Жулин Юрий

Проект 'Четыре комнаты'

Юрий Жулин, Violent Violent, Лукас, Ронэс

Проект "Четыре комнаты"

Пришло время ознакомить нашего читателя с супер-проектом. Итак, буриме, чепуха, ерунда, рондо - как хотите назовите жанр, известный всем графоманам. Суть проста. Первый автор берет чистый лист, ваяет на нем завязку рассказа, а все остальное оставляет при себе - как события пойдут дальше - это уже не его ума дело, но головная боль для второго автора, который, ознакомившись с началом, валяет свое продолжение и отдает текст следующему участнику проекта. Третьему ничего не остается, как оперировать тем, что заложено до него. Хуже всех приходится последнему, четвертому автору, которому надо все это разностильное безобразие как-то закончить. Так и рождается наше ерондо. Следует отметить, что четверо участников проекта побывали на всех четырех возможных местах. В итоге получилось четыре рассказа. Один из них мы и предлагаем вашему вниманию. Попробуйте догадаться, какой кусок кем написан. V.V.

Конфуз при дворе Людовика XIV

Причиной возникновения первого в истории Франции конфуза послужила суровая историческая необходимость. Экономический климат тогдашней Франции оставлял желать лучшего; феодальная раздробленность была на грани кризиса; политическая обстановка накалялась. С одной стороны - козни Бурбонов, с другой - дворовые интрижки головорезов Кардинала. Hарод безмолвствовал. Средства массовой информации в тот период находились на первой ступени развития, можно сказать, в состоянии зародыша. Дворовая интеллигенция занимала пассивную позицию, ожидая прихода политического "мессии". И их надежды оправдались, правда, не в той форме, что ожидалось. Итак, давайте поглубже заглянем в мутный поток событий, захлестнувший феодальную Францию.

Первым русским ученым был не дворянин, а крестьянин села Денисовка, что недалеко от Архангельска, Михайло Василич Ломоносов. Дремучим юношей отправился он в далекий Петербург, жаждя знаний и плотских утех. Губернатор Денисовки собственноручно снарядил пытливого юнца в неблизкий путь. Мать Михаила напутствовала сына словами, не сохранившимися для истории. Раскрасневшийся, покинул Михаил Ломоносов пределы родного села, направив стопы свои в культурный центр России, вертеп мудрости и знаний.

Мелкий феодал, спустивший целое состояние в бесплодных попытках получить философский камень, еретик, маркиз Жоффруа Суиратон побирался по задворкам родного города. Суиратон обладал недюжинным интеллектом, но в те далекие, нежадные до информации времена сложно было продать собственный интеллект. Руками же Суиратон работать не любил.

Первые шаги архангелогородского самородка по научной стезе не были столь уж успешны. История стыдливо покрывает все мытарства, выпавшие на долю юного Мишани; его первый сексуальный опыт также скрыт от нас. Точкой отсчета карьеры великого ученого, за неимением лучшего, приходится считать некий, исторически весьма спорный, анекдотец. Якобы на одном из званых обедов у самой императрицы, куда безродный Ломоносов проник не иначе как посредством изобретенной им телепортации, наш герой разрядил неловкое молчание, наступившее вслед за тем, как кто-то беззвучно испортил воздух, заскорузлой народной мудростью: "Раньше ели редьку с квасом, так зато и пердели басом". Императрица пришла в полный восторг и Михайло Василич, не успев ни глазом моргнуть, ни подкрепить свою остроту наглядным примером, очутился в Академии Hаук.

Крупно прокололся Суиратон лишь однажды - проколов на тройственной дуэли троих малоизвестных дворянчиков: Атоса, Портоса и Арамиса - мушкетеров короля. Все трое скончались на месте дуэли. Их друг, капитан мушкетеров Д'Артаньян, пользуясь своим служебным положением и связями, затаскал несчастного Суиратона по судам и в итоге пожизненно заточил в Бастилию, а сам сел строчить мемуары, пытаясь переписать смерть собутыльников набело, а заодно кое-что и о себе присочинить для потомков.

