Андрей ВОРОНИН

СЛЕПОЙ: РАЗВЕДКА БОЕМ

Глава 1

Летом тайга полна жизни. Особенно здесь, на юге Красноярского края, где жара иной раз доходит до тридцати градусов.

Не всю еще Сибирь испохабили. Не весь лес срубили для китайцев и японцев, не все равнины продырявили нефтяными скважинами, запачкали многокилометровыми масляными пятнами. Не всех пушных зверей перебили ради шкурок, за копейки скупаемых оптовиками. Земли еще до хрена и больше, заповедных мест хватает.

Солнечные лучи проклюнулись сквозь тяжелые ветки, защебетали птицы, радуясь новому утру, рыжая белка закопала в старой хвое кедровый орех. Всем было хорошо, кроме людей, спавших тяжелым беспокойным сном.

Пятеро валялись во вместительной брезентовой палатке, где топор можно было вешать от перегара. Кто-то стонал во сне, кто-то глухо матерился.

Каждому снилось свое, но ничьи сновидения нельзя было назвать ни светлыми, ни спокойными.

Один видел, как кровь впитывается в грязищу с глубоким следом от БТРа, как тускло поблескивают патроны в цинковом ящике. Он черпал их горстями, старался набрать побольше, про запас.

И вдруг показалась бледная рука покойника, уложенного на дно, спрятанного под патронами. Цинковый ящик оказывался гробом.

Другой, засев в разрушенной одноэтажной постройке с корявой надписью «Аудио-Видео», отслеживал в ночи потрескивание одинокого сверчка. Он четко знал, что это на самом деле снайпер.

Подпустил врага ближе, выстрелил, ориентируясь по звуку. Треск затих. Выбравшись из укрытия, он обнаружил на месте полутораметрового сверчка с зияющим в боку отверстием. Омерзительно огромное насекомое беспорядочно шевелило конечностями.

Третий пленник, руки связаны за спиной. Рядом на земле несколько бородатых типов. Сперва они переговаривались на чужом языке. Потом стали молиться, время от времени проводя ладонями по лицу. Третий знал, что последует дальше. Ножи уже готовы – с него будут обдирать кожу и свежевать, как барана…

Люди в палатке ворочались, скрипели зубами, сжимали кулаки. Спокойно спал только один из всей компании – абсолютно трезвый, он устроился в спальнике недалеко от костра, теперь уже погасшего. Еще двое бодрствовали – скоро должно было закончиться их дежурство.

Компания собралась не сразу – сперва четверо, потом пятеро, шестеро… Но с самого начала они ни разу не засыпали все вместе, кто-то обязательно бодрствовал с автоматом в руках. Смены у часовых не только ночные, даже среди бела дня кто-то должен отслеживать обстановку с оружием в руках. Такого человека нельзя отвлекать ни разговорами, ни работой.

Через полчаса бывшего сержанта Алексея Самойленко и отставного майора ВВС Дмитрия Воскобойникова должны были подменить. Пора будить сменщиков, чтобы умылись, привели себя в чувство. Кто крикнет, позовет по имени? В карауле нет старшего и младшего. На общем совете договорились, что прошлые заслуги, награды и звания здесь не в счет. Здесь все равны и никто не имеет права никому приказывать.

Воскобойников сидел на поваленном дереве и представлял себе, как сейчас завалится спать.

Лишнего шума не ожидается: Семен с Ди Каприо пойдут порыбачить, Бубен с Ильясом заступят на дежурство. Чем займутся Тарас с Витьком неизвестно. Но они не из самых шумных.

Бывший летчик расправил затекшую спину и оглянулся в сторону напарника. Тот в сотый раз медленно мерил шагами расстояние от мусорной ямы, где сжигали отходы, до дерева, пораженного неизвестной болезнью. Могучая ель наполовину облысела, опавшие иглы сменились какой-то бледной плесенью.

– Разбудишь? – поинтересовался Воскобойников. – Или мне?

– Сиди уже. Я все равно на ногах, – Алексей сместился в сторону палатки.

Приземистый, с рябоватым лицом, он ходил зимой и летом в черной повязке, как привык в Чечне. Не всем это нравилось, многим хотелось забыть Кавказ навсегда. Но еще у команды был такой общий принцип: каждый имеет право на свободу до тех пор, пока впрямую не задевает свободу и законные интересы остальных. Законных интересов у этих людей осталось немного.

В первую очередь безопасность, во вторую – сытость и тепло.

Воскобойников продолжил обозревать свой обширный сектор ближайших подступов к лагерю.

Солнце быстро набирало силу, его лучи уже лились золотистым густым медом на хвою и мягкую мшистую подстилку на земле. Дмитрий не слышал шагов напарника – бывший сержант-спецназовец двигался бесшумно даже тогда, когда в этом не было особой нужды.

Какой-то звук все же донесся сзади. Ничего в нем не было подозрительного, и Воскобойников продолжал смотреть вперед. «Может, оглянешься проверить?» – спросил внутренний голос. Семеро из восьми страдали мнительностью, Воскобойников входил в их число. Часто сущий пустяк заставлял напрячься все мускулы, схватиться за оружие и передернуть затвор.

Крыша у него не начала потихоньку съезжать, как у Толи Тарасова. А пустая тревога… Много ли найдется тех, кто смог бы на его месте жить как ни в чем ни бывало? «Может, все-таки оглянешься?» – повторил внутренний голос с интервалом в пару секунд.

Голова невольно совершила пол-оборота назад.

Напарника нигде не было видно. Возможно, он прибавил шагу и успел зайти в палатку. Возможно… Но в отряде изгоев существовало третье правило: никто ни в коем случае не должен оставаться один. В караул вдвоем, по грибы вдвоем, на рыбалку или стирку одежды вдвоем, на б…ки – если уж очень приспичило – вдвоем.

Сортирную яму устроили метрах в пятидесяти от лагеря, чтоб не воняло под носом. Пожелавшего облегчиться обязательно сопровождал «человек с ружьем». И никто не имел права ворчать, если у другого возникали проблемы с желудком.

Воскобойников смотрел на палатку, ожидая каких-нибудь изменений. В голове тикал секундомер, прошла почти минута томительного ожидания. Что предпринял бы он дальше, так и осталось неизвестным. Удар по голове отключил «картинку», и бывший летчик упал навзничь.

* * *

Истории у восьмерых были разными, а судьбы получились схожими.

Майор Воскобойников и капитан Барсков по кличке Барсик были пилотами двух «сушек», получивших в самом начале первой чеченской кампании приказ атаковать аул Ведено. Тогда погибли дети Шамиля Басаева. Где именно стоял дом полевого командира, тогда еще не слишком широко известного? Кто из двоих пилотов выпустил ночью ту ракету? Вина легла в равной мере на двоих. Они узнали о случившемся не сразу – по прошествии полугода. Конечно, испытали острую жалость: чем виноваты дети? Но выбора в ту ночь не оставалось, полетное задание нужно было выполнять.

А спустя полгода поползли слухи, что Басаев выясняет номера самолетов. Начальство авиаполка успокаивало обоих пилотов – летный журнал в сейфе, куда посторонним доступа нет.

Первая чеченская уже подходила к концу. Воскобойников попал в Грозный за месяц до того, как столицу Чечни позорно сдали боевикам. Встретил там знакомого офицера из комендатуры и сразу понял по его лицу, что есть плохие новости.

Офицер рассказал, как в руки ему попали бумаги с брошенной боевиками базы. Все самое важное бандиты успели унести. Осталась в основном пропагандистская макулатура. Среди прочего номер газетенки со статьей, посвященной давнишнему обстрелу. Дети Басаева нигде не упоминались.

Приводилось общее число погибших мирных граждан, фотографии разрушенных домов, кое-какие подробности. Что хуже всего, указывались точные номера самолетов и паспортные данные обоих пилотов – Воскобойникова и Барскова.

Итак, Басаев точно знает убийц своих детей.

Самый мирный и покладистый чеченец до последнего вздоха будет искать случай отомстить. А что уж говорить о Басаеве? Даже если его где-нибудь шлепнут, у такого человека куча родни. Чеченцы не умеют забывать, прощать. Кровная месть – закон, который не нарушается никогда. Человек, не исполнивший долг, автоматически передает его следующему в очереди.

Кто же продал их с Барсиком? Кто-то из своих – тут сомнений быть не может. Суки рваные.

Все знали, что боевикам продают российское оружие, боеприпасы, сведения о передислокации частей. Но чтоб вот так продать конкретного человека… Вернувшись в часть, майор полез выяснять отношения с командиром полка – тем самым, который начисто исключил возможность утечки. Командир выдвинул встречное обвинение: мол, кто-то из них двоих хвалился по пьяни – вот пусть и пожинают плоды.

Воскобойникову кровь ударила в голову.

Схватил командира за грудки… Потом и вспомнить не мог, кто и когда его оттащил. Сперва отстранили от полетов, потом вызвали в Москву разбираться. Там сказали, что психологическое состояние не позволяет ему продолжать службу в авиации. Предложили уволиться из вооруженных сил по состоянию здоровья, с сохранением полной пенсии.

– Не нужны мне ваши подачки! – возмутился майор, – Я приказ. Родины выполнял и что получил в результате? Не у какого-нибудь малолетки ко мне счет, я кровный враг Басаева!

Его передали фээсбэшникам. Те обещали помочь и в самом деле помогли – быстро продать двухкомнатную квартиру в Курске, купить на вырученные деньги однокомнатную в Подмосковье.

Устроили на работу начальником службы охраны в местном, отделении коммерческого банка.

– Поменяйте мне документы, – просил Воскобойников. – У меня не Иванов и не Петров фамилия. По такой разыщут и здесь.

– Что вы уж так паникуете? – поморщился собеседник в штатском. – Военный человек, мужчина в конце концов. У нас здесь ЦРУ не может достать тех, кого мы в свое время завербовали и кто потом к нам перебежал. А в ЦРУ не абреки работают.

– Вы лично бывали в Чечне?

– Два раза ездил в командировку. В обшей сложности месяц оттрубил.

– А я два года. И не только с воздуха видел этих людей. Они за смерть взрослого сто лет мстят. Если убийцу достать не смогли, достают наследника. Про детей я вообще не говорю, за детей они такую казнь придумают, что чертям тошно станет. И не надо вспоминать американцев. Много здесь америкосов по улицам ходит? А чечены везде есть. Что у нас в Курске, что здесь, в этих долбанных Электроуглях.

Новое место жительства быстро разочаровало Воскобойникова и его семью. Курск был город как город, а здесь натуральная дыра, бомжатник.

До Москвы все равно далековато – сперва на маршрутке, потом на электричке пилить.

– Извините, что не на Кутузовском проспекте поселили.

– Ничего, обойдусь. Вы мне смените фамилию.

И жене с дочкой заодно. Только чтобы не вся Лубянка знала, чтобы не все секретарши за кофе посудачили по этому поводу.

Ничто не делается так медленно, как бумажные дела. Воскобойникову пришлось собирать справки, ждать в очередях. В конце концов он сдал в ФСБ два паспорта и метрику дочери. Но к этому времени они с женой уже измотали друг другу нервы до предела.

Каждый смуглый темноволосый человек, встреченный Воскобойниковой на улице или увиденный из окна, вызывал приступ страха, депрессии.

На все попытки мужа успокоить ее Светлана отвечала истерикой, обвинениями. Обвиняла его во всем: в выборе военной карьеры, в неумении дать взятку кому надо и откупиться от отправки на войну, в том, что из сотен летчиков, побывавших на Кавказе, именно его ракета угодила в басаевский дом.

– На тебя вечно будут все шишки сыпаться – так тебе на роду написано. А я не хочу получать рядом с тобой свою долю.

Воскобойников не мог излечить жену от страха.

Хотя бы потому, что сам боялся всерьез. Но не сдавался, не раскисал. Он-то отлично знал, что чеченцы на самом деле бывают разные – в том числе рыжеволосые, голубоглазые, говорящие на русском без малейшего акцента.

Он вглядывался во всех людей подряд, пытаясь отличить посланных с Кавказа убийц по более мелким и тонким признакам – форме ноздрей, разрезу глаз. Потом понимал, что это глупо – что им стоит нанять киллера славянской внешности?

Супруги мучились бессонницей. Долго ворочались, потом начинали есть друг друга поедом.

Первое время не повышали голоса, чтобы не будить ребенка. Потом однажды нервы у жены не выдержали – закатила такую истерику, что соседи стали в стенку стучать.

Одним словом, в день получения новых паспортов они сразу подали на развод. К этому времени летчик убедился: даже если изменить внешность, ни жена, ни дочка не будут знать покоя рядом с ним.

Глава 2

Очнувшись, Воскобойников почувствовал, что руки связаны за спиной. Рядом валялся Алексей Самойленко – судя по всему его тоже оглушили.

Из палатки вышел незнакомец в потертых белесых джинсах и легкой, видавшей виды куртке из плащевой ткани. В руках три «калаша», конфискованные пистолеты рассованы по карманам.

«Неужели все, конец? – подумал Воскобойников. – Нет, только начало. Никто здесь легкой смертью не помрет».

Он сам не ожидал от себя такого спокойствия – спокойствия обреченности. Может, в самом деле лучше страшный конец, чем бесконечный страх?

Бросив оружие на землю, незнакомец оставил себе один автомат. Свободной рукой взял миску, еще не отмытую после вчерашней трапезы, и громко постучал ею о закопченный бак с остатками ухи.

– Подъем!

Алексей приоткрыл глаза и дернулся, – но связан он был так же надежно, как и Воскобойников.

– Эй, народ! – крикнул незнакомец еще громче.

Серо-стальные глаза смотрели спокойно, почти равнодушно. На первый взгляд, ничего угрожающего, но сразу ясно, что незнакомец умеет когда нужно быть беспощадным.

«Продался, Иуда. А где остальные? Если уж нас выследили, то вряд ли отправили кого-то одного», – летчик с трудом огляделся, но никого больше не заметил.

Утро цвело всеми красками, птицы радостно распевали, равнодушные к беде людей, застигнутых врасплох.

В палатке зашевелились, впрочем, особой активности не наблюдалось. Воскобойников услышал ворчание Жоры Бубнова, у которого явно раскалывалась голова после вчерашнего. Выдержав паузу, незнакомец снова постучал миской по закопченному баку.

– Приехали. Выходи по одному.

Тут из палатки высунулось припухшее лицо с узкими щелками вместо глаз. При виде чужака глаза сразу раскрылись во всю ширь – сна и похмелья как не бывало.

Незнакомец помахал стволом, приглашая Бубна двигаться вперед. А тот оцепенел, таращился на него как на привидение. Тяжелой после пьянки головой пытался понять, наяву это все или привиделось во сне.

Алексей Самойленко тем временем напрягал все мышцы, пытаясь ослабить веревки. Стиснул зубы и тихо хрипел от нечеловеческого усилия.

На лбу и виске надулись жилы – казалось, голова, налившаяся кровью, лопнет сейчас, как воздушный шар.

Как он мог так опозориться, прошляпить этого подонка с тонкими губами и гнусно-насмешливым выражением лица? Майору простительно, его стихия небо. Только он, Алексей Самойленко, до сих пор считающий себя спецназовцем, только он один будет виновен в гибели своей и остальных ребят. Ни серебряный нательный крест, ни последняя в жизни молитва не помогут на том свете искупить вину.

…За чеченские дела Алексей вины не чувствовал. Штурмовали село, в котором окопались гелаевцы. Сперва его обрабатывала авиация, потом утюжила артиллерия. Потом на дымящиеся развалины пошел спецназ, и почти сразу же лучшего друга Алексея сбила пуля.

Он шел в атаку в бронежилете, но удар в живот был слишком силен. Друг корчился в грязи, как человек, получивший удар чугунной лапой в солнечное сплетение. Самойленко притормозил, нагнулся, чтобы оказать первую помощь.

– Спокуха, я в порядке.

– Точно? Ну я тогда пошел.

По негласному правилу, принятому среди бойцов спецназа, человек, получивший такую вот весточку от смерти, уже не должен был в этом бою лезть на рожон, вставать в первый ряд. А друг полез. Во второй раз снайпер учел свою ошибку – пуля пробила сонную артерию.

Алексей осатанел, вряд ли он в эту секунду беспрекословно подчинился бы команде отступать.

Такой команды не последовало, и село было взято штурмом.

В отдельных домах продолжали отстреливаться. Самойленко лично накрыл одного такого стрелка. Заполз в дом убедиться, что враг мертв, и услышал в погребе шорох. Кто-то из ублюдков решил схорониться, чтобы потом выстрелить ребятам в спину. Алексей швырнул в темноту гранату, потом оказалось, что в погребе пряталась от войны семья…

Теперь он мечтал оказаться на месте Бубна.

Пусть без оружия, зато со свободными руками. Он бы не таращился как идиот, он бы бросился на врага. Даже если поблизости свора чеченцев. Лучше погибнуть в неравном бою, чем попасть на заклание к этим зверям – распорют тебе живот, найдут сухую веточку и станут медленно, с улыбкой наматывать на нее кишки.

Или начнут стругать на мелкие ломти. Начнут с пальцев, потом обчистят руки до костей, потом примутся за спину. У них на этот случай свой метод разработан. Такой, что крови выливается немного и ты достаточно долго остаешься живым.

В тебя вливают какой-то настой, который не дает вырубиться от болевого шока. Один парень, переживший плен, рассказывал, как кромсали омоновца у него на глазах. Уже кости руки и ног белели, а мужик еще оставался в сознании, чувствовал боль. Неужели Бубен и все другие пропили вчера все мозги? Или страхом можно загипнотизировать даже таких людей?

Тем временем в палатке уже сообразили, что к чему. В отличие от Бубна, загораживающего выход, остальные четверо протрезвели мгновенно и лихорадочно искали оружие.

* * *

Их не просто вычислили, не просто сняли караул, у них еще забрали оружие. Одну «пушку» из-за пояса, ее ствол вжимался в поясницу. Другую с живота, от ее ребристой рукоятки еще остался на коже след. Вроде не так много оприходовали вчера, чтобы ничего не почувствовать.

Молча обменявшись взглядами, они уже решили дорого продать свои покалеченные войной жизни, как вдруг незнакомец произнес:

– Будем считать, что с проверкой мы покончили. Вылезайте, разбирайте стволы и развязывайте этих орлов.

* * *

Вначале не верилось, что оружие снова у них в руках. Проверяли обоймы в пистолетах, автоматные рожки – патроны на месте. Развязанный Алексей кинулся на незнакомца с кулаками. Его с трудом оттащили, но общее настроение было совсем не благоприятным для чужака.

С разных сторон на него нацелились стволы.

– Ну-ка, руки за голову.

Обыскали. Нашли пачку сигарет «Camel», зажигалку, CD-плейер и тысячу рублей с мелочью, Ничего похожего на оружие, нет даже ножа.

– Попугать решил?

Незнакомец присел на землю и спокойно смотрел снизу вверх на обступивших его людей.

Взгляды были разными – от угрюмо-тяжелого до кипящего от злости. Казалось, еще секунда и пришельца забьют ногами и прикладами.

– Растолкайте мужика, – кивнул он в сторону спального мешка, где здоровым и крепким сном продолжал почивать их товарищ.

– Е-мое! Мы тут по три раза родили, а Семену хоть бы хны.

– Дрыхнет себе и в ус не дует.

Ни один волосок густых, аккуратно подстриженных усов действительно не шевелился ни от дыхания, ни от легкого дуновения ветерка.

– Вот счастливчик. Нас бы тут живьем закопали, а он бы даже с боку на бок не перевернулся.

Эй, Семен, завтракать пора! , – Еще только полвосьмого, –'– произнес Семен, не открывая глаз.

– Откуда он знает? – восхитился белобрысый Витек.

– Чует носом, что воздух еще не прогрелся, – предположил кто-то.

– По цвету век. Видит, насколько просвечивают. Солнце поднялось, – и они уже розовые, – была другая версия.

Завязался короткий спор, который Барсков не пожелал разрешить самолично. Общее настроение изменилось, незнакомца уже не рвались уничтожить, стереть с лица земли. Решили для начала выяснить, кто он и откуда, как разыскал их в дебрях.

– Захочешь – найдешь, – спокойно ответил непрошеный гость. – Слабовато у вас ребята дело поставлено.

– Кто ты такой, чтобы нас здесь учить?

Гость усмехнулся:

– Я думал, претензий не возникнет. Вы хоть осознали, что сейчас стряслось? Безоружный человек снял караул, забрал у вас из под носа стволы и мог бы преспокойно продать всех хоть оптом, хоть в розницу, хоть чеченцам, хоть черту с рогами.

Этот факт сознавали все, кроме спящего Семена. Просто не верится. Столько лет ежедневного напряжения, самоконтроля и вдруг…

Им и раньше случалось выпить. Без этого они бы не смогли так долго выдержать напряжение, вести жизнь изгоя в родной стране – к этому невозможно привыкнуть.

Пить садились раз-два в месяц. Барсков, как сторонник здорового образа жизни, неизменно и добровольно воздерживался. Кому-то приходилось подавлять спазмы желудка, жаждущего огненной воды, и заступать на дежурство. Разве это не было проявлением дисциплины, столь важной для команды?

Даже если запас водки и спирта не исчерпывали полностью, наутро никто не смел даже заикнуться насчет опохмелки. Почему же сегодня все разом утратили бдительность? Нужно найти объяснение. Пока не найдешь, кусок в горло не полезет.

– Скажи толком, как у тебя это вышло.

– Если завтра придет настоящий враг, он меня копировать не станет. Дело в вас самих, вы тут как дачники не пикнике устроились.

– Придержи язык, – снова рванулся Алексей, который больше других чувствовал себя виноватым.

– Тихо ты, – нахмурился Бубен. – Сегодня он имеет право нас с дерьмом мешать.

Никто не возразил. Все вспоминали происшедшее. Слава Богу, это оказалось только проверкой.

– Может, Кормильцев тебя подослал?

– Первый раз о таком слышу.

– Какого хрена болтаешь лишнее? – теперь Алексей накинулся на Бубнова, упомянувшего о «спонсоре». – Если муть в башке еще не осела, держи, по крайней мере, язык за зубами.

– В натуре, Бубен. Нашел что спросить. Нам теперь его и отпускать нельзя, слишком много знает.

– А я и не спешу вас покидать, – заявил незнакомец. – Не для того сюда тащился.

– Это мы будем решать, как с тобой дальше быть. Ты давай поконкретней. Как нас нашел? Ни одна живая душа тебе дороги показать не могла.

– Творите добро и вам воздается сторицей, – иронично произнес человек в потертых джинсах. – Шутки шутками, но это как раз тот случай. Было дело, выручил одного типа из тех, кто пальцы держит веером. Не люблю, когда десять лезут давить одного. На днях он меня разыскал с приятной новостью. Вроде бы один приезжий кучу бабок ихнему шефу отвалил, чтобы помог взять живыми восьмерых по списку. Их базу приезжий показал на карте, предупредил, что все вооружены.

Несколько человек из команды переглянулись, но прерывать не стали.

– Почему он обо мне вспомнил? Просто заходил в свое время поблагодарить, видел у меня дома трофей.

– Какой еще трофей? – скептически поинтересовался Самойленко.

– Ухо копченое. Красивое ухо, с золотой серьгой.

– Дешевый пи…еж, – отрезал Алексей. – Этот тип еще опасней, чем я думал. У него целая легенда заготовлена.

Человек в потертых джинсах замолчал, провел рукой по русым волосам ото лба к затылку.

– Чего замолчал?

– Хотите дослушать «дешевый пи…еж»?

– Ты говори, не отвлекайся.

– Я человек не обидчивый. Мне просто скучно рассказывать, когда народ не верит.

– Чье это ухо было?

– Одного крутого абрека. Сотню человек под началом имел. Брата отправили, попросили привезти доказательства. Хочешь, труп сфотографируй, хочешь, ухо отрежь. Только правое. В правом ухе этот абрек серьгу носил. На цепочке золотой шарик с бриллиантом – скромно и со вкусом. Брат решил, что фотопленка вещь ненадежная. Может, нырять придется, может, гореть – запортятся кадры. Вот он и привез ухо.

Прокоптил над костром, чтоб ненароком не испортилось. Посмотрели, убедились и вернули – можешь себе оставить.

– А ты при чем?

– Брат погиб. В Чечне выжил, а здесь разбился на мотоцикле. Он мне рассказывал, во сколько оценили его голову. И на всякий пожарный предупредил: если с ним вдруг что случится, к примеру заболеет и помрет, придется мне жить осторожно.

Когда абреки не успевают отомстить, когда человек без их помощи уходит на тот свет, они переносят месть на брата.

– Врет, – убежденно повторил Алексей.

– Да погоди ты, – отмахнулся Воскобойников. – Чье задание? Кто его посылал?

– Насчет этого он никогда не отчитывался.

– А может, помогли ему разбиться?

– Нет. При мне все случилось. Я сам на втором мотоцикле гнал.

– Да он над нами издевается. Поосторожней, мужик, а то сейчас собственное ухо в зубы получишь.

– Сперва дайте докончить. Не так уж много осталось… Короче, мой знакомый подумал: вдруг я имею отношение к этим восьмерым – то есть к вам. Да и вообще – не очень ему понравилось, что русские русских чеченам сдают.

– Дело обычное, – прищурился Воскобойников.

– А я про ваш отряд ни сном ни духом. Приятная неожиданность. Вчера вечером сошел с трассы.

И вот я здесь, с первыми лучами зари.

Глава 3

Незнакомец назвался Глебом. Восемь во всем разуверившихся мужиков не спешили верить, что он явился сюда на помощь, из чувства солидарности. Осознал свое родство с ними, общность судьбы. Гость не похож был на человека, загнанного в угол.

Это их предали, бросили без прикрытия. Брезгливо отвернулись, как от людей, перепачканных в невинной крови. «Скажите спасибо, что вас не отдали под суд, как некоторых других».

Впрочем, Толю Тарасова судили и признали невменяемым на момент совершения «преступления». Кому нужен такой вердикт, после того как бывшего замкомполка целый месяц демонстрировали по программам новостей в клетке для подсудимых? Демонстрировали всей Чечне – вот он, запоминайте.

Потом посадили в психушку за колючую проволоку. Мол, мы тебя прикрыли, но ты уж сделай милость, побудь здесь для виду пару лет.

Да с этими психами через месяц станешь таким же, как они. Не пойдет!

К концу недели замкомполка сломал челюсть двухметровому амбалу санитару, посмевшему на него замахнуться. Тарасова скрутили, продержали неделю в изоляторе. Думали, выйдет оттуда шелковый – как бы не так. Он просто затаился.

Ждал удобного момента и скоро дождался. Охрана в больнице была дешевая, и он без проблем выехал за ворота, договорившись с водителем мусоровоза. Потом его полгода преследовал гнусный коктейль из мусорных запахов. Но все равно лучше, чем памятный запах крови.

Через полгода его изловили – как только он решился навестить мать. На место возвращать не стали. Предложили работу, уже не в Чечне, а в России. Работу грязную, но разовую. «Будешь бегать, абреки рано или поздно достанут, распилят на части. Окажи нам услугу, и прикроем тебя до конца дней».

Он послал подальше человека в штатском. «Услуги я все уже оказал на войне, хватит с вас. Хоть до конца дней сажайте, я готов». – «Спокойной жизни захотел? Не получишь. Иди гуляй на все четыре стороны».

…Глеба связали тем же самым проводом, каким он связал охранников. Он как будто был к этому готов, даже не стал протестовать. Только время от времени просил, чтобы поднесли пачку и огонек.

Вытягивал губами сигарету, закуривал и спокойно ждал, что решит «совет стаи».

Семен Барсков уже проснулся. Вылез из спальника, потянулся с хрустом и собрался, как обычно, делать зарядку. Тут его взгляд упал на связанного незнакомца, прислоненного спиной к стволу.

– Не понял.

– К тебе, между прочим, приходил, – заметил Тарасов. – Подкрался, ножик достал. Я проснулся среди ночи – ни хрена не понимаю. Кто это так к Барсику приник, с кем такая любовь?

– Нет, серьезно, – Семен дешево не покупался.

Все свидетели разговора в очередной раз позавидовали непоколебимому оптимизму румяного человека с ровно подстриженными усами.

Вроде бы вместе с Воскобойниковым слетал на задание, вроде бы оба выпустили ракеты по Ведено. Только вот майору каждый день мерещатся призраки возмездия, а капитан энергично делает зарядку по утрам. Рассчитывает до ста лет прожить.

Он единственный из всех не верил, что чеченцы смогут их разыскать:

– Велика Россия. Вы только прикиньте, одних городов сколько. Да здесь любая звезда затеряться может, хоть Джек Николсон. Забурится, если надо, в каком-нибудь Абакане, прикинется шлангом. Будет подрабатывать по мелочам и покупать в магазине чернила. И ни одна спецслужба в мире его не раскопает. А вы говорите чечены. Кишка у них тонка всю Россию прошерстить.

Ему хотели верить, но не могли. И поэтому возражали с ожесточением:

– Если б там шла полным ходом мочиловка, может быть, у них бы руки и не дошли. Но сейчас их там, на месте здорово прижали, серьезно рыпнуться боятся. Значит, будут по мелкому пакостить. Среди прочего и долги попробуют вернуть.

Думаешь, они не в курсе, что нас никто давно не прикрывает?

– Говоришь, Россия большая? – добавлял другой. – А ихний культ кровной мести ты в расчет не берешь? Вся Чечня сотни лет на этом держится: найти и отомстить. У них в этом деле такой опыт, что любая спецслужба отдыхает.

– Что наш русский мужик? – вступал третий, – злится, на стенку лезет. Потом устанет, присядет бутылку раздавить. Выпьет, пожалуется на жизнь. Глядишь, и запал уже не тот. Может у нас старый дедок завещать месть сыну? Да сын покрутит пальцем у виска: «Одурел, старик? Сам не решил своих проблем, теперь на меня вешаешь? Мне завтра на техосмотр надо подъехать, послезавтра внучке твоей к школе новые кроссовки купить, в четверг у меня рыбалка, а в пятницу баня. И больше не суши мне мозги: что было, то сплыло». А у них, у абреков? Сын всю свою жизнь ради мести поломает. Если сам без рук, дом продаст, последнюю рубашку снимет, чтобы нанять убийц. Пусть Ильяс подтвердит, если не веришь.

Ильяс неохотно кивал. Его самого фээсбэшники подцепили на этот крючок.

– Каждый из нас не простого горца обидел, – продолжалась обработка Семена. – Особенно вы с Димой. Ты представляешь Басаева и его возможности? Да он львиную долю забугорных бабок получает, особенно теперь, после смерти Хаттаба. Что Хаттаба замочили – верю. Он был приезжий, со стороны, рано или поздно его должны были замочить. Про Шамиля не поверю никаким фотографиям. Он там все ходы-выходы знает.

Вроде бы из лучших побуждений пытались раскрыть Семену глаза. На самом деле, многих брала зависть: им отовсюду мерещится опасность, им снятся кошмары, а Семен до сих пор не заразился этим настроением.

– Почему мы до сих пор еще живы? Соблюдаем правила, не застаиваемся на одном месте.

С невозмутимым видом капитан стоял на своем.

Пускай дрожит враг, а ему, Семену Барскову, бояться нечего, просто он не хочет бросать товарища одного. Вместе полетели в тот раз на задание, вместе были рассекречены, вместе расплевались с начальством и уволились из армии, значит и дальше надо держаться рядом.

Повседневный быт команды доказывал искренность пилота. Вряд ли кому-то по силам так искусно маскировать напряжение, натянутые нервы.

Долгое время Барсик безумно раздражал всех, кроме своего друга и коллеги. В конце концов к его невозмутимости привыкли и только изредка прикалывались, как, например, сейчас…

– Если серьезно, – повторил отставной капитан.

– Серьезно нет времени рассказывать. Сейчас будем совет держать, садись входи в курс по ходу дела.

Рыбалку и прочие мероприятия отложили в сторону. Нужно было срочно разбираться, кто и зачем появился ранним утром в лагере. Был вариант выбить правду из гостя – не меньше половины команды не остановились бы перед тем, чтобы подпалить ему шкуру. Но чутье подсказывало, что такое дознание вряд ли закончится быстро и даст надежный результат.

– Выскажемся по очереди, – предложил бывший замкомполка. – Кто ему верит, кто нет?

И почему.

Первым слово взял Ильяс, самый младший по возрасту.

– Не верю. Почему, не могу объяснить.

– И на том спасибо.

Выполнив свой долг, Ильяс заступил на дежурство. Этот парень-полукровка не меньше других имел право высказывать собственное суждение. Он исполнял примерно ту же самую миссию, о какой говорил незнакомец. Его тоже забросили в Чечню закрыть вопрос с одним непростым деятелем. Миссию Ильяс выполнил, правда, доказательств не привез. Их и не просили. Он считал, что исполняет родственный долг, до последнего момента не подозревая, как все обстоит в действительности.

– А я верю, – твердо сказал Воскобойников. – Мужик мог бы всех нас спокойно оприходовать.

Это мнение тоже не вызвало дополнительных вопросов.

Следующим в круге сидел белобрысый курносый Витек, попавший в Чечню зеленым солдатиком-срочником. Он так и не понял толком, в какое дерьмо угодил там однажды ночью. Провоевал еще полгода, вернулся домой. Спокойно жил-поживал, пока другой темной ночью его чуть не отловили трое людей неславянской внешности.

Вид их и действия настолько испугали Витька, что больше он не появлялся ни дома, ни у друзей.

Если бы парня не подобрал Кормильцев, курносый нос и белобрысый чуб притормозили бы разве что у Тихого или Северного Ледовитого океана. А может, и в плавание пустился бы Витек в надежде обосноваться на необитаемом острове.

– Драпать надо прямо сейчас, – скороговоркой выпалил парень. – Он же ясно сказал, что нас вычислили.

– То есть ты ему веришь?

Витька считали малость придурковатым. Но в этой чрезвычайно сомнительной ситуации, возможно, стоило принять в расчет и его мнение.

– Не верю, он с ними заодно. Но лучше здесь не задерживаться.

– Кто с кем заодно? – решил уточнить Воскобойников, – Он и чеченцы? Тогда какого хрена…

Но летчику уже махнули рукой: закругляйся с интервью, нашел у кого уточнять. Сейчас такую канитель разведете, что до вечера не выберетесь.

– Верю, – поднял медвежью лапу Бубнов.

Бубен не мог забыть, как незнакомец смотрел ему в глаза, держа палец на спусковом крючке автомата. Душа, отяжелевшая после спирта и сумбурных сновидений, вмиг сделалась легкой, как перо. За доли секунды опустилась на глубокое дно мрачного ущелья и снова воспарила вверх, к солнцу, как только оказалось, что в чужих серо-стальных глазах не записан смертный приговор.

Бубен чувствовал себя заново родившимся и не мог не испытывать благодарности к незнакомцу.

– Он в самом деле хочет помочь. Просто ткнул нас носом в собственное дерьмо. Мы считали, что ситуация под контролем, а на самом деле – ни хрена не под контролем.

– Согласен, – кивнул замкомполка, которого в команде называли Тарасом. – Не похоже, что он гнида. Мог он взять нас тепленькими? Мог. Честно сказать, он мне здорово испортил настроение. Я-то думал, хуже не бывает. Бывает. Как говорила моя бывшая жена: я в шоке. Неужели мы с вами так дешево стоим? Так дешево, что можно в одиночку, без оружия поиметь нас вдоль и поперек?

Вопрос повис в воздухе. Тем временем Бубен тяжело поднялся с места, повесил на грудь автомат. Высморкался в кострище и отправился в караул вслед за Ильясом.

– Если вспомнить древних римлян, я поднимаю палец вверх, – резюмировал Тарас. – Конечно, он нам рассказал только часть правды. Но это нормально. Вспомните каждый себя. Многие здесь жаждали исповедаться, даже зная, что их сочувственно выслушают?

– Врет от начала до конца, – дождался своей очереди бывший спецназовец в черном платке. – Я не говорю, что он конкретно чеченам продался.

Но у него двойное дно, без вариантов. Это профессионал. Меня еще никто не брал голыми руками – с корнем ручонки вырывало. А он, сука, подкараулил момент. Это профессионал, такие работают за большие дивиденды.

– За большие дивиденды? А кто, если не чечены, готовы за нас отстегнуть? – еще не успевший далеко отойти, Бубен выкатил от умственного напряжения невыспавшиеся глаза с красноватыми белками. – Может…

Все поняли, кого Бубен имеет в виду. Вдруг Кормильцев для их же блага нанял на пару дней крупного спеца, чтобы проверил отряд изгоев на прочность и дал несколько полезных советов? Но какого черта незнакомец молчит? Стоило ему сослаться на «спонсора», и большая часть вопросов тут же отпала бы.

Седьмым по счету высказывался Ди Каприо.

Этот человек всегда держался особняком, он был из породы тех, кто плохо вписывается в любой коллектив. Вчера он, правда, сел пить вместе с остальными, но пил молча, не принимая участия в разговоре. Он, единственный из всех, до сих пор никому не поведал свою историю.

Кличку ему придумал Ильяс, не лишенный чувства юмора. Это ему пришло в голову приклеить фамилию нежного красавчика, кумира малолеток к этому жутковатому уродливому лицу.

Именно Ди Каприо Кормильцев встретил первым, именно ему первому оказал помощь. Кормильцу тогда ничего не стоило отстегнуть тысячу баксов на несколько пластических операций.

У Ди Каприо здорово обгорели лицо и левая рука. Перед врачами не ставили задачу изменить его черты – они и так уже сплавились в огне и восстановлению в прежнем виде не подлежали. Хирурги просто попытались сделать из корявой перекошенной маски более или менее нормальное лицо.

Им удалось слепить нос и некое подобие губ, натянуть новую кожу на щеки и подбородок. Ди Каприо снова стал похож на человека, но человека с жутковатым, как у бракованного манекена, обличьем.

– Какая разница, правду он сказал или нет? – внятно послышалось из подобия рта, прорезанного скальпелем. – Новые люди нам не нужны. И без того перебор.

Вывод напрашивался сам собой. С одной стороны, люди не нужны, с другой – отпускать того, кто слишком много видел, чревато большими не приятностями. Ди Каприо явно голосовал большим пальцем вниз.

Нужно сразу уточнить, что мрачного молчуна, сидевшего сейчас на корточках рядом с Барсковым, никто бы не посмел назвать Ди Каприо в глаза. За такие шуточки «красавчик» мог запросто вышибить мозги.

Его побаивались все без исключения, даже Тарас и спецназовец Самойленко. В лицо обращались уважительно: Николаич. Но между собой, как бы компенсируя собственную почтительность, с усмешкой называли «звездным» именем.

– Теперь твое слово, – обратились к Барскову. – Семеро высказались, можно было сделать для себя выводы.

– Опера, – на лице Витька появилась глуповатая улыбка.

Он взял конфискованный CD-плейер и запустил диск, предварительно вставив в уши миниатюрные наушники.

– Опера, блин.

– Погоди ты со своими впечатлениями. Давай Семен, подводи черту.

– Ни хрена я так и не понял. Пусть кто-то один мне толком…

Закончить он так и не успел. У Витька отвисла челюсть, парень инстинктивно подался назад.

Один из часовых – а именно Бубен – высоко поднял вверх руку, подавая сигнал тревоги.

В отряде изгоев были установлены два варианта такого сигнала: в виде жеста и звуковой – едва слышный свист, похожий на птичий. Жоре Бубнову дольше всех пришлось тренировать этот свист. Даже Николаич нормально свистел из своей прорези. А у Бубна получалось то слишком громко, то чересчур по-человечьи. «Ты, Жора, видать, сам себе спросонья на ухо наступил», – говорили ему, намекая на медвежью косолапость.

Вот и теперь Бубен предпочел подать знак рукой. Его спина хорошо просматривалась – на выцветшей от солнца рубашке проступило большое темное пятно пота. Выбросил вверх два пальца, потом еще два… Круг людей, присевших на подстилку из мха и старых иголок, мгновенно распался. Все кинулись разбирать оружие.

Глава 4

Тот самый Кормильцев, которого в команде называли обычно Кормильцем или Спонсором, первым создал в Москве сеть интернет-кафе.

Для начала они с товарищем рванули в Штаты, где два года оттрубили в таких же кафе менеджерами низшего звена. Приглядывались, мотали на ус, соображали, что можно будет перенести в Москву один к одному, какие моменты придется менять.

Вернувшись, раскрутились очень быстро, если принять во внимание небольшой начальный капитал. Одно кафе, три, пять. Ниша пока еще была свободна, сопротивления они не чувствовали. Пришлось, понятное дело, отстегивать чиновникам из мэрии и «крыше», но эти расходы они с самого начала заложили в бюджет.

Конкуренция не заставила себя долго ждать.

Нефтеносный участок можно застолбить, а интернет-кафе похоже на скважину, которую твой соперник может пробурить чуть ли не в любой точке большого города. И прибыль обязательно потечет.

Вот и начался период войны. Конкуренты подсылали друг другу клиентов с вирусами на дискетах. Потом научились приему еще более простому.

Путешествуя по бескрайним просторам Интернета, «засланный казачок» просто набирал нужный адрес сайта, с которого скачивалась программа-убийца, разъедающая файлы на винчестере.

Случались ночные налеты с битьем витрин, порчей мебели. Компьютеры тривиально раскурочивали, кидая об стенку. Пока менты успевали прибыть на место, дело уже было сделано.

Состояние войны продолжалось недолго. В конце концов заинтересованные лица сели за стол переговоров и выработали условия мирного сосуществования. Прибыли пошли уже не такие сумасшедшие, зато теперь купоны можно было стричь спокойно.

Кормильцев и его напарник Рудаков делили доходы пополам. Вначале оба денно и нощно думали об усовершенствовании своих кафе, пытались нащупать эксклюзив, на котором можно было бы объехать конкурентов. Более мощные «мозги» и высокоскоростные модемы? Дизайн столов, цвет пола и стен? Освещение? Развесить по стенам творения модного мастера компьютерной графики? Предложить к кофе что-нибудь особенное?

До поры до времени деньги вкладывались в развитие. Потом Кормильцев увидел по телевизору документальный фильм про обращение с заложниками в Чечне и сделался патриотом до мозга костей. Съездил на Кавказ, раздал взводу спецназа легкие и надежные импортные бронежилеты.

Пообщался с солдатами, офицерами, привез кучу фотографий с линии огня. Вернулся еще большим патриотом, чем уезжал.

Стал доказывать компаньону, что здесь, в Москве, все с жиру бесятся, в то время как армии не хватает самого необходимого. Нельзя жить, думая только о своем кармане, нужно болеть и за Россию.

– России от твоих забот не жарко и не холодно, – злился Рудаков. – Все равно, что киту дать таблетку витамина С. А вот дело наше с тобой загнется быстро.

Через месяц Кормильцев отправил в действующую на Кавказе группировку несколько ящиков новейших американских антибиотиков. Рудаков окончательно возмутился и сообщил, что не собирается в одиночку финансировать развитие бизнеса.

Друзья разругались окончательно и бесповоротно. Разделили свои кафе поровну и зажили каждый отдельной жизнью. Дальше случилось как в сказке, где добрые дела вознаграждаются, а у себялюбцев все обращается в тлен.

Рудаков затеял модернизацию своих кафе,. взял большой кредит. Но главный подрядчик его кинул, и дело посыпалось как карточный домик.

Кормильцева, наоборот, ждали приятные сюрпризы. В руководстве «крышевавшей» его братвы тоже нашлись патриоты. Бизнесмена известили, что он может пока прекратить регулярные выплаты процента. Но это было еще не все: по соседству с одним из его кафе ударными темпами возвели новый корпус одного из московских институтов, и прибыль с «точки» сразу же утроилась.

Кормильцев увидел в этих переменах перст Божий. Выучил молитву «Отче наш», стал регулярно посещать церковь и в следующий свой визит в Чечню повез уже иконки и ладанки. Оказалось, что там этого добра хватает, каждого солдата успели уже снабдить, да еще на складах лежат нетронутые партии.

Накладка Кормильцева не обескуражила.

Скоро ему представилась возможность оказать помощь конкретному пострадавшему. Он случайно узнал про человека, доставленного из Чечни в ожоговый центр. Заехал навестить его и содрогнулся при виде жуткой лилово-красной корки, запекшейся на лице, начиная почти от самых глаз.

Кормильцеву разрешили ознакомиться с документами – так бизнесмен узнал, что пострадавший был контрактником и находился в вертолете, сбитом в тридцати метрах над землей. Остальные погибли, выжил только он один.

Еще в документах значилось, что пациент ожогового центра – бывший детдомовец. Родни у него не обнаружено, прописан он в заводском общежитии провинциального городка.

Движимый состраданием, Кормильцев даже поселил на время Николаича в собственной квартире. Правда, жена с детьми на следующий же день уехала на дачу. Объяснила, что не в силах находиться рядом с этим жутким типом и детей ни за что не оставит.

– Не хочу, чтобы им потом снились кошмары.

– А если бы со мной такое случилось? Ты бы их тоже увезла от меня?

– Ты им отец. А это чужой человек. Ничего страшного – машина, слава Богу, на ходу. Буду отвозить их в школу и забирать обратно.

– Он же все поймет. Ты наносишь человеку моральную травму. Человеку, который защищал будущее твоих детей.

– Ты можешь жить высокими материями. А я первым делом смотрю, что для них полезно, а что вредно. Это моя мораль и моя религия.

«Чужой человек» не проявлял желания стать своим, не шел на контакт с Кормильцевым. Молча, неторопливо ел вместе с ним бутерброды с семгой и черной икрой, пил французский коньяк. Хозяин не задавал вопросов, чтобы контрактник не подумал, будто от него требуют отчета в качестве компенсации за приют.

Сам рассказывал о себе, своем бизнесе, своих поездках в Чечню. Увлекался, размахивал руками. Говорил о борьбе добра со злом, цивилизации с дикостью. Потом замечал, что собеседник не слушает. Включал телевизор, и постоялец смотрел все подряд: новости, попсовый концерт, баскетбольную игру НБА и ток-шоу о том, хорошо или плохо для женщины быть толстой.

Так прошла неделя. Потом контрактник исчез.

Кормильцев отправился забирать семью с дачи и поскандалил по дороге с женой.

– Человеку как воздух нужна еще одна операция. А он ушел. На расстоянии чувствовал вашу брезгливость.

– Целую неделю она его не коробила, а тут вдруг почувствовал. Тебе эти отморозки скоро станут ближе собственных детей.

– Не сметь! Я тебе покажу отморозков! Пошла вон из машины, доедешь на попутке!

Он высадил жену на полдороге, на обочине Киевского шоссе. Дети норовили заплакать, но сдерживались. А Кормильцев поставил кассету «Любэ» и приказал подпевать вместе с ним.

К намеченному сроку операции контрактник как ни в чем ни бывало появился в больнице, на деньги Кормильцева ему благополучно пересадили новую порцию кожи.

Именно в это время впервые прошла информация об аресте в Чечне замкомполка Анатолия Тарасова. Оказалось, что следствие уже близится к концу, и офицера обвиняют в убийстве двух сестер-чеченок во время допроса.

«Кто же так подставил мужика? – недоумевал Кормильцев. – Мало ли что на войне творится, не всякий же сор выносят из избы. Кому из начальства он не угодил, что дело так раскрутили, до суда довести собираются?»

Вторая операция у контрактника прошла тяжелей. Его оставили в больнице – следить за тем, как заживает лицо. Кормильцев поручил своему заму вести бизнес и регулярно отправлять пациенту передачи с фруктами, а сам отправился в Барнаул, где должны были открыться судебные заседания по тарасовскому делу.

* * *

На триста шестом километре от Красноярска желтый «Икарус» высадил сразу всех пассажиров. Они чуть углубились в лес – ровно настолько, чтобы не привлекать внимания с трассы.

Стали ждать. Большинство не захотели отказываться от привычной одежды – костюмов, хорошей обуви и дорогих часов. Вели себя как на прогулке, курили, поблескивая золотыми перстнями и кольцами. Рассчитывали проветриться на природе и к концу дня попасть обратно в город.

Эти люди не привыкли работать на местности, их стихией были улицы и переулки, дворы и подворотни, лестницы и крыши. По части разборок они не имели в городе достойных конкурентов и собирались успешно применить свой опыт.

На «мокрое дело» ехали без оружия, чтобы не дергаться при возможном досмотре. Стволы подвозили потом – люди; собаку съевшие на такой доставке. Через четверть часа на обочину съехал рефрижератор, загруженный говяжьими тушами.

На каждой стояло лиловое клеймо, и все вместе они источали смрадный запах мяса, которое уже начало портиться.

Дождавшись короткого затишья на трассе, водитель с помощником быстро выкинули положенное число автоматов с запасными рожками. Теперь «десант» мог отправляться в путь. Его вел проводник, хорошо знающий тайгу на сотни километров окрест. Проводник запомнил отметку на карте, но все равно взял с собой громадную овчарку, наученную не лаять без крайней нужды.

Зверь терпеливо ждал команды, приоткрывал клыкастую пасть, вываливая наружу длинный влажный язык.

Там, в лагере, восемь человек – все вооружены и не лыком шиты. Шеф обещал хорошие премиальные. Главное, застать их врасплох, иначе без потерь не обойтись.

Высадившись рано утром, надеялись успеть до наступления темноты. Не взяли с собой ни спальников, ни других вещей для ночлега. Еды тоже по минимуму, чтобы идти налегке.

Стемнело гораздо раньше, чем они ожидали.

В сосновом бору еще многое можно было бы различить, но как назло забрели в густой ельник, заслонивший закат. Фонариками сразу договорились не пользоваться. С фонариком в руках раньше сам засветишься, чем засветишь противника.

– Какого хрена? Должны быть где-то здесь.

– Шеф ведь ясно предупредил: наводка в городе и в лесу вещи разные.

– Тормозим. Ничего уже не разберешь.

Те, кого угораздило явиться в костюме, долго щупали землю, прежде чем сесть. Потом проверяли ствол дерева, прежде чем облокотиться спиной, – нет ли потеков смолы? Старший связался по сотовому с шефом, сообщил, что дело затягивается.

– Все верно, дождитесь утра, – ответил голос в трубке.

Стали гадать, кто это забрался так глубоко. Похоже, в розыске – иначе что им здесь ловить. Сразу восемь в розыске? Банда? Или с зоны, групповой побег? Таких опасаться не стоит. Если даже в город просочатся, не станут требовать себе кусок. В чем тогда проблема? Или шефу по дружбе сбросил задание кто-то из ментовских начальников?

Вслух этот вариант не обсуждался. Но этика криминального мира давно и прочно изменилась.

Где те воры в законе, которые считали «за падло» хоть как-то контачить с властями: давать показания, подписывать бумаги? Никто из присутствующих даже про себя не осудил бы шефа, если б наверняка знал о факте сотрудничества.

Рядовому братку дружить с ментами нельзя – это стукач, которому нет прощения. А шеф… Ему виднее. «Фирме» хуже не будет. Наоборот, такое сотрудничество может быть выгодным.

Только почему менты свои штаты не задействовали? Вон у них сколько мордоворотов получают оклад и щеголяют в камуфляже. Причина, скорей всего, одна: не хотят отвечать за восемь трупешников в лесу. Можно, конечно, долго петь про ожесточенное сопротивление. Но кое у кого обязательно возникнет подозрение: людей специально пустили в расход, чтобы они потом на суде не ляпнули лишнего.

Опять же нельзя исключить проколы разного характера: потери среди личного состава, упущенные главари банды… Короче, если шефа призвали на помощь, значит, кому-то это очень нужно. Летом рассветает быстро. Как только обозначились контуры деревьев, «десант» снова отправился в путь – в поизмявшихся костюмах, с легкой ломотой в поясницах. Стали прикидывать худшую перспективу: вдруг еще один день пройдет в бесплодных поисках, а Белый не даст добро возвращаться?

Надо во что бы то ни стало все уладить сегодня.

По крайней мере, получить достоверные доказательства, что лагерь пуст. И вся компания снялась с места.

Глава 5

В «мирное» время в команде изгоев царило полное равенство. Спорные вопросы решались большинством. С серьезной опасностью отряд пока не сталкивался. Но этот вариант всегда держали в уме и заранее условились, что командовать будет Самойленко.

Бывших офицеров в команде хватало, но в новой мрачной жизни все прежнее должно было подвергнуться переоценке, пересмотру. Опыт руководящей работы здесь ничего не стоил, зато въевшийся в шкуру опыт повседневных стычек и спецопераций стоил дорого.

Распавшийся круг собрался снова, только каждый теперь имел при себе оружие. Бубен и Ильяс оставались по-прежнему на своих местах по разные стороны лагеря. Незваный гость сидел связанный недалеко от кострища.

Самойленко понимал, что авторитет его серьезно пошатнулся после событий раннего утра. Поэтому выдержал необходимую паузу. Но глаза обратились к нему – на переправе не до смены коней.

Бывший сержант взял с собой Семена – летчик вчера не пил, и голова у него абсолютно ясная.

Остальным жестом приказал быстро свернуть палатку. Ее могут заметить издалека, даже несмотря на то, что на брезент позаботились накидать хвойные лапки.

Низко пригибаясь, Самойленко и Барсков преодолели двадцать метров расстояния до Бубнова.

Отсюда все просматривалось неплохо. Лес в пятнах солнечного света, две неясные фигуры. Приближаются медленно – у каждого по автомату на плече.

Притормозили, тихо окликнули кого-то невидимого. Левый с короткой косичкой сзади, в черной майке и черных брюках с широкими красными подтяжками. Правый в двубортном костюме горчичного цвета и белой сорочке. На пальце, отразив солнечный луч, мигнуло золото – кольцо или перстень.

– Без команды не стрелять, – шепотом предупредил Алексей. – Где остальные? Ты ж вроде больше засек?

Бубен кивнул в ту сторону, куда скрылись еще двое. Тем временем вдалеке показались сразу четыре силуэта. Ни хрена себе… Дело действительно серьезное.

Самойленко оглянулся назад – от палатки уже не осталось и следа. Но кострище так просто не ликвидируешь. Удивительно, как никто до сих пор не почувствовал въевшийся в хвою дымный запах.

А если ничего не просекут? Пропустить их дальше? Или воспользоваться своим временным преимуществом?

В следующий момент стало ясно, что выбора не осталось. Сержант разглядел еще одного человека с собакой. Громадная овчарка пока еще не лаяла, зато изо всех сил натягивала поводок. Эта уж точно выведет. Значит, времени терять нельзя.

Самойленко поднял вверх руку. Показал большим пальцем направо от себя, указательный и средний выбросил вверх. Еще двоих отправил в левую сторону. Кому-то одному нужно будет присоединиться к Ильясу, на случай если попробуют зайти в тыл.

Овчарка яростно залаяла. Кто допустил ошибку, кто позволил себе засветиться? С равным успехом это мог быть Воскобойников, не привычный к беготне с автоматом в руках, или Бубен с его медвежьей косолапостью, или курносый, до смерти перепуганный Витек. Сюда, в команду изгоев, не подбирали ни по боевому опыту, ни по «морально-волевым качествам». Она сложилась совсем по другим принципам. Чечня, сломавшая жизнь всем восьмерым, не всех одинаково научила действовать во время облавы.

Заслышав лай, мужик в двубортном костюме тотчас рухнул на землю и шарахнул очередью в сторону лагеря. Реакция спасла его – в следующую секунду напарник с косичкой упал замертво, сбитый метким одиночным выстрелом сержанта.

– Здесь они! – завопил мужик в костюме, вжимаясь в землю. – Сюда!

Но «охотники» все поняли и без его крика: выстрелы говорили сами за себя. Началась пальба.

Таиться больше нечего, теперь важнее подавить противника шквалом огня. Птицы, только что радостно щебетавшие в высоких кронах кедров и сосен, ошарашенно сорвались с места.

Огромная, серая с изжелтью овчарка вырвалась из рук хозяина и понеслась вперед могучими прыжками. Витек, однажды и надолго ушибленный страхом, не выдержал зрелища стремительного приближения этих мышц, перекатывающихся под шерстью, этой разверстой пасти. Забыл о всякой осторожности, поднялся в полный рост и побежал. Его тут же зацепили очередью.

Семен почти в упор выстрелил в собаку из своего «ТТ», но успел выпустить только одну пулю.

Однако овчарка пролетела в прыжке мимо – обдала горячим звериным дыханием, запечатлела моментальным стоп-кадром свой желтовато-серый бок и мощную лапу со спрятанными когтями.

Она уже выбрала добычу, уже нацелилась на того, кто сорвался бежать и упал. Семен выстрелил вслед, снова попал, но овчарка проигнорировала и эту пулю.

Наконец она достигла цели, одним взмахом лапы разодрала на Витьке майку, заодно глубоко процарапав на тощей груди четыре красные параллельные линии. И вдруг дернулась, захрипела.

Широкий нож, который в лагере использовали для хозяйственных нужд, вошел ей в шею по самую рукоять.

Человека, нанесшего удар, с головы до ног обрызгало кровью. Сердце овчарки колотилось так бешено, что кровь ударила горячим фонтаном. Собака бросилась на врага всей массой, чтобы сбить с ног и перекусить горло. Но человек устоял, не выпустил ножа из рук. Рванул его вбок, перерезав животному горло.

Это был тот самый незнакомец с серо-стальными глазами, которого связали до выяснения обстоятельств. Несколько секунд он молча постоял над трупом овчарки. Потом прошел мимо раненого Витька к пластмассовой канистре с речной водой. Вылил на себя все двадцать литров, смывая кровь.

– Меня ранили, ранили, ранили, – доносился сквозь трескотню очередей скулеж Витька, успевшего отползти подальше от теплого собачьего трупа.

Присев рядом, незнакомец, присмотрелся к пулевому отверстию под самой ключицей.

– Ну-ка… Навылет. Мелочи жизни.

Забрав у парня автомат, он провел рукой по своим русым, потемневшим от влаги волосам и занял позицию между Алексеем и Семеном Барсковым.

Первый заиграл желваками, на второго напал сухой нервный кашель. Как этот тип освободился, кто, черт возьми, ему помог? Забрал у Витька автомат…

Что он выкинет в следующую секунду?

По худощавому бесстрастному лицу стекали капли воды, на мокрой куртке из «плащевки» остались красноватые разводы. Незнакомец не стал пригибаться. Укрывшись за могучим стволом со свежей отметиной от шальной пули, он прицелился. Еще прежде выстрела бывший спецназовец оценил положение ног, рук и легкий уклон корпуса назад.

