Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

КОМБАТ

Глава 1

Широкоплечий мужчина в просторной потертой куртке неуклюже выбрался из такси.

– Спасибо тебе, что подкинул, – обратился он к молодому таксисту, протягивая небрежно сложенные деньги – несколько помятых купюр, точно по счетчику.

– Пожалуйста, – сказал таксист, тут же поворачивая ключ и запуская двигатель.

Желтая машина помчалось по улице, а мужчина еще некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам, словно бы не узнавая улицу и дом, куда его привез такой разговорчивый сначала и такой немногословный, когда получил деньги, водитель.

Борис Рублев все еще не мог привыкнуть к тому, что он наконец-то вернулся в Москву, что он наконец дома и теперь ему никуда не надо спешить, не надо выполнять ничьи приказы, ни с кем не придется делить командирскую власть, а можно жить так, как захочется. Он расстегнул кнопку на рукаве своей кожанки и долго смотрел на циферблат крупных командирских часов, они смотрелись миниатюрными на мощном запястье левой руки. Фосфоресцирующие стрелки показывали, что уже наступила четверть первого ночи.

В домах еще кое-где светились окна. Там, в тепле, шла жизнь. Наверное, кто-то пил чай, кто-то смотрел телевизор. В общем, люди жили так, как им хотелось, во всяком случае, если что у них и не складывалось, то исключительно по их же вине. А вот его жизнь, жизнь Бориса Ивановича Рублева, после того, как его рапорт был удовлетворен и он получил отставку, казалось ему, потеряла смысл. Даже не сам смысл, а так случилось, что человек шел, шел, временами бежал, спешил, спотыкаясь по накатанной другими колее, а сейчас вдруг, словно поезд или сумасшедший трамвай, соскочил с рельсов и не знает, куда дальше двигаться. Мало того, что не знает, но еще и не может. Ведь провода, питавшие его энергией, оборвались.

– Да, время позднее, – пробурчал Борис Рублев, приподнял ворот куртки, запрокинул голову, взглянул в темное ночное небо, из которого на него сыпал холодный, однообразный, надоедливый дождь. – Ну и погода! – сказал сам себе мужчина и потер небритую щеку. – В такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выгонит!

Улыбка появилась на его лице. Улыбка эта казалась немного растерянной, такой, какая бывает на лицах, выброшенных из жизни людей. А затем мужчина посмотрел на окна своей двухкомнатной квартиры. Два окна выходили на улицу. Они оба были темны.

«Ну естественно, откуда в квартире быть свету? Там же никого, я один».

– Ладно, ладно, – проговорил он.

В последнее время Рублев любил разговаривать сам с собой. Он даже иногда ловил себя на этом и тут же запрещал себе такие разговоры.

«Наверное, я стал старым, ведь такого я за собой никогда раньше не замечал. А поговорить было о чем… И только сейчас, после двадцати лет службы в армии, я начал задавать себе вопросы, начал общаться сам с собой. Да, это наверное, старость… Она же измеряется не годами, а состоянием души, мозга…»

Но старым этого сильного, широкоплечего мужчину мог назвать только сумасшедший. Майор Рублев, командир десантно-штурмового батальона в отставке, человек, награжденный тремя орденами, солдат с неукротимым нравом, был еще настолько силен и крепок, что мог дать вперед двадцать очков форы любому молодому – и выиграть.

Ночь в одиночестве и завтра бесцельный день.., и послезавтра..', если только ничего не случится. Но что может случиться в жизни, которая позаботилась расписать наперед не только года, но и столетия!

К такому образу жизни майор Рублев не привык и привыкать не собирался.

«Ну, ничего, ничего, – успокаивал он сам себя, – пройдет немного времени, все образуется, все станет на свои места. Жизнь войдет в свою колею, так же, как патрон входит в патронник».

Это сравнение ему понравилось. Он вытащил из кармана пачку сигарет и только сейчас заметил, что в пачке осталось всего лишь две штуки.

"Это плохо, – поморщился Борис Рублев,. – очень плохо. Ночью же непременно захочется курить. Но ничего страшного, повсюду у меня полные пепельницы окурков. И если уж станет невмоготу, до утра как-нибудь перебьюсь. Не впервой. Выпотрошу несколько окурков, скручу самокрутку. А комплексы для интеллигентных.

Главное не форма, а суть".

Он вытряхнул из пачки сигарету, зажал в неплотно сведенный кулак, оставив на дожде только фильтр и прикурил на ветру, истратив лишь одну спичку. Зажигалки майор Рублев не любил и всегда пользовался только спичками.

«Вот и хорошо, – он жадно затянулся, любуясь огоньком сигареты, ровно тлевшем в кулаке. Но что „хорошо“ – он сам не знал. – Ладно, пойду домой».

В кармане куртки лежала связка ключей, половина из которых уже стала ненужным металлоломом, ими можно было открыть только двери прошлого, а никак не будущего. Из них всего два на сегодняшний момент имели в жизни Рублева хоть какое-то значение. Один ключ открывал дверь в общий с соседями коридор, а второй – замок его квартиры, в которой почти ничего не было. Точнее, вещи были, но большей частью старое, ненужное барахло, давным-давно приобретшее такой вид, что даже никакая комиссионка или благотворительный фонд эти вещи не приняли бы. Но это ничуть не смущало майора Рублева. Он знал, пройдет время и появится в его двухкомнатной квартире нормальная мебель и будет он жить так, как живут сейчас все. Нет, так как живут все, он никогда не будет. Ведь он не первый попавшийся человек из толпы, и никогда он, Борис Рублев, комбат десантно-штурмового батальона, не сможет жить так, как живут все, как живут жители его огромного дома. Так не было и так не будет.

Рублев, никуда не спеша, побрел к подъезду, жадно затягиваясь табачным дымом и бормоча себе под нос ругательства – на надоедливый нескончаемый дождь, на пронзительный, свистящий ветер:

– Только снега мне еще не хватало из всех радостей жизни!

Он добрел до подъезда, дверь со скрипом отворилась, и на него сразу же дохнуло теплом, подгоревшей картошкой и еще черт знает чем – словом, человеческим жильем. А запах человеческого жилья соткан из тысяч, а может, и миллионов всевозможных ароматов, порой невыносимо омерзительных, от которых хочется хотя бы отвернуться и задержать дыхание, пока не доберешься до своей квартиры или сильно зажать ноздри пальцами.

Квартира Бориса Рублева располагалась на шестом этаже. Лифт из-за позднего времени уже не работал, но это ничуть не расстроило отставного майора. В гулком подъезде слышались бряканье гитары, приправленные матом пьяные разговоры, визг, хохот, запах сладковатого дыма.

«Опять молодежь ночами не спит, гуляет», – безо всякой злости подумал отставной майор, не спеша поднимаясь по ступенькам. Стоило докурить предпоследнюю сигарету с удовольствием, без спешки.

Где-то на третьем этаже горела одна единственная лампочка, но ее тусклый свет почти не проникал на площадку второго, где расположилась молодежь – человек шесть, сидевших на подоконнике и на ступеньках. Он подошел к ним, но никто из сидящих на ступеньках даже не соизволил подняться, не соизволил подвинуться, чтобы пропустить законного жильца к его квартире.

– Что это, молодежь, вы так неуважительны ко мне, а? – негромко, сипловатым баском спросил Борис.

Лицо его оставалось непроницаемо спокойным.

– А тебе чего надо?

– Да я домой иду.

– Ну и иди, – послышалось снизу.

Отставной майор посмотрел на парня, сидевшего у его ног с сигаретой в руке.

– Задницу от ступеньки оторви.

– Пошел ты!

– Слушай, свали отсюда, – сказал Рублев негромко, но абсолютно четко.

– Чего? Чего? – почти просвистел парень, тискавший девицу на широком подоконнике.

Дальше Борис говорить не стал. Он опустился, приподнял за плечи семнадцатилетнего парня, сидевшего у его ног, приподнял легко – так, как крестьянин поднимает полмешка картошки.

Парень явно не ожидал подобного, и у него от неожиданности перехватило дыхание. Он что-то хотел выкрикнуть, выругаться матом, но вместо этого из горла вырвалось лишь сипение, похожее на звук, издаваемый пробитым колесом.

– Тебе мама в детстве говорила, уступай дорогу старшему, значит, уступай, – бормотал Борис Рублев, делая шаг вперед сразу через две ступеньки, ему так не хотелось связываться с наглыми недоростками.

– Эй, стой, козел! – раздалось у него за спиной.

Борис остановился. На фоне подъездного окна вырос силуэт широкоплечего парня. С такими плечами невозможно не верить в свою непобедимость.

– Ты на меня, что ли, так сказал?

– На тебя, козел.

– За козла ответить придется или извиниться. Думаю, ты ошибся в темноте.

– Посмотрим, кто еще отвечать сможет.

– Пожалеешь.

– Себя пожалей.

Парень судорожно извлек из кармана куртки кастет. Борис уловил это движение, но остался стоять спокойно, ожидая, что же произойдет дальше.

– Козел, ты что здесь ходишь? – повторил парень, выбрасывая вперед правую руку с тяжелым свинцовым кастетом. Он был уверен в том, что собьет своего противника с ног с первого удара.

Но рука, вытянувшись во всю длину, замерла в воздухе буквально в каких-то двух – трех сантиметрах от подбородка Бориса Рублева.

Он перехватил парню запястье.

– Слушай, может ты извинишься? – сжимая своими пальцами запястье руки, словно тиски сжали заготовку, спокойно и уверенно произнес отставной майор. – А не то, жалко ж тебя!

– Отпусти руку, козел! Отпусти! – просипел парень и попытался дернуться.

Но комбат сжимал запястье парня все сильнее и сильнее. От сильнейшей боли тот взвизгнул и принялся медленно оседать, все еще судорожно пытаясь вырвать свою руку с кастетом.

– Так может, все-таки извинишься? Я не люблю, когда со мной так разговаривают.

– Аааа! Козел!

– Подумай.

– На хрен!

– Сам ты козел.

Может быть, комбату и не стоило все это затевать, не стоило поучать молодежь и тогда все обошлось бы относительно тихо и мирно, оставив в душе лишь противный, неприятный осадок, которому и продержаться-то – не дольше утра, не дольше первой утренней чашки чая. Но не таким человеком был Борис Рублев. Он даже старшим по званию и старшим по должности никогда не спускал вольного обращения с собой, он просто не терпел, когда им помыкали и считали его дерьмом, а не настоящим мужчиной.

Тот, которого комбат убрал со ступенек, закричал и бросился на Рублева, ударив его головой в живот. Комбату пришлось отпустить запястье длинноволосого. И тут сверху загрохотали башмаки, и на Бориса Рублева свалились еще четверо здоровенных парней, сидевших на площадке третьего этажа. Они слышали весь разговор и выжидали, чем все кончится, собираясь вмешаться лишь в критический момент. И, по их мнению, критический момент наступил.

Их вмешательство было необходимо.

Бориса Рублева сбили с ног. Драться на тесной лестничной площадке, в полумраке, на заплеванных каменных ступенях было крайне неудобно. Но ничего не оставалось, у комбата выбора не было. Рявкнув так, словно перед ним был настоящий противник, с которым он обязан потягаться силой по-настоящему, и принял бой с количественно превосходящим соперником.

Он заламывал руки, перебрасывал парней через себя, выкручивал им запястья, наносил удары руками и ногами, сам уворачивался от ударов. А когда увернуться не удавалось, он просто не чувствовал боли, войдя в раж. Так уже случалось не раз – в настоящем бою, когда некогда думать о ранах, если еще можешь стоять на ногах.

А парни словно озверели. Ведь как так, какой-то один мужик в потертой куртке, а их шестеро здоровых лбов, и он им грубит, не покоряется их воле! Ничего не остается, как проучить нахала и показать ему его место, заставить умыться кровью, заставить лизать ботинки. Но парни явно не рассчитали своих сил. Соперник попался серьезный, это они поняли буквально секунд через двадцать, когда захрустели кости и когда две челюсти были сломаны сокрушительными ударами, когда уже были сломаны ребра и ступеньки лестницы залила скользкая кровь.

Один из парней, носивший кличку Кризис, выхватил из кармана нож, нажав кнопку, выдвинул сверкающее лезвие и бросился на комбата, стоявшего на несколько ступенек ниже его. Кризис целил точно в горло. И, возможно, если бы не феноменальная реакция Бориса Рублева, то лезвие ножа и вошло бы точно в горло, чуть выше яремной впадины. Но Рублев успел отклониться, а затем ребром ладони ударил парня по предплечью и только после этого, когда нападавший потерял равновесие, нога Бориса Рублева вошла ему в пах.

Парень ойкнул, словно с разгону наткнулся на невидимую преграду. Его зад подлетел в воздух, и он упал лицом вниз, а затем кубарем покатился по ступенькам. Но это был лишь один из нападавших. Остальные же наседали, норовя сбить комбата с ног, а уж потом, когда он окажется на полу, дотоптать его, домесить ногами.

Они цеплялись за Бориса Рублева, тянулись к его шее, норовили ударить. Один из парней даже попробовал укусить Бориса Рублева за ногу, но колено комбата пресекло эту попытку, выбив передние зубы слишком шустрому хулигану.

Драка вышла жестокой: с криками, матами, стонами, хрипами, с визгом девиц и рычанием Бориса Рублева. Он дрался так, как привык это делать, так, как дрался с душманами в Афгане, так, как делал это в Абхазии. В общем, по-настоящему, но, может быть, чуть-чуть не во всю силу – убивать он никого не хотел. Он крушил направо и налево, уходил от ударов, сам успевая наносить их, перепрыгивал через ступеньки, через перила, переступал через стонущих и воющих, сбитых с ног парней. Но еще не ругался матом, еще не наступил тот момент, когда комбат начинал стервенеть и уже ничего не видел перед собой.

В руке одного из парней появилась бутылка:

– Я тебя, скотина, сейчас урою! – закричал парень и занес руку для удара.

– Попробуй, попробуй, – рявкнул Рублев, делая шаг вправо, затем влево.

Парень с бутылкой бросился на комбата и только чудо спасло Рублева от сокрушительного удара по голове – какой-то сантиметр, а может и несколько миллиметров. Но в драке ведь успех всегда на стороне того, кто обладает более тонкой реакцией, более расчетлив. Естественно, искушенный в боях и всевозможных драках, командир десантного батальона был в намного лучшей форме, чем его соперники. Бутылка ударилась о стену как раз в то самое место, к которому еще секунду назад прижимался затылок комбата. Посыпалось стекло. В руке парня осталось горлышко с длинным, угловатым, как клинок кинжала, зеленым куском стекла.

– Коли его, Гриша!

– Коли! Режь эту суку!

– Убей падлу, убей! – послышался вой сверху.

– Попробуй, Гриша! – рявкнул комбат, перехватывая руку, привычно, так, как он показывал на занятиях своим подчиненным простейшие приемы рукопашного боя.

– Бля…

– Я предупреждал.

Послышался противный хруст выворачиваемого сустава, и правая рука с вывихнутыми суставами и порванными связками плетью повисла в воздухе. Горлышко бутылки со звоном упало на ступеньки и, подпрыгивая, но не разбиваясь, покатилось вниз – в кромешную темноту.

– Ну, кто еще хочет попробовать?

– Достал…

– Есть желающие?

Четверо нападавших уже корчились в крови, ползали по ступенькам. Двое стояли на лестнице уже избитые. Но отступать им было уже некуда. Можно, конечно, побежать наверх, но ведь там, на площадке, стояли девицы и пронзительно кричали, подзадоривая:

– Убейте, убейте, суку!

«Вот, гавнючки, орут, как будто их насилуют», – подумал командир десантного батальона, вернее, теперь уже отставной майор, а никакой не командир.

Парни мешкали, понимая, что если они вновь бросятся на этого странного широкоплечего мужика, то, скорее всего, он им так же, как и их друзьям, поломает челюсти, повыворачивает руки, и им придется захлебываться кровью, стонать и корчиться на бетонных ступеньках, с трудом находя в себе силы подняться на ноги.

– Так что, бойцы, может, попробуете? – глядя на двух стоящих парней, негромко сказал комбат.

Но среди стонов, воя и визга девиц парни услышали его слова.

– Может, мужик, не надо, а? Мы не хотели, извини… Разойдемся?

– Не хотели? – словно не веря услышанному, комбат медленно, переступая через ступеньки, стал подниматься наверх.

– Мужик? А, мужик?

– А если бы здесь оказался не я, а возвращался бы какой-нибудь мой сосед с ночной смены или шел на смену, вы бы и у него прощения просили?

– Мужик, ты чего?

– А ну, лежать! На землю! – Борис Рублев рявкнул так громко, словно он был на плацу или на полигоне, а перед ним стояли не уличные хулиганы, а рядовые и сержанты его батальона.

– Сейчас, сейчас….

– Я сказал – лежать! – повторил комбат и увидел, как медленно начали подгибаться колени парней, они опустились вначале на корточки.

– Вот…

– Лежать, я сказал! – как хозяин непослушному псу приказал своим обидчикам комбат.

– Уже, уже…

И те выполнили его приказ, растянулись на площадке.

Борис Рублев подошел к ним, поднял сильными руками за вороты курток, сведя их головы одну к другой, буквально уткнул парней нос к носу.

– Если еще раз вы, мерзавцы, попадетесь мне на дороге, тогда пеняйте на себя! Церемониться с вами не стану и сложить вас будет тяжело.

– Мы… Мы.., не будем… Отпусти!! Отпустите! – сразу в два голоса запричитали парни.

И комбат понял – они сломлены. Эти больше не дернутся – ни сейчас, ни потом. Борис Рублев только теперь сообразил, что по его щеке течет густая липкая кровь. Он брезгливо отпустил одного из парней. Тот сразу же растянулся, боясь пошевелиться, на полу. Руками парень закрыл голову, как обычно закрывают от удара ногой.

Комбат выругался:

– ..Да не буду я тебя бить, щенок. Не буду, не бойся.

Левой рукой, тыльной стороной ладони Борис Рублев провел по небритой щеке. На костяшках осталось темное пятно крови.

«Сволочи, щеку рассадили! А я только побриться собирался».

– Вы запомнили, что я вам сказал? Заберите тех, что лежат внизу, и валите подальше. И не дай бог я вас когда-нибудь увижу в своем подъезде! Сейчас обошлось, в следующий раз хуже будет.

Девицы, прижимаясь к стене, боясь приблизиться к мужчине в потертой кожаной куртке, принялись спускаться ступенька за ступенькой И чем дальше они пробирались, тем быстрее двигались.

– ..уходим, уходим.., все нормально. – слышал комбат голоса перепуганных девушек.

И хотя еще несколько минут тому назад они яростно кричали, что его надо непременно убить, теперь к ним он не испытывал ненависти.

– И чтобы я вас больше никогда не видел!

И вы чтобы забыли дорогу в этот дом.

– Я живу здесь! Живу! – вдруг заверещала одна из девиц и громко-громко заплакала.

– Живешь? Так живи. И зачем ты только водишься с таким дерьмом?

– Что я виновата?

– Дай-ка посмотрю на тебя.

– Зачем?

– Чтобы запомнить.

– Родителям не говорите, ладно?

– Но если повторится… Если снова тебя с подонками увижу…

– Не повторится.

– Иди.

– Так я домой?

– Куда хочешь.

Через пять минут комбат был уже в своей квартире. А еще через пятнадцать минут зазвенел звонок. Комбат подошел к двери. На нем была тельняшка без рукавов, старые потертые джинсы, ноги – босые.

– Кто там? – из-за двери спросил комбат, глазок прикрывала черная крышечка, но Рублев даже не прикоснулся к ней.

– Милиция, откройте.

– Какая к черту милиция?

– Открывайте, открывайте, милиция. Нам пару вопросов задать надо.

– Что ж. Задавайте.

– Откроет? – послышался шепот за дверью.

– Черт его знает, после того, что натворил… – ответил другой настороженный голос.

Борис Рублев повернул ключ, даже не глядя в глазок, по голосам понимая, это действительно милиция. На пороге его квартиры стояло два омоновца в камуфляже, с короткими автоматами и милиционер в бронежилете.

– Ваши документы! – прозвучало так, что стало ясно – пришедшие настроены на конфликт.

– Заходите, – сказал отставной майор.

– Документы!

– Вы что, не знаете, к кому в дом пришли?

– Это вы тут устроили драку?

– – Нет, не я. Это они устроили драку.

– А вы?

– ..я проходил мимо. Вот, малек и зацепило, – Рублев провел пальцами по щеке.

– Вы – майор?

– Майор, лейтенант, – сказал Рублев, глядя на молоденького милиционера.

– Десантник? – с уважением спросил один из пришедших омоновцев.

– Десантник, браток, десантник.

– Комбат?

– Был комбатом, сейчас вышел на пенсию, – ответил Борис Рублев на реплику второго.

– Ну, ты их и отделал, майор! – с восхищением сказал лейтенант.

– Да нет, они сами виноваты. Я попросил уступить дорогу.

– А они? – поинтересовался лейтенант.

– А они не захотели, – улыбнулся отставной майор и тут же резко обернулся, глянул на дверь кухни, откуда слышался свист чайника. – Чайку свежего, мужики, не хотите? Как раз закипел.

– Это ваша квартира?

– Да, моя.

– Ясно, ясно… – лейтенант отдал Борису Рублеву его документы и с уважением посмотрел на бывшего комбата. – Двоих, комбат, пришлось завезти в больницу, а двое сами добрались.

– Домой добрались?

– Нет, в больницу.

– Да, немного перестарался.

– Впервые такое вижу, Борис Рублев криво улыбнулся. Омоновцы посмотрели на широкоплечего мужчину с уважением.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спросил старший лейтенант.

Комбат пожал широкими плечами, и татуировка на левом плече вздрогнула. Казалось, парашютик, мастерски выколотый, раскрылся еще шире.

– Пока безработный, ищу чем заняться.

– Так идите к нам, товарищ майор! – сказал тот омоновец, который был помоложе.

– К вам в ОМОН? Это что, ходить и ловить всяких пьяниц, участвовать в разборках? Нет, такое не по мне. Я привык иметь дело с конкретным врагом, и к тому же я привык не разбираться в средствах. Не умею я выбирать их, а действую тем, что есть под рукой.

– Понятно. Но от этой привычки вы, товарищ, майор, можете отвыкнуть. Нас жмут со всех сторон: стрелять нельзя, бить нельзя.

– Но вы же и стреляете, и бьете? – вновь криво усмехнулся комбат, трогая ладонью кровоточащую ссадину на щеке.

– Это они вас так? – осведомился лейтенант.

– Они, а кто же!

– Вот мерзавцы! Соберутся в стаи, а потом от них спасу нет.

– Это точно, похожи на брошенных хозяевами собак, – сказал отставной майор, но в его голосе не было и йоты самого минимального страха перед парнями, шатающимися по ночам и не дающими спокойно жить мирным обывателям, к которым внезапно оказался причислен и он сам.

Рация, висевшая на поясе у старшего лейтенанта, вдруг ожила. Лейтенант взял ее в руку и поднес ко рту.

– Седьмой слушает! Седьмой слушает!

– …

– Да-да, звездочка, я понял.

– …

– Да, мы разобрались. В общем-то, они сами во всем виноваты.

– …

– Сейчас выезжаем.

– …

– Да-да, немедленно! Какая улица? Короленко?

– …

– Да, будем!

После крепких мужских рукопожатий старший лейтенант милиции и два омоновца покинули квартиру Бориса Рублева на шестом этаже многоквартирного девятиэтажного дома. Дверь захлопнулась.

Отставной комбат повернул ключ и неудовлетворенно вздохнул. Он вышел на кухню, долго возился, крепко заваривая чай, затем подался в ванную. Он почти минуту смотрел на свое отражение в овальном мутноватом зеркале, на небритое усталое лицо, на немного запавшие, пронзительно-голубые глаза.

– Да, зацепили, однако, мерзавцы! Такую фотографию испортили!

Но вместо того, чтобы расстроиться, Борис Рублев самодовольно улыбнулся и посмотрел на свои крепкие белые зубы. Затем снял с полки большую бутылку, в которой еще плескалось изрядное количество дешевого одеколона, налил жидкость в ладонь и растер щеки. Сильные ссадины оказались не только на правой щеке, на лбу также краснели два шрама, кровь на них уже запеклась.

«Скорее всего, ногтями», – подумал Борис, ощущая, как спирт начал разъедать раны и остро пощипывать, словно бы лицо покалывали маленькими тоненькими иголками.

– Больно, черт побери, – сам себе сказал комбат и принялся похлопывать ладонями по щекам, ощущая приятный холодок.

Наконец-то боль успокоилась, комбат осмотрел свои кулаки. Кое-где на пальцах тоже оказались ссадины. Он и их обработал одеколоном.

"Вот теперь полный порядок. Можно попить чайку и лечь спать. А утром? – задал он себе вопрос и тут же на него ответил:

– Будет день, будет пища. Может, чего и принесет хорошего новый октябрьский день. Вот только погода мерзкая… Ветер, дождь… Еще пару дней и снег повалит, мокрый, липкий, противный".

Плохую погоду комбат не любил. Это была профессиональная привычка, такая, которая присуща всякому, кто связан с погодой напрямую. Ведь ему часто, – он и сам даже не мог вспомнить, если бы и захотел, как часто – приходилось прыгать с парашютом. А как известно, в плохую погоду, когда не видно ни зги, когда низкая облачность, самолеты и вертолеты не летают. А когда дует пронзительный сильный ветер, прыгать с парашютом вообще опасно. Смертельно опасно, но он прыгал.

Комбат хорошо помнил тот страшный случай, произошедший с ним и его ребятами там, в далеком теперь Афганистане, в то дурацкое время, когда он еще не был комбатом, а был простым ротным. Но уже тогда солдаты называли его Иванычем, ласково и по-свойски. Так вот, там однажды пришлось прыгать на горное плато. Синоптики пообещали неплохую погоду, но когда вертолеты поднялись в воздух и уже были над местом высадки, когда открылась рампа и были защелкнуты карабины парашютов на стальном тросе, Борис Рублев шкурой почувствовал, а может быть, каким-то иным чувством, что прыгать сейчас крайне опасно. И он сказал своим бойцам, пытаясь перекричать рев двигателей:

– Ребята, будьте осторожны! Что-то не так, что-то мне не нравится эта погода.

Хотя небо было бирюзово-синим и на нем не виднелось ни единого облачка, комбат почувствовал, что там, за бортом, происходит что-то неладное. И действительно, когда над ними раскрылись купола парашютов, когда они опустились метров на сто – сто пятьдесят, стремительный ветер понес десантников прямо на острые каменные утесы, желтовато-белые от яркого солнца. Из его роты тогда двенадцать человек погибло, разбившись о камни. И Борис Рублев хорошо помнил изувеченные тела, которые приходилось снимать со скал, доставать из узких расщелин, искать, надеяться и находить мертвых ребят, на несколько километров разнесенных ветром от того места, где рота планировала высадиться.

«Больше никогда, – сказал тогда себе командир десантной роты, старший лейтенант Борис Рублев, – не буду таким опрометчивым и буду доверять внутреннему чувству больше, чем приказам и обещаниям командиров, буду полагаться на подсказки, появляющиеся в душе».

Сотни раз приходилось прыгать и в плохую погоду, и ночью, и на горные утесы, и в каменистую пустыню, где о воде и тени можно лишь мечтать, а командиру батальона Борису Ивановичу Рублеву тот случай навсегда врезался в память, навсегда остался в сознании. И вину за смерть парней Борис Рублев возложил на себя, на свою совесть. Больше он никого не винил.

Ведь и он сам не смог предвидеть, что спокойный на высоте полутора километров воздух способен поближе к земле мчаться с бешеной скоростью.

На кухне было тепло и уютно. Комбат устало сел к столу, подвинул к себе чашку с круто заваренным чаем и обнял ее ладонями, ощущая приятное тепло.

– Да, уже ночь, – сказал комбат, – хотя какая мне разница, ночь, день или утро? Все равно не знаю, чем заняться.

Может, завести собаку? Может, это меня успокоит, привяжет к дому?

Борис Рублев никогда не чувствовал себя привязанным к дому. Вообще понятие «дом», как таковое, для него не существовало. Он привык за долгие годы армейской службы переезжать с одного места на другое, нигде надолго не останавливаясь, не задерживаясь. Да и вопрос о доме никогда для него не существовал.

Москва, Россия – вот и весь дом. А родственниками и самыми близкими людьми для комбата всегда были его подчиненные. Вот за их жизнь, за их здоровье комбат переживал всегда больше, чем за свою собственную безопасность или собственное благополучие. Денег он не накопил, да никогда к этому и не стремился. Зато отношение ребят к комбату было таким, что за него можно было отдать все: благоустроенную квартиру, напичканную аппаратурой и дорогой мебелью, и даже жизнь, которой сам комбат в общем-то не сильно дорожил. Может, поэтому и остался жив, хотя не раз и не два подставлял он свою голову под всевозможные неприятности, а тело – под пули и осколки.

«Ребята… Ребята… Как без вас тяжело, как я к вам привык!» – комбат прикрыл глаза.

И тут же в его воображении длинной, бесконечной чередой пронеслись лица его подчиненных, его парней, тех, с которыми вместе приходилось преодолевать невероятные препятствия, приходилось выпутываться из таких сложных ситуаций, что дальше некуда. Это были веселые, грустные, печальные, улыбающиеся, хохочущие, плачущие, стонущие, страдающие от тяжелых ран, но.., человеческие лица. Комбат видел их так ясно, словно сейчас шел перед строем, перед своим батальоном.

Неважно, что многие из ребят погибли, многих он никогда больше не сможет увидеть, похлопать по плечу, не сможет на них прикрикнуть, пригрозить своим огромным кулаком или просто помахать указательным пальцем пред носом задумавшегося о доме безусого паренька из-под Ростова или Тулы, из Киева или из Караганды.

"Да, ребята, как мне без вас тяжело! – комбат поднял чашку с чаем и сделал глоток. – Эх, ребята, ребята, были бы вы сейчас рядом со мной, я бы знал что мне делать. Вернее, оно само получилось.., нашлось бы дело даже без моей воли. Я должен был бы думать о вас, как спасти, как не погубить ваши жизни. Ведь каждая жизнь – это частичка моей судьбы, маленькая, болезненная, вечно саднящая. И, наверное, мое сердце все состоит из ран. Ведь сколько людей не вернулись домой, не встретились со своими родителями! Гробы, гробы…

Уносили их вертолеты, увозили машины, и мне хотелось плакать, реветь, выть, как бешеному волку, потерявшему на этой земле все. Но приходилось сжимать зубы, сжимать кулаки и не подавать виду, а затем снова идти в бой. Задания же надо было выполнять. Я сам выбрал такую судьбу, и теперь мне ничего не остается, как быть вашим отцом и трястись за ваши жизни, оберегать вас и от шальных пуль, и от опрометчивых поступков".

Комбат устало поднялся, почувствовал, как хрустнули суставы. Вытащил из кармана куртки блокнот и принялся неторопливо перелистывать страницу за страницей. И каждая страница была исписана фамилиями, адресами, телефонами. А рядом с очень многими фамилиями стояла жирная черная точка. И эта черная точка говорила Борису Ивановичу Рублеву больше, чем самое длинное сообщение: этих парней уже не вернуть, их уже нет и никто и никогда их не сможет воскресить. И никогда больше комбат не улыбнется, глядя в их открытые лица, никогда не пожмет их руки. И единственное, что ему остается, так это до конца дней нести в своей измученной душе страшную тяжесть потерь.

Все они, каждый из них становился ему, Борису Рублеву, родным и близким, почти сыном.

И за каждого он трясся, за каждого боялся, переживал, но, тем не менее, посылал в бой под пули, на минные поля, вместе с ними прыгал и ночью, и днем, выполняя самые сложные операции. Он был военным, он сам избрал для себя такую судьбу. И нечего сейчас было пенять на то, что случилось. Случилось и случилось, изменить уже ничего невозможно.

А ведь многие из тех, кто служил под его началом, сейчас, наверное, живы и здоровы, наверное, занимаются делами, наверное, у многих есть семьи, жены, дети, квартиры. И они, может быть, уже забыли обо всем, что когда-то являлось их жизнью.

– Нет, нет! – тут же громко сказал комбат, и его голос прозвучал в пустой квартире гулко и тревожно.

«То, что было, забыть невозможно! Это никогда не уходит, оно остается навсегда. Оно сидит в памяти, сидит в сердце, как осколок снаряда или мины, и постоянно болит, постоянно напоминает о себе. Вот и сегодня стоило мне увидеть автомат на груди омоновца, как мои пальцы тут же сжались. Я же привык к автомату, наверное, так, как писатель привыкает к авторучке».

Комбат еще пару раз прошелся по кухне, посмотрел в черное незашторенное окно на угольно-темное небо, с краев подсвеченное каким-то странным флуоресцирующим сиянием, и подумал о том, что его жизнь кончена. Он сам ушел из армии, сам решил свою судьбу – решил окончательно и бесповоротно, как решал он все, что ни делал в жизни.

«Туда мне дороги нет. Но если повезет, может быть, я смогу найти свою узкую тропинку и идти по ней. Но куда идти? Надо просто жить, и тогда судьба меня вывезет, а мое существование вновь обретет смысл».

Комбат разделся и рухнул на постель лицом вниз, мгновенно уснув. Сработала многолетняя привычка, что-что, а привычки его никогда не подводили.

Глава 2

Два джипа с тонированными стеклами мчались по дороге на Москву. Из Питера машины выехали на рассвете, и во второй половине дня водители планировали оказаться в столице России, там, где их ждут. В каждом джипе было по четыре человека. Все это были крепкие, широкоплечие парни. В джипах имелись рации, и вооруженные люди время от времени переговаривались, хотя и без того водители видели друг друга. Они никому не позволяли вклиниться между черными джипами фирмы «тойота». Да, впрочем, это сделать было довольно сложно, потому что машины неслись на предельной скорости. Стрелки спидометров скакали от «120» до «160».

Да, из Питера они выехали на рассвете. Все складывалось для них наилучшим образом. Как казалось людям, сидевшим в них, никто не увязался следом, отъезд удалось сохранить в тайне. У вооруженных людей были при себе надежные документы. Двое из них имели удостоверения, которые свидетельствовали о том, что они являются помощниками депутатов Государственной Думы, а у остальных имелись удостоверения сотрудников ФСБ. В общем, навряд ли ретивый гаишник, попытавшийся навести порядок и остановить джипы, смог бы чего-нибудь добиться от людей в машинах. Ему ткнули бы в лицо удостоверение, и он был бы вынужден, в очередной раз чертыхнувшись в адрес вездесущих верховных властей, отпустить их.

Оба джипа были с питерскими номерами. А мчались они так быстро затем, чтобы как можно скорее доставить в столицу два миллиона долларов. Это был долг одной преступной группировки другой. И сегодняшний день являлся днем возвращения долга. В столице, конечно же, ждали своих денег и волновались. Все уже было приготовлено к встрече: заказан зал в небольшом частном ресторане, где авторитеты преступного мира должны были собраться для того, чтобы разделить деньги, разделить справедливо и решить, какую часть из них вновь стоит бросить в дело, т.е. пустить в оборот. Эти деньги пришли за партию наркотиков, привезенную из Афганистана через весь бывший СССР в северную столицу.

Именно в это время, когда два черных джипа мчались в направлении Москвы, наркотики тщательно развешивались, расфасовывались и уже сегодня должны были попасть в руки тех, кто займется их непосредственной реализацией.

Деньги хоть и были вложены в это дело немалые, но они обещали принести еще больший доход, и, что немаловажно, быстрый. Как планировали те, кто покупал наркотики, подъем должен был составить около трехсот процентов.

Так что те миллионы, которые были заплачены торговцам отравой – ничто по сравнению с теми барышами, которые планировалось получить. А почему два миллиона долларов они везли в Москву, ответ был прост: у питерской группировки на тот момент, когда прибыла партия товара, наличных денег не хватило, а с безналом, естественно, никакие торговцы возиться не желали. Пришлось спешно занимать, а потом и отдавать деньги.

Со своими связываться не хотелось, поэтому обратились в Москву. Москвичи согласились ссудить питерских коллег, но потребовали довольно высокий процент. Вначале, конечно, они захотели войти в долю, но тут питерские авторитеты уперлись и твердо стояли на своем. В конце концов, после долгих дебатов, после криков и ругани порешили:

«Мы вам дадим полтора миллиона зеленых, а вы нам вернете два».

Как порешили, так и сделали. Тем более, что товар был доставлен вовремя и без всяких проволочек.

Сейчас товар уже взвешивался, фасовался и с первого же дня наркотики должны были приносить чистый доход. В общем, все проходило, как всегда, правда, с одной оговоркой: эта партия товара из Афганистана являлась абсолютно незапланированной. Наркотики отдавали дешевле, чем обычно, но, тем не менее, наличных денег в таких суммах в Питере не оказалось. А точнее – в Питере денег было море, но не у той группировки, которая являлась получателем наркотиков. А отказаться от столь выгодного заказа было бы довольно опрометчиво.

Итак, джипы мчались по дороге Москва – Санкт-Петербург, мчались быстро. Время от времени бригадир, сидевший в головном джипе, брал рацию и разговаривал со своим приятелем из второго джипа.

– Ну как, Лева, все в порядке? – баском говорил в микрофон широкоплечий мужик с небольшим шрамом на правом виске.

– Да, Петрович, все в порядке.

– Остановиться не хочешь? – спрашивал бригадир из первого джипа.

– А какого хрена останавливаться? Бензин в норме. Масло тоже.

– А помочиться не хочешь?

– Помочиться.., помочиться… – принялся рассуждать бригадир. Затем он обратился к своим приятелям:

– Ну что, помочимся?

Парень с желтоватыми усами и с массивной цепью на толстой шее, похлопал себя ладонью по животу.

– Да, можно было бы, а то пива напились и терпеть нет мочи.

– Да, тут мои ребята хотят отлить немного, – сказал бригадир своему приятелю.

– Ладно, тогда выберем место получше и станем.

– У тебя все в порядке?

– Пока да, – криво улыбнулся широкоплечий Лева и посмотрел на своих приятелей.

Минуты через три – четыре передний джип подал сигнал, что он будет останавливаться.

Место было абсолютно безлюдное. Два джипа съехали на обочину посреди чистого поля. Все, кроме водителей, выбрались из машин и принялись расхаживать, разминая затекшие ноги, затем стали, выстроившись в ряд, и помочились с откоса в кювет. Затем выбрались и водители.

Восемь мужчин закурили, постояли, посмотрели в безоблачное небо.

Петрович отозвал Леву и негромко сказал:

– Знаешь, меня предупредили, если что не так – башку снесут.

– Мне тоже говорили. Правда, знаешь, Петрович, все сложится хорошо. Погода лучше не придумаешь, трасса в общем-то пустая, водилы у нас хорошие. Так что до стольного града доберемся, а там будет видно.

– Оттянемся после того, как сдадим бабки.

– Я бы сейчас не смог бы расслабиться. Как подумаю, какие деньги с нами… – – Даже говорить страшно. Первый раз в жизни я такое испытал, когда сотенную купюру в карман положил и на улицу вышел.

– Баксов – сотку?

– Да нет, еще при Советах было – рублей.

Справив нужду, мужчины не спеша, словно находились на прогулке, а не мчались в Москву по важному делу, неторопливо стали рассаживаться по джипам. Они переругивались, подшучивали друг над другом. Куртки оттопыривались, ведь у каждого под мышкой болталось по пистолету, а еще в машинах лежали лишь забросанные тряпьем и короткие автоматы Калашникова.

– Да, дорога… Не люблю я ездить на машине, – сказал один бандит другому, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье.

Петрович через плечо взглянул на того, которому не нравилось ездить на машине, и, ругнувшись в его адрес, пробурчал:

– Ты не выступай, а то пешком пойдешь. Да еще заставим что-нибудь нести – тяжеленькое.

Вот тогда тебе понравится.

– Ладно, Петрович, это я просто так базарю, от усталости. Надоела дорога, меня укачивает.

– Тогда спи, а то начал рассказывать тут…

Укачивает его. Ты что, баба беременная?

– Нет, Петрович.

– Что нет? Не баба или не беременная?

– Петрович, ты меня, наверно, за идиота держишь.

– Ну ладно, не базарь, молчи. Хочешь курить – кури. И не крутись.

Первый джип взревел мощным двигателем и, сорвавшись с места, помчался, набирая скорость. Второй джип понесся за ним. Между машинами расстояние составляло метров сто – сто пятьдесят. Оно иногда сокращалось метров до двадцати, затем вновь увеличивалось, но друг друга водители из виду не теряли, машины всегда находились в поле зрения. Так было договорено с самого начала, и водители сдерживали первоначальный уговор.

Петрович вновь взял в руку рацию, щелкнул клавишей. Но та как-то странно запищала. Лампочка индикации вспыхнула и тут же погасла.

– Да что ж такое! – Петрович принялся разглядывать рацию.

– Батарейки сдохли, шеф, – сказал один из догадливых парней.

– Тебе вечно все не так. То тебя укачивает, то теперь городишь чушь какую-то про батарейки. Здесь не батарейки, баран, а аккумуляторы.

– Тогда, значит, аккумуляторы сдохли.

– Ты сейчас сам сдохнешь! – Петрович принялся трясти рацию, пытаясь ее вернуть к жизни.

А парень, который пререкался с ним, вытащил из-за пазухи пистолет и принялся с ним играть, вытаскивая обойму и вправляя ее в рукоятку, затем вновь вытаскивая и впустую щелкая затвором.

– Хватит, надоел уже, – рявкнул Петрович, – спрячь пушку, а то еще пальнешь мне в задницу, так я тогда тебя дерьмо есть заставлю.

Понял?

– Понял. Только он не выстрелит.

– Заткнись.

– Скучно же ехать.

Петрович злился. Даже шрам над его левым виском налился кровью. И парень понял, что сейчас не до шуток, и их бригадир, который и так отличался крутым нравом, может разойтись, а тогда ему не поздоровится.

– Все, понял, понял.

– Надеюсь, еще раз объяснять не придется.

– Нет.

– Дурак, ты.

Пистолет был всунут в кобуру, а бандит опустил руки в карманы. Но все равно продолжал нервничать и чтобы хоть как-то выйти из этого состояния, взял сигарету, прикурил и жадно затянулся.

– Хорош курить, дышать нечем! Уже глаза дым ест, – вновь рявкнул Петрович, зло и неприятно сверкнув своими узкими глазами под косматыми, сросшимися над переносицей бровями.

– Так мы же договорились.

– Я не знал, что ты такую дрянь куришь.

– Вроде бы американские…

– Американские в Америке продают, а у нас «Беломор» и фирмовые одним и тем же табаком набивают.

– Точно, украинские, – почему-то обрадовался парень, разглядывая пачку, – может, у вас лучшие найдутся, хотя мне все равно какие курить, лишь бы дым шел.

Тут лицо потерявшего терпение бригадира превратилось в зверский оскал, и парню стало не по себе. Он знал, что у их бригадира подобное проявление гнева бывает перед тем, как он бросится с кулаками и начнет избивать.

– Я могу и не курить.

– Сделай одолжение.

– Только последнюю затяжку, – парень затянулся так, словно собрался за один раз выкурить всю сигарету вмести с фильтром.

Бригадир толкнул в бок:

– Знаешь, почему мы ссоримся?

– Не-а.

– Волнуемся мы, вот и тянет поругаться, – бригадир забрал из рук парня пачку и выбросил ее в окно.

А в это время во втором джипе все трое, кроме водителя, начали играть в карты. И самое интересное, играли не на деньги, как это водится у людей подобного рода занятий, а на интерес. Игра становилась все азартнее и азартнее.

Все так увлеклись, что уже не смотрели по сторонам, а следили лишь за руками партнеров, за тем, как тусуются и переворачиваются карты, мысленно пытаясь отсчитать очки и определить, кто же выиграет.

– Ну вот и все, – сказал Лева, – у меня лучше, чем двадцать одно – золотое очко.

– Не может быть.

– Может.

Словно по велению волшебной палочки уже третий раз выпадало по два туза кряду.

– Так не пойдет, – сказал один из парней.

– А ты что видел? Хочешь сказать?

– Нет-нет, я ничего не хочу сказать.

– Вот это другое дело, – Лева ехидно улыбнулся. – Так что, братва, вы мои должники. Как вернемся в Питер, я уж с вами разберусь.

– Никогда больше с тобой играть не сяду.

– Ясное дело, ты так всегда говоришь, – Лева отвернулся от проигравших и посмотрел на передний джип. Тот замигал и съехал на обочину.

– Тормози, чего у них там стряслось?

– Да они просто мудаки, пивом опились, будем теперь у каждого куста останавливаться.

Второй джип остановился шагах в четырех от первого, и Лева, опустив стекло, высунулся чуть ли не по пояс. Петрович вышел из своей машины и вразвалочку подошел ко второму джипу, – Слушай, тут рация не работает.

– Да зачем она тебе нужна, Петрович? Мы же вас прекрасно видим.

– Нужна, не нужна, а как-то…

– Вечно ты всего боишься!

– Береженого бог бережет, – коротко сказал Петрович. – Держитесь поближе.

– Понял.

И джипы вновь сорвались со своих мест.

Километров через двадцать пять, прямо у столба, который поддерживал указатель, на дороге стояла огромная фура, возле которой суетился водитель, стуча нотой по колесу. Петрович злорадно усмехнулся. А еще километров через пять он увидел, как впереди едет такая же фура.

– Бросили своих, едут… – сказал он, обращаясь к водителю, намекая на то, что другие водители – сволочи и не проявили солидарность.

– Скоро будет переезд.

– Ну и едет же этот козел! Всю дорогу загородил – ни объехать, ни обогнать! – чертыхнулся водитель, пытаясь обойти фуру.

Но та вела себя довольно, чтобы не сказать очень, странно, не уступая дорогу.

– Козел какой! Рыло бы ему надрать, ездить не умеет! – бурчал водитель.

– Можно и задницу.

– Это не по моей части.

– Не спеши, обгоним, – Петрович втянул голову в плечи и сдвинул косматые брови.

Его лоб покрылся морщинами и на залысинах выступили мелкие капли пота. Он не любил, когда кто-то впереди закрывал дорогу, но поделать ничего не мог.

– Посигналь ублюдку, чтобы уступил дорогу!

– Таких сволочей сигналом не проймешь, ему разве что по колесам выстрелить.

– Да, жаль, его фуру нашим джипом, и даже двумя, в кювет не столкнешь.

– Пользуется этим, скотина.

Водитель трижды посигналил, но фура как ехала со скоростью девяносто километров, так и продолжала себе преспокойно ехать.

– Долбаные дальнобойщики! Никого не боятся – ни милиции, ни бандитов! – сказал водитель, усмехаясь. – Только СПИД а боятся.

– Бандитов они боятся, да и ментов боятся тоже. А просто оборзели, ездят, как хотят. Надо было бы проучить козла. Но сейчас не до него, – Петрович посмотрел на сумку, стоящую у него под ногами.

В сумке лежал миллион долларов и естественно, ввязываться в любую разборку, даже самую простую, Петрович не хотел, вернее, не имел права. Ему надо было довезти деньги и отдать из рук в руки, ведь ни расписок, ни каких-либо документов на эти деньги не существовало и в помине. Деньги были взяты под честное слово и под честное слово с процентами должны были вернуться точно в срок. А срок истекал сегодняшним вечером.

– Да что он, козел, вытворяет! – продолжал чертыхаться водитель.

– Козел!

– В морду ему плюнуть.

– Сперва обогнать его надо.

Впереди, метрах в трехстах, находился железнодорожный переезд, шлагбаум которого был опущен, хоть поезда пока не было видно.

– Ну, вот сейчас мы его сделаем, – сказал водитель, – на переезде остановимся, и мы его обойдем на старте, пока он еще свою фуру разгонит.

Второй джип ехал метрах в тридцати, а за ним тянулись две фуры. Откуда появилась третья, никто из сидевших в джипе даже не заметил. Первый джип остановился буквально рядом от фуры с московскими номерами, второй почти рядом с первым. Одна из фур уперлась кабиной почти в заднее ветровое стекло второго джипа.

А то, что произошло через какие-то тридцать секунд или даже чуть меньше (ведь никто не считал), напоминало лихие американские боевики. Все три фуры оказались полны до зубов вооруженными омоновцами в черных масках, закрывавших лица. Десятки автоматных стволов были нацелены на джипы и прозвучал громкий приказ:

– Никому не двигаться, иначе открываем огонь!

Голос был усилен мегафоном и звучал настолько убедительно, что люди, сидевшие в джипах, вжались в кресла. Петрович сунул руку под мышку и взвел курок своего пистолета.

Но воспользоваться им не успел. Стекла в джипах изрешетили сотни пуль. И лишь водитель первого джипа остался в живых. Он, открыв дверь, успел вывалиться, упал на асфальт и откатился под машину. Правда, его тут же извлекли и обезоружили.

Вся эта процедура по захвату вооруженных бандитов заняла не более двух минут. А вот два шикарных джипа представляли из себя теперь неприятное зрелище. Они были изрешечены так, словно бы попали под град, где вместо градин с неба падали свинцовые пули.

Как выяснилось минут через десять, кроме водителя первого джипа в живых остался и бригадир второго джипа. Правда, у него оказались ранения, но сердце продолжало работать, и он судорожно дергался на носилках, когда его грузили в машину «Скорой помощи».

А через двадцать минут на железнодорожном переезде все уже было спокойно. И лишь пятна крови на сером асфальте и сверкающие белые крошки стекла могли сказать сведущему человеку, что здесь что-то произошло. Джипы, изрешеченные автоматными пулями, увез гаишный трейлер. Еще раньше были увезены трупы бандитов.

Глава 3

Борис Рублев спал чутко, как и всегда. Он слышал, как шумит ветер, как барабанит по жестяному карнизу дождь, слышал, как сигналят машины, как надоедливо и однообразно, изматывая нервы, воет сигнализация какого-то автомобиля во дворе. Даже не открывая глаз, комбат понял, что наступило утро, вернее, наступил следующий день. И еще неизвестно каким он будет.

Он резко открыл глаза и посмотрел в окно.

Серое небо с тяжелыми низкими тучами, быстро летящими с северо-запада, косые полосы дождя на давным-давно не мытом стекле. Все это создало комбату мрачноватое настроение. А таких дней в последнее время у него хватало и без этого.

«Надо вставать!» – эти слова, сказанные самому себе, прозвучали, как приказ.

И комбат сбросил с себя одеяло, резко поднялся с дивана, на котором спал. В квартире чувствовался холод, батареи еще не включили.

Но Борису Рублеву было глубоко наплевать, включены ли они или нет. Конечно, как всякий человек, проведший большую часть жизни в экстремальных условиях, в холоде, на слепящем солнце, под дождем и снегом, он любил комфорт и иногда позволял себе понежиться в горячей ванне или под обжигающими струями воды. Желание комфорта появлялось у Бориса Рублева не часто, может, несколько раз в год, никак не чаще.

Вот и сейчас ему почему-то захотелось, чтобы в квартире было тепло, чтобы из кухни раздавался нежный голос, чтобы пахло крепко заваренным чаем или свежесмолотым кофе, а на плите что-нибудь аппетитно потрескивало, распространяя по всей квартире приятные, терпкие волны ароматного запаха завтрака.

Но в квартире царила тишина, в которой однообразно, как забиваемые в крышку гроба гвозди, слышались звуки падающих в раковину крупных капель.

"Какого черта я не закрыл вчера воду!

Сколько же ее вытекло, наверное, больше, чем в моем теле крови", – комбат потянулся, расправил широкие плечи, прислушиваясь к своим мышцам, которые натянулись, напряглись.

Хрустнули суставы.

«Нет, так не пойдет, – приказал сам себе комбат, – зарядка должны быть обязательной процедурой. Обязательной! Иначе ты не человек, а размазня».

Он стянул тельняшку и как был в трусах, подошел к окну, повернул ручку оконной рамы и распахнул одну створку. Холодный влажный ветер ворвался в комнату. Комбат поежился, но уже от удовольствия, поняв, что сумел пересилить лень и нежелание заниматься собой.

«Ну что? Отвык от физ-зарядки? А ведь раньше, невзирая на погоду, и сам, и твои подчиненные, все как один выбегали на плац и начинали заниматься физической подготовкой. Ну что же ты, комбат, совсем уж стал штатским и хочешь позабыть полезную привычку? А ну-ка, давай, займись спортом, займись по-настоящему!»

В последнее время Борис Рублев то ли от частого отсутствия собеседников, то ли от гнетущего одиночества начинал разговаривать сам с собой. Сам задавал себе несложные вопросы, сам на них отвечал. И если бы кто-то со стороны взглянул на него и послушал, то, наверное, подумал бы, что этот человек сошел с ума. Но комбат хоть и был в отставке, но находился в полном здравии и при трезвом рассудке. Он несколько раз присел, затем рухнул на пол и принялся отжиматься на кулаках, твердых и обветренных как полевой камень.

– г-Раз, два, раз, два… – звучал спокойный голос комбата без малейшей нотки усталости.

И сильное тело Бориса Рублева однообразно, как пружина или как поршень в хорошо отлаженном моторе, отскакивало от пола, причем Борис Рублев успевал не только разжимать кулаки, но и хлопать в ладоши.

Сколько раз он отжался, Борис не считал.

Он знал, надо отжиматься до тех пор, пока не почувствует усталости и пока тело не разогреется. Наверное, минут десять – двенадцать длилось отжимание от пола, затем Рублев выполнил еще несколько комплексов нехитрых, но тяжелых для исполнения упражнений и только после этого принялся делать всевозможные растяжки. Тело постепенно обретало былую упругость, а Борис чувствовал, как кровь из сердца горячими толчками разливается по всему телу, попадая даже в кончики пальцев. Не только на руках, но и на ногах.

– Ну, вот и хорошо, – пробормотал комбат, сидя на полу и делая наклоны то к правой ноге, то к левой. – Вот и отлично.

Он резко вскочил на ноги, совершил несколько поворотов, произвел несколько ударов правой ногой, затем левой и целую серию ударов руками по невидимому противнику.

– Вот и хорошо. Вот я и в прежней форме.

«Интересно, а сейчас, смог бы я подтянуться на перекладине раз сорок, как в былые времена? Как то на спор я отжался семьдесят два раза, пытаясь доказать своим подчиненным, что комбат все еще полон сил. Правда, тогда у меня пошла кровь из-под ногтей. Нет, теперь, конечно, семьдесят два раза мне не отжаться, но полсотни раз наверняка смогу».

Комбат забежал на кухню, торопливо включил плиту, наполнил чайник горячей водой, поставил его на огонь, а сам, вертя головой и часто моргая своими пронзительно-голубыми глазами, направился в ванную и стал под холодные, упругие струи дождика.

Он фыркал и матерился, но незлобно, по-доброму. Его настроение улучшалось, и он уже почувствовал, как кожа покрывается шершавыми пупырышками, и переключил воду, завернув вентиль с синей головкой. Он проделал эту процедуру несколько раз, меняя абсолютно ледяную воду на почти кипяток. И только после этого намылился, вымылся, тщательно выбрился и, растеревшись большим махровым полотенцем, шлепая босыми ногами, вышел на кухню – выключить чайник. Затем вернулся в спальню, надел свежую тельняшку, которая лежала в платяном шкафу.

– Вот так-то теперь будет лучше, – и он, напоследок вздохнув полной грудью, закрыл окно.

Большая комната, где на диване спал этой ночью комбат, проветрилась. Воздух был чист, влажен и прохладен. Рублев с аппетитом позавтракал, слушая приемник, который бесстрастным голосом диктора сообщал последние новости. Именно из приемника комбат узнал, какой сегодня день и какое число. Он даже вздрогнул, когда диктор сообщил, словно специально для него, сегодняшнее число.

– Ничего себе! – жуя сосиску с красным перцем, пробормотал комбат и чуть не поперхнулся. – Это уже целый месяц, как я бездельничаю? Ничего себе устроил отпуск!

Целый месяц, тридцать дней! А я за это время не сделал ничего хорошего.

Он призадумался.

– Нет, все-таки зарядка хорошее дело, мозги-то мне она проветрила.

Комбат, попив крепко заваренного чая, закурил сигарету, вышел в прихожую и принялся осматривать карманы своей кожанки. Он вытащил старое портмоне, вытряхнул его содержимое на уже чистый кухонный стол и принялся считать деньги. Их было немного.

"А я-то думал, что мне полученных денег хватит как минимум месяца на три. Да, жизнь сегодня в Москве дорогая, ничего не скажешь.

Это раньше, лет двенадцать тому назад, этих денег, может быть, и хватило бы мне надолго.

Но это раньше. А сейчас, странное дело, они тают, как снег в горячих ладонях".

Сложив бумажки в портмоне, комбат налил себе еще одну большую чашку круто заваренного чая и стал пить мелкими глотками, время от времени глубоко затягиваясь сигаретой. Маленький будильник, чуть больше наручных часов, стоявший на холодильнике, показывал, что уже десять утра. А за окном над городом плыли серые тяжелые тучи, похожие на мешки с цементом.

«Какая все-таки гнусная сегодня погода! Но плевать. Мне же не ехать сегодня на полигон, и кросс мне сегодня не предстоит. Так что хорошая погода или плохая, мне теперь должно быть все едино. Да какая разница для отставного майора, какая погода нынче на улице!» – попытался успокоить себя комбат.

Но, тем не менее, то, что происходило за окном, его немного разочаровало. Ему хотелось, чтобы светило солнце, чтобы не шел дождь, чтобы, медленно кружась, падали к ногам желтые листья и лица людей не выглядели такими печальными под черными куполами зонтиков.

– Да, погода дрянь, люди дрянь, – прислушиваясь к радиоприемнику, бормотал комбат. – И ходят же по улицам все, как сговорились, или в черном, или в сером, словно, объявили день общенационального траура.

А из динамика шли сообщения о том, что сегодняшней ночью на Кутузовском проспекте был взорван автомобиль, в котором находились известный московский бизнесмен, его водитель и охранник. Заряд взрывчатки, по мнению специалистов, подложенный в машину, был равен тремстам граммам тротила.

Кто-кто, а Борис Рублев прекрасно знал, что такое триста граммов тротила, и ясно представлял всю мощь подобною взрыва. Конечно, «мерседес» – это не танк и не БТР, а трехсот граммов для такого автомобиля хватит, и даже за глаза.

«Представляю, что там произошло… Наверное, всех троих разнесло в клочья».

Так же Борис Рублев узнал, что на место происшествия прибыла группа и ведется расследование.

«…Скорее всего, – бесстрастным голосом сообщил диктор, – смерть известного бизнесмена является следствием разборок преступных группировок, заполонивших всю Москву и держащих под контролем значительный сектор банковского бизнеса».

– Какие бандиты? Какие группировки? – зло пробормотал комбат. – Чудится им все, одно время масонами пугали, потом коммунистами..

«Люди как люди, ходят по городу, ездят на дорогих автомобилях, все неплохо одеты. В магазинах всего полно. Какие группировки? Какие преступные кланы? Полная чушь! Хотя, все может быть За месяц свободной жизни я уже многое узнал, многое повидал, но все еще никак не могу привыкнуть, что стреляют, взрывают, убивают не только на войне, а и в самой Москве, прямо на улицах. Мир сильно изменился. Да и люди изменились Хотя, в общем, наверное, хуже не стали. Думаю-то я так, словно сам в этом мире отсутствовал. А что? Можно сказать, просидел в консервной банке, пока срок моего хранения не истек».

Комбат докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице и пригладил ладонью коротко стриженые темные волосы.

– Ну что, – спросил он сам у себя, – чем ты, отставной майор Борис Рублев займешься сегодня? Опять станешь пить водку? Нет, пить сегодня я не буду, надо просто встретиться с ребятами. Ведь я обещал, что как только окажусь в Москве, обязательно наведаюсь. А свое слово комбат Рублев держит. Так что собирайся, надо проведать боевых товарищей, посмотреть чем они дышат, чем живут, чем занимаются.

Портмоне оказалось во внутреннем кармане куртки. Комбат быстро оделся и перед выходом из квартиры взглянул на свое отражение.

«А что, мужчина хоть куда! Одет бедновато, как слесарь-сантехник, а так ничего».

Комбат взглянул на свои наручные часы.

Они были единственной дорогой вещью в его гардеробе, дорогой и в прямом, и в переносном смысле. Механические швейцарские часы в золотом корпусе и с массивным золотым браслетом. Эти часы являлись трофейными, покупать такие ему бы и в голову не пришло, и, как считал Борис Рублев, они приносят ему удачу. Когда они у него на руке, он всегда остается в живых. Поэтому с часами комбат старался не расставаться.

Откуда у него появились такое предчувствие и такие мысли по поводу часов, он и сам не помнил. Просто давным-давно, еще там, в Афганистане, он добыл эти часы, они лежали на столике в блиндаже, рядом с убитым афганским командиром, поэтому он и взял их, хотя многие говорили будто он снял их с убитого. Отвечать на сплетни и домыслы Борис Рублев считал ниже своего достоинства.

Он и не подозревал, сколько может стоить этот хронометр. Только через несколько месяцев, когда майор-особист увидел на руке комбата эти часы и предложил ему тысячу долларов, Борис Рублев понял, что часы очень дорогие. Он не продал свой трофей ни тогда, ни потом. Часы всегда были при нем, даже в госпитале, когда он раненый лежал под капельницей.

Когда комбат уже стоял у двери, вдруг позвонили.

– Странно… Кто это? – пробормотал себе под нос Борис Рублев и, даже не глянув в глазок, резко открыл на себя дверь.

Перед ним стояла девушка в спортивном костюме и белых кроссовках. Шнурки лежали на полу. На плечах у пришедшей накинута кожаная куртка.

– Доброе утро.

– Извините, – голос девушки нервно подрагивал.

Комбат отошел на шаг в глубину прихожей.

– Ну, проходи, проходи.

– Спасибо.

Он мгновенно узнал свою вчерашнюю знакомую – ту, которая кричала, что живет в этом доме. Девушка переминалась с ноги на ногу. Комбат смотрел на нее безмолвно, хитро улыбаясь.

– Вы помните меня?

Наконец он нарушил молчание.

– Ну, что скажешь, Наташа?

– Я не Наташа, а Лиля.

– Хорошо, пусть Лиля. Так что скажешь?

– Борис Иванович, – начала девушка, – вы извините меня.., нас… То есть, не меня, а моих приятелей. Они глупые, молодые. У Кризиса уже есть условный срок. А парень он неплохой, вы вчера могли этого и не заметить… Ой! Что я говорю!

– Ну и что из того? Да проходи в квартиру, что стоишь на пороге? , – Я, знаете, Борис Иванович…

– А откуда ты знаешь мое имя?

– Мне сказала мама и участковый.

– Участковый уже и к тебе приходил?

– Да, еще вчера.

– Ну, и что же ты хочешь мне сказать?

– Я хочу извиниться, Борис Иванович, за своих приятелей. Они не хотели начинать драку.

– Как это не хотели? Выходит, я ее начал, да? Захотел и начал?

– Нет-нет, вы не поняли. Они не хотели, но начали, так бывает, не верите? – и девушка тут же расплакалась навзрыд так, как плачут уже не дети, а взрослые женщины.

Она прижала ладонь к лицу, и ее плечи мелко-мелко задрожали.

– Бывает, да…

– Да успокойся ты в конце концов! Не люблю слез.

Особенно не люблю, когда плачут молодые красивые девчонки. Пройди на кухню, садись.

Не надо разуваться, я уже собирался уходить.

– Я не вовремя?

– Вчера было не вовремя.

– Ой! Все в голове путается.

– Сядь вот здесь и расскажи.

Борис Иванович Рублев обнял за плечи девушку, провел на кухню и усадил на тот стул, на котором еще несколько минут назад сидел сам.

– Я.., знаете… Кризис мне нравится, мы с ним хотим пожениться.

– Так это он тебя прислал?

– Нет, нет, Борис Иванович, он лежит в больнице. Ему больше всех досталось.

– Ага, понятно.., лежит в больнице. Так ты, значит, сама, по своей инициативе?

– Да, сама. Не пишите заявление на моих друзей, а то их посадят в тюрьму. Понимаете, посадят в тюрьму! И Кризиса тоже.

– Понимаю, посадят. И поделом будет. Может, тогда поймут, что взрослым всегда надо уступать дорогу. Ну и кличка же у твоего дружка!

– Борис Иванович, Борис Иванович, – голос девушки дрожал, а когда она отняла руки от лица, он увидел, как по бледным щекам ручьями бегут крупные слезы, такие если и захочешь не увидеть – придется.

– Не плачь, хватит. Значит ты просишь, Лиля, чтобы я не писал заявление? Да я, к твоему сведению, не собираюсь никому жаловаться.

– Не собираетесь? – словно бы не поверив услышанному, Лилия вскинула голову, тряхнула светлыми волосами и уже совсем по-другому посмотрела на этого сильного, уверенного в себе мужчину.

– Конечно, не собираюсь, я не привык жаловаться. Натура не та.

– Ой, как хорошо! Так значит, их не посадят? А участковый говорил…

– Неважно, что говорил участковый.

– Ой, извините, извините, я расплакалась, как ребенок. Извините.

– Ничего страшного. Хочешь чаю?

– Да, хочу. Нет, не хочу, – тут же спохватилась девушка, поняв, что мешает.

Комбат посмотрел на нее чуть свысока, но с каким-то отеческим участием.

– Успокоилась? – комбат налил ей чашку чая, бросил ломтик лимона и поинтересовался. – С сахаром или без? Конфет и шоколада у меня нет, ты уж извини.

– Не надо мне ничего, ни конфет, ни шоколада. Только не пишите заявление.

– Но мы же договорились, я никому никогда не жалуюсь, я не привык.

– Как хорошо, что вы такой!

– Ладно, не надо, я сам прекрасно знаю, какой я. И твои похвалы мне не нужны.

– Ой, вы не знаете, Борис Иванович! Не знаете. Я так вам благодарна!

– Скажи, кто тебя научил пойти ко мне.

– Никто не учил. Я уже взрослая и все понимаю. Я сама, Борис Иванович.

– Ну ладно, сама так сама. В общем, считай, мы обо всем договорились. И я выпью с тобой чаю.

Борис Рублев и Лиля Свиридова сидели в маленькой кухне и пили чай.

– Ты учишься в школе? – спросил Рублев. – Только не ври.

– Да, в десятом классе.

– А почему сейчас не на занятиях?

Девушка замялась.

– Как-то…

– Ну же, почему? – уже строго – так, будто перед ним была не школьница, а молодой боец его бывшего подразделения, спросил Борис Рублев.

– Я пойду в школу завтра. Сегодня я хотела поговорить с вами.

– Могла бы и вечером поговорить, после школы. Ты меня соучастником своих безобразий не делай.

– Я боялась, что не успею. Я всю ночь не спала, плакала…

– Вот еще! – словно не веря услышанному, заулыбался комбат. – А ты, я смотрю, хорошая девчонка. Небось, учишься неплохо?

– Да неплохо, без троек, Борис Иванович.

Но это теперь, раньше хуже училась.

– Без троек – это совсем хорошо. А куда собираешься поступать? – не зная, что еще спросить задал вопрос Борис Рублев.

– Я еще не решила. Хочу стать фотомоделью. Только не подумайте, я знаю, что это работа, а не развлечение и не разврат.

– Кем-кем? – заулыбался комбат, и его улыбка словно обезоружила девушку. Она даже поперхнулась чаем.

– Фотомоделью.

– Ты – фотомоделью?

Девушка кивнула.

– Интересно… В мое время таких профессий не было, – комбат взглянул на часы. – Знаешь, Лиля, передай своим ребятам, что я никуда не буду писать – никаких заявлений. Объясни им, чтобы они запомнили на всю жизнь: старшим всегда надо уступать дорогу, всегда надо снимать шапку, когда входишь в дом, и всегда надо говорить спасибо, когда тебе сделали что-то хорошее.

– Спасибо, – пробормотала Лиля, явно смущаясь. Ее щеки тут же порозовели, а глаза вновь заблестели. Девушка была готова расплакаться.

– Ладно, тебе, успокойся. У меня еще есть дела.

Пойдем.

– Давайте я помою посуду?

– Да ты что! Думаешь, Борис Рублев не может сам помыть посуду?

– Нет, я просто хотела вам помочь.

– Не надо.

Лиля посмотрела на умывальник, полный грязных тарелок, и комбат почувствовал смущение, почувствовал, что и он краснеет.

– Черт побери, – пробормотал Борис Рублев, – действительно, девушка права. Надо убрать, надо вымыть квартиру. А то я уже совсем дошел, наверное, недели две не убирал.

Они вышли на площадку. Лилия вновь принялась благодарить Рублева.

А он махнул рукой:

– Да хватит тебе! Иди лучше учи уроки, а то не станешь ты никакой фотомоделью и придется идти работать водителем троллейбуса или трамвая.

Лиля рассмеялась. Ее смех был веселым и добродушным, как и улыбка.

– Да-да, я пойду. Извините, – и Рублев услышал, как девушка быстро побежала по ступенькам.

«Хорошая, в принципе, девчонка, только водится со всякими шалопаями. Хотя, может быть, я просто чего-то в этой новой жизни не понимаю или, как говорит молодежь, не „догоняю“?»

Комбат вышел на улицу, вдохнул непривычно холодный влажный воздух.

«Теперь куда?» – задал он себе вопрос и, увидев на стоянке несколько такси, заспешил к ним.

– Доброе утро, – открывая дверь, пробурчал Борис Рублев, усаживаясь на переднее сиденье.

– Какое, на хрен, доброе! – пожилой таксист посмотрел на забрызганное дождем стекло.

– Да, не очень доброе, – согласился Рублев, – но от моих слов оно хуже не стало.

– Куда поедем, командир?

– Поедем вначале на Малую Грузинскую.

– Это не близкий путь.

– Да, не близкий.

– Значит, и дорогой.

– Не бойся, я не скажу потом, как приедем, что забыл деньги дома.

Мотор взревел, и машина понеслась, разбрызгивая лужи и изредка сигналя. Комбат откинулся на спинку сиденья, вытянул вперед руки и посмотрел на ссадины на своих суставах.

Тут же смутился, сунул руки в карман, нащупал пачку сигарет и две зажигалки, одна из которых уже не работала. В пачке осталась одна сигарета.

«Странно, – подумал комбат, – и вчера вечером, когда я выходил из такси, у меня оставалась одна сигарета – вот она. А я продолжал курить ночью, курил утром, откуда же взялись для этого сигареты?»

И только сейчас до него дошло, что у него дома, на кухне, лежала пачка, в которой лежало несколько сигарет. Комбат улыбнулся.

– Что, настроение хорошее? – наконец-то чуть дружелюбнее, чем раньше, осведомился у своего пассажира водитель.

– Да ничего, вроде бы, распогодилось, – признался Борис Рублев.

– Я вот и смотрю на вас, сидите, улыбаетесь.

Наверное, в гости едете?

– А как вы догадались?

– Не знаю, – пожал плечами пожилой таксист, – лицо у вас хорошее.

– Хорошее? – словно бы не поверив услышанному, спросил комбат.

– Когда человек улыбается, у него всегда выражение лица лучше, чем на самом деле.

– Это точно, – сказал Рублев. – А вы на Кутузовском сегодня не были?

– Был, видел, – сразу же поняв, о чем хочет спросить пассажир, сказал таксист. – Да, взорвали, такую тачку испортили… Такой «мерседес»!

– Все погибли?

– Вот этого я не знаю.

– А передали, что погибли все.

Водитель повернул ручку настройки, и в салоне раздался треск, разложенный пополам двумя колонками, стоящими сзади. Водитель поймал радио-роке, и в салоне зазвучала музыка.

А возле Белорусского вокзала машина такси свернула и водитель, даже не поворачивая головы, торопливо поинтересовался:

– Куда на Малую Грузинскую?

– Поезжай вперед, я скажу, где остановиться.

– Как прикажете, – водитель прибавил газа, обогнал серый «вольво», затем два «форда».

А Борис Рублев постучал по панели;

– Кажется, где-то здесь.

– Давно не были? Адрес забыли?

– Никогда не был, но теперь точно вспомнил.

Глава 4

О том, что произошло на трассе Санкт-Петербург – Москва ранним утром, в Москве знали уже в два часа дня. Пономарь был вне себя, он орал на своих людей, пытаясь сорвать злость.

Но больше всего проклинал своих питерских друзей.

– Козлы вонючие! Ублюдки! Как же они так? Это же надо, поехали по дороге! Наверняка, стукач у них работает. Откуда же тогда менты поганые могли узнать, что деньги едут из Питера? А может, это они сами подстроили? Хотя нет, этого быть не могло, ведь во время захвата погибли люди Червонца. Гады, мерзавцы, козлы! – хрипел Пономарь.

На этот раз он был неистов. Всякая рассудительность покинула этого страшного бандита, отъявленного головореза, трижды сидевшего за колючей проволокой.

– Телефон! Дайте мне телефон! – кричал Пономарь на одного из своих людей.

Тот услужливо подал трубку, и Пономарь, даже не открывая свою записную книжку, связался с Питером. На другом конце провода трубку подняли сразу.

– Это кто там меня слушает? – закричал Пономарь грозно и зло.

– …

– Ах, не знаешь где он? Быстро найди!

– …

– Кто говорит? Да тебе знать не положено, кто говорит. Найди Червонца, быстро! Хоть из-под земли достань, а то яйца оторву, ублюдок долбаный!

Ровно через две минуты трубку взял Червонец.

– Ах, это ты, Пономарь? Ну, привет, Константин Петрович.

– Да пошел ты!.. – рявкнул в трубку разгневанный Пономарь.

– Ты чего свирепеешь? Чего орешь? – спокойно и хладнокровно спросил Червонец, но его губы предательски дрогнули. По голосу своего дружка, московского главаря, он понял, что произошло нечто непредвиденное и не вписывающееся ни в какие рамки.

– А ты разве не знаешь?

– Нет, не знаю, говори. Деньги, разве, ты не получил? Чего горячишься.

– Какие на хрен деньги! Ты разве не знаешь, что твоих людей постреляли?

– Как?

– Всех постреляли! Специальная бригада московская всех постреляла на дороге!!!

– Как всех? А деньги? – на голове Червонца зашевелились седые волосы, благообразно зачесанные назад. Вернее, волосы оставались на своем месте, но просто Червонцу показалось, что волосы шевелятся, как клубок змей. И противный холодок пробежал по его спине, а ладони мгновенно стали липкими. – Погоди, погоди, Пономарь… Говори конкретнее, что да как, и не ори, спокойнее.

– Да чего мне быть поспокойнее! Мне деньги нужны были уже вчера. Я договорился, тебе поверил.

– Да погоди ты! – закричал в трубку уже вышедший из себя от неприятной новости Червонец. – Ты откуда знаешь обо всем этом? Может, подстава?

– Я-то знаю, у меня везде свои люди. Вот они мне и доложили.

– Так что там произошло? Конкретно расскажи.

– А вот что…

И Пономарь, на этот раз уже спокойно, полностью придя в себя, обстоятельно рассказал обо всем том, что случилось на трассе.

– Суки! Менты поганые! – просипел в трубку Червонец. – Деньги я тебе отдам, ты же меня знаешь.

– Я тебя знаю, слава богу, не один год. А вот что делать с деньгами?

– Отдам, отдам. Ты уж не волнуйся, потерпи немного. Что-нибудь придумаю.

– Сколько немного? – строго, как бухгалтер спрашивает у кассира, бросил в трубку Пономарь.

– Ну, неделю, от силы две.

– Десять дней и не больше.

– Мало.

– И эти дни в счет нашей дружбы.

– Не могу, не успею.

– Еще одно слово, и я не дам даже недели.

– Ладно, договорились. А теперь послушай… – Червонец уже тоже начал приходить в себя, и к нему вернулось самообладание. – Живые остались?

– Да, двое живых. Жив твой бригадир и водила.

– Вот это плохо, – пробормотал в трубку Червонец.

– Я тебя понимаю…

– Что предлагаешь?

– А что я тебе могу предложить…

– С ними надо быстро разобраться. Ведь они то знают, куда эти деньги ехали и откуда ехали тоже знают. Нехорошо это.

