рукой воина, а прикосновение таило в себе необыкновенную ласку…

Изабелла уже догадывалась, о чем пойдет речь дальше, но пыталась разуверить себя. Ее сестра, конечно, всегда была простодушна, но не до такой же степени, чтобы потерять голову от первых же штанов, которые встретились на ее пути. Подумать только, и после этого ей посчастливилось стать наследницей трона!

Нет, право, этому лягушонку всегда неслыханно везло! В детстве ей сходили с рук любые выходки, она была любимицей отца, даже у челяди только и было разговору, что о ней, хотя в ту пору Нэн была всего лишь безмозглой дурнушкой, а она. Изабелла, слыла красавицей и дамой высокого и утонченного ума. Теперь же младшая сестра снова опередила ее: Нэн – принцесса Уэльская и так очаровательна, что даже Джордж Кларенс беспрестанно твердит о ней. И вот – такое падение!

Изабелла с затаенным злорадством внимала истории любви Анны, радуясь, что та не может в эту минуту видеть ее лица, ибо герцогине стоило огромных усилий сдержать себя и не выказать своих истинных чувств. Что она говорит. Господь всемилостивый?!

– Я так хотела его, что порою ощущала физическую боль. Меня никогда не учили тому, что таит в себе любовь, сколько ощущений и их оттенков она рождает. Но его малейшее прикосновение, взгляд, случайно оброненное слово, жест – все сводило меня с ума. Беспрестанно быть рядом с ним, зависеть от него и сдерживать себя… Я чувствовала, что слабею, и понимала, что и он замечает это, но уже ничего не боялась…

Их первый поцелуй во время шторма, когда она решила, что они погибнут… Затем ее обида, а потом, спустя мгновение – ночь в Бордо… Воспоминания об ослепительном счастье захлестнули ее, и глаза Анны засияли. Не было уже ни покоев герцогини Кларенс, ни сумрачного Лондона, ничего… Был лишь ее рыцарь, его сильные ласковые руки, поцелуи, томные, бессвязные слова любви, от которых исчезал весь мир… Лицо ее светилось блаженством, дрожали ресницы.

– Замолчи! – вдруг взвизгнула Изабелла. – Замолчи немедленно!

Анна очнулась. На нее словно дохнуло могильным холодом, и в ту же секунду она поняла, что натворила. Девушка испуганно вцепилась в резные ручки кресла.

Изабелла металась по покою, словно зверь в клетке.

– О горе мне! – восклицала она, заламывая руки. – Ведь это моя единоутробная сестра! Какой невыносимый позор!

– Если бы ты ничего не выпытывала, все это так и осталось бы во мне, – почти беззвучно проговорила Анна.

Изабелла зацепила шлейфом и опрокинула кресло. Звук его падения немного остудил ее пыл. Она несколько раз осенила себя крестным знамением и приблизилась к сестре.

– Мне не следовало слушать тебя!

– Зачем же ты слушала?.. Могла бы прервать и в самом начале.

– Но разве могла я подумать! Я решила, что тебе надо чем-то поделиться, испросить совета, поведать о своих заботах.

Но ведь так и есть, Изабель! Герцогиня всплеснула руками.

– Силы небесные! Видела бы ты себя! Ты сияла, как ангел во время молитвы, ты просто упивалась своим позором! А ведь все сие суть блуд – из числа тягчайших грехов…

– Вольно же тебе так говорить!.. Тебе, которую отец выдал по любви за того, на кого ты указала. А каково приходится мне?

– Чем же не угодил тебе твой супруг? Молод, красив, любит тебя безумно.

– Он далеко не Майсгрейв.

– Замолчи! Замолчи!

Изабелла затопала ногами и зажала ладонями уши.

– Никогда, слышишь, никогда больше не произноси при мне имени этого низкого негодяя!

Анна поднялась и подхватила с ларя свой плащ.

– Видимо, мне следует уйти. Ты в положении, а я взволновала тебя. Это нехорошо. Успокойся, ты больше не увидишь меня. Обещаю, сестра, без крайней нужды мы не встретимся.

Изабелла вдруг растерялась. Пусть Анна и по уши в несмываемом грехе, но она остается принцессой Уэльской. Видит Бог, это удача, что ей удалось раскрыть тайну сестры. Воспользовавшись ее нечистой совестью, она могла бы подчинить себе Анну. Другое дело, что эта неразумная особа бесконечно упряма и не только не считает случившееся с ней чем-то предосудительным, но и просто упивается своим падением. Что ж, следует попробовать убедить ее в обратном.

– Нэн, погоди минуту. Присядь.

На какое-то время в покое воцарилась тишина.

Прими мои извинения, Анна. Девушка недоуменно смотрела на сестру.

– Да-да, прости меня. Я не должна была тебя поносить, но пойми и ты меня. Все это… более чем неожиданно. Кстати, кто твой исповедник? – вдруг спросила она.

Вопрос застал Анну врасплох. Она бывала на исповеди довольно редко – то у настоятеля Вестминстерского аббатства, то у викария церкви Святой Бриджит, то у епископа Невиля. Но своей тайны не выдала никому, поскольку ни родной дядя, ни тем более чужие люди не вызывали у нее полного доверия.

Молчание затянулось. Наконец Анна ответила, что у нее трое исповедников.

– Вот видишь, – мягко заметила герцогиня. – У тебя нет собственного духовника. Одно это говорит о том, что ты не была откровенна и уже давно не знаешь покаяния. Грех, носимый в душе, – страшная вещь.

Анна не нашлась, что ответить, а Изабелла продолжала:

– Ты совершила прелюбодеяние, ты не раскаялась – и теперь сама убедилась, что не находишь себе места. Горько смириться с тем, что моя сестра – блудница, но еще горше сознавать, что она глубоко несчастна и в ссоре с Богом. Ведь я расспрашивала тебя неспроста. Что ж, нарыв прорвался, и время все расставит по местам. Ты рассказала мне обо всем, а теперь ступай исповедуйся, и увидишь, как станет легко. Все пойдет по-другому…

– Изабель, но ведь я…

– Ты хочешь меня уверить, что готова продолжать жить с такой тайной на душе?

– Нет, но ведь она давала мне силы!

– Ах, оставь… Поверь, если бы ты сразу покаялась и очистила душу, все это давно отошло бы в прошлое, мир и благодать снизошли бы на тебя, а смута и тоска развеялись бы, как наваждение.

– Но ведь это любовь!

– Это блуд, а не любовь. Любовь двоих освящается узами брака, она несет с собою радость материнства. Ты же тоскуешь по объятиям и ласкам своего рыцаря, что само по себе грешно…

– Нет, Изабель, Ты не права. Мне было бы довольно знать, что он жив, здоров и весел. Уверяю тебя, этого достаточно.

– Не уговаривай себя. Я отлично вижу, как ты измучена, как мечешься, не находя себе места. Ты покинула супруга, потому что не раскаялась в содеянном. Достаточно было бы твоего желания, чтобы у вас с принцем все пошло на лад. Как говорится, similia similibis curantur[10]. Отец выбрал тебе красивого, родовитого и любящего супруга, и если бы ты старалась – стала бы счастливой. Герцогиня сидела в высоком кресле напротив сестры, горделиво выпрямившись и расправив широкие складки парчового платья, чтобы скрыть живот. Ее слова лились уверенно и властно, и она видела, как все ниже склоняется голова Анны. Казалось, это придает речи Изабеллы еще больше жара и убедительности.

– Я хочу также, моя дорогая, чтобы ты хоть на миг забыла о себе и подумала о величии своего рода, о своем нынешнем положении. Ты не простая деревенская девчонка, которая бездумно предается животной похоти. Ты принцесса! Ты выше прочих смертных. И я была бы плохой сестрой, если бы не напомнила тебе о том, что члены королевской семьи должны питать к себе уважение. Ты поднялась на вершину, и все остальное должно отступить. Принцесса Уэльская должна жить интересами королевства, обретая в этом удовлетворение и покой. Что рядом с этим какой-то мелкий вассал, которого, кстати, отправила в отставку Лиззи Грэй, дабы самой стать на время королевой. Думаю, моя сестра не глупее этой захудалой дворяночки и достойна того удела, что ей предначертан! Руки Анны бессильно перебирали рельеф подлокотников. Голова поникла, а по щеке пробиралась одинокая слеза.

– Видимо, ты права. Изабелла, и я лишь попусту извожу себя. Ты говоришь то же, что и отец. Выходит, я слишком глупа, если думала иначе.

– Нет, дитя, нет, Анна, – ласково сказала герцогиня. – Просто ты надолго оторвалась от семьи и со всем запуталась. Обещай мне, нет, поклянись, что забудешь этого человека, что снова обретешь чистоту и благоразумие, станешь образцом для подражания для всех дам Англии!

Эти последние слова окончательно сломили Анну. Тяжесть долга угнетала и давила ее. «Это ошибка, что я оказалась принцессой. Эта ноша не для меня». Внезапно она вспомнила пощечину отца. «Так или иначе, но он хочет того же, что и Изабелла». Она выпрямилась и проговорила внезапно севшим голосом:

– Видит Бог, сестра, ты права. И я сделаю все, чтобы забыть Филипа Майсгрейва. Я исповедуюсь и не стану больше мечтать о встрече с ним. Возможно, все это было зря с самого начала. Какого бы ты ни была мнения об этом человеке, он сказал мне то же, что и ты. Я действительно запуталась. Надеюсь, мне все-таки удастся стать любящей и верной супругой Эдуарду Ланкастеру. Изабелла склонилась и коснулась губами лба сестры.

– Да будет Господь милостив к тебе. – Она улыбнулась. – Я велю прибрать здесь, и мы сыграем в шахматы. Думаю, тебе стоит заночевать в Савое. Я не хочу оставлять тебя сегодня одну. Сатана на своих мягких лапах кружит близ души моей принцессы.

Она вновь была и ласкова, и любезна, но Анна чувствовала себя раздавленной и несчастной. Больше всего ей сейчас хотелось выплакаться. Она своими руками разрушила надежду, которая питала ее все это время.

В покое суетились слуги, унося приборы. Вскоре появился шахматный столик с замысловато перекрещенными ножками и разделенной на поля столешницей слоновой кости и черного дерева. Фигуры, вырезанные из горного хрусталя и драгоценного черного коралла, были до смешного точны в деталях – все эти короли, королевы, рыцари, лучники и прочие.

Когда сестры остались наедине, Анна послушно приняла предложенную партию. Изабелла понимала, что творится в сердце принцессы, но полагала, что игра хоть немного отвлечет ее. Она твердо решила исполнить свой долг, убедив сестру в противоестественности чувств к Филипу Майсгрейву и приведя ее к послушанию. Если это удастся, при малейших признаках своеволия станет возможным принуждать Анну действовать по-своему: пугая ее призраком прошлого. Анна машинально сделала первые несколько ходов. Играла она хорошо, и сестра почти всегда ей проигрывала. Вот и сейчас, почти сразу же оказавшись в сложном положении. Изабелла прервала беседу и, подперев щеку, задумалась, глядя на доску. Анна смотрела на ее мраморно – белый выпуклый лоб, на тонкие, едва заметные линии бровей, точеный нос с чуткими розоватыми ноздрями. Затем, зная, как долго обычно сестра раздумывает над ходом, встала и подошла к распахнутому окну.

По-прежнему светило солнце, звонко перекликались воробьи, журчал фонтан и солнечные блики шевелились на дне каменной чаши, откуда стекала вода. Она увидела Соломона, растянувшегося на припеке под стеной, смеющиеся лица служанок, которых поддразнивали ведущие через двор лошадей конюшие. Откуда-то долетали вибрирующие удары молота по наковальне. Через двор прошел высокий холеный священник – капеллан герцога, с улыбкой благословив присевшую перед ним в реверансе молоденькую фрейлину. В ворота въехал закутанный в плащ всадник, о чем-то переговорил с капелланом и, привязав лошадь к кольцу в стене, исчез под арками со стороны покоев Джорджа Кларенса.

– Анна, твой ход, – окликнула ее герцогиня.

Принцесса оглянулась и уже хотела было вернуться к игре, но внезапно сердце ее тяжело и гулко забилось. Она вцепилась в оконную решетку. Привязанный к кольцу в стене сильный поджарый жеребец с горделиво изогнутой шеей и темными стройными ногами был до седла покрыт грязью и мылом, но все же она разглядела его масть – серую в яблоках, длинную черную гриву, пышный, как султан, хвост.

– Кумир!.. – выдохнула она.

– Ты что-то сказала, Нэн?

Ноги у девушки подкосились, она почти повисла на решетке.

– Чей это конь? – спросила она и повторила громче – Чей это конь?

Она видела, как слуга отвязал его и повел к конюшням. Тогда она свистнула тем свистом, каким Филип обычно подзывал Кумира. Конь немедленно повернул голову и навострил уши. Слуге пришлось несколько раз рвануть повод, заставляя животное тронуться с места.

– Что это за мальчишеские выходки? – возмущалась позади Изабелла, но Анне было не до нее. Могучая волна радости поднялась и заполнила ее. «Это Кумир, я не могла ошибиться! Значит, этот высокий человек, закутанный в плащ с капюшоном, который только что вошел в дом, мог быть только Филипом!»

– Здесь Филип, Изабелла, здесь Филип! – вне себя, не понимая, что делает, закричала она, хватая сестру за руки. – Я не ошиблась, это его конь, это Кумир!

– Опомнись, Нэн! Что ты творишь? Откуда ему здесь взяться?

– Это он! Он! Я знала, я чувствовала, что сегодня что-то произойдет!

И она опрометью кинулась к двери, но Изабелла успела ее опередить и преградила дорогу.

– Опомнись, Анна! Что за вздор! Ты только что поклялась даже не думать о нем!..

– Ах, Изабелла, ты ничего не понимаешь! Фил здесь! Да пусти же меня! Я лишь взгляну на него – и все. Он здесь, и я увижу его! Пусти, пусти Бога ради!

– Нет!

Изабелла с неожиданной силой и решимостью от толкнула сестру, и, прежде чем та успела опомниться, тяжелая резная дверь захлопнулась. Послышался звук опускаемой щеколды.

– Прости меня, Нэн, но я делаю это для твоего же блага и ради чести семьи. Ты останешься взаперти, чтобы успокоиться и поразмыслить о своей душе. О душе принцессы Уэльской!

Анна стояла какое-то время в оцепенении, а затем в безумном порыве бросилась к двери.

– Выпусти меня сейчас же! Не смей! Освободи меня! – неистово кричала она, колотя изо всех сил и раня руки о выступы и завитки дубовых плах.

Анна слышала, как сестра тяжело и взволнованно дышит за дверью.

– Не смей! – Голос ее опустился до грозного шепота. – Мне все равно… Ты заперла меня, но я буду кричать, я позову его в окно… Он услышит и придет.

– Успокойся, это какое-то наваждение. Его здесь нет и быть не может. Ты все напутала. Будь благоразумной, пощади хотя бы доброе имя отца!

– Как смеешь ты диктовать свою волю твоей принцессе?!

– Я твоя старшая сестра и забочусь о Твоей заблудшей душе.

– Не лги! Ты хочешь властвовать надо мной, хочешь, чтобы я подчинилась тебе.

Анна услышала шелест платья, который удалялся.

– Нет! Нет! Ты не смеешь!

Она билась о безмолвную дверь, затем метнулась к окну, вцепилась в решетку. Анна едва сдерживала себя. Сестра права в одном – есть честь Невилей, и есть доброе имя наследницы престола. Но ведь здесь Филип – и с минуты на минуту он может уехать, и они так и не увидятся!..

Она опять кинулась к двери и в бессильной ярости застыла перед ее непроницаемой мощью. Что же это? Заточить принцессу Уэльскую, как нашкодившую монастырскую послушницу. Она в отчаянии заметалась по покою, затем, немного остыв, подошла к окну и, прижавшись лбом к решетке, стала смотреть в сторону конюшен. Ей было известно, что в Савое несколько дворов, соединенных последовательно, и Филип может уехать так, что она его даже мельком не увидит. Из окна виднелся только угол конюшен, и это бесило Анну. В отчаянии она вцепилась в прутья и стала трясти их. Тщетное усилие. Она была словно в темнице.

Медленно опустившись на корточки у стены, Анна разрыдалась. Ее жгла обида на Изабеллу, бессилие, то, что она оказалась столь глупа, что доверилась сестре. Слезы текли и текли по ее щекам, сердце ныло, захлестывало отчаяние.

Неожиданно она вздрогнула от невесомого прикосновения к плечу. Рядом стоял паж Изабеллы. Они с сестрой совершенно забыли о нем, и Чак так и просидел все это время в углу за камином.

– Не плачь, – говорил негритенок, с трудом подбирая слова и смешно надувая губы. – Ты хороший, а плачешь. Ты добрый. Чак тебя любит. Ты дал Чаку пирога.

Анна какое-то время смотрела на него и вдруг разрыдалась с новой силой.

– Уйди, ох, уйди! Мне так плохо…

Но он не отходил, невразумительно толкуя, что хочет помочь, что он может помочь принцессе. Она не сразу проникла в смысл его слов, но затем, несколько удивленная, спросила: – Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но ведь мы оба заперты!

Мальчонка улыбнулся, обнажив жемчужные зубки.

– Ты не может выйти, мой может. Мой так уже делал. Чак бежит и позовет твой слуги, твой большой пес.

Анна улыбнулась сквозь слезы.

– Да, вот собака меня и спасет. Как же! Вытащит, как принцессу дракон из башни.

Но негритенок не понял ее иронии и продолжал твердить:

– Чак выйдет и позовет людей. Позовет собака. Госпожа будет бить, но Чак уже привык. Его много бить… всегда…

Анна встала на ноги. Какая-то смутная надежда шевельнулась в ней.

– Как ты выберешься отсюда? Негритенок вскочил и бросился к камину, где еще тлели под золой уголья.

– Госпожа один раз уехал и здесь меня забыл. Чак думал, что помирай. Но Бог сделал Чак маленький, как кошка, – и Чак выбрался через трубу.

Анна с сомнением заглянула в дымоход, но паж все твердил:

– Чак полезет, Чак позовет твой люди. Девушка вдруг взяла его за плечи и пытливо заглянула в глаза.

Негритенок усиленно закивал и перекрестился.

– Иисус Христос! Иисус Христос! Он крестился с рвением новообращенного язычника в искренностью ребенка.

– Тогда слушай.

Принцесса опустилась на колени и притянула его к себе.

– Тебе не нужно звать людей, не нужно звать собаку. Ступай в конюшню и найди нового коня. Большой, серый в яблоках, грива и хвост черные. Да понимаешь ли ты, что я говорю?

Мальчик снова закивал головой.

– Чак любит лошадей. Чак любит конюха Джека. Джек разрешал Чаку спать на сене.

– Вот и хорошо. Ты найдешь нового коня. Его зовут Кумир. Повтори. Так. Ты будешь ждать там рядом, пока не придет хозяин коня. Когда бы он ни явился – жди. Он высокий, на нем черный плащ, и у него длинные вьющиеся волосы. Его зовут сэр Майсгрейв. Повтори.

С именем рыцаря было сложнее, но все же и его Чак смог в конце концов сносно произнести. Тогда Анна сняла с шеи ладанку, которую ей подарил Филип, и надела на шею пажа.

– Отдашь ему. Понял? Отдашь и скажешь, что его ждут в гостинице «Леопард», что возле Лондонского моста, вечером, ровно в одиннадцать.

Она еще раз заставила мальчонку все повторить, пока не убедилась, что он ничего не перепутает.

– Ты ведь не подведешь меня? – спросила она.

Чак вытаращил глаза, надулся и снова принялся усердно креститься.

Анна улыбнулась, поцеловала его в лоб и немного подсадила, когда он полез в трубу. Несколько минут она слышала его возню и царапанье, сверху сыпалась сажа. Потом все стихло. Анна перекрестилась. Как бы там ни было, у нее появилась надежда, и теперь оставалось только добиться, чтобы Изабелла выпустила ее до условленного часа.

Весь остаток дня девушка провела у окна. Время тянулось томительно. Раз она заметила внизу маленькую пеструю фигурку Чака, увидела его белозубую улыбку. Паж усердно закивал ей. Ей хотелось хоть что-нибудь выведать у негритенка, но тот уже скрылся под аркой и больше не показывался.

Солнце село, по двору поползли тени. Филипа Майсгрейва она так и не увидела. Девушку била нервная дрожь, и она описывала круги по покою.

Из окна потянуло ночной сыростью, но Анна не закрывала его, пока позади не раздался лязг отодвигаемого засова. Вошли несколько дюжих слуг, учтиво поклонились принцессе и взялись разводить огонь в камине, накрывать стол к ужину, причем двое из них остались стоять у дверей, скрестив на груди руки и всем своим видом давая понять, что они в большей мере стражи, нежели прислуга.

– Передайте вашей госпоже, что я хочу ее видеть, – бесстрастно сказала Анна.

Она держалась невозмутимо. Пусть Изабелле доложат, что она успокоилась. Принцесса не спеша вымыла руки и присела к столу. Слуги чинно наливали ей вино, переменяли тарелки, подавая нож или салфетку. Лица у них были тупые, ничего не выражающие, и Анна едва сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой в голову кому-либо из них.

Затем они ушли, и Анна стала ждать Изабеллу. Ее мучил страх, что сестра так и не явится до утра. Ведь она оговорилась, что распорядится отправить весточку в Вестминстер о том, что принцесса останется ночевать в Савое. Что же тогда делать? Филип наверняка будет ее ждать, сколько сможет!..

Неожиданно ей пришла в голову ужасная мысль. Может статься так, что рыцарь сам не захочет встречи с ней. Она принцесса партии противников, к тому же сословная преграда между ними настолько высока, что, исходя из своих представлений о чести, Филип вряд ли рискнет поставить под угрозу ее доброе имя… Однако разве не он любил ее?

Чак кивал и улыбался, видимо давая понять, что поручение выполнено, а значит, Филип принял ладанку, следовательно, принял и ее приглашение… О самой встрече Анна боялась и подумать. Впереди еще столько препятствий, и свидание могло вообще не состояться. Святые угодники, помогите измученной душе!

Анна сейчас не помнила об обещании, лишь недавно данном сестре. Какая глупость – забыть Филипа! О каком покаянии речь? Ведь этот человек назначен ей судьбой, а все остальное – чушь, злые людские выдумки, люди и разлучили их. Анна как бы на время позабыла то, что сама покинула Майсгрейва, и то, что именно он дал ей отчетливо понять, что им не суждено быть вместе, ибо он, хоть и поневоле, женат. Ел переполняла уверенность в том, что они созданы друг для друга, и это так же верно, как десять заповедей.

Когда окончательно стемнело, взошла полная луна. Анна вздохнула. Луна была ее союзницей еще в Бордо. Тем не менее время шло, а за нею никто не приходил.

«Не захочет же, право. Изабелла, чтобы я и спала здесь, на шкуре перед камином?»

Она снова начала метаться по комнате. Она слышала, как колокол отбивает получасы и часы в соседнем монастыре. Восемь, девять… Вот я сигнал тушить огни. Дворец затихал. Слышно было, как слуги закрывают ставни, но где-то еще звучала музыка.

Анна снова стояла у окна. «Что делать, если сестра не придет?» Она слышала журчание фонтана внизу, видела силуэт Соломона, который, поскуливая, бродил по двору. От аркады отделилась гибкая фигура молодого мужчины и пересекла двор. С другой стороны возник закутанный в плащ силуэт женщины. Соломон обрадованно кинулся к ней, и женщина потрепала его по ушам. Так ластиться пес мог только к своим, и Анна догадалась, что это Дебора.

В это мгновение позади лязгнул засов. Принцесса оглянулась, вся напрягшись, словно перед прыжком. На пороге стояла герцогиня Кларенс, сложив руки на груди.

– Итак, моя дорогая, ты все-таки раскаиваешься? Анна была уже в плаще, но Изабеллу это не удивило – в комнате было прохладно, да и огонь в камине теплился едва-едва. Принцесса неторопливо приблизилась.

– Что скажешь?

Ответом послужила оглушительная пощечина. Изабелла отшатнулась и схватилась обеими руками за лицо. Никогда в жизни ее не били, и теперь она была ослеплена и ошарашена.

– Скажу, что вы забываетесь, герцогиня! Как смели вы силой удерживать здесь свою принцессу?! Надеюсь, этот урок кое-чему вас научит.

Анна вскинула голову, глаза ее презрительно сузились, а в голосе зазвучали властные отцовские ноты. Изабелла какое-то время пристально глядела на младшую сестру, а затем склонилась в низком реверансе.

– Прошу простить меня, ваше высочество…

Не говоря больше ни слова, Анна прошла мимо нее и стала спускаться по лестнице. Когда она была уже в холле, ее нагнала Изабелла.

– Куда ты направляешься, Анна? Останься. Я уже отослала твоих людей.

– Я ни минуты не задержусь здесь. А вы, миледи, если не желаете, чтобы сегодняшний инцидент получил огласку и имел немаловажные для вас последствия – уйдите с моей дороги. Прочь!

Холл был освещен всего одним факелом, но и при его мерцающем свете девушка заметила, как переменилась в лице сестра.

– Прости меня, Анна. Я не имела права… Будь великодушна.

– Оставь меня!

Она спустилась во двор и свистнула Соломона. Обрадованный гигант, словно щенок, запрыгал вокруг принцессы. От аркады отделилась фигура баронессы Шенли.

– Святой Боже, вы едете, принцесса? Одна, в такой час!

– Мне необходимо. – Анна даже не замедлила шага.

Дебора бросилась следом.

– Помилуй Бог, ваше высочество! Вы не можете отправиться одна! Сестра обязана предоставить вам эскорт. Послушайте же, прошу вас, миледи! Я вижу что вы не в духе, но Лондон опасен ночью. Хотите я скажу Кристоферу, и он сопроводит вас?

Анна уже взялась за кольцо боковой калитки.

– Спасибо, Дебора. Но я не одна.

Она погладила дога. Коротко взглянув на подругу, подумала, что завтра сестра наверняка сорвет на ней свою досаду. Однако Дебора сама пожелала служить здесь. К тому же ей будет опорой присутствие молодого Стэси. Анна улыбнулась баронессе и кивнула в сторону стоявшего поодаль шталмейстера.

– Ступай к нему. Я не хочу отнимать ни минуты вашего свидания. Кроме того, я спешу.

7.

Воздух был прохладен и свеж. Небо казалось переливчато-бархатным, а звезды сверкали, как бриллиантовые булавки. Огромная луна заливала все вокруг ослепительным серебристым сиянием. Было тихо, лишь доносился одинокий собачий лай да далекие оклики ночного дозора.

Анна огляделась. В лунном свете все казалось причудливым и странно контрастным. Тени под кровлями домов и навесными башенками поражали аспидной чернотой, зато металлические запоры, заклепки на дверях и шпили флюгеров как бы сами фосфоресцировали. Негромко поскрипывала на ветру вывеска портного на противоположной стороне Стренда.

В стороне мглились кудрявые силуэты садов Ковент-Гарден, где лишь недавно стали появляться первые постройки. Слева, по дороге к Вестминстеру, возвышались островерхие крыши Черинг-Кросс. Ни один огонек не горел в этом селении. Со стороны Вестминстерского аббатства долетел далекий гул часов. Десять. Соломон навострил уши, а принцесса заспешила. Натянув поглубже капюшон и взяв дога за ошейник, она по теневой стороне улицы направилась в сторону Лондона.

Огромные ворота Темпл на западной окраине города были наглухо заперты. Но Анна и не собиралась появляться перед городской стражей. Миновав каменную стену и высокие башни Сомерсет-холла, она по узкой тропинке стала спускаться к реке, надеясь, что встретит у реки лодочника, чтобы по Темзе добраться до Лондонского моста.

В темноте под стеной особняка шевелились какие-то тени. Мрак казался настолько же непроницаемым, насколько ярко светились озаренные луной зубцы стены вверху. Девушка шла, держась за окованный сталью ошейник пса и полностью положившись на его зрение и чутье.

Порой рядом раздавалось жалобное «Подайте Христа ради!» или сиплое «Куда так торопишься, крошка?», но глухой рык Соломона, его скользящий в темноте силуэт демона и по-волчьи горящие глаза охраняли девушку от назойливых встречных.

Под ногами захлюпала грязь, и Анна повыше подняла складки платья. Рядом кто-то восхищенно присвистнул. Все это начинало бесить ее. Казалось, эта узкая щель буквально кишит ночными мокрицами.

Анна облегченно вздохнула, лишь когда ее вновь ослепил свет луны и она увидела серебристобелую, искрящуюся бликами Темзу. Усадив Соломона за какими-то разбитыми бочками, она прошлась по скрипучим доскам пристани. И здесь ей повезло. У самого причала на волнах покачивалась небольшая лодка с дремавшим на корме перевозчиком. Девушка окликнула его, и тот восхищенно прищелкнул языком, увидев перед собой стройную, закутанную в плащ фигурку.

– Куда прикажешь, красотка? Ты, видать, здорово торопишься, раз не побоялась одна выскочить на улицу. Пожалуй, и я смог бы поразвлечь тебя, если бы ты…

Он осекся, увидев, как из-за груды обломков появился огромный пятнистый дог и, глухо ворча, прыгнул в лодку. Анна последовала за собакой.

– Вези в гостиницу «Леопард», что возле Лондонского моста.

«Леопард» принадлежал Дороти Одноглазой. Такова была благодарность Уорвика за помощь, оказанную этой женщиной его дочери в прошлом году. Хватка у Дороти оказалась железной, и гостиница вскоре начала процветать. Она располагалась едва ли не в самом центре города, близ моста, по которому ни на миг не замирало движение, и недостатка в постояльцах не испытывала, несмотря на тяжелые времена и сильную дороговизну.

Гостиница имела свой причал, двор, отдельную кухню. Первый этаж ее был каменным, а верхние два – деревянные, оштукатуренные, с покатой шиферной крышей. Комнаты в «Леопарде» славились своей чистотой, хотя и стоили недешево, а кухня была такова, что зажиточные горожанки, а порой и леди заказывали здесь блюда для приемов.

Когда лодка причалила к небольшой пристани перед входом в гостиницу, Анна бросила перевозчику гарринобль, с досадой подумав, что этот плут не заслужил подобной щедрости. Впрочем, иной монеты у нее с собой не было. Ошеломленный лодочник сразу стал сверх меры любезен, подал ей руку, когда она выходила на причал, пропустив вперед Соломона.

Анна торопливо пробежала по освещенному мостику к двери, под навесом которой горел ненужный из-за полной луны фонарь. Дверь ей отпер высокий худощавый парень с темными, глубоко посаженными глазами. Это был немой Ральф, помощник, он же и сожитель Дороти, которого она извлекла с самого дна Уайтфрайерса. Он бросил подозрительный взгляд на закутанную в плащ фигуру, но тут же, заметив пса, отступил, давая дорогу. Ральф был сообразительным малым и, очевидно, узнал собаку Делателя Королей, а значит, и смекнул, что перед ним сама принцесса Уэльская. Она заглядывала иной раз в «Леопард» вместе со своей свитой, и Дороти Одноглазая, к которой принцесса относилась весьма благосклонно, угощала знатных гостей только самыми изысканными блюдами.

Анна вступила в полутемную прихожую. А в приоткрытую дверь сбоку виднелся просторный общий зал с пылающим очагом, где еще оставались запоздалые постояльцы.

– Мне немедленно нужно видеть Дороти, – тихо проговорила Анна, и немой, кивнув, повел ее куда-то наверх по скрипучей винтовой лестнице.

Бывшая потаскуха стояла за конторкой, что-то наскоро записывая в огромную амбарную книгу при свете свечи. Она очень гордилась тем, что в детстве некий священник выучил ее чтению и письму, и была уверена, что именно благодаря грамотности Делатель Королей поручил ее заботам гостиницу «Леопард».

– Бог мой, что случилось? – изумилась она, когда Ральф ввел принцессу Уальскую.

Дороти была столь же дородна, как и год назад, но теперь на ней было платье из дорогого серого сукна, а чепец украшала полоска кружев. Дороти наконец-то удалось избавиться от сопутствующего ей крепкого запаха. Теперь она выглядела бы как респектабельная горожанка, если бы не лицо, изуродованное огромным узловатым шрамом, напоминавшим о ее бурном прошлом.

Анна какое-то время разглядывала Дороти Одноглазую. «Насколько можно ей доверять? Когда-то она спасла меня, но тогда я была никем, девчонкой-беглянкой. Теперь я принцесса Англии, а Дороти становится посвященной в мою тайну».

Она коротко вздохнула. Выбора не оставалось. Несколько часов назад она об этом не задумывалась, ведь Дороти всем, что имеет, обязана ей и ее отцу.

– Мне нужна комната, – сказала она. Тем временем Соломон, бывший тут частым гостем, направился к очагу и улегся, заняв разом все свободное место.

Дороти осталась невозмутимой и лишь кивнула. Она не стала звать слуг, отослала также и Ральфа, а затем сама повела девушку по длинному, увешанному шпалерами коридору в дальний тупик.

– Здесь порой останавливается ваш батюшка, – заметила она, поворачивая ключ.

– Я знала. Послушай, Дороти, сюда скоро придет человек, и ты… ты…

Анна чувствовала, что не в силах ничего сказать, но хозяйка гостиницы лишь пожала плечами.

– Я сделаю все, как вы велите, миледи. Анна коротко вздохнула.

– Не подумай худого. Ты его знаешь. Это мой спаситель сэр Филип Майсгрейв. Я непременно должна с ним встретиться, но он йоркист, и вряд ли уместно предоставлять ему аудиенцию в Вестминстере.

Анна и сама понимала, что говорит сущую нелепицу, но Дороти никак не отреагировала на ее слова. Распахнув дверь, она невозмутимо спросила:

– Вам подать чего-нибудь перекусить?

– Не знаю. Впрочем, наверно.

Принцесса чувствовала, что теряется под спокойным взглядом единственного глаза хозяйки. Та словно видела ее насквозь, хотя Анна и пыталась заставить саму себя поверить, что ее встреча с сэром Филипом Майсгрейвом будет носить вполне невинный характер. «Так и будет, видит Бог, – твердила она себе. – Мы ведь холодно расстались в Париже, и с тех пор ничего не изменилось».

Она огляделась. Это была славная комната – с выложенным красным кирпичом очагом, выбеленными стенами и широким низким ложем в алькове. У покрытого алым сукном стола стояло кресло резного дуба с подлокотниками в виде химер. Между развешанными по стенам шкурами располагались серебряные светильники, а резные потолочные балки были цвета старого меда. Пол был устлан новыми соломенными циновками, а окна с темными дубовыми рамами разделены свинцовыми переплетами на мелкие ромбы. Свет луны преломлялся в них, и создавалось впечатление, что каждое стекло горит особым, алмазным блеском. От этого освещение в комнате казалось призрачным, дымным, однако было достаточно светло, чтобы не зажигать лампы.

Вернулась Дороти с подносом.

– Здесь кое-какие закуски и подогретое вино с пряностями. Выпейте немного, миледи, а то вы бледны, словно призрак.

Анну лихорадило. Заметив это, хозяйка гостиницы направилась к очагу, где заблаговременно была приготовлена вязанка сухого можжевельника. Послышался звон кремня об огниво, короткое шипение, и в темноте ярко вспыхнул трут. Сухие ветви вскоре затрещали, и Дороги подкинула в огонь еще и сушеных ароматных трав.

Ваше высочество! Сядьте скорее сюда, к огню, и давайте я налью вам вина. Комната озарилась янтарно-золотистыми отблесками, соперничающими с серебристым светом луны. Анна грела руки о теплый бокал и чувствовала, как с каждым глотком унимается дрожь. Дороти давно ушла, оставив ее, но Анна все еще не могла прийти в себя. «Неужели мы увидимся? А вдруг ничего не выйдет? Но ведь он взял ладанку! И Чак кивал, словно радуясь удаче».

Она прошлась по комнате. «Что я скажу? Уж по крайней мере постараюсь не забывать, что я принцесса. Фил сам твердил, что меня ожидает высокая участь, и я не забыла, как он отрекся от меня. Но зачем же тогда я назначила эту встречу? Ах, вот оно! Я расспрошу его, что делает он в Лондоне, в то время как все уверены, что сэр Майсгрейв находится в Голландии с Эдуардом. Да, именно об этом. А еще поздравлю его с титулом барона…»

На глаза ей попалось полированное оловянное зеркальце. Анна схватила его и стала разглядывать себя. Глаза ее блестели, как у кошки, и казались огромными, кожа белела, словно перламутр, волосы растрепались, и пряди выбивались из-под сетки. Анна сняла с головы обруч с жемчужиной и, резким движением сорвав сетку, вызывающе встряхнула густой гривой. «Такой он меня еще не видел. Раньше я была стриженой, как мальчишка. Алан Деббич, ха!»

Она насмешливо хмыкнула и начала расчесывать волосы. Внезапно, испугав ее, раздались мерные глубокие удары в соседней церкви. Одиннадцать! Рука Анны замерла. Холод вновь объял ее. Где же Фил?

Анна сидела не шевелясь и не дыша. Ее окружала тишина, нарушаемая лишь треском огня да приглушенным храпом кого-то из постояльцев Дороти. Медленно тянулись минуты, и с каждой из них крепла уверенность – он не придет.

Ее внимание привлек скрип уключин. Она вздрогнула, словно пробудившись. Шагнула к окну. На залитой лунным сиянием глади Темзы темнела приближающаяся лодка. Лодочник налегал на весла, а на корме виднелась темная фигура. Анна ахнула. Она сразу узнала разворот этих плеч, эту волну волос… Принцесса схватилась за грудь, пытаясь удержать рвущееся сердце.

– Филип… – прошептала она, хмелея от радости.

И вдруг стала спокойна, абсолютно спокойна, ибо поняла – ей нечего больше желать. Она прикрыла окно и слушала, как причаливает лодка, как рыцарь прошел по пристани и постучал в двери гостиницы. Анна медленно опустилась в кресло и, откинув волосы, стянула их обручем. Горделиво выпрямившись, она повернулась к двери. Какое-то время оставалась все еще спокойной, но затем, когда за дверью раздались неторопливые шаги, почувствовала, как опять теряет рассудок. «Где твоя гордость? Ты же принцесса!»

Она вцепилась в резных химер на ручках кресла. вскинула голову и сжала губы. Дверь отворилась, и она увидела его. Филип наклонился – проем был низок. Его волосы упали с плеч, а когда он выпрямился, Анна увидела его смуглое лицо и светлые глаза. В тот же миг, словно ураганом, ее сорвало с кресла и швырнуло к нему. Она вцепилась в его плечи, обняла, прижалась и затряслась от беззвучного плача. Филип обнял ее и, подхватив на руки, закружил по комнате, что-то приговаривая. Анна ничего не могла понять из того, что он ей говорил, а только судорожно сжимала руки, опасаясь, что он исчезнет и все это окажется неправдой. Он сел на ложе, опасаясь выпустить драгоценную ношу из рук, гладил, баюкал, укачивал, как ребенка, пока не прошла ее дрожь, пока всхлипывания не стали реже и она не прошептала его имя.

Тогда он наконец взглянул в дорогое, заплаканное лицо. Анна попыталась улыбнуться, но глаза рыцаря оставались серьезными.

– Неужели это так, Анна?.. – только и вымолвил Филип.

Он больше ничего не добавил, но она все поняла и кивнула. Он смотрел на нее, и взгляд его был темен и глубок, как морская бездна.

– Я думал, все в прошлом и ты забыла меня. Когда я смотрел на тебя сегодня у собора… Ты была прекрасна и величественна, как снежная вершина. Сам король вел тебя под руку, а люди склонялись к твоим ногам.

– Так это был ты?

– Ты заметила меня?

– Нет. Но со мной что-то произошло. Вернее, я вдруг почувствовала, что вот-вот что-то произойдет. И пришел ты.

Она улыбнулась – светло и счастливо, хотя слезы еще не высохли, а губы распухли от плача.

Филип снова обнял ее, и так они и сидели в тишине, не произнося ни слова, отделенные от всего мира своей любовью…

Где-то одиноко прозвучал колокол. Порыв ветра ударил в стекло и стих. Филип почувствовал, как Анна вздрогнула, и еще крепче прижал ее к себе. Она испуганно ухватилась за его руку.

– Не уходи!

Филип беззвучно засмеялся.

– Я здесь.

Он подошел к камину и, разворошив уголья, начал подкладывать поленья, оглядываясь через плечо на Анну. Чем ярче разгоралось пламя, тем прекраснее казалась она ему. Черты лица ее оформились, линии тела стали плавными, и Филип вдруг подумал, что желает ее столь же страстно, как и прежде, как и всегда, хотя изо всех сил стремился убедить себя в обратном. Ему захотелось обнять ее, коснуться ее кожи, запустить пальцы в эти густые, ставшие такими длинными волосы. Но он побоялся, что испугает ее. В своем порыве Анна была слишком ранима, слишком беспомощна.

Наконец Филип заговорил:

– Одному Господу ведомо, что я почувствовал, когда этот чернокожий ребенок протянул мне ладанку. Он выполз из-под брюха Кумира, совал ее мне в руки, нашептывая время и место. Потом подошел слуга, который должен был вывести меня через задние ворота, а я все стоял, прижимая к себе ладанку и не в силах прийти в себя. Потом я покинул Савой и ехал шагом до самой гостиницы в предместье Саутворка, где остановился. Там я провел остаток дня, глядя на эту ладанку и не зная, что мне делать, как быть. Во мне все пело от счастья, но вместе с тем я опасался встречи. Ты – принцесса Уэльская, законная супруга Эдуарда Ланкастера, против которого я воюю. К тому же я больше, чем кто-либо, знаю, как ты безрассудна, потому опасался, что тайная встреча может погубить тебя и твое доброе имя. Поначалу я решил, что мне не стоит приходить. – Этого я и опасалась… – прошептала Анна.

– Но затем понял, что никогда не прощу себе, если не увижусь с тобой. Хотя бы на миг, для того чтобы возвратить эту реликвию.

Он встал и, подойдя к столу, бережно опустил на него ладанку и вернулся к Анне.

– Но я не предполагал, что наша встреча окажется такой, несмотря на то что в глубине души я мечтал хотя бы коснуться края твоего плаща, моя принцесса.

Он сел рядом, и она сама прильнула к нему, припала всем телом.

– Я так ждала тебя…

Его взгляд, устремленный мимо нее, стал жестким. Он думал о чем-то своем и вздрогнул, когда она коснулась его щеки.

– Поцелуй меня… Поцелуй, как целовал тогда, вечность назад.

– Анна….

– Я ничего не боюсь, когда ты со мной!

Она улыбалась и видела, как загораются его глаза, и под этим взглядом вдруг ощутила давно забытое волнение. Филип бережно взял ее лицо в свои ладони и, как редкостный плод или полный до краев кубок, притянул к себе.

Это был бесконечный, упоительный поцелуй, весь состоящий из множества иных, страстных и нежных. Анна испытывала головокружение и слабость, в то же время в груди пылал огонь и стало трудно дышать. Их волосы перепутались, она почувствовала его губы и дыхание на своей шее, в ямке у ключицы, блаженно закрыла глаза и, обняв его, опрокинулась на ложе. Он с силой сжал ее сказочно податливое тело, и Анна застонала и засмеялась одновременно. Она вздрагивала и таяла под его прикосновениями.

Губы Филипа ласкали ее нежно и алчно, захватывая то, что она отдавала ему – отдавала без остатка. Не было сил разомкнуть ресницы, хотелось лишь подчиняться. Все забытое возвращалось к ней, наполняло ощущением совершенного счастья; оно подступало, охватывало ее тело и ее сердце. Она что-то шептала, ловя его поцелуи, упиваясь лаской. Не было греха, не было ни тоски, ни раскаяния. Она была свободной…

Анна медленно открыла глаза и почувствовала слезы на щеках. Филип, приподнявшись на локте, с улыбкой наблюдал, как она приходит в себя. Она обняла его, удивляясь тому, как нежна его кожа. Ее ладонь неторопливо скользила по его плечу, предплечью.

– Фил, я все это совершенно забыла.

– Я понял, милая. А как же Эдуард? Он почувствовал, как Анна вся сжалась.

– Прости. Я не должен был тебя спрашивать. Но я поневоле часто думал об атом.

– Он вовсе не ты… – шепнула Анна, и Филип крепче обнял ее. – Зачем, ну зачем ты отдал меня ему?

– Не говори ничего…

Было тепло. Он накрыл ее одеялом я поцеловал в глаза. Анна тихо засмеялась.

– Я еще не поздравила тебя с приобретением титула. И… – ее голос дрогнул. – И наследника.

Он ничего не ответил, и Анна вопросительно взглянула на него.

– У тебя сын или дочь?

– У меня никого нет.

И тогда он поведал ей, как, вернувшись в Нейуорт, узнал, что Мод Майсгрейв, промучившись трое суток, умерла, разрешившись от бремени мертвым мальчиком.

– Она так легко переносила беременность… Кто бы мог подумать? Анна молчала.

– Знаешь, о чем я думал, стоя в склепе над ее могилой? О том, что ты была права. Меня никто не ждал в Нейуорте. Конечно же, там мои люди – слуги, отряд. Они приняли меня как хозяина, но я был совершенно одинок. Я потерял интерес даже к стычкам с шотландцами. И тогда я вернулся ко двору.

Анна спрятала лицо у него на груди.

– – Мы упустили свой миг, Филип. Но сохранили любовь.

Она посмотрела на него.

– А раз так, я многое смогу вынести. Мне достаточно только изредка вот так обнимать тебя. Филип не мог отвести от нее глаз.

– Ты не боишься греха?

– С тобой – нет.

Она оставалась все той же – упрямой, шальной в горячей. Он узнавал эту непокорность судьбе, силу духа, дерзость.

– Я упустил тебя. Я не заслужил такой любви.

– Ты лучше всех! Никого и никогда я не смогла бы так любить.

Они еще долго говорили в серебристых лучах лунного света. Порой, вспоминая ушедшие дни, смеялись. Филип с радостью узнавал знакомый мальчишеский смех Анны. Он коснулся рукой ее щеки.

– Клянусь обедней, но или здесь недостаточно светло, или я чего-то не вижу. Где же веснушки, Анна, мои любимые, очаровательные веснушки?

– Увы, Фил, – смеялась Анна. – Исчезли вместе с детством.

– Жаль. Я не встречал девчонки с веснушками красивее тебя. И вообще никого красивее… Анна насторожилась.

– А Элизабет Грэй? Она укрылась в аббатстве Вестминстера, и мне так и не довелось ее увидеть. Ведь она очень красива, верно. Фил?

Он легонько щелкнул ее по носу.

– Когда-то ты меня уже спрашивала о ней. Да, бесспорно, она хороша собой. Но совсем другая, чем ты. Ты – как бесенок и ангел в одном обличье. Даже без своих славных веснушек.

Потом он вспомнил об Оливере.

– Молодой Симмел вернулся в Нейуорт. Какой-то кузнец сделал ему приспособление с крюком, он надевает его на обрубок руки и удерживает им щит. А рубит левой. И как! Он говорит, что это ты научила его этому, рассказав про какого-то однорукого воина твоего отца.

– Творец небесный! Я ведь все это выдумала.

– Иной раз и ложь во благо.

Время шло, и они снова тянулись друг к другу, сливаясь в порыве любовного безумия. Физическая близость наполняла их исступлением. Обнимая Филипа, Анна жаждала новых и новых прикосновений. Его ласки, его сила, его страсть дарили ее телу почти невыносимую сладость. Но все же, в минуты затишья, она порой замечала напряженный, странный взгляд Филипа, словно направленный сквозь нее.

– Что с тобой?

Он не отвечал, пряча лицо в ее волосах, отшучивался. Эта ночь иссякла быстрее, чем им хотелось. Анна и не заметила, как поблек, посерел свет луны на окнах. Они умолкли. Откуда-то долетел голос ночного сторожа:

– Господь дарует нам новый день! Четвертый час, в да будет ваше утро добрым!

Анна испуганно взглянула на Филипа. Приподнявшись на локте, он улыбнулся ей и сейчас же стремительно встал и начал одеваться. Анна сидела, прижав к груди край одеяла, ее волосы разметались по плечам.

– Филип! Скажи мне, ведь это не в последний раз? Скажи «да», иначе я не смогу более выносить свое одиночество.

Он вдруг кинулся к ней, обнял.

– Господи Боже мой, Анна! Это невыносимо! Ты ведь принцесса из дома Ланкастеров, а я воюю с Алой Розой, с твоим отцом. И я не могу поступить иначе. Король Эдуард – мой сюзерен и друг. Я служу ему, потому что я в него верю…

Он не договорил и опустил голову. Анной вдруг овладел ужас. Вновь тень войны Роз разлучала их. Девушка уперлась руками в грудь рыцаря и оттолкнула его.

– Фил, – беззвучно проговорила она. – Фил, что ты делал в доме герцога Кларенса? Майсгрейв молчал.

– Ты оказался здесь, и я видела, как капеллан проводил тебя в покои Джорджа.

Снова тишина, и Анна наконец осознала, что приезд Филипа в Лондон вовсе не случаен. Ее вдруг стал бить озноб. Они оба молчали и чувствовали, как стремительно отдаляются друг от друга, и это было куда страшнее, чем если бы они не встретились.

– Мне пора, – глухо сказал Филип. – Еще до восхода солнца я должен оказаться на хульке[11], отплывающем в Голландию.

Анна кивнула, не глядя на Филипа.

– Ты всегда был рабом долга. И наверное это правильно. Мой слабый ум не в силах всего этого постичь. Долг! Долг! Кругом все только и говорят об этом. Что-то со мною не так, видимо, я не такая, как все… Ступай, Фил. Мы никогда не умели расставаться по-доброму. Мы слишком разные.

Он хотел обнять ее, но она взглядом остановила его. Филип повернулся и направился к двери. Анна зажала ладонью рот, чтобы не закричать.

Внезапно Филип вернулся.

– Нет, не могу… Я слишком люблю тебя, Анна. И пусть это будет предательством, но одно я знаю так же верно, как то, что живу, – ты сильнее моего долга. Год назад я отступил от него, не выдав тебя герцогу Глостеру. И вот…

Горло его сжал спазм.

– У Эдуарда все готово к высадке, и в ближайшие дни он вернется в Англию. Твой отец должен знать, что герцог Кларенс изменник. Он в заговоре с моим королем, и я везу от него письмо Эдуарду… Он опустил голову и сказал:

– Я предаю своего сюзерена, но делаю это только ради тебя. Ты любишь отца, и я не хочу его гибели.

– Пресвятая Дева Мария! – выдохнула Анна в испуге. – Джордж!.. Отец так верит ему!

– Он предатель, – глухо повторил рыцарь. – Однажды он предал своего брата, теперь предает тестя.

Анна о чем-то размышляла, казалось, даже позабыв о Майсгрейве. Потом торопливо накинула рубаху, спрыгнула с ложа и начала быстро одеваться.

– Отец в Уорвикшире. Я напишу ему. Ведь он доверил Кларенсу охрану огромного участка побережья! Иуда! Фил, ты не дал им бесчестно и подло разделаться с Делателем Королей, ты спас его, а значит, и меня. Подумай, что будет со мной, если победят Йорки!

Она путалась в кружевах, торопливо застегивая жемчужные запонки на запястьях, и вдруг осознала, что Филип уже у двери. Откинув волну волос с лица, Анна посмотрела на него. Майсгрейв уходил. Они смотрели друг на друга через всю комнату и чувствовали, как между ними разверзывается пропасть. Они любили, но волею судеб оказались в разных лагерях. Война Алой и Белой Роз удаляла их друг от друга. Оба они понимали, что впереди их ждут страшные, непредсказуемые события, и одному Богу известно, как сложатся их судьбы. В стране была готова вспыхнуть новая гражданская война, и в воздухе носились предвестники жестокой междоусобицы: измены, тайные сговоры, подкупы и предательство. Им надлежало стать врагами, им надлежало расстаться без надежды на будущее.

– Ступай, Филип. Ты можешь опоздать на корабль. Рыцарь кивнул. Он уже взялся за ручку двери, но вдруг повернулся, стремительно пересек комнату.

Они целовались, как безумные, точно в лихорадке, как в бреду, словно пытались найти друг в друге силы для того, что им предстояло пережить.

– Иди, – выдохнула Анна между поцелуями. – Иди, иначе я…

Он резко отстранил ее и вышел, сильно хлопнув дверью. Анна услышала удаляющиеся шаги и сейчас же бросилась к окну в слепой надежде еще хоть миг видеть Филипа, распахнула створки. Рыцаря на причале не было. Он отправился через город.

Какое-то время Анна стояла у окна, затем вернулась к столу и, взяв оставленную Майсгрейвом ладанку с реликвией, поднесла ее к губам и опустилась на колени. Так, за молитвой, ее и застал перезвон колоколов, сзывающих к ранней мессе.

Анна поднялась. Следовало поторопиться, чтобы еще засветло добраться в Вестминстер. Вглядываясь в едва блеклый сумрак, она осторожно улыбнулась:

– У нас есть любовь. Фил. А это – несокрушимая сила!

8.

В Вестминстер Анна проникла через калитку для слуг. Несмотря на ранний час, здесь уже было шумно, гремели тазы и кастрюли на кухне, смеялась стража, толстая помощница домоправителя за что-то отчитывала сонного пажа.

Оставив во дворе Соломона, принцесса проскользнула в покои и, миновав застывших, словно изваяния, лучников в туниках поверх доспехов, двинулась через анфиладу огромных, еще полутемных в сей предутренний час залов. Где-то осторожно скрипнула дверь. Анна остановилась, прислушиваясь, но все было тихо. По том, совсем неподалеку от нее, мелькнул слабый свет свечи, послышался звук поцелуя и нежный шепоток:

– Я тебя люблю… Приходи, я буду ждать. Анна улыбнулась. Несмотря на усталость и потрясение, испытанное ею при известии о Кларенсе, у нее было легко на сердце. Душа и тело ее были удивительно спокойны.

Миновав узкий сводчатый переход со статуями святых в нишах, принцесса вошла в свою молельню, сбросила плащ и, взяв с пюпитра молитвенник, направилась в свои покои. Теперь она была дома, и никто ничего не мог заподозрить, если не обращать внимания на ее припухшие губы и сияющие глаза.

Важная статс-дама Грэйс Блаун как раз поправляла вуаль в своем громадном головном уборе, когда в зеркале позади себя узрела принцессу.

– Ваше высочество! Святые угодники, в такой час?.. Она так растерялась, что присела в реверансе, глядя в зеркало, спиною к принцессе.

– Разве вы не получили известие, что я осталась в Савое? А там заведено вставать к ранней мессе.

Анна не стала пускаться в объяснения и поспешила в свои апартаменты.

Как сумрачно и мертво было все в ее опочивальне! В полумраке мерцала позолота на вздыбленных грифонах у полога кровати; в камине, припудренные золой, слабо мерцали уголья. Анна вдруг почувствовала, что ее клонит в сон, и встряхнула головой. Нет, нет! Сначала необходимо написать в Понтефракт, отцу.

Она взяла в руки перо и задумалась. Филип из любви к ней поведал об измене герцога Кларенса, но не может же она сказать отцу, от кого получила столь важные сведения. В то же время подобное обвинение настолько серьезно, что невозможно отделаться ссылкой на слухи. Что же придумать? Ей не хотелось сочинять какую-нибудь нелепицу, ибо отец мгновенно распознает ложь…

– Тишина покоя баюкала, мысли путались. Прошедшие день и ночь забрали все силы. Она устало склонила голову на руки, но уже через мгновение выпрямилась, поймав себя на том, что погружается в дремоту. Писать следует нечто двусмысленное, чтобы заинтриговать и обеспокоить Уорвика, заставить его задуматься. Но что?

Она провела кончиком пера по лицу, открыла изящную, чеканенную наподобие часовни крышку чернильницы и, обмакнув перо, вывела на листе надушенной мускусом бумаги: «Hannibal ad portas!»[12]

Отец поймет, что это сигнал опасности. Но разве он и сам не знает, что Эдуард готовится к вторжению? И если отец не спешит в Лондон, а разъезжает по крепостям и гарнизонам, значит, он обо всем знает не хуже нее. Нет, ей следует предупредить его совсем о другом – о Кларенсе.

Анна придвинула новый лист пергамента и написала: «Lupus pilum mulat, поп mentem»[13].

Однако разве для Уорвика не очевидно, что любой из его окружения может оказаться предателем? Нет, необходимо точное указание. И, придвинув третий лист, Анна начертала: «Tu quoque. Brute!»[14]

Брута считали сыном Цезаря, Уорвик также часто называл Кларенса сыном, и существует ли более яркий символ предательства, чем этот взлелеянный и возвеличенный Цезарем республиканец? Пожалуй, эта фраза куда более удачна, но поймет ли Уорвик, отчего его дочь выдвигает такое обвинение против мужа сестры?

Анна устало откинулась в кресле. Нет, видимо, придется изложить все, как есть. Но такое послание можно доверить только надежному человеку, а такового в своем окружении она не могла припомнить. Большинство их прежде служили супруге Эдуарда Йорка и наверняка так же преданно клялись ей в верности, как и нынешней принцессе Уэльской… Но кого этим теперь удивишь!

Она поднялась и побрела к ложу. Все равно она сейчас не в состоянии сосредоточиться. Она обо всем подумает потом… Потом, когда поспит хоть пару часов… Но уже через час ее разбудила взволнованная леди Блаун. – Ваше высочество! Леди Анна! Проснитесь же. Вас требует к себе государь!

Анна поначалу ничего не могла понять, но, когда смысл сказанного дошел до нее, она села и начала послушно одеваться.

Генрих редко посылал за ней. И никогда – срочно.

– Камердинер его высочества лорд Лэтимер ждет за дверью, – скороговоркой твердила статс-дама, помогая принцессе, в то время как Бланш Уэд носилась вокруг с гребнями и шпильками.

Через несколько минут, причесанная и умытая, Анна поднялась по лестнице в молельню короля.

– Принцесса Узльская, государь, – с поклоном молвил камердинер.

Не поднимаясь с колен, Генрих сделал знак и продолжал молитву. Лорд Лэтимер вышел, и Анна осталась наедине с королем. Она видела его склоненную перед Распятием фигуру, его поникшие хилые плечи под серым бархатом просторного упланда[15], темную с проседью голову.

Анна ничего не могла понять. Король никогда не тревожил ее в такую рань. Что же случилось? В глубине души она испытывала тревогу. Король безумен, и нелегко предсказать ход его мыслей. Порой он сутки напролет не вставал с колен, а иной раз любил внезапно облачаться в дорогие одежды, призывал чтецов и велел читать ему любимый «Рассказ мельника»[16], и притом хохотал до слез. За этим следовала власяница, король подвергал себя бичеванию, тратил огромные суммы на монастыри, а наутро слуги находили его забившимся в темный угол и твердящим, что из камина выглядывает нечистый, гримасничает и показывает ему срамные места.

Король продолжал молиться. Тогда Анна опустилась позади него на колени и принялась читать «Pater noster»[17].

Неожиданно король повернулся к ней. Лицо его было темно и сурово. Анна, не поднимая глаз, продолжала молитву. Когда она закончила, Генрих приблизился к ней и подал ей руку. Анна взглянула на него и испугалась странного блеска в его глазах.

– Ваше величество…

– Так красива… – тихо сказал Генрих. – Похожа на статую Мадонны в церкви Марии Заречной. Но, как известно, fronti nulla fides[18]. Эта девочка со взглядом ангела – сам нечистый!

Последние слова он едва не выкрикнул. Губы его побелели, лицо исказилось гневом.

– Следуйте за мной, Анна! – едва владея собой, проговорил он. – Ибо нельзя говорить о подобном там, где молятся.

Он провел ее в небольшую светлую горницу. Здесь, на плитчатом полу, лежал пестрый смирнский ковер, но в остальном убранство покоя поражало своей неказистостью. Простая, даже грубая мебель, пюпитр с раскрытой книгой у окна, застланный овчиной ларь, в котором король хранил свои книги. Стенной росписи или гобеленов не было, зато напротив окна висела большая карта мира, составленная в 1459 году Фра Майро, – с Иерусалимом в центре и Сибирью где-то внизу.

– Где вы были этой ночью, миледи? – сурово спросил король, не давая невестке опомниться.

Анна замерла. Она глядела на короля во все глаза, не в силах вымолвить ни слова.

– Я спрашиваю, где вы были после того, как покинули дворец Савой?

Анна вдруг ощутила такой ужас, что ей стало трудно дышать. Земля уходила из-под ног. Позор, судебный процесс, расторжение брака, ссылка, заточение, а главное, презрение и гнев отца – все это так живо предстало перед ней, что она оказалась едва не на грани обморока.

«Я погибла, – подумала принцесса, но неимоверным усилием воли взяла себя в руки. – Нет, я погибну, если не смогу постоять за себя. Еще неизвестно, что ведомо королю».

– Кто вам сказал, государь? В чем вы хотите меня обвинить?

У Генриха глаза полезли из орбит, ноздри раздулись.

– Я обвиняю вас, миледи, в том, в чем долго не осмеливался упрекнуть королеву Маргариту. А вы такая же, если не хуже. Я был рогоносцем, сударыня! Да, да, рогоносцем, но я не позволю, чтобы и мой единственный сын страдал так же, как и я, по вашей вине.

Анна молчала. Ожидаемое разоблачение могло последовать откуда угодно, только не от вечно погруженного в себя Генриха Ланкастера. И сейчас он яростно смотрел на нее, однако вовсе не казался безумным.

– Все дочери Евы изначально порочны. Моя бабка прославилась своим распутством на всю Францию, мать моя вторично вышла замуж[19], едва успев оплакать отца, моя жена изменяла с первым, кто оказывался под рукой, и вот теперь – эта чистая девочка, которую я любил как родную дочь! Тебе уготован ад, Анна! Ты ступила на путь блудницы.

Последнее слово далось благочестивому королю с трудом.

– Молчишь? О, твоя сестра написала мне обо всем, на что ты оказалась способна! Благочестивая женщина не находит себе места и молит меня, чтобы я оказал влияние там, где она не смогла добиться успеха. Ее письмо лежало у меня на столе, когда еще не пробило полночь. Но вас, принцесса, не было в Вестминстере.

О, какую ночь я провел! Я был на пядь от того, чтобы поднять весь Лондон на ноги. Но позорные дела надлежит держать в тайне. Видела бы ты себя, когда, как преступница, пробиралась во дворец. Если у меня и оставались сомнения, то они рассеялись, стоило лишь взглянуть на твою улыбку. Мессалина![20] Служительница Ваала!

– Ваше величество!.. Анна собрала все мужество.

– Государь, выслушайте меня! Мне необходимо было встретиться с посланцем герцога Кларенса, для того чтобы…

Она осеклась на полуслове, не в силах продолжать. Король был во гневе, но оставался простодушным, как дитя, и уже не раз бывало так, что Генрих бездумно оглашал то, что надлежало хранить в глубокой тайне. Нет! Кларенса нельзя спугнуть раньше времени! К тому же, если предатель догадается, кто его изобличил, и сообщит об этом брату, он может погубить Филипа Майсгрейва.

Анна молчала.

– Какой посланец герцога? Что за бредни? Король ждал, но она не обронила больше ни слова. Генрих укоризненно покачал головой.

– Для дурных поступков всегда пытаются найти благовидные предлоги. Я оскорблен. В моих глазах вы низвергнуты с того пьедестала чистоты и величия, на который я вас возвел.

Он хотел еще что-то добавить, но внезапно наклонился вперед, сжал ладонями виски и застонал, раскачиваясь.

Анна невольно попятилась. Не так давно после одного из таких приступов король набросился на огромного гвардейца и попытался его задушить. Тщедушного Генриха едва оторвали от рослого детины, а когда он затих, то двое суток просидел без движения, уставившись в одну точку. Сейчас король столь же бессмысленно уставился в пространство. Анна боялась пошевелиться. Генрих смотрел на нее весело и диковато, а затем приложил палец к губам:

– Тс-с!

Он на цыпочках обошел Анну и, подкравшись к окну, стал прислушиваться. Потом вдруг зашарил по стеклам и наконец с радостным воплем подпрыгнул, прижимая к уху кулак.

– Мушка! Первая в этом году! – возвестил король, хихикая.

Он поманил Анну пальцем и, когда она подошла, прижал кулак к ее уху.

– Слышишь?

Анна кивнула. Во рту у нее пересохло. Король отошел и, забравшись с ногами на ларь у стены, медленно разжал руку, недоуменно воззрившись на ладонь, затем стал рассматривать другую. Заглянул и за отвороты широких рукавов.

– Где же она? – едва не плача спросил он.

– Улетела, государь.

Анна старалась отвечать ровно и негромко, но чувствовала, что от страха по спине бежит леденящий холодок. Она боялась припадков короля, но в то же время сознавала, что именно сейчас помутившийся рассудок может умерить гнев короля и тем самым поможет ей избежать огласки ночных событий. Присев в низком реверансе, она спросила:

– Вы позволите мне удалиться, ваше величество? Он молча смотрел на нее, не делая никаких знаков. Через мгновение взгляд его прояснился. Он потер ладонью лоб, словно вспоминая что-то, и спустил ноги с ларя.

– Анна Невиль, – задумчиво произнес он. Затем повторил ее имя еще несколько раз. – Так вы жена моего сына! – вдруг вспомнил Генрих.

– Имею честь, ваше величество.

Упоминание о сыне благотворно подействовало на короля. Однако теперь он все вспомнил, и губы его искривились презрением.

– Вы не имеете ни малейшего понятия о чести, мадам, – неожиданно заговорил он по-французски с правильным парижским выговором. – О какой чести может идти речь, если принцесса проводит ночь неизвестно где? Ведомо ли вам, как во времена моего батюшки карали прелюбодеев? Их выставляли голыми к позорному столбу, бичевали и выжигали на лбу клеймо. Но вы жена моего сына, и я не хочу поднимать шум на всю Англию. Более того, я не намерен сообщать о случившемся принцу Эдуарду. Однако вас я заставлю искупить свой грех.

Анна едва слышно перевела дыхание. Напряжение еще не спало, она с покорностью ожидала решения короля. Генрих не спеша встал с ларя и прошелся по покою. Спина его выпрямилась, взгляд ожил. Анна была так поражена произошедшей с королем переменой, что напрочь позабыла о том, что всего несколько минут назад собиралась оправдываться. И внезапно она поняла, что не может солгать этому несчастному безумцу.

– Я сделаю все, что прикажете, государь.

Генрих кивнул.

– Господь сказал грешнице: «Ступай и больше не греши!» Посему я отпускаю вас, но вы должны покаяться, мадам, ибо лишь в покаянии мы обретаем очищение.

Он перевел дыхание.

– Мы оба будем молчать, леди Анна, – продолжал он, перейдя на английский, – ибо я не желаю, чтобы мой сын испытал то же, что и я много лет назад. И вы понесете кару. Именно поэтому мы незамедлительно отправляемся в Кентербери, к праху святого Томаса Бекета. Я давно говорил об этом, и теперь вижу, что час настал. Ступайте, миледи. Даю вам два часа на сборы.

Анна присела, а король властно повторил:

– Через два часа жду вас со свитой во дворе Вестминстера. Мы выезжаем в ту же минуту. Он отпустил ее величественным жестом. Затворив за собой дверь, Анна в изнеможении прислонилась ней. Напряжение сменилось глубоким упадком сил. Как сквозь туман видела она неподвижно застывших гвардейцев с алебардами на плечах. Потом раздались шаги, и к ней подошел лорд Лэтимер.

– Вы плохо себя чувствуете, принцесса? Она с трудом держалась на ногах.

– Со мной все в порядке.

Он проницательно смотрел на нее.

– У короля снова приступ?

Анна вгляделась в лицо этого уже немолодого человека. У него были тонкие благородные черты и внимательный взгляд строгих голубых глаз. При дворе говаривали, что лорд святой, ибо он отдавал себя без остатка на благо служения безумному монарху, словно именно в этом видел свое предназначение. Однако Латимер никогда не использовал в корыстных целях свое влияние на Генриха. С королем он всегда был корректен и предупредителен и старался всячески оберегать его, никогда не забывая, что его болезненный подопечный – помазанник Божий и воля короля Генриха свята.

Глядя в упор на принцессу, лорд повторил:

– Вы так бледны, ваше высочество. У короля случился припадок?

– Он ловил муху, – тихо сказала девушка. – А еще приказал собираться в дорогу. В Кентербери, ко гробу святого Томаса Бекета.

Лорд Лэтимер покачал головой.

– Да-да. Он проговорил об этом всю ночь. Анна изучала лицо королевского камердинера. Что ему известно? Она взяла его под руку, отвела к окну.

– Скажите, любезный сэр, что за послание получил сегодня ночью его величество от моей сестры? Лицо придворного осталось бесстрастным.

– Сестры? Вероятно, вы хотите сказать – от герцога Кларенса?

Вот оно! Анна наконец поняла. Изабелла, как преданная супруга, немедленно поведала обо всем герцогу. И не только о тайне сестры, но и о том, что та видела у них во дворце Майсгрейва. А Джордж достаточно сообразителен, чтобы понять, к каким последствиям может привести вероятная встреча принцессы Уэльской с гонцом короля-изгнанника. Ему ничего не оставалось, как попытаться вывести Анну из игры, сообщив обо всем тому, кто единственный имел здесь власть над Анной, – Генриху VI.

Джордж действовал напрямик, но именно это и вселило в Анну непоколебимую решимость обыграть его. Ведь если он не смог предотвратить ее ночное свидание с Майсгрейвом, то не сможет и помешать принцессе сообщить обо всем Уорвику. Впрочем, Джорджу, по-видимому, еще не ясно, что же известно принцессе, кроме того, что в его доме побывал йоркист.

– Я буду готова через два часа, – сказала она не то себе, не то камердинеру короля и, решительно вскинув голову, направилась в свои покои.

Свита принцессы пришла в растерянность, получив неожиданный приказ сейчас же собираться в дорогу. Поднялась суета, захлопали двери, пажи носились с поручениями камеристок и статс-дам Анны, поднимались тяжелые крышки сундуков, потоком шли распоряжения. Принцесса решила взять с собой лишь самое необходимое и отдала приказ Сьюзен Беттерфилд и хорошенькой Бланш Уэд тоже собираться, дабы сопровождать ее во время паломничества.

– И оставь свою лютню, – велела она кареглазой Бланш. – Король благочестив, и это будет настоящее паломничество, а вовсе не увеселительная прогулка. Его величество вряд ли потерпит в пути веселье и музыку.

Она вошла в свою опочивальню и прикрыла за собой дверь. Пока ее дамы заняты подготовкой к отъезду, она должна успеть написать отцу. Теперь не до того, чтобы прикидывать, как писать. Необходимо поспешить, и она отправит разом все три листа, а уж Уорвик разберется сам.

Анна мельком бросила взгляд на прибранную постель, подошла к столу. И… замерла. Стопкой лежали чистые листы пергамента, в чеканном сосуде стояли перья, чернильница была накрыта замысловатой крышечкой, украшенной готической часовней. Но трех листов, на которых она писала поутру, не было нигде. Эти три, казалось бы, ничего не значащие фразы на латыни исчезли.

Какое-то время Анна глядела на блистающий чистотой стол, потом схватила серебряный колокольчик и принялась бешено звонить.

Вбежал дежурный паж, следом еще несколько слуг и фрейлин, затем, взволнованная неистовым звонком, на пороге возникла тучная леди Блаун. Анна опомнилась и, отшвырнув колокольчик, гневно уставилась на приближенных.

– Кто побывал в моей комнате, пока я находилась у короля?

Повисла напряженная тишина. Все недоуменно переглядывались и молчали.

– Дьявол вас побери! Кто хозяйничал здесь после моего ухода? – взорвалась принцесса.

Леди Блаун шумно вздохнула и сложила руки на животе.

– Я собирала ваши платья, миледи, затем – леди Бланш, леди Сьюзен, два пажа, камеристки, горничные.

– Что понадобилось такой толпе в моей опочивальне?

– Обычная уборка, ваше высочество.

– Кто прибирал на столе?

Вперед выступила одна из горничных, уже немолодая женщина с усталым растерянным лицом.

– Пощадите, ваше высочество. Я только стерла пыль и сложила разбросанные листы. Анна поманила ее пальцем.

– Куда девались исписанные листы со стола? – сурово спросила она.

Та была настолько напугана, что ничего не понимала.

– Помилосердствуйте, моя принцесса! На столе не было никаких бумаг с записями. Да разве я посмела бы трогать что-либо, написанное вашей рукой?! Разрази меня Господь, и пусть я не буду знать покоя ни на этом свете, ни на том, если говорю неправду!

«Она не лжет, – подумала Анна. – Хотя, как знать… Но если не она, то кто же, кто?»

Ее взгляд перебегал с напыщенного лица статс-дамы на взволнованные лица пажей, с удивленной мордашки Бланш Уэд на растерянных камеристок у двери, на длиннолицую «овечку» леди Баттерфилд.

«Кто из них? Кто соглядатай? Как я раньше могла быть столь беспечной и не догадываться, что среди интриг и предательств нельзя расслабляться ни на миг!»

Ее взгляд скользнул по фрескам на стенах: вопящие рты, искаженные лица, воздетые к небу руки… Анне вдруг показалось, что все это ожило, движется и дышит вокруг нее. Сердце сжало предчувствие.

Испуганная горничная продолжала лепетать невнятное. Анна безразлично махнула рукой. Сейчас пытаться выяснить что-либо бесполезно. Надо поспешить со сборами, чтобы не разгневать короля.

Полтора часа спустя после исповеди и благословения в аббатстве Вестминстера король и принцесса Уэльская двинулись в путь. Через Лондон Генрих решил пройти пешком, Анна шла рядом, а следом вели их коней, шагали закованные в броню гвардейцы и лучники, герольды, пажи, скрипели колесами дормезы челяди, возки с провизией, поклажей.

Король, в сером плаще с капюшоном, легко выступал впереди, и лицо его светилось радостным умиротворенным светом. Сейчас он был весь погружен в мысли о своем благочестивом паломничестве ко гробу великого английского святого. Сей король, тяготившийся знаками монаршего достоинства, сейчас, шествуя с посохом паломника, ощущал себя на вершине блаженства. Дважды ему приходилось останавливаться, принимая прошения от горожан, и каждый раз принцесса замечала выражение досады на его лице.

«Господь допустил ошибку, сотворив этого человека монархом, – думала Анна. – Забота о королевстве, многоразличные обязанности венценосца только раздражают его. Будь его воля и не женись Генрих в свое время на честолюбивой и решительной Маргарите Анжуйской, он без промедления отрекся бы от престола в чью угодно пользу и, как святой Франциск, подался бы в леса, дабы проповедовать птицам».

Когда они добрались до Чипсайда, короля окружила вопящая толпа калек и нищих, а он внезапно опустился перед ними на колени и стал умолять их помолиться за грешного монарха. Те, видимо, потеряв надежду на щедрую милость, растерялись и, заметив стоявшую поодаль принцессу Уэльскую, направились к ней. Анна раздавала фартинги и гроты[21], думая о том, что если так будет продолжаться и впредь, то они дотемна не покинут столицу.

Дело поправил лорд Лэтимер. Он что-то сказал охранникам, и те, потеснив нищих, взяли короля под руки и подвели к невозмутимо стоящему жеребцу в богатом убранстве. Король подчинился, но, едва сев в седло, тут же стал искать глазами Анну.

– Вы должны находиться все время рядом со мной, принцесса! – неожиданно потребовал он, и Анна поняла, что, несмотря на странности в поведении, король не забывает о ее прегрешении.

Весь остаток дня они медленно двигались ровным шагом, который вовсе не походил на тот легкий галоп, принятый у конных паломников в Кентербери и получивший в честь этого города название «кентер». Король, двигавшийся впереди кортежа, сам задавал темп. Несколько раз он делал остановки, дабы помолиться в придорожной часовне или преклонить колена у каменного распятия на перекрестке. Молился он, по обыкновенно, долго, так что свита и прислуга успевали перекусить и поболтать.

Анну же король все время держал подле себя. Они вместе опускались в пыль у крестов или на каменные плиты часовен, и порой девушка замечала, что Генрих не столько молится, сколько наблюдает за нею, и это было столь необычно, что Анна терялась, забывала заученные латинские фразы, и тогда король негромко поправлял ее.

Сейчас он казался совершенно в здравом уме и однажды, когда она уже сидела в седле, а он держал ее иноходца за узду, сказал:

– Вы выглядите утомленной и измученной, дитя мое.

– Я устала, ваше величество. И проголодалась. Глядя на нее, он печально улыбнулся, отчего его бледный, как слоновая кость, лоб пересекли глубокие морщины.

– Никого еще не погубила умеренность в пище в дни поста, да к тому же во время паломничества. Что же касается усталости, то в этом виноваты только вы сами.

Он отпустил поводья коня, тот шарахнулся было в сторону, и Анне пришлось с силой натянуть поводья, чтобы сдержать его.

– Государь! Выслушайте меня, по крайней мере!.. Король неторопливо сел в седло.

– Зачем? Подробности мне не интересны. Так же, как и явная ложь. Ведь я видел вас, когда вы пробирались утром к себе, и лицо ваше говорило больше всяких слов.

– Почему же тогда вы так милосердны ко мне? Ведь вы убеждены в моей порочности. Лицо короля омрачилось.

– Я уже сказал – из-за сына. К тому же в Писании Спаситель говорит блуднице: «Тот из вас, кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Вправе ли такой грешник, как я, судить тебя? Однако, – добавил он, посуровев, и глаза его сверкнули, – если существует кара небесная, ты заслуживаешь ее в полной мере, в она не минует тебя.

Больше Анна не пыталась заговорить с королем. Было очевидно, что он принял решение все сохранить в тайне, но не скажет ли он об этом ее отцу? При мысли об Уорвике ей становилось нехорошо. Она боялась его гнева и надеялась лишь на то, что оправданием ей послужит весть о предательстве Кларенса. Но что предпринять дальше? Теперь к любому ее решению Генрих отнесется с подозрением. С одной стороны, он весьма проницателен, с другой же – не следовало лишний раз раздражать его. Джорджи Кларенс сделал верный ход, натравив на нее безумного монарха!

Под вечер Анне стало совсем скверно. Они по-прежнему двигались медленно, и тем не менее она чувствовала себя совершенно разбитой: глаза щипало, кружилась голова.

