Вознесенский Андрей

Стихи

Андрей Андреевич Вознесенский

- Антимиры - Баллада-диссертация - Былина о Мо - Бьет женщина - Бьют женщину - В дни неслыханно болевые... - Гойя - Замерли - Кроны и корни - Лень (Благословенна лень...) - Лобная баллада - Маяковский в Париже - Монолог Мерлин Монро - На озере - На плотах - Нас много. Нас может быть четверо... - Не отрекусь... - Ода сплетникам - Осень в Сигулде - Осень - Охота на зайца - Первый лед - Повесть - Пожар в Архитектурном институте - Прощание с Политехническим - Римские праздники - Сага ("Ты меня на рассвете разбудишь...") - Сибирские бани - Сидишь беременная, бледная... - Стеклозавод - Стихи не пишутся - случаются... - Тишины! - Торгуют арбузами

ГОЙЯ Я - Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворон, слетая на поле нагое.

Я - Горе.

Я - голос Войны, городов головни на снегу сорок первого года.

Я - Голод.

Я - горло Повешенной бабы, чье тел 1000 о, как колокол, било над площадью голой...

Я - Гойя!

О, грозди Возмездья! Взвил залпом на Запад я пепел незваного гостя! И в мемориальное небо вбил крепкие звезды Как гвозди.

Я - Гойя. 1957 Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск, "Вышэйшая школа", 1982.

ПОЖАР В АРХИТЕКТУРНОМ ИНСТИТУТЕ Пожар в Архитектурном! По залам, чертежам, амнистией по тюрьмам пожар, пожар!

По сонному фасаду бесстыже, озорно, гориллой краснозадой взвивается окно!

А мы уже дипломники, нам защищать пора. Трещат в шкафу под пломбами мои выговора!

Ватман - как подраненный, красный листопад. Горят мои подрамники, города горят.

Бутылью керосиновой взвилось пять лет и зим... Кариночка Красильникова, ой! горим!

Прощай, архитектура! Пылайте широко, коровники в амурах, райклубы в рококо!

О юность, феникс, дурочка, весь в пламени диплом! Ты машешь красной юбочкой и дразнишь язычком.

Прощай, пора окраин! Жизнь - смена пепелищ. Мы все перегораем. Живешь - горишь.

А завтра, в палец чиркнувши, вонзится злей пчелы иголочка от циркуля из горсточки золы...

...Все выгорело начисто. Милиции полно. Все - кончено! Все - начато! Айда в кино! 1957 Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ОДА СПЛЕТНИКАМ Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему - исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать!

У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты.

И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б...

Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор - анемоны, я анонимки получал.

Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ...

Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи.

И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной.

Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски...

Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо?

Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят... Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ТИШИНЫ! Тишины хочу, тишины... Нервы, что ли, обожжены? Тишины...

чтобы тень от сосны, щекоча нас, перемещалась, холодящая словно шалость, вдоль спины, до мизинца ступни, тишины...

звуки будто отключены. Чем назвать твои брови с отливом? Понимание

молчаливо. Тишины.

Звук запаздывает за светом. Слишком часто мы рты разеваем. Настоящее - неназываемо. Надо жить ощущением, цветом.

Кожа тоже ведь человек, с впечатленьями, голосами. Для нее музыкально касанье, как для слуха - поет соловей.

Как живется вам там, болтуны, чай, опять кулуарный авралец? горлопаны не наорались? тишины... Мы в другое погружены. В ход природ неисповедимый, И по едкому запаху дыма Мы поймем, что идут чабаны.

Значит, вечер. Вскипают приварок. Они курят, как тени тихи. И из псов, как из зажигалок, Светят тихие языки. 1964 Andrei Voznesensky. Antiworlds and "The Fifth Ace". Ed. by Patricia Blake and Max Hayward. Bilingual edition. Anchor Books, Doubleday & Company, Inc. Garden City, NY 1967.

ЗАМЕРЛИ Заведи мне ладони за плечи, обойми, только губы дыхнут об мои, только море за спинами плещет.

Наши спины, как лунные раковины, что замкнулись за нами сейчас. Мы заслушае 1000 мся, прислонясь. Мы - как формула жизни двоякая.

На ветру мировых клоунад заслоняем своими плечами возникающее меж нами как ладонями пламя хранят.

Если правда, душа в каждой клеточке, свои форточки отвори. В моих порах стрижами заплещутся души пойманные твои!

Все становится тайное явным. Неужели под свистопад, разомкнувши объятья, завянем как раковины не гудят?

А пока нажимай, заваруха, на скорлупы упругие спин! Это нас погружает друг в друга.