– Думаешь, могут сдать? – приторным голосом осведомился Пономарь.

– Я не люблю думать о людях плохо. Но если есть хоть один шанс из тысячи – рисковать не стоит.

– Шанс есть, – согласился Пономарь.

– Помоги, тебе ближе, да и дел у меня появилось с твоим звонком невпроворот.

– Ладно, я ими займусь. Но платить будешь ты.

– Хорошо, – – голос Червонца уже стал твердым, как стальная спица. – В общем, держи меня в курсе. Я в Москву выехать пока не смогу.

– Это понятно.

* * *

Врачи больницы Склифосовского свое дело знали хорошо и к огнестрельным ранам им было не привыкать. Сразу же, как только в операционную был привезен раненый бригадир питерской группировки, они взялись за дело. Операция заняла более трех часов. И если с первой пулей, вошедшей раненому в грудь, возни было немного, то над извлечением второй пришлось поработать. И хирург, оперировавший бандита из Питера, вышел из операционной с прилипшим к спине халатом и дрожащими от напряжения руками.

– Ну, что скажете? – сразу же подошел к нему высокий, широкоплечий мужчина в ладно скроенном, идеально сидящем сером костюме.

– Да что я могу сказать… Жить, скорее всего, будет, правда, может быть.., было бы лучше…

– Нет, он нужен живым.

– Ну, тогда, думаю, дня через два он сможет поговорить с вами.

– А раньше? – глядя в глаза хирургу каким-то немигающим ртутным взглядом, осведомился широкоплечий мужчина.

– Раньше, думаю, нет. Сейчас он в реанимации, сердце работает нормально. А как оно поведет себя дальше – только богу известно. Я сделал все, что мог.

– Спасибо вам, – мужчина подал широкую ладонь и крепко пожал сильную руку хирурга, так крепко, что у того хрустнули суставы пальцев.

Хирург даже покачал головой, глядя на то, как мужчина подошел к двум вооруженным короткими автоматами охранникам, стоящим у палаты реанимации, и, быстро делая рукой короткие взмахи, что-то приказывал.

«Да, охраняют, как депутата Государственной думы. А наверное, бандит бандитом, вся грудь в татуировках. Сильно кого-то достал мой пациент».

Хирург поморщился и устало побрел в комнату отдыха, где он хотел принять душ, выпить чашку крепкого кофе, выкурить сигарету и немного посидеть, расслабиться, отдохнуть. Сегодня новых операций пока не предвиделось, но его дежурство еще не кончилось и надо было пробыть в больнице до двадцати двух.

А мужчина в сером костюме стоял, широко расставив ноги, и продолжал отдавать приказания.

– Значит, вы меня поняли. Никого, кроме врачей, в палату не пускать – никого! И не дай бог приедут какие-нибудь журналисты со своей аппаратурой, камерами и начнут производить съемки. Или припрется какой-нибудь досужий фотограф…

– Мы поняли, товарищ майор.

– Вот и хорошо, если поняли. В общем, пока дежурьте, потом вас сменят, – мужчина по-военному развернулся и зашагал к выходу, где на улице его ждала служебная машина с тремя антеннами.

А сорокатрехлетний хирург Василий Кириллович Савельев в это время стоял уже под душем, поеживаясь от прохладных, упругих струй. Он фыркал, потягивался, притопывал, а затем принялся громко распевать разухабистую песню:

«Эх, выплывали, да расписные Стеньки Разина челны…»

Затем эта песня сменилась песней о бродяге, который тащился с сумой, проклиная свою горькую судьбу.

Наконец Василий Кириллович пришел в себя. Он даже почувствовал, что немного отдохнул.

– Так, теперь кофе, – растершись полотенцем, пробормотал он, глядя на кофеварку, в колбу которой по капле падала черная ароматная жидкость. – Кофе без сахара и рюмочку коньяка. Коньяк у меня еще есть.

Кофе приготовила его ассистентка, двадцатисемилетняя Верочка.

– Ну что, Василий Кириллович, как вы себя чувствуете? – поинтересовалась девушка, улыбнувшись, показывая ровные белые" зубы.

– Классно, классно, Верунчик, – Василий Кириллович подошел к девушке и положил свои сильные руки на ее талию. – Может, потанцуем? – прошептал он, щекоча ей мочку уха.

– Ой, что вы! Не надо, не сейчас. Если бы ночь.., и никого.

– А почему бы и не сейчас? Дверь мы закроем на ключ, и никто даже знать не будет, что мы с тобой здесь.

– Ой, что вы…

– Перестань, Вера! – уже строго сказал Савельев, прижимая девушку к себе.

– Не надо.

– У меня не хватит сейчас сил и уговорить тебя. Значит, уговоры мы отменяем и переходим к…

– Василий…

– Только не говори – Кириллович.

– Василий Кириллович.

– Я тебя предупреждал.

Женщина попыталась отстраниться, выскользнула из объятий хирурга, но это еще больше раззадорило мужчину.

– Ты куда вырываешься? Сейчас затащу под душ, намочу как следует и тогда тебе самой придется раздеваться. А пока одежда просохнет, мы…

– Не надо, не надо, – запротестовала Вера, понимая, что хирург может тут же исполнить свою прихоть и она окажется бессильна, она не сможет противостоять.

– Вы тут пока принимали душ…

– Что произошло? Опять кого-нибудь привезли?

– Да нет, никого, слава богу, не привезли, просто вам звонили.

– Кто звонил?

– Не знаю, – сказала девушка, – но мужчина обещал перезвонить.

– Ах, мужчина… – небрежно махнул рукой Савельев, – с мужчиной я сейчас встречаться не намерен. Если женщина, тогда может быть…

Правда, с женой не хотелось бы сейчас встречаться.

– Она вам и не звонила.

– Хорошо, – сказал хирург, быстро расстегивая крупные пуговицы на накрахмаленном белом халате своей ассистентки.

– Да не надо, не надо, что вы… – заупрямилась девушка, но уже не вырывалась.

– Иди-ка сюда, – потащил ее за руки Савельев к кушетке. – Ну-ну, иди сюда, иди, маленькая… Сейчас мы с тобой поиграем в доктора.

– Не по себе мне. Не надо.

– Да ладно, не надо…

– Может, попозже?

– Нет-нет, сейчас, – сказал мужчина, – сейчас или никогда. И не сопротивляйся, мне не нравится, когда ты дергаешься. Стой спокойно, веди себя смирно.

– У вас голос такой, что ослушаться невозможно.

– Ну и устал же я.

Руки хирурга быстро расстегнули лифчик, и Савельев даже зажмурил глаза, увидев крупную грудь своей ассистентки с темно-коричневыми сосками, уже набрякшими и отвердевшими от предвкушения грядущих удовольствий.

– Так ты хочешь мне сказать, что не желаешь именно сейчас?

– Да, да, да, – пробормотала Вера.

– Что «да»? Желаешь или не желаешь?

– Желаю… Скорее… Скорее, Василий… – и она принялась кусать руки своего шефа.

– Не спеши, не спеши… Не торопись, я еще не готов, – бормотал в ответ хирург.

В дверь кабинета доктора Савельева негромко постучали три раза.

– Тихо, тихо, – прошептал на ухо своей ассистентке доктор Савельев, – нас здесь нет.

Мы куда-то вышли, улетучились.

– Это, наверное, заведующий отделением.

Это он так стучит.

– А мне плевать. Хочу тебя больше всего на свете, а с заведующим я могу поговорить и после.

– Резонно.

– Вечно все испортят…

Доктор Савельев, едва услышав тихие, удаляющиеся шаги, развернул девушку. Вера уперлась руками в скользкий дермантин кушетки и негромко застонала, почувствовав, как Василий Кириллович Савельев быстро и умело, как это может делать медик-профессионал, овладевает ею.

– Ну вот и все, – буквально через несколько минут выдохнул из себя хирург, отстраняясь от вспотевшей и раскрасневшейся Веры. – Одевайся, у нас еще море дел. Океан проблем.

– Еще! Еще хочу!

– Ладно, ладно, перехочешь, дорогуша. Не сейчас. Теперь уже не хочу я.

– Сейчас, сейчас, Василий! – заперечила девушка начисто забыв его отчество.

– Я сказал – не сейчас! Я же не жеребец какой, а мужчина, уставший мужчина. Мне надо отдохнуть, надо собраться с мыслями, надо зайти в палату, глянуть как там наш клиент.

– Да что с ним сделается! Василий, Василий, не одевайся… – и Вера, опустившись на колени, уткнулась лицом в живот доктора Савельева.

– Сил моих нет.

– Мне тоже казалось, что не хочу, но когда попробовала, – и ассистентка коснулась губами первой попавшейся ей части тела своего любовника, – ну вот увидишь, что тебе захочется снова.

Он недовольно поморщился, но понял, что у него еще осталось немного силы, и желание вновь овладевает его плотью. Он запустил пальцы в густые волосы своей ассистентки и привстал на цыпочки.

– Вот так, вот так… – шептал он, покачиваясь в такт движения головы девушки.

– Тебе хорошо?

– Ты не разговаривай, мне не слова твои нужны.

Телефон, стоящий на столе, зазвонил громко, противно и настойчиво.

– Да будь ты неладен!

Всякое желание у доктора Савельева тут же пропало. Оно исчезло так же быстро, как и появилось. Шлепая босыми ногами, он подошел к столику, поднял трубку…

* * *

После дежурства доктор Савельев сразу же поехал домой. И уже дома его ждал приятный сюрприз. Он догадался, что у него гости, так как в зале ярко горел свет. Быстро поставив во дворе машину, Савельев поднялся к себе домой и, едва отворив дверь, услышал знакомый голос.

Это был его старинный приятель-однокурсник Николай Черепанов, в свое время подающий большие надежды хирург.

– Ба, Василий! А мы тебе звонили, звонили…

– Ты звонил?

– Да, я звонил, – сказал Николай Черепанов. – Только я не помню, с кем это я разговаривал.

– С моей ассистенткой, – небрежно бросил доктор Савельев, быстро снимая плащ и пожимая руку своему еще институтскому товарищу.

– Приятный голос у твоей ассистентки. Небось молодая?

– Старых не держу, – прошептал Савельев на ухо своему приятелю.

– А они тебя?

– Они за.., меня держат.

– Ясно, ясно.

Стол был уже накрыт, ведь Николай Черепанов появлялся у своего приятеля не часто, может, раз в два-три года. Жена доктора Савельева уже немного разомлела от выпитого и поглядывала на мужа чуть масляным взглядом.

– Откуда ты взялся? – обратился к другу Василий. – Не предупредил даже.

– Да ты знаешь, я проездом. Был в Германии, а сейчас уезжаю в Италию.

– И чем ты там занимаешься?

– Да как тебе объяснить… В общем, долгий разговор.

Ну, а ты как?

– Как, как… Как обычно. Режу, зашиваю.

Отрезаю, пришиваю. Ну, ты же знаешь, чем занимаются хирурги. Не тебе объяснять.

– Да, знаю, – Николай Черепанов поуютнее уселся в кресле и посмотрел на своего друга. – А вид у тебя не очень.

– Да устал, Коля, как собака! Надоела эта работа, эти бесконечные дежурства, бесконечные операции. Вот сегодня, например, привезли урода с двумя дырками. Два пулевых ранения – одна пуля застряла возле легких, а вторая в черепе.

– И как?

– Да никак пока. Как обычно. Прооперировал, будет жить. Если бы, конечно, меня не было, он бы уже умер.

– Кого ты все-таки оперировал?

– Да черт его знает! – с каким-то непонятным возмущением в голосе сказал Савельев, взял бутылку коньяка и наполнил рюмку. – Хватит про эту работу, надоело! Давай выпьем.

Лучше расскажи, как там, в Европе?

– Ты давно там был?

– Никогда не был и, наверное, уже не буду.

– А в Европе, Василий, все просто прекрасно. Там хорошо, если, конечно, имеешь деньги.

– Но ты-то их имеешь?

– Я имею.

– Николай, Николай, дай ты ему поесть!

Видишь, он весь зеленый, замученный и руки дрожат. Непонятно, как он еще доехал до дома.

Иногда даже не приезжает, спит там. Приезжает к утру, измотанный.

– Не так уж и страшно, как ты расписываешь.

– А вот это плохо, – сказал Черепанов, – ночевать надо дома, в комфортных, приятных условиях. Валентина, а нельзя ли кофе? – обратился Черепанов к жене своего институтского друга.

– Кофе? Пожалуйста, сейчас сварю.

– И покрепче, если можно.

– Да-да, покрепче, сейчас сделаю, – женщина догадалась, что мужчинам надо о чем-то переговорить и быстро удалилась на кухню, откуда послышалось звяканье посуды.

А мужчины выпили еще по рюмке коньяка, и хирург Василий Савельев придирчиво посмотрел на Николая Черепанова.

– У тебя ко мне какое-то дело.

– Да. Ты знаешь, очень важное.

– Говори, – взглянув на дверь, доктор Савельев чуть подался вперед, чтобы услышать то, что сообщит ему Николай Черепанов.

– Знаешь что, Вася, вот ты говоришь, сегодня привезли какого-то мужчину с двумя пулевыми ранениями и ты его из последних сил спас?

– Ну, в общем-то спас, – не без ложной скромности, взглянув в потолок, подтвердил доктор Савельев.

– Знаешь, зря ты это сделал.

– Как это зря?

– Ведь тот, кого положили на стол – самый настоящий бандит. Дважды или трижды сидел в тюрьме, руки у него по локти в крови. В общем, мерзавец еще тот.

– Ну и что? Я же хирург, а не судья, что бы приговоры выносить, и тем более не палач, что бы их приводить в исполнение, как ты понимаешь, и я должен спасать.

– Ну и зря.

– Да нет, не зря, Николай. Не мог же я сам, собственными руками его убить!

– А вот если бы этот бандит помер, отдал богу душу, ты мог бы неплохо подзаработать.

– Как это? Я не понял. Он что, мне за это с того света деньги перешлет?

– Не понял? Я сейчас тебе все объясню, – и Николай Черепанов наполнил рюмки коньяком. – Ко мне обратились сегодня мои знакомые, очень хорошие люди, очень состоятельные.

Им очень хотелось бы, вернее, они бы очень обрадовались, если бы твой пациент отдал свою жалкую душу богу.

Слово «очень», ну очень нравилось Черепанову, и ему казалось, что оно должно запасть в душу Василию.

– Ну ты и скажешь! – недовольно поморщился доктор Савельев.

– Да-да, обрадовались бы и очень хорошо тебя отблагодарили.

– Хорошо – это как?

– А вот как, дорогой, – Николай Черепанов опустил руку во внутренний карман своего коричневого пиджака и извлек оттуда пухлый конверт. – Вот здесь половина – пять тысяч долларов. Если твой пациент завтра или послезавтра отдаст богу душу, ты получишь еще столько же.

– Ты серьезно?

– Его не надо закалывать вилкой, он должен сам умереть, тихо и спокойно.

Василий Савельев смотрел на конверт, лежащий на краю журнального столика, и размышлял.

– Ну, что скажешь? – через минуту спросил Николай Черепанов.

– Так ты говоришь, он бандит?

– Самый настоящий бандит. Мразь полная.

Ты что, наколок не видел?

– А кто тебя попросил, если не секрет?

– Хорошие люди, Вася, очень хорошие люди.

– Такие хорошие и такие скромные, что даже не хотят, что бы я узнал имена своих благодетелей?

– Да, именно такие.

Доктор Савельев как-то странно крякнул, и его цепкие пальцы потянули конверт за кончик.

– Бери, бери, – сказал Черепанов, – не бойся, никто об этом никогда не узнает. Кстати, он еще не успел прийти в себя?

– Да нет, не пришел. Думаю, очухается дня через два или даже позже. Понимаешь, пуля, вошедшая в голову.., если бы еще пару миллиметров и он был бы мертв.

– Да, если бы он был мертв, ты никак не смог бы заработать эти денежки. Платят-то в конечном случае все равно за мастерство.

– Да-да, я понял.

Василий Савельев с детства завидовал удачливым людям, именно завидовал, а не презирал их, и всегда мечтал быть богатым. Но пока это ему не удавалось, хотя хирургом он слыл замечательным, настоящим мастером своего дела, настоящим виртуозом. И сам он уже давным-давно не считал скольких людей спас от неминуемой смерти. Но чтобы вот так, специально убивать своих пациентов – этого он не делал еще никогда. Но, как выяснилось, за убийство платят куда больше, чем за спасение.

Доктор Савельев взял большой хрустальный бокал и вылил себе из бутылки весь коньяк.

– А ты не переживай, Вася, об этом никто не узнает.

Сделай так… Хотя, не мне тебя учить.

– Да, я сделаю. А когда я получу вторую часть?

– Как только, так и сразу. Я сам тебе ее привезу.

– Да, только сам, я никого больше видеть и знать не хочу.

– Обещаю.

– Хорошо, – рука доктора Савельева дрожала, и даже стакан постукивал о зубы.

Жадно – так, как пьют холодную воду во время страшной жажды, – доктор Савельев большими глотками пил коньяк, даже не ощущая его вкуса.

Валентина пришла в зал с подносом, на котором дымились чашечки с густым ароматным кофе. Едва пригубив, Николай Черепанов поднялся и взглянул на часы.

– Уже очень поздно. Извините меня, друзья, но я спешу. Надеюсь, в ближайшие дни к вам заеду. Валентина, за все спасибо, береги мужа, люби его.

– Да я его и так люблю, – сказала женщина, глядя на мгновенно осунувшееся лицо своего супруга. – У тебя все в порядке, Василий?

Вид у тебя какой-то…

– Какой у меня вид? – зло прошептал Савельев.

– Не знаю.., не такой, как всегда.

– Ну, всего доброго, – мужчины пожали друг другу руки.

– До скорой встречи, – Черепанов галантно наклонился и поцеловал пухлую руку Валентины.

– Провожать меня не надо, я сам доберусь.

– А ты что, на машине? – уже почти у самой двери поинтересовался Савельев.

– Конечно, на машине.

– А ты не боишься?

– Чего?

– Выпил все-таки.

– Нет, не боюсь, – небрежно махнул рукой поздний гость, покидая квартиру Василия Савельева.

– Хороший у тебя друг, – сказала Валентина, обращаясь к мужу.

– Сволочь он самая настоящая! Мерзавец!

– Что ты такое говоришь, Василий!

– Я знаю что говорю.

Конверт с долларами лежал в кармане Савельева неподъемным грузом, взять-то взял, а что с ним теперь делать, и представить себе не мог.

– Сволочь, самая настоящая сволочь! Подонок! А ведь раньше был нормальным мужиком.

– Да перестань ты, Василий, наговаривать на своих старых друзей!

– Может, когда-то он и был другом, а теперь – нет.

– Что он тебе такого сказал?

– Ничего хорошего.

– Ты завидуешь ему, что он богат?

Василий неожиданно для жены расхохотался:

– А вот тебе об этом лучше не знать.

* * *

На следующий день доктор Савельев посетил своего пациента, прооперированного накануне. А через три часа перепуганная Вера влетела в его кабинет.

– Василий Кириллович! Василий Кириллович, там такое случилось!

– Где там? Что такое? Погоди…

– Зря мы вчера старались, такая работа насмарку пошла!

– Ты о чем?

– Ваш пациент помер!

– Как помер?

– Только что, у него остановилось сердце!

– Вот-те на… – протяжно произнес доктор Савельев и посмотрел в окно на низкие темные тучи, плывущие над городом. – А я-то думал, он еще поживет. Я так старался. Да и ты тоже.

– Не расстраивайся, – Вера подошла к хирургу и положила руку на плечо.

– Знаешь, Вера, а я и не расстраиваюсь. Мы сделали все, что могли, даже больше, – сказал доктор Савельев, опуская голову и глядя на маленький клочок бумаги, валяющийся у радиатора.

В тот же самый день, только уже поздно вечером, в камере предварительного заключения покончил самоубийством шофер джипа. На допросе он ничего не сказал, но оперативники не теряли надежды, что этот молодой парень, еще ни разу не сидевший в тюрьме, обязательно расколется, заговорит. Откуда у него появилась тонкая стальная проволока, оперативники так и не смогли выяснить.

А еще через день доктор Савельев получил пухлый конверт с пятью тысячами долларов.

Деньги привез не его Друг, а родной брат Николая Черепанова, адвокат, занимающийся частной практикой, прославившийся тем, что выиграл несколько крупных процессов, в которых смог доказать невиновность и непричастность к преступлениям известных воровских авторитетов.

Глава 5

Заведующий отделом ценных бумаг банка «Золотой дукат» Андрей Рублев посмотрел на свои шикарные часы. Стрелки вот-вот должны были вытянуться в вертикальную линию, а это означало, что рабочий день для всех служащих банка, кроме охраны, закончится. Андрей Рублев был, как всегда, в безукоризненно белой рубахе, в роскошном итальянском галстуке, гладко выбрит и аккуратно причесан. Вообще за своей внешностью он следил так, как следит за ней женщина легкого поведения, промышляющая в злачных, но дорогих местах и получающая за свои услуги немалые деньги. Правда, немалые деньги получал за свою относительно честную работу и Андрей Рублев.

Он работал в банке со дня его основания и был хорошо знаком со всем начальством, в число которого входили и многие его однокурсники… Его вполне удовлетворяла и теперешняя должность, но в душе он мечтал перебраться когда-нибудь в кресло повыше, стать хотя бы заместителем управляющего банком. До этого, честно говоря, ему оставалось уже недалеко. За последний год благодаря изворотливости Андрея Рублева и его умению налаживать контакты с богатыми клиентами дела банка пошли очень и очень неплохо. Конечно, он не входил в число самых престижных банков северной Пальмиры, но, тем не менее, деньги проворачивались через «Золотой дукат» немалые.

За последний год банк открыл около двадцати обменных пунктов и десяти филиалов. И филиалы, и обменные пункты находились в самых людных местах Санкт-Петербурга, и дела там шли в гору. И все это было сделано не без участия Андрея Рублева.

В общем заведующий отделом ценных бумаг находился в курсе всех дел банка «Золотой дукат», как явных, так и тайных – скрытых от глаз налоговой инспекции. В число последних входили и операции с наличностью.

– Так, работа кончается, – обращаясь сам к себе пробормотал под нос Андрей Рублев и провел ладонью по щеке, словно бы проверяя, тщательно ли он выбрит, и не отрастали за рабочий день на его лице безобразно-жесткая щетина.

Эта привычка осталась у него еще с тех юношеских времен, когда бритва впервые сняла темный пух с его бледных щек. Сейчас щеки Андрея Рублева бледными не назвал бы и самый отъявленный пессимист. Всего месяц назад он вернулся с дорогого испанского курорта, где отдыхал с чужой женой и ее девятилетней дочерью. Время от времени воспоминания накатывали на него сладкими волнами, и Андрей Рублев, оторвавшись от бумаг, лежавших на его столе, даже поеживался, словно бы в этот момент ветер, дувший с океана, забирался под его белую рубаху и ласкал загорелое тело.

«Хорошо, черт побери, было на пляже, а еще лучше было в постели…» Андрей прикрыл глаза и потянулся. Кожаноe кресло скрипнуло.

«Да, хорошо бы сейчас снова оказаться в Испании, пройтись по берегу океана, посмотреть на людей, беспечных и веселых. Да, мне в ближайшее время отпуск не светит, ведь только месяц как я вернулся. А вот Чесноков, наверняка, куда-нибудь за границу намылился. Кстати, как он там, не заработался?»

Рублев выбрался из-за письменного стола.

Кожаное кресло послушно откатилось в сторону, не произведя ни малейшего шума на толстом ворсистом покрытии. Андрей снял с кресла свой испанский пиджак с блестящими пуговицами в два ряда. Пиджак и галстук смотрелись в тон друг другу и к тому же приобретены были в одном и том же магазине, дорогом и даже, как воображал себе Рублев, роскошном. Но ведь и завотделом банка «Золотой дукат» был человеком не бедным и мог себе позволить кое-какие прихоти и удовольствия. Он надел пиджак, который сел на его плечи так, словно был пошит по индивидуальному заказу лучшим портным, и покинул свой кабинет.

В большом операционном зале уже суетились мелкие служащие, которые никогда не задерживаются после звонка. Гасли экраны компьютеров, включалась сигнализация. Александр Чесноков, один из самых предприимчивых и удачливых сотрудников банка, ранее отвечавший за рекламу и связь со средствами массовой информации, а теперь уже год, как курировавший инкассаторскую службу, уже прохаживался вдоль письменного стола. Он был собран, и его плащ свисал с согнутой в локте руки. Дипломат, защелкнутый на кодовые замки, лежал на столе. На столе же лежал и зонтик. Сам стол выглядел девственно чисто. Ни соринки, ни бумажки, ни справочника, даже перекидной календарь куда-то убран, а трубка сотового телефона спрятана в ящик письменного стола.

Только экран компьютера продолжал светиться и по нему бежали бесконечные колонки цифр.

– Ну что, ты уже готов, Саша? – спросил Андрей Рублев у своего приятеля.

– В общем-то готов. Вот только кое-что хочу глянуть, да эта чертова машина пока доберется до нужного файла, так с ума можно сойти.

– А что ты хочешь посмотреть?

– Хочу уточнить цену на билеты.

– Похвальное занятие.

– Да-а, – многозначительно улыбнулся Чесноков, показывая крепкие белые зубы, изготовленные за границей у классного стоматолога.

– Ты их еще не брал, хоть и летишь завтра?

– Конечно, билеты я уже взял, они в кармане.

– Так билеты или билет?

– Не придирайся к словам, билеты туда и назад.

– А я-то уже подумал, что ты не один.

– Конечно не один.

Рублев оглянулся. Рядом никого не было.

– Так с кем же ты, Сашка, отдыхать собираешься? Если надо, могу подсказать.

– А тебе дело? Не с твоей подержанной любовницей, не беспокойся.

– Откуда знаешь?

– Узок их круг, тех, кто отдыхает на дорогих курортах, и очень далеки они от народа – рассказали.

– А мог бы и с ней поехать, я бы тебе еще и ее дочку доверил. Пусть бы за твой счет отдохнули.

– А ты в это время развлекался бы с другой, старый бабник, да?

– Ладно, ладно, – Рублев напустил на себя важный вид, словно бы бабником он не был. – Бабник-то я, может, и бабник, но никак уж не старый.

– Для сорокалетней потаскушки ты, конечно же, молодой, но для девочки восемнадцати лет…

– Да старый, старый, – рассмеялся Андрей.

– Кстати, сколько тебе?

– Мне на пять лет больше, чем моему старшему брату, – сложно пошутил Рублев.

Чесноков шутки не понял:

– Вот уж не думал. Кстати, как твой брат?

– Не знаю. Не видел его, наверное, целый год и не звонил он мне в последнее время.

– Ясно. Значит, скоро жди его в гости.

Опять будет страшная пьянка.

– А что, можно подумать, тебе тогда не понравилось пить вместе с нами?

– Понравилось. Но я назавтра столько алкозельцера сожрал, что у меня, наверное, вся печень развалилась.

– Но на работу-то мы с тобой все равно вовремя приходили?

– А куда денешься? А толку-то? В те дни с таким же успехом моя восковая фигура могла сидеть в кресле и тупо смотреть на векселя и акции.

– А Борис как огурчик назавтра поднялся, гантели мои старые вытащил и – вперед.

– Надеюсь, я успею улететь до его появления. Уж очень странно он пьет.

– Да, пьет он что надо, мужик крепкий. Не нам с тобой ровня. Кстати, а что ты думаешь насчет отходной? – подмигнул Чеснокову Андрей Рублев. – Лететь-то тебе завтра и самое главное, не с утра?

– Это точно. Самолет в шестнадцать тридцать.

– А чья компания?

– Ты же знаешь, на наших я не летаю.

– Так на каком ты теперь летишь – на финском или на немецком?

– На этот раз на швейцарском.

– В Цюрихе, что ли, посадка будет?

– Да, целую ночь в Цюрихе.

– Классно!

– Чего же хорошего?

– По Цюриху погуляешь…

– Да в гробу я его видел! Бабы повсюду одинаковые, особенно, если их раздеть.

– А вот не скажи… Ладно, пошли. Вон твои цифры горят, – Чесноков ткнул пальцем в мерцающий экран компьютера.

– Точно, они, – подойдя чуть ближе, принялся всматриваться в экран Александр Чесноков. – Я так и знал! – он потер ладонь о ладонь.

– Что ты так и знал?

– Пятьдесят баксов выиграл, вот что я узнал!

– Так пойдем пропьем их. Ты же, небось, получил денежки на отпуск?

– Получил конверт, как положено, и даже не один конверт получил.

– А ты смотрел сколько там внутри?

– Да не было времени, дома посмотрю. Но конверт толстый.

– Опять, наверное, двадцатками выдали?

– Не знаю, не знаю, не проверял. Бросил в дипломат, пусть себе там и лежат.

– Так идем или нет?

– Идем, – решился Чесноков.

– Не нравится мне твой блеск в глазах.

Чесноков еще раз оглядел свой стол, затем смахнул с уголка невидимую пыль, погасил компьютер.

– Ну, наконец-то три недели всех вас не увижу.

И мужчины покинули банк, у двери которого уже суетились несколько человек охраны в пятнистой камуфляжной форме с маленькими рациями в нагрудных карманах.

– Привет, ребята!

– Добрый вечер, – чувствуя дистанцию между собой и двумя банкирами, ответил бригадир охраны.

– Проще надо быть, Паша, проще.

Сотрудники покидали банк. Повсюду гас свет и становилось тихо.

На улице, как и водится в середине октября, тем более, в Санкт-Петербурге, шел надоедливый мелкий холодный дождь, который, как казалось, никогда не начинался и никогда не кончится – шел и будет идти вечно – от Сотворения мира до Страшного Суда.

– Такая погода здесь будет стоять до самого снега, – мрачно сказал Рублев, щелкая зонтиком.

– Именно что здесь, но не на Средиземном море.

– Сволочь ты, в доме повешенного не говорят о веревке или я не прав.

– Ты свое отгулял.

Над Андреем тут же раскрылся черный купол, по которому зашуршали водяные капли.

Щелкнул своим зонтиком и Александр Чесноков.

– Ну, куда пойдем?

– Пока не знаю, – признался Чесноков. – Куда ты хочешь?

– Куда ты пригласишь, тебе же платить.

– Тогда пойдем, где будет подешевле.

– Опять в итальянский ресторан? Спагетти жрать я уже не могу!

– А чего хочешь?

– Я бы выпил немного, скромно и со вкусом посидел, да и все. Завтра у меня тяжелый день.

Приедет управляющий одного из филиалов, а там у них куча проблем, особенно с векселями.

Придется разбираться, поэтому надо, чтобы голова на утро была свежей.

– Да хватит тебе о работе! Я на все дела уже болт забил. По мне так можете разориться, прогореть, пусть вас всех арестуют, а управляющий вместе с бабками дернет куда-нибудь подальше да поглубже. А я обо всем узнаю из заграничных газет.

– Ну ты даешь, Саша! Типун тебе на язык!

Если не будет банка, то что нам с тобой делать?

– Сядем на панели возле Исакия и станем, жалостно подвывая, просить милостыню.

– Тоже дело – бизнес.

– Тебе, может, и дадут, а вот мне…

– Да, выглядишь ты, Саша, шикарно. Придется тебе пару дней в мусорном контейнере переночевать, тогда и тебе давать начнут. Пооботрешься, костюмчик засалится, золотые пуговицы потускнеют, часы кто-нибудь отберет. И будешь ты грязным, небритым и вонючим. Только пару зубов тебе еще выбить…

– Мои зубы не трогай, я за них целое состояние отдал, машину можно было купить.

– Подержанную, – подколол приятеля Андрей Рублев.

– Подержанную или нет, а ездить можно.

– Вот и зубы у тебя такие же, как и машина, которую за них можно было купить.

– Что, тебе не нравятся мои зубы? – улыбка исчезла с лица Чеснокова, словно бы по нему провели грязной половой тряпкой.

– Да ладно, я пошутил, – заулыбался Андрей, – зубы у тебя что надо. Но мне бы больше понравилось и вообще было бы стильно, если бы они у тебя были золотые, как пуговицы на пиджаке и оправа на твоих очках. То есть, ты стал бы сразу стильным парнем, цельной личностью…

– Да пошел ты, Андрей, с тобой вообще невозможно ни о чем разговаривать! Ты вечно все опошлишь, как тот поручик Ржевский.

– Кстати, я догадываюсь, почему ты не вставил золотые зубы.

– Ну и почему? – немного набычился Чесноков, переступая лужу и боясь запачкать свои добротные английские ботинки.

– А потому, что ежели ты летел бы куда-нибудь, тебя сразу же задержали бы и заставили вписывать в декларацию, килограмм золота.

– Какого золота?

– Ты тупой! Стоматологического золота.

На этот раз шутка приятеля Чеснокову понравилась, и он широко, по-американски, улыбнулся, сверкая белыми керамическими зубами.

– Я же не дурак.

Так приятели и двигались, обходя лужи, задерживаясь перед светофорами. Они не спешили, и расставаться им не хотелось. Они знали, что впереди долгая разлука. Аж на целых три недели Чесноков не услышит подколок Рублева, а Рублеву будет не над кем поиздеваться и не с кем делиться впечатлениями.

– Андрюша!

– Да?

– Просьба у меня есть к тебе.

– Хоть две, – безмятежно отвечал Рублев.

– Для своей жены я вчера улетел, вернее, сегодня.

– Не понял…

– А и не надо, будет спрашивать, скажешь, что меня сегодня уже не было.

– Если надо, скажу, что я тебя вообще не знаю. А вместо тебя у нас работает сварливая бабища.

– Смотри, не перебери, она у меня женщина очень подозрительная.

– С чего бы это?

Впереди них шла девушка с полосатым, как шлагбаум, зонтиком, огромным и ярким среди петербургской сумеречной серости.

– Послушай, как бы ты ее трахал? – толкнув приятеля в плечо, спросил Чесноков.

– Эту?

– Ее.

Рублев задумался, даже приостановился и принялся смотреть на туго обтянутый зад стройной девушки в короткой кожанке.

– Знаешь как?..

– Долго?

– Я никогда женщин не балую.

– В каком смысле?

– Пусть сама беспокоится о том, успеет она кончить или нет, я о своем приятеле куда больше забочусь.

– Обо мне что ли? – Рублев смотрел на Чеснокова невинными глазами.

– Ты мне друг, но в табеле о рангах занимаешь только вторую строчку, первую – тот дружок, который у меня в штанах.

– А давай у нее спросим, как бы ей хотелось? – не унимался Андрей.

– Как бы ей ни захотелось, я так и трахнул бы ее, – честно отвечал Александр.

– Не сомневаюсь, я бы сделал то же самое.

– Эй, девушка, девушка… – тут же закричал Чесноков своим приятным басом, который, как он полагал, действует на девушек и женщин магнетически.

Но когда девушка обернулась, Александр скучающе смотрел на носки своих ботинок, и она встретилась с немного удивленным взглядом Андрея, а его приоткрытый рот навел девушку на мысль, что обратился к ней именно он.

Девушка стояла, стояли и Рублев с Чесноковым, Между мужчинами и ней пролегало каких-то восемь шагов.

– Вы не скажете как пройти в аптеку? – спросил Андрей и немного хитро улыбнулся. – Моему приятелю плохо, очень плохо.

– А что с ним? – настороженно осведомилась девушка, еще не поняв, какую игру с ней затеяли солидные мужчины.

– Да у него понос. Видите, боится с места двинуться. В напряжении весь…

– Вот уж да!

– Не вру!

Девушка громко захохотала, отчего ее лицо стало более розовым и чуть более миловидным.

– Подскажите, спасите его.

– Аптека? Не знаю. А вот платный туалет за углом, могу проводить, но только до двери с буквой "М".

– Да, да, спасибо.

– Не слушайте его, он просто идиот, которого по недоразумению оставили гулять на свободе.

– Оба вы немного того…

– Нет, только он, – Чесноков собрался праздновать победу.

– Знаете, мой приятель хотел просто с вами познакомиться.

– В честь чего?

– Ему понравился ваш зад.

– Придурки! – сказала девушка, резко развернулась и почти побежала.

– Как она тебя! – заулыбался Александр Чесноков, толкая в плечо Андрея.

– Это она тебя, а не меня. Это ты для нее законченный придурок.

– Кое в чем ты прав, зад у нее определенно ничего, а вот перед ни к черту.

– Да, перед подкачал.

– Тогда грубый оральный секс отпадает и остается утонченный анальный, – лицо Андрея Рублева приняло предельно мечтательное выражение.

– Я все больше по старинке.

– Я думаю, ты натрахаешься по старинке в своей Африке, смотри только, СПИД не привези, а то весь банк перезаразишь, всех наших девочек.

– Так ты же к их услугам не прибегаешь, чего тебе бояться?

– Я не прибегаю, но могут же они потом от злости в чашку мне плюнуть.

– Это точно, тебя наши девицы не очень жалуют.

– Они женатых не очень-то жалуют. Но за тобой, как мухи за дерьмом, бегают.

– Мухи не бегают, а летают.

– А они уже все такие подержанные, словно им крылышки оборвали, вот они и бегают.

– Ладно, не наговаривай.

Мужчины, перешучиваясь и подкалывая друг друга, двигались по людной улице.

Наконец они свернули в переулок. Но им и в голову не пришло оглянуться. Хотя навряд ли, даже оглянувшись, занятые своими мыслями, смогли бы они рассмотреть в постоянно движущейся, снующей массе людей одного единственного мужчину, который никуда не спешил, а шел с такой же скоростью, под таким же черным зонтиком, как у Андрея Рублева, точно вслед за ними, не перегоняя и не отставая. Когда Рублев с Чесноковым приостанавливались, приостанавливался и мужчина, принимался рассматривать рукоять своего зонтика или циферблат часов, абсолютно не интересуясь, какое время показывают стрелки.

– Ну вот и наш любимый бар, – облегченно вздохнул Андрей Рублев, – думаю, что на большую сумму я тебя не разорю, не смотри на меня так испуганно.

– Вначале всегда думаешь так, а вот потом…

– Что потом?

– А потом уже не думаешь.

– Так не бывает, всегда какие-то мысли в голове крутятся.

– Потом не думаешь, а вспоминаешь.

– С утра?

– С утра…

– Это точно.

Мужчины, несмотря на мрачную перспективу, все-таки вошли в бар. Услужливый швейцар тут же принял их зонтики и плащи, за что и получил мелкие чаевые.

– Ну что, пойдем к стойке или сядем за столик?

– Давай сядем за столик.

Рублев и Чесноков в этом баре были довольно частыми посетителями, и их здесь знали в лицо. Ведь банк «Золотой дукат» находился всего лишь в десяти минутах ходьбы. И бармен, и официантки не без пользы для себя запоминали всех постоянных посетителей. Они не знали, кто они и откуда приходят, но приветствовали их радушно, так, как может приветствовать вернувшегося из командировки мужа изменившая ему с соседом жена.

Андрей уселся за столик и откинулся на мягкую спинку дивана. Чесноков устраивался подольше, старательно и незаметно для окружающих вытирая о ковер грязные подошвы своих дорогих башмаков.

– Ой, смотри, Андрюша, – Александр Чесноков кивнул в сторону стойки, где спиной к ним сидела уже знакомая им девушка.

– Мокрая, как дворовая кошка.

– А ты сухой?

– Ты предлагаешь посушиться?

– Лучший способ для этого – снять одежду и развесить ее.

– А как же понос?

Сложенный зонтик свисал с руки девушки, и с разноцветной материи стекали по блестящему наконечнику и падали на ковер прозрачные капли дождевой воды. Прямо у стойки темнело на ковре пятно.

– Я ее раньше здесь никогда не видел.

– И я не видел, – сказал Чесноков.

– Если бы она была постоянной посетительницей, зонтик оставила бы в гардеробе.

– Наверное, так заскочила, ненадолго, если устроилась за стойкой.

– Может, тормознем?

– Ты же говорил, что оральным сексом с ней заниматься не стоит, а вдвоем сзади не пристроиться. Это только возле унитаза двое мужиков могут делать одно дело.

– Да пошел ты! – Андрей Рублев громко захохотал, да так громко, как мог себе позволить лишь постоянный посетитель бара.

Девушка оказалась единственной, кто не повернул голову на его смех.

– Нервы у нее крепкие.

– У меня тоже.

Бармен посмотрел на мужчин и помахал рукой, как добрым старым знакомым.

– Что будем пить? – Чесноков облокотился на стол и заглянул в голубые глаза Рублева.

– В такую шальную погоду лучше начинать с крепкого и кончать им же…

– Вот с крепкого и начнем. Кто будет заказывать? – спросил Чесноков.

– Как обычно.

– Я угощаю, ты заказываешь.

– Хорошо, уж я-то постараюсь тебя разорить. И не на полтинник.

– Ты уж сильно не разгоняйся, а то мне деньги еще пригодятся.

– Помнишь анекдот? – когда уже прошло минут пять и на столе стояла колба с коньяком, лежали в стеклянной тарелке горячие бутерброды, – поинтересовался Андрей Рублев у своего приятеля.

Тот разлил коньяк по рюмкам.

– А почему ты не захотел, чтобы его подогрели?

– К черту! Я во все это не верю. Лучше подогрею его внутри. А он меня – как в любви.

– Так что ты хотел рассказать, Андрюша?

– Помнишь, мой брат, Борис, рассказывал анекдот?

– Про прапорщика, что ли?

– Да нет, не про прапорщика и не армейский, а про мужика алкоголика.

– Нет, вроде бы не помню. Может быть, я сам уже был пьяный?

– Да, по-моему, ты уже был тогда готов.

Так вот, слушай. Заходит мужик в ресторан и говорит: «Мне десять рюмок водки и все по пятьдесят». Ему приносят водку, прямо на глазах расставляют в рядок десять рюмок, наливают. Мужик берет вторую и начинает пить. И так пьет до девятой. Все в ресторане оставляют свою жратву, баб и с удивлением смотрят на этого странного мужика. Затем один не выдерживает и спрашивает: «Слышь, мужик, а что это ты так странно пьешь, оставляешь первую и последнюю?» Мужик крякает, заедает огурцом и объясняет: "Первая, ребята, мне всегда плохо идет, а последняя всегда оказывается лишней.

Вот поэтому я всегда оставляю первую и десятую". Сказав это, мужик падает под стол, совсем как ты в тот раз.

– Ты предлагаешь первую не пить?

– Давай будем их считать вторыми.

– Давай.

Мужчины выпили коньяк. А после четвертой они уже совсем развеселились, согрелись и принялись осматриваться по сторонам в поисках девиц соответственного поведения, с которыми можно, истратив всего лишь по полтиннику баксов, неплохо отдохнуть. Но, кроме девушки в кожанке с мокрым зонтиком, свободных девиц в баре не оказалось. Правда, она не выглядела проституткой, но тем интересней становилась задача совратить ее.

– Иди, пригласи, – шепотом сказал Рублев своему приятелю.

– А вот пойду и приглашу.

– Смотри, не перепутай последовательность – сперва поздоровайся, а уж потом за задницу ущипни.

– Я щиплю их только за грудь.

– А они тебя за что?

– Тссс… – Чесноков приложил палец к немного пухлым губам, – они щиплют меня за то, что я умею их любить как никто другой.

– Я ожидал другого ответа.

– Какого?

– Двусмысленного – за то, чем я их умею любить, как никто другой.

– И за это тоже, – Александр приподнял маленькую рюмку и осторожно, словно боялся ее ненароком проглотить, опрокинул в широко раскрытый рот. – Ты не смотри на меня так, я коньяк пить умею, но иногда так хочется нарушить приличия…

Глава 6

Мужчина в сером плаще, который провожал Рублева и Чеснокова от самого банка до бара, уже десять минут куда-то пытался безуспешно дозвониться из телефона-автомата. Он чертыхался, нервно поглядывал на зашторенное окно бара, за которым все-таки можно было разглядеть силуэты надолго устроившихся за столиком двух мужчин.

Наконец-то он дозвонился, коротко переговорил, прикрывая микрофон ладонью – то ли от дождя, то ли от чужих ушей и, облегченно вздохнув, закурил уже третью по счету сигарету. Затем он перешел на другую сторону улицы, потоптался минут пять под козырьком и, взглянув на циферблат своих часов, вошел в бар, где не раздеваясь, бросил швейцару короткую фразу:

– Я ненадолго.

– Как желаете.

Мужчина подошел к стойке, указательным пальцем, украшенным золотой печаткой, поманил к себе бармена и заказал:

– Сто пятьдесят «Абсолюта» и безо льда.

– Бутерброд?

– Хммм… – нечленораздельно промычал пришелец с улицы, словно хотел этим выказать свое изумление – неужели он похож на человека, который закусывает после одной рюмки водки.

Бармен ловко снял пробку с матовой бутылки, показал ее мужчине в сером плаще, дескать, этот или не этот. Мужчина кивнул в знак согласия:

– «Абсолют» он и есть «Абсолют».

Бармен высоко поднял бутылку и водка тонкой струйкой полилась в тонкостенный стакан, который тут же запотел. Девица в кожанке с любопытством посмотрела на мужчину. Но тот взглянул на нее так неприветливо, что улыбка тут же исчезла с ее лица.

– Придурок, – прошептала девушка.

А из-за столика уже выбирался с маслянистой улыбкой на пухлых губах Александр Чесноков. Его пиджак был расстегнут, а дорогой галстук чуть расслаблен. Глаза блестели сильнее, чем золотые пуговицы, улыбка на лице Александра получилась широкой и добродушной.

Она обещала райские удовольствия своему владельцу всего лишь за пятьдесят баксов. Это была та сумма, которую Чесноков мог потратить на такое дело без особого сожаления.

– Девушка, мы вам, наверное, нагрубили… – устраиваясь на высокий табурет, по-птичьи поджимая ноги, проворковал Чесноков, плечом касаясь девушки.

– Как ваш понос? – довольно громко поинтересовалась та.

– А вы знаете, прошел! Как увидел вас в этом баре, сразу и прошел.

– Это хорошо, – девушка улыбнулась. Ей явно льстило внимание такого солидного, респектабельного мужчины, тем более, не безнадежно старого, как казалось ей в ее двадцать лет.

Она уже полчаса растягивала как могла сто граммов вишневого ликера, самого дешевого в этом баре, пытаясь им согреться.

– Хотите, я познакомлю вас со своим другом? – начал разыгрывать беспроигрышный вариант Александр, мол, не о себе пекусь, а о друге.

– У него тоже понос и он хочет от него избавиться? Пусть смотрит на меня, если мой вид способен скрепить желудок.

– А у вас все в порядке с юмором, – похвалил девушку Чесноков. – Пойдемте за наш столик.

– У меня все в порядке.

– Но с юмором особенно. Обычно молодые избегают не только шутить на такие темы, но и вида не показывают, будто когда-либо в жизни им приходилось ходить в туалет. Один мой приятель заработал себе воспаление мочевого пузыря, поскольку боялся сказать девушке, с которой проходил всю ночь под звездами, что хочет «пи-пи». Так, пойдем за наш столик, вам одиноко сегодня, нам одиноко…

Та пожала плечами так, словно бы у нее по спине ползали муравьи.

– А о чем мы будем разговаривать? О дождливой погоде иди о вашем поносе?

– С этого можно начать.

– Лишь бы этим не кончилось, – захохотала девушка на удивление звонко и бесшабашно.

Бармен подмигнул Чеснокову, дескать, я ее, приятель, вижу насквозь, и у тебя все получится, а полтинника как раз хватит на угощение и мотор.

Чесноков в ответ улыбнулся бармену:

– Что она предпочитает?

– Могу ошибиться, но она здесь третий раз и все время пьет вишневый ликер.

– Тогда за наш столик целую бутылку ее любимого вишневого ликера.

Бармен подал граненую бутылку, предварительно протерев ее салфеткой.

– И кофе для всех.

– Только мне без сахара, – вставила девушка, потому что у нее и так начиналась изжога от неимоверно сладкого тягучего ликера.

– Пойдемте, пойдемте. Кстати, как вас зовут? Я Александр, а мой друг – Рублев.

– Надеюсь, не Андрей?

– Андрей. А как вы догадались?

– Ну, если Рублев, то, наверняка, Андрей.

Если Ульянов, обязательно Владимир, а если Гагарин, то уж, непременно, Юрий.

– А-а, – на всякий случай заулыбался Чесноков. – А вас как зовут?

– Меня? – девушка вновь передернула плечами. – Меня зовут Наташа.

– Значит, Ростова.

– А вот и нет.

– Тогда Безухова и вы замужем за Пьером.

– У вас какие-то вторичные шутки. Хотя вы, наверное, достаточно выпили.

К столику Чесноков уже вернулся с Наташей, которую держал под руку, как бы боясь, что Рублев перехватит ее. Когда он усадил девушку за стол, нога Андрея Рублева тут же коснулась ее лодыжки, а левое веко у него нервно дернулось, подмигивая. Наташа ногу не убрала, но подмигивать в ответ не стала, она еще не решила, кому из этих двоих отдаст предпочтение – тому, кто больше потратит на нее или тому, кто больше понравится.

Мужчина в сером плаще поставил пустой стакан на стойку. Больше заказывать он ничего не стал, лишь нервно принялся вертеть в толстых грубых пальцах с коротко подстриженными ногтями пачку сигарет, время от времени бросая через плечо равнодушные взгляды на посетителей бара, устроившихся за столиками.

Сам же он предпочитал оставаться в тени у самого края стойки.

– Все в порядке? – поинтересовался у него бармен. – Хотите еще? Или бутерброд?

– Не сейчас.

– Я всегда рядом.

Бармен на время потерял к этому посетителю всякий интерес, поняв, что тот больше ничего заказывать не станет, но и не уйдет в ближайшее время.

Громко играла музыка, которую пытались перекричать Чесноков с Рублевым, отвешивая Наташе комплимент за комплиментом. Та пьянела на глазах. Она уже не пила свой ликер, мужчины уговорили ее перейти на коньяк. Тем более, что на столике появилась вторая колба, а первая, опустевшая, как перегоревшая лампочка, была унесена. Бар за последний час, благодаря дождливой погоде, наполнился людьми, и бармен еле успевал наполнять рюмки, стаканы, чашки, засовывать в микроволновую печь тарелки с бутербродами и все это пахнущее, пузырящееся, булькающее богатство раздавать жаждущим выпить и закусить посетителям.

Мужчина в сером плаще, так и сидел, привалясь плечом к стене и облокотясь на стойку.

Он нервно курил, держа сигарету спрятанной в кулак – так, словно в баре лил дождь, а он берег огонь от капель. Работали кондиционеры, вдувая чистый, чуть прохладный воздух в накуренное помещение. Музыка гремела все громче и громче, а на двух больших экранах телевизоров, на одном – откровенно беззвучно, как рыба, раскрывал рот диктор, а на другом – выгибалась Мадонна, совершенно не попадая в такт звучащей мелодии. И не мудрено – пел Майкл Джексон. В общем все было здесь, как всегда.

– А вы как трахаться предпочитаете? – прямо в ухо кричал Наталье Чесноков.

– Шарахаться?

– Трахаться! – А! Я и не думала, что вы так откровенны.

– И Андрей тоже.

Та в ответ хохотала:

– Что он имеет в виду, Андрей?

– Что имеет, то и введет.

– А что вы имеете?

Рублев извлек из кармана дорогую записную книжку-портмоне:

– Я обязательно должен записать твой телефон.

– А я его не даю каждому встречному, нам надо хотя бы пуд соли прежде съесть.

– Так ты не даешь каждому встречному? – Андрей изобразил на лице грусть, – а я так надеялся! – после чего он положил книжку на диван между собой и Наташей, круглый диван позволил теперь им рассесться немного в другом порядке – Рублев неуклонно подбирался к девушке поближе.

Наталья даже не смущалась. Она хохотала еще громче. А под столом ее округлые колени уже хватал влажной ладонью и гладил по скользкому чулку Андрей Рублев. Время от временем руки Александра Чеснокова тоже исчезали под столом, но дальше середины бедра он редко добирался, правда, иногда морщился, когда его пальцы переплетались с пальцами Рублева. Тогда все трое начинали хохотать и пить коньяк, вытаскивая руки из-под стола, правда, на время.

Народа на улице стало меньше, ибо дождь продолжал лить. Прямо у входа, чуть заехав колесами на тротуар, остановились два джипа с затемненными стеклами. Из джипов выскочили мужчины в камуфляже. Их лица закрывали маски, у двоих в руках оказались короткие автоматы, остальные были вооружены дубинками.

Дверь бара резко распахнулась, впуская непрошенных гостей.

Швейцар посчитал за лучшее спрятаться в глубине коридора, а лицо бармена вытянулось, когда он увидел вооруженных омоновцев, и его рука инстинктивно захлопнула ящик кассового аппарата, вдвинув его до отказа.

– Всем оставаться на местах! – раздался громкий приказ. – Плановая проверка документов. Всем сидеть, руки за голову!

Послышались возмущенные крики. Но люди в камуфляже уже рассыпались по небольшому залу, а двое с автоматами остались стоять у стойки.

Рублев оторвал руки от колен Наташи и нехотя положил их на стол. Тоже самое сделал и Чесноков. Проверка документов шла быстро.

Один из омоновцев приостановился на время рядом с мужчиной в сером плаще. Тот подал ему документы и вроде бы что-то извиняющимся голосом пробормотал. Сразу же от него, швырнув документы на стойку, человек в камуфляже с коротким автоматом направился к столику, за которым сидели, положив руки на столешницу, Рублев, Чесноков и Наташа.

– Пошла вон отсюда! – сказал омоновец, сильно схватив девушку за плечо и буквально выдернув ее из-за столика.

– Какого черта вы распускаете руки!

– Заткнись, шкура, иначе заберем!

– За что?

– – За проституцию. Ваши документы.

Чесноков хотел было сунуть руку в нагрудный карман пиджака, туда, где лежали его документы, но омоновец сильно толкнул его в грудь.

– Не двигайся! – и кивнул второму. – По-моему, это они. Пошли с нами, руки за голову!

Чесноков и Рублев, несмотря на то, что были изрядно выпивши, стали возмущаться.

– Что это такое?

– Да ты знаешь, кто мы?

Омоновец выслушал, затем положил руку на плечо Андрею Рублеву. Тот поморщился, но все-таки решил сбросить ее. Затем посмотрел на Александра Чеснокова, как тот поведет себя в этой ситуации? Все-таки Андрею не хотелось брать всю ответственность на себя.

Александр некоторое время раздумывал. Его пока еще никто не подгонял, хотя омоновец и смотрел на него через узкую прорезь черной маски настойчиво и достаточно недружелюбно.

Этот взгляд не понравился Александру Чеснокову, даже немного испугал, он почувствовал, как по его спине бегут мурашки.

Единственная, кто оставалась в этой ситуации спокойной, так это Наташа. Она уже успела получить в свой адрес малоприятные выражения от омоновцев и понимала, к ней теперь никто никаких претензий не имеет. Если вести себя тихо, то никто и не тронет. Стоило ей отойти в сторону, и про нее, словно, забыли.

Рука омоновца все еще продолжала лежать на плече Андрея Рублева. Гримаса неудовольствия искажала его лицо. Наконец, он брезгливо, двумя пальцами взял омоновца за запястье и попытался сбросить его кисть со своего шикарного пиджака. Но не тут-то было. Даже невооруженным взглядом можно было заметить, что омоновец намного сильнее банкира.

– Ну что ж, пройдем, так пройдем, – нехотя пробормотал Андрей, медленно поднимаясь с насиженного теплого места.

Александр Чесноков, немного поколебавшись и смерив взглядом человека в маске, тоже выбрался из-за стола. В самый последний момент Рублев сообразил, что забыл на диване свое портмоне. Честно говоря, назвать это замысловатое приспособление просто портмоне было бы несправедливо. Его как-то подарила Рублеву одна подруга, с которой он потом вскоре расстался. Александр Чесноков, издеваясь над своим другом, иногда называл эту записную книжку, соединенную с кошельком и с вместилищем для блокнота «баксовым педерастником».

Не глядя, Андрей Рублев перегнулся через спинку подхватил с сиденья и бросил тяжелую кожаную обложку в карман и двинулся вперед к распахнутой двери, возле которой сидел человек в сером плаще. Его происходящее после проверки документов, казалось, и не касается.

Наташа в растерянности смотрела вслед двум удаляющимся мужчинам. Она-то рассчитывала поживиться за их счет, но, как видно, не судьба, решила девушка. На столе еще оставалась выпивка, недоеденные бутерброды и плитка шоколада.

Судя по всему, больше никто из посетителей омоновцев не интересовал. Все, кроме двух банкиров, остались на своих местах. Вот это-то и уязвило Андрея Рублева. Он остановился возле самой двери и немного пьяным взглядом обвел бар.

– Мы что, начальник, так на чеченцев похожи? – вполне дружелюбно бросил он и кивнул на кавказцев, оккупировавших угловой столик. – У них ты даже документы не проверил.

– Хватит болтать, – глухо из-под маски ответил ему человек в камуфляже. – Поедем и разберемся, я сегодня не чеченцев ловлю.

– А зря…

– Пошел!

Рублев пожал плечами. Ему не очень-то улыбалось попасть в какую-нибудь передрягу, но он оставался уверен в себе. Никаких крупных грехов за ним не числилось, тем более, таких, которыми занимался ОМОН. Вот если бы его потрясла ненавистная налоговая инспекция, тогда – дело другое.

А вот в Александре Чеснокове внезапно проснулось чувство собственного достоинства как раз в тот момент, когда человек в камуфляже толкнул его в спину, чтобы он быстрее выходил из бара.

– Руки-то не очень распускай! – цыкнул он на него. – Небось, приехал из деревни в мой город и теперь думаешь, что тебе все можно?

– Уж не ты ли меня, мудак, учить решил? – зло проговорил человек в военной форме и чуть ли не в нос ткнул Александру нашивку на рукаве.

– Я тебя уставу МВД научу! Ты сперва ко мне подойти должен, честь отдать, представиться, удостоверение показать, а тогда я буду думать, разговаривать с тобой или нет.

– Пошел, мудак! – рявкнул омоновец, толкая его в спину.

И если бы Александр Чесноков не засеменил по мокрому крыльцу, то, наверняка, упал бы в лужу. Он даже забыл, что у него был зонтик, плащ, а гардеробщик так и остался в темном углу, не решаясь проводить постоянных клиентов.

В зале бара все еще стояла гнетущая тишина. И хотя гости уже почувствовали облегчение, что забрали не их, все еще веселиться не решались – судьба бывает изменчива. Первой опомнилась Наташа. В ее душу закрались сомнения, расплатились ли эти двое за заказанное, ведь если нет, то платить придется ей. Она жалобно посмотрела на бармена. Тот тут же просчитал ситуацию и отрицательно покачал головой, мол, ничего они мне не заплатили, так что, девочка, рассчитываться придется тебе.

Румянец залил щеки девушки, она почти мгновенно протрезвела.

«Вот тебе и оттянулась на чужие деньги!» – подумала она, прикидывая, как бы незаметно улизнуть из прокуренного зала.

Продолжая смотреть в глаза бармену, она попыталась нащупать на бархатном сиденье дивана свою сумочку, в которой оставалось совсем немного денег, все-таки можно попытаться откупиться ими. Не ее же вина, что двух ее спутников забрал этот чертов ОМОН!

Сумочка нашлась, во всяком случае, так посчитала Наташа. Ее пальцы коснулись тонкой, прекрасно выделанной кожи. Но затем она почувствовала – что-то не то и рискнула глянуть вниз. Рядом с ней лежал большой блокнот в кожаной обложке, застегивающийся на кнопку. Из его обреза торчала пара дорогих ручек, а к корешку была приделана кожаная петелька – так, чтобы можно было продеть в нее руку – «баксовый педерастник».

– А сумочка где? – вырвалось у Наташи.

И тут она вспомнила, как Андрей Рублев, нагнувшись, бросил в карман пиджака то, что посчитал своим блокнотом – ее небольшую сумочку на длинном ремешке, к несчастью для нее, запрятанном вовнутрь.

«И дернул же меня черт спрятать ремешок внутрь!»

Наташа, продолжая сжимать кожаную записную книжку в руках, бросилась к выходу.

Она оказалась на залитом дождем крыльце как раз в тот момент, когда джипы, на которых так некстати приехали люди в камуфляже, готовы были отправиться восвояси.

– Подождите! – закричала она, махая руками. – Стойте же, черт вас побери!

Джип, стоявший поближе к ней, вильнул и понесся по мокрому до зеркального блеска асфальту, в котором отражались желтые пятна редких фонарей. Наташа еще успела подбежать ко второму джипу и заколотила кулаками по стеклу – темному, тонированному, за которым лишь угадывались на заднем сиденье силуэты трех мужчин. Сквозь узкую щель между стеклом и дверцей сочился ароматный табачный дым.

– Стойте!

Джип громко загудел мотором.

– Отвали, сука! – послышалось из кабины, и машина поехала.

Наташа еще несколько десятков шагов бежала по тротуару, пытаясь остановить автомобиль, затем, ругнувшись, остановилась сама – точно под фонарем. На всякий случай чисто машинально посмотрела на номер машины, а затем этот джип исчез за углом вслед за первым.

– Невезуха! – только и сказала Наташа, чувствуя, как страх постепенно отступает.

«Все не так плохо», – подумала девушка.

Из бара она выбралась под вполне благовидным предлогом и может сейчас уйти на все четыре стороны. Конечно же, ей не хотелось расставаться со своими зачеткой, проездным и студенческим билетом, уехавшими на джипе вместе с сумочкой. Чтобы немного утешиться, она расстегнула записную книжку и обнаружила в ней множество отделений. Из одного из них торчала пластиковая кредитная карточка, вещь для нее абсолютно бесполезная. Она не знала, как ею пользоваться, и не знала вообще, сможет ли ею воспользоваться, если даже догадается, как это делается. Наташа заглянула в одно из отделений. Какая-то фотокарточка тускло блеснула в глубине. Но сейчас ей было не до рассматривания фотографий, Наташа просто нутром чувствовала присутствие денег. Ведь не может же быть так, чтобы лежала кредитная карточка и не нашлось хоть сколько-нибудь наличных.

И вот, наконец, ее тонкие пальцы с ярко накрашенными ногтями скользнули в самое большое кожаное отделение. Там она обнаружила пару – несколько стодолларовых купюр, десятку и русские рубли, тоже крупными банкнотами. Теперь она вздохнула с облегчением. Все-таки ее сумочка за тридцать долларов, изрядно поношенная, принесла ей прибыль, к тому же немалую. Только теперь Наташа заметила, что, кроме обычного блокнота, ей в руки попалась и электронная записная книжка, а значит, еще около сотни можно было записать в свой актив.

И тут Наташа призадумалась. Просто так завладеть чужой вещью и даже не попытаться вернуть ее владельцу показалось ей неприличным. Совесть потом замучит, да и встретить владельца на улице можно. Она обернулась.

Двери бара призывно манили светом.

«В конце концов, – подумала она, – мне ничего не стоит вернуться, расплатиться с барменом и попытаться узнать у него кое-что о владельце моей „находки“. Если же в руки мне попала эта электронная книжка, то наверняка, в ней найдется информация, которую владелец ценит достаточно высоко. И думаю, он не станет спорить – торговаться насчет вознаграждения».

В ногах появилась легкая дрожь. Все-таки риск проиграть был достаточно велик. Не очень-то обязательными людьми показались ей Андрей Рублев и Александр Чесноков. К тому же она еще сама не была окончательно уверена в том, стоит ли возвращаться в бар. Но все-таки, наконец, решилась – это произошло.

Нехотя, медленно, Наташа взошла на крыльцо, потянула на себя упрямую дверь и шагнула в накуренное помещение.

Страсти здесь уже почти улеглись, о происшествии воспоминали как о чем-то веселом.

– Бомба не попадает дважды в одну и ту же воронку, – объяснял приятелям какой-то кавказец, – а значит, второй облавы ждать нечего.

По этому поводу на столе возникла еще одна бутылка коньяка, и тягучая янтарная жидкость полилась в стаканы в таких количествах, словно это был сок, а никак не спиртное крепостью в сорок градусов. На появление Наташи никто не обратил никакого внимания, даже бармен, смирившийся в душе с потерей денег. К тому же знал, Андрей Рублев и его друг рано или поздно появятся в его баре – расплатятся. Так что единственное неудобство, которое он испытывал, это мысль о том, что пока недостачу придется перекрыть из собственных средств – ровно столько, сколько он смог сегодня выудить сверх цен у незадачливых кавказцев.

Наташа села на высокий табурет – на тот самый, где до нее сидел человек в сером плаще, бесследно исчезнувший в дождливых сумерках.

Записную книжку Рублева Наташа держала на коленях, прикрывая ее чуть влажным зонтиком.

Все российские рубли она переложила в карман, уже смирившись с мыслью, что заплатит не только по своим счетам, но и покроет долг двух мужчин, пообещавших напоить ее.

«Вот и сдержат свое слово», – улыбнулась Наташа, нащупывая в кармане похрустывающие купюры.

Когда молодой бармен заметил ее, он удивленно вскинул брови, но тут же справился с растерянностью. И как бы боясь спугнуть девушку, словно работник коммунальной службы, отлавливающий диких кошек, на полусогнутых ногах, улыбаясь, направился к ней.

– Добрый вечер, – мягко говорил он своим завораживающим голосом, – а я-то подумал, что вы не вернетесь.

– Еще сто граммов вишневого ликера, – продолжая улыбаться, произнесла Наташа, ей было интересно проверить реакцию бармена.

Тот тут же насторожился. Ему не хотелось попасть впросак, но в то же время не хотелось и ссориться с девушкой.

– Тут неувязочка одна получилась, – наконец-то пробормотал он, беря в руки бутылку и стакан, но де спеша наливать.

– Я знаю, – пожала плечами Наташа, да так неопределенно, что даже пройдоха-бармен не понял, заплатит она или нет.

И тогда он принял на вооружение чистейшей воды женскую тактику:

– Всякое у нас в баре случается… Вот вчера, например, одни заказали две бутылки коньяка, а потом не расплатились и убежали.

– Сколько я должна?

Бармен глубоко вздохнул, затем без всяких комментариев достал маленький блокнотик и выписал чек, в котором скрупулезно включил все заказы, сделанные Андреем Рублевым и Александром Чесноковым. Наташа, не споря, отсчитала деньги, затем положила еще одну купюру сверху.

– Спасибо, – бармен отправил ее в карман, отдельно от остальной выручки.

– Вы не поняли меня, я просила – и сто граммов вишневого ликера, но раз так, – она положила еще одну купюру, но помельче.

Теперь бармен готов был сделать для нее все, что угодно. Попроси она его пройтись на руках по стойке, он непременно прошелся бы.

– А теперь задержись, – Наташа уже с полным правом называла его на «ты».

– Слушаю.

– У меня тоже не все в порядке.

– В каком смысле?

– Да вот, по рассеянности один из этих мужчин прихватил мою сумочку, а там документы.

– Вот он, ОМОН, до чего доводит! – покачал головой бармен, принимаясь протирать и без того идеально чистый стакан полотняной салфеткой.

– Я поняла, что ты их знаешь?

– Немного.

– Где мне потом отыскать хотя бы одного из них? – поинтересовалась Наташа, оставляя на краю стакана ярко-красный отпечаток своих напомаженных губ.

– Знать-то я их знаю, – проговорил бармен, – но кто они и где работают, где живут… – он развел руками. – Так, заходят раза два – три в неделю выпить по чашке кофе, а вечером и чего покрепче. Наверное, офис у них где-нибудь неподалеку…

– Не густо, но все равно, спасибо, – Наташа задумалась.

Ходить каждый день в этот бар в надежде выловить Андрея или Александра ей не улыбалось. Ей не терпелось получить назад свою зачетку с тройками и четверками, да и проездной на метро денег стоил. А где же его купишь в середине месяца?

Она вытащила одну из дорогих ручек с иридиевым пером из записной книжки Андрея Рублева и на обратной стороне счета написала свой телефон.

– Вот, если кто-нибудь из них появится, пусть позвонит мне.

– В какое время?

– Лучше всего вечером. Скажешь, что и у меня кое-что для них есть.

Бармен сделал несколько движений челюстью, затем выплюнул на три пальца – сложенные, словно бы для крестного знамения, маленькую жвачку и приклеил листик с Наташиным телефоном к зеркальной поверхности витрины спиртного. Листик с телефоном тут же потерялся среди многочисленных отражений бутылок и сигаретных пачек.

– Непременно сделаю, можешь не волноваться, – бармен тоже перешел на «ты» и на время оставил девушку наедине с бокалом ликера.

К нему подошел один из кавказцев и затеял совершенно ненужный спор о том, какой коньяк лучше – армянский или грузинский. Бармен особенно не спорил о качестве напитков.

Он знал абсолютно точно – и тот, и другой коньяк в этом баре поддельные. А чтобы за столиком среди знатоков не возникало разногласий, он предложил кавказцу молдавский коньяк «Белый аист», сказав при этом, что нальет ему хорошего грузинского коньяка.

Тем временем, пока бармен разбирался с посетителем, Наташа аккуратно отставила свой уже основательно подсохший зонтик в сторону и более детально стала знакомиться с содержимым записной книжки Андрея Рублева. Она первым делом вытащила фотографию и положила ее к себе на колени. На фотографии были изображены двое мужчин. Одного она сразу узнала – это был Андрей Рублев, хоть на нем был надет не костюм, а спортивная куртка и джинсы. Рядом с ним стоял тот, кого она никогда в глаза не видела. Да и откуда ей было знать Бориса Рублева, которого знали только самые близкие друзья Андрея? Вид этого человека сразу же поразил Наташу – таких мужчин ей приходилось встречать не часто. Волевые – взгляд, подбородок, даже несмотря на то, что фотообъектив запечатлел улыбку на лице комбата, ей стало не по себе от пронизывающего взгляда его глаз.

Девушка перевернула карточку и прочла на ее обратной стороне несколько слов, аккуратно выведенных капиллярной ручкой: «Клязьма, 1993 год. Андрей и Борис.» Чем дольше Наташа вглядывалась в эти лица, тем больше находила сходства, пока у нее не закралось подозрение, что Андрей и Борис – родные братья.

«Ага!» – сказала она себе.

Сидя в баре, Наташа не рисковала доставать деньги.

Теперь на ее коленях лежало несколько квитанций из пунктов по сдаче валюты, несколько оплаченных счетов на телефонные разговоры, но не нашлось ни одного документа, из которого можно было бы узнать фамилию владельца записной книжки. Да, так часто случается. В свои записные книжки мы вносим фамилии друзей, знакомых, деловых партнеров, но никогда не записываем в них свой адрес и телефон, а тем более имя и фамилию. Зачем записывать то, что надежно хранит наша память? В самом деле – зачем?

И все-таки Наташа не теряла надежды. Она принялась перелистывать записную книжку одну страницу за другой, читая имена, названия учреждений. Внятный, разборчивый почерк Андрея Рублева читать было приятно.

Конечно, можно поступить очень просто: обзвонить владельцев первых попавшихся десяти телефонов и описать книжку, назвать имя. И кто-нибудь из них обязательно вспомнил бы, о ком идет речь.

Но Наташа не знала, стоит ли упоминать о происшествии с ОМОНом, не знала, какую услугу она окажет этим Андрею – дружескую или медвежью.

«Ага, ага…» – только и говорила она себе, просматривая то, что не предназначалось для ее глаз.

Глянцевые похрустывающие страницы перелистывались легко. Наконец Наташа добралась до буквы "Р". Она тут же заметила телефонный номер, написанный раньше других, самым первым. Обычно в такие строчки попадают номера самых близких людей, их просто переносят из старой записной книжки, когда приобретают новую. Ее внимание остановило и другое: «Борис Рублев», только имя и фамилия – хотя остальные знакомые Андрея именовались по имени-отчеству. Женские имена вообще попадались редко, наверняка большинство из них Андрей Рублев доверил электронной записной книжке, влезть в память которой девушка не отваживалась.

– Борис, – повторила Наташа и вспомнила надпись на фотокарточке: "Андрей и Борис.

Клязьма…"

Глянула на номер – в скобках стоял код Москвы. И тут она припомнила другое – обрывок разговора между Андреем и Александром – что-то о брате, который живет в Москве. Только о чьем брате шла речь тогда, ее не интересовало. Все теперь стало на свои места.

"Наверняка у Андрея есть брат, и ему можно позвонить. Вся проблема уляжется за несколько минут. Звонок Борису Рублеву в Москву, брату можно рассказать все, что угодно, это не жена. Наташа вкратце обрисует ситуацию и тот назовет номер домашнего телефона Андрея.

Короткий разговор, встреча, она получает назад свою сумочку, вознаграждение за то, что сохранила записную книжку, и все закончится ко всеобщему удовольствию".

Вот только выходить из бара не хотелось, но тем более не хотелось оттягивать решение вопроса. Правда, сложность заключалась и в том, что, наверняка, бармен не позволит звонить по межгороду.

Взгляд Наташи остановился на зеленом телефонном аппарате, стоявшем по ту сторону стойки.

– Послушай, – сказала девушка.

Бармен вздрогнул и обернулся. Он безошибочно определял, к кому и кто из посетителей обращается, хотя думал до этого о том, где проведет остаток вечера.

– Слушаю.

– Можно позвонить?

Бармен еще не успел сказать «нет», как Наташа вдобавок заказала и двойной кофе.

– Если не в Израиль и не в Штаты, то можно, – он поставил телефонный аппарат перед Наташей и занялся приготовлением кофе.

В наглую набирать междугородный код Наташа не решилась. Но у нее существовала собственная технология осуществления таких звонков, причем делала она это достаточно виртуозно, так, что владельцы и не догадывались о том, что звонит она не по городскому номеру.

Девушка набрала восьмерку и тут же недовольно скривила губы.

– Черт, срывается… Гудки… – неопределенно объяснила она и сделала вид, что нажимает рычаг аппарата до отказа, сама же не довела его на несколько миллиметров, при этом изображала, что давит на него изо всех сил.

Ей нужно было выиграть несколько секунд, пока в трубке зазвучит ровный зуммер междугородной станции. Затем она набрала три цифры кода и вновь раздраженно воскликнула чуть ли не поверив сама:

– Срывается!

Вновь последовал короткий щелчок по рычагам, после чего она спокойно добрала семизначный московский номер. Даже искушенный в подобных делах бармен ничего не заподозрил. Наташа все проделала виртуозно, как говорится, на голубом глазу. Но, к сожалению, телефон так и не ответил, лишь только длинные гудки раздавались в трубке. Бориса Рублева дома не оказалось.

– Ну что? – сочувственно осведомился бармен, ставя перед Наташей блюдечко с чашечкой.

– Нет никого дома, – пожаловалась она, – на этот раз раздражение было натуральным, как минеральная вода, на которой бармен приготовил ей кофе.

Появился гардеробщик. Он нес переброшенные через руку плащи Андрея и Александра.

– Рома, – неровным голосом произнес он, – те двое, которых ОМОН забрал, плащи свои забыли. Что с ними теперь делать?

Рома пожал плечами:

– Если бы ты спросил у меня, что делать с забытой соткой баксов, я бы тебе ответил.

– Не оставлять же их на вешалке!

– Тоже резонно.

– У себя пристрой.

Бармен принял одежду, аккуратно сложил ее и засунул куда-то под стойку.

«Да, он сам не знает ни адресов, ни телефонов» – наконец-то решила Наташа, поняв, что большего добиться от бармена невозможно – тот говорит правду.

Она поднялась и, уже стоя, допила кофе.

– Рома… Не забудь позвонить, если кто-нибудь из них объявится.

– Непременно.

Рома очень естественным жестом принял деньги и несколько заискивающе предложил:

– Заходите к нам. У нас бывает только солидная публика.

– Да?

Наташа усмехнулась, глянув на кавказцев.

На что бармен одним взглядом ответил, мол, это случайные люди и завтра их не будет. А вот такие, как Андрей с Александром наверняка найдутся и чем поживиться у них – найдется.

– Придете?

