Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

КОМБАТ НЕ ЖДЕТ НАГРАДЫ

* * *

Какой же русский не пьет водку? Без водки – родимой, жизнь в России и представить невозможно.

Бутылками рассчитываются за работу, ими измеряют счастье, а порой, их количеством оценивается жизнь человека. «Жидкая валюта» не подвержена инфляции. И немалая часть госбюджета – это денежки вырученные за продажу алкоголя. Эти нехитрые истины, лет десять назад открыл и усвоил удачливый предприниматель по кличке Гапон. А из чего делается водка? Конечно же из спирта, и чем дешевле спирт – тем выше прибыль.

После объединения Германии под видом военного имущества западной группы войск покатились на восток эшелоны, груженные техническим спиртом. Без ведома генералов провернуть столь широкомасштабную операцию было невозможно.

Генералы тоже люди и любят деньги. Цистерны с техническим спиртом были загнаны на законсервированный полигон и спрятаны в подземных складах. И заработали по ночам на левом спирте ликеро-водочные заводы, подконтрольные Гапону.

И начала превращаться отрава в пачки шелестящих банкнот. А то, что от этой фальшивой водки у мужчин в расцвете сил наступала импотенция и распадались семьи, ни самого Гапона. ни его друзей-товарищей в погонах с большими звездами, не волновало.

И если бы не Комбат и его верные друзья, заливала бы, эта отрава бескрайние просторы России. Тяжело пришлось Борису Рублеву, но он смог-таки добраться до тайных складов, где и уничтожил заразу.

Глава 1

Грузовая машина остановилась возле склада, и хоть на дворе стояла ночь, встречать ее вышел сам хозяин, к дому которого примыкал сложенный из пенобетонных блоков складик.

– «Русский йогурт» привезли? – засмеялся он, глядя на грузчиков, которые спешно перегружали ящики из кузова в здание.

Экспедитор вразвалку подошел к хозяину:

– Лучшей упаковки не бывает – пластиковые стаканчики заклеенные сверху фольгой, на спиртзаводе новую линию поставили, буржуи на ней йогурт разливали, а мы – водку. Вмиг отлетят через твои киоски.

– Это точно.

Машина после разгрузки уехала, хозяин пошел спать, а вот с утра его ожидал неприятный сюрприз: едва он зашел в склад, ему в нос ударил терпкий запах водки, пластиковые стаканчики раскисли, превратившись в студень, из ящиков на пол тонкими струйками вытекала водка. Хозяин рванулся к телефонному аппарату:

– Что за мерзость вы мне привезли?

– Как всегда… – отвечал экспедитор.

– Ваша водка стаканы растворяет.

– Ждите, еду.

Не ругаясь и не споря грузчики переносили ящики из склада в машину. Экспедитор в это время говорил с кем-то по телефону:

– ..понимаете, мы же хотели как лучше, а стаканчики не выдерживают, может, водка какая-то не такая.

– …

– Понял, больше не станем в эту тару разливать. Весь спирт, что идет с полигона – только в стеклянные бутылки, а эту партию мы сожжем в старом карьере… Я же понимаю, наша водка не совсем обычная.., не немецкий она йогурт, – и он злобно хохотнул.

* * *

Андрей Подберезский подъехал к дому Комбата часов в девять утра. Он был зол на весь свет и если бы кто-нибудь сейчас попался ему под руку, сказал что-то или даже просто криво взглянул в его сторону, то вряд ли бы бывший десантник сдержался и не отметелил того человека.

Но никто, к счастью, ему под руку не попался.

Андрей поднялся на лифте. У дверей квартиры своего бывшего комбата яростно вдавил кнопку электрического звонка. Но дверь на этот продолжительный звонок не отворилась.

– Черт побери! – сказал сам себе Андрей, нервно вытаскивая сигарету из пачки и раскуривая ее. – Да где же он может быть? – и он с новой силой вдавил кнопку. Он держал ее так долго, что у него занемел палец. Дверь Бориса Рублева так и не отворилась. Зато появилась соседка.

– Вы к Борису Ивановичу? – женщина несколько раз моргнула, с ног до головы оглядывая огромного широкоплечего мужчину – А то к кому же? – сказал Подберезский и уже хотел добавить «не к тебе же, старая клюшка».

– А Борис Иванович, наверное, спортом занимается.

– Каким спортом?

– Ну, как всегда утром он бегает. И сегодня побежал.

– Куда побежал? – словно бы не веря услышанному, Андрей бросил под ноги сигарету и раздавил.

– Вы не бросали бы здесь, мужчина, окурки, Борис Иванович это не любит.

– А, да, Борис Иванович, Борис Иванович.., я к нему…

Подберезский хоть и не хотел, но все-таки согнулся, поднял раздавленный окурок и, продолжая держать его в руках, вопросительно посмотрел на женщину в теплом халате и смешных тапках с немного грязной опушкой.

– Он минут через тридцать – сорок должен появиться, – прекрасно зная образ жизни своего соседа, сказала женщина. – А вы, если хотите, можете подождать его у меня.

– Нет, спасибо. И вообще, извините меня, я чуть вам не нагрубил.

– Ничего, ничего, бывает. Сейчас все нервные, вся жизнь пошла наперекосяк.

Подберезский не стал дослушивать философские рассуждения женщины и перескакивая через несколько ступенек побежал вниз.

Его машина стояла возле подъезда, он рванул на себя дверь, сел на сиденье и опять принялся закуривать.

«Да что это со мной такое! – он глянул на руль, пальцы дрожали. – Да успокойся, успокойся ты! Ведь ничего не случилось. Пока не случилось…»

Он щелкнул кнопку приемника и стал слушать «Радио-роке». Но это занятие ему вскоре наскучило, а вернее, ди-джей, который вел утреннюю программу, показался ему нахальным самовлюбленным. И Подберезский выключил приемник, обхватил баранку и положил голову на руки.

Ему хотелось расплакаться или расхохотаться, ведь подобного с ним никогда не случалось.

"Да как это я? Да что это со мной такое?

Провались все оно пропадом! Неужели жизнь кончилась? Неужели все в прошлом? Ведь я же молодой, здоровый мужик, сильный, как бык. Если захочу, могу вырвать эту баранку со всеми потрохами, со всеми разноцветными проводками, гайками, болтами, со всеми креплениями. Вырву, как кол из забора…"

Но реализовывать эту мысль Подберезский не стал. Он увидел Бориса Рублева, который выбежал из-за угла и неторопливо продолжал движение к подъезду.

Подберезский выбрался из машины, захлопнул дверцу. Комбат уже увидел своего бывшего подчиненного, своего друга, к которому он относился, как относятся к брату или к сыну. Комбат остановился шагах в пяти, перевел дыхание. Его тренировочная футболка была мокрой, пот струился по лицу.

– Здорово, Андрюша! Случилось что?

Андрей замялся.

– Ну ладно, ладно, вошли, а то меня сквознячком здесь прохватит, сопли еще потекут, чихать начну. Пошли, пошли, – и Комбат, высоко подкидывая ноги, размахивая руками; побежал к подъезду.

А Андрей Подберезский потянулся за ним следом, зло поглядывая на мокрый асфальт.

И уже поднявшись на крыльцо, плюнул себе под ноги и грязно выругался, но не вслух, а про себя.

Комбат уже нажал кнопку лифта.

– Ты поднимайся, Андрюша, наверх, а я. пешочком. Знаешь ли, привык преодолевать препятствия.

– Ну и преодолевай.

– Думал, ты со мной.

– Надоело.

Пока лифт поднимался, Андрей раздумывал как лучше начать разговор с Комбатом.

И вообще, что может изменить Борис Рублев?

Он же не врач, и возможно, никогда с подобными проблемами не сталкивался, не похож на такого.

Когда двери открылись, Андрей к своему удивлению увидел, что Рублев уже поворачивает ключ в замке и входит в квартиру. Соседка приоткрыла дверь, выглядывая наружу.

– Да, да, Борис Иванович, вот этот мужчина, высокий, красивый, вас ждал.

– Это мой друг, Тамара Дмитриевна, мой старый боевой товарищ.

Они зашли.

– Ты заходи, садись, располагайся. Поставь чайник, завари чай, приготовь бутерброды. В общем, чувствуй себя хозяином, а не гостем. Понял? – наставительно спросил Рублев.

– Так точно, – немного виновато вы давил из себя Подберезский, стягивая с широких плеч тонкую куртку.

– Давай, шевелись, я пока приму душ.

– Обязательно?

– Вспотел, липкий весь.

Чай уже успел завариться, когда обнаженный до пояса Комбат появился из ванной комнаты. Он был причесан, выбрит, пах хорошим одеколоном и производил впечатление абсолютно здорового мужика. Татуированный парашютик на плече подрагивал, когда Комбат шевелил рукой.

– Ну ладно, я сейчас.

Борис Рублев вошел в комнату, а оттуда вернулся уже в чистом отутюженном тельнике.

– Ну как тут чай, как мои бутерброды?

Наверное, ты не завтракал, Андрюха?

– Я не завтракал и не ужинал.

– А что так? Заболел, что ли? – Комбат разлил чай по чашкам, крепкий и ароматный. – Ну так давай подкрепись, чайку попей.

– Не могу я есть!

– А в чем дело? – удивленно пошевелив бровями, поинтересовался Рублев. ;

– И сам не знаю с чего начать.

– А ты начни с самого интересного, да не мнись, как баба беременная, не шевели губами.

Вижу по твоему лицу, что-то гадкое с тобой приключилось.

– И не говори, Иваныч. Такая Гнусность, что даже тебе сказать неудобно.

– Ладно… Триппер схватил, что ли?

– Если бы…

– Что, еще хуже? Сифилис? СПИД?

– Да нет, не это. Что ты, Иваныч, подкалывать взялся!

– Ну, если СПИДа нет, то и бояться нечего. Говори, не тяни волынку.

– Знаешь, Иваныч, – подвинув к себе полную чашку, проговорил Андрей, – даже признаться боюсь.

Комбат торопил своего боевого товарища, понимая, что тот сейчас заговорит, но одно неосторожно оброненное слово может его остановить. И тогда Андрей замкнется и ничего не скажет.

– Знаешь, Иваныч, раньше со мной никогда такого не было. Залез на бабу, и баба хорошая, а сделать ничего не могу.

– В каком смысле? – хмыкнул Комбат.

– Тебе, наверное, этого не понять.

– Как это не понять? И вообще, честно говоря, я не догоняю тебя, Андрюша. О чем это ты шепчешь? Не получилось, потом получится.

– Да не встает у меня, Комбат! Не встает.

Я и так, я и этак, и баба хорошая, делает все, что следует в таких случаях… А он болтается, как будто из него воздух выпустили, как презерватив пустой.

Комбат крякнул, сделал большой глоток чая и принялся жевать бутерброд.

– Слушай, Андрюха, а может ты того… преувеличиваешь?

– Что преувеличиваю?! Знаешь, Иваныч, – наконец то его прорвало, и он заговорил быстро, словно выплевывая слова, даже сам начал задыхаться. – Это недели две назад случилось. Я с одной девицей познакомился, классная девица, ноги из-под мышек растут, сиськи, все такое прочее, как положено. Приехал к ней, она и так, и этак, а я готов в петлю лезть. Думал, только до постели добредем, я ее и трахну.

Да не просто трахну, а стану трахать всю ночь до утра. Слишком уж баба хорошая попалась.

– Ну и что?

– Что-что… Пришли, там тебе кофе, коньячок, еда всякая. Я выпил немного, самую малость. А потом… Да неохота про это все рассказывать. В общем, она рассмеялась, а я готов был сквозь землю провалиться.

– И что, не провалился же?

– Нет, как видишь.

– Ну и слава богу. Иногда, Андрюха, с мужиками такое бывает.

– Не бывало такого, Комбат, не бывало! Во всяком случае, со мной такого никогда не случалось. Я же еще молодой, здоровый, а тут на тебе. Я тогда подумал, что может, баба не того, может, что не так сделала, а может чего в кофе намешала… Дня через два к другой поехал – старая знакомая, мастерица на всякие такие штучки – так вот и с ней у меня ничего не получилось. А потом я уже просто в баре проститутку снял. Мне казалось, сейчас прямо в машине ее отделаю. И тоже ничего. Я расстроился, напился, пошел к врачу. Слава богу, знакомый сексопатолог есть.

– И что врач?

– Говорит, может от нервов. А потом сказал, что я не первый с подобной проблемой к нему прихожу, и это вылечить не так просто.

Я ему пообещал золотые горы лишь бы хрен стоял. Все готов отдать – машину, деньги – лишь бы вылечил. Он мне надавал всяких таблеток, я их жрал, жрал и мне показалось, что таблетки начали действовать. Поехал к той же бабе – к той, к первой – и опять лажа, Комбат.

Представляешь? Он даже не шевельнулся!

А она уж и так, и сяк, и передом, и задом… В общем я не знаю, что мне теперь и делать-думать.

– – Чайку попей, Андрюша.

– Не могу я пить чай!

– Он, конечно, не поможет, но и не помешает.

– А знаешь, что мне врач сказал?

– Что же?

– Говорит, что это знаешь от чего, Комбат?

– Ну и от чего же?

– От водки, сказал.

– От водки? – засмеялся Комбат. – Ты это брось, Андрюха! Я вот водку пью и не помню, чтобы от нее не встал. Как раз наоборот, торчит – ломом не перешибешь.

– И у меня раньше торчал, а сейчас – нет. Могу показать, если не веришь.

– Ладно, верю. Нечего штаны на кухне снимать. А какую ты водку пьешь?

– Дело одно хорошее провернули, вот и пили с друзьями дня два подряд, там, у меня в тире в подвале на Кабельном переулке.

– А у друзей как дела? У них все в порядке?

– Вот этого я и не знаю, – насторожился Подберезский.

Подобная простая мысль ему даже и в голову не приходила.

– Слушай, Комбат, дай я позвоню от тебя.

– Конечно звони.

Андрей Подберезский схватил трубку телефона и путаясь в клавишах быстро стал набирать номер одного из своих деловых партнеров.

Наконец ему это удалось и справившись с волнением, он заговорил со своим приятелем:

– Кирилл, это я, Андрей…

А затем долго мялся, пока наконец не задал сакраментальный вопрос:

– Слушай, ты как, давно жену трахал?

– А тебе какое дело?

– Какое, какое… – закричал, краснея, Андрей, – у меня с этим делом проблемы какие-то начались непонятные.

Видимо, друг Подберезского долго молчал, но потом признался, что и у него проблемы, а от чего он не знает.

– Слушай, а где вы ту водку брали, что в тир ко мне приволокли?

– В киоске.

– А киоск помнишь?

– Ну конечно помню! – сказал Кирилл.

Андрей Подберезский зло прикусил губу.

– Я этот долбанный киоск поеду и разворочу!

– Погоди, не спеши, успокойся, – положив руку на плечо другу, сказал Борис Рублев. – А при чем тут киоск? Они делают свое дело, продают водку.

– Да отраву они, Комбат, продают!

– А они что, знают, отрава это или не отрава? Какая водка была?

– Как положено, бутылки, винтовые пробки, акцизы налеплены, все как должно быть.

Я-то в водках разбираюсь и гадость, как ты понимаешь, Иваныч, пить не буду.

– Не пьешь, так пей чай. А я вот пью водку, – Комбат повернулся и открыл дверцу холодильника. – Видишь сколько бутылок стоит? Хочешь, дерябнем понемногу?

– Да я на нее, заразу, смотреть после этого не могу!

– А ты и не смотри, пей с закрытыми глазами. И глотай не нюхая.

– Да ты что, Иваныч, с ума сошел? Я и так не знаю куда деться, с тремя бабами облажался! Чтобы я, Андрей Подберезский, да не мог бабу трахнуть!? На хрена тогда жить на белом свете!

– Ну вот, завелся. Не переживай, Андрюха, пройдет. Водку не пей, переходи на коньяк.

Хотя я коньяк не люблю.

– Мне бы твои проблемы, Иваныч. Я бы тоже пил только чай.

– А какие у меня проблемы? У меня все в порядке. Подруга моя довольна, все у нас в общем-то хорошо получается…

– Знаешь, Иваныч, это до поры до времени. Я бы тебе не советовал водку пить, а то и с тобой что-нибудь случится.

– Сплюнь, сплюнь, по дереву постучи.

Андрей постучал по двери.

– Ты уже, наверное, дня два не жрал? – спросил Комбат у своего гостя.

– Не лезет в меня, Иваныч, ничего в рот, от всего тошнит, даже курить не могу.

– А вот это, Андрюша, хорошо. Может, курить бросишь.

– А тебе все шутить.

– Не шучу я, жалко мне тебя. Да ничем я тебе в такой ситуации помочь не могу. Я не доктор.

– Спасибо за то, что выслушал.

– Это завсегда пожалуйста.

– Так скажи честно, Комбат, никогда у тебя таких проколов не случалось?

Комбат задумался, прикидывая все свои связи с женским полом.

– Да вроде бы никогда. Во-первых, я никогда не напиваюсь до такой степени, чтобы не помнить, а во-вторых, я никогда не лезу на тех баб, которые мне не нравятся.

– Ну вот, ты скажешь! –Так и я же не лезу.

– А тут, понимаешь, Андрюха, что случилось? Первый раз прокололся, тебя заело. Ты второй раз уже на взводе полез и прокололся опять. А третий раз можно было бы уже и не пробовать. Понимаешь, психологическая нагрузка сильная, все на нервах. Все болезни от нервов, только сифилис от удовольствия, да и триппер тоже.

– Ну вот, начал, как тот сексопатолог – Хотя триппер – не медаль, им гордиться нечего, – задумчиво произнес Борис Рублев, уплетая четвертый бутерброд с толстым куском ветчины. – Знаешь, что я тебе посоветую, братец?

– Ну? – Андрей подался вперед. ;

– Съехал бы ты куда-нибудь на недельку-другую. Позвонил бы Грише Бурлакову, слетал бы к нему в Екатеринбург, на охоту сходили бы, на рыбалку.

– Так ведь к нему только приедь, так водку же пить заставит!

– А ты не пей.

– Тогда, скажет, к бабам пошли…

– У тебя мания начинается.

– Комбат, неужели ты думаешь, Бурлаку отказать можно! Он же силой нальет. Начнет расхваливать, мол, водка у него на травах, от всех болезней лечит.

– Так и поезжай. Может, действительно вылечит тебя какими-нибудь кореньями.

– Да уж, вылечит…

– А если хочешь, Андрюха, я сам Гришке позвоню, скажу, чтобы ни капли тебе не давал.

Мне-то он не откажет, послушает.

– Мне стыдно будет ему признаться.

– Чего ж тут стыдиться?

– Хотя можно и не говорить.

– Ну вот, видишь, наверное, я тебя уговорил.

– Ничего ты не уговорил меня, Иваныч.

И вообще все это от дурацкой жизни, от неустроенности. И водку пьешь, и на баб бросаешься. Все от неустроенности от моей.

– А ты живи, как я.

– Да что б жить, Иваныч, как ты, надо быть тобой. У тебя же нервы из железа сделаны, ничего тебя не прошибает. А я так не могу.

– Так уж и не прошибает! Вот ты рассказал мне, а я расстроился, разволновался. Может, у меня тоже что-нибудь такое.

– Да ну, у тебя такое! Ты же бегаешь каждое утро, холодный душ, зарядка, как будто больше и заняться нечем.

– Пока нечем, Андрюша. Но себя надо держать в форме. Знаешь, автомат ведь всегда должен быть смазан, а парашют всегда должен быть хорошо сложен, чтобы в случае чего дернул – и купол раскрылся. Вот так, браток.

– Ясно, Комбат.

За разговором Андрей Подберезский выпил чашку чая и съел два бутерброда.

– Ну вот, и слава богу, хоть перекусил.

А то совсем зеленый, глаза бегают. Ты не бойся, все это пройдет. Я тебе говорю, я в тебя верю. Любую болезнь пересилишь, молодой, здоровый.

– Если бы так! – уже немного окрепшим голосом с какой-то внутренней уверенностью проговорил Андрей Подберезский. – Ладно, комбат, поеду. У меня еще дела.

– Ну вот и езжай, занимайся делами.

А Бурлаку позвони. Погости у него недельку, брось все дела, отдохни. Они не убегут, здоровье ведь дороже, его, как и хорошую погоду, не купишь.

– Да, друзей и погоду не купишь.

– Настоящих друзей не купишь, – подняв указательный палец, сказал Комбат.

Андрей Подберезский уходил от своего бывшего командира уже совсем в другом настроении. Он понял, жизнь не настолько хреновая, как она ему казалась до визита к Борису Рублеву. В принципе, даже теперь в ней есть просветы, и черные полосы всегда чередуются со светлыми.

"Может, у меня тоже наступит просвет.

Не может же черная полоса оказаться такой бесконечно длинной! Обязательно должен появиться свет в конце тоннеля. Молодец Комбат, никогда не теряет присутствие духа! Вот за это мы его все и любили. Как бы тяжело не было, что бы ни случалось, а Комбат никогда не теряет присутствие духа, всегда найдет нужные слова, чтобы поддержать, подбодрить.

Хотя, если разобраться, что он мне такого сказал? – рассуждал Андрей Подберезский, садясь в машину. – Вроде бы ничего такого. Ну посмеялся, подколол пару раз, но мне от этих его подколок стало немного легче. И я уже чувствую, не все потеряно. Вернется, вернется ко мне здоровье, и будет мой член такой же крепкий, как и прежде. И будут стонать бабы, будут закатывать глаза. В общем, все у меня станет хорошо. Действительно, может он прав?

Взять и поехать к Грише Бурлаку. Плюнуть на эту долбанную Москву, на водку. А с Гришей будет хорошо. Ведь тогда он меня уговаривал, говорил, бросай, мол, свою Москву, поехали со мной. В тайгу пойдем, на реку. Вся рыба будет нашей и все бабы тоже станут нашими. А я его, дурак, не послушал. Да и как я его мог послушать, ведь у меня же дел было выше крыши.

И там надо было разобраться, и деньги получить, и кредиты вернуть… В общем, вертелся, как уж, и довертелся, – грустно подумал Андрей Подберезский. – Довертелся до того, что теперь член болтается как шланг. А Комбат молодец! Действительно, классный мужик, не то что все остальные. Хоть и не сказал ничего такого, не дал рецептов, но вот сама его уверенность в том, что у меня все изменится к лучшему и придает мне силы. Да, да, все будет хорошо".

Андрей запустил двигатель и медленно вырулил от подъезда на дорогу. Настроение у него было совсем иное, чем то, с которым он подъезжал к дому. Не было уже той озлобленности на весь мир, которая туманила глаза, не давая различать предметы и видеть цвета такими, какими их создал бог. В общем он вернулся к самому себе.

А Комбат позавтракал, тщательно вымыл посуду, все разложил, расставил по полочками и удовлетворенно закурил. Он расхаживал по квартире, и его мысли то и дело возвращались к боевому другу, к Андрею Подберезскому, к его, на первый взгляд, банальной проблеме.

– Да ну, хренотень какая-то! – бурчал Комбат.

"Быть того не может, чтобы это не прошло.

Обязательно пройдет! Может, я зря не заставил его на все плюнуть, махнуть рукой и укатить из столицы. А лучше улететь ему к Бурлакову или еще куда-нибудь. Но ничего, может, он меня и послушает. Ведь Андрей всегда так, ходит, бурчит, а потом делает так, как я ему скажу. И всегда получается нормально.

А что если и у меня такая же беда, как и у Подберезского? Я же пил и пью водку.

Но вроде бы у меня пока все в порядке. Да, спаивают народ всякой гадостью. Раньше купишь в магазине бутылку, и знаешь – качественная, государством сделана, а теперь… И акцизы на месте, и пробка, и этикетка, а могут на подпольном заводе из такой дряни ее сделать, что хер не только повиснет, но и отвалится".

Едва Комбат успел подумать об этом, как сомнения начали грызть его душу, и гнусные мысли стали шевелиться в голове. Комбат сухо сплюнул, и зло хмыкнул:

«А что если проверить, как моя машинка работает или нет?»

Он даже не стал звонить Светлане Иваницкой, а быстро натянул на свои широкие плечи кожанку, сунул в карман ключи, документы и заспешил на улицу – туда, где стоял его автомобиль.

«Вот сейчас возьму и приеду к ней. Интересно, что она скажет? Неужели обидится? Да ведь она не глупая, должна понять, что меня это волнует, да и ее волновать должно не меньше моего».

Глава 2

Комбат рулил по московским улицам, которые поблескивали лужами. Улицы были вымыты, чисты и вообще летний город выглядел нарядными. Сновали толпы туристов в пестрых майках, спешили и улыбались женщины.

И когда Борис Рублев затормозил на перекрестке, одна из женщин, застрявшая в машине рядом с Комбатом, приветливо и лукаво ему подмигнула. Комбат ответил такой нее улыбкой, немного хитроватой, но вполне доброжелательной.

Девушка, сидевшая за рулем «ситроена», тряхнула белокурыми волосами и, сделав Борису Рублеву ручкой, рванула на желтый свет.

«Лихачка», – подумал Комбат, а затем медленно и уверенно вдавил педаль газа, но не бросился за ней вдогонку, а только перестроился с одной полосы на другую.

Ему надо было добраться в район Татарской, где жила Светлана Иваницкая, с которой он познакомился благодаря тому, что самолет Гриши Бурлакова задержали в аэропорту вылета. Он въехал через арку в маленький уютный дворик с большими деревьями, детской площадкой и смешными деревянными фигурами, изображавшими медведей, сов и котов.

Припарковав машину, Рублев заспешил наверх. Ключа от квартиры Светланы у него не было. Она предлагала как-то взять запасной комплект, но тогда Рублев отказался.

А сейчас даже пожалел. Ведь можно было тихо открыть дверь, войти в квартиру и сказать: «Привет, Светлана, а вот и я! Не ждала?» Светлана на это его приветствие распахнула бы широко глаза и радостно улыбнулась.

Но ключей в кармане кожанки не имелось, и Комбату пришлось звонить. Он трижды вдавил кнопку и стал перед глазком так, чтобы его могла увидеть хозяйка. За дверью слышалась музыка, а когда дверь открылась, музыка зазвучала в несколько раз громче.

– Ба, какие люди! – удивленно развела руками Светлана и, подойдя к Комбату, прикоснулась ладонью к его плечу. – Глазам своим не верю, сам Борис Рублев пожаловал! Неужели в лесу медведь сдох?

– Да жив, жив медведь, – немного смущенно пробормотал Комбат и протянул руку, чтобы обнять Светлану. Но та ловко нырнула под руку и увернулась от объятий.

– Проходи, проходи. Я тут очень занята, подожди немного.

– Сколько немного?

– Ну, минут двадцать – тридцать. Завари себе чай, ты знаешь где и что стоит. Я должна закончить срочную работу.

Комбат стянул с плеч куртку, которая была ему чуть-чуть мала, повесил ее и направился в кухню. Квартира у Светланы была большая.

Когда-то они жили в ней всей семьей – Светлана, ее брат, мать, отец и бабушка. А сейчас в этой квартире жила она одна, и три больших комнаты с тремя кладовками Комбату показались огромными, похожими на лабиринты старинной крепости. Окна в толстенных стенах с широченными подоконниками сверху были закруглены, мебель в квартире стояла старая.

И действительно, квартира Светланы напоминала больше музейный интерьер начала века, нежели современную квартиру.

Борис Рублев, войдя на кухню, огляделся.

В умывальнике стояло полно грязной посуды, несколько грязных чашек разместились на столе. А он, как всякий военный, не терпел грязи, хотя и переносил ее довольно спокойно.

– Ну ладно, – пробормотал он, быстро закатывая рукава, – Надо поработать. :

Комбат наполнил чайник водой, поставил на плиту и принялся за уборку. Естественно, он делал все по-мужски и вскоре все тарелки, чашки и стаканы, вилки, ложки и ножи сверкали и были расставлены по местам. Чайник закипел, и дело оставалось за малым. Четыре ложки заварки с большой горкой, крутой кипяток – и можно быть свободным. Через десять минут чай готов к употреблению.

Рублев удовлетворенно хмыкнул, еще раз огляделся по сторонам и привел в порядок все стулья – поставил их «по струнке». Кухня преобразилась. Сразу было видно, что по всему прошлась уверенная мужская рука.

Из большой комнаты, где расположилась Светлана со своими бумагами и наушниками, а также с маленьким портативным компьютером, слышались звуки музыки.

Борис Рублев решил закурить. Окно было открыто. Он вытащил сигарету, прикурил ее и посмотрел во двор.

«Лето», – подумал он, выдыхая голубоватой струйкой дым. Сквозняк подхватил его и унес, растворив в воздухе. Скоро с тополей полетит пух, а во дворе Светланы растут большие деревья. И тогда от этого пуха никуда не спрячешься".

Глядя во двор и неспешно куря, Рублев даже не услышал, как абсолютно бесшумно, ступая босыми ногами по паркету, к нему подошла Светлана и закрыла ладонями глаза. Борис Рублев стоял, боясь шелохнуться. Рука Светланы соскользнула с лица Бориса и застыла у него на груди.

– Это ты все наделал, неугомонный майор? – осведомилась Светлана.

– Нет, это не я, – сказал Рублев, но Светлана закрыла ему рот ладонью. – Молчи, знаю, что ты. И все расставил не так, как у меня заведено. Хорошо еще, что ничего не разбил.

– Да у тебя… – хотел возмутиться Рублев.

– Но все равно спасибо. Я так не люблю заниматься уборкой, это для меня какая-то пытка. А тебе, смотрю, нравится.

– Нет, мне тоже не нравится, но вещи должны стоять на своих местах.

– Так ты же их расставил…

– Поправишь, – бросил Рублев, повернулся и легко за локти подхватил Светлану, крепко сжал и, оторвав от пола, поднял – поближе к неимоверно высокому потолку.

Светлана, испугавшись, замерла, а затем поняла, что в руках у этого мужчины она может чувствовать себя абсолютно спокойно даже над пропастью – так, как ребенок чувствует себя на руках у матери или отца. Она засучила ногами и взъерошила и без того короткие волосы Бориса Рублева.

– Отпусти! Отпусти меня, медведь! Ты меня сломаешь!

Борис хохотал, высоко держа Светлану.

– Ну, что теперь скажешь? Вот возьму и не отпущу. Так и буду держать на вытянутых руках и ничего ты мне не сможешь сделать.

– Кое что я могу тебе сделать…

Он после этих слов медленно, противореча своим словам, опустил молодую женщину и, не дав ей вырваться, прижал к себе. Комбат чувствовал упругую грудь Светланы и понял, она без лифчика.

– Ты сумасшедший, сумасшедший! – бормотала Светлана, абсолютно не пытаясь вырываться, а подставляя свои губы для поцелуя.

Комбат догадался о ее желании, вернее, может даже и не задумывался хочет Светлана этого или нет, а жадно поцеловал ее припухшие губы. Она ответила таким же длинным поцелуем.

– Знаешь, у меня еще море работы, а ты свалился, как снег на голову.

– Я не собираюсь уезжать, – ответил Борис.

– Тогда не мешай мне, потерпи хотя бы полчаса, и тогда я буду полностью принадлежать тебе.

– А кому ты принадлежишь сейчас?

– Это долго объяснять. У меня очень важный заказ. Я должна перевести текст, набрать его, отредактировать и отдать заказ завтра утром.

– Во сколько? – поинтересовался Борис.

– Между девятью и десятью утра.

– Я тебя подвезу.

– Нет, подвозить меня не нужно.

– К тебе кто-то придет за текстом и это будет мужчина?

– Да, мужчина, – немного покраснев, кивнула Светлана.

– И наверное, он молод, красив, богат?

– Не молод, не красив, но богат. Ему лет шестьдесят семь, а может и того больше.

– Тогда он мне не конкурент, – довольно буркнул Борис Рублев, усаживая Светлану на стул. – Сиди и не двигайся, всем остальным займусь я.

Он быстро, по-военному, приготовил большие бутерброды, обильно намазав их маслом, положил на каждый по ломтю красной рыбы.

– Ты что, Борис, представляешь, будто я этот бутерброд смогу затолкать себе в рот?

– А почему бы и нет! – наивно улыбнулся Рублев.

– Не смогу, потому что он огромный, как кирпич. А у меня рот не такой большой, как у тебя.

Но тем не менее бутерброд Светлана съела, за что была благодарна Борису. Ведь без него так и сидела бы на диване, поджав ноги, водрузив на голову наушники, подключенные к диктофону. А ее пальцы продолжали бы бегать по клавишам, набирая текст, который она сразу же переводила.

Светлана с облегчением вздохнула;

– Спасибо, что приехал. Иначе я сидела бы голодная.

– Вот видишь, как хорошо.

– Ты тут, Борис, займись еще чем-нибудь, а я все-таки пойду закончу работу.

Комбат добродушно улыбнулся и кивнул:

– Иди, иди, я у тебя еще кран починю, а то вода капает.

– У меня же нет никаких инструментов!

– Инструменты у меня в машине, я сбегаю и принесу.

Через полчаса краны были починены и на кухне, и в ванной. Комбат, вымыв руки, прошел в большую комнату. Он подкрался к Светлане, которая быстро набирала текст, сзади, и его большие руки, холодные после воды, скользнули в широкий разрез ее майки и оказались на груди женщины. Экран компьютера дрогнул, и текст быстро побежал. Страница побежала за страницей, а Светлана, закрыв глаза, попыталась выскользнуть, но это ей не удалось. Рублев уже потерял всякое терпение.

Комбат головой столкнул наушники. Светлана все-таки успела отпустить клавишу, остановив бегущий по экрану текст, и посмотрела на Бориса, запрокинув голову.

А ему это только и надо было.

– Иди сюда… – прошептал он, целуя ее в глаза, щеки и губы.

– Погоди, погоди… – возбуждаясь, пробормотала Светлана, перевернулась и повисла у Бориса на шее.

– Чего ждать, дело – делать надо.

Он легко поднял ее с дивана и понес на руках в спальню. Наушники упали на ковер, кассета в диктофоне продолжала вертеться и в наушниках слышались тихие английские слова. Комбат быстро стащил ей через голову майку, чему она не противилась, затем быстро разделся сам и буквально набросился на свою обнаженную женщину.

Через полчаса он уже лежал на спине, глядя на высокий лепной потолок. Светлана замерла рядом, положив голову ему на бок, как прислоняются на пляже к огромному валуну.

Они были совершенно обнаженными, сбившаяся простыня валялась на полу, а Светлана и Комбат тяжело дышали, постепенно приходя в себя после утомительной любви.

– Ты какой-то сумасшедший! Напал на меня, можно даже сказать, изнасиловал.

– А ты, можно сказать, сопротивлялась.

– Да нет, не сопротивлялась, – призналась Светлана, – мне даже это понравилось.

– Давай, так будем делать всегда.

– Нет, всегда так не надо.

– Почему?

– Однообразие приедается. Нужно быть изобретательным.

– И что ты предлагаешь изобрести в следующий раз?

Светлана теснее прижалась к Борису и укусила его за плечо, но укусила не сильно.

– У тебя такая занятная татуировка, – прошептала она. – Когда ты двигаешь рукой, двигается твой парашютик.

– Да, я знаю. Хороший мастер сделал татуировку, только жаль, что он погиб.

– Как?

– Очень просто. У него не раскрылся парашют. И представляешь, Светлана, пока он долетел до земли, он порвал на себе весь комбез. Крепкий комбез превратился в клочья ткани.

– А почему так произошло?

– Не правильно был сложен парашют. Такое бывает. Не очень часто, но случается.

– Какой ужас! – Светлана села на кровати и обхватила голову руками. – Какой ужас ты рассказываешь, Борис!

А Комбат в это мгновение подумал, что если бы он ей рассказал то, что с ним случалось, то наверное, настроение у его Светланы испортилось бы не на один день.

«Но зачем женщину посвящать в чисто мужские дела? Зачем ей знать о всех тех кошмарах и ужасах, которые довелось пережить ему? Зачем ей знать о гранатах, которые взрываются в руках, о сожженных „бэтээрах“ в узких ущельях, о десантниках, которых расстреливали в воздухе, и они опускались на землю уже мертвыми? Не говорил он ей и о том, как страшно, когда в самый нужный момент оружие вдруг дает осечку или в рожке кончаются патроны и автомат становится ненужным, как детская игрушка».

– Борис, что с тобой случилось?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Комбат.

– Ты вот так неожиданно, без звонка, без предупреждения появился у меня. Раньше ты так никогда не поступал.

Комбату хотелось рассказать о своих сомнениях, мучениях, как сегодня утром к нему пришел Андрей Подберезский со своей мужской бедой, и у Комбата появились такие же сомнения, как и у его боевого товарища. И может, именно поэтому он приехал к Светлане, чтобы развеять свои дурные мысли. И слава богу, что его предчувствиям не суждено было сбыться ни на йоту.

– Просто захотелось и все. Давно тебя не видел. Это плохо?

– Ну да, давно! Каких-то два дня прошло.

– Да, два дня, сорок восемь часов, двое суток. А ведь за это время многое могло произойти.

– Так все-таки произошло что-то?

– Нет, слава богу, – сказал Борис Рублев, – ничего плохого не произошло. Просто ко мне приезжал друг.

– Какой?

– Ты его, к сожалению, не знаешь.

– Но я надеюсь, ты меня познакомишь во своими друзьями?

– Думаю, да.

– А как ты думаешь, я им понравлюсь?

Комбат пожал плечами и ухмыльнулся:

– А ты считаешь, что ты можешь не понравиться моим друзьям?

– Но я же их не знаю.

– В общем, Светлана, это не имеет значения. Главное, чтобы ты нравилась мне. А если ты нравишься мне, то понравишься и моим друзьям, хотя они все разные, и у каждого в голове дырка.

– В каком смысле?

– Ну, каждый со своими заморочками, – так у нас говорили в армии.

– Глупость какая-то про дырки!

– Никакой глупости. А может и глупость, – сказал Борис, сладко потягиваясь.

Вдруг Светлана вскочила с кровати.

– Ты куда? – бросил Борис вдогонку.

– Погоди, погоди, я забыла выключить диктофон.

– И он все записал или стер? – спросил Рублев.

Но Светлана его слов уже не услышала.

Они расстались как всегда, посмотрев в глаза друг другу.

– Я тебе позвоню, – сказал Борис.

– А я буду ждать, – ответила Светлана Иваницкая.

– Только если куда-нибудь исчезнешь, предупреди, – попросил Рублев.

– Хорошо, обязательно, – ответила Светлана, приподнялась на цыпочки и поцеловала Бориса в щеку.

Комбат с облегчением вздохнул.

"Слава богу, все у меня в порядке. И свидетельство тому – счастливая улыбка Светланы, подаренная на прощание. И как она живет? Как ни приду, вечно у нее какие-то дела, вечно включен компьютер и по всей квартире разбросаны листы бумаги со всевозможными текстами на разные темы.

– Что ж, каждый зарабатывает деньги как может, – запуская двигатель, пробормотал Борис Рублев и посмотрел на окна квартиры Светланы Иваницкой.

Кроме горшка с кактусом и колышущейся шторы он ничего не увидел.

«Наверное, опять засела за работу. Ну что ж, женщина должна работать. Женщина должна работать всегда».

Эту нехитрую истину Комбат усвоил от отца. Его мать была непрерывно чем-то занята.

«И куда бы мне сейчас поехать? – размышлял он, ведя машину в потоке других автомобилей. – Заеду-ка я в тир к Подберезскому, поговорю с ним еще, постараюсь успокоить. Да, это я и сделаю».

Глава 3

Уже наступила вторая половина трудового дня, и полковник Бахрушин позволил себе первую сигарету. Он был страшно горд тем, что продержался так долго без никотина. Горд и готов с надменностью смотреть на других – менее стойких курильщиков.

– Может быть, еще потерпеть? – сказал сам себе Леонид Васильевич Бахрушин.

Но рука уже вытащила из верхнего ящика письменного стола твердую, глянцевую, еще не начатую пачку хороших американских сигарет – настоящих, без унижающей достоинство каждого нормального человека, надписью:

«Для употребления только за пределами США». И Бахрушин уже не мог противиться своему желанию, не мог удержаться. Пальцы сами, даже не повинуясь хозяину, проделали нехитрую операцию, такую привычную и приятную для каждого курильщика.

Он подвинул к себе поближе вымытую до сияния глубокую хрустальную пепельницу, приятно скрипнувшую, большим и указательным пальцами подцепил мягкий хвостик золотистой ленточки целлофана, а затем сладострастно дернул От звука рвущегося прозрачного материала по душе разлился приятный холодок.

– Ну вот, ну вот… – пробормотал Леонид Васильевич, отламывая крышечку с акцизной маркой, разорвав на две равные части двуглавого орла. – Ну вот, слава богу, я добрался и до сокровенного, – большой и указательный палец вырвали фольгу и тут же свернули ее в шарик.

Шарик был не сильно подброшен и угодил точно в пепельницу, даже не выскочил из нее, как обычно. Это Бахрушина удивило и обнадежило. Сверкающий кусочек фольги пробежал по краю большой пепельницы так, как бежит шарик, пущенный умелой рукой крупье. Когда шарик остановился, сигарета была извлечена из пачки, выбрана из двадцати таких же одинаковых. Лишь она одна удостоилась чести оказаться вначале в пальцах, а затем и в пухлых губах полковника ГРУ Леонида Васильевича Бахрушина.

Как желанно нам долгожданное!

– Ну вот, наконец-то! – задержав дыхание, пробормотал полковник Главного разведывательного управления, щелкая зажигалкой и поднося дрожащий голубой огонек к кончику сигареты. – Первая затяжка – самая приятная: словно первая женщина, пусть и встречаешься ты с ней после долгого расставания.

Бахрушин даже не стал выдыхать дым, он постарался его проглотить. И это ему удалось.

Он сам себе напоминал отчаявшегося алкоголика: вот он, первый глоток хорошего коньяка, а потом пойдет все, что угодно – водка, вино, пиво…

За первой затяжкой последовала вторая, но уже не такая глубокая и не такая вкусная.

На этот раз Бахрушин выпустил дым через нос, махнул рукой и разогнал голубоватое облачко. По телу разлилось блаженство. Бахрушин прекрасно понимал, что блаженство, скорее всего, вымышленное, оно есть плод его самовнушения. Но тем не менее, полковнику сделалось хорошо и спокойно.

Он откинулся на спинку вращающего кресла. Тяжелые, набрякшие от усталости веки опустились, закрыв поблекшие с возрастом голубые глаза.

– Ради таких приятных моментов и стоит жить, – сказал себе полковник, продолжая разминать в кончиках пальцев горящую сигарету.

Возможно, он и докурил бы ее до самого фильтра, находясь в состоянии эйфории, но дверь его кабинета открылась, и на пороге появился один из помощников.

– Извините, Леонид Васильевич, что вот так, не предупредив… Но дело, мне кажется, срочное.

– Ты уверен в этом?

– Потом можно от вас нагоняй получить…

– Значит, спокойствие любишь?

– Кто его не любит?

Полковнику Бахрушину страшно нравилось, когда к нему обращаются не называя звания, а вот так, по имени отчеству, по-граждански. Может быть, его беспокоило то, что он до сих пор не генерал, но это обстоятельство волновало его не сильно. Ведь он прекрасно знал себе цену и понимал, что его ценят на службе, а если что и случится, то не променяют и на трех генералов.

Со своим начальством Бахрушин уже давным-давно разговаривал, обращаясь по имени и отчеству, а иногда и запросто, называя своего непосредственного шефа всего лишь по имени и позволяя себе в его адрес всякие колкости. А иногда он разрешал себе даже и непристойности. Но делал это настолько умело и изящно, что придраться было не к чему. Даже матерные слова с его уст слетали, как ласковые прозвища.

– Ну так что у тебя, снова у кого-то задница зачесалась? – Бахрушин пристально, но по доброму взглянул на своего почти лысого помощника, хотя лет тому было еще немного.

И тут же подумал:

«Тебе бы борода пошла. Но в нашей конторе, к сожалению, носить бороды не принято».

– Вот.

– Клади на стол, черт с тобой.

Помощник подошел к своему шефу и положил перед ним четыре тонких листа бумаги.

Вверху каждого виднелся гриф «Совершенно секретно», не заметить который было невозможно.

– Что это такое? – не глядя в бумаги, не вдаваясь в содержание, спросил полковник, посмотрев на своего подчиненного.

– Там все написано, Леонид Васильевич.

Гляньте своим опытным глазом.

– А человеческим языком ты мне рассказать не можешь?

– Могу, товарищ полковник.

"Вот и началось, – подумал Бахрушин. – Значит, действительно что-то из ряда вон.

Всякую бюрократическую херню человеческим языком не перескажешь. Одни: «во исполнение», «в усиление», «в укрепление», «в организационных целях» и т.п. и т.д."

– Короче, что здесь?

– Какая-то дребедень, Леонид Васильевич.

– Я это уже понял и без тебя. Хорошего чего-нибудь ты бы мне не принес.

– А что вы имеете в виду под словом "хорошее?

– Ну, например, билеты в театр, на стриптиз… Или представление к генеральскому званию, – Да зачем оно вам, Леонид Васильевич?

И так ведь хлопот хватает.

– Что хватает, так это да. Но и генеральские льготы не помешали бы.

Сигарета, зажатая в пальцах, не казалась уже полковнику такой приятной и желанной.

Но тем не менее, он бережно подвинул пепельницу к себе, а бумаги с грифом отодвинул чуть подальше.

– Прочтите.

– Потом, – решил подразнить своего подчиненного Бахрушин.

– Думаю, это дело срочное.

– Все у нас срочное или «срачное». Ну, что мне с ними делать?

– С чем? – спросил помощник.

– С бумагами и с теми, кто их приносит.

– Не знаю. Делайте что хотите, но эти бумаги лично вам, – и он ткнул пальцем в шапку.

Полковник поморщился, зло раздавил недокуренную сигарету, вынул из пачки следующую, энергично раскурил и только после этого водрузил на нос очки в массивной оправе с толстыми линзами. Очки сразу же преобразили его до этого добродушное лицо, скрыли лукавые глаза. Уголки рта тут же опустились книзу, и он стал немного похож на бульдога.

Тем более, что голову он втянул в плечи, и сразу же его большой, гладко выбритый подбородок выпятился вперед.

– Можешь идти, – Бахрушин ударил пальцами по крышке стола.

Майор кивнул и покинул кабинет своего шефа.

– Так, посмотрим, что же здесь такое срочное, секретное и лично мне? Ага, материалы проверки, начатой по моей инициативе. Приятно, когда с тобой хотят посоветоваться. Недвижимость и деньги…

Но уже по прочтении первой страницы полковник почувствовал неприятный холодок, словно бы кто-то открыл одновременно окно и дверь и по его кабинету потянуло ледяным сквозняком. Он даже поджал ноги, а руками вцепился в край стола, скрежетнув при этом зубами.

– Ну и бл….во! – единственное, что сразу пришло в голову по прочтению последней страницы.

Это слово абсолютно точно и исчерпывающе передавало то, что сейчас творилось на душе у полковника Главного разведывательного управления Генерального штаба вооруженных сил России.

«Ну и подонки! Ну и мерзавцы!» эти слова он не произнес вслух, а подумал.

А затем испуганно оглянулся, не стоит ли кто у него за спиной. А рука сама собой прикрыла текст на первом листе документа.

А под широкой ладонью с короткими пальцами было действительно такое, от чего могла взять оторопь даже человека привыкшего к невеселому всероссийскому бардаку последних лет.

Полковник приподнял ладонь. Его движение было похоже на то, каким пользуется картежник, когда смотрит на карты, или когда берет карту из прикупа или поднимает ту, которую к его рукам бросает крупье. На этой мысли Бахрушин сам себя и поймал. Он был заядлым преферансистом, а иногда ради развлечения и чисто психологических экспериментов любил развлечься в очко с такими же полковниками и генералами ГРУ как и он сам. В преферанс большинство полковников и генералов играть не умело. И как правило, всегда выигрывал, абсолютно четко чувствуя психологию своих сослуживцев-начальников – соперников.

– Перебор, – пробормотал Бахрушин, – настоящий перебор. Никак не меньше двадцати пяти.

По цифрам, которые фигурировали в бумагах, по тем кратким пояснениям, которые относились к каждой колонке цифр, было понятно, что это не липа и что дело действительно очень серьезное.

Тот отдел, которым он руководил последние пять лет, занимался очень важным и чрезвычайно сложным делом, относящимся к торговле оружием. Полковнику были известны почти все сделки, которыми занималось Росвооружение, а также Минобороны, как сами, так и через посредников. Но то, что он увидел сейчас, не хотело укладываться в его привыкшей ко многому голове.

«Вот это да! Ну и цифры! Если это правда, то тогда скандал. И не дай бог эти цифры, эти фамилии узнают за стенами нашего учреждения».

Хотя напрямую все описанное в этих бумагах ни к Бахрушину, ни к Главному развед-управлению отношения не имело.

Полковник выбрался из кресла. Его низкорослое тело, как мяч, заскакало по кабинету.

Он держал голову наклоненной вперед так, словно хотел разогнаться и пробить лбом стену или кого-то боднуть. Такая уж привычка имелась у Бахрушина, когда он злился и не знал, что предпринять.

"В общем, это дело как бы не наше. Могу забыть и ничего не делать. Но если эти бумаги всплывут повторно, то меня спросят: «А где же был ты, Леонид Васильевич? Куда ты, старый хрен, смотрел? Ведь ты на этом собаку съел, а тут пропустил такое!»

А с другой стороны Бахрушин понимал, что может быть, для дела было бы и лучше, если бы эти бумаги всплыли в какой-нибудь газетенке или на телевидении, а еще лучше в Госдуме. Скандал был бы огромный, и многие генералы лишились бы служебных машин и даже, может быть, звезд на погонах. Но передавать их по назначению – в военную прокуратуру или в Министерство обороны, бессмысленно. Вор вора ловить не станет Пока еще Бахрушин не владел всей информацией. А он имел привычку принимать решение лишь тщательно ознакомившись с делом во всех его подробностях, тщательно прикинув, что к чему и какие могут быть последствия.

"Хорошо бы проучить всех этих мерзавцев!

Но боюсь, может не получиться" – размышлял Бахрушин, быстро передвигаясь из одного угла кабинета в другой, оказываясь то перед окном, то перед большими напольными часами.

И тогда из блестящего золотого маятника на него смотрело странное лицо, похожее на морду диковинной глубоководной рыбы, которую посадили в круглый аквариум, да еще зачем-то надели на нее очки.

– Так, так, так, – бормотал Бахрушин.

И вдруг он остановился, как вкопанный, застыл как мячик, мастерски прижатый к полу. И если бы кто-нибудь сейчас увидел этого хитрого, многоопытного полковника, который прошел огонь и воду, то наверное, расхохотался бы. А полковник Бахрушин стоял, вертя головой из стороны в сторону, словно у него болела шея или зудело между лопатками.

А между лопатками действительно зудело, и Бахрушин уже предчувствовал, что это дело принесет ему очень много хлопот. Ведь фамилии, которые имелись в бумагах и цифры, давали ясное представление о том размахе, с каким ведется дело.

«Так в чем же здесь суть»? – принялся размышлять Бахрушин, стоя посреди большого свекольно-красного ковра, на котором уже была протоптана диагональная дорожка, соединяющая окно и часы.

Даже его не склонный к шуткам шеф однажды пошутил, увидев полосу на ковре:

– А что это ты, Васильевич, тропу пробил на ковре?

– Какую тропу? – словно не поняв, спросил тогда Бахрушин.

– Как у зверей к водопою.

– А, вы, генерал, ковер имеете в виду? – глядя на вытертый ворс, спросил Бахрушин.

– Да, именно его. Одни убытки от тебя, полковник! Сколько ты уже ковров испортил?

– Не испортил, а истоптал, и с пользой для дела, – заметил Бахрушин, зло махнув своей лысой головой. – Все лучше, чем обивку кресла задницей протирать.

– Оно-то так… – глубокомысленно заметил генерал, любивший размышлять сидя.

«Интересно, а генерал уже знает обо всех этих делах?»

Но тут же полковник ответил сам себе:

«Конечно же не знает. Если бы узнал, то уже было бы шуму и гаму как по поводу выбросившегося из окна на людную улицу пьяного офицера, прихватившего с собой в дорожку еще и секретные документы – россыпью».

О том, что большие деньги от торговли оружием уходят налево, конечно же, полковник Бахрушин прекрасно знал. В России всегда воровали, воруют и, скорее всего, будут заниматься этим прибыльным делом в дальнейшем.

Но даже при воровстве следует знать меру.

Одно дело – десятая часть процента, пусть даже один процент. Такие деньги можно списать, можно даже и не заметить их от широты душевной. Но когда речь шла о суммах, сравнимых с бюджетом небольшого государства, дело приобретало другой оборот. А из этих бумаг следовало…

Полковник Бахрушин опять принялся ходить Одна фамилия в списке не давала ему покоя.

"И что же это за такой странный подполковник с чисто русской фамилией Борщев?

Или украинской… Но тогда было бы Борщенко или просто-напросто Борщ. И был бы он, скорее всего, прапорщиком".

А этот Борщев Валентин Витальевич стоял почти в самом начале списка, состоявшего сплошь из генералов, причем, эти генералы занимали не лишь бы какие должности.

Из докладной записки на имя полковника Бахрушина следовало, что у подполковника Борщева Валентина Витальевича, вдруг при проверке, причем, абсолютно случайной, не нацеленной на него лично, оказалось на Кипре, у самого берега синего-синего моря, есть дом и земельный участок на семь гектаров. Дом, по мнению независимого эксперта по торговле недвижимостью, тянет самое малое на двести пятьдесят тысяч долларов, не говоря уж о земельном участке. Так же у подполковника Борщева по результатам другой проверки обнаружился счет в одном из швейцарских банков. И есть подозрение, что этот счет не единственный. К тому же на его имя абонирована ячейка в депозитарии этого же банка и не маленькая.

«Грязные носки, естественно, он там не хранит. Тогда возникает закономерный вопрос: что в сейфе – бриллианты, наличка?»

Но бриллианты, как прекрасно понимал Бахрушин, столько места занимать не могут.

Значит, скорее всего, антиквариат. Может, картины, может, старинные книги, а может, наличка. Хотя с фамилией Борщев да еще с таким образованием, как у Валентина Витальевича, антиквариат собирать не станешь.

Значит, скорее всего, наличка.

«Естественно, о сумме, хранящейся в депозитарии, никому, кроме самого хозяина, не известно».

А подполковник Борщев был всего лишь заместителем начальника одного из законсервированных полигонов неподалеку от Смоленска, откуда, самое большое, что можно украсть – это машину досок, несколько ящиков гвоздей да пару бочек солярки. Вот и все, собственно говоря. Ведь на этом полигоне имущество, как знал полковник Бахрушин, не прибавлялось уже с конца пятидесятых годов, ну – максимум, с начала шестидесятых. Там, в огромных подземных хранилищах, были спрятаны авиационные бомбы, которые не успели сбросить на Берлин, не успели взорвать на полигоне после войны, сняв их с винтомоторных бомбардировщиков. И еще хранились там артиллерийские снаряды, к которым все боялись подходить, наверное еще в семидесятых годах. Это были хранилища со старым, давным-давно просроченным, вышедшим из употребления оружием, до уничтожения которого ни у кого не доходили руки. Да и хлопотное это дело, как понимал Бахрушин. Стоит уничтожение всего этого металлолома и тротила намного больше, чем теперешняя себестоимость этих бомб и гранат, если найдется идиот, который пожелает их купить.

«А денег, обнаруженных у подполковника Борщева, хватило бы на это с избытком» – усмехнулся Бахрушин, почесывая гладкую лысину.

Он даже снял очки и принялся протирать стекла. Делал это так, как в фильмах бармен обычно протирает стаканы у стойки – привычно и бесстрастно, даже не обращая внимание на то, чем заняты руки.

Были в этом деле кое-какие факты, которые полковника Бахрушина просто-напросто обескураживали. Борщев Валентин Витальевич появился на законсервированном полигоне вместе со своим начальником полковником Иваницким не очень давно, сразу же после того, как начался вывод западной группы войск.

А до этого и он, и его начальник Иваницкий служили в Германии, заведовали там другим полигоном – действующим, на котором проходили учения войск стран Варшавского договора. В те времена по-крупному не крали, офицеры и так были прекрасно обеспечены и возили из Германии по тем меркам предостаточно. Везли на поездах и даже на военных грузовых самолетах контейнеры со всевозможным барахлом: коврами, аппаратурой, шубами и прочей дребеденью, за которую теперь никто и ломаного гроша не даст. Но квартиры кооперативные построить успели и с начальным капиталом в десяток тысяч рублей пооткрывали собственные дела.

"Ну, десять тысяч долларов, ну, двадцать…

Это еще куда ни шло. Но чтобы двести пятьдесят тысяч, чтобы счет в швейцарском банке, депозитарий, участок земли на Кипре – для этого надо продать как минимум с десяток танков, причем, последней модели. А сделать это такой человек с такой должностью, естественно, не мог. Возникал вопрос: откуда у человека, не имеющего доступ к торговле оружием по большому счету, такие огромные деньги? И почему имея такие деньги, этот Борщев все еще находится в России, держится за незаметную должность заместителя начальника законсервированного полигона?"

Получалась какая-то чушь.

"Нестыковок более чем надо. На полковника Иваницкого, непосредственного шефа Борщева, никаких порочащих его документов нет.

Проверка ничего не дала. Трехкомнатная квартира прямо на полигоне в военном городке, жена бухгалтер в автокомбинате. А вот подполковник Борщев на сегодняшний день холост, с женой развелся сразу же после возвращения из Германии. Развелся тихо, без скандалов. Оставил ей квартиру и старую «Волгу». Естественно, будучи подполковником, служа в Германии, на «Волгу» заработать смог.

Хотя и эта деталь вызывает подозрения – в смысле, что жене все оставил, себе ничего не взял".

Но чтобы такие деньги…

Полковник Бахрушин уже давным-давно привык к суммам со многими нулями, привык к астрономическим цифрам, которые сопровождали торговлю оружием. Но это были суммы, которые Росвооружение запрашивало за свой товар или суммы, которые просили покупатели. Но чтобы такие деньги были на руках у одного человека – у кадрового военного, у обездоленного офицера, как сейчас пишут во всех газетах, бесквартирного. Хотя служебная квартира у Борщева все-таки имелась нее в том же военном городке, в соседнем подъезде с шефом. , «Да, тут много получилось странного. Надо будет сделать вот что», – решил про себя полковник ГРУ Леонид Васильевич Бахрушин.

И, подойдя к селектору рядом с письменным столом, глубоко вдавил красную кнопку, вызывая одного из своих подчиненных. Из динамика тут же раздался спокойный уверенный голое:

– Слушаю, Леонид Васильевич.

– Зайди-ка ко мне поскорее. Есть разговор.

– Прямо сейчас? – послышался немного искаженный динамиком голос.

– Можешь и криво. Но через шестьдесят секунд ты должен стоять на моем ковре.

– Шнурки погладить, Леонид Васильевич? – вольности начальника передавались и подчиненным.

– Я тебя сейчас так поглажу, что ты надолго запомнишь, – дружелюбно проворковал Бахрушин, отключая связь.

Сам он уселся за стол, вытряхнул из пепельницы два окурка и блестящий шарик, протер ее мягкой салфеткой, поставил на стол и позволил себе закурить третью за этот день сигарету, понимая, что она далеко не последняя. Бумаги, лежащие на столе, он перевернул лицевой стороной вниз. Из-под стекла на Леонида Васильевича с лукавой улыбкой смотрел мальчишка в пионерском галстуке и в несуразно большой пилотке. Это был его сын, и улыбка предназначалась отцу. Ведь именно тот держал в руках фотоаппарат и он же сам печатал фотографию.

Бахрушин подмигнул сыну, словно ожидая, что тот ответит ему тем же с расстояния в двадцать лет.

Ровно через шестьдесят секунд – Бахрушин это засек – в его кабинете появился молодой подтянутый майор и стал на середину ковра, предусмотрительно не наступая на протоптанную дорожку, зная привычку своего шефа двигаться одним и тем же маршрутом, маячить перед глазами, время от времени останавливаться и замирать, как вкопанный, и смотреть на своего подчиненного снизу вверх. При низком росте полковника смотреть на подчиненных по-другому и не получалось.

Люди в ГРУ служили конечно же не такие, как в десантно-штурмовом батальоне или в спецназе, но тоже не маленькие.

Майор Кудин стоял, полковник молчал.

– Значит, так, – наконец-то проронил первую фразу Леонид Васильевич и принялся разминать сигарету.

Майор дернулся, извлек из кармана зажигалку и поднес огонь к сигарете своего шефа.

Бахрушину это понравилось, но он, тем не менее, съязвил. Съязвил, скорее, по привычке, чем со зла.

– Может, мне оставить тебя здесь в кабинете, а? Будешь огонек подносить, сапоги чистить. А когда жарко – станешь журналом «Огонек» махать. Только не новым, маленьким, а старым, как при Владимире Коротиче. Ты же любишь читать «Огонек»?

– Так точно, – краснея, сказал майор Кудин. Ведь перед тем, как его позвал Бахрушин, он был занят чтением «Огонька».

«И откуда этот старый черт все знает? Будто у него не селектор, а телекамера!»

Вообще все в управлении, все, кто подчинялся полковнику Бахрушину, прекрасно знали, что тому о них известно намного больше, чем они хотели бы. Но самое интересное заключалось в том, что никто не знал откуда полковник Бахрушин получает информацию.

Причем настолько интимного характера, что рассказать ему об этом никто не мог. Но тем не менее, дело обстояло именно так. Полковник о своих подчиненных знал если не все, то очень многое. Например, проходя по коридору и столкнувшись с кем-нибудь, он абсолютно спокойно, глядя снизу вверх и крутя собеседнику пуговицу пиджака, мог поинтересоваться:

– Ну как, прошла свинка у твоего мальчика?

От подобной осведомленности подчиненный столбенел и становился немного ниже ростом.

О том, что у ребенка свинка, знал он сам, его жена и врач. А откуда это становилось известным Бахрушину, оставалось загадкой за семью печатями. Правда, подобные загадки время от времени Бахрушин раскрывал и делал это так, как фокусник раскрывает секрет загадочного фокуса.

Кстати, о том подчиненном, сын которого болел свинкой. Полковник Бахрушин просто-напросто увидел рецепт на его столе, зайдя в его кабинет. А поскольку он знал латынь и неплохо разбирался в фармакологии, то сделал вывод, что у его ребенка свинка.

Сразу он об этом не сказал, приберег на будущее. А затем на следующий день, столкнувшись утром со своим невыспавшимся, измученным ночным бдением сотрудником, брал его врасплох.

– Откуда вы это знаете, товарищ полковник? – глядя широко открытыми глазами на шефа, спрашивал обескураженный офицер.

– Мы же в разведке работаем, а не на лесопилке, – приговаривал Бахрушин, – вот сам и догадайся. День тебе на размышления.

Офицер вертел головой, словно у его уха вилась злая пчела.

– Не могу, Леонид Васильевич, у меня это не укладывается в голове.

– А ты подумай.

Проходило два дня. Сотрудник не мог заниматься никакими делами. Он уже рассказал всем своим сослуживцам, узнал у жены, не звонила ли та на службу. По всему выходило, что информацию шеф получил прямо-таки из космоса.

Наконец офицер не выдерживал и с мольбой в глазах, дрожащим голосом начинал выпытывать правду у своего догадливого шефа, рассказывая, что сын поправляется, что, опухоль спала.

– Чего же ты тогда такой замученный? – язвил полковник и, махнув рукой, объяснял. – Ты, Василий, оставил у себя на столе одну маленькую бумажку, документик. Я, проходя по кабинету, быстро ее прочел, хоть и лежала она вверх ногами. А затем подумал, сопоставил и сделал вывод.

– Какую бумажку вы видели?

– Какую, какую… Маленькую, с печатью врача, рецептик называется.

– Рецептик? – офицер начинал мямлить.

Офицер уже и сам забыл о выпитом сыном лекарстве, о мази для компрессов.

– Рецепт называется. Он лежал у тебя на столе, я прочел, вот отсюда мне и стало известно.

Подчиненный с облегчением вздыхал:

– Ну вы и даете, Леонид Васильевич!

Но тут же, не давая опоминаться, Бахрушин осаживал своего офицера:

– А еще я тебе хочу сказать…

Офицер напрягался, и Бахрушин говорил, глядя ему в глаза:

– Успокойся – СПИДа и сифилиса у тебя, Василий, нет. А вот твоя жена беременна.

Офицер был готов провалиться сквозь землю. Ведь он сам только вчера узнал от жены эту новость, а откуда это стало известно Бахрушину понять было невозможно.

Подобным способом Бахрушин шутил не только со своими подчиненными, но и со своими генералами. Те краснели, бледнели, а Бахрушин, опустив голову, лишь ехидно ухмылялся и протирал стекла своих очков.

А с беременностью было еще проще. Напрягать глаза и читать рецепт, лежащий вверх ногами, не приходилось. Четыре дня назад, когда Бахрушин был приглашен на один из маленьких банкетов, он увидел, что жена сотрудника, в отличие от всех приглашенных, совсем не пила спиртное, подменяя водку минеральной водой. Этого для полковника было достаточно, чтобы внимательно присмотреться к молодой симпатичной женщине.

Он также увидел как она поморщилась и отвернулась, когда муж, сидящий рядом, закурил. А затем он увидел, как женщина кончиком ножа, стараясь сделать это незаметно, выбирает из салата перец и с какой жадностью она ест бутерброд с соленой рыбой. Большим специалистом, чтобы сделать вывод из увиденного, быть не надо. Вывод напрашивался сам собой, тем более, Бахрушин знал, что у его сотрудника сыну шесть лет, зарабатывает тот неплохо, квартира у него хорошая и пора подумать о прибавлении семейства.

– Как ты думаешь, что лежит у меня на столе? – спросил Бахрушин у офицера.

– Бумаги какие-то.

– Сам знаю, что бумаги. А как ты думаешь, что в них написано?

– Не знаю, – наморщив лоб, сказал майор.

– А я знаю что в них написано: ты и еще два офицера через день отправятся в командировку.

– Куда? – вскинул брови майор.

– А куда бы ты хотел?

– Ну, я бы хотел…

– Меня не интересует куда бы ты хотел.

Поедешь туда, куда родина велит. А велит она тебе двинуться на древнюю смоленскую землю. Там есть один, полигон среди полей, лесов и болот. Полигон старый, заброшенный. На полигоне есть склады – огромные подземные склады. И работают там хорошие-хорошие люди. Полковник Иваницкий, начальник, и его заместитель подполковник Борщев. Вы поедете, возьмете еще двоих по своему усмотрению, посчитаете все бомбы, которые там спрятаны.

И не только бомбы, а также и снаряды, и то и другое старое.

– Как, все посчитать?

– Вообще-то считать их не надо – это я так, для красного словца. Им скажете, что считаете. Представитесь вы не офицерами ГРУ, а будете офицерами тылового обеспечения, проводящими инспекцию арсеналов ввиду их скорой ликвидации. Все бумаги получите у нас в канцелярии. Поедете дней на десять. Там, в воинской части, и будете жить вместе с тараканами и клопами. И учти, майор, это тебе награда за хорошую службу. Если бы ты служил плохо, то я на самом деле заставил бы тебя лично пересчитать все бомбы и снаряды, записать их номера и сверить. Вот тогда ты попотел бы. Но меня интересует не твои пот, кровь и слезы твоей жены. Тщательно и аккуратно разберитесь, что еще есть на этих складах или когда-то было, но не так давно исчезло. Разберешься, найдешь, тогда отправлю в отпуск и поедешь туда, куда захочешь за свой счет. В общем, понял ты меня, майор?

– Понял, но не совсем, Леонид Васильевич.

– Какие есть вопросы?

– Что именно искать?

– Вот за этим я тебя и отправляю на смоленскую землю. Знал бы, сам нашел, а так – поедешь ты.

– Понял.

– Тогда отправляйся. В канцелярию я позвоню, документы вам сделают.

– Когда я должен ехать?

– Еще вчера, майор. Дело действительно серьезное, – уже другим тоном проговорил Бахрушин, вставая из-за стола. Дело очень серьезное, и ты даже себе не представляешь насколько, – полковник подошел к своему подчиненному и принялся крутить пуговицу на его пиджаке. – И никому пока об этом ни слова. В отчетах заранее ничего не пиши, а когда вернешься, я тебе расскажу, что надо отразить в бумагах. Все понял?

– Так точно, – по-военному отчеканил майор Кудин.

– Тогда ступай и бог тебе в помощь, – полковник Бахрушин крепко пожал руку своему подчиненному и с завистью взглянул ему вслед.

«Красивый мужик. Бабы, наверное, за ним бегают, как вагоны за локомотивами. Но офицер он хороший и, главное, толковый».

Глава 4

По возвращении из Таджикистана и Афгана, с грозных и страшных гор, где каждый неосторожный шаг, одно неверное движение грозили неминуемой смертью, Комбат вел тот же образ жизни, что и до поездки. Никак не сказалось на нем второе его «боевое крещение» – ну да, спас он секретный вертолет «Барракуда С-2000», но не обязан же он возгордиться по этому поводу. По утрам он просыпался, даже не обращая внимания на будильник, звонивший через пару минут после того, как он открывал глаза, быстро надевал спортивную форму и выбегал из подъезда своего дома.

Как всегда – кросс десять, а иногда и пятнадцать километров, а после кросса – усиленное занятие физкультурой. Комбат даже притащил и поставил на балконе две черные пудовые гири и, вернувшись с пробежки, легко, словно мячиками, жонглировал ими.

Правда, время от времени его посещала смешная мысль: а что произойдет, если он вдруг нечаянно уронит гирю на пол? То-то шум поднимется! А внизу, у соседей, может быть, даже люстра отвалится. Но Борис Рублев был абсолютно уверен: что-что, а вот тяжелейшую гирю он даже если упустит, то поймает ее у самого пола, и ничего не произойдет.

В общем он вел тихую и спокойную жизнь, сам себе иногда напоминал автомат или пистолет со снятым предохранителем или сжатую до отказа пружину, готовую в любой момент выпрямиться и перейти к решительным действиям. Но каковы будут эти действия, Рублев даже и не подозревал.

Раз в неделю, а иногда и дважды, Борис Рублев встречался со своими ребятами. Они делились новостями, поверяя ему – своему бывшему комбату, сокровенные тайны. У кого-то не складывалась семейная жизнь, у кого-то росли непослушные дети, от кого-то уходила жена, потом возвращалась.

Все это Борис Иванович внимательно выслушивал, изредка ухмылялся и приговаривал:

– А кто же тебя, такого дурака, за руку тянул? Ты же сам во все это безобразие влез по своей воле, вот теперь и расхлебывай. То-то мне хорошо, – говорил Рублев, – ни жены, ни детей. Живу себе спокойно и волноваться, в принципе, не о чем, даже если захочу. И запомните, ребята, жена не может изменить мужу только в одном случае…

– Когда же?

– Когда ее нет…

Хотя в последнее время, а особенно после возвращения из Афганистана, Борис Рублев подумывал-таки о том, что может быть, стоило бы изменить свою жизнь коренным образом.

Тем более, у него имелась женщина, и она ему нравилась. А самое главное, она абсолютно ничего не требовала от Бориса. Ее, скорее всего, тоже устраивало существующее положение вещей и те в общем-то пока простые отношения, которые установились между нею и Рублевым.

Они созванивались, Комбат приезжал к ней в гости. Иногда оставался там до утра, а иногда возвращался к себе домой, сославшись на какие-то неотложные дела. Женщина немного лукаво улыбалась, понимающе кивала головой: дескать, какие у тебя могут быть дела, разве что твои ребята придут к тебе в гости – водки попить, да повспоминать…

О том, что у Бориса Рублева может быть еще одна женщина, кроме нее, его подруге даже не приходило в голову. Слишком уж прям, честен и откровенен был с ней этот мужчина.

В общем, жизнь шла своим чередом. Происходили в России политические передряги, кто-то терял свои посты, пытался оправдаться на пресс-конференциях и на газетных полосах. Но это уже было, как прекрасно понимал Борис Рублев, маханием кулаками после драки. С интересом Комбат наблюдал разве что за генералом Лебедем, за его просто-таки фантастической карьерой. В чем-то Борис Рублев был похож на бывшего командарма – генерала Лебедя. Скорее всего, сказывались долгие годы армейской службы, тяготы, невзгоды, Афганистан, будь он неладен, смерть друзей. В общем, за плечами этих двух бывших кадровых военных осталась очень похожая жизнь. А вот к происходящему они относились абсолютно по-разному.

Генерал Лебедь стремился забраться на политический олимп, стремился стать влиятельным, действующим политиком крепко держащим власть в своих руках. А вот Комбат ни к чему такому не стремился, понимая, насколько грязное дело политика. Вернее, он даже этого не понимал, он просто чувствовал насколько там все липкое и гнусное – похожее на дерьмо.

Стоит лишь один раз вступить, один раз испачкаться, а затем всю жизнь придется отмываться. Отмоешься, но каждый встречный при удобном случае напомнит – это тот, который… А то, что на экране телевизора они выглядят холеными и довольными, ни о чем хорошем Комбату не говорило, а только подчеркивало его предчувствия и отношение к политической волынке и политическим передрягам.

В общем, жизнь Бориса Рублева шла спокойно, неторопливо. Он чувствовал, вскоре его знания, умения и навыки обязательно вновь понадобятся. Но кому? Он этого не знал. И каким образом ему придется проявить весь свой боевой опыт он тоже не знал. Единственное, в чем он был уверен на все сто, так это, что торопить события не следует. Все случится само и придет к нему в свое время.

Как-то в пятницу, часов в пять пополудни, Комбат позвонил своей Светлане на работу.

Там ему сообщили, что к сожалению она уехала в срочную командировку.

– Черт подери, – пробормотал Комбат, бросив трубку, – почему она мне ничего не сказала? Ведь была же договоренность, что сегодня мы встретимся, поужинаем у нее. В общем, выполним тот минимум, к которому мы оба привыкли. А тут – на тебе… Ни позвонила, ни сообщила. Ну да ладно, бог с ней.

И абсолютно случайно, листая записную книжку, Комбат обратил внимание на телефонный номер. Борис Рублев хмыкнул, проведя указательным пальцем по записи на странице. Под телефонным номером твердым почерком Комбата было написано лишь имя и отчество «Леонид Васильевич».

«А почему, собственно говоря, не позвонить полковнику Бахрушину? Интересно, чем он сейчас занимается?»

И Комбат, даже не задумываясь о последствиях подобного звонка, быстро нажал семь клавишей и услышал семь коротких сигналов.

Трубку тут же подняли.

– Бахрушин слушает!

– Добрый день, полковник, – бросил в микрофон Борис Рублев.

– Кто это меня спрашивает? – послышался чуть недовольный вопрос.

– Не ожидали, полковник, что вас побеспокоит какой-то майор?

– А, Борис Иванович! Сколько лет, сколько зим! Ну, как жизнь, Комбат, как дела?

Голос Бахрушина мгновенно изменился. Он поудобнее устроился в жестком кресле, лишь только узнал голос звонившего.

– Да так, ничего, полковник… Жизнь идет, а я вместе с ней. Куда-нибудь да дойдем…

– А чего ты не говоришь, Борис Иванович, «служба идет»?

– Нет же у меня никакой службы. Вы же знаете, полковник, я не служу.

– Знаю, знаю. Только не говори, Борис Иванович, расхожую фразу «Служить бы рад, прислуживаться тошно!».

– Вот вы, полковник, и ответили – сами на свой же вопрос.

– Я заранее знал ответ.

– Все-то вы заранее знаете! Слишком уж вы какие-то осведомленные.

– Не слишком, – в сердцах пробубнил Бахрушин, – хотелось бы знать намного больше.

– Куда уж больше? А чем вы, собственно, заняты, Леонид Васильевич?

– Делами всякими. Вот только сейчас бумажки просматривал…

– Что, перекладывали из одной стопки в другую? – хохотнул в трубку Рублев.

– Не совсем.

– Как же, поверил я…

– Из одной стопки взял, а вот положить в другую рука не поднимается.

– Ясно.

– А у тебя что новенького?

– Все по старому, полковник.

– Раз звонишь – дело есть?

– Да не поверите, Леонид Васильевич, просто так. Открыл блокнот, увидел ваш номер и решил позвонить. Обещал же…

– Небось, звонил не мне, – хмыкнул в трубку Бахрушин, – а какой-нибудь длинноногой даме.

– Скажете…

– Ее дома не оказалось, а вторую, запасную, завести себе не удосужился. Тоска тебя и заела. Вот и позвонил мне.

– ..позвонил…

Комбата даже передернуло: уж слишком прозорлив и недалек от истины, как всегда, оказался полковник ГРУ Леонид Васильевич Бахрушин. Словно бы в самом деле, Бахрушин знал, что за пять минут до звонка ему Комбат пытался связаться со своей женщиной.

– Правда, она глаза режет, Комбат.

– Есть вещи, о которых не говорят.

– Или ждал ее, ждал, а она не пришла? Не может?

– ..уехала в командировку.

– Причина уважительная, конечно, если не врет, – пошутил Бахрушин. – Так ты ничем не занят, Борис Иванович?

– Собственно, ничем.

– А что, если мы встретимся? – предложил полковник Бахрушин, прекрасно понимая, как многим он обязан этому немногословному, спокойному, уверенному в себе майору, бывшему командиру десантно-штурмового батальона.