Они все еще ехали вдоль южного берега Темзы, где не было ничего примечательного. И лишь раз, когда на противоположном берегу показалась колоколенка церкви селения Грэйс-Таррок, Анна оживилась. Именно отсюда год назад она покидала Англию, уплывая навстречу штормам, что едва не стоило ей жизни, но вслед за этим она познала упоительное счастье…

Небо было светлым, затянутым легкими перистыми облаками, в воздухе звенели птичьи трели, остро пахло мокрой травой и набухающими почками, а вокруг лежали пустые деревни, заброшенные мельницы, полуразрушенные замки. На обочинах попадались истощенные, оборванные мужчины, женщины и дети, неимоверно грязные, с изможденными, по-волчьи мрачными лицами.

Иной раз к кортежу приближались скопища нищих, и тогда солдаты принимались древками копий разгонять их – полумертвых от голода, но все еще осмеливавшихся просить милостыню. В такие минуты Анна терялась и вопросительно смотрела на короля, ожидая, что тот заступится за несчастных. Но Генрих после их разговора, казалось, пребывал в некоем мистическом трансе. Его взгляд был устремлен между ушей коня, он почти машинально перебирал поводья.

На поворотах Анна оглядывалась на дормез, в котором следовали за ними ее придворные дамы. Его швыряло и дергало на дорожных ухабах, но обычно в эти раззолоченные неуклюжие повозки набивали столько ковров и мягких тюфяков, что за здоровье фрейлин можно было не опасаться. У окошка дормеза ехал здоровенный рыжий гвардеец в начищенной до блеска кирасе, о чем-то весело переговариваясь с хорошенькой Бланш. Фрейлина смеялась, жуя пирожок, и Анна вдруг почувствовала, что от голода у нее сводит желудок.

Лишь поздним вечером, когда уже стемнело, они сделали остановку в женском доминиканском монастыре близ Норфлита. Анна была так утомлена, что едва сошла с коня. Все тело у нее болело, движения были замедлены, глаза воспалились. Двое суток без сна и день напролет в седле утомили ее до крайности. Но тем не менее она отстояла с королем вечернюю службу, равнодушно исповедовалась приходскому священнику, едва не задремав, пока он отпускал ей грехи, и, отказавшись от ужина, поднялась в отведенную ей келью.

Здесь ей все же удалось взять себя в руки. Вызвав Бланш Уэд, Анна велела принести письменные принадлежности и пергамент. Откладывать письмо к отцу не было ни малейшей возможности. Слишком измотанная, чтобы обдумывать каждое слово, Анна написала все как есть, за одним исключением – не стала упоминать имени Филипа Майсгрейва, прибавив, что все подробности отец узнает при встрече. В приписке она сообщала, что по желанию короля сейчас находится на пути в Кентербери.

Перечитав и запечатав послание, она кликнула фрейлину:

– Бланш, кто тот рослый гвардеец, с которым ты сегодня кокетничала в дороге?

Бланш вспыхнула и смущенно отвела взгляд.

– О, не подумайте дурного, миледи! Он совершенно рыжий, весь в веснушках, и совершенно мне не нравится.

Видя, что принцесса продолжает ждать ответа, она добавила:

– Его имя Джек Терсли, он джентри[22] из графства Суррей. Наши поместья находятся совсем рядом, и мы часто виделись с ним, когда были детьми. Но Терсли всегда были бедны, не чета нам, Уэдам.

– Как ты полагаешь, он честный малый? На него можно положиться?

Глаза Бланш сверкнули.

– Да, он честен, хотя умом и не блещет. Зато неудержимо храбр. И он многим обязан мне, ведь именно я помогла ему определиться в гвардию.

Анна кивнула.

– Тогда передай Джеку, что, если он хочет немедленно получить повышение по службе, пусть, не теряя ни минуты, скачет в Западный Йоркшир, в крепость Понтефракт, и передаст Делателю Королей это письмо.

И она протянула Бланш свернутый и перевязанный пергамент с печатью принцессы Уэльской на шнуре.

– Поспеши же, моя Бланш! Я полагаюсь на тебя. Взяв письмо и скрыв его в складках платья, девушка торопливо вышла. Ей предстояло миновать длинный сводчатый переход, тянущийся вдоль стены монастыря. Ее окружала благоговейная тишина. Подхватив юбки и пригибая голову, чтобы не задеть высоким эннаном нависающие арочные своды, леди Бланш торопливо пробежала по галерее, пересекла двор и очутилась возле пустующего монастырского амбара, который настоятельница отвела для гвардейцев и лучников королевской свиты.

Переговорив с одним из охранников, она вызвала рыжего Джека Терсли. Тот вышел, сонно потягиваясь, но, увидев разрумянившуюся, с ямочками на щеках Бланш, сразу заулыбался.

– Клянусь спасением души! Бланки! Вот это подарок!

Он тут же схватил ее в объятия и попытался расцеловать, но девушка с силой его оттолкнула.

– Прочь, болван! Бог свидетель, я скоро раскаюсь, что была так добра с тобой.

– Что ты. Бланки! Да я для тебя хоть Священный Грааль отправлюсь добывать!

Тогда она притянула его к себе за отвороты и жарко зашептала:

– Мигом седлай своего коня, а я выведу тебя через калитку в саду. Повезешь послание принцессы. Она тебе за это кое-что обещала.

– Вот это да! А куда везти? Бланш улыбнулась, и ее мелкие зубки блеснули в темноте.

– В Лондон. К герцогу Кларенсу.

Она вдруг чего-то испугалась и оглянулась. Но вокруг было по-прежнему тихо. Луна освещала шиферные крыши и крест на колокольне старинного монастыря.

– Скорее, Джек! И уясни себе – это тайное поручение. Никто не должен о нем знать. Письмо отдашь только в руки его светлости. И помни – от того, как ты справишься с этим, зависит твое будущее. И мое…

Поздней ночью, когда одинокий удар колокола позвал к полуночной мессе и череда монахинь проследовала в церковь, на дороге в Лондон прозвучал мерный одинокий топот копыт. Полная луна осветила мчавшегося во весь опор всадника. Его каска блестела, кольчуга позвякивала в такт ходу коня. Позади оставался притихший монастырь, где в беспокойных видениях метался слабый разумом король Англии и без снов почивала усталая Анна Невиль.

9.

В Кентербери они прибыли через неделю, и то лишь потому, что погода начала портиться, изо дня в день гремели весенние грозы, и лорд Джекоб Лэтимер уговорил короля несколько поторопиться. В город они вступили в послеобеденное время, стояло безветрие, солнце светило размытым молочным светом, но горизонт оставался темным. Все предвещало новую грозу.

Городок, полный паломников, жужжал, как улей. Анна ехала в дормезе с дамами, а король возглавлял шествие, и люди, выстроившись шеренгами вдоль домов, громко приветствовали их и кланялись. Откинув тяжелые расшитые занавески, Анна обмахивалась платком и, заученно улыбаясь, кивала. Ее поражала смесь беспечности и человеческого страдания на улицах города.

Здесь полно было праздных бездельников, отправившихся скуки ради к святыне, и здесь же огромное количество нищих, больных, недужных, приковылявших со всех концов Англии и даже прибывших из-за моря в надежде на чудесное исцеление, какими так славилась гробница Святого Томаса, Анне казалось, что весь город состоит сплошь из двухэтажных домов, большинство из которых были гостиницами или постоялыми дворами. Лишь порой между ними втискивалась кузница или шорная мастерская, и мальчишка-зазывала громко вопил, приглашая благочестивых путников подковать коня или мула, починить подпруги или обод тележного колеса.

А затем – снова постоялые дворы да харчевни всех мастей: дешевые трактиры, походящие на мельничные сараи с навесами на деревянных столбах, каменные круглые башенки, сохранившиеся со времен, когда здесь всем заправляли римляне, с подземельями, куда вели крутые лестницы со щербатыми ступенями, оштукатуренные белые особняки с островерхими черепичными кровлями и застекленными галереями, нависающими над улицей.

Лишь ближе к центру стали показываться лавки и мастерские с вывесками: калач над булочной, чаша со змеей над аптекой, сапог у обувной лавки. Но Анна уже смотрела вверх, туда, где высоко парили колокольни и своды церквей и монастырей, где все было перемешано – готическая легкость и устремленность к небесам с солидной крепостью и надежностью романских построек, скорее напоминающих крепости, нежели церкви.

Король Генрих тут же пожелал отправиться в собор, в этот древний храм, прозванный матерью английских церквей, где покоились останки знаменитого английского святого, убитого четверкой рыцарей из свиты короля Генриха II Плантагенета прямо в соборе перед алтарем.

Храм был из светлого камня, с огромными окнами, с дивной красоты западным фасадом, украшенным двумя высокими легкими башенками в так называемом «английском перпендикулярном стиле». Однако большинство несущих конструкций и арок собора сохранилось еще в первозданном виде – от прежнего здания, сгоревшего в 1174 году.

На паперть храма вели ступени, истертые неисчислимым количеством подошв благочестивых паломников. Король с принцессой прошли под аркой, миновав скопище клянчивших подаяние нищих, и оказались внутри. Им пришлось немного задержаться перед чашей со святой водой, а затем они вступили в заполненный людьми огромный неф. Впереди у алтаря шла служба, и негромкое пение монахов звучало как приглушенный шум далекого водопада. Пахло ладаном, слышалось потрескивание свечей и монотонные, похожие на рокот океана, мольбы многочисленных молящихся.

Король и Анна опустились на колени и так продолжали двигаться вперед. Генрих стал читать молитвы жарким шепотом, вскидывая руки и порой переходя на крик. Анна молилась про себя, но сосредоточиться не могла. Ей ни разу в жизни не приходилось так вести себя в храме. Она ощущала множество устремленных на них взглядов и не могла поднять глаз. Церковь была полна до отказа, но король и Анна двигались по центральному проходу, который, по обычаю, оставался свободным и служил как бы границей между мужчинами и женщинами.

Под сводами словно вихрь пронесся – нахлынула и спала волна изумленного шепота. Их разглядывали с неутомимым любопытством – монарха в богатой бархатной мантии, который закидывал голову и очи горе и молился с таким неистовством, и юную принцессу Уэльскую с бледным, нежным лицом, умоляюще сложенными руками, опущенным взглядом и твердо сжатым ртом.

Анна пыталась поймать в памяти заученные слова молитвы. Она слышала дыхание и шарканье ног расступающейся и теснящейся толпы и послушно двигалась за королем. Пол был из огромных, выщербленных временем плит, и вскоре у нее заныли колени. Она обрадовалась, когда они наконец оказались у цели – у алтаря, а откуда-то сбоку возникла нарядная пурпурная фигура кардинала-архиепископа Кентерберийского Томаса Буршье. Это был невысокий, полный человек лет пятидесяти, с коротко подрезанными и зачесанными на лоб седыми волосами и бледным, ничего не выражающим лицом.

Архиепископ подал им руки и, держа за самые кончики пальцев, проводил по ступеням на возвышение, где в часовне Святой Троицы они преклонили колени перед золоченой ракой с мощами святого. Анна осмелилась протянуть руку сквозь кованые прутья ограждения и коснуться одного из камней надгробия. Этот жест неожиданно возмутил короля. Он резко вскочил.

– Как смеешь ты, грешная, не исповедовавшись и не получив отпущения, касаться святыни всей Англии! Он обернулся к архиепископу-кардиналу.

– Вверяю вам ее, святой отец, ибо если не вы, то никто не сможет разрешить от греха это скверное, глубоко порочное создание.

Прелат, впрочем, повел себя спокойно. Двумя-тремя ничего не значащими фразами он успокоил короля, оставив его предаваться молитвенному сосредоточению в часовне, Анну же проводил в свою резиденцию, где уже расположились лица, сопровождающие августейших особ, а камергер отдавал распоряжения слугам.

Принцессе позволили вымыться, переодеться и перекусить с дороги, и лишь ближе к вечеру Томас Буршье пригласил девушку в небольшую, украшенную дивными фресками готическую часовню. Усадив ее на маленький табурет перед своим креслом и трижды благословив, он произнес:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Голос его был тих и мелодичен. Анна смиренно сложила руки, прочитала положенную молитву, заявив, согласно ритуальной формуле, что обязуется больше не грешить. Все это делалось ей почти машинально.

Анна не опустила глаза, а продолжала смотреть прямо в лицо его преосвященству, размышляя, зачем Генриху VI понадобилось заставлять ее каяться именно этому человеку, который сохранил должность и пользовался неизменной популярностью и при Ланкастерах, и при Йорках. Более того, именно благодаря хлопотам Эдуарда IV он получил кардинальскую мантию и не пожелал возвращаться в Лондон, когда Уорвик вернул трон Генриху Ланкастеру.

За окном хлынул дождь, барабаня в свинцовые переплеты стекол.

– Я слушаю вас, дитя мое, – поторопил принцессу кардинал, видя, что молчание затягивается.

И Анна заговорила. Она словно и не исповедовалась, а лишь сухо излагала суть того, о чем недавно поведала сестре. Это было почти смешно – она кается в грехе, ни на йоту не ощущая раскаяния. Архиепископ, прикрыв глаза, слушал ее, медлительно кивая, а когда принцесса умолкла, он мягко улыбнулся ей.

– Amor facit quod ipsae res quae anantus[23]. Ведь вы этого хотите, дитя мое?

Принцесса недоуменно взглянула на него, а он сказал:

– Зачем вы исповедуетесь в том, в чем не желаете каяться?

– Но ведь это же грех?

– Я отпускаю вам его, потому что вы несчастны и душа ваша заблудилась. Но вспомните слова Спасителя: более радости на небесах будет об одном грешнике раскаянном, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. Вы же, дитя мое, на мой взгляд, больны – больны страстью. Хотя страсть сама по себе не так и плоха, если смирять ее волей. Тогда это ведет к совершенствованию. Вы же пришли сюда по принуждению, вы дорожите тем, что считаете грехом, вы даете волю своей страсти, упиваетесь ею, и все, что я вижу сейчас перед собой, не более чем ваша vis appe-titiva[24], полная тоски и томления. Увы, со времен того плода, что Змий предложил Еве, человек порочен, и подчас его сердцем овладевает такой соблазн, что он забывает о страхе Господнем.

– Ваше высокопреосвященство, но ведь если бы не было умысла Божьего, мы никогда не встретились бы с этим человеком! И если все это произошло – на то была Его воля.

– Промысл Господень неисповедим. Как можем судить об этом мы – черви, пресмыкающиеся во прахе?!

Анна отвела взгляд, а архиепископ вдруг наклонился и ласково провел по ее щеке пухлой мягкой ладонью.

– Я отпущу вам ваши грехи, но, дитя мое, есть нечто, что меня смущает. Это нечто я назову гордыней, ибо лишь гордыня не позволяет вам опомниться и покаяться, как и должно истинной христианке. Когда-нибудь настанет время и вы поймете, что навлекли на себя своим упорствованием в заблуждении… Что ж, может, это и к лучшему, ибо, если бы люди не грешили и в муках не искупали свои прегрешения. Небо лишилось бы притока святых, ибо нет бремени тяжелее и мучительнее, чем бремя раскаяния.

Он увидел, что лицо принцессы переменилось. Никто еще так не говорил с ней. Она могла принять любые упреки, черпая силы в своей любви, но мысль о расплате за упоительное счастье Анна всегда гнала прочь.

– Преподобный отец, если мне суждено оказаться в аду, но вместе с ним – он покажется мне слаще рая!

Архиепископ отпрянул от нее и осенил себя широким крестом.

– Это говорят демоны, ваше высочество. Подумайте о том, что вы можете погубить и обречь на вечные муки того, кого любите.

– Но, ваше преосвященство, вы же сами сказали, что волю провидения нам не дано знать. Кто ведает, ради чего небесам было угодно свести нас, и, возможно, однажды свершится чудо…

Но архиепископ остановил ее, взмахнув перед лицом принцессы широким красным рукавом.

– Чуда не будет, – сухо сказал он. – Перед Богом и людьми вы законная супруга Эдуарда Ланкастера. Библия же говорит: всякий муж должен любить одну жену, и всякая жена должна почитать мужа и слушаться его воли. Вы же этого не приемлете, и в этом все тот же грех – гордыня, худший из всех, в которых может погрязнуть человек. Именно гордыня мешает вам пасть ниц, покаяться и вновь обрести самое себя. Если бы не король Генрих, то вы, леди Анна, вряд ли явились бы ко мне. Поверьте, грешники в чистилище так же упорно цепляются за свою гордыню, она прирастает к ним, словно вторая кожа, и они не в силах прервать свои мучения. Таких даже Христос не может спасти.

После этих слов Анна разрыдалась. Архиепископ положил свою мягкую ладонь на голову Анны.

– Слезы раскаяния – милосердный дар Святого Духа. Блажен, кто омыл слезами грехи свои в этом мире.

Вслед за этим он подверг принцессу суровому испытанию: десять ночей бодрствования и молитвы в соборе, пост на хлебе и воде, и взял с нее обет не вступать в общение ни с кем из мирян все это время.

Первая ночь без сна была для Анны самой тяжелой. Она стояла босиком на ледяном полу в сумраке огромного гулкого нефа. На ней была темно-серая ряса, подпоясанная веревкой, под которой на тело была надета грубая власяница. Ее волосы были распущены, их покрывала светлая монашеская накидка.

После того как церковь опустела и сторож, вооруженный гасильником на длинной рукояти, потушил свечи в высоких светильниках, она осталась почти в полном мраке. Сжимая в руках свечу, она трижды обошла храм с молитвой, а затем опустилась в боковом приделе перед изображением святой Анны, своей покровительницы, и стала горячо молиться. Ее больше не пугала пустота огромного храма, ибо она верила, что место это свято, ведь еще в шестом веке, когда Кентербери был столицей королевства Кент, на этом месте уже высился первый христианский храм, и нынешний собор был воздвигнут на его руинах.

И в дальнейшем каждую ночь она также приходила сюда после окончания службы, когда собор пустел и оставалась гореть лишь одна крохотная плошка в алтаре. Анна опускалась на колени среди леса тяжелых прямоугольных колонн и молилась. Ближе к полуночи приходили монахи для свершения полуночной службы и, ступая попарно, с тихим пением направлялись к алтарю со свечами в руках.

Анна невольно вздрагивала, когда они, словно призраки, появлялись в высокой арке входа. И, пока они оставались в соборе, не могла сосредоточиться на молитве, разглядывая их сонные лица, следила за ходом службы. Лишь одиночество и покой, которые потом снисходили на нее, были ей отрадны, и она отдавалась молитве с таким упоением, какого давно не испытывала.

На рассвете Анна возвращалась в отведенную ей келью в монастыре при храме, ложилась, и всякий раз, несмотря на все усилия, ей снилось одно и то же. И бодрствуя, едва она оставалась одна, Анна думала только о Филипе, сон же возвращал ей его лицо и тело, и она просыпалась вся в поту. Где-то в глубине души, несмотря на увещевания архиепископа, жила уверенность, что они с Филипом предназначены друг для друга, и в конце концов настанет тот миг, когда они соединятся. Постепенно она впала в какое-то оцепенение. Ночные бдения, пост, мечты, тихие вечера в монастырской, келье, где она вышивала напрестольное покрывало, – все это успокоило ее деятельную и живую душу и одновременно словно усыпило. Короля она почти не видела, не знала, что он также почти все время проводит в молитвах, а монахи соседнего аббатства Святого Августина лечат его от болей в пояснице.

На шестую ночь, когда Анне вновь предстояло отправиться в собор, ей сообщили, что Генрих также готовится провести там ночь в молитвах над гробницей Святого Томаса Бекета. В глубине души Анна почувствовала, что недовольна этим, ибо никогда не могла сосредоточиться на своих мыслях рядом с монархом. Однако на сей раз все вышло по-другому.

Генрих с покаянным видом, во власянице, проследовал в часовню мимо принцессы, даже не взглянув в ее сторону. Центральный неф опустел, лишь отражаемые парусными сводами, затихали шаги удаляющегося сторожа. Перед Анной горела толстая свеча, и в ее красноватом свете девушка открыла Часослов и изготовилась для молитвы. Однако вскоре Анна заметила, что молитва не трогает ее сердца и не вызывает никаких чувств. Она подняла глаза на чеканную дарохранительницу, перед которой молилась, и вдруг поймала себя на том, что все время прислушивается.

В соборе было тихо, так тихо, что тишина показалась Анне ватной. Она оглянулась по сторонам и наконец поняла, что ее тревожит. Из часовни Святой Троицы, где находился король, не доносилось ни звука, а ведь Генрих редко молился без истерических выкриков и всхлипываний.

Анна попробовала вновь погрузиться в молитву и не придавать значения тишине. Однако все равно машинально повторяла слова, и даже пламя одинокой свечи, которое обычно словно бы отделяло ее от всего земного, не действовало на нее больше магнетически. Она поднялась с колен и сделала несколько шагов в глубь собора. Ее босые ноги бесшумно ступали по плитам, и тем не менее Анне казалось, что от ее движения вокруг все заколыхалось.

Впервые темный собор так пугал ее. В боковых приделах, на хорах, вокруг алтаря царил сумрак, и принцесса не решалась выйти за пределы светлого круга, очерченного ее свечой. На нее дохнуло жутью. Анна еще раз вслушалась. Вздохи, бормотание, хотя бы шелест одежды Генриха она должна услышать. Но король исчез, словно растворился во тьме, что скапливалась под сводами собора.

Анна едва дождалась часа полуночной службы, когда появились монахи со свечками в руках. Встав за колонной в боковом приделе, она решила все-таки дождаться окончания службы, надеясь, что Генрих выйдет, чтобы присоединиться к молящимся. Однако служба уже завершалась, а из-за алтаря по-прежнему никто не появлялся. Тогда Анна обратилась к ним с просьбой взглянуть, не случилось ли чего с королем.

– Дитя мое, не стоит об этом беспокоиться, – с улыбкой ответил ей возглавлявший процессию монахов брат-ризничий. – Святой Томас охраняет его величество лучше, чем дюжина рыцарей. И разве не грех тревожить того, кто уединился со своими благочестивыми помыслами?

Они были готовы уйти, но Анна преградила им дорогу, продолжая настаивать. В ее голосе звучали властные ноты. Тогда один из монахов передал другому свечу и, спрятав руки в широкие рукава сутаны, скрылся за алтарем. Вернулся он бегом. Анна не слышала, что он сказал брату-ризничему, но тот мгновенно изменился в лице и, прихватив еще нескольких монахов, отправился за алтарь. Принцесса, движимая любопытством, прошла следом.

Часовня с великолепным сводом, покрытым тончайшей резьбой, с блестящими колоннами из цветного мрамора была озарена неровным светом наклонившейся чадящей лампы. Король сидел на полу, без всякого почтения привалившись к решетке святой гробницы. Остекленевшим взором он смотрел куда-то в угол, лицо его мелко подрагивало. Рот был открыт, и по подбородку стекала струйка слюны. Монарх обмочился, но продолжал сидеть прямо в луже, поджав под себя одну ногу.

Монахи сбились в кучку при входе. Они были напуганы и не знали, что делать. Брат-ризничий перевел взгляд на стоявшую на ступенях принцессу, и все разом повернулись к ней, словно испрашивая знака.

Анна тотчас взяла себя в руки.

– Отведите вашего короля в его апартаменты во дворце его преосвященства. Такое уже бывало с государем, и это скоро пройдет. И пусть кто-нибудь немедленно сообщит о случившемся камердинеру государя милорду Лэтимеру…

На этом ее ночные бдения закончились.

Примерно через час она уже сидела в полуосвещенных покоях епископского дворца перед кардиналом Томасом Буршье и несчастным, вмиг постаревшим Лэтимером.

Архиепископ молча перебирал золотые четки.

– Это то, что с ним уже неоднократно случалось, – произнес Лэтимер. – Теперь он долго не придет в себя. Иисусе всемогущий, почему это произошло именно сейчас, когда вся Англия следит за ним, делая выбор между молодым Йорком и несчастным Генрихом?!

Анна постаралась утешить его:

– Не беспокойтесь, сэр! Мой отец взял на себя ответственность, и он не допустит беспорядков. К тому же со дня на день ожидается прибытие моего супруга вместе с королевой Маргаритой, и они помогут нам скрыть, что король снова безумен.

– Насколько мне ведомо, – неотрывно глядя на свечу, заметил Томас Буршье, – король в последнее время постоянно находился на грани разумного.

– Вы великолепно осведомлены, ваше преподобие, – суховато сказала Анна.

Прелат согласно кивнул, пламя отразилось на гладком шелке его палеолуса[25].

– Так и должно быть. Святая церковь обязана быть в курсе мирских дел. Нам известно даже то, что ее величество королева Маргарита не спешит покинуть континент и присоединиться к супругу в Англии.

– В этом вы ошибаетесь, ваше преосвященство! – еще более резко возразила принцесса. – Мой супруг, храни его Господь, и свекровь со дня на день будут здесь, и с немалым количеством войск.

Она произнесла это уверенно и твердо. Глава церкви ни на миг не должен усомниться в Ланкастерах.

Несколько секунд Томас Буршье внимательно смотрел на принцессу, но она выдержала этот взгляд.

– Что ж, тогда вплоть до их прибытия, леди Анна, именно вам придется представлять в Англии дом Ланкастеров. Что же до его величества короля Генриха, то будет лучше, если как можно меньше людей проведает о случившемся.

– А как же быть с моим покаянием, преподобный отец? Десять ночей еще не истекли.

Кардинал-архиепископ поднялся и возложил руку на голову принцессы.

– Я снимаю с вас эту епитимью и сам буду молиться за вас.

Он вышел, его пурпурная мантия растворилась в полумраке анфилады огромных покоев. Анна смотрела ему вслед. Этот человек, блестяще ладивший и с Ланкастерами, и с Йорками, мог удержаться в любой ситуации. И она не верила ему, ибо уже растеряла слепую веру в то, что, чем выше сан духовного лица, тем больше в нем святости.

– Что скажете о нем, сэр Джейкоб? Вы ведь давно при дворе, а сэр Томас вот уже пятнадцать лет кряду глава архиепископства Кентерберийского.

Камердинер устало вздохнул.

– Он не такой уж и плохой человек. И для своей блестящей карьеры не слишком испорчен. Но он грешен, как и все мы, и, если завтра положение в стране в корне изменится, с готовностью возгласит «Benedicte»[26] Эдуарду Йорку.

– Почему вы думаете, что оно должно измениться? Мой отец не допустит Эдуарда к власти.

– Ваш отец – великий человек, миледи. Но я многое повидал за те годы, что состою при короле Генрихе, и потому скажу, что удача – не самая надежная вещь на свете. Колесо Фортуны вертится быстро, и тот, кто сегодня наверху, завтра может быть низвергнут в пучину.

– Почему вы говорите так безысходно?

– Я уже стар, миледи, я повидал и взлеты и падения моего несчастного короля. И повторяю: счастье – самая непостоянная вещь на земле.

– Отчего же тогда вы всегда оставались при Генрихе? Чем он приворожил вас?

Камергер странно взглянул на принцессу.

– С каких это пор преданность стала вызывать удивление? Или вы, миледи, как и все ваше поколение, жизнь которого совпала с этой войной Роз, пришли к выводу, что честь и верность давно потеряли всякую цену?

Анна промолчала, однако подумала: «Если бы я так считала, то никогда бы не отдала свое сердце самому честному рыцарю в Англии».

Неожиданно лорд Лэтимер с улыбкой спросил принцессу:

– Ваше высочество, случалось ли вам бывать когда-либо в Итонских школах короля Генриха или на строительстве его капеллы в Кембридже?

И когда она отрицательно покачала головой, лорд сказал:

– Чтобы понять душу Генриха Ланкастера, надо видеть это чудо своими глазами. Тогда вы, может быть, поймете, что это за человек – мечтатель и художник. У него душа великого зодчего и поэта. Посмотрели бы вы на эти воздушные кружева из камня, эти парящие своды, витражи и фрески! Видит Бог, и через десятилетия, и через века те, кто увидит дело его жизни, снимут шляпу и присягнут, что это сделано поистине по-королевски!

Анна ничего не ответила. Ей, дочери человека, который мало строил и беспрерывно воевал, не казалось чем-то значительным обычное зодчество – удел цеховых мастеров. И она не понимала воодушевления славного лорда Лэтимера. Разумеется, Анна читала, что в далекие времена в языческом Египте правители-фараоны тоже строили удивительные сооружения – пирамиды, но деяния великого Александра Македонского казались ей куда более славными. К самому же Генриху, несмотря на все его религиозное рвение и увлечение зодчеством, она испытывала только жалость, граничащую с легким презрением. Возможно, это передалось ей от отца, который однажды сказал:

– Будь этот монарх хоть немного властелином, а не только святым, он избавил бы свое несчастное королевство от множества бед.

И в эту минуту Анна внезапно вздохнула с облегчением. Ведь именно благодаря нынешнему безумию короля у нее оказались развязаны руки! И хотя он обещал скрыть ее грех, но, владея ее тайной, полностью подчинил бы ее. Теперь же король превратился в ничто. А значит, ей следует быть сильной. Ибо сегодня только она и ее отец представляют Алую Розу Ланкастеров в Англии.

10.

Половину следующего дня Анна проспала на огромной, покрытой шелковыми простынями постели. Несколько раз она слышала, как в дверь стучали, но ей не хотелось никого видеть. Так сладостно было вновь чувствовать себя мирянкой и вкушать все блага своего положения, а не изводить себя молитвой и постом.

Выспавшись, Анна кликнула служанок и приказала приготовить ванну, добавить в воду душистых эссенций. После грубой власяницы все ее тело зудело и пылало, и теперь она блаженствовала в теплой благоухающей воде, в огромной инкрустированной перламутром ванне. Однако, когда ее придворная дама Сьюзен Баттерфилд отошла к камину, чтобы согреть у огня простыни, Анна вдруг поманила к себе Бланш Уэд.

– Уже прошло много времени, а от отца все нет известий. Добрался ли до цели твой Джек Терсли?

– Разумеется, миледи. И я уверена, со дня на день он возвратится с ответом от вашего батюшки.

В голосе девушки звучала такая уверенность, что Анна успокоилась, а Бланш тут же поведала ей, что в городе есть несколько знатных молодых людей, которые добиваются встречи с прекрасной принцессой, дабы развлечь ее во время благочестивого паломничества и даже, если на то будет ее позволение, прочесть посвященные ей стихи.

Анна рассмеялась.

– Готова поклясться, что, толкуя о прекрасной принцессе, они не преминули воздать должное ее хорошенькой фрейлине. Эти мадригалы они наверняка уже зачитывали и тебе, моя кокетка?

Бланш улыбалась, на ее щеках играли ямочки. Лицо девушки раскраснелось от пара, темные кудряшки прилипли к вискам. Она была прелестна и весела, как птичка. Казалось, ничто не в состоянии смутить ее душевный покой. Выслушав принцессу, она изобразила шутовской реверанс и пропела:

Других она красивей, добрее и честней, И никаких проступков не числится за ней.

Когда Бланш вышла за платьем, к Анне приблизилась недовольная леди Сьюзен. В последнее время, замечая явное благоволение принцессы к юной Уэд, она сердилась и ревновала. И сейчас, укутывая принцессу теплой простыней, она брюзгливо заметила:

– Вы во всем потакаете этой вертихвостке, миледи. А она настолько потеряла стыд, что заигрывает даже с монастырскими послушниками.

Анна ничего не ответила, и тогда Сьюзен добавила теперь уже приторно сладким голосом:

– Вам бы следовало, моя дорогая принцесса, окружить себя людьми верными и преданными, близкими вам по крови…

– То есть, вы хотите сказать, как можно более походящими на вас? Но, видите ли, леди Баттерфилд, вся беда в том, что с Бланш мне весело, а с вами охватывает непреодолимая скука!

Придворная дама сердито сопела, вытирая волосы принцессы.

– Зато я всегда верно служила Невилям, а эта Уэд вертелась при ком угодно, даже при Лиз Вудвиль.

– Ах, моя дорогая, да каждый третий из моей челяди достался мне от супруги Эдуарда Йорка! Я уж не говорю о половине нынешних вельмож Англии, которые еще в прошлом году присягали Эдуарду Йорку столь же ревностно, как сейчас Ланкастерам.

Леди Сьюзен хотела что-то возразить, но в этот миг появилась Бланш Уэд с горничными, несшими платье принцессы, и фрейлина предпочла умолкнуть.

В этот день Анна собиралась посетить ратушу и принять там представителей Местного дворянства и депутацию от городских корпораций и гильдий. Ей хотелось выглядеть как можно лучше, и она решила надеть сшитое по бургундской моде платье из переливающейся яблочно-зеленой тафты.

Широкий золоченый пояс филигранной работы удерживал на месте складки платья под грудью, а сзади вился длинный, обшитый золотым галуном шлейф. Рукава у платья были узкие, облегающие руки до самых пальцев, а отложной воротник сходился от плеч к поясу, открывая по пути прелестный треугольный нагрудник нижнего платья, сплошь расшитого золотом. Волосы принцессы были спрятаны под высокий головной убор, раздвоенный посередине и опушенный по краям светлым мехом. Сзади спускались тонкие кружевные складки вуали, легкой дымкой окутывая шею и обнаженные плечи принцессы.

Леди Сьюзен и Бланш Уэд сновали вокруг, поправляя платье и застегивая неисчислимые пуговки и пряжки. В кои-то веки между ними царило согласие. У ног Анны восторженно вертелся ее любимый белый шпиц, которого она не захотела оставлять в Лондоне. Все то время, что его хозяйка замаливала грехи и несла епитимью, он ее вовсе не видел, и сейчас, соскучившись, прыгал и ластился, так что бубенчики на его ошейнике весело звенели.

Неожиданно, помимо этого звона, Анна различила еще какие-то звуки, долетавшие в открытое окно. Бряцание металла, щелчки подков по плитам, громкие голоса. Торопливо подойдя к окну, она увидела въезжавший во двор отряд лучников, который возглавляли рыцарь в серебристых граненых латах и закутанный в черную сутану священник.

Анна широко распахнула глаза – она узнала обоих! Первым следовал ее двоюродный дядя адмирал лорд Фокенберг, вторым – капеллан Кларенса, некий Джон Мортон, в прошлом стряпчий из Темпла, а ныне духовный наставник и советник герцога. С первого взгляда принцесса решила, что на паломников они не походят. Анна видела, как оба спешились, и, пока Фокенберг отдавал распоряжения своим людям, Джон Мортон почти бегом бросился к лестнице, ведущей в покои архиепископа.

«Если он прибыл не к Томасу Буршье, а к королю, через минуту он вернется», – подумала Анна, ибо ко роля еще ночью перевели в аббатство святого Августи-на, где монарх мог бы пребывать в тиши и покое и где старые узкие окна и толстые стены могли скрыть безумца от посторонних глаз. Этой ночью архиепископ, принцесса и лорд Лэтимер решили, что будут извещать всех о том, что его величество принес обет строгого поста в одиночестве и полном молчании, дабы беседовать с одним Всевышним, и отказывается принимать кого-либо, пусть даже королевству и угрожает всемирный потоп.

В окно ворвался ветер.

– Ваше высочество, следует поторопиться. Уже подали носилки, – сказала леди Сьюзен, протягивая Анне легкий плащ из розового шелка. Но девушка лишь повела плечами.

– Разве вы не видите, сударыня, что прибыли посланцы и мне необходимо знать, чем вызван их визит?

– Но, моя принцесса, в ратуше соберется целый сонм важных персон, а для государственных дел есть и его величество, и милорд архиепископ!

Анна сердито взглянула на нее.

– Девиз дома Баттерфилдов гласит, что смирение и скромность – основные добродетели рода. Вспоминайте об этом почаще, миледи!

В углу покоя прыснула Бланш, а леди Сьюзен склонилась в глубоком реверансе, хотя губы ее побелели от ярости.

Повернувшись к окну, Анна увидела, что священник Джон Мортон, торопливо выйдя из дворца, о чем-то коротко переговорил с Фокенбергом и, по-молодецки вскочив на мула, выехал со двора. Подхватив шуршащий шлейф, Анна поспешила в покои архиепископа.

Его преосвященство она нашла в глубокой оконной нише большого зала и, поцеловав его перстень, спросила, что означает визит капеллана герцога Кларенса.

– Ему нужен только король, – негромко отвечал Томас Буршье.

Анна сверкающим взглядом смотрела на него.

– Не хотите ли вы убедить меня, что священник ни о чем не поведал главе католической церкви Англии?

Лицо архиепископа Кентерберийского оставалось бесстрастным, но спустя минуту он медленно перекрестил принцессу и сказал:

– Мужайтесь, дитя мое. 14 марта, пять дней назад, Эдуард Йорк высадился у местечка Рейвенспур в Йоркшире.

Зрачки Анны расширились.

– О Небо! Значит, снова война…

Больше она не могла вымолвить ни слова. Сердце ее стучало так, словно хотело разбиться о ребра, и покой поплыл перед глазами. Она слегка покачнулась, и архиепископ поспешил поддержать ее.

Анна сжала ладонями виски. Спокойнее. Все это так внезапно, но ведь она давно ожидала этого. Она взглянула на архиепископа:

– А мой отец? Но тот лишь пожал плечами.

– Джон Мортон не слишком распространялся о ходе событий, желая говорить лишь с королем Генрихом. Однако, я полагаю…

Он повернулся к двери, откуда в это время послышался лязг приближающихся шагов закованного воина.

– Я думаю, лорд непременно сообщит вам подробности.

В полумраке романского покоя, освещаемого всего одним факелом, возникла мощная фигура лорда Фокенберга. Шлем он снял, и его круглая голова на короткой шее, казалось, погрузилась в стальные пластины наплечников, украшенных чеканными мордами рогатых ящериц. Рыцарь медленно приблизился и, облобызав перстень архиепископа, преклонил колено перед принцессой.

– Ради всего святого, милорд, не томите, говорите, что случилось!..

Фокенберг молча протянул Анне свернутый пергамент с печатью Делателя Королей.

– Двое суток я скакал из Йоркшира с письмом для вас, принцесса. Герцог Уорвик узнал, что вы находитесь в Кентербери, и передал его через меня, так как я следую в Дувр через Кентское графство.

Анна торопливо сломала печать и развернула свиток. Письмо было кратким. Уорвик сообщал, что лишь недавно проведал о пребывании короля и принцессы Уэльской в Кентербери, и просил их помолиться над прахом великого святого о ниспослании удачи в борьбе с Йорками. Герцог увещевал Анну долго не задерживаться в Кенте, а поспешить обратно в Лондон, где она окажется под надежной защитой Джорджа Кларенса и архиепископа Невиля.

Она опустила руки. Свиток с шуршанием свернулся. Анна потерянно вертела его в руках. Главное, что следовало из этого письма, – отец так и не получил ее известия об измене Джорджа. Она глубоко вздохнула и попросила Фокенберга рассказать о событиях на Севере.

Лорд, неважный рассказчик, сообщил лишь, что находился в Понтефракте с ее отцом, когда до них дошла весть о высадке йоркистов в Рейвенспуре. В тот день на море была страшная буря, которая разогнала сторожевые суда и рыбачьи лодки, а ветер и дождь принудили попрятаться по домам береговые дозоры.

Буря разъединила и суда флотилии возвращавшегося Эдуарда, и высадка произошла на разных участках побережья. Лишь на следующий день все они объединились в Рейвенспуре, где их поджидали Эдуард с Ричардом. После этого братья выступили в направлении Йорка, но больше ему ничего не известно, так как он без промедления выехал в Кент, чтобы, как вице-адмирал флота, собрать суда в Дувре и следить, дабы к Эдуарду не прорвалось новое подкрепление с континента, о чем стало известно Делателю Королей.

– Обо всех остальных событиях вы можете узнать от Джона Мортона, ибо его прислал второй протектор королевства герцог Кларенс, с которым Уорвик ведет постоянную переписку. Я встретил его близ Ричмонда, и он поставил меня в известность о своей миссии в Кентербери и о последних новостях и распоряжениях протекторского совета в отношении короля.

Анна и Томас Буршье переглянулись. Оба понимали, что сейчас встреча короля с гонцом невозможна, но вопрос в том, как долго сможет не допускать при сложившейся ситуации гонцов к королю лорд Лэтимер.

Джон Мортон вернулся из аббатства лишь спустя три часа. По-видимому, стойкий камердинер все же не допустил его к безумному монарху, ибо, едва капеллан вошел, бросилось в глаза раздражение и гнев на его лице.

За это время большой зал осветили множеством канделябров и ламп с душистым маслом. Анна, приказав перенести прием в ратуше на несколько часов, ожидала посланника, сидя в высоком кресле на подиуме в конце зала. Рядом с нею под балдахином восседал архиепископ Кентерберийский, а вокруг расположились духовные лица, свита архиепископа, приближенные принцессы, пажи. Анна встретила гонца с таким надменным и величественным видом, что Мортон, как ни был взбешен, поспешил склониться в поклоне с самым смиренным видом.

Капеллан герцога Кларенса был еще довольно молодым человеком лет двадцати пяти-тридцати, рослым, но уже склонным к полноте. У него были темные, коротко подрезанные и зачесанные углом на лоб волосы, тяжелый подбородок и яркий чувственный рот с нижней губой, формой напоминающей изгиб лука.

Анна и раньше видела Джона Мортона то в Вестминстерском аббатстве, то в Савое, но не обращала на него внимания и, возможно не запомнила бы, если бы именно он не встречал Майсгрейва в памятный день во дворе дворца Савой.

– Вы виделись с нашим отцом королем Генрихом? – ледяным тоном осведомилась принцесса.

Джон Мортон повел шеей, словно ворот сутаны стал ему тесен.

– Увы, ваше высочество, этот несносный гордец Джейкоб Лэтимер преграждает доступ к нему, словно Цербер к вратам преисподней.

Даже на расстоянии Анна слышала, как тяжело дышит священник. Что же пришлось вынести несчастному камердинеру короля за эти три часа! Анна тоже начала выходить из себя и решила поставить надменного капеллана на место.

– Ваша дерзость переходит границы, отец Джон! Ибо место, где сейчас в благочестивых молитвах пребывает наш августейший свекор, известно своею святостью, и лишь богохульник может сравнивать его с inferi[27]. Разве не так, милорд архиепископ?

Томас Буршье, не поднимая глаз, кивнул, и Анна впервые подумала, что примас узнал от духовника герцога куда больше, чем передал ей.

– Прошу прощения, ваше высочество! Но я просто в недоумении, ибо дело, с которым я явился к королю, не терпит отлагательства.

– И опять вы дерзите, Джон Мортон! О каком таком неотложном поручении может идти речь, если вы рискуете вторгаться в молитвенное уединение самого государя?!

– О поручении, которое дано мне Советом в Вестминстере, который возглавлял мой господин милорд второй протектор Англии, наделенный властью от самого короля Генриха VI.

– В таком случае, вам следует сообщить обо всем нам, так как король принял обет молчания и вы вряд ли сможете получить аудиенцию в ближайшее время.

Некоторое время Мортон молчал, собираясь с мыслями. Слышно было, как позади негромко переговариваются придворные.

– Это поручение столь тайное? – спросила Анна, слегка приподняв одну бровь, и у священника даже дух перехватило, до того принцесса Уэльская вдруг стала похожа на своего грозного отца.

– Н-нет, моя принцесса. Герцог Кларенс послал меня, дабы передать его просьбу к королю без промедления прервать паломничество и возвратиться в столицу. Надеюсь сэр Фокенберг уже сообщил вам о высадке Эдуарда Йоркского на севере страны? В Англии в ближайшее время могут произойти самые неожиданные события, и милорд второй протектор беспокоится о вас с государем и желает, чтобы вы находились под его защитой.

Анна какое-то время всматривалась в лицо священника. Она слышала ропот, поднявшийся в зале, ибо большинство присутствующих еще не ведали о возвращении беглого короля.

– Но почему герцог Кларенс считает, что в Кентербери небезопасно? Это мирный город паломников, а Эдуард Йоркский направится скорее всего именно в столицу. К тому же город святого Томаса близок к морю, и в случае, если удача отвернется от нас, милорд Фокенберг тут же переправит нас во Францию, где находятся мой супруг и королева Маргарита с войсками. Неожиданно ей возразил архиепископ Кентерберийский:

– Чистое безумие в годину смуты королю оставаться в Кентербери. Вы сами сказали, принцесса, что это мирный город, здесь собираются тысячи безоружных паломников, но, пока государь здесь, городу будет ежечасно угрожать нападение. А ведь со времен святого Томаса здесь ни разу не проливалась кровь…

Анна остро взглянула на Томаса Буршье.

– Вы ведь сами заявили, преподобный отец, что короля нельзя тревожить до исполнения его благочестивого обета!

Ее взгляд был красноречив. Еще вчера архиепископ твердил о том, как необходимо тщательно скрывать безумие короля. Сейчас же, когда на острове рядом два монарха, в этом еще большая нужда, чем когда-либо. И архиепископ понимает это не хуже нее. Или же вторжение йоркистов лишило его разума? Неожиданно на помощь Анне пришел Фокенберг:

– Если его высокопреосвященство заботит судьба паломников, то в графстве Кент немало крепостей и замков, где государь и принцесса смогут укрыться в случае опасности. Однако, насколько мне известно, сейчас еще нет угрозы войны, а Эдуард Йорк смирился с тем, что на троне – Ланкастер.

– Что это вы говорите?

В зале вдруг воцарилась тишина. Все изумленно воззрились на Фокенберга. У того нервно дернулась щека, и он указал на Джона Мортона:

– Отец Джон лучше меня осведомлен о последних событиях на севере королевства. По дороге он не скрыл от меня, что гонцы привезли известия о том, что по возвращении в Англию Эдуард не стал претендовать на большее, чем возвращение владений своего отца.

– И это теперь, когда Элизабет Вудвиль родила ему наследника?!

Это так, миледи, – подтвердил Джон Мортон. – Прибыв в Йорк, Эдуард Плантагенет убедился, что в его городе блюдут присягу королю Генриху, и тогда он объявил, что не намерен ввязываться в войну за корону Англии, а желает лишь вернуть владения Ричарда, великого герцога Йоркского, и вновь воссоединиться с горячо любимой супругой и детьми. Более того, когда он поклялся в этом и вступил в Йорк, то повторил свою клятву перед алтарем в Большом соборе Минстера.

В зале слышалось только потрескивание свечей в канделябрах. «Господь Всемогущий, если бы это так и было, то на мою несчастную страну снизошли бы мир и покой!» – подумала Анна. Но трезвый голос рассудка твердил, что, помимо торжественных клятв Эдуарда, существует и его тайная переписка с братом Кларенсом, а угроза, что к Эдуарду подойдут новые силы с континента, остается реальной, недаром же отец отослал Фокенберга в Дувр, чтобы снарядить корабли и охранять на море подступы к Англии.

– Мне бы очень хотелось верить в клятву кузена Эдуарда Йорка, но ведь, насколько мне известно, он прибыл с целым флотом?

– Вся его флотилия – это суда, на которых вернулись те семьсот человек, которые последовали за Эдуардом во время бегства. Правда, есть еще и триста фламандских наемников, но он их взял лишь для того, чтобы иметь хоть какую-то опору в случае, если Делатель Королей первым нападет на него. Однако этих войск недостаточно, чтобы объявить войну герцогу Уорвику. По крайней мере, так заявили Эдуард и Ричард Плантагенеты.

«Ах, и Ричард!» – подумала Анна. Уже одно упоминание об этом жестоком лицемере рассеяло все ее сомнения. Как бы там ни было, сейчас ей следует оттянуть время и не дать себя и несчастного Генриха в руки изменника Джорджа.

Она поднялась.

– Если все обстоит так, как вы сказали, то королю и вовсе незачем нарушать обет, принесенный над прахом Святого Томаса Бекета и сломя голову нестись в Лондон. Вы согласны со мной, преподобный отец? – Анна повернулась к архиепископу.

– Все Йорки были потомками рода Плантагенетов.

Несколько мгновений она выразительно смотрела на Томаса Буршье, пока тот не отвел взгляд и не кивнул. Тогда она величественно спустилась с возвышения и приблизилась к священнику.

– Вы можете возвращаться в Лондон, Джон Мортон. Скажите герцогу Кларенсу, что, пока король не исполнит свой обет, мы остаемся в Кентербери.

– Но, принцесса, во имя Господа, страдавшего на Кресте…

– Ни слова более. Или же вы, духовное лицо, считаете, что обет столь ничтожная вещь, что королю ничего не стоит отменить его по требованию милорда второго протектора Англии?

По-видимому, ей не удалось сдержать себя, и последние слова прозвучали излишне пренебрежительно, так как щеки капеллана побагровели, а полные губы дрогнули.

– Ваше высочество, вы поступаете безрассудно. Я благоговею перед молитвенным рвением короля, но все слишком серьезно…

– Мой отец нередко говорил, что, если бы в мире все было просто, люди не нуждались бы в Боге. И не исключено, что именно молитва благочестивого короля спасет англичан от взаимо истребления…

Через час, сидя в большом зале ратуши и учтиво отвечая на многочисленные приветственные речи, она думала о том, что ее отказ уговорить Генриха поспешить в Лондон примут за очередную взбалмошную выходку.

Впервые Анна пожалела о следовавшей за ней славе своевольной и легкомысленной особы. Но ведь и лорд Лэтимер, известный своим благоразумием, тоже был на ее стороне, а значит, она не одна. Самое главное, чтобы ее понял и не осудил отец.

Надо ему обо всем написать. В том, что ее первое письмо не дошло до адресата, она уже не сомневалась. Год назад она сама убедилась, сколь неспокойны ныне дороги в Англии, и было безрассудством с ее стороны посылать гонца без охраны. Разумеется, Бланш уверяла, что ее земляк прекрасный наездник и воин, но и это могло не помочь в переделке. Но тогда… У Анны дух захватывало при мысли, что может произойти, если письмо попадет в чужие руки.

Вечером, усталая и встревоженная, она вернулась в свою резиденцию и без промедления села писать отцу. Леди Бланш принесла ей письменный прибор, но не удалилась, а мешкала в углу, приводя в порядок запылившийся шлейф платья принцессы. Девушка, как обычно, была в приподнятом настроении и даже что-то напевала. Анна невольно позавидовала ее беспечности. Они с Бланш были ровесницами, но принцессе всегда казалось, что она гораздо старше юной фрейлины. Постоянное напряжение, одиночество, не притупляющееся чувство опасности, неопределенность положения гасили в ней свойственные ее возрасту порывы, все живое и яркое, что было присуще ей еще так недавно.

Анна присыпала письмо песком и перечитала. Послание получилось более пространным, нежели предшествующее, так как, помимо сообщения о предательстве Кларенса, она писала и о безумии короля Генриха, и о том, что приняла решение остаться в Кентербери, дабы не оказаться под властью человека, переметнувшегося в стан Белой Розы. Завершая письмо, она молила отца и впредь воздерживаться от пагубного пристрастия к вину и асквибо, ибо его жизнь и здоровье сегодня, как никогда, нужны Ланкастерам и Англии.

Анна капнула воском и наложила малую печатку – ту, что была вырезана на ее перстне.

– Бланш, поди узнай, не ложился ли еще его высокопреосвященство. Передай, что мне нужно с ним немедленно увидеться.

Когда Бланш вышла, Анна, не раздеваясь, прилегла на постель. Белый шпиц устроился рядом. Анна машинально гладила его, размышляя над тем, что и от Эдуарда из Франции она так и не получила ответа, хотя, вероятно и то, что, ожидая ее возвращения в Лондон, ей просто не передали почту, сама же она ни о чем не спросила.

Пламя свечей заколебалось. Бланш Уэд, приподняв занавесь у двери, сообщила, что архиепископ ожидает принцессу. Анна торопливо накинула легкое покрывало на распущенные волосы и, прихватив свечу, направилась по сводчатому сумрачному проходу в покои архиепископа. Вайки, спрыгнув с постели, увязался за хозяйкой.

Томас Буршье выглядел утомленным, но извинений принцессы не принял, сказав, что в последнее время страдает бессонницей и часто не ложится до рассвета.

– Я хотела бы просить вас, ваше преосвященство, позволить отправить с архиепископским курьером послание к герцогу Уорвику. Я уже пыталась воспользоваться собственной почтой, но подозреваю, что письмо не дошло. Теперь же я не могу допустить промашки в столь важном деле.

Кардинал устало провел ладонью по лицу.

– Вы вольны распоряжаться всем, что я имею, принцесса. Однако я не понимаю, почему бы вам не попросить об этой услуге своего родственника, лорда-адмирала?

– Не спорю, это кажется более разумным. Но послание мое тайное, а с некоторых пор я не питаю особого доверия к милорду Фокенбергу. Мне довелось убедиться в его пристрастии к чужим письмам, и я сомневаюсь в его порядочности.

Архиепископ странно взглянул на принцессу.

– Откуда у вас такое недоверие к людям? Вы ведь еще почти дитя… Впрочем, воля ваша. Вы хотите, чтобы я велел отправить посыльного немедленно?

Анна о чем-то размышляла, глядя на вертевшегося у дверей шпица.

– Пожалуй, нет. Как говорится, qui nimis propere, minus prospere[28]. Думаю, лучше отправить его утром, снабдив вооруженной охраной. Это очень важно для меня!

Неожиданно она умолкла на полуслове, глядя на шпица. Вайки усердно обнюхивал дверную щель, весело помахивая хвостом. Несомненно, за дверью кто-то находился, и этот «кто-то» наверняка был из тех, кого пес хорошо знал.

Анна стремительно шагнула к двери и распахнула ее. Перед ней открылась длинная готическая лоджия, оканчивающаяся аркой. Она казалась пустынной, но в отдалении принцесса успела заметить мелькнувший на повороте алый шлейф платья своей фрейлины.

– Бланш! – позвала Анна. – Бланш, немедленно вернись!

Девушка появилась в проходе и приблизилась, теребя шнуровку платья. В слабом свете свечи она выглядела огорченной, но никак не испуганной.

Что это значит, голубушка? Ты подслушивала? Бланш собралась было что-то сказать, но так и застыла с приоткрытым ртом. Потом широко перекрестилась:

– Клянусь кровоточащими ранами Христа, у меня и в мыслях не бывало подобного!

– Что же тогда ты здесь делала, в то время когда я велела тебе ожидать меня в опочивальне?

– Просто… просто мне пришла в голову одна мысль. Сейчас все так взволнованы возвращением в Англию братьев Йорков, что я решила… Ну, словом, я хотела просить вас, моя принцесса, отпустить меня в Форвич[29], в церковь святой Марии, помолиться за Ланкастеров у гроба святого Августина.

– И для этого тебе понадобилось следовать за мной в темноте?

– Но утром я могла и забыть о своем благом намерении. Вы же знаете, что утром все кажется иным, чем накануне вечером!

И она улыбнулась так простодушно, что даже архиепископ усмехнулся. «Если эта девушка и лжет, то лжет весьма искусно», – подумала Анна. Бланш же между тем продолжала:

– Я уже дважды ходила к гробнице Святого Томаса Бекета и молилась, чтобы Йорки оставили Англию в покое. Но, видимо, великий святой глух к мольбам такой грешницы, как я. А после того, как вы отправились к его преосвященству, меня вдруг осенило. Ведь второе имя, данное мне при крещении, – Августа. Да-да, Бланш-Августа! И святой Августин является моим покровителем. Вот я и решила, что следует помолиться над его святым прахом!

Она просияла, но Анна по-прежнему смотрела на нее с подозрением.

– Зачем же ты подслушивала?

– Вовсе нет! Я приблизилась к двери, услышала ваши голоса и, не осмелившись постучать, пошла назад. Тут вы меня и окликнули.

Бланш выглядела искренне огорченной, а на принцессу смотрела едва ли не с упреком.

– Ступай, – вздохнула Анна. – И в другой раз будь умнее. Как бы ни были благочестивы твои помыслы, не забывай, что подобные проделки не принесут тебе ничего, кроме огорчений.

Когда фрейлина удалилась, Анна, вручив кардиналу письмо, еще раз попросила отослать его с первым же курьером.

Вернувшись к себе, она застала Бланш дремлющей в кресле. Вайки прыгнул к фрейлине на колени и лизнул в щеку. Анна давно заметила, что песик привязался к девушке, и почему-то именно сейчас решила положиться на его интуицию. Недаром ведь говорят, что животные издали чувствуют людей, замысливших недоброе.

Бланш помогла принцессе раздеться и, уже поправляя вышитое покрывало на постели, спросила:

– Так как же быть с Форвичем? Вы отпускаете меня, миледи?

Анна ничего не ответила и отослала фрейлину. Она была смертельно утомлена, однако долго не могла уснуть, без конца возвращаясь мыслями к Бланш. Эта девушка нравилась ей, но почему-то именно сейчас ей припомнились слова Сьюзен Баттерфилд о том, что Бланш служила королеве Элизабет, а также и то, что она среди прочих находилась в ее покое в Вестминстере, когда пропали написанные на латыни черновики первого письма.

Больше того – именно она снарядила с письмом Джека Терсли, заверив, что лучшего гонца принцессе не сыскать, а вышло, что Уорвик так и не получил известия об измене Кларенса. Теперь же это ее появление под дверью покоев архиепископа…

Слишком много совпадений! Впрочем, возможно, что она просто излишне возбуждена и измучена сегодняшним днем и понапрасну клевещет на простодушное дитя… Ведь Бланш производит впечатление простодушной, если даже не слегка глуповатой. К тому же Анна выказывает такое расположение и осыпает столькими милостями эту дворяночку из графства Сэрри, что ей должно быть невыгодно вредить подобной госпоже.

Анна откинула покрывало и села. Слуги архиепископа, стараясь изгнать сырость из старого помещения, расставили вокруг ее ложа шесть жаровен. Но, видимо, переусердствовали, так как в покое стало нечем дышать. Анна изнывала от духоты. Она встала и прошлась по комнате. Вайки, приоткрыв один глаз, проследил за хозяйкой и снова уснул, забавно перевернувшись на спину и подняв одну лапку.

Она приотворила окно. Воздух на улице был теплым и душистым. Пахло нежной весенней зеленью, цветами из архиепископского сада, влажной землей.

Уже давно отзвонили к полунощной, было тихо и покойно. За окном кардинала мерцал слабый свет. Какое-то время она смотрела на пламя свечи за частым переплетом. Какие мысли теснятся в голове преподобного Томаса Буршье после известия о возвращении того, кто выхлопотал для него кардинальскую мантию?

Где-то неподалеку затянул свою песню сверчок. Анна вздохнула и уже собралась было прикрыть окно, когда какое-то едва заметное движение внизу привлекло ее внимание. Мрак двора оставался непроницаем, и даже слабые блики, падавшие на каменные плиты из покоев архиепископа, не рассеивали тьму. Тем не менее Анна готова была поклясться, что возле одной из химер, украшавших крыльцо, смутно виднеется алое платье Бланш.

Замерев, принцесса попыталась разглядеть происходящее получше. Где-то скрипнула дверь. Анна забеспокоилась, потом начала злиться. Ну уж нет, сейчас она призовет эту вертихвостку и все у нее выпытает! Она уже хотела окликнуть Бланш, когда в полосе света различила монаха, торопливо пересекавшего двор. В полнейшей тишине слышалось шарканье сандалий по плитам двора. Монах был в черной рясе с накинутым островерхим капюшоном, но что-то в его крупной фигуре показалось ей знакомым. Через мгновение она уже не сомневалась. Перед ней был Джон Мортон.

Черная ряса почти растворилась в тени каменной химеры, однако легкий, едва уловимый шепот, больше похожий на шелест листвы, она все же различила. Это продолжалось довольно долго. Анна до боли вглядывалась в сумрак, пока не заметила, что Мортон так же торопливо пересек двор и исчез в галерее под епископским окном. Однако ей не удалось заметить, куда подевалась Бланш Уэд. Под конец она даже почти уверовала, что алое платье ей померещилось. Как бы то ни было, она решила на другой же день обо всем расспросить Джона Мортона. Однако утро принесло разочарование. Оказывается, капеллан герцога Кларенса отбыл в Лондон еще затемно, едва отворили городские ворота.

Тогда она велела позвать Бланш. Фрейлина явилась не сразу. Было заметно, что она одевалась второпях – шнуровка на рукавах затянута кое-как, пряди волос выбивались из-под эннена. Анна сидела в кресле, а Сьюзен Баттерфилд прибирала ее волосы. Заметив в зеркале вошедшую фрейлину, принцесса небрежно проговорила:

– Вы, как я замечаю, сегодня проспали, милочка. Еще бы, после того как вы полночи прошептались с капелланом герцога Кларенса!

Дыхание запыхавшейся Бланш остановилось. Даже в голубоватой мути зеркала Анна видела, как щеки девушки покрыла мучнистая бледность. Сьюзен Баттерфилд, сообразив, что Анна гневается на любимицу, замерла, со злорадной улыбкой наблюдая за происходящим.

Внезапно Бланш кинулась принцессе в ноги.

– Пощадите, милостивая госпожа! Я знаю, что кокетничать с духовными особами величайший из грехов, но ведь большего пройдохи и бабника, чем этот Мортон, не найти во всей Англии! И он так щедр! Смотрите, какую прелестную вещицу он преподнес мне всего за несколько поцелуев.

Она показала Анне золоченый перстенек с вырезанными цветами.

– Я знаю, что это грешно, – тараторила Бланш, не давая Анне опомниться, – и я могу погубить свою душу… Но он такой красивый мужчина, и мне лестно его внимание. Ах, миледи! Простите меня! Клянусь Пречистой Девой, это больше никогда не повторится!

Анна с легким изумлением смотрела на Бланш. Она видела, что та напугана, но причина ее испуга оказалась вовсе не той, что она ожидала.

– Стыд и срам! – возмутилась леди Баттерфилд. – Вертеть подолом перед лучниками и джентри – это еще куда ни шло. Но впасть в блуд с особой духовного сана!.. Господи Иисусе, слыханное ли дело!..

Бланш бросила разъяренный взгляд на придворную даму.

– Таких, как вы, старых дев всегда бесит, когда более молодым и красивым уделяют внимание мужчины. И чем больше у них седых волос и морщин, тем хуже они помнят, на какие уловки пускались, когда мечтали подцепить кавалера!

Сьюзен Баттерфилд задохнулась от гнева, но уже в следующий миг, обо всем забыв, кинулась на фрейлину:

– Потаскуха! Грязная тварь!

Она сорвала с Бланш эннан и, вцепившись ей в волосы, опрокинула на пол. Но и Бланш не осталась в долгу. Она рванула Сьюзен за юбки так, что те затрещали, и чопорная дама повалилась рядом с ней, а уже через миг они, визжа и бранясь, как торговки в порту, катались по ковру, тузя друг друга.

Анна поначалу опешила, а затем попыталась остановить их. Но не тут-то было. Даже пришедшие ей на помощь служанки не могли разнять сцепившихся фурий, пока прибежавшие на шум лакеи не растащили их по углам. Но и тогда они вырывались и поливали друг друга отборной площадной бранью.

И тут принцесса расхохоталась, а за ней принялись смеяться и горничные, и лакеи, и клирики, и вся сбежавшаяся прислуга. Леди Сьюзен и Бланш, растрепанные, в изодранной одежде, пристыженные, среди всеобщего веселья продолжали метать друг на друга пылающие взгляды.

Первой опомнилась Анна.

– Довольно! – сказала она, поднимая руку. Ей было уже не до смеха. Что подумают в Кентербери о дворе принцессы Уэльской, если станет известно об этом происшествии? Она сердито приказала леди Сьюзен отправиться в один из ближайших монастырей, чтобы покаяться и понести кару за свою несдержанность и злой язык. Бланш Уэд была отправлена под стражей в Форвич замаливать грехи. Впрочем, и без того стоило удалить от себя фрейлину, в преданности которой приходилось сомневаться.

После завтрака Анна отправилась проведать короля. Однако то, что она увидела, лишь еще больше расстроило ее. Генрих Ланкастер по-прежнему не понимал, что происходит вокруг него. Он сидел, тупо уставившись в одну точку, его приходилось кормить с ложки, переносить с кресла на кровать и обратно, переодевать. Король больше походил на труп, чем на человека. – Сколько это может продолжаться? – спросила принцесса у камердинера.

Лорд Лэтимер выглядел утомленным и подавленным.

– Дай Бог, чтобы это не затянулось. Однако надеюсь, что недели через две он начнет различать слова и тогда станет послушен, как дитя.

– Две недели! Вы шутите, милорд! Никто не поверит в столь затянувшийся обет короля, особенно сейчас, когда в Англии снова Йорки. Нам все равно придется возвратиться в Лондон, и боюсь, что герцог Кларенс постарается сделать все, чтобы весть о безумии Генриха Ланкастера распространилась повсюду.

– Миледи, не стоит отчаиваться. Если короля не тревожить и дать ему покой, он сможет вскоре поправиться. А я буду денно и нощно молить Бога, чтобы это произошло как можно скорее…

11.

Потянулись нескончаемые дни. Для принцессы это было напряженное время. Гонцы из Лондона с требованиями возвратиться в столицу прибывали один за другим, но Анна и старый камердинер держались стойко, обещая тронуться в путь, как только этого пожелает монарх. Что же касается Томаса Буршье, то он стал избегать всех, появляясь только на службах в соборе, все же остальное время архиепископ проводил в своих покоях, никого не принимая. Однако в один из дней Анна все же добилась приема – перед самой мессой, которую должен был служить в соборе сам примас.

– Как вы думаете, ваше преосвященство, не пришло ли еще время возвратиться вашему посланцу? Ведь уже минуло шесть дней, как вы его отправили к герцогу Уорвику, а ваша почта считается самой скорой в Англии!

Примас ответил не сразу. Служки уже облачали его, накидывая на плечи паллеум[30], подавая сверкающую митру, высокие перчатки и золотой посох.

– Я думаю, – наконец вымолвил он, – что, если бы Делатель Королей счел нужным, он давно прислал бы его назад с ответным посланием. А поскольку в королевстве неспокойно, он может держать его при себе до тех пор, пока не будет готов ответ.

– Но разве мы не знаем, что Эдуард и Ричард до сих пор в Йорке и пока нет причин для беспокойства? Разве ливрея посланца архиепископа Кентерберийского больше не хранит посланца в пути?

– Дитя мое, вы требуете от меня невозможного. Одному Всевышнему дано читать в помыслах людских. И если ваш отец не торопится с ответом – значит, он видит в том резон. Чего вы требуете от меня? Я сделал все, о чем вы просили – гонец отправлен и снабжен надлежащей охраной.

Анне приходилось согласиться с кардиналом, и тем не менее ее беспокойство росло. Она не находила себе места. Единственной отрадой для нее в это время были верховые прогулки. Погода держалась прекрасная, и принцесса каждый день по несколько часов скакала по лугам и рощам «сада Англии» – графства Кент. Обычно ее сопровождала довольно многочисленная свита, но принцессе доставляло особое удовольствие умчаться ото всех на своем быстроногом Мираже, а потом наблюдать из-за старых развалин или из ольховой рощи, как охрана и приближенные, сбившись с ног, разыскивают свою повелительницу. Это смешило ее и заставляло вспоминать детство, когда она была свободна как ветер.

Теперь же, натешившись суетой свиты, она возвращалась и вновь становилась заложницей придворного этикета. Однако именно в часы этих прогулок она вдруг открыла для себя, как хорошо помнят и любят в Кенте ее отца.

Здесь было немало крепостей и замков, где он останавливался в свою бытность вице-адмиралом Англии, когда его моряки захватывали вражеские суда и большая часть награбленного добра оседала в Кенте. Уорвик делал богатые подношения местным церквам и монастырям, устраивал великолепные празднества, возводил новые укрепления, строил школы и лечебницы.

В Кенте не забыли его благодеяний, и привязанность кентцев к Делателю Королей распространилась и на Анну Невиль. Ее радостно приветствовали в городках и крепостях графства, зачастую величая не принцессой Уэльской, а просто дочкой Уорвика. Их симпатии выражались отнюдь не в почтении и подобострастности, к которым она привыкла в Лондоне, а в простодушной фамильярности.

– Эй, Анна Невиль! – кричал ей хозяин корчмы у Дороги Паломников. – Зайди-ка, отведай, как умеет готовить моя хозяйка жареную форель! Твой батюшка ценил ее стряпню и нередко сиживал у меня перед камельком, беседуя с пилигримами, – ни дать ни взять рыцарь из тех, о которых писал старина Джеффри[31].

Или же в другой раз:

– Погляди-ка сюда, красавица Анна! – кричала румяная толстуха, направляющаяся с возком шерсти на рынок в город. – Видишь моего сынка Дика? Ему сейчас одиннадцать, и он парень хоть куда. А ведь зачала я его, когда твой батюшка – благослови его Господь – был наместником в славном Кенте, да и назвала я сынишку как полагается – Ричардом.

И она лукаво подмигивала принцессе, удивленно взиравшей на крепкого подростка с зелеными раскосыми глазами и ястребиным носом Уорвика.

А однажды при переправе через реку Стор краснолицый подвыпивший паромщик сказал ей:

– Клянусь галлоном доброго кентского эля, в этих краях ваш батюшка, леди Анна, мог бы хоть завтра быть признан королем. Да и в Англии, думаю, тоже, если бы Господь надоумил его вовремя это сделать. И не было бы тогда этой проклятущей свары, которой конца не видать.

Недалеко от местечка Селлинг принцессе показали ажурную часовенку святой Анны, которую Уорвик воздвиг в год ее рождения. Девушка долго молилась в ней перед раскрашенной и позолоченной статуей своей покровительницы, ибо, несмотря на умиротворение, витавшее в воздухе «сада Англии», с его прозрачными реками, зелеными фермами и старой римской дорогой, никогда не бывавшей пустынной из-за множества паломников, она чувствовала, как непрочно ее собственное положение и как опасность подстерегает ее отца. Безоблачное синее небо графства Кент казалось ей давящим, словно перед грозой – той грозой, что надвигалась с Севера.

Едва ли не каждый день Анна навещала короля, садилась у его ног и, взяв его руки в свои, участливо говорила с ним. В конце концов ей начало казаться, что Генрих прислушивается к звукам ее речи, а однажды он даже попытался ей улыбнуться.

– Да-да, я тоже заметил! – воскликнул лорд Лэтимер, когда Анна сказала ему об этом. – Видимо, святой Томас услышал наши мольбы и королю становится лучше. Еще немного, и он хотя бы отчасти придет в себя.

Одной из своих главных обязанностей Анна почитала посещение городских приютов и больницы святого Томаса Бекета при соборе. Больница была древней, сохранившейся, наверное, еще с тех времен, когда святой Августин крестил в Кентербери англо-саксонского короля Этельберта.

Своими мощными каменными стенами и небольшими окнами, куда проникало недостаточно света и поэтому в помещении всегда горели ряды светильников, она походила скорее на крепость. Само здание было длинным и узким, так что алтарь в его глубине, где ежедневно служили четыре мессы и читали на ночь молитвы, почти не был виден от входа. В помещении было сыро, хотя архиепископ и следил, чтобы здесь всегда пылали жаровни и курился ладан. Однако, несмотря на это, здесь всегда витал тяжелый, тошнотворный дух от бесчисленных больных, которые являлись к праху святого Бекета, а затем попадали в госпиталь.

Анну с первых же дней поразил этот неистощимый кладезь страданий. На длинных нарах вдоль стен лежали старики и дети, роженицы и умирающие, покрытые гнойными струпьями, распухшие от водянки, гангренозные, истощенные дистрофией или мечущиеся в бреду. Среди них в светлых одеждах сновали монахи-цистерианцы, разнося лекарства, меняя повязки, обмывая, молясь и унося умерших. Они боролись за каждую жизнь с такой самоотверженностью, какую может дать только вера. Цистерианцы владели всеми медицинскими секретами, умели приготавливать мази, настои и бальзамы, зашивать раны, вскрывать нарывы, устранять рубцы и затвердения.

Порой, приходя сюда и наблюдая за их работой, Анна ловила себя на кощунственной мысли, что не столько молитва, обращенная к святыне Англии, сколько умение лекарей совершает чудо возвращения страждущим здоровья. Впрочем, чудеса в таком скопище недугов совершались далеко не всегда и число зашитых в саваны трупов редко уменьшалось.

Анна всякий раз перед тем, как войти под этот кров, дважды читала молитву, дабы набраться духу. Так и сейчас, преклонив колени и сотворив крестное знамение, она вошла вовнутрь, но не сделала и нескольких шагов, как почувствовала дурноту. Недалеко от входа в углублении стены лежал шестилетний мальчик, которого принесли на носилках его молодые родители из далекого Корнуолла. Ребенок был покрыт коростой, волос у него не было, но удивительно красивые синие глаза с печальной умудренностью смотрели на мир.

Когда Анна подошла к его ложу, мальчик попытался улыбнуться. Принцесса всегда была добра к нему, а однажды даже подарила блестящий волчок.

– Как дела, маленький Тимоти? – спросила она, садясь, но внезапно покачнулась. От ребенка всегда исходил нестерпимо дурной запах, но сегодня ей показалось, что он по-особому резок. Мимо прошел монах, неся в горшке горящие угли для жаровни. Ее обдало жаром и смрадом, запах Тимоти смешался с запахом толстой старухи, лежавшей рядом, с тысячей запахов больницы.

Она едва успела выбежать на воздух, все внутренности переворачивались. Кентские барышни, состоявшие у нее в услужении, пришли в замешательство, не зная, что делать. К счастью, рядом случился один из монахов. Он усадил девушку в тени, смочил ей виски и велел послушнику принести прохладного отвара из мяты.

Вскоре Анне стало лучше, но голова все еще кружилась и в ушах стоял звон. Она переменила намерение посетить больницу и вернулась к себе. Весь остаток дня она чувствовала себя так же неважно и, отказавшись от трапезы, пораньше легла в постель.

Однако, едва вышла последняя фрейлина, как она вскочила и села на кровати, широко открытыми глазами глядя на свет ночника. Она была бледна и вся дрожала.

– Пречистая Дева! Ангелы небесные! Что теперь будет?

Минул почти месяц с тех пор, как она лежала в объятиях Филипа Майсгрейва, и теперь стало ясно, что та ночь не прошла бесследно!

В последнее время, измученная подозрениями и тревогами, она не обращала внимания на свое состояние и лишь пару раз подосадовала, ощущая легкое головокружение по утрам. Но сегодня!..

– Иисусе Христе! Всемилостивый!.. Спаси меня! Сделай, чтобы это было не так!

Однако немного поразмыслив, она с ужасом пришла к заключению, что все признаки указывают на одно – – она беременна.

Всхлипнув, Анна закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от самой себя. Последствия могли быть ужасающими. Уже три месяца она жила в разлуке с супругом, и теперь вся Англия должна узнать о, ее позоре. Нет, о куда более худшем. Сторонники Йорков так горды тем, что у их предводителя появился наследник… Что же будет с ланкастерцами, когда станет известно, что жена их принца собирается преподнести им бастарда?

Она губила дело Алой Розы, она покрывала несмываемым позором род Невилей, род Ланкастеров. Страшно и подумать, что будет с ее отцом, когда все откроется! Делатель Королей всегда так гордился своей младшей дочерью, так превозносил ее ум, смелость, очарование… Он сделал ее принцессой, первой леди королевства, а она отплатила ему столь подлым ударом!

Что теперь будет? Уорвик наверняка отречется от нее, она будет изгнана, а может быть, даже и казнена. Но самым невыносимым было то, что отец наверняка уже не оправится после такого удара. Он никогда не страшился смерти или поражения, но честь семьи была для него столь же свята, как вера в Христа. Отец, дорогой отец… что за чудовище ты взлелеял на своей груди!..

Анна захлебывалась рыданиями. О Небо! Как она могла быть такой беспечной, как могла так долго ходить по лезвию меча, не задумываясь о последствиях. Она ничего не боялась, пока была рядом с Филипом, ибо была слишком опьянена любовью, к тому же еще по дороге в Париж она поняла, что все обошлось. Ее супруг и королева постарались избежать огласки, даже отец ни о чем не догадывался…

О, как она была несправедлива к мужу и свекрови, забывая, что они попросту спасали ее доброе имя. Она сбежала от них и, едва увидев Майсгрейва, вновь ринулась к нему, словно мотылек на пламя светильника. И судьба, которая была столь долго терпелива, наказала ее за своеволие. Что ждет ее теперь?

Анна слышала, как отбивает ночные часы колокол в соборе. Все спало во дворце епископа, и никто не слышал рыданий принцессы.

– Господи! Теперь мне остается только умереть! Только кровь сможет смыть пятно позора с моей семьи… Всхлипывая, она поднялась и подошла к секретеру, где среди прочих безделушек лежал увесистый нож для разделывания мяса и овощей. Он был откован из доброй шеффилдской стали и тускло поблескивал при свете ночника, Какое-то время Анна подержала его в руке, словно взвешивая. Она не могла решиться. Самоубийство – смертный грех. Совершив подобное, она покрыла бы себя не меньшим бесчестьем. Что будут говорить в Англии, когда станет известно, что юная принцесса Уэльская лишила себя жизни?..

Она осторожно вернула нож на место. Нет, девушек, которые кидались в колодцы, травили себя зельями или вешались, чаще всего подозревали именно в тайной беременности. К тому же результат будет тем же: худая молва, разброд в стане Алой Розы и бессильное отчаяние Делателя Королей.

Анна уже не плакала, впав в какое-то оцепенение. Глаза горели, сердце мучительно ныло. С улицы донеслось бряцанье стали и хриплый голос ночного сторожа:

– Второй час ночи! Все спокойно. Почивайте с миром.

Анна огляделась. Все было как всегда. Мерцали уголья в жаровнях, плавал огонек в бронзовой, в форме ладьи чаше ночника, стрекотал сверчок. Изменилась только она, переступив грань, за которой только скверна и адские муки. Нет больше такой молитвы или покаяния, которые очистили бы ее!

На маленьком столике возле кровати лежали ее кольца и ладанка, когда-то подаренная Филипом. С ее помощью она зазвала Филипа в гостиницу «Леопард». Медленные слезы текли из ее глаз. Она вспомнила, сколь счастлива была тогда, как упивалась его нежностью и лаской… Лучше бы он и вовсе не приходил, исчез из ее жизни навсегда!

Она ощутила злость. Ведь он знал ее, знал, насколько она безрассудна и безоглядна. Он мог поберечь ее… Но было и другое. Сколько раз даже в Кентербери, неся бремя покаяния, она предавалась мечтам о той роковой и полной блаженства ночи! Словно впав в безумие, она никак не могла насытиться его ласками. Фил, Фил… Что за греховный сосуд – человеческое тело, если оно даже на пороге гибели не может забыть тех утех, что были ему дарованы?