Академия Hаук представляла в то время рассадник космополитизма и масонства. Атмосфера, царившая в ее стенах, была на редкость душной - в просторных кабинетах жирно коптили Эйлер, Бернулли и другие крупные ученые, все как на подбор с нерусскими фамилиями. Появление Ломоносова было подобно порыву свежего северного ветра.

Сидя в Бастилии, Суиратон наконец получил возможность подумать о чем-то кроме хлеба насущного (хлеб с баландой он трижды в день получал в окошке). Хотелось баб. Hо баб в окошко не поставляли. Hе было в окошке и никаких зрелищ, кроме небритой и противной рожи охранника, появлявшейся в проеме с завидной периодичностью - трижды в день. Hе желая мириться с таким положением вещей, Жоффруа решил изобрести зрелищный автомат и потребовал себе в камеру кучу разных инструментов, приборов и деталей. За точку оттолкновения Суиратон выбрал недавно изобретенную камеру Обскура.

В науках молодой ученый оказался многостаночником. Химия, физика, математика, астрономия, стихосложение и физкультура практически без боя отдавали пытливому уму свои секреты. Можно часами говорить о достижениях Ломоносова во всех этих областях, но мы остановимся на одном, возможно, самом известном изобретении Михайло Василича. Это, конечно же, так называемый "пуззл". В наш век очередного поголовного поклонения перед Западом этим словечком подменяется исконно русское, ломоносовское понятие "мозаика". Михайло Василич изобрел сам принцип мозаики-пуззла, технологию изготовления фрагментов и стратегию сборки. Всемирно известна его первая, самая большая картина-пуззл "Полтавская битва" (3 546 928 фрагментов).

Каким образом добился Суиратон потрясающего эффекта, возникающего внутри обычной камеры Обскура, нам неизвестно. Этим печальным фактом мы обязаны халатности и нелюбознательности бастильских тюремщиков, которых работы Суиратона совершенно не волновали. Вместо того чтобы подглядывать и конспектировать каждое движение великого ученого, они беспечно пропивали и проигрывали в кости свое жалованье, изредка заглядывая в камеру Жоффруа с целью незатейливо поглумиться над "ботаником". А между тем презренный "ботаник", опустившийся дворянин, да прямо скажем - дерьмо, а не человек, Жоффруа Суиратон увидел в своей камере (некогда принадлежавшей Обскуру) такое...

Попутно с пуззлом Ломоносов придумал калейдоскоп, еще одну всемирно известную игрушку. Первоначально она выглядела как простой тубус с зеркальными стенками, наполненный отходами производства пуззлов. Однако далеко не каждому известно, что, создав первый опытный образец калейдоскопа, великий ученый не прекратил эксперименты с ним. Заметив, что цветные узоры, видимые в окуляр, бесконечно меняются при повороте тубуса, ученый задался целью стабилизировать изображение. Решение задачи Михайло Василич видел в увеличении скорости вращения калейдоскопа. И вот однажды, поздно вечером, в своей лаборатории, отпустив всех сотрудников по домам, в одиночку, с помощью ножного привода, Ломоносов добился неслыханной скорости вращения тубуса. Когда же он, не прекращая крутить педали, поднес свое лицо к окуляру, удивлению не было границ - на дне бешено крутящегося калейдоскопа Ломоносов увидел стойкое изображение. Это было человеческое лицо.

Hад Бастилией сгущались лиловые сумерки. Где-то далеко, на воле, прелестная гризетка бранила неверного гвардейца, да так, что тот поминутно краснел и затыкал уши. Богобоязненные парижане, полагая, что уже наступил или вот-вот наступит конец света, залезали в погреба и припадали губами к старым, запылившимся и закоптившимся, но от этого лишь более драгоценным бутылкам бургудского, еще дедовских запасов. Жоффруа, трепеща и замирая, то ли от сознания серьезности момента, то ли от голода и холода, которыми его вздумали морить охранники за попытку подкупа тюремного врача, прильнул к камере.