– Спасибо, приду обязательно. Во всяком случае, встречу по обмену сумочки на записную книжку назначу в вашем баре.

– Будем ждать, заходите в любом случае.

Наташа выходила из бара с легким сердцем.

Она не сомневалась, что скоро получит свою зачетку, паспорт и набор косметики обратно. Купол зонтика надежно прикрывал ее от дождя.

«Ну и что из того, что вечер не удался. Не очень-то хотелось провести его в компании натужно веселящихся мужчин. Куда приятнее побыть одной!»

Девушка медленно шла по тротуару, глядя на проносившиеся мимо нее автомобили. Один из них вильнул в сторону, притормозил, боковое стекло опустилось и за ним показался улыбающийся мужчина лет под сорок, если считать от пятидесяти.

– Девушка, могу подвезти.

– Не надо, – отвечала Наташа, продолжая шагать.

Автомобиль медленно ехал рядом с ней.

– Дождь же идет.

– Ну и что?

– Мокро.

– Не сахарная, не растаю.

– Сахарная, не сахарная, а у меня сухо, музыка. Садись, – дверца приоткрылась.

Наташа чуть ускорила шаг.

– Да ты чего? Я же без обид.

– Знаю я вас… Приставать начнешь.

– А тебе этого не хочется? – искренне изумился мужчина.

– Расхотелось.

– Почему?

– Посмотрела на твои золотые зубы и все желание пропало.

– А мы свет выключим, – ничуть не обидевшись, ухмыльнулся владелец автомобиля.

– Дурак ты, – вполне миролюбиво отвечала Наташа, – если бы я хотела с тобой трахаться, то села бы сразу. А так – проваливай!

– Шкура, – также миролюбиво ответил ей водитель, захлопывая дверцу, и нажал на педаль газа.

Машина, задними колесами разбрызгивая грязную воду, пронеслась по луже, обдав девушку целым каскадом брызг. Наташа еле успела прикрыться зонтиком, спасая от грязи лицо и куртку.

– Козел! – прокричала она вслед водителю, с омерзением чувствуя, как грязная вода пропитывает ее колготки и стекает в туфли.

Небо уже не казалось ей таким празднично-веселым, как прежде, на лице появилась обида.

«Не дадут ни повеселиться, ни отдохнуть. То ОМОН, то козел с золотыми зубами… Хоть плачь».

Единственное, что утешало Наташу, так это записная книжка в руках, обещавшая еще одну встречу с человеком, который в общем-то ей понравился и чьи приставания не были ей противны.

– Андрей, – произнесла она про себя и тут же добавила, – Борис.

Она ощутила, что сама не желая того, вторглась в чужую жизнь, зацепила ее своей, пусть самым краешком, но сильно. Так же, как краешком цепляет бритва – шрам и до смерти может не сойти.

«И Андрей сейчас думает о ней, когда объясняет в милиции, каким образом к нему попала женская сумочка с документами. А какой-нибудь идиот, дежуривший в участке, пытается представить это происшествие как кражу. Но в конце-концов все утрясется, Андрей дозвонится до кого-нибудь из высокопоставленных знакомых или просто даст взятку. Но лучше всего, если она первой дозвонится до него», – мысли в ее голове соседствовали с картинками, яркими и немного карикатурными.

Ей никогда не приходилось бывать в милицейском участке, но сразу же вспомнились кадры из фильмов, сценки передач. Их населили уже знакомые девушке Андрей и Александр, люди в мундирах…

Наташа любила помечтать. После участка она уже представляла себе более приятные вещи, которые касались, вернее, могли коснуться ее – следующую встречу в этом же баре. Она уже представила себе, каким именно образом выведает у брата Андрея, живущего в Москве, женат Андрей или нет. На все у нее существовала своя особая технология. Она любили составлять проекты.

– Я, конечно, позвоню ему, вашему брату, но знаете, – произнесет она, – нехорошо получится, если трубку поднимет жена.

Вот тут-то неизвестный ей Борис и выложит то, что ее интересует.

Она и предполагать не могла, в какие дебри попадет благодаря сегодняшнему вечеру. Она и думать не могла, какая история заварилась у нее на глазах, и она должна бога молить лишь за то, что ее не забрали люди в камуфляже вместе с Андреем и Александром. Да и откуда ей было знать об этом?

Она хоть и запомнила номер джипа, но даже не задумалась, почему это вдруг питерский ОМОН стал разъезжать на джипах с частными номерами.

А объяснение этому существовало и довольно простое.

Глава 7

И Александр Чесноков, и Андрей Рублев, как и Наташа, не сразу сообразили, что произошло. Ни тому, ни другому никогда раньше не приходилось попадать в милицию, а тем более быть задержанными ОМОНом. Поэтому кое-какие нестыковки в поведении людей в военной форме не сразу дошли до их сознания. К тому же срабатывал комплекс вины, усвоенный еще с советских времен: если ты выпил, значит, уже виноват и качать свои права бесполезно.

Их бесцеремонно затолкали на заднее сиденье джипа – такое широкое, что на нем свободно поместилось четыре человека. Двое в камуфляже и масках устроились по бокам, охраняя банкиров. В салоне негромко звучала музыка, как и в большинстве машин в наше время – с криминально-романтическим оттенком. Но самым удивительным было то, что на переднем сиденье, рядом с шофером, устроился человек в сером плаще, тот самый, у которого в баре тоже проверяли документы, как и у всех других посетителей. , – . ,и Мелькнуло за окном испуганное лицо Наташи. Человек в плаще ей что-то ответил, но мысли в голове Андрея Рублева путались, как от выпитого, так и от досады, поэтому что именно тот ответил, он не разобрал.

Джип отъехал. Люди в масках хранили молчание, человек в плаще пока не оборачивался.

Шофер упрямо смотрел вперед на дорогу. Казалось, что об Андрее и Александре напрочь забыли, потеряли к ним всякий интерес. Но стоило Рублеву открыть рот и сказать:

– Так что произошло? За кого вы нас принимаете?

Как тут же в ответ ему прозвучало короткое:

– Заткнись!

– Да?

– Да, хрен тебе в глаз.

К тому же самым обидным было то, что сказал это не человек в полувоенной форме, а в сугубо штатском, неприятного покроя плаще.

– Куда едем? – отозвался тогда Александр Чесноков. И тут же вспомнил, что свои плащи они забыли в гардеробе. – Эй, а шмотки-то наши в баре!

– Не пропадут, – коротко ответил человек в плаще и, обернувшись, весело сверкнул глазами.

– Да?

– Да, хер тебе в глаз, так сказать, сексуально-оптический трах.

Внутренне убранство джипа мало напоминало машину, на которой могут разъезжать омоновцы: дорогие чехлы, фирменные коврики под ногами. На приборной панели стояла безвкусная, сверкающая поддельными драгоценными камнями корона. Как минимум, императорская.

– Вы что победитель конкурса «Королева красоты» в Петербурге? – рассмеялся Александр Чесноков, глядя на побитое оспой лицо человека в плаще.

– Дурак ты, дурак, – покачал тот головой и тут же добавил. – На счет шмоток не беспокойся, пошлю кого-нибудь, заберут.

– Нет, уж лучше я сам.

– Сиди.

– Когда выпустят, – добавил Александр и тут же спросил. – Мы же не надолго?

– Посмотрим.

– А поточнее.

– Не твое дело, сколько по делу надо, столько и продержим.

– Но вы же не имеете права.

– А вы имеете?

– Думаю, да…

– А я думаю, нет.

В подобном русле и протекал абсолютно лишенный перспектив разговор. Каждый раз, когда и Александру Чеснокову, и Андрею Рублеву казалось, что цель их путешествия близка, они обманывались. Джип хоть и ехал не спеша, но останавливаться не торопился.

«Черт с вами. Приедем, – думал Андрей, – найдется же у вас начальник, который хоть что-то соображает. Придется назвать пару фамилий милицейских чинов. Получу телефон, еще извиниться их заставлю. Развезут по домам в своем дурацком джипе. Небось конфисковали его у каких-нибудь бандитов и выкалываются».

За окном проплывала одна улица за другой, а джип все не останавливался. Вскоре потянулись вереницы современных домов, буйство старинной лепнины сменилось серым однообразием бетонных панелей.

– Куда мы все-таки едем? – вновь решился задать свой вопрос Андрей Рублев.

– На базу, там во всем разберемся.

– Что вы имеете против нас?

– Ничего.

– Так не бывает.

– Я на службе. Нам сказали вас взять, мы и взяли. Даже не били.

– Кто сказал? За что?

– Не мое дело, – отозвался сидевший впереди мужчина в сером плаще.

Он не переставая поигрывал в руках связкой ключей, и этот перезвон страшно раздражал Андрея Рублева. Массивное кольцо и около десятка ключей на нем напомнили ему о существовании тюрьмы и камер. На всякий случай он стал припоминать грехи, за которые его могли упечь за решетку. Таких набралось немало. Но здравый рассудок подсказывал преуспевающему банкиру, что слишком уж много влиятельных людей втянуто в финансовые аферы, о которых знает он, Рублев. И поэтому никому и в голову не придет отдавать приказ арестовывать его на глазах у людей, в баре, где он с Чесноковым появился практически случайно.

«И дернул же меня черт уговорить Чеснокова сделать проставку за свой отпуск! – ругал себя Рублев. – Сидел бы сейчас дома, смотрел бы телевизор, слушал музыку. И никаких тебе проблем», – рассуждал Андрей, хотя и тут устроился довольно комфортно, если бы только знал, куда и в качестве кого их везут.

Но, несмотря на всю неосведомленность в подобных вопросах, Андрея Рублева донимало беспокойство. Уж очень странным казалось ему поведение омоновцев: никаких переговоров по рации, хотя наверняка они должны предупредить свое начальство, что задержали тех, кого им приказали. Да и город должен был вот-вот закончиться, они уже находились на подъезде к Обводному каналу.

– Меня, между прочим, искать будут, – предупредил Александр Чесноков.

– Кто? – искренне заинтересованно осведомился человек в плаще.

– Жена.

– Ничего страшного. Позвонит в милицию, ей скажут, что вас задержали. А еще лучше мы сами позвоним ей, предупредим.

– А город-то закончился, – предупредил Андрей, теряясь в неопределенности своих догадок.

– Ничего страшного, все идет по плану, мы едем на загородную базу ОМОНа.

Мелькнул пост ГАИ. Проехав после этого еще километра три, шофер джипа принял вправо и остановил автомобиль. Только тут человек в светлом плаще позволил себе недобро улыбнуться. Один из сидевших рядом с пленниками мужчин в камуфляже достал из кармана повязки и предложил:

– Наденьте их на глаза.

Андрей начал кое-что подозревать, но уже не рисковал высказать свою догадку вслух.

– Это секретная база, у кого на совести ничего нет, бояться не должен, – рассмеялся мужчина в плаще.

И прежде, чем Рублев и Чесноков что-либо возразили, им на глаза завязали повязки, а руки их оказались закованными в наручники за спинами – так, чтобы они не могли сорвать повязки с лиц. Гнетущая тишина повисла в джипе. Слышалось лишь урчание мотора да легкое покашливание простуженного водителя.

Вскоре Андрей Рублев почувствовал, что автомобиль сворачивает с магистральной дороги на боковую, где асфальт не такой ровный. Джип подбрасывало, он то и дело совершал нехитрые маневры, объезжая лужи, выбоины под ругательства шофера.

«Не нравится мне все это, ох не нравится, – думал Рублев, чувствуя рядом с собой плечо приятеля. – Может, Чесноков что-нибудь натворил? Нет, все-таки происходит что-то.., не похожи они на омоновцев. Но тогда кто они и какого черта?»

Ответа на этот двойной вопрос не находилось. Рублев прекрасно понимал, что, случается, в целях выкупа похищают руководителей банка. За его же голову в лучшем случае можно назначить выкуп тысяч в десять или двадцать. А людей, разъезжающих на джипе «чероки» вряд ли удовлетворит такая сумма. Теперь Рублев уже почти не сомневался, что попал в руки бандитов, разыгравших в баре спектакль.

При сегодняшнем психозе и том беспределе, который чинит ОМОН, это оказалось несложным.

Им даже не пришлось прибегать к помощи фальшивых удостоверений, оказалось достаточным появиться в камуфляже и в масках – в общем, в самом бандитском виде и при этом сойти за охранников порядка. Какие времена, такие и нравы. Теперь уже без всякого сомнения насчет того, кто их конвоиры, Андрей Рублев ждал разрешения своей и Александра Чеснокова участи. Теперь он уже не сомневался.

Немного сладковатый запах, исходивший от папиросы, которую курил человек в светлом плаще, напоминал запах анаши, а не просто аромат хренового питерского табака.

Джип еще несколько раз подбросило на совсем разбитой лесной дороге, послышался скрежет, и автомобиль остановился. Не снимая повязок с глаз своих пленников, люди в камуфляже вытолкнули их из джипа и куда-то повели.

Сзади за Рублевым раздался возглас:

– Осторожно, высокий порог!

– Спасибо, – машинально ответил Андрей и тут же подумал: какого черта я с ними любезничаю, они же бандиты.

– Теперь ступеньки, – послышалось сзади, и кто-то придержал его за плечо.

«Ну, если с нами обращаются так бережно, значит, опасаться пока нечего», – подумал Рублев, на всякий случай считая ступеньки, уходившие вверх.

– Еще три ступеньки и налево.

Прохлада и промозглая сырость сменились сухим теплым кондиционированным воздухом, в котором не то что не чувствовалось запахов, в нем напрочь отсутствовала и пыль, что сразу же получило свое объяснение, лишь только с глаз Андрея Рублева сняли повязку.

Он стоял в большом зале. Все здесь было, как обычно пишут в газетных объявлениях, сделано по евростандарту.

Не хватало только мебели. Сверкающий паркет, утопленные в потолок светильники, деревянные стенные панели, отличная столярка.

Рублев приблизительно знал цену такому ремонту. Здесь одних материалов пошло на десять – пятнадцать штук баксов.

Он обернулся. Чесноков стоял за ним. Лицо приятеля выглядело хмуро, наверняка, и Александр уже догадался, что ОМОНом в этом доме отродясь не пахло. Источника пыли в зале просто не существовало. Ни мягкой мебели, ни ковров, ни книг, лишь только два стула да письменный стол с пышным, как сдобная булка, кожаным креслом.

По тому, как вели себя люди, приведшие их в это помещение, нетрудно было догадаться: они здесь подчиненные, но никак не хозяева. А появления владельца ждут с минуты на минуту.

"Сейчас все прояснится, – пытался взять себя в руки Андрей Рублев. – Ну и черт с ним, пусть назначают выкуп! Лишь бы не очень большой. Подержат пару дней да поймут, больших денег им не получить. Тогда и выпустят. Не станут же они отрезать нам по одному пальцу каждый день и посылать их управляющему банком! Вот если бы у меня была жена, тогда другое дело, женщину этим можно пронять. Сегодня палец, а завтра… Ну, а банкира вид отрубленного пальца, если, конечно, это не его палец, навряд ли растрогает.

Если это понимаю я, значит, понимают и они".

Утешение получалось слабое и почему-то Андрею захотелось спрятать свои руки в карманы пиджака. Но не давали этого сделать наручники. Повязки-то сняли, а браслеты никто расстегивать не стал.

В коридоре послышались шаги, достаточно уверенные. Так может ходить только хозяин, но никак не гость и не человек, принадлежащий к прислуге. Двое охранников, находившихся при Александре и Андрее, тут же подтянулись. Нахальные шаги стихли.

У самой двери послышался немного хрипловатый низкий голос:

– Уберите свет!

Один из охранников сперва погасил свет в зале, затем подошел к письменному столу и, повернув колпак настольной лампы, направил яркий свет на лица Андрея и Чеснокова.

Андрей инстинктивно зажмурился. Свет резко ударил по глазам.

В это время вошел и хозяин дома, проследовал мимо пленников и устроился за массивным письменным столом. Лица его ни Рублев, ни Чесноков видеть не могли, слепила мощная лампа.

«Если они прячут свои лица, – с облегчением подумал Рублев, – значит, убивать нас не собираются, значит, они нас выпустят. Иначе какого черта им тогда прятаться? А если, они прячут их до времени?»

– Добрый вечер, господа, – прозвучал все тот же хриплый голос и заскрипело кожаное кресло.

Грузный мужчина устраивался в нем поудобнее. В голосе его не слышалось ни угрозы, ни насмешки, он говорил так, словно собирался вести обстоятельный деловой разговор. Уж в этих оттенках интонаций Рублев разбирался. Он и сам для себя выработал и отобрал несколько манер разговора с клиентами. Именно в таком безразлично-любезном тоне он разговаривал с людьми, о которых, наверняка, знал, что им никуда не деться, время работает против них. Если не согласятся сегодня, то, наверняка, придут в его кабинет завтра и все, что нужно, подпишут, пусть себе и зажмурив от страха перед будущим глаза.

– Наручники бы снять, – Чесноков не спешил присаживаться.

– А что, вы их заковали? – рассмеялся мужчина, сидевший за столом. – К чему такие предосторожности? Никто из них убегать не собирается, я всего лишь хотел поговорить с вами.

– Сейчас исправлю.

Зазвенел ключик на длинной цепочке. Браслеты сняли сначала с Рублева, затем с Чеснокова, и наконец-то Андрей смог размять затекшие запястья. Он сидел на жестком и неустойчивом венском стуле, который словно советовал ему: соглашайся со всем, что тебе предложат, и тогда ни я не буду мучить тебя, ни ты меня.

– Вы, конечно же, люди догадливые и сообразили, что к ОМОНу мы не имеем никакого отношения.

– Естественно, но к сожалению, не сразу.

– Тут не ваша вина, мои люди не вас первых похищают таким образом.

– Кто вы? – спросил Чесноков.

– Да, конечно, мы не знакомы, – вновь рассмеялся мужчина, – но, думаю, знать мое имя вам не обязательно, достаточно того, что мне известны ваши.

Александр Чесноков, настроивший себя на самое худшее, немного растерялся. Никто, во всяком случае пока, не собирался его убивать, не угрожал. Того и смотри, чашечку горячего кофе предложат, да еще поинтересуются, сколько класть сахару.

– Скверная сегодня погода, – послышалось из-за письменного стола, – а у меня тепло и уютно. И если вы примете мое предложение, еще и отужинаем вместе. Неплохая перспектива?

– – Что за предложение? – не выдержал Чесноков.

– Не стоит спешить. Впереди у нас два выходных, вас никто не хватится ни в банке, ни дома.

– Меня непременно хватятся. Я завтра должен улетать в отпуск.

И вновь послышался малоприятный смех:

– Если все пойдет хорошо, завтра вы и полетите. Но если так беспокоитесь, позвоните жене, скажете – дела нашлись, придется ночевать не дома. Или, может, мне позвонить? Ну как, разумное предложение?

– Не надо, – мрачно ответил Александр Чесноков.

– Почему же?

По тону говорившего легко было понять: он знает причину, по которой Чесноков не хочет звонить своей супруге.

– Ах, да, вы же сказали ей, что улетаете сегодня, а сами собирались провести ночь в другом месте? Так что, видите, вас не хватятся аж до конца месяца. Но я бы все-таки вам посоветовал лететь завтра.

«Если я не полечу, – подумал Александр, – то о моем исчезновении узнают хотя бы в аэропорту. Гарантия, что из-за этого поднимется шум, конечно, не стопроцентная, но шанс на это существует».

Но и эту его невысказанную мысль тут же развил человек, сидевший за столом:

– Билет при вас и документы. Я это знаю.

И если мы не договоримся, то полетит мой человек, но по вашим документам. Разобраться, что там случилось за границей с Александром Чесноковым и куда он запропастился, будет очень сложно, даже вашей жене.

– Хватит тянуть! Чего вы от нас добиваетесь? – теряя терпение, крикнул Андрей Рублев.

– Все очень просто, мне нужно узнать совсем немного. Где-то на следующей неделе ваш банк получает крупную партию наличных долларов, что-то около четырех миллионов. И единственное, что мне нужно узнать от вас, так это каким путем они попадут в Питер и точное время. Об остальном позаботятся мои люди.

Рублев с Чесноковым переглянулись. Да, тому, у кого они сейчас находились в плену, было известно многое. Далеко не каждый сотрудник их банка знал такие подробности, сведения о поступлении наличных денег, естественно, не афишировалось. Даже водители и охрана узнавали о маршруте следования в последний момент, чтобы никто не мог перехватить наличку по дороге.

– Я об этом впервые слышу от вас, – не моргнув глазом, ответил Андрей Рублев. – И даже если такая сделка предвидится, ни я, ни мой друг не имеем доступа к информации. Так что потратили время вы зря.

– Я еще никогда в своей жизни ничего зря не делал, – донесся до них хриплый голос, – и теперь, чтобы вы поняли, насколько серьезно ваше положение, обрисую вам ситуацию, в которой вы оказались. Если вы не станете тянуть время и не станете упорствовать, скажете мне сейчас же о транспорте и о времени, мои люди доставят вас назад, в город. И никто не узнает, что это именно вы сообщили мне секретную банковскую информацию. Вот поэтому-то мои люди сейчас в масках, и я сам не показываю вам своего лица. Но лучше вам его никогда и не видеть…

– Можете не договаривать, я уже об этом думал, – несколько побелевшими от страха губами проговорил Андрей Рублев.

– Ну вот и отлично! Люблю иметь дело с догадливыми людьми. А если вы решите упрямо молчать и дальше… Ну что ж, банковских работников у нас в стране отстреливают пачками.

Никто не удивится, найдя в Обводном канале два трупа. О времени и трассе я узнаю и без вашей помощи, так что потом ни у кого не возникнет сомнений, что это именно вы навели грабителей на деньги. Так что вряд ли вам светит даже быть похороненными за счет банка «Золотой дукат». Геройствовать смысла я не вижу.

Хмель довольно быстро выветривался из голов Рублева и Чеснокова. Но еще не выветрился окончательно, и потому у Андрея в голове мелькнула шальная мысль:

«Можно же соврать! Можно выдать и истинную информацию, но потом, когда их освободят, предупредить управляющего банком».

Пока еще ситуация не казалась Андрею Рублеву совсем безнадежной.

– Значит, так, – сказал человек, сидевший за столом, – ты, – он обратился к Андрею Рублеву, – выйдешь отсюда живым и невредимым, если скажешь, когда прибывает транспорт, а твой приятель останется заложником до тех пор, пока мы не возьмем деньги. Идет? – спросил он с грустным смешком.

Чесноков покачал головой.

– Теперь уже я так не согласен.

Он-то понял раньше своего приятеля, что их жизни интересуют бандитов только до того момента, пока они не знают о графике прибытия наличности. Потом же никто гарантировать им сохранение жизни не возьмется.

– Я не скажу, и своему другу не советую, – произнес Чесноков, пытаясь рассмотреть сквозь бьющий ему в глаза свет лицо собеседника.

– Я не спешу и не собираюсь вас пугать. Но могу по-дружески предупредить: ваши трупы потом долго придется идентифицировать. У вас на раздумье осталась одна ночь, и на рассвете я жду, что вы сами мне все расскажете, даже если я сейчас не стану вам красочно расписывать сцены пыток, которым вас подвергнут. Вы сами представите себе их куда ярче, чем это сумеет сделать мой язык, если посидите ночь под замком с надежной охраной наедине со своими мыслями. Уведите их! – приказал человек.

На этот раз никто не стал им надевать маски на лица, никто не заковывал руки в наручники. Подталкивая стволами автоматов в спину, Александра и Андрея вывели во двор. Понять, где находится дом, было невозможно, он стоял в лесу, за высоким забором. Таких домов в последние годы расплодилось на всех подъездах к Санкт-Петербургу превеликое множество. Да и архитектура у него была невыразительная, которую можно охарактеризовать полутора словами: по-богатому. Добротный кирпич, рустовка швов, просторные балконы, крыша, сиявшая в лунном свете глазурованной черепицей, легкий дымок над трубой, свидетельствовавший о том, что в доме топится камин.

Эти детали отложились в голове Андрея Рублева за те несколько десятков секунд, за которые их провели от дома к неприглядному сараю, который, скорее всего, использовался как бытовка или как склад очень дорогих материалов во время строительства. Самый обычный, без всяких архитектурных изысков сарай, сложенный из небольших бетонных блоков с толстыми, сваренными из арматурных прутьев, решетками на окнах. Такие обычно делают в колхозных конторах, в тюрьмах, в военных частях – полукруг и расходящиеся вокруг него лучи, долженствовавшие обозначать восходящее или, кто знает, заходящее солнце.

Мужчин втолкнули в загодя открытую дверь сарая. Дверь тут же захлопнули. Заскрежетал засов, щелкнул ключ в навесном замке. Андрей Рублев остановился, пытаясь привыкнуть к темноте. Сперва он видел только два зарешеченных окна, затем темнота понемногу отступила, и он разглядел несколько бочек, залепленных строительным раствором, бидоны с краской, кое-какой строительный инструмент.

Половину небольшого помещения занимали неприглядные тюки стекловаты и рулоны рубероида.

– Даже прилечь негде, – вздохнул Андрей, наконец-то вновь увидев Чеснокова.

Тот то ли улыбался, то ли просто скалил зубы, во всяком случае, Андрей видел только белки его глаз и дорогую, как любил выражаться сам Александр, улыбку.

– Что ж, можно раскатать рубероид да и улечься на стекловате.

– А потом вся задница чесаться начнет и не только задница.

Андрей двинулся вдоль стены и тут же споткнулся о пустое ведро. Страшный грохот на мгновение парализовал его волю. Нервы и так – на пределе.

Чесноков выругался.

– Твою мать!

– И что ты об этом думаешь? – вместо того, чтобы возмутиться, поинтересовался Рублев.

– Хреновые наши дела. Просто так не отпустят. Погуляли мы с тобой…

– Скажи спасибо, если вообще отпустят. Не очень-то в это верится.

– А хочется верить?

– Ох, как хочется.

Чесноков тоже двинулся вдоль стены, стоять на месте он не мог. Взведенные нервы сжигали калории, как пожирает уголь топка паровоза, и он с удивлением почувствовал, что страшно хочет есть.

– Хоть бы попить чего-нибудь оставили или пожрать принесли!

– А то ты в баре не нажрался!

– Я и не натрахался, – удивительно спокойно ответил Александр.

Андрей перевернул пустое ведро, присел на него. Выбил пальцами дробь по донцу.

– Что делать, Чесноков, а?

– Думать надо, – Александр устроился на бочке, уложенной на бок. – Как думаешь, стоит им сказать? – улыбка Александра сделалась еще шире.

– Да, скажешь ты им! Они нас заложниками оставят до тех пор, пока деньги не украдут.

А тогда… – он сделал красноречивый жест рукой, проведя ребром ладони по шее, – и похороны за счет фирмы, это в лучшем случае, а в худшем все обернется так, будто это мы их навели на деньги, а они нас потом из доли выкинули.

– Дались и тебе, и ему эти похороны за счет фирмы.

Повеселее ничего в голову не приходит?

– Как и тебе, кстати…

– Не повезло, – пробормотал Рублев, лихорадочно перебирая в памяти все, что ему было известно об хоть отдаленно знакомых ему банкирах, когда-либо похищенных бандитами.

Но все известные случаи сводились к тому, что требовали выкупа. Обычно оперативную информацию бандиты получали с помощью своих людей, устроившихся в банки на работу охранниками или же перекупали их у каких-нибудь мелких клерков.

«Вот же черт! – подумал Рублев. – Ну и системку наш управляющий соорудил! Никто о секретах не знает, только те, без кого не обойтись. Вот и забрали нас. Хранил бы он лучше секреты в одной только своей лысой голове. А самое обидное, что никто нас не хватится. Впереди два выходных, Чесноков вообще в отпуске, а я? Но я же не появлюсь в понедельник с утра на службе…» – надежда засветилась во взгляде Андрея, но тут же погасла.

И он представил себе, как в банке обсуждают возможные варианты.

«Да знаю я, – скажет кто-нибудь из девушек, – загулял с бабами, вот и не появляется».

Кто-нибудь из мужчин предположит, что он напился так, что даже не может подойти к телефону. Да, теперь он понял, дня три или четыре его точно всерьез не станут искать. Позволял же он себе раньше, никого не предупреждая, исчезать на пару дней. Вот только в конце недели хватятся, но впереди вновь замаячат выходные. Решат подождать до понедельника и тогда уж станут искать по-настоящему – поедут домой.

Мысли, что ни говори, навестили Андрея невеселые. А потому Рублев с какой-то странной обидой в голосе поинтересовался у Чеснокова:

– Послушай, чего это они нас двоих украли?

Им и одного хватило бы.

Чесноков нервно засмеялся.

– Пойми, один под пытками умереть может, второй про запас.

– Типун тебе на язык! Пока вроде бы с нами прилично обращаются.

– Это пока.

– Так зачем им двое?

Чесноков поскреб пятерней в затылке, затем отыскал в кармане пачку сигарет и предложил закурить Рублеву.

– Вот и я об этом думаю.

– Ну, и…

– Кажется, понял.

– Почему? – вырвалось у Андрея.

– Точно! Понял я, почему нас двое! Они знаешь как, падлы, действовать станут?

– Нет.

– С утра разведут нас по разным местам и тогда хочешь не хочешь, а станешь задумываться: вдруг как ты, Андрей, все им раньше меня расскажешь? Тогда тебе свобода, а мне – смерть. Подумаешь так часик-другой, а потом тебе кто-нибудь из охраны намекнет, вроде бы как по-дружески, вроде бы ему надоело у хозяина служить, уж очень зверский он человек.., мол, жалко мне тебя, дружок-то твой давно раскололся, ты мне шепни, я тебе бежать помогу.

Глава 8

Машина замерла на месте. Борис Рублев рассчитался с водителем и выбрался на тротуар. Он извлек из кармана потрепанную записную книжку и, послюнив палец, принялся перелистывать помятые странички.

Наконец он добрался до буквы "П". Тут было множество фамилий – зачеркнутых, подчеркнутых, обведенных жирной линией. Наконец он нашел ту, что искал – Андрей Подберезский.

«Так-так, Андрюша, значит, вот ты где живешь! А я сколько раз был в Москве, но так и не удосужился у тебя побывать».

Комбат подошел к таксофону и быстро набрал указательным пальцем, который еле помещался в отверстие диска, семизначный номер.

Трубку тут же сняли.

– Алло, слушаю!

– Слушаешь? Привет, Андрюша! – громко сказал в трубку Борис Рублев.

На другом конце провода воцарилось молчание. Комбат не спешил назвать свое имя.

– Алло! Алло! – вдруг вновь послышался взволнованный мужской голос.

– Андрюша, это я!

– Комбат, ты? Вы? – в трубке слышалось взволнованное дыхание.

– Конечно я, а то кто же!

– Черт подери, где ты, комбат? Откуда звонишь? Далеко от меня?

– Да здесь я, возле твоего дома. Если хочешь, выгляни в окно и увидишь меня в будке.

– Лучше я увижу тебя в своей квартире.

Давай, поднимайся, скорее! Кодовый замок я уже открываю. Бегу вниз. Надо же!

– Ладно, иду, – комбат с довольной улыбкой на лице неторопливо двинулся от таксофона к подъезду – он был нужен, его хотели видеть, а это не так уж и мало значит в этой жизни.

Действительно, замок был открыт, а сверху уже слышались шаги. Комбат поднял голову, заглянув в пролет. Прямо на площадке, этажом выше, стоял широкоплечий мужчина в тренировочном костюме и в разбитых белых кроссовках, шнурки которых болтались. Мужчина улыбался. И тут он сделал совершенно невероятное движение: присел, вскочил и сверху бросился на комбата. Тот хотел увернуться, но ему это не удалось.

Андрей Подберезский, весивший не меньше ста десяти килограммов, схватил комбата, сжал его так сильно, что у того захрустели кости.

– Да раздавишь, медведь! – зарычал в ухо Подберезскому Рублев.

– Комбат, комбат, батяня! – нежно поглаживая коротко стриженные волосы Рублева, бормотал Подберезский. – Дай я тебя поцелую, – и Подберезский, прижав к себе комбата, тут же исполнил свою угрозу, приложил пухлые губы к гладко выбритой щеке комбата. – Неужели это ты? – словно бы не веря собственным глазам, Андрей Подберезский ощупывал своего бывшего командира. – Точно, точно, ты, – он мял его предплечья, прижимал к себе его голову. – Вот это радость! Не ожидал… Я-то думал… Хотя тебя, комбат, никакая пуля не возьмет.

– А что ты думал, Андрюха?

– Думал, тебя уже в живых нет на этом свете. Знаешь, комбат, всегда, когда выпиваю, первую рюмку поднимаю за тебя.

– А последнюю?

– Последнюю уже не помню, а вот первую обязательно за тебя.

Руки Подберезского тряслись так, словно бы с ним случилось что-то невероятное, словно у него на глазах произошло какое-то чудо и он увидел никак не меньше, чем воскрешение мертвого.

– Точно, это ты, Борис Иванович! Ну ты дал! Хоть бы предупредил. Я бы приготовился, ребят позвал бы… А ты как снег на голову.

– Только так и умею.

– Видел кого-нибудь из наших?

– Да нет, Андрюша, еще не успел.

Только сейчас до Подберезского дошло, что он все еще разговаривает с комбатом, стоя до сих пор на лестничной площадке.

– Ну пойдем же ко мне, что мы стоим, как придурки, на лестничной площадке! Пошли, пошли, – и Подберезский хотел уже схватить комбата, взвалить к себе на плечи и потащить наверх.

Но тот заупрямился:

– А ты здоров, черт!

– Да, комбат, приходится быть здоровым, хотя я уже не тот, что был раньше.

Комбат похлопал по плечу своего бывшего сержанта, и они, обнявшись за плечи, тяжело двинулись наверх, сопя и ухмыляясь, как два больших медведя.

– А кто у тебя дома?

– У меня никого.

– Я помню, у тебя была жена.

– Комбат, была да сплыла, – как-то небрежно махнул рукой Подберезский, но его лицо вмиг сделалось серьезным. – Какая радость!

Вот не ожидал! Совсем не ожидал, думал, кто это может звонить? Правда, когда голос услышал, мне, комбат, почему-то захотелось вытянуться по стойке «смирно». Признаюсь, я сразу и не понял, это ты или нет, но что-то в голосе почудилось железное и строгое.

Комбат самодовольно крякнул.

– А знаешь, Андрюха, я уже не военный, я уже штатским стал.

– Как!? Не может быть! – не поверил услышанному Андрей Подберезский. – Борис Иванович, да вы что? Что вы несете? – тут же Подберезский перешел на «вы».

А комбат покачал головой:

– Да-да, я уволился. Написал рапорт и уволился из армии.

– Не может быть! Опять разыгрываете?

– Нет, Андрюха, не до шуток. Не разыгрываю.

– А почему? Опять с начальством напряги?

– И с начальством тоже.

– Так все-таки, почему, Борис Иванович?

Товарищ майор, что случилось?

– Отказался в Чечню ехать, не захотел в своих стрелять. Ты же помнишь сколько чеченцев, осетин и грузин служило у нас в батальоне? А какие парни были! Так что я, комбат, должен идти и в них стрелять? А ведь они в свое время меня от пуль своими телами закрывали, с поля боя выносили. Помнишь?

– Помню, помню…

– Будь она неладна, война эта долбаная!

Придумали ее придурки, и приходится в своих стрелять. Посылают туда неизвестно кого и неизвестно кто, и неизвестно зачем. В голове не укладывается.

– Да ладно, комбат, что мы все про грустное. Пошли выпьем.

Комбат стащил с плеч кожаную куртку и огляделся по сторонам.

– А ты неплохо живешь, Андрюха.

– Раньше, комбат, жил неплохо, пока жена и дочь были со мной.

– А что случилось?

– Долго рассказывать, пойдем выпьем, потом и об этом поговорим.

Мужчины двинулись на кухню, но Андрей Подберезский, оглядевшись, передумал.

– Комбат, нет, с тобой на кухне я пить не стану. Пойдем в большую комнату, садись на мой кожаный диван за пять штук, кури. Сейчас я все приготовлю.

– А у тебя чисто, – заметил Рублев, оглядываясь по сторонам.

– Это благодаря тебе, комбат. Ты же приучил нас к чистоте. Я как из армии пришел, долго всех приучал к чистоте. И приучил!

– Главное, что сам не отвык.

– Привычка – вторая натура.

– Хорошая привычка. Надеюсь, развелся с женой не из-за этого?

– А я с ней и совсем не разводился. Она просто от меня ушла.

– Почему?

Мужчины разговаривали. Андрей Подберезский сновал то на кухню, то возвращался в большую комнату, которая считалась у него гостиной. И на длинном журнальном столе, как бы присевшем на гнутых ножках, появлялись всевозможные закуски, бутылки, стол наполнялся.

Комбат смотрел на эти манипуляции с нескрываемым удивлением.

«Для двух мужиков и бутылки водки – это слишком много и суетливо».

– Ну вот, вроде бы и все, – как заключительный аккорд, на столе появился огромный арбуз, только что из холодильника, на сверкающем блюде. – Теперь можем сесть, выпить, обо всем поговорить спокойно.

– Ну что ж, давай, Андрюша.

– Комбат, ты молодец! – как-то с ребячливым удивлением воскликнул Андрей Подберезский, глядя на комбата, сидящего напротив него на мягком кожаном диване.

– Ладно тебе, – попробовал немного урезонить своего бывшего сержанта командир десантно-штурмового батальона.

– Я рад. Ты, комбат, даже не представляешь, как я рад! Всем, кого знаю, я всегда говорил, наш комбат – это мужик, настоящий мужик. И не надо, говорил, мне вешать на уши лапшу о том, что в армии все подлецы и идиоты. Я всегда говорил, что наш комбат…

– Андрей!

– Что, я уже не могу порадоваться встрече, а Борис Иванович?

– Андрюха, называй меня просто Борис.

– Не могу, извини, комбат, лучше я тебя буду называть Батяня, как тебя называли все наши.

Комбат смутился.

– Но, за глаза же называли.

– Хорошо, я буду называть тебя Иваныч.

Это хоть как-то и не правильно, может быть, зато с уважением.

– Андрюха, как хочешь.

Мужчины выпили по рюмке водки. А Андрей Подберезский тут же наполнил их.

– Ну что, Иваныч, давай, выпьем за встречу? Давай, выпьем за тебя!

– Да нет, Андрюха, давай лучше за тебя.

– Чего за меня пить? Лучше – за те самые годы, за всех тех, кто остался там.

Комбат тяжело поднялся. Андрей Подберезский тоже поднялся. Они взглянули друг другу в глаза, и им показалось, они видят в глазах друг друга сполохи огня, слышат глухие взрывы, свист пуль и все то, без чего не бывает войны.

– За них!

Комбат кивнул, и мужчины, не чокаясь, выпили. Улыбки на время исчезли с их лиц.

– Так что у тебя случилось? – после довольно продолжительной паузы поинтересовался Борис Рублев, глядя прямо в серые, стального цвета глаза своего бывшего сержанта.

– С женой?

– С женой и вообще по жизни.

– По жизни все в общем-то ничего, не считая мелких неприятностей, а вот с женой… – Андрей Подберезский втянул голову в широченные плечи, наклонил ее вперед, словно бы собирался броситься и прошибить головой стену, а затем заговорил, не глядя на комбата, а куда-то в тарелки, полные еды. – Знаешь, Иваныч, она, скорее всего, не вынесла испытания богатством.

– Как это? – не понял комбат.

– Пока был бедным, не нищим, нет, а таким, как большинство, все у нас было хорошо. Мы стремились к чему-то, было за что бороться в перспективе, я хотел стать богатым, а она мне помогала. Потом у меня появились деньги. Я затеял одно дело, оно начало приносить доход. Я разбогател, многое мог себе позволить. И началось то, что теперь я называю борьбой за сохранение богатства. Точно так же нищий борется за то, чтобы завтра ему не стало еще хуже. Так вот моя Тамара уволилась из школы и сидела дома с дочкой. Я сам виноват. Это я сказал ей: какого черта ты станешь за гроши ходить в эту школу и пропадать там целыми днями, а свой ребенок будет расти без присмотра? Она подумала, согласилась и уволилась.

– Начиналось неплохо, – спокойно и рассудительно сказал комбат.

– Я тоже думал, что неплохо. Думал, хорошо будет ей, а еще лучше станет мне и дочке.

Но получилось все наоборот. У нее появились деньги… Я деньги от нее не прятал, она брала, сколько надо было.

– Ну, и что дальше? – уже понимая, куда клонит Андрей Подберезский, задал свой нехитрый вопрос комбат, предчувствуя ответ.

– А дальше она загуляла. Нашла таких же подружек, которые днями бездельничали, и пошло-поехало… Начала пить, начала гулять.

– А ты куда смотрел?

– Мне, Иваныч, некогда было. Я делом занимался.

Товар привез, товар принял, сделку заключил, договора подписал, встретиться с нужными людьми надо, выпить. А потом сауны, потом поездки, командировки всякие… Вот так продолжалось, пока мне не позвонил доброжелатель и не сказал, что моя жена гуляет.

– И ты поверил?

– Я послал его на хрен, но у самого на душе начали кошки скрести. И тогда я сел в машину, приехал домой, открыл дверь своим ключом…

– Ладно, если больно, не рассказывай, – сказал комбат.

– Уже не больно. Отболело, Иваныч, ох как отболело! Я когда ее выгнал, а ее хахаля спустил с лестницы, месяц пил, не просыхая. А потом решил: все, хватит, Андрюша, хватит! Если бы комбат это увидел, он сказал бы: «Тряпка ты, Андрюха, а не мужик! Самая настоящая половая тряпка!» И я завязал на другой же день.

Мучился, мучился, а потом, как после ранения, боль ушла, осталась только мерзкая пустота.

– Знаю, не рассказывай, – комбат взял бутылку и налил вначале Андрею Подберезскому, затем себе.

– Теперь, слава богу, все позади. Правда, иногда, бывает, накатит…

– А дочку-то видишь?

– Дочку вижу. Каждую неделю встречаемся, гуляем по выходным. То в зоопарк пойдем, то в цирк, то еще куда-нибудь ее свожу. Хорошая девочка и меня любит.

– Это самое главное, – с уверенностью в голосе сказал комбат, хотя сам имел об этом очень отдаленное представление.

– Ну, а вы, товарищ майор, чего ушли из армии?

Это же ваш хлеб, вы настоящий военный.

– Я же тебе говорил, Андрюха, надоело. Не могу в своих стрелять! Там, в Афгане, было понятно, там враги, там другие люди, у них даже вид другой. А здесь – свои парни. Я отказался.

– Тяжело, наверное, было?

– Нелегко.

И только сейчас комбат увидел на стене, у окна, над креслом, большую фотографию в дорогой дубовой рамке. Комбат поднялся, подошел к снимку и стал пристально в него всматриваться.

Поднялся и Андрей. Он приблизился к комбату, положил ему руку на плечо.

– Вот мы в Кабуле. Помните это место? Помните, как мы за этот дом дрались?

– Помню, помню, Андрюха, будь он неладен. Сколько ребят положили! А вся война ни к черту, как потом выяснилось, зря только головы под пули подставляли.

– Комбат, не вспоминай плохого.

– Что-то вид у тебя, Андрюха, странный.

– Неприятности, – махнул рукой Подберезский.

– Неприятности, говоришь?

– Противно даже рассказывать обо всем этом.

– А что, в сущности, случилось?

– Наехали на меня одни мерзавцы и деньги требуют.

– Как это, объясни. Я из этой жизни напрочь выпал и, вообще, иногда даже не понимаю, о чем между собой люди на улице говорят.

– Дело у меня было, комбат, одно. Я и сейчас продолжаю им заниматься. Так вот появились бандиты и требуют с меня дань.

– Как это?

– Ты же слышал, Иваныч, слово такое рэкет?

– Конечно слышал.

– Так вот, требуют, чтобы я им платил.

– За что?

– Ни за что, собственно говоря.

– Так и не плати.

– А они, суки, уже два киоска моих спалили.

– Сожгли?

– Спалили да и все, – Андрей Подберезский помрачнел, и под щеками у него заходили желваки.

– Тебя же сломать не так просто!

– Я не ломаюсь, комбат, держусь из последних сил.

А они угрожают. Слава богу, жены нет и дочь не со мной. А то бы они…

– Что? – спросил комбат каким-то странным голосом, таким, каким обычно он спрашивал у своих подчиненных о выполнении задания.

– Точно, комбат, ничего ты не понимаешь в этой жизни. Взяли бы в заложники дочку и жену и тогда мне – некуда деться. Может, они до них и доберутся.

– Да ты что, Андрюха! А наши ребята?

– Неохота, комбат, ни к кому обращаться, неохота никого подставлять. У всех теперь свои дела, свои проблемы, им не до моих.

– Что значит подставлять? Мы же все свои, мы же друг за друга, мы же друг другу столько должны, что по жизни не рассчитаться!

– Неохота, Иваныч, рисковать ничьей жизнью. Хватит, там на войне нарисковались.

– Понятно, понятно, – мрачным и угрюмым голосом сказал комбат, а затем посмотрел на Андрея. – Но я же сейчас здесь, давай, помогу, разберемся.

– Ой, комбат, не все ты понимаешь! Ой, не все.

Влезешь в это дело, будешь по уши в крови, да и убить могут. Сложно теперь жить.

– Меня, Андрюха, столько раз могли убить, да и тебя не меньше… Смотри, какие все орлы! – комбат взглянул на снимок.

– Да, орлы. Были орлами, а сейчас многих уже нет.

– Нет? Это после войны?

– Комбат, давай лучше выпьем.

– Нет, погоди, Андрюха, так не пойдет. Ты меня вынес с поля боя, я тебя…

– Вот мы и в расчете, комбат.

– Не в расчете, погоди. Кто они?

– Бандиты, самые обыкновенные бандюги.

– Ты их боишься?

– Да не боюсь я их, просто связываться с мерзавцами не хочется.

– А мне кажется, боишься, Андрюха, боишься, – комбат смотрел на своего сержанта, на широкоплечего здоровенного мужчину так, словно бы тот в чем-то был сильно перед ним виноват.

– Ладно, комбат, не смотри на меня так, а то мне не по себе, снова хочется вытянуться по стойке смирно. А ведь мы не в армии, мы сидим, выпиваем.

– К черту выпивку, Андрюха! Давай разберемся что к чему. Объясняй, рассказывай: где они, кто они? Если надо, я позвоню, ребята подъедут.

– Я и сам, комбат, могу позвонить.

Еще полчаса Андрей Подберезский сидел и рассказывал Андрею Рублеву в подробностях то, как на него наехали и как вымогают у него деньги, рассказывал о своем нехитром бизнесе, о том, как он поднимался и начинал дело.

В конце концов комбат во все въехал и даже немного повеселел:

– Неужели мы с тобой, Андрюха, испугаемся каких-то засранцев, которые даже пороха не нюхали?

– Нюхали они порох, комбат! В том-то и дело. И оружие у них есть, и думать долго не станут, воспользуются им тут же.

– Поехали, разберемся с ними!

– Куда поехали, комбат?

– Я думаю, ты знаешь где они сидят.

– Знаю, – признался Подберезский.

– И где же?

– В спортзале они сидят, там у них сауна, девочки, пиво, водка…

– Знаешь, конечно же, где эта сауна, где спортзал?

Небось, не раз сам думал разобраться?

– Конечно думал.

– Тогда поехали, поговорим.

– Не надо, тебе комбат, совать голову в мою петлю, не надо.

– Молчать! – рявкнул на Андрея Подберезского отставной майор, комбат десантно-штурмового батальона Борис Иванович Рублев. – Молчать! Делай, что говорю. Одевайся, едем.

– Мы же выпили, за руль я не сяду.

– Такси возьмем. Вызывай такси!

Андрею Подберезскому ничего не оставалось делать, как только выполнить приказание комбата. Он и сам не заметил, как поневоле, по капле, начал действовать совсем по-другому, чем еще за день до их встречи. Он подтянулся, расправил плечи, бросал по сторонам решительные взгляды. Рядом с комбатом он чувствовал себя так же, как давно, на той далекой, на афганской, когда все решали секунды, даже десятые доли секунды. Тем более, рядом с ним был такой человек, с которым бояться не следовало ничего.

И Андрей это чувствовал, комбат не подведет, если уж он берется за дело, то доведет его до конца. А в том, что комбат стоит десятка бойцов, Андрей Подберезский не сомневался.

– Не передумал? – с ухмылкой сказал комбат и посмотрел на уже одетого Андрея Подберезского.

Тот вместо ответа хмыкнул.

– Вижу, не изменился ты, стержень внутри остался, он и держит.

– Взять ствол, комбат?

– Какой?

– Есть у меня пистолет…

Комбат на мгновение задумался, затем отрицательно покачал головой.

– Не надо. Думаю, обойдемся. Я просто хочу на них посмотреть и хочу им сказать, чтобы они не лезли к тебе. Думаю, меня они послушают.

– Рисково…

– Надо, Андрюха, надо. А не то еще один год пройдет, и ты уже себя уважать перестанешь. Понял?

– Как не понять.

Глава 9

Никогда еще до этого Андрей Рублев не выкуривал сигарету так быстро. Он скурил ее, наверное, за три затяжки, так что когда первый пепел с ее кончика упал на земляной пол, от фильтра отходил длинный, сантиметра на четыре, острый пик тлеющего табака. Затем Андрей быстро поднялся, подошел к окну и прижавшись щекой к стеклу, принялся вглядываться в ночной пейзаж.

– Ты чего? – забеспокоился Чесноков, опасаясь, уж не спятил ли Рублев.

– Ты знаешь, мне кажется, никто нас сейчас не охраняет.

– Да не может такого быть!

– Может.

– Не может! Ведь мы с тобой как-никак четыре миллиона баксов стоим. Ты представляешь себе какие это деньги и что за них могут сделать!

– Кому?

– Друг другу головы поотрывают.

– Но сперва открутят нам.

– Это уж точно.

– Сам-то я в руках такую сумму не держал, но представить могу, как-никак в банке работаем.

– Не может быть, чтобы не охраняли.

– Посмотри сам.

Заинтересовавшись открытием Рублева, Чесноков подошел ко второму окну и тоже распластал свой нос на пыльном стекле. Из темного помещения было видно многое: заросли шиповника, барбариса, выложенные камнем дорожки, ворота гаража и угол дома. Единственное, чего нельзя было увидеть отсюда, так это двери, ведущей в сарай, в котором они сидели.

– А может, у них там лавочка у самой стены? Сидит там себе охранник с автоматом и сигарету покуривает, – предположил Чесноков.

– Хрен тебе, не было там никакой лавочки.

Когда шли – заприметил.

– А что, охранник не может сидеть на каком-нибудь ведре?

– Погоди, – Рублев приложил палец к губам, и приятели затихли.

Они до боли в ушах вслушивались в ночную тишину, пытаясь разобрать дыхание охранника возле самой двери. Но тишину не нарушало ничего, кроме далеких звуков. Где-то проехал поезд, раздался глухой свисток локомотива, напомнив о том, что не только пленники и их похитители существуют на этом свете.

«Жизнь не остановилась, она идет. Да, – подумал Рублев, – и будет идти после того, как они нас закопают в этом пропахшем плесенью сарае».

– Эй, Чесноков, – позвал он, – давай договоримся, никто из нас не скажет, когда придут деньги.

– Или… – сказал Александр.

– Или скажем им об этом вместе.

– Глупо, – пробормотал Чесноков.

– Что глупо? Первое или второе?

– И первое, и второе, – злая улыбка обнажила великолепные искусственные зубы.

– Это потому, что мы в глупом положении.

– А по-моему, все-таки, – продолжал задумчиво говорить Александр, – лучше всего молчать. Чем дольше мы молчим, тем дольше живем.

– Можно и живому человеку вырывать ногти, защемлять член в дверь, засовывать в задницу горячий паяльник, утюг на живот ставить… Да мало ли еще чего они новенького придумают!

Чесноков часто-часто заморгал, а затем уже совсем мрачно произнес:

– Не по себе мне делается, Андрей, когда такое от тебя слышу.

– Сам, небось думаешь.

– Это уж непременно.

– А мне думаешь лучше?

– Помнишь, как мы смеялись, когда управляющий рассказывал, какую пытку ему жена придумала?

– Нет.

– Да ты что! Сейчас вспомнишь и тебе не по себе станет. Она тогда его с любовницей застукала и сказала, что подкараулит, когда тот уснет, свяжет его, а потом его член в патрон от лампочки вставит и вилку в розетку воткнет.

Сказала, что посмотрит, быстро ли он кончит под напряжением 220. Подействует ли подзарядка.

– Тише! – тут же цыкнул на Чеснокова Рублев.

– Ты чего, испугался?

– Еще услышат и впрямь так сделают. Такую пытку могла только женщина придумать, мужик на такое не способен, из солидарности.

– Если он нормальный мужик, – добавил Чесноков, – а если какой-нибудь импотент или извращенец, ему такое в голову спокойно прийти может и никакая мужская солидарность не поможет.

Рублев вплотную подобрался к двери, прижался к ней ухом. Наконец у него не осталось никаких сомнений, что по ту сторону никого нет.

– Эй! – негромко крикнул он.

Никакого ответа.

Чесноков стоял и дрожал от напряжения, ему не верилось в удачу.

– Давай еще раз попробуем, – предложил он.

– Эй, кто там есть? – уже чуть громче позвал он. – Мы согласны, мы скажем, когда прибудут деньги, – и несколько раз постучал костяшками пальцев по доскам.

– Эй! Хозяина позови.

Но даже это не смогло оживить тишину за дверью.

– Что я тебе говорил! Точно, никого нет.

Чесноков никак не мог поверить в такое везение. Он что было силы навалился на дверь, пытаясь выдавить ее, но сработана та оказалась на совесть, не поддалась ни на сантиметр, лишь жалобно поскрипывала.

– Не так, не так! – шипел Рублев и побежал в дальний угол сарая.

– Ломом нельзя, шуму много.

– Попробуем приподнять.

Александр вернулся с лопатой. Подставил ее под дверь и навалился на черенок, пытаясь приподнять полотно, чтобы то сошло с петель. Но дверь плотно прилегала к коробке и естественно не поддалась.

– Вот же черт! – выругался Рублев, осматривая погнутое лезвие лопаты. – А если ломиком?

– И не думай, весь дом разбудишь. Нужно тихо, осторожно.

Рублев опустился на корточки, затем встал на четвереньки и сжал в кулаке рассыпчатый ком земли.

– Смотри, Чесноков, тут же земля! Пол-то не бетонный! Его копать можно.

Александр глубоко вздохнул и тоже коснулся рукой земляного пола. Затем взгляд его упал на лопату.

– Мы сейчас за полчаса лаз выроем, а там через забор – ив лес. Хрен они нас ночью найдут!

Его глаза загорелись безумным блеском. Он ухватился за блестящую, отполированную ладонями рукоять лопаты и, коротко размахнувшись, всадил лезвие сантиметров на десять в землю, затем придавил ногой. Утрамбованная почва поддалась. Первый ком отвалился в сторону.

– Да не шуми ты, здесь камешков полно!

Аккуратно копай.

– Ты бы сам попробовал.

– Я тоже без дела не останусь.

Рублев посмотрел на часы. Если можно было верить обещаниям бандита, то до у них оставалось часов шесть – до утра. Не потащат же они их к хозяину раньше шести.

Теперь работа пошла более слаженно. Чесноков аккуратно, уже не размахиваясь, ставил лопату, вдавливал лезвие в землю и аккуратно отваливал ком. Рублев руками выгребал землю из ямки. Сперва им казалось, что на подкоп потребуется совсем немного времени, но верхний насыпной слой земли быстро кончился. Дальше пошел плотно укатанный песок, в котором встречались небольшие камни, каждый из которых приходилось выковыривать руками. Андрей Рублев уже чувствовал, как пот плывет по его спине, хоть и выдалась сегодняшняя ночь холодной. Он уже обломал ногти, сбил в кровь руки, но не замечал ни боли, ни усталости.

– Скорее, скорее! – шептал он.

– Я и так, как могу.

– Не успеем…

Один раз Чесноков чуть не отхватил ему пальцы, поставив лезвие лопаты в темноте Рублеву на руку. Тот жалобно взвыл и после этого стал действовать уже более осторожно.

– Пока я не скажу, что можно ставить, не ставь.

Оттяпаешь мне пальцы – точно, не выберемся.

– Сам не суй.

Наконец, когда яма углубилась до двух штыков лопаты, приятели решили сделать перекур.

Да и землю теперь приходилось не просто отбрасывать в сторону, а складывать в ведро и высыпать в углу сарая, иначе песок оползал на дно ямы.

Андрей снял пиджак, повесил его на гвоздь, вбитый в стену. Чесноков тяжело дышал, хоть и работать ему приходилось теперь куда меньше, чем Андрею. Сказывались волнение и страх. На этот раз Рублев курил медленно, наслаждаясь каждой затяжкой. Он уже поверил в свое и Чеснокова скорое освобождение, почувствовал себя героем, способным уйти от бандитов. Он даже предвкушал в мыслях, что успеет до утра сообщить в милицию, и все это бандитское гнездо возьмут до рассвета. Он уже освоился в роли землекопа, поэтому без всякого угрызения совести вытер руки о полы своего парадного пиджака и вновь взялся за работу.

А Чесноков теперь уже подкапывался под дверь. Комья земли легко отваливались и падали на дно ямы. Тяжело сопя, Рублев выгребал их. Вскоре он уже мог, согнувшись, приложив ухо к холодной ночной земле, увидеть по ту сторону двери звездное небо. Но голова все еще не могла пролезть под порог, слишком маленьким было отверстие. Он стал работать с удвоенным упорством, словно истекающая слюной голодная собака, отрывающая закопанную месяц тому назад недогрызенную кость.

– Теперь дело пойдет быстрей.

– Точно.

Чесноков несколько раз подряд ковырнул лопатой, а Рублев, широко расставив ноги, устроился над ямой и руками принялся выкидывать землю. На то, чтобы расширить лаз, ушло пятнадцать минут.

И наконец-то Чесноков отбросил лопату. Та почти беззвучно исчезла в темноте, упав на штабель стекловаты. В горле и у Александра, и у Андрея першило, страшно хотелось пить. Но теперь было грех жаловаться на усталость. От свободы, на которой можно исполнить любое свое желание, их отделяла только дверь, которую следовало преодолеть, нырнув в подкоп, грязный и узкий. Но о грязи, естественно, ни Чесноков, ни Рублев не думали.

Они выждали пару минут, дабы убедиться, что за ними никто не наблюдает. Все так же горел свет в верхнем этаже за плотно задернутыми шторами.

– Хорошо хоть собак здесь нет, – проговорил Рублев и сделал шаг к двери.

– Погоди, может, я первый?

– Разве это что-нибудь изменит?

– Ну… – замялся Чесноков, – все-таки я немного покрупнее и если, в случае чего, застряну, то вернусь и мы расширим лаз.

– Во-первых, я тебя не брошу, а во-вторых, захочешь выбраться – в мышиную норку проскользнешь.

– Насчет норки ты загнул.

Рублев, не вдаваясь в дальнейшие споры, набросил на плечи пиджак и принялся забираться в яму. Теперь она уже не казалась ему такой большой, как во время рытья. Проскользнуть в нее можно было только вытянув вперед руки или же прижав их к бокам. Андрей избрал первый способ – ухватился за низ двери и, упершись ногами в края ямы, принялся проталкивать свое тело вперед – на волю.

Уже оказавшись наполовину на свободе, он чуть не вскрикнул, когда увидел ствол автомата, направленный прямо ему в лицо. Охранник, который на этот раз был уже без маски, приложил палец к губам и бесшумно отступил на шаг, продолжая держать Рублева на прицеле.

– Что ты застрял? – послышался встревоженный шепот Чеснокова.

– Я?

– Чего застрял, спрашиваю.

Андрей пробормотал что-то невнятное, не желая обманывать приятеля и в то же время боясь рассердить охранника. Тот махнул рукой, показывая, чтобы Рублев поскорее выбирался из ямы. А когда грязный Андрей, перепачканный глиной и землей, выполз на траву, то увидел, что охранник не один. У глухой стены сарая, которую они не могли видеть из окон, стояла-таки лавочка, пластиковая, принесенная с террасы. На ней сидел, закинув нога за ногу, тот самый мужчина, который разговаривал с ними в зале на втором этаже дома. Теперь-то он мог рассмотреть его лицо, хоть немного, в лунном свете. Волевой подбородок, плотно сжатые губы, колючие, как вылезшие из гладкой доски острие гвоздей, мелко посаженные глаза. Голова надо лбом уже начинала лысеть, но мужчина и не пытался скрыть свою лысину.

Недобрая улыбка застыла на его губах. В ней не было ни ненависти, ни веселости, лишь только угроза, такая же неотвратимая, как наступление сумерек.

– Как ты? – вновь послышалось из-за двери сопение Чеснокова.

В подкопе показались две его руки, следом возникла взъерошенная голова, блеснули широко открытые глаза. Он даже не успел дернуться, не успел оглядеться, как охранник поставил ему на шею свой тяжелый ботинок.

– Ну что, сука, – процедил он сквозь зубы. – допрыгался?

– Ногу, ногу, убери.

– А если надавить?

Чесноков уже начинал задыхаться, судорожно дергался, пытаясь высвободиться из-под рифленой подошвы. Охранник посмотрел на своего хозяина, подобострастно и преданно. Тот покачал головой:

– Да ладно, отпусти его.

Охранник убрал ногу. Воздух с хрипом ворвался в истосковавшиеся без кислорода легкие Александра. Теперь он и сам не знал, что делать дальше, то ли снова уползать под дверь, то ли выбираться из ямы. Но охранник и на этот раз не дал ему возможности действовать самостоятельно. Пригнувшись, он схватил Чеснокова за шиворот и легко, словно тот был ребенком, выдернул его, резко толкнул в грудь, отбросил на стену сарая. Чесноков медленно осел на ватных от страха ногах.

– Что ж это вы так? – хрипло проговорил хозяин дома. – Уйти, не попрощавшись, решили? Нехорошо, – он покачал головой и поднялся с лавки. – А я-то думал, вы гораздо быстрее выберетесь. Знал бы, так поспал бы еще с полчасика. Зря столько мерзнуть пришлось.

Взгляд охранника на какую-то долю секунды ушел в сторону. И тут Андрей Рублев понял: или сейчас или никогда. Он резко отпрыгнул в сторону и побежал к теряющемуся в темноте забору.

– Не стреляй! – единственное, что он услышал у себя за спиной.

Может, и зря он вслушался в эти слова, если ты знаешь, что за тобой вдогонку полетит пуля – побежишь быстрее, даже если не можешь.

Отбежав метров пятнадцать, он сразу перемахнул через кусты. Но забор, казавшийся от сарая невысоким, рос прямо на глазах, чем ближе оказывался возле него Рублев, и вырос до своих настоящих размеров – метра три, а то и три с половиной. Он уже слышал за собой топот ног охранника. С разбегу Рублев оттолкнулся от земли и попытался достать руками верхний край забора. Он лишь успел ощутить под руками бетон с вросшими в него стеклянными осколками, пальцы соскользнули, и Андрей со всего размаху рухнул на мягкую клумбу, подмяв под себя целый куст роз.

Охранник остановился в трех шагах от него и бесстрастно сказал:

– Поднимайся, пошел назад!

– Черт, не получилось! – пробормотав Рублев, чувствуя себя в конец разбитым. Все силы ушли на рытье ямы, на попытку побега.

Он еле шел, кривясь при каждом шаге, припадая на подвернутую ногу.

А Чесноков уже стоял лицом к стене, заложив руки за голову. Возле него суетились двое охранников. Хозяин дома открыл своим ключом замок, распахнул дверь сарая, остановился у самого края ямы.

– Знаете, мужики, неплохую могилку вы вырыли. А самое главное – длинную. Не придется никому из вас ноги топором укорачивать.

Только вот жаль – на одного могилка получилась, значит, второго мне отпустить придется.

Пошли, – скомандовал он.

И вновь Чеснокова с Рублевым погнали через двор, но только на этот раз люди, похитившие их, направились в гараж. Машина стояла на старательно выстриженной лужайке, в гараже горел свет.

Зайдя внутрь, все остановились. Медленно опустилась стальная створка ворот. Чесноков побледнел, заметив на верстаке переносную электрическую лампу с длинным шнуром. Он полными от ужаса глазами посмотрел на Рублева, словно ничего страшнее этой вещи не могло быть на свете. Мерзкий холодок закрался и в душу Андрея.

«Подзарядка, на двести двадцать вольт, – подумал он, – и никакой мужской солидарности».

Им поставили стулья, насильно посадили и крепко привязали к спинкам и ножкам. Человек, бывший здесь главным, некоторое время расхаживал прямо перед ними, пока, наконец, не остановился и не подарил каждому из них по омерзительной улыбке.

– Я решил сделать вот как, по справедливости: одного убить, другого оставить жить. Того, кто мне первый скажет, когда приходят деньги, я оставляю жить, а самого упрямого закопают под дверью сарая. Все равно собирался пол там бетонировать, так что собаки не разроют… Не хотелось бы приучать их к человечине.

Возможно, силы для сопротивления у Чеснокова и Рублева еще нашлись бы, но неудавшийся побег настолько унизил их, настолько заставил разувериться в собственной изобретательности и собственных силах, что теперь они оба чувствовали себя беспомощными. Но предложение было сделано слишком в лоб, слишком цинично и не давало никакой возможности сохранить уважение к самому себе.

Поэтому после короткого, чтобы не передумать, молчания Александр Чесноков проговорил:

– Нет.

После него тут же сказал «нет» и Рублев.

– Глупо, – развел руки в стороны мужчина и, развернувшись, резко ударил кулаком Андрея в солнечное сплетение.

– Хрррр…

Еще удар, сильнее прежнего.

У Рублева моментально потемнело в глазах.

Он понял, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце, казалось, остановилось, он чувствовал только глухую боль, сгустком затаившуюся у него под ребрами. И тут этот сгусток лопнул, боль липкой волной растеклась по телу. Он застонал и уронил голову на грудь. И если бы не мысль, внезапно пришедшая ему в голову, он, возможно, и сдался бы.

«Если пока не бьют по лицу, значит, собираются оставить в живых».

Но тут же сознание зацепилось за предательское слово «пока». – Значит, еще все впереди – и страх, и боль, и, наверное, предательство.

"Только, кто первым сдастся – я или Чесноков? "

Рублев попробовал шевельнуться. Боль не утихала, но зато вернулась возможность дышать.

– Ну, а теперь – как? – сквозь звон в ушах послышалось ему.

– Не скажу, – уже не так уверенно ответил Андрей. – Ничего не скажу.

– Видишь, – обратился говоривший к Чеснокову, – этот парень скоро сломается, так что советую тебе первому сказать. Когда и как прибудут деньги?

– Ничего у тебя не получится, – побелевшими от страха губами прошептал Александр. – Даже если я и скажу, то все еще может измениться. Одного из нас обязательно хватятся. И отменят рейс.

– Это уже наши проблемы, – рассмеялся хозяин, – скажешь – останешься жить.

И он без всякого предупреждения, хоть Чесноков и был готов к удару, обрушил свой кулак на остро торчащий кадык Александра. В горле у того что-то хрустнуло, он закатил глаза и стал терять сознание. Мужчина подхватил его голову за волосы и грозно прошептал в самое ухо, успев окончить фразу прежде, чем Александр на несколько секунд провалился в черноту:

– Скажешь, жить останешься. – Затем, так и не дождавшись ответа, пробормотал:

– Ну, как хочешь. Мне все равно, кто из вас двоих первым расколется.

На какое-то время удовлетворив свои инстинкты, удовлетворив желание унижать других и причинять боль, хозяин дома расправил плечи и еще несколько раз прошелся перед Рублевым и Чесноковым.

– Глупо рисковать жизнью из-за чужих денег. Ну и что из того, если вас закопают в моем саду, а деньги придут в банк? Пройдет пару месяцев и о вас никто не вспомнит – ни добрым, ни плохим словом не вспомнит.

Он сел на верстак и придал своему лицу выражение, долженствующее, по его убеждению, изображать полную искренность.

– Вы, конечно, смотрите на меня и думаете: какая сволочь, зарится на чужие деньги! Мы зарабатываем, а он грабит. А между тем, это не моя прихоть и отступать мне никак не получается. Я буду с вами предельно откровенен, и вы поймете: ни вам, ни мне деваться некуда. Мои ребята везли возвращать долг, но на них по дороге напали и деньги ушли на сторону. А долг-то возвращать мне нужно! Вот и пришлось наехать на вас. И я вытрясу из вас признание, ведь, не отдай я долг, меня и моих ребят ждут крутые разборки. Деньги-то нешуточные!

Никто из двоих работников банка не проронил ни слова. Но самое странное, что услышанное от бандита произвело на Чеснокова куда большее впечатление, чем все угрозы. Он поверил, бандитам и впрямь нечего терять – для них выбор невелик – или смерть от рук «коллег», или возвращение долга. Третьего не дано.

В задумчивости хозяин протянул руку к проводу лампочки-переноски. Свисавший с верстака патрон качнулся. Но Александр сдержался, чтобы скрыть свой испуг. Мужчина еще раз осмотрел своих пленников, как бы прикидывая, кто из них менее стойкий, кто скорее сдастся.

– Его, – наконец негромко произнес он, указав рукой на приросшего к стулу Чеснокова.

Один из охранников снял с полки плоскую коробочку, в которой обычно хранят шприцы, отщелкнул крышку.

– Ну что ж, – вздохнул хозяин дома, – этого хотел не я, этого хотели вы.

Охранник ножом разрезал рукав пиджака Чеснокова и отошел в сторону.

– Вот коробочка, – говорил хозяин дома, – а вот шприцы. Вот одна ампула, а вот вторая.

Как вы думаете, что в них?

Андрей встретился с ним глазами и не смог промолчать. Взгляд этого человека словно обладал какой-то гипнотической силой.

– Не знаю, – растерянно проговорил он.

– В одной ампуле, – широко усмехнулся мужчина, – яд, который действует в течение двадцати минут. А вот в другой ампуле – противоядие, которое, если ввести его вовремя, спасет жизнь. Я понимаю, оба вы надеетесь на чудесное спасение, хотя уже сумели убедиться, от меня вам не ускользнуть. Ну что ж, человеку свойственно верить в чудеса. Но вот если ты, – он указал рукой на Чеснокова, – будешь знать, что жить тебе осталось всего двадцать минут, и каждая секунда твоего молчания уносит шансы на спасение, ты заговоришь.

Александр плотно зажмурился, словно бы то, что он сейчас видел, могло его спасти.

– Или ты, – обратился мужчина к Рублеву, – скажешь нам то, что тебе известно, и твой приятель перестанет дергаться, а ты вернешься домой.

– Заткнись, скотина! – не выдержал Александр.

– Зря ты так, – покачал головой хозяин. – Вколи-ка ему лекарство из первой ампулы.

Даже на лице охранника появился легкий испуг, словно он понимал, все, что сейчас происходит с другими, может произойти с ним самим, ослушайся он сейчас хозяина или провали какое-нибудь другое дело. Но, тем не менее, он срезал верхушку ампулы и набрал препарат в шприц.

Чесноков задергался, пытаясь вырвать руку из-под веревок, которые притягивали ее к гнутому подлокотнику венского стула.

– Чего ты дергаешься? Скажи, что знаешь, и вместо гаража окажешься в тропиках.

– Скотина.

– А может, ты?

Рублев понимал, еще совсем немного и он сам сдастся. Он попробовал примерить положение, в котором только что оказался Чесноков, на себе и понял, он сам не сдержался бы, сказал бы все, что знает, а если потребовалось бы, еще и приврал бы с три короба, лишь бы закрылась крышка на плоской коробке со шприцами и ампулами.

– Не дергайся, – вновь проговорил хозяин, – ничего страшного еще не произошло. Ну, вколют тебе яд, так это же не цианистый калий, смерть наступит через двадцать минут. Помни об этом и наслаждайся жизнью, если уж решил ничего не рассказывать. Передумаешь – вот она, твоя спасительная ампула, – он достал ее из коробочки и поставил на губки слесарных тисков. – Только учти, ампула у меня одна, за другой далеко посылать – в город. Упадет, разобьется – пеняй на себя.

Уже почти ничего не соображая от ужаса, Чесноков ерзал на стуле, а перед ним стоял охранник со шприцем в руке, с иголки которого свисала крупная капля абсолютно прозрачной, отливающей серебром жидкости.

Наконец Александр сумел упереться носками ботинок в пол. Стул качнулся на ножках и завалился на бок. Никто не спешил его поднимать.

– Ну что ж, умирать можно и лежа, – послышался хриплый голос. – Коли!

Охранник склонился и молниеносно воткнул иглу в руку Чеснокова. Тот закричал так, словно бы его прижгли каленым железом. Поршень шприца медленно подошел к отметке ноль.

Александр замер, боясь сломать иголку.

– Отсчет времени пошел, – предупредил хозяин, – считай, живешь сейчас минута за год. Все-таки интересно себя чувствуешь, когда знаешь с точностью до минуты, когда умрешь.

Он снял с запястья дорогие часы в металлическом корпусе и поднес их к самому лицу Чеснокова.

– Видишь, тебе девятнадцать оборотов осталось. А мне еще надо успеть ампулу открыть, второй шприц набрать. Пока не расскажешь, противоядие не введут. И помни – второй-то ампулы у меня нет.

Он аккуратно положил часы на пол. Чесноков тут же скосил на них глаза, боясь упустить взглядом стремительное движение секундной стрелки. А хозяин дома подошел к тискам, повернул ручку, раздвигая губки, а затем поставил между ними ампулу и осторожно принялся крутить ручку, сводя стальные губки.

– Осторожно, она же треснет! – надорванным голосом умолял Чесноков.

– А чего ты так распереживался, если не хочешь мне говорить о деньгах? Вот если ты мне расскажешь, то можешь считать эту ампулу своей. Тогда и переживай за ее сохранность.

Чеснокову казалось, что от прерывистого движения секундной стрелки вздрагивает даже бетонный пол. Он смотрел на тонкую, как волосок, стрелку, неумолимо отсчитывающую деления на циферблате. Ему казалось, стоит лишь сильно захотеть, и он сможет остановить ее движение одним взглядом, сумеет остановить время для самого себя, пока не подоспеет помощь.

Но откуда может прийти эта помощь, если пять оборотов из двадцати стрелка уже совершила?

Александр Чесноков мысленно проговорил свое признание. На это ушло ровно двадцать секунд. Значит, и их нужно отбросить.

– Да говори же! – взмолился Рублев. – Говори! Черт тебя подери.

Он понял, что если признается сам, то Чеснокову конец. Никто не станет тогда вводить ему противоядие.

– Говори же! – истошно закричал он и рванулся вперед, напрочь забыв, что привязан к стулу.

Чесноков часто заморгал, посмотрел на него и тут же повернул голову, вновь вперив безумный взгляд в циферблат часов.

– Я все скажу, – внезапно потерянным голосом заговорил он, – все-все.

– Только скорее! Это напрямую касается тебя, – неторопливо ответил хозяин, замерев возле тисков, в губках которых поблескивала стеклянная ампула, такая хрупкая и нежная, что к ней в теперешней ситуации страшно было даже прикоснуться пальцем.

– Деньги привезет.., они прибудут самолетом из Шеннона. Четыре миллиона долларов наличными в купюрах по сто, пятьдесят и двадцать.

– Когда? – последовал вопрос.

– В четверг, где-то около двенадцати ночи он совершит посадку.

– Это пассажирский рейс или грузовой?

– Грузовой транспорт. В Шенноне он примет деньги с Вашингтонского рейса и возьмет курс на Пулково. Быстрее же! Я сказал все!

– Не торопись.

– Что еще вам надо?!

– Кто встречает груз?

– Его будет встречать броневик нашего банка и две машины охраны, нанятые у фирмы «Одиссей».

– Сколько человек?

– Точно не знаю, окончательной договоренности еще не было. Ну скорее же, время идет!

– А может, ты что-то перепутал?

– Я сказал правду!

Хозяин посмотрел на Рублева. Тот тут же закивал головой.

