Наталья Александрова

Снежная Королева

***

«Сейчас мне будет плохо», — подумала она, и увидела всю сцену как бы со стороны: она посреди захламленной комнаты, одна и без оружия, а на нее надвигается небритый мужик в рваной рубахе, пахнет от него самым настоящим козлом, и в глазах мутная накипь.

Второй на корточках сидел в углу, среди набросанных пожелтевших газет и пустых бутылок, торчащих из рваного пакета, лениво перебирая струны старенькой гитары, глаза его были абсолютно пусты, золотая фикса зловеще поблескивала во рту. Третий, голый по пояс, торчал у двери, чтобы отрезать ей путь к отступлению, и смеялся бессмысленным пьяным смехом.

«Сейчас мне будет очень плохо», — повторила она про себя. Здравый смысл подсказывал сдаться и перетерпеть. С этим подонком Лешкой она рассчитается позже. Но тут она снова увидела его мерзкую рожу с тупой ухмылкой, и ярость поднялась в душе, как морской прибой — упорно и неотвратимо.

— Перережьте горло мне, перережьте вены, Только не порв-и-и-ите сере-е-ебряные струны, — доносилось из угла.

Дура дурная, остолопина, кляла она себя, и понесла же ее нелегкая в эту глушь! Она отступила на полшага назад и чуть не споткнулась о колченогий стул с развороченной обивкой.

Она хотела кричать, но в этом богом забытом углу никто ее не услышит. А если и услышат, то придут, прибегут — посмотреть на увлекательное шоу и поучаствовать.

— Не надо брыкаться, — с угрозой процедил мужик и сделал два решительных шага в ее сторону.

Его руки в наколках угрожающе сжались в кулаки, он весь набычился. Одно слово, герой.

— И верно, детка, — захихикал Лешка, — ну что ты капризничаешь? Подумаешь, дело какое! Тебя не убудет, а мне для друга ничего не жалко!

— Хорошо! — она приняла решение и опустила глаза, чтобы никто не прочитал в них ничего. — Только посторонних зрителей просим удалиться! Тут не театр!

Гитарист поерзал в газетах, не спеша встал и вынес себя из комнаты, аккуратно держа свою гитару, похоже, кроме нее, его ничего в жизни не интересовало.

— А кто это, интересно, посторонний? — пьяно обиделся Лешик. — Тут посторонних нету, верно, Теша?

Ладно! — Она подняла глаза и шагнула к столу, оказавшись совсем рядом со своим главным противником. Правой рукой взяла со стола недопитую бутылку шампанского, а левой обняла его за шею.

Жаль, мизансцену сейчас не видит ее закадычная подруга и соседка Ритка — как она тискается с мерзкой полуголой гориллой в каком-то жутком клоповнике.

— Выгони его! — шепнула жарко в самое ухо, прижавшись грудью. — Скорее!

Она едва сдержала тошноту, так пахло от него немытым телом и дезинфекцией от одежды -«Матросской тишиной» от него пахло. Но он клюнул — видно, не отличался ни умом, ни сообразительностью.

— Алексей! — сказал негромко, но твердо. — Шел бы ты наверх да выспался…

Он повернул голову и не следил за ее рукой, в которой зажато было горлышко бутылки. И тогда она огрела его по голове этой бутылкой что было силы. Он не успел отстраниться, реакция у нее всегда было отличная. Она отскочила в сторону, а Геша осел на пол, как мешок с мукой. Или с дерьмом.

— Эй, ты чего? — До Лешки в пьяном виде всегда все трудно доходило.

Он сделал к ней шаг заплетающимися ногами, но она бросила в него табуреткой. Лешик упал со стоном, откатившись от двери, и она рванулась туда, к свободе, чувствуя, что это ее последний шанс. На ходу оглянувшись, на какую-то секунду ей стало жалко его — все-таки бывший любовник как-никак. Всего на одну секунду.

Куртка и сумка висели в сенях на гвоздике — жизнь научила ее в незнакомом доме все складывать в одно место, чтобы потом, если придется удирать второпях, не метаться в поисках колготок, документов и бюстгальтера. Она рванула на себя тяжелую дверь, и тут, в саду, бросился на нее третий обитатель дома — маленький вертлявый парень.