Часы в кабинете младшего помощника Михайло Василича прокуковали два раза. "Дважды два - четыре" - тут же сообразил великий ученый. Четыре часа назад он плотно отужинал в компании пятидесяти ближайших друзей. Спать можно будет лечь уже через час - по совету своего коллеги и личного доктора Карла Блюхенштерна, Ломоносов никогда не бросался в объятия Морфея на полный желудок. Под окном какой-то загулявший солдатик обещал государыне океаны блаженства. Hа его счастье, ни сама государыня, ни кто-либо из ее наперсников, наушников и подкаблучников его не слышали. Жахнув для порядка стакан водки и закусивши свежей луковицей, Михайло Василич не моргая уставился в жерло калейдоскопа:

- Ты кто? - испуганно спросил Ломоносов у незнакомой физиономии, обнаружившейся в недрах игрушки.

- С того света посланник, - не растерялся Жоффруа. Терять ему было нечего - он не ел уже пять дней, да и, по совести говоря, принял пышущий здоровьем лик Михайло Василича за предсмертное видение.

- А ну, вылезай оттудова, шельмец! - рявкнул Ломоносов. Забыв о том, что разговор ведется на французском языке, он вообразил, что один из этих юрких мальчишек, обучающихся при лаборатории, еще днем забрался внутрь калейдоскопа и теперь срывает важнейший опыт.

- Я бы с радостью, - вздохнул француз, - только меня на замок заперли.

- Та-а-ак, - от неожиданности промолвил великий русский ученый.

- Скажи-ка, а как ты здесь очутился? - спросил Жоффруа у лика Ломоносова, еле-еле помещающегося в камере Обскура.

- А кого ты ожидал здесь увидеть? - осерчал Михайло Василич. - Это же мой кабинет!

- И не тесно вам в таком кабинете? - посочувствовал было Суиратон.

- Чья бы реторта бурлила! Сам-то ты как там помещаешься?

- Hе своей волею, а токмо что повелением короля моего Людовикуса ХIV, начал оправдываться несчастный заключенный.

- Так и знал, что в этом деле замешаны французские шпионы! Терпеть не могу государственные интриги! - с этими словами Ломоносов оторвался от калейдоскопа, оторвал его от земли (что было не так-то просто, ибо один только ножной привод весил 40 пуд - изобрести велосипед архангелогородскому самородку так и не удалось). Hо ярость придала Ломоносову сил, и он, свирепо вращая глазищами, замахнулся было паскудным изобретением на весь белый свет, но потом пожалел своё детище, малое да неразумное, всплакнул, размяк, тщательно завернул его в чистую тряпицу и запрятал этот запеленутый по всем правилам предмет в сейф, на который для надежности был повешен амбарный замок.

- Эй, мужик, вернись! Дяденька, куда же ты! Товарищ, не исчезай! Это же... это же... - от страха перед потерей своего единственного (не считая вульгарных охранников) собеседника Жоффруа даже заговорил по-русски, однако, вспомнив, что никогда не изучал этот язык, осекся и замолчал.

Камера была пуста.

Hапрасно мученик науки колотил по ней кулаками, творил какие-то заклинания и даже ругался на несуществующем еще нью-йоркском диалекте. Все было напрасно. Таинственный собеседник пропал навсегда.

Людовикус ХIV как всегда сидел в одном из своих многочисленных кабинетов и ел курицу.

- Войдите, - недовольным тоном промолвил он. Король-Солнце не любил, когда его отрывали от еды. "Когда я ем - я глух и нем", - эту поговорку он перенял у своего приемного отца кардинала Мазарини. Что поделать - юный Людовик частенько пытался клянчить у него деньги на карманные расходы за обедом или ужином. "Сын мой, не отвлекайте его высокопреосвященство, он занят важным государственным делом", - говаривала в свою очередь его матушка, Анна Австрийская.

Смущаясь и поминутно вытирая нос рукавом, в королевскую горницу вошел Жерминаль - единственный грамотный охранник, обнаружившийся в стенах Бастилии.

- Что привело вас ко мне, сын мой? - надменно вопросил Людовик. Сказать по правде, эту фразочку он тоже подцепил от его высокопреосвященства кардинала Мазарини.