– Да, это абсолютно точно, каждое слово правдиво.

Введите же скорее противоядие!

Хозяин принялся лениво откручивать ручку тисков, при этом даже не подставив ладонь под ампулу.

«Еще пол-оборота и она упадет на металлический верстак! – с ужасом подумал Андрей. – Упадет и разобьется. Вдребезги!»

Еще раз скрипнул винт тисков и уже летящую вниз ампулу подхватила широкая, крепкая ладонь.

– Ну вот, а ты беспокоился. У нас все честно, все точно, как в аптеке. Лови! – и он подбросил ампулу почти к самому потолку гаража.

Вот тут-то время и впрямь остановилось для Чеснокова, он провожал взглядом искрящуюся ампулу. Она, как казалось ему, летела медленно-медленно, и если бы он не был связан, то легко бы поймал ее.., не дал бы разбиться. Прыгнул бы к самому потолку и поймал бы.

Охранник одной рукой ловко подхватил ампулу и показал Чеснокову, зажав ее между пальцев.

– Вот она, целенькая и невредимая.

Затем надрезал стекло, отломил горлышко, взял в руку шприц. На лбу Чеснокова уже выступили крупные капли пота, его пересохший язык чуть ворочался во рту.

– Скорее же, я умру! Осталось всего три минуты! Три! Нет, две с половиной, она не успеет подействовать! Вы опоздаете!

– Подействует, не дергайся.

– Скорее!

Иголка скользнула в стеклянную горловину, отколов от нее маленький треугольничек стекла.

Рублев видел это отчетливо – так, словно бы рассматривал руку охранника, ампулу и иголку шприца под большим, но невидимым увеличительным стеклом. Медленно двигался поршень, отсасывавший жидкость.

– Ну, а теперь чего ты дергаешься? – спросил охранник, становясь на одно колено подле лежащего на боку вместе со стулом Чеснокова.

– Скорее!

– Какой ты нетерпеливый. А дружка твоего жаль.

Придется его закопать.

Чесноков замер, облизывая потрескавшиеся от жажды губы. Глаза его горели безумным огнем радости: буду жить, а остальное – неважно!

Андрей чувствовал, как испаряется радость из-за того, что друг остался живым, ведь теперь смерть ждала его, если, конечно, верить обещаниям бандитов. Ему вспомнилась яма, которую он ночью копал собственноручно. Она сегодня станет его могилой.

Тонкая иголка скользнула по коже. Охранник сжал плоть Чеснокова двумя пальцами, и острие провалилось в мышцу с легким похрустыванием. Глаза Чеснокова жадно ловили деления, которые проходил поршень, ему казалось, его сейчас обманут, поршень сейчас дойдет до середины меток и остановится, противоядия не хватит для того, чтобы погасить действие яда.

«Но пока хозяин и его охранник сдерживают данное обещание», – подумал Александр.

Поршень остановился возле отметки "О", игла вновь показала свое острие. На лице Александра появилась блаженная улыбка радости и облегчения. Наверное, он никогда раньше не выглядел таким счастливым.

– Пить… – протяжно и даже ласково проговорил он, глубоко дыша. – Пить!

Рублев осознал, ничья жизнь, кроме собственной, Чеснокова сейчас больше не занимает.

Охранник и хозяин дома переглянулись.

– Можешь развязать его, – скомандовал главарь бандитов.

Нож легко разрезал веревки, тонкие, но прочные.

Чесноков не спешил подниматься, он лежал, глядя на слепящую лампочку накаливания прямо над своей головой. Затем он, повернув глаза, посмотрел на часы. Шла двадцать вторая минута с того самого момента, как ему сделали первый укол.

«Я уже мог быть мертвым», – подумал он и внезапно ощутил, что ни руки, ни ноги не слушаются его.

Он еще сумел с трудом повернуть голову, чтобы вновь посмотреть на слепящий свет.

«Это пройдет, – подумал он, – обязательно пройдет, я так много всего успел пережить, я так боялся, что они не успеют…»

И тут сердце в его груди забилось неровно, на какое-то мгновение замерло, а потом принялось бешено отсчитывать удары, словно старалось вырваться из груди. Чесноков сделал огромное усилие, повернулся на бок и ничего не понимая, посмотрел на хозяина:

– Мне плохо, – прошептал он, – сердце…

– Конечно, сердце, – услышал он насмешливый голос.

– Но ведь это пройдет, это… – Чесноков смолк.

Взгляды: его и бандита – встретились. Уже поняв, в чем дело, но все еще продолжая надеяться на лучшее, Александр пробормотал:

– Это не так…

– Так, так. В первой ампуле был физиологический раствор, а вот во второй – яд. Да, она одна была у меня. Если бы разбилась, ты остался бы жив. Но ведь ты сам просил меня быть с ней поосторожнее, – и мужчина захохотал глубоким грудным смехом.

Чесноков глухо застонал и попытался подняться. Но уже не смог. Единственное, что он сумел, так это несколько раз подтянуться обламывая ногти на шершавом бетонном полу, приблизившись к своему убийце всего лишь на полметра. Но тот сам сделал шаг навстречу Чеснокову, носком ботинка приподнял его голову под подбородок и чуть наклонившись, заглянул ему в глаза.

– Обидно умирать вот так глупо.

– Тебя тоже, когда-нибудь…

Александр хотел еще что-то сказать, но уже не сумел.

Глаза его закрылись, и он завалился на бок.

– Вот какая грустная история случилась сегодня, – хозяин обернулся к Рублеву и развел руками. – Но ничего, он побыл пару минут счастливым, поверив, что смерть миновала его.

Счастье всегда длится мгновение, а потом к хорошему привыкаешь, а от плохого умираешь.

Такова жизнь, тут ничего не поделаешь.

И тут Рублев ощутил: у него нет уже сил сопротивляться, нет сил даже выплеснуть свою злобу. Он боится, боится панически.

– Пару дней ты будешь отдыхать, – сказал бандит, – придешь в себя, в понедельник позвонишь в банк и расскажешь что-нибудь о внезапно заболевшей бабушке, которая собралась умереть в Ярославле. Так что даже если в твоем голосе и послышится слеза, ее отнесут на счет твоей чувствительности.

– У меня нет бабушки, – только и сумел ответить Рублев.

– А кто у тебя есть?

– Брат есть, в Москве, – чисто механически отвечал Андрей.

– Ну так вот, скажешь – брат при смерти, инфаркт его прихватил. Вот ты и поехал. Посидишь у меня заложником, пока не прибудут деньги, а там видно будет.

На этот раз бандит даже не стал ничего конкретного обещать. Дверь гаража плавно пошла вверх.

– Пока он не окоченел, закопайте. Не то потом в яму не затолкаем.

Рублев остался сидеть даже после того, как с него сняли веревки. Сидел и тупо смотрел перед собой на большого паука на стене.

Кто-то подтолкнул его в спину:

– Поднимайся. Бери своего приятеля за ноги и тащи его к яме.

– Да? – Рублев обернулся.

За ним стоял ухмыляющийся охранник. Андрей даже не успел заметить, когда обыскали карманы Чеснокова. Документы и портмоне лежали на верстаке. Там же лежала и связка ключей от офиса, от квартиры. Отдельно рядом лежали заграничный паспорт и билет на самолет.

– Тащи его. Не стану же я мараться!

Рублев, никогда раньше в жизни не прикасавшийся к покойникам, с опаской взял мертвого Чеснокова за руки. На удивление ничего особенного он не почувствовал. Мягкие, теплые ладони… Как и раньше, при рукопожатии, когда они встречались на службе. И он пошел вперед, слыша, как шелестят по бетону, потом по траве каблуки ботинок Александра. Больше его никто не подгонял, не отдавал ему никаких приказов. А он пытался убедить себя, что действует так, как действовал бы оставшись наедине с его трупом Чесноков. Он должен похоронить своего приятеля, похоронить и только.

Ни злости, ни ненависти к нему испытывать нельзя, все было предрешено, он просто не мог не предать его.

Рублеву с трудом удалось уложить грузного Чеснокова на дне ямы так, чтобы тот лежал ровно. Руки он скрестил ему на груди, глаза и так были закрыты, лишь только отвисла нижняя челюсть. Затем Андрей Рублев попытался вспомнить слова хоть какой-нибудь молитвы, но ничего больше, кроме «иже еси на небеси» ему в голову не приходило, хотя он и считал себя человеком верующим. Крестик, во всяком случае, носил – маленький золотой крестик на золотой цепочке. Но он даже не знал – освящен ли тот.

Осторожно, чтобы не увидел охранник, Рублев запустил руку под рубашку и сильно потянул за цепочку. Тонкая золотая проволока легко порвалась, и он сунул свой нательный крестик под рубашку Чеснокову, потому как точно знал, что тот нательного крестика не носит.

«Ему так будет лучше лежать здесь, – подумал он, – ведь я даже не знаю, сумею ли выбраться и похоронить его по-человечески. Крестик – даже лучше, чем заупокойная молитва, которую я не знаю».

Самым трудным оказалось заставить себя бросить первую лопату земли, бросить на еще казавшееся живым тело. Андрей пересилил себя и стал ссыпать лопату за лопатой. Сперва засыпал ноги, затем живот, грудь. Открытым оставалось только лицо. Он набрал полную лопату комьев глины, песка и, крепко зажмурившись, высыпал ее в яму. Когда посмотрел вновь, лица Чеснокова уже не было видно – просто неглубокая яма, засыпанная землей.

Глава 10

Борис Рублев и его бывший сержант подъезжали к двухэтажному зданию, обнесенному высоким, ровно выкрашенным дощатым забором.

– Это здесь.

– Шеф, подождешь? – обратился Андрей к водителю такси, протягивая ему деньги.

– Сколько ждать?

– Может, полчаса, может, чуть меньше.

– Конечно подожду, в этом районе пассажира можно и полдня ждать, – согласился водитель такси и, откинувшись на спинку сиденья, стал слушать музыку.

Он смотрел на двух широкоплечих мужчин, которые вразвалку, широко шагая, направились к воротам в дощатом заборе.

«Бандиты, наверное», – абсолютно спокойно и даже с некоторой завистью подумал таксист, глядя, как Борис Рублев и Андрей Подберезский скрылись в воротах.

– Это здесь, – подходя к двери, сказал Андрей и дернул ручку.

Комбат стоял рядом с бывшим сержантом плечо к плечу. Дверь оказалась заперта. Андрей посмотрел на комбата. Тот кивнул.

– Стучи сильнее, братец.

– Сейчас я им стук сделаю.

Огромный кулак Андрея Подберезского трижды ударил в дверь с такой силой, что по зданию прокатилось раскатистое гулкое эхо. И лишь после этого послышались шаги и злой недовольный голос:

– Кого там несет?

– Открывай! – крикнул из-за двери Андрей.

– Кто там?

– Мне нужен Игорь Шумило.

– Игорь? – послышался вечно недовольный дребезжащий голос из-за двери.

– Да-да, Шумило мне надо.

– Сейчас открою.

Заскрежетал ключ, дверь приоткрылась.

Комбат рванул ее на себя с такой силой, что высокий сухощавый парень с полотенцем на шее выскочил на улицу, не успев выпустить из пальцев ручку.

– Где Игорь?

Парень прижался к стене.

– Игорь где, я у тебя спрашиваю? – прорычал Андрей Подберезский.

Парень кивнул головой с темный коридор.

– Там, там… Но он никого не принимает.

– Меня примет.

Комбат взял за плечо парня, отодвинул его в сторону и зашагал вслед за Андреем Подберезским. Вскоре, пройдя по узкому коридору, они вошли в зал, полный всевозможных тренажеров. В дальнем углу, у приоткрытой двери, из-за которой слышался девичий хохот и крепкая мужская ругань, стоял большой деревянный стол, на котором поблескивали бутылки и громоздилась всевозможная еда. За столом сидело пятеро парней. В мягком кресле на углу стола расположился Игорь Шумило.

Он подался вперед, едва увидев Андрея и незнакомого мужчину в потертой кожанке.

– О, кто пришел! – не поднимаясь с кресла, каким-то странным голосом, будто он прекрасно знал комбата и не видел его всего несколько дней, сказал Шумило и поднял стакан. – Сам господин Подберезский пожаловал! Но что-то я не вижу на его плече кожаной сумки, в которой должны быть деньги, – Игорь сделал глоток водки, затем взял креветку и опустил ее себе в рот, чавкая и глядя на приближающегося Подберезского и мужчину в кожаной куртке.

– Присаживайся, – кивнул Шумило, показывая на свободные места за длинным, заставленным бутылками и едой столом.

– Я не буду садиться, – сказал Подберезский. – Не буду и все тут, – повторил он, словно поставил точку в разговоре, хотя до нее было еще ох как далеко.

– А что так, Андрюша?

– Не буду, – обрезал Андрей.

– Как знаешь.

– Знаю.

Шумило посмотрел на своих парней. Один из них поднялся и скрылся за дверью. Тут же девичий хохот стих и из соседнего помещения, в котором располагался небольшой бассейн, появились еще двое – широкоплечие, коротко стриженые «лбы». Они посмотрели на своего шефа, который непринужденно развалился в своем кожаном кресле, и тоже сели за стол по обе стороны от своего хозяина.

– Так чего ж ты пришел, Андрей? Денег, как я вижу, не принес…

– И не принесу, – сказал Подберезский.

– Ну что ж, не принесешь, так не принесешь. Это твое дело, тебе решать. Два киоска у тебя сгорели, осталось еще три. Вначале сгорит один, а потом сгорят и остальные. Так что ты уж лучше подумай, что для тебя выгоднее – платить нам или вообще не иметь денег.

– Я не стану вам платить.

– Посмотрим, посмотрим. Как говорится, поживем – увидим. А это кто такой? – Игорь Шумило распахнул махровый халат, показывая крепкие мышцы, и взглянул на комбата, испытывая его взглядом на прочность.

– Это мой друг.

– А ты что, один уже боишься к нам ходить, мы же даже толком не ссорились?

– Не боюсь я тебя, и ты это знаешь, Игорек.

Страх – это не моя профессия, а твоя.

– Боишься, боишься. Если бы не боялся, пришел бы один. Поначалу все так – упираются, говорят, что никого не боятся, а потом приходят вдвоем-втроем, хорохорятся, мол, всех вас приструним, но так не может долго тянуться, кому нужны чужие проблемы, потом на коленях вот здесь ползают, ноги мне лижут, клянутся в верности, обещают платить, лишь бы проценты с них не требовал. И знаешь, платят. Платят исправно. Видишь, как мы живем? Не бедствуем.

– Хреново вы живете.

Комбат смотрел на все это так, как смотрят на возню мух на тарелке с едой.

– Что-то мне морда твоего друга не нравится, – вдруг сказал один из парней, глядя на комбата. – Где-то я уже эту рожу видел. Может, он мент или омоновец? Смотри, за такие дела мы не только киоски попортить можем.

– Он мой друг, – сказал Подберезский.

– Так зачем же ты тогда пришел сюда? Настроение нам попортить? Неужели твой друг не мог тебя уму-разуму поучить, он ведь все-таки постарше тебя будет, по всему видать – человек рассудительный.

– Я пришел сказать, что платить не буду.

– А я сказал – делай как хочешь. Но поскольку я предоставляю тебе свободу выбора, то и сам волен делать, что заблагорассудится.

– Сволочь ты…

Еще одна креветка оказалась в крепких пальцах Игоря Шумило, а затем перекочевала ему в рот.

– Выведите их отсюда, парни. Они мне настроение портят, два этих мудака.

Комбат вытащил руки из карманов кожаной куртки, понимая, что сейчас, собственно говоря, все и начнется. Прочее было не более чем прелюдией. И он не сильно ошибся в своих предчувствиях.

Парни тяжело поднялись из-за стола, вытерли руки, перепачканные едой, и не торопясь, зная, что бежать тем не позволит гордость, направились к Андрею и комбату, стоящим в нескольких шагах от стола.

– А ну, валите отсюда! – сказал высокий черноволосый парень с борцовской шеей и с татуировками на обоих предплечьях. – Быстро, валите! Пока я и мой дружок добрые. По-хорошему.

– А ты меня не торопи! – чуть хриплым голосом сказал комбат.

И это прозвучало как вызов.

Игорь Шумило подался вперед, оперся локтями на стол и понял, что сейчас ему предстоит интересное зрелище. В своих парнях он оставался уверен, все они были бывшими спортсменами, кто борец, кто боксер. А сейчас все они работали на него, потому что он хорошо платил, а он работал еще на кого-то, на того, кто работал еще на кого-то… Семеро парней полукольцом обступили комбата и Андрея Подберезского. Их лица были решительными.

Комбат ждал, ждал первого удара, первого движения. Он понял, что предстоит нешуточная драка, ведь все семеро были здоровыми парнями и скорее всего, довольно искушенными в драках. Комбат хоть и был от природы довольно крепким и высоким мужчиной, но тем не менее, он был на полголовы ниже Андрея Подберезского. И один из бандитов решил, что он станет его легкой добычей.

Он сделал шаг к Борису Рублеву и хотел ударить его в голову, но комбат качнулся, кулак со свистом разрезал воздух, даже не задев его лица. Бандит удивился, и в его глазах мелькнула тень растерянности. Подобной реакции от уже немолодого человека он не ожидал. Ведь мужчина, стоящий перед ним, был вдвое старше его, и подобная резвость казалась невероятной.

– У, бля! – изумленно выдохнул из себя парень и тут же бросился на комбата, пытаясь вцепиться пальцами в его крепкую шею.

– Получи, – беззвучно проговорил Рублев.

– ..бля!

Комбат нагнулся и снизу изо всей силы ударил правой рукой в пах. Ноги парня оторвались от пола, он подлетел в воздух и плашмя растянулся у ног комбата. И тут же нога Бориса Рублева ударила в его грудь, прямо в солнечное сплетение. Тот скорчился и пополз на четвереньках, скуля, как побитый пес.

Вот после этого все и началось по-настоящему. Развлечение отменялось. Стоило подумать о том, как, не потеряв лица, выйти из патовой ситуации, ведь сам хозяин смотрел на своих бойцов. Сразу же двое парней бросились на комбата. Он едва успел увернуться от правого и ребром ладони – так, словно показывал приемы новичкам десантникам, нанес сокрушительный удар своему противнику по почкам.

Затем Рублев сделал резкий разворот на одной ноге, бросил свое тело в сторону, прямо навстречу второму нападающему, чего он никак не ожидал.

Борис Рублев ударил его ногой в грудь, тут же сгруппировался, отскочил в сторону и вновь бросился вперед, перехватив, занесенную для удара, руку бандита в воздухе. С леденящим душу хрустом сломал сустав и ребром правой руки ударил парня прямо по гортани. Раздался истошный вопль. Но вопил не тот, которого ударил комбат, а один из тех, которого Андрей Подберезский перебросил через себя и кинул на тренажеры.

Это была страшная драка, где никто не считал ударов, не следил за временем, не фиксировал даже свои травмы, если, конечно, они позволяли оставаться на ногах. Хрустели сломанные челюсти, трещали порванные связки. Комбат носился по спортзалу как демон, нанося удары, уходя от них, выкрикивая ругательства, рыча, как бешеный зверь, при этом успевая помочь своему бывшему сержанту, который расправлялся то с одним, то с другим противником. Минут через семь-восемь все бандиты уже корчились на полу с поломанными руками, выбитыми зубами. Вокруг чернели маслянисто блестевшие в искусственном свете пятна крови, многие тренажеры оказались перевернуты, сломаны.

Игорь Шумило наконец-то понял что и к чему клонится. Он выскочил из-за стола и попытался убежать, спрятаться в соседнем помещении, где располагался шестиметровый бассейн.

Девицы, которые до прихода Рублева и Подберезского радостно смеялись, теперь визжали и жались к стене. Комбат бросился вдогонку, за убегавшим главарем бандитов и в несколько прыжков настиг Игоря Шумило. Тот попытался ударить комбата ногой, но тот ловко перехватил ступню и тут же провел подсечку. Шумило упал, комбат бросился на него, заломил руки – так, как он обычно делал, когда в разведке ему надо было взять целым и невредимым какого-нибудь душмана.

Шумило скрежетал зубами:

– Вам не жить! Не жить, козлы, не жить – А это мы еще посмотрим.

– Не жить тебе!

– А, по-моему – тебе.

Комбат подтащил бандита к бассейну и, схватив за волосы, сунул его голову в воду. Он держал бандита с полминуты головой в воде, пока не исчезли пузыри, и тот не начал судорожно дергаться. Затем поднял его за волосы из воды и прорычал, глядя в глаза:

– Запомни, это мое первое и последнее предупреждение! Первое, но последнее! Если вы еще раз потребуете деньги с моего друга, ты станешь трупом и даже не успеешь этого заметить. Ты будешь плавать в этом бассейне, как дохлая рыба.

– Козел! – прорычал Шумило.

– Дурак ты, дурак.

– Козел, не жить тебе.

И тогда комбат резко ударил его головой о кафельный борт. Из разбитого носа хлынула густая, ярко-красная липкая кровь.

– Ты меня понял? – и комбат еще дважды ударил бандита головой о кафель, но на этот раз не так сильно, как раньше.

– Понял, понял.., отпусти…

– Не понял ты ни хрена.

– Пусти, понял.

Но комбат и не думал отпускать. Он вновь сунул Шумило головой в воду и смотрел, как расплывается в прозрачной воде красная кровь.

Затем вытащил его, схватив за плечи, и швырнул к стене.

Девицы больше не визжали. Они смотрела на происходящее с перекошенными, полными ужаса и смертельного страха глазами, начисто позабыв о том, что они в общем-то стоят абсолютно голые.

– А вы не бойтесь, вас мы трогать не собираемся. И хотя бы простыни накиньте.

– Не подходи, – уже не угрожал, а умолял Шумило.

– Так ты все понял?

– Понял.., все…

– Это говорю тебе я, комбат. Зовут меня Борис Рублев. Запомни это имя, запомни раз и навсегда! – комбат погрозил Шумило указательным пальцем. – И если еще раз вы приблизитесь к моему другу, я появлюсь здесь снова, и тогда вам не жить. Понял?

Шумило кивнул. Кровь капала ему на волосатую грудь, а глаза полнились страхом.

– Мразь! – пробормотал комбат и, подхватив тяжеленного бандита, легко перебросил его через себя, отправив в бассейн. – Поплавай, помойся, урод! И подумай, что я тебе сказал! А вы, шкуры, смотрите, что бы он не захлебнулся.

Затем комбат вышел в спортзал, разгромленный дракой. Андрей Подберезский переходил от одного бандита к другому и пинал их ногами.

– Запомните, сволочи! Это говорю вам я, сержант Подберезский. Если еще раз наедете, вам не жить. Ясно? И не один приду…

– Пойдем, пойдем, Андрюха, им уже хватило, – комбат положил руку на плечо своего сержанта.

Тот зло посмотрел на комбата.

– Какие суки, какие гады! Я бы их всех поубивал, да в тюрьму не хочется!

– Пойдем, пойдем. Я думаю, мы их проучили, надолго запомнят.

– Да нет, комбат, не все так просто, как тебе кажется. Это бесконечная цепочка. За ними есть другие.

– Если придут другие, и числом побольше, скажешь мне, позовем всех наших и всю эту шваль придушим. Запомнили эти – запомнят те.

Андрей шагал следом за комбатом и разглядывал свои сбитые кулаки.

– Да, комбат, дерешься ты что надо! Не хотел бы я попасть под твои кулаки.

– Разве это драка, Андрюша? Умею драться, но не люблю. Мне что-то в последнее время не везет. Вчера подрался, сегодня подрался.

– Дай бог, чтобы это была последняя.

– Нет, думаю, так не получится. Последняя – не последняя, какая разница? Я к этому делу привык и никого не боюсь. Страшно было там – на войне.

– А что, Борис Иванович, ты думаешь, эти стрелять не станут? И у них оружия, что грязи.

Не задумываясь пустят в ход.

– Пусть только попробуют!

Холодный воздух охладил их разгоряченные лица. Таксист, как и было договорено, стоял на месте. Мужчины сели в машину. Водитель с удивлением осмотрел их порванную одежду, ссадины на лицах, разбитые суставы.

– Где это вы так?

– А ты, думаешь, мы париться приезжали?

– Странные вы какие-то.

– Надо было нам одних мерзавцев проучить. Пришлось драться, – сказал Подберезский, усаживаясь на переднее сиденье.

– Куда едем?

– На Малую Грузинскую и побыстрее.

– Понял.

Водитель включил музыку, затем повернул ключ зажигания. Машина, сорвавшись с места, помчалась прочь от злополучного здания, обнесенного забором.

– А неплохо они устроились а? Баня, бассейн, девочки… – сказал комбат, глядя на стрелку спидометра, которая ползла к цифре «80».

– Это еще ничего, вы не видели, как они живут. И даже не представляете.

– Да уж, точно не видел и не представляю.

– И девиц хватает. Позвоню, прибежит целая куча.

– Вам что, девочки нужны? – хитро улыбнулся водитель такси.

– Нет, командир, девочки нам не нужны. Во всяком случае, сегодня.

– А то если что, могу привезти.

– Не нужны, не нужны, – комбат развеселился и громко захохотал. Захохотал и Андрей Подберезский.

Водитель чуть смутился, затем тоже раскованно рассмеялся.

– Вижу, вам не до них сейчас.

– Почему же не до них? Хорошая баба никогда не мешает, особенно после боя.

– Это точно, по себе знаю, – сказал водитель на замечание комбата, но предлагать свои услуги посредника больше не рискнул.

Минут через двадцать такси остановилось у подъезда дома, где находилась квартира Андрея Подберезского. И мужчины в порванных куртках, в ссадинах и синяках, но с довольными, веселыми улыбками на лицах поднялись на третий этаж и вошли в квартиру, где все еще стоял, словно специально к их приходу, накрытый стол.

– Ну что, Андрюха, позвоним ребятам?

– А может женщинам, а, комбат?

– Нет, женщин сейчас не надо.

– Как знаешь. Тогда звоню нашим, может, кого и застанем. Если, конечно, они узнают, что приехал комбат, тут же прилетят, приползут, прибегут. Все бросят!

– Даже женщин?

– Бросят, батяня комбат.

– Даже драки?

– Я бы бросил.

– Не преувеличивай, Андрюха.

– Нет, Иваныч, ты не знаешь, как тебя ребята любят, как отца родного.

– Ладно тебе меня нахваливать, не женить ведь собрался, давай лучше выпьем.

– Погоди, комбат, я вначале позвоню.

Комбат подошел к фотографии, принялся внимательно рассматривать снимок. Улыбался, встречаясь взглядом с теми, кто был изображен на снимке.

– Вот Вася, вот Николай, вот Игорь, вот Жора, вот Сашка, вот и я сам, а вот Подберезский. А это Борис, он погиб через неделю после того, как была сделана эта фотография. Да, через неделю…

Андрей сидел в слишком мягком для него кресле и громко кричал в трубку:

– Коля! Коля, мать твою, приезжай ко мне, быстрее! Батяня у меня!

– …

– Да! Да! Ты что! Могу дать трубку.

– …

– Вот, давай, все бросай!

– …

– Алло, Игоря, пожалуйста!

– …

– Что значит занят? Скажите, что звонит сержант Подберезский, пусть возьмет трубку.

– Что значит совещание? Плевать! Пусть возьмет трубку! Алло, ты меня слышишь, гад ты зеленый? Тут у меня дома комбат! Давай, все бросай!

– …

– Какое на хрен совещание! Гони всех к черту! Тут мы с ним… Сейчас еще ребята подъедут. В общем, давай!

– …

– Да, конечно, привези водки. Можешь ящик.

Рублев подошел к своему бывшему сержанту, который так лихо спекулировал его именем, и теперь мог слышать голоса тех, кто говорил с Андрюхой. Из трубки послышался радостный смех человека стосковавшеюся по нормальной жизни – без оглядки на конкурентов:

– Могу хоть десять.

– Давай, вези, ждем. Не веришь? Да вот комбат стоит, на тебя смотрит.

– Как на меня? – раздалось в трубке.

– На твою фотографию смотрит. Давай, быстрее! Да позвони Петру, пусть тоже едет. Жорику я сам позвоню. И быстрее.

Комбат понял, что ни остановить Подберезского, ни образумить его он уже не сможет, машина запущена. Можно вырвать телефон из розетки, но уже и без Андрюхи по Москве трезвонят телефоны. Можно еще убежать. Но, ведь, найдут же, сволочи. Не зря же он их учил…

– …

– Матвей? Я не знаю его телефона. Знаешь, так звони. А я позвоню Коле.

– …

– Да, Свиридову! Алло! Алло!

Андрей вновь стал набирать номер.

– Свиридова Николая, срочно!

– Как кто звонит – Подберезский!

– …

– А, да? Сейчас. Свирид, здорово Береза говорит.

– …

– Какая на хрен Береза? Ты что, забыл своего геройского сержанта? Давай ко мне!

– …

– Ты что, забыл где я живу? На Малой Грузинской 7-22. Давай быстрее.

– …

– Что случилось? Случился большой праздник: комбат приехал.

– …

– Конечно живой. Здоров, как черт, приедешь – увидишь. Можешь побороться с ним на руках, но думаю, он тебя, жирный бизнесмен, завалит двумя пальцами.

– …

– Не веришь? Приезжай, сам испробуешь его силу. Сейчас, комбат, будут. Все будут, – положив трубку, сказал Подберезский.

Его лицо просветлело, толстые губы расплылись в улыбке, и он вернулся в мыслях к недавнему триумфу.

– Ну, комбат, мы им ввалили. Больше, надеюсь, не сунутся.

– А ребята?

– Сейчас приедут.

Это было удивительно. Здоровенный мужчина говорил, как ребенок, называл своих друзей пацанами, словно те были подростками и играли в одной дворовой команде.

– Это хорошо. Только знаешь, Андрюха, я хочу умыться, а то, твои гады, всю фотографию мне поцарапали.

– Какую фотографию? А-а, – Андрей хлопнул в ладони, – да-да, комбат, помню это твое выражение. Конечно, иди, можешь даже принять ванну.

– Нет, ванну принимать не буду, я сегодня уже принял душ.

– Хорошо, умывайся, а я тут еще кое-чего на стол еще соберу. Да и ребята подвезут.

Минут через двадцать раздался первый настойчивый звонок.

– Сиди, комбат, я сам открою, – Андрей заспешил к двери.

На пороге появилось двое здоровенных парней с кучей свертков в руках. Они сразу же бросили свертки прямо в коридоре на руки Андрею и двинулись, даже не снимая пальто, в гостиную, где раскинувшись в кресле сидел с сигаретой в зубах Борис Иванович Рублев.

– Комбат, Батяня! – закричали мужчины и кинулись обнимать комбата.

На их лицах сияли такие искренние и наивные улыбки, что комбат, видавший виды, тысячи раз рисковавший жизнью, готов был за это мгновение отдать полжизни. Это были лица настоящих друзей, проверенных в деле, это было то, что всю жизнь согревало душу комбата, что делало его неуязвимым для пуль и для неискренних слов. Мужчины жали друг другу руки, ощупывали один другого.

– Батяня, Батяня… – шептали ввалившиеся в квартиру, пахнущие свежим воздухом и дорогим одеколоном молодые респектабельные бизнесмены. – Ты живой! Живой!

Они дотрагивались до комбата так, словно все еще не могли поверить в то, что перед ними, действительно, целый и невредимый их комбат, их идеал мужчины. Он словно пришел из волшебного мира, который уже исчез, растворился в сумасшедшем сегодняшнем времени. Вернее, время попыталось растворить всех их в себе. И каждый из них сомневался – удалось ли? Но вот он сидит здесь – комбат, а значит, их время еще не прошло. И попробуй пойми, что есть игра: сегодняшние сумасшедшие по прежним меркам деньги или вчерашняя бесшабашная смелость, за которую никто даже не обещал им золотых гор?

– Я не могу в это поверить, – шептал Коля Крылов, – не могу. Думал, честно говоря, что никогда больше, товарищ майор, вас не увижу.

– Да какой, Коля, я тебе сейчас товарищ майор!

– Нет, комбат, вы для меня всегда командир и начальник. Вы из меня человека сделали, благодаря вам я в этой жизни чего-то стою.

– Да ничего я, Коля, не делал, ничего.

– Этого вы не знаете. Смотри, смотри, Андрюха, а Иваныч даже не постарел! Как был бравым мужиком, так и остался. А ведь сколько лет прошло! Ну, комбат, рассказали бы нам секрет молодости?

– И вы, парни, выглядите что надо.

– Это что, это всего лишь одежда делает нас такими.

– Солидными?

– К черту солидность, я просто переодеться не успел.

Вновь раздался звонок. На этот раз с ящиком водки «Абсолют» и двумя упаковками пива в квартиру вошел еще один мужчина в длинном кожаном пальто. Правда, ящики с водкой и пиво держал в руках не он, а его водитель.

Костя тут же бросился к комбату и крепко обнял, прижал его к себе.

– Что тут у вас такое творится? – сказал Борис Рублев. – Что вы все на меня бросаетесь, как грудные дети на мать родную?

– Нет, нет…

Парни переглядывались друг с другом, их глаза были влажные, и казалось, все эти высокие плотные мужчины вот-вот расплачутся.

– А что это с вами, товарищ майор? Кто это вас так? – глядя на синяки и ссадины отставного майора, спросил Костя.

– Было дело… Мы тут с сержантом пытались навести порядок.

– И что, навели?

– Вроде навели.

– А чего нас не позвали? Думаю, мы не помешали бы.

Может, и помогли бы.

– Некогда было, – махнул рукой майор, – мы и сами с усами, разобрались, как положено.

– Уж не сомневаемся, – хором заговорили мужчины. Андрей суетился, расставляя и расставляя на столе бутылки и разворачивая на кухне свертки со всевозможной едой, принесенной ребятами.

– Кого еще ждем?

– Кого, кого, товарищ майор, всех наших ждем. Кого могли – всех позвали. Сейчас будут.

И действительно, еще целый час дверь квартиры раскрывалась, и входили новые гости. И все бросались на комбата и сжимали его в объятиях.

– Ну, ребята, не ожидал я, конечно… Рад, рад, слов нет. Рад вас всех видеть живыми и здоровыми и такими красивыми.

– Товарищ майор, давайте к нам! Нам такие люди нужны. Я возьму вас своим замом, – говорил Костя, хватая комбата за руку.

– Подожди, Костя, и я возьму. И у нас в фирме комбат лишним не будет.

– Да перестаньте вы! Я сам найду себе дело.

– Товарищ майор, вы, наверное, стеснены в средствах?

Только честно.

– Не понял… – комбат напрягся и посмотрел на Николая, – что значит стеснен?

– Ну, жизнь сейчас, товарищ майор, такая дорогая, что я думаю, на свое жалованье…

– А у меня, мужики, нет никакого жалованья, я написал рапорт и уволился.

– Как! Вы… – парни заговорили, перебивая друг друга. – Вы больше не служите?

– Нет, не служу. Не могу я выполнять идиотские приказы, не могу в своих стрелять.

– Как это – в своих?

– Не захотел я в Чечню ехать. Там же наши парни. Не могу я. Они служили вместе со мной, мы же дрались плечом к плечу, а сейчас, получается, сказали, что они мне враги? А я и поверил? Нет, я так не могу. Идиоты! Идиоты те, кто придумал такую войну! Нельзя против своих, нельзя ни в коем случае! И я не смог. Думал, долго думал, а потом решил – нет.

– И правильно, комбат! Я бы тоже не смог в своих стрелять.

– Вот видите, мужики, вы меня поняли.

– А как ваш брат, Борис Иванович? У вас же есть младший брат.

– Да, Андрей. Был и есть, – комбат самодовольно улыбнулся. – Он что-то вроде вас, бизнесмен, нет, бери выше – банкир, в Питере живет. Работает в каком-то банке, вроде даже начальник. Не бедствует, по заграницам ездит.

– Вы к нему пойдете?

– Пока не приглашал.

– Ладно, хватит о делах, давайте выпьем, мужики, – принялся руководить праздником Андрей Подберезский. – Я все-таки сержант, ты ефрейтор. Тут старше меня только комбат, а он мой гость. Значит, самый старший я. Тем более, вы в моем доме.

– Ладно тебе, Андрей! Ты как в армии: старший, старший… Еще дневальным кого-нибудь поставь на зеркальную тумбочку в спальне, еще полы заставь мыть и оружие чистить по пятому разу.

– Оружие чистить не будем, а вот выпьем все.

– Погодите, – комбат поднял рюмку с водкой, – давайте выпьем за тех, кого нет.

И комбат, повернув голову, взглянул на снимок. Все парни непроизвольно повторили движение своего бывшего командира.

– За них, за всех тех, кого мы оставили там.

И мужчины, не чокаясь, выпили. Затем сели. Несколько минут молчали. А потом разговор постепенно оживился, и все начали расспрашивать комбата о его службе, о том, где он был и чем занимался все эти долгие годы.

А Борис Рублев отвечал на вопросы своих парней, но, как всегда, немногословно, кратко и в то же время емко. Бутылки быстро пустели, тут же на столе появлялись новые, разговор то затихал, то вновь оживлялся.

– А помнишь, как тогда в Кандагаре?

– Конечно помню! Ух и стреляли же тогда духи!

– Да, много наших положили. Если бы не комбат…

– Наш комбат молодец. Эх, Борис Иванович, мы все тебе жизнью обязаны, это ты из нас людей сделал.

– Хватит вам меня нахваливать! Николай, спой лучше песню, когда-то у тебя это неплохо получалось.

– Да-да, Коля, давай, спой, все вместе споем.

Мужчины выпили и принялись петь. Вначале их хор был нестройный, но постепенно голоса крепли, набирали силу, и зазвучала раскатистая песня. Парни пели, сжав кулаки, и казалось, вот-вот, еще секунда и слезы потекут по их щекам. Ведь самое дорогое, что было в их жизни, – это воспоминания о далекой войне, которая сделала их настоящими людьми. Песня была старая, понятная только им, написанная там, в Афгане, и давно она уже не звучала, давно не будоражила воспоминания и кровь.

И вот, наконец, теперь они опять все вместе со своим любимым комбатом, которого ласково называют Иваныч или Батяня. Никто не смотрел на часы, никто никуда не спешил, и никто из тех девяти, что сидели за столом, не думал о том, что время, проведенное в этой компании, потрачено впустую, что можно было заработать много денег, уладить какие-то дела, написать бумаги. Все сейчас принадлежали друг другу и находились там – в том времени, блуждали в лабиринтах памяти, штурмовали кишлаки, выходили из окружения, прыгали с парашютами в кромешную тьму. Кричали друг другу: «Подстрахуй!», «Прикрой!», «Отходим!». В общем они жили в глубинах своей памяти.

А воспоминания воскресали, становясь все ярче и ярче. Они были настолько ясными, что всем этим взрослым мужчинам казалось, то, что было с ними когда-то, произошло совсем недавно: протяни руку, и ты ощутишь плечо комбата.

Глава 11

Наташа жила в Питере не так уж давно. Она приехала сюда три года тому назад поступать в институт, благо ее тетка жила в городе одна в двухкомнатной квартире. За это короткое время Наташа сумела перенять повадки и манеры столичных девушек и уже ничем не отличалась от них ни по одежде, ни по речи.

Тетка уже спала, когда девушка вернулась домой. Наташа открыла дверь своим ключом и, наскоро поужинав, зашла к себе в комнату. В доме, построенном в конце семидесятых годов, Наташа занимала узкую, длинную, как пенал, комнату в двенадцать квадратных метров. Но и на эти апартаменты грех было жаловаться, многие из тех, с кем она училась, не имели и такого.

Девушка посмотрела на большие часы, висевшие над самой кроватью. На них стрелки показывали уже за полночь. Теперь, оставшись одна, она могла детально изучить содержимое записной книжки, попавшей ей в руки. Спать не хотелось, во всяком случае, Наташа решила, что не ляжет, пока у нее не просохнут мокрые после дождя волосы. Три квартала от станции метро она прошла, не открывая зонтика, потому как выяснилась одна малоприятная особенность: спицы зонтика, купленного на толкучке, ржавели и лишний раз она не хотела подставлять их под капли дождя.

Наташа прислушалась. Тетка спала основательно, даже умудрялась тихонько похрапывать.

Она уселась за небольшой письменный стол с одной тумбочкой и положила на него записную книжку. Ярко вспыхнула настольная лампа, выхватив в полутемной комнате несколько фотографий, закрепленных на стене, разноцветные страницы записной книжки, тускло поблескивающий экран электронного блокнота-переводчика, ключи от неизвестно где расположенных машины, гаража, квартиры. Ключи смотрелись добротно.

И вот тут-то Наташа обнаружила, что в спешке не обнаружила еще одно отделение, скрытое под блоком записной книжки. Там она отыскала паспорт. И лишь только развернула его, сразу узнала фотографию Андрея Рублева.

Обычно на фотографиях, которые клеятся в документы, люди стараются принять серьезный, озабоченный вид. Но Андрей улыбался и тут – немного извиняющейся улыбкой, словно просил у Наташи прощения за то, что вместо удовольствия доставил ей много хлопот.

Как и всякая другая девушка на ее месте, Наташа следом за первой открыла страницу, где ставится штамп о браке. Страница оказалась пуста. На всякий случай Наташа перевернула книжечку и заглянула на первую страницу, когда паспорт выдан, и тут же отсчитала годы со дня рождения Андрея. Получалось, что паспорт ему выдали в двадцать два года, и скорее всего он не был женат даже в прошлом. Затем она открыла раздел с пропиской.

«Ну вот, теперь мне не понадобится даже его брат в Москве. Адрес есть, фамилию знаю, год рождения тоже. А городская справка мне моментально даст телефон, если, конечно, этот парень не очень крутой и не засекретил свой номер или же у него не четыре квартиры в городе», – рассуждала она.

Все содержимое записной книжки девушка аккуратно разложила на столе. Деньги отдельно, документы отдельно.

Лишь только ключи остались пристегнутыми карабинчиком к массивному медному кольцу.

«А вот деньги можно было бы и оприходовать, – подумала она. – Скажу, мол, вышла из бара, потом вернулась и нашла его записную книжку на диване. А кто в ней лазал – откуда мне знать?»

Сперва нерешительно, а затем уже почувствовав эти деньги своими, поверив в это, Наташа спрятала купюры в карман джинсовой куртки.

«Конечно, если я имею на него виды, то лучше всего было бы отдать вместе с деньгами, но не стоит рисковать и тем, и другим. Так хоть что-то одно выгорит. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Он не похож на тех, кто рано утром отправляется на службу, а справка, думаю, часов с восьми уже работает. Узнаю телефон, а если не дадут, подъеду к нему домой».

Наташа погасила настольную лампу, достала из выдвижного ящика стола свою старую сумочку и аккуратно уложила в одно из ее отделений все богатство Андрея Рублева, затем преспокойно легла спать, даже не подозревая, в какую историю вляпался Андрей, не подозревая, что его проблемы скоро станут и ее проблемами.

* * *

Она проспала свою последнюю спокойную ночь в этом месяце и проснулась очень рано – за десять минут до того, как должен был зазвонить будильник. Солнце только-только успело разогнать ночной смог, но тут же снова провалилось в свинцовые облака, доходящие почти до самого горизонта. Вновь мелкий дождь покрыл стекло.

В такую погоду совсем не хотелось выходить из дому, и пока еще в этом не было необходимости.

Даже не позавтракав, Наташа набрала номер городской справки:

– Квартирный, Андрей Иванович Рублев… – девушка назвала еще улицу и год рождения. Ей ответили спустя секунд семь скороговоркой. Но она, уже наученная местному темпу жизни, успела записать номер.

«Ну все, – решила, наконец, она, – проблема почти решена. Позвоню ему днем, а если не окажется дома, то вечером».

С этими мыслями она собрала конспекты и отправилась в институт. Лекции впрок не пошли. Девушка сидела, представляя себе будущий разговор с Андреем, мечтая о приглашении в ресторан. Она даже и заметить не успела, как занятия закончились.

Тут же, прямо из институтского корпуса, она позвонила Андрею Рублеву. Мимо нее проходили девушки, парни, а она стояла и вслушивалась в длинные гудки, звучавшие из трубки, представляя себе, как надрывается сейчас птичьими трелями телефон в пустой квартире. Она уже представляла себе квартиру, хорошо обставленную, не очень большую, но и не маленькую, непременно состоящую из двух комнат – гостиной и спальни. Дверь в спальню представлялась ей приоткрытой, за ней виднелась деревянная двухспальная кровать, такая большая, что занимала почти всю комнату. Оставалось место лишь на небольшой телевизор и трюмо.

Хотя откуда взяться трюмо в квартире холостяка?

«Ну ничего, – тут же утешила себя Наташа, – он просто купил спальный гарнитур, в который входило трюмо», – и она даже увидела собственное отражение в огромном овальном зеркале на поворотных шарнирах.

Но продолжали звучать длинные гудки.

«Неужели до сих пор не отпустили?»

Еще пара гудков.

«Наверное, заночевал у Александра, может быть, тот живет поближе к каталажке».

Наконец девушка повесила трубку, поняв, что никто не подойдет.

«Ничего, позвоню позднее».

Ехать домой она не стала, уж слишком далеко было бы снова добираться в центр, если Андрей, наконец, отзовется. И хоть у нее в кармане лежали деньги, она не рискнула идти в какой-нибудь дорогой бар, довольствовавшись дешевым заведением под названием «Студенческий мир». Этот бар открыли в одном из общежитии, и обслуживали его только студенты. А чтобы попасть в него и дешево посидеть хоть до полночи, нужно было предъявить студенческий билет, для других посетителей цены здесь существовали такие же, как и в обычных заведениях города.

"Сколько можно держать человека взаперти? Не отправились же они праздновать свое освобождение? "

Время тянулось ужасно медленно, но Наташа не спешила вновь вставить свой пальчик в телефонный диск. Она определила себе время: позвонит ровно в два. Пара дешевых коктейлей, достаточно крепких, чтобы от них закружилась голова, сделали девушку мечтательной. Это настроение усиливала и сгущавшаяся темнота.

«Вот теперь – в самый раз!»

Расплатившись, она вышла на улицу и стала звонить. Но никаких изменений – длинные гудки. Никаких признаков жизни на другом конце провода.

«Хоть бы автоответчик включил! – Наташа почему-то не сомневалась, что у Андрея Рублева непременно есть автоответчик. – Сволочь, – подумала девушка, – наверняка празднует свое освобождение из ОМОНа с другом и шкурами, снятыми где-нибудь в баре!»

О том, что ее знакомство с Рублевым произошло именно в баре, она не задумывалась. Ее почему-то не покидало чувство, что Андрей непременно сидит дома, только не берет трубку и именно поэтому автоответчик безмолвствует.

Какой же деловой человек выйдет из дому, не включив записывающее устройство!

– Что, не отвечает, никого? – послышалось у нее за спиной.

– Чего?

– Подставлю плечо!

Наташа обернулась. Она даже не могла вспомнить как точно зовут этого парня, хотя и учились они на одном потоке, но в разных группах.

– Да, – пожала она плечами и почему-то разоткровенничалась, – мне кажется, человек дома, но не берет трубку.

– У него квартира на сигнализации? – спросил парень, сразу же поняв, что она звонит мужчине.

– Не знаю.

– Не была у него ни разу?

– А тебе – дело?

– Так была или нет?

– Да нет, как-то заходила, – начала врать Наташа, – но не обратила внимания. Думаю, такие квартиры все стоят на сигнале.

– А это легко проверить.

– Как?

– Дай-ка трубку.

– Держи…

Парень прижал трубку к уху, ударил пальцами по рычагу телефона-автомата и попросил набрать номер.

– Ну вот, квартира на сигнализации не стоит, это я тебе точно говорю.

– Почему?

– Иначе бы перед звонком послышалось такое противное «ту-ту-ту».

– А ты откуда знаешь?

– Как-то подрабатывал в одной фирме монтажником, вот и научился.

Парень не без гордости крутил на пальце ключ от машины, на котором сверкала трехлучевая звезда фирмы «мерседес». Брелок был новенький, абсолютно не поцарапанный, и у его владельца еще не иссякло желание хвастаться своей машиной, хотя та была потерта как сапоги у «духа», но машину показываешь потом – сперва брелок.

– Ты на колесах? – Наташа так и не рискнула назвать парня по имени, хотя небезосновательно подозревала, что его зовут Олег.

– Если тебе не очень далеко, то и подвезти" могу, – предложил он.

– Не в лом?

– Чего не сделаешь ради друзей.

Наташа критически посмотрела на него, прикидывая, есть ли смысл с ним ехать и не станет ли он слишком навязчиво приставать по дороге.

Наконец она назвала адрес Андрея.

– Что ж, это по дороге.

– Показывай свою точилу.

Небрежно распахнув дверцу старого «мерседеса», принадлежавшего ранее, скорее всего, какому-нибудь немецкому бауэру, парень усадил Наташу и выехал во второй ряд.

– Смотрю, гонять ты любишь. Милиции не боишься?

– У меня все равно прав нет.

– Врешь.

– Хотел получить, но медкомиссию не прошел, теперь каждому гаишнику приходится предъявлять вместо прав справку из дурки.

– Шутишь?

– Вот справку показать и тебе могу.

– Давай, давай…

Парень принялся рыться в кармане, старательно обходя лежавшие там права на вождение машины.

– Нет ее у тебя, настоящим дуракам таких справок не выдают.

– Другу одолжил, он собрался поступать в военное училище.

– А у тебя вид человека, который его кончил.

– Кончил, – ухмыльнулся парень, – я еще даже не начинал.., с тобой.

– Ты можешь говорить о чем-нибудь другом, кроме как об этом?

– Не могу.

– Тогда лучше помолчи, – и она отвернулась к покрытому мелкими водяными брызгали стеклу.

Не так уж часто девушке приходилось смотреть на город из легковой машины. Она и в троллейбусе-то ездила редко, чаще всего ей приходилось пересекать Питер под землей. И поэтому теперь город показался ей волшебным, воздушным, переполненным огнями. К тому же из динамиков магнитолы, установленной в «мерседесе», раздавалась приятная музыка, джаз в исполнении Армстронга.

– Хорошая музыка, – смягчилась она.

– Я-то думал, ты скажешь – душевная.

– Я не так проста, как тебе хотелось бы.

– ..хотелось бы, хотелось бы…

– Ты дурак, у которого даже справки нет.

– У меня есть все, и даже машина.

– Только она у тебя и есть, – после этих слов Наташе сделалось грустно, сегодня решительно никто не собирался ее жалеть.

Наконец автомобиль остановился. Парень посмотрел на Наташу.

– Ты уверена, что тебя здесь ждут?

– А то что? – спросила девушка.

– Поедем, покатаемся?

– Уже покатались, спасибо.

– Можно еще.

– В другой раз, – ответила она.

И чтобы немного позлить его, принялась доставать деньги.

– Сколько я должна?

– Да брось ты, все равно ехал в эту сторону.

– Всю дорогу, мне так показалось, ты домогался платы натурой.

– Любезничал и только.

– Я не хочу платить собой, а вот деньгами могу и рассчитаться.

– Обидеть хочешь?

– Наоборот, порадовать.

– – Денег не надо, я хотел любви, – кривляясь проговорил парень.

– Нет, конечно, дорогую проститутку на эту сумму ты не купишь, но парочку дешевеньких я тебе гарантирую.

– Забери деньги, – парень готов был спорить хоть целый час – а вдруг, что-нибудь да обломится.

– Нет уж, я привыкла за себя платить, – гордо ответила Наташа.

– Хватит и поцелуя, если тебе невмоготу и хочется заплатить.

– В щеку, – ответила девушка и, не дожидаясь ответного торга, быстро чмокнула своего сокурсника и вышла из старой добитой машины.

– Не забуду до гроба, – рассмеялся ей вдогонку сокурсник.

Наташа быстро вошла во двор. Но тут ее поджидала очередная неожиданность. Она и не подумала, что на подъезде может стоять кодовый замок. Но так оно и оказалось. Дверь, сколько Наташа ее ни дергала, так и не открылась. Вычислить на каком этаже находится квартира Рублева, что бы понять – горит у него свет или нет, она не могла, оставалось только ругать саму себя да мерзнуть под дождем.

Наташа, на всякий случай, набрала на пульте номер квартиры Рублева. Послышалось противное гудение зуммера, но никто ей так и не ответил. Хотя это еще ни о чем не говорило. Если человек не берет трубку телефона, вполне логично, что он не станет отвечать и через переговорное устройство.

Рядом с подъездом стояла скамейка, над которой распростерло свои ветви старое дерево. И чтобы, не мокнув, поразмыслить, девушка отошла в сторону. Дверь подъезда открылась неожиданно для нее: мальчик лет двенадцати вышел во двор с мусорным ведром. Но не успела девушка сделать и двух шагов вперед, как он захлопнул за собой металлическую дверь и заспешил к контейнерам – в старом доме мусоропроводов не имелось.

«Не спеши, – уговаривала себя Наташа, – сейчас ты сумеешь сделать все, как надо. Сейчас ты наконец-то попадешь вовнутрь».

Она напустила на себя беззаботный вид, и когда мальчик вновь появился возле двери, внимательно посмотрела на то, какие кнопки он набирает. Ей не было видно отсюда цифр, но зато она прекрасно запомнила: вторая кнопка слева, третья в среднем ряду и затем первая в верхнем. Дверь закрылась, мальчик исчез за ней.

«Простачок, учили тебя родители никого чужого в подъезд не пускать, отлично, ты и не пустил, я сама зашла».

Наташа постояла пару минут, проговаривая про себя нехитрую комбинацию кнопок, затем прислушалась, как хлопает где-то вверху входная дверь и тут же подошла к наборной панели.

– Ну-ка, Сим-Сим, открой дверь! – усмехнулась она, нажимая кнопки.

На этот раз все у нее получилось с первого раза. Ее встретил теплый сухой подъезд с чистыми, недавно вымытыми ступеньками. Широкая лестница спиралью уходила вверх. Девушка поднялась на третий этаж и оказалась перед дверью, преграждавшей ей дорогу в квартиру Андрея Рублева. Она трижды коротко позвонила, как это обычно делают хорошие знакомые, предупреждая, что пришли свои. Прислушалась. Безжизненная пустота за дверью не отозвалась никаким звуком.

«Глухо, как в могиле», – не к месту пошутила девушка. Ключи от чужой квартиры жгли Наташе руку. Но теперь уверенность в том, что сигнализация не подключена, пошла на убыль.

«А вдруг я зайду туда, а через пару минут приедет милиция? Вот и объясняйся с ней. Тем более, если ОМОН забрал его не просто так, а за какие-то финансовые махинации…»

Наташа постояла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Страшно, но в то же время азартно. Какое-никакое, а приключение, о котором приятно будет вспомнить, когда оно окончится. Она, затаив дыхание, вынула из кармана ключи, вставила в замок. Послышался легкий щелчок, освобождавший ригели.

Все-таки не зря девушка училась в техническом вузе. Теперь в ход пошел длинный, массивный ключ. Дверь легко открылась. Наташа лишь успела увидеть темную прихожую, в глубине которой поблескивала темная никелированная вешалка, и тут же закрыла перед собой дверь и, прыгая через ступеньки, сбежала вниз, оказавшись на улице. Она спряталась за трансформаторную будку, всматриваясь в арку, ведущую во двор. Обычно милиция приезжает в таких случаях быстро – минут через пять-десять.

«Ну-ка, ну-ка!» – Наташа ждала.

За это время во двор не въехало ни одной машины, не вошел ни один человек. От сердца отлегло.

"Значит, прав был тот парень с потока, когда говорил, что сигнализация не включена. Иначе непременно примчались бы.

Ну и что ты там станешь делать? – спросила себя Наташа, глядя на темные окна квартиры Рублева, теперь-то она вычислила, где именно они расположены. – Что ты скажешь, если внезапно придет хозяин? А ничего особенного, – тут же ответила себе девушка, – скажу, пришла за своими вещами, скажу, мне срочно нужны документы, которые лежали в моей сумочке, и я искала их в квартире. Оттуда же ничего не пропадет!"

Теперь уже быстро, по памяти, она набрала код, поднялась на третий этаж, открыла дверь и шагнула в полутемную квартиру. Она не пряталась, тут же зажгла свет в коридоре, на кухне, во всех комнатах.

Квартира оказалась почти такой, как она ее себе представляла. С высокими потолками, лепными карнизами, двухкомнатная. Гостиная и спальня, только кровать оказалась не деревянной, а металлической, а вместо трюмо стоял письменный стол. Если верить перекидному календарю, то хозяин не появлялся здесь со вчерашнего дня – на листке все еще чернело – «пятница».

Наташа полистала записи. Короткие, мало понятные постороннему человеку каракули, сделанные одной рукой, в то время как хозяин квартиры – другой прижимал трубку к уху, скорее всего, какие-то деловые встречи: мелькали названия ресторанов, улиц, телефоны, инициалы – в общем ничего для нее интересного. Затем девушка принялась искать то, ради чего она сюда пришла – свои документы. Но ее ждало разочарование. Календарь не врал, Андрей Рублев не появлялся в своей квартире с того самого момента, когда в пятницу отправился на службу. Она уже чувствовала себя достаточно спокойно. Да и чего было бояться? Даже если придет хозяин, у нее есть объяснение. Хотя, Наташа и предприняла пару мер безопасности – прикрыла планки жалюзи – так, чтобы с улицы не было видно света, горящего в квартире.

Она методично проверяла все места, где только могли найтись ее документы, – тумбочку возле кровати, полки с книгами. Заглянула в бар. Здесь стоял не очень большой, но достаточно изысканный набор выпивки на все вкусы – от легкого сухого вина до джина крепостью сорок семь градусов. Часть бутылок оказалась начата, часть еще ждала своей очереди.

Присутствия женщины в квартире не чувствовалось.

Ни женского белья, ни косметики. Если они тут и появлялись, то ненадолго. Во всяком случае, в ванной, на полке, Наташе удалось обнаружить лишь одну зубную щетку.

«Постоянных подружек нет. Никто здесь еще не обжился, значит, шанс есть».

Теперь она знала о хозяине достаточно много. Стоило поглубже проникнуть и в его вкусы: видеокассеты, музыка. Никакой попсы, старые записи конца семидесятых, классика, немного тяжелого рока и джаз.

«Теперь можно будет с ним и о музыке поговорить». – решила Наташа.

Узнав все, что ей нужно было, девушка решила оставить квартиру в таком виде, будто она здесь и не бывала. Зато теперь она будет знать, о чем можно повести разговор с Андреем, чтобы показаться близкой ему во вкусах. А это уже половина успеха.

Глава 12

Андрею Рублеву все случившееся с ним казалось кошмарным сном. Он не мог поверить, что Александра Чеснокова уже нет среди живых, хотя чтобы удостовериться в этом, достаточно было раскопать землю на глубину всего лишь двух штыков лопаты. Но даже это не смогло бы убедить его в смерти приятеля. Он постепенно начинал догадываться, почему бандиты оставили его в живых. Мало узнать то, каким путем и когда придут деньги, мало их похитить, еще нужно направить будущее следствие по ложному следу. Идеальной фигурой для этого станет он, Андрей Рублев. А самое мерзкое, что никаких просветов впереди не предвиделось. Убежать невозможно, его охраняют, дать кому-нибудь знать, что он очутился в руках у бандитов, невозможно.

«И ведь поверят же! – думал Андрей. – Поверят, что я организовал ограбление».

От собственного бессилия хотелось плакать.

Так просто попасться на удочку! Знать, что их жизнь ценна до тех пор, пока они не выложили бандитам все, что им известно, и не воспользоваться этим знанием!

Андрей в полутьме мерил шагами сарай, в котором оказался против своей воли.

«Хоть возьми и удавись на галстуке, перебросив его через потолочную балку! – думалось ему. – Но ведь и это не поможет».

Он сел на перевернутое ведро и попытался ни о чем не думать – ни о плохом, ни о еще худшем, которое поджидало его в будущем.

«Дурак ты, Андрюша! И если у тебя не заладилось с самого начала, то ты плохо кончишь».

Так и просидел он до самого утра, тупо глядя на посветлевший прямоугольник окна, за которым застыл сваренный из арматурных прутьев суррогат солнца.

Где-то около полудня дверь сарая открылась, и его вновь повели в дом. Хозяин встретил его, сидя за обеденным столом. Андрей Рублев, как ни старался, не мог разглядеть в его лице и намека на жестокость. И если бы он сам не видел и не знал, что именно этот человек приказал вчера убить Чеснокова, никогда бы не поверил.

– Ну что ж, присаживайтесь, Андрей Иванович, – сказал хозяин дома, указывая на венский стул с подлокотниками. – Я думаю, в этом стуле вам будет удобнее, ведь к нему вы уже успели привыкнуть.

Рублев, не зная как себя вести, осторожно присел на край стула, готовый сейчас ко всему.

Он ждал, что ему неожиданно нанесут удар, набросят на шею удавку, вколют шприцом яд. Но ничего такого пока не случилось. Тот, от кого зависела его жизнь, преспокойно ел, то и дело поглядывая на Рублева с хитрой ухмылкой. И каким скверным не было настроение у Андрея, он почувствовал голод. Как-никак, а прошло часов семнадцать с того времени, когда он последний раз ел. Семнадцать часов, а показалось – целая вечность.

– Да вы не стесняйтесь, берите что хотите, – хозяин дома указал на стол.

– Не хочется.

– Я по глазам вижу – проголодались. Мои люди не все с хорошими манерами, а сам кое за чем не уследишь. То пришьют не того, кого надо… Вы ешьте, ешьте… Или едите? Как правильно, не подскажите?

– Ешьте.

– Теперь вам волноваться незачем.

Рублев молча принялся есть бутерброды с мясом и запивать минеральной водой.

– Ну вот, вы уже немного поостыли и теперь можно поговорить спокойно.

– Не сказал бы.

– Вчера вы мне готовы были горло перегрызть, а теперь грызете не мою шею, а копченое мясо.

На столе появилась небольшая женская сумочка, и Андрею показалось, что он где-то ее уже видел.

– Странные вещи вы с собой носите. Кто она? – спросил сидевший напротив Рублева, раскрывая зачетную книжку с фотографией Наташи.

Андрей даже не сразу сообразил, что это за сумка и как появилась она в этом доме, он-то был уверен, что бросил в карман пиджака свою записную книжку и именно ее у него забрали при обыске.

– Мне сказали, что с этой… – на некоторое время говоривший замолк, явно пытаясь подобрать слово, чтобы определить им, кто такая Наташа, – девицей, – наконец, сказал он, – вас видели в баре.

Отпираться или врать было бессмысленно.

– Я ее даже не знаю, подсела вчера… – Андрей Рублев поперхнулся словами «к нам».

– Ну что ж, звучит правдоподобно. Правда, я не привык верить на слово.

– Она здесь ни при чем.

– Ой-ли?

– Случайное знакомство, – больше всего Андрею не хотелось сейчас, чтобы он стал причиной чьих-то неприятностей.

– Как знать. Если ее документы при вас, значит не все здесь просто. А теперь еще одно требование: нужны ключи от вашей квартиры, машины, нужны документы, удостоверяющие, что вы работаете в банке.

– Зачем?

– Что у вас за дурацкая манера задавать вопросы в делах, где от вас ничего не зависит?

– Зачем?

– Надеюсь, они помогут сохранить вашу жизнь.

– Нет у меня ничего! – выкрикнул Андрей, теряя терпение.

– Не лазите же вы в свою квартиру через окно?

– Найдите их, если сможете.

Один из бандитов встал сзади Рублева и готов был исполнить любое приказание своего хозяина. Тот кивнул. И бандит пока еще не сильно, а больше для острастки, ударил Рублева ребром ладони по шее.

– Ключи! – хозяин протянул руку так, словно бы Рублев мог тут же положить в подставленную ладонь увесистую связку ключей.

– Нет их у меня! Нету! – превозмогая боль, шептал Андрей, чувствуя, что еще совсем немного, и он потеряет сознание.

– Ну, а дома-то у тебя запасной комплект есть?

– Не знаю.., ничего не знаю!

– Как это так?

– Не помню, я с ума схожу.

– Врешь!

– Я говорю правду. Не знаю, куда подевались мои ключи. Мои деньги.

– Припомни.

– Ваши люди забрали, там у меня в портмоне с ключами много денег было.

– Врешь, сука, – охранник уже по собственной инициативе ударил Рублева.

– Зачем же на людей напраслину возводить, – ухмыльнулся хозяин дома и внезапно охладел к допросу, повернулся к Рублеву спиной и постоял, растирая левой рукой висок.

– Не знаю я…

– Можешь молчать. Но от этого тебе лучше не станет.

Только хуже, усложняешь жизнь и себе, у. мне.

– С радостью бы отправил тебя в гроб.

– Не сомневаюсь, а тебя мне жаль. Уведи его, нервы у парня сдали, не видишь, что ли.

Андрея схватили под руки и вновь поволокли по лестнице. Когда хозяин дома остался один, он со злостью ударил кулаком по столу.

– Сволочь! Ну ничего, я на тебе еще отыграюсь! Жаль только, морду тебе портить рановато.

Он вышел в коридор и громко крикнул:

– Эй, Пружина, иди сюда.

Буквально через десять секунд появился высокий гибкий парень, глядя на которого любой согласился бы, что кличка Пружина как нельзя лучше подходит к его внешности. Он шел какой-то пружинящей походкой, словно под штанинами прятались не ноги из мышц и костей, а две стальные гибкие пластины.

– Дело есть? – спросил он подобострастно заглядывая в глаза хозяину.

– Есть, вроде бы, ты классный специалист по чужим замкам.

Пружина повел плечами и растянул рот в улыбке.

– Спрашиваете еще…

– Ну так вот. Поедешь на квартиру к этому лоху-банкиру и отыщешь там ключи от гаража, машины и офиса. Разведаешь обстановку, посмотришь, наведывался туда кто без него или нет. Только смотри, нужно сделать все так, чтобы не повредить замок.

– Это будет сложнее.

– Но ты же, Пружина, специалист?

– Не сомневайтесь.

– Тебе потом придется проникнуть туда еще раз, подложить кое-какие бумаги.

– Пара пустяков.

– Нравишься ты мне за честность.

– Да, другой бы стал говорить, что сложно это сделать, цену набивать.

– Я не такой, сразу скажу, что мои пустяки дорого стоят.

Пружина соображал быстро и понял, что хочет сделать его хозяин. Позже, когда произойдет ограбление, он подбросит Рублеву на квартиру часть из украденных денег и документов, которые захватят в броневике. А затем Рублева через месяц-полтора найдут то ли покончившим жизнь самоубийством, то ли убитым в какой-нибудь провинциальной гостинице. Все будет указывать на то, что это он организовал ограбление, убив своего приятеля-подельщика Чеснокова. И следствие благополучно закончится.

К чему лишнее напряжение? К чему искать остатки денег? Правдоподобная версия в руках следствия – вот что нужно для завершения дела.

Хозяин по блеску в глазах Пружины без труда прочел его мысли.

– Ты смотри, не очень-то… Лишнего пока не болтай!

Язык укорочу.

– Да вы что? Стану я… Вы мне платите, я делаю. К чему ссоры между своими людьми?

Пружина находился в банде на особом положении. Он принадлежал к той немногочисленной элите, кому позволялось иметь собственное мнение и даже иногда его высказывать. Специалисты ценятся везде – и на гражданке, и в армии, и в преступном мире.

– Сколько тебе нужно на подготовку?

– Двери, конечно, бронированные?

– Естественно.

– Если я выеду через два часа, не поздно будет?

– Нет.

– Мне хотелось бы приехать туда попозже.

Минуты две придется, наверное, поковыряться с замками и лучше, чтобы меня никто не видел.

В дорогих домах поздно не ложатся спать.

– Естественно.

Пружина пристально посмотрел на хозяина.

– Оплата как всегда?

– Да. И еще: на всякий случай разузнай, где живет эта шкура, – и хозяин подвинул документы Наташи к Пружине. – Заедь к ней, припугни, если надо, не напрямую, но чтобы догадалась.

Пружина взял их своими длинными пальцами, в которых, казалось, суставов было больше, чем у нормального человека раза в два.

– Узнай где она живет, с кем, чем занимается.

Документы исчезли во внутреннем кармане куртки, и Пружина вышел из гостиной.

Вскоре за ворота дома выехал скромный «фольксваген-гольф» самой что ни на есть тривиальной белой расцветки. Такая машина никому не западет в память, даже если придется глазеть на нее целый день. На заднем сиденье стоял саквояж, вмещавший многое – от дрели с аккумуляторами до набора отмычек. Пружина насвистывал себе под нос несложную мелодию.

Задание было простым и, как он понимал, не представляло большого риска.

Оружие с собой Пружина не брал на дело принципиально.

Даже если бы его и прихватила милиция с набором инструментов, всегда существовало объяснение: он подрабатывает, открывая рассеянным владельцам бронированных дверей замки. А для убедительности у Пружины всегда имелась наготове пара-тройка оплаченных людей, всегда готовых подтвердить, что именно он открывал захлопнувшиеся двери. Главное, было не попасться с поличным.

Деньги, драгоценности Пружина в последнее время брал редко, в основном действовал по заданиям, выкрадывая документы, устанавливая подслушивающую аппаратуру, подбрасывая оружие или наркотики. Наверное, не существовало в Питере престижного дома, где не поработал бы этот человек. Знал он и дом, в котором жил Андрей Рублев.

Как-то пару месяцев тому назад ему пришлось подбросить пару сфабрикованных любовных писем одному бизнесмену, из которых следовало, что его жена трахается с его конкурентом. Подкинул он их удачно. Жена бизнесмена оказалась на целых три месяца в больнице, а ее муж загремел в тюрьму.

Открыть такое несложное приспособление, как кодовый замок, для Пружины не представляло труда. Он даже не стал связываться с кнопками, а только пропустил тонкую гибкую стальную спицу с крючком на конце в щель между дверью и коробкой, потянув ее на себя, отодвинул язычок. Он сделал это так виртуозно, что даже если бы смотрел на него кто-нибудь со стороны, и то не заподозрил бы подвоха. Но во дворе было безлюдно. Пружина не страдал комплексом великого артиста, предпочитая работать баз зрителей.

Пружина огляделся. Никого. Он закрыл за собой входную дверь, предварительно бросив взгляд на машину, оставленную у соседнего подъезда. Он любил предусматривать всякие неожиданно возникающие сложности, поэтому его «фольксваген» стоял развернутый капотом по направлению к арке. На всякий случай поглубже надвинув на глаза кепку, Пружина стал подниматься по винтовой лестнице.

Наташа уже успела погасить свет в квартире и теперь раздумывала лишь об одном: стоит ли оставлять на письменном столе записную книжку с ключами или все-таки лучше будет передать их лично. Покидать квартиру ей не очень хотелось. Она прекрасно помнила назойливый моросящий дождь, холодный ветер. Но, с другой стороны, ей уже ужасно хотелось курить, а сигареты как назло кончились. Оставив на время записную книжку на письменном столе, она вышла на кухню, и только положила руку на выключатель, как вдруг услышала скрежет ключа в замке входных дверей. Где-то в глубине груди появился неприятный холодок.

«Еще и этого не хватало!»

Наташа отняла руку от выключателя и на цыпочках вышла в прихожую. Скрежет в замке повторился затем она увидела, как медленно отходит в сторону массивный ригель мощного замка. Время на раздумья кончилось.

«Ну и дура же я!» – успела подумать Наташа, не зная, что ей предпринять.

То ли дождаться, пока хозяин войдет в квартиру, – а в том, что это Андрей Рублев она почти не сомневалась, – то ли спрятаться. Но тут ее насторожило то, что ригель заклинило. Судя по шороху, ключ вынули из замочной скважины и вставили в нее другой.

«Кого тут несет?»

Наташа медленно стала пятиться, пока не уперлась спиной в зеркальную раздвижную дверь встроенного шкафа. Она еще даже не сообразила толком, что делает, как уже отодвинула створку, юркнула в просторный шкаф между висевшими на плечиках пальто, и дверь сама, повинуясь хитроумной конструкции, встала на свое место. Теперь Наташа могла видеть лишь небольшую часть прихожей сквозь достаточно широкую щель. Рукав одного из пальто попал между створками и не давал им плотно сойтись.

Ригель замка, наконец, отошел в сторону.

Дверь открылась. В прихожую боком просочился высокий худой мужчина в надвинутой на глаза кепке. В правой руке он сжимал небольшой кожаный чемоданчик. То, что это не Андрей Рублев, Наташа поняла сразу же. Вошедший был головы на полторы выше Андрея и куда уже в плечах.

«Вот тебе и вляпалась! Объяснений не оберешься. Хорошо, если милицию вызывать не станет…» – подумала девушка, сперва решив, что это пришел кто-то из знакомых Андрея, кому он доверяет ключи.

Но затем холодок в груди стал разрастаться.

Она увидела на руках мужчины тонкие кожаные перчатки, надетые явно не по погоде. К тому же снимать он их не спешил, старательно натягивая до предела.

«Грабитель! Это грабитель!» – беззвучно прошептала Наташа.

Мужчина тем временем поставил на пол свой чемоданчик, запустил в него руку и извлек фонарик. Последние сомнения исчезли. Тонкий луч скользнул по стенам. Пружина заглянул сначала в гостиную, затем, крадучись, двинулся на кухню. Послышалось журчание воды.

Наташа все еще колебалась. Ей хотелось броситься ко входной двери и, прыгая через ступеньки, понестись к выходу, убежать. Но она не знала, хватит ли у нее прыти, чтобы успеть отодвинуть массивный ригель, распахнуть тяжелую дверь. А времени на эту операцию, как у солдата в учебке на разборку автомата, с той только разницей, что повторить трюк ей вряд ли позволят. Уж слишком малое расстояние отделяло ее от грабителя в перчатках и кепке.

Стоять пригнувшись под полкой для шляп было крайне неудобно, затекала шея. Но Наташа словно бы забыла о неудобствах. Она вся превратилась в слух, впитывая в себя каждый звук, доносившийся из квартиры.

«Лазит, лазит, по шкафам, ищет…» – ей естественно казалось, что ищут именно ее.

Пружина методично открывал шкафчики в гостиной.

Затем перебрался в спальню. Наташа даже услышала его радостное восклицание, когда в руки взломщику попалась записная книжка.

Ключи Наташа инстинктивно продолжала держать в кулаке. Затем вновь послышалось тихое поскрипывание мебельных петель, и тут она сообразила, грабитель методично обыскивает всю квартиру и рано или поздно заглянет в стенной шкаф, потому что карманы висевших там плащей, наверняка, скрывают что-нибудь любопытное. Во всяком случае, деньги искать там далеко не безнадежное занятие.

От этих мыслей Наташе стало совсем худо.

И если бы не стенка, на которую можно было опереться, она бы, наверняка не устояла на ногах.

«Добраться до двери – невозможно, – решила Наташа. – Пять шагов, конечно, не расстояние, но вот замок… С ним-то повозиться придется. Да еще долгие лестничные пролеты».

К пущему ее ужасу грабитель орудовал так спокойно, что девушка догадалась, ему, наверняка, известно, что хозяина нет дома и не скоро будет, иначе он не чувствовал бы себя так безнаказанно. Но вот уже ближе к ней послышались осторожные шаги.

«Он идет сюда, в прихожую!» – сердце девушки бешено колотилось в груди.

Наташа забилась в угол, прикрылась одним из пальто. Но стенной шкаф оказался настолько просторным, что оставалась уйма свободного места и прятаться в нем представлялось таким же безнадежным занятием, как играть в прятки в комнате, лишенной мебели.

И тут в полумраке Наташа увидела небольшой баллончик – рядом со щетками для обуви – какое-то водоотталкивающее средство.

Она осторожно нагнулась, пальцы ее коснулись холодного металла. Она сжимала баллончик так крепко, так в него верила, словно это был пистолет, заряженный разрывными пулями.

«Только сунься, только сунься…»

Второй рукой она аккуратно сняла колпачок.

Вес баллончика внушал надежду. Значит, содержимое цело, лишь бы не подвела головка, ведь вместо веера брызг он мог издать лишь шипение.