Спим. Andrei Voznesensky. Antiworlds and "The Fifth Ace". Ed. by Patricia Blake and Max Hayward. Bilingual edition. Anchor Books, Doubleday & Company, Inc. Garden City, NY 1967.

НА ПЛОТАХ Нас несет Енисей.

Как плоты над огромной и черной водой. Я - ничей! Я - не твой, я - не твой, я - не твой! Ненавижу провал

твоих губ, твои волосы,

платье, жилье. Я плевал На святое и лживое имя твое! Ненавижу за ложь

телеграмм и открыток твоих, Ненавижу, как нож

по ночам ненавидит живых. Ненавижу твой шелк,

проливные нейлоны гардин. Мне нужнее мешок, чем холстина картин! Атаманша-тихоня

телефон-автоматной Москвы, Я страшон, как Иона,

почернел и опух от мошки. Блещет , словно сазан,

голубая щека рыбака. "Нет" - слезам. "Да" - мужским, продубленным рукам. "Да" - девчатам разбойным, купающим МАЗ, как коня, "Да" - брандспойтам, Сбивающим горе с меня. Песнь Любви. Стихи. Лирика русских поэтов. Москва, Изд-во ЦК ВЛКСМ "Молодая Гвардия", 1967.

ЛЕНЬ Благословенна лень, томительнейший плен, когда проснуться лень и сну отдаться лень.

Лень к телефону встать, и ты через меня дотянешься к нему, переутомлена.

Рождающийся звук в тебе, как колокольчик, и диафрагмою мое плечо щекочет.

"Билеты?- скажешь ты.- Пусть пропадают. Лень". Медлительнейший день в нас переходит в тень.

Лень - двигатель прогресса. Ключ к Диогену - лень. Я знаю: ты прелестна, все остальное - тлен.

Вселенная дурит? До завтрего потерпит. Лень телеграмму взять - заткните под портьеру.

Лень ужинать идти, лень выключить "трень-брень". И лень окончить мысль: сегодня воскресень...

Июнь среди дороги Разлегся подшофе Сатиром козлоногим Босой и в галифе. Andrei Voznesensky. Antiworlds and "The Fifth Ace". Ed. by Patricia Blake and Max Hayward. Bilingual edition. Anchor Books, Doubleday & Company, Inc. Garden City, NY 1967.

ПЕРВЫЙ ЛЕД Мерзнет девочка в автомате, Прячет в зябкое пальтецо Все в слезах и губной помаде Перемазанное лицо.

Дышит в худенькие ладошки. Пальцы - льдышки. В ушах - сережки.

Ей обратно одной, одной Вдоль по улочке ледяной.

Первый лед. Это в первый раз. Первый лед телефонных фраз.

Мерзлый след на щеках блестит Первый лед от людских обид. Andrei Voznesensky. Antiworlds and "The Fifth Ace". Ed. by Patricia Blake and Max Hayward. Bilingual edition. Anchor Books, Doubleday & Company, Inc. Garden City, NY 1967.

АНТИМИРЫ Живет у нас сосед Букашкин, в кальсонах цвета промокашки. Но, как воздушные шары, над ним горят

Антимиры!

И в них магический, как демон, Вселенной правит, возлежит Антибукашкин, академик и щупает Лоллобриджид.

Но грезятся Антибукашкину виденья цвета промокашки.

Да здравствуют Антимиры! Фантасты - посреди муры. Без глупых не было бы умных, оазисов - без Каракумов.

Нет женщин - есть антимужчины, в лесах ревут антимашины. Есть соль земли. Есть сор земли. Но сохнет сокол без змеи.

Люблю я критиков моих. На шее одного из них, благоуханна и гола, сияет антиголова!..

...Я сплю с окошками открытыми, а где-то свищет звездопад, и небоскребы сталактитами на брюхе глобуса висят.

И подо мной вниз головой, вонзившись вилкой в шар земной, беспечный, милый мотылек, живешь ты, мой антимирок!

За 1000 чем среди ночной поры встречаются антимиры?

Зачем они вдвоем сидят и в телевизоры глядят?

Им не понять и пары фраз. Их первый раз - последний раз!

Сидят, забывши про бонтон, ведь будут мучиться потом! И уши красные горят, как будто бабочки сидят...

...Знакомый лектор мне вчера сказал: "Антимиры? Мура!"

Я сплю, ворочаюсь спросонок, наверно, прав научный хмырь.

Мой кот, как радиоприемник, зеленым глазом ловит мир. 1961 Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ПОВЕСТЬ Он вышел в сад. Смеркался час. Усадьба в сумраке белела, смущая душу, словно часть незагорелая у тела.