Да, Бахрушин за вертолет получил от начальства благодарность, а один из генералов даже был награжден. А Комбат не получил ничего, хотя, собственно говоря, он ничего и не просил, ничего не требовал. Бахрушин тогда, после Таджикистана, предложил Рублеву пойти служить к нему в ГРУ, но майор Рублев наотрез отказался, сказав, что ничего в этом не понимает и вообще следить, ловить кого-то он не желает. На этом тогда разговор полковника и майора закончился. Расстались они настоящими друзьями, обменявшись крепкими мужскими рукопожатиями и похлопыванием друг друга по спине.

– А что, Борис Иванович, если я к тебе прямо сейчас подскочу?

– На чашку чая?

– Ну да, можно и на чашку чая, а можно и на что-нибудь другое.

– Какие вопросы, полковник? Буду ждать, – Тогда я минут через сорок – у тебя.

– Вот и хорошо, – хмыкнул в трубку Комбат, – будет хоть с кем вечер провести.

– Мне прихватить с собой чего-нибудь?

– Огненной воды.

– Можно и огненной воды, чисто мужской напиток.

– Только не берите, полковник, водку «Белый орел».

– А что ты предпочитаешь?

– Я к спиртному, честно говоря…

– Знаю, не рассказывай, Борис Иванович – равнодушен.

– Да не равнодушен. А отношусь с пристрастием. Люблю хорошую простую русскую водку и не переношу все эти «Абсолюты», «Петроффы», «Смирноффы» и прочую гадость.

– Тогда я их и не стану привозить, захвачу чего-нибудь стоящего.

– Ну все, тогда жду.

– Никого больше не будет? – в конце разговора осведомился полковник Бахрушин.

– Вроде бы никого, дама же с большой грудью в командировке.

– Тогда еду.

Комбат, положив трубку, потер руки и занялся быстрым приготовлением закуски.

Что-что, а собрать нехитрую закуску на стол Борис Рублев умел мастерски. Он даже мог, по мнению Андрюши Подберезского, сварить кашу из топора и накормить ею весь батальон. Ну, если не весь, то тех, кто не на посту.

В холодильнике имелись мясо, колбаса, были огурцы и помидоры. Здесь же стояли, как патроны в обойме, пять одинаковых бутылок водки. Так что топор, лежавший под кухонным шкафчиком остался в неприкосновенности.

«А он ничего мужик, только слишком уж головастый, слишком много знает. А так ничего… И анекдоты классно рассказывает. Даже за одно это Бахрушина можно уважать. А еще полковник хорош тем, что не во всем похож на кадрового военного. А на кого он вообще похож?» – задал себе вопрос Борис Рублев.

Задал, но ответить не смог. Единственное сравнение, которое он смог изобрести, так это то, что Бахрушин из ГРУ больше смахивает на бухгалтера какого-то коммерческого предприятия, занимающегося не слишком чистым бизнесом, чем на полковника. Наверное, если бы Бахрушин в самом деле занимался бизнесом, то был бы очень богат. Ведь он крайне осторожен, предусмотрителен и хитер. Вообще-то таких людей, как понимал Комбат, лучше держать в друзьях. И не дай бог, если такой друг превратится во врага! Тогда его уже не остановишь. Он найдет уязвимое место и нанесет удар – не сильный, но очень точный. Как говорится, Бахрушин будет бить не в бровь, а прямо в глаз. И после такого удара оправиться будет крайне трудно.

Комбат все это понимал, чувствовал, но Бахрушин ему нравился. Слишком уж он был какой-то не правильный военный и в то же время не гражданский, а его рассуждения о политике, да и вообще о жизни, о жратве, о водке очень нравились Комбату, хотя и не могли поколебать его собственные убеждения. Но тем не менее, даже независимо от твердости своих личных пристрастий, кое-какие фразы полковника Бахрушина Комбат уже взял на свое вооружение. И одна из этих фраз была такой:

«Чем больше бумаги, тем чище задница».

Или когда кто-то спрашивал полковника:

– Что мне делать с этим документом?

Бахрушин говорил:

– Сверни в трубочку.

– Зачем в трубочку?

– А трубочку легче всунуть в задницу.

– Понял.

И Комбат, даже не желая этого, пользовался фразами, изобретенными полковником Бахрушиным, они сами слетали у него с языка.

Приготовление еды много времени не заняло. И уже через сорок минут стол был накрыт, а Комбат мыл руки, внутренне радуясь, что сейчас приедет хороший гость, интересный собеседник и ему будет с кем скоротать вечер.

Книги читать Борис Рублев не любил, уж слишком в них много было всего накручено и слишком уж витиевато излагали свои мысли писатели. Телевизор тоже не любил. Жизнь в нем была еще более обманчива, чем в книгах.

Смотришь – кажется, правда. А подумаешь, правды ни в фильмах, ни в рекламе, ни в выпусках новостей нет.

Борис Рублев подошел к окну как раз в тот момент, когда к дому подъехала черная «Волга» с затемненными стеклами. Из машины неуклюже выбрался полковник Бахрушин, поправил серую кепку – такую, какие обычно носят интеллигенты. Его лицо без привычных очков в громоздкой оправе с толстыми стеклами казалось беззащитным. Подслеповато щурясь, Леонид Васильевич огляделся по сторонам, а затем наклонился к водителю и что-то ему сказал.

«Наверное, отсылает машину. Хорошо ему – привезут, завезут…»

И Комбат вспомнил, как когда-то и у него была машина с шофером. Он даже вспомнил фамилию и имя своего водителя, естественно, последнего, молоденького паренька из-под Смоленска. Водителем тот был хорошим и машину любил. «Уазик.» Комбата выглядел как новенький, всегда вымытый, вычищенный. Хотя этому «Уазику» иногда и приходилось преодолевать километров по сто, сто пятьдесят бездорожья в день, сущего ада.

,"И как это Вася Перепелкин умудрялся проезжать по таким рытвинам, а иногда даже по пахоте – одному богу известно. И машина у него всегда была в порядке, и бензин никогда не кончался. В общем, водитель был что надо. Интересно, кем он сейчас?"

Комбат видел, как полковник Бахрушин вошел в подъезд и, посчитав до пятнадцати, направился к двери. Уже выйдя в прихожую, он услышал, как щелкнули створки лифта и повернул ключ в замке. Полковник Бахрушин, моргая глазами, явно удивился, не ожидая, что дверь вот так откроется прямо перед его носом. Комбат был на голову выше полковника и чуть ли не вдвое шире в плечах.

«Да, с физ-подготовкой в ГРУ явно не все в порядке», – подумал Комбат, протягивая руку для приветствия. Но рукопожатие полковника Бахрушина было сильным и уверенным. У Рублева даже захрустели суставы.

«А он ничего, силен! Старается мне руку жать изо всех сил», – мелькнула мысль в голове Рублева.

– Проходите, Леонид Васильевич, проходите. Вы знаете, я очень рад.

– И я рад.

– Правда?

– Я похож на человека, который врет?

– Честно говоря, да…

– Но не тебе.

– Вот этому я готов поверить.

Полковник прошел в квартиру Рублева и внимательно осмотрелся по сторонам.

Со времени последнего визита здесь абсолютно ничего не изменилось. Все сияло все той же военной чистотой и аккуратностью. Полковнику даже почудился запах дешевого одеколона и сапожной ваксы, хотя ни хромовых сапог, ни флакона с дешевым одеколоном он нигде не увидел.

– У тебя что, Борис Иванович, денщик есть?

– В каком смысле, полковник? – ухмыльнулся Рублев.

– У тебя так прибрано, как в казарме.

– А, это привычка, полковник. Не люблю беспорядка. Хотя иногда бывает, опускаюсь до того, что на телевизоре собирается пыль.

– Вот уж не поверил бы! – раздеваясь и проходя к дивану, буркнул Бахрушин. – У тебя чисто, как в аптеке. Правда, чистота какая-то мужская – без особой души.

– Что поделаешь, женой пока не обзавелся.

– Я тоже думаю, что пока. А ведь время, Борис Иванович, время. Хоть ты мужик и крепкий еще, а о потомстве подумать следует. Не быть же тебе век холостяком!

– Ладно, не надо об этом, полковник, не дави на больную мозоль.

– А что, еще кто-то давит?

– Давят, черти! Как соберутся мои ребята, так и начинают подначивать да подкалывать:

«И что это ты, Комбат, одинокий? Такой мужчина видный… Уж все-ли у тебя в порядке?»

– И что ты тогда делаешь, Борис Иванович?

– Посылаю их к едреной фене. А они, черти, лишь хохочут в ответ, да переглядываются друг с дружкой. Не очень-то…

– Правильно переглядываются, переживают за тебя. А ты, похоже, не переживаешь.

– Так можно и залететь. Женишься на какой-нибудь, а потом пилить начнет, никакого житья не станет. Ни мне, ни ей.

– Это точно. Бывает такое в жизни, случается… – и полковник Бахрушин, сузив глаза, горько хмыкнув, подумал о своей супруге.

И у него, у такого осторожного и неглупого человека, семейная жизнь сложилась не совсем так, как он мечтал. А исправлять уже было поздно.

– Садитесь, полковник, к столу, что ж вы какие-то разговоры завели, как поп на исповеди! Расскажите лучше, что новенького в мире, чем страна без меня живет.

– А то ты не знаешь! – ухмыльнулся полковник, ставя на стол бутылку «Столичной». – Еду я не брал, был уверен, что стол пустым не застану.

– У меня, полковник, стол никогда пустым не бывает. Ребята время от времени продукты подкидывают, да и сам я не бедный, поесть иногда люблю. Хотя, в общем-то, к еде неприхотлив, как волк. Могу один раз наесться до отвала, а потом дня три-четыре только сигареты покуриваю, да чай попиваю.

– Хорошо тебе. А у меня желудок, – и полковник Бахрушин похлопал по своему довольно-таки объемному животику. А потом вопросительно глянул на Бориса Рублева.

– Что такое, Леонид Васильевич?

– Ты что, майор, не знаешь присказки?

– Что? – насторожился Рублев.

– Легче на морозе три часа поезд ждать на заброшенной станции, чем в тепле, сидя на диване, десять минут – сто граммов водки, – абсолютно бесстрастно сказал полковник Бахрушин, Борис Рублев расхохотался, показывая крепкие белые зубы:

– Это точно, полковник, не в бровь, а в глаз, – и подхватив бутылку, которая уже успела покрыться капельками, ловко свернул сильными пальцами винтовую пробку и аккуратно положил ее в центр пепельницы. – За встречу, – предложил Комбат, разливая водку по вместительным рюмкам.

– За встречу, Борис. Сколько мы уже с тобой не виделись?

– Да уже месяца два. А если точнее, два месяца и десять дней.

– Ну, поехали. Считать ты умеешь…

Рюмки сошлись над серединой журнального столика. Мужчины набрали воздуха и проглотили сорокаградусный напиток.

– Первая колом, вторая соколом, а остальные мелкими пташками. Правильно я говорю, полковник? До четвертой мы тоже дойдем.

– Верно говоришь, товарищ майор.

– Не люблю я это слово – товарищ!

– Мне по-другому казалось, – Леонид Васильевич был искренен в своем удивлении.

– Не люблю, когда его за столом говорят, а не на плацу.

– Ладно, тогда не буду его больше употреблять. А как тебе нравится – «господин майор» или «господин Рублев»?

– И «господин» мне не нравится, – накалывая на вилку кусочек огурца, произнес Комбат и аппетитно захрустел.

То же самое сделал и полковник Бахрушин, правда, перед этим он успел водрузить на нос свои массивные очки.

– Полковник, а стрелять в очках, наверное, не очень?

– Можем попробовать как-нибудь.

– И что, нормально получается?

– Вполне нормально. Я даже привык. Как-никак – оптика – прицел.

– Ладно, поехали по второй, – Борис Рублев снова наполнил рюмки.

– Куда ты гонишь? Куда летишь? Бежишь, как голый в баню.

– Я привык все делать быстро.

– И с женщинами тоже?

– Это единственный случай, когда – поспешишь и людей насмешишь.

– Напьемся – и никакого удовольствия!

– А вот это уж нет. Напиваюсь я, полковник, крайне редко, лишь по важным поводам: как-то разжаловали, уволили…

– Лишили награды, да? – съязвил полковник Бахрушин.

– А вот и нет, – сказал Комбат. – Когда меня лишили звезды, я не напился. Я вообще не выпил ни грамма, словно бы это произошло не со мной, а с кем-то другим.

– Ясно с тобой все, Борис Иванович.

А знаешь, я тоже из-за этого не расстраиваюсь. Одной звездой больше, одной меньше…

– Не хочется иметь только одну звезду, полковник, на кладбище.

– Это точно. Ты как всегда прав. Лучше быть живым, но без медали, чем награжденным посмертно, не правда ли? Лежит звездочка на мягкой подушечке…

– По-разному бывает, – немного насторожился и даже болезненно поморщился Борис Рублев.

В общем-то разговор о наградах для него был не совсем приятным. И Бахрушин это почувствовал. Он взял бутылку, наполнил в рюмки.

– Ну ладно, Комбат, прости меня старика.

Не хотел тебя обидеть.

– Меня обидеть тяжело. Это я так, о своем…

– Закусь у тебя свежая, – перевел разговор в другое русло Бахрушин.

– Сам готовлю, для себя и для друзей. Потому и вкусно.

– Может, поделишься тайной армейской кухни?

– Как не фиг на фиг, – и Борис Рублев с энтузиазмом принялся объяснять полковнику, как из куска мяса можно приготовить такую вкусную вещь. Единственное, чего он не знал, так это, как назвать это мясное блюдо.

– Это же рагу!

– Рагу, так рагу, – с улыбкой махнул рукой комбат. – Правда, мои ребята называют это «баранина по Рублеву».

– В смысле по рублю?

– Да нет, денег я за нее не брал и не беру.

– Зря, получается у тебя это ничуть не хуже, чем воевать.

– А что у вас творится?

– Где это у нас? – часто заморгав глазами, осведомился полковник Бахрушин.

– В вашей важной конторе?

– Как ты и говорил, бумаги просматриваем, анализируем, прикидываем… Из стопочки в стопочку перекладываем.

– Ничем конкретным не занимаетесь?

– Конкретное ты, Борис Иванович, понимаешь только как пойти пострелять, окружить, захватить, заломить руки, посадить за решетку, осудить?

– И это тоже… Без этого же ведь нельзя?

Спецслужбы для этого же и созданы.

– Не совсем для этого.

– А для чего же тогда? – наивно приподняв брови, спросил бывший комбат.

– Знаешь, Борис Иванович, иногда все решают слова, бумажки, а не пули, снаряды и ракеты. Иногда бумажка стоит больше, чем десантная дивизия со всей своей техникой.

– Вполне может и такое быть… – буркнул Борис Рублев, явно задетый такой бесцеремонностью и самоуверенностью полковника.

Семисотграммовая бутылка водки была допита под нехитрые разговоры за жизнь, под длинные паузы, под аппетитное чавканье двух изголодавшихся мужчин. В общем, бутылка водки, выпитая во время разговора, ни полковника Бахрушина, ни майора Рублева не опьянила. У Комбата лишь кровь прилила к лицу, а полковник Бахрушин, может быть, стал моргать чуть чаще, чем всегда.

– Ну что, возьмемся за вторую? – спросил словно бы сам у себя Борис Рублев, убирая со стола пустую бутылку.

– Перейдем барьер? – задал вопрос полковник Бахрушин.

– Барьер мы не перейдем, а вот одной, по-моему, маловато.

– Ну, давай! – махнул рукой Леонид Васильевич и рассмеялся. – Гулять, так гулять, пить, так пить! Что уж терзать себя угрызениями совести?

– А что, никто вас не ждет? – поинтересовался Рублев.

– Привыкли уже. Я часто возвращаюсь домой поздно, а иногда не появляюсь дома по несколько дней, – сказал полковник и подмигнул Рублеву.

Тот поднялся, сходил на кухню и вернулся с бутылкой водки.

– Вот это хорошая. Мягкая, живая вода.

– Живая-то она живая, только на следующий день тошно.

– А мне тошно после выпитого не бывает, – признался Комбат. – Завтра встану, надену кроссовки и побегу. Пропотею как следует, провентилирую легкие, подергаюсь, и как будто бы и не пил. Хотя, честно говоря, в последнее время на следующий день тяжеловато случается. А раньше, когда было лет тридцать, мог пить до утра и на следующий день – как огурец! Словно бы и не пил, словно бы спал, как младенец.

– Да-а. А мне уже тяжело граммы даются.

Старость, знаешь ли, Борис Иванович.

– Какая там старость, полковник! Вам же всего, наверное, лет пятьдесят?

– Э, нет, братец. Пятьдесят второй.

– Два года не считается.

– Еще как считается! Тут каждый день дорог, умножай годы на два – не ошибешься.

Итого мне, майор, сто четыре.

– Так что же вы так сорвались, в вашем-то возрасте, решили выпить?

– Я и сам не знаю, – честно признался Бахрушин. – На душе как-то погано, а почему – сам не знаю. Со своими пить не хотелось, да и разговоры о работе надоели. У нас ведь как: на службе одно и то же, да и после службы то же самое. И выхода никакого не видно.

Вот разве что с тобой немного душу отпускает, – откровенно сказал Леонид Бахрушин и взглянул на Рублева.

Тот улыбнулся:

– Хороший вы мужик, полковник. Только как все это терпите?

– Что ты имеешь в виду? – прекрасно понимая, о чем говорит Рублев, спросил Бахрушин.

– О службе, о генералах, о начальниках.

Тяжело, небось, вам?

– Я привык. На начальство внимания не обращаю, занимаюсь своим делом. Стараюсь получше работать, так ведь не дают, черти!

Приходится бумаги всякие стряпать, отчеты составлять, проверять, перепроверять…

– Так ведь вам, полковник, похоже, это очень нравится.

– Раньше нравилось, а теперь надоело, – полковник Бахрушин заметил, что Рублев не переходит на «ты». – Нет, Борис Иванович, не все так просто, как тебе кажется, – Мне и не кажется, что все просто.

– Иногда голова пухнет, да и ответственности хоть отбавляй. Перед всеми надо отчитываться, министры требуют бумаг, генералы… А начальников надо мной – пруд пруди!

– Хорошо было в армии, но не сейчас, а тогда, во время военных действий. Там все понятно, там все ясно. Есть враг конкретный, натуральный, есть свои, есть чужие. Своих надо беречь, а врагов беречь не надо, их наоборот, чем больше завалишь, тем лучше. Значит, своих больше в живых останется.

– Это точно, майор, заметил ты верно.

– Да что замечать – это правда войны, Она одна и другой не бывает.

– Бывает, майор, поверь мне. Бывает и другая, и третья, – Послушайте, полковник, вот вы умный мужик, все знаете. Наверное, много книг прочли. Скажите мне, простому мужику, какого хрена мы во все эти передряги свой нос суем?

И самое главное, что получаем по носу, молодых ребят гробим, дураков-птенцов неоперившихся. Кому и на кой хрен это все надо?

– Наливай лучше, Борис, и не задавай мне такие вопросы. Ответ сам знаешь. Есть интересы государственные, есть политика. А в России мамок много, детей. Народят… Чего их жалеть? В России всегда солдат хватало.

– То-то и оно, полковник, все эти мерзавцы думают, что мамки детей народят. А своих-то, небось, ни в Чечню не пускают, ни в Афган.

Отмазать норовят.

– Норовят, норовят. И самое главное, что отмазывают. Не подкопаешься, чисто работают. Приходилось мне сталкиваться с такими делами и с такими идиотами, что кричат, в грудь себя бьют. «Мы их…», «мы им покажем!», «Россию отстоим…». А своих-то деток в армию не пускают, берегут, чужих под пули направляют.

– Чтобы они все подохли! – пробурчал Борис Рублев, выслушав длинную и злую тираду Бахрушина.

– Давай лучше выпьем, да не по рюмке.

– Нет уж, как начали, так и будем продолжать. Наливай.

Вторая бутылка быстро пустела, а разговор только начал завязываться. Полковник Бахрушин разошелся ни на шутку. Он материл и в хвост, и в гриву и политиков, которых майор Рублев видел лишь на экранах телевизоров, да на страницах газет. Материл всех подряд направо и налево, иногда вставляя какую-нибудь фразу, от которой майору становилось не по себе.

– …

– Да неужели?

– Вот тебе и неужели. Если я что-то говорю, значит, я это знаю.

– Верю.

– И я тебе верю, Борис Иванович. Знаю, мужик ты крепкий и все в этой жизни видел.

– Ой, видел, полковник… Такого навидался, что лучше бы на этот свет не родиться.

Стольких ребят там оставил! А скольких в цинковых гробах на дембель отправил – всех не сосчитать. Боюсь я на женщин смотреть, стыдно перед ними. Мог же многих сохранить, а не сделал этого.

– Брось, не терзай душу. Если бы все в нашей армии были такие как ты, все по-другому шло бы. Но, к сожалению, жизнь расставляет все не так, как нам хочется. Хотя.., ладно. Не охота про армию, не охота про политику.

– Про что еще говорить? Что мы с вами еще в жизни видели.

– Как это про что? – засмеялся полковник Бахрушин. – Про женщин, конечно.

– Про женщин можно.

– Вот и расскажи, Борис Иванович, про свою зазнобу.

– Не надо, полковник. Уехала она в командировку и даже не позвонила.

– Может, времени не было или возможности? Что ты так уж сразу – винить ее начинаешь!

– Не виню я ее.

– Ну и правильно делаешь.

Может быть, эти двое мужчин, прекрасно понимавшие друг друга, сидели бы еще долго – час, два или вообще до утра – и пили бы водку, вспоминая свою жизнь, заглядывая друг другу в глаза, стуча кулаками по столу, если бы не телефонный звонок.

Комбат поднялся, уверено подошел и снял трубку.

– Рублев на проводе, – по-военному отчеканил комбат.

– …

– Кого-кого?

– …

– А-а, Леонида Васильевича. Конечно, сейчас позову. Это вас, полковник, – подавая трубку телефона, сказал Рублев.

И без того злое выражение на лице полковника сделалось еще более злым и презрительным.

– Какого черта! – пробурчал он, поднося трубку и бросая в нее. – Бахрушин. Говорите.

– …

– Да, да. Хорошо. Когда это случилось?

Борис Рублев видел, как полковник Бахрушин трезвеет буквально на глазах.

– Что-то случилось? – спросил Комбат.

– Да, случилось, Борис, и очень неприятное дело случилось. Извини, мне надо ехать.

– Ну, вот так всегда. Только разговоришься с хорошим человеком по душам, как тому уже обязательно надо куда-то бежать, спешить, ехать, лететь или плыть. Чертовщина какая-то, а не жизнь.

Они простились, пожав руки друг другу так же крепко, как и при встрече. Но сейчас, может быть, их рукопожатие было не только крепким, но и по-настоящему сердечными.

– Я тебе позвоню, Борис. Как-нибудь встретимся, договорились?

Черная «Волга» с затемненными стеклами умчалась со двора. А Комбат почувствовал какую-то досаду и опустошенность.

"И какого черта я так разоткровенничался перед этим маленьким полковником? Какой черт меня дергал за язык? Вот так всегда.

Словно едешь в поезде, в купе, с незнакомыми людьми, разоткровенничаешься, выболтаешь все свои секреты, будучи на сто процентов уверенным, что больше никогда в жизни не встретишься с попутчиком и что он никогда не сможет воспользоваться полученной информацией. А ведь сейчас ситуация совсем другая.

И полковник Бахрушин не временный попутчик."

Комбат налил в рюмку водки, посмотрел в окно, за которым уже сгустилась ночь, на окна соседнего дома, на дорогу, по которой мчались машины, поднял рюмку и выпил ее одним глотком – стоя. Затем взял дольку соленого огурца, пожевал безо всякого аппетита. Сел на диван на то место, где еще несколько минут тому назад сидел полковник Бахрушин, вытряхнул из пачки сигарету и неторопливо закурил, пристально следя за тем, как поднимается от кончика сигареты голубоватой струйкой почти прозрачный дым.

– Вот такая она – жизнь, – сказал Комбат, – где густо, а где и пусто".

К чему относилась эта фраза, знал лишь только он один.

Глава 5

Подполковник Борщев был и в самом деле человеком незаурядным. Не зря он привлек к себе внимание полковника Бахрушина, хотя внешне Борщев Валентин Витальевич ничем и не отличался от тысяч владельцев погон с двумя средних размеров звездочками. Коротко стриженый, с проседью, с обветренным на полигонных учениях лицом, с носом, подернутым сеткой тонких лиловых прожилок.

В общем, самый что ни на есть типичный подполковник, доставшийся российской армии в наследство от ее предшественницы – армии советской.

Солдаты, служившие на полигоне, его даже любили. Он никогда не придирался к ним по мелочам, предпочитая сваливать все грязные разборки на младших офицеров. Он даже мог себе позволить поздороваться с солдатами за руку, когда тех привозили к нему на дачу, чтобы вскопать огород. А потом, под конец дня, выделял им спиртное из расчета бутылка водки на троих. Напиться не напьешься, но легкий кайф почувствуешь и на душе станет веселее.

Всякая злость на подполковника исчезнет без следа и никто не подумает закладывать его вышестоящему начальству – писать жалобы.

В быту подполковник Борщев отличался скромностью. В гарнизоне никто и никогда не видел его в дрезину пьяным. Музыка из его окон никогда не гремела, хоть он и развелся с женой, женщин к себе в дом без разбору не водил, тщательно отбирая своих временных сожительниц.

Действовал он по старому, давно опробованному военными принципу, который гарантировал ему безопасность в смысле здоровья, которым он очень дорожил. В любовницы он выбирал исключительно женщин, работающих в санчасти или в пищеблоке, в крайнем случае, прибегал к услугам продавщицы солдатского киоска. Все эти женщины регулярно обследовались на наличие венерических болезней и за чистоту чувств, как любил говорить подполковник, можно было не опасаться. Презерватив он не признавал принципиально, обычно приговаривая перед началом любовных утех:

– Не работай в рукавицах и не е…, в презервативе.

Причем, эти же самые слова он повторял солдатам, когда выводил их на работу и кто-нибудь из молодых заикался о том, что неплохо было бы выдать перед разгрузкой кирпича брезентовые рукавицы.

В общем подполковник Борщев слыл веселым, справедливым и щедрым командиром, умевшим найти общий язык с подчиненными, с проверяющими и с вышестоящим начальством.

Проверки на законсервированном полигоне случались чрезвычайно редко, и ни разу проверяющие не уезжали, затаив в душе злобу на подполковника Борщева. Они могли злиться на начальника полигона полковника Иваницкого. Обычно тот официально встречал проверяющих, знакомил их со своим заместителем, а затем отдавал их в его руки.

А дальше проверка проходила по одному и тому же сценарию, хорошо усвоенному подполковником Борщевым. Удобство законсервированного полигона заключалось в том, что когда-то на его территории располагалась большая воинская часть и свободных помещений хватало даже с избытком.

В одном из зданий, стоящим на отшибе на берегу небольшой речки, подполковник Борщев устроил что-то среднее между домом семейных торжеств, публичным домом, бесплатным рестораном и офицерской гостиницей. Однажды попав туда, проверяющие выбирались из номеров и банкетного зала только к концу своей командировки. Наскоро обходили склады, удивляясь лишь тому, какого черта подполковник Борщев так поил их и обхаживал, если на складах все в полном порядке.

Затем писались официальные бумаги, скрепляемые не только печатями и подписями, но и дружескими рукопожатиями, объятиями с заместителем начальника полигона. Часто на бумагах появлялись пятна от пролитого спиртного, и на какое-то время на полигоне вновь воцарялись тишь да благодать.

Единственное, о чем по-настоящему подполковник Борщев заботился на службе, так это об охране территории. Регулярно обновлялась колючка, которой полигон был обнесен по периметру, посторонние на территорию проникали редко. Специально для охраны начальник выделил два «Уазика», которые курсировали по встречным маршрутом по узкой дороге, проложенной вдоль забора.

Течение жизни на этом куске смоленской земли, казалось, остановилось вовсе. О внешних коллизиях российской жизни говорили лишь ценники в солдатском буфете, да в небольшом гастрономе, расположившемся на той территории части, где обитали офицеры.

Квартира, которую к этому времени занимал подполковник, ему не принадлежала. Тем не менее, он сделал в ней пристойный ремонт, но не безоглядно шикарный. Двери изготовил вольнонаемный столяр из мастерской, стены в санузле и на кухне солдаты облицевали отечественной плиткой. Мебель подполковник Борщев купил по случаю у вышедшего на пенсию майора, который перебрался в Рязань к своему сыну. Жил заместитель начальника теперь внешне скромно и неприметно.

Валентин Витальевич Борщев пользовался всеобщим уважением. Портила дело лишь одна старая история, которую постоянно пересказывали офицеры и солдаты у него за спиной.

Вслух об этой истории никто не заговаривал, хотя Борщев прекрасно понимал, знают о ней все и ему до конца жизни не избавиться от этого хвоста, где бы он ни появлялся. Пусть даже на пять минут стоило за ним закрыться двери, как тут же кто-нибудь первым ронял фразу: «Это тот самый подполковник Борщев, который…» – И тут же слышался дружный хохот.

А дело это было связано с его разводом.

Особой верностью своей ревнивой жене Борщев не отличался, но умело прятал следы измен. Сколько та его ни пыталась поймать, как говорится, на горячем, ей это не удавалось.

То подполковник успевал выбраться от своей очередной любовницы через окно, то та умело прятала его на антресолях, но каждый раз он ускользал от супруги. Спасало его и то, что он очень часто менял место своей очередной дислокации, не замыкаясь на какой-нибудь женщине со стороны.

И вот однажды ясене все-таки удалось выследить, куда подался ее муж. Подвело Борщева то, что он выпил достаточно много, да вдобавок подпоил свою новую сожительницу.

Занялись они любовью в дровяном сарае, куда поставили солдатскую кровать с панцирной сеткой. Жена Борщева, считая, что муж изменяет ей в квартире продавщицы солдатского магазина, безрезультатно пролазила под окнами, с добрых полчаса прислушиваясь, будучи уверенной, что любовники просто-напросто затаились. В конце концов ее насторожил странный скрип, доносящийся из дровяного сарая, расположенного метрах в ста от жилого дома. Сперва женщина подумала, что соседи буфетчицы пилят дрова, но затем сообразила, что дело не в этом.

А вот когда раздались стоны и сладострастные крики, она отправилась посмотреть в чем же, собственно говоря, там дело. Когда жена Борщева добралась до места, все уже закончилось.

Продавщица, получив от подполковника то, чего она хотела, не спеша одевалась. А сам Борщев, выпивший лишнее, не посчитал даже нужным слезть с кровати, лежал в чем мать родила и подумывал о том, не вздремнуть ли часок-другой.

Решив наконец, что – стоит, закрыл глаза и тут же заснул, как убитый. Не разбудил его даже испуганный возглас продавщицы, когда та увидела в дверях жену своего любовника.

– Ах ты сука! – прошипела Борщева, вытягивая вперед руки с длинными ярко накрашенными ногтями и двигаясь к сопернице.

Та принялась шарить у себя за спиной, ища, чем бы запустить в жену подполковника, прежде чем та сумеет выцарапать ей глаза.

И как на беду в руки продавщицы попался большой, килограмма полтора весом навесной замок со вставленным в него ключом, которым запирались двери дровяного сарая. Замок угодил жене подполковника точно в лоб. Продавщица, долго не разбираясь, убила ли она свою соперницу или только оглушила, бросилась к выходу.

Борщева лежала на земле без сознания.

Прямо перед ней на земляном полу покоился тяжелый навесной замок, в отверстие которого был вставлен ключ с продетой в него бельевой резинкой. Сам подполковник Борщев мирно спал, не догадываясь о том, какие страсти разыгрались возле него.

Продавщица отбежала от сарая метров на триста и поняв, что погони за ней нет, наконец-то испугалась не только за себя.

«А вдруг я ее убила?» – подумала она, вспомнив про тяжелый амбарный замок и глухой выкрик жены подполковника.

Пробравшись к сараю обходными путями, продавщица рискнула заглянуть в грязное застекленное окошечко. Женщина лежала на полу, подполковник спал.

– Люся, а Люся! – позвала продавщица, замирая от страха.

Жена подполковника даже не пошевелилась.

– Ну вот и все, – прошептала незадачливая любовница, обмирая от страха, – убила!

Как есть бог убила мерзавку! – и бросилась в сторону санитарной части.

Она ошиблась. Борщева умирать и не собиралась, хотя, получив увесистый удар замком в лоб, она преспокойно могла это сделать. Наверное, жену Борщева удержала на этом свете жажда мести.

Жена подполковника очнулась в тот момент, когда продавщица уже бежала по гладкой, блестящей, натоптанной сотней солдатских и офицерских ног тропинке, соединяющей казарму и ее дом. Первое, что увидела Борщева, это тяжелый амбарный замок с открытой дужкой и ключ с продетой в него грязной бельевой резинкой. Села, потерла ушибленное место, ощутив под пальцами огромную шишку.

«Небось, из трусов вытянула, сука!» – решила она, имея в виду бельевую резинку.

Посмотрела на своего мужа. Тот лежал на полосатом матрасе, широко раскинув ноги, и счастливо посапывал, точно так же, как делал это дома, после близости с женой. Первой мыслью женщины было отрезать все его хозяйство, но к счастью для подполковника Борщева ничего режущего в сарае не нашлось.

Продавщица даже в дровяном сарае пил не держала, дровами занимались солдаты, приходившие со своими инструментами, чтобы отработать полученное ими удовольствие.

Борщева взяла в руки замок и несколько раз бездумно щелкнула дужкой. И тут ее осенило. Злая улыбка появилась на губах женщины, и она, крадучись, подобралась к своему мужу. Постояла несколько минут, согревая в руках холодную дужку замка, затем, убедившись, что та уже согрелась до температуры ее тела, осторожно, стараясь не разбудить мужа, продела все его хозяйство в дужку замка, захлопнула ее и провернула ключ на два оборота. Затем, убедившись, что снять замок не открыв его ключом, невозможно, несколько раз что было силы хлестнула мужа ладонью по щекам.

Тот открыл глаза и увидел искаженное злобой лицо жены. Женщина тут же плюнула, попав ему на грудь, и разразилась страшной руганью. Уже пришедший в себя Борщев рванулся к ней, чтобы ударить, но тут же взвыл от боли. Всей своей полуторакилограммовой тяжестью амбарный замок, повинуясь закону всемирного тяготения, потянул его плоть к земле и потянул ее резко.

– ..твою мать! – сквозь стон лишь сумел проговорить абсолютно голый подполковник, подхватывая руками замок и садясь голой задницей на глинобитный пол.

– Вот он, ключик! – ехидно скривив рот, проговорила жена, вертя в руках большой, потускневший от времени ключ перед носом своего мужа.

Тот потянулся за ним, но жена тут же отдернула руку.

– Ну-ка, попрыгай, попрыгай, посмотрим, догонишь ли меня.

Превозмогая боль и отвращение, все еще пьяный подполковник поднялся на ноги и, придерживая замок одной рукой, заковылял к своей жене. Та выбежала на улицу. Борщев уже почти догнал ее. И тут его жена, пробегая мимо колодца, бросила ключ в его черную глубину, – Бульк! – только и услышал подполковник, еще до конца не осознав, в какую скверную и безвыходную историю он только что вляпался.

Прерывая истерический хохот ругательствами, жена убежала в темноту. Догонять ее в голом виде с замком, висящем на гениталиях, Борщев не рискнул. Вернулся в сарайчик, где занялся абсолютно безнадежным делом. Вытащить мужское хозяйство из узкой дужки замка не получалось, хоть умри, ни все сразу, ни даже порознь.

За этим занятием его и застали продавщица, фельдшер из медчасти и пятеро солдат, которых любовница подполковника подняла посреди ночи.

Наконец, после получасовых неудачных попыток извлечь ключ из колодца и открыть замок загнутым гвоздем, подполковник решился на радикальные меры. Солдаты разобрали кровать, освободив панцирную сетку от спинок, Борщев улегся на матрас, укрылся до подбородка одеялом и его на плечах понесли в автопарк к мастерским.

Вся эта процессия со стороны напоминала времена давно минувших дней, когда раненого воина товарищи несли на его же щите, укрытого плащом. Солдаты несколько раз чуть не выпустили из рук панцирную сетку. Стоило одному из них начать хихикать, как тут же поднимался общий хохот.

Мрачным оставался лишь подполковник Борщев.

– Ничего смешного!

И его вновь упускали вместе с матрасом.

Плохие вести имеют особенность распространяться куда быстрее хороших. На середине дороги процессию догнал «Уазик» начальника полигона полковника Иваницкого. И теперь последние надежды Борщева на то, что происшедшее удастся сохранить в тайне, улетучились. Этот смеялся от души. Приказать ему замолчать Борщев не мог. Борщева принесли-таки в автомобильные мастерские и уложив на верстак, сумели зажать стальную дужку замка в тиски.

На всю жизнь подполковник Борщев запомнил противный звук, с которым полотно ножовки по металлу резало дужку старого, еще сталинских времен замка.

Наконец его хозяйство вызволили из плена.

Но с тех пор навсегда к нему приклеилось:

«Подполковник Борщев? Это тот, которому жена?..»

С женой он развелся, оставил ей квартиру, мебель и старую «Волгу». Произошло это незадолго до вывода советских войск из Германии.

Не обремененному семьей подполковнику, обиженному на весь мир, и пришла в голову гениальная идея, которой он поделился сперва со своим начальником, а тот, в свою очередь, посоветовался с вышестоящим командованием, выбрав для общения тех, кто мог соблазниться большими деньгами и не очень-то был обременен моральными принципами.

Предприятие сулило огромные барыши, но только в перспективе. И эту идею подполковника Борщева успешно реализовали. Вот так и началось его богатство, которое он старался не афишировать в родной воинской части.

* * *

Подполковник Борщев вернулся в свою холостяцкую квартиру уставший, но довольный.

Впереди маячили выходные и он уже находился в приятном предчувствии крутой оттяжки.

Оставаться в части, на полигоне, он не собирался. На этот уикенд приходилась очередь вести хозяйство Иваницкому.

Борщеву же предстояло не очень утомительное путешествие, к которому следовало подготовиться. Совершал его заместитель начальника полигона с завидной регулярностью.

Здесь и даже в самом Смоленске тратить большие деньги он не рисковал, предпочитая делать это в столице, в Москве, где всегда можно раствориться в толпе, где много богатых людей и никто не удивляется, когда ты вытаскиваешь из кармана целую пригоршню стобаксовых купюр. Подполковник был чрезвычайно осторожен и собираясь провести уикенд в свое удовольствие, тщательно готовился.

В комнате, возле платяного шкафа, стоял чемоданчик. Не броский, но и не очень дешевый – как раз такой, какой может себе позволить иметь офицер, выехавший из Германии.

В него Борщев аккуратно сложил зубную пасту, щетку, бритвенные принадлежности, пару свежих рубашек, чистое белье. Сверху легли, заключенный в пластиковый чехол, дорогой костюм и пара галстуков.

Крышка чемодана закрылась, и подполковник переоделся. Глядя на него можно было подумать, что человек собрался ехать не далее Смоленска – то ли к друзьям в гости, то ли к родственникам. Старые брюки, брезентовая куртка. Вся одежда не дорогая и совсем не броская.

Прежде, чем выйти из квартиры, ему предстояло сделать еще одно дело. Борщев крепко-накрепко усвоил, что никогда не следует выносить мусор из дому в открытом ведре – незачем дразнить соседей. Ведь всегда по содержимому мусорного ведра можно понять – живет человек по средствам или же имеет какие-то тайные источники доходов. Фирменные обертки от дорогих продуктов, пару бутылок из-под безумно дорогого коньяка подполковник Борщев аккуратно запаковал в потертый, но тем не менее целый непрозрачный полиэтиленовый мешок и завязал на три узла ручки – так, чтобы из него ничего не торчало.

Затем подхватил в руку тяжелый чемодан и вышел на лестничную площадку.

«И правильно я сделал», – подумал он, увидев, как с верхнего этажа спускается соседка.

Они мило раскланялись:

– Добрый вечер!

– Добрый вечер!

Вместе вышли из подъезда. По дороге соседка, как теперь это принято, пожаловалась на тяжелое житье, на то, что всем на полигоне задерживают содержание и зарплату. А в конце ненавязчиво поинтересовалась куда это Борщев собрался.

– Да к сестре, – не моргнув глазом, соврал Борщев.

– А у вас, Валентин Витальевич, разве сестра есть? Вы же…

– В Смоленске, двоюродная.

– А-а, двоюродная, – протянула женщина, подумав, что наверное, Борщев собрался навестить одну из своих любовниц в областном центре.

«А что, ничего в этом плохого нет, – рассудила соседка. – Человек он свободный, без жены. Может себе и это позволить».

И тут же ей на память пришла история, случившаяся с подполковником. Не удержавшись, пожилая женщина улыбнулась. Борщев прекрасно понял, о чем она сейчас думает.

– Некогда мне, – махнул он рукой, – а то автобус на Смоленск пропущу, – и злясь на свое прошлое, которое невозможно было изменить, размахнувшись, забросил в контейнер пакет с завязанными ручками и заспешил к далекому контрольно-пропускному пункту.

Там угостил солдат дешевыми сигаретами и вышел на шоссе. На остановке уже собралось человек пять – офицеры с полигона, их жены.

В чужие разговоры Борщев встревать не стал.

Когда подошел автобус, сел в него последним, устроился на пыльном заднем сиденье ЛАЗа, положив чемоданчик себе на колени, и даже позволил себе вздремнуть, пока автобус подбирался к Смоленску.

Глядя со стороны на Борщева, ему можно было только посочувствовать. Офицер в возрасте, срок службы подходит к концу, а денег на машину как не было, так и нет. Автобусом ездили только самые молодые из офицеров, по званию не старше капитана. Все же остальные уже успели обзавестись собственными автомобилями или даже поменяли их на более дорогие.

Но тем не менее Борщев не чувствовал себя ущербным. Его прекрасно согревала мысль о доме на Кипре, принадлежавшем ему, об огромном земельном участке, о счетах в банке и о депозитарии, где в сейфовской ячейке хранятся наличные доллары. Всегда приятно, когда есть у тебя тайна, возвышающая над окружением.

Вскоре за окнами автобуса поля и леса сменились городским пейзажем. Серые бетонные коробки панельных домов, обсыпавшиеся, словно обгрызенные, бордюры тротуаров, редкие троллейбусы на улицах и автобусы.

ЛАЗ остановился на привокзальной площади, и пассажиры высыпали на площадку. Как всегда бывает в таких случаях, люди разошлись не сразу. Кого-то ждали с машиной, в которой оказывалось свободное место и по-соседски, без всяких сложностей можно было устроиться в попутчики. Но Борщев не спешил этого делать.

Он отошел в сторону, поставил чемоданчик на асфальт и принялся раскуривать сигарету, злясь на то, что его попутчики не спешат разойтись.

К подполковнику подошел молодой лейтенант, всего как месяц присланный служить на полигон:

– Валентин Витальевич, может, вас подвезти?

– А ты на машине, что ли? – изумился Борщев, ведь тот приехал вместе с ним на автобусе.

– Нет, но такси брать буду.

– Да нет, мне тут недалеко, – поспешил отделаться от него подполковник.

– Так куда все-таки?

– Ехать далеко, а на ту сторону вокзала через рельсы перебежать, а там дворами… – неопределенно махнул рукой Борщев, подхватил свой чемоданчик и впрямь завернул за здание вокзала.

Прошло минут десять и он вновь вышел на площадь. Огляделся. Никого из знакомых не осталось. Лицо подполковника тут же приняло несколько иное выражение. Он стал надменным, чрезвычайно гордым собой.

Даже поленившись подойти к стоянке такси, он махнул рукой машине, стоявшей в самом начале очереди, мол подъезжай. Таксист, то и дело оглядываясь – вдруг не так понял жест и потеряет место в очереди – подъехал к Борщеву. Тот не спеша загрузил чемоданчик на заднее сиденье, захлопнул дверцу, затем сел рядом с шофером. Тот повернул рычажок счетчика.

– Куда? – поинтересовался таксист.

– В Москву, – буднично ответил Борщев, подергивая штанины измятых дешевых брюк и поудобнее устраиваясь в кресле.

– Куда? – переспросил шофер, думая, что ослышался.

– В Москву, – все так же спокойно отвечал Борщев.

– У меня смена до двух ночи… – начал было таксист.

Борщев пожал плечами:

– Ну что ж, тогда пересяду в другую машину. До свидания.

– Подождите, – остановил его шофер.

Подполковник опустил руку, готовую уже было распахнуть дверцу.

– Что-то не так?

– А по деньгам как?

– Заплачу по счетчику в две стороны и немного сверху, – усмехнулся подполковник, одетый в гражданское.

– А это самое… – замялся таксист.

– Чего тебе еще? Поехали!

– Деньги покажите, – наконец-то сумел справиться со смущением таксист.

Борщев не глядя запустил руку в нагрудный карман брезентовой куртки и извлек доллары. Их было много, на первый взгляд никак не меньше двух-трех тысяч. Парочка купюр упала Борщеву на колени.

– Поехали, – пробормотал шофер, выезжая на улицу. – По дороге я у автомата стану – позвоню жене и напарнику в гараж.

– Только не долго, – отвечал Борщев, закрывая глаза и мягко кладя своей затылок на подголовник. – Не для того такси берется, чтобы ждать.

– Нагоним…

Шофер вез своего пассажира быстро, почти не объезжая рытвины и ямы. Машиной он дорожил не очень, поскольку решил вскорости уволиться из таксопарка и перейти на частный извоз. Он притормозил возле первого попавшегося по дороге телефона автомата, позвонил жене и тут же пресек всякие ее подозрения.

– Ты хочешь жить хорошо? – спросил он у нее.

– Хочу, – честно ответила женщина.

– Значит, я должен много работать.

– Все равно – не верю.

– Как хочешь.

Затем последовали звонки напарнику и в гараж. За пару минут проблема была решена, и такси взяло курс на Москву. Впервые таксисту приходилось совершать такую странную поездку. Он пытался понять почему это его пассажир не поехал на поезде, ведь тот прибывает в Москву утром. А какого черта там делать ночью? Машина придет туда около двух или трех часов, когда все нормальные люди спят и дела не делаются.

«Хотя, – задумался парень, – какое мне до этого дело? Деньги платят, на уголовника он не похож. Значит, еду и не надо лишних размышлений. Главное не останавливаться и не брать попутчиков. Так можно и машины лишиться, и жизни.»

После первых ста пятидесяти километров, когда уже основательно стемнело, подполковник Борщев оживился. Его освежил короткий сон, и он от нечего делать стал расспрашивать водителя о заработках, о том, сколько и кому ему приходится платить отступных. Затем завел разговор о водке.

Водка – такая тема, что о ней можно говорить бесконечно. Всегда найдутся любители какого-нибудь определенного сорта и им в общем-то, нечего будет противопоставить любителям сорта другого. И те, и другие останутся правы – каждый в своем. Ведь попробуй определить мягкость водки, тяжесть похмельного синдрома. Это уж кому как придется в зависимости от настроения, закуски и количества выпитого. Сам подполковник Борщев держался довольно странного для русского человека мнения, что заграничная водка лучше отечественной. Но не лишь бы какая, и уж никак не польская или немецкая.

– Только «Абсолют» или финская, – утверждал Борщев, вместе с водителем всматриваясь в темноту, разреженную светом фар.

– А как в них разберешься? – возражал таксист. – Столько всяких подделок!

– Во-первых, бутылка, – начинал учить его подполковник, правда, не признававшийся в своей принадлежности к вооруженным силам, – во-вторых, пробка, а в-третьих, этикетка.

– Все можно подделать, – не унимался водитель. Вот я одного мужика возил…

– А вот тут ты, парень, ошибаешься.

– Ну и что же из этих трех примет не поддается подделке?

– Вкус. Мне достаточно выпить один глоток, чтобы я сказал настоящая это водка или поддельная.

– Да, – усмехнулся водитель, – но для этого прежде надо купить бутылку. А тому, кто ее подделал, только это и нужно: получить деньги, а остальное… – и он засмеялся.

Это замечание почему-то несколько обидело подполковника Борщева, и он сделался мрачным.

Тогда таксист заметил:

– Те мужики, которые подпольно изготавливают водку, небось, сами ее не пьют. Тоже, как и вы, предпочитают «Абсолют», «Финляндию»…

На этом запас названий хорошей зарубежной водки у таксиста иссяк.

– Да нет, это я так, погорячился, – сощурил глаза Борщев. – И «Русская» хороша.

– По мне, – отвечал водитель, – водка – это как баба. Если ты русским родился, значит, ты должен пить русскую водку и трахать русских баб.

– Неужели на экзотику не тянет? – поинтересовался Борщев.

– Нет, оно, конечно, наверное, интересно трахнуть негритянку или японку какую-нибудь, но удовольствия в этом большого не вижу, точно так же, как и в «Абсолюте». Ведь каждый из нас впитал русскую водку с молоком матери.

Аргумент, конечно, прозвучал убийственный, хоть и сомнительный. Подполковник вновь полуприкрыл глаза и устроился вздремнуть. Таксист почувствовал, как и его самого клонит в сон. Он-то собирался вздремнуть до конца смены на стоянках. Смоленск не такой большой город, чтобы раскатывать в нем на такси. Четыре, пять клиентов за день возьмешь – считай, тебе страшно повезло.

Ночь сгустилась до такой черноты, что теперь нельзя было рассмотреть что делается за обочиной шоссе. Но ехалось легко, быстро.

Дневное движение спало, а ночное было не таким обильным.

И тут шофера осенило. Он наконец-то по-своему решил проблему подполковника Борщева.

«Наверное, к бабе едет, – подумал таксист. – Хочет уехать и вернуться в такое время, когда на Москву нет никакого подходящего транспорта. Иначе бы жене сказал, что далеко собрался! Вот и чемоданчик небольшой, да и оделся не так, чтобы в первопрестольную ехать…»

На душе от этой догадки сделалось легче и теперь таксист уже с большей симпатией смотрел на своего пассажира.

Борщев даже не проснулся, когда такси миновало московскую кольцевую дорогу. И только проехав еще пару километров, парень сообразил, что зря не разбудил своего пассажира раньше. В Москве лучше добираться к нужной части города по кольцевой, чем крутиться по запутанным улицам, в лабиринте которых без бутылки и не разберешься.

– Эй! – таксист осторожно потряс Борщева за плечо.

Тот мотнул головой и вновь начал устраиваться спать.

– Эй, товарищ!

Слово «товарищ» почему-то подействовало на подполковника отрезвляюще. Наверное, в подсознании оно вытащило следом за собой воинское звание. Воинская дисциплина все-таки ко многому обязывает.

– Да?

– Приехали, вроде.

Машина стояла в конусе яркого желтого света прямо под фонарем. Неподалеку проходили трамвайные рельсы, сиявшие отраженным светом, а на другой стороне улицы высились одинаковые, как цыплята-бройлеры, облицованные керамической плиткой панельные дома. Несмотря на поздний час во многих окнах горел свет.

– И где это мы? – поинтересовался полусонный Борщев.

– В Москве.

– Сам понимаю, что таких домов в Можайске нету.

Подполковник опустил до половины стекло дверки и с удовольствием вдохнул прохладный ночной воздух столицы.

– Район как называется?

– А я в Москве всего-то и был раз пять и те не на машине.

– Езжай к центру, а там я тебе покажу.

Таксист, полагая, что трамвайные рельсы выведут его непременно к центру, поехал вдоль них. Постепенно менялась застройка улиц, брежневские девяти– двенадцати– и восемнадцатиэтажные дома сменились пятиэтажными хрущевками. Затем стали возникать ампирные сталинские дома. Следом за ними потянулись строения, возведенные в стиле конструктивизма в довоенную эпоху. Среди них изредка возникали романтические и модерновые особняки начала века.

Борщев резко проснулся, как будто бы кто-то уколол его иголкой, и тут же скомандовал шоферу:

– Направо!

Они проехали всего лишь два квартала и Борщев приказал:

– Стой!

В голове у таксиста автоматически досчиталось: «Раз, два». И машина замерла, как вкопанная.

Они стояли под старым довоенным домом, небольшим, на четыре высоких этажа и на два подъезда. Широкие конструктивистские окна, ровные плоскости стен расчлененные выступающими карнизами, характерными и для других эпох. Догадаться в какую именно квартиру приехал Борщев было несложно. Во всем доме горели два окна, к тому же в одном из них виднелась темным силуэтом девушка со всклокоченными волосами. Она положила на стекла рамы растопыренные пальцы и прижалась к окну носом.

– Вас ждут?

– Может быть?

Таксист и сам затруднился бы умножить показания счетчика, уже несколько раз перепрыгнувшего через девяносто девять рублей девяносто девять копеек. Но ему и не пришлось этого делать. Подполковник Борщев щедро расплатился с водителем и вышел на тротуар, поставив заветный чемоданчик к ногам.

Он стоял так пока не дождался, когда машина отъедет и скроется за поворотом. Лишь после этого Борщев не торопясь поднял голову и махнул рукой девушке, глядевшей из окна.

Та в ответ тут же замахала ему двумя ладонями и исчезла, наверное, побежала открывать дверь. Не спеша, Борщев зашел в старый подъезд, пропахший кошачьей мочой и табачным дымом, поднялся на четвертый этаж. Тут размещались три квартиры. Двери двух прикрывал изодранный дерматин, зато двери третьей квартиры, перед которой он остановился, сияли дорогой новизной.

Глава 6

Да, люди полковника Бахрушина, проводившие расследования, занося в свои списки всех российских военных, кто имел хоть какую-то значительную недвижимость, напротив фамилии Борщева указали не все. Кроме дома на Кипре у него была еще и квартира в Москве, тоже оформленная на подставное лицо. Перед дверью этой квартиры он сейчас и стоял.

Тяжелая бронированная дверь с перископом глазка отделяла его от вожделенного счастья.

«Такую придется взрывать, если не дай бог потеряешь ключ или заклинит замок» – с улыбкой подумал полковник, нажимая на гладкую, упругую кнопку звонка.

Дверь приоткрылась, и Борщев тут же шагнул в ночной уют квартиры.

– Валентин Витальевич! – послышался радостный девичий голос. – А я вас только завтра ждала.

– Надеюсь, никого липшего в квартиру не привела?

Девушка захихикала:

– Что вы! Я только с вами. Зачем мне нужен еще кто-то?

– Ты ври, да не завирайся. На кой черт я тебе старый хрыч сдался, если ты такая заводная, что тебе и пары молодых жеребцов мало будет?

– Это я потому такая страстная, что вас редко вижу.

Щелкнул выключатель. Под потолком прихожей зажглась яркая галогенная лампочка.

И подполковник Борщев внимательно всмотрелся в лицо своей… – нет, не любовницы, даже в мыслях он ее называл не иначе, как сожительницей.

Прежде чем остановить свой выбор на этой девчушке, подполковник перебрал несколько вариантов. В душе он, конечно же, понимал, что лучше всего связаться с женщиной в возрасте, хорошо сохранившейся.

От такой трудно ожидать неприятностей.

Свяжешься с молодой – и непременно к твоим деньгам присосется какой-нибудь молодой хлыщ, с которым твоя избранница станет трахаться напропалую.

Такая перспектива представлялась вполне возможной, потому что Борщев наведывался в Москву не так уж часто – раз в две недели, чтобы в гарнизоне не возникало лишних подозрений. Он ездил на такси лишь потому, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из знакомых в поезде. Но каждый раз присмотренная Борщевым женщина казалась ему староватой.

Сперва он соблюдал дистанцию в пять лет, затем увеличил ее до десяти, пока наконец не встретил ее.

«Вот уж точно, на такой никогда не придет в голову жениться!» – обрадовался тогда подполковник.

И хотя еще не знал, согласится ли эта девушка стать его сожительницей, твердо решил вплотную заняться ею. Девушку он присмотрел в открытом кафе, где она сидела за чашкой кофе абсолютно одна и скучала. Борщев взял у прилавка два мороженых, самых дорогих, с воткнутыми в них игрушечными картонными зонтиками, и подойдя к столику, осведомился, можно ли присесть.

Несмотря на то, что свободных столиков хватало, девушка кивнула, и Борщев молча подвинул к ней одно мороженое. Она молча хмыкнула и сделала вид, что не понимает в чем дело.

– А я знаю как вас зовут, – сказал тогда Борщев.

– И как же?

– Анжелика.

И действительно, какое еще имя могла носить девушка, родившаяся, судя по ее юному возрасту, в середине семидесятых годов, да еще ко всему имевшая счастье родиться мулаткой. Мало кто уже помнит знаменитую Анжелу Дэвис, портретами которой в начале семидесятых пестрили все советские газеты и популярные журналы. Американская негритянка появилась в советской прессе, а когда стыдливо, без всяких объяснений исчезла из нее, то оставила после себя на память России не одну тысячу девочек, названных Анжеликами, Анжелами или попросту, если вникать в смысл этого слова, ангелами.

Анжелика Белова была чернокожим ангелом. Ее мать не очень-то интересовалась куда именно подевалась ее дочь после того, как ей исполнилось восемнадцать. Анжелика поехала в Москву, сказав, что будет поступать в институт, даже не уточнив в какой. Сперва она мечтала о замужестве, но затем поняла: на мулатке может жениться только мулат.

Негры, к ее удивлению, ее за свою не принимали.

Но свободных богатых мулатов на ее пути не попадалось, и поэтому она с интересом рассматривала основательного мужчину в возрасте, подсевшего за ее столик. Понять чем же именно занимается этот человек, было сложно.

«С виду – вроде военный. Люди других профессий так тщательно не следят за своей стрижкой. А вот если судить по дорогому костюму, по запаху одеколона, тоже не из дешевых, то он наверняка бизнесмен. Во всяком случае, не бандит», – определила для себя Анжелика, складывая свои пухлые негритянские губы в привлекательный бантик.

– Вас зовут Анжелика, – повторил Борщев, глядя в ее коричневые глаза, отливавшие кофейным блеском.

– Мороженое мне? – поинтересовалась девушка.

– А кому же еще? Сам я две порции не съем.

– А почему мороженое? Ведь мне уже восемнадцать, можно и чего-нибудь покрепче.

– Девчушечка, мороженое тебе я принес для того, чтобы немного остудить твою страсть. Ты же очень страстная?

Это прозвучало без особого хамства, даже несколько по-отечески.

– Давай поедим, – предложил тогда Борщев, – мороженое, а потом поедем ко мне.

– Только если вы будете со мной один.

– Один, один. Я ни с кем не люблю делиться своей добычей.

Анжелика быстро доела мороженое и осмотрелась в поисках машины Борщева. Но тот остановил такси. Вот так она и оказалась в доме, где подполковник сперва снимал а затем, убедившись в относительной порядочности Анжелики, и купил на нее, как на подставное лицо, квартиру.

По поведению девушки в постели Борщев понял, что она еще не очень-то умела в любви, но это его и возбуждало.

«Значит, мало с кем у нее было до меня и какое-то время между нами не возникнет недоразумений».

Поэтому когда Анжелика, лежа на простынях, сказала: «Мне здесь нравится», имея в виду квартиру, Борщев преспокойно предложил ей:

– Хочешь остаться здесь?

– До утра?

– Глупая! На сколько хочешь!

– На три дня можно?

– Ты не поняла, можешь здесь жить. Эта квартира не то чтобы станет твоей, но ты в ней будешь жить по-настоящему.

Такого предложения Анжелика, честно говоря, себе не представляла.

– Я буду жить с вами?

– Нет. Сам я живу в другом месте, а к тебе буду приезжать. Если захочешь уйти – уйдешь.

Большого выбора у Анжелики не оставалось. Или вновь жить на случайных квартирах, перебиваясь кое-как, или отдаться в руки этому странному человеку, который так мало напоминал всех ее прежних знакомых. Вот разве что дальнего родственника матери, служившего офицером на Дальнем Востоке. Кто такой Борщев Анжелика не знала, как не знала и его настоящей фамилии. Для нее он всегда оставался Валентином Витальевичем. Даже в постели она продолжала называть его по имени и отчеству, не позволяя себе и ласковых прозвищ. Борщеву это конечно же нравилось и льстило.

В прошлый свой приезд он оставил Анжелике деньги на личную жизнь и деньги для закупки продуктов к его следующему приезду.

Вот этот приезд и наступил. И хоть был уже третий час ночи, Анжелика принялась готовить ужин. Почти все приготовление сводилось к тому, чтобы открыть запакованную фирменную еду, и разложить ее на тарелки, да хлеб нарезать.

Привычный в своей жизни пить в любых условиях, закусывая водку тушенкой из консервных банок, Борщев был неприхотлив, он лишь обставил этот свой нехитрый ритуал шикарной мебелью, красивой девушкой и всей видео– и радиоаппаратурой, которую только можно купить в Москве.

Борщев вдруг изменился в лице и хлопнул себя ладонью по лбу.

– Сперва дела, потом гульба.

Он взял телефон, быстро набрал номер и принялся тихо извиняться за то, что звонит так поздно, но, мол, только что приехал. Единственное, что уловила Анжелика из разговора – говорившего с ее любовником зовут Григорий Александрович и Валентин Витальевич очень-очень его уважает.

– Валентин Витальевич, может, еще кусочек? – настаивала Анжелика, подсовывая к Борщеву тарелку, на которой блестели истекавшие соком ломтики ветчины.

– Нет, хватит уже, – Борщев вытер губы мягкой салфеткой.

– Тогда шампанского? – Анжелика взяла тяжелую бутылку и наклонила ее над рюмкой.

Борщев прикрыл верх рюмки тяжелой ладонью.

– Нет, Анжела, шампанское пить перед сном не рекомендую.

– Почему?

– Живот пучить будет.

Подполковник Борщев вполне остался доволен и ужином, и самим собой. Выпил он совсем немного – так, чтобы почувствовать только легкое головокружение. Анжелика, так та вообще отпила лишь полбокала шампанского.

Валентин Витальевич посмотрел на часы:

– О, скоро четвертый час пойдет! Давай спать.

– Спать ли? – усмехнулась Анжелика.

В последнее время она так обленилась, что за всю неделю лишь дважды выбралась из дома, чтобы купить сигареты и продукты, отойдя от дома на полквартала, на большее ее не хватило. Приводить молодых любовников в квартиру Борщева Анжелика запретила сама себе с самого начала: еще не хватало вновь очутиться на улице! В конце концов мужчина и должен обеспечить место. Нет его, значит, не разевай рот на молоденьких.

Анжелика поднялась и стала собирать посуду со стола.

Борщев тут же остановил ее:

– Брось, завтра прибираться будешь.

Он раздавил окурок в пепельнице и разложил рядом с собой пульты дистанционного управления от видеомагнитофона, телевизора и музыкального центра. К тому же разложил так ровненько, как в армии раскладывают на полочке тюбики с зубной пастой. Анжелика лениво потянулась и чуть приоткрыла форточку. Все-таки дыма в большой комнате стояло довольно много.

Борщев переключал телевизор с канала на канал, но ни одна из программ его пока не устраивала. Потом щелкнул кнопкой управления видеомагнитофоном. Ему понравилось то, что Анжелика, как ему показалось, не сменила кассету в аппарате со времени его последнего визита – та же самая крутая немецкая порнуха. Борщев ошибался: девушка знала, когда приедет ее хозяин, и просчитала его реакцию наперед. Кассету она вставила назад в одиннадцать вечера. Саму ее секс абсолютно не интересовал, разве что как возможность раскрепощения наедине с самой собой. Она предпочитала смотреть слезоточивые мелодрамы или же крутые боевики. Порнография ее не занимала.

– Погаси свет, – приказал Борщев.

– Сейчас.

Анжелика щелкнула выключателем, и комната погрузилась в голубоватый полумрак, созданный мерцанием экрана телевизора.

– Раздевайся, – зевая, проговорил Борщев и расстегнув рубашку, принялся почесывать волосатую грудь коротко стриженными ногтями.

Анжелика уже успела изучить многие привычки Борщева. Знала, что тот неприхотлив в сексе, но иногда любит изобразить из себя ценителя.

«Придется постараться», – подумала она и расстегнула пуговицу джинсов.

Молния беззвучно разошлась, и покачивая бедрами, Анжелика опустила их до колен. Короткая рубашка прикрывала лишь середину бедер, из-под нее выглядывали фиолетовые кружевные трусики.

– Ну-ка, ну-ка, подойди поближе, – поманил ее пальцем Борщев.

– У вас что, Валентин Витальевич, зрение плохое?

– Нет, память, – рассмеялся подполковник.

И дождавшись, когда Анжелика приблизится к нему, широко развел колени, а затем сжал их, сдавив ими ноги девушки.

– А ну-ка, задери рубашку, – сказал он таким тоном, каким говорит детский врач подростку, когда тот приходит к нему на прием, чтобы прослушать легкие.

Анжелика задрала рубашку и чтобы были свободными руки, взяла ее нижний край в зубы.

– Чернозадая ты моя, – облизывался подполковник, разглядывая мулатку.

Его взгляд остановился на выпуклом пупке и он, сложив губы трубочкой, коснулся его шоколадной поверхности.

– Снова мылась, – скривился он в хитрой недовольной улыбке.

– Да вот уж, получилось…

– Ты же знаешь, не люблю мытых баб! От женщины должно женщиной пахнуть! – и он ткнулся носом в кружева трусиков, глубоко втянул в себя воздух.

Жесткие, курчавые волосы мулатки местами пробивались сквозь кружево, щекотали нос подполковнику. Он аккуратно, двумя толстыми пальцами ухватился за один из волосков и несколько раз дернул его.

– Больно же, Валентин Витальевич!

– Слава богу, хоть мочалка у тебя немного пахнет, – расплылся он в довольной улыбке и принялся стягивать с девушки трусики.

Анжелика уже расстегивала рубашку и вскоре осталась нагая. Подполковник продолжал оставаться одетым. Теперь его поведение несколько изменилось. Он не отрываясь смотрел на экран телевизора, где огромный толстый негр в белых носках и шляпе пристраивался к хрупкой белой девушке, на лице которой поблескивали очки в тонкой оправе, от чего она, если смотреть только на лицо, а не на то, что с ней делали, становилась похожей на учительницу младших классов. А вот руки подполковника продолжали заниматься прежним делом. Правой он теребил сосок на груди Анжелики, а левой приглаживал курчавые волосы на лобке.

– Мочалка… Как есть, мочалка, – приговаривал Борщев, жмурясь, будто бы смотрел не на экран телевизора, а на яркое южное солнце.

Он тяжело вздохнул и подумал:

«Вот же напасть! Имею дом на Кипре, землю, а сам ни разу там и не был. Ну ничего, скоро произойдет мое освобождение. Доведу начатое до конца и брошу к черту службу!»

Он с ненавистью подумал о погонах, которые даже сейчас, воображаемые, давили ему на плечи.

– Анжела, чернозаденькая… – он притянул ее к себе и часто-часто задышал.

С каждым новым вздохом Борщев возбуждался все больше и больше. Анжелика прекрасно это чувствовала, не было даже нужды смотреть на разошедшуюся застежку его брюк. Еще несколько раз глубоко вздохнув, Борщев приподнялся в кресле, расстегнул ремень и, спустив штаны до колен вместе с бельем, посадил Анжелику к себе на колени. Мулатка принялась за свое дело и хоть ей было не очень-то удобно и становилось уже прохладно, она не жаловалась.

«Отработать с полчасика, затем жить безбедно целую неделю, а то и две. К тому же Валентин Витальевич никакой не извращенец, – думала Анжелика, приседая на полусогнутых ногах. – Он человек солидный. Правда, черт его знает чем он там занимается, но вроде не бандит. Да и многого от меня не требует».

Анжелика уже привыкла, занимаясь сек-, сом, думать или о своих делах, или о чем-нибудь совершенно отвлеченном. Для себя она делала вид, будто то, что происходит, происходит с кем-то другим, а совсем не с ней, хотя при этом умело изображала возбуждение, постанывала, замирала, прогибалась. Она хорошо для себя усвоила: мужчинам очень нравится, когда женщина кончает вместе с ними. Поэтому всегда умело изображала оргазм, хотя при этом сама оставалась холодна, как формочка для льда в морозильнике, которую поставили туда, да забыли о ней навсегда.

– О! О! О! – приговаривала она, запуская свои шоколадные пальцы в коротко стриженные волосы подполковника Борщева.

– Да будет тебе стараться! – сказал подполковник.

– Вы о чем? – тут же сменив постанывания на нормальный тон, но не забывая при этом двигаться, поинтересовалась Анжелика.

– Изображаешь из себя…

– Мне хорошо с вами, Валентин Витальевич.

– Думаешь, я не вижу, что ты фригидка?

Анжелика почувствовала, что к Борщеву пришло облегчение. Некоторое время поколебалась, изобразить ли оргазм, затем все-таки не стала этого делать. Посидела, не двигаясь, подождала, пока у подполковника пройдет возбуждение и медленно поднялась.

– Вам это не нравится?

– Мне без разницы, – искренне отвечал Борщев, – мне главное, чтобы баба бабой пахла. Думаешь, почему я тебя выбрал? Белых что ли мало?

– Экзотика, – склонив голову на бок, отвечала Анжелика, беря со стола салфетку и прикладывая ее себе между ног.

– Я в календаре прочел, что у негритянок потовых желез в три раза больше, чем у белых, а значит, и пахнут они сильнее. А ты шампунью помоешься, дезодорантом так себя обрызгаешь, будто тараканов травишь!

Анжелика подумала:

"Что-то в его рассуждениях есть, но противно. Хотя у каждого в сексе свои заморочки.

Одному подавай толстых, другому худых, третьему сиськи нужны по пять кило каждая…"

– Чего встала? Теперь можешь и помыться, – заметив, что Анжелика колеблется идти ли ей в ванну, сказал Борщев.

– Спасибо.

– За что, дура, спасибо говоришь?

– Вы добрый, щедрый.

– Не бойся, свое назад получаю.

Борщев сидел со спущенными штанами и сосредоточенно смотрел на свой обмякший член, будто собирался поднять его одним взглядом, как поднимают звуками дудочки из плетеной корзинки кобру заклинатели змей.

– Иди, чего стоишь?

Анжелика скомкала салфетку в руке и прошла в ванную. Оттуда послышался шум воды, девушка даже мурлыкала себе под нос какую-то песенку. Самое неприятное для нее осталось позади, любвеобильностью, во всяком случае с ней, Борщев не отличался. Обычно приходилось трахаться за время его приезда дважды: сразу по приезде и перед отъездом.

– Кто ты хоть по национальности? – послышалось из комнаты.

Анжелика в это время сидела на корточках в ванной и что было силы терла себе ноги мочалкой.

– Как это кто? Русская конечно.

– Ну да? – рассмеялся Борщев, поднимаясь с кресла и подтягивая штаны.

– Можете паспорт посмотреть.

– Да видел я всяких русских – Борисов Ефимовичей вот с такими шнобелями и фамилиями Иванов, и раскосых монголов. С такой кожей, как у тебя, нельзя быть русской. У тебя в паспорте должно быть написано «племя мумбо-юмбо».

– Не знаю. Как записали, так и есть, – не стала спорить Анжелика. Ей этот спор был абсолютно не интересен.

Борщев, придерживая штаны руками, зашел в ванную комнату и, весело поглядывая на Анжелику, не испытывая никакого неудобства, помочился в унитаз, слил воду. Затем взял пасту, зубную щетку и принялся чистить зубы.

Делал он это обстоятельно и долго, а напоследок похлопал девушку по голому заду, радуясь тому, что в ванной звук получается звонкий и громкий.

Когда Анжелика вошла в комнату, Борщев уже лежал в постели и посапывал. Она устроилась рядом, на всякий случай положив рядом с подушкой трубку радиотелефона. Ей не хотелось, чтобы Борщев первым взял ее, если прозвучит звонок.

Мало ли кто мог набрать ее номер!

Если до этого Анжелике страшно хотелось спать, то теперь она уже перешагнула тот рубеж, когда глаза закрываются сами. Желание спать пропало напрочь, смытое вместе с потом обильной пеной. Она лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Борщева и непроизвольно принюхивалась. Странное сочетание запахов царило в ее комнате: дорогого шампуня, табачного дыма, спиртного и мужского пота.

«А все-таки он ничего, – подумала Анжелика. – Лучше многих. Во всяком случае, за те деньги, которые мне дает, мог бы потребовать и большего. Но почему я не слышу запаха собственного пота? Наверняка он остался в комнате».

Глаза у Анжелики уже привыкли к темноте и она разглядела, что за то время, пока она мылась в ванной, Борщев уже успел распаковать свой чемодан. Во всяком случае, на дверце шкафа уже висел дорогой костюм в расстегнутом пластиковом чехле.

Анжелика выскочила из-под одеяла, опустила босые ноги на ковер и прислушалась.

Борщев дышал все так же ровно.

«Спит», – подумала мулатка.

Затем крадучись подобралась к костюму и запустила свою узкую ладонь во внутренний карман пиджака. Тут же ощутила под пальцами тугую пачку денег. Вытащила ее, посчитала.

"Пятидесятитысячные, пачка начатая.

Вряд ли он знает точно сколько бумажек вынул из нее", – решила Анжелика, вытаскивая несколько купюр и сжимая их в ладони.

Пот страха тут же выступил на ее обнаженной спине, когда она услышала спокойный голос подполковника Борщева:

– Зачем по карманам лазишь? Я тебе что – денег не даю?

– Любопытство, – сдавленным голосом произнесла мулатка и принялась расправлять успевшие стать влажными в ее ладони бумажки.

– Дура ты дура! Деньги я даю тебе за то, что трахаешься. Отрабатываешь свое неплохо.

Надо – проси больше.

Ни злости, ни осуждения не чувствовалось в голосе Борщева, просто констатация голого факта.

– Так и я же вам всегда даю и беру, когда ни попросите и как вам хочется…

– Возьми еще пять бумажек и ложись спать. Завтра мне вставать рано.

Борщев вновь повернулся на бок лицом к стене и быстро уснул – так быстро, как это умеют делать только военные.

Анжелика еще постояла некоторое время в растерянности, теребя в руках согнутые пополам влажные бумажки, затем вытащила еще пять купюр и аккуратно положила пачку денег на место. А ставшие уже своими деньги прятать не стала, положила на видном месте на журнальном столике, придавив их бокалом с недопитым шампанским. Теперь она даже испытывала какие-то нежные чувства к Борщеву. Ей захотелось обнять этого мужчину, уткнуться ему в шею и сказать что-нибудь ласковое.

– Дорогой вы мой.

– Что?

– Я хотела…

– Спи.

– Послушайте…

– Спи.

Но когда она оказалась с ним под одним одеялом, то замерла, остановив уже занесенную над его волосами руку.

"Он прав. Дура я настоящая. Делаю черт знает что. Всего хватает, но хочется еще.

А спроси меня – и сама не скажу зачем".

Теперь уже и запах его немытого тела не казался мулатке таким отвратительным.

Анжелика легла на спину, забросила руки за голову и принялась мечтать о том, какой может стать ее жизнь, если, конечно, Валентин Витальевич не исчезнет так же внезапно, как и появился. Вскоре на губах девушки появилась широкая улыбка, и в темной комнате сияли лишь три белых пятна: приоткрытые в улыбке зубы и глазные белки.

Молчал музыкальный центр, бездействовал телевизор. Лишь отсвечивали зеленым и красным огоньки аппаратуры, готовой в любой момент выполнить приказание своего хозяина: то ли разразиться громкой музыкой, то ли показать сцены извращенного секса, то ли связать по телефонной сети с нужным человеком.

Но пока еще стояла ночь, хоть она и подбиралась к утру. К тому же была ночь с пятницы на субботу, а значит, никаких дел до самого рассвета не предвиделось.

Глава 7

От звука будильника первой проснулась Анжелика. Подполковник Борщев еще ворочался, но уже понимал, выспаться не придется. Какое такое дело назначено у него на позднее субботнее утро, девушка не знала. Ведь подполковник не посвящал ее ни в какие подробности собственной жизни, предоставляя ей довольствоваться только знанием его настоящих имени, отчества.

– Я кофе сварю или чай.

– Лежи, лежи, – Борщев перебрался через нее, больно наступив коленом на бедро.

Анжелика вскрикнула.

– Ой!

– Ты что, ноги прибрать не можешь?

– Сонная еще.

– Дура ты сонная.

Борщев прошлепал босыми ногами в ванную, долго там фыркал, смывая вчерашний пот и следы занятий любовью. Затем он долго и тщательно брился. Пришлось два раза намыливаться, потому что с первого раза не удалось удалить всю щетину на обветренном, изборожденном неровностями лице.

Наконец-то Борщев закончил утренний туалет и вышел в комнату. С утра он даже казался выше ростом и мало чем напоминал вчерашнего уставшего от жизни мужчину. Вода, мыло, зубная паста и таблетка аспирина сделали свое дело, внесли в жизнь Борщева свежую струю.

Из ванной комнаты попахивало дезодорантом.

Борщев несколько раз взмахнул руками, присел, разминая затекшие за ночь конечности.

– Ну как тебе моя новая игрушка? – поинтересовался подполковник, подходя к радиотелефону.

Он купил его на прошлой неделе и собственноручно установил дома. Телефон был одним из самых дорогих, с большим радиусом действия. В паспорте значилось, что имея в кармане или в машине трубку, можно связаться с подставкой, оставленной в доме, на расстоянии в тридцать километров.

А больше Борщеву и не требовалось. На окраину Москвы забираться он не собирался, а для центра столицы этого было вполне достаточно.

– Не знаю. С кем мне было проверять?

– А где трубка? – грозно спросил Борщев, нажимая кнопку на пульте, которая связывала подставку и телефонную трубку.

Тут же возле самой головы мулатки раздался звук, похожий на чириканье воробья.