Она взяла ладанку со святой реликвией и осторожно поднесла к губам. Когда в Париже Филип Майсгрейв преподнес ее Анне, у него тогда были нестерпимо печальные глаза, а ее сердце разрывалось от боли. Тогда ей казалось, что большего страдания не бывает в этом дольнем мире. Они расставались навсегда, и боль, что рвала ее душу, была непереносимой. Сколько же раз после этого она приникала к этой ладанке, моля лишь об одном – о новой встрече с Филипом. И святыня откликнулась, соединив их, но эта встреча оказалась гибельной для Анны.

Принцесса вскинула голову.

– Нет, я слишком пылко желала этого, чтобы смириться!

Внезапно ей пришла в голову отчаянная мысль. Она родит этого ребенка. Он будет Ланкастером! Ей придется нести крест своей лжи всю жизнь, ежечасно сжигать себя на костре раскаяния, дав престолу бастарда, но ребенок Филипа Майсгрейва – это лучшее, что могла преподнести ей судьба.

Она осторожно провела рукой по животу и улыбнулась. «Об этом никто не узнает. Я сделаю так, что ни супруг мой, ни королева Маргарита ни о чем не догадаются. Если понадобится, я поеду во Францию и брошусь в объятия Эдуарда. Да, завтра же вечером я отправляюсь в Дувр! Фокенберг не откажется переправить меня через Английский Канал!»

За окном уже брезжил рассвет, когда Анна забылась тяжелым сном. Утром ее не будили; когда же она проснулась, солнце уже заливало светом опочивальню. За дверью Анна различила сердитый голос Сьюзен Баттерфилд, распекавшей новых фрейлин, которых подобрали для Анны из местного дворянства.

– Неужели нельзя усвоить, что, когда вы укладываете одежду ее высочества в сундук, необходимо прокладывать каждую вещь душистой травой! И потом – почему никто не следит, чтобы после прогулки шпицу мыли лапы? Вы только взгляните, какие следы оставил этот паршивец на коврах!

Леди Сьюзен уже возвратилась из монастыря. Наверное, вечером появится и Бланш. Какое счастье, что она отослала обеих! Ибо эти двое, будь они при принцессе, немедленно догадались бы, что с нею происходит.

Поднявшись, Анна кликнула фрейлин и велела себя одеть. Есть ей не хотелось, и теперь она решила сразу же отправиться к мессе.

На обширной площади перед собором толпилось множество паломников. Были здесь и вельможи, и нищие, и пилигримы, явившиеся из других стран с посохами в руках. Мужчины, женщины, старики, дети, калеки – все они длинной вереницей двигались к собору, и их пение сливалось с перестуком молотков, скрежетом пил и криками каменщиков, трудившихся на лесах вокруг еще незавершенной центральной башни собора.

Анна надвинула на голову капюшон – ей не хотелось быть узнанной, и смешалась с толпой, оставив сопровождающих. Ей хотелось как бы заново совершить паломничество, но не исповедоваться, а просить у святого защиты, прощения, ибо то, на что она решилась, было величайшим грехом.

Впереди шествия двигался монах с хоругвью. Он громко распевал, и паломники повторяли за ним слова из литании:

– Vinite: revertamus ad Dominum, quia ipse cepit et sanabit nos percutiet et curalit nos est vivemus in conspectu ejus. Alleluia![32]

Анна прошла к алтарю и пала на колени перед Распятием. Вновь и вновь повторяла она издавна знакомое:

«Непорочная дева… Иисусе, сын милосердной Девы… Ты читаешь в душе моей…»

– Ваше высочество… – К ней, осторожно ступая, приблизился брат-ризничий. – Ваше высочество, отчего вы здесь, среди толпы?

Анна попросила, чтобы монах проводил ее к гробнице Генриха IV Ланкастера, деда нынешнего несчастного короля.

Изваяние первого короля из рода Ланкастеров покоилось на черной гранитной плите и было сплошь вызолочено. Руки сжимают меч, глаза закрыты. В мерцании свечей и драгоценных украшений лицо короля казалось исполненным величественного достоинства, суровости и силы. Анна долго вглядывалась в него. Ни одна черта не напоминала нынешних Ланкастеров. Анна опустилась перед гробницей на холодные плиты.

– Ты знаешь, что я задумала, и если это в твоей воле – помешай мне. Но и мне, и тебе известно, что так будет лучше для Англии, ибо дитя в моем чреве – это новая, свежая и сильная кровь. Кровь Ланкастеров истощилась уже после твоего сына, короля-победителя Генриха V. Внук твой столь же слаб и неразумен, как и его дед Валуа[33]. Воистину, он больше Валуа, чем Ланкастер. А мой супруг, мой Эдуард, – всего лишь хилый побег на некогда могучем древе. Я же дам трону сильного наследника и в этой решимости не остановлюсь ни перед чем.

Легкий сквозняк поколебал пламя свечей, и тени заскользили по лику надгробия. Казалось, первый из Ланкастеров хмурится. Анне стало жутко, и она широко перекрестилась всею ладонью.

– Я тебе сказала всю правду! Все остальное – твоя воля. Сможешь – помешай…

Она прошла по боковому нефу, где стоял густой дух курений и восковых свечей, и очутилась на площади. Здесь она раздала щедрую милостыню, и те принялись гнусаво восхвалять ее великодушие. Покончив с этим, Анна отправилась в аббатство святого Августина.

Король смирно сидел на стуле, в светлой одежде, умытый и причесанный, и рассеянно перебирал зерна четок.

– Государь хорошо выглядит, – заметила принцесса.

– Да, он уже снова понимает речь и послушно выполняет все, что ему говорят. Но сам ничего не предпринимает. Я усадил его здесь, и так он и будет сидеть, даже если почувствует голод или обмочится. – Лорд Лэтимер сокрушенно покачал головой.

Анна вздохнула.

– Я собираюсь сегодня покинуть Кентербери. Лэтимер обеспокоено взглянул на нее.

– Вы считаете, что больше нельзя оттягивать возвращение в Лондон?

– Я не хочу возвращаться в столицу. Я отправляюсь в Дувр, откуда лорд-адмирал Фокенберг переправит меня во Францию, к моему супругу.

– А как же его величество?

– О, пока с ним такой ангел-хранитель, как вы, мой славный Лэтимер, ему ничто не угрожает. Я не думаю, что мой отъезд изменит ход событий здесь, тогда как за морем я смогу поторопить супруга.

– Поистине, ubi tu Gayus, ibi ego, Gaja[34]. Но как быть, миледи, с решением, что именно вы будете представлять Ланкастеров в Англии, пока король в недуге?

– Генрих Ланкастер, мне кажется, уже не столь плох, и… Анна умолкла на полуслове и прислушалась. На мгновение ей почудилось, что когда-то все это уже происходило с нею. Она стояла у окна, слыша щелчки подков по плитам двора, лязг металла, громкие голоса. Это было в тот день, когда пришла весть о высадке Эдуарда Йорка. У нее забилось сердце. Распахнув окно, она увидела, как на широкий монастырский двор парами въезжают закованные в сталь воины. На древках их копий развевались флажки, а табары[35] были синего и светло-голубого цветов.

– Это цвета барона Стэнли, – сказала Анна и тут же увидела самого лорда.

Сэр Томас Стэнли ехал на поджаром рыжем жеребце в малом воинском облачении. Он был без шлема, ветер играл его коротко подрезанными седыми волосами. В седле он держался с мальчишеской беспечностью, небрежно отпустив поводья и направляя коня лишь коленями.

Анна с невольным облегчением вздохнула. Пожалуй, никому из тех, кто окружал ее в Лондоне, она не обрадовалась бы больше. Невзирая на то, что Стэнли был рыцарем одной из самых чопорных дам двора, Маргариты Бофор, барон умел так развеселить двор своими остротами, что ему прощались любые вольные выходки, а священники замаливали в церквах его грехи. Ему сошло с рук даже то, что он бросил новорожденного сына и чахнущую жену в старом родовом поместье, а сам вел вольготную жизнь при дворе.

Анна спустилась и вышла на ступени аббатства.

– Милорд Стэнли! Рада приветствовать вас в Кентербери.

Барон осадил коня.

– Клянусь святым Томасом, и я счастлив видеть в добром здравии самую обворожительную принцессу Англии!

Анна, улыбаясь, сбежала по лестнице, а Стэнли вдруг наклонился и, легко подхватив ее под руки, усадил перед собою на седло, прежде чем она опомнилась.

– Что вы делаете, милорд?

– Я, подобно рыцарю Круглого Стола, похищаю деву, дабы увезти ее в поля, где она сплетет венок из анемонов, чтобы увенчать им преданного воина.

И, отдав своим латникам приказ спешиться и ожидать его, он направил коня под готическую арку монастырских ворот.

Анна удивленно смотрела на Стэнли. Только он мог. позволить себе подобные выходки и выйти при этом сухим из воды. На глазах пораженных паломников барон легкой рысью проскакал по улицам Кентербери, а когда впереди зазеленели склоны кентских холмов, пустил коня ровной иноходью, Стэнли скакал, одной рукой поддерживая принцессу, другой же правя конем. Вскоре Анна почувствовала, что ей неудобно в сжимающем ее кольце стали.

– Ради Бога, довольно, сэр Томас! Остановитесь! Барон сейчас же придержал коня.

– Видите увитую зеленью харчевню у ручья? Там подают отменное блюдо из лососины в лимонном соусе и великолепные маринованные грибы, приправленные ранней зеленью. Всегда, когда я приезжаю в Кент, я обязательно заглядываю в «Дом скитальцев» и, смею заметить, ни разу еще не испытал разочарования. А сейчас я смертельно хочу есть, хотя ничуть не менее хочу поскорей сообщить вам все последние новости.

Он взглянул на принцессу столь странно, что та забеспокоилась. Его карие глаза были серьезны и печальны.

Они подъехали к харчевне, находившейся в стороне от Дороги Паломников, однако туда вела проторенная тропа. Во дворе харчевни кудахтали куры, под навесом жевали сено два мула и ослик, на кустах сохло белье. Стэнли спрыгнул с коня и бережно поставил на ноги принцессу.

– Эй, хозяин, гони всех прочь! Сегодня твою развалюху соблаговолила посетить сама наследница престола! Он небрежно бросил подбежавшему слуге повод и, высыпав хозяину в подставленную ладонь щедрый задаток, потребовал, чтобы в зале не осталось никого, кроме них с принцессой. Он даже пнул какого-то заупрямившегося сквайра, который не пожелал удалиться и стал кричать, что он благородный человек и может сидеть за трапезой хоть в обществе самого короля. Избавившись таким образом от подвыпившего дворянина, Стэнли встал в дверях, приложил руку к груди и низко поклонился, пропуская принцессу.

Анна вдруг с глухим раздражением подумала, что столь властен и резок Томас Стэнли только с теми, кто ниже его, ибо в кругу равных он слывет человеком покладистым и уступчивым.

Она осторожно присела на торопливо вытертый хозяйкой трехногий табурет. Служанки поставили перед ними большое глиняное блюдо, донесся дразнящий запах лососины. Рядом, в горшочках, блестели, как мраморные, отборные шампиньоны. В кувшине плескалось душистое темное вино. Анна опасалась, что запах пищи может вновь вызвать у нее дурноту, однако вместо этого ощутила волчий голод и торопливо придвинула к себе тарелку.

– Что вы собирались мне сообщить, милорд? – спросила она, взглядывая на Стэнли.

– О, ни слова, пока вы не отведаете это божественное блюдо! Несколько кусочков, принцесса, – и любая новость покажется вам не столь уж скверной.

– Неужто известия столь дурны?

Стэнли улыбнулся и поднял кружку.

– За дивные изумрудные очи прекраснейшей из принцесс! Выпейте немного, ваше высочество, вы что-то бледны.

Анна пригубила вино, но затем решительно заявила, что не проглотит ни крошки, пока барон не сообщит ей о цели своего визита. И хотя тот продолжал отшучиваться, Анна знала, что, несмотря на весь свой кураж, Томас Стэнли – человек нестойкий и долго упрямиться не станет. Вскоре он и в самом деле повел речь о деле:

– Я приехал за вами и за королем, леди Анна. Необходимо как можно скорее возвращаться в Лондон.

– Кто это решил? Герцог Кларенс?

– Так постановил Совет.

– О да, но ведь в то время, как моего отца нет в Лондоне, Совет возглавляет его милость милорд второй протектор.

– Отнюдь нет. Ваш свояк, миледи, отправился в Глостер, а во главе Совета стоит ваш дядюшка епископ Джордж Невиль. Ему-то, надеюсь, вы доверяете? Ибо, насколько я понял, к супругу вашей сестры вы относитесь с опаской.

Анна отвела взгляд и, взяв ломтик лососины, с удовольствием отправила в рот.

– Очень вкусно, вы были правы, милорд. Однако в отношении милорда Кларенса вы несколько сгустили краски. Просто с известного времени у меня со свояком и сестрой несколько не ладятся отношения.

Стэнли неожиданно сказал:

– Однажды на Совете ваш отец неожиданно повторил слова Христа: «Один из вас меня предаст!» Время сейчас беспокойное, а измены за годы войны стали вещью обычной. Тем не менее, с тех пор меня неотступно гложет мысль – кто же станет новоявленным Иудой?

Анна пристально вгляделась в глаза барона, но тот лишь лукаво подмигнул и отбросил со лба седую прядь. Обычно люди старше тридцати в глазах юной принцессы выглядели пожилыми и почтенными, но сэр Томас в его годы по-прежнему оставался мальчишкой. Его открытая улыбка и бесшабашность очаровывали Анну. Ей хотелось довериться ему, но в то же время она чего-то опасалась. Стэнли прав: сейчас нельзя доверять даже собственной тени. К тому же – Анна этого не забывала, – родной брат барона, Уильям, оставался преданным сторонником Белой Розы и всегда находился при Эдуарде.

Девушка снова обмакнула в соус ломтик лососины. Они были одни в харчевне. Их стол передвинули поближе к открытой двери, подальше от коптящего очага и залитых соусами и вином длинных столов, тянувшихся вдоль стен.

Повернувшись, Анна посмотрела на улицу. Солнечные блики искрились в ручье. В воде лежали крупные валуны, и крестьянские ребятишки, забавляясь, прыгали по ним, сталкивая друг друга в воду. Хозяйка со служанкой снимали с кустов просохшее белье, поглядывая в распахнутую дверь на принцессу и барона. Слышался нежный пересвист малиновок и отдаленный шум водяной мельницы. Все дышало миром и покоем, ничто, казалось, не предвещало, что Англия вновь на пороге кровавой усобицы.

Анна обратилась к Стэнли:

– Сюда уже не раз приезжали гонцы, и в их числе даже духовник Джорджа Кларенса, с требованием нашего скорейшего возвращения. Однако король все еще никого не принимает, и мы по-прежнему остаемся в Кентербери. так же как Эдуард Йорк по-прежнему обретается в Йоркшире.

– Это не совсем так. Если еще совсем недавно Эдуард уверял, что явился в Англию исключительно ради того, чтобы вступить во владение наследием своего отца, то теперь он уже не скрывает, что основная его цель – возвращение трона. Больше того – он собирает войска, скликает сторонников. Первым к нему прибыл сэр Джон Монтгомери со своими людьми, затем – Стаффорд и множество других. Силы Белой Розы растут с каждым днем, и не сегодня-завтра он двинется на юг, завоевывать столицу.

– Deus adjutor meis![36] – Анна испуганно перекрестилась. – А что мой отец?

– Делатель Королей сейчас в Ковентри, где назначил сбор войск Алой Розы. Он не менее Эдуарда стремится увеличить численность своих войск, чтобы преградить Йоркам дорогу на юг. Соратники Уорвика со своими отрядами спешат в Ковентри. Граф Оксфорд ведет войска из Оксфордшира, Монтегю набирает отряды в Бэкингемшире, Нортгемптоне и Лестершире, Кларенса со дня на день ожидают из Глостера.

Делатель Королей собирается, как и ранее, достойно проучить Эдуарда. Только на этот раз дело кончится не трепкой, а головой на пике на Лондонском мосту. И королю Генриху в это время надлежит быть в своей столице. События назревают, и теперь я не поручусь за вашу с государем безопасность в Кентербери. Вас обоих могут схватить или попросту выкрасть люди Йорков, и тогда руки у Уорвика окажутся связанными. Поэтому я и здесь. Разумеется, Кентербери – святое место, но следует помнить, что именно здесь раскроили череп епископу Томасу Бекету. К тому же Генриху надо спешить в Лондон еще и потому, что со времен Вильгельма королем в Англии считается тот, кто владеет столицей и Вестминстером[37].

Анна ничего не ответила. Склонясь над тарелкой, она напряженно размышляла, но не забывала отдать должное блюдам.

– Весьма похвально, что тревожные новости не лишили вас аппетита, моя принцесса, – заметил барон. – Вы, словно добрый воин перед схваткой, едите за троих.

Анна хмыкнула. «Уж за двоих-то – это точно!» Она выпила несколько глотков сладковатого красного вина. Стэнли ел не спеша, стальные налокотники явно мешали ему, но, привыкнув к доспехам, он не обращал на это внимания. Под его сине-голубым табаром, когда он, склоняясь через стол, наливал принцессе вина, переливались звенья кольчуги. На темные глаза барона ниспадала седая прядь.

– Сэр Томас, а отчего вы поведали обо всем мне прежде, чем его величеству?

Стэнли прищурился.

– Я мог бы ответить, что, как добрый христианин, чту обет, принесенный Генрихом Ланкастером. Но дело не только в этом. Несмотря на то что вы почти дитя, я считаю вас, принцесса, куда более рассудительной.

Анна отставила кружку и внезапно ощутила, насколько она устала. Да, она все еще слишком молода, чтобы нести столь тяжкий груз, слишком неопытна, чтобы разбираться в людях, слишком доверчива, чтобы помнить, что любой из приближенных может оказаться предателем и врагом. Ей так хотелось переложить хотя бы часть этого бремени на чьи-то сильные плечи. Взять хотя бы барона Стэнли… Но ведь и он всего год назад служил королю Эдуарду, а его родной брат по-прежнему ярый йоркист. Неожиданно ей пришло в голову, что Томас Стэнли – верный рыцарь Маргариты Бофор, и с первого взгляда ясно, как сильно барон увлечен этой знатной дамой из рода Ланкастеров. А значит, Стэнли заинтересован в ее возвышении при Алой Розе, к тому же прекрасная вдова графа Ричмонда более чем благосклонно относилась к его поклонению. И Анна решилась.

– Сэр Томас, вы оказались правы, обратившись ко мне, а не к королю. Ибо несчастный Генрих не уразумел бы из сказанного вами ни единого слова. Его разум снова в расстройстве!

Стэнли застыл с недонесенным до рта куском. Потом медленно отодвинул от себя тарелку.

– Дьявол!.. Простите, ваше высочество, но ничего не могло бы быть более некстати!

Он сокрушенно покачал головой, исподлобья глядя на принцессу.

– Дело в том, что я еще не все сказал, леди Анна. Лондон – эта вавилонская блудница Англии, – разочаровавшись в Ланкастерах, ждет Йорков.

– Как вас понимать? Стэнли развел руками.

– Все просто. Когда люди бедствовали при Йорках, они хотели Ланкастеров и Делателя Королей. Теперь же они жаждут Йорков. Политика вашего отца привела к закрытию для Англии Бургундского рынка, а следовательно, подорвала его престиж в глазах купечества.

– Неправда! Отец сделал все возможное, чтобы эта торговля восстановилась.

– Так или иначе, именно с Эдуардом, зятем Карла Бургундского, связаны надежды торгового сословия привести в порядок свои дела. К тому же Эдуард IV столько задолжал лондонским банкирам, что вернуть свои денежки они могут только в том случае, если он вновь станет королем. Да, в Лондоне ждут его, и уже не раз королевские бейлифы разгоняли толпы, которые Требуют показать им Эдуарда Йорка. И сейчас, когда вас так долго нет в столице, все больше народу бродит вокруг аббатства Вестминстера в надежде увидеть прекрасную королеву Элизабет с сыном и наследником Йорков на руках. В Лондоне хотят смены династий, однако немало и таких, кто считает Генриха VI святым. Если же распространится весть о том, что «святой» – обыкновенный безумец… Взгляд Стэнли замер.

– Он очень плох? – с дрожью в голосе спросил он.

– По сравнению с тем, как было вначале, ему уже лучше. И все же…

Барон покачал головой.

– И все же ехать необходимо. Мы усадим его в закрытые носилки, а рядом будете скакать вы – принцесса Анна. Вы хороши собой, народ станет глазеть на вас, а не на короля. Вас чтут в Лондоне и как дочь Делателя Королей, и как жену полузабытого и оттого ставшего почти легендарным Эдуарда Уэльского. Одним своим присутствием вы сможете помочь Ланкастерам…

Анна отшатнулась и затрясла головой.

– Нет, нет! Король поедет в Лондон без меня. Он послушен, как дитя. А я… Уже сегодня вечером я собираюсь отправиться в Дувр, а оттуда – к супругу во Францию.

Стэнли загадочно взглянул на принцессу, и она вдруг залилась краской. «Он не может ничего знать! Никто не может знать об этом».

Но барон заговорил совсем о другом.

– Вольно же вам перелетать с одного берега Ла-Манша на другой, миледи. Особенно теперь, когда вы единственная из королевской семьи, кого можно показать англичанам, единственная, кто может исполнить хоть какие-то монаршьи обязанности.

– О, это уж чересчур, барон! Всего год назад я была никому не известной монастырской воспитанницей, а сегодня вы хотите…

– Не обольщайтесь, ваше высочество. Но обязанности короля Генриха сейчас ничтожны. Необходимо, чтобы его хоть изредка видели на людях, в храмах или на приемах. Все остальное взял на себя ваш отец. Он – истинный государь, принцесса.

Хотел Стэнли этого или нет, но последние его слова прозвучали жестко.

Анна плотно сжала губы. «Видит Бог, тебе хотелось бы находиться на его месте. Но ни ты, ни кто другой, сколько бы раз вы ни меняли цвета роз на своих шляпах, никогда не смогли бы стать им, никогда не сумели бы подняться выше интересов партий и родовых распрей!»

– Если эти обязанности, как вы изволили заметить, столь ничтожны, то не лучше ли мне все-таки постараться ускорить прибытие в Англию принца и королевы с войсками?

Стэнли печально улыбнулся.

– Клянусь раем и адом, миледи, даже ваш отец уже не верит, что Маргарита Анжуйская поспешит на помощь королю.

– Как прикажете вас понимать? Королева Маргарита собрала войска во Франции и, зная о прибытии Эдуарда в Англию, готова двинуться на помощь Делателю Королей.

Барон покачал головой. Теперь в его лице не было больше ничего мальчишеского. Глубокие борозды, залегшие у рта, сразу состарили его.

– Как это звучит на латыни – Duobus certantibus tertius gaudet[38]. И ваша августейшая свекровь, миледи, придерживается именно такой точки зрения. Она не станет спешить в Англию, а выждет. Либо Эдуард разобьет войско вашего отца и уничтожит Делателя Королей, и тогда она вернется со свежими силами и даст ему решительный бой, либо Уорвик ослабеет в войне с Йорками, и тогда она сможет диктовать ему условия.

– О Небо! Но ведь так она погубит все дело! Если королева не поспешит в Англию и позволит Эдуарду одержать верх, она никогда больше не сумеет отвоевать трон! Нет, мне действительно необходимо быть во Франции, чтобы убедить их помочь отцу разделаться с Йорками.

Стэнли задумчиво потер переносье.

– Что-то не припоминаю, чтобы кому-нибудь удавалось в чем-либо убедить королеву. Что же касается принца, я его почти не знаю, но поговаривают, что он никогда ни на что не решится без дозволения матери. Простите, принцесса, если я ошибаюсь.

Анна прикрыла глаза. В памяти всплыла рука Эдуарда с занесенным хлыстом, она словно заново ощутила ослепляющую боль от ударов в спине и плечах.

– Еще месяц назад я написала принцу Уэльскому. Он не ответил.

– Нет, ответ прибыл. Письмо вашего супруга уже неделю хранится в ваших покоях в Вестминстере.

– Почему же вы не захватили его?

– Но ведь я был уверен, что вы вернетесь со мною в Лондон, миледи.

– И это после того, как я отослала ни с чем стольких гонцов? Однако вы интриган, лорд Стэнли. Не отрицайте, вы хотели воспользоваться этим письмом как приманкой!

В карих глазах барона вновь мелькнул дерзкий блеск.

– Винюсь. Я действительно полагал, что письмо супруга, а вместе с ним и послание отца, что дожидается вас в Вестминстере, также послужат аргументами того, чтобы вы вернулись. Но прошу вас, ваше высочество: верьте мне, я вполне искренен, когда советую вам поторопиться в Лондон.

Анна устало вздохнула. В душе у нее звучали слова, сказанные ею сегодня у гробницы Генриха IV: «Если сможешь – помешай мне!» Внезапно ей стало жутко. Ведь не прошло еще и трех часов с тех пор, как она произнесла эти дерзкие слова, – и все складывалось так, что она не сможет возвратиться во Францию. Стэнли между тем продолжал:

– Вам нельзя сейчас все бросить и устремиться на континент. Больше всего это будет походить на трусливое бегство. К тому же, если мы не сумеем скрыть безумие короля, ваш отец останется в полном одиночестве. Кто встанет рядом с ним за дело сошедшего с ума монарха?

Анна внезапно всхлипнула.

– Господи, помоги моему отцу! Стэнли взял ее руки в свои.

– Уповать на Бога вовсе не означает, что следует сидеть сложа руки.

Анна опустила голову. «Если сможешь, помешай мне!» – звучало в ней. Да, все складывалось так, что ей не удастся свидеться с принцем Эдуардом. Она встала. Ее щеки, обрамленные волнами гладких каштановых волос, показались Стэнли мраморными, но глаза сверкали решимостью.

– Я согласна, барон. Я буду сопровождать короля в столицу. Однако при первой же возможности уеду, чтобы умолить супруга поспешить в Англию.

12.

Лондон показался Анне серым и призрачным. Сидя в седле, она зябко куталась в розовый шелковый плащ, глядя на крутые темные крыши предместья Саутворк, за которыми возвышался бесконечный лес шпилей и колоколен столицы. Все было зыбким и неустойчивым сквозь пелену моросящего дождя. Анна почувствовала, что ей вовсе не хочется въезжать в столицу. До Лондона они добрались на удивление быстро. Лорд Стэнли взял на себя все хлопоты по сопровождению их кортежа, и Анна решила, что еще ни разу ей не доводилось путешествовать с подобным комфортом. Казалось, барон не упустил ни одной мелочи. Он хорошо знал дорогу, заранее рассчитал, сколько миль они будут делать в день, дабы продвигаться достаточно быстро, однако не загоняя лошадей и не причиняя особых неудобств разместившемуся в закрытом паланкине королю.

Барон заранее высылал вперед своих людей, и к их прибытию всегда уже был накрыт стол, растоплены камины, согрета вода и, если дело шло к ночи, приготовлены удобные постели. Для Генриха Ланкастера всегда отводилось отдельное помещение, куда он удалялся с Лэтимером, так что короля мало кто видел в дороге. Зато Анна все время была на виду, держась впереди кортежа рядом с бароном Стэнли. Поначалу, правда, она опасалась, что беременность не позволит ей чувствовать себя свободно в дороге, а лорд Стэнли что-то заподозрит, однако, к ее облегчению, все шло превосходно, она прекрасно ела, ощущала себя бодрой и лишь на особо тяжелых участках пути вдруг становилась на удивление осторожной.

За время пути она сблизилась с бароном. Он подробно поведал ей, что происходит в столице, сообщив, что ее дядя-епископ неплохо справляется со своими обязанностями, а ее сестра сейчас пребывает в замке Тауэр, ибо, едва Джордж взялся править в Лондоне, он тут же решил, что особняк Савой более не соответствует его высокому положению, и предпочел переселиться в древнюю королевскую резиденцию. Сейчас он в отъезде, а его очаровательная жена по-прежнему в Тауэре, и не пожелает ли принцесса также обосноваться в стенах этой старой крепости, где они с королем чувствовали бы себя увереннее, чем в недостаточно укрепленном Вестминстере. Но Анна неожиданно возразила.

– Боюсь, леди Изабелла сочтет это ущемлением ее в правах супруги второго протектора. К тому же Вестминстер гораздо более мне по сердцу, чем эта угрюмая крепость.

Лорд Стэнли ответил, что путь к Тауэру короче, чем в Вестминстер, и они скорее смогли бы укрыть короля. Анна упрямо промолчала. Барон больше не настаивал, поняв, что не все ладно между дочерьми Ричарда Невиля и принцессу не удастся уговорить остаться под одним кровом с сестрой.

Перед столицей они сделали остановку в замке Элтем, в семи милях от Лондона, где Стэнли предложил подготовиться к въезду в столицу, а заодно и дождаться сумерек, чтобы в полумраке не столь отчетливо виделось безумное, отсутствующее лицо Генриха.

И вот они уже двигались по Саутворку. В воздухе чувствовался запах торфяной гари, навоза, нечистот – типичный дух предместий. Анна царственно восседала на своем Мираже, сбруя и упряжь которого были украшены серебряными колокольчиками, весело позванивавшими в такт поступи коня. Горячий иноходец то и дело вскидывал голову, фыркал, плясал, порываясь вперед, так что Стэнли приходилось держать его под уздцы, а Анне изо всех сил натягивать поводья, чтобы сдерживать и заставлять идти чинным шагом. Король ехал на смирном соловом мерине.

Было решено, что в Лондон Генрих въедет верхом, ибо при въезде в Сити ему придется совершить церемонию принятия из рук лорда-мэра хрустального жезла. Это обстоятельство беспокоило всех, знавших о безумии Генриха, но уклониться можно было лишь в случае прибытия короля по реке.

Однако Лэтимер предупредил, что Генрих панически боится воды и может начать буйствовать при виде речных волн. Сошлись на том, что поскольку Генрих абсолютно не мог править конем, то барон Стэнли, как лорд-камергер двора, будет идти впереди, ведя в поводу лошадей короля и принцессы.

Анна покосилась на Генриха. Облачившись в серый бархат, он послушно держался за луку седла. В молодости он был неплохим наездником и сейчас машинально держался в седле. На голове короля была большая шляпа с широкой тульей и круглыми валиками полей, расшитых золотыми зубьями, наподобие короны. Шляпа, казалось, была чрезмерно тяжела – король сутулился, голова его клонилась, и было похоже, что он дремлет. Это всех устраивало.

Дождь сеялся мелкий, как мука. Анна ежилась в прилипшем к плечам плаще. Ее одели как можно пышнее, чтобы отвлечь внимание от короля, а самым ярким в ее гардеробе оказался розовый легкий плащ. Несмотря на великолепие переливающихся складок, струящихся, покрывая круп коня едва ли не до земли, он оказался слишком легок, и Анна дрожала в нем как осиновый лист.

В воздухе висела зыбкая мгла. Они медленно двигались среди темных деревянных домов Саутворка, а впереди шли лучники, освобождая кортежу дорогу. Анну поразило малолюдье. Не было обычно стекавшейся к приезду монарха толпы, лишь нищие жались к обочинам и клянчили милостыню. Но даже ремесленники не бросали работу, чтобы приветствовать кортеж венценосца. Кузнецы продолжали стучать молотами у горнов, лавочники толковали с клиентами у своих навесов, клерки пробегали мимо, верховые сторонились, хмуро поглядывая на процессию. Анна чувствовала кожей – Стэнли был прав, и в Лондоне вовсе не рады возвратившимся Ланкастерам.

Они миновали прямоугольную готическую башню Саутворкского собора и по Лондонскому мосту, который никто не потрудился украсить к приезду монарха, пересекли Темзу. Далее начинался Сити. Уже совсем стемнело, но барон все еще не приказывал зажечь факелы, и поэтому встреча с лордом-мэром и его шерифами произошла в полусумраке. По традиции, король получил таким образом право на въезд в старейшую часть Лондона, и лорд-мэр, в знак того, что временно слагает свои полномочия, вручил монарху хрустальный, украшенный жемчугом жезл, сохранившийся еще с англосаксонских времен. Жезл вручался символически, и король тут же должен был его вернуть, но сейчас произошла заминка.

Мэр стоял перед королем в своей роскошной пурпурной мантии, а король Генрих, казалось, по-прежнему продолжал дремать в седле. Вокруг послышался ропот, и Анна понудила Миража придвинуться боком к лошади короля и негромко приказала:

– Бери!

Генрих послушно принял жезл и так и остался сидеть с ним.

– Государь, а теперь – верните.

Король приподнял голову и стал рассматривать жезл. В это время кто-то зажег факел, его пламя заиграло на украшениях рукояти, и все увидели, с каким детским любопытством Генрих исследует блестящую регалию. Ропот стал громче. Мэр в недоумении протянул руки.

– Отдай! – резко, словно псу, приказала Анна, и Генрих, вздрогнув, уронил жезл. Тот упал в грязь, вокруг загалдели.

– Плохой знак! – слышалось в толпе. – Король уронил жезл Сити! Не долго ему властвовать здесь…

Анна сжала зубы и пустила Миража вперед. Конь короля тронулся следом, направляясь вверх по склону в глубь города.

Путь через Сити показался Анне бесконечным. Тем временем дождь усилился, короля пересадили в носилки, и они смогли двигаться гораздо быстрее. Полумрак города, шипение гаснущих под дождем факелов, стук закрываемых на ночь ставен, глухой не дружелюбный гул столицы – все это действовало на Анну удручающе.

Горожане указывали на нее, толкуя насчет ее мокрого насквозь облачения и того, что король рядом с нею еще более жалок. Кто-то в толпе съязвил, что она-то хоть и хорошенькая, но всего лишь принцесса Ланкастеров, а вовсе не королева, и неизвестно, станет ли ею когда-либо.

Выехав на Стрэнд, Анна пришпорила коня и галопом помчалась к Вестминстеру. За нею последовал весь кортеж, прохожие сторонились и чертыхались, когда их забрызгивали грязью.

Во дворе Вестминстера царила суета. Епископ Невиль встретил принцессу на ступенях, широко раскрыв объятия.

– Дитя мое, да ты промокла и вся дрожишь! Кто надоумил тебя в такую непогоду вырядиться в эту хламиду?

Анна пробормотала сквозь зубы приветствие и, предоставив Стэнли и Лэтимеру позаботиться о короле, поспешила в свои покои.

Важная Грэйс Блаун, выстроив придворных дам, собралась едва ли не речь произнести, когда Анна раздраженно ее оборвала:

– Вы что, не видите, в каком я состоянии? Велите лучше принести сухую одежду, легкую закуску и подогретого вина с корицей.

– Но разве вы не собираетесь отужинать в большом холле? Там уже все готово.

Анна лишь вздохнула. Она была слишком утомлена. Единственное, чего она хотела, – добраться до постели.

В огромном, выложенном изразцами камине полыхали сосновые бревна, уложенные высоко, как в погребальном костре. Анна сбросила плащ, потом сняла громоздкий головной убор с мехом, жемчугом и вуалью и облегченно встряхнула тяжелой гривой волос. Принесенное служанкой в чаше подогретое вино она несколько минут держала в руках, согревая озябшие пальцы, потом, обжигаясь, немного отпила, откусила от медового пирожка. На какой-то миг Анна расслабилась, глядя на огонь.

«Я дома, – подумала она, глядя на мрачную роспись стен. – Я у себя. Это моя опочивальня».

В покое было тихо. За витражами окон барабанил дождь, пучки свечей отражались в глянцевом полу, как в водах озера. От стен веяло холодом. Даже собак, которые обычно оживляли пустоту покоев, сегодня не было. Тускло мерцала позолота на мебели.

И вдруг Анна остро почувствовала, это вовсе не ее дом, что она здесь чужая, как и везде, где ей приходилось останавливаться. Вокруг нее чужие лица, праздные, равнодушные, лицемерные. И постоянное одиночество и пустота.

Ее отец, единственный, кто был ей защитой, всего себя посвятил борьбе за трон для Ланкастеров. Для Ланкастеров, которые даже не протянули ему руку помощи. Отец ее мужа безумен, со свекровью они враги, сестра предала ее, муж сестры стал изменником, а супруг… Она уже решила, как поступит с ним. Она солжет. Единственный огонек, что станет согревать ее жизнь, – дитя от возлюбленного. И она сохранит это дитя. Завтра же она потребует, чтобы начали приготовления к отъезду. Дорог каждый час!

Анна внезапно вспомнила о письме Эдуарда, торопливо встала и подошла к резному секретеру. Писем, прошений и петиций накопилось больше, чем она ожидала, но из всей этой кипы она выбрала лишь два пергамента: с красной розой на сургуче от Эдуарда и с медведем – от отца. Письмо герцога Уорвика она решила прочесть первым и уже взялась было за печать, как вдруг ее охватил страх. Не приведи Господь, окажется, что отцу по-прежнему ничего не известно… Она знала, насколько Уорвик доверял Кларенсу, как хотел видеть в нем сына и союзника. Герцог мог сам связать себя по рукам и ногам – по словам барона Стэнли, он отправил Кларенса за помощью в Глостершир и Уилтишир, а также для того, чтобы договориться с лордом Пемброком, сторонником Алой Розы, который держал свои отряды в Уэльсе и обещал явиться по первому же зову Делателя Королей.

Анна сломала печать, развернула свиток – и поразилась еще до того, как прочла хотя бы слово. Никогда в жизни Уорвик не писал столько. Обычно он ограничивался несколькими отрывистыми фразами. Это письмо было не таким.

«Дитя мое, я полагаю, что ты получишь это послание уже будучи в Лондоне. Я мог бы отчитать тебя за упрямство и за то, что ты не внемлешь моим советам, а остаешься в Кентербери, в ту пору как вам с королем следует как можно скорее воротиться в столицу…»

Руки Анны задрожали. Отец ничего не знал о безумии Генриха. Значит, и второе ее послание не достигло цели.

Уорвик писал далее:

«Но могу ли я журить мою девочку, когда сам выказал слабость и нарушил данное слово? Ты поймешь, о чем я пишу, но постарайся простить своего неразумного отца, моя принцесса. Бывают минуты, когда человеку слишком тяжело, когда он настолько несчастлив, что утрачивает власть над собой..

Да, я нарушил слово, Уорвик изменил себе, но, как известно, arcus nimium tensus rumpitur[39]. Я не выдержал. Прости меня. Ведь если не ты, мой ангел, то кто же еще пожалеет старого, больного Атланта, раздавленного непомерной ношей».

Анна читала, не узнавая отца. Словно бы не его рука начертала эти строки. Разве это он – сильный, никогда не жалующийся, никогда не доверяющий своих мыслей бумаге. Уорвик, составивший это послание, был совершенно другим человеком.

«Прости меня, Анна, прости за то зло, что я причинил тебе, выдав за Эдуарда Ланкастера. Я хотел сделать тебя счастливой, могущественной, ослепительной. Мой план оказался постройкой на песке: твой муж – сущее ничтожество, ты несчастна, и я глубоко сомневаюсь в том, что Ланкастерам удастся удержать трон».

Строки расплылись перед глазами принцессы. Не было ничего ужасней, чем сознание, что Уорвик заранее обрек себя на поражение, за которым не последует ничего, кроме смерти.

«…Ты молода, но я чувствую в тебе ту силу, что пламенела и во мне во дни юности. Твоя сестра – а я люблю вас обеих, как частицы моего сердца, – никогда не приносила мне столько радости, сколько ты, Анна, и благослови тебя за это Господь. Горько сознавать, что я так ошибся, выдавая тебя замуж. Но я заклинаю тебя, дитя мое: что бы ни случилось, держись за Джорджа и Изабеллу, они твоя родня, и только они помогут тебе, а отнюдь не Ланкастеры, которым я в безумии своем отдал тебя.

Прощай, Анна. Я не берусь предсказывать, что сулило нам провидение, но всегда помни, что твой отец до конца исполнил свой долг. Письмо это сожги. Надеюсь, это послание не слишком огорчило и встревожило тебя. Кто знает, может, мы еще свидимся, если Богу будет угодно.

Храни тебя Иисус Христос и его Пречистая Дева, дитя мое, а я молюсь за тебя и Изабеллу, и, если смерть настигнет вашего старого отца, знайте: последние мои помыслы были о вас».

Анна рыдала, как ребенок, от бессилия, нежности и ярости. Она не могла успокоиться и все прижимала к груди шуршащий пергаментный свиток.

Скрипнула дверь. Анна была готова послать в ад любого, кто потревожил ее в столь поздний час, но оказалось, что-то ее пес – Соломон. Дог, словно приплясывая, пересек зал и, повиливая хвостом, стал кружить вокруг принцессы, тыкаясь мордой ей в лицо и колени. Анна невольно улыбнулась и погладила огромную голову пса.

У Соломона были глаза разного цвета, именно это порой придавало его свирепой морде совершенно плутовское выражение. Он радостно заглядывал хозяйке в лицо, тихонько поскуливал, совал голову ей под руку, добиваясь ласки.

– Ты лукавый бес, – улыбаясь сквозь слезы, сказала Анна, – но мне приятно, что хоть ты мне по-настоящему рад.

Она вспомнила, что французский король Людовик, который любил окружать себя собаками, часто повторял, что лишь они одни могут быть верными друзьями – никогда не обманут и не предадут. Впрочем, сам он, что и говорить, вовсе не обладал этими достоинствами своих четвероногих друзей. Даже то, что он не вынудил королеву Маргариту поспешить на помощь своему союзнику Уорвику, являлось предательством.

Анна вздохнула и взялась за письмо мужа. Первые же строки заставили ее смутиться: «Мое драгоценное сокровище, моя удивительная супруга!». Письмо оказалось нежным и полным любви, оно было ответом на ее послание, написанное, в сущности, другому человеку. Анна испытывала угрызения совести, но вместе с тем и странное равнодушие. Все эти дышащие волнением строки не трогали ее, зато окончание письма привело в ярость.

Эдуард писал о своем желании как можно скорее соединиться с супругой, однако сообщал, что отправиться в Англию они не в состоянии из-за неважного самочувствия его матушки. Разумеется, он понимает, что тестю необходима помощь и поддержка, но не решается выехать без королевы и молит Бога, чтобы великий Делатель Королей по-прежнему оставался верен своей клятве, особенно сейчас, когда Эдуард Йорк с бандой приспешников вознамерился разжечь в королевстве смуту.

Анна в бешенстве швырнула пергамент в камин и несколько мгновений следила, как он коробится, охваченный языками пламени.

– Глупец! – зло сказала она. – Какой глупец! Ну что ж, как вы поступаете с моим отцом, так и я поступлю с вами. Лишь ложь и коварство будут отныне соединять нас с тобою, дражайший супруг!

Сердце заныло. Она понимала, что отец оказался в окружении своры лжецов и изменников. Кроме того, он болен. Как бы ей хотелось ни секунды не медля устремиться к нему, раскрыть глаза на измену Джорджа, вдохнуть в его усталую душу свою силу. Но она не могла. Она носила дитя, и этот ребенок был ее позором. Отец никогда не простит ей этого, ибо в его глазах она станет такой же изменницей, как и все прочие, кому он верил.

Анна подумала, что ей следовало бы ехать к отцу, едва она догадалась об измене Джорджа, но в ту пору она уже не была вольна в своих поступках, – и король помешал ей. Затем она была прикована к безумному Генриху, а те два письма, что она написала отцу, не сыграли своей роли. Словно какая-то тайная сила делала все, чтобы погубить их. Анна смахнула слезу. У нее было такое чувство, словно она видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену.

И все же необходимо что-то делать. Да, она не может оказаться рядом с отцом, но вместо этого она поедет к мужу. Ей надо провести с ним хотя бы одну ночь, чтобы скрыть свой позор. И сделать это надо было как можно скорее, ибо каждый лишний день, что она проведет вдали от Эдуарда, приближает ее гибель.

Анна встала так резко, что разлегшийся у ее ног Соломон торопливо вскочил. Принцесса кликнула дежурную статс-даму и осведомилась, где сейчас находится епископ Невиль. Та не имела ни малейшего представления, однако один из явившихся на зов принцессы пажей сказал, что его преосвященство после службы остался в аббатстве Вестминстера, дабы помолиться над прахом Эдуарда Исповедника. Не откладывая, Анна отправилась в церковь аббатства. Она хотела немедленно сообщить протектору о своем отъезде и попросить приготовить все для ее отплытия. Дождь все еще моросил, когда Анна преодолевала расстояние между дворцом и церковью Вестминстера. Она закуталась в темный плащ с капюшоном и шла, держась за ошейник дога, не пожелав брать с собой сопровождающих.

Она приблизилась к церкви со стороны северного портала и, оставив пса у порога, ступила под своды. Внутри собор Вестминстера казался выше, чем снаружи, но сейчас, во мраке, он показался Анне необъятным. Вокруг не было ни души. Прихожане уже покинули церковь, монахи потушили все свечи и удалились, и теперь только перед ажурным золоченым алтарем неярко горела лампа и несколько свечей.

Робея, Анна смочила пальцы в чаше со святой водой, трижды осенила себя крестным знамением, преклонив колена и прочитав краткую молитву. Затем, медленно ступая по черным глянцевитым плитам пола, она прошла по северному крону трансепта [40] приблизилась к алтарю и, поднявшись по ступеням, оказалась в за алтарной части храма.

Здесь находилась монументальная гробница Эдуарда Исповедника. Перед нею также горела свеча, озаряя высокий цоколь гробницы, украшенный мозаиками, и золоченую ограду вокруг самого саркофага.

Епископа нигде не было видно. Анна медленно обошла вокруг гробницы, заглядывая в капеллы вокруг нее, и, пожав плечами, вернулась. Впереди возвышались хоры, а далее уходил во тьму огромный центральный неф, казавшийся призрачным и все же удивительно прекрасным с его ярусами арок, хоров и огромных стрельчатых окон высоко вверху. Колонны, отделявшие центральный неф от боковых, в полумраке были едва различимы, зато освещенные сероватым сиянием ночи кружева хоров и парящие на немыслимой высоте упругие линии стрельчатых арок и как бы распускающихся кверху пучков нервюр – выступающих ребер свода – казались непостижимыми в своей мерцающей неземной красоте.

Анна разглядывала все это почти машинально, размышляя, куда мог направиться Джордж Невиль: в монастырь ли при храме или возвратился во дворец, однако ее внимание неожиданно привлекли доносившиеся откуда-то слева голоса. Она бы ни за что не различила их, если бы не абсолютная тишина в соборе, ибо они были не громче шороха мышиных лапок. Анна осторожно двинулась в ту сторону, откуда шел звук, и вскоре различила свет за приоткрытой дверью. Этот ход вел в зал капитула, где Анна никогда не бывала. Зал принадлежал монастырю аббатства, и вход мирянам, тем более женщинам, туда был заказан.

Какое-то время она постояла в нерешительности, а затем легко, как тень, скользнула в узкий сводчатый коридор. В конце его, за полуоткрытой дверью, виднелся готический зал в форме многогранника с выложенным изразцами полом, в самом центре которого уходил вверх тонкий пучок мраморных колонн, от которого во все стороны, как крона пальмы, расходились нервюры свода.

Несколько мгновений Анна рассматривала великолепный зал, освещенный двумя серебряными канделябрами, и не сразу заметила епископа Невиля, сидевшего на возвышении близ одного из огромных, во всю стену, окон.

Лицо епископа оставалось в тени, руки, унизанные массивными перстнями, бессильно свисали с колен, а вся поза выражала такое отчаяние, такую подавленность, что Анна, привыкшая видеть дядю бодрым и исполненным достоинства, была поражена.

Рядом с Джорджем Невилем маячила темная фигура священника, который что-то говорил епископу, но отраженные сводами звуки странным образом дробились и разлетались, так что Анна не могла разобрать ни слова. И в то же время нечто в высокой дородной фигуре священника, облаченного в черную рясу с капюшоном, показалось ей знакомым. Она вся обратилась в зрение и слух, и в этот миг говоривший повысил голос, и принцесса отчетливо расслышала:

– И тогда неминуемо произойдет кровопролитие, погибнет множество невинных людей!

– Горе, горе мне! – воскликнул епископ, воздевая руки и тут же бессильно роняя их на колени. Голова его поникла.

Наступила тишина. Анна затаила дыхание, опасаясь выдать себя. Она узнала этот молодой и надменный голос: Джон Мортон. В дороге Стэнли говорил ей, что, уезжая, Джордж Кларенс оставил в Лондоне своего капеллана, а ее дядя приблизил к себе способного и образованного молодого священника. Но чтобы Джон Мортон мог иметь такое влияние на Джорджа Невиля, Анна и представить не могла.

Мортон высился над епископом как неумолимый судья, гордо выпрямившись и скрестив руки на груди, и в его позе не было и доли того смирения, которое приличествует священнику, представшему перед духовным главой. Он вновь повел речь, но так тихо, что принцесса смогла разобрать лишь отдельные слова в торопливом потоке речи.

– Горожане… сильный король… ворота… благословляет… безумец… не забыли услуг… всегда с уважением… роковая ошибка…

Анна не могла связать эти обрывки воедино, сколько ни вслушивалась. Неожиданно где-то позади раздался громоподобный лай, женские крики и детский плач. Священнослужители встрепенулись, а Анна со всех ног кинулась назад по проходу.

Перед алтарем в круге света она увидела огромную тень Соломона и двух женщин. На руках у одной заходился в крике ребенок, двое мальчиков постарше, хныча, жались к юбкам другой. Соломон гремел лаем, эхо которого, казалось, наполняет огромный свод.

Анна бросилась к алтарю и рванула дога за ошейник. Женщина с ребенком тут же метнулась прочь и исчезла в темноте бокового нефа, другая же, прижимая к себе детей, медленно отступала, с ужасом глядя на собаку.

– Спокойно, Соломон, спокойно! – приказала Анна и взглянула на перепуганную мать. Она хотела было сказать несколько ободряющих слов, но вдруг замерла.

Под отороченным дорогим мехом капюшоном сияло поразительной красоты лицо: точеные черты, огромные фиалковые глаза под тонкими дугами бровей. Золотистая прядь падала на чело женщины, и Анна тотчас поняла, кто стоит перед ней.

Какое-то время обе женщины неотрывно смотрели Друг на друга, потом королева Элизабет отступила в тень, увлекая за собой сыновей. В ту же секунду рядом с принцессой возник запыхавшийся епископ Невиль.

– Кто позволил пустить пса во храм! Анна? Так это ты снова взялась за свои сумасбродные выходки, едва успев вернуться?!

Анна глядела вслед удаляющейся королеве, пока ее силуэт и хрупкие фигурки ее сыновей не исчезли под сводами одной из галерей. Почти не думая, она ответила:

– Я не брала Соломона вовнутрь. Он, видимо, устал ждать меня под дождем и сам прокрался сюда. А тут случилась Элизабет Вудвиль с детьми. Она круто повернулась к епископу.

– Что, разве эта женщина может свободно входить сюда?

– Она находится под защитой церкви. Я сам разрешил ей, когда прихожан нет в соборе, молиться перед алтарем.

Голос епископа ослаб, в глаза племяннице он не смотрел.

– Ты давно уже здесь, Нэн?

– Мне сказали, что вы молитесь у гробницы Эдуарда Исповедника. Но вы были в зале капитула, беседуя с капелланом герцога Кларенса.

Епископ опустил глаза и медлительно погладил холеную бороду. Отблеск свечи скользнул по его перстням, и Анна увидела, как подрагивает рука Джорджа Невиля.

– О каком кровопролитии вы говорили, дядюшка? – в упор спросила принцесса.

– Мы говорили о событиях, которые могут произойти в самое ближайшее время, поскольку твой отец и Эдуард Йорк готовы вот-вот столкнуться…

Он говорил, по-прежнему не глядя ей в лицо.

Анна решила не отступать:

– Вы были так подавлены, и он как будто приказывал вам. Это странно. Епископ выпрямился.

– Я просто был утомлен. А Джон Мортон – не глупый молодой человек, и порой мне доставляет удовольствие побеседовать с ним.

– Куда же он исчез так поспешно, словно сбежал при виде меня?

– Я отправил его в клуатр[41] с поручением. А теперь идем. Не место пса там, где молятся Богу.

Он направился к выходу, и Анна, увлекая Соломона за ошейник, последовала за ним.

Дождь наконец утих. Было слышно лишь мелодичное падение капель да журчание воды по водостокам. Анна и епископ остановились под сводом портала. Над их головами горел кованый чугунный фонарь, и его багровое пламя отражалось в лужах. Соломон сбежал было по ступеням, но, увидев, что хозяйка не спешит, вернулся и сел у ее ног.

– Зачем я тебе понадобился в такое время? – спросил епископ.

Анна смотрела на брата отца. У него были такие же, как и у Уорвика, светло-зеленые широко поставленные глаза, но волосы казались более светлыми. Впрочем, это седина. За последний год Джордж Невиль сильно сдал. Даже его борода стала пегой от седины. А ведь второму Невилю было не более сорока. Анна вдруг почувствовала прилив нежности к нему.

Епископ всегда был ласков с племянницей и, хотя порой и бранил ее, на самом деле был искренне привязан к Анне. Год назад, когда она, всеми гонимая, оказалась в его Йоркском дворце, он не побоялся немилости короля Эдуарда и помог ей бежать. И это он познакомил ее с Филипом! Анна словно воочию увидела хмурый покой во дворце епископа, рослого рыцаря у камина и своего дядю, представлявшего ее как Алана Деббича.

– Дядюшка, – мягко сказала она, – мне хотелось бы вас кое о чем попросить. Епископ поежился.

– Может, поговорим у меня в покоях?

– Это не займет много времени. Как и год назад, я прошу вас отправить меня во Францию. Мне необходимо быть с супругом.

Епископ как-то странно взглянул на нее.

– Когда ты намереваешься отплыть?

– Завтра на рассвете.

Он о чем-то подумал, затем покачал головой.

– Завтра вряд ли это будет удобно. Ты так торопливо покинула мэра и шерифов, что даже не дослушала их речь, а ведь в честь вашего с королем возвращения в Гилд-холле будет устроен прием.

– Прием? Вот уж никогда бы не подумала! После голодной зимы, в пору, когда Эдуард Йорк и мой отец собирают войска, а судьба Англии в руках Творца!.. К тому же я видела, как встречал Ланкастеров Лондон.

– Видишь ли, Анна, вас слишком долго не было в столице. А у людей короткая память…Он вдруг умолк и задумался, словно забыв о ней. Его лицо было тревожным, между бровей пролегла борозда. По привычке он машинально коснулся бороды. Анна решилась прервать его размышления:

– А известно ли вам, дядюшка, что король Генрих не сможет присутствовать на приеме?

Епископ вздрогнул, словно очнувшись.

– Что? Да-да… Я был у его величества и имел возможность побеседовать с его камердинером Джейкобом Лэтимером. Бедный Генрих! Никто не должен догадаться о его состоянии. Именно поэтому ты никак не можешь уехать завтра. Отсутствие членов королевской семьи на приеме, устроенном в их честь, было бы оскорбительно. Ты единственная из Ланкастеров, кто сможет представлять династию. Король совершенно безумен.

Анна внезапно напряглась. Что-то здесь было не так… Что? Господь всемогущий, да ведь это Джон Мортон совсем недавно произнес это слово – «безумен», и она более чем уверена, что говорил он о короле. Откуда капеллан герцога Кларенса, которого в Кентербери и близко не подпустили к Генриху, мог об этом знать? Неужели дядя сказал ему?

Невозможно – священник слишком ничтожная фигура для родовитого и заносчивого Невиля, чтобы делиться с ним государственными тайнами. Скорее Джон Мортон уже знал об этом ранее. Ах, как бы ей хотелось расспросить епископа обо всем, доверившись ему, как и год назад. Но она не сделала этого. Несколько месяцев, проведенных при дворе, прибавили ей житейской мудрости.

– Идемте, дядюшка. Паперть собора действительно не самое подходящее место для таких бесед. К тому же я сверх всякой меры утомлена сегодняшним переездом и хочу спать.

Они стали спускаться по ступеням. Сделав неловкое движение, епископ оступился, Анна кинулась поддержать его и вдруг почувствовала, как Джордж Невиль ее обнял. Это было настолько неожиданно, что принцесса растерялась. Епископ прижимал к себе племянницу с такой нежностью, какой она никогда не подозревала в этом сухом человеке.

Он смотрел на нее, откинув капюшон ее плаща.

– Ты стала красавицей, Нэн. Боже, кто бы мог подумать…

– Но мне далеко до королевы Элизабет? – медлительно проговорила Анна, и чело ее невольно нахмурилось при упоминании о былой возлюбленной Филипа Майсгрейва.

Невиль покачал головой.

– Нет, Нэнси. У нее есть красота, ум, достоинство, но нет того покоряющего сердца очарования, какое приобрела с возрастом ты.

Голос его был мягок, и Анна, как всегда, не могла устоять перед добротой. «Он любит меня – и я люблю его! Между нами не должно быть места недоверию. Если и мы, люди одной крови, отгородимся стеной, на кого мы сможем уповать, кому доверимся в тяжкую минуту испытаний?»

Принцесса уже была готова поведать епископу о предательстве Кларенса и умолять его написать о всех последних событиях Уорвику, как вдруг что-то изменилось в лице Джорджа Невиля. При красноватом свете горевшего у входа в церковь фонаря Анна увидела, что это лицо стало жалким, испуганным и несчастным. Епископ сказал:

– Тебе действительно следует уехать во Францию. И хотя завтра ты должна быть в Гилд-холле, уже вечером, если ты не изменишь решения, тебя будет ожидать близ Тауэра снаряженный корабль.

Не взглянув в глаза племяннице, он прямо по лужам пустился в сторону дворца. Анна догнала его.

– Дядюшка, выслушайте меня!.. Но епископ лишь отмахнулся:

– Ступай спать, Нэн. Ты утомлена, а завтратебяждет суматошный день. Хотя, что может бытьлучшедля девушки, чем пир с танцами.

И он так неестественно расхохотался, что Анна растерялась. Но уже в следующий миг Анна твердо знала – она не станет ни во что посвящать епископа Джорджа Невиля.

13.

С утра при дворе поднялась сумятица. Анна не сразу поняла, в чем дело, пока ей не сообщили, что прибыл гонец от Уорвика и Джордж Невиль спешно созвал Совет. Анна нервничала, не зная, что происходит, и злилась на фрейлин, у которых только и разговоров было, что о предстоящем бале в Гилд-холле.

Однако слухи распространялись мгновенно, и вскоре стало известно, что Эдуард Йорк с войском двинулся на юг и сейчас находится в Ноттингеме. О действиях Уорвика ничего не было известно.

Наконец ближе к обеду к ней явился лорд Стэнли. За время совместного путешествия из Кентербери у них с Анной сложились дружеские отношения, и она была рада, что именно он взялся посвятить ее во все дела. Тем не менее ничего нового она не услышала. Силы Эдуарда весьма велики, и он действительно вблизи Ноттингема. Герцог же Уорвик по-прежнему в Ковентри, в ожидании прибытия помощи с запада. Он собирается дать Йорку бой, пока тот не достиг Лондона. Самому барону Стэнли с его отрядом поручено немедленно выступить и соединиться с Делателем Королей.

Анна сидела, опустив голову.

– Началось, – тихо проговорила она.

– Не следует так огорчаться, ваше высочество. Грозовая туча, что так долго висела над Англией, вот-вот разразится дождем. И пусть этот дождь окажется кровавым, но, поверьте, после грозы всегда легче дышится.

Анна с раздражением вскинула на него глаза.

– Что за нелепые аллегории, милорд? Речь идет о короне для Ланкастеров, о жизни моего отца, наконец.

– Мой Бог! И это говорите вы – дочь человека, который всю свою жизнь не снимал доспехов! Для вас нельзя придумать ничего лучшего, чем оставаться веселой и дерзкой. Вы отправитесь на прием, и мой вам совет – улыбайтесь так ослепительно, чтобы никто и помыслить не мог, что Анна Невиль, дочь великого Делателя Королей, хоть.на йоту сомневается в победе отца.

Анна повела плечами.

– Ох уж этот мне пресловутый прием в Гилдхолле! Пир во время чумы. Я бы скорее провела это время в молитвах перед дорогой… Вы должны знать, барон, что я решила попытаться заставить своего супруга и королеву поспешить на помощь Уорвику. Стэнли хмыкнул.

– Вы знаете мое мнение на сей счет. Все это слишком походит на бегство, особенно теперь, когда Йорки буквально у ворот. – Мой отец остановит Йорков! – запальчиво вскричала Анна, а затем, понизив голос и успокаиваясь, спросила: – Скажите, милорд, то, что Элизабет Вудвиль родила сына, увеличивает шансы Йорков на успех?

Глядя ей прямо в лицо, Стэнли кивнул.

– Всегда считается благословенным род, женщины которого плодовиты, а Элизабет, имея двоих сыновей от первого брака, родила еще двоих детей во втором. Эдуарду несказанно повезло, что супруга наконец подарила ему сына.

Неожиданно он лукаво подмигнул принцессе:

– Клянусь всеблагим небом, вы рветесь к принцу Уэльскому словно для того, чтобы наверстать упущенное и дать Ланкастерам полноправного наследника!

Анна беспомощно взглянула на барона. Ее напугало словцо «полноправного», и она неожиданно вспылила:

Вы забываетесь, милорд! Есть темы, которых женщина может касаться только в кругу близких. Стэнли глядел на нее обескуражено.

– Простите, ваше высочество. Я вел себя, как последний ландскнехт, но я таков уж и есть. К тому же дамы, стоящие у трона, не могут требовать, чтобы эти дела оставались в тайне. Едва становится известно, что они в тягости, нет замка или хижины, где бы подобное известие не обсуждалось бы с восторгом. Осмелюсь предположить, что если вы и понесете от молодого Нэда Ланкастера – для Алой Розы это будет важное преимущество.

Анна неожиданно улыбнулась.

– Вот видите! А вы мне толкуете: «бегство, бегство». Оба рассмеялись. Стэнли опустился на колено и поцеловал руку принцессы.

– Так-то оно и лучше. Вот почему именно сейчас вы должны быть веселой и совершенно уверенной в себе, хотя бы весь Лондон знал, что Йорки развязали войну, а вы не сегодня-завтра сбежите к супругу за Канал. Ну-ну, не стоит хмуриться. Идемте-ка лучше к вашим дамам. Они уже вовсю обсуждают свои наряды, а эта плутовка леди Бланш Уэд распевает такие потешные куплеты, что даже праведные лицемерки, вроде моей возлюбленной графини Ричмонд, не выдерживают и хохочут, как школяры.

Барону удалось вывести ее на галерею с большими готическими окнами от пола до потолка. Здесь собралось весьма блестящее общество – молодые рыцари и джентри с локонами до плеч, дамы в расшитых цветами платьях, молоденькие пажи в двухцветных узких трико, даже несколько пожилых матрон восседали в стороне, держа на коленях вышивание. Едва принцесса вошла, как все поднялись, приветствуя ее, и Анне пришлось улыбаться, чтобы, как и советовал Стэнли, никто не заподозрил, насколько она обеспокоена судьбой отца. Это было нестерпимо, но Стэнли шептал на ухо что-то ободряющее, и она лишь гордо вскинула голову, когда он, держа ее за самые кончики пальцев, провел через всю галерею и усадил в кресло, стоящее под балдахином.

Анна уже заметила, что присутствие веселого и оживленного барона придает ей сил и уверенности, и, хотя ей не приходилось поверять ему свои тайны, именно он внушал ей наибольшее доверие. Поэтому, когда Стэнли, оставив принцессу, поспешил к красивой, с лебединой шеей, даме, сидевшей у окна, и с самым смиренным видом принялся изучать узор на ее пяльцах, она на мгновение почувствовала досаду и позавидовала Маргарите Бофор.

Вздохнув, Анна обратилась к придворным:

– Что вы притихли? Я слышала – перед моим приходом здесь было весело.

Один из щеголей отвесил поклон.

– Просто эта юная дама, Бланш Уэд, распевала прелестные песенки.

– С ней не бывает скучно, верно, мой соловей? Порадуй же свою принцессу, Бланш…

Бланш Уэд догнала кортеж принцессы и короля перед самым Лондоном. И, к своему удивлению, Анна обнаружила, что соскучилась без этой легкомысленной певуньи. Что и говорить, Бланш ей нравилась, и ей хотелось, чтобы подозрения, которые возникли у нее в Кентербери, оказались пустым недоразумением.

Сейчас Бланш ответила принцессе улыбкой и, грациозно отбросив шлейф, присела на низкий бархатный табурет, приняв украшенную перламутром лютню из рук пажа. Она осторожно тронула струны и обратилась к принцессе:

– Пусть ваше высочество простит меня, но этой песне научил меня один трубадур, когда я ездила поклониться гробнице святого Августина. Так что, если она окажется несколько легкомысленной, имейте в виду, что я еще в порту Форвич обзавелась индульгенцией, отпускающей мне этот грех.

Анна, почти не слушая, кивнула, и Бланш запела:

Смиренно жил в густом лесу Отшельник, стар и сед. Явился как-то черт к нему, Когда тот сел за свой обед. Лукавый ловок и хитер Он хлеба вид принял. Отшельник был благочестив И хлеба есть не стал. Он глотку глиной залепил И тем он черта посрамил.

Анна сидела, облокотясь на спинку кресла, и, глядя на блестящую толпу молодежи, думала, что если завтра вместо нее здесь окажется королева Элизабет, то вряд ли что-нибудь изменится. Эти прелестные существа готовы восхвалять кого угодно, лишь бы оставаться в милости у сильных мира сего. Взять хотя бы ту же Бланш. Все знают, что она фаворитка принцессы Уэльской, но ведь она состояла и при дворе Элизабет Вудвиль, и, возможно, пользовалась там не меньшей популярностью. Жаль, что она никогда не интересовалась прошлым Бланш.

Бланш между тем продолжала:

Спешит в досаде сатана

К святому, что из дальних скал.

А тот ни хлеба, ни вина

От веку не употреблял.

И жил лишь воздухом одним.

Но черт вид воздуха принял.

Отшельник был благочестив –

Дышать он вовсе перестал.

Он ноздри глиной залепил –

И тем он черта посрамил.

Вокруг послышались смешки. Анна увидела, как славящаяся своим неприступным благочестием леди Бофор оторвала глаза от рукоделия и кусает губы, чтобы не рассмеяться. Наверное, неплохо быть столь привлекательной вдовушкой и иметь поклонником барона Стэнли. Тот в эти мгновения стоял, касаясь подлокотника кресла своей дамы и не спуская с нее задумчивого взора.

Анна про себя фыркнула – влюбленный Стэнли выглядел довольно уныло в присутствии предмета его страсти, и начисто исчезали живость и обаяние барона, которые так нравились Анне. Леди же Маргарита рядом с ним казалась веселой и счастливой. Она так молодела, что нельзя было и подумать, что сидящий неподалеку со скучающим видом рослый юноша – ее сын. Анне не нравился этот Генрих Тюдор. Он был еще мальчишкой с едва пробивающимся пушком на губе и пустыми синими глазами, однако пытался держаться как высокородный вельможа, степенный и полный достоинства. Он не смеялся даже тогда, когда все вокруг веселились. Впрочем, он напрасно так кичился своим высоким происхождением, ибо его родословная брала свое начало от незаконной связи одного из Плантагенетов.

Святой Сульпиций средь лесов Денечки коротал.

Не ел, не пил и – ей же ей! – Он даже не дышал. Явился женщиной к нему Порой ночною черт, И был он выдумкой своей По-сатанински горд. Святой Сульпиций не таков, Чтоб черту дать себя надуть. Он сбросил тлен земных оков, Узрев к спасенью путь… …Не важно, что он залепил – Но черта все же посрамил!

Дружный взрыв хохота был ответом на песню, и Анна, не удержавшись, засмеялась вместе со всеми. Позади раздался возмущенный голос леди Блаун:

– Немыслимо! Стыд и срам! Чтобы незамужняя девица распевала такие вирши, от которых покраснели даже бы крючники в порту! – Так вам, оказывается, известно, достойная дама, что именно сделал святой Сульпиций? – спросил Стэнли, и новый взрыв хохота потряс галерею, а статс-дама сидела, багровая и разгневанная, и лишь накрахмаленные рога ее высокого чепца подрагивали от негодования. В этот миг Анна увидела, что Стэнли, поцеловав руку графини Ричмонд, направился к выходу. Она окликнула его и поманила к себе.

– Вы уезжаете, сэр Томас?

– О нет, лишь завтра на рассвете. Сегодня мне предстоит куча неприятных дел – проверка гарнизонов вокруг столицы, стражи на городских стенах, отрядов городской милиции в предместьях и многое другое, о чем обычно скучно слушать таким хорошеньким девушкам, как вы.

Анна огорчилась. Если бы Стэнли немедленно отправился в Ковентри, к ее отцу, она могла бы передать с ним послание.

– Сэр Томас, сегодня вечером я отплываю на континент с пристани у стен Тауэра. Это произойдет тотчас после бала в ратуше. Вы непременно должны быть в это время там, и я передам вам послание, адресованное моему отцу. Вы же должны дать мне клятву, что передадите его из рук в руки Делателю Королей.

– Поклясться? – барон удивленно воззрился на принцессу. – Видит Бог, я сделаю все, что вы прикажете, ваше высочество!

Анна промолчала. Как глубоко укоренилось в ней недоверие к людям! Лорд Стэнли начал было говорить, что, разумеется, он весьма польщен честью послужить посыльным принцессы, но если дело столь срочное, то лучше отправить это письмо с королевской почтой. Анна остановила его жестом и покачала головой. Стэнли внимательно смотрел на нее.

– По-видимому, у вас есть свои основания не доверять королевским гонцам. Может быть, вы и правы, миледи, время сейчас тревожное…

Но Анна уже не слушала. Она заметила, как Генрих Тюдор, сидевший напротив, весь напрягся и неотрывно смотрит в сторону дверей. Проследив за его взглядом, принцесса увидела в дверном проеме на редкость красивую даму. Она не сразу узнала ее, но уже через миг удивленно воскликнула:

– Дебора? Бог мой, неужели это она? Это была баронесса Шенли, избавившаяся наконец от своего траурного одеяния. Дебора была вся в розовом и голубом, ее головной убор в форме полумесяца окутывала легкая дымка кружев, а светлые волосы двумя пышными волнами были уложены вдоль щек.

Анна, не веря глазам, смотрела на приближающуюся Дебору. Баронесса Шенли опустилась перед ней в низком реверансе и произнесла приветствие, но уже в следующую минуту Анна увлекла ее в свои покои, где обняла и пылко расцеловала.

Ты и не представляешь себе, как я тебе рада! В самом деле; она была несказанно обрадована встречей с единственной подругой, что оставалась у нее в столице. Дебора Шенли, всегда ровная, благожелательная и искренняя, вносила мир и покой в душу принцессы. И сейчас, когда они, смеясь, уселись у окна и принялись болтать, Анна впервые за долгое время вновь почувствовала себя легко и свободно.

– Подумать только, какой ты стала красавицей, Дебора! Поразительно, как одежда меняет обличье. Но видела бы ты лицо Генриха Тюдора, когда он смотрел на тебя! Клянусь небом, его было жаль. Судя по тебе, ты уже вовсе не опасаешься сына Маргариты Бофор, если явилась в Вестминстер?

Дебора улыбалась.

– Да, это верно. Что мне до притязаний юного Ричмонда, когда у меня такой защитник.

– Готова поклясться, что это наш красавец шталмейстер!

Дебора вспыхнула и отвела глаза.

– Мы помолвлены с Кристофером и обвенчаемся, как только он получит рыцарский пояс. Ах, миледи, не скрою, что я хоть сегодня вышла бы за него, но Кристофер слишком горд и не хочет, чтобы кто-то имел повод злословить, что он женился, чтобы стать бароном. Сейчас он вместе с герцогом Кларенсом в Уилтшире – собирает войска. Война не за горами, и мой возлюбленный, надеюсь, покажет себя достойным шпор и пояса.

Анна промолчала. Кристофер Стэси близок к Джорджу, и еще неизвестно, на чьей стороне он станет сражаться, добывая свое рыцарское звание.

– Как поживает моя сестра? – перевела она разговор в другое русло. – Изабелла всегда так строга с приближенными… Не жалеешь ли ты, что служишь теперь ей?

Легкая улыбка скользнула по губам баронессы.

– Поначалу леди Изабелла действительно была суха и надменна со мною, но она слишком благородная дама, ваша сестра, чтобы позволить себе быть грубой с баронессой Шенли… Правда, она частенько поступает так по отношению к другим приближенным. Вы с нею очень разные, леди Анна, и, не знай я о вашем родстве, никогда бы не догадалась, что вы одной крови. Так или иначе, сейчас я стала одной из ее наперсниц.

– Не говорила ли она что-либо обо мне в эти дни? – с затаенной тревогой спросила Анна.

Но баронесса ответила, что о принцессе Уэльской в Тауэре упоминают крайне редко, и лишь однажды она слышала, как леди Изабелла произнесла имя сестры в беседе с мужем. Правда, в последнее время отношения у Изабеллы и Джорджа не ладились, и, хотя они часто и подолгу уединялись, Дебора не раз замечала, что после этого у Изабеллы заплаканные глаза.

– Она по-прежнему без ума от Джорджа? – осведомилась принцесса.

– О, я не встречала женщины, столь боготворящей своего супруга! Когда герцог уезжал из Лондона и зашел к ней проститься, она вдруг так разрыдалась, что он едва сумел ее успокоить.

Анна задумалась, и Дебора почтительно умолкла, поглядывая на подругу. Она находила, что принцесса несколько похудела, щеки ее запали, но глаза, казалось, от этого сияют еще ярче, хотя в их выражении появилось что-то печальное и отрешенное.

Правда, и ранее Дебора замечала, что взгляд принцессы лишен обычной для ее юного возраста беспечности, и ее удивляло бытовавшее мнение, что Анна необычайно легкомысленна и своенравна. И хотя смех принцессы был по-мальчишески хрипловат, а улыбка просто ослепительна, баронесса все же решила, что душу этой юной женщины гложет какая-то печаль. Несчастную женщину всегда легко отличить от счастливой, а леди Анна, несмотря на весь блеск и величие своего положения, все же напоминала баронессе попавшую в золотую клетку птичку, которая хоть и клюет зерно и даже что-то напевает, но это вовсе не то, как если бы она заливалась песней на воле.

В этот момент в дверь постучали. Леди Грэйс Блаун явилась сообщить, что уже пришло время собираться в Гилд-холл. Дебора Шенли встала, чтобы откланяться, но Анна удержала ее.

– Разве моя сестра тоже собирается на прием?

– Нет, разумеется. В ее-то положении…

– Тогда останься, Дебора. Мне могут понадобиться твои советы, ибо достаточно отсутствовать в Лондоне неделю, как мода убегает вперед.

Это был первый большой бал в этом году, и Анна решила, что хоть ненадолго, на несколько часов, она забудет обо всем и вновь станет веселой и безрассудной. Вечером она отплывает, а завтра предстанет перед своей грозной свекровью и сделает все возможное и невозможное, чтобы заставить ее прийти на помощь к отцу.

Пусть Маргарита и ненавидит Уорвика, но она отнюдь не глупа, и если убедить ее, что с каждым упущенным днем Ланкастеры безвозвратно теряют шансы восстановить свое положение, что король Генрих VI безнадежно выжил из ума, а красивый и удачливый Эдуард Йорк необыкновенно популярен, что в стане Ланкастеров свила гнездо измена…

Ах, да разве недостанет у нее аргументов, если речь идет о том, чтобы спасти отца! Прочее ее не занимает. Что ей власть и могущество, если она так несчастна. Завтра она будет с Эдуардом, а потом… потом придется лгать доколе возможно. А Филип… Свидятся ли они еще когда-нибудь? Она принцесса Алой Розы, а он йоркист и враг ее отца. Ах нет, больше она не станет печалиться!

– Да улыбнитесь же, ваше высочество! – воскликнула Дебора Шенли. – Посмотрите, как вы, прекрасны. Ни одна женщина не должна с такой печалью смотреть на свое отражение, особенно если она так великолепна!

Анна стояла перед большим, во весь рост, венецианским зеркалом в золоченой бронзовой раме. Из всех многочисленных нарядов Дебора посоветовала ей надеть серебристое парчовое платье, сплошь расшитое искрящимися райскими птицами. Платье имело округлый вырез, отороченный темно-красным утрехтским бархатом, и таким же бархатом были подбиты широкие навесные рукава, что спадали от плеча и стелились по полу вместе со шлейфом. Другие рукава, из серебристой парчи, туго обхватывали руки девушки до самых перстней.

– Это платье заказал отец, – заметила Анна, оглядывая себя. – Но я ни разу не надевала его, поскольку сначала мы были в ссоре, а потом все не являлся повод.

– Но теперь-то он явился, – улыбаясь, Дебора расправляла шуршащие складки платья и длинный шлейф принцессы. – Улыбнитесь же, наконец, леди Анна! Вам понадобится немного румян, а то что-то вы слишком бледны.

Она стала осторожно накладывать грим на скулы принцессы, а та, искоса глядя на нежное личико Деборы, подумала, что бы сказала баронесса, если бы знала, сколь серьезна причина ее бледности.

Между тем голову принцессы увенчали островерхим эннаном из такого же гранатово-красного бархата, с верхушки которого струились волны дымчатой серебри стой вуали. Она была так длинна, что ее отбросили на плечи и немного присобрали, чтобы она не мешала принцессе при ходьбе.

В это время церемониймейстер возвестил о приходе епископа Йоркского. Анна глубоко присела и поцеловала перстень дядюшки. Епископ выразил свое восхищение племянницей, а затем сообщил, что к ее отплытию все готово и она может распорядиться перенести на корабль поклажу, которую пожелает взять с собой.

– Разве ты собираешься покинуть нас? – разочарованно спросила Дебора, когда они остались на несколько минут с глазу на глаз.

– Да, сегодня же после бала. Корабль будет ожидать меня на пристани близ Тауэра, и ты даже сможешь помахать мне платком из окна. Жаль, конечно, что ты не сможешь сопровождать меня в Гилд-холл.

Увы, я сегодня необходима герцогине. Она всегда просит меня читать ей перед сном. Когда они уже спускались по лестнице, баронесса обронила:

– Этот отъезд… Герцог Уорвик знает о нем?

– Нет, но я отправлю ему письмо перед самым отплытием. Лорд Стэнли будет ожидать меня на пристани и уже завтра поутру выедет к отцу.

Баронесса опечалилась.

– Жаль, что, едва появившись, ты тотчас покидаешь двор. По крайней мере, я буду скучать. Кроме того… Она замялась.