А за самим особняком пристройка помнилась неясно. Он двери отворил пинком. Нашарил ключ и засмеялся.

За дверью матовой светло. Тогда здесь спальня находилась. Она отставила шитье и ничему не удивилась. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

* * * В дни неслыханно болевые быть без сердца - мечта. Чемпионы лупили навылет ни черта!

Продырявленный, точно решёта, утешаю ажиотаж: "Поглазейте в меня, как в решетку,так шикарен пейзаж!"

Но неужто узнает ружье, где,

привязано нитью болезненной, бьешься ты в миллиметре от лезвия, ахиллесово

сердце

мое!?

Осторожнее, милая, тише... Нашумело меняя места, Я ношусь по России

как птица отвлекает огонь от гнезда.

Все болишь? Ночами пошаливаешь? Ну и плюс! Не касайтесь рукою шершавою я от судороги - валюсь.

Невозможно расправиться с нами. Невозможнее - выносить. Но еще невозможней

вдруг снайпер срежет

нить! Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск, "Вышэйшая школа", 1982.

БЬЕТ ЖЕНЩИНА В чьем ресторане, в чьей стране - не вспомнишь, но в полночь есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год, и женщина разгневанная - бьет!

Быть может, ей не подошла компания, где взгляды липнут, словно листья банные? За что - неважно. Значит, им положено пошла по рожам, как белье полощут.

Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая! Вмажь майонезом лысому в подтяжках. Бей, женщина! Массируй им мордасы! За все твои грядущие матрасы,

за то, что ты во всем передовая, что на земле давно матриархат отбить, обуть, быть умной, хохотать, такая мука - непередаваемо!

Влепи в него салат из солонины. Мужчины, рыцари, куда ж девались вы?! Так хочется к кому-то прислониться увы...

Бей, реваншистка! Жизнь - как белый танец. Не он, а ты его, отбивши, тянешь. Пол-литра купишь. Как он скучен, хрыч! Намучишься, пока расшевелишь.

Ну можно ли в жилет пулять мороженым?! А можно ли

в капронах

ждать в морозы? Самой восьмого покупать мимозы можно?!

Виновные, валитесь на колени, колонны, люди, лунные аллеи, вы без нее давно бы околели! Смотрите, из-под грязного стола она, шатаясь, к зеркалу пошла.

"Ах, зеркало, прохладное стекло, шепчу в тебя бессвязными словами, сама к себе губами прислоняюсь и по тебе

сползаю тяжело, и думаю: трусишки, нету сил меня бы кто хотя бы отлупил!.." 1964 Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ОСЕНЬ С.Щипачеву

Утиных крыльев переплеск. И на тропинках заповедных последних паутинок блеск, последних спиц велосипедных.

И ты примеру их последуй, стучись проститься в дом последний. В том доме женщина живет и мужа к ужину не ждет.

Она откинет мне щеколду, к тужурке припадет щекою, она, смеясь, протянет рот. И вдруг, погаснув, все поймет поймет осенний зов полей, полет семян, ра 1000 спад семей...

Озябшая и молодая, она подумает о том, что яблонька и та - с плодами, буренушка и та - с телком.

Что бродит жизнь в дубовых дуплах, в полях, в домах, в лесах продутых, им - колоситься, токовать. Ей - голосить и тосковать.

Как эти губы жарко шепчут: "Зачем мне руки, груди, плечи? К чему мне жить и печь топить и на работу выходить?"

Ее я за плечи возьму я сам не знаю, что к чему...

А за окошком в юном инее лежат поля из алюминия. По ним - черны, по ним - седы, до железнодорожной линии Протянутся мои следы. 1959 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

БЬЮТ ЖЕНЩИНУ Бьют женщину. Блестит белок. В машине темень и жара. И бьются ноги в потолок, как белые прожектора!

Бьют женщину. Так бьют рабынь. Она в заплаканной красе срывает ручку как рубильник, выбрасываясь

на шоссе!

И взвизгивали тормоза. К ней подбегали, тормоша. И волочили и лупили лицом по лугу и крапиве... Подонок, как он бил подробно, стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг! Вонзался в дышащие ребра ботинок узкий, как утюг.

О, упоенье оккупанта, изыски деревенщины... У поворота на Купавну бьют женщину.

Бьют женщину. Веками бьют, бьют юность, бьет торжественно набата свадебного гуд, бьют женщину.

А от жаровен на щеках горящие затрещины? Мещанство, быт - да еще как! бьют женщину.

Но чист ее высокий свет, отважный и божественный. Религий - нет,

знамений - нет. Есть

Женщина!..