– Ага, вот и она, – промолвил Борщев, беря миниатюрную трубку в свою большую лапищу. – Вот так, дорогая, связь работает. Так что поговорить мы с тобой сегодня сумеем, если, конечно, я не выберусь за город.

Анжелика уже привыкла к тому, что Борщев приезжает в неприглядной дешевой одежде, а затем с утра переодевается, облачается в дорогой костюм, а если прохладно, то накидывает шикарное кашемировое пальто.

Все дело портили только ботинки. Конечно, и они были дорогими, но уж очень безвкусными. Как любила для себя определять Анжелика – отдавали цыганщиной. Тонкая, хорошо выделанная кожа, но лакированная, с зеркальным блеском. Белая рубашка, дорогой костюм с металлическими пуговицами, галстук. Борщев стоял перед зеркалом и вертел головой, любуясь своим отражением.

Уже прошло то время, когда самой любимой для него одеждой была военная форма.

Теперь он ее ненавидел. На день сегодняшний Борщеву нравились дорогие гражданские вещи. Он вынул из кармана трубку радиотелефона и приложил к уху.

«Новый русский», – пронеслось у него в голове.

Именно так, по мнению подполковника Борщева, и должен выглядеть человек новой России: скучающий взгляд, трубочка с антенной возле уха, расстегнутое пальто, из разреза которого поблескивают пуговицы пиджака, непременно блестящие, как начищенные хромовые сапоги-ботинки.

Из платяного шкафа Борщев достал кожаный кейс-атташе. Отбросил крышку, аккуратно упаковал туда что-то прямоугольное, завернутое в газету. В специальную ячейку устроил трубку радиотелефона и захлопнув замочки, провернул колесики, сбивая набранный ранее код.

– Когда вернетесь, Валентин Витальевич? – поинтересовалась мулатка. Она сидела на кровати, обхватив колени руками.

– Не знаю, дел сегодня много. Но все равно жди, никуда из дому ни ногой! Может быть, сегодня я вернусь с гостями.

– Хорошо.

– Жрачка-то у нас еще есть?

– Хватит даже на двадцать человек.

– А выпивка? , – Пять бутылок водки и две коньяка.

– Водка-то хоть импортная?

– «Абсолют».

– Вот и отлично.

Подполковник Борщев запахнул надетое не по погоде кашемировое пальто и вышел из дома.

– Длинное оно, черт возьми, как шинель!

И материя такая же, – пробормотал Борщев, спускаясь по лестнице. – Да и жарко сегодня, как только бизнесмены ходят в таких!

В левой руке он крепко сжимал кейс-атташе, а правой собирал с рукава курчавые волосы своей любовницы.

– Эти бабы – точно кошки, – приговаривал заместитель начальника законсервированного полигона. – Как только в доме баба появится, сразу повсюду волосы. Линяют они, что ли? А у этой чернозадой и разницы нет, повсюду волосы одинаковые, что на заднице, что на голове.

Борщев подхватил на кончик пальца закрученный вопросительным знаком черный волосок и поднес его к носу.

– Фу, гадость, духами пахнет! – возникшее было желание тут же улетучилось.

До ближайшей людной улицы оставалось полтора квартала. Ловить такси в пустом переулке можно было и час, и полтора. Но Борщев, соскучившийся по широкой жизни, уставший изображать из себя обездоленного подполковника, нашел выход. Он уселся на низкую садовую лавочку, стоявшую на узком тротуаре, поставил рядом с собой кейс-атташе и вынул из него трубку радиотелефона. Набрал номер и, жалея, что никого из прохожих рядом нет, хорошо поставленным командным голосом поинтересовался:

– Диспетчерская такси?

– Да.

– Машину заказать можно?

– Разумеется. Ваш адрес?

Подполковник Борщев взглядом скользнул по стене близлежащего дома, назвал улицу и номер.

– Квартира?

– Я буду ждать на улице, во двор заезжать не надо.

Он хотел было назвать номер телефона и свою фамилию, как диспетчер сама назвала их.

«Вот черт, – подумал подполковник, – каждый раз забываю, что существуют эти самые определители номера!»

– И побыстрее, пожалуйста, я спешу.

– Сейчас машина будет.

Не прошло и пяти минут, как телефонная трубка заверещала внутри портфеля. Диспетчер назвала номер машины, которую Борщев тут же и увидел. Желтый ГАЗ-31 медленно ехал по пустому переулку.

Уже сидя в машине, Борщев назвал адрес в районе Садового кольца и вновь принялся тыкать коротким широким пальцем в клавиши на трубке. Теперь его лицо уже выражало подобострастие.

– Григорий Александрович? – проговорил он, лишь только услышал «алло».

– Да.

– Это Валентин Витальевич вас беспокоит.

– Как же, узнал – Я уже к вам еду, буду минут через двадцать.

– Не будешь.

– Почему? – слегка заикаясь, поинтересовался Борщев.

Его сердце сделало несколько неровных. ударов и остановилось, словно бы раздумывая, стоит биться дальше или нет.

Невидимый оппонент Борщева, Григорий Александрович, расхохотался:

– Долго ехать придется, я сейчас не дома.

– А где же?

– На даче. Приезжай.

Сердце подполковника вновь застучало ровно, лишь неприятный холодок в душе напоминал о недавней злой шутке.

– Отставить, – проговорил Борщев, обращаясь к таксисту. – Едем по Ярославке.

Машина резко развернулась и понеслась теперь уже в другом направлении. Если раньше Борщев, проворачивая свои махинации, еще ощущал угрызения совести и страх, то теперь эти чувства навещали его чрезвычайно редко. Он уже привык к большим деньгам и без всякого душевного трепета брал в руки тугие пачки банкнот. Волновался лишь в тех случаях, когда вез чужие деньги, которыми предстояло поделиться. В своей осторожности он был уверен, а вот люди, с которыми приходилось ему сотрудничать, не всегда, на его взгляд, заботились о безопасности.

«И это при их-то должностях! – недоумевал Борщев. – Это же так легко взять и переписать и оценить все их имущество, а потом полученную сумму разделить на зарплату. Тут же любого посадить можно. Но ничего, держат они в своих руках многих – и тех, кто их контролирует».

– Когда на Болшево поворот будет, съедешь с шоссе, – распорядился Борщев.

Машина съехала с Ярославского шоссе и, сбавив скорость, двинулась по разбитой асфальтированной дороге. Мелькнула церковь с синими куполами, усыпанными золотыми звездами, дощатые заборы, пестрые, лоскутные одеяла подмосковных огородов. Затем вдоль дороги потянулся лес.

От разбитого асфальта отходила ровненькая бетонная дорожка ширины ровно такой, чтобы разъехаться двум автомобилям. Это раньше генералы, министры, партийные работники старались жить поближе друг к другу, захватывая под свои дачи огромные участки, обнося их непреодолимым забором. Теперь каждый норовил построить свой собственный особняк, терпя максимум трех – четырех соседей. В лесу возвышались пять коттеджей красного облицовочного кирпича, крытые зеленой черепицей. И здесь виднелся высокий забор с натянутой поверх колючей проволокой и установленными на металлических трубах миниатюрными телекамерами.

Такси замерло перед воротами, которые, как казалось, никто не собирается открывать.

Таксист обернулся, пытаясь понять, чего же теперь хочет от него пассажир – выйдет здесь или будет ждать, когда откроются ворота.

Борщев лениво набрал телефонный номер.

Трубка все-таки сработала, хоть до Москвы и было около тридцати километров. Валентин Витальевич понял насколько идиотская ситуация складывается: два абонента находятся друг от друга в ста метрах, а разговаривают каждый через свой телефон, и оба аппарата стоят в Москве.

– Григорий Александрович, я уже возле ваших ворот.

– Вижу, въезжай.

Ворота раздвинулись. Неухоженный пейзаж тут же кончился, дрожки окружали подстриженные кусты и клумбы с цветами.

– Подождешь здесь, – бросил Борщев таксисту, выходя из машины.

Тот надвинул на глаза кепку и устроился вздремнуть. В наступившей тишине громко щелкал счетчик.

Борщев вошел в дом и осмотрелся, пытаясь понять, где же сейчас находится хозяин – то ли подниматься на второй этаж, то ли пройти в гостиную.

– Григорий Александрович! – крикнул он в прохладную тишину дома.

И тут появился хозяин. Он вышел из гостиной. Борщев протянул руку, но Григорий Александрович пожимать ее не стал. Вновь холодок подступил к сердцу подполковника.

– Через порог нельзя, – пояснил хозяин дома, пропуская в гостиную гостя.

Борщеву даже не предложили раздеться.

Он сел в кресло перед низеньким мраморным столиком и положил на него свой кейс-атташе.

Хозяин дома наверняка с большей любовью относился к этому портфелю, чем к тому, кто носил его.

– Ну, как у нас идут дела? – поинтересовался Григорий Александрович, довольно плотный высокий мужчина с военной выправкой и благородной сединой в волосах.

– Все отлично идет и деньги капают.

– И много накапало?

– Как и в прошлый раз, – Борщев открыл кейс-атташе и достал газетный сверток.

– Да, ты их и носишь! – проговорил человек с генеральской внешностью.

– А что такое?

– Словно ссобойку. Будто у тебя там сало и четвертинка хлеба и лук репчатый – половина головки.

– Привычка, товарищ генерал, – сказал Борщев и прикусил язык.

В финансовых разговорах Григорий Александрович не любил, чтобы называли его «генералом».

– Мы с тобой сейчас не на службе. Ты мне еще честь отдай в своем маскарадном костюме.

Борщев хотел было развернуть газету, но Григорий Александрович почти вырвал у него сверток, пересчитал пачки, прикинул на взгляд, полные ли они, перелистал купюры.

– Много огненной воды еще осталось? – поинтересовался он, убедившись, что с деньгами все в порядке.

– Ровно половина ушла, – честно ответил Борщев.

– Ничего себе! – присвистнул генерал в махровом халате. – Мне казалось, побольше должно было остаться. Ты не темнишь?

– Как можно!

– Верю, верю, – остановил его Григорий Александрович, а затем добавил. – Может, оно и к лучшему. Все уйдет, вообще проблем не станет. А то волнуемся каждый раз… А затем, прищурившись, спросил:

– А ты, Борщев, что делать будешь, когда наш источник иссякнет?

– Я? – от неожиданности переспросил подполковник.

– Только не ври, правду говори.

– Да есть у меня кое-какие планы, пока еще неопределенные.

– Свалить куда-нибудь решил, небось?

– Еще не знаю, – отнекивался подполковник. – Время покажет.

– А то послушай, деньги у тебя ведь большие, все равно ты их никуда не тратишь, вложил бы в дело, а? Отбились бы, вернулись назад быстро, но уже в легальном виде, безналом. И впрямь стал бы новым русским, а то смотреть на тебя в кашемировом пальто тошно!

– Не знаю, подумать надо.

– Да ну тебя к черту, Борщев! Делай что хочешь, но только не забывай, о твоих деньгах не ты один знаешь.

– А что, кто-то уже интересовался?

– Нет. Я знаю, есть еще люди, которые с нами вместе работают… Деньги, они как магнит: спрятал, лежат, думаешь только тебе о них известно. А тут глядь – и явились ребята на их магнитный запах.

Борщев повел плечами.

– Да ладно, будет тебе, не пугайся, – генерал поправил махровый халат на своих широких плечах и поставил на стол бутылку и две рюмки.

– Выпьем, дело-то ведь хорошее вместе делаем.

«Абсолют» полился в рюмки. Борщев, которому совершенно не хотелось пить, изобразил на своем лице удовольствие.

– За успех! – сказал хозяин дома, касаясь подставкой своей рюмки рюмки Борщева.

– За него.

Раздался мелодичный хрустальный звон.

Мужчины выпили. И тут же закусили солеными орешками, лежащими в вазочке на мраморном столе.

– Надоело, небось, на своем полигоне служить? – поинтересовался хозяин.

То ли в самом деле ему было интересно, то ли он спрашивал об этом из вежливости, Борщев так и не понял.

– Конечно, служба не мед.

– Тяжело, понимаю…

– Не бросишь же!

– Потерпи немного. Скоро все реализуем, послужишь потом еще с полгодика, чтобы не сразу отвалить, а там делай что хочешь.

– Как скажете.

– А Гапон с тобой чин-чинарем рассчитывался?

– Да.

– Как-то странно он себя ведет.

– В чем дело?

– Я думаю, он большую долю заломит. Хотя, – задумался генерал, – куда ему деваться, товар-то наш.

– Без него мы как без рук.

– Да и транспортом мы его обеспечиваем.

– Это уж точно, весь транспорт на мне.

– А что это за ЧП у тебя на полигоне случилось? – спросил генерал, наливая еще по одной рюмке.

– Какое ЧП? – насторожился Борщев.

– Говорят весь караул у тебя пьяный был.

Сменили его, а через час все снова пьяные.

– Врут.

– Как видишь, я тоже об этом знаю. Ты смотри мне, Борщев, никого к источнику не подпускай. Мне не то жалко, что солдаты канистру-другую выпьют, а дело загубить можешь.

– Я их сразу в другую часть перевел.

Но там что-то другое, пили они не наше…

– Да черт с тобой, езжай, – генерал поднялся и подал руку.

Но пожал он ладонь Борщева вяло, от чего у подполковника на душе стало совсем тоскливо.

Валентин Витальевич понимал, что хоть и является одним из авторов схемы, по которой в карманы крупных чинов текут крупные деньги, но практически ничем не застрахован от случайностей. В любой момент его можно заменить на любого другого человека. Кто откажется от таких денег? И сколько ни старался, никак не мог придумать, чем бы он сумел застраховать себя. Единственное что он мог – это проявлять послушание.

Борщев ощутил себя маленьким винтиком в большой отлаженной машине. И ничего не стоит этот винтик вынуть, заменив его другим.

"Лишь бы скорее все кончилось, – подумал подполковник. – Лишь бы скорее бросить службу да уехать за границу. Там не достанут.

А так еще неизвестно кого больше следует опасаться – то ли бандитов, то ли генералов из Министерства обороны. Взять хоть Григория Александровича – руку жмет, улыбается, а придет время, и не задумываясь пришьет меня".

Подполковник чувствовал себя униженным. Ему дали понять, что он сам ничего не стоит.

* * *

"До моих денег они не доберутся, – рассуждал Борщев, покачиваясь на заднем сиденье «Волги». – Но может быть, это и плохо.

Быть может, лучше было бы поделиться, а то порешат обрубить концы и бросить их в воду.

И самый лучший способ – избавиться от меня вместе с Иваницким. Мало ли что может случиться? Ехали начальник полигона со своим замом на «Уазике», да и наехали себе на забытую с доисторических времен на полигоне мину. Похороны за казенный счет, да еще военный оркестр. Нет, не станут они этого делать!

– пытался успокоить себя подполковник.

Глаза его испуганно бегали. Он понял, что не сможет сейчас вернуться к Анжелике.

Страх сковывал его тело, проступал во взгляде. Он не мог себе позволить появиться в таком виде перед мулаткой, которая была его собственностью. Себя он чувствовал не лучше, чем только что изнасилованная женщина.

– Стой, – бросил он таксисту, завидев вывеску бара.

Тот притормозил. Борщев рассчитался, отпустил машину.

Все деньги из кейс-атташе перешли в руки генерала, живущего в загородном доме и занимавшего немалый пост в Министерстве обороны. Но чтобы гульнуть, утопить страх в спиртном вполне доставало и другой пачки во внутреннем кармане пиджака.

Борщев шагнул в полутемное нутро питейного заведения. Его немного развеселило мигание разноцветных огней над барной стойкой, глянцевые переливы на этикетках бутылок, уставлявших зеркальные полка. Тут приятно пахло кофе и дорогими сигаретами.

Не снимая пальто, Борщев уселся на высокий табурет у самой стойки и заказал себе водку – сто пятьдесят граммов.

– Какую? – спросил бармен, указывая рукой на целую коллекцию.

– «Абсолют», – и подполковник с отвращением посмотрел на целый ряд бутылок отечественного производства.

Он выпил стаканчик одним залпом и тут же закусил его небольшим бутербродом с сырокопченой колбасой.

Страх и нервозность – плохие помощники в ситуации, когда начинаешь пить. Вначале не чувствуешь, как спиртное разъедает сознание.

Кажется, нервное возбуждение отрезвит, сколько не выпей, но потом настает момент и происходит слом – резкий, словно удар по голове сзади.

В задумчивости Борщев выпил две стопятидесятиграммовых рюмки и закурил. Он сидел, стряхивая пепел на блюдечко от кофейной чашечки, и немного затуманенным взглядом скользил по занятым столикам.

Наконец он присмотрел себе двух девушек, явно ждавших, когда к ним кто-нибудь подсядет. На проституток они похожи не были, скорее всего, просто решили развлечься и выпить за чужой счет.

«Это я могу им устроить», – спокойно подумал Борщев и, не забывая о своем кейс-атташе, двинулся к их столику.

– Можно присесть, красавицы?

Девушки захихикали:

– Конечно, если вам больше нигде не нашлось места.

Борщев глупо хихикнул, плюхнулся на венский стул и достал сразу две сигареты из пачки. Вставил их обе себе в рот и прикурил.

После чего роздал девушкам.

– А теперь заказывайте что пить будете.

Для начала заказали легкое сухое вино.

И лишь когда бутылка кончилась, вспомнили, что еще не познакомились.

Борщев, который пил не вино, а водку, глуша ею свой страх, переусердствовал. Теперь он никак не мог припомнить какую из девушек как зовут. Да это ему и не надо было. Похожие друг на друга, обе белокурые, в одинаковых джинсах, они весело хохотали, когда Борщев в очередной раз отпускал какую-нибудь пьяную глупость.

Когда опустела вторая бутылка вина, подполковник положил ее на середину стола и сильно крутанул по часовой стрелке. Из горлышка полетели остатки кислого вина.

– Играем в бутылочку! – воскликнул он и тут же навалился животом на стол, чтобы поцеловать одну из соседок.

– Это на нее горлышко показывало! – весело смеялась та, пытаясь освободиться из объятий подполковника.

– На тебя.

– Посмотрите же!

– И на нее и на тебя, один хрен…

– Хрен у вас, а не у нас.

– Будет и в вас.

Наконец Борщев сумел добраться до ее полных губ и поцеловал взасос. Затем посмотрел на нее пристально, соображая, кто же она такая, затем вновь крутанул бутылку.

Бармен спокойно наблюдал за тем, что происходит за этим столиком. Повода беспокоиться не было, посуду никто не бил, драку не затевал. А то, что этим троим весело, так это их дело. Кончится его рабочий день, и он сам сможет немного поразвлечься – покруче.

За окнами уже сгущались сумерки, когда сильно подвыпивший Борщев, поддерживаемый под руки девицами, вышел из бара.

– Такси! – кричал он.

Поскольку девушки держали его под руки, он пытался проголосовать ногой.

Наконец-то кто-то из водителей понял его жест. Притормозил частник на старом «ауди».

Вся компания уселась на заднем сиденье и на вопрос водителя куда ехать, Борщев неопределенно пожал плечами:

– Да, девочки, куда?

– Я знаю одно место, – сказала та, у которой был бюст попышнее.

Она никак не могла понять, почему это Борщев ее тщательно обнюхивает.

– Что за место? – поинтересовался он.

– Нужно немного встряхнуться. Танцы там, клуб. Там можно резвиться до утра.

Протрезвеем.

Что было дальше, подполковник Борщев помнил смутно. Оно существовало для него какими-то обрывками. То ярко вспыхивал свет и он видел перед собой смеющиеся лица девушек, то потом снова все проваливалось в темноту, чтобы вернуться к нему коллажем из туго обтянутых джинсами женских бедер.

И вновь небытие. Куда он подевал свое дорогое пальто, Борщев вспомнить не смог. Может, оно осталось в гардеробе клуба, может, он бросил его прямо на пол в углу. Он точно помнил, что отплясывал в одном пиджаке с двумя девицами, сжимая в руке портфель, затем выпил еще полстакана водки, причем долго допытывался у девушки, принесшей ему спиртное, что за сорт она ему предлагает. А когда та отвечала, что все водки одинаковые, долго с ней спорил. Но затем, махнув рукой, все же проглотил угощение.

После этого – Борщев помнил точно – он долго стоял в туалете, придерживаясь рукой за облицованную кафелем стену, и никак не мог помочиться в монументальный писсуар, по стенке которого журчала тоненькая струйка прозрачной, почти родниковой воды. Он помнил, как подставил ладонь под эту струйку и размазал холодную воду по лицу. Затем, так и не сумев помочиться – хоть и безумно хотелось облегчиться, застегнул брюки и вышел в фойе.

От громкой музыки, звучавшей в зале, раскалывалась голова.

– Может машину вызвать? – поинтересовался у него парень охранник, стоявший у входа в зал.

Борщев пробормотал:

– А не пошел бы ты…

После чего подполковник достал первую попавшуюся купюру из кармана пиджака и протянул ее парню:

– На, возьми на пиво.

– А пошел ты, – пробормотал охранник, но тихо и не разборчиво.

– Чего ты сказал?

– Спасибо, говорю…

– То-то…

Борщев пошатываясь, придерживаясь рукой за обитую бархатом стену, добрался до двери, ведущей на улицу. Вышел на крыльцо и долго глубоко дышал, почему-то пытаясь различить в вечернем воздухе запах женского тела.

Где-то неподалеку во дворе, куда выходила дверь клуба, из кустов слышался задорный женский смех. Так может смеяться только молодая женщина, которой приятный ей молодой человек пытается залезть под юбку.

– Потише нельзя? – крикнул в темноту Борщ ев и затянулся сигаретой.

От табачного дыма ему тут же сделалось плохо, и он, перегнувшись через перила, долго блевал, пытаясь попасть в раструб мусорницы.

Временами ему это удавалось. Недокуренная сигарета полетела вслед за блевотиной. Теперь вечерняя Москва пахла для Борщева не очень приятно, и он отошел от крыльца.

Только сейчас он вновь обнаружил, что сжимает в руке кейс-атташе. Что-нибудь другое он потерять мог, но не это. С годами у него выработался рефлекс, который для себя подполковник Борщев называл хватательным. Портфели, какие бы он ни носил, начиная от сделанных из кожзаменителя и кончая самыми дорогими, натуральной кожи, он не выпускал из рук, даже будучи мертвецки пьяным.

Лишь только прозвучал его крик, как смех в кустах тут же стих и послышалась какая-то возня – наверное, парочка выбиралась из зарослей, чтобы устроиться где-нибудь подальше, там, где им никто не помешает.

– Если меня возьмете с собой трахаться, – крикнул Борщев, – то посмеемся вместе.

– Мудак! – услышал он в ответ.

И тут же крикнул в темноту:

– Сами вы такие!

– Тебе дело?

– Дело!

Голова страшно кружилась. В одной руке сжимая кейс-атташе, другой скользя по металлическим перилам, Борщев спустился с крыльца и остановился. Перила выпускать было боязно, того и гляди грохнешься мордой об асфальт.

Но и стоять тоже не хотелось.

Мочевой пузырь распирало, хотя дышалось намного легче. И подполковник Борщев понял, что если сейчас не облегчит мочевой пузырь, то непременно напустит в штаны.

– Отлить, отлить…

Тщательно задумываясь, куда он ставит ноги и следя за тем, чтобы переставлять сначала правую, а затем левую и только потом вновь правую, он двинулся к кустам, но не дошел до них метров пять. Мочевой пузырь дал о себе знать болью.

Валентин Витальевич застыл на месте, а затем принялся переминаться с ноги на ногу, словно бы танцевал удивительный танец, что-то вроде тарантеллы в присядку. Если бы его сейчас кто-то увидел со стороны, то наверняка бы расхохотался. Впечатление было такое, что этот солидный мужчина в очень дорогом костюме ходит по раскаленным углям, не в силах остановиться.

Правая рука подполковника Борщева была занята кейсом, а переложить его в левую он никак не мог, ведь для подобной операции нужно было проделать определенную умственную работу. А моча давила так сильно, что думать о чем-либо, кроме как об опорожнении мочевого пузыря, Борщев не мог, да и не хотел.

И он отшвырнул кейс в сторону так далеко, будто в нем лежала мина с часовым механизмом или, если уж не мина, то граната с сорванной чекой.

– Лети и не возвращайся.

Наконец руки получили свободу, и пальцы судорожно вцепились в язычок молнии.

– Бля, бля, бля… – бормотал подполковник Борщев, не в силах сдвинуть бегунок с места. – Неужели эти суки англичане так и не научились делать как следует молнии?

Наконец молния разъехалась, подполковник Борщев запустил правую руку в образовавшуюся прореху и быстро, все так же продолжая пританцовывать, вытащил свое хозяйство наружу. Полуприкрыв глаза, уже абсолютно ни о чем не думая, кроме наслаждения, принялся отливать. Струя получилась настолько мощная и упругая, что ей можно было погасить небольшой пожар.

Борщев блаженствовал, ощущая, как все его тело сбрасывает неимоверное напряжение.

Впечатление было такое, словно бы он, Борщев, долго тащил на плечах огромный мешок с песком и вот наконец, по велению божьему, он этот мешок смог скинуть с плеч.

– Ну вот и все, наконец-то. Слава богу, – бормотал подполковник, уже перестав пританцовывать, хотя моча из него все еще продолжала литься, и струя ничуть не ослабла.

Занятый анализом своих ощущений, подполковник Борщев даже не заметил, как два милиционера с рациями, с наручниками, пристегнутыми к ремням, вошли во двор.

– Смотри-ка, сержант, – сказал немолодой широкоплечий милиционер своему щуплому напарнику. – Видишь, козел отливает? По виду он ничего, крутой, не люблю таких, может, возьмем?

– Давай, Петрович, возьмем и хорошенько вытрясем этого гада.

– Пошли.

Подождав, когда Борщев закончит и застегнет молнию, милиционеры – один широкоплечий с толстой бычьей шеей, а второй щупленький, похожий на подростка – приблизились к Борщеву и взяли его под руки.

– Что ты здесь делаешь?

– Что уж, и отлить нельзя? – Борщев крутил головой, не понимая, откуда исходит голос.

Милиционер был ниже его ростом и подполковник смотрел поверх его головы.

– Сейчас ты у меня поотливаешь! – сказал сержант и несильно саданул локтем Борщева в бок. Бить его всерьез милиционеры не собирались – намерились лишь покуражиться.

Подполковник дернулся.

– Ты чего?!

– Штаны застегнуть надо?

Аргумент был убийственный. Милиционеры на какое-то время выпустили Борщева. Тот застегнул молнию и вдруг рванулся вперед да так лихо, что сержант схватил пальцами только пустоту вместо рукава пиджака правонарушителя. Затрещали кусты, и Борщев исчез среди веток.

– Лови его! – крикнул пожилой милиционер молодому.

Молодой ломанулся сквозь кусты и застыл в удивлении. Борщев, вместо того, чтобы убегать, стоял, глупо улыбаясь, сжимая в руках свой кейс. Теперь уже сержант не собирался выпускать добычу из рук. Он заломил Борщеву свободную руку за спину и не церемонясь поволок его к своему старшему товарищу. Петрович с одобрением смотрел на действие молодого сержанта.

– Так ему, так!

На всякий случай пожилой сержант взял в руки дубинку, но бить не стал, лишь один раз замахнулся. Этого хватило, чтобы Борщев состроил злое лицо и попытался плюнуть милиционеру на штаны. Но тот уже был приучен к подобным фокусам и вовремя отошел в сторону.

– Суки! Менты поганые! – кричал Борщев.

– Сам ты пидар гнойный! – сказал молодой сержант, испытывая ненависть к Борщеву большей частью по поводу его недосягаемо дорогого английского костюма.

– Это я пидар!? Да я вас всех, ребята, в тюрьме сгною! Это меня-то, кадрового офицера! Да у меня правительственных наград больше, чем во всем вашем сраном участке наберется!

– Пошли! – пожилой сержант выхватил из рук подполковника кейс, но открывать замочки пока не стал.

На лице его изобразились сначала озадаченность, а потом и легкий испуг.

"А черт его знает, вдруг это на самом деле какой-нибудь высокопоставленный военный!

Если судить по одежде, денег у него достаточно, значит, если не врет, служит, наверное, где-нибудь в министерстве. А может и того круче, может, он какой-нибудь депутат, так потом беды не оберешься".

«Может, отпустить его?» – взглядом спросил он у своего напарника.

Но тот только пожал плечами.

И может, они бы и отпустили Борщева, если бы тот, изловчившись, не заехал по носу молодому милиционеру.

– Получай, падла!

– Да я тебе…

– Стой.

Сержант завелся и хотел было ударить подполковника, но старший остановил его:

– Ну его к черту! Давай заведем его в участок, составим протокол по всей форме. Если он какая-нибудь шишка, то протокол уничтожим. И так уже с тобой вляпались.

– Давай, так.

– Отвечать-то вместе придется.

Молодой милиционер кивнул и вместе они потащили Борщева в подворотню. Пока молодой милиционер успокаивал подполковника, старший вызвал по рации машину.

Глава 8

Когда две девицы, заинтересовавшись, куда же подевался их кавалер, вышли на крыльцо ночного бара, то ни Борщева, ни милиционеров уже не было видно. Охранник, стоявший возле двери, ничего не мог сказать девушкам.

Оказавшись в машине, подполковник Борщев на время забыл, что с ним произошло. Он вообразил себя сидящим в командирском «Уазике» и если бы был в состоянии, то отдавал бы приказы шоферу. А так он только с гордым видом посматривал по сторонам, не понимая, откуда вдруг на его полигоне взялись высотные дома и почему вокруг снует так много легковых машин.

– Приехали! – сказал милиционер с бычьей шеей и, распахнув дверцу, потащил Борщева за рукав.

Тот лишь махнул на него рукой и гордо проговорил:

– Сам выйду.

С первого раза Борщев не попал в дверь, молодому милиционеру, который уже понял, что перед ними все-таки не просто пьяница, а человек с положением, пришлось подправить траекторию движения подполковника.

Наконец задержанный протиснулся в дверь и оказался в участке. Тут милиционеры почувствовали себя куда более увереннее, ведь это была их территория. Молодой сержант подошел к дежурному офицеру и коротко доложил ему об обстоятельствах, при которых был задержан этот дорого одетый мужчина. Как бы оправдываясь, сержант то и дело показывал на свой нос, распухший и похожий на сливу.

Тем временем Борщев осмотрелся и поняв, что не сможет дольше стоять на собственных ногах, опустился на топчан. Некоторое время он еще бормотал, а затем затих, свесив голову между ног.

– Это он тебе звезданул?

– А то кто же, падла!

– А ты ему?

– Я бы ему ввалил, да синяки останутся.

– Можешь не рассказывать. Наверное, пару раз по печени дубинкой саданул.

– Нет, – замотал головой сержант. – Но все равно, он не вспомнит.

– Ладно, буди, будем допрашивать.

Тем временем пожилой сержант уже обшарил карманы Борщева, но ничего, кроме тонкой пачки пятидесятитысячных купюр не обнаружил.

– Черт его знает, кто он такой.

– А ты в портфеле посмотри.

С замками пришлось повозиться, но они все же не устояли перед желанием Петровича забраться во внутрь.

Открылась крышка кейс-атташе, но там тоже не нашлось никаких документов, лишь скомканная газета, да трубка радиотелефона.

– Может, сам что-нибудь скажет? – сказал офицер.

Сержант растолкал Борщева. Тот открыл глаза, осмотрелся и первым делом поинтересовался:

– А где это я?

– В милиции, – строгим голосом произнес офицер и спросил. – Имя, фамилия?

Борщев глупо захихикал и приложил указательный палец правой руки к губам.

– Ни хрена я вам не скажу!

– – Все скажешь!

– Тоже мне нашлись, гестаповцы! – рассмеялся Борщев дурацким смехом.

Но тут же замолчал, потому что старший сержант принял воинственную позу, взмахнув дубинкой.

– Если с моей головы упадет хоть один волос, то с ваших плеч слетят погоны. И пойдете вы работать дворниками, менты долбанные и лимита поганая! – звучало это вполне убедительно.

И тут вновь к Борщеву вернулась прыть.

Он, пригнувшись, нырнул под руку с занесенной дубинкой, схватил в пятерню трубку радиотелефона и принялся тыкать толстым пальцем в клавиши, забыв сначала включить питание.

– Ты куда, падла, звонишь? – офицер уже не сдерживал себя, понимая, что задержанный пьян и вряд ли что-нибудь вспомнит, а тем более не сможет доказать.

– Да я сейчас позвоню, понаедет генералов, вас всех на хрен в наручники, да в кутузку!

– Про кутузку это ты хорошо придумал, ублюдок, сам туда и пойдешь, – и офицер кивнул сержанту. – Заведи его в камеру.

Подполковник умудрился-таки включить питание трубки, но телефонам уже завладел Петрович.

– Меня в камеру?! – кричал Борщев, отбиваясь от насевших на него милиционеров.

Сопротивление оказалось недолгим, силы были неравные. Через пять минут он уже сидел в камере с железной дверью и зарешеченными окошками. Какое-то время он еще кричал, обзывая всех самыми страшными словами, какие только приходили на ум, а затем принялся бросаться на дверь, молотить в нее кулаками.

– Выпустите, хуже будет!

Но привыкшие к подобному поведению милиционеры оставались безучастными к его страданиям. Лишь только два раза молодой сержант выходил в коридор убедиться, не раскроил ли себе голову в кровь задержанный.

– Скоро обрубится, – произнес он, возвращаясь к своим сослуживцам.

Но минут через двадцать истошные вопли подполковника Борщева так надоели служителям правопорядка, что офицер, посмотрев на своего молодого сержанта, сказал:

– Слушай, иди разберись. Заедь ему пару раз по печени, пусть заткнется. Не могу я слушать его вопли.

– Будет сделано.

Молодой обрадовался подобному приказанию, тем более, с этим неуемным крикуном у него имелись свои счеты. Почесывая разбитый нос, он подошел к двери и резко распахнув ее, вошел вовнутрь. Послышались два глухих тяжелых удара, затем продолжительный стон. И офицер с пожилым сержантом поняли, что их клиент обрубился, вернее, потерял сознание.

Молоденький сержант вышел, почесывая кулак:

– Ну вот и угомонился. А говорил, что он такой крутой, такой крутой… Вот я ему и показал кто круче.

– Ну молодец. Можете идти дальше.

Лишь только сержанты двинулись к выходу, как вдруг резким звоном разразилась трубка радиотелефона на столе у офицера.

Милиционеры переглянулись.

– Этому мудаку звонят?

– Кому же еще! – недовольно пробормотал офицер, раздумывая, стоит отвечать или нет. Все-таки угрозы Борщева сидели у него в голове.

«А вдруг и в самом деле птица важная?» – и он поднес трубку к уху.

– Алло!

* * *

Анжелика не волновалась, когда часы показывали десять вечера, одиннадцать, двенадцать, час ночи. Но когда на улице уже затихли шаги последних прохожих, прозвенел последний трамвай, на душе у нее стало тревожно.

Она то и дело посматривала на подставку телефона, где горела зеленая лампочка. Анжелике казалось, вот-вот раздастся трель и она услышит голос Валентина Витальевича, который скажет ей, что ничего страшного не произошло и он просто задерживается. Нет, не за своего престарелого любовника волновалась девушка. Она волновалась за свое будущее.

Как-никак квартира ей принадлежала не совсем, единственные деньги, которые она имела в этой жизни, поступали ей от Валентина Витальевича и поэтому она имела все основания беспокоиться за его судьбу.

Чтобы хоть как-то скоротать время и хоть чем-нибудь занять руки, она отправилась на кухню посмотреть – хватит ли продуктов для приема гостей, хотя в общем-то уже понимала, скорее всего, в самом деле что-то случилось, и ее спонсор изменил планы. Только тут она вспомнила, что может спокойно развеять свои сомнения, достаточно только связаться с Валентином Витальевичем и узнать все у него самого.

Она выбежала в комнату и нажала кнопку, которой вызывалась радиотрубка. Довольно долго никто не отвечал. Но поскольку Анжелика знала, что телефон Валентин Витальевич носит в кейсе, продолжала ждать.

Наконец телефон ответил ей официальным чужим голосом:

– Алло!

– Где Валентин Витальевич? – спросила Анжелика и ощутила, как дрожит ее голос.

– А кто его спрашивает?

– Где Валентин Витальевич? – уже более твердо проговорила девушка. – С кем я говорю? – добавила она уже более требовательно, ощутив, что и собеседник неуверен в себе.

– С вами говорит капитан милиции Баранов.

– Что случилось с Валентином Витальевичем?

– Пьян, – коротко ответил капитан и тут же поинтересовался. – А кто его спрашивает?

Тут Анжелика замялась. Она сама не могла придумать кем может представиться.

– Одна из его знакомых, – наконец нашла она не лучший выход.

– А кто такой Валентин Витальевич?

– Если он у вас, вы его видели.

– Мы-то видели, но он ничего внятного сказать не мог. Только телефон, может быть, вашего Валентина Витальевича попал к нам в руки.

И тут Анжелика принялась описывать как выглядит подполковник Борщев. Капитан, выслушав ее, согласился.

– Кажется, это он.

– В каком участке он находится?

Капитан назвал адрес.

– Хорошо, я приеду.

– Лучше вам приехать утром, – посоветовал капитан Баранов.

– Я сама знаю что мне лучше, а что хуже, – Анжелика отключила связь и села возле стола, подперев голову двумя руками.

«Вот так история!» – подумала она, не зная что предпринять.

Она даже не знала фамилию Валентина Витальевича, у нее не имелось на руках никаких его документов, а значит, вытащить его из милиции она не могла.

«Нужно же что-то делать! И делать не откладывая!» – подумала она.

И тут Анжелику осенило. Она вспомнила, что Валентин Витальевич при ней звонил кому-то в Москве и судя по тону, каким он разговаривал с этим человеком, тот был достаточно влиятельным и важным. Сама она сегодня по телефону больше ни с кем не говорила, значит, номер остался в памяти. Можно нажать кнопку и связаться с этим человеком. Конечно, уже второй час ночи, но дело не ординарное.

Немного поколебавшись, мулатка решилась нажать кнопку. И минут через десять генерал, с которым встречался подполковник Борщев и которому он передал деньги, был уже в курсе всего происшедшего.

* * *

– Вот мудак! – кричал Григорий Александрович, бросив трубку.

А через десять минут на столе капитана Баранова настойчиво зазвонил служебный телефон. Капитан быстро снял трубку с рычагов аппарата и представился:

– Капитан Баранов слушает!

– Капитан, говорит генерал Мартынов.

Министерство обороны.

– Слушаю вас.

– Там у вас в участке мой человек, вы взяли его во дворе ночного клуба.

– Мы не взяли, мы подобрали его, товарищ генерал, – все еще не веря, что его не разыгрывают, но на всякий случай разговаривая уважительно, бросил в трубку капитан Баранов. Он не знал, кто такой Мартынов, но слишком уж властный голос был у звонившего в участок.

– Значит так, капитан, кто у тебя начальник?

– Полковник Перевалов.

– Как ты говоришь, полковник Перевалов? Хорошо, я ему сейчас позвоню, и он даст тебе команду.

Через пять минут на столе капитана Баранова вновь зазвенел телефон. Сейчас уже звонил его непосредственный начальник.

– Слушай, капитан, что вы там учудили?

Какого хрена вы взяли ни за что солидного человека? Пьяниц настоящих вам мало, бандитов с хулиганами.

– Как это ни за что, товарищ полковник, да он сержанту нос разбил!

– Срать я хотел на нос твоего сержанта.

Хочешь, чтобы погоны с твоих плеч слетели, да? Этого добиваешься? Так дождешься. Я тебе все припомню – и киоски, и водку «Абсолют», и банки с кофе. Все припомню! Ты понял меня?

– Так точно, товарищ полковник! – краснея, пробормотал капитан Баранов.

– Так вот, сейчас же погрузите своего клиента в машину и завезете куда он скажет.

– Так он говорить не может, товарищ полковник! Пьян.

– Ладно, я тебе через пять минут перезвоню куда его везти.

Полковник пожал плечами. Ведь он и сам не знал, кого задержали его люди и почему это вдруг среди ночи ему стали звонить генералы, причем такие, чьи фамилии были на слуху, но видели собственными глазами их немногие.

Вскоре милицейский «Уазик» со включенной мигалкой уже мчался по ночным улицам Москвы, везя почти бесчувственного Валентина Витальевича Борщева к дому его любовницы Анжелики.

Борщев время от времени открывал глаза, тряс головой и кричал:

– Я же говорил вам, суки! Я же вам обещал! – и норовил оторвать погон у молодого сержанта, который уже с опаской поглядывал на своего подопечного, время от времени прикрывая ладонями лицо, опасаясь, что пьяный Борщев раздерет ему щеку ногтями или ткнет пальцем в глаз.

Его буквально на руках поднесли к дверям, которые открылись тут же, и на пороге их встретила мулатка в ярко-желтом шелковом кимоно.

– Валентин! Валентин! – она попыталась взять под руку Борщева и чуть не упала вместе с ним на пол.

– А, это ты, моя пташечка?

– Я, я…

– Б…дь ты этакая!

– Тише, тише… Идемте я вас уложу, раздену. Тише.

– Разденешь, в рот возьмешь, – Вам спать надо.

– Сам разденусь! – рявкнул Борщев. – А эти что здесь делают? А ну валите отсюда!

Кругом! – уже по-военному скомандовал он, увидев человека в милицейской форме. – Кругом, шагом марш! Упал, отжался! – и подполковник Борщев после этой фразы, обильно сдобренной матом, пополз на четвереньках вглубь квартиры.

А молодой сержант с лицом, покрасневшим, как праздничное знамя времен застоя, двинулся вниз по лестнице, проклиная себя и своего пожилого напарника, которому захотелось зайти во двор ночного клуба.

* * *

Домой в Смоленск подполковник Борщев возвращался так, как возвращается побитая дворовыми шавками собака к своему хозяину.

Он понимал, что разговор с полковником Иваницким ему предстоит не простой. И скорее всего, отделаться лишь одним разговором не удастся.

Время от времени у подполковника возникало желание бросить все к черту и смотаться куда-нибудь подальше – желательно, за границу. Но пока что у Борщева не было для этого нужной решительности, не настолько сильно его ударила жизнь в лице доблестной милиции.

Да и понимал он прекрасно, что стоит ему дернуться, как влиятельные люди из Министерства обороны, связанные с ним одной финансовой цепочкой, тут же перекроют ему все ходы-выходы, из-под земли достанут. И достанут совсем не для того, чтобы наставить на путь истинный.

«И дернул же меня черт напиться! – досадовал на себя подполковник, хотя тут же находил утешение. – С каждым может случиться».

Но это объяснение устраивало лишь самого себя и никак не годилось в оправдание перед начальством.

Он уже узнавал пейзажи, скользившие за окном машины. Такси с московскими номерами остановилось не доезжая до Смоленска на минском шоссе.

– Все, дальше я не еду, – сказал подполковник Борщев, расплачиваясь с таксистом.

Тот немного настороженно смотрел на странного пассажира, который сошел практически посреди поля, лишь небольшая дорога вела отсюда в лес. Дорогу перекрывал знак «Въезд воспрещен!»

«Уж не свихнулся ли дядя?» – подумал водитель машины с московским номером.

Борщев вышел и никуда не спешил. Он поставил свой чемоданчик возле ног и подождал, пока уедет такси. Незачем шоферу видеть куда именно он направится, ведь дорога вела к законсервированному полигону, о существовании которого в этой местности не извещал ни один указатель.

Когда машина исчезла за горкой, Валентин Витальевич с тяжелой душой двинулся по дороге. Он все замедлял и замедлял шаг, стараясь как можно дольше оттянуть момент своего появления в воинской части.

«Вот и знакомый КПП, который я столько раз миновал и никогда еще у меня на душе не было так тяжело».

Нет, в Москве ему никто не выговаривал за проступок, лишь только с утра позвонил Григорий Александрович и поинтересовался его самочувствием. Но сделал это таким тоном, что нетрудно было догадаться, генерал имел бы счастье увидеть Борщева в гробу.

«Наверняка Иваницкий уже в курсе».

Борщев открыл дверь и выслушал рапорт рядового, несущего службу на КПП.

– ..За время вашего отсутствия происшествий не было, – донеслись до него последние слова молодого солдата.

Солдат резко отнял руку от пилотки и замер, дожидаясь приказаний.

– Вольно, – машинально проговорил Борщев и шагнул к выкрашенной в зеленый цвет двери, ведущей на территорию полигона.

– Товарищ подполковник, виноват! Забыл доложить, что товарищ полковник распорядился направить вас к нему.

– Понял, к нему и иду…

– Он приказал доложить ему, лишь вы появитесь.

– Докладывай.

Борщев махнул рукой и даже не оборачиваясь, вышел из КПП. Теперь его глаза не радовали ни побеленный бордюр, ни чисто подметенные дорожки. Завидев в отдалении с десяток солдат, марширующих с метлами на плече, он свернул в сторону и пошел по некошенной траве.

На опушке леса виднелись приземистые здания складов. Оттуда можно было пробраться незамеченным к своему дому. Борщеву не хотелось ни с кем встречаться, не хотелось ни с кем разговаривать. Все еще болела голова, хоть и прошло около суток с того момента, когда он проснулся и припомнил все, что произошло ночью с субботы на воскресенье.

Подполковник брел, волоча ноги, по высокой траве, когда услышал шум мотора. Обернувшись, он увидел «Уазик» начальника полигона, который приближался к нему. Машина ехала без дороги – прямо по траве. Командирский «Уазик» поравнялся с Борщевым, дверца открылась и из-за нее выглянул мрачный полковник Иваницкий.

– Ну что? – вместо приветствия поинтересовался он.

Отвечать было нечего.

– Вроде бы нормально.

– Садись, – проговорил Иваницкий, освобождая место для своего заместителя.

Всю дорогу до штаба Иваницкий молчал, лишь изредка бросая на Борщева недовольные взгляды. Шофер делал вид, что не замечает недовольство своего начальника.

Его дело везти, а не вдаваться в подробности. Мало ли чем мог прогневить Иваницкого Борщев?

* * *

В штабе к вечеру было уже пусто, и шаги полковника и подполковника глухим эхом разносились по полутемным коридорам. Иваницкий остановился возле двери своего кабинета и пропустил вперед своего заместителя. Обитая дерматином дверь закрылась и только тогда полковник Иваницкий дал волю своим чувствам:

– Ты, скотина! – он подошел вплотную к Борщеву, и тот попятился.

– Сам не знаю… – стал оправдываться подполковник, но на Иваницкого не возымели никакого действия его жалкие оправдания.

– Тебе жить плохо стало? Деньги карман жгут? – полковник резко ударил Борщева кулаком в живот, но облегчения от этого не почувствовал.

Тот перегнулся пополам и даже не подумал защищаться.

– Напился, как скотина, угодил в милицию и там еще хорохорился!

– С каждым может быть…

– С каждым? – переспросил Иваницкий, хватая Борщева за плечо и заглядывая ему в глаза. – Со мной такое произойти может, а?

– С вами нет.

– Ас Григорием Александровичем?

– Тоже – нет.

– То-то! – полковник оттолкнул Борщева.

Тот еле удержался на ногах и если бы не шкаф, то рухнул бы на пол.

– Все было совсем не так, как тебе рассказали, – пробормотал Борщев.

– А ты знаешь, что мне рассказали?

– Догадываюсь, но это ошибка, они…

– Подстилку чернозадую себе нашел! Ты еще лимузин найми и на нем на службу езди.

– Случайно получилось.

– Еще не хватало, что бы ты специально в милицию сдаваться пошел.

Борщев наконец отдышался и опустился на стул, ощупывая свой живот обеими руками. Он сидел, потупив глаза, не решаясь больше ничего говорить, понимая, что виноват и исправить содеянное уже невозможно. Эта покорность немного охладила полковника Иваницкого.

Он обошел письменный стол, сел в свое кресло начальника.

– Ладно, черт с тобой, Борщев. Такое и в самом деле с каждым может случиться.

Но что бы больше – ни-ни! – и он сунул под нос своему заместителю сильно сжатый кулак. – Хорошо хоть догадался никаких документов с собой не взять. Так что будем считать, дело улажено. Можешь идти и чтобы завтра занялся машиной.

– Это как всегда, не волнуйтесь.

– Пошел вон! – крикнул Иваницкий, грохая кулаком по столу.

Уже сидя у себя дома подполковник Борщев немного умерил свою злость. Он понимал, начальник прав и если занимаешься противозаконным делом, нельзя расслабляться до невменяемого состояния.

* * *

На удивление подполковник Борщев эту ночь спал безмятежно, как ребенок, будучи совершенно уверенным в том, что все самое неприятное позади, и что завтрашний день будет таким же, как уже сотни прошедших дней на этом полигоне. А там уйдет остаток товара, и тогда можно будет подумать о той вилле, которая у него есть, и которую он еще ни разу не видел. Но несколько цветных фотографий, присланных агентом по торговле недвижимостью на имя Анжелики, он хранил бережно.

Фотографии лежали в одной из немногих книг, стоящих в книжном шкафу.

Книга называлась «Как построить дом собственными руками». Она изобиловала советами по столярному делу, по бетонированию фундамента и прочей дребеденью, которая так необходима садоводу-любителю, но не долларовому миллионеру. Иногда в минуты тоски Борщев любил открыть свой книжный шкаф, вытряхнуть из тонкой, в мягкой обложке, книжки фотографии, разложить их пасьянсом на столе и прикрыв глаза, воображать как он бродит по дому, переходя из одной комнаты в другую, выходит на балкон.

И тогда у него в ушах начинали звучать крики чаек, шум прибоя, гудки пароходов и голос женщины за его спиной.

«Пошли, дорогой Виталий, развлечемся».

В общем, в такие минуты подполковник Борщев бывал абсолютно счастлив и безмятежен. Ему даже и в голову не могло прийти, какие сюрпризы приготовлены ему судьбой на завтрашний день.

А случилось следующее. Из постели его поднял звонок одного из офицеров полигона, молоденького лейтенанта, который не был посвящен в суть его финансовых операций.

– Товарищ подполковник, – четким голосом доложил еще не успевшему очухаться и продрать глаза Борщеву лейтенант. – К нам прибыла проверка, они сейчас уже на полигоне.

– Кто такие? – рявкнул в трубку Борщев, протирая кулаком глаза. Ведь он привык, что обо всех проверках, мыслимых и немыслимых, из Москвы и из Смоленска сообщалось накануне приезда либо полковнику Иваницкому, либо ему, подполковнику Борщеву. А тут произошло что-то странное. – Какая на хрен проверка? Ты что, лейтенант, сбрендил, пьяный?

– Никак нет, товарищ подполковник. Проверка самая что ни на есть настоящая, три офицера из Генштаба.

– Из какого на хрен Генштаба?

– Из Москвы, товарищ подполковник. Я проверил документы, все у них в порядке.

– Ладно, лейтенант. А где Иваницкий?

– Сейчас будет, я ему тоже позвонил.

– Займи их немного, пока мы не подоспеем, только без конкретики.

– Понял, товарищ подполковник, все понял.

– Тогда выполняй. И смотри мне, пусть без нас никуда ни шагу! А если уж так захочется подышать свежим воздухом, посади на «Уазик», пусть прокатятся вдоль колючки, пусть посмотрят в каком все идеальном порядке.

– Понял, будет исполнено.

– Действуй.

– А если откажутся?

– Тогда предложи выпить, естественно, чайку или кофейку. А там и я подскачу, и Иваницкий подъедет. Разберемся на месте. И не паникуй.

– А я не паникую, – признался лейтенант.

"Хотя чего ему паниковать? – зло подумал Борщев. – Он же ни хрена не знает и ни за что не отвечает. Откуда взялась проверка? Кто послал? Какого черта этим проверяющим нужно? Ведь две недели тому уже была проверка.

Выпили ящик водки, баб потрахали. Все как положено. Рыба, шашлыки… Может, понравилось и приехали еще? Но тогда бы наверняка позвонили, чтобы мы были готовы. Значит, что-то здесь не то".

Но поверить в то, что хорошо отлаженная машина на каком-то витке дала сбой, подполковник Борщев не мог. Ведь он знал, какие люди задействованы в их деле. А это настолько важные персоны и у них такие большие звезды, что все структурные подразделения Минобороны им подконтрольны и подотчетны. Вот разве что ГРУ… Но их никогда не интересовал богом забытый полигон.

Глава 9

Шикарный черный лимузин, почти такой же, ничем не хуже тех, на каких ездят и ездили члены правительства, точнее, первые люди могущественных держав да дипломаты богатых государств, мчался по направлению к Москве. Впереди, как положено, ехал джип, в котором сидело четверо здоровенных охранников. В лимузине с затемненными стеклами работал кондиционер, пахло попеременно то зеленой хвоей, то свежими ландышами.

В салоне лимузина кроме уже не молодого, но на удивление крепкого широкоплечего водителя находилось еще двое: мужчина лет пятидесяти четырех, но смотревшийся свежо и сильно и роскошная крашеная блондинка в длинной шубе. Девушке было не больше двадцати трех лет. Мужчина сидел, закинув ногу за ногу, зажав сигарету в толстых коротких пальцах. Перстней с бриллиантами на пальцах не было, имелись лишь шикарные часы на запястье. Часы наверняка были коллекционными, выполненными в единственном экземпляре и стоили не менее пяти-десяти тысяч долларов.

Мужчина небрежно повернул руку и взглянул на циферблат. Он понимал, что минут через сорок окажется в центре города в своей огромной квартире, которая занимала чуть ли не целый этаж. Владельцем этой квартиры, лимузина, джипа с охраной и еще очень длинного перечня всяческой движимости и недвижимости был Матвей Гаврилович Супонев, по всем показателям невероятно преуспевающий человек.

Да, у него было многое. Он мог небрежно нанять самолет, чтобы слетать на уикенд куда-нибудь на Средиземноморье или на острова в Тихом океане. Естественно, летал он в подобные места не один, а с очень близкими друзьями. Хотя настоящих друзей, как правило, у таких людей не бывает.

Единственный, с кем был близок Матвей Гаврилович Супонев, так это его брат Гавриил – уже во второй раз избранный в нижнюю плату Государственной Думы. Естественно, избрание брата в депутаты не обошлось без мощной финансовой поддержки старшего брата, то есть, Матвея Гавриловича. Именно за его деньги дважды проводилась выборная кампания. И еще многим за свою жизнь помог Супонев старший. И никто из тех людей, которые были обязаны Супоневу своими высокими постами, важными ответственными должностями, своей политической карьерой, не знали и даже не пытались узнать кем же раньше, примерно лет двадцать, двадцать пять назад был Матвей Супонев и как он умудрился подняться до таких высот в бизнесе.

Многим было известно, конечно, из очень близкого окружения, что Матвей Гаврилович Супонев запросто может проиграть в Монте-Карло или Лас-Вегасе тысяч пятьдесят – шестьдесят долларов и потеря таких денег для него будет равна потере двух – трех рублей для директора крупного завода лет двадцать назад.

А ведь когда-то Супонев пошел в бизнес не имея ни гроша за душой. Он работал на одном небольшом эстонском заводе инженером.

И еще тогда, в те далекие времена, которые сейчас называются «застойными», сообразил, как надо делать деньги, придумал способ и успешно его реализовал, прекрасно понимая, что трудом праведным не построишь палат каменных. Он открыл на своей кожевенной фабрике подпольный цех по пошиву кожаных курток, плащей и всего такого прочего, за что тогда покупатели платили большие деньги. Дело это было хлопотное и опасное, ведь ОБХСС не дремал.

И через три года Матвей Гаврилович Супонев попался, причем, на мелочи. Но делу решили придать иной ракурс, поскольку в поле зрения КГБ попали и несколько эстонцев, и из уголовной плоскости перевести в политическую. Процесс был длинным, и самые лучшие адвокаты, нанятые партнерами Матвея Гавриловича, ничего не смогли для него сделать. Единственное, что им удалось, так это вывести своего подопечного из-под «вышки».

Получил тогда гражданин Супонев десять лет строгого режима с конфискацией имущества.

Есть такие люди, которым даже тюрьма идет впрок. Супонев много размышлял, лежа на тюремных нарах и глядя в грязный потолок.

Естественно, это только говорится, что конфискация была полной. Конфисковать все то, что успел заработать хитрый инженер кожевенной фабрики, не удалось. Супонев смог превратить пачки червонцев в то, что называется вечным и никогда не дешевеет – то есть, в бриллианты и золото. Все свои сокровища он умело спрятал и лишь ждал момента, когда для него прозвенит последний звонок. Там, в тюрьме, его не забывали, и жил Матвей Гаврилович припеваючи. Там же он подружился с авторитетами уголовного мира, завоевал их симпатии и там же получил кличку Гапон. Почему именно Гапоном его назвали, никто из близких знакомых не знал. Знал лишь Супонев, да его новые друзья – уголовники.

А дело выглядело вот как. На колымской зоне по просьбе, вернее, в сговоре с законниками, Супонев спровоцировал бунт – так, как когда-то спровоцировал «кровавое воскресенье» поп Гапон. С тех далеких времен очень много воды утекло, очень много произошло изменений, а самое главное, поменялся строй.

И в восемьдесят пятом Матвей Гаврилович Супонев, не досидев четырех лет до своей десятки, был отпущен на свободу, а впоследствии даже амнистирован.

Естественно, сыграли свою роль и сбережения, припрятанные расторопным «цеховикомтеневиком», как он себя называл. А вернувшись из мест не столь отдаленных в свою любимую златоглавую, Супонев, уже почуяв чутким носом ветер перемен, развернулся «за всю мазуту», как любили приговаривать его дружки-уголовники. Тем более, что времени терять было нельзя. И Супонев это прекрасно понимал, зная, что тот, кто затевает игру первым, как правило, и является победителем.

Таких девушек, как та, что сидела в салоне лимузина, у Супонева было море. Единственное, что его в последнее время еще хоть немного развлекало и занимало, так это секс и антиквариат. Но очень дорогой антиквариат, который скупался не только в России, но и на престижных зарубежных аукционах типа Сотби, Кристи и им подобных. Естественно, все покупки делались не лично – через подставных лиц. Пару произведений искусства Супонев вернул России. Об этом даже появились заказные статьи в центральных газетах, в самых влиятельных, а так же в телепередачах.

И Супонев после своих дел прослыл меценатом, радеющим за возвращение отечественных ценностей на родину.

О том, сколько этих ценностей уплывало за границу благодаря господину Супоневу почти никто не знал. И газеты с телевидением об этом молчали. Все это оседало в надежных швейцарских банках, вернее, в их неприступных сейфах-ячейках. Там хранились картины русских авангардистов, цена на которые фантастически подскочила, ювелирные украшения, изготовленные на фирме Фаберже, и много того, о чем так любят печатать в дорогих престижных каталогах. В общем, Матвей Гаврилович Супонев жил на широкую ногу, но жил по средствам.

Девушку, которая расположилась на широком сиденье рядом с хозяином лимузина, звали Марина, а может быть, Жанна. Это Матвея Гавриловича абсолютно не интересовало. Он повернул свою седоватую голову и посмотрел на нее чуть масляным взглядом.

Девушка поняла, чего от нее хочет хозяин.

Она повела плечами, и роскошная шубка медленно сползла вниз, обнажив точеные плечи и тонкие бретельки ярко-красного, очень короткого платья, украшенного многочисленными блестками.

– Шевелись, шевелись, крошка, – пробормотал Матвей Супонев, кончиком пальца сбивая пепел с докуренной до середины дорогой сигареты.

Затем он подался вперед и нажал кнопку пульта. С едва слышным шипением темное стекло отгородило салон от водителя. Еще нажатие кнопки – и зазвучала музыка – мягкая, колышущая, волнующая. Девушка запрокинула голову, и Супонев только сейчас заметил, что корни волос темно-русые, да и брови у его подруги тоже были темными, как и глаза, похожие на свежие каштаны.

Девушка облизала губы, сладострастно вздохнула, потянулась. Одна из бретелек тут же сползла с плеча, и Супонев увидел родинку.

– Еще, еще, – проворковал он таким голосом и таким тоном, что девушка сообразила – это не просьба, это даже не желание, это приказ. Она начала извиваться, ее красное платье с тонкими бретельками манило его косой сверкающей молнией. И пальцы девушки прикоснулись к язычку, и молния поползла вниз, открывая ее роскошную грудь – высокую, с набухшими темно-коричневыми сосками.

– Ну же! Ну же! – закинув ногу за ногу, немного поежился и уселся удобнее Супонев.

Девушка, облизывая губы, принялась ласкать свою грудь, сама от этого возбуждаясь.

Вот для этого она и была нанята господином Супоневым, который любил смотреть, как девушки возбуждают сами себя, занимаясь мастурбацией.

– Пошевелись, пошевелись, – приказал Супонев, и девушка раздвинула ноги еще шире.

Кроме черных ажурных чулок и такого же ажурного пояса белья на ней больше не было.

Супонев зажег в салоне свет, чтобы лучше все видеть.

«Да, действительно, никакая она не блондинка». Волосы на лобке были иссиня-черными и даже поблескивали.

Супонев, держа сигарету в правой руке, протянул левую и провел ребром ладони по ее лобку.

– Да двигайся ты быстрее, крошка! А то замерзнешь. Спишь ты на ходу, что ли?

Девушка Марина или Жанна, мужчину это не интересовало, продолжала мастурбировать свою грудь, кончиками пальцев оттягивая набухшие твердые соски, и сама, наклонив голову, пыталась их лизнуть.

– Ну что, уже набухли?

Супонев переложил сигарету из одной руки в другую и кончиками пальцев потрогал набухший твердый сосок, а затем провел ребром ладони по ложбинке между грудями девушки. Та сладострастно выгнулась, подалась вперед, и толстый палец Супонева оказался у нее во рту – в мокром и горячем. Девушка принялась покусывать палец Матвея Гавриловича так, словно бы это был не палец, а член.

А Супонев смотрел, смотрел как-то равнодушно, привычный ко всему, хотя уже понемногу начинал возбуждаться.

– Ножки, крошка, разведи пошире. Еще, еще, вот так. А теперь пальчиками. Шевелись, шевелись.

Рука девушки скользнула вниз, ко влагалищу, и пальцы принялись массировать клитор.

Супонев смотрел на розовое, набухшее лоно, похожее на разрез бифштекса с кровью.

– Ну же, ну! Быстрее, быстрее! А теперь давай сюда, хватит себя развлекать, немного развлечешь меня.

Супонев взял девушку за голову и чувствуя ее показное сопротивление, наклонил вниз к своему члену.

– И смотри, крошка, если хоть капля упадет мне на брюки, тебе несдобровать, поняла?

– Поняла, поняла, дорогой, – проворковала в ответ, сглатывая слюну, наполнившую рот, девушка.

Ее пальцы умело расстегнули молнию, затем брючный ремень. Супонев немного приподнялся, чтобы девушка смогла приспустить его трусы. Она ткнулась лицом в его густую поросль, ее язык быстро шевелился, а пальцы сжимали и щекотали мошонку.

– Ну, ну, быстрее! – приговаривал Матвей Гаврилович, полуприкрыв глаза, сжав рукой упругую грудь девушки, время от времени надавливая на отвердевший сосок, такой набухший и желанный. – Торопись, торопись, крошка. А вот сейчас не торопись.

Член хозяина был хоть и большой, но на удивление вялый. Девушка продолжала одной рукой мастурбировать свой клитор, а второй – член хозяина. Понемногу, по миллиметру, пещеристое тело члена Супонева наполнялось горячей кровью, и член понемногу твердел, то и дело оказываясь во рту девушки, в горячем, полном слюны.

– Вот теперь шевелись.

Пещеристое тело члена наполнилось кровью, и он стал таким большим, что едва вмещался во рту.

– Глубже, глубже засасывай, крошка. Еще глубже…

Супонев чувствовал, как его член проникает чуть ли не в горло, едва ли не касается гланд.

– Ой, как хорошо! Молодец, молодец, крошка, получишь дорогой подарок. Только сделай так, чтобы я хорошо кончил, очень хорошо и очень много. И желательно, чтобы вся сперма попала мне не на брюки и не на живот, а тебе в горло. Поняла?

– Да, – послышалось снизу, и Супонев прижал к своему паху голову девушки еще плотнее.

Она дернулась, явно чуть не задохнувшись.

А Супонев блаженствовал. Сигарета в его руке еще дымилась, он поднес ее ко рту, сделал глубокую затяжку, а затем выпустил дым в перепутанные волосы девушки. Машина мягко покачивалась, как большая кровать.

– Ну а теперь давай, повернись. И сядь на него, сядь. И только не во влагалище, нет. Я этого не хочу, мне это надоело. Смажь свою задницу, смажь свой задний проход, я хочу туда.

Девушка принялась смазывать, извиваясь, свой задний проход, а затем перебралась на колени к Гапону и умело протолкнула огромный член своего любвеобильного хозяина себе в зад.

– Ой, как хорошо! – приговаривал Матвей Гаврилович, одной рукой сжимая упругую грудь девушки, а другой держа сигарету. – Да двигайся ты, черт подери! Сидишь, как курица на шестке! Двигайся!

Девушка принялась двигаться, упираясь руками в потолок салона.

– Вот так, вот так. А теперь встань и бери снова в рот. Давай! Я сейчас, кажется, кончу.

И действительно. Девушка, опустившись на колени, принялась быстро мастурбировать член Супонева двумя руками, держа головку у себя во рту, время от времени несильно ее покусывая. А затем Супонев взял девушку за волосы и отвел ее голову на несколько сантиметров в сторону. Сперма брызнула прямо ей в лицо.

А она продолжала мастурбировать.

– Тише ты! Тише, стерва! – ласково пробурчал Матвей Гаврилович, засовывая член поглубже в рот своей подруге. – Ну вот и все.

Как хорошо, как спокойно!

«Всегда после тяжелых разговоров о политике, о законах и налогах хочется хорошенько потрахаться. Вот я и развлекся», – подумал Матвей Гаврилович, теряя всяческий интерес к своей попутчице.

А та снизу заглядывала в глаза хозяина, слизывая розовым языком перламутровую сперму со своих накрашенных губ.

Супонев взглянул на член. Член тоже был изрядно перепачкан темно-красной помадой, словно бы на нем были следы побоев.

– Вытри хорошенько.

В руках девушки появилась салфетка. Она тщательно вытерла член своего хозяина. Супонев натянул трусы, а затем застегнул штаны.

Девушка привела себя в порядок еще быстрее.

У нее на это ушло лишь пару минут. Застегнула косую молнию, закинула бретельки на плечи, поправила чуть сползший пояс и обтянула коротенькое платье.

– Это хорошо, что ты не носишь трусики, – сказал Супонев, сунув руку под юбку девушке. – Это очень хорошо. Хочешь, я с тобой немного поиграю? – и согнутый крючком палец Супонева принялся ласкать клитор девушки.

Той уже явно не хотелось никакого секса, она устала. Но тем не менее, девушка прекрасно понимала, что должна сыграть свою роль до конца. И она принялась закатывать глаза, стонать, скрежетать зубами и урчать, как кошка, которой гладят живот.

Наконец она издала сладострастный стон, такой сильный, что Супоневу это даже немного не понравилось. Его всегда коробило неестественное проявление чувств, даже эротическое. Он выдернул руку и абсолютно спокойно вытер палец о шелковую подкладку шубы. Затем открыл бар, плеснул себе в стакан виски, и, набрав в рот, сполоснул зубы. А затем немного подумав, сглотнул – не выплевывать же на пол дорогой напиток!

– А ты ничего, понравилась мне. Придешь дня через два, мы с тобой снова потрахаемся – продолжим занятия сексом. Договорились?

– Хорошо, дорогой, обязательно приду.

Вечером или утром?

– Придешь утром, – уточнил Матвей Гаврилович, окончательно потеряв интерес к своей партнерше. Он полностью погрузился в магию чисел, имен и фамилий и всевозможных проектов, которые роились в его немного лысеющей голове.

Затем он нажал кнопку, опустил перегородку и обратился к водителю:

– Остановишься и высадишь эту крошку у ее дома. Знаешь где?

Водитель тут же по рации связался с джипом, и два автомобиля, уже въехавшие в Москву, вильнули с центральной улицы в переулок – туда, где Супонев снимал квартиру для одной из своих крошек.

А девушек, с которыми развлекался Супонев, у него имелось предостаточно. Его водитель их ему и поставлял, иногда прогуливаясь по дискотекам и барам, а также по московским ночным клубам. В общем, подобные развлечения были приятны всем – и Супоневу, который получал разрядку, и девушкам, которые получали то дорогие подарки, то изрядные суммы в зеленой валюте.

Когда девушка покинула автомобиль, Супонев взял трубку спутникового телефона, повертел ее в руках, а затем быстро указательным пальцем – тем, которым он буквально минут пять – шесть тому назад ласкал клитор девушки, набрал номер одного из своих партнеров по бизнесу.

– Ну, как ты там? – спросил Супонев.

– Ничего, Матвей Гаврилович. Вот пытаюсь договориться насчет камней.

– Хорошие камни?

– Да наши, якутские.

– Партия большая?

– Для вас она средненькая.

– Я, наверное, в этом поучаствую, – бросил в трубку Супонев. – Завтра заеду к тебе и обо всем перетолкуем. Тут кое-что надо будет уладить с ребятами из правительства Якут-Сахи.

– Так ты же, наверное, знаешь, Матвей Гаврилович, Де Бирсу это не нравится.

– А кто такой Де Бирс? Не знаю я такого.

Мы с тобой в городе хозяева или какой-то сраный Де Бирс?

– Мы, конечно, – хрюкнул в трубку абонент Матвея Гавриловича.

– Ну так вот, если мы хозяева, так мы сами и решим. И не колышет меня какой-то там Де Бирс. У него свои дела, а у нас с тобой – свои. И если надо будет, так мы и с твоим этим Де Бирсом долбанным договоримся.

– Вот и я думаю – договоримся.

– Деньги мы перевели.

– Знаю, управляющий банком звонил. – Ну вот видишь, а ты волновался.

– А я всегда волнуюсь, когда дело связано с деньгами. А кто не волнуется, Яша, так у того денег нет и никогда не будет. Деньги – это такая материя, которая любит, чтобы о ней волновались и переживали.

– Это точно. Погоди, я тебе позже перезвоню, тут ко мне пришли.

– Ладно, договорились. Вечером я буду дома.

– Где – в городе или за городом? В каком доме ты будешь в Москве? Тогда, может быть, я тоже заскочу? Приглашаешь?

– Нет, не надо. Я хочу отдохнуть.

– Ладно, отдыхай. А как прошел твой саммит с авторитетами от политики?

– Все нормально, Яша, не волнуйся. Они нас поддержат в любом случае.

– Ну и слава богу. А налоги поднимут?

– Поднимут. Но ты не волнуйся, на тебя они распространяться не будут.

– А на тебя?

– Я им столько плачу к чертям моченым, что им грех с Матвея Гавриловича Супонева еще чего-то требовать.

– Тут мне звонили наши друзья. К ним какая-то проверка приехала на полигон.

– Какая на хрен проверка? – Супонев, услышав о проверке, тут же подобрался, ведь разговор шел об очень важном деле.

– Три офицера приехали из ГРУ.

– Фамилии их знаешь?

– Конечно же знаю.

– Потом скажешь.

– Хорошо.

– А кто звонил, Борщев что ли?

– Да нет, Иваницкий.

– Так ты сказал, чтобы сделали как всегда? Столы накрыли, девочек привезли… Офицеры ведь тоже люди, тоже потрахаться не против.

– Я естественно сказал, но эти козлы будто бы другой породы.

– Какие еще козлы?

– Офицеры из ГРУ.

– А ты связался с нашими вояками?

– Конечно связался. Они обещали уточнить что и к чему.

– Вот пусть и уточняют, – сказал Супонев, бросая трубку.

Затем он внимательно осмотрел свои брюки и остался удовлетворен. Брюки остались чистыми, хотя немного помятыми. В теле разливалось приятное ощущение, как после хорошо сделанной физической работы.

Глава 10

Быстро, по-военному, подполковник Борщев оделся и уже через двадцать минут на командирском «Уазике» они с Иваницким мчались по полигону, вызывая по рации дежурного офицера.

– Где проверяющие? – кричал Иваницкий.

– Только что их видели возле поста № 3.

– Идем на перехват, – сказал Иваницкий, толкнув в плечо водителя, отчего машина вильнула.

– Они по дороге, а мы проселком. Перехватим их как раз на углу площадки, у маленькой вышки.

– Давай, дави на педаль и не рассуждай, – с заднего сиденья рявкнул Борщев, предчувствуя нешуточную опасность. И тут же связался с постом № 3, поинтересовавшись, куда направился «рафик» с московскими номерами.

* * *

Сверху – над землей, на территории полигона стояло совсем немного сооружений. Этот полигон закладывался сразу после войны, а время тогда было нелегкое и тогда все еще опасались бомбовых ударов. Поэтому все основные сооружения и находились под землей.

Это был, если честно сказать, почти что небольшой подземный город. Правда, запущенный.., но тем не менее.

К полигону шла ветка железной дороги.

Именно по этой ветке и были загнаны во время неразберихи с выводом войск из Восточной Германии цистерны с техническим спиртом в полупустые подземные хранилища, никем не оприходованные и никем не учтенные. По документам они прошли и какое-то время числились как топливо для ракет. Но оно, судя по бумагам, было давно уничтожено, а склады, где стояли эшелоны со спиртом, по тем же бумагам числились давным-давно выведенными из обращения.

Были составлены акты с полковничьими и генеральскими подписями, о том, что они со временем пришли в негодность, и их затопило грунтовыми водами. А приводить их в рабочее состояние не имеет смысла, да и нет сейчас на это средств, поскольку для того, чтобы их отремонтировать, нужны миллиарды. Да и не соответствуют они новым техническим требованиям.

Правда, эта ситуация существовала только на бумаге. На деле же склады, построенные еще пленными немцами, до сих пор исправно служили подполковнику Борщеву и полковнику Иваницкому. Там было сухо, была подведена электроэнергия, огромные железные двери были хорошо смазаны и открывались почти бесшумно. Правда, на дверях висели замки и таблички: «Не входить» и «Опасно для жизни!», а туда никто из ненужных людей, то есть, из не имевших отношения к реализации спирта, не попадал. Комплекты ключей имелись только у Борщева и у Иваницкого, а сами двери были оснащены сигнализацией.

Раз в неделю, а то и два, на территорию полигона заезжал автомобиль «Урал» с огромной цистерной, на которой было написано «Огнеопасно!». Машина по пандусу съезжала в подземное хранилище и там Борщев собственноручно, переодевшись в замасленный комбинезон, опускал шланг из машины в одну из железнодорожных цистерн, а затем пристально смотрел на мелькание цифр на счетчике насоса.

Крышка на автомобиле закручивалась, так же закручивалась крышка на цистерне. И поставив все нужные печати и подписи на путевом листе, Борщев отпускал огромный «Урал» – отправлял его в обратный путь.

С водителем неизменно приезжал человек Гапона и куда этой ночью поедет цистерна со спиртом, не знал даже водитель. Это было известно только экспедитору. Спирт как правило не возили на один и тот же завод дважды.

И если раньше, когда все это дело только начиналось, технический спирт еще как-то очищали древесным углем, то в последние месяцы Гапон на это дело плюнул и сказал, чтобы не тратились на пустяки и не занимались ерундой, ведь на это уходило драгоценное время. Технология была отлажена уже до такой степени, что огромную цистерну за ночь успевали развести водой, разлить по бутылкам, оснастить пробками, приклеить акцизные марки и развезти готовые бутылки к утру с территории завода по торговым точкам, которые тоже контролировались людьми Гапона.

Выручка же делилась лишь после того, как реализовывали левую водку. И занимался дележом, как правило, сам Гапон.

А платить приходилось многим – и генералам, которые помогли организовать вывоз спирта из заграницы, и подполковнику Борщеву, и полковнику Иваницкому, и еще десяткам других заинтересованных в этом деле людей.

Конечно же водкой это пойло можно было назвать условно. С настоящей водкой имелось лишь одно сходство: она была прозрачной и содержала нужное количество градусов. Произошло, естественно, и несколько неприятных случаев, когда левую водку выявляли на точках реализации, случайные проверяющие. Но небольшие суммы в твердой валюте успешно гасили готовое вспыхнуть пламя скандала. На это Гапон денег не жалел.

Больше всего из-за проверки волновались Борщев и Иваницкий и волновались лишь по той причине, что сегодня ночью должна прибыть цистерна. Отменить приезд было уже невозможно, ведь на заводе уже подготовили бутылки, пробки, этикетки. С людьми было договорено, что они выйдут в ночную смену и даже уплачен им аванс.

В общем все было сделано как всегда, и подобную осечку Гапон не простил бы ни Борщеву, ни Иваницкому. На подобные ситуации у Гапона имелся один и тот же ответ:

– Я вам плачу деньги и плачу их вовремя.

Так и вы должны вовремя поставлять продукцию.

Проверка, приехавшая на полигон, была какая-то непонятная. Борщев и Иваницкий ознакомились с бумагами, все в них было в порядке. Но почему им не позвонили, не предупредили, не проинструктировали? Да и приехавших офицеров они видели впервые. Что с ними делать не знал ни Иваницкий, ни Борщев. Но перемигнувшись и понимающе кивнув друг другу, полковник и его заместитель решили действовать по старинке, старым проверенным способом.

– Места тут у нас хорошие, – начал Борщев, – поселю я вас в гостинице. Она у нас на берегу реки, возле леса, и никого чужого там нет. А через пару часов устроим на берегу пикник. Шашлыки, водочка – как положено, – и он замолчал, пристально глядя в глаза высокому майору.

– Водочка? – бесстрастно переспросил тот.

– А вы что, брезгуете? Или там, у вас в Генштабе, пьют коньяк?