– Мне передать что-нибудь леди Изабелле? Мгновение Анна молчала. Они вступили в холл, где их окружила пышная и шумная толпа. На лице принцессы уже была маска учтивой любезности. Однако, садясь в карету, она негромко сказала Деборе:

– Передай сестре, я искренне сожалею, что мы с нею в ссоре…

В этот вечер закат над Лондоном был необычайно великолепен. Анна смотрела на пламенеющее небо, и ее сердце сжимала тоска. На пути двигавшегося к Гилд-холлу кортежа собралось немало народа, однако Анна уже заранее была настроена враждебно к горожанам – ей казалось, что всю эту толпу собрал безветренный тихий вечер и мягкая погода, а крики, приветствующие их кортеж, принадлежат тем, кому за это заплатили, и отнюдь не выражают истинной привязанности.

Карету немилосердно встряхивало на рытвинах и ухабах, и, хотя скамьи были завалены подушками и кожаными валиками, Анну и епископа то и дело бросало друг к другу.

– Не люблю я этого способа передвижения! – сердито воскликнула наконец Анна. – Лучше бы уж верхом. И вообще – весь этот пир во время чумы мне претит. Зачем только мэрия затеяла все это?

– Видишь ли, дитя мое, нынешний мэр, торговец рыбой Уильям Хамптон – человек хитрый и предус мотрительный. В Лондоне, по традиции, всегда в начале апреля корпорации устраивают банкет в ратуше в честь знатных особ. И вот Хамптон избрал именно этот момент, когда в столице из-за начавшихся военных действий отсутствует большинство вельмож, а значит, корпорациям не придется так уж сильно раскошеливаться. К тому же, устраивая банкет именно сейчас, он надеется расположить к себе Ланкастеров в случае победы Делателя Королей, но всегда может сослаться на традицию, если к власти придут Йорки.

– Как вы легко рассуждаете обо всем этом, дядюшка!

– Это вовсе не так, – сказал епископ сухо. – Господь свидетель, на что бы я ни пошел, дабы избежать кровопролития и новых бедствий, что несет эта война.

Он склонил голову и, перебирая четки, казалось, углубился в молитву, не обращая внимания на заглядывавших в карету горожан. Они уже миновали Стренд, башни ворот Темпл-Бар и ехали по Флит-стрит, где стояли респектабельные дома богатых горожан. Карету мелко потряхивало на мощенной булыжником мостовой, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было ранее. И все же Анна внезапно почувствовала себя дурно.

«Господи, только не это! Может, меня просто укачало? Ведь последний раз так было в Кентербери и больше не повторялось!»

Карета миновала собор Святого Павла, впереди показалась шумная улица Чипсайд, людная и оживленная дотемна. Впереди, громко трубя, скакали герольды, и весь этот шум болезненно отдавался в голове принцессы. Она откинулась на спинку сиденья. Епископ ничего не замечал, улыбаясь и благословляя склонявшиеся перед ним головы. Улыбка его была нежной, почти отеческой.

Наконец они прибыли, но облегчения от этого принцесса не испытала. Ее ждала тягучая торжественная церемония перед входом в Гилд-холл. Она стояла, слегка пошатываясь и глядя поверх голов на высокие стрельчатые окна ратуши и резные перекрытия. Члены гильдий и корпораций со своими разряженными в пух и прах женами толпились у входа, торжественный голос мэра перекрывал их гомон, но вскоре все слилось для Анны в непрерывное жужжание, высокие кровли поплыли наискось, она оступилась и стала падать.

…Она пришла в себя в небольшой светлой комнате. Над нею склонилась графиня Ричмонд, поднося флакон с нюхательной солью, а две горожанки обмахивали ее куском полотна.

Анна села, все еще ошеломление глядя вокруг.

– Где я?

– В Гилд-холле. Как же вы напугали нас, ваше высочество!

Анна окончательно очнулась и принялась приводить себя в порядок.

– Уже все в порядке. Через минуту я буду готова. Прием состоится во что бы то ни стало.

– Вы уверены в этом, миледи? – тихо спросила леди Бофор.

Но Анна уже требовала подать ей эннан.

– Меня просто укачало в этой дьявольской карете. А вас я попрошу, – обратилась она к женам горожан, – отправиться в зал и сообщить, что пора начинать. Я вовсе не желаю, чтобы из пустячного недомогания раздули целую историю.

Женщины заулыбались и, приседая и кланяясь, вышли.

– Вы напрасно так любезничаете с этими торговками, миледи, – сухо заметила графиня, пряча в ридикюль хрустальный флакон.

– Мадам, разве вам невдомек, что сейчас Ланкастеры непопулярны в Лондоне? Будет лучше, если я отдам должное этим людям. Помогите-ка мне справиться с эннаном…

Пока леди Бофор подкалывала головной убор принцессы и расправляла складки вуали, Анна не переставала сокрушаться по поводу происшедшего.

– Какой конфуз! И как назло – прямо перед ратушей. Я благодарю вас за доброту, леди Маргарет. Никогда не забуду, как вы были внимательны ко мне.

На это графиня ответила, что никаких счетов между родственниками быть не должно, но затем вдруг взволнованно спросила:

– Вы, миледи, не в положении ли? Анна буквально подпрыгнула:

– Опомнитесь, мадам! Я более трех месяцев не была с супругом, а вы задаете столь нелепые вопросы! Неужели вы полагаете, что если бы я поняла, что тяжела от Эдуарда, то не сообщила бы об этом?

Она встала и, перекинув шлейф через руку, покинула комнату. Принцесса старалась казаться рассерженной, но в глубине души ее поднимался панический страх.

Огромный зал Гилд-холла сверкал: богатейший мозаичный пол, великолепие стенных фресок, резной потолок, под которым вокруг всего зала висели пестрые вымпелы и значки купеческих и ремесленных гильдий столицы – бакалейщиков, ювелиров, портных, торговцев нижним бельем и множества других. Представители цехов в солидных темных одеяниях, исполненные достоинства, составляли в зале подавляющее большинство. Рядом с ними придворные, одетые в неимоверно яркие, по сравнению с горожанами, одежды, казались кучкой шутов.

Анна величественно взошла к отведенному ей за верхним столом месту и подняла кубок за здоровье славных буржуа столицы. Мэр тут же провозгласил ответный тост – за здоровье принцессы Уэльской и всех членов семьи Ланкастеров. Пир начинался как должно, и инцидент с обмороком принцессы, казалось, уже отошел в прошлое.

Она втайне побаивалась, что после волны дурноты, которую недавно испытала, она не сможет проглотить ни куска, однако шествовавшие чередой слуги вносили такие изысканные яства, что она невольно ощутила желание отведать каждое из них. Здесь был душистый черепаховый суп в огромных серебряных супницах, маринованная семга, отварная камбала – тюрбо, рагу из грибов и устриц, исполинские омары с гарниром из тушеной капусты, зеленого горошка и салата, креветки в кипящем оливковом масле, овсяная каша с черносливом, паштеты из тунца и лососины, и многое-многое другое.

Все это было торжественно расставлено на столах, зал наполнился звоном приборов и посуды, слышалась непринужденная речь, приглушенный женский смех. В больших золоченых или серебряных кувшинах самых причудливых форм плескались густые, выдержанные вина, остальная посуда сверкала чеканкой, эмалью и глазурью, инкрустациями из дорогих каменьев.

Анна невольно испытала восхищение всем этим великолепием, однако сидевшая рядом с нею леди Маргарита Бофор сухо заметила, что в былые годы происходившие в Гилд-холле банкеты были куда богаче и старый лис мэр Хамптон на этот раз явно поскупился для Ланкастеров.

– Вы забываете, миледи, что Англия пережила голодную зиму, а еще недавно пшеницу продавали по три шиллинга за бушель, так что мой отец был вынужден закупать зерно на континенте.

– Ваше высочество, вы могли бы напомнить также и о том, что сейчас время поста, и на пиру могут быть поданы лишь постные блюда. Однако в былые времена в Гилд-холле и в эту пору умели как следует показать, как богата столица Англии.

Неожиданно графиня понизила голос:

– Правду ли сказал мне барон Стэнли, принцесса, что вы уезжаете из Лондона тотчас по окончании банкета?

Анна утвердительно кивнула.

– Да корабль с моим багажом уже ожидает меня. Епископ Йоркский по моей просьбе говорил со шкипером, и тот сказал, что ничто не предвещает непогоды на море, а значит, я уже завтра встречусь с моим дорогим супругом.

Леди Маргарита едва заметно наклонила голову.

– Наверняка ваш отъезд связан с приближением войск Эдуарда Йорка. Мне кажется, вы не уверены в своем отце… Нет-нет, молю вас, не сердитесь! Я просто обеспокоена судьбой сына и также подумываю, не отправить ли и его во Францию.

Анна скептически подняла бровь.

– Клянусь благостным небом, мадам, я ни на миг не сомневаюсь в доблести моего отца и его преданности Алой Розе. И если я решила отплыть на континент, так только затем, чтобы умолять Маргариту Анжуйскую как можно скорее прибыть в Англию. Это лучшее, что я могу сделать, чтобы помочь отцу.

Неожиданно их беседа была прервана появлением дворецкого, возвестившего о прибытии герцогини Кларенс. Воцарилось легкое замешательство, поскольку Изабелла Невиль до последней минуты отказывалась прибыть в Гилд-холл, и ее появление в разгар пира было для всех неожиданностью.

Анна была также удивлена. Не далее как два часа назад баронесса Шенли заверила ее, что Изабеллы не будет в Гилд-холле, что было естественно в ее положении. И тем не менее ее старшая сестра в огромном двухъярусном головном уборе, расточая приветливые улыбки, появилась в зале. Двое пажей несли за ней длиннейший шлейф ее малинового платья.

Изабелла присела перед сестрой в самом глубоком реверансе, какой только позволял ее огромный живот, и Анна тут же поспешила поднять сестру. Они обменялись приветственными речами, и принцесса на мгновение заколебалась – где усадить Изабеллу? Сама она сидела между епископом Йоркским и графиней Ричмонд, как ближайшей родственницей Ланкастеров, и подвинуть именно сейчас леди Маргариту означало нанести надменной даме несмываемое оскорбление. К счастью, на помощь племяннице пришел епископ, галантно уступивший свое место Изабелле и удалившийся под предлогом того, что ему необходимо побеседовать с мэром.

– Я не ожидала видеть тебя здесь. Изабелла, – негромко сказала Анна.

Изабелла с изяществом ополаскивала пальцы в поднесенном пажом серебряном тазу с розовой водой.

– Я и сама не думала быть. Однако после того, как леди Шенли сообщила, что ты намереваешься сегодня же отплыть из Англии и больше не сердишься на меня, не выдержала. Нам предстоит разлука, а при том, как идут дела в королевстве, неизвестно, сколько она продлится. Я не хочу, чтобы между нами, дочерьми Делателя Королей, осталась горечь и обида. Вспомни пословицу – одинокая головня на ветру гаснет. И если я первой пришла к тебе с поклоном, не побоясь показаться в тягости всему свету, то, во имя Господа, не так на меня гнева, сестра.

Такие разговоры не было принято вести за трапезой. Изабелла говорила едва шевеля губами, не поворачивая лица к принцессе. Анна же не произнесла ни слова. Ей ли не знать, что даже если на устах Изабеллы расцветают розы, это еще не означает, что ее сердце не таит шипов. Последняя встреча только подтвердила это.

На какое-то время между ними повисло молчание. Анна неспешно ела, ощущая на себе взгляд сестры. С хоров лилась приглушенная музыка. Услужливые виночерпии подливали и подливали гостям, дамы раскраснелись и хохотали, кавалеры состязались в остроумии.

Изабелла вновь заговорила:

– Я считаю, что, когда мы виделись последний раз, я была ослеплена гордыней. Свое старшинство в роду я сочла достаточным, чтобы забыть о том, что твое положение гораздо выше. Я преступила человеческие законы, а главное – забыла о христианском смирении.

– Аминь, – с горечью усмехнулась Анна. – Я уже давно простила тебе, что ты, как девчонку, заперла меня у себя в покоях, но я не смогу забыть, что ты посвятила в мою тайну Джорджа.

– Но я не…

– Ах, Изабель, если ты хочешь, чтобы я все простила и мы расстались дружески, ты не должна лгать.

Ее голос заглушили звуки труб, возвестивших вторую перемену блюд. Стольники торопливо уносили остатки яств, снимали вместе с посудою верхние скатерти, под которыми оказались новые – из белоснежного сукна с золотой бахромой.

На столе появились высокие кувшины с новыми сортами вин, фаянсовые тарелки, прекрасные бокалы синего итальянского стекла, расписанные миниатюрными мифологическими фигурками. На дальних столах, где сидели уже изрядно подвыпившие члены цеховых братств, посуда была проще, тосты – громче, слышался женский визг. Однако все это затихало, когда мимо проплывали строгие церемониймейстеры, негромко, но внушительно напоминая, чтобы мастеровые не забывали, что на пиру присутствуют высокие особы.

В конце зала возникла новая вереница слуг в ярких ливреях, несшая перемену: жареную форель с имбирной подливой, стерлядь, миног, пропитанных ликерами по флорентийскому рецепту, громадного копченого осетра, щук, улиток, анчоусы, мясо дельфина с гарниром из печеных каштанов, укропа, моркови и хрена, белое мясо угря, печеных раков, всевозможные пироги с острыми начинками.

Анна ела, касаясь пищи самыми кончиками пальцев и заставляя себя не бросаться на все подряд. Еда была удивительно вкусной, пряной, разнообразной, а аппетит у нее, несмотря на множество отведанных блюд, совсем не уменьшался. Неожиданно она отметила, что ей не безразлично то, что они с Изабеллой обе в положении, и, возможно, когда-нибудь их дети будут играть вместе. Если, конечно…

Она взглянула на сестру. В отличие от нее Изабелла едва прикасалась к пище. Вид у нее был совершенно несчастный, исчезло даже обычное выражение светского высокомерия. Анна даже удивилась, как глубоко переживает сестра их ссору.

«Я не должна сердиться на нее. Мы с ней были близки когда-то, и она первой пришла ко мне. Кому, если не мне, не знать, насколько она неуступчива. И то, что она обо всем сообщает Джорджу, обычное дело между супругами. Муж и жена – плоть едина, говорит Писание. А мне следовало бы оказаться умнее и не посвящать Изабель в свои секреты».

За столами наступило некоторое затишье, и в центре зала появился трубадур. Низко поклонившись гостям, он запел под звуки лютни песню о несбыточной любви. Музыка была текучей и зыбкой, голос певца очаровывал, и все невольно затаили дыхание. Анна заметила, что Изабелла дважды за это время попыталась заговорить с ней, но всякий раз как будто не решалась. Она была бледна, покусывала губы и нервно теребила в руках кружевную салфетку. Потом толпой ввалились жонглеры и акробаты, гремя бубнами, жонглируя горящими факелами, танцовщицы в немыслимо ярких платьях выделывали головоломные пируэты. Анна невольно вспомнила, как год назад терзалась, приревновав Филипа к одной из таких быстроглазых, кокетливых девушек.

Подоспела новая перемена блюд, вновь сменили скатерти, подали десерт – сладкие цукаты, апельсиновый пудинг в слоеном тесте, сухие винные ягоды, грецкие и лесные орехи, всевозможные варенья, сладкие ватрушки с изюмом, пирог, украшенный рыцарями, дамами и святыми из жженого сахара.

Большинство горожан с женами уже покинули зал, остались лишь солидные главы корпораций, степенно восседавшие на небольшом возвышении. Заиграла музыка, начались танцы: церемонная паванна, кароль, моррис, веселая и оживленная гельярда.

Анне стало легко. Первый танец она протанцевала со своим кузеном, Генрихом Тюдором, который выпил и, отбросив осточертевшую маску гордого высокомерия, оказался весьма живым и не лишенным остроумия молодым человеком. Они с Анной даже слегка посмеялись над скучающим видом его матушки, поскольку в связи с предстоящим отъездом лорд Стэнли не смог выкроить ни минуты для бала.

Затем последовал медленный танец с молодым рыцарем Робертом Брэкенбери, высоким, молчаливым и так страстно пожиравшим глазами принцессу, что Анна едва дождалась окончания танца. Зато в веселой гельярде она прыгала и кружилась сразу с двумя партнерами, и ей было так весело, что она даже испытала угрызения совести при виде одиноко сидящей в углу сестры.

Герцогиня расположилась в узком неудобном кресле, ее огромный живот нелепо оттопыривал шелк платья, а хрупкая шея клонилась, словно не выдерживая тяжести головного убора. Анна вдруг почувствовала острую жалость и вновь подумала, что Изабелле нелегко было переступить через свою гордость, чтобы сейчас, буквально на сносях, появиться на людях только затем, чтобы просить прощения у сестры накануне ее отплытия. Поэтому едва танец закончился, принцесса, все еще тяжело дыша, приблизилась к Изабелле и поцеловала ее.

– Прости меня, Изабель, если я была чрезмерно резка с тобою. Я не сержусь на тебя, и рада, что между нами снова царит согласие.

Герцогиня широко распахнутыми глазами смотрела на сестру. Затем лицо ее пошло пятнами, а дыхание участилось. Анна похолодела, но Изабелла жестом успокоила ее. Проглотив ком в горле, она сказала своим ровным, тягучим, как мед, голосом:

– Могу ли я попросить тебя после банкета ненадолго заглянуть со мной в Тауэр? Анна пожала плечами.

– Разве в этом есть необходимость? Изабелла как-то странно улыбнулась.

– Боюсь, что да.

Она неуклюже поднялась и, опираясь на руку сестры, сделала несколько шагов в сторону.

– Сегодня вечером в Тауэре, в капелле Святого Иоанна состоится венчание твоей любимицы Деборы Шенли и шталмейстера моего супруга Кристофера Стэси. И леди Дебора умоляла меня уговорить тебя присутствовать при этом.

Анна на мгновение растерялась.

– Все это так неожиданно, – наконец выговорила она. – А ты ничего не напутала? Ведь я видела Дебору сегодня, и она заявила, что ее свадьба состоится не ранее, чем жених будет посвящен в рыцарское достоинство.

– А больше она ни о чем не сообщила? – с улыбкой спросила Изабелла. – Например, о том, что она в положении и свадьбу нельзя откладывать ни на час?

Анна не могла вымолвить ни слова. Дебора, которая всегда была так верна традициям! Неужели она настолько потеряла голову!.. Впрочем, ведь и сама она совершила нечто подобное… К тому же разве Дебора не отказалась от столь долго носимого ею траура, едва сблизившись с Кристофером?

– Но она ничего мне не сказала, – только и нашлась вымолвить Анна.

– Дебора и от меня долго таилась, пока однажды не бросилась в ноги и не повинилась во всем. Ты знаешь, я всегда строга к прегрешениям подобного рода, но не могу и оставить соблазненную женщину в беде. Поэтому я немедленно отписала мужу, и тот прислал шталмейстера в Лондон. Кристофер Стэси приехал несколько часов назад, и, когда леди Дебора наносила визит в Вестминстер, она еще не знала о его прибытии. Однако Джордж отпустил Кристофера всего на сутки, и завтра он должен уехать. Поэтому мы решили сегодня же обвенчать их. Свадьба будет более чем скромной, однако надеюсь, что ты не откажешься присутствовать на ней?

– Разумеется, нет. Но… Как мне покинуть банкет? Изабелла, по-прежнему не глядя в глаза сестре, пренебрежительно рассмеялась.

– Моя маленькая сестренка Энн! Когда же наконец ты поймешь, что ты теперь принцесса и никто не осмелится сказать нет, если ты чего-то пожелаешь!

Анна раздраженно повела плечами.

– Дело вовсе не в этом. Ты забываешь, как сейчас в Лондоне смотрят на Ланкастеров. Что подумают городские старейшины, если я ни с того ни с сего покину банкет, устроенный в мою честь?

Изабелла поморщилась.

– Мне сообщили, что у тебя перед банкетом был легкий обморок. Разве не так? Что же удивительного в том, что ты, сославшись на недомогание, уйдешь немного раньше?

Какое-то время Анна размышляла.

– Хорошо. Но, Изабель, тебе все же придется немного подождать. Я велю принести тебе миндального крема и бисквитов, а также пришлю менестреля, чтобы он тебя развлек, но не требуй, чтобы я покинула Гилд-холл, не воздав должного его хозяевам.

Изабелла впервые прямо взглянула на сестру.

– Не узнаю тебя! С каких это пор ты стала столь ответственной и церемонной?

Анна в ответ мимолетно улыбнулась герцогине и направилась туда, где сидели самые именитые и богатые торговые люди Англии.

Еще секунду назад она понятия не имела, о чем станет говорить с ними. Но отец когда-то твердил ей, что всегда можно расположить к себе человека, если задавать ему вопросы и делать вид, что для тебя нет ничего важнее его ответов. Эту тактику она использовала и сейчас.

Ничего не смысля в коммерции, она спросила что-то насчет пошлин и причины роста цен и проявила такое понимание и сочувствие бедам и заботам негоциантов, что вскоре хмуро приветствовавшие ее буржуа оживились и засыпали ее своими соображениями. Принцессе оставалось лишь кивать, порой ссылаясь на свою некомпетентность. Так или иначе, почтенные отцы города чувствовали себя польщенными. Один из них, патриарх меховщиков, низко склонившись, прогудел в бороду:

– Мы всегда чтили вашего отца, леди Анна. Но теперь мы вдвойне счастливы, что Господь даровал нам столь разумную и сметливую принцессу.

Анна почувствовала, что эта лесть ей приятна. К тому же она действительно понемногу начала понимать, что так беспокоит торговых и мастеровых старшин, и разговор перестал казаться ей скучным. Однако Изабелла, окруженная пажами и фрейлинами, уже направлялась к ней через зал, явно давая понять, что больше она не может ждать. Анна поднялась и, сославшись на усталость я недомогание, любезно распрощалась с именитыми лондонцами.

Она сразу почувствовала, что Изабелла буквально кипит.

– Никогда бы не предположила, что ты заставишь меня ожидать ради каких-то лавочников.

– Отец всегда высоко ценил их здравый смысл.

Наш отец делал множество странных вещей. Они спускались по широкой мраморной лестнице Гилд-холла, и Анна видела надменный ледяной профиль старшей сестры.

– Не наше дело судить поступки отца, – сухо заметила она. – Если не ошибаюсь, твой супруг всегда и во всем соглашался с ним.

Она ждала, что скажет на это Изабелла, однако сестра шла, глядя прямо перед собой, и Анна так и не смогла уяснить, известно ли ей что-либо об измене Джорджа. В глубине души Анна молилась, чтобы Изабелла ничего не ведала. Могло статься и так, что герцог Кларенс, щадя ее, ничего не сообщал ей о своих планах.

Перед входом в Гилд-холл их ожидал верликот – вместительная подвесная коляска, плавно раскачивающаяся при движении и доставляющая пассажирам наименьшие неудобства. Верликот Изабеллы был весь раззолочен и украшен цветными шелковыми занавесками, его сопровождали четверо латников в кирасах с пылающими факелами, ибо уже совсем стемнело.

Двое слуг бережно помогли герцогине занять ее место на плюшевых подушках и повернулись, чтобы услужить принцессе, но та даже не взглянула на них. Остановившись и выпрямившись, как свеча, она неотрывно смотрела на одного из латников герцогини. Из-под его шлема без забрала выбивались пряди огненно-рыжих волос, а лицо при свете факелов походило на перепелиное яйцо от веснушек.

– Джек Терсли! – громко произнесла Анна, и воин тотчас оглянулся.

– Что делаете вы в Лондоне, когда еще месяц назад я отправила вас с письмом к графу Уорвику?

Воин недоуменно воззрился на принцессу. Он растерялся настолько, что, вместо того чтобы спрыгнуть с седла и преклонить колено, остался сидеть в седле перед принцессой Англии.

Изабелла выглянула из-за занавески.

– В чем дело, ваше высочество? Этот латник уже около месяца состоит на службе в гвардии моего супруга при Тауэре.

Анна зловеще улыбнулась.

– Весьма возможно. Именно месяц назад я отправила его с тайным посланием к Делателю Королей.

Только теперь Изабелла испугалась. Она смотрела на сестру, слегка приоткрыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Джек Терсли, казалось, окаменел. Внезапно он спешился и, громыхая начищенными до блеска латами, рухнул на колени в грязь перед принцессой.

– Клянусь могилой моего отца, клянусь честью матери, клянусь своей христианской верой и спасением души, я не ведал о том, что письмо предназначалось Делателю Королей! Вы можете велеть подвергнуть меня пытке, миледи, но и тогда я буду твердить, что был совершенно уверен, что послание было адресовано супругу вашей сестры, герцогу Кларенсу.

Анна наклонилась к нему.

– Тебе ведь сказала это Бланш Уэд, не так ли? Джек Терсли так побледнел, что его веснушки при свете факела, который он все еще сжимал в кулаке, стали казаться чернее макового семени. Он молчал.

Анна, продолжая все так же хищно улыбаться, разглядывала физиономию латника и была в эту минуту как никогда похожа на отца.

– – Ты ведь не хочешь, чтобы тебя в самом деле вздернули на дыбу, Джек?

Латник облизал пересохшие губы.

– Да, ваша милость. Это она передала мне письмо в монастыре по пути в Кентербери.

Анна кивнула и жестом подозвала офицера городской стражи.

– Сэр Ален, немедленно приведите сюда из Гилд-холла леди Бланш Уэд.

Тот неожиданно замялся.

– Ваше высочество, если вы имеете в виду ту черноглазую певунью, что всегда носит красное, то она уже больше часу, как покинула Гилд-холл.

– Тогда разыщите ее, где бы она ни находилась, и немедленно арестуйте.

Она опустилась в коляску рядом с герцогиней. Изабелла со странной робостью смотрела на сестру, но Анна непроницаемо молчала. Так они ехали, пока впереди не показались сквозь сумрак тяжелые башни Тауэрского замка. Лишь тогда принцесса произнесла:

– Мне понадобятся письменные принадлежности, Изабелла. Перед отъездом я хочу вручить лорду Стэнли письмо к отцу.

Изабелла сидела, устало откинувшись на подушки сиденья. Анна не видела лица сестры.

– Хорошо, – ответила герцогиня. Голос ее звучал неприязненно. – Тотчас после обряда венчания ты получишь все, что тебе потребуется.

14.

На бастионах и башнях замка Тауэр пылали огни. На фоне темного звездного неба это выглядело весьма эффектно. В неясных, колеблющихся и пляшущих отблесках пламени старинные зубчатые башни казались еще величественнее и мрачнее. Меж темных зубьев стен виднелись силуэты стрелков в стальных шлемах, медленно двигавшихся вдоль укреплений с аркебузами на плечах. За их спинами колоссальным монолитом возвышалась старинная Белая Башня, построенная еще в годы правления первого короля нормандской династии. Это был чудовищных размеров куб с четырьмя меньшими башнями по углам, тяжелые стены которого лишь кое-где прорезали узкие бойницы. В XIII веке стены циклопической башни оштукатурили белой известкой, отсюда и возникло название Белая Башня. По традиции здесь всегда проводили ночь перед коронацией короли.

Тауэр все еще считался королевской резиденцией, однако чем оживленней, роскошней и комфортабельней из года в год становился Вестминстер, тем реже двор жаловал своим вниманием эту старую резиденцию. А после того как Уорвик десять лет назад заточил в одной из башен Тауэра короля Генриха VI, и тот томился там, пока год назад тот же Уорвик не даровал ему свободу, о Тауэре все чаще стали поговаривать, как о тюремной крепости.

Стены замка, как и полагалось, опоясывал широкий ров. В его стоячих водах зыбились отражения огней на башнях. Дубовый подвесной мост был опущен. Копыта коней глухо били в настил из толстых досок. Плавно покачиваясь в верликоте, сестры Невиль переправились через ров и миновали низкую арку первой крепостной стены.

При свете факелов Анна видела толпящуюся челядь, темнеющие в отдалении служебные и жилые постройки. Вокруг сновали закованные в сталь воины. Их было гораздо больше, чем она привыкла видеть в Вестминстере. Здесь располагались почти вся городская милиция и отряды лучников, наводивших в Лондоне порядок, а также стража монетного двора и личная охрана герцогини Кларенс. Минуту спустя Анна увидела барона Стэнли в полном боевом облачении, выходившего из одной из кардегардий. Она хотела его окликнуть, чтобы сообщить, что отдала приказ арестовать Бланш, ибо доподлинно узнала о ее предательстве, но передумала.

Стэнли о чем-то оживленно беседовал с капитаном городской милиции, и Анна решила, что встретится с ним позднее на пристани и спросит совета, как ей теперь быть. Впрочем, она и без этого знала, что скажет ей барон: не покидать Англию, самой отправиться к отцу и все ему поведать. В то же время она сознавала, что ни при каких обстоятельствах не последует этому решению из-за необходимости как можно скорее встретиться с мужем.

Они миновали вторые ворота, расположенные между двумя круглыми башнями, и вскоре остановились., К их экипажу бросились лакеи в ливреях дома герцога Кларенса, чтобы помочь дамам выйти, однако Анна не стала дожидаться, пока ее поддержат, и, забросив шлейф на плечо, легко соскочила на утоптанную землю. Изабелла же выбиралась с трудом, опираясь на плечи прислуги и придерживая живот. На сестру она не глядела и, едва утвердилась на ногах, тотчас направилась в сторону Белой Башни. Анна догнала ее, и сестра странным скрипучим голосом, словно не разжимая губ, сказала:

– Отправимся сразу в капеллу. Тебе нужно спешить, да и молодые, пожалуй, уже заждались…

Они поднялись по боковой каменной лестнице во второй этаж. Здесь было сумрачно, отсветы факелов в серебряных подставках терялись среди сложенных из грубо отесанных глыб чудовищно толстых стен. Анну оглушила окружавшая их тишина. Казалось, в Белой Башне нет ни души, а шум и гомон дворовой толпы остался за закрывшейся за ними дверью. Ей стало не по себе, и она коротко взглянула на Изабеллу. Сестра также смотрела на нее. Дыхание ее было тяжелым и неровным. Анна видела блестевшие у нее на лбу бисерные капли пота. Ощутив взгляд принцессы, Изабелла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вялой, больше похожей на сухую гримасу.

– Что с тобой, Изабель? Тебе дурно? Не отвечая, герцогиня взяла факел из подставки и стала, колыхаясь, подниматься по винтовой лестнице. Анна, стараясь не наступать на шлейф сестры, последовала за ней. Сама не зная почему, она почувствовала волнение. Колеблющийся свет на циклопической кладке, шествующая впереди герцогиня в богатом, слегка подрагивающем при ходьбе головном уборе, от которого падала причудливая тень, и бархатный мрак позади – все это вызывало у Анны какой-то нервный озноб.

Молчание сестры, ее не проходящее напряжение казались ей необъяснимыми, но она пыталась успокоить себя. «Чего мне бояться? Мы дети одной матери. В наших жилах одна кровь». Однако странное ожидание росло и росло в ней, пока она, глядя снизу вверх на фигуру сестры, не подумала: «Изабелла – жена Джорджа. А Джордж знает обо мне все. Он читал мои письма к отцу. – Но тут же одернула себя: – Но не решится же она вновь запереть меня! И именно сейчас, когда я приобрела такую власть в Лондоне!»

Наверху скрипнула дверь, и они вступили в старинную капеллу Святого Джона. Ее круглые тяжелые колонны и гладкие, без всяких украшений, арки, казались угрюмыми и недружелюбными при ясном свете свечей. Изабелла опустила факел в бочку с водой, и он яростно зашипел. Анна вздрогнула, но в тот же миг заметила стоящую возле одной из колонн Дебору Шенли и с улыбкой шагнула навстречу, протягивая руки к подруге.

– Прости, что заставила ждать! Ах, моя дорогая, ты и не представляешь, как я за тебя рада!

Лицо Деборы светилось тихим счастьем, она была так прекрасна, что Анна, забыв все страхи, залюбовалась ею. Баронесса была одета в уже знакомое принцессе платье из розового дамаска[42] с отделкой из синего бархата, с длинными разрезными рукавами, украшенными фестонами. Анна подумала, что, судя по всему, у недавно снявшей траур Деборы все еще недостает нарядных платьев, однако светлые тона идут ей больше всего и она выглядит просто красавицей, хотя, вероятно, все дело в ослепительном сиянии глаз, в безмерно счастливой улыбке баронессы.

– Ты могла бы намекнуть мне хоть словом, – мягко упрекнула ее Анна.

– Ваше высочество, но ведь я тогда еще и сама ни о чем не ведала. Кристофер примчался так внезапно!..

– Не о том речь, – сказала Анна, лукаво подмигивая Деборе.

По лицу баронессы скользнула мимолетная тень, и она, все так же улыбаясь, пожала плечами, давая знать, что не понимает, о чем речь. Анна даже обиделась – прежде Дебора ей глубоко доверяла. Она не стала больше намекать, что секрет баронессы ей известен, и повернулась к Кристоферу Стэси, чтобы сказать ему несколько теплых слов. В отличие от лучившейся счастьем Деборы, ее жених был скорее сумрачен, а еще вернее, напряжен как тетива.

Было заметно, что он прямо с дороги, его кожаная одежда была предназначена для поездки верхом, а на ногах – сапоги с голенищами выше колен, на которых кое-где засохла грязь. Отвечая, он не смотрел в глаза принцессе, руки его беспокойно бегали, теребя пояс, и Анна готова была поклясться, что его что-то гложет изнутри. Она снова занервничала – неужели молодой Стэси вовсе не жаждет этой свадьбы? Как это может быть? Только последний глупец может не желать соединить свою судьбу со столь знатной, богатой и прекрасной дамой, как Дебора Шенли.

Беседуя с Кристофером, Анна случайно взглянула через его плечо – туда, где возвышался озаренный двумя маленькими свечами алтарь, на котором стояла Дароносица и поблескивало шитое гарусом покрывало.

Малорослый служка, почти карлик, помахивал кадилом, немного разгоняя затхлый сырой воздух в часовне, а перед алтарем молился священник в темной ризе, поверх которой был наброшен белый стихарь. Анна приметила гладко выбритую тонзуру, мощные плечи святого отца. Вот он поднялся и повернулся.

Слова замерли на устах принцессы. Перед нею был Джон Мортон. Он смотрел на Анну с улыбкой, и ей пришлось снова подавить волну беспокойства. Нет, не было ничего необычного в том, что обряд совершит капеллан герцогини, но была необычна улыбка этого человека – торжествующая и насмешливая. Никогда прежде Джон Мортон не решился бы смотреть с таким выражением на свою принцессу. Даже в поклоне, которым он ее приветствовал, был откровенный вызов.

– Pax vobiscum[43], – елейно произнес он, что так не вязалось с его откровенно смеющимся взглядом. Почти машинально Анна ответила:

– Et vobis pater reverendissime![44]

Но уже в следующий миг она вскинула голову, и резкие, обличающие слова уже готовы были слететь с ее уст, однако рядом раздался голос Изабеллы:

– Дорогая сестра, поторопимся. У сэра Кристофера всего одна ночь, да и священник заждался.

Анна не произнесла ни слова и отступила к Изабелле. Джон Мортон занял свое место, а жених, взяв невесту за кончики пальцев, подвел ее к алтарю, где оба опустились на колени. Водворилась тишина, лишь позвякивали цепочки кадила в руках служки, да слышалось бормотание Мортона, призывающего благословение Божие на юную пару.

Анна расслабилась и свободно вздохнула. Она видела, как Дебора дважды слегка поворачивала лицо к сэру Стэси, так, что становились видны округлая щека и длинные, загнутые вверх ресницы. Шталмейстер же стоял не шевелясь, не двигаясь, он как будто и не глядел на Мортона, лишь порою, когда неверный отсвет пробегал по его кожаной куртке без рукавов, казалось, что плечи его то никнут, то вновь расправляются.

Анна даже начала сердиться на него: неужели в такую минуту он не может сосредоточиться, словно его раздражает сама церемония. Она искоса взглянула на сестру. Изабелла была невозмутима. Голова ее была гордо откинута, руки с силой сжаты на груди. Позади нее стояла какая-то дама, лица которой Анна не могла различить, и еще двое просто одетых мужчин.

Она вгляделась внимательнее – и ее поразил их плебейский облик. На друзей Кристофера Стэси они вовсе не походили. Коренастые, с угрюмыми, почти разбойничьими, лицами, в темных поношенных куртках, какие обычно надевают под кольчугу, они скорее смахивали на простых солдат, людей из гарнизона Тауэра. Странно, что именно их пригласили на это венчание.

В этот миг Джон Мортон приблизился к Деборе в Кристоферу, и Анна невольно замерла, вслушиваясь в извечный вопрос к жениху и его ответ:

– Я, Кристофер из рода Стэси, перед Богом и людьми выбираю спутницей жизни и законной супругой…

Анна мечтательно улыбнулась. Она видела, что Дебора по-прежнему смотрит на жениха, но теперь и он открыто глядел на нее, произнося слова мягким, грудным баском и вкладывая в них истинное чувство. В глубине сердца Анны сладко заныло, и ее охватила грусть. Она и завидовала счастью Деборы, и в то же время радовалась, что та, пройдя через столько невзгод и испытаний, наконец нашла свое счастье. Счастье… Именно в нем ей самой было отказано… И она судорожно вздохнула, услышав: – …отныне и навсегда, покуда нас не разлучит смерть.

Теперь заговорила Дебора:

– Я, Дебора, баронесса Шенли, перед Богом и людьми…

Это прозвучало негромко, но с такой пронзительной нежностью, что у Анны даже слезы навернулись на глаза. Но в это мгновение она заметила, как заколебались язычки свечей, – словно где-то распахнули дверь.

Джон Мортон выпрямился и поверх голов жениха и невесты взглянул на Анну. Это становилось невыносимым. «Погоди же! Я еще успею спросить у тебя, почему ты вчера так поспешно исчез из зала капитула, явно избегая встречи со мной! И если не получу достаточно убедительного ответа, то сидеть тебе еще сегодня под замком, как и этой предательнице Бланш!»

Она приметила, что Мортон бросил осторожный взгляд куда-то в сторону, во мрак, а затем, как ни в чем не бывало, соединил руки Деборы и Кристофера и елейным голосом изрек:

– Ego coniogo vos in matrimonium in nomine Patris et ilii et Spirltus Sancti. Amen[45].

– Amen, – негромко повторили за ним присутствующие, творя крестное знамение.

Казалось, все течет, как обычно, но вместе с тем что-то изменилось вокруг. Охранники позади зашептались, и это возмутило Анну. Изабелла взглянула было на сестру, но едва та повернулась к ней, сейчас же отвела взгляд. Глаза ее заметались, и Анна готова была поклясться, что Изабелле более всего сейчас хочется вскочить и броситься прочь. Лишь дама за ее спиной оставалась спокойной, время от времени поглядывая куда-то вверх, на хоры. Анна невольно проследила за ее взглядом и обнаружила, что там, в полумраке, скрывается чья-то фигура.

Света недоставало, чтобы разглядеть лицо. Она видела лишь высокие сапоги, как и у Кристофера, забрызганные грязью, и меховую опушку камзола до колен. Анна вдруг заволновалась, общее напряжение передалось и ей, и она даже пропустила момент, когда новобрачные обменялись поцелуем у алтаря.

Началась месса. Джон Мортон теперь стоял лицом к алтарю, отправляя службу. Малорослый служка по-прежнему ритмично помахивал кадилом, глядя перед собой. Он один, казалось, ничего не замечает. В эту минуту человек, скрывавшийся на хорах, выступил из-за колонны и с улыбкой кивнул Кристоферу. Анна тотчас узнала его. Это был Джордж, герцог Кларенс.

Анна была так ошеломлена его появлением, что поначалу ничего не заподозрила. Какие-то нелепые обрывки мысли теснились в ее голове: почему никто не поставил ее в известность, что герцог не в Глостершире, а вернулся в Лондон, почему он опоздал на свадьбу своего шталмейстера, ведь, судя по их виду, они прибыли вместе и совсем недавно, даже не успев переодеться? Известно ли было Изабелле, что ее супруг теперь в Тауэре? Она взглянула на неподвижно стоящую Изабеллу – и ее словно молнией пронзило.

Сестра знала, знала, что Джордж в Лондоне! Именно она заманила ее сюда, чтобы устроить встречу с ним. Ведь если герцогу Кларенсу и удалось перехватить оба ее прежних послания, то вряд ли он сможет сделать это теперь, когда письмо повезет Стэнли с сильным и хорошо вооруженным отрядом. А значит, граф Уорвик все-таки узнает наконец о предательстве герцога. Анна ощутила мимолетное торжество. Что бы ни говорил Кларенс в свое оправдание, как бы ни извивался и молил – она сделает то, что решила сделать. Служка наконец оставил в покое кадило и принес из-за алтаря книгу, которую водрузил на резную подставку. Жених и невеста поставили свои подписи, затем, приблизившись, расписалась Изабелла и протянула перо сестре.

Анна почувствовала, как в ней поднимается ярость. Чего они добиваются? Они составили заговор – теперь Анна уже не сомневалась, что Изабелла знает все о планах мужа, они перекинулись на сторону Белой Розы, но не в их силах заставить ее молчать. Разумеется, старшая сестра, во всем покорная своему повелителю, готова ради него предать даже отца, и она вряд ли даст Анне письменные принадлежности, но молчать-то они ее не смогут заставить, и барон Стэнли доставит Делателю Королей весть об измене своего названого сына!

Анна расписалась так стремительно, что взвизгнуло гусиное перо.

– Я поздравляю тебя, дорогая!..

Дебора слабо улыбнулась и взглянула на мужа. Но Кристофер Стэси оставался глубоко серьезен и не сводил взгляда с лица принцессы. Показалось Анне или нет, но в его глазах мелькнуло сочувствие. Именно это вдруг испугало ее.

Она круто обернулась. Двое стражников угрюмо стояли у дверей. Джон Мортон открыто торжествовал, Изабелла не сводила с нее злого взгляда, и даже Дебора вдруг заволновалась и вцепилась в руку мужа. Все смотрели на Анну, и она вдруг почувствовала себя в кольце врагов.

«Неужели все они лишились рассудка? Я немедленно велю арестовать их как изменников!»

Она решительно шагнула к двери. И в этот миг Джордж, легко соскочив с хоров, преградил ей дорогу.

За спиной испуганно ахнула Изабелла, но Джордж послал ей воздушный поцелуй и уставился в побледневшее лицо принцессы. От него тяжело пахло вином, он улыбался. Кудрявые волосы были в беспорядке отброшены со лба, на щеках кустилась двухнедельная щетина. У Джорджа были серо-зеленые, почти прозрачные глаза, но в этот миг из-за неестественно расширенных зрачков они казались черными, а белки были исчерчены кровавыми прожилками.

– Рад видеть вас, кузина. Клянусь страстями Господними, вы даже не можете себе представить, как я рад вас видеть!

Анна отшатнулась.

– Вы пьяны, герцог!

Джордж лишь пожал плечами и скроил шутовскую мину.

– После той скачки, какую я вынес, мудрено было не выпить кружку доброго старого эля. Ведь я так торопился на свадьбу!

– Фигляр! – сквозь зубы бросила Анна и хотела обойти его стороной, но герцог довольно грубо схватил ее за руку, – Куда же вы, ваше высочество? А свадьба? Неужели вы откажетесь поднять бокал за здоровье молодых?

Он дважды громко хлопнул в ладоши. Отворилась дверь и, к изумлению Анны, в капеллу вошла Бланш Уэд. Широко открытыми глазами принцесса следила за тем, как ее фрейлина, неся перед собою поднос с бокалом, приблизилась и присела в низком реверансе. Затем она выпрямилась и улыбнулась. В ее улыбке светилось то же торжество, что и у Джона Мортона.

Анна почти машинально взяла бокал, но холод тяжелого вишневого стекла заставил ее опомниться.

– Что вы делаете здесь, Бланш?

Я здесь по приказу герцога Кларенса. Ее голос был резок и трескуч. Куда девалась милая девчушка с ямочками на щеках, что так веселила Анну? Перед ней стояла новая Бланш – сухая, решительная, жестокая.

Джордж наслаждался ситуацией.

– Вы разве не знаете леди Уэд? Это странно, принцесса. Ведь Уэды так возвысились при Йорках, а леди Бланш была любимой фрейлиной королевы Элизабет. Она-то и принесла мне ваши первые латинские записки. Как это там: «Hannibal ad portas»[46]? Или еще: «Tu quoque. Brute!»[47] Школярская латынь. Не знаю, как герцог Уорвик, но я-то сразу понял, в чем дело.

– Там была еще одна фраза, – сухо промолвила Анна. – «Lupus pilum mutat, non mentem»[48].

Герцог смахнул с лица улыбку.

– Пейте, Анна! Это превосходное вино, выдержанная мальвазия.

Анна вдруг не на шутку испугалась.

– Вы что, задумали меня отравить?

– Во имя неба, что вы такое говорите, кузина? Возможно ли, чтобы Изабелла позволила погубить любимую сестрицу?

– Почему бы и нет? Если она готова в угоду вам свести в могилу родного отца, то что ей помешает отравить сестру, которую уязвленное честолюбие Изабель считает более удачливой? Позади раздался шорох платья герцогини.

– Нет, Анна, нет…

Но Джордж жестом заставил супругу умолкнуть.

– Вы скверно думаете о моей жене, принцесса. Изабелле пришлось выбрать, чью голову ей менее предпочтительно видеть на Лондонском мосту, вот и все. Выбор был не в пользу Делателя Королей. Сейчас же никто не намерен причинять вам зло. Вы уснете и будете сладко спать в одной из башен Тауэра, в то время как преданная нам леди Барбара, – он кивнул в сторону стоявшей неподалеку придворной дамы, – в вашем платье и под вуалью взойдет на корабль и отчалит из Лондона. Лорд Стэнли, как бы вам это ни было не по душе, ничего не передаст Делателю Королей…

– Вы с ума сошли! Вы полагаете, что Стэнли ничего не заподозрит? Или на корабле не заметят подмены?

– О Стэнли вам не стоит беспокоиться. А капитан уже получил свою плату и будет молчать до тех пор, пока близ Тилбери не высадит леди Барбару на берег. Что касается вас, то вы останетесь в Тауэре вплоть до вступления моего брата, короля Эдуарда, в Лондон.

Его глаза зловеще сузились.

– Пейте же поскорее! Пейте, или я велю своим людям насильно влить вам в горло это вино.

В этот миг прозвучал преисполненный ужаса голос Деборы:

Ради всего святого! Что здесь происходит? Кларенс досадливо поморщился.

– Кристофер, уведите вашу супругу! В тот же миг Анна выплеснула вино в лицо Джорджу и, с силой оттолкнув Бланш, кинулась к двери.

– На помощь! Стража! Измена! Измена!.. В дверях ее схватили люди герцога, стали заламывать руки. Анна кричала и вырывалась. Ей пытались заткнуть рот, но она кусалась и отбивалась так, что двое дюжих стрелков не могли с нею совладать.

Герцог бросился на подмогу, но отчаянье придало Анне сил, и она боролась с ожесточенным упорством. Она потеряла эннан, волосы ее разметались, а тело извивалось, как угорь, в руках мужчин. Когда она вновь закричала что было силы, ее ударили по голове чем-то тяжелым и, когда она стала оседать, затолкнули в рот кляп так, что она едва не задохнулась. Где-то неподалеку отчаянно кричала Дебора, трепеща в руках мужа, пока герцог яростно не рявкнул:

– Уйми ее, Стэси, уйми, если тебе дорога ее жизнь!

Крик Деборы превратился в глухое мычание, когда шталмейстер зажал ей рот. Возле алтаря стояла в одиночестве Изабелла. Она отвернула лицо, чтобы не видеть, как трое мужчин управляются с ее сестрой. Перепуганный служка на четвереньках полз за алтарь. Леди Барбара всем телом припала к одной из колонн.

Откуда-то из мрака возник Джон Мортон и накинул на голову Анны плотную ткань. Она почувствовала, что задыхается, а в это время ее спутали по рукам и ногам. Воздуха не хватало, тело сводила судорога. Повиснув на руках своих мучителей, Анна потеряла сознание.

15.

Свод над головой был покрыт древним, позеленевшим от плесени рельефным орнаментом. Стены были сырыми, темными, слева от пленницы поблескивали струйки воды, сползающие по камню. Где-то поблизости горел огонь. Она немного повернула голову и увидела факел, воткнутый в старое, заржавленное кольцо.

Сознание постепенно прояснялось, Анна почувствовала, что ей трудно дышать. Горло горело. Во рту у нее по-прежнему был кляп. Анна слабо застонала и попыталась вытолкнуть его языком, но тут же ощутила, что у нее свободны руки. Стало легче дышать, но горло сухо саднило, рот был полон волокон шерсти.

Отплевываясь, она села, И только теперь заметила, что она в одной рубахе. Анна удрученно вздохнула. Что ж, видимо, все вышло так, как и хотел Кларенс, – ее бросили в какое-то подземелье, а ее платьем воспользовались, чтобы выдать кого-то за принцессу, поднимающуюся на корабль. Для всех дочь Делателя Королей отныне во Франции, хотя на самом-то деле она в этом каменном мешке, и не в ее силах исправить случившееся.

Анна огляделась. Подвал был не слишком просторным. Каменные ступени без перил вели вверх, к окованной железом двери. В центре – стол и скамья, пол усыпан темной полусгнившей соломой. Она сидела на другой скамье, покрытой овечьими шкурами. В ногах Анна заметила какую-то жалкого вида одежду и тотчас схватила ее. Платье из грубого домотканого сукна было широко для нее. Это было платье простолюдинки или прислуги, без шлейфа и едва достигавшее щиколоток. Надев его, Анна усмехнулась. Она все еще оставалась в шелковых чулках и остроносых темно-красных башмачках без каблуков с завязками, перехваченными крест-накрест вокруг стройных лодыжек.

В это время за дверью послышались какие-то приглушенные звуки, затем раздался скрежет отодвигаемых засовов. Анна стремительно села, забившись в угол и поджав колени. «Если это Джордж, его физиономии несдобровать. Проклятый пес! Он считает, что я его боюсь? Ну уж нет! Даже Ричарда Глостера я сумела поставить на место, а уж он бесспорно стоил двоих, если не троих таких, как Кларенс».

И все же она опасалась его. Джордж был лжив, двуличен и непредсказуем. К тому же он не упускал случая поглумиться над теми, кто слабее его. Анна все еще старалась взять себя в руки, когда дверь с лязгом распахнулась и, пригнувшись под низкой аркой двери, вошел Кларенс. Засовы тут же задвинули снаружи, а герцог остался стоять наверху лестницы, с улыбкой глядя на нее.

– О, только подумать – моя милая кузина уже в полном порядке! Вы очаровательно выглядите, ваше высочество. Анна молчала. Герцог неторопливо, словно пересчитывая ступени, сошел с лестницы и, придвинув ногой скамью, уселся, уперев локти в стол.

– Резиденция для столь высокородной леди, конечно, не совсем подходящая, но вы сами вынудили нас к этому. Здесь, в атом каменном мешке, вас никто не станет искать, сколько бы вы ни звали на помощь. В старину строили на славу – толщина стен достигает пятнадцати футов, здесь нет окон и сюда ведет лишь один ход, – который наверху замаскирован в кладке стены. Я бы и сам ничего не знал об этом заброшенном склепе, если бы однажды Делатель Королей не показал мне его. Старина Дик Невиль неплохо знал планировку Тауэра.

Анна в упор смотрела на него.

– И сколько вы намереваетесь продержать меня здесь?

Кларенс сделал неопределенный жест.

– Все будет зависеть от того, как скоро мой брат Эдуард вступит в Лондон. – А если это окажется ему не по силам?

– Отчего бы это? У него великолепная армия, преданные сторонники, и он быстрым маршем движется в сторону столицы. А вы, бедная моя кузина, все еще не теряете надежды, что спившийся медведь, ваш батюшка, сумеет противостоять Йоркам?

Он хрипло захохотал, раскачиваясь на скамье.

– Да ведь он уже наполовину труп. Этот чудак итальянец Маттео Клеричи все еще надеется на невозможное, но он отнюдь не Господь Бог. Да-да, леди Анна! Делатель Королей сгнил изнутри. Я давно заметил, что с ним не все ладно. Его выворачивало наизнанку после пустяковой попойки, а затем он запирался с Клеричи в надежде, что тот исцелит его.

Правда, каким-то чудом содержался в последнее время, но, после того как Нэд Йорк высадился в Англии и стал собирать войска, снова пустился во все тяжкие. Он пил так, как будто завтра грядет Судный день и нельзя терять ни минуты. Впрочем, для него это так и есть, ибо мой брат не пощадит того, кто пытался захватить его жену, беременную наследником, и готовил плаху ему самому.

– По-моему, вы торопите события, милорд. Ведь Эдуард Йорк все еще не вернул корону. Да и схватка между ним и Делателем Королей еще не состоялась. А мой отец, чтобы там вы ни говорили, вовсе не тот человек, чтобы так скоро сказать «аминь». – Вы еще добавьте, что Делатель Королей по-прежнему популярен в Англии и все вояки боготворят его! Ха! Блажен, кто слепо верует! Уорвик утопил свою победу в вине в тот день, когда бражничал в Ковентри, а Эдуард с войсками приближался к Ноттингему. И пока Уорвик справлялся с очередным приступом недуга, Йорк обошел его, и теперь именно его, венценосца Эдуарда IV, с восторгом ждут в столице, а вовсе не Делателя Королей.

Судя по всему Кларенсу доставляло удовольствие унижать своего тестя в глазах дочери. Поэтому, криво улыбаясь, он продолжил:

– Ваш батюшка, миледи, в решительный момент оказался настолько плох, что даже не смог сесть на лошадь, когда попытался двинуться за Эдуардом, и это видели все его сторонники, все его воины. Целый день после этого он блевал кровью и стонал, а поднявшись к вечеру имел столь жалкий вид, что мало кто поверил бы, что этому человеку под силу остановить Йорков. Анна прижала руки к груди.

– Вы лжете, Джордж Плантагенет! Вас душит злоба, ибо рядом с отцом вы всегда ощущали свое ничтожество.

Джордж внезапно резко подался вперед.

– Да, я зол на него. Но вовсе не потому, что в чем-то уступал этому спившемуся старику. Я зол из-за того, что он предал меня!

– Предал вас? – Да. Меня и Изабеллу. Когда я ради него оставил Эдуарда, то он обещал сделать меня королем. Но вместо этого он, словно ручная обезьяна, кинулся к Ланкастерам. Поначалу я думал, что это лишь хитрость, однако после того, как вы обвенчались с принцем Уэльским, понял – меня предали. При Эдуарде я был вторым из Йорков, братом короля, теперь же стал никем.

– Не гневите Бога, милорд. Вы второй протектор королевства, и я не думаю, что Эдуард IV сможет предложить вам должность выше той, что предоставил вам Уорвик. К тому же у Эдуарда есть законный наследник, что преграждает вам путь к трону. У Ланкастеров же нет детей, и по Амбуазскому договору вы все еще остаетесь наследником престола.

На какой-то миг ей показалось, что Джордж осознал то, что она говорит, и торопливо продолжала:

– Сейчас вы заседаете в Совете, Уорвик почитает и любит вас и не оставит в тени. В то же время еще неизвестно, простит ли вашу измену Эдуард или же использует вас в своих интересах, а затем отшвырнет.

Джордж вдруг свирепо грохнул кулаком по столу.

– Дьявол и преисподняя! Клянусь башкой сатаны, это уже ничего не меняет! Еще неизвестно, как долго мы с Уорвиком продержались бы при дворе, вернись в Англию Маргарита. Эдуард же с Ричардом еще в ту пору, когда я был изгнанником и враждовал во Франции с проклятой королевой Алой Розы, писали мне, заклиная вернуться в семью. Тогда я отказался. Но потом, куда братья попали в беду, во мне вспыхнула кровь Йорков, и я уже не мог не помнить, что мы вышли из лона одной семьи.

Анна утомленно кивнула.

– Как это благородно. Разумеется, если отбросить вашу фразу насчет того, что вы были разочарованы в Уорвике, поскольку он не сделал вас королем, а предпочел Ланкастеров.

Джордж уставился на Анну исподлобья сверлящим взглядом. – Да. И если бы вы не были женой принца Уэльского, я бы мог именно теперь, когда Уорвик бесповоротно разочаровался в Маргарите Анжуйской, убедить его сделать нас с Изабеллой королями. Ведь сейчас, когда он оказался inter mallum et incudem[49], самым paазумным было бы возвести на престол меня. Ведь герцогиня Йоркская во всеуслышание объявила, что Нэд – незаконнорожденный, а значит, первым претендентом на престол являюсь я. Ланкастеры слишком слабая ветвь, чтобы оставаться на троне. И я говорил об этом Уорвику, но всякий раз он отмахивался, твердя: «Анна, Анна, и еще раз Анна!» Словно Изабелла и не была его дочерью, и уж во всяком случае менее вас была достойна носить корону.

Теперь Джордж почти кричал. Он тяжело, с присвистом, дышал, не сводя налитых кровью глаз с принцессы.

Анна молчала. Ей стало ясно, как герцогу Кларенсу удалось восстановить Изабеллу против отца и сестры.

Наконец герцог немного остыл и заговорил несколько более рассудительно. Даже мимолетно улыбнулся.

– Только что я был на пристани у Тауэра и наблюдал за вашим отплытием во Францию, миледи. Я был в плаще с капюшоном, и меня никто не узнал. Было слишком темно, и лишь фонари на судне освещали часть пристани и трап. Вам интересно? Смею заверить вас, что ваш дядюшка, епископ Джордж Невиль, собственной персоной проводил вас и благословил в дорогу. Так же, как и сестра. Весьма трогательно было видеть сестер Невиль в момент прощания. Был там и лорд Стэнли. Этот недотепа слишком почтителен с дамами, чтобы рискнуть мешать им в такую минуту, не говоря уже о том, чтобы заглядывать под вуаль с целью удостовериться, подлинная ли принцесса поднимается по сходням на борт карана[50]. Правда, когда принцесса уже оказалась на палубе, он как будто забеспокоился. Точнее, барон был озадачен тем, что никто не передал ему никакого послания.

Но Изабелла успокоила лорда Стэнли, заверив, что письмо, которое вы намеревались передать с ним, уже отправлено с ее людьми. Кто посмеет усомниться в словах родной сестры принцессы?

Анна встрепенулась.

– Но епископ? Неужели и он ничего не заподозрил?

Джордж на мгновение задумался.

– Нет. По-моему, его преосвященство даже рад тому, что вы покинули Англию.

Анна резко вдохнула сырой, отдающий гнилью воздух. Ноздри ее раздулись. О, она прекрасно понимала, как епископу хотелось, чтобы ее не оказалось в Лондоне. По-видимому, он был извещен, что Эдуард окажется у стен столицы куда раньше его брата, и потому стремился отослать племянницу подальше. И узнал он обо всем этом от Джона Мортона.

Бедный, извечно колеблющийся дядя Джордж! Ведь именно теперь ему придется противостоять мощной армии Йорков, ему – мирному, мягкому и слабохарактерному человеку. Анне стало не по себе. Теперь, когда и барон Стэнли покидает столицу, Джорджу Невилю не на кого будет опереться. И если Джон Мортон станет по-прежнему влиять на него… Анна вспомнила, каким подавленным, отчаявшимся выглядел епископ вчера в зале капитула. Вчера… Ей казалось, что с того вечера прошла вечность. Еще вчера она была принцессой, а теперь всего лишь жалкая узница… Она вздрогнула – Джордж кошачьим движением подсел к ней. При багровеющем свете факела его глаз казались глазами безумца.

– Черт побери… – глухо пробормотал он. – Мне всегда нравились женщины с распущенными волосами.

От него пахло вином. Герцог протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но она резко подалась в сторону. Джордж захохотал, но Анне было не до смеха. Она давно знала, что нравится мужу сестры, и сейчас, когда она в его власти, это было вдвойне опасно. Джордж хотя и воспитывался в благородной семье в соответствии с кодексом рыцарской чести, был разнуздан и упрям. Даже то, что он слепо метался из одной партии в другую, роняя в глазах достойных людей свое доброе имя и вызывая недоумение, свидетельствовало, что умок он не блещет.

И если когда-то Ричард Глостер напугал Анну своей яростью, то от Джорджа следовало ожидать любой глупости.

– Когда вы заподозрили, что мне известно о вашем сговоре с Эдуардом? – торопливо спросила она, чтобы отвлечь его.

Джордж сразу клюнул. Он уперся ладонями в колени и глядел на нее снизу вверх, улыбаясь с выражением торжествующего превосходства.

– Когда вы встретились с Филипом Майсгрейвом. Да, именно тогда у меня появились подозрения, но не более того. Я послал за вами своих людей, едва ко мне прибежала перепуганная Изабелла и все рассказала, но вас уже нигде не было. Мои люди обшарили Стрэнд до самого Вестминстера, но ваше высочество словно в воздухе растворились. И тогда я решил подстраховаться.

– Да-да, я знаю, вы написали королю. Ведь только он имел надо мною власть в Лондоне.

Она осторожно присела за стол, так, чтобы между нею и Джорджем оставалось хоть какое-то препятствие.

Машинально она теребила завязки у ворота. Герцог ненадолго задумался, но вскоре заговорил:

– Вы стали для меня слишком опасной, Анна. Вы оказались женой наследника Ланкастеров, принцессой, обладающей неограниченными полномочиями, и вы могли погубить меня в мгновение ока. Уорвик поверил бы вам и не задумываясь уничтожил бы меня, даже не вспомнив, что Изабелла в тягости.

Вот тогда-то я и решил, что раз вы можете погубить меня моею тайной, то я погублю вас вашей. Откуда мне было знать, что полоумный Генрих заставит вас во искупление грехов совершить паломничество? Человек в здравом уме, проведав, что невестка наставляет его сыну рога, заточил бы ее на хлебе и воде или отослал бы к сыну, дабы тот сам решил, как поступить с блудницей. Генриху же взбрело в голову тащиться в Кентербери. Вы были практически свободны и каждую минуту могли написать отцу. Казалось, теперь уже ничто меня не спасет, но, слава Богу, нашлась мисс Уэд…

Хотела Анна того или нет, но на лице у нее появилось выражение омерзения. Заметив это, Джордж рассмеялся. Теперь он говорил без умолку, словно ему давно не терпелось перед кем-то открыться, похвастать, как он ловко сплел интригу. Да, безусловно, провидение было на его стороне, раз Анна так доверяла его шпионке и именно ее взяла с собой в паломничество. А ведь та же Бланш долгое время служила связной между герцогом и королевой Элизабет, Как, разве Анне не известно, что оставшаяся с королевой в аббатстве дама – тоже из семьи Уэд, родная сестра Бланш? Теперь она замужем за кем-то из Вудвилей. Разумеется, жаль, что из-за отъезда Бланш он потерял всякую связь с королевой, но, в сущности, доверие Анны к ней было в то время даже предпочтительнее. Ведь после того, как Бланш передала в Савой латинские черновики принцессы, Джордж с ужасом понял, что его тайна раскрыта.

Теперь Бланш должна была стать глазами и ушами герцога Кларенса при Аине. Им снова повезло – именно Бланш поручила принцесса отправить гонца с письмом, и благодаря этому у заговорщиков случилась передышка. Однако совсем недолгая, ведь вскоре Анна заволновалась и начала подумывать о новом гонце. Счастье еще, что она по своей наивной доверчивости сразу не заподозрила Бланш.

Тем не менее время они выиграли. Эдуард успел высадиться в Англии и нащупать связь с братом. В соответствии с их планом Джордж до последнего должен был оставаться при Делателе Королей, добиться его полного доверия и вынудить ожидающих в Уэльсе Ланкастеров не присоединяться к Уорвику, якобы ожидая прибытия в Англию королевы Маргариты. Те же войска, которые собираются в Глостершире и Уилтшире, должны оставаться под командованием Кларенса, чтобы в самый последний момент, когда Уорвик будет меньше всего этого ожидать, перейти на сторону Белой Розы.

Анна прикрыла глаза. Ей стало нестерпимо грустно. Она вспомнила, как любил Кларенса ее отец. Когда молодой герцог учинял очередное безрассудство, Уорвик всегда оправдывал его, становился на его сторону, твердя, что и отец братьев, Ричард Плантагенет, был в юности безрассуден, зато с годами стал самым популярным человеком в королевстве.

А Джордж, сидя на скамье и опершись о стену, продолжал:

– И тогда, чтобы прекратить эти письма, я решил захватить тебя, вернуть в Лондон и следить за каждым твоим движением. Заодно не мешало и Генриха иметь заложником в борьбе против его партии. В то время я оказался первым лицом в Лондоне, и мне не стоило большого труда убедить Совет в необходимости вашего скорейшего возвращения. Эдуард в Англии, Кентербери – не укрепленный город, да и свиты вашей недостаточно для военного времени. В Кентербери я отправил Джона Мортона.

В свое время примас Томас Буршье посоветовал мне взять в капелланы этого весьма способного священника, и я надеялся, что расположение, какое ранее питал архиепископ к Мортону, поможет последнему убедить вас вернуться в Лондон. Все так и получилось бы, если бы мы не столкнулись с вашим поразительным упрямством, леди Анна. Мортон сразу почувствовал, что вы ему не доверяете, и более того – догадываетесь о моих намерениях. Поэтому он всячески старался пробиться к королю, надеясь, что Генрих окажется более покладистым. Откуда ему было знать, что тот окончательно спятил и его стерегут как зеницу ока. Побеседовать с глазу на глаз с кардиналом Буршье он тоже не смог, ибо обнаружил, что всегда милостиво относившийся к нему примас теперь словно избегает своего протеже. И все же Мортон добился встречи с ним – в неурочное время, поздно ночью, но у него не было иного выхода. Бланш сообщила ему, что подслушала ваш разговор с кардиналом, когда вы попросили его отправить послание Делателю Королей с архиепископской почтой. Вы лукавая бестия, леди Анна. Вы избрали самую надежную почту его высокопреосвященства архиепископа Кентерберийского, мы же надеялись, что вы отправите королевского курьера, которого без труда перехватят мои люди, постоянно торчавшие в Кентербери и только и ожидавшие сигнала от Бланш Уэд. И тогда Мортон решился. Он отправился к Томасу Буршье и под предлогом исповеди открылся ему. Он не глуп, этот капеллан. Он так ловко построил исповедь, что, во-первых, Томас Буршье не смог бы его предать, не совершив смертного греха, а во-вторых, убедил примаса, что настало время помочь вернуться на престол низверженному монарху, с которым у архиепископа были самые добрые отношения и который выхлопотал для Буршье кардинальскую мантию.

Неожиданно примас заговорил, и Мортон понял, что кардинал полностью на его стороне. Томас Буршье и сам считал, что для Англии будет куда лучше, если на престол снова взойдет молодой и энергичный Эдуард, а не безумный Генрих, которым беззастенчиво помыкают временщики, и еще неизвестно, что ожидает Англию, когда разразится борьба за власть между королевой Маргаритой и Делателем Королей.

К тому же на архиепископа необычайное впечатление произвело то, что Генрих впал в безумие именно у гробницы Святого Томаса. Он видел в этом перст Божий, знак немилости небес к Ланкастерам. И тогда Мортон сказал, что если письмо принцессы попадет к Делателю Королей, то это грозит чрезвычайными бедствиями, что немало сторонников Белой Розы могут взойти на плаху и весь стройный план борьбы с Ланкастерами рухнет. Это был отчаянный шаг. Мортон понимал, чем рискует. Ведь если бы Томас Буршье выдал священника – его жизнь не стоила бы дырявого пенса. Но Господь наделил Мортона поразительным даром убеждения. Однако и он струхнул, когда кардинал вдруг благословил его и отпустил, не сказав ни да ни нет. Впрочем, как оказалось, его преосвященству просто надо было подумать. Наутро, чуть свет, он сам пришел к священнику и заявил, что собственноручно сжег письмо и Мортон может возвращаться. Пусть он сообщит Эдуарду, что архиепископ станет молиться за его победу…

Последние слова Джордж произнес почти хохоча.

Анна молча слушала герцога. Теперь ей открылось многое из того, что совершалось втайне. Она была готова растерзать себя за свою глупейшую непредусмотрительность и доверчивость. Нет, она обязана была после исчезновения первого письма сама броситься к отцу. Подобные секреты не доверяют бумаге, эти тайны призывают к более решительным действиям, и она должна была вырваться к Уорвику, сама поведать ему о предательстве Джорджа Кларенса, человека, с которым он поделился властью и которому так доверял.

Между тем казалось, что Джорджу доставляет огромное наслаждение сейчас, когда принцесса уже не могла причинить ему вреда, посвящать ее в свои тайны.

– Несмотря на то что Мортону удалось убедить Томаса Буршье перейти на нашу сторону, я по-прежнему чувствовал себя на волосок от гибели. К тому же Уорвику вдруг приспичило вызвать меня из Лондона и отправить на запад – собирать войска. Признаюсь, это было самое опасное для меня время, ибо, хотя Изабелла и писала мне обо всем, вздумай вы поехать к отцу, я бы не успел вам помешать. К счастью, вы были прикованы к безумному Генриху и не могли предпринять более активных действий. И наконец Стэнли сумел привезти вас в столицу. Уж не знаю, как этому болтуну удалось вас уломать, но вы доверяли ему явно больше, чем мне. Я все время опасался, что вы посвятите его в мою тайну, но, видимо, сам сатана надоумил вас держать язык за зубами.

А ведь Стэнли мы опасались больше всего. Он имеет определенный вес в Совете и из-за своей страсти к графине Ричмонд верен Алой Розе. Скажи вы ему хоть слово – и меня бы уже ничто не спасло. Но вы по-прежнему полагались на письмо. У вас, видимо, после поездки с Филипом Майсгрейвом, сложилось странное пристрастие к письмам и гонцам.

Я-то думал, что, убедившись, что Уорвик еще ничего не знает, вы поднимете грандиозный шум, но вы опять затаились. В эти два дня, что вы в Лондоне, мои люди следили за вами, но вы вели себя как ни в чем не бывало и даже умудрились подслушать, как Мортон уговаривал епископа Невиля не идти против воли жителей Лондона без боя открыть ворота войскам Эдуарда. Анна выпрямилась и в растерянности взглянула на герцога. Кларенс замер на полуслове. – Ого, да вы, оказывается, ничего не знали? Похоже, мой добрый капеллан вас несколько переоценил.

Он засмеялся и, обойдя стол, начал подниматься по ступеням к двери. Анна не обернулась вслед. Она слышала, как Джордж велел стражнику принести вина, но уходить явно не собирался. Вино подали сразу, словно кувшин и кубок стояли за дверью, затем послышались торопливые голоса и герцог довольно внятно ответил:

– Я зайду к ней на рассвете, чтобы узнать, как дела. Сейчас мне там нечего делать. Терпеть не могу бабьего визга.

Он вернулся, неся в одной руке кувшин с вином, в другой – кубок. Вид у него был самый благодушный, он даже что-то мурлыкал себе под нос.

– Не хотите ли вина, Анна? Это превосходное вино, из тех, что я так люблю. Когда я недавно был у Уорвика в Ковентри, я пил исключительно его, в то время как старый медведь накачивался своей асквибо.

Он плеснул себе вина и поднял кубок.

– За наследника Кларенсов! Хо! Только что мне сообщили, что у Изабель начались схватки. Великолепно! Я пью за то, чтобы у меня родился сын!

И герцог осушил кубок до дна. Немного вина пролилось, и багровая струйка текла по его подбородку. Но Джордж не заметил этого. Отдышавшись, он вновь наполнил кубок. – Нет ничего лучше, чем вот так промочить горло после столь долгой речи. Выпейте и вы глоток, Анна. Выпейте за Изабеллу и моего наследника. Но она даже не взглянула на кубок.

– Вы должны сейчас быть с нею, Джордж. Ей будет легче, если она почувствует, что вы рядом. Герцог угрюмо взглянул на нее исподлобья.

– Я вижу, вам уже надоело мое общество. И какая забота о сестре! Не больно вы беспокоились о ней, когда собирались предать нас в руки Делателя Королей.

– Видит Бог, я не знала, что Изабель состоит в заговоре.

– Догадаться было не трудно. Ведь именно она прислала ко мне гонца, сообщив, что вы готовы отправить новое письмо к Уорвику со Стэнли. Изабелла весьма неглупа. Она подослала к вам Дебору, и эта дуреха, возвратившись, с самым невинным видом поведала, что вы собираетесь ехать во Францию, но перед этим намереваетесь передать Стэнли некое письмо. Из рук в руки, перед самым отъездом.

Не скрою, Изабелла не на шутку перепугалась. Я в это время тайно находился в Виндзоре, чтобы быть в курсе того, что произойдет, и, когда получил это известие, немедленно принял решение. Что ж, я все рассчитал безупречно. Вы угодили в западню самым простодушным образом. Впрочем, вы ведь могли встретиться со Стэнли и в Гилд-холле, но небо и на этот раз было на моей стороне.

Я научил Изабеллу, как заманить вас с приема в Тауэр, где уже все было готово, чтобы выкрасть вас. Свадьба баронессы с моим шталмейстером послужила приманкой, а ваша необыкновенная симпатия к баронессе сыграла свою пагубную роль, и я рад этому. Теперь вы в моей власти. Лишь самые преданные мне люди знают, где вы.

И вы останетесь в этом каменном мешке до тех пор, пока это мне не надоест. Даже если Уорвик сумеет вывернуться, в чем я очень сомневаюсь, то и тогда я еще подумаю, исчезнете ли вы навсегда, унося мою тайну, или останетесь заложницей, лакомым кусочком, чтобы смирить бешенство Невиля. Ха-ха! Обе его дочери в моих руках! Думаю, Уорвик не станет долго торговаться. Пейте, пейте вино!

И он придвинул к Анне кубок, расплескивая мальвазию.

Анна сидела, не сводя горящих ненавистью глаз с лица герцога.

Со времен Иуды до наших дней не было более гнусного предателя! Герцог хмыкнул.

– Это всего лишь политика, моя дорогая. Как учил меня ваш батюшка, измены в политике – вещь самая обычная. Больше того, тупое постоянство и искренность в вопросах политики – худшая из государственных добродетелей.

– Но бесчестным политикам, славным лишь предательствами, не будут доверять.

– Неужели? Однако мои братья мне доверяют.

– Они всего лишь используют вас. Ваша новая измена им на руку.

Джордж на минуту умолк. Потом поднял бокал и, сделав несколько глотков, запальчиво выкрикнул:

– Благородному человеку часто бывает несподручно держаться принятых обязательств! Лишь жирные торгаши верны обещаниям, чтобы не лишиться клиентов. Мы же, рожденные для высокого удела, можем позволить себе быть…

Мерзавцами! – заключила Анна. Больше она не могла сдерживаться. Сметая все преграды, ее захлестнула долго сдерживаемая слепящая ярость. – – Вы грязный подонок, Джордж! Вы губите человека, который столько для вас сделал и который так вам доверял.

Неважно, если сейчас вам и удастся избежать наказания. Есть справедливость свыше, и кара небес не минует вас. Вы подохнете, как шелудивая собака, как червь, раздавленный сапогами своих же измен. Я вас ненавижу! Негодяй и последний из сущих на земле Англии предателей! Пес, отрыжка блудодея, выродок!

Джордж вдруг расхохотался.

– Браво! Вы истинная дочь своего отца. Тот, когда его распирает злоба, ругается, как паромщик, и не следит за своей речью. Но если старый Невиль казался мне в такие минуты отвратительным, вы – просто великолепны. Какой темперамент, какой демонический блеск в глазах! Положительно, вы мне нравитесь, Анна. И вы опасный противник, а это только распаляет мое желание покорить вас.

Он обошел вокруг стола и протянул к ней руки.

Анна, вся сжавшись, уперлась в его грудь и сильно откинулась назад, изогнувшись дугой.

– Вы не посмеете! Вы рыцарь и не можете поступить с женщиной из благородной семьи, как с простой пастушкой!..

– О, вот теперь вы меня идеализируете. А ведь всего мгновение назад вы не находили слов, чтобы больнее унизить меня!

Он засмеялся и крепче сжал ее. Лицо его вдруг исказила гримаса.

– Видели бы вы себя в ту минуту, когда осыпали меня бранью, как невежественная маркитантка. Одно это свидетельствует о том, что вы просто дочь удачливого вояки, а отнюдь не леди. И я сделаю с вами все, что мне заблагорассудится. Почему бы мне не получить то, что уже досталось захолустному рыцарю из Пограничья?

– Вспомните об Изабелле! – испуганно вскричала Анна. – Она моя сестра и сейчас претерпевает муки, чтобы дать вам наследника.

На какой-то миг обнимавшая Анну рука ослабла, и она смогла перевести дух. Но уже в следующую минуту герцог схватил ее за волосы и рывком притянул к себе, впившись в губы отдающим вином поцелуем.

Анна хрипела и вырывалась, но руки Кларенса были словно из железа. Она почувствовала, как он раздирает ей рот, как его зубы стукнули об ее зубы. Тогда, освободив руку, она изо всей силы ткнула большим пальцем в глаз герцогу. Джордж охнул и отпустил ее. В тот же миг она бросилась вверх по лестнице и в панике стала колотить в дверь, громко крича и взывая о помощи.

Герцог, скрежеща зубами, мотал головой, потом, прикрыв ладонью глаз, в бешенстве зарычал:

– Проклятая сука!

Нетвердо ступая, он поднялся к двери, схватил Анну и несколько раз ударил с такой силой, что у нее зазвенело в голове, ноги подломились, и она стала падать, невольно увлекая за собою Кларенса. Уцепиться было не за что, и герцог рухнул вниз. Они скатились по ступеням, и Анна оказалась сверху. Воспользовавшись этим, она вскочила на ноги и встала за столом. – Помогите! Ради всего святого, помогите! – кричала она.

Несколько минут они метались вокруг тяжелого дубового стола. Анна продолжала кричать. Схватив со стола кувшин, она запустила его в голову Джорджа, но тот увернулся. В следующий миг он рывком опрокинул стол и кинулся к ней. Каким-то чудом она успела отскочить и устремилась к факелу. Ей удалось рвануть его за рукоять, но схватить факел она не успела – он лишь выпал из кольца в стене и покатился, чадя, по полу. Вспыхнула солома.

Как бы ни был возбужден Джордж, но он задержался, чтобы затоптать разгорающееся пламя. Это ему вскоре удалось, и их окружила непроглядная тьма. Джордж слышал, как у противоположной стены тяжело дышит Анна. На какой-то миг у него мелькнула мысль кликнуть стражу, чтобы подали новый факел, но не было сомнений, что эта бешеная кошка захочет им воспользоваться в качестве оружия. К тому же ему не хотелось прерывать охоту, становившуюся все забавнее, остужать пыл. Именно так – в темноте, где Анна все равно остается беззащитной среди этих голых каменных стен.