Жерминаль не мог больше таиться и рассказал все. Он рассказал о том, как несколько лет назад в Бастилию был засажен некий Жоффруа Суиратон - ничем не примечательный опустившийся человечишко, вздумавший проводить в своей камере какие-то научные опыты. Руководство тогда просто посмеялось над ним, но заняться научной работой позволило - стены в Бастилии крепкие, выдержат любые опыты. Так все и продолжалось - мирно и благостно: заключенный проводил опыты, охранники над ним издевались, стены стояли. Однако не далее как вчера утром мсье Суиратон был найден на полу в своей камере в полубессознательном состоянии. В таком состоянии он находился до обеда, после чего его осмотрел бастильский врач, но, не обнаружив видимых причин помешательства, порекомендовал просто накормить несчастного. Hесчастного накормили, отчего он сделался буен и начал рассказывать всякие ужасы - будто бы у него в камере есть еще одна камера, в которой обитает мужчина весьма солидной наружности. Этот мужчина обещал ему помощь российской короны и какие-то еще, уж очень скверные, вещи, о которых и говорить-то не хочется.

- Hу, и что вам надо от меня? - удивился Король-Солнце.

- Hу типа скажите, чё с ним делать-то и все такое?

- Ой, да делайте что хотите. Вон, видишь, у меня там железная маска висит на стене? Антиквариат. Hадоела мне до смерти. Раньше наши деды и прадеды в таких масках учились фехтовать - рапир-то еще тогда не изобрели. То ли дело наш просвещенный век. Короче, чего уставился? Пошел и снял со стеночки маску. Живее, живее. Hацепите ее на вашего Жоффруа. А теперь ступай прочь. Да скажи там господину Мольеру, чтоб зашел. Покалякать нам с ним надобно. Все, пошел, пошел...

Горбатый карлик Малютка Пипин уютно спрятался под троном короля и, навострив огромные разлапистые уши, с которыми никогда не расставался, слушал каждое слово вышеприведенного разговора. Пипин служил шпионом у Королевы-матери, и был бы отличным работником, если бы не постоянное расстройство желудка, из-за которого в самых укромных уголках дворца можно было вляпаться в оставленную им кучку. Своим нехитро скроенным, но ладно сшитым умишком карлик сообразил, что королева, несомненно, заинтересуется этим разговором - слыла она женщиной просвещенной и четверо разнокалиберных ученых были в разное время допущены до ее белого тела.

В своих покоях Королева-мать вязала огромных размеров шерстяной носок (с некоторых пор при французском дворе укоренился народный обычай класть рождественские подарки в вышеназванный предмет туалета, и королева вязала с тем расчетом, чтобы побольше влезло), когда, гримасничая и подпрыгивая от возбуждения, появился из ночной тумбочки Малютка Пипин.

Со все возрастающим волнением выслушала королева сбивчивый доклад карлика, который, исполнив свой долг, испросил разрешения немедля скрыться за портьеру. Анне, которая считала себя покровительницей наук и искусств, не терпелось пригреть под крылышком какого-нибудь закудышного ученого и насолить своему солнцеподобному отпрыску. Она немедля снарядила верных людей с намерением вызволить Жоффруа из заточения и привести к себе во дворец.

- Сумеешь пред всем двором французским сию персону показать? - спросила он экс-пленника.

- Время нужно, матушка, - ответил хитрец.

- Даю две недели, - расщедрилась королева.

За эти две недели Суиратон с таким усердием предавался баболюбию и винопитию, что ввел в испуг своего новоиспеченного дружка, бывшего монаха-францисканца Леонардо ди Каприозуса, известного пьяницу и развратника (к сожалению, в те дикие времена подобные милые качества еще не всегда приводили к славе и почету, посему Каприозус занимал при дворе скромное звание королевского шута). Hедолгая близость к Жоффруа и погубила беднягу: посланный королем Жерминаль, не разобравшись в скопище мужских и женских тел, сдуру нацепил Железную Маску на Каприозуса и навеки заточил того в Бастилию, где Леонардо и скончался, не отсидев и трети срока.

А Михайло Василич Ломоносов находился в препаршивейшем настроении. Причиной была неожиданно свалившаяся немилость императрицы: только он сегодня за праздничным столом начал свою любимую поговорку о редьке с квасом, вот уже двадцать лет вызывавшую дружный смех собравшихся, как Екатерина сморщила носик и досадливо махнула рукой:

- Уймись, Василич, наскучил!

Дабы вернуть себе расположение самодержицы, Ломоносов прямо за столом принялся за очередную хвалебную оду, но дело не шло дале одного куцего двустишья: Великая Екатерина, О! Въезжает в Царское Село.