– У нас пьют все, – и майор широко улыбнулся, давая понять, что от водки и шашлыков на свежем воздухе никак не откажется.

И тогда Борщев добавил:

– А как вы смотрите на счет прекрасного женского пола?

Офицеры переглянулись.

– В принципе нормально.

– Они у нас все проверенные, – с гордостью сказал Борщев, – мы их регулярно проверяем на предмет заболеваний.

– Ну, если так, то… – майор Кудин пожал плечами и улыбнулся.

Цель проверки, когда о ней узнал Борщев, его развеселила – проверить наличие боеприпасов и сверить его с количеством, указанным в документах. Но виду они с Иваницким не подали.

– Так это же вам считать да считать. Там же столько этого дерьма! Я, честно говоря, даже сам точно не знаю. Принимал по документам и когда буду уходить на пенсию по документам и сдам.

– – Что, действительно так много, что и не сосчитать? – поинтересовался голубоглазый майор и как-то подозрительно взглянул на полковника Иваницкого.

– Да, майор, там столько этого…

Иваницкий напрягся, наморщил лоб и назвал цифру, которая ошеломила даже майора.

– Так это же получается почти столько, – показал свою осведомленность майор ГРУ, – сколько американцы вывалили на Дрезден.

– Ну, не столько, конечно, – уточнил Иваницкий, – чуть поменьше. Но думаю, этими бомбами можно уничтожить Смоленск.

И могу вам сообщить, майор, что ни одна бомба из этих складов не выносилась. И вообще заходить туда как-то боязно, не дай бог что-нибудь замкнет, тогда такое может начаться… Хорошо, что полигон в стороне от населенных пунктов, поэтому мы так спокойны.

– Действительно спокойны? – уточнил майор. – Вы же на вулкане живете.

– Мы знаем, что на вулкане, – захохотал Борщев. – Но мы уже привыкли.

На вулкане всегда тепло, да и как-то… – подполковник постучал по двери, – пока мы с полковником Иваницким здесь, ни одного ЧП не случилось.

– Видел, видел, территория охраняется как следует.

– Так не зря же, майор, мы хлеб едим.

Да и до пенсии нам с полковником осталось немного, каких-то пару-тройку лет. А там – иди на все четыре стороны. Да и кому теперь эти бомбы нужны? И снаряды тоже не нужны. Они же поржавели, да и калибры нынче другие. Вообще все это трогать опасно, поэтому оно и лежит мертвым грузом, что стоит меньше, нежели пришлось бы заплатить за его уничтожение. Это же все надо вывезти!

Это сколько машин потребуется? А сколько солярки сожжешь! Да и где рвать? Это же тысячи тонн!

Майор понимающе кивал.

– Но тем не менее, мы все должны осмотреть.

– Ну если вам так хочется, можем пойти прямо сейчас, – чувствуя, что майор и двое офицеров настроены на работу, предложил Борщев.

– Служба сперва – остальное потом.

– А шашлыки как, подождут?

– Подождут, подождут, – ответил голубоглазый майор.

– Тогда идем.

И все сели в машины. Впереди поехал командирский «Уазик», следом за ним «рафик». И уже через полчаса открывались железные двери, зажигался свет, и люди ходили по подземному арсеналу, испуганно глядя по сторонам. А на них тупыми рылами смотрели авиационные бомбы, густо покрытые смазкой.

– Если хотите, можете считать: в штабеле ровно триста штук. Через двадцать метров еще триста и так полкилометра. Хотите – считайте.

Голубоглазый майор из ГРУ вытащил калькулятор, присел на край вагонетки и принялся считать.

Почти четыре часа блуждала проверка по лабиринтам. И майору из ГРУ пришла в голову мысль, которой он поделился с подполковником:

– Послушайте, а выбраться отсюда мы сможем?

– С нами сможете. У нас был, правда, один случай, молодой солдат забрел, так мы его искали, мерзавца, трое суток. А с ним что случилось, – захохотал подполковник Борщев, – мерзавец, спать захотел! Замучили его старослужащие до такой степени, что он неделю не спал. Вы же знаете какие здесь порядки были поначалу. Мучили бедных новобранцев, приучали к «порядку», чтобы служба медом не казалась. Так этот остался на складе после работ, забрался поглубже, накрылся шинелью, шапку под голову и заснул. А проснулся – от страха в штаны наделал. Вокруг темно, а куда идти не знает.

Спичку зажечь страшно, фонаря с собой у него не было. Свет зажигается только на пульте – словом, попался. А тут кричи не кричи, хоть тресни, никто тебя не услышит.

Хорошо хоть одному сержанту пришло в голову, что молодой солдат не убежал из подразделения, а остался в складе. Когда мы его нашли, он был весь в дерьме, перепуганный на смерть. Уж как он нас благодарил, ноги бросился целовать. Он уже себя похоронил.

Хорошо что вода здесь есть, кое-где стены протекают. Вы же видите, лужа на полу, а так бы от жажды с ума сошел, да еще пара сухарей в кармане нашлась. Бомбы же жрать не станешь…

– Это точно, не станешь.

– Ни на что они уже не годны.

– И что потом сделали с этим солдатом?

– С ним уже ничего не делали, майор.

У него от страха крыша поехала. Комиссовали его, отправили в госпиталь на обследование, а оттуда прямиком домой в родную деревню коровам хвосты закручивать. Больше этот солдат ни на что не способен.

– – Да, страшновато, – сказал майор.

– Так что смотрите, далеко от нас не отходите – потеряться тут легко.

– Все понятно. Пойдем к выходу.

– Погодите, майор, это же только один склад, а у нас их двенадцать и все они между собой соединены переходами с двойными металлическими дверьми. Давайте еще посмотрим, а то вдруг вы подумаете, что этот склад у нас образцовый и только здесь у нас порядок, а на остальных мы все уже вывезли.

– Не вывозили вы отсюда ничего. Я же вижу, что даже рельсы ржавые, а без вагонетки бомбу отсюда не вытащишь.

– Это вы верно заметили. Наблюдательны.

– Служба у нас такая.

– Тогда пойдем. Служба службой, а время-то уже к ужину приближается.

Майор взглянул на свои часы и сказал:

– Да, подкрепиться, подполковник, не мешало бы.

– Не называйте вы меня так официально – подполковником. Официальная часть кончилась. Я Валентин Витальевич, а вы?

– Я Петр Иванович Кудин, это Павел Васильевич Кошель, а этот, самый молодой, Андрей Дмитриевич Рагозин.

Полковник Иваницкий тоже представился.

Теперь офицеры разговаривали между собой уже совсем не так, как в начале проверки.

Между ними наладилось взаимопонимание и, как показалось Борщеву, полное доверие. Вот только полковник Иваницкий начинал нервничать, правда, виду не подавал.

Пока офицеры ГРУ осматривали один из отсеков, заполненный бомбами, Иваницкий спросил:

– Кто машину с человеком Гапона встретит?

– Я, наверное, займусь ими. Выпивка, девочки, ну, по полной программе, короче. – Предложил Борщев.

– Давай, займись. Я тогда отправлю спирт.

Подполковник кивнул и хотел улыбнуться своему начальнику, но тут же вспомнил вчерашний день, и лишь кривая усмешка мелькнула на его усталом лице. Все еще болело под ребрами, да и шишка на затылке давала о себе знать. Шкаф в кабинете начальника полигона стоял дубовый.

– Давайте выбираться?

– Давайте, – сказал майор Кудин.

– Правда, здесь есть путь и покороче, но придется лезть по лестнице к запасному выходу.

– И как это вы ориентируетесь без точного плана в руках?

– Так мы же здесь уже слава богу не первый год служим и хозяйство свое, как видите, знаем.

– Вижу, вижу, не только знаете, но и держите в образцовом порядке. Дайте-ка мне еще раз взглянуть на план.

Прямо на бетонном полу под забранным в металлическую сетку светильником полковник Иваницкий разложил синьку.

– Вот, собственно говоря, наше хозяйство.

Мы сейчас находимся вот здесь, а выбираться будем через этот ход. Кстати, подполковник, – обратился Иваницкий к своему заму, – а ты-то сам давно лазал по этой лестнице? Может, она уже проржавела?

– Нет, не так давно, товарищ полковник, – официально ответил Борщев, – все там в полном боевом порядке. А если было бы что не так, то я взял бы, солдат и отремонтировал. На полигоне хватает и сварщиков, и слесарей.

– Посмотрим, посмотрим… Я-то сам через этот лаз только в прошлом году пробирался.

Когда офицеры ГРУ, полковник Иваницкий и подполковник Борщев, а также пожилой прапорщик и два солдата выбрались на свежий воздух, все с облегчением вздохнули. И только на поверхности почувствовали, какой в подземелье удушливый воздух. Они стояли посреди чистого поля метрах в пятидесяти от колючки, и офицеры ГРУ совершенно не представляли, в каком направлении идти.

Полковник Иваницкий тут же по рации связался со своим шофером, и вскоре у колючки появился командирский «Уазик» и «рафик» проверяющих.

– А теперь куда?

– Хорошо бы помыться, – сказал голубоглазый майор Кудин.

– Что ж, это дело выполнимое. Банька, думаю, уже готова и к баньке соответственно.

Майор потер ладонь о ладонью, явно довольный услужливостью хозяина полигона.

Ему и впрямь хотелось немного выпить, а самое главное – помыться. К бане майор Кудин был не равнодушен. Но он хорошо помнил свой разговор с полковником Бахрушиным, помнил, как тот сказал:

«Будь с ними, Петя, настороже. Смотри в оба, что-то там на этих складах не так».

Но Кудин решил пойти другим путем. Сначала прикинуться простаком, которого облапошили, выпить, с хозяевами, погулять, а самому в это время расспросить солдат, может, и местное население из вольнонаемных – в общем навести справки. Бахрушин никогда бы не послал его сюда, если бы не почуял – что-то на полигоне не так. Но пока все вроде бы выходило против предчувствий Бахрушина. Склады не пустовали или может, где-то в других помещениях хранился какой-нибудь товар, может, даже и оружие. Но нельзя быть в первый день слишком назойливым, лучше потом, когда бдительность Иваницкого и Борщева несколько притупится, и они ослабят контроль…

«Значит так, на время о деле надо забыть», – приказал себе майор.

О том, что в его портфеле лежит трубка спутникового телефона, завернутая в полотенце, не знали ни Борщев, ни Иваницкий, ни даже его помощники капитан Кошель и капитан Рагозин.

* * *

Проверяющие уже попарились, выпили по несколько рюмок водки и сидели возле костра на берегу реки. За ними возвышалось двухэтажное здание, называемое гостиницей.

Радушие хозяев майора Кудина и его помощников удивило. На столе оказалось море дорогой водки, хорошие шашлыки, целый огород всевозможной зелени, да и девочки пришли – ничего. Единственное, что насторожило майора, так это исчезновение Иваницкого. Он, сославшись на неотложные дела, укатил на своем «Уазике», даже не просушив как следует волосы после бани. Задавать лишние вопросы майору Кудину было не с руки.

Немного прояснил ситуацию Борщев:

– У него проблемы с женой. В прошлый раз она ему такой скандал закатила, что весь военный городок знал, хотя ничего зазорного для старшего офицера не случилось.

Тогда как раз-то и гуляли без девочек, чисто мужской компанией. Кстати, тоже из Генштаба приезжали и тоже проверяли эти проклятые бомбы. Мы с ними, как и с вами, обошли все помещения до одного, заглянули в такие углы, куда даже я заглядываю раз в год. Кстати, вы такого капитана Пятакова не знаете? Он к нам и приезжал, – назвал первую пришедшую на ум фамилию Борщев.

– Много у нас народу, всех не упомнишь.

– Да, да… Но зато потом выпили… – и Борщев махнул рукой, показывая этим жестом, что выпито было море. – Ну что, майор, давайте еще по одной. Люди, я смотрю, вы хорошие. Не зря же вы в такую даль перлись!

Хоть посидите, на чистую реку посмотрите, свежим воздухом подышите, ушица сейчас будет готова…

Майор видел, что солдат закончил варить уху и только поглядывает на своего начальника, когда тот прикажет нести ее к столу.

Глубокие миски из нержавеющей стояли уже составленные как башни на краю дощатого стола.

Девочки свою компанию гостям пока не навязывали, они сидели на деревянном мостке над речкой, накинув на плечи халаты, и смотрели на закат, потягивая вино через соломинки из высоких стаканов. Но майор понимал, стоит лишь щелкнуть пальцами и все они вмиг обернутся. А если щелкнуть пальцами дважды, то халаты упадут с их плеч. А если Борщев махнет рукой, то девицы заскачут вокруг костра абсолютно голые.

Именно такой сценарий подполковник Борщев и заготовил для своих гостей. Сценарий был проверен, действовал всегда. Правда, иногда для разнообразия еще подгоняли машину и светили на танцующих фарами.

Но до подобного развития событий еще оставалось время, еще предполагалось выпить не одну бутылку водки, чтобы проверяющие окончательно расслабились и тогда уже начнется настоящая оргия, в которой Борщев и сам, может быть, не откажется поучаствовать. Кстати, девиц было пятеро, и каждая получила по двадцать баксов, каждая знала, если выбор проверяющих падет на нее, еще одна зеленая двадцатка станет ее собственностью. А ради этого стоило постараться.

Ведь для этой местности сорок баксов являлись большими деньгами. Таких в деревне не заработаешь за один вечер.

И девицы ждали, когда пробьет их час, когда магнитофон будет включен на полную катушку и эхо полетит по окрестностям. Вот тогда они и развернутся. К тому же на этот раз к ним приехали молодые рослые мужчины, а не какие-нибудь старые полковники, выжившие из ума и давным-давно потерявшие потенцию.

Луна, взошедшая над лесом, отразилась в узкой ленте реки. Серебристая дорожка легла наискосок через русло. Майор ГРУ Петр Кудин вслушивался в трескотню подполковника Борщева, в щебетание девушек, особенно не вникая в слова. Его занимал всего лишь один вопрос, но на этот вопрос ответа и не было.

«Что же происходит на этом законсервированном полигоне? – допытывался он сам у себя. – Чем здесь можно торговать? Как можно извлечь прибыль, сидя на почти негодных боеприпасах?»

Судя по подполковнику Борщеву, тот не бедствовал, хотя и не сверкали на его руках золотые перстни. Да и ботинки он носил отечественные, не такие, чтобы выделялись. Но людей, которых не заботит сколько они получают зарплаты, майор ГРУ научился отличать без ошибок. С первого взгляда такой человек всегда смотрится независимо, хотя при этом и чем-то запуган.

Подполковник Борщев нервничал, это сразу же бросалось в глаза. Уже само присутствие на полигоне чужих не давало ему расслабиться. Он говорил слишком быстро, слишком громко смеялся, очень часто предлагал выпить.

И майор Кудин сообразил, Борщев хочет его споить.

– Ну еще по одной, – предлагал Валентин Витальевич и не дожидаясь согласия, наливал водку в объемистую рюмку.

– Можно и не по одной…

– Тогда нальем.

Кудинов заметил, Борщев сам не допивает спиртное до дна, пару раз подполковник вылил водку на землю, думая, что этого никто не видит. Когда же майор очень пристально следил за ним, то, набрав спиртное в рот, Борщев не проглотил его, а замолчав на минутку и потом нагнувшись, выплюнул его под стол.

«Ну-ка, ну-ка, – подумал майор Кудинов, присматриваясь к бегающим по сторонам глазкам подполковника Борщева. – Не спокойно у тебя на душе. Дай-ка я тебе подброшу надежду».

И он, не дожидаясь, пока замначальника полигона предложит выпить, сам налил водку в рюмку.

– Отличные у вас места! Да и ребята хорошие. Сколько езжу со всякими проверками, впервые встречают так радушно.

– Да уж стараемся.

– Везде, где ни бывал, чувствовал, чего-то из-под тебя хотят, – майор изображал из себя захмелевшего, широко размахивал руками, – а тут сразу видно, от чистого сердца.

От души стараетесь.

– Девочки, – напомнил подполковник Борщев.

– Где вы таких набрали? Прямо модельные красотки!

Подполковник Борщев смутился:

– Растут у нас такие, крепенькие, словно грибы. Наверное, земля такая.

– Из города привезли? – хитро сощурившись, поинтересовался майор.

– Нет, что вы! – тут же замотал головой Борщев. – Эти все местные. В городе, знаете, какую заразу подхватить можно! Я бы вокзальных проституток вам не предлагал. Свои же люди.

– Свои?

– Для меня, все, кто в форме – свои, одно дело делаем. Родину защищаем, правда, от кого – неизвестно.

– Насчет болезней это вы правильно заметили, их не надо ни мне, ни вам.

– Как же иначе, зачем потом нам неприятности, да и девушкам тоже?

Рюмки сошлись над столом, в тарелках уже дымилась уха, пахнущая костром. На этот раз Кудину удалось обхитрить Борщева. Он воспользовался его же тактикой: водку не проглотил, а сделав вид, что закашлялся, выплюнул ее на траву.

Пышущий жаром мангал стоял на берегу реки, и искры взлетали над ним фонтаном каждый раз, когда солдат принимался разбивать металлическим прутом головешки.

«Где же Иваницкий? – думал Кудин. – Наверняка мы приехали в неподходящий момент, неподходящий, естественно, для них, а не для нас. И вот теперь заместитель начальника развлекает проверку, а тем временем командир проворачивает аферу. Нужно отсюда выбираться. Только сделать это незаметно мне вряд ли удастся. Борщев, судя по его носу, мастер выпить. И даже если я буду стараться изо всех сил, пройдет не меньше часа, прежде чем он уткнется в столешницу лицом и захрапит».

– Знаете, подполковник, – шепотом проговорил майор, наклонившись к самому уху Борщева.

– Да, слушаю.

– Уха, водка, шашлыки, все это хорошо, но еще лучше бы…, – майор замолчал.

Борщев засмеялся:

– Ну конечно же, девочки?

– Они самые. Какую бы вы мне посоветовали из вашей коллекции?

– Они все хороши.

– Знаете ли, так не бывает – одна умеет одно, – второе.

– А что, есть какие-нибудь особые пожелания? Я же понимаю…

– Да вот хотелось бы… – и Кудин вновь замолчал, склонив голову на бок.

– Да вы не смотрите, что они деревенские!

Умеют делать все что угодно, ничему не удивляются. И только смотрите, не балуйте их деньгами.

– Им уже заплачено?

– Да что вы, майор! Они просто так, из любви к искусству.

Кудин погрозил Борщеву пальцем, сделав вид, что сильно захмелел.

– Небось, у одной отец в части работает, у другой брат, у третьей мать фельдшером,..

– Не совсем что бы так, но близко. Только что мы все с вами о делах? Какая разница, что их здесь держит? Я же вижу по глазам, вы и ваши ребята им понравились.

– Мои ребята видные.

Подполковник Борщев поднялся из-за стола и покачиваясь, двинулся к дощатой кладке, выходящей на воду. Девушки тут же обернулись, словно по команде. Замерли в ожидании.

«Вот же, – подумал Кудин, – набрали шлюх дрессированных!»

Валентин Витальевич постоял, уперев руки в бока, разглядывая по очереди девушек, прикидывая в уме, какая из них больше подойдет по вкусу старшему среди проверяющих.

– Танька, – негромко произнес он и кивнул коротко стриженой брюнетке.

Та вынула ноги из воды, отрясла их стала во весь рост. При этом купальный халат как бы случайно соскользнул с ее плеч. Девушка подхватила его на полпути и вопросительно посмотрела на Борщева. В это время солдат как раз подбросил в костер сухого валежника и ярко вспыхнувший огонь выхватил из темноты ее обнаженное тело – смуглое, стройное, загоревшее ровно, купальник не оставил следов.

– Слушай, Танька, – почти не шевеля губами, проговорил подполковник Борщев, когда девушка уже стояла рядом с ним, – с этого майора глаз не спускай, чтобы ни на шаг от него не отходила. Напои его, затрахай до потери сознания, но чтобы он все время был при тебе.

– Знаю, – улыбнувшись, отвечала девушка и покачивая бедрами двинулась прямо к голубоглазому майору Кудину.

Она не вздрогнув прошла мимо жарко пышущего костра, ветер, дувший вдоль реки, качнул пламя, и его языки лизнули ее загорелое тело. Татьяна остановилась перед майором, держа в руках махровый халат и не смущаясь, глядела ему прямо в глаза.

– Может пойдем купаться? Вода, как парное молоко – будто только что из коровьего вымени, – проворковала она.

– Я не люблю на глазах у всех, – проговорил майор ГРУ.

– Там чуть дальше есть излучина, – Таня протянула к нему руку и коснулась плеча.

Ее тонкие пальцы теребили остроконечную звездочку погона.

– Пошли, – майор Кудин поднялся и обнял девушку за плечи.

Подполковник Борщев пошел было за ними, но Кудин обернулся и махнул ему рукой:

– Мешать нам не надо.

– Я распоряжусь, вам шашлыки, выпивку принесут. Чего пожелаете.

– Не надо.

И в этот же момент капитан Кошель окликнул Борщева:

– Валентин Витальевич!

Тот тут же заспешил к гостям.

Глава 11

Майор ГРУ и проститутка медленно шли по черной, утоптанной до блеска тропинке, ведущей вдоль реки. Девушка ступала босиком.

– Тебе не холодно?

Она отрицательно покачала головой.

– Сейчас искупаемся, я тебя согрею, – а затем она изобразила испуг. – Я вас назвала на «ты», извините…

– Ничего, все нормально.

Они прошли болотистой ложбинкой и оказались на пригорке. Внизу расстилался великолепный песчаный пляж, вода искрилась в свете луны.

– Пошли, пошли, – торопилась Таня, начиная расстегивать на майоре рубашку. Делала она это умело и быстро.

«Вот же черт, – подумал майор, – по-моему, отцепиться от нее не получится».

Он перехватил запястье девушки и остановил ее руку.

– Хватит.

– Не хочешь, чтобы я тебя раздела?

– Я сам.

Кудин аккуратно снял форму, сложил ее и первым забежал в воду. Слабый хмель быстро улетучился, он сразу доплыл до противоположного берега, затем нырнул и долго не показывался на поверхности. Таня даже успела испугаться. Затем Кудин неожиданно вынырнул из воды прямо перед ней.

Девушка облегченно вздохнула:

– Фу ты! Я уже подумала, не утонули ли вы.

– Тебе-то чего бояться?

– Как чего, ты все-таки гость…

– Небось, Борщев тебе приказал ни на шаг от меня не отходить?

Чуть сузив глаза, Таня посмотрела на абсолютно трезвого майора.

– Ты мне нравишься, – наконец произнесла она и в этих ее словах Кудин не почувствовал даже и ноты фальши.

– А ты мне не очень, – так же честно признался он.

– Я сама себе временами не нравлюсь, – отвечала девушка, кладя мокрые руки на плечи майору ГРУ.

Майор даже не успел перевести дыхание, как Таня прижала свои губы к его губам, а ногами обхватила его бедра. Кудин покривил бы душой, если бы сказал, что поцелуй пришелся ему не по вкусу. Да и само осознание того, что ты сжимаешь в руках сильную молодую девушку, хочешь или нет, возбуждало.

– Врешь, что я тебе не нравлюсь, – рука Тани исчезла под водой и она небольно сжала свои пальцы. – Доказательство этому у меня в руках.

– И часто ты развлекаешь гостей?

– А ты не думай об этом. Меня от этого не убудет. Это самое дело у баб сносу не имеет!

Кудин прикрыл глаза, размышляя, что же теперь ему делать дальше.

– Ты хочешь здесь, в воде или выйдем на берег?

Таня так и не разжала пальцы, словно боялась потерять в черной ночной воде то, что держала в них, а вместе с ним и майора.

«В конце концов, – подумал Петр Иванович Кудин, – а почему бы мне и не развлечься? О том, чтобы избегать соблазнов, полковник Бахрушин ничего не говорил. Чем скорее мы начнем, тем быстрее я смогу перейти к делу».

И он постарался пока не думать о цели своего приезда на полигон, успокоив себя тем, что развлечение не займет много времени. Таня действовала умело и по всему чувствовалось, это занятие доставляет ей истинное удовольствие. А когда майор Кудин уже был близок к тому, чтобы ощутить наслаждение, девушка прошептала:

– Погоди.

Она разжала руки и нырнула под воду…

– Да уж… – вздохнул майор, закатывая глаза.

Противиться этому мог бы только абсолютно бесчувственный человек. Лишь дважды девушка вынырнула, чтобы вздохнуть и вновь опускалась под воду. Майор держал ее за плечи и уже ничего не видел вокруг себя, не ощущал прохлады воды, точно так он не ощутил бы и кипятка.

– Тебе понравилось?

– Не то слово!

Наконец они оба уставшие выбрались на берег и тут же сели на валун, еще хранивший дневное тепло. От ночной прохлады у Тани зуб не попадал на зуб.

– Оденься, – сказал Кудин и обернулся.

Прямо за ними стоял, широко расставив ноги, подполковник Борщев и широко улыбался. В его руках был поднос с горячими шашлыками, бутылкой водки и бутылкой шампанского, – С легким паром, – проговорил он. – Или с водными процедурами.

«Черт, – подумал Кудин, – это же надо, я даже не заметил как он появился!»

Майор чувствовал себя неловко голым под пристальным взглядом подполковника.

– Все, больше не стану вам мешать, – Борщев поставил поднос на песок пляжа и бодро зашагал по тропинке.

"И водка его не берет! – подумал майор, прыгая на одной ноге и пытаясь второй попасть в штанину форменных брюк.

Присмотревшись, Кудин заметил еще двух солдат, притаившихся в темноте.

«Пасут меня, словно бы я заключенный, надумавший бежать!»

– Пойдем, немного передохнем, да и душ принять надо, – предложил майор, накидывая на плечи Тани махровый халат.

– Думаешь, это только в темноте речка чистой кажется?

– Не помешает, Таня.

Та прижалась к нему, клацая зубами.

Уже с крыльца небольшой гостиницы майор Кудин глянул на пылающий на берегу костер. Возле него нагишом отплясывали девушки. – – Хочешь к ним?

– С тобой – да.

– Со мной? Тогда пошли сюда.

Он открыл дверь и пропустил вперед себя Таню.

Подполковник Борщев сидел в холле и прежде, чем Кудин успел ему что-нибудь сказать, протянул ключи.

– Вот ключики от вашего номера. Располагайтесь, отдыхайте до утра.

– Мои люди тоже будут здесь?

– Если хотите, шофера можно поселить отдельно.

– Да нет, – рассмеялся майор, – шоферы – это такой народ, что им можно доверять.

Если что и видели, ничего не скажут.

– Да, хороший шофер – это большое дело, – покачал головой подполковник Борщев, и гости поднялись на второй этаж.

Майор Кудин открыл дверь номера и включил свет. Все здесь было уже приготовлено: большая двуспальная кровать застлана свежими простынями, в уголках которых синели штампики воинской части. На полу стоял пышущий жаром обогреватель.

В номере имелось два окна. Одно из "них выходило на речку, второе – в сторону полигона. Кудин закрыл дверь на ключ и опустился в кресло. На низком журнальном столике стояла тарелка с фруктами, пара бутылок легкого вина, бутылка водки и, конечно же шашлыки.

– Мойся первой, – бросил он Тане.

– А вместе не хочешь?

– Дай немного отдохнуть.

– Мне кажется, ты готов хоть сейчас.

– Кажется, только кажется…

Девушка прошла в ванную комнату и открутила кран. Зашумела вода. Она даже не закрывала двери, следя за тем, что делает майор.

Кудин времени не терял. Он сперва подошел к окну, выходящему на полигон, и внимательно осмотрел местность. Темнота стояла не полная, светила луна. Но ничего подозрительного пока ему увидеть не удалось. Он злился, что зря теряет время.

«Нужно будет как-нибудь избавиться от этой Таньки и выбраться отсюда. Машиной, правда, вряд ли удастся воспользоваться, ведь Борщев не спускает с нее глаз. Но и пешком за ночь можно обойти немало».

Он обернулся. Таня все еще стояла под душем. Майор принялся осматривать номер. Он делал это ненавязчиво – так, чтобы не возбуждать лишних подозрений у девушки. На телевизоре стоял телефонный аппарат. Звонить отсюда по внутренней линии, которая прослушивается, майор, конечно, не собирался. А вот Таня вполне может воспользоваться аппаратом, если только обнаружит, что майор ночью выбрался из номера. Поэтому Кудин оперся о телевизор и делая вид, что ищет что-то упавшее за тумбочку, сломал два зубчика у штекера.

«Ну вот, теперь ты отсюда никуда не позвонишь», – ухмыльнулся Кудин и решил, что пришло время дальше играть в любовь.

Он сбросил форму и шагнул в ванную комнату. Скорее всего, Таня задержалась там надолго именно ожидая этого момента, когда вместе с майором сможет продолжить игру уже под теплыми струями душа, а не в холодной ночной речке.

На этот раз майор тоже не подкачал, правда, девушку немного насторожило то, что он теперь проявлял больше активности, чем на свежем воздухе. Но она тут же нашла этому объяснение: вода в реке холодная, черта с два возбудишься, а тут прямо-таки млеешь от адской смеси тепла воды и тепла девичьего тела.

Борщев не поскупился, котельная работала вовсю, и из невысокой кирпичной трубы дым валил, как из трубы крематория.

Из душа они вышли вместе.

– Ну, иди в постель.

– Пошли вместе, – Таня потянула его к двуспальной кровати.

– Ты еще мокрая. Вот обсохнешь немного, тогда и приду.

Кудин звонко шлепнул девушку по голому заду, и та юркнула под одеяло. Ей и в самом деле было немного холодно после обжигающего душа. А Петр Кудин тем временем незаметно вынул ключ, которым запер дверь, отцепил его от брелока и спрятал последний на верхней полке гардероба под старой пожелтевшей газетой, ключ же бросил в карман.

«Даже если она и станет искать этот ключ, то найдет не скоро, – здраво рассудил майор и тут же подумал. – Девушка уже довольно измотана, если сейчас она выпьет стакан вина, то упадет замертво».

Он и сам еле держался на ногах от усталости. Вино забулькало из бутылки в высокий стакан и с ним в руке Кудин подошел к постели.

– На-ка выпей, это придаст тебе сил.

Таня отрицательно тряхнула мокрыми волосами:

– Нет, нет, меня может вырвать. У меня уже все это питье и жратва вот здесь! – она провела указательным пальцем чуть ниже подбородка.

– Выпей, – уже несколько строже приказал майор Кудин.

Девушка не могла ослушаться, ведь она прекрасно помнила наказ Борщева: не только ни на шаг не отходить от майора, но и беспрекословно выполнять все его желания. Давясь и дважды поперхнувшись Таня все-таки осушила стакан. Голова тут же закружилась комната поплыла перед глазами.

– Ой, я совсем пьяная! До этого я пила только водку.

– Если бы ты сказала, я налил бы тебе водки. Ну ладно, водку я выпью сам, это мне не повредит, а лишь придаст прыти.

Таня хмыкнула и натянула простыню на голову.

А Кудин взял стакан, налитый до краев, и подойдя к окну, медленно вылил его себе в рот. То, что в стакане была вода, а не водка, Тане не пришло и в голову.

«Ну и насос этот майор! Сейчас, наверное, упадет замертво. Хоть он и хорош собой, но хватит траханий. Тех двадцать баксов, что дал Борщев и ту двадцатку, которую он обещал вдогонку, я уже отработала с лихвой. Сама натрахалась вдосталь, да и майор, скорее всего, доволен. Лишь бы завтра его радикулит не хватил от холодной воды».

Все эти мысли в голове у девушки путались, и она почувствовала, что плывет. Веки сами собой опустились, Таня зевнула, поджала ноги, свернулась калачиком и, сунув кулак под щеку, провалилась в забытье.

Кудин присел возле кровати, внимательно посмотрел на девушку.

– Наверное, отрубилась, – пробормотал он и махнул прямо перед глазами ладонью.

«Точно, спит. Вот теперь я предоставлен сам себе и могу заняться делом».

Он быстро оделся и выбрался на улицу, легко и умело спрыгнув на газон с цветами.

От реки неслась музыка, отблески недалекого костра освещали деревья. Майор сориентировался на местности, прекрасно помня все – где находятся склады, где служебные помещения, где КПП. Он знал достаточно, за день смог увидеть многое. Но мало того, что увидел, он еще все прекрасно запомнил.

Петр Кудин направился через кусты по узкой тропинке к рокаде, которая по периметру опоясывала полигон. Рядом с рокадой тянулась колючка. Он шел по обочине, стараясь не выходить на дорогу. Если бы он услышал шум мотора командирского «Уазика», то успел бы отскочить в сторону и спрятаться в высокой пыльной траве.

Единственное, о чем он жалел, так это то, что не успел прихватить с собой трубку радиотелефона, которая осталась в «рафике». Он шел быстро, пока, наконец из-за поворота не показались здания складов.

Ему и в голову не могло прийти то, что сейчас происходит в гостиничном номере.

А его девушка, в это время, зажимая руками рот, бежала в ванную комнату. Она едва успела наклониться над ванной, как из ее рта рвануло все то, что она успела выпить и съесть. На краях ванны подрагивали остатки пищи, а Таню все рвало и рвало. Наконец она пустила холодную воду и сунула голову под струю.

– Бр-р-р! – единственное, что смогла она пробормотать. – Бр-р-р!

Чуть не вывернув себе желудок наизнанку она отдышалась, прильнула к крану и стала полоскать рот, а затем жадно хлебать немного отдающую болотными травами воду.

Наконец минут через десять – пятнадцать ей стало легче. И только тут до нее дошло, что майора Кудина в номере нет. Сколько времени сейчас она не знала, ведь часов у нее не было.

Она вернулась к кровати, села на край, накинула на плечи одеяло и обхватив мокрую голову руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону.

Девушка опасалась, что тошнота и рвота могут еще вернуться и ей придется стремглав бежать в ванную. Но страх перед подполковником Борщевым, давшем ей наказ, был еще сильнее.

«Нужно идти к нему!» – и она быстро одевшись, кое-как натянув на себя шмотки, направилась к двери, покачиваясь при каждом шаге.

Потянув ручку на себя, она убедилась, что дверь заперта и ключа, который торчал, как она прекрасно помнила, в замочной скважине, нет.

«Неужели майор ушел, закрыв меня?»

Она еще раз на всякий случай подергала дверь, затем бросилась к телефону.

– Алло! Алло! – закричала она в трубку.

Но ни единого звука – ни гудков, ни треска, ни даже шороха не доносилось из наушника.

– бля…во какое-то! – сказала Таня и потянула за шнур.

А затем нагнулась и вытащила штекер из розетки. То, что телефон еще недавно работал, она знала, ей не раз приходилось в подобных ситуациях связываться или с Иваницким, или с Борщевым, а иногда и с врачом, если гостю становилось совсем плохо от выпитого и съеденного. Но сейчас телефон молчал, как мертвец.

И тогда Таня сообразила, бросилась к окну, пытаясь рассмотреть среди силуэтов на берегу реки в первую очередь майора. Среди веселящихся не хватало двоих – ее самой и майора Кудина. Подполковник Борщев в одних брюках расхаживал возле огня, время от времени разражаясь раскатистым хохотом, который был слышен даже здесь, в номере.

Майор же Кудин, находившийся в паре километров от гостиницы, в это время увидел свет фар, мелькнувших из-за холма, и тут же спрятался, залег в траву. Звук работавшего двигателя мало напоминал командирский «Уазик», по всему было понятно, что это большая машина с очень мощным двигателем.

И действительно, минуты через две свет фар стал слепящим и вскоре из-за поворота вырулил тяжелый «Урал» с длинной черной цистерной, на которой белым была сделана надпись «Огнеопасно». Майор успел заметить, что в кабине «Урала» сидят двое в штатском, да и номера у машины гражданские. Автомобиль на повороте сбросил скорость, потому что рокада в этом месте поворачивала влево.

И в это время майор Кудин, сообразив, что просто так по ночному полигону машины не ездят, выскочил из высокой травы, пробежал сзади за цистерной метров восемь и успел уцепиться за прутья лесенки, подтянуться и таким способом, крепко сжимая пальцами железные прутья, поехать на «Урале». Пока это его устраивало, ведь автомобиль двигался в сторону складов. Соскочить же на землю для такого тренированного мужика, как майор, с машины, идущей не более тридцати километров в час, не представляло большой проблемы.

Сидевшие в машине водитель и экспедитор далее не заметили, что уже едут не одни, что к машине прицепился посторонний человек.

Они рассказывали друг другу случаи из собственной жизни. Дело, которым они занимались, стало уже привычным, никаких осечек еще не случалось.

– Так вот, – говорил водитель, продолжая начатую историю, – я дал ей двадцать баксов.

За это трахал так долго и самое главное, как хотел.

– – Брось ты! – махнул рукой небритый широкоплечий мужчина в дорогой кожаной куртке и потер татуированные запястья, – затрахал ты меня, Коля, своими бабами. Такое впечатление, будто ты только и делаешь, что съездишь в рейс, а потом берешь двадцать баксов и идешь баб снимать. И когда ты успеваешь только? Ты же почти каждую ночь за рулем.

– А днем я свободен. С утречка знаешь какой стояк! Мне с утречка больше всего и нравится. Знаешь, как в книжке, «Кому с утра» называется?

– Чего, чего?

– Ну, книжка такая есть, мне давал сосед почитать. Называется «Кому с утра».

– А, слышал эту байку…

Машина свернула с рокады, подъехала к воротам. Ее встречал сам полковник Иваницкий. Вначале он думал о том, что следует предупредить человека Гапона о проверке на полигоне, но затем, понадеявшись на Борщева, махнул на это рукой.

Машина приостановилась. Полковник Иваницкий вскочил на высокую подножку и, хлопнув по плечу водителя, пожал татуированную руку бандита-экспедитора.

– Ну как, порядок? – на всякий случай осведомился экспедитор.

– Как всегда, – ответил полковник Иваницкий. – Поехали.

Водитель двинул рычаг, переключил скорость, и тяжелый «Урал» покатил к складам.

Замки с ворот уже были сняты и полковник Иваницкий вместе с экспедитором распахнули широченные створки. Автомобиль по эстакаде медленно стал съезжать в черное чрево подземных складов. Минуты три-четыре машина ехала, не останавливаясь, затем на площадке развернулась и стала сдавать задом. В складах уже горел свет, тускло освещая многочисленные цистерны. Невысокий потолок склада поддерживали бетонные колонны. Они стояли так часто, что казалось, находишься в лесу.

Водитель и экспедитор, приехавшие на «Урале», надели на руки промасленные рукавицы и принялись за дело.

– А что Борщева сегодня нет? – поинтересовался экспедитор.

– Зачем он тебе?

– Я ему немного денег должен.

– Так отдай мне, – предложил полковник Иваницкий.

– Нет, дорогой мой, у кого брал, тому и отдам, только так.

– Я могу передать.

– Нет, у меня железное правило: женам, мужьям, друзьям деньги не отдавать. Я предпочитаю возвращать взятое тому, у кого взял.

– Ясно, – бросил Иваницкий. – А хоть много ты Борщеву должен?

– Для кого много, а для кого мало, – уклончиво ответил экспедитор и подмигнул водителю.

Загремела крышка люка, и полковник махнул рукой. Заработал насос, шланг вздрогнул, ожил, напрягся и на счетчике принялись выскакивать цифры.

Иваницкий посмотрел на часы. Он знал, вся операция по перекачке технического спирта в цистерну «Урала» займет двадцать восемь минут. Курить, естественно, никто не рисковал – дураков нет, хотя всем и хотелось.

– Ты смотри, как в такси щелкает, – кивнул экспедитор, указывая на окошечко счетчика.

– Ты хоть знаешь сколько здесь выскакивает? – поинтересовался полковник Иваницкий.

– А это, полковник, кому как. Мне с этого обламывается не так уж и много. А вот тебе, небось, побольше.

– Каждому свое.

– А вот ему совсем мало.

– Мне хватает, – благодушно улыбнулся водитель, – и на баб, и на выпивку, и на все прочее. Я хоть и вожу этот спирт, – хмыкнул водитель, – но водку никогда не пью.

– А что же ты пьешь? – поинтересовался Иваницкий.

– Раньше пил, а теперь знаю из чего она иногда делается. Да и мужики жалуются, что после этой водки конец болтается, как плетка, что хочешь с ним делай. А конец – не машина, домкратом не поднимешь.

– Знаю.

– Так вот, полковник, после этой водки хоть в рот конец суй, хоть в нос, он как висел, так и висит. Травите, полковник, русский народ.

– А ты, Гриша, не, травишь что ли? Ты же спирт возишь.

– Мне от этого своя выгода.

– И какая же?

Этот разговор происходил всегда, он был словно бы ритуалом, все к нему привыкли. Все знали, что скажет Гриша. Гриша и сказал ожидаемое.

– Мне чего хорошо… У мужиков нестоячка, бабы голодные, буквально лезут под меня. Мужики на работу, а бабы ко мне под одеяло. Не жизнь, а малина! И самое главное, эту водочку не пить.

– Откуда же ты узнаешь какую пьешь?

– Я теперь только коньяк пью. Как стал возить спирт, перешел на коньяк. Хоть и дороже, но себе же на здоровье. И кстати, – ухмыльнулся Гриша, – я эту водку узнаю в любом магазине, я же потом ее на другой машине развожу по точкам. Сам никогда не беру, да и вам не советую.

– А мы не идиоты, тоже не пьем ее. Сами себе не враги.

Наконец насос перестал работать, и шланг, до этого напряженный и упругий, безжизненно прогнулся, обвис.

– Доставай, кончил! – сказал полковник Иваницкий Грише.

Тот по лесенке залез на железнодорожную цистерну и вытащил из нее гофрированный шланг, а затем поморщился.

– Ну и вонючий же этот спирт! Вообще дух такой, как в бочке…

– Зато, Гриша, никаких микробов на этом складе не водится. Если бы здесь жил, наверное, стал бы долгожителем.

– Какой на хрен долгожитель! Пожил бы неделю и сдох, наверное. А то, что стал бы импотентом, так это точно!

– Ну ладно, хорош базарить. Давайте, мужики, поехали, время не терпит.

Полковник опять взглянул на часы, поправил манжет комбинезона.

– Давай, Гриша, заводи и понемногу трогай.

– Да, нас уже ждут, – сказал экспедитор, – еще двадцать километров до завода.

Машина медленно-медленно, натужно ревя двигателем, стала выползать из склада на поверхность. Вот здесь-то на подъеме ее снова догнал и ловко вспрыгнул на железную лестницу майор Кудин. Теперь он знал все, знал даже слишком много. И теперь, как он понимал, самое главное, выбраться с полигона живым, а затем написать подробнейший отчет полковнику Бахрушину. А там… Что хотят, то пусть и делают. Пусть вызывают ОМОН, спецназ, армию – все, что им придет в голову.

Единственное, чего не знал майор Кудин так это количество спирта в цистернах, ряды которых уходили в черную глубину подземных складов. И еще не знал майор того, куда вывозится спирт с полигона. А то, для чего он используется, прекрасно представлял.

Глава 12

Возле КПП Иваницкого уже ждал командирский «Уазик». Но самым странным было то, что возле машины нервно прохаживался подполковник Борщев. Иваницкий насторожился, но решил не торопить события. Если нужно будет, заместитель сам подойдет к нему. Главное сейчас отправить машину со спиртом.

Распрощавшись с экспедитором, Иваницкий соскочил на землю, и Борщев тут же бросился к нему и, горячо брызгая слюной, зашептал на самое ухо:

– Майор куда-то смылся!

Иваницкий еле сдержал желание заехать в морду своему заместителю.

– А ты где был?

– Я топтался возле костра с этими двумя мудаками капитанами. Все было нормально, пошел он трахаться с Танькой, довел я их до самого номера, а она, сучка, напилась и отрубилась. А когда очухалась, то Кудина в номере не оказалось.

– Может просто погулять вышел? – со слабой надеждой в голосе поинтересовался Иваницкий.

– Хрен его знает! – Борщев впрыгнул в командирский «Уазик», начисто забыв о субординации. Иваницкий влез следом. – Быстро к гостинице! – крикнул он шоферу.

Тот, понимая, что случилось нечто из ряда вон выходящее, не жалея машины, погнал ее к речке. Не доезжая до гостиницы метров сто, подполковник Борщев распорядился:

– Стой! – и прямо на ходу выпрыгнул из машины. Иваницкий бежал за ним, еле поспевая.

Возле костра веселье было в самом разгаре.

Девицы плясали вместе с офицерами из ГРУ.

Отсутствие Борщева, казалось, никто и не заметил, кроме солдата, присматривавшего за костром и мангалом.

– Ну что, появлялся майор? – бесстрастным голосом спросил Борщев у солдата.

Тот пожал плечами и быстро проглотив кусок мяса, заложенный за щеку, сказал:

– Не было его пока, товарищ подполковник.

– Куда же он мог подеваться? – Иваницкий быстро осмотрелся и заспешил к гостинице.

Вместе с Борщевым они поднялись к номеру. Сомнений в том, вернулся ли майор, не оставалось. Дверь номера нараспашку, на кровати сидела вконец очумевшая от спиртного и перепуга Танька.

– Был майор? – спросил Иваницкий.

Та развела руками, что-то слабо пролепетала про то, как ей плохо.

– Пошла вон! – закричал на нее Иваницкий, но Борщев тут же остановил его.

– Погоди, не паникуй, может ничего и не произошло.

Он наклонился, вплотную приблизив свое лицо к лицу девушки, и холодным, как ночная вода голосом, произнес:

– Залезь под одеяло и лежи.

– И что? – растерялась Танька. – Что мне лизать?

– Себе задницу! Кыш, дура! Придет майор, делай вид, что ничего не видела, дрыхла, как кошка.

– Хорошо, хорошо, – на всякий случай закрывая лицо руками пробормотала Танька и на четвереньках поползла к огромной двуспальной кровати.

Борщев быстро подошел к телефонному аппарату и поднял за шнур сломанный штекер, показал его полковнику.

– Видишь, гад, что сделал?

– А может так и было?

Борщев пожал плечами:

– Черт его знает! Не проверял.

– Другой раз умнее будешь.

– А может он по пьянке сломал телефон?

– Надеюсь, так оно и было.

Начальник полигона и его заместитель спустились в холл и стали думать, что делать дальше.

А через четверть часа из кустов, окружавших гостиницу, выбрался Кудин. Он уже заприметил командирский «Уазик» Иваницкого и понял, об его отсутствии уже известно. Поэтому он и не стал подходить к гостинице со стороны котельной. Там его могла ждать засада.

Не стал он и прятаться. Пьяно пошатываясь и время от времени матерясь, он поднялся на крыльцо, долго дергал дверь не в ту сторону, а затем увидел в холле подполковника Борщева и полковника Иваницкого, принялся размахивать руками.

– Борщев, где ты был? – тут же закричал он прямо в лицо Борщеву, когда тот открыл дверь. – С ног сбился тебя искать. Хрен на вашем полигоне сориентируешься! Вышел по…ать – подышать, а вернуться.., звезды, луна, поле… А мне еще так хреново! Шел, шел, нигде гостиницы нету!

– А как ты вышел, майор, из гостиницы?

Кудин хитро улыбнулся и приложил палец к сморщенным после купания губам:

– Эту вашу сучку закрыл, чтобы не убежала, а сам сиганул через окно.

– Зачем? – изумился Борщев.

– А хрен его знает! Меня всегда, когда напьюсь, на подвиги тянет. Вот и сейчас потянуло. Пошли еще выпьем? – и майор Кудин, обняв полковника и подполковника за плечи, потащил их к лестнице. – Идем, ребята, однако живем.

Те особо не сопротивлялись. Перед дверью майор остановился и начал рыться в карманах.

На пол упали ручка, зажигалка, пачка сигарет.

Все это Кудин зло отбрасывал носком ботинка.

– Где же этот долбанный ключ? Ведь в карман же клал! А, может, и в двери оставил? С той стороны?

– Ладно, дверь открыта, – сказал Борщев. – Мы уж тут перепугались, думали потянуло купаться, утонул еще…

– Что я – дурак – без спасательного круга или без бабы ночью купаться?

Майор ввалился в номер и уставился на спящую девушку.

– Эй, вставай, водку будем пьянствовать и безобразия нарушать!

А подойдя к столу, майор Кудин с чувством выполненного долга взял в руки бутылку водки и приложился к горлышку. На этот раз пил он по-настоящему, снимая нервное напряжение и показывая начальнику полигона свою удаль.

Затем, выпив водки и икнув на всякий случай, он отдал бутылку Борщеву, а сам подошел к кровати, сбросил ботинки, ухватился за край одеяла и стащил его на пол. Девушка лежала в чем мать родила.

– Вставай, что разлеглась! – сказал Кудин, пьяно качнувшись, садясь на край и хлопая девушку по теплому заду. – Я уже в форме.

Танька подвинулась и, поджав ноги, прикрылась подушкой.

– Вылезай, вылезай, они тебя всякую видели. Не стесняйся.

– Вылезь, – поддержал и Борщев.

Танька быстро накинула на плечи махровый халат. Она поняла, опасность миновала и, скорее всего, начался новый этап загула.

Тем более, что появился абсолютно трезвый полковник Иваницкий.

– К костру пойдем или как? – поинтересовался хозяин полигона.

– Можно и к костру, а можно и прямо здесь.

– Тогда к костру, – полковник поднялся, а майор Кудин взял за локоть девушку.

– Пошли, Татьяна, пошли.

– Оденусь!

– На хрен.

– Почему?

– Все равно раздену.

– Комары закусают.

– Всю кровь из тебя они не высосут.

– Снова будем нырять? – на всякий случай поинтересовалась девушка.

– Будем, ласты с собой бери, чтобы подольше под водой сидеть, или акваланг. Нет, акваланг – отставить. У него патрубок, значит, рот занят, а безо рта, на хрен ты мне сдалась.

Кудин и Татьяна вышли из номера, а Борщев присел на корточки у кровати, а затем наклонился, взял один ботинок майора Кудина и поднес его к лицу, стал принюхиваться.

В рубчиках подошвы был мазут, смешанный с побелкой. Это был именно тот мазут, которым смазывали цистерны, хранящиеся в подземном складе.

Подполковник Борщев мгновенно протрезвел. Конечно, мазута на полигоне хватало, но такого, смешанного с побелкой, не было нигде, кроме подземного хранилища, где прятались цистерны с техническим спиртом.

На всякий случай, чтобы убедиться в том, что ошибки нет, ногтем указательного пальца подполковник Борщев провел по глубокому рубчику протектора. А затем понюхал.

– Это конец, – пробормотал он, и холодный страх на несколько секунд сковал его тело, а по позвоночнику побежали струйки пота и рубашка мгновенно прилипла к плечам.

«Вот это да!»

Еще оставалась, конечно, надежда, но она была настолько слабая, что тревога не отпускала Борщева ни на мгновение.

«Как он мог туда попасть? Ведь ключи только у меня и у Иваницкого».

Подполковник сунул руку в карман брюк, связка ключей лежала на месте. А то, что Иваницкий тоже не расставался с ключами, Борщеву было абсолютно ясно: он же принял и отправил машину. А все остальное время попасть в склад невозможно, он подключен к сигнализации. Так что отмычки, поддельные ключи, дубликаты отпадают сразу.

"Но как же он тогда туда попал? А может взять и утопить этого майора, утопить прямо здесь в реке? Был пьян… Но тогда начнутся разборки: кто поил… Нет, так не пойдет, – судорожно рассуждал подполковник Борщев. – Надо посоветоваться, рассказать все полковнику Иваницкому. Пусть тот свяжется с теми, кто наверху. А если это сверху проверку и прислали?

* * *

Веселье продолжалось не очень долго. Костер вскоре погас и никто не думал в него подкидывать дрова. В общем-то гулявшим сейчас было все равно, светит ли солнце или только луна. Выпито и съедено было столько, что и вспомнить страшно.

Еще не наступил рассвет, как компания уже разошлась. Девиц за ненадобностью посадили в машину и отправили по домам, гээрушники разошлись по своим номерам.

Майор Кудин чувствовал себя отвратительно. Крепкий и сильный он мог выпить много, но в обыденной жизни не злоупотреблял спиртным. Поэтому, оказавшись в одиночестве, тут же решил промыть себе желудок, чтобы хотя бы последние порции спиртного не попали в кровь и не затуманили его светлую голову.

Зато вовсю болели головы у полковника Иваницкого и его заместителя подполковника Борщева. Солдаты приводили в порядок лужайку перед речкой. Двое орудовали граблями, а третий сгребал остатки угольев и ссыпал их в аккуратную ямку, вырытую саперной лопаткой.

Если бы здесь были бордюры, то полковник Иваницкий распорядился бы непременно их побелить, а так его вполне удовлетворяла натурального цвета сочная трава. Начальник полигона и его заместитель сидели на деревянной скамеечке возле самой реки и тихо беседовали. Издали могло показаться, что происходит спокойная беседа двух самых что ни на есть обыкновенных военных, у которых и забот-то: вовремя получить зарплату, достать для своей части продовольствие и расходные материалы.

Но разговор велся вокруг сегодняшних событий.

– Говорил я с Григорием Александровичем.

– Откуда же проверка все-таки?

– Из ГРУ, – тихо, как только мог, проговорил Иваницкий.

– Ни хрена себе, – выдохнул Борщев.

– Не паникуй.

– Легко сказать, – у подполковника Борщева холодок страха превратился в лютый мороз.

– А надо…

– Когда они уедут? – спросил Борщев.

– Я звонил куда только мог, пришлось поднимать командование дома. Выяснил, вроде бы проверка должна уехать через три дня.

Но черт их знает что они надумали! Запустить дезинформацию по нашим каналам для ГРУ – плевое дело.

– По-моему, они все-таки уедут довольно быстро, – промолвил Борщев, почесывая успевшую за ночь зарасти щетиной щеку.

– А если уедут… – начал было Иваницкий, но осекся. Ему не хотелось продолжать начатую мысль до конца, поскольку ее продолжение не сулило им двоим ничего хорошего. – Если они уедут, – он тяжело вздохнул, значит, нашли то, что им было нужно.

– И все-таки майор был в складе! – Борщев зло рубанул ладонью воздух и резко сжал пальцы, будто что-то словил в ночном воздухе. – Как только ты мне сказал, что он гээрушник, я перестал сомневаться.

– Да, ты уже говорил мне про ботинки.

Но вступить в мазут на территории полигона можно где угодно. В конце концов, ходили же мы с ними сегодня по складам?

– Не по тем.

– Мазут есть повсюду.

– Я этот запах из тысячи узнаю, – пробормотал Борщев. – Не нравится мне история с ночным исчезновением. Вот ты, – обратился он к Иваницкому, – полез бы в окно от теплой голой бабы?

– Не знаю. Может она его затрахала, и он на нее больше не смог залезть, а потом с расстройства пошел проветриться?

– Не знаю, не знаю… – покачал головой Борщев, глядя на все еще черный небосвод.

Луна уже исчезла за лесом, в воздухе вились комары. Только сейчас полковник обнаружил их присутствие. Чесалась шея, покрывшаяся красными бугорками – следами от многочисленных укусов.

– Вот налетели! И откуда только взялись?

– Они все время тут были.

– А что ж раньше не кусали?

– Пьяных комары не кусают.

– Тоже правильно, – скривился в ухмылке подполковник Борщев. – Мало ли кто что пьет? С кровью такую гадость всосать можно, – он поднялся, размял затекшие от долгого сидения ноги. – Все-таки нужно осмотреть склады. Если он влез своими ботинками в лужу с креозотом, значит оставил следы.

– Думаешь, там следов мало?

– У его ботинка протектор запоминающийся.

– Да не было никого в складах! – убежденно сказал Иваницкий. – Я же сам заехал туда с машиной, сам закрывал ворота. Даже если бы он каким-нибудь чудом пробрался в подземный склад, то не выбрался бы оттуда.

– Все невозможное когда-нибудь становится реальностью, – прошептал Борщев и добавил. – Поехали посмотрим.

Командирский «Уазик» развернулся и помчался по направлению к складам.

Майор Кудин, лежащий рядом с посапывающей Танькой, увидел, как по потолку поплыли полосы яркого света, услышал гул удаляющейся машины.

«Не спится им, – подумал он. – Но вы, ребята, ничего не успеете сделать. Выгнать несколько железнодорожных составов из-под земли невозможно. Точно так же, как невозможно их перепрятать».

Он покосился на спящую девушку.

«Надо позвонить полковнику Бахрушину и сообщить ему все что мне известно».

* * *

Майор Кудин даже откинул одеяло, хотел позвонить Бахрушину, но потом передумал.

"Я и так достаточно засветился сегодня.

Даже не уверен, сумел ли их убедить, что просто пошел прогуляться. Эта сучка спит не так крепко, как кажется. И если я достану при ней телефон…"

Майор Кудин вновь накрылся. Гарантии того, что Танька не подслушает его разговор с Бахрушиным не существовало, а значит, не стоило и рисковать.

«Завтра. Все будет завтра. Не спеши, – уговаривал себя майор, – полдня ничего не решают. Хорош же ты будешь, если поднимешь полковника Бахрушина ночью с постели и заплетающимся языком поведешь разговор о железнодорожных составах, груженых спиртом. Еще чего доброго подумает, что я напился в стельку».

И решив отложить разговор до завтра, майор Кудин устроился спать. Прошлым днем он остался доволен. Неплохо погулял, развлекся с Танькой, выполнил задание. Теперь его ждало два дня отгула, которые он собирался присовокупить к выходным и поехать с женой и сыном на дачу.

«Все-таки от моей службы иногда обламываются приятные дни. Риск всегда возбуждает в сексе. А трахается она чудесно», – и майор почти с умилением подумал о Таньке, способной под водой делать минет.

Вскоре он уснул, уставший и немного пьяный. Странно, он точно так нее, по-детски, положил под голову кулак, как это делала Танька.

А вот полковнику Иваницкому и подполковнику Борщеву было не до сна. Они уже успели подъехать к складам и начальник полигона лично осмотрел ворота.

– Я же говорил тебе, Борщев, – зло бормотал он, – никто сюда не входил! Я сам въехал на машине, а потом лично закрыл ворота. Сигнализация включена, никто сюда не проберется. Ну что ты еще выдумываешь? Забудь об этом майоре! Шлялся пьяный, не мог найти дорогу… В какую-нибудь блевотину вступил, а ты мне лапшу яичную на уши вешаешь!

– Тревожно на душе, – сказал Борщев, – предчувствия меня никогда еще не подводили, – и он, припав к щели металлических ворот, принюхался. – Ну точно я тебе говорю, такой же самый запах – креозот, сивуха и конечно же спирт.

– Ну что с тобой делать? – Иваницкий наморщил лоб. – Я еще поверил бы тебе, если бы ты сказал, майор пробрался вовнутрь.

Но тогда он и остался бы там. Не мог же он заехать и выехать с нами?

– Как знать, – ответил ему Борщев. – Давай еще раз проверим, ведь попытка не пытка.

Иваницкий зло выругался и открыл щиток.

Снял тяжелую, старую эбонитовую трубку телефона и связался с пультом. Дежурный начальник караула четко доложил, что никаких происшествий за время его дежурства не случилось.

– Сними склад № 5 с сигнализации.

– Есть! Можете открывать.

Индикаторная лампочка на пульте сигнализации погасла. Иваницкий достал тяжелую связку с ключами и принялся один за другим открывать замки. Вскоре он и Борщев вдвоем отвалили тяжелую металлическую дверь и тут же закрыли ее за собой, задвинув засов. Иваницкий на всякий случай еще и повесил тяжелый амбарный замок с узкой дужкой, на который Борщев покосился не без отвращения.

Вспыхнул яркий свет, и начальник полигона со своим замом пошли по бетонному, в каплях масла пандусу. Здесь, в подземелье, царил тяжелый удушливый запах спирта и сивухи, словно бы кто-то разлил на полу трехлитровую банку плохого самогона.

– Сюда без огурца и не зайдешь, – пошутил подполковник Борщев.

Полковник Иваницкий пропустил эту неуместную шутку мимо ушей и теперь уже сам внимательно всматривался в каждую лужу смазки, пытаясь отыскать на ней следы рифленых ботинок. Но пока еще ничего стоящего не попадалось. Если и были следы, то от сапог и то старые. Пленка на лужах смазки уже успела подернуться пылью.

– Да говорил же я тебе, никого здесь не было и быть не могло!

И тут в глубине склада прозвучал странный звук, словно бы кто-то икнул. Иваницкий тут же замер и поднял руку вверх.

– Тише.

Борщев тоже остановился и прислушался.

– Хрен его знает…

– Что, и тебе показалось? – поинтересовался начальник полигона. – Дай-ка мне фонарь, Борщев. Надо было весь свет включить, а не только дежурное освещение, теперь до щитка топать и топать.

Когда фонарь оказался в руках Борщева, он несколько боязливо оглядываясь быстро побежал между рядами колонн, светя и налево, и направо.

– Это где-то здесь! Здесь!

– А по-моему, там!

Иваницкий еле поспевал за своим подчиненным.

Наконец они увидели источник шума. Им оказался молодой солдат, о чем свидетельствовала его короткая стрижка. Солдат стоял на четвереньках и пытался блевануть. Скорее всего, в желудке у него уже ничего не осталось, и это были лишь позывы. А перед ним разлилась лужа на метр в диаметре, и солдат ошалелыми глазами взирал на нее, где плавали остатки сегодняшнего ужина, непрожеванное мясо, куски капусты и всякая всячина.

Борщев с облегчением вздохнул и направил луч света прямо в лицо ошалелому солдату.

Тот попытался подняться на ноги, но лишь пьяно качнулся и стал заваливаться на бок.

Борщев подхватил его, рванул на себя, а затем принялся трясти. Он тряс его минуты две.

– Сука! Козел! Подонок! Как ты здесь оказался, мерзавец? Быстро говори, быстро!

Иваницкий стоял рядом всего лишь в каких-нибудь двух метрах.

– Я вам приказываю, отвечайте! – закричал подполковник.

– Я… Бля… Бля… – солдат заикался, прожевывая слова. Они вылетали из его горла с таким трудом, словно бы там стояла какая-то непреодолимая преграда. – Я, бля… Тут, товарищ подполковник, товарищ.., оказался совершенно случайно.

– Как ты сюда попал?

– Я…

– Как?!!

Солдат неопределенно махнул рукой и тут же зажал ладонью рот.

Начальник полигона и его заместитель отпрянули в сторону, боясь быть обрызганными блевотиной. Но это был лишь рвотный позыв.

Какой-то странный клекот вырвался из груди молодого солдата, и он принялся сжимать свое горло руками, словно пытался себя задушить или оторвать чьи-то железные пальцы от своего горла.

– Отвечайте, товарищ солдат, – строго, светя прямо в лицо солдатику, закричал подполковник Борщев, – как вы оказались на объекте?

И тут солдатик, покачиваясь в разные стороны, как лунатик, побрел по узкому проходу между черными цистернами. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом. Но тем не менее он шел вперед и даже умудрялся не выпачкаться в густую смазку, покрывавшую емкости, словно бы кто-то в нем включил автопилот.

– Скорее, скорее! За ним! – бормотал подполковник Борщев.

А Иваницкий пристально следил за тем, как худые лопатки двигаются под выгоревшей гимнастеркой.

– Вот бля…во! – пробормотал Иваницкий. – Если уж солдаты знают сюда дорогу, то сюда и любая падла может забраться.

– Я…Я…Я… – заикаясь пробормотал солдат. – Товарищ полковник, я, бля.., забыл как, но попал сюда случайно.

– Как ты сюда попал? Говори! Иди и говори! – приказал медленно движущемуся солдату, волокущему ноги, полковник Иваницкий.

– Я случайно… Люк нашел… Думаю, куда он ведет? Открыл крышку, отколупал и слез вниз. Там два прохода, бля… Я слез, светил себе спичками и добрался до цистерн. А там кран…

– Ох, бля, – с облегчением вздохнул полковник Иваницкий, понимая, что по такой вот досадной оплошности все его хозяйство, все его несметное богатство могло взлететь на воздух.

Спичка, спирт, пары, идиот новобранец. Это какой же был бы взрыв!

«Но слава богу, пронесло!»

И теперь дело оставалось за малым.

Наконец новобранец остановился перед ржавой металлической лестницей, ведущей наверх, и ткнул пальцем в перекрытие склада.

– Вот здесь.

Подполковник Борщев, оттолкнув его, вскарабкался наверх и увидел над головой у себя диск люка, какими обычно в городах прикрывают канализационные шахты. Упершись в него плечами, он приподнял крышку и увидел над собой звездное небо. Люк выходил на поверхность неподалеку от складов авиационных бомб. За шиворот ему тут же посыпались комочки земли, сухие травинки вместе с прицепившимися к ним жучками.

Борщев вжал голову в плечи и осторожно опустил люк на место.

"Придется заварить, – подумал он, – и снова все самому. Никому нельзя доверять!

Теперь придется разбираться с этим недоумком, ведь он мог кому-то разболтать о том, что в подземелье спирт".

Борщев быстро спустился по лестнице и заглянув в глаза солдату, ласково поинтересовался:

– Скажи, сынок, сколько раз ты здесь бывал?

– Бля, всего один раз – один. Бля… Товарищ подполковник.

– Один раз?

– Бля буду!

Иваницкий на всякий случай показал поднятый указательный палец.

– Один раз, один…

– Ты здесь не был ни разу. Вообще ни разу, и ни о чем не знаешь.

– Понял, объект секретный, молчать буду.

А ведь это пострашнее атомной бомбы будет, – захихикал солдатик.

Иваницкий прекрасно понимал, даже не настолько страшно будет, если о спирте в подземном хранилище узнают солдаты, куда страшнее, если об этом узнают младшие офицеры и прапорщики. Тогда всей секретности каюк, тогда конец прибылям. Тогда остановится зеленый ручеек, и баксы перестанут капать.

– Так ты точно никому не рассказывал?

– Бля буду, никому, полковник… Товарищи…

– Это хорошо, – Иваницкий даже потрепал по щеке молодого солдата.

– Что я дурак кому-то говорить? Они же все сюда полезут, как муравьи на сахар. Всем же, бля, полковник, товарищ, выпить хочется… Вот и вы пришли, – он глупо улыбнулся, но постепенно начинал трезветь.

"Его придется продержать здесь до утра.

Потом завезти в санчасть и упрятать в изолятор на неделю-другую. А дальше подумаем, что с ним делать. Тем более, большой проблемы с новобранцем не существует. Позвонил, договорился и солдата переведут из их части куда-нибудь в Смоленск или вообще на Курилы. А там он пусть рассказывает басни о цистернах со спиртом. Там ему никто не поверит, а если и поверит, то и пусть".

Решение было принято правильное. Иваницкий прекрасно знал, что самым лучшим выходом было бы убить солдата. Скинуть в цистерну со спиртом и пусть себе лежит заспиртованный – месяц, два, три, год. А можно скинуть в реку, столкнуть с обрыва.

Но он же тогда, мерзавец, всплывет где-нибудь внизу по течению. Найдут сельские жители, приедет военная прокуратура, то, да се…

«На хрена мне неприятности? Лучше отправим его куда-нибудь подальше – за Урал или на Курилы. Там ему, щенку и мерзавцу, самое место. И пусть там рассказывает про составы со спиртом, пусть хвалится. Это будут уже его проблемы, а не мои с Борщевым и, самое главное – не Гапона и не людей из штаба и Министерства обороны. В общем, слава богу, что Борщев нашел какую-то дрянь на подошвах этого гээрушника, и мы пришли сюда. Если бы этого не случилось…» – полковник резко повернулся к своему заму.

– Слушай, а если мы сейчас с тобой сюда не пришли бы, что бы началось, а?

– Не дай бог, полковник, не дай бог… Они прорыли бы тоннели к этим цистернам, сосали бы из них, как пиявки кровь из жопы, до посинения… Все бойцы ходили бы пьяные. Хотя и это не страшно, спирта здесь на всех хватит, торговать бы им начали, в окрестные деревни продавать начали бы. А это для нас – смерть.

В общем, в санчасть его, полковник, и пусть там лежит. И чтобы на окнах стояли решетки.

– Там, в изоляторе, решетки, кажется, есть. А фельдшеру скажешь, Борщев, что этот мерзавец два дня без перерыва блюет, что у него холера. Пусть проверяют. Пусть везут в гарнизонный госпиталь, а я позвоню и со всеми там договорюсь. В общем бояться нечего.

Хорошо, что отловили его. А люк заваришь, понял?

– Понял, полковник, заварю, куда я денусь.

– И как только мы его с тобой пропустили? А может еще где-нибудь есть люки? План у нас с тобой старый, синьки последних лет на изгибах все затертые…

– Был бы план подробнее.

– Нам с тобой, Борщев, еще год продержаться. За этот год Гапон все отсюда вывезет, ничего не останется, кроме железа. А потом в самом деле затопим водой, как Гитлер метро в Берлине, заложим ворота, зальем цементом и пусть там цистерны ржавеют, наше дело маленькое.

Солдат спал, уткнувшись лицом в изгиб локтя. Время от времени он вздрагивал, сопел, будто на него садились мухи, судорожно дергал ногой.

– Ух, мерзавец! Ух, проныра! Ух, шустрый! – сказал Иваницкий на этот раз почему-то взглянув на солдата с неподдельной любовью и с восхищением. – Давай его отсюда вытащим. Кати вагонетку.

Загремели металлические колеса на стыках рельсов и вскоре вагонетка остановилась шагах в десяти от мирно спящего солдата.

– Спит?

– Спит, скотина.

Полковник и подполковник, боясь разбудить бойца, аккуратно взяли его за руки и за ноги, отнесли в вагонетку и, как два раба своего повелителя, покатили вагонетку к эстакаде, упираясь, тяжело дыша и потея.

А солдат спал. Наверное, ему снилась родная деревня, колодец с холодной водой и большое железное, немного помятое ведро. Он пил во сне воду, не отрываясь, но жажда не проходила, хотя в ведре становилось все меньше и меньше.

«Надо будет еще раз опустить ведро в глубокий колодец, вытащить воды и опять припасть к холодному шершавому железному краю и хлебать, хлебать до ломоты в зубах».

Досмотреть сон солдат не успел. Подполковник Борщев перевернул поддон вагонетки, и солдат плюхнулся на бетон. Он вскрикнул, ойкнул и вскочил на ноги, думая, что это старослужащие сбросили его с кровати на пол.

Замахал перед собой руками, словно отгоняя назойливых мух или пчел.

– Стоять!

Голос своего командира солдат мог узнать из тысяч других. Он открыл глаза и прижал руки к потертым карманам галифе.

– Борщев, – сказал полковник Иваницкий, – доставь бойца в часть, в санчасть и пусть там его подержат до моего распоряжения.

Борщев, махнув солдату рукой, приказал тому идти вперед. И когда подполковник Борщев, его подопечный в помятой грязной гимнастерке исчезли, растворились в темноте тоннеля, полковник Иваницкий увидел удивительную вещь, которая потрясла его до глубины души. Он увидел отпечатки протекторов «Урала», который проехал по луже со смазкой. Именно здесь машина приостанавливалась, когда он вскакивал на подножку.

И так же он увидел четыре четких следа ботинок, ведущих от колонны к машине. И он абсолютно ясно вообразил себе и представил, как майор, спрятавшись за колонной, улучил момент, когда машина идет медленно, и в четыре прыжка преодолел расстояние между ним и цистерной.

«Наверняка, сволочь, уцепился за лесенку», – подумал полковник Иваницкий.

Теперь у него сомнений не оставалось – где именно провел часть ночи майор ГРУ Петр Кудин.

– Все ясно, – с какой-то горечью и одновременно с сожалением пробормотал полковник Иваницкий.

«Вот ведь ловкий мужик! А так прикинулся, что даже я поверил, будто он в задницу пьяный. Ну ничего, на каждую хитрую жопу есть хер с винтом. И тебе, майор, на этот раз несдобровать. Это уже не моя проблема, не мое желание, тобой займутся, скорее всего, другие люди, а я на свою задницу приключений искать больше не буду. Солдата отправлю в какую-нибудь Сибирь, а с тобой, майор, и с твоими шустрыми ребятами разберутся люди Гапона. И зря ты сломал телефон в своем номере, зря… Теперь тебе уже никуда не дозвониться».

Сразу от складов, благо было недалеко, полковник Иваницкий отправился в свой кабинет. Солдат, несущий караул, отдал ему честь, доложил, немного удивленный тем, что начальник полигона появился в неурочное время на службе. Но скоро нашел этому приемлемое объяснение: приехала проверка.

О проверке на полигоне уже знали все.

Обычно такие посиделки с девочками, с музыкой, выпивкой затягивались до самого утра, несколько нарушая плавное течение солдатской жизни. Вообще-то солдатам на полигоне служить нравилось. Это не то, что какая-нибудь действующая часть: никто их здесь не дрючил, никаких учений и стрельб, никаких кроссов. Только следи за тем, чтобы территория была чистая, да никто из посторонних не проник через трехрядную колючку.

Иваницкий с тяжелым сердцем открыл своим ключом дверь кабинета – тяжелую, обитую дерматином, тщательно прикрыл ее и опустился в мягкое старомодное кресло.

Над ним висел портрет президента, по совместительству – главнокомандующего. Почему-то именно сейчас это лицо вызвало у начальника полигона приступ раздражения. Он даже скривил недовольную мину и придвинул к себе телефонный аппарат. Трубка показалась ему неимоверно тяжелой, прямо-таки неподъемной, поэтому полковник Иваницкий опер локоть о подлокотник кресла и приложил холодную, как могильная плита, трубку телефона к горящему огнем уху.

Он дрожащим указательным пальцем быстро набрал номер. Это был номер, по которому всегда можно было найти Гапона. И действительно, через десять секунд послышался недовольный вздох:

– Ну, я слушаю.

– Говорит Иваницкий, – упавшим голосом, с нотками извинения пробормотал полковник.

– Ну, слушаю тебя, говори, что стряслось?

– ЧП, Матвей Гаврилович!

– С машиной что-нибудь?

– Нет, машину отправили как всегда. Ваш человек принял, все нормально устроили.

Но тут у меня проверка приехала…

– Знаю, звонил же ты мне уже один" раз, – сказал Гапон.

– Новые обстоятельства… Офицеры из ГРУ проверяли склады. Не знаю, что искали, говорили, якобы, считали авиабомбы. Но я выяснил, искали никакие не бомбы.., а один из них добрался до склада.

– Погоди, не телефонный разговор, – сказал Гапон. – Погоди, я сделаю так, чтобы нас не слушали и сам тебе перезвоню.

Полковник Иваницкий, положив трубку, с облегчением вздохнул. Затем поднял тяжелый графин с теплой водой, налил себе стакан до краев, даже не обратил внимание на то, что вода пролилась на бумаги, разложенные на столе, и жадно выпил тепловатую воду. Через пару минут затрещал телефон. Иваницкий схватил трубку.

– Полковник Иваницкий!

– Так вот, слушай. Я все дело улажу. Ты, полковник, не паникуй, продолжай заниматься своим делом, будто ничего и не произошло.

Проверку отправишь как положено, но перед этим сообщишь мне. Запиши номер, – и Гапон продиктовал семизначный номер. – На этом номере будет мой человек, зовут его Никита.

Все ему расскажешь и объяснишь. И самое главное, ни о чем не беспокойся. Мои люди уже занимаются твоей проверкой, выясняют кто они такие, эти гээрушники, и что им надо на моих складах. Не бойся, всех поставят на место. А ты, Иваницкий, занимайся своим делом. И еще, слушай внимательно: приструни своего Борщева, распоясался, козел, дальше некуда. Сорит деньгами, пьянствует, звонит по телефону, поднимает на ноги важных людей.

На хрен нам все это надо? Угомони его, а то мне придется этим заняться.

– Борщев в принципе ничего.

– Срать я хотел, что он ничего. На его место найдем сто человек. Он в этом деле ничего не решает, он ноль. Решаешь ты.

И тут Иваницкий понял, и холодок пробежал по его телу от самых пяток до корней волос. Он догадался по тону Гапона, что и он, начальник полигона, полковник Иваницкий, тоже в этом деле ноль и тоже ничего не решает.

Вбрасывать конец шланга в цистерну и вынимать, следить за выскакивающими цифрами может любой, даже солдат, который не прослужил еще и полгода. И если он сейчас пожалел новобранца, то его, полковника, не пожалеют, и он исчезнет, растворится, как кусок мяса в соляной кислоте, и не останется от него даже железных пуговиц с двуглавыми орлами.

И звездочки на его погонах растворятся в кислоте и исчезнут, улетят на небеса и будут светить там. И его не будет, как будто он и не родился.

– Ты меня понял? – послышался голос Гапона, уверенный и спокойный. – Ну вот и хорошо, – сказал Гапон в продолжение предыдущей фразы и послышались длинные гудки.

Иваницкий даже не успел ответить. Он тяжело задышал, так тяжело, словно бы пробежал пятикилометровый кросс во всей боевой выкладке с противогазом, с автоматом, с гранатами и прочей болтающейся дрянью.

Глава 13

Гапон знал своих людей, знал, что его задание они выполнят. Поэтому он мог представить себе как произойдет авария. Он любил в мыслях пробираться в будущее, а потом сравнивать реальный результат со своими догадками.

Супонев-Гапон прикрыл глаза и вообразил себе шоссе, мчащийся по нему «рафик» с проверяющими. В его мозгу картина предстала таким вот образом:

"…ни шофер «рафика», ни его пассажиры не обратили никакого внимания на замерший на обочине джип, в котором за рулем сидел парень в кожаной куртке, приложивший к уху то ли радиотелефон, то ли рацию.