Он сделал выпад вперед, но она отскочила. Анна оказалась на диво ловкой и увертливой. Временами ему уже казалось, что он ее схватил, но всякий раз она вырывалась. Один раз она укусила его в запястье, и он изо всех сил ударил ее другой рукой.

Анна упала, но, когда он кинулся на нее, откатилась, и он лишь споткнулся о столешницу и сильно зашиб ногу. Выругавшись, он ринулся туда, где слышалось ее дыхание, но наткнулся на стену. Преисподняя! Ему стала надоедать эта дурацкая игра. Неужели эта тварь с кошачьими глазами действительно видит в темноте?

– Анна! Мне ничего не остается, как позвать стражу. Они придут и будут тебя держать. Сильнейший удар обрушился на его спину между лопаток, и герцог, не устояв, рухнул на четвереньки. Видимо, Анна воспользовалась скамьей. Кларенс, однако, успел сообразить, что в темноте она неверно рассчитала расстояние, иначе удар пришелся бы по голове. «О, змея! Да ведь ей ничего не стоило проломить мне череп!»

Он услышал позади тяжелое дыхание и редкие всхлипы и понял, что Анна решила, что удар достиг цели. Тогда, борясь с дыханием, он бесшумно поднялся и прыгнул. Анна завизжала изо всех сил и попыталась закрыться скамьей, но он подсек ей колени и, когда она упала, навалился сверху.

Дьявол, дьявол и преисподняя! Как она оборонялась! Джорджу не впервой было насиловать женщин, но эта, кажется, скорее была готова позволить себя убить. Она царапалась, пыталась добраться до его глаз, брыкалась и изворачивалась, она бодалась и лязгала зубами, пытаясь рвануть его плоть. Ему приходилось без конца ее избивать. Черт побери, кто бы мог подумать, что эта тощая сучонка столь сильна! С огромным трудом он придавил тело Анны своим, но она всякий раз изгибалась дугой, как в припадке, сбрасывала его. Наконец ему удалось заломить ей руки и он стал рвать на ней платье. Но стоило лишь на миг ослабить хватку, как она вырвала руку и кровавые борозды пересекли его лицо.

– О-о, тварь!

Он схватил ее за волосы и несколько раз с силой ударил ее головой, об пол.

Анна ощутила, как проваливается в бездну, но все чувства оставались до странности ясными. Она слышала, как герцог вновь навалился на нее, как его руки разодрали сукно платья, как они скользят по бедру… Страшным усилием она заставила себя собраться и изо всех сил, когда он не ожидал, ударила головой в невидимое лицо. Кларенс охнул и на мгновение обмяк. В следующий миг он пнул ее коленом в живот – раз, другой, третий.

Анна задохнулась. Словно тупое копье пронзило ее насквозь, она не могла вздохнуть и жадно ловила ртом воздух. Потом наконец вздохнула, и сейчас же ее обожгла отчаянная мысль: «Мой ребенок! Он убил мое дитя!»

На какой-то миг она словно забыла про герцога и лежала, вслушиваясь в себя, ожидая, когда придет боль, какую, как говорят, чувствуют женщины при выкидыше, или хлынет кровь. Но с каждым вздохом ей становилось все легче. И тут она почувствовала, что герцог овладел ею. Она замерла, словно в изумлении, и вдруг ее захлестнула такая ненависть, такая ярость, каких она в себе и не подозревала. Джордж держал ее за запястья, придавливал тело крепким торсом и, казалось, что ничего поделать невозможно. Тяжело дыша, он наклонился к ней, и она ощутила его смешанное с винными парами дыхание совсем близко.

В тот же миг она, зарычав как зверь, вцепилась в ненавистное лицо. Герцог охнул, а затем взвыл. Анна рвала зубами его нос. Джордж начал кричать, он рванулся, но еще громче закричал от боли. Казалось, острая игла впивается в его глаза, в мозг. Он попытался встать, но она не отпускала, и Джордж, крича, вновь повалился и стал отдирать от себя Анну.

Сжав кулаки, он изо всех сил бил ее по голове, молотил еще и еще, пока не почувствовал себя свободным. Все еще стеная, он вскочил на ноги и схватился за лицо. На пальцах была липкая кровь, и он весь похолодел, ожидая самого ужасного. Но нет, нос оказался на месте, но – силы небесные! – в каком виде! Герцог проскрежетал:

– Ах ты, гадина!

Анна лежала, не подавая никаких признаков жизни, но герцог и подумать не мог о том, чтобы вновь овладеть ею. Вместо этого он стал пинать ее ногами, громко вскрикивая, ибо кровь заливала его лицо и боль усиливалась от каждого движения головой. В темноте он налетел на лестницу и снова заскулил от боли.

– Чтоб ты сдохла, падаль проклятая!

Джордж всхлипнул и, цепляясь за ступени, стал подниматься по лестнице. У двери он остановился, оправляя одежду, и снова всхлипнул – не столько от боли, сколько от унижения. При мысли о том, что станут говорить, увидев его в таком состоянии, его вновь охватила ярость. Проклятье, хорошо еще, что, кроме Стэси, никто не знает, куда он направился. Даже у Изабеллы он теперь не может показаться. Проклятье! Лучше бы он сразу убил это отродье Невилей!

Он постучал условным стуком, ему отперли, и он вышел, прикрывая лицо слипшимися от крови пальцами. Стражник, один из тех, что приволокли сюда Анну, хотел было ухмыльнуться герцогу, но, увидев, что с ним, так и застыл, разинув рот.

Джордж опустил голову, проходя мимо, но потом остановился и глухо проговорил: – Брэд, пусть Стэси пришлет сюда свою жену, пока не найдет для принцессы кого-нибудь ненадежнее. И вот что еще… молчи обо всем, если дорожишь жизнью. Он стал медленно подниматься по ступеням, цедя сквозь зубы проклятия. Будь его воля, он бы сгноил эту тварь в подземелье, но сделать этого он не мог. Пока Делатель Королей не побежден, Анна Невиль – крупный козырь в его игре.

16.

Анна пришла в себя не сразу. Сквозь плотно сомкнутые веки зарозовели отблески пламени. Рядом слышались всхлипывания. Лба касалось что-то холодное и влажное, и это давало облегчение. Анна попыталась заговорить, но смогла лишь провести языком по губам и вздохнуть. Горло мучительно саднило, во рту ощущался солоноватый привкус крови.

Она с трудом приоткрыла глаза. Веки казались набрякшими и неподъемно тяжелыми.

– Господи, миледи, вам очень больно? – раздался рядом прерываемый рыданиями голос.

Дебора Шенли… Она склонилась над Анной, и та едва различила в сумраке ее распухшее от слез лицо.

– Вы меня слышите, миледи?

– Нет… – едва удалось прохрипеть Анне. У нее невыносимо болело горло.

– Боже мой, Анна, я нашла вас на полу… Без чувств, всю в крови…

Анну внезапно охватил испуг, и она попыталась приподняться. «Господи, дитя!»

– Я была в крови?

– Да-да! Лицо… У вас разбиты губы и подбородок. Ссадины на скулах…

Анна провела ладонью по животу. Ничего не болело. Если не считать головы и горла. Неужели случилось чудо, и она выдержала эту битву? Какой же ты храбрец, малыш! Если ты все еще со мной, то все остальное не так уж и важно.

Она попыталась улыбнуться и тут же почувствовала свежую кровь на губах. Она позволила Деборе уложить себя, и та, вновь смочив полотенце, принялась осторожно удалять корку запекшейся крови на ее лбу и щеках.

– Какой ужас, – дрожащим голосом повторяла Дебора. – Герцог Кларенс… Кто мог подумать, что все так повернется! О, леди Анна, один глаз у вас совсем не смотрит!

Анна провела рукой по глазам. Действительно, дела неважные.

– Когда я была совсем мала и дралась с крестьянскими мальчишками, со мною порой бывало такое. Правда, оба глаза зараз мне никогда не подбивали. Ерунда, это скоро пройдет…

Она говорила сиплым шепотом. Скорее всего, она сорвала голос неистовым криком.

Где герцог? И как чувствует себя моя сестра? У нее начались схватки, я ведь знаю. Дебора вдруг закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях. Всегда тщательно уложенные волосы баронессы теперь были растрепаны и длинными прядями ниспадали на лицо и плечи.

– Простите меня, ваше высочество! Простите!.. Видит небо, разве я думала?.. Если бы я могла догадываться…

Анна ничего не ответила. То, что Дебора ни о чем не ведает, она поняла из слов герцога Кларенса. Что ж, хорошо, что, по крайней мере, она не оказалась предательницей, а лишь слепым орудием, приманкой. Правда, от этого нисколько не легче. И вряд ли Дебора осмелится попытаться помочь ей.

– Как Изабелла? – снова спросила она. Дебора отняла руки от лица.

– У нее все еще продолжается. К утру схватки усилились. Но герцог уехал, даже не заглянув к ней. Сказал лишь, что должен отбыть, пока никто не проведал о его приезде в Лондон.

– Нашкодил и в кусты, – усмехнулась Анна. – Ты имела счастье видеть его перед отъездом?

– Только из окна, когда Кристофер вышел проводить его. Кларенс распорядился, чтобы он оставался при Изабелле. Герцог был закутан в плащ до самых глаз.

– Еще бы! Он еще долго будет прятать лицо в тени.

– О, миледи!

Дебора, всхлипывая, припала к Анне, и та невольно охнула. Нет, что ни говори, а ей здорово досталось. Она ощутила, как мучительно ноют бока и плечи, нестерпимо зудят ободранные колени и локти.

Она приподнялась, чтобы Деборе легче было смазать ссадины и ушибы бальзамом. Баронесса без устали лила слезы и что-то бормотала о том, что она провела ужасную брачную ночь, ибо оттолкнула от себя Кристофера, хотя он и имеет на нее теперь все права. Тем не менее Анна почувствовала, что она уже и сейчас готова и защищать, и оправдывать супруга.

– Дебора…

– Миледи, вы не должны от меня ничего требовать! – испуганно встрепенулась баронесса. – По закону жена не может свидетельствовать против мужа. О, ради всего святого, Анна, не гневайтесь! Я уверена, что Изабелла вскоре сама придет вам на помощь. Видели бы вы, что с ней происходило, когда вас выволокли из часовни. Из-за этого и схватки у нее начались раньше времени.

– Ну уж нет! Изабель прекрасно знала, куда и зачем заманивала меня. Она боится Джорджа, ибо знает, что произойдет, если история выйдет на свет. Как бы ни был слабохарактерен мой дядюшка епископ, если все откроется – не сносить Кларенсу головы. – Как и всем нам… – беззвучно прошелестела Дебора, беспомощно опустив руки и не в силах поднять на Анну глаза.

Какое-то время они молчали, пока наконец принцесса не спросила, какое теперь время суток. Дебора овладела собой.

– Когда я шла сюда, отзвонили к утрене.

– Три обморока кряду, – вздохнула Анна. Дебора подошла к столу.

– Я принесла вам немного подкрепиться, леди Анна. Здесь рыба, фрукты, вино.

Анна неожиданно почувствовала, что голодна, и это обрадовало ее. Она набросилась на еду с волчьей жадностью.

Дебора вскоре ушла. Она по-прежнему боялась взглянуть Анне в глаза. Когда она уже поднималась по ступеням к окованной железом двери, принцесса сказала ей вслед:

– Не говори только Изабелле, в каком состоянии ты меня нашла. Ей не станет лучше, если она узнает о проделках Джорджа.

Дебора, не оборачиваясь, замерла у двери.

– Храни вас Господь, леди Анна, – только и сказала она.

Больше она не появлялась. А через какое-то время в подземелье, тяжело переваливаясь, спустилась грязная, хромая толстуха. Она принесла принцессе одежду, ибо платье Анны было изорвано в клочья. Когда Анна попыталась заговорить с толстухой, та ответила нечленораздельным мычанием, тыча пальцем себе в рот. Она оказалась немой. Тот, кто заправлял всем этим там, наверху, очевидно, не был уверен в лояльности Деборы и предпочел изолировать ее от принцессы.

Вскоре Анна потеряла всякое представление о времени. Здесь, под землей, не имело значения, день или ночь наверху. Немая толстуха регулярно приносила ей пищу и воду, но не задерживалась и лишней минуты. Она выглядела забитой и напуганной, так что всякий раз, когда Анна обращалась к ней, испуганно вздрагивала.

Почти все время принцесса лежала, уставившись в сводчатый потолок и размышляя о том, сколько ошибок она наделала за свое недолгое пребывание у власти, и порой ей хотелось кусать пальцы от отчаяния и злости.

Теперь деяния многих из ее окружения представлялись совсем в ином свете, и Анна дивилась тому, что не могла их сразу распознать. Теперь она понимала, что, несмотря на то напряжение, в котором она жила в последнее время, она слепо полагалась на то, что высокое положение оградит ее от многих неприятностей. Немалую роль в этом играло сознание того, что отец не допустит, чтобы его Анне осмелились причинить вред.

И вот теперь выходило, что несокрушимый Делатель Королей оказался в ловушке, из которой нет выхода, причем сам он об этом даже не помышляет, в то время как кольцо вокруг него стягивается все туже и туже. Она начинала плакать и плакала так громко и отчаянно, что однажды стороживший ее лучник открыл дверь и осведомился, не случилось ли чего. Анна запустила в него кружкой, но грубый вояка лишь расхохотался.

Как ни странно, за Анной неплохо присматривали. У нее всегда был запас факелов, чтобы она не оставалась в темноте, ее регулярно снабжали теплой водой. Пища была вкусна, хорошо приготовлена и будила аппетит. Прислужница подчас с удивлением взирала на пленницу, с готовностью усаживающуюся за стол и отведывающую то или иное блюдо. Анна обычно съедала все без остатка. Маленькая жизнь, что теплилась в ней, требовала своего, несмотря ни на что.

Потеряв счет дням, Анна полагала, что находится в подземелье чрезвычайно давно. Порой ее охватывал страх, и она начинала метаться по камере, громко крича или барабаня в дверь, пока стражник не отпирал. Правда, это происходило всего лишь дважды, и в ответ на ее яростные крики стражник едва не столкнул ее с лестницы.

Рисковать Анна более не решилась: несмотря на свое отчаянное положение и полную безысходность, она ни за что не желала потерять своего ребенка, вместе с тем сознавая, что теперь-то ей наверняка не удастся убедить кого-либо, что это дитя Эдуарда Ланкастера. Впрочем, это ее не беспокоило. Здесь все казалось иным, чем наверху, когда она была блистательной принцессой Уэльской, той, за которой пристально следили сотни глаз. По крайней мере, если возникнет необходимость, она объявит, что подверглась насилию, а Деборе придется подтвердить, что так оно и было.

Ее раны затянулись, ушибы перестали ныть, голос вновь стал звонким. И все же ею овладела глубокая апатия. Она даже перестала бояться крыс, которые порой шныряли в этом каменном мешке и поначалу безумно пугали ее. Поэтому, когда в некий день вместо прислужницы к ней явилась баронесса Шенли, она лишь вяло взглянула на нее и осталась сидеть на постели, обхватив колени руками.

Дебора стояла перед нею все с тем же удрученным видом. Она была одета в облегающее голубое платье и превосходный плащ из белого бархата, обшитый богатым галуном. Широкий капюшон был накинут на голову, прикрывая небольшую раздвоенную шапочку баронессы.

– Отменно выглядите, леди Дебора, – вяло проговорила Анна. – Беременность только красит вас. Дебора изумленно взглянула на принцессу.

– Почему вы решили, что я в положении, ваше высочество?

– Так утверждала Изабелла, когда всеми правдами и неправдами стремилась заманить меня на вашу свадьбу. А разве это не так?

– По-моему, еще рано судить об этом. Прошла всего лишь неделя со дня моего прискорбного венчания. Анна искренне удивилась:

– Неделя? Мне показалось, никак не меньше месяца.

Дебора наконец подняла глаза, и Анне показалось, что на ее ресницах блестят слезы. Она поморщилась.

– Ради Бога, только не надо слез. К чему они, если ты не в силах мне помочь.

– Да, это действительно так… Но, я надеюсь, теперь мы можем видеться чаще и я постараюсь хоть немного скрасить ваше заточение.

– Премного благодарна. Но что случилось? Изабелла снизошла к несчастной сестре? Кстати, роды прошли благополучно?

– Герцогиня родила мальчика. Его уже окрестили Эдуардом, в честь брата герцога.

– Что ж, Эдуард будет доволен, когда вступит в Лондон.

– Он уже здесь, миледи. Король Эдуард ныне пребывает в Вестминстере. И, я надеюсь, он велит предоставить вам наконец подобающее помещение.

Анна ошеломленно смотрела на баронессу. Постепенно смысл сказанного дошел до нее.

– Эдуард в столице? А отец? Что с моим отцом?

– Его величество достиг Лондона раньше Делателя Королей.

Анна молчала, и Дебора заговорила вновь:

– Его величество, Эдуард IV, прибыл вчера на рассвете. Его кортеж остановился перед запертыми воротами, и толпы горожан высыпали, на стены, приветствуя его. Некоторые сторонники Йорков двинулись в Лондон по Темзе, и их никто не задерживал. Наоборот, их встретили цветами и девушки дарили им поцелуи. Однако основные королевские силы оставались за городом, поскольку в любой миг епископ Невиль мог отдать приказ отрядам Ланкастеров в столице выступить против них. Но этого не произошло. Ваш дядюшка сам выехал навстречу королю и распорядился открыть все ворота, чтобы впустить армию йоркистов. Анна хранила мрачное безмолвие.

– Вы бы видели, какое ликование царило в столице! Короля засыпали цветами. Он ехал на горячем белом коне, посадив в седло перед собою какого-то уличного мальчишку. А рядом с ним – его брат Ричард Глостер, и толпа приветствовала его так же, как короля. Епископ сначала приотстал было от них, но король Эдуард велел ему держаться рядом, улыбался и был изысканно любезен с ним, хотя Джордж Невиль едва отвечал ему.

Так они проследовали через весь Сити и по Стрэнду направились к Вестминстеру. Позади ехали лорд Гастингс, граф Риверс, брат барона Стэнли сэр Уильям, лорд Монтгомери и многие другие приближенные, а следом шли их войска, постепенно рассеиваясь, ибо горожане зазывали воинов к себе, раскидывали столы и поднимали чаши за возвращение короля Эдуарда IV. Когда король достиг Вестминстера, там собралась огромная толпа, чтобы быть свидетелями встречи короля с королевой. И когда Элизабет Вудвиль с наследником на руках вышла на ступени собора…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – резко спросила Анна.

Дебора растерялась.

– Но ведь все равно вы обо всем вскоре узнаете. И лучше от меня, чем от других. К тому же теперь все изменится. Вас наверняка переведут в лучшее помещение. В пользу этого говорит то, что короля Генриха, со всеми должными почестями, препроводили в Тауэр. Говорят, он очень плох. Когда Эдуард Йорк вошел в его покои, несчастный Генрих даже не заметил этого. Он все время молился, а когда Эдуард повысил голос, не повернулся к нему.

Король вскоре созвал совет, и там было решено отправить безумца в Тауэр, где он и будет оставаться пожизненно. Это было поистине мягкое решение. Ибо говорят, что Эдуард Йорк весьма зол на сторонников Алой Розы и даже велел казнить нескольких приближенных прежнего короля. Впрочем, может быть, лишь затем, чтобы угодить толпе, которая собралась вокруг Вестминстера и требовала крови изменников.

– Кого предали смерти? – устало спросила Анна, и Дебора назвала имена четырех приближенных Генриха. Анну поразило лишь одно.

– Несчастный Лэтимер, упокой. Господи, его чистую душу. Теперь Генрих Ланкастер лишился своего ангела-хранителя.

Дебора какое-то время смотрела на Анну.

– Сегодня в полдень ваша сестра отправилась в Вестминстер. Думаю, она скажет королю, что вы в Тауэре.

Анна саркастически усмехнулась и спросила:

– Если это было в полдень, то который же теперь час?

Дебора пожала плечами.

– Сегодня четверг Страстной недели, и с полуночи колокола умолкли. Я не знаю, который сейчас час, но уже наступили сумерки.

– Больше ничего и не требуется. Изабель ничего не скажет обо мне королю, ибо доколе Уорвик жив – я нужна Джорджу как заложница.

Неожиданно она кинулась к баронессе и схватила ее руки в свои:

– Деб, я умоляю тебя… Я всегда была добра к тебе и звала подругой. Помоги мне! У Деборы дрогнули губы.

– Я не могу, – выдохнула она.

– Но почему ради всего святого?

– Кристофер… Он мой господин, и он заставил меня поклясться на Распятии, что я никому не скажу о том, что ты здесь. Только после этого он дал мне позволение спуститься в подземелье.

Анна выпустила руки баронессы.

– Что ж, будь тверда, держи свою клятву.

– Я целовала Крест! Анна опустилась на скамью.

– Ты будешь молчать, даже если меня заживо похоронят в этом подземелье?

– Силы небесные! Что вы говорите, миледи!

– А почему бы и нет? Ведь если еще вчера меня не взяли отсюда, значит, Изабелла держит все в тайне от короля и епископа Йоркского. Так ей велел супруг, ибо если предательство откроется до срока – я стану порукой его жизни и свободы. Если же Уорвик падет…

Она проглотила подступивший ком.

– …тогда мы с Изабеллой остаемся единственными наследницами огромного состояния Делателя Королей. Исчезни я – все получат Изабелла и Джордж. Тогда Кларенсы станут самыми могущественными вельможами в Англии, равными королю. Неужели ты думаешь, что Джордж упустит такую возможность?

– Миледи, Господь слышит ваши слова! Вы говорите так, будто вашего отца уже нет в живых.

Анна горько усмехнулась. Глаза ее глядели без всякого выражения, и Дебора невольно подумала, что юная принцесса Уэльская за это время словно постарела на несколько лет.

– Бывает, что из-под земли видно лучше. И если отец не знает об измене Джорджа и до конца будет верить ему – боюсь, так и случится.

Баронесса поднялась, словно собиралась уходить.

– Говорят, Делатель Королей тяжко болен и не в силах вести войска. И хотя сегодня в городе праздник, поговаривают, что предстоит большая битва, когда Уорвик встанет на ноги. Все убеждены, что Джордж не оставит тестя.

Спина Анны как будто надломилась, плечи затряслись, и она заплакала горестно, как обиженный ребенок. Дебора Шенли в порыве сострадания шагнула к ней, обняла, пытаясь утешить. Но Анна неудержимо рыдала.

– Дебора… – только и могла вымолвить она, давясь спазмами. – Дебора, заклинаю тебя твоей христианской верой, заклинаю памятью предков, помоги! Мне не на кого больше положиться, ты моя единственная надежда. И если я не смогу предупредить отца, они его погубят. А вместе с ним погибну и я…

Баронесса едва держалась, чтобы не упасть в обморок.

– Уповайте на Бога, Анна. Лишь он может помочь вам. Я… Матерь Пречистая!.. Я поклялась, я не смогу…

Анна вдруг с силой вырвалась из ее объятий. Лицо ее было искажено.

– Какого черта, миледи! Вы такая же, как и все, такая же, как и все…

– Ах, Анна! Ваша сестра никогда не позволит погубить вас! Верьте мне!

– Ты полагаешь, что отец для нее значит меньше, чем сестра? Однако она не побоялась примкнуть к заговору мужа, хотя и понимает, чем это грозит Уорвику!

Лицо Анны стало злым.

– Уповать на Бога!.. Да, разумеется. Мой друг лорд Стэнли любил говорить, что полагаться на Всевышнего вовсе не означает, что надо сидеть сложа руки. И он прав. Вы-то сами, когда погибали от истощения в замке Фарнем, не только молились, но и изо всех сил звали на помощь, когда узнали, что в замке появились приезжие. И кричали, пока не потеряли сознание.

– Не богохульствуйте, сударыня! Ведь только Божий промысл привел в Фарнем Филипа Майсгрейва и… Внезапно Дебора замерла.

– Откуда вы знаете обо всем этом? Я никому не рассказывала… Откуда же…

– Да я сама была там! – не владея собой, выкрикнула Анна. И, видя, что Дебора молчит, запальчиво продолжала: – Вы что же, никогда не слышали о моем побеге год назад от Йорков? Так вот, переодевшись мальчишкой, я ехала с отрядом Филипа Майсгрейва. Я – тот самый мальчик-паж, о котором вы мне рассказывали и которого изволите поминать в молитвах! Анна повернулась спиной к баронессе и, вновь обхватив колени, уставилась в стену.

– Дьявол бы взял всех этих влюбленных и покорных жен! – зло выругалась она. – Год назад я умолила Филипа Майсгрейва идти к вам на помощь, и мы рисковали головой, спасая вас, рисковали куда больше, чем вы сейчас. Только благодаря этому вы, баронесса, и остались жить, А теперь ступайте, Дебора, я не желаю вас более знать!

Повисло тягостное молчание. Баронесса не могла вымолвить ни слова. Наконец, едва справляясь с голосом, Дебора произнесла:

– Да, это несомненно были вы… Как странно, что я позднее так и не узнала вас. А ведь когда вы только прибыли в Лондон, меня не раз донимала мысль, что ваше лицо мне знакомо. Мальчик – паж… Как все это странно…

Анна даже не взглянула на нее, ибо была слишком зла на себя. Не следовало позволять себе так привязываться к Деборе, даже полюбить ее. Она оказалась всего лишь жалкой самкой, смотрящей на вещи глазами своего повелителя.

Какой-то шорох заставил ее оглянуться – и глаза Анны округлились от удивления. Дебора, отбросив плащ и головной убор, торопливо стаскивала через голову платье.

– Скорее, леди Анна, дайте мне вашу одежду и наденьте мою!

Увидев, что пораженная принцесса не может сдвинуться с места, баронесса с улыбкой воскликнула:

– Я поклялась, что никому не скажу о том, что вас прячут в Тауэре! Но я никогда не обещала, что не помогу своей спасительнице выйти из темницы. Скорее одевайтесь, и я расскажу вам, как выбраться отсюда.

Платье баронессы из нежной темно-голубой шерсти оказалось несколько велико Анне, но она была так возбуждена, что не обратила на это внимания. Дебора заставила ее повернуться спиной и стала потуже затягивать шнуровку.

– Никто не должен ничего заподозрить. Впрочем, если ты не столкнешься с Кристофером, стража не заметит подмены. Мы одного роста, а мой плащ привыкли видеть в Тауэре. Ведь двор герцогини все еще пребывает здесь.

Она водрузила на голову Анны свою двурогую шапочку и тщательно спрятала под нее темные пряди волос принцессы.

– Главное – миновать стражника у дверей. Надвиньте поглубже капюшон и идите, словно плача. Если вы благополучно минуете его, дальше будет легче. Сегодня в Лондоне праздник, многие выпили, и им не до вас. Главное – избегайте Кристофера. Он сказал, что будет находиться в башне Святого Томаса, той, что ближе к реке, так что держитесь оттуда подальше. Вам следует поторопиться, около девяти подвесной мост поднимут, так что у вас совсем немного времени. Идите быстро, но ни в коем случае не бегите. Бегущей баронессу Шенли здесь еще никто не видел.

Анна заметила, как изменилось лицо Деборы за эти минуты. Теперь слез не было, глаза ее сверкали странным сухим блеском, у губ пролегла упрямая складка.

– Миледи, если, по воле Божьей, вам удастся покинуть Тауэрскую крепость, самое разумное – направиться в Вестминстерское аббатство. Там вы найдете приют и защиту.

– Но мой отец…

– Ох, леди Анна! Вам даже ослика не на что будет нанять. Я пришла сюда, не захватив кошелек, а на бредущую по пыльной дороге из города нарядную даму тотчас обратят внимание. Поэтому бегите в аббатство. Если вам удастся проникнуть туда незамеченной, настоятель наверняка не откажет вам в убежище. Это все.

Теперь свяжите мне руки за спиной и забейте платком рот. Да-да, я вовсе не хочу, чтобы мой супруг догадался, что я по своей воле помогла вам бежать!..

Анна вдруг просияла и обняла баронессу, но Дебора нетерпеливо высвободилась.

– Торопитесь! Скоро явится немая служанка с вашим ужином. В вашем распоряжении ровно столько времени, сколько удастся скрывать побег. Ступайте, Анна. И да поможет вам Бог.

Баронесса улеглась на скамью, и Анна прикрыла ее овчинами, так, чтобы не были видны пшеничные волосы Деборы. Когда она поднялась по ступеням, ею вдруг овладел такой страх, что она замешкалась, но потом, решив, что хуже того, что есть, случиться не может, решительно постучала.

Позднее Анна не раз вспоминала этот путь. Мимо попивавшего эль у жаровни стражника она проскользнула без помех. Дюжий лучник привык к тому, что пост у него спокойный, и без единого слова пропустил «баронессу».

Анна поднялась по узкой витой лестнице и оказалась в тесной галерее, в конце которой виднелась приоткрытая дверь. Мимо двери по двору, гомоня, прошли стражники, затем лакеи в ливреях ее сестры. Анна вышла, опустив голову, чтобы тень от капюшона падала на лицо, и стараясь, чтобы ее походка походила на неторопливую поступь баронессы.

Порой с нею раскланивались какие-то слуги, и она отвечала слабым кивком. Во дворе пылали факелы, и здесь ее на минуту задержала какая-то придворная дама, умолявшая баронессу отправиться с нею на башню, чтобы полюбоваться праздником на реке, но Анна лишь покачала головой и, освободив руку, пошла дальше, молясь лишь о том, чтобы та ничего не заподозрила. Хуже всего было, когда у ворот ее остановил один из офицеров стражи и любезно осведомился у «леди Деборы», где сейчас находится ее супруг.

– Там, – невнятно ответила Анна, махнув в сторону башни Святого Томаса. Но едва она направилась к воротам, как офицер снова ее окликнул:

– Вы уходите? Наверное, хотите взглянуть на королевскую барку?

Анна кивнула и уже хотела было идти, но он вновь обратился к ней:

– И что это Кристофер не боится отпускать вас в город? Конечно, сейчас в Лондоне людно, но ведь и пьяной черни предостаточно.

Анна лишь пожала плечами и рассмеялась, стараясь подражать негромкому смеху Деборы. Но когда уже приближалась ко вторым воротам, все еще чувствовала, как взгляд начальника караула жжет ей спину. Затаив дыхание, она миновала вторые ворота и вступила на мост. Она была так напряжена, что не сразу заметила, как вышла за пределы крепости и вокруг нее бурлит разгоряченная толпа. Лишь когда над ухом раздалось громогласное «поберегись!», Анна едва успела увернуться от копыт скачущей лошади.

Она тотчас поняла, что здесь происходит. Мимо промчался подручный городского палача, волоча за собой на веревке мертвое тело в лохмотьях. Следом с улюлюканьем бежали ремесленные, подмастерья и бродяги. Анна посторонилась, давая им дорогу. По старинному обычаю, тела повешенных таскали по мостовым, пока они не превращались в груду окровавленного мяса.

Только теперь, словно очнувшись, Анна услышала грохот пушек, радостные вопли, звуки труб. В городе справляли праздник. Справляли вопреки вековым канонам и установлениям – ибо только кутиле Йорку могло прийти в голову затеять это веселье на Страстной неделе, на пике Великого поста, когда в полночь даже колокола должны были умолкнуть вплоть до Светлого Воскресенья Христова.

И церковь допустила это. Что ж, епископы получат свое, зато народу будет памятно на годы возвращение на трон блистательного и щедрого короля Эдуарда IV. Во всех кабаках и тавернах гремела музыка, народу на улицах было как никогда много, все были празднично одеты, многие несли факелы, на перекрестках жгли костры. Анну поразило множество вооруженных людей на улицах: повсюду виднелись начищенные шлемы, слышалось бряцанье стали, гулкий топот подбитых гвоздями сапог. Многие из солдат были навеселе, вели себя шумно и грубо, но, как ни странно, горожане терпели это, вероятно полагая, что, когда в городе целая армия, протест может обойтись дорого.

Двое потных подвыпивших латников пристали к Анне:

– Смотри-ка, Эшли, а вот и подходящая леди, чтобы развлечь нас с тобой. Постой, постой, куда ты так спешишь, красавица?

Анна вырвала у них полу плаща и постаралась затеряться в толпе. Но, как на грех, преследователи не отставали. Анна слышала позади их выкрики и, оглядываясь, видела их ухмыляющиеся пьяные физиономии.

Увлекаемая толпой, она двигалась вдоль набережной. Вокруг нее только и было толков, что о празднике на реке. Грохот пушек накатывался беспрестанно. Миновав шумный переулок, Анна оказалась в самой гуще толпы на площади, примыкавшей к Темзе. Слева высились темные постройки Лондонского моста, а дальше простиралась набережная, вся расцвеченная огнями иллюминации. Анну толкали со всех сторон, и не было никакой возможности выбраться из людского водоворота. Волей-неволей ей пришлось двигаться вместе со всеми, пока она не оказалась у самого парапета.

К реке сбегали тесные каменные лестницы. У воды колыхался тростник, доносился смешанный запах речной тины, отбросов и людского пота. Вся Темза была осыпана огнями, поминутно с треском взвивались и лопались ракеты, превращая ночь в день. Пространство реки было почти сплошь заполнено лодками, в которых восседали целые семьи. Посередине, расцвеченные факелами и цветастыми полотнищами, виднелись три огромные барки.

Одна из них, самая большая, борта которой были украшены расписными щитами с изображениями гербов, двигалась посередине, увлекаемая на буксире маленьким гребным судном. На корме барки возвышался помост под парчовым балдахином. Анна невольно замерла, вцепившись что было сил в парапет. Она воочию видела короля Эдуарда с супругой, веселых и нарядных, восседающих в резных креслах, а вокруг них расположились придворные, высшее духовенство, лакеи и пажи.

Стражники в начищенных до блеска доспехах, с алебардами наизготовку, стройными рядами разместились на ступенях помоста, и их суровые лица являли яркий контраст с беспечными улыбками придворных и самого короля. На носу барки, неистово трубя в трубы и гремя в литавры, стояли музыканты, и эта дикая музыка сливалась с хриплыми приветствиями с берега, взрывами фейерверка и грохотом пушечной пальбы.

Анна не могла отвести взгляда от королевской барки. Ей следовало спешить, но ноги словно приросли к земле. Сцепив зубы, она глядела на рослого, все еще красивого венценосца, ее бывшего жениха, которого она не видела уже много лет, не понимая, как он может быть столь беспечен, когда ему предстоит решающая битва.

Она видела ослепительную улыбку Элизабет, не спускавшей с супруга глаз, сверкающего алмазами и золотым шитьем герцога Глостера, восседающего по правую руку от Эдуарда. И этот тоже побывал ее женихом, хотя его сватовство вряд ли можно было признать удачным.

Анна заметила, как брат короля повернулся к стоящему за его спиной священнику в епископской мантии, и негромко ахнула – это был еще вчера исполнявший обязанности капеллана герцога Кларенса Джон Мортон. Анна почувствовала горькую досаду – священник с самого начала знал цену своей измены.

Королевская барка достигла Даучейта и стала медленно разворачиваться, чтобы войти в реку Уолбрук[51]. Анна по-прежнему оставалась на месте, в окружении бешено орущей толпы. Теперь, когда барка начала поворот, ей стали видны лица придворных, окружавших королевскую чету. Сердце Анны невольно замерло, и она принялась искать глазами единственного человека, которого хотела бы обнаружить в свите короля, – Филипа Майсгрейва.

О, если бы она смогла увидеться с ним! Тогда развеялись бы все ее тревоги. Филип сделал бы все возможное, чтобы отправить ее к отцу. Сердце принцессы забилось с неистовой силой, она переводила взгляд с одного лица на другое – все тщетно, душа ее переполнялась обидой и горечью. Нет, Майсгрейва не было в окружении короля, но зато она увидела множество нарядных дам и вельмож, из тех, кого Анна никак не ожидала увидеть в свите.

Ее дядя, епископ Джордж Невиль, сидел подле Джона Мортона. Лицо владыки Йоркского походило на застывшую в улыбке маску, он сутулился, чего прежде Анна никогда за ним не замечала. Его украшенная алмазами митра блистала, но в том, как он сидел, было нечто жалкое. Казалось, будь его воля, он бы не принял участия в этом торжестве.

На скамеечке у ног королевы Анна, мгновенно задохнувшись от ярости, увидела счастливую Бланш Уэд. Фрейлина, облаченная в роскошное пурпурное платье, все время поворачивалась к своей повелительнице, та что-то небрежно говорила ей, и обе смеялись.

И в эту минуту Анна узнала в стоявшей позади королевского кресла нарядной даме свою сестру. Гордая и великолепная герцогиня Кларенс, едва оправившись от родов, поспешила склониться перед женщиной, о которой ранее отзывалась лишь с презрением и отвращением, в то время как Анна была обречена томиться в подземелье Тауэра. Изабелла и пальцем не пошевелила чтобы хоть немного облегчить ее участь.

Анна почувствовала, что слезы подступают к горлу Среди придворных она обнаруживала все больше знакомых лиц: своих пажей, фрейлин, конюших. Даже столь преданная Ланкастерам Грэйс Блаун, статс-даме двора принцессы Уэльской, теперь стояла на барке в свите королевы и выглядела совершенно довольной.

– Черт бы их всех сожрал с потрохами – процедила Анна сквозь зубы. – Жалкие изменники!

Толпа вокруг шумела, осыпая королевский выезд благословениями и пожеланиями счастья, принцесса же Уэльская едва сдерживалась, чтобы не завизжать и не вцепиться в шевелюру ближайшего крикуна.

– Предатели! Вокруг ни одной честной души, – твердила она. – Все они отвернулись от меня, стоило только Йорку моргнуть!

Внезапно кто-то грубо толкнул ее в спину. Готовая взорваться, Анна резко обернулась, занесла руку… и замерла. Толпа невольно подалась назад, и на образовавшемся пятачке вертелся и прыгал, словно ошалевший щенок, огромный пятнистый дог.

– Соломон!

Пес прыгнул и с лету облизал лицо принцессы.

– Уберите пса! Кто выпустил эту тварь на улицу в такой день? – выкрикнул рядом какой-то коротышка, но Анна не обратила на него внимания. Опустившись на колени, она ласкала и гладила приятеля, а Соломон слизывал струящиеся по ее щекам слезы.

– Соломон! Ты нашел меня! Один ты меня не предал…

В порыве восторга пес едва не сбил ее с ног, и Анне пришлось обхватить его за шею. В эту секунду, подняв глаза, она увидела в толпе свою придворную даму Сьюзен Баттерфилд. В простом плаще, костлявая, с похожим на овечье лицом, старая дева, приоткрыв рот, глядела на свою опальную повелительницу. Анна тоже не могла оторвать от нее глаз. Жалкий вид леди Сьюзен говорил сам за себя. По-видимому, родство с Невилями, которым та гордилась, на этот раз сослужило ей скверную службу и не позволило быть принятой в новое окружение королевы.

Неожиданно леди Сьюзен, словно очнувшись, ткнула в Анну пальцем и пронзительно завизжала:

– Стража! Констебли! Сюда! Хватайте эту женщину! Это принцесса Уэльская, шпионка и дочь проклятого Уорвика!

Кажется, благородная дама не вполне давала отчет своим словам, тем не менее ее визг сделал свое дело. Анна увидела, что взоры толпы обратились к ней. Даже те подвыпившие латники, что еще совсем недавно заигрывали с ней, теперь глядели на нее хмуро и подозрительно.

И вдруг будто вихрь пронесся по толпе: кто-то коротко вскрикнул, и десятки рук вцепились в Анну. С нее рвали плащ, цепко хватали за руки, кто-то без умолку звал стражу. С ее головы слетела шапочка, похожие на ведьм старухи драли ее за волосы, за ворот платья.

Анна отчаянно отбивалась, и тут, словно раскат грома, раздался оглушительный лай Соломона. Толпа отхлынула в замешательстве, женщины взвизгивали, а могучий пес с пеной на губах и оскаленной пастью кидался на горожан, прихватывая изрядные клоки их одежды.

Поднялся невообразимый шум. В давке плакали дети. Соломон, словно обезумев, атаковал толпу, пока один из латников не занес над ним пику, и хриплый от бешенства лай собаки перешел в полный боли и тоски вой, который вскоре затих.

Воспользовавшись сумятицей, Анна юркнула в ближайшую подворотню и, подхватив юбки, бросилась прочь. Она, как угорь, ввинчивалась в толпу, пробивая себе дорогу, и остановилась лишь на миг – когда раздался предсмертный вой Соломона.

Позади слышался быстрый топот ног, крики, и Анна, поняв, что ее преследуют, со всех ног побежала вверх по склону, сама не зная, куда направляется.

Улицы были узкие, мощенные разнокалиберным булыжником, вывески лавок болтались прямо над головой. Второпях Анна спотыкалась, один раз даже упала, а рядом с какой-то таверной опрокинула стол, за которым сидела компания гуляк.

На перекрестках пылали костры. У одного из них Анна кого-то толкнула, ворвалась в круг танцующих, и сейчас же кто-то обхватил ее за талию. Но сзади по – прежнему раздавался топот ног, крики.

– Принцесса Анна! Держи! Хватай ее!

Она вырвалась, устремилась дальше, во тьму, уже сознавая, что все это бегство бессмысленно, и ее неминуемо схватят.

Она оказалась на широкой и людной Чипсайд. Посередине улицы бил фонтан, вокруг него толпились люди. В свете костров кувыркались фигляры, канатоходец, балансируя над улицей на невидимом в полумраке канате, жонглировал горящими головнями. Повсюду сновали разносчики с лотками пирогов и сдобы. Зажиточные горожане, свесившись из окон, с любопытством разглядывали гуляющих. Огни отражались на кольчугах и касках солдат, разгуливавших в обнимку с веселыми девицами. Слышалась музыка, переборы струн.

Анна жадно хватала ртом воздух. Она не знала, удалось ли ей оторваться от преследователей. Резкая боль пульсировала в левом боку при каждом вдохе, ноги деревенели, она задыхалась. Какое-то время она торопливо пробиралась сквозь толпу, затем устало оперлась о стену первого попавшегося дома, прижалась щекой к шершавому камню. Она не могла больше сделать ни шагу. Да и зачем? Теперь все равно. Пусть придут и возьмут ее.

– Эй, подружка! – неожиданно услышала она подле себя низкий, как бы ржавый голос.

Анна вздрогнула и выпрямилась. Она стояла у стены, где уже облюбовали себе местечко две жрицы любви.

– Ты что-то украла? – спросила ее одна из этих женщин, растрепанная, неопределенного возраста особа с оголенными плечами.

Анна вдруг поняла, что сама она, в изодранном платье и рассыпавшимися по плечам волосами, почти ничем не отличается от них.

– За тобою гонятся констебли? – проскрежетала другая – рыжая, в засаленной шерстяной юбке.

Анна ничего не отвечала, стараясь унять дыхание. Совсем рядом загремели кованые башмаки, раздались окрики:

– Не пробегала здесь женщина? Девица в голубом платье?

Анна едва не застонала, с мольбою глядя на проституток. Рыжая девка вдруг грубо схватила ее за руку и увлекла за собой через улицу.

– Чертовы псы! Беги вон в тот проход, красотка. Там, за мусорными рядами – спуск к набережной. И не будь дурой, отсидись где-нибудь.

Анна не знала, куда идет. Вокруг были глухие стены. Это место и проходом нельзя было назвать – так, какая-то щель, куда сбрасывали нечистоты. Не было видно ни зги. Она брела на ощупь по кучам мусора, утопая по щиколотку в жидкой грязи. Слева и справа на расстоянии вытянутой руки тянулись шершавые торцы домов.

Вонь валила с ног, вокруг с отвратительным писком сновали крысы. Анна наступила на одну из них и взвизгнула от отвращения. Немного дальше она споткнулась и упала, окончательно перепачкав свой наряд.

Наконец впереди замаячил выход, и Анна оказалась на каких-то грядках с овощами, куда выходили задние дворы. Здесь было относительно тихо – пушечная пальба на Темзе уже прекратилась, но небо по-прежнему отсвечивало заревом бесчисленных костров и плошек, глухо долетали до неузнаваемости искаженные звуки музыки.

Анна сделала несколько шагов и опустилась без сил среди зарослей сельдерея. Хуже всего, что теперь она не знала, что делать дальше. Подняв голову, над коньками крыш она увидела шпиль собора Святого Павла и поняла, что находится где-то позади домов, окружающих Соборную площадь.

Отдышавшись, она хотела было встать, но какой-то звук неожиданно привлек ее внимание. Она оглянулась – и похолодела. Крупная рыжая собака с глухим рычанием неслась к ней, волоча за собою длинную цепь. Не помня себя, Анна кинулась прочь, но пес рванул ее за лодыжку, и, закричав не своим голосом, она снова упала на землю.

– Прочь, пошел прочь! – Анна запустила в него комом земли и попыталась подняться, но пес неотступно кидался на нее. Анна кричала, заслоняясь руками, зубы собаки щелкали рядом с ее лицом. Каким-то чудом ей удалось все же сделать несколько шагов, но пес вцепился в подол ее платья, вырвал клок, и она опять едва не упала. В этот миг на террасе, выходившей во двор, затеплился свет, появились силуэты людей, и она отчаянно закричала:

– Помогите! Ради Бога, помогите!

Она забилась в угол двора, где пес не мог ее достать, сколько бы ни натягивал длинную цепь. Но и здесь она не чувствовала себя в безопасности. Пес хрипел и захлебывался лаем совсем близко, она видела его оскаленную пасть, цепь натягивалась как тетива, и при каждом броске разъяренной твари Анне казалось, что она вот-вот лопнет.

– Помогите! – вновь закричала она и сейчас же различила голоса наверху.

– Смотри, кум. Лохматый снова поймал бродяжку. Ату ее, мой славный страж, ату!

Анна больше не кричала. Ей следовало молить Бога, чтобы эти люди не спустили на нее пса. Она поискала глазами какое-нибудь оружие, но, ничего не найдя, попыталась продвинуться вдоль стены. Пес тут же оказался рядом, и ей ничего не оставалось, как сидеть, забившись в угол и ожидая, чем закончится эта травля.

Наконец зрителям, наблюдавшим сверху, все это надоело. Сквозь слезы Анна видела фигуры двух мужчин с дубинками в руках, которые спустились во двор. Один из них оттащил за ошейник пса. Другой приблизился и пнул Анну ногой.

– Эй ты, ну-ка вставай!

Но, как только Анна пошевелилась, он обрушил на нее свою дубинку, и она, отчаянно закричав, снова рухнула на землю.

– Эй, Гуго, погоди! – произнес другой голос. В глаза ударил свет фонаря. Кто-то схватил Анну за волосы и рывком приподнял ей голову.

– О, да это же совсем девчонка! И смотри, какая хорошенькая!

Первый мужчина невнятно пробормотал:

– Эй, смотри, Дикон, чтобы эти слова не услышала твоя благоверная. Вон она идет.

– Черт побери, Гуго! Если бы мы были здесь одни, я бы оставил девчонку для себя.

Анна щурилась на свет фонаря. Подоспели еще какие-то люди. Перепачканная с ног до головы, со свисающими на лицо прядями волос, в превратившемся в лохмотья платье она представляла собой жалкое зрелище. Тем не менее державший фонарь – тот, кого назвали Диконом, – смотрел на нее с состраданием. Собравшись с духом, Анна протянула к нему руки.

– Сжальтесь надо мной, я не хотела ничего дурного! Отпустите меня!

– Эй, тварь! Ты чего липнешь к моему мужу! – раздался из темноты визгливый женский голос. – А ты отойди от нее, чертов потаскун! Надо сейчас же позвать констеблей и сдать им эту проклятую воровку.

У Анны все похолодело внутри. Если она попадет в лапы властям, непременно кто-нибудь опознает ее.

– Нет! – закричала она, падая на колени. – Взываю к вашему милосердию! Отпустите меня. Я ничего не украла, я даже не знала, куда ведет проход, по которому я пришла.

– Как же! Спой эту песенку страже. А ты чего смотришь? Иди и кликни кого-нибудь.

– Нет!

И тут Анна решилась на отчаянный шаг. Ей не оставалось ничего другого.

– Помогите мне, добрые горожане. Я Анна, принцесса Уэльская. Мой отец. Делатель Королей, со дня на день должен вернуться в Лондон, и он щедро вознаградит тех, кто был добр ко мне.

Ее слова потонули в неудержимом хохоте. Анна отшатнулась. Они не верили ей! Они и вообразить не могли, что эта грязная, смердящая нищенка – не кто иной, как сиятельная принцесса Англии!

– О, да она еще и помешанная! – хохотал поначалу пожалевший ее Дикон. – Принцесса! Надо же! Ее высочество этим вечером травили собаками! Ох-хо-хо!

Его жена, сгибаясь от смеха, выкрикнула:

– Гоните ее в три шеи!.Пусть себе катится. Принцесса! Дайте ей добрый пинок, и пусть проваливает.

Кто-то схватил Анну за шиворот и поволок через темные закоулки. Вокруг все еще смеялись. Она получила удар по спине, женщины дергали ее за волосы, и наконец ее вышвырнули на улицу, как нашкодившего Щенка.

Дверь захлопнулась, и Анна осталась в одиночестве.

Несмотря на перенесенное унижение, она испытывала огромное облегчение. Ведь если этим людям ничего не известно о побеге принцессы Уэльской, значит, весть еще не распространилась, и у нее есть надежда выбраться из города.

Только теперь она почувствовала, как замерзла. Было так холодно, что у нее изо рта шел пар. Прихрамывая, она двинулась в сторону Соборной площади. На улицах все еще было людно. Почтенные горожане расходились по домам. Мальчишки с короткими дубинками в руках носились по улицам, изображая рыцарей Алой и Белой Роз, то там, то здесь еще звучали обрывки музыки, но все чаще слышались звуки захлопываемых ставен, задвигаемых засовов.

На площади перед собором Святого Павла пылал большой костер, вокруг которого толпились гуляки. Стуча зубами от холода, принцесса тянулась к огню, чтобы хоть немного обогреться. Но едва она приблизилась, ее словно громом поразило. У костра говорили о ней. – Да я сам ее видел! – запальчиво выкрикивал тощий подмастерье, размахивая руками. – Ее едва не схватили люди короля, но этот ее чертов пес кинулся на лучников, как сатана, а потом такая давка началась! Клянусь кишками Люцифера, меня самого едва в реку не столкнули. А когда собаку наконец закололи, дочки Невиля и след простыл.

– И все-то ты врешь, Майкл! – возражал Другой. – Я стоял в карауле у Тауэра и сам своими глазами видел, как принцесса отплывала на континент к супругу.

– Ну, значит, она уже вернулась. Я видел ее так же ясно, как тебя. Провалиться мне на этом месте, если я лгу. Ее узнала какая-то леди, да и констебли, поди, не дураки, а им очень хотелось схватить ее. Думаю, ее и сейчас ищут. Тому, кто поможет изловить принцессу, достанется славная награда.

Анна сидела, скорчившись у самого огня, боясь поднять голову. Подмастерья с пеной у рта спорили о ней, а она была рядом, и никто не узнавал в ней, грязной и оборванной нищенке, ту великолепную госпожу, что приезжала со свитой слушать мессу в соборе Святого Павла и которую все они шумно приветствовали.

Рядом раздалось бряцание оружия. Анна осталась сидеть, хотя большинство из присутствующих и поднялись на ноги. Приближался ночной дозор.

– Пора тушить огонь. Праздник кончился, расходитесь по домам.

– Одну минуту, сэр Томкинс, – обратился к возглавлявшему караул офицеру подмастерье Майкл. – Вы знаете меня, я из квартала оружейников. Не слыхали ли вы, что леди Анна Невиль внезапно объявилась в Лондоне и сейчас ее разыскивают по всему городу?

Раздувшись от важности, страж порядка оглядел собравшихся.

– Это так. И тот, кто укажет место, где она скрывается, лично от меня получит целый фунт. А теперь поживее расходитесь.

Кучка людей стала неспешно рассеиваться, и Анна вместе с другими побрела куда-то в темноту переулков. Прямо перед ней заплетал длинными ногами Майкл-подмастерье, твердя своему приятелю:

– Ты слыхал, что сказал этот надутый скряга Томкинс! Он готов расстаться с целым фунтом. А ведь у него ведра воды под дождем не выпросишь. Ставлю свою голову против десяти пенни, что в награду за поимку принцессы назначено не меньше пятнадцати фунтов чистым золотом!

Негромко переговариваясь, они скрылись за углом, а Анна без сил опустилась на истертые ступени какого-то крыльца. Куда идти? Все ворота Сити уже заперты, а значит, ей не выбраться из города. Нестерпимо болела укушенная нога. Приподняв край платья, принцесса ахнула. Кожа висела клочьями, белый шелковый чулок был весь в крови, которая уже начала свертываться. Бархатный башмачок совсем намок.

Поблизости раздались мерные шаги стражников. Анна вскочила и, сцепив зубы, чтобы не застонать, захромала куда-то вниз, в непроглядную темень. Когда караул остался позади, она остановилась и присела на каменную подножку для верховых. Пожалуй, разумнее всего сейчас было бы отыскать какой-нибудь странноприимный дом при монастыре, где бы она могла переночевать и где бы ей оказали помощь, но и там ее могут узнать и выдать страже. Хотя кто в этой нищей бродяжке заподозрит принцессу?

До нее донесся плеск проточной воды. Прихрамывая, она двинулась на звук и при свете масляной плошки, стоявшей в нише, обнаружила сбегающую из каменной львиной пасти тонкую струйку, падающую в небольшой бассейн. У Анны стучали зубы, и все же она осторожно обнажила ногу и принялась промывать в ледяной воде рану.

Она вздрогнула, когда из-за ее спины возникла зыблющаяся тень.

– Пуп Вельзевула! К-какие ножки! Пусть я буду брюхат, как папа римский, если во всем старом Лондоне найдется еще одна пара таких стройных лодыжек! Голос принадлежал молодому человеку, но язык изрядно заплетался. Анна поспешно опустила юбку и с вызовом взглянула на пришельца. Пьяный мальчишка, не старше ее.

Он присел на каменный край источника, икнул и, тыча пальцем в подол Анны, спросил:

– Кто т-тебя так поранил?

– Вы, молодой человек, чересчур наблюдательны для пьяного.

Он приосанился.

– А я и не пьян. Я единственный сын аптекаря Джона Гелза, и я лишь немного выпил за возвращение славного… то есть, за… к-короля Эдуарда. А тут… они…Его речь прерывалась икотой, и он все время хватался за пояс, пока Анна не поняла, что у мальчишки в толпе срезали кошелек.

– Отведи меня домой, – вдруг попросил он. – У м-меня нет ни пенса, и я не знаю, к-куда подевался мой дом. Но если ты отведешь меня, отец вылечит тебе ногу. О, мой отец богат, и ради меня…

Он взмахнул рукой и, потеряв равновесие, рухнул в бассейн. Мальчишка был настолько пьян, что вряд ли сумел бы выбраться сам, если бы Анна не вытащила его за волосы.

Несколько минут он отплевывался и тяжело дышал. Однако холодный душ слегка отрезвил его.

– От-тведи м-меня домой, – стуча зубами, попросил он.

Анна подумала, что если она приведет мальчишку, то ее наверняка примут за шлюху и тотчас выставят за порог. Однако может статься, что за услугу ей дадут пригоршню корпии или каплю бальзама. Как-никак отец этого гуляки – аптекарь.

– Где ты живешь?

Юноша назвал переулок, но Анна не знала, где это. Сам же он, хоть мокрая одежда и холодный вечер заметно отрезвили его, никак не мог объяснить, как туда пройти. Из его путаных слов Анна поняла, что это где-то возле Стилларда, неподалеку от гостиницы «Леопард».

Гостиница «Леопард»! Анна стремительно выпрямилась. Как же она забыла о Дороти! Вот кто ей поможет! Так уже было однажды.

Совсем рядом загремели подковы, заметалось пламя факелов. Это был не патруль, а один из отрядов короля, но все равно, если им известно о побеге принцессы Уэльской, они могут обратить на нее внимание! Анна сгребла аптекарского отпрыска за шиворот. С него лило, и он дрожал, как осиновый лист.

– Идем, голубчик, живее! Да не висни ты на мне, иначе я тоже свалюсь!

Пламя факелов металось совсем рядом. Сейчас, в обнимку с подгулявшим парнем, ее легче всего было принять за обыкновенную шлюху. Но к черту гордость! Слишком много унижений уже пришлось ей вынести, чтобы оставаться щепетильной. Особенно теперь, когда забрезжила надежда. Латники проскакали совсем рядом, на ходу отпуская сальные шутки. Парень огрызался и между делом лапал Анну. Она вынудила себя хихикнуть, но, едва отряд скрылся, вырвалась так резко, что сын аптекаря едва не повалился в лужу.

– Милашка, куда ты? С тобой хорошо, а у меня, клянусь настойками и бальзамами моего отца, зуб на зуб не попадает.

– Следуй за мной, – сухо бросила Анна. – И не приставай, если не хочешь, чтобы я тебя бросила.

Ее платье отсырело, она вновь почувствовала озноб и пошла так быстро, как только могла. Парнишка, что-то бурча под нос, брел позади. Он был явно обескуражен поведением своей спутницы. Едва им попадался прохожий, как она кидалась к нему и позволяла себя обнимать, а затем вдруг вырывалась, шипя как разъяренная кошка. В конце концов это его разозлило, и, когда в очередной раз она попыталась вырваться, он схватил ее за плечи и с силой встряхнул.

– Ты что же это, дрянь такая, совсем за дурня меня принимаешь?

– Пусти! Кто же ты такой, если не дурень? А кроме того – пьянчуга и молокосос. Даже домой добраться без поводыря не можешь.

Но парень вдруг сжал ее так крепко, что она всерьез испугалась. Какой ни есть, он был мужчиной и гораздо сильнее ее. Тогда Анна, чтобы освободиться, изо всех сил ударила его коленкой в пах. Парень охнул и выпучил побелевшие глаза. Анна оттолкнула его к стене и, припадая на ногу, бросилась бежать по улице, пока не одолела крутой мостик через Уолбрук и не оказалась в точности перед фасадом гостиницы «Леопард». Но здесь ее ждала куда большая опасность. Перед входом в гостиницу, потрескивая, горели два смоляных факела. Было шумно, людно. Во дворе слуги вываживали разгоряченных коней, а сама Дороти Одноглазая, в нарядном желтом платье, встречала постояльцев. Это были сплошь офицеры воинства Эдуарда Йорка – об этом свидетельствовали большие белые розы, вытканные на их табарах. Любой из них мог в прошлом видеть Анну Невиль и опознать ее сейчас, ведь им наверняка уже стало известно, что ее видели в городе.

Анна спряталась в арке дома напротив. Она знала, что в «Леопард» ведут три двери. Одна, главная, та, что сейчас перед ней, другая – со стороны реки, а третья, для слуг, расположена где-то в стороне. Анна задумалась: никогда раньше ей не приходило в голову поинтересоваться, где она, но она неплохо знала гостиницу изнутри и решила, что ход для слуг должен быть связан с кухней. Она обогнула угол здания и в самом деле обнаружила калитку в стене. Здесь толпились нищие, ожидая, когда им вынесут объедки. Толстый сердитый сторож гнал их прочь древком копья:

– Пошли! Держитесь отсюда подальше! Господи, ну и разит. Я сказал – не подходите близко! А ты куда лезешь, девка?

Он грубо оттолкнул пробиравшуюся вперед Анну. Если он и видел ее здесь раньше, то, разумеется, не, узнал.

Стараясь изменить голос, принцесса попросила пропустить ее к хозяйке.

– Миссис Доротея занята! – оборвал ее охранник. Затем оглядел Анну с ног до головы и хмыкнул. – Опоздала, красотка. Хозяйка уже подобрала девочек для постояльцев. Ступай себе с миром.

Анна так растерялась, что не могла сдвинуться с места, и сторож уже замахнулся было на нее, но в этот миг на его плечо легла узкая бледная рука. Позади него появился немой Ральф. Какое-то время он пристально всматривался в лицо принцессы своими темными, похожими на бездонные провалы глазами, а затем кивком пригласил войти.

Они миновали задние дворы гостиницы и стали подниматься по узкой лестнице, мимо гудящей, словно улей, кухни. Здесь было жарко, и в воздухе витали десятки дразнящих запахов. Анна вдруг поняла, что снова голодна. Она замешкалась, и Ральф с досадой оглянулся.

Анна не сомневалась, что он ее узнал. Поэтому негромко, но твердо произнесла:

– Я благодарна тебе, Ральф. А теперь я хочу видеть Дороти.

Ральф бросил на нее быстрый взгляд, но затем, сняв с себя накидку, закутал ею Анну, набросив на голову капюшон. Анна вспыхнула. Должно быть, вид ее был столь ужасен и жалок, что в респектабельной гостинице она неизбежно обращала на себя внимание.

Миновав узкий коридор, они оставили позади большой зал гостиницы, откуда долетали звуки музыки, хохот и звон посуды.

Неожиданно какой-то человек, скрестив руки на груди, выступил из углубления стены, загородив им путь. Одет он был неброско, но что-то в его внешности останавливало внимание.

– Кто это? – властно осведомился он. Ральф, улыбаясь, замычал и стал тыкать пальцем наверх, пытаясь что-то объяснить.

– Безъязыкий пес! – рявкнул человек. – Всех, кто появляется в гостинице, ты должен сначала представить мне.

Ральф согласно замычал, подталкивая вперед Анну.

У той вся кровь отхлынула от сердца. Она стояла, не в силах поднять глаза и закусив губу. В том, что этот человек оказался здесь ради нее, она не сомневалась и в душе уже кляла Ральфа за предательство. Неожиданно шпион брезгливо оттолкнул ее.

– Фу! От нее несет выгребной ямой! Уведи ее! Они стали подниматься по лестнице. У Анны подламывались ноги, и она едва не упала. Немой бережно поддержал ее. – Спасибо, Ральф, – едва выговорила Анна. Он отворил дверь и впустил ее в комнату Дороти Одноглазой. Здесь пылал камин, было тепло, а на столе стояла тарелка с остатками цыпленка. Принцесса оглянулась и, поняв, что Ральфа уже нет с нею, с жадностью набросилась на еду. Пусть Дороти о ней думает все, что угодно. Ей необходимо заглушить голод. Под потолком комнаты Дороти было слуховое окошко, выходившее в коридор, тянувшийся параллельно тому, по которому шли они с Ральфом. Анна вздрогнула, когда совсем рядом послышались торопливые шаги, звон металла и громкие голоса:

– Эй, где комната милорда Монтгомери? Раздался стук в дверь, а следом грубая ругань.

– Что за выходки, сэр Уингров? Вы что, не видите – я здесь не один!

– Простите, сударь. Но вам следует без промедления отправиться в Вестминстер. Его величество созывает своих сторонников на совет.

– За каким дьяволом? Ночь на дворе.

– Поторопитесь, милорд. Дело крайне спешное. Вероятно, завтра же мы выступаем.

Понизив голос, говоривший добавил:

– Войска Уорвика в дне пути от Лондона. Анна замерла, не донеся кусок грудки цыпленка до рта. Что он говорит? О небо! Она опустилась на стул, перестав дышать, чтобы не пропустить ни звука.

За стеной тоже повисло молчание. Наконец кто-то выругался:

– Вот дьявол! Ведь мы обошли его еде в Норт-гемптоншире! Что же тогда лгут, что Делатель Королей болен и не встает с постели?

– Все это так и было. Но теперь примчались гонцы с известием, что он уже в Сент-Олбаисе. И завтра может оказаться в Барнете.

Пока длилась пауза, Анна чувствовала, как ее покидает невыносимая тяжесть, что беспрестанно угнетала ее. Отец здесь, он рядом! Вскоре он разгромит проклятых Йорков. Но уже следующая фраза сэра Монтгомери отрезвила ее.

– Есть ли вести от герцога Кларенса?

– Милорд, вы все узнаете в Вестминстере.

– Хорошо. Довольно. Я сейчас иду.

Дверь захлопнулась, вновь послышались шаги. Через несколько минут заскрипела лестница, ведущая в комнату Дороти, и вошли Ральф с хозяйкой гостиницы.

При виде Анны Невиль единственный глаз Дороти выкатился из своей орбиты. Но уже в следующий миг она, крепко схватив ее за руку, увлекла Анну в соседнюю комнату. Ральф невозмутимо последовал за ними, прикрыв за собою дверь.

Анна огляделась. Это была спальня Дороти. Постель была смята, несвежие простыни свешивались до полу. В лампе на столе плавал фитиль, погруженный в благовонное масло, что, однако, нисколько не помогало заглушить крепкий запах пота, стоявший здесь.

– Это ты! – ткнула пальцем в грудь Анны Дороти. – Как ты смела появиться в «Леопарде»! Тебя повсюду ищут!

От такого приема Анна опешила и растерянно оглянулась на Ральфа, но тот с невозмутимым видом стоял, прислонившись к стене. Дороти проследила за взглядом принцессы и набросилась на своего сожителя:

– Так это он, гнусный змей, провел тебя сюда? Ты что же, собрался перебраться обратно в трущобы Уайтфрайерса? Или хочешь, чтобы тебя вздернули в Коммон-Гелоуз, как беднягу Джека? Что вы смотрите, миледи? Народ сейчас горит желанием явить свою преданность Йоркам, а заодно и поживиться добром Ланкастеров. Они громят дома их сторонников, а самих спроваживают на виселицу.

Джеку-лодочнику многие завидовали, и потому ему едва ли не первому повязали пеньковый галстук. Потом тело целый день таскали по улицам, пока не содрали с бедняги всю кожу. Нас тоже ждала та же участь, да, слава Богу и Пресвятой Деве, «Леопард» – достойная гостиница, и рыцари – йоркисты обосновались тут еще до того, как нас явились громить. Неужели же вы думаете, что я рискну всем, что имею, и жизнью в придачу ради вас? Эй, Ральф, отойди от двери! Пусть госпожа убирается, да еще и благодарит Бога, что я не отдала ее стражникам.

У Анны задрожали губы, но она справилась с собой:

– Дороти! Год назад ты не побоялась помочь мне.

– Год назад я была никем. Теперь у меня лучшая гостиница в Лондоне, я состоятельна и занимаю прекрасное положение. Нет-нет, миледи, я вовсе не хочу рисковать всем этим. Теперь я сама стою за Белую Розу, и, если вы сейчас же не уберетесь, я, видит Бог, кликну одного из людей герцога Глостера и сдам вас ему с рук на руки!

Анна не шелохнулась.

– Людей герцога Глостера? – медлительно переспросила она.

– Да, да. Его шпионы повсюду. Видать, его светлости горбатому Дику хочется заполучить вас не меньше, чем год назад. И в «Леопарде» полным-полно его людей. Герцог не глуп и рассудил, что вы будете искать убежища у кого-то из тех, кто обязан вам. А вы ко мне относились достаточно хорошо, чтобы «Леопард» наполнился его соглядатаями. Удивляюсь, почему вас не схватили еще по пути сюда. Проводи миледи, Ральф.

– Дороти! – Анна умоляюще сложила руки. – Дороти, взгляни на меня. Мне не к кому больше обратиться. Я ранена, я не имею за душой ни фартинга, я без крыши над головой и голодна.

– А мне-то что до этого? Я уже сказала, что не предам вас, если вы уйдете. Разве этого мало? Ральф!

– Только коснись меня, и я подниму шум. Я сама отдамся в руки йоркистов, но буду стоять на том, что вы прятали меня все это время.

Единственный глаз Дороти вспыхнул бешенством. Они обменялись взглядами с Ральфом, и, зная, на что способны эти бывшие обитатели Уайтфрайерса, Анна стремительно отскочила в сторону, готовая завопить. В этот момент она заметила, что Ральф, не трогаясь с места, указывает на нее Дороти, отрицательно покачивая головой.

– Что это значит, Ральф? – вскипела хозяйка гостиницы, словно забывая, что тот немой. Анна вдруг поняла.

– Это значит, что Ральф не забыл старую поговорку. Все переменится – так, кажется, говорят лондонцы. Как ты думаешь, Дороти, останешься ли ты хозяйкой «Леопарда», если Делатель Королей узнает, как ты предала его дочь?

Хозяйка гостиницы ошеломленно застыла на месте, открыв рот. Анна же, воспользовавшись ее замешательством, продолжала:

– Для тебя ведь не тайна, что из Вестминстера только что приезжали за лордом Монтгомери? У тебя в комнате есть окошко, и я слышала все. Делатель Королей с войсками уже в Сент-Олбансе, и никто не поручится, что через пару дней он не вступит в Лондон. Каково тогда тебе придется, моя бедная Дороти?

Краем глаза она заметила, что Ральф, не спускавший глаз с хозяйки, согласно кивнул. На лице Дороти промелькнуло растерянное выражение.

– Но ведь я не предавала тебя, – слабеющим голосом сказала она.

– Но этого мало!

Дороти Одноглазая несколько минут металась по комнате, затем плюхнулась на кровать.

– Хорошо, я помогу тебе. Но не требуй большего, чем я тебе предложу.

– Это зависит от того, что ты имеешь в виду, – усмехнулась Анна.

– Что у тебя с ногой?

Анна приподняла юбку, и Дороти поморщилась.

– Я сделаю перевязку. Я дам тебе денег, а потом Ральф спрячет тебя в своей лачуге.

– Как? В Уайтфрайерсе?

– Нет. Это вблизи Олдергейтских ворот. Тебя там никто не найдет, ты переночуешь, а завтра можешь отправляться на все четыре стороны.

Анна задумалась. От Олдергейтских ворот не так уж и сложно добраться до Сент-Олбанса, где сейчас отец. Она взглянула на Дороти Одноглазую и согласно кивнула.

Спустя два часа, когда уже стояла глухая ночь, Анна с немым бесшумно покинули через боковой ход гостиницу «Леопард». На Анне было темное суконное платье и короткий плащ Ральфа. Дороти обработала рану, наложила тугую повязку, и хотя принцесса и прихрамывала, но передвигалась гораздо свободнее, чем раньше. Опираясь на руку Ральфа, она торопливо шагала, отмечая про себя, что город вовсе не так тих и безлюден, как обычно.

Там и сям слышался звон и скрежет, грохот солдатских сапог, порой проносились верховые. Анне и Ральфу не раз приходилось посторониться, уступая дорогу отрядам в полном вооружении. Лондон был неспокоен, Лондон готовился к битве. Даже завсегдатаи ночного Сити, воры и грабители, попрятались, решив, что сегодняшняя ночь не благоприятствует их ремеслу. Анна была так утомлена, когда Ральф привел ее к жалкой деревянной лачуге у Олдергейтских ворот, что даже не обратила внимания на убожество предоставленного ей убежища. Это был ветхий сарай с прогнившей крышей, с зияющими щелями между плохо пригнанными досками стен. Здесь не было даже печки, зато лежала здоровенная охапка свежей соломы. В конце концов, это все-таки было убежище, где никто не стане ее искать.

Переступив порог, она почти рухнула на солому, вдыхая ее сухой хлебный дух. Ральф замычал, показывая знаками, что ей следует задвинуть засов. Анна согласно кивнула, улыбнулась и уже через минуту крепко спала.

Немой какое-то время постоял в дверях, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом пожал плечами и, поплотнее прикрыв дверь, удалился.

17.

Анна проснулась от холода. Она лежала, сжавшись в клубок и зарывшись в солому. Было сыро, ноги ее окоченели. В приоткрытую дверь она видела серый предутренний сумрак, слышала, как шуршит по крыше дождь, и видела слабый отсвет нарождавшегося дня в лужах. Рядом зашелестели стебли, кто-то коснулся ее плеча. Анна вскочила, как ужаленная. Возле нее сидел лысый безобразный карлик с круглыми совиными глазами.

– Фея в соломе, – гнусаво продребезжал он, ухмыляясь до ушей. У него было лицо идиота, огромная, покрытая болячками голова, оттопыренные уши, скрюченные рахитом конечности прикрывали грязные лохмотья. Анна отползла в сторону.

– Ты кто?

Карлик снова улыбнулся.

– Ты теплая. Ночь холодная, а с тобою тепло. Анну замутило. Она вспомнила, что не заперла вчера дверь, и этот юродивый, очевидно, забрел сюда и провел возле нее всю ночь. – Убирайся! – замахнулась она на него. – Ступай прочь, паршивец!

Улыбка исчезла с совиного лица, глаза стали беспомощными. Прикрыв голову тощими руками, карлик захныкал.

– Чума на твою плешь! – рассердилась Анна и, распахнув дверь, вышла под косую морось. Несмотря на ранний час, город уже проснулся. Слышалось одышливое сопение мехов в соседней кузне, из дома напротив вышла женщина и выплеснула на мостовую ведро помоев, проехал толстый монах на пони, слышалось мычание коров и щелканье пастушьего бича.

Анна двинулась по узкой улочке, темной из-за нависающих крыш домов, стоявших так близко, что они едва не соприкасались. Она направлялась к Олдергейтским воротам.

«Я выйду тотчас, как откроют Олдергейт. Буду идти весь день. Может быть, повезет, и кто-нибудь согласится меня подвезти. Так или иначе я должна добраться до передовых постов войск Алой Розы».

Однако у Олдергейтских ворот ее ждало разочарование.

Огромные, находящиеся меж двух сторожевых башен, они были преграждены расположившимися в три ряда стражниками, которые досматривали всех выходящих из города. Тех, кто не имел пропусков, без лишних слов гнали обратно, несмотря на ругань и проклятия.

Проникнуть в город было легче. Анна видела, как стражники, расступившись, пропустили шествие паломников, которое с пением, хоругвями и зажженными свечами медленно вползло в столицу.

Следом переваливалась крытая повозка. Восседая на козлах, толстая рыжая маркитантка лихо правила двумя крепкими мулами. На ее голове красовалась измятая красная мужская шляпа, а рядом качался худой, болезненного вида подросток, кутаясь в грубый шерстяной плащ. Анна видела, как солдаты с воодушевлением приветствовали маркитантку. Расхохотавшись в ответ, она остановила свою повозку в арке ворот, во всеуслышание осведомляясь, из-за чего поднялась такая кутерьма.

– Приказ его величества! – кричали в ответ стражники. – В городе полным-полно шпионов Уорвика. К тому же где-то в Сити до сих пор прячется дочка Делателя Королей, и с нас голову снимут, если ей удастся удрать из столицы.

– Ну, тогда вам не позавидуешь, ребята! Ловить эту девку – все равно, что искать ужа в мешке с гадюками. Год назад за ней гонялись по всей Англии, да, видно, без толку. Жаль мне вас, парни. Клянусь девственностью, я даже готова помолиться за вас! Она рванула вожжи, а солдаты захохотали. Анна надвинула на глаза капюшон и побрела прочь. Моросил дождь, грохотали по булыжнику колеса телег, резко пахло паленым лошадиным копытом из кузницы. Анна шла, уставившись под ноги, боясь встретить в толпе знакомое лицо. Ее вновь охватило отчаяние, ибо она поняла, что теперь выбраться из города вряд ли удастся. Однако она пыталась подбодрить себя мыслью, что как-никак она на свободе, а не в глухом подземелье, и до последней секунды остается шанс найти какой-нибудь выход. Она не знала, который час.

Наступила Страстная пятница, колокола молчали, церкви стояли притихшие и сумрачные, а город в серой пелене дождя, казалось, только и печалился, что о муках Спасителя на Голгофе. От вчерашнего разгульного веселья не осталось и следа, словно это неурочное празднество пригрезилось лондонскому люду, истомленному Великим постом.

Анна со злорадством подумала, что еще не раз отзовется Йоркам этот нелепый праздник на Страстной неделе, однако сейчас, когда она в раскисших башмачках и с опущенной головой, прихрамывая, брела по узким улочкам мимо монастырских стен, это служило для нее слабым утешением.

Все дома и постоялые дворы кишели солдатами, военачальниками всех мастей и союзными феодалами Короля. Анна заметила, что все они крайне возбуждены. Облачаясь в шлемы, поправляя поножи и стягивая ремни, латники строились в отряды, повсюду слышались звуки команд, гул барабанов и рев рогов.

Копейщики, арбалетчики, алебардщики, едва придя в себя с похмелья, вынуждены были готовиться к выступлению. Многие из ратников толпились у кузниц или оружейных лавок. Кругом слышались лязг железа, топот и шарканье ног, брань и гортанные окрики.

Собравшись отрядами, ратники в железных шлемах и панцирях, с трех локтевыми алебардами на плечах покидали постой. Впереди ехали их командиры, а также знатные рыцари с оруженосцами, державшими на весу копья со знаменами своих господ.

Возле Криплгейтских ворот, Мургейта и старых Бишопгейтских ворот Анну также постигло разочарование. Повсюду посты и заставы, причем она заметила среди стражи многих из тех, что служили в Вестминстере, а следовательно, знали Анну в лицо. Рядом с ними переминались с ноги на ногу стражники с белым вепрем на накольчужных туниках – гербом Глостера.

Анна повела плечами. Она не сомневалась, что, как и год назад, Ричард примется охотиться за ней и, как и тогда, захочет заполучить ее. Анна даже подивилась этой своей странной уверенности, но ее не оставляло чувство, что некая незримая нить связывает ее с горбатым принцем.

В минувшие месяцы она почти не думала о нем, и, однако, он снился ей из ночи в ночь, настолько часто, что это казалось ей недобрым предзнаменованием. А вчера, когда она увидела герцога на королевской барке, она вновь ощутила тот леденящий ужас, который испытывала перед ним и прежде. Она знала его тайну, тайну гибели младшего брата Ричарда – юного Рэтленда, обладание которой могло погубить самого герцога Глостера, но прежде всего – ее.

Дождь кончился, как по волшебству, лишь из водостоков с оскаленными мордами горгулий с шумом низвергалась вода. Анна свернула на людную улицу Милосердия, пересекающую Сити с юга на север и ведущую к Лондонскому мосту. Что ж, если у всех городских ворот дозоры, возможно, ей удастся нанять лодку и покинуть враждебный город водным путем.

Она двинулась было к Темзе, но возле старой четырехгранной церкви Святого Магнуса заметила толпу, облепившую королевского герольда, который, развернув длинный свиток, зачитывал указ, требовавший ее поимки. Анна стояла в толпе, как мертвая. Ей вдруг показалось, что все это уже было – толпа, сумрачный день, герольд на коне в кафтане, расшитом белыми розами, который возвещает о ее бегстве и сулит награду тому, кто укажет, где скрывается беглая супруга Эдуарда Ланкастера Анна Невиль.