«Я был прав. Профессионал, мастер».

Первым же одиночным выстрелом незнакомец уложил здоровенного бугая в тренировочном костюме от «Nike». Co стороны могло показаться, что тот просто споткнулся о торчащий из земли корень и почему-то не встает.

Еще один из нападавших решился на перебежку. Незнакомец не спешил его доставать. Нажал на спусковой крючок только в последний момент, когда Самойленко успел пожалеть, что не выстрелил сам. Крупная, коротко остриженная голова дернулась назад, но браток упал вперед, в заросли лишайника, красиво подсвеченные солнцем. Будто рисковал жизнью только для того, чтобы попасть из тени на свет.

* * *

Новости Белого не обрадовали. Пятеро убитых, столько же раненых. И неизвестно у кого первого кончатся боеприпасы. По крайней мере, его люди большую часть уже израсходовали. Не по зубам оказалась добыча? Или… Или он сам виноват, купился на подставу.

Шеф одной из трех крупнейших в Красноярске группировок еще раз припомнил в подробностях, с чего все началось. Три дня назад к нему явился человек с кейсом, передал привет от Татарина – тот уже пять лет как мотал срок. Рассказал много интересного: как Татарин устроился на зоне, по какому меню его кормят, каких на выходные возят девок. Выложил много мелких подробностей. Нужно было долго протусоваться рядом с Татарином, чтобы такое о нем знать.

По словам человека с кейсом, у Татарина наладились отношения с начальством. В любой момент оно представит нужные характеристики, как только появится возможность скостить срок. Но адвокаты советуют подождать, не торопить события, чтобы не вышел облом.

Сам гость освободился полгода назад. В Красноярске очутился проездом по пути в столицу.

Не только ради того, чтобы передать Белому привет от старого соратника. Есть дело, нужно воздать кое-кому по заслугам. Так Белый получил сведения о компании из восьми человек, скрывающихся приблизительно в трехстах километрах севернее города.

Гость сказал, что засек этих людей, но не имеет сейчас наличных сил, чтобы самому закрыть вопрос, похоронить их там же, в таежной глуши.

Достав из внутреннего кармана топографическую карту, он очертил зону радиусом в пять километров и внимательно взглянул на Белого, без слов транслируя мысль.

Шеф пожал плечами, не спеша проявлять энтузиазм. Что за люди, с кем они связаны? Не дай Бог снова разразится в городе война не на жизнь, а на смерть.

– Они не здешние, – гость понял суть его сомнений. – Можешь навести в городе справки. Узнать, не отправил ли кто своих в летний лагерь.

Белый улыбнулся углом рта, но промолчал.

– Это пришлые, – продолжил гость. – Кочуют, пока лето.

– И чем они знамениты?

– Здесь ничем. А в Хабаровске их долго еще помнить будут. Ты ведь знаешь первопричину всех зол на свете – повышенные амбиции. Сильные люди, как Татарин, никогда столько не натворят. Все дерьмо начинается, когда слабый норовит влезть не на свое место.

Белый кивнул. Не раз был свидетелем таких поползновений, и они в самом деле плохо заканчивались.

– Зависть сжирает людей хуже рака. Там, в лесу, верховодят двое. Заложили они с потрохами хороших ребят. Менты ухватились за конец – я тоже залетел. Потом на Татарина вышли.

Столько неприятностей из-за этих гнид… Но ты ведь знаешь, предателей не терпит никто, даже менты. Пользуются их услугами, а потом… Я еще был под следствием, а все уже выяснил.

– Татарин обещал, что я помогу?

– Татарин ничего за тебя не обещал. Просто дал адресок. Не думаю, что ты сильно его обидишь, если откажешься. Сильный человек знает пределы своих интересов и своих возможностей.

– Сколько положили на это дело?

– Тридцать штук, – приоткрыв кейс, гость продемонстрировал несколько перехваченных резинкой пачек «зеленых». – Там не лохи, поэтому попотеть придется. Это минус. Есть зато важный плюс: никто о них не заплачет. С ментами наши друзья здорово разошлись. Ожидали любви до гроба, а получили-то всего по тридцать Серебреников.

– Остальные какого хрена за ним в тайгу пошли?

– Не знаю, надолго ли. Во всяком случае, пока они в одной команде.

– Какой аванс? – как бы между прочим осведомился Белый.

– Смотря кому. Тебе бы я десять штук отсчитал, у тебя серьезная фирма.

…Белый заново припомнил каждое слово, каждый скупой жест. Неужели он попался на подставу? Наводил ведь справки в Хабаровске – история такая действительно приключилась.

И не предъявишь заказчику претензий. Предупреждал ведь он, что ребята в лесу не подарок. Но к таким жестоким потерям Белый не был готов. Может, предупредили их – сейчас ведь в лесу у каждого по сотовому, что у зайца, что у волка.

Глава 6

Противник отступил, унося с собой раненых и убитых. В отряде изгоев никто не спешил оставлять позиции. Даже Витек с перевязанной наспех раной пересилил себя и подполз к остальным. Все внимательно всматривались в чащу, пронизанную потоками солнечного света. Над головой раздалось первое после перерыва чириканье – в отличие от людей, у птиц короткая память.

После получаса тишины заговорили.

– Ну как вам? – бодро поинтересовался Семен.

Можно было подумать, что он, наконец, сагитировал всех на утреннюю зарядку и теперь интересуется самочувствием.

– По крайней мере голова не гудит и похмелиться не тянет, – откликнулся Тарас.

– И тебя зацепило? – Бубен разглядел кровь на ноге соседа.

В отличие от Витька, бывший замкомполка не стал поднимать шум и только теперь неохотно признал факт. Кость, похоже, не задело, но пуля засела в мясе.

– Давай, Барсик, не мешкай, – время командовать для Самойленко заканчивалось, и тон уже не был приказным.

Капитан ВВС выполнял функции доктора. Он закупал при случае нужные лекарства, давал рекомендации при головной боли и сухом кашле.

Предупреждал, чтобы берегли зубы, – тут он ничем не сможет помочь.

Теперь Семен, пригибаясь, отошел к рюкзакам.

Достал одноразовый шприц, упаковку с ампулами, бинт, ланцет и некоторые другие принадлежности.

Лезвие продезинфицировал в спирте, а Тарас тем временем приспустил штаны до колен. За липким пятном крови плохо просматривалось входное отверстие.

– Что ты мне колоть собираешься?

– Обезболивающее.

– Да ну на хер. Давай режь.

– Дергаться будешь. Никакой силой воли рефлекса не перебить.

– Режь говорю. Антибиотика потом впаяешь и хватит.

– Ударную дозу, – кивнул Семен, стирая с кожи красное пятно перед тем как сделать надрез.

Замкомполка скрипнул зубами, потом вдруг тихо засмеялся. Людям со слабыми нервами смех этот показался бы жутковатым. Смеяться, когда режут по живому… Может, не зря держали Тараса в психушке? Да и странные номера он откалывал иногда в отряде.

Семен достал пинцетом окровавленную пулю, с уважением к смертоносному свинцу положил на мох. Потом взялся зашивать глубокий надрез. Никто не стоял над душой, не проявлял неуместного любопытства. Забот у людей хватало.

Без лишних прений решили немедленно сниматься с места. Недавний «совет стаи» по поводу гостя в потертых джинсах теперь потерял значение. Никто не спешил брататься с Глебом. Но человек достойно проявил себя в минуту опасности – это стоило всего дороже. Больше его не связывали и не пытались отобрать оружие.

– Понадобятся носилки, – заметил Бубнов.

– Никаких носилок, – проворчал Тарас, которому «доктор» уже вкатывал антибиотик. – Два костыля – и я быстрее вашего пойду.

– Только без геройства. Через десять шагов у тебя шов разойдется.

– Ни хрена. Сейчас он мне шину наложит – и все дела.

Ильяс отправился с топором подобрать подходящие ветки, соорудить из них подобие костылей – пусть не слишком презентабельных, но обязательно удобных. Остальные собирали раскиданную по лагерю мелочевку – посуду, выстиранные носки, Семенов спальник, Витькову шапку с козырьком.

Утренний гость Глеб и молчаливый Ди Каприо продолжали следить за подступами к лагерю. Потом тронулись следом за остальными, то и дело оглядываясь назад. Все, кроме Тарасова, чьи руки были заняты костылями, держали палец на спусковом крючке – не верили, что сегодняшние неприятности закончились.

Решено было двигаться кратчайшим путем к реке. Соорудить плот и спуститься по течению на север. Так быстрее всего. Маршрут, конечно, предсказуемый – это плохо. Но на реке их не застигнут врасплох, как могли бы застигнуть в лагере, если б проявили большую сноровку.

Плот, правда, можно разнести с берега одним точным выстрелом из подствольного гранатомета.

Но вряд ли для них приготовили легкую смерть, большую часть захотят взять живьем. И вот это будет трудно сделать на просторах великой сибирской реки.

* * *

До берега добрались благополучно. Никто не верил, что Тарасов осилит весь путь. Боль, потеря крови, слишком мягкая, пружинистая почва, от которой не так-то легко оттолкнуться самопальным костылем. Но ранение удивительным образом стало для Тараса допингом. Не сбавляя темпа, он резво двигался вперед. Только бледное лицо и бисеринки пота выдавали напряжение.

Если б тормозил, задерживал остальных, его бы без лишних разговоров уложили на носилки.

При всем своем диком нраве он был бы вынужден подчиниться второй заповеди: ведь его прихоть начала бы угрожать остальным и задевать тем самым их законные интересы.

Тарасов, однако, успевал – сказалось и то, что остальные тянули рюкзаки. Никто с ним не сюсюкал, не переспрашивал о самочувствии, не предлагал помощь. В отряде имелась еще одна заповедь, ее приняли четвертой по счету: «Предлагай один раз». Это касалось всего: помощи, ценных идей, еды или выпивки.

Люди собрались непростые по характеру, с натянутыми нервами. В такой компании всякая настырность чревата стычкой. Однажды дошло буквально до драки, после чего коллективный разум выработал очередное «правило хорошего тона».

На берегу тремя топорами быстро повалили несколько сосен, обрубили ветки, связали их вместе, и плот был готов. Дело осталось за малым: погрузиться, взять в руки шест из молодого деревца и оттолкнуться от берега.

Первое время чувствовали себя неуютно.

Слишком много простора, света. Будто ты на арене, а справа и слева незаметно следят тысячи глаз. Только Семен по-прежнему не грузил себя «негативом». Даже облава на лагерь не пошатнула его оптимизм. Смотришь на таких людей и кажется: разведут костер, чтобы его поджарить, а он тем временем будет делать дыхательную гимнастику.

Да еще замкомполка не нервничал: свалился и лежал с закрытыми глазами – отдал слишком много сил на короткий марш-бросок. Пепельные, почти бесцветные волосы шевелил ветер над водой.

Натянуло туч, стал накрапывать дождик. Тарасов даже не морщился, когда капли попадали на лицо, стекали по лбу, щекам или крыльям носа.

Чем дальше плот уносило, тем ниже, плотней нависали тучи. Скоро редкий дождь превратился в настоящий ливень, пенящий пузырями воду вокруг. Места на плоту хватало, чтобы поставить палатку. Все перебрались туда. Под открытым небом остался только Ильяс с шестом. Раздевшись до плавок, он смотрел вперед, в просвет между холмистыми, заросшими лесом берегами, и чувствовал себя первооткрывателем новых земель.

Ильяс всего на год был старше Витька. Ингуш по национальности, он никак не должен был оказаться в этой компании. Но выбор фээсбэшников пал на него…

Никак они не могли достать полевого командира Ризвана. Несколько спецопераций провели, но каждый раз тот выскальзывал из западни вместе с большей частью отряда. Наконец, удалось подкупить одного из трех телохранителей – человека, которому командир безгранично доверял.

Завербованный чеченец должен был подсыпать в еду медленно действующий яд, но днем раньше Ризван вдруг шкурой что-то почувствовал. Даже не пытался найти доказательства своему внезапному подозрению. Лично удавил телохранителя кожаным ремешком.

Тогда в ФСБ решили сделать нестандартный ход. У Ильяса погиб старший брат Руслан – никто из родни еще не знал об этом. В свое время брат учился в Грозном, женился, там и осел. С началом военных действий собрался к родителям – переждать черные времена. Семью переправил, а сам застрял.

Федералы обследовали пустые разрушенные дома Грозного в поисках снайперов и складов оружия. Иногда в таких мероприятиях принимали участие и сотрудники ФСБ. Их внимание привлекали вещи, не интересные ни грабителям, ни молодым омоновцам с автоматами. Например, фотографии из семейного альбома.

Так в ФСБ попали любительские снимки Руслана. Нашли один с неулыбчивым лицом, отсканировали, загнали в компьютер. Мастеров фотомонтажа в конторе хватало. Взяли еще один снимок: там Ризван самолично приставил дуло пистолета к затылку пленного солдата. На месте русой головы появилась черноволосая.

Вызвали Ильяса. Предлагать ничего не стали, просто сообщили, что брат погиб: застрелен по ложному обвинению самим главарем бандитов.

Предъявили снимок. Парень понятия не имел о возможностях современной техники. Его внимания не привлекли мелкие детали: например, тщательно выбритое лицо жертвы. Или некоторое несоответствие теней на лице брата и лице полевого командира – лучи солнца по-разному падали на обоих.

Пораженный горем Ильяс среагировал так, как ожидали сотрудники спецслужбы. Сжал кулаки, стиснул зубы.

– Только не вздумай мстить, – предупредили его. – Ты еще молодой, Ризвану на один зуб.

– За меня не беспокойтесь, – ответил парень.

В его глазах светилась такая решимость, что фээсбэшники остались довольны своим выбором.

Этого можно попробовать запустить. Вряд ли его заподозрят.

– Давай поговорим неофициально, по-мужски. Если уж точно решил, мы тебе можем подсобить, подкинуть кое-какие данные. Среди прочего Ильясу подсказали правильную линию поведения: для начала регулярно наведываться в мечеть. В разговорах упомянуть, что брата застрелили на трассе федералы. Хотел бы уйти к боевикам, воевать с неверными. Но не в Грозном – именно там, где убили брата. Только не говорить, что мечтал бы попасть к Ризвану, могут заподозрить неладное.

Фээсбэшники знали, как проверяют новичков.

Поэтому придумали еще одну историю.

– Не хотелось бы лишний раз тебе нервы трепать. Но лучше уж ты сразу все узнаешь. Насчет жены брата… Они с дочкой давно к вам приехали?

Как она тебе? Нормально себя ведет?

– Да вы что? Ни разу не улыбнулась. Переживает за Руслана. Как ей скажу, не знаю.

А матери…

– Пока не спеши. Если удастся отомстить, им легче будет принять обе новости вместе. А жена Руслана… У нее свои неприятности. Война всех зверьми делает. Четверо солдат ее поймали по дороге, прицепились к какой-то закорючке в документах. Отвели на блокпост и целый день по очереди насиловали. Она, конечно, вам не рассказала, не хочет ходить перед всеми опозоренной. И не расскажет ни за что, поэтому не приставай.

Это было слишком много для одного раза.

У Ильяса помутилось в глазах. Ему принесли стакан воды, угостили сигаретой.

– В армии сейчас сплошь отморозки. Сколько мы рапортов наверх пишем, ничего не помогает…

Но болтать не надо, договорились? Попадет в газеты, начнут копать через кого произошла утечка.

И нам не поздоровится.

…В отряд Ризвана Ильяс попал с завязанными глазами. Прошли сутки: командира он еще не видел, и держали его в отдельной землянке, чуть ли не как пленника. На второй день повели к дороге.

Он и еще трое бойцов должны были взорвать радиоуправляемый фугас, и сразу же после взрыва обстрелять федералов.

Тут и помогла выдумка фээсбэшников. Ильяс в его годы был максималистом: люди в армейской форме стали такими же его личными врагами, как Ризван. Сотрудники службы безопасности не ошиблись: Ильяса проверяли, как и всех новичков.

Говорили, хочешь мстить русским – на здоровье.

Если есть под рукой пленный, прикажут выстрелить в затылок. Если нет, возьмут на первое же дело. Случится заминка, тебе несдобровать.

Фээсбэшники были людьми холодными и расчетливыми. В отряде Ризвана пленные все равно не выживают. Какая разница, от чьей руки они погибнут? Пусть по крайней мере погибнут ради дела. То же самое с нападением на военных. Не появился бы Ильяс, бандиты взяли бы на операцию другого, менее опытного – суть дела мало бы изменилась.

Послать сигнал на взрыв фугаса доверили новичку. Один из боевиков сидел рядом и наблюдал, готовый вмешаться в случае секундного промедления. Но Ильяс без колебаний щелкнул тумблером.

Грохнул взрыв, БТР остановился. Вместе со всеми Ильяс стал поливать автоматными очередями дымящуюся машину и выскакивающих оттуда бойцов. При этом ему виделась несчастная невестка, вынужденная молчать о пережитом кошмаре.

Проверку Ильяс прошел. Оценили и его желание воевать, и полную некомпетентность во владении оружием. Никто из бандитов не мог предположить, что в качестве убийцы к ним подошлют такого профана.

Два месяца Ильяс проходил ускоренный «курс молодого бойца». Все это время он видел Ризвана только издали – бородатого, в черной шапочке.

За два месяца новичок вместе со всем отрядом дважды был на грани полного уничтожения.

В первый раз «квадрат», где они находились, подвергся массированному артобстрелу. Трудно было предсказать, сколько будет продолжаться огонь, что лучше делать – вжиматься в землю или уходить, рискуя получить осколок, слететь со склона от взрывной волны. Потери тогда были немалыми.

Во второй раз их заблокировали в селе и начали потихоньку сжимать кольцо. Тут уже Ильяс решил, что пришел конец, надо успеть выполнить свою миссию. Но среди ночи Ризван получил по рации заманчивое предложение. Отправил одного из бывалых бойцов с наличными долларами. Тот поговорил с офицером на окраине села, отдал деньги и узнал, где оставлен коридор. Под покровом темноты отряд вышел из окружения. Вполне нормальная вещь для первой чеченской кампании, но Ильяс был поражен до глубины души.

Он вдруг подумал, что в ФСБ тоже есть разные люди. Информацию о нем могут «уступить» Ризвану в обмен на уступку со стороны этого мерзавца. Надо спешить. Тем более, что обращаться с оружием его уже неплохо научили.

Наконец, случай представился. Ризван молился один, ему необходимо было несколько раз в день оставаться в одиночестве. Рядом, чуть поодаль, находился кто-то из телохранителей. Он не должен был попадаться Ризвану на глаза, не имел права издать ни звука, чтобы не помешать общению командира со всемогущим Аллахом.

Время молитвы было единственным шансом отомстить Ризвану и унести ноги. Во всех остальных случаях рядом с командиром находилось слишком много людей. «Застрелить в упор Ризвана и телохранителя? У боевиков есть винтовки с глушителями, но они у снайперов. Любой из них отдаст оружие, только услышав приказ лично от командира. Украсть на пару минут? Проще нос незаметно отрезать».

Звук выстрела, конечно, услышат. Но рядом горный склон, густо заросший лесом – то, что федералы называют «зеленкой». Ильяс заранее изучил местность, форы в несколько секунд хватило бы ему, чтобы оторваться. А если не хватит, значит, не судьба.

Выстрелить из укрытия? Но какая же это месть, если убийца брата не узнает, за что принял смерть. Ильяс знал, что у него хватит духа сказать об этом в лицо. Но подойти к Ризвану близко, ударить его ножом он не сумеет: ноги могут в последний момент прирасти к земле или рука ослабнет, когда эти людоедские глаза окажутся совсем близко.

Значит, только выстрел. Сперва убрать телохранителя, иначе не успеешь рот открыть, как тебе башку снесут.

В погожий день Ризван молился, стоя на коленях – на траве был расстелен красивый расшитый коврик. Над небольшой – примерно десять на десять метров – поляной, нависла тень огромного дерева, растущего выше по склону. Телохранитель сидел с автоматом в руках, поджав по-турецки ноги, как вдруг явственно услышал: камешки осыпаются под чьими-то торопливыми шагами.

Обернувшись, увидел одного из молодых. Если он посмел сюда прибежать, значит стряслось что-то из ряда вон выходящее. Новичок действительно выглядел взволнованным. Размахивал руками, пытался сообщить нечто важное, но не решался окончательно нарушить тишину, помешать молитве командира.

Телохранитель быстро огляделся по сторонам: ничего подозрительного. Он еще не знал, ругать молодого или хвалить, но на всякий случай недовольно нахмурился. Подбежав, парень набрал в рот воздуха. Телохранитель поднял указательный палец, предупреждая: говорить шепотом, – но вдруг из рукава Ильяса выскользнул нож, и опытный воин джихада получил удар прямо в сердце.

Ильяс приобнял его левой, чтобы удержать от падения. Выпустил нож из правой и крепко зажал рот, из которого готов был вырваться предсмертный стон. Ризван не расслышал шума, однако дуновение ветерка донесло до него запах крови, нарушив молитвенную сосредоточенность.

На обед должны были зарезать барана, но Ризван хорошо отличал запах человеческой крови от животной, мужской от женской, крови мусульманина от крови неверного. Впрочем, это ему не помогло. Резко обернувшись, он увидел зрачок дула и услышал два слова:

– За брата.

Глава 7

– Ну что, граждане, вернемся к прерванной теме? Кажется, у нас происходила подача голосов, и только уважаемый Семен Семеныч не успел высказаться.

Барсков пожал плечами:

– По-моему, и так все ясно.

– Что тебе ясно? – бывший спецназовец не хотел так быстро отказываться от своих подозрений. – Что этого типа нам Бог в последний момент послал?

– Примерно так.

– А я вижу, что человек пришел и за ним свалилась куча дерьма.

– Кончай, – махнул рукой Бубнов. – Видел, как он работает? Ни одного лишнего выстрела, все по делу.

Гость по имени Глеб не проявлял к дискуссии ни малейшего интереса. Он только что вежливо попросил Витька вернуть CD-плейер и теперь, лежа на спине, внимал оперной музыке.

– Пусть объяснит, зачем он нас искал. Просто из человеколюбия? Добрые дяди еще остались, но что-то я не видел добреньких с таким процентом попаданий одиночными из «калаша».

– А все остальное ты уже видел? – усмехнулся Воскобойников. – И гору Килиманджаро?

– Не дави образованием, майор. Гора есть гора, с места не сдвинется. А вот насчет нашего гостя…

– Уважаемый, – Барсков вежливо дотронулся до плеча Глеба, и тот освободил от наушника одно ухо. – Ваша помощь оказалась как нельзя кстати. Сделайте еще одно одолжение: нам бы хотелось знать мотивы.

– Нормальные, эгоистические.

– Решил, что с нами безопаснее? – уточнил Бубен.

После облавы на лагерь это звучало иронично.

Глеб отключил плейер, обмотал вокруг него провод с наушниками.

– А вы? Разве каждый из вас уверен, что вместе действительно безопаснее? Есть и другие вещи.

Надоедает одиночество, когда другие не могут тебя понять, когда им до фонаря твои проблемы.

Воцарилось молчание, перебиваемое только плеском воды. Каждый хорошо понимал, что имеет в виду человек в потертых джинсах.

– А здесь, думаешь, лучше? – мрачно усмехнулся Бубнов, – Думаешь, мы все братья по крови? Понимать друг друга понимаем, но все равно, как пауки в банке.

– И еще один момент, – добавил Воскобойников. – Наше братство добровольно только наполовину. Войти в него можно, но вот покинуть куда сложней. Сам оцени, сколько лишнего ты увидел и узнал только за половину сегодняшнего дня.

Дальше больше. И как тебя потом отпускать?

«Попробуй удержи такого, – подумал летчик про себя. – Связали крепко, а толку?»

– Если ты сам ничего на Кавказе не натворил, тогда у нас не так уж много общего, – в сумерках палатки было видно, как Бубен двумя пальцами прихватил на лбу комара.

– Да это был треп насчет брата, – Самойленко звучно прихлопнул насекомое на своей мускулистой руке. – Когда Ильяс говорит насчет брата, я ему верю. Этому ни на грош. У такого стрелка много чего в собственной биографии накопилось.

– Ты по логике должен нас ненавидеть. Как ненавидит невиновный человек реальных убийц, с которыми мотает срок, – тронув щеку, Воскобойников кровососа не обнаружил.

– По логике… Вы здесь от безделья пристрастились слишком глубоко ковырять в носу, – ответил Глеб. – А это вредная привычка.

– Извините, подвиньтесь, – вступил Барсков. – Любой из ребят подтвердит, что я человек без комплексов. Но речь идет о нашей безопасности. Таких сюрпризов, как сегодня, нам еще не подкидывали. Один, потом второй. Лично я отношусь к вам вполне нормально. Но тоже хотел бы яснее себе представлять вашу трудовую биографию.

– Конечно, я выдумал про копченое ухо. Могу еще сочинить, если вы тут сильно заскучали. Что касается правды… Вот правде вы уж точно не поверите.

– Так бы сразу и сказал, – Барсков вполне удовлетворенно откинулся на свой спальник.

– Зачем было лапшу вешать? – огорчился Воскобойников.

Он ведь купился, голосовал «за».

– Вы же все икру метали. Теперь другое дело, теперь хорошо сидим. Могу просто сказать, что мои дела – это мои дела, а не ваши.

Человек в потертых джинсах вел себя так спокойно и независимо, что приставать к нему в самом деле казалось глупым. Ну не хочет он говорить о себе. Свой характер уже доказал не только на словах. Такого легче убить, чем заставить плясать под свою дудку. Ди Каприо, вон, тоже о себе ничего не рассказывает, однако же никто к нему не пристает.

Течение было не слишком быстрым, но плот безостановочно продвигался вперед. Его мерное покачивание на волнах могло бы убаюкать кого угодно, только не тех, кто плыл сейчас вниз по Енисею, медленно остывая после боя.

Дождь затих, точней остался позади. Но облака не рассеялись, по-прежнему плотно закрывали небо. Наводили на мысли об осени – календарного лета осталось меньше месяца, а дальше наступит тяжелый период, когда придется проводить большую часть времени в четырех стенах.

Никаких подозрительных звуков они не слышали. Только однажды вверху послышался гул самолета. Оба летчика сразу же определили пассажирский аэробус «ИЛ-62», едва начавший снижение.

Там, в воздухе, свободные люди, большинству из которых незачем скрываться в родной стране. Хотя кто в этой жизни свободен по-настоящему?

Ильяс тоже не заметил ничего подозрительного за время своего дежурства.

– Надо было захватить хоть одного из тех сволочей, – вслух пожалел он, вернувшись в палатку. – Хоть узнали бы, кто послал.

Видно было, что он долго обдумывал под дождем эту мысль.

– И что дальше – поехали бы в город на разборки?

– Почему нет?

Большинство присутствующих в палатке позавидовало молодости Ильяса, его настрою на победу.

Одно дело, когда тебя кидают по-черному в двадцать лет, и совсем другое, когда это случается в тридцать или сорок. Волей-неволей приходишь к мысли, что жизнь – полное дерьмо, что в этом бардаке геройские атаки слишком мало решают.

Стало смеркаться. Споров по поводу высадки на берег никто не вел. Никому не хотелось забираться слишком далеко на север, навстречу сырости и дождям. Удобней всего сойти за пару километров до моста, по которому «железка» пересекает реку. По накатанной схеме послать квартирьеров в ближайший городишко.

На этот раз ближе всего Баламаново. Никто там не был, но чего особенного можно ждать от населенного пункта с тридцатью тысячами жителей?

– Может, ты в курсе достопримечательностей этой дыры? – поинтересовались у Глеба.

– Краеведческий музей, памятник Ленину, городская баня… – он сделал паузу, припоминая дальше. – Три школы, дворец культуры, консервный завод и РСУ.

– Это справочная информация или личные наблюдения? – полюбопытствовал Барсков.

– Вроде не имел я счастья посетить… Откуда в голове, не помню.

– Какого хоть года сведения, – Тарасов только что открыл глаза и сам, без посторонней помощи вкатил себе очередную дозу антибиотика. – Может, консервировать давно уже нечего, а народец еще при царе Борисе разбежался кто куда?

– Может, и так, – легко согласился Глеб.

За поворотом реки неожиданно нарисовался мост.

Так скоро его не ждали. До могучих его опор было еще далеко, но все заторопились. Нежелательно светиться перед поездом, даже если это товарняк.

Молча ухватив длинный шест, Ди Каприо глубоко погрузил его в свинцово-серую, испещренную ртутными блестками воду и оттолкнулся от дна.

Плот резко изменил курс. Второй толчок, третий, и он уже царапнул по прибрежной отмели.

Палатку успели свернуть, люди стояли наготове, с рюкзаками и парой спортивных сумок, куда можно было спрятать автоматы, не разбирая.

Соскочили на берег. Тарасов со своими костылями даже ног не замочил. Ди Каприо сошел последним и шестом изо всех сил толкнул плот обратно. Существенно облегченный, плот поплыл гораздо быстрей, чем раньше.

Получилось очень удачно: в момент въезда электровоза на мост плот оказался как раз внизу, под рельсами, и машинист, по идее, не должен был его увидеть. Вероятность, что этого человека опросят, конечно, ничтожна, но все-таки на душе спокойнее.

Ближе к утру двое должны отправиться квартирьерами – подыскать в городе сносную берлогу на девятерых и запастись на первое время продовольствием.

* * *

Когда Кормильцев приехал в Барнаул, у него в голове уже созрел план познакомить Тарасова с обгорелым контрактником Николаичем. Он не сомневался, что заместителя командира полка оправдают или осудят условно. Но из армии попрут – наверняка у него есть серьезные недоброжелатели в штабе, если такой истории вдруг дали ход.

Два человека останутся не у дел, наедине со своими проблемами. Почему бы им не подружиться, не подставить друг другу плечо?

После первых же заседаний суда бизнесмен понял, что скорым окончанием процесса здесь не пахнет. Мурыжить Тарасова будут долго, согласно по пословице: «Поймал ежа, ., не спеша».

Ходатайство обвинения, ходатайство защиты.

Перенос заседания из-за неявки свидетеля, назначение повторной экспертизы. Интервью обоих адвокатов телевидению. Кому нужны эти игры в правосудие? Убедить чеченцев, европейских наблюдателей, поднять армейскую дисциплину? Никого не обманешь этим процессом, все понимают, что на самом деле кто-то сводит с замкомполка личные счеты.

За взятку Кормильцев добился свидания. Увидел перед собой плотного мужика с маленькими васильковыми глазками, бесцветными волосами и двумя металлическими резцами во рту. В зале суда Тарасов говорил мало, односложно отвечал на вопросы. А здесь дал себе волю:

– Чего ты приперся? Гуманитарку в клюве принес? Засунь ее себе в ..!

Бизнесмен был не из тех, кого легко ошарашить таким наскоком.

– Успокойся, это не рекламная кампания. Сам скажи, чего тебе надо. Может, адвоката получше?

Я верю, что ты невиновен.

– Верит он. Я не Иисус Христос, не надо в меня верить, понял? – мелкие брызги тарасовской слюны попали на лицо Кормильцева.

Присутствующий в помещении надзиратель вяло сделал замечание: если крик и шум будут продолжаться, свидание закончится.

– Я серьезно хочу помочь, – Кормильцев убедительно посмотрел в глаза арестованного. – Главное, конечно, от тебя зависит. Держать себя в руках, правильно отвечать на суде.

– Да я сам тебе могу кучу советов надавать, – Тарасов все еще злился, но градус этой "злости уже заметно упал. – Чистить зубы перед сном и яйца полоскать в марганцовке.

Просить он так и не стал – только упомянул про детективы:

– Глаза куда-нибудь деть.

– Завтра же притащу.

– И конфет, какие подешевле.

– Не вопрос. Так как насчет адвоката?

– Херня это все, ничего от него не зависит. Ты дело читал?

– Кто мне разрешит?

– Попроси адвоката, пусть расскажет. Только не говори, что у тебя куча бабок, и не слушай его советы, кого надо подогреть. Знаю я таких: львиная доля к рукам прилипнет.

Познакомившись с адвокатом, Кормильцев пригласил его в ресторан при единственной приличной гостинице в городе. Оказалось, оба обитают в этой гостинице на одном этаже, просто не сталкивались до сих пор лицом к лицу.

Адвокат охотно рассказал о подробностях дела.

Оно началось с заявления потерпевшей стороны, то есть родителей двух сестер.

– Комендатуры завалены всякими заявлениями и обвинениями. Обычно эти бумаги не касаются никого конкретно. Проводили зачистку, зашли омоновцы в масках, забрали невиновного и до сих пор ни слуху ни духу. Я не знаю, много ли там забирают невинных овечек. Важно, что конкретных фамилий нет, просто указано число, когда проводилась операция. С Анатолием Алексеевичем вышло по-другому.

Ему поздно вечером доложили новые сведения от информатора. Это ведь только со стороны кажется, что чеченцы все заодно. На самом деле там черт ногу сломит. Равнинные чеченцы, горные, мирные тейпы, не мирные. Да и просто, как водится у людей, живут по соседству и недолюбливают друг друга.

Покончив с сочным антрекотом, адвокат отодвинул тарелку с остатками гарнира – к жареному картофелю он так и не притронулся. Правда, теперь, развивая мысль, подцепил вилкой и отправил в рот маслину.

– Не важно, правду говорил информатор насчет этих девушек или личные счеты сводил. Суд этой проблемой не занимается. Суд интересует поведение Тарасова. Вместо того, чтобы послать солдат, уважаемый Анатолий Алексеевич сам полез в машину, сам явился по адресу, и это было первой его ошибкой. Его-то, как замкомполка, отлично знали в лицо.

– А что он сам говорит, какая была необходимость?

– Принял на грудь. Сами знаете, чем в военных условиях стрессы снимают. Ну и вот.., почувствовал необходимость.

– Ну, а потом? Если вы считаете возможным меня посвятить…

– На здоровье. Даже если у вас диктофон в кармане. Стали их сами допрашивать. Вторая ошибка – следовало доставить в комендатуру.

Там была ванна с водой, ну и окунали голову, первый раз он сам. Потом начальство из Грозного затребовало на связь. Ушел, оставил двоих сержантов. Обещал скоро вернуться. «Продыху не давайте этим сучкам». Ну и не дали в прямом смысле.

Пока вернулся обе уже захлебнулись в этой чертовой ванной. Пытались откачивать, отвезли среди ночи в госпиталь. Ничего не помогло.

– Так сам он, значит, не убивал?

– Нет. Эти подробности я узнал по своим каналам. Один из сержантов по пьянке проболтался.

Но Тарасов уперся рогом. С самого начала следствия показывает, что все было наоборот: это он отпустил на время подчиненных. Даже мне ничего не говорит. Наверное, считает, что с него, как со старшего по званию, в любом случае не снимут ответственность. Так незачем еще и подчиненных за собой тянуть.

– Ас сержантом вы не контачили?

– Не хочет сознаваться. Вообще, никто в части не показывает ничего, что шло бы вразрез с показаниями Тарасова. Это его работа, он, видать, научил.

– Рассчитывает, что оправдают?

– В этом смысле он, может, и прав. Простого солдата или сержанта упекли бы без разговоров.

Только он других моментов не учел.

– Кто-то из начальства к нему неровно дышит?

– Неспроста дело получило такую огласку.

Так и не могу выяснить, кто его раскручивает, концы хитро спрятаны. Проблема ведь не только в приговоре. Видели, сколько журналистов вьется вокруг? Такими уж черными красками его расписали…

– Сволочив – Кормильцев с досады погнул вилку.

– Их-то я как раз не виню. Каждый делает свою работу. Дело могли решить в закрытом порядке, а в зал запустили людей с камерами. Теперь вся история приобретает принципиальное значение. Боевики уже объявили, что готовы отпустить двадцать пленных, если получат Тарасова для шариатского суда. Никто, конечно, Анатолия Алексеевича не выдаст, об этом речи не идет.

Но как он будет чувствовать себя потом, если окажется на свободе? В Штатах есть специальный закон о защите свидетелей, на это выделяются огромные деньги.

Вытерев руки салфеткой, адвокат стал загибать пальцы:

– Изменение паспортных данных, дом или квартира в другом городе, переобучение и переквалификация. Негласная охрана в течение длительного срока. Пластическая операция, наконец.

– У меня как раз есть один знакомый, ему только что сделали третью по счету. Надеюсь, последнюю.

Тут Кормильцев спохватился: вдруг контрактнику тоже есть что скрывать? Не стоит болтать, когда не спрашивают.

– У нас, во-первых, нет закона, – продолжил адвокат. – Во-вторых, нет денег. Честно говоря, я удивляюсь людям, которые в нашей стране сотрудничают с ФСБ и правоохранительными органами, делятся информацией. Выгода в лучшем случае одноразовая, а риск очень велик.

– Ну, если на каждого стукача тратить бюджетные средства…

– О каждом речи нет. В криминальном мире пятьдесят процентов стучат, иначе бы раскрываемость колебалась около нуля. Но если дело серьезное… И ведь не только осведомителей, не только свидетелей нужно бывает брать под защиту. Вы не считаете, что Тарасов заслуживает такой программы? Я знаю несколько конкретных случаев, когда чеченцы выслеживали людей в российской глубинке. Одного корректировщика огня они вывезли на Кавказ аж из Приморского края. Человек афганскую войну прошел, в Чечне отпахал два года. А залетел, когда демобилизовался. Оказалось мудак-начальник однажды назвал его в эфире по фамилии. Всего только один раз, и этого вполне хватило. Сгинул мужик. С Тарасовым, конечно, другой случай. Сплоховал замкомполка, но…

– Никто не спорит. Может, он и допустил ошибку, но войны не ведутся и никогда не велись по рецептам от юристов и докторов. Копнуть тех же америкосов, такие вещи вылезут, что челюсть отвиснет. Просто они сейчас научились от нас военной цензуре.

– Честно говоря, я уже не знаю, что для него лучше – отсидеть лет пять-семь или выйти на свободу прямо из зала суда? Как адвокат, я, конечно, обязан добиваться оправдательного приговора…

Глава 8

В городок отправились летчик Семен и Жора Бубнов. Казалось бы, имело смысл отправить вместе с Барсиком ближайшего его друга и сослуживца майора Воскобойникова. Но в отряде изгоев давно уже поняли, что коалиции, вещь вредная.

От устойчивых пар и троек добра ждать не приходится. Есть, конечно, люди более расположенные друг к другу и наоборот – с этим ничего не поделаешь. Но в работе пары должны тасоваться. Как на дежурстве, так и на самых разных заданиях – от рыбалки до теперешней миссии квартирьеров.

Оба переоделись в цивильную одежду, хранимую каждым в отдельном пакете на случай таких вот «выходов в свет», взяли в достаточном количестве спонсорские деньги и пропали в утреннем тумане.

Спонсор-Кормилец несколько раз предлагал снабдить отряд парой сотовых телефонов или малогабаритными рациями. К примеру, сейчас Барсков с Бубновым могли бы выйти на связь в случае задержки или каких-то других непредвиденных обстоятельств. Если б проблем не возникло, назвали бы адрес снятого жилья и не пришлось бы возвращаться назад.

Но все единогласно отказались от излишней роскоши. Самойленко отлично помнил, как перехватывались в лесу переговоры боевиков. Да и другие тоже считали, что средства связи, даже самые надежные – это шанс попасться. Плюсы не перевешивают минусов.

Двое ушли не прощаясь. Никто не мог гарантировать, что они вернутся. Здесь не было человека, которому ни разу в голову не приходила мысль пуститься в одиночное плавание. Или другая идея – найти женщину в любом из городов на их петляющем пути. Женщину, которая ничего не знает о твоем прошлом. Женщину, которая удовлетворится сегодняшним днем.

Точное исполнение миссии вовсе не было гарантировано. Кроме прочего квартирьеров могли подстерегать случайные неприятности с милицией, с местной братвой и в конце концов главная неприятность – охотники за отрядом изгоев. Возьмут живьем, пытками развяжут язык, заставят рассказать, где остальные.

Особой тревоги среди оставшихся, однако, не наблюдалось. Не потому, что все с течением времени стали такими уж хладнокровными фаталистами. Просто каждый более или менее научился сосуществовать с постоянным напрягом внутри.

Это сосуществование нельзя было назвать приятным, иногда оно приводило к нервным срывам. Но в основном внешне все были спокойны.

…Долгое время Семен с Жорой двигались параллельно железнодорожной насыпи. Идти налегке было приятно, тяжелые рюкзаки остались на месте. Правда, все равно придется возвращаться и тащить их до города. Если только все пройдет как надо…

По дороге негромко переговаривались. О незнакомце в добела истертых джинсах, об утреннем бое. Трудно было оценить происшедшее. С одной стороны, вдвоем или втроем обороняться было бы сложней, пути отхода им с легкостью могли бы перерезать. С другой стороны, двоих могли бы просто-напросто не заметить. Вот и суди: хорошо быть всем вместе или плохо.

Возле изгиба «железки» притаились в кустах.

Несколько составов проскочили участок, почти не снижая скорости, – поезда вели опытные машинисты. Сбросил обороты пассажирский, но он катился не в том направлении. Да и плохо пригоден был для посадки на ходу.

Наконец, получилось. Товарняк сбросил скорость чуть ли не до тридцати. Будто приглашает: не стесняйтесь, мужики. Важно не только запрыгнуть, но еще и не запачкаться. И пристроиться надо незаметно, чтобы не маячить на платформе.

Выше метра над поверхностью земли туман уже рассеялся. Но сама земля по-прежнему плотно укутана – если б не стук колес, можно было бы подумать, что плавание продолжается, только теперь по молочной реке.

Поезд разогнался, но вскоре снова сбросил скорость на подходе к станции. Соскочили с платформы – и опять, как при посадке, косолапому Бубну пришлось гораздо тяжелей, он едва не потерял равновесие.

Утренние часы не особо приятны для хождений по городу. Чужих глаз действительно меньше, но меньше и прохожих – тех, за кого чужие глаза имеют обыкновение цепляться.

– На рынок махнем? Или есть другие предложения?

В выборе места жительства существовало две стратегии. Либо самое бойкое, либо самое тихое.

Бубнов с Барсковым оба придерживались стратегии номер один. А где другое такое людное место в современном российском городе, как рынок?

Спрашивать дорогу не пришлось. Сели в автобус единственного в городе маршрута. Он, конечно же, сделал остановку возле ограды, за которой просматривались ряды контейнеров и торговые места под навесами. Торговля еще не началась, несколько человек в оранжевых куртках дорожных рабочих вяло шуршали метлами по асфальту.

Здесь было несколько зданий, одно– и двухэтажных, вытянутых в длину. Возле одного из них разгружалась бортовая машина с картонными коробками.

– С кем поговорить насчет помещения? – поинтересовался у грузчика Бубен.

– Смотря что вам хранить. Здесь продуктовые склады, промтовары там, дальше. Спросите Костю, он должен уже быть. Да вы сами увидите, рыжий такой.

– Крыс хватает? – поинтересовался Бубнов, хорошо знакомый со складским делом.

– Сейчас меньше. Потравили каким-то импортным порошком.

Двухэтажное здание, оштукатуренное в розовый цвет. Решетки на окнах, металлические двери. Вот и рыжий парень стоит возле «фольксвагена» – поднял капот.

– Хотим тут что-то типа офиса открыть, – вежливо обратился Семен. – Как бы решить вопрос?

– На хрена вам здесь офис? В городе места мало?

– Удобнее, все под рукой. Офис и склад, все в одном флаконе.

– Обращайтесь в администрацию рынка, – равнодушно ответил парень, извлекая щуп с целью проверить уровень масла.

– Зачем бумажная волокита? Решим вопрос по-людски.

– Площадь какая? – строго, но уже заинтересованно осведомился рыжий.

– Квадратов шестьдесят. Желательно второй этаж.

– Это стоит денег. Пошли покажу.

Парень показал две смежные комнаты примерно одинакового размера, соединенные пробитым в перегородке проемом. Одна комната стояла пустая, с обрывками гофры на полу, другую заполняли штабеля коробок. Барсков прочел мимоходом единственное слово, записанное латинским шрифтом среди иероглифов: «Taiwan».

– Это уберут, – широким жестом показал рыжий. – Какая у вас фирма, что продаете?

– Кожу, дубленки, синтетику, – Семен перечислил первое, что пришло в голову.

– Сейчас плохо идет. Но дело ваше. Документы при себе?

– Теперь еще одно, – Бубен присел на самый невысокий из штабелей с тайваньским добром. – Таблички мы пока вывешивать не будем. Товар придет, тогда разберемся.

Рыжий прекрасно понимал, что нашлепать нужные бланки с печатями больших сложностей не представляет. Замечание Бубна он истолковал в том смысле, что новая «фирма» не жаждет отстегивать налоги государству. Это вызвало живейшее понимание.

– Дело ваше. У нас тут город небольшой, спрос не резиновый. Зато вопросы можно решать полюбовно. И люди не слишком борзые, лишнего не запросят. Пока торговли нет, вы мне платите только за аренду помещения. Как пойдет наличка, договорюсь с инстанциями. Сколько в администрацию за киоск или, там, павильон, сколько налоговикам, сколько здешней службе охраны.

– А кто здесь крышует? – спросил Бубен.

– Есть люди, – неопределенно ответил рыжий. – Душевные ребята, все ими довольны.

– Ну и ладненько. Розетки есть? Есть. Сюда можно холодильник поставить, сюда телек Приоткрыв раму, Бубен дернул решетку на окне – сидит более или менее прочно. Семен тем временем передал рыжему аванс.

– Телефон ставить или мобилами обойдетесь? – спросил тот.

– Телефон лишнее.

– Компьютер? Есть недорогой, бэушный – На калькуляторе сосчитаем – Тоже верно. Не люблю, когда люди начинают пустые понты кидать. Компьютер, секретарша.

Полгода проработали и вылетели в трубу.

По внешнему виду «сотрудников фирмы» трудно было их заподозрить в такого рода «понтах».

Ни дорогих часов, ни барсеток, ни костюмов с модными лацканами. Немаркие тенниски и брюки, кроссовки у одного и у другого.

– Какую ставим мебель?

– Пару столов, диванчик для отдыха, стульев… штук пять.

– Пару лежанок, чтобы ночевать.

– Правильно, на хрена вам платить бабки за квартиру? Сами откуда?

– Хороший вопрос, – заметил Бубнов. – Лично я давно уже дольше года нигде не задерживался. Родился, вообще-то, в Уфе.

– К которому часу здесь все подготовить?

– Сейчас начало девятого. Если к трем успеете, будет нормально. И потом чтоб уже ничего не вносили и не выносили. И с вопросами о смысле жизни никто чтоб не совался – Помещение угловое, самое в этом отношении нормальное. За всех не поручусь, иногда человек может просто дверью ошибиться. Инстанции соваться точно не будут, если вы, конечно, не захотите тут ничего поджечь или голыми бабами из окон бросаться.

– Мы люди скромные, работящие. Значит, договорились, к шести приходим за ключами. Вот что значит сразу разглядеть нужного человека.

Охрана есть внизу?

– Вообще-то есть. Но если вещи стоят денег – партия кожи, к примеру, – лучше кому-нибудь из своих оставаться рядом. У нас все так делают.

* * *

Когда ждешь, минуты и часы всегда ползут еле-еле. В этот раз ожидание размечали проходящие поезда – сюда, в заросли, отчетливо доносился стук колес. Чтобы убить время, народ спорил о точном количестве вагонов. При этом особенную тонкость слуха обнаружил бывший спецназовец. Он уверенно отличал цистерны от товарных вагонов, вагоны от платформ, груженые под завязку от порожняка.

В конце концов, спор заглох – слишком быстро и авторитетно ставил диагноз Самойленко. Воскобойников остался при своем скепсисе, но молчал, зная, что ему припомнят летную карьеру – ты рассекал под облаками, а мы здесь брюхом по земле ползали.

Он даже хотел встать и двинуть по направлению к железке. Различить проходящий состав и посрамить Самойленко неопровержимыми фактами. Потом поленился, пусть себе вещает.

Только один человек не слышал ни стука колес, ни спора, внимал совсем другим звукам. Фортиссимо и пианиссимо оркестра – из всех оперных композиторов именно Вагнер славился переходами от полной бравурной громкости к едва слышному лепету струнных. Глеб наслаждался собранием уникальных голосов – солистов Большого, "Ла Скала ", Метрополитен-опера ".

Вагнер был одним из любимейших его композиторов. И в особенности цикл «Кольцо нибелунга» – четыре оперы, связанные единым сюжетом.

Цикл, для которого в Байрейте некогда был специально построен оперный театр.

Вагнер и Верди – два гения, альфа и омега оперы. Лед и пламень, мрак и свет. В хорошем настроении Глебу хотелось слушать великого итальянца. Сумрачному расположению духа больше соответствовала музыкальная версия северных саг.

Безжалостный рок, девы-валькирии, подбирающие мертвых воинов с поля битвы, чтобы перенести в Валгаллу.

Сейчас настроение у Глеба было сумрачным, и в ближайшем времени он не предвидел перемен.

Впрочем, этот человек давно уже отвык плясать от радости или рвать на себе волосы от горя. Внутри у него постоянно горел ровный огонь, только температура у этого огня была разной.

Дослушав арию Брунгильды, он остановил вращение диска. Не сразу выпустил плейер из рук.

Некоторое время рассматривал в задумчивости, потом нажал на «стоп» второй раз, будто для полной уверенности. Никто не заметил этого вторичного нажатия – большой палец всего лишь сместился на полсантиметра. Но если б и заметили, значения бы не придали.

Между тем, из района железнодорожного моста через Енисей ушел радиосигнал. Этот сигнал был принят одним из спутников и отражен обратно на земную поверхность, но совсем в другую точку. Он содержал в себе не много информации – всего лишь точное указание координат.

Прибор, вмонтированный в плейер, давно уже не считался чудом техники. Конечно, для обычных армейских соединений он был роскошью, но спецназ ФСБ применял его уже несколько лет. Как, впрочем, и боевики в горах Кавказа.

Глава 9

Гонцы вернулись раньше, чем их ждали.

Притащили для Тараса нормальные костыли, чтобы не смущал горожан плохо оструганными палками.

– Повезло, – объяснил Семен. – Деловой человек попался.

– Не люблю, когда везет, – скривился Тарасов. – Опасный признак.

– У тебя ближайшее будущее точно безопасное, – Воскобойников имел в виду ранение замкомполка. – Ты свою дозу получил.

– Говорят еще: черная полоса, белая полоса, – вспомнил Ильяс.

– Не путай, друг. Это уже другая теория.

Семен набросал аккуратную схему рынка и самого здания, отметил две двери на втором этаже.

– Сортир далеко?

Вопрос был действительно важным. Одно дело отправлять естественные надобности на природе и совсем другое – в лоне цивилизации. Если каждый раз надо пройти по этажу больше двадцати шагов, это уже означает слишком долго находиться на виду.

– Близко, – ответил Бубен. – Даже ближе, чем мне бы хотелось. Боюсь, слышно будет, как воду спускают.

Никто из группы не страдал чрезмерной привередливостью. Но долгое пребывание на одном месте неизбежно обостряет ощущения даже у самых закаленных, с продубелой кожей людей.

Решив вопрос с крышей над головой, в город, как правило, входили четырьмя парами. Теперь одной из пар предстояло стать тройкой. В противном случае пришлось бы изменять одному из ключевых правил: ни в коем случае не оставлять никого в одиночестве.

– Трое, если честно, перебор, – заявил Воскобойников. – У каждого из нас на роже кое-что написано. Если три окажутся рядом на улице, сложится целое слово. Не то, что всегда первым приходит в голову. А то, что наводит на подозрения.

Народ помолчал. Разные слова приходили на ум. «Проклятие»? «Страх»? «Обреченность»?

«Изгой»?

– Глеб – человек свежий. И по лицу у него не прочтешь ничего. Пойдет третьим, все будет нормально.

– В натуре, мужики, не надо городить лишнего. Меньше фантазий, до осеннего сезона еще далеко.

Летом, на свежем воздухе все обычно чувствовали себя бодрее, конфликтов и сдвигов по фазе случалось меньше. Как только залезали под крышу, безделье начинало заедать. Все толклись на ограниченном пространстве. Дурные сны приходили чаще, но зубами скрежетали уже и наяву. Случались вспышки ярости – по поводу и без.

– Можете держаться друг от друга на расстоянии. Главное, из виду никого не выпускать.

Установили очередность. Первыми являются Семен с Бубновым, получают в свое распоряжение ключи. Им надо убедиться, что оба помещения в порядке. Даже если не все из короткого перечня на месте, поблагодарить рыжего за услуги. Пусть больше никого не присылает, только скажет, где забрать недостающие предметы обихода.

Если все в порядке, они ставят на подоконник пустую бутылку. Это будет сигнал для остальных. С интервалом в полчаса народ в несколько приемов собирается на «квартире». Сторож у входа в здание появляется только после восьми вечера, когда рынок пустеет. В остальное время в здании много народу, и никому ни до кого нет дела, вопросов «куда» и «зачем» возникнуть не должно.

Человеку со стороны могло бы показаться, что у них поехала крыша. Люди, видевшие реальную опасность, теперь как будто играют в нее, накручивая лишние проблемы. Чего, казалось бы, проще – добраться до рынка и попасть в нужную дверь? Но многие как раз в Чечне набрались горького опыта и готовы были теперь отмерять не семь раз, а десять. Да и забот других не осталось у них кроме собственной безопасности. Хорошо это или плохо, но помощь Кормильца позволяла не волноваться о хлебе насущном.

* * *

Кормильцев присутствовал на всех заседаниях суда в Барнауле. Раза два-три на каждом заседании сотовый подавал признаки жизни – звонили из Москвы. Жена сообщала о проблемах детей в школе, оставленный «на хозяйстве» заместитель хотел руководящих указаний по конкретным проблемам бизнеса.

Кормильцеву каждый раз казалось, что его просто удалят из зала и впредь запретят присутствовать. Он стал садиться возле двери, чтобы сразу выйти в коридор и оттуда разговаривать с Москвой. Раньше он был человеком вполне доверчивым, но теперь атмосфера суда, путаные показания свидетелей заставляли его подозревать неискренность звонящих. Возможно, дома все хорошо, а вот в бизнесе, наоборот, дела не такие безоблачные.

Тарасов с каждым днем все больше зверел в своей клетке. Особенно после того, как судья отклонил ходатайство защиты сделать процесс закрытым. Мол, никаких государственных тайн здесь не оглашается и нет нужды удалять прессу.

С журналистами замкомполка разговаривать отказывался. Одному особенно активному оператору, просунувшему объектив между прутьев решетки, Тарасов чуть не разбил видеокамеру кулаком.

Когда назначили психиатрическую экспертизу, подсудимому уже не было нужды симулировать.

Кормильцев узнал задним числом, что бывшего замкомполка пришлось привязать к стулу. Укол успокоительного ему делать не стали, чтобы не нарушать клиническую картину. Трое врачей пытались задавать вопросы в паузах между его выкриками: «Продажные шкуры! Вы родную мать, если скажут, в дурдом засадите!» Подсудимого признали вменяемым – наверное, оценили разумность этих утверждений.

Хорош не тот адвокат, который красиво говорит в суде, а тот, у кого возьмут взятку. Кормильцев обратился к тарасовскому адвокату с предложением позондировать, пока не поздно, почву.

– Боюсь, дело уже слишком политизировано.

Вы читали, что пишут в газетах?

– Попытайтесь. В политике деньги тоже кое-что значат.

– Но там другие ставки. Вам они, извините, не по карману.

Деньги адвокат, однако, взял. И очень скоро продемонстрировал результат: повторная экспертиза признала ограниченную вменяемость. В конце концов замкомполка осудили условно, назначив лечение в специальной охраняемой психушке.

«Спонсор» с адвокатом вернулись в Москву, Кормильцев снова взял в свои руки бразды правления в семье и бизнесе. Но про Тарасова не забыл.

Попробовал навести справки, можно ли сократить срок принудительного лечения. Оказалось, вопрос решаемый. Помимо денег важно еще, чтобы больной был покладистый и смирный.

Тарасов, однако, не выдержал. После нескольких инцидентов и недели в больничном изоляторе, очень похожем на тюремный карцер, замкомполка совершил побег и надолго пропал из поля зрения спонсора.

* * *

Вопросов к помещению ни у кого не возникло.

Все, понятное дело, не первой свежести, начиная от стульев и кончая холодильником, испещренным разномастными наклейками. Но кому оно нужно, новье? Будет только неприятно контрастировать с грубо оштукатуренными, без обоев стенами, с дешевым линолеумом на полу и мутноватыми стеклами окон.

«Чувствуйте себя как дома», – хотел пошутить Бубнов, но слова застряли в горле. Если хочешь вспомнить о прошлой благополучной жизни, вспоминай на здоровье. Но не заставляй это делать других.

Кто-то расположился на диване с пятнами, кто-то на стульях, кто-то на подоконнике, спиной к окну. Витек с Ильясом только что явились из соседнего кафе. Принесли девять порций шаурмы и три разогретые в микроволновке пиццы. Остались ли еще в России заповедные уголки, где этого нельзя купить?

– Может, здесь и «Макдональдс» где-то есть?

Трапезы не получилось. Народ успел проголодаться, и еда мигом исчезла, едва успев наполнить помещение запахом.

– Неплохо бы повторить, – заметил Бубнов.

Излишнему чревоугодию в отряде не предавались. В условиях вынужденного безделья еда легко превращается в культ. Имея на руках деньги, можно в два счета скатиться к обжорству, размякнуть и отупеть. Лучше соблюдать во всем разумную меру, к тому же спонсор – не бездонная бочка.

– Предупредил своего рыжего, что мы поставим новый замок?

– Плевать ему. Ставь что хочешь, лишь бы дверь на месте осталась.

Не рано ли убрались из лесу? Может, стоило разбить новый лагерь? Если старый удалось обнаружить, это еще не значит, что во всей тайге теперь не найти безопасного места.

Нет, с двумя ранеными не стоило предпринимать долгих марш-бросков. Да и август, судя по приметам, обещает быть дождливым. Нужно осознать случившееся, присмотреться в четырех стенах к новичку. В замкнутом пространстве нутро человека быстрей вылезает наружу.