– Они проехали, – коротко сказал парень, когда «рафик» с армейским номером миновал его машину.

– Понял, – прозвучал короткий ответ и рация замолкла.

Джип вырулил на полосу и пошел за «рафиком» на расстоянии около трехсот метров. Лес обступил шоссе с двух сторон. Старые ели двумя высокими стенами шли вдоль дороги. Полоса отвода густо заросла орешником, молодым ельником, поэтому лес вглубь не просматривался. Тут, в лесу, шоссе проходило по косогору.

С одной стороны выемка, с другой – глубокий кювет. Небольшая лесная дорога примыкала к полотну. По ней если и проезжало машины три – четыре в день, то хорошо. Поэтому о ней и не предупреждал ни один дорожный знак.

На поросшей травой лесной дороге стоял «КамАЗ» с кузовом-фурой. В кабине восседал наголо бритый мужчина с колючим взглядом. «КамАЗ» стоял так, что его не было видно с шоссе, пока не поравняешься с выходящей из лесу дорожкой. Мужчина прижимал к своему несколько заостренному кверху уху трубку рации и вслушивался в эфир.

– Приближаемся! – услышал он. – Осталось метров пятьсот!

Он повернул ключ, завелся двигатель. Отжал сцепление, включил передачу, но не спешил трогать машину с места. Он увидел мелькнувший среди кустов нежно-желтый «рафик» и просчитав в уме до десяти, резко рванул автомобиль с места.

Шофер микроавтобуса успел увидеть лишь то, как внезапно появился большой кузов «КамАЗа». Он еще надеялся успеть проскочить, ведь видел, что шофер грузовика смотрит на него, а значит, тоже сейчас будет тормозить. «Рафик» вильнул вправо и, идя колесами по обочине, уже расходился с «КамАЗом», но тут бритый наголо человек в кабине грузовика прибавил обороты двигателя и резко двинул машину вперед.

Мощный бампер «КамАЗа» ударил в борт рафика, и микроавтобус, завалившись на бок, полетел в кювет, ломая стволы тонких елей.

Майор Кудин даже не успел проснуться, когда микроавтобус, перевернувшись, рухнул крышей на застывшую, поросшую мхом глыбу бетона. «КамАЗ» сдал задом в лес и мужчина, сжимая в руках пистолет, выскочил из кабины. Подоспел и джип с парнем в кожаной куртке. Вдвоем бандиты сбежали по откосу и лысый осторожно заглянул в салон микроавтобуса сквозь разбитое стекло.

– Ну как? – спросил парень.

– Кажется порядок. Все готовы.

Майор Кудин лежал неподвижно. Его лицо и грудь усыпали мелкие осколки стекла, в руке он продолжал сжимать ручку портфеля.

Двигатель «рафика» заглох, из пробитого бензобака на обросший мхом бетон тонкой струйкой тек бензин.

– Иди поднимись, я сейчас, – скомандовал лысый парню в кожаной куртке, и тот принялся карабкаться по откосу.

По шоссе в это время не проехало ни одной машины. Лысый бандит, смочил носовой платок бензином, щелкнул зажигалкой поджег его и бросил внутрь микроавтобуса. Сам же, пригнувшись, побежал по откосу подальше от микроавтобуса. Вспыхнуло яркое пламя. Взрыв прогремел когда они уже оба стояли на шоссе.

– Порядок. Гапон будет доволен, – проговорил лысый, садясь в джип.

«КамАЗ» они бросили в лесу.

Отъехав от места происшествия метров на сто, парень в кожаной куртке передал рацию лысому.

– Сообщи для Гапона, что все в порядке, пусть и Иваницкого с Борщевым успокоит".

Гапон открыл глаза и подумал:

«Мои ребята не подкачают, справятся».

* * *

Минут через десять после телефонного разговора с Гапоном Иваницкий успокоился, вытащил носовой платок, вытер буквально мокрое лицо и пробормотал:

«А Борщеву я это дело не спущу. Я его, мерзавца, урою. Будет он у меня дерьмо руками разгребать. А то мулатки, баксы, радиотелефон, такси… Мерзавец, все дело может погубить!»

О том, что подполковник Борщев имеет дом на Кипре, участок, а также счета в швейцарском банке и даже абонировал себе депозитарий, Иваницкий не знал. Его первые большие личные деньги были спрятаны тут же, на территории полигона, зарыты на глубине метра и шестидесяти сантиметров. А у того места, абсолютно неприметного, как считал полковник, стояли таблички: «Не копать! Высоковольтный кабель!».

Кому придет в голову копать яму возле высоковольтного кабеля? Об этом месте знал лишь он один и четко помнил два числа: пятнадцать метров от столба и семь метров от угла склада.

Эту яму полковник Иваницкий вырыл полгода тому назад. Именно в ней, в железном ящике лежал основной капитал. Было еще две заначки. Одна в подвале под домом, но в подвале, который не принадлежал ему лично, а его подчиненному, прапорщику Свиридову.

Там, сославшись на тесноту, полковник Иваницкий хранил два мешка картошки. Расходную же часть денег он спрятал у себя в кабинете под одним из щитов паркета, в углублении.

Деньги были завернуты в целлофан и обвернуты стекловатой, чтобы их не сгрызли крысы.

«А теперь я могу вымыть руки, – подумал полковник, набрал в рот воды прямо из графина и над кадкой с фикусами вылил воду себе на руки. А затем вытер носовым платком. – Слава богу, можно пойти спать, пусть болит голова у Гапона. А с Борщевым я разберусь, разберусь, как пить дать! Запомнит на всю жизнь и больше не будет никаких загулов, никаких такси, пока не уйдет на пенсию. Электричка, пригородный автобус – все, как все люди. А то раскатывает, новый русский нашелся! Еще охрану нанял бы, мордоворотов штук восемь, как у Гапона!»

Сколько денег имеет Гапон со спирта, Иваницкий боялся представлять, потому что даже те суммы, которые зарабатывал он, казались ему астрономическими. А он был не настолько глуп и понимал, его доля во всей этой игре и во всем этом деле мизерная. Крошки отламываются ему, основные же деньги получают другие люди где-то там наверху, в штабах с дубовыми панелями, в Министерстве обороны и может, в аппарате самого президента. А то, что кое-кто из депутатов присосался к их жиле, Иваницкий знал наверняка. Ведь брат Гапона был депутатом и возглавлял одну из комиссий.

«Слава богу, – уже бредя в предрассветных сумерках к КПП, где его ждал „Уазик“, думал полковник Иваницкий. – Сейчас главное добраться до постели, уткнуться в подушку носом и заснуть. И скорее бы пенсия, скорее бы! И скорее бы кончился этот спирт!»

Но цистерн оставалось еще очень много.

За все время они успели реализовать лишь половину а может быть, и меньше. Ведь полковник Иваницкий был убежден, что существуют две части – большая и меньшая. Меньшая – это та, что в наличии, а большая – это та, которой уже нет.

– Спать, спать, – шептал полковник, садясь на переднее сиденье «Уазика».

Водитель ждал приказа.

– Чего стоишь, погнали!

– Куда, товарищ полковник?

– Спать! Не могу же я и день, и ночь службу тянуть! Должен же я хоть когда-то отдыхать? Давай, гони быстрее, невмоготу.

– Понял, – пробормотал солдат, поворачивая ключ в замке зажигания и выжимая сцепление.

К дому Иваницкий подъехал, когда уже светало. Его глаза буквально слипались.

«Хоть спички вставляй», – подумал полковник, Быстро раздевшись, он юркнул под одеяло и обхватил подушку, обхватил так крепко, словно в ней были не перья, а его заработанные доллары, с которыми он не намерен был расставаться ни под каким предлогом. Сон его хоть и был сладок, но чуток.

* * *

Бессонную ночь пришлось провести подполковнику Борщеву, пока его начальник полковник Иваницкий договаривался с Гапоном.

Заместитель начальника полигона занимался не свойственным ему делом. Никогда прежде подполковнику Борщеву не приходилось прибегать к помощи отмычек, чтобы залезать в чужие машины. А теперь жизнь заставила.

«Рафик» гээрушников, приехавших на проверку, стоял во дворе гостиницы. Шофер не особо беспокоился о том, что машину могут угнать. Всем известно, с какой тщательностью хозяева оберегают транспорт проверяющих.

«Рафик» примостился неподалеку от котельни в пятне желтого света, отбрасываемого мощной лампочкой накаливания, подвешенной в жестяном плафоне на деревянном столбе.

Подполковник Борщев зашел в котельную, разыскал кочегара из вольнонаемных. Тот был мертвецки пьян. Каменный уголь с гудением сгорал в топке, продолжая нагревать воду, хотя она никому из постояльцев гостиницы уже не требовалась. Вот разве что поздним утром, когда проснутся, то захотят принять душ, да и то с похмелья лучше принимать холодный душ, а не горячий.

Убедившись, что вольнонаемный кочегар спит как убитый, подполковник Борщев, вооружившись тонкой металлической линейкой длиной около метра, вышел во двор, отыскал рубильник, отключавший фонарь, и повернул ручку. Мощная двухсотваттная лампочка погасла. Теперь Валентин Витальевич пристально следил за окнами. Нигде не шелохнулась ни одна занавеска.

– Спят, – удовлетворенно пробормотал он и, подобравшись к закрытой дверце «рафика», заглянул в салон машины.

Нигде не виднелось лампочки сигнализации. На всякий случай Борщев несколько раз качнул микроавтобус. И на этот раз не раздалось противного гудения сигнализации. После чего подполковник, как мелкий воришка, принялся заталкивать металлическую линейку между стеклом и дверцей, пытаясь нажать на пружину, блокирующую замок.

Вскоре дверца открылась, и Валентин Витальевич оказался в салоне гээрушного «рафика». Он присел на полу на корточках так, чтобы его голова не возвышалась над сиденьями, и принялся проводить ревизию. Здесь он обнаружил удочки, несколько портфелей, стоявших на заднем сиденье.

Вот ими-то Борщев и занялся. В одном он не обнаружил ничего интересного – смена белья, пара грязных носок, закрученных в полиэтиленовый пакет, старая бритва «Харьков» и несколько мелких российских купюр.

Со вторым портфелем он провозился подольше. Там лежала папка, и Борщев, слепясь в темноте, щелкая зажигалкой, просматривал документы. Но эти бумаги не имели никакого отношения к его полигону. Скорее всего, в папке находились документы предыдущей проверки этой комиссии или следующих – цифры и данные были доступны каждому.

А вот третий портфель дал Борщеву пищу для размышлений. Сперва он хотел закрыть его почти сразу же, как распахнул. Ничего интересного, все то же: банка консервов, перочинный нож с многочисленными лезвиями, набор одноразовой посуды и скомканное, как показалось ему, полотенце. Того и смотри развернешь, а внутри снова окажутся потное белье и грязные пахучие носки.

Но лишь только Борщев взял в руки скрученное в ком полотенце, как ощутил: оно сухое, но слишком тяжелое, что-то лишнее находится внутри. Раскручивая его, он чуть не выпустил из рук на застеленный рифленой резиной пол трубку спутникового телефона.

– Вот так-то, – сказал сам себе Борщев, – чуть было не просчитались.

Все разговоры с территории полигона можно прослушать, узнав, что эти гээрушники докладывают своему начальству. Но хоть сам Борщев и пользовался радиотелефоном, он никак не мог привыкнуть к наличию такой же техники у других.

– Я тебе сейчас сделаю! Поговоришь ты со своим начальством!

Подполковник подковырнул ногтем крышечку в корпусе телефона, и вскоре в его руках оказался небольшой тяжелый для своих размеров Аккумулятор. Борщев поставил его вверх ногами на металлический ящик, в котором шофер хранил свои инструменты – так, чтобы обе клеммы аккумулятора касались металла, а сам, выйдя из машины, уселся на бревне, лежавшем под стеной, и жадно выкурил две сигареты.

Когда Борщев вернулся, то аккумулятор был уже горячий, еле в руках удержишь. Подполковник приложил язык к клеммам, как делал это в детстве, когда хотел проверить не села ли батарейка от фонарика, но не почувствовал даже малейшего пощипывания.

– Хрен ты его теперь зарядить успеешь!

Аккумулятор лег в гнездо, крышка – на место. Вновь полотенце обкрутило трубку и Борщев с чувством облегчения прикрыл дверцу микроавтобуса. Он не хлопнул ею, а защелкнул, мягко навалившись на нее плечом.

* * *

Пробуждение для майора Кудина было тяжелым делом. Он проснулся, но глаза открывать не решался. Трещала голова. Нет, он был уверен, что вчера не сболтнул ничего лишнего, но вспоминать о своих подвигах после того, как он вернулся со складов, ему не хотелось. Он медленно приоткрыл один глаз, затем второй. Танюха еще спала.

Уже придя в ванную он налил в стакан воду из-под крана, немного отдающую рекой, и бросил в нее две большие таблетки, которые тут же окутались облаками пузырьков. Вода забурлила, будто стояла на сильном огне.

Приятно запахло свежестью. Майор Кудин выпил лекарство и почувствовал себя немного лучше. Уже не такой паршивый вкус во рту, да и в глазах немного просветлело.

Он помылся, принял душ, чередуя горячую и холодную воду. Затем пошел будить своих людей. Но тут же в коридоре столкнулся с полковником Иваницким.

«Вот же ушлый начальник, – подумал майор Кудин, – теперь он с меня глаз не спустит. Будет пасти и пасти. Попробуй свяжись в такой обстановке с полковником Бахрушиным! Хоть ты с собой телефон в туалет бери!»

– Как спалось? – участливо спросил полковник Иваницкий, обмениваясь коротким рукопожатием с майором Кудиным.

– Отлично, только выпили мы вчера… – майор улыбнулся.

– Да, с кем не бывает. Я сам тоже не выспался. Но служба…

Полковник Иваницкий не отходил от проверяющих ни на шаг. Вместе они спустились к «рафику». Иваницкий сослался на то, что отдал свой «Уазик» Борщеву и залез вместе с проверяющими в микроавтобус.

Майор Кудин поставил портфель себе на колени и раскрыл его. Рука скользнула вовнутрь, нащупала свернутое полотенце.

«Выберусь за КПП, – подумал майор, – сразу же свяжусь с Леонидом Васильевичем».

Завтракали в офицерской столовой уже поскромнее – по сравнению с ужином. На столе из спиртного стояло только холодное пиво в стеклянных запотевших бутылках. За завтраком почти не разговаривали. Подъехал и Борщев, присаживаться к столу отказался, сославшись на то, что позавтракал дома.

– Да и время уже, честно говоря, обеденное.

Майора Кудина удивляло то, какими любезными и предупредительными стали Иваницкий с Борщевым. Они вели себя несколько иначе, чем вчера. Исчезла настороженность, вроде бы они уже и не опасались проверки.

– Чем займемся сегодня? – позевывая спросил Иваницкий.

Майор Кудин прищурил глаза.

– Если можно, я хотел бы посмотреть кое-какие документы, относящиеся к артиллерийским складам.

– Что значит, если можно? – развел руками полковник Иваницкий. – Все документы в вашем распоряжении. Поедем в штаб, я вас с ними познакомлю. А на склады не хотите больше?

– По документам работать удобнее, – ухмыльнулся майор ГРУ. – Кто-то же до меня посчитал эти бомбы, снаряды? Возьму пару цифр для отчета и…

– Вы что, собрались уезжать?

– Если найду то, что мне надо, то уедем сегодня.

– К обеду? К ужину?

– Будет видно.

Оказавшись в штабе, майор Кудин попросил дать ему отдельную комнату и принести туда документы. Он работал с ними около часа, вернее, делал вид, что работает. Лишь только он оказался один, тут же вынул из портфеля завернутую в полотенце трубку телефона и защелкал клавишами. И только потом сообразил, что трубка не работает.

«Что такое?» – он осмотрел ее со всех сторон. На всякий случай пару раз щелкнул переключателем, но та так и не ожила.

Затем он проделал ту же самую операцию, что и Борщев ночью – открыл крышечку, вынул аккумулятор и приложил его к языку.

Но делал это с большей осторожностью, чем заместитель начальника полигона, опасался сильного разряда.

Жизнь еле-еле теплилась в аккумуляторе, электричества не хватило бы и на то, чтобы зажечь трехвольтовуго лампочку.

– Вот те на… – пробормотал Кудинов, вспоминая, не включал ли он случайно вчера переключатель, не оставил ли его в рабочем положении, не могли телефон отсыреть.

Потом его взгляд остановился на старомодном тяжелом телефонном аппарате, стоявшем на несгораемом шкафу.

«Звонить отсюда Бахрушину не стоит, телефон, скорее всего, прослушивается и ничего путного передать не смогу, скажу лишь, что выезжаем сегодня. Хотя… – улыбка тронула губы Кудина, немного припухшие после беспутно проведенной ночи, – я позвоню, Леонид Васильевич человек сообразительный, поймет».

Телефон был внутренний. Сперва Кудин связался с коммутатором и попросил соединить его с Москвой, назвал номер – сперва один, затем на всякий случай второй. Бахрушин мог по своей привычке работать с утра дома.

– Да, майор, я вас слушаю, – через пару минут в трубке раздался спокойный голос полковника.

– Проверка проведена, Леонид Васильевич.

– И как результаты? – Бахрушин сидел в мягком кресле в своем кабинете и тоже улыбался. Их улыбки – и Кудина, и Леонида Васильевича – были похожи, как близнецы-братья. Оба понимали, их разговор прослушивается и поэтому в словах не может быть и грамма правды.

– Все на этих складах нормально, мы с вами ошиблись. И искать нужно в другом месте.

«Наверняка он что-то нашел», – подумал Бахрушин и ему не терпелось расспросить Кудина, но сделать это следовало как можно осторожнее.

– Вы осмотрели все склады?

– Конечно!

– Я за свою жизнь, – проговорил Бахрушин, – не видел ни одного склада, на котором было бы все в порядке. Небось, пьянствовали все это время, а отчет составляете по документам, сидя в отдельном кабинете и мне рожи корчите?

– Без застолья не обошлось, – рассмеялся майор Кудин, – но проверку мы осуществили в самом полном объеме.

– Ну что ж, – вздохнул Бахрушин, – отрицательный результат – тоже результат.

Хотя я и огорчен, что искать придется в другом месте.

– Приеду – положу вам отчет прямо на стол, Леонид Васильевич.

– Что в нем толку, если на складах все в порядке!

Когда трубка уже лежала на рычагах аппарата, майор собрал документы, сложив их аккуратно стопой на краю стола и вышел на крыльцо штаба.

* * *

Отъезд комиссии состоялся на следующий день.

«Рафик» стоял возле чисто побеленного бордюра перед зданием штаба, готовый к отъезду. Ничто больше здесь майора Кудина не задерживало. Он свою роль исполнил, узнал, что может пригодиться полковнику Бахрушину, а что делать дальше – то ли прослеживать цепочку, по которой уходит спирт, то ли сразу накрывать Иваницкого и Борщева – это уже не входило в компетенцию майора.

Его ждали другие проверки, другие открытия.

– Спасибо, – протянул он руку Иваницкому.

– За что? – изумился полковник.

– За угощение, за девочек. Будет возможность – заеду еще.

Улыбка майора Кудина не понравилась полковнику. Она не предвещала собой ничего хорошего.

– Рад, что вам понравилось, – Иваницкий тоже улыбнулся, но несколько испуганно. Он уже представлял себе, что произойдет с проверяющими в ближайшем будущем.

«Слава богу, что мне не придется делать это своими руками!» – подумал Иваницкий, зная крутой на расправу нрав Гапона.

– Я тут распорядился вам кое-что в дорогу собрать, раз уж обедать не остаетесь.

– Что вы, полковник, оставьте это для следующей проверки.

Солдат с большим картонным ящиком в руках стоял и не знал, что делать с ним дальше.

– Может возьмете? Это же от чистого сердца.

– Что там?

– Не деньги же я предлагать стану. Выпивка, закуска…

– Ладно, грузите, – распорядился майор Кудин. Ему стало жаль солдата, с трудом удерживающего в руках тяжелый объемный ящик.

– Хоть до КПП вас проведу, – сказал Иваницкий, садясь в свой командирский «Уазик», и машины отъехали.

Подполковник Борщев стоял на крыльце и пристально смотрел вслед удаляющимся машинам.

«Эх, неспокойно, неспокойно, – думал он. – Была бы моя воля, я бы остановился. Черт с ними, с деньгами! Все доллары в мире не заработаешь, а на обеспеченную старость хватило бы».

Майор Кудин не вышел из «рафика», а попросил шофера:

– Посигналь на прощание, – и Иваницкий остался стоять в воротах КПП, глядя на то, как набирает скорость микроавтобус, унося проверку ГРУ в сторону шоссе.

Майор Кудин и люди, приехавшие с ним, могли теперь расслабиться. Дорога предстояла не близкая. Шофер с завистью поглядывал в зеркальце заднего вида, укрепленное над лобовым стеклом, на вытянувшихся, дремавших офицеров. Ему самому мало пришлось поспать этой ночью.

Он хоть и не выпил даже ста граммов, все равно чувствовал себя разбитым. Ведь ночью громко гремела музыка, слышался женский визг и хохот. Попробуй усни, если знаешь, что другие развлекаются. А себе позволить подобного шофер не мог.

Майор Кудин и другие офицеры всегда могли оправдаться потом, что действовали в интересах дела. А в интересах какого дела действовал бы он, случись ему поразвлечься с деревенской девицей?

«Рафик» вывернул на Минское шоссе, пронесся мимо остановки пригородного автобуса, и шофер только машинально считал километровые столбы да прикидывал в уме" где бы сделать первую остановку, чтобы немного отдохнуть. Он даже придумал подходящий повод, решил сказать, что перегрелся двигатель.

Глава 14

Ночной звонок полковника Иваницкого застал Гапона в спальне его загородного дома, огромного, как крепость. В доме имелась многочисленная охрана. Хозяин, как водится, после тяжелого рабочего дня развлекался с очередной красоткой.

Девушка во время телефонного разговора сидела на краю кровати, ожидая приказаний хозяина. Гапон махнул ей рукой и та поняла, дело, по которому звонят, довольно серьезное и она должна покинуть спальню. Она босиком по мягкому ковру, виляя крутыми бедрами, исчезла в просторной ванной комнате с огромным мраморным бассейном. Гапон же, поговорив с полковником Иваницким, недовольный и злой выбрался из кровати.

– Придурки лагерные! – сказал он. – Ничего не могут сами устроить!

Он уже знал, кто послал проверку, а вот цель проверки ему была абсолютно неизвестна. О том, что полковник ГРУ, некий там Бахрушин может догадаться о подземных складах со спиртом, Гапон не думал – слишком уже все хорошо было устроено. Если бы о складе можно было бы узнать – это произошло бы значительно раньше. Весь этот спирт был неучтенный. Гапон вложил в его приобретение огромные деньги, и если быть абсолютно честным перед самим собой, то он уже десять раз отбил их, превратив снова в деньги, в недвижимость, бриллианты и антиквариат. Но и потерять то, что там оставалось, он не хотел. Поэтому тут же, не дожидаясь утра, развил деятельность.

Он вызвал одного из своих людей, верного человека. Сам Гапон сидел в длинном шелковом халате, невероятно дорогом, купленном где-то в Италии на распродаже последних моделей самого Версаччи. Гапон поставил перед собой стакан сока, закурил сигарету, Его человек, которого звали Никита, широкоплечий, с короткой шеей, короткой седоватой стрижкой и шрамами на лице, появился по приказу хозяина незамедлительно. Он был заспанный, но едва увидел лицо своего хозяина, как сон с его лица буквально сдуло. Оно приобрело одновременно подобострастное и злое выражение.

Никита был готов к действию, и если хозяин сейчас приказал бы ему вытащить пистолет из кобуры под мышкой и пристрелить девушку, плавающую в бассейне, Никита сделал бы это незамедлительно, не спрашивая – зачем и даже, может быть, с удовольствием. Потому что по природе своей он был садистом. Но кроме того, что Никита был садистом, он был невероятно хитрым и аккуратным в делах человеком.

– Значит, так, мой любезный, – начал Гапон, поглядывая на трубку телефона, лежащую на огромном письменном столе с литыми ножками, – прямо сейчас возьмешь двоих – выбери на свое усмотрение – и немедленно отправишься к полигону. Прямо сейчас, не откладывая. Ты меня понял?

– Да.

– С полигона будут возвращаться офицеры ГРУ, которые нам могут очень сильно подпортить дело. Могут перекрыть канал со спиртом. Надеюсь, ты понимаешь, что потерять спирт – это все равно, что потерять сердце, которое гонит кровь. Мы тогда останемся без ничего.

– Понял, – проворчал Никита и потер гладко выбритую щеку с многочисленными шрамами.

– Сделаешь все как можно более аккуратно – так, чтобы ни одна свинья не подкопалась. Разумеется, я тоже займусь тем, чтобы никакие свиньи не подкопались. Понял?

– Понял. Их надо убрать.

– Не просто убрать, Никита, а сделать так, чтобы все подумали, будто они погибли абсолютно случайно. В общем, придумай что-нибудь. Автомобильная катастрофа, взрыв двигателя, мост провалился… В общем, все, что придет тебе в голову. Но учти, все должно выглядеть убедительно, как будто на самом деле так и произошло.

– Понял.

– Тебе позвонит Иваницкий, скажет точно, когда они выезжают. А вот на полигоне ничего не делай и сам там не появляйся ни под каким предлогом.

– И это ясно, – кивнул коротко стриженой седоватой головой Никита. – Я могу взять кого хочу?

– Я же тебе сказал. Хочешь выпить?

Никита кивнул, хотя пить ему совершенно не хотелось. Но если хозяин предлагает, отказываться нельзя.

– Тогда плесни себе, – Гапон кивнул на вереницу бутылок, стоящих на низком комоде.

Никита вразвалку подошел к комоду, взял граненую бутылку и налил себе в широкий стакан до половины виски. Затем жадно выпил, показывая всем своим видом, что пьет с огромным удовольствием и польщен той честью, которую оказал ему хозяин.

– Ты, Никита, займешься гээрушниками, а я займусь военной прокуратурой и прочим начальством, чтобы они чересчур сильно не усердствовали и не искали виновников трагедии. Ты меня понял?

– Понял, понял.

– Тогда ступай. И выезжай незамедлительно. Телефон Иваницкого, – Гапон взял ручку и быстро написал на глянцевом прямоугольнике бумаги номер. – Посмотри на него внимательно и запомни. Держи его в памяти.

Никита около минуты вертел в руках глянцевый четырехугольник, шептал губами номер, затем подал бумажку хозяину.

– Запомнил.

– Повтори на всякий случай, – спросил Гапон.

– Обижаешь. Если я сказал, что запомнил…

– Повтори! – голосом не терпящим пререканий, сказал Гапон.

Никита назвал номер.

– Ну вот и хорошо, любезный. Давай, действуй. И особо не церемонься. Если мы потеряем склады со спиртом, мы потеряем больше, чем все.

– Ясное дело, – потирая ладонью о ладонь, буркнул Никита, но все еще не уходил Ведь хозяин не сказал последнего слова и не отпустил его.

– Чего стоишь? – вежливым голосом осведомился Гапон. – Ты уже должен сидеть в машине, и мотор должен работать. Так что давай, давай, любезный.

Кивнув в знак согласия, Никита заспешил к двери. А Гапон снял трубку и позвонил Якову. Он говорил со своим партнером зло, не стеснялся в выражениях и особо не подбирал слов:

– Слушай, братец Яша, если они что-нибудь разнюхают, тебе головы не сносить! Я тебя не сдам, я просто отойду в сторону, когда ты начнешь падать. Ты меня понял? – абсолютно не слушая то, что отвечает невидимый оппонент, говорил Гапон. – Так ты меня понял? Это все из-за тебя. Ты должен был контролировать всех военных, ты должен был сообщать о каждом их шаге, даже о каждом их тайном желании. Я уже послал людей, теперь твое, Яков, чтобы никто из вояк, а тем более, из ГРУ или из ФСБ не попытался всерьез заняться этим делом. Пусть гээрушников похоронят со всеми почестями. Так ты меня понял?

В трубке слышалось прерывистое дыхание, а затем дрожащий голос Якова:

– Понял. Сейчас же займусь. Подниму всех на ноги.

– Только осторожнее! Смотри, а то сейчас ты волну погонишь, а потом ее будет не остановить.

– Никакой волны! Никакой!

– Вот и смотри, – Гапон нажал кнопку, закрыл трубку и держа ее в руке, направился в спальню. Вода в огромной ванне-бассейне бурлила, и Гапон, подойдя к двери, заглянул вовнутрь.

Его девушка с длинными вьющимися волосами лежала на спине у края бассейна. Увидев мужчину, она заискивающе улыбнулась и поднялась. Затем призывно махнула рукой, облизав влажные ярко-красные губы.

– Идем ко мне! Идем!

– Пошла ты! – бросил злобно Гапон. – Не до тебя мне, дура!

Девушка ничуть не обиделась. Она перевернулась на бок и принялась сучить ногами, поднимая сверкающие столбы водяных брызг.

– Вот дура!

Гапон уже понял, этой ночью ему не заснуть. Он посмотрел на циферблат старинных часов на львиных лапах, стоящих в углу спальни, и понял, скоро будет светать. До рассвета оставалось, может, полчаса или чуть больше.

Он позвал одного из своих людей и заказал себе кофе и завтрак. Его желание было тут же исполнено. И Гапон, сидя за письменным столом в своем кабинете, принялся завтракать яйцами, тостами, фруктами и кофе со сливками.

А затем подошел к огромной книжной полке.

Он прекрасно знал, никто без его ведома в кабинет не войдет, даже девица, которая сейчас плавает в бассейне.

Он нажал одну из планок, а затем потянул на себя одну из секций книжной полки. Та послушно, мягко подалась вперед, повернулась на оси и перед Гапоном оказалась дверь сейфа.

Гапон набрал одному ему известный код, повернул ручку, и толстая, сантиметров в пятьдесят, стальная дверь с многочисленными сверкающими ригелями плавно подалась в сторону, при этом едва слышно взвизгнув.

В глубине сейфа лежало три абсолютно одинаковых кейс-атташе. Они лежали как книги стопкой. Кейс-атташе были не маленькие. Документы в таких не хранят. На каждом из кейсов была приклеена белая бумажка, а на каждой бумажке были написаны цифры: 4, 3, 2, 5. В этих кейсах Гапон хранил расходную валюту. Именно из них он доставал деньги, чтобы рассчитаться со всеми теми, кто был задействован в превращении технического спирта в прозрачную водку. И именно сюда стекались деньги, именно в этих кейсах они находили место после того, как очередная партия левой водки была реализована, а выручка, то есть, российские рубли превращены в валюту.

Гапон уже давно подумывал: а не передать ли это дело кому-нибудь из своих партнеров?

И пусть у того болит голова. Все-таки водка, как убедился удачливый бизнесмен, дело довольно-таки хлопотное, хотя доходы приносит почти такие же, как наркотики.

* * *

Черный джип с московскими номерами и тремя мужчинами в салоне мчался по окружной, чтобы затем свернуть и продолжить свой путь по направлению к Смоленску. Водитель уверенно вел свой джип, держа баранку одной рукой. Рядом с ним сидел Никита, а на заднем сиденье полудремал третий бандит.

Водитель, которого звали Малыш, кроме того, что был широк в плечах, был абсолютно лысым, вернее бритым. Никита иногда с удивлением поглядывал на своего подчиненного:

– Ну и башка же у тебя, Малыш, словно колено!

– Знаешь, Никита, – ухмылялся Малыш, давя педаль газа, – может она и напоминает колено, но бабы от моей башки млеют побольше, чем от твоего волосатого члена с шариками.

Никита громко расхохотался:

– Может и мне побрить голову?

– У тебя на голове шрамов слишком много. Страшный будешь, как Фантомас.

– Ну ты же не страшный, Малыш, тебя же бабы не сильно боятся?

– Меня не боятся, а вот Пастуха боятся.

– Пастух, боятся тебя бабы? – обратился Никита к третьему, который покачивался на заднем сиденье.

– Не слушай ты его, не боятся они меня! – не открывая глаз проговорил он. – Это я их боюсь.

Никита и Малыш захохотали. Вообще, когда эти трое смеялись, на бандитов они не были похожи.

– Так что нам надо будет сделать, а? – спросил Пастух, вытаскивая из пачки сигарету и старательно раскуривая ее, как это делает каждый курильщик, когда ему некуда деть время.

– Что делать… Как всегда.., на этот раз надо будет гээрушников ликвидировать – Гээрушников? – насторожился Малыш.

– Гээрушников, фээсбэшников – какая тебе разница? Гапон платит деньги и радуйся.

Гээрушники, они те же менты, по гамбургскому счету.

– Платить он платит, а вот расплачиваться нам придется, – Малыш принялся сигналить.

– Ты чего? – спросил Пастух.

– Да видишь пес шелудивый на дорогу чуть было не выскочил? Жаль душите тварь божью.

– Ну ты, Малыш, и жалостливый.

– Конечно, собаку жалко. Человека убить куда проще, чем пса. Так что, мы их постреляем и все? – спросил Малыш, глядя на пустынную дорогу.

– Нет, стрелять не будем, – сказал Никита, – надо будет придумать что-нибудь такое, чтобы выглядело правдоподобно.

– Давай как в прошлом году, помнишь?

Автомобильная авария, – растянул в улыбке толстые губы Малыш и потер свою лысую голову.

– Я сам об этом подумал. Только как это все устроить?

– Да как-нибудь устроим, – оживился Пастух и принялся спичкой ковыряться в зубах. – Дело знакомое, Малыш все сделает, ему не впервые.

– При чем тут Малыш?

– Как при чем? Ты же у нас основной водила.

– Цыц! – прикрикнул Никита. – Я все решу.

В шесть утра черный джип уже подбирался к Смоленску и выехал на дорогу, ведущую к полигону, до которого еще оставалось километров двадцать – На полигон не поедем, подождем где-нибудь на трассе, а потом решим.

– Какая у них машина, Никита? – спросил Малыш.

– Сказали «рафик».

– А сколько их? – спросил Пастух.

– С водителем четверо.

– Четверо, четверо, – принялся загибать пальцы Пастух и зло сплевывать в окошко.

Малыш взялся насвистывать.

– Хватит тебе! Тошнит уже от твоего свиста!

– Ладно, не буду, – благодушно согласился Малыш. – Машину бы нам какую-нибудь левую отыскать и ей воспользоваться, – сказал Малыш.

По телефону связались с Иваницким, тот подтвердил, что проверяющие уедут сегодня до обеда и пообещал, что лишь они минуют КПП, он перезвонит. Дело оставалось за малым – найти подходящую для плана Никиты машину. Должно получиться – рассудил он.

И действительно, проехав километров девять, они увидели большой «КамАЗ» с фурой, стоящий у придорожной забегаловки у крыльца двухэтажного здания, сложенного из белого силикатного кирпича, с яркой вывеской «Кафе Отдых – круглые сутки». Грузовик был грязный, в кузове, крытом брезентом лежало несколько ящиков из свежеоструганных досок.

– Подходящий автомобиль а, Малыш?

– То, что надо, – сказал водитель, потирая ладонью голову. Ему явно доставляло удовольствие дело делать. – Так как поступим? – обратился он к Никите.

– Давай вначале выберемся на твердую землю, а то с дороги скоро блевать начну.

В общем, тормози, и на стоянку подруливай.

Малыш резко повернул баранку и не сбрасывая скорости умело вписался в поворот.

Только у бордюра резко остановил. Джип замер на месте, как вкопанный.

– Вот и приехали.

– Помочиться хочется, – сказал Пастух, выбрался, и расстегнув молнию, стал мочиться на заднее колесо «КамАЗа».

– Что ты делаешь, придурок? – сказал Никита.

– Не видишь, что ли?

– Другого места не нашел?

– Другого не нашел. Терпеть было невмоготу, аквариум чуть не лопнул.

Номера на «КамАЗе» были смоленские. Никита даже заглянул в кузов.

– Да, годится. Машина тяжелая, – прошептал он. – А тебе как кажется, Малыш?

– А мне все равно. Машина как машина.

Откуда будет ехать «рафик»?

– Сейчас покажу.

Люди Гапона развернули карту.

– Вот здесь полигон, – ткнул пальцем в зеленое пятно Никита, – вот дорога от полигона к трассе, а затем вниз на Смоленск. Видишь?

– Вижу, не слепой, – ответил Малыш. – А вот тут поселок какой-то, Слобода, что ли?

– Да, Слобода, – сказал Никита.

– Еще нам с водилой придется договориться или мы его сразу?..

– Нет, не надо, – Никита зло блеснул глазами и потер исполосованную шрамами щеку, – я с ним договорюсь.

– А если не сможешь?

– Я не смогу? – Никита надменно посмотрел на своих приятелей.

– Ну а если он все-таки упрется, не захочет, не согласится?

– Ты видел когда-нибудь водилу, который за деньги не согласится сделать левый рейс?

– Видел, – гордо сказал Малыш, – вот он, перед тобой.

– У тебя, наверное, денег девать некуда, а эти крестьяне за бабки даже гробы с разложившимися труппами согласятся возить, лишь бы им платили. Что ты думаешь, он много денег на своей машине зарабатывает?

– Думаю, он ни хрена не зарабатывает.

Может, уже месяца три зарплату не получал, особенно, если в каком-нибудь колхозе или совхозе работает.

– Вот и я так думаю, что за пару зеленых бумажек он согласится поехать с нами туда, куда мы ему скажем и еще в рот нам смотреть станет.

– А если не согласится? – повторил свой вечный вопрос Малыш.

– Ты меня заколебал, Малыш. Сядь в джип и сиди. Когда будет надо, я у тебя совета спрошу, а пока сиди и дыши ровно. :;

– Ладно, это же я так, Никита, всякую мелочь предусмотреть надо.

Пастух сунул руку под куртку, нащупал в кобуре пистолет, а затем забрался в джип.

– А ты куда полез? – спросил Никита.

– Тоже посижу.

– Со мной пойдешь!

– Понял. Слушай, Никита, – Пастух прикусил губу, – давай или я пойду, или ты. Одному всегда сподручнее договариваться, я по себе знаю, – Думаешь?

– Конечно, – сказал Пастух, поудобнее усаживаясь на то место рядом с водителем, где только что сидел Никита. – И подозрений меньше.

– Так значит мне идти?

– Иди, иди.

Никита вытащил из заднего кармана брюк толстый бумажник, развернул его, сунул туда пальцы и быстро принялся считать деньги, как ребенок, шевеля губами.

– И много у тебя денег там? – нетерпеливо спросил его Пастух.

– Хватит.

– Так дай мне.

– Ты мне еще долг не вернул.

– Как Гапон рассчитается, я тебе все отдам. Ты же меня, Никита, знаешь?

– Знаю, знаю, поэтому и не дам, – благодушно кивнул Никита.

И тут к забегаловке завернул с трассы «Уазик» с мигалкой. Никита, завидев милицию, поморщился, плюнул себе под ноги и поправил куртку так, чтобы не было видно кобуры пистолета.

– Менты долбанные! – он рванул на себя заднюю дверцу джипа и забрался на заднее сиденье. – Принесла же их нелегкая, будь они неладны!

Из «Уазика» выбралось три милиционера.

Один невероятно толстый сержант в фуражке набекрень, второй высокий и худой. Водитель тоже был в милицейской форме, но, в отличие от своих приятелей – трезв. А толстый сержант в фуражке набекрень едва держался на ногах.

– Пошли возьмем еще водки, пива и в лес.

– Вы пожрать не забудьте взять, я пить больше не буду, – бросил своим приятелям водитель «Уазика» и натянув рукавицы, поднял капот. Затем наклонился и стал копаться в чреве мотора.

– Будь они неладны! Принесло на нашу голову! Сейчас пойдут, рассядутся и к водителю «КамАЗа» из-за них не подберешься.

– Да нет, Никита, – сказал Малыш, – они за пойлом приехали. Видишь, едва на ногах держатся, а им все мало. Наберут сейчас на халяву у хозяина заведения водки и жратвы и поедут к бабам, доярок каких-нибудь трахать. Это ж надо, с утречка так набрались.

– Откуда ты знаешь?

– Да ты посмотри на их морды!

– Нет, трахаться они уже не будут, их самих сейчас можно оттрахать, – захохотал Малыш и принялся тереть свою лысину.

– Что ты ее полируешь, как шар бильярдный!

– А мне так нравится, – продолжая ржать, ответил Малыш.

Пришлось выкурить по сигарете в ожидании того момента, когда слуги правопорядка покинут придорожную забегаловку со звучным названием «Отдых».

Наконец два милиционера – высоченный и толстый – появились на крыльце. Высокий одной рукой держал два целлофановых пакета. Из одного торчало горлышко бутылки с золотистой винтовой пробкой, а из другого – две куриные ноги.

– Они сырых кур жрать собрались? – сказал Никита, ни к кому не обращаясь.

– Почему сырых? Разведут костерок, зажарят. Все как положено. Что-что, а это они умеют, – ответил на замечание Никиты Пастух.

– Ни хрена они не умеют! Только взятки брать. Это единственное, чему их научила жизнь.

Высокому сержанту кроме пакета приходилось поддерживать и своего приятеля.

Фуражка упала с головы и покатилась с крыльца. Толстый качнулся, пытаясь ее достать, и если бы не поддерживал его высокий, то он наверняка бы кубарем покатился вниз и упал бы в ту же лужу, куда скатилась фуражка.

– ..вашу мать! – заорал толстый милиционер на удивление визгливым голосом. – Грязь вокруг, не убирают! Да я вас…

– Тихо, тихо, – бормотал высокий, наклонился, поднял фуражку, затем отряхнул ее и позвал третьего. – Вася, мать твою, иди сюда! Затолкай сержанта на заднее сиденье.

Бля, огромный, как стог сена. Помоги же мне, а то ни туда, ни сюда.

– Тихо, я сам! Я не пьяный, – взвизгнул толстый сержант. – А фуражку мою отдай, а то потом не найду.

– Положим мы фуражку в машину. Садись, садись! А то крику наделал…

– Я еще не такое вам устрою, – и толстый сержант ударил ногой по скату «Уазика». Машина качнулась.

– Что ты делаешь, придурок? Садись и уезжаем. Нас ждут. Мы же сказали, что две минуты. Ты же сам орал: «Одна нога здесь, другая там».

– Мало ли что я орал! Срать мне на этого председателя, подождет! Кто он такой? Кто здесь начальник? Я начальник, – толстый сержант потряс над головой сжатыми кулаками.

– Ух и уроды! – проворчал Никита.

– Козлы они вонючие! Если бы они сейчас свалились куда-нибудь в кювет, я бы свечку в церкви поставил. Ненавижу ментов!

– Не ты один.

Наконец, дверцы «Уазика» закрылись, включилась на крыше мигалка.

– Ненавижу! – сказал Никита. – Ненавижу этот синий свет, на нервы действует!

– Успокойся.

«Уазик» взревел мотором, подскочив на выбоине, помчался как раз в направлении полигона.

– Ну что, мужики, я пошел. Водила вроде бы пока не выходил.

– А может его здесь и нет, – заметил Малыш.

– Как это нет?

– Просто машину оставил.

– Да ты посмотри, Малыш, на колесах грязь совсем свежая.

– Это же не грязь, Никита, это Пастух на скат помочился.

– Но проверить-то надо? А вдруг он здесь.

– Так иди.

Никита выбрался из машины, придерживая полы куртки, чтобы не распахивались.

– Как думаешь, Пастух, водила там?

– А где же ему быть? Наверное, пиво сосет.

– Думаешь?

– А что же ему еще здесь делать? Вчера нажрался, сегодня голова болит, ехать не может. Вот и завернул сюда здоровье поправить.

– Ладно, сейчас узнаем. Может пока в картишки перекинемся?

– Давай, – согласился Пастух.

Малыш вытащил из пластикового отделения нераспечатанную колоду карт, разорвал упаковку и быстро перетасовал.

– Дай-ка, – попросил Пастух и принялся возиться с колодой, манипулируя картами так, как это делает опытный фокусник. – Ты будешь сдавать или я?

– Ставим на кон по десять баксов?

– Давай для начала по десять. Снимай.

– Себе.

– Еще одну.

– Черт тебя подери, Пастух, опять ты выиграл!

– Ну, кто пойдет в забегаловку? – еще раз спросил и посмотрел на своих помощников Никита.

Те пожали широченными плечами, а Малыш сплюнул под ноги.

– Иди ты, Никита, у тебя лучше получится.

Никита кивнул и направился к забегаловке.

Толкнув филенчатую дверь ногой, – та пронзительно взвизгнула, широко открылась – Никита переступил порог.

Он оказался рядом с гардеробом, где на никелированном крючке пылилась старая потертая кепка с поломанным козырьком. Тут же у гардероба женщина в синем грязном халате и галошах на босую ногу большой тряпкой мыла пол. Она недовольно повернула голову и оценивающе посмотрела на вошедшего высокого мужчину в кожанке.

– Что, может быть закрыто? – зло спросил Никита. – А написано же – круглые сутки.

– Да нет, уже давным-давно открыто.

И наливают у нас с самого открытия. После ночного перерыва, так что, милый, иди.

– И что, людей немного? – спросил человек Гапона, глядя на открытую дверь в зал.

– Какие сейчас люди? Все соберутся к вечеру. Вот тогда тут будет все заполнено.

А сейчас шоферы, да пару мужиков из деревни.

– Понятно. Так, говоришь, водку наливают?

– Наливают, а то как же.

– Это хорошо, – буркнул Никита.

– Чего ж хорошего.

Он сразу же увидел того, кто ему был нужен. Никита и сам не знал, почему именно этот мужик на его взгляд в хромовых сапогах гармошкой и в галифе является водителем грязного «КамАЗа». Но что-то в нем было такое, что служило неопровержимым доказательством его принадлежности к шоферскому классу.

В зале придорожного кафе сидело еще мужчин шесть. Но Никита почему-то решил, что именно этот в хромовых сапогах гармошкой и является водителем «КамАЗа». Немного помедлив, вразвалку, уверенной походкой Никита направился к тому столику, за которым завтракал небритый мужчина лет сорока пяти.

– Здорово. Можно присесть?

– А?

– Присесть можно?

Небритый мужчина кивнул, подцепил рукой кусок вареной колбасы и даже не откусывая, целиком отправил его в рот и принялся жевать. Он ел так не потому, что спешил, а потому, что у него была такая привычка.

– Это твой «КамАЗ» на стоянке?

– А ты что, из ГАИ? – глотая колбасу, поинтересовался небритый.

– Да нет, не из ГАИ.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Дело у меня к тебе есть.

– Дело говоришь?

– Ну да, дело.

Водитель «КамАЗа» оглядел Никиту. С виду он выглядел мужиком солидным, но было в нем что-то от бандита, причем не от такого, которые грабят на дорогах и вытрясают деньги у пьяных, а настоящее, жестокое. И водитель «КамАЗа» насторожился.

– Сколько заплатишь?

– Много, – коротко сказал Никита и щелкнув пальцами, подозвал к себе деревенскую девчонку, которая работала официанткой в этом кафе.

– Пива мне пару бутылок, и холодного.

– А в бутылках у нас нет.

– Что, только разливное?

– Нет, у нас баночное.

– Тогда четыре банки.

Пиво появилось тотчас. Никита умело открыл одну банку и принялся просто-напросто выливать холодное пиво себе в рот, так и не ответив на вопрос водителя «КамАЗа».

Пока Никита пил пиво, водитель доел колбасу.

– Ну так что? – спросил Никита и легко, как скорлупу выпитого яйца, сжал банку.

– Сколько заплатишь и что за работа?

– Работа хорошая, не пыльная. Надо съездить в одно место, а потом в Смоленск. Займет вся эта работа часа четыре, от силы пять.

А заработаешь ты сто долларов.

– Сколько? – глаза водителя машины сузились и жадно сверкнули.

– Сто баксов, приятель. А если хорошо все сделаешь, то мы тебе еще накинем двадцатку.

Идет?

Водитель понял, что сейчас ему представляется возможность без труда заработать немногим больше, чем за месяц. И поэтому, для вида подумав, он сказал:

– Нет, давай так: сто баксов сразу и полтинник потом. Идет?

Он еще не представлял, что ему предстоит делать, но уже был согласен на все. Даже если бы ему предложили везти террористов на своем автомобиле, он бы согласился.

– Так куда надо ехать?

– Тут есть деревня, Большая Слобода называется, так вот, заедем туда, а потом в Смоленск.

– Это хорошо, – склевывая вилкой зеленые горошины с блюдца, пробормотал водитель, но вставать из-за стола не собирался, явно чего-то ожидая.

Никита сунул руку в задний карман своих джинсов и вытащил толстый бумажник.

Он развернул его, и водитель увидел, что в бумажнике лежит пухлая пачка новеньких долларов, никак не больше тысяч пяти. Одна из бумажек легла на стол, банкнота была почти такого же цвета, как и горошина на блюдце.

Рука водителя в темных пятнах солярки и мазута быстро накрыла банкноту. И словно бы к ней прилипла, перекочевала в глубокий карман галифе, – Когда едем? – водитель «КамАЗа» посмотрел на часы так, словно бы он спешил.

Ему в голову тут же пришло самое простое из всевозможных объяснений своей задержки.

Он скажет, что с двигателем случилась какая-то ерунда и ему пришлось ремонтироваться прямо в дороге. А то, что с двигателем его машины могло случиться все что угодно, в гараже знали все. И никто этому не удивится.

– Так куда едем, командир?

– Сразу в Слободу.

– Ну что ж, давай поедем в Слободу.

Каково же было удивление водителя «КамАЗа», когда он увидел на площадке перед забегаловкой черный джип с московскими номерами и двух здоровенных мужиков. Водитель тут же понял, что предчувствия его не обманули и перед ним самые что ни на есть настоящие бандиты – такие, связываться с которыми наверняка опасно. И тут уже не спасет ни нож с выкидным лезвием, ни монтировка. Эти застрелят, не моргнув глазом.

Тем более, водитель, служивший когда-то в Афганистане, заметил у мужиков наличие оружия. Вернее, он заметил у одного из них, у Малыша, желтый ремень кобуры. – «Да, влип, – подумал водитель, но деньги были уже взяты и отказываться – поздно. – А может ничего и не будет», – постарался успокоить себя водитель и поскреб небритую щеку.

У него имелась куча долгов. Он должен двести баксов своему соседу и время отдачи долга безбожно просрочил. Сосед косился, но пока еще с претензиями и разборками домой не приходил.

"Вот если сегодня заработаю, сразу же отдам. Пусть, падла, задавится, крохобор несчастный! "

– Я поеду с тобой, – сказал Никита, подошел к «КамАЗу» и попробовал открыть дверцу.

– Погоди, ключ у меня.

«А может забраться в машину, запустить двигатель и дернуть?» – подумал водитель, которого звали Прохор, а фамилия у него была Иванов.

Но немного повозившись в кабине, Прохор понял, деваться некуда – на джипе догонят в два счета, еще и по колесам могут выстрелить. И он открыл дверь.

Никита быстро забрался и уселся рядом.

– Солярки у тебя хватит туда и назад?

– Солярки хватит, только вот мотор барахлит… Что-то с поршнями, а может кольца накрылись. Честно говоря, не знаю. До Смоленска я дотяну, а вот в Слободу да назад могу и не доехать.

– Доедем, доедем, – успокоил Никита и на его лице появилась нехорошая улыбка, злая и презрительная. Прохору от этой улыбки даже стало немного не по себе.

– Что за груз везти будем, командир?

– Приедем на место – увидишь. Груз так себе, ничего. Много места не занимает, но тяжелый.

– Аккумуляторы или, может, медь?

– Приедем на место – увидишь. Не задавай лишних вопросов, а то знаешь, что стало с одним любопытным, который все спрашивал – что, да зачем?

– Знаю.

Черный джип быстро обогнал «КамАЗ» и поехал впереди. Никита успел перекинуться со своими парнями парой-тройкой фраз.

– Поглядывайте за нами, – попросил он. – И если что, то предупредите.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Малыш.

– Гаишники, менты, да мало ли чего! Всякое может быть в дороге.

– Понял, предупредим.

Пока Никита разговаривал с Прохором Ивановым, Малыш сходил в придорожное кафе и купил три бутылки водки. Он вынес, держа их под мышкой, в простом целлофановом пакете. Бутылки были положены на заднее сиденье джипа, и они позвякивали, когда машина подпрыгивала на неровностях дороги.

– Неплохо было бы сейчас вмазать, а Малыш? – сказал Пастух, кивнув в сторону заднего сиденья.

– Неплохо было бы. Но ты же знаешь, я не пью за рулем.

– Что, никогда?

– Никогда. За это меня Матвей Гаврилович и держит на работе.

– Я тоже на работе пить не люблю. А вот сделаешь дело – и можно расслабиться.

Правда?

– Конечно можно. И с девочками желательно. Какие бабы к шефу ходят! Вот с такими бы поразвлечься.

– Попроси, может и тебе даст.

– У меня денег не хватит рассчитаться с такими.

– То-то и оно. Его бабы и наши – это две большие разницы, – сказал Пастух, облизав пересохшие губы.

«КамАЗ» начал сбрасывать скорость.

– Что это с ним? – спросил Малыш, глядя в зеркальце заднего вида.

– Наверное, решил остановиться.

Дорога поднималась в гору. До поворота на Слободу, как свидетельствовал знак, было два с половиной километра.

– Малыш, ты сейчас сядешь в «КамАЗ» и сделаешь все как положено. Понял меня?

– Да, понял, – ответил Малыш Никите.

Прохор Иванов явно не понимал, что сейчас должно произойти. Но повиновался приказу Никиты, понимая, что его согласие или отказ ровным счетом ничего не значат. Он уже жалел, что вообще ввязался в эту историю и взял деньги. Но выхода не было.

Минут через сорок Никита с бутылкой водки подошел к Прохору Иванову и сказал:

– А сейчас ты выпьешь до дна всю бутылку.

– Да ты что, командир, с ума сошел?

– Я сказал, – тоном не терпящим возражений, буркнул Никита, подавая бутылку.

Прохор отковырял дрожащими пальцами пробку и, понимая, что лучше делать так, как ему велят, припал к горлышку. Водка из бутылки начала медленно переливаться ему в рот. Он выпил ее за два приема, а затем закурил. Как раз в это время взревел мотор и «КамАЗ» тронулся с места.

– Куда это они? – спросил Прохор у Никиты.

– Не переживай, сиди.

Джип стоял на обочине, за рулем на месте Малыша сидел Пастух. А Никита и Прохор Иванов сидели на траве рядом с джипом, на пыльной придорожной траве.

Малыш увидел «рафик», который несся с горы. Скорость была где-то километров девяносто.

– Ну и гонит! – пробормотал Малыш, вдавливая в пол педаль газа и разгоняя тяжелый «КамАЗ».

Машины шли навстречу друг другу. «КамАЗ» поднимался в гору, а «рафик» мчался с горы.

Когда между машинами оставалось метров пятнадцать, Малыш резко повернул в сторону, загораживая рафику дорогу. Водитель «рафика» вильнул, «КамАЗ» зацепил его своим бампером, и «рафик» полетел в кювет, на ходу переворачиваясь и грохоча измятым железом. Посыпались стекла, послышался истошный крик, который потонул в лязге и скрежете металла.

Прохор Иванов протрезвел буквально на глазах, ведь все это произошло метрах в трехстах от джипа и он все это видел своими глазами.

– Сиди тихо и не рыпайся! – направив на него ствол пистолета, сказал Никита. – Шевельнешься – пристрелю, понял?

Прохор закивал головой и по его небритым щекам потекли слезы. Это были слезы ужаса.

«Рафик» дымился. Джип помчался в гору.

Забрали Малыша, который вскочил на заднее сиденье, а затем автомобиль развернулся и понесся по дороге в направлении Смоленска.

– Здесь, – сказал Никита, указывая на проселочную дорогу, которая уходила в сторону от трассы. – Сюда, сюда давай!

Джип резко повернул; и въехал в березовый лесок.

– Выходи! – приказал Прохору Иванову Никита. – Выходи, я тебе сказал! – а затем схватил его за плечо и буквально вышвырнул из салона джипа.

Прохор хотел побежать, но вовремя подставленная нога Никиты опрокинула его на землю, а затем Никита для острастки заехал ногой водителю «КамАЗа» по ребрам. Тот ойкнул и его стошнило – водкой, колбасой, капустой и всей той дрянью, что он съел в придорожном кафе.

– Вот так-то будет лучше. Лежи, не рыпайся. Веревку давай! – обратился он к Пастуху.

Тот притащил веревку, быстро была сделана петля.

– Мужики, не надо! Я никому ничего… Я…

Прохор Иванов будет молчать, как могила!

Мужики, не надо! – уже обо всем догадавшись, взмолился водитель.

Но подобные просьбы на мужиков типа Никиты не производили никакого впечатления.

Они наоборот, лишь еще больше заводили бандитов, раззадоривали их.

– Давай, забрасывай! Завязывай!

Среди берез росла корявая сосна, суковатая и невысокая. Один конец веревки был закинут на сук, петлю набросили на шею плачущему Прохору Иванову, а затем Пастух приподнял его и резко дернул за ноги. Язык Прохора вывалился изо рта. Его галифе были мокрыми.

– В штаны наложил, – брезгливо сказал Никита, оглядываясь вокруг. – Вроде бы мы здесь не наследили. Давайте отсюда, быстрее! И дай мне телефон, я позвоню кому надо.

Никита связался с секретарем Гапона, сказал, что уже все сделано и сунув трубку в карман кожанки, сел в джип на переднее сиденье.

Известие о гибели проверяющих тут же было передано секретарем Григорию Александровичу – генералу из Министерства обороны. Теперь у того появился козырь против полковника ГРУ Бахрушина.

– Дай-ка мне бутылку водки, – попросил Никита.

Пастух подал бутылку и быстро, из горла, Никита отпил половину, а вторую протянул Пастуху.

– Пей, пей, руки дрожать не будут, да язык заплетаться перестанет.

Прохор Иванов висел на сосне. Его ноги, вернее, подошвы его хромовых сапог касались травы и рыжей хвои. Листья берез не были еще тронуты желтизной, деревья выглядели празднично. Ярко-зеленые листочки кое-где еще клейкие, трепетали.

– Давай в Москву, Малыш. Гони, не жалей машину.

– Через Смоленск поедем или как?

– Через Смоленск. А вообще нет, давай по окружной. Что нам делать, в Смоленске?

«КамАЗ» с погнутым бампером стоял на обочине рядом с дымящимся «рафиком», в котором было четыре обгоревших трупа. Все офицеры ГРУ умерли на месте. Все, что произошло на дороге в двух с половиной километров, не доезжая до поворота на Слободу, выглядело вполне реально.

«КамАЗ» нарушил правила движения, выскочил на встречную полосу, зацепил «рафик», мчащийся под гору, сбросил его в кювет. Водитель «КамАЗа» был пьян, испугался, когда понял, что натворил, и прямо от машины побежал в лес. Тут же в лесу и покончил с собой, покончил, даже не оставив объяснительной записки. Да никакие записки здесь и не были нужны, и так все было очевидно. Такие люди, как водитель в хромовых сапогах, не любят писать, даже перед смертью.

Черный джип промчался рядом с придорожной забегаловкой «Отдых». И видела черный джип с тремя мужчинами в кабине только уборщица в галошах на босую ногу.

Она вынесла ведро грязной воды, чтобы вылить.

"Носятся тут, как угорелые! – сказала она сама себе, видя, какую пыль поднял мчащийся черный джип, заехавший двумя колесами на обочину. – Найдут на свою голову приключения, врежутся во что-нибудь.

А еще хуже – собьют корову. Тогда каждому свое горе – корову уничтожат, да и сами погибнут".

Выплеснув грязную воду, она вернулась в кафе и спрятала ведро с тряпкой в маленькую кладовку. Она тут же забыла о черном джипе, о водителе «КамАЗа», который заехал позавтракать и о мужчине в кожанке, с которым она разговаривала, вытирая пол.

* * *

А через полчаса к сгоревшему «рафику» уже мчались со включенной мигалкой две машины ГАИ и машина «скорой помощи».

А еще через час рядом со сгоревшим рафиком уже толпились работники милиции, ГАИ, военной прокуратуры. Прибыли даже люди из ФСБ.

По номерам быстро определили откуда микроавтобус, и в ГРУ через полтора часа после аварии уже было известно о том, что майор Кудин и его люди погибли в автомобильной катастрофе между Смоленском и полигоном, в двух с половиной километрах от населенного пункта Слобода. А в полдень милиция обнаружила еще один труп – это был покончивший самоубийством Прохор Иванов, водитель «КамАЗа», пьянство которого и явилось причиной гибели четверых сотрудников Главного разведывательного управления Генштаба Министерства обороны России.

Кое-кому смерть офицеров ГРУ была на руку. И этим поспешили воспользоваться, чтобы приструнить слишком самостоятельного и несговорчивого полковника Бахрушина Леонида Васильевича, который неизвестно зачем послал проверку на законсервированный полигон.

Прохора Иванова отправили на вскрытие. Его увезла машина «скорой помощи», которую сопровождал эскорт гаишников.

Результаты судебно-медицинской экспертизы были очевидны: водитель был пьян и поэтому, скорее всего, не справился с управлением и выскочил на встречную полосу.

В его организме был обнаружен алкоголь, который явственно свидетельствовал о том, в каком состоянии Прохор Иванов сел за руль «КамАЗа».

Глава 15

Полковник Бахрушин назавтра после звонка майора Кудина выехал к себе в управление.

Он знал, что машина с проверяющими прибудет не скоро, часов через пять, поближе к окончанию рабочего дня. Но он надеялся, что майор свяжется с ним по телефону и прежде, чем к нему на стол лягут бумаги, он узнает об истинных результатах проверки.

По тону Кудина Леонид Васильевич догадался: тому стало известно что-то важное. Ему не терпелось узнать эту информацию.

«Ну же, звони…»

Но вот уже почти час полковник Бахрушин находился у себя на службе, а телефон молчал.

Наконец Леонид Васильевич не выдержал и сам принялся вызывать Кудина.

«Не понимаю, что могло его задержать?»

Телефон не отвечал.

"Но мало ли что, – думал Леонид Васильевич, прохаживаясь по кабинету и стараясь изменить свой привычный маршрут. Ему уже и самому порядком поднадоело вытаптывать ворс ковра в одном и том же месте. – Наверное, выключил трубку или в машине находится кто-то чужой. Поэтому он и не отвечает.

Имей терпение, – обращался к себе Бахрушин. – Люди не меньше твоего желают заниматься делом, и если Кудин молчит, значит, на то есть причина".

О истинной причине молчания майора Кудина полковник даже не предполагал. И вдруг заработал факс, стоявший на столике.

– Интересно, интересно… – Бахрушин, подпрыгивая от нетерпения, обежал стол, плюхнулся в кресло и стал следить глазами за строчками, вылезающими из мигающего зелеными огоньками хитроумного аппарата.

То, что он прочел, заставило Бахрушина сперва замереть, а потом, когда факс закончил свое дело, схватить лист и еще раз убедиться, прочитанное – не плод его воображения. Документ исходил из Министерства обороны.

В нем Леониду Васильевичу Бахрушину предписывалось дать объяснение, на каком основании он посылал проверку на законсервированный смоленский полигон. К тому же действия полковника расценивались как приведшие к гибели шофера и офицеров ГРУ.

Несмотря на шок, испытанный после получения факса, Бахрушин сумел-таки сохранить хладнокровие, во всяком случае, мысли его не путались. Он отложил бумаги и забарабанил короткими пальцами по стеклу, прикрывавшему поверхность стола.

«Почему, – думал он, – эта бумага пришла ко мне раньше, чем само сообщение о гибели моих людей? Почему?»

Ответа пока не находилось. Он знал, пройдет несколько минут и ему сообщат. Не может быть так, чтобы одно и то же стандартное сообщение пришло с большой разбежкой во времени непосредственному начальнику людей, осуществлявших проверку и в Министерство обороны.

Бахрушин ждал, ждал терпеливо, теперь уже зная, почему молчит телефон майора Кудина.

Дверь открылась, вошел помощник. Он затравленно посмотрел на полковника Бахрушина, боясь сообщить ему страшную новость.

– Да говори же, черт тебя побери! – закричал Бахрушин. – Знаю я уже обо всем!

Помощник доложил о происшествии на Минском шоссе.

– Наши люди уже выехали туда?

– Да, через час выедет еще группа.

– И, конечно же, – скривился в едкой улыбке полковник Бахрушин, – меня не включили в ее состав? Да?

– Да, – ответил помощник.

«Ну, конечно же, конечно! – Бахрушин запрыгал по своему кабинету, как резиновый мячик. – Получается, я виноват в том, что погибли люди. Оказывается, если ничего не делаешь, то можешь спокойно жить, а если тебе удалось разузнать про краник, откуда высшим чинам капают деньги, то тебе уже и не жить на белом свете! Как это случилось с Кудиным».

Бахрушин понимал, единственное дело, которое ему оставили, это сообщить семьям погибших офицеров. А вот этого-то Бахрушин делать и не умел. Ему хотелось тут же вызывать машину, собрать людей и мчаться в Смоленск, пока еще у него самого есть власть.

Взять за горло полковника Иваницкого, подполковника Борщева и трясти их до тех пор, пока они сами не признаются во всем.

– Сообщили, что у погибших в крови большое содержание алкоголя, – бесстрастным голосом напомнил помощник.

«Ну конечно же, сейчас они найдут тысячу мелочей, тысячу деталей, которыми постараются обелить себя – Леонид Васильевич уже взялся за трубку телефона, чтобы вызвать машину, но остановил себя. – Нет, сделай вид, что тебя сломали, что ты отказался идти дальше. Тогда ты и станешь опасен для них. Они надеются, ты бросишься мстить, ослепленный яростью, и наделаешь ошибок. А ты обмани их, не дай повода. Они хладнокровны. Они уже давно знали, на что идут и не остановились перед кровью».

Бахрушин опустился в кресло и стал глубоко дышать. Он делал так всегда, когда хотел унять свою злость, притупить ярость.

"Так, еще десять вдохов и я буду абсолютно спокоен. Спокоен, спокоен, – говорил про себя Леонид Васильевич и ощущал, как дрожь в руках постепенно унимается, в душу возвращается уверенность. – Нет, это не я совершил ошибку, – подумал Бахрушин, – это вы ошиблись, посчитав, что убийство сойдет вам с рук. Пусть вы не сами убили, а лишь намекнули, как говорится, подали идею. Но возмездие настигнет вас, и я найду способ добраться до ваших высоких кресел. Скорее всего, результаты расследования будут на руку вам.

Какие закажете, такие и сделают. Найдут алкоголь и в крови шофера".

Бахрушин оборвал себя:

«Что случилось, то случилось. Не топчись на месте, иди дальше».

И он обратился к помощнику.

– Запроси все материалы по расследованию аварии.

– Боюсь, много нам не дадут.

– Все, что сможешь. Если надо, я позвоню, у меня еще найдутся друзья, способные рискнуть карьерой ради пользы дела.

Помощник кивнул и вышел.

А Бахрушин остановился возле больших напольных часов-курантов. Маятник медленно, до нереальности медленно качался в застекленном футляре, и Леонид Васильевич всматривался в желтый сверкающий диск, словно тот был волшебным зеркалом, способным показать ему прошлое и будущее, словно бы там он мог разглядеть подсказку.

«Пока бумаги у меня в руках, надо сделать копии», – решил Бахрушин.

Заработал ксерокс. Копии бумаг перекочевали в папку полковника.

Телефоны на его столе подозрительно молчали, словно бы и самого полковника выключили из жизни. Он присел на край стола, взял в руки телефонный справочник и принялся набирать номер, стоявший напротив фамилии «Кудин».

* * *

Леонид Васильевич Бахрушин не отменил ни одной встречи, не отложил ни одного дела.

Он продолжал работать так, как работал и раньше. Решил для себя, что не покинет Москву пока не похоронит своих сотрудников, погибших на Минском шоссе. И если все его деловые встречи были записаны в большом еженедельнике, лежавшем на его рабочем столе, то об одной встрече он забыл напрочь, ведь о ней он договорился неопределенно.

А вот Борис Иванович Рублев помнил о ней. По своему характеру замкнутый, отставной майор не так уж много с кем и встречался. Несколько друзей в Москве, его постоянная женщина Светлана, с которой он еще до Таджикистана познакомился в аэропорту, ожидая Бурлакова – вот и весь круг его знакомств. И полковник Бахрушин занимал в нем достаточно видное место.

Как всегда в этот день Борис Иванович попил крепкого чая и посмотрев, чего следует прикупить из продуктов, сел за руль машины.

Особой надобности встречаться с Леонидом Васильевичем не было, но Рублев уже соскучился по общению. А Леонид Васильевич был человек компанейский, любил больше говорить, чем слушать.

Бахрушину Рублев не позвонил, справедливо считая, что из-за этого звонка встреча может и не состояться. Обменяются любезностями: «как живешь», «хорошо»… А на вопрос, чем сейчас занимаешься ему и ответить было бы нечего.

Борис Иванович подъехал к дому, в котором жил полковник Бахрушин и с трудом отыскал место для стоянки.

"Развелось теперь машин в Москве! То ли дело раньше, места для стоянки – хоть отбавляй! "

Рублев выбрался из машины, проверил закрыты ли все дверцы и после этого вошел в подъезд.

«Все-таки большое дело иметь квартиру в центре, – размышлял Рублев, пока кабина лифта несла его к одному из последних этажей. – У нас что ни день, то в лифте нагадят, то кнопки сигаретами прожгут. А здесь чисто и даже духами пахнет, – Борис Иванович втянул носом воздух, ощутив в нем аромат дорогих духов. – Наверное, красивая женщина ехала», – подумал он, выходя на площадку.

Дверь квартиры Бахрушина Рублеву не понравилась. Не любил он всяких там глазков, переговорных устройств и сам никогда не спрашивал – просто открывал дверь и впускал гостя. Сейчас же на него смотрел рыбий глаз маленькой телекамеры.

Рублев еще некоторое время сомневался, уж очень похожей на выключатель оказалась кнопка звонка. Он надавил на нее один раз своей широкой ладонью, второй, но так и не услышал за дверью мелодичной трели.

И дверь двойная, и глазок.

«Внешняя, металлическая, наверняка на все четыре стороны запирается. Вот дождется Бахрушин, когда кто-нибудь сунет ему в замочную скважину гвоздик и не выберется он изнутри».

Наконец-то дверь отворилась. Впервые видел Рублев Бахрушина растерянным.

– Вы что, Леонид Васильевич, всегда по квартире в костюме ходите? – произнес он, переступая порог, чтобы поздороваться с хозяином.

– Что? – переспросил Леонид Васильевич.

Было понятно, его мысли сейчас очень далеко отсюда.

– Вы как-то приглашали, вот я и решил заехать, – Рублев уже был не рад, что выбрался из дому. Чувствовал он себя глупо: вроде бы приглашали, но его появления не ждали.

– А, да, было дело… – вспомнил Бахрушин, провел гостя в комнату, усадил в мягкое кресло. – Я сейчас кофе или чайку соображу.

– Лучше на кухне посидим, – предложил Комбат. Не любил он сидеть в комнатах, всегда предпочитая для разговора кухню. Там и покурить можно, и перекусить под разговор.

Леонид Васильевич любил свою кухню.

Все здесь было оборудовано в соответствии с его вкусами. Некоторое время Бахрушин молча колдовал возле плиты, высыпая в маленькую джезву мелко смолотый кофе, подсыпая туда пряности, сахар.

Комбат ждал, когда хозяин заговорит сам.

Он понимал, на душе у Леонида Васильевича тяжелый камень и он думает, стоит ли делиться с гостем плохой новостью. В таких ситуациях – Комбат знал это точно – лучше всего молчать, и человек, если захочет, поделится, выскажет наболевшее.

Бахрушин чертыхнулся, обжег палец о металлический бок джезвы.

– Вы бы поосторожнее, Леонид Васильевич. Не нервничайте.

– Не нервничаю я, – вспылил полковник, разливая не настоявшийся кофе по маленьким фарфоровым чашкам.

– Тонкие. Того и гляди край откусишь, – сказал Рублев, поднося тонкую, почти прозрачную белую чашку ко рту.

– Беда у меня случилась, – наконец-то устроившись за столом признался Бахрушин.

– Я это сразу понял, Леонид Васильевич.

– Может, коньяку в кофе плеснуть?

– Да нет, спасибо, я за рулем.

Бахрушин все еще колебался стоит ли посвящать Комбата в подробности последних событий. Один раз он уже обжегся, послав проверку на полигон, хотя мог и не делать этого.

Теперь он рисковал подставить под удар и Бориса Ивановича Рублева.

«Нет, позже, – решил для себя Бахрушин, – сейчас ему не нужно знать всего».

– Люди мои погибли, – произнес он, держа двумя пальцами тонкую ручку чашки.

Комбат напрягся. Не так уж часто гибли в ГРУ люди, а тем более в отделе Бахрушина.

– Где? – Комбат ожидал услышать: Таджикистан, Чечня…

Но в ответ прозвучало:

– Под Смоленском.

– Н-да, – Рублев подул на горячий кофе, разгоняя на поверхности черные пенки. Из-под них выглянула лоснящаяся поверхность круто заваренного напитка.

– Я и сам не знаю, плакать мне или смеяться, – Бахрушин ощущал сейчас отвращение ко всему миру.

– Как это случилось?

– Авария на дороге. Говорят, у шофера нашли в крови алкоголь и что мои люди были пьяны. Не верится мне во все это.

– Что ж, всякое бывает…

– Извини, Борис Иванович, из-за всех этих дел я совсем забыл, что мы договаривались встретиться. Какие планы у тебя на сегодня?

– Хотел с вами заехать в тир к Андрюше Подберезскому, постреляли бы…

– Может еще и заедем, а сейчас я спешу.

– Куда?

– Похороны, Борис Иванович, похороны.

– Тогда вам сегодня не до меня будет, – Рублев, давясь горячим кофе, допил чашку до дна и встал. – Вы уж извините, что я к вам без звонка, не знал, что не до меня будет.

– Погоди, – Бахрушин прищурился, – поехали со мной.

– Куда?

– – На кладбище.

– Я же их совсем не знал.

– Они тоже, Борис Иванович, форму носили.

– Я уже многих похоронил…

Рублеву страшно не хотелось ехать на похороны. Не любил он этого занятия. Тоскливое, беспросветное… Снова слушать женский плач, причитания родственников, а то и смешок у себя за спиной. Обязательно найдутся такие, кто начнет шутить, рассказывать анекдоты. Много случайного народа попадает на похороны, и Рублев не хотел быть одним из них.

Но Бахрушин смотрел на него с тоскливой просьбой в глазах.

– Поехали, так нужно.

– Кто его знает, как оно правильно… – замялся Рублев.

Но Бахрушин уже одевался.

В лифте Борис Иванович еще раз сделал попытку отказаться:

– Я и машину-то не заправил. Небось, далеко ехать?

– Поедем на моей машине. Свою потом заберешь.

Бахрушин вышел во двор и огляделся. Он понял, наступила полоса неудач, когда все не складывается. Автомобиля во дворе не было.

Но не успел он высказать свои соображения на сей счет, как из ворот выехала черная «Волга».

– Садись, – он распахнул дверцу и пропустил вперед Комбата.

Когда Рублев устроился на заднем сиденье, места там хватило лишь для того, чтобы поместиться Бахрушину, третий человек примостился бы уже на полу.

У цветочных рядов Бахрушин хлопнул шофера по плечу:

– Остановись!

– Стоянка тут запрещена, товарищ полковник.

– Это твои проблемы, – зло ответил Леонид Васильевич и не дожидаясь, пока машина остановится, открыл дверцу.

Пришлось остановить. Полковник быстрым шагом шел вдоль цветочных рядов, пристрастно осматривая цветы. Никакие из них не казались ему подходящими для такого случая.

Комбат шел следом.

Наконец Бахрушин остановился возле последнего столика.

– Не знаю, какие взять, – развел он руками. – На свадьбу, на день рождения, на юбилей есть всякие, а вот на похороны…

Прямо перед ними в белой пластиковой вазе стояли свежие каллы – блестящие, будто бы сделанные из пластмассы.

– Обычно такие покупают, – напомнил Комбат.

– Знаю. Но чувствую, не такие надо.

Девушка, торговавшая цветами, боялась упустить клиентов. Она принялась расхваливать свой товар:

– Если вам на похороны, я могу и дешевле отдать. Вот, посмотрите: эти немного занявшие, но покойнику же все равно, согласитесь?

– Ты мне лучшие дай, – Бахрушин злился, вытаскивая портмоне. – Самые лучшие, какие есть.

– Самые лучшие – это розы с длинным стеблем, – девушка достала четыре цветка с длинными стеблями, на концах которых были закреплены пластиковые пробирочки с водой. – Эти долго будут стоять. Если воду подливать – месяц продержатся.

Комбат и Бахрушин переглянулись. Розы на кладбище? Обычно туда привозят гвоздики, каллы, тюльпаны.

Борис Рублев поднес цветок к носу и ощутил тот же самый запах, который сегодня уже чувствовал в лифте. Цветок пах дурманяще.

«Да, смерть пахнет цветами», – не к месту подумал Комбат.

– Я знаю что вам надо, – наконец-то догадалась цветочница, поняв, что мужчины в полной растерянности и нужно дать им понять, что она-то наверняка знает, какие цветы им нужны. – Это лилии, – она вытащила из-под столика пластиковое ведро, в котором стояли белые цветы.

– Лилии? – недоверчиво сощурился Комбат, осторожно беря в свою сильную руку один цветок. – Они же вроде бы на воде растут, а эти?