...Она как озеро лежала, стояли очи как вода, и не ему принадлежала как просека или звезда,

и звезды по небу стучали, как дождь о черное стекло, и, скатываясь,

остужали ее горячее чело. 1960 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ОСЕНЬ В СИГУЛДЕ Свисаю с вагонной площадки, прощайте,

прощай мое лето, пора мне, на даче стучат топорами, мой дом забивают дощатый, прощайте,

леса мои сбросили кроны, пусты они и грустны, как ящик с аккордеона, а музыку - унесли,

мы - люди, мы тоже порожни, уходим мы,

так уж положено, из стен,

матерей

и из женщин, и этот порядок извечен,

прощай, моя мама, у окон ты станешь прозрачно, как кокон, наверно, умаялась за день, присядем,

друзья и враги, бывайте, гуд бай, из меня сейчас со свистом вы выбегайте, и я ухожу из вас,

о родина, попрощаемся, буду звезда, ветла, не плачу, не попрошайка, спасибо, жизнь, что была,

на стрельбищах в 10 баллов я пробовал выбить 100, спасибо, что ошибался, но трижды спасибо, что

в прозрачные мои лопатки входило прозренье, как в резиновую перчатку красный мужской кулак,

"Андрей Вознесенский" - будет, побыть бы не словом, не бульдиком, еще на щеке твоей душной "Андрюшкой",

спасибо, что в рощах осенних ты встретилась, что-то спросила и пса волокла за ошейник, а он упирался, спасибо,

я ожил, спасибо за осень, что ты мне меня объяснила, хозяйка будила нас в восемь, а в праздники сипло басила пластинка блатного пошиба, спасибо,

но вот ты уходишь, уходишь,

как поезд отходит, уходишь... из пор моих полых уходишь, мы врозь друг из друга уходим, чем нам этот дом неугоден?

Ты рядом и где-то далеко, почти что у Владивостока,

я знаю, что мы повторимся в друзья и подругах, в травинках, нас этот заменит и тот "природа боится пустот",

спасибо за сдутые кроны, на смену придут миллионы, за ваши законы - спасибо,

но женщина мчится по склонам, как огненный лист за вагоном...

Спасите! 1961 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

САГА Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь. Ты меня никогда не забудешь. Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды, я по 1000 думаю: "Боже всевышний! Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу".

Эту воду в мурашках запруды, это Адмиралтейство и Биржу я уже никогда не забуду и уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни. Возвращаться - плохая примета. Я тебя никогда не увижу.

Даже если на землю вернемся мы вторично, согласно Гафизу, мы, конечно, с тобой разминемся. Я тебя никогда не увижу.

И окажется так минимальным наше непониманье с тобою перед будущим непониманьем двух живых с пустотой неживою.

И качнется бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда:

"Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу". Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

* * * Сидишь беременная, бледная. Как ты переменилась, бедная.

Сидишь, одергиваешь платьице, И плачется тебе, и плачется...

За что нас только бабы балуют И губы, падая, дают,

И выбегают за шлагбаумы, И от вагонов отстают?

Как ты бежала за вагонами, Глядела в полосы оконные...

Стучат почтовые, курьерские, Хабаровские, люберецкие...

И от Москвы до Ашхабада, Остолбенев до немоты,

Стоят, как каменные, бабы, Луне подставив животы.

И, поворачиваясь к свету, В ночном быту необжитом

Как понимает их планета Своим огромным животом. 1957 Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

НА ОЗЕРЕ Прибегала в мой быт холостой, задувала свечу, как служанка. Было бешено хорошо и задуматься было ужасно!

Я проснусь и промолвлю: "Да здррравствует бодрая температура!" И на высохших после дождя громких джинсах - налет перламутра.

Спрыгну в сад и окно притворю, чтобы бритва тебе не жужжала. Шнур протянется

в спальню твою. Дело близилось к сентябрю. И задуматься было ужасно,

что свобода пуста, как труба, что любовь - это самодержавье. Моя шумная жизнь без тебя не имеет уже содержанья.

Ощущение это прошло, прошуршавши по саду ужами... Несказаемо хорошо! А задуматься - было ужасно. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

БЫЛИНА О МО Словно гоголевский шнобель, над страной летает Мобель.

Говорит пророк с оглобель: "Это Мобель, Мобель, Мобель всем транслирует, дебил, как он Дудаева убил.

Я читал в одной из книг Мобель дик!.."

- А Мадонна из Зарядья тройню черных родила. "Дистанционное зачатье" утверждает. Ну, дела!

Жизни смысл отстал от денег. Мы - отвязанные люди, без иллюзий.

Мобеля лауреаты проникают Банку в код. С толстым слоем шоколада Марс краснеет и плывет.