Наташа выставила руку вперед, точно направив форсунку в головке баллончика в узкую щель, сквозь которую сочился слабый свет.

Пружина остановился перед зеркальным шкафом, полюбовался своим отражением. Еще не стар, хоть и начинает лысеть. Есть женщины, которые любят мужчин именно такого плана.

Полюбовавшись, он взялся двумя руками за створки, резко раздвинул их. Фонарик в это время преспокойно лежал на холодильнике, отбрасывая сноп света на покрытую мягкими обоями стенку.

«Получай!» – прошептала Наташа и сама на мгновение зажмурила глаза.

Пружина даже не успел понять, что произошло. Наташа нажала на головку баллончика, и едкая струя водоотталкивающего, смешанного с краской средства ударила Пружине в лицо – прямо в широко открытые глаза. Но ему не повезло вдвойне: это произошло как раз на вдохе. В горле запершило так, что Пружина зашелся кашлем. Слезы брызнули из глаз.

Но от неожиданности он остался стоять на месте, его лицо покрылось блестящей коричневой коркой.

«Жаль, что это не серная кислота» – мелькнуло в голове у Наташи.

Наконец ослепший Пружина вышел из столбняка, бросился вперед. Наташа ткнула ему в руки одно из пальто, сама же побежала к двери. Временно ослепший Пружина попытался поймать ее, но запутался в пальто. Проклятый ригель никак не поддавался дрожащим рукам девушки. Она рвала его изо всех сил, оглядываясь.

Ее спасло то, что Пружина испугался куда больше, он панически боялся, что его сейчас убьют.

Наконец-то раздался щелчок. Она толкнула тяжелую дверь плечом и выбежала на площадку. А Пружина, уже поняв по ее вскрику, что рядом с ним женщина, тянул к ней руки. Дверь больно ударила его па пальцам. Он взвыл, а Наташа, перепрыгивая через две ступеньки, помчалась вниз, только стучали по бетону ее подкованные металлом каблучки до эхо раздавалось в пустом подъезде.

Выскочив на крыльцо, Наташа выронила ключи, но быстро нагнулась, подняла их и бросилась в подворотню. Но тут как назло туда завернула с улицы машина, ослепив ее фарами.

Девушка могла поверить сейчас во все, что угодно, даже в то, что за ней охотится весь город. Пригнувшись, она побежала по внутридворовому проезду, продралась сквозь кусты и затаилась, присев за скамейкой. Другого выхода из двора не было.

"Ну все, – подумала она, – теперь мне конец!

Отбегалась, отпрыгалась, отпелась, отплясалась…" – и вжала голову в плечи.

Во двор спокойно заехало такси и остановилось у одного из подъездов. Шофер вышел проверить, тут ли расположена квартира, в которую его вызвали. Но вновь преодолеть освещенное пространство у Наташи уже не хватило смелости.

Она дождалась, пока дверь подъезда Андрея Рублева открылась, и на крыльце показался Пружина с чемоданчиком в руках. Он щурил подслеповатые слезящиеся глаза, размазывал по лицу носовым платком коричневое средство для обуви. Чуть ли не ощупью добрался до своей машины и тут же выехал со двора дома, где ему, наверное, впервые в жизни так обидно не повезло.

Наташа просидела за лавкой еще с полчаса.

Убедившись, что таксист поджидал не ее, а увез пассажиров, убедившись, что грабитель не возвращается, она рискнула выйти в арку. На улице никого подозрительного не обнаружилось, и девушка беспрепятственно пробежала два квартала.

Запыхавшись, она остановилась возле ночного ларька, торгующего жевательной резинкой, сигаретами, презервативами и разведенным спиртным в жестяных банках. Купила пачку сигарет и выкурила две без перерыва.

«Нет уж, к черту! Мне такие приключения не по нутру. Еще немного и я бы умерла от разрыва сердца».

Немного успокоившись и убедившись, что ее жизни больше ничего не угрожает, Наташа двинулась к метро. Вновь возле нее протекала обыкновенная, спокойная жизнь. Никто никому не угрожал, никто никого не преследовал. Она еще точно не решила, что станет делать теперь.

Ей хотелось одного: добраться домой, выпить немного спиртного, лечь и успокоиться. А там видно будет.

«Лучше бы уж я купила бы не сигарет, а банку джина с тоником».

Дорогу от метро до дома своей тетушки она прошла пешком, полагая, что прохладный воздух и дождь остудят ее разгоряченное воображение. Но на самом подходе к дому она замедлила шаг.

«Принесла нелегкая!»

Въехав двумя колесами на бордюр, стоял забрызганный грязью «фольксваген-гольф» с тем самым номером, что и во дворе дома Андрея Рублева. Наташа остановилась. Она все еще сомневалась. Но когда увидела сквозь стекло на заднем сиденье знакомый кожаный чемоданчик, а на дверной ручке следы средства для обуви, у нее потемнело в глазах. Она опомнилась только когда оказалась на другой стороне улицы под прикрытием подворотни.

«Нет уж, домой я не пойду, хватит с меня!»

Девушка увидела подъезжавший к остановке автобус и успела-таки догнать его в самый последний момент, когда тот закрывал дверь.

Она уселась на скрипучее сиденье у окна и смотрела на застывший возле ее дома белый «фольксваген». Когда же тот исчез за поворотом, она принялась перебирать в уме адреса своих подруг и знакомых, способных приютить ее на какое-то время.

Глава 13

В последние два дня бандиты оставили Андрея Рублева в покое. Это произошло после того, как он под угрозой приставленного к виску пистолета позвонил в банк и наплел черт знает что об инфаркте, случившемся с его братом. Как злился на себя Андрей, когда говорил в трубку о том, как плохо сейчас комбату!

«Боже мой, – думал Рублев, – да если бы они видели моего брата собственными глазами, то сразу бы поняли, что это полная чушь. У такого человека не то что инфаркт, с ним и насморк случиться не может!»

Но из всех сотрудников банка лично Бориса Рублева знал только Чесноков, который, к сожалению, ничем теперь Андрею помочь не мог, как, впрочем, никто не мог помочь и ему самому. Неумолимо приближался день, когда четыре миллиона долларов прибудут из Шеннона в Пулково, а он, Андрей, ничего не может поделать. Его кормили, можно даже сказать, вполне неплохо для пленника. Больше никто не пытался что-либо узнать от него. А зачем? Тот, кого называли Хозяином, все знал. Рублев-младший прекрасно понимал, что кличка Хозяин вымышленная, подобная кличка у бандитов не в ходу.

Но настоящего бандитского имени этого страшного человека он не знал, никто ни разу не назвал при нем Червонца Червонцем.

Уже после обеда, накануне ограбления, в доме, где расположились бандиты, наблюдалось оживление. Андрей прекрасно видел сквозь зарешеченное окно сарая, как люди снуют от гаража к дому, бегут обратно. Они выносили оружие, абсолютно не прячась от него. Да и кто мог заглянуть во двор через высокий забор? Дом располагался на отшибе, в стороне от шоссе, подъезды к нему прикрывали знаки, запрещавшие въезд. Андрею впервые приходилось видеть кое-что из специального снаряжения. Вот если бы сейчас бандитов увидел Борис Рублев, он без труда распознал бы автоматы с подствольными гранатометами.

Всю свою амуницию бандиты погрузили в два джипа.

Главарь банды, настоящая кличка которого была Червонец, а совсем не Хозяин, усилил охрану сарая, в котором находился Андрей Рублев.

– Если с ним что-нибудь случится раньше времени… – зловещим шепотом обратился он к молодому, наголо постриженному парню.

– Он тихо себя ведет, Червонец.

– Это-то мне и не нравится.

– По-моему, он уже смирился.

– Ничего и никогда нельзя знать заранее, – скривился с ухмылке главарь, пытаясь заглянуть в темный сарай сквозь зарешеченное окно.

Андрей лежал на составленных вместе ящиках и жадно курил. Сигареты ему выдавали исправно.

– Смотри, чтобы сарай не поджег!

– А какой ему смысл, Червонец? Сгорит же вместе с барахлом.

– Вот этого мне и не нужно.

Бандиты сели в машины, всего восемь человек. Тяжелые ворота беззвучно открылись на хорошо смазанных петлях, и вскоре звуки работающих двигателей затихли в лесу. Уже подъезжая к шоссе, Червонец вытащил рацию и связался с людьми, несущими охрану возле сарая.

– Будете выходить на связь каждые двадцать минут. И докладывайте, даже если все будет спокойно.

– Сделаем, – прозвучал короткий ответ.

Червонец отложил рацию на сиденье рядом с собой и напряженно стал всматриваться в дорогу, то и дело поглядывая и в зеркальце заднего вида. Решился он на нешуточное дело, поэтому мог ожидать всяких неприятностей. И хотя он чуял нутром, что все пройдет гладко, не переставал волноваться. Иногда у него возникало желание дать команду развернуть машины. Он бы с удовольствием так и поступил, но как тогда отдать долг москвичам? Как уберечь собственную голову? Иного выхода, кроме ограбления банка «Золотой Дукат», он не видел.

Пять дней, имеющихся в его распоряжении, Червонец не потерял. Он в деталях разработал весь план нападения на броневик. Кое о каких деталях знали самые близкие его подручные, но весь план целиком знал только он один. И вот теперь эти четверо посвященных – сам Червонец, мастер по открыванию замков Пружина и еще два боевика – Дулеб и Тхор – сидели в головном джипе. Во втором джипе за ними следовали еще четыре боевика, которым отводилась в ограблении довольно ответственная роль. Но она не могла сравниться по своей сложности с тем, что предстояло совершить первым четырем.

Дорога забиралась на путепровод. На лице Червонца появилась довольная ухмылка. Крутые откосы, по ним ни съехать, ни взобраться.

Встречные полосы на мосту разгораживал толстый фигурный брус, а между двумя бетонными полотнами автострады зияло черное отверстие, затянутое сеткой. Полуметровой высоты бордюры отгораживали тротуар и разделительную полосу.

– Здесь, здесь, – вполголоса проговорил Червонец и на несколько секунд мечтательно прикрыл глаза.

В душе ощущался легкий холодок. Как был ни он уверен в успехе, все равно его грызли сомнения. Всего предусмотреть невозможно и по ходу дела придется импровизировать.

Теперь уже джипы катили с моста, шли накатом, разгонялись. Солнце клонилось к горизонту, заливая дорогу неестественно ярким для октября теплым светом. Полнеба оставалось чистым, прозрачно голубым, а вот вторую половину затянули тяжелые стальные облака. Они шли сплошным фронтом и, чем ярче светило солнце, тем более мрачными казались они – отливавшие металлическим блеском.

– Червонец, через два километра поворот, – проговорил Тхору бросив взгляд на километровый столб.

– Помню.

Червонец ощутил, что у него немного дрожат руки. И чтобы никто из спутников этого не заметил, он сцепил их в замок на колене.

– Машины оставим в лесу, на поляне, там, где я тебе раньше показывал. Только смотри, чтобы эти мудаки, – он кивнул назад, имея в виду второй джип, – не проскочили, потом собирай их.

– Что ты, Червонец, они идут за нами, как привязанные, накладок не будет.

– И никаких лишних переговоров в эфире.

Сбросив скорость, Тхор съехал с дороги и резко повернув машину, проехал длинным темным скотопрогоном, на дне которого поблескивали лужи, лоснилась грязь. Мощный двигатель выволок джип из этой непролазной для других автомобилей грязи, и впереди показалась стена голубоватого елового леса. Сквозь приспущенные стекла в салон ворвался свежий ветер, напоенный запахом хвои и сладковатым, гнилым запахом болота.

– Грибов, говорят, в этом году много, – вздохнул Дулеб, сидевший на переднем сиденье.

Он инстинктивно пригнулся, когда разлапистая ветка ели мазнула по ветровому стеклу.

– Ты что, грибник? – усмехнулся Червонец.

– Люблю иногда по лесу побродить, пособирать…

– С ножичком? – вновь ухмыльнулся Червонец.

– С ножичком, – ответил ему с ухмылкой Дулеб. – Срезаешь, а они мягенькие, холодненькие. Потом на сковородку – и под водочку!

– Ничего, сделаем дело, разберемся, отпуск у меня получишь.

– А отпускные? – недоверчиво усмехнулся Дулеб.

– И отпускные, и премию, – нервно хохотнул Червонец, прижимаясь разгоряченным виском к холодному стеклу.

С его стороны мелькнула небольшая полянка, на которой он острым зрением разглядел несколько грибов, по самые шапки прятавшихся в траве.

– Стой! – приказал он Тхору.

Тот, не переспрашивая, тут же нажал на тормоза. Джип замер. Остановился и второй автомобиль – так, словно был соединен с первым жесткой металлической штангой и не мог ни приблизиться к нему, ни отстать.

– Тоже мне, грибник… – Червонец похлопал по плечу Дулеба. – Вон белые растут, а ты не видишь.

– Сходить, что ли? – недоверчиво поинтересовался Дулеб.

– Ножичек не забудь.

Бандит вышел и на негнущихся после долгой езды ногах направился к полянке. Он присел на корточки, вытащил из кармана джинсовой куртки нож, щелкнул кнопкой. Темное лезвие возникло так быстро, словно бы материализовалось из воздуха. Дулеб аккуратно срезал три гриба, стараясь взять их как можно ближе к земле, и, расположив на своей широкой ладони, понес к машине.

– Твоя добыча, Червонец, – протянул он руку между спинками сиденья, давая Червонцу полюбоваться крепкими грибами с бархатными шляпками.

– Брось в ящик, вечером мы их под водочку.

Вскоре ельник сменился сосновым лесом.

Машины выбрались на горку. По дороге Червонцу и его людям не встретилось никого. Но когда заглохли двигатели, то сквозь шум деревьев можно было уже расслышать звуки других моторов. Шоферы остались на своих местах, шестеро же бандитов, оставив тяжелое оружие в машинах, пошли по дороге дальше. Лес обрывался внезапно – ни кустов, ни редколесья.

Прямо от вершины горки тянулись ровные ряды пеньков.

Червонец дал знак, чтобы все оставались в лесу, не высовывались. Внизу расположилась чаша песчаного карьера. Оттуда и раздавался гул двух самосвалов и экскаватора. Работы велись на одном конце, другой же конец карьера вовсю рекультивировали. Бульдозер с широким, отполированным землей отвалом, то полз по откосу вниз, толкая перед собой кучу земли, то натужно вздрагивая, ревя – задним ходом, поднимался к лесу, чтобы набрать следующую порцию песка, превратить обрыв в пологий спуск.

Сдвинутый бульдозером песок исчезал в небольшом, но глубоком озерце. Дно карьера располагалось низко, ниже водоносных горизонтов, поэтому в дальнем его конце и выступили грунтовые воды.

Все это Червонец быстро окинул взглядом, затем стал пристально рассматривать четыре вагончика-бытовки, возле которых примостился старенький автобус «КАВЗ». Взглянул на часы.

– Через полчаса они закончат работу, через час уедут отсюда.

Дулеб кивнул.

– Точно так, сам три раза проверял.

– Смотри, если ошибешься… – покачал головой Червонец.

Тхор присел на корточки, сорвал травинку и принялся ковыряться ею в зубах.

– Пломба, черт, выскочила! Теперь всякая дрянь застревать стала.

– Чего новую не ставишь? Денег жалеешь? – поинтересовался Червонец.

– Времени нет.

– Ничего, будет у тебя время. А главное – будут деньги.

Пружина, специалист по замкам, держался чуть в стороне. Он не очень-то понимал, зачем, собственно, его притащили сюда, к карьеру. Даже если и есть здесь какой-нибудь сейф, то его квалификация на порядок выше, чем секретность простенького замка. Правда, после прокола с девушкой, оказавшейся в квартире Андрея Рублева, он помалкивал. Ему всегда могли придомнить допущенную им грубую ошибку.

– Пожрать принеси, – бросил ему Червонец, не отрывая своего взгляда от карьера.

Пришлось Пружине подчиниться. Он отошел ко второму джипу, немного поговорил с ребятами, которые пока еще тоже не понимали, какая именно задача возложена сегодня на них, затем поднял заднюю дверцу джипа и извлек большую плетеную корзину, накрытую белой полотняной салфеткой. С такой обычно выезжают на пикник.

Червонец терпеливо ждал, пока его люди расстелют на земле скатерть, предварительно собрав из-под нее шишки, расставят еду, пластиковые одноразовые тарелки, стаканчики. Он любил повсюду устраиваться с комфортом и жалел только об одном: нельзя сейчас включить музыку и выпить спиртного. Это сняло бы стресс. Но он никогда не ходил на дело под градусом. Единственное, что сегодня Червонец позволил себе выпить – это минералку и апельсиновый сок.

Мужчины уселись на траве, подстелив куртки, благо солнце еще светило, согревая их, и принялись есть. Червонец с отвращением смотрел, как его люди жадно поглощают пищу, забывая о существовании вилок, ножей, причмокивая, отрыгивая. Сам-то он ел так, словно сидел в первоклассном ресторане, хотя и орудовал всего лишь пластиковым ножом и пластиковой вилкой. Все было подано в холодном виде: копченое мясо, лаваш, помидоры, перец. Все в упаковке, прямо из магазина.

– Эх, пивка бы! – мечтательно проговорил Дулеб, с отвращением отпивая полстакана минералки.

– А чем тебе минеральная вода не нравится? – спросил Червонец.

– Газированная, от нее живот пучит.

– Пучит – так отойди подальше от стола.

– Все равно ветер от вас ко мне дует, – осклабился Дулеб, поджимая под себя ноги и устраиваясь по-турецки. – Запах несет.

В правой руке он держал надкушенный кусок мяса, в другой пластиковый стакан, неумело, тремя пальцами, рискуя его смять и разлить воду на скатерть.

– А то от пива у тебя не пучит – тоже ведь, газы!

– Не знаю, – пожал плечами Дулеб. – Вот шампанское, лимонад всякий только выпью – сразу живот как барабан натянутый делается. А от пива – никогда.

Червонец, продолжая беседовать, то и дело поглядывал на карьер. Экскаваторы уже закончили работу. Еще приходившие с отсыпки машины продолжали наполнять песком мощный, польского производства, погрузчик с широким ковшом. «Сталева Воля» – чернела на его капоте надпись. Самосвалы, наполненные желтым песком, медленно взбирались по крутому подъему и исчезали за лесом. Два длинных тяжелых грейдера утюжили дорогу, заравнивая глубокую колею. А экскаваторщики тем временем, собравшись у автобуса, попивали пиво прямо из горлышек и с нетерпением поглядывали на часы, – Что-то задерживаются они сегодня, – наморщил лоб Дулеб, – раньше в это время уже в автобус садились.

– Ничего, и сейчас сядут, – спокойно сказал Червонец, глядя на то, как бульдозерист закрывает кабину и спешит к своим приятелям.

На бочке поблескивало еще четыре бутылки пива. Вскоре в карьере заглох и последний двигатель. Желтый погрузчик величиной с двухэтажный дом замер у вагончиков. Механизатор старательно закрыл дверь на большой навесной замок и спустился по лестнице. Стало так тихо, что можно было расслышать, о чем говорят рабочие. Они собрались возле автобуса и на чем свет стоит клеймили сторожа, который опаздывал.

«Этого мне еще не хватало! – подумал Червонец. – Как всегда, все решает самый маленький человек».

Но сегодня Червонцу везло, стоило ему о чем-то подумать, начать беспокоиться, как тут же предмет беспокойства устранялся сам собой.

Послышалось стрекотание мотоциклетного двигателя, и в карьер вкатилась ярко-красная двухместная инвалидная коляска. Остановив свою почти игрушечную машинку возле вагончика прорабской, из нее выбрался, опираясь на костыли, сухощавый парень-инвалид, работавший здесь сторожем. Он выглядел настолько жалко, что никто из рабочих не посмел повторить хотя бы пару слов из тех, которые звучали совсем недавно в его адрес. Ему даже сунули в руки бутылку с пивом.

Автобус тут же наполнился людьми, посигналил и выехал из карьера. Парень понадежнее воткнул костыли в песок, оперся о них локтями и вытащил из внутреннего кармана бутылку водки. Белая бутылка стала рядом с зеленой, пивной, и сторож какое-то время глядел на них, словно выбирая, с какой начать. А затем забрал их обе и, цепляясь за перила, шаркая каблуками по ступенькам, забрался в вагончик прорабской.

– Ждем еще пятнадцать минут, – проговорил посерьезневший Червонец, – и идем вниз.

– А почему пятнадцать? – поинтересовался Тхор.

– Если вдруг окажется, что один из самосвалов задержался на отсыпке, то он успеет сюда приехать. Червонец отодвинул манжет и засек время. Ровно через пятнадцать минут он подал команду:

– Дулеб и Тхор со мной. И ты, Пружина, тоже. А вы готовьтесь к отъезду. Если что – связь по рации.

Выбрав более-менее удобный спуск, Червонец, скользя на глине, увязая в рыхлом песке, принялся спускаться. На эту стену карьера выходила лишенная окон стена вагончика прорабской, и поэтому сторож не мог их видеть. Вскоре все четверо оказались внизу и, обойдя оказавшееся вблизи довольно большим озерцо с холодной водой, очутились возле выстроенных в ряд вагончиков-бытовок.

– Посмотри, – бросил Червонец Дулебу.

Тот, пригнувшись, подобрался в вагончику и осторожно посмотрел в окошко. Он увидел парня-инвалида, сидевшего на грязном давно не крашенном стуле. Перед ним на столе, на разостланной газете, лежали два помидора, кусок сала, разрезанная пополам ножом луковица и четверть буханки хлеба. Водка уже оказалась открытой, и сторож успел выпить четверть содержимого бутылки. На тумбочке в углу стоял большой старый черно-белый телевизор, по которому шел такой же старый, как и сам телеприемник, фильм про войну.

Парень макнул в горку соли узкую, как ущербная луна, дольку репчатого лука и захрустел ею. Дулеб, убедившись, что в вагончике никого, кроме сторожа, нет, снова присел и, повернувшись к Червонцу, показал один указательный палец. А затем щелкнул себя по горлу, мол, один и пьет.

Червонец кивнул и сделал знак рукой Тхору, приказывая следовать за собой. Они втроем – Червонец, Тхор и Дулеб – взошли на крыльцо и исчезли в вагончике. Сторож, заслышав, как хлопает входная дверь, повернулся на стуле, предварительно спрятав бутылку с водкой возле тумбочки ободранного письменного стола, заваленного бумагами карьерного мастера.

Он с недоумением уставился на трех вошедших мужчин, видел он их впервые в жизни. Сторож прекрасно знал, что ничего ценного в прорабской не найдешь – разве кого заинтересует нивелир, который при желании можно толкнуть баксов за семьдесят, не больше. Ну, еще допотопный калькулятор, способный заинтересовать разве что деревенских школьников. А добитый телевизор страшно было даже тронуть с места, того и гляди развалится.

– Сторожишь? – ухмыльнулся Червонец и щелкнул пальцами.

Дулеб с ехидной ухмылкой на губах стал подбираться к сторожу.

– Что вам надо? – забеспокоился молодой человек, подпихивая костыли себе под мышки и пытаясь подняться со стула.

– Воды попить, – смеясь, произнес Дулеб.

– Да, водички бы нам попить, – смеясь, как эхо, повторил Тхор.

И хоть была понятна полная нелепость этой фразы, лица бандитов не оставляли сомнения, что пришли они совсем не за водой, в душе сторожа родилась надежда.

– Вода – вон она, в предбаннике, в ведре…

И он уже приподнялся на костылях, когда Дулеб толкнул его в грудь. Парень рухнул на стул. Один из костылей упал на пол, и Тхор тут же прижал его ногой к пузырчатому линолеуму.

– Да не дергайся ты! – шепотом проговорил Червонец, поближе нагибаясь к инвалиду.

– Я вас не знаю! – почему-то прикрывая руками именно грудь, отвечал сторож.

– А нам и не надо, чтобы ты нас знал. Правда ведь, ребята? – Червонец посмотрел налево, направо, весело перемигнулся со своими приятелями.

Времени у них было еще много и они могли позволить себе покуражиться. Только сейчас сторож вспомнил о рации, прикрепленной ко внутренней стороне тумбочки письменного стола. Она служила для связи с базой строительной организации. Время стояло еще не позднее и можно было надеяться, что кто-нибудь из механиков или инженеров планового отдела задержался на работе, чтобы выпить стаканчик-другой. Но тут же сторож вспомнил, сколько раз ему приходилось даже средь бела дня, в выходные, когда по инструкции кто-нибудь обязан дежурить на базе, взывать в микрофон рации, а эфир отвечал ему молчанием.

«Нет, не успею, – подумал парень. – Можно, конечно, попробовать ухватиться за стол, подняться, обойти его и крикнуть в рацию. Максимум секунды три у меня будут, но никак не больше. Может, попытаться выполнить их требования и меня оставят в покое? Что же им нужно? Это не деревенская шпана… Судя по всему люди состоятельные и далеко не бедные».

Но тут мысленные рассуждения сторожа вновь прервал Червонец:

– Водочку, значит, пьешь на рабочем месте, а? – и он, нагнувшись, ловко подхватил бутылку за горлышко, поднес ее к свету. – Платят, наверное, тебе много, раз не только на бензин для твоей колымаги хватает, но и на белую?

Или праздник сегодня?

– Платят… – растерянно проговорил сторож.

Червонец чуть заметно подмигнул левым глазом Тхору. Тот, уже не раз действовавший вместе со своим хозяином, прекрасно знал, что от него требуется. Он одним прыжком оказался возле сторожа и заломил ему руки за спину. Затем схватил за волосы и запрокинул голову.

– Да я что.., я ничего… – испуганно затараторил парень, – берите что надо, я и милицию вызывать не буду. Скажу, мол, пьяный был, ничего не помню…

– Не нравишься ты мне, – прошипел Червонец и двумя пальцами сдавил основание челюсти сторожу. Его рука была крепкая, как металлические щипцы.

Тхор развернул инвалида и повалил его спиной на стол. От боли парень раскрыл рот, но закричать не успел. Червонец, высоко подняв бутылку с водкой, стал вливать спиртное ему в рот. Парень задыхался, закашливался, пытался вырваться, но все тщетно. Тхор не выпускал его рук, держа за волосы прижимал голову к покрытой толстым стеклом столешнице. А Червонец крепко сжимал основание челюстей.

Наконец последние капли водки упали в раскрытый рот сторожа. Тхор отскочил в сторону и с гнусной улыбкой посмотрел на парня.

– Мы за тебя твою работу делаем – только глотать тебе остается. Выпить хотел? Мы тебе помогли.

Инвалид пытался перевести дыхание, но то и дело заходился кашлем. Он со страхом чувствовал, как спирт проникает ему в кровь, туманит голову. Когда боишься, всегда пьянеешь сильнее, особенно, если опасность смертельная.

– Зачем? – наконец, отдышавшись, проговорил он. – Зачем?

– Тебе так интересно это знать? – ухмыльнулся Червонец. – Да?

– Тхор, подержи его, – предложил Дулеб, и его приятель схватил сторожа сзади, прижал к спинке и вместе со стулом оттащил от стола.

Дулеб по деловому, не спеша, вынул вилку из розетки, развернул телевизор экраном к стене и не спеша, орудуя ножом, отвернул винты, которыми крепилась задняя панель к корпусу.

Парень еще не понимал, что его ждет.

Из всех бандитов только Пружина чувствовал себя не в своей тарелке. Но он не возражал, старался ничего не касаться в вагончике, чтобы не оставить отпечатков или пару ниточек из своей вязаной куртки, по которым его потом можно найти. Но опасения его были напрасными.

Червонец, Тхор и Дулеб умели работать с выдумкой – так, чтобы потом и подозрения не возникло, будто их жертву убили.

– Сколько проводочков-то цветных! – засмеялся Дулеб, рассматривая пыльное нутро старого телевизора.

– Полотенце давай, полотенце! – зашипел Дулеб, чувствуя, как инвалид начинает вырываться с отчаянностью осужденного на смерть.

– Ты чего, Пружина, стоишь, не помогаешь? – осклабился Червонец и прикрикнул. – Что, не слышал? Где ведро с водой, там и полотенце должно быть!

Пружина почувствовал, как пол уходит у него из-под ног и нетвердой походкой двинулся в предбанник. И впрямь, над оцинкованным ведром висело полотенце. Он аккуратно взял его двумя пальцами и, войдя в прорабскую, бросил Дулебу.

Тот тут же скрутил им руки парню за спиной и отступил в сторону. Если бы им противостоял здоровый человек, то, наверняка, скрутили бы и ноги. Но ими инвалид и так еле-еле мог двигать.

– Я кое-что в телевизорах понимаю, – усмехнулся Тхор и воткнул вилку в розетку.

Тут же засветились огоньки ламп, заработал динамик. Дулеб и Червонец отступили на шаг назад. И тут Тхор резко выбросил вперед руку, схватил связанного сторожа за волосы и ткнул его лицом в основание кинескопа – прямо туда, где торчали оголенные металлические клеммы.

Тут же полутемную прорабскую осветил электрический сполох. Запахло жженым мясом, тело сторожа забилось в конвульсиях.

Тхор разжал пальцы и отдернул руку, боясь ненароком прикоснуться к телу покойника и самому попасть под напряжение. Убедившись, что сторож мертв, Тхор вытащил вилку из розетки.

Погасли спирали радиоламп.

– Погоди, – предупредил Тхор Дулеба, когда тот хотел уже развязать полотенце на руках мертвого.

– А что?

– Ты на крышке почитай: тридцать секунд не прикасаться к деталям после выключения из сети. Хочешь, чтобы и тебя долбануло?

Тридцать секунд прождали молча. Дулеб, присев на корточки, развязал полотенце и протянул его Пружине.

– Повесь так, как раньше висело.

Повисшие, как плети, руки сторожа Дулеб положил на силовой трансформатор телевизора, отступил на шаг и кивнул Тхору:

– Включай!

Вновь на короткое время ожил телевизор.

Сильнее запахло жженым мясом.

Наконец, снабженные самодельными жучками предохранители не выдержали и перегорели. Замигала лампочка под потолком.

– Все отлично, – процедил сквозь зубы Червонец, осматривая прорабскую. – Пьяный сторож полез ремонтировать телевизор, в котором ни хрена не понимает. Вот вам и результат:

«Не влезай, убьет!»

Пружина нервно пил из большой эмалированной кружки холодную, недавно принесенную из карьерного озерца воду.

– Нам теперь нечего здесь рассиживаться, – подбодрил его Червонец, – дело сделано, дорога перед нами свободна. Пришла очередь поработать и тебе.

Пружина пил воду по очень простой причине: его просто выворачивало от запаха горелого человеческого мяса. Но он не хотел показать свою слабость перед Червонцем и поэтому вышел на улицу вместе со всеми. С хрипом, торопясь, вздохнул, набрав в легкие чистый воздух.

Но все равно проклятый запах повсюду преследовал его – сладковатый, так похожий на запах только что приготовленных шашлыков. Он все равно оставался в груди, в памяти, в ощущениях – сколько не дыши, щекотал горло, небо.

Пружина сплюнул, чтобы устоять на ногах, ухватился за перила металлической лестницы, ведущей в прорабскую. Червонец же не спешил, он упивался своей безнаказанностью. Подойдя к проходу между вагончиками, он расстегнул молнию брюк и принялся мочиться в желтый сухой песок.

– Для начала неплохо, – говорил он чуть громче обычного, чтобы заглушить журчание.

Несколько секунд помолчал, пока упадут последние капли, затем рывком застегнул молнию и прошелся по выложенной квадратными бетонными плитами дорожке.

– Ты, Пружина, не расслабляйся.

– За мной дело не станет, – самоуверенно заявил Пружина, стараясь держаться молодцом.

– Мне нужно открыть вот это, это и это, – Червонец по очереди показал рукой на огромный, как двухэтажный дом погрузчик, застывший в углу карьера, на тяжелый грейдер и на бульдозер.

Пружина заспешил к погрузчику. Он вскарабкался на верхнюю площадку и присел на корточках перед дверцей, закрытой на навесной замок. Открыть такую мелочь для него было так же легко, как другому разгрызть пару семечек.

Будь отверстие в замке чуть побольше, Пружина легко открыл бы его и мизинцем. Ловко вытащив из нагрудного кармана проволочку, загнутую буквой "Г", Пружина запустил конец этой миниатюрной кочерги в замочную скважину и, нащупав язычок, отодвинул его в сторону.

Замок лег к его ногам.

– Замок-то не выбрасывай, – напомнил ему Червонец, – им еще закрыть придется.

Ту же самую операцию Пружина проделал с замками на кабинах тяжелого грейдера и бульдозера.

– Вот когда ты молодец, то молодец! Ничего не скажешь, – похвалил его Червонец, когда Пружина обошел небольшое, но глубокое озерцо грунтовой воды, возвращаясь к своему хозяину от бульдозера. – Ты, Дулеб, садись в грейдер, а мы с Тхором займемся погрузчиком.

– А я? – поинтересовался Пружина.

Червонец хитро посмотрел на него.

– Ты боишься мертвецов? Только честно.

– Нет, – сжав зубы, ответил Пружина.

– Значит, останешься здесь, в карьере.

– Сколько мне ждать? – холодея душой, поинтересовался Пружина, которому никак не улыбалась перспектива пробыть хотя бы полчаса в обществе мертвеца.

– Телевизор тебе, конечно, посмотреть не удастся, – хохотнул Червонец, – но если будешь держать рацию включенной, то по нашим разговорам поймешь, когда мы будем возвращаться.

– А если кто появится?

– Сообщишь нам, – коротко сказал Червонец, – и смотри, чтобы ноги твоей за пределами карьера не было, сколько бы тебе не пришлось ждать – день, два, неделю.

Пружина побледнел.

– Я хотел бы… – начал он.

– Да ладно тебе, Пружина, шучу. Будем часа в два ночи, не позже.

Затем он достал из кармана рацию и связался с джипами, находившимися в лесу.

– Ребята, сворачивайтесь и ждите нас на шоссе..

– В каком месте?

– Вы нас сразу заприметите.

А затем, широко шагая, направился к погрузчику и уверенно, гулко ступая по металлическим ступенькам, взобрался на верхнюю площадку. Он выглядел капитаном на капитанском мостике.

– Ну-ка, Тхор, быстрее! – произнес он, исчезая в кабине.

Дулеб уже сидел за рулем тяжелого грейдера и пробовал завести двигатель. Ему даже не понадобилось воспользоваться набором ключей, стартер пускача заводился простым нажатием кнопки. Обе махины содрогнулись. Первой поехала «Сталева Воля», сверкая в лучах заходящего солнца отполированным землей и песком огромным ковшом.

Следуя за погрузчиком на грейдере, Дулеб, будучи от природы любопытным, то опускал, то приподнимал над дорогой длинный отвал-нож.

Дымя черной гарью, техника выехала из карьера, и еще минуты четыре рокот моторов был слышен в чаше карьера. Затем там наступила почти полная тишина, в которой можно было расслышать, как песок ссыпается с отвесных стен забоев, как потрескивают остывающие после дневного солнца вагончики, как попискивает ласточка, высунув свою любопытную, поблескивающую бусинками глаз голову из устроенного под навесом гнезда.

Пружина знал, ждать ему долго. Уж лучше бы взяли его на дело! Самое невыносимое – ждать, когда боишься, боишься смертельно. Он с ужасом понял, что единственная дорога из карьера, по какой можно выбраться – это та, по которой выехала техника. Наверх по крутому осыпающемуся откосу он не вскарабкается. И если кому-нибудь в это неурочное время взбредет в голову заехать в карьер, незамеченным ему не удрать. И тогда смерть сторожа припишут ему.

Пружина обошел вагончики, отыскал деревянный ящик и сел возле глухой стены одной из бытовок так, чтобы видеть выезд из карьера, по которому к нему могло прийти и избавление, и кара.

Погрузчик двигался по проселочной дороге величественно и важно, качаясь, как большой корабль, на высоких волнах. Грейдер следовал за ним метрах в ста. Зеркальные стекла джипов уже поблескивали на шоссе возле самого съезда. Червонец сидел за штурвалом огромной машины и чертыхался, кривил носом.

– Ну и вонь же здесь в кабине! – он то и дело бросал взгляды на приборы, боясь, что с машиной что-нибудь случится.

Когда наконец первый страх прошел, и он почувствовал, что погрузчик исправен и на ходу, его рука легла на рычаг, управляющий ковшом. Послышалось, как загудел гидравлический насос, и штоки вползли в цилиндры. Ковш высоко поднялся, закрыв обзор впереди.

– Червонец, мы сейчас куда-нибудь врежемся!

– Да ты что, не видел? На поле ни столба, ни забора.

И что может остановить такую громаду?

Одно легкое движение руки, рычаг щелкнул, и ковш пошел вниз, принимая походное положение.

– Хорошая машина, – похвалил Червонец, – жаль только приметная.

– Да, – мечтательно проговорил Тхор, – на такой по городу бы поездить! Получше «мерса» с мигалкой будет, все тебе дорогу уступят.

– А фар-то на ней! – заулыбался Червонец, включая все освещение, какое только было.

– Целых шесть штук, – подтвердил Тхор, выглядывая из приоткрытой двери кабины.

Замигал фарами и грейдер.

– Прямо тебе не дорожная техника, а иллюминация в Парке культуры и отдыха! – рассмеялся Червонец, поддавая оборотов двигателю.

Теперь уже погрузчик не плавно переваливался, а подпрыгивал, несмотря на весь свой грандиозный вес. «Сталева Воля» лишь вздрогнула, когда передние колеса пошли вверх на довольно-таки крутой подъем к шоссе.

– Тянет, прямо как паровоз на спуске! – не переставал удивляться выносливости агрегата Червонец.

Он выехал на шоссе и махнул рукой людям, сидевшим в джипах, мол, за мной! Процессия не спеша покатила по дороге.

Машин пока попадалось достаточно много.

Люди спешили из аэропорта, спешили в аэропорт, чтобы встретить родственников, деловых знакомых, друзей. Но на большой скорости практически никто не мог рассмотреть, что за пыльными стеклами строительной техники сидят не работяги в спецовках, а мужчины с холеными лицами в дорогих кожаных куртках, место которым не в кабинах строительных машин, пахнущих соляркой и солидолом, а за рулями новых «мерседесов» и «БМВ».

– Тхор, тебе никогда не хотелось стать трактористом? – смеялся Червонец.

– Хотелось, но жизнь распорядилась по-своему, – то ли всерьез, то ли тоже шутя, отвечал Тхор.

– Небось, в деревне вырос, трактористом мечтал стать или комбайнером?

– Да нет, я всегда матери говорил, что председателем стану.

– Тоже неплохо, – ухмыльнулся Червонец. – Вот провернем дело, считай, ты председатель. Захочешь – можешь купить себе отстающий колхоз вместе с полями. Будут у тебя и плантации, и рабы. Станешь доярок трахать…

– Доярки навозом пахнут.

– А ты их помой.

– Долго мыть каждую, я терпеть не умею.

– Соберешь всех в кучу и из шланга поливать станешь, они визжат…

– Хорошо.., а шланг упругий, теплый… длинный.

– И тут, Тхор, из деревни мужики с вилами прибегут. Тебя к стенке припечатают. Одни вилы в горло, другие – в пах воткнут.

– Типун тебе на язык, Червонец.

– Не переживай, если не станешь жадничать и мужикам на водку хватит, они тебе все простят, даже своих баб. Ты же и им деньжат подбрасывать станешь. Одной на задницу десятку наклеишь, другой – полтинник в трубочку скрутишь и куда-нибудь засунешь – мизинцем.

– Да ну тебя, стану я еще ковыряться.

– Зачем тогда длинный ноготь на мизинце отрастил… Любишь, любишь.., мне о тебе Танька-Стресс рассказывала. Как ты свой длинный нос ей засунуть пробовал.

– Не было такого.

– Она еще сказала, что нос у тебя подлиннее члена будет и тверже.., и сопливее. Правда?

– В следующий раз я ей не нос, а руку по плечо засуну, до самого горла.

– Зачем?

– Язык вырву, что бы болтала поменьше.

Тхор попытался прикурить на ходу, но погрузчик так вибрировал, что он не мог попасть язычком зажигалки на конец сигареты.

– Мечты, Тхор, всегда рано или поздно сбываются.

– Лучше уж раньше.

– А если мечты твои не сбылись, значит, ты умер.

Упоминание о смерти из уст Червонца обычно не сулило ничего хорошего. Но сейчас Тхор находился в приподнятом состоянии духа, и поэтому только нервно засмеялся. Затем, завидев голубой «фольксваген», обгонявший «Сталеву Волю», за рулем которого сидела молодая красивая девушка, крикнул, высунувшись из кабины:

– Эй, стой! Трахнуться не хочешь?

Но машина быстро отдалялась. А девушка, лишь на короткое время сбросившая скорость, чтобы разминуться с погрузчиком, так и не обернулась.

– Вот сучка! – пробормотал Тхор.

– Какая же она сучка? – возмутился Червонец.

– Даже не обернулась, – пояснил Тхор.

– Вот если бы трахнулась с тобой, была бы сучкой. А так чего ты к честным женщинам цепляешься?

– Знаю я этих честных… – не унимался Тхор. – Им от мужчин только одно нужно – деньги, а сами на других смотрят масляными глазами.

– Смотрят на тех, у кого денег больше, чем у тебя, – назидательно проговорил Червонец, протирая тряпкой лобовое стекло.

– Пыль-то снаружи, – понял всю бесплотность его попыток Тхор.

– Сам знаю! Вылезь и протри!

Не решаясь ослушаться своего хозяина, Тхор взял у него тряпку и на ходу, опасливо косясь на мчавшуюся под колесами дорогу, вылез на площадку. Он старательно протирал тряпкой стекло, плевал на нее, пока, наконец, не очистил достаточно большой участок.

Червонец махнул ему рукой:

– Можешь возвращаться, все отлично!

Тхор никак не мог взять в толк, чего это Червонец сам сидит за рулем, сам участвует в операции. Ведь обычно он старался держаться подальше от тех дел, за которые могли упечь за решетку.

Еще минут через десять впереди показался путепровод.

Лицо Червонца просветлело, но в то же время показался и блеск испуга в глазах. Да, в мыслях он уже сотню раз просчитал ситуацию, все говорило в его пользу. Но теперь, чем ближе подходил момент реального воплощения плана, тем тревожнее становилось у него на душе. Он знал, всегда может возникнуть непредвиденное обстоятельство – маленькое, незаметное такое, но оно временами способно переломить ход событий. И там, где теперь виделся непременный выигрыш, окажется проигрыш, и банк, на который поставлена твоя жизнь, свобода, сможет сорвать другой, если не подсуетишься как следует.

«Беспроигрышных дел не бывает, – подумал Червонец, – но существуют такие дела, на которые не жалко поставить все, что у тебя есть».

К тому же выбора у него не оставалось. Долг он обязан был отдать любой ценой, иначе не жить ему самому и его людям.

Глава 14

Солнце уже коснулось линии горизонта, неровно очерченной зубчатым лесом. Червонец прямо-таки сиял от счастья. Он еще немного посидел в подрагивающем погрузчике, затем заглушил мотор. Смолк двигатель у грейдера. Наступила звенящая тишина. Подобного возбуждения Червонец уже не испытывал давно. Ни жестокость, ни власть не дарили ему прежде таких чувств. Он знал, завладеет деньгами, это возбуждение пройдет, захочется чего-нибудь большего. Но пока можно наслаждаться предвкушением своего могущества. И то, что они подъехали к путепроводу в самый момент заката, казалось ему добрым предзнаменованием, хотя, конечно же, такое совпадение являлось самообманом. Вся операция была расписана точно по минутам, а сейчас они выбились из графика всего на пару минут, которые нельзя было заметить, не глянув на часы, а тем более, сверяясь по солнцу.

Вскоре все бандиты оказались возле одного из джипов. Пошел неспешный разговор, вновь распределялись обязанности. Червонец приоткрыл следующую страницу своего коварного плана – последнюю страницу. После короткого совещания один из джипов развернулся и поехал в сторону аэропорта. Теперь уже ждать оставалось недолго.

* * *

Когда перевозят большие ценности, всегда возникает одна и та же проблема. С одной стороны, желательно как можно лучше организовать охрану, как можно больше людей задействовать в транспортировке. Но, чем больше людей знает о перевозке, тем реальнее шансы утечки информации. Можно пойти и по другому пути. Держать все в тайне, посвятить в суть ограниченный круг людей, и тогда вероятность утечки станет меньшей. Но если кто-нибудь все-таки узнает, то провал почти наверняка обеспечен.

Такая же дилемма стояла перед руководством банка «Золотой дукат». Сумма нешуточная, найдется много горячих голов, готовых за такие деньги рискнуть жизнью и свободой.

И председатель правления решил не рисковать, втягивая в операцию собственную службу охраны, не очень многочисленную, недавно набранную. Он решил действовать по-другому.

Он не пожалел денег, чтобы нанять людей из охранной фирмы «Одиссей», оплатил им целую неделю, и те до последнего момента не знали, когда же им придется ехать. Всю неделю и днем, и ночью охранники «Одиссея» сменялись, сидели в офисе, играли в карты, ожидая телефонного звонка. Но даже после того, как телефон зазвонил в четверг и они выехали по направлению к Пулково, ситуация для них мало в чем прояснилась. Они не знали, что именно повезет инкассаторский броневик банка «Золотой дукат». Ранее управляющий банком предполагал, что с охраной поедет Андрей Рублев. Но поскольку у того не заладилось с московским братом, пришлось посылать заместителя правления.

Утомленные ожиданием, привыкшие ко всякого рода тайнам, охранники «Одиссея» хранили молчание. Джипы с жесткой подвеской подбрасывало на малейшей неровности. Они пролетели путепровод, никто из охранников и даже сам заместитель управляющего не обратили внимания на дорожную технику, стоящую на обочине. Когда они уже подъезжали к аэропорту, банкир повернулся к водителю:

– Прямиком на летное поле, – и протянул ему уже оформленный по всем правилам пропуск.

Лишь только машины оказались на бетонной полосе аэродрома, как показалось, скорость упала почти до нуля. Дальний край, где застыли самолеты, почти не приближался, хоть стрелки спидометров застыли возле цифры «100». Поставив машины под огромным крылом ИЛ-86, охранники «Одиссея» и заместитель управляющего банка стали ждать. Самолет уже вылетел из Шеннона и должен был прибыть в Пулково где-то через час.

Садились и взлетали редкие самолеты, взлетную полосу расцвечивали сигнальные огни. У заместителя управляющего сложилось впечатление, будто он, внезапно сделавшись маленьким-маленьким, оказался в середине огромной мигающей рекламы. Чтобы избавиться от этого ощущения, он до боли в глазах всматривался в ночное небо, и, когда замечал огни самолета, сердце его начинало учащенно биться. И хотя банкир знал, это совсем другой самолет, что о прибытии транспорта из Шеннона ему сообщат по рации, все равно терял самообладание.

Он уже проклинал тот день, когда решил поехать в аэропорт встречать груз. С этим мог справиться и кто-нибудь другой, к чему такие волнения? Он с тревогой посматривал на бронированную инкассаторскую машину, стоявшую чуть поодаль от джипов «Одиссея». Все равно, если что-нибудь и случиться, он не боец, он предпринять ничего не сможет, но как полководец в старые времена не отсиживался на командном пункте, а шел впереди своего войска в атаку, так и заместитель управляющего не мог позволить себе в столь ответственный момент оставаться в городе.

Если посмотреть с одной стороны, время летело стремительно, несмотря на то, что ничего в общем-то и не происходило. А если смотреть с другой, – то оно почти остановилось, вернее, растянулось в ожидании до бесконечности.

О стольком успел подумать заместитель управляющего, столько успел вспомнить, пока в ночном небе не показались мигающие огни транспорта. Самолет с первого же захода опустился на бетонную полосу и, обдав джипы тугим потоком воздуха, на какое-то время исчез из виду. Словно поманил – и предал. Но затем послышалось тяжелое гудение двигателей, и самолет вырулил на летное поле. Броневик медленно двинулся с места, похожий среди огромных самолетов на дорогую детскую игрушку.

– Едем, – очень тихо проговорил заместитель управляющего, стараясь почти не дышать.

Так же осторожно, как и броневик, джипы сдвинулись и стали по обе стороны от самолета.

Напускная веселость охранников миновала, теперь лица их были сосредоточенны.

Они провожали настороженными взглядами любую технику, двигавшуюся по летному полю – будь то трап, заправщик или электрокар с вереницей тележек, наполненных багажом. Опустился хвостовой пандус самолета, на ярко освещенное поле вышли командир корабля и экспедитор. Распахнулись тяжелые дверцы броневика банка «Золотой дукат», и как-то уж очень буднично, докуривая сигареты, из него выбрались двое людей.

Только дождавшись их, управляющий шагнул к прибывшим из Шеннона. Они устроились прямо на краю пандуса и, подложив твердую папку, принялись оформлять документы. Когда уже было проставлено все, кроме печатей и подписей, заместитель управляющего вместе со своими людьми направился в фюзеляж, чтобы проверить сохранность печатей и пломб на мешках с деньгами. Его неприятно поразила беспечность, с которой командир корабля и экспедитор обошлись с долларами, принадлежавшими его банку. Два небольших мешка стояли, притянутые к переборке веревочной сетью. Рядом с ними примостились ящики со спиртным и несколько деревянных контейнеров с оборудованием.

– Ну что, все в порядке? – осведомился экспедитор после того, как управляющий внимательно осмотрел швы и пломбы.

– Мне так по хрен что возить. Как принял – так и сдал, а остальное – ваши проблемы.

Теперь уже подписанные документы перешли из рук в руки. Люди из банка «Золотой дукат» взяли легкие мешки и понесли их к броневику.

Заместитель управляющего банком условно разделял всех людей на две категории: одни могут спокойно видеть огромные деньги, не принадлежащие им, и не испытывать при этом почти никаких чувств, у других начинают дрожать руки, отнимается речь, когда они видят пухлые пачки. В его банке работали только те, кто не испытывал к чужим деньгам почти никаких чувств, кроме разве что легкой зависти. А этим ребятам из его охраны было все равно что возить – золото или, бриллианты, доллары или бланки накладных. Они все делали основательно, отрабатывая немалую зарплату и даже если бы представилась возможность им что-нибудь украсть, заместитель управляющего был уверен, они не притронулись бы ни к чему. Здесь действовала та же самая механика, что и у торговцев наркотиками: кто торгует зельем, тот никогда не употребляет его сам.

Мешки исчезли внутри броневика, щелкнул замок. Теперь сквозь толстые стекла триплексов трудно было рассмотреть что делается внутри.

– Едем! – скомандовал заместитель управляющего. – Один джип впереди, второй сзади.

– Скорость? – поинтересовался худощавый шофер головной машины.

– На пределе разрешенной.

– Ясно. Может, мигалки выставить?

– Никаких мигалок. Было бы лучше, если бы ваши джипы вообще стали невидимыми, – нервно рассмеялся заместитель управляющего.

– Это можно сделать. Оторвемся чуть вперед…

– Нет, дистанцию держать метров сто.

– Тоже можно, – шофер был готов согласиться с любым предложением.

Несмотря на то, что дорогу начинал затягивать туман, видимость оставалась вполне приличной. Заместитель управляющего каждый раз нервно оборачивался, стоило показаться сзади огню какой-нибудь машины. Но каждый раз его опасения оказывались напрасными, и автомобиль, прибавив скорость, обгонял их или же, продержавшись какое-то время сзади, отставал.

Когда примерно половина пути к Петербургу была преодолена, заместитель управляющего даже позволил себе немного расслабиться – выпрямил ноги и положил голову на подголовник. Не мигая, он смотрел вперед на несущиеся под колеса автомобиля, сияющие в темноте полосы разметки. Расходившиеся нервы успокоились, потные до этого ладони просохли. Дорога полого уходила вверх. И вот впереди показался путепровод.

В свете фар вспыхнул знак, запрещающий проезд, и рядом с ним стрелка, показывающая, что правая сторона моста закрыта. За заборчиками лениво помахивали ломами двое мужчин в оранжевых жилетах с пришитыми к ним катафотами и в оранжевых строительных касках. За ними отсвечивал грязными стеклами тяжелый грейдер, а в конце моста застыл с поднятым ковшом погрузчик «Сталева Воля».

Водитель джипа, принадлежавшего охранной фирме «Одиссей», сбросил скорость, послушно принял влево, переходя на встречную полосу. Он помнил, что когда они ехали в Пулково, здесь уже стояла дорожная техника. Мало ли что могло случиться, что заставив рабочих вкалывать и ночью? Из-за внезапно возникшего препятствия расстояние между тремя машинами сократилось. Головной джип уже находился на середине моста, когда броневик только въезжал на него. Третий джип вообще не успел попасть на мост. Стоило ему чуть принять влево, как грейдер внезапно двинулся ему наперерез, выбросив в воздух густой сгусток черного дыма.

Никто из охранников даже не успел схватиться за оружие, когда раздались длинные автоматные очереди. Бандит, залегший на откосе, выпустил весь рожок по замыкающему джипу.

Двое других расстреливали головной. За каких-нибудь десять секунд все охранники и заместитель управляющего банком «Золотой дукат» были убиты. Инкассаторский броневик попытался набрать скорость, обходя развернувшийся поперек моста джип с перебитой охраной, но на него уже надвигался погрузчик. Шофер, матерясь, резко нажал на тормоза, включил заднюю скорость и попытался выехать с моста. Но тут дорогу ему уже перекрыл грейдер.

Ни влево, ни вправо не дернуться. С одной стороны высокий бордюр, на который не въехать, а за ним перила моста и двенадцать метров высоты. А с другой стороны такой же высокий бордюр и криволинейный брус ограждения.

Теперь уже стреляли только по колесам. Но те были защищены от выстрелов, и броневик несколько раз дернулся на узком пространстве, пытаясь развернуться.

Червонец трясущимися от возбуждения руками выкручивал руль и кричал на Тхора:

– Ковш приподними, прикройся им! Иначе они нас достанут!

Броневик замер. В бойнице показался ствол, громыхнул выстрел. Пуля, высекая искры, ударилась о ковш и рикошетом ушла в ночь.

– Суки! – пробормотал Червонец, приподнимая ручку газа.

Тхор, прекрасно понявший замысел Червонца, опустил ковш. Тот скользнул по бетону и зашел зубьями под броневик. Затем Тхор поднял рукоятку управления гидропривода вверх, и ковш медленно стал подниматься. Броневик качнулся и завалился на бок.

– Еще! Еще раз! – кричал Червонец, отъезжая на несколько метров.

Ковш вновь зубьями ударил в броневик. Тот перевернулся на крышу.

– Быстрее, пока они не очухались! – кричал Червонец, приоткрыв дверь кабины.

Его подручные, одетые в оранжевые жилеты и строительные каски, уже пропускали толстый стальной трос, обматывая им раму броневика.

Обе петли они накинули на буксировочный крюк, намертво приваренный к ковшу «Сталевой Воли».

Водитель броневика, уже немного пришедший в себя после того, как его машина перевернулась, с ужасом смотрел сквозь треснувшее стекло триплекса на то, как натягивается трос.

Затем послышался скрежет металла, и погрузчик, двигаясь задним ходом, поволок броневик за собой.

Дулеб помогал Червонцу, подпихивая опрокинутую на крышу машину грейдером.

Лишь только броневик банка «Золотой дукат» исчез за откосом дороги, и понять, глядя с дороги, что происходит возле леса, стало невозможно, к продолжению своего дела приступили другие люди, приехавшие вместе с Червонцем на этот злосчастный путепровод.

Два джипа находилось в распоряжении этих людей. Им предстояло оттащить расстрелянные машины охранного агентства «Одиссей» вместе с трупами. Тащить машину куда легче, чем броневик: легкие капроновые тросы были приготовлены заранее. Как по мановению волшебной палочки исчезли заборчики со знаками объезда, в траве собрали отстрелянные гильзы. И вот уже два джипа стягивали продырявленные пулями машины все по тому же откосу.

Прошло всего лишь минут пятнадцать, как случилась трагедия, а на мосту уже ничего не говорило о ней.

Небольшие лужицы крови, натекшие из машин охранников, смыты, вновь открыты для движения обе полосы. Даже если бы кто-то и стал случайным свидетелем трагедии, ему показалось бы, что все увиденное им – кошмарный сон и не более того. Закрой глаза, открой вновь – и увидишь пустынный мост, такой безопасный и такой надежный. Понятно, если бы кто-нибудь взялся искать основательно, он наверняка обнаружил бы и неподобранные гильзы и пятна несмытой крови. Всего в темноте не усмотришь, но это если бы кто-то знал, что искать нужно именно здесь.

На тот момент машины, доставлявшие груз из Пулково в хранилище банка просто-напросто исчезли, испарились по дороге, нарушив условие знакомой каждому из детства задачки: из пункта А в пункт Б выехали три машины… Они ехали со скоростью восемьдесят километров в час. Зная расстояние от Пулкова до Питера, определите, когда они прибыли в банк…

Никогда, – будет звучать ответ этой на первой взгляд простой задачи.

Бандит, сидевший за рулем джипа охранного агентства «Одиссей», еле сдерживал рвоту.

Автоматной очередью водителю разнесло голову, и человеческий мозг кусками залепил ветровое стекло, приборную панель. Даже под ногой, на педали тормоза, чувствовалось что-то скользкое и мягкое, но что именно, бандит даже не мог рассмотреть. Он лелеял только одно желание – как можно скорее покинуть эту машину. Но пока он вынужден был, до боли в глазах всматриваясь в темноту, крутить тугой, перепачканный кровью руль. Двигатель не заводился, и гидроусилитель бездействовал. Бандит то и дело боязливо оглядывался, ему казалось, что сзади, где лежали три трупа охранников, кто-то шевелится. Но каждый раз он убеждался, это лишь движение по тряской дороге создает видимость жизни в еще не окоченевших трупах.

«Сволочи, – думал бандит, – посадили меня здесь вместе с мертвецами, а сами в другой машине!»

И тут же у него возникла шальная мысль: для надежности пустить еще по паре пуль в убитых охранников, будто бы от этого они перестали шевелиться на заднем сиденье. Сидевшего рядом с ним мертвого водителя, бандит, матерясь, несколько раз оттолкнул от себя, а затем, вспомнив о существовании ремней безопасности, пристегнул его. Во лбу охранника имелось две раны: одна от скользнувшей, лишь краем задевшей пули, вторая – с выступавшими над окровавленными краями обломками костей. Почему-то именно к этому мертвому охраннику бандит не испытывал враждебных чувств. Он уже находился с ним достаточно долго в кабине, к тому же тот вел себя довольно мирно.

– Ну что, парень, не придется тебе сегодня поужинать, – взгляд бандита скользнул по руке мертвеца, где поблескивало тонкое обручальное кольцо, – небось, жена приготовила тебе вкусный ужин, может, даже водку на стол поставила.

Да не дергайся ты, на часы еще не посматривай, не время. Наверное, ты часто на работе задерживался. Когда в самом деле по делам, когда к девкам бегал. Мол, конфиденциальное задание, пистолет за пояс – и пошел из дому…

Бандита заинтересовала татуировка на кисти убитого. Он нагнулся, чтобы посмотреть ее и в этот момент прозевал выбоину на дороге.

Джип с жесткой подвеской сильно подбросило, и незадачливый водитель ткнулся лицом в мокрую от крови грудь своего соседа. Кровь еще хранила тепло живого тела, и именно это обстоятельство явилось самым отвратительным. Матерясь на покойника, бандит принялся вытирать кровь со своего лица.

– Сука, – шипел он, – падло вонючее! Выбросить бы тебя на дорогу – и дело с концом.

Ну ничего, мы припрячем тебя как следует.

Тем временем впереди, метрах в пятистах, вспыхнул яркий свет – это Червонец зажег фары погрузчика. Теперь от дороги было уже далеко.

«Можно рискнуть», – решил он.

Перевернутый на крышу броневик с грохотом тащился по дороге. Трос натянулся как струна, и Червонец боялся хоть на секунду его ослабить, того и гляди лопнет.

– Тхор, – сквозь зубы зашипел он, крутя за черную пластиковую ручку руль погрузчика, чтобы вписаться в крутой поворот.

– Да, – отозвался Тхор, сидевший на низком вращающемся стульчике помощника экскаваторщика.

– Что они там внутри поделывают? – Червонец сверкнул глазами и указал свободной рукой на броневик.

– Хрен его знает! Наверное, еще оглушенные.

– Да вряд ли… Что-то мне стук оттуда не нравится. Тхор прислушался. Он прищурил глаза, будто это помогало ему обострить слух.

– Вроде бы стучат. Может, остановиться? – засомневался он.

– Я и так боюсь, – ответил Червонец, – того и гляди трос лопнет. А ты что на их месте делал бы?

Тхор задумался, но взгляда от броневика не отводил. Разглядеть что-либо за растрескавшимся лобовым стеклом инкассаторского броневика было невозможно. То ли водитель сам шевелился, то ли его, оглушенного, подбрасывало на неровностях дороги.

– Меня этот хмырь совсем не интересует, – усмехнулся Червонец, – а те, внутри.

– Что бы я делал… – задумчиво проговорил Тхор. – Я открыл бы заднюю дверцу и деру дал.

– Вместе с деньгами?

– Нет, все не взял бы. Пачки в карманы распихал…

Жизнь все-таки дороже.

– Не откроют, – усмехнулся Червонец.

И в этот момент, в подтверждение его словам, отвал грейдера ударил в заднюю дверь фургона.

И тут на лице Тхора появился испуг.

– А если они того? – он даже не смог договорить до конца страшную мысль, на которую его навели искры, сыпавшиеся из-под обшивки броневика.

– Чего они могут сделать?

– Деньги сжечь, – одними губами, словно боясь, что его смогут услышать те, кто сидит в броневике, произнес Тхор.

– Ну ты и извращенец! – улыбка исчезла с лица Червонца.

«А ведь может быть, – подумал он, – нужно скорее их кончать» – и он добавил обороты двигателя.

– Трос, трос смотри! – руки Тхора нервно задрожали, и он чуть ли не выхватил руль из рук Червонца.

– Успеем. Деньги плохо горят, да и вряд ли они додумаются до такой мерзости.

В этот момент послышался выстрел. Один из охранников, оказавшихся запертыми в броневике, попытался достать высоко расположенную кабину погрузчика. Но из амбразуры, предназначенной для стрельбы в ситуации, когда броневик стоит на колесах, это не так-то легко было сделать. Пуля ушла в небо.

Червонец затормозил и махнул рукой Дулебу, сидевшему в тяжелом грейдере, показывая, чтобы тот перевернул несколько раз броневик.

Тот приподнял отвал, уперся им в правые колеса и перевернул броневик на бок. Затем, отъехав, вновь налетел на него. Теперь уже броневик завалился на второй бок. Секунд десять все стояли, прислушиваясь. Вроде бы никто больше внутри не шевелился, не пытался выбраться из машины.

– Поехали!

И вновь заревели двигатели. Краска с броневика обтерлась и металл сиял в свете фар.

– Вот вам, хрен! – кричал Червонец, когда погрузчик оказался уже на спуске в карьер.

Процессию встречал Пружина – маленькая фигурка на дне огромной песчаной чаши. Озерцо поблескивало, как неслитая вода в блюдце.

«Сталева Воля» проехала мимо Пружины, даже не сбавив скорость. И теперь Пружина бежал следом за грейдером, понимая, что сейчас он станет главным – ведь кроме него некому вскрыть фургон, а подрывать дверь Червонец не рискнет, чего доброго, взрыв попортит деньги.

Броневик подтащили к самому краю озерца, наполненного холодной подземной водой.

– Трос отцепляй! – крикнул Червонец, на несколько секунд высунувшись из кабины, и замахал рукой Пружине. – Трос отцепляй!

– Сейчас!

И тут вновь прогремел выстрел. На этот раз охраннику, оказавшемуся взаперти, едва не удалось попасть в Пружину. Пуля просвистела в метре от его головы. Специалист по замкам от страха упал на колени, но, повинуясь грозному крику Червонца, на четвереньках подобрался к ковшу и стал пытаться отсоединить трос. Это ему удалось сделать с трудом, далеко не с первой попытки.

Червонец, спеша, спустился на землю и, пригнувшись, подбежал к Пружине.

– Да они там живые! – шептал взломщик. – Не стану я лоб под пули подставлять. Вы сперва с ними разберитесь. Я с живым материалом не работаю.

– А как их прикончить? – спросил Червонец.

Пружина в ответ только мелко и часто заморгал.

– Хрен его знает! Не мое это дело, – наконец выдохнул он.

И тут загудел, набирая обороты, двигатель погрузчика. «Сталева Воля» дернулась назад, затем застыла, ковш пошел вверх. Сперва Червонцу показалось, что Тхор задумал раздавить его. Он чуть было не выхватил пистолет, затем сообразил, чего тот хочет.

– В воду! В воду их, сук, пока не сожгли деньги!

Захлебнутся, тогда их и вытащим.

Погрузчик налетел на броневик и легко толкнул его по мягкому песку в воду. Червонец уже держал в руках петлю троса, зацепленного за броневик, чтобы та ненароком не исчезла под водой. Броневик, перевернувшись колесами вверх, почти мгновенно погрузился целиком.

Теперь о нем напоминали только большие пузыри, лопавшиеся на поверхности озерца.

– Мокрые баксы – тоже баксы, – хмуро проговорил Червонец, напрягая слух.

Ему казалось, он слышит отчаянный стук пытавшихся вырваться наружу людей, пытавшихся вырваться из ловушки, в которую они попали.

– Каждый знает, на что идет, – глядя в побелевшее от страха лицо Пружины, проговорил Червонец и сунул петлю от троса ему в руки. – Держи. Если упустишь…

– Удержу, удержу, – затараторил Пружина, почувствовавший как никогда близко от себя дыхание самой смерти.

Теперь на берегу озера столпились все бандиты. Еще несколько пузырей один за другим лопнули на поверхности, и вода успокоилась.

– Ждем на одну сигарету, – разрешил Червонец и закурил.

– Не слышно их, – жадно затягиваясь табачным дымом, сказал Дулеб.

– Хрен их знает… – Тхор присел на корточки и сполоснул в ледяной воде руки. – Не позавидую, – сказал он и даже сделал попытку перекреститься, но остановился на половине этого благородного жеста.

– Вытаскиваем! – скомандовал Червонец.

Теперь он сам уже не садился за руль погрузчика. Ответственное дело он сделал, теперь могли поработать и другие. Трос погрузчика натянулся, «Сталева воля», пробуксовывая колесами, медленно ползла назад. Вода заволновалась, и наконец, показалась блестящая кабина броневика. Единственное уцелевшее – не расколотое боковое стекло позволяло видеть, что делается в кабине.

Странное это было зрелище, но не только странное, а и леденящее душу. Водитель в легкой синей куртке продолжал оставаться за рулем, его кепка плавала под самым потолком.

Медленно покачиваясь от плафона к переключателю скоростей, опускалась пачка сигарет.

Вода со всхлипами вырывалась через амбразуры для стрельбы.

– Как в аквариуме, – послышался голос Червонца, стоявшего за спинами у своих подручных, – только рыбок не хватает.

И он засмеялся нервным смехом злого человека. Обычно в таких ситуациях его поддерживали остальные, всегда находились мерзавцы, готовые смеяться вслед за своим хозяином.

Но теперь даже эти люди хранили молчание.

Вода лилась из амбразур сперва упругими струями, потом они стали подрагивать – слабнуть.

Наконец журчание воды смолкло.

– Пружина, не томи – не глядя по сторонам, позвал Червонец.

– Я здесь.

– Открывай дверь, теперь их бояться нечего.

Долговязый, чуть сгорбленный Пружина, подобрался к торцу броневика и принялся орудовать своими приспособлениями.

– Не бойся, – шипел ему в затылок Червонец, – кончены они уже, кончены.

– Я и не боюсь, – отвечал тот, не оборачиваясь, лишь чуть-чуть склоняя голову, чтобы расслышать тихие скрипы и потрескивания внутри замка.

Сейчас в голове у Пружины возникла картинка. Он досконально знал устройство, какая пружинка и на что давит, как отходит ригель.

Замок представлялся ему, словно сделанный из тонированного стекла, доступный для просмотра. Несколько легких уверенных движений – и дверь дрогнула.

Червонец нетерпеливо подался вперед.

– Подожди, – поднял руку Пружина, – здесь двойная система, две защелки и шесть ригелей на разные стороны дверцы.

– Нам еще многое нужно успеть, – напомнил ему Червонец.

– В этом деле спешить нельзя.

Очень странно контрастировали испуганное лицо, бегающие глаза Пружины и уверенные движения его рук. Он повиновался сейчас не своему мозгу, а интуиции, он действовал независимо от сознания.

Наконец раздался еще один щелчок, и Пружина навалился плечом на дверцу, чтобы сдержать натиск воды, иначе ригеля было не отодвинуть.

– Чего стали, помогайте! – приказал Червонец и сам уперся двумя руками в дверцу.

Еще несколько пар рук уперлись в броневик.

Пружина, скривившись, как от зубной боли, провернул в замке отмычку и первым отскочил в сторону. Из-под дверцы потекла вода, а затем и хлынула, когда отошли остальные бандиты.

Вместе с ней выплыли и вылетели на песок два мешка с пломбами. Затем из темного чрева броневика показалась безжизненная рука охранника. Лунный свет упал ему на лицо, ко лбу прилипли мокрые пряди волос. Глаза его оставались открытыми, хотя, наверное, он не мог ничего рассмотреть в свои последние минуты, когда пытался вырваться из ловушки – салона, заполненного водой.

– Проверь, что там еще – Червонец подтолкнул Дулеба в спину.

Тот неохотно полез внутрь фургона. Яркий свет фонаря скользил по стенам, по полу, по потолку.

– Да нет, это все, Червонец, больше здесь ничего интересного нет.

– Тогда быстрее! – главарь бандитов дождался, пока Дулеб выберется наружу, захлопнул дверцу.

Он собственноручно подхватил два отяжелевших от воды мешка и занес их в джип, затем сел за руль и включил фары.

Вот теперь закипела работа. Бандиты спешили замести следы. Тхор, сидя за рулем погрузчика, примерялся, как лучше подобраться к броневику, чтобы затолкать его в воду и не утопить сам погрузчик.

– Подожди, – закричал ему Дулеб, перекрывая шум двигателя, – сперва джипы!

Два изрешеченных пулями джипа вместе с убитыми он легко доставил грейдером на середину озерца – сперва заволок их на пологий откос, а затем, толкая перед собой отвалом, сбросил их в воду.

– Смотри, чтобы ничего не плавало! – кричал ему из машины Червонец, прижимая к уху рацию.

– Все будет в ажуре, – отвечал Дулеб, – разве что несколько масляных пятен. Но тут этого добра и без нас хватает.

Броневик оказался достаточно тяжелым, чтобы один погрузчик справился с ним. Машина постоянно зарывалась в песок, и «Сталева Воля» пробуксовывала на месте.

Наконец совместными усилиями Дулеб и Тхор смогли втащить инкассаторский броневик на откос, и тот с шумом во второй раз за эту ночь опустился в воду. На этот раз навсегда, во всяком случае, надолго.

Червонец подъехал к озеру и направил фару-искатель в воду. Сквозь нее, чистую и прозрачную, отчетливо виднелись утопленные машины.

– Засыпайте! – приказал он.

Теперь уже работали все три машины – бульдозер, грейдер, погрузчик. Бандиты сделали часть работы, которую должны были выполнить рабочие карьера. Песок засыпал и броневик, и оба джипа с мертвецами. Вскоре дорожная техника встала на тех самых местах, где оставили ее рабочие.

Пружина виртуозно закрыл навесные замки.

В огромном карьере трудно было заметить произошедшие изменения. Озеро стало меньшим лишь на чуть-чуть, а следов от машин здесь и так хватало. В их переплетениях, пересечениях найти какую-то логику было почти невозможно.

– А как поживает наш друг? – спросил Червонец у Пружины и указал на вагончик прорабской.

– Я туда не заходил.

– Думаю, он уже остыл, – усмехнулся Червонец и приказал:

– По машинам!

Карьер опустел. Лишь сиротливо горел на деревянном покосившемся столбе прожектор с выбитым стеклом, да светились окна в прорабской, где за столом, уткнувшись обгоревшим лицом в разноцветные проводки, подходившие к кинескопу, застыл сторож-инвалид. От трех машин, от охранников агентства «Одиссей» осталась всего лишь одна память – мешки с деньгами.

Мокрые, пахнущие джутом и свежей водой, они лежали в ногах у Червонца. Тот ласково поглаживал их, как может поглаживать хозяин вернувшуюся из камышей с дичью в зубах охотничью собаку.

"Теперь осталось совсем малое, – думал Червонец, – вернуть долг и забыть обо всем, что произошло. Я перевалил вершину, а вниз катиться куда легче. Но вот еще одна проблема – Андрей Рублев. По-моему, он уже сообразил, что его ждет. Правда, это неважно, сделать он ничего уже не сможет, даже если упрется и попробует мне помешать. Пока еще он мне нужен живым, но ненадолго. Конечно, хотелось бы оставить все деньги себе, но ради безопасности придется пожертвовать парой сотен тысяч, чтобы пустить следствие по ложному следу. Как они любят, эти следователи, проглатывать наживки, специально положенные у них на пути!

Им и в голову не придет, что кто-то смог добровольно отказаться от такой суммы".

– Ты чувствуешь себя счастливым? – вслух обратился Червонец к Тхору, который нервно дергал руль автомобиля, хотя лицо его при этом оставалось совершенно спокойным.

– Счастливым? – переспросил он, удивленно приподняв брови.

Никогда раньше Червонец не задавал ему подобные вопросы.

– Да, Тхор. Ты хотя бы знаешь, что такое счастье?

– Я просто чертовски устал, Червонец.

– А почему не божески? – рассмеялся главарь.

– Наверное, нет, – поморщился Тхор. – Счастливым я не был никогда. Богатым – был, пьяным – был, сытым – тоже был.

– А теперь боишься?

– Нет, страх уже прошел.

– Да, – задумался Червонец, – я вспоминаю лица тех ребят из броневика. Вот на их лицах и впрямь застыл ужас. Наверное, у каждого человека в момент смерти проявляется такая маска – ни умиротворения, ни спокойствия, а ужаса. Лучше умереть, когда не знаешь об этом.

– Ты хочешь, чтобы тебя убили в спину?

– Нет, я хочу заснуть и не проснуться. Но не сейчас, а потом, в старости. Такие люди, как я, ты, Дулеб, почти никогда не умирают своей смертью.

– Почему? – настороженно поинтересовался Тхор.

– Потому что мы не умеем вовремя останавливаться.

* * *

Джипы въехали во двор загородного дома.

Андрей Рублев припал лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть, что же происходит там – за стенами его тюрьмы. И когда увидел бандитов, выносящих из машины следом за своим главарем запломбированные мешки, тихо выругался:

«Значит, им удалось! Значит, снова погибли люди, а он находится здесь и ничего не может предпринять. И скорее всего, бандитам удастся списать преступление на него. Предпринять он сам ничего не в силах».

Теперь уже Андрей Рублев не так боялся смерти, как того, что невольно окажется соучастником преступления. За дни своего плена он уже свыкся с тем, что думает о себе в прошедшем времени. Он знал, что дни его сочтены, и даже в чем-то завидовал Чеснокову.

Деньги внесли в дом. Уставшие подручные Червонца тяжело дышали, но общее настроение все равно было приподнятым. Как-никак, дела налаживались, теперь можно было отдать долг.

– Мешки в кабинет! – скомандовал Червонец, дождался, пока Дулеб с Тхором поставят мешки у письменного стола, и строго посмотрел на них.

Те и без слов поняли, Червонец хочет остаться один. Главарь еще никогда не подводил их, но теперь сумма могла ввести в искушение.

Поэтому Дулеб и Тхор далеко не уходили. Они устроились в коридоре на ковровой дорожке, сели, прислонившись к стене, закурили. Из-за толстой двери кабинета до них не доносилось ни звука. Но они спокойно могли представить себе, чем сейчас занят Червонец, могли представить себе выражение его глаз.