Так или почти так и в самом деле было год назад. Но тогда герольд упоминал еще и о рыцаре Филипе Майсгрейве, а не только о ней.

Анна почувствовала, что по щекам неудержимо текут слезы, и опустила голову, чтобы скрыть их. Никогда ранее она не ощущала себя такой одинокой и беспомощной, такой гонимой. Год назад она была не одна. Рядом были сильные, преданные воины, ее друзья братья Гонды и – главное – Филип.

Она проглотила всхлип. Толпа начала расходиться. Вокруг только и разговору было что о ней. Голоса были злы, в них не было ни усмешки, ни сочувствия, как обычно у лондонцев к разного рода бедолагам. Люди были раздражены: что за принцесса, которая, словно бродяжка, только и делает, что находится в бегах. Ей надлежало бы сейчас смирно сидеть в Тауэре вместе с королем Генрихом и молиться о ниспослании удачи Делателю Королей и Ланкастерам. Кто-то засмеялся – уж лучше пусть она прячется в Сити, где ее всегда можно поймать и получить целое состояние в награду.

Смахнув тыльной стороной руки слезы, Анна подняла голову – и похолодела. В нескольких шагах лицом к ней стоял рыжий Джек Терсли. Анна застыла, словно куропатка перед горностаем, не в силах даже вздохнуть.

Джек смотрел на нее оторопело, слегка приоткрыв от неожиданности рот. Вокруг гудела раздраженная толпа, кто-то толкнул Джека; тот будто очнулся, глянул налево, направо, словно собираясь закричать. Анна опустила веки. Она помнила, как хотела велеть взять этого парня на пытку, как приказала арестовать девушку, которая ему нравилась. Теперь он может с нею поквитаться.

Анна снова взглянула на Джека Терсли. Он стоял насупясь и молчал. По щеке принцессы снова скатилась слеза. Она почувствовала ее солоноватый вкус в уголке губ и в ту же секунду увидела, как Джек, все так же хмуро глядя на нее, медленно повернулся и пошел прочь. Она не поверила глазам. Рыжий не предал ее. Этот парень пожалел ее. Невероятно! За минувшие дни Анна забыла, что люди могут быть милосердными.

Где-то поблизости пронзительно заревел осел. Анна вздрогнула и очнулась. Испуганно оглядываясь, она вдруг поняла, до какой степени была неосторожна и без рассудка, вот так, среди бела дня, шатаясь по людному Сити. Следующий, кто разглядит в ней принцессу Уэльскую, не будет столь великодушен, как Джек Терсли.

Надвинув капюшон на глаза, ссутулившись, Анна юркнула в ближайший переулок и, стараясь держаться поближе к домам, принялась искать место, где бы спрятаться. Ей не повезло, она оказалась в квартале мясников, и ее затошнило от вида мяса и крови. В открытых окнах лавок были выставлены только что освежеванные туши, на лотках грудами лежали внутренности животных, по улице текла окрашенная кровью вода и с визгом бегали крысы. Хозяйки с корзинами сновали среди лотков и лавок, торгуясь и покупая еще не вздорожавшее к концу поста мясо. Пронзительно визжала свинья. Анна услышала, как какая-то горожанка бранится с мясником из-за цены.

– Ты меня подчистую обобрал, кривой дьявол!

Чума на всю твою родню! Мясник посмеивался.

– Ничего, матушка-ведьмачка. Может, ты поймаешь за рукав саму Анну Невиль, и денежки возвратятся к тебе сторицей.

Женщина не унималась. Надвинув на лицо капюшон, Анна неслышно проскользнула мимо. Стараясь не ступать в кровавые лужицы, она торопливо огибала выступы домов и старые башенки, миновала какой-то монастырь и, обойдя его глухую стену, увидела широкий проход, ведущий на Чипсайд. Первоначально Анна хотела свернуть в первый попавшийся переулок, но затем увидела выстроившихся вдоль улицы горожан, с любопытством глазевших на покидающую город армию.

Отряды двигались в сторону старых Ньюгейтских ворот, и Анна решила рискнуть – а вдруг удастся, слившись с их потоком, покинуть Лондон! В окружении зевак двигались ряды копейщиков в железных шлемах и кожаных рубахах под доспехами, грузно шли, бряцая стальными поножами, шеренги арбалетчиков. Рыцари в боевых доспехах, тускло поблескивавших в сером сумраке дня, грозно восседали на боевых конях, а следом двигалась артиллерия: тонкоствольные медные кулеврины, фальконеты, мощные чугунные бомбарды, извергавшие каменные ядра. По мостовой грохотали, высекая искры, колеса телег, запряженных грузными волами, слышалось щелканье бичей.

Анна осторожно кралась вдоль домов. В толпе подзадоривали йоркистов, кто-то благословлял их, но были и такие, что советовали поспешить исповедаться, пока их не подмял старый медведь Уорвик. За широкой Чипсайд тянулась грязная Ньюгейт-стрит. Здесь толпились шлюхи, задиравшие воинство, разносчики вопили, предлагая вина и шотландскую водку.

Она вспрыгнула на каменную тумбу у входа в один из домов и через головы разглядела проем Ньюгейтских ворот. Словно железный поток, армия покидала Лондон, кое-кто из вояк тащил за собою веселых уличных девиц, чему стражники не препятствовали, однако, когда некая торговка устрицами с корзиной на голове хотела проскользнуть мимо стражи, ее ударили в грудь древком алебарды.

Анна слышала, как охранник орал:

– Тебе что – других ворот нет, дьяволово семя? Через Ньюгейт следует войско его величества, поскольку в Майл-Энд[52] состоится смотр сил. И велено ни единой души не пропускать на Смитфилдское поле.

Снова начал накрапывать дождь. Анна укрылась в щели между домами.

Итак, даже с войском ей не выбраться из города. А ведь это было бы для нее наилучшим выходом. Через Майл-Энд мимо торговых кварталов Холборна[53] прямая дорога вела к Барнету, где, как она поняла из разговоров солдат, стояли силы ее отца. Если бы ей удалось добраться до них! Может статься, что Уорвику еще не ведомо о предательстве Кларенса. И, видимо, это так, поскольку Джордж говорил, что намерен оставаться с тестем до последней минуты, чтобы переметнуться к Йоркам, когда тот менее всего будет этого ожидать.

До ее слуха донеслись какие-то крики, и она увидела стоявший неподалеку возок маркитантки, который повстречала утром близ Олдергейта. Маркитантка обрушилась с руганью на помогавшего ей подростка; тот стоял, втянув голову в плечи, а у его ног валялся разбитый глиняный кувшин в луже вина.

– Ты такой же недоумок, как и твой отец, кто бы он там ни был! Разбить кувшин ценою в два пенса! Убить бы тебя на месте, кабы не грех, окаянный ублюдок!

Из-за занавесок повозки за этой сценой с хихиканьем наблюдали две размалеванные девки. Одна – уже повидавшая виды, с грудью, дрожащей, как желе, в вырезе платья, другая – совсем дитя, но с лицом, отмеченным всеми пороками. Она прижимала к щеке тряпичную куклу. Какой-то офицер осведомился, в чем дело. Ругаясь на чем свет стоит, маркитантка поведала, что закупила в трактире несколько кувшинов красного бордоского вина для солдат, а ее полоумный отпрыск расколотил самый большой из них. Офицер засмеялся, заметив, что ей не стоит отчаиваться, поскольку она будет не она, если вдвойне не воздаст себе за убыток в ходе кампании.

Затем Анна слышала, как маркитантка расспрашивает офицера, когда же войско наконец двинется в путь, а когда тот удалился, снова взялась чехвостить мальчишку.

И тогда Анна решилась. Убедившись, что маркитантка своя среди войска Йорков и никто ничего не заподозрит, если она выедет из Лондона в ее повозке, Анна громко окликнула ее. Та, уже взявшая было своих мулов под уздцы, хмуро взглянула на Анну через плечо. У нее было грубое, словно вырубленное топором лицо с усиками над верхней губой и бегающими глазами.

– Не возьмешь ли меня в свой возок? Мне надо домой за город.

Маркитантка взглядом ощупала Анну с ног до головы, словно лошадь при покупке, отметив ее забрызганное грязью платье, добротную суконную накидку, выбивающиеся из-под капюшона пряди волос и привлекательное лицо.

– Как договоримся, – хитро подмигнула она. – Ты, однако, милашка, и мы кое-что могли бы с тобой предпринять. Я бы кормила тебя и давала тебе одежду, но плату за первого мужика ты отдашь мне. А потом станешь отдавать и за каждого пятого. Клиентов я найду тебе сама и буду следить, чтобы тебя не били. Соглашайся. Это хорошая сделка! Мои красотки Кейм и Сью не жалеют, что связались со мной. Верно, девочки? Не так уж вам и плохо живется у Красной Бэсс.

Она засмеялась, но «девочки» угрюмо молчали, разглядывая новенькую. Анна тоже не могла вымолвить ни слова. После всех бед и унижений, что обрушились на нее в последнее время, ей предлагали стать солдатской шлюхой. Анне нестерпимо захотелось броситься на эту гнусную тварь и разодрать ей в кровь лицо. Но она заставила себя сдержаться. Ей необходимо во что бы то ни стало выбраться из города.

– Ты не так меня поняла, – стараясь унять дрожь, сказала Анна. – Мне просто нужно добраться до Сент-Олбанса, а из-за войск всех задерживают. Я могу за-. платить тебе, если ты мне поможешь.

На лице маркитантки выразилось разочарование.

– У меня не крестьянская телега, дорогуша. Я сама могу заплатить, кому пожелаю.

Она тяжело взгромоздилась на козлы, закуталась в широкий плащ и, снова взглянув на Анну, небрежно бросила:

– Ты ведь совсем одна, девочка, но, судя по всему, не вчера родилась. Иначе ты бы не шлялась среди солдат под дождем. Без покровителя пропадешь. То, что я тебе предложила, – не самое худшее. Рано или поздно такие, как ты, становятся на этот путь.

Она выжидательно смотрела на Анну, но та стояла, словно в трансе. Тогда, пожав плечами, толстуха стегнула мулов. Повозка тронулась, завизжали колеса. Анна стояла под дождем, глядя ей вслед. Она видела, как старшая из шлюх скорчила гримасу и показала ей язык, а младшая отвернулась и занялась своей куклой.

«А ведь их никто не тронет, – с горечью подумала Анна, – и я могла бы с ними выбраться из Сити. Пусть только вывезут меня за городские ворота, и я от них тотчас отделаюсь…» Подавив отвращение, что внушала ей Красная Бэсс, она бросилась бегом за повозкой маркитантки. Нагнав ее, Анна на ходу прыгнула на козлы.

– Я согласна!

Маркитантка засмеялась и лихо заломила шляпу.

– Красная Бэсс никогда не ошибается, когда видит девочку вроде тебя. Ничего, красотка, солдаты не жалеют монет, и, когда они разобьют Уорвика и поживятся его добром, у нас заведутся денежки, и мы справим тебе одежонку понаряднее и еще купим притираний и румян. Будешь чисто принцесса.

Несмотря на весь ужас своего положения, Анна едва не расхохоталась. Принцесса согласилась быть шлюхой, шлюхе пообещали, что сделают из нее принцессу!

Красная Бэсс заметила ее улыбку и, истолковав ее по-своему, подмигнула Анне.

– Я не даю своих малышек в обиду, вот увидишь. А теперь полезай в повозку, а то ты насквозь мокрая. Как тебя зовут?

– Нэнси.

– Вот и славно. Эй, маленькая Сью, дай Нэнси кусок пирога. Да налей вина, а то у нее зуб на зуб не попадает!

Маркитантка смеялась, хотя глаза ее оставались холодными.

Анна не заставила себя упрашивать. Повозка как раз приближалась к воротам, и она поспешно скрылась внутри нее.

Вино у Красной Бэсс было довольно недурное – сладкое и согревающее. Анна с удовольствием осушила почти целую флягу и с жадностью набросилась на пирог с капустой. Она была так поглощена этим занятием, что едва не пропустила момент, когда они выехали из ворот и миновали городской ров.

Но когда она попросила еще кусок, маленькая Сью лишь сердито фыркнула:

– Не заработала еще!

Анна какое-то время смотрела в раскрашенное лицо этой девчушки, потом полезла в кошель и, достав монету, протянула Сью. Та, странно взглянув на новенькую, отрезала новый ломоть пирога.

Тряпичная кукла по-прежнему была у нее в руках, но она больше не играла, разглядывая Анну. Что касается другой шлюхи, то та лишь свирепо глянула на новенькую, демонстративно отвернулась и так и ехала, покачиваясь при толчках и что-то напевая под нос.

Усевшись поодаль от «девочек» Красной Бэсс, Анна жевала пирог, порой поглядывая в просвет между спинами маркитантки и ее незадачливого сына на дорогу.

Она видела, что они повернули на Смитфилд, где обычно проводились конные торги, а порой даже турниры, но сейчас здесь располагался лагерь армии Эдуарда Йорка и воздух был полон ржания лошадей, криков, ругани, грохота молотов и лязга оружия. Анна видела, как Красная Бэсс машет кому-то рукой и весело переговаривается с солдатами.

– Советую вечером поспешить ко мне! Есть доброе вино, есть и кое-что получше вина. Что? В моей повозке есть девочка – ну просто загляденье! Немного дикая, правда, но красотка без подвоха.

Анна едва не поперхнулась пирогом. Спину обдало холодом. Пора подумать о том, как бы отделаться от Бэсс. Пусть даже потом придется пешком брести до самого Барнета.

Мимо проплыли готические кровли церкви Святого Бартоломео. Анна прижала руки к груди, где пряталась подаренная Майсгрейвом ладанка с частицей Креста Господня, и прочитала молитву. По всему было видно, что Красная Бэсс пройдоха каких поискать и избавиться от нее не так-то просто.

И все же, когда повозка, миновав Смитфилд, оказалась в переулках предместья, Анна решила, что дальше медлить нельзя. Повозка тащилась за одним из отрядов латников. Улочки здесь были узки, но дома стояли как попало, оставляя множество проходов между строениями.

Бэсс правила мулами не оглядываясь. Ее сын подремывал на козлах. Анна сжалась в комок, и, когда повозка неуклюже разворачивалась у небольшой церквушки, вскочила и, с силой оттолкнув мальчишку, выпрыгнула из-под навеса. Бэсс попыталась задержать ее, схватив за край плаща, но Анна сбросила его и со всех ног пустилась прочь. Позади раздался пронзительный вопль маркитантки – оставив вожжи, она устремилась следом.

– Держи! Держи воровку! – голосила она, размахивая плащом Анны.

Вряд ли еще какой призыв так привлекает толпу, как этот.

Анна не пробежала и полсотни ярдов, как ее уже схватили. Она вырывалась, отчаянно крича. Но Бзсс уже была рядом. Сильный удар в спину швырнул Анну на раскисшую от дождя землю. Она попыталась подняться, но Бэсс навалилась на нее, сгребла ее за волосы и едва не утопила, ткнув лицом в лужу. Захлебываясь, Анна из последних сил отбивалась. Изрыгая ругательства, Бэсс встала и, рванув за волосы, заставила Анну тоже подняться.

– В чем дело, Красная Бэсс?

Анна поняла, что ее задержали ратники, хорошо знавшие маркитантку, и теперь они со смехом наблюдали, как их приятельница колотит какую-то замарашку.

– Эта девка ела мой хлеб, я дала ей одежду, она обязана мне всем, но хотела удрать не расплатившись.

– Неправда! – закричала Анна, падая на колени и протягивая к солдатам руки. – Я лишь попросила ее подвезти меня и готова была заплатить, а она…

Она вскрикнула – Бэсс с размаху влепила ей пощечину.

– Собака! У меня разве наемная карета, чтобы я подвозила всяких попрошаек? Смотрите, ребята, какова благодарность этой твари! А ведь я ее выкупила в борделе на Тернбул-стрит[54], где над нею измывалась ее хозяйка, решив дать бедняге немного подзаработать. – Ложь! – закричала Анна. Она видела, что солдаты на стороне маркитантки, что они готовы поверить ей. Анна была в отчаянье. В какой-то миг от ужаса и безысходности она даже готова была открыться, но, вспомнив, как вчера над ней хохотали травившие ее со баками горожане, решила, что ее снова сочтут сумасшедшей. И она разрыдалась.

Какой-то ратник наклонился над Анной.

– Бэсс, смотри-ка, она ревет! Что-то не похожа она на тех девок, что ты обычно возишь с собой.

– Говорю же, что я ее выкупила сегодня утром. Рыжая Кейт и малышка Сью хоть сейчас подтвердят мои слова.

– Ложь! – раздался рядом твердый голос. Для Анны он прозвучал словно гром небесный. Ей на мгновение почудилось, что вся эта грязь, весь этот ревущий ад, вся эта неизбывная мука растворяются, уходя в небытие, и уже не дождь, а розовые лепестки, порхая, сыплются с небес. Медленно, словно все еще не веря, что чудо свершилось, она подняла голову.

Солдаты расступились, и вперед выехал рыцарь на высоком сером коне. Анне он показался прекрасным, как небесный воитель архангел Гавриил. Филип Майсгрейв стремительно спрыгнул с седла и поднял Анну.

– Так ты утверждаешь, что купила ее на Тернбул-стрит? – спросил он, не глядя на Красную Бэсс.

– Да, – робея, ответила та, но тут же торопливо добавила: – В общем, она приблудилась ко мне близ Ньюгейта, и мы заключили с ней договор, что за каждого пятого клиента она станет мне платить.

Филип смотрел на Анну, и ей вдруг захотелось немедленно умереть. Ее с головой захлестнула волна стыда, горя, отвратительного унижения. Она жалко всхлипнула.

Филип молча снял свой кожаный, подбитый мехом плащ и накинул его ей на плечи. Но уже в следующий миг, резко оборотясь, отвесил Бэсс оглушительную оплеуху. Солдаты, только что державшие сторону маркитантки, захохотали, когда та, отлетев на десяток футов, рухнула в навозную кучу у дороги. Филип снова шагнул к ней. Бэсс сжалась, от ее былой самоуверенности не осталось и тени.

– Благородный лорд, пощадите!

Майсгрейв все стоял над нею, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Казалось, он едва владеет собой. Наконец он обратился к латникам:

– Эта девушка – дочь почтенного человека, торговца из Холборна. Эта старая шлюха выкрала ее. Что ж, по ней давно петля плачет.

Солдаты с готовностью закивали, но Бэсс вдруг отчаянно замотала головой.

– Нет! Не-ет!..

Майсгрейв лишь слегка повернул голову в ее сторону, и Бэсс умолкла. Солдаты тоже потоптались, и один из них предложил:

– Если ваша милость пожелает, я провожу девушку куда вы скажете.

Майсгрейв бросил в его сторону взбешенный взгляд.

– Нет. Я доставлю ее сам!

Он помог Анне сесть в седло, а затем взял коня под уздцы и повел прочь. Когда они сворачивали за угол, Анна оглянулась и увидела, что солдаты помогают Бэсс встать, потешаясь над ее видом. Филип спешно вел коня по улицам Холборна. Здесь было чисто, по сточным канавам вдоль мостовых стекала вода. Дома были богатые, все под шиферными и черепичными крышами, ставни украшала затейливая резьба. Едва ли не каждый дом окружали каменные ограды с нишами, где виднелись статуи святых, через которые свешивались мокнущие под дождем цветущие ветви фруктовых деревьев. Холборн издавна славился своими садами.

Анна заметила, что Филип несколько раз взволнованно оглянулся.

– Куда ты везешь меня? У меня ведь нет отца среди торговцев Холборна.

Она была еще способна шутить! Взглянув на нее, Филип улыбнулся, и у Анны стало тепло на душе. Она чувствовала себя почти счастливой.

Рыцарь остановил Кумира возле небольшого постоялого двора и помог Анне спешиться. Подбежал мальчик-слуга, приняв повод. Филип снова оглянулся. Анна также хотела поглядеть, что же его беспокоит, но он остановил ее:

– Не оглядывайся. Вот, возьми кошелек я ступай вовнутрь. Сними комнату. Я скоро приду.

И снова ободряюще улыбнувшись, он вышел со двора. Анна тотчас вновь почувствовала себя одинокой и беспомощной, однако, вздохнув, распахнула двери.

Здесь, по-видимому, тоже еще недавно располагались на постое солдаты. Столы были сдвинуты, на них виднелись лужи пролитого эля, сновали служанки с тряпками и горами немытой посуды. В воздухе висел едкий запах немытых тел, смазки для лат и мокрой кожи. Под потолочными балками висели связки золотистого лука, чеснока, пучки тмина и чабреца. Покрытый копотью котел, подвешенный на крюке над очагом, кипел, издавая соблазнительный запах вареных овощей.

Хозяин постоялого двора оказался гигантом. Он удивленно уставился на промокшую, покрытую потеками грязи девушку в богатом плаще, но, когда она протянула ему шиллинг, лицо его расплылось в улыбке.

Анну проводили в маленькую горницу во втором этаже, где стояла покрытая овчиной лежанка, а окно было забрано тонкими роговыми пластинами. Здесь было сыро, чувствовалось недавнее человеческое присутствие, и даже запах солдатского пота еще не выветрился. Следом за нею прислуга внесла полную мерцающих угольев жаровню, а затем деревянную бадью с горячей водой. Все это время, приоткрыв створку окна, Анна украдкой поглядывала на улицу. Время шло, но Филипа все не было. Одно утешало – уж если они снова встретились, все будет хорошо.

Она с наслаждением сбросила мокрую грязную одежду. Снимая ладанку, прижалась на мгновение к ней губами. Анна свято верила, что именно она привела к ней Филипа в тот миг, когда она так нуждалась в помощи.

Филипа не было еще долго. Анна успела вымыться и, завернувшись в плащ, уселась с ногами на кровати. Постепенно ею начала овладевать тревога, и она едва не разрыдалась от счастья, когда услышала внизу его голос.

Когда Филип вошел, глаза Анны сияли.

– Я принес тебе новую одежду.

– Ты из-за этого так долго отсутствовал?

– Не только. Ты, верно, голодна?

Анна кивнула. Да, ей все время хочется есть. Филип вышел, а она стала торопливо одеваться. Ее до глубины души тронула его забота о ней. Одежда была неброская, но удобная и теплая: длинная рубаха из добротной фламандской ткани, толстая нижняя юбка, кожаные чулки, платье из мягкой зеленой шерсти со шнуровкой и полусапожки, подбитые мехом. Переброшенный через спинку кровати, лежал широкий плащ с капюшоном и пелериной из прекрасно выделанной кожи.

Она еще возилась со шнуровкой, когда вернулся Филип. В руках он держал поднос, на котором исходила паром еда. В том, как он переступил порог, прикрыв ногою дверь, и остановился, глядя на нее, Анне показалось что-то до странности знакомое. И верно – она вспомнила: Бордо, утро после их первой ночи. Лицо ее осветилось при этом воспоминании, ей показалось, что и Филип думает о том же.

– Фил…

Анна шагнула к нему, и он обнял ее. Она закрыла глаза, склонив голову ему на плечо. Самое надежное место на свете…

Филип коснулся губами ее еще влажных волос и негромко сказал:

– У нас слишком мало времени, Энн. Меньше, чем через час состоится смотр войск и мы выступаем. Я должен присутствовать там, чтобы никто ничего не заподозрил.

Анна медленно открыла глаза, выходя из своего счастливого оцепенения. По ее лицу прошла тень, губы сложились в горькую складку. Что он говорит?

Она выпрямилась и посмотрела в лицо Филипу.

– Ты уедешь?

Он кивнул, усадил ее на кровать, придвинул поднос.

– Ешь. Потом мы поговорим.

Анна медленно зачерпнула из чашки, отломила кусок хлеба. Филип бережным движением убрал падавшие ей на лицо волосы. В этом жесте было столько любви, что Анна на миг успокоилась. Обыкновенная похлебка показалась ей на удивление вкусной, и она ела, порой останавливаясь, чтобы взглянуть на сидевшего у ее ног рыцаря. Тогда ее лицо озаряла тихая улыбка.

– Ты стала такой бледной, моя дорогая, – едва слышно произнес он.

Анна лукаво улыбнулась. Он еще ничего не знает! Она вдруг почувствовала прилив гордости и счастья и решила тотчас все сказать Филипу. Но он спросил:

– Как вышло, что ты оказалась у Красной Бэсс? Анна вздрогнула, сияние в ее глазах померкло. В мгновение ока она вспомнила, на краю какой бездны он нашел ее. Ей стало стыдно. Он поднял ее из самой грязи в самом буквальном смысле слова. Она закрыла глаза и сжала зубы. Никакая другая благородная леди не опустилась бы до такого позора, предпочтя достойный плен унижению. Удел леди – молитва и упование на благородного защитника. Тогда честь остается незапятнанной. Она же в последнее время прошла все круги ада: предательство, насилие, одиночество, гонения, унижение…

– Если не хочешь – не отвечай, – торопливо сказал Филип, слишком торопливо, и Анна уловила тень испуга в его интонации. Она взглянула на него. Лицо рыцаря было измученным, словно его терзал недуг. Бог весть, что явилось его воображению, но сквозь его обычную невозмутимость явственно проступало страдание.

– Я люблю тебя, – глухо, но с железной твердостью произнес он. И добавил тише: – Люблю, что бы ни случилось…

Пожалуй, Анна испытала облегчение. Однако ей не терпелось оправдаться. Толкнув поднос, она сказала:

– Ничего не случилось. Просто мне нужно было выбраться из Сити. И выбраться любой ценой. Я и не представляла, что за штучка эта самая Красная Бэсс. А ты… Ты знаешь ее?

– Кто же ее не знает?

Он сел рядом и взял руки Анны в свои.

– Я искал тебя, Энни. Я приехал вчера поздно ночью и тотчас прослышал о твоем побеге. Господь Всемогущий, как же я испугался за тебя! Тебе словно пришлось по вкусу, чтобы тебя искали. А ведь кто, если не я, знает, как ты беззащитна и неосторожна! Лучше бы ты отсиделась в этом дощатом хлеву у Олдергейтских ворот!

Поймав удивленный взгляд Анны, он пояснил:

– Я расспрашивал о тебе у Дороти, решив, что если ты в бегах, то могла обратиться к ней. И она сказала, где ты прячешься. Я разыскал это место, но там ютился лишь какой-то урод. Но ты там была – этот бедолага без устали твердил о какой-то фее в соломе. В его словах сквозила жалость, и это начало злить Анну. Она столько пережила за это время, что ее душа покрылась броней. И эта жалость унижала ее. Отведя взгляд, она сухо спросила:

– Откуда тебе стало известно о побеге?

– Мне сказал об этом король.

– Король?

– Да. Он призвал меня этой ночью и сообщил, что ты бежала из Тауэра и тебя видели в Лондоне с собакой. Что за собака?

– Мой Соломон. Дог. Его убили.

– И ты осталась совсем одна? А твои люди, слуги, приближенные?

– Я осталась одна.

Филип смотрел на нее, и Анна вспылила:

Только не жалей меня! Лучше помоги. Мне нужна лошадь. Я поскачу в Барнет, к отцу. Филип покачал головой.

– Тебя задержат у первого же поста.

– Все равно, я должна. Фил… Она опустила голову.

– Я была в ловушке. Словно сам рок удерживал меня. Фил. Я так ничего и не смогла сообщить отцу.

– Я, кажется, начинаю понимать, – только и сказал Филип.

Она взглянула вопросительно.

– Если бы Уорвик все знал, он не доверил бы Кларенсу командовать столь значительными силами. У Анны упало сердце. В глазах заметался страх.

– Пресвятая Богоматерь…

Схватив рыцаря за руки, она запальчиво воскликнула:

– Помоги мне, Филип! Ради всего, что тебе дорого, ради нашей любви, помоги мне! Мне нужно попасть в Барнет, мне…

– Я не могу тебе помочь, – твердо сказал он. – За мной следят. Герцогу Глостеру нельзя отказать в сообразительности. Не знаю, что ему стало известно, но едва я въехал в Лондон, как в меня вцепились его шпионы. Более того, следят даже за людьми из моего отряда. И если я попытаюсь тебе помочь, Ричард Глостер узнает об этом первым.

– А сейчас? – Анна смотрела испуганно. – Сейчас за тобой тоже следят?

Он покачал головой. Анна поняла.

– Когда ты уходил… Ты убил… его? Рыцарь кивнул.

– Герцогу все равно донесут, что я помог какой-то из девок Красной Бэсс. Пусть об этом сообщит не его шпион. Так, какие-то нелепые слухи. К тому же пока еще мало кому известно, что я остановился здесь с женщиной. В ближайшие часы ты в относительной безопасности, но труп шпиона вскоре обнаружат, и герцог поймет, что я избавился от него неспроста. Я сделал все, что было в моих силах, и какое-то время тебя не смогут найти. Но потом…

Он поднялся и подошел к окну.

– – Если я буду рядом, это скорее погубит тебя, чем спасет. К тому же мне уже пора возвращаться. Меньше, чем через час, я должен покинуть столицу и двинуться с войсками на север. Ты…

Филип испытующе посмотрел на нее.

– Ты должна решить, кому можешь доверять, чтобы я тебя там оставил.

– Мне надо пробраться в Барнет. Рыцарь развел руками.

– Сейчас, когда туда идет вся армия, – это совершенно невозможно. И если ты не хочешь, чтобы тебя схватили, ты не должна ехать со мной.

Анна держалась из последних сил. Ведь если и Филип откажет ей, на что тогда остается надеяться?

Он понял ее состояние. Ему хотелось обнять ее, приласкать, но она сейчас была так напряжена, что это могло вызвать взрыв. И тогда он мягко сказал:

– Пойми, Энни, я не имею на тебя никаких прав. И я не могу выступить твоим защитником, как бы мне того ни хотелось.

Анна молчала. Что-то в ее позе, в ее остановившихся глазах напоминало ему последний вечер в Бордо, когда она так же молила его, а он не мог, не находил сил согласиться с нею. И это испугало его. В тот вечер было разрушено их счастье. Его вдруг охватило предчувствие, что если сейчас он не объяснит ей, что она ошибается, если оставит ее вот так, отчаявшуюся и одинокую, она отдалится от него, и всякое доверие между ними рухнет. Но как это сделать, он не знал. Она была разочарована их встречей, до глубины души уязвлена и не желала ничего понимать.

Откуда-то донесся призывный звук трубы. Филип вздрогнул. Пора…

Он шагнул к Анне, поднял ее голову и с силой прижался к ее губам. Они были холодны и упрямо сжаты. Но Филип не отпускал ее. Прижав ее к груди, он целовал ее сначала медленно, бережно, потом со стремительно нарастающей страстью. Наконец ее губы дрогнули, ожили, а мучительно напряженное тело обмякло, стало покорным и нежным в его руках.

Когда он отпустил ее, она покачнулась и он поддержал ее.

– Анна, дорогая, больше не осталось ни минуты. Назови хотя бы одного человека, кому бы я мог тебя доверить! И не говори, что таких нет. В Лондоне всегда были и будут сторонники Уорвика.

Анна по-детски всхлипнула.

– Нет-нет… Я не знаю никого. Все меня предали. Изабелла, дядя Джордж… Я одна. Фил, совершенно одна. Баронесса Дебора Шенли помогла мне, но я оставила ее в Тауэре и не знаю, что с ней…

– Баронесса Шенли? В Тауэре? Но я же видел ее в Вестминстере в свите твоей сестры. Впрочем, кажется, она готовилась к отъезду…

Филип задумался, потом поднял на Анну глаза и улыбнулся.

– А ведь это недурно. Я поговорю с баронессой. Кто знает, может, вместе с ней и ты сможешь пробраться на Север. Если же из этого ничего не выйдет…

Он отпустил Анну и сделал шаг к двери.

– Если леди Шенли не сможет нам помочь, я пришлю за тобой своего человека. Скорее всего, Оливера, ведь вы знаете друг друга. Ты вскоре должна будешь покинуть постоялый двор. Не стоит искушать судьбу и рисковать. Неподалеку есть небольшая церковь Святого Адольфа. Служба уже началась. Отправляйся туда. Добрая христианка может позволить себе провести час-другой в храме, углубившись в молитву. Там ты и получишь весточку от меня.

Он уже шагнул за порог, когда Анна окликнула его:

– Филип! Умоляю тебя… Ради всего святого… Он недоуменно вскинул на нее глаза. Она была бледна и стояла, прижимая руки к груди.

– Филип, обещай мне. Если ты сможешь хоть что-нибудь сделать для моего отца… Молчи! Я знаю – он враг короля Эдуарда. Но это мой отец. И я заклинаю тебя – помоги ему…

Ее вдруг пронизала нервная дрожь.

Филип какое-то время неподвижно смотрел на нее…

– Обещаю, – негромко обронил он, а через секунду его шаги уже звучали на лестнице.

Только когда он ушел, Анна вспомнила, что так и не сказала, что у них будет ребенок. Она бросилась к окну, распахнула его – рыцаря нигде не было. Сеялся дождь, надрывая душу, завывала труба.

Анна чувствовала себя разбитой и опустошенной. Эта встреча поглотила весь остаток ее душевных сил. Было нестерпимо горько оттого, что они так простились с Филипом. Он ушел, чтобы сразиться с ее отцом.

Два самых дорогих для нее человека должны были сойтись лицом к лицу в битве. «Обещаю», – сказал Филип, а она даже не сказала ему «прощай!» Разве так провожают мужчину на войну, когда смерть от меча или секиры – такая же обыденная вещь, как дождь в Лондоне? От этих мыслей ей стало не по себе. Вспомнив, что Филип велел ей идти в церковь, Анна торопливо закуталась в плащ и вышла под холодные струи дождя…

Церковь Святого Адольфа стояла на небольшой, заросшей травой площади. Она представляла собой старую романскую постройку с мощными стенами, далеко отстоящими друг от друга окнами и круглыми арками. На ее крыше возвышалась воздвигнутая в более поздние времена деревянная часовня с изящной, как кружево, готической резьбой.

Поднявшись по каменным ступеням, Анна вошла под своды церкви, и на нее сразу пахнуло затхлостью, ладаном и горячим воском. В сумрак уходили тяжеловесные арки романского нефа. Пылали свечи, и слышалось монотонное бормотание толпы молящихся. В этот день, когда Господь страдал на Крестном Древе, в церквах велась приглушенная служба, молчал орган, безмолвствовали колокола. Многие прихожане оставались в церкви до рассвета, вознося молебствия и оплакивая муки сына Божьего на Голгофе.

Анна ступила в боковой придел и опустилась на колени. Вокруг было множество людей, но перед алтарем оставалось свободное пространство. Она не видела, но знала, что там, распластавшись крестом, лежит священник и молится за всех верующих. Ее душу вдруг охватил религиозный порыв, она сцепила руки на груди и стала жарко молиться.

– Pater noster qui es in cells. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua sicut in celo et in terra…[55]

Молитва несла облегчение, омывала душу теплой волной, но вместе с тем пришло раскаянье. Анна думала о том, что слишком упряма, что ей не хватает толики смирения, о которой говорил епископ Кентерберийский, и что душа ее обращается к Богу лишь когда перед ней ничего нет, кроме бездны отчаяния.

– Иисус, сын Милосердной Девы… Ты читаешь в моей душе…

Сын Божий взошел на Крест, даровав людям надежду. Божественный Агнец принес себя в жертву ради всех этих людей, глумящихся и равнодушных. У Анны заныла душа, слезы ручьем потекли по щекам. Она грешная и своевольная, она редко просит Бога о своих близких, и если они погибнут…

– Господи, все, что угодно, но не забирай их у меня. Я скверная дочь, но я люблю отца. Я не сумела предупредить его, но на то была Твоя воля. Ты один ведаешь, что творишь. Слабая и полная греха, я прошу Тебя – спаси его, если это не под силу мне…

Она молилась и о Филипе.

– Это тоже грех, но я люблю его. Даже ангелы небесные знают любовь. Не отнимай же его, он моя последняя надежда и радость, он… он отец моего ребенка…

Священник с амвона говорил о муках Христа, и Анна внимала ему, как никогда в прежней жизни. Эта старая церковь с ее разношерстной паствой стала ее прибежищем. Время шло, церковный служка собрал у прихожан огарки свечей. Над молящейся толпой плавал лишь одинокий мужской голос, читавший Писание на медной латыни, да изредка принимался хныкать младенец.

Но по мере того как дневной свет угасал за цветными стеклами витражей, в душе Анны рождалось беспокойство. Воздух в церкви стал спертым, а от толпившихся среди колонн нищих и больных шел прокисший, нездоровый дух. Один из священников приблизился к двери, широко распахнул ее, и стало видно, что уже совсем стемнело.

Анна попыталась снова начать молиться, но теперь молитва уже не трогала ее, и она все чаще поглядывала на вход. Филип сказал, что поговорит с Деборой, а если ничего не выйдет, то пришлет за принцессой Оливера. И теперь Анна ждала именно его, ибо Оливер должен стать связующим звеном с Майсгрейвом, он даст ей уверенность, что они вновь когда-нибудь встретятся. Однако когда в дверном проеме показалась баронесса Шенли, Анна так возликовала, что едва не бросилась к ней через весь храм.

Леди Дебора опустила кончики пальцев в святую воду и, преклонив колени, набожно перекрестилась. Пока она читала молитву, Анна пробралась к ней сквозь толпу, и когда баронесса поднялась, они оказались почти рядом. Их взгляды встретились, и Дебора показалась Анне небесным ангелом. Ее светлые волосы сливались со снежно-белым мехом, которым был подбит капюшон плаща, а улыбка таила столько радости и светлого дружелюбия, что Анна едва не прослезилась. Нет, она совсем не одинока, если рядом с ней такая душа.

Они покинули церковь и, скрывшись в ближайшем переулке, совершенно по-детски бросились друг к другу в объятия.

– Как я рада, что они тебя не схватили! Дебора начисто забыла об этикете, и Анна была ей только благодарна за это.

– Как тебе удалось выбраться из подземелья?

– Да проще простого! Следить за твоим заточением Кларенс поручил моему мужу. Когда же стало известно, что тебя и след простыл, а в темнице нахожусь я, он не стал меня там удерживать.

Она засмеялась, но Анна осталась серьезной.

– Он очень гневался?

Дебора улыбнулась. Это была улыбка женщины, уверенной, что она любима.

– Он уехал вчера вечером, чтобы доложить герцогу о твоем побеге. И он не показался мне чрезмерно сердитым. Скорее взволнованным. Зато твоя сестра впала в ярость, особенно когда о твоем пребывании в Тауэре стало известно королю и герцогу Глостеру. Именно герцог был обеспокоен больше других. Он даже кричал на герцогиню.

Я же вышла сухой из воды, если не считать того, что леди Изабелла отрешила меня от службы при ее дворе. Впрочем, в окружении короля больше дивились тому, что ты оказалась не на континенте вместе с Ланкастерами, а в Лондоне, нежели тому, что тебе удалось связать меня и выбраться из Тауэрской крепости. В Вестминстере, знаешь ли, бытует убеждение, что ты способна даже сатане на хвост наступить.

Как ни была измучена Анна, она не могла не расхохотаться. Однако Дебора вдруг схватила ее за руку, тревожно указав на двигавшуюся вдоль улицы цепочку латников с фонарями в руках.

– Смотри, это люди из отряда Глостера! Видишь белого вепря на табарах? Им приказано обшарить все гостиницы и постоялые дворы в Лондоне, дабы обнаружить тебя. – Но разве Ричард Глостер не покинул столицу, выступив с королем к Барнету?

– Да, это так. Но в городе действует его правая рука и поверенный сэр Роберт Рэтклиф, ему поручено продолжать поиски. Ради Бога, Анна, идем скорее! Неподалеку от старой башни акведука нас ожидает моя свита – охранники и двое слуг с верховыми лошадьми для нас. Видит Бог, чем скорее мы выберемся из Лондона, тем лучше.

Анна не стала спорить, хотя ее подмывало расспросить Дебору о Майсгрейве, о том, как он нашел ее в Вестминстере и как объяснил, что происходит с принцессой. Вскоре они уже были верхом, охранники баронессы освещали им путь смоляными факелами, а лошади пугливо прядали ушами, косясь на коптящий огонь.

По обе стороны тянулся пригород, дорога была не мощеной, и копыта чавкали в грязи. Дождь снова стих, но в воздухе висела сырая мгла. Впереди показалась Ш зубчатая сторожевая башня, у подножия которой горел костер. Стражники с пиками наперевес преградили им Путь, и Дебора протянула им свою подорожную. Однако старший лишь мельком взглянул на нее, ощупав печать.

Потом, обменявшись парой слов с напарником, они внимательно оглядели едущих в неурочное время путников. Ничего подозрительного: дама в меховом плаще на невысокой пегой кобыле, ее служанка, по-мужски сидевшая на муле, охранники в кольчугах, двое слуг с навьюченными мулами в поводу. В конце концов их пропустили. Далее им еще не раз попадались сторожевые посты.

Поначалу у Анны падало сердце при каждом досмотре, но вскоре она привыкла к ним. И чем дальше они оказывались от Лондона, тем легче становилось у нее на душе. И когда с вершины Хайгейтского холма Анна окинула взглядом скопище огней столицы, она наконец-то вздохнула свободно и мысленно прочитала благодарственную молитву.

Дорога пошла под уклон. Позвякивала упряжь, плескались лужи под копытами. Привыкшая править самыми норовистыми лошадьми, Анна одними шенкелями сдерживала мула. С Деборой они не обменялись ни словом. Своим людям баронесса сказала, что Анна – ее новая горничная.

Принцесса улыбнулась в темноте. Ей не верилось, что они наконец-то оставили Лондон позади и теперь приближаются к Барнету. Неужели она увидит отца, сможет его предупредить хотя бы в самый последний момент об измене? Они не виделись с той самой ночи первого марта, когда она выплеснула в камин его асквибо… Когда они приедут, она добьется того, чтобы он окончательно избавился от этой пагубной привычки, даже если ей придется велеть продырявить все винные бочки в Англии…

Отряд продвигался мерной рысью, Анне же хотелось нестись во весь опор. Под ней легкой иноходью переступал мул, и в нетерпении Анна несколько раз пришпорила его, почти поравнявшись с Деборой. К своему сожалению, она убедилась, что леди Шенли отнюдь не была хорошей наездницей и, видимо, опасалась ехать быстрее по дороге, сплошь разбитой недавно прошедшей армией.

Вокруг все было тихо и глухо, и лишь порой, когда они миновали мельницу у дороги или небольшое селение, слышался лай собак или крик совы в роще. Начал сгущаться туман, сквозь который, словно призраки, маячили то мрачный силуэт виселицы у дороги, то водяное колесо у заводи или старый ветряк с разбитыми крыльями. Дважды их обгоняли небольшие отряды вооруженных всадников. Анна с Деборой всякий раз испуганно переглядывались, и принцесса прижимала руку к ладанке на груди, моля святыню отвести опасность.

Слуги Деборы негромко переговаривались. Анна поняла, что они недоумевают, отчего их хозяйка надумала пуститься в путь на ночь глядя. Действительно, . это могло показаться странным не только челяди баронессы. Поднимаясь на холм, Анна поравнялась с подругой и негромко спросила:

Деб, ты не заметила сегодня за собой слежки? Откинув капюшон, Дебора удивленно взглянула на принцессу. – Как ты сказала? Слежки? Кто же осмелится следить за мной?

Она спросила это так взволнованно и громко, что один из ехавших впереди стражников оглянулся. Анна не стала продолжать расспросы и поотстала. Недоумение баронессы было вполне объяснимым, но если шпионы приставлены к Майсгрейву, то отчего их не могли послать и за леди Шенли, зная, как была она близка к принцессе Уэльской. Однако Анна не стала больше спрашивать. Казалось ей или нет, но Дебора после ее вопроса явно волновалась, оглядывалась, была порой задумчива настолько, что с трудом управлялась с лошадью.

Они снова поднялись на небольшую возвышенность. Внизу сквозь дымку тумана мерцало множество огней.

– Это Барнет? – громко спросила Анна. Один из факельщиков баронессы недоуменно оглянулся на чрезмерно любопытную новую служанку госпожи. Но когда леди Дебора повторила ее вопрос, ответил:

– Да. В Барнете сейчас войска короля, который потеснил сегодня передовые отряды Уорвика и занял город. Немалый грех взяли на душу эти двое, если готовы скрестить оружие на Страстной неделе.

– Мэтью, а откуда тебе известно, что именно Эдуард в Барнете, а не Делатель Королей?

– Да я просто слушал, о чем говорили солдаты на постах, через которые мы проезжали. Уорвик тоже был в Барнете, а теперь отошел в какое-то аббатство на пути в Сент-Олбанс. Ну так что, миледи? Едем в Барнет?

Баронесса поглядела на поникшую Анну.

– Нет, Мэтью. Давай объедем город стороной. Нам сейчас куда желательнее выехать к отрядам именно Уорвика. Думаю, с Божьей помощью мы сможем их разыскать.

Мэтью что-то проворчал насчет слякоти и тумана, но коня повернул.

Анна внимательно поглядела на баронессу. Ей показалось, что в голосе той звучит волнение. Им довольно долго пришлось месить грязь, объезжая лагерь. Анна пристально вглядывалась в маячившие где-то в стороне огни костров и невольно принялась их считать, пытаясь определить численность войск Белой Розы.

Впереди послышалась брань Мэтью. Им предстояло пересечь вброд заводь лесного ручья. Кони, оскальзываясь, осторожно входили в черную влагу, обминая коряги и заросли камыша. Сделав шаг-другой, они едва не по брюхо погружались в воду и продвигались вперед, точно тяжелые лодки. Суетились слуги, один из вьючных мулов заупрямился, пришлось повозиться с ним, пока остальные пробирались к противоположному берегу.

Кобыла баронессы вдруг забеспокоилась и стала метаться так, что Дебора едва могла с ней совладать. Один из стражников подхватил ее под уздцы и помог достичь суши. Далее дорога стала тверже, и Дебора велела пришпорить коней, но Мэтью возразил – слишком темно для быстрой езды, можно в темноте налететь на сучья. Однако баронесса стояла на своем, и это показалось Анне странным, хотя в глубине души она только того и желала, чтобы поскорее миновать Барнет. В эту минуту на дороге вдруг показалась вереница огней.

– Наверно, какой-нибудь дозорный отряд йоркистов, – предположил Мэтью.

Они съехали на обочину и стали медленно продвигаться навстречу огням. Вскоре послышался топот копыт, фырканье коней. Это действительно был отряд Белой Розы – именно эта эмблема вскоре завиднелась на табарах воинов. Впереди скакал рыцарь в открытом шлеме. В руке он держал факел, озарявший красноватыми отблесками его лицо. Анна никогда раньше не видела этого человека, но Дебора ахнула от неожиданности.

Отряд остановился, преградив дорогу. Рыцарь выехал вперед и учтиво поклонился баронессе.

– Леди Дебора?

– Сэр Роберт Рэтклиф?..

Дебора казалась больше удивленной, чем напуганной.

– Насколько мне известно, вы оставались в Лондоне.

Поверенный герцога Глостера не ответил ей, и Анна перехватила его тяжелый, пронизывающий взгляд. Ее обдало жутью, и она торопливо закрыла лицо капюшоном. – По какому праву вы задерживаете нас? – оскорблено прозвучал голос Деборы.

– По приказу герцога Глостера, миледи. Мне придется препроводить вас в замок Хэмбли, что неподалеку отсюда.

Он взмахнул факелом, раздувая пламя, и его конь испуганно шарахнулся, звеня сбруей. Рэтклиф подъехал к Анне и осветил ее всю.

– Вы поедете с нами, ваше высочество.

18.

Аббатство Святого Бенедикта на дороге в Сент-Олбанс было столь древним, что наверняка помнило времена саксонского семи царствия. Нелепо огромный крест на крыше церкви аббатства покосился, плиты двора раскрошились, узкие крестообразные окна походили на бойницы. Обветшание чувствовалось здесь во всем, и лишь большой зал капитула был недавно приведен в порядок: стены побелены, застеклены окна, а пол выложен деревянными брусками. Именно здесь и созвал свой военный совет Делатель Королей.

Уорвик выглядел утомленным, но довольным. Несмотря на изнурительную болезнь, он вновь казался бодрым и полным энергии. Он стремительно расхаживал вдоль длинного стола, мраморная столешница которого была посыпана тонким слоем сухого белого песка, чертя тонкой палочкой на нем план предстоящей битвы, стирал неудачные наброски, ровнял песок и снова чертил, объясняя свой замысел.

Местность вокруг аббатства Святого Бенедикта была лесистая, но за городом находилось просторное, поросшее клевером поле. Именно его выбрал Уорвик для боя и именно в Барнете остановил свою армию, вынудив Эдуарда Ланкастера прийти сюда и занять невыгодную позицию в низине у болот.

По углам столешницы стояли канделябры, разливая ровный желто-восковой свет. Уорвик, звеня кольчугой, резко наклонился вперед, показывая, где намерен расположить основные силы. Его длинные волосы упали на глаза, и резким движением он заложил их за уши. Делатель Королей осунулся, морщины у рта обозначились резче, темнее стали круги под глазами, а сами глаза из зеленых стали почти янтарно-желтыми и сверкали, как у голодного волка. В последнее время в его поведении сквозило какое-то неестественное, почти лихорадочное возбуждение.

Граф Уорвик подправил линии на песке и взглянул на собравшихся. Вокруг толпились его военачальники: горячий и рыцарственный Джон де Вер, граф Оксфорд, тучный ленивый Экзетер, свояк Уорвика моложавый Томас Стэнли, всегда настороженный белокурый красавец Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет, неизменно берущий под сомнение любое предложение Делателя Королей. Прежде они с Уорвиком всегда были соперниками, но в ходе этой кампании заметно сблизились, и Сомерсет из противника стал его правой рукой. В стороне от стола держался могучий граф Ормонд. В дальнем конце зала капитула стояли Джордж Кларенс и брат Уорвика Монтегю. Оба хранили мрачное молчание. Обычно самые оживленные в окружении Делателя Королей, сейчас они казались подавленными. Совсем недавно они получили изрядную взбучку: Джордж так и не сумел уговорить Пемброка присоединиться к Делателю Королей, Монтегю же на переговорах с Эдуардом Йорком согласился на его условие – битва должна происходить пешим порядком. И это привело в ярость Делателя Королей.

– Теперь, надеюсь, вы осознаете, дражайший брат, – заметил Уорвик, указывая на вычерченную на столе карту, – что натворили, приняв условия Йорка. Само небо даровало нам это место для конной сшибки. К тому же большая часть нашего войска – тяжеловооруженная конница, и этого вы не могли не знать. Теперь же я вынужден заставить их спешиться, тем самым лишив себя преимущества, – и все это только потому, что мой брат дал свое слово пройдохе Эдуарду. Вы осел, Джон, и бес попутал меня доверить вам вести переговоры.

– Милорд!

Монтегю вскинул голову, как жеребец под хлыстом.

В чертах его удлиненного породистого лица действительно было нечто лошадиное.

– Милорд, вы не имеете права так со мной говорить! Всем известно, что вы избегаете встреч с Нэдом Йорком. Когда вы отправили меня к нему герольдом, я не получил никаких указаний, кроме того, что мне следует согласовать условия битвы. Поскольку второй день стоит непроглядный туман, чистым безумием было бы выводить на поле конницу.

– Монтегю прав, – вмешался Джордж Кларенс. – Туман таков, что всадник невидим уже в пяти шагах. Конный бой просто невозможен.

Уорвик скверно выругался, а Сомерсет, устремив на Кларенса и Монтегю ледяной взгляд своих синих глаз, сказал:

– Никто не заставлял вас, Монтегю, соглашаться с временем, предложенным Эдуардом. Туман – это еще не светопреставление. Мы могли выжидать хоть до полудня, а потном пустить в дело конницу и загнать в болото пехоту Йорков. Монтегю выругался еще похлеще Уорвика. Оба брата, пребывая в ярости, могли заставить покраснеть даже грузчиков в порту. Сейчас же Джон Невиль был определенно вне себя.

– У вас у всех только, и речи, что о кавалерии, однако вы забываете, что у Йорков есть бомбарды и мортиры, которые совершенно бесполезны в тумане. Туман нам на руку, и поэтому я был удовлетворен, когда Йорк предложил начать битву еще до рассвета.

Монтегю поддержал Оксфорд, заявив, что в армии Алой Розы артиллерия всегда оставалась слабым местом, а при свете дня йоркисты, которых снаряжали славящиеся своим огневым вооружением ганзейцы и фламандцы, будут иметь явное преимущество. К тому же и рыцари, и простые ратники так и рвутся в бой, и было бы грешно не воспользоваться их азартом.

Экзетер возразил ему. Стэнли заупрямился и стал доказывать свое, тыча пальцем в песок на столе. Уорвик молчал. Он слегка поморщился, словно от внезапной боли, вытер взмокший лоб. Вокруг спорили, не обращая на него внимания, но, когда Уорвик поднял руку, призывая к тишине, члены совета умолкли.

– Видит Бог, милорды, мы ничего не выиграем, если мои военачальники станут ссориться накануне битвы. Конечно, я сожалею, что мой брат Монтегю как будто запамятовал, что в семи ранее выигранных Нэдом сражениях тот предпочитал пеший бой…

– Тогда вы с ним были союзниками и сами посоветовали ему это, – возразил Джон Невиль, и Уорвик не стал спорить.

– Да, это верно. И мне известна тактика, к которой Нэд любит прибегать. Что ж, остается надеяться на это.

Он снова склонился над столом, и все последовали его примеру. Уорвик говорил сжато, сухо, однако не упуская ни единой детали. За день до подхода войск Белой Розы он обошел пешком все окрестности, обдумывая план предстоящего сражения. Да, он горько сожалел, что из-за болезни позволил Йоркам вступить в Лондон, и теперь стремился наверстать упущенное.

Бродя по окрестностям Барнета, он так дотошно изучил каждый холм и заводь, ложбину и селение, что теперь, когда пришлось быстро менять ход кампании, говорил с такой уверенностью и знанием дела, так уверенно рисовал на песке план местности, так разумно и обоснованно объяснял, где и что следует разместить, когда и откуда наступать, что никто не смел ему перечить. И уверенность в победе явно проступала на лицах командиров Уорвика. Они лишь изредка задавали вопросы, но в основном соглашались, а Джордж Кларенс, изучая план расстановки сил, наклонился так низко, что даже дыханием смел песок.

Уорвик закончил говорить и рассмеялся, потрепав по плечу зятя.

– Спокойнее, Джордж. С Божьей помощью, победа будет на нашей стороне. У нас отличная позиция, с нами отряды из Саффолка, Норфолка, Бэкингема, Лестершира, Кента. С теми двенадцатью тысячами, что ты привел с Запада, у нас вдвое больше ратников, чем у Йорков.

Джордж теребил свою недавно отпущенную бородку, не сводя глаз с плана размещения войск. Совет завершился. Обсудив частные детали, военачальники разошлись. Когда Джордж выходил из зала, Уорвик окликнул его. Герцог оглянулся. Освещаемый четырьмя канделябрами, Уорвик стоял, наклонившись вперед и опираясь сжатыми кулаками о столешницу.

Его голова низко свешивалась.

– Пойди сюда, сынок, – позвал Уорвик. Джордж приблизился и, когда его тесть поднял лицо, едва не отшатнулся. У Уорвика дергались губы, по вискам струился пот.

– Позови Маттео, Джордж. И смотри, чтобы никто ничего не знал.

Кларенс был единственным, кто видел, чего стоило Уорвику встать на ноги, когда все уже считали его добычей костлявой. Этот итальянец – не то лекарь, не то колдун, как считал Джордж, – дал ему какое-то адское восточное снадобье, которое подняло Уорвика и на время вернуло ему силы. Но его следовало принимать постоянно, иначе Делатель Королей вновь превращался в развалину. Отныне он опасался хоть на час отпускать от себя лекаря, тем не менее они с итальянцем беспрерывно ссорились, и Маттео Клеричи твердил, что чрезмерность, на которой настаивает Уорвик, сведет его в могилу раньше, чем это суждено Делателю Королей провидением.

Когда лекарь явился, Джордж, стоя за приоткрытой дверью, слышал, как они снова принялись пререкаться.

– No, assolutamente no[56], синьор Рикардо, это уж слишком! Я чувствую себя палачом. Sancto Dio![57] Я уже жалею, что вообще сказал вам об этом средстве.

– Маттео, не глупи! – твердил Уорвик, и в голосе его звучала такая мягкость, какую мало кто мог заподозрить в грозном Делателе Королей. – Помоги мне, Маттео. Ты знаешь, что значит для меня эта битва. В ней все наше будущее, здесь решается судьба Англии. Я не должен сейчас сломаться. Помоги мне, а там… там пусть хоть геенна и сам сатана в придачу.

– Ах, синьор! Зря я вас послушал. Я убийца, настоящий убийца…

Но он уже возился в своем ларце с лекарствами и прочими орудиями его ремесла. Джордж всегда с опаской относился к медицине. И едва заслышав звяканье склянок лекаря, тотчас поморщился и вышел. Но Уорвик сказал, что хочет с ним говорить, и теперь он стоял на ступенях у входа, окутанный сумрачной пеленой тумана, и прислушивался к долетавшим из церкви мужским голосам, тянувшим «Gloria in excelsis»[58].

Вскорости лекарь вышел, и Джордж суеверно перекрестился, покосившись на него, а затем прошел к тестю.

Уорвик сидел на каменной скамье в проеме окна. Джордж приблизился и почтительно остановился на некотором расстоянии. Он боялся Уорвика, и этот страх, возрастая, превратился в ненависть.

Ему доставляло наслаждение видеть, как тают силы непобедимого Делателя Королей. И вместе с тем Джордж боялся и помыслить о том, что произойдет с ним, если Уорвик проведает о его предательстве. А ведь всем известно, сколько шпионов у Уорвика! И Джордж, цепенея, боролся со страхом.

Порой ему начинало казаться, что за ним следят. Сейчас же, когда все его войско, все его военачальники только и ждали сигнала, чтобы переметнуться под знамена Белой Розы, – опасность увеличивалась вдвойне. Поэтому Джордж и расположил свои отряды сколь возможно далее от ставки Делателя Королей, окружив их пикетами и заставами и строго-настрого приказав убивать на месте любого, кто хоть на миг подпадет под подозрение.

– Ты думаешь, я не знаю, что тебя гложет? – неожиданно спросил Уорвик, и герцогу показалось, что у него остановилось сердце. Он молчал.

– В Лондоне у меня достаточно людей, и они донесли мне об измене твоего капеллана. Ты, кажется, доверял ему, Джордж?

Кларенс перевел дыхание.

Видя, что Джордж молчит, Уорвик продолжал:

– Когда-то отец мой, герцог Солсбери – упокой Господь его душу – наставлял меня, что надобно почитать священнослужителей и склоняться перед их саном. Как и все прочие, они грешат… Что ж, за свои грехи им предстоит держать ответ перед Всевышним. Поэтому я не ропщу и не кляну своего брата, епископа Невиля.

Возможно, я сам виноват в том, что случилось. Я знал, что Джордж слаб и неспособен к ответственности, однако всегда делал ставку на его честолюбие, полагая, что он сообразителен и поймет, что ему следует держаться за меня, если он по-прежнему хочет оставаться лордом – казначеем Англии и в конце концов облачиться в кардинальскую мантию.

Эдуард весьма скоро забудет о его услугах. Твой братец Над скорее будет помнить о том, что Джордж помог уйти из-под его опеки Анне Невиль, нежели то, что епископ помог ему бежать из плена и отворил ему ворота Лондона. Поверь, мой мальчик, несмотря на кажущееся легкомыслие, Над Йорк никому ничего не забывает.

– Это неправда! – воскликнул Кларенс, излишне запальчиво, как показалось Уорвику.

Приподняв одну бровь, он недоуменно взглянул на зятя. Но Джордж стоял спиной к огню, и нельзя было разглядеть его лица. По-своему истолковав волнение герцога, Уорвик мягко спросил: – Ты все еще любишь его, Джордж? Тот ответил вопросом:

– Что бы вы сделали с таким человеком, как мой капеллан?

Уорвик зловеще засмеялся.

– Не думай больше об атом. Даже если он знал что-то, то уже не сможет нам повредить. Что бы я с ним сделал, ты спрашиваешь? Привязал бы ему на шею камень, а уж дно он бы сам отыскал. Ты уходишь?

Герцог встал.

– Мне надо проверить караулы. Скоро начнет светать.

Уорвик встал и сладко потянулся. Джордж глядел на него с ужасом. Каких-то полчаса назад этот человек на глазах умирал. Колдун-итальянец словно вдохнул в его полуживое тело новые силы.

– Я… Мне пора, – снова сказал он. Ему стало тяжело находиться в одной комнате с тестем. Но Уорвик вновь удержал его.

– Что ты думаешь обо всей этой суматохе в Лондоне? Я имею в виду слухи об Анне? Джордж пожал плечами.

– Ерунда. Изабелла писала, что проводила ее высочество на корабль, отплывающий во Францию.

– То-то и оно. Но мне сообщили, что она так и не прибыла на континент. Боюсь, за этим стоит очередное сумасбродство моей дочери. Что-то она задумала? Он обнял Джорджа за плечи.

– Что же до Изабеллы, то не следует беспокоиться. Я в ней уверен. Она умная девочка и правильно поступила, примкнувши к свите королевы Элизабет. Так она избежит опалы и для себя и для моих внуков.

Уорвик улыбался. Лучшей новостью в последнее время было известие о рождении у Кларенса и Изабеллы наследника. – Ступай, сынок. И да хранит тебя Бог. Джордж вздохнул с облегчением лишь тогда, когда оказался под открытым небом и Кристофер Стэси подвел ему коня.

– Милорд, поспешите. У ворот аббатства вас ожидает человек герцога Глостера.

Кристофер говорил негромко, но Кларенс испуганно оглянулся на него. Ему казалось, что за пеленой тумана скрываются шпионы Делателя Королей.

Джордж отправил Кристофера в свою ставку, велев сказать, что герцог задержится в аббатстве на пасхальной службе. В случае чего, он сумеет отвести от себя подозрения, заявив, что заблудился в тумане. Он устал быть все время настороже, постоянно озираться, опасаясь слежки. Хвала Господу, что Делатель Королей все еще ничего не заподозрил и по-прежнему доверяет ему. Осталось совсем недолго. Утром начнется битва, а там… Но что если Уорвик все же победит?

До того момента, когда к нему прискакал на взмыленной лошади Кристофер Стэси, сообщивший, что Анна Невиль бежала, Джордж был более чем уверен в себе. Он знал, что поражение или победа йоркистов зависят от него, и торговался с братьями, добиваясь от них все новых льгот и посулов на будущее. Если же победит Уорвик – Делателя Королей даже в сложившейся ситуации нельзя было недооценивать, – Джордж знал, что сумеет подчинить его себе, шантажируя жизнью его любимицы. Даже в случае, если бы его предательство было раскрыто, у него оставался в ее лице крупный козырь. Теперь же… Герцог вспомнил слова Уорвика об изменнике Мортоне и зябко повел плечами…

Ворот, о которых говорил его шталмейстер, по сути дела не было. У дороги стояли две рассыпающиеся башни, меж которыми натягивали цепь, преграждающую путь по дороге в Сент-Олбанс. Когда Кларенс приблизился, из башни высыпали стражники, требуя пароль, но разглядев, кто едет, вытянулись и отсалютовали алебардами, а один из них торопливо опустил цепь.

Джордж проехал мимо них. Грязь чавкала под копытами его серой в яблоках кобылы. Пахло прелостью, молодой зеленью, мятой и горелым торфом. Где-то в тумане жалобно блеяли ягнята. Лошадь Кларенса шарахнулась, когда из-за коряги как призрак возник посыльный Глостера. Джордж знал его – коренастый, уродливый бродяга, укутанный в шкуры, как дикарь. Не говоря ни слова, он взял лошадь под уздцы и направился куда-то в глубь леса.

Герцог ничего не видел вокруг. В тумане все казалось странным и причудливым. Попискивала разбуженная лесная птица, доносился лисий лай. Герцог уже бывал здесь, но теперь не узнавал место. Он с подозрением покосился на проводника. Вновь явилось подозрение, что бродяга – соглядатай Уорвика.

«Где-то здесь должна торчать обгорелая печная труба. Проклятье! Если ее не будет – дорога не та. Черт бы побрал этот туман!»

Он положил руку на рукоять меча, присматриваясь к бродяге. Привыкнув изменять и таиться, Джордж не доверял никому.

Слава Богу, показалась труба. Он вздохнул облегченно, немного расслабился. На ум пришли слова Уорвика о старшем брате: Эдуард ничего не забывает… Джорджу это пришлось не по душе. После возвращения Нэда в Англию ему лишь раз довелось повидаться с братом. Эдуард держался надменно и холодно.

В ту пору Джордж не придал этому значения. Что ж, брат действительно немного сердит на него за прошлое, зато когда он, Джордж, поможет ему вернуть корону, отношения их потеплеют… Но он помнил и то, как эта проклятая Анна Невиль сказала, что Эдуард всего лишь использует его. Тайные опасения, что копились в его душе, разом зашевелились.

При мысли об Анне Джордж невольно коснулся кончика носа. Проклятая девка! Этот шрам! Как долго ему пришлось прятать лицо! Когда Уорвик разглядел, что с ним, он едва не помер со смеху. Пришлось соврать, что был чрезмерно любезен с собачкой одной очаровательной леди…

Они подъехали к крытой тростником хижине угольщика. Проводник исчез, словно его и не было. Лошадь Кларенса потряхивала головой, звеня удилами.

– Эй, Риччи, выходи, это я! Никто не ответил. Шкура, закрывавшая вход в хижину, не шелохнулась. Было так тихо, что Джорджу стало не по себе.

– Эй, Ричард, – упавшим голосом позвал он. В тот же миг мелькнула тень и кто-то прыгнул с нависавших ветвей дерева на круп его лошади, вцепившись Кларенсу в плечи. От страха и неожиданности герцог визгливо закричал. «Выследили!» – пронеслось в голове.

Его лошадь испуганно заржала и взвилась на дыбы. Выронив поводья, увлекаемый железным кольцом обхвативших его рук, Кларенс стал запрокидываться назад. Он снова вскрикнул и покатился по травянистому склону в полную грязи ложбину. Сверху донесся издевательский хохот.

– Да, Джорджи, после того как тебя хватила за нос левретка, ты словно не в себе!

Глостер, поднимаясь с земли, все еще смеялся. Перепачканный с ног до головы, с черными разметавшимися волосами, одно плечо выше другого, белозубая улыбка…

– Чума на тебя, Ричард! – вспылил средний брат. – Тебе бы все шутки, а я было решил, что меня выследил Уорвик.

Смех замер на губах Ричарда.

– Ты что это – серьезно? Старый медведь что-то заподозрил?

– Моли Бога и его благочестивую Матерь, чтобы это оказалось не так! Ну, что смотришь? Дай руку!

Чертыхаясь, Кларенс вытирал лицо полой плаща, пока Ричард ловил его лошадь. Когда младший Йорк не улыбался, он казался куда старше своих лет. У него была широкая грудь бойца, но горб гнул его, да и хромота придавала его облику что-то старческое. Лишь живость движений выдавала в нем юношу.

– Идем, Джорджи. У нас мало времени. По-прежнему ворча, Кларенс вошел в хижину угольщика. Ричард опустил шкуру, и внутри сразу стало темно, лишь слабо светились головни в очаге. Хозяев хижины всякий раз, когда здесь происходила встреча, выгоняли в лес, и теперь лишь корова утробно вздыхала за перегородкой да черный кот уставился на вошедших фосфоресцирующими глазами. Ричард подхватил кота на руки, и тот благодушно заурчал.

– Ты в самом деле подозреваешь, что Медведь что-то пронюхал?

– Откуда мне знать? Для него я по-прежнему «сынок», но ведь кругом кишат шпионы. К тому же чертовка Анна все еще неизвестно где. Если она доберется до отца, тот не откажет себе в удовольствии утопить меня в первом же болоте.

– Почему, собственно, утопить?

– Оставь, Ричард. Давай-ка бумагу, я нарисую, как Уорвик расположит свои силы.

Глостер сбросил с колен кота и протянул Джорджу лист телячьего пергамента, а заодно и уголек. Оба брата склонились так, что их головы едва не соприкасались. Они были разительно непохожи – круглолицый, зеленоглазый Кларенс, с вьющимися кольцами каштановыми кудрями и смуглый, как испанец, Ричард с его гладкими и темными, как вороново крыло, волосами, жестким подбородком и без губым нервным ртом. Его глубокие черные глаза сверкали, как агаты.

– Тебе цены нет, Джордж, – сказал он, когда брат закончил свои пояснения. Он улыбнулся и отправил пергамент в огонь.

– Ты что, спятил? – возмутился Джордж. Глостер пожал плечами.

– Уголек все равно сотрется. Главное, что я это видел.

Джордж остался недоволен. В том, как смотрел на него младший брат, как поблескивали его глаза, явственно проступала насмешка. Он всегда подозревал, что этот калека считает его глупее себя, и это его бесило.

– У Эдуарда не изменятся планы? – спросил он, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. – Ведь эта диспозиция…

– Нет. А хоть бы и изменились, для тебя это ничего не меняет.

– Как так?

Зубы Ричарда блеснули в улыбке. Джорджу стало не по себе. Он нередко замечал, что улыбаясь, Ричард становится странно похож на Уорвика – сказывается родство Невилей с Плантагенетами.

– Ты ведь уже провинился, Джордж. Над не вполне тебе доверяет. Твое дело, услышав клич: «За святую Англию и братьев!», вывести свою конницу и обрушиться на Уорвика с тыла. Ведь он, как и предполагалось ранее, намерен держать твои отряды в резерве.

Джордж выругался.

– Так, значит, вы не доверяете мне? А ведь я рискую куда больше вас. Я все время у него в руках и…

– И ты опасаешься, что он тебя утопит! – захохотал Ричард. – – Ничего, Джорджи, не долго осталось ждать. На рассвете все решится. Мы с Нэдом помним, чем тебе обязаны, но пока исход сражения не ясен, тебе незачем знать наши планы.

– Я ведь поклялся!

– Ну-ну! Слишком много клятв, братец. Знаешь ли, argumenta ponderantur, non numerantur[59]. Постой, не злись. Наш договор остается в силе, и, если Уорвик падет, ты наследуешь все его имущество. Над никогда не нарушит слова. И мы убеждены, что ты не переметнешься к Уорвику, даже если он и потеснит Белую Розу. Он не простит тебе этой маленькой шутки с его любимицей Анной.

В мягком голосе Ричарда звучала угроза. Джордж скрипнул зубами.

– Ты прекрасно знаешь, что у меня не было выбора. Принцесса Уэльская знала обо всем, и я не думаю, что вы поступили бы иначе на моем месте.

Ричард кивнул.

– Не спорю. Ты должен был что-то предпринять и довольно ловко провернул дельце с ее отплытием во Францию и этой свадьбой-ловушкой, но держать нежную принцессу в подземелье, без света и воздуха, среди крыс… Нет, у Уорвика есть все основания взбеситься.

Кларенс нахмурился.

– Лучше бы ты занялся поимкой этой девки. Она хитра, как лиса, опасна, как рысь и плюет на преграды. Она обвела вокруг пальца вас с Эдуардом, а теперь умудрилась исчезнуть из подземелья Тауэра. Клянусь рукоятью меча, она может как призрак проходить сквозь стены!

Ричард удивленно вскинул брови.

– Да что ты говоришь? Так-таки через стены? Что ж, я это учту.

Джордж встрепенулся.

– Не хочешь ли ты сказать, что Анна Невиль уже у тебя?

Ричард улыбался.

– Можешь быть спокоен, братец. Дочь Уорвика больше не сможет тебе повредить.

Джорджа охватила волна благодарного облегчения. Он погладил трущегося о его ногу кота. Но уже через минуту обеспокоено спросил:

– Как вы собираетесь с нею поступить? Не забывай, Риччи, что она сестра моей жены.

– И наследница половины состояния Уорвика, – все с той же улыбкой добавил Глостер.

Джорджу стало не по себе. Казалось, младший брат видит его насквозь. Он начал злиться.

– Не строй из себя мудрого Мерлина, Ричард! Ты любил играть в эту игру в детстве, но мы уже не дети, и я ничуть не менее сообразителен, чем ты. Мне известно о твоем сватовстве к Анне. Однако теперь она замужем за Ланкастером, а ты не папа римский, чтобы освободить ее от брачных уз.

Ричард наклонился и подбросил в очаг буковое полено. Оно оказалось сырым, огонь не хотел разгораться, и от очага повалил едкий дым.

Ричард поднялся.

– Идем.

Они вышли из душной хижины в полный туманной мглы ночной лес. Неподалеку, позванивая удилами, стояли их кони. Большой белый жеребец Ричарда почти растворился в тумане. Откуда-то из непостижимой дали летел благовест, проснулись колокола.

Братья переглянулись. В сыром полумраке они казались друг другу тенями.

– Христос воскрес, – сказал младший.

– Воистину так, – ответил средний, и они обнялись и поцеловались.

Когда они уже садились верхом, Ричард сказал:

– Конечно, я понимаю, что для тебя, Джордж, было бы лучше, если бы Анна Невиль тихо угасла в Тауэре и ты оказался единственным наследником Делателя Королей. Клянусь раем и адом, и у меня есть причина желать ей той же участи. Однако, пока Анна остается супругой принца Уэльского, она нужна нам живой. Приманка для Ланкастеров куда более лакомая, чем даже полоумный король Генрих.

Ричард слышал, как его брат хмыкнул, видел, как Джордж развернул лошадь, и появившийся словно из-под земли проводник повел ее сквозь волокна тумана. Он знал, что Кларенс не поверил ему, но это его не занимало сейчас. У него были свои планы, и он не собирался делиться ими ни с Джорджем, ни с Эдуардом.

В глубине души Ричард презирал среднего брата. Глупец, мечущийся от одного лагеря к другому, мечтающий о короне, а в итоге устремляющийся к тому, кто больше заплатит. Он не внушает доверия, раздражает своей кичливостью, опасен и ненадежен как союзник. И тем не менее он тоже Плантагенет, и за его спиной стоит двенадцатитысячное войско.

Герцог Глостер глубоко вздохнул. Колокола, не умолкая, звонили вдалеке, и звук их казался призрачным. Стояла глубокая ночь, ночь перед битвой. Ричард знал, что король ждет его с известиями от брата, но не стал спешить. У него было еще одно дело, и, пришпорив коня, он легко поскакал по лесной тропе, вьющейся между стволов могучих дубов, перевитых туманом.

В отличие от Джорджа, Ричард никогда не боялся заблудиться в тумане. У него была превосходная зрительная память, и он уверенно правил конем, легко угадывая знакомый путь через лес.

Сейчас он думал об Анне Невиль. Эта женщина была его врагом, она знала о нем то, что он хотел бы похоронить на дне самой глубокой могилы. Еще год назад, когда он охотился за Анной по всей Англии, он молился только об одном – чтобы она умерла. Именно тогда он сказал своему приближенному Джону Дайтону, что не будет слишком строг, если леди Анна случайно погибнет в перестрелке или ее зарубят, приняв за оруженосца сэра Майсгрейва.

Впрочем, этот олух упустил ее буквально из-под носа. позволив сбежать вместе с Майсгрейвом. Ричард в ярости послал за ними лучшие корабли, но страшная буря разметала суда, и из трех каравелл вернулась всего одна. Моряки, пережившие тот шторм, твердили, что беглецам вряд ли удалось спастись. И поначалу все указывало на это. Анна Невиль исчезла. Время шло, а о ней не было ни слуху ни духу. И вдруг, как гром среди ясного неба, известие, что она прибыла в Париж и уже помолвлена с молодым Эдуардом Ланкастером.

Сейчас Ричард уже мог спокойно ворошить прошлое, но тогда приходил в отчаянье от одной мысли о постигшей его неудаче. Он оказался в опале у короля, был изгнан, Эдуард подозревал его, а главное – со дня на день он ждал, что Анна, движимая местью, объявит во всеуслышанье, что именно он является виновником гибели своего отца и младшего брата. Он сорвал злобу на Джоне Дайтоне, обвинив его во всем и велев убираться с глаз долой, сам же удалился в Глостер, заперся в своем замке Бристоль, где и пребывал в унылом одиночестве, кипя ненавистью и вынашивая коварные планы.

Однако проходили недели, но никто не обвинял его, никто не слышал о его страшной тайне. И тогда Ричард почувствовал нечто вроде расположения к Анне. Женщина, которая умеет держать язык за зубами, достойна уважения.

А потом пришло время, когда Эдуард стал пленником Уорвика и не мог обойтись без помощи брата. Поначалу Ричард не спешил, полагая, что Уорвик сделает за него всю грязную работу и покончит со старшим из Йорков. Но в этом случае у Джорджа оказывалось слишком много шансов взойти на трон. Как бы то ни было, помазанником и законным монархом оставался Эдуард, и если бы его не стало, уставшая от бесконечных войн Англия, взнузданная Ричардом Невилем, смирилась бы с Ланкастерами. К тому же Глостер знал, что если окажет Эдуарду в трудный момент поддержку, то навсегда завоюет его расположение. Да, Нэд злопамятен, но обладает редким для правителя умением быть благодарным. Ричарду было со всех сторон выгодно заключить союз со старшим братом, а он умел блюсти свою выгоду.

А потом пришла пора не покладая рук трудиться, чтобы одержать победу над Делателем Королей и со славой вернуться в Англию. Ричард сблизился с братом, вновь стал пользоваться неограниченным доверием. Он знал теперь, что может многого добиться от Нэда, если пожелает, и не сомневался, что старший брат примет его сторону в случае с Анной Невиль.

Да, ей отводилось видное место в планах Ричарда. Если победит Белая Роза, он – третий Йорк – так и останется третьим. Эдуард вернет трон, Кларенс получит огромное состояние Уорвика, почти равное владениям короля, и станет вторым человеком в Англии. А он, Ричард?.. Иное дело, если владения Уорвика разделить пополам. Но это возможно лишь при условии, что наследство Делателя Королей перейдет к его дочерям, Изабелле и Анне… Анне, которая все еще остается супругой Эдуарда Ланкастера, да и Уорвика не так-то легко сбросить со счетов…

Ричарда Глостера не могли остановить такие препятствия, как муж и отец будущей невесты. Они из стана Ланкастеров, а значит – враги, но сейчас Ричард как никогда был уверен в грядущей победе. И еще – он хотел повидать Анну Невиль…

Замок Хэмбли, куда Роберт Рэтклиф поместил Анну Невиль, был небольшой крепостью, стоявшей восточнее Барнета среди пахотных земель и давным-давно не имевшей никакого стратегического значения. Гарнизон ее был невелик, строения пришли в упадок, и замком ее можно было бы назвать лишь из-за старой двухъярусной башни с деревянным навершием. Лежащий в стороне от дорог, затерявшийся среди зеленых холмов, Хэмбли был идеальным местом, чтобы держать Анну в изоляции и не дать совершить очередной побег этой безрассудной принцессе.