Ты теперь дама с собачкой ляжет на спину с тоски, чтоб потрогала ты пальчиком в животе ее соски.

Если разговариваешь более получаса,рискуешь получить удар

самонаводящейся ракетой. - Опасайтесь связи сотовой. - Особенно двухсотой. - Налей без содовой.

Даже в ванной - связи, связи, запредельный разговор, словно гул в китайской вазе, что важнее, чем фарфор.

Гений Мобеля создал. Мобель гения сожрал.

Расплодились, мал-мала, одноухие зайчата...

Ну Мобель, погоди...

Покупаю модный блейзер. Восемь кнопочек на нем.

Нажму кнопку - кто-то трезвый говорит во мне: "Прием. Абонент не отвечает или

временно недоступен звону злата. И мысли и дела он знает наперед..." Кто мой Мобель наберет?

Секс летит от нас отдельно.

В нашей качке те, кто круче, ухватясь за зов небес, словно держатся за ручки. А троллейбус их исчез.

"Мо" - сказал Екклезиаст. Но звенят мои штаны: "Неоканитализм - это несоветская

власть плюс мобелизация всей страны".

Черный мобель, черный мобель над моею головой,

нового сознанья модуль, черный мобель, я не твой!

- Не сдадим Москву французу! - В наших грязях вязнет "Оппель". Как повязочка Кутузова в небесах летает мобель 1000 . МОБЕЛЬМОБЕЛЬМОБЕЛЬМОБЕЛЬМОБЕЛЬМО БЕЛЬМО...

Слепы мы. Слепо время само. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

* * * Не отрекусь от каждой строчки прошлой от самой безнадежной и продрогшей из актрисуль.

Не откажусь от жизни торопливой, от детских неоправданных трамплинов и от кощунств.

Не отступлюсь "Ни шагу! Не она ль за нами?" Наверное, с заблудшими, лгунами... Мой каждый куст!

В мой страшный час, хотя и бредовая, поэзия меня не предавала, не отреклась.

Я жизнь мою в исповедальне высказал. Но на весь мир транслировалась исповедь. Все признаю.

Толпа кликуш ждет, хохоча, у двери: "Кус его, кус!" Все, что сказал, вздохнув, удостоверю.

Не отрекусь. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

* * * Стихи не пишутся - случаются, как чувства или же закат. Душа - слепая соучастница. Не написал - случилось так. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ТОРГУЮТ АРБУЗАМИ Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.

Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. "Держи, хозяин, не тужи!"

Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.

И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот земля

мотается

в авоське меридианов и широт! Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

СИБИРСКИЕ БАНИ Бани! Бани! Двери - хлоп! Бабы прыгают в сугроб.

Прямо с пылу, прямо с жару Ну и ну! Слабовато Ренуару до таких сибирских "ню"!

Что мадонны! Эти плечи, эти спины наповал, будто доменною печью запрокинутый металл.

Задыхаясь от разбега, здесь на ты, на ты, на ты чистота огня и снега с чистотою наготы.

День морозный, чистый, парный. Мы стоим, четыре парня,в полушубках, кровь с огнем, как их шуткой

шуганем!

Ой, испугу! Ой, в избушку, как из пушки, во весь дух: - Ух!..

А одна в дверях задержится, за приступочку подержится и в соседа со смешком кинет

кругленьким снежком! Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

КРОНЫ И КОРНИ Несли не хоронить, Несли короновать.

Седее, чем гранит, Как бронза - красноват, Дымясь локомотивом, Художник жил,

лохмат, Ему лопаты были Божественней лампад!

Его сирень томилась... Как звездопад,

в поту, Его спина дымилась Буханкой на поду!..

Зияет дом его. Пустые этажи. На даче никого. В России - ни души.

Художники уходят Без шапок,

будто в храм, В гудящие угодья К березам и дубам.

Побеги их - победы. Уход их - как восход К полянам и планетам От ложных позолот.

Леса роняют кроны. Но мощно над землей Ворочаются корни Корявой пятерней. 1960 Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ЛОБНАЯ БАЛЛАДА Их величеством поразвлечься прет народ от Коломн и Клязьм. "Их любовница

контрразведчица

англо-шведско-немецко-греческая..." Казнь!

Царь страшон: точно кляча, тощий, почерневший, как антрацит. По лицу проносятся очи, как буксующий мотоцикл.

И когда голова с топорика подкатилась к носкам ботфорт, он берет ее

над топою, точно репу с красной ботвой!

Пальцы в щеки впились, как клещи, переносицею хрустя, кровь из горла на брюки хлещет. Он целует ее в уста.