Витек включил телевизор. Заканчивались новости, пошла реклама. В холодный сезон они часто и помногу глядели в «ящик». Злились, плевались, но все равно включали. Он здорово отвлекал своей пестрой пустопорожностью.

После прокладок и шоколадных батончиков начался сериал о Чечне. Самойленко как раз повязывал на голову черный платок, снятый на время «дефиле» по городу. И тут увидел на экране холеную актерскую физиономию, украшенную щетиной, – точно такой же черный платок покрывал голову героя фильма, «матерого» спецназовца.

– Козлы вонючие, – излил желчь спецназовец отставной, но реальный.

Дальше пошли выражения похлеще.

– Не мешай смотреть. Ты за кого, за наших? – беззлобно подколол Воскобойников.

– Урод. Научился бы автомат держать правильно.

– Не придирайся, Леш. Зато он красивше с автоматом смотрится. Девочки могут на стену повесить.

– У девочек теперь другой вкус.

– Е-мое, а пиротехника какая дешевая.

– Экономят на всем. В советское время генералов консультантами брали. А сейчас рядового спецназовца не могут посадить, чтоб отслеживал ляпы.

– Да здесь один сплошной ляп, больше ничего.

– Дешево и сердито, пипл хавает.

– Меня одно интересует: знали они точно наши координаты или просто прочесывали район? – вернулся Бубнов к недавним событиям в лесу.

Перебивая друг друга, ответило сразу несколько голосов:

– А сами мы знали точно?..

– Прочесывать тайгу можно годами. Все видели, как они были одеты – цивильно, будто в кабак собрались. Значит, знали, куда шли.

Мгновенная реакция подтверждала, что люди Я по-прежнему думают о случившемся, пытаются найти какое-то объяснение. Про фильм сразу забыли, начался спор. Скоро с неизбежностью обратились к Глебу, он единственный мог внести больше ясности.

– Тот тип, что дал тебе знать, – из какой группировки?

– Сам не говорил, а я не спрашивал. Третий раз всего встретились. В первый раз я его выручил, во второй он заявился благодарить. В третий, вот, принес новость.

– Странная откровенность для третьей по счету встречи. Он ведь здорово рисковал. Узнают – живьем зароют.

– Мозгами шевелите, – послышался вдруг глухой, лишенный всякой выразительности голос Ди Каприо. – К кому братки ходят откровенничать?

К такому голосу трудно было не прислушаться, настолько он отличался от всех остальных.

– К ментам? Ты это имеешь в виду?

Но человек с неприятно розовой кожей жутковатого лица решил не утруждать себя разъяснениями.

– Допустим, Глеб – мент, – кивнул Бубен. – Ради чего менту приезжать к нам и рисковать своей шкурой? Всем этим сказкам про внедряющихся в банды ментов грош цена. Из той же серии, что и крутой спецназ, – кивнул он на экран с гримированными актерами. – По рожам видно, что вчера пили виски в московском ночном клубе и малолеток трахали.

«Спецназовцы» на экране телевизора тем временем отстреливались под музыку от полчищ абреков, вопящих «Аллах акбар!». Один Ильяс внимательно следил за фильмом, все остальные внимали Бубнову.

– Никуда они на хрен не внедряются, – продолжал бывший завскладом. – Самый тупорылый браток мента с первого взгляда вычислит. У мента даже шнурки на ботинках по-ментовски завязаны.

Зачем, спрашивается, внедряться, если девять из десяти братков сами стучат днем и ночью?

«Нет, на мента этот человек в потертых джинсах точно не похож, – мысленно решили почти все. – На лице у него совсем другая печать, печать одиночки. Но не одиночки-изгоя, а того, кто сам выбрал себе судьбу».

Внутреннее расследование снова стало пробуксовывать.

– Чего прилип к экрану? – поинтересовались у Ильяса.

Тот сперва отмахнулся, потом объяснил, не оборачиваясь:

– Наши места. В Ингушетии снимали. Я тут все знаю, мальчишкой облазил.

– В натуре? Красивые места.

Ильяс прикусил губу. Ему казалось, вот-вот мелькнут родной дом, лица матери, сестры, отца…

Тогда, в горах, за ним бросились в погоню.

Сколько очередей пустили вслед – не счесть. Но Аллах вывел его, спас. Аллах одобрил сделанное и потому перенес его невредимым через три ущелья и два хребта. Во всяком случае так думал Ильяс до возвращения домой.

Вернувшись, он с гордостью рассказал о своем подвиге отцу. И тут услышал, что отец, оказывается, успел съездить в Грозный и нашел следы старшего сына.

Семиэтажка, где брат Ильяса имел квартиру, была сильно повреждена обстрелом. Военные запретили жильцам находиться там, здание в любой момент могло обрушиться. Старший сын перебрался жить к другу, но не смог забрать сразу все вещи. Вернулся в свою квартиру, и тут как раз стенка дала трещину. Упала всего одна плита перекрытия, но брат оказался именно под ней. Он прожил в больнице еще два дня…

Тут Ильяс понял, что его просто использовали.

Его поразило, что фээсбэшники не удосужились даже подчистить следы в больнице – там остались заведенная на брата карточка и заключение о смерти. Оно подтверждало, что полевой командир Ризван не имеет к этому печальному факту ни малейшего отношения.

– Почему ты не приехал сперва домой, ничего не сказал? – спросил отец.

– Боялся, что не отпустишь, – ответил Ильяс. – И потом фээсбэшники торопили. Сказали, вроде у Ризвана есть планы уйти в Грузию, оттуда в Турцию.

– А ты подумал, чем твои подвиги грозят нашему роду? Ты забыл, что за Ризвана не только его бойцы будут мстить? В их роду одних мужчин полтораста человек. Если ты, сопляк, вознамерился мстить в одиночку, представь, как поступят они. Представь, что ожидает нас, нашу семью.

– Пойду в ФСБ. Пусть помогут нам уехать в Россию.

– Может, и помогли бы. Если б рассчитывали по второму разу тебя использовать. Другого такого дурака найти не так просто.

– Я виноват. Не имел права скрывать от тебя.

– Предлагаешь уехать? А как остальные родственники? Если нашу семью не разыщут, поквитаются с ними… Я сделаю по-другому. Завтра же пойдем в мечеть – как раз пятница, народу будет достаточно. Прилюдно отрекусь от тебя как от сына. Потом можешь убираться на все четыре стороны.

У Ильяса не повернулся язык просить о прощении. Он сам считал наказание заслуженным. Отречение состоялось – исключительное событие для горцев. Человека, проклятого собственным отцом, никто не имеет права приютить. И Ильяс уехал с Кавказа.

При общем неблагоприятном отношении к кавказцам здесь нормально существовали и зарабатывали деньги. Имелись общины, землячества, наконец просто дружеские связи среди своих.

Ингуши и чеченцы в Ростове сперва приняли Ильяса в свою среду. Но скоро до них дошли сведения о необычном отречении в мечети и о его причине. От Ильяса сразу шарахнулись, как от зачумленного.

Свои отвернулись, а для местного населения он продолжал оставаться среднестатистическим «черным». Если приходил наниматься на тяжелую физическую работу, на него смотрели с подозрением.

Почему нигде не торгует, почему не тусуется вместе с себе подобными? Вдруг этот симпатичный парень с трепещущими, как у породистого скакуна ноздрями и тонкими бровями на самом деле фанатик джихада, опасный террорист? Вдруг он собирается заложить в фундамент строящегося здания бомбу замедленного действия? На юге России случилось достаточно больших и малых терактов, люди имели все основания опасаться продолжения.

Несколько раз Ильяса забирали за нарушение паспортного режима. Снова выпускали. Как у всех горцев, у него было сильно развито чувство собственного достоинства. Он не мог позволить себе подбирать пустые бутылки, стоять за бесплатным супом в одной очереди с бомжами.

В теплое время было легче, но с наступлением холодов он стал буквально околевать от холода – пальто, ондатровую ушанку и куртку успел уже продать за бесценок. Иногда он жалел, что мстители за Ризвана не приходят его убить. Пока бы его убивали, он бы успел перегрызть горло хотя бы одному. И умер бы смертью гораздо более достойной, чем смерть от голода в сыром и вонючем подвале.

Возможно, парень отправился бы на тот свет вслед за старшим братом. Но ему суждено было попасть в компанию таких же изгоев. Эти люди воевали на Кавказе, на их совести была и невинная кровь, пусть даже непреднамеренно пролитая.

В большинстве своем они относились к горцам без особой любви. Но все равно гораздо лучше, чем те, кто жил дома мирной жизнью и видел «черных» большей частью за прилавками. Но главное, из-за чего приняли Ильяса – человека действительно по-черному кинули, сыграли на самых святых чувствах.

Глава 10

Кормильцев имел достаточно средств. Но сумма была ничтожной для самостоятельных поисков пропавшего человека. Бизнесмен мог бы подогреть ментов, чтобы те работали активнее. Но ведь Тарасов бежал не из обычного дурдома, бежал из-под охраны. Разыскав, его опять вернут к психам И на льготный срок лечения теперь рассчитывать не приходится.

Кормильцев часто вспоминал последний разговор с адвокатом. Почему в самом деле не действует в России программа защиты? Если нет денег на стукачей, можно ведь наскрести на тех, кто воевал в Чечне и оказался на особом счету у боевиков.

В своих пропагандистских материалах бандиты не раз угрожали пилотам боевых самолетов и вертолетов, производивших бомбовые удары и ракетные обстрелы. Обещали, что достанут их хоть даже через десять лет. Кто-то почесался помочь этим людям и их семьям?

Разыскав в Москве адвоката, Кормильцев попросил связать его с кем-нибудь из ФСБ. У адвоката нашелся хороший знакомый, и встреча состоялась в одном из кормильцевских интернет-кафе.

В откровенной беседе фээсбэшник признал существование проблемы. Сослался на заморочки между двумя ведомствами. За своих людей ФСБ отвечает, практически никто из них не засвечен.

Все, о ком говорит Кормильцев, числятся или числились в свое время по министерству обороны.

Именно министерство обороны должно выделить деньги и запросить ФСБ помочь организовать такую программу.

– Бюрократия чистой воды, – недипломатично прокомментировал Кормильцев.

– Может, и так, – благодушно согласился фээсбэшник. – Я говорю как есть, не как должно быть.

– А частные лица могут помочь? К примеру, финансы выделить.

– Как вы себе это представляете? Не может ведь ФСБ принимать пожертвования от частных лиц. Надо создать общественную организацию, учредить фонд.

– Офис, секретарши, представительские расходы, – невесело усмехнулся Кормильцев.

– Может, и на дело что-то перепадет.

– А как по вашем сведениям – есть люди, которые уже сегодня в тяжелом положении? Дайте мне координаты, я сам помогу. Может, им просто деньги нужны, чтобы устроиться на новом месте?

– Есть конкретно два летчика. Дело уже давнее. Две «сушки» послали в ночной налет на Ведено. Погибли дети Басаева. Не знаю, во сколько это обошлось чеченцам, но насчет пилотов они пробили полный набор сведений: от фамилий до прописки и послужного списка. Один обратился к нам за помощью. Мы пошли человеку навстречу: переделали семье паспорта, помогли обменять квартиру.

Но все равно не заладилось – мужик развелся с женой, весь на нервах. На работе закатил скандал, поперли его оттуда. Вот вам пример: вроде сделали все от нас зависящее. А толку? Жизнь по швам разошлась.

– Может, психологическая помощь нужна была человеку?

– Одному уже решили оказать, – фээсбэшник вспомнил про случай с Тарасовым. – Червонец мог получить по статье. Врачи с закрытыми глазами написали заключение. А его, видите ли, больничный персонал не устроил.

– Вы представляете, где он может скрываться?

– Почему мы? МВД объявило его в розыск, вот пусть и ищут. Конечно, он у них далеко не первый в списке. Есть более актуальные персонажи. А Тарасов… Помыкается и сам объявится. Как начнут по ночам чеченцы в каждом углу мерещиться.

– Были когда-то штрафные батальоны, – вспомнил Кормильцев. – Мне кажется, на линии огня эти люди чувствовали бы себя гораздо лучше, чем в тылу. Если б им предоставили возможность повоевать вместе.

– Летно-мотострелковый разведбатальон?

– Так вы мне дадите координаты? – бизнесмен решил вернуться к более реальной идее.

– А где гарантия, что завтра эти сведения не попадут к врагу? Я вас ни в чем не подозреваю.

Но, сами понимаете, без осторожности в наших делах нельзя. Некоторые присягу дают, а все равно устоять не могут.

Кормильцев не оскорбился. В конце концов фээсбэшник видит его в первый раз. Возможно, такая тяга к благотворительности в самом деле выглядит странно.

– Я как раз хочу снабдить людей деньгами, чтобы они могли свободно передвигаться. Имели возможность снять пристойное жилье в любом городе России.

– Уговорили. Дам я вам на свой страх и риск несколько ориентировок.

Еще полгода назад, доведя свой бизнес до некоторого уровня, Кормильцев вдруг почувствовал пустоту. Ради чего развивать дело дальше, расширять сеть своих кафе, оснащать их более современной техникой?

Какому-нибудь американцу или французу этот вопрос показался бы абсурдным. Но славянской душе, по крайней мере некоторым славянским душам, свойственно искать смысл во всем.

За накоплением капитала должна стоять некая более высокая идея, чем стандарты потребления, чем передача бизнеса по наследству. Какое к черту наследство? Что будет через десять, двадцать лет? Возврат коммунизма, мировая война, второе пришествие Христа? Пусть деньги сегодня работают на тех, кто послужил России и пострадал за нее.

В своем рвении Кормильцев часто забывал о собственной семье. После беседы в кафе он вернулся домой чрезвычайно довольный, и тут вдруг жена напомнила, что пора внести плату за школу и домработница уже ворчит: она должна была получить деньги еще на прошлой неделе.

– Рассчитай ее к черту! Женщина сама должна управляться с хозяйством.

– Извини меня. Шесть комнат при твоих требованиях к чистоте?

– Не надо нам шести, куда на фиг столько? Трех вполне хватит. И детей нечего учить за двести долларов в месяц. Пусть идут в обычную школу!

Жена не выдержала:

– Ты совсем спятил.

Взбешенный Кормильцев закатил ей пощечину.

* * *

Дежурство в помещении имело свои особенности. Один человек обычно отвечал за входную дверь, другой за окна. В первую ночь дежурил Глеб. Алексей Самойленко активнее всех протестовал – нельзя поручать такое не до конца проверенному человеку.

– Ас какой стати он должен жить здесь на курортных условиях? – не согласился Бубен. – Завтра я тоже выкину чего-нибудь этакое, пусть меня отстранят от дежурства как подозрительного элемента. Буду дрыхнуть себе каждую ночь, а другие пусть отдуваются.

Ночное дежурство считалось неприятной миссией. Дурные сны мучили не каждый раз, удавалось и выспаться как следует. А вот ночное бдение в тишине и безмолвии обязательно оставляло один на один с тяжкими воспоминаниями и мрачными мыслями. Уже ничто не отвлекало от них, как в другое время суток.

Не доверяя Глебу, бывший спецназовец вызвался дежурить вместе с ним, вне очереди. Сейчас он сидел у зарешеченного окна, выходящего на пустынную территорию рынка. Сидел так, чтобы его было не видно снизу, а сам бы он мог все обозревать за исключением узкой «мертвой зоны» у самой стены. Эту зону он контролировал на слух, даже кошачью поступь различал в тишине.

В это дежурство забот у Самойленко было больше, чем обычно. Он следил еще и за напарником, косясь взглядом на неподвижный силуэт возле двери. Дверей было две – по одной на каждое из смежных помещений. Но обе выходили в один и тот же коридор, и Глебу не было нужды перебираться в течение дежурства от одной двери к другой.

Зато напарник его через каждый час менял свою точку наблюдения – перебирался к окну, выходящему на другую сторону. Там пейзаж открывался другой: ограда рынка, улица и несколько спящих жилых домов.

Время от времени тишину нарушал собачий лай, потом вдруг женский смех, визгливый и пьяный. Самойленко стискивал зубы, женский вопрос стоял в отряде остро. После кровавых кошмаров чаще всего появлялись в снах женские груди, призывно расставленные ноги.

На природе потребность в женщинах нереально было удовлетворить. В городских условиях иногда вдвоем или втроем выбирались отвести душу.

Но не чаще, чем раз в месяц. И никогда не возвращались к той, у которой уже побывали…

Проехал одинокий велосипедист, через полчаса милицейская машина. Потом вдруг совсем рядом послышался стон. Стон человека, у которого нет сил кричать от боли. Самойленко сразу узнал этот стон из прошлого, он слышал его уже без малого тысячу раз.

Если бы этот звук можно было каким-то образом овеществить, сжечь, а потом развеять пепел где-нибудь над рекой. Но этот стон давно уже реально не существует даже в виде колебаний воздуха. Именно поэтому его никак не уничтожить.

Даже если приставить дуло к виску и разнести себе пулей башку.

Все равно звук останется, будет витать над твоим трупом в черном, забрызганном кровью платке.

Потом над могилой – особенно по ночам. Кто из засевших в неразличимой темноте простонал так перед смертью? Трудно было сказать, ребенок это, женщина или старик – стон шел как будто не изо рта, а из самой разверстой раны.

Когда бой закончился, из погреба извлекли четыре трупа: двух подростков – мальчика и девочку, женщину средних лет и старика. Всем, кроме пацана, поотрывало руку или ногу. Мальчик весь был забрызган кровью, но ран на нем не было видно.

На одну секунду Самойленко поверил, что кровь чужая, что мальчишку не зацепило. Весь его опыт противоречил этому выводу, но чудеса на войне случались уже не раз. К мальчику наклонились, чтобы попытаться привести его в чувство, расстегнули рубашку и тут заметили на левой стороне груди два следа попадания осколков. Мальчик был мертв еще вернее, чем остальные.

Несколько дней подряд Самойленко неотступно думал о том, как он должен был поступить. Перед боем село долго и упорно обстреливали. В большинстве своем простые жители убежали в сторону шоссе, воспользовавшись одной из кратковременных пауз. Какого черта остались эти? Почему не подали голоса, когда он приоткрыл люк в полу?

Только зашебуршились, черт бы их побрал.

А что он мог, что он должен был сделать? Окликнуть: кто там? Сколько было случаев, когда матерые боевики подражали женским и детским голосам, сколько ребят поплатились жизнью за излишнюю доверчивость.

Вместо фальшивого ответа боевик мог сразу выстрелить из погреба, мог подорвать себя вместе с противником, не желая сдаваться в плен. Напарник спецназовца по дежурству слышал из прошлого совсем другой голос. Более членораздельный – ведь прошлое было совсем недавним.

Голос являлся не помимо воли. Глеб сам хотел еще раз прокрутить в голове свой долгий разговор с седоватым благообразным человеком, похожим на университетского профессора…

– Да уж, работенка не из приятных.

– Ответственное дело. И некому больше поручить.

– Люблю за все от "А" до "Я" отвечать. Здесь я как собака в опытах Павлова: сижу под колпаком и жду, когда током шарахнет.

– Твоя часть самая рискованная. Влиться в команду людей, которые давно уже никому и ничему не верят. Если вдруг заподозрят, их ничто не удержит от крайних мер.

– Капризничать, конечно, не пристало. Но не моя это стихия. Мой козырь нападение, не защита.

– Не волнуйся, будет у тебя шанс проявить все свои таланты. Не уведут у тебя из под носа главную цель.

Глава 11

Ночь прошла без происшествий. Проснулись поздно, рынок уже работал. Он делился на несколько частей: продуктовый, вещевой, автомобильный и «поле чудес», где продавалось всякая рухлядь вроде ржавых гвоздей и разрозненных томов из полного собрания сочинений Маркса и Энгельса.

Именно на этом «поле чудес» два пилота купили бэушную электроплитку. Ильяс со знанием дела заварил чай, намешав в нужной пропорции черного и зеленого.

– Чай не пил, откуда силы? Выпил чай, совсем ослаб, – пробормотал Бубнов, откинувшись на спинку стула и почесывая медвежьей своей лапищей широкую шею.

Хилый стул не выдержал такой позы, затрещал. Бубнов едва успел вскочить, чтобы не оказаться на полу. Расслабленное состояние как рукой сняло. Он предложил Барскову сходить пообщаться с рыжим. Раз они с ним имели дело, они и должны контачить дальше.

Рыжий отыскался на прежнем месте возле «фольксвагена».

– Ну как устроились?

– Нормально, если не считать, что подо мной чуть стул не обломился. Больничный ты бы оплачивал, – пошутил Бубен.

– Я ведь предупреждал, что мебель не первой свежести. Новье денег стоит.

– Все это мелочи жизни. Как тут у вас дела на рынке, какая сейчас конъюнктура?

Интересуясь ценами и спросом, Бубен хотел на самом деле услышать другие важные для себя вещи. О последних происшествиях, о том кто «крышует» торговлю и как себя ведут здесь менты.

Рыжий оказался человеком словоохотливым.

Говорил он без умолку, но Бубен так и не смог выудить почти ничего конкретного. По словам парня выходило, что жизнь на рынке течет в общем безоблачно, каждый знает свое место и соблюдает обязательства. Доходы торговцев в среднем невелики. Многие мотаются в близлежащие города, чтобы там продать товар.

– Заранее говорю: не стройте больших надежд. Прогореть не прогорите, но много не заработаете. Здесь не то место, куда слетаются на сладкое.

– Ас Кавказа разве нету никого?

– Где их нет? Азербайджанцев хватает, причем все из одного района. Мирные люди, ни на кого не рыпаются.

Через пару часов члены отряда могли увидеть со второго этажа иллюстрацию «безоблачной» жизни на рынке. Среди бела дня в щели между контейнерами несколько бритоголовых подростков зажали темноволосого смуглого человека. Накинулись на него все разом, били руками, ногами, палками. Кто-то зажал ему рот, чтобы кавказец не смог позвать на помощь.

Ильяс не выдержал, метнулся к дверям. Тут Воскобойников преградил ему дорогу.

– Спокойно. Не убьют они его.

– Ты откуда знаешь? – Ильяс ухватил летчика за грудки, пытаясь освободить проход.

– Знаю я этих шакалов, очко у них не железное.

– Что за дела, Ильяс? – стукнул костылем по полу раненый в ногу замкомполка, – Ты влезешь за этих, я влезу за тех. И что мы будем иметь?

В ментовку захотелось?

…С тех пор как первоначальная четверка изгоев объединилась по предложению Кормильцева, неприятности с милицией случались несколько раз.

Однажды Ди Каприо с Бубном отправились на б…ки. С голодухи так оттрахали двух подруг, что у обеих уши бантиком завязались. Задерживаться долго не хотели, будто подозревали, что добром в этот раз не кончится. Но телки так приклеились – не отодрать.

Задержались чуть дольше намеченного, а тут звонок в дверь: к подругам явились старые друзья. Оказались спортсменами. Прежде чем удалось их отключить, хата ходила ходуном: стены сотрясались, звенело битое стекло. Соседи вызвали милицию, менты по стечению обстоятельств оказались поблизости. Тут уже Ди Каприо с Бубном взяли себя в руки, постарались уладить по-хорошему. Менты их забрали с большим энтузиазмом, но утром, с приходом начальства обоих сразу же выпустили из «обезьянника».

В другой раз залетели Витек с Семеном, отправившиеся а магазин за продуктами. Причем залетели по Витьковой глупости. Денег с собой было достаточно, набрали целую тележку добра, кое-что не уместилось и пришлось в руках нести до кассы.

Все уже оплатили, стали выходить и вдруг сработала сигнализация. Дело было в Питере, в огромном магазине, где все товары, вплоть до туалетной бумаги снабжены были закодированными этикетками.

Оказалось, Витек сунул в карман пару пачек сигарет. Искренне собирался достать возле кассы и забыл. При магазине оказался дежурный мент, заодно и Семена препроводили в отделение…

Было и еще несколько случаев. Дольше трех-четырех часов в отделении не задерживали. Как только приступали к выяснению личностей, так сразу выпроваживали без комментариев.

В команде сделали вывод, что все они сидят в милицейской базе данных. И сверху есть установка не придираться к ним по пустякам. Возможно, силовые структуры чувствуют перед ними вину за то, что бросили без прикрытия, и хотят таким образом отчасти ее искупить. Хотя мотивы у них могут быть разными – у ведомств своя мораль, как есть своя мораль на войне, в бизнесе…

Тем не менее, стоило кому-нибудь попасть хоть на полчаса в отделение, вся группа снималась с места и переселялась. Что там записано в справочных данных? Вдруг кто-нибудь из ментов, отпустив задержанного по долгу службы, захочет тут же продать местным чеченским авторитетам свежую новость? В теперешнее время пара слов моментально перелетает из любой точки России на Кавказ и в обратном направлении…

– Охота опять сниматься с места? – поинтересовался бывший замкомполка. – Сядь и сиди.

– Ты вообще молчи, падаль! – ноздри Ильяса задрожали от бешенства.

Не все в команде легко контачили друг с другом. И все знали, что Ильяс с трудом переваривает Тарасова, что оптимист Барсков безумно раздражает бывшего спецназовца, и список этим не исчерпывается. Но никто тут не выбирал себе напарников, их свела вместе судьба, и приходилось терпеть.

– Насчет падали потом обсудим, – сдержался Тарасов.

Иногда у него случались припадки на ровном месте, в другой раз он проявлял поразительное самообладание.

Ильяс бросил что-то на своем языке. Судя по клокотанию в горле, эти слова нарушали еще одно, очень важное правило – не напоминать человеку о событии, из-за которого он оказался в команде.

Все догадались о смысле последних слов: парень хотел сказать Тарасову, что тот горазд воевать только против женщин. Но невольно переключился на родную речь, и его уже нельзя было обвинить в преступлении против своих, внутренних законов.

Наказание могло быть суровым, его выносил общий совет большинством голосов. Человек мог на неделю или больше остаться отверженным.

С ним переставали общаться, его переставали замечать, он лишался права участвовать в общей трапезе, в карточной игре или забивании «козла».

Наказание было тяжелым, гораздо тяжелее, чем может показаться. Стать изгоем среди изгоев – в этой шкуре нужно оказаться, чтобы оценить всю ее «прелесть».

Пламя стычки важно было погасить как можно быстрей. Напряженность между любыми двумя членами команды повисала в воздухе, отравляя остальным и без того безрадостное существование.

– Пора клювиком за матпомощью постучаться, – решил затронуть насущную тему Бубен. – Рыжему ушел аванс, остались сущие пустяки.

Ильяс снова выглянул в окно. Бритоголовых рядом с кавказцем уже не было. Тот тяжело поднялся, вытирая рукавом кровь с разбитой губы.

Раздувая ноздри, Ильяс снова прошептал что-то на своем родном гортанном языке.

Казалось, не стоило иметь в своих рядах человека, для которого всякий житель Кавказа ближе и роднее любого русского. Но врагом его никто не считал. А минусов больших и малых хватало здесь у каждого…

– Сколько там в кормушке?

Подхватив тему, Воскобойников заглянул в жестяную коробку, куда каждый мог в любой момент сунуть нос. Сейчас там лежали горстка мелочи и пачка купюр, перехваченная резинкой. Прошерстив пачку, майор ВВС оценил остаток. Срочности большой нет, но в общем-то пора уже заняться пополнением наличности, чтобы потом не экономить копейки в ожидании поступлений.

В теплую пору к Кормильцу почти не обращались. Живя на природе, пополняли рацион за счет рыбалки и охоты. Иногда, правда, приходилось отправлять экспедиции в ближайший населенный пункт за тридцать-сорок километров за консервами, крупой, куревом и спиртом. Но расходы все равно были невелики по сравнению с холодной порой, когда безделье одолевало, когда городские магазины и закусочные под боком предлагали гораздо больше соблазнов в еде и питье.

В переводе нужных сумм Кормильцеву помогала специфика его бизнеса, связанного с Интернетом. Никто из команды не знал точного механизма перевода средств из Москвы, трансформации безнала в нал. Но стоило им позвонить на спонсорский сотовый, сообщить, что все в порядке, «товар пришел на склад», как механизм начинал крутиться.

Через два, максимум три дня, Кормильцев уже готов был сообщить к кому обратиться за деньгами. Обычно по месту пребывания. Но если городишко был совсем глухим, приходилось мотать на пару в близлежащий нормальный город, являться на нужную фирму к нужному человеку. Тот выдавал деньги по первому же требованию.

Долгое время народ в группе недоумевал. Как это никто ни разу не вздумал прокинуть спонсора и просто присвоить бабки? Потом решили, что Кормильцев, наверное, предлагает выгодные условия для таких вот финансовых посредников и люди не хотят борзеть, рассчитывая на «продолжение сотрудничества».

– Где наша трубочка-выручалочка? Не побили в спешке?

«Трубочка-выручалочка» была обычным телефоном с кнопочной панелью. В поздний час вскрывался любой металлический шкаф с телефонными парами на клеммах. Два провода подсоединяли параллельно к первому попавшемуся номеру. Такой способ дозвона казался самым безопасным.

Стороннему наблюдателю это опять могло бы показаться излишней предосторожностью. Но у всех членов группы было достаточно времени, чтобы думать о вариантах возможных проколов, о способах подстраховки. Человек не может жить без цели. У изгоев осталась единственная цель: существовать незаметно. При этом выход на связь казался им самым ответственным моментом.

* * *

Седой человек с густыми бровями и прямой властной осанкой спустился из своей квартиры на Крещатике в кафе на первом этаже дома. Он знал, что его уже ждут, но привык заставлять ждать себя. Это с самого начала задавало правильный тон всему разговору.

Звали его Арсланом, всеми чеченцами Украины он признавался неофициальным главой диаспоры.

Здешний его бизнес был связан с торговлей иномарками. На российском рынке Арслан тоже занимал свое, далеко не последнее место, но предпочитал жить в Киеве, где еще с советских времен имел много друзей.

Сейчас один из них ожидал его за столиком, перед чашкой самого лучшего кофе, какой могла предложить столица «самостийной» Украины. Оба они с Арсланом начинали комсомольскими работниками горкомов – Киевского и Грозненского, ближе к сорока годам оба стали пионерами кооперативного движения. Теперь, когда обоим перевалило за пятьдесят, за каждым стояли счета в банках, офисы, договора.

Арслан, конечно, преуспел гораздо больше. Киевский друг немного завидовал, но не мог не признать отсутствие у себя врожденного инстинкта превосходства, который всегда помогал Арслану реально выходить вперед.

Вот и сейчас он быстро подавил в себе недовольство опозданием чеченца. Черт с ним, человека не переделаешь. Если ему важны все эти мелочи, пусть задерживается, подчеркивая собственную значительность. Дело важнее, оно стоит того, чтобы подождать за чашкой горячего черного кофе.

Минут десять ушло на расспросы Арслана о семье друга, о здоровье чад и домочадцев. Еще одна привычка восточного человека – в разговоре с друзьями и знакомыми обязательно интересоваться здоровьем их родителей и успехами детей.

Наконец, перешли к делу.

– Случайно узнал об одном товарище. Он сюда приехал на недельку из Москвы. Среди прочего есть у него какая-то интересная информация, связанная с Кавказом.

– Это он сам тебе сказал? – спросил Арслан тем же тоном каким спрашивал до этого о поступлении дочки друга в престижный ВУЗ.

– Я с ним не общался. Знаю только, что человек заинтересован в контактах со здешними чеченцами. В Москве, видать, боится контачить.

– Торгует информацией? Или байками из ФСБ?

Собеседник пожал плечами.

– А если я тебя попрошу выяснить?

Друг как раз на это и рассчитывал. Если информация действительно стоящая, Арслан будет ему весьма обязан. При всех своих недостатках, чеченцы услуг не забывают, если они оказаны не из страха.

Вечером того же дня бывший ответственный работник киевского горкома комсомола снова пил кофе, на сей раз в гостиничном номере люкс. Гость предлагал действительно любопытную информацию. Информацию о людях, которые очень нужны кое-кому в Чечне.

Нет в жизни горца вещи более значительной, чем месть. Все остальное меркнет перед этой миссией, даже более священной, чем предписания Корана. Преуспевшему в мести будет оказано больше чести, чем тому, кто выстроил за свой счет мечеть. Значит, за эти сведения отвалят очень много при условии, что они окажутся достоверными.

Гость из Москвы выражался осторожно, не спешил называть фамилии. Но намеки позволяли сделать некоторые выводы. Летчики, обстрелявшие Ведено, в ту роковую ночь, замкомполка, чей процесс так подробно комментировали российские каналы. И еще другие, каждый со своим грехом.

– Вам важно встретиться именно с чеченцами?

Этот вопрос попросил задать Арслан. Если москвич ответит утвердительно, значит он почти наверняка подослан фээсбэшниками. Нормальному торговцу информацией все равно, в чьи руки ее передать. Его интересует только вознаграждение.

За деньги он будет биться отчаянно.

– Честно говоря, мне вообще бы не хотелось их видеть, – ответил гость из российской столицы. – Кто знает, что им стукнет в голову? Приставят к горлу нож и велят говорить.

– Всякое возможно.

– Я ведь сам ничего не знаю, такой же посредник, как и вы. Мне только поручили оговорить условия возможной сделки. Но эти фанатики – реально их убедить, если возьмутся за свои кинжалы? Или не смогут отказать себе в удовольствии?

Осторожность гостя понравилась товарищу Арслана. Как и нелицеприятные комментарии о чеченцах. В целом, это внушало некоторое доверие.

– Чтобы условиться о деньгах, нужно знать по крайней мере точный перечень лиц. Как они оказались все вместе?

– Страна родная, как водится, наплевала. Зато нашелся спонсор, энтузиаст. Вы ведь в курсе, что в России есть и такой феномен: бизнесмены-патриоты? Такой вот патриотичный товарищ и собрал одного за другим. Кто-то потом сам прибился, но это уже детали…

Глава 12

Третья по счету ночевка началась спокойно.

В стекла упрямо барабанил дождь, никто уже не жалел о том, что раньше времени забрались под крышу. Перед сном приоткрыли форточку, чтобы запустить свежий воздух. За целый день пребывания в двух смежных помещениях девятерых мужиков он стал спертым и затуманился от табачного дыма.

Кто-то заснул, кто-то еще застрял на полпути к забытью. Одного мучили воспоминания. Другой представлял, как могла бы сложиться жизнь, если б не роковая минута.

Воздух постепенно становился чище, но вместе со свежестью в оба помещения вливалась сырость.

Дежурный Николаич встал с места, чтобы закрыть форточку. В полумраке его лицо с приблизительно вылепленным носом и безгубой прорезью рта выглядело особенно жутко.

Рука вдруг застыла в нескольких сантиметрах от форточки – внимание привлекли шаги внизу и два тихих голоса.

– Только, блин, горячку не пори, – прозвучал нервный шепот.

– Хватит болтать, а то еще… – не договорил второй.

Не столько слова, сколько сам звук заставил Ди Каприо напрячься. Так звучат голоса в преддверии пахнущего кровью дела. Николаич прекрасно знал это возбуждение, этот азарт, окрашенный в мрачные тона. Осторожно наклонившись к стеклу, он не смог разглядеть фигуры – они явно жались к стенке.

Тут же сделал знак напарнику по дежурству Витьку, который отвечал за двери. Два пальца означали приближение по крайней мере двух подозрительных личностей. Даже в темноте стало заметно, как побледнело молодое курносое лицо.

Боль от недавней раны была еще жива, но еще живее был пережитый страх.

Ди Каприо не терял уверенности в себе, но беглым взглядом окинул остальных. Кто-то должен хотя бы взять на себя заботу о Витьке, чтобы парень с воплем не бросился бежать.

По тому, как заворочался Воскобойников, Николаич понял, что летчик еще не успел толком заснуть. Сделал знак Витьку разбудить майора, а сам продолжал прислушиваться. Залаяло сразу несколько собак. Не поделили кость или разглядели тени? Шагов пока не слышно…

Витек с огромным облегчением выполнил требование старшего напарника. Будь его воля, он бы всех разбудил. Но товарищей он тоже боялся. Однажды его уже наказали за нарушение заповеди, и эта неделя показалась самой худшей за все время его недолгой жизни – хуже, чем служба в армии в Чечне.

Воскобойников сразу все понял и встал у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. Они приближались – одновременно осторожные и быстрые. Потом затихли на полпути. В наступившей тишине послышался металлический звук – что то вставляли в замок – ключ или отмычку. Явились грабануть чей-то склад? Все указывало на это, но ни летчик, ни Ди Каприо успокаиваться не спешили.

Вдруг началась возня, придушенный хрип, глухие звуки борьбы и стон. Слишком близко все происходило, буквально за стенкой. Проснулись еще несколько человек, только Семен Барсков спал крепким здоровым сном, и Тарасов скрипел зубами – может, снова видел себя в здании суда или в дурдоме.

Стон свидетельствовал о боли, так стонет человек, теряющий сознание. Сильного удара по голове вроде не было слышно, выстрела тем более. Наверное, пырнули ножом. Ни у кого не проскользнула мысль вмешаться. Обманутый человек привыкает думать только о себе – его эгоизм тем ярче выражен, чем основательней его прокинули.

Нет, не все на рынке так безоблачно, как описывал рыжий. Может, местная крыша решила расквитаться с кем-то за просрочку платежей, может, обычное ворье решило поживиться за счет торгаша? Какая разница? Мужичка внизу тоже, наверное, стукнули или связали. Или договорились заранее, чтобы пикнуть не посмел.

Притопала еще одна пара ног. Из комнаты начали что-то выносить. Через некоторое время с места тронулась машина.

– «Шестерка», – определил по звуку Самойленко.

Никто не слышал, как подъезжал «жигуль».

Значит, из тех, что оставлены были внизу, на стоянке.

Через полчаса тачка вернулась – успели, значит, разгрузить. Никто уже не мог заснуть. Настроение хуже некуда: самое позднее завтра с утра сюда заявятся менты, начнут шерстить все здание. Что делать с оружием?

– Выбрали тоже место, – проворчал Самойленко. – Самое поганое во всем городишке.

Бубнов промолчал, крыть было нечем. От досады он растолкал Семена – какого хрена он дрыхнет, пусть получит свою дозу претензий.

Претензии претензиями, но все подсказывало, что надо переезжать. Или все-таки не надо? Сообщит ли рыжий ментам о странной фирме? Обосновались в дальнем углу второго этажа и сразу сгинули после грабежа. Если сообщит, их обязательно кинутся разыскивать.

Можно и остаться. В двух смежных помещениях спрятать оружие негде. Если порыскать по рынку, можно найти подходящую щель. Но оставаться без оружия команда не привыкла. Лучше уходить, уходить из Баламаново с концами. Место оказалось невезучим.

* * *

«Однако быстро они среагировали на сигнал», – подумал Глеб.

В случайные совпадения он не верил.

– Кто со мной на крышу?

– Пошли, – охотно кивнул Воскобойников.

Как бывший летчик, он однозначно предпочитал вид сверху.

– Уходить надо, – процедил Бубнов, недовольно сплюнув в угол.

В нормальных обстоятельствах люди следили за чистотой помещения, где проводили день за днем. Окурки бросали в банку, туда же и плевали при надобности. Плевок на пол означал, что эта ночь наверняка окажется последней – ни телевизор больше не понадобится, ни вместительный, оклеенный картинками холодильник, ни продавленный диван.

– Гляньте, что там на горизонте, все ли чисто?

– Руки бы оборвать этим уродам, – Тарасов скрипнул зубами теперь уже наяву. – Нахватали дерьма и рады.

Замкомполка уже расслабился и собирался спокойно зализать, залечить рану. Не был так же мобилизован, как перед марш-броском к реке.

– Небось на десять тысяч украли, не больше.

– И стольким хорошим людям поднасрали, – со злой иронией заметил Бубнов.

Никто из присутствующих не считал себя преступником, но вряд ли смог бы применить сам к себе такое мягкое и пушистое выражение: «Хороший человек»… Косточки хрупкие, как у цыпленка. Таких сейчас сжирают без отходов.

Глеб с Воскобойниковым высунулись в коридор. Первым делом заглянули к соседям – вдруг дело не так плохо, как все подумали. Нет, помощь уже не понадобится: прямо в сердце ткнули ножом. Часть коробок оставили на месте, видать, не влезли ни в багажник, ни в салон. Видеоаппаратура – вот из-за чего порешили мужика.

Двое вылезли на крышу, осмотрелись.

– На весь рынок два фонаря, – пробормотал Воскобойников.

Его напарник не нуждался даже в белесом пятне луны, надежно скрытой за облаками. Он получил свою кличку как раз за способность видеть в кромешной тьме.

Да, это был Слепой собственной персоной.

Глеб Сиверов столько раз уже назывался чужими именами, что решил для разнообразия использовать свое.

Именно Сиверова неделю назад вызвал для беседы генерал ФСБ Федор Филиппович Потапчук.

И объяснил суть задания – подобного еще не было в богатой биографии этого человека с тонкими губами и серо-стальными глазами.

Задание не вызвало у Слепого восторга. Слишком двусмысленная ему отводилась роль. Засвечивать людей, с которыми делишь кров и пищу.

Знать, что координаты небольшого отряда в конце концов попадут по цепочке врагу.

– Разведка боем, так это раньше называлось.

– Извините, товарищ генерал. Есть разница: вызывать огонь на себя или других подставлять под удар…

– На себя и на других. Поработай с людьми.

Считай, что это твой отряд. Что ты, как командир, получил задание.

– Считать я многое могу. Но вы же знаете, я по призванию не начальник. Да и личному составу этому, по-моему, начальники больше не нужны.

– По крайней мере у тебя больше шансов.

Другие кандидатуры сразу отпали.

– Ну что ж, спасибо за доверие.

…Глеб вспоминал недавний разговор, одновременно обводя взглядом пустой рынок и ближайшие окрестности. Вроде бы ничего подозрительного. Вон стоит на прежнем месте та самая машина, на которой увозили награбленное. В самом деле «шестерка» – бывший спецназовец неплохо натренировал слух…

В ФСБ задумали не лишенную изящества операцию. Запустить в Чечню список людей – лакомых кусков для кровной мести. Такой список обязательно попадет к влиятельным фигурам в руководстве боевиков. Охотники найдутся. Тем более после того, как подтвердится достоверность информации.

Пошлют сперва на разведку мелкую сошку.

Увидят, что подставы никакой нет. И тогда уже откроют серьезную охоту. Главное не спугнуть крупную дичь раньше времени. Сам Басаев – вечно живой, несмотря на все «достоверные» сообщения о гибели – вряд ли рискнет выбраться из логова.

Но Басаев уже растратил большую часть заряда, есть сведения, что он в глубокой депрессии. Гораздо опаснее другие – молодые, безбашенные, готовые на любую, самую рискованную авантюру. Специфика Кавказской войны такова, что именно авантюр стоит опасаться больше всего.

Одним из таких жестоких отморозков был Хаттаб, но его благополучно отправили на тот свет.

Ризван был фигурой более мелкой, но и его труп тоже, по пословице, имел приятный запах, даже на большом расстоянии.

Среди молодых, хитрых и безжалостных командиров в последнее время выдвинулся некий эмир Халил – потомок горцев, выехавших из России в Османскую империю еще в девятнадцатом веке после пленения Шамиля и покорения Кавказа. Прадед Халила удостоился чести служить в личной охране султана Абдул-Гамида II – она, как известно, целиком состояла из кавказских мусульман.

Получеченец-полутурок, получивший образование в Саудовской Аравии и Англии, Халил в последнее время вызывал у ФСБ большое беспокойство. Именно его люди совершали самые дерзкие нападения и диверсии, именно его отряд пополнялся самыми быстрыми темпами из-за ореола славы.

Агентура из числа боевиков доносила, что тридцатилетний Халил уже занимает почетное место в Верховной Шуре. В скором будущем он может затмить покойного Хаттаба и связка Масхадов-Басаев превратится в правящий триумвират. Блеск прошлых заслуг двух «заслуженных» главарей уже померк в глазах молодого пополнения. Они несут на своих плечах тяжесть недавних поражений. А вот имя эмира Халила пока связано только с удачами, иногда невероятными. На последнем заседании Шуры он предложил новые методы ведения войны на территории России.

В ФСБ решили заманить Халила в западню.

И фигуры изгоев как нельзя лучше подходили для роли приманки. Некоторых из этих людей знал любой чеченец. Например, замкомполка Тарасов, благодаря российским каналам, был известен каждому как убийца двух детей. Тот, кто заполучит его или хотя бы убьет, станет культовой фигурой. Да и остальные в компании – один другому под стать.

– Будете отбиваться своими силами, – предупредил Сиверова генерал Потапчук. – Прикрыть вас означает загубить операцию. Нам надо выманить главных охотников.

– То есть эти восемь человек – расходный материал? – уточнил Глеб.

– Формально говоря, они в большинстве своем преступники. Их вполне могли осудить на приличные сроки.

– Преступники?

Глеб уже успел ознакомиться с материалами личных дел.

– Летчики тоже? – уточнил он. – Действительно, какое они имели право гасить ракетами по мирным домам? В приказе стояло нанести удар по базе боевиков в Ведено.

– Не в том дело.

– Им, конечно же, дали с собой подробную фотосъемку, где крестиком были отмечены нужные строения. Или просто велели пальнуть?

Он, конечно, не напирал, не повышал голоса, не позволял себе забыть о субординации. Произносил слова негромко, глядя в пол.

– Это кухня ВВС, мы в нее не влезаем. Я ведь никого не назвал однозначно преступником. «Формально», «при наличии смягчающих обстоятельств».

– А у этого парня-ингуша какие могут быть смягчающие обстоятельства? – мрачно пожал плечами Сиверов. – Взял и убил человека. Кто ему позволил?.. Может, напрасно вы дали мне прочесть, как оно было на самом деле?

– Я понимаю твои чувства, – стоя сзади, генерал похлопал сидящего собеседника по плечу.

Вернувшись к своему креслу, взял сигарету, угостил Глеба из початой пачки.

– Там у каждого своя история, свой особенный случай. У кого-то почти преступление, у кого-то ошибка. Кого-то использовали, кому-то не повезло.

Мы с тобой им не судьи, и мне не просто отдавать приказ. Но война на то и война – ради дела приходится идти на жертвы. Посылая людей в атаку, командир прекрасно знает, что не все вернутся из боя. Жертвуют одним, чтобы спасти сотню, жертвуют десятком, чтобы уцелела тысяча.

– Извините, товарищ генерал. Приказ есть приказ, я в любом случае готов его выполнить.

– Зачем же так официально? Ты у нас на особом счету, тебе позволено больше, чем другим.

В частности, высказывать свое мнение.

– Спасибо. Обещаю высказываться по делу.

– Да говори что хочешь, слава Богу не первый год замужем. Человеку на такой работе надо дать поворчать, иначе у него крыша поедет в один прекрасный день.

– Все уже, аварийный клапан сработал, – голос Слепого звучал абсолютно нейтрально, по деловому.

– Следом за тобой мы пришлем местных бандитов. Им на днях пообещают хорошие деньги за разборку. Главное, чтобы твоя команда не разбежалась раньше времени. После первых наездов кому-то может прийти в голову мысль, что в одиночку скрываться безопаснее.

– И он будет совершенно прав.

– Ты должен убедить их держаться вместе.

Надо трепыхаться как можно дольше, пока не вылезут из укрытия нужные нам охотники.

– Важно, чтобы все сработали чисто. Канал утечки не должен вызвать у чеченцев подозрений.

– Об этом мы позаботимся.

Глава 13

Человек по кличке Слепой не склонен был верить в случайные совпадения. Беспредел на рынке не выгоден никому, кто имеет здесь доходы.

Ни торговцам, ни милиции, ни «крыше». Значит, убийство здесь не правило, а исключение, большая редкость.

Как все сложилось некстати – третья ночевка и рядом труп. Или, наоборот, очень кстати, только не для команды изгоев?

Хотят заставить их сняться с места и напасть «на марше», когда отряду трудней всего будет держать оборону? Феноменальным своим зрением Слепой ничего особенного не разглядел в ночи. И все-таки, вернувшись вместе с Воскобойниковым, сообщил о подозрительном шевелении.

– Нужно переждать.

– Потом поздно будет, менты притянутся.

– Что ты там видел конкретно? Может, померещилось? – спросил Самойленко.

Света в помещении зажигать не спешили. Разговор происходил в темноте, и каждый видел остальных черными силуэтами.

– Померещилось. Сделай-ка шаг вон туда, в угол.

– На хрена?

– Пожалуйста. И руку подними.

Что-то проскочило между средним и указательным пальцем, ударилось в оштукатуренную стенку и упало на пол. Нагнувшись, бывший спецназовец поднял нож, воткнувшийся острием в линолеум – никто не заметил как Глеб успел ухватить его со стола.

– Говоришь, померещилось, – резюмировал Глеб наглядный свой эксперимент.

– Я тебе не кролик подопытный, чтобы на мне упражняться.

Остальные молчали под впечатлением, не столько увидев, сколько осознав траекторию полета.

– Кролики после опытов дохнут, а ты жив-здоров.

– Постой тогда сам – будем квиты.

– Нашли, е-мое, время, – проворчал Бубнов.

– Ну, если это вопрос принципа, – ответил Глеб спецназовцу, слившемуся по цвету со своей повязкой на голове. – Только я сказал волшебное слово, а ты пока не удосужился.

– Обойдешься.

Самойленко метнул нож без предупреждения.

Даже при дневном свете мало кто успел бы среагировать, но Глеб различил замах и успел чуть наклонить голову в сторону – в противном случае лезвие как минимум попортило бы ухо.

– Молодцы, победила дружба, – резюмировал Бубен, забирая холодное оружие.

Короткий инцидент прибавил весомости словам Глеба.

– Говоришь, шевелится? Кто это может, быть?

– Без понятия. Подождем еще часок.

– Думаешь весь наш маршрут отследили?

Никто кроме Сиверова не знал, что нужды в этом не было. Точный сигнал позволял определить не только населенный пункт, но и район рынка. Неужели весь механизм, собранный «часовщиками» из ФСБ, сработал так оперативно? Неужели так быстро удалось продать информацию и сманить чеченцев сюда, в Баламаново – к черту на кулички?

* * *

В Киеве всплыл список из восьми фамилий.

Некоторые говорили сами за себя, некоторые дополнялись военными званиями и краткой «справкой по делу». Проглядев список, Арслан нахмурился.

– Что он говорит – откуда взялись данные?

– Не колется. Позиция у него четкая: если товар интересен, давайте говорить о цене. Остальное пусть остается за рамками. Обеим сторонам есть что скрывать, поэтому давайте не будем углубляться.

С одной стороны, это говорило в пользу чистоты источника информации. Фээсбэшники обязательно придумали бы красивую легенду, где концы сходились бы с концами. С другой стороны, дело значило слишком много и требовало особой ответственности.

Арслан уже и сам был не рад, что «честь» выпала именно ему. Неплохо, конечно, услужить крупным фигурам в стане боевиков. Их дни еще далеко не сочтены, и неизвестно, как все обернется года через три или пять. Вдруг кому-то в России опять понадобится «независимая» черная дыра на Кавказе?

Но весомой благодарности от боевиков не дождешься. Логика у них простая: если ты чеченец, твоя священная обязанность помогать нам всеми силами и средствами. Весомой у этих людей может быть только месть.

Если только за списком кроется ловушка, достанут хоть в Киеве, хоть на Северном полюсе.

Своего чеченца по запаху унюхают и выковыряют из любой щели. А он, Арслан даже не будет знать, чем закончилось дело, чтобы во избежание мучений самому пустить себе пулю в лоб.

Черт бы побрал этого типа из Москвы. Почему он приехал именно в Киев – не в Тбилиси, не в Таллинн, не в Стамбул? Теперь не отвертишься, не откажешься. Если проведают, что упустил из рук такое золотое перо, тебе опять-таки несдобровать.

Арслан отлично знал, кто в киевской общине представляет интересы чеченского Сопротивления. Решил аккуратно перевести стрелки. Отдал список, одновременно выразив осторожный скептицизм. Мол, источник сомнительный, надо его проверить.

– Только не надейся себя заранее обелить, – высокомерно предупредил тощий человек с ястребиным клювом и постоянно прищуренными глазами. – Если что не так, я вспомню, от кого пришла новость.

«Сопляк, – возмутился Арслан. – Никакого уважения к старшим. Сколько я работы провернул, чтобы он и все остальные пользовались здесь уважением. Чтобы нами здесь не брезговали, как беженцами, не проверяли каждую неделю, как потенциальных террористов». – Обо всем этом он промолчал. Только спросил:

– Пугаешь?

Человек с ястребиным клювом не соизволил ответить, он в третий раз внимательно изучал список. Потом возложил на Арслана миссию продолжать переговоры.

– Деньги заплатим, но Только по факту.

Когда наш человек увидит и опознает этих товарищей.

– Я не имею права связываться с этим делом.

Я десять лет потратил, чтобы заслужить здесь почет и уважение. Все остальные за моей спиной, в том числе и ты. Не будь меня, всех вас выкинули бы в Россию. Не хочу связываться – пусть приезжает человек со стороны.

– Я передам твои возражения, – человек с клювастым носом кивнул и вышел, не прощаясь.

Арслан понял, что о списке будет сообщено прямо сейчас. И об отказе тоже. Как ни крути, отказ есть отказ.

Через час ему привезли трубку. Там отчетливо звучал голос, знакомый каждому взрослому чеченцу. Этому голосу непозволительно было возражать. Арслану ничего не оставалось, кроме как поблагодарить за доверие.

* * *

Решили выждать немного. Собрать пока вещи – уходить надо в любом случае. Все молчали.

В комнате, успевшей пропахнуть куревом, царило мрачное настроение. Примерно через четверть часа после сообщения Глеба внизу снова послышались шаги, на этот раз гораздо отчетливее, чем прежде. На этот раз четыре пары ног. Их обладатели явно спешили.

Все замерли, как по команде, потом руки потянулись к оружию. Снаружи завелся движок той самой «шестерки», одновременно шаги поднялись наверх, послышались в коридоре. Явились за остатками добра?

В этот раз гости все делали молча, только слышно было, как коробки с аппаратурой переходят из рук в руки. Все в команде невольно расслабились, только Витек прошептал:

– Выйти сейчас и порешить гадов. Все из-за них.

– Сиди уже, Рембо.

Увидев возле самого носа кулак Бубна, Витек мгновенно умолк. Все понимали, что волю чувствам давать нельзя. По мелочам менты вроде бы не цепляются. Но это не значит, что будут списаны серьезные проступки. За решеткой не затеряешься в серой массе. Ни СИЗО, ни зона «чувства защищенности» не дадут. Тамошних обитателей дешевле всего подкупить с воли, чтобы ночью прирезали или удавили кого нужно.

Значит, нужно терпеть, не мешать этим уродам перетаскивать товар в машину. Так думали почти все, и только у Глеба имелись другие соображения. В полутьме он жестом дал знак разойтись по углам.

Два ближних к двери угла представляли собой «мертвую зону», недоступную для обстрела из коридора. Эта «мертвая зона» могла уберечь от пуль, если вжаться, втиснуться в ее пределы.

Жест Сиверова поняли все, но сперва восприняли с недоумением. Мгновенно согласился лишь спецназовец Самойленко – человек, больше других не доверявший Глебу. Согласился просто потому, что тоже уловил некое шуршание на уровне пола. Это шуршание могло исходить от человека, тихо подползающего на животе.

Самойленко отскочил в угол, потянув за собой стоявшего рядом Витька. Тут уж все отшатнулись к стенкам, попадали на пол. В следующий миг из коридора грянули длинными очередями два ствола. Пули легко прошивали толстые листы ДСП, превращая дверь в сито.

Из всей команды только человек по кличке Слепой понимал, что это означает. Торг закончился, стороны пришли к соглашению. С небывалой оперативностью сюда, в Баламаново, прибыла чеченская группа захвата…

Это на самом деле было так. Только с передачей денег чеченцы не спешили. Вначале нужно было опознать хотя бы часть из перечисленных в списке людей. Первые расспросы на рынке в Баламаново ничего не дали, но вскоре двоих из списочного состава удалось засечь при покупке десяти упаковок куриных окорочков.

За ними проследили, установили точный «адрес». Потом за окнами, забранными решеткой, установили наблюдение с крыши ближайшего жилого дома. Разглядели еще пару лиц и послали подтверждающий сигнал за тысячу километров.

Произошла передача второй трети из суммы контракта. Посредника пока еще не отпускали из Киева, продолжали ненавязчиво держать под контролем. Если только Баламаново окажется западней, он распрощается не только с деньгами. Он потеряет уши, глаза, нос, язык. Язык в последнюю очередь – после того как расскажет в подробностях, как планировалась операция в ФСБ…

Чтобы не оказаться в ловушке, чеченцы, прибывшие в Баламаново, разработали хитрый план.

Быстро откопали двух местных кадров, готовых ради денег на все и, главное, темноволосых, которых можно принять за выходцев с Кавказа. Придумали для них легенду: так мол и так, у нас личные счеты с одним частным предпринимателем.

Грабаните его склад, возьмите себе товар, и еще бабки срубите от нас за работу.

Если фээсбэшники сели в засаде, они обязательно среагируют, когда ночью в здание на рынке заявятся двое неизвестных, вырубят сторожа и поднимутся на второй этаж. А если не среагируют, если никто не дернется, значит подвоха никакого нет и можно спокойно самим выходить на авансцену.

Никто не пошевелился, двое местных кадров спокойно загрузили «жигуль», отогнали его, чтобы выгрузить ворованное в надежном месте. Настала очередь чеченцев. Они подозревали, что люди из списка не станут вмешиваться в чужие разборки, останутся на своих местах. Это давало шанс подобраться вплотную под видом продолжения грабежа.

Трудно будет взять кого-то живьем. Эти люди прекрасно знают, что их ждет в руках врагов.

Им нет смысла надеяться на снисхождение, на обмен или выкуп. Двоих, максимум троих, реально взять, остальных придется уложить на месте.

Чтобы задокументировать операцию, чеченцы прихватили с собой человека с видеокамерой. Если все пройдет удачно, пленку можно размножить и демонстрировать бойцам в горах для поднятия духа – вот как праведная месть настигает российских военных преступников.

Взятых живьем нужно переправить на Кавказ, на шариатский суд. Только не всех сразу, поодиночке. Сейчас не те времена, как раньше, когда можно было спокойно похищать нужных людей и транспортировать из любого конца России.