– То кувшинки, – возразила ему цветочница, – они на воде растут. А лилия – это божий цветок, на земле, как и другие произрастает. Вы разве не знаете? Когда ангел пришел сказать Марии, что она беременна Христом – в руках, лилию держал.

Комбат слышал об этом впервые, а Бахрушин, немного злясь, проговорил:

– Мы тут не лекции пришли слушать. Нам цветы надо, – и принялся выбирать лилии.

Теперь ему уже было все равно какие цветы он купит, у него в голове уже зрел план.

– Так много? – удивилась цветочница, когда Бахрушин отобрал шестнадцать цветов, оставив в ведре лишь четыре штуки.

– Покойников много, – ответил Бахрушин, чем привел девушку в замешательство.

Он разделил букеты на две части. Одну из них отдал Комбату и пошел вместе с ним к машине.

Шофер в это время объяснялся с инспектором ГАИ, который был в общем-то прав, говоря, что тут не только стоянка, но и остановка запрещена.

Леонид Васильевич отодвинул своего шофера в сторону и, глядя прямо в глаза инспектору ГАИ, холодно произнес:

– Ты что, лейтенант, не видишь, номера на машине военные?

– Вижу. Правила для всех одни.

– Вот когда будешь в военной автоинспекции служить, станешь мне указывать, – Бахрушин вытащил свое удостоверение и сунул его под нос гаишнику. – По делу тут стоим, понял?

Гаишник недовольно поморщился. Сколько раз за день ему приходилось выслушивать наглецов, грубиянов, которые показывали ему удостоверения, ссылались на свои связи, знакомства. И Бахрушин прочел это в глазах инспектора ГАИ. Того смущало сочетание – «по делу стоим» и охапки цветов в руках мужчин.

– Не виноват он, – кивнул полковник на шофера, – это я ему приказал здесь остановиться. А правила он знает.

– Можете ехать, – махнул рукой гаишник.

– Извини, лейтенант, – полковник вытер вспотевший лоб, – нервы у меня сдали, на похороны еду, друзей хороню.

– Что же ты мне сразу не сказал? – несколько обиженно произнес гаишник, глядя на шофера.

– Вот так, понимаешь, Борис Иванович, – сказал Бахрушин, сидя прижатым к дверце машины, – нервы начинают сдавать.

– – Оно и понятно.

Глава 16

Леонид Васильевич смотрел на московские пейзажи, проплывающие за окном автомобиля.

– А я уже и забыл, когда в последний раз в общественном транспорте ездил, – сказал он, прикрывая глаза. – А вспомню, – по-другому на город смотреть начинаю. Из машины все другим кажется, особенно, если она не твоя собственная, а государственная.

Рублев чувствовал себя сейчас лишним. Он не знал тех людей, которых сегодня предстоит хоронить, не знал из-за чего они погибли, может и в самом деле были пьяны. Сам-то он никогда выпившим за руль автомобиля не садился и в бытность свою командиром батальона жестко расправлялся с такими нарушителями.

Ведь шофер отвечает не только за свою жизнь, но и за жизнь пассажиров. Тут уж снисхождения Комбат не знал даже к друзьям-товарищам.

Несмотря на то, что окно было приоткрыто, тесный салон «Волги» насквозь пропах цветами. Напоминал Комбату этот запах только об одном – о смерти.

– Опаздываем, – бросил Леонид Васильевич шоферу, глянув на приборную панель, где среди прочих приборов виднелся и циферблат часов.

«Странно, – подумал Рублев, – странно звучит „опоздать на похороны“, будто это может что-то изменить в жизни, которая остановилась».

– Езжай прямо на кладбище, – скомандовал Бахрушин, и машина, доехав до ближайшего перекрестка, свернула направо.

Минут через двадцать «Волга» Бахрушина догнала короткую колонну автобусов, следом за которыми растянулась на полкилометра вереница служебных «Волг». Машина Бахрушина пристроилась в самый хвост и теперь уже ехала медленно.

«Черные „Волги“, – думал Бахрушин. – Они словно специально сделаны для таких похорон – под цвет траура».

Он знал, сейчас многие оборачиваются, глядя на его автомобиль. Ведутся разговоры, звучит шепоток. Начинается возня вокруг смерти его людей. Конечно, куда легче считать виновным в смерти офицеров его, полковника Бахрушина, влезшего со своей любознательностью куда не стоило лезть.

– Ничего, мы еще повоюем, – пробормотал Бахрушин.

– Что? – недослышав, переспросил Комбат.

– Мы еще повоюем, – задорно усмехнулся Леонид Васильевич, – попомни мои слова. – Вслед за похоронами будет праздник.

Отдадим последний долг, и я займусь делом.

Кладбищенские ворота были предусмотрительно распахнуты. Автобусы, почти не сбавляя скорости, въехали на территорию.

За окнами поплыли ровные ряды памятников, уходящие почти к самому горизонту. Кладбище было поделено на ровные квадраты и существовало в этом порядке что-то военное.

Минут пять вереница машин двигалась по кладбищу, пока, наконец, автобусы и легковые машины не остановились возле маленькой площадки, где уже стояли ажурные подставки для гробов, Тут совсем недавно вырубили участок леса, чтобы расчистить место для новых могил. Блестели на солнце трубы духового военного оркестра.

Комбат с Бахрушиным отошли в сторону.

Заняться гробами было кому. Их вынимали из автобуса закрытыми – трупы обгорели. Борис Иванович Рублев стоял и вполуха слушал речи, которые произносились у гроба. Звучало все не очень-то убедительно. Обтекаемые фразы, никакой конкретики. И Рублеву, хоть он и не имел отношения к сегодняшним похоронам, сделалось стыдно за людей. Он посмотрел на Бахрушина.

Тот развел руками:

– Я все понимаю, но сделать-то ничего не могу. Ребят не вернешь и этим все сказано.

– Вы выступать будете, Леонид Васильевич?

– Зачем? Им что, легче от этого станет?

Или ты хочешь, чтобы все собравшиеся на кладбище подумали: «Вот, еще один выискался время наше занимать!» Похороны затягивать нельзя.

Двое молодых ребят в старой военной форме топтались возле свежевырытых могил, ожидая, когда же, наконец, кончится прощание и они смогут заняться своим делом.

Комбат вместе с Бахрушиным стали в конец длинной очереди, проходивших мимо гробов. Люди касались крышек и тут же отдергивали руки, будто боялись этого прикосновения к смерти. Белые лилии легли на подставки.

Бахрушина кто-то остановил, принялся расспрашивать. Комбат закурив сигарету, пошел вдоль рядов свежих могил. Остановился возле ребят, выпачканных в землю. Те, лениво поругиваясь, прикидывали, успеют ли эти военные похоронить своих покойников до приезда следующих похорон.

– Все, пора кончать эту тягомотину, – сказал один из парней и бросив на дно могилы дымящуюся сигарету, пошел к автобусам.

Сперва в душе у Комбата поднялась волна злости, но он тут же понял, парень действует правильно. Если сейчас не вмешаться и не понести гробы к могилам, то женский плач и причитания не остановятся никогда. Похороны в свои руки должны взять профессионалы, знающие, что все в общем-то собрались лишь для того, чтобы избавиться от мертвецов, а все остальное – это мишура и способ убедить себя, что в этом мире есть кое-что вечное.

Гробы на плечах поплыли к могилам. И тут Комбата удивило то, как быстро и слаженно работают эти двое парней. Они успевали закопать могилу всего за несколько минут. Мелькали отполированные до блеска штыки лопат, прихлопывая землю.

Все цветы, которые попадали в руки парня, работавшего могильщиком, тут же переламывались пополам, отламывались ручки плетеных корзин с цветами. А если кто-то начинал возмущаться, то он невозмутимо отвечал:

– Я могу и не ломать, но завтра, на следующих похоронах, эти же цветы и эти же корзинки мне придется ставить на другую могилу – украдут кладбищенские бомжи и за полцены продадут.

Борис Иванович Рублев смотрел на лица людей, собравшихся на похороны. Теперь, когда могилы были уже закопаны, лица немного прояснились. Жизнь продолжалась. Разговоры стали звучать несколько громче.

И тут Комбат увидел Бахрушина. Тот стоял возле своей «Волги» и махал ему рукой.

Рублев заспешил к машине.

– Поехали!

– Мы разве не со всеми?

– Не могу больше видеть их морды! – зло проговорил Леонид Васильевич и только потом огляделся, не слышит ли его кто. Но к счастью рядом никого не оказалось.

Тот въезд, которым они приехали к свежевырытым могилам, был перекрыт автобусами и другими машинами, поэтому шофер свернул на первую попавшуюся аллею, и вновь за стеклами потянулись нескончаемые ряды памятников, крестов.

– Понаставили камней, – зло говорил Бахрушин, – думают, будто навечно. Сколько до них уже народу в землю закопали, а где они – памятники? Хорошо, если в центре города какую-нибудь надмогильную плиту конца прошлого века увидишь. А остальных нет – исчезли. Если мне придется умирать, – засмеялся Леонид Васильевич, – непременно закажу кремацию.

– И чтобы пепел потом развеяли с вертолета? – усмехнулся Комбат.

– Конечно с вертолета, с «Барракуды», – рука Бахрушина опустилась Комбату на плечо. – Чем меньше хлопот своей смертью доставишь окружающим, тем дольше тебя будут помнить. Эй, послушай, – обратился он к водителю, – ты случайно не заблудился здесь, на кладбище? А то мы полчаса будем ехать, час, а вокруг только одни памятники.

– Ничего, сейчас проберемся к западным воротам.

Когда машина выехала на шоссе, Комбат опустил стекло и жадно принялся вдыхать воздух, в котором не было и намека на запах цветов.

– На поминки мы не поедем, – после недолгого молчания произнес Бахрушин. – Согласен, Комбат?

– Хотите, поедем ко мне? На службу же вы сейчас возвращаться не станете?

– Что там делать, на службе! И так все на похоронах. Заезжай в лес, – Леонид Васильевич показал на узкую дорогу, ведущую в лес.

Шофер, привыкший к спонтанным решениям своего начальника, спорить не стал. И минут через пять «Волга» уже выехала на лесную поляну, сплошь укрытую сухой травой.

Посередине виднелось место для костра, аккуратно обложенное камнями. Были возле него и бревна для сидения – гладкие, отполированные. Наверняка местная молодежь часто собиралась здесь. Возле камней виднелись осколки бутылок – белые, коричневые, зеленые, поблескивали алюминиевые крышечки от водки, от вина.

Комбат еще не понимал зачем притащил его сюда Бахрушин. Тот предложил:

– Садись, Борис Иванович.

Комбат, хрустя зелеными осколками, прошелся по самому краю кострища и присел на толстое, нагретое солнцем бревно. Бахрушин сел напротив него и криво усмехнулся:

– Плохи у меня дела, Комбат.

– По вам этого не скажешь, – решил немного польстить полковнику бывший майор.

– Мне ли не знать! – Бахрушин упер руки в колени, словно бы хотел стать побольше.

Рядом с Комбатом он смотрелся довольно непрезентабельно – мелковато.

– Так что все-таки случилось?

– Отдел меня отстранили, – Леонид Васильевич тряхнул головой и сорвав травинку, принялся жевать ее. Затем плюнул. – Фу, гадость какая! Может, тут же, те, кто пил, и мочатся?

– Вы ходите все вокруг да около, ничего толком не скажете.

Борис Иванович понимал, что Бахрушину хочется выговориться и не для того, чтобы ему помогли советом или делом, а просто так, накипело на душе.

– Послушай, Борис Иванович, когда имеешь дело с секретными документами, то временами к тебе попадает в руки то, что тебе лучше было бы обойти стороной.

– Понимаю.

– Это все мой дурацкий характер, – Бахрушин подавил в себе желание подняться, расхаживая, ему было бы легче говорить.

Но сейчас он специально сдерживал свои желания, и это доставляло ему какое-то странное садистское удовольствие. – Попали в мои руки, Борис Иванович, документы. Странные на первый взгляд и можно было бы о них забыть.

– Вы конечно же не забыли?

– Нет. Если я уж узнал, что кто-то подлец, то стараюсь об этом не забывать.

– Что за документы?

– Странные. Я с тебя, конечно, подписку о неразглашении брать не буду, но, как ты понимаешь сам, болтать об этом деле не стоит.

До последнего времени мой отдел занимался хорошим и полезным делом. Мы проверяли доходы людей, которые по долгу своей службы заняты торговлей вооружением. А это, как ты знаешь, одна из главных статей доходов российской казны.

– И еще водка.

– И она.

– А много нарушений нашли? – криво усмехнулся Комбат.

– Если ты думаешь, меня интересовал солдатик, который продал чеченцам свой автомат, то ошибаешься, – рассмеялся Бахрушин. – У меня были огромные полномочия, буквально на любого чина из Министерства обороны я мог получить информацию. Но я решил идти несколько по другому пути. Меня не интересовало какой пост занимает человек, я пошел не сверху вниз, а снизу вверх.

– Погодите, Леонид Васильевич, я не совсем понимаю.

– Богатых людей в мире, Борис Иванович, не так уж и много. В основном богатство переходит из рук в руки от отца к сыну, от мужа к его вдове, и фамилии, в общем-то в списках богачей, владельцев вилл, повторяются. Довольно несложно отследить цепочку приобретений крупной недвижимости. На Западе из этого уже давно никто не делает большой тайны. Но вот уже лет десять, как к богатым людям Запада прибавились богачи из России.

Мои люди просматривали данные о том, какие земельные участки, какие дома куплены в последнее время русскими, как самими, так и через подставных лиц. Получился весьма интересный список. Меня не удивляло, что попали в него министры, председатели комиссий, люди, возглавляющие государственные фирмы по торговле оружием. В каждом конкретном случае я приблизительно представлял себе, откуда у них такие большие деньги.

– Неужели на зарплату купили? – с издевкой спросил Комбат.

– Конечно же нет! Но я знаю, где они украли эти деньги, им есть за что давать взятки. Немного снизили цену на ракетно-зенитный комплекс, продали за полцены несколько танков, а все остальное покупатели перевели на их личные счета. Из полученных мною данных я отсеял всех гражданских, остались военные. Понимаешь, Борис Иванович, слишком мелкую ячейку я сделал в сети, которую забросил в мутную воду. И попалась туда одна рыбешка, с которой непонятно было что и делать.

Комбат постепенно начал понимать, что то, о чем ему сейчас рассказывает Бахрушин, имеет непосредственное отношение к сегодняшним похоронам.

– Представь себе, Борис Иванович, что живет себе и служит под Смоленском скромный подполковник по фамилии Борщев. Занимает совсем незавидную должность – заместитель начальника законсервированного полигона. И хранятся на вверенных ему складах старые, времен второй мировой войны, авиационные бомбы и снаряды. Такое барахло, которому даже в базарный день грош цена.

И тут я выясняю, что он недавно приобрел в собственность участок земли на Кипре, виллу, да еще положил в несколько европейских банков круглые суммы.

– На свое имя? – изумился Комбат.

– Он уникум, а не идиот. Естественно, где на предъявителя, где на подставных. Но все подобные финты мне и моим людям известны.

Подполковник Борщев в таких делах не очень-то опытен, так что докопаться до правды оказалось не очень сложно. Вот и скажи мне, пожалуйста, кто и за что мог дать Борщеву такие деньги?

Комбат поскреб пятерней в затылке, сплюнул на холодные угли потухшего костра, а затем носком ботинка расшевелил стеклянные бутылочные осколки в вытоптанной траве.

– Может коммерсантам склады сдает?

– Не получается, – ухмыльнулся Бахрушин. – За такие услуги больших денег не платят.

– Подпольный завод организовал.

– Производство так легко под землю не спрячешь, – напомнил ему Бахрушин.

– Тогда не знаю.

– И я не знаю. И вот тут-то, Борис Иванович, допустил я промашку. Посчитал, что этот Борщев человек тихий и не опасный. Снарядил я проверку на законсервированный полигон, поехали туда мои ребята…

– Это их мы сегодня хоронили?

– А то кого же! Только теперь я понял, Борис Иванович, что нельзя мне было так поступать. Приехали мои люди, обошли склады, ничего не обнаружили, все в порядке. А потом на обратном пути, совсем недалеко успели они от Смоленска отъехать, врезался в их микроавтобус «КамАЗ».

– Водителем-то кто был?

– Водителя «КамАЗа» потом в лесу нашли, повесился вроде бы как от расстройства.

– И что вы теперь делать думаете?

– А мне делать ничего нельзя, – хмыкнул Бахрушин.

– Это почему? Неужели вы так и спустите на тормозах?

– Мне бы теперь самому уцелеть… – полковник Бахрушин не выдержал и поднялся.

– Как это?

– А вот так. Отстранили меня от всех дел до конца расследования.

– У вас же столько друзей! Я же помню, вас ценят.

– Тут, как ни странно, Борис Иванович, высокие чины в дело вникнуть хотят, всем почему-то не дает покоя моя проверка. Зачем послал? Почему? Что хотел узнать? И, как ты понимаешь, ставят мне в вину гибель людей. А это не шуточки.

– Чем я могу помочь? – спросил Комбат. – Небось и у высоких чинов рыло в пуху.

– Ты? – усмехнулся Бахрушин. – Думаю, ничем. Ты мне помог уже тем, что выслушал меня и по глазам твоим вижу, виноватым меня не считаешь. Теперь ты понял, почему я речь говорить на могиле не стал?

– Да уж, жены и дети тех, кто погибли, вас не благословляют, – проговорил Комбат.

– Я сразу это понял, лишь только с глазами вдовы майора Кудина встретился, – Бахрушин прикрыл глаза, словно бы и сейчас вдова пристально и с ненавистью смотрела на него. – Ну все, Комбат, давай забудем об этом и вспоминать больше не будем.

Рублев чувствовал недосказанность. Не для этого вытащил его Бахрушин в лес, не для этого рассказал о своих неприятностях. Перед Рублевы стоял человек еще недавно могущественный, способный выдернуть кресло из-под задницы чуть ли не любого проворовавшегося военного чиновника. И всего лишь за пару дней Леонид Васильевич превратился в неудачника, которому впору подумать о собственном спасении.

– Что же теперь с вами будет?

– Не волнуйся насчет меня, Комбат, не пропаду. На пенсию отправят, благо, возраст мне позволяет. А мне много не надо, на жратву, на бензин для машины. Все остальное у меня есть.

– А если я помощь предложу, не откажетесь?

Бахрушин косо посмотрел на Бориса Ивановича Рублева.

– А тебе-то какой здесь интерес?

– Думаете, я не знаю, что значит хоронить друзей?

– Так то же мои друзья, а не твои.

– Я вот о чем подумал: не случись этого, прошло бы время и они могли бы стать и моими друзьями. Мы же с вами встречаемся часто.

– Теперь уже не станут.

– Хотел бы я взглянуть этому подполковнику Борщеву в глаза, – мечтательно проговорил Рублев.

– Я тебе могу заранее сказать, пустые у него глаза, ничего ты в них не увидишь.

– Знаю я эту породу: серые глаза, в которых ничего не увидишь, даже собственного отражения. Но одно сильное чувство, Леонид Васильевич, таким людям известно.

– Какое?

– Страх. Они всегда чего-нибудь боятся: потерять деньги, сболтнуть лишнее, за жизнь свою боятся, за здоровье. И если его как следует тряхнуть…

– Нет у меня на это уже власти, – развел руками Леонид Васильевич Бахрушин, прохаживаясь вдоль костра. Под его ногами хрустели осколки водочных бутылок, поскрипывали пластиковыми прокладками пробки. – Даже документы я тебе, Борис Иванович, показать не могу.

– Секретные, что ли?

– Меня как отстранили от дел, так документы все и забрали. Представляешь, пришел на службу, а в моем кабинете уже два капитана из соседнего отдела орудуют, глаза у обоих серые и пустые, – Бахрушин тяжело вздохнул.

Комбату стало жаль полковника, вмиг оказавшегося не у дел. Еще были у него кресло, служебная машина, звание, удостоверение, но они представляли собой лишь прежнюю оболочку Бахрушина. Он, имевший возможность наводить справки по всему миру, имевший тайную власть и право ставить на место казнокрадов, зарвавшихся мерзавцев в погонах, лишился этого лишь по той причине, что хотел докопаться до правды.

– Я помогу вам, Леонид Васильевич!

В другой раз вы приедете на это кладбище с чистой совестью.

– Зачем тебе это надо?

– На такие вопросы, полковник, нет, ответа.

Тень надежды появилась во взгляде Бахрушина.

– Ты серьезно, Комбат?

– Абсолютно, – Только учти, ничего тебе я пообещать не могу, кроме неприятностей.

– Пусть и так, – ухмыльнулся Комбат, – но неприятности начнутся и у других. Да, ваш подполковник Борщев мелкая пешка, он внизу большой пирамиды, но если его вытянуть, то рухнет все, что выстроилось над ним.

Полковник Бахрушин с удивлением поймал себя на мысли, что Комбат озвучил то, о чем он сейчас подумал, озвучил принцип, по которому он сам хотел раскрутить это дело.

«Да, нужно вынуть самый нижний камень в строении и тогда рухнет весь дом, погребая под собой всех тех, кто в нем неплохо устроился».

– Я конечно несколько преувеличил, – сказал Бахрушин, – кое-какая власть у меня еще есть. Есть друзья, есть связи, есть люди, которые хотели бы со мной работать.

Комбат посмотрел на свои руки, все еще испачканные в кладбищенской земле. Он как и все, пришедшие на похороны, бросил несколько горстей в могилу погибших офицеров ГРУ.

– Единственное, что мне надо знать, Леонид Васильевич, так это то, где находится законсервированный полигон. И если можно, достаньте его план.

– Я тебе и больше дам. Как-никак ксерокс у меня в кабинете имеется. Так что прежде чем у меня забрали бумаги, я себе копий наделал.

– Где вы их храните?

Бахрушин рассмеялся, толкнул Бориса Рублева плечом:

– Пошли в машину, посидим сегодня вечерком у меня, обязательно что-нибудь придумаем.

Глава 17

Полковник Иваницкий знал на что идет, когда еще только начинал торговлю техническим спиртом. Он знал, большие деньги соседствуют с предательством, со смертью, с плохим сном по ночам. Но тогда, когда он организовывал вывоз эшелонов из Германии под видом ракетного топлива, для него все это было чистой абстракцией.

Да, каждый человек знает, что он рано или поздно умрет, но до поры до времени считает, смерть – это удел других, сам же он будет жить вечно. Теперь дыхание смерти Иваницкий почувствовал совсем рядом. Ему пришлось выехать на место аварии. Видел он обгоревшие трупы в искореженном «рафике», показывали ему и фотографию водителя «КамАЗа», как будто повесившегося – и как понимал Иваницкий – повешенного в лесу. Теперь смерть перестала быть для него чистой абстракцией, в любой момент она могла наведаться и к нему.

Одни люди в такой ситуации становятся более мужественными, другие теряются и отдают себя в руки судьбы. Начальник полигона понял, теперь спокойное течение жизни для него в прошлом. Лишь бы дотянуть до дня, когда кончится спирт! Он ждал, что с ним захочет поговорить сам Гапон, ждал звонка.

Но все произошло несколько иначе. Прямо к нему домой часов в десять вечера зашел молодой, крепко сбитый парень, которого он впервые видел в глаза. Появление чужого на полигоне было плохим знаком, ведь о любом подозрительном, пытавшемся проникнуть на территорию, полковника Иваницкого или подполковника Борщева должны были поставить в известность. Но то, что этот молодой человек спокойно преодолел КПП или колючку могло свидетельствовать лишь об одном: Иваницкий не полный хозяин на полигоне. Есть в его структуре люди, для которых слово Гапона весит больше, чем его, Иваницкого слово.

Жена полковника, ставшая нервной в последние дни, настороженно посмотрела на пришельца.

– Переговорить надо, – глухо проговорил молодой человек и не дожидаясь, пока Иваницкий предложит ему пройти, сам прошел на кухню.

– Мы недолго – поговорим и все.

– Но…

Иваницкий мягко взял жену на плечи и развернул лицом к спальне, – Но…

– Иди, иди.

Парень уже сидел за кухонным столом с зажженной сигаретой во рту. Иваницкий ощутил дрожь в коленях и медленно опустился на пластиковый табурет между столом и холодильником. Парень молча сделал несколько затяжек, пепел с его сигареты упал прямо на стол и он, нагнувшись, дунул на него.

Серые хлопья полетели на Иваницкого, усыпали его тренировочный костюм, в котором он обычно ходил дома. Гость словно бы испытывал хозяина, будет ли он возмущаться.

– Ну как?

Иваницкий молча снес оскорбление. Больше того, на его лице появилась заискивающая улыбка, хотя человек, сидевший перед ним, был наверняка одним из самых маленьких винтиков в структуре, созданной Гапоном.

Впрочем, как и он сам, уготованный на роль – максимум кладовщика.

– Завтра в четыре вечера, – растягивая слова, – проговорил парень, – Гапон ждет тебя на своей квартире в Москве.

– А если я?..

– Никаких если.

– Но…

Крепко сбитый парень еще раз затянулся, загасил сигарету прямо о пластик стола и поднявшись, вышел в коридор. Иваницкий услышал как хлопнула входная дверь, быстро схватил окурок, сдул пепел, чтобы его не увидела на столе жена.

– Кто это был? – послышался ее встревоженный голос.

– Да так, – торопливо крикнул Иваницкий, – по делам.

– Тебе что, дня мало, что они уже по ночам в дом ходят?

Иваницкий вздохнул. Теперь ему еще предстояло объясниться с женой. Следовало придумать, какого черта ему нужно завтра ехать в Москву.

* * *

Вторично об аварии узнал и Матвей Гаврилович Супонев. Первый раз ему об этом сообщил секретарь, чуть позже позвонил генерал из Минобороны и сообщил:

– Знаешь, Матвей Гаврилович, тут у нас неприятность.

– Какая? Что случилось? – уже понимая, о чем скажет генерал, участливым тоном осведомился Супонев.

– Офицеры из ГРУ погибли.

– Какие офицеры?

– Да те, которыми ты интересовался. Проверка с нашего полигона.

– Неужели погибли? – словно бы не веря услышанному, пробормотал Матвей Гаврилович.

– Дорожно-транспортное происшествие.

«КамАЗ» с ними, мать его.., столкнулся, погибли все четверо – три офицера и водитель.

– Послушай, – сказал Супонев, – ты там уж; поруководи, чтобы в этом деле слишком не копались. А то знаешь, сейчас любопытных пруд пруди, везде норовят всунуть свой нос. Пусть все будет так, как есть – дорожно-транспортное происшествие и все.

Незачем им на полигон соваться. Ты меня понял?

– Конечно понял, Матвей Гаврилович. Как же не понять? Я так и думал.

– Завтра мой человечек к тебе подъедет, привезет кое-что. Я как бы твой должник.

– Да что ты! Что ты, Матвей Гаврилович! – уже совершенно другим тоном заговорил генерал.

– Кстати, где ты будешь?

– Днем в министерстве, как всегда, а вечером на даче, – отрапортовал генерал.

– Ну вот на дачу к тебе и подъедет мой человечек. Так что далеко не отходи.

Супонев положил трубку. Ему не хотелось слушать восторженные словоизлияния генерала, тем более, что он не относил его к очень важным людям. Так себе, мелкая сошка, хоть и служит в министерстве начальником.

Супонев велел своей охране приготовиться к выезду. Он решил съездить к своему партнеру Якову и посмотреть партию бриллиантов. Камни были отечественные, из Якутии, и огранены лучшими российскими мастерами.

Матвей Гаврилович решил, что если камни ему понравятся, он заберет всю партию. Все-таки камни лучше, чем пачки долларов.

Да и места занимают намного меньше. К тому же с камнями как-то спокойнее.

«Завезу за границу, спрячу в надежный сейф и пусть лежат до поры до времени. А когда понадобятся деньги, я их преспокойно продам и еще заработаю, куш сорву, неплохой куш. Да, Матвей Гаврилович, думать ты еще не разучился, голова работает почище любого компьютера!»

Супонев оделся и покинул свою квартиру в радостно-возбужденном состоянии, предвкушая то удовольствие, которое он получит от созерцания граненых алмазов.

«На что, на что, а на камни денег жалеть не стоит. Камни и картины – вот единственно стоящие в жизни вещи. Да еще женщины, блондинки, брюнетки, – Матвей Гаврилович стоял перед зеркалом, любуясь своим отражением. А я еще ничего, лет десять протяну. Ну может и не десять, но если буду следить за собой, то все десять красавцем и протяну. Бассейн, теннис, баня… И главное, не перенапрягаться с алкоголем, тогда все будет хорошо. Правда, может быть, с женщинами надо немного поубавить прыти, особенно с молоденькими. А то как ни увижу, аж озноб начинает бить. Хотя уже вроде бы все и перепробовал. Странно все-таки я устроен», – думал Супонев, садясь в салон своего длинного лимузина.

Через полчаса Матвей Гаврилович Супонев был уже на месте – в одном из московских коммерческих банков, председателем которого являлся Яков Березин, партнер Супонева по бизнесу. Яков Березин встретил Матвея Гавриловича с распростертыми объятиями и с немного виноватой улыбкой на ухоженном лице:

– Здравствуй, дорогой Матвей Гаврилович!

– Что это ты улыбаешься, как кот после ночи проведенной в подвале?

– Да уже есть чем тебя порадовать, Матвей Гаврилович. Пойдем, сам посмотришь.

– Мой человек приехал? – спросил Супонев.

– Да, уже ждет тебя около четверти часа в приемной моего кабинета.

– Так зови его.

– Слушай, неужели ты мне не веришь?

– Я верю всем, но в первую очередь специалистам, – коротко бросил Супонев, по-хозяйски двигаясь коридорами банка к кабинету управляющего.

Хозяин банка едва поспевал за своим гостем. Охрана осталась во внутреннем дворике.

Лишь двое из людей Супонева пошли с ним, один из них нес кейс с кодовым замком. Мужчина, сидевший в приемной, в твидовом костюме, роскошном галстуке с золотой булавкой, сразу же подскочил со своего места, направляясь к Матвею Гавриловичу.

– Здравствуй, здравствуй, – пожал руку с длинными пальцами Матвей Гаврилович. – Ну как твое ничего?

– Нормально. Благодаря вам, Матвей Гаврилович, я не сижу без дела.

– Пойдем, посмотришь.

Войдя в роскошно обставленный кабинет управляющего банком, Супонев уселся за стол хозяина и посмотрел на экран компьютера, по которому бежали, как вода из невыключенного крана, колонки цифр.

– Что, смотришь котировки?

– Да, смотрел.

– Хотя на хрен мне все это, я так и не пойму, – ответил управляющий банком. Людей нанял – пусть они и смотрят.

– Ну показывай, чего тянешь.

Яков Березин бросил недовольный взгляд на двух дюжих людей Супонева.

– Что, они мешают тебе? Тогда я скажу, чтобы вышли. Мальчики, идите в приемную! – махнул рукой, сверкнув перстнями с крупными бриллиантами Матвей Гаврилович. – Давай, не томи.

Ювелир, дожидавшийся в приемной, уже сел к маленькому столику, стоящему у окна, и повернул лампу, несколько раз щелкнул выключателем.

– Давай, не тяни. Хочу поскорее увидеть.

Ты же знаешь, Яша, я ужасно нетерпелив, – Супонев потер ладонью о ладонь, показывая этим движением управляющему банком как он волнуется и ждет встречи с бриллиантами.

Тот подошел к сейфу черного цвета с двумя золотыми табличками и стал набирать коды.

Когда сейф был открыт, Яков Березин извлек из его недр, где Матвей Гаврилович Супонев успел увидеть аккуратные пачки денег, небольшую черную коробку, похожую на пенал для карандашей. И аккуратно держа коробочку в руках, подошел к столу, за которым сидел Матвей Гаврилович, и поставил ее.

– Открывай, Яша, не тяни.

Яков Березин раскрыл коробку. Внутри лежало десятка три довольно крупных граненых алмазов. Некоторые были величиной с горошину, а четыре – величиной с фасоль.

– Красавцы! Красавцы! – прошептал Матвей Гаврилович и взяв кончиками пальцев самый крупный бриллиант, поднес его к глазам и долго любовался игрой света, преломленного многочисленными гранями. – Ой, какой красивый! Наверное, в мире брилики – самое красивое, что придумала природа вместе с человеком.

– Да, красивые камешки. Но стоят, черти, целое состояние, – качая головой, сказал Яков Березин.

– А ну-ка, Лазарь Моисеевич, глянь. Ты у нас в этом деле специалист. Я всегда чувствую себя по сравнению с тобой простым любителем.

– Да ладно вам, Матвей Гаврилович, – облизывая пересохшие губы, пробормотал ювелир, вынимая из кармана окуляр и кладя его перед собой.

Из кармана пиджака он также извлек завернутый в бархатную тряпочку инструмент – всевозможной формы и размеров пинцетики, зеркала. В общем его инструмент был очень похож на инструмент, которым пользуются стоматологи.

Вместе с Березиным Супонев подошел к ювелиру и положил перед ним коробку.

– Дай ему лист бумаги, пусть пронумерует все камни и проставит цену. Минимальную цену ставь, понял? – сказал Матвей Гаврилович ювелиру.

Тот закачал головой и даже его лысина при виде камней, лежащих на дне коробочки, стала розовой, а глаза заблестели. Лазарь Моисеевич за свою жизнь держал в руках тысячи драгоценностей. Через его руки проходили даже царские украшения, но то, что он увидел сейчас, потрясло и его, видавшего виды ювелира.

– Ну, что скажешь?

– Шикарно! Слов нет!

– Ты смотри, Лазарь Моисеевич, внимательно. Мне твои восклицания не нужны, не за этим сюда звал.

– Ну то, что эти камни подлинные, могу сказать вам сразу.

– Ты что, Лазарь Моисеевич, шутить изводишь? Я и без тебя вижу, что камешки настоящие.

– Якутские алмазы. Даже знаю где такие добывают.

– Это ты угадал.

Ювелир удовлетворенно покачал головой и взяв в правую руку пинцет, принялся по одному извлекать из коробки камешки и подолгу вертеть их перед глазами.

– А вот здесь не чистая работа.

– Где? – изумленно воскликнул Супонев.

– Вот здесь, смотрите. Угол чуть сбит, совсем немного. Но камень играет неверно.

– Ничего не вижу!

– Возьмите окуляр, – и ювелир подал свой окуляр Матвею Гавриловичу.

Тот долго прилаживал окуляр, затем принялся смотреть. Но так ничего и не увидел.

Но тем не менее, на всякий случай сказал:

– Что же это, Яков, твои мастера подкачали.

– Я знаю, кто гранил этот камень, – вдруг сказал ювелир. – Мастер уже старый, глаз не тот, да и в руках нет былой уверенности.

– Вот видишь, Яков, а ты говорил, первоклассная работа!

Ювелир осматривал камень за камнем и писал на листе бумаги номер и цену каждого.

– В Амстердаме, конечно, они уйдут процентов на сорок – пятьдесят дороже.

Затем Супонев подозвал к себе Якова Березина.

– Ты почем их взял?

– Я еще не уплатил деньги. – Думаю, мы купим их вместе – половину ты, половину я.

– Э, нет, так не пойдет, Яша!

– Как это не пойдет? – еще не веря услышанному, пробормотал Березин и побледнел.

– А вот так, мой дорогой. Всю партию заберу я сам. Так сколько они запросили, эти якуты долбанные?

Березин вытащил из нагрудного кармана своего английского пиджака маленький листок бумаги и подал Супоневу.

– Ни хера себе! – прочитав цифру с шестью нулями, пробормотал Супонев. – Да ты что, Яша, белены объелся? Или уже совсем чувство реальности потерял? Ты что, разорить меня решил? Да я и так всем плачу, твои ошибки и промахи покрываю. А каждый твой промах вылетает мне в копеечку, да еще в какую. Ты мне это брось, не дури. Я тебе заплачу шестьдесят процентов от этой суммы и то не сразу. Половину сейчас, а половину через неделю.

Березин хотел возразить, но понял, это абсолютно бессмысленное дело. Вообще, что-что, а торговаться Матвей Гаврилович Супонев умел. Делал он это всегда с блеском, обставляя в этом деле многих своих конкурентов.

– Ты, может, хочешь сказать, Яша, что тебе это не выгодно и твоим людям не интересна такая сделка? Так вот, скажи им, что я не буду заниматься их концессией, и тогда их обложат таким налогом, что Де Бирс скупит все на корню. Все! Ты меня понял?

– Да я-то понял, а вот они…

– А мне плевать на них. Я же знаю, им деваться некуда, они только через южно-африканских посредников торговать могут, все остальные брилики их производства – левые, а за левый товар полной стоимости никогда не платят. Ну что, Лазарь Моисеевич, ты закончил?

– Первоклассные камни, – облизав пересохшие губы и кладя в коробочку последний, самый мелкий бриллиант, сказал ювелир.

– Тогда можешь идти. Спасибо тебе, друг.

Ты всегда меня выручаешь.

– Рад услужить такому человеку, – угодливо заглянув в глаза, пробормотал ювелир.

– Деньги получишь у моего человека. Гонорар не очень большой, но тебе и это будет в радость. А о том, что видел…

– Что вы! Что вы, Матвей Гаврилович! – ювелир воздел руки к небу, давая понять Супоневу, что об этом даже и не стоило напоминать. – Ведь я – могила, Матвей Гаврилович. А если что надо – золотишко, украшения, картины – всегда рад вам услужить.

Получив тысячу долларов от человека Супонева, ювелир, счастливый и довольный, покинул банк, сел в свои «жигули» девятой модели и со счастливой улыбкой на лице укатил восвояси, довольный тем, как легко он смог за каких-то пару часов заработать штуку зеленых.

А торг в кабинете управляющего банком продолжался:

– Если ты, Яша, будешь упираться, то наверное, представляешь, чем это для тебя кончится?

– Я не упираюсь. Не упираюсь, Матвей Гаврилович, сам же прекрасно все понимаешь.

Но и ты же имей совесть! Я рассчитывал на эти камешки, хотел тоже свои дела немного поправить.

– Рассчитывал на камешки?

– Конечно рассчитывал.

– Тогда вот что: я помогу тебе, дорогой мой Яша, в другом месте и ты на этом заработаешь не меньше. Если, конечно, будешь вертеться.

– Не понял, Матвей Гаврилович…

– Я помогу тебе с аудиторской проверкой.

Ведь ты, наверное, еще не знаешь, что твой банк на следующей неделе будут проверять из Центробанка.

– Как? – мгновенно побледнел Березин.

– А вот так, мой дорогой!

– И что, ничего нельзя сделать?

– Можно сделать, Яша, можно. Я этим сейчас и занимаюсь. Так что, не шуми. Камешки я заберу себе, а денежки тебе сейчас отдадут. Пятьдесят процентов! Ты меня понял? – и Матвей Гаврилович Супонев, даже не дождавшись ответа управляющего банком, выглянул за дверь и позвал своего человека с кейсом. – Вот здесь деньги, – когда кейс лег на стол, сказал Матвей Гаврилович, – они твои. А через пару недель, если все будет хорошо, ты получишь и остальную часть.

– Пару недель?! – воскликнул Березин. – А раньше нельзя?

– Было бы можно – получил бы раньше.

Но я же тоже деньги не рисую, Яша. Ты же знаешь, каким трудом они даются и какому количеству людей мне приходится платить.

– Знаю, знаю.

– Ну вот тогда пойми меня и отнесись к моим проблемам, как к своим. А что это у тебя, Яша, за красавица сидит в приемной за компьютером?

Березина даже передернуло от такого наглого замечания Супонева.

– Новенькая моя секретарша.

– Сколько лет?

– Молодая еще, двадцать два года.

– Ну, Яша, самый возраст. Пробовал, как она?

– Ничего вроде бы…

– Пришли ее ко мне, а? И познакомь. Мне она понравилась.

– Хорошо, как-нибудь устрою.

– Не как-нибудь, а сегодня же вечером.

Заскочите ко мне за город вместе с ней.

– У нее сегодня месячные, Матвей Гаврилович.

– Месячные, говоришь? – вскинув седые брови, переспросил Супонев.

– Да, месячные.

– А ты что, ее личный гинеколог?

– Не личный, но знаю.

– И все-то ты, Березин, знаешь! Только вот бедный ты какой-то… Хотя, наверное, нет. Небось, уж припрятал где-то изрядную сумму, а? – принялся подтрунивать над своим партнером Матвей Гаврилович Супонев, прохаживаясь по кабинету. – Банк у тебя модный, мебель итальянская, компьютеры, шмутеры, сейфы… В общем, скорее всего, ты мужчина не бедный, а даже, может быть, как все люди с еврейской кровью, богатый.

– Да будет тебе, Матвей Гаврилович, опять к пятой графе придираешься!

– Не придираюсь я! Это кому что бог дал.

Вот я русский, ты еврей, хоть и говоришь, что полукровка. Но ты, Яш, настоящий еврей, по всем твоим повадкам видно.

Яков Березин поморщился от таких слов.

Но в общем он остался доволен предложением.

В банке было к чему придраться, и аудиторская проверка для Березина была страшнее революции, страшнее конфискации. А если Супонев обещает помочь, значит бояться нечего.

И Березин хлопнул в ладоши:

– Немного коньяка?

– Давай свой коньяк. Небось, французский?

– А то как же!

– Пусть твоя девочка все сделает, я хочу полюбоваться на ее ножки.

Березин и Супонев сидели за столом, а референт управляющего банком принесла серебряный поднос, на котором красовалась еще не начатая бутылка коньяка, два низких бокала, спиртовка для разогрева коньяка и кофеварка.

Еще на подносе стояли тарелочки с фруктами и тонко порезанными лимонами.

Когда секретарша ставила бутылку на стол, рука Матвея Гавриловича скользнула по ее бедру. Девушка вздрогнула, но ее лицо осталось спокойно. Рука Супонева скользнула по гладкому бедру и застыла на ягодице.

– Хороша, хороша девушка! И сколько тебе платит этот супостат? Как тебя зовут, девушка?

– Рита меня зовут.

– Маргарита, значит, – уточнил Супонев. – Так сколько же тебе этот супостат платит?

Маргарита посмотрела на своего хозяина.

Тот кивнул, давая ей разрешение назвать сумму. Та произнесла.

Супонев расхохотался животным смехом:

– Да ты у меня, Маргарита, заработаешь эти деньги за одну ночь или за один вечер. Как тебе больше нравится?

– Нет, нет, что вы, Матвей Гаврилович! Я хочу работать здесь.

– Ну так и продолжай работать здесь. Тебя же никто не, увольняет.

Березин тоже ухмыльнулся. Пальцы Супонева взяли дольку лимона.

– Ну давай, подогревай коньяк, что ли, Маргарита. Выпьем. Может, и ты присоединишься?

Девушка опять посмотрела на управляющего банком. Тому ничего не оставалось делать. Кому-кому, а вот Супоневу Березин не мог отказать ни в чем. Он был крайне доволен тем, как прекрасно все можно будет уладить с аудиторской проверкой Центробанка.

Маргарита села, а затем немного подумав, закинула ногу за ногу. Супонев даже причмокнул от этого зрелища. В женской красоте он разбирался так же хорошо, как и в драгоценных камнях, а может даже и лучше.

Тут уж никакой Лазарь Моисеевич наверное, не дал бы ему фору. Матвея Гавриловича часто приглашали в жюри различных конкурсов, где он рассматривая красавиц, выносил свой вердикт, забраковывая девушек так, как заводчик забраковывает непородистых лошадей.

Маргарита была хороша. В ней имелось что-то такое, что не поддавалось определению.

Это была врожденная грация плюс молодость и то неуловимое изящество, которое бывает у людей, когда они сами не понимают насколько они хороши. Все эти качества сочетались в Маргарите.

– Где ты ее нашел, Яша? – смакуя коньяк, поинтересовался Супонев.

– Не на конкурсе красавиц, естественно, – сказал Березин.

– Да, там такие не попадаются. Там, как правило, шлюхи и полные дуры, которые мнят, что смогут сделать карьеру фотомодели или супер-манекенщицы. Но, как правило, выходят замуж за мелких бизнесменов или коротают свою молодость в публичных домах.

От того, с каким цинизмом говорил Матвей Гаврилович Супонев, Маргарита даже покраснела. Но это ей шло. Ее темные глаза под густыми бровями засверкали.

– Не нравится? – по-детски наивно поинтересовался Матвей Гаврилович, кладя свою большую ладонь на руку девушки.

– Да нет, говорите, что вы, Матвей Гаврилович!

– Нет, если тебе не нравится, я не буду.

Он вообще очень быстро переходил от деловых разговоров к разговорам на совершенно другую тему, как правило, на разговоры о женщинах. И если бы у Березина не зазвонил телефон, по которому искали Матвея Гавриловича Супонева, то все сложилось бы, возможно, по-иному. Маргарите прямо сейчас пришлось бы сесть в шикарный лимузин на заднее сиденье к Супоневу и укатить за город. Но звонивший по телефону был человек очень влиятельный и Матвей Гаврилович Супонев оказался ему очень нужен.

– Слушай, Матвей Гаврилович, – после приветствия раздался мужской голос явно с военными нотками, какой присущ только крупным военачальникам.

– Да, я слушаю, весь внимание.

– Там твои мужики напортачили.

– Напортачили?

– Оставили очень много отпечатков.

– Ну так сделай, чтобы они исчезли. Мне сейчас скандалы и разборки ни к чему. Я людей отправлю и никто до них не доберется. Отправлю сегодня же, – говорил в трубку Супонев, а Маргарита уже ушла из кабинета.

Березин ей просто указал пальцем на дверь и девушка поняла, что сейчас в кабинете управляющего банком решаются очень важные дела, которые ее не касаются, и мужчины хотят остаться без свидетелей.

– Так что ты предлагаешь? – бросил в трубку Гапон-Супонев.

– Предлагаю? – послышался вопрос. – Ты сам должен принять решение.

– Короче, сколько это будет стоить? Да на тебе креста нет! – услышав сумму, бросил в трубку Супонев.

Сумма в общем-то была не очень большой.

Но Матвей Гаврилович решил поторговаться, ведь у него сегодня это очень хорошо получалось, – Людей баловать деньгами он не любил.

Получилось и на этот раз. Он сбил сумму, требуемую одним из генералов ФСК, на тридцать процентов.

И положив телефонную трубку, удовлетворенно потер ладонью о ладонь.

– Вот так, Березин, дела делаются. А ты сразу стал бы платить. Отдавать деньги – дело нехитрое, а вот сохранять их очень тяжело.

А тем более, зарабатывать. Я же их не печатаю, у меня нет, к сожалению, станка.

– А если бы был, Матвей Гаврилович?

– Да на хрен он мне нужен! – сказал Супонев. – Что я – фальшивомонетчик? Я честный предприниматель, который болеет за интересы государства. И деньги на ветер бросать не собираюсь. Если и приходится законы нарушать, то государство меня самого к этому вынуждает.

Выходя из кабинета управляющего банком, Супонев подошел к Маргарите, склонился к ней и прошептал на ухо:

– Так я тебя жду в гости, крошка. Приезжай и сможешь убедиться, что Матвей Супонев никогда не врет, а если что-то обещает, то обещание выполняет всегда. Ясно, крошка?

Маргарита вновь покраснела и кивнула:

– Сегодня не смогу, – прошептала она едва слышно.

– Ну что ж, у нас вся жизнь впереди. Когда сможешь – позвонишь, – и он положил на стол свою визитку. – По нижнему телефону ты меня всегда найдешь. А я буду рад тебя видеть.

– Обязательно позвоню, Матвей Гаврилович!

– Вот-вот, как только кончатся месячные, ты мне позвони.

Маргарита покраснела еще больше, абсолютно не понимая, как Супонев догадался о ее женских проблемах. Но, наверное, не зря ходила молва, что Матвей Гаврилович Супонев видит все насквозь и от него ничего невозможно утаить.

Супонев уселся в лимузин.

– Давай за город.

«Сейчас я с этими придурками разберусь!» – подумал он о Никите и его помощниках, из-за которых ему, Матвею Супоневу, придется выложить деньги одному из начальников ФСБ.

В машине Супонев позволил себе закурить дорогую сигарету, включить музыку и на некоторое время предаться размышлениям. А подумать было о чем. Дела обстояли не бог весть как хорошо. Но Супонев чувствовал, что и на этот раз он избрал правильную тактику и сможет выпутаться, выйти сухим из довольно-таки щекотливой ситуации.

Глава 18

К дому, в котором жил Гапон, настоящее имя которого было Матвей Гаврилович Супонев, полковник Иваницкий добрался за полчаса до назначенного времени. Боялся опоздать – такие люди не ждут. Он бродил под его окнами, куря одну сигарету за другой, то и дело посматривая на часы. Иваницкому казалось, что проходит пять минут, но если верить стрелкам, время сдвигалось всего лишь на одну минуту.

Наконец, когда его от четырех часов отделяло ровно пять минут, он вошел во двор и набрал код на замке подъезда. На площадке он остановился и глядя на циферблат часов, ждал, когда наступит ровно четыре. Иваницкий уже готов было нажать кнопку звонка, как дверь перед ним отворилась и он увидел крепко сложенного охранника Гапона. Сам хозяин стоял у того за спиной и широко улыбался.

– Так я и знал, Иваницкий, что придешь раньше, но будешь стоять и ждать. Заходи.

Иваницкий с дрожью в ногах стоял в прихожей шикарной квартиры и с испугом смотрел на хозяина, хоть тот и мило улыбался своему гостю.

– Что стоишь? Проходи, правды в ногах нет. Но нет ее и выше, – сказал Гапон, щегольнув знанием банальных присказок.

– Вот, пришел…

– Вижу.

Иваницкий посмотрел на двух охранников, дежуривших в прихожей, и подался вслед за хозяином в богато обставленную гостиную.

Иваницкий в этой квартире был впервые. Он смотрел, широко раскрыв глаза, по сторонам и на всякий случай решил отпустить комплимент:

– Вы, Матвей Гаврилович, смотрю, в искусстве разбираетесь. Картин у вас много…

– У меня всего много, – строго сказал Гапон, присаживаясь в свое любимое резное кресло девятнадцатого века.

Иваницкому он даже не предложил сесть, и тот топтался посреди огромного персидского ковра, не зная, куда пристроить свой портфель.

– Да брось ты его! – сказал хозяин квартиры, когда его цепкий взгляд упал на примятый портфель в правой руке полковника.

Иваницкий поставил портфель на середину ковра и подошел к хозяину.

– Мне сказали, что вы со мной поговорить хотели.

– Да. И давно хотел это сделать, да все как-то времени не было.

«Наверное, он повод искал», – мелькнула мысль в голове полковника Иваницкого.

– Да-да, я искал повод и нашел его. Твой Борщев все дело может завалить. Ты хоть это понимаешь?

– Почему он мой? – настороженно бросил Иваницкий, но тут же понял, что ошибся, и с Гапоном таким тоном разговаривать ему, полковнику, не пристало. – Не по своему я желанию, Матвей Гаврилович, взял его своим замом, – А что, по моему? – спросил Гапон.

– Разнарядка пришла со штаба. Я был уверен, что с вами все согласовали…

– Со мной-то согласовали, а вот ты мог отказаться. Я вам такие деньги плачу, всю работу за вас делаю, а вы мне палки в колеса суете. Этот твой Борщев распоясался, деньгами швыряется направо и налево.

– Это недоразумение с ним уже замяли, Матвей Гаврилович.

– А мне плевать, замяли или не замяли!

В одном месте замяли, в другом выплыло.

И выплыло там, где об этом никто вообще ничего не должен знать. Понимаешь, Иваницкий?

Или ты думаешь, что я тебе стану денежки платить, а ты ни хрена делать не будешь?

Деньги надо отрабатывать. Или ты по-другому считаешь, а?

Иваницкий не знал, что и сказать. Он понимал, виноват, виноват тем, что не уследил за Борщевым. Да и вообще положение у него такое, что он всегда будет виноват перед начальством, перед Гапоном. Единственное, на ком он может отыграться, так это на своих подчиненных. Ну и что толку? Его положение от этого не станет более устойчивым, наоборот, люди, если их обидеть, всегда могут сдать, выстрелить в спину.

Поэтому дрожь в ногах у Иваницкого усилилась. А Гапон с удовольствием наблюдал за тем, как его гость теряет самообладание и того смотри упадет на мягкий персидский ковер.

– Я тебе, Иваницкий, по дружбе, просто так, насчет Борщева пару вещей скажу, а ты потом сам думай что с ним делать.

Иваницкий тяжело вздохнул, приготовившись к самому худшему, он уже думал, Борщев собрался рвануть из дела. Но оказалось не совсем так.

Гапон махнул рукой одному из охранников и тот тут же положил ему на колени тонкую пластиковую папку, запаянную по всему периметру так, что ничего добавить в документ невозможно, ни вытереть.

– Вот, посмотри. Это копия, а оригинал я тебе скажу где находится только после того, как ты прочтешь.

Иваницкий дрожащими руками принял папку от Гапона, но сперва ничего не мог прочитать. Строчки перед его глазами расплывались, слова сливались.

Наконец, сделав над собой усилие, Иваницкий увидел, что держит в руках какой-то документ на английском языке.

«Так вот почему я сперва ничего не мог прочитать!»

Полковник пожал плечами и вернул документ Гапону. Но тот не принял его, выставив перед собой ладонь.

– Ну что ж, это хорошо, Иваницкий, что ты до сих пор английский не изучил, значит, за границу удирать не собираешься, – расхохотался Супонев. – Переверни, там перевод есть.

«Купчая на недвижимость», – прочел Иваницкий и тут же уперся глазами в сумму сделки.

– Это только стоимость одного дома. А еще участок, – напомнил ему Гапон. Надеюсь, это не явилось для тебя сюрпризом? Надеюсь, твой зам пришел к тебе, взял под козырек и доложил: «Так и так, товарищ полковник, купил я себе виллу на Кипре, да еще гектаров семь под огородик. Картошку буду выращивать. Ты мне солдатиков посадить ее да выкопать дашь? Как-никак, два урожая в год».

– Я впервые об этом слышу, – изумился Иваницкий.

– И пусть тебя, Иваницкий, не смущает, что внизу стоит другая фамилия владельца – какая-то Анжелика Белова. Так вот она сама – это еще одна покупка твоего заместителя. Наверное, слишком много мы ему денег отстегиваем, раз он ими сорить начинает. Забыл, как с хлеба на воду перебивался да подержанные машины из Германии гонял?

Иваницкий побледнел. Он сам слишком хорошо помнил те времена.

– Успокойся, полковник, знаю, сам ты уговора нашего держишься, деньги не тратишь.

– Конечно, я честно… – начал было Иваницкий и осекся. Слово «честно» прозвучало так глупо, что продолжать не имело смысла.

– Я же тебя предупреждал, Борщева предупреждал, чтобы пока не кончится спирт – никаких лишних трат! Жить, как и жили раньше. Нигде деньги не светить. А он не послушался. Знаешь, что с непослушными делают?

– Догадываюсь, – пробормотал Иваницкий.

– Ты у меня догадливый. Догадался, что с комиссией сделать.

– Это не я! Я только позвонил вам.

– Хочешь сказать, это я? Звонит мне друг, просит помочь… Ну конечно, я сказал своим ребятам, чтобы они помогли полковнику, но это же твоя просьба. Ты бы не попросил, я бы их и пальцем не тронул.

Иваницкий понял, что окончательно запутался и выхода у него не существует. Хотя честно говоря, выхода у него не было с самого начала, лишь только он ступил на скользкий путь, но он боялся себе признаться в этом.

И вот прозрение наступило. Он знал, захочет Гапон – живым он отсюда не выйдет. Но утешала только одна мысль – Борщеву будет хуже, чем ему.

– Значит так, – Гапон покачал головой, – твой заместитель провинился. А я верил тебе, думал, он человек приличный. Ты же ему характеристику писал?

– Какую характеристику? – изумился Иваницкий.

– Ну как же, в штаб округа. Думаешь, мне она в руки не попала?

– Так я же для штаба, не для вас. Вы бы спросили, я бы от души…

– А ты всегда честным будь, дольше жить будешь. Так как мы его накажем? – хитро сверкнув глазами, поинтересовался Гапон, поднялся из мягкого антикварного кресла и подошел к стене. Стал прямо напротив больших часов со сверкающим маятником, открыл дверцу и принялся накручивать скрипящую пружину.

Иваницкий боялся вздохнуть.

«Вот же гад, что удумал! – лихорадочно соображал он. – Комиссию на меня свалил, будто это я их в кювет сбросил, теперь хочет, чтобы я со своим замом расправился. Нет, такого груза мне не вынести. А куда ты денешься? – тут же спросил сам себя Иваницкий, – влип по самые уши в дерьмо, теперь отвечай за все».

И тут полковник вздрогнул: забили часы-куранты, протяжно, гулко – так, как бьют колокола на кладбищенской церкви. Сперва одни часы, затем ожили и другие. Вся комната наполнилась хрустом пружин, ударами. От этих звуков стоял гул в ушах.

Гапон только улыбался, а Иваницкий чувствовал, еще немного и он упадет прямо на ковер и поползет на коленях к Гапону, умоляя его отпустить его с миром.

Прозвучал последний удар. Иваницкий все еще ждал, когда заговорит Гапон. Но тот упрямо молчал, ожидая, какое решение примет полковник.

– Да, Борщева наказать надо, – наконец-то выдавил из себя Иваницкий и почувствовал, как кровь ударила ему в голову, а в глазах потемнело.

– Это ты правильно решил. Проучить надо твоего заместителя, чтобы больше не дергался.

– Я бы… Я бы… – начал Иваницкий.

И тут Гапон махнул рукой:

– Главное, ты решил. А как наказать – это я возьму на себя. У меня опыт побольше.

Но и ты его набирайся, скоро сам принимать решения станешь.

Может быть мне придется уехать на некоторое время, вот ты и побудешь за главного на своем полигоне, – Гапон протянул руку Иваницкому, – так что прощай, полковник.

– Что значит, прощай? До свидания, – шепотом проговорил Иваницкий.

– Кто знает, кто знает… – покачал головой Гапон, – человек предполагает, а судьба располагает.

С таким напутствием Иваницкому и пришлось покинуть квартиру Гапона. У него все еще стоял гул ударов курантов в ушах, когда он покачиваясь шел по улице. Иваницкий ничего не видел перед собой, натыкался на прохожих, слышал за спиной ругательства: дескать, солидный человек, а напился до невменяемого состояния…

Он не помнил, как оказался на вокзале и долго не мог сообразить, на какой поезд нужно брать билет. Пока его не толкнули в спину, он не очнулся…

* * *

Гапон не любил откладывать дело в долгий ящик. Если уж он решил что делать, то делал тут же. К тому же медлить с Борщевым дальше было невозможно. Он понимал, ситуация должна быть разрешена. Неуемная тяга подполковника к роскоши может обречь на провал все их дело.

Гапон поднял руку и этим жестом приказал охранникам выйти. Он хотел остаться один, что редко случалось в последние дни. Куча дел свалилась на него и каждое требовало незамедлительных действий.

– Борщев, Борщев… – шептал Гапон, делая это с ненавистью.

Это слово застряло у него во рту, словно кусок недожаренного мяса – не выплюнуть и не проглотить. Вариантов выхода из тупика Супоневу виделось несколько и пока только один из них он отверг напрочь. Смерть Борщева внесла бы сумятицу, появились бы никому не нужные проверки, в дело ввязалась бы военная прокуратура. Конечно, свои люди в министерстве, которым отламывались от общего пирога немалые суммы, сделали бы свое дело, замяли бы инцидент. Но тогда и они бы почувствовали, что и от них кое-что зависит, а Гапону не хотелось этого.

Он во всем привык быть первым, ему нравилось, как начинали дрожать голоса генералов, когда он звонил им, как бледнели они, завидев его во плоти. Не зря Гапон вызвал Иваницкого в Москву, хотя мог бы послать для разговора с ним своего человека. Он вовсе не жаждал видеть полковника воочию, просто существовала определенная связь: если Иваницкий, начальник полигона, отправляется в Москву, то в части должен оставаться его заместитель. И у Гапона имелась гарантия, что Борщев на месте и выехать в Москву до приезда своего начальника не сможет.

– Ну что ж, – сам себе сказал Гапон, – теперь мне предстоит поближе познакомиться с его черномазой смазливенькой бабенкой.

«Ничто так сильно не ударяет по самолюбию, как предательство женщины. А мне нужен Борщев потерянным, разбитым, обложенным со всех сторон. Тогда он и сделает то, что я ему прикажу, спасая свою шкуру».

Бандит взял в руки телефонии связался с одним из своих охранников.

– Ну, как дела?

– Анжелика дважды выходила из дома.

– Может собралась бежать?

– Нет. Я проследил за ее передвижениями по городу, обычная суета.

– Сейчас она дома?

– Конечно.

– Смотри не выпускай ее. Если выйдет на улицу, останови, задержи.

– До которого времени?

– Пока не подъеду.

И больше ничего не объясняя, Гапон прервал связь.

Охранник, следивший за домом, в котором жила Анжелика, с недоумением пожал плечами. Такое случалось редко, чтобы Гапон снизошел до общения с кем-то лишь отдаленно имеющим отношение к его делам – к таким людям относилась и Анжелика. Но в обязанности охранника не входило вникать во все прихоти своего хозяина. Хочет – пусть приезжает, он-то свою работу сделает. И если этой мулатке захочется выйти из дома, он найдет способ ее остановить – такой способ, чтобы не привлечь внимание прохожих.

«А она ничего, эта бабенка», – рассуждал охранник, глядя сквозь стекло автомобиля на ставшие ему почти родными окна квартиры Борщева.

Ему никогда раньше не приходилось иметь близкие отношения с негритянками, мулатками и теперь охранник очень жалел, об этом.

«Говорят, они очень страстные, только сильно пахнут. Но всегда можно послать ее помыться в душ перед тем как оттрахать».

Окно приоткрылось, за ним мелькнула Анжелика и тут же исчезла.

«Ждет она кого-нибудь, что ли? Хотя вряд ли, был бы у нее любовник, уже давно приехал бы. Ленивая, наверно, лежит целыми днями на тахте, смотрит телевизор, слушает музыку, неторопливо покуривая».

* * *

На этот раз Гапон прибыл не в своем лимузине, а в шестисотом «мерседесе» с одним джипом охраны. Лет пять – шесть тому назад появление двух дорогих машин на улицах Москвы наверняка вызвало бы интерес прохожих. Теперь же практически никто не обратил внимание на дорого одетого мужчину – Матвея Супонева, выходящего из «мерседеса» с затемненными стеклами.

Охранник, сидевший возле дома в скромном БМВ, тоже вышел на тротуар, не зная, стоит ли подходить к хозяину и докладывать обстановку, или же он должен сделать вид, что не знает Гапона.

– Веди, – главарь бандитов махнул ему рукой и двинулся вслед за своим охранником.

– Одну секунду, – охранник закрыл машину.

Они поднялись на этаж, и хоть опасность была минимальной, ведь было известно доподлинно, что Анжелика дома одна, между дверью и хозяином все-таки встал телохранитель, готовый принять пулю в свое тело. Платил ему за это Гапон достаточно много.

Анжелика, как и предполагал охранник, валялась на разостланной постели в чем мать родила. Она любила свое гибкое смуглое тело, любила рассматривать свое отражение в зеркалах. И почти всегда, оставшись одна, раздевалась догола.

Рука, в которой она сжимала недокуренную сигарету, дрогнула, пепел упал на смуглый подтянутый живот, покрытый чуть заметным белым, выгоревшим на солнце пушком. Анжелика дунула, сбрасывая пепел на простыни, опустила ноги на пол. Открывать дверь она не спешила, знала, Борщев всегда накануне приезда звонил. К его визиту она сегодня и не готовилась.

«Боже, кого это принесло?» – подумала девушка, ступая на мягкий ковер беззвучно, как кошка.

Она подобралась к двери и прислушалась.

Никаких звуков. И ей даже показалось, что звонок ей почудился. И в этот момент мелодичный электронный звон раздался прямо над головой, затем ручка двери несколько раз требовательно повернулась.

Она еще не боялась, но опасения уже холодком вкрались в ее сознание.

«Для грабителей время не подходящее – день. Еще светло, полно народу. Хотя теперь времена такие, что грабят и утром, и днем, ночью, в дождь и солнце».

В этот момент музыка в квартире смолкла.

Охранник Гапона отошел от электрического щитка, расположенного на площадке, отряхнул ладони и вновь стал дергать ручку.

Анжелика бросилась из прихожей в комнату и схватила телефон. Но тот безмолвствовал.

– Черт!

Она подбежала к окну, высунулась на улицу. Только хотела закричать, как тут же увидела двух парней, стоявших на тротуаре. Оба они смотрели на нее и один из них приложил палец к губам, показывая, чтобы молчала.

Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Тихая улица, почти пустая, лишь старик со старушкой неторопливо шли по противоположной стороне.

«Да, можно закричать, – подумала Анжелика. – Но какая от этого польза, только разозлишь их! Вот я и вляпалась!»

Только сейчас Анжелика сообразила, что голая и инстинктивно прикрыла грудь рукой.

Один из парней криво ухмыльнулся.

А тем временем в замке уже кто-то начал копаться отмычкой. Страх сковал тело девушки, она не могла сделать и шагу.

И тут из ее груди вырвался истошный крик:

– Помогите!

Старик повернул голову в ее сторону, старушка одернула его за рукав и двое пожилых людей бегом метнулись в подворотню. Парень, стоявший возле машины, покрутил пальцем возле виска и указал пальцем на мулатку, мол, не делай глупостей, девонька.

Наконец замок поддался умелым рукам, и дверь отворилась. Анжелика прыгнула на кровать и, дрожа забилась в угол.

Первым в комнату заглянул телохранитель и убедившись, что девушка одна, негромко проговорил:

– Заходите.

Мулатка впервые в жизни увидела Гапона.

Он поразил ее своей представительностью и пытливым взглядом. Страх немного отступил. Она поняла, что ей не собираются делать ничего плохого. Во всяком случае, плохого в понимании этих неприветливых людей.

Поэтому она набралась смелости и спросила:

– Кто вы такие?

– Это так важно? – поинтересовался Гапон, присаживаясь на край журнального столика.

Вновь мигнули лампочки музыкального центра, загорелся индикатор на подставке телефона. Хлопнула дверь. Охранник остановился возле двери стенного шкафа и осторожно глянул в щель.

– Откуда у вас ключи?

– Разве это так сложно? – ухмыльнулся Гапон. – Всегда можно узнать какая фирма ставила дверь и раздобыть дубликат.

Он поднялся и двинулся к Анжелике.

Та предупредила:

– Я сейчас закричу!

– Зачем? – пожал плечами Гапон. – Разве тебя кто-нибудь хочет обидеть? – он взял простыню и накинул ее на плечи девушке..

Затем завязал края на два узла на ее подбородке – так, словно бы Анжелика пришла в парикмахерскую и ее собирались стричь.

– Вот теперь с тобой можно и поговорить. – он брезгливо отвернул постельное белье и сел на край кровати. – Могу тебя успокоить, Анжелика, – сказал Гапон, – твой старый козел сейчас не придет.

– С ним что-то случилось?

– Нет, – покачал Гапон головой, – просто я наверняка знаю, сегодняшней ночью он не приедет. Ведь ты боишься его?

Вкрадчивый голос Гапона застал Анжелику врасплох. Она звериным чутьем понимала, этому человеку лучше не врать, все равно до правды он докопается. Но дешевле для себя выложить всю правду сразу:

– Можете брать в этой квартире что угодно, все равно она мне не принадлежит. Это чужие вещи.

– Неужели я похож на грабителя? – расхохотался Гапон. – Хотя в твоих словах, Анжелика, что-то есть. Это хорошо, что ты не трясешься над барахлом старого козла. Но, по-моему, ты, девочка, совершаешь ошибку. Все, что здесь есть и даже больше – принадлежит тебе, а не ему. Ты не знала об этом?

– Разве? – вырвалось у Анжелики.

– Ну конечно! Ты же подписывала бумаги на покупку квартиры, на покупку другой недвижимости…

Глазки мулатки забегали. Она не понимала, то ли ее хотят заманить в западню, то ли по странному стечению обстоятельств ей представился шанс возвыситься над Борщевым. И еще она никак не могла понять – какая связь существует между ее любовником и этим странным человеком, который так мило беседует с ней.

– Да, я что-то подписывала, какие-то бумаги, но я же ничего в них не смыслю.

– Знаю, ты смыслишь в других делах. Можешь мне поверить, оформлены бумаги по всем правилам. Законной владелицей этой квартиры и многого другого являешься ты одна.

– Но документов у меня нет, – растерялась Анжелика, – все бумаги у него. Если что, уничтожить их не представляет труда.

– Я это знаю. Он не так глуп. Неужели тебе никогда не хотелось избавиться от него?

– Да?..

Гапон смотрел на девушку, и она ему все больше и больше нравилась. Абсолютно европейские черты лица, ну.., может немного по-негритянски пухлые губы. А цвет тела – живой и естественный, несравнимый ни с каким загаром.

Он протянул руку, и его ладонь отбросила край простыни, обнажив небольшую тугую грудь с нежно-розовым, будто лакированным соском.

– Всего ты никогда от него не получишь и знаешь это прекрасно.

Анжелика кивнула.

– Понимаю.

– Но такую мелочь, как эту квартиру, – Гапон обвел рукой комнату, – ты можешь получить за одну небольшую услугу.

«Если она догадлива, то сообразит сама», – подумал Гапон и не стал торопить Анжелику, ему нравилось играть с ней.

Мулатка нервно кусала губы, боясь ошибиться, хотя в общем-то уже догадывалась, что от нее требуется.

– Странно так…

– Ничего странного, счастье иногда само стучится в двери.

– Странно, я не привыкла думать…

А в это время пальцы Гапона теребили сосок ее груди. Он зажал его между костяшками пальцев и больно сжал.

– По-моему, ты не понимаешь, – уже бесстрастно произнес он, – что тебе представился уникальный шанс получить даром то, о чем многие мечтают.

– Что я должна делать? – прошептала Анжелика, еле ворочая языком в пересохшем от волнения рту.

– У меня есть несколько требований к тебе…

– Я согласна на все, если только не придется никого убивать.

Это предположение развеселило Гапона.

Он медленно распустил узлы на простыни и взяв концы в руки, потянул их в стороны.

Простынь туго сошлась на шее девушки.

Но тянул он не сильно – так, чтобы она только почувствовала угрозу, но не испугалась ее.

– Во-первых, ты пошлешь на хрен твоего ухажера.

Анжелика кивнула:

– Согласна.

– А потом подпишешь нужные мне документы.

– Какие?

– Первый документ ты подпишешь с радостью. Согласно ему ты станешь полновластной хозяйкой этой квартиры и получишь его на руки.

– А второй?

– Ты передашь во владение мне то, что и так тебе не принадлежит.

– А что именно? – с замиранием в сердце спросила Анжелика.

– Кое-какие мелочи на круглую сумму – то, чего ты никогда и так не увидишь.

– А он что? – спросила мулатка.

– Ты боишься мести?

– А что мне остается делать?

– Могу тебе пообещать: козел будет сидеть тише воды, ниже травы.

– Я подпишу все после того, как получу документы на квартиру.

– Что ж, идет. Хотя сам не знаю, почему я взялся помогать тебе, – ухмыльнулся Гапон, сдергивая с плеч Анжелики простыню.

Затем коротко посмотрел на охранников. Те вышли из квартиры. Послышался звук закрываемой двери.

– Ты не собираешься больше подбегать к окну, кричать, звать на помощь?

– Нет, – покачала головой девушка.

– И ты не боишься меня?

Все происходящее казалось Анжелике полным бредом. В квартире появляется незнакомый ей человек и предлагает сногсшибательные перспективы. И все это лишь за несколько росчерков пера, да за удовольствие, которое он и она получат в постели. Да предложи он ей потрахаться за просто так, она бы не сомневалась ни секунды. Не так уж стар, силен, обходителен. Анжелика поняла, ее жизнь теперь изменится, изменится в лучшую сторону, если конечно этот мужчина сдержит свое слово.

Но не доверять Матвею Супоневу оснований не было.

– А теперь покажи мне на что ты способна.

– Я так мало умею.

– Можешь не притворяться девственницей, я этого качества в женщинах не ценю.

Гапон сидел, не шелохнувшись. Мулатка опустилась перед ним на колени и принялась развязывать шнурки на его туфлях. Она сняла их, бережно отставила в сторону и принялась стягивать носки.

– Можно я включу музыку?

– Делай так, как ты умеешь, а я посмотрю.

– Только посмотрите?

– Ты поймешь, если мне не понравится.

Это прозвучало несколько угрожающе, но Анжелика не сомневалась в силе своих прелестей. Заиграла музыка. Девушка решила, что лучше будет, если сегодня она обойдется без танцев. Ведь мулатка чувствовала, как страсть распирает мужчину. Ему не хочется сейчас долгой любви, каких-нибудь ухищрений. Хочется одного – как можно скорее удовлетворить желание. Это уже потом, когда он ощутит себя уставшим, когда сам не будет знать, чего же ему хочется, тогда наступит время для изысков.

«Я сумею сделать ему так, как не делала ни одна женщина», – опрометчиво подумала Анжелика.

Хотя, наверное, не было в мире способа, каким Гапон еще не удовлетворял свои сексуальные желания, за исключением разве что гомосексуализма. Но тут Анжелика бессильна была что-либо сделать.

Она уже видела, как проступает напряженная плоть под брюками Гапона, торопясь расстегнула молнию, и рука ее нырнула в образовавшуюся прореху. Действовала она осторожно и в то же время умело. Гапон не сводил с нее глаз, но сам не делал ни одного движения, не проронил ни слова, предоставив Анжелику самой себе. Хотя в этом молчании был и другой смысл: угадай мои желания и если угадаешь, награда не оставит тебя.

Мулатке было за что стараться. Наконец-то ее тонкие пальцы справились с резинкой белья: она скосила глаза и из ее губ показался кончик нежно-розового языка. Через несколько секунд Гапон уже не сдерживал себя. Он запустил пальцы в кучерявые волосы девушки и впился ногтями в ее уши. Анжелике самой почти ничего не надо было делать – Гапон поднимал и опускал ее голову.

Когда она утыкалась носом в острые рубчики молнии брюк, то чуть не задыхалась.

А потом, получив передышку на короткое мгновение, она с хрипом втягивала воздух, чтобы снова уткнуться лицом, распластывая свой нос о напряженный живот Гапона.

Когда до развязки оставалось совсем мало, зазвонил телефон. Анжелика даже не вздрогнула, не шевельнулась, чтобы поднять трубку, думая, что главное для ее партнера сейчас получить удовольствие. Но тут мулатка просчиталась. Гапон, больно дернув ее за уши, отстранил от себя и толкнул к столику, на котором стоял телефон.

– Бери трубку и быстро назад.

– Что говорить? – девушка вытирала ладонью влажные от слюны губы.

– Быстрее! Если это Борщев, то соглашайся на все, что он предложит.

– Борщев? – спросила Анжелика.

– Он тебе даже не сказал свою фамилию?

– Назвался Валентином Витальевичем.

– Да-да, он, – торопил Анжелику Гапон.

Та взяла трубку:

– Алло!

– Ну как ты, моя козочка? – послышался в наушнике голос подполковника Борщева.

Анжелика покосилась на Гапона и пыталась знаками показать, что это звонит Борщев.

– Отвечай, – одними губами прошептал тот.

– Отлично.

– Соскучилась по мне?

Гапон уже махал Анжелике рукой, чтобы возвращалась. Та вместе с трубкой вновь опустилась на колени, и ее язык коснулся упругой плоти бандита.

– Ну что, скучаешь без меня? – Борщев напрягся, слыша в трубке какие-то странные звуки.

– Скучаю, скучаю… – страстно говорила Анжелика, продолжая начатое дело.

Причем страсть была отнюдь не поддельной.

– Ты что, в ванной?

– Да, – прошептала мулатка и тут же замолчала, потому что говорить, когда у тебя заняты важным делом губы и язык, невозможно.

– Я приеду сегодня ночью, слышишь?

– Угу, – раздалось в ответ.

На губах у Гапона появилась злорадная улыбка.

Теперь левой рукой он вцепился в волосы Анжелики, а правой что было силы прижимал трубку к ее уху.

– Готовься, встречай. Развлечемся.

Поняв, что еще немного и Борщев заподозрит недоброе, Анжелика на несколько мгновений освободилась и на выдохе произнесла:

– Да, жду тебя. Приезжай скорей.

– Ну все, целую.

– Пока.

– Жди подарков.

Анжелика уже не слышала отдельных слов, лишь по тону догадалась, Борщев прощается с ней. В трубке послышались короткие гудки.

И в этот момент Гапон, уже не сдерживаясь, сладострастно застонал, заелозил. Сперма, смешанная со слюной, текла из уголка губ Анжелики. И девушка шестым чувством поняла, чего хочет ее партнер. Она подставила под эту вязкую, отливающую перламутром струйку трубку радиотелефона. Гапон оценил ее догадливость, его плоть сокращалась в унисон с гудками телефонной трубки.

– Ух.., однако и пробрало меня.

– Вам понравилось?

– Приведи себя в порядок.

Анжелика вытерла губы простыней. Гапон остался доволен. Уже давно он не испытывал такого глубокого наслаждения и настолько сладостного освобождения.

– Значит так, – проговорил он, поднимаясь и с хрустом застегивая молнию брюк, – все, что я тебе обещал, ты от меня получишь.

– Да. Я все сделаю, – отвечала Анжелика, ползая на четвереньках по кровати, не зная что делать с испачканной телефонной трубкой, которая все еще продолжала гудеть короткими резкими сигналами.