Только Красная площадь ахнет, ти 1000 хим стоном оглушена: "А-а-анхен!.." Отвечает ему она:

Царь застыл - смурной, малохольный, царь взглянул с такой меланхолией, что присел заграничный гость, будто вбитый по шляпку гвоздь. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

* * *

Б. Ахмадулиной

Нас много. Нас может быть четверо. Несемся в машине как черти. Оранжеволоса шоферша. И куртка по локоть - для форса.

Ах, Белка, лихач катастрофный, нездешняя ангел на вид, хорош твой фарфоровый профиль, как белая лампа горит!

В аду в сковородки долдонят и вышлют к воротам патруль, когда на предельном спидометре ты куришь, отбросивши руль.

Люблю, когда выжав педаль, хрустально, как тексты в хорале, ты скажешь: "Какая печаль! права у меня отобрали...

Понимаешь, пришили превышение

скорости в возбужденном состоянии.

А шла я вроде нормально..."

Не порть себе, Белочка, печень. Сержант нас, конечно, мудрей, но нет твоей скорости певчей в коробке его скоростей.

Обязанности поэта не знать километроминут, брать звуки со скоростью света, как ангелы в небе поют.

За эти года световые пускай мы исчезнем, лучась, пусть некому приз получать. Мы выжали скорость впервые.

Жми, Белка, божественный кореш! И пусть не собрать нам костей. Да здравствует певчая скорость, убийственнейшая из скоростей!

Что нам впереди предначертано? Нас мало. Нас может быть четверо. Мы мчимся

а ты божество! И все-таки нас большинство. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ПРОЩАНИЕ С ПОЛИТЕХНИЧЕСКИМ

Большой аудитории посвящаю

В Политехнический! Б Политехнический! По снегу фары шипят яичницей. Милиционеры свистят панически. Кому там хнычется?! В Политехнический!

Ура, студенческая шарага! А ну, шарахни по совмещанам свои затрещины! Как нам мещане мешали встретиться!

Ура вам, дура в серьгах-будильниках! Ваш рот, как дуло, разинут бдительно. Ваш стул трещит от перегрева. Умойтесь! Туалет - налево.

Ура, галерка! Как шашлыки, дымятся джемперы, пиджаки. Тысячерукий, как бог языческий, Твое Величество

Политехнический! Ура, эстрада! Но гасят бра. И что-то траурно звучит "ура".

12 скоро. Пора уматывать. Как ваши лица струятся матово. В них проступают, как сквозь экраны, все ваши радости, досады, раны.

Вы, третья с краю, с копной на лбу, я вас не знаю.

Я вас люблю!

Чему смеетесь? Над чем всплакнете? И что черкнете, косясь, в блокнотик? Что с вами, синий свитерок? В глазах тревожный ветерок...

Придут другие - еще лиричнее, но это будут не вы

другие. Мои ботинки черны, как гири. Мы расстаемся, Политехнический!

Нам жить недолго. Суть не в овациях, Мы растворяемся в людских количествах в твоих просторах, Политехнический. Невыносимо нам расставаться.

Я ненавидел тебя вначале. Как ты расстреливал меня молчанием! Я шел как смертник в притихшем зале. Политехнический, мы враждовали!

Ах, как я сыпался! Как шла на помощь записка искоркой электрической... Политехнический,

ты это помнишь? Мы расстаемся, Политехнический.

Ты на кого-то меня сменяешь, но, понимаешь, пообещай мне, не будь чудовищем, забудь

со стоющим!

Ты ворожи ему, храни разиню. Политехнический

моя Россия!ты очень бережен и добр, как бог, лишь Маяковского не уберег...

Поэты падают, дают финты меж сплетен, патоки и суеты, но где б я ни был - в земле, на Ганге,ко мне прислушивается

магически гудящей

раковиною

гиганта ухо Политехнического! Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

БАЛЛАДА-ДИССЕРТАЦИЯ

Нос растет в течение всей жизни

(Из научных источников)

Вчера мой до 1000 ктор произнес: "Талант в вас, может, и возможен, но Ваш паяльник обморожен, не суйтесь из дому в мороз".

О нос!..

Неотвратимы, как часы, у нас, у вас, у капуцинов по всем

законам

Медицины торжественно растут носы!

Они растут среди ночи у всех сограждан знаменитых, у сторожей,

у замминистров, сопя бессонно, как сычи, они прохладны и косы, их бьют боксеры,

щемят двери, но в скважины, подобно дрели, соседок ввинчены носы! (Их роль с мистической тревогой интуитивно чуял Гоголь.)

Мой друг Букашкин пьяны были, им снился сон:

подобно шпилю, сбивая люстры и тазы, пронзая потолки разбуженные, над ним

рос

нос,

как чеки в булочной, нанизывая этажи!