Когда Ричард миновал опустившийся при его приближении мост и оказался в застроенном казармами дворе Хэмбли, он тотчас заметил, что на втором ярусе башни мерцает свет.

– Как Анна, сэр Роберт? – спросил он, отдавая повод поспешившему к нему рыцарю.

– Поначалу шумела и била посуду. Дебора Шенли едва ее успокоила. Потом целый день проспала. Сейчас спокойна и даже просила позволения посетить пасхальное богослужение в соседней деревне.

– Ни в коем случае! – всполошился Ричард.

– Разумеется! – улыбнулся Рэтклиф. – Я уже понял, что это за дама.

Ричард заметил мелькнувший в окне силуэт и улыбнулся. В его улыбке была мстительная радость. Эта девчонка год назад сумела взять над ним верх. Теперь они квиты. Он всегда добивался своего, и неважно, что на этот раз побежденной оказалась совсем юная женщина. Он давно знал: младшая дочь Делателя Королей – достойный противник.

По скрипучей деревянной лестнице, приволакивая ногу, он поднялся в башню и, постучав, отворил тяжелую дверь. Покой, предоставленный дамам, был круглым, с грубыми каменными стенами, неровным полом и массивными деревянными балками под потолком. Очаг, примыкавший к стене, был выложен плитами серого сланца, мебель была тяжелой, топорно сработанной. Смолистый дух, шедший от огня, не мог побороть устоявшийся запах конского навоза и пыли. Вблизи очага стояла старинная широкая кровать, покрытая богатым одеялом из беличьих шкурок. На кровати, лицом. к двери, восседала привлекательная светловолосая дама. Ричард узнал ее – это была баронесса Шенли. Но взгляд его был устремлен на лежавшую в глубине кровати женщину. При появлении герцога баронесса встала и присела в реверансе. Но Ричард словно не заметил приветствия.

В комнате царил полумрак, и он не мог как следует разглядеть лицо Анны, однако тотчас узнал раскосый разрез ее глаз, нежную линию подбородка, горделивую посадку головы на гибкой шее. Волосы принцессы были небрежно заколоты, так что одна прядь падала вдоль щеки. В том, что Анна не поднялась навстречу герцогу, а осталась лежать, опираясь на высоко взбитые подушки, чувствовался вызов, но Ричард лишь улыбнулся.

– Христос воскрес!

Анна безмолвствовала. Ричард заметил на скамье у кровати широкую чашу с водой, какие-то флаконы, пригоршню корпии. – Могу ли я осведомиться, что случилось с принцессой?

– Меня укусила собака, – невозмутимо ответила Анна.

Ричард узнал ее голос, низкий, с мягкой хрипотцой, с мальчишескими интонациями. Не удивительно, что она так долго умудрялась выдавать себя за пажа или оруженосца.

– Собака? – удивленно переспросил герцог. – Насколько я знаю, это ваш пес перекусал с дюжину зевак на набережной возле Даугейта.

– Да. А затем его убили. Ричард поднял бровь.

– Когда-нибудь я подарю вам щенка, леди Анна. Она никак не реагировала, а все так же в упор смотрела на Глостера. Герцог обратился к баронессе.

Прошу прощения, миледи, не оставите ли вы ненадолго нас с ее высочеством наедине? Дебора какое-то мгновение колебалась, затем взяла чашу и бинты и направилась к двери. Ричард видел, что Анна хотела остановить баронессу, но, перехватив его насмешливый взгляд, отказалась от своего намерения.

Ричард, прихрамывая, приблизился к ложу и уже собрался было присесть на край, но Анна вскочила с проворством кошки.

– Не приближайтесь ко мне! Он удивленно вскинул брови.

– О, вы решили, что я вновь собираюсь посягнуть на вашу честь? Зря. Одного раза для меня вполне достаточно, и я не хочу повторять затверженный урок.

Ему все же удалось заставить ее улыбнуться. Но лишь на мгновение. Она тотчас стала серьезной и сухо проговорила:

– Не только это. Взгляните на себя, милорд, вы с ног до головы в грязи.

– Вот оно что, – Ричард оглядел себя. – Пожалуй, вы правы, но, когда живешь в военном лагере, невольно перестаешь обращать внимание на подобные мелочи. Вы правы, я словно вепрь после травли, и поэтому обещаю держаться на расстоянии от вашей милости.

– Вы меня очень обяжете, – отрезала Анна. Теперь она стояла лицом к огню, и он наконец мог ее рассмотреть. Да, Анна действительно очень похорошела за этот год. И повзрослела. Вместе с веснушками с ее лица исчезло выражение детского высокомерия, глаза стали серьезнее и глубже, черты одухотвореннее.

– Зачем вы пришли? – спросила она. – Вы рады моему унижению?

– О чем вы? Это вам пришлось по вкусу унижать меня.

– Вовсе нет. Вы – опасный враг, герцог Ричард, а все, чего я хочу, – это держаться от вас подальше.

– Так, значит, именно это ваше нежелание враждовать со мной заставило вас сохранить в тайне то… то, что вы знаете о событиях в замке Сендель?

– Ах, вот зачем вы пришли. Что ж, дабы вас успокоить, скажу, что хотя ваша тайна – кинжал, направленный в вашу грудь, я не намерена им пользоваться. Мой отец дал вам слово молчать, и я не стану разглашать то, что узнала случайно, подслушивая у двери исповедальни.

Ричард был почти удовлетворен, но он не хотел показать это.

– У двери исповедальни… Это похоже на вас. Такой вы и были. Я хорошо помню, как вы дразнили несчастного подростка-горбуна, швыряли в него камни и конский навоз. Вы были настоящим бесенком, Анна. Как мог я подумать тогда, что так глубоко полюблю вас.

Анна удивленно взглянула на него, нахмурилась, словно что-то припомнила, и согласно кивнула.

– Да-да, я помню. Что-то подобное вы говорили мне год назад. Но тогда вы, если не ошибаюсь, предлагали мне свою руку. Я нужна была вам, чтобы влиять на Делателя Королей. Что же теперь? Я замужем.

Ричард, казалось, пропустил ее слова мимо ушей. Стараясь смотреть на Анну как можно более нежно, он думал о том, что у него уже почти не осталось времени на все эти дамские дела. Эдуард наверняка обеспокоен его долгим отсутствием, и ему пора возвращаться в лагерь. Придется все отложить. Но еще одну попытку он все же сделал.

– Что мне за дело до того, что вы замужем? Мы с вами близкие души, Анна, и для нас не существует преград там, где их возводят другие. Ваш супруг… О, он далеко отсюда. Вы сами оставили его. Я все о вас знаю. Весь этот год я следил за каждым вашим шагом. А когда узнал, что вы снова в Лондоне, я принялся искать вас, как безумный. Мои люди обшаривали постоялые дворы, один за другим, я…

– Я знаю, – прервала его Анна.

Лицо ее было сосредоточенным, однако Ричард готов был поклясться, что она думает о другом.

Неожиданно она шагнула к нему и взяла его за руку.

– Ричард, вы хотите, чтобы я вам поверила? Он несколько опешил. Придавленный горбом, он глядел на Анну немного снизу. И вместе с тем принцесса казалась особенно хрупкой рядом с его могучим торсом. И эта ее хрупкость и беззащитность возбуждали его. Он почувствовал, как подступает желание, и торопливо отвел взгляд, чтобы Анна ничего не заподозрила. «Мое время придет», – подумал он. Анна заговорила:

– Я поверю вам, и вы добьетесь моего расположения, если хотите, но при одном условии. Я знаю, что готовится битва между Алой и Белой Розами.

Герцог кивнул.

– Она состоится через несколько часов.

Анна вздрогнула и схватила его руки в свои.

– Тогда… Я умоляю вас, Дик Глостер, помогите моему отцу! Я знаю, что Кларенс перейдет на вашу сторону в самый ответственный момент, знаю, что Уорвик окажется в смертельной западне. Обещайте же мне… Нет, поклянитесь, что вы сделаете все возможное, чтобы он остался жив. А я… Я буду любить вас, Дик! – Эти слова она почти выкрикнула.

Ричард глядел на нее и испытывал разочарование и торжество одновременно. Эта гордячка не лучше обычной шлюхи! Она назначает цену за свою любовь, она торгуется и при этом верит в силу клятвы… Нет, положительно, он переоценивал ее. Впрочем, чего ожидать от дочери солдата, выросшей в обозе, но получившей воспитание в монастырской обители? Видно, там она и начиталась романов о Амадисе и Ланселоте…

Стараясь держаться торжественно, герцог поднял руку и произнес:

– Клянусь гербом предков и честью, если я хоть что-то смогу сделать для вашего отца, леди Анна, я сделаю это! И слово мое так же верно, как то, что я христианин.

Анна удовлетворенно вздохнула. Ричард взял ее за подбородок. Их лица оказались совсем близко. В глазах принцессы мелькнул испуг, но она покорно опустила веки.

– Нет, леди Анна, – прошептал Глостер. – Я не воспользуюсь вашей слабостью. Я еще не заслужил этот поцелуй. Позже, может быть. А пока – молитесь за меня.

Еще миг, и он бы расхохотался. Вот уж чего он никак не ожидал, так это того, что придется изображать влюбленного Тристана. Анна открыла глаза, и Ричард, опасаясь, что она его уличит, не оглядываясь, зашагал к двери.

– Сэр Роберт, коня!

Он уже не думал об Анне. Эдуард, наверное, уже мечется в ярости.

Эдуард действительно не находил себе места, и, едва Ричард, разгоряченный быстрой скачкой, вошел в его шатер, едва ли не с кулаками накинулся на брата.

– Разрази тебя гром, Ричард! Где ты пропадаешь? Через час рассветет, я поднимаю войска, а тебя все нет.

Эдуард заметно изменился со времени бегства из Англии. Казалось, ему следовало хоть на время потерять корону, чтобы стать настоящим государем – твердым, рассудительным, трезво мыслящим. И хотя он по-прежнему волочился за красавицами, отдавал дань охоте и шумным застольям, дела королевства, которые прежде Эдуард считал всего лишь докучливой рутиной, теперь стали для него превыше всего. Он сделался хитер, расчетлив и больше не полагался на слова, не боялся интриговать, лгать и двурушничать.

Рыцарственный Эдуард Йорк становился искушенным политиком. Теперь он винил в потере трона только себя. И вместе с тем он научился по-настоящему ненавидеть и поклялся страшной клятвой отомстить всем своим врагам.

– Теперь я уже не буду так щепетилен, как прежде, – говорил он, пока слуги и оруженосцы облачали его в боевые доспехи, со всех сторон затягивая винты и путаясь в застежках. Эдуард почти машинально помогал, поднимал руки и поворачивался, мысли же его были далеко.

– Я не стану, как прежде, убивать лишь рыцарей и щадить ратников. Все эти простолюдины слишком долго верили Уорвику, чтобы я мог их простить. Сегодня Я велю убивать всех – и опоясанных[60], и без пояса. Земли вокруг Барнета пропитаются кровью ланкастерцев и утучнятся их плотью, чтобы Белая Роза пышнее расцвела на этой почве.

Слуга подал королю шлем с плюмажем – длинными белыми перьями цапли. Эдуард водрузил его на голову и оруженосцы пристегнули его к бармице. Король поднял забрало и взглянул на все еще облачавшегося младшего брата.

– Все остается так, как было решено на совете. Нам известна расстановка сил Уорвика, известны его намерения. Что ж, я полагаю, мы все продумали и удача не отвернется от нас. Глостер не был бы собой, если бы он не всадил шпильку в самоуверенность августейшего брата.

– Дай-то Бог! Но еще Тацит говорил: «In rebus bellicis maxime dominatur Fortuna»[61].

– Чтоб ты провалился. Дик! Эдуард замахнулся на Глостера, словно собираясь ударить, но затем открыто усмехнулся.

– Обнимемся, брат. Одному Богу известно, чем все это закончится. Но звезды на нашей стороне.

Они обнялись, гремя латами. В этот миг над их головами раздался гул, а затем свист и грохот ядра, упавшего где-то неподалеку. Оба брата замерли. В лагере поднялся шум, то там, то здесь слышалась ругань солдат. Вбежал один из капитанов короля и доложил, что ядро из стана Уорвика никому не причинило вреда.

– Нелепость стрелять в таком тумане, – заметил Глостер. – Однако клянусь небом, такой промах врага перед боем – добрая примета для нас.

Король щелчком опустил забрало. Его голос гулко прозвучал из-под стальной решетки:

– Надеюсь, что так. И да помогут нам святые угодники!

Когда он вышел из шатра, Ричард еще повозился с доспехами, проверяя крепления, сгибая и разгибая колени, дабы убедиться в его надежной подгонке. Когда он вышел, туман, который начал было рассеиваться, вновь сгустился и стал таким плотным, что воинов можно было различить только в считанных шагах. Однако свет нового дня уже сочился сквозь слои тумана. На мокрых ветвях деревьев висели бусины влаги, а земля под ногами была мягче ковра, так что обутые в тяжелые солетеры[62] ступни Ричарда беззвучно пружинили.

Где-то в вышине раздался крик ранней ржанки. Он казался совершенно нереальным среди окружавших Ричарда звуков большого лагеря. Кругом стоял лязг железа, ругань, ржание обеспокоенных лошадей, в полумраке сновали одетые в сталь воины и командиры, трубили трубы, собирая разбредшееся воинство, а поверх всей этой какофонии однообразно звучало пение «Benedictus»[63]. Ричард пошел на этот звук. На росистой поляне новоиспеченный епископ

Илийский Джон Мортон завершал походную мессу. Рыцари в доспехах и простые латники в кожаных панцирях, наемники с наборными нагрудниками и лондонские ополченцы в кирасах с чеканным грифоном поверх простых камзолов – все они коленопреклоненно получали отпущение грехов, которые им предстояло сегодня совершить.

Причастившись, Ричард направился к роще, где должна была выстроиться его конница. В соответствии с планом армия была разделена на три крупных боевых соединения. Два первых, пешие, находились под командованием самого Эдуарда и его верного друга Гастингса. Они должны были преграждать дорогу из Сент-Олбан-са на Лондон. Глостеру же поручено было возглавлять конницу на правом фланге и оставаться в резерве на самом краю плато. В бой надлежало выступить по сигналу, когда раздастся клич «За Святую Англию и братьев!». Этот же призыв послужит сигналом для Кларенса и его двенадцатитысячной армии. Вся эта мощь должна была обрушиться на пехотинцев Алой Розы, загнать их в болота и там перебить.

Молодой оруженосец Ричарда Джеймс Тирелл подвел герцогу его боевого коня. Лоб животного защищала широкая стальная пластина с витым шипом между глаз, грудь и бока покрывала сетка из металлических колец. Конь горячился, фыркал и бил копытом землю. Ричард похлопал его по холке и легко, словно не чувствуя тяжести доспехов, поднялся в высокое кованое седло. Его неуклюжесть сразу исчезла, он казался ловким и изящным, настоящим воином без всякого изъяна.

Вокруг ржали лошади, из тумана возникали рыцари, коим было приказано оставаться в седле. Большинство из них прибыли к Йоркам со своими отрядами, но Грифон – геральдический знак лондонского Сити. теперь, когда битву было решено вести пешим порядком, редко кто из них оставил при себе больше одного оруженосца.

Мимо Ричарда пронесся рыцарь в богатых серебристых доспехах. Под ним легко шел серый в яблоках пятнистый жеребец. Герцог проследил за ним взглядом. Рыцарь остановился неподалеку от герцога и застыл недвижно, словно статуя. Ричард даже слышал звон наборной сбруи его коня, когда тот встряхивал гривой и бил копытом влажную землю. В гордой посадке рыцаря, в том, как мягко, без усилий, он сдерживал горячего скакуна, было нечто столь привлекательное, что Глостер невольно загляделся.

В былые времена при одном лишь упоминании имени рыцаря Бурого Орла Ричард тотчас вспоминал о королеве Элизабет. Теперь же он думал об Анне Невиль. Майсгрейв скакал с ней бок о бок через всю Англию, был ее защитником и приближенным… или кем-то куда более близким. Ведь не отдал же он ее йоркистам, а предпочел разделить с нею опасности и изгнание. Впрочем, об этом знал только Эдуард, но он простил Майсгрейва, даже наградил и приблизил к себе, но никогда более не упоминал его имени в связи с принцессой Уэльской.

Тем не менее Ричарду казалось, что тайная нить связывает барона Майсгрейва и юную дочь Уорвика, недаром он велел своим людям установить слежку за сэром Филипом. Интуиция подсказывала герцогу, что Анна, безоглядно доверившаяся Майсгрейву год назад, и на этот раз попытается искать у него защиты. Однако Роберт Рэтклиф доложил, что им не удалось обнаружить, что Майсгрейв встречался с принцессой. Но одного из шпионов Рэтклифа, приставленного к Майсгрейву, нашли с перерезанным горлом в каком-то развалившемся сарае в Холборне. Никто, кроме Майсгрейва, не мог сделать этого.

Возможно, шпион что-то заметил, и барон решил избавиться от него, хотя не исключено, что надменный Майсгрейв просто обнаружил слежку и в ярости прикончил соглядатая. Это менее вероятно, ибо Бурый Орел слишком выдержан и хладнокровен для этого. Это значит, что долгое время за ним никто не следил, а затем Рэтклифу донесли, что Майсгрейва застали беседующим с баронессой Деборой Шенли.

Благонравная леди любезно толковала с убийцей своего первого супруга! Роберту Рэтклифу это сразу показалось подозрительным. Он и до этого наблюдал за баронессой, так как всем было известно, что принцесса к ней благоволит, а изложенная леди Деборой история побега принцессы из Тауэра казалась весьма мало правдоподобной. Однако от Анны следовало ожидать чего угодно, тем более что именно на свадьбе ее любимицы ее и сцапал Кларенс.

Рэтклиф – светлая голова, и он не спускал с Деборы Шенли глаз, пока не выследил Анну Невиль. Обе они покинули Лондон и следовали той же дорогой, где прошла армия Йорков. Рэтклифу оставалось только послать скорого гонца к Ричарду, чтобы он перехватил леди Шенли и ее так называемую служанку. Беглянки что-то заподозрили, потому что совершенно неожиданно двинулись в объезд. Но огни их отряда, когда они свернули в сторону с главной дороги, заметили скакавшие за ними люди Рэтклифа.

Ричард прислушался к звукам, долетающим из тумана, и снова взглянул на Майсгрейва. Год назад он помог Анне Невиль сбежать от Йорков, никто не поручится, что и сейчас он не помогал ей. Кларенс подозревает, что именно через Майсгрейва принцесса узнала о сговоре Джорджа с братьями. Прямых улик нет, если не считать того, что Анна видела Майсгрейва в Савое. Но Эдуард настолько уверен в преданности Бурого Орла, что напрочь отметает всякие подозрения.

Где-то впереди прозвучал сигнал к бою. Ричард – тотчас забыл о Майсгрейве и весь превратился в слух. Откуда-то неслись приглушенные выкрики, хриплые звуки трубы. Туман делал все звуки нечеткими, неузнаваемыми, однако Ричард был достаточно опытным воином, чтобы определить, что это не звуки битвы. Труба ревела без умолку, бил барабан, порой раздавались отдаленные восклицания, но это отнюдь не походило на схватку. Затем все стихло.

Рыцари Ричарда в глухом тумане чертыхались, не понимая, что происходит. Наконец кто-то не выдержал и послал оруженосца выяснить, что случилось. Однако едва тот скрылся, как снова раздался вой трубы, и на этот раз явственно послышались звуки сшибающейся стали, рев лучников, крики боли и ужаса, громкие призывы. Битва началась.

Посланный вернулся далеко не сразу. Глостер увидел на его табаре вздыбленного голубого льва и решил, что это один из людей Перси. Это был совсем молоденький мальчик с едва пробивающимся пушком на губе. Он был бледен и не на шутку перепуган.

– О, святые угодники! Милорды, да там просто ад кромешный! Я был совсем рядом, меня тоже едва не затянули в свалку. Да-да, господа, это не рыцарский поединок, а настоящая свалка. Никто не думает о чести, о подвигах, люди падают и ползают в грязи, добивая раненых, четверо нападают на одного, не боясь позора, и колют его копьями в спину. У кого сломались копья, те орудуют обломками, как мужичье на ярмарке. А сколько крови! Битва только началась, а уже стоят лужи крови!

Он был ошеломлен, и от него нельзя было добиться большего. Ричард уже было решил послать на разведку своего оруженосца, сообразительного и немногословного Джеймса Тирелла, но в это время прискакал гонец от короля. Ричард с невольной благодарностью подумал о старшем брате: несмотря ни на что, Эдуард позаботился, чтобы в ставке Глостера не остались в неведении.

Гонец короля был суровым, покрытым шрамами воином, побывавшим уже не в одном сражении. Степенно и подробно он поведал о ходе боя. Да, натиск очень жесток, и йоркисты, и ланкастерцы дерутся так, словно каждый из их противников – кровный враг. Королевский авангард понес большие потери, но сейчас государь со своим отрядом вступил в схватку и остановил пехотинцев Делателя Королей. Видел ли он короля? Да, его величество бьется рядом с лордом Гастингсом и над ними вьется королевский штандарт. Он видел также, как зарубили знаменосца, но его величество подхватил знамя и передал его молодому оруженосцу с орлом на щите. Если он не ошибается, этот парень из отряда барона Майсгрейва.

Ричард поинтересовался, что за заминка вышла в начале битвы, и солдат, усмехнувшись, сказал:

– Это все из-за тумана. Ничего не видно на длину древка алебарды. Вот оба войска и встали так, что, начав двигаться, едва не миновали друг друга.

Рыцари Глостера, услыхав это, разразились смехом. Этим людям, привыкшим к крови и смертям, подобное происшествие показалось столь забавным, что они развеселились, как дети, отнюдь не думая о том, что меньше чем в полу миле идет кровавая сеча, где человеческое зверство выступает во всех своих ипостасях в это светлое Пасхальное воскресенье. В отличие от большинства, Глостер казался озабоченным. Подробнее порасспросив гонца, он понял, что войско короля, миновав противника, оказалось у края болота, и теперь ланкастерцы стремятся оттеснить их на зыбкую почву. Ричард занервничал, вглядываясь в пелену тумана. Ему не сиделось на месте, он то осаживал коня, то кружил на месте, то поднимал его на дыбы, пока жеребец, не на шутку рассвирепев, не начал брыкаться. Будь на месте Ричарда не столь опытный наездник, он непременно оказался бы на земле. Это немного остудило пыл герцога. Скорее бы, скорей прозвучал клич: «Святая Англия и братья!»

Сначала вести с поля боя были хуже некуда. Но потом пришла и благая весть: пал брат Уорвика, маркиз Монтегю. На него набросилась добрая дюжина воинов, обезоружили его, и каждый норовил вонзить свой меч в щели его доспехов, так что, когда тело подняли на копья, чтобы показать ланкастерцам, изо всех отверстий лат хлестала кровь.

– А Уорвик? Где Делатель Королей? – допытывались все.

Обычно в ходе боя Ричард Невиль редко сходил с коня, с возвышенности руководя сражением. Но в этот раз он тоже сражался в пешем строю. Его видели в центре поля, и к нему было невозможно пробиться. В руках у него тяжелая кованая палица, и он крушит налево и направо так, что под его ногами уже образовался курган из тел.

Ричард слушал гонца, наблюдая за Филипом Майсгрейвом. На мгновение ему показалось, что под поднятым забралом рыцаря мелькнула довольная улыбка. И вновь он подумал о том, что неспроста Джордж настаивал, что именно Маисгрейв оказался предателем, открывшим Анне планы Йорков. Так или иначе, но герцог сам решил разобраться в этом.

– Сэр Филип Маисгрейв!

Барон, потчевавший с ладони овсом коня, повернулся к брату короля.

– Милорд?

– Отъедем немного в сторону, барон. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Он видел, как Маисгрейв, взявшись за луку седла, одним махом, словно доспех и не тяготил его, вскочил в седло. Его жеребец присел на задние ноги и заплясал, но, сдерживаемый рукой господина, последовал за конем Глостера. Ричарда вдруг охватила злость. Этот Бурый Орел обладал всем тем, чего так недоставало калеке Ричарду: сильное тело, статная фигура, упругая мощь, сочетающаяся с грацией дикого животного. При дворе все еще поговаривают, что королева Элизабет была без ума от него, а Кларенс утверждал, что и Анна Невиль благосклонна к Майсгрейву.

Они остановились у покрытого пеной цветов куста терновника.

– Барон Майсгрейв, мне стало известно, что именно вы посвятили Анну Невиль в планы Йорков, направленные против ее отца.

Филип ничего не ответил. Его лицо, обрамленное забралом, оставалось спокойным, синие глаза смотрели на герцога без всякого выражения. Но Ричард, обладая не менее великолепной выдержкой, выждал паузу. Наконец Майсгрейв проговорил: – Вы говорите с такой уверенностью, милорд, словно принцесса Уэльская сама сообщила вам об этом. Ричард усмехнулся.

– Я вижу, вы не допускаете, что так оно и есть. Тем не менее именно она дала нам это понять. Вы не верите мне?

Майсгрейв по-прежнему казался невозмутимым. Взглянув в сторону, откуда долетал шум битвы, он сказал:

– Я думаю, сейчас не самое подходящее время, чтобы обсуждать подобные вопросы.

– Отчего же, барон? Мой брат доверяет вам, но я вовсе не хотел бы иметь под стягом Белой Розы предателя!

Глаза Майсгрейва холодно сверкнули. – Я тоже стремлюсь к тому, чтобы в стане Белой Розы перевелись предатели. Или вы полагаете, милорд, что я запамятовал, как год назад за мной охотились ваши люди, чтобы похитить письмо, компрометирующее короля? Хотел Ричард или нет, но он был не на шутку испуган.

Вы ничего не сможете доказать, барон. Голос Майсгрейва звучал спокойно, даже весело:

– Так ли? Я просто не ставил перед собой такой цели. За этот год многое изменилось, и теперь вы заинтересованы в возвращении трона Йоркской династии. Однако если вашей светлости угодно угрожать мне – думаю, мне тоже найдется, что порассказать королю Эдуарду. Ричард чуть не задохнулся от ярости. Но едва он собрался с мыслями, чтобы ответить, как сквозь туманную дымку все яростнее и отчетливее зазвучал долгожданный боевой клич: «За Святую Алглию и братьев!». Ричард встрепенулся. Вот он, этот зов! Он уже как бы не замечал Майсгрейва.

– Вы правы, сэр, действительно, сейчас неподходящее время для подобных разговоров. Однако нам с вами еще предстоят долгие беседы.

Бок о бок, как верные соратники, они поскакали в рощу, где в страшной суматохе строилась конница Глостера.

И здесь горбатый брат короля явил себя во всем блеске. Искоса наблюдавший за ним Майсгрейв не мог не поразиться точности его команд, быстроте действий, железной собранности. За чрезвычайно короткое время Ричард Глостер смог собрать свое воинство, выстроить в боевые порядки и по звуку трубы развернуть фронтом, в сторону Барнета.

Они поскакали вперед.

И опять Бурый Орел обогнал герцога на крутом склоне. Но теперь Ричард даже попридержал своего скакуна. Оглянулся на ехавшего рядом оруженосца Тирелла и указал на удаляющийся силуэт барона:

– Смотри, Джеймс. Этот Майсгрейв, которому так верит мой брат, предатель. Он не должен выйти живым из этой битвы.

– Все в руках Господа, – отвел взгляд юноша, но Ричард схватил его лошадь за повод и рванул с таков силой, что та заржала и стала биться. Джеймс осадил ее и взглянул на герцога. Но тот оставался неумолим.

– Ты уразумел меня, Джеймс? Твое посвящение в рыцари зависит от того, как ты справишься с этим делом.

В следующий миг Глостер пришпорил коня и с боевым кличем понесся вперед, через миг уже забыв и Майсгрейва, и Джеймса Тирелла, и свой приказ. На полном ходу он врезался в гущу сечи.

Рубя врагов направо и налево, Ричард среди клочьев тумана вдруг увидел пятнистого коня Майсгрейва и самого барона. Майсгрейв, вращая над головою длинный двуручный меч, наседал на рыцаря в иссеченных вороненых латах. У Ричарда расширились глаза – на темном нагруднике противника барона явственно виднелись посеребренный медведь и суковатая палка. Это был сам Уорвик!

– Оставь его мне, барон! – что было силы закричал Глостер. – Оставь его мне! Но его крик потонул в гуле битвы. Герцог лишь мельком подумал – откуда взялся под Уорвиком конь, если тот бился пешим, и что за люди с орлами на туниках окружают Делателя Королей и Майсгрейва. Ба, да это же знак барона! Ай да Бурый Орел! Затравил-таки старого медведя!

Туман налетал клочьями. В воздухе засвистели стрелы. Ричард выругался – он не любил биться с лучниками. В такой давке они разят без разбора. Он завертелся на месте, отыскивая глазами Уорвика и Майсгрейва. Туман снова рассеялся, и он увидел их далеко в стороне, все еще окруженных латниками Бурого Орла.

И тут герцога пронзила страшная мысль. В пылу сражения он не сразу разглядел, что удары, которыми обмениваются Уорвик и Бурый Орел, замедленны, словно это игра, а не битва. Майсгрейв теснил Делателя Королей, тот отступал, а вокруг все более плотным кольцом смыкались его люди. Он понял все – Майсгрейв уводил Делателя Королей с поля боя.

В воздухе снова завизжали стрелы, и Глостер коротко вскрикнул от боли. Глубоко, меж наплечником и панцирем, в плечо ему вонзилась короткая арбалетная стрела. Он начал медленно падать с рвущейся лошади, но успел ухватиться за луку седла. Падать нельзя ни при каких обстоятельствах! Упасть сейчас – значит быть затоптанным насмерть. Лошадь несла его куда-то, лавируя между сражавшимися. Вцепившись в седло и уперевшись в стремена, Ричард пытался удержаться верхом. Сквозь решетку забрала широко открытыми глазами он видел кровавую слякоть внизу, отрубленные руки, чьи-то раздавленные спины, исковерканные подгрудники, в лепешку раздавленные лица.

«Дьявол и преисподняя! Все, что угодно, только не это!»

Страшным усилием он сумел выпрямиться в седле и тотчас прямо перед собой увидел отступающего под ударами Майсгрейва Делателя Королей. На мгновение он словно забыл, что ранен.

– Майсгрейв, предатель! – взревел герцог. – Майсгрейв…

Голос его пресекся. Дымка заволакивала округу, но ошибиться он не мог. Уорвик падал. Выронив меч, схватившись за горло, великий Невиль медленно клонился, сползая с коня, пока наконец окончательно не рухнул. Майсгрейв, сжимая обеими руками меч, не двигаясь, смотрел на него.

Ричард почувствовал, как горячей волной его захлестывает радость.

– Проклятый Медведь пал! – бешено закричал он звенящим голосом. – Нет больше Делателя Королей! Уорвик пал!

В этот миг он почти боготворил Майсгрейва. Он слышал, как его крик повторяют все новые и новые голоса, и он катится все дальше и дальше. Уорвик пал! Последняя надежда Ланкастеров, гроза йоркистов, Медведь Невиль погиб!

Это звучало лучше, чем боевой клич! Ричард прерывисто дышал. Нет больше последнего свидетеля его низкого поступка на Сендельском мосту! Правда, остается его дочь, но Анна ему не страшна, ибо она в его руках.

Он снова взглянул на Бурого Орла, сквозь сгустившийся сумрак увидел, как за спиной барона возник всадник с секирой. Ричард не сразу его опознал, но нельзя было не узнать его мощного вороного коня с широкой белой полосой на морде. Джеймс Тирелл! Неужели он убьет-таки Майсгрейва, когда тот выказал себя наилучшим образом, сразив самого Делателя Королей?!

Ричард успел заметить, как его оруженосец молниеносно занес топор. Туман сгустился, поплыл ватными клочьями, скрывая происходящее. Ричард изо всех сил напряг зрение, но все было тщетно.

Замок Хэмбли со всех сторон был окружен распаханными угодьями, поделенными на клочки и полоски, где на акре-другом крестьяне выращивали свою рожь или овес. Когда под прямыми лучами поднявшегося солнца утренний туман окончательно растаял, стала видна и сама деревенька, над которой возвышалась четырехгранная колокольня церквушки. Бронзовое гудение ее колоколов возвещало, что Сын Человеческий воскрес, дав людям надежду на вечную жизнь…

Дебора прикрыла узкий ставень и повернулась к принцессе.

– Анна, тебе следует взять себя в руки. Принцесса оставила без ответа слова баронессы. Она расхаживала из угла в угол покоя. Лицо ее было мертвенно-бледно, а ставшие огромными глаза мерцали в полусвете.

Деборе стало не по себе. Уже несколько часов, с того момента как уехал Ричард Глостер, с Анной творилось неладное. Порой она падала на колени, и Дебора слышала, как она страстно шепчет:

– Сохрани их. Пречистая Дева! Сохрани их, Господь и все святые!

Баронессе казалось, что она знает, кого, кроме отца, поминает в молитвах Анна. Того, кто обратился к ней в Вестминстере, умоляя помочь принцессе. Он был взволнован, и в глубине души Дебора почувствовала, как он страдает за Анну. Филип Майсгрейв, человек, с которым бежала год назад дочь Уорвика… Прекрасный, сильный рыцарь. Анна доверяла ему безоглядно, а когда упоминала о нем, глаза ее теплели.

Когда утром Дебора открыла глаза, Анна стояла у окна.

– Ты так и не ложилась? Анна отрывисто заговорила:

– Я делала ошибку за ошибкой. Я могла, могла его спасти, я знала все о предательстве… И если он погибнет, я никогда не прощу этого себе!

Дебора опасалась, что это невыносимое напряжение всех сил может повредить Анне, но все попытки ее успокоить оставались тщетными. Тогда Дебора оставила принцессу в покое и принялась молиться. Волнение Анны передалось и ей. Кристофер Стэси, ее возлюбленный супруг, тоже должен был принять участие в битве, и, если Йорки одержат победу, он получит рыцарский пояс… Но судьба воина переменчива, и смерть поджидает на каждом шагу…

Время тянулось мучительно медленно. Праздничные колокола умолкли, и над миром водворилась благодатная тишина. Светило солнце, не было ни ветерка. Стало даже душно. В окно Дебора видела, что солдаты гарнизона оставили свои будничные дела и столпились у кордегардии, что-то оживленно обсуждая. Они тоже не имели вестей об исходе сражения и явно беспокоились. Выглядывая в окно, Дебора не раз замечала медленно прохаживающегося по стене замка сэра Роберта Рэтклифа. Порой он останавливался и подолгу вглядывался в даль.

Наконец солнце стало клониться к закату. В теплом густом воздухе плавала некая истома, какая бывает порой в деревне, когда ближе к сумеркам и все живое замедляет свой бег. И именно в это время во дворе поднялось волнение. Солдаты забегали, перекликаясь. Заскрипела ржавая цепь опускаемого моста.

Дебора вскочила с ложа, где сидела, и распахнула узкое оконце. Анна оцепенела. В лице ее не было ни кровинки, переплетенные пальцы побелели.

Прямо через пашни к Хэмбли приближался небольшой отряд конников. Солдаты на стенах возбужденно загалдели. Роберт Рэтклиф вышел на пост, приветствуя подъезжавших.

Из окна баронессе были видны лишь двор и арка ворот. Она слышала, как копыта прогремели по мосту, затем увидела въезжавшего во двор герцога Глостера и сопровождающих его воинов. Неожиданно она радостно вскрикнула – среди спутников горбатого Дика был и ее муж – живой, невредимый, возбужденный, на прекрасном скакуне, со сверкающим рыцарским поясом на бедрах и золотыми шпорами.

Дебора счастливо засмеялась и, забыв об Анне, выбежала из комнаты. Анна осталась в башне в одиночестве. Словно во сне приблизившись к окну, она выглянула и увидела Ричарда, беседующего с Рэтклифом. Вокруг толпились солдаты. Появилась Дебора и, не обращая внимания на слуг, кинулась к коню своего мужа. Кристофер склонился, подхватил ее под руки и усадил на седло перед собой.

Анна видела только Ричарда. Улыбаясь, он что-то неторопливо рассказывал. Он был в богатом камзоле из бархата гриперль с пышной соболиной опушкой, на голове небрежно заломленная шляпа с брошью и откинутыми за спину концами драпировки. Его черный широкий плащ сбился с плеч от скачки, и можно было видеть, что правая рука герцога висит на перевязи. Казалось, рана мало беспокоила Ричарда. Он был весел, шутил с солдатами, но неожиданно поднял голову и увидел в окне Анну. Улыбка застыла на его губах.

Анна крепко сжала кулаки, напрягла спину, ее челюсти окаменели. Она уже поняла, каким был исход битвы. Теперь она должна крепиться, пока не узнает судьбу отца. О Майсгрейве она сейчас не думала. Он йоркист, его король ухватил фортуну за хвост.

Когда герцог, приволакивая ногу, поднялся в башню, Анна по-прежнему стояла, прямая как свеча, посреди покоя. Он видел, как она осунулась за эту ночь, какие тени легли под ее глазами. На какое-то мгновение он почувствовал жалость. Но это был лишь миг – затем наступила минута торжества.

Ричард опустил глаза, чтобы не выдать себя. Да, теперь он мог поступить с ней как ему заблагорассудится. Сам Эдуард дал ему позволение на это. Однако Ричард не спешил. Он знал, что Кларенс уже сейчас требует, чтобы Анну Невиль выдали ему, как ближайшую родственницу. Но когда первое опьянение победы пройдет, Эдуард также захочет заняться судьбой леди Анны. Что бы ни случилось, в ней течет лучшая кровь Англии, она слишком известна и богата… Да-да, богата.

Он придвинул Анне стул, и она послушно села. Сердце толчками билось у нее в груди. В эту долгую страшную ночь ей казалось, что она уже окончательно смирилась, стерпелась с мыслью о поражении и гибели Делателя Королей. Да, она просила Майсгрейва, да, она умоляла Ричарда, но вместе с тем ее не покидала уверенность, что Уорвику не спастись… Но сейчас, когда Ричард все еще молчал, у нее вдруг вспыхнула безумная надежда. Она хотела задать вопрос, но не справилась с дрожью, и ей пришлось до крови прикусить губу. Глостер глухо проговорил:

– Жестоко испытывает Господь ваше мужество, миледи!

Она смотрела на него, зная уже наверняка, но не желая верить. Ричард взял ее руку. Она не отняла ее, в упор глядя на него, и казалась почти спокойной, хотя герцог и видел, как на горле у нее неистово бьется маленькая жилка.

– Я не осмелился бы явиться к вам, Анна, если бы не сделал все, что было в моих силах, чтобы спасти вашего отца. И совесть моя спокойна. Чтобы спасти Уорвика, я даже неверно указал брату расположение отрядов Алой Розы, и войска в тумане едва не миновали друг друга. В бою я все время искал его, чтобы помочь ему бежать, но человек бессилен перед волей рока. Я обнаружил Уорвика слишком поздно, и он пал у меня на глазах. Господь да примет в руки свои его многострадальную душу…

Анна ощутила тупой удар. Удар и боль с такой силой пронзили ее сердце, что ей показалось, будто из него разом вытекла вся кровь.

Она не двигалась, не шевелилась, словно окаменев. Ричард заволновался. Он ожидал крика, рыданий, но Анна молчала, и зрачки ее были невероятно огромны, так что глаза казались совершенно черными.

– Анна!

Ричард наклонился к ней, но она не видела его. Тогда, распахнув дверь, он крикнул, чтобы подали воды и разыскали баронессу Шеили.

Ресницы Анны дрогнули.

– Оставьте Дебору. Дайте ей побыть с мужем. Однако баронесса уже стояла на пороге. Она шагнула к Анне, обняла ее за плечи и что-то зашептала. Анна, казалось, не слышала ее, тогда Дебора опустилась у ее ног, взяла ее руки в свои, сжала и притихла, неотрывно глядя на подругу.

Так миновала минута, другая. Дебора сердито оглянулась на Ричарда, взглядом указав ему на дверь. Однако едва он направился к двери, как Анна окликнула его:

– Дик Глостер!

Герцог обернулся. Она глядела на него и казалась вполне спокойной, не считая торопливого биения пульса на горле под сливочной кожей.

– Вы сказали, что видели, как пал мой отец. Я хочу знать, как это было.

Дебора умоляюще смотрела на нее.

– Дорогая, не надо…

– Отчего же, – выступил вперед Глостер. – – Ваш отец погиб, как истинный воин.

Дебора раскинула руки, словно хотела заслонять собою принцессу.

Ранами Христа заклинаю, сэр, пощадите ee Ричард понял, что баронесса уже все знает, но остановиться не мог.

– Его зарубил в поединке барон Филип Майсгрейв!

Он с болезненным любопытством смотрел на Анну, ожидая реакции. Но та выглядела лишь слегка опешившей.

– Это неправда, – удивленно произнесла она.

– Но это так, миледи. Я видел это собственными глазами.

– Значит, ваши глаза солгали вам! Анна вскочила. Теперь всю ее сотрясала дрожь. Глаза сверкали, как у безумной. Ричард и в самом деле испугался за ее рассудок, когда она стала отступать к стене крича:

– Это неправда! Неправда и еще раз неправда! Филип Майсгрейв никогда не поднял бы руку на Уорвика! И вы лжете, герцог Ричард, как делали это тысячу раз, чтобы причинить мне боль. Вы сам дьявол во плоти. Дик Глостер, и если на небе есть Бог – он покарает вас!

Она остановилась перед Глостером тяжело дыша. И тогда герцог смущенно улыбнулся.

– Я поражен, сколь высокого мнения вы держитесь о славном бароне Майсгрейве. Но тем не менее это ничего не меняет. Именно от его руки пал Делатель Королей. Многие видели их схватку. И если вы не верите мне, то поверьте супругу леди Деборы или другим очевидцам, которые могут под присягой подтвердить, что во время битвы граф Уорвик храбро бился на мечах с рыцарем Бурого Орла и пал от его руки.

Губы Анны побелели, в лице не было ни кровинки. Наконец она проронила:

– Я поверю в это, если услышу подтверждение из уст самого Филипа Майсгрейва. Ричард хотел пожать плечами, но невольно поморщился от боли и схватился здоровой рукой за раненое плечо. Боль раздражила его. Он исподлобья взглянул на Анну.

– Видит Бог, это было бы недурно! Но тот, чьи уста навеки сомкнулись, уже ничего не скажет. Майсгрейв мертв, миледи! Он также пал в битве, упокой, Господи, его душу.

Он хотел перекреститься, но перевязь помешала ему. В следующий миг он шагнул вперед, чтобы поддержать оседавшую на пол Анну. Сознание оставило ее.

– Дьявол и преисподняя! Леди Дебора! Но баронесса уже была рядом, и вдвоем они уложили Анну на постель.

– Оставьте нас, ваша светлость.

Она хлопотала над Анной, растирая ей руки и брызгая в лицо водой. Когда она принялась расшнуровывать платье принцессы, герцог все еще не двигался с места.

– Весьма странно. Она держалась, когда я сообщил ей о гибели отца, но, когда узнала о смерти Майсгрейва, упала в обморок. Что вы на это скажете, миледи?

– Скажу, что вы бессердечный человек, ваша светлость. Не более того.

– Бога ради, леди!.. Дамы падают в обморок и по куда более незначительным поводам, нежели гибель отца. Она же лишилась чувств, когда…

Дебора резко выпрямилась, и Ричард удивленно взглянул на нее. Он никогда раньше не приглядывался к ней. Твердый взгляд, характерная волевая складка губ… Эта юная дама не так проста, как кажется. И наверняка именно она помогла Анне бежать из Тауэра. Кажется, его Кристофер далеко не все знает о своей супруге.

Ричард прищурился.

– Строптивость не является добродетелью. И я понимаю, почему ваш супруг после битвы не слишком торопился к вам, не отказав себе в удовольствии поразвлечься с горожанками в Барнете.

Дебора на миг опешила, но тотчас нашлась:

– А малодушие не украшает рыцаря. Горько сознавать, что столь сиятельный лорд, как вы, ваша светлость, опускается до бабьих сплетен.

Какой-то миг они с герцогом с вызовом глядели друг на друга, затем Ричард дернул здоровым плечом и удалился…

В нижнем помещении башни не было окон, но горело около дюжины факелов и свечей. Роберт Рэтклиф велел установить здесь столы, чтобы устроить пиршество в честь великой победы Белой Розы. На грубо сколоченных досках дымилось жирное, прямо с огня, мясо, каплуны, яйца, творожные пасхальные пироги, в кувшинах пенилось пиво и душистые настойки. Ричард с удовольствием присоединился к трапезе, тотчас забыв об обеих женщинах.

Факелы бросали на лица красноватые отблески. Под столами сновали забредшие в открытую настежь дверь куры. Ричард в своем блистающем наряде, с рукой на перевязи, восседал во главе стола, красочно повествуя жадно внимающим воинам о ходе битвы, о том, как шесть долгих часов в густом тумане англичане истребляли друг друга, о смерти Уорвика, Монтегю, о гибели тучного Экзетера и графа Ормонда, о пленении Стэнли, о бегстве Оксфорда и Сомерсета с поля боя.

Все это сопровождалось щедрыми возлияниями, и он уже пребывал в самом благодушном настроении, когда сверху спустилась баронесса Шенли и сообщила, что принцесса Уэльская желает видеть герцога.

Когда Ричард поднялся в башню, Анна была уже спокойна, но на лице ее были следы слез.

– Могу ли я просить вас, милорд, сопровождать меня к телу отца?

Ричард поморщился.

– Барнет сейчас не самое подходящее место для леди. Король Эдуард вершит там суд и расправу, и даже горожане, не выдерживая этого, бегут в лес.

– И все же я настаиваю.

Ричард, размягченный вином и едой, неожиданно согласился. Было велено седлать коней, и через полчаса кавалькада двинулась в сторону Барнета.

Едва они покинули пределы замка, небо потемнело, налетел ветер, гоня полотнища серых холодных туч. Пасхальное солнце скрылось, все вокруг стало серым, тени исчезли.

– Будет гроза, – заметил Ричард, вглядываясь в сумрачные небеса.

Анна молча правила конем, глядя прямо перед собой. Дебора Шенли на своей маленькой пегой лошадке все время держалась рядом, с тревогой поглядывая на принцессу. Ее супруг замыкал кортеж, недовольно поглядывая на жену, не уделявшую ему никакого внимания.

Они свернули в лес. Дорога была узкой, едва просохшей от дождя. Здесь было тихо, лишь шумел в вершинах буков ветер. Дорогу торопливо перебежала волчица, с отвислыми сосцами, неся в пасти какую-то поживу. Ричард кивнул в ее сторону.

– Сегодня под Барнетом для них будет настоящий пир. Король запретил монахам хоронить павших лан-кастерцев и оказывать помощь их раненым. Конечно, это выглядит жестоко, но во время войны всегда совершаются поступки, которые потом хочется забыть. Все дело в том, что сама война – зло.

Анна будто бы и не слышала этих слов, будто пребывая в трансе. Однако, когда лес расступился и перед нею предстало поле битвы, она очнулась и лицо ее омрачила тень ужаса и отвращения.

Налетевший ветер доносил тошнотворный запах крови, железа и уже тронутых разложением трупов. Всюду, куда ни глянь, лежали груды человеческих и конских тел, торчали обломки копий. Изрубленные тела казались тряпичными куклами, серое смешивалось с багровым. Некоторые из павших были обнажены, и их раны казались иссиня-черными. То там, то здесь мелькали фигуры мародеров, хотя Эдуард настрого запретил грабить павших, пока войсковые командиры и монахи не вынесут с поля боя тела раненых и павших йоркистов, чтобы с почестями похоронить их в освященной земле. Среди мертвых бродили псы, обнюхивая тела, лизали пропитанную кровью землю. Тучи воронья и галок кружили над павшими, с карканьем и гвалтом присаживаясь на трупы, а высоко в небе парили ястребы.

– Уедем скорее отсюда, – жалобно попросила Анна.

Взгляд Ричарда был полон иронии.

– Разве вы не росли при войске, Анна? Я думал, что вы с детства приучены к виду смерти.

Не отвечая, Анна повернула коня. Герцог ехал рядом.

– Дальше будет все то же самое.

Он был прав. Они приближались к Барнету, а вдоль дороги тянулись шеренги висельников – тех, кого Эдуард велел казнить после боя. Обычного милосердия к побежденным не было. Тех, кто пытался спастись бегством, ловили и вздергивали на сучьях ближайших деревьев. Их было множество – десятки, сотни. Синие лица, вывалившиеся языки, закрытые в муке или же, наоборот, вытаращенные глаза… Ветер раскачивал их тела среди светлой весенней зелени. Порой приходилось нагибаться, чтобы не задеть за их голые, скрюченные судорогой ступни.

Анна оглянулась на Дебору. Та была белее меха своего капюшона. Поотстав, она жалась к Кристоферу Стэси. Шталмейстер склонился с седла к жене, что-то говорил ей и улыбался, но она, казалось, не понимала его, расширенными от страха глазами глядя на целую армию повешенных.

Но худшее ждало их у самых стен города. Миновав башни, служившие воротами Барнета, они услышали слитный людской гомон, и вскоре их глазам предстала возбужденная толпа. Здесь были в большинстве воины, но виднелись и колпаки горожан, и растрепанные головы девиц легкого поведения. Все они сгрудились у подножия холма, на котором возвышалось старинное аббатство, и их было так много, что путники вынуждены были спешиться и вести коней в поводу. Солдаты были сплошь пьяны, визгливо гремела музыка, над толпой взвивался женский смех. Однако все это вовсе не походило на праздник – слишком уж усталыми, безразличными и злыми были лица людей.

Они пробились сквозь толпу и оказались на городской площади у колодца. Здесь стояло два наспех сколоченных помоста, на которых орудовали палачи.

– Хотите взглянуть поближе? – спросил Глостер и, прежде чем Анна ответила, увлек ее за собой. Люди расступались перед ними. Гул толпы походил на удовлетворенное урчанье зверя, получившего свой кусок. Анна поскользнулась и с ужасом поняла, что ступает по крови. Вся земля вокруг была пропитана человеческой кровью, стекавшей по доскам от плах. Тела казненных лежали здесь же, и из рассеченных артерий все еще струился алый сок жизни. Отрубленные головы подручный складывал пирамидой, как ядра. Когда Ричард с Анной оказались в первом ряду, подручный как раз подхватил на лету еще одну, водрузил ее поверх других, но неудачно, и голова, качнувшись, скатилась прямо под ноги Анны.

Принцесса попятилась – на нее смотрели застывшие серые глаза, волосы были забрызганы кровью, сквозь серые губы блестела полоска зубов. Маска смерти! Она знала этого человека. Она помнила, как он шутил и смеялся, как пытался напевать, плохо владея своим сиплым голосом… Ей стало дурно. Застонав, она ухватилась за локоть Ричарда.

– Мужайтесь, принцесса. Это не первая казнь, на которой вы присутствуете.

Он пнул ногой голову, и та, словно мяч, набитый овечьей шерстью, откатилась в сторону.

Анна подняла сухие сузившиеся глаза на Глостера.

– Это был Саймон Селден, мой добрый друг… Когда-то он спас мне жизнь.

Ей казалось, что после того отчаяния, которое она уже испытала, ничто не в силах ее тронуть. Но, оказывается, у этой чаши нет дна. Саймон Селден… Он и его жена являли собою символ счастья и покоя в этом враждующем мире. Она словно воочию увидела каминный зал их замка, смеющегося Саймона, лукавые мордашки его многочисленных дочерей, сияющие глаза леди Джудит с младенцем на руках… И вот всему этому пришел конец.

Анна подняла лицо к серому, бурному небу. «Господи! Зачем ты допустил этот ад на земле? Зачем тебе понадобилось вытаптывать все доброе, что произрастает среди детей твоих? Где твое милосердие. Господи?!»

Толпа разом ухнула, когда палач отсек голову новому ланкастерцу и, ухватив ее за волосы, приподнял, показывая. Из перерубленной шеи потоком хлестала кровь. Помощник палача сгреб обезглавленное тело и швырнул в общую кучу. Бледный монах, стоявший на помосте и исповедовавший казненных, рухнул на колени и начал молиться. Палач устало вытер лицо, что-то крикнул в толпу и выругался. Вокруг грянул хохот, и с рук на руки к плахе поплыл бурдюк с вином. Палач припал к нему, вино лилось по его подбородку, по голой груди. Ему было жарко, и его сильное тело лоснилось от пота.

В это время на другом помосте священник исповедовал коленопреклоненного рыцаря. Анна не видела его лица, но что-то в его взъерошенных ветром светлых с сединою волосах показалось ей знакомым. Палач, утомленно облокотясь о топор, ждал окончания исповеди. Ветер вздувал красную пелерину на его плечах, словно крылья демона.

Ричард склонился к Анне.

– У Эдуарда отменные палачи. Он их специально готовил для этого дня. Они делают свое дело с одного удара и никогда не заставляют жертву страдать. Король необычайно щепетилен на сей счет. Им обещано по гарриноблю за каждую мастерски снесенную голову…

Он умолк, ибо Анна с силой сжала его локоть. Она узнала обреченного на плахе!

– Это лорд Стэнли! Герцог, я умоляю, сделайте что-нибудь, спасите его!

Ричард усмехнулся углами губ:

– Я вижу, что это тоже ваш друг?

– Да! О да! Прошу вас, милорд!

Она была так взволнована, что Глостер поразился.

– Мне казалось, что после того, что вам пришлось сегодня узнать, ничто уже не сможет вас тронуть. Анна медленно повернула к нему лицо.

– Как вы нечеловечески жестоки, Ричард! Казалось, она не может вздохнуть. Ее рука, вцепившаяся в локоть Глостера, дрожала. Порыв ветра откинул ее капюшон, и пряди волос упали на лицо. Анна глядела на помост, где связанный Томас Стэнли поцеловал, склонившись, крест священника. Палач грубо поволок его к плахе. В отдалении пророкотал гром. Анна снова взглянула на Ричарда.

– Идемте, довольно, – проговорил тот. – С этим седым волокитой ничего не случится, уверяю вас. Кто-кто, но Стэнли, если он не круглый дурак, выйдет живым из этой переделки.

В это мгновение на помост прыгнул коренастый невысокий рыцарь.

– Государь! – вскричал он, обращаясь к кому-то, кого Анна не могла видеть. – Государь! Я молю вас о милосердии для моего брата Томаса.

Толпа вокруг загудела, так что Анна не могла расслышать ответ короля. Палач нерешительно перекладывал топор из руки в руку.

Глостер уже вел Анну в сторону. Не спуская глаз с плахи, она машинально следовала за ним, но внезапно остановилась. В просвете меж двух помостов виднелся установленный под навесом трактира стол, за которым, нарядные и веселые, восседали венценосный Эдуард Йорк и его приближенные.

Это казалось невероятным. Анна видела перепуганного трактирщика, подносящего лордам вино, видела золотые кубки на столе, уставленном яствами. Король Эдуард, весь в белом атласе с золотой цепью на груди, неспешно обгладывал куриную ножку. Рядом с ним сидел Кларенс, веселый, возбужденный, искательно поглядывающий на старшего брата. Далее лицом к помосту сидели другие лорды, одних Анна знала, других – нет. Они ели и пили, а на их глазах истребляли людей!

– Государь! – вновь воскликнул сэр Уильям. – Пощадите моего брата ради меня!

Король небрежно отбросил кость и поднялся. Высокий и статный, он неторопливо ополоснул пальцы в поднесенной стольником серебряной чаше и проговорил:

– Сэр Уильям Стэнли, вы, не щадя жизни своей, бились за нашу победу, вы ранены. И я с радостью дарую жизнь вашему брату, но при одном условии: никогда больше Томас Стэнли не поднимет меч против Белой Розы и больше того – сам встанет под ее стяги, сражаясь за процветание династии Йорков.

Лорд Томас медленно встал с колен, ветер откинул волосы с его лица.

– Согласен, государь. Но и я имею свое условие.

– Говорите же.

– После победы Белой Розы никто не должен причинить вреда леди Маргарите Бофор, графине Ричмонд, и ее сыну.

Толпа заколыхалась, а король рассмеялся.

– Согласен от всего сердца, сэр Томас. Я слишком чту дам, чтобы не понять того, кто даже на пороге смерти отстаивает их интересы.

Палач перерезал веревки, и барон, поддерживаемый младшим братом, благополучно спустился с помоста. Король своей рукою налил ему вина в бокал. Толпа ликовала, люди славили милосердие короля Эдуарда, а на соседнем помосте палач уже заносил топор над очередной жертвой.

Теперь Ричарду удалось увлечь Анну за собой. Она шла, как во сне, и очнулась лишь, когда оказалась в аббатстве, где брат-травник, шепча ей слова утешения, повел ее в глубь монастыря. Ричард остался снаружи, отчего Анна испытала некоторое облегчение.

Герцог был по-своему мягок с нею, но она беспрестанно ощущала некое давление с его стороны. Сейчас же, когда, следуя за братом-травником, она спустилась в монастырскую лечебницу, избавившись от его черных все проникающих глаз, она могла полностью отдаться своей скорби.

Тело герцога Уорвика лежало на каменном столе у окна, сквозь которое просачивалось так мало света, что монаху пришлось зажечь еще несколько свечей. Анна стояла не шевелясь и неотрывно глядя на. того, кого еще недавно называли Делателем Королей и чье имя вот уже более десяти лет заставляло содрогаться души лан-кастерцев и йоркистов.

Отца уже обмыли, но еще не одели. Его руки покойно лежали вдоль тела, ноги и бедра были прикрыты сукном. Анна видела широкую грудь отца, его упругий плоский живот, жилистые недвижные кисти. Лицо Уорвика было спокойно и прекрасно. Исчезло выражение усталости, разочарования, недовольства. Покой и мир привнесла смерть в его черты. Таким Анна не помнила его при жизни. Отец всегда был слишком подвижным, лицо его постоянно менялось, жило, передавая тысячи и тысячи оттенков душевной жизни.

От тела исходил резкий запах, но это был не трупный дух. Кожа казалась золотисто-бледной при блеске свечей, а страшные багровые рубцы и раны, наскоро зашитые, пересекались со старыми побелевшими рубцами. Некоторые из них Анна помнила с детства, как, например, этот рубец у уха или эту шишку на плече. Когда она была ребенком и отец носил ее на руках, она любила теребить ее, нащупав сквозь одежду и ни на миг не задумываясь, что могла причинить боль.

Раны были везде, но страшнее других были чудовищный синий рубец, выходивший из-под покрывала и достигавший грудной клетки герцога, а также рана на горле – черная зияющая дыра. Анна помнила, как Ричард сказал, что ее отца зарубил Филип. И сейчас, глядя на эти страшные рубленые раны, она тихо застонала.

– За что, Фил? Зачем ты сделал это? Зачем?

Она осела на колени и, уткнувшись лицом в холодное, твердое, резко пахнущее тело отца, завыла сквозь сцепленные зубы, сдерживаясь из последних сил. Но боль рвала, разрывала, и через миг она уже не могла ее удерживать и закричала, забилась в истерических рыданиях так, что брат-травник, возившийся с какими-то склянками в углу, торопливо бросился прочь.

Волны боли и отчаянья заглушили в ней все. Отец!.. Сколько она себя помнила, всегда он был рядом. Он был красивым, сильным, бесконечно добрым. Он носил ее на руках, подбрасывая так, что она визжала от страха и восторга, он купал ее в чане, и они брызгались мыльной водой… Она была еще совсем крошкой, когда он посадил ее на своего огромного коня и гонял его по кругу, а она цеплялась за гриву и больше всего боялась расплакаться и огорчить отца. Он был самым любящим и заботливым отцом в Англии, он – гроза королевства, беспощадный и холодный Делатель Королей.

Все самое светлое, что она вынесла из своего детства, было связано с ним. Он баловал ее, он оберегал ее, он любил ее. Порой в его жизни случались важные события, появлялись другие люди, женщины, увлечения. Но маленькая девочка из Уорвикшира всегда знала, что она занимает трон в сердце отца, что она обожаема, что она может делать все, что ей заблагорассудится, ибо отец будет всегда на ее стороне.

Потом она повзрослела и ее увезли в монастырь. Когда ее, ревущую в голос, оторвали от отца, она впервые в жизни увидела, как слезы блестят у него на глазах. Это так поразило ее, что она даже перестала отбиваться от монашек и позволила усадить себя в повозку. Она была поражена, ибо поняла, что и отец не хочет этой разлуки, а значит, в мире есть нечто, что сильнее его любви к дочери, сильнее их тяги друг к другу. Это было его честолюбие. Она должна была стать королевой Англии, и ради этого Уорвик согласен был бросить на чашу весов и счастье дочери, и свою жизнь.

Позже, когда он изредка навещал ее в Киркхеймском аббатстве, она поняла, чего он ждет от нее. Теперь, словно по волшебству, он перестал видеть в ней ребенка, он любил ее по-прежнему, но теперь без устали говорил о ее будущем, умело и целеустремленно направляя ее в то русло, по которому ей предстояло плыть.

Анна помнила их последние дни вместе, когда она, сбежав от мужа, явилась в Лондон. Они ссорились, она была непокорна, у них были тайны друг от друга, копилось отчуждение. Она злилась на него и не была хорошей дочерью. Но тем не менее после их последней встречи – ах, могла ли она тогда думать, что это последняя! – они расстались друзьями и отец дал ей свое благословение.

От этих мыслей душу захлестывала горечь, слезы крупными горошинами катились из глаз. Словно каленым железом ее жгла мысль, что отец пал от руки Филипа. Монах-лекарь, приведший ее сюда, тоже твердил об этом, призывая весь ад на голову барона Майсгрейва. Но этого не могло быть, ибо Фил обещал ей помочь отцу. Он не мог сделать этого, и в то же время сделал.

– О, отец! – Анна заламывала руки. – Если твоя душа еще здесь, дай мне знак, что все это ложь! Не мучай меня, иначе всю оставшуюся жизнь я буду клясть себя за то, что вместо спасителя послала к тебе убийцу. Отец, пощади! Во мне его дитя, но я убью этого ребенка, семя человека, который погубил тебя!

Она билась грудью о камень стола, целовала мертвые руки отца, ничего не замечая вокруг, пока не застыла, глядя перед собой, не замечая течения времени.

Дверь скрипнула, раздались легкие шаги, и кто-то тронул ее за плечо.

– Синьора! Мадонна Анна! Ради Пресвятой Девы, помогите мне.

Анна медленно повернула голову. Лекарь ее отца, маленький, с всклокоченными черными волосами. Он осекся, увидев ее распухшее лицо, мертвые глаза.

– Santa Dio! Донна, вы слышите меня? Вы меня узнаете?

Взгляд Анны стал осмысленнее.

– Синьор Маттео Клеричи? Голос звучал хрипло, бесцветно.

– Si, si, мадонна! Вы вспомнили меня, la vi rin-grazio[64]. О, мадонна, ваше высочество, помогите мне!

Он весь дрожал и путал английскую речь с итальянской.

– Меня убьют, синьора, непременно убьют. Pur-troppo![65] Они казнят всех, а я неотлучно был при вашем батюшке. Они и меня поволокут на плаху. Замолвите за меня хоть словечко! Я просто лекарь, medico, мне дела нет, какая роза цветет в Англии. La prego di aiutarmi, donna Anna![66]

Анна почти не слушала его, глядя на прекрасное, умиротворенное лицо отца.

– Что это за запах? – спросила она внезапно. Лекарь застыл.

– Cosa? Odore?[67]

Он все еще дрожал, но уже был близок к тому, чтобы взять себя в руки.

– Это… Это бальзамирующий состав. Король Эдуарде… Простите, мадонна… но его величество хочет, чтобы тело синьора Рикардо выставили в Лондоне, в соборе Сан-Паоло. Он желает, чтобы все убедились в его победе и увидели Делателя Королей. Мне было поручено подготовить тело герцога и забальзамировать его, ибо здешние монахи в этом не сведущи. Вы не знаете, как я был привязан к нему… Он был великий, величайший… Мадонна, вы заступитесь за меня?

Анна облизала запекшиеся губы.

– Боюсь, мой голос мало значит сейчас. Но успокойтесь. Если Эдуард дал вам это поручение и вы до сих пор не болтаетесь на суку – вас не казнят.

Маттео Клеричи поднял брови и повел головой, словно ворот камзола стал ему тесен. Слова принцессы вселяли надежду, но не убедили его до конца.

– Синьор Маттео…

Голос принцессы прерывался.

– Он… Он умер от этой ужасной раны на животе?

Маттео удивленно взглянул на нее.

– No, синьора. Это не рана. Это шов, оставшийся после вскрытия. Видите ли, мне было необходимо…

И он тотчас увлекшись, принялся объяснять ей, что следует проделать с телом, чтобы оно сохраняло свой вид и не подверглось разложению в течение нескольких дней. Неожиданно он запнулся, вглядевшись в посеревшее от горя лицо принцессы.

Какое-то время они молчали. Потом Анна спросила:

– Вы можете определить, какая из ран оказалась смертельной?

Лекарь взглянул на покрытое рубцами тело герцога.

– Я не совсем уверен…

И все же он наклонился над телом, вновь стал осматривать раны, вспоминая, в каком состоянии принесли в аббатство герцога.

Наконец он выпрямился.

– Вот, синьора.

Он указал на черное отверстие между ключицами на горле Уорвика.

– Это точно. Стрела тяжелого арбалета прошла навылет, я помню. Остальные раны, хоть и существенные, не могли причинить смерть. Я… Что с вами, мадонна?

Глаза Анны расширились.

– Мне сказали, что отца зарубил сэр Майсгрейв!

– Si. To есть, я тоже это слышал. Все это говорят. Но… Странно. Право же, странно… Выходит, Уорвик погиб вовсе не от меча.

Анна вдруг вскрикнула и, упав на колени, стала страстно молиться.

Лекарь не знал, что и подумать. Принцесса читала благодарственную молитву. Потом плечи ее поникли, и она разрыдалась так горько, что итальянец сам прослезился. Он хотел было потихоньку удалиться, но Анна задержала его.

– Синьор Маттео, – она все еще всхлипывала. – Не могли бы вы проводить меня туда, где погребают воинов Йорка. Я бы хотела взглянуть на барона Майсгрейва.

Маттео всплеснул руками.

– Это невозможно, моя принцесса! Тело барона так и не удалось найти.

Анна отшатнулась, почти с ужасом глядя на него. Лекарь замялся.

– Люди Майсгрейва долго искали его… и люди короля тоже, ибо его величество приказал непременно найти его и похоронить с великими почестями. Но… Видите ли, тела многих воинов так изувечены и исковерканы, что нет никакой возможности их опознать. Многих поглотило болото. Так или иначе, но барона Майсгрейва не обнаружили…

Она больше не плакала.

Немного погодя ее разыскала Дебора и проводила в отведенную принцессе келью, где переодела в темные траурные одежды, усадила за стол и заставила немного поесть. Анна была молчалива и послушна, но еда вызвала у нее приступ тошноты. Когда же Дебора не на шутку испугалась, равнодушно сказала, что в этом нет ничего удивительного, потому что она в положении. После грозы стремительно стемнело. Пришли монахи, чтобы пригласить принцессу в часовню, где должен был состояться молебен у тела ее отца. Уорвик теперь лежал на покрытом богатым сукном столе, с четырех углов которого горели толстые свечи в тяжелых медных подсвечниках. Вдоль стен стояли монахи. Служил епископ Илийский Джон Мортон и настоятель аббатства Святого Адольфа. У гроба коленопреклоненно стояли все три брата Йорка – Эдуард, Джордж и Ричард.

Они молились, но, едва вошла принцесса, разом повернули головы. Эдуард смотрел на свою столь сильно изменившуюся отвергнутую невесту с нескрываемым изумлением, Джордж – с откровенной враждебностью, в глазах Ричарда скользнула усмешка. Анна опустилась на колени, сложила ладони:

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

Уорвик, освещенный свечами, в зеленом, сверкающем золотом камзоле, со сложенными на груди руками, казался спокойным и величественным. Анна почувствовала, как в горле снова вспухает ком, но заставила себя сдержаться.

«Они не увидят моих слез! Отец, они не увидят меня слабой!»

Она сжала зубы. Уорвик и в смерти был окружен врагами. Вот они: братья Йорки, которых он возвеличил и которые убили его, и с ними предатель-священник. Завтра они, как победный трофей, повезут его истерзанное тело в столицу, и толпы зевак станут стекаться отовсюду, чтобы поглазеть на того, кто так долго был грозой и благословением Англии. А вместе с ним отвезут и ее, и бросят в Тауэр, к бедняге Генриху Ланкастеру. Что ж, их черед торжествовать…

Горящими сухими глазами она глядела на епископа Илийского. Поначалу тот не поднимал лица, затем, покосившись на нее, запнулся и наконец вовсе умолк. Чтение литании продолжил аббат.

Братья Йорки поднялись с колен. Эдуард шагнул к принцессе и произнес несколько слов утешения. Анна глядела холодно, и король не стал продолжать. Когда они вышли, Анне стало легче. Она, наконец, снова осталась одна.

Погребальный звон, без умолку гудевший над городком, наконец умолк. В маленькой часовне воцарилась тишина, лишь потрескивали свечи да мягко оплывал воск.

Анна не спала уже вторую ночь, но не ощущала усталости. Наоборот, все ее чувства были напряжены до предела, и она вслушивалась в сумрак за окном. Вот проскрипели колеса телеги, откуда-то издали донеслись отрывистые голоса, залилась лаем собака. Проскакал верховой под окнами монастыря, и стражник громко спросил у приезжего пароль.

Эдуард был бы плохим полководцем, если бы не выставил патрули, даже когда абсолютно уверен, что опасаться нечего. Но вместе с тем саму ее не сторожили. Что ж, теперь ей, слабой и беззащитной, некуда идти. Ел отец погиб, армия Алой Розы разбита, муж ее далеко, за морем. И тем не менее Анна знала, что так или иначе уйдет от них, не позволив распоряжаться ее судьбой. Время шло. Стало совсем тихо. Свечи сгорели больше, чем наполовину. Анна встала и приблизилась к телу отца.

– Прости меня. Я не сумела тебя спасти. Твоя гибель тяжелым камнем лежит у меня на душе, и я не уверена, что когда-либо смогу искупить этот грех. А теперь – прощай. Мне… Мне…

Ее вновь стали душить рыдания, но она переборола себя. Если сейчас дать волю слезам, то у нее ни на что не хватит сил, а теперь она знала, что ей делать.

Склонившись, она несколько долгих секунд стояла, прижавшись губами к челу Делателя Королей. Потом резко выпрямилась, откинув голову, и вышла.

20.

Охранник дремал, опершись на короткое тяжелое копье. Порой он засыпал глубоко и тогда начинал сползать по древку, клонясь вперед. Вздрагивая, он открывал помутившиеся глаза, изумленно озирался и снова впадал в полузабытье. Нестерпимо хотелось опереться о стену, но он понимал, что тогда непременно уснет беспробудным сном.

Вокруг было тихо, лишь из лесу долетал одинокий волчий вой да хохотал на опушке филин. В этой тишине казалось невероятным, что городок до отказа набит всяческим пришлым людом. Тотчас после битвы сюда стеклось великое множество бродячих торговцев, скупщиков оружия, лекарей-шарлатанов, гулящих девок, кузнецов, оружейников, странствующих монахов – продавцов индульгенций.

Но сейчас все это скопище безмолвствовало, впав в забытье, утомленное днем, какого не помнили даже ветераны войны Роз, жестокостью казней, длившихся до сумерек, пиршествами, вином, шумом, торгом, пьяными драками. Только в аббатстве да в превращенной в лазарет старой церкви тускло мерцали огни. Тучи разошлись, и тонкий белый серпик луны освещал верхи шатров и палаток, крытые повозки, скаты кровель, сумрачную рощу и трупы повешенных на сучьях дубов.

Стражник вновь задремал. Поблизости раздался шорох. Он выпрямился:

– Кто идет? Говори или отведаешь меча!

Тихо. Где-то в стороне подала голос кошка. Он поднял камень и запустил в темноту.

– Бесовское отродье!

Он снова обхватил копье, прикрыл глаза. Перед глазами стояла та гибкая девчонка, с которой он потешился сегодня. Чертова плутовка! Она утомила его, да и денежки прости-прощай. А потом откуда ни возьмись заявился его капитан, свирепо уставился на девчонку, потом посмотрел на него и велел отправляться в дозор, к городским воротам. Кривой пес! Дрыхнет, наверное, хотя и обещал прислать кого-нибудь на смену.

Снова раздался шорох, а следом – странный звук, словно гравий заскрипел под ногой. Дозорный напряг слух, но не изменил положения, только приоткрыл глаза. Из-за выступа башни выплыла темная тень, двигаясь бесшумно и плавно. Он неотрывно смотрел. В луче лунного света блеснули глаза.

– Стой!

Он подхватил копье и угрожающе шагнул вперед. Дьявол, да ведь это баба!

Охранник было успокоился, но затем снова струхнул. Кто такая? Глазищи вон как сверкают. Стражник невольно перекрестился и повел копьем, подбадривая себя. В поясе у него зашита реликвия – тряпочка, пропитанная кровью святого Себастьяна, так что нечисть ему не страшна, а с живой бабой он уж как-нибудь справится.

Анна напряглась, сжимая в руке нож. Она нашла его в монастырской кухне, когда покидала аббатство. Им она надеялась обрезать повод одного из стоявших у коновязи аббатства коней, но потом решила не делать этого. Слишком много шума, а она хотела ускользнуть незамеченной. Тут и идти не так далеко. Поле боя совсем рядом, за рощей с повешенными. А нож… Он еще пригодится… Она нанесла удар изо всех сил, немного выше пояса, снизу вверх, как когда-то учил отец. Боже, они просто играли, и думал ли Уорвик, что эта наука пригодится его девочке?

Анна почувствовала, как острие ножа пробило воловью кожу куртки и погрузилось в мягкие человеческие внутренности. Солдат ухнул, вытаращил глаза и разинул рот, словно собираясь закричать. Анна испугалась, что он поднимет шум, и, забывая дышать от ужаса и отвращения, еще сильнее нажала на рукоять.

Длинный и острый, как бритва, нож вошел глубже. Солдат вдруг навалился на нее и схватил за плечи. Она видела совсем рядом его облитое смертным потом лицо, слышала запах пива и лука. Он жадно хватал ртом воздух, потом из его горла послышались булькающие звуки, и ртом хлынула кровь. Державшие Анну руки ослабели, и она со всех ног кинулась прочь.

Она остановилась лишь в тени рощи, больно ударившись плечом о ноги повешенного. Ее всю трясло. Не в первый раз ей приходилось убивать человека. Когда это случилось впервые, ей не было и десяти лет. Играя с арбалетом, она случайно спустила тетиву, и стрела пробила горло стоявшего неподалеку ратника. Тогда она билась в истерике и рвала волосы в страхе, что теперь ей не миновать геенны огненной. Но старый лучник, давний сподвижник Уорвика, успокоил ее, а позже, во время какой-то стычки, сам вручил ей оружие и хвалил за каждый ловкий выстрел. Однако вот так, вблизи, чувствуя, как поддается стали теплая человеческая плоть…

Анна попыталась сосредоточиться – и только теперь обнаружила, что осталась без ножа. От огорчения нервная дрожь прошла. Без оружия она почувствовала себя почти нагой. Мелькнула мысль – не вернуться ли за ним? Но, окинув взглядом открытое пространство меж рощей и городом, Анна передумала. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее схватили. Она не желала оставаться пленницей Йорков, но это не главное… Главное в том, что она должна во что бы то ни стало найти тело Филипа.

Она перебросила через плечо длинную, ниспадавшую с плоской шапочки темную вуаль, свив ее наподобие жгута, и решительно двинулась в темноту, стараясь не слишком углубляться в лес, а держаться обочины дороги. Слабый свет молодой луны просачивался сквозь листву, падая на жуткие лики повешенных.

Анна тихонько бормотала «Ave», стараясь не смотреть в их сторону, но она знала, что мертвые здесь – на каждом суку, словно спелые плоды в ожидании того, кто придет собрать жатву.

Она едва не наступила на человеческое тело и впилась зубами в запястье, чтобы не закричать. Она была уже вблизи поля битвы, и здесь попадались трупы тех, кто пытался спастись бегством, но не успел. Анна перешагивала через них, наклонялась, ощупывала пальцами лица, касалась волос. Было противно, но она думала лишь об одном, страшась и надеясь одновременно, что очередной павший окажется Филипом Майсгрейвом. Никто, кроме нее, не сможет найти его, она это знала твердо.

Грудь у нее ныла так, словно что-то распирало ее изнутри, а голова была легкой и пустой. Оказавшись на поросшем вереском плато, в самой гуще павших, она уже не испытывала того леденящего ужаса, как днем. Открытое пространство было мертвым, но оно было и живым. Где-то каркнула ворона. Пищали и дрались крысы, сбежавшиеся сюда со всего города.

Совсем недалеко от нее возник силуэт волка. Она остановилась. Волк взглянул на нее, сверкнув тусклым огнем глаз, и, глухо урча, поплелся прочь. Его брюхо было раздутым: зверь был сыт.

Дальнейшее напоминало лихорадочное видение. Она брела по трупам, оскальзываясь в вязкой крови. Руки ее касались нагих человеческих тел, разверстых ран, оскаленных челюстей. Они оцепенели в тех позах, как их застала смерть, и в неясном лунном свете она видела выражение ужаса или покоя на их лицах, а иной раз – жуткое черное месиво вместо лиц.

Ей и в голову не пришло молиться. Мыслей не было. Она снова и снова видела волчьи тени» но уже не боялась, слыша, как работают в темноте их челюсти и хрустят раздираемые сухожилия. Глаза Анны настолько привыкли к темноте, что она отчетливо видела все вокруг. Вот нанизанный на обломанное копье человек, который словно висит над землей. Мародеры стащили с него сапоги и штаны, но не смогли содрать кольчугу. Далее лежит юноша, совсем мальчик, с нежным спокойным лицом, но череп его размозжен.