– Ну что ж, – Гапон посмотрел на часы, – времени у нас еще хватает и я думаю, следует съездить куда-нибудь поразвлечься.

Только прими душ, а то смотреть на тебя противно!

Он говорил так, словно бы и не был виновен в том, что Анжелика вся перепачкалась.

Анжелику удивило то, что телохранители ее гостя вернулись безо всякого знака, ведь Гапон не дал им никаких распоряжений, они словно бы чувствовали, что все здесь уже закончилось и можно войти. Никто из них не обращал никакого внимания на голую Анжелику.

Они лишь уступали ей дорогу, когда она шла с простыней в руках в ванную.

Гапон развалился в мягком кресле и задумчиво курил, выпуская дым кольцами к потолку. Они получались у него ровные, упругие, шли одно за другим вверх и исчезали, разбиваясь о люстру.

Гапон, разволновавшийся было из-за неурядиц, возникших по вине Борщева, постепенно успокаивался. Он знал, если кольца дыма получаются ровные, значит все пойдет хорошо. Он любил загадывать будущее на таких мелочах, но никогда не верил подобным предсказаниям, они лишь на время успокаивали его душу. Гапон верил только в напористость, решительность и жестокость. Эти три качества никогда его не подводили – даже в самые неудачные дни.

Чтобы хоть как-то себя развлечь, Матвей Гаврилович взял в руки пульт и нажал на первую попавшуюся клавишу. Экран телевизора мгновенно ожил, и Супонев поморщился, увидев лицо президента.

– Вот так нажмешь невзначай кнопку и испортишь себе настроение, – пробормотал Матвей Гаврилович и нажал следующую клавишу.

И на этот раз на экране появилось знакомое лицо. Это был человек, которого Супонев ненавидел всеми фибрами свой души, потому что знал о нем не понаслышке. Министр внутренних дел давал интервью ведущему телепрограммы. Звезды и очки министра внутренних дел поблескивали, и этот блеск Супонева раздражал. Он абсолютно не придавал значение тому, о чем говорит министр, он просто смотрел на его властное лицо, на руки, вертящие авторучку, и думал:

"С каким удовольствием я отдал бы приказ, чтобы тебя прикончили! Ведь с тобой невозможно договориться, ты один из тех, на кого ничто человеческое не действует.

И как бы я был рад, если бы сейчас по телевизору показывали твои похороны!"

Но до этого было как до горизонта, и Супонев прекрасно понимал это. Министра внутренних дел защищали так плотно, что подобраться к нему было практически невозможно, даже для Гапона.

– Ладно, сволочь, – пробормотал Матвей Гаврилович и переключил телевизор на следующий канал.

И тут выступал президент.

– Да что это за чертовщина! – сказал Матвей Гаврилович, у него появилось страстное желание запустить пультом в телевизор. – Какую кнопку не нажму, всюду отвратные морды. Как я вас всех ненавижу, жить не даете, мать вашу!

И он наобум ткнул пальцем со сверкающим перстнем в клавишу пульта. На экране появилась девушка, и Супонев хоть и был удовлетворен сеансом любви с мулаткой, не удержавшись причмокнул языком. Девушка была хороша собой и Супонев подумал, что он не отказался бы с ней поразвлечься – и желательно перед телекамерой. Тем более, она так сексуально держала микрофон перед самым ртом, что нетрудно было вообразить то, как она будет держать член.

– Что это со мной такое? – сказал Супонев и посмотрел на своего охранника. – Стакан воды.

Выпив немного, Супонев задумался, а затем еще раз набрал воды в рот, прополоскал зубы и сплюнул прямо на ковер, ничуть не стесняясь этого.

Из ванной Анжелика вышла в халате. Она не знала, необходимо ли ей следовать за этим богатым мужчиной или до выполнения их уговора ей нужно оставаться дома. Она застыла в нерешительности, наступив босой ногой на теплое мокрое пятно на ковре.

– Собирайся и поехали.

– А вдруг он приедет чуть раньше обычного?

– Тут найдется кому встретить твоего козлика, – засмеялся Гапон, кивнув на своего охранника, самого дюжего из всех.

Хотя на самом деле этот охранник не был самым сильным, лишь только вид имел такой устрашающий. Но для того, чтобы справиться с Борщевым, если тот начнет сопротивляться, было бы достаточно и солдата-новобранца.

Гапон сам выбрал наряд, который следует надеть Анжелике, и они вместе спустились к машине. Мулатка уже окончательно поверила в то, что ее жизнь меняется к лучшему. Она уже ничего не опасалась, чувствуя, что рядом с ней идет настоящий хозяин жизни. Не такой, как ее прежний любовник, этот же действительно никого и ничего не боится. Она устроилась на заднем сиденье «мерседеса», Гапон опустился рядом с ней.

Ни куда они едут, ни что ее ждет дальше Анжелика не знала. Да это ее в общем-то и не волновало. В голове у нее роились мысли исключительно насчет развлечений, и чтобы ей не предложил сейчас Гапон, она согласилась бы.

Глава 19

Анжелика с Гапоном уже не один час отгуляли в ночном клубе, когда Борщев на такси подъехал к дому в безлюдном московском переулке. Первым делом, отпустив автомобиль, он посмотрел на окна квартиры.

«Темные. Спит она что ли? Или нет, ждет меня в темноте. Наверное, разделась. Лишь бы только, дура, душ снова не приняла, а то придется трахать ее безо всякого удовольствия. И почему меня так волнуют женские запахи?» – задумался Борщев.

Переложив свой чемоданчик в левую руку – правой приходилось придерживаться за перила, – уставший Борщев поднялся к двери квартиры, которую он все еще считал своей.

Его ничего не насторожило, вот разве что дверца щитка была приоткрыта. Он вытащил ключ и отпер замок.

Квартира встретила его тишиной и темнотой.

– Эй, Анжелика! – крикнул в глубину просторной квартиры Борщев, захлопывая дверь. – Ты где? Спишь, что ли?

Из комнаты он услышал легкий шорох и сладострастно повел плечами. Субботний день, которого его лишил Иваницкий своей поездкой в Москву, заставлял спешить. Он уже предвидел как страстно обнимет мулатку, как она проявит все свое искусство. О себе Борщев был высокого мнения – считал, что и Анжелика получает от него огромное удовольствие.

Все мужчины считают именно так, но большинство из ни ошибаются, оценивая свои возможности.

Подполковник Борщев шагнул в комнату и щелкнул выключателем. Каково же было его изумление, когда вместо мулатки он увидел верзилу, сидящего в кресле и целящегося в него из пистолета с большим глушителем. Большой пистолет казался в руках великана игрушечным.

Борщев беззвучно открыл рот и сделал попытку попятиться.

– Стой на месте, козел! – незлобно произнес охранник Гапона, которого Борщев видел впервые. – Повернись лицом к стене и расставь ноги.

Охранник, дождавшись, когда подполковник выполнит его приказание, лениво подошел к Борщеву и обыскал его. Завладев газовым пистолетом, он защелкнул наручники на запястьях Валентина Витальевича, заведя ему руки за спину, и указал на неприбранную скомканную постель.

– Садись, посиди.

Борщев никак не мог понять, кто этот человек и что ему нужно в его квартире. Куда подевалась Анжелика? – он растерянно смотрел по сторонам.

– Сиди и не верти головой, а то еще отвалится! Грохоту будет!

Борщев переминался с ноги на ногу и верзила, потеряв терпение, толкнул его в грудь.

Валентин Витальевич навзничь упал на кровать и больше не предпринимал никаких попыток сопротивления. Он решил, лучше лежать тихо, не двигаясь, за слова больно бить не станут, если, конечно, не грубить и не хамить. А такое желание после удара в грудь у него напрочь отпало.

– Кто вы такой? – замирая от ожидания, что сейчас на его голову обрушится удар, спросил Борщев, скосив глаза на странного субъекта, неизвестно откуда взявшегося в его квартире.

– Ты что, прокурор вопросы задавать? Лежи, козел безрогий!

Как ни странно, такой ответ Борщева несколько порадовал. Если бы его собирались убить, то сделали бы это сразу. А если громила вступает в разговор, к тому же в довольно словообильный, значит дела еще не так плохи, и он сможет выбраться живым из передряги.

«Вряд ли меня собрались ограбить рядовые бандиты», – решил Валентин Витальевич.

В квартире, как он успел заметить, все имущество оставалось в сохранности, ничего ценного не пропало.

"Наверное, это человек Гапона, – подумал Борщев. И тут ему пришлось поразмыслить. – Скорее всего, – думал он, – этот визит предупреждение за мой залет в милицию.

Решили припугнуть и только. Одно плохо – Гапон узнал о моей квартире, узнал об Анжелике. Этим я нарушил наш договор. Лишь бы Матвей Гаврилович не узнал о моей покупке на Кипре! Ну да ладно, что случилось, то случилось".

И он осторожно поинтересовался:

– Вас Матвей Гаврилович прислал?

– А тебе какое на хрен дело? Может и Матвей Гаврилович, а может и Гаврил Матвеевич.

– Я его хорошо знаю.

– Я тоже кое-кого хорошо знаю, – ответил охранник, усаживаясь в кресло и принимаясь чистить ногти.

Он орудовал маленькой пилочкой для ногтей, найденной на столе, той самой, которой пользовалась Анжелика. При этом он сладострастно похмыкивал.

– А где хозяйка? – спросил Борщев.

– Тут один хороший человек, наш общий знакомый, ее оттрахал и увез с собой. И самое интересное то, что она даже не сопротивлялась.

Борщев судорожно подумал:

«Какой же я дурак, что не сделал ноги раньше!»

И тут его взгляд упал на испачканную телефонную трубку, которая лежала на еще влажной простыне. Большой фантазии, чтобы представить себе картину недавнего разгула, не требовалось. "Вот она, жадность-то! – глотая слюну, подумал Борщев. – Ведь месяц назад или два я преспокойно мог собрать вещи и смыться за границу. Паспорт есть, деньги тоже… Чего мне не хватало?

Сдался мне этот долбанный полигон! Да и мулатку бросил бы здесь вместе с квартирой.

Что я себе другую бабу не нашел бы? Еще лучше отыскалась бы!"

Но теперь ему ничего не оставалось, кроме как покориться чужой воле. Самым страшным и пугающим была неизвестность. Охранник продолжал заниматься своим делом – подпиливал ногти и сдувал пыль с пилочки. Было видно, он никуда не спешит.

Раздался телефонный звонок. Звенели одновременно и подставка от телефона и сама трубка. Брать трубку охранник побрезговал, поэтому подошел к основанию телефона и нажал кнопку громкой связи. В комнате зазвучал спокойный голос Гапона:

– Приехал козел?

– Да, приехал. Лежит себе смирненько, посапывает, вопросы ненужные задает.

– Ну поговори, поговори с ним, нечего ему скучать. А я часика через два подъеду. Да и не забудь сказать ему, что приеду с его бабой.

– Скажу, то-то обрадуется!

Из динамика послышался смех Анжелики.

Борщев заскрежетал зубами. Он и сам не подозревал, что этот смех вызовет в нем такую ярую злость. Теперь он ненавидел Гапона так, как может ненавидеть только сильно униженный человек. Но это было только начало падения. Подполковник Борщев прекрасно знал, Гапон умеет унижать, умеет заставлять покоряться своей воле.

Охранник хмыкнул и посмотрел на своего пленника. Тот казался ему жалким и раздавленным, как червяк, не способным оказать ни малейшего сопротивления, хоть ты садись на него и сиди, а он и слова не скажет. А может и поинтересуется участливо:

«Не жестко ли?»

Из динамика послышались гудки. Охранник нажал на клавишу и вновь устроился в кресле. Заниматься ногтями ему надоело, чисто вычищены, гладко подпилены. Голова его клонилась к коленям. Перед тем, как выйти на дежурство, он провел бессонную беспутную ночь, еле заглушив с утра запах перегара жевательной резинкой. Его неодолимо клонило ко сну, но он понимал, что должен держаться начеку. Мало ли что может случиться!

Минут десять он боролся со сном, наконец пригрозил Борщеву:

– Знаешь, козел, если только дернешься, я тебя сразу… – и не уточняя, что произойдет «сразу», он склонил голову на грудь и притворился спящим, чтобы проверить как среагирует на это пленник.

Борщев сам знал подобные хитрости и поэтому не дергался.

Присмотревшись, он увидел, как поблескивает глаз охранника в щели между веками. Убедившись, что Борщев ни о чем не помышляет, охранник задремал уже по-настоящему, понадеявшись, что среагирует на малейший звук. Не боялся он и того, что Гапон застанет его спящим. В конце концов дверь открывать придется ему самому, ведь дубликаты ключей лежали у него в кармане.

Борщев тем временем лихорадочно думал: дожидаться ли ему Гапона или предпринять попытку к бегству. Руки, сведенные за спиной наручниками, начали затекать. Он осторожно поджал колени к самому подбородку и вывернул руки вперед, получив относительную свободу. И тут же, чтобы охранник этого не заметил, если проснется, прикрылся простыней.

Теперь появился хоть маленький, но шанс.

Пока же подполковник Борщев лежал тихонько, не шевелился, боясь вызывать приступ агрессии у своего тюремщика. Тот сидел, время от времени вздрагивая во сне.

Подполковник раздумывал как поступать дальше. Ему было ясно, добежать до двери он не успеет. Этот здоровяк проснется, догонит его, повалит на пол и станет бить ногами. Можно было попробовать пойти на уловку – телефонная трубка лежала рядом и теперь, когда руки у Борщева оказались относительно свободными, он мог набрать номер. Но кому звонить в Москве? Кто приедет чтобы вызволить его? Разве что позвонить в милицию…

Но такая перспектива не могла устроить Валентина Витальевича.

«Да, сейчас-то менты меня вызволят, а потом? Нет уж, спасибо… А если подозвать к себе охранника и стукнуть его по голове сведенными в замок руками? Вряд ли его удастся оглушить так просто, голова у него чугунная и хрен что с ним сделаешь. Ну и скотина же, Гапон!» – злость закипала в душе подполковника.

Он мог сегодня же уехать за границу, сперва на Украину, в Беларусь, а уж оттуда и подальше, вот только бы вырваться отсюда!

Его взгляд упал на пистолет телохранителя, который тот, разморенный сном положил себе на колени.

«Тихо подняться, подкрасться и…»

Борщев представил себе, что произойдет если он не сумеет вовремя завладеть оружием.

«Хотя нет, – тут же остановил он самого себя, – убивать и даже калечить меня он не станет. Придется в таком случае ему держать ответ перед Гапоном. Так что есть смысл рискнуть».

* * *

А Гапон в это время все еще находился в клубе вместе с Анжеликой. Охрана расчистила им место, бандит сидел на мягком диване, закинув ногу за ногу, и смотрел на танцующих. Его левая рука лежала на плече Анжелики. А та замирала от счастья. Он не спешил ехать к Борщеву, тоже перебирал в уме варианты как ему поступить с подполковником.

"Убить бы его, суку, чуть все дело не завалил! Но на сегодняшний день это не выход.

Чем меньше шума, тем лучше. Следует как можно быстрее распродать спирт, отбить бабки и уж тогда напустить на него своих людей.

Такая же участь ждет и Иваницкого. Даже если этого не сделаю я, то уж высокие чины из Министерства обороны наверняка ими займутся. Так или иначе они уберут начальника законсервированного полигона и его заместителя".

Логика генералов была проста и понятна Гапону. В случае чего вину свалят на Иваницкого и Борщева, мол, они и торговали спиртом, получая за это все деньги. За что их убили?

С бандитами не поделились! А куда уж девались баснословные суммы, это не так важно.

Есть трупы – нет подсудимых, нет и преступления.

Единственный выход, который сейчас виделся Гапону, это законсервировать ситуацию.

Не позволить дергаться Борщеву, заставить Иваницкого исправно нести службу и дальше.

Теперь план у Гапона выкристаллизовался.

Он не раз уже поступал подобным образом…

Прикрыв глаза, Супонев представлял себе воображаемый разговор с Борщевым, которой, как он знал, морально подавлен и не готов к сопротивлению.

– Ну что же ты, сука! – скажет Гапон. – Виллу себе купил, квартиру, девочку завел, которая тебе не по карману. Мы же договаривались, никаких покупок, никакой роскоши, пока не кончится товар.

Борщев естественно начнет просить прощения. И тогда он предложит ему довольно мягкий вариант полюбовного соглашения.

– Знаешь что, дорогой, – скажет Гапон, и Борщев замрет, ожидая решения своей дальнейшей судьбы. – Нет, убивать я тебя не стану, а наказать – накажу. У меня другого выхода нет, представь: приедет проверка и спросит у тебя, где ты взял деньги на кипрский дом и на квартиру. Со своей подполковничьей зарплаты такие суммы тебе собирать – пару веков потребуются. И вот тогда тебе потребуется бумага, чтобы оправдаться?

Не мне, Борщев, потребуется, а тебе – возразить на это будет нечего. Придется мне на тебя оформить кредит в банке. Распишешься в его получении, а денег, естественно, не увидишь. Если кто-то хватится, что живешь ты не по средствам – вот они, документы на основание липовой фирмы, кредиты, полученные для закупки товаров, но использованные не по назначению. За такие дела много не дают, Борщев. Отсидишь ты на поселении пару лет и вернешься к активной жизни.

Гапону явно понравилось то, что он придумал. Знакомых банкиров у него хватало, имелся с десяток своих нотариусов, бумаги можно было какие угодно оформить, да и левые деньги списать на Борщева, оформленные под видом кредита. А когда подполковника не станет, то и спрос с мертвеца не велик. Нет человека и нет денег, забрал с собой в могилу.

Супонев подозвал к себе одного из охранников и распорядился тут же отыскать нотариуса и управляющего банком Якова, который был многим обязан Гапону. Ему пришлось ждать минут двадцать, пока наконец нотариус и банкир не прибыли в клуб, захватив с собой нужные документы и печати.

Гапон, предчувствуя скорую победу, сел в автомобиль и приказал следовать к дому Борщева.

* * *

Борис Иванович Рублев держал в руках карточку, на которой почерком полковника Бахрушина был написан московский адрес квартиры, в которой проживал Борщев. Бахрушин уверял, что подполковника можно отыскать сегодня именно здесь, во всяком случае, другого места он не знал. И Рублев решил рискнуть.

Он оставил свой «форд» в соседнем дворе, проехав через ту самую подворотню, в которой скрылись старик со старухой после крика Анжелики о помощи, вышел на тротуар и пересек улицу. Он даже не знал толком куда выходят окна квартиры, сколько их. Комбат предпочитал не просчитывать свои действия в деталях, а поступать по наитию.

– Главное – направление, в котором двигаешься, – любил говорить Комбат, – а мелкими или гигантскими шагами ты его преодолеваешь, это никого не интересует.

Быстро, но в то же время не торопясь, Комбат поднялся, и остановившись у двери квартиры, еще раз сверил номер. Он нажал кнопку звонка и ждал, когда ему откроют.

Подполковник Борщев уже было спустивший ноги с кровати, тут же вновь лег, поняв, что опоздал с попыткой побега. Охранник проснулся, повертел головой, пытаясь понять, приснился ему звонок или же прозвучал в действительности. Ведь так бывает, когда чего-то сильно ждешь, оно приходит во сне.

Гигант сунул пистолет за пояс, запахнул куртку и грозно приказал Борщеву:

– Лежи и не рыпайся! Без глупостей! А не то по стенке размажу, – и вышел в прихожую.

Комбат позвонил во второй раз. Охранник, будучи в полной уверенности, что это приехал Гапон, даже не стал спрашивать, кто там, распахнул дверь и тут же встретился взглядом с Рублевым. И Рублев, и охранник поняли одновременно, что разводить разговоры ни к чему. По их лицам было видно, эти люди не привыкли разговаривать, а привыкли действовать.

«С такой рожей можно быть только бандитом», – мелькнуло в голове Комбата, и он резко, почти без замаха, саданул охранника кулаком между глаз.

Тот собирался проделать то же самое, но реакция у Рублева оказалась немного быстрее, и охранник, отброшенный ударом вглубь коридора, качнулся, цепляясь, чтобы устоять, за вешалку.

Рублев резко вошел в квартиру и захлопнул за собой дверь. Но второй его удар угодил в пустоту. Охранник одной рукой отодрал от стены вешалку и бросил ее в Комбата, и тут же завалил высокую тумбу для обуви.

Пока Рублев путался в пальто и в плащах, человек Гапона успел выхватить пистолет и передернул затвор, досылая патрон в патронник.

Борщев со страхом прислушивался к звукам, доносящимся из коридора. Он понимал, происходит не то, что запланировал Гапон, пришел кто-то другой. Но кто – Друг, враг?

Еще не известно, что лучше – попасть в руки к Гапону или довериться неизвестности.

– Ни с места! – прозвучал голос охранника.

Все еще путаясь в пальто, Комбат прыгнул на него, рискуя нарваться на пулю. Раздался негромкий, ослабленный глушителем выстрел.

Пуля вошла в штукатурку на потолке, отколов изрядный кусок. Комбат перехватил руку с пистолетом и резко завернул запястье. Послышался хруст выворачиваемого сустава.

Падая на пол, Рублев ребром ладони отбросил пистолет в комнату, и пока его противник не успел опомниться, несколько раз ударил его прямо в нос, от чего тот стал плоским и из ноздрей хлынула кровь.

Пошатываясь, Борис Рублев поднялся. Охранник лежал без движения. Борис Иванович заглянул в комнату и увидел Борщева. Тот уже открыл окно и пытался залезть на подоконник. Но это было не так-то легко сделать с руками, скованными наручниками. И тут Комбат ощутил боль в ноге. Охранник, казавшийся до этого бездыханным, повернулся на бок и поджав под себя искалеченную руку, вцепился зубами в ботинок Рублева, прокусив его насквозь.

– Стой! – крикнул Комбат, бросаясь вперед.

Охранник не выпускал его ногу из зубов, впившись в нее мертвой хваткой, словно бульдог. Комбат со всей силы ударил охранника носком ботинка в голову, попал в висок. Гигант дернулся, и тело его забилось в конвульсиях.

То, что человек со скованными наручниками руками именно Борщев, Комбат знал наверняка. Перед поездкой Бахрушин дал ему его фотографию.

Но даже мертвый охранник не разжал зубов. Рванувшись, Рублев наконец высвободился и бросился к Борщеву, который придерживаясь за водосточную трубу, перебирался на карниз, идущий по периметру дома – довольно широкий, ведь дом был старый.

– Стоять, кретин! – выкрикнул Комбат и попытался дотянуться до Борщева рукой.

От испуга тот выпустил водосточную трубу и, скользя подошвами ботинок по оцинкованной жести карниза, засеменил к углу дома, цепляясь пальцами за рустовку стены.

Борис Иванович вспрыгнул на подоконник и ухватившись правой рукой за водосточную трубу, попытался дотянуться левой до подполковника. Но тот, воровато озираясь, кося на грузного Комбата безумными от страха глазами, мелкими шажками пробирался по карнизу.

Всего нескольких сантиметров не хватило Борису Рублеву для того, чтобы дотянуться до беглеца.

– Врешь, не возьмешь! – прохрипел подполковник и двинулся дальше.

Он видел, что Комбат без оружия и считал себя в безопасности. На другой стороне дома, как он помнил, была пожарная лестница.

"Доберусь до нее и быстро спущусь вниз.

А там найду что делать!"

Борщев боялся Комбата куда больше, чем охранника Гапона. В его воспаленный от страха мозг вкралось подозрение: это человек из ГРУ или из милиции. А в тюрьму идти ему не хотелось.

На самом углу дома на карнизе уже скопилась большая куча засохшего голубиного помета. Карниз никто не чистил лет двадцать. Борщев спешил, ведь Комбат уже сам ступил на карниз.

Засохшая сверху куча помета треснула под рифленым протектором ботинка Борщева, и его нога соскользнула с оцинкованной жести.

Борщев судорожно вцепился пальцами в глубокую рустовку стены, одновременно пытаясь сохранить равновесие. Но было уже поздно: одна нога зависла над пустотой, а вторая неумолимо скользила… Борщев, хоть и успел прижаться грудью к стене, сорвался-таки вниз. Его тело мелькнуло в густых ветвях дерева, следом послышался глухой удар. За ним наступила тишина, лишь покачивались в безветренный день ветви старой липы.

Где-то совсем рядом открылось окно, то ли этажом ниже, то ли в соседней квартире, и прозвучал сдавленный женский крик, а затем – причитания.

Комбат одним прыжком оказался в квартире, на ходу нагнувшись, подхватил с ковра пистолет, перепрыгнул через мертвого охранника и, прыгая через ступеньки, помчался вниз, понимая, что вляпался по самые уши.

"Какого хрена Борщев поперся на карниз!

И нужен-то он мне был лишь для того, чтобы вытрясти из него правду".

Оказавшись на улице, Рублев тут же перешел на шаг. Бегущего человека запомнят всегда, идущего шагом – вряд ли. Он выглянул из-за угла дома и увидел на асфальте распростертое тело Борщева. Тот лежал неподвижно с заброшенными за голову руками, на запястьях которых поблескивали наручники. В том, что подполковник мертв, не оставалось сомнения. Широко открытые глаза не мигая смотрели на яркое солнце, а из уголка рта на асфальт вытекала ровная струйка крови.

«Если бы он был жив, – подумал Рублев, – струйка пульсировала бы».

Ничего другого ему не оставалось делать, как только уходить. Виновным в смерти подполковника Рублев себя не чувствовал. Не он же погнал его на карниз, сам чуть не поплатился жизнью, сцепившись с охранником.

Да и потом рисковал, когда пытался достать Борщева на скользком наклонном карнизе дома.

Тяжелый пистолет оттягивал куртку. Его приходилось придерживать рукой. Длинный ствол с глушителем никак не хотел помещаться в неглубоком кармане, где уже лежала пачка сигарет.

Рублев пересек улицу, скрылся в подворотне. И тут услышал шум подъезжающей машины, оглянулся. Он увидел шестисотый «мерседес», за которым в отдалении следовал джип, наверняка с охраной. Машины остановились, и Рублев заметил, как из «мерседеса» выходят мужчина и девушка. Мулатка была в вечернем платье, а мужчину он толком не разглядел, тот стоял к нему спиной. Судя по спокойной улыбке на лице Анжелики, они еще не увидели мертвое тело.

Мулатка вскрикнула, зажав рот рукой, мужчина схватил ее за руку, затащил в машину, и оба автомобиля спешно отъехали. Рублев бросился к своему «форду», завел мотор и второй подворотней выехал на улицу. Он тут же свернул направо, надеясь встретиться с «мерседесом». Но этой встречи не произошло.

Рублев на предельной скорости миновал два квартала и затем чертыхнулся. Номер «мерседеса» он разглядеть не успел, точно так же, как и номер джипа, ведь машины развернулись не доезжая арки, а теперь и упустил их.

В том, что это приезжал хозяин охранника, засевшего в квартире Борщева, Комбат не сомневался. Кружить и дальше в этом районе становилось небезопасно, скорее всего, успела приехать милиция и кто-нибудь из соседей вспомнит о синем «форде», стоявшем во дворе напротив. Кто-нибудь мог заметить и его самого на карнизе здания.

«Скорее к Бахрушину, – решил Комбат. – Вместе мы заварили эту кашу, вместе и расхлебывать».

* * *

Встреча произошла дома у Бахрушина.

Леонид Васильевич с нетерпением ждал возвращения Рублева, надеясь, что тому удалось вытрясти из Борщева хотя бы часть правды, конечно, если Борис Иванович застал его дома.

Если же нет, шансов узнать что-нибудь от мулатки-Анжелики у него нет. Та наверняка знала совсем мало.

Когда Бахрушин открыл дверь, то лишь взглянув на лицо Комбата, сразу догадался, случилось что-то неординарное и вряд ли приятное. Рублев не проронил ни слова, пока дверь была открыта, а лишь она захлопнулась, тут же выдохнул из себя несколько ругательств.

– Вижу, хреновые наши дела, – произнес Бахрушин и понимая, что сейчас не до эмоций, ничего больше не сказал Комбату, который прямо в ботинках отправился в комнату застланную ковром.

– Ну и херня! – Рублев нервно ходил по большой комнате, от чего та сразу же показалась Бахрушину меньше, чем была на самом деле.

Затем Леонид Васильевич с удивлением смотрел на то, как Комбат уселся и стал снимать с ноги ботинок. Носок был в крови.

– Посмотрите, – Рублев поставил ботинок на стул так, чтобы хозяин квартиры мог его осмотреть.

На коже явственно виднелись следы зубов.

– Борис Иванович, что случилось?

– Борщев разбился.

– Как?

– Хотел удрать от меня по карнизу, да сорвался.

– А зубы чьи на ботинке?

И тут Комбат рассказал Бахрушину о том, что с ним случилось.

– ..кто же знал, что так получится! – злился Борис Иванович. – Напуган Борщев был до смерти, вот и бросился удирать, когда мы с охранником сцепились. Ах да, – спохватился Комбат и вытащил из кармана пистолет с навернутым на него глушителем.

Бахрушин осторожно взял оружие, осмотрел его со всех сторон. Никаких особых примет на пистолете не было. Выщелкнул обойму.

– Патроны на месте, кроме одного.

Комбата удивляло насколько спокоен в этой ситуации Бахрушин. Сидел себе, рассматривал пистолет, прокушенный ботинок и даже в ус не дул.

– Вот и поговорил я с Борщевым! – вздохнул Комбат, снимая окровавленный носок.

Бахрушин, не меняя выражение лица, снял с полочки журнального столика пачку салфеток, вытащил две и подал Комбату.

– Промокни.

Случилось то, что случалось редко: Комбат чувствовал себя надломленным. Он понимал, что в общем-то взялся не за свое дело, вот и подвел теперь Бахрушина. Будто мало у того неприятностей! Может быть, именно поэтому он так тщательно занялся своей неглубокой раной. Рыхлая бумага легко впитывала в себя кровь.

Затем Рублев долго брызгал на прокушенную пятку из флакончика с туалетной водой.

А Бахрушин тем временем размышлял.

Но уравнение получалось со многими неизвестными и данных для того, чтобы получить ответ, не хватало.

– По-моему, Борис Иванович, получилось так, что ты, сам того не желая, облегчил задачу тем, кто стоял над Борщевым.

– Ничего я не облегчал! Все получилось само собой.

– Да. Но им было выгодно избавиться от подполковника. Теперь они смогут все списать на него, если, конечно, в этом возникнет необходимость. – Иваницкий… – проговорил Бахрушин, – теперь остался только он. И я удивлюсь, если полковник до сих пор жив. Хотя, – задумался он, – наверняка на полигоне у них крутится большое дело. Раз большое, значит у него есть инерция.

– Какая инерция? – не понял Рублев.

– Все большое имеет огромную инерцию.

Остановить такую машину мгновенно невозможно, пока она не выработает свой ресурс.

Значит, Иваницкий им еще понадобится.

– Кому им? Людям в Министерстве обороны?

– Нет, – покачал головой Бахрушин. – Они в этом деле такие же пешки, как и Иваницкий с Борщевым. Получают свои деньги и не более того. А вот настоящий хозяин – это тот, кого ты видел с мулаткой Борщева.

Борис Иванович подложил под носок салфетку и надел ботинок.

– Я думаю, Леонид Васильевич, самое время сейчас заняться Иваницким.

– Да, – усмехнулся Бахрушин, – тебе мало подполковника? Послушай, Борис Иванович, а не кажется ли тебе, что лучше всего нам с тобой будет отдохнуть? – полковник Бахрушин прищурил глаза и хитро посмотрел на Рублева.

– Что-то я вас не понимаю.

– Ну рассуди сам, почему я, ты должны заниматься этим делом?

Комбат удивленно посмотрел на полковника Бахрушина, не в силах понять – говорит тот серьезно или же просто хочет его позлить.

– А зачем жить, Леонид Васильевич, если потом все равно умирать?

– Тоже правильно, – Бахрушин упер руки в колени и поднялся со стула. – Помочь я тебе ничем не могу.

– Вы же говорили есть бумаги.

– Бумаги, бумаги… – зло скривил лицо Бахрушин. – Завтра они сделают так, что эти бумаги гроша ломаного стоить не будут, – Леонид Васильевич остановился, как бы раздумывая, стоит ли выдвигать ящик письменного стола или же закрыть его на ключ и забыть о его содержимом.

Комбат понимал, Бахрушин близок к нервному срыву, но не торопил его с принятием решения.

– И все-таки, – тихо произнес полковник ГРУ, – там, на полигоне, есть что-то, о чем узнал во время проверки майор Кудин.

Именно это его и погубило – голову даю на отсечение.

За свою жизнь Леонид Васильевич привык не доверять произнесенным словам, его скорее интересовала интонация, с какой их произносили. И в который раз он вспомнил короткий телефонный разговор со своим подчиненным майором Кудиным, когда тот докладывал, что на полигоне все в идеальном порядке, никаких нарушений не обнаружено. Бахрушин искал хоть малейшую подсказку, заранее зная, что майор и не старался заложить ее в это донесение, наперед зная, что разговор прослушивается. Наоборот, Кудин хотел убедить подслушивающих, возможно, того же подполковника Борщева, что ни о чем не подозревает.

Рука Бахрушина сама потянулась к ящику письменного стола. И вот уже на столе появились старательно склеенные листы – копии плана полигона, предусмотрительно снятые Бахрушиным с оригиналов на ксероксе. Комбат встал за спиной у Леонида Васильевича и смотрел на план. Бахрушин, склонив голову к плечу, беззвучно шевелил губами и озабочено цокал языком.

Наконец он повернулся к Комбату.

– Мы с тобой, Борис Иванович, до сих пор шли в не правильном направлении.

– Почему же?

– Когда идешь в правильном направлении, быстро приходишь к цели.

Возразить на это было нечего.

– Раньше мы с тобой каким вопросом задавались?

Комбат почесал небритую щеку:

– Мы пытались понять, что хранится на этих чертовых складах.

– Абсолютно правильно, Борис Иванович.

Но это, так сказать, окончательный вопрос.

А существуют еще и промежуточные. И если не можешь ответить на основной, не можешь сразу добраться до цели, то попытайся продвинуться к ней на один шаг, на два… Главное, двигаться в нужном направлении, – и он постучал твердым ногтем по плотной бумаге плана полигона.

– На какой же вопрос мы можем ответить сегодня? – спросил Комбат.

– Давай попробуем с тобой найти ответ на следующий вопрос: где может находиться то, из-за чего разгорелся весь сыр-бор?

– Конечно же на полигоне.

– Он перед тобой, – Бахрушин расправил план, и они уселись по разные стороны стола.

– План не могли изменить, подсунуть в архив липу? – поинтересовался Рублев.

– Нет. Я делал копию с оригинала, выполненного в пятидесятые годы. Какие-то детали могут теперь и не существовать, какие-то добавились, но масштабных работ на полигоне не производилось с начала шестидесятых.

Вскоре Борис Иванович Рублев уже вполне ориентировался в лабиринтах складов, которые уходили под землю тремя уровнями.

Глава 20

Борис Рублев проснулся на рассвете и сразу же поднялся, несколько раз махнул руками, присел. Суставы хрустнули, он потянулся и, направился в ванную комнату. Сегодня Комбат решил не заниматься физкультурой, а сразу приступить к делу. Ведь он пообещал Бахрушину съездить под Смоленск на законсервированный военный полигон и попытаться, если сможет, разобраться на месте что там и к чему.

Он поставил чайник на плиту, а пока тот закипал, обильно намылил щеки и стал бриться. Все движения Рублева были точны, и его, как всегда перед делом, охватил боевой азарт.

Он даже поторапливал сам себя:

– Ну, быстрее!

И тут же осаживал:

– Не торопись, иначе обрежешься. Не торопись.

Наконец с бритьем было покончено. Борис Рублев плеснул в ладонь одеколона и похлопал по щекам.

«Ну вот, сейчас позавтракаю, а затем, – он взглянул на часы, – минут через двадцать должен появиться Андрей Подберезский».

Вчера поздним вечером Комбат договорился со своим бывшим подчиненным о том, что Андрей за ним заедет и они вдвоем отправятся на разведку.

"Хорошо, конечно, – подумал Рублев, – что Андрей не поехал к Бурлакову. Поедет со мной, развеется, забудет о своих проблемах.

А потом, даст бог, вернемся в Москву и все у Андрея станет в полном боевом".

Вот с такими мыслями Комбат завтракал.

Аппетит у него появился – на удивление. Он съел три больших бутерброда и выпил чашку чая. Правда, чаем это питье можно было назвать лишь с натяжкой. Жидкость, которую употреблял Комбат, больше походила на заварку средней крепости, нежели на чай.

Но так уж был устроен Комбат. К кофе он относился пренебрежительно, а вот чаек любил.

Особенно крепкий, крутой и самое главное, чтобы тот был горячим.

Когда минутная стрелка его будильника застыла на цифре двенадцать, а часовая на цифре пять, в дверь коротко позвонили.

«Это конечно Подберезский», – Комбат выбрался из-за стола и направился открывать раннему гостю.

– Ты, наверное, голодный Андрюха? Я тебе оставил пару бутербродов.

– Я перекусил, спасибо, Иваныч, – сказал Подберезский, нахмурив брови.

– Вид у тебя, как будто на охоту собрался.

– Думаю, что да. Я и тебе захватил камуфляж.

– Может, ты еще и АКМы взял и полный боевой комплект – гранаты, парашюты, ножи?

– Ножи я взял, автоматы, конечно же нет.

– Были бы – прихватил?

– Они у меня есть, сейчас, что хочешь, купить можно.

По лицу Подберезского было не понять, шутит он или говорит серьезно.

– Ну ладно, ладно, Андрюха, это я так, пошутил. Хотя черт его знает, может, если бы мы были вооружены как следует, то это бы нам не помешало.

– Настолько все серьезно, Иваныч?

– Думаю, что да, Андрюха.

– А что мы должны найти?

Комбат решительно передернул плечами, затем наморщил лоб и криво улыбнулся.

– Если бы я знал, Андрюха, так можно было бы и не ехать. А так мне известно столько же, сколько и тебе. Борщев вывалился из окна, а он тот, кто мог бы многое рассказать.

– Да, незадача, Комбат. Наверное, он как увидел тебя, так наделал в штаны и чтобы не попасть врагу в руки, решил выскочить в окно.

– Кто ж его знает, Андрюха, чего он решил и какого черта сиганул в окно?

– А может, подумал, что он на первом этаже, а внизу клумба с настурциями, да ромашки? Как ты думаешь, Комбат, что у них там на этом полигоне?

– Приедем, посмотрим… Кстати, захвати-ка и мой любимый бинокль.

– Где он у тебя?

– В стенном шкафу, где мундир парадный висит и сапоги стоят.

Андрюша подошел к шкафу, открыл дверцу и щелкнул языком от восторга. Там действительно висел мундир, грудь которого, как крупная рыбья чешуя, украшали медали и несколько орденов. И кто, как не Подберезский, знал, что все эти награды Борис Иванович Рублев, командир десантно-штурмового батальона, получил не за просто так, а за настоящие дела, и что эти награды – лишь малая часть того, что по праву должно звенеть на груди майора воздушно-десантных войск.

– Да, Комбат, мундир у тебя что надо!

– Я же тебя не мундир прошу брать, – ехидно заметил Рублев, – а бинокль. Он на гвозде висит.

Подберезский взял бинокль в футляре, открыл его и вытащил черный, оцарапанный и кое-где посеченный осколками бинокль – сразу видно, не игрушка, а вещь.

– Да-да, тот самый, Андрюха, не смотри.

Боевой бинокль. Сколько раз мне предлагали заменить его на новый, на американский, корейский, английский, а у меня душа к этому прикипела. Хоть в нем и стекла поцарапаны, но он, знаешь, как хорошо пристреленный автомат, руку греет и уверенность в душу вселяет.

– Понимаю тебя, Комбат, ох как понимаю! – сказал Подберезский, вешая бинокль себе на шею, – Ты жрать хоть будешь? – спросил Рублев.

– Ладно, давай съем твои бутерброды и выпью твоего страшного чая.

– Можешь развести, слабак, кипятка полный чайник. А я пока кое-что соберу, – и Борис Рублев снял с антресолей пятнистый рюкзак, в котором что-то звякнуло, наполнил флягу в брезентовом чехле водой из-под крана, а затем подумал и вылил воду, вновь наполнил флягу, на этот раз чаем.

– Так будет лучше.

– Может и лучше, – улыбнулся Подберезский, – тебе, Иваныч, как всегда виднее.

Спорить не стану. Как знаешь, так и поступай.

– На моей машине поедем или, может, на твоей, которая бывшая моя? – спросил Комбат.

– Нет, на моей поедем, – сказал Подберезский, – як ней больше привык.

– Ну, как скажешь, так и будет.

И через десять минут Комбат и его бывший сержант уже ехали в кабинке лифта, которую они вдвоем почти всю и заполнили, ехали, боясь пошевелиться, чтобы не нажать ненароком плечом на кнопки.

– Давай вещи в багажник, а бинокль, если приглянулся, можешь взять с собой.

– Под кого косить будем, – поворачивая ключ в замке зажигания, спросил Подберезский, – под охотников или под грибников?

– Подумай, Андрюха, на грибников мы не очень похожи – вид у тебя воинственный.

– Да и у тебя, Иваныч, тоже не ангельский вид.

– Тогда будем косить под туристов. Надо постараться, чтобы все прошло тихо.

– Ножницы ты взял?

– Какие ножницы?

– Колючку как будем резать? – спросил Подберезский.

– На кой хрен они мне нужны? У меня есть штык-нож, вот им и перекусим.

– Логично, Комбат. А БТР ты с собой не взял?

– Как видишь, не взял. И парашют не взял.

Правда, две стропы сунул в мешок, только зачем – не знаю. Авось пригодятся связать кого?

– Кого?

– Кого надо.

Андрей Подберезский посмотрел на часы.

– Быстро ехать или как, Иваныч?

– Как всегда. А за город выберемся, тогда и придавишь педаль.

– Понял, Комбат, – четко, по-военному ответил Подберезский, уже входя в свое привычное состояние, в то, которое ему нравилось.

Да и вообще с Комбатом лучше лишних бесед не вести, дурных вопросов не задавать, а делать то, что он говорит. И тогда все будет в полном боевом, как говорит сам Комбат, тогда и головы будут целыми, и враги мертвыми.

Когда серебристый «ниссан» Андрея Подберезского выбрался на кольцевую, солнце уже стояло высоко.

– Послушай, командир, может, теперь ты порулишь, а я посплю?

– Что, не выспался?

– Я в последнее время вообще спать не могу. Понимаешь, нервы совсем извел.

– Давай.

Мужчины поменялись местами, и Андрей Подберезский мгновенно вырубился.

«Ну вот, хоть поспит пару часов», – подумал Комбат о своем друге.

В Смоленске Подберезский проснулся.

– Где мы? Смоленск, что ли? – протирая глаза огромными кулаками, спросил Андрей.

– А ты что, не видишь? Конечно же не Париж. До Парижа тебе проспать слабо!

– Черт его поймет! Сны я какие-то, Иваныч, дурацкие снил. Все убегаю, убегаю по каким-то катакомбам, а за мной гонятся, из огнемета палят. И вот-вот погибну, уже слышу, как огонь спину обжигает…

– Сплюнь три раза через окно, желательно через правое плечо.

– Через левое плевать положено, – растерялся Андрюха.

– А ты подумай…

– Ну, естественно, не через левое, а то на тебя попадет, – захохотал Подберезский, приходя в себя. – Где там твой хваленый чай, который крепче коньяка?

– Возьми в рюкзаке термос и я хлебну кипяточка.

Чай был огненно-горячий. Подберезский довольно долго возился с пластиковым стаканом. Выпив чая, он окончательно проснулся и смотрел на мир уже иными глазами.

– Смоленск проехали.

– Ну что, мы прямо к полигону?

– Пока поедем, а там сориентируемся на месте, – сказал Комбат, уверенно ведя «ниссан».

Минут через тридцать, пропетляв по просекам, серебристый «ниссан» съехал на просеку и Рублев сказал:

– Ну вот, Андрюха, приехали. Дальше пойдем пешком. Машину оставим здесь.

– Здесь, так здесь.

Мужчины выбрались и с рюкзаками двинулись по перелеску к полигону. Они уже видели колючку, дорогу, проходящую рядом с проволочным заграждением.

– Подожди, давай здесь остановимся, на этом бугорке. Отсюда неплохо видно.

Комбат вытащил карту.

– А эта самопальная хреновина у тебя откуда? – поинтересовался Подберезский.

– Один хороший человек дал. Фамилия его Бахрушин, звание полковник. Помнишь, небось?

– А, Леонид Васильевич, который вечно во всем сомневается? Как же, как же, помню.

– Ну вот и хорошо, его сомнения нам в Таджикистане помогли, – Комбат развернул карту и стал изучать ее, водя пальцами по периметру. – Территория огромная.

– И ты, командир, хочешь всю ее прочесать? И чтобы мы вдвоем.., цепью рассыпались?

– Нет, Андрюха, надо разобраться.

– В чем ты хочешь разобраться, командир?

– Вот смотри, это самая короткая дорога ко всем сооружениям. Вот это склады, – Комбат пальцем показал на карте несколько прямоугольников. – Вот они, и вот они, туда нам и надо попасть.

– А если охрана заприметит да стрельбу откроет?

– Знаешь, Андрюша, ты не первый год замужем, да и я мужик битый. Надо сделать так, чтобы нас ни один часовой не заметил. Проберемся к складам и там на месте обстановку изучим.

– Что же мы все-таки должны найти, Иваныч? – спросил Подберезский, сидя на корточках перед картой.

– Если бы я сам, Андрюха, знал, – уже в который раз повторил Комбат, – то можно было бы и не ехать сюда. Вот смотри, что у меня есть еще, – и Рублев развернул поверх карты копии синек.

– Что это? – вскинул брови Подберезский.

– Это план подземных складов. По утверждению Бахрушина там бомбы и снаряды, лежат запасы еще со времен войны. Все это добро сразу после победы свезли сюда и спрятали под землю. Понимаешь, бросать их стало уже не на кого и стрелять тоже было не в кого. Вот все это эшелонами и свезли сюда. Видишь, ветка железной дороги?

– Не слепой, вижу.

– По этой ветке эшелонами их и свезли сюда. Свезли, спрятали.

– Бля! – сказал Подберезский. – Да там же этих складов целый город!

– Что поделаешь, Андрюша, придется пройти его пешком.

– А если ничего не найдем?

– Не найдем, – вернемся в Москву.

Но что-то там должно быть.

– А это что такое? – острием ножа Подберезский провел по синьке.

– Это якобы затопленные и выведенные из обращения помещения.

– Как это затопленные?

– А хрен его знает, Андрюха, как они там затоплены… Грунтовыми водами, наверное.

– А почему эти склады затоплены, а те, где бомбы, не затоплены?

– Почему, почему… – Комбат нахмурил брови и желваки заходили на его щеках. – Если бы я знал, какого хрена затоплены только эти склады!

– Слушай, командир, по идее затопленными должны быть и те, и эти, и другие. Вот, посмотри на цифры: все склады находятся примерно на одном уровне. Тогда какого черта грунтовые воды натекли в эти помещения и не залили соседние?

– Ну уж этого я не знаю. Может, гидроизоляция хреновая. Может, дело в том, что одни склады пленные немцы строили, а другие – наши зэки. Дай-ка мне бинокль, а то ты с ним ходишь, как снайпер спецназовский.

Подберезский передал бинокль Комбату.

Тот бережно и любовно вытащил бинокль из кожаного твердого футляра и приложил к глазам.

– Ну, Комбат, теперь ты похож…

– На кого я похож? – продолжая смотреть в окуляры бинокля, буркнул Рублев.

– Да на того Комбата, который в афганских горах батальон в атаку водил. Как сейчас помню, сидишь ты в камнях и в этот бинокль зыришь, душманов высматриваешь.

– Тихо, не бурчи, Андрюха, дело серьезное, старыми победами сыт не будешь, да еще в той войне, которую мы проиграли.

– Мы не проиграли.

– Проиграли ее за нас другие…

Комбат изучал обстановку с помощью бинокля минут двадцать. У него даже начали слезиться глаза.

– Все ясно, – засовывая бинокль в футляр, сказал Рублев. – Все у них в порядке.

Скорее всего, служба поставлена как надо.

И офицеры не глупые, и солдаты не замордованные. Бодрые такие, ходят, службу несут.

– Чего же им быть замордованными? Не в Афгане ведь. Войны тут нет, никто не стреляет, не атакует, да и с парашютом прыгать не приходится. Живи себе потихоньку, дыши свежим воздухом. Грибки, ягодки, наверное, солдатики собирают…

– Это хорошо, – сказал Комбат, улыбаясь какой-то своей тайной мысли. Это лучше, Андрюха, чем в атаку ходить, хоть голову не прострелят.

– Да, лучше.

– Поспать бы нам с тобой не мешало, – вдруг сказал Комбат, хотя сам спать не хотел и понимал, Подберезский тоже выспался.

– Здесь река где-то неподалеку, может искупаемся?

– Не надо светиться.

Двое мужчин, сидящих под березами на высоком холме неподалеку от границы полигона выглядели довольно воинственно, хотя оружия не было ни у одного, ни у другого. Скорее всего, камуфляж, военный бинокль, да и вид опытных, видавших виды людей создавал такое впечатление.

– Дай мне бинокль, Комбат, я немного понаблюдаю, разберусь что к чему. А вообще ты лучше посиди здесь, а я пойду прогуляюсь, посмотрю с другой стороны все их строения.

– Давай, – сказал Комбат.

Андрей легко вскочил на ноги – бесшумно, так, что ни одна сухая веточка, ни травинка не затрещала, не зашелестела под его ногами – и направился вниз с холма. А Комбат склонился над синьками и углубился в изучение подземных складов.

– Чертовщина какая-то… – бормотал под нос Борис Иванович Рублев «Здесь в затопленных складах, если они действительно затоплены, ни хрена не спрячешь, потому что никак оттуда не вывезешь, разве что на лодке. А может там, в обозначенных затопленными складах, ни хрена нет? Может быть, действительно, их залило, а отремонтировать нет ни средств, ни сил? Хотя нет, судя по всему, на этот полигон министерство или кто еще денег не жалеет. Все здания свежевыкрашены, территория возле казарм убрана, все досмотрено. На плацу даже наглядная агитация новенькая, да и спортивный городок у них хороший. А вот и солдаты бегут. Прапорщик, наверное, вывел на занятия».

Борис Рублев смотрел на все, что происходит за колючкой, с каким-то умилением. Ему нравилась вот такая жизнь, размеренная, понятная.

Ему казалось, он даже слышит команды, повинуясь которым действуют три взвода. Вот они побежали, вот упали на землю и начали отжиматься.

– Молодцы, солдатики, тренируйтесь, тренируйтесь, – приговаривал Комбат.

А затем его внимание переключилось жа большие железные ворота.

«Наверное, через них и завозили в склады авиабомбы со снарядами. Ворота тоже свежеокрашенные».

Потом Рублев увидел вторые ворота, тоже свежевыкрашенные, и склонился над планом.

«А вот эти ворота ведут в затопленные склады. Между теми и другими метров двести пятьдесят. От плаца до входа в склады метров семьсот – восемьсот» В общем, все как должно быть, ничто не вызывает подозрения. Жизнь здесь какая-то слишком уж размеренная – образцово-показательная. Хотя.., так и должно быть. Если что-то и есть на складах, то скорее всего, солдатам об этом не известно. Хотя нет, – хмыкнул Комбат, – кто-кто, а эти… Если кто и знает обо всем, так это конечно же солдаты. Ведь от них ничего не спрячешь, о многом они узнают зачастую раньше, чем командиры. Может быть, встретиться с каким-нибудь солдатом, попытаться разговорить? Только аккуратно, разумеется, так, чтобы не вызвать подозрения. И он расскажет. Но если на складах бомбы да снаряды, то и солдаты могут ничего не знать. Скорее всего, они туда ходят редко. Ведь если где и прятать что-нибудь, то лучшего места, чем среди старых бомб да снарядов не найдешь. Тем более, туда никто не сунется – кому охота взорваться!" – примерно так рассуждал Комбат, кропотливо изучая план подземных лабиринтов, в которых хранились боеприпасы.

Часа через полтора появился Подберезский.

– Ну? – спросил Комбат, взглянув на своего друга.

– Что «ну», командир?

– Что видел? Рассказывай.

– Часовых видел, видел, как они сменяются. Нашел одно хорошее место, где можно подобраться к колючке, а оттуда до складов рукой подать.

– И где это место? – Комбат снял с карты синьки.

– Вот, смотри, – быстро, легко ориентируясь в карте, показал Подберезский…

* * *

Рублеву и Подберезскому повезло. Стемнело быстро, с востока надвинулись тяжелые темные тучи, начал накрапывать дождь и не пришлось дожидаться ночи. Они подобрались к колючке, разрезали ее и проникли на территорию. Два люка, указанных на плане, оказались заваренными, причем, один из них был заварен недавно, может, несколько дней назад.

Ржавчина даже не успела появиться на металлическом шве.

В конце концов Борис Рублев и его приятель нашли то, что искали.

– А ты уверен, – спросил Подберезский, – что через этот люк мы сможем попасть в склады?

– Должны, – ответил шепотом Комбат.

Метрах в ста от них ходил часовой. – Давай сдвигать горловину.

Провозившись минут двадцать, с невероятными усилиями Комбат с Подберезским сумели-таки снять горловину вмазанную раствором в кирпичную кладку, сняли ее вместе с заваренной крышкой люка. Комбат нашел камешек и бросил вниз. Послышался глухой звук падения на что-то твердое.

– Странно, воды нет, – прошептал Комбат и жестом показал Подберезскому, что будет спускаться первым.

Шахта оказалась довольно-таки глубокой, метров двенадцать. Уже внизу Комбат зажег фонарь и взглянул на Андрея.

– Как ты?

– В норме, Комбат. Двигаем вперед?

– Пошли.

И они тихо, стараясь не шуметь, двинулись по узкому бетонному коридору. Минут через пятнадцать они оказались у смазанной солидолом решетки.

– Ты следи, Андрюша, а я попробую с ней разобраться – сперва по-хорошему.

– Вымажемся сейчас, как гады.

– Это не страшно, помыться можно. Главное нам попасть в сам склад.

И они вдвоем принялись ломать решетку, орудуя ломиком. Прутья решетки были довольно толстые, но Комбату удалось-таки выгнуть один. Образовалась солидная щель сантиметров под тридцать.

– Давай попробуем ломануть второй.

Второй прут долго не поддавался, но противостоять Комбату и Подберезскому не мог даже металл. Железо заскрежетало, и прут сломался в том месте, где был приварен к толстому стальному уголку.

– Ну вот, порядок. Давай упремся вдвоем и поднимем его вверх.

И это им удалось сделать. Теперь уже можно было без особого труда пробираться дальше.

– Интересно, сколько же еще таких решеток придется нам ломать?

– Думаю, больше не будет, – проворчал Комбат, вытирая мокрое от пота лицо.

И они побрели дальше.

– Чувствую, приближаемся.

– Выключи фонарь, командир, – сказал Подберезский, прижимаясь к бетонной стене и прислушиваясь.

Они стояли так около минуты.

Затем Комбат прошептал:

– Кажется, все тихо, пошли дальше.

И они уже в кромешной тьме стали двигаться на ощупь.

– А чего мы боимся, собственно, командир, – сказал Подберезский, – на этих же складах никого нет. Зажигай поярче фонарь.

– Погоди, доберемся до конца этого тоннеля, тогда и зажжем. Лучше посвети на план, сейчас узнаем долго ли нам еще идти.

– Мы же уже у цели. Свети теперь вперед.

Подберезский направил фонарь вперед, и они увидели, что тоннель кончается.

– Давай, двигаемся быстрее!

Через минуту они уже находились в одном из помещений склада. Здесь хранились снаряды.

Когда они обошли его, Подберезский спросил:

– Командир, а ты помнишь сколько таких помещений?

– Много.

– И ты хочешь их все осмотреть?

– Попробуем.

И они начали осмотр – искали то, сами не зная что. На складах царил образцовый порядок. Все смазано, пронумеровано, каждый отдельный отсек тоже был пронумерован.

– Господи, сколько здесь всего, командир! – запыхавшись, бормотал Андрей.

– Да, если все это рванет…

– Лучше про это не думай. И не дай, конечно, бог, оно сейчас рванет!

По всему было видно, нога человека в этих складах не ступала давно. Время от времени комбат поглядывал на свои часы и на плане вычеркивал одно помещение за другим. Повсюду на складах царила гулкая, звенящая тишина.

– Нету здесь ничего! – сказал Подберезский, когда они остановились, чтобы перевести дух.

– Сам вижу, что ничего подозрительного нет и все боеприпасы лежат на месте. Если бы что-нибудь ходовое хранилось, то здесь появлялись бы люди.

– Давай, Комбат, подбираться поближе к воротам. Может, там что-нибудь отыщется?

– Ну что ж, давай. Только осмотрим еще два соседних склада.

Длинные тени двух мужчин метались по стенам, по черным, огромным авиационным бомбам, которые казались безжизненными, мертвыми, и были похожи на туши огромных мертвых рыб с тупыми рылами. Осмотрев два дальних склада, Комбат и Подберезский выбрались к тоннелю. Они бродили в арсенале больше четырех часов.

– Может, на улице уже рассвело? – наклонившись к Комбату, прошептал Андрей.

– Какого черта светло, Андрюша? Немного, конечно, светлее, чем здесь, но еще ночь, и у нас есть время.

– Тогда пошли, командир, подберемся к воротам. Может, они хранят «это» у самых ворот?

– Может и так. Вывозить проще.

– Вот и я думаю.

И они, светя фонарем под ноги, направились ко входу. Комбат вдруг замер, выключил фонарь.

– Что такое, командир? – настороженно переждав минуту, спросил Подберезский.

– Вроде там кто-то ходит… Или мне послышалось?

– Да нет, вроде, по-прежнему тихо, – сказал Андрей.

– Но все равно, фонарь включать не будем. В щель могут увидеть свет и тогда тут такое начнется… Тревогу поднимут, шум будет…

– Курить хочется зверски, – сказал Подберезский.

– А мне что, по-твоему, не хочется? Я бы тоже покурил. Но лучше о сигаретах и не думать.

– Да, я тебя понимаю, командир.

Глава 21

Матвей Гаврилович Супонев, естественно, огорчился, узнав, что подполковник Борщев и один из его охранников мертвы. Но тем не менее, философски рассудил: «Нет человека, нет проблем».

И эта мысль его немного успокоила.

Но ненадолго. Ведь он прекрасно понимал, что сейчас этим делом займутся работники следственных органов, прокуратуры. А так, как погибший подполковник военный, то естественно, подключится и военная прокуратура.

«Ну, да бог с ней, – подумал Матвей Гаврилович, – там у меня все схвачено».

Не долго думая, он прямо из машины, которая мчалась за город, позвонил в Министерство обороны и немного извиняющимся голосом сообщил пренеприятное известие, попросил этому делу не придавать огласки, списать все на пьянство подполковника Борщева и, самое главное, не посылать никаких проверок на полигон под Смоленском – на место службы подполковника.

А судьба охранника Матвея Гавриловича волновала не больше, чем дождь, неожиданно начавшийся после обеда. Кого-кого, а вот охранников у него хватало.

Гапон подумал: "И денег у меня предостаточно. Найму столько, сколько мне нужно будет. Хотя пока на мою жизнь никто и не покушается, слишком уж я хорошо устроился.

Возникают иногда проблемы и довольно неприятные. Но, тем не менее, я их успешно решаю. А самое главное, во всех этих делах не быть жадным, не тянуть одеяло на себя.

Давать всем возможность откусить от сладкого пирога по сытному куску и тогда волки будут сыты и овцы останутся целы".

А вот что беспокоило Матвея Гавриловича по-настоящему, так это полигон. Он чувствовал, что кому-то полигон не дает покоя. Может быть, это люди из ГРУ, может из ФСБ, а может быть, полигоном заинтересовались люди, приближенные к министру внутренних дел.

Да-да, именно этот министр и был самым несговорчивым и самым опасным в рискованной игре. Матвеи Гаврилович через своих знакомых уже несколько раз делал попытки договориться с министром МВД, предлагая тому всевозможные выгоды – и материальные, и политические. Но тот на подозрительные контакты не шел, резко обрывал разговоры с друзьями Гапона, сверкая стеклами очков.

«Какая же ты сука! – думал время от времени Супонев, видя лицо министра на экране телевизора или на страницах газет и журналов. – Неужели к тебе нет подхода? Неужели я не правильно ищу его? Наверняка подходы есть. Ведь смог же я договориться с людьми, не менее значительными, чем ты, и они с радостью приняли помощь Матвея Гавриловича Супонева, согласились сотрудничать, согласились во всем помогать. И вот теперь они занимаются тем, чтобы все шло тихо и спокойно, чтобы спирт с полигона вывозился на заводы, а там из него делалась водка».

Приехав в свой загородный дом, Матвей Гаврилович разделся и сразу же направился в кабинет. Он быстро набрал номер полковника Иваницкого. И когда тот ответил, Матвей Гаврилович резко заговорил, причем так, словно бы не хотел дать возможность своему невидимому оппоненту вставить слово:

– Слушай, Иваницкий, внимательно и делай так, как я тебе скажу. Борщева нет, он вывалился из окна – он мертв. Так что подполковник никому ничего не расскажет.

– ..мертв!?

– Тебя это не должно касаться. Вмешались какие-то третьи силы, я сейчас этим занимаюсь. В общем, как всегда, держу все под контролем. И ты продолжай заниматься тем, чем занимался. Завтра ночью придет машина.

Встретишь, загрузишь, отправишь. Ты меня понял?

– А как быть с похоронами Борщева?

– Пока не беспокойся, его тело в судебном морге. А потом решим. Я сам тебя найду, мне не звони. И вот что еще: я, наверное, пришлю к тебе на полигон своих людей человек двенадцать. Пусть охраняют склады.

– Как это, Матвей Гаврилович? Да вы что!

Штатские люди на полигоне?

– Они будут не штатскими, все в камуфляже и с оружием. А если офицеры или кто-нибудь из твоих поинтересуется, скажешь, что это спецотряд из Минобороны.

– А что они будут охранять? Ведь все думают, что склады затоплены.

– Вот затопленные склады и будут охранять. Наплетешь, что там обнаружены неликвидированные боеприпасы или еще какая-нибудь хрень. Ты меня понял?

– Понял, Матвей Гаврилович.

– Вот тогда и ладненько, – Супонев отключил телефон и вызвав своих людей, принялся отдавать распоряжения.

Он придумал грандиозный план. Ведь недаром еще в тюрьме Супонев получил кличку Гапон. А план его был прост и ужасен. Он решил заминировать склад со спиртом и в случае необходимости, если уж прижмут так, что некуда будет деваться, он уничтожит все запасы технического спирта, взорвет все к черту вместе с бомбами и снарядами.

Не станет спирта, не будет улик. Никто уже ни хрена не найдет – вместе со спиртом взорвется арсенал с боеприпасами. А тогда, как прекрасно понимал Матвей Гаврилович Супонев, концов не найдешь. Да и искать не станут, постараются это дело замять. Ведь все-таки взрыв, катастрофа – это мало приятно, но зато очень понятно, как для общественности, так и для людей из Министерства обороны.

Он вызвал одного из своих помощников и стал отдавать приказания. А уже через два часа микроавтобус и джип с людьми в камуфляже мчался из Москвы к Смоленску. В багажнике джипа лежали радиоуправляемые взрывные устройства. Один из тех, кого послал на полигон Гапон, в подрывном деле разбирался прекрасно. На его совести лежал не один взрыв. Правда, до этого минировали и взрывали машины и офисы конкурентов.

* * *

Комбат и Андрей Подберезский подобрались к воротам, к самой эстакаде, но ничего подозрительного не обнаружили. Они слышали разговор двух солдат, стоящих на посту у ворот, слышали, как они рассуждали о бабах, о жратве, о выпивке и вообще о всякой всячине, которая солдатам кажется очень существенной и важной, а на самом деле не стоит и выеденного яйца.

– Слушай, командир, давай отсюда выбираться. Насколько я понимаю, – шептал на ухо Борису Ивановичу Андрей, – надо вылезать отсюда затемно, а то еще кто-нибудь увидит. Солдатам же делать не хрен, стрелять начнут.

– Не начнут они стрелять! Может, у них и патронов в автоматах нет.

– Ну да, нет… Скажешь, тоже. Забыл, небось, как склады с оружием охраняют?

В общем Комбат и Андрей Подберезский двинулись в обратный путь. Они шли молча, переходя из одного помещения в другое, пока наконец не добрались до узкого тоннеля с выломанной решеткой. Наружу они выбрались когда предрассветный туман покрывал полигон, Жадно вдохнули свежий воздух и где бегом – в полный рост, а где сгибаясь, стали пробираться по мокрой от росы траве к колючке.

Главное было не ошибиться, попасть именно в то место, из которого они прибыли, чтобы не резать колючку-ограждение вторично.

Так и получилось. Комбат вывел Подберезского именно к тому месту, именно к той дыре в колючке, через которую они пробрались. Они кое-как связали проволоку. Подберезский посмотрел на работу:

– Вроде так все и было. А теперь давай отсюда! – он махнул рукой и побежал через дорогу.

Через полчаса они уже находились возле машины.

– Жрать страсть как хочется, – сказал Подберезский, – да и курить.

– Сейчас пожрем и покурим.

– А что, еда есть?

– Конечно есть. Я же знал, что мы сюда не на пятнадцать минут едем, взял консервы и бутерброды.

– Где они лежат?

– Как это где – все в том же мешке. Посмотри на дне.

Подберезский развязал мешок, запустил руку и вытащил целлофановый пакет.

«Слава богу, аппетит у Андрюши появился».

– А у меня всегда, командир, в такие моменты хороший аппетит.

– Я-то жрать не хочу. Ни хрена не нашли, убили всю ночь, ползали, лазали, бродили в кромешной тьме и хоть бы что, хоть бы какая зацепка!

– Ничего, командир, еще найдем.

– Не знаю, не знаю, – пожал плечами Комбат и налил себе в алюминиевую кружку холодного чая.

– Как ты можешь это пить, Иваныч, такая бодяга!

– Не хочешь, не пей, – грубовато сказал Комбат и хмыкнул, отпивая глоток.

– Давай и я выпью, ведь у тебя же нет минералки.

– А может тебе молочка от «Милки вэй»?

Но даже выпить по кружке холодного чая Комбат с Подберезским не успели.

– Слышишь? – приподняв указательный палец, пробормотал Андрей, кося глазами в сторону.

– Что ты имеешь в виду? – Комбат тоже насторожился и приложил ладонь к уху.

– Машина какая-то ревет.

– Слышу, – прошептал Комбат, схватил бинокль и побежал на холм.

Подберезский побежал вслед за Комбатом и уже через минуту они лежали вместе на холме. Рублев прижимал к глазам бинокль и говорил Подберезскому:

– Вижу машину, военный «Урал». Номера заляпаны грязью, в кабине двое – водитель и еще один.

Выглянуло солнце. Туман понемногу рассеивался. Комбат продолжал следить за машиной. Он увидел, как она подъехала к КПП, как автомобиль встретил полковник, солдаты открыли ворота и «Урал» оказался на территории полигона.

– Возможно, подвезли горючее, – подумал Комбат.

Андрей уже успел взять бинокль из рук Комбата, а затем воскликнул:

– Командир, командир, смотри! – подав бинокль Рублеву, показал рукой. – Видишь куда машина едет?

– Да, вижу, – наводя резкость, пробормотал Рублев.

– Погоди, дай мне план всей территории.

Подберезский тут же развернул план.

Синьки от тумана стали влажными и не шелестели.

– Смотри, – он показал Комбату направление движения автомобиля с цистерной, – он едет к воротам, но не к тем, где лежат бомбы.

– Погоди, а что это за ворота? – Комбат продолжал следить за движением «Урала», на подножке которого стоял полковник.

Фамилию его, естественно, Борис не знал, но его удивило, что полковник, скорее всего, начальник полигона, сам сопровождает машину, стоит на подножке, как какой-нибудь солдат, а не хозяин всей территории. Машина подъехала к огромным железным воротам, полковник спрыгнул на землю и принялся снимать замки. Затем ворота распахнулись, и «Урал» медленно исчез в темной глубине подземного склада.

– Ни хрена себе! – пробормотал Комбат и принялся изучать план. – Так что, выходит машина так вот спокойненько заехала в затопленные склады? Какого черта она туда поехала? Ну ничего, Андрюша, дождемся и мы когда она будет выезжать.

– Послушай, командир, – сказал Подберезский, – а что если мы эту машину перехватим и хорошенько тряхнем тех двоих, которые внутри? Порасспросим у них, зачем они приезжали, кто они и откуда…

– Погоди, Андрюша, – Комбат сосредоточенно размышлял, прижимая бинокль к глазам.

Железные ворота закрылись. Комбат посмотрел на часы.

– Пять часов пятнадцать минут.

А в подземном хранилище в это время все происходило так, как всегда, так, как это случалось уже сотни раз. Машину подогнали к одной из цистерн, полковник Иваницкий с водителем перекинули шланг и заработал насос, выкачивая из цистерны технический спирт.

Закрутились цифры на счетчике.

– А что Борщева нет? – спросил экспедитор.

– Проблемы с ним. Ты разве не знаешь?

– Нет, еще ничего не знаю.

– Разбился Борщев, погиб.

– Как!? Не может быть! – интерес экспедитора был неподдельный и это было понятно по его лицу. Глаза сузились, а щеки даже побледнели.

– Эй, послушай! – раздался довольно-таки громкий голос водителя, он стоял на цистерне. – Как это Борщева угораздило? Вроде мужик был жизнерадостный и все у него шло хорошо.

– Это не мое дело, – сказал Иваницкий, давая понять, что вникать в подробности и объяснять их ему не велено.

– Понятно, понятно, – водитель и экспедитор переглянулись.

– Это же надо! – сказал экспедитор и сунул руку за пазуху, проверил на месте ли пистолет. – Знаешь, полковник, – сказал он, обращаясь к Иваницкому, – мы сегодня, наверное, еще разок приедем.

– Мое дело маленькое, приедете, так приедете, – сказал Иваницкий.

Настроение у него стало абсолютно никудышным. Вся эта возня с Борщевым, которая еще предстояла, нагоняла на него неподдельную тоску.

– А вот завтра и послезавтра не приезжай. Тут народу появится… Лучше вам не светиться.

– – Это уж не от нас зависит, полковник, – сказал экспедитор, – мы люди маленькие, подчиненные. Нам скажут ехать, мы сядем в машину, запустим мотор и поедем. А не скажут – с места не сдвинемся.

– Думаю, не скажут, – убедительно проговорил полковник, вытирая руки о ветошь.

– Ну ладно, все в порядке. Залили ровненько двадцать тонн, как всегда.

– Да, двадцать тонн, – пробурчал полковник Иваницкий, – это будет сорок тонн водки.

– Может и не сорок, – сказал экспедитор, – может быть поменьше.

– Как это поменьше? – спросил полковник.

– Немного разольется, немного в отходы. Во всяком деле, как ты понимаешь, когда выходит чистый продукт, есть определенные потери. Правда, единственное, что хорошо, так это то, что рабочие на заводе эту водку не пьют.

– Почему ее пьют? – спросил полковник.

– Что они – дураки? – водитель и экспедитор расхохотались, причем, смеялись так задорно, словно бы буквально несколько минут назад они не узнали о смерти Борщева.

– Объясни, – настаивал полковник.

– Они же знают, что от этой водки не стоит. Она же с какой-то гадостью, спирт-то не очищенный.

– Знают, что не стоит? – словно бы не поверил полковник Иваницкий.

– Конечно же знают, что попьешь этой водки и можешь быть спокоен, к бабам лучше не подходи.

– Менять завод надо… Вот что ты имеешь в виду…

– Да, в виду можно иметь, если, конечно, можешь ввести, а так и не введешь.

На этот раз и полковник Иваницкий засмеялся. Но его смех был невеселым.

– Ну что, мужики, давайте. В добрый путь.

– Путь у нас один и тот же – до завода, а там слить спирт и можно отдыхать.

– Это тебе можно отдыхать, – сказал водитель, обращаясь к экспедитору, – а мне еще надо развезти продукцию.

– Тебе за это и платят.

– Платят, платят, – благодушно хмыкнул водитель, забираясь в кабину «Урала». – Садись, – бросил он экспедитору в кожаной куртке.

Полковник Иваницкий стал, как обыкновенный солдат, на подножку. Машина медленно двинулась по огромному подземному помещению со сводчатым бетонным потолком. Фары были включены, мотор натужно гудел, груз-то немаленький.

Доехав до эстакады, Иваницкий соскочил с подножки, подошел к воротам и открыл их.

– Ну, скорее, – он махнул рукой, – выезжайте.

– Мы, полковник, может еще вернемся, только ночью.

– Смотрите сами. Если мне позвонят, то встречу, а если нет, можете и не ехать.

– Конечно же позвонят! Кто же это захочет с денежками расставаться?

Экспедитор несильно толкнул в плечо водителя:

– Трогай, Гриша, трогай!

«Урал» медленно выбрался из подземного склада по длинной наклонной эстакаде. Тяжелые железные ворота почти бесшумно закрылись. Полковник Иваницкий навесил два больших замка и не спеша направился к служебному помещению. Грязный, замасленный комбинезон он оставил внутри и сейчас шагал налегке в рубахе с короткими рукавами. Фуражку он нес в руках, на погонах поблескивали звезды.

Экспедитор сидел задумавшись.

– Что случилось? – спросил у него водитель.

– Как-то мне.., непонятно.

– Что?

– С Борщевым непонятно что стряслось.

– А что тут непонятного? – засмеялся водитель. – Не угодил кому-то, вот и пришлось из окна прыгать. Может, муж пришел, когда он его жену трахал, а может еще кто…

– Нет, что ты, Гриша, наверное, он где-то допустил ошибку. Может быть маленькую, а ее ему не простили.

– Не похоже!

– Я тебе точно говорю, неспроста Борщев ласты склеил!

Автомобиль выбрался за колючку и покатил по бетонке, удаляясь от полигона.

– Не хотел бы я оказаться на месте Борщева, – сказал экспедитор.

– А кому хочется сдохнуть в такие годы да еще при деньгах! А как ты думаешь, – сказал водитель, он уже давным-давно был с экспедитором на дружеской ноге, – у Борщева было много денег припрятано?

Экспедитор задумался, наморщил лоб, глаза сузились и веки дрогнули:

– Думаю, поболее, чем у нас с тобой, Гриша.

– С чего ты так думаешь?

– Думаю, что Матвей Гаврилович этим двум денег не жалеет и платит на всю катушку. Ведь ты сам пораскинь мозгами, если, конечно, они еще у тебя есть. Это же столько спирта хранят – море! Самое настоящее море!

– Ну и не море, ты уж загнул, максимум – небольшое озерцо, – скептично хмыкнул Гриша.

– Ты подумай, сколько мы с тобой его уже вывезли. А ведь не только мы его возим.

Мы с тобой возим его на этой машине. Помнишь, раньше почти каждую ночь ездили и так продолжалось месяца три?

– Я уже, честно говоря, подумывал, когда же я сдохну, – сказал водитель. – Ведь ни выходных, ни проходных, каждую ночь за баранкой.

– Да, помню, помню. А еще я знаю, – сказал экспедитор вполне доверительно, – его вывозили из этих складов не только машинами, но и целыми цистернами, – Да, блин, значит у Борщева было много денег.

– А у Иваницкого? Как ты думаешь?

– А что думать, – сказал экспедитор, – у Иваницкого, скорее всего, побольше, чем у Борщева. Ведь Гапон платит всем и платит не жалея. Столько людей с этого кормится!

– А чего же он нам так мало платит? – обиженно поджав губы спросил водитель.

– Ты считаешь, мало?

– Мог бы и больше платить.

– А ты ему скажи сам. Подойди как-нибудь и обратись с просьбой повысить тебе расценки.

– Это уж нет, – поджав губы, пробормотал Гриша. – Подходить я к нему не буду.

Да я и видел-то его всего лишь пару раз. Приезжал со своими мордоворотами на завод, так его встречали тогда, как министра.

– Когда это было?

– С полгода назад. Директор, так тот вообще чуть ботинки ему не вылизывал, так прогибался, аж противно было на него смотреть!

– Зато машина у директора какая, ты видел?

– Видел, – сказал Гриша, – и ездит теперь не один, с водителем и охранником.

– Так ты подойдешь к нему, – настаивал экспедитор, – со своей дурацкой просьбой?

– Сам подходи, я еще хочу жить. А то прикончат, как подполковника Борщева, и тогда уже и деньги, и бабы интересовать не будут.

– Это ты точно заметил. Значит, денег нам с тобой в меру платят.

И вдруг огромный «Урал», ехавший со скоростью километров восемьдесят в час, начал резко тормозить.

– Да ты смотри, – крикнул водитель, – херня какая, дерево на дорогу упало!

– Точно дерево.

«Урал» остановился посреди дороги, но Гриша двигатель не глушил.

– С чего бы это?

Дорогу перегораживала упавшая сухая сосна, и ее невозможно было объехать.

– Херня какая-то, – пробормотал экспедитор, сунул руку за пазуху, снял с предохранителя пистолет.

– Иди глянь, – обратился к нему водитель. – Мое дело за рулем сидеть, а тебе за это деньги платят.

– Сейчас гляну.

Он вначале осмотрелся по сторонам, затем открыл дверцу автомобиля и спрыгнул с высокой ступеньки на бетон. В правой руке экспедитора был пистолет. Он подошел к дереву, походил возле него, а затем направился к краю дороги, держа наготове пистолет.