А он, оставшись один, взял нож, срезал пломбы и заглянул внутрь мешков. Он брал в руки мокрые пачки денег, подносил их к лицу, зажмуривал глаза. Даже влажные они пахли незабываемым ароматом, который иногда приходил Червонцу во сне, когда ему снились горы денег, новых, хрустящих. Он принялся считать пачки, раскладывая их прямо на паркете. Не без сожаления отодвинул в сторону двадцать пачек стодолларовыми купюрами по десять тысяч в каждой. Затем, еще раз тяжело вздохнув, бросил их на дно мокрого мешка, а после этого, зло скривив губы, отодвинул ногой к креслу два штабеля – долг московской группировке.

«Вот так всегда, – вздохнул он, – сперва кажется много, а потом начнешь делить и деньги тают – как песок проскальзывают сквозь пальцы. Но такова уж жизнь, ничего не поделаешь» Он включил калорифер и разложил на стульях возле него мокрые пачки. Затем позвал Дулеба:

– Сбегай за Пружиной!

Червонец нервно курил, даже забывая сбивать пепел с сигареты. Тот нарос кривым серым столбиком и упал на паркет как раз тогда, когда отворилась дверь и Пружина вместе с Дулебом шагнули в кабинет.

– Ребята, – неискренне улыбаясь, проговорил Червонец, – вот в этом мешке двести тысяч.

Это не наши деньги: ни мои, ни твои, Пружина, ни твои, Дулеб. Это деньги нашего парня – того, что сидит в сарае.

Пружина понимающе заулыбался и закивал головой.

– Ясно.

– Ни черта тебе не ясно, Пружина.

– На хрена ему деньги? – изумился Дулеб и, не удержавшись, цокнул языком.

– Вы эти деньги, – не обратив никакого внимания на замечание Дулеба, – продолжал Червонец, – высушите и завезете ему на квартиру. Спрячьте там, только не очень основательно.

– Двести тысяч? – не веря своим ушам, переспросил Дулеб. – Спрятать так, чтобы их могли найти при поверхностном обыске?

– Именно.

Пружина хотел что-то вставить, но Дулеб толкнул его локтем в бок. А Червонец уже успел прочесть мысли своих подручных.

– Только, ребята, осторожно – вы меня знаете, но и я вас знаю. Если хоть одна пачка из этих денег окажется у вас в карманах, то лучше не попадайтесь мне на глаза.

– Сделаем, – пообещал Пружина.

– У вас максимум два дня.

– Хватит, – на лице Дулеба появилась извилистая улыбка, – хватит, чтобы просушить и подбросить. А как насчет собственных карманов, что ты, Червонец, никогда раньше такого не было и теперь не будет.

– Деньги-то немалые.

– Конечно, – пожал плечами Пружина, – но и ты платишь немало.

– Надеюсь, вы не идиоты, – Червонец протянул Пружине мешок с деньгами и пристально посмотрел в глаза. – Смотри, хоть одну бумажку украдешь… – и он покачала головой, что было выразительнее всяких слов.

Двое бандитов покинули кабинет своего предводителя.

Они шли по коридору на плохо гнущихся ногах. Да, большие деньги, хоть и мало весят, но тяжесть они – огромная.

Глава 15

Все хорошее, даже радость встречи со старинным другом, имеет одну неприятную особенность – кончаться. Раньше или позже понимаешь, что нужно уходить.

Так произошло и с Борисом Ивановичем Рублевым, которого его друг Подберезский называл по старинке не иначе, как комбат. А то и батяня. Борису и самому нравилась эта кличка, вернее, ласковое прозвище, которым его наградили скупые на похвалу и чуткие на справедливость солдаты и офицеры. Но перед расставанием непременно хотелось получить что-нибудь на память, лучше всего фотографию.

– Комбат, – сказал Подберезский, открывая холодильник и не глядя, нашел там банку с пивом, – у вас какие-нибудь фотографии с тех пор остались? А то я.., переезды…

– Что ж ты так? Думал, не понадобятся больше, не захочется вспомнить?

– Думал, новая жизнь у меня начинается.

– Жизнь только одна бывает.

По глазам Подберезского Борис Рублев понял, фотографий с тех времен у того почти не осталось, скорее всего, раздарил, растерял при переездах. И теперь разноцветные альбомы с шуршащими целлофановыми страницами, в которых покоились одинаково красивые ядовито-яркие фотографии с заграничных курортов и пышных празднеств, навевали на хозяина квартиры только скуку. В них существовала видимость жизни, а не сама жизнь, которая исходила от старых черно-белых фотографий, сложенных в картонке в его собственной неказистой на вид квартире.

– Конечно есть, – ответил Борис и тут же поднял руку, – отказываюсь от пива. Хорошего понемногу, Подберезский. Больше я не пью.

– Я же не водку предлагаю.

– Не пью, хватит.

– Даже пива?

– Даже его. Если хочешь, – сказал комбат, возвращаясь к теме фотографий, – я тебе негативы кое-какие могу отдать. Пленок-то у меня много, а вот времени напечатать все не хватало.

– Я даже не знаю, где теперь мой фотоувеличитель, – пожал плечами Подберезский, запрокидывая голову и вытряхивая в открытый рот последние капли пива из жестянки. Затем он рукой легко смял крепкую банку, словно этим мог выдавить из нее еще несколько капель.

– У тебя же, Андрюха, этих банок полный холодильник! Открой еще одну. А то, как алкаш последний, капли считаешь – не досчитаешься.

– Да нет, я, как и вы, решил больше не пить, – проговорил бывший сержант, промакивая губы тыльной стороной ладони, снимая с них белую пивную пену.

– Справа еще пена осталась, – машинально подсказал Рублев.

– Да, со стороны всегда виднее, – отвечал Андрюха Подберезский.

И только теперь, когда в голове немного просветлело, он сообразил, какое богатство предлагает ему комбат – старые пленки, благодаря которым можно вернуться в прошлое, увидеть то, из-за чего так щемило последние годы душу, особенно в моменты неудач.

– Поехали! – воскликнул Подберезский.

– Куда?

– К вам за пленками.

– Я сказал, что могу дать, но не сказал, что дам, – рассмеялся комбат.

И Подберезский, не выдержав, тоже захохотал:

– Вы как и раньше, подколоть умеете, сразу дураком себя почувствовал.

– Случается иногда, – ответил Борис Рублев, – поднимаясь из-за стола и, ступая вразвалочку, направился в прихожую.

Там он без лишних слов набросил на плечи свою мешковатую кожанку и, даже не оглядываясь, следует ли за ним Подберезский, стал спускаться по лестнице.

Борис Рублев никогда не старался задаваться вопросом, как он будет добираться, если куда-то собрался ехать. Он знал, или у приятеля машина стоит под окном, а если ее нет, то остановят такси. Нет денег на такси – не беда, поедут троллейбусом, автобусом, в метро. На худой конец дойдут пешком.

«Пленки нужны сержанту, пусть он и думает», – решил Борис Рублев, выходя на улицу.

Подберезскому стало страшно за дверную ручку, которая мгновенно исчезла в мощной ладони комбата. Тот ненароком мог и оторвать ее.

Но дверь осталась целой, и мужчины зашагали рядом.

– До сих пор не могу поверить, комбат, что мы с вами встретились.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, – лицо Бориса Рублева изображало полное отсутствие чувств. Он мерно шагал, почти не размахивая руками, лишь поскрипывала толстая кожа куртки.

– Хочется верить, что наша встреча не зря… Подберезский опомнился и, завидев желтый фонарь свободного такси, махнул рукой.

– Теперь не то, что раньше, комбат, – смеялся Подберезский, глядя, как таксомотор шарахнулся из третьего ряда, чтобы побыстрее подъехать к клиенту, – раньше мы за ними бегали. А теперь они, суки, за каждой тысячей охотятся. Скоро станут из-за руля выскакивать, да дверку открывать.

– Тебя это радует? – чуть приподнял неприглаженные брови комбат.

– Да нет, мерзко как-то на душе становится, когда здоровый мужик тебе в глаза заглядывает, как какой-нибудь нищий в подземном переходе, чтобы ты ему бумажку лишнюю бросил.

– Настоящий мужик в глаза заглядывать не станет, он свое и так получит – за дело.

– Я же не про себя.

– И я не про тебя, я про нас всех.

Борис Рублев с Подберезским забрались в машину. Сперва та резко качнулась на левый бок, пока устраивался комбат, затем осела и на правое колесо, когда Подберезский, согнувшись, чуть ли не коснувшись подбородком собственных колен, сел рядом со своим бывшим командиром на заднее сиденье.

– Куда ехать? – осведомился таксист.

Комбат назвал адрес.

– Далековато будет, – проговорил таксист, подобострастно усмехаясь, – у меня заказ выгодный был, да вас увидел, подъехал, дождь, думаю, мужики мокнут – помогу.

– Если по заказу, – мрачно ответил комбат, – то фонарь выключать надо.

– Тысяч пять набросите – и по рукам.

– Тысяч пять?

– Это же не деньги, командир!

Подберезский хотел было уже сказать «нет проблем», но, ощущая рядом с собой присутствие Бориса, посчитал за лучшее промолчать.

– По счетчику заплатим и ни рубля больше, – сказал комбат таким тоном, будто отдавал приказ в армии. За невыполнение – в лучшем случае гауптвахта, в худшем – расстрел.

И самое странное, на таксиста, привыкшего ко многому, не так подействовал грозный вид комбата и его спутника, как этот приказной тон, которого нельзя было ослушаться. Скажи Рублев «довезешь бесплатно», тот бы, наверное, еще и ладонь к козырьку своей форменной таксистской фуражки приложил бы. Все-таки в каждом из мужчин, хочет он этого или нет, сидит военный. В одних – готовый отдавать приказы, в других – готовый их выполнять.

Такси помчалось по мокрому асфальту. Комбат заворочался, удобнее устраиваясь, и прикрыл глаза, намереваясь уснуть. Он не любил попусту тратить время и, если выдавалась минутка, обязательно засыпал, зная, что дома дело найдет себе всегда, пусть даже делом окажется поднятие и опускание гантелей. А вот Подберезский испытывал неловкость богатого человека, которому внезапно не хватило денег расплатиться по пустячному счету.

Наконец машина остановилась у подъезда.

Подберезский подал купюру, и хоть на лице у него прямо-таки светилась, будто сделанная неоновой трубкой, рекламная надпись «сдачи не надо», таксист отсчитал всю сдачу, до единого рубля, хотя практиковал такое в своей работе нечасто, да и то в доисторические времена.

– Балуешь ты их, – проговорил комбат, когда машина отъехала.

– Как-то не всегда удобно о деньгах заговаривать.

Почему бы и сверху немного не дать, если у меня они не последние?

– Дурак ты, Подберезский! – комбат придержал дверь и подтолкнул приятеля в спину. – Проходи один, не строем же сейчас идем.

– С вами рядом тяжело не в ногу идти.

– Проходи и зубы мне не заговаривай.

Когда они поднимались по лестнице, то их ботинки опускались на ступеньки синхронно, будто они и впрямь шли строем, чеканя шаг.

«Левой, левой!», – неотвязно зазвучала в голове Подберезского полузабытая команда.

Головка ключа исчезла между широких пальцев комбата, и он словно ввинчивал штопор в пробку, ввел ключ в замочную скважину.

Дверь с жалобным писком отворилась, и мужчины оказались в прихожей небольшой квартиры.

Подберезский с удивлением ловил себя на мысли, что его сейчас приводит в умиление все то, от чего он старался убежать последние годы.

Обыкновенный панельный дом, ободранные стены подъезда, маленькая квартира, разношерстная, купленная по случаю мебель. И беспорядок, от которого веяло жизнью. И ему даже немного противными стали стерильная чистота и лоск, царившие в его собственной обширной квартире.

Подберезский уселся на стул и как на диковинку уставился на самый обыкновенный, десятилетней давности вэфовский телефонный аппарат с дисковым набором. За последние годы его пальцы привыкли к еле ощутимым кнопкам, к невесомым трубкам, снабженным антенной. И только теперь он понял, что по-настоящему ничего-то не добился в жизни.

«Как были люди богаче меня, так и есть такие теперь. Их так много, что не сосчитать».

Он понял, что ничего не решают ни суперсовременные телефонные аппараты, ни шикарная мебель, ни престижная квартира. Мужчину делают мужчиной честность, умение держать слово, физическая сила и ум. И.., больше ничего.

Все остальное – это только красочная обертка, в которую можно завернуть и дерьмо.

Рублев поставил хлипкий стул, взгромоздился на него и принялся переставлять на шкафу обувные коробки. Затем, даже не протерев от пыли, бросил Андрею Подберезскому одну из них.

– Держи!

Тот поймал тяжелую, как кирпич, картонку и принялся развязывать замысловатый двойной узел на мохнатой пеньковой веревке.

– Тут у меня много всего, – объяснял комбат, – карточки, которые когда-то не получились… Жаль было выбрасывать. Половина темных, половина нерезких, можешь отобрать, что хочешь. А вот с пленками дело другое. Отбери, что хочешь, а я потом посмотрю. Может, какую и из них получишь.

Подберезский, наконец, потеряв терпение, бросил развязывать узел, стянул веревку, немного подмяв картонку, и стал рассматривать старые, с загнутыми краями карточки – нерезкие, передержанные, недодержанные, надорванные, когда их снимали с глянцевателя. И на его пухлых губах появилась довольная улыбка.

– Так это же я, комбат! Когда вы меня сняли? Ей богу, не помню.

– Хрен его знает! – ответил Борис Иванович и направился на кухню. – Я чайку поставлю.

– Ага… – рассеянно ответил Подберезский, абсолютно не вникнув в смысл предложения.

Послышался шум наливаемой из крана в чайник воды, чиркнула спичка.

Подберезский откладывал одну карточку за другой, желая взять с собой все. Но в то же время понимал, следует остановиться. Если тебя пригласили угощаться, не съедай всего.

– Вам, комбат, небось, бабы прохода не дают.

– С чего ты взял?

– Неженатому мужику жить в этом мире трудно, – отвечал Подберезский, разглядывая фотографию, запечатлевшую тесное нутро вагончика-времянки, в котором вместилось человек десять за праздничным столом.

– Не жалуюсь, – уклончиво ответил Борис Иванович Рублев.

– Небось, они мозоли себе на пальцах натерли, вам названивая, а вы у меня пропадали.

– Глупости говоришь, сержант.

Комбат появился в двери с двумя чашками.

Одну, с отбитой ручкой, поставил рядом с телефоном, вторую отдал прямо в руки Подберезскому.

– Сахара тебе две ложки кинул. Хватит?

– А себе сколько?

– Себе три, как всегда.

И хоть чашки были из разных сервизов и к тому же блюдечки Борис Иванович перепутал, все равно чай показался Подберезскому таким вкусным, какого он никогда не пил в жизни.

Вернее, пил когда-то, но это было давно, еще во время войны в Афганистане. Только комбат умел заваривать такой душистый и ароматный чай. А на вопрос, как ему удается, всегда отвечал с неизменной ухмылкой: «По еврейскому рецепту – главное, заварки не жалеть».

Подберезский пил чай мелкими глотками – так, как привык пить в последние годы коньяк или шампанское, набирая в рот ровно столько, чтобы растеклось по горлу, но до желудка не дошло.

– Странно я себя чувствую у вас, комбат, в доме.

– А чего странного?

– Как будто время остановилось, – Андрей Подберезский бросил взгляд на замерший медный диск маятника стенных часов.

– А ты хотел, чтобы они без завода шли?

– Да нет… Как-то привык к своим. Они никогда не останавливаются.

– Твои электронные – ерунда. В них души нет, – ответил комбат.

– А ваши не идут.

– Если хочешь знать, я время умею в голове определять лучше любых часов.

– Не может быть!

– Забыл?

– Ну-ка, давайте проверим! – Андрей сдвинул манжету с запястья и посмотрел на циферблат. – Ну-ка, который сейчас час?

Комбат, даже не задумавшись, ответил.

– Черт! – растерянно проговорил Подберезский. – Минута в минуту!

– Ты бы еще про секунды спросил, – рассмеялся Рублев, отставляя пустую чашку.

Затем он взял в руки гантели и, не снимая даже рубашку, принялся поднимать и опускать их. Лицо его вскоре налилось румянцем, плечи распрямились, дыхание сделалось шумным. Но гантели мелькали с завидной равномерностью, словно бы ими орудовал не человек, а их предоставили какому-то удивительной надежности механизму. На время Подберезский забыл даже о фотоснимках.

– А я свои гантели недавно из встроенного шкафа достал, так они ржавчиной покрылись.

– Не занимаешься, что ли?

– Да нет, бассейн, спортивный зал, тренажеры… Этой хренотени хватает. А вот так, чтобы дома с железками… Отвык.

– Ух! – выдохнул комбат, кладя гантели на вытертый ковер и тут же начиная приседания сперва на одной ноге, потом на второй, затем на двух сразу.

И снова не чувствовалось в нем усталости.

Казалось, он может так приседать до самого утра, а если никто его не остановит, то и неделю подряд.

Мелко зазвонил телефон, дребезжанием отозвалась посуда в буфете. Подберезский взглянул на комбата. Тот даже ухом не повел.

– Звонят, – напомнил Андрей.

– Так возьми трубку, а не сиди истуканом, – ответил ему комбат.

Подберезский аккуратно, как и положено обходиться с чужой вещью, приложил трубку к уху и отчетливо произнес:

– Слушаю!

Но вместо ответа пока до него долетали лишь трели междугородной телефонной станции, обрывки чьих-то разговоров. Затем вдруг все это исчезло и послышался взволнованный женский голос:

– Алло! Алло!

– Слушаю! – повторил Подберезский.

– Вы меня слышите? – спросили на другом конце провода и вновь запричитали. – Алло!

Алло!

– Да слышу, – Подберезский подмигнул комбату, который продолжал приседать прямо под люстрой. Когда он вставал, то чуть ли не касался макушкой дешевых пластмассовых подвесок.

– Алло! Вы Борис Иванович Рублев?

– Нет.

– Но это квартира Рублева?

– В общем-то да.

– Тогда хозяина позовите, Бориса Ивановича.

– Вас, девушка, – произнес Подберезский, прикрыв микрофон пухлой ладонью.

– Какого хрена ей надо? – спросил комбат, не прерывая физических упражнений.

– Не знаю… – пожал плечами Андрей, – наверное, хочет чего-то.

– Алло! Алло! – послышался тихий голос из наушника.

– Вы меня слышите? Трубку не бросайте.

Комбат вздохнул и махнул рукой Подберезскому:

– Поднеси аппарат.

Он взял трубку, соединенную с телефонным аппаратом витым шнуром, и, продолжая приседать, строго поинтересовался:

– Вы кто?

– Мы не знакомы, но вы Борис Иванович?

– Он самый.

– Я Наташа, из Питера…

– Не знаю тебя.

– Я тоже вас не знаю. Хотя нет, видела один раз на фотографии.

– Какая фотография?

– Послушайте, я вам сейчас все объясню.

– Только потолковее.

– Вы заняты?

– Ты мне сначала объясни, откуда у тебя взялся мой номер?

– Из записной книжки вашего брата Андрея.

– А, так ты его девушка?

– Один раз виделись.

– Негусто.

Наташа, испугавшись, что брат Андрея Рублева может бросить трубку, заподозрив ее в попытке выйти на Андрея через него, тут же принялась объяснять:

– По-моему, с вашим братом случилась неприятность. Я хотела вас предупредить.

Комбат оставил приседания и уселся на диван.

– Значит так, все по порядку. Что за неприятность? И когда она случилась.

– Его ОМОН забрал.

– Когда?

– Еще в пятницу.

– До сих пор не выпустили?

– Не знаю. Боюсь, что – да, его до сих пор нет дома. Представляете себе.

– Он что, ключи тебе от своей квартиры дал? Ты живешь у него?

– Нет, но я заходила к нему.

– Может, он просто не открывает?

– Это долго объяснять, но я была в его квартире – внутри. А потом туда влез какой-то странный человек, по-моему, грабитель. Но я сумела убежать, а потом он поджидал меня возле моего дома. Я теперь у подруги живу. А ваш брат Андрей до сих пор так и не появился. – Выпалив это, Наташа наконец-то вздохнула.

– Хреновина какая-то… Ты на службу к нему звонила? К друзьям?

– Не знаю я его друзей, вернее, одного знала, но и его забрали.

– ОМОН, говоришь, забрал? За что?

– Сама понять не могу. Мы с ним в баре и познакомились. Сидели, еще друг его один был…

– Кто?

– Кажется, Александр Чесноков.

– Есть у него такой, – комбат уже проникся доверием к тому, что ему сообщила Наташа.

– А потом вдруг облава. ОМОН в масках, с автоматами… Подошли к ним и забрали.

– Слушай, девонька, – комбат постарался придать своему голосу максимально ласковый тон и от старательности даже прищурил глаза, от чего он стал похож на добродушного, только что проснувшегося медведя, – ты мне телефон свой дай и адрес. Завтра я буду в Питере, там и разберемся.

Наташа, путаясь в цифрах, назвала ему телефон своей подруги, ее адрес. Он не отстал от нее, пока она дважды подряд не назвала и то и другое без разночтений.

– Завтра жди с утра, – комбат повесил трубку и, чуть приоткрыв рот склонив голову на бок, посмотрел на Подберезского.

– Что-то не так? – спросил Андрей.

– В жизни всегда что-то не так случается, – Борис Рублев вновь взял в руки телефонную трубку, быстро набрал справочную аэропорта. – Когда сегодня самолет на Питер? – спросил он.

– На сегодня рейсов больше нет, – ответил ему бесстрастный голос.

– А первый завтра?

– В четырнадцать двадцать.

– Уже не надо.

Насчет поездов Борис Рублев и спрашивать не стал.

– Андрюша, – сказал он, – машина-то у тебя ходовая есть?

– Комбат, вы в Питер собрались? Случилось что-то? С братом?

– Я спрашиваю, машина у тебя есть?

– Конечно.

– Дай, – комбат протянул руку ладонью вверх.

– Не понял.

– Ключи давай.

Андрей Подберезский относился к своей машине, как другие мужчины относятся к жене.

Он и допустить не мог, чтобы кто-то чужой сел за ее руль даже с его разрешения. Но бывают в жизни ситуации, когда отказать невозможно, вернее, существуют такие люди в таких ситуациях.

– Я сейчас, – Андрюша принялся хлопать себя по карманам, прислушиваясь, где отзовутся звоном ключи.

– Понимаешь, спешить надо.

– Понимаю… Сейчас…

Его хмурое лицо внезапно прояснилось:

– Вы прямо сейчас в Питер собрались или до утра подождете?

– Сейчас.

– Есть у меня еще одна машина, если хотите, подарить даже могу.

– Нет, ты это брось. Мне она денька на три-четыре нужна. Приеду – верну в целости и сохранности.

– Нет, Борис Иванович, комбат, батяня, у меня в самом деле лишняя машина есть.

Слова «лишняя машина» явно не укладывались в голове комбата. Он мог понять, когда у человека есть квартира или нет ее, есть машина или он ходит пешком. Но чтобы квартиры или машины были лишними, к такому он еще не привык, особенно если дело касалось его друзей.

– Мне по хрен какая она у тебя – лишняя или последняя – давай и все тут!

– В гараже ключи, и дома, – торопился объяснить Андрюша, уже в прихожей втискивая свое грузное тело в кожаную куртку.

И будь рядом с ним кто-нибудь более слабонервный, чем комбат, наверняка испугался бы, что тонкая, хорошо выделанная лайка тут же треснет. – Отличная машина, комбат, только видеть я ее не могу!

– Почему? – изумился Борис Иванович, сбегая по лестнице вниз.

– Помните, вы о жене спрашивали? Так вот это ее машина.

– Если ее, так чего же ты ей не отдал?

– Не заслужила, – ив его голосе почувствовалась смертельная обида, какую может испытывать мужчина только к предавшей его женщине. – Вот ей, а не машина! – Подберезский на секунду приостановился, скрутил фигу и показал ее собственному отражению в пыльном стекле подъездного окна.

– Как знаешь, – отвечал комбат.

Когда они уже садились в такси, Подберезский назвал совсем другой адрес, незнакомый еще Борису Ивановичу, подальше от центра.

– Гараж у тебя там, что ли?

– И гараж тоже. Все думал продать, да как-то руки не доходили.

– Наверное, ждал что жена вернется, – не без ехидства заметил комбат.

– Может, и ждал, – внезапно упавшим голосом отозвался Подберезский. – Машину-то я вам дам, а как же документы?

– Не бойся, я выпутаюсь.

Андрюша задумался.

– Давайте я уж вам, комбат, все чин-чинарем сделаю и документы выправлю.

– Не успеешь.

– Но это не проблема.

Ничего больше не объясняя, Андрюха попросил таксиста притормозить возле ближайшего таксофона и выбежал на улицу. Комбат уже плохо слушал его разговор.

– Что значит занят? – кричал Подберезский. – Забыл, как я тебя вытаскивал? Ну так вот, через десять минут будешь возле Томкиного дома со всеми причиндалами. И бланки не забудь, понял!?

Затем он зло повесил трубку на рычаг и вновь прыгнул в машину.

– Поехали!

– Кому звонил?

– Сказал бы – приятелю, да язык не поворачивается, – пробурчал Подберезский и объяснил. – Нотариусу.

– Зачем?

– Пока мы с тобой машину в порядок приведем, он тебе доверенность оформит.

– Лихо ты устроился.

– Не очень-то, но не жалуюсь.

Такси завернуло во двор мрачной бетонной пятиэтажки, объехало кусты и замерло у длинной череды гаражей, на железных дверях которых белели не очень ясно выведенные цифры.

– Посвети пока фарами, – попросил Подберезский, расплачиваясь.

– Это запросто.

Он подошел к гаражу номер 35 и взял в руки порядком заржавевший навесной замок.

Ключ со скрежетом провернулся в нем, и толстая скоба отворилась. Затем еще немного поколдовав над двумя другими, уже врезными замками, Подберезский сумел-таки отворить толстую металлическую дверь гаража. Щелкнул выключателем, махнул рукой таксисту, мол, уезжай.

В гараже оказалось полно всякой всячины.

Забит он был под завязку. Всю заднюю стенку занимали книжные стеллажи с разбитыми стеклами, поставленные вертикально диваны, нагроможденные друг на друга кресла, стулья, книги, связанные в пачки. Вдоль боковой стены тянулся штабель картонных коробок с надписями – аппаратура, выпивка, компьютерные приставки.

– Ну, Томка, сволочь! – пробормотал Подберезский.

– Обещала все свое барахло забрать.

– С бабой своей потом разберешься.

Комбат еле пробрался между штабелями картонных ящиков и сверкающим боком легкового «форда».

– Смотрите, комбат, я машину в порядке оставлял. Может, эта сучка что-нибудь сделала? – Подберезский стоял, широко расставив ноги, прямо под оголенной лампочкой, наступив обеими ногами на собственную тень.

Он дорого бы дал, чтобы не видеть эту машину вновь, потому что в этом самом «форде» он и застал свою жену с любовником.

– Сука! Сука! – только и шептал он.

И блеск надраенных фар напомнил ему блеск очков того худосочного торговца, который брал у его жены на реализацию товары. Ту сцену он запомнил на всю жизнь: голый, бледный, как червь, но в очках, наверняка оставленных для того, чтобы получше рассмотреть его Томку. Но тогда Подберезский, не говоря ни слова замершим в одной из классических поз любовникам, двумя пальцами брезгливо снял эти очки с показавшемуся ему тогда полупрозрачным носом и раскрошил стекла вместе с оправой в ладони. Только тогда Томка завизжала.

А он, ни слова ни говоря, вышел из гаража.

Возможно, Подберезский и вспомнил бы то, что произошло дальше, но ему не дал этого сделать комбат:

– Ключи давай.

– На полке, – ответил Андрюша.

– Где?

– Сейчас найду.

Несколько раз на последнем издыхании просвистел стартер, но двигатель так и не завелся.

Комбат открыл капот, и они вместе с Андреем заглянули в него, подсвечивая переноской. Выяснилось, что с двигателем все в порядке, а вот аккумулятор издох окончательно, да и колеса следовало подкачать.

Когда комбат возился с ножным насосом, к гаражу подъехала машина. Из нее выскочил худой высокий мужчина с кейсом-атташе и наскоро поздоровался за руку с Подберезским. Комбат дал ему пожать свое запястье, так как успел уже перепачкать руки. Кейс лег на багажник, а когда крышка открылась, то в свете голых лампочек медью заблестели ручки всевозможных печатей и штампов.

– Документы свои мне дайте, – проговорил мужчина, понимая, что Подберезский с комбатом спешат и тянуть время нельзя.

– Залезь во внутренний карман, – продолжая качать воздух в заднее колесо компактным ножным насосом, предложил комбат.

– Дай-ка я залезу.

Подберезский нашарил во внутреннем кармане его куртки портмоне с документами и через крышу машины перебросил его нотариусу.

Тот хоть и выглядел обыкновенной конторской крысой, ловко поймал брошенное портмоне и тут же принялся оформлять документы. На это ушло не более пяти минут. Еще оставалось ненакачанным одно колесо, а нотариус уже пригласил Подберезского и Рублева поставить свои подписи в доверенности на вождение машины.

– Только одно неудобство, – предупредил он, – доверенность выписана завтрашним числом, так что до восьми утра показывать ее никому не стоит.

– Ты что, сегодняшним числом не мог оформить? – стал злиться Подберезский.

– Раз оформил завтрашним, значит не мог.

– Что ты к человеку прицепился, Андрей?

Небось, вытащил его из-за стола?

– Слава богу, выпить не успел, – пробурчал нотариус, подвигая поближе к комбату пачку документов, – рюмку ко рту поднес, а тут звонок.

Рублев аккуратно, чтобы не выпачкать бумагу грязной рукой, поставил свою подпись, более похожую на простую закорючку, которую делают, чтобы расписать засохший стержень шариковой ручки. Нотариус с удивлением посмотрел на эти каракули, затем сравнил эту подпись с той, что стояла в паспорте.

– Первый раз такие вижу. Вы уж извините, – попросил он прощение у Рублева, – но сегодняшним днем никак нельзя. Я уже в компьютерную сеть всю сегодняшнюю регистрацию сбросил, а завтра вашу доверенность первой введу. Только учтите, моя контора официально с восьми утра работает. Далеко собрались?

– В Питер.

– Ну что ж, счастливой дороги.

Затем нотариус изменил тон, потому что обратился к Подберезскому:

– А ты, Андрей, если еще раз меня по стойке «смирно» поставить попробуешь, ни черта тебе делать не стану! Еще и в очереди общей постоишь, – прокричав это в ночную тишину, нотариус зло хлопнул дверцей своей машины и унесся, лихо развернувшись почти на месте.

– Как у меня все поставлено? – не без гордости осведомился Андрей.

– Нормально, – комбат еще несколько раз качнул насос и посмотрел на манометр. – Все, теперь не дыши, может стартер и схватит.

Он забрался за руль и прищурив один глаз, повернул ключ в замке зажигания. Стартер, выбирая остатки энергии из аккумулятора, один раз провернулся, но двигатель так и не заработал.

– Может, я с вами? – спросил Андрей.

– Нет, оставайся тут. У меня там дела несложные.

Одному легче будет.

– Так что случилось все-таки?

– Брата ОМОН забрал.

– За что?

– А черт его знает! Подсоби.

Комбат уперся в переднюю стойку, и машина легко покатилась из гаража. Подберезский забежал сзади и принялся толкать ее в багажник.

Шлепая ботинками по лужам, комбат бежал, придерживая левой рукой распахнутую дверцу.

Время от времени он прикасался к рулю, выправляя траекторию движения автомобиля.

Когда они оказались на небольшом спуске, ведущем к улице, комбат вскочил в кабину и включил скорость. Двигатель несколько раз фыркнул, из глушителя Подберезскому по ногам ударил горячий, едкий бензиновый дым. Он еле успел отскочить. Если бы не отскочил, а продолжал упираться руками в багажник, наверняка упал бы лицом в лужу.

Комбат рванул с места, на ходу захлопывая дверку.

Андрей постоял, ожидая, что Рублев остановится, чтобы попрощаться, но машина уже мчалась по ночной улице навстречу мигающему желтым светом недремлющему оку одинокого светофора.

– Вот так всегда, – вздохнул Подберезский, – «здрасте» еще скажет, а «до свидания» от него не дождешься. Если уж за что взялся, то делает круто.

Он вернулся к опустевшему гаражу, в сердцах плюнул на штабель картонных ящиков и пнул нижний ногой ящик, тут же пробив в нем носком ботинка дырку. Погасил свет, закрыл замки, а затем, запустив руки в карманы, пошел по темному двору. Он не глядел себе под ноги, а попытался испепелить взглядом единственные горевшие на пятом этаже окна квартиры его бывшей жены, из которых доносилась негромкая музыка – именно такая, под которую приятно заниматься любовью, та самая, которую она включала для него и для себя лишь только речь заходила о постели.

«Сучка – она и есть сучка», – подумал Андрей, поворачивая за угол дома.

Когда он оказался на улице, то от машины, на которой уехал комбат, и след простыл. Вновь превратились в спокойные зеркала потревоженные лужи, вновь моросил мелкий надоедливый дождь. Подберезский расправил плечи, несколько раз взмахнул руками, разминая мышцы, и побежал, как когда-то раньше в армии, когда комбат выводил их на кросс. Он бежал мерно, но достаточно быстро по пустынным улицам, то проваливаясь в темноту, то возникая из нее под фонарями. Залитое ярким светом разноцветной рекламы, лицо его становилось то синим, то красным, то по нему бежали зеленые полосы.

Через несколько кварталов Андрей Подберезский понял, что его больше не беспокоят ни дождь, ни холод, ни вода под ногами. Он понял, что принадлежит теперь только самому себе, что теперь он уже не раб своих вещей, а они – вещи, его рабы.

«Молодец, комбат, – думал он, – жаль я не умею еще так – без вещей, без подготовки вот так раз – и рвануть в Питер. В ночь… Но если честно себе признаться, настоящие дела только так и делаются».

Глава 16

А тем временем Борис Рублев уже оказался на кольцевой дороге. Он снизил скорость, лишь только завидев пост ГАИ. Медленно проехал мимо омоновца в бронежилете с каской на голове и с автоматом в руках, затем вновь плавно утопил педаль газа. Послушный автомобиль тут же развил бешеную скорость. На какое-то время комбата вдавило в спинку сиденья, а затем ощущение бешеной скорости почти исчезло.

Мотор работал отлично, топлива, как прикинул комбат, должно было хватить километров на триста.

«Что ж ты там натворил, Андрюша?» – думал Борис Рублев.

Он сидел почти неподвижно, лишь изредка подправляя руль короткими уверенными движениями. Прошло еще минут десять, близилась двухуровневая транспортная развязка, а затем автомобиль помчался по головокружительному спуску, выходя на Питерское шоссе. Вот здесь-то комбат и оторвался на полную катушку. Он выжимал из «форда» все, на что он был способен.

Ни один автомобиль не обогнал его, да и пустовато было в это время на дороге. Лишь фуры дальнобойщиков то возникали впереди, то со свистом проваливались в мелком дожде. Казалось, они даже не едут вперед, а стоят на месте – такой большой была скорость, с которой Борис Иванович несся к Питеру.

Лишь только один раз остановился Рублев, чтобы заправить автомобиль и перекусить. Он стоял возле передвижного буфета, жевал холодный хот-дог и смотрел на машину, от капота которой валил густой пар, как от загнанной лошади.

– Ночью тяжело ездить, – сказал парень, расположившийся за маленьким окошечком фургона.

– Не тяжело, – возразил комбат, откусывая сразу половину хот-дога.

– Ну да, – тут же согласился парень, – шоссе пустое, никто не мешает.

– Дай еще штуки четыре.

– Вам далеко ехать, может, больше возьмете?

– Не надо, на сытый желудок и заснуть можно.

Комбат сунул в окошечко деньги, получил пакет с чуть теплыми булочками, из которых торчали политые кетчупом сосиски. Соус тут же проступил сквозь бумагу кровавыми пятнами. Но аппетит комбату ничто не могло испортить. Теперь он уже не боялся опоздать и поэтому чуть сбавил скорость. Вел он машину одной рукой, второй то и дело подносил ко рту приправленные соусом булки.

* * *

Уже светало, когда он оказался в Питере.

Город он знал хорошо и поэтому поехал к дому, где жила сейчас Наташа, не по центральным улицам, а по боковым, чтобы не тратить лишнее время на светофоры. Питер уже ожил, правда, на улицах сновали большей частью трамваи, автобусы, троллейбусы. Люди посолиднее, те, кто пользовался своими машинами, еще оставались дома. Время деловых людей не наступило.

«Ну, вот, и приехали…»

Машина замерла у подъезда. Комбат, с виду свежий, будто только что встал с постели, легко взбежал на третий этаж и утопил кнопку звонка. Обитые потертой клеенкой двери открылись не сразу. Сперва потускнел глазок – кто-то припал к нему с той стороны – затем послышался испуганный голос:

– Кто там?

– Борис Иванович Рублев. Ты, что ли, вчера звонила? Не признаешь?

– Станьте так, чтобы я могла вас видеть, – попросила Наташа.

– Давай – смотри.

Рублев развернулся сперва в профиль, затем анфас.

Дверь тут же открылась. Девушка стояла на пороге, завернутая в одеяло, хвост которого лежал на не очень чистом полу.

– Что ж ты звонишь, а сама не встречаешь, не ждешь? – комбат, не дожидаясь приглашения, шагнул в тесную прихожую и оказался лицом к лицу с Наташей.

– Осторожно, кот убежит! – пискнула девушка, пытаясь поймать резвого серого кота, рвущегося к выходу.

Но стоило коту завидеть комбата, как он тут же замер, сел и недвижными зелеными глазами уставился на пришельца. Наверное, так его не испугал бы и огромный злой пес. Сидел и не двигался.

– А ну пошел! – комбат протянул к нему руку. – Не понял, что хозяйка тебя не пускает.

Кот тут же зашипел, оскалив пасть, и стал пятиться.

Его хвост распушился. Не выдержав взгляда Рублева, животное бросилось обратно, спасаясь в комнате своей хозяйки.

– Я не хозяйка, но он меня слушается.

– Не заметил.

Наташа поплотнее запахнула одеяло и потянулась рукой, чтобы прикрыть дверь. В узкой прихожей места было мало и ей пришлось прижаться грудью к Рублеву, чтобы закрыть замок.

Она неловко улыбнулась.

– Вы проходите на кухню, я сейчас, – извинилась Наташа. – В комнату не приглашаю, там моя подруга спит. Она любит поспать с утра.

– Сейчас.

Присев, комбат развязал шнурки, сбросил ботинки и, тяжело ступая, направился на маленькую кухню, где на столе примостились две немытые чашки с обсохшими ложечками и стояла пепельница с окурками, перепачканными помадой.

Из комнаты доносился шепот:

– Да не бойся, он у тебя жить не будет!

– Знаешь, мне и без тебя проблем хватает, Наташа.

Вздохнуть невозможно.

– Ты бы только его видела!

– Да нет уж, дорогуша, мужчин я по запаху узнаю. Если в моем вкусе, я его за километр чую.

– Никто тебе его и не предлагает.

– Он молодой?

– Если поднимешься, сама увидишь.

Комбат повел плечами, достал сигарету, вправил ее в костяной, оправленный медью мундштук, и с удовольствием закурил. Поискал взглядом, найдя пакет с кофейными зернами, зачерпнул пригоршню, бросил себе в рот с десяток зерен и принялся жевать.

– Я сейчас! – крикнула Наташа и вновь прикрывшись одеялом, сжимая в руке одежду, и бежала в ванную. Несколько раз хлопнула дверью, пытаясь закрыть вконец разболтанную защелку.

Стекла в окне между ванной и кухней не было, поэтому Рублев слышал, как журчит вода в унитазе, совмещенного санузла, как скрипят и дергаются под напором краны со сношенными прокладками.

– Я сейчас кофе приготовлю, – заслышав покашливание Рублева, крикнула Наташа.

– Да нет, кофе я уже пожевал, достаточно будет и воды – запить.

– Не поняла.

– Это не важно, по существу лучше поговорим.

– Я скоро.

Наконец Наташа появилась в кухне, одетая совсем не по-парадному, но и не так, как привыкла обычно ходить у себя дома. Джинсы, рубашка, свитер – все это принадлежало ее подруге. Она зажгла плиту, поставила чайник и, сев напротив Рублева, жадно закурила. Вид комбата заворожил ее. Таких крупных, сильных мужчин ей приходилось видеть не часто, а тем более, сидеть с ним за одним столом. От растерянности она даже забыла, что ей, собственно, от него сейчас нужно. Смотрела и моргала.

– Расскажи все по порядку, что с Аидрюшей.

– Я так растерялась…

– По порядку.., по порядку…

Комбат спокойно смотрел на девушку. Та не чувствовала в его взгляде ни желания, ни сочувствия, хотя до этого она привыкла ощущать, что мужчин тянет к ней. От этого спокойного взгляда волнение ушло, и она принялась спокойно, обстоятельно рассказывать все, что ей было известно о происшедшем с Андреем. Она довольно детально вспомнила тот злополучный день в баре, затем, немного смущаясь, принялась рассказывать о своем визите в квартиру, о том, как услышала скрежет ключей в двери, залезла в шкаф, о том, как не растерявшись, выпустила грабителю прямо в лицо содержимое баллончика со средством по уходу за обувью.

Наконец Наташа смущенно пожала плечами:

– Вот, в общем-то и все.

– Хреновина какая-то получается, – задумчиво произнес комбат.

– Да, но мне от этого не легче, – и тут же добавила, – да и брату вашему тоже.

Некоторое время комбат сидел, задумавшись. Затем по-хозяйски выключил огонь под чайником, когда тот закипел, бросил в чашку щепоть чайных листьев, крупных, иссиня-черных. Подождал, пока они размокнут, пока вода приобретет густой – до непрозрачности цвет и с удовольствием принялся пить.

Лишь только когда в чашке убавилось до половины, комбат потянул к себе телефон и набрал номер квартиры Андрея. Никто ему, естественно, не ответил. Затем так же деловито он принялся искать в собственной записной книжке рабочий номер своего брата. Но и на этот раз Бориса Рублева ждало разочарование. Банк еще не открылся и никто не брал трубку.

– Слушай, девонька, – сказал он, – может, это всего лишь цепь глупых совпадений?

– Ничего себе глупых! – воскликнула Наташа. – Андрея ОМОН забрал, меня чуть не убили, я дома жить не могу…

Рублев поднял широкую ладонь, прекращая этот словесный поток.

– Поостынь, сейчас все выясним.

И вновь в ход пошел потрепанный блокнот, испещренный сотнями телефонов.

– Вот, сейчас мы все и выясним, – комбат отчертил ногтем нужный номер и набрал его. – Да что у вас в Питере, – секунд через пятнадцать проворчал он, – не только на работу, но и на службу не ходят!

Но тут же его лицо изменилось. Трубку на другом конце сняли.

– Василий, ты? – по-деловому осведомился Борис Иванович Рублев.

– Борис? – послышался изумленный голос. – Комбат? Рад слышать.

– Давно мы с тобой не виделись. Я сейчас в Питере, у меня проблема.

– Любую проблему решу, – послышался по-военному решительный голос.

– Тут у вас, я слышал, черт знает что творится!

– С чего ты взял? Все нормально.

– Кому как, – хмыкнул комбат. – Ты сейчас возьми и узнай, за что моего брата Андрея твои ребята взяли.

– Когда?

– В пятницу.

– Где?

– Где это было? – шепотом осведомился Рублев.

– В баре «Парадиз»… – подсказала Наташа.

– Да, в баре «Парадиз» в пятницу вечером его и еще одного сотрудника банка – Александра Чеснокова ОМОН взял.

– Погоди, погоди, Борис, я за всех отвечать не могу.

Ты же знаешь, сколько сейчас всяких ведомств развелось! Но я сейчас узнаю и если что…

– Ты мне ничего не обещай, только узнай кто и за что. И пока сам не вмешивайся.

– Отлично, я тебе сейчас перезвоню, только справки наведу.

– Ты же, Василий, и номера моего не спросил.

– Он у меня на экранчике уже горит.

– Жду.

Рублев, немного смутившись, что не понял такой простой вещи, как то, что у одного из чинов министерства внутренних дел стоит на столе аппарат с определителем номера, пожал плечами.

– Что ж, девонька, ждем. Сейчас все выяснится.

– Дай-то бог.

Аппарат молчал минут десять. За это время ни комбат, ни Наташа не проронили ни слова.

Они чувствовали какое-то отторжение, возникшее между ними, словно бы девушка была виновата в том, что случилось с Андреем, а комбат не мог ей этого простить. Наташа чувствовала, что ее звонок Борису Рублеву был продиктован не столько заботой об Андрее, которого она толком и не знала, а желанием обезопасить себя.

Человек, на помощь которого она почти не рассчитывала, появился здесь, возник словно сошел с той фотографии, найденной в портмоне.

Ей захотелось извиниться, ей даже хотелось, чтобы комбат исчез, испарился. В конце концов, жизнь сама возьмет свое. Все вернется на круги своя, а со своим братом пусть разбирается сам.

Раздался звонок. Наташа было протянула руку, чтобы взять трубку, но комбат опередил ее.

– Василий? – спросил он так, словно никто другой по этому телефону и звонить не мог.

– Не знаю, Борис, но по моим сведениям никто твоего брата не забирал.

– Вот как?

– Точно я буду знать только к обеду, а пока все, что могу.

– Послушай, Василий, мы с тобой не за тем вместе служили, чтобы в кошки-мышки играть.

Мне чистота твоего мундира не нужна.

– Погоди, комбат, не горячись. Я все разузнаю и если что…

– Ладно, в обед созвонимся. Пока. Я сам справки наведу, – комбат зло положил трубку.

Дверь в комнату приоткрылась, из нее выглянула подруга Наташи Вера.

– Доброе утро.

– Разбудил? – спросил Борис Иванович.

– Мне и так вставать нужно было. Хоть и рано.

– Значит, и мне часок-другой вздремнуть можно, – то ли спросил, то ли сказал Рублев.

И самое странное, ни Вера, ни Наташа не нашли в себе сил возразить ему. Он зашел в комнату и устроился на только что собранном диване и мгновенно уснул.

Девушки переглянулись:

– Ну, и что теперь делать? – шепотом поинтересовалась Вера.

– Ждать. Проснется и все выяснит.

– А мне теперь и из дому выйти нельзя?

– Почему? Я за ним присмотрю…

Вера скептично улыбнулась:

– Ну да, Наташа, тебе что не мужик, так ты за ним и присмотришь.

– Он совсем не в моем вкусе, ты что!

– Тяжеловат будет, – покачала головой Вера, глядя на спящего, как ей казалось, комбата.

Внезапно тот открыл один глаз и абсолютно бесстрастно произнес:

– Девоньки, я-то вас слышу.

Легкий румянец появился на лице Наташи.

– Мы… – начала она.

– Знаю, обидеть меня не хотели, – и Борис Иванович снова уснул.

Проснулся он уже поближе к обеду, словно чувствовал, что телефон вот-вот должен зазвонить. Ничего нового его бывший однополчанин Василий Панфилов сообщить ему не мог.

– Никто твоего брата не забирал.

– Найду тебя вечером, – пообещал Рублев, вешая трубку, и тут же бросил Наташе. – Поехали!

– Куда?

– В бар.

Та засобиралась:

– У меня сегодня вообще-то занятия…

– Поехали, – никак не прореагировал на это замечание комбат.

– Сейчас, я скоро.

* * *

Наташа сидела рядом с ним в машине, прижав озябшие пальцы к пластмассовой решетке, из-под которой шел теплый воздух. Двигатель работал ровно, постепенно исчезал конденсат с запотевших стекол.

– Согрелась?

– Почти.

– Дорогу показывай, – комбат выехал со двора и притормозил, не зная, куда свернуть.

– Направо.

Сердце Наташи немного учащенно билось, когда они остановились возле бара «Парадиз».

Ей даже самой не верилось, что именно здесь она видела джипы, людей с оружием, садящихся в них. Дверь приветливо прозвонила колокольчиком, впуская Бориса Рублева и Наташу в обитое бархатом и кожей нутро бара, навеки пропахшего табачным дымом и ароматом спиртного.

Бармен за стойкой стоял тот же, что и в пятницу. Он даже сразу не узнал Наташу, зато она тут же заметила листок бумаги, приклеенный жвачкой к зеркалу витрины. Небольшой, чуть меньше бутылочной этикетки.

Комбат взгромоздился на высокий табурет и положил руки на стойку. Наташа стояла у него за спиной.

– Никто меня за эти дни не спрашивал? – поинтересовалась она.

Бармен наморщил лоб, затем улыбнулся:

– А, это вы? – он улыбнулся и только затем посмотрел на листок бумаги. – Нет, никто не приходил. Я уже думал, вы как-нибудь иначе со своим парнем связались. Теперь и сам не знаю, что мне с вещами делать, – посетовал молодой бармен, протирая стойку чуть влажной тряпкой.

– Давай-ка, парень, вернемся на несколько дней назад, – предложил комбат. – Ты помнишь, что здесь творилось в пятницу вечером?

Тот пожал плечами:

– С чего бы это мне забыть. День как день, чуть только подпорченный.

– Вас каждый вечер ОМОН шмонает?

– По-всякому случается. Сейчас они поутихли, а вот два месяца тому назад проходу не давали. Рейды… Только клиентов отбивали.

– А ты тех ребят, что приезжали, знаешь?

– Нет, впервые видел. Да и в масках они были.

Комбат поморщился:

– В масках, говоришь? – и тут же спросил. – А нашивки какие-нибудь на рукавах у них имелись?

Тут, в свою очередь, пришлось задуматься бармену. Но профессиональная зрительная память и тут не подвела его. Он прикрыл глаза и вспомнил: как раз возле стойки, опершись о нее локтем, стоял один из вооруженных людей. Перед его мысленным взором возник шеврон.

– Так, нашивка… – шептал бармен. – Была! То ли орел, то ли сокол, а внизу под ним написано что-то по-английски.

– У питерского ОМОНа – по-английски? – недоверчиво приподнял брови комбат.

– Ну да, что-то вроде «Kondor» или «Quiqly»… И впрямь хренотень какая-то получается. Не может же наш питерский ОМОН с такими эмблемами ходить! – Что английскими буквами – это точно.

– У всех такие шевроны на рукавах были или только у одного?

Наташа тоже усиленно припоминала, но такие детали, как шеврон, нашивка совсем ее тогда не интересовали. Она могла бы вспомнить фасон карманов, кожаные или брезентовые ремни были на омоновцах, но только не это.

– Кажется, у всех, – сказал бармен, правда, не очень уверенно.

– Дай-ка сюда телефон, – проговорил комбат.

Бармен вздохнул, но аппарат подал. Вновь разложив свою потрепанную записную книжку, комбат принялся звонить на работу Андрею.

После мелодичного попискивания он услышал женский голос.

– Банк «Золотой дукат», отдел ценных бумаг.

– Мне бы Андрея Ивановича Рублева пригласить…

– А его сейчас нет.

– Когда будет?

– Мы такую информацию не даем.

– Так, говоришь, нет Андрея Ивановича? – комбат старательно прижимал трубку к уху плечом и в то же время умудрялся вертеть в руках бумажную салфетку, каждый раз перегибая ее в руках, от чего та превратилась в маленький аккуратный треугольник, который перегнуть еще раз уже не представлялось возможным.

– Нет его.

– А когда он будет? – ласково поинтересовался Борис Иванович.

– Не знаю.

– Уехал, что ли?

– Может, и уехал. Я вам не обязана докладывать. И вообще у меня есть другие дела.

– Красавица, очень он мне нужен! Скажи.

– Со всеми вопросами обращайтесь к управляющему, он в курсе, пусть решает, кому и что можно сообщать, меня не уполномочивали.

И тут комбат произнес комплимент, на который он в общем-то не был способен:

– У тебя голос приятный, девонька.

Служащая банка только хмыкнула.

– Может быть, но все равно, звоните управляющему и только ему.

– Послушай, если ты с Андреем Ивановичем на одном телефоне сидишь, наверняка знаешь больше, чем управляющий. Так вот ты мне и скажи: где Рублев?

На другом конце провода воцарилось недолгое молчание. Наконец девушка, зачарованная немного хрипловатым, низким голосом комбата и его комплиментом, сказала:

– К брату уехал.

– Вот как? Это в Москву, что ли?

Наташа, уже начавшая понимать, что происходит какая-то путаница, принялась знаками показывать комбату, что нужно верить ей, а не этой врунье из банка. Комбат только махнул на нее рукой.

– И что же это его так скоропостижно в Москву понесло? До этого к нему он не часто наведывался.

– Не знаю… – вновь замялась служащая банка, – говорил, что-то с сердцем у его брата, то ли инфаркт, то ли просто стенокардия.

Такое предположение, даже несмотря на всю серьезность обстановки, развеселило комбата, и он принялся подыгрывать своей телефонной собеседнице.

– Ай-яй-яй! Если у брата сердце прихватило, то нехорошо это. Ты только не вспомнишь, как его брата зовут?

А то телефон его у меня записан, а спросить как его зовут не знаю.

– Борис Иванович, вроде…

– Ну конечно же, Иванович. Отец-то у них один, – легко хохотнул комбат и тут же, отбросив смех, поинтересовался. – Сам, что ли, Андрей Иванович говорил, или прислал кого передать?

– Нет, по телефону звонил.

– Ну что ж, спасибо тебе, красавица, – комбат положил трубку и некоторое время сидел, не мигая глядя на свое отражение в зеркальной стойке.

Наташа тоже молчала, вконец растерявшись. Она все еще продолжала чувствовать себя виноватой. К тому же чувство вины усиливалось от минуты к минуте, словно бы это она создала нелепую путаницу.

– В банке сказали, что он к вам поехал? – наконец-то проронила она фразу.

– Инфаркт у меня, понимаешь ли! – хрустнул суставами пальцев Борис Рублев и спустился с высокого табурета на землю.

– Так-так-так, – сказала Наташа, – чем дальше, тем мне все меньше нравится.

– Что – нравится?

– То, что происходит.

– Кому ж понравится! – комбат мягко взял ее за локоть и отвел от стойки к столику, как раз к тому, за которым сидели в злополучную пятницу Чесноков с Андреем Рублевым.

Наташа боязливо огляделась, будто здесь, в пустом баре, могли находиться ее враги. На удивление четко обозначилось то же настроение, то же чувство опасности, которое она испытала при виде вооруженных людей. Но теперь к чувству страха добавилась паническая растерянность.

– Выпить, что ли, хочешь? – спросил Рублев. – Смотрю, руки у тебя дрожат.

– Не отказалась бы.

– Говорят, некоторым это мозги прочищает.

Комбат отошел к стойке и вернулся с двумя тонкостенными, до половины наполненными стаканами. Один был с вишневым ликером, второй – просто с тоником, в котором плавал большой кусок колотого льда.

– Держи. Но только пей маленькими глотками, иначе голова кругом пойдет.

Наташа обхватила руками холодное стекло стакана и принялась жадно глотать обжигающе-холодный ликер, вязкий и приторно сладкий.

– Сейчас, сейчас, – произнесла она, прикладывая ладонь ко лбу, будто проверяла, какая у нее температура, – сейчас я вспомню… Ну да, конечно же! – она от нетерпения хлопнула рукой по столу, – Так оно и есть! Никакие это были не омоновцы.

– Это я и без тебя понял, – бесстрастно ответил комбат.

– Еще раньше, прежде чем они приехали, сюда зашел какой-то странный человек в плаще. Сидел возле стойки, что-то пил, вроде водку. Он мне сразу не понравился, смотрел как-то странно.

– Как именно?

– Ну, понимаете ли… – замялась Наташа, – на меня многие смотрят под определенным углом.

– Это так, что ли? – Рублев склонил голову к плечу и облизнул губы.

– Да нет, у вас так не получится, – честно призналась Наташа. – Ну, в общем, смотрят так, будто хотят от меня кусочек откусить, на зуб, что ли, попробовать, съедобная я или нет.

– А он как смотрел?

– Тупо и в то же время настороженно, словно боялся, что я его узнаю, хотя видела первый раз в жизни. А желания в его взгляде – ну ни на грош не чувствовалось.

– Да мало ли кого могло сюда занести! Может, ему женщины вообще не нравятся.

– Вряд ли, – засомневалась Наташа, – таких я тоже за версту чую.

– Нашла чем хвастаться… – негромко проговорил комбат.

– Но странность не в этом, – продолжала девушка, – я, честно говоря, даже не сразу заметила, как появились омоновцы. Сколько их было, тоже сейчас не вспомню.

Когда не видишь лица, все люди кажутся одинаковыми. Ну, пусть один выше, другой ниже… Они начали документы проверять.

– У всех? – тут же вставил вопрос комбат. – Они сразу к Андрею подошли?

– В том-то и дело, что не у всех, – усмехнулась Наташа. – Я сперва подумала, что это облава на кавказцев, как в последнее время. Вон за тем столиком компания сидела… У них лица сразу серыми стали, повытягивались. А они к ним даже не подошли.

– А тот, в плаще?

– У него проверили, – вспомнила девушка, – бегло посмотрели документы и вернули.

Потом уже за нас основательно взялись.

– За тебя и за Андрея с Чесноковым?

– Нет, я вроде бы их не интересовала. Лишь когда возникать начала…

– Подальше послали?

– Можно сказать и так. Посоветовали заткнуться, а не то пригрозили с собой забрать.

– За что?

– За проституцию, – с усилием и с явным отвращением к этому слову сказала девушка. – А затем я заметила, что мы с вашим братом сумочками поменялись. У него такая записная книжка в кожаном футляре, на молнии.

– Ты уже рассказывала.

– Я сейчас и другое припомнила. Выбежала я следом за ними, они как раз в джипы садились, один отъехал, второй еще стоял… Так вот, я на переднем сиденье того самого мужчину в светлом плаще заметила, у которого они документы проверяли. Какого черта им было документы смотреть, если он с ними в одной команде? – и Наташа победоносно посмотрела на комбата, словно ее сообщение все, ранее известное, ставило с ног на голову.

– Может, они и его забрали?

– Нет, по всему видно, он у них старший был, вроде как командир.

И тут же Наташа схватила комбата за руку:

– Я еще номер запомнила того джипа, на котором они уехали!

– Точно?

– Да. У меня привычка с детства глупая. Я всегда номера на машинах рассматривала, интересно было, когда цифры с историческими датами совпадали, – девушка быстро допила ликер и отставила в сторону пустой стакан. – И что теперь делать?

– Поедем.

– Куда?

– А вот это уж не твое дело.

– Как это не мое?! – принялась возмущаться Наташа.

– Хочешь, домой завезу? А будешь надоедать, вообще здесь оставлю.

– В милицию, что ли, едем?

– Почти.

Комбат поднялся и двинулся к выходу. Наташа, боясь потерять его, бросилась следом. Она уже почувствовала, пока рядом с ним этот мужчина, ничего плохого случиться с ней не может.

Это как в шторм – можно спрятаться за скалу и переждать бурю. Но ей хотелось знать немного больше, чем позволял ей Борис Рублев. В конце концов она не кукла, которую запросто можно взять и перевезти с места на место. Но стоило Наташе только открыть рот, комбат тут же посмотрел на нее строгим взглядом.

– Скажите…

– Садись и помалкивай!

– Ладно, потом…

Девушке казалось, она уже давным-давно знает Бориса Ивановича и ни минуты не сомневалась в его надежности. Хотя откуда пришло это чувство, она и сама не знала. Бывает так, встретишься с человеком, перебросишься с ним парой слов и понимаешь, такой никогда не подведет.

Силенок аккумулятора на этот раз хватило, чтобы завести двигатель. И «форд» вновь запетлял по боковым улочкам. Даже Наташа, прожившая в Питере пару лет, не знала многих из них.

Наконец они остановились возле здания, возведенного в прошлом веке, с тяжелым портиком и массивными колоннами на фасаде.

– Пройтись хочешь или в машине подождешь? – спросил комбат.

– Если с вами, то пройтись.

– Со мной нельзя.

– Тогда подожду.

– Смотри, меня с полчаса не будет.

– Все равно лучше уж здесь, хотя бы тепло. Может, и вздремну.

– Жди, и никуда без меня не суйся.

Наташа отстегнула ремень безопасности, сбросила туфли, устроилась на сиденье с ногами, обхватила колени руками и стала смотреть сквозь лобовое стекло на постоянно менявшуюся улицу. Было в ней в этот момент что-то от кошки, которая неподвижно сидит на подоконнике и созерцает двор. У девушки двигались только глаза. Она то провожала взглядом удалявшуюся машину, то переводила его на спешившего пешехода.

– Заскучаешь, радио включи, – комбат оставил ключи в замке зажигания и не спеша зашагал по проезду, ведущему к зданию.

Теперь его лицо выглядело куда более озабоченным, чем в то время, когда он находился рядом с Наташей. Да и было над чем призадуматься. Комбат еще мог бы понять, если бы его Андрей был женат: наврать на работе, что заболел брат в Москве, а самому поехать к любовнице. Но такими вещами не шутят, да и от кого Андрею скрываться? Правда, еще оставалась надежда, что благодаря теперешнему бардаку одно из подразделений ОМОНа провело операцию, а о ней никто ничего не знает.

Глава 17

Борис Рублев легко взбежал по мраморным ступенькам и потянул на себя массивную деревянную дверь, всю сияющую новым лаком.

Дальше вход в здание преграждал турникет, возле которого в застекленной кабинке сидел лейтенант в форме милиции, обставленный телефонными аппаратами, пультами сигнализации. На столе светились два монитора, постоянно показывавших подходы к зданию. Не привыкший посещать министерства, управления, Рублев даже немного растерялся. Конечно, ничего не стоило толкнуть хлипкий турникет… Но он пришел не за этим.

– Полковник Панфилов у себя? – поинтересовался Борис Иванович, облокотясь локтями на куцую полочку перед маленьким окошком.

Лейтенант лениво поднял голову и пожал плечами:

– Вроде бы не выходил.

– Кабинет у него какой?

– Вам встречу назначали?

– Нет.

– Вон внутренний телефон, – кивнул лейтенант куда-то в глубь фойе, – дозвонитесь, и он мне скажет, пускать вас или нет.

– Порядочки…

Пока еще комбат сдерживал злость. Он отыскал в темном углу телефонный аппарат, висевший на стене, и принялся водить пальцем по пластине из оргстекла, прикрывавшей список телефонов. Все номера здесь оказались трехзначные, внутренние. Вдобавок ко всему напротив них стояли не звания и фамилии, а должности: начальник экономической службы, начальник боевой подготовки. А какую именно должность занимает сейчас полковник Панфилов, Рублев и не представлял. Знал только, что тот большой начальник. И уже с явным намерением устроить скандал комбат вернулся к стеклянной будке.

Лейтенанта комбат застал за листанием толстой канцелярской книги.

– Ваша фамилия? – еще не дождавшись вопроса, спросил дежурный.

– Рублев. Борис Рублев, – сказал комбат.

– Что же вы раньше не назвались! Полковник Панфилов на четвертом этаже, ждет вас.

– Кабинет.

– Четыреста пятый.

Пришлось ждать еще секунд тридцать, пока дежурный переписывал данные из паспорта Рублева, затем комбат двинулся к широкой лестнице, ярко залитой разноцветным витражным светом. Ощущение было такое, будто попал в храм. Но оно тут же исчезало, стоило поднять глаза. Добрую половину стены в конце лестницы занимал огромный витраж с неистребимым гербом несуществующего государства – Советского Союза.

– Можно на лифте подъехать! – крикнул вдогонку дежурный.

Но комбат лишь махнул рукой, даже не оборачиваясь.

Вытертая ковровая дорожка, скрипучий, правда, недавно покрытый лаком паркет, вывел Бориса Ивановича к заветной двери под номером «405». Он даже не стал читать табличку, а сразу потянул ручку на себя.

Василий Панфилов сидел за суперсовременным письменным столом и сосредоточенно гонял по экрану компьютера маленького человечка с ружьем, который вовсю отстреливался от наседавших на него монстров.

– В игрушки играешь! – неприветливо произнес комбат одному из своих приятелей, которого не видел вот уже года полтора.

– Реакцию тренирую, – оторвав взгляд от экрана, отозвался Панфилов.

Но лучше бы он сам прервал игру. Желеобразный паук, сияя зеленым электронным светом, оторвался от условной плоскости потолка и рухнул на голову человечку с ружьем, погребя его под собой.

– Черт! – выругался Панфилов и тут же убрал руки с клавиатуры. – Зараза какая-то, похуже семечек затягивает! Ну что, разобрался ты, Борис, со своим братом?

– А ты? – тут же задал встречный вопрос полковнику Рублев.

– Все. Точно тебе говорю, никто из наших никакого рейда в районе бара «Парадиз» не совершал. И вообще в этот день три четверти личного состава находилось на учебных стрельбах, так что не забивай ты мне голову. Он, наверное, от жены прячется с телкой какой-нибудь, вот поэтому и дома не ночует.

– У вас какое-нибудь подразделение с англоязычными шевронами имеется?

– Ты что, с ума сошел! Мы пока еще ни на ФБР, ни на ЦРУ не работаем.

– А что, собираетесь? – усмехнувшись, поинтересовался Рублев.

– Приказа пока не было, – развел руками Панфилов. – Вот ты всегда так, Борис, нужно тебе что-то – появляешься.

А так, чтобы в гости заехать, посидеть, поболтать – не дождешься.

– Ты же знаешь, некогда, – комбат опустился в одно из кресел для гостей и, глядя прямо в глаза полковнику Панфилову, сказал, – Достань мне сводку происшествий, начиная от прошлой пятницы и кончая сегодняшним днем, Не сложно для тебя?

– Ты себе представляешь, Борис, что это такое?

– Представляю.

– Это документ.

– Знаю.

– Только смотри, потом, если какая проблема, я тебе этой сводки не давал, а ты ее в глаза не видел.

– Заметано.

Полковник Панфилов поднялся из-за стола и посмотрел на комбата.

– Я тебя сейчас здесь минут на пятнадцать запру.

Клаустрофобией не страдаешь?

– Смотри, если не придешь вовремя – двери высажу! Не люблю ждать.

– Ты хотя бы минуть пять сверху подожди, а потом выламывай.

Мягко защелкнулся замок, и Борис Рублев остался один в кабинете полковника Панфилова. Комбат развернул к себе монитор, на котором застыл человечек с ружьем. Он стоял на составленных в штабеля ящиках, а вокруг него суетились мерзкие существа и с каждой минутой их становилось все больше.

– Не настрелялся еще Василий, – пробормотал Борис, с отвращением глядя на экран.

Хозяин кабинета появился раньше, чем обещал. Он нес в руках целую охапку бумаги – длинную ленту шириной с машинописную страницу, всю испещренную мелким убористым текстом.

– Вот тебе сводки, Борис. Если поможет – рад буду. А теперь не мешай.

Полковник Панфилов подвинул к себе клавиатуру.

Человечек с ружьем ожил, расчищая себе дорогу к следующему штабелю ящиков.

Комбат, тяжело вздохнув, расправил бумагу длиной метров пять, и принялся читать ее с самого начала. Сперва он пытался прочесть о каждом происшествии, но узнав подробно о десяти кражах, трех попытках изнасилования, одном убийстве, Борис Иванович сравнил объем прочитанного с тем, что еще осталось прочесть.

«Если и дальше так пойдет, – подумал он, – сидеть мне здесь до завтрашнего утра».

Теперь он только принимал во внимание номера упоминавшихся в отчете машин, фамилии, основные события, адреса.

Панфилов, дождавшись, пока комбат доберется до первой трети списка, несколько раз кашлянул.

– Ты уже прочел?

– Вон еще сколько осталось.

– Ты про убийство на Коллекторной прочел?

– А что там такое?

– Дойдешь – читать охота отпадет.

– Мне, Василий, не до развлечений.

– Хорошее развлечение, – рассмеялся полковник, – муж пьяный домой пришел, а когда жена с тещей его донимать начали, схватил нож и каждой по сто ранений нанес. А потом жене груди вырезал, половые органы отчикал, теще матку с мясом вырвал в холодильник затолкал и спать улегся. В той же комнате, с трупами.

– Не впечатляет, – спокойно ответил Борис Иванович, медленно перебирая в пальцах бумагу.

– Это потому, Борис, что ты мужик. Вот и не впечатляет. Я своей жене как рассказал, она сразу притихла. Вот уже четвертый день как шелковая, даже ботинки мне чистит и мусор выносить не просит.

– Мне пугать некого.

– До сих пор не женился? – искренне изумился Панфилов. – Если лет через пять не женишься, пиши – пропало.

– И не тянет, – отозвался комбат и перешел к событиям среды.

– А вот это уже и тебя проймет, – засмеялся полковник, откидываясь на спинку кресла и потирая гладко выбритые щеки.

– Ничего меня не проймет! Ты же знаешь, Василий, я толстокожий.

– Не до такой степени.

– Чем же ты меня удивить хочешь?

– Представляешь себе, поступил звонок.

Мол, из-под двери соседней квартиры плохо пахнет. Ясное дело, трупик там. Поехали ребята, дверь вскрыли. Квартира однокомнатная, на диване мужик мертвый лежит. Вонь – жуткая.

Руки и ноги колготками связаны, голый. А хер у него отрезан. Вся квартира в кровищи, нож тут же валяется. А вот хера-то нигде и нет. Обыскались ребята, да так и не нашли. Девку, которая того мужика кончила, на второй день отыскали.

Все рассказала. Мол, так и так, обещал жениться, а когда забеременела, сказал, чтобы аборт делала. И доктора ей присоветовал. А у доктора она с подружкой встретилась, которая, оказывается, от того мужика тоже забеременела. Говорит, злость ее взяла. Пришла к нему, ласковой прикинулась, подпоила, связала своими колготками, нож взяла на кухне, да хер ему и отчикала.

«Все это, – говорят ей, – понятно, может, даже и справедливо, только зачем хер унесла?»

«Не уносила я никуда», – говорит.

«А куда же он делся?»

«Не нашли?» – спрашивает.

«Да нет, все обыскали». – был бы кот какой в доме, он бы съесть мог, а так ни кота, ни собаки.

«А на кухне искали?» – спрашивает.

«Искали».

«На плите смотрели?»

Поехали назад, в уже опечатанную квартиру, и точно: стоит на плите сковородка открытая, а в ней лежит хер поджаренный. Все чинчинарем, в сухарях обваленный, хоть ты его зеленью посыпай и ешь.

Комбат на какое-то мгновение прервал чтение и посмотрел на полковника Панфилова.

– Ну и что?

– Как это что? Хорошо еще, никто из следственной бригады голодным не был, а то ведь знаешь как бывает… Приедут, работы много, в магазин бежать неохота. Как проголодаются, холодильник откроют и давай жрать что ни попадя.

Покойнику-то все равно, на том свете продукты не понадобятся.

– А про этот случай ты, Василий, своей жене рассказывал?

Полковник изменился в лице.

– Типун тебе, Борис, на язык! Не каждая баба до такого и додумается. Наша пресс-служба сообщение об такой дичи даже в газету не дала.

– А про отрезанные груди и матку вырванную? – поинтересовался Рублев.

– Это за милую душу пошло, чуть ли не все газеты перепечатали.

– Да, мужская солидарность в действии.

Полковник Панфилов с досадой вскрикнул.

Его человечка с ружьем окружили монстры и вырваться ему теперь было очень сложно.

– Ты мне не мешай, – буркнул он, и в его глазах заплясали голубоватые огоньки отблесков компьютерного монитора.

– Я и не мешаю, – комбат вновь погрузился в чтение сводки.

Ничего примечательного, если не считать двух историй, рассказанных полковником Панфиловым. Заурядная бытовуха: кого-то убили, кого-то покалечили по пьяни.

«Хотя нет, вот и что-то новенькое. Жена подает заявление, что ее изнасиловал муж. Интересно, а как бы это восприняла жена Василия – как руководство к действию?» – и взгляд Бориса Рублева скользнул ниже.

Среди обычных маленьких сообщений о происшествиях нашлось и более обширное. В первых же предложениях отыскалось то, что заставило Бориса Ивановича затаить дыхание – исчезновение экспедиторской службы банка «Золотой дукат» и приставленной к ней охраны агентства «Одиссей». Это тебе не сорванные в подъезде сережки и даже не отгрызенный палец с перстнем, украшенным бриллиантом в четыре карата. Сумма впечатляла и размах преступления тоже. Но и не они заставили Рублева на время прикрыть глаза и представить себе, как это происходило, ведь его родной брат работал именно в том банке, откуда исчезли деньги.

Такое, как понимал комбат, совпадением быть не могло. Уж слишком маловероятно. За свою жизнь он привык полагаться не столько на рассуждения или логические умопостроения, сколько на интуицию и чутье. А оно ему подсказывало, дело дрянь.

– Ну, нашел что искал? – позабыв об отрезанном и хорошо прожаренном хере, Василий радостно потирал ладони – его человечек перескочил в следующий раунд. – Теперь по канализации лазать будет, – он выжидал, пока закончится заставка.

Комбат закусил нижнюю губу. Хоть он и отыскал в списке именно то, что ему было нужно, все равно продолжал чтение – а вдруг?

– Пока еще нет. Неизвестно, найду ли.

Но теперь он только делал вид, что читает, лихорадочно подыскивая варианты того, каким образом мог быть задействован в преступлении его брат. Он сразу же сходу отбросил мысль, что Андрей был организатором или хотя бы сознательным соучастником преступления. Самым логичным сейчас было бы рассказать полковнику Панфилову все, что он знал об исчезновении Андрея, но пока еще что-то сдерживало Рублева. Он привык за свою жизнь взвешивать решения и никогда не предпринимать опрометчивых ходов.

Когда кончился и следующий раунд, комбат сделал вид, что дочитал сводку, скрутил ее в трубку и бросил Василию на стол.

– Ну как?

– Что-то интересное, что-то нет, – расплывчато объяснил комбат и поднялся. – Ну что ж, спасибо тебе. Как-нибудь вечером позвоню. Я думаю, еще долго в Питере буду.

– Рад был помочь.

Рублев отметил, что Панфилов здорово изменился за последние полтора года, полысел, остепенился. Такого теперь в окопы и палками не загонишь. Ходить по паркету привыкают быстро. Он попрощался нарочно раньше, чем нужно, зная, что есть еще одно дело к полковнику. Но нужно было как-то разъединить его с первым, сделать так, чтобы в голове у Василия оно никак не связалось с исчезновением Андрея. Уже стоя у двери, комбат хлопнул себя ладонью по лбу и чуть заискивая, произнес:

– Совсем забыл! – вернулся к столу. – Просила меня одна девушка кое-что узнать…

– Если это не государственная тайна… – развел руками полковник, посмеиваясь, а затем подмигнул комбату. – Стареешь ты, Борис, если от тебя девушкам уже не только постель нужна.

– Узнай для меня – кому машина с таким номером принадлежит, – и Борис Иванович вытащил из кармана бумажку с написанным на ней номером джипа, увезшего его брата – с тем, который запомнила Наташа, стоя на дождливой улице возле бара «Парадиз».

– Это я тебе мигом, даже не выходя из кабинета. Проще и не придумаешь.

Василий явно был горд тем, что умеет обращаться с компьютером. Он вошел в сеть, сделал запрос.

– Зря я тебе про игрушки сказал, – произнес комбат, – все-таки, видно, и от них польза есть.

Наконец Панфилов отыскал то, что было нужно, и тут же удивленно посмотрел на Бориса Ивановича.

– Знаешь, Боря, а эту машину год тому как угнали.

– И не нашли?

– Не нашли.

– Что за машина?

– Машина-то не очень важная, зато новая – ГАЗ-32.

Достаточно приличная.

Борис Рублев с каждым словом полковника все больше укреплялся в своих подозрениях.

– Хозяин-то кто у нее был?

– Гришан А. И, из Москвы.

– А номер тогда почему Питерский?

– Сейчас посмотрим.