Два воина сплелись в объятии, и из спины каждого торчит острие меча. Вот сидит человек. Сидит?.. Анна приблизилась и увидела, что этот ратник так и умер сидя, опершись на груду поверженных тел… Она пошла было дальше, но замерла, заметив какое-то движение впереди. Заржала лошадь – жалобно, беспомощно. Живая лошадь на мертвом поле… Анна увидела, как она вскидывает голову и бьет в воздухе передними ногами. Вокруг рваными тенями бродили волки. Они были уже сыты, но чуяли живую кровь, и это их возбуждало.

Ближе к рассвету похолодало. Налипшая на платье и башмаки Анны грязь засохла комьями. Анна спустилась к краю болота, где было больше всего тел. От воды поднимался туман, опутывая мертвенно-сизыми прядями поросшие осокой кочки. В черной воде стояли безжизненные деревья. В ложбинах были свалены обломки копий, рукояти мечей, сломанные арбалеты. У края воды колыхалось раздутое тело утопленника. Она вспомнила, как лекарь говорил – многие утонули в этом месте. Может быть, и Филип.

Какое-то время она стояла в нерешительности, а затем, сломав сухую сосенку, вошла в воду и стала шарить ею по дну как шестом. Здесь погибло множество рыцарей в доспехах. Когда она с огромным трудом приподнимала их тела, вода потоками хлестала из шлемов, но Анна поднимала забрала и вглядывалась в иссиня-бледные лица. Майсгрейва не было среди них.

Она должна во что бы то ни стало успеть! Скоро рассветет, сюда придут люди – мародеры, нищие, монахи. Она должна будет скрыться. Но нет, она не уйдет, пока не коснется его лица, не прочитает над ним заупокойную молитву. Он слишком дорог ей, чтобы оставить его гнить в болотной жиже или на поживу волкам и крысам!

Она в отчаянии бороздила гнилую воду шестом, не замечая ничего вокруг. Внезапно ее окликнули с берега:

– Эй! Что ты там делаешь?

Анна застыла на месте.

В полосах тумана на берегу стояли двое мужчин, одетых в кожаные куртки и шерстяные оплечья с плотно облегающими голову капюшонами.

«Мародеры!» – подумала Анна.

Эта встреча не могла предвещать ничего хорошего. Анна сжала в руках ствол сосны, как оружие. Она стала медленно продвигаться по колено в воде, стараясь скрыться за зарослями камыша.

– Эй, ты куда? Ты что здесь делаешь, ведьма? Вырезаешь сердца и языки для своих бесовских заклинаний? Ты знаешь, как поступают добрые христиане с такими стройными колдуньями, как ты?

Человек захохотал и ступил в воду.

– Оставь ее, Джоб! – крикнул его приятель. – Клянусь, у нас полно дел поважнее.

Но Джоб не слушал. Он напрямик брел по воде к Анне, пока она не метнулась прочь. Он почти настиг ее и схватил за край размотавшейся вуали, но только сорвал ее с головы Анны, едва не задушив барбеттой[68]. Анна потеряла равновесие, повернулась к нему и замахнулась шестом.

Человек снова захохотал и, поймав конец шеста, вырвал его из рук Анны. Он был силен и ловок, скорее воин, чем обычный мародер.

Взбаламутив воду, они выскочили на берег, и здесь он ее догнал. Анна закричала, но он обхватил ее бедра и бросил на землю так, что она больно ударилась грудью об исковерканные латы мертвеца.

«Нет! Только не это! Нет!»

Она закричала, пытаясь вырваться, но воин уже набросил юбку ей на голову. Он действовал ловко, и чувствовалось, что опыт его в подобных делах довольно велик.

Анна судорожно билась, хватала горстями грязь, швыряя за спину, в лицо насильнику, но тот лишь посмеивался. Каким-то чудом, пока он возился с ремнем, ей удалось перевернуться и сбросить его, но уже в следующую секунду она вновь оказалась под ним, и он повалился на нее всей тяжестью своего тела. Теперь он дышал ей прямо в лицо, и Анна, памятуя недавний опыт, лязгнула зубами, пытаясь его укусить. Но он был слишком ловок. Он не бил ее, как Кларенс, но был гораздо сильнее и почти не обращал внимания на ее сопротивление.

Анна задыхалась, чувствуя, что уже ничего не в силах поделать. Он подмял ее, она колотила его по бокам, обдирая пальцы о бронзовые щитки его куртки, пока не почувствовала под рукой рукоять его кинжала. Она даже замерла от неожиданности, но уже в следующий миг выхватила кинжал и изо всех сил всадила острие в шею у ключицы, туда, где тело не защищала куртка.

Она ударила раз, другой, третий, рыча от ярости, потом, задыхаясь, оттолкнула обмякшее тело и, сжимая в руке обагренный кровью кинжал, повернулась в ту сторону, где слышался шум торопливых шагов по воде.

Она вся дрожала от напряжения, мокрые волосы облепили ее лицо, и она рывком отбросила их. Ей даже не пришло в голову бежать. Ее охватила слепая, неукротимая ярость. После обрушившегося на нее невыносимого горя, после сверхчеловеческого напряжения, безумной ночи, проведенной среди мертвецов, она уже не владела собой и, едва второй мародер возник из тумана, бешено ринулась на него с кинжалом.

Он легко поймал ее руку у запястья и заломил за спину так, что она выронила кинжал, взвыв от боли. В тот же миг он опять повернул ее к себе и странным движением – локтем – ударил в лицо. Анна попятилась и рухнула на спину, ударившись оземь затылком. На какой-то миг она была оглушена. Потом услыхала его неистовую брань:

– Ах ты, чертова ведьма! Ты убила Джоба! Что-то в этом голосе поразило Анну. Она медленно приподняла голову и увидела стремительно приближающегося к ней сквозь туман человека. Его правая рука ниже локтя оканчивалась стальным крюком. У нее мелькнула невероятная мысль:

– Оливер?!

Казалось, он не слышит ее. Наклонившись, он зацепил ее крюком за пояс и рывком поднял. У Анны запрокинулась голова. Их лица оказались почти рядом.

У Анны перехватило дыхание. Она узнала это бледное лицо со впалыми щеками, глубоко сидящие светлые глаза, обрамленные красивыми, как у девушки, густыми ресницами.

– Оливер! – выдохнула она. – Оливер, как ты изменился!

Год назад он казался ей мальчишкой – осиротевший, искалеченный, нуждающийся в сострадании и тепле. Теперь перед нею был воин с жестоким взглядом, перерубленной переносицей и багровым шрамом, тянущимся от угла рта до уха.

Анна видела, как этот воин вздрогнул и отшатнулся, невольно увлекая ее за собой.

– Раны Господни! Анна Невиль! Он моментально огляделся, а затем ошалело взглянул на нее.

– Не может быть!.. Вы? Здесь?

Анна вдруг почувствовала, что колени не держат ее. Оливер, Оливер из отряда Майсгрейва, тот, что ехал с нею от самого Йорка, когда она была мальчишкой Аланом Деббичем… Он ее друг.

Она осела на землю и, уткнувшись в его куртку, зарыдала.

Оливер что-то бормотал, пытаясь ее поднять, но она неудержимо рыдала, цепляясь за него и тряся головой, словно хотела спрятаться у него на груди от всего мира.

Тогда он тоже опустился на колени и прижал здоровой рукой ее голову к своему плечу. Он чувствовал, как сотрясается от плача ее тело. Год назад он точно так же рыдал у нее на плече, ища убежища от своего горя в ее бесконечно добрых руках. Леди Анна!.. Принцесса Уэльская! Самая благородная и гордая дама, какую он знал, и самая прекрасная девушка на всем белом свете.

Она наконец затихла и лишь беззвучно всхлипывала.

– Твой крюк раздавит мой живот, – выпрямляясь, вдруг сказала она.

Оливер вздрогнул и неуклюже освободил крюк из-за ее пояса. Он чувствовал себя неловким и грубым рядом с ней. Стараясь не глядеть ей в лицо, он спросил:

– Как вы тут оказались?

– Я искала тело Филипа Майсгрейва. На какой-то миг юноша онемел, но затем хрипло выдавил:

– Зачем?

– Потому что я люблю его! – У Анны не было сил врать.

Оливер отвел взгляд.

– Его здесь нет. Мы все обыскали.

– Где же он? Где? Надо найти его! Оливер кивнул.

– Да. Едва передохнув, наши люди снова взялись за поиски. Сейчас несколько человек ищут на склоне, еще двое – в самом центре поля, где была самая большая свалка, хотя там мы уже все осмотрели. А мы с Джобом хотели заглянуть в лощину у той рощи. Через нее прошло множество ланкастерцев, но я не думаю, что сэр Филип там. Просто в ней мы еще не были.

– Тогда идем. – Она вскочила. – Идем же! Он с сомнением поглядел на нее. Ее платье было мокрым, изорванным и залитым кровью, волосы в беспорядке, а руки исцарапаны до крови.

– Леди Анна!.. Ваше высочество, позвольте мне отвести вас в надежное место. Не женское это дело – подбирать трупы.

Глаза Анны сверкнули.

– Клянусь Пречистой Девой, я столько пережила за последнее время, что могу вынести и не такое. Я не отступлюсь, пока не найду сэра Филипа.

И она, решительно перешагивая через груды обломков, двинулась в туманную мглу. Оливер догнал ее, взял за руку и повел совсем в другом направлении. Они шли молча. Дважды в отдалении мелькали какие-то силуэты. Самые ранние пташки из оборванцев пришли подобрать на страшном поле то, что проглядели вчерашние мародеры. Волки уже разбрелись по логовам, но вороны и галки, сбиваясь в стаи, кружили в тумане или, недовольно галдя, взлетали с останков.

– Такой же туман был и вчера, – негромко проговорил Оливер.

Молчание живых среди мертвецов было тягостным.

От Анны исходила незримая волна горя и безысходности, которую ощущал и Оливер. Единственный из людей барона Майсгрейва, он до сих пор надеялся на чудо. Ведь если тело господина не найдено, то возможно, что он жив и каким-то образом спасся. Однако, глядя на потемневшее от горя лицо Анны, Оливер терялся в сомнениях.

Он снова заговорил, рассказывая, какая ужасная вчера была сеча, и упомянул о том, что, когда убили знаменосца, сам Эдуард Йорк кинул ему королевский штандарт.

– Его вскоре забрали у меня. Я ведь однорукий. К тому же у меня совсем другое было на уме. Сэр Филип перед битвой приказал нам все время держаться вблизи вашего батюшки, миледи, и теснить его к опушке у орешника на склоне. Там прятался наш парень, Толстый Эрик, с конем для герцога. Сэр Филип хотел помочь ему скрыться. И не верьте лжецам. Клянусь памятью отца, он не убивал Делателя Королей!

– Я знаю, – только и сказала Анна. Ее лицо было серым, как засохшая глина. Оливер продолжал:

– Поверьте, это была задача не из легких, управиться с вашим отцом. Он носился по полю, кроша все вокруг своей секирой. А мы метались следом, словно стая гончих за кабаном. И это в разгар-то рукопашной схватки! А потом появился сэр Филип. Он, видно, сразу понял, что в такой бойне нам не сладить с нашей задачей, и сам привел коня. Я был довольно далеко от них, но, по-моему, они разговаривали о чем-то, а затем Уорвик вскочил в седло. С чего бы после этого Майсгрейву рубить Делателя Королей! Пусть этому верят другие, но только не я. Старый Освальд Брук говорит, что Уорвик упал, когда Майсгрейв никак не мог его достать.

– Да, Оливер, я знаю. Отец убит стрелой. Но скажи, как вышло, что вы потеряли господина в разгар схватки?

– Кто-то напал на него сзади, какой-то взбесившийся рыцарь. Из-за тумана не разобрать. Я видел только, как мимо пронесся Кумир, а сэр Филип качался в седле, не держась за повод, и, казалось, вот-вот рухнет. Потом поток всадников увлек его за собой, и я потерял их из виду. А когда он не появился после битвы, мы не на шутку встревожились… Потом туман рассеялся, и мы увидели, что по полю мечется Кумир, весь дрожа, а за ним волочатся оборванные поводья. Седло было сплошь в крови….

Какое-то время они шли молча, затем Оливер задумчиво сказал:

– Но сегодня Кумир куда-то исчез. Странно это. Видя, что Анна продолжает молчать, он добавил:

– Мы думали, его украли. Известно, когда такое скопище войск, конокрадам есть где разгуляться. Но Кумир… Он никого не признавал, кроме сэра Филипа.

Анна резко остановилась, прижав ладони к лицу. Оливер ждал, переминаясь с ноги на ногу.

Анна опустила руки.

– Идем, Нол[69]. Скоро сюда придут. А я сбежала от Йорков и не хочу, чтобы меня кто-нибудь выдал.

Они вступили в узкую лесную ложбину, сплошь усеянную трупами. Здесь даже Оливер невольно застыл на мгновение. Ночью тут всласть попировали волки. Изгрызенные, истерзанные тела, кровавые лохмотья вместо лиц, обглоданные кисти. Он увидел, как Анна, опустившись на корточки, возится с забралом бездыханного рыцаря.

– Не трудитесь понапрасну, миледи. На хозяине были серебристые миланские латы, те, что подарил ему ваш батюшка. Он специально их надел, чтобы Уорвик мог узнать его.

Анна выругалась, как солдат. Оливер посмотрел на нее, словно не узнавая. Разумеется, он помнил ее мальчишкой Аланом, когда тот богохульствовал и сквернословил, но прежде всего она была леди из Уорвик-Кастл, изысканная и недосягаемая, в алмазном сиянии и шелесте дорогих тканей. И то, что она, как вдова простого лучника, в рваном платье, с грязными окровавленными руками и спутанными волосами возится среди трупов… Оливер старался не смотреть на нее. Она была словно одержимая. Анна и его господин сэр Филип Майсгрейв… Он знал, что они вдвоем покинули Англию, замечал, что, вернувшись, сэр Филип был словно не в себе. Но ведь она была принцессой Уэльской…

От размышлений его отвлекло долетевшее из тумана конское ржание. Анна тоже выпрямилась, прислушиваясь, но, казалось, не придала этому особого значения. Зато Оливер вдруг торопливо зашагал на звук, затем побежал прямо по дну извивавшегося по лощине ручья. Анна, опасаясь оставаться в одиночестве, кинулась за ним, и едва не налетела на Оливера, застывшего среди зарослей кустарника. Он еще не успел перевести дыхание. Анна выглянула из-за его плеча и замерла.

В слабом свете утра, опутанный прядями тумана, конь показался ей неземным существом. Кумир! Легкий, словно нереальный, со стройными, уходящими в туман ногами, изящно повернутой сильной шеей и высоко посаженной головой.

Конь вдруг фыркнул, тряхнул гривой и, прижав уши, прянул в туман.

Оливер сжал руку Анны.

– Это чудо. Господи Иисусе, Кумир не зря оказался здесь!

У Анны забилось сердце.

– Кумир!

Силуэт коня вновь выступил из тумана. Он стоял, повернув голову и навострив уши. Они начали осторожно приближаться. Конь не двигался, но, когда они оказались почти рядом, наклонил голову и негромко призывно заржал. Он позволил себя погладить, стоял спокойно, лишь время от времени переступая задними ногами.

Анна огляделась и ахнула. В этом месте, глухом ответвлении ложбины, павшие лежали грудами. В одном месте образовался курган из тел. Оливер принялся лихорадочно растаскивать мертвых, переворачивая и заглядывая в лица. Здесь тоже побывали волки, ворон долбил клювом теменную кость обглоданного трупа совсем недалеко от Анны, поглядывая на нее. Между тем здесь уже похозяйничали мародеры. Многие тела были раздеты, застывшие, покрытые темными пятнами, они лежали как попало.

Анна отвернулась и прижалась лицом к теплой шее Кумира. Конь мгновение стоял спокойно, потом фыркнул, тряхнул головой и направился туда, где орудовал Оливер. Анна осталась стоять. Впервые за последние дни на нее навалилась усталость. Ее шатало. Она вдруг почувствовала, как у нее ломит поясницу, нестерпимо ноют руки и ноги. Только сейчас она заметила, что дрожит от холода и нервного истощения.

И в этот миг она услышала нечто. Нет, наоборот. Ее поразила тишина. Смолкла возня Оливера, звуки его шагов. Оступаясь и вздрагивая, она пошла туда, откуда донесся последний звук. Оливер сидел на земле рядом с Кумиром, чуть подавшись вперед и упершись здоровой рукой в землю. Он не двигался и, подойдя ближе, Анна увидела Филипа Майсгрейва.

Он лежал на боку, положив голову на вытянутую руку. Лицо его покрывала темная кора грязи. Волосы, напитавшись кровью, ссохлись и торчали вихрами. Доспехов на нем не было, а грязная подкольчужная рубаха была вся в крови. Длинная черная стрела торчала на палец из груди, а ее оперенный конец – дюймов на десять из спины. Анна, в каком-то ослепительно ясном бесчувствии, отметила, что это не арбалетная стрела, а выпущенная из лука. Значит, Филипа убили, когда он был без доспехов. Это странно…

Анна медленно опустилась на колени подле него, молитвенно сложила руки.

– Qui dortmiunt in terre pulvere, evigilabunt…[70]

Горло сжала стальная рука. Она умолкла. Сделала над собой страшное усилие, стала повторять:

– Qui dortmiunt in terre pulvere, evigilabunt: alii in vitam aeternam et alii in opprobrium[71].

Она снова сбилась и взялась повторять сначала. Но дело не шло дальше первой фразы. Она сбивалась, снова повторяла одно и то же, пока горло ее не пересохло, а губы стали шевелиться беззвучно.

Оливер глядел на нее с испугом.

– Анна!

Он даже не заметил, что зовет ее по имени. Он боялся за нее.

Анна вдруг сгорбилась и повалилась вперед, уткнувшись в плечо Филипа. Она рыдала без слез. Их словно не было, не осталось, но ее всю трясло и горлом рвался отчаянный, звериный рык. Оливер отвел взгляд. У него защипало в носу, он часто-часто заморгал, чтобы сдержать слезы. Наконец он встал.

– Я пойду… Надо найти парней и сказать, где лежит сэр Филип. Его придется отвезти в Барнет.

Спотыкаясь, он побрел прочь. Его мучила мысль, как поступить с принцессой. Да и как объяснить людям из отряда, кто эта женщина, рыдающая над их бароном?

Он уже был довольно далеко, когда вдруг услышал крик:

– Оливер! Оливер!

Анна кричала так, что он испугался и со всех ног кинулся обратно.

Она рванулась навстречу, протягивая окровавленные ладони.

– Кровь! Кровь!

У нее было такое лицо, что Оливер испугался за ее рассудок. Схватив ее здоровой рукой за плечо, он встряхнул Анну. Она вырвалась, но заговорила более внятно.

– Оливер, смотри! Это свежая кровь! Оливер, он, может быть, жив! Он истекает кровью!

Он почти оттолкнул ее, рванувшись к Майсгрейву.

Коснулся рук, лица. Рыцарь был бледен до синевы и холоден как лед, но кровь на груди была алой, свежей, теплой!..

Оливер схватил кисть барона и, сдерживая нетерпение, сжал запястье. Анна что-то говорила, теребя его, и он грубо прикрикнул на нее. И в этот миг ощутил слабые, едва уловимые биения пульса. Он даже не сразу поверил в это – они были почти неощутимы, как тончайшие нити. Он огляделся. Анна смотрела на него, и глаза ее светились. Сверкающие как алмазы слезы беззвучно лились у нее по щекам. – Приведите Кумира! Он стал вдруг спокоен и решителен. Анна послушно бросилась исполнять поручение и вскоре вернулась, ведя коня за недоуздок.

Оливер стал бережно поднимать Майсгрейва. Его тело было тяжелым, холодным, но все еще гибким. Слава Богу, хозяин жив!

– Кумир, поклон! – приказал юноша. Конь послушно встал на колени, и Оливер смог осторожно усадить на. него Майсгрейва и сел сам. Конь поднялся рывком, рыцарь качнулся, и более хрупкий Оливер с трудом удержал его. Анна вцепилась в Кумира, с испугом глядя на бессильно повисшее тело Филипа, на зловеще торчащую стрелу в груди. И она, и Оливер знали, что сейчас ни в коем случае нельзя ее трогать.

– Ему нужен лекарь. Его надо немедленно перевязать.

– Сворачивайте к лесу. Ведите Кумира, куда я скажу.

Анна тронулась, но через несколько шагов встала как вкопанная.

– Куда мы идем?

– Здесь поблизости есть хижина угольщика, где мы собирались спрятать на время вашего отца. Мы отправимся туда.

– Ты с ума сошел! Ему незамедлительно нужна помощь, его нужно отвезти в Барнет! Оливер впервые выказал нетерпение:

– В Барнете вас тотчас схватят йоркисты, к тому же город далеко. А в хижине есть и чистый холст, и корпия, и бальзам. Шагайте, леди Анна, я буду указывать дорогу.

21.

Филип стал различать звуки. Потрескивание огня, блеяние козы, чьи-то голоса, глухие и невнятные. Он даже уловил горечь дыма. И это было приятно, словно возвращаясь из царства мертвых, услышать благоухание весенней рощи. Он попытался вдохнуть его полной грудью – и сейчас же вспыхнула яростная боль, словно в легкие насыпали горящих угольев и раздувают их мехами. Филипу показалось, что он закричал, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Рядом неотступно тянул свое монотонный голос. Но это не раздражало. Филипу даже стало казаться, что от этого бормотания ему становится легче. Он вслушался в слова.

– Восьминогий Слейпнир ускакал. Стой, кровь, стой! Я говорю – мое слово верное. Валькирии улетели, ворота Валгаллы закрыты. Стой, кровь, стой! Я говорю – мое слово твердо, как меч, светло, как огонь. Хель черная уходит. Стой, кровь, стой! Мое слово верное[72].

Филип знал одно имя – Хель. Так у них в Чеви-отских горах называют черную дьяволицу, что таскает души младенцев и приносит чуму. Он хотел поднять руку, чтобы перекреститься, но не смог. Собственное тело не слушалось его. Голос бубнил и бубнил над ним. Потом Филип услышал другой голос, негромкий и такой знакомый.

– Господь и его милосердная матерь, сжальтесь, не забирайте его…

Он узнал этот голос. Ему хотелось позвать ту, что молилась, но он не издал ни звука и стал медленно проваливаться в глубокое забытье.

Он спал или, может быть, бредил. Схватка, мечи. Он бросил повод коня отцу Анны… «Защищайтесь, бейтесь со мной! – крикнул он Уорвику. – Я выведу вас с поля!» Потом наступил внезапный мрак. Осталось чувство, что он что-то не закончил.

Еще он помнил дикую до умопомрачения боль в ноге. Трещала кость. Какие-то люди убегали от него, подобно стае шакалов. В руках у одного из них его сапоги. Он понял, что нога сломана, и, когда мародер стаскивал сапог, боль вернула ему сознание. Он попытался сесть.

Пошел дождь. Он лежал на поле боя, среди трупов, не в силах ничего сообразить. Гудела голова, в ушах стоял нестерпимый звон. Он начал было подниматься, но от новой боли в лодыжке едва не потерял сознание.

Попробовал ползти. Он не знал, где он, но холодный ливень был приятен. Зачем он встал? Да, он начал подниматься, держась за дерево. Он видел, как мародеры добивают раненых, и не на шутку испугался. Сейчас он слаб, как ребенок, беспомощен. Эти мерзавцы взяли его сапоги… Он хотел идти, но упал. Боли не было. Только резкий толчок в спину…

Он вновь слышал. Так отчетливо, словно окончательно пришел в себя. Кудахтанье кур, писк цыплят. Молоко било струей в днище звонкого сосуда – рядом доили корову или козу. Он почувствовал, как чьи-то руки приподняли изголовье, расправили волосы, обмыли рану и наложили пахучую мазь. Запахло травами, болотом… Грудь вновь пронзила молния боли. Он застонал.

– Фил! Филип, ты слышишь меня? Дорогой мой, ты слышишь меня?

Он попытался поднять веки. Они были тяжелы, как свинец. И все же он различил радужные отблески – не то от очага, не то от свечи. Губ коснулся край сосуда. Молоко, еще теплое… Потом он снова уснул.

Хижина угольщика, куда поместили Филипа, была сложена из жердей, обмазанных глиной и выбеленных известью, и увита плющом и диким виноградом. Пол был земляной, но очаг имел дымоход, а окна были затянуты бычьим пузырем.

Хозяева – рослый угрюмый углежог, его согбенная ревматизмом жена и их сын-подросток. Они без слов уступили раненому рыцарю свою крытую овчиной постель и погрузились в повседневные заботы, и лишь их сын с любопытством следил, как рыцарю промыли и забинтовали голову, смазали раны на теле, а сломанную ногу зажали между двух связанных дощечек. Мальчик видел, что так нередко делал их сельский костоправ.

Вытащить же засевшую в груди рыцаря стрелу приезжие долго не решались, так что он не выдержал и побежал к матери.

– Они не справятся. Мам, помоги им. Его мать умела врачевать. В селении она слыла ведьмой, и люди обходили их дом стороной. Однако, когда кто-нибудь серьезно заболевал или девушка хотела приворожить парня, все они шли к Старой Мэдж, жене угольщика Лукаса. Ее называли Старой, хотя ей и тридцати-то еще не было, но ее так скрутил ревматизм, что она походила на древнюю старуху. Ее свекровь утверждала, что это Бог лишил Мэдж здоровья за то, что она якшается с дьяволом. Она не любила невестку и всем и каждому втолковывала, что та приворожила ее Лукаса, а как же иначе, если он, такой сильный и здоровый мужчина, живет с безобразной хворой бабой и даже не глядит на сельских красоток.

– Мама, помоги им, – снова попросил мальчик.

– Зачем мне помогать им, Лукас? Зачем? Опять пойдут слухи, явится отец Гудвин, будет все кропить святой водой, а мне грозить геенной огненной. Ты же знаешь, как бывает потом, когда я их лечу.

И все же, когда спустя час она вернулась в дом и увидела лицо девушки, ей стало не по себе. Рыцарь лежал на кровати, грудь его была туго перебинтована, но кровь медленно и неуклонно проступала сквозь повязку, расплываясь широким пятном.

Воин, бывший с ними, куда-то уехал. Девушка стояла на коленях, уперев локти в лежанку и прижав к губам бессильную руку рыцаря. Она не издавала ни звука, но слезы текли и текли из ее глаз.

Мэдж вышла, развесила на изгороди мокрую куртку мужа, выплеснула из лохани грязную воду. Постояла, поглядела на свои узловатые пальцы, подняла глаза к ясному небу и решительно вернулась в дом.

– Хочешь, я его вылечу?

Анна повернулась к этой странной, изувеченной хворью женщине с седыми волосами и удивительно светлыми глазами.

– Если ты это сделаешь, я до конца дней буду за тебя молить Бога.

Мэдж усмехнулась.

– Так уж и будешь!

Анна смотрела на нее. В голосе ее была трещина.

– Да я бы самому дьяволу отдалась, лишь бы он выжил!

Таких слов даже Мэдж испугалась и быстро начертила пальцем старинный знак, охраняющий от темных сил.

– Надеюсь, это не понадобится.

Она отстранила молодую женщину, села подле рыцаря и сосредоточилась, растирая пальцы. Потом, когда знакомое покалывание появилось в ладонях, она скрестила свои узловатые руки над окровавленной грудью рыцаря и стала неторопливо нашептывать древние заговоры, одновременно отдавая ту живительную силу, какой владела и которую старалась скрыть от всех и которая могла помочь кому угодно, кроме нее самой.

Она почувствовала, что рыцарь выходит из забытья, хотя он и не пошевелился. Она заговаривала кровь, отводила лихорадку, что могла завестись в ране, возвращала силу. Когда она закончила, почувствовала себя совсем пустой. Со стоном поднялась. – Он не умрет. Не веришь?

Вместо ответа Анна опустилась на колени и поцеловала ее руки.

На закате того же дня Филип впервые открыл глаза и краем губ улыбнулся Анне.Когда она напоила его молоком пополам с подогретым вином и Филип уснул, Анна тоже прилегла рядом на краю ложа. Она не смыкала глаз около трех суток, и сон сморил ее мгновенно. Она спала так крепко, что не слышала ни топота копыт, ни звона доспехов, ни громких голосов. Хозяева хижины за перегородкой всполошились, угольщик схватился за топор, но успокоился, когда в комнату вбежал сопровождавший рыцаря воин. А Оливер, увидев спящую рядом с Майсгрейвом принцессу, сначала опешил, а потом кинулся к ней, стал торопливо трясти за плечо.

Анна проснулась не сразу, и не сразу сообразила, что в хижину набилась добрая дюжина ратников. В руках у них пылали факелы, доспехи их громыхали. Встревоженные куры, кудахча, бились сослепу о сапоги воинов, били крыльями. Испуганно подала голос корова за перегородкой. Анна села, щурясь и еще ничего не понимая.

– Это еще что за девка? – услышала она прямо над головой.

Голос был грубый, надменный и принадлежал крупному, коренастому мужчине с круглым лицом и коротко обрезанной бородой.

– А ты-то сам кто таков? Она спросила властно, как знатная госпожа, и сама удивилась своему тону.

Мужчина опешил, а солдаты вокруг засмеялись.

Анна наконец опомнилась и встала, оправляя серое холщовое платье, которое дала ей Старая Мэдж и которое было ей явно коротко. Да, выглядит она сейчас неважно, и следовало бы попридержать язык.

Воин наконец перевел дух.

– Я Освальд Брук, капитан ратников барона Майс-грейва, а ты… Кто это, Оливер?

– Это… это…

Юноша потерялся под множеством устремленных на него взглядов и вдруг выпалил одним духом:

– Это супруга сэра Филипа.

Воцарилась тишина. Даже Анна лишилась на мгновение дара речи. Но вдруг глаза ее засияли, она выпрямилась. Супруга сэра Филипа? О чем ей еще мечтать? Хоть это и ложь, но она хоть на мгновение получила возможность почувствовать себя леди Майсгрейв.

Капитан Брук медленно повернулся к Оливеру и – постучал себе пальцем по лбу.

– Пойди проспись, сынок!

– Вы сомневаетесь в этом? – Анна не ожидала от себя подобной дерзости. Даже Оливер глядел на нее с изумлением. – Мы обвенчались в Брюгге, где Филип Майсгрейв находился в свите короля Эдуарда. Оливер Симмел присутствовал при сем. Капитан Брук вдруг с силой взял ее за подбородок и повернул ее лицо к свету.

– Конечно, девка ты не простая, как я подумал было сначала, в тебе чувствуется кровь. Однако старый Освальд еще не настолько ошалел, чтобы поверить, что сэр Филип станет скрывать от нейуортцев, что скоро приведет в Гнездо Орла хозяйку.

Анна с силой ударила его по руке.

– Когда-нибудь вы пожалеете о том, что так обращались со мной!

В голосе ее звенели слезы. Ей было нестерпимо стыдно. Сейчас все откроется. Но ведь не сама же она придумала это. Это Оливер. И теперь он молчит.

Она сердито, сквозь слезы взглянула на юношу. Оливер стянул с головы капюшон, и его отросшие белые волосы упали на глаза. Он откинул их резким движением и негромко проговорил:

– Сэр Майсгрейв держал свой брак в секрете, ибо леди Анна из семьи, поддерживающей Алую Розу.

Анна перевела дыхание. Но Освальд Брук тут же нашелся:

– Из какого же она рода, Нол? Надеюсь, теперь ты можешь нам сказать? Глаза Оливера заметались, но он снова выпалил:

– Из рода Селденов!

Так звали людей, которые долгие месяцы выхаживали его в замке Эрингтон. Они были ланкастерцами, и это имя первым пришло ему в голову.

– Селден? – недоверчиво переспросил капитан Брук.

Но кто-то из ратников Майсгрейва тут же подтвердил:

– Точно. Селдены стояли за Алую Розу. Вчера в Барнете казнили одного из них.

Вчера! Анна была так поглощена тем, что происходило с нею и Филипом, что позабыла обо всем.

Наверное, лицо ее исказила боль, потому что солдаты вдруг притихли, и кто-то ткнул в бок говорившего о казни Саймона Селдена.

Капитан Брук шагнул вперед и взял ее руку.

– Простите меня, леди. И да будет милостив Господь к его душе.

Это была беспокойная ночь. Анна вдруг оказалась окруженной целой толпой желающих узнать о здоровье их господина, о том, как и чем его лечат. Она ничего не говорила им о вмешательстве Старой Мэдж, просто сказала, что теперь у нее появилась надежда и с Божьей помощью барон выздоровеет.

– Дай-то Бог! А силы у него есть – ему и не такое выпадало на веку.

Они все разом пускались в воспоминания, из которых следовало, что своего господина они хорошо знали и, по-видимому, любили. Но ратники так шумели, что Анна испугалась, как бы не проснулся Филип, и выпроводила всех за дверь. Последним шел Оливер, и она ему шепнула:

– Как ты мог привести их сюда?!

– Да парни просто с ума сходили без хозяина.

– Ты мог выдать меня! Что, если бы они узнали меня?

– Нейуортцы в глаза не видали принцессу Уэльскую.

Они переговаривались в дверях, пока толпа на улице не стала требовать выйти леди Майсгрейв. Они были простодушны и никак не могли опомниться от появления новой супруги барона. Несмотря на ее протесты, Анну вывели из хижины и усадили на брошенное на землю седло у пылающего костра.

Кто-то принес мешок с едой, и Анне достался кусок копченой колбасы и луковица. Простая солдатская пища. Она так и задремала с луковицей в руках и не противилась, когда кто-то поднял ее, отнес в дом и осторожно уложил подле Филипа. На короткое время она могла считать это место по праву своим.

Однако, когда на другой день она, напоив Филипа бульоном, поведала ему о вчерашнем происшествии, он промолчал, и Анна забеспокоилась.

– Ты осуждаешь меня?

– Я не привык лгать своим людям. Анна отставила плошку. Руки ее дрожали. – Ты забываешь, что это не моя затея. Да и что мог сделать Оливер? Выбора не было. Когда они прискакали, я спала рядом с тобой. Я могла быть сочтена либо шлюхой, либо супругой.

Филип попытался улыбнуться, но улыбка тут же сменилась болезненной гримасой. Испуганная Анна перевела разговор на другое.

Анна часто давала Филипу маковый отвар, чтобы он больше спал. Он был еще очень слаб, настолько слаб, что она не решалась сказать ему о своей беременности. В их отношениях по-прежнему было тепло, и солдаты Майсгрейва волей-неволей перестали сомневаться в том, что она их новая госпожа, но взгляд Филипа порою ее пугал. В нем были и сострадание, и глухая тоска.

Он считает, что вскоре им предстоит снова расстаться! Всему виной этот злосчастный брак с Ланкастером. «О, Эд Ланкастер! Верный сын, во всем повинующийся своей матери, для которой теперь, когда нет больше Делателя Королей; я не представляю ни малейшего интереса…» Она только облегченно вздохнет, если Анна Невиль бесшумно исчезнет, а она сможет подобрать для Эда куда более подходящую партию. Но она, Анна, не в силах переубедить Филипа. Для него их отношения были тяжким грехом, мучительно-сладким, упоительным, но грехом. А иначе и быть не могло. Она была ее высочеством принцессой Уэльской, и теперь сознавала, что на его решение ничто не сможет повлиять, даже если она объявит, что беременна.

Спустя несколько дней, когда Филип уже мог приподняться, облокотясь о высокое изголовье, Анна сняла с его головы повязку. Рана на голове почти затянулась, хотя боль от стрелы еще мучила его. Анна слышала, как при дыхании что-то словно скрежещет в его груди. Но когда она склонилась над Филипом, чтобы расчесать его волосы, он приподнял руку и осторожно провел по ее груди.

Анна игриво шлепнула его по пальцам.

– Вы, сэр рыцарь, однако, малый не промах. Но у нее часто забилось сердце и тепло разлилось по телу.

– Ты действительно выздоравливаешь, Филип! Но глаза Филипа снова были серьезны и печальны. Анну привел в неистовство этот взгляд, она смахнула с лица улыбку и сцепила зубы, едва сдерживая гневное дыхание.

Как хорошо знал Филип эти вспышки ярости! Он чувствовал, что ничего не сумеет объяснить, что ее душа гораздо более свободна, чем его, и только она может смести те препятствия, которые ему представляются непреодолимыми.

– Анна!

Она торопливо отошла, сжимая руки.

– Ты сам сказал, что был неправ, отказавшись от меня. Зачем же ты множишь ошибки?

Ему было трудно говорить. Наверно, следовало бы отложить объяснение до того времени, когда станет легче. Но все же он едва слышно сказал:

– Тогда я был в отчаянии. Но, страдая, я в глубине души чувствовал, что мы поступили, как должно. Мы избежали, может быть, тяжелейшего греха в нашей жизни! Наша любовь была бы любовью отверженных, и мы никогда не изведали бы счастья. Только всемогущему Богу ведомо, как я любил тебя всякий день и час и так буду любить всегда.

Она шагнула к нему. Глаза ее фосфоресцировали, как у кошки.

– Если бы ты не был так слаб, я бы ударила тебя! Филип хрипло вздохнул. Анна глядела в угол хижины, закусив губу.

– Анна, неужели ты считаешь, что мы смогли бы всю жизнь прожить во лжи? Она обернулась.

– А как, по-твоему, я прожила все это время? Я лгала, лгала и лгала… Ты не любишь этого, Филип Майсгрейв, но разве ты не бывал при дворе и не знаешь, что ложь там столь же естественна, как желание есть или справлять нужду. Ты пугаешь меня грехом, но разве не ты толкаешь меня в клоаку, где обитают во тьме предатели, убийцы, кровосмесители и воры всех мастей и званий?.. Анна видела ужас и растерянность на его лице. Да, она много пережила за это время, она стала сильнее. Филип не боялся смерти и крови, его не пугали опасности, но он не ведал, что такое постоянное ожидание измены, когда за тобой шпионят те, кого ты любишь, когда близкие лгут и предают, когда ты становишься беспомощной игрушкой в руках тех, кто сильнее и злее. И она пожалела Филипа. Не стоит его во все это посвящать. Зачем ему знать о том, что ожидает ее, вздумай она вернуться к супругу в тягости…

Но на другой день он снова заговорил об этом.

– То, чего ты хочешь, неосуществимо. Ты принцесса Уэльская, и ты не можешь взять и просто исчезнуть. Тебя будут искать до тех пор, пока не найдут. Вспомни, твой свекор, король Генрих, одно время даже пустился бродить по дорогам, питаясь подаянием, но его в конце концов опознали и отправили в Лондон. Ты же – красива и молода, тебя многие видели и знают.

– Кому я могу понадобиться? Мои ближайшие родственники всегда считали меня полусумасшедшей. Когда я жила в аббатстве Киркхейм, кроме отца, никто меня не навещал. Им всем станет спокойнее без Анны Невиль.

– Тебя будет искать твой супруг.

– Супруг? – Анна рассмеялась. – Супруг, который бросил меня на произвол судьбы, зная, что Уорвик рискует проиграть битву. Супруг, который не поспешил на помощь отцу и дал ему погибнуть. Что может нас связывать с ним после этого?

– И все же ты должна вернуться. Перед Богом и людьми ты его жена, Анна. Ты сказала свое «да» перед алтарем, когда вас венчали.

Не глядя на Филипа, Анна отрицательно покачала головой.

– Нет, Фил. Куда-куда, но к Эду я не вернусь. Он сам отвергнет меня, узнав, что я вернулась беременной.

Теперь она выговорила это. Ей сразу стало легко, но и страшно в то же время. Она повернулась к Филипу. Лицо его оставалось непроницаемым. Он молчал, но глаза его как-то странно светились. Потом их блеск погас, Филип закрыл лицо ладонью и глухо застонал.

Господи, что же я наделал! Анне показалось, что сердце ее рассыпалось в прах, словно дотлевший уголек.

– Моя судьба в твоих руках, Филип Майсгрейв. И теперь только тебе решать, как мне поступить.

Она почему-то вспомнила мокрое утро в старом Арденском лесу, когда они бежали из Уорвик-Кастл. Тогда Филипу в первый раз пришлось решать за нее, выбирать между нею и долгом. Тогда она победила. Позже, в Бордо, не смогла… Но сейчас же все было иным.

Филипу предстояло посягнуть на устои, которые питали его с детства. Увезти женщину, на которую он не имел никаких прав, которая была женой другого! Под силу ли это ему? Неважно. Теперь все это неважно, потому что Анна твердо решила, что подчинится любому его решению.

В эту минуту в хижину буквально вкатился один из ратников Майсгрейва.

– Король! Сюда едет сам король!

Следом вошел Освальд Брук, еще какие-то люди. Лицо Оливера было неподвижно, словно сведено судорогой. Встретившись взглядом с Анной, он коротким кивком указал на дверь. Анна поняла, что у нее еще есть шанс избежать встречи с Эдуардом Йорком. Но как это сделать, чтобы люди Филипа ничего не заподозрили?

– Господь всемогущий! Король! Король скачет сюда, а я в таком наряде!

Она растолкала ратников и, выскочив из хижины, со всех ног бросилась к лесу и скрылась в орешнике как раз в тот миг, когда Эдуард показался на тропе.

Солдаты Майсгрейва громогласно приветствовали короля. Испуганный угольщик повалился ниц, увлекая за собой остолбеневшего сына.

Эдуард на ходу спрыгнул с коня, предоставив свите ловить его за повод. Его эскорт был невелик, и, оставив его, он, низко склонившись, вступил в хижину.

– Государь!

Филип попытался приподняться, но король мягким жестом не позволил ему сделать это.

– Лежите, сэр, прошу вас! Ах, Майсгрейв, вы и представить не можете, как я несказанно рад, что слухи о вашей гибели оказались ложными!

Давно ли Эдуард Йорк слепо ревновал и бешено ненавидел рыцаря Бурого Орла? Теперь многие в его окружении завидовали тому, как король приближает к себе барона, как превозносит его и ценит. Даже ближайший друг и соратник Эдуарда лорд Гастингс с тревогой поглядывал на Майсгрейва, чуя в нем потенциального соперника при дворе короля.

– Государь, великая честь для меня, что вы прибыли навестить меня на одре болезни.

– Поистине одр!..

Эдуард оглядел закоптелый очаг, тростниковую крышу.

– Мне непонятно было поначалу, почему один из моих приближенных предпочел эту хижину, тогда как мог бы разместиться в любом из моих замков. Но ваш оруженосец сказал, что вы в тяжелом состоянии и вас нельзя перевозить, так как рана требует покоя и еще раз покоя. Тогда я велел послать к вам итальянского лекаря. Говорят, он мертвых из могилы поднимает, но ваш юный оруженосец снова меня отговорил да еще и сразил наповал, сообщив, что за вами ухаживает жена я вам стало гораздо лучше. Что же это значит, милорд? Вы мой вассал, а я ничего не ведаю о столь значительном событии. Где же она, я желаю ее видеть!

Он огляделся, но, кроме хлопочущей у огня старухи, никого не увидел. У этой старухи были колдовские прозрачные глаза, и король на мгновение замер, глядя на нее. Потом, словно очнувшись, полез в кошелек и бросил ей шиллинг.

– Так где же она? – – снова обратился он к Майсгрейву.

Филип за это время успел собраться с мыслями.

– Она вряд ли сможет выйти к вам, государь. Ее можно извинить – леди Майсгрейв, спеша ко мне, захватила с собой всего одно платье.

Эдуард захохотал, хлопая себя по бедрам.

– О, если дама отказывается от беседы с королем только из-за того, что на ней неподходящее платье, – это настоящая женщина! Поверьте мне. Что ж, я буду рад, когда вы представите леди Майсгрейв ко двору, а Элизабет назначит ее своей придворной дамой. Филип ничего не ответил. Каждое слово короля разило его наповал. Леди Майсгрейв!.. Король уже оставил свои подозрения в отношении Элизабет Вудвиль. Он был теперь в нем уверен. Да и сама королева после рождения сына и полугодичного затворничества в Вестминстерском аббатстве так счастлива возвращением супруга!

Король принялся расспрашивать барона о его ранах. Майсгрейв попробовал отшутиться: слава Богу, ничего серьезного – разбита голова, сломана лодыжка и стрелой задето легкое. Эдуард поддержал шутку: разумеется, по сравнению с мучениями святого Себастьяна все это сущие пустяки и барон отнюдь не заслуживает канонизации.

Он казался беззаботным, но Майсгрейву бросились в глаза тени усталости на лице короля, покрасневшие словно от бессонницы, веки. Король мало походил на гордящегося своей победой полководца. Тогда он спросил напрямик, что занимает мысли старшего из Йорков.

– Я вижу, ты еще ни о чем не знаешь, – печалью проговорил король. – Ланкастерцы наконец пересекл! Британский канал. Маргарита Анжуйская с сыном в Англии. Они высадились на южном побережье, где еще сохранились силы Алой Розы. Маргарита – хитрая баба и тотчас распространила воззвания в Девоншире и Сомерсетшире. Сейчас у них уже более сорока тысяч воинов. Это больше, чем было у Уорвика под Барнетом. К ней примкнули Сомерсет и Оксфорд с остатками своих сил, и теперь она движется в Уэльс, где с отрядами Алой Розы ее поджидает граф Пемброк.

– Вы должны немедленно выступить ей наперерез, государь. Простите, что осмеливаюсь советовать…

– Все верно. Именно это я и намеревался сделать. Наш брат Глостер еще вчера с войском двинулся в этом направлении. Я выступаю завтра, едва будет предано земле тело Ричарда Невиля. Однако те силы, что есть у меня сегодня, слишком малы. Я собрал всех, кого смог, но у меня недостает людей, чтобы отправить их в Кент, где, по слухам, поднял мятеж против Белой Розы этот бешеный бастард Фокенберг.

– Ваше величество, Кент подождет. Главное сейчас – принц Уэльский и Маргарита Анжуйская. Прискорбно, что я сейчас в столь жалком состоянии и не в силах предложить вам свой меч. Но у меня наготове отряд, мои люди из Нейуорта. Примите их под свое начало, государь, и они будут биться с ланкастерцами не хуже, чем с шотландцами в Пограничье.

Эдуард поблагодарил, заметив, что сегодня каждый добрый клинок на счету. Для барона было очевидно, что не только из благих побуждений король прискакал из Лондона в это захолустье. Но что делать – носящие венец превыше всего обязаны ставить интересы державы. Многое изменилось. Когда Эдуард Йорк вознамерился жениться на красавице Элизабет Грэй, он не был таким. Таким он стал лишь после того, как Уорвик взял над ним верх, и Эдуард постиг, как легко лишиться трона и превратиться в изгоя.

Филип спросил, как в Лондоне было принято известие о победе под Барнетом. Лицо короля осветилось, и он поведал о новых пышных торжествах в городе.

Однако оживление его быстро угасло, и он заговорил об Уорвике.

– Его тело четыре дня лежало в соборе Святого Павла, и видели бы вы, какие толпы стекались туда. Люди не хотели поверить, что Делателя Королей больше не существует. Даже когда погиб мой отец, начавший эту войну, не было такой скорби. Тотчас было позабыто все плохое, что с ним связывали раньше, и Уорвик сразу стал легендой. Горожане, иомены, рыцари, духовенство – все пришли к его Гробу. Многие рыдали.

Солдаты вспоминали, что именно он приказал щадить их во время войны Роз, что он был добр к ним я ведал их нужды, горожане – что герцог закупал хлеб за морем в голодные годы, берег их свободы и привилегии, и чтил их праздники. Рыцари говорили о нем, как о последнем потомке мужской линии Невилей, ведущих свой род от Эдуарда III.

Воздух был наполнен едва сдерживаемыми рыданиями. Я объявил торжества по случаю победы, но люди облачились в траур. Я много передумал, когда стоял над его гробом в соборе Святого Павла. Потерять старого врага порой не менее тяжело, чем друга. А ведь было время, когда он был мне другом и наставником. И мне будет недоставать старого Медведя. Что греха таить – всем, чем я владею сейчас, я обязан Уорвику – да будет милостив к его многострадальной душе Господь!

Король осенил себя крестным знамением.

– Я заказал сто молебнов за упокой его души. И столько же за его брата Монтегю и Анну Невиль.

– Что?!

Филип рывком приподнялся и едва не задохнулся от боли. Эдуард с изумлением глядел на него.

– Вы не знали? Принцесса Уэльская была в Барнете, куда ее привез Ричард. Но ее нрав, барон, вам известен лучше других. Когда вы были спутниками, она нарядилась мальчишкой, затем в Лондоне ее видели в платье служанки. Все это весьма странно, и мне трудно верить, когда о ней говорят, что она была весьма сообразительна и унаследовала государственный ум своего отца. В ночь после битвы, когда мы оставили ее бодрствовать у тела Уорвика в часовне аббатства, она бежала, заколов часового у ворот, и исчезла.

Мы сделали все, чтобы ее разыскать, но обнаружили только одно – ее траурную вуаль у края трясины. Опасаясь худшего, я велел обшарить болото, и, увы, солдаты наткнулись на ее обезображенный, распухший труп. Она пролежала под водою несколько дней, лицо вздулось и потемнело. Но на ней были лохмотья траурного платья, и ее опознали баронесса Шенли и герцог Кларенс. Упокой, Господи, и ее мятежную душу.

Я почти не знал ее, но она одно время была моей невестой, одной из родовитейших и знатнейших леди Англии. Я велел предать тело земле со всеми почестями, хотя так и осталось не выясненным, утонула ли она, забредя в трясину ночью, или в отчаянии покончила с собой, что суть грех.

Мне говорили, что Эд Ланкастер страстно любил Анну и торопил мать с высадкой в Англии, чтобы скорей соединиться с нею. Маргарита же медлила, ведя свою дьявольскую игру. Но вот что еще странно. Мой брат Ричард Глостер весьма сомневается в гибели Анны Невиль. Он смеется и говорит, что она, как и ее отец, сделана не из того теста, чтобы так скоро сказать «аминь». Но, по – моему, мой добрый Ричард был просто влюблен в младшую из Невилей, хотя и сам себе в этом не признавался.

Филип был ошеломлен. Вот он, их единственный с Анной шанс! Ее «смерть» открывала горизонты новой жизни. Теперь ее не станут искать, рассылая во все крепости и монастыри королевства шпионов, оглашая на всех рыночных площадях ее приметы, назначать награду тому, кто укажет, где она скрывается. Он сможет увезти ее в Нейуорт, в Пограничный край, где господствует власть кланов, где никому нет дела до королевских указов и важных чиновников, край, столь удаленный от остальной Англии, что никто их не найдет, ибо для южан Пограничье – варварская страна, край более далекий, чем Франция за морем.

Филип едва дождался, когда король уедет, и тотчас послал Оливера привести Анну. После отъезда вслед за королем отряда Майсгрейва крохотную хижину в лесу объяла тишина.

Была весна. Воздух стал наполняться ароматом цветущих трав. Меж зарослей цветущего боярышника с тихим шорохом сновали кролики. В воздухе витал острый запах трав, дикой мяты, влажного мха. Порой из лесу долетал трубный зов оленя, и вблизи хижины, как порыв ветра, проносились пятнистые лани. У подножий дубов бороздили мягкую землю вепри и барсуки, раздавался лай лисиц, натужно гудели пчелы, и из чащи долетал грудной голос кукушки. По утрам роса на кустах сверкала, как бриллианты, мир казался первозданным Эдемским садом, и не верилось, что где-то идет война, что люди с упрямой жестокостью истребляют друг друга.

Когда Филип засыпал, Анна осторожно уходила в лес, садилась на ствол поваленного дерева и долго оставалась так, впитывая окружающую ее гармонию, дивясь тому, как долго была лишена всего этого.

Для всех, кого знала Анна, она умерла. Это было странное чувство, ощущение начала новой жизни – довольно неуютное и тревожное. Анна догадывалась, как вышло, что ее признали в неизвестной утопленнице. Эд Ланкастер лишился супруги, Кларенс тотчас превратился в самого состоятельного и влиятельного вельможу в Англии – наследника Невилей, Монтегю и Бьючемов[73]. Он готов был бы душу дьяволу закладывать, лишь бы уверить всех, что труп в болоте – младшая сестра его супруги. А Дебора… Анна подозревала, что подруга попыталась таким образом отвести подозрения от Анны и позволить ей скрыться.

Когда Филип Майсгрейв поведал Анне о ее «смерти», она поняла, что все преграды пали. Оставался Эдуард Ланкастер. Анна была его венчанной женой, а значит, принадлежала ему по закону, и Филип не мог, не преступив закон, соединиться с нею. У нее были все основания желать Эду смерти, но – таково уж было свойство ее натуры – испытывала к нему только щемящую жалость. Поборов свою нерешительность, он все-таки явился в Англию, и сделал это, догадывалась она, вопреки воле матери.

Только сейчас она поняла, что всегда знала, что Эд Ланкастер любит ее, что он несчастен, и все, что он сделал с нею, – результат отчаяния и неразделенного чувства… Что ж, теперь Ланкастеры здесь, и Филип говорит, что их силы достаточно велики, чтобы расквитаться с йоркистами. Но Анну все это уже не волновало. Ее отца нет в живых, и победят ли Ланкастеры, вынуждены ли будут уступить – ей нет до них дела. Она стремилась только к одному – уехать так далеко, как только возможно, туда, где они будут вдвоем с Филипом и где родится их ребенок.

Впервые Анна получила возможность сосредоточиться на своем состоянии. День ото дня она все полнее ощущала удивительную тихую радость. Она вслушивалась в то, что происходило с нею. Налилась и пополнела грудь, ее донимали головокружения по утрам и сонливость. Теперь ей уже не хотелось все время есть, как раньше. Наоборот, ее слегка мутило от запаха пищи. Старая Мэдж очень скоро заметила это и стала давать Анне отвар из лимонной мяты.

Порой они болтали о том о сем, а когда Филип спал, Анна садилась рядом с женщиной, наблюдая, как та ощипывает курицу, латает сынишке штаны или доит корову. Анна уже знала, что окрестные жители считают жену угольщика колдуньей и сторонятся ее жилища. Однако порой она замечала, как из-за кустов появляются закутанные до глаз фигуры, подзывают Мэдж и подолгу о чем-то шепчутся с нею.

– Они всегда щедры и уступчивы, когда им нужна моя помощь. Но их детям не велят играть с Лукасом. Клянусь благостным небом, они уже давно выдали бы меня настоятелю монастыря как ведьму, да, видно, страшатся, что некому станет им помогать в их бедах.

Старая Мэдж умела многое: она заговаривала кровь, сводила опухоли и нарывы, снимала боль наложением рук, умела заглянуть в будущее, знала приворотные зелья, снимала порчу и сглаз. Ее звали, когда роды шли тяжело, бежали к ней, когда заболевал ребенок. Но она была права – те, кому она помогала, давали ей денег, но, когда она появлялась в селении, мужчины гнали ее прочь, грозя спустить собак.

Как-то раз, когда Мэдж сбивала масло, а Анна с рассеянным видом следила за ее движениями, женщина вдруг остановилась и, вытерев руки о передник, сказала:

Хочешь, я узнаю твою судьбу? Дай-ка руку. Анна было встрепенулась, но затем отпрянула.

– Нет-нет! Не надо.

Ты боишься? Думаешь, я и вправду ведьма? Анна на миг задумалась, но затем отрицательно покачала головой.

– Нет, Мэдж. Я не думаю, что твой дар от дьявола. Но я не хочу. Наверное, я почти счастлива сейчас, и мне не хочется думать о том, что меня ждет.

Да, она не чувствовала себя счастливой вполне. Полой, природа, нарождавшееся чувство материнства, долгие беседы с выздоравливающим Филипом, их первые страстные поцелуи – все это было счастьем.

Горем была еще свежая не затянувшаяся рана утраты. Слишком немного времени прошло с той поры, как она потеряла отца. Она часто думала о нем, порой даже вела с ним беседы, пытаясь объяснить, почему поступает так, а не иначе.

Она спорила с ним, как это бывало при его жизни. И внезапная мысль о том, что его больше нет, пронзала ее физической болью. Отец казался ей несокрушимым, вечным, надежным, и то, что его больше не было, не укладывалось в сознании. Анна старалась гнать от себя видение его мертвого, покрытого ранами тела, она помнила его улыбающимся, помнила молодым, помнила с уже посеребренными висками, помнила его пружинящую, как у пантеры, походку. Все это было мукой. Она плакала долго, часами, слезы текли и текли, принося отупение и облегчение одновременно.

Однажды на закате, когда лес гремел птичьим хором, она расплакалась, сидя подле ложа Филипа. Он лежал тихо, и Анна решила, что он спит. Она сидела, глядя через отворенную дверь на меркнущий среди могучих стволов свет солнца, и изредка всхлипывала, как ребенок, вытирая щеки и нос тыльной стороной руки.

Филип смотрел на нее из-под полу прикрытых век. Анна была несчастна, хрупка, одинока. Она изо всех сил старалась быть сильной, и Филип знал, что она будет недовольна, если обнаружит, что он наблюдает за ней. Он видел ее вздрагивающие плечи, нежный затылок под копной высоко заколотых волос.

Принцесса Уэльская… Кто защитит ее в этой нескончаемой войне Роз? И в этот момент он с ослепительной ясностью понял, что не может отдать ее им. Какая разница, останется жив Эд Ланкастер или нет? Что с того, что по прихоти рождения ей предназначено жить иначе? Он вспомнил, как она рванулась к нему в «Леопарде», как боялась отпускать. «Мне плохо без тебя», – твердила она вновь и вновь, и он знал, что это так и есть.

Он понял все это, когда стоял, смешавшись с толпой перед собором Святого Павла, чтобы взглянуть на нее. Нарядная, величавая и грациозная, она была великолепна, но оставалась печальной. Поистине те, кто у власти, рождены не для счастья. Анна же хотела быть всего лишь счастливой. И он мог дать ей это.

Она притихла, устремив взгляд на догорающий закат. В гуще кустов подал голос соловей.

– Энни, иди ко мне.

Он уложил ее рядом и, баюкая, прижал ее голову к плечу.

– Не думай больше ни о чем, любовь моя. И прости меня, если я был не прав.

Она вздрогнула, сделала движение, чтобы подняться, но он удержал ее. И тогда Анна спросила:

– А что, если одолеют Ланкастеры? Что, если принц Уэльский вернется в Лондон и вновь станет наследником трона? Какое решение ты примешь тогда?

Она замерла точно птичка, ожидая его ответа.

Филип ответил так, как ей хотелось.

– Для них ты умерла. Теперь ты принадлежишь только мне, как и ребенок, который продолжит род Майсгрейвов. Я готов держать за это ответ перед Богом!

23.

Люди Майсгрейва вернулись спустя месяц, когда Филип уже начал подниматься. Нога еще не вполне срослась, но угольщик Хенти сделал ему подобие костылей, и Филип тотчас решил отправиться к Кумиру. Он знал уже, что благодаря Кумиру Анна с Оливером нашли его на поле битвы среди трупов, и теперь непременно хотел повидать любимца.

Филип и Анна стояли под навесом, лаская коня, когда в лесу загремел конский топот, донесся звон оружия и разудалые голоса. Они и опомниться не успели, как поляна заполнилась ржущими взмыленными лошадьми, победными криками, лязгом сбрасываемых доспехов.

И без расспросов, по одному виду людей Майсгрейва было ясно, на чьей стороне победа. Хохочущие, горланящие, все до одного вернувшиеся к господину, они отделались незначительными ранениями. У многих чересседельные сумки были набиты добычей, некоторые вели в поводу вьючных мулов. Привыкшие совершать набеги у себя в Пограничье, нейуортцы не могли отказать себе в этом и здесь.

Они говорили все разом, от них разило потом, пылью и вином. Многие из отряда Филипа еще не видели леди Майсгрейв, и теперь обступили ее, ухмыляясь и разглядывая с простодушным любопытством.

«Боже мой! Сущие дикари! И мне надлежит теперь с ними жить!»

Она властно прикрикнула на них, требуя, чтобы говорил кто-то один. Ратники притихли, удивленные тем, что она командует, когда сам сэр Филип молчит. Майсгрейв же расхохотался и весело, ободряюще взглянул на Анну.

Вперед, улыбаясь в бороду, выступил Освальд Брук. Его тучный живот, обтянутый кожаным колетом, нависал над поясом с золотой пряжкой.

– Ну что я вам говорил, парни? Это вам не Мод Перси, хотя та и была северянкой из Нортумберленда, а эта из южной Англии. Добрая хозяйка будет в Гнезде Орла!

Лишь позднее, когда они откупорили привезенный с собою бочонок с незнакомым итальянским вином, которое называли «фраскати», да отправили одного из ратников с сыном угольщика в селение купить свинью поупитаннее, они наконец поведали о кровавой битве в Глостершире.

Говорил Освальд Брук, пользовавшийся в отряде Майсгрейва непререкаемым авторитетом.

– Королева Маргарита с сыном направлялись в Уэльс, где к ней должны были присоединиться отряды Пемброка. Но этот горбатый брат короля Ричард оказался малым хоть куда. Он стрелой примчался в свое графство и не дал ланкастерцам войти в город Глостер. Им пришлось задержаться, а когда они снова двинулись в путь, тут уж мы загородили им дорогу. Их было великое множество, Господь тому свидетель. Их копья были что тростник на берегах Твида, а их палатки могли бы составить целый город. Однако король Эдуард показал, на что способен. Милость небес была на его стороне.

Потом они наперебой рассказывали, как захватили Эда Ланкастера, как сам король перерезал ему горло…

На этих словах Анна поднялась.

– Надеюсь, вы не осудите меня, если я на время оставлю вас.

– Но, миледи! – светловолосый великан Гарольд стукнул кулаком по стволу дерева, на котором сидел. – Разве вам не интересно? Столько событий! Обезумевшая от горя Маргарита Анжуйская прокляла братьев Йорков, а потом ее, пленную, отвезли в столицу. А пока мы бились на западе, на Лондон нахлынули из Кента отряды Бешеного Фокенберга, и лондонцы, вообразите, отстояли город. Когда же войско вернулось, король Генрих VI был найден мертвым в одной из башен Тауэра, и по этому поводу множество слухов…

Анна молча отвернулась. Филип вспылил:

– Ты окончательно спятил, Гарольд! Или ты забыл, что подобные вещи не для женских ушей?

Анна, не оглядываясь, вошла в лес. Здесь было тихо и царил нежный зеленоватый полумрак. Вокруг стояли могучие дубы и огромные буки с гладкими светлыми стволами. Их ветви сплетались наверху, образуя своды и арки – подобие храма.

Тропа, по которой направилась Анна, была едва заметна среди разлапистых листьев папоротника, но она вела к крохотной лесной часовне. Анной владели печаль и раскаянье. Она, пусть недолго, принадлежала к этой семье, и ей было горько слышать о ее гибели. Она должна помолиться за них, снять тяжесть, что гнетет ее беспрестанно.

Она возвращалась, когда солнце начало клониться к закату. Навстречу ей спешил Оливер.

– О, миледи! Хозяин уже стал волноваться. Я и сам места себе не находил.

Анна мягко улыбнулась ему. Ее улыбка была чистой и просветленной. Зеленые глаза стали прозрачными, как вода в лесном озере. Она показалась Оливеру такой прекрасной, что у него перехватило дыхание. Нежным, почти материнским движением она убрала упавшие ему на глаза волосы. Потом крепко взяла за локоть изувеченной руки.

– Идем, Оливер.

Когда они вышли на поляну, вокруг маленькой лесной хижины шел пир горой. Пылал костер, на вертеле жарилась кабанья туша, и раскрасневшиеся от жара ратники хлопотали вокруг нее. Многие были заметно навеселе. Наверное, никогда еще столько шума и суеты не видели эти вековечные заросли.

Анна заметила захмелевшего угольщика, который заплетающимся языком пытался что-то втолковать хохочущему Освальду Бруку. Маленький Лукас вертелся среди ратников, сияющими глазами глядя на их мужественные разгоряченные лица, ловя их соленые шутки, ощупывая их трофеи и радостно вскидываясь, как молодой жеребенок, когда кто-нибудь из воинов трепал его по вихрастой макушке. Даже нелюдимую Мэдж вытащили из дома, и кто-то налил ей чарку вина. Когда Анна с Оливером показались из леса, все разом загалдели, поднимая разнокалиберные чарки за здоровье новой хозяйки Гнезда Орла. Анна улыбнулась, хотела пройти к Филипу, но вдруг поднялась возня, раздались крики:

– Подарок! Свадебный подарок леди Майсгрейв от нейуортцев!

Вперед с важным видом выступил Освальд Брук, протягивая ей с поклоном какой-то сверток.

– Примите от нас этот наряд, благородная госпожа. Мы везли его из-под самого Глостера, ибо не годится жене барона Майсгрейва явиться в Нейуорт, словно простой крестьянке.

Анна была и возмущена, и тронута одновременно. Она видела, как усмехнулся и повел головой Филип. Поблагодарив ратников, она приняла сверток и направилась в дом.

Оказавшееся в свертке платье наверняка принадлежало какой-то даме из стана ланкастерцев. Оно еще хранило чужие запахи, а длинный шлейф местами поистрепался. И все же Анна надела его, чтобы не огорчить воинов. Платье было из богатого сиреневого бархата, а его широкие рукава оторочены едва ли не до локтей мехом лисицы. Тем не менее оно пришлось впору.

Она разделила волосы, заплела их в две толстые косы и уложила кольцами вокруг ушей, как учила ее Дебора. Мягкий бархат ниспадал крупными складками, и Анна подумала, как приятно вновь почувствовать себя нарядной и привлекательной. Когда же она появилась в дверном проеме и ратники невольно примолкли, восхищенно глядя на нее, почувствовала себя совсем счастливой. Рассмеявшись, она изящно подхватила длинный шлейф и плавно опустилась в низком реверансе. Поляна словно взорвалась восторженными возгласами.

– Ай да леди Майсгрейв! Многие лета красавице-госпоже и ее храброму супругу!

Лишь чуть повернув голову, Анна взглянула туда, где был Филип. Он сидел, облокотись о широкий ствол дуба, придерживая лежащие через колено костыли. Филип неотрывно смотрел на нее. Но, как и когда-то давно, еще в Бордо, свое восхищение он выразил, лишь едва заметно прищелкнув пальцами.

В тот вечер было выпито немало. Анна слегка захмелела, разрумянилась, без устали смеялась. Солдаты не уставали восторгаться, глядя, как она ест, беря мясо сальными кончиками пальцев. Кто-то заиграл на свирели, и Анна встрепенулась.

– Ах, боже мой… Оливер, Оливер, да ведь это же «Пьяный монах»! И она пропела:

Священник под вечер заехал в село. Отведал перцовой и тминной…

Ратники стали допытываться, откуда она знает песенку, но Анна лишь отшучивалась. Снова зазвучала свирель, и черноглазый ратник в оранжевом плаще склонился к Анне, изящно протягивая руку и обращаясь к Майсгрейву:

– Вы позволите, сэр, пригласить баронессу на танец?

У него был плутовской взгляд, лихой дугой заломленные брови. Он нравился Анне. Она была чуть пьяна и так счастлива. Они все нравились ей.

Странное это было дело, проделывать куртуазные па под звуки пастушеской свирели, да еще под одобрительные хлопки ратников. Бархатный шлейф со свистом скользил по примятой траве. Солдаты даже посвистывали от удовольствия.

Капитан Освальд сказал во всеуслышание:

– Провалиться мне на этом месте, если я не был круглым дураком, приняв госпожу за простую девку! Ох, простите, леди Анна! Говорю же – дурак я был, и вы сами сказали, что я еще пожалею о том, что был так дерзок с вами. Теперь же вы истинная красавица, какой к лицу блистать при дворе короля Эдуарда. Сэр Филип, его величество не раз просил передать, что ему не терпится видеть вас и леди Майсгрейв у себя в Вестминстере.

Рука Анны дрогнула. Она взволнованно взглянула на Филипа.

– Боюсь, что я и моя супруга не скоро будем иметь возможность являться при дворе. Я думаю, что нам следует отправиться в Нейуорт. Леди Майсгрейв ожидает ребенка, и я хочу, чтобы мой сын родился на своей земле, под кровом Гнезда Орла.

Анна покраснела, а ратники разразились такими воплями, что ей пришлось зажать уши. В лесу, разбуженная шумом, проснулась и жалобно закричала птица.

Они уезжали через день на рассвете. Ночью пролился дождь, и теперь между стволами деревьев вился легкий туман. Филипа ожидало путешествие на конных носилках, и он посмеивался, что Кумир окончательно решит, что им пренебрегают.

Солдаты седлали коней, забрасывали им на спину чересседельные сумки. Угольщик, сжимая голову руками и пошатываясь, побрел в лес. После двух дней беспрестанных возлияний он чувствовал себя совсем скверно и не понимал, как эти люди, пившие еще больше, могут оставаться такими бодрыми.

Маленький Лукас вертелся здесь же, заглядывая ратникам в лица.

– Когда я вырасту, я тоже стану воином. Можно, я приеду тогда к вам в Гнездо Орла?

Освальд Брук засмеялся, потрепав мальчишку.

– Если найдешь дорогу – приезжай! Анна стояла рядом со смирной гнедой лошадью, на которой ей предстояло проделать весь путь, и кормила ее с ладони овсом. Она была все в том же сиреневом платье, на плечах ее лежала темная пелерина с капюшоном.

Оглянувшись, она увидела в дверях Мэдж и, улыбнувшись, направилась к ней.

– Вот, – протянула она ей руку ладонью вверх. – Теперь я ничего не боюсь. Скажи, что меня ждет?

Женщина коротко взглянула на ладонь, держа ее в своих кривых, как болотные коряги, руках.

– Ты недавно потеряла близких. Анна вздрогнула и едва не отшатнулась. Но сдержала себя.

– Не говори мне о прошлом. Скажи, что впереди.

– Я вижу троих детей. Тебе суждено не одно замужество. Но ты будешь всю жизнь любить лишь одного человека.

Глаза Анны просияли, и она согласно кивнула.

– Да, скоро я вновь предстану перед алтарем. Так трое детей, ты говоришь? Она улыбнулась. Мэдж между тем недовольно хмурилась.

Да. Это ясная и длинная линия. Но что-то тут есть, чего я еще не могу понять. Анна засмеялась.

– Ну, Мэдж, на сельской ярмарке за такое гадание ты не заработала бы ни фартинга.

Но женщина словно не слышала ее, удивленно и озадаченно разглядывая линии на руке. Потом ее светлые глаза расширились, и она выдохнула:

– Тебе суждено стать королевой, Анна! Анна перестала улыбаться.

– Да-да, – повторила Мэдж. – Мне еще никогда не доводилось видеть столь странной линии судьбы. Но то, что ты станешь королевой, – это несомненно.

Анна выдернула руку.

– Ну уж нет! Я зря сказала о ярмарках. Только там шарлатаны зарабатывают медяки, предсказывая сельским дурням, что они сделаются королями, герцогами и даже султанами. Зачем ты это сказала? Кем-кем, а уж королевой мне не бывать никогда!

Она повернулась и пошла прочь. Мэдж видела, как однорукий оруженосец рыцаря, потеснив ратника в оранжевом плаще, помог Анне сесть в седло, и она тотчас, склонясь к носилкам, заговорила с мужем. Потом звонко засмеялась.

Отряд тронулся, копыта глухо ударили в мокрую землю. Так и не оглянувшись больше, Анна исчезла в тумане. Следом потянулись ратники, один за другим скрываясь среди листвы. Некоторое время еще слышался шум кавалькады, потом стало совсем тихо. Где-то подала голос кукушка. Расстроившийся в пух и прах Лукас утешался тем, что вгонял и вгонял в землю подаренный кем-то из ратников нож.

Мэдж еще долго стояла без движения. Ее светлые глаза, казалось, смотрели в непостижимое. Наконец она негромко произнесла:

– Нет, я не могла ошибиться. Я вижу ее в короне!

Анна лишь единожды оглянулась на лесную хижину, где она наконец обрела счастье с Филипом, которого любила больше самой жизни. Она благодарила судьбу за то, что наконец обрела покой в объятиях того, кто был единственным смыслом ее жизни. Покачиваясь в седле, полусонная, она забыла о своих горестях, и вдруг сладко застонала, когда их ребенок резво зашевелился. Филип тревожно подхватил ее за талию, и Анна ответила своему мужу полной счастья улыбкой. Мир был опоен весной. Меж зарослей молодых папоротников пестрели маргаритки, синели высокие колокольчики, доцветали душистые ландыши. Кусты дрока, словно огненными язычками, покрылись кисточками цветов. Ветер раскачивал нежные звездочки нарциссов и диких лилий. Мир вновь был полон надежд.

Примечания

1

«Хвастливый воин» (лат.).

2

Отцом Маргариты Бофор был герцог Сомерсет, сын Джона Гонта от третьего брака, сама же она первым браком была замужем за Эдмундом Тюдором, графом Ричмондом.

3

Жиль де Рец, барон де Лаваль, по прозвищу Синяя Борода (1404 – 1440), маршал Франции. Был сожжен на костре по обвинению в колдовстве и ритуальном детоубийстве.

4

Элеонора Аквитанская (1122 – 1204) – герцогиня Аквитании и Пуату, с мая 1152 г. жена короля Англии Генриха II Плантагенета. Славилась своей красотой и сумасбродством.

5

Я обнаружил проступки, дабы наказать за них, но позорные дела следует прятать (лат.).

6

С глаз долой – из сердца вон! (лат.)

7

Куртуазная поэтесса конца XII столетия.

8

Здесь Тайлера восстание 1381 года под предводительством Уета

9

«Из бездны» и «Каюсь» (лат.) – католические покаянные молитвы.

10

Подобное лечат подобным (лат.)

11

Хульк – голландское трехмачтовое торговое судно.

12

Ганнибал у ворот! (лат.), т.е. опасность близка (из Цицерона).

13

Волк меняет шкуру, но не душу (лат.).

14

И ты, Брут! (лат.)

15

Упланд – мужская верхняя одежда, как правило, распашная, часто с опояской.

16

Рассказ мельника» – новелла английского поэта Джеффри Чосера (1340? – 1400) из его сборника «Кентерберийские рассказы».

17

«Отче наш» (лат.).

18

Наружность обманчива (лат.).

19

Бабкой Генриха VI по матери была французская королева Изабелла Баварская. Вдова короля Генриха V Екатерина Французская вступила во второй брак с уэльским дворянином Оуэном Тюдором.

20

Мессалина (ок. 25 – 48 гг. н.э.) – супруга императора Клавдия. Известна своим необузданным развратным поведением.

21

Фартинги и гроты – английские мелкие монеты.

22

Джентри – мелкопоместный дворянин.

23

Любовь ведет к тому, чтобы любимый предмет с любящим каким-то образом воссоединился (лат.).

24

Вожделеющая часть души (лат.).

25

Круглая шапочка, которую носили католические иерархи: белую – папа, красную – кардиналы, фиолетовую – епископы.

26

Благословенный (лат.) – начало католической молитвы

27

Преисподняя (лат.).

28

Кто действует поспешно, тот действует неудачно (лат.).

29

Деревня на берегу реки Стор неподалеку от Кентербери, которая служила портом для паломников, прибывающих с континента.

30

Паллеум – округлая часть облачения, которая покрывает грудь, плечи и спину.

31

Имеется в виду Джеффри Чосер.

32

Пойдем и возвратимся к Господу. Ибо он уязвил – и он исцелит нас, поразил – и перевяжет наши раны. Аллилуйя! (лат.)

33

Дедом Генриха VI по материнской линии был безумный французский король Карл VI Валуа.

34

Где ты. Гай, там я, Гайя (тем самым подчеркивается зависимость жены от мужа) (лат.).

35

Табар – своего рода туника без рукавов, надеваемая поверх лат.

36

Боже, заступник мой! (лат.)

37

Вильгельм I Завоеватель стал королем Англии после того, как склонил на свою сторону лондонцев и короновался в этом городе.

38

Когда двое дерутся, радуется третий (лат.).

39

Чересчур натянутая тетива лопается (лат.).

40

Транс епт – поперечный неф в крестообразных в плане зданиях.

41

Клуа тр – монастырский двор, окруженный галереей.

42

Дамаск – шелковая ткань с блестящим рисунком на однотонном матовом фоне.

43

Мир вам (лат.).

44

И вам также, преподобный отец! (лат.)

45

Я сочетаю вас в браке во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь (лат.).

46

Ганнибал у ворот (лат.)

47

И ты, Брут! (лат.)

48

Волк меняет шкуру, но не душу (лат.).

49

Между молотом и наковальней (лат.).

50

Карак – вооруженное купеческое судно.

51

В XV столетии разделяла Лондон на две части и впадала в Темзу. Ныне течет под землей в трубах.

52

Майл-Энд – лондонский пригород, расположенный на северо-западе Сити.

53

Xoлбopн – район на северо-западе Лондона.

54

Тернбул-стрит – улица в Лондоне, где были сосредоточены воровские притоны и публичные дома.

55

Отче наш, иже еси на небеси. Да приидет царствие твое, да будет воля твоя, яко на небеси и на земли…

56

Ни в коем случае (итал.).

57

Святый Боже! (итал.)

58

Слава в вышних Богу (лат.).

59

Сила доказательств определяется их вескостью, а не количеством (лат.).

60

Опоясанными звались воины, носившие рыцарское звание.

61

В военных делах самое могущественное – счастье (ла.).

62

Солетер – часть доспехов, закрывающая щиколотки и ступни.

63

Benedictus – благочестивый (лат.) (начало католи ческой молитвы).

64

Благодарю вас (итал.).

65

Увы! (итал.)

66

Помогите мне, донна Анна! (итал.)

67

Что? Запах? (итал.)

68

Барбетта – часть головного убора, обрамляющая щеки и лоб и затягивающаяся под подбородком.

69

Уменьшительное от Оливер.

70

Спящие во прахе земли пробудятся (лат.). Начало заупокойной службы.

71

Спящие во прахе земли пробудятся: одни на вечную жизнь, другие на вечное мучение (лат.).

72

Восьминогий Слейпнир – конь скандинавского бога Одина; валькирии – дочери бога Одина, уносящие с поля боя души воинов; Валгалла – чертог мертвых, обиталище душ воинов, павших в бою; Хель – древнескандинавская богиня смерти. В Англии в IV – XI вв. правили скандинавские короли, и от почитания их богов сохранились заклинания, бытующие в народе, но отвергаемые христианской церковью.

73

Бьючемы – женой герцога Уорвика и матерью Изабеллы к Анны Невиль была единственная дочь лорда Бьючема.

Content

Симона Вилар
Любовь изгнанницы

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

20.

21.

23.

Примечания