Глава 14

Замешкался только Жора Бубнов – остался стоять где стоял. К счастью, в руках у него оказался раздутый до предела рюкзак, несколько пуль попали в него. Когда Бубнов уже упал на пол и откатился в сторону, из пробитой дыры прямо перед его носом посыпался белой струйкой рис.

Запасливый по натуре, бывший завскладом не любил оставлять продовольствие.

Воскобойников открыл ответный огонь из положения лежа. Но противник, похоже, не рискнул задерживаться перед дверью. Расстреляв рожки в обоих автоматах, быстро отошел. Теперь пули пробивали дверь только изнутри.

Попытался приподняться Николаич – Ди Каприо, но тут огонь открыли снаружи, по окнам. Большая часть пуль ударялась в потолок и с визгом рикошетила. В комнате каждый такой рикошет мог оказаться для кого-то убойным. Никакой угол, даже пятый, не спасет от непредсказуемого отскока.

Глаза окончательно привыкли к темноте, и люди в команде объяснялись между собой знаками.

Только у Самойленко обе руки были и сейчас заняты – левой он зажимал рот Витьку, чувствуя, что парень готов вопить от страха. Белобрысая башка и большая часть тела недосягаемы для выстрелов через дверь, но все равно нежелательно обозначать свое местонахождение.

Вместо благодарности Витек на нервной почве укусил жесткую ладонь отставного спецназовца.

Самойленко стукнул его сзади коленом и вспомнил, что обязанностей руководить отрядом в минуту опасности никто с него не снимал. Здесь, на баламановском рынке, пока больше командовал Глеб. Это задевало самолюбие. Недели не прошло, как попал в отряд, а его уже готовы слушать.

Выпустив Витька, Самойленко бесшумно перекатился по полу, к проему, ведущему в соседнее, меньшего размера помещение. Там пока находились только раненый в лесу Тарасов и неисправимый оптимист Барсков.

Дверь и здесь была изрешечена выстрелами с обеих сторон. Но все-таки малое помещение выглядело предпочтительнее. Его окна выходили только на одну сторону – как раз не на ту, откуда вели пока наружный обстрел.

– Самойленко поднял руку, призывая большинство последовать за ним. Глебу и Ильясу он жестом показал остаться. Сиверов еще не решил для себя, как быть с рябым спецназовцем в черном платке и его претензиями на лидерство. Все зависит от того, насколько этот человек действительно грамотен. Если не будет ошибаться, пусть командует на здоровье…

В этот раз Самойленко ошибся. Первым за ним метнулся Витек, больше никто не успел. Раздался хлопок, полетели вырванные из стены кирпичи и вся небольшая комната окуталась дымом.

Не требовалось большой догадливости, чтобы сразу сообразить – со стороны склада с видеоаппаратурой под стенку подложили небольшое взрывное устройство. Из перегородки толщиной в полкирпича вырвало добрый кусок. Тарасова просто оглушило, Витька и Самойленко осыпало штукатуркой и мелкими обломками. А вот Семену целый кирпич угодил в голову. Неисправимый оптимист рухнул на пол, так и не успев пессимистически оценить свои ближайшие перспективы.

Сразу же после взрыва двое чеченцев, отступивших на безопасное расстояние, – подскочили к дыре, чтобы открыть автоматный огонь. Сиверов предвидел развитие событий и выстрелил в белесое облако дыма. По стуку падения знаток мог бы сказать: один абрек, как минимум, тяжело ранен, второго, как минимум, зацепило.

Человек по кличке Слепой привык заниматься совсем другим – работать в одиночку, без лишнего шума. Последний раз он воевал давным-давно, в Афгане. Давно уже вокруг не кипела такая вот неразбериха боя, давно уже не приходилось думать о том, кто рядом.

Уже много лет он фактически был киллером на службе у ФСБ, закоренелым одиночкой. Перестал нуждаться в соратниках, в товарищах по оружию.

Вот и теперь он предпочел бы в одиночку исполнять роль приманки. Но, к сожалению, его фигура не пользуется в Чечне «популярностью»…

Самойленко тоже оценил результаты выстрелов Глеба и нырнул в пробитую дыру. Ди Каприо выбил ногой дверь и резанул очередью в коридор.

Команда изгоев перешла в контратаку – через несколько минут второй этаж был очищен, противник отступил вниз по лестнице.

Выбравшись на крышу, Сиверов быстро разглядел, откуда стреляют по окнам. Возле одного из ларьков с автозапчастями были сложены разномастные крылья, дверцы и тому подобное. Стрелок прятался за этой кучей.

У Сиверова не было при себе пристрелянной винтовки с нормальным прицелом, но чеченец расположился слишком вольно – не ожидал, что кто-то из осажденных так скоро выберется на крышу.

Ноги его вообще торчали на виду, правда, эта часть тела мало интересовала Глеба.

Стрелок чуть изменил позу, перезаряжая автомат. Часть его бледного лица обозначилась в виде ничтожной точки. Этого вполне хватило Слепому, чтобы не промахнуться одиночным из обыкновенного видавшего виды «калаша». Мало кто из снайперов, привычных к оптике, мог бы гарантировать в таком случае точное попадание. Но Сиверов был больше чем снайпером, он был профессиональным убийцей на государственной службе и умел обходиться любыми подручными средствами.

Чеченец дернулся, его ствол умолк. Этот момент стал переломным – враг окончательно смирился с неудачей, с необходимостью отступать.

Решиться на это оказалось проще, чем исполнить. Огнем с крыши Сиверов свалил еще двоих, третьего уложил на первом этаже Ди Каприо.

Из тех, кто влез в двухэтажное здание, уйти удалось немногим. Но Глеб не сомневался: есть и другие – они остались в стороне, наблюдать за окрестностями в ожидании возможной облавы ФСБ.

Есть ли у них прицелы ночного видения? Несколькими выстрелами Глеб погасил немногочисленные источники света на рынке: два фонаря и один маломощный прожектор. Потом мягко спрыгнул вниз с края крыши – эта высота не представляла для него проблем.

Приземлился и сразу же отскочил за контейнер с мусором. Осторожность оказалась оправданной: пуля ударила в стену здания, оставив щербатую метку. Все-таки запаслись боевики нужным оснащением, подготовились основательно. Или тоже есть мастер видеть в темноте. Какая в общем-то разница? Важно, что этот тип должен лечь трупом в самое ближайшее время. А пока предупредить ребят, чтобы не спешили высовываться.

Может, они и поторопились бы с уходом, но большинство собралось возле Барскова. Даже в темноте было заметно, как побелело его лицо. Сиверов вернулся на второй этаж как раз к тому моменту, когда Бубен констатировал смерть.

– Быть не может, – присел рядом Воскобойников. – От куска кирпича?

– Да тут целых полтора, – Самойленко шевельнул носком ботинка роковой обломок.

– Твою мать. В нас столько стреляли…

– Так бывает, – тяжко вздохнул Бубнов. – Летал человек над облаками, а конец пришел от простого кирпича, в богом проклятой дыре.

– Все мы пока в этой дыре, – заметил Самойленко. – Сваливать надо и Барсика с собой брать.

– Ну уж, конечно, не бросим, – не разжимая стиснутых зубов, выдавил друг и товарищ покойного по прошлой боевой жизни. – Пусть кто-нибудь заикнется…

– Давайте по делу. Скоро сюда менты прикатят. У них по всей России одинаковые повадки.

Подождут пока стрельба затихнет, потом еще полчасика для страховки. Потом явятся трупы подбирать и вещдоки вынюхивать.

– Кто в коридор выходит, нагибайтесь возле окон, – предупредил вернувшийся Глеб. – Есть еще умелец один, не все до него дошло. Я крикну вниз, когда можно будет выходить.

– Где он? – вскинулся Самойленко.

– Спокойно, Алексей, тут нужна полная трезвость. Но если уж спросил… Вон в том доме, на крыше. Ночной прицел, винтовка с глушителем.

– Как ты тогда его засек? – недоверчиво поинтересовался спецназовец.

– Это потом.

Глеб сам не понимал, как ловит на большом расстоянии крошечную вспышку, пригашенную насадкой глушителя почти в той же мере, что и звук. Просто глаз его становился в темноте глазом не человека, а кого-то другого, более зоркого зверя.

Подскочив к окну в коридоре, где по краям рамы торчало острыми полумесяцами разбитое стекло, Самойленко полоснул по дальней крыше очередью. За время стрельбы на рынке в близлежащих домах не зажглось ни одно окно. Пауза продолжалась минуту, и кое-где появился свет, замаячили контуры любопытствующих жильцов. После очереди спецназовца, окна снова погасли, будто кто-то одним выдохом задул в темноте свечи.

Ответного выстрела никто не слышал, но Самойленко вдруг резко пригнулся и стер со щеки кровь.

– Воздушный поцелуй? – спросил Бубнов. – На долгую память?

– Пошел ты, – огрызнулся спецназовец.

Прильнув щекой к прикладу автомата, Глеб почувствовал, что сроднился немного с оружием, наверняка уже сменившим не одного хозяина. Короткой очередью запустил в темноту жалкий остаток патронов в рожке.

– Теперь уходим по-быстрому.

– Думаешь заткнул умельца?

Вместо ответа Сиверов встал у окна в полный рост. С дальней крыши не последовало никакой реакции.

* * *

Кого-то мог бы убаюкать мирный перестук колес. Кто-то мог бы с восторгом наблюдать за потоками света, льющимися сквозь щели пустого товарного вагона – поезд катился, а пучки тонких лучей не двигались.

Но настроение у пассажиров было хуже некуда. Они потеряли первого человека из команды – Барсков лежал сейчас в углу, обложенный кусками сухого льда. Если б нападавших оказалось больше, все могло закончиться еще хуже. К концу скоротечного боя патронов почти не осталось, теперь нужно было срочно пополнить запас.

Майор Воскобойников вспоминал тот ночной полет в паре с Семеном. Он был старшим, ведущим в паре, Семен – ведомым. Ночь уже истаивала. Идя на полной высоте, можно было видеть яркую полную луну и не менее яркие краски зари на востоке, слева по курсу.

Пошли на снижение, и одновременно земля вспучилась складками, стала подниматься навстречу – Равнинная Чечня резко перешла в Горную. Аулы не мерцали редкими огнями, как мерцают обычно населенные пункты внизу. Фонарей здесь отродясь не бывало.

Тогда, в начале первой кавказской кампании, летчики знали об этом понаслышке. Внизу все пока еще казалось условным, вроде значков на карте. Ведено представлялось кучкой хибар, откуда бандиты повыгоняли мирных жителей – во всяком случае начальство представляло дело именно так.

Даже на подробной топографической карте аул обозначался скромным кружком. Каково же было удивление Воскобойникова, когда он разглядел на двух обращенных друг к другу склонах сотни и сотни домов. Он вдруг осознал, что пускать ракеты придется наугад. Цель боевого вылета – не столько нанести ущерб боевикам, сколько напугать население. Они должны понять, что рискуют, предоставляя бандитам пищу и кров. Рискуют своими жизнями, своим имуществом, которое за один миг может обратиться в прах.

Две «сушки» развернулись над селом, сделав заход на атаку. Народ наверняка уже всполошился, многие проснулись от гула. Воскобойников быстро выбрал прицелом большую двускатную крышу – возможно, здесь нечто вроде клуба, где бандиты устроили себе казарму. Дал сигнал на пуск и увидел, как стремительно уходит вниз привычный курчавый шлейф дыма.

Он знал, что погрешность неизбежна, в редких случаях ракета взрывается точно в выбранной точке, обычно ее чуть уводит – в пределах десятиметрового радиуса. Так случилось и на этот раз Взрыв полыхнул перед домом, но все равно достаточно близко. Одну из стен, кажется, снес.

Дмитрий услышал содрогание земли от ракеты, посланной напарником, и сам пустил следующую, третью по счету. Всего им надо было выпустить восемь на двоих. После первого пуска Воскобойников вошел в привычный режим отслеживания результатов. На этой машине он летал всего второй год и пытался отследить закономерность в минимальных отклонениях ракет, с тем чтобы заранее учесть ошибку системы наводки.

По прилете на аэродром они с Семеном выпили по чашке кофе без кофеина, что подействовало на обоих как снотворное. Обменялись впечатлениями: вот какие настали дни, приходится мочить ракетами по своей советской земле. Союз уже приказал долго жить, территорию благополучно поделили, но в армии и ВВС все еще мыслили прежними категориями.

Потом были другие вылеты, и этот, первый по счету в Чечне, благополучно забылся. Вскоре ему предстояло всплыть на поверхность, стать чудовищно актуальным, перевернуть всю жизнь.

Воскобойников до сих пор не знал, его или Семена ракета попала в дом Басаевых, сколько человек тогда погибло из семьи Шамиля. Зато суть выражения «абсурд войны» с той поры прояснилась полностью. Все сделал, как положено, и вдруг оказался крайним.

Семен успокаивал:

– Присягу давали? Давали. Какие у нас с тобой были еще варианты?

– Если вдуматься – цепочка случайностей. Я не мечтал о летном училище, как другие. Друг детства мечтал, а я нет. Сдавали вместе: он по здоровью не прошел, а меня приняли. Выучился, летал. Послали в Чечню, – а кого-то ведь нет, кто-то будет до конца службы мочить по условным целям. Потом задание. Потом этот чертов дом подвернулся. Разведка должна была сработать, выдать точный перечень целей.

– Не волнуйся, как раз этот дом они бы и назвали первым делом.

…Ильяс сейчас вспоминал свои мучения прошлым летом от зубной боли. Семен, с самого начала взявший на себя функции доктора, предупреждал, что стоматология в походных условиях невозможна, но все бывает…

Зубы Ильяса отродясь не беспокоили, а вдруг, как назло, заныл один. Сперва, он думал, рассосется, потом готов был залезть на дерево и выть от боли. Из гордости не подавал виду, не жаловался.

Но зорким глазом Семен заметил как парень морщится во время еды, отказывается вместе со всеми похлебать горячего.

Дал йода и ваты – смазывать десну и сам зуб, снимать ненадолго боль. Главное, не застудить, чтоб не раздуло. Прошлое лето тоже было жарким.

Вода в реке казалась теплой, как парное молоко.

Мучимый бессонницей Ильяс решил окунуться, наутро щеку благополучно разнесло.

– Возьми одежду пристойную, поедем лечиться, – заявил Семен.

– Да я сейчас камень подберу на берегу и выбью его к черту.

– Героизм оставь для другого случая.

Семен настоял на срочности путешествия в город. В одиночку никого не отпускали, и он сам отправился с Ильясом. На шоссе тормознул самосвал, хотя здесь давным-давно никто не решался подсаживать голосующих мужчин. Придумал замысловатую историю, чтобы оправдать их выход из лесу вдали от признаков жилья.

В городе явились в платную поликлинику, где Семен первым делом договорился насчет снимка.

Потом нашел подход врачу, в результате Ильясом занимались без перерыва полтора часа.

На обратном пути парень выяснил, что закруглиться можно было бы очень быстро – вырвав зуб к чертовой матери.

– Пусть бы удалили, мне не жалко. У нас в райцентре только так и лечили. Болел зуб – рвали без укола.

– Нет, дорогой. За каждый зуб надо бороться.

Это тебе сейчас, по молодости лет, кажется, что все пустяки: лишний зуб, лишняя царапина, – и Барсков сел на любимого своего конька, взялся проповедовать здоровый образ жизни.

…Интересно, стал бы он воздерживаться от курения и выпивки, продолжил бы делать зарядку, если б узнал ближайшее свое будущее?

Состав сбросил скорость. Судя по звукам и запахам снаружи, он въезжал на станцию.

– Надо бы выяснить, сколько проторчим. Может, на месяц на прикол поставят.

Двое вышли навести справки, остальные взялись обсуждать, как хоронить капитана ВВС.

Без вариантов – в нормальном гробу, на кладбище. Неплохо бы и священника. Каждый при этом думал, что мог бы сам оказаться на месте Семена.

Или завтра окажется. Если сегодня все сделать как попало, на скорую руку, значит и самому нечего рассчитывать на человеческие похороны.

Глава 15

Несколько человек просматривали на японском телевизоре с плоским экраном отснятую в Баламаново видеокассету. Вместо того чтобы стать документальным подтверждением удачной охоты, она сделалась материалом для разбора.

– Возможно, их предупредили, – сказал по-чеченски человек с огненно-рыжей бородой.

На этом языке и велся дальше разговор.

– Кто, ФСБ? Эти люди не согласились бы на роль наживки, – покачал головой человек с длинной иссиня-черной бородой, каждый волос которой вился жесткой, будто металлическая стружка, спиралью.

– Все было чисто, – кивнул третий, чьи щеки и подбородок украшала обыкновенная щетина. – Ошибка наша. Послали не тех, кто смог бы их взять, а тех, кем не жалко было пожертвовать.

– Потом еще целый час на рынке никто не шевелился, – заметил первый.

– Еще бы. Городишко со дня основания такой пальбы не слыхал.

– Вон появились, шакалы, – кивнул чернобородый на экран.

Оператор задержался до последнего, только сменил точку съемки на более удаленную. Он должен был заснять прибытие милиции на место событий. На экране телевизора видно было, как нервно ведут себя омоновцы в камуфляже, бронежилетах и вязаных масках. Пригибаются, оглядываются по сторонам. Каждый из трех зрителей отпустил в их адрес по негромкому презрительному эпитету.

Наконец, человек с иссиня-черной бородой взял в руки пульт и включил перемотку назад.

Вернулся к месту, где один из изгоев спрыгнул вниз и укрылся от снайперского выстрела за мусорным баком. Съемка велась инфракрасным объективом, и все было окрашено в зеленые тона – здание, мелькнувшая фигура и сам бак.

– Сделай-ка помедленнее. Этого нет в списке, а он настоящий профессионал.

– Может быть, Самойленко?

– Тот ниже ростом.

– Там действительно есть девятый, – признал небритый. – Недавно отжалело ФСБ для прикрытия. Это от него продавец получает координаты.

– Мы пользуемся услугами фээсбэшника?

– Почему бы нет? Думаешь, там особые люди, им деньги не нужны? У меня были случаи убедиться в обратном. Если б мне сказали, что это просто вольный стрелок, тогда бы я наверняка заподозрил неладное. Опасаться надо не тигра, а тигра, переодетого волком.

– Или овцой.

– Овечьей шкурой в наше время никого не обманешь. Овца пахнет по-другому.

– Что верно то верно.

Человек с густой щетиной, кое-где искрящейся серебром, понимал в овцах толк. Он мог разделать животное даже перочинным ножом, не раздробив ни одной кости. Сделать дело играючи, ни разу не применив усилия.

– Надеюсь нам не придется каждый раз оплачивать очередные данные?

– Нет, в сумму оплаты входит полный сервис.

– Хороший сервис. Какого черта он кладет наших людей?

– Похоже, он затеял свою игру. Его не устраивает полученная доля. Хочет доказать, что заслуживает большего.

– Пусть решает эти проблемы с продавцом товара. Мы, как покупатели, заплатили красную цену.

– Продавец говорит, что свои обязательства выполняет. Обещал нам координаты, обещал людей по списку. И больше ничего. Он не давал гарантии, что все пройдет для нас безболезненно.

– Однако он смелый человек, этот девятый.

«Вот ваше добро, приходите и берите». Я ждал засады ФСБ, думал, никто из наших не вернется.

Но тут что-то новенькое. Русский придумал интересный способ зарабатывать деньги. Привел барана, а зарезать не дает, дразнит.

– Может, он и смел, но с мозгами у него явный дефицит. За кого он нас принимает? Неужели надеется долго продержаться?

– Долго или нет, но людей за собой потащит в могилу. Может, в самом деле проще заплатить?

Сколько там ему хватит?

– Заплатить? Признать, что один русский сможет с нами такие шутки шутить? Это уже вопрос чести.

– Пообещать по крайней мере стоит. Пусть он только протянет руку, а мы уже найдем способ ее прищемить.

* * *

С батюшкой общался один Бубнов. Остальные не хотели теперь светиться даже перед священником. Совершив над гробом положенный обряд, прочитав молитвы, батюшка пересчитал деньги, благословил на прощание Бубнова и быстрым шагом отправился в сторону деревянной церквушки, до половины обложенной кирпичом.

Могила на краю кладбища уже была выкопана, пришла пора заколачивать гроб и опускать. Группа людей вышла из кустов с двумя венками искусственных цветов. Только Тарасов и Николаич – Ди Каприо остались на прежнем месте в боевой готовности. Обозревали кладбище, чтобы вовремя предупредить об опасности.

Годы постоянной осторожности, еженощных дежурств, подозрительности к фигурам, слишком часто замечаемым поблизости. Иногда все это казалось пустыми страхами. Теперь вдруг выяснилось, что страхи не были напрасными, при большом желании людей действительно можно разыскать в любой глуши.

– Остались без оптимистов, – констатировал Самойленко, просовывая под гроб толстую веревку.

– Не пил, не курил, не трепал нервы ни себе ни другим, – продолжил Бубнов надгробную речь.

Все вдруг поняли, что капитан, раздражавший своим правильным образом жизни, был самым удобным человеком для длительного проживания бок о бок.

– Прощай, Семен, – на правах друга Воскобойников первым кинул вниз три горсти земли.

Те, кто отдал свой долг, отошли сменить дежурных. Ди Каприо притащил с собой сварной крест с табличкой, заказанный здесь же, на кладбище, и за пару часов изготовленный. Когда мастера спросили насчет имени-фамилии последовала пауза. Написать на табличке «Семен Барсков» означает дать врагам лишнюю подсказку, где останавливалась группа.

«Будь что будет», – решили Бубнов с Ильясом. Лежать в земле под чужой фамилией – это уж слишком. Капитан ВВС заслужил крест как у людей, с правильной надписью. И никакие соображения безопасности в этом деле перевесить не могут.

Яму быстро забросали землей. Ди Каприо попробовал рукой крест – стоит нормально, прочно. Настанет когда-нибудь день, чтобы они могли прийти сюда, не оглядываясь по сторонам, вспомнить товарища?

Сейчас-то помянуть непременно надо. Только сперва убраться подальше. Разбившись на пары, вернулись на станцию, в тот самый вагон, в котором уже пропутешествовали от Баламанова.

Солнце уже клонилось к закату, но света сквозь щели просачивалось достаточно, чтобы поровну разлить и закуску мимо рта не пронести.

– Пусть земля ему будет пухом.

– Вроде тех облаков… До облаков ему было рукой подать, правда майор?

Воскобойников кивнул, не поднимая глаз. Выпили раз, другой, третий. На душе не полегчало.

Чужим голосом Воскобойников стал вспоминать совместную с Семеном службу. Его мрачно слушали, потом Тарасов не выдержал.

– Кто-то нас закладывает, – веско произнес он, обведя всех своими маленькими василькового цвета глазами.

И умолк, предоставив майору право продолжать свой рассказ.

Воскобойников поперхнулся. Вдруг ясно почувствовал, что скорбь истаяла в товарном вагоне под напором иных, более насущных мыслей и чувств.

С первой чарки все думали об одном, но никто до сих пор не спешил начинать тягостную процедуру выяснений. Теперь шлюзы открылись.

– Без вариантов, – согласился с замкомполка Бубен, утирая толстые губы тыльной стороной лапищи. – Только вот кто?

– Вопрос, конечно, интересный.

– Один из нас? Если б кто-то вдруг исчез в последний момент, я бы еще понял. Но подставляться вместе со всеми…

– Обещали, значит, не тронуть.

– Ты поверишь, если тебе пообещают? Лично я – нет. Вспомни, что на рынке творилось, как пули от потолка рикошетили. Любого могло зацепить.

Спешили высказаться, перебивали друг друга.

Молчали только Глеб и неразговорчивый Николаич. Казалось бы, Сиверова меньше других должна была задеть гибель Семена, он даже не успел толком узнать неисправимого оптимиста. Но начало операции подсказывало дальнейший ее ход – быстро она не закончится и неизвестно кому из команды удастся выжить.

– Закладывает кто-то из нас, – настаивал Тарасов. – Каким макаром, пока не знаю.

– Кто, например? Давай уже начистоту.

Воскобойников тут же пожалел о сказанном.

Начнутся взаимные обвинения, и ничего хорошего из этого не выйдет. Странновато улыбнувшись, Тарас раскрыл было рот, но тут прозвучал характерный металлический звук: кто-то из работников станции начал положенный обход товарняка, простукивая колеса.

Обход начался с хвоста, поблизости от вагона с безбилетными пассажирами. Все умолкли, ожидая когда шаги по щебенке и отчетливое постукивание минуют их, уйдут вперед. Воскобойников почувствовал, как на залысинах выступила испарина, но вытирать пот не стал, чтоб не подумали, будто он нервничает больше других.

– Вон, Ильяс, – произнес, наконец Тарасов. – Для него мы все равно неверные, как ни крути.

– Тебя бы я не стал закладывать, – презрительно скривился рот молодого ингуша. – Сам бы с удовольствием придушил.

– Ну давай, вперед, – привстал Тарас, набычившись. – Отвечай за свои слова.

Ингуш метнулся вперед, но его перехватили, усадили на место.

– Так не пойдет, – постарался погасить страсти Воскобойников. – Если начнутся подозрения на пустом месте, мы сами друг друга сожрем на радость этим гадам.

– Я от своих слов не отказываюсь, – сопел замкомполка. – Тот же по сути народ, так же нас ненавидят… Он единственный кто мог бы взять настоящую гарантию. Чтобы на Коране поклялись.

А клятва неверному за клятву не считается.

Ильяс скрестил руки на груди, считая ниже своего достоинства оправдываться.

– Я никого не обвиняю, – Самойленко туже затянул свой черный платок. – Доказательств у меня нет. Но я раньше говорил и теперь говорю: нельзя было пускать к себе еще одного.

– Ты про Глеба? – вытаращил глаза Бубен. – Да вы чего, мужики совсем уже охренели?

Человек троих уложил у меня на глазах. Может, и еще кого оприходовал, я не видел. Да если б не Глеб, одним Семеном не обошлось бы. Вообще неизвестно чем бы кончилось.

– Не хочу спорить. Я сказал свое мнение.

– Может, разбежимся в разные стороны? – предложил Витек. – Чем косо смотреть друг на друга…

– Может, так и лучше, – задумчиво произнес спецназовец. – Всему свое время. Время собираться вместе и время расходиться по одному.

– Как тогда с Кормильцем быть? Сейчас мужик разом на всех переводит бабки. Сумеет он их раскинуть по восьми адресам?

– Стоп! – встрепенулся вдруг отставной майор ВВС. – Как же я сразу не сообразил?

– Что еще?

– На рынке, за день до заварухи. Звонил Кормильцеву. Мы с Ильясом как раз дежурили ночью. Я вышел отлить, постоял немного в коридоре.

Слышу, внизу кто-то со сторожем разговаривает, пьяный в дымину. Мол, тут, в ста метрах, въехал на улице в столб. Стукнулся не сильно, но передок помял, надо бы машину отбуксировать. Хотя бы сюда, на рынок. Сторож сказал, что сам помочь ничем не может, посоветовал подняться на второй этаж – там есть люди, авось согласятся взять на прицеп. Думаю, сейчас к нам придет стучаться, всех взбудоражит. Лучше на полпути перехватить. Показал мужику куда стучаться. Говорю, дальше, по коридору смысла нет. Сам вернулся обратно, запер дверь.

– Давай короче, чего ты здесь лабуду развел?

– А тебе сходить на следующей? Не бери в голову, майор.

– Слышу, он кого-то добудился. Но толку нет – послали подальше. Стал по мобильнику звонить, потом слинял куда-то.

– Я тоже слышал, – подтвердил Ильяс.

– Потом я еще раз выглянул, – продолжил летчик.

– Не сиделось, блин, на месте, – негромко прокомментировал Самойленко.

– Смотрю, мобильник на подоконнике. Забыл, чудак. Дай, думаю, позвоню спонсору, тем более что разговор как раз заходил про наши стесненные обстоятельства.

– А ты в курсе, что такие вещицы взрываются в руках? – спросил спецназовец.

– Видел бы ты хозяина. Уж я как-нибудь могу различить натурально пьяного от хорошего актера… Взял я трубку, набрал номер, но Кормильцев свой сотовый отключил. Ну, думаю, ладно – в другой раз. И мобильник оставил, не люблю подбирать чужое добро.

– Чего ж ты молчал до сих пор?

– Ничего ж сверхъестественного не случилось.

Утром все проснулись, а мы с Ильясом залегли отсыпаться. Потом то, другое. Ну, а после.., мы и сейчас еще толком не очухались, только начинаем.

– Да уж, интересные факты вылезают.

– Неужели спонсор? – пробормотал Витек.

– Он же компьютерами занимается, Интернетом, – на ходу соображал Бубен. – При желании наверняка может определить, откуда звонили.;

И трубку поднимать не обязательно.

– Чего же он раньше… Откармливал на убой?

– Не все сразу. Время идет, ситуация меняется.

– Чепуха, – послышался из угла вагона глухой, лишенный выражения голос.

Он слишком редко звучал, чтобы можно было проигнорировать.

– Хочешь выступить в роли адвоката?

– Ты Кормильцева в глаза не видел, а я у него на квартире жил. Из-за меня жена с детьми на дачу съехала. Боялась, что детям потом кошмары будут сниться.

Даже взрослым мужикам, большинство из которых прошли огонь, воду и медные трубы, не хотелось пристально вглядываться в массивное лицо с условно обозначенными носом, глазами и ртом.

– Это как раз и странно, – воспоминания Николаича ничуть не переубедили Воскобойникова. – С чего вдруг такая любовь при нормальной ориентации?

– Человек нашел для себя смысл жизни. Каждый миллионер по своему сходит с ума.

– Какой к черту смысл? Миллионами там у него и не пахнет. Просто так тратить бабки на кучку проклятых Богом людей?

– В самом деле, – снова вступил Воскобойников. – Из нашего личного общения."

– А мне он сразу не понравился, – заявил Тарас. – Слишком деловой, я таким отродясь не верил.

Тут по составу пробежало лязганье, и вагон нехотя сдвинулся с места. Словно знак, что главное произнесено, теперь события покатятся по колее, у которой нет развилок.

Уже не стоило опасаться быть услышанными.

Выпитое сразу дало о себе знать, выяснения стали гораздо громче. Глеб пока молчал, хотя генерал Потапчук передал ему достаточно информации о спонсоре команды. Как человеку новому, со стороны, ему не имело смысла вмешиваться в спор, результат которого был почти предрешен.

Первое нападение тоже вписывалось в версию виновности Кормильцева. Он отлично знал, что его подопечные проводят летние месяцы на природе. Последний звонок из города мог подсказать ему, куда двинется восьмерка. В тайгу, выше по течению, не слишком удаляясь от рыбной реки.

Теперь спор шел только о том, как поступить с предателем – расквитаться или не лезть на рожон?

– Беру на себя, – поднял руку Тарасов. – Отпускаете одного – мотану в Москву. Не отпускаете – давайте напарника.

– Ага, мотанешь. Хромать с палочкой. Для полноты картины еще очки зеленые надень и постучись к нему в офис – подайте на пропитание.

– А чем тебе палочка не нравится? Все будет чики-пики, бегать сломя голову мне не придется.

– Дурью маетесь, – заметил Глеб. – Хорош он или плох, но больше кормить нас некому.

Или у кого-то есть планы сформировать бригаду соцтруда?

– Так он же в следующий раз опять… – Витек решил, что «товарищ не понимает».

– В том-то и фокус. Деньги брать, но сбивать его с толку насчет нашего местонахождения.

– Не говори, если не знаешь, – отмахнулся Бубен. – Пособие ведь в конце концов передают из рук в руки.

– Вот гад, – не унимался белобрысый Витек. – Мог бы в прошлый раз подставить, когда бабки брали. Не стал, чтобы не догадались. Вдруг один уйдет, достанет потом в московском тепле и уюте?

– Можно получить деньги и не вляпаться, – твердо произнес Глеб. – Повторно не гарантирую, но один раз пройдет.

Глава 16

Человек, чье имя неожиданно всплыло в товарном вагоне, как раз решил проинспектировать свои владения. Никого не предупредил: ни заместителя, ни менеджеров, ни, тем более, персонал кафе.

Оставил машину за квартал и зашел в первое из заведений пешком. Свободных мест немного.

Витает запах кофе, разговоров почти не слышно, только слабое гудение вентиляторов в системных блоках, да редкие щелчки по клавиатуре. При плавании в бескрайних водах Интернета большей частью «кликают» «мышью», а это происходит почти бесшумно.

Кормильцев направился к стойке заказать себе кофе и по пути видел молодежь, застывшую в креслах в разных позах. Только пальцы гоняют «мышь» по коврику, да зрачки быстро движутся туда-сюда, следя за экранным изображением.

Он всегда считал себя человеком современным, быстро улавливающим веяния времени. Недаром и бизнес такой выбрал – интернет-кафе. Но теперь вдруг времяпрепровождение этой молодежи показалось ему диким, ущербным. Сидят каждый сам по себе, каждому наплевать на соседей, его интересует только машина, только светящийся экран. Что потом будет с этими атомами, сможет ли их объединить даже самая святая идея?

Девушка за стойкой не обратила внимания на хозяина – он слишком давно появлялся здесь, последний раз еще до того, как она устроилась на работу. Взяв чашку с блюдцем, Кормильцев в задумчивости поискал глазами свободное место.

Опустился в кресло, развернул его боком от экрана, где плавали, медленно трансформируясь и меняя цвет, геометрические фигуры заставки.

Потом не выдержал, встал в проходе и громким голосом объявил:

– Минуту внимания. Я веду этот бизнес, у меня здесь в Москве не одно и не два кафе. Хотелось бы обратиться к вам, узнать…

Зазвучали аплодисменты. Не слишком жаркие, но вполне доброжелательные. За что? За нормальную организацию дела? Интересный дизайн помещения, приемлемые повременные расценки, скоростные каналы.

– Спасибо. Я вот только хотел поинтересоваться: что для вас Интернет – цель или средство? Что заставляет вас уединяться, когда рядом столько симпатичных людей?

– Это социологический опрос? – осведомился кто-то.

Потом раздалось сразу несколько полусерьезных-полушутливых выкриков, общий смысл которых сводился к тому, что Интернет – это круто.

Появился главный менеджер «точки» – возможно, работница за стойкой сообщила ему о странном поведении одного из посетителей. На полпути опознал шефа и застыл рядом, ожидая указаний.

– В Интернете, конечно, много хорошего, но все равно это суррогат, – попытался объяснить Кормильцев. – Суррогат знания, общения и так далее.

В глазах, обращенных на него, мелькнуло недоумение. Как это понимать: человек, который открыл интернет-кафе, проповедует о недостатках своего же дела? В следующий момент взгляды вернулись к экранам: проповедь не вызвала у посетителей интереса, личные мотивы –Кормильцева – тем более.

Он попытался повысить голос, еще раз привлечь к себе внимание. Несколько человек вышли, демонстративно громко отодвинув кресла. Сидевший рядом парень посмотрел с нескрываемым раздражением и громко бросил в лицо Кормильцеву ходовой лозунг продвинутой молодежи:

– Fuck you!

– Точно, – поддержал девичий голос сзади. – Достал уже.

Кормильцев еще постоял, но нервный спазм в горле мешал ему продолжать. Выйдя из кафе, он медленно пошел по улице. Менеджер на всякий случай вышел следом и молча сопровождал хозяина, разумно воздерживаясь от комментариев.

– Возвращайтесь на рабочее место, – бросил, наконец, Кормильцев, и менеджер исчез.

Бизнесмен сел в машину, провел ладонью по лицу, стирая след свежей неприятности. Что будет дальше с этой молодежью? Будет ли у них болеть душа за свою страну или им все равно, где щелкать «мышью» – в Москве, Амстердаме, Нью-Йорке?

Извлеченный из внутреннего кармана, появился на свет тоненький фотоальбомчик всего на дюжину фотографий. Как некоторые носят с собой фотографию ребенка, так Кормильцев с некоторых пор носил снимки людей, ставших самыми близкими. Восемь человек – все, кому он помог и помогает до сих пор. Не суть важно, хороши они или плохи, важно, что люди оказались в дерьме и никто не протянул им руку.

Вот жутковатое лицо контрактника, обгоревшего при аварии «вертушки», вот раздутые ноздри и тонкие брови молодого красавца-ингуша, вот рябой спецназовец, вот интеллигентное лицо капитана ВВС, вот выпученные глаза бывшего завскладом.

* * *

…Бубнов, конечно, пожадничал, но вряд ли это усугубило его положение. История началась, когда боевики в очередной раз стали зондировать почву насчет покупки оружия и боеприпасов.

В первую чеченскую это было обычным явлением. В войсках царил полный бардак, и оружием торговали вовсю.

Кого-то фээсбэшники ловили с поличным. Но тут же сверху следовал сигнал замять дело, не предавать его огласке. Чтобы окончательно не дискредитировать армию, не возбуждать среди рядового состава неприязни к офицерам, торгующим жизнями бойцов.

В конце концов в ФСБ решили действовать по-другому. Необходимо было заставить самих боевиков с осторожностью относиться к подобным сделкам. Выбрали для этого склад Бубнова и сверхсекретным образом доставили туда большую партию фугасов – ходового материала для чеченских диверсий.

Бубнову запретили кого-либо извещать, даже непосредственное начальство. Объяснили суть плана: фугасы надо впарить чеченцам. В положенный срок сработает хитро замаскированный механизм – они разом подорвутся и при удачном стечении обстоятельств унесут с собой жизни многих бандитов.

Против самой идеи Бубнов ничего не имел, но не горел желанием участвовать лично. Стал доказывать, что на здешнем участке боевики до сих пор с просьбами не обращались. Приводил много других разумных доводов…

– Скоро обратятся, – пообещали ему. – Узнают, что можно.

Так оно и случилось на самом деле. К Бубнову подослали человека – главу сельской администрации. Тот стал прощупывать почву. Завскладом боялся согласиться слишком быстро, чтобы чеченцы не заподозрили обман. Боялся и слишком долго артачиться, чтобы они не отказались от своих намерений. Фээсбэшники предупредили, что почва подготовлена и срыв операции будет отнесен на его, Бубнова, счет.

Георгий был обычным завскладом, жуликоватым в меру, без борзоты. На последнем этапе переговоров, когда речь зашла о конкретной сумме, он решил, что никого не обидит, если вспомнит и о своих интересах.

Фээсбэшники уже назвали цену. Но они наверняка заберут себе всю сумму. Ограничатся устной благодарностью от всего «горячего сердца» и крепким пожатием «чистой руки». Почему бы не содрать с бандитов побольше? В конце концов он рискует и имеет право на материальную компенсацию.

Вначале сумму назвали чеченцы. Но Бубнов успел хорошо изучить, как торгуются на Востоке.

Здесь неприлично сразу соглашаться: такой покупатель обижает продавца. Торг продолжился, чеченцы немного сбили цену, на завскладом в обиде не остался.

Дальше все вышла, как он и предполагал. Фээебэшники изъяли оговоренную сумму, во избежание мести перевели его на ту же самую должность в Ростов. Заведовать складом в Ростове означало отнюдь не то же самое, что в воюющей Чечне.

Обороты здесь были совсем другими, левые доходы давались с большим трудом. В этом смысле Бубнова фактически понизили в благодарность за содействие.

Оказалось, это только начало неприятностей.

Из Чечни поступила новость о взрыве огромной силы, уничтожившем не только рядовых боевиков, но и пару «генералов». Некоторые телеканалы говорили о жертвах среди мирного населения, демонстрировали кадры дымящихся развалин.

Такого эффекта Бубнов не ждал. Чеченцы, конечно, догадаются, кто спланировал операцию. Но к нему – человеку сугубо мирной профессии, хоть и в военном мундире – у боевиков в любом случае свой счет. И память у этих товарищей долгая: на сто лет, не меньше.

Бубнов уволился из армии, рассчитывая открыть собственное дело. Десять штук «зеленых» не Бог весть какая сумма, но можно начать с небольшой торговой точки. Первая же попытка пустить чеченские доллары в дело провалилась, деньги оказались фальшивыми. Бубнова задержали, при обыске нашли всю сумму – это уже тянуло на серьезное обвинение.

Он хотел было отговориться, что купил доллары у приезжих. Но следователь прижал сильно, и пришлось запросить встречи с представителями ФСБ, признаваться в собственном интересе при продаже артиллерийских снарядов. С брезгливой миной Бубнова освободили от ответственности, оставили у разбитого корыта.

Обо всем этом Кормильцев знал, но тем не менее приобщил бывшего завсклада к своим щедротам, не посчитал, что он менее достоин помощи, чем обгоревший контрактник или пилот «СУ». Начни только взвешивать на весах грехи и заслуги, и чаши весов без конца будут колебаться туда-сюда.

А разве сам он без греха? Зарабатывает деньги на внедрении в России Всемирной Паутины. Кто сейчас может точно сказать, что за ней кроется, к каким последствиям приведет очередное достижение цивилизации?

"Вот бы встретиться однажды всем вместе, – думал бизнесмен, просматривая снимки. – Посидеть, выпить. Послушать мужиков, самому поделиться наболевшим. В благодарностях он не нуждается, только в понимании. Может, в самом деле организовать как-нибудь встречу? В конце концов при необъятных размерах «белокаменной» жить в Москве незаметно ничуть не сложнее, чем в тайге.

Глава 17

Раньше здесь, километрах в пятидесяти от одного из областных центров российского Нечерноземья, шумел в летние месяцы пионерский лагерь.

Когда не стало пионеров, в лагерь наведались серьезные дяди – прикинуть, можно ли переоборудовать его в мотель.

Обзор продолжался недолго, дяди быстро поняли, что дешевле строить мотель на новом месте, чем приводить в божеский вид щитовые домики.

На пионерлагерь махнули рукой, окрестные жители потихоньку растащили стекла, рамы, обрезали кабели.

Ни один нормальный сторож не соглашался за копеечный оклад торчать здесь на отшибе. В конце концов, когда главное было уже разворовано, нашелся один старик – взрослая дочка и сварливая жена выжили его из дому в близлежащем поселке.

Дедок собственноручно перемотал дизель-генератор, каким-то чудом выбил себе кабель и протянул в один из домишек свет. Утеплил его основательно, перекопал вокруг землю под огород, посадил на цепь лохматую дворнягу и стал жить-поживать, охранять территорию.

Восемь человек с рюкзаками и сумками появились здесь поздно вечером, в проливной дождь и без долгих околичностей попросили сторожа подыскать им жилье попристойнее.

– Какое тут жилье – одно название. Бомжи, правда, пытались сунуться, но я их шуганул. Света нет, отопления отродясь не было, окна заколочены. Хотя в такую погоду крыша – это уже неплохо. Есть пара домиков, где не так сильно протекает.

– Ничего, мы ненадолго, – объяснил рябоватый коротышка в мокром черном платке.

– Но если придумаешь, как нам удобства организовать, может, и задержимся. Подкинем деньжат.

Настроение у сторожа изменилось. Он вспомнил о двух застекленных рамах, хранящихся на всякий случай.

– Поставить – делать нечего. Матрацы чистые есть, я их все лето на солнце прожаривал…

Еще соорудил одну штуковину. Если похолодает, можно приспособить вместо буржуйки.

– Нам главное тишина и покой. Чтобы ни одна душа не знала. Проболтаешься – пеняй на себя.

Кто сюда наведывается?

– Кому надо? Все, что можно было унести, давно унесли. Раз в год грибники заплутают, раз в год начальство решит проверить – жив я еще или нет?

– А зарплату как получаешь?

– Обыкновенно. В город езжу на рейсовом автобусе и обратно. Заодно затовариваюсь необходимым. Чаще, чем раз в месяц, мне в город и не надо. Хлеб, вот, сам пеку, лучше, чем в магазине.

– Дай-ка попробовать… Очень даже ничего…

Ладно дед, веди в апартаменты.

* * *

Довод Сиверова не убедил большинство, уверенное в вине спонсора. Зачем усложнять дело, продолжая контакты с Кормильцевым ради получения еще нескольких порций матпомощи? Деньги можно будет взять в Москве, как раз в момент справедливого суда над бизнесменом.

Возможность сразу отхватить большую сумму не была решающей для тех, кто голосовал «за».

Глеб видел, что многие уже стали жертвами чеченской мести. Ее незримое до поры до времени, но несомненное существование заставило их переиначить всю свою жизнь, исковеркать ее. И они не собирались отказываться от собственной мести в отношении того, кого считали предателем.

Обычными доводами их нельзя было переубедить. Единственный выход – назвать другую фамилию и привести доказательства. Кого мог назвать Сиверов? Только себя. Но права провалить задание он не имел. Оставался другой вариант – предупредить бизнесмена об опасности, посоветовать на время убраться куда-нибудь подальше.

За семью Кормильцева Глеб не опасался. Он успел достаточно узнать людей в команде, чтобы судить о грани, которую они наверняка не переступят. Но если только достанут самого бизнесмена – не спасут Кормильца ни заслуги, ни клятвы в собственной невиновности.

Устроившись в бывшем пионерлагере, стали решать, кто отправится в Москву. Думали, Самойленко будет рваться в столицу, но спецназовец молчал. Сиверову не составляло труда догадаться, что именно к нему этот человек по-прежнему испытывает недоверие. Недоверие, смешанное с ревностью к профессионализму Глеба.

Вызвался ехать Бубнов, причем в пару себе собирался взять Витька. Зачем ему был нужен трусоватый парень? Наверное, чтобы споров не возникало по ходу дела, чтобы за Бубновым оставалось первое и последнее слово.

Другие, однако, выступили против. Больше всех возражал Тарасов. Дело серьезное, а парень слишком неопытен. Нельзя всю ответственность возлагать на одного Жору, в этом деле могут понадобиться две головы.

Кроме легкого прихрамывания у замкомполка не осталось от ранения никаких последствий, и в конце концов он добился для себя права ехать в Москву.

От места теперешней их дислокации до столицы было десять-двенадцать часов езды. Главная трудность состояла в том, как провезти оружие, – на рубежах столицы досмотр грузового транспорта, в том числе вагонов, проводился серьезнее, чем где-либо.

Договорились о сроке отсутствия напарников.

Не больше четырех дней – на пятый они обязаны вернуться. В противном случае команда будет считать, что они засветились и снимется с места.

– Если получится что-нибудь из него вытянуть, будет очень неплохо, – заметил Воскобойников.

– Вытянем, – пообещал Тарасов.

Трудно было не вспомнить о деле, за которое его судили, о том давнем допросе двух чеченок.

Никто точно не знал, какова была степень его личной вины, сам он никогда не заговаривал на эту тему.

Членов команды изгоев можно было делить по разным признакам, в том числе и по потребности исповедаться. У одних эта потребность была огромна – Витек, например, рассказывал свою историю каждому. Другим важно было исповедаться кому-то одному, к кому они испытывали расположение.

Ильяс подробно поведал о всех своих ощущениях покойному Барскову – как он выжидал удобного момента в отряде Ризвана, в каких красках он видел мир в минуту убийства, в первые мгновения бегства от погони.

Этот короткий срок вместил в себя почти столько же, сколько вместила вся предыдущая жизнь молодого ингуша. Сосредоточившись на главном, он удивительно ярко увидел и все остальное. До сих пор мог в подробностях описать гладкие и щербатые камни на склоне, опавший багровый лист, который приклеился к одному из камней.

Были и те, кто не спешил делиться своими ощущениями, как Тарасов. Правда, историю замкомполка растиражировало телевидение. А вот о недавнем прошлом Николаича, прозванного Ди Каприо, вообще никто понятия не имел. Угрожает ли ему чья-то месть? Или человек просто не хочет жить среди людей, которые от него шарахаются, – ведь в самом деле нужны крепкие нервы, чтобы прямо смотреть в это жуткое лицо, обтянутое неприятно розовой, будто искусственной кожей…

Автоматы в Москву, конечно, не взяли – только два «ТТ». И почти все наличные деньги.

– Деду обещали, – вспомнил Воскобойников.

– Подождет. Привезем ему из Москвы гостинцев, – отмахнулся Тарасов.

– Там, блин, каждый шаг денег стоит, – объяснил Бубен. – Ни дохнуть ни перднуть бесплатно не получится.

– Ладно-ладно. Мы здесь все, слава Богу, Москву видели, – поморщился Самойленко. – Не строй из себя великого страдальца.

Прощание не было ни долгим, ни торжественным. Двое просто шагнули через порог в темноту.

– Посматривайте тут друг за другом, – бросил на прощанье Бубнов. – Вдруг у кого-то появится зуд отлучиться в город.

– Ну и что? – не понял Ильяс.

– Спонсору весточку послать.

– Так тоже нельзя зацикливаться, – возмутился Воскобойников. – С таким же успехом мы и тебя можем заподозрить. Подозрительная активность в желании ехать. Вдруг ты там первым делом позвонишь Кормильцу, предупредишь, чтобы к приему подготовился?

Бубнов на секунду застыл с выпученными глазами. Удивился такому ходу мысли, а еще больше отсутствию в своей голове конкретного опровержения.

– Ну-у… Мыслишь ты правильно. Нет никого на особом счету, за всеми нужен глаз да глаз.

За мной тоже есть кому проследить, у Тараса глаз алмаз.

– Хорош болтать, – мрачно бросил замкомполка, и две черные фигуры канули в сырой ночи.

* * *

– У меня мало времени, так что не перебивайте. Вам лучше уехать на неделю из Москвы и окрестностей. Оставаясь, вы подвергаете свою жизнь серьезной опасности. В город уже прибыли двое, чтобы разыскать вас и убить.

– Кто вы такой?

Впрочем, Кормильцев тут же понял, что собеседник сразу представился бы, если б посчитал нужным. Поэтому задал вдогонку следующий вопрос, не дожидаясь ответа на первый.

– Я бегать не собираюсь. Откуда эти люди?

С Кавказа?

– Сказано вам: уезжайте. Постарайтесь не наткнуться по дороге на ваших подшефных. Если они позвонят, соглашайтесь на встречу, но не ходите ни в коем случае. Дело слишком серьезное.

Пока не ждите от меня объяснений, просто выполняйте В трубке прозвучали отбойные гудки. Кормильцев собирался выйти из кабинета, но теперь опустился обратно в кресло. Взял чистый листок и стал рисовать на нем замысловатые линии. Пытался сосредоточиться.

Жену с детьми надо в любом случае куда-нибудь отправить. Даже если этот звонок провокация, это уже недобрый знак. Кто-то хочет выбить его из равновесия. Единственное, что он обязан сделать, – убрать подальше семью. Хоть и не верит ни единому слову.

"Человек этот знает про команду, знает про твои регулярные взносы. Значит, он из ФСБ или имеет каким-то боком отношение к этой конторе.

Почему не стал пугать чеченцами – это прозвучало бы более правдоподобно? Боевики разузнали о тебе и хотят приставить нож к горлу, выведать все о команде. В это еще можно было бы поверить.

Он предупреждал не встречаться с «подшефными». Неужели люди из команды вознамерились с тобой покончить? Легче поверить, что жена задумала тебя отравить, хотя это тоже из области ненаучной фантастики".

Бросив чертить каракули, Кормильцев вышел из кабинета. Спустившись на первый этаж, засомневался – запер ли за собой дверь. Поднялся проверить. Дать знать в ФСБ?

Заранее известно, что они скажут. Мы тебе помогли с координатами людей, помогли осуществиться твоей идее. Но она не должна закончиться для нас головной болью. Что ты предлагаешь?

Выделить тебе охрану, взять твою команду под постоянное наблюдение, отслеживать все звонки на твои телефоны – домашний, служебный, мобильный?

Нет, даже если б в ФСБ с радостью ухватились за возможность помочь, он не хочет лезть под колпак. Надо дождаться следующего звонка, он даст новую пищу для размышлений. Маленькую ниточку, чтобы понять чужую игру.

Глава 18

При виде каждого очередного милиционера Тарасов чуть ли не пену пускал.

– Шакалы вонючие, смотри, сколько их здесь развелось на сытных хлебах. В том же Баламаново я их толком и не видел, а здесь каждый второй.

Как мухи над дерьмом кружатся, так и эти кружат там, где денег больше.

– Сравнение красивое, но бабки в этой жизни не дерьмо. Мы с тобой стали дерьмом – это точно.

К отъезду они побрились, переоделись в «выходную» одежду. В запруженных толпой, расцвеченных рекламой переходах метро чувствовали себя не в своей тарелке. Но в метро народ по крайней мере выглядел озабоченным, никто в этой толчее не привлекал особого внимания.

На поверхности все выглядело несколько иначе. Мужчина в дорогом костюме только что вышел из надраенного до блеска «рено», с недовольным видом приложил к уху трубку мобильника.

Шмыгнула мимо стайка хохочущих девиц в новомодном шмотье. Парень с пижонскими бакенбардами, с серьгой в ухе и проколотым подбородком посасывал пиво из банки, в глазах у него застыл полнейший пофигизм. Трудно было не завидовать всем подряд.

Бубен вставил в автомат только что купленную карточку, табло высветило «20 единиц» времени.

– Здравствуйте, девушка. Фирма называется «Логос-М», мне нужен телефон приемной. Нет, адрес я не знаю. Знаю, что у них целая сеть Интернет-кафе… Так, записываю. Спасибочки.

«Не отходя от кассы», набрал новый номер.

– «Логос»? Не подскажете как к вам проехать?.. Сергей Владимирович у себя? Не знаете, когда вернется? Но вообще-то должен?

Еще по дороге они договорились не являться к Кормильцеву на дом, не убивать его на глазах жены и детей. Оставались еще два варианта: офис и дача. Дача есть у каждого уважающего себя москвича. Но вряд ли Кормильцев потянется туда среди рабочей недели, тем более в такую слякотную погоду. Остается офис. По крайней мере в качестве отправной точки.

В самом плохоньком офисе теперь на входе постоянно работают камеры. Поэтому надо трижды подумать, откуда войти в здание, чтобы не оставить «визитных карточек».

Судя по табличкам и вывескам у входа, в серой семиэтажке находилось больше десятка офисов.

Но ситуация разрешилась неожиданно просто.

Обойдя здание с тыла, можно было попасть внутрь элементарно – толкнув неказистую дверь.

– Я-то думал, у Кормильца круто, – с некоторым разочарованием протянул Бубнов.

Почти все они считали спонсора чрезвычайно богатым человеком. Если Кормильцев, не мелочась, регулярно отстегивает бабки, значит ворочает в столице целыми глыбами.

– Может, он не любит пыль в глаза пускать? – предположил Тарасов.

– Офис – лицо фирмы, – авторитетно заявил Бубен.

– Никого ты сейчас офисом не убедишь, если за ним ни хрена не стоит. Разве что налоговая присмотрится внимательнее.

– Зачем он влез в дерьмо? Занимался бы своим бизнесом, открывал бы новые точки. Собирать нас вместе, потом закладывать. Умный человек должен понимать, что на этом скорее потеряешь, чем заработаешь, – «Потеряешь» – это еще слабо сказано. Если б даже мы не доперли, пристукнули бы те, кому он нас продал. Чтобы бабки сэкономить и концы спрятать в воду.

– Неужто он такой дурак?

– На хрен за него думать? И так голова тяжелая.

Поднявшись на третий этаж, встали в узкой нише, с обратной стороны лифтовой шахты. Скосив глаз в окно, можно было видеть внизу стоянку. Не слишком высоко, спонсора можно будет узнать в лицо.

* * *

Глеб отправил второй по счету сигнал из пионерлагеря – в самом скором времени стоило ожидать последствий. Вся короткая процедура самообнаружения тесно увязалась у Сиверова со звуками вагнеровской оперы. В отличие от опер Верди, у Вагнера он не так любил арии. Мешал лязгающий немецкий язык. Гораздо большее наслаждение доставляло звучание оркестра – вот в этом Вагнер был мастером непревзойденным. Эта музыка как стихия, будто огромные океанские валы накатывали на берег и разбивались о камни.

В ожидании нападения мощь музыки воспринималась даже острее, чем обычно. Как было бы все просто, если бы он вызывал огонь только на себя, отправив остальных в надежное укрытие.

Но враг не станет нападать с наскока. Сперва установят наблюдение, убедятся, что команда здесь, на месте.

В первый раз боевики предполагали ловушку.

Поэтому послали далеко не лучших, тех, кого не было жалко. Теперь бросок зверя будет стремительнее, опаснее. И потерь, похоже, не миновать.

Арифметика потерь. За ней стоят люди. Если план сработает, если удастся поймать живца на крючок, множество жизней будет спасено – среди военных, среди населения. В евангельской притче пастух бросает без присмотра сотню овец ради одной потерявшейся. На войне работает другая, холодная арифметика. Сто больше, чем единица. Даже два и то больше.

Последние дни Глеб уже не мог себе позволить слушать большие куски из оперы. Надевал наушники минут на пять-десять. Важно было держать под контролем ситуацию на ближних подступах к очередному убежищу. Даже не будучи дежурным, человек по прозвищу Слепой ни днем ни ночью не мог себе позволить полностью расслабиться, отключив зрение и слух.

Он уже завоевал в команде уважение. В первую очередь все оценили его боевые качества – феноменальную меткость, умение запросто ориентироваться в темноте. Во вторую – спокойную немногословность, когда человек в любой ситуации не треплет нервы ни себе, ни другим. В третью – отсутствие дурных привычек вроде храпа, бормотания себе под нос, бытовой неопрятности.

Конечно, его еще не считали окончательно за своего, но Глеб и не стремился втереться в доверие. Ему ничего не нужно было выведывать, разузнавать. Задача стояла четкая: отправлять сигнал наводки. Координаты передавались врагу через несколько промежуточных звеньев, но все равно достаточно быстро. Отправлять сигнал и не давать врагу добиться цели, продолжая манить близким запахом добычи.

Сторонний наблюдатель за повседневной жизнью группы не заметил бы особой изоляции Глеба.

Здесь у каждого была своя особая история, особая биография, мешавшая близко сойтись с другими.

Ильяса отгораживала его национальная принадлежность, Ди Каприо – безобразное лицо. Витька – молодость, Бубнова – работа на складе, далекая от передовой, Воскобойникова, как военного летчика, – особая интеллигентность. До последнего времени два пилота «СУ», два сослуживца могли считаться единственным устойчивым образованием среди отдельных атомов. Но теперь Дмитрий перешел в тот же разряд одиночек…

Настало время Сиверову заступать на дежурство. Он уже не первый раз менялся очередью, чтобы попасть в ночную смену. Объяснял дело бессонницей – днем, под монотонный шум шагов и разговоров ему гораздо легче заснуть. Каждый из команды одиночек в свое время мучился от бессонницы, и Сиверову уступали «привилегию». Тем более что темнота для этого человека была открытой книгой – это поняли и признали все.