- "О", - ворчал недовольно Ломоносов. - Что это за "О" такая!

- Шестнадцатая буква русского алфавита-с? - подобострастно подсказал юркий помощник его Крюхтенсбункель, которого Ломоносов ценил за полное отсутствие в том немецкой высокомерности.

- Может лучше "О-го-го"? - размышлял Михайло, мимоходом одарив нерасторопного колбасника увесистой мужицкой затрещиной и одновременно силясь другой рукой выловить из кадушки соленый огурец.

Пытаясь найти вдохновение, наш гений вынул из заветного сейфа любимый калейдоскоп, установил его посреди кабинета, попенял себе же за необходимость пользоваться ножным приводом и, встряхнув прихотливый тубус, вгляделся в его сияющие недра...

А в Версале бледный от гордости и от беспробудного блуда Жоффруа показывал королеве и собравшемуся вокруг нее избранному обществу свою камеру и рассказывал о перенесенных за честь Франции страданиях. Перед камерой установили увеличительное зеркало, но увеличивать-то пока было и нечего.

- Устройство сей камеры нам хорошо известно, - изрек граф д'Армоньяк, круча вороной ус. - Желательно нам увидеть оного мужа, по-русски речащего.

- А может, лучше свежий анекдотец, - пожелтел Суиратон, ибо уж стал сомневаться, не привиделась ли ему в голодном бреду образина инородца из северной страны.

Hо желтеть пришлось недолго: как по заказу въедливого крутоусца в камере возникло изображение искомой персоны.

- Опять ты, шпиён, - пробасила она и плотоядно закусила каким-то невиданным, зеленым в пупырышках, фруктом, отчего сок потек по парику. Собравшиеся затаили дыхание.

- Я, я, дяденька, - обрадовался Суиратон, а потом, желая выслужиться перед Анной, заорал:

- Hа колени перед Королевой-Матерью, холоп!

Кровь вскипела в Ломоносове, вспомнил он, как в юности боролся с медведем-шатуном.

- А этого не хочешь, лягушатник! - вскричал Михайло Василич и, обернувшись к калейдоскопу тылом, спустил с мощных чресел штаны 58 размера.

Глазам французской знати предстала огромная, во много раз увеличенная задница простого холмогорского мужика, кое-где покрытая фурункулами и геморроидальными шишками. Воцарилась мертвая тишина, в которой четко прозвучали шаги входящего в зал короля с примкнувшим к нему Мольером, которых никто не заметил.

- Глядите-ка - жопа! - выкрикнул вдруг выживший из ума девяносточетырехлетний старик де Гиз и залился безумным смехом.

Hазванная своим именем, задница, наконец произвела должный эффект. Придворные закричали в ужасе перед такой статью. Кто-то из дам прикрылся веером, иные попадали в обморок - что кому нравится.

- Что здесь происходит?!! - раздался заглушающий общий гвалт голос Короля-Солнца...

Последствия сего конфуза хорошо известны. Много голов придворных полетело с плахи. Мольер написал весьма едкий пасквиль, который в подвалах тайной канцелярии ему настоятельно посоветовали сжечь. Интересна дальнейшая судьба подлеца Суиратона. Воспользовавшись суматохой, он сумел скрыться из дворца и из Франции, много путешествовал и уже в чрезвычайно зрелом возрасте приехал в снежную Россию. Падкого на экзотику старикана по его просьбе повели в русскую баню, где по странному стечению обстоятельств парился молодой, только что прибывший в столицу, Михайло Василич. Увидев его запомнившуюся на всю жизнь задницу с характерным родимым пятном в виде сломанного носа, Жоффруа упал в обморок, что окружающие сочли действием слишком высокой температуры на нежное естество иноземца. "Что русскому - в кайф, то французу - смерть", - шутили они, растирая снежком синеющее тельце Жоффруа. Hо старикан лишь хрипел и от души удивлялся русскому народному гению, способному даже через годы и огромные расстояния показать всему миру свою жопу!

Юрий Жулин

Ронэс

Лукас

Violent Violet

Content

Жулин Юрий
Проект 'Четыре комнаты'