Комбат и Андрей действовали ловко и умело. За время службы им не однажды доводилось брать языка, приходилось сходиться с соперником в рукопашной схватке. Едва экспедитор сошел с дороги и начал взбираться на откос, на него обрушился, словно бы вырос из-под земли, Рублев. Выбитый пистолет отлетел на дорогу. Экспедитор растерялся, и этих нескольких секунд Комбату хватило на то, чтобы нанести противнику три сокрушительных удара и уложить на землю.

А Андрей в это время рванул на себя дверцу «Урала», схватил водителя за шею, буквально вышвырнул его на бетонное полотно дороги и быстро, заломив руки за спину, связал.

– Командир, как ты?

– Все в порядке, – ответил Комбат, рифленой подошвой своего башмака прижимая голову экспедитора к земле. – Лежи и не двигайся!

Уже через пару минут экспедитора со связанными руками и водителя Гришу Комбат с Андреем оттащили в густые заросли и привязали одного к сосне, другого к елке.

Они находились друг от друга метрах в шести.

– Ну что, мужики, – сказал Комбат, осматривая пистолет, извлекая из рукоятки обойму, а затем умело, одним движением, загоняя ее назад. – Давайте-ка поговорим за жизнь. Кто вы такие, откуда, куда едете, а самое главное, что везете? – Комбат кивнул Андрею. – Сходи-ка, глянь, что там в цистерне плещется.

Экспедитор уже пришел в себя, очухался от первого потрясения. Был он мужиком не слабым и мог постоять за себя, но что бы вот так, в одно мгновение его завалили на землю, связали, обезоружили, разбили нос… Он даже во сне не мог такого себе представить. Экспедитор повертел головой, затем сплюнул кровью под ноги.

– Кто вы такие и что вам надо? – спросил он, разглядывая стоящего перед ним Комбата.

– А тебе дело?

– Знать интересно…

Борис Рублев пожал широкими плечами, его куртка – старая и потертая, местами даже выгоревшая – распахнулась, показывая полосатый тельник.

– Это мы кто такие? А чего ты спрашиваешь, не видишь, добрые люди? Но лучше, мужик, не задавай вопросы, пока я тебе не разрешу, а отвечай на мои.

– Пошел ты на хрен, придурок! – сказал экспедитор. – Ты еще, наверное, не понимаешь, с кем связался. Да кто ты такой? Какого черта остановил нас, затащил сюда?

– Вот ты какой разговорчивый! – стряхивая прилипшие иголки и землю с ладоней, сказал Комбат и ухмыльнулся. Затем сдвинул брови и приблизился на шаг к экспедитору. – Ты, мужик, наверное еще не понял, я здесь вопросы задаю, а ты будешь отвечать.

– Ни хрена я не стану отвечать! И вообще, с такими уродами, как вы, я даже разговаривать не намерен!

– Вот даже как! – опять пожал широкими плечами Комбат. – Гордый ты у нас, да?

Экспедитор молчал.

– Мужики, отпустите нас, что мы вам сделали! – послышался голос водителя Гриши.

– А ты молчи.

Комбат уже прекрасно понял, кто здесь главный, а кто второстепенный.

– Может, ты хочешь поговорить? – он зло обернулся, посмотрел на Гришу.

– Я ничего не знаю, я водитель, мое дело маленькое – крути баранку.

– Ах, твое дело маленькое… А куда же ты ехал, водитель, а?

– Туда, – Гриша мотнул головой.

Это движение было абсолютно неопределенное и понять по нему, куда направлялся «Урал» не представлялось возможным.

– Так значит, ты ехал туда, – Комбат тоже тряхнул головой.

И здесь появился Подберезский, Он подошел к Комбату и прошептал на ухо:

– Командир, ты знаешь что в цистерне?

– Ну, говори.

– Не поверишь.

– Почему это я не поверю?

– Потому, что не поверишь.

– Ну и что же там? Не дерьмо же они везут с затопленных складов?

– Нет, не дерьмо, командир, они везут спирт. Полную, под самый верх цистерну.

– Спирт, говоришь?

– Да. Вот понюхай, – и он поднес свою ладонь к носу Рублева.

Тот втянул воздух и даже не поморщился.

– Верно, спирт. Воняет какой-то гнусной сивухой. Значит так, спирт везем? – громко сказал Комбат.

– Ну, спирт, и что из того? – ответил экспедитор.

– А куда вы его везете?

– На завод везем.

– На чей завод? – спросил Комбат.

– Да пошел ты… – бросил экспедитор, – ни хрена я вам больше не скажу! А если через полтора часа мы не появимся на месте, то можете считать, вы трупы. Так кто вы такие?

– А ты, Андрюша, говоришь, что он не разговорчивый, – сказал Комбат, кивнув на привязанного к сосне экспедитора. – Слушай, Андрюша, друг ты мой сердечный, убивать я его не хочу, единственное, что меня интересует, так это чтобы этот мелкий начальник заговорил. Иди-ка принеси ведро спирта!

Подберезский понял, что Комбат затевает представление, но на всякий случай спросил:

– Ты что, хочешь их угостить?

– А почему бы и нет? Иди, неси. Посмотрим, как они станут его пить. И кружку захвати.

Комбат опустился на землю, вытащил пистолет из кармана куртки и принялся его рассматривать.

– С оружием ездишь, кобура под мышкой… Наверное, ты какой-то бандит, – вслух рассуждал Комбат. Тон, каким он это говорил, ясно показывал, что этот здоровый мужик сейчас издевается.

Вскоре появился Подберезский с погнутым грязным ведром, полным спирта. Ведро он держал в одной руке, а в другой алюминиевую кружку.

– Выпьешь с дорожки? – спросил Комбат, обращаясь к экспедитору.

– Да пошел ты!

– Видишь, Андрей, не хочет этот товарищ спирт пить. Наверное, он вообще не пьющий.

– Ну, не хочет так не хочет. А ты выпьешь? – обратился комбат к водителю.

Тот задрожал.

– Что, тоже не пьющий? Ладно, тогда сделаем так…

Комбат взял ведро, подошел к экспедитору сбоку, поднял ведро над головой. Он сделал это так легко, словно бы ведро, полное спирта, вообще ничего не весило. А потом не спеша вылил спирт на голову экспедитора.

– Ну вот, видишь, ты и помылся. А то перепачкался, как свинья!

Экспедитор затряс головой. От вылитого на него спирта он был насквозь мокрый.

– Андрей, дай-ка спички.

– У меня нет спичек, только зажигалка.

– Зато у меня есть спички, – Комбат полез в карман своей камуфляжной куртки и вытащил коробок. – Значит, так, дорогой ты мой приятель, – обратился он к экспедитору, – я не знаю, служил ты в армии или нет.

– Пошел ты… – прохрипел экспедитор и опять сплюнул себе под ноги.

– Вот видишь, какой ты грубый, а зря! Я же не просто с тобой шутки шучу, я хочу, чтобы ты мне все честно рассказал. И тогда обещаю, что тебе ничего не сделаю. Вернее, ничего плохого не сделаю.

Экспедитор насупился, его волосы прилипли ко лбу, вся одежда была мокрая, спирт затек даже в ботинки.

– Так вот, – сказал Комбат и тряхнул спичечный коробок, – в армии ты, значит, не служил. Наверное, седел в тюрьме, где-нибудь на зоне. Да?

Подберезский смотрел на все это еще не понимая, к чему клонит Комбат. Но затем, когда Рублев вытащил спичку, до Подберезского дошло, что затеял командир. Комбат вертел маленькую спичку в своих толстых пальцах.

– Так вот, я тебе расскажу: спичка горит ровно сорок пять секунд. Представляешь – сорок пять секунд. Это знают все, кто служил в армии, а вот ты не знаешь. Сейчас я эту спичку зажгу и у тебя есть время. Ты будешь думать ровно сорок пять секунд, потому что больше у тебя времени на размышления не останется. Кстати, сейчас мы проверим, – Комбат подбросил ногой помятое цинковое ведро, отшвырнув его метра на четыре в сторону от привязанного к сосне экспедитора. – Проверим, горит ли этот спирт.

Комбат бросил зажженную спичку в ведро.

Спирт со специфическим хлопком вспыхнул бледно-голубоватым прозрачным пламенем.

– Хороший спирт, не разбавленный. Горит отлично. А теперь решай: или ты заговоришь через сорок пять секунд, или я брошу спичку к твоим ногам. И тогда мне будет уже все равно, хочешь ты со мной говорить или нет.

Экспедитор судорожно размышлял. Ведь он не знал что это за люди, зачем они остановили машину, завалив дорогу деревом. Он думал: на ментов эти двое были не похожи.

"Может, какая-нибудь конкурирующая фирма? А может их послал Гапон? Что делать?

Что делать?"

– Значит так. У меня в левой руке коробок, в правой спичка. Я ее зажигаю. Время пошло, – Комбат чиркнул и прикрыл спичку рукой. – Помнишь, Андрюша, как в армии за сорок пять секунд надо было одеться и стать в строй?

– Конечно помню! Еще бы мне не помнить!

Спичка горела. Экспедитор уже не сомневался, что этот мужик в камуфляжной куртке, пятнистых штанах и тельнике бросит спичку ему под ноги. И он прекрасно понимал, что тогда говори не говори, кричи не кричи – ничего не изменишь, ведь он в спирте с ног до головы и сгорит моментально.

Спичка медленно горела. Комбат прикрывал от ветра голубоватый огонек с золотым острием своей широкой ладонью. Он стоял спокойно, поглядывая то на пламя спички, то на экспедитора.

– Хватит! Хватит! Я все скажу! – вдруг истошно завопил привязанный к сосне мужчина.

– Ну вот, сразу бы так. Но учти, если мне не понравится то, что ты станешь говорить… видишь, спичек у меня много, чай, не последняя.

Комбат подошел к экспедитору и прямо возле его лица, в каких-то сантиметрах двадцати, задул спичку, затем повертел ею и отшвырнул в сторону.

– Что хранится в складе?

– Спирт! Спирт! – закричал экспедитор.

– Много спирта?

– Я не считал.

– В чем он там?

– В железнодорожных цистернах, в сорокатонных цистернах.

– Много цистерн?

– Много, очень много!

– Давно возите спирт оттуда?

– Давно, больше года.

– Больше года? – спросил Комбат.

– Да, больше года!

Нервы экспедитора уже сдали, и Комбат это прекрасно понял. Он вообще презирал мужиков, подобных этому. С виду все они крутые, а едва доходит до дела, в штаны готовы наложить.

– Куда возите спирт?

– На ликеро-водочный завод.

– Где он находится?

– Один в Смоленске, а другой за Смоленском.

– И что там делают из этого спирта?

– Водку, – выдохнул экспедитор.

– Водку, говоришь, делают?

Водитель по имени Гриша, привязанный к березе, плакал, как ребенок. Он трясся, его голова висела, слезы катились по щекам. Он уже понял, эти двое шутить не станут и скорее всего, узнав, что требуется, убьют. А ему очень хотелось жить.

– Вы на кого работаете? – спросил Комбат, пытаясь заглянуть в бегающие глазки экспедитора.

– На Гапона! На Гапона! Это он нас нанял!

– Что за Гапон? Почему не знаю?

– Матвей Гаврилович Су понев. Это он всем заправляет, абсолютно всем!

– Откуда спирт на складе?

– Не знаю. Мое дело маленькое – приехать, залить в машину, завезти на завод, сдать. Вот и все.

– Значит, так?

– Да, да!

Комбат вытащил спичку.

– Ну, что с ними будем делать?

– А что ты предлагаешь?

Подберезский пожал плечами, дескать, ты командир, ты и решай. А вообще по его лицу несложно было догадаться, что он примет любое решение Комбата. И если Рублев решит бросить спичку под ноги экспедитору, значит так и надо.

Глава 22

Пока Комбат и Андрей Подберезский разбирались с водителем и экспедитором, на полигон уже прибыли люди Гапона. Они были все в новенькой камуфляжной форме, которая абсолютно не подходила к их бандитским рожам. Люди Гапона прибыли на микроавтобусе и джипе. Они все были вооружены, нагло курили в строю. А когда полковник Иваницкий, встретивший их, сделал замечание насчет курения, один из людей Гапона – тот, который руководил уничтожением офицеров ГРУ – грязно выругался?

– Ты, полковник, делай свое дело. А мы займемся своим.

– А вам, Матвей Гаврилович не сказал, что в складах?

– Сказал, знаем. В склады мы с сигаретами не полезем. Иди, открывай, я должен все осмотреть. Гоша займется своим делом, а ты, полковник, не суетись, мы получили указания от Матвея Гавриловича. И если есть какие-то вопросы, то не ко мне. Набери Супонева и поговори с ним сам. На, – бандит вытащил из кармана трубку спутникового телефона и подал Иваницкому, – звони!

– Не надо, не надо. Делайте, что знаете.

Склад, в котором хранился спирт, находился в некотором отдалении от арсенала с бомбами и снарядами и солдат возле него не было. Когда один из офицеров, подчиненных Иваницкому, спросил у полковника, что это за люди, Иваницкий резко бросил:

– Эксперты из Минобороны.

– А, понятно, – сказал офицер и направился по своим делам.

В общем, все, кто служил на полигоне, чувствовали, творится что-то неладное. Но что именно? Ведь и раньше приезжали проверки, и их визиты ничем, кроме крутых пьянок, не кончались. У Иваницкого вверху, в Москве, были серьезные покровители, и офицеры, служившие под его началом, чувствовали – лучше не соваться, потому что нарвешься на неприятности.

Иваницкий хоть и выглядел довольно благодушно, всех своих подчиненных держал в строгости. Точно так вел себя и Борщев.

О том, что Борщев погиб, на полигоне уже знали.

Когда склад со спиртом был снят с сигнализации, из джипа люди Гапона вынесли два ящика и, сгибаясь под их тяжестью, направились на склад. Иваницкий остался у ворот.

– Что они делают? – спросил он у одного из бандитов.

Тот повертел головой, а затем приложил палец к губам, дескать, что ты, полковник, суешь нос туда, куда не следует. И вообще, не ты здесь хозяин, а совсем другие люди.

Тот, которого звали Гошей, был специалистом по взрывным устройствам и именно он руководил закладкой зарядов. Через час все было закончено и Гоша, забравшись в джип, проверил принимают ли радиосигналы мины, спрятанные в подземном хранилище.

Гоша – а это был уже немолодой мужчина с седыми висками – прекрасно понимал какой силы произойдет взрыв, стоит лишь включить прибор, а затем нажать на красную кнопку.

Расстояние, на котором можно было воспользоваться прибором, Гоша уже проверял не один раз – это два, максимум два с половиной километра, учитывая то, что приемники сигналов находятся под землей.

Специалист по взрывным устройствам посмотрел по сторонам, ища, где можно укрыться, а затем включить прибор и нажать кнопку. Гоша не знал, что буквально в пятидесяти метрах под землей лежат сотни тонн авиационных бомб и снарядов, начиненных взрывчаткой. И что если взорвутся и они, то весь полигон может превратиться в одну огромную воронку.

На зеленой траве, метрах в трехстах от ворот в подземный склад, два взвода солдат занимались строевой подготовкой. Гремел большой барабан, солдаты маршировали, останавливались, разворачивались и двигались то вправо, то влево. Прапорщик стоял возле барабанщика и поглядывал на своих подчиненных.

До бандитов, прибывших из Москвы, время от времени долетали слова бравурной солдатской песни о том, что они, соколы-орлы, отстоят Москву, заслонят ее от любой напасти. Специалист по взрывным устройствам Гоша скептично поморщился, слушая эту глуповатую песню.

«Ни хрена вы, ребятки, не отстоите. Позвонит Гапон, скажет нажать на кнопку и тогда все. Взлетите вы на небо вместе со своей песней и огромным барабаном».

Но солдаты, не чувствуя никакой опасности, весело маршировали под удары огромного барабана. Погода стояла хорошая, ярко светило солнце, по небу плыли легкие белые облака.

* * *

Если Борис Рублев принимал решение действовать, то мгновенно преображался, становился сразу же внутренне собранным, лицо его приобретало решительный вид, каждое движение становилось четким, выверенным, голос звучал решительно и уверенно. В общем, он становился похожим на того Комбата, которого знали и любили все его подчиненные, человека, готового на все ради достижения цели, ради того, чтобы выручить своих товарищей из беды, не дать им погибнуть.

Андрей Подберезский сразу же почувствовал ту разительную перемену, которая произошла с его бывшим командиром. Да он и сам, глядя на Комбата, мгновенно преобразился. Он был готов выполнить любое его решение. И если бы Комбат приказал Подберезскому броситься в огонь, то Андрей Подберезский не раздумывая сделал бы это.

– Значит так, Андрей, – решительно и твердо сказал Борис Рублев, – ты остаешься здесь. Спирт мы с тобой слили, наверное, тонн на двадцать этого дерьма в России стало меньше. Машину отогнали. В общем, ты карауль этих двоих, они еще нам понадобятся.

Будь внимателен. Они, насколько я понимаю, не подарки.

– Но я тоже не подарок, Комбат!

– Хорошо, Андрюха, в общем держи ухо востро, спуска этим уродам не давай. А я рвану в Москву, надо обо всем рассказать полковнику Бахрушину. Наверное, он ждет наших донесений.

– Привет ему от меня, Иваныч.

– Хорошо, Андрюха. На тебе пистолет, но без толку не пали. Оружие используй лишь в случае крайней необходимости.

– Понял, командир, – сказал Подберезский и посмотрел на своих подопечных, которые сидели на земле, привязанные к деревьям. – Была бы какая-нибудь яма, командир, сбросили бы их туда. И сидели бы они в ней как волки и выли бы, глядя на небо.

– Некогда ямами заниматься, Андрюха, надо действовать. И заодно поглядывай, что там делается на полигоне. А я мигом туда и назад.

Комбат гнал серебристый «ниссан», не жалея двигателя. Он даже на поворотах не сбрасывал скорость, а только нажимал слегка на педаль тормоза, да выворачивал баранку. Через два с половиной часа Комбат уже говорил с полковником Бахрушиным.

Тот был явно удивлен, не ожидая столь скорого возвращения Рублева.

– Значит так, полковник, – начал Комбат, но Бахрушин его остановил.

– Неужели, Борис Иванович, ты пробрался в склады и нашел, что они там хранят?

– Да, мы осмотрели тот арсенал, где бомбы и снаряды.

– И что там?

– Ни хрена там нет, кроме старого железа, начиненного тротилом.

– Значит, ничего нет?

– Есть, полковник, есть. Слушайте сюда.

Бахрушин сидел в машине рядом с Комбатом. Они встретились в городе, Борис Рублев подобрал полковника на одном из людных перекрестков. А затем они поехали на квартиру к Комбату и по дороге Борис Рублев принялся рассказывать обо всем, что ему удалось узнать.

– Так вот, полковник, все это полная херня – о том, что склады затоплены. Ничего они не затоплены, сухие и в полном боевом порядке. Они загнали в эти склады эшелоны с техническим спиртом. И почти каждую ночь туда приезжает машина «Урал» с двадцатитонной цистерной. В цистерну заливают спирт, а затем везут на ликеро-водочные заводы. И из этого технического дерьма делают водку, травят народ.

– Спирт? – словно бы не поверив услышанному, пробормотал полковник Бахрушин и принялся тереть лысину. Комбату даже показалось, что толстые стекла очков полковника запотели. – Спирт, говоришь?

– Да, спирт, – подтвердил Борис Рублев. – Я сам его видел, сам нюхал. Мы с Подберезским перехватили цистерну, когда она ехала – уже с полигона, – и Комбат назвал адрес, где находится ликеро-водочный завод.

А затем второй адрес, который он узнал от экспедитора. – В машине сидели двое, мы с ними быстро разобрались. Сейчас они в лесу, их караулит Андрюша Подберезский. Экспедитор был вооружен, у него мы отняли пистолет Стечкина и две обоймы.

– Понятно, понятно… Вот теперь-то все становится на свои места.

– Что вы имеете в виду, полковник?

– Что я имею в виду? Да то, Комбат, теперь понятно, откуда деньги у Борщева. Думаю, у Иваницкого тоже есть немалые деньги.

– Это все понятно, полковник. Так что будем делать дальше?

Полковник Бахрушин задумался. Подобного поворота он не ожидал.

– А много там спирта?

– В само хранилище мы попасть не смогли. Все люки надежно заварены, а через подземные тоннели мы проникнуть пока не пробовали, хотя, попытаться это сделать можно.

– Ясно, – сказал Бахрушин. Он явно был озадачен. – Послушай, а как ты все это смог узнать?

– – – Как раз вот это, – ответил Комбат, – было абсолютно не сложно сделать. Я облил спиртом одного из тех, кто сидел в машине – того, с пистолетом – и сказал, что если он мне не признается, то я брошу спичку к его ногам и он превратиться в факел. Этот трюк действует на людей мгновенно, они сразу становятся разговорчивыми, сгореть заживо никому не хочется.

Бахрушин прикусил губу. Подобного он не ожидал даже от Комбата, и теперь ему уже не очень хотелось вникать в детали.

– Ну ты и крут, Борис Иванович!

– А они, эти мерзавцы, лучше? Они же народ травят левой гнилой водкой.

И тут до него дошло, что скорее всего, импотенция Подберезского связана именно с питьем водки, приготовленной из технического спирта. Он зло скрежетнул зубами.

– Ты чего? – спросил Бахрушин.

– Жалею, что двух этих мерзавцев не сжег заживо, из-за них люди страдают.

Теперь уже полковник Бахрушин понимал, что к чему в этом деле, хотя всех деталей еще не знал. Если спирта на складах такое огромное количество, то скорее всего, за всем этим стоят очень большие чины в Министерстве обороны, в Генштабе. И без их ведома загнать на законсервированный полигон эшелон с техническим спиртом было бы невозможно. Так же невозможно было бы вывезти этот спирт из Германии.

– Да, теперь мне понятно, – пробурчал полковник Бахрушин.

– Что понятно?

– Почему мне ставят палки в колеса, а всему этому делу не дают ход. Теперь я понимаю, почему погибли мои офицеры. Скорее всего, они узнали то же, что узнали и вы.

А Иваницкому с Борщевым, естественно, это было не выгодно.

– Иваницкому? – переспросил Комбат.

– Да, полковнику Иваницкому, начальнику полигона. Я уже давно подозревал, что недаром на этом полигоне начальником служит полковник, а его зам в чине подполковника.

Будь там все чисто, со всем этим мог справиться любой майор. Скорее всего, они в дележе денег хорошо поучаствовали. Вот оттуда и покупки…

– А руководит всем этим… – сказал Борис Рублев, оставляя на конец самую важную информацию. Бахрушин напрягся, – некто Матвей Гаврилович Супонев.

– Супонев, говоришь?

– Да, так сказал один из этих уродов, которых мы с Подберезским задержали.

– Супонев… Супонев… Супонев… – несколько раз, словно разминая на языке фамилию, пробормотал полковник Бахрушин, – знаю я его, редкостный мерзавец. Но подобраться к нему никто не может. Неужели это он закрутил такое дело?

– Во всяком случае, – сказал Комбат, – Супонев там один из заправил.

– Все понятно, – ответил полковник, абсолютно не представляя, что ему сейчас делать. Ведь путь к начальству для него был закрыт. Скорее всего и его начальники каким-то образом связаны с торговлей левой водкой и наверное, тоже получают за свое молчание неплохие деньги. Если пойти и обо всем рассказать им – выдашь себя с потрохами. В общем Бахрушин понял, что теперь и он, и Борис Рублев, и Андрей Подберезский становятся очень опасными людьми. Ведь они владеют закрытой информацией.

– Полковник, решай что будем делать, – напомнил Комбат, поворачивая во двор своего дома.

– Не знаю, – честно признался Бахрушин, – и может было бы лучше, если бы я не совался в это дело. И ты, Борис, тоже. Если кому-то станет известно о том, что мы знаем, нас постараются убить и постараются сделать это как можно скорее.

– Убить? Нас? – словно бы не поверив в такую возможность, произнес Комбат.

– Да, да. Одно неосторожное движение и никто из нас не останется в живых. И самое главное, никому ничего не докажешь.

– Не докажешь? Я же сам видел, сам выливал этот долбаный спирт из цистерны «Урала»!

– Мало ли что ты выливал! И мало ли что ты знаешь, Борис. Ты даже не представляешь, какие люди стоят за этим делом. Их люди везде – ив Генштабе, и в Министерстве обороны и даже, скорее всего, в ГРУ. Ведь мы все-таки подчиняемся Генштабу.

– Полковник, все-таки что-то надо делать!

Ребята погибли, в конце концов…

– Я все понимаю, Борис, не спеши. Надо хорошенько подумать.

У Бахрушина, как у опытного разведчика, имелось несколько запасных ходов, как говорится, домашних заготовок. Но реализация этих ходов требовала времени. И одним из таких ходов был следующий вариант действий: встретиться с министром внутренних дел, потому что, насколько знал Бахрушин, тот ненавидит гээрушников, ненавидит Министерство обороны и постарается при любой возможности сделать им подлянку, высветить их в невыгодном свете. Самого же министра внутренних дел они подставляли не раз, но он оставался на плаву, скорее всего, благодаря своей неподкупности и близости к президенту. Этот ход являлся самым надежным, но и самым сложным.

Ведь для того, чтобы министр внутренних дел включился в цепочку, с ним необходимо было встретиться и все ему рассказать, убедить, заставить поверить. Никаких бумаг в подобных делах лучше не писать и даже не иметь на руках.

И сейчас полковник Бахрушин пожалел о том, что оставил в своем служебном сейфе ту записку, по которой он послал трех офицеров с проверкой на законсервированный полигон.

* * *

За те несколько часов, что Борис Рублев отсутствовал, оставив своего друга Андрея Подберезского сторожить захваченного водителя и экспедитора с «Урала», груженого спиртом, случилось следующее.

Директор ликеро-водочного завода под Смоленском, обеспокоенный тем, что спирт не привезли и его люди остались без работы, а он, естественно, без денег, позвонил самому Гапону.

– Да ты что, с ума сошел! – рявкнул в трубку Матвей Гаврилович Су понев. – Такого быть не может! Как это они спирт налево пустили!? Ты в своем уме? – хрипел в трубку Су понев.

– Не знаю, не знаю, Матвей Гаврилович… – извиняющимся голосом почти шептал директор ликеро-водочного, – уже почти три часа как машина должна быть на месте.

– А ты звонил на полигон, спрашивал у полковника Иваницкого?

– Нет, не звонил, – признался директор.

– Так позвони, придурок! Я тебе за что деньги плачу! Не за то, чтобы у меня голова болела и чтобы я сам решал все вопросы! Сам утряси. У тебя есть люди, есть охранники.

И если водитель и экспедитор загнали спирт налево, тогда я буду с ними разбираться, понял? А вдруг у них что-нибудь случилось?

– Да, да, Матвей Гаврилович, я сейчас позвоню.

Супонев бросил трубку, зло и грязно выругался. Один из его помощников даже прижался к стене, ведь хозяин крайне редко приходил в ярость и вот так грязно, как зэки на зоне, ругался.

– Придурки, мать вашу!.. – бурчал Супонев, наливая в бокал коньяк. – Если бы дела можно было делать одному, ни от кого не зависеть. Вот была бы жизнь, правильно я говорю? – обратился он к своему помощнику.

– Правильно, Матвей Гаврилович, правильно.

– Но ведь без вас, чертей и идиотов, ничего не получается. Хоть от вас больше вреда, чем пользы. Свои же пристрелят, будь они все неладны!

Директор ликеро-водочного завода минут через пять после разговора с Супоневым пришел в себя. Он сунул в рот таблетку валидола и лишь после того, как таблетка исчезла под языком, набрал номер полковника Иваницкого.

Дежурный бросился на полигон и минут через пять полковник Иваницкий взял трубку.

– Как не прибыла!? Я же сам лично ее отправил!

– Вот потому и звоню, – с полковником Иваницким директор завода разговаривал на равных. – Во сколько ты отправил?

Полковник назвал время.

– Вот и я думаю, что уже часа три с половиной, как машина должна быть на заводе.

Может, случилось что, а? Ты пошли людей, Иваницкий, пусть глянут, что с машиной случилось, – все еще теша себя самым простым выходом, самой незатейливой причиной, произнес директор ликеро-водочного завода.

– Сейчас разберусь.

Иваницкий почувствовал, как по позвоночнику липкой холодной струйкой потек пот.

– Да что же это такое в самом деле! – пугаясь прошептал он.

«Борщева убили, это мне теперь ясно, а кто следующий?»

И полковнику Иваницкому стало еще хуже.

Окно кабинета с крестом рамы шатнулось и поплыло перед его глазами.

– Боже, боже, – пробормотал полковник, опускаясь в кресло и подтягивая к себе блюдо с графином. Он налил полный стакан воды, а затем дрожащей рукой разбрызгивая воду на галстук, сделал несколько глотков.

"Да, следующий я. Ведь недаром же Гапон прислал на полигон своих людей. Да-да, я!

И надо скорее отсюда бежать, скорее! Но сейчас я убежать не могу, слишком много людей на полигоне. Значит, ночью. Ночью надо уносить ноги, надо выкопать деньги, забрать их и на «Уазике», якобы для проверки постов, самому лично поехать. А затем в Смоленск, из Смоленска в Москву, а оттуда куда глаза глядят. Только бы убраться отсюда, унести ноги. Иначе все! Ведь займутся, наверняка займутся и Борщевым, и теми тремя офицерами из ГРУ. А если не власти займутся мною, то тогда – сам Гапон. Я слишком много знаю, я сидел на кране. Да, мы с Борщевым заварили дело и вляпались в дерьмо. Борщев хоть пожил в свое удовольствие… Рестораны, водка, девки, проститутки, любовница.., он себе ни в чем не отказывал. А я, я, полковник Иваницкий, даже доллара из заработанных денег не истратил! Они все лежат в толстых пачках, упакованные и завернутые.., как младенцы. И каждая пачка перевязана веревочкой. Боже, за что мне такое наказание?! – и тут же полковник сам себе сказал:

– А ведь ты сволочь, Иваницкий! Ты же прекрасно знал, на что шел. Тебе никто своей воли не навязывал, тебя никто за руку не тянул. Ты сразу согласился, думал, обеспечишь себя на всю жизнь. Думал, все занимаются такими делами… Да, я так думал. Боже, во что я вляпался! Но, может, еще и обойдется?" – мелькнула мысль.

Этой мыслью полковник тешил себя не раз.

И пока ему удавалось выходить сухим из любых переделок. И после убийства людей из ГРУ все обошлось, и когда Борщев залетел в милицию, тоже все обошлось.

"Но неужели они ничего не боятся? – подумал Иваницкий о генералах, министрах и о Матвее Гавриловиче Супоневе. – Ведь у них у всех руки в крови. Ведь на их совести столько человеческих жизней! Ведь они своей отравой погубили столько людей, как ни одна война! Боже, о чем я думаю!? Если я сейчас ничего не предприму, то Супонев меня убьет.

Убьет не задумываясь. Ему-то на мою жизнь наплевать. Пришлют других полковников, майоров на этот долбаный полигон, и те станут, как и я раньше, отпускать спирт. Будут приезжать по ночам цистерны, загружаться и уезжать. Нет, с Гапоном лучше не конфликтовать", – и полковник Иваницкий, выскочив из штаба, направился к людям Гапона, которые, развалившись на травке у входа в склад, перекидывались картишками.

Он объяснил, что случилось, сослался на разговор с директором ликеро-водочного завода, затем на самого Супонева и сказал:

– Мужики, надо искать куда делась машина. Там, между прочим, двадцать тонн спирта.

А это без малого сорок тонн водки. Это два вагона водки. Спирт надо найти.

Один из людей Гапона – мрачный, черноволосый – злобно сплюнул себе под ноги.

– Полковник, скорее всего, их замели.

Не могли они налево толкануть спирт. Может, правда, попали в аварию – это другое дело.

Дернуть они не могли, ведь Гапон достанет где угодно. А если достанет, то раздерет на кусочки. Знаешь, полковник, он раздерет так, как голодный раздирает мойву. Я не завидую ни Грише, ни экспедитору. Смерть их будет страшной. Они даже в адском сне не могут себе представить, что с ними произойдет, если они дернут. Поэтому маловероятно, что они спирт налево завернули, скорее всего, в аварию попали. Ладно, пошли, – бросил он трем своим парням, и они, забравшись в джип, отправились на поиски пропавшего «Урала».

Им повезло. Они быстро нашли то место, где Комбат с Подберезским загородили дорогу срубленной сосной. А еще через полчаса четверо людей Гапона смогли справиться с Андреем Подберезским. Правда, драка была жестокой. И может быть, все кончилось бы иначе, если бы Подберезский не выхватил пистолет, который ему оставил Комбат, вместо того, что бы попытаться скрыться, успел выхватить, а затем им воспользовался. Но люди Гапона тоже оказались хорошими бойцами и достаточно умелыми.

Страшно избив Андрея Подберезского, связав по рукам и ногам, бандиты затащили его в джип. Гриша и экспедитор, как две бешеные собаки, бегали вокруг связанного Подберезского и пинали его ногами.

– Ну что, пидар, попался? Теперь на нашей улице праздник, теперь ты у нас поплачешь, теперь ты у нас попоешь. И не беспокойся, козел, твой дружок не уйдет от нас, поймаем мы его!

Андрей Подберезский молчал, отплевывался кровью, корчился, но молчал.

– Если твой долбаный дружок побоялся бросить спичку, то я не побоюсь, и ты сгоришь, как факел, как новогодняя елка. Ты у меня…

– Ладно тебе, – сказал черноволосый, которого все звали Стас, – раньше крутым представляться надо было, заткнись и не лезь, без тебя разберусь.

– Да я его… Я его… – кричал экспедитор, то и дело бросаясь на связанного Подберезского.

– Козел! – сплюнул кровью Андрей.

Он был избит до такой степени, что едва находил в себе силы открыть глаза и выплюнуть изо рта кровь. А еще минут через двадцать бандиты, экспедитор и водитель нашли свой «Урал». Цистерна оказалась пуста, спирт, вылитый прямо в овраг, успел уже впитаться в землю, напоминая о себе только запахом.

– Суки! Суки! – кричал экспедитор, потрясая кулаками. – Столько добра перевели!

– Да ладно, снова заправят тебя, не шуми, – сказал Стас. – Разворачивайся и езжай за нами. Гриша, в кабину! Поехали на склады!

Джип впереди, а тяжелый «Урал» сзади двинулись по направлению к полигону.

Иваницкий обрадовался, увидев машину, а когда узнал, что произошло, испугался почти до умопомрачения. Ведь второго нападавшего не было, люди Гапона взяли лишь одного.

И теперь предстояло узнать, кто эти люди, кто их послал и зачем, и какого черта они вылили двадцать тонн спирта. Иваницкому от страха даже не хотелось считать сколько денег потерял он и Гапон из-за каких-то странных мужиков.

Пока цистерна заправлялась, Стас и его люди заволокли полуживого Андрея Подберезского в одно из маленьких помещений подземного склада. В этой бетонной комнатке стояли старый стол и табурет. Этой мебели было, наверное, лет тридцать, но она удивительным образом сохранилась. В маленькой бетонной комнате Андрея привязали к железной скобе, торчавшей из бетонной стены. Он не мог стоять на ногах, поэтому просто висел, время от времени открывая глаза и пробуя подняться на ноги.

Иногда это ему удавалось, и он несколько минут стоял. Но затем ноги подкашивались, Андрей терял сознание, голова падала на грудь, колени подгибались и он повисал.

– Только не курите! Только не курите, я вас прошу! – предупреждал всех полковник Иваницкий.

А Стас уже звонил Гапону и докладывал:

– Матвей Гаврилович, тут поймали одного, а их было двое. Второй не известно где.

– Стас, узнай, кто такие, узнай, кто их послал и какого черта они полезли не в свое дело. Но пока не убивай.

– Да нет, Матвей Гаврилович, что вы! Я убивать не собираюсь.

– Ты уж, мой голубь, смотри! Рукам волю не давай и никого к нему не подпускай. Машину пусть заправят, а я звякну директору, чтобы принял спирт. И еще – никаких инициатив, все согласуйте со мной.

– Понял, шеф, – сказал Стас, но отключил телефон лишь после того, как услышал гудки. – Значит так, мне надо узнать, кто этот человек и что ему надо было от наших ребят.

На Андрея Подберезского вылили два ведра холодной воды и это привело его в чувство.

– Ну что, отошел? – спросил Стас, прохаживаясь перед покачивающимся, связанным Подберезским.

Андрей молчал.

– Где второй?

– Один я…

– Вы же были вдвоем?

Подберезский кивнул.

– Кто вы такие? Кто вас прислал? Откуда приехали?

Андрей молчал.

– Ты что, неразговорчивый? Я знаю как говорить с такими неразговорчивыми. Ты будешь визжать, как поросенок. Вот только жаль, полковник запретил тебя смолить паяльной лампой, а так можно было бы начать тебя медленно поджаривать снизу вверх.

И тогда бы ты все рассказал, ответил бы на все мои вопросы.

– Пошел ты на хер! – выдавил из себя Андрей и повертел головой.

Все тело нестерпимо болело, во рту не хватало двух зубов. Болели ребра, ноги и затекшие руки. Андрей попробовал шевельнуть ногой и смог это сделать лишь превозмогая нестерпимую боль, от которой у него в глазах поплыли круги.

– Что, плохо тебе? – спросил Стас, заглядывая в глаза, которых из-за кровоподтеков и синяков почти не было видно. – Вижу, плохо. А ведь будет еще хуже, намного хуже. Как тебя, ублюдка, зовут? Как твоя фамилия, имя?

– Да пошел ты…

– Ах, так? Ты любишь ругаться. Ну-ну, поругайся. Ты можешь орать, визжать, пищать. Все равно тебя здесь никто не услышит и никто не придет тебе на помощь – никому ты не нужен. Людей у меня хватает, вход надежно закрыт.

Еще один бандит сидел за столом, время от времени приподнимая голову и поглядывая то на избитого Подберезского, то на широкую спину Стаса, который прохаживался по маленькой бетонной комнатке от стены к стене, заложив руки за спину.

– Ну и дела! Создаешь ты мне, мужик, проблемы, – сказал Стас, а затем на секунду задержался возле Андрея Подберезского и ногой ударил его в пах.

От боли Андрей сразу же потерял сознание и повис на железном крюке, как мешок.

– Ну вот, а ты не хочешь разговаривать. Я тебе сейчас отобью все хозяйство. Мошонка у тебя распухнет, станет большая, как вздутый футбольный мяч. И станешь ты ходить, поддерживая ее руками.

– Андрей скрежетал зубами и стонал.

– Что, не нравится когда бьют? А мне не нравится, что ты молчишь. Козел! Урод! Ублюдок! Хер поганый! – почти завизжал, выходя из себя Стас, и принялся молотить кулаками Андрея Подберезского в грудь и живот.

Он это делал с остервенением и невероятной злостью. Подберезский опять потерял сознание, и на него вылили еще ведро воды.

– Ну что, ты отошел?

Кровь хлынула изо рта Андрея Подберезского, и он, открыв глаза, увидел перед собой искаженное злобой небритое существо.

– Ублюдок! – Андрей попытался плюнуть в рожу бандита, но чуть не захлебнулся – подавился кровью и слюной.

– Ты видишь.., как тебе? – сказал Стас, вытирая кулак носовым платком. – У меня даже рука заболела, а ведь я только еще начал. Ты знаешь, как в гестапо пытали? Так вот гестапо, приятель, это сущая херня по сравнению с тем, как тебя стану мучить и пытать я. Так что.., ты все скажешь. Это только начало, дальше пойдет веселее. Терпи, не терпи – все равно не поможет. Жаль, нельзя тебя подсмолить. А я люблю запах горелого мяса, ух, как люблю! – и Стас вцепился в горло Андрея Подберезского, принялся душить, тряся почти безжизненное тело. – Я из тебя, шакал, гад поганый, душу вытрясу! Ты мне все скажешь, все! – скрежетал зубами Стас.

Второму бандиту стало явно не по себе от такого зрелища, и он поднялся из-за стола.

– А ты куда? – рявкнул Стас. – Сиди и смотри! Что, не нравится?

– Стас, я потом зайду.

– Сиди и смотри!

– Ладно, ладно, – кивнул головой второй бандит и опустился на стул. Но, чтобы не слышать стонов, он закрыл уши руками.

– Ну ты, мужик, и крепок! – даже с каким-то восхищением и завистью произнес бандит. – А вот сейчас я поступлю так, как делают на зоне. Я вставлю тебе в уши спички и буду медленно давить на них ладонями. И тогда у тебя откроется рот, тогда вывалится твой язык. Дай спички! – закричал Стас на своего помощника.

– Да их у меня нет! – сказал тот, хотя спички у него были.

– Дай!

– Стас, нету!

– Иди принеси, сбегай!

Это была коротенькая передышка.

– Комбат, Комбат, где ты… – шептал Андрей.

– Что ты там бормочешь? – подставив ухо к потрескавшимся синим губам Андрея, спросил Стас. – Кого ты зовешь – мамочку?

Мамочка тебе не поможет.

Андрей собрал последние силы и плюнул кровью прямо в ухо Стаса.

– Ах ты козел! Ах ты пидар гнойный! – резко развернувшись. Стас заехал кулаком в лицо Андрея.

Тот дернулся, ноги подкосились и он опять повис. Из разбитого носа хлынула кровь.

И уже скоро возле его ног лужа воды смешалась с густой темной кровью.

Под колпаком на потолке горела лампочка, Андрей уже потерял счет времени. Он не знал, день сейчас или ночь, не знал, сколько времени болтается здесь на железном крюке, лишь видел, как входят и выходят бандиты в камуфляжных куртках, видел перед собой искаженное злобой небритое лицо Стаса, видел его бесцветные глаза, а затем терял сознание. Его били, мучили, но он уже даже перестал ощущать боль.

Ему стало настолько плохо, что единственной мыслью, которая иногда короткой вспышкой появлялась у него в голове была мысль о смерти.

«Быстрее бы я сдох, быстрее бы это мучение кончилось!»

Дважды звонил Гапон и грязно матерясь в трубку, пытался узнать, что за люди захватили его машину, откуда они и кто их прислал.

Но Стас неизменно отвечал:

– Матвей Гаврилович, я делал все. Он молчит как немой.

А Гапон кричал:

– Стас, я тебя урою, я тебя выгоню! Какого хрена я тебе деньги плачу, если ты простую работу не можешь делать!

Хотя в душе Супонев знал наверняка, что Стас сделал все, чтобы вытянуть информацию из пойманного.

– Может убить его, а, Матвей Гаврилович?

– Погоди убивать, может, и заговорит.

И еще, Стас, приставь человека к Иваницкому и скажи, чтобы он от полковника не отходил ни на шаг.

– А что такое? – спросил Стас.

– Не твоего ума дело. Выполняй. И пусть даже на очко ходит за полковником. Полковник мне нужен. Не дай бог он дернет!

– Понял. Поставлю двух людей.

– Вот и сделай это.

К Иваницкому было приставлено два человека, полковник понял, что он попался и теперь Гапон его не отпустит. И скорее всего, дела обстоят наихудшим образом, если Гапон не доверяет даже ему – человеку, который хранил и отпускал спирт. Оружия у полковника с собой не было, табельный пистолет лежал в кабинете, в сейфе. Но туда надо было еще добраться. Полковник Иваницкий понимал: стоит ему сделать неосторожное движение, как он тоже окажется в складе, привязанным к железному крюку. Его рубашка с коротким рукавом была мокрая от холодного липкого пота.

Время от времени полковника подташнивало, и он жадно хлебал воду. Два охранника ходили за ним буквально по пятам. Даже когда Иваницкий хотел закрыться в туалете, один подошел, открыл дверь и сказал:

– Не стесняйся, полковник, мы люди свои.

У тебя от нас секретов нет.

– Да что это такое! – возмутился Иваницкий.

– Молчи, понял! – показывая пистолет, проговорил один из охранников. – Если дернешься, будь уверен, я не промахнусь.

У Иваницкого начался понос от страха за свою шкуру и от осознания того, в какую гнусную ситуацию он попал. Вернее, какой гнусной стала еще несколько дней тому назад такая хорошая жизнь.

Глава 23

Когда Комбат вернулся в район полигона и оказался на том месте, где оставил Подберезского и двух пленников, он сразу же понял, что здесь произошло, и решил не дожидаться Бахрушина, который должен был выйти на министра внутренних дел и с его людьми появиться на полигоне, чтобы взять бандитов с поличным. Он решил действовать, понимая, что времени у него совсем немного, а может быть, и вообще нет. Вполне могло оказаться, что его друг уже мертв.

– Ну, тогда я вам устрою! Тогда вы у меня узнаете! – пробормотал Комбат, прикусывая нижнюю губу.

Желваки заходили на его скуластом лице, а руки сами сжались в кулаки. Но действовать наобум было опасно.

Он забрался на холм и уже без бинокля принялся наблюдать за полигоном, за той его частью, где находились склады. Он увидел полковника Иваницкого с двумя людьми и по их виду, по тому, как они ходили, понял, что это не военные, а скорее всего, штатские. И камуфляж на их плечах смотрится каким-то дурацким маскарадом.

Он увидел джип и «рафик», стоящие у ворот подземного склада, по бумагам затопленного грунтовыми водами, и он даже догадался, что те двое, сопровождающие полковника Иваницкого, скорее всего, его же и охраняют. Вернее, даже не охраняют, а стерегут, боясь, что полковник Иваницкий может удрать.

Иваницкий ходил, понурив голову, втянув ее в плечи. А вот его сопровождающие чувствовали себя на полигоне хозяевами.

«Это, наверное, люди Супонева, – решил Комбат, и его рука даже помимо его воли, не получив приказание, потянулась к рукоятке пистолета. – А где же Андрюха? Где?» – думал Комбат.

Но затем решил, что если бандиты крутятся возле якобы затопленного склада, то скорее всего, Андрей там. И Комбат вспомнил, как уже однажды выручил Подберезского, отбил его у душманов, когда те вели его, чтобы расстрелять.

– Ничего, ничего, Андрюха, – бормотал Комбат, – если ты жив, то держись. Продержись еще часок! Я тебя не оставлю. Сам сдохну, сам погибну, но тебя, друг ты мой, спасу.

И за каждую каплю твоей крови они заплатят жизнями!

И хотя Борис Рублев был в ярости, но рассуждал спокойно, не давая чувствам заглушить разум.

– На склад… Мне надо попасть на склад, – шептал он.

«Но как туда влезть? Как? Вход охраняется. Скорее бы стемнело, ночью действовать сподручнее. Ведь они меня не ждут. Не мог Андрей сказать им, что я вернусь!»

Комбат со злостью и ненавистью смотрел на красный диск солнца, который, казалось, застыл на месте и не движется.

– Ползи же, ползи! – бормотал Комбат, стуча кулаком по земле. – Ползи скорее, я тебя прошу! Там мой друг, мне надо туда. Ну же!

Ну же! – словно своими словами, своими чувствами и желаниями Рублев двигал солнечный диск, заталкивал его за горизонт.

Одновременно с темнотой на полигон опускался густой туман.

«Это мне на руку, это хорошо. Туман, дым – все это здорово. Были бы дымовые шашки, я бы им сейчас устроил! Совсем не готов. Да делать нечего. У меня есть пистолет, есть нож, есть план. И чего бы мне ни стоило, я до них доберусь. Я спасу тебя, Андрюха, если ты жив!»

Борис Рублев был удивительным человеком. Если бы Подберезский был мертв, Комбат почувствовал бы это. Но чувства, что Подберезский мертв, у Комбата не было.

«Держись, Андрюха, держись… Я тебя не оставлю, и ты это знаешь. Надо продержаться, надо, браток. Продержись!»

Ночь, как назло, опускалась медленно, почти крадучись. Комбат смотрел, как сгущающиеся сумерки съедают очертания зданий, деревьев.

«Скорее, скорее!» – торопил он белый туман, заклубившийся над полигоном, ползущий и поднимающийся из низин.

Время от времени он поглядывал на часы, не веря в то, что ночь приближается. Но секундная стрелка, бегущая по кругу циферблата, явственно свидетельствовала о том, что время не стоит на месте, оно движется.

Борис Рублев понимал, сейчас все решит его личное мужество и выдержка.

«Значит надо ждать. Ждать пока стемнеет, когда туман сгустится. И только после этого можно отправляться в путь, можно идти выручать друга, захваченного бандитами».

А то, что на полигоне действуют бандиты, Комбат уже знал наверняка. И жалеть, щадить их он не собирался.

Наконец он увидел, что на небе уже зажглись звезды, нервно вздохнул, расправил широкие плечи, застегнул молнию пятнистой камуфляжной куртки. Затем натянул капюшон на голову, вытащил из кармана пистолет и передернул затвор, проверяя, все ли в порядке.

Механизм пистолета на движение Комбата ответил мягким щелчком.

«Ну-ну, только не подведи меня!»

Затем Комбат осмотрел штык-нож. Он понимал, надо выждать хотя бы четверть часа и уже тогда можно двигать. Повертев в руках штык-нож, словно бы взвешивая его и проверяя на прочность, перебросил его в левую руку, в правую взял пистолет, дослав патрон в патронник, и пригибаясь, бесшумно двинулся по высокой, влажной от росы траве.

Комбат в камуфляжном капюшоне, надвинутом почти на самое лицо, был похож на большого хищного зверя. Иногда лезвие штык-ножа тускло блестело, и тогда Комбат прижимал нож к груди, словно бы пряча его и закрывая своим телом от света.

«Пока я прячу, закрываю тебя, а потом, надеюсь, ты мне поможешь».

Преодолев первое проволочное заграждение, Комбат рухнул в высокую траву и метров двадцать пять – тридцать полз. Залег в небольшой ложбинке, приподнял голову и стал прислушиваться. Туман стоял довольно густой, словно бы дым от многочисленных костров, Туман полз, клубился. И Комбат подумал:

«Это мне только на руку. Нет дымовых шашек, так вот туман и ночь помогут мне подобраться к складу».

Он уже знал, что будет делать в первую очередь. А что потом? Но Комбат знал и другое: можно загадать и подумать, мол, сделаю так и эдак, а когда придется действовать, все сложиться иначе. И тогда надо будет мгновенно принимать новое решение.

Комбат был к этому готов. Он преодолел второе проволочное заграждение, преодолел бесшумно. Ничто нигде не загремело, не зазвенело. А если изредка камешек или сухая ветка хрустели, то звук тонул в тумане, словно бы в белой вате.

Наконец Рублев увидел тусклое свечение лампочки над входом в подземное хранилище.

– Вот я и добрался, – едва слышно прошептал он, припадая к земле, но в то же время готовый мгновенно вскочить на ноги и начать действовать.

«Не спеши, не спеши», – говорил себе Рублев.

Пока еще он был охотником. Но он знал, что вскоре все может поменяться, и он, Борис Рублев, станет дичью и на него начнется облава с криками, со стрельбой и погоней. Но пока это не началось, он успеет попортить бандитам немало крови.

Медленно, метр за метром Комбат приближался к площадке перед воротами в подземное хранилище. Борису Рублеву было на руку то, что насыпь узкоколейки возвышалась на метр и за ней можно было укрыться. Он полз вдоль насыпи и тут у него мелькнула шальная мысль:

«Вот если бы тут стоял локомотив! Разогнаться на нем, высадить огромные железные ворота, передушить всех этих уродов».

Но додумать эту мысль Комбату не дал скрежет ворот. Вернее, они даже не заскрежетали, а взвизгнули – слишком резко их кто-то толкнул.

– Эй, ты куда? – послышался глуховатый и немного злой мужской голос.

– Куда, куда… Понос у меня! Что-то совсем плохо мне от этих консервов.

– Ну так иди.

– А я и иду.

Комбат приподнял голову. Он слышал тяжелые шаги по бетонной площадке. Звук шагов приближался к нему, становясь все более отчетливее. Комбат припал к земле, ощущая небритой щекой камешки мелкого гравия.

– Ну, ну, иди сюда, иди ближе… Ближе… – шептал Борис Рублев, сжимая рукоять ножа.

Он уже понял, пистолет ему пока не понадобится. Поэтому он тихо сунул его в карман камуфляжной куртки. И тут же вздрогнул: ствол пистолета скрежетнул по связке ключей.

«Мать твою ..!» – подумал Комбат, замирая в крайне неудобной позе. Ему даже показалось, сердце замерло и не бьется. – Ему удалось разглядеть, как из тумана вышел высокий мужчина в камуфляжной крутке, на ходу расстегивавший брючный ремень.

«Ну, ближе, ближе!» – молил Комбат.

Мужчина рванул ремень и опустился на корточки, кряхтя, тужась и издавая красноречивые звуки.

«А что б тебя, – подумал Комбат. – Засранец ты какой-то, а не бандит!»

А мужчина уже сидел и разминал в руках газету, комкал ее, шурша.

«Ну, твоя песня спета», – Комбат сделал стремительный бросок, наваливался сзади на свою жертву и, валя мужчину на бок, одновременно левой рукой зажал ему рот, а правой приставил лезвия ножа к горлу.

– Тихо, не пищи, – прижавшись к уху бандита, прошептал Комбат. – Если только пискнешь, я перепилю тебе горло, перережу до позвоночника. Понял?

Бандит явно не ожидал нападения, да еще в такой постыдный момент. А Комбат прижал его к земле и глядя в выпученные от страха глаза, зашептал:

– Сколько вас в складе?

Затем отнял ладонь, давая возможность бандиту говорить.

– Семь или восемь.

– Так семь или восемь?

– Восемь, восемь…

– А сколько возле ворот?

– Двое, – ответил бандит едва слышным голосом.

От бандита воняло, но это ничуть не смущало Комбата.

– Где мой друг? – Комбат спросил это таким голосом, что не ответить или соврать было невозможно. И даже если бы Подберезского в складе не было, то лучше было бы сказать, что он там.

– Там, там…

– Он жив? – едва слышно спросил Комбат.

– Жив пока еще.

Это было самым главным для Комбата.

«Значит Андрюха жив!»

– Он далеко в складе?

– Да, далеко, в самом конце. Налево за колоннами маленькая комната, там горит свет.

– Так сколько, говоришь, вас там?

– Восемь. Я девятый.

– Восемь, ты девятый?

– Эй, Паук, ты что, веревку сожрал? – послышался голос от ворот склада. – Веревку сожрал, я у тебя спрашиваю? – и послышался хохот.

– Ответь им, – прошептал на ухо бандиту Комбат, – быстро ответь! – и лезвие штык-ножа уперлось в горло еще сильнее.

Комбат сделал едва заметное движение, лезвие ножа чуть чиркнуло выше кадыка.

– Ну, быстро отвечай!

– Пошел ты! – прорычал мужчина.

А Комбат в подтверждение версии о проглоченной веревке издал звук, который был более красноречивым, чем слова его жертвы, его пленника.

Еще два раската хохота прозвучали ответом.

– Ну, ты смотри, Паук, а то заснешь там.

– Ты сейчас позовешь кого-нибудь, понял?

Позовешь! – приказал Комбат Пауку.

– Хорошо, хорошо, – бандит затряс нижней челюстью, давая понять, что он на все согласен.

Он лежал в дерьме и от страха растерялся настолько, что даже не мог заставить себя двинуть рукой и попытаться бороться с этим страшным, навалившимся на него мужчиной.

Штык-нож прижался к горлу, и Паук, открыв рот, захрипел:

– Эй, Артур, иди сюда! Иди сюда!

– Что, веревку из тебя помочь тянуть? – послышался хохот.

– Да иди ты сюда скорее! – каким-то надрывным голосом завопил Паук.

– Вот так, вот так, хорошо… – шептал на ухо Пауку комбат. – Еще позови, только не верещи, как резаная свинья.

– Иди ты сюда, Артур! Я кому говорю!

– Ладно, иду.

Левой рукой Комбат приподнял за волосы Паука, а правой сделал быстрое резкое движение. И бандит, дернувшись несколько раз, замер.

– Ну где ты тут? Где? – Артур двигался с сигаретой в зубах, держа в левой короткий автомат УЗИ.

Комбат увидел черный силуэт на фоне темно-синего ночного неба, увидел рубиновую точку сигареты и резко швырнул штык-нож с липким от горячей крови лезвием. До Артура оставалось метров шесть, и нож пролетев это расстояние со всхлипом вонзился в яремную впадину бандита, разрубив молнию камуфляжной куртки. Артур вскинул руки, издал носом свистящий звук и рухнул с насыпи лицом вниз с рубиновой точкой зажженной сигареты в зубах.

«Значит, вас осталось семеро».

Комбат, пригнувшись, подобрался к Артуру, выдернул штык-нож, вытер о плечо мертвого бандита, разжал пальцы и вырвал из них автомат, который мертвец держал так крепко, словно был еще живым.

«Ну вот, ребята, а сейчас мы с вами повоюем. Жаль, что у меня нет гранатомета, я бы показал вам кузькину мать, вы бы у меня запомнили этот день на всю жизнь! Запомнили бы, но никому обо мне не рассказали бы. Я бы вас всех построил!»

Теперь у Бориса Рублева кроме ножа и пистолета появился еще и автомат. Комбат проверил обойму, снял автомат с предохранителя, передернул затвор. А затем поднялся во весь рост и с опущенным автоматом неторопливо, вразвалочку, отправился к воротам склада. Он шел сначала по шпалам узкоколейки, затем спустился с насыпи на бетонную площадку.

"Это хорошо, что туман, – подумал Борис Рублев. – Иначе бы тот, что там, под фонарем, понял, что я и Артур – разные люди.

А так у меня есть шанс, и я его постараюсь использовать".

– Ну, что там с Пауком? – услышав шаги, в тумане, спросил пока еще невидимый бандит.

Комбат хмыкнул, пытаясь издать невнятный звук, по которому вообще невозможно определить, говорит ли это Артур или Паук, или может быть просто сморкается кто-нибудь из них двоих.

– Эй, так что с ним там, Артур? Иди сюда!

И Комбат пошел на голос.

Бандит, стоящий у стены, оказался на момент встречи с Рублевым без оружия. Его автомат лежал на ящике с песком. Над ящиком висели багор, ломик и лопата и надпись «Берегись огня!». Когда бандит понял, что перед ним не Артур, а незнакомый человек с явно недружелюбными намерениями, он попытался броситься к ящику, чтобы схватить автомат.

– Стой! Не двигаться! – прошептал Комбат страшным голосом и стволом автомата сделал красноречивое движение, которое говорило о намерениях больше, чем любые слова.

Руки бандита медленно начали подниматься вверх. Комбат сделал еще два шага, а затем, резко развернувшись нанес ногой такой сильный удар в пах, что широкоплечего бандита подбросило сантиметров на тридцать в воздух, и он плашмя рухнул на землю. Комбат еще дважды ударил, а затем поставил завершающую точку, нанеся сильный и быстрый удар рукояткой штык-ножа по затылку.

«Если ты выживешь, то значит ты родился в рубашке. Но.., вряд ли».

Железные ворота были слегка приоткрыты.

Комбат скользнул в щель между створками, в любой момент готовый к бою, хотя прекрасно понимал, что здесь лучше не стрелять, лучше вообще не пытаться нажать на курок. Иначе весь спирт, вместе со складом взлетит на воздух, а вслед за хранилищем спирта начнет рваться и весь арсенал.

«А мне еще надо добраться до Андрея, надо спасти его!»

То, что увидел Комбат, потрясло его. Подземное хранилище напоминало большую узловую станцию, на которую согнали эшелоны с топливом.

«Хотя вообще-то нет, этот склад напоминает тоннель метро».

Свет горел лишь кое-где. Несильные светильники находились друг от друга метрах в тридцати-тридцати пяти. Да и то, как понял Комбат, горели не все лампы. Он слышал звуки далеких разговоров.

– Значит, вы там, – пробормотал Борис Рублев и быстро, как тень хищного зверя, двинулся вдоль одного эшелона, прячась за ним, двигаясь короткими, но быстрыми перебежками.

Он втянул воздух и ощутил резкий запах спирта.

"Да, положение у меня выгодное. Стрелять они в меня не станут, если, конечно, у них есть капля мозгов. Один выстрел – и весь склад, вся эта подземная станция взлетит на воздух.

Комбат услышал приближающиеся голоса:

– Ладно, пойдем сменим, пусть отдохнут и заодно свежим воздухом подышим. Сидим, как в бочке, и наверное, даже пьяные, только не чувствуем.

Голоса приближались. Комбат лежал на бетонном полу и видел, как с другой стороны состава прошли трое мужчин.

"Так, скоро они окажутся на улице, – подумал Комбат. – Хорошо что я все-таки не поленился и затолкал третьего в ящик с песком. А его автомат оставил на крышке ящика.

В общем, выглядит все так, будто они все трое куда-то отлучились, пока они разберутся, у меня есть время и я смогу добраться до Андрюхи".

Комбат взглянул на светящиеся цифры своего дорогого хронометра, привезенного еще из Афганистана.

«Хороший трофей», – подумал Рублев, и в его памяти быстро пронеслись картины тяжелых афганских будней, пропахших кровью, потом и тротилом. Он всегда, когда предстояло сделать что-то очень сложное, прикасался рукой к своим часам. Он был уверен, пока работает швейцарский механизм, будет биться и его сердце.

– Потерпи, Андрюха, потерпи, – пробормотал Комбат пересохшими губами.

"Ты же знаешь, я тебя в беде не оставлю.

Держись, браток. Как не оставлял меня ты и все вы, мои ребята, которые называли меня батяней. Почему называли? И теперь называют. Небось, сидит сейчас Бурлаков где-нибудь в тайге с карабином на коленях, пьет чай из жестяной кружки и рассказывает какому-нибудь корешу, своему знакомому охотнику о батяне комбате. А тот, раскрыв рот, слушает и скорее всего, не верит ни единому слову.

Ведь не может же быть такого, чтобы человек из огня выходил живым, чтобы человек побывал в аду и вернулся. Эх, жаль, что сейчас вас нет со мной! Как бы вы мне пригодились сейчас, ребята! Мы бы всех этих мудаков в считанные секунды к стенке поставили и яйца им поотрывали. Но ничего, ничего, Комбат и один в поле воин".

И Комбат короткими перебежками двинулся в глубину складов. Перебегал от колонны к колонне, прятался в глубокие тени от огромных цистерн, подбираясь все ближе и ближе к тому закоулку, где в маленькой комнатке корчился на железном крюке полуживой Андрей Подберезский, не сказавший ни одного слова своим мучителям.

Но что такое бандит по сравнению с настоящим мужиком, прошедшим огонь Афганистана и не раз смотревший смерти в побелевшие от злости зрачки! И не он пугался, а смерть уходила, оставляя поле боя за такими вот людьми, как Комбат и его ребята.

Борис Рублев прижался к колесу цистерны. До его слуха донесся тяжелый вздох и сдавленный стон. Комбат сразу понял, чей это голос.

«Держись, браток, держись, я тебя сейчас вызволю, недолго тебе осталось мучиться!»

Комбат нырнул под цистерну, залег на шпалах, ощущая едкий запах креозота. Пистолет он спрятал в карман куртки, в левую руку взял автомат УЗИ, а в правую штык-нож.

– Ну сейчас мы повоюем, держитесь, гады!

Когда Комбат ругался, ему становилось легче, как будто каждым словом, выплюнутым изо рта он наносил смертельный удар.

– Так что, Стас, этот козел так и будет молчать? Давай с него спустим шкуру.

Комбат слышал эти слова.

«Слабо вам с Андрюхи шкуру спустить! Это я сейчас спущу с вас шкуру и не одну, а целых три, если конечно, тот бандит, которого я прирезал под насыпью первым, не соврал».

Борис перебежал к стене, прижался спиной к шершавому бетону и заскользил вдоль нее, как тень, совершенно бесшумно – огромный, похожий на хищного зверя.

Стас сидел за столом, забросив на него ноги. Еще один бандит по старинной зэковской привычке сидел на корточках, прижавшись спиной к стене. Самый молодой и высокий расхаживал перед Подберезским, время от времени поднимая своими пальцами веки на его закатившихся глазах.

– Ну что, козел еще не сдох? – спрашивал Стас, сглатывая слюну и сплевывая на пол, удивляясь живучести Подберезского.

– Да нет, не сдох.

Подберезский хрипел, из его горла время от времени вырывались стоны. Он не мог стоять на ногах и висел, почти касаясь коленями пола. Он уже давным-давно не чувствовал боли и потерял ощущение времени.

Комбат появился на пороге в бетонном проеме как страшное видение, почти целиком закрыв его собой. Он стоял, пригнув голову, готовый в любой момент броситься на того, кто шевельнется. Наступила зловещая тишина, было слышно лишь как клокочет кровь в горле Подберезского. От зловещей сгустившейся тишины Андрей на мгновение пришел в себя и открыл вначале левый глаз, затем правый.

– Комбат… – прошептали всего лишь одно слово его разбитые, рассеченные в кровь губы, и он опять провалился в тяжелое забытье.

– Ну что, шакалы! – со свистом и придыханием выдавил из себя Комбат. – Не ждали? – он даже слов жалел на этих уродов.

Первым дернулся тот, что сидел у стены.

Он сделал почти незаметное движение – такое, как делает вор – карманник, пытаясь сунуть руку за борт пиджака, чтобы выхватить портмоне. Штык-нож был в правой руке Комбата. На это движение бандита рука Комбата – та, в который был нож – резко взметнулась, и тяжелый штык-нож, пролетел пять метров, которые отделяли Рублева.

Бандит качнулся. И если бы за ним была деревянная стена, то скорее всего, штык-нож не позволил бы ему упасть, пригвоздив к доскам.

– Кто следующий? – выдавил из себя Комбат, вытаскивая из кармана пистолет.

На этот раз он уже не спешил. Комбат понял, у него есть шанс. Он стрелять может, а вот в него опасно, ведь за ним спирт.

Да у бандитов и не было таких намерений.

Они были парализованы страхом и напоминали кроликов, застывших перед удавом, зная, что смерть близка, а сделать ничего не могут.

– Сними его! Быстро! – обратился Комбат к высокому, не сводя глаз со Стаса, который так и остался сидеть, закинув ноги на стол и сложив руки на груди. – Ты что, оглох, урод!? Я с тобой не юмор шучу! Быстро выполняй! А если что не так, будь уверен, я не промахнусь, всажу тебе пулю прямо в вонючую пасть, понял? А ты сиди и не шевелись! Сиди, скотина!

У Комбата прямо-таки зудели пальцы нажать на спусковой крючок и разрядить в каждого из этих двух гадов всю обойму в пистолете и в автомате.

«Но нужно быть экономным, патроны мне еще понадобятся. Да и шум поднимать ни к чему».

Бандит мелкими шагами, боясь сделать лишнее движение рукой, двинулся к висящему на крюке Андрею Подберезскому.

– Сними его и аккуратно, осторожно, – Комбат руководил, время от времени бросая косые недоброжелательные взгляды то на Стаса, то на высокого бандита, который возился, распутывая узел.

Наконец тот снял Подберезского и тут же, не удержавшись под его тяжестью, упал на пол в лужу воды и крови.

– Дай ему пить! – приказал Комбат, сам оставаясь на месте, понимая, что это самая выгодная позиция, хотя спина у него была не защищена и из темноты хранилища в любой момент мог прогреметь выстрел.

И если бы Стас не толкнул стол на Комбата, то может быть, он остался бы в живых.

Но Стас решил рискнуть, понимая, что он в западне и из охотника превратился в дичь. Резким ударом ноги он перевернул стол и упал на пол. Комбат сделал пружинящий прыжок в сторону и трижды нажал на курок. Три пули пробили доски стола. Затем Борис Рублев отшвырнул стол.

На полу корчился с тремя смертельными ранениями Стас. Он хрипел, скреб бетон ногтями, и жизнь вместе с кровью вытекала из его тела. Высокий бандит, прижав к себе Подберезского, лежал без движения. И Комбат понял – этот ему уже не соперник.

Он одной рукой приподнял Андрея, приложил палец к артерии на шее. Та едва слышно вздрагивала.

– Ничего, ничего, Андрюха, мы с тобой и не из такого дерьма выбирались. И на этот раз выберемся. Я же с тобой. Держись, браток, держись.

Бандит попытался отползти к стене, но нога Комбата в тяжелом башмаке настигла его.

Удар в голову был настолько сильным, что бандит отлетел к стене и замер бездыханным.

– Вот так-то! Таким ты мне больше нравишься, ублюдок! Сейчас, сейчас, Андрюха, я тебе подсоблю, – Комбат опустился на колени перед своим избитым, потерявшим сознание другом. – Ну, давай же, давай! Открой глаза Он взвалил Андрея на плечи и двинулся из комнатки. Рублев прекрасно понимал, что те трое, ушедшие сменять пост у входа, выстрелы услышали и через пару минут окажутся здесь. И еще Комбат понимал, выйти из подземного хранилища через ворота ему не удастся. Значит, надо искать другой путь.

Он хорошо помнил план, который ему дал Бахрушин, знал об узких лабиринтах, о штреках, которые ведут к люкам на полигоне. Вот одним из них Комбат и решил воспользоваться. Он двинулся в темноту склада.

* * *

Минут через десять полковник Иваницкий уже был у входа на склад, а три бандита рыскали в подземельях, разыскивая Комбата. Когда они добрались до маленькой комнатки, где мучили Подберезского, то нашли три трупа.

И буквально озверели. Они бегали по складу, прячась за колонны, и кричали:

– Эй, козел, мент! Иди сюда, мы с тобой разберемся! Тебе отсюда живым не выбраться!

Комбат и без их истошных воплей понимал, выбраться ему будет очень сложно. Но он обязан был это сделать, ведь надо спасти Андрея Подберезского, надо вытащить его из этого гнусного подземелья.

Позвонили Гапону и рассказали о том, что произошло. Гапон был вне себя от ярости:

– А Иваницкий где? – спросил он у Гоши – у того бандита, который минировал подземное хранилище.

– Иваницкий в подземном складе.

– Гоша, взрывай!

– Так там же наши!

– Я знаю, не тупой, но я тебе сказал взрывай, значит взрывай. И быстрее!

Гоша забрался в машину и та, взревев мотором, понеслась к воротам за территорию, огороженную колючей проволокой. Гоша понимал, что если он не выполнит приказ Гапона, он не жилец. Отъехав на километр, он вытащил передатчик, положил его на соседнее сиденье и посмотрел на часы.

Борис Рублев в это время тащил Андрея Подберезского по узкой бетонной штольне.

– Скорее, скорее! Держись, Андрюха, держись! Скоро будем на свободе. Я тебе это обещаю.

Он добрался до штрека-колодца со ржавыми ступенями-скобами, вмурованными в бетон.

– Ну вот, теперь наверх. Только бы люк открылся!

Комбату повезло. Это был люк, который закрывался изнутри. Открыть его снаружи было невозможно, поэтому его и не заваривали. Такие же люки Комбат видел, когда в первый раз с Андреем лез в хранилище с бомбами и снарядами.

– Ну, ну! – Комбату казалось, у него не хватит силы открыть тяжелый ржавый люк, повернуть задвижку. – Да мать твою!..

Комбат упирался изо всех сил. Ругательство помогло ему справиться.., металл взвизгнул, задвижка подалась на один сантиметр.

– Ну вот! Еще! Еще! Давай, пошла, родная! – Комбат упирался, его кости хрустели и казалось, вот-вот из-под ногтей брызнет кровь. – Ну же! Ну!

Металл опять взвизгнул, задвижка отошла еще на пару сантиметров. Затем он тихо приподнял люк, упершись в него спиной, и сбросив на землю, полез вниз – туда, где лежал Андрей.

– Ну, Андрюха, приди же в себя! Приди!

Обхвати меня за шею, держись! Сейчас выберемся, я тебе это обещаю, поверь мне, браток.

Андрей пришел в себя и его разбитые губы приоткрылись в улыбке.

– Брось меня, Комбат, брось! Сам выбирайся!

– Да ты что, мать твою! Я брошу? Ты за кого меня держишь, Андрюха? Цепляйся, держись, сейчас полезем вверх.

И Комбат взвалил Андрея на плечи, поддерживая одной рукой его невероятно тяжелое тело, и принялся карабкаться вверх. Пот заливал глаза, но Комбат не обращал на это никакого внимания. Колодец был глубокий, метров девять.

В конце концов Комбат преодолел восемнадцать железных ступенек-скоб и выбрался наружу. Он рухнул на траву рядом с Андреем.

– Комбат, комбат… – тихо-тихо прошептал Андрей Подберезский.

– Держись, держись, сейчас мы будем уходить. Здесь уже посвободнее.

Хорошо, что стоял туман. Комбат опять взвалил на плечи Подберезского и пошатываясь, быстро двинулся вперед, провалился в густой белый туман. Минут через пятнадцать он уже добрался до колючей проволоки.

Здесь он не церемонился, просто рубил штык-ножом, лезвие которого было в крови, проволоку. Затем он поднял Андрея и двинулся по бетонной дороге, которая шла вдоль колючки.

– Ну вот, теперь мы в безопасности. Только бы добраться до машины. Туман, никак не могу сориентироваться где мы.

И в этот момент земля задрожала, пошатнулась под ногами Комбата, и Борис Рублев упал, накрывая собой Андрея Подберезского.

* * *

Прошло трое суток, а на законсервированном полигоне все еще продолжали, сотрясая землю, рваться запасы снарядов и авиабомб. Огромная территория полигона была похожа на страшное поле боя. Земля дымилась, черные облака гари плыли на запад, гонимые восточным ветром. К полигону уже стянули силы, подсчитывали потери.

Правда, жертв было немного. Погибло три солдата и один прапорщик. И еще несколько получили ранения.

– Так это ты все сделал? – каким-то одеревеневшим голосом спросил Матвей Гаврилович Супонев у широкоплечего мужчины, который стоял с пистолетом в руке у его кровати на втором этаже загородного дома.

– Нет, это ты сделал, – ответил Комбат.

– Слушай, может мы договоримся? Я человек не бедный, тебя не обижу. А если ты хочешь, можешь пойти работать ко мне. Будем партнерами по бизнесу. Ты станешь богатым, мужик ты крутой, мне такие нужны.

– Я с таким дерьмом не вожусь.

– Я тебе дам денег, много денег.

– Мне не нужны твои вонючие деньги. Ты урод и твое место на кладбище. Ты гнусный пес!

– Ладно тебе, ладно… Только посмотри сколько у меня денег!

– Мне не нужны твои деньги.

– А что тебе нужно? – спросил Супонев, облизав пересохшие губы.

– Мне нужна твоя шкура, ублюдок!

– Не горячись, не горячись, мужик! Кто тебя прислал? На кого ты работаешь?

– Я ни на кого не работаю.

– А кому ты служишь?

– Кому я служу – не твое дело. Да и не поймешь ты. Из разного мы с тобой теста слеплены.

– Ты из этого дома не выберешься, ты не уйдешь отсюда живым! Повсюду во дворе мои люди, они держат сейчас под прицелом окна.

– А вот это мы посмотрим, – сказал Комбат, подходя к Супоневу, – еще как выберусь.

Сядем сейчас в машину, возьмем все бумаги и поедем. Ты меня понял? – почти шепотом сказал Комбат, вытаскивая из правого кармана кожанки ребристую гранату. – Ты знаешь что это такое?

– Что? – спросил Супонев.

– Что вот это? – Комбат сунул указательный палец левой руки в кольцо. – Мы сейчас будем выходить отсюда вместе.

Но вначале возьмем документы. Если со мной что-нибудь случится, мы с тобой отправимся на тот свет вместе. Ты меня понял, Гапон? – и Комбат вырвал чеку, крепко прижав скобу к гранате. – Я буду держать тебя под руку, мы станем с тобой неразлучными, куда я туда и ты, ты меня понял?

Комбату не нужны были деньги, не нужны были алмазы, которые показал ему Супонев, его интересовали лишь документы – те несколько страниц с фамилиями, суммами, датами. Эти страницы Комбат сложил вчетверо и сунул во внутренний карман своей кожанки.

– А теперь пошли отсюда. Пойдем сядем в машину.

– Не стреляйте! Не стреляйте! Ничего не делайте! – истошно, свистящим голосом завопил Супонев своим охранникам, когда появился в ночной пижаме, в тапках на босую ногу на первом этаже своего дома.

– Идем, идем, – подбадривал его Комбат. – Знаешь, у меня пальцы немеют, могу нечаянно и уронить эту штучку – не зли меня.

Они сели в машину и поехали. Комбат сидел рядом с Гапоном. Охрана получила указание не двигаться с места, оставаться дома и не ехать следом.

– Куда ты меня везешь? Что ты собираешься со мной делать?

– Я собираюсь тебя прикончить.

– Может не надо? – сказал Супонев.

– Знаешь, если бы я на кого-нибудь служил, то может быть, ты и смог бы договориться с моим начальством. А со мной ты не договоришься, – Комбат разжал пальцы, бросая гранату под ноги Супоневу.

А сам в это время открыл дверцу и выпрыгнул в кювет. Прогремел взрыв. «Мерседес» загорелся.

Комбат поднялся на ноги, отряхнул землю и побрел, спокойный и уверенный в себе, с чувством выполненного долга. Он шел по высокой траве к небольшой речушке, которая, как знал Борис Рублев, впадает в Истру. Он хотел напиться, хотел скорее ополоснуть лицо.

Ему было хорошо.

Медленно вставало солнце. Диск отливал золотом и сиял не слабее начищенной солдатской пряжки.

– Ну вот и все, – сказал Комбат. – Думаю, Бахрушин будет доволен. Я сделал все что мог, все что было в моих силах.

Content

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
КОМБАТ НЕ ЖДЕТ НАГРАДЫ

* * *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23