Глеб медленно и неслышно ступал по заросшим сорняками дорожкам лагеря. Миновал гипсового пионера на невысоком постаменте – поднятая в приветствии рука была обломана по локоть.

В первую ночь в лагере Витек шарахнулся от этой фигуры, над ним потом смеялись целый день.

Как раз Витек и вышел в паре: вон он маячит, сутулясь, вжимая на всякий случай голову в плечи. Страшно ему по ночам, особенно после недавних событий. Держит в уме вариант тихонько сорваться, отколоться от остальных. Если не исполнил до сих пор своего намерения, то опять-таки только из страха.

Ночь кажется парню тысячеглазым чудищем, терпеливо ждущим ошибки. Пусть кто-то один отколется от стаи – он тут же будет сожран со всеми потрохами. Вдруг в самом деле враги засели в кустах в надежде, что нервы хоть у одного сдадут? Попытайся сбежать, и тебя с легкостью изловят, чтобы убивать потом медленно, с наслаждением. Лучше остаться здесь, рядом с такими асами, как Глеб и Алексей Самойленко.

По правилам дежурства каждый должен был наблюдать за своим сектором. Но к двум часам ночи, когда луна вышла из облаков и вперилась в Витька ядовито-холодным взглядом, парень не выдержал, подался ближе к старшему. Глеб не стал его возвращать на место – от человека, укушенного страхом, все равно толку мало.

– А вы туда смотрели? – ко всем, кроме Ильяса, Витек уважительно обращался на «вы».

Металлическую сетку, когда-то ограждавшую пионерлагерь, давно сняли, только кое-где остались проржавевшие обрывки. Сквозь один из таких обрывков и глядел большой куст. Одна сторона его мелких листьев была гладкой, другая – шершавой. При каждом дуновении куст как будто оживал, по нему прокатывались блики.

– Вижу, Красиво.

– Красиво? – Витек поразился, что можно воспринимать реальность и с этой стороны.

Помолчал, потом стал жаловаться на Самойленко, который велел ему вчера драить закопченный на огне бак. Видимо, просек некоторое подобие спора за лидерство в чисто военной сфере и надеялся найти поддержку.

Глеб не стал реагировать. Он вообще старался пропускать мимо ушей шепот напарника. У любого шепота есть неприятное свойство, он заглушает другие тихие звуки гораздо сильнее, чем разговор в полный голос.

Если дать парню возможность, он целую ночь не умолкнет, чтобы заглушить в себе страх. Сиверов собрался уже наложить на разговоры запрет, но тут Витек начал исповедоваться: завел речь о несчастном случае, приведшем его в стан изгоев.

Сиверов уже знал, что процедура эта важная и интимная. И грех останавливать человека, демонстрировать отсутствие интереса к роковому эпизоду в его жизни.

Неприятность стряслась с Витьком в тот момент, когда в Чечне возникла странная ситуация – «ни мира, ни войны». Где-то постреливали, где-то боевики сдавали для вида старое оружие, где-то садились за стол переговоров. Никто еще не знал, что это кончится падением Грозного и позором Хасавюртовских соглашений.

Витька вместе с другим таким же солдатом-срочником подняли среди ночи, чтобы отправить на блокпост на окраине Гудермеса. В качестве старшего послали сержанта из другого взвода.

Выяснилось, что все четверо находившихся на блокпосту людей отравились какой-то дрянью, купленной под вечер в местной забегаловке.

Сначала заподозрили намеренное отравление, потом выяснилось, что несколько местных тоже обратились ночью за медицинской помощью.

Симптомы были схожие: рвота, рези в желудке, обморочное состояние. В такой ситуации, конечно, не могло быть и речи о несении службы. Вот и пришлось срочно менять наряд.

– Настроение, конечно, поганое, – шептал Витек. – Ругаемся на чем свет стоит. Потом сержант заснул, нам приказал глядеть в оба. Луна такая же, как сейчас, была. Вроде ярко светит, все видно вокруг. Но свет тревожный такой, жуткий – как в морге. Меня однажды послали в морг трупы перетаскивать, так у меня там чуть крыша не поехала.

Витька и сейчас передернуло, но он все же совладал с собой и продолжил:

– Сперва бараны какие-то блеяли вдалеке.

Потом вроде все тихо стало. И вдруг тачка крутая – джип. Мы оба затворы передернули. По идее мы не обязаны выходить и приказывать остановиться. Водитель не может не заметить блокпост. Сам обязан затормозить, предъявить документы. Джип, короче, тормозит как положено, водитель выходит. Как он дверцу открыл, салон на секунду осветился. Вижу внутри натуральные бандиты – бородатые, с оружием… Ну, матка и опустилась ниже некуда. Как только выйдем на досмотр, нас и порешат. Или того хуже, возьмут в заложники, чтобы в яме держать… Водитель приближается во весь рост, а на нас вроде столбняк напал. Случались до этого перестрелки, пару раз бывал я в натуральных боях. Но такого ужаса не помню. До сих пор вижу, как он приближается: борода черная и глаза в лунном свете поблескивают. Все, думаю: еще несколько шагов и меня окончательно заклинит, пальцем не смогу шевельнуть.

Стиснул зубы и заставил себя, нажал на курок.

Как только лопнуло в джипе лобовое стекло, я зажмурился, и глаз не открыл, пока весь рожок не расстрелял… Водила уцелел, сразу на землю упал.

Из машины потом два трупа достали и двух тяжелораненых, оба в госпитале скончались. Через полчаса офицеры прикатили – шум, гам. Готовы были всех нас повесить. Оказалось, тех, кто был раньше на блокпосту, предупредили насчет джипа. Их отравиться угораздило, а мы ни сном ни духом… Один из масхадовских министров договорился, что приедет мать навестить. Пообещало ему начальство коридор, не знаю за какие такие заслуги. Если бы те хлопцы не отравились… А нас забыли предупредить. Кто виноват, чье раздолбайство? Не наше, правильно? А козлов из нас сделали. Верней, из меня, потому что я стрелял.

Посадили под замок, орали про трибунал, чеченцам отдать обещали.

От обиды у Витька дрожала нижняя челюсть, и на глаза навернулись слезы. Он утер их, шмыгнув носом, и умолк на несколько секунд, пристально вглядываясь в заросли. Вдруг вцепился Глебу в руку, подался назад. Но тревога в очередной раз оказалась ложной, и он смог закончить историю:

– Чеченцам тоже изобразили дело так, будто я все знал и стрелял на нервной почве. Вроде бы письмо из дому получил, что девушка моя замуж вышла, и никому из сослуживцев не показывал.

«Странный случай, – подумал Глеб. – Зачем тогда гости явились с оружием? Наверное, своих же чеченцев опасались больше, чем федералов».

Впрочем, сейчас его мало заботили перипетии той давней истории. Очередная «история» могла начаться в любую секунду. С шороха, щелчка затвора или сразу с выстрела – если шепот Витька не прекратится.

– Они все считают меня трусом. Но ведь к ним ни к одному не приходили. Может быть, их и не искал никто, не столько они на самом деле натворили, сколько воображают себе. А ко мне приходили двое. Я уже дома жил. Знаете, как у меня дома – через сто метров Черное море, пляж. Познакомился с одной туристкой: шикарная дама – одноместный номер себе сняла. У меня после того ужаса, извините за откровенность, вообще не стоял. Я эту бабу не собирался снимать, сама, можно сказать, навязалась. Забурились с ней в номере, у меня вроде начало получаться и вдруг слышу шаги за дверью. И тихие голоса с акцентом: «здэсь или там»? Я сразу просек, в чем дело. Открыл окно и вниз, со второго этажа.

Жесткая ладонь напарника закрыла Витьку рот. Частичка тени, слишком похожей на человечью, обозначилась на листве возле ворот в лагерь, от которых остались одни столбы. Черт возьми, это дед-сторож. Обычно направо поворачивает отлить, а тут вдруг потащился в другую сторону, да еще и далеко от дома. Может, луна настроила на романтический лад? Предупреждали ведь старика лишний раз не высовываться по ночам.

– Уверен, что они за тобой в гостиницу приходили?

– А как же? Зачем они тогда выскочили, когда я спрыгнул вниз?

– Может, просто удивились. Может, они другого кого-то искали? Может, знакомую твою хотели обрадовать?

«Все в жизни переплетено, – подумал Сиверов. – Одна нелепая случайность может закончиться трагедией, другая – фарсом. Святая простота узлом завязана с той простотой, которая „хуже воровства“. Кто возьмется отмеривать каждому меру вины? Только не я – я всего лишь киллер на службе у государства».

Глава 19

Бубен с Тарасовым проторчали «в засаде» до восьми вечера – все надеялись, что спонсор наконец появится. Ведь хозяева в отличие от наемных работников трудятся по свободному графику. Целый день могут отсутствовать и потом в неурочный час переступить порог кабинета.

Около пяти возникла идея зайти в любой другой офис на этаже и позвонить еще раз в приемную. Вдруг Кормильцев передал секретарше нечто конкретное о своих планах? Тарас остался на месте, а Бубен выбрался в коридор.

Люди входили и выходили, закрывая за собой двери комнат. В коротких просветах он видел яркий календарь на стене, экран компьютера, кресло на колесиках, женскую ножку, туго затянутую в колготки телесного цвета, слышал обрывки речи, смех.

Ножка заставляла стискивать зубы: женщины хотелось прямо здесь и сейчас. Красива она будет или нет – не важно. Бубен прошел до конца коридора, так и не решившись никуда войти. Внезапная робость напала на него – человека, который никогда не стеснялся. Как он попросит, как объяснит? Может проще было выйти на улицу и поискать автомат?

Он все-таки пересилил себя. Вошел в первую попавшуюся дверь, обратился к той девушке, что сидела ближе всех. Она посмотрела как-то странно – может, запах от него не тот или побрился неважно?

– У нас, вообще, телефоны на счетчике, на повременной оплате.

Вот сучка. Сама, небось, треплется часами с подружками, а ему полминуты пожалела. Упрашивать и клянчить не хотелось. Выйдя в коридор, он аккуратно прикрыл за собой дверь. Увидев неподалеку туалет, решил воспользоваться случаем.

За одну секунду представил, как заходит в женское отделение, прячется в кабинку, не закрывая на задвижку дверь. Ждет пока дамочка снаружи возьмется за ручку. Хватает ее, обомлевшую от неожиданности, запирается. Угрожать не придется, одного взгляда хватит, чтобы она не посмела закричать. Как он засадит ей в этом крошечном закутке…

Фантазия родилась и погасла. Духу не хватило рискнуть. С отвращением к самому себе Бубнов вернулся к товарищу.

– Чего так долго?

– Да ну их всех. Смотрят так, как будто я милостыню прошу.

– Е-мое. Простой вопрос решить не в состоянии. Лучше б я Витька с собой взял. Чего от тебя духами пахнет?

– Мылом, наверное. Я в туалете руки вымыл.

Все блестит и сверкает, мать их…

– Завидно? Ты бы при любом раскладе в таком не сидел. Торчал бы где-нибудь на очередном поганом складе и подтирался старыми накладными.

– Давай не будем.

Бубну хотелось добавить еще пару «теплых» слов, но опять сработало благоразумие. Не стоит будить спящую собаку. А в бывшем замкомполка она точно дремлет. Сколько раз Тарасов заводился от пустяка, еле-еле общими усилиями удавалось утихомирить.

Бывало и похуже, когда казалось, что замкомполка окончательно и бесповоротно спятил. Таких случаев Бубнов помнил всего три. В первый раз Тарасов залез среди ночи на дерево в лесу: выл, визжал и хохотал. Продолжалось это недолго, потому что ветка обломилась под тяжестью и он полетел вниз. Попробовал продолжать, но здесь его быстро скрутили и заткнули рот – дикие, безумные звуки резали по нервам, как бритва.

В другой раз Тарасов отсыпался днем после ночного дежурства. Вдруг вскочил на ноги и стал лихорадочно сбрасывать с себя какую-то воображаемую нечисть – то ли жуков, то ли пауков.

Тряс руками и ногами, потом стал скидывать с себя одежду. Симптомы, вроде, схожие с белой горячкой. Но пили в команде умеренно, не желая ступать на дорогу, которая при их вынужденном безделье однозначно вела в пропасть.

При общем далеко не радужном настрое не было сил смотреть на тарасовское представление.

Воскобойников попытался его утихомирить, но получил нокаутирующий удар в челюсть. Самойленко передернул затвор, направил автомат на массивную фигуру с пепельными волосами, прилипшими к потному лбу. Но с таким же успехом можно было брызгать на бесноватого сотоварища святой водой или зачитывать ему главу из Карнеги о том, как производить благоприятное впечатление на окружающих.

Пришлось опять-таки применить насилие – накинулись сразу чуть ли не впятером. Через час Тарас вел себя абсолютно нормально и ровным счетом ничего не помнил о припадке.

После третьего инцидента, мало чем отличавшегося от первых двух, стали серьезно обсуждать варианты отделаться от замкомполка. Не хватало, чтобы в припадке он прибил кого-то или покалечил. Связать и оставить, а самим сняться с места.

Все, в общем, согласились. Исполнение приговора отодвинули до очередного приступа безумия. Но с ранней весны Тарасов в целом держался, будто почувствовал для себя реальную угрозу.

…Прождав до восьми вечера, они с Бубновым собрались на выход. И тут обнаружили, что дверь черного хода заперта на замок. Что теперь делать – быстро и деловито пройти через фойе?

А куда им, собственно, направить стопы? В Москве, конечно, все реально, в том числе устроиться на ночлег, не показывая документов. Но есть ли смысл вылезать сейчас в дождь, прикидывать, куда деваться, чтобы завтра опять вернуться сюда же?

Голосов и шагов почти уже не было слышно.

– Может, где-нибудь дверь в комнату оставили открытой? – мечтательно пробормотал Бубен. – А там диванчик кожаный, кофеварка.

– Давай заглянем в этот самый «Логос-М».

Вдруг мы Кормильца нашего пропустили, и он сидит себе один-одинешенек, копается в документах.

– Такое бывает только в кино.

– Ив жизни тоже, – Тарасов улыбнулся странноватой своей улыбкой.

Поднялись на нужный этаж – секретарша еще утром по телефону все подробно объяснила. Увидев раскрытую дверь в приемную, Бубен почувствовал слабость в ногах. Чуть приотстал. Тарасов первым приблизился, прислушался.

Отступили далеко назад – туда, где коридор поворачивал под прямым углом.

– Он там, – улыбнулся Тарасов. – Мы как раз вовремя. С ним один только остался посторонний, мужик какой-то.

– Как же мы прошляпили, когда?

– Неважно. Раньше все равно не имело смысла соваться.

– И теперь не имеет.

– Почему? – продолжая улыбаться, Тарасов вытянул из внутреннего кармана вязаную шапку.

Бубен с ужасом заметил на ней две прорези для глаз. Основательно, однако, подготовился Тарасов.

– Только одна?

– Можешь не заходить, я и сам справлюсь.

– Уверен? – с внутренним облегчением спросил бывший завскладом.

Думали ли они когда-нибудь, занимая свои армейские должности, что будут обсуждать такую тему? Но прошлая полузабытая жизнь казалось чужой, не правдоподобной. Теперешняя, настоящая жизнь началась с нелепого вывиха событий, с жуткой невезухи, последствия которой они не смогли сразу осознать.

Тут вдруг послышались шаги. Не доходя до поворота, они замерли возле лифта. Кто это, черт возьми? Если Кормильцев, можно упустить шанс.

Если тот незнакомый мужик, значит судьба сдает одну козырную карту за другой.

Тарасов все-таки выглянул на долю секунды и молча показал большой палец. Как все быстро и просто решилось – теперь Кормильцев один в почти пустом здании, овца, кем-то приведенная на убой.

Лифт поднялся и тронулся вниз.

– Иди, я в коридоре подежурю.

– На хрен ты нужен в коридоре? Скажешь «погодите, сюда пока нельзя»?

– Ты ж сам…

– Кормилец один, маскироваться незачем.

* * *

Спонсор сидел у себя в кабинете, переваривая повторное предупреждение. Оно пришло в середине дня – гораздо короче и требовательнее первого. Кормильцев никогда не считал нужным тратиться на охрану, и даже сейчас такая мысль не пришла ему в голову.

Он не верил во всех этих молчаливых, якобы натренированных «шкафов». Работа телохранителя – это умение реагировать на мелочи, на сущие пустяки. Не в российском это характере, русский человек мыслит если не глобальными, то, на худой конец, крупными и существенными категориями.

Бывают, правда, редкие исключения, но… Если уж тебя вознамерились здесь убить, телохранители никого не остановят.

Сидя в кабинете, Кормильцев впервые представил себе, что сигнал тревоги может оказаться верным. Люди из команды, каким образом он может им мешать? Как пуповина, он связывает их с миром, с благами жизни. Нужно быть полными идиотами, чтобы перерезать эту связь.

Но ведь каждый из них пережил тяжелую травму. И продолжает переживать – никакие денежные вливания душу не залечат. Кто-то один, вконец озлобившись, может увидеть врага даже в нем, в Кормильцеве. Если так, придется проявить максимум спокойствия и выдержки.

Вдруг в приемной послышались шаги. Будто материализовавшиеся мысли спонсора, на пороге кабинета возникли две знакомые фигуры. Одна опиралась на легкую палку в виде алюминиевой трубки. Толя Тарасов… Жора Бубнов…

Как бы обрадовался Кормильцев этим людям, если б не получил предупреждения. Совсем недавно, перебирая фотографии, он представлял общую встречу, мужской разговор за столом. Долгий и вдумчивый разговор «за жизнь».

– Здорово, начальник, – улыбнулся Тарасов.

– Откуда вы, ребята? – встав из кресла, Кормильцев протянул руку.

Оба пожали ее по очереди, но бизнесмен отметил про себя некоторое колебание.

– Присаживайтесь, черт возьми. Вы бы позвонили хоть за день. Здесь, в кабинете, и угостить толком нечем.

– Ничего, мы люди не гордые, – произнес Бубен осипшим на нервной почве голосом.

– Причем здесь гордость? Сейчас поедем ко мне домой. Жены с детьми как раз нету. Можно хоть всю ночь за столом просидеть, – Кормильцев отметил, что бодрые нотки в его голосе звучат достаточно фальшиво.

– Зачем домой, можно и здесь все вопросы решить.

Выйдя навстречу поздним гостям, хозяин остановился посреди кабинета. На него смотрели пристально: не столько в лицо, сколько на руки – как они движутся. Кормильцев хотел перейти в приемную, чтобы вскипятить воду, но его вежливо остановили. Бизнесмен понял, чего они боятся – вдруг он достанет из тайника оружие иди нажмет кнопку сигнала тревоги?

– Открой-ка для начала сейф.

Надоело получать деньги порциями, захотелось все сразу? Можно понять.

– Здесь налички минимум. Не хочу неприятиоетей с налоговой.

Кормильцев не стал говорить, что старается по возможности работать честно – все равно не поверят.

– Деньги есть в кафе, на точках, – продолжал он, пропуская обоих членов команды осмотреть открытый сейф.

Бубнов сунул внутрь голову, а Тарасов неожиданно спросил;

– Кому ты нас закладывал?

– Закладывал? – возмутился Кормильцев. – Совсем уже мозги перегрелись. Потратил столько денег, чтобы потом запродать по сходной цене?

Кому это такое приснилось?

Он даже не успел увидеть движение руки. Потеряв равновесие, упал на пол и выплюнул на ковровое покрытие кровь вместе с разбитыми зубами.

– Ничего здесь толком нет, – закончил осмотр Бубен. – Договора, счета и прочий мусор.

– Говори, – присев на корточки возле лежащего на полу человека, Тарасов упер дуло в левую бровь. – Мы здесь долго задерживаться не намерены.

– Вы там просто одичали в лесу. Я должен был это предвидеть.

Какие он может предъявить доказательства собственной невиновности? Ровно никаких.

– Чего ты хочешь от него? – поморщился Бубнов. – Ну назовет он тебе имя, назовет фамилию.

Поедешь в Чечню разбираться? Ничего подобного, будешь задницу прикрывать, как и раньше.

– Не болтай лишнего. Дверь закрыта?

Бубен выглянул в приемную.

– Закрыта.

– Принеси вон тот чайник.

– Сам возьми, нечего мне приказывать.

– Сказано, принеси.

Бубен сплюнул с ненавистью: Тарасов уперся рогом и будет теперь качать права. А задерживаться здесь в самом деле не стоит, все желательно сделать быстро.

Схватив белый новенький чайник со стола, Бубнов швырнул его, разлив воду. Ударом рукоятки «ТТ» Тарасов выбил пластмассовое днище вместе со спиралью. Чайник превратился в усеченный конус с двумя отверстиями. Более широкое Тарасов приставил к груди бизнесмена, в более узкое просунул руку с «ТТ». Вязаной шапкой зажал щель, оставшуюся между рукой к краями отверстия.

– Дай мне сказать, – заторопился Кормильцев.

Выстрел прозвучал глухо – корпус чайника «Теfal» выполнил свое неожиданное предназначение.

Бубнов содрогнулся всем телом и жалобно простонал:

– На хрена? Вдруг он хотел сказать, где деньги.

– И так понятно.

Тарасов вытащил из кармана связку ключей.

Подождал, пощупал пульс.

– Можешь не щупать, – толстые губы Бубнова дрожали. – Точно в сердце.

– Скажи спасибо, что тебя не заставил отметиться.

– Пошел ты!

– Сейчас оба пойдем.

Выскочив в приемную, они вдруг, как в дурном сне, увидели приоткрывающуюся дверь. Послышался легкий стук, и приятный женский голос спросил:

– Сергей Владимирович? Вы еще здесь?

Бубнов стиснул напарнику запястье правой руки. Он почти был уверен, что Тарасов инстинктивно потянется за пистолетом. Возьмет и выстрелит через дверь, что ему стоит?

Оба застыли, как в детской игре, даже дышать перестали. Бубнов решил для себя, что женщину – если только она вздумает войти – надо немедленно свалить на пол. Свалить в ее же интересах, чтобы не успела разглядеть их лица. Если успеет, Тарасов не выпустит ее живой. В нем остался лишь инстинкт убийцы – достаточно было видеть, как он стрелял Кормильцеву в сердце.

Женщину спасла ее деликатность. Человек не отзывается, значит не стоит совать к нему нос. Дела, наверное, важные, и она совсем некстати со своим щебетом. Звук каблучков стал медленно удаляться по направлению к лифту.

Глава 20

Исповедь Витька Глеб еще кое-как вытерпел.

Но дальше пошло бесконечное нытье, жалобы на всех остальных. В конце концов Сиверов отослал напарника в домик. Пусть лучше сядет там у окна и ведет наблюдение. А он как-нибудь один проведет остаток ночи под открытым небом.

Витек не особенно протестовал, хотя ему, конечно, хотелось продолжить свои излияния. Сутулая и тощая фигура скрылась за дверью, и Сиверов испытал настоящее блаженство от тишины. Что может быть приятней бездумного лепета листьев, тихого шуршания дождя? Разве только опера. Лишь бы только либретто не переводили с оригинала. Как только начинаешь понимать смысл арии, убожество слов разрушает волшебство музыки.

Жидкий белесый дымок вдруг начал куриться в зарослях недалеко от ворот. Как будто там горел костер и теперь его загасил дождь. Но костра и в помине не было. Дед-сторож не ходил в ту сторону, и не задымилась бы мокрая трава от брошенного окурка.

Белесый дымок продолжал тонкой наклонной струйкой уходить вверх. Хотят отвлечь, заставить сместиться в ту сторону?

Сиверов оглянулся на домик, где ночевала команда изгоев, поредевшая после гибели летчика-оптимиста и отбытия в Москву Тараса с Бубном. Вроде все спокойно. Вместо того чтобы сместиться в сторону белесой струйки, Глеб попятился назад к дому. Спросил у Витька, не мелькало ли ничего подозрительного с той стороны, куда выходило окно.

– Нет. А вы что видели? – заморгал, забеспокоился курносый парень.

Заросли, редкий дождик, столбы с обрывками ржавой сетки, россыпь домиков с заколоченными проемами – оконными и дверными. Длинный с облупившейся краской флагшток, на котором поднимали когда-то флаг. Площадка, где проводили ежедневные построения. Все спокойно, нигде ни малейших признаков жизни.

И все-таки дымок тревожил – он не мог появиться сам собой из ничего, как природное явление вроде ветра или дождя. Подобраться ближе?

Действовать надо осторожно. Один-единственный выстрел из темноты может поставить точку – для тебя, для команды, для всей операции.

Ползком Сиверов выбрался наружу и стал проворно, как большая бесхвостая ящерица, продвигаться вперед. На полдороге острый нюх уловил странный запах. Отнюдь не привычную горчинку природного дымка, а нечто другое, явно искусственного происхождения. Потравить хотят? Нет, хуже – отключить, парализовать на время и взять живьем!

Но на таком расстоянии… Он резко оглянулся назад и увидел, как два белесых невесомых столбика дыма быстро взметнулись возле самого обиталища команды. Мать его!

Надо поднимать ребят, сейчас каждая секунда на счету. Но выскочив в спешке из дому, они попадут под обстрел.

Прочертил темноту, пролетел по дуге над зарослями некий предмет, размером с пивную банку.

Судя по длинной траектории, не рука его забросила, а некое устройство. «Банка» пролетела бесшумно и упала в заросли сорняков. Тотчас же задымила, с другой стороны щитового домика – там, где был должен торчать у окна Витек.

– Буди ребят! – крикнул Сиверов. – Аккуратно выметайтесь, не дыша!

Сам поспешил к забору, точнее к тому, что от него осталось. Перекатывался с бока на бок – небо раз за разом опрокидывалось вместе со столбиками дыма. Раздался стук, и Витек на четвереньках выскочил из домика. Пополз, зажимая рукой рот и нос. Пока по нему не стреляли – видимо, не хотели поднимать шума, рассчитывая, что спящие так быстро не среагируют на тревогу.

Шум поднял Сиверов: пустил очередь в ту сторону, откуда прилетела «банка». И снова крикнул:

– Ползком наружу! Не дышать, сколько сил хватит!

* * *

– Только не устраивай здесь разгром, – попросил Бубнов, когда они открыли ключом дверь в квартиру Кормильцева.

– Не травмировать мать с детьми по возвращении? Прекрати фарисейство. Хозяина убили, бабки заберем, бардак уже роли не играет.

И все-таки Бубнову, любившему наводить порядок на своем складе, жалко было нарушать продуманный до мелочей уют в большой квартире.

Это уже выходило бы за рамки возмездия предателю и было больше похоже на жалкую месть за свое жалкое существование в убогих дырах, без всякого намека на комфорт, за тоскливое безделье в четырех стенах без женского тепла и домашнего обеда.

Впрочем, Тарасов ничего не бил и не ломал без надобности. Слегка прихрамывая, зашел в спальню, быстро высыпал на кровать содержимое всех выдвижных ящичков, где могли бы находиться драгоценности. Ничего особенного – несколько колец, пара цепочек, серьги. Более или менее разбиравшийся в ювелирных изделиях Бубнов сразу оценил их как не слишком дорогие.

– Не баловал Кормилец женушку.

Перешли в кабинет хозяина. Здесь отыскались две с половиной тысячи долларов, пятьдесят тысяч в рублях, несколько кредитных карточек – их Тарасов тоже забрал.

– На кой черт? Все равно ведь код не знаем.

– Не помешают.

– Да она как приедет, сразу позвонит в банк и заблокирует счет.

– Смотри, какой грамоты набрался, пока сидел на хлебном месте. Я когда был на должности, хрен для полка мог что-нибудь получить, пока не соглашался снабженцам липовые цифры подписывать.

Хочешь реально получить цистерну соляры, распишись за две… Кому я рассказываю? Тебе это лучше меня знакомо. Что я имел в той жизни – кучу забот? А ты потерял золотую жилу, тебе есть из-за чего локти кусать.

– Обо мне не беспокойся. Пойдем или еще рыться будешь?

– Можно подумать, для себя одного. Сам же будешь жрать на эти бабки!

Бубнов в очередной раз сдержался, но если б замкомполка стоял чуть ближе, он бы заметил, как лопнул у напарника на глазном яблоке тонкий сосуд и на белке обозначилось мутное пятнышко.

…От дома Кормильцева сразу отправились на вокзал. Поехали на такси, чтобы лишний раз не мелькать перед милицейскими патрулями. Береженого Бог бережет. Хотя каких только заповедей они не нарушили – вряд ли на его содействие вообще стоит рассчитывать.

– Надо отдохнуть немного, – предложил в последний момент Тарасов. – Мы, вроде, заслужили. Куда нам особенно спешить, чтобы сразу лезть в вагон? Москва не Баламаново, здесь одним лишним убийством никого не удивишь, тут много чего за ночь случается.

Заглянули в ресторан, сняли девочек одним шевелением брови. Посадили за столик, угостили.

Рты у девочек не закрывались, но пустой их треп не раздражал, приятно было слышать женские голоса.

Бубен молча жевал, мысленно раздевая одну из них – рыжую, в ярко-красной кофте. Наконец не выдержал:

– Куда пойдем? Хата рядом?

– Для Москвы, считай, рядом. Но вы ж не захотите тянуться под дождем. Здесь знакомые таксисты, подбросят со скидкой.

После квартиры Кормильцева хата проституток выглядела гадюшником. Но сейчас Бубнову плевать было на детали интерьера – едва завидев кровать, он завалил на нее свою рыжую. Набросился как голодный волк. Выдохся, правда, быстро – сказалось длительное отсутствие практики.

Откинулся на спину, перевел дух.

Тут через стенку послышался визг и ругань – Тарасов явно переборщил. «Подруга» Бубна подхватилась с кровати в чем мать родила и выскочила в соседнюю комнатушку. Решила вмешаться и тут же схлопотала свое – вылетела обратно от удара, опрокинув стул с одеждой.

Чертыхаясь, Бубнов стал натягивать штаны.

Не стоило сегодня пить, не хватало еще чтобы у бывшего замкомполка случился очередной бзик.

Вдруг, как по мановению волшебной палочки, на помощь проституткам в квартиру ввалились двое молодых ребят в тренировочных костюмах.

С Бубновым уже приключилась однажды похожая история. Теперешние «спортсмены» явно были для девчонок больше, чем просто знакомыми.

Бубнов не заметил, как рыжая «подруга» позвонила, но появление сутенеров не могло быть случайным.

Обрюзгший Тарасов со своими маленькими василькового цвета глазками и жидкими бесцветными волосами был объективно слабее двух жлобов.

Однако это не вызвало у него охоты к компромиссам. Наоборот, замкомполка еще больше осатанел.

Припадая на левую ногу, бросился навстречу, двинул в челюсть парню, который был выше его на полголовы. "

Сутенеры привыкли разбираться с подвыпившими, размякшими клиентами. Привыкли, что применению силы предшествуют взаимные угрозы. На этот раз жлоб в тренировочном костюме не успел даже уклониться. Вдобавок он еще больно стукнулся затылком о дверной косяк.

Напарник немного попятился и полез в карман.

Тарасов и тут опередил: выхватил пистолет и направил прямо в лицо. Сутенер побледнел и попятился еще дальше, в прихожую.

– Все в порядке, они уже поняли свою ошибку, – Бубен лучше других сознавал, что Тарасов не просто угрожает, но в любую секунду может выстрелить.

– Пока еще нет.

Тарасов резко ударил рукояткой первого сутенера, потерявшего способность к сопротивлению. Тот охнул и осел на пол. В следующую секунду дуло снова оказалось развернуто в сторону второго.

– В чем дело? – пролепетал он, пытаясь незаметно сместиться еще ближе к двери.

– На колени, урод!

Едва только проститутки увидели оружие, как обе вжались в угол между стенкой и обшарпанным шкафом. Уже осознали в полной мере, на какого неудачного клиента их угораздило нарваться.

– Гони их всех к черту, всех четверых, – миролюбиво посоветовал Бубен.

Тарасов оглянулся с таким видом, будто только сейчас вспомнил о существовании завскладом и о той причине, что привела их обоих в Москву.

– Ладно, выметайтесь, – милостиво шевельнул он дулом в сторону выхода. – Не дай Бог сунется кто права качать, снесу башку без всяких…

Через пять секунд в комнате никого не осталось кроме «гостей столицы». До смерти перепуганные проститутки предпочли одеться на лестнице, ниже этажом.

Тарасов тем временем отправился на кухню, где обнаружил в холодильнике бутылку водки.

– Выпьем на дорожку и погоним на вокзал.

– Только не сейчас, и так уже перебор.

– Хочешь сказать, что я на пьяного похож?

– Похож? Да от нас обоих наверняка несет за версту.

– Значит, надо еще, чтоб нейтрализовать.

Клин клином вышибают.

Оприходовав свою порцию в три больших глотка, Тарас протер угол маленького своего глаза сгибом большого пальца.

– Сказать, как судили меня эти суки?..

Стал сбивчиво повествовать про допросы, экспертизу, советы адвоката. За все время совместного пребывания в команде Бубнов не слышал от него подобных откровений. И теперь не хотел бы слышать.

– Что понимает этот судья? Что он вообще может понять? Я до сих пор не помню, что тогда случилось, сам не знаю, виноват я или нет.

До последнего момента Бубнов сохранял относительную трезвость рассудка. Но бутылка из холодильника перевела суммарное количество выпитого в новое качество внутреннего состояния. Потеряв осторожность, бывший завскладом пустился уточнять:

– То есть как?

– Да очень просто. Выпил не так вроде много.

Дело в закуске было, может, там какой-то консервант дал со спиртом химическую реакцию. Короче, не запомнил я толком этих чеченок. Даже потом, когда фотки показывали – как будто первый раз вижу. У одной синяк вот здесь, на правом плече.

– Их раздетыми снимали?

– По-разному. Трупы и так и сяк фотографируют. Главное, синяк на плече, причем только на правом. Ты же, блин, не в Москве складом заведовал – соображаешь, что это означает.

– Надо было сказать на суде. Такое у снайперов бывает.

– Хрен докажешь. На трупе экспертиза ничего такого не зафиксировала.

– Ну, раз не зафиксировала, значит тебе тогда померещилось.

– Да они же штатские уроды. Одно название – военная прокуратура. Погоны ихние – фигня! Разве они знают, куда смотреть?

– Знают прекрасно. Прикинь, сколько они мертвяков перевидали.

– Ты бы уж молчал. Что ты у себя на складе видел: горох, тушенку, кирзу.

Но Бубен был уже не в том состоянии, чтобы опять смягчить ситуацию. Глаза его медленно, но верно выкатывались из орбит.

– По крайней мере у меня руки чисты, понял?

– Что ты хочешь сказать? – своей легкой алюминиевой палкой замкомполка ткнул собеседника в грудь – Что струсил сегодня в кабинете, свалил работу на меня?

– Тебе не впервой безоружных кончать, ты по этой части мастак, – Бубен презрительно сплюнул на пол. – Знаешь, где твое место? На бойне! Чтоб тебе по очереди подводили этих самых.., рогатых. А ты их обухом по башке – раз, раз!

Опьяневший завскладом откровенно нарушил одну из главных заповедей – не напоминать никому из сотоварищей о роковом событии, не попрекать. Ильясу недавно это сошло с рук, но только потому, что остальные пресекли инцидент на корню. Теперь все обстояло по-другому: прошлое увязалось с настоящим, образовало гремучую смесь.

– Да я офицер! Я Родину защищал в Бамуте, в Алхан-Кале! Таких тыловых крыс, как ты…

– Родину солдаты твои защищали и лейтехи! – Бубен швырнул свой пустой стакан в дальнюю стенку, – Барсков, я еще понимаю, офицером был, Воскобойников тоже. А ты? Какой ты, на хер, офицер? С тебя перед строем погоны сорвать надо было!

Тут Жора увидел, что на него нацелен пистолет и вмиг протрезвел. «Господи, что я болтаю, какое мне дело до всего этого? Он же больной, псих, с ним нельзя так!»

Исправиться Бубнов не успел – будто невидимым обухом ударило его по лбу, и свет в глазах померк.

Глава 21

Когда противник открыл стрельбу, Сиверову стало полегче. Пусть глаза его не давали в темноте такую же отчетливую картину, как хороший инфракрасный прицел. Зато всего лишь по одному крохотному вкраплению в фиолетово-сине-черной мозаике ночи возникал условный образ цели.

Враги приблизились на дистанцию огня, и Глеб оказался в своей стихии. Вот он заставил замолчать одного стрелка, другого. Из своих его поддерживали только Самойленко и Николаич. Остальные, пораженные слабостью и удушьем, едва смогли отползти от домика.

Спецназовец в черном платке догадался сразу отшвырнуть подальше две дымящиеся банки.

Но третья обкуривала Ильяса, который почти не двигался с места, оставался лежать на животе, судорожно дергая всеми частями тела.

Будто пловец перед погружением, Сиверов набрал полную грудь воздуха, который здесь, рядом с ним, был еще относительно чистым. И рванул к ингушу, прокатился метров десять по ровной, без всякого уклона плоскости земли, где вращение то и дело тормозили жесткие стебли сорняков. Отбросил банку к забору, схватил парня за шиворот и потащил в глубь лагеря.

Перестрелка продолжалась дольше часа. Щитовые домики запросто прошивались пулями – хоть две, хоть три стены за раз. Больше в лагере укрыться было негде – разве что за постаментом однорукого гипсового пионера. Приходилось вести огонь, почти не отрывая голову от земли. И стрелять только одиночными – после боя в Баламаново так и не удалось восстановить запас. Хорошо хоть у деда, который тянул к себе в сторожку все подряд, удалось разжиться двумя десятками патронов – их старик пару лет назад отобрал у малолетнего внука.

Враг отступил, признал свое поражение, когда патронов на всю команду осталось меньше десятка. Раненых на этот раз не было, но факт не подлежал сомнению – каждый следующий по счету приступ будет опасней предыдущего.

О немедленной эвакуации не могло быть и речи. Кроме Глеба, Самойленко и Ди Каприо никто не мог держаться на ногах. Сиверов тоже чувствовал невероятную тяжесть, будто превратился в чугунный памятник самому себе.

К счастью, подул ветер, прочистил затуманенный, отравленный воздух. Опустошенные «банки» перестали дымить, и дышать полной грудью стало уже не опасно.

Одурманенных ребят кое-как сложили рядом на траве.

– Нет Барсика, подсказал бы, что с ними делать, – с трудом шевелил губами Самойленко.

– Это не смертельно, – медленно проговорил Сиверов. – Просто отключает на время.

– Ствол вниз тянул, как будто десять тонн на мушке.

– Мой тоже.

Говорить спецназовцу было тяжело, но еще одно важное соображение оставалось невысказанным:

– Теперь уж на все сто ясно… Кормилец закладывает… Если б кто из нас… Подсказал бы, что патронов с гулькин хрен.

– Чепуха. Не Кормильцев это.

– В любом случае деньки его сочтены, – со свистом выдохнул рябой спецназовец. – Сегодня к вечеру, я думаю, вернутся ребята.

– Надо встретить, чтоб не нарвались.

Ди Каприо сидел в стороне, привалившись спиной к стенке щитового домика с аккуратными отверстиями от пуль. Глаза его были закрыты веками такого же неприятно розового цвета, как и все лицо.

Прорезь рта почти не шевелилась в те редкие случаи, когда Николаич произносил вдруг несколько слов. Вот и сейчас глухой невыразительный голос выходил как будто прямо из грудной клетки.

– В самом деле, – согласился спецназовец. – Эти сволочи могли здесь растяжек понаставить.

– Если поставили, то слабенькие, чтоб только кость раздробило, – уточнил Николаич.

Все верно. Для врага гораздо предпочтительнее взять их живьем.

* * *

К середине дня все более или менее очухались.

Самойленко с Ди Каприо успели внимательно осмотреть окрестности и в самом деле обнаружили шесть растяжек. Кроме этого – стреляные гильзы, пятна крови и разбитую пулей малогабаритную рацию.

Мнения в команде звучали разные:

– Вряд ли они далеко ушли. Может быть, запросили уже подкрепление?

– Не должны второй раз подряд сунуться. Им внезапность важней всего.

В одном все были согласны. Надо просчитать вероятный маршрут Бубна и Тараса, встретить их заранее, чтоб не попали в западню. Последним влившийся в команду человек в белесых, теперь уже основательно перепачканных джинсах уверенно набросал на стене щитового домика план местности.

– Цены тебе нет, Глеб. Про Баламаново все знаешь и здесь как дома ориентируешься.

Лет двенадцать назад его до тошноты пичкали информацией. Он казался сам себе мусорным ящиком, куда сваливают без разбора атласы автомобильных дорог, топографические карты, планы зданий, бессчетное число цветных и черно-белых фотографий – лица, вывески, мосты.

Долгие годы он таскал за собой свою память, как длинный невидимый хвост. Не раз и не два возникало искушение укоротить этот хвост наполовину, разрешить себе забыть то, другое, третье.

Он даже к Федору Филипповичу обращался за разрешением.

Поколебавшись, генерал Потапчук согласился, что от некоторых сведений можно избавиться во имя лучшей сохранности остальных. Но окончательную «команду на уничтожение» должен был дать сам Слепой, наедине с собой. И в последний момент не стал облегчать себе ношу. Эти сведения уже стали частью его "Я", в них проросла кровеносная сеть его сосудов. Ничего, он потаскает еще за собой этот груз…

И самое ненужное вдруг пригодилось. Добравшись до областного центра, Тарасов с Бубновым перейдут на близлежащий автовокзал, сядут на автобус и сойдут, скорей всего, вот здесь, минут через сорок. Хотя… Возможен и другой вариант – имея бабки в кармане, они могут взять такси.

В таком случае место схода с трассы уже нельзя предсказать точно.

– Надо ехать в город, на вокзал, – заявил Самойленко. – Встречать московские поезда.

Про себя Глеб не мог не согласиться, что спецназовец прав: так всего надежнее. Но в соответствии с правилами, одного Самойленко не отпустят, дадут ему напарника. Продолжится распад группы – вместо восьмерых человек, к которым он вышел в тайге, рядом останутся только трое.

А если Бубнов с Тарасовым решили расслабиться в столице? Или вообще раздумали возвращаться в команду, которая явно попала под колпак? Тогда задержатся в ожидании и Самойленко с напарником. От отряда останутся рожки да ножки, задание будет сорвано.

Может, всем переместиться в город? Нет, кто-то должен остаться здесь, на случай, если соратники загнут непредсказуемую кривую обратного пути. Самойленко с Николаичем уже собрались в дорогу, а Сиверов еще не решил для себя, в пользу какого варианта высказаться.

Неожиданно вмешался Витек:

– А где гарантия, что вы вернетесь? Уйдете сейчас с концами, а нас здесь бросите на гиблом месте.

– Сейчас я лично тебе расписку напишу, – пообещал Самойленко.

– Настроение у вас, Алексей, веселое, а мне не до смеха.

– Пусть идут, – обратился Воскобойников к самому младшему в команде. – Если кто хочет отколоться, бессмысленно его удерживать.

– Сам как считаешь? – нахмурил рябое лицо спецназовец. – Хотим мы с Николаичем отколоться или нет?

– Не думаю.

– Спасибо за доверие, – иронически усмехнулся Самойленко. – А то нас тут уже записали в разряд крыс, бегущих с корабля.

Он уже повернулся выходить из домика, как вдруг снаружи раздался свист стоящего на дежурстве Ильяса. Через мгновение дверь открылась, и на пороге возник замкомполка со своей привычной, но оттого не менее странной улыбкой.

Швырнул в угол алюминиевую «трость», выложил деньги, небольшую кучку драгоценностей и несколько кредитных карточек.

– А Бубен где?

– Охрана положила.

– Убили?

– Вам с русского на русский переводить?

– Чье добро, Кормильцева?

– Все, что взяли, – дома и на фирме.

– Сознался?

– Так он тебе и сознается. Думал обойдется, пугаем.

На кучку купюр и золотых побрякушек все смотрели с отвращением. Даже если Кормильцев виновен, они сейчас как банда грабителей над добычей. Ощущение мерзкое.

– Что, мало? Дорожные расходы минимальные.

– Не в том дело. Карточки зачем?

– Не знаю. Печку зимой топить.

– Как с Бубном случилось?

– Полез раньше времени на рожон. Он же не вояка, привык дефицитом со склада торговать.

– А ты, значит, всех раскидал? – Самойленко продолжал интересоваться подробностями.

– Можно и так сказать. Их было двое – охранников. Извини, что мне тоже башку не продырявили, что вернулся живой.

– Лично я не собираюсь этими бабками пользоваться. На мою долю ничего не покупайте.

– Как знаешь, – пожал плечами Тарасов. – Оставайся здесь вожатым. Будешь вон того пионера безрукого строить. Авось зарплату заплатят, деду же платят три раза в год.

Глеб внимательно всматривался в одутловатое лицо, вслушивался в уверенный голос. Ни следа скорби по погибшему напарнику. Непонятная эйфория. Оттого, что сам выбрался живым-здоровым? Во всяком случае не от улова – он оказался гораздо меньшим, чем ожидали.

Большинство отвергло его, Глеба, предложение, проголосовало за акцию возмездия, рассчитывая, что разовое изъятие средств скомпенсирует регулярные умеренные поступления. Теперь они осознали, что современные бизнесмены не держат деньги ни в рабочем кабинете, ни дома.

Кучка награбленного валялась слишком откровенно и цинично. Дело тут было не в ее величине, а в самом факте грабежа – раньше он не представлялся так осязаемо и конкретно. Вместе с отвращением пришли новые сомнения в виновности спонсора.

– Посмотрим теперь. Если нас в очередной раз достанут, значит порешили ни в чем не повинного человека.

– Ни хрена не значит, – буркнул Тарасов, разглядывая сквозные дыры в стенке. – Сядут сейчас на хвост и проследят, куда мы двинемся.

Лицо Глеба оставалось непроницаемым, но смерть Кормильцева, здорово хлопнула по затылку. В этой части рассказ Тарасова не вызывал сомнений – бизнесмен, конечно, мертв. Какого черта он не послушался уговоров, не проявил элементарной осторожности? Понадеялся на охрану?

Была ли она там на самом деле? Если б Кормильцев нанял профессионалов, вряд ли к нему смогли бы подступиться два человека не в самой лучшей кондиции. Достаточно взглянуть на Тарасова, на его опухшее лицо с мешками под глазами, на излишне полную фигуру. Бубнов выглядел немногим лучше. Отстреливаться, огрызаться такие люди еще кое-как в состоянии. Но перехитрить настоящих охранников…

– Что с телохранителями? – внешне равнодушно поинтересовался Сиверов. – Тоже трупы?

– Какая тебе разница? Устал я, дайте передохнуть, – тяжело опустившись на табурет, Тарасов вытянул ноги далеко вперед.

«Пил, – определил про себя Глеб. – И не так давно. В поезде наведал вагон-ресторан?»

– Капитана похоронили чин чинарем, – опустил голову Самойленко. – А Жора теперь, небось, в морге валяется с биркой на ноге.

– Выпить бы надо за упокой, – закурил Тарасов.

– Пора уходить, – поднялся Воскобойников. – Нас здесь ничего уже не держит. А Бубна помянем на новом месте, чтобы не спешить, не ерзать, как на иголках.

– Найти бы такое место, чтоб не ерзать. Разве что там, где бирки на ногу цепляют, – курносый нос Витька по прежнему смотрел вверх, но настроение упало ниже нуля.

– В любом случае я должен отдохнуть, – заявил Тарасов.

– Мы тут тоже не жопу у печи грели, – резко бросил спецназовец, туго затягивая на голове узел черного платка. – Полчаса тебе дух перевести – и вперед, к новым вершинам.

– Первым делом надо патронами разжиться, – заметил Глеб. – Иначе нам удачи не видать.

Глава 22

Насчет боеприпасов Самойленко договорился в воинской части, расположенной неподалеку от города. Как бывший спецназовец он быстро нашел общий язык с нужными людьми. Патроны продали относительно дешево, и ими набили полный рюкзак.

Путь группы лежал на запад, в сторону столицы. Глеб вспомнил место, будто самим Богом созданное для долговременного базирования группы, – колоссальные подмосковные склады: тысячи и тысячи квадратных метров площади, арендуемые самыми разными фирмами.

При отечественной системе торговли огромное количество товара, особенно импортного, поступает вначале сюда и только потом доставляется во все концы России. Даже таможня здесь своя – инспектора в три смены растаможивают грузы и принимают на лапу.

Сиверов знал, как реально обстоят дела на этих бескрайних складах, достойных попасть в книгу рекордов Гиннесса. Знал, что крупные компании занимают место под крышей, сравнимое с несколькими футбольными полями.

Все площади используются, везде стоит товар.

Товар разного качества – дорогой и дешевый, ходовой и не очень. Есть «улицы» и «переулки», куда погрузчики заезжают каждый день, чтобы подвезти оттуда груз к воротам, где его ждут грузовые машины – от трейлеров до минивэнов. Есть такие уголки, куда месяцами никто не заглядывает.

Досмотр на складах строгий, но главным образом при выезде. Квадратные километры их площади не в состоянии проконтролировать ни одна служба охраны, такая задача и не ставится.

По логике вещей кража должна повлечь за собой незаконный вывоз товара, и все внимание направлено на контроль вывоза.

Фирмы-арендаторы боятся еще пожара. Специальное пожарное отделение прикомандировано к складам, вся территория под крышей оснащена импортными сверхнадежными датчиками. Они отслеживают не только дым, но и температуру, влажность и химический состав воздуха. Значит, развлекаться с газом противник здесь не сможет.

Глеб не хотел сам указывать на склады как на возможную «базу». Он предложил другое место, чуть севернее. Но маршрут к нему пролегал мимо этого своеобразного города под крышей, на подъезде к которому днем и ночью царило оживление.

Сработало. Все высказались за то, чтобы отправить двоих на разведку. Глеб не мог себе позволить оставить группу, поэтому отказался идти в паре с Самойленко. Вместо него отправился летчик.

По возвращении именно Воскобойников оказался главным агитатором в пользу складов. Спецназовец тоже был целиком «за», но он не мог сравниться в красноречии и аргументации с человеком, получившим высшее образование.

– Я вообще не предполагал, что у нас такое есть. Чистые полы, высокие потолки, никакой гнилью не пахнет. Ни одного пятна сырости, нигде не протекает крыша. Нормальное освещение, вентиляция. Отопления, конечно, нет, но сейчас там совершенно не холодно.

– Полы какие, бетонные?

– Бетонные, крашеные. Нас полы не колышут.

Там есть мебельные склады, и спать мы будем на диванах. Насчет еды говорить можно целый день – выбор колоссальный. Если брать целыми упаковками и не теми, что лежат на виду, «усушку» и «утруску» очень не скоро заметят.

– Значит, они регулярно проводят облавы с собаками. Иначе бомжи бы там обязательно свили гнездо.

– Не знаю, бомжей мы не видели. Насчет облав сомневаюсь – там работа, как я понял, круглосуточно идет.

Дальше Воскобойников стал доказывать, что при таких огромных масштабах на складах обязательно можно обнаружить заповедные зоны.

– Посмотрим, где неходовой товар.

– Много мы знаем, что сейчас котируется.

– Голова у всех на плечах. Разберемся.

Глебу уже не нравилось, что Воскобойников слишком рьяно всех агитирует. Не надо перегибать палку, люди и так согласятся. Потом, когда здесь случится неприятность, они обязательно вспомнят чрезмерный энтузиазм майора ВВС.

А неприятность случится обязательно.

* * *

Трое сидели на ковре, поджав по-турецки ноги.

Лакомились пловом со свежей бараниной. Овца была зарезана совсем недавно – человек с серебристыми искрами в густой щетине продемонстрировал свое искусство. Пользовался только ножичком с тонким лезвием длиной в мизинец. Держал «орудие производства» двумя пальцами – большим и указательным. Повару осталось только подобрать лучшие куски и кинуть их вариться в казан.

Мясо туши, разделанной так искусно, просто таяло во рту. Все трое ели в меру, не так, как было принято в старые времена – тогда гость из вежливости обязан был рыгнуть несколько раз в конце обеда, показывая, что желудок полон.

Правда, здесь не было гостей и хозяев, здесь все были на одинаковых правах.

– Одного летчика мы уже упустили в ад, – заметил человек с иссиня-черной бородой, каждый длинный завиток которой напоминал спираль металлической стружки. – Асадулла теперь злится. Говорит, что мы должны были дать ему возможность рассчитаться с должником.

– Чем громче крик, тем меньше в нем толка.

За все эти годы уважаемый Асадулла прославился только своей родственной близостью к Шамилю, – презрительно усмехнулся второй собеседник.

Его борода горела огнем. Нежно-шелковистая, как у девушки, кожа лица и рук резко контрастировала с ярко-рыжим цветом волос своей матовой бледностью.

– Возможно, он шумит о том же, о чем Шамиль молчит.

– Шамиль не станет вмешиваться в это дело.

Он даже не посчитал нужным участвовать в общей встрече. Хочет выступать мстителем за весь чеченский джамаат, а не только за родню.

Общая встреча состоялась вскоре после того, как был получен список заложников. Кто-то прибыл на нее лично, кто-то смог участвовать только по Интернету, в режиме телеконференции. Некоторые из заинтересованных в мести тому или другому из команды изгоев, находились в надежном горном убежище, другие – в Европе, в благополучной шенгенской зоне. Но техническими средствами оснащены были почти все.

Долгих прений не было, общего согласия удалось достигнуть достаточно быстро. Традиции традициями, но нельзя, чтобы за каждым неверным из списка охотилась отдельная группа. Миссию придется передоверить в одни руки.

Только Асадулла высказал тогда особое мнение. Он считал необходимым создать сводный отряд из представителей всех заинтересованных лиц и таким образом соблюсти завещанные предками правила.

Большинство, однако, решило не терять времени и задействовать сплоченную группу, где бойцы понимают друг друга с полуслова, где не возникнет подспудной борьбы за лидерство. Чтобы каждый не делил для себя: где важная добыча, а где нет, где моя, а где чужая.

– Ребята в России стараются, но всякие накладки возможны. Эти неверные знают, что их ждет – ад на земле прежде ада на том свете. Их можно взять ранеными или без сознания – другого варианта нет. Если получим еще один-два трупа, надо любой ценой их сфотографировать. Дать снимок в Интернете и в наших газетах, поставить правильную подпись. Что мешает написать о проведенном суде и зачитанном приговоре? Тогда Асадулла мог бы говорить народу, что он исполнил свой долг.

– Кто опустится так низко? – покачал головой человек с серебристыми искрами в щетине. – Последнее дело приписывать себе месть, которую совершить не смог.

Обладатель огненно-рыжей бороды и нежной кожи был моложе своих собеседников. Он принадлежал к другому поколению, которому казались смешными и непонятными любые принципы, усложняющие жизнь. Жить нужно во имя победы, во имя власти. Стыдиться лжи так же смешно и нелепо, как идти воевать в папахе и черкеске вместо удобного заграничного камуфляжа из ткани, способной менять свой цвет.

– Сейчас покажу, какие координаты нам передали вчера.

Вытерев жирные от мяса пальцы и губы, чернобородый принял от эмира сложенную топографическую карту. Расстелил ее, покрыв добрую половину ковра. Карта была старой, еще советских времен, но с аккуратно внесенными изменениями.

– Кто у тебя так красиво рисует тушью, эмир Халил? Нам нужен хороший мастер, знакомый с арабской и иранской школами каллиграфии. Ты же видел роспись зала на заседании Верховной Шуры. Согласись, что изречения пророка могли бы быть изображены с большим искусством.

Огненнобородый командир действительно был никем иным, как Халилом, самым дерзким и удачливым командиром нового поколения. Гражданин Турции, чеченец по отцу, он привлекал своих сверстников еще и «чистой», без примеси «совка», биографией. Никогда он не был комсопольским работником, как Радуев, не получал поощрений в рядах Советской Армии, как Басаев.

Европейски образованный, он не стал бескомпромиссным воином «джихада» под давлением обстоятельств. Он родился таким, и это было видно с первого взгляда.

В ФСБ уже имели сведения, что Халил скоро сядет третьим рядом с Масхадовым и Басаевым.

Но те, кто присутствовал на заседаниях Шуры, знали, точнее чувствовали, что Халила ожидает еще более славное будущее.

Он не несет ответственности за предыдущие ошибки и поражения. Он молод, но это не минус.

Никогда еще средний возраст рядовых боевиков не был таким молодым – мало кто из бойцов прежнего поколения остался в живых. Кумиром для них может быть только такой, как Халил.

Не только Масхадов, но даже Шамиль для них уже слишком старомоден, готов к компромиссам, растерял веру в победу.

– Младшая жена постаралась, – ответил эмир. – Она у меня во всех отношениях младшая, недавно исполнилось пятнадцать лет.

– Говорят, ты привез ее из Бахрейна.

– Целыми днями может вышивать, рисовать.

Никто не просил ее исправлять карту, сама захотела. Я мог бы, конечно, велеть ей написать для образца несколько изречений Пророка – да святится его имя во веки веков. Но тут я придерживаюсь традиции: истинная каллиграфия испокон веков была уделом мужчин. Сделанное мужской рукой может воистину стать источником силы и вдохновения. Исполненное женщиной всегда будет только красивым узором.

– Ты как всегда смотришь в корень.

– Давай о деле. Где они, здесь?

Чернобородый вкратце пересказал полученную о складах информацию.

– Что с этим типом, который морочит нам голову? У тебя есть идея, как с ним установить контакт?

– Продавец передал кое-какие детали. Стрелок, каких поискать. Не из тех, кому подавай только снайперские винтовки. Он из любого стрелкового оружия выжмет нужный результат. Любит музыку, взял с собой плейер. Деньги тоже любит – больше всего на свете.

– Это все?

– Пока все. Я не стал слишком настаивать.

Когда настаиваешь, тебе лгут. Продавец тоже понимает, что этот «пастух» решил дополнительно заработать на своем стаде.