"К чему б?" - гадал он поутру. Сказал я: "К Страшному суду. К ревизии кредитных дел!"

30-го Букашкин сел.

О, вечный двигатель носов! Носы длиннее - жизнь короче.

На бледных лицах среди ночи, как коршун или же насос, нас всех высасывает нос,

и говорят, у эскимосов есть поцелуй посредством носа...

Но это нам не привилось. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

РИМСКИЕ ПРАЗДНИКИ

В Риме есть обычай

в Новый год выбрасывать

на улицу старые вещи.

Рим гремит, как аварийный отцепившийся вагон. А над Римом, а над Римом Новый год, Новый год!

Бомбой ахают бутылки из окон,

из окон, ну, а этот забулдыга ванну выпер на балкон.

А над площадью Испании, как летающий тарел, вылетает муж из спальни устарел, устарел!

В ресторане ловят голого. Он гласит: "Долой невежд! Не желаю прошлогоднего. Я хочу иных одежд".

Жизнь меняет оперенье, и летят, как лист в леса, телеграммы,

объявленья, милых женщин адреса.

Милый город, мы потонем в превращениях твоих, шкурой сброшенной питона светят древние бетоны. Сколько раз ты сбросил их? Но опять тесны спидометры твоим аховым питомицам. Что еще ты натворишь?!

Человечество хохочет, расставаясь со старьем. Что-то в нас смениться хочет? Мы, как Время, настаем.

Мы стоим, забыв делишки, будущим поглощены. Что в нас плачет, отделившись? Оленихи, отелившись, так добры и смущены.

Может, будет год нелегким? Будет в нем погод нелетных? Не грусти - не пропадем. Образуется потом.

Мы летим, как с веток яблоки. Опротивела грызня. Но я затем живу хотя бы, чтоб средь ветреного дня, детектив глотнувши залпом, в зимнем доме косолапом кто-то скажет, что озябла без меня,

без меня...

И летит мирами где-то в мрак бесстрастный, как крупье, наша белая планета, как цыпленок в скорлупе.

Вот она скорлупку чокнет. Кем-то станет - свистуном? Или черной, как грачонок, сбитый атомным огнем?

Мне бы только этим милым не случилось непогод... А над Римом, а над миром Новый год, Новый год...

...Мандарины, шуры-муры, и сквозь юбки до утра лампами

сквозь абажуры светят женские тела. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

МОНОЛОГ МЕРЛИН МОНРО Я Мерлин, Мерлин.

Я героиня самоубийства и героина. Кому горят мои георгины? С кем телефоны заговорили? Кто в костюмерной скрипит лосиной?

Невыносимо,

невыносимо, что не влюбиться, невыносимо без рощ осиновых, невыносимо самоубийство, но жить гораздо

невыносимей!

Продажи. Рожи. Шеф ржет, как мерин (Я помню Мерлин. Ее глядели автомобили. На стометровом киноэкране в библейском небе,

меж звезд обильных, над степью с крохотными рекламами дышала Мерлин,

ее любили...

Изнемогают, хотят машины. Невыносимо),

невыносимо лицом в сиденьях, пропахших псиной! Невыносимо,

когда насильно, а добровольно - невыносимей!

Невыносимо прожить, не думая, невыносимее - углубиться. Где наша вера? Нас будто сдунули, существованье - самоубийство,

самоубийство - бороться с дрянью, самоубийство - мириться с ними, невыносимо, когда бездарен, когда талантлив - невыносимей 1000 ,

мы убиваем себя карьерой, деньгами, девками загорелыми, ведь нам, актерам,

жить не с потомками, а режиссеры - одни подонки,

мы наших милых в объятьях душим, но отпечатываются подушки на юных лицах, как след от шины, невыносимо,

ах, мамы, мамы, зачем рождают? Ведь знала мама - меня раздавят, о, кинозвездное оледененье, нам невозможно уединенье, в метро, в троллейбусе, в магазине "Приветик, вот вы!"- глядят разини,

невыносимо, когда раздеты во всех афишах, во всех газетах, забыв,

что сердце есть посередке, в тебя завертывают селедки,

лицо измято,

глаза разорваны (как страшно вспомнить во "Франс-Обзёрвере" свой снимок с мордой

самоуверенной на обороте у мертвой Мерлин!).

Орет продюсер, пирог уписывая: "Вы просто дуся,

ваш лоб - как бисерный!" А вам известно, чем пахнет бисер?! Самоубийством!

Самоубийцы - мотоциклисты, самоубийцы спешат упиться, от вспышек блицев бледны министры самоубийцы,

самоубийцы, идет всемирная Хиросима, невыносимо,

невыносимо все ждать,

чтоб грянуло,

а главное необъяснимо невыносимо, ну, просто руки разят бензином!