Панфилов запросил информацию о деле об угоне автомашины и выяснил следующее. Машиной, принадлежащей некоему Гришану А. И., пользовался по доверенности его племянник Валентин, проживающий в Питере. Согласно уговору, племянник, одолжив своему московскому дядя пятьсот долларов на год, получал в пользование его машину на полгода. Из короткой сводки было не понять, кто кого уговорил совершить эту сделку. Удивлял и юный возраст племянника – восемнадцать лет, исполнившихся ему на момент получения доверенности.

– А что, твоя подружка видела недавно эту машину? Можно помочь людям.

– Не знаю. Попросила и все тут, – отрезал комбат, переписывая себе на бумажку питерский адрес Валентина Гришана. – Если она знает что – позвоню тебе. Ну что, Василий, пока.

– Пока.

Мужчины пожали друг другу руки. Вновь комбату пришлось заверять полковника, что он наведается в гости и выпьет со своим старым приятелем не меньше бутылки.

* * *

На этот раз полутемный коридор не показался комбату таким угрюмым. Кое-что обрисовалось. Во всяком случае, появились хоть какие-то зацепки.

«Главное, хоть по полшага, но продвигаться немного вперед».

Выйдя на улицу, Борис Иванович к своему удивлению обнаружил, что уже смеркается.

«Все-таки уже не лето», – подумал он, поднимая воротник своей куртки так, чтобы дождь не стучал по разомлевшей от включенного в кабинете полковника отопления шее.

Наташа, завидев его, обрадовалась так, как можно обрадоваться появлению без вести пропавшего друга. Она уже выбралась из машины, совершенно там окоченев, и припрыгивая, исходила тротуар вдоль и поперек.

– Борис Иванович, это называется полчаса?

– Я же сказал, может, и больше.

– По-моему, это вообще издевательство какое-то! Сказали бы – полтора часа.

– Садись, поехали.

– Куда?

– Куда надо.

– Это не ответ, Борис Иванович.

– А то, что спросила ты – это не вопрос.

Ясно тебе или повторить?

– Ясно-то ясно, но я не хочу умереть с голода. Я, кстати, с самого утра ничего не ела.

– Я тоже.

– Не знаю, может, вы умеете обходиться без еды, без сна, без туалета, прошу прощения, но я как-то к такому не приучена.

– Смотри в окно, Наташа. Где увидишь что подходящее, скажи, остановимся.

Девушка не стала наглеть. Она пропустила пару дорогих ресторанов, затем заметила скромное бистро и сказала:

– Здесь.

Ела она с неподдельным аппетитом. Проголодалась так, что даже испеченная три часа тому назад пицца показалась ей изысканным блюдом.

Борис Иванович есть не стал. Он заказал себе чай и апельсиновый сок, пил, попеременно поднимая то левую, то правую руку, делая глоток то из фаянсовой чашки, то из пластикового стакана.

– С ума сойти можно! – глядя на него проговорила Наташа и подцепила на пластмассовую вилку последний кусочек пиццы.

– Что тебе не нравится?

– Впервые вижу, чтобы так чай и сок пили.

– А как надо?

Девушка задумалась.

– Я бы сначала сок выпила, затем чай.

– Все равно в животе перемешается, – резонно заметил комбат.

– Ну и логика у вас!

– С ней-то, девонька, у меня все в порядке.

– Наверное, я безнадежная эстетка.

Наташа вынула из салфетницы последний листок, похожий на школьную промокашку, и приложила его к губам. Вытерла о него пальцы, скомкала и бросила в тарелку.

– Пошли.

Уже возле дверей, ведущих из бистро на улицу, комбат остановился.

– Если хочешь быть со мной и дальше, то не хами. Ясно, Наташа?

– Ясно, – кивнула девушка и добавила. – Это у меня непроизвольно получается. Недержание, значит.

Когда они проехали еще кварталов пять, комбат, хитро усмехнувшись, поинтересовался.

– Ты ничего не забыла?

– Нет.

– Уверена?

– Да.

– А кто-то о туалете вспоминал…

Наташа почувствовала себя страшно неловко. Конечно же она не забыла о высказанном вслух желании, но в бистро она постеснялась напомнить об этом Борису Рублеву.

– И что мы теперь будем делать?

– Не знаю, – нервно повела плечами Наташа и зло добавила, – у вас, наверное, это семейное.

– Что?

– О туалетах говорить. С Андреем я познакомилась, когда он пытался уверить меня, что у его друга смертельный понос. А теперь и вы…

– Не я о туалете речь завел.

– Да, я хочу в туалет и, по-моему, это нормальное желание для человека, в двенадцать часов дня вышедшего из дому, – говоря это, девушка стучала кулачком по приборной панели. – И идиот тот, кто об этом не задумывается. Не хочу думать о вас, как о хаме. – Совсем не обязательно говорить об этом вслух.

– Выговорилась? – спросил Борис Рублев, заворачивая во двор и вглядываясь в номера подъездов.

– Да, выговорилась.

– Все приехали, – он остановил машину, – выходи.

– Вы что, снова издеваетесь? Или, может, вообразили себя папашей с маленькой девочкой, которой можно сказать «пойди сделай пи-пи в кустики»?

– Пошли, – комбат чуть ли не силой вытащил ее из машины и повел к подъезду.

– Пустите мою руку! – Наташа ткнула локтем Бориса Рублева под ребра. Но с тем же успехом в это же место его мог укусить и комар.

Руку ее он выпустил.

– Подъезд мне не подходит. И вообще, хватит надо мной издеваться!

– Никто подъезда тебе и не предлагает. Зайдем в квартиру, скажешь хозяину что тебе нужно… Разве не пустят двоих приличных людей?

– Не пустят! – убежденно произнесла девушка.

– А ты пустила бы?

– Я?

– Ты, ты.

– Я бы пустила.

– Пошли.

Не объясняя толком, к кому они идут и зачем, комбат поднялся с ней на третий этаж. Наташа хоть и была зла на комбата, но сообразила, скорее всего, у него здесь живет кто-нибудь из близких знакомых и они так или иначе приехали бы сюда.

– Звони, звони.

Сомнений на счет того, есть ли кто в квартире, не возникало. За дверью гремела музыка, слышались голоса. Наташа достаточно долго звонила.

– Не услышат, – покачала она головой, потому что даже сама не сумела разобрать сквозь гром музыки трель мелодичного замка.

– Звони, звони, – подбодрил Наташу комбат. – Надо же нам попасть вовнутрь.

Та еще раз нажала кнопку. На этот раз ей удалось расслышать далекие трели. Еще через пару минут чья-то неумелая рука принялась щелкать замком. Вначале дверь закрыли еще на один оборот, но, наконец, после незлобных ругательств ее распахнули. На пороге стояла девушка в свитере. Широкий отворот съехал с одного плеча, волосы падали ей на лоб. Она даже не удосужилась взглянуть на тех, кто пришел, отступила в сторону, пошатнулась, прислонилась к стене и пьяно замотала головой. Потом, сделав над собой усилие, вскинула голову и тут же ударилась затылком о выключатель, сперва пробормотала какое-то невнятное слово на букву "е" и после этого, хихикнув, произнесла:

– Вы?

– Мы, – спокойно сказал комбат.

– Проходите, – и пошатываясь, потирая ушибленный затылок, девушка двинулась в комнату, откуда и неслась музыка.

Комбат подтолкнул Наташу в спину.

– Слышала? Нас пригласили.

– Это ваши знакомые?

– Впервые их вижу.

– Не пойду.

– Пойдешь.

Наташа попятилась было, но широкая ладонь комбата буквально втолкнула ее в прихожую. Дверь закрылась. Пути назад не было. И девушка, с грустью обреченного на казнь в глазах, принялась расстегивать куртку.

Рублев остановил ее.

– Погоди, зайдем так.

– Нет уж, сперва я сделаю то, зачем сюда пришла, а там хоть трава не расти.

В небольшой квартире типовой планировки сориентироваться было нетрудно. Наташа повернула круглую ручку туалетной комнаты и исчезла за ней.

Глава 18

Комбат стоял в прихожей, осматриваясь.

Куча курток, плащей, сваленных на тумбочку, потому что на вешалке места не хватало, целый табун обуви – женской и мужской, несколько зонтов, брошенных как попало. Комбат потянул носом: пахло анашой.

«Нормальная компания собралась у обворованного Валика Гришана!»

Выйдя из туалета, Наташа тут же приоткрыла дверь в ванную, но так же быстро захлопнула ее.

– Что там, труп полуразложившийся в ванной? – поинтересовался комбат.

– Целых два. И трахаются.

– Бог им в помощь.

Проходя в комнату, комбат и Наташа мельком успели заприметить еще одну парочку на кухне. Девушка, задрав свитер, прижималась голой грудью к обнаженному торсу парня. Они оба были настолько пьяны, что при этом никаких чувств на их лицах не отражалось.

Наташа немного брезгливо поджала губы.

– Ты хотела на кухне руки помыть?

– Я бы хотела поскорее отсюда выбраться.

– Сейчас, сейчас.

На их появление в комнате никто не обратил ни малейшего внимания. Занятий для тех молодых людей и девушек, которые там находились, хватало и без них. Два составленных посередине стола обступали стулья. По телевизору без звука крутилась любительская порнуха, глядя на которую удивляло всего только одно: как это никого из присутствующих еще не вырвало.

Комбат усадил Наташу за стол, отыскал чистую тарелку и бокал. Налил ей минералки.

– А у тебя так никогда не получится, – послышалось от телевизора, возле которого на подушках, уложенных прямо на пол, расположилась живописная компания из двух парней и двух девиц.

– Ни хрена ты не понимаешь! Так трахаться совсем не интересно.

– Тоже мне, Долорес Ибаррури нашлась!

– Кто-кто? – переспросила девушка.

– Ну та, которая все кричала: «Лучше стоя, чем на коленях!»

– А-а, – не поняв подколки, на всякий случай рассмеялась та, что была потрезвее.

– Угощайся, ты же есть хотела, – негромко сказал комбат, обводя взглядом комнату и пытаясь определить, кто же здесь хозяин.

Из коридора послышался крик.

– Да вы что там, охренели? – кричала девушка. Хлопнула дверь, послышался шум льющейся воды.

– Вы сейчас всех соседей затопите!

В комнату вбежал, глупо хихикая, мокрый, абсолютно голый парень, чисто символически прикрывая ладонью то, что в общем-то другим видеть не следовало.

– Валик, тряпка у тебя где?

– Что? – повернул голову один из сидевших у телевизора, при этом он, боясь пропустить что-нибудь из действа на экране, нажал кнопку пульта. Картинка замерла, и стала еще более явно видна смертельная скука на лице актера, изображавшего бурный половой акт сразу с двумя контрастно подобранными девицами – со одной дико худой, со второй страшно толстой.

– Заигрались мы, Валик, душ на пол упал, всю ванную залило, в коридор потекло.

– Нет у меня для тебя тряпки.

– Что же делать?

– Бери свои шмотки, ими и вытирай.

Парень вновь захихикал и побежал в ванную, шлепая босыми ногами по линолеуму.

– Эй, Катька, Валик сказал, чтобы я твоими трусами воду вытер!

– Да я тебе сейчас дам! Они и так мокрые, на полу лежали!

– Значит, ничего с ними не станется.

– И долго нам еще здесь быть? – тихо поинтересовалась Наташа, все-таки рискнув попробовать вяленого мяса.

– Это уж как получится, – отвечал комбат.

Картинка на экране вновь ожила.

– Такой, как эта, – комментировал Валик, – можно не то что руку, но и голову «туда» всунуть.

И хотя не прозвучало никакой конкретики, все поняли, о чем идет речь.

– Голову не голову, а руку он ей туда точно всунет, по локоть.

– Откуда ты знаешь?

– Что, я других фильмов не смотрела?

– Это же тебе не какое-нибудь немецкое дерьмо, а самое что ни на есть крутое российское любительское порно – такое, чтобы и слизь была видна, и корочки…

– Фу! – девушка поджала губы.

– Что «фу»? Небось, сама пищать будешь от счастья, когда я тебе кулак засуну!

– Не влезет, – покачала головой девушка.

– А попробовать?

– Пробовала.

И тут Наташа вздрогнула. Комбат, впервые оказавшийся в этой квартире, произнес громко и отчетливо:

– Не спорьте, ребята, он туда не одну руку засунет, а две руки сразу.

Валик обернулся, несколько раз моргнул, не понимая, кто это оказался в его квартире. К тому же, судя по всему, новые гости расположились здесь достаточно давно, во всяком случае, перед ними стояли тарелки, бокалы. Комбат выглядел для этого интерьера настолько колоритно, что Валик даже не сразу заметил Наташу.

– А ты кто такой?

– Не ты, а вы, – спокойно отвечал Борис Иванович. – На брудершафт мы не пили.

– Кто вы? – абсолютно неосознанно исправился Валик Гришан.

– Для кого Борис Иванович, для кого – комбат.

Наташа застыла с куском мяса, надетым на вилку. На экране телевизора актер, как и предвидел комбат, вначале запустил в толстуху одну руку, затем вторую.

– Ну что я говорил? – послышался голос Бориса Ивановича, и он указал на экран.

– Правду сказал твой комбат Борис Иванович, – сказала девушка.

– Какой он мой! – возмутился Валик. – Кто их пустил?

– Я, – послышалось с дивана. – А что здесь такого?

Ты же сказал, к тебе должны еще прийти.

– Ну не хрена себе! – Валик поднялся и перешел к столу. – Ты, – сказал он и тут же осекся, – вы, комбат там или как вас, какого черта у меня здесь делаете?

– Ты Валентин Гришан? – спросил Борис Иванович.

Тот, уже успев немного протрезветь, кивнул.

– А кто же еще?

– Мало ли кто…

Наташе хотелось тут же подняться и уйти, убежать.

Она-то надеялась найти покой и безопасность, а Борис Рублев втянул ее в какие-то новые аферы.

– Так вот ты, падла, как выглядишь! – дружелюбно проговорил комбат, пододвигая к себе бокал и наливая в него тоник.

От такой наглости у Гришана язык отнялся.

– Ты.., вы… – он начал заикаться. Смотрелся Рублев грозно.

– Льда не найдется? – комбат огляделся вокруг и, заметив в углу холодильник, сказал. – Наташа, посмотри, может, лед у них есть.

Теперь девушке поздно было раздумывать, чью сторону принимать. Она пришла вместе с комбатом, значит, и быть им вместе. Пришлось подняться, открыть верхнее отделение холодильника. Лед нашелся. Комбат не спеша, будто брикетики рафинада в чай, бросал кубики в бокал, пока, наконец, тоник не полился через край.

– Машину-то дядечки своего кому загнал? – и вновь в голосе комбата послышались ласковые отеческие нотки. Но они очень не вязались с выражением лица, злым и решительным. – Кому загнал?

– Какая машина? Вон убирайтесь! – захлебываясь слюной, принялся кричать Валик.

Возня в ванной тем временем затихла, и вскоре в комнате появились девица с парнем, оба с мокрыми волосами, но очень довольные.

Из-за их спин выглядывала еще парочка – те, которые развлекались на кухне. Наташа мысленно стала считать людей в квартире. Если не принимать во внимание их самих, – комбата и Наташу, – то насчитывалось пятеро парней и шесть девиц.

«Один против всех? – подумала Наташа. – Хотя почему один? Я же с ним. Если будут бить, то обоих!»

Она почувствовала себя муравьем, оказавшимся на дне бесконечно высокого стакана.

Вроде бы и видно через стенки все, но в то же время выбраться никакой возможности. И она тут же вспомнила сценку, которую наблюдала на улице два месяца тому назад, когда летним вечером штук восемь подростков повисли на здоровенном дядьке, который не успевал отрывать от себя повисших на нем наглецов. Мужчину повалили, вычистили у него карманы и убежали. Ей представлялось, что примерно то же произойдет и сейчас. Квартира – это не ринг для бокса, а девятнадцати-двадцатилетние парни – совсем не подростки.

– Так кому ты дядькину машину загнал? – повторил свой вопрос комбат и отпил глоток тоника. Лед застучал в бокале.

– Что вы смотрите, вышвырнуть его надо! – заливался Гришан, оглядываясь на своих друзей.

Никто не спешил подходить к комбату. Тот наверняка весил раза в два больше каждого из них.

Теперь пришла очередь повеселиться Борису Рублеву. Он вслед за Гришаном прошелся взглядом по лицам парней. Никто не выдержал и пары секунд этой пытки. Каждому из них внезапно понадобилось рассмотреть или узор обоев, или глянуть на своих подружек, или задумчиво закатить глаза. Лишь бы не отвечать взглядом на взгляд.

– Значит, мы остаемся, – подвел черту Рублев и чуть отодвинулся от стола.

И тут Валик Гришан с диким визгом бросился на него, понимая, кому-то следует сделать первый шаг. А когда начнется потасовка, страх отступит. Их ведь как-никак пятеро!

Но не успел он сделать и двух шагов, как комбат выплеснул ему в лицо ледяной, как ночной воздух, тоник.

Прозрачные кубики разлетелись по комнате, запрыгали по полу, словно игральные кости.

Гришан замер, тяжело дыша. Комбат поднялся и абсолютно спокойно произнес:

– Ну, кто еще хочет попробовать? Может, ты, а?

– Нет, вы мне не мешаете, – отозвался парень, десять минут назад бегавший голым по квартире.

– А может, ты?

– Я вас вообще не знаю.

– Тогда – тебе захотелось?

Один из парней, бывший, наверное, самым крепким из всей компании, отрицательно покачал головой.

– Я понимаю, мне здесь делать нечего.

Наташа сильно сжала веки – так сильно, что между ними осталась узенькая щелочка, в которую она могла кое-что рассмотреть. И вспомнила, так же она вела себя в кино, когда была маленькой, в те моменты, когда на экране происходило что-нибудь страшное или то, из-за чего ей становилось стыдно. Она чуть удержалась, чтобы не крикнуть: не заводитесь с ними, оставьте их, давайте уйдем, пока не поздно!

Комбат вразвалочку подошел к Гришану, схватил его за предплечье и повернул к себе боком.

– Хорош гусь, нечего сказать! Машину загнал, а признаться – силенок не хватает.

– Да что вам дался мой дядя? С ним я уже давно все уладил. Это он вас прислал, что ли?

– Сам пришел.

Комбат, чуть напрягшись, принялся пригибать Гришана к полу. Тот сопротивлялся, но это выглядело так, будто нашкодивший кот пытается вырваться из рук хозяина, который тычет его мордой в дурно пахнущую лужицу на полу.

– Упал – отжался! – неожиданно глухим голосом пробухал комбат над его головой. – Упал – отжался!

Схватив парня за шиворот, Борис Рублев поднял его и опустил. Обезумевший от страха Гришан принялся отжиматься, боязливо поглядывая на комбата.

– А вы все – считать! Пять, шесть… – гремел голос Рублева.

Сперва нерешительно, а затем более стройно девушки и парни принялись считать отжимания своего приятеля. Никто из них ровным счетом не понимал, что происходит, но по виноватому лицу Валика становилось ясно, он за что-то наказан. Справедливо наказан или несправедливо – это уж другое дело.

А экзекуция тем временем продолжалась.

– И будешь у меня отжиматься до тех пор, пока не скажешь, кому загнал машину.

Парень уже хрипел, с его губ на пол падали хлопья слюны, пот проступил даже через рубашку.

– Не могу! Не могу больше! – простонал он и лег на пол.

– Я тебе сейчас сделаю – через не могу! – комбат схватил его за ухо и потянул вверх.

Гришану ничего не оставалось как отжаться на дрожащих руках. Затем комбат потянул ухо вниз.

– Пустите! Пустите!

– Упал – отжался!

– Тридцать, тридцать один, тридцать два… – звучали голоса в комнате. В них уже звучал азарт, словно Гришан шел на побитие рекорда.

– Кому? Кому загнал машину? – комбат не выпускал из пальцев ухо.

– Отдохнуть дайте! – прерывисто дыша, просился Гришан.

– Отдохнешь потом.

– Все, все расскажу! – парень упал на пол и тут же поджал под себя ноги, словно хотел сделаться маленьким и незаметным, будто так комбат мог его и не отыскать.

– Так, у тебя две минуты, – произнес Борис Рублев. – Может, еще охладишься? – спросил он и, не дожидаясь ответа, схватил со стола пластиковую бутылку с газированной минералкой. Потряс ее, отвинтил крышку, но не до конца. Тонкими шипящими струйками жидкость вырвалась наружу.

Гришан провел грязными ладонями по лицу и несколько раз глубоко вдохнул.

– Не бойся, дышать тебе не запрещу, – усмехнулся комбат и постучал пальцем по циферблату своих часов. – Тридцать секунд у тебя осталось.

Парень уже не видел рядом с собой никого из своих приятелей и подруг, он видел только лицо усмехающегося комбата и понимал, с таким шутки шутить нельзя. Лучше сразу ему выложить все, что знаешь, признаться во всех смертных грехах, но только не врать. Такие люди, как он, за километр вранье чуют, их не проведешь.

Валик поднялся, отряхнул с колен джинсов пыль, подсел к столу, трясущейся рукой налил себе треть стакана водки и жадно выпил его мелкими глотками. Слышно было, как постукивают его зубы о край стакана.

– Слушаю тебя.

От голоса комбата Гришана даже передернуло. Он сжал кулаки, ударил ими по столу. Зазвенела посуда.

– Слушаю, – повторил Рублев.

– Значит, так, – протяжно цедя слова сквозь зубы, говорил парень. – Уж не знаю, кто вы и откуда, но мужик крепкий.

– Не жалуюсь. Но только, парень, запомни: я не баба, чтобы мне комплименты говорить.

– Понял уже.

– Итак, год назад… – напомнил комбат.

– Да. Остановился я на машине возле театра «Балтийский дом».

– Это «Ленком», что ли, по-старому?

– Да. Там еще коммерческий киоск стоит, сигарет купить хотел.

– Что ж, пока верю.

– Подошли ко мне двое кавказцев. Говорят:

«Машина у тебя хорошая».

«Хорошая», – говорю.

«Хочешь продать?»

«Не моя, – говорю, – по доверенности езжу».

«А нам документы и не нужны», – отвечают.

«Как это так?»

«Очень просто. Дай ключи, мы сядем и поедем. А через три дня заявить в милицию можешь, мол, угнали машину. За три дня мы, знаешь как, далеко будем!»

– Получил я от них семь тысяч на руки.

Подействовало, потому что сразу деньги дали.

Сунул им ключи и распрощался с дядечкиной машиной. А потом, как положено, через три дня в милицию заявление отнес, – Гришан замолчал, исподлобья глядя на комбата.

Тот чуть заметно усмехнулся.

– Верите вы ему? – спросил Рублев, обводя взглядом парней и девушек.

Никто из них ответить не решился, лишь одна, сидевшая у телевизора, как-то неопределенно пожала плечами: мол, похоже на правду, я бы, наверное, и сама так сделала.

– Врешь! – уверенно произнес Рублев.

– Ей богу, правду говорю! – Гришан уже занес руку, чтобы перекреститься, но забыл, следует ли сложить три пальца или креститься нужно всей пятерней.

– Не так все было.

– Можете верить, можете не верить, я все сказал.

– Наташа, можно ему верить?

Девушка вздрогнула: комбат впервые вспомнил о ее присутствии после того, как она принесла ему лед.

– Не знаю, – честно призналась она.

– А вот я знаю. Не так было. Во-первых, не стал бы ты деньги брать, не проверив.

– Они новые были, в банковской упаковке, номер за номером, сотки! – убежденно говорил Гришан, размахивая руками.

– Во-первых, в пачке десять тысяч, а тебе столько не дали. А во-вторых, и фальшивые можно подряд напечатать. Так даже легче.

– Не бойся, не из милиции он, – неожиданно для себя самой сказала Наташа.

Ей стало жаль этого парня. Пусть мерзавец, пусть вор, обокравший родственника, но он ей был ближе по возрасту, чем комбат. К тому же женщины обычно жалеют побежденных, ими легче управлять. Победителя можно только боготворить, но вот поверженный воин делается ручным, словно котенок, отлученный от матери-кошки.

– Понял уже, что не из милиции, – мрачно ответил Гришан.

– Вот и скажи, как было. Мы же не в тюрьму пришли тебя упрятать!

– Это тебе надо или ему? – поинтересовался Валик.

– Нам, – ответила Наташа.

– Ну что мне с тобой делать! – проворчал комбат.

– Снова «упал – отжался» или как?

– Черт с вами, ваша взяла. Да, не они ко мне подошли, а я сам. Разговор завел о машине, мол, не купить ли приехали…

– Парень, ты мне сказки не рассказывай.

Это в восьмидесятые годы грузины «волги» сюда покупать приезжали, а теперь времена другие. И только не надо мне задвигать, будто ты их не знаешь. Мне не ты нужен, они нужны.

– Да, – уже махнув на все рукой, – проговорил Гришан, – продал я машину одним дружкам. Но сделал это точно так, как рассказывал. На третий день в милицию заявил, а они ее к тому времени уже на запчасти разобрали.

И концы в вводу.

– Лихо ты! За пятьсот долларов штук семь одним махом заработал!

– Страха много было, – неожиданно признался парень, и у него как будто отлегло от сердца. Наконец-то он сказал правду и вроде бы, как освободился от греха.

– Мастерская-то у них здесь?

– Какая мастерская?

– Та, где они машину разбирали.

– Возле Питера, близко.

– Поехали, – комбат поднялся и двинулся к парню, навис над ним.

Тот инстинктивно хотел попятиться, но поскольку сидел, лишь качнулся на стуле и чудом сохранил равновесие. Глаза его испуганно бегали, он искал поддержки, но теперь не встречал у друзей даже сочувствия.

– Я же не могу их сдать! Что вы! Они же меня потом порешат!

– Брось ты глупости говорить. Порешить крутые могут, твои же приятели не бандиты, а мелкие жулики. А ну, одевайся! – Рублев схватил стул и выдернул его из-под парня.

Тот ухватился за скатерть и вместе с ней съехал на пол. Разбилось несколько бокалов.

Гришан сидел на полу и тер кулаками сухие глаза. – Нельзя мне туда! Нельзя!

– Не на выставку я тебя туда везу! Покажешь, где они, дальше сам разберусь.

Наташа немного боязливо приблизилась к парню и зашептала ему:

– Поднимайся. А то, знаешь, какой он злой бывает – вмиг по стенке размажет! Лучше соглашайся, не то тебе хуже будет.

И странное дело, ее слова подействовали.

Парень вышел в прихожую, следом за ним вышел и комбат. Стал, привалившись спиной к двери, чтобы в случае чего, если бежать попытается, то не выпустить. Путаясь в рукавах, Валик натягивал куртку.

Только тут Наташа поняла, что осталась одна в комнате, одна против всех остальных. Все смотрели только на нее, и она чувствовала эти взгляды.

– Крутой мужик, – наконец сказала девица, расположившаяся у телевизора.

– Крутой, – согласилась Наташа, боком протискиваясь к двери.

– Где такого подцепила?

– Уж так получилось… Я случайно… Не хотела… Ваш приятель виноват…

Наташа сообразила, что портит комбату всю игру. Ей тоже следовало быть гордой, внушать всем страх лишь только тем фактом, что она пришла с Борисом Рублевым. Она чуть не порвала себе куртку, пробираясь между дверным косяком и девушкой с мокрыми волосами. Краем глаза она увидела распахнутую дверь в ванную, где на полу оставалось еще по щиколотку воды. На белом кафеле лежали мокрые трусики и лифчик, черный чулок полупрозрачной змеиной кожей до половины выполз в коридор.

Валик уже собрался. Комбат вновь взял его за предплечье, подвел к двери в комнату.

– Зря вы, ребята, на меня не набросились.

Вас вон сколько, а я один. Затоптали бы, как пить дать, затоптали бы. Верно я говорю?

– Страшно, – признался парень, сидевший на краю стола.

– Думаете, мне не страшно было? Не боятся только дураки.

Наташа уже открыла дверь и звала комбата с лестничной площадки.

– Пошли! Пошли!

Валик исчез из своей квартиры так быстро, словно бы его дернули за невидимую веревочку.

Выбежав во двор, Наташа задрала голову и увидела приплюснутые к стеклу носы. Судя по их количеству, никто вдогонку за внезапно похищенным хозяином не кинулся.

– Сам ты трус, и друзья у тебя трусы.

Комбат втолкнул Гришана на заднее сиденье машины, заблокировал дверцы и вывинтил кнопки.

– А ты, Наташа, сиди и за ним наблюдай, чтобы его на глупости не тянуло. Если что, бери пистолет и стреляй в локоть или в колено, чтобы сустав разнесло.

– Обивку запачкает, – подыграла комбату девушка, хотя почти наверняка знала, никакого пистолета в ящичке перед ней нет.

– Все равно машина краденая, – усмехнулся Рублев, – одним больше, другим меньше.

Наташа приоткрыла ящичек, но так, чтобы Гришан не мог видеть его содержимого. Фонарь, документы, набор отверток. Никаких пистолетов. Наташе даже обидно стало. Ей нравилось то, что этот парень боится ее, к тому же боится до ломоты в костях, до сужения зрачков и постукивания зубами о зубы.

– Хоть ты и не в такси сел, приятель, но дорогу показывай.

– К Молодежному ехать надо.

– За город?

– Да.

Комбат ехал, лишь изредка посматривая в зеркальце заднего вида, укрепленное посреди кабины. Зато Наташа не спускала с Валика глаз, смотрела на него строго и всем своим видом давала понять: мол, ты только дернись!

Город миновали без каких бы то ни было проблем, зато оказавшись в районе канала, произошло то, чего комбат хотел бы избежать. Погруженное в ночную темноту шоссе высветила впереди череда фонарей, показались мигающие огни шлагбаума. На обочине возвышалась стеклянная башня поста ГАИ.

– И что им не спится! – пробурчал комбат, завидев, как гаишник поднимает полосатый, подсвеченный изнутри жезл. Рядом с ним стояли двое автоматчиков.

Борис Рублев послушно притормозил, принял вправо. Капитан ГАИ, которому наверняка нравилась своя новенькая форма, подошел к машине, козырнул и торжественно представился, добавив:

– Ваши документы!

«Ну вот, прав был Подберезский», – подумал комбат, подавая гаишнику права.

Тот лишь мельком взглянул на них.

– Техпаспорт и доверенность, – добавил Борис Рублев, подавая все сразу.

Наташа, несмотря на то, что была перепугана, все-таки умудрялась показывать Гришану за спинкой сиденья кулак. А тот сидел, не моргая, как полный идиот, и даже забыл закрыть свой жабий рот.

И хоть документы оказались в идеальном порядке, капитана ГАИ что-то настораживало.

Прямо-таки флюиды страха исходили от этого парня на заднем сиденье. И поэтому он напрямую, через голову комбата, поинтересовался, обращаясь к Валентину Гришану:

– У вас все в порядке?

– Конечно, командир, – ответила Наташа и тут же прикрыла рот рукой.

Гришан тупо смотрел на милиционера, не зная, что ему ответить.

– Да он немножко того… Не в себе, – комбат покрутил пальцем у виска.

– Пьяный, что ли?

– Не сильно. С ним такое случается, – подытожил Борис Рублев, – забирая документы. – Можем ехать, капитан? Спешим, ведь.

– А куда вы, если не секрет, на ночь глядя? – уже человеческим языком заговорил гаишник.

– На дачу, вещи забрать, – комбат чуть было не укусил себя за язык.

«Какая к черту дача? Машина с московскими номерами, права у него московским ГАИ выданы, а дача почему-то здесь, в Питере».

– Смотрите, только со своей дачи вещи забирайте, – усмехнулся капитан, махнув жезлом. – Поехали!

Наташа наконец-то перевела дыхание.

– Ух! Я чуть было не задохнулась.

– А кто тебе мешал дышать?

– Страх.

– Ты чего испугалась? Из-за этого? – комбат кивнул плечом на Гришана, который с того момента, как они выехали за город, не проронил ни слова. – Вот ты у него спроси, – посоветовал комбат, словно бы сам не мог спросить об этом у Валентина, – был ли ему резон к менту обращаться за помощью или нет?

– А, молчун? – приободрилась Наташа.

Тот что-то промычал в ответ.

– Не было, – подытожил комбат. – Он теперь сам пуще пожара милицейских мундиров боится, ведь я его в любой момент сдать могу.

Да не бойся ты, парень, на хрен ты мне нужен!

Лампочки приборной панели подсвечивали лицо комбата мертвенным, неживым, зеленоватым светом, от чего он казался Наташе пришельцем из потустороннего мира. Теперь неширокая дорога шла вдоль берега Финского залива, и в темноте слышался шум волн, который не могли заглушить даже урчание мотора и музыка из динамиков магнитолы.

– Музыка у вас так себе, – пожаловалась девушка.

– А какую ты хотела?

– Что-нибудь поприличнее.

– Кому-то и эта нравится. К тому же машина не моя и кассеты тоже.

– То-то, я смотрю, они не в вашем стиле.

– А какая музыка, по-твоему, мне подходит?

– Мне кажется… – задумалась Наташа.

– Похоронный марш, – вдруг явственно проговорил Гришан.

– Ты не очень-то, – предупредил его комбат, – потому что эта музыка скоро может заиграть по тебе.

– Нет, Шопен здесь не подходит, – вновь вмешалась в разговор Наташа, – а вот Вагнер или Бах пришлись бы кстати. Мощно.

– Умная очень? – зло спросил Борис Рублев, бросив взгляд на мелькнувший за окошком километровый столб. – Скоро уже? Эй, ты, грабитель родственников?

– Скоро.

– Смотри, поворот не пропусти. А то опять отжиматься заставлю, я возвращаться не люблю.

– Тут поселок будет, – заторопился с ответом Валентин Гришан, – а за ним поворот вправо.

– Указатель какой-нибудь есть?

– Нет. Это даже не мастерская, так, цокольный этаж в доме, вроде гаража что-то.

– Там кавказцы орудуют?

– Нет.

– А кто?

– Наши ребята.

– Ну, с этими легче договориться будет.

– Только я туда не пойду, – заупирался Гришан.

– Посмотрим.

– Нет, иначе я дорогу показывать не буду.

– Ну что ты с ним сделаешь! – и Борис Иванович потянул руку к ящичку, в котором ничего устрашающего, кроме отверток и фонарика, не было.

– Вон, вон поворот! – закричал Валентин, показывая дрожащей рукой на разбитый съезд.

Машина, не сбавляя скорости, тут же нырнула вправо, провалившись в колею чуть ли не по самое днище.

Комбат прислушался:

– Вроде бы глушителем не зацепили…

Теперь вдоль дороги тянулись густо посаженные елки. В узком просвете, в самом конце подъезда-аллеи, желтел тусклый фонарь – простая лампочка под жестяным плафоном на деревянном столбе.

– Как думаешь, они сейчас там?

– Обычно ребята там и живут. Внизу мастерская, сверху комнаты. Но обещать ничего не могу.

– Ты уже своему дяде наобещал…

– Он мне тоже обещал пятьсот баксов отдать, а потом сказал, что не отдаст. Вот я и машину у него взял. Я деньги себе возвращал.

– Племянничек… – процедила сквозь зубы Наташа.

– Да, дома, – не обратил внимания на это замечание Гришан, – видите, окна горят.

– Те, что ли?

Под горкой стояло два обширных дома. В одном окна горели, а в другом нет.

– Тот еще не достроен. Его, кстати, племянник грузинского премьера строит.

– А мне какое дело? Хоть сын папы римского.

Рублев выключил фары и габаритные огни.

Машина теперь двигалась почти в полной темноте. И как только он умудрялся рассмотреть дорогу! Еще метров через двести комбат загнал автомобиль под самые елки, умудрившись развернуться на узкой дороге, где и с телегой-то было трудно управиться.

– Идешь с нами?

– Нет! – замотал головой Гришан. – Нельзя мне! – Не могу же я тебя одного оставить!

– Не можете, – согласился Валентин.

– Что ты предлагаешь?

– Я вам больше не нужен. Тут электричка неподалеку, я дойду до станции.

– Экий ты прыткий! А если ты нас обманул и никакой мастерской по разборке краденых машин здесь нет, а? Догонять прикажешь?

– Тоже верно.

– Наташа, что с этим дураком делать будем?

– Убивать его вроде бы не за что, а вот приятелям его сдать…

– Сдавать я никого не привык, – резко произнес комбат, – даже такую мразь, как эта.

Тогда Гришан предложил сам:

– Можете меня связать. Я никуда не убегу.

Борис Рублев удивленно приподнял брови.

– А если кто-нибудь на машину наткнется и тебе самому бежать придется?

– Об этом я и не подумал.

– Ладно, свяжем тебя, и под елочки положим. Так оно будет интереснее. Присматривай за ним.

Рублев обошел машину, открыл багажник и вытащил широкую капроновую ленту, которую Подберезский использовал как буксирный трос.

– На этой тебя и повесить можно, выдержит.

Гришан вышел из машины и, хотя его никто и не просил об этом, заложил руки за голову и пошел вдоль елок. Комбат приказал ему лечь, связал ему руки, ноги, но все равно остался длинный хвост ленты. Немного подумав, он привязал его к стволу придорожной елки и усмехнулся:

– Попасись тут немного на травке, а мы сейчас к твоим приятелям сходим.

– Только обо мне ни слова!

– Что ж, уважу. И тебе бы тут остаться стоило, – уже негромко произнес комбат слова, предназначавшиеся только для Наташи.

– Нет, я с вами.

– Как хочешь. Смотри сама, чтобы потом плакать не пришлось.

– У вас оружие есть?

– Зачем? Вот мое оружие, – комбат продемонстрировал крепко сжатый кулак.

Плясали, переливались, расплывались в моросящем дожде приближавшиеся окна дома.

Комбат шел, запустив руки в карманы куртки.

Он потерял всякий интерес к Наташе, будто ее и не было рядом.

– Борис Иванович.

– Видишь, как все хорошо получается? – произнес он. – Чего ж хорошего?

– Даже собаки у них нет.

– Может, спряталась от дождя?

– Нет, собаки всегда свой хлеб отрабатывают, лаять бы давно начала.

Глава 19

Он остановился возле решетчатых, закрытых изнутри на замок ворот. Существовала в них и калитка, но и на ней висел замок – раза в два поменьше. Невысокий заборчик огораживал дом, поставленный на высоком цоколе, прорезанном воротами гаража. Комбат прошелся до угла забора, отыскав место, где тот был чуть пониже, осторожно провел рукой по его верху.

Брезгливо поморщился, подведя ладонь к носу.

– Так и есть, солидолом намазали! Таких, как они, армия только такому научить может, а чему хорошему – никогда.

Комбат достал из внутреннего кармана куртки сложенную в четыре столки газету, взмахнул ею, будто собирался накрыть на стол скатерть, и застелил солидол, выдавленный из автомобильного шприца прямо на верх бетонного забора.

– Если хочешь со мной, придется первой лезть.

– Почему?

– Сама на него не вскарабкаешься, подсадить придется. Девушка ухватилась руками за прикрытый газетой верх забора. Она ждала, что комбат подставит ей ладонь, возьмет за локти или обхватит ноги, чтобы подсадить, но тот поступил куда проще. Он плотно сжал ладонями ее бедра и как пушинку вознес над забором. Затем повернул ее чуть влево, чуть вправо.

– Что видишь?

– Двор, пусто.

– Внизу место подходящее, чтобы тебе спрыгнуть?

– Кусты какие-то. И, наверное, колючие, – добавила Наташа.

– Держи газету, перейдем в другое место.

Наташа ухватилась за газетный лист, а комбат понес ее, даже не подумав опустить.

– А здесь?

– Кажется, здесь можно.

Он осторожно посадил девушку на забор. Та немного поколебалась, не решаясь спрыгнуть, затем превозмогла страх и нырнула вниз. Довольно высокий каблук подкосился, девушка завалилась на бок и не сразу поняла, почему это перед ней не стена дома, а звездное небо. Посмотрела немного в сторону и сообразила, что лежит на земле. Тут же все стало на свои места – небо вверху, дом справа, а комбат уже выглядывал из-за забора.

– Все в порядке?

– Да.

Комбат перемахнул через ограду, даже не коснувшись ее ногами и на удивление, если принимать во внимание его грузное тело, бесшумно приземлился рядом с девушкой.

– Поднимайся, нечего тут разлеживаться!

– Сама знаю.

Наташа легко вскочила на ноги, но тут же Борис Рублев сделал ей знак: присядь! И сам присел тоже. Они спрятались за пышный куст бузины, на котором даже в эту темную ночь поблескивали ягоды.

«Что, собственно, случилось?» – подумала девушка. Но тут повернулась ручка на воротах гаража, желтая полоска света легла на бетонную подъездную дорожку, спускавшуюся к подземному помещению гаража. – И как это комбат услышал, что кто-то идет к воротам? Полная же тишина стояла!"

Молодой мужчина лет тридцати-тридцати пяти, оставив за собой открытыми ворота, выбрался на верх и, взгромоздясь на бетонный парапет, расстегнул джинсы, принялся отливать в темноту, наверняка уверенный, что рядом с ним никого нет. А может, он был просто так воспитан, что не видел в этом ничего стыдного.

Наташа посмотрела на Рублева.

– Правильно, – прошептал он, – смотреть туда тебе незачем.

Комбат, пригнувшись, успел перебежать от кустов к подпорной стенке, прикрывавшей спуск в гараж, и затаился за ней. Отсюда ему отлично было видно нутро мастерской, в которой стояло две машины. Двое же парней ковырялись в остове легковой машины. Работали они умело и быстро, было такое впечатление, будто они потрошат кишки какого-то огромного животного. У стены стоял кузов автомобиля, порезанный автогеном на части. То, что комбат сначала принял за «ауди», оказалось «БМВ». Но он не расстроился из-за своей ошибки, ведь это то же самое, что в полуразложившемся трупе не сразу признать знакомого тебе человека.

"Так, их трое, – подумал комбат, – в крайнем случае, в доме найдется еще человека два.

А можно сделать и по-другому. Сейчас этот козел, которому лень подняться в туалет, расположенный в доме, будет проходить возле меня.

Прыгнуть ему сверху на спину, тихо и аккуратно… Вот только загвоздка в том, знает ли он о том, как номерной знак с «волги» перекочевал на бандитский джип?"

Времени на раздумья почти не оставалось.

Парень уже плелся по бетонной дорожке, на ходу застегивая джинсы. Он остановился, вынул из кармана зажигалку. В его ладонях заплясал веселый язычок пламени.

«Смотри-ка, аккуратный, – подумал комбат, – знает где можно курить, а где нельзя. Ну же, сделай шаг вперед, а то отсюда мне прыгать неудобно!»

Наташа, спрятавшись за кустом бузины, с замиранием в сердце следила за тем, что происходит возле дома. Она видела приготовившегося к прыжку комбата, видела курившего парня.

Рублев бросил быстрый взгляд на ворота гаража и, выждав момент, когда один из работавших поднес сварочный электрод к металлическому листу, использовав шум сварки, прыгнул на любителя подышать свежим воздухом и сигаретным дымом. Наташа была уверена, что комбат обрушится на парня всем своим весом, подомнет его под себя, прижмет к бетону. Но получилось совсем не так, как она себе представляла.

Комбат приземлился на обе ноги точно за парнем, сгреб его в охапку, не дав ему даже вскрикнуть, и потащил к кусту бузины. Парень отчаянно болтал ногами в воздухе, но даже не мог дотянуться каблуком до земли, чтобы стукнуть, в надежде, что его услышат приятели в мастерской.

А из-за ворот тем временем вырывались адские сполохи электродуговой сварки, и девушке комбат на какое-то мгновение показался чертом, волокущим грешную душу, только почему-то не в ад, а из ада, в осеннее спокойствие неухоженного молодого сада. Оказавшись за кустами, комбат приподнял парня и с размаху бросил его на траву. Тот сразу же затих, поняв, сопротивляться бесполезно. Если ему даже не удалось ослабить хватку этого медведя, то нечего рассчитывать ударить его. В ответ можно получить такой удар, что и жить не захочешь.

– Ты кто? – спросил комбат, нежно наступая своим рифленым ботинком на запястье парню.

Тот скрежетнул зубами.

– Что значит кто?

– Имя у тебя есть? Или кличка?

– Никита меня зовут.

– Ну вот, Никита, у меня к тебе разговор.

Быстро ответишь – быстро уйдешь.

– Ты ему лучше отвечай, а то плохо будет, – зашептала Наташа, уже привыкшая к роли помощницы комбата.

– Что за дело? Кто вы?

– Я, – Борис Рублев ухмыльнулся, – просто так, погулять вышел. Вижу, отливаешь не там, где надо, девушка, вон, засмущалась…

Но по взгляду Бориса парень сообразил, тому известно многое. Во всяком случае, он наверняка знает, что здесь занимаются нечестным промыслом, но не спешит напомнить об этом.

– Я не из милиции, успокойся. Скажешь – отпущу и уйдем. Понял?

– Понял.

Комбат чуть-чуть перенес центр тяжести – на носки ботинок. Парень зажмурил глаза и чуть не прокусил себе язык. Если бы он не лежал на довольно мягкой земле, кости его запястья давно бы превратились в месиво осколков.

– Гришана знаешь?

– Валика, что ли?

– Его самого.

– Машину его угонял?

– Он сам ее отдал, – запричитал парень.

– Тихо! – цыкнул на него комбат и резко присел за кустом.

Из ворот вышел перепачканный, в грязной спецовке мужчина и осмотрелся.

– Хрен его знает, куда его понесло! – сказал он, обернувшись. И тут же крикнул в темноту, – Эй!

– Отзовись, – посоветовал комбат.

– Тут я, – сдавленным голосом отвечал ему пленник комбата.

– А-а, а я уж думал, провалился куда. Что, места подальше не нашел? Сколько раз тебе говорил, туалет в доме есть! А то потом в саду не ступить.

– Прихватило…

Комбат с силой выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы.

– Эко тебя! – посочувствовал мужчина в спецовке и брезгливо поморщился. – Скотина!

Завтра лопату тебе в руки и заставлю все закопать.

– Кто он? – совсем тихо спросил комбат и чтобы у парня не возникло соблазна крикнуть, навалился ему коленом на грудь.

– Бригадир наш.

– Хозяин или бригадир?

– Нет хозяина сейчас.

– Хорошо помнишь машину Гришана?

– Да, «волги» мы редко берем, она, наверное, последней была.

– Так уж и редко?

– Ну, разве что лобовое и заднее стекла. А так, чтобы машину целиком – нет.

– Номера на ней были, когда сюда пригоняли?

Парень задумался, морща лоб. Он-то наверняка мог ответить – какой дефект был в каком цилиндре, какой протектор успел полысеть, а какой нет, но вот номера припомнить не мог. По справедливости о них следовало бы спрашивать у гаишников – их специальность.

И вдруг его лицо просияло:

– Были номера! Их еще какой-то мудак на заклепки поставил, а не на винты.

– Правильно сделал, – восхитился такой сообразительностью комбат.

– Это чтобы менты номер запросто снять не могли, если машину где не следует оставишь. Я потом так на своей машине сделал.

– Хорошо. Снял ты номера, а дальше куда они подевались?

Парень мало походил на бандита, в конце концов его работа была чисто техническая – отвинтить, приварить, отрезать, снять двигатель, колеса разбортировать. Этим с тем же успехом он мог бы заниматься в любой другой мастерской, и поэтому комбат не испытывал к нему ни ненависти, ни жалости. Если бы он мог обратиться за нужной ему информацией в справочное бюро, так и сделал бы. Но не получилось, пришлось действовать другими методами и немного помучить Никиту-механика.

– Куда номера подевал от той машины?

– Известно куда – в заливе утопил. Что я дурак, чтобы они в гараже валялись?

– Сам топил? – комбат даже рискнул и убрал ногу, парень был теперь предоставлен самому себе.

– Отпустите, если скажу?

– Если ответ мне понравится, – уточнил Борис Рублев. – Значит, не отвяжетесь, – вздохнул парень, потирая покрасневшее запястье. – Их Толик взял, бригадир наш.

С виду этого парня волновало только одно: чтобы его отпустили. Но, как выяснилось, не только.

– Иди, вызови бригадира.

– Нет, – тут же затряс головой Никита, – так не пойдет, так не договаривались! Я, если хотите, зайду туда, побуду…

– Подумай хорошенько.

Но Никита заладил свое:

– А теперь вы уже без меня разбирайтесь, я больше не игрок, – заявил он.

«Интересно как-то у них получается, – подумала Наташа, – как сдавать своих, так они с легкостью идут на это, а как едва запахнет жареным – сразу в кусты».

– Ладно, можешь идти, – наконец-то милостиво разрешил комбат.

Наташа с тревогой посмотрела на него:

– Да вы что, Борис Иванович, он же нас сразу выдаст!

Нельзя его отпускать.

– Говорить ему о нашей встрече не с руки.

У него сейчас другие проблемы – свою задницу уберечь. – А ну, вставай! – Рублев ткнул лежавшего носком ботинка.

Тот засуетился, поднялся.

– Куда идти?

– В дом. Ты же помочиться вышел, вот и скажешь, что по-большому ходил.

– Ага, – еще не поняв, что его подкалывают, проговорил механик.

Но затем в нем взыграла гордость, и он, посмотрев на Наташу, принялся оправдываться.

– Ты не подумай, сестренка, что я вот так запросто своих сдаю. Мне по хрен где работать, я со своим умением место всегда себе найду.

– Ой ли? – засомневалась Наташа.

– Может, платить немного меньше станут, но голодным не останусь.

– Ты не с повинной пришел, чтобы оправдываться, – напомнил ему комбат, – а ну, дуй в гараж, иначе тебя сейчас хватятся.

– Я вам пособить могу, – прошептал парень.

– Как? – прищурился комбат.

– Хотите, я бригадира поближе к воротам подведу?

– А на улицу выманить не сможешь?

– Нет, на улицу боюсь. Он поймет. Хитрый.

Потом поквитается.

– Ас чего ты, взял, что потом он над тобой власть иметь будет?

– А вы его.., того? – автомеханик округлил глаза, в его зрачках блеснул ужас, и он осторожно, словно бы сам сжимал в руке нож, провел ладонью по горлу.

– Дурак ты, дурак, – сказала Наташа.

И именно эти слова девушки, а никак не благодушное выражение на лице комбата заставили поверить его в то, что бригадир уцелеет точно так же, как уцелел и он сам. А сам парень, оглядываясь, неуверенно ступая, нерешительно двинулся к гаражу.

– Дверь чуть пошире открой, – напомнил ему комбат, тенью скользнувший вслед за парнем.

Наташа хоть и понимала, что мешать Рублеву сейчас не следует и лучше всего оставаться на своем месте, – как сказал ей Борис Иванович, – все-таки пробиралась вслед за ним.

Комбат распластался по стене и короткими приставными шагами стал пробираться поближе к воротам. Автомеханик слово свое сдержал – ворота приоткрыл чуть пошире. И теперь Рублев мог великолепно видеть то, что происходит в ярко освещенном гараже. Те же, кто находился в нем, видеть его не могли, темнота на улице стояла кромешная, особенно в зажатом с двух сторон подпорными стенками спуске.

Девушке казалось, что комбат попросту тянет время, то ли не решаясь ворваться в гараж, то ли еще по какой причине, но именно – неоправданно тянет. На самом же деле Борис Иванович оценивал обстановку, наверняка зная, что победа останется на его стороне.

Автомеханик решил не рисковать. Он взял электрическую отвертку, пригоршню винтов и, что-то беспечно насвистывая, прошелся возле бригадира.

– Ты что, из себя по капли дерьмо выдавливал? – хохотнул тот.

Парень пожал плечами.

– Да нет, прохватило меня…

– С чего бы это вдруг?

И тут неожиданно у автомеханика нашлось абсолютно правдоподобное объяснение.

– Врач, сука, антибиотики прописал. Глотал их, глотал вот меня и пронесло.

– Болезни не таблетками лечить надо, а водкой, – наставительно произнес бригадир, откладывая в сторону электросварку и подтаскивая поближе к радиатору баллон газового резака.

Автомеханик не стал возражать против этого спорного утверждения и чтобы оказаться подальше от комбата на случай разборки, присел у заднего колеса полуразобранной машины, прикидывая, к чему бы приладить абсолютно ненужные винты. И только тут до него дошло, что если они разбирают машину, то какого черта ему что-то привинчивать?

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал комбат, присматриваясь к ситуации.

В гараже находилось трое – механик, бригадир и еще один парень, довольно хилый на вид, орудовавший гаечным ключом. Единственный, кто мог представлять хоть какую-нибудь угрозу, был бригадир. Достаточно широкий в плечах, хоть и невысокий, как говорится, кряжистый – из тех, к кому сила приходит не в результате тренировок или накачек, а сразу дается природой. И эту силу почти не в состоянии уничтожить ни беспробудное пьянство, ни курение.

В уголке губ бригадира тлела недокуренная сигарета. По всему было видно, что он привык не выпускать короткий окурок изо рта во время работы, и дым ему совершенно не ест глаза.

Почувствовав присутствие рядом с собой еще кого-то, комбат обернулся. Наташа стояла у стены, прикладывая палец к губам.

– Ты чего здесь? – Страшно одной.

– Ну и глупая же ты! – комбат сделал несколько шагов по направлению к воротам, а затем, пригнувшись, преодолел освещенный участок и замер, прижавшись спиной к настывшему в ночном воздухе металлу.

– Осторожнее…

– Вот сейчас и начнем.

Он заглянул в гараж. Ситуация для нападения была самой подходящей. Бригадир как раз надел на голову маску сварщика и добавил газа в резак. Голубоватый кинжал пламени заострился. Автомеханик с испугом смотрел на возникшую в дверном проеме голову комбата. Рублев ему подмигнул, мол, чего же ты, обещал, а не пособляешь.

Парень от испуга включил электрическую отвертку. Та загудела. Комбат показал большой палец правой руки, мол, правильно придумал и, абсолютно не прячась, шагнул в ярко освещенный гараж. Звук его шагов заглушила электрическая отвертка, да и пламя резака гудело достаточно громко.

Второй автомеханик успел только поднять голову и встретиться взглядом с комбатом. Он даже не успел удивиться, не успел испугаться, когда Рублев схватил его за шиворот и, легко оторвав от земли, швырнул на заставленный жестянками с краской, запчастями, ветошью стеллаж. Причем, не просто швырнул, а напоследок ударил кулаком в солнечное сплетение.

Хилый автомеханик даже не попытался подняться, он скорчился на полу.

Это произошло так молниеносно, что бригадир только и успел приподнять маску сварщика да отложить в сторону резак. Времени на выяснение бригадир терять не стал, и так понял, что сейчас нужно не разговаривать, а действовать.

Схватил в руку первое, что попалось, – монтировку для разбортовки колес.

Комбат замер, пытаясь определить первое движение своего противника. Он знал – это самое главное в подобных ситуациях – предугадать первое движение и самому не промахнуться, нанося первый удар. Некоторое время они стояли молча. Электрическая отвертка по-прежнему надрывалась резким визжащим звуком.

Бригадир бросил короткий взгляд на Никиту и понял, ждать помощи ему не приходится. Он еще не знал, кто такой комбат, зачем явился, что ему надо, но решительный вид Рублева не оставлял никаких сомнений – драться придется во всю силу, и шансов победить у него где-то сорок против шестидесяти процентов.

Бригадир резко махнул монтировкой. Ее острый, расклепанный конец, раздвоенный, словно жало гигантской змеи, просвистел сантиметрах в десяти от носа Рублева. Но он даже не шелохнулся, поняв, что противник его всего лишь испытывает – на крепость нервов. Вновь просвистела монтировка, и вновь комбат не шелохнулся, наперед зная – длинны руки у бригадира не хватит, чтобы достать его. А бросать свое пока единственное оружие тот не спешил, почти наверняка зная, что комбат ухитрится увернуться от летящей монтировки. Они словно бы мысленно проиграли часть своей борьбы наперед, и пока получалась ничья.

Но нервы у бригадира начали сдавать. Он, как казалось ему – внезапно, прыгнул вперед и со всей силы опустил монтировку на плечо комбата. Но как раз именно в тот момент, когда металл должен был обрушится и раскрошить ключицу Рублеву, тот уклонился в сторону. Монтировка с грохотом заскакала по бетонному полу, а бригадир отпрыгнул назад, не дожидаясь, пока получит ответный удар.

«Если не бросился удирать, значит, еще на что-то надеется, – подумал Борис Иванович, осторожно заходя так, чтобы перекрыть бригадиру путь к отступлению. – И надеется не зря, шансы у него есть».

Бригадир лихорадочно искал взглядом что бы схватить в руку. И тут комбат чуть не расхохотался.

«Я знаю, как его достать», – подумал он, качнулся вправо, словно бы пытался нанести сильный удар бригадиру по голове.

Но он специально не довел начатое до конца, продолжая оставаться от своего противника на недосягаемом расстоянии. Бригадир, уклоняясь, присел, но тут же заметил, что комбат собирается нанести удар снизу и упреждая этот маневр, резко выпрямился, отпрянул. Разболтанная маска сварщика от этого резкого движения опустилась ему на лицо. Бригадир на мгновение ослеп, не в силах рассмотреть что-либо сквозь узкое затемненное окошечко. Он видел только тускло просвечивающую лампочку и синее лезвие пламени, все еще вырывающееся из форсунки газового резака.

Вот теперь уже комбат не церемонился. Он знал, что успеет сделать, то его. Несколько коротких ударов, нанесенных с близкого расстояния, отбросили бригадира на машину. Маска, подпрыгивая, покатилась по бетону пола. Бригадир даже не успел прикрыться, единственное, что он успел сделать, так это уцепиться руками за руль машины и, лежа спиной на двигателе, ударить комбата в грудь ногами. Невысокий бригадир распрямился, как короткая, но сильная пружина. Рублев покачнулся и не сумел устоять на ногах, рухнул на деревянные ящики с болтами. Послышался хруст досок и короткое ругательство.

В свой удар бригадир вложил максимум усилий и теперь стоял, пошатываясь, пытаясь прийти в себя после удара по горлу и в солнечное сплетение. У него не хватило прыти развить начатый успех.

Но это замешательство оказалось непродолжительным – секунду, две. После чего бригадир двинулся на пытавшегося подняться с обломков ящиков комбата. Сердце Рублева билось неровно, в груди все сжималось от боли, перед глазами плыли разноцветные круги. Он знал, нужно секунд пять – десять, чтобы прийти в себя, но их-то у Рублева и не было. Он ощутил под пальцами рассыпавшиеся болты. Зажав в кулаке штук пять, он наугад метнул ими, практически ничего не видя, лишь бы выиграть время, лишь бы просветлело в глазах. Еще почти ничего не видя перед собой, комбат откатился в сторону и вскочил на ноги.

Осторожно, крадучись, к нему приближался бригадир. Теперь он уже не спешил, не рисковал, выжидая момент, когда можно будет начать действовать наверняка. Рублев пока что пятился, выигрывая время. На глаза ему попался дощатый пожарный щит.

«Наверное, к нему и стремится бригадир», – подумал Рублев, завидев огнетушитель, покрашенный в красное топор и длинный, с угрожающе загнутым на конце крючком багор.

К щиту они метнулись одновременно: бригадир, поняв, что его планы разгадал комбат, а комбат, чтобы опередить своего противника. К бригадиру ближе всего оказался покрытый кроваво-красной краской топор. Комбат же успел ухватиться за длинную ручку багра и тут же отскочил назад, не дожидаясь, пока острие колуна вонзится в его тело. Багор оказался тяжелым, неудобным, он был сделан целиком из металла – к длинной трубе приварен крюк с острием. Ни взмахнуть им толком, ни ударить не представлялось возможным. Пока оставалось одно – держать бригадира на приличном расстоянии, каждый раз встречая его наставленным на него острием багра.

– Я достану тебя, сука! – хрипел бригадир, крепко сжимая в пальцах топорище.

– Попробуй, – спокойно отвечал комбат, еле успевая разворачиваться с тяжелющим багром.

И вновь развязка их схватки откладывалась.

Рублев сообразил, почему бригадир еще до сих пор не набросился на него: хочет вымотать противника, израсходовать все его силы и лишь только потом, действуя наверняка, броситься на него, чтобы расправиться.

«Не выйдет, – подумал комбат, – я и не таких обламывал».

Он отступил на шаг и сделал вид, что споткнулся о лежащую на полу покрышку. Багор пошел вверх. Бригадир, ощутив свое внезапно возникнувшее преимущество, сделал неосторожный шаг вперед. Тут же крюк багра скользнул под его рукой и впился в плечо, разорвав прочную материю куртки. Гримаса боли исказила лицо бригадира.

Рублев дернул багор на себя, и его противник, насаженный на крючок, рухнул на пол.

Жалобно звякнул обух топора. А Борис Иванович не терял времени. Он, не давая бригадиру подняться, потянул его по пыльному полу и, когда тот оказался у его ног, вытащил крюк из плеча. Удар ногой – и топор отлетел в сторону.

Помня о привычке бригадира наносить удары ногами, Рублев затолкал его под машину и, навалившись на грудь коленом, опустил домкрат.

Лишенный колеса автомобиль, рамой придавил бригадиру ноги. Он задергался, но было уже поздно – ни вызволиться, ни ударить.

Теперь можно было и осмотреться. Второй автомеханик, уже немного придя в себя после удара, и не думал оказывать сопротивление. Он сидел, забившись под нижнюю стеллажную полку, и взглядом умолял лишь об одном: только не бейте, только оставьте меня в живых!

Бригадир зло ругался, обрушивая на голову комбата потоки проклятий, но теперь уже абсолютно не страшных и способных вызвать лишь одно – снисходительную улыбку победителя.

– Заткнись и лучше подумай о том, как выберешься из дерьма, – посоветовал ему Рублев, стягивая руки бригадира жгутом разноцветных проводов.

– Сдохнешь, сука! Убью! – шипел бригадир.

А комбат, завязав провода двойным узлом, взялся за ручку домкрата.

– Еще одно слово и…

– Козел! – прохрипел бригадир.

– ..и я опущу эту штуку до конца, ноги тебе отдавит вместе с яйцами.

Рублев перевел домкрат на один зуб вниз.

Бандит взвыл от боли.

– Я же предупреждал, – напомнил ему комбат и, недовольно покачав головой, вновь чуть-чуть приподнял машину.

Бригадир задышал часто и неровно.

– Твоя взяла.

– Теперь можно и поговорить.

Борис Иванович уселся на деревянный ящик, отчего тот сразу жалобно заскрипел и абсолютно спокойно, как будто бы разговаривал с незнакомым человеком на улице, спрашивая у него дорогу, проговорил:

– Значит, ты машинами крадеными занимаешься? На запчасти их разбираешь.

– Ни хрена я тебе не скажу!

– Посмотрим, – комбат коснулся ручки домкрата и легонько дернул ее.

– Кости переломишь! – вновь зашелся в истошном крике бригадир.

– И яйца отдавлю.

– Стой!!!

– По-моему, ты сам этого хочешь.

– Все равно потом найду тебя! Кончу!

– А ты уверен, что у тебя будет это «потом»?

Рублев лениво потянулся за газовым резаком, прикурил от него и чуть-чуть открутил краник. Пламя загудело еще более угрожающе, острие его сделалось неровным, словно с зазубринами, как на лезвии ножа.

– Хорошая, парень, у тебя зажигалка, хоть и газовая. Крутая, – покачал головой комбат и поднес пламя резака к небольшому комку пропитанной отработанным маслом ветоши, лежавшему на полу.

Пламя тут же из синего сделалось желтым, ветошь вспыхнула и через секунд десять исчезла, рассыпавшись в пепел.

– Знаешь, нет у меня времени на разговоры, – пожал плечами Рублев, – не хочешь – заставлю говорить. А лучше скажи сразу.

– Что тебе надо?

– Обидно, понимаешь… – продолжал комбат, – машина у меня классная была, «Волга, ГАЗ-32».

Глаза бригадира тут же сузились то ли от злости, то ли от страха, а может, и из-за боли.

– Хорошая машина была, а потом пропала.

Племянничек у меня непутевый – Валик, оставил ее не там, где надо, вот какие-то суки и угнали. А потом как-то случайно узнаю, что эти самые суки вот тут, в гараже окопались. Как, понимаешь, было не зайти, не побеседовать?

Несмотря на всю безнадежность своего положения, бригадир захрипел:

– Не было здесь твоей машины, понял!

Ментов приводи, кого хочешь – ни одной детальки от нее не найдешь. Не докажешь.

– А мне и не надо ничего доказывать.

– ..ни одной детальки.

– Да нет, бригадир, знаю, что работаешь ты аккуратно и чисто. Мою машину не найдут, но ведь эта же «БМВ» тоже кому-то принадлежит.

Не собрался же ты ее на винтики разобрать, в бензине промыть и снова собрать?

– Не знаю я никакой «волги», никогда ее в глаза не видел!

– Ой ли? – засомневался комбат и медленно стал подносить ревущее пламя к ширинке на брюках бригадира. – Хорошая машина была, жалко…

Пока еще бригадир скрежетал зубами, не в силах превозмочь свою злость, не желая подчиниться Рублеву.

– Зажарится твой банан. Тоже, наверное, хорошая вещь. А жалко не будет?

– Падла! Сука! – вместе со слюной вырывалось изо рта придавленного машиной бригадира.

Он дергался, пытаясь вызволиться. Но, с одной стороны на его ноги рамой навалилась разобранная «БМВ», а с другой стороны комбат надежно прижимал его связанные руки к полу рифленой подошвой ботинка, а пламя тем временем все ближе и ближе придвигалось к ширинке. Изловчившись, бригадир плюнул в Рублева. Белый комок слюны повис на кожаном рукаве скрипучей куртки.

– Зря ты так, – мрачно проговорил Борис Иванович, чуть нагнулся, схватил за клапан нагрудного кармана своего собеседника, резко рванул. Затрещали нитки, кармана как и не бывало. Он старательно вытер плевок, бросил скомканную тряпку на грудь лежавшего. – Мне много не надо, – продолжал Рублев, поглядывая то на язык пламени, то на побелевшие губы бригадира, – мне хотя бы память про свою машину вернуть. Номер у нее очень красивый был, запоминался легко.

– Не знаю я никакой машины! Не было здесь «волг»!

– Врешь.

Язык пламени лизнул материю брюк. Но комбат довольно быстро поднял руку, и материя не успела загореться, лишь только пошел дым.

– Второй раз можно и подольше подержать.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – решил перейти на более миролюбивый тон бригадир, прикинувшись полным идиотом. – Зря, – Рублев вновь опустил руку.

На этот раз пламя, лизнув промасленную ткань брюк, подожгло ее.

– Убери! Погаси! – верещал бригадир.

– Это от тебя зависит.

Комбат снял ногу с его запястья и чуть отодвинулся вместе с ящиком, спокойно продолжая курить, наблюдая за действиями бандита.

Тот секунду, словно умалишенный, тряс головой, но при этом умудрялся не сводить глаз с пылающих брюк.

– Ты же плевать метко умеешь, – спокойно сказал комбат, – вот и заплюй. А еще лучше – намочись в штаны. Мокрое плохо горит.

Бригадир попытался сбить огонь связанными руками, но, обжегшись, вскрикнул. А затем все-таки, преодолев боль, прижал тлеющие остатки брюк к своему телу. С минуту он скрежетал зубами, морщился, а затем без сил упал на спину, продолжая прикрывать связанными руками то, чем, наверное, дорожил все-таки больше, чем деньгами.

– Ну что, подержался, убедился? Все на месте? А теперь руки за голову! – прикрикнул комбат.

И, не дожидаясь, пока бригадир исполнит его приказание, ухватился за обрывки разноцветных проводов и вновь придавил запястья грубой рифленой подошвой.

– Поумнел немного, приятель, а?

– Что тебе надо?

– Номер. Номер от моей машины.

– Не знаю, не помню…

– Ну как же! Номер-то легко запоминается, – комбат назвал номер, который сообщила ему Наташа. – А то нехорошо выходит: мой номер на чужую машину нацепили, а потом ко мне гаишники ходят, объяснений спрашивают. А я и сказать ничего не могу, потому что не знаю.

Просвети меня.

– Не знаю. Я номер в реке утопил, а кто его вытащил не знаю…

– Врешь! – оборвал его Рублев.

– Правду говорю!

– Нет, приятель, ты определенно жареные бананы любишь. Извращенец.

Бригадир упрямо молчал.

– Так любишь или нет?

– Иди ты… – послышалось в ответ. – И я не люблю, – вздохнул комбат.

А затем, резко вытянув руку, крикнул Никите, сидевшему возле заднего колеса машины с электроотверткой в руках:

– Ну-ка, дай свой инструмент!

Тот не двигался с места.

– Мне что, подняться? Тогда уж точно ты сам с места не встанешь.

– Извини, бригадир, – проговорил автомеханик, – ты же сам видишь, ничего не поделаешь.

Он вложил электрическую отвертку прямо в руку Рублеву. Тот нажал кнопку запуска, полюбовался бешено вращающимся острием инструмента.

– Красивая, чистая… Жаль, пачкать.

Он еще раз нажал на кнопку, выключив инструмент. И наступившая тишина напугала бригадира больше, чем визжание отвертки, так напоминавшее звук бормашины в кабинете стоматолога.

– Да, была у меня твоя машина! Только не краденая она, мне ее твой племянник продал.

Так что с ним и разбирайся.

– Мне это не интересно. То, что «волгу» мою Валик продал, я и без тебя знаю.

– Тогда что же от меня хочешь?

– Ты ее разбирал, ты номера с нее скручивал. Вот и скажи кому их отдал.

На лбу бригадира появились глубокие вертикальные морщины. То ли он в самом деле вспоминал кому отдал номера, то ли не мог припомнить, что с ними стало.

– Ну никак ты по-хорошему разговаривать не научишься! Вот как тебе все хозяйство намотает на отвертку – сразу вспомнишь.

– Нечего мне вспоминать!

– Отвертка – такое дело, можно и не рассчитать. Мотанет – и пиши пропало!

Последние слова комбата потонули в визге двигателя и в крике бригадира. Тот кричал, словно ребенок, завидевший шприц в руках доктора. Еще не сделали укол, но смертельно страшно. Бригадир уже чувствовал ветер, разгоняемый крестовиной, который холодил его обожженное тело.

– Секель! Секель его кличка! – закричал он.

– Ты что-то сказал? – переспросил Рублев. – Я не расслышал.

– Выключи этот мотор! Выключи!

– А я его и включать-то не хотел, – Борис Иванович отложил отвертку в сторону и весь превратился в слух.

Бригадир говорил сбивчиво, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться, но затем, напуганный, снова принимался тараторить.

– Секель его кличка. Как зовут – не знаю.

Честное слово! Не видел никогда его документов. Да.., в Питере он живет, здесь… Адреса его не знаю.

– Непонятливый ты.

– Не знаю! Знал бы, сказал!

Но по перепуганным глазам бригадира Рублев видел, знает тот и адрес и скорее всего, настоящее имя. А значит, нужно его дожать.

Вновь заработал двигатель.

И нервы у бригадира сдали.

– Все, доконал ты меня! – прохрипел он. – Будь что будет, скажу. Только выключи этот чертов миксер!

– Точно, миксер, – ухмыльнулся комбат. – Самое то, чтобы яйца взбивать.

Но бригадир не оценил его шутку.

– Его кличка Секель, – говорил он, чеканя каждый слог так, чтобы Рублев понял его с первого раза. – Живет он на Петрозаводской, дом одиннадцать. Квартиру не помню, но в том доме три подъезда. Зайдешь в средний, второй этаж налево, дверь красным дермантином обита.

Глава 20

Комбат и Наташа стояли перед обитой красным дермантином дверью. Звонок прозвучал уже в третий раз.

– Так я и знала, – сказала девушка.

– Что знала?

– Не будет его дома, уехал… Все зря, ничего мы не добились.

– А ты-то чего переживаешь, Наташа?

– Меня это тоже касается и самым непосредственным образом. Все-таки ваш братец втянул меня в неспокойную жизнь.

– Не нравится – уходи, – спокойно сказал комбат.

– Нет уж! – Наташа прислонилась к стене и закатила глаза. – Боже мой, как я устала!

– Нечего по барам ходить.

– В бар я сходила однажды, а с вами исколесила полгорода.

– Глупо уходить, не узнав все до конца.

– Хорошенький совет, если, конечно, знаешь как им воспользоваться.

– Ты знаешь, Наташа, чем сообразительный человек отличается, скажем, от не очень сообразительного?

– Догадываюсь.

– Сообразительный человек знает, что делать, а не сообразительный начинает паниковать, вот совсем как ты сейчас.

– У нас нет времени ждать! – возмутилась девушка. – Черт его знает, на сколько дней он уехал? А может, и вернется через десять минут? Ну и кликуха у него, конечно – Секель!

Чем-то непристойным отдает.

– Тебе объяснить?

– Нет уж, лучше не надо.

– Тогда если сама не можешь придумать, что делать, послушай совет умного человека.

– Ваш совет?

– Была бы ты умной, я бы тебя слушал. А так придется делать наоборот.

– Что ж, я готова.

– Твоя очередь еще не пришла.

Комбат шагнул в сторону, остановился напротив электрического щитка и, несильно дернув за ручку, распахнул дверцу. Минут пять он молча наблюдал за показаниями счетчика, а затем радостно ухмыльнулся.

– Подойди сюда.

– Я в этом ровным счетом ни черта не понимаю.

– Видишь, крутился, крутился, а затем вместо того, чтобы остановиться, стал крутиться быстрее.

– О чем это говорит?

– Значит, кроме холодильника у него в квартире еще что-то включено. Насколько я могу понять – калорифер. Жрет около киловатта.

– Может быть, – неуверенно отвечала Наташа.

– Ты оставила бы включенным калорифер, если бы уезжала на неделю или хотя бы на день?

– Я даже если выхожу на кухню, обычно выключаю.

– Боишься электричества?

– Не совсем точно, я боюсь пожара.

– А вот он не боится.

– Значит, – задумалась Наташа, – значит, он достаточно скоро вернется.

– Еще посмотри, – комбат присел на корточки и указал на коврик, лежащий перед дверью.

– Тоже ничего примечательного.

– А ты видишь, что его коты весь обмочили?

– Значит, там живет кошка, – наконец-то сообразила Наташа. – Такая тема была ей ближе и понятнее.

– Вот именно. Сейчас мы выясним. Если человек уехал надолго, значит, и кошку свою отдал. Звони в соседнюю квартиру.

– И что я скажу?

– Скажи, мол, проверяем электричество, что ты из энергонадзора. Только возьми в руки какой-нибудь блокнот. Для солидности. А потом как бы невзначай поинтересуешься, куда уехал сосед.

– Ясно. Уж что-что, а врать я люблю.

– Только ври убедительно.

– Вы бы отошли на этаж пониже.

– Зачем?

– У вас лицо страшное, боюсь, дверь не откроют.

– Тоже правильно, – пожал плечами Борис Рублев, но, правда, не спустился, а поднялся на один пролет выше.

Для Наташи было все равно – этажом ниже или выше, а вот Борис Иванович прекрасно знал, если ввязываться в драку, то лучше стоять на пару ступенек выше, чем твой противник.

Пропел мелодичный звонок. Дверь почти тут же открыли.

– Добрый вечер! Я из энергонадзора, – сказала Наташа. – Минуточку, принесу талоны, – ответила ей молодая женщина.

– Нет, не надо, мы проверяем правильность установки счетчиков.

– Что-нибудь не в порядке?

– Нет, все хорошо. Но я хотела бы узнать, когда вернется ваш сосед, если вы, конечно, знаете.

Из-под ног женщины выползла на полусогнутых лапах персидская кошка и старательно принялась обнюхивать входную дверь, обитую красным дермантином.

– Почему же не знаю, могу даже сказать точно. В два часа ночи приедет.

– О, для меня это поздно. Может, все-таки раньше?

– Если бы это зависело от меня, я пообещала бы вам, что он будет через пять минут, – улыбнулась разговорчивая женщина. – Но он сегодня на дежурстве. Видите, кошку мне отдал? А поскольку возвращается он поздно, то заберет ее только утром.

– Спасибо, извините за беспокойство.