– Пусть сам с ним разберется или поможет нам. Надо узнать фамилию, разыскать родню, – высказался третий собеседник, с серебристыми волосками в густой щетине.

– Неверный знает, чем рискует. Наверняка позаботился о родне, услал подальше. Не стоит нам распыляться, здесь нужно действовать, – эмир Халил ткнул пальцем в обозначенную на подробной карте территорию складов. – Сегодня вечером мне переправят подробный план и служебные инструкции охраны.

Глава 23

Десантированием на склады руководил Самойленко, Глеб не стал у него оспаривать эту привилегию. Отправился вперед, в связке с рябым спецназовцем. Почти все огромные здания имели три этажа, связанные между собой не только лестницами, но и съездами в торцах. Именно дугообразные съезды в основном и использовались – практически никто не перемещался с этажа на этаж пешком.

Сварные металлические лестницы играли роль запасного маршрута для срочной эвакуации в случае пожара. Сейчас, пока склады работали в «штатном режиме», по съездам поднимались и спускались погрузчики и еще специальные малогабаритные электромобили для тех представителей компаний, которым необходимо было осмотреть уже полученный товар. Радиус съездов был довольно приличным, это позволяло обеспечить пологий спуск и подъем.

Множество прожекторов освещало местность вокруг здания ярче, чем днем. Преодолеть открытую зону можно было только под днищем трейлера, подъезжающего к складу. И уже возле раскрытых ворот соскочить в момент торможения.

Все попарно проделали этот маневр.

Дальше предстояло миновать еще одну зону, на этот раз небольшую по размерам. Здесь производились погрузка и разгрузка. С одной стороны, было много лишних глаз: водители машин и погрузчиков, представили фирм, с другой – каждый был занят своим делом. Если держаться уверенно, спокойно, не привлекая себе внимания, получится как на свадьбе. Родные невесты думают, что гости со стороны жениха и наоборот.

Самойленко, конечно, заранее снял свою черную повязку, у Глеба в одежде изначально не имелось ничего, что могло бы вызвать подозрения.

Запачканные джинсы он уже успел постирать без мыла и стирального порошка, о камни.

Никто не проявил к «гостям» интереса – теперь можно было легко затеряться в «переулках», среди аккуратных штабелей товара. Чего здесь только не было… Те самые стиральные порошки – от «Ариеля» до «Тайда», аккуратно расфасованные удобрения для розничной продажи садоводам, пластиковые ванны и фаянсовые умывальники модных расцветок, рулоны линолеума и обоев, разные виды краски – каждая банка была так плотно закрыта, что запаха почти не чувствовалось.

Зато моющие средства и недорогая парфюмерия пахли гораздо активней. Этот коктейль забивал нос по мере удаления от ворот с их сквозняком. Можно было предсказать, что люди в команде с ним вряд ли свыкнутся. Грубые, пусть даже не слишком благоуханные запахи не так напрягают нервную систему, как назойливые искусственные ароматы.

Высота потолка достигала пяти метров, некоторые штабеля и пирамиды в прямом смысле слова упирались в него. Попалась первая лестница наверх – сварной двухмаршевый трап без особых изысков. Сиверов и Самойленко не стали спешить с подъемом – на них могли обратить внимание с погрузчика, следующего по главной магистрали.

Потерпев минут десять за толстой стеной из коробок с дезодорантами, они дождались паузы в «уличном движении». Резким броском рванули вверх – быстро подтянулись на руках, почти не касаясь подошвами ступеней.

На втором этаже располагался уже не такой ходовой товар в мелкой расфасовке, как на первом. Мотоциклы, дорогие телевизоры с большой диагональю экрана, тарелки спутниковых антенн, оконные стеклопакеты и филенчатые двери.

Погрузчиков здесь было меньше, голосов тоже.

С запахами дело тоже обстояло благополучнее.

Логика подсказывала, что на третьем еще спокойнее – спецназовец жестом пригласил Глеба подняться выше.

Сиверову приходилось притворяться, что он никогда здесь раньше не был. От всей этой вынужденной фальши было не по себе. Хороши или плохи люди в команде – они, во всяком случае, свои. И нет ничего хуже, чем носить маску среди своих.

Кто задумал эту операцию – похоже, не сам Филиппович, а другой начальник, повыше рангом.

Понятно, что новых чеченских «авторитетов» голыми руками не возьмешь. Но неужели нельзя было сочинить другой план, без неизбежных жертв? Потапчук сам по себе нормальный мужик, не из тех, кто десятками бросает на ветер людские жизни. И все-таки трудно иногда исполнителю говорить с тем, кто заказывает музыку. Слишком разные точки зрения.

Сиверов еще раз вспомнил разговор с генералом и пришел к выводу, что Федор Филиппович сам был не в восторге от этой затеи. Но начальство знало о ситуации в Чечне что-то такое, что заставляло спешить, искать малейшую возможность для устранения «перспективного товарища» и его ближайших соратников.

– Ну как тебе? – спросил у Глеба. Самойленко.

– Как в лучших домах.

На третьем этаже стоял специфический запах мебели. Мебели хватало всякой: и дешевой, разборной, и дорогой, корпусной. «Мягкие части» диванов и кресел были накрыты полиэтиленовой пленкой.

– Нам бы желательно в тот конец, подальше, – в разговоре с Глебом Самойленко теперь воздерживался от безапелляционного тона. – Чтобы долго не путешествовать за жратвой.

– Продукты ведь на первом? – уточнил Сиверов.

– Ну да. Спуститься, прихватить под мышку и наверх.

Низкорослый с кривоватыми ногами спецназовец изобразил движение обезьяны – как она подхватывает перезрелый, упавший на землю плод и подтягивается на ветке. Глеб невольно улыбнулся – эту улыбку можно было сравнить с легкой рябью на поверхности холодной и темной воды.

– Свет здесь горит постоянно, но в этом есть свои преимущества.

Человек по прозвищу Слепой не мог тут согласиться. Многие из своих козырей он выкладывал именно в темноте. По мнению Сиверова, преимущества здесь были другими. Сигнализация среагирует на применение отравляющего газа. Бандиты не смогут с такой же легкостью открыть на полную катушку огонь, как в глухом провинциальном Баламаново или на заброшенной территории пионерлагеря. На складах есть вооруженная охрана, здешние работники без проблем могут вызвать на помощь спецподразделения, каковых в Москве более чем достаточно. На вызов прибудут оперативно, не станут отсиживаться, как менты в Баламаново.

Боевики не откажутся от своих планов. Но быстро поймут, что наскоком тут дела не решишь, требуется квалифицированная работа. И это повышает шансы вытянуть эмира Халила.

Идти по третьему этажу пришлось немало, никак не меньше километра. Казалось, они не в здании находились, а на какой-то новой планете, где небо имеет вид рифленых скрепленных друг с другом металлических листов, где почва твердая и ровная, равномерно окрашенная местами в зеленый, местами в темно-коричневый цвет. Естественный ландшафт образован не камнями и деревьями, а теми изделиями, которые случайно завезены были с Земли и размножились здесь, в благоприятных условиях, со скоростью бактерий.

Наконец, выбрали подходящее место метрах в пятнадцати от лестницы. Много поролоновых подушек от кресел и диванов – на них можно спать, сидеть. Их высокие стопки служат вместо стен, отгораживающих от «проезжей части». До трапа недалеко. На первом этаже, как раз под ними, продукты и прохладительные напитки в пластиковых бутылках.

– Надо затовариться, – решил Сиверов. – Чтоб ребята сразу могли поесть и горло промочить.

– Что будем с мусором делать? Баков и прочих отстойников я здесь не видел.

– Придется поднимать на крышу. Вон как раз люк, – показал Глеб.

– И сортир, значит, там устроим, – согласился спецназовец. – Больше негде.

Сиверов слегка расширил щель, переложив на новое место часть диванных подушек. Осмотрелся вокруг. Сколько времени им суждено провести здесь? Как долго еще придется вызывать огонь на себя, чтобы по-крупному спровоцировать противника?

* * *

Небольшой загородный дом, купленный в прошлом году, стал для Ирины родным. Каждая его доска, каждый квадратный сантиметр пропитались уютом – тем, который сотворила именно она.

Облик каждой привлекательной женщины неповторим. Неповторим и уют, создаваемый каждой истинной хозяйкой. Одна любит растения – тут и там красуются кактусы разных сортов.

Другая обладает удивительно тонким чувством цвета – расцветка обоев, абажура и ковра сочетаются в гармоничный, без единой фальшивой ноты аккорд. Третья умеет готовить и сервировать стол – едва только откроешь дверь, и запахи заставляют блаженно расслабиться, особенно если вернулся с холода.

Ирина Быстрицкая сочетала в себе много качеств, недаром она смогла понравиться такому человеку, как Сиверов. И не разочаровать его до сих пор. Но все-таки главным в ней были не таланты, а улыбка. Слегка асимметричное лицо – темноглазое и чернобровое, обрамленное черными, как смоль, волосами – напоминало Глебу лица с древнеперсидских миниатюр, особенно тех, где художник изображал прекрасных гурий в раю. Разве что щеки у Ирины не были такими румяными, как у райских красавиц.

Еще не могло быть у гурий морщинок вроде той складки озабоченности, которая прорезалась сегодня на переносице. Длительное отсутствие любимого человека было для Быстрицкой привычным делом. Но сегодня она поняла, что Глеб не просто отсутствует, работа его снова очень опасна. В одной из соседних пустующих дач появились жильцы – двое мужчин. Они явно не были подвержены модному в последнее время уклону в «голубизну». Быстрицкая сразу поняла, что это охрана.

Из прошлого случая ФСБ, похоже, сделало выводы. Тогда ее взяли в заложницы незнакомцы, подъехавшие к дому на черной «Волге». Потом в телефонном разговоре с Глебом Ренат Ахмедшин пытался торговать ее жизнью, ее, в прямом смысле слова, головой.

Теперь около дома выставили ненавязчивую охрану. И это означало только одно: противник не погнушается ничем.

Перед Ириной в вазе лежали яблоки из старого сада, который заглядывал прямо в окно. Они ждали Глеба, могли еще долго лежать и не портиться. За себя хозяйка не переживала, ей мучительно хотелось узнать, где сейчас любимый человек. Она прекрасно отдавала себе отчет, что затея безнадежная, «постояльцы» дачи не проронят ни слова. Но все же отправилась к ним, отнесла свой «фирменный» пирог, попыталась разговорить.

Двое мужчин долго отказывались от угощения.

Потом все-таки взяли. Но чувствовалось, что их мучит совесть – ведь отблагодарить они не смогут. Ирина пыталась подъехать и с той стороны, и с другой. Оба держались стойко: они всего-навсего старые школьные друзья, приехали сюда отдохнуть от суеты большого города.

– Что-то я вас ни разу не видела вместе на рыбной ловле, – настаивала Ирина.

Из окна ее дома открывался чудесный вид на реку, и там часто можно было видеть друзей пооданочке.

– Да и место здесь не рыбное. Вы прекрасно знаете, что лучше всего клюет вон там, возле моста.

Мужчины пожимали плечами. Быстрицкая понимала, что терпеть подобные расспросы оба готовы целую вечность. Они выполняют приказ. Как и ее Глеб.

Глава 24

Как назвать трапезу в пятом часу ночи: поздний ужин или ранний завтрак? На семерых, по общему согласию, «позаимствовали» всего две бутылки водки. Только ради того, чтобы помянуть товарища.

Разлили, встали. Слово взял Сиверов.

– Жору я знал недолго, но сохраню о нем самые хорошие воспоминания. Не без грехов был человек, как и каждый из нас. Но добрых качеств имел неизмеримо больше. Из нас всех один Анатолий Алексеевич был рядом, когда Бубнов погиб, И все-таки ответственность лежит.., к примеру, и на мне. Я высказывался против поездки в Москву, против разбирательства с Кормильцевым. Моя вина, что не смог найти нужные слова, всех убедить. Считаю нужным выпить и за Кормильцева тоже. Я по-прежнему уверен, что мужик ни в чем не виноват. Скоро все вы убедитесь в этом. Очередное нападение докажет.

– Где, здесь?

– Не знаю точно, когда и где. Расслабляться нельзя – особенно тем, кто заступает на дежурство. Нам надо подробно все здесь изучить, чтобы чувствовать себя как дома.

– На хрена тогда сюда залезли? – с искренним недоумением задал вопрос белобрысый Витек.

– Давайте пока о другом. Сперва о вечном, потом о насущном. Помянем нашего товарища и нашего спонсора.

Глеб первым опрокинул свою дозу, чуть-чуть не дотягивающую до ста пятидесяти граммов. Следом выпили и остальные. Только Тарасов выпил половину, а половину демонстративно выплеснул на пол, Впрочем, никто и не ожидал от него покаяния.

– Теперь о насущном, – продолжил Глеб, когда все сели. – Место вполне подходящее. Нас накроют не из-за места, а совсем по другой причине.

Не уверен, что новый бой с противником – самый худший для нас вариант. Оружие есть, с патронами вопрос тоже решили. Спросите себя, что лучше: мыкаться по России в вечном ожидании неприятностей или твердо знать, что они неотвратимы? Спекаться потихоньку от безделья и тоски или быть готовыми забрать на тот свет по крайней мере пяток боевиков? Кто бы из вас отказался, если б ему дали возможность вернуться в строй, повоевать в Чечне?

– Так не дают ведь, – с горечью произнес рябой спецназовец.

Он единственный из всех реально пытался вернуться на фронт. Но ничего не вышло, никто не хотел иметь у себя в подчинении бойца, ненароком взорвавшего в подвале семью муллы – и не самого рядового из чеченских священнослужителей.

Плохая примета, когда у тебя в части объект кровной мести.

– Нет, Виктор не хотел бы обратно. По лицу вижу, – уточнил Глеб.

– Почему я один?

– Ну да, Ильяс тоже не рвется. И правильно – вы еще ребята молодые.

– Я вообще никуда не рвусь, – уточнил молодой ингуш. – Мне здесь, с вами нормально.

– Хочу еще предупредить: не пытайтесь именно сейчас уйти в одиночное плавание. Сегодня это риск. Сегодня возле нас кружит нечисть, и каждого одиночку запросто сцапают. Тарасову повезло, но это ничего не значит.

– Повезло, – недовольно буркнул бывший замкомполка. – Знать надо, как сворачивать: где налево, где направо.

– Не рискуйте. Потерпите – может быть, скоро все изменится.

Давно уже Сиверов не говорил так много.

За вычетом тех редких случаев, когда обсуждал с генералом Потапчуком очередное задание. Многое должно было совпасть, чтобы заставить немногословного киллера на государственной службе произнести за поминальным столом небольшую, но важную для всех речь.

Как такового стола, конечно, не было. Еду и выпивку разместили на длинной полированной доске – боковой стенке шкафа. Люди молчали, обдумывая сказанное. С момента первого появления Глеба его успели оценить не только как феноменального стрелка, не только как настоящего «ясновидца» в непроглядной ночи.

Все уже поняли, что русоволосый сероглазый человек в потертых до белизны джинсах – закоренелый одиночка. Он не жаждет вести за собой, командовать, навязывать свое мнение. Он вполне самодостаточен – если б он мог, то слушал бы, наверное, бесконечно свою оперную музыку.

Никому до сих пор не исповедовался, и сам не провоцировал никого на исповедь. Не грузил никого истеричной веселостью, не доставал мрачными пророчествами. Если решил вдруг высказаться, значит отвечает за каждое слово.

Теперь замолчал, надел наушники, смежил веки и запустил свой диск на плейере. Да, не простой это человек, и не вся его душа вывернута наружу.

И снова никто не заметил, что Сиверов дважды нажал кнопку пуска. Сигнал ушел – ему предстояло достичь орбитального спутника и вернуться только для того, чтобы преодолеть каких то жалких четыре десятка километров – Центр связи ФСБ теперь находился совсем недалеко.

Звучала музыка Вагнера, сравнимая с холодным бушующим пламенем. Тем пламенем, которое имитировали на сцене в давнишних постановках цикла о Нибелунгах – оно могло гореть, не становясь пожаром. Эта музыка уже накрепко связалась в сознании Сиверова с секундными сеансами односторонней связи. В очередной раз он выполнял приказ, вызывая огонь на себя и остальную команду.

* * *

Прошло двое суток. Изгои уже свыклись с новым местом жительства. Продуктами пользовались аккуратно: брали, если так можно выразиться, с тылу. Чтобы представителям фирмы, если они вдруг прибудут забрать очередную партию товара, ничего не бросилось в глаза. Мусор выносили на рифленую, с небольшим уклоном крышу, закрепляя возле вентиляционных труб, чтоб даже сильный порыв ветра не сбросил вниз, под нос охране раздутые полиэтиленовые пакеты.

Здания складов плотно, без зазоров примыкали друг к другу, объединялись вместе наподобие огромных сот. При выходе наверх открывалась цельная поверхность общей крыши с геометрически правильными волнами рифленых крыш.

С краю видно было и шоссе с вечно оживленным движением и близкие, направленные вниз прожектора – раскаленные ночью и холодные днем.

Здесь старались не выпрямляться в полный рост и не задерживаться подолгу, чтобы не дать себя заметить какому-нибудь случайному водителю на дороге.

Впрочем, предосторожности не имели смысла с тех пор, как Сиверов воспользовался плейером.

Ровно через двое суток, исследуя вместе с Ильясом близлежащий «ландшафт» склада, он заметил возле коробок с чистыми дисками-матрицами один диск, будто случайно выпавший. Он частично был нарезан – узкое концентрическое кольцо радужно переливалось возле центрального отверстия.

– Тебе не надо? – спросил Ильяс. – Что-нибудь новое не хочешь послушать?

– Давай, – у Сиверова возникло смутное подозрение, что диск предназначен именно для него.

Еще не повернули назад, а он уже вставил в одно ухо черную затычку с проводом, запустил находку. Вместо музыки зазвучала человеческая речь с характерным акцентом.

– Долго ты будешь дурака валять? В конце концов мы тебя шлепнем, и сам же будешь виноват. Мы не хотим угадывать, что ты на самом деле хочешь, сколько ты хочешь. Мы свое уже заплатили сполна. Если ты не получил, сколько ожидал, это не наша вина. Но все равно мы готовы возместить разницу. Сообщи свои условия. Оставь сообщение на том же месте, безопасность мы гарантируем… Больше предлагать не будем – это первый и последний раз. Если за сутки не ответишь, мы найдем способ открыть глаза твоим друзьям.

– Ну как, хорошая музыка? – поинтересовался Ильяс.

– Брак, – коротко ответил Сиверов.

– А что слышно в наушниках, когда брак?

– Ничего, тихо. На, можешь послушать.

Парень отмахнулся. Сиверов извлек диск из плейера и переломил пополам.

Ответ оставить нужно. Заломить непомерную цену. Горцы люди азартные. Чем выше ставки, тем больше шансов вытянуть сюда серьезных «игроков».

– Сколько добра всякого, – качал головой Ильяс. – Видел бы ты, что лежит у нас в городе на прилавках. Да и нет у нас там настоящих магазинов. Так – лотки, киоски.

Поверит ли Ильяс в твою двойную игру? Конечно, поверит. За последние дни ты заслужил всеобщее уважение, но малейшее подозрение все перевернет. Сомнения остались, только ушли на глубину. Сущего пустяка достаточно, чтоб они всплыли на поверхность.

– Почему ты уверен, что нас снова накроют?

Подозреваешь кого-то? Можешь не называть, если не хочешь, просто скажи: да или нет?

Не напрасно ли ты произнес свое слово после поминальных ста пятидесяти граммов? Нет, не напрасно. Больше всего человек боится не боли, не смерти – нет ничего тяжелее неизвестности, непонимания происходящего. Люди не должны себя чувствовать загнанными в угол. Принять очередную схватку как неизбежность значит победить в себе изгоя.

– Никого я не подозреваю. Сейчас последнее дело кого-то обсуждать за глаза.

– Может быть. Только я не верю, что Жору телохранители завалили. Его сам Тарасов кончил.

– Чепуха. Как тебе в голову такое взбрело?

– Посмотри ему в глаза. Только прикидывается нормальным, а на самом деле окончательно крыша поехала.

Глебу тоже не все нравилось в Тарасове, особенно после возвращения из Москвы. Он уже знал о кратковременных припадках бывшего замкомполка, о провалах памяти. Но все же до поездки в столицу Тарас вел себя вполне адекватно. Лишь иногда странноватая улыбка ненадолго выползала на его лицо.

Ингуш был прав: взгляд маленьких васильковых глазок отчасти изменился. Что-то безумное действительно просвечивало в них. Но все-таки Сиверов не мог поверить в причастность бывшего замкомполка к гибели Жоры Бубнова. Хотя не строил иллюзий, не считал, что все в команде спаяны крепкой дружбой.

– Глаза еще не улика.

– Подожди, он еще себя покажет. Еще подложит всем нам свинью.

Глава 25

У генерала Потапчука и руководства Федеральной службы безопасности имелись основания для тревоги. Долгий опыт чеченской войны подсказывал, как поведет себя эмир Халил в ближайшем будущем. Он уже завоевал себе достаточный авторитет, стал, что называется, «культовой фигурой» для всех молодых воинов джихада. Не хватало только последнего шага. И этим шагом должна была стать громкая акция на территории собственно России.

По-настоящему Басаев выдвинулся только после Буденновска. Радуев надеялся подняться на ту же высоту после Кизляра и Первомайского, но дешевое позерство помешало этому «генералу армии Дудаева». Хаттаб отправился в поход на Дагестан, но вторжение захлебнулось, и с этого момента звезда иорданца стала медленно, но верно закатываться. Мовсар Бараев рассчитывал стать новым героем, новым знаменем, но проспал в захваченном ДК все самое важное.

Идея, однако, осталась в силе. Чтобы стать признанным лидером, нужно отметиться в России.

Диверсии и бои в Чечне – это, конечно, заслуги.

Но самое высшее достижение – нанести противнику удар на его территории.

Халил принимал участие в планировании операции «Норд-Ост», но не вызвался командовать отрядом смертников. Он не верил в ультиматумы: их время прошло, и русские не пойдут на уступки ни под каким видом. О торговле с выводом войск больше говорил Басаев. Халил надеялся только на одно: на тысячу трупов. В результате полный провал: сотня с небольшим покойников для русских все равно что слону дробина.

«Нет худа без добра», – решил Халил. Бесславно погибший Мовсар не будет соперничать с ним в умах и душах чеченских бойцов. Заложники – идея отработанная. В лучшем случае эффектный вариант самоубийства. Подрывом тоже не поразишь ничье воображение. Жилые дома уже подрывали, а к лакомому объекту вроде атомной электростанции никто не подпустит.

В ФСБ отлично понимали этот ход мыслей и тревожились еще и потому, что Халил был образованным фанатиком – не бывшим гаишником, комсомольским работником или трактористом.

Об этом человеке было известно, что он знает несколько иностранных языков, получил отличное техническое образование, в том числе и в области современных технологий. Первая по-настоящему опасная фигура, появившаяся в мятежной республике после Хаттаба. Опасная уже тем, что просчитать ее трудно. Если Халил накопит достаточно ресурсов, от него можно ожидать действий, столь же непредсказуемых, сколь непредсказуемым стало для американцев одиннадцатое сентября.

Но ресурсы просто так не зарабатываются, в стане боевиков не станут сейчас никому выдавать больших авансов. Надо себя раскручивать и раскручивать по возможности быстро. Бандиты уже пару лет в хроническом цейтноте – они чувствуют, как тяжеленная бронированная дверь медленно и неотвратимо прикрывается, и щель становится все уже и уже.

В ФСБ решили «помочь» Халилу раскрутиться.

Некоторые, правда, сомневались – не покажется ли команда изгоев подозрительно лакомым куском. Не лучше ли разбить ее, оставив не больше двух фигур?

Через осведомителей удалось выяснить, что смутные сведения о команде давно уже просочились к боевикам. Один раз они почти вышли на след, но сразу же потеряли его.

Тогда имеет смысл оставить группу в целости.

К свежим новостям умные люди всегда относятся с некоторым подозрением – есть основания думать, что они запущены неспроста. Сведения, которые утратили свежесть, вызывают гораздо больше доверия. Они не возникают вдруг, красиво и заманчиво, они существуют в смутном и неопределенном виде достаточно долго. Именно таковы отличительные признаки реальной информации, за которой не кроется ловушка.

Халил, конечно, не полезет сам брать трофеи – еще теплые или уже холодные. Но обязательно возьмет руководство в свои руки. Он должен раз за разом чувствовать – удача рядом, но ускользает из рук.

Вроде бы команду никто не прикрывает, вроде бы люди действительно брошены на произвол судьбы. Только ухвати – но всякий раз дело срывается. Если повезет, Халила удастся вытянуть из Чечни. Пусть только он пересечет границу мятежной республики – это уже можно будет считать победой.

В ФСБ учли многое. Но не могли предвидеть, что Сиверов привлечет такое повышенное внимание, что боевики распознают в нем главного виновника своих неудач. И предъявят ультиматум, подслащенный, правда, обещанием денег.

* * *

Какой послать ответ? Не стоит делать вид, будто ничего не произошло. Отказываться от предложения тоже глупо – им трудно будет понять твою логику. Ради чего тебе раз за разом провоцировать нападения, отбивать их, рискуя шкурой?

Странная причуда. Раньше или позже боевики найдут в ней скрытый смысл.

Лучше всего заломить несусветную сумму. Это они отлично поймут. Большие деньги – ради этого, по их мнению, действительно стоит искушать судьбу.

Оторвав кусок упаковочной бумаги, Глеб вывел на нем цифру «пятьсот тысяч», пририсовал перечеркнутую змейку, обозначая валюту платежа.

Нормально – наглость чеченцы уважают.

Только вот идти к тому месту, где валялся радужный диск, Сиверов не спешил. Отлучиться один он не мог, надо было выбрать себе попутчика.

Обратился к Николаичу – тот развлекал сам себя, выставляя патроны в ряд и опрокидывая их один за другим касанием указательного пальца.

Эту операцию он мог производить десятки раз подряд – уродливое лицо с туго натянутой кожей не выражало ровным счетом ничего.

Ди Каприо был единственным в команде, о ком Сиверов до сих пор не смог составить определенного мнения. Но именно ему Глеб предложил вместе исследовать близлежащие районы обширного материка. Материка товаров – ярких и неброских по цвету, жидких, сыпучих и твердых, громоздких и миниатюрных, пахучих и начисто лишенных запаха, съедобных и ядовитых.

– Вставай, насидишься еще.

Ди Каприо поднял голову. Наверное, никто еще в команде не звал его составить компанию.

– Есть повод беспокоиться? – глухие, но внятные звуки просочились из горизонтальной прорези безгубого рта.

– Ты ж все равно не тронешься с места без оружия.

Николаич вставил патроны один за другим в обойму «ТТ». Все понимали, что выстрел в огромном помещении будет услышан, и никто не хотел открывать огонь без крайней нужды.

– Куда вы? – спросил Воскобойников.

Казалось, он ничего вокруг не видит – руки сцеплены за головой, взгляд устремлен в одну точку. Нет, заметил. Теперь каждый уход желательно объяснять.

– Глянем на мотоциклы.

– А что, есть крутые машины? «Харлеи»? – Витек демонстрировал свою подкованность по части техники.

– Ну нет, «харлеев» не станут держать под одной крышей с кошачьим кормом.

Сиверов поторопился уйти – не хотел, чтобы кто-нибудь навязался третьим. Путь их по верхнему этажу пролегал в том числе и мимо тесно поставленных мотоциклов, поблескивающих хромированными деталями. С трудом верилось, что кто-то в скором времени будет гонять этих породистых двухколесных скакунов по грязи и ухабам.

Возле мотоциклов Глеб задерживаться не стал. Переждал пока по «улице» второго уровня проедут два погрузчика и осторожно ступил на лестницу. Ди Каприо больше не задавал вопросов. Молча следовал за Сиверовым, ожидая любых неприятностей слева, справа, сзади и даже от самого Глеба.

Человек в истертых джинсах не стал спускаться до конца – перебросив ногу через перила, он спрыгнул на самый верх большого куба из картонных коробок с одинаковыми надписями на боку.

Так же бесшумно приземлился на плоскую вершину Ди Каприо.

Оба продвигались вперед, не ступая на пол, благо между соседними кучами товара не было больших зазоров. В одном месте пришлось задержаться – человек в ярком форменном комбинезоне сноровисто укладывал на лапы погрузчика серебристые мешки с неизвестным содержимым.

Наконец он сел за руль и отъехал.

«Шустро работают, – подумал Сиверов. – Наверное, на сдельщине».

Перепрыгнул на кучу оставшихся мешков.

Один из верхних лопнул под подошвой и наружу просыпалось несколько горстей желтоватых гранул. Такие подробности Глеб замечал уже периферией поля зрения. По мере приближения к месту, где он должен был оставить ответ, внимание почти полностью переключилось на потолок.

Боевики обязательно постараются отработать шанс. Такая уж эта публика: недоверчивы и постараются обмануть первыми. Зачем им очередная наводка – снова обжечься и выплюнуть кусок?

Лучше избавиться от осведомителя, нагло набивающего себе цену.

Вот он, «друг сердечный». Засел метрах в двадцати от места обмена посланиями, прилепился за массивной опорой. Опора и потолок окрашены в синий, и его спортивный костюм точно под цвет.

Есть ли под ним бронежилет? Кажется, нет, иначе складки ложились бы по-другому.

Сидит неподвижно, наблюдает за происходящим внизу. Здесь движение не слишком оживленное, паузы между появлением погрузчиков достаточно длинные. В одну из таких пауз внизу должна появиться цель.

Сиверов не собирался нарушать выстрелом привычную работникам склада гармонию здешних шумов. Резким движением метнул нож. Есть точка на левой стороне груди, между ребрами, – там лезвие пробивает сердце, но крови изливается наружу не больше чем полстакана.

Нож вошел по самую рукоять. Чеченец даже охнуть не успел, повалился на бок на пластмассовые синие ведра – сотни их стояли параллельными к опоре колоннами, перевернутые вверх дном, вставленные одно в другое.

Эта конструкция с самого начала выглядела более шаткой, чем другие. Сейчас она ощутимо дрогнула, зашаталась с краю. Сиверов собирался выдержать паузу, убедиться по мельчайшим признакам, что у чеченца нет напарника. Николаич тоже сделал знак рукой, предупреждая, что двигаться с места рановато.

Пирамида из ведер шаталась, хотя вряд ли после прямого попадания в сердце боевик мог дергаться в конвульсиях. Если она обрушится, водителю ближайшего погрузчика понадобится пара секунд, чтобы сюда свернуть. Он сразу же заметит труп, ребят придется срочно дергать с места…

Сиверов спрыгнул вниз, укрылся за колонной, затем залез наверх к мертвецу, чтобы вытереть пролившуюся кровь. Ее не так много, но запах слишком характерный. Тряпку он потом выбросит на крышу вместе с очередной партией мусора.

Нож забирать нельзя – он сейчас как затычка.

Стоит тронуть лезвие, как кровь хлынет наружу.

Нож останется в подарок тем, кто придет забрать труп. Они явятся скоро, в этом можно не сомневаться. Имеет смысл оставить им обрывок обоев с цифрой на обороте – пятерка и пять нулей.

Пусть поскрипят лишний раз зубами.

Сложив несколько раз послание, Глеб сунул его в правый карман спортивных штанов боевика. Забрал винтовку с оптическим прицелом. Вот за это спасибо. С такой работать одно удовольствие – «Энфилд», британское изделие, оборудованное самодельным глушителем. Патроны, правда, натовские, но магазин полный – тридцать штук.

Чеченцы еще пожалеют, что оснастили своего человека по высшему разряду. Для выстрела в спину хватило бы и чего-нибудь попроще.

Глава 26

Глеб не стал приносить с собой трофей, спрятал винтовку недалеко от «стоянки» отряда. Еще раньше попросил Николаича ничего пока не рассказывать об увиденном.

– Ребята, по-моему, и так морально готовы.

Незачем лишний раз натягивать им нервы. Если тот же Витек сорвется в одиночку, его отловят и отыграются за все свои неприятности.

Ди Каприо смотрел не мигая, его веки без ресниц, сморщенные от жара огня, не шевельнулись. Никаких комментариев, никаких вопросов.

Только подержал в руках винтовку, заглянул в оптический прицел и вернул трофей новому владельцу.

– Ну как мотоциклы? – поинтересовался Витек, когда двое присоединились к остальным.

– Залить бы бак да погонять. На вид ничего.

Разницы между ночью и днем на складах не наблюдалось. Постоянная езда погрузчиков, круглосуточное искусственное освещение. Каждый из команды спал по-своему: кто-то зарывался в щель между поролоновыми подушками, кто-то натягивал на голову куртку, кто-то ложился ничком.

У Глеба не возникало проблемы заснуть. Он упросил дежурных не отрываться от команды дальше чем на десять метров. Не стрелять, просто щелкнуть затвором при первом же подозрении – ему хватит этого, чтобы среагировать и подключиться.

Не засыпая, он, тем не менее, отдыхал. Когда-то Ян Давидович, знакомый врач, научил его давать последовательный отдых разным зонам и отделам мозга.

Способ простой как все гениальное. Достаточно представить мозг как дом с несколькими комнатами.

Содержимое их может быть каким угодно. Главное – образ постоянной, мерной работы. Это могут быть настенные часы, хитросплетения прозрачных трубок, по которым перетекает жидкость, игрушечная железная дорога, где паровозик с несколькими вагонами кружит по замкнутому контуру. Сам ты ходишь из комнаты в комнату, удовлетворенно осматриваешься. Потом выключаешь в одной из них свет, и она погружается во тьму.

Не торопясь переходишь в другую, гасишь свет и там. Оставляешь его только в одной комнате – этого достаточно, чтобы не вырубиться полностью. В продолжение ночи свет у тебя поочередно горит в разных комнатах. Важно только не погасить свет раньше, чем ты зажег другой, в комнате по соседству.

Ночь прошла спокойно. Неужели противник всерьез рассматривает твое предложение?

В середине следующего дня случилось ЧП – такого еще не было ни разу за всю историю команды. Тарасов полез на крышу – выбросить пакет с мусором и заодно опорожнить желудок. Полез и пропал.

В соответствии с правилом не оставлять никого в одиночестве за Тарасовым потянулся Воскобойников – конечно же, без большой охоты. Остался возле люка – голову не посчитал нужным высовывать. Сверху и так отлично слышны шаги по ребристой металлической крыше.

«Долго он будет вымучивать из себя?» – подумал по прошествии пяти минут. Потом решил все-таки проявить терпение. С этим типом надо быть осторожнее, чтобы опять не пошел вразнос.

В конце концов майору надоело ждать. Он высунулся из люка и на мгновение замер. Ни души, только мусор в пакетах, прочно привязанных к оконечности вентиляционной трубы. Первой в голову пришла мысль, что Тараса захватили живьем, и сейчас на него, на Дмитрия Воскобойникова, могут накинуть сзади петлю.

Быстро нырнув обратно, майор судорожно выхватил пистолет. Ранние залысины покрылись бисеринками холодного пота. Смерти он не так боялся, как плена. Готов был отбиваться до последнего и без колебаний пустил бы себе в висок последнюю пулю.

Секунды текли, ничего не происходило. Поневоле подумалось: не тот был человек Тарасов, чтобы пикнуть не успел. Его могли уложить наповал из ствола с глушителем, но гулкая крыша обязательно дала бы отзвук. Если все же нет, если тело Тарасова утратило вдруг всякую плотность и превратилось в студень, то где оно, спрашивается?

Как могли враги бесшумно приблизиться и в полной тишине забрать мертвеца?

А если замкомполка сбежал от своих товарищей, то не по воздуху же он пролетел? Утерши лоб, майор выглянул еще раз. Тишина, облачное небо. Так низко нависли облака – до них, кажется, рукой подать. Можно зацепиться, подтянуться и пропасть в серой, поглощающей звуки толще.

Воскобойников бросился к своим. Первым, еще до того, как он открыл рот, среагировал Сиверов.

Бросился к люку, выбрался наружу и вжался в ребристую поверхность, куда вчерашний ветер занес несколько желтых листьев.

Сейчас ветра не было. Чтобы сдуть массивного мужика, требовался сильнейший ураган. Листы кровли не были мокрыми, чтобы заскользили подошвы, – дождевая влага с такой поверхности испарялась быстро. И вообще, если б Тарасов понял, что теряет равновесие, он бы не молчал, позвал бы на помощь.

Сиверов заполз на один из гребней крыши, осмотрелся оттуда. И вдруг заметил недалеко от себя нечто похожее на отпечаток. Дожди и ветра в Подмосковье часто бывали с грязнотцой, несли с собой то гарь торфяных пожаров, то частицы городского смога. Склады построили относительно недавно, но поверхность кровельных листов уже покрылась мутноватым налетом, какой обычно остается на асфальте после высохших луж.

Одного слабого отпечатка хватило Глебу, чтобы все понять. На крыше отпечаталась босая нога, причем пальцы гораздо отчетливее пятки. Отпечаток вряд ли принадлежал кому-то из врагов. Он был направлен в противоположную от люка сторону. Если чеченец отходил, унося с собой тяжелый груз, пятка отпечаталась бы гораздо отчетливее.

На самом деле кто-то быстро, на цыпочках убегал, сняв обувь, чтобы не шуметь. И это мог быть только человек со странноватой улыбкой и мелкими васильковыми глазками.

* * *

В этот день все говорили только о бегстве. Никто не заскучал по Тарасову, но каждому хотелось его понять. Почему он не воспользовался случаем, не остался в столице с изъятыми у Кормильцева деньгами? Мог бы остаться, мог бы уехать из Москвы на все четыре стороны. Нет, вернулся, чтобы оставить улов и уйти потом, через четверо суток. Странно, очень странно.

– Я не заметил, чтобы он сильно нервничал, боялся, – тер лоб Воскобойников.

Никто бы не удивился, если б попытался бежать Витек. Но Тарасов… Может, он задумал уйти уже давно, и только рана не позволяла исполнить задуманное? Теперь почувствовал, что готов.

– Ничего хорошего я от него не ждал, – откровенно признался Самойленко. – Слинял и ладно, перышко в жопу. Меньше народу, больше кислороду.

– Если разобраться, то действительно… Из двух зол… – Воскобойников наконец убедился, что никто его не винит.

Сиверов молчал. Как и другим, ему хотелось закурить, но для этого нужно было отойти, сесть у самого вентиляционного отверстия. Курить на складе строжайше запрещалось в целях пожарной безопасности – как самим здешним работникам, так и представителям фирм-арендаторов. На запах табачного дыма сработал бы ближайший датчик, поэтому с сигаретой ходили к толстой трубе из оцинкованной жести.

Курить сейчас хотели все, но никто не спешил к вытяжке, гарантированно затягивавшей дым только одной сигареты. Каждый слушал других – вдруг кто-то случайно обронит верную мысль.

Шестым чувством Глеб догадывался: замкомполка не стал уходить далеко – он где-то здесь, неподалеку. Что он задумал? Бегать не мастер, стрелять тоже. Когда у человека непорядок с головой, в нем иногда просыпается звериная хитрость. Идея может быть самой бредовой, но способ ее осуществления окажется абсолютно точным и выверенным. Вряд ли Тарасов попадет в лапы к боевикам. Скорее, он сам в состоянии причинить зло какому-нибудь ни в чем не повинному человеку.

Кто его знает, не упадет ли теперь на приличный градус сумасшедшее рвение боевиков? Может, именно Тарасов был для них самой раскрученной фигурой, самым желанным уловом. Ведь остальных не «рекламировали» по телевизору, а замкомполка превратили чуть ли не в символическую фигуру. Недаром по каналам связи боевики предлагали в свое время отдать за него одного то двадцать, то тридцать пленных федералов.

Другие фамилии – к примеру, Воскобойникова – вообще ни разу не озвучивались.

– Решился человек, вот он и выживет, – пробормотал Витек себе под нос. – А у нас очко играет остаться, но уйти еще страшней. Потому и сдохнем, как собаки. Будут чечены по куску отрывать.

– Только не ной, – поморщился Самойленко. – Семен случайно погиб, к Жориной смерти абреки вообще отношения не имеют.

– Может, настало время прийти и попроситься, чтобы нам впаяли срок? Пару лет пересидели бы все в одной камере, – мечтательно произнес Витек.

– Ага. Боевики тем временем перевоспитаются, крылышки отрастят.

– Проситься? – возмутился летчик. – У ментов, у фээсбэшников? У тех, кто нас бросил на произвол судьбы?

– Потише, ребята. Тут товар поблизости выгружают, – влез в разговор Ильяс.

– Меня, может, и бросили, – упрямо продолжал Витек. – А тебе, в принципе, помогли: выписали новые документы, дали хату в другом городе.

– Что значит «дали»? – майор злился на себя, что ввязался в ненужный спор. – Одну забрали, другую дали.

– А чего ты еще ждал? Системы противоракетной обороны вокруг твоего квартала?

– Много выступаешь. Первый раз вижу, чтобы от страха язык удлинялся.

– Мне, к примеру, на полкопейки не помогли.

А тебе на них жаловаться грех.

У Воскобойникова не было настроения вдаваться в подробности.

– Если мне создали все условия, какого хрена я, по-твоему, здесь торчу? Ради чьих-то красивых глаз?

– Просто жена тебя бросила. Но ФСБ тут не виновато.

– Да кто ты такой, чтобы рот открывать?

Воскобойников оглянулся в поисках чего-нибудь тяжелого. Но вокруг были только поролоновые подушки, и пришлось швырнуть в белобрысого парня еще не вскрытой банкой шпрот. Витек едва увернулся – попади банка в голову, он бы, как минимум, отключился.

Возмущение Воскобойникова было велико: он ведь не делился с Витьком подробностями личной жизни. В разное время рассказывал только троим – теперь вот выяснилось, что кто-то из них от скуки обсуждал его историю с парнем.

– Подеритесь еще, – предложил Самойленко. – Один смурной сбежал, но свято место пусто не бывает.

Воскобойников поднял воротник и уперся подбородком в грудь. Обида комом стояла в горле, он безумно жалел, что поддался слабости, поведал о последних тягостных месяцах своей семейной жизни.

– Виноват, братец, ты, – Самойленко направил в сторону Витька свой короткий указательный палец с характерной мозолью. – На три дня без обеда остаешься.

– С какой стати? Какое я, интересно, правило нарушил?

– Договорились не вспоминать прошлое.

– Ты, пожалуйста, не передергивай. Нельзя напоминать о деле. А я о деле даже не заикался.

– Короче, посидишь голодный.

– Не имеешь права! Глеб, скажи ты.

На теперешний момент авторитет Сиверова был, конечно, весомей, несмотря на краткий срок его пребывания в команде. Он понимал, что формально Витек прав. Но не стоило парню ради красного словца колоть летчика в больное место.

Самойленко вперился в Сиверова взглядом из-под черного, начинающегося от самых бровей платка. Наверняка этот человек с тонкими губами и серо-стальными, слегка прищуренными глазами захочет продемонстрировать свой статус. Как быстро, черт возьми, преодолел он путь от новичка, которому не доверял никто.

– Алексей свое сказал. Мне добавить нечего, – бросил Глеб.

– Буду я вам сидеть и смотреть, как вы жрете. Я ухожу, и пусть кто-нибудь посмеет меня остановить.

Витек забросил на спину рюкзак со сменой одежды, фонариком и еще кое-какой мелочевкой.

Самойленко с Сиверовым безмолвно обменялись взглядами и поняли друг друга без слов.

На всякий случай Глеб взялся за автомат. Парень, конечно, завернет назад. Но если у него хватит духу пройти метров тридцать, появится необходимость в прикрытии.

Тридцать метров Витек не осилил. Сперва остановился, потом сел, постукал себя с досадой кулаком в челюсть и потянулся назад, стараясь не попасться на глаза водителю ближайшего погрузчика.

Глава 27

Из Подмосковья поступили свежие новости, и троица обсуждала их уже на другом месте – в здании чеченской сельской школы на территории, подконтрольной российским войскам. Выделенные из бюджета средства на восстановление школы где-то растворились. Здание по-прежнему стояло закопченное, с выбитыми стеклами. На полу в классных комнатах валялись куски штукатурки и битого кирпича, но в одной из них спешно навели порядок: подмели пол, вытерли его влажной тряпкой, застелили , коврами, чтобы через час скрутить их обратно.

Разговаривали на чеченском:

– Неплохой довод в пользу его требований.

Человек с серебристыми искрами на черной щетине имел в виду мертвеца, в чьем кармане обнаружили обрывок обоев с высоким тарифом.

– Убедительный. Хуже всего, что он забрал оружие.

– Мы могли бы подкинуть остальным улику, раскрыть его. Но что мы сейчас от этого выиграем? Надо соглашаться. У Малгабека в последнее время все четко получается. Не всякая машинка разницу ловит.

– Такие доллары тоже стоят денег. По триста пятьдесят за тысячу, у нас их с руками отрывают.

Теперь раздели на три запроса этой неверной свиньи. Не жирно ли ему будет?

– Можно подкинуть другие, из старой партии.

– Я думаю, наш друг уже слышал историю Бубнова. В любом случае он найдет способ проверить доллары, прежде чем выйти из игры.

– Согласен, – произнес наконец свое слово обладатель огненно-рыжей бороды. – На фальшивку он не клюнет. Надо извиниться, сказать что больше никаких подвохов с нашей стороны не будет. Для большей убедительности поторговаться: предложить четыреста тысяч вместо пятисот.

При этом он должен пообещать забрать с собой все оружие.

Из трех собеседников эмир Халил был единственным, кто говорил на чеченском не слишком свободно. Часто в голове его рождались фразы на турецком, арабском, английском – приходилось их переводить. Из-за этого речь его выглядела более правильной и более мертвой. Но именно эти жесткие и законченные конструкции предложений делали ее весомой и авторитетной.

По возрасту Халил с его нежной, почти девичьей кожей лица и рук был младше своих собеседников, и по законам горцев за ним не должно было остаться последнее слово. Но беспощадная война с неверными пошатнула эти законы больше, чем семьдесят лет социализма. Авторитет старейшин остался только для торжественных церемоний – обрезания, свадьбы и похорон.

– Не нравится мне вся эта история, – заметил собеседник с длинной черной бородой. – Подозрительно долго никто ничего не замечает.

– Кто и когда в России что-то замечал? – усмехнулся чеченец, заросший щетиной. – Нам давно пора понять: у них масштабы другие. Для нашего народа каждый на вес золота. Не важно, хорош он или плох, главное, что он чеченец и мусульманин. А для них тысячей больше, тысячей меньше. У них народу больше, чем камней у нас в горах.

– Речь не об этих шакалах. Они свое дело сделали, и спецслужбам на них плевать. Речь о стрельбе – ее так легко не пропускают.

– В Баламаново открыли дело. Все гильзы аккуратно подобрали, весь рынок перетрясли. В пионерский лагерь тоже приехали следователи – сторож вызвал. Но кому придет в голову связать два случая, произошедших на таком расстоянии?

– А оружие? Сколько времени эти шакалы болтаются по России с оружием, и ни разу их не захомутали? – последнее слово чеченец произнес по-русски.

– Мало, по-твоему, в России незаконных стволов?

– Достаточно. Только другие не носят их с собой круглые сутки. Держат в надежном месте, чтобы раз в месяц взять в руки на час-другой.

А у этих круглый год при себе.

– Они сами вместе с пушками в надежном месте торчат, лишний раз на свет не высовываются.

– Возьми карту и посмотри – где они были и где оказались.

– Думаешь, их специально не трогают?

– Сделаем так, – предложил эмир Халил. – Пустим утку, что к нашим людям в России подключится серьезный человек. Посмотрим, как там среагируют.

– Правильно. Главное, чтобы поверили.

– Заставим поверить.

Раздался характерный нарастающий гул. Высоко в небе пролетел военный самолет. Его не стоило опасаться. Здешний район считался самым мирным во всей Чечне, даже зачистки здесь давно закончились.

* * *

Глеб устал отсиживаться, защищаться. Ожидание никогда не было его стихией – он привык первым наносить мгновенный и точный удар. Теперь решил позволить себе короткий рейд, благо дежурить выпало тем, профессионализму кого он мог довериться – Самойленко и Николаичу-Ди Каприо.

Когда все остальные заснули, Глеб негромко обратился к ним:

– Попробую покружить по окрестностям. Может, что интересное разведаю. Отпускаете одного?

Никто, конечно, не забыл последних событий: исчезновения Тарасова, выходки Витька, у которого просто не хватило духу уйти. Первое, что приходило на ум, – Глеб тоже решил начать новую, «самостоятельную» жизнь. Но стал бы он морочить голову, если б действительно собрался покинуть команду? Кто помешал бы ему свалить?

– Или потом без обеда оставите за нарушение правил?

– Иди, какой разговор. Только аккуратнее, ты нам еще понадобишься.

– Нас и здесь обнаружили, – Николаич уже знает. Хочу, чтоб ты тоже знал.

– Значит, Кормильцев не виноват, – скрипнул зубами спецназовец. – Теперь понятно, почему Тарас слинял. Решил, что дело в шляпе: нас наконец накроют всех, и больше его услуги не понадобятся.

– Не торопись с выводами, – покачал головой Глеб. – Стал бы Тарас доверять им в таких играх?

– У него мозги не в порядке. И уже давно.

Дурдом не прошел бесследно.

– Это не он. Надумает вернуться – на здоровье.

– Мне бы твою уверенность. Хотя насчет спонсора ты тоже был единственный, кто с самого начала не верил в его виновность… Как теперь смириться с тем, что человека погубили по глупости? Мужик от себя отрывал, от дела, от семьи.

И давал, чтоб мы жили. Что он мог чувствовать, когда явились его кончать?

– Два раза ему звонил, – признался Глеб. – Решил, что убедил.

– Ты звонил? Когда?

– Какая разница?

Человек с обожженным лицом продолжал молча слушать, никак не реагируя на новые, открывшиеся факты. У спецназовца, наоборот, все чувства были четко написаны на рябом лице – от удивления до гнева.

– А если он из-за этого охрану взял? Тех, кто застрелил Бубна.

– Если б поверил, просто уехал бы. Неделю не стал бы показываться ни в офисе, ни на квартире…

Насчет истории со смертью Жоры вопросов куча.

Чем дольше думаешь, тем больше. Тарасов, как минимум, не все нам рассказал.

Забрав трофейную винтовку, Сиверов, не прощаясь, вылез через люк на крышу. После яркого света на складе темнота накрыла черной волной.

Но даже в первые секунды для человека по прозвищу Слепой она не была подобием этой самой слепоты. Он сразу четко различил не только звезды и мутную за пеленой облаков луну, но рифление листов кровли, мусор в полиэтиленовых пакетах, выходы вентиляционных труб.

Прожектора, расположенные по краю, направлены были вниз. Они не уделяли крыше даже малой толики своего потока. Но Сиверов в этом и не нуждался. Окунувшись в темноту как в родную стихию, он двинулся, пригибаясь, вперед.

Огромный складской комплекс можно было рассматривать как десяток отдельных зданий, разделенных глухими стенами. Но вполне допустимо было считать их и единым сооружением – в этом случае стены играли роль внутренних перегородок. Отсюда, сверху, единство было особенно наглядным, по слитым листам кровли нельзя было определить, где кончается один склад и начинается соседний.

Ровных участков здесь не было – постоянный небольшой уклон. Поднимаясь вверх, добираешься до гребня. Оттуда открывается зрелище застывшего моря с равномерными грядами волн или окаменевшей пустыни с барханами. Темнота скрывает углы, подкрепляет иллюзию. Дальше постепенный спуск под уклон.

Приближаясь к гребню, Сиверов одновременно пригибался все ниже. Он вполне допускал, что где-то на крыше дежурит в ожидании враг. Глебу не было нужды снимать обувь, как Тарасову, в своих мягких кроссовках он передвигался абсолютно бесшумно.

Он не ставил перед собой задачу найти кого-то и уничтожить. Важно доиграть до конца перед чеченцами свою роль негодяя, готового продать хоть мать родную за хорошие деньги. Роль безгранично самоуверенного профессионала, который рискованным способом набивает себе цену.

Такой будет успешно отбиваться, пока не увидит в своих руках весомых пачек, не пощупает воротник президента на каждой из купюр. Но вряд ли займется ночной охотой, желая нанести противнику еще больший урон. Нельзя выходить из образа циника. А цинику лишние геройства не нужны, он вообще не делает лишних усилий.

Глеб хотел всего лишь приглядеться, прислушаться. Если повезет, уяснить себе ближайшие намерения врага – как и когда стая волков попытается в очередной раз ухватить добычу. Ступая по ребристым листам, он слышал внизу гул погрузчиков. Дважды ложился на живот, прикладывал ухо к крыше, чтобы разобрать разговор. Оба раза общались между собой хозяин товара и работник склада, в обоих случаях говорилось о том, откуда взять товар, – сверху или сбоку штабеля.

Выход к краю крыши тоже ничего нового не дал. Знакомая картина: движутся огоньки на шоссе, грузовые машины съезжают с трассы на короткую дорогу к складам. Рядом с обычной бортовой машиной, облепленной грязью, можно видеть сияющие трейлеры – всем своим видом они наглядно демонстрируют: мы только что из шенгенской зоны и долго у вас не задержимся.

Метров на сто от стены склада земля разровнена, заасфальтирована. Асфальт размечен, разрисован стрелками, чтобы не создавать путаницы и заторов. На остальном пространстве до шоссе темнеют кусты и белеют прожилки берез среди хвои чахлых елок. Ничего подозрительного там не просматривается.

Хотя, конечно, подкрепление к боевикам может прибыть точно так же, как сюда прибыла команда изгоев, – под днищем любого из трейлеров. Или внутри, в самой машине. И не увидишь отсюда сверху ничегошеньки.

Вон, расхаживают охранники – один, другой.

По сторонам не глядят, только под ноги. Надавали лицензий охранным фирмам, а там сплошное раздолбайство. Куда годятся эти двое? Два пустых места и больше ничего. Впрочем, не надо им сейчас проявлять излишнюю бдительность, могут все дело испортить.

Покончив с наружным осмотром, Глеб пролез через люк обратно в здание. Таких люков на крыше хватало, каждый вблизи от выхода на поверхность вентиляционной трубы. Снова ярко освещенные склады, разномастные упаковки и разнообразные запахи.

Глеб двигался не спеша, внимательно присматриваясь к закоулкам и щелям между залежами товара. В одной из таких щелей заметил спящих парня и девушку. При ближайшем рассмотрении обнаружились многочисленные следы уколов на запястьях, на внутренней стороне локтевых сгибов и даже на шее.

Аптечные склады для всей Москвы находились в другом месте. Но «гуманитарку» сбрасывали именно сюда, в том числе и лекарства. Судя по всему, парень с девушкой уже давно пробрались внутрь – они явно отчаялись заработать на волшебное зелье.

Надписи на коробках указывали на то, что там сильное обезболивающее средство. За пределами грязной подстилки узкую полоску пола сплошь покрывали разбитые ампулы. Никаких признаков того, что парень с девушкой что-то ели и пили в последнее время. По-видимому, очнувшись, они тут же кололись по новой.

Присев на корточки, Глеб всмотрелся в землистые лица. Тряхнул девушку за плечо, шлепнул ее друга по щеке. Бесполезно, они сейчас далеко.

Переступили грань – даже если сейчас заберет их «скорая», дальше не светит ничего, кроме медленного умирания в мучительной «ломке». А в военном госпитале в той же Чечне импортное обезболивающее здорово пригодилось бы.

Метрах в пятнадцати, за стенкой из коробок, притормозил погрузчик. Выглянув в проезд, Сиверов заметил, что работник склада в форменной куртке как-то слишком уж торопливо складывает коробки для вывоза. На каждой красовался значок Всемирной организации здравоохранения.

– Не суетись, мать твою, – прошипел второй человек в цивильном костюме.

Но сам тоже нервно оглядывался по сторонам.

Воруют «гуманитарку»? Наверное, и с охраной есть договоренность. Этот товар, конечно, проще «увести», чем собственность частной фирмы. Та обязательно поднимет шум, подаст заявление о пропаже. У коробок с такой вот помощью настоящего хозяина нет, значит, возможны самые разные варианты.

Впрочем, Глеба мало интересовали «язвы» общества. Слишком серьезная стояла перед ним задача.

Путешествие по складу продолжилось, – путешествие человека, умевшего оставаться невидимым.

Приблизительно через час траектория пути стала изгибаться в сторону отправного пункта, он не хотел слишком долго отсутствовать на своем месте.

Глеб уже решил, что больших плодов его ночной обход не принес. Как вдруг заметил движение руки водителя очередного погрузчика. Новенькая, похожая на игрушечную машинка с двумя лапами только что прокатилась мимо. За рулем сидел человек лет тридцати вроде бы абсолютно славянского типа. Какая-то деталь его внешности слегка смутила Сиверова, но погрузчик уже укатил вперед. Глеб решил, что секундное впечатление вызвано усталостью.

На всякий случай проводил погрузчик глазами.

В последний момент, перед поворотом, кисть левой руки водителя порхнула в сторону легким движением при полной неподвижности головы и плеча.

Нечто отделилось от кисти и бликом света продолжило движение в воздухе. Погрузчик еще не пропал из виду, а Глеб уже все понял. Ему оставили второе послание – недалеко от места, где обнаружилось первое.

Теперь он осознал свое первое впечатление.

Волосы у водителя в самом деле были светлыми, глаза голубыми – точнее, один глаз, потому что Сиверов успел ухватить только профиль. Но вот чисто выбритая щека… Синеватый оттенок показывал, какая щетина на ней вылезет, если к середине следующего дня бритва не пройдется по коже снова. Щетина густая, жесткая, темная. Бороды и усы у горцев иногда гораздо темней, чем волосы на голове.

Через несколько минут Сиверов уже поднимал радужный диск. На этот раз никто не сидел в засаде, от этой игры противник отказался. Конечно, Глеб рано или поздно обнаружил бы очередной «привет» от боевиков. Но раньше все-таки лучше.

– Четыреста тысяч, – прозвучал голос в наушниках. – Если б вышел на нас без всяких посредников, получил бы все шестьсот. Сам виноват: мы потратились на тех, кто в этом деле не рискует ничем. Поэтому четыреста – предел. Эти деньги надо еще отработать. Уйти незаметно для своих и взять с собой их оружие. В крайнем случае можно оставить два ствола дежурным. Деньги найдешь в пакете. Завтра после полуночи на этом же месте. Никого здесь не будет. Взрывного устройства тоже, все равно ты найдешь способ его обезвредить.