невыносимо

горят на синем твои прощальные апельсины...

Я баба слабая. Я разве слажу? Уж лучше - сразу! Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

СТЕКЛОЗАВОД Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.

Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа - абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!

Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!

Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.

Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!

Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.

В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.

Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля...

О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

ОХОТА НА ЗАЙЦА

Ю. Казакову

Травят зайца. Несутся суки. Травля! Травля! Сквозь лай и гам. И оранжевые кожухи апельсинами по снегам.

Травим зайца. Опохмелившись, я, завгар, лейтенант милиции, лица в валенках, в хроме лица, зять Букашкина с пацаном

Газанем!

Газик, чудо индустриализации, наворачивает цепя. Трали-вали! Мы травим зайца. Только, может, травим себя?

Юрка, как ты сейчас в Гренландии? Юрка, в этом что-то неладное, если в ужасе по снегам скачет крови

живой стакан!

Страсть к убийству, как страсть к зачатию, ослепленная и зловещая, она нынче вопит: зайчатины! Завтра взвоет о человечине...

Он лежал посреди страны, он лежал, трепыхаясь слева, словно серое сердце леса, тишины.

Он лежал, синеву боков он вздымал, он дышал пока еще, как мучительный глаз,

моргающий, на печальной щеке снегов.

Но внезапно, взметнувшись свечкой, он возник, и над лесом, над черной речкой резанул человечий крик!

Звук был пронзительным и чистым, как

ультразвук или как крик ребенка. Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?! Это была нота жизни. Так кричат роженицы.

Так кричат перелески голые

и немые досель кусты,

так нам смерть прорезает голос

неизведанной чистоты.

Той природе, молчально-чудной,

роща, озеро ли, бревно

им позволено слушать, чувствовать,

только голоса не дано.

Так кричат в последний и в первый.

Это жизнь, удаляясь, пела,

вылетая, как из силка,

в небосклоны и a8d облака.

Это длилось мгновение, мы окаменели, как в остановившемся кинокадре. Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли. Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились в воздух.

Он взглянул на нас. И - или это нам показалось над горизонтальными мышцами бегуна, над запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо. Глаза были раскосы и широко расставлены, как на фресках Дионисия. Он взглянул изумленно и разгневанно. Он парил.

Как бы слился с криком.

Он повис...

С искаженным и светлым ликом,

как у ангелов и певиц.

Длинноногий лесной архангел...

Плыл туман золотой к лесам.

"Охмуряет",- стрелявший схаркнул.

И беззвучно плакал пацан.

Возвращались в ночную пору.

Ветер рожу драл, как наждак.

Как багровые светофоры,

наши лица неслись во мрак. Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

МАЯКОВСКИЙ В ПАРИЖЕ

Уличному художнику

Лили Брик на мосту лежит, разутюженная машинами. Под подошвами, под резинами, как монетка зрачок блестит!

Пешеходы бросают мзду. И как рана, Маяковский,

щемяще ранний, как игральная карта в рамке, намалеван на том мосту!

Каково Вам, поэт, с любимой?! Это надо ж - рвануть судьбой, чтобы ликом,

как Хиросимой, отпечататься в мостовой!

По груди Вашей толпы торопятся, Сена плещется под спиной. И, как божья коровка, автобусик мчит, щекочущий и смешной.

Как волнение Вас охватывает!.. Мост парит, ночью в поры свои асфальтовые, как сирень,

впитавши Париж.

Гений. Мот. Футурист с морковкой. Льнул к мостам. Был посол Земли... Никто не пришел

на Вашу выставку,

Маяковский. Мы бы - пришли.

Вы бы что-нибудь почитали, как фатально Вас не хватает!

О, свинцовою пломбочкой ночью опечатанные уста. И не флейта Ваш позвоночник алюминиевый лёт моста!

Маяковский, Вы схожи с мостом. Надо временем,

как гимнаст, башмаками касаетесь РОСТА, а ладонями

нас.

Ваша площадь мосту подобна, как машины из-под моста Маяковскому под ноги Маяковская Москва! Маяковским громит подонков Маяковская чистота!

Вам шумят стадионов тысячи. Как Вам думается?

Как дышится, Маяковский, товарищ Мост?..

Мост. Париж. Ожидаем звезд.

Притаился закат внизу, полоснувши по небосводу красным следом

от самолета, точно бритвою по лицу! Андрей Вознесенский. Не отрекусь. Избранная лирика. Минск, "БелАДИ", 1996.

Content

Вознесенский Андрей
Стихи