Василий Аксенов

Всегда в продаже

САТИРИЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ с двумя прологами и двумя эпилогами

Москва 1963 – 1977

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Евгений КИСТОЧКИН, 30 лет

Петр ТРЕУГОЛЬНИКОВ, 30 лет

Профессор АБРОСКИН, пожилой человек

СВЕТЛАНА, его дочь, 20 лет

ПРИНЦКЕР, 50 лет

МАМА ПРИНЦКЕР, его жена, 45 лет

БАБУШКА, очень стара

ОЛЛ, дочь Принцкеров, 17 лет

ФУТБОЛИСТ, молодой-прогрессирующий

ИГОРЬ, 23 года

ЭЛЛА, его жена, 25 лет

ЗДОРОВЯК, вечно молод душой

НЫТИК, без возраста

БУФЕТЧИЦА

АЛИК

ВИТАЛИК

СЕРЕЖА

БУРКАЛЛО, художник

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ

Прологи и действие происходят в Москве в наши дни.

Эпилоги – путешествия на НЛО.

ПРОЛОГ ПЕРВЫЙ

На сцене праздничный стол, вокруг стола очень тесно сидят люди. Это семейство Принцкеров и их гости. Пирушка, как видно, уже перешла в завершающую фазу. Слышны вялые вспышки смеха.

ГОЛОС БАБУШКИ. Может быть, еще рыбы?

В просцениуме пара танцующих, Кисточкин и Светлана Аброскина. Танцуют лихо.

КИСТОЧКИН. Сразу чувствуешь, когда у тебя под рукой спортсменка.

СВЕТЛАНА. Хорошо, что ты принес свои пластинки, а то можно было бы обалдеть от жратвы и сдохнуть от скуки.

КИСТОЧКИН (поглаживая девушку по спине). Ну и спина у тебя, Светка!

СВЕТЛАНА (иронически). Хоть бы раз сказал мне нежное слово.

За столом оживление. Поднимается папа Принцкер, толстый смешной человек.

ГОЛОСА. Последний тост!

Сейчас Марк нас посмешит!

Ой, у меня уже животики болят!

Марк Борисович, просим!

Света! Женя! Идите сюда!

КИСТОЧКИН. Сейчас Марк опять начнет про пожары…

СВЕТЛАНА. Не может быть, он говорил про них в прошлом году.

ПРИНЦКЕР. Дорогие гости, желаю вам пожаров, наводнений, болезней…

МАМА ПРИНЦКЕР (явно подыгрывая мужу). Марк, ты с ума сошел!

ПРИНЦКЕР. Разводов, увольнений… (ликующе) избежать!

Громовой хохот семейства и гостей. Все чокаются, выпивают, закусывают.

БАБУШКА. Женя, возьмите к селедке масло.

КИСТОЧКИН. Спасибо, я не ем масла. БАБУШКА. Как? Селедку без масла?

КИСТОЧКИН (Светлане). Третий год у них столуюсь и каждый день бабка меня доводит с этим маслом к селедке.

СВЕТЛАНА. Милые люди.

КИСТОЧКИН (задыхаясь от смеха). Еще какие милые!

Гости прощаются с хозяевами.

Светлана и Кисточкин медленно танцуют. Аброскин смотрит на них, потом выключает радиолу, но молодые люди еще несколько секунд танцуют без музыки.

АБРОСКИН. Светлана! Идешь домой?

СВЕТЛАНА. Нет, папа, я погуляю немного с Кисточкиным.

Аброскин целует руки маме Принцкер, Бабушке, дочке (комически), обнимает Марка Борисовича.

На просцениум развинченной фатоватой походкой выходит Игорь и его жена Элла.

ИГОРЬ (Кисточкину и Свете). Кирянства было мало. Что это за именины?

СВЕТЛАНА. Зато жратва какая!

КИСТОЧКИН. Одна рыба-фиш чего стоит.

ИГОРЬ. Точно. Давно я так не ел!

ЭЛЛА. Бедный мой муж, голодом его морят.

СВЕТЛАНА. Погуляем немного, ребята?

ЭЛЛА. Мне надо Нинку кормить.

КИСТОЧКИН. Ну, пока!

Парочки уходят в разные стороны. Проходят трое мужчин – Аброскин, Нытик и Здоровяк.

ЗДОРОВЯК. Ни капли алкоголя, ни капли никотина, упорядоченная половая жизнь – вот мой секрет. Вот почему я Никогда Ничем НЕ БОЛЕЛ.

НЫТИК. Надо же, такая воля…

АБРОСКИН. А крылышки у вас не растут?

Уходят.

Семейство Принцкеров и Футболист дружно убирают со стола, перетирают посуду.

ОЛЯ (со вздохом). Какая Света стала красивая!

ПРИНЦКЕР. Кажется, все было прилично. У гостей хорошее настроение, у меня тоже. (Напевает.) Еду домой я в трам-вае-е-е…

БАБУШКА. Гостям понравилась моя рыба?

ДОЧКА. Ты же слышала, все хвалили, только и говорили о твоей рыбе.

БАБУШКА. А тебе понравилась?

ОЛЯ. Ничего.

МАМА (строго). Ничего – это дохлая лошадь.

БАБУШКА. Что она сказала?

ОЛЯ. Я сказала – ничего, рыба ничего.

Марк Борисович все время напевает, он в отличном настроении.

БАБУШКА. Мой муж, а твой дедушка говорил: ничего – это дохлая лошадь…

ОЛЯ (Футболисту). Буль, а тебе понравилась Света?

ФУТБОЛИСТ. Ничего.

Все смеются.

МАМА ПРИНЦКЕР. Дочь профессора, а такие вызывающие манеры, такие ужасные слова…

ФУТБОЛИСТ. Студентки все так говорят.

ОЛЯ. А ты откуда знаешь?

МАМА. И потом эта походка… А мордочка у нее какая-то птичья.

БАБУШКА (авторитетно). Зато у нее хорошее тело, это факт, а не реклама.

МАМА. Если бы она вела себя прилично, никто и не заметил бы, что у нее хорошее тело. Буль, вам пора спать.

ФУТБОЛИСТ. Вы не правы.

ПРИНЦКЕР. Спать, Буль, спать, ведь вы же режимный спортсмен.

ФУТБОЛИСТ (глядя на Олю). Вы не правы.

ОЛЯ. Иди спать.

ФУТБОЛИСТ. Ты не права.

БАБУШКА. Спать! Спать!

Футболист, угрюмо ворча, уходит. За ним уходят Бабушка и Оля. Возле стола остаются супруги Принцкер.

ПРИНЦКЕР. Ну, слава богу, все прошло прилично. Скромно, но прилично.

МАМА (обнимает его). Ну вот, Марк, тебе уже и пятьдесят.

ПРИНЦКЕР. Полвека! Это же ужас!

МАМА. И все мы живы и здоровы, и Оля уже большая, а помнишь, боялись, что не будет детей. Может быть, стоило устроить именины более пышно, в ресторане «Будапешт»?

ПРИНЦКЕР. Все было вполне прилично…

МАМА. Но в ресторане никогда не сделают такой рыбы. И вообще, в ресторане никогда не знаешь, чем тебя накормят.

ПРИНЦКЕР. Конечно. Можно, я тебя поцелую?

МАМА. Марк, какой ты стал толстый… А ведь был футболистом, как Буль, офсайдом…

ПРИНЦКЕР. Инсайдом…

МАМА. Ты был таким мощным, мускулы у тебя так и катались, ты носил меня на руках и в буквальном, и в переносном, а сейчас никак.

ПРИНЦКЕР. Вот как? (Легко подхватывает ее на руки.)

Свет гаснет. В глубине сцены возникают огни большого дома.

На просцениуме освещаются фигуры Светланы и Кисточкина. Они стоят, облокотившись на прилавок продпалатки, курят, молчат.

КИСТОЧКИН (начинает петь). Эту женщину увижу и немею, потому-то все никак не подхожу, ах, ни кукушкам, ни ромашкам я не верю и к гадалкам, понимаешь, не хожу… Хочешь, я выведу сейчас машину и мы с тобой помчимся, помчимся, будут мелькать огни и скорость все изменит, и мы будем ни при чем, техника будет в ответе, хочешь?

СВЕТЛАНА. Дешевые номера. Куда помчимся?

КИСТОЧКИН. Нет в тебе романтики ни капли. Ну, помчимся во Внуково, в Голицыно, в Сочи, куда хочешь…

СВЕТЛАНА. Отпадает.

Они остаются в тени, а прожектор вдруг освещает комнату Игоря и Эллы. На кровати в ночной рубашке сидит Элла, расчесывает волосы и ногой подкачивает детскую колясочку. Игорь с тихим ожесточением разворачивает раскладушку.

ИГОРЬ (свистящим шепотом). Всю свою сознательную жизнь веду борьбу с этим предметом. Когда же у меня будет своя постель?

ЭЛЛА. Когда поумнеешь, тогда и будет.

ИГОРЬ. Значит, никогда. (Снимает брюки, садится на раскладушку и молча начинает имитировать движения джазиста, отрываясь от трубы, шепчет.) Майлз Дэвис. Импровизация в миноре.

ЭЛЛА. Ложись. Проспишь на завод.

ИГОРЬ. Ты забыла? Завтра я в вечернюю.

ЭЛЛА. Тогда пойдешь утром в молочную кухню.

ИГОРЬ (со вздохом откладывает трубу, гасит свет). Эх, какая лажа…

В темноте начинает пищать ребенок. Фигура Эллы в белой длинной рубашке маячит возле кроватки.

ЭЛЛА (поет). Засыпай, мой милый чудный бэби, исчезай, печали след…

Игорь, импровизируя, подпевает ей, ребенок затихает. Элла ложится.

ИГОРЬ (шепчет). Элка, помнишь, как мы встретились с тобой в «Шестиграннике»? Я солировал и вдруг увидел, что ты стоишь прямо возле эстрады и смотришь на меня и отказываешь всем чувакам. И в тот же год мы поехали с тобой на юг, на халтуру. Помнишь, как было на юге?

ЭЛЛА. А сейчас я какая стала противная, правда? Гадкая стала и некрасивая, не тот кадр…

ИГОРЬ. Ты все такая же, только время – стало другое. Все тогда было просто – дуй в трубу и киряй, вот и вся забота, а сейчас думать надо обо всем, и мы уже стали не такими веселыми…

Освещается кабинет профессора Аброскина. Аброскин вдвоем с Нытиком за бутылкой коньяку.

АБРОСКИН. Вы хоть немного знаете этого Кисточкина? Что он за человек?

НЫТИК. Женю Кисточкина? Прекрасно знаю. Здоровый молодой человек, еще два года назад выступал в соревнованиях по самбо, сейчас весь в журналистике. Типичный представитель родившихся в сорочке, знаете ли, не то, что я; 30 лет, прекрасная внешность, чудная должность, заработок, перспектива, своя машина, девушки, какие девушки… Ах, профессор, я сегодня откровенничаю – всю жизнь мечтаю о таких девушках, хотя бы об одной, а у него их столько! (Замечает выражение лица Аброскина.) Ой, простите, я хотел сказать, что Кисточкин очень искренний человек, но знаете, современная молодежь… Ну, конечно, ему пора уже остепениться.

АБРОСКИН. Да мне-то что? Думаете, меня волнуют его отношения с моей дочерью? Ничуть. Меня научили относиться ко всему философски.

НЫТИК. Правильно, я тоже только в этом нахожу утешение.

АБРОСКИН. В чем?

НЫТИК. В философии.

АБРОСКИН (хмелея). Вы вообще знаете, кто вы? Вы – паста!

НЫТИК (потрясен). Паста?

АБРОСКИН. Вас намазывает всяк кому не лень. Идите от меня, пить не умеете.

НЫТИК. Простите.

АБРОСКИН. Какую философию вы исповедуете? Махизм, монизм, буддизм? Может, вы ницшеанец?

НЫТИК. Нет-нет, вы не думайте, я ничего плохого… Я правильно исповедую… Вы меня неправильно поняли.

АБРОСКИН. Вы мне не компания. Я и один проживу. Проваливайте, паста! Мне надо подумать, у меня завтра доклад…

Нытик уходит.

АБРОСКИН (кружит по комнате с бутылкой в руке). Надо подумать, надо подумать обо всем – и о пасте, и об ее потребителях, о девушках и об их друзьях… Что это за судьба – обо всем думать?

Затемняется комната Аброскина и освещается кровать, на которой ворочается, отходя ко сну, Здоровяк.

ЗДОРОВЯК (напевая сквозь сон). Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна… (Глубоко дышит, бормочет.) Вдох, выдох, вдох, выдох. Глубокое и размеренное дыхание – вот мой секрет. (Засыпает.)

Затемняется кровать Здоровяка и освещается кровать Бабушки Принцкер. Бабушка лежит и задумчиво смотрит на Олю. Оля возле туалетного столика расчесывает волосы.

БАБУШКА. Дедушка любил ходить по ресторанам. В мирное время в Вильне был Клуб людей интеллигентных профессий. Мы начинали там свой вечер при свечах, а потом ехали на извозчике в залитые светом рестораны и часто встречали утро в каком-нибудь кафе-шантане. (Поёт.) Владеть кинжалом я умею, я близ Кавказа рождена… Оля, почему у меня сегодня какое-то интимно-лирическое настроение?

ОЛЯ. В воскресенье после игры мы едем с Булем в кафе «Аэлита».

БАБУШКА. Правильно, а маме скажи, что идешь в гости к школьной подруге. У мамы странные взгляды на молодежь.

ОЛЯ. А думаешь, я хочу идти с Булем?

БАБУШКА. Это что, намек?

ОЛЯ (с лихорадочной быстротой). Бабушка, а правда, Света очень-очень красивая?

БАБУШКА. Это что, намек?

ОЛЯ (странно возбужденная, ходит вокруг кровати, поет). Еду домой я в трамвае-е-е…

Бабушка следит за ней, покачивая головой. Затемнение. Слышен смех Светланы. Она по-прежнему на авансцене вместе с Кисточкиным.

КИСТОЧКИН. Можешь смеяться, но ты для меня, как ветер, я без тебя скоро увяну, у меня ведь августовский срок, а ты – это ветер с теплым дождем… (Светлана уже не смеется, он обнимает ее и привлекает к себе.) Без меня тебе тоже туго, потому что ветру нельзя без листьев, а я – тяжелые августовские листья…

СВЕТЛАНА (хрипло). Нет, не могу, пусти!

КИСТОЧКИН (сорвавшись). Мещанка, тебе что, штамп нужен в паспорте?

СВЕТЛАНА (взяв себя в руки). Ну-ка, пусти, поэт!

Вырывается и уходит четким, деловым шагом.

КИСТОЧКИН. Такая лирика пропала зря!

Медленно бредет по просцениуму, насвистывает, останавливается в центре, поворачивается спиной к залу, освобожденно потягивается.

За ним окна большого дома. Одно за другим окна гаснут, дом выплывает из ночи мрачным романтическим силуэтом. Слышен чей-то храп, писк ребенка, стук будильника, обрывки уже слышанных нами разговоров.

КИСТОЧКИН. Засыпает жилмассив, кооператив и коллектив. Спят мои пупсики, а в них идут необратимые процессы, облысение и склероз. Накушались, подсчитали, сколько дней до получки, прочли мой фельетон и бай-бай… Спите, пупсики, спите, труженики, светики-пересветики…

По просцениуму проходит Суровый в Лиловом, останавливается, глядит на Кисточкина. Тот медленно к нему поворачивается и смотрит на него выжидательно.

СУРОВЫЙ. Тра-та-та, тра-та-та, мы возьмем с собой.

КИСТОЧКИН. Кота.

СУРОВЫЙ. Чижика…

КИСТОЧКИН. Собаку.

СУРОВЫЙ. Петьку…

КИСТОЧКИН. Забияку.

СУРОВЫЙ. Обезьяну…

КИСТОЧКИН. Попугая.

СУРОВЫЙ. Вот компания какая!

Раскланивается с Кисточкиным, уходит. Тот смотрит ему вслед.

ЗАНАВЕС

ПРОЛОГ ВТОРОЙ

Та же площадка перед домом, что и в прологе. Слева на авансцене закрытая еще продпалатка – стеклянный ларек. Справа – столик летнего кафе с поставленными на него ножками вверх стульями.

Рассвет. Огибая продпалатку, выходит человек в старой кожаной куртке, в протертых джинсах, тяжелых ботинках. Это Треугольников.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (останавливается, смотрит на дом). А вдруг он женился? Это здорово усложнит мою задачу. В квартире у него, конечно, полный модерн, и жена-красавица крутит хула-хуп. А может быть, сейчас уже не крутят хулахуп?… А в Москве многое переменилось – милиция теперь в белых портупеях! (Подходит к столику, снимает с него стул, садится.) Все еще спят, я мог бы подождать во Внукове. Не терпится покончить… Что там рассусоливать и мямлить? В моем возрасте нужно уже уметь а-на-ли-зи-ро-вать воспоминания. Тем не менее сейчас я могу позволить себе роскошь еще раз вспомнить его юность и его геттингенскую душу, потому что его юность – это моя юность, и вспомнить то, что было позже, весь тот запал и хриплые споры о нашей молодости, о эти взбалмошные споры, и то, какими мы стали в результате, молчунами и усмешниками, все это я могу вспомнить. И даже можно вспомнить прошлогодние тридцать минут в Певеке, коктейль «Северное сияние», который мы успели выпить, его поразительную говорливость и то, как он откладывал в памяти разные жизненные наблюдения, и как радовался по поводу будущих очерков, и как засыпал меня заграничными впечатлениями, будто дразнил… Подонок Кисточкин!

Он замолкает и остается на своем стульчике в правом углу авансцены, курит, безучастно смотрит в зал.

Слышится резкий звонок будильника, за ним другой, третий, звуки утренней гимнастики, джаз, тема Игоря. Неожиданно на сцене оказываются все знакомые нам жильцы этого дома. Все они делают

утреннюю гимнастику, каждый как бы находится в собственной комнате, но все на виду. Здоровяк выполняет упражнения точно по приказам радиотренера. Аброскин с саркастической миной растягивает эспандер. Светлана крутит хулахуп. Оля тоже крутит хулахуп. Бабушка рассыпала спички и собирает их по одной. Супруги Принцкер синхронно делают приседания. Нытик производит вялые движения, как бы глядя на себя в зеркало и переходя от отчаяния к надежде. Футболист отжимает стойку. Элла вытирает лужу на полу. Игорь задумчиво прислушивается к звукам джаза, притоптывает ногой, прикидывает что-то, потом берет свою трубу, начинает импровизацию. Кисточкин упражняется по системе йогов.

Импровизация Игоря замысловата и печальна. Постепенно все наши знакомые как бы прислушиваются к ней, задумываются, все, за исключением Здоровяка – тот упражняется.

Треугольников в задумчивости сидит на своем стуле, повернувшись лицом к залу.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Может быть, я во власти каких-то гнусных чувств? Я могу говорить о чем угодно и даже о предательстве идеалов юности, но… Были ли идеалы у нашей юности? Что в конце концов произошло? Никто другой не придал бы этому ни малейшего значения. Подумаешь, он написал очерки о своем героическом путешествии в «край скупого солнца и скупых улыбок», выставил там меня в виде какого-то жизнерадостного кретина, пример для подражания нашему юношеству, вышли в жизнь романтики и так далее, насочинял всякую чушь про ребят, такую чушь, что ребятам проходу потом не было на прииске – ну и что? Кто нас знает, кто запомнил эти чудные очерки? Может быть, причина моей злости в нашем вечном злополучном соперничестве? И в школе, и на стадионе, и с девушками… Бегал он всегда немного быстрее меня и в высоту брал на сантиметр выше, и всегда был лучше меня одет. И никогда мне не забыть истории с той шлюхой из Риги. И когда нас всех выперли из университета, он все-таки удержался… Вот и сейчас – я торчу на прииске уже шестой год, а он так и сыплет словами: Эр Франс, Панамерикан… Вдруг я просто всю жизнь ему завидую, а сейчас сорвался? Нет, дело не в этом. Главное то, что его гнусную муть прочли те немногие люди, которых я люблю, и подумали, конечно, – ну вот и все, вот так на этом все и кончается: один бунтарь получает гонорар, другой – продвижение по службе. И хоть никогда мы и не были бунтарями, все-таки он у меня за предательство получит!

На сцене теперь завтрак в семействе Принцкер.

За столом папа, мама, Оля.

Входит Бабушка.

БАБУШКА. Я не имею на чем сидеть.

Оля подвигает ей стул, она величественно садится во главе стола, берет газеты, просматривает их.

ПРИНЦКЕР. Что нового в газетах?

БАБУШКА. А ничего. Все, что вчера было по телевизору. (Передает ему газеты.)

ПРИНЦКЕР. Пишут, что летающие тарелки – это оптический обман.

МАМА. Конечно, обман, я никогда иначе и не думала.

ОЛЯ. А по-моему, не обман, по-моему, они действительно существуют, эти замечательные летающие тарелочки.

МАМА. Опять ты противоречишь! Марк, покажи ей – черным по белому написано, что это обман.

ОЛЯ. Это еще ничего не значит.

ПРИНЦКЕР. Оленька, в газете ведь лучше знают.

ОЛЯ. И все-таки я – за тарелки!

МАМА. А я против!

ОЛЯ. А ты, бабушка?

БАБУШКА (уклончиво). Я за прогресс.

Входит Кисточкин, энергичный, бодрый, иронически улыбающийся. Садится.

КИСТОЧКИН. Доброе утро. Ох и выспался замечательно!

ОЛЯ (ядовито). Так уж и замечательно?

КИСТОЧКИН (посмотрев на нее, весело). Замечательно!

БАБУШКА. Женя, возьмите к селедке масло.

КИСТОЧКИН. Благодарю, я не ем масла, тем более с селедкой.

БАБУШКА. Как? Селедку без масла? Это что-то новое!

МАМА. Вот, Женя, вы, как работник печати, разъясните, пожалуйста, нашему несмышленышу…

ОЛЯ. Правда, Женя, расскажите про летающие тарелочки. Ведь вы, наверное, все про них знаете.

КИСТОЧКИН (отбрасывает вилку и бледнеет). Кажется, я не давал вам повода для таких нехороших намеков!

ПРИНЦКЕР. Что с вами, Женя?

КИСТОЧКИН (вконец потерял власть над собой). Мне это нравится – приходишь завтракать, а тебе вместо завтрака подкладывают живую крысу! Что это за разговоры с утра, что все это значит? (Кричит почти истерически.) Дудки! Ничего у вас из этого не получится!

МАМА. Женя, успокойтесь, никто не хотел вас обидеть, все это произошло совершенно случайно.

КИСТОЧКИН (сразу успокаивается). Правда? Тогда пардон. (Улыбается.) Итак, о чем вы спрашивали, о летающих тарелках? На этот счет есть любопытная гипотеза. Понимаете, вот мы с вами, вся наша земля, весь наш видимый мир находятся в одном измерении. Но существует еще другое измерение, миры и, возможно, существа иного измерения. Мы их не видим, они не видят нас, возможно, они пронизывают нас, возможно, что за этим столом сейчас сидит не пять человек, а значительно больше. Возможно, некто из иного измерения пересекает сейчас мой контур и частично контур Оленьки.

ОЛЯ (грубо). Ну, это вы уж бросьте!

КИСТОЧКИН (улыбаясь). Есть гипотеза, что летающие тарелки – это первые попытки существ из иного измерения установить с нами связь. Конечно, пока это все голая фантастика.

ПРИНЦКЕР. Это не официальная точка зрения?

КИСТОЧКИН (улыбаясь). Нет-нет, это все выдумки, фантастика…

Входит Светлана.

СВЕТЛАНА. Марк Борисович, вы обещали папе бутылку ессентуков № 4.

ПРИНЦКЕР. Светочка, возьмите на окне.

БАБУШКА (Светлане). Может, стаканчик чаю?

СВЕТЛАНА. Спасибо – извините. (Уходит, даже не взглянув на Кисточкина.)

Кисточкин и Оля встают и смотрят вслед Светлане. Проходит несколько секунд молчания.

КИСТОЧКИН (Оле). Ну, ты довольна? Убедилась, что у меня крепкие нервы?

ОЛЯ. Вы вчера долго гуляли со Светланой?

КИСТОЧКИН. Значит, ты не заметила, что я прошел прямо по острию ножа?

ОЛЯ. Долго или нет?

КИСТОЧКИН. Не заметила. (Весело.) Спасибо за завтрак. Надо мчаться! Оревуар! (В легком комическом танце проходит вокруг стола, целует руки дамам и исчезает.)

МАМА. Ох уж эта Светлана! Ну что вы на нее скажете?

ОЛЯ. Она чудная, чудная!

БАБУШКА. Она легко берет жизнь.

ПРИНЦКЕР. А Женя сегодня какой-то странный.

МАМА. То вспыльчивый, то веселый, как и раньше.

ОЛЯ. Да, странный.

БАБУШКА. Он легко берет жизнь.

ОЛЯ (вспыхивает). Все это глупости, глупости! Вы ничего не понимаете в жизни! Ровно ничего, ни вот столечко! (Убегает.)

Принцкеры переглядываются, пожимают плечами. Завтрак продолжается. Во время завтрака на авансцене произошло следующее: открылся буфет и в нем поместилась надменная, сверкающая белизной буфетчица. Треугольников приблизился к ней.

БУФЕТЧИЦА. Ну, что вам?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Шампанского.

БУФЕТЧИЦА. Не смешно.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (читает меню). Сосиски. Сосиски можно?

БУФЕТЧИЦА. Нет сосисок.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А что есть?

БУФЕТЧИЦА. Читать умеете? (Уходит.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Сигареты есть?

БУФЕТЧИЦА. Есть. (Кладет перед ним пачку сигарет.)

Треугольников протягивает ей деньги.

БУФЕТЧИЦА. Сдачи нет! (Неожиданно быстрым движением цепкой лапкой убирает с прилавка сигареты.)

Треугольников в полной растерянности отходит от палатки. Проходит Кисточкин. Они сталкиваются.

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Вы не разменяете пятьдесят копеек?

КИСТОЧКИН (шарахнувшись было от негр, узнает и бросается). Петька! (Обнимает Треуголъникова.) Старик! Ой, как я рад тебе! Откуда ты взялся, старый башмак? Чудеса! Прямо чудеса! Треуголка собственной персоной! Гипотенуза приплелась! Пара катетов заявилась! Из глубины сибирских руд! Батюшки мои, герой семилетки появился! Фу-ты ну-ты! Здорово выглядишь! Романтичен, как всегда! Наш простой скромный волевой разведчик недр Петр Треугольников среди нас! Ну, рассказывай, рассказывай, старикашка! Фу, я просто неприлично тебе рад!

Затянувшаяся возня с объятиями скорее похожа на борьбу, Треугольников пытается вырваться, но Кисточкин сильнее и искреннее в данный момент. Оба падают на стулья возле буфета и смотрят друг на друга. Кисточкин сияюще, Треугольников растерянно. Кисточкин что-то Буфетчице – мгновенно стол покрывается тарелками и бутылками.

КИСТОЧКИН (хлопает Треуголъникова по плечу). Старый хрен!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (медленно). У меня путевка в Сочи.

КИСТОЧКИН. Ну, нет, сначала мы с тобой здесь побесимся. Учти, что рядом с тобой хозяин Москвы. А потом уж поедешь в Сочи зализывать раны.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (безуспешно скрывая волнение). Я нарочно в Москве задержался, из-за тебя, не из-за каких-то там дурацких воспоминаний, а из-за тебя лично, понял?

КИСТОЧКИН. А из-за кого же тебе еще здесь задерживаться? Как-никак мы с тобой… Не люблю, Петька, сантиментов.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я задержался здесь для того, чтобы дать тебе по роже.

КИСТОЧКИН. Вас понял. (Хохочет.) Бей!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я пришел, чтобы дать тебе по роже!

КИСТОЧКИН. В кафе сидел один семит и ел, что подороже, вошел туда антисемит и дал ему по роже. Или наоборот, да?

Оба встают. Треугольников сильно бьет Кисточкина, но тот ловким боксерским приемом уходит от удара. Треугольников снова бьет, но Кисточкин опять уходит, нанося Треугольникову шутливый, но точный удар и быстро превращает все в дружескую шутливую потасовку. Оба садятся на свои места.

КИСТОЧКИН (разливая вино). Трудно начинать в такую рань, но хорошо, что повод такой серьезный. Эх, старик, так я рад тебе! Ешь! Небось соскучился по цыплятам табака. Ну, вздрогнем!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (недоуменно и печально смотрит на него). Вздрогнем! (Поднимает рюмку.)

На сцене продолжается чаепитие в семействе Принцкеров. Кроме того, неподалеку появился столик, за которым сидят Аброскин и Светлана.

АБРОСКИН. Что-то мне хочется сделать, сам не пойму что. Куда-то меня вечно тянет по утрам.

СВЕТЛАНА. Шел бы в институт, папка. Иди и поработай, старый лентяй. (Она пьет чай и смотрит прямо перед собой в одну точку.)

АБРОСКИН. Ты знаешь, Светка, я не могу работать. Странно. Там, в тех нечеловеческих условиях, я все время работал над своей темой. Не было никакой надежды, а я работал. Пилил лес и думал, лежал на нарах и писал. Наверное, это была защитная реакция. Мне приходили в голову замечательные мысли, будь у меня тогда нынешние условия… Сейчас есть все, а хватает меня только на то, чтобы читать лекции студентам третьего курса, и тема стоит, а я хожу вокруг да около, и голова у меня пустая и словно оклеена изнутри листками стенного календаря…

СВЕТЛАНА (не меняя позы, ровным голосом). Мобилизуйся, папка, ведь ты – старый боец.

АБРОСКИН (долго смотрит на нее, потом, хватив кулаком по столу, вскакивает). К черту! Когда люди избавятся от этого проклятия? Ведь ты же вся в пружину сжата, вокруг тебя прочерчен круг. Дочка, над тобой зло подшучивают! Когда это кончится?

СВЕТЛАНА (глухо). Лучше этого нет ничего на свете.

АБРОСКИН. А общество, а история, а наука? А жизнь? Все, что было с тобой раньше, ты забываешь, когда над тобой прочерчивают круг? Ты становишься гладкой и закрытой, к тебе не подступись! Или ты забыла, как вы жили с мамой без меня?

СВЕТЛАНА. Это давно было.

АБРОСКИН. Ой, конечно, давно! Без меня вы жили давно, Сталин умер очень давно, война была сто лет назад, а революция вообще бог знает когда… Все для вас было давно!

СВЕТЛАНА. Не нервничай.

АБРОСКИН. А как же мне не нервничать? Магические круги чертили и надо мной, но я хотел бы попытаться пробиться к разуму, представить – вот этот человек такой, а этот другой, мне не было безразлично.

СВЕТЛАНА. А мне безразлично, какой он, важно, что он – это то самое.

АБРОСКИН (решительно). Это не любовь!

СВЕТЛАНА. А кто тебе сказал, что это любовь?

АБРОСКИН (с жалкой иронией). Благодарю за содержательную беседу. (Уходит.)

СВЕТЛАНА. Ты в институт?

АБРОСКИН. Да-да, в институт. (Выходит на авансцену к стеклянному киоску, замечает в другом углу Кисточкина и Треуголъникова, весело беседующих и выпивающих.) Вот он сидит, герой дня. Это деятель новой формации, а что я знаю о нем? Крутит у себя в комнате модернистский джаз, а статьи пишет вполне на уровне, даже более того. Впрочем: что я понимаю в статьях? Только в одной статье я разобрался досконально, да и то на это потребовалось семь лет. Ой, тошно как! Я все еще не чувствую себя стариком. Старик может подойти к молодому человеку и предложить ему побеседовать по душам, а мне хочется либо выпить с молодым человеком, либо дать ему по роже. Чем мне заняться? Может быть, и вправду поехать в институт? (Подходит к киоску.) Три пачки чаю, пожалуйста!

БУФЕТЧИЦА. Какого? АБРОСКИН. Цейлонского.

БУФЕТЧИЦА. Цейлонского нету.

АБРОСКИН. А какой есть?

БУФЕТЧИЦА. Какой вам надо?

АБРОСКИН. Если нет цейлонского, тогда грузинский.

БУФЕТЧИЦА. Так какой все же вам надо – цейлонский или грузинский?

АБРОСКИН. Цейлонского ведь нет?

БУФЕТЧИЦА. Нету.

АБРОСКИН. Тогда грузинский.

БУФЕТЧИЦА. Грузинского нет.

АБРОСКИН. Какой-нибудь есть?

БУФЕТЧИЦА. Есть.

АБРОСКИН. Так дайте.

БУФЕТЧИЦА. Какой вам надо?

АБРОСКИН. А какой у вас есть?

БУФЕТЧИЦА (теряя терпение). Какой у меня есть, это мое дело. Вы скажите, какой вам надо – цейлонский, грузинский или еще какой? Сами не знаете, гражданин, чего хочете.

Аброскин в растерянности отходит от продпалатки и стоит на авансцене какой-то отрешенный.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Живешь, значит, в этом доме?…

КИСТОЧКИН. Я тебе лучше расскажу про наш дом – лопнешь! Такие жмурики тут у нас живут, ты себе не представляешь. (Смотрит на часы.) Сейчас начнут выползать. Смотри – цирк!

На просцениум выходят Нытик и Здоровяк.

КИСТОЧКИН. Два пенсионера – Нытик и Здоровяк, так их у нас называют. Первый всю жизнь продрожал в своей комнатенке в страхе перед историческими событиями и в борьбе с собственными пороками, а сейчас хнычет и мечтает о бабах. Наверное, скоро помрет от истощения сил. Второй, наоборот, существо вечное, никогда ничем не болел, оплот общества…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Знакомый тип. Кузнец своего счастья?

КИСТОЧКИН. Правильно подсказывает товарищ.

Нытик и Здоровяк подходят к Аброскину.

ЗДОРОВЯК. Привет!

НЫТИК. Доброе утро, профессор.

АБРОСКИН. Слушайте, я вчера был груб, извините меня.

НЫТИК. Что вы, что вы! Мне было только приятно. Мне всегда приятно, когда вы со мной беседуете. Ведь я жалкий недалекий человек…

АБРОСКИН. Поедемте на рыбную ловлю.

НЫТИК. Профессор, вы понимаете, какая это для меня честь, но, к сожалению, я иду записываться на абонемент, цикл лекций «Эстетика в быту». Рекомендую и вам. Впрочем, что я? Это ведь для таких неразвитых натур, как я, у вас, конечно, свои оригинальные концепции…

АБРОСКИН (Здоровяку). А вы, друг мой? Куда вы ходите по утрам?

ЗДОРОВЯК. В Лужники на занятия группы здоровья. Читали в «Огоньке»? Записывайтесь к нам, профессор! В нашей группе есть такие же, как вы, люди сложной судьбы. Занятия спортом помогают им сохранять исторический оптимизм.

АБРОСКИН. У вас его небось полно.

ЗДОРОВЯК. Хватает.

АБРОСКИН. Вы небось до ста лет хотите прожить?

ЗДОРОВЯК. До, двухсот.

АБРОСКИН. А потом все же помрете?

ЗДОРОВЯК. Там видно будет.

Здоровяк и Нытик проходят по просцениуму, останавливаются, раскланиваются с Кисточкиным.

КИСТОЧКИН (Нытику). У меня для вас хорошая новость. НЫТИК. Не шутите, Женя. Какие для меня могут быть хорошие новости?

КИСТОЧКИН. Кроме шуток. В цирке новый аттракцион – «Купальщицы и морские львы». НЫТИК. Что вы?

КИСТОЧКИН. Представляете? Морские львы и купальщицы плавают вместе…

НЫТИК. Должно быть, это прелестно – юные гибкие купальщицы и тяжелые морские львы.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У вас просто художественное воображение.

КИСТОЧКИН. Бегите за билетами!

НЫТИК. Бегу, бегу! Спасибо, Женя!

АБРОСКИН (через сцену). А как же «Эстетика в быту»?

НЫТИК. Профессор, вы даже не представляете себе, как взаимосвязаны две эти вещи! (Убегает.)

КИСТОЧКИН (Здоровяку). А вы прекрасно выглядите. Откройте нам ваш секрет.

ЗДОРОВЯК. Секрет прост – режим, умеренность во всем…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Устойчивость к историческим событиям, не правда ли? Ведь прошли небось через все бури в таком вот виде?

ЗДОРОВЯК. Правильно. И вот результат: склероз – ноль, давление – ноль, бессонница – ноль! (Уходит.)

АБРОСКИН (вслед ему). Умственная деятельность – ноль!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А это кто там голос подает?

КИСТОЧКИН. Идеалист из невинно пострадавших, тоже любопытный экземпляр.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А что он там стоит?

КИСТОЧКИН. Совесть ему не позволяет выпить с утра, а хочется. Отсюда – все терзания духа. Старик чудила, но дочка у него, скажу тебе, первый класс.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Познакомь.

КИСТОЧКИН. Я сам на нее точу. Не волнуйся, Петяша, и тебя обеспечим.

Появляется Игорь, в руках у него авоська с детскими бутылочками и большая сумка, из которой торчит труба. Он подходит к буфету, высматривает, что бы там купить.

ИГОРЬ. Килограмм пряников, пожалуйста. Буфетчица не двигается и молчит.

ИГОРЬ (кладет на прилавок деньги). Оглохла, мамаша? Пряников отпусти!

БУФЕТЧИЦА. Бумаги нет. ИГОРЬ. Давай сыпь прямо в сумку! БУФЕТЧИЦА. Здесь вам магазин, а не пивная.

Игорь в растерянности отходит.

БУФЕТЧИЦА (высовывается из ларька и расплывается в любезной улыбке). Молодой человек, хотите судьбишку свою узнать? Совершенно бесплатно.

ИГОРЬ (в страхе). Поди ты, знаешь куда!

Буфетчица возвращается в свое прежнее состояние.

КИСТОЧКИН (показывая Треугольникову на Игоря). Вот еще один уникум. Джазмен.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Да, у вас тут не соскучишься.

КИСТОЧКИН. Двадцать один год, а уже ребенка завел, живет в скудости. Раньше халтурил в группах и неплохо зарабатывал, а сейчас вообразил себя гениальным трубачом и репетирует без конца для какого-то неведомого сказочного концерта, которого никогда не будет. Работает на каком-то заводе подсобником, за 60 дубов в месяц. Принципы, понял? Служенье муз не терпит суеты.

ИГОРЬ (проходит мимо них). Привет! Кир на весь мир с утра пораньше?

КИСТОЧКИН (явно играя для Треугольникова). Игорь, мы тут спорим с товарищем о Джоне Маклафлине. Как ты к нему относишься?

ИГОРЬ (сразу преображается). Я всегда сочувствовал Джону! Всегда сочувствовал его поискам!

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Ты понял, он сочувствует Джону Маклафлину! (Игорю.) А у самого у тебя к чему больше душа лежит?

ИГОРЬ. Я стараюсь играть в разных манерах и в разных составах, но больше всего, как ни странно, люблю диксиленды.

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Сейчас скажет: в них есть мечтательность и наивный секс.

ИГОРЬ. В них есть мечтательность и наивный секс.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и дела!

КИСТОЧКИН (Игорю). Вот товарищ с Севера приехал, он не понимает твоей любви к джазу. Строителям коммунизма, понимаешь ли, джаз не нужен, рок не нужен, вся эта херня не нужна. Им песни нужны, романтика!

ИГОРЬ (запальчиво). Это ошибка, заблуждение. Джаз – ведь это тоже романтика, товарищ! О, будет когда-нибудь у меня огромный потрясный концерт! Товарищ, я берусь в один вечер привить вам любовь к джазу!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Продолжай, продолжай, кореш!

Игорь берет трубу и начинает играть свою тему. Он играет, закрыв глаза, забыв обо всем на свете.

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Смешно?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (хмуро). Очень.

КИСТОЧКИН (Игорю). В молочную кухню опоздаешь, парень

Игорь играет.

КИСТОЧКИН. Игорь, за прикормом опоздаешь!

Игорь играет.

КИСТОЧКИН. Ох, достанется тебе от Элки!

Игорь играет.

КИСТОЧКИН. Кочумай!

ИГОРЬ (кончает игру). Что?

КИСТОЧКИН (подходит к нему). Тебе башли нужны?

ИГОРЬ (жалко бравируя). Башли мне всегда позарез.

КИСТОЧКИН. На!

ИГОРЬ. С какой стати?

КИСТОЧКИН (усмехается). За игру.

ИГОРЬ. Хм, первый раз мне забашлили за такую игру. (Берет деньги, уходит.)

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Смех, правда?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Такая уж потеха…

На сцене в пространстве между столом Принцкеров и столом Аброскина встречаются Оля и Футболист.

ФУТБОЛИСТ. Привет. Ты куда?

ОЛЯ. Я никуда. А ты?

ФУТБОЛИСТ. Я на тренировку.

ОЛЯ. А-а-а-а… (Равнодушно отворачивается.)

ФУТБОЛИСТ. Ну, значит, как там насчет жизненных планов?

ОЛЯ (манерно). По общему мнению, ты – малоперспективный товарищ.

ФУТБОЛИСТ. Ошибка. Если хочешь знать, только еще иду к зениту славы. Если хочешь знать, сочетаю в себе качества силового игрока с тонким пониманием тактики. А дальше что – тренерские курсы, профессия не хуже других. Материально тебя обеспечу…

ОЛЯ (кокетничает). А морально? А духовно? А в смысле любви?

ФУТБОЛИСТ. Уровень повышу, не волнуйся. А в смысле любви… (Пытается ее обнять.)

ОЛЯ (разрешает себя обнять, но сразу отскакивает). О чем ты говоришь? Ведь я еще несовершеннолетняя.

ФУТБОЛИСТ. А в принципе согласна?

ОЛЯ (разыгрывая экзальтацию). О, конечно, в принципе я за! Ты только забивай побольше голов, мой милый! Я хочу, чтобы мой рыцарь был в зените славы, чтобы слава его гремела по всем материкам и океанам, я хочу совершить с ним путешествие на летающей тарелочке! (Уходит.)

Футболист, мрачный, выходит на просцениум.

КИСТОЧКИН (показывая Треугольникову на Футболиста). Явление третье – те же и футболист. Привет, Буль! (Тихо.) Сейчас уж мы посмеемся.

ФУТБОЛИСТ. Привет, Женя!

КИСТОЧКИН. Буль, тут дружок у меня приехал с Севера, большой любитель футбола. Хочет с тобой познакомиться.

ФУТБОЛИСТ (здоровается с Треугольниковым). А что футбол…

КИСТОЧКИН. Что-то не пойму, Буль, – разочарование в футболе?

ФУТБОЛИСТ. А что футбол – каторга!

КИСТОЧКИН. Такие настроения в начале сезона? Придется сигнализировать в Центральный совет.

ФУТБОЛИСТ. А что такое футбол? Булыгу в ноги, полил в угол, тащи, рабочий!

КИСТОЧКИН (в восторге). Я ведь тебе, Петька, обещал паноптикум – смотри, какой прекрасный человек!

ФУТБОЛИСТ (обращаясь в зал). А что футбол? Говорят, извилины стираются, когда играешь головой. Смотри, говорят, знаменитый футболист идет, а сами потом хихикают: ну и будка, мол, шесть на шесть. В консерваторию, говорят, футболисты не ходят, и вообще все они – пижоны и дураки. Мне Беккенбауэр как-то говорит: плюнь, говорит, Булька, на них на всех и развивай прыгучесть, твои, говорит, ноги золото могут делать. А что для меня футбол? Может, для меня настоящий футбол только и был, когда пацаном на Хорошевке мяч гонял. А иной раз в спортлагере забудем, что мы знаменитые, золотые, такие-растакие, и вот тогда бывает настоящий футбол. А если мы в режиме, значит, на девочек и не гляди, а после игры и самому тебе все до лампочки. А я ее люблю, как моряк с парусного корабля, а она как туманное виденье. А вы говорите – футбол! (Уходит.)

КИСТОЧКИН (изнемогает от смеха). Ой, ой, вот потеха-то…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Такая уж потеха…

На сцене появляется Оля. Она подходит к столику, за которым в прежней позе сидит Светлана.

ОЛЯ. Здравствуй, Света!

СВЕТЛАНА. Здоровались уже.

ОЛЯ. Что ты делаешь?

СВЕТЛАНА. Готовлюсь к экзаменам.

ОЛЯ. Разве осенью готовятся к экзаменам?

СВЕТЛАНА. Нынче весна, ты что, забыла?

ОЛЯ. Так не готовятся – без книг и без конспектов.

СВЕТЛАНА. Да я и не готовлюсь, кто тебе сказал? Я просто думаю. Я такая девушка – мучающаяся, думающая…

ОЛЯ. О чем ты думаешь?

СВЕТЛАНА (встает). Дать Кисточкину или нет?

ОЛЯ (вздрогнув). Ты его любишь?

СВЕТЛАНА. Ну!

ОЛЯ. А он тебя?

СВЕТЛАНА. У-у-у!

ОЛЯ (неожиданно начинает плакать в три ручья). Такая, да? Такая стала?

СВЕТЛАНА. Брось, не плачь, все заживет.

ОЛЯ (сквозь слезы). Ты красивая, гордая, грубая, тебе двадцать лет… Вон ты какая – милая моя…

СВЕТЛАНА. Тебе нравится Кисточкин?

ОЛЯ. Нет! Наверное, только мне он и не нравится. Все в нашем доме от него в восторге – и умница, и весельчак, и красавец, стильный такой и путешественник, а мне он не нравится.

СВЕТЛАНА. Почему?

ОЛЯ. Потому, что он не без странностей.

СВЕТЛАНА (поет, явно кого-то пародируя). Осень пришла, пора моей мечты…

ОЛЯ. Ведь ты сказала – весна…

СВЕТЛАНА. Господи, а не все ли равно? (Садится и снова отрешенно смотрит прямо перед собой.)

Оля смотрит на нее, отступает на шаг, еще на шаг, и, закрыв лицо руками, убегает.

Завтрак у Принцкеров подходит к концу. Марк Борисович уже встает, причесывает свою редкую шевелюру.

МАМА ПРИНЦКЕР. Нет, Марк, ты не прав – сейчас нужно все внимание семьи сосредоточить на Оле. Это очень рисковый возраст, и появляются опасные настроения.

Принцкер пожимает плечами. (

БАБУШКА (Маме). Деточка, ты не права. Ведь так бывает всегда. Я хорошо помню свою юность – сколько грез, сколько фантазий…

МАМА ПРИНЦКЕР. Мама, ваша юность проходила в другую, принципиально другую эпоху. Марк, послушай!

ПРИНЦКЕР (смотрит на часы). Прошу тебя, быстрее, я опаздываю на работу.

МАМА. Дело в том, что я обнаружила у Ольги, случайно увидела, наткнулась буквально, вот на это письмо.

ПРИНЦКЕР. Я опаздываю, давайте вечером…

МАМА. Стыдись, Марк, речь идет о судьбе твоей дочери. И потом, ты уже занимаешь такое положение, что можешь опоздать на несколько минут.

ПРИНЦКЕР (нервничает). У нас сейчас поставили какие-. то автоматические часы, они пробивают на твоем талоне точное время.

БАБУШКА (со вздохом). Прогресс!

МАМА. Я настаиваю! Это письмо Оле написал Женя Кисточкин.

БАБУШКА. Боже мой!

ПРИНЦКЕР. Женя? Какие-нибудь шутки, да? Поток остроумия? (Очень нервничает.)

МАМА. Хороши шутки! Слушайте! (Подносит к глазам письмо.)

Незамеченная входит Оля и замирает, увидев в руках матери письмо.

МАМА (читает). «Милая Елка! Прости, что я так тебя называю, но мне нравится так тебя называть. Ты знаешь давно, еще с четырнадцати лет, что я тебя люблю, но между нами огромное расстояние – возраст. Ведь мне сейчас уже тридцать лет. Помнишь песню: отчего ты мне не встретилась, юная, нежная, в те года, года далекие, в те года?… Я знаю, что отзвуком на мое признание с твоей стороны будет только жалость, а жалость унижает человека. Мне остается только молчать и смеяться. Ведь зритель платит, смеяться должен он… Это смех сквозь слезы. Прости меня, Елка, за это письмо. Женя».

БАБУШКА. Какой слог!

МАМА (Принцкеру). Теперь ты можешь бежать к своим автоматическим часам.

ПРИНЦКЕР. Да-да, я пошел.

МАМА (драматически). Подожди, несчастный! На письме следы губной помады. Она мазала губы и целовала его! Что делать, скажите!

БАБУШКА. Может быть, отказать ему от дома?

ПРИНЦКЕР. Дельная мысль. (Смотрит на часы.)

МАМА. Нет, Женя не виноват – Ольга сама вынудила его. Она кокетничает, строит глазки, усвоила себе походку этой Светланы, а Женя ведь здоровый молодой человек. Он тут ни при чем.

Оля подбегает к матери и вырывает у нее письмо.

ОЛЯ. Я сама написала это письмо! (Убегает.)

ПРИНЦКЕР. Итак, все ясно. Я пошел. (Убегает, глядя на часы.)

Он пробегает по просцениуму, на бегу раскланиваясь с Аброскиным и машет рукой Кисточкину.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А это кто такой?

КИСТОЧКИН (смеется). Это загипнотизированный человек, его гипнотизируют автоматические часы. Раньше он опаздывал минут на пять – на семь, все же выслужился до заместителя главного бухгалтера, а сейчас у них на службе поставили автоматические часы, и бедный кролик попал под гипноз. Смотри, смотри, как трусит. Как бы под машину не попал, глава славного кроличьего семейства. Автоматика для таких – страшное дело.

На просцениум выбегает Оля, в руках у нее скомканное письмо.

КИСТОЧКИН. А вот и крольчонок. Правда, славный крольчонок? Внимание, беру на себя роль удава!

Он откидывается на стуле и гипнотизирующе смотрит на Олю. Та с трепетом смотрит на него, не решаясь сдвинуться с места.

КИСТОЧКИН (громко, для Оли). Какое чувствую волненье… Весна, весна, пора любви!

ОЛЯ (делает шаг к нему, но потом вскидывает голову и кричит, подражая Светлане). Глупости! Сейчас не весна, а осень!

КИСТОЧКИН. Сначала я молчать хотела, поверьте, моего стыда вы б не узнали никогда…

ОЛЯ (медленно двигается к нему, потом останавливается). Все это ерунда, а вы дурак! Вы не стоите ни копеечки. А мама для вас еще отдельно готовит, глупая, глупая. (Чуть не плачет.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (толкает Кисточкина). Довольно! Прекрати!

КИСТОЧКИН (жестко). …Хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть вас, хотя бы слышать ваши речи, хоть слово молвить…

Оля, прекратив сопротивление, подходит к нему и молча протягивает письмо.

КИСТОЧКИН (обычным тоном). Оленька, я угадал текст этого письма?

ОЛЯ. Вы! Вы… Вы… (Убегает.)

КИСТОЧКИН (читает письмо, разражается дьявольским хохотом). Гениально! Шедевр эпистолярного жанра! Ой, умру! Петька, прочти! (Передает письмо Треуголъникову.) Ты понимаешь, это она сама себе написала от моего имени. Чудеса мастурбации!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (резко встает). Ну, над всеми мы уже посмеялись?

КИСТОЧКИН. Разве это смех? Помнишь, как мы с тобой раньше смеялись?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Да, раньше мы не так смеялись.

КИСТОЧКИН. Садись. Смотри, к нам плетется профессор. Сейчас мы с тобой посмеемся.

Действительно, Аброскин, который до этого молча стоял на авансцене, медленно направляется к ним.

АБРОСКИН. Разрешите, молодые люди, присесть к вашему столику?

КИСТОЧКИН. Мы очень рады, профессор. Разрешите мне представить вам моего старого друга. Так сказать, наперсник юности, мятежный Петр Треугольников.

Аброскин и Треугольников жмут друг другу руки.

КИСТОЧКИН (поднимает бутылку). Разрешите вам налить?

АБРОСКИН (смотрит на часы). Простите, не могу в такое раннее время.

КИСТОЧКИН. В такое позднее время, вы хотите сказать?

АБРОСКИН (показывает ему часы). Ведь вы не будете отрицать, что сейчас лишь 10 часов утра?

КИСТОЧКИН. Уже 10 часов, профессор. Планета кишит, профессор. Что такое время, профессор? Раннее, позднее – вздор. Посмотрите на Петю – у него на руке часы, а на них…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У нас сейчас 6 часов вечера.

КИСТОЧКИН. Вот видите, профессор, у них сейчас 6 часов вечера, а у нас с вами сколько хотим. Так следует жить… джентльменам.

АБРОСКИН. Уговорили. (Пьет и сразу хмелеет.) Вьется в тесной печурке ого-о-о-нь…

КИСТОЧКИН. Ну вот и отлично… Вот видите, что значит дать волю своему воображению. В самом деле, неужели вам не хочется распустить все вожжи и… Видите, возле «Гастронома» стоят два ханурика? Пойдите к ним и скиньтесь на троих.

АБРОСКИН. Мальчики, я старик и мне позволено… не удивляйтесь… я хочу поговорить с вами по душам. Меня интересуете вы, как говорится, новое поколение… Ей-богу, это мое старческое право… (Треугольникову.) Как, по-вашему, что происходит с людьми?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я бы в другое время с вами поговорил, профессор. Сейчас не хочется. В другое время и в другом месте, если угодно.

АБРОСКИН (поворачивается к Кисточкину). Вы знаете, Женя, я тут невольно наблюдал за вами. Вы – крепкий парень.

КИСТОЧКИН. Верно подмечено.

АБРОСКИН. Вы не то, что ваш товарищ. У вас прекрасное, ха-ха, качество… Как говорится, умение работать с людьми. В сочетании с вашим интеллектом и прочими блестящими данными это умение может творить чудеса.

КИСТОЧКИН. Буря мглою небо кроет… Выпьем еще для уюта?

АБРОСКИН. Нет, подождите. Вы как-то легко нащупываете в человеке его открытые места. Должно быть, вы сильны в оккультных науках?

КИСТОЧКИН. Не усложняйте, профессор. Все это очень элементарно. (Странным образом преображается.) Главное, забронироваться самому и тогда длинными руками, чувствительными, как фотоэлемент, перстами, можно щупать любого человека. А человек, так называемый простой человек, ведь это очень несложная конструкция, бронированному индивидууму он весь открыт, весь со своими нехитрыми страстишками и пороками. (Вздрогнув, возвращается в свое прежнее улыбчивое состояние.) Знаете, Сталин это прекрасно понимал. Еще в двадцатые годы на каком-то собрании выступал комсомольский вожак и с большим революционным пафосом спорил с ним. Сталин подошел к нему в перерыве и спросил: «Вам что надо, товарищ? Вам совнаркомовский паек надо? Сделаем». Гениально, правда? Сталин…

АБРОСКИН (в волнении). Не говорите мне о Сталине…

КИСТОЧКИН. Профессор, профессор… Нужно бережнее относиться к отечественной истории.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (встает и отходит в сторону). Я ничего не понимаю. Мне все ясно, но я не понимаю. Отстал от жизни, что ли? Провинциал, да?

АБРОСКИН (насмешливо). Меня вы тоже щупаете своими чувствительными перстами?

КИСТОЧКИН. Уж и пошутить нельзя. Все это глупости, профессор. Главное – это после бессонной ночи, заполненной философскими размышлениями, выпить дорогого армянского коньяка и распустить вожжи… Помните, у Маяковского: «Я еще могу-с выбросить шпоры в горящей мазурке, выкрутить черный ус…»

АБРОСКИН (совсем хмельной). Спасибо, Женя, вы меня поддержали. Вы душевный человек. Я пойду, меня ждут те двое. Я буду третьим. (Уходит.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (еле сдерживая бешенство, в сторону). Вот он, мой товарищ! Наперсник юности мятежной! Как я все это еще терплю?!

КИСТОЧКИН (смеясь). Прекрасно проводим время, Петька, правда? Давно я так не веселился. (Встает.) Черт возьми, до чего же ничтожен мир!

В это время Светлана встает из-за стола и выходит играть на просцениум. Стоит, обреченно опустив руки.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (резко поворачивается к Кисточкину). Я, наверно, стал дико провинциальным?

КИСТОЧКИН. Немного есть, старик.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А ты, кажется, стал супер? Надмирный житель, а?

КИСТОЧКИН. Об этом мы с тобой поговорим на трезвую голову. (Замечает Светлану.) Вот что, старик, возьми ключ и иди ко мне, отдыхай. А я сейчас поеду по делам. Мне нужно в редакцию. Я ведь стал китом.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Китом?

КИСТОЧКИН (смеется). Да, китом среднего масштаба. Но это, конечно, временно. Скоро перейду на свободный полет.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Станешь орлом?

КИСТОЧКИН. Вот именно.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (кивая на Светлану). Это она?

КИСТОЧКИН. Тише, не спугни.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (торопливо). Как ее зовут? Вот это девушка! Познакомь!

КИСТОЧКИН. Э, брат, нечестно. Я же тебе обещал – найду кадр не хуже. (Он подходит к Светлане, берет ее руку. Она поднимает голову, что-то говорит ему. Он ей отвечает. Они обмениваются короткими односложными фразами. Мы их не слышим.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (ходит вокруг, пытаясь обратить на себя внимание, громко). Ты бы хоть познакомил, Женя!

Светлана и Кисточкин словно и не видят его.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Светлане). Я Петр Треугольников. В детстве звали Треуголкой. Смешно?

Светлана даже не поворачивает головы, разговаривает с Кисточкиным.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и девушка вы! Первый класс. Большая редкость.

Светлана разговаривает с Кисточкиным.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Напрасно вы пыжитесь. Я парень с юмором. Вон Женька подтвердит.

На него не обращают внимания.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (в досаде). Давай ключ.

Кисточкин не глядя протягивает ему ключи. Треугольников берет ключи и уходит.

КИСТОЧКИН (Светлане). Значит, договорились?

СВЕТЛАНА (с облегчением). Да, на пятачке возле метро «Маяковская». Ты любишь меня?

КИСТОЧКИН. Конечно.

СВЕТЛАНА. Свистишь?

КИСТОЧКИН (поспешно). Что за глупости?

Светлана смеется и берет его под руку. Они медленно идут по

просцениуму. В углу появляется Суровый в Лиловом. Не замечая его,

Светлана и Кисточкин приближаются.

СУРОВЫЙ. Мене, текел, фарес!

КИСТОЧКИН (вздрагивает и замечает Сурового. С жалким вызовом). Ну, это, знаете ли, тривиальные шуточки. Слышали, слышали…

СУРОВЫЙ. Отвечайте прямо – коммунальные услуги оплачены?

КИСТОЧКИН (нервно). Да! Вот квитанции!

СУРОВЫЙ. Никаких хвостов, никаких задолженностей по основному предмету?

КИСТОЧКИН. Вот зачетка, проверьте.

СУРОВЫЙ (просматривает квитанции и зачетку, возвращает их Кисточкину). Пока все в порядке. (Уходит.)

Кисточкин смотрит ему вслед.

СВЕТЛАНА. Кто это такой?

КИСТОЧКИН. Да так… знакомый.

СВЕТЛАНА. Шутник.

КИСТОЧКИН. Угу. Большой юморист.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена разделена на две части. Слева редакционное помещение, в котором сидят за пишущими машинками, трудятся трое поджарых молодых людей. Косо и очень примитивно здесь поставлена декорация стенки, на которой дверь с надписью «Зав. отделом». Молодые люди, беззвучно хохоча, перемигиваясь и иронически кивая на дверь заведующего, бодро стрекочут на пишущих машинках.

Справа комната Кисточкина, по ней разгуливает мрачный Треугольников В комнате Кисточкина все, что полагается, на месте: модерн. На стене картина: красные длинные человечки на многосуставчатых конечностях. Треугольников смотрит на картину, стоя спиной к залу, окутывается облаком сигаретного дыма.

В просцениуме по-прежнему буфет. Буфетчица за объявлением «Ушла на базу». Разговаривает по телефону. В просцениуме появляется Кисточкин.

БУФЕТЧИЦА (хрипло вопит в трубку). Жуков? Я на тебя найду управу, Жуков! Ты чего это игнорируешь? Моя точка особая, сам знаешь! Смотри, в торг сообщу! (Вешает трубку.) •

КИСТОЧКИН (подходит). Здрасьте, мамаша! Неприятности?

БУФЕТЧИЦА. Ерунда на базе. Палки в колеса. Просишь гвозди, дают мыло. Просишь доски, дают чай. Здрасьте.

КИСТОЧКИН (подмигивает). А как там с моей судьбишкой? Все в порядке? Еду?

ПРОДАВЩИЦА (смеется). Все в ажуре. Уж для тебя, Женька, постаралася. Жди, не заржавеет.

КИСТОЧКИН (потирая руки). Передайте, что я полностью соответствую. (Открывает дверь с надписью «Зав. отделом» и входит в редакционное помещение.) Привет, старики!

СОТРУДНИКИ. Привет!

Привет, старик!

А, шеф, салют!

КИСТОЧКИН. Ребята, надо вмазать дельцам от науки.

АЛИК. Можно начинать?

КИСТОЧКИН (прикидывает). Нет, подожди, Алик. Виталик, лучше ты начни – у тебя положительная часть лучше получается.

ВИТАЛИК. Успехи нашей науки несомненны… Так начать?

КИСТОЧКИН. Валяй, валяй на полстолбца, только поинтеллигентней. Потом поставишь: «но, к сожалению…»

ВИТАЛИК. Не учи ученого. (Принимается за работу.)

КИСТОЧКИН. Алик, а ты начинай критическую часть. Выбирай, выбирай выражения похлеще. Трудитесь, старики, я на минутку выйду. Переговорить надо по телефону с…андром…ови-чем… (Выходит из комнаты, приседает на корточки и наблюдает за подчиненными в замочную скважину.)

Треугольников садится в кресло, рассеянно нажимает клавишу

радиокомбайна. Раздается свистящая надмирная музыка.

Треугольников вздрагивает, неумело регулирует громкость.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Мне что-то не по себе в этой комнате. Влюбился, надо же, в эту несчастную девочку. О, я понимаю, какие инстинкты она вызывает в нем. Опять наши дороги пересеклись, дружок.

СЕРЕЖА. Ребята, а вам не кажется, что наш шеф, блестящий Женя Кисточкин, понемногу приучает нас к какому-то подонству?

АЛИК. Он умеет работать. Я лично, без балды, восхищаюсь им. А ты, Виталик?

ВИТАЛИК. А мне наплевать. Я всегда пишу начало, а это ни к чему не обязывает.

СЕРЕЖА. А я не хочу так работать!

Входит Кисточкин.

АЛИК (Сереже). Дальше?

Сережа, махнув рукой, садится.

КИСТОЧКИН. Сережа, я вижу, ты сидишь без дела. Собери, пожалуйста, материал по конкретной проблематике на данном этапе.

СЕРЕЖА (растерянно). Где я его соберу?

КИСТОЧКИН (жестко). А где хочешь.

СЕРЕЖА. Ладно, соберу. (Начинает собирать.)

АЛИК. Как фамилии дельцов от науки?

КИСТОЧКИН. Иванов, Абрамзон, Карапетьян, Гогишвили, Ахмадуллин.

АЛИК. В какой области свила гнездо эта банда?

КИСТОЧКИН. В теории больших чисел.

АЛИК. В уютной области теории больших чисел свила себе гнездо компания дельцов от науки: Иванова, Абрамзона, Кара-петьяна, Гогишвили, Ахмадуллина, фамилии которых как-то не хочется писать с больших букв.

КИСТОЧКИН. Прекрасно! Готово название фельетона – «Большие числа и маленькие буквы». Ребята, мы гении! Тихие гении, простые советские микрогении.

СЕРЕЖА. Глупо!

КИСТОЧКИН (весело). Пролетело – не заметили. Готовы материалы по конкретной проблематике на текущем этапе?

СЕРЕЖА. Да где же я их возьму?

КИСТОЧКИН (жестко). Ищи!

В редакционное помещение входит мрачный парень в толстом свитере и в кашне. Его появление почему-то смущает сотрудников.

АЛИК (тихо). Женя, приперся этот Буркалло.

КИСТОЧКИН (тихо). Спокойно. Как бы не замечаем. (Громко.) А ну, давай-ка поработаем вместе над текстом.

Алик и Виталик подают ему свои тексты. Втроем они усаживаются за стол и что-то пишут, правят.

СЕРЕЖА. Буркалло, ты к нам?

БУРКАЛЛО. Ничего, подожду. (Усаживается в кресло, закидывает ногу на ногу, смотрит в окно.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выключает музыку). Все-таки что случилось с Женькой? Кажется, он вообразил, что подчинил себе все человечество. Нет, брат, это не так-то просто.

КИСТОЧКИН (через сцену). Просто, очень просто.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (уверенно). Люди – не дураки.

КИСТОЧКИН. Смело, но не научно! (Продолжает работать похохатывая.)

Треугольников мечется по комнате. В квартире Принцкеров появляется Светлана.

СВЕТЛАНА (громко). Оля! Бабушка! Куда это все подевались?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (открывая дверь). А вас как зовут, а?

СВЕТЛАНА. Света. А вы кто такой?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я Треугольников.

СВЕТЛАНА (со смехом). В детстве звали Треуголкой, да?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Заходите.

СВЕТЛАНА (входит). Как вы сюда попали?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (жестко). Я дружок этого самого… Кисточкина. Он вам нравится?

СВЕТЛАНА. Вы заметили?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А я вам нравлюсь?

СВЕТЛАНА (хохочет). Ну и будка! Вы что, битник?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Какой я битник. Я горный мастер.

СВЕТЛАНА (хохочет еще пуще). Ой, горный мастер! Умру! (С разбега валится на тахту.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (улыбаясь, смотрит на ее ноги). Однако вы очень смело сейчас кинулись.

СВЕТЛАНА (с тахты). Я вижу, вы разбираетесь кое в чем.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я, кажется, влюблен в вас.

СВЕТЛАНА (встает). Ну, пока!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (тоскливо). Не уходите, а?

СВЕТЛАНА. Пока, горный мастер.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (отчаянно). Я вас люблю!

СВЕТЛАНА (сухо). Перебьетесь, дружище. (Уходит.)

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Бездарно, старик! Я вижу, ты совсем потерял квалификацию. (Сотрудникам.) Хорошо поработали, ребята. Теперь найдите какого-нибудь лопуха, лучше всего доцента, для подписи. (Идет к Буркалло, обнимает его.) Здорово, старик!

БУРКАЛЛО. Какого черта? Еще обнимаешься?

КИСТОЧКИН. Чудак! Обижен, что ли?

БУРКАЛЛО. Состряпали заметку, ничего себе. Сколько ты мне в дружбе распинался, и картина моя у тебя висит…

КИСТОЧКИН. Я не кривил душой. Ты – гениальный художник.

БУРКАЛЛО. Какого же хрена ты пишешь?

КИСТОЧКИН. Ты неисправимый чудак. Не все ли тебе равно – похвалил я тебя или поругал? Главное – реклама. Многие великие так начинали.

БУРКАЛЛО (простодушно). Правда?

КИСТОЧКИН. И потом, посвященные поняли все.

БУРКАЛЛО. А непосвященные?

КИСТОЧКИН. У них еще нос не дорос соваться в такие дела. Тебя будут любить все, для кого ты пишешь…

БУРКАЛЛО. Я для всех пишу.

КИСТОЧКИН. Вечный спор. Без поллитры тут не разберешься.

БУРКАЛЛО (оживляясь). Вот это правильно.

КИСТОЧКИН. Давай завтра, дружище. Идет?

БУРКАЛЛО. Почему не сегодня?

КИСТОЧКИН. Сегодня у меня… (Что-то шепчет на ухо Буркалло, тот трясется в немом смехе, он, видно, очень любит Кисточкина.) Кстати, старик, твоя студия сегодня вечером свободна? (Громко.) Понимаешь, мне надо продиктовать стенографистке статью. Дай ключ!

БУРКАЛЛО (смеется). Хорошая, наверно, будет статья. (Вынимает ключ и передает его Кисточкину.) До завтра. Эй, пираты пера, пока! (Уходит.)

КИСТОЧКИН (выходит на просцениум, Треугольникову). Понял, как надо работать с людьми?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это нереальный мир.

КИСТОЧКИН. Реальный. Реальный.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. И редакции такой не существует. Ты ее выдумал.

КИСТОЧКИН. Сам ты все выдумываешь, пентюх.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Во всяком случае, от меня-то ты получишь, от имени моих друзей и от имени нашей прошлой дружбы, а Светлану я у тебя отберу.

КИСТОЧКИН. Бодливой корове бог рог не дает. (Возвращается в редакцию.)

СЕРЕЖА (встает). Это свинство!

КИСТОЧКИН. Готовы материалы по конкретной проблематике?

СЕРЕЖА. Готовы, вот они! (Бухает на стол одну пухлую папку за другой.) Свинство! Свинство! Свинство!

КИСТОЧКИН. Прекрасно. Вот что, Сережа, я тебе скажу. Слушай внимательно. Каждый может быть индивидуалистом – я не тебя имею в виду, а вообще – но существует мораль. Мораль – опора любого общества, нашего тем более. Преступив законы морали, ты становишься изгоем. Ты скажешь, что мораль – растяжимое понятие, я знаю, что ты скажешь, я знаю весь ваш выпуск, но я тебе на это отвечу – мораль незыблема! Понял?

БУФЕТЧИЦА (по телефону). Парамошкин? Здорово, Парамошкин! Это я. Ты к Жукову присмотрись, Парамошкин. Чего-о? Смотри, Парамошкин, сигнализировать буду. Покедова!

СЕРЕЖА (Кисточкину, растерянно). Я не понимаю, о чем вы говорите. При чем тут мораль? Кажется, я не давал…

КИСТОЧКИН. Сережа, я не собираюсь переводить разговор на официальные рельсы, и напрасно ты переходишь на «вы». К черту субординацию, я хочу напомнить тебе о морали, вот и все. Я ведь говорю не о тебе, а вообще. Когда ты отбрасываешь моральные устои, топчешь их грязными ногами, общество, которое исповедует эту мораль, вряд ли тебе это простит. (Разглагольствуя, он ходит по комнате.) В первый раз оно может по-дружески сказать тебе (подходит к Сереже, кладет ему руку на плечо): брось студенческие замашки и становись под знамя морали. Ты меня понял?

СЕРЕЖА (хмуро). Допустим, понял. Дошло.

КИСТОЧКИН. Ну, вот и прекрасно. А теперь, вот у меня есть два рубля. У кого больше? АЛИК. Рубль пятьдесят.

ВИТАЛИК. Восемьдесят копеек.

СЕРЕЖА (после секунды молчания). Рубль.

КИСТОЧКИН. Итого – пять тридцать. Передаем все Сереже, и Сережа, наш верный товарищ, идет…

АЛИК, ВИТАЛИК, КИСТОЧКИН (вместе)…Молча, спокойно, без разговоров, во славу и во имя за коньяком и лимоном.

Сережа берет деньги и, подчиняясь правилам игры, молча, спокойно, без разговоров выходит на просцениум к буфету.

КИСТОЧКИН (легко проносясь по помещению). Чудак этот наш Сережа, правда, ребята?

АЛИК. Законченный чудак.

ВИТАЛИК. Тот весь выпуск с придурью.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выскакивает на просцениум). Приварит тебе когда-нибудь этот Сережа! (Возвращается в комнату.)

КИСТОЧКИН (с неожиданной злобой). Думаешь? Посмотрим!

СЕРЕЖА (Буфетчице). Бутылку коньяку и лимон.

БУФЕТЧИЦА. Вы родились под созвездием Веги?

СЕРЕЖА. При чем здесь звезды? Дайте то, что прошу.

БУФЕТЧИЦА. Мерзавец! Хулиган! С огнем играешь! Вот получай и больше никогда не рождайся под созвездием Веги!

Ошеломленный Сережа покачивается с бутылкой и с лимоном в руках. В редакции в этот момент Кисточкин и двое сотрудников, пересмеиваясь, следят за ним как бы через стенку. Треугольников выходит на просцениум и кладет руку на плечо Сереже.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Держись, Сережа! Рождайся, где хочешь.

СЕРЕЖА (придя в себя, резко входит в редакцию, кладет покупки на стол). Вот ваш коньяк! Вот лимон! А четвертым пригласите серого волка! (Уходит, хлопнув дверью.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Браво, Сергей! (Очень повеселев, разваливается на тахте, берет гитару, напевает что-то из Окуджавы.) Эта женщина, увижу и немею…

КИСТОЧКИН (нервничая). Сергей поставил себя вне морали. Запишем! Вне общества! Все запишем!

АЛИК. Вне этой бутылки, наконец!

ВИТАЛИК. Нам больше останется. (Разливает.)

КИСТОЧКИН (продолжает нервничать все больше и больше, хватает телефон, звонит). Андр Орвич? Свои! Не узнаете? Надо уже узнавать! Нет, в Канны я уже не еду. Да, такое было мнение. Да что в этих вонючих Каннах делать журналисту такого класса, как я? Да, есть мнение. Срочно переоформляйте на Бразилию. Страна XXI века. Там нужно мое перо! Пока! (Кричит Треуголъникову почти истерически.) Понял? Куда хочу, туда еду!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Попутный винт в корму!

Свет гаснет на всей сцене, лишь слабо освещен буфет, где Буфетчица продолжает телефонную свару.

БУФЕТЧИЦА. Тюриков? Здорово! Как у тебя? Хе-хе-хе. У меня-то? Ни шатко, ни валко. Не ценят меня здесь, хе-хе-хе-хе… Нет творческого удовлетворения, Тюриков! Ты на Ишакова выйти можешь? Действуй тады, Тюриков, запомню.

Теперь и буфет погружается в темноту и высвечивается столовая Принцкеров, где Бабушка и Мама смотрят телевизор.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Входит Кисточкин, берет стул и усаживается позади женщин. Появляется Оля, она бредет в сумраке и наталкивается на Кисточкина, в ужасе отскакивает, но он берет ее за руку.

ОЛЯ. Пустите! (Вырывает у него свою руку и отходит в сторону.)

МАМА

БАБУШКА

КИСТОЧКИН (смиренно). Да, после трудового дня я вновь в лоне вашей дружелюбной семьи.

БАБУШКА. Товарищ Кисточкин! Я хочу…

МАМА. Мама, не травмируйте молодого человека. Я сама… Я тактично. Женечка, вы, должно быть, есть хотите?

КИСТОЧКИН. Дико!

МАМА ПРИНЦКЕР. Сейчас я соберу на стол. (Уходит.)

Бабушка, Оля и Кисточкин садятся к столу. Кисточкин начинает странный диалог с Олей. Он обращает к Бабушке, пользуясь ее глухотой, слова, адресованные Оле.

КИСТОЧКИН (Бабушке). Ты не должна огорчаться, твое письмо тронуло меня. Ты, наверно, и стихи пишешь?

БАБУШКА (Оле). Что он говорит?

ОЛЯ. Любимая тема – летающие тарелочки. (Кисточкину.) Почему вы вздрогнули?

КИСТОЧКИН (Бабушке). Пустяки.

БАБУШКА. Что-нибудь новенькое?

ОЛЯ (Бабушке). Нет, ничего особенного. (Кисточкину.) Не воображайте, что я в вас влюблена. Ишь ты, что вообразил! Я просто… Это просто был эксперимент.

КИСТОЧКИН (Бабушке). А для меня это, как возвращение юности. Нам нужно с тобой поговорить серьезно. Но не сегодня.

БАБУШКА. Что?

ОЛЯ (резко). Вы хотите пригласить меня в кафе?

КИСТОЧКИН (Бабушке). Что ты, я еще не так низко пал!

БАБУШКА. Господи боже мой, говорите немного погромче, Женя! У вас такой вид, будто вы в любви мне объясняетесь.

Оля вскакивает, сжимает ладонями горящее лицо.

МАМА ПРИНЦКЕР (входя). К столу! Все поедим. Марк сейчас подойдет.

ПРИНЦКЕР (обвешанный покупками, входит в свою квартиру, вертится вокруг стола, как ни в чем не бывало, целует Олю, жену, целует руку Бабушке, пожимает руку Кисточкину). Прекрасный вечер! Немного ветрено, но прекрасно. Я все купил, сегодня читали приказ, мне благодарность в приказе, опять звонили из треста, со мной считаются.

Входит Аброскин.

АБРОСКИН. Добрый вечер. Вы не видели Светлану?

МАМА ПРИНЦКЕР. Ее весь день не было дома.

КИСТОЧКИН. Я ее видел утром. Она ушла в институт.

АБРОСКИН (Кисточкину). Вам нравится Светлана?

КИСТОЧКИН (весело). При свидетелях? Очень нравится. Умная девушка. Не по годам умна.

ПРИНЦКЕР. Профессор, к столу!

Аброскин садится к столу, не спуская глаз с Кисточкина. Кисточкин, нежно ему улыбаясь, встает из-за стола и открывает дверь в свою комнату, где по-прежнему сидит с гитарой Треугольников.

КИСТОЧКИН (весело врываясь). Петька! Бон суар! Меланхолим? Бабы нет? Это мы сейчас наладим! (Валится на тахту и срывает трубку телефона.)

Войдя в комнату, он не закрыл дверь, и сейчас из-за стола Принцкеров в его комнату напряженно глядит Аброскин.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У меня весь день такое ощущенье, как будто я здесь под стеклянным колпаком и кто-то наблюдает.

КИСТОЧКИН (вешает трубку). Занято. Не умничай, Петр! Нужна баба, так сразу и скажи. За мной ведь должок еще с тех пор. Помнишь рижаночку?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (сжимает кулаки, тихо). Помню, сволочь… (Бегает взад и вперед по комнате.) Слушай, Женька, мы собирались поговорить с тобой о серьезных вопросах…

КИСТОЧКИН. Давай лучше о бабах поболтаем. Кстати, ты на Севере наконец научился с ними работать? (Включает музыку, пританцовывает.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Мне кажется, что ты перебираешь со своей надмирной ролью? Нет?

КИСТОЧКИН (танцует). Какая там роль? Я просто вышел за проволоку. Все это общество – загон для животных. Все эти кодексы, нравы…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Есть все-таки извечные ценности – любовь, честь, милосердие…

КИСТОЧКИН (танцует). Вот это как раз главная зараза. Извечные ценности. Какой вздор, какие условности! Цепляться за эти жалкие фетиши, дрочить на извечные ценности в те дни, когда повсеместно (орет) повсеместно!!! установлена призрачность нашего мира. (Престраннейшая веселость, игривость, носится no комнате, делая похабные жесты.) Неопознанные летающие предметы… Ты что молчишь?…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Внимательно слушаю.

Во время этого разговора вошел Аброскин, но не был замечен. Он стоит в дверях и слушает.

КИСТОЧКИН (смеется в лицо Треугольникову). Думаешь, проговорюсь?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выключает радиолу). Куда ты собираешься?

КИСТОЧКИН (завязывая галстук). На пистон.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. К Светлане?

КИСТОЧКИН. Ага Правда, ничего девка? Очень долго ломалась.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Послушай, Женька, мы ведь с тобой были товарищами. Я, кажется, влюбился в нее…

КИСТОЧКИН. Вздор!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Не ходи к ней. Лучше я пойду. Она хорошая.

КИСТОЧКИН. Нравится мне эта таежная непосредственность!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ты не пойдешь к ней!

КИСТОЧКИН, Что-о?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Тогда подеремся!

КИСТОЧКИН. Что-о?

АБРОСКИН. Скоты! Кобели! (Вскрикнув, хватается за грудь и оседает, приваливаясь к стене.)

Вскакивает семейство Принцкеров.

КРИКИ. Боже мой!

Что с вами?

Ужас!

На помощь!

Сцена заполняется сбежавшимися на крик жильцами. Здесь все наши знакомые. Кисточкин и Треугольников вбегают в столовую Принцкеров.

ГОЛОСА. Осторожно!

Это сердце.

Поднимите профессора!

Звоните в «Скорую»!

Кисточкин, Треугольников и Футболист поднимают Аброскина и переносят его на диван. На сцене невообразимая суета. Кто-то звонит, все бегают, кто-то несет холодное полотенце, какие-то капли.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (громко). Спокойно! Нужна тишина!

Аброскин стонет.

ОЛЯ (от телефона). Сейчас приедут! Выехали!

БАБУШКА. Молодые люди, идите встречайте «скорую помощь»!

Треугольников и Игорь убегают. Наступает тишина. Все смотрят на Аброскина. Кисточкин смотрит на часы. Подходит к дивану, садится в ногах Аброскина, осторожно щупает его пульс.

КИСТОЧКИН (шепчет). Раз, два, три… Так, так… Ничего, ничего… Ритмичный, веселенький, как часики… Все будет хорошо, профессор!

АБРОСКИН (очень тихо). Светлана…

ГОЛОСА. А где Светлана?

Боже мой, где же Светлана?

КИСТОЧКИН (встает, прохаживается по комнате, смотрит на часы). Ничего, ничего, все будет в порядке. Мне надо идти, у меня сейчас ночное совещание. Я позвоню. Если нужно будет что-нибудь импортное, я достану. Я пошел.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

На сцене в глубине комнаты в квартире Аброскина. Там на диване лежит Аброскин, рядом в кресле сидит Треугольников. Ближе к просцениуму декорации студии Буркалло. Там появляются Светлана и Кисточкин.

СВЕТЛАНА (огляделась и присвистнула). Чье это логово? Студия?

КИСТОЧКИН (вынимает из сумки коньяк, что-то еще, расставляет все это на низком столике). Да, студия одного дундука.

СВЕТЛАНА. Дай закурить. Который час?

КИСТОЧКИН (усмехается). Не все ли тебе равно, который час? Бога нет.

СВЕТЛАНА (закуривает). Остроумно. Ах, Кисточкин, милый мой Кисточкин!

КИСТОЧКИН. Итак, прошу – коньяк, лимон, немного шо-ко-ла-да…

СВЕТЛАНА (осматривается). Интересные работы. Парень не без способностей.

КИСТОЧКИН. Все это муть.

СВЕТЛАНА. Я думала, ты любишь авангард.

КИСТОЧКИН. Устарел твой авангард.

СВЕТЛАНА. Возврат к традициям?

КИСТОЧКИН. Сгнили ваши традиции.

СВЕТЛАНА. Здорово говоришь!

КИСТОЧКИН. Хватит болтать. Иди поближе. (Они целуются.)

СВЕТЛАНА. Женщина может попросить?

КИСТОЧКИН. Что хочет женщина?

СВЕТЛАНА. Женщина хочет музыки.

КИСТОЧКИН. Это законно. (Включает магнитофон.)

В глубине сцены возле лестницы появляется Игорь, тихо играет на трубе.

КИСТОЧКИН. Подходящий блюз. Романтический и слегка обреченный. Прощанье с невинностью. По делу.

СВЕТЛАНА. Как хорошо звучит труба. Я тебя люблю, кажется. Я никогда раньше такого не испытывала. Ты для меня идеал мужчины. Грубый, решительный и нежный.

КИСТОЧКИН. Светка, ты поменьше болтай. Молчи и расслабляйся. Это такая особая музыка – растормаживает. Звучит тихая музыка. Светлана и Кисточкин сидят рядом и курят.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Аброскину). Вам лучше, профессор?

АБРОСКИН. Я просто здоров. Только душа разрывается на части. Я забыл: как ваша фамилия?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Треугольников.

АБРОСКИН. Треугольников – неудобная фамилия. Колется по углам.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Зато – точные законы, понятные каждому школьнику.

АБРОСКИН. А вы-то сами разобрались?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я запутался в катетах. Катеты, как щипцы, а гипотенуза натянута до предела. Звенит. Вы слышите музыку?

АБРОСКИН. Это сосед упражняется.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я люблю вашу дочь.

АБРОСКИН. Пожалуй, я могу уже сесть.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Врач запретил.

АБРОСКИН. Врач! Подумаешь, врач! Я сам себе врач. (Пытается сесть.)

Треугольников помогает ему.

АБРОСКИН (едко). В зятья готовитесь? (Садится в постели.) Дайте закурить!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Вы не рехнулись, профессор? (Достает сигареты.)

АБРОСКИН. А коньяк там, в шкафчике. Бросьте сердобольничать. Я хочу с вами поговорить.

КИСТОЧКИН (выключает магнитофон). Ну, ладно, хватит. Кочумай!

Игорь уходит.

СВЕТЛАНА. Почему нет музыки?

КИСТОЧКИН, Хватит. Раздражает. Слишком много соплей.

СВЕТЛАНА (нежно). Железный мужчина.

КИСТОЧКИН. Это что? Ирония? Сейчас получишь коленкой под зад.

СВЕТЛАНА (тихо). Я не иронизирую, железный мужчина.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (в их сторону). Стальная птица!

КИСТОЧКИН (Треугольникову). Молчи, сопля!

АБРОСКИН (Треугольникову). Который час?

КИСТОЧКИН (Аброскину). Нет времени! Бога нет!

АБРОСКИН (упорно). Треугольников, скажите, который час?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. 9.30 вечера, профессор. (Кисточкину.) Кажется, время-то не в твоей компетенции.

КИСТОЧКИН (смеется). Ты – наивный сопляк! (Нервно смотрит на часы.)

СВЕТЛАНА (жеманно). Счастливые часов не наблюдают.

КИСТОЧКИН (смеется). Вот это уже толково! (Деловито берется за нее.)

АБРОСКИН (Треугольникову). А откуда вы взялись, зятек? Я что-то так и не понял, как вы оказались в нашем доме.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я приехал с Колымы.

АБРОСКИН. О! Знакомые места. Я был в Индигиркском управлении.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А я работаю на прииске Буранный, триста километров от Ягодного.

АБРОСКИН. Ну, как там сейчас у вас?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Хорошо. То есть не очень. Как везде.

АБРОСКИН. Вышки спилили?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Буровые?

АБРОСКИН. Сторожевые.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. A-a, вы про те вышки…

Кисточкин и Светлана в затемненной студии Буркалло то бурно, то размеренно занимаются любовью.

СВЕТЛАНА. Иногда хочется немного пофилософствовать.

КИСТОЧКИН (хохочет). Валяй-валяй!

СВЕТЛАНА. Без любви так пусто в мире!

Кисточкин продолжает свое дело, задыхаясь от хохота.

СВЕТЛАНА (слегка обиженно). Почему ты смеешься? Разве ты не веришь в любовь, мой милый?

КИСТОЧКИН. Вот фетишисты проклятые! Что за дурацкое слово – любовь! Дымовая завеса для импотентов. Нет никакой любви!

СВЕТЛАНА. Что же такое мы сейчас делаем?

КИСТОЧКИН. Половой акт.

СВЕТЛАНА. Неправда!

КИСТОЧКИН. Светка, не смеши!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (вскакивает). О, подлюга! Фраер! Подонок!

КИСТОЧКИН (Треуголъникову, издевательски). Вскочил! Вот ты-то и есть самый настоящий импотент. Вспомни, что было в юности, как ты влюблялся в разных шлюх, а мне их приходилось драть. Ах-ах, разбитое сердце! Мрачный романтик. Сопля! Платоник!

Они сходятся на середине сцены.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это ты настоящий кастрат! В тебе нет ничего мужского!

КИСТОЧКИН (издевательски). А ты спроси у нее! (Показывает в темный угол, где лежит Светлана.)

Оттуда доносятся стоны оргазма.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (тихо). Мне кажется, что ты завидовал мне всю жизнь.

КИСТОЧКИН. Я? Тебе? Жалкий неудачник!

АБРОСКИН. Треугольников!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (спокойно). Да, профессор. (Возвращается к кровати.)

Кисточкин тоже отходит в свой угол.

АБРОСКИН. Чего вы вскочили?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Так, что-то не сидится. (Садится в кресло.)

КИСТОЧКИН (перегибается через Светлану, вытаскивает из-под кровати телефон, набирает номер). Алло! Кто у телефона?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (снимает трубку). Да. Это Треугольников.

КИСТОЧКИН. Петя, это Женя. Ну, как там? Ничего импортного не нужно?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Нет, все в порядке. Ему лучше. (Кладет трубку.)

КИСТОЧКИН. Вот и хорошо, что ничего не нужно. (Тоже кладет трубку.)

АБРОСКИН. А все-таки что вы здесь делаете?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я еду в отпуск, в Коктебель, а здесь мне надо было рассчитаться с одним дружком.

АБРОСКИН. Как вы хотели рассчитаться?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну, знаете, как водится: с приветом портрету и гуд бай…

АБРОСКИН. Он сильнее вас.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Когда-то боксировали на равных.

АБРОСКИН. Вы беззащитны, а он… Вы помните, как он говорил – бронированный индивидуум. Мы, зятек, по его терминологии, примитивные человеческие существа… с элементами вырождения.

ГОЛОС КИСТОЧКИНА. Конечно, вырожденцы!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Мне не очень-то легко так на него смотреть. Мы с ним учились в университете… Понимаете, мы вместе ходили по бульварам, руки в брюки, поднятый воротник, солнцем полна голова… Естественно, все к чертям отметали и мечтали о другом… Потом меня выгнали из университета.

АБРОСКИН. А он?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Он удержался. Больше того, он начал бурно прогрессировать.

ГОЛОС КИСТОЧКИНА. Завидуешь?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Вот, понимаете, профессор, он, видно, думает, что вся моя неприязнь к нему от черной зависти. А я ведь любил его. Знаете, он обладает удивительной способностью влюблять в себя людей.

АБРОСКИН. В самом деле, вы ему не завидуете? Даже сейчас, когда он там…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я вообще никому не завидую.

АБРОСКИН. А я завидую вам.

ГОЛОС КИСТОЧКИНА. Собрались два шизофреника!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. У меня очень много времени для размышлений. Я странную жизнь веду там. Вечером маленькое окошечко упирается в темную сопку, а там только огонек метеостанции и больше ничего. Мне даже не верится, что люди в мире могут жить иначе, что где-то есть футбол и огромные города, что где-то толпы людей кричат и бурлят, что в Африке, скажем, идет стрельба, а рейд Сингапура забит торговыми судами… Мне кажется, что во всем мире люди тихо добывают золото, а по вечерам смотрят в маленькие окошечки на темные сопки. Мне кажется, что весь мир населен печальными и небогатыми добытчиками золота вроде меня.

АБРОСКИН (взволнованно). Слушайте, зять, жизнь ваша будет нелегка.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (вздрогнув). Почему же? Мне хорошо живется.

АБРОСКИН. Послушайте, я хочу понять… О чем вы там думаете?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну, скажем, о своей юности. Как мы стояли с этим моим дружком на Ленинских горах, не то что Герцен и Огарев, но похоже, только, конечно, никаких клятв, суровые современные молодые люди… Я думаю о юности – даром она прошла или нет?

ГОЛОС КИСТОЧКИНА. О бабах он думает!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Думаю о женщинах, о бабах. О вашей дочери, собственно говоря, я все время думал.

АБРОСКИН. А о чем вы… думаете здесь?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Здесь я думаю о том, что одной пощечиной не обойдешься. Нужно давать Кисточкину большой бой.

ГОЛОС КИСТОЧКИНА. Пупсик! Тебе ли со мной биться! Умора!

Треугольников, повернувшись, долго смотрит в его сторону.

АБРОСКИН. О чем же вы еще думаете в своей пустыне?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (яростно). О людях! О человечестве! О мире!

На просцениум легким спортивным шагом выходит Кисточкин. Останавливается там.

КИСТОЧКИН (обращается в зал). Послушай, давай серьезно: ты действительно веришь в этот бедлам?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (выходит на просцениум, становится рядом с Кисточкиным, обращается в зал). Я действительно верю в людей, иначе я бы не жил и стал бы таким, как ты, что одно и то же.

КИСТОЧКИН (поет). Ромашки вздрогнули, завяли лютики… Ну, давай, развивай идею!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я верю, что мир придет к гармонии.

КИСТОЧКИН. Уже сейчас есть довольно гармоничная система ракетно-ядерного оружия. Воображаю себе полную гармонию – все в мире горит, кроме нашей газеты, и я печатаю в ней очерки с поля боя. Гениально!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Представь себе, что такой атомный цинизм довольно примитивная штука: Да, конечно, в течение всей истории мы колошматили друг друга чем попало, дубинами, пиками, мечами, распинали на крестах, жарили живьем, травили химией, как клопов, сжигали в печах, гноили в лагерях, но…

КИСТОЧКИН. Но? Есть еще «но»?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (яростно). А теперь с нас хватит этого всемирного хамства! Сейчас время возврата всех ценностей и приобретения новых! Верю, что наступит гармония между разумом и духом! Хватит наивности! И цинизм надоел! Он вышел из моды, этот твой атомный цинизм!

КИСТОЧКИН. Браво! Какие, братцы, спинозы появились у нас на периферии! Ах ты, пень с ушами! Это не цинизм, а оценка положения с точки зрения будущих победителей, то есть уцелевших, а мы уцелеем, то есть победим. Эх, Петяша, вымараз-мирован ты до уровня таких вот кухонных вольтерьянцев. (Показывает на Аброскина.)

АБРОСКИН (кричит). Как вы смеете, ничтожество! Какой я вам вольтерьянец!

КИСТОЧКИН (быстро подходит к нему). Ну-ка, вставай, старый хрен! Выходи на просцениум, поговорим! Аброскин легко спрыгивает с кровати и вместе с Кисточкиным выходит на просцениум, где по-прежнему стоит Треугольников.

АБРОСКИН (в зал). Я марксист!

КИСТОЧКИН (хохочет). Браво, браво, профессор! Сколько лет вас наши хлопцы учили? Семь? Десять? И все не в коня корм!

АБРОСКИН. А вы, Кисточкин, не марксист!

КИСТОЧКИН (слабея от хохота, ложится на сцену). Ах, боже ж мой, неужели же я не марксист? Не лишайте же ж меня, профессор, всего самого святого, самого дорогого…

АБРОСКИН. Вы подлец!

КИСТОЧКИН (вскакивает). Одно другому разве мешает? (Подтанцовывает к Аброскину.) Слова, словечки, товарищ марксист… Любите словечки? Баланда, параша, лагерная зона – все эти слова вам нравятся?

АБРОСКИН. Думаете, мне переломили хребет? Ошибаетесь! Даже там, за зоной, я сохранил веру в идеалы своей юности. И я верил, что несправедливость рассеется как туман.

КИСТОЧКИН. Почему же несправедливость? А история, проф? Исторически-то это было справедливо. Негуманно, быть может, а? А исторический гуманизм? Если любить слова, надо уметь с ними обращаться, лапуля. Вот Сталин и Мао умели прекрасно.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и что?

КИСТОЧКИН (неожиданно растерявшись). Как что?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Сдохли оба эти ничтожества, и дело с концом.

КИСТОЧКИН (необъяснимо «поплыл», закачался. Глухое невнятное бормотание). Сдохли, говоришь?… Тра-та-та, говоришь?… Чижика, говоришь, собаку, петьку, говоришь, забияку?… А?… Квитанции?… Где квитанции? (Встряхивается, берет себя в руки, орет.) У меня все в порядке!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Хватит кривляться! Я вижу, что тебе не по себе.

КИСТОЧКИН. Победитель! Да я могу справиться с тобой в одну минуту.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну-ка попробуй!

КИСТОЧКИН (устало). Ладно, Петька, не будем. Мне что-то стало тяжело. Знаешь, я попал в какой-то странный переплет, у меня душа раздваивается…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Еще бы! Ты презираешь всех людей.

КИСТОЧКИН (очень устало). Нет, я ошибся, я разбит, искалечен. Я пытался стать невозможным силачом, но оказалось, что меня ребенок пальцем может перешибить…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (тихо). Ты это серьезно?

КИСТОЧКИН. Понимаешь, какое-то дикое состояние… должно быть, это переходный этап… Ведь все, что я сейчас говорил, – это муть, позерство, это от слабости. Уехать, что ли, куда-нибудь? Возьми меня с собой, старик! Просто в память о старой дружбе.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (мрачно). Если ты это серьезно, тогда поехали.

КИСТОЧКИН (дико хохочет). Вот видишь, как с тобой просто, пень! Дубина стоеросовая! Деревенщина!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это просто уже любопытно.

АБРОСКИН. Да-а, довольно редкий феномен.

КИСТОЧКИН. Девочки, вы беззащитны, потому что вы в плену своего фетишизма – вера, дружба, любовь. Вот он влюбился, этот импотент, в вашу дочку, профессор. А кто ее дерет? Я! Эй, Светка!

Освещается кровать в правом углу сцены. На ней сидит Светлана.

СВЕТЛАНА. Ну, теперь мне можно немного пофантазировать?

КИСТОЧКИН. Валяй! Позабавь джентльменов.

СВЕТЛАНА. Я начинаю. Ты стал другим. Ты любишь меня.

КИСТОЧКИН. Не валяй дурака! Фантазируй, но без глупостей!

СВЕТЛАНА. Ты стал другим, мужественным и благородным. Ты любишь меня. Я люблю тебя. Ты любишь меня…

КИСТОЧКИН. Молчать!

СВЕТЛАНА (читает словно заклинание). Ты любишь меня! Я люблю тебя!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Кисточкину). Что, не получается?!

КИСТОЧКИН. Но – все-таки любит-то она меня, а не тебя. А от иллюзий я ее отучу.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (подходит к Светлане). Светлана, я люблю тебя. Ты любишь меня, а не его.

СВЕТЛАНА. Да, я люблю тебя. Ты любишь меня.

КИСТОЧКИН. Молчать, глупая девка!

СВЕТЛАНА (Треуголъникову). Я люблю тебя. Ты любишь меня.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я, Петр Треугольников, люблю тебя, а ты любишь меня. Ты чиста, Светлана, что бы с тобой ни было, к тебе ничего не пристает.

СВЕТЛАНА. Да, Треугольников, да! Я тебя люблю!

КИСТОЧКИН. Меня тошнит! Я сейчас облюю все ваши идеалы!

Все еще слышится голос Светланы: «Да, любовь, да, любовь…» С этими словами она исчезает в темноте.

КИСТОЧКИН (отводит в сторону Треугольникова, зловеще). Ты слышал что-нибудь о летающих тарелках? ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это добрые знаки!

КИСТОЧКИН. Есть информация?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Нет лучше информации, чем предчувствия.

КИСТОЧКИН. Ха-ха-ха! Диспут окончен!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ха-ха-ха! Продолжается!

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Центром следующего эпизода становится буфет. Вокруг него собрались жильцы нашего дома: семейство Принцкеров (папа, мама, Бабушка, Оля), Футболист, Нытик, Здоровяк, Игорь, Элла, Аброскин,

Светлана. На окошке буфета по-прежнему объявление «Ушла на базу», но за ним отчетливо видна Буфетчица, которая возится внутри

с какими-то бумагами, крутит телефонный диск. Жильцы разговаривают между собой, обмениваются предположениями.

ЖИЛЬЦЫ. Будет хек…

…из источников: нототения!

Скажите! А треска?…

…захотели! Трески осталось одно стадо

в Баренцевом море…

А чем плох хек?

Мокроспус и угольная – калорийная

рыба…

Был бы хек!

…доисторическая рыба целлокант…

Нет, все-таки какой нынче флот! Какая сила!

С таких глубин!

Будет ли хек?

…завезли серебристого!

С двух сторон на сцене появляются Треугольников и Кисточкин. Останавливаются, глядя на дискутирующих жильцов. Первый улыбается добрейшим, грустнейшим образом, второй – сатанински.

КИСТОЧКИН. Ну вот они, твои идеалы!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Что ж тут такого? Люди хотят рыбы. Это нормально.

КИСТОЧКИН. Сейчас получат!

БУФЕТЧИЦА (мужским басом в трубку). Фобуту, ты на Фадаффи выйти можешь? Позавчера с Фиди Фамином Фади в сауне утрясли проблему. Есть решение? Рад. Трубы, масло, демилитаризованная зона. Закон – тайга. Выезжаю! Покедова! (Выходит из буфета и предстает перед публикой в виде солидного, чуточку мрачноватого мужчины в сером костюме, в шляпе, с портфелем.) Рыбы сегодня не будет, товарищи. Улетаю. Получил международную кафедру. (Удаляется.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (жильцам). Товарищи, разве вы не видите? (Яростно.) Это обман! Надувательство!

Кисточкин то подхалимски аплодирует в адрес медленно удаляющейся Буфетчицы, то смеется над Треугольниковым.

ЖИЛЬЦЫ. Обман!

Вздор!

Позор!

Требуем рыбы!

КИСТОЧКИН (жильцам). Человек кафедру получил. Радоваться надо, а они базлают. Фрондеры! (Кричит прямо в лицо Нытику.) Если нету рыбы в море, что же делать?! А?

НЫТИК. На нет и суда нет.

ЗДОРОВЯК. Нас много, товарищи, а она… хм… он… гм… они одни.

БАБУШКА. Я помню времена, когда люди ели речную рыбу.

МАМА ПРИНЦКЕР. Марк, мы можем ослабнуть из-за недостатка фосфора.

ПРИНЦКЕР. Я думаю, это предусмотрено правительством. Будут приняты меры.

ФУТБОЛИСТ. Переживем. Можно и без рыбы, если настроение хорошее.

ОЛЯ. А если плохое?

СВЕТЛАНА. Хорошее настроение, девочка, зависит не от рыбы.

ИГОРЬ. Главное – музыка!

ЭЛЛА. А молоко в титьках зависит от рыбы.

АБРОСКИН. Что же будет вместо рыбы?

КИСТОЧКИН. Внимание, квартиросъемщики, комсомольцы и несоюзная молодежь! (Переворачивает объявление «Ушла на базу».)

Изумленные жильцы видят перед собой солидную доску с золотыми буквами по черному фону: «Сегодня лекция „Вопросы трения“. Лектор заезжий. Явка обязательна».

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (взывает). Люди, вас шельмуют! Люди, я люблю вас, будьте любезны! Милые, добрые люди, не верьте шарлатанам!

КИСТОЧКИН. (Треугольникову). Дурачок ты, дурачок. Как же им не верить, если явка обязательна?

НЫТИК (взглянув на объявление). Заезжий! Важная персона.

ЗДОРОВЯК. Неподготовленного товарища не пришлют.

ФУТБОЛИСТ (Оле, шепотом). После лекции смоемся?

ОЛЯ (дернув плечиком). Ни за что! А куда?

ФУТБОЛИСТ (весело подмигивает, напевает). Твист, твист, эврибоди, холидэй…

ОЛЯ. Тише! Мама услышит.

ЭЛЛА (Игорю). Опять ты притащился с трубой? Зачем?

ИГОРЬ. Может, поиграю потом немного.

ЭЛЛА. Для кого? Для мышей?

ИГОРЬ. А что? Мышки разбираются в джазе.

МАМА ПРИНЦКЕР. До сих пор я ничего не слушала о трении. Марк, что это такое?

ПРИНЦКЕР. Важная хозяйственная проблема.

БАБУШКА. Век живи, век учись.

Разговаривая, жильцы бродят по сцене и запасаются стульями. Наконец все рассаживаются вокруг бывшего буфета, который как-то незаметно превратился в кафедру. Аброскин некоторое время колеблется, посматривает на мечущегося Треугольникова, потом все-таки тоже тащит стул.

АБРОСКИН. Кто и что может сейчас сказать о трении? Все законы искажены!

СВЕТЛАНА (мажет губы). Практически без трения – куда же нам?

ЗДОРОВЯК. Тише, граждане! Лектор идет!

На сцене появляется лектор в каком-то странном полуморском мундире. Кое-какие черты в его облике напоминают Буфетчицу.

ЛЕКТОР. Здрасьте – до свидания, встать – сесть. Начнем, товарищи?

КИСТОЧКИН. Вот это занятный парень. Браво, браво!

ЛЕКТОР (водружает на нос очки, разбирает бумаги). В наши дни, когда все мы являемся свидетелями величайших успехов и гигантских усилий науки, а также искусства и промышленности, мы с новой силой, вооруженные гигантскими знаниями, взираем на предшествовавший отрезок истории. Что знали о трении древние греки в эпоху экономического засилья рабовладельческих элементов? Как говорится в народе – ноль без палочки они знали! Погрязли древние греки в антично-олимпийских играх. Феодалы-крепостники, извлекая нетрудовые доходы из трудового населения, как писал великий философ той эпохи Фихт-Вайс-Баумволь, «подавляли в своих непросвещенных умах всякое подобие подлинно гуманистической мысли о великих законах трения…»

КИСТОЧКИН. Браво!

ЗДОРОВЯК. Эрудиция!

НЫТИК. Да уж…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (громко). Бред собачий! Люди, прислушайтесь!

ЛЕКТОР. А также лжепророки Ренессанса…

ИГОРЬ. Чушь!

ФУТБОЛИСТ. Вне игры!

ПАПА ПРИНЦКЕР. С трудом улавливаю нить мысли.

ЭЛЛА. Какая тут нить! Сплошная лажа!

МАМА ПРИНЦКЕР. В кои-то веки выберешься на лекцию, и вот на тебе!

БАБУШКА. Это не лекция, это нонсенс!

ЛЕКТОР…И только наш железный нарком Каганович впервые четко сформулировал закон трения. Паровоз, сказал он, движется посредством трения колес о рельсы.

Возмущенный шум. Лектор, не обращая ни на кого внимания, продолжает что-то бубнить.

КИСТОЧКИН (усмехается). Усваивать надо теорию, а не критиканствовать! Слышите, амебы?

Все встают и поворачиваются к нему. Кисточкин оказывается как бы перед стенкой жильцов. Только лектор продолжает спокойно читать.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (потирает руки). Люди, вы не амебы! Вы не одноклеточные!

ИГОРЬ. Да какие же мы амебы? Вот я, вот Элка, вот бэби, вот труба… Мы не одноклеточные! Кисточкин – сволочь!

ПРИНЦКЕР. Простите меня, Женя, но нанесено оскорбление всему жилтовариществу!

ГОЛОСА. Позор! Безобразие! Жаловаться!

БАБУШКА. Может, отказать товарищу Кисточкину от дома?

МАМА ПРИНЦКЕР (вытирая слезы). Ах, Женя, мы так разочарованы в вас.

КИСТОЧКИН. Нужны вы мне!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Объявим бойкот Кисточкину!

ГОЛОСА. Правильно! Правильно!

КИСТОЧКИН (смеется). Бойкот! Жалкие пузыри воображения! Чихну – и все вы испаритесь в один момент. Чихнуть?

НЫТИК. Женя, пожалуйста, осторожней!

ИГОРЬ (Нытику). Молчать! Бойкот!

НЫТИК. Слушаюсь.

ЛЕКТОР. Трение – это результат взаимодействия тяги икс с равнодействующими силами параллельно пересекающихся ипсилон-игрек…

КИСТОЧКИН (ходит вдоль строя жильцов). Учтите, вы все – игра моего гнусного воображения. Все вы паршивым калейдоскопом проноситесь в моем воображении! Понимаете, кто тут хозяин?

ЛЕКТОР…как гласит русская пословица, во всем нужна сноровка, закалка, тренировка. Вопросы есть?

КИСТОЧКИН (через головы). Есть вопрос. Скажите, абсолютно черное тело в созвездии Скорпиона…

ЛЕКТОР (торопливо). По-прежнему определяется. Больше вопросов нет? Благодарю за внимание. (Сходит с трибуны и подходит к жильцам.)

КИСТОЧКИН (жильцам). Слышали? Учтите! Это для тех, кто уповает на Господа Бога!

ЛЕКТОР. Кто путевку подпишет?

Все молчат.

КИСТОЧКИН. Напугали бойкотом. Таких, как я, мало! Я – один! В любую минуту могу вызвать летающую тарелку!

ОЛЯ (взрывается). Врете вы все!

КИСТОЧКИН (надвигается на нее). Гипноз-гипноз – цап ее за нос!

ЛЕКТОР. Кто путевку подпишет?

КИСТОЧКИН. Давайте я подпишу. У меня полномочия. (Подписывает путевку.)

ЛЕКТОР. Благодарю. До скорого свидания. Покедова.

Уходит.

ОЛЯ. Вы все врете про летающие тарелочки. Они совсем не для вас! На них летают милые существа, мечтатели, поэты, а вовсе не чудовища вроде вас, товарищ Кисточкин!

ФУТБОЛИСТ. Правильно, детка. Там хорошие ребята, спортсмены. Такая сыгранная команда, режимные парни.

ИГОРЬ. И в музыке наверняка разбираются. Гармония сфер!

КИСТОЧКИН (усмехается). Едэм зайн! Каждому свое.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Люди, забыли про бойкот! Плюньте на Кисточкина! Отправимся на экскурсию! Я приглашаю!

ИГОРЬ (вынимает трубу). Ну его к черту, Кисточкина! Давайте потанцуем? А потом на экскурсию! (Играет.)

КИСТОЧКИН (в ярости). Танцуйте, пупсики! Потанцуйте, мышки божия! Плевать мне на вас! Плевать!

Игорь начинает играть. Все танцуют.

ФУТБОЛИСТ. Твист, твист, эврибоди дансинг, рок-эн-ролл…

БАБУШКА (хлопает в ладоши). Ах, какой чудный танец! Как мне нравится этот танец! Похоже на кекуок!

Все смеются, пританцовывают, никто не обращает внимания на Кисточкина. Тот стоит молча, скрестив руки на груди.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Светлане). Мы будем танцевать с тобой всю ночь! Бегу за билетами на экскурсию! (Убегает.)

КИСТОЧКИН. Прекратить идиотский бойкот! (Мечется от одной пары к другой.) Прекратить отвратительные танцы! Мы вам покажем самодеятельность! Аннигилируем! Вас много! Мы одни! (Вдруг замирает в зловещей и напряженной позе.)

На просцениуме появляется и останавливается, глядя прямо на Кисточкина, Суровый в Лиловом. За спиной Кисточкина опускается темный занавес. Некоторое время слышны еще звуки трубы, смех, затем все стихает. Еле слышно возникает в темноте «музыка сфер», она звучит все громче и громче. Занавес поднимается. В перспективе пустой сцены глубокое темно-голубое сияние, изредка возникают пучки света.

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ. Прошу! Все готово!

КИСТОЧКИН (шепчет). Четыре – девятнадцать – бис, вызываю вас, вызываю вас. Возьмите на борт, возьмите на борт.

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ. Вира! Майна! Подано! Майнай!

За спиной Кисточкина медленно опускается задник с огромной светящейся летающей тарелкой. Кисточкин стоит, выпрямившись, скрестив на груди руки. Тарелка повисает прямо за его спиной. Потом он делает «левое плечо – кругом» и четким офицерским шагом идет к тарелке.

ЗАНАВЕС

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ

После многочисленных астрально-спектральных трюков, эффектов и ужасов сцена наконец ярко и спокойно освещается.

Наверху огромный плакат:

N-ское ИЗМЕРЕНИЕ. ВСЕ ИДЕТ ХОРОШО.

Белейшие стены, как будто бы чуть подсвеченные изнутри. Белые столики и стулики, между ними белые канаты, как бы лабиринт. Какой-то из тайных путей лабиринта ведет к ослепительно белой трибуне (бывший буфет). За столиками на стуликах сидят в скованных позах существа в белых комбинезонах и белых масках – всего десять душ. Несколько в стороне и как бы возвышаясь на огромном унитазе, сидит еще одно, явно начальственное существо, оно тоже в белом комбинезоне, но без маски, и по жирному порочному лицу мы можем угадать в нем бывшую Буфетчицу. В глубине сцены стоит рояль, к нему прикованы цепями Пастушок и Пастушка в соответствующих дурацких масках.

Казалось бы, все действительно идет хорошо, но существует и некоторая странность. В просцениуме на отшибе стоит колченогий стол, заваленный объедками и заставленный бутылками и банками, а за ним сидят два пьяных хмурых Космических матроса – вполне земная парочка.

Грешную нашу планету напоминает еще один странный предмет – обвиснувшее старое Радио, похожее на довоенный репродуктор.

Белые существа тихо, монотонно переговариваются:

Кастрация… реверберация… либерализация?.. эксгумация-синхронизация… либерализация?.. триангуляция… аффектация… либерализация?., индустриализация… поллюция… либерализация… инволюция… девальвация… либерализация? (Вдруг как-то странно оживляются, болтают живо, поблескивают очами, пристукивают ладошками по столу.) Нет, либерализация? Да, либерализация! Но, либерализация… Эх, либерализация… Либерализация… либерализация, либерализация, либерализация, либерализация… О, либерализация!

НАЧАЛЬСТВЕННОЕ СУЩЕСТВО НА УНИТАЗЕ. Молчать! Встать! Не блевать!

Все молча встают, сдерживая приступы рвоты. Входит Кисточкин.

КИСТОЧКИН. Привет! Привет! Я – Евгений Кисточкин! Почему молчим? Я вообще-то по адресу?

Начсущ широко разводит руками, показывая на лабиринт: дескать, разбирайтесь сами:

Кисточкин лихо бросается в лабиринт, петляет и выскакивает к двум матросам, которые как раз в этот момент разливают. Кисточкин вопросительно смотрит на Начсуща.

НАЧСУЩ (мрачновато). Не наши. Матросня из вашего измерения. Дегенераты.

КИСТОЧКИН (осторожно матросам). Привет, ребята! Третий нужен?

МАТРОСЫ. Катись отседа!

КИСТОЧКИН. Есть что-нибудь на продажу? Или сами чего ищете?

МАТРОСЫ. Задница ты, а не человек. Линяй, падла!

КИСТОЧКИН. Я вижу, вы и полиции стратегической не боитесь?

МАТРОСЫ. Барали мы ее, твою полицию! В гробу! В белых тапочках!

КИСТОЧКИН (Начсущу). С этими все ясно – знакомые речи. (Матросам.) Не мы вас всосем! Жизнь вас всосет! Народ всосет!

Быстро отбегает и снова петляет по лабиринту, пока не выскакивает к роялю, возле которого робко трепещут Пастушок и Пастушка.

НАЧСУЩ. Пастушок и Пастушка. Рабы. Ждут милости от природы.

КИСТОЧКИН. Взять их у нее – наша задача! (Хватает Пастушка за цепь, сажает к роялю, дает листок бумаги.) Вот тебе ноты, ублюдок! Начнешь по команде! (Быстро затаскивает Пастушку за рояль, расстегивает у нее на спине что-то, очень быстро что-то с ней делает за роялем и выходит, оправляясь, с притворным смущением.) Пардон, привычки, страстишки, хе-хе, все мы человеки… (Быстро разбегается по лабиринту и выскакивает на существа в белом, которые все это время молча смотрели нанего.)

НАЧСУЩ. Это наши. Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой, Седьмой, Восьмой, Девятый, Десятый.

Кисточкин проходит мимо существ, считая их по головам.

СУЩЕСТВА (бормочут). Джему – в пончики… Из пончиков? В пончики? Из пончиков? В пончики! Не из пончиков! Туда – в пончики! Джему – в пончики! А потом – из пончиков! Джему и пончиков, джему и пончиков, дж-ж-ж-ж…

Кисточкин наконец подходит к Начсущу, который по-прежнему восседает на унитазе.

НАЧСУЩ. Вели себя абсолютно правильно! Восхищен! Вот вам моя рука! Нравятся мозоли? Рад! Теперь вам путь один? (Показывает на трибуну.)

КИСТОЧКИН (взлетает на трибуну, начинает речь). Прелюбопытнейшие существа N-ского измерения и вы, дорогой товарищ Начсущ! Теория без практики мертва везде, а потому – никакой практики! Власть – бремя! Вот вам мои плечи, дорогие существа! Почему молчим? Здесь полагаются аплодисменты!

По жесту Начсуща обитатели аплодируют сначала робко, потом все более яростно. Пастушок и Пастушка на рояле и свирели играют жуткий гимн.

КИСТОЧКИН (продолжает). Я прибыл сюда не для того, чтобы внедрять здесь привычки нашей родины. Наше измерение все размокло от слез и соплей. Я прибыл сюда, чтобы ковать железо! Пока горячо! А горячо будет всегда! Чем дальше, тем горячее! Общеизвестно, что ни одна наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики! А потому – заглушим критику в зачатке! Ура! Протянем эту проститутку цивилизацию между молотом и наковальней! Кто запретит нам срезать подметки на ходу, мазать пятки салом, вынимать джем из пончиков?! Никто! Ура! Вершины уйдут в низины! Низины завалим! Хорошей традицией станет новая игра «Прятки»! Все будут искать меня, но я найду всех! Ура! Ура! Ура, сволочи!

Наэлектризованная толпа орет и вдруг замолкает, чувствуя, что происходит что-то неладное. Кисточкин тяжелым взглядом смотрит в глубь сцены. Там происходит кощунство – Пастушок и Пастушка, забыв про гимн, целуют и ласкают друг друга.

НАЧСУЩ. Какой позор! (Испытующе смотрит на Кисточкина.) Товарищ Кисточкин, это позор нашего измерения. Что будем делать?

КИСТОЧКИН. Не мы их всосем! Народ всосет! Всосать!

НАЧСУЩ (коварно). Обоих?

КИСТОЧКИН (после секунды колебания). Обоих!

НАЧСУЩ. Браво! Молодец! Я заменю вам ее! А вы мне его! Всосать!

ТОЛПА. Всосать! Всосать! (Приближается к Пастушку и Пастушке, которые не замечают ничего вокруг и только лишь щебечут «люблю, люблю».)

СТАРОЕ РАДИО (вдруг просыпаясь). Ах, как невыносимо… невыносимо… Я Старое Радио… мне это невыносимо… (Начинает передавать арию Каварадосси.)

КИСТОЧКИН (со страшной яростью). Молчи, старая рухлядь! Шею сверну! (Сворачивает шею Старому Радио.)

Вдруг, опрокинув столик, вскакивают матросы. Подняв стулья, бросаются на толпу.

МАТРОСЫ. У, паразиты! Кыш отсюда! Ты чего, блядь позорная, девчонку лапаешь! И чувака не трогайте, жабы! Сейчас всех вас понесем!

НАЧСУЩ (обнимает Кисточкина, прижимается к нему всем телом). Вот это и есть миг страшного испытания, Женя!

КИСТОЧКИН. Неужели все погибло, Начсущ?

НАЧСУЩ (громогласно). Стены! Всосать иностранцев!

Вновь возникает чудовищная музыка, но уже усиленная электроникой. Стены освещаются изнутри, захватывают и начинают всасывать матросов, которые, страшно матерясь, сопротивляются, но безуспешно, и погибают, всасываются, напоминая временами классические примеры, а временами художника Буркалло и урналиста Сережу.

СТАРОЕ РАДИО. Это невыносимо! Просто невыносимо! (Продолжается ария Каварадосси.)

КИСТОЧКИН. Молчи, сука, падла, климактеричка! (Набрасывается на Старое Радио и душит.)

ПАСТУШОК (отчаянным тенором). Ах, никогда я так не жаждал жизни!… (Продолжает арию Каварадосси.)

Кисточкин бросает Старое Радио и подбегает к Пастушку, срывает с него маску.

Перед нами, конечно, Треугольников.

КИСТОЧКИН, Ах, это ты! ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Разве не знал?

НАЧСУЩ (подает Кисточкину какое-то оружие вроде автомата). Пожалуйста, Женя, продолжай, мой любимый человечище!

КИСТОЧКИН. Руки вверх! Лицом к стене!

Треугольников подчиняется.

КИСТОЧКИН. Имя?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Петр.

КИСТОЧКИН. Национальность?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Русский.

КИСТОЧКИН. Национальность?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Швед.

КИСТОЧКИН. Национальность?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Поляк.

КИСТОЧКИН. Национальность?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Индус.

КИСТОЧКИН. Национальность?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Англичанин.

КИСТОЧКИН (орет). Национальность, черт тебя подери.

Треугольников молчит.

КИСТОЧКИН (хохочет). Струсил, сволочь?! (Шепчет.) Это ты повсюду таскаешься за мной, как Суровый в Лиловом? Ты?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. А разве ты не знал?

Далее начинаются сильные световые и акустические эффекты.

«А разве ты не знал?», «А разве ты не знал?» – раздается из разных углов сцены и там высвечивается высокая лиловая фигура. Раздавленный этим голосом, Кисточкин бросает оружие и отползает к Начсущу, но тот быстро подрывает от него и, захватив унитаз, скрывается в трибуне.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (громогласно). Хватит кошмаров! Люд, снимите маски!

Белые существа покорно снимают маски и оказываются, конечно, нашими добрыми знакомыми, жильцами кооператива.

ЖИЛЬЦЫ (недоуменно). Где мы? Что с нами? Куда мы попали?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Успокойтесь, друзья мои, вы на экскурсии.

ЖИЛЬЦЫ. В самом деле, мы на экскурсии! Как интересно! Как здорово все организовано!

ЗДОРОВЯК. Смотрите, нога из стены торчит, а там рука! Толково, незатасканно! Нет, ничего не скажешь – большое спасибо!

НЫТИК (поднимает полузадушенное Старое Радио). Какая славная несчастненькая крошка!

СТАРОЕ РАДИО (поет). Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…

ЖИЛЬЦЫ. Браво, Сергеев! Какой у нас Сергеев! А все говорили – Сергеев-Сергеев! А вот вам – Сергеев!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Светлана, любишь?

СВЕТЛАНА. Милый Треугольников… (Целует его.)

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Тогда решено! Вызываю летающую тарелку! Теперь мы все летим в мое измерение (Поднимает руку.)

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ (появляется из-за кулис, отеческим тоном). Можно подавать, ребята? (Машет кому-то.) Майна! Вира! Подано! Ну, счастливо!

ЗАНАВЕС

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ

На сцене восстановлены прежние декорации первого действия – площадка перед большим жилым домом, – только все стало каким-то сияющим. Преобразился и засиял многоцветьем даже наш мрачноватый буфет. Теплое и солнечное воскресное утро разлито вокруг.

В просцениуме Игорь и Футболист, оба чудесно одеты, спокойны. Оживленно беседуют. Игорь ногой катает взад-вперед детскую коляску.

ИГОРЬ. Круиф долго мяч не держит – бьет и бежит.

ФУТБОЛИСТ. Нет, старик, Круиф играет так. Принимает мяч (показывает), резкий дриблинг вперед, метров на восемь (показывает), кидает центровому, а сам жмет на выход, как ракета. Вот такие у него дела, у Круифа.

Появляется Аброскин. Он тоже очень аккуратно одет, с тростью.

АБРОСКИН. Ай, какая погода хорошая! (Прогуливается.)

Появляется Кисточкин. Он в белом накрахмаленном халате. Энергичной походкой проходит через всю сцену, влезает в Буфет и занимает место продавца. Деловито расставляет на прилавке товары. Почти неузнаваем.

АБРОСКИН (подходит к палатке). Три пачки чаю, пожалуйста.

КИСТОЧКИН. Цейлонского или грузинского? Есть еще краснодарский. Пожалуйста.

АБРОСКИН. А какой вы рекомендуете?

КИСТОЧКИН. Рекомендую взять цейлонский и краснодарский и смешать. Замечательная получается смесь.

АБРОСКИН. Уговорили.

КИСТОЧКИН (отпускает ему чай, улыбается). Пожалуйста. Большое спасибо.

АБРОСКИН. Спасибо. (Продолжает прогуливаться.)

В тренировочном костюме на сцену выбегает Здоровяк. Делает разминку.

ЗДОРОВЯК. Привет, профессор! Как самочувствие?

АБРОСКИН. Сносное.

ЗДОРОВЯК (прыгает). Мыслишки не беспокоят, профессор?

АБРОСКИН. Cogito ergo sum.

ЗДОРОВЯК. Чего?

АБРОСКИН. Я мыслю – значит, я существую.

ЗДОРОВЯК. Это надо в рабочее время. (Прыгает.)

ИГОРЬ. Ой, забыл пряников купить! Элка со свету сживет! Покачай, пожалуйста, бэби.

ФУТБОЛИСТ. Охотно потренируюсь. (Качает коляску.)

ИГОРЬ (подходит к палатке). Килограмм пряников, пожалуйста.

КИСТОЧКИН. Каких желаете – тульских или воронежских?

ИГОРЬ. Какие лучше.

КИСТОЧКИН. Тульские пряники знамениты во всем мире.

ИГОРЬ. Подешевле.

КИСТОЧКИН. Тогда пойдут воронежские. Тоже высшее качество. (Подает Игорю пакет.) Спасибо большое.

ИГОРЬ. Вам спасибо.

КИСТОЧКИН. Нет, вам.

Игорь отходит. Кисточкин, воровато оглянувшись, подносит к уху телефонную трубку. Слушает. Трубка молчит. Вешает трубку. Появляется празднично одетое семейство Принцкер. Впереди Папа и Мама, позади Бабушка и Оля.

СЕМЕЙСТВО. Доброе утро, профессор.

АБРОСКИН. Доброе утро.

ПАПА. Как спали?

АБРОСКИН. Почти не спал, слава Богу! Много мыслей, работа идет.

ПАПА. Cogito ergo sum, особенно на работе.

БАБУШКА. Нынче погода! Как в мирное время, господа!

МАМА. Попробуйте димедрол, профессор.

Они продолжают беседу, а Оля отбегает к Футболисту.

ОЛЯ. Привет, мальчики!

ИГОРЬ

ФУТБОЛИСТ

ОЛЯ. Что-то ты, Буль, сегодня сияешь? Веселый такой.

ФУТБОЛИСТ. А меня дисквалифицировали на месяц.

ОЛЯ. За что?

ФУТБОЛИСТ? Вчера один парень из «Авангарда» прицепился, как клещ, плотно держит и по ногам норовит. А ноги свои я люблю, ужасно обижаюсь, когда по ногам стукают. Ну и… Значит, на месяц меня сняли с круга! Красота!

ОЛЯ. Что же ты радуешься?

ФУТБОЛИСТ. Будет время для любви.

ОЛЯ. Для любви?

ФУТБОЛИСТ. Для любви, для стихов, может быть, симфонию сочиню. Житуха!

ОЛЯ. А у меня экзамены. Я поступаю в Литературный институт. Так что гулять, Буль, мы с тобой редко сможем.

ФУТБОЛИСТ. Это ничего. Зато сколько у меня времени для страданий!

БАБУШКА (обществу). Ох, простите, я ведь за покупками вышла. (Идет к палатке.)

Кисточкин любезно высовывается ей навстречу, улыбается, что-то рассказывает, Бабушка, довольная, смеется и принимает из рук Кисточкина один пакет за другим.

Появляется Нытик. Он несет в руках полузадушенное в Первом Эпилоге Старое Радио. Любовно его поглаживает. Здоровяк, закончивший разминку, берет его под руку, они прогуливаются.

НЫТИК. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но я решил на нем жениться. (Показывает на Старое Радио, целует его.) Оно согласно.

ЗДОРОВЯК. Браво! Поздравляю! Жениться в вашем возрасте здоровое, отличное дело.

Вбегает Элла в фартуке, в косынке, со шваброй.

ЭЛЛА. Игореха, держись за воздух. Я только что из жэка! Тебе разрешили концерт.

ИГОРЬ. Не может быть!

ЭЛЛА. Они согласовали с техником-смотрителем. Опасность резонансных колебаний сравнительно невелика. (Снимает фартук, косынку, отбрасывает швабру, преображается, становится прекрасной.) Игорь, ты счастлив? Я счастлива! Я буду гордиться тобой! Ты мой возлюбленный

ИГОРЬ. А ты моя принцесса!

Они медленно вальсируют.

БАБУШКА (смеется, Кисточкину). Ой, какой вы шутник!

КИСТОЧКИН. Итак, крупа, пшено, лавровый лист, колбаса. Большое вам спасибо.

БАБУШКА. Это спасибо вам.

КИСТОЧКИН. Нет, вам.

Бабушка с покупками подходит к своему семейству и Аброскину.

БАБУШКА. У нас новый продавец. Молодой, но справедливый.

АБРОСКИН. Правда, я тоже был удивлен. Поразительно вежлив.

БАБУШКА. Прямо как в мирное время у Елисеева.

КИСТОЧКИН (про себя). Крупа, пшено, лавровый лист, колбаса… (Снова вынимает телефон.) Алло! Алло! Ни ответа, ни привета. Никаких сигналов. (Прячет телефон.)

НЫТИК (Оле и Футболисту, показывая Старое Радио). Поздравьте меня, я решил жениться.

ФУТБОЛИСТ. Видишь, Ольга? Жизнь идет, а ты…

ОЛЯ (подбегает к Аброскину). Профессор, а где же Светлана? Мы хотим с мальчиками куда-нибудь поехать.

АБРОСКИН. Она с утра ушла в бассейн. Собиралась поставить мировой рекорд.

Появляется Светлана, за руку она тащит Треугольникова.

СВЕТЛАНА (Треугольникову). Входи, входи, не жмись. Здесь все свои ребята. Папа, я поставила мировой рекорд! Эй, ребята, я мировая рекордсменка!

ВСЕ. Ура! Ура! (Подходят к Светлане с поцелуями.)

Последним ее целует Треугольников и делает это очень долго.

АБРОСКИН. Разрешите полюбопытствовать, любезная дочь, что это за тип с вами?

СВЕТЛАНА. Сама не знаю, какой-то битник. Подклеился ко мне возле бассейна. Правда, замечательный? Это твой будущий зять.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я, собственно говоря, приезжий. Увидел Светлану – разгорелась любовь. На всю жизнь! Навсегда!

ЗДОРОВЯК (осторожно). А прописаны вы где, гражданин?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я с Дальстроя. Горный мастер. Я с высшим образованием! Вот диплом!

Все разглядывают диплом.

ЗДОРОВЯК (возвращает диплом). В порядке.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Товарищи, я отпускных получил кучу! Куча денег! Давайте поедем все куда-нибудь, а? Хотя бы в Химки или на Клязьму? Наймем целый катер. Экскурсия!

АБРОСКИН. Идея недурна. Идея экскурсии всегда здорова. Экскурсия – звучит!

МОЛОДЕЖЬ. Схвачено! Экскурсия! Экскурсия!

Под звуки Игоревой трубы все, веселясь и приплясывая, удаляются со сцены. Через секунду вбегает Треугольников.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Уф, сигареты забыл купить. (Подбегает к палатке.) Дорогой, пару пачек сигарет.

КИСТОЧКИН. Какие угодно? «Памир» или «Честерфильд»?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Конечно, «Памир».

КИСТОЧКИН. Пожалуйста. Большое спасибо.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это вам спасибо.

КИСТОЧКИН (жестко). Нет, вам.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Видеть тебя не хочу! Тебя нет! (Убегает.)

Кисточкин в своей палатке остается один. Вынимает телефон и ставит его на прилавок.

КИСТОЧКИН. Крупа, пшено, лавровый лист всегда в продаже… Алло! Алло! Молчат. Крупа, пшено, лавровый лист всегда в продаже… Алло! Молчат.

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ (отодвигает кулису). Всегда в продаже?

КИСТОЧКИН. Всегда.

СУРОВЫЙ В ЛИЛОВОМ. Всегда?

КИСТОЧКИН. Всегда! Всегда! Всегда! (Выходит из буфета, бросает туда горящую спичку, яростно кричит в зал.) Всегда в продаже! (Хохочет, насмешливо свистит, уходит, щелкая каблуками.) Всегда! Всегда! (Исчезает.)

На сцене один грустно склоняющийся Суровый в Лиловом. Застывшая фигура отчаяния. Еле слышные звуки трубы.

КОНЕЦ

Content

Василий Аксенов
Всегда в продаже

ПРОЛОГ ПЕРВЫЙ

ПРОЛОГ ВТОРОЙ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