Наташа спрятала ненужный теперь блокнотик и попыталась закрыть дверцу электрического щитка, панически боясь, что ее ударит током. Она дождалась, когда дверь соседей закроется, и позвала:

– Борис Иванович!

– Я все слышал.

– Дверцу закройте.

– Ну вот, теперь можно прикинуть, что к чему, – Рублев позволил Наташе взять себя под руку, и они стали спускаться с лестницы. – Времени у нас еще пять часов, и я бы рискнул кое-что сделать.

– Я устала, – взмолилась Наташа, – можно хоть немного передохнуть?

– А разве передохнуть – это не дело? – наморщил лоб комбат.

– Моя подружка нас вдвоем больше не пустит, только меня одну.

– Поехали к моему брату, ключи у меня есть.

На лице девушки отразился испуг.

– Ты все еще не забыла встроенный шкаф и средство для обуви?

– Не забыла.

– Все еще боишься?

– С вами – нет.

– Тогда едем.

Наташа даже умудрилась задремать, пока они ехали. Проснулась, когда комбат толкнул ее в бок.

– Что? А? – встрепенулась Наташа.

– Приехали, говорю. Или ты собираешься спать в машине до утра?

– Честно говоря, могла бы дремать и здесь.

Девушка еле держалась на ногах от усталости. Глаза ее слипались, когда они поднимались по лестнице.

– Молодчина, код запомнила, – просто так, чтобы не молчать, похвалил ее Борис Рублев и открыл дверь квартиры своего брата.

Наташа тут же потянула носом, словно пыталась уловить запах средства для обуви, который преследовал ее до сегодняшнего дня.

– Пусто, входи. У меня сразу особое чувство просыпается, если рядом кто чужой есть.

– А если был? – поинтересовалась девушка.

– Это уже сложнее. В квартире всегда кто-нибудь бывает. Кто-нибудь, бывает, завладеет ключами, да влезет.

– Я сделала это не с целью ограбления, а чтобы вернуть вещь.

– Про тебя никто и не говорит.

Наташа чувствовала себя неловко. Она до сих пор не привыкла к богатой обстановке и поэтому не могла чувствовать себя раскованной.

– Где мне можно прилечь?

– Чувствуй себя, как дома.

– Говорите, вы здесь хозяин.

– По сравнению с тобой – конечно хозяин.

Помойся, а я пока постелюсь.

Девушка хотела сказать, что она будет спать отдельно, но потом поняла, если сейчас скажет это, то комбат поднимет ее на смех. Мол, и не собирался к тебе приставать, очень надо! Но если она выйдет из ванной, а постель застлана на двоих, то тогда она может высказать ему претензии. Правда, Наташа понимала и другое – сил у нее хватит только на то, чтобы добрести до постели, ни о каких забавах речи быть не может.

Та же самая проблема встала и перед Борисом Рублевым.

Стелить отдельно или вместе? Если стелить отдельно, то потом будет глупо переться к ней в постель, да и уснет она минуты через две, лишь только ее голова коснется подушки. А если вместе, то даже в случае, когда она и не против переспать с ним, то не удержится от искушения поддеть. Правда, Рублев не был бы Рублевым, если бы не придумал выход из этой ситуации.

«Буду стелить очень медленно – так, чтобы к ее выходу не застелить даже и одной кровати, Пусть решает сама. Не очень-то и хотелось».

В мыслях он начал злиться на Наташу, потому что в какой-то мере она связывала его действия, постоянно приходилось думать не только о себе, но и о ней. Но с другой стороны, она помогала ему.

Прошло минут десять, когда дверь ванной внезапно отворилась, и Наташа, успевшая только замотаться в махровое полотенце, показалась из-за нее с каким-то странным мешком в руках.

– Борис Иванович, идите-ка сюда скорее!

– Что-то на приглашение к развлечению не похоже, – хмыкнул Рублев и нос к носу столкнулся с Наташей в коридоре. Та протянула ему мешок так, словно бы в нем лежала гремучая змея, и ей хотелось от нее как можно скорее избавиться.

– Что это? – комбат заглянул вовнутрь.

– Доллары. Много долларов. Ваш Андрей всегда деньги под ванной держит?

Когда же комбат прочел на мешке отправителя и получателя денег, он сразу же понял, что и куда завертелось.

– Быстро собирайся, уходим!

Наташа ничего не могла понять. Она стояла в коридоре, растерянная, мокрая, мерзла. А Борис Рублев тем временем, опустившись на колени, заглядывал под ванную, шарил под нею рукой.

– Что вы ищете?

– Оружия там не было?

– Не знаю.

– Молодец, конечно, Наташа, но какого черта ты под ванну полезла?

– Вода на пол пролилась, вот я и искала тряпку, чтобы вытереть.

– М-да, – только и сказал Рублев.

– Я что-то не так сделала?

– Быстрее одевайся!

– И что?

– На улицу!

– У меня голова мокрая, я простыну!

Не выдержав, комбат схватил ее одежду с вешалки и бросил Наташе.

– Или ты сейчас же одеваешься, или я иду один!

– А я?

– А ты дождешься, когда сюда придут.

– Кто?

– Да уж не твой давнишний знакомый, которого можно помазать гуталином и он отвалит.

Наташа даже не стала уточнять, кого точно имеет в виду комбат. Она мигом натянула кружевные трусики, а затем, повернувшись к Борису Ивановичу спиной, сбросила полотенце.

Оделась она так быстро, словно служила в армии и ее тренировали отрабатывать команду подъем сержанты. Расчесывалась она уже на лестнице.

Борис Иванович бросил мешок с деньгами в полиэтиленовый пакет и выбежал с ним из квартиры. Лишь только когда машина отъехала за пару кварталов, девушка спросила:

– Что это за деньги?

– Чувствую, только сейчас и начнутся настоящие неприятности.

Комбат остановил машину возле телефона-автомата и отправился звонить. Сперва он набрал домашний номер Василия Панфилова. Но трубку никто так и не снял. Затем служебный номер.

Голос полковника, а вернее, его деланно-веселый тон, Рублеву явно не понравился.

– А, – деланно засмеялся Панфилов, – вот ты и появился. Знаешь, водку пить сегодня поздно, но, как понимаю, если бы у тебя не было дела, то не позвонил бы. Встретиться хочешь?

– Да.

– Ты у брата живешь?

– У тебя что, телефон уже без определителя? – хмыкнул комбат.

– Откуда ты звонишь?

– Неважно. Но встретиться мне в самом деле надо.

– Приезжай ко мне в управление, как в прошлый раз.

– Нет, давай в кафе «Вернисаж». Помнишь, где мы с тобой коньяк пили?

– В самом кафе или снаружи?

– Снаружи.

– Когда?

– Прямо сейчас.

Борис Рублев не очень-то хорошо знал Питер-ресторанный, но кафе «Вернисаж» запомнилось ему. Во-первых, они с Василием и впрямь пили там коньяк, а во-вторых, он совсем недавно проехал возле сияющей неоном вывески.

– Жди здесь и ничего не бойся, – Борис Иванович, захлопнув дверку машины, насвистывая, запустив руки в карманы, пошел по слабо освещенному тротуару.

Наташа даже не успела спросить, куда и зачем. Она вновь почувствовала себя уставшей.

Первая свежесть после душа уже прошла, да и возбуждение от внезапного побега отдалилось.

Рублев держался настороже. Почему именно – он и сам не мог бы сказать, но чувствовал, опасность приближается, только не знал пока, с какой стороны. Он свернул за угол и остановился под вывеской кафе. Витрину прикрывала толстая труба-поручень, выкрашенная в ярко-красный цвет. Немного подумав, комбат уселся на нее и принялся ждать.

На Василия Панфилова Борис Рублев вполне мог положиться.

Тот во время совместной службы не раз выручал его. Но, несмотря на множество оказанных друг другу услуг, отношения между ними оставались достаточно прохладными. Никогда не существовало между теперешним отставным майором и кабинетным полковником, каким стал теперь Василий, настоящей теплоты отношений.

«Хотя, – подумал комбат, – выбирать мне не приходится. Если кто и может сейчас мне помочь, то только Василий».

Он чувствовал тяжесть денег, лежащих в полиэтиленовом пакете. Ожидание оказалось недолгим. В переулок на солидной скорости въехала черная «волга» с антенной радиотелефона на крыше и резко затормозила рядом с Рублевым. Он все так же продолжал сидеть на поручне, когда на тротуар ступил полковник Панфилов. Одет он был в штатское – черный плащ, начищенные до зеркального блеска туфли, недавно выбрит, недавно пострижен – типичный лоск столичного офицера. Но как-то странно смотрел Василий на Бориса, как-то странно подал ему руку и слишком рьяно пожал ладонь Рублева. Улыбка, как он ни старался – получилась вымученной.

И тут комбат чуть скосил глаза.

«Нет, это не совпадение, – подумал он, и глянул в оба конца переулка, где появилось по одной легковой машине. – Нужно держать ухо востро», – подумал он и исподлобья посмотрел на своего приятеля.

– Какие у тебя проблемы?

– Давай так, – отвечал комбат, – выложи мне сначала свои проблемы, а я попробую ответить.

– Почему?

– Потому что мне не нравится, как ты на меня смотришь.

– А как я должен на тебя смотреть? – взбеленился Василий. – Ты приезжаешь ко мне, рассказываешь какую-то небылицу про своего брата и обманом выуживаешь у меня сводку происшествий. А потом выясняется, братец-то твой в банке сказал, что едет к тебе. Пока его не было… Да что я тебе рассказываю, ты наверняка, больше моего знаешь, иначе бы мы с тобой на улице не разговаривали.

– И ты поверил?

– Нет, Борис, я не хочу сказать, что вы с ним заодно, но стань на мое место.

– Ты думаешь, Андрей ограбил банк?

– Да. Тот самый, в котором работал. Борис, четыре миллиона – большие деньги, и я не знаю никого, кто бы мог устоять против такой суммы, даже ты, даже я.

– И ты, конечно же, приехал не один?

– У тебя, Борис, есть всего лишь три минуты, – Василий мельком взглянул на часы, – после этого если ты не расскажешь мне все, что знаешь, мне придется тебя задержать.

– Я уже заметил твоих людей.

– Рассказывай.

– Ты мне не поверишь.

– Я готов выслушать, а это уже немало.

– Андрей здесь ни при чем, его просто подставили.

– Это не объяснение.

– С меня его достаточно.

– Я не могу что-то брать на веру.

– Ты просто отупел, Василий, за последние годы, если считаешь, что мой брат способен на это.

– Я его почти не знал, видел два раза в жизни и оба раза на пьянках, когда он напивался, как свинья.

– Ты был не лучше, Василий.

– Может быть.

– Но мне-то ты веришь? Или тоже считаешь, что я причастен к пропаже денег?

– Борис, четыре миллиона – большие деньги.

– Заладил, дались тебе эти миллионы…

Комбат не спеша, как бы нехотя, слез с трубы поручня и посмотрел на трех крепко сложенных людей в штатском, которые не торопясь шли по переулку, направляясь к нему и Василию. Еще трое шли с другого конца переулка.

– Я просто обязан задержать тебя по подозрению в ограблении машины, перевозившей деньги, – спокойно произнес Василий. – И старая дружба, Борис, не в счет. Мир сильно изменился за последние годы.

– Ты еще увидишь, Василий, что был не прав.

– Хотелось бы.

– Дай мне уйти, – произнес комбат и не один мускул не дрогнул у него на лице.

Василий с сожалением покачал головой.

– Не получится, комбат.

– Не все зависит от тебя?

– Да, мне тоже отдают приказы.

– Тогда извини. Но я бы хотел, чтобы не эти молокососы надели на меня наручники, а старый приятель, потому что сделаешь это ты куда нежнее их, – и комбат протянул Василию руки. – Чего ты медлишь? Может, и наручников у тебя нет?

– Есть, – вздохнул полковник и запустил правую руку под полу пиджака. До этого он держал ее в кармане, и комбат не сомневался, что там он поглаживает пальцами рукоять пистолета.

Лишь только рука Василия оказалась за спиной, Рублев резко ударил его кулаком в челюсть снизу вверх. Полковник клацнул зубами, его каблуки на какое-то мгновение оторвались от асфальта, и он понял, что совершил ошибку, на короткое время доверившись комбату. Рублев рванулся к падающему полковнику и потянул на себя накладной карман его плаща. Тот с треском оторвался. Левой рукой Борис Рублев успел подхватить пистолет и моментально исчез за стеклянной дверью кафе, не забыв повернуть за собой ручку замка.

Полковник еще не успел подняться с мокрого асфальта, как к нему уже подбежали его люди.

– Василий Петрович! – один из подбежавших мужчин попытался поднять его.

– Пошел к черту! – полковник резко толкнул его и бросился к двери.

Рванул на себя ручку. Тщетно. Фирменный замок держал крепко.

Тяжелые бархатные шторы качнулись за Борисом Рублевым. Он появился в фойе спокойно и чинно. Пистолет прятался в рукаве куртки.

Не дожидаясь, пока снаружи начнется крик и гам, он вошел в зал и, не оглядываясь ни на кого, завернул на кухню. Повар, колдовавший над шестью сковородками, расставленными на электрической плите, с недоумением посмотрел на него, мол, кто пустил, кто позволил. Но возмущаться не стал, потому что Борис Иванович вел себя чинно, а смотрелся грозно.

Сориентироваться на кухне оказалось несложно. Пол был выложен белой кафельной плиткой, и эмаль потускнела под ногами обслуживающего персонала именно в тех местах, где ходили чаще всего. Стереть эмаль лучше всего помогал песок, прилипший к ногам тех, кто входил с улицы. Борис Рублев уже знал, где выход во двор. Единственное, за чем следил повар, так это чтобы комбат не украл бутылку из ящика, стоявшего в коридоре.

«Надо человеку выйти черным ходом – пусть идет» – подумал повар, возвращаясь к своим сковородкам, когда за комбатом закрылась дверь.

А полковник тем временем метался вдоль ампирного фасада старого дома, где располагалось кафе «Вернисаж». Подворотня была, но в ней уже давно оборудовали гараж. Как понял Василий, попасть во двор можно только с обратной стороны квартала. Двое его людей, грохоча подошвами тяжелых ботинок, мчались по безлюдному переулку. Двое других колотили кулаками в стеклянную дверь.

– Откройте, милиция!

Но, видимо, именно последнее добавление и заставило швейцара не очень-то торопиться. Он в это время как раз ужинал. Старый отставной полковник сидел с фаянсовой тарелкой на коленях, когда раздался стук и первые крики. Он не спеша промокнул губы салфеткой, спрятал тарелку на полку, поправил волосы, глядя в зеркало, и наконец, нахлобучив фуражку, выглянул из-за бархатной шторы.

– Скорее, твою мать! – надрывался Панфилов. – Случилось что?

– Дверь открой!

– Сейчас открою.

Отставной полковник, не торопясь, словно и здесь, в кафе, ему засчитывали службу, как в армии – по астрономическому времени – наконец-то повернул головку замка. Разбираться с недоумком-швейцаром у Василия времени не было. Он просто грубо оттолкнул его и, совсем забыв, что у него теперь с собой нет оружия, ворвался в зал кафе.

– Кухня где? – схватил он официанта за плечо.

У того с подноса посыпались стаканы с коктейлями. Но прежде, чем официант ответил, полковник и сам увидел дверь, прикрытую декоративным панно.

– Такой сильный, мощный, туда пошел?

Официант кивнул., Повар как раз успел перевернуть мясо на одной из сковородок, когда полковник со своими людьми ворвался в кухню.

– Где выход во двор?

– Вон там. Только осторожнее, ящики не переверните.

И тут полковника поджидал очередной сюрприз: комбат умудрился закрыть дверь снаружи.

– А второй выход есть?

– Не знаю.

Наконец, с третьего удара, запертым в кухне удалось сломать толстую влажную ветку, которую комбат запихнул в дверные пробои. Перед Василием лежал двор, пустынный, ни единого освещенного окна. В три стороны вели подворотни. Моросил дождь.

– По два в каждую подворотню! – негромко приказал он и по забывчивости сунул руку в несуществующий карман, чтобы взять пистолет, находившийся теперь в руках комбата.

Василий бежал, гулко топая под сводами подворотни, надеясь, что успеет. Ведь судя по всему, машины у комбата не было, а пешком он далеко не уйдет. Полковник выскочил на залитую светом фонарей и дождем улицу. Пусто, нигде никого. Он глубоко вздохнул и ему почудилось, что слышит свежий запах автомобильного выхлопа.

Сперва из-за одного угла, затем из-за другого показались машины. Уже по тому, как к нему подходили его люди, полковник понял, комбата он упустил. И не мудрено. Ведь все-таки в отличие от него самого Борис Иванович до последнего времени оставался верен своему призванию, служил в спецвойсках. И если уж он решил уйти от погони, то сделал это профессионально. А совсем недалеко, в полквартала, гудела машинами улица, их за какие-то минуты проносились сотни. И найти среди них нужную, неизвестно какую, только по одной примете – за рулем ее сидит крепко сложенный мужчина в кожанке – невозможно.

– Объедьте пару кварталов, попробуйте найти тех, кто мог видеть автомобиль, стоявший здесь минут десять – пятнадцать или спросите не видел ли кто, как такси подобрало спешившего пассажира.

Глава 21

Наташа недовольно приоткрыла глаза, когда Борис Рублев прыгнул на сиденье рядом с ней и стал материться.

– Причем здесь чья-то мать? – у девушки даже не было сил толком разозлиться.

– Мать, здесь и ни при чем.

Комбат, лишь только запустил двигатель, тут же рванул с места.

– Что-нибудь случилось?

– В общем-то ничего неожиданного. Страшнее того, что уже было, не произошло. Мне пришлось разочароваться в одном человеке.

– В друге?

– Почти что.

– Вы можете мне что-нибудь объяснить?

– Все равно не поймешь.

– Куда теперь едем?

– Только не к друзьям.

«Форд» пролетел на мигающий желтый сигнал светофора и влился в поток других машин, спешащих по широкой улице. Ехидно улыбнувшись, комбат на секунду обернулся и посмотрел в заднее стекло.

– Хрен вам, не получится!

Он переключил скорость, и только тогда Наташа заметила пистолет у него за поясом.

– Так вот почему вы спешили!

– А, это… – задумчиво произнес Рублев. – Это подарок одного человека, старого приятеля, которому почему-то вдруг расхотелось числиться в моих друзьях. Деньги перебрось на заднее сиденье, они здесь мешают.

Наташа послушно приняла полиэтиленовый пакет и, испытывая, как и всякий нормальный человек, уважение к большим деньгам, аккуратно устроила их на заднем сиденье. Наташа толком так и не поняла, что произошло. Но ей и не хотелось вникать в подробности. Выпутались – так выпутаются. В другой раз тоже повезет. С комбатом лучше не спорить, уж если он задумал, непременно все сделает.

Теперь она сама пыталась угадать, куда же несется их машина. Сперва девушка не могла найти никакой системы в петлянии их «форда» по Питеру. То они мчались с запада на восток, то сворачивали на юг, затем снова возвращались к западу.

– Знаю, – наконец-то расплылась она в улыбке.

– Что ты знаешь?

– Куда мы едем.

– Интересно… Потому что этого не знаю я сам.

– По-моему, мы приедем сейчас на Петрозаводскую, вновь к этим противным дверям, обитым красным дермантином. – Догадалась-таки.

Они въехали во двор и притормозили возле подъезда.

Окна квартиры Секеля все еще зияли противной черной пустотой. А в окнах его соседки горел желтый, очень трогательного оттенка свет. Сама хозяйка квартиры то и дело появлялась силуэтом за кухонным стеклом. Временами возникала и персидская кошка. Женщина открыла форточку, животное вскочило на нее и выставило на дождливую улицу любопытную мордочку.

– Хозяина ждет, – поняла ее поведение Наташа.

– Ерунда все это! Собаки – те могут ждать хозяина, а коты – полная мразь, – безапелляционно заявил комбат.

– Я кошек люблю.

– Коты сволочи, – продолжал Рублев, – они уверены, что это мы – люди живем у них.

Они хозяева, а мы прислуга.

– Ничего в этом плохого не вижу. Именно поэтому собаки холуйствуют, а коты держатся независимо.

– Особенно, когда есть просят.

Наташа, успевшая вздремнуть в общей сложности где-то около получаса, выглядела посвежевшей. Чтобы вновь не клонило в сон, она приспустила боковое стекло и подставляла разгоряченное лицо холодному, напоенному влагой дождю. Она чувствовала, что ей не хватает сейчас только одного – ласки. И тогда все станет на свои места. Не важно чьей ласки, пусть даже это будет кот, примостившийся на коленях и мурлыкающий перед тем, как заснуть. Она была согласна даже на собаку, пригревшуюся на полу возле ног. Но вот Борис Рублев если и был похож на какое-нибудь животное, так только на медведя, да и то косолапый смотрелся бы рядом с ним легковато. Во всяком случае, не каждый рискнул бы ставить на топтыгина, схватись они вместе.

Уже только в редких окнах горел свет. Погасила его и соседка Секеля. Лишь только персидская кошка, неподвижно, как памятник самой себе, сидела на форточке, скосив глаза на задержавшуюся во дворе незнакомую ей машину.

Время от времени глаза зверька вспыхивали дьявольским зеленым цветом, и от этого на душе у Наташи становилось не то чтобы гнусно, но во, всяком случае, тревожно и еще больше хотелось ласки. Вновь вернулись прежние мысли о том, как бы постелил кровать комбат, не найдись в ванной мешок с деньгами – на каждого отдельно или на двоих вместе?

Сейчас, когда холод забирался Наташе под куртку, ей хотелось очутиться на большой мягкой кровати, именно на такой, какая стояла в спальне у Андрея Рублева. Просторная комната, свежий воздух, потрескивание калорифера, когда он, перегревшись, автоматически отключается, и его красный огонек-индикатор многозначительно подмигивает тем, кому дарит свое тепло, а значит, искушает на близость.

Взгляд девушки скользил по череде черных и редких пышущих светом окон. Среди них попадались и такие, где за плотными шторами горели разноцветные ночники, настольные лампы, торшеры.

«Люди отдыхают, развлекаются, – думала она, – они могут абсолютно спокойно сидеть, пить, не опасаясь завтрашнего дня. А я, как дура, мерзну в чужой машине и не смею показать нос домой».

И тут она внезапно ощутила на своем плече крепкую руку комбата. Мужчина сгреб ее в охапку, прижал к себе и поцеловал в губы, но как-то несколько странно. Да, их губы соприкоснулись и даже оставались в таком положении минуты три, но Борис Иванович даже не пытался раздвинуть ее зубы языком, а она сама – не то от испуга, не то от удивления – замерла. По их лицам скользнул свет фар, и глаза Наташи на какое-то мгновение вспыхнули так, как вспыхивали глаза персидской кошки, примостившейся на форточке.

Она немного отстранилась и перевела дыхание.

– Ну, знаете ли… – в ее голосе отчетливо слышалось приглашение продолжить…

Комбат настороженно смотрел то ли на нее, то ли на что-то за ее спиной.

– Я как-то не привыкла, чтобы вот так, сразу…

– Да? – машинально отвечал Борис Иванович. Его явно мало занимало то, что говорила девушка.

– Но нельзя же… Я испугалась, хотя, в общем-то…

– Ловко мы их провели? – ухмыльнулся комбат.

И тут Наташа догадалась обернуться. Во дворе стоял джип – один из тех, который увозил переодетых омоновцами бандитов от бара «Парадиз». Двое мужчин шли к подъезду, о чем-то переговариваясь. И когда они оказались под фонарем, укрепленным под козырьком подъезда, Наташа чуть не вскрикнула.

– Да это же они! Точно! Они были в баре, когда забрали Андрея и Александра!

– Ловко мы их провели? – напомнил о поцелуе Борис Иванович.

И только тут Наташа сообразила, кому предназначался поцелуй – не ей, а этим двум подлецам. То, что они подлецы, Наташа сразу же определила по походке. Так развязно, вихляясь, ходят только мерзавцы. Это не уверенность в своих силах, а издевка над окружающими.

«Да, да, – подумала она, – он ловко провел их и меня».

Комбат дождался, пока эти двое скрылись в подъезде, и протянул Наташе листок бумаги.

– Если все будет хорошо, я махну тебе из окна. Тогда поднимешься в квартиру.

– А если плохо? – спросила девушка, принимая лист бумаги, на котором был написан один единственный телефонный номер, к тому же без указания чей он и в какое время можно звонить.

– Если плохо – звони. Но вообще можешь сразу его выбросить, потому что со мной плохо никогда не бывает, особенно, если рядом со мной девушка.

Рублев, не смотря на свои габариты и солидный вес, как-то почти незаметно умудрился покинуть машину и, даже не скрипнув дверью, скрылся в подъезде.

Он слышал голоса двух мужчин, громко топающих, несмотря на позднее время, этажом выше. Комбат миновал еще один лестничный пролет и замер, прижавшись спиной к простенку между трубой и электрощитком. В узкое пространство между перилами он видел, как один из мужчин достал из кармана связку ключей и, негромко матерясь, принялся открывать дверь. Еще раньше Борис Иванович насчитал в этой двери три замка – все запертые.

«Тот, что с ключами – Секель», – отметил он про себя и стал уверенно подниматься.

Руки он, чтобы не вызывать лишних подозрений, держал за спиной. Когда комбат оказался на лестничной площадке рядом с Секелем и Тхором, Тхор резко обернулся.

– Добрый вечер, – чинно склонил голову комбат и прошел две ступеньки вверх.

Щелкнул третий замок, дверь приоткрылась. Рублев, резко развернувшись, прыгнул на Секеля и Тхора. Он буквально внес их в квартиру и ногой захлопнул дверь. После чего, не давая опомниться, столкнул их лбами, тут же оба бандита обмякли.

– Вот так-то, – негромко произнес комбат, втаскивая их в гостиную.

Тхор чуть шевельнулся и простонал. Рублев, особо не церемонясь, саданул ему ребром ладони по шее и, распахнув гардероб, стащил с вешалки пару ремней и галстуков. На глазок определив живучесть каждого из бандитов, комбат решил связать первым Тхора, Секель показался ему более тщедушным. Через пару минут и хозяин квартиры, и его приятель уже лежали лицами вниз. Руки и ноги плотно стягивали ремни и галстуки.

Убедившись, что даже если они придут в себя, то им самим не распутаться, комбат зажег свет, подошел к окну и махнул рукой.

Девушка уже успела порядком испугаться;

Как-никак, а минут десять она провела одна, в ожидании сигнала, и еще неизвестно, не припрется ли кто-нибудь следом за этими двумя.

Она взбежала по лестнице. Борис Иванович впустил ее в приоткрытую дверь и тут же захлопнул ее.

– Будут звонить, не отвечай. Никого нет дома.

Обуреваемая любопытством, девушка просунула голову в гостиную и увидела двух бандитов, лежавших рядком на толстом туркменском ковре.

– Ты лучше им свое лицо не показывай, небось, помнят. Не только ты их запомнила, но и они тебя.

Наташа не на шутку перепугалась и тут же, без всяких советов со стороны Бориса Рублева, оказалась на кухне.

Сам же комбат уселся на диване, поставил рядом с собой на кожаную обивку хрустальную пепельницу и с удовольствием закурил. Он ждал, когда кто-нибудь из этих двоих придет в себя. Конечно, можно было окатить их водой, привести в чувство, но лучше всего, когда приходят в сознание постепенно, тогда и страх в душе растет толчками вместе с тем, как возвращается память. Сперва очнешься и не помнишь ни своего имени, ни фамилии, ни того, где находишься. Просто тупо созерцаешь узор на ковре, царапину на дверце шкафа. Проходит всего несколько секунд и блаженство от того, что ты жив, исчезает. Руки, ноги – связаны и хочется кричать. Но не знаешь, кто у тебя за спиной, не знаешь, чье это тяжелое дыхание слышится совсем близко, кто это успел накурить у тебя в квартире. Не целится ли кто в твой коротко стриженный затылок.

Первым пришел в себя Секель. Он долго моргал выпученными глазами, пытался обернуться, пока, наконец, не завалился на бок и не уставился на комбата. Этого человека он видел впервые, но понимал, шутки с таким шутить не стоит, особенно если ты связан и прийти к тебе на помощь некому. Ведь раньше, чем комбата, Секель увидел и своего приятеля. Первое время он даже сомневался, жив ли тот, из разбитого носа текла кровь, запекшаяся блестящей корочкой на ковре.

– Кричать будешь? – наконец спросил комбат, разглядывая мерцающий кончик сигареты, будто бы раздумывал, загасить его на дне пепельницы или на лице Секеля.

Наконец Борис Рублев еще раз жадно затянулся и раздавил огонек сигареты двумя пальцами – большим и указательным – так, словно бы крошил давно остывший уголек.

– Кричать? – переспросил Секель.

– Именно, – подтвердил свой вопрос комбат и тут же добавил, – если будешь, то рот тебе клейкой лентой заклею. Могу и нос ненароком прихватить, а через уши ты дышать не умеешь.

В квартире было тепло, пощелкивал, подмигивал лампочкой калорифер, снабженный таймером. И сквозь защитную решетку было видно, как временами искрит тепловое реле, то прерывая цепь, то замыкая ее.

– Не буду, – через силу ответил Секель и сплюнул на ковер.

Он ждал, что его будут расспрашивать или сразу станут бить. Но к игре в молчанку он готов не был. Время для него тянулось куда медленнее, чем для комбата. Тот, в отличие от Секеля, прекрасно знал, что ему нужно и как он этого добьется.

– Ты кто? – наконец хриплым голосом спросил Секель и еще раз сплюнул, на этот раз слюна оказалась без крови.

– Если я скажу, что дед Мороз, ты мне все равно не поверишь, потому что подарков я тебе не принес.

– Кто с тобой? – поинтересовался Секель, прислушиваясь к шуму на кухне, где Наташа набирала воду, чтобы поставить кофе.

– А это тебя не касается. На вас двоих меня и одного хватило.

– Понял.

– Ни хрена ты не понял.

Секель пристально смотрел на Рублева и что-то неуловимо знакомое почудилось ему в чертах его лица, хотя он и был уверен, что никогда не видел комбата раньше.

«Может, фотография?» – подумал Секель, но тут же отбросил эту мысль.

Ведь знакомым ему этот человек казался благодаря мимике, когда улыбался или зло кривил губы, когда потирал воспаленные от бессонницы глаза тыльной стороной ладони. Он попытался припомнить, откуда возник в памяти этот человек.., или похожий на него. Наверняка он следил за ним и Тхором, наверняка вел их достаточно долго. И тут Секель абсолютно отчетливо вспомнил машину «форд» во дворе своего дома и целовавшихся на переднем сиденье.

"Ну да, – подумал он, – на кухне баба. А он один. И нужно же было так глупо попасться! – и тут же на душе стало легче. – Значит, не мент.

Тот бы, наверняка, пришел не один, а значит, еще есть шанс вывернуться, выйти сухим из воды".

– Кто ты? – превозмогая боль в горле, попытался еще раз выяснить это важное для себя обстоятельство Секель.

Тхор зашевелился и открыл глаза.

– Не ты, а «вы», – напомнил комбат. – Зовут меня Борис Иванович, фамилия Рублев.

И тут до Секеля дошло.

«Брат Андрея Рублева! Тот самый, с которым будто бы случился инфаркт».

Выдумка на счет болезни оказалась явно неудачной. Сам Секель находился к инфаркту гораздо ближе, чем комбат.

– Где мой брат? – от этих слов Секелю показалось, ему забивают гвозди в голову.

– Какой брат? Не понял… – попытался разыграть он из себя простачка, но уже без надежды на чудесное спасение, просто от безысходности.

– Андрей где?

– Не знаю.

– Некогда мне с тобой лясы точить, – комбат поднялся и включил радиоприемник на столе – негромко. Из динамика полилась спокойная блюзовая музыка, так страшно контрастирующая с тем, что сейчас могло произойти в квартире.

– Честно, не знаю ничего!

– Нету у меня времени тебя уговаривать, – признался комбат, – а потому могу предложить тебе два варианта на выбор. Первое: у меня деньги, которые вы моему брату в квартиру подкинули. Думали, милиция их найдет? Но я могу сделать и по-другому: принесу их сейчас сюда, оставлю и выйду. А потом из ближайшего телефона-автомата звон сделаю. Минут через пять группа здесь окажется. Они не станут долго разбираться. Кто тебе поверит, что я деньги подбросил.., и кому – тебе! Ты же сам, Секель, понял, им главное зацепиться. Деньги здесь, мешок здесь. А кто тебя и твоего дружка связал – для них дело десятое. Парни умные, объяснение для суда найдут.

Секель выругался матом.

– Это первый, так сказать, мягкий вариант.

Устраивает он тебя или нет?

– Давай второй, – выдохнул Секель.

– Экий ты быстрый! Где мой брат? – комбат несильно ударил носком ботинка Секеля в бок.

Тот застонал и скорчился на полу, насколько позволяли ему связанные руки и ноги. Возможно, если бы Секель был сейчас один, без своего дружка, он бы раскололся. Но тайна, о которой знают двое, – уже не тайна.

– Так не будешь говорить?

– Нет, – прохрипел бандит.

– Как знаешь, – комбат пожал плечами, вышел на кухню. Наташа застыла у газовой плиты с рукой, положенной на вентиль. Она собралась убрать огонь под джезвой, над краями которой возвышалась кофейная пена.

– Лучше сними, – посоветовал комбат.

И когда девушка сняла джезву, дунул на пламя. То погасло, и послышалось зловещее шипение газа, вытекающего из конфорки. Ничего больше не говоря, комбат повернул вентиль духовки, открыл и остальные краны. Секунд через пять в кухне явственно запахло газом. Подождав еще немного, комбат вернулся в комнату.

Наташа перебралась в прихожую и слышала его голос оттуда.

– Нюх-то у тебя хороший? – спросил он у Секеля.

Тот часто втягивал воздух и, наконец, расслышал. Боясь поверить, боясь угадать, Секель спросил:

– Плита?

– Газ, – комбат поднял указательный палец.

В этот момент как раз щелкнул калорифер, и краем глаза Секель успел заметить электрическую искру.

– Понял? А если не понял, то скоро сообразишь, в чем дело.

Больше ничего не говоря, комбат вышел в прихожую и, подхватив с пола выроненные Секелем ключи, вывел Наташу на лестничную площадку.

– Десяти минут с них хватит, – проговорил он, галантно открывая дверь и выпуская Наташу на улицу.

Они стояли под козырьком подъезда, с наслаждением дыша свежим воздухом. Как ни пыталась девушка вызвать в своем сердце жалость к оставшимся наверху бандитам, ей это не удавалось. Наоборот, какое-то странное злорадство чувствовала она, думая о них.

– А не выпутаются? – осторожно поинтересовалась она. – Не думаю. Связал их крепко.

Хотя от безысходности чего не сделаешь? Небось, они сейчас один другому зубами пытаются перегрызть ремни на руках.

Когда комбат и Наташа снова вошли в квартиру Секеля, они увидели именно то, о чем умозрительно рассуждал Рублев. Секель и Тхор лежали на ковре валетом и с остервенением грызли толстые кожаные ремни. Секель изо всех сил рванул ногами, тщетно попытавшись разорвать толстую кожаную полосу.

– Зубы не поломали, ребята? В тюрьме стоматологи паршивые.

У Наташи даже немного кружилась голова.

С кухни в прихожую втекал дурманящий газ.

– Поищи что-нибудь, – сказал комбат, обращаясь к Наташе, – такое.., помягче и поплотнее, чтобы им рты заткнуть. А я их на кухню перетащу. Головой в духовку сперва одного, потом другого. Отключатся, мы и уйдем.

– Калорифер выключи! – взмолился Секель, когда комбат сделал шаг в прихожую.

– С какой стати мне его выключать? – Борис Рублев пожал плечами. – Тебе надо, ты и выключи. Но даже это тебя не спасет. Ну, выдернешь ты вилку из розетки зубами, а краники с вентилей на кухне я все равно снял. Не повернешь их, газ не отключишь. А стеклышки ты себе такие поставил на окна, фирменные, что головой не прошибешь. Так что пеняй на себя сам.

Комбат подтащил упирающегося Тхора к батарее парового отопления и привязал его к одной из секций, а Секеля потащил в другую комнату, где тоже привязал к трубе.

– Есть у меня к вам, ребята, предложение, – сказал комбат, стоя в коридоре между дверями, ведущими в обе комнаты. – Тот, кто из вас расколется первым, – уйдет. А второй, кто промолчит, останется здесь вместе с деньгами и включенным газом. Времени у вас немного, а то у меня уже в горле першит, – комбат закашлялся.

Наташа, не выдержав, подбежала к розетке и вытащила вилку калорифера.

– Я тебя не об этом просил. Или хотя погоди. Может, они еще одумаются, рано им рты затыкать?

– Черт с тобой, – прохрипел Секель, – делай, что хочешь, только тебе ни хрена не скажу! – при этом он усиленно подмигивал, показывая комбату, что согласен сообщить то, что знает, но опасается своего приятеля.

– Я скажу, – шептал Тхор Наташе во второй комнате, – все, как на духу. Только мне нужны гарантии.

Комбат усмехнулся, зашел на кухню и выключил газовые краны, приоткрыл форточку.

«Отлично, можно будет оба признания сравнить», – подумал Борис Иванович и присел на корточки возле связанного Секеля.

– Хрен я тебе что скажу! – с подобострастным выражением на лице крикнул тот и тут же зашептал. – Жив ваш брат, ничего с ним пока не стало.

– Пока? – переспросил комбат.

– Это все Червонец, не я!

Минут десять ушло на то, чтобы выяснить кто такой Червонец и где расположен дом, где держат Андрея Рублева. Время от времени Секель вновь громко кричал, что ничего не скажет, что бы с ним не делали.

Тем же самым занимался и Тхор с той только разницей, что все, о чем знал, выложил Наташе. Из рассказа Секеля комбат почерпнул много ценного. Он не только узнал, кто такой Червонец и где его искать, но также понял, если он не доберется до Червонца сам, то его брату осталось жить день, не больше.

Во время этой душеспасительной беседы внезапно зазвонил телефон. И Секель, и Тхор смолкли одновременно.

– Кто это может быть? – спросил комбат.

Затем быстро прикрыл дверь в комнату, чтобы разговора не мог услышать Тхор, и предупредил бандита:

– Будешь говорить так, будто ничего не случилось. Ясно? – и положил руку на горло Секелю.

Затем снял трубку и поднес ее тому к уху.

Секель опасливо покосился на мощную руку комбата и понял: если он вздумает дурить, то даже не задохнется, позвонки раскрошатся в пальцах этого человека так, как раскрошились угольки тлеющего кончика сигареты.

– Да, это я, – отвечал в трубку Секель.

– Червонец? – одними губами спросил комбат.

Бандит кивнул.

– Почему задерживаетесь? – спросил Червонец.

– Джип барахлит, зашел масло взять.

– Тогда ребята выезжают без вас. Компаньоны ждать не станут, вы их нагоните.

– Нагоним, обязательно нагоним, – пообещал Секель.

– Поспеши, – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, посоветовал Червонец.

Трубка смолкла. Комбат аккуратно положил ее на рычаги и вопросительно посмотрел на Секеля.

– Они выезжают на Москву, – не дожидаясь, пока Рублев нажмет ему на кадык, затараторил бандит.

– Сколько людей останется в доме?

– Не знаю.

– Ну что ж, – вздохнул комбат, – и то хлеб.

Затем наскоро обшарил карманы Секеля и вытащил ключ от машины. Поднялся, пошел к двери. Затем на секунду приостановился, вернулся к телефону, поставил его на пол и раздавил каблуком ботинка. Затем для надежности оторвал провод. Вновь оказавшись между двумя дверями, ведущими в разные комнаты, комбат сказал:

– Что ж, ребята, раз никто из вас ничего говорить не хочет, то придется мне оставить вас одних вместе с деньгами, – он бросил пакет на ковер. – Жаль только, на телефон наступил, иначе бы отсюда милицию вызвал.

– Ты что! Ты что, – зашипел Секель, – я же тебе все рассказал!

– Неужели? – пожал плечами комбат. – Я что-то ничего не услышал.

Он взял с полки в прихожей две пары кожаных перчаток и запихал их в рот, как кляп, сперва Тхору, затем Секелю.

– Молитесь, ребята, чтобы со мной ничего не случилось, иначе некому вас будет вызволить.

Комбат погасил свет и вновь включил калорифер.

– Еще один совет: мочитесь в штаны и не дожидайтесь, пока у вас лопнут мочевые пузыри.

Оказавшись на лестничной площадке, комбат наморщил лоб, потер виски.

– Все, Наташа, теперь нужно спешить.

Иначе черта с два я успею что-нибудь сделать.

Свою машину Борис Рублев оставил во дворе. Нажав кнопку на брелоке, снял джип с сигнализации и после этого открыл капот.

– Масла ему и в самом деле не мешало бы подлить, – ворчливо проговорил он и бесшумно закрыл капот.

Глава 22

По ночному городу они ехали быстро и вскоре оказались на Обводном канале. Комбат до боли в глазах всматривался в каждый указатель, боясь пропустить поворот, о котором ему сказал Секель. У него не было и тени сомнения в том, что бандит рассказал чистую правду, ведь страх, горевший в его глазах, был красноречивее многословных заверений.

Если на широкой, с разделительной полосой, дороге комбат ехал почти не опасаясь – черта с два, разглядишь в слепящем свете фар, что за машина мчится тебе навстречу, то словив нужный поворот и, съехав на проселок, он тут же погасил освещение и двигался очень медленно, мотор был чуть слышен в шуме ночного леса.

– Смотрите, – Наташа уперлась рукой в приборную панель бандитского джипа, а второй показала на горевший в лесу электрический огонь, – по-моему, это дом.

– Ты права.

Комбат резко выкрутил руль и заехал на мягкий мох, между деревьев. Машина спряталась за кустами, и теперь, даже если бы кто-нибудь проходил по дороге, не смог бы ее разглядеть в темноте, низкорослые же кусты и можжевельник надежно прикрыли ее от света фар – вздумайся кому проехать здесь в это неурочное время.

Какое-то время мужчина и девушка сидели прислушиваясь, сперва они могли разобрать только похрустывание сухих веток в вершинах елей, скрипевших под ветром, да бульканье остывающего радиатора автомобиля. Но к звуковому фону постепенно привыкаешь и вот из него уже можно было выделить голоса – злые и нервные. Разговаривали мужчины, то ли ругались, то ли они всегда в своей жизни вели беседы на повышенных тонах. Слов не мог разобрать ни комбат, ни Наташа, улавливалось только настроение.

– По-моему куда-то они спешат, – наконец тихо произнесла девушка.

– С чего ты взяла?

– Они торопятся говорить и нервничают.

– Это еще ничего не значит.

– Почему мы стоим на месте? Это тот дом, к которому мы стремились?

– Ты тоже спешишь, задавая по два вопроса сразу, – улыбнулся Рублев.

Впервые в его улыбке Наташа не заметила уверенности. Комбат нервничал! Такого она и представить себе не могла раньше. До этого Борис Иванович казался ей каменной глыбой, которую в состоянии сковырнуть только землетрясение. Она достала из кармана пачку сигарет и заглянула в нее – пусто, и.., обидно.

– Закурить у вас осталось?

– Да.

– Угостите?

– Нет.

– Почему? Я что ли плохо вела себя сегодня и меня решено оставить без сладкого?

– Снова два вопроса. Я не хочу, что бы нас было видно в лесу за километр. Вон как то окно.

– Теперь понятно, – Наташа зябко повела плечами, машина успела остыть, но после предупреждения ей уже и в голову не пришло попросить комбата запустить двигатель и погреться.

Темнота пугала ее, и хотя Наташа знала, что самая страшная опасность прячется за освещенным окном, а не за темными силуэтами елей, она смотрела на него почти с умилением. Ровный желтоватый свет согревал, позволял забыть о том, что они приехали сюда не на прогулку.

– Дайте все же сигарету, я курить не буду, только понюхаю табак. Тоже успокаивает.

– Тссс… – комбат приложил палец к губам и, глядя в темноту, вытащил из кармана пачку, – только не шурши и не крутись.

– Спасибо.

Девушка острым длинным ногтем вспорола бумажное тело сигареты и высыпала немного табака на ладонь, поднесла ее к лицу.

"Какой аромат! – подумала она, – Как в детстве. Табак пахнет медом и кажется, что он сладкий. И даже дым, когда курили отец и мама, казался мне таким же вкусным, как имбирная сдоба. А на самом деле, курение сплошной обман, горько во рту и тянет кашлять, но ты куришь, куришь, куришь.., вспоминая запах мечты. Надеешься, что однажды вновь ощутишь его, прикоснувшись губами к фильтру сигареты.

Как в любви, как в жизни. Пахнет медом, пока не попробуешь на вкус… И самое странное – лучше всего, вкуснее всего пахнут толстые крепкие сигары, курить которые для меня было бы наихудшей пыткой".

Послышалось, как хлопают дверки машины, заводится двигатель, скрипят железные ворота.

Среди поросших мхом стволов елей качнулся рассеянный холодным туманом свет, поползли по земле тени. Комбат боком выбрался в приоткрытую дверку и пригнувшись двинулся к дороге, сказав, словно бы на прощание:

– Сиди здесь и жди. Только не кури.

– Куда вы? – беззвучный вопрос повис в туманной ночи. Рублев исчез, и сколько не всматривалась Наташа в молочную темноту, отыскать его уже не могла.

«Но до него же шагов десять, не больше, – изумилась она, – дальше уйти он бы попросту не успел».

Борис Рублев лежал распластавшись в мягкой отмершей траве, она пахла, как пахнет еще только что разрезанная буханка черного хлеба.

Свет фар приближавшейся к нему машины плясал, то взмывая к вершинам деревьев, то, словно спотыкаясь, упирался в землю.

"Ну-ка, ребята, дайте на себя посмотреть.

Не люблю ошибаться. То, что это вы, а не кто иной, мне надо знать наверняка".

Рублев еще плотнее прижался к земле, когда джип выехал из-за поворота, небольшой бугор срезал свет над самой головой комбата, оставив его в темноте.

«Номер, ну конечно же, номер уже другой, скорее всего настоящий, от краденой „волги“ и – им сейчас не нужен. Но марка джипа та же, что теперь и у меня – „черокки“. В нем четыре человека – все совпадает. И могу поклясться, что деньги едут вместе с ними, часть денег».

Джип мигнул красными стоп-сигналами и прошелестел широкими протекторами по лесной дороге, уносясь к шоссе. Комбат поднялся с земли и пошел сквозь лес к манящему светом окну, расположенному во втором этаже загородного дома Червонца. Знал бы тот, что светильник под потолком его большой комнаты указывает дорогу Борису Рублеву, выключил бы свет, затаился бы, но главарь бандитов считал, что полоса неудач для него закончилась. Последние штрихи, и его грандиозный план завершен, он вернет долг, с каждой минутой джип с его людьми приближается к Москве, вот только Секель и Тхор подкачали, но ничего, они нагонят ребят, присоединятся к ним. Остался только Андрей Рублев – банкир, на чью долю выпала неблаговидная роль – сыграть козла отпущения, на чьей совести окажутся и деньги и чужие жизни.

Червонец сидел в своем небольшом кабинете перед раскрытым сейфом, в глубине которого аккуратным штабелем высились пачки денег.

Все пачки казались немного распухшими после пребывания в воде и сушки возле калориферов.

Главарь питерской группировки забросил ногу за ногу, он вновь мог спокойно вздохнуть. Дышалось легко, спокойный осенний ветер, чуть шевелил занавески на распахнутом окне.

«Да, перенервничал, – думал он, – но, признайся хоть сам себе, если бы не первая неудача, не расстрел твоих людей ОМОНом на московском шоссе, ты бы никогда не решился на ограбление банковского броневика. Никогда! Риск был велик, но именно поэтому мне все и удалось».

Червонец, мечтательно прикрыв глаза, потянулся рукой к деньгам. Коснулся кончиками пальцев шершавых бумажек, перехваченных банковской лентой.

"А потом – забыть. Забыть, каким путем они попали ко мне. Деньги, на них всегда кровь, за ними: по одну сторону – смерть, по другую – райское блаженство. За любыми деньгами, пусть они даже новенькие, только что отпечатанные. Они как женщина, которая уверяет тебя, что – только с тобой, с тобой одним, а на самом деле, страшно подумать, сколько мужиков перебывало с ней, перебывало в ней, и каждый развлекался, как ему хотелось, ты ее уже ничем не удивишь. И ты знаешь об этом, но стараешься не думать о твоих предшественниках, кому хочется пить из грязной рюмки?

Можно помыть, а можно, и уверить себя, что она чистая. Сколько лет может быть женщине, с которой ты. Червонец, ляжешь в постель? Максимум сорок. Хотя – нет, помнишь, как ты пьяный переспал с пятидесятилетней? Вернее, она сказала, что ей пятьдесят. А сколько уже лет существуют деньги, сколько прошло с тех пор, как их придумали? Побольше будет, чем пятьдесят! И ничего, пользуемся ими".

Во всей загородной резиденции Червонца оставалось теперь только трое охранников, можно было бы привлечь и новых людей, но главарь бандитов справедливо решил, что не стоит отходить от однажды налаженной и устоявшейся традиции – только самые проверенные, самые близкие, могут находиться рядом. Не следует посвящать в подробности лишних людей. Тем более тех, в ком он не мог быть уверенным до конца. Для того, что бы вывезти Андрея Рублева в нужное место и прикончить его, достаточно и тех, которые были в наличии.

Комбат подобрался к самому забору, осмотрелся. Насколько он смог понять, никакой сигнализации на нем не стояло. Телекамеры он бы заметил сразу, даже если бы их тщательно маскировали. Тем более, видны были бы фотоэлементы и тонкие лучи, направленные на них.

«Хотя, – решил Борис Рублев, – система сигнализации может быть уж очень хитроумной, но выбора у меня не осталось, время поджимает, придется рисковать, но на этот раз только собственной головой».

Деревья возле самого забора Червонец распорядился спилить, и чтобы попасть поближе к дому, оставался только один путь, попытаться вскарабкаться на гладкую высокую стену, сложенную из красного кирпича. Любовь к показному богатству, хотя, кому было показывать в лесу все красоты резиденции, подвела Червонца и тут. Возведи он ограду из железобетона, то чтобы преодолеть ее, потребовалось бы значительно больше времени.

Комбат никогда не действовал на «авось».

Еще стоя внизу он разглядел в призрачном ночном свете поблескивание острых стеклянных осколков на верху стены. Борис Рублев снял куртку и закинул ее на верх ограды, точно так же поступают солдаты, готовясь преодолеть проволочные заграждения, забрасывая их шинелями. Комбат легко, несмотря н весь свой солидный вес, подпрыгнул и повис, зацепившись передними фалангами пальцев за край забора, затем, выискивая небольшие уступы в кирпичной кладке, вскарабкался на него и тут же залег, распластавшись поверху.

Он пролежал так секунд тридцать, и только когда убедился, что его маневр остался незамеченным, рискнул осмотреться, чуть приподняв голову. Даже если бы кто-нибудь из охраны глянул теперь на него, то не заподозрил бы ничего особенного – силуэт комбата надежно сливался с черным фоном густого леса.

«Домик, конечно солидный, настолько солидный, что никто не станет держать в нем пленника, разве что, в подвале, – подумал Рублев, – или в гараже».

Но гараж никем не охранялся, дом – снаружи – тоже.

Борис Иванович перевел взгляд на неприглядный сарай в самом дальнем углу участка, сперва ему показалось, что и там никого нет, но он в своей практике привык не доверять первому, мимолетному впечатлению, знал, если кто-то хочет остаться незамеченным, то постарается сделать это по возможности основательно.

«Ну же, – проговорил про себя комбат, – играть в прятки занятие, разумеется, увлекательное… Но кто-то же вытоптал траву возле сарая, хотя в других местах она растет почем зря. Посмотрим, у кого больше терпения…»

Несколько минут прошло в напряженном ожидании. Борис Рублев не спешил выдать свое присутствие. Он лежал на неровно залитом бетоном заборе, чувствуя, как острые осколки стекла впиваются в тело. И вот, наконец, его упорство было вознаграждено. За углом сарая блеснул свет – короткая вспышка. Теперь уже все внимание комбата было приковано именно к этой точке в пространстве.

«Так и есть, – усмехнулся Рублев, – о вреде курения говорят и пишут не зря…»

Из-за угла медленно плыл тонкой струйкой дым, и когда человек, стоявший там, затягивался сигаретой, еле заметные сполохи плясали по тронутой осенней желтизной листве. Если бы комбат не знал, куда именно нужно смотреть, он бы ни за что не заприметил бы теперь ни дым, ни спрятанный от него огонек. Рублев, стараясь не подниматься, повернулся на бок и соскользнул с забора, мягко опустившись на кучу прелой, еще прошлогодней листвы.

Комбат перебежал от одной группки кустов к другой, теперь он уже мог разглядеть, своего будущего противника. На пластиковой скамейке сидел довольно крепко сбитый парень в потертой кожанке, из под которой виднелась расстегнутая кобура пистолета. Рукоять оружия отливала матовым блеском. Парень держал в правой руке недавно прикуренную сигарету и по всей видимости жалел лишь об одном – о том, что хороший табак быстро тлеет. Охраняя сарай с пленником он чувствовал, что время остановилось, еще два долгих часа предстояло ему ожидать смены.

Борис Рублев, пригнувшись, перебежал поближе к сараю, теперь он рисковал куда больше, за его спиной оставался дом и, начнись заваруха, он оказался бы между двух огней. Его от охранника отделяло еще метров двенадцать – одним рывком не преодолеть, а ближе не подберешься – открытое пространство. Комбат опустил руку в траву, поискал там и подковырнул вросший в землю камешек, за ним – второй. Он дождался, когда охранник в очередной раз с блеском блаженства в глазах затянется, и бросил первый камешек в соседний куст. Качнулись ветки, шорох заставил парня напрячься.

Некоторое время он подозрительно смотрел на куст, из-за которого до него долетел шум, затем, не глядя на кобуру, достал пистолет и снял его с предохранителя, поднялся, растоптал окурок и двинулся вперед.

"Плетешься, словно вошь беременная, – нервничал Рублев, – знаю, что тебе страшно, но нельзя же быть таким осторожным, как ты.

Если страх у тебя соседствует с осторожностью, считай, что ты пропал…"

Когда охранник оказался на полпути к кусту, который внушал ему подозрения, комбат бросил второй камешек – точно в скамейку.

Резкий звук подействовал на парня, как удар электрического тока – он почти мгновенно повернулся всем телом. Теперь он стоял спиной к комбату, всего в шести шагах от его укрытия. Ствол пистолета нервно дергался.

Рублев успел преодолеть чуть больше половины дистанции, прежде чем охранник развернулся. Даже если бы парень успел выстрелить, пуля бы комбата не зацепила. Высоко подпрыгнув, Рублев сверху обрушился на противника, мгновенно сбив его с ног. Но тот держался за пистолет крепче, чем утопающий за соломинку.

Комбат был крепче, чем, лежавший под ним охранник, но он не мог позволить себе лишнего шума, ни крика, ни выстрела. Одной рукой Рублев сдавил горло охранника так, что тот только хрипел, второй же пытался завладеть оружием.

Сухо щелкнул спусковой крючок.

"Так и есть, он не успел дослать патрон в патронник, – с облегчением подумал комбат, с хрустом переламывая запястье – пистолет выпал из ослабевших пальцев.

Один удар в челюсть, второй – ребром ладони по шее.

Парень дернулся и замер. Комбат медленно поднялся и отряхнул джинсы от налипшей на них, влажной от ночной росы травы. Затем так же неспешно оттащил тело охранника в кусты.

Все так же ровно горел свет в доме, никто не заметил произошедшего возле сарая.

Рублев вытащил из-за пояса у не подававшего признаков жизни охранника фонарик и, подобравшись к сараю, посветил вовнутрь, сперва тонкий луч света скользнул по составленным одна на одну бочкам, затем – по мешкам с цементом, и вдруг из темноты возникло перекошенное страхом лицо его брата – Андрея. Рублев-младший щурился, пытаясь разглядеть, кто же держит в руке фонарик, кому понадобилось светить. Комбат направил луч света на свое лицо и приложил палец к губам.

Щелкнула кнопка, фонарик погас.

Андрей прижался лицом к стеклу, боясь, что внезапно возникшее видение, окажется плодом его фантазии. Он боялся упустить из поля зрения еле различимую в темноте фигуру грузного мужчины. Единственное, о чем он помнил сейчас, – нужно хранить молчание, ведь так приказал ему Борис. Комбат взялся руками за решетку, прикрывавшую окно и, заскрежетав от натуги зубами, потянул ее на себя.

Уже однажды ему пришлось выламывать оконную решетку голыми руками. В военной части, куда он приехал в командировку, горела солдатская каптерка – длинное бестолково построенное здание с одним единственным входом и с единственным окном, прикрытым решеткой. Огонь, занявшийся ночью, пока спохватились, уже успел отрезать путь к отступлению двум солдатам, которые выпили в каптерке и устроились там спать. Оба они метались за решеткой, языки пламени, подхваченные ветром, врывались в тесную комнатенку из-под неплотно пригнанной двери. Сбежавшиеся на пожар растерялись, послали за машиной, чтобы сорвать тросом решетку. Вмиг протрезвевшие солдаты, да и сколько они там выпили, сгорели бы заживо, на глазах у однополчан. Рублев, лишь только оказавшись на пожаре, мигом сориентировался, растолкал любопытных и шагнул к пышущему жаром окну, ухватился голыми руками за горячую решетку и рванул за нее. На несколько секунд воцарилось полное молчание, все следили за тем, как гнутся стальные прутья, как вылезают из стен крепления. Через десять секунд решетка упала к ногам комбата. Из огня ребят доставали уже другие.

«Потерпи, – шептал сейчас комбат, ему казалось, еще немного и он раскрошит свои зубы, так крепко он их сжал, – потерпи, не может быть, что бы не получилось, у меня получается всегда… Ну же…»

Один из прутьев-лучей сварной решетки предательски заскрипел, выгнулся. Комбат почувствовал – конструкция дрогнула, дюймовый арматурный прут пополз из стены, зашуршал, высыпая из освободившегося гнезда раскрошенный в пыль раствор. Теперь уже можно было ослабить хватку – Борис Иванович даже не стал вырывать из стены вторую сторону решетки, просто отогнул ее – словно открывал на завесах створку окна.

Наконец-то комбат разжал пальцы и перевел дыхание, успел подумать:

«Зубы, все-таки, остались целы».

Андрей Рублев тем временем успел подковырнуть ногтями полуистлевшие штапики и дрожащими руками пытался вынуть стекло.

Комбат еле успел подхватить его за верхний край, чтобы не разбилось, когда оно, блеснув, качнулось в темноту сарая.

– Дай, я его возьму, – сказал он спокойно, так, словно бы расстались они с братом всего лишь пять минут тому назад при самых спокойных обстоятельствах, – ты, вечно что-нибудь разбить норовишь.

– Борис, ты… – заикаясь от волнения, шептал Андрей, перекидывая ногу в узкий оконный проем.

Комбат помог ему спуститься на землю:

– Небось, думал: больше не свидимся?

– Как ты узнал.., откуда…

– Потом.

Андрею Рублеву казалось, что брат приехал не один, он думал, что с ним тут, как минимум, взвод, а то и два вооруженных людей, поэтому он с недоверием огляделся по сторонам:

– А где?..

– Кто?

– Люди… Милиция… ОМОН… Группа захвата…

– Да нет, я один.

– Один?

– Девушка еще со мной – Наташа.

И эта фраза была произнесена полным спокойствия голосом, от которого Андрею стало еще более тревожно, чем когда он сидел под замком, ожидая решения своей участи. Он заговорил сбивчиво, думая лишь о том, что сейчас нужно убегать и как можно скорее:

– Они Чеснокова убили, главный в доме, уходим…

– Погоди, не за тем я пришел, чтобы уйти.

Сколько их здесь?

Несмотря на волнение и страх, мозг Андрея, натренированный в подсчетах, сработал безукоризненно:

– Четверо. Главный, с ним двое в доме и один охранник здесь, – Андрей в растерянности осмотрелся.

– Значит – трое, – подытожил комбат, – главный и с ним двое в доме.

Он даже не посчитал нужным объяснять брату напрямую, что одного из охранников опасаться уже не стоит.

– Уходим, Борис.

– Пошли, – комбат под прикрытием кустов зашагал к дому.

Андрей понял, брата ему не остановить. Самым страшным обвинением для комбата было бы обвинение в трусости. Рублеву-младшему оставалось одно – смириться, и он двинулся вслед за старшим братом.

– Вход у них здесь.

– А где они сами? – комбат затаился, присев возле крыльца и вытащил пистолет, осторожно отвел затвор и дослал патрон в ствол.

– Не знаю.

– Червонец там? – Борис указал стволом пистолета на освещенное окно.

– Кто?

– Ты что, не знаешь, как их главного зовут?

Червонец.

– Там, – кивнул Андрей, – у него там что-то вроде кабинета.

– Тогда и начнем с него, пособи.

И хоть Борис не сказал, что именно нужно делать, брат понял его без слов – стал под освещенным окном и подставил сцепленные в замок ладони. Комбат скептично усмехнулся:

– Выдержишь?

– Попробую.

Борис, придерживаясь рукой за стену, поставил ногу в замок, и Андрей даже не успел опомниться, а комбат уже стоял у него на плечах. Массивный черный пистолет стволом качнул штору. Червонец сидел спиной к окну, глядя немигающими глазами в нутро сейфа на аккуратные пачки денег. Андрей ощутил, как его брат словно бы вознесся – рифленые подошвы внезапно перестали давить на плечи. Он запрокинул голову и глянул вверх, но успел заметить только мелькнувшие в окне ноги.

Червонец резко обернулся, заслышав шорох, отодвигаемой шторы, прямо на него смотрела черная пустая глазница пистолетного ствола. Он открыл, было, рот, чтобы крикнуть, но комбат покачал головой и прошептал:

– Одно только слово, один только звук…

Червонец закрыл рот и чуть подвинулся, продолжая держаться за сиденье стула – поближе к двери, но Борис Рублев пригрозил ему, покачав пистолетом, как другие покачивают указательным пальцем:

– Руки за голову и стать лицом к стене – в углу, не двигаться.

– Только спокойно, – Червонец, избегая резких движений, заложил руки за голову.

Комбат присел возле сейфа на корточки и одной рукой принялся забрасывать деньги в пакет. Червонец тем временем лихорадочно придумывал, что бы ему предпринять, он понятия не имел, кто этот мужчина, пробравшийся в его дом. Единственное, что вселяло надежду, так это отсутствие на пистолете глушителя.

«Значит, стрелять он вряд ли станет. На звук выстрела примчатся охранники. Но существует много способов отправить человека на тот свет и без лишнего шума, без помощи пистолета…»

Последняя пачка долларов исчезла в самом, что ни на есть обыкновенном, полиэтиленовом пакете, которому на роду было написано стать вместилищем для картофеля. В глубине сейфа остался только пустой банковский мешок.

– Червонец! – послышался голос в коридоре и торопливые шаги.

Судя по звуку, бежали двое. Комбат, не сводя ствол пистолета с Червонца, подхватил деньги и стал за открытой дверью.

– Червонец, банкир сбежал, – еще успел сказать охранник, очутившись на пороге кабинета.

Борис Рублев изо всей силы толкнул дверь, охраннику показалось, что паркетный пол внезапно встал на дыбы и ударил ему в лицо. Второй охранник, стоявший сзади, тут же прижался к стене и выпустил в закрытую дверь половину рожка из короткого десантного автомата.

Колючим веером разошлись свежие щепки, полетели осколки штукатурки. Комбат стоял, вжавшись спиной в узкий простенок. Червонец втянул голову в плечи – не хватало еще попасть под пули своей же охраны. Выстрелы смолкли. Все четверо вслушивались в тишину, каждый пытался разгадать, что же происходит по ту сторону искалеченной двери.

– Червонец! – позвал охранник.

– Скажешь хоть слово, пристрелю, – одними губами проговорил комбат.

– Убей эту суку! – крикнул Червонец и хотел броситься на Рублева.

Но тот выстрелил ему в ногу. Бандит покачнулся, от лица отлила кровь, и он остановился, схватившись за край письменного стола. Тут же из-за двери ударили две короткие автоматные очереди.

– Еще один шаг, и я стреляю в коленную чашечку, ее разнесет вдребезги, – предупредил комбат.

Червонец уже терял рассудок от ярости:

– Убить суку! – прохрипел он и рванул на себя выдвижной ящик стола, в котором лежал пистолет.

Комбат выстрелил, бандит рухнул на пол так, будто из-под него выбили подставку. Червонец стонал от боли, боясь прикоснуться к своему развороченному выстрелом колену, он держал ладони, готовый зажать ими рану, но не прикасался, словно его раздробленный коленный сустав был нагретым до красноты железом.

Борис Рублев осторожно тронул дверную ручку и распахнул дверь, он еле успел отдернуть руку – вновь прогремели выстрелы. Тогда комбат поставил одну ногу на сейф, рукой уперся в дверной косяк, поднявшись, он чуть не уперся головой в низкий потолок, примостившись поудобнее, он бросил мешок с деньгами на пол.

Каждый резкий звук просто обязан вызвать стрельбу, Рублев это знал наверняка. Но в игре всегда выигрывает тот, по чьим правилам играют. Никто из бандитов не ожидал, что пистолет комбата появится из-под самой дверной притолоки, один из них держал на прицеле низ дверного проема, второй – линию где-то на уровне груди. Всего два выстрела, и оба охранника замерли без движения. Первым тот, который стрелял повыше, ему бы понадобилось меньше времени, чтобы изменить траекторию стрельбы, вторым тот, который держал на прицеле низ двери.

Комбат спрыгнул на пол, подхватил мешок с деньгами. Страшная гримаса боли застыла на лице Червонца, но он, кривясь, хрипя, полз, пытаясь добраться до ящика, в котором поблескивал пистолет.

– Нет, – негромко произнес комбат, – бегун ты уже никудышный.

– Убью.., деньги.., на место…

– Козел ты, – Борис Рублев взял пистолет в руку и сунул его за пояс.

– Достану, – Червонец чувствовал, что еще немного и он потеряет сознание.

Комбат взял со стола трубку спутникового телефона и, набрав номер милиции, подал ее Червонцу:

– Это твой последний шанс, вызывай ментовку и не забудь добавить, чтобы прихватили с собой врача.

Бандит сидел на полу с ненавистью глядя на телефонную трубку, из которой неслось:

– Говорите, дежурный вас слушает…

– Что же ты молчишь? Уйду, сдохнешь… – проговорил комбат.

Бандит, сделав над собой усилие, провел сухим языком по шершавым губам:

– Да, это я вызывал милицию, я ранен, выезжайте, – и он назвал адрес.

Борис Рублев забрал телефон, задвинул антенну и бросил его в карман, затем вынул из сейфа банковский мешок и закинул его на рожки хрустальной люстры:

– Когда они приедут, этот мешок должен быть на виду, но если ты сумеешь допрыгнуть до него и сожрать, я не обижусь, – комбат бросил Червонцу галстук, висевший на стуле, – бедро перетяни, кровью сойдешь, или повесься – и он вышел из кабинета.

Андрей появился из темноты, лишь только Борис показался на освещенном крыльце.

– С тобой…

– Как видишь, все в порядке. Твоих вещей в сарае не осталось?

– Не знаю, пиджак, кажется…

– Пошли, теперь нам нужно спешить.

Пока Андрей искал свой пиджак, комбат по деловому осматривал сарай – он отыскал между пустых бочек аккуратно скрученную бухту тонкой стальной проволоки, повесил ее на плечо и поторопил Андрея:

– Уходим.

Когда продравшись сквозь кусты, Андрей Рублев увидел прямо перед собой один из бандитских джипов, то чуть не вскрикнул.

– Теперь я на нем езжу, – не очень внятно объяснил ему Борис и распахнул дверку.

Только когда Андрей сел в машину, он понял, что они с Борисом тут не одни. На переднем сиденье устроилась Наташа.

– Кто это? – от всего пережитого Андрей не мог сразу сообразить, откуда ему знакомо лицо этой девушки.

– Я-то думал, вы знакомы, – пожал плечами комбат, и тут джип рванул с места так, что о продолжении разговора не могло быть и речи.

* * *

Джип, за рулем, которого сидел Дулеб, комбат догнал километрах в семидесяти от города.

Пристроившись за ним метрах в ста, мигнул фарами.

– Смотри ты, – обрадовался Дулеб, – вон и Секель с Тхором, – он коротко просигналил и потянулся рукой к рации, – только какого черта они не отвечали.

– Секель, Секель, ответь, – он жал на кнопки рации.

– Батарейки, наверное, сели, – предположил, сидевший рядом с ним бандит.

– Ни хрена, свежие, сам ставил. Секель, Дулеб!

– Значит, у них сели.

Комбат еще раз мигнул фарами – мол, порядок, едем дальше. Наташа нервно теребила в пальцах сигарету:

– Сколько мы так ехать будем?

– До ближайшего поста.

– А потом?

– Они скорость сбросят, я их протараню. Вот и весь план. Дулеб бросил своему напарнику:

– С Червонцем свяжись, скажи, что все в порядке, мы теперь идем вместе с Тхором.

В кармане у комбата зачирикал телефон, Андрей вздрогнул от этого неожиданного звука.

– Черт, – выругался Борис Иванович, – кажется, это они хотят с Червонцем поговорить.

– Ответить?

– Обойдутся.

Бандит растерянно посмотрел на трубку телефона:

– Не отвечает.

– Не нравится мне это, – проворчал Дулеб.

– По-моему, зря ты нервничаешь.

– Не нравится, совпадений слишком много.

– Тебя Червонец старшим назначил, ты и решай.

– Нужно с ребятами посоветоваться, – Дулеб опустил стекло и несколько раз махнул рукой, показывая, чтобы машина, идущая за ним, остановилась, после чего и сам принял вправо.

Комбат бросил Наташе:

– Пригнись, чтобы тебя не видели, – после чего остановился, не доехав до головного джипа метров пятьдесят. Дулеб с подозрением покосился на два слепящих диска фар, стоявшей за ним машины.

«Фары не выключил, слепит, – с раздражением подумал он и насторожился, – обычно Секель в таких случаях вперед проезжал, – он подождал, – из машины никто не выходил, – не нравится».

Дулеб вытащил из кармана пистолет и осторожно стал приближаться к джипу, в котором сидел комбат, он прикрывал ладонью глаза от слепящего света, пистолет даже не пытался спрятать.

– Фары выключи, – крикнул он.

Борис Рублев щелкнул тумблером, и тут в головном джипе вспыхнула задняя фара-искатель, он даже не успел прикрыть рукой лицо, его облил яркий свет.

– Это чужие! – заверещал Дулеб, стреляя в лобовое стекло джипа.

Комбат успел пригнуться, посыпались осколки, он рванул машину с места – прямо на стрелявшего в него Дулеба, последним выстрелом тот выбил и заднее стекло, затем ухитрился-таки отпрыгнуть в сторону, в самый последний момент почувствовав, как колесо машины чиркнуло по его каблуку. На ходу комбат выворотил крылом открытую дверцу машины Дулеба. Теперь уже вслед ему стреляли не только из пистолета, но и из автомата.

– За ним! – брызгая слюной, хрипел Дулеб, отрывая измятую дверцу и бросая ее на дорогу, – стреляйте по колесам и по водиле, мать вашу!

Наташа, сжавшись в комок, затихла на переднем сиденье. Комбат бросил Андрею пистолет:

– Стреляй.

– Я почти не умею.

– На курок нажимать можешь? Значит, стреляй, лишь бы куда, пугай их.

Чем большую скорость набирал джип, тем труднее становилось дышать, холодный ночной воздух упругой волной бил в грудь, в лицо, слепил. Комбат обернулся, Андрей за несколько секунд расстрелял всю обойму и теперь непонятно зачем лихорадочно тряс пистолет.

– Брось его, проволоку развяжи.

Андрей, еще не поняв, что к чему, с той же одержимостью, с какой раньше тряс пистолет, принялся разгибать алюминиевые усики, скреплявшие бухту тонкой упругой стальной проволоки.

Напарник Дулеба отбросил люк и высунулся из машины по пояс, придерживая правую руку левой. Он тщательно целился:

– Не виляй, – кричал он Дулебу, сейчас достану.

Прозвучал выстрел, пуля попала в заднее колесо джипа, машина вильнула, но комбат сумел ее выровнять, приходилось дергать руль, джип носило из стороны в сторону, скорость катастрофически падала. Андрей, казалось, даже не замечал этого, он отбросил последнюю разогнутую алюминиевую скобу и с трудом сдерживал руками расходившиеся во все стороны витки стальной проволоки.

– Под колеса им бросай, под колеса! – крикнул комбат, уводя машину вправо.

Напарник Дулеба вновь опустился на сиденье и вогнал в рукоятку новую обойму.

– Пока можешь передохнуть, – нервно ухмыльнулся Дулеб, следя за судорожными маневрами идущей впереди машины, – долго они не протянут, или остановятся, или перевер…

Он не успел договорить слово – из заднего разбитого выстрелами окошка джипа вылетело на дорогу что-то непонятное, то ли множество тонких обручей, то ли гигантская пружина.

Андрей, лишь только метнул бухту под колеса начавшего обгон автомобиля, тут же упал на заднее сиденье, опасаясь новых выстрелов.

Проволока развилась блестящей двадцатиметровой спиралью и с легким хрустом юркнула под днище джипа Дулеба. Стальная каленая паутина вмиг намоталась на колеса, на карданный вал, вся ходовая часть мгновенно заклинила.

Дулеб предпринял отчаянную попытку вывернуть руль и нажать тормоза, но колеса и так уже стояли мертво, руль не повернулся и на десять градусов. Джип пошел юзом, оставляя на бетоне дороги черные дымящиеся следы, а когда его понесло боком, он качнулся, завалился на бок, высекая веера искр, и несколько раз перевернулся, ударился, погнув, стальной брус ограждения, и замер.

Комбат остановил машину и обернулся. Блестевший лаком капот валялся метрах в ста позади, над разбитым радиатором поднимались клубы пара, в наступившей тишине отчетливо слышалось, как льется из сорванного патрубка вода, чудом уцелело лобовое стекло, – покрытое паутиной трещин и забрызганное кровью.

Наташа и Андрей молчали, пораженные увиденным. Комбат неспешно выбрался из машины, подхватил два мешка с деньгами и отправился к бандитскому джипу. Он заглянул в оголенный проем дверцы и, убедившись, что все, сидевшие в машине, мертвы, бросил на заднее сиденье мешки, туда же полетели и пистолеты. Затем он достал из кармана трубку радиотелефона, набрал номер:

– Полковника Панфилова!

– Рублев???

– А, это ты, Василий, не признал, богатым будешь.

– Твою мать, Рублев, что ты натворил, тебя убить мало. Три труппа.

– Ты еще не всех видел. Мешок на люстре нашел? Деньги искал? Большие деньги? Так вот – они здесь, наверное, все, не считал. На шестьсот тридцатом километре московского шоссе. И я здесь, посторожу, пока ты приедешь.

Некоторое время на другом конце линии царило молчание, затем полковник Панфилов отозвался:

– Ты нашел все деньги?

– Да, но претендовать на роль первооткрывателя не собираюсь.

– Шестьсот тридцатый километр, но ведь это почти у самой Москвы?

– Извини, я сам москвич, и привык считать километры от столицы. Нет, мы со стороны Питера. Жду.

– Едем, ничего не трогай. Врач нужен?

– Скорее – священник. Да, еще одна просьба, Василий, прихвати термос с чаем, с крепким чаем. Главное, не жалей заварки.

Комбат, не дожидаясь ответа, бросил трубку в разбитую машину и оглянулся. В отдалении, словно боялись подойти к нему, стояли Андрей и Наташа.

«Да, брат, ждет тебя, скорее всего, повышение в банке до заместителя управляющего – комбат посмотрел на Наташу, – одно обидно, наверное, женится, дурак».

Content

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
КОМБАТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22