«Начали льстить, – сказал себе Сиверов. – Будь внимательней».

– Бери деньги, – продолжал голос. – У тебя хватит времени их пересчитать, перещупать все подряд. Мы специально не клали соток. У нас много красивых соток, но тебе же главное не красота, тебе нужны настоящие. Смотри, изучай – у тебя ведь глаз-алмаз. Мы платим вперед. Вперед на полтора часа. Времени у тебя больше, чем нужно.

Глава 28

По возвращении Глеба ждал большой сюрприз.

Кто спал, давно проснулись – и вовсе не потому, что их встревожило отсутствие еще одного из членов команды. Нечто более удивительное подняло всех. Вернулся тот, кого они не ожидали больше увидеть. И не один.

Одежда Тарасова выглядела грязной и мокрой, хотя дождя с момента его ухода не было. Потные бесцветные волосы прилипли ко лбу, челюсти безостановочно перемалывали небольшие продолговатые бисквиты, упаковку с которыми он прихватил мимоходом с первого этажа.

Бисквиты он брал левой рукой. Пальцы правой оставались еще скрюченными – так бывает у тех, кто слишком долго и напряженно сжимал рукоять пистолета. Тарасов медленно сгибал их в суставах, не поворачиваясь к человеку, которого привел с собой.

От мужчины лет пятидесяти с двойным подбородком пахло дорогим одеколоном и хорошими сигаретами. Из всей команды только майор Воскобойников ценил в прошлой жизни хороший табак.

Никто не осудил бы летчика, если б он на спонсорские деньги время от времени баловал себя пачкой настоящих, а не липовых «Мальборо» или «Кэмел». Но во вторую жизнь Дмитрия – жизнь изгоя, потерявшего работу и семью, – гурманство никак не вписывалось. По большому счету, все потеряло вкус.

Теперь, рядом с незнакомцем не только Воскобойников чувствовал свою ущербность. Костюм, галстук, очки в тонкой золотистой оправе, – все обличало человека благополучного, преуспевающего.

– У меня запрос по существу, – при виде Сиверова Витек вскинул руку вверх. – Глеб с Тарасовым тоже нарушили правила. Какое для них будет наказание?

– Умолкни, – бросил, не оборачиваясь, Самойленко.

– Не выйдет. Нашли, тоже, салабона. Деды, блин…

По-прежнему не оборачиваясь, Самойленко двинул назад локтем. Витек зажал ладонью разбитую губу, с подбородка упали одна за другой две капли крови.

– Знаешь, кто это? – мрачно кивнув в сторону нового лица, спросил у Глеба спецназовец.

– Догадываюсь.

В первый момент Сиверов не мог поверить, что замкомполка притащил с собой заложника. Но с каждой секундой пребывания рядом с Тарасовым эта дикая нелепость рисовалась все очевиднее. Маленькие васильковые глазки светились двумя незамутненными точками на перепачканном грязью лице. Светились от безумия, теперь уже несомненного.

– Ну и как тебе? – продолжал интересоваться Самойленко. – Круто?

– Круче некуда.

– Я знал, что вы начнете канитель разводить, – кивнул Тарасов. – Ничего, потом спасибо мне скажете. Надо просто называть вещи своими именами. Прошу любить и жаловать: наш новый спонсор, Костромин Михаил Эдуардович.

Достав из кармана водительские права заложника, он протянул их Ди Каприо, стоявшему ближе всех. Тот обратил внимание не на фамилию, а на транспортное средство:

– «Опель-Астра».

– Не шестисотый «мере», – стал оправдываться Тарасов. – На тех с шофером ездят.

– А этот сам был за рулем? – спросил Самойленко.

Тарасов привел нового «спонсора» совсем недавно и по-настоящему еще ничего не успел рассказать.

– Неужели такого барыгу, как ты, подсадил?

Жутковатая улыбочка появилась на лице бывшего замкомполка.

– Да нет, я не пытался вызвать сочувствие.

Просто показал ему пушку на заправке, сообщил, что он теперь мой шофер.

– Приятная новость.

– Где теперь тачка? – Сиверов пристально посмотрел в васильковые глазки.

Он еще не решил для себя, как быть. Заложника, понятное дело, надо отпустить и как-то убедить его забыть о случившемся, не заявлять по горячим следам в милицию. С Тарасовым еще сложнее. Выгонять опасно, оставлять тоже. Связать по рукам и ногам во избежание еще худших выходок? А дальше? Как таскать его с места на место?

Тычками дула в спину? Вряд ли его напугаешь таким образом. Напугать легко Костромина – респектабельного, здравомыслящего, в очках с тонкой золотой оправой.

– Где тачка?

– На обочине. В километре отсюда? – рявкнул Самойленко.

– Тише, мыши, кот на крыше, – невозмутимо отреагировал Тарасов. – Или вы за время моего отсутствия закупили эти склады с потрохами, наняли охрану в бронежилетах? Нет, не заметно.

Тогда пищать надо под сурдинку.

– Чего нам бояться? Стукача ведь больше нет, слава героям, – ядовито процедил Самойленко.

– Слава нам с Жорой, – кивнул Тарасов. – Если тебе точно нечего бояться, поезжай в Москву, потусуйся на Красной площади с воздушными шариками в руках. Пока не хочется? Вот и я о том же. Рано еще шуметь, товарищ сержант.

Тарасов ненавязчиво отметил разницу в их прежнем статусе. Прежде он себе такого не позволял.

– Так где конкретно машина? – решил все-таки уточнить Сиверов.

Не надо поддаваться искушению сразу применять жесткие меры. Безумец – самый опасный противник, его действия невозможно просчитать.

В импульсивном выбросе его сила и ловкость могут многократно превысить возможности нормального человека. Пусть лучше успокоится, расслабится.

Тарасов хотел того же самого от своих товарищей по команде:

– Спокойно. Не наведу я ментов на след. Тем более, что мы с Эдуардычем обо всем уже полюбовно договорились.

– Его будут искать.

– Уже позвонил, сообщил, что задержится.

Все это время бывший замкомполка говорил с, полным ртом, шумно жуя бисквиты и так же шумно проглатывая. Из бокового кармана куртки торчала рукоять «ТТ». Размявшиеся пальцы снова вцепились в нее.

– Если мы превратились в обычных бандитов, надо выходить на трассу и грабить, – глядя мимо всех произнес Воскобойников.

По лицу было видно, что летчик уже и в остальных сомневается – может, и они созрели для нового образа жизни? Демонстрируя потерю интереса к разговору, Глеб сел и, запрокинув голову, опустошил половину бутыли с минералкой.

– Грабить не надо, я вас избавил от этих проблем, – ответил Тарасов майору. – Я же знал, что завтра – послезавтра начнут камешки кидать в мой огород: с Кормильцем было хорошо, теперь стало плохо. Быстренько забудут, что решение приняло большинство. Я вас всех как облупленных знаю, кроме, вон, его.

Сиверов внешне спокойно принял кивок в свою сторону. Секунду назад он успел выразительно глянуть на Самойленко: давить сейчас не нужно, желательно усыпить бдительность.

– Насчет тебя, Глеб, я тоже не сомневаюсь. Боишься, что крыша у меня поехала, выбираешь момент, чтобы пушку отобрать. Давай попробуй.

Тарасов описал кривую дулом в воздухе и все. увидели, что пистолет у него на взводе. Рябое лицо спецназовца закаменело, он с трудом выдавил из себя:

– Если случайно пальнешь, пусть даже в потолок…

– ..ты за себя не ручаешься, – издевательским тоном продолжил Тарасов.

– Нет, я ручаюсь. Пристрелю как бешеного пса.

– Спасибо за предупреждение, – Тарасов упер дуло в левый бок заложника.

Тот, наконец, прервал свое молчание, обратился ко всем сразу:

– Прошу вас, не нервничайте. Мы обо всем уже договорились… Честное слово, я вполне мог бы.., удовлетворять ваши потребности.

На самом деле Костромин, конечно, нервничал больше всех. Стекла очков запотели, но он боялся снять их и протереть.

– Сегодня первый взнос, – кивнул довольный замкомполка.

– Ты серьезно думаешь, что он вернется на фирму и будет посылать нам пособие, как Кормилец? – Витек решил продемонстрировать свой здравый смысл. – Предателем был Кормилец или нет, в любом случае он не из страха бабки отправлял. А этот сразу побежит к ментам.

«Как будто сговорились портить дело, – подосадовал Сиверов. – Что Алексей не по делу влез, что Витек».

– Не побежит, – широко улыбнулся бывший замкомполка. – Я уже предупредил: из-под земли достану.

– Толя, мать твою, ты хоть помнишь, кто ты? – не вытерпел Воскобойников, от которого Глеб еще не слышал крепких выражений. – Ты же русский офицер, как ты мог до такого опуститься?

– Не надо ля-ля. Меня обгадили и выкинули вон из армии. В камере я Библию читал, больше нечего было. Мне там одно выражение понравилось: «изблевать». Тебя точно так же изблевали, как меня. Дело твое: можешь надевать белые перчатки, а потом уже браться за собственный член.

А я не намерен марку держать, ради чего? Надо будет, кому угодно продырявлю башку и глазом не моргну.

– Никто меня не изблевал, не надо нас равнять. И в ВВС я еще вернусь, запомни.

– Теперь понятно, какого хрена ты бережешь свою нравственную непорочность. Можешь не стараться, целка уже порвана.

Сиверов кожей ощущал, как накаляется обстановка. Психоз – штука заразительная. Тарасов заражал остальных, заставлял их раскачивать ситуацию вместо того, чтобы обмануть замкомполка безразличием.

– Сознательные? Будете честным трудом бабки зарабатывать? Попробуйте, желаю удачи. А мне все равно билет в рай не светит, – поднявшись на ноги, Тарасов рывком поднял пленника.

– Сядь, шакал. Никто тебе не разрешал уйти, – Ильяс побледнел, его ноздри вздрагивали.

– Угомонитесь вы в самом деле, – Сиверов приобнял за плечи молодого ингуша. – Прекратите пустой базар.

«Только горячего джигита здесь не хватало», – подумал он, следя за пистолетом в руке Тарасова.

Глебово спокойствие, однако, еще больше раздражало замкомполка.

– Грамотный ты наш. Где научился зубы заговаривать?

Шаг за шагом он пятился назад, оттаскивая Костромина, чьих глаз уже не было видно за мутными стеклами – только второй подбородок мелко подрагивал.

– Где рябой? – внезапный визг Тарасова прозвучал как скрежет ножа по стеклу.

Все непроизвольно оглянулись на место, где только что сидел спецназовец. Никто, даже Сиверов, не заметил, когда и куда исчез Самойленко.

Наверняка собрался напасть на Тарасова сзади – оглушить, обезоружить.

Замкомполка вовремя заметил недостающее в тесном кругу звено. Еще секунда – и звено может материализоваться снова, причем достаточно ощутимо для Тарасова. Левой рукой ухватив пленника за шею, человек с прилипшими ко лбу бесцветными волосами резко сдвинулся вбок, оглянулся назад и вверх.

– Шалишь, Леха. Рэмбо драный. Ты хоть десять черных косынок повяжи, а меня не возьмешь, обожжешься.

Покорный и вялый пленник неожиданно рванулся, едва не выскользнул из цепкий объятий.

– Ах ты, сука!

Замкомполка побоялся ударить рукоятью «ТТ» – это означало отвести от Костромина дуло, отвести угрозу. И подставить под угрозу самого себя. Ткнул изо всех сил дулом в глаз, но чуть промазал – иначе выбил бы, сделав заложника инвалидом. Попал в бровь, правда, Костромин все равно охнул и побледнел как полотно. От болевого шока он мгновенно поплыл, ноги подкосились.

Пистолет был на взводе и палец лежал на спусковом крючке. Только чудом обошлось без выстрела. Пока обошлось.

– Не шевелиться, уроды! – на губах Тарасова проступила пена. – Не дышать!

Послышался мягкий гул очередного погрузчика, скоро он окажется совсем близко.

Начало припадка стало уже несомненным. Лицо с прилипшими ко лбу волосами будто расползалось по швам, но глаза продолжали с маниакальной дотошностью въедаться в бывших сотоварищей – казалось, от них действительно ничто не ускользнет.

Все замерли: белобрысый вихор на макушке Витька встал торчком, интеллигентное лицо майора ВВС дышало негодованием, гордый профиль ингуша – ненавистью. Только жутковатая маска Ди Каприо по-прежнему ничего не выражала.

Вдруг Тарасов отшатнулся, выронил пистолет и стал не правдоподобно медленно валиться набок. Тут же сверху, с кучи поролоновых подушек, спрыгнула низкорослая фигура в черном платке, жилистая рука резко дернула на себя пленника.

Народ, как по команде, бросился вперед. Никто не понял сразу, что случилось, – кто попал в Тарасова и не успел ли сам безумец выстрелить в пленника? Вроде бы не успел – мужик вовсю шевелится, ищет упавшие в суматохе очки.

Зато замкомполка не дышал. Круглое отверстие повыше виска толчками выплевывало кровь.

– Ты его так лихо? – спросил у спецназовца Воскобойников.

– Разуй глаза, смотри, что у меня в руках, – Самойленко продемонстрировал видавший виды «калаш».

– В н-натуре, – ежась пробормотал Витек. – В-выстрела же не было… То есть слышно не было.

Все обернулись к Глебу – что у него в руках?

Ничего, пусто.

Только Самойленко и Ди Каприо понимали, из какого оружия был застрелен Тарасов, но показывать свою осведомленность не спешили.

Заложнику дали минеральной воды из бутылки.

Первым глотком он поперхнулся. Потом, откашлявшись и отфыркавшись, выпил все до дна.

– Еще?

– Нет, спасибо.

– Учись, студент, – бросил Самойленко Витьку. – Человек с того света выскочил и все равно не забывает про вежливость.

– К-к-курва, – беззлобно, с уважением покачал белобрысой головой Витек.

Слово ни к кому конкретно не относилось, а было только вздохом облегчения.

Глава 29

Михаил Эдуардович так и не смог вразумительно объяснить, каким образом Тарасов собирался качать из него деньги. Признался, что покойный излагал свои мысли очень сбивчиво. Ничего не понимая, пленник согласился, чтобы его не раздражать.

Теперь уже планы Тарасова не имели значения.

– Главное, вы убедились, что мы не бандиты, – повторил еще раз Воскобойников. – Есть обстоятельства, по которым мы живем так, как живем. Но зла никому не делаем.

– Хоть скажите мужику, что он свободен, – вмешался Самойленко. – Потом уже оправдываться будем.

– В самом деле зарапортовались. Вы абсолютно свободны. Сейчас кто-нибудь из ребят вас проводит до машины. Надеюсь, место вы приблизительно запомнили?

– Все в порядке, не беспокойтесь, – Костромин так рьяно взялся протирать очки, что выдавил одно из стекол.

– По пути выполняйте все указания, – предупредил спецназовец. – Нежелательно, чтобы складская охрана прицепилась к вам с вопросами.

И вообще, забудьте что с вами случилось. Угрожать мы вам не угрожаем и в любом случае не станем разыскивать. Но чисто по-человечески…

Просьба лишнего не болтать. Насчет глаза придумайте сами.

– Придумаю, конечно, – торопливо заверил спасенный. – Скажу, что… В общем, придумаю,. никто не подкопается.

Фиолетовый заплывший глаз и без очков выглядел ужасно. Уцелевшее стекло в тонкой золотистой оправе увеличило и раздуло картину.

– Извините, ради Бога, – Воскобойников приложил ладонь к груди. – Он просто чокнулся, крыша поехала.

Недавний заложник смотрел на труп с сожалением и ужасом. Уже чувствовал себя виноватым в смерти Тарасова. Может быть, стоило вести себя как-то по-другому?

Глеб уловил его настроение:

– Вы здесь ни при чем. Если б нам хватало денег, он что-нибудь другое придумал бы. Кого-то из своих решил бы укокошить.

– Идемте, я вас выведу, – летчик потянул Костромина за собой.

Иначе тот будет смотреть на труп, как завороженный. Для человека мирного, непривычного к крови это отзовется потом навязчивыми кошмарами и страхами.

– Может быть, я в самом деле сумел бы помочь… В качестве благодарности, – робко предложил бедняга.

– Никому ни слова, хотя бы в ближайшие три дня, – напутствовал Сиверов. – Этого с вас достаточно.

Его взгляд тоже невольно остановился на мертвом теле. Ведь был Тарасов когда-то человеком.

Окончил училище еще в советские времена, служил, зарабатывал звездочки на погоны. По-разному в армии зарабатываются звания и должности, но если б он тогда уже был отмороженным, не видать бы ему повышений, как своих ушей.

Когда случился сдвиг по фазе? На кавказской войне, где он стал потихоньку спиваться от безысходности? Или в ту ночь, когда две чеченки попались под горячую руку? А может, в одиночной камере с Библией, когда он воочию представлял страшные картины Божьего гнева? Или в психушке? Если оказался щепкой в потоке, рано или поздно течение покажется зловонным и мутным.

Глеб ощутил потребность послушать Вагнера, окунуться в холодные пенящиеся валы музыки.

Слитно звучат струнные и духовые, короткие призывы солирующей флейты напоминают голоса чаек над свинцово-серым морем.

Глеб не сразу заметил на плейере зеленый «глазок». Первый раз за все время операции ему послали сигнал – по возможности срочно выйти на двустороннюю связь. Устройство, понятное дело, не предполагало звуковой сигнал – он неизбежно привлек бы внимание. Вызов на связь всего лишь «зажигал» светодиод, который уже не гас, чтобы быть гарантированно обнаруженным.

Сиверов сбросил сигнал вручную, нажатием кнопки «стоп». Вытащил диск, аккуратно придерживая пальцами за края.

– Не фурычит? – поинтересовался Витек, стараясь отвлечься от случившегося, завязать разговор на постороннюю тему. – Наверное, батарейки сели.

Последний раз Глеб пользовался плейером, чтобы прослушать второе послание от противника.

Значит, вызов от Федора Филипповича пришел в течение последних двух часов. Нужно выйти на связь, нужен всего-навсего мобильник. Только где его сейчас возьмешь – опять откалываться от коллектива?

Воскобойникова одного не отпустили, с ним в паре отправился Николаич. Догнать ребят, спросить мобильник у Костромина? Замкомполка наверняка отобрал его, пока вел пленника к месту.

А Михаил Эдуардович вроде не поднимал вопроса, чтобы телефон вернули. Забыл или просто не хотелось ничего брать с трупа?

– Надо убрать его, похоронить, – приблизился Глеб к Тарасову.

– Тащить до выхода? – вслух прикинул спецназовец.

– А как еще? Не на крыше ведь бросать.

– Да нет, я все понимаю. И я мог бы спятить в том же стиле.

«Дождаться майора с Ди Каприо?» – подумал Глеб. Он отлично понимал, каким риском является дальнейшее дробление группы.

– Надо только все подготовить, – добавил спецназовец. – Я здесь видел гробы – вон в той стороне. Здесь, блин, все есть, на все случаи жизни.

Витька передернуло. Он сжался и обхватил плечи руками.

– В гробу, думаешь, легче тащить будет? – не понял идеи Ильяс.

– Возьмем сразу штук пять, договорюсь с погрузчиком – пусть подвезет к выходу. Переодеться придется, чтоб сойти за менеджера из похоронной конторы. Но все равно легче, чем на горбу тащить. И безопаснее.

Глеб молча одобрил идею. Боевики не должны знать о новых потерях в команде. Пусть перед ними маячит прежний полновесный стимул.

Изгои здесь тоже не высовываются – это ясно врагу как день. За армией погрузчиков он уследить не в состоянии и меньше всего ждет, что кто-то из команды воспользуется услугами этого вида транспорта.

– Гробы метров через сорок, – уточнил Самойленко.

Для здешнего «города» под крышей расстояние в самом деле ничтожное.

– Пошли вместе, – предложил Сиверов. – Пролезем задворками. Двое тащат, двое страхуют.

– Я не смогу нести, – сразу предупредил Витек. – Даже дотронуться не смогу.

– Дотронешься, как миленький, – отрезал спецназовец. – Нужно будет – руками, нужно будет – еще и зубами поможешь. Иначе оставим здесь одного.

Мобильник, изъятый у пленника, действительно обнаружился в кармане у покойного Тарасова.

Сиверов без лишнего шума забрал его себе. Если б его заслали к врагу, этот жест был бы нормальным, естественным. А теперь будто украл.

Гробы оказались роскошными – под красное дерево, с ручками. Тарасова уложили, закрыли крышкой.

– Теперь возвращайтесь, – уверенно сказал переодетый в «цивильное» спецназовец. – Менеджер должен быть один, двое уже вызовут подозрение.

Глеб хотел обговорить главное:

– Как внизу, на выезде? Этим, на погрузчиках, плевать: ты платишь, он везет. А на выезде документы проверяют, накладные.

– Забыл, где живешь? Если чечены у нас любой вопрос за бабки решают, я, тоже как-нибудь сторгуюсь.

– Так у нас, в натуре, ничего не останется, – Витька одолел приступ жадности. – Растранжирим сейчас последнее, а дальше откуда возьмем?

Глядишь, в самом деле грабить придется.

– Успокойся, – усмехнулся Самойленко. – Скоро отмучаемся, недолго уже осталось. Лично мне так кажется.

– Спасибо, утешил.

Вернувшись на место, Витек сразу натянул куртку на белобрысую голову – так страус прячет голову в песок. Глаза и уши работали у одного Ильяса. Сиверов мог бы отойти под благовидным предлогом. Всем уже стало ясно: правило, воспрещающее отлучки в одиночестве, слишком сложно теперь соблюдать.

Но Глеб не спешил оставить тех, в чьей способности к самозащите вовсе не был уверен. Дождался возвращения Николаича и Воскобойникова. Ди Каприо он несколько раз видел в деле – на мужика можно положиться, по крайней мере пару минут он гарантированно продержится.

– Ну как? – поинтересовался Ильяс.

– Там уже менты копошились вокруг тачки.

Мы хозяина в спину подтолкнули, а сами живо развернули оглобли.

– Что он придумает насчет глаза? Не поверят ведь, что вышел отлить и на ветку напоролся.

– По крайней мере, не заложит, не должен, – уверенно заявил Воскобойников.

Правда, уверенность быстро таяла. Не прошло и полминуты как он пробормотал, как бы в споре с самим собой:

– Не должен. Хотя… Самое хреновое в этой жизни, когда теряешь веру в людей. Если в себя нет веры, все кажется ненадежным. Как на болоте живешь.

– Где труп? – глухо донеслось из щели в уродливой маске.

Все настолько редко слышали голос Николаича, что в первый момент показалось, будто вопрос задал кто-то посторонний.

– Схожу гляну, как наш «менеджер» внизу договаривается. – тронулся с места Глеб, предоставляя Ильясу роль рассказчика.

Надо убедиться, что с сержантом спецназа все в порядке. Странное затишье царит на складе. Неужели противник слишком благодушно настроился в преддверии полюбовной сделки? Не хотят никого трогать поодиночке, чтобы взять разом, наверняка?

Лавируя между штабелями товара, Глеб приближался к металлическому трапу, быстро набирая номер пальцами левой руки. В трубке мобильника прозвучал гудок, потом отчетливо послышался знакомый голос, будто Федор Филиппович Потапчук находился совсем рядом. Генерал не тратил время на лишние слова:

– Для тебя две новости. Первая: если Тарасов вернулся, держи ухо востро. Это он отправил вашего Жору на тот свет. Вторая: радиоперехват показал, что из Чечни сюда пожаловала серьезная фигура – закрыть, наконец, вопрос.

– По Тарасову проблем больше не будет. Насчет фигуры – есть вероятность блефа.

– Два дня тебе на окончательный диагноз.

Уложишься?

– Постараюсь.

Глава 30

Со второго этажа на первый Глеб спускаться не стал. Высунувшись в проем, бросил взгляд вниз – на ворота в стене, отделенные друг от друга небольшими промежутками. Сейчас, в относительно теплую пору, все ворота были открытыми.

Обстановка прежняя: машины загружаются и разгружаются – без суеты, но достаточно оперативно. Никто не слоняется без дела, не перекуривает, не кучкуется ради пустой трепотни – непривычная в общем-то картина.

Низкорослой знакомой фигуры на кривоватых ногах нигде не видно. Всякое могло, черт возьми, случиться за это время. Сиверов уже собрался слезть вниз, хоть и не имел в голове четкого плана, как наводить справки. И вдруг откуда-то сверху раздался голос:

– Никак подстраховывать меня собрался?

Обижаешь, начальник.

Спецназовец уже успел переодеться в прежнее повседневное шмотье, повязать на голове неизменный черный платок. Поведал, что обо всем договорился за наличные. Нанял грузовичок, которому предстояло возвращаться порожняком.

– Мужик в Тверь поедет, ну я его и попросил завезти груз в тамошнее похоронное бюро.

– А дальше?

– Разберутся. Я накатал записку с именем-фамилией, положил в гроб. Найдут родню или за общественный счет похоронят.

– Потянут за ниточку, допросят водилу. Он ведь не будет молчать.

– Пока все закрутится, нас здесь уже не будет.

Сиверов упустил из виду, что машина может взять курс в сторону от Москвы. Вдруг местное УФСБ кинется само действовать, не спросившись на Лубянке? Люди иногда десятилетиями ждут подходящего дела, с которым можно выскочить на поверхность.

«Нервы у мужика не выдержали, – подумал Сиверов. – Написал с расчетом, что приедут, заберут. Надеется за решеткой пережить тяжелые времена».

Спецназовец уловил ход мыслей своего спутника:

– Очко у меня давно уже железное. Так давно, что ржаветь потихоньку начинает. В камеру я не пойду – не заслужил. И на помощь от этих гладеньких, при галстуках не рассчитываю. Они нас давно кинули. Если перебьем друг друга и передушим, им же легче будет. Сотрут соответствующий файл, и место освободится.

* * *

Время близилось к полуночи, к назначенному бандитами сроку. Сиверов был уверен в подвохе.

Как бы высоко боевики не оценили его способности, не привыкли они отстегивать столько человеку без кресла и без погонов. Засады не будет, у них, наверное, тоже есть пословица, что второй раз на те же грабли наступать не годится.

Новую подлость придумали. Но не идти нельзя.

Нельзя выходить из образа человека, на полном серьезе назначившего заоблачную цену. Раз назначил, значит должен верить, что ее реально могут заплатить.

Команда изгоев не спала. Никто кроме Глеба не знал о виновнике гибели Бубнова, и некоторые мучительно задавались вопросом: так ли уж виноват был замкомполка? Стоило ли дело убойного выстрела или нужно было потерпеть еще минуту-другую. Тарасов очнулся бы, понял, как далеко зашел… И почему все-таки никто не расслышал выстрела?

Тягостные размышления прервал Глеб. Он вышел на середину, держа в руках винтовку с оптическим прицелом.

– Оружие английское, глушитель чеченский.

Трофей, добыт здесь. Я не спешил говорить, но сейчас самое время. Мне опять нужно отлучиться – хочу, чтобы вы были готовы ко всему.

Спать сегодня ночью не рекомендую.

– А ты? – спросил Ильяс.

– Мне тут недалеко. Обещали за вас полмиллиона баксов, вот я и схожу, поинтересуюсь.

– Без прикрытия?

– Так проще.

Глеб уже все для себя решил. Его теперь интересовали исключительно водители погрузчиков.

Пристроившись в засаде, он дождется рано или поздно «почтальона» – того, кто подкинул второй радужный диск.

Как этот ублюдок оказался за рулем? Устроился позавчера на работу по липовым документам?

Или просто увел свободную машину из «стойла»?

Склады огромные, вряд ли все водители точно помнят друг друга в лицо.

«Улица» была достаточно широкой, встречные погрузчики могли легко разъезжаться. Глеб насчитал максимум пять машин в минуту, но были отрезки времени, когда не показывалась ни одна.

Время шло, пора уже было проявлять нетерпение, интересоваться содержимым пакета. Но он ждал и дождался… Так же тщательно выбрит, так же голубоглаз. Пожалуй, слишком красив для водителя погрузчика. Черт возьми, сзади тянется кто-то еще. И упускать нельзя, второй раз этот тип здесь не появится.

Сиверов спрыгнул со штабеля итальянской кафельной плитки – ее цвет и узор были обозначены яркой нашлепкой на каждой из упаковок.

Спрыгнул не на проезжую часть, а назад, в длинный узкий проем, подобный тому, где обосновалась команда. Здесь он был гораздо уже. Пришлось протискиваться вперед, стараясь не обозначить себя даже слабым шумом и не отстать от погрузчика.

Где-то удавалось пробежать десяток метров, где-то нужно было ползти. Где-то приходилось подтягиваться и так преодолевать препятствие.

Скорость погрузчика нельзя было назвать высокой, но все равно через минуту такого следования параллельным курсом Сиверов вымок до нитки.

Одновременно он напрягал слух, пытаясь точно определить наличие других машин на «улице».

Лишний попутчик, кажется, отстал. Свернуть было некуда. Остановился?

Слишком длинные и прямые здесь магистрали, трудно гарантировать отсутствие свидетелей где-нибудь вдалеке. Сиверов мог потерять важный темп, но все-таки стремительно вскарабкался наверх. Обернутый толем товар хранился здесь в деревянных решетках – достаточно было дважды ухватиться рукой.

Есть, черт возьми, лишний глаз. Далеко впереди, за перекрестком, разгружают какое-то дерьмо. Черт бы побрал эту суету, не склад, а муравейник!

Настойчивость рано или поздно приносит свои плоды. Неизвестно, держал ли в голове противник точный маршрут или просто «патрулировал» на всякий случай. Так или иначе, он свернул на перекрестке. Буквально через два метра что-то вырвало его из сиденья, затянуло в щель, как пылесос затягивает мелкий мусор.

Не стоило оставлять на виду бесхозный погрузчик. Сиверов всегда точно рассчитывал силу удара – в ближайшие четверть часа «почтальон» не очнется. Вероятность, что свои его обнаружат, тоже ничтожно мала.

Человек с тонкими губами и спокойными серо-стальными глазами сел за руль в униформе работника склада, уверенно продолжил путь.

Очень скоро он свернул еще раз, направляясь к дугообразному съезду вниз. Он примерно знал, где находятся гаражи, – на нулевом, подземном уровне. Здесь машины оставляют по окончании смены, здесь проводятся ремонт и профилактика.

Чтобы не создавать перерывов в работе склада, не было единых для всех смен – каждый выходил по собственному графику. Ни у кого из очевидцев не вызвало удивления, когда машина под номером «сто семнадцать» заехала на прямоугольник с тем же номером, обозначенным синей краской на бетонном полу.

* * *

Изображать полную невинность обезоруженному чеченцу не имело смысла.

– Не стрелял, никого не убивал. Я только водитель, поэтому поручили…

Он говорил по-русски без акцента. Похоже, учился где-то в России или работал.

– У меня свой интерес, мне твои подвиги до фонаря. Гонорар на месте?

– Должен быть там.

– Сходишь возьмешь. И принесешь мне в клюве.

– Никакой подставы, друг.

В ответ на «друга» Сиверову мучительно захотелось переломать бандиту нос. Но Глеб сдержался.

– Вот и сходи.

По лицу чеченца было видно – он ничего не знает наверняка. Так оно, скорее всего, и есть: о ловушке не сообщают на общем собрании, в лучшем случае два-три человека в курсе дела.

– Я все равно на тебя не похож.

– Почему? Рост такой же, комплекция. Волосы даже посветлее, но каши маслом не испортить. Короче, встал и пошел, – жестко закончил Сиверов.

Добрались до места вдвоем, не показываясь на открытых участках. Глеб уже мог различить в крайнем вертикальном ряду чуть сдвинутую картонную коробку. Где-то там пакет – под ней или сбоку. А может, внутри? Чеченцы щедро отмеряли время на пересчет и осмотр купюр.

Не здесь ли собака зарыта?

– Сперва сам пересчитаешь, потом мне отдашь.

– Потом ты меня пристрелишь, – чеченец решил затребовать хоть какие-то гарантии.

– Может быть. Зависит от твоих товарищей.

Если второй раз решили меня прокинуть, тогда точно пристрелю. А если там все в порядке, зачем мне твоя жизнь?

– Как ты меня распознал?

– Неси бабки – узнаешь. По моим прикидкам, твои шансы пятьдесят на пятьдесят.

«Почтальон» попытался еще покачать права, но Сиверов свои разъяснения закончил, теперь аргументом стал передернутый затвор. Покрутив головой, чеченец стал медленно сдвигаться в нужную сторону, до Глеба долетел шепот молитвы на арабском.

«Молись-молись. Может, понадобится. Как мне быть, если в пакете действительно окажется полная сумма?»

Сиверов вдруг осознал, что всерьез не рассматривал этот вариант и свои возможные действия.

Согласно роли надо выполнять требования и сматываться – зачем профессионалу-цинику рисковать дальше?

Трясущимися руками боевик вытащил прозрачный пакет из щели между коробками. Поднял вверх и показал Сиверову. Тот знаком напомнил: открыть, пересчитать. Руки по-прежнему тряслись – как только чеченец снял резинку с первой пачки, купюры веером скользнули на пол.

Он испугался. Вдруг этот русский с тонкими губами и безжалостным серо-стальным взглядом решит, что деньги он выронил специально – нырнуть за ними на пол и ускользнуть.

Застыл с виноватым лицом, ожидая указаний.

Подбирать или нет? Знаками робости и нерешительности Глеба трудно было ввести в заблуждение. Он знал, как быстро в случае чего происходят метаморфозы: трус с дрожащими поджилками оборачивается мясником, способным разделать человека, как баранью тушу.

Переместившись повыше, Сиверов дал добро.

Боевик восстановил пачку, попытался ее выровнять и начал считать, откладывая по одной купюре. Глеб не пытался внимательно следить за их мельканием, ему сейчас не важна была точная сумма. Почему враги выделили много времени на подсчет и осмотр купюр? Чтобы подчеркнуть свою честность в оплате? Или…

Чеченец вдруг замер, рассматривая очередной лист «зелени». Казалось, рука его интересует больше, поднес тыльной стороной к глазам. Отшвырнул вдруг всю пачку в сторону, открыл рот, чтобы закричать, но сил уже не было.

Распрямился, царапая ногтями воздух, будто видел вместо пустоты закрытую наглухо дверь.

Осел вниз.

Приблизившись, Сиверов быстро поставил диагноз. По коже обеих ладоней быстро расползались красные пятна. Пальцы уже опухли, и ногти посинели. Краснота полезла под рубашку, теперь ее продвижения уже не было видно.

Однажды Сиверов видел в горах Кавказа раздавленную змею, вполне безобидную на вид.

Змейка длиной сантиметров в семьдесят. Тонкая, с крохотной головкой, где явно не может уместиться ядовитый зуб.

Местный проводник объяснил, что это редкое чудо природы – змея выделяет яд всей поверхностью тела. Даже если взять в руки камень, по которому она недавно проползла, яд подействует.

Кожа мгновенно вздуется, распухнет, центральная нервная система подвергнется кратковременному, но мощному воздействию. У ребенка это может вызвать летальный исход. У взрослого человека – потерю сознания, после которой он несколько суток будет приходить в себя.

Глеб приложил ухо к груди чеченца – сердце билось. Слишком многое совпадает, чтобы отбросить воспоминание прочь. Достаточно было запустить несколько змеек в закрытый кейс или коробку с долларами, а потом аккуратно, в резиновых перчатках сложить их в пачку, перенести в пакет.

Скоро здесь будут боевики – захотят увидеть результат. И тогда очень кстати он поменялся одеждой с этим ублюдком. Надо только уложить его ничком сунуть головой в темный угол… Есть шанс, что противник поспешит воспользоваться долгожданным преимуществом и поверит – кроссовкам, истертым джинсам.

Глеб снова нагнулся, чтобы перевернуть бесчувственное тело, и невольно поморщился. Лицо покраснело и раздуло гораздо сильней, чем пальцы. Губы вывернулись наружу, глаза превратились в щелки, шею расперло до самого подбородка. С трудом верилось, что здесь возможен обратный ход, что этот шар из мяса когда-нибудь снова станет похожим на человеческое лицо.

Теперь чеченцы не сразу узнают, кто перед ними… Тут цепочка мыслей резко оборвалась, внезапное озарение будто холодным светом осветило все вокруг. Змеи – если они уже здесь…

Нет ничего удобнее! Запустить их, а потом собрать урожай.

Глава 31

Уходя, Глеб предупредил, чтобы на дежурство заступили, как обычно, двое. Не надо, чтобы противник видел чрезвычайные меры предосторожности. Двое на посту, остальные сидят тихо, готовые в любую секунду принять бой.

Он возвращался почти бегом, не забывая постоянными вспышками стоп-кадров отслеживать пейзаж вокруг – ущелья и лабиринты «планеты товаров». Наконец, добрался до Ильяса – тот едва не нажал спусковой крючок, только в последний момент идентифицировал Глебову личность.

– Рискуешь. Надо было договориться об условном знаке.

– Змеи. Не прислоняться, глядеть под ноги!

Ингуш не поверил:

– Какие змеи, откуда?

Глеб посмотрел так выразительно, что Ильяс невольно подался в сторону, отлип от боковой стенки дубового шкафа.

Не было времени уточнять что к чему, каждая секунда была дорога. Глеб сделал еще два больших шага по направлению к стоянке и вдруг увидел черный блестящий шнур. Шнур свисал с ручки дверцы – снятые с петель дверцы шкафов были связаны друг с другом и проложены гофрированным картоном.

Шнур вдруг скрутился в кольцо, потом развернулся снова. Дулом винтовки Сиверов сбросил ползучего гада на землю и припечатал подошвой.

Будь на нем другая обувь, давления хватило бы с избытком, чтобы расплющить змее голову.

Но подошва кроссовок была слишком мягкой, пружинистой.

Хвост змеи активно шевелился, задираясь вверх, норовя просунуться под брючину. Сиверов рывком убрал ногу и прищемил крошечную плоскую головку прикладом британского «Энфилда».

Оружие есть оружие, оно против всякого гада должно сработать.

Блестящий шнур отчаянно задергался.

– Здесь змеи.

Он подавил желание крикнуть – ребята находились в двух шагах, и обеспокоенное лицо Витька уже выглядывало из-за стопки поролоновых подушек.

– Все на ноги – только без паники. Ни к чему не прикасайтесь.

Предупреждение прозвучало вовремя. Отвратительные блестящие шнуры поползли отовсюду – если б не тревога, обязательно пролезли бы кому-то за шиворот, кому-то в рукав.

– Что за дерьмо? – процедил сквозь зубы спецназовец. – У этих абреков хуже, чем у Тараса, крыша поехала.

Схватившись за нож с широким лезвием, он резким движением полоснул по подушке, отсекая ближайшей змее голову. Остаток шнура свалился на пол и стал там извиваться на месте, закручиваясь в узел и раскручиваясь.

– Не успеешь ножом махать, – , бросил Глеб. – Гляди, сколько их запустили.

– Давить надо, – Воскобойников прижал днищем к полу бак, в котором летом варили уху.

Снова поднял – три раздавленных змеи уже не шевелились, но одна, полумертвая, прилипла к баку и раскачивалась, словно собиралась с силами.

– Гляди! – выдохнул подоспевший Ди Каприо.

– В жизни не видел таких. Из питомника, что ли? – майор пытался сохранить присутствие духа.

– Слишком высоко летал, а я эту нечисть знаю, – своими тяжелыми ботинками с ребристой подошвой спецназовцу удавалось давить ползучих гадов гораздо успешнее, чем Глебу.

– Нужен рывок, пока еще все на ногах стоим.

Сиверов теперь работал прикладом «Калашникова», им можно было ударять в полную силу, не опасаясь повредить хитроумную оптику.

– Только все разом, на счет три. Кто задержится, пусть пеняет на себя.

Витек успел забраться в центр круга товарищей, и теперь ему меньше всех остальных хотелось совершать рывок. Правда, возражений своих он высказать не успел. Одна-единственная змейка заползла на потолок. Не удержавшись там, свалилась точно на белобрысую голову.

Парень даже не завопил, захлебнулся собственным ужасом. Мигом обвившись вокруг шеи, шнурок скользнул на спину. Сиверов быстро разорвал майку, стряхнул змею прикладом и припечатал.

– Два, три! – дернул Витька за собой.

Люди уступили поле боя холоднокровным созданиям, и в этом ничего зазорного не было. Вырвались на чистое место, метрах в двадцати пяти от стоянки. Кто-то озирался, высматривая поблизости чеченскую засаду. Кто-то проверял свои подошвы, снимал и встряхивал куртку.

– Не слабо, – выдохнул Самойленко. – Оказывается, я еще могу чего-то испугаться.

Сиверов опустил Витька на пол. Шея у парня раздулась, глаза закатились. Но в отличие от чеченца-"почтальона" лицо и руки побелели. Глеб стал делать ему массаж сердца.

– В жизни не видел ничего омерзительнее, – майор ВВС присел на корточки и заглядывал во все щели, не веря, что где-то на складе есть еще свободное от змей место.

– Чего встали? – осведомился спецназовец. – Мы, вроде, не кролики, а там не удавы.

Еще один бросок – и оторвемся с гарантией.

Глеб настойчиво продолжал массаж.

– Оклемается, – уверенно пообещал Самойленко. – Знаю я этих тварей ползучих. Бабы есть такие – лягут с тобой, прижмутся и всю силу выкачают. Целый день потом еле ноги волочишь.

– Умер он, – Сиверов вытер ладонью лоб и на секунду прикрыл глаза.

– То есть как? – возмутился Самойленко. – От этого яда не умирают.

– Не от яда, от страха. Разрыв сердца.

– Посыпалась наша команда, – пробормотал Воскобойников.

* * *

Информация о трупе Тарасова в дорогом, красного дерева гробу своевременно поступила Федору Филипповичу Потапчуку. Генерал ФСБ распорядился сообщить родственникам. Если хотят, пусть забирают, если никто не проявит инициативы – похоронить бывшего замкомполка на Митинском кладбище.

Сержант армейского спецназа понятия не имел о задуманной ФСБ операции, поэтому не мог предвидеть, с какой оперативностью будут исследованы последние происшествия в районе складов. Уже через сутки после того, как Костромина отпустили восвояси, его привезли с «почетным эскортом» в здание на Лубянке.

Несмотря на просьбу Сиверова, недавний заложник раскололся быстро. Рассказал генералу обо всем, что видел на складе.

– За вычетом этого ненормального.., они называли его Тарасом.., остальные отнеслись по-человечески. Прошу вас учесть смягчающие обстоятельства: если б его не застрелили, он… – человек с двойным подбородком поежился, вспоминая, как твердый ствол ввинчивался в левый бок.

– Понимаю. Расскажите, как там вообще обстановка, что вы успели ухватить.

– За старшего там… На меня он, честно сказать, произвел сперва впечатление настоящего убийцы, хладнокровного. Так и случилось – он не стал брызгать слюной и вращать глазами. Никто толком ничего не заметил, все было кончено в течение одной секунды… Но прошу вас учесть, он реально спас мне жизнь.

– Русые волосы, рост примерно метр восемьдесят пять, тонкие губы, глаза серые?

– Совершенно верно. Когда я его увидел…

Подумал про себя: деньги вытянут до последней копейки и все равно потом убьют. Слава Богу, ошибся. Но этого сдвинутого… Без малейших колебаний… Никогда я не думал, что бывает именно так.

«Что творит Сиверов? – недоумевал генерал. – Беречь надо людей всеми правдами и не правдами, а он самосуд устраивает. „Проблем больше не будет“, – вот, оказывается, что он имел в виду. Хорош, гусь. Неужто не мог по-другому? Если так дальше дело пойдет, Халилу незачем будет сниматься с места».

– Еще раз прошу учесть, это был вынужденный шаг. Если бы меня освобождала милиция или ваши люди, без крови тоже не обошлось бы.

– Ладно, учтем. Как там – все нормально проглотили факт? Никто не кидался по горячим следам? Или, может быть, смолчал, но вы заметили явное неодобрение?

– Я находился в таком состоянии… Да еще этот подонок чуть глаз мне не выбил… Судя по разговору… Хотя, конечно, люди могут говорить одно, а про себя думать другое.

Выжав из Костромина максимум сведений, Потапчук отпустил его, строго предупредив о молчании. Бывший пленник вспомнил об аналогичной просьбе Сиверова, вспомнил серо-стальные глаза своего спасителя. Такой человек не забудет, не простит.

– Я вас очень попрошу. Если устроите облаву, не дайте никому уйти. Они поймут, что это я рассказал. Если даже один выскочит…

– Не беспокойтесь. Можете идти.

Оставшись в одиночестве, генерал вспомнил короткий телефонный разговор с Сиверовым. Какого черта он не признался, что Тарасова пришлось убрать? Чтобы не вдаваться в лишние объяснения?

Не так-то просто находиться среди морально надломленных людей, в гнетущей атмосфере – будто в подводной барокамере. Психика у Глеба крепкая, но у каждого свой предел. Может, человеку как воздух нужен был недельный отпуск.

А его опустили на мрачную глубину.

* * *

– Следом явятся люди, – произнес Сиверов. – Придут подобрать всех, как мешки с дерьмом.

– А что, их яд не берет?

– Они знают, как обращаться со змеями. Как вернуть туда, откуда выпустили.

– Одного поля ягоды, с полуслова друг друга поймут.

– Наверное, уже вернули. Иначе хоть одна да выползла бы в проезд. Абрекам не нужно, чтобы водилы панику устроили, созвали сюда охрану.

– Думаешь подождать? – спецназовец взглянул в лицо Глебу.

– Ждать долго не придется.

Их осталось пятеро. Готовый к любому повороту событий, Ильяс скрестил руки на груди. Николаич по своему обыкновению тоже хранил молчание, смотрел немигающим взглядом. Воскобойников безостановочно крутил головой и, казалось, не слышал последних фраз. Самойленко потуже завязал узел на затылке.

– Где ты переодеться успел? – спросил он Глеба. – Крутой прикид, только не похож ты на водителя погрузчика.

– Я и не стремлюсь. Мне главное было свое шмотье пожертвовать.

– А пол-лимона где? Даже фальшивыми пожмотничали отстегнуть?

– Да нет, они не жадные. Может, покажу потом издалека. Если обстоятельства позволят.

– Ну что, двинулись по-тихому назад?

– Пойду один, – сказал Сиверов. – Пусть думают, что кто-то только случайно уберегся от яда. Всем скопом сюда выползут, чтобы поскорей забрать добычу. Как первого завалю, им придется здорово подсуетиться. Открыть здесь стрельбу совсем не то же самое, что в Богом забытом пионерлагере.

– Отобьемся, – уверенно пообещал спецназовец всем, в том числе и самому себе.

– Должны, – согласился Воскобойников. – На три дня, на четыре. А дальше снова обложат.

– Вы не влезайте, ждите моего сигнала, – предупредил напоследок Глеб. – Вон тот, верхний ящик. Как продырявлю, значит можно – Ждите сигнала. Опять себе хочешь серединку торта отхватить? – нахмурился Самойленко. – Я бы тоже не отказался первым поиметь абреков. Может, жребий кинем? Хотя бы между нами тремя.

Кивком он указал на Ди Каприо, тот молча подтвердил свое согласие.

– Только без азарта, – негромко, но жестко ответил Сиверов. – Мочиловки устраивать не будем.

Почти минуту после его ухода все молчали.

Потом Воскобойников решил закончить свою мысль:

– Газом уже пытались усыпить, змей подсылали. Что еще? Сколько лет вели себя смирно, дышали через трубочку. И вдруг как на ладони. Куда ни сунешься, чеченцы тут как тут. Вроде запаха в воздухе после себя не оставляем. Или там у них особый нюхач появился?

– Они все те же. У нас что-то новое.

– Меня лично больше устраивает такая жизнь, как сейчас, – пожал плечами спецназовец. – Чем гнить по-тихому, лучше драться до последнего. Теплым меня все равно не возьмут…

По-вашему, лучше прятаться по углам и ждать, когда крыша, как у Тараса, съедет?

Разговор велся шепотом. Все понимали, как важно сейчас не подавать признаков жизни.

Глава 32

Распознали боевики переодетый в джинсы труп или нет, но приближались они осторожно. Сиверов поймал в перекрестье прицела самого левого – скуластого, в черной шапочке. Мягко нажал спусковой крючок.

Именно в такие, казалось бы, самые важные моменты, он выключался, думал о другом. Вот и сейчас прикинул, как объяснит сотоварищам правду. Механика уничтожения была настолько же привычной, насколько для дальнобойщика привычна езда по трассе. Как опытный водитель может позволить себе ехать на автопилоте, так и у Сиверова с момента появления цели включалась в голове четкая программа. Не стоило вмешиваться в ее работу, она давала гарантированный результат.

Самопальный глушитель снова подтвердил свое качество – на этих вещах боевики уже собаку съели и вполне могли бы отхватить первые премии на любой оружейной выставке. Сейчас звука выстрела никто не расслышал – ни свои, ни противник. Только глухой шум осевшего на пол тела заставил тех и других насторожиться.

Чтобы среагировать, бандитам хватило пары секунд. Но Сиверову на следующий выстрел понадобилось чуть меньше. Сместив ствол на нужный градус, он снова привел в действие отлаженный британскими оружейниками убойный механизм «Энфилда».

Бандиты залегли, укрыться на складе не составляло труда. Они уже уяснили: проблем осталось больше, чем просто переноска тяжестей. Сиверов спокойно ждал. Вокруг царила неразбериха, вызванная недавним спешным отступлением. Все пожитки команды, кроме оружия, остались на месте, включая рюкзаки, сигареты, цивильную одежду в пакетах, посуду и бак, очищенный от копоти летних костров.

Глеб внимательно прислушивался. Бандиты наверняка растянутся в кольцо, попробуют зайти с тыла. Лишь бы никто с погрузчиков не заметил их на свою голову.

Раздался странный звук. Сиверову не понадобилось долго размышлять, чтобы понять его природу. Это пуля прошла через много слоев поролона, вырвалась на простор и снова погрузилась в упругую среду.

Обернувшись, Глеб заметил слева от себя темное пятнышко с обгорелыми краями. Дырка осталась только на материи. Сам поролон внутри сжался под тяжестью верхних подушек, и канал, пройденный пулей, почти сразу захлопнулся.

Как профессионала, Глеба всегда интересовали мелкие подробности соприкосновения смерти со средой человеческого обитания. В памяти навсегда запечатлелись пузырящийся след пули в толще воды, аккуратные, будто на заводе отштампованные отверстия, оставленные свинцом на крыле новенькой иномарки. Это не помогало лучше стрелять, в своей работе он уже достиг потолка. Всего лишь наблюдения – яркие, отчетливые отпечатки реальности.

Сиверов не очень любил стрелять вслепую, угадывая по звуку местонахождение противника.

Ползет он или согнулся в три погибели, куда попадет пуля – в шею или в ногу? Ранить врага – убогая, не достойная специалиста работа. Все равно как в оперной арии тенор не вытянет на полтона верхнюю ноту.

Но все задание с самого начала было непривычным. При всем желании эту партию не просчитаешь до конца, не расставишь однозначные акценты. Хотя бы потому, что пришлось идти на компромисс со своими принципами.

Глеб выстрелил на шорох, не прикладываясь к прицелу, и услышал короткий вой, больше похожий на волчий, чем на человеческий. Тут вдруг пуля оцарапала нос, содрав тонкий лоскут кожи. Стреляли сверху, Глеб сразу определил откуда.

По закону подлости противник пристроился как раз за тем ящиком, продырявить который означало подать сигнал своим. Выстрелил и больше не высовывался, ждал. Этот боевик сразу ограничил свободу передвижений Глеба и оттянул на себя значительную часть внимания.

Сиверов собирался работать в одиночку. У него с «воинами Аллаха» получится почти беззвучный и предельно конкретный диалог. А вот ребята с «калашами» всех на ноги поднимут, и придется опять уматывать, бросать отличное место. Нет уж, все должно закончиться здесь…

Первым не выдержал Самойленко. Когда-то, в бытность сержантом, он четко знал, как важно досконально выполнять приказ. Но с тех пор утекло много воды. Он больше не состоял на службе, и ни за что не признал бы над собой нового начальника, хоть даже самого Господа Бога. Он готов был принять чужой план, но только до известного предела.

Сейчас он четко видел затаившегося стрелка, слышал те же шорохи, какие слышал Сиверов.

Указательный палец зудел, спецназовец уже, казалось, видел, как он расстреливает полный рожок, кроша абреков, как отработанным движением вставляет второй…

Пора. Он стал выбрасывать пальцы: большой, указательный, средний. Николаич сразу догадался, что это не счет врагам, а секунды до «старта».

Ильяс и летчик догадались чуть позже.

– Мать вашу!

Заработал один автомат, сразу же подключились другой, третий.

Не мариновать себя год за годом в безделье, не огрызаться отступая, как в последний месяц.

Самим напасть – внезапно и безжалостно. Дырявить врагов, как сито, всаживая каждому по пять пуль.

Тех боевиков, кто не попал под убийственный огонь, окатило контрастным душем – обжигающе-горячая кровь прилила к голове, но выступила наружу каплями ледяного пота. Кто-то попробовал отстреливаться. Кто-то разнес ближайший светильник на потолке, надеясь хоть немного сбавить суммарный накал, безжалостный, как в операционной.

Эта пуля перевыполнила план. Наверху заискрило, законтачили «ноль» и «фаза». Тут же сработала защита, и весь этаж погрузился в кромешную тьму.

* * *

Как только грянули первые очереди, паника концентрическим кругом распространилась по этажу. Кто-то из водителей резко разворачивался к съезду вниз, кто-то бросал погрузчик, рассчитывая больше на быстроту ног. Последние поступили правильно – возле съезда мгновенно образовалась пробка. От столкновений и крутых виражей товар сыпался на пол. Но это уже никого не волновало, в том числе менеджеров, посланных фирмами для контроля.

Все орали друг на друга, срывая голоса, но продолжалось это полминуты, не больше. Как только погас свет, народ мигом замолк. Стало ясно, что сматываться нужно любыми средствами, хоть по потолку.

Кроме боковых съездов вниз имелись еще двухмаршевые трапы, но ими никто никогда не пользовался и не вспомнил о них сейчас. Только несколько человек, оказавшиеся совсем рядом, кинулись к небольшим квадратным проемам, откуда слабо лучился свет нижнего этажа. Один попытался быстро сбежать, но споткнулся и покатился по металлическим ступеням. Двое других повисли на поручнях и спрыгнули вниз.

Невидимая волна распространялась не только на уровне третьего этажа, но и сверху вниз. Из-за огромных масштабов здания у ворот плохо расслышали отдаленный треск, но паника докатилась и сюда.

Стали отъезжать грузовики и трейлеры – бросив кто разгрузку, кто погрузку. Засуетилась охрана, таможенники заперлись и сами погасили у себя свет. Пошли звонки со множества мобильников. Никто не знал точно, что происходит, и сообщали самое разное: пожар из-за короткого замыкания, бандитская разборка, нападение террористов.

Генерал Потапчук, конечно же, держал под контролем общую ситуацию на складах. Он с самого начала не исключал такого поворота событий.

По логике вещей боевики не должны были поднимать шума в пределах Московской области, где подобные инциденты отслеживаются гораздо чет-" че, чем в глухой провинции. Но оставалось еще и другая сторона – команда изгоев.

Конечно, эти люди не испытывают к спецслужбам доверия. Они не станут просить о помощи.

Но если почувствуют себя окончательно загнанными в угол, могут сознательно поднять шум, чтобы помощь эту спровоцировать.

Сейчас важно все рассчитать, действовать взвешенно. Слишком вялая реакция вызовет у руководства боевиков такое же подозрение, как и слишком оперативная. Крупную рыбу в складах не отловишь, ее там просто нет. Лучший вариант – согнать к месту всех, кого можно, соорудить неразбериху и бардак. Для боевиков это будет выглядеть самой правдоподобной реакцией – пусть они еще раз убедятся, что команду изгоев никто не держит в качестве приманки на крючке.

Главное, полностью отсечь журналистов и телевизионщиков. Для них любой бардак как порция допинга, к нему они присасываются радостно, со сверкающими от возбуждения глазами. Где им знать о тщательно продуманных операциях – только следующее поколение раскопает скрытые подробности и пружины. Только допусти их к складам на пять минут. Будут гонять потом пленку с утра до вечера и без конца поливать «генералов» за «некомпетентность» и «непрофессионализм».

Высший профессионализм иногда состоит в том, чтобы до поры до времени его не демонстрировать.

…Через полчаса возле складов собрались пожарные машины и реанимобили «скорой помощи», милицейский СОБР в бронежилетах и большая группа сотрудников МЧС. Фээсбэшники тоже не скрывали своего участия – представитель их пресс-центра выдавал скупую информацию журналистам, возмущенным тем, что их не пропускают за оцепление.

"На третьем этаже внезапно началась стрельба, освещение отключилось из-за короткого замыкания.

Эвакуация из здания закончилась. Чеченскую версию сейчас не могу ни подтвердить, ни опровергнуть… О захвате заложников у нас пока сведений нет, однако специальные подразделения будут действовать с исключительной осторожностью. На случай пожара необходимые меры приняты…"

Внутри, по ту сторону оцепления, пожарники ругались с местной охраной. Складское начальство обещало подать в суд, если всю без разбора территорию складов зальют пеной. Федору Филипповичу не было нужды режиссировать происходящее – бардак сам набирал обороты.

* * *

Сиверов мгновенно подавил в себе ярость, вызванную ненужным грохотом автоматных очередей. Ярость – это роскошь, не всякий может позволить ее себе.

– Лежать! – крикнул он своим. – Отставить к чертям пальбу!

Продолжая в темноте огонь вслепую, они обозначат себя для противника грохотом и мерцающими языками из автоматных стволов. Передвигаясь же без стрельбы, могут ввести Глеба в заблуждение – сейчас он не даст гарантию, что отличит по силуэту чужого от своего. Лучше всего залечь и не рыпаться без крайней нужды.

Стены с оконными проемами были очень далеко, отсвет озаренного прожекторами асфальта сюда не добирался, умирал по пути. В абсолютной черноте все кроме Сиверова могли ориентироваться только на ощупь и на слух.

На возглас Глеба ответило с разных сторон несколько выстрелов. Потом настала тишина, доносились только слабые отголоски толкотни и сумятицы. Свои, кажется, поняли суть дела, притихли.

А противник? Пока тоже затаился. У кого нервы крепче?

Что-то дернулось, зацепило угол штабеля из коробок. Коробки посыпались, но Сиверов все-таки успел различить движение черного на черном.

Нечто овальное мелькнуло среди прямоугольных падающих контуров. Голова… В голову надо стрелять. Палец автоматически нажал спусковой крючок. Уже потом Сиверов отдал себе отчет, почему исключил возможность попасть в своего, как на сей раз сработала интуиция.

Еще несколько минут затишья. Пока команда готова следовать его правилам, даже рвущийся в бой сержант спецназа. Значит, есть шанс всех их вытащить без новых потерь.

Глава 33

Насчет Самойленко Глеб все-таки ошибся.

Спецназовец не подчинился чужим правилам, его ранили в живот. Из нападавших не ушел никто, но победители не могли себе позволить остаться на поле боя.

Из одного огромного помещения команда перебралась в соседнее, откуда уже эвакуировали всех работников склада. Затем спустились в подвальное помещение, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше.

Витька, успевшего уже окоченеть, положили в углу. Глеб бережно расстегнул на Самойленко куртку, задрал майку и увидел не одно, а два пулевых отверстия. Если печень у спецназовца там же, где у всех, одна из пуль попала точно в середину. Без медицинской помощи он мог скончаться в любую минуту. Ну а врачи, насколько Сиверов мог судить, имели один шанс из ста, чтобы вытянуть сержанта.

Сомнений не было. Глеб достал из кармана мобильник, стремительно набрал номер.

– Ни хрена себе, – для интеллигентного летчика это было достаточно сильным выражением. – Здесь, на складе позаимствовал?

Сиверов отрицательно покачал головой. Номер был занят. С досады ему захотелось разнести мобильник о стену.

– Не морочь себе голову, – пробормотал Самойленко. – Ты ж понимаешь, что мне каюк.

Окончен бал, погасли свечи. Это было задание, я угадал?

– Да.

– Кого-то хотят вытянуть?

Сиверов не считал больше нужным скрывать правду. Все, кто остался в живых, заслужили ее.

– Да.

Он снова набрал номер и снова не смог дозвониться. Взял плейер и дважды нажал кнопку «стоп» – вдобавок к точному указанию координат ушел «аварийный» сигнал – запрос срочно прибыть на место. Самойленко разрешил использовать его только в самом крайнем случае.

– Это как понимать? Ловля на живца? – пробормотал изумленный Воскобойников.

– Простите, мужики, – Глеб протер уставшие от напряжения глаза. – Не мог я сразу перед вами карты раскрыть.

– Я на любого готов был подумать, но только не на тебя, – признался майор ВВС.

– Что-то было у нас в аптечке обезболивающее.

Часть багажа группы осталась на месте. Ампулы нашлись, одноразовые шприцы – нет.

– Я мигом, – вскочил на ноги Ильяс. – Минута туда, минута обратно.

– Сиди, – остановил Глеб. – Туда уже СОБР вломился. Засекут твое «лицо кавказской национальности», мало не покажется.

Сломав несколько ампул, он вылил содержимое на обе раны.

– Держись, сейчас полегчает.

– Главное, запомни, – рябое лицо перекосило от напряжения. – У меня к тебе претензий нет.

– Я знаю, – сказал Сиверов, хотя меньше всего ожидал такого «отпущения грехов».

После третьей попытки он наконец услышал в трубке голос генерала.

– Люди уже на подходе. Что стряслось, с чего ты горячку порешь?

Объяснять, что здесь рядом умирает спецназовец, – это для начальства не аргумент. Оно мыслит другими масштабами. Винить его в этом все равно что винить машиниста поезда – почему его мало волнует износ колес.

С трубкой в руке Сиверов поднялся на первый этаж – так его быстрей увидят те, кто «на подходе». Не из Москвы ведь они сейчас выехали, должны быть где-то здесь, рядом. Товар лежал в полном порядке, только брошенные где попало погрузчики были явлением чрезвычайным. Бесконечное изобилие смотрелось теперь по-новому: как разного фасона обезболивающие средства, с помощью которых надеется забыться целое общество.

– Никакой горячки. Работа не загублена,. – сказал Глеб.

Он в самом деле так считал. Что случилось, то случилось. В любом случае операция подошла к рубежу, за которым все должно измениться. Даже если б на складе не случилось такого шума, нельзя больше повторять отработанную схему: эвакуация, выбор новой базы, попытка захвата. и дальше все по новой.

С каждым очередным повтором Сценарий теряет часть своей убедительности. Не может охота длиться слишком долго и оставаться незаметной для спецслужб. Не могут изгои ничего не менять в ожидании новой угрозы, кроме своего местонахождения.

– Я надеюсь, – голос Потапчука звучал спокойно, но сухо.

В распахнутые ворота въехало несколько машин. Появились люди – одни в камуфляже, другие в штатском. Кто-то нес носилки. «Одних мало будет», – подумал Сиверов. Поднял руку и развернулся – показать дорогу. Зазвонил телефон, Глеб забыл его отключить.

– Да?

– Приветик, – затараторил нежный голосок. – Что за фокусы, на фига ты отключаешь мобильник? Если не хочешь больше видеться, мог бы не темнить. Я не выброшусь из окна и благоверной твоей звонить не стану.

– Погодите, – поморщился Сиверов. – Вы кому звоните, Костромину?

– А вы кто? – девица наконец распознала разницу в голосе.

– По этому номеру он вам не ответит, вспомните какой-нибудь другой.

Уже не первый раз Глеб с головой погружался в очередное задание, и обычная жизнь мелькала неразборчиво, будто из окна состава, летящего вперед на максимальных оборотах. Если поезд вдруг тормозил, как сейчас, картинка мирной жизни с ее проблемами выглядела странной до абсурда.

* * *

Самойленко умер в больнице, на операционном столе. Остальных поместили в одну палату в соседнем корпусе – поколоть для профилактики витамины и прочие общеукрепляющие средства. Такая мера стала следствием встречи Сиверова с Федором Филипповичем Потапчуком. Глеб изложил свое видение вопроса:

– Боевики не должны узнать, сколько нас осталось на самом деле. Насчет Барскова они, допустим, в курсе. Про остальных – сомневаюсь. Никто в больнице не должен видеть, что из восьми осталось трое.

– Ты уверен, что со склада не уполз никто на животе вместе со змеями?

– Уверен. Если кто из чеченцев разглядел мертвого Виктора и успел оценить ранение Самойленко – они уже сами трупы.

– Трое из восьми… А себя ты почему не считаешь? Плоды твоей работы полдня фотографировали и полдня выносили. По-моему, по рейтингу ты вполне можешь заменить двоих.

Пообщавшись со внештатным сотрудником по прозвищу Слепой, Федор Филиппович Потапчук серьезно скорректировал свою первоначальную оценку проделанной работы. Глеб не выгораживал себя, наоборот – ругал. Он не имел права растерять больше половины группы. Должен был заранее предвидеть безумие Тарасова. Одним только этим он сберег бы жизни троих – самого Тараса, Бубнова и Кормильцева.

Это было не самобичевание, а трезвый анализ происшедшего. Упущений вроде бы хватало, но гнев Федора Филипповича постепенно спадал по мере того, как генерал слушал Сиверова.

– Да все они неуправляемые, все на грани нервного срыва. Еще чудо, что ты сохранил троих.

Слушай, а эти змеи? Почему никто в Управлении ничего о них не знает?

«Чаще надо посылать людей в командировки на Кавказ», – подумал Сиверов. Но вслух ничего не сказал. Потапчук мог принять это и на свой счет.

– Могу составить что-то вроде справки.

– Накатай, будь добр. Мало ли где они еще этих тварей выпустят. Твои полмиллиона долларов сейчас проходят обеззараживание. Товарный вид они, конечно, потеряют. Фальшивка качественная, на черном рынке такие хорошо продаются. Это тебе не резаная бумага для «кукол».

– Думали обратно забрать.

От оценки сделанного перешли к ближайшему плану действий.

– Пусть отведут нам две соседние палаты с общим санузлом. Никаких медсестер, мы сами друг о друге позаботимся. И врач только один, из нашего управления. Чеченцы обязательно постараются справки навести… Мне тоже надо поспешить, сутки остались.

– Ты о чем, о нашем радиоперехвате, о последнем госте из Чечни? Да это срок был нереальный. Ты ж видишь, я многих деталей не знал.

Не волнуйся, найдем кого озадачить.

– Оставьте уж мне, Федор Филиппович. Я как тот боксер, что до двенадцатого раунда имел право только защищаться. Он долго терпел, прижатый к канатам. Теперь гонг на двенадцатый, и он совсем не хочет, чтоб его в последний момент убрали с ринга.

* * *

Просьба Сиверова была исполнена. Им отвели в больнице блок из двух четырехместных палат с общим санузлом. На окна повесили плотные шторы, возле дверей в коридор поставили охрану.

Первые несколько часов каждый лежал на своей койке, глядел в побеленный потолок. Каждый видел свой, особенный белый цвет. Летчик – белизну кучевых облаков, молодой ингуш – снег на горном склоне. Человек с искусственным лицом – белую наволочку: не из тех, что были здесь на подушках, а другую, из прошлого.

Глеб Сиверов, по прозвищу Слепой, видел гладкую, безжизненную белизну, похожую на белизну пластикового покрытия. На этой ровной поверхности проступала схема его ближайших действий.

– А там для кого места держат? – прервал наконец молчание Воскобойников. Он имел в виду вторую палату в блоке, где на кроватях ожидало чистое белье, блестел свежепротертый линолеум на полу.

– Никто не должен знать, сколько нас реально осталось, – объяснил Глеб. – Кроме Яна охрана никого не пропустит. А Яну доверять можно.

Врач уже провел осмотр, оставил витамины и другие таблетки, сообщил, что всем нужен укрепляющий курс. Лицо Яна Давыдовича, с пухлыми губами и мохнатыми бровями, словно создано было природой, для того чтобы выражать собой оптимизм, поднимать настроение, даже безнадежным больным.

Он сыпал прибаутками, но Сиверов отчетливо различал скрытую озабоченность. Расслабление после длившегося годами напряжения опасно уже само по себе. Самый крепкий организм в этот момент приоткрывает двери для любой хвори, которая случайно пролетит мимо. А если расслабление сочетается с депрессией, ощущением пустоты, опасность для здоровья возрастает…

– Никто не должен знать? – переспросил летчик. – Теперь понятно, почему в коридоре было пусто.

– Не знаю как для вас, а для меня самое худшее – милостыня от ФСБ, – глядя в потолок, проговорил Ильяс. – Я готов был к тому, что всех нас рано или поздно используют по второму кругу. Но не хочу принимать подачки от этой конторы. Чистая палата, свежее белье, даже унитаз сверкает. И еще вот это.

Двумя пальцами он брезгливо оттянул от груди клетчатую рубашку.

Стандартные пижамы их надеть не заставили, но прежнюю одежду пришлось снять во имя поддержания больничной чистоты. Выдали другую, из магазина – нейтральную, не слишком яркую.

Одежду, в которой легко затеряться в толпе.

– Чего же принимал? – вяло удивился Воскобойников. – Насильно бы не заставили.

– Глебу не хочу портить дело. Когда-то для меня гордость была на первом месте. Только зачем с осанкой всадника прыгать верхом на деревянной палочке? Если под тобой конь, тогда и выпячивай грудь. Лично мне терять нечего, я мог бы сейчас послать ФСБ подальше. Но пусть сначала Глеб все доведет до конца.

– Я оценил, Ильяс, – лежа на спине кивнул Сиверов. – Тебе трудней всего было переступить.

– Я на спасибо не напрашиваюсь. Не стал бы вообще заикаться, просто разговор зашел.

Воскобойников тяжело вздохнул и присел на кровати.

– Хочу показать. Проносил с собой столько времени. Несколько раз хотел уже вытащить, но что-то мешало, не до того было. Он выложил на тумбочку цветную фотографию, глубоко вздохнул, будто набираясь храбрости. Потом взял ее в руки и встал посреди палаты, держа перед собой. На снимке зеленела трава, сидели обнявшись взрослая женщина и девочка – обе с букетами полевых цветов. Летчик не стал объяснять, кто это такие, и без того было ясно.

– Взял бы на память общую, чтоб все втроем поместились, – заметил после паузы Ильяс.

– Не надо, на свою физиономию мне совершенно не хочется смотреть.

Майор вернул фотографию в жесткую обложку от блокнота и спрятал в карман.

– Что еще хочу сказать… Моя семья… Мы обязательно будем вместе. Вот еще почему я не показывал столько времени. Я хотел не просто показать, хотел произнести эти слова. Но не мог, язык не поворачивался. А сейчас смог, сейчас верю.

Он лег к себе на койку и снова устремил взгляд в потолок.

– Я ведь хотел с собой покончить. Был такой момент. Я не знал точно, сколько тогда людей погибло в доме от ракеты. Каждую ночь снился ребенок без лица, непонятно мальчик или девочка. Потом снился суд. Я стою с повязкой на глазах, ничего не слышу, только шорохи и скрипы. Не могу понять, сколько народу вокруг. То ли я в огромном зале, то ли в подвале. Наяву, конечно, сразу почувствуешь, а во сне непонятно. Стою и пытаюсь оправдаться. Ссылаюсь на приказ, на погрешность системы наведения и чувствую, что вру. Хотя на самом деле так и было.

"Всякое случалось на той войне, – думал Сиверов. – С бандитами воевало не небесное воинство под командой архангелов Михаила и Гавриила.

Воевали разные люди, и судьба иногда играла пошулерски. Многие до сих пор волокут за собой груз вины, не хотят прятаться за чужой спиной.

А бандит в отличие от солдата творит зло сознательно, да еще с садистским наслаждением снимает все на видео".

– Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, – глухо произнес Николаич. – Не хочу быть умнее других, молчать и слушать. Никакой я на самом деле не контрактник и не вытаскивал меня никто из горящего «винта».

– То есть как? – обернулся Сиверов. – Мне в ФСБ на тебя документы показывали. Жиденькая, правда, папочка, всего два листа. Но все подтверждается.

– Фуфло там, в папочке. Кто помнит Казимирова, из олигархов первого призыва? Я у него с девяносто второго года в службе безопасности работал. Всякое случалось: угрожали, шантажировали.

Приводили угрозы в исполнение…

Никто в команде еще не слышал от этого человека такой длинной речи. До сих пор он был единственным, кто хранил полное молчание о своем прошлом. В отличие от Воскобойникова он оставался и теперь спокойным, говорил размеренно, без всякого выражения. Будто человеческую речь когда-то давно записали на старый магнитофон, начисто обрезавший «верхи» и «низы».

И звучала запись.

– Я был на хорошем счету. Потому и поручили разобраться с большим человеком. На тот момент он чуть было не перехватил у Казика весь алюминий. Мне сказали, он будет один. Но если окажется вдруг лишний свидетель, надо убрать.

Было утро. Он лежал в постели с молодой девчонкой. Завтракали с подноса и смотрели телевизор.

Ему я вышиб мозги, а в нее не смог стрелять.

Странная у него была башка, там кровь будто кипела под давлением. Как шарахнуло из дырки фонтаном – стенку забрызгало, постельное белье, лицо девчонке. Она визжать стала, и я ушел.

На следующий день дала показания и в точности описала все мои приметы. Казимиров, само собой, сделал меня козлом отпущения. Решил, что на меня обязательно выйдут и я могу всех сдать. Я чудом успел уйти живым. И началась игра в кошки-мышки… Не хотел делать операцию. Но дважды они меня чуть не достали, последний раз в гараже.

Там бензина до хрена было, я запалил огонек и выскочил. Эти заживо спеклись, я тоже обгорел, особенно лицо. Пришлось натягивать кожу с задницы на то, что вместо лица осталось. Заодно купил себе подходящую биографию. Дальше Кормильцев подвернулся. Я рассудил здраво: прятаться надо среди себе подобных, овце среди овец, змее среди змей. Вот и решил приклеиться к команде. Правда, чечены теперь считают меня худшим из всех – другие не пытались изменить внешность, а я пытался. Не знаю, какую вину они мне приписали, и знать не хочу. Когда с двух сторон тебя хотят ухватить, мозги уже не так кипят.

Две заразы на одном человеке не уживутся.

От двух болезней дважды не помрешь, даже если они смертельные. Наоборот, наш человек клин клином привык вышибать. Дед мой в деревне двусторонним воспалением легких болел. Так он решил лечиться самогонкой. Напился – полез на крышу антенну для «ящика» поправлять. Поправил… От конька до земли метров шесть было. Два дня шевельнуться не мог, зато кашлять перестал и температура спала. Через два дня встал здоровешенек и дрова пошел колоть. Ни переломов, ни воспаления легких.

Сиверов приблизился к плотным занавесям, заглянул в тонкую, как лезвие, щель. За окном уже начало смеркаться. «Источник» должен сообщить чеченцам, куда увезли команду со складов.

Еще раз посмотреть на дело их глазами. Все вроде выглядит правдоподобно. В ФСБ для очистки совести приставили к изгоям своего человека и не считали нужным их отслеживать, тратить много времени на отработанный материал. Но слишком много шума наделала перестрелка на складе. Теперь у Лубянки появились вопросы. Команду будут допрашивать оптом и в розницу.

«Свой человек» тоже даст им показания. Он-то, конечно, не расколется, ничего не расскажет о своем сумасшедшем торге – новой разновидности «русской рулетки», когда игрок не просто раз за разом подставляет голову под пулю, но еще надеется на этом крупно заработать.

Сиверов представил, как ненавидят его сейчас охотники-абреки. Гораздо больше, чем остальных. Сколько уже раз он ускользал в последний момент. Интересно, как они называют его между собой? Русским шайтаном? Нормальное прозвище, он бы не отказался присовокупить такое к своей кличке.

Надо еще выждать. С наступлением темноты кто-то здесь обязательно появится. Чеченцы лишний раз убедились, что ФСБ не играло с ними в хитрую игру. Вести ее так упорно в течение месяца, чтобы потом так грубо и топорно прервать – после первого же короткого допроса открыто забрать команду в ведомственную больницу? Если б изгои выполняли роль наживки им бы дали уйти в неразберихе.

Для большинства чеченцев, мирных и не очень, русские – это люди, которых постоянно бросает от одной крайности к другой. Когда Грозный был полной чашей, никого в России не волновало, что там происходит. Когда все в городе разграбили бандиты, он вдруг приобрел для Москвы большую ценность. И не только Грозный… Федералы брали горные аулы, не считаясь с жертвами, потом вдруг отводили войска за Терек, когда никто им реально не угрожал. Сдавали побежденным плоды своих побед. Позволяли отрядам джихада залечить раны, заново экипироваться, пополнить ряды наемниками со всех концов света. И начинали войну по новой, с нуля.

В эту схему необъяснимой для чеченцев непоследовательности теперешнее поведение фээсбэшников, вполне укладывалось. Бросили команду на произвол судьбы, потом приставили человека, потом снова забыли, и вот теперь накатила очередная волна милосердия – поместили подлечиться в больницу. Кто-то ранен, у кого-то обострение язвы, кому-то нервы надо успокоить. Сейчас будут обследовать найденные на складе трупы, дополнительно уточнять у команды обстоятельства. "К «шайтану» у начальства обязательно возникнут вопросы, – продолжал Сиверов думать за противника. – Но русский хитер, знает уже, как выкрутиться. Привести в исполнение угрозу, разоблачить его двойную игру? Стоит ли?

В нем главное препятствие на пути к цели, но в нем же – главный шанс на успех".

Глава 34

Обычно Сиверов мог просчитывать ситуацию на много ходов вперед. Но отношение людей из команды стало для него неожиданностью. Начиная с последних слов Самойленко и заканчивая неожиданной откровенностью Ди Каприо. Казалось, именно эти люди должны быть непримиримее к обману, чем кто-либо другой. Из шкурных интересов их обманывают или из ведомственных – для них это не должно иметь значения.

Но прояснение больного вопроса словно позволило уцелевшим распрямиться в полный рост.

За годы лишений они, похоже, поняли одну важную вещь, которую Сиверов когда-то тоже осознал со всей очевидностью. Если тебя используют – это еще не самое страшное.

Человека постоянно используют с большей или меньшей долей цинизма. Мирная жизнь в этом мало отличается от военной. Злишься, проклинаешь, пытаешься сломать этот чертов механизм, и вдруг – ты выпал из него, ты полностью свободен. Не нужен больше никому. И вот тогда начинаются действительно черные дни…

Глеб попрощался с товарищами, пообещал вернуться. Вышел из палаты в коридор, охране было приказано не чинить ему препятствий. В остальном они имели четкое предписание: кроме Сиверова порог туда и обратно мог переступить только Ян Давыдович и никто более. Ведомственная больница охранялась по высшему разряду, впервые с начала операции Сиверов не беспокоился за ребят, и руки у него были полностью развязаны.

Оружием он собирался воспользоваться, но не трофейной винтовкой «Энфилд» – ее пока пришлось сдать. В коридоре человека с тонкими губами и серо-стальными глазами заметили дежурные медсестры и даже один беспокойный пациент.

Но никто не видел, как он попал на плоскую, залитую битумом крышу. Как примостился за невысоким парапетом, выложенным кирпичами по периметру.

Здесь его ожидало оружие. Оно имело вид пистолета с необычно длинным и тонким дулом. И представляло для жизни людей в городе не больше опасности, чем «фоторужье» для экзотической птицы в джунглях.

Чуть выше рукоятки находился разъем для «пальчикового» штекера. Провод оканчивался наушниками. Громкость регулировалась колесиком на «пистолете», его легко было поворачивать большим пальцем.

Не поднимая головы над кирпичным выступом, Сиверов выставил тонкое дуло, слегка поводил им из стороны в сторону. Спецтехника из арсенала ФСБ позволяла прослушивать звуки на достаточно большом расстоянии, если только между приемником и источником звуковой волны нет кирпичных и железобетонных преград.

Требовался определенный навык, чтобы уберечь от перегрузок барабанные перепонки. Поймав слабый голос издалека, приходилось регулировать громкость до максимума. Но небольшое дрожание «инструмента» уводило фокус на несколько градусов в сторону. В наушниках мог зазвучать совсем другой, гораздо более близкий шум. В этот момент децибелы иногда подскакивали слишком резко.

Твердая рука не менее важна для стрелка, чем острый глаз. Спокойная хватка Сиверова всегда четко фиксировала цель. Сейчас, когда целью стал звук, приходилось, что называется, ловить черную кошку в темной комнате, полной всякой другой всячины.

Ведомственную больницу давно уже собирались перевести за город. Стройку завершили, но с внутренней отделкой и прочими мелочами дело продвигалось медленно. Сиверов никогда не пользовался льготами и понятия не имел о причинах пробуксовки.

Старое здание, построенное в начале семидесятых, располагалось на юго-западе столицы в окружении разномастных домов. К счастью, высоток поблизости не было – на крыше семиэтажки Сиверов мог чувствовать себя достаточно спокойно, не опасаясь, что его увидят сверху.

Многое зависело от того, какую информацию успели нарыть боевики. Узнали они этаж и номер палаты? Тщательно занавешенные окна выходили на ту же сторону, что и служебный непарадный вход.

Именно с этой стороны и пристроился Глеб.

Градус за градусом поворачивая щуп, он медленно исследовал пространство. По приезде в больницу он запомнил ближайшие окрестности. Сейчас, не глядя, представлял, во что «упирается» сфокусированное излучение – стена средней школы приблизительно на уровне первого этажа.

«Устал я греться у чужого огня. Но где же сердце, что полюбит меня?..»

Доносится ария из оперетты – это сторож слушает радио. Неплохая слышимость, если учесть, что звук ловится всего лишь по вибрации стекол.

На этой точке задерживаться пока не стоит.

Дальше, дальше… Дальше странные вспышки гула. Ясно, автомобильные двигатели. Обычно шум медленно нарастает и спадает, но при такой избирательности искусственного уха машина даже на скорости шестьдесят километров в час мгновенно проскакивает мимо фокуса.

Значит луч выскочил за угол стены, и в наушниках – проезжая часть улицы. В гулком хлопке можно расслышать даже хлюпанье лужицы, раз за разом разбрызгиваемой колесом. Что там еще?

Стоят ли у обочины припаркованные автомобили?

Да нет, не станут чеченцы так рисковать, они все-таки понимают, что это не обычная больница.

Сиверов вернул тонкое дуло назад, к зданию школы. Чуть приподнял его на уровень верхних этажей. Тишина, безмолвие. И вдруг два юных голоса – объяснение в любви. Остались в здании допоздна или сейчас только пролезли тайком от сторожа?

Тенью скользнуло по изнанке прикрытых век лицо Ирины в обрамлении черных волос. Как она сейчас? Начались дожди, и ей, наверное, тоскливо одной в загородном доме.

Генерал Потапчук неспроста доверил Сиверову продолжение операции. Слепой умел оставаться слепым и глухим по отношению ко всему, что размягчает душу. Только изредка разрешал себе всплыть на поверхность, ухватить земного воздуха и земного солнца. Неизмеримо больше времени проводил на глубине, где существовала только цель.

Он закончил проверять окна и крышу школы.

Но это не значило, что можно поставить на ней штамп «проверено». Если чеченцы используют одного человека, его можно не засечь. Сидит неподвижно, застыл в ожидании. И стул под ним скрипнул секундой позже, чем невидимый электромагнитный луч пронзил классную комнату, свободно пройдя через двойное стекло. Или секундой раньше – без различно.

Продолжай – терпеливо, тщательно.

Время от времени Сиверов повышал чувствительность – в наушниках слышались шелест листьев, хлопанье крыльев одинокой птицы, кошачье мяуканье. Даже капающий плохо закрытый кран в чьей-то квартире. Ночь говорила на своем языке, но ничего пока не хотела сказать по делу. Сиверов прополз вдоль выступа ближе к углу здания и примостился там для нового сеанса зондажа.

Только к половине третьего ночи Глеб поймал человеческое дыхание. Оно стало отчетливым лишь тогда, когда регулятор громкости снова был переведен на максимум.

Почему бы человеку не дышать, что в этом подозрительного? Дыхание оставалось мерным и ровным, но человек явно бодрствовал. При этом не двигался с места, не производил никакого другого шума.

Что может делать среди ночи человек в полной неподвижности? Если вдуматься, вариантов много.

Может смотреть ночной канал с выключенным звуком, может мечтать, глядя в потолок. Или курить, пытаясь осмыслить свалившиеся за день проблемы.

Курение отпало почти сразу – судя по ритму вдохов-выдохов, неизвестный не затягивался и не выдыхал дым. Более того, дыхание говорило, что человек не расслаблен, он занят каким-то делом, требующим предельной концентрации внимания.

Сиверов вдруг заметил, что дышит синхронно с незнакомцем. И тут его осенило: вполне возможно, этот человек тоже занят прослушкой. Он, конечно, внимателен, но задача у него легче.

Двигать «щупом» не надо, потому что окна давно найдены.

* * *

В ФСБ давно отдавали себе отчет, что боевики экипированы лучше российской армии и российских спецслужб. Конечно, у них нет авиации, танков и ядерного оружия. Но для ведения локальной войны все необходимое на руках, в том числе и полный «джентльменский набор» для сбора информации.

Определив примерное местонахождение незнакомца, Сиверов быстро покинул свой пост. Аккуратно выбрался из больницы и обходными путями стал приближаться к жилому дому с кафе и почтой на первом этаже.

Совсем недавно откровенный рассказ Ди Каприо вызвал у него отчетливое опасение. Глеба трудно было считать обычным сотрудником ФСБ: он всегда оставался одиноким, независимым. Не желал толкаться в коридорах Лубянки, карабкаться по ступеням служебной лестницы со скользкими и не всегда чистыми ступенями.

Он плохо разбирался в последних веяниях, в характере нового начальства. Кто его знает, какие сейчас нравы в ФСБ, прослушивают ли здесь своих? Если да, возможно, все палаты успели оборудовать «жучками». А если нет – могли поставить специально для новоприбывших.

На всякий случай в середине рассказа он сделал знак Ди Каприо – осторожней, не время сейчас быть до конца откровенным. Но того уже понесло, не мог остановиться. Глеб все-таки написал на листке: «Придержим языки на всякий случай».

Показал всем, как Воскобойников показал семейное фото.

Возражений не последовало, но слишком близко к сердцу предупреждения не приняли. Прослушка никого особо не пугала. Перед уходом он подумал, что и чеченцы в состоянии позволить себе такое удовольствие…

Глеб разглядел незнакомца в глубине темного кафе, где стулья громоздились на столах ножками вверх. Не различимый с улицы для людей с обычным зрением, он действительно оказался почти зеркальной копией Слепого. Щуп, в два раза более длинный, чем у Сиверова, был четко нацелен на нужное окно. С такой штукой не составляло труда уточнить номер палаты. Окна в одном здании – проверить проще простого. И голоса не нужно угадывать – по разговору быстро выяснится, на тех попал или нет.

Когда враг начал свою работу? Что успел услышать? О чем они вчетвером вели в палате речь?

Ильяс сказал: «Не хочу портить Глебу дело, пусть сначала все доведет до конца». Лучше бы он этого не говорил.

Выходит, не надо было торопиться раскрывать перед ребятами истину? Еще не известно, какое продолжение последовало после твоего ухода.

Может, и теперь не умолкли – сна ни в одном глазу?

Глеб взглянул на больничный корпус. Свет горит только у дежурных врачей и медсестер. Но у них в палате слишком плотные шторы, он сам попросил такие повесить. Как там сейчас? Каждый по-прежнему на своей койке, глядит в потолок воспаленными от бессонницы глазами?

Человек в наушниках словно твое отражение в толстом витринном стекле кафе со следами начинающегося дождя. Его можно убить, можно взять живым. Если Халил действительно прибыл на место, этот тип подскажет, где искать эмира.

А если нет? Тогда операция окажется на грани срыва.

Глава 35

До истечения отведенного генералом срока оставалось еще три часа, но человек по прозвищу Слепой уже готов был дать свое заключение.

– Халил пока еще далеко.

– Уверен?

– – Их старший докладывал кому-то по спутниковому телефону. Если б Халил сюда заявился, в такой дальнобойной технике не возникло бы нужды.

…Сиверов терпеливо ждал, пока сеанс прослушки подойдет к концу, пока уставший за ночь чеченец снимет наушники, помассирует кончиками тонких пальцев виски и покинет кафе. Глеб последовал за ним и в конце концов оказался у недостроенного коттеджа на двадцать втором километре Минского шоссе…

– Неужели не сдвинем эмира с места? – спросил сам себя Потапчук. – Или врут наши осведомители насчет его характера? Ты не понял, кому звонили?

– Они подстраховались, включили громко музыку. Тут нужно было другое оборудование, чтобы вылавливать разговор на частоте.

– Ну и какую музыку эти ребята предпочитают? Танец живота?

– Рэп. Причем на французском. Не знаю, для маскировки или действительно нравится.

– Хорошо живут, весело.

– Будет еще веселее, я им устрою танец живота.

– Поставить там для начала хорошую аппаратуру? Местность позволяет.

– Давайте не будем их тревожить лишний раз.

Вдруг потом окажется, как в моем случае, – будут в сотне метров друг от друга сидеть люди с одинаковыми приборами.

– Кстати, что ему удалось узнать, коллеге твоему?

– Похоже, мы с ним ночью заступили почти одновременно. Надо отдать ребятам должное: они выдавали в час по чайной ложке.

Глеб вспомнил, как утром, надежно замаскировавшись возле коттеджа, выслушивал отчет «слухача» старшему о проделанной работе. Одной рукой направлял в окно щуп, другой – ствол пистолета с глушителем.

Занавески были жиденькими – временные обитатели коттеджа не хотели вызывать подозрений, отгораживаясь слишком откровенно. Сиверов различал две сидящие за столом фигуры и готов был сразу выстрелить, если б «слухач» начал пересказывать слова Ильяса или нечто подобное.

После первых минут отчета он уже понял, что в этот раз пронесло – важную новость «слухач» сообщил бы сразу…

– Никто не просек, что голосов в палате раз-два и обчелся?

– Им и в голову не пришло, что наши ряды настолько поредели. Слухач предположил, что остальные уснули.

– Хорошо, если так. Но долго мы блефовать не сможем. – Потапчук выглядел озабоченным.

– По идее, у ФСБ должно возникнуть много вопросов. Чеченские трупы на складе – вполне достаточный повод.

– Троих мы отпустим быстрее, остальных якобы придержим. Троих они не станут брать, подождут, как решится вопрос с остальными.

– Кто-то сюда явится. Не знаю, Халил или нет, но кто-то явится.

– Расклад сейчас гораздо хуже, чем в начале операции. Мы пожертвовали людьми…

«На самом деле ими пожертвовали гораздо раньше, – подумал Сиверов. – Филиппович знает это не хуже меня. Но сейчас у него по программе не посыпание головы пеплом, а сухой разбор полетов».

– Есть идея. Но она о двух концах – либо Халил наш, либо придется все начинать с нуля.

– Я был о тебе лучшего мнения. Мы не в казино, Глеб, чтобы ставить все на зеро.

– Мое дело предложить.

– Давай тогда покороче.

* * *

Заседания Верховной Шуры проводились в среднем два раза в месяц. Халил присутствовал на них, считая нужным пока соблюдать ритуал.

Он видел усталое, с потухшими глазами лицо Масхадова. Живой труп, он давно уже внутренне сдался, и звание президента его явно тяготит. Видел бледное, заросшее волосами лицо Шамиля.

Человек потерял связь с реальностью, живет все еще в прошлом десятилетии, когда фокусы типа Буденновска могли сработать.

Тогда, в Буденновске, одни «совки» противостояли другим. Басаев был ничуть не лучше тех, с кем он вел переговоры. Сейчас в России у власти совсем другие люди, а Шамиль вытащил из нафталина старый трюк – захватить заложников ради вывода войск. Что за убожество! Кто помешает русским вывести войска, а потом начать ковровые бомбардировки? Выведут и снова введут.

Уложат еще десять-двенадцать тысяч и снова возьмут Гудермес, Бамут, Грозный.

Не надо больше ничего просить, ничего требовать. Не надо угрожать, нужно делать дело.

Без позирования перед камерами и красивых нарядов молча заложить взрывчатку и подорвать – пускай разгребают.

Осиные укусы могут свести с ума большого зверя. И, может, не стоит зацикливаться только на взрывах? Легче иметь в своем арсенале крохотную пробирку, чем килограммы тротила. Как джинны из бутылки, оттуда вылетят чума, холера, вирусный менингит и прочие «прелести». Московский водозабор слишком велик, его невозможно эффективно охранять.

В Москве вообще надежно защищен только Кремль. Даже если сгонят в столицу ОМОН и воинские подразделения из других областей, введут тотальный контроль, огромный город все равно не обезопасить полностью. Ту же заразу можно распространять как угодно, вовсе не обязательно через питьевую воду. Заражать крыс, бродячих собак и выпускать их на волю. «Терять» зараженные игрушки.

Обяжут всех ходить с паспортами – нужным людям можно сделать фальшивые. Будут проверять на акцент – и эту проблему можно решить. Выгонят обратно в Чечню всех чеченцев, обосновавшихся в России? Отлично, приползет всеми правдами и не правдами свежее, злое пополнение.

Неплохо бы спровоцировать большую зачистку, пусть выгонят из столицы три-четыре миллиона тех, кто не подходит мастью и чертами лица под стандарт «наших». В России должна создаться критическая масса «негров» – тогда все пойдет по-другому. В Москве в любом случае будет кому действовать, за деньги славянских исполнителей найдется достаточно. Введут запрет на информацию о диверсиях? Тем лучше – поползут слухи один ужасней другого.

На самом деле у российских властей нет выигрышной стратегии, и только убогие личности вроде Масхадова и Басаева неспособны это понять, пытаются сохранить лицо перед остальным миром. Перед кем, перед погаными американцами, растленной, перекрасившейся в голубой цвет Европой? Все они обречены и живут еще только потому, что мир ислама не осознал до конца своей силы, многие скованы предрассудками о дозволенном и недозволенном.

В конце концов, чтобы защитить всех москвичей придется согнать их в барокамеры с искусственным воздухом. Но до этого, конечно, не дойдет. Россия сдастся гораздо раньше, власти сами предложат переговоры. Они согласятся на любые уступки, лишь бы им только дали сохранить достоинство. Но этого ни в коем случае нельзя допускать, условия капитуляции должны быть самыми позорными.

Человек с нежной, как у девушки, кожей и огненно-рыжей бородой уже знал, что в ФСБ оценили его по достоинству. Доказательством этому служили последние новости от информатора, продавшего сведения об отряде изгоев. Недавно ему передали ультиматум – вернуть две трети полученной суммы. В противном случае пусть не рассчитывает на свою анонимность. Будут подключены самые разные рычаги, чтобы вычислить его и наказать.

Голос в телефонной трубке повторял, что условия сделки выполнены: он не обещал отряд в удобной расфасовке или в разжеванном виде.

В конце концов он предложил бесплатные услуги в течение месяца. Дал координаты больницы.

Через некоторое время сообщил, что задержанные дают показания и двойная игра человека в потертых джинсах уже выплыла наружу. Правда, этот тип пытается доказать, что блефовал и никого сдавать не собирался. В любом случае его изолировали от остальных и будут разбираться отдельно.

Следующее известие было самым любопытным.

На Лубянке много лет не интересовались судьбой всей компании, но теперь решили использовать их как наживку. Причем именно против него, Халила. Фээсбэшники видят в нем самого опасного на сегодняшний день человека в рядах чеченского сопротивления.

Подробностей плана информатор не сообщил.

Но суть его заключалась в следующем. В ФСБ изобразят дело так, будто решили вознаградить изгоев за перенесенные тяготы, отправить их на отдых на Черное море – там как раз бархатный сезон. На самом деле федералы рассчитывают, что он, Халил, решится здесь, недалеко от границ Чечни, взять дело непосредственно в свои руки.

Больше сотни сотрудников ФСБ в штатском будут контролировать ситуацию. Скоро ему нужно ждать «случайной» утечки насчет точного места отдыха.

Несмотря на свою молодость, Халил привык никому и ничему не верить. И тем не менее новость никак нельзя было принять за «дезу». Зачем стратегам из ФСБ вешать ему такого рода «лапшу» насчет своих планов? Предупредить: осторожно, уважаемый, не поскользнитесь? Похоже, они в самом деле выдвигают его на первый план, и оценка врага говорит о многом.

Конечно, там есть неглупые люди, они понимают, что герои первой и второй чеченских войн уже отработанный материал, способный только огрызаться. Новый вождь – среди молодых, с ним будет гораздо труднее.

Глава 36

Микроавтобус с занавешенными окнами мчал по ночному шоссе к одному из небольших подмосковных аэродромов. За рулем сидел человек в шапке с козырьком, надвинутой на самые брови. Правда, растительность на предназначенном для бровей месте у него отсутствовала напрочь, но козырек не мешал опознать личность по уродливой прорези рта и приблизительно вылепленному носу.

Забрызганный грязью пикап-"ауди" обогнал фургончик с ярко-красной надписью «Coca-cola» на боку и увеличенным изображением бутылки.

Ушел вперед, но не стал слишком далеко отрываться. В «ауди» ехали трое. Пассажир на переднем сиденье спросил по-чеченски у водителя:

– Зачем он сел за руль? Самая приметная рожа из всех.

– Больше не хотят чужих. Один такой чужак их чуть не привез.

Пассажир, не оборачиваясь, просунул руку между спинками кресел и легонько толкнул другого – тот полулежал на заднем сиденье, чтобы не светить свою голову в наушниках. В зеркальце было видно, как «слухач» кивнул и знаком попросил не дергать его, не отвлекать лишними вопросами.

Минут пять прошло в молчании. Потом он сам снял наушники и коротко бросил:

– Все там.

– О чем болтают?

– О том о сем. Ничего интересного. По-моему, они хорошо приняли перед отъездом.

– Тем лучше. Как думаешь, Валид, почему урод сел за руль?

– Этот шакал Бубнов только что доставал всех насчет своей печени. В больнице все проходили обследование. У них с уродом нашли болезнь печени.

– Значит, урод сел за руль как самый трезвый. Все равно непонятно, почему не фээсбэшник их везет.

– Я с самого начала говорил, что поедут сами, – вмешался водитель. – Они ведь поняли, кто их сдавал раз за разом, кто рассчитывал на них заработать. И больше не хотят связываться с прикрытием.

Человек по имени Валид снова надел наушники и, морща переносицу, прислушался к разговору в фургончике. Здесь, в пикапе, беседа продолжалась без него.

– Не боятся?

– А чего бояться? Чужака больше нет, некому теперь их закладывать. Все, кто хотел взять их на складах, мертвы.

– Теперь пришел наш день, йаум аз-зулла.

– Ты знаешь по-арабски?

– Я знаю Коран. Там написано о дне покрова, о каре, которая настигнет неверных. Они смеялись и предлагали Шуайбу вызвать обещанную кару.

«Давай, спусти на нас кусок неба», – говорили они. И тут пришло повеление Аллаха, все было кончено в один миг.

– Мохаммед расул Аллах, – водитель оторвал обе руки от руля и провел ладонями по лицу сверху вниз.

Он не спешил, движение получилось плавным и торжественным. Но даже на этом участке шоссе, где стало больше выбоин, машина не уклонилась от курса, как бы подтверждая силу божественного слова.

– Думаешь, их просветили, что за отдых будет на Черном море? Они бы скорей согласились сесть в тюрьму, чем туда поехать. Какой-нибудь начальник в ФСБ сказал, что они все герои и заслужили отдых. Выписали всем материальную помощь, оплатили два номера в гостинице среднего пошиба.

– Фантазия у тебя, – усмехнувшись, покачал головой пассажир на переднем сиденье.

– Жалко, они добраться не успеют. Я бы тебе доказал.

– Я думал, урод у них самый отмороженный.

А он, шакал, печень бережет, сто лет еще прожить надеется.

Время от времени собеседники вставляли в разговор русские выражения. Вот и теперь слова «фантазия» и «отмороженный» запросто вплелись в гортанную речь.

– Потом сравним их печени – его и кладовщика, – продолжил пассажир.

– Никого нам не оставят, не надейся. Всех повезут на Верховную Шуру, чтобы знамя доблести эмира вознеслось еще выше.

Разговор вполне отражал удивительное свойство восточной речи мгновенно переходить от тона трезвого и даже циничного к выражениям цветистым и выспренным. В наушниках у «слухача» звучало совсем другое…

– Прогноз погоды слушал? Сколько там градусов? – спросил Тарасов.

– Двадцать два, – ответил Витек.

– Слабовато. Водичка уже не парное молоко.

– Чепуха, – послышался голос сержанта спецназа. – Она сейчас теплее воздуха. Воздух быстро греется и быстро остывает. А море – оно, блин.., у него инерции больше. Весной раскочегарить тяжело, зато в бархатный сезон температура дольше держится.

Тарасов рыгнул в знак того, что снимает все вопросы.

– На бабки, конечно, поскупились, – пробормотал Бубнов после долгой паузы. – Или на выпивку хватит или на девочек.

– Если хватит на выпивку, девки сами прибегут.

– Тоже верно.

Говорили вяло, с ленцой, растягивали слова, как это бывает, когда хмельное возбуждение переходит в сонливость.

– Постучи там Николаичу: долго еще?

– Будет он тебе останавливать и вылезать с объяснениями. Стукнет тоже в ответ – понимай как хочешь.

– Вот жлоб: постучать жалко. Если б я у той стенки сидел, я бы к тебе не обращался.

Все кроме Семена снова собрались вместе. Вот Жора Бубнов с красноватыми белками вытаращенных глаз, вот рябой Леша Самойленко поправляет свой черный платок. Ильяс сидит на отшибе, шевелит ноздрями, как породистый кабардинский скакун. Майор Воскобойников о чем-то задумался, вперившись в пустоту. Витек нервничает и шмыгает курносым носом в ожидании высадки в аэропорту.

Голоса оживляли тесное пространство, заполняли кузов фургончика, где Сиверов сидел в одиночестве, держа на коленях два короткоствольных автомата. Ему не нужно было даже закрывать глаза, чтобы различить тех, с кем он прожил бок о бок последний месяц.

Магнитофонная запись продолжала звучать:

– Я одно не пойму, как они нам пушки оставили, – удивлялся Бубен. – Не боятся, что кто-нибудь возьмет и отмочит на курорте номер?

– Чего им бояться? Если до сих пор не отмочили, значит и теперь голова на плечах останется, – уверенно заявил Самойленко.

– А я считаю, при посадке отберут, – нервно высказался Витек. – В салон не дадут пронести.

Это Сиверов потребовал «оставить» команде по крайней мере пистолеты. Фээсбэшники хотели записать на пленку пару фраз о том, что изгои остались безоружными. «Перебор, – стал спорить Глеб. – Нельзя слишком облегчать противнику задачу, это вызовет недоверие». И настоял на своем.

– Это ж тебе не аэробус – махонький «ЯК», – ответил спецназовец. – Может, там никого кроме нас и не будет в салоне.

– С пересадкой, значит, полетим. Возят, блин, как прокаженных. Может, и там, на море, отгородят загон железной сеткой и скажут: вот вам, резвитесь.

Люди из технической службы работали по двадцать четыре часа в сутки, чтобы выверить тембры, интонации. По идее, боевики не должны были хорошо различать голоса, но в группу захвата мог напроситься кто-то с личным счетом к тому же Бубнову или Ильясу. Человек, который вел со складчиком переговоры о продаже фугасов, или «воин Аллаха» из отряда убитого Ризвана.

И тот и другой быстро распознают поддельный голос, и все полетит к чертям.

Один из звукооператоров подал идею: все кроме водителя должны быть пьяными, это прекрасный предлог для оправдания небольших отклонений по интонации и тембру. Идею приняли, и закипела работа на шести компьютерах сразу.

Глеб не ошибся, в больничной палате имелись «жучки» – с образцами двух голосов проблемы сразу отпали, а Ди Каприо не должен был принимать участия в пьяном трепе. Можно было попросить живых Ильяса и Воскобойникова, но оба они актерами не были – интонации получились бы еще фальшивее, чем смоделированные на компьютере. И, самое главное, два голоса выбивались бы из общего ряда.

Другие голоса тоже отыскались. Оказалось, что в самом начале спонсорской деятельности Кормильцева ФСБ решило уточнить ее характер.

В результате появились материалы прослушки, записи встреч один на один, когда бизнесмен собирал команду.

Осталось выделить нужные слова, смоделировать недостающие с помощью специальных программ обработки звука. На экран выводились частотная и амплитудная характеристики, «атака» и «задержка» звука при озвучивании каждой отдельной буквы.

Работали профессионалы, и результат получился впечатляющий. Сиверов сейчас мог оценить его по достоинству. Вроде бы сам он сочинил большую часть этих фраз, вроде бы все уже прослушал по кускам и в собранном виде. Но сейчас, в закрытом со всех сторон кузове фургончика, эффект получался поразительный. Будто вся команда собралась снова – команда одиночек, команда изгоев.

Если бы сторонний наблюдатель увидел Глеба, он не смог бы сказать, что сейчас чувствует этот человек. Лицо оставалось непроницаемым, взгляд – холодным, тонкие губы – плотно сжатыми.

Эмир Халил не должен упустить такой шанс.

В своих разбойных набегах горцы прежних веков всегда старались не просто победить противника, но еще и унизить его. Моральное унижение врага всегда считалось на Востоке важным элементом войны. Опозорив, можно сломать стержень уверенности. Озлобить настолько, что противник потеряет способность просчитывать свои действия.

Очертя голову кинется отвечать, и тут его можно подстеречь вторично.

Теперь Халил знает, что операция задумана специально для него, и честолюбие не позволит ему остаться на месте. Фээсбэшники долго думали, долго старались – уверены, что им удастся его выманить. Какая роскошь поймать их на замахе! Опозорить, опустить! Пусть потом всеми правдами и не правдами они зажимают эту новость, информация, как вода, найдет щелку, чтобы просочиться и выйти на всеобщее обозрение. Нет, молодой честолюбивый эмир не упустит такой шанс.

Глава 37

Халил действительно решился. В отличие от большинства горцев чувство мести было ему незнакомо. Сама добыча его мало интересовала: он не видел в этих людях преступников, заслуживающих особо жестокой казни. Только презирал за слабость – они сотворили зло ненамеренно, по чистой случайности.

Казнь, конечно, будет жестокой, но любой лояльный гражданин России заслуживает такой в стане врага невинных нет.

Халил больше думал о себе. Отношение врага есть перевернутое отношение соратников. Если он так важен для ФСБ, значит до настоящей власти среди своих ему действительно остался один шаг. Последний шаг – он может быть деянием не особенно героическим, но эффектным. Не раной, нанесенной медведю, а плевком в его оскаленную морду.

В ФСБ все подготовили, но не учли одного. Его люди появятся раньше, чем рассчитывают на Лубянке. Здесь, в Подмосковье, а вовсе не там, где ставят сеть. Возникнут из ниоткуда и исчезнут в никуда – именно сейчас, после шумного инцидента на складах, когда никто не поверит в такую наглость.

И он, эмир Халил, рядом с ними. Новое поколение воинов джихада не признает тех, кто, как Масхадов, командует из бункера.

…Роли были расписаны, Халилу осталось ждать. Он запретил всякую связь на радиочастотах – это даст фээсбэшникам шанс. Разрешил только одно: послать на случай провала сигнал в виде тонального вызова заранее оговоренной частоты.

Обе машины – пикап-"ауди" и фургончик с надписью «Coca-cola» – уже проехали тот поворот на трассе, за которым он наблюдал. Прикрытия от ФСБ не видно – невозможно параллельно двигаться по бездорожью с той же скоростью, что и фургончик по шоссе. Тем более, с одной стороны к трассе близко примыкает лес. Отступает ненадолго и снова приближается.

– Сопровождение с интервалом в пару километров? Нет в таком сопровождении никакого толку, и в ФСБ прекрасно об этом знают. Почему тогда отпустили?

Кому и откуда знать про рейс фургончика? Зачем отправлять с ним вместе БМП, набитую людьми в камуфляже? Слишком наглого игрока погубила жадность. С ним теперь разбираются. Задача фээсбэшников – внушить вчерашним изгоям, что с устранением этого типа все их беды позади.

Внушить чувство безопасности. Иначе команда быстро слиняет с черноморского побережья в какую-нибудь новую вонючую щель.

Вот, кто по настоящему интересен, – ублюдок в истертых джинсах с его странным способом набивать цену. Таких профи на самом деле немного.

Где же он допустил ошибку, что послужило решающей уликой? Или песенка его еще не спета, и он еще выкрутится, вывернет факты наизнанку, чтобы доказать свою невиновность?

Если бы Халил мог позволить себе исполнение сиюминутных желаний, он бы предпочел, чтобы ему доставили одного этого типа вместо разношерстной команды.

* * *

Водитель в шапке с козырьком свернул с трассы на дорогу, ведущую к небольшому аэропорту.

Проехал всего километр, как вдруг увидел на асфальте огромную тушу коровы и внедорожник с прилично помятым передом. Человек с лицом манекена понял что это означает и среагировал, как было условлено, – просто вывернул руль, объезжая по обочине место аварии.

Скорость, конечно же, пришлось сбросить. Водитель сделал вид, что не слышит чужого дыхания – кто-то заскочил на правую подножку и теперь пригибался, чтобы его нельзя было разглядеть. Ди Каприо точно знал, что убивать его сейчас не станут, придется вытерпеть всего лишь короткую боль.

Он угадал все правильно. Дверца вдруг распахнулась, и удар тупым предметом в висок вырубил мгновенно. Боевик перехватил руль так ловко, что пассажиры не должны были испытать никакой встряски.

Фургончик еще раз свернул, не доезжая пяти километров до летного поля. Откуда людям в закрытом кузове знать об изменении маршрута? Они сейчас в самой кондиции – прослушка из «ауди» показала, что языки окончательно отяжелели. Да, неспроста правоверным вино испокон веку запрещено. Русские даже не успеют воспользоваться своим оружием. «Что? Уже приехали?» Вывалятся наружу, хлопая пьяными глазами в поисках самолета. Да, вы уже приехали, ублюдки…

Человек за рулем играл желваками в предвкушении финального эпизода. Сиверов не мог видеть его лицо и в отличие от противника ничего не пытался представить заранее.

Медленно передернул затворы – один, потом второй. Он научился делать это так, что сам не слышал щелчка. Лицо человека, чью настоящую фамилию мало кто знал, оставалось по-прежнему спокойным и непроницаемым.

Пленка пока еще крутилась – еще десять минут записи. Последним словам суждено потонуть в лязгающем грохоте. Но тем не менее бесплотные эти голоса останутся знаком присутствия на месте Витька, Самойленко, Бубна и прочих… За вас, мужики, за мертвых и живых. В том числе и за Тарасова – прежнего, вменяемого Тарасова, дослужившегося до замкомполка. За вас.

Сиверов мысленно увидел всех восьмерых, чтобы забыть на ближайшие минуты. Как и Халил, он тоже никогда не лелеял жажду мести, не бередил себе кровь. Но на этом их с эмиром сходство заканчивалось.

Глеб подтянул ремешки бронежилета, взял оба автомата наперевес. Фургончик остановился. Кто-то подошел открыть дверь…

Халил соблюдал свой статус и не стал спешить к машине. Предоставил это другим, а сам остался наблюдать на приличном расстоянии. Десяток боевиков окружили фургончик – все с оружием наизготовку, все начеку…

Когда шквал огня раскидал в стороны их тела, Халил понял, что из двух его желаний исполнилось именно бескорыстное, отодвинутое в сторону. И он испугался – первый раз в жизни. Он впервые почувствовал, что все может уплыть из рук: образованность и беспощадность, стремительно выросший авторитет и новый план ведения войны.

Он понял, что выхода нет. Нет смысла стрелять в ответ, надо бежать, петляя из стороны в сторону, чтобы ухватить последний шанс на спасение.

Сразу несколько пуль ударило Сиверова в бронежилет – в грудь и в правый бок. Он приподнялся с трудом, чертыхаясь от боли. Кто-то из скошенных боевиков еще шевелился, сдавленно стонал. Пахло свежей кровью, пороховыми газами и еще не развеявшимися выхлопами фургончика.

Вызов Слепого не принял никто, уцелевшая половина отряда сразу же попыталась уйти вместе с командиром. Очереди грянули для острастки, трассирующими пулями – продемонстрировать прочность кольца и бесполезность сопротивления.

Выкинув обе обоймы, Глеб вставил новые. Впрочем, теперь стрелять нужно было аккуратно, ни в коем случае не на поражение.

«Только бы не запороли дело, только бы не шлепнули ненароком Халила».

Он как в воду глядел. Бандиты уже тянули руки кверху, но человека с нежной кожей и ярко-рыжей бородой среди них не было. Неужели дрогнула рука у кого-то из ребят?

Пленных увезли, над свежим трупом эмира наклонился эксперт.

– Свои. С двух шагов в спину.

Все ясно. Кто-то получил перед отбытием сюда задание прикончить эмира в безнадежной ситуации. Вот и Потапчук – не выглядит слишком уж расстроенным. Информации по Чечне у генерала и без того достаточно. И мертвый эмир не самый худший итог.

* * *

– Вот, – Глеб выложил фотографию.

Ди Каприо не стал ее брать. Он очнулся раньше, чем труп Халила увезли с места событий, и все хорошо рассмотрел на месте. Ильяс внимательно посмотрел на снимок и передал его майору.

– Перспективная фигура?

– Была.

Все помолчали.

– Теперь вам бояться нечего. Если бандиты выяснят, где кто находится, – будут объезжать этот город по суше и облетать по воздуху.

– Наверно так.

– Меня вот еще что попросили спросить. У кого какие желания? Сейчас тот единственный момент, когда можно и нужно запрашивать. Вчера было рано, завтра будет поздно.

– Пусть мне скажут, где жена с дочкой, – не раздумывая, произнес Воскобойников. – Я и сам могу их найти, но боюсь, что быстро не получится, – Давай еще чего-нибудь посущественней. Я понимаю, для тебя просьба весомая. А для Лубянки раз чихнуть.

– Разрешили бы вернуться в авиацию, – не очень уверенно произнес Воскобойников.

Майор сильно сомневался, что станут за него ходатайствовать перед высокими чинами ВВС.

– Вот это теплее. Теперь ты, Николаич.

– Мне, пожалуйста, стройматериалы для дома и пару гектар земли подальше отсюда. Хоть в Приморском крае. Подарков не хочу: приму как ссуду, потом рассчитаюсь.

– Что будешь сеять?

– Мне бы увидеть сперва эту самую землю, Огородиться. Тогда поверю, что моя. Позвонишь, рассажу тебе о своих планах.

– Ты же вроде городской.

– А гены на что?

Ильяс молчал, щурился.

– Чего такой загадочный? – спросил Воскобойников.

– Скажу, на смех поднимете.

– Сегодня нам еще не до смеха.

– В детстве кино смотрел про Африку. До сих пор охота туда съездить. Только не туристом – на автобусе к пирамидам и обратно. Хочу пешком пройти от севера до юга. Может, где-то в заповеднике на работу возьмут.

Каждый из остальных вспомнил собственную юность.

– Нормальная идея. Самое время посмотреть мир.

– Паспорта у меня нет.

– Значит, паспорт с визой? – уточнил Сиверов. – С какого конца начнешь: с пустыни или джунглей?

– Ты серьезно?

– Это не я серьезно, а ФСБ.

– Дай тогда подумать.

* * *

Как раз в это самое время Ирина увидела, как уезжают новые ее соседи. Обычно она радовалась новым лицам, новым знакомствам. И очень редко – чьему-то отбытию.

Если сняли охрану, значит вечером Глеб вернется домой. Она снова увидит дорогое лицо – спокойное, с плотно сжатыми губами. И заставит себя не задавать лишних вопросов, просто окунется с головой в нахлынувшее счастье. Надо поставить пластинку с любимой его арией из «Травиаты» – дома он слушает только Верди.

Content

Андрей ВОРОНИН
СЛЕПОЙ: РАЗВЕДКА БОЕМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37