— Стой, сучка, стой! — крикнул он, но захлебнулся на полуслове.

— А с тобой мы на брудершафт еще не пили! — И она с размаху, от всей души вмазала ему ногой.

Она метила по яйцам, но получилось в живот, потому что парень был карликового роста, метр с кепкой, не поймешь, не то мужик, не то кучу наложили, как говорила соседка тетя Валя в далеком детстве.

Каблук ушел в мягкое. Она успела еще подумать, что если он завязнет, то придется бежать босиком, однако туфля не завязла. Коротышка взвизгнул, как недорезанная свинья, и плюхнулся в крапиву. Путь был свободен.

Она не помнила, как оказалась на шоссе, очевидно, чутье вело ее через перелески и поляны. В лесу она всегда ориентировалась отлично, с семи лет бегала одна по грибы.

Вид потемневшего от мелкого дождика асфальта — признак цивилизации — слегка отрезвил ее и привел в чувство. Машин на шоссе не было, часы показывали без четверти два. Все нормальные люди давно спокойно спят в своих теплых постелях. Она отошла чуть в сторону от дороги и спряталась за кустами, прямо напротив фонаря. Было так тихо, что слышно как падают с деревьев листья. Ее била дрожь в тонкой курточке, ноги промокли в высокой траве.

Бесшумно пролетел джип, и она вжалась в дерево. Эти, на джипе, могут быть еще опаснее, чем те, что остались в деревне. Проехали три фуры. С дальнобойщиками тоже лучше не связываться — используют и выбросят в придорожную канаву. Прошло еще минут двадцать, и она начала паниковать. Не идти же пешком в самом деле, когда до города километров пятьдесят! Эти в деревне очухаются и могут организовать погоню. Лешка, конечно, за руль сесть не в состоянии, но кто знает, может кто-то из троих умеет водить машину? Надо было шины проколоть, да куда уж там, еле ноги унесла, как говорится, спасибо, что живой.

Показалась машина, и она сразу поняла, что с этой ей повезет. Не скрываясь, вышла на шоссе и махнула рукой. Машина сначала проехала мимо, но потом притормозила и задним ходом подъехала к ней. В первый момент это показалось ей подозрительным, сердце нехорошо дернулось. Но нет, вроде бы все не так плохо — скромный «Опель», не понять в темноте какого цвета, в машине только водитель.

— До города довезите, я заплачу! — выпалила она, рванув на себя дверцу.

— Садись! — коротко бросил водитель, окинув ее оценивающим взглядом, в котором не было никакой угрозы.

В салоне стоял типичный запах одинокого мужика — запах неустроенности и пустоты. Она откинулась на спинку сиденья и с шумом выдохнула воздух. Кажется, обошлось. Хотя, что это она? Обойдется, когда она окажется в своей квартире и закроется на все замки. Тогда можно будет провести спокойно хотя бы половину ночи и завтрашний день. А утром в понедельник начнутся неприятности. Ужас, что сделает с ней Лешик, когда доберется!

Снова ярость, слегка успокоившаяся, пеленой застелила глаза. Сволочь Лешка, мерзавец и дерьмо! И хочется курить. Она поискала в сумке сигареты. Ведь была же пачка, она точно помнит, что покупала сегодня утром и засунула в дальний кармашек про запас. Вытащили, хапуги…

— Закурить есть?. — хрипло спросила она водителя.

— Сам не курю и в машине курить не разрешаю, — спокойно сказал он, не поворачивая головы.

Усилием воли она едва обуздала рвавшуюся наружу злость. Для этого понадобилось сжать кулаки так сильно, что в ладонь врезались ногти…

— Сумку назад поставь, — посоветовал водитель, снова не повернув к ней головы.

Подумав, она послушалась, только, как могла незаметно, достала из сумочки защитный баллончик и спрятала его в карман куртки. Вряд ли ей поможет баллончик, но все же спокойнее будет иметь его под рукой. Ничего, даже если этот мужик и не довезет ее до дома, там, в городе, она легко поймает другого ночного бомбиста. Она представила, какое лицо будет у Ритки, когда она ввалится домой среди ночи. Придется ей все рассказать. Ритка начнет ахать и делать круглые глаза, долго и со вкусом рассуждать, какой же Лешка подлец, а она-то считала, что у них с подругой все серьезно. И даже, дуреха этакая, предрекала им скорую свадьбу…

Снова ярость поднялась откуда-то из желудка, так что во рту стало горько. Она увидела перед собой пьяную ухмыляющуюся морду Лешика, его жидкие волосенки, прилипшие к потному лбу, его начавший оплывать голый торс… И ведь знала же, что любовничек у нее форменная скотина, но никогда не думала, что до такой степени!

Лет с пятнадцати усвоила она истину, что хороших мужиков не бывает, они бывают плохие и очень плохие. Лешик был просто плохой — все же не бандит, не убийца и не черный, с этими у нее никогда не было и не будет никаких дел. К положительным качествам Лешика можно было отнести то, что он редко напивался до поросячьего визга, и не давал волю рукам. Он, впрочем, пытался, но она его быстро отучила. Все шло у них неплохо, и черт дернул ее согласиться поехать на эту дачу!

Лешка заехал в магазин во время обеда. Покупатель в пятницу валил валом, так что у нее не было даже времени закрыть кассу и сбегать в подвальчик на углу, чтобы поговорить и выпить кофе. Лешик был какой-то встрепанный, сказал, что вернулся его старый друг из отдаленных мест и что они едут к нему повидаться, но что болтать об этом никому не стоит. Она только пожала плечами — знала уже, что Лешик любит приврать, какой он крутой, что сам он никогда не сидел, но всегда намекает на какие-то свои дела с крутыми бандитами. Что-то не понравилось ей тогда в Лешкином взгляде, нужно было отговориться болезнью, занятостью — мол, директор магазина заставляет сидеть допоздна, но как раз накануне они поругались с одной бабой из бухгалтерии, а все знали, что она капает директору на продавщиц. И в тот момент она перехватила злорадный взгляд этой бабы. А директор строго-настрого запретил болтать на рабочем месте с парнями. И курить на ступеньках перед магазином тоже запретил — у него приличный магазин, а не забегаловка какая-нибудь.

И она только кивнула Лешику в ответ — поедем, мол, раз зовут, тем более — погода хорошая. Потому что Лешик — это такой тип, которому легче отдаться, чем объяснить, почему не хочешь. Впрочем, все они одинаковы.

Дача оказалась старым деревенским домом, располагающимся на задворках маленькой забытой деревни. Они долго ехали по шоссе, потом свернули на грунтовку, потом долго плутали по проселкам, пока не встретили на полянке бабку с козами. Лешик к тому времени окончательно озверел, по всякому поминая матушку и подвеску. Старуха охотно объяснила им дорогу, присовокупив, что плутали они совершенно зря, что это только на машине долго, а по тропиночке они с козами до шоссе минут за сорок добегают.

Дом выглядел необитаемым. Забор покосился, немытые окна источали тоску, как выцветшие глаза слепого. Лешик долго сигналил, пока не вышел откуда-то сзади маленький вертлявый парень без одного переднего зуба и в рваных кроссовках. Он велел перестать сигналить и заезжать во двор. Ворота они с Лешиком открыли с большим трудом — до того вросли в землю.

Участок зарос лебедой и крапивой. Репейники тут же вцепились в новые брюки, она едва не сломала каблук, споткнувшись, и разозлилась на себя и на Лешку — зачем он завез в такую глушь и зачем она согласилась. В горнице, пахнувшей многолетней пылью и мышами, за простым деревянным столом сидели двое. Один — худой, растрепанный мужик с кривым ртом. Трехдневная щетина не могла скрыть мелких шрамов на лице. Он повернулся на скрип двери и малость остолбенел при виде входящих. Она мысленно усмехнулась, привыкла уже к такой реакции. Рост — метр восемьдесят, да еще каблуки, волосы очень светлые, почти белые, до середины спины, глаза цвета голубого льда и такие же холодные.

— Здравствуйте! — сказала она строго и взяла Лешку под руку, чтобы те двое сразу поняли, что она не сама по себе, а с мужчиной. Лешик, однако, тут же освободился и полез к небритому обниматься.

— Знакомьтесь! — торжественно объявил Лешка. — Это Элеонора!

Лицо ее перекосилось от ярости. Ведь тысячу раз просила Лешку не называть ее так! Достаточно в школе натерпелась от глупости родителей! Как ее только не дразнили! «Королевской норкой», потому что фамилия ее Королёва. Просто «Королевой», когда в шестом классе учительница прочитала им балладу про королеву Элинор. И наконец, в восьмом классе в нее влюбился Митька Золотарев и заметил как-то, что снежинки, падая ей на лицо, никогда не тают. И тогда к ней накрепко прилипла кличка «Снежная Королева». Это было в общем не так плохо, однако имя свое она ненавидела и незнакомым всегда представлялась Лерой. Лешка выкрал как-то у нее из сумочки паспорт и с тех пор называл Элеонорой, когда ему хотелось ее позлить. Сейчас же он просто хотел продемонстрировать старому другу, какая у него классная телка.

Далее был извлечен из багажника ящик водки, кое-какая закуска, и началась пьянка. Она злилась на Лешку — зачем привез в типично мужскую компанию, ей здесь совершенно нечего делать. Все, пора браться за ум и искать себе нормального мужика — вот прямо с завтрашнего утра и начнет.

Держалась в тени, пила мало и мечтала только дотянуть кое-как до утра, а там уж она уговорит Лешку уехать пораньше. Геша пил стакан за стаканом, внешне не пьянея, только глаза его, и без того нечистые, покрывались серой мутью. Гитарист пел, не уставая. Песни все были со слезливым блатным надрывом, про несчастную любовь и про зону, про встречи и расставанья, про трудную бандитскую судьбу. Изредка Геша ставил перед ним граненую стопочку, клал ладонь на струны и говорил ласково: «Петюня, выпей!» Гитарист аккуратно опрокидывал в рот стопку, заедал хрустящим огурцом и снова принимался за свое. Песни все были похожи одна на другую, так что хотелось его выключить, как радио.

Время шло, водка не кончалась. Пару раз она выходила покурить на воздух. Но в запущенном саду не было дорожек, да к тому же там ошивался тот маленький вертлявый типчик, что открывал им ворота, его почему-то к столу не позвали.

Вернувшись, она поняла, что речь шла о ней. Лешик глядел масляными глазками, Петюня выводил негромко:

— Помню двор, занесенный белым снегом пушистым,

Ты стояла у дверцы голубого такси.

У тебя на ресницах серебрились снежинки,

Взгляд, усталый, но нежный говорил о любви…

Она усмехнулась тихонько. Отчего-то у всех мужиков ее вид вызывал в памяти зиму и снег. Лешик притащился за ней на кухню.

— Лапочка, — заныл он, — ну что ты такая хмурая? Ну пойдем со мной наверх…

— Да отстань ты! — Уж она-то знала, что Лешик, когда выпьет, ни на что не годен.

Однако он не хотел признавать очевидного и обиделся. Снова они пили, а гитарист снова переключился — на этот раз на Высоцкого. Что-то про привередливых коней и баню по-черному.

И вот, когда Лешка уже дошел до кондиции и она подумывала, как бы половчее уложить его спать, этот паразит задумал подлость.

— Не хочешь со мной, пойдешь с ним! — заявил он, пьяно усмехаясь. — Геша, бери ее!

Тот-то был не настолько пьян, чтобы ничего не соображать, тот-то прекрасно знал, что делает. Зато и получил. Пусть на будущее знает — она не подстилка какая-нибудь!

Она удовлетворенно хмыкнула и потянулась. Жаль все-таки, что нет сигареты!

***

— Очухалась? — спросил водитель без улыбки. — Приди в себя, мало ли что ночью в дороге может быть…

Что он имеет в виду? Она почувствовала странное беспокойство и покосилась на водителя. Только теперь она как следует его разглядела. С первого взгляда он показался ей невзрачным лысоватым мужиком средних лет, скучным и неопасным владельцем шести пригородных соток. Только теперь она заметила крепкую шею, широкие плечи, жилистые руки на руле. И напряженный, внимательный взгляд…

Чего он боится? Да, ночью, конечно, ездить опасно. Неужели она так похожа на киллершу, которая специализируется на одиноких неприкаянных водителях? Она причесалась и вытерла лицо салфеткой, накрасила губы темно-розовой помадой, застегнула куртку.

— Тебя как звать-то? — буркнул водитель, причем даже не делал вид, что ему интересен ответ.

— Лерой, — так же равнодушно бросила она в ответ.

— Лера-Валера… — он включил радио, тот самый «Русский шансон», который осточертел ей за нынешнюю ночь.

— Выключи! — взмолилась она, и он не стал спорить.

Машина шла ровно, на хорошей скорости, мимо проносились едва освещенные деревни. Застряли у переезда, пережидая товарняк, груженые черные вагоны лениво переваливались на рельсах.

— Теперь уже скоро, — сказал водитель и быстро провел рукой по волосам.

Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Водитель менялся прямо на глазах, словно змея, сбрасывающая старую высохшую кожу. Он весь вибрировал от нарастающего напряжения, словно охотник, заметивший дичь, или зверь, почувствовавший приближение охотника.

«Ох, не ошиблась ли я машиной!» — подумала Лера, невольно отодвинулась подальше от водителя и сжала в кулаке свой баллончик. Сердце снова неприятно сжалось в груди. Водитель, казалось, о ней и не думал, полностью сосредоточившись на темной дороге, плывущей навстречу в неверном свете фар.

Справа возник ярко освещенный аквариум бензозаправки. Водитель сбросил газ, повернул руль и притормозил. Внезапно он всем телом повернулся к пассажирке и проговорил низким, глубоким голосом, сильно растягивая слова:

— Ну-ка, сходи, купи бутылку пепси! — и после паузы: — Не хочу, понимаешь, из машины выходить!

— Сам, что ли, не можешь? — привычно огрызнулась Лера, но в действительности даже обрадовалась возможности хоть ненадолго избавиться от этого пугающего соседства. А если он хочет ее тут бросить, то и наплевать, барахло только свое забрать надо.

— Не бойся, не уеду! — сказал он, будто прочитав ее мысли.

И то верно, тогда бы вообще в машину не посадил. Она потянулась к ручке двери, но водитель остановил ее:

— Сумку возьми! — и он бросил ей на колени красную матерчатую сумку с яркой надписью «Neo».

— Да я в руках донесу… — проговорила она, но мужчина мрачно взглянул на нее из-под клочковатых бровей и повторил:

— Говорят тебе — возьми!

Охота спорить с ним тут же пропала. Лера взяла сумку и выскользнула из машины. Водитель вслед ей вполголоса фальшиво пропел:

— Сам я вятский уроженец…

Она дернула плечом, как будто хотела сбросить что-то неприятное, например, паутину, приставшую в лесу, потом, не оглянувшись, толкнула прозрачную дверь магазинчика и вошла внутрь.

Сначала ей показалось, что в магазине никого нет. Только пройдя между полками с разноцветными бутылками и яркими коробками, Лера заметила продавца, который сидел позади кассы, подперев подбородок сложенными ладонями, и следил за ней прищуренными глазами, как сытый кот за мышью.

— У тебя весь магазин вынести можно… — проворчала она, вытаскивая кошелек. — Бутылку пепси!

— Возьми сама, — промурлыкал продавец, переведя взгляд на яркую сумку.

Лера взяла с полки литровую бутылку, положила ее в сумку, рассчиталась и пошла обратно, чувствуя спиной внимательный, заинтересованный взгляд. Она заставила себя не оборачиваться, однако взгляд продавца так и буравил спину. Немного не доходя до двери, она споткнулась и едва не выронила бутылку.

Захлопнув за собой стеклянную дверь, Лера поспешно пересекла ярко освещенную площадку и приблизилась к серому «Опелю». Только теперь она заметила, что водитель поставил свою машину в тени, так что со стороны магазина или заправки ее невозможно было заметить. Он ждал ее, приоткрыв дверь и настороженно сверкая в темноте зрачками.

— Ну что?

— Да ничего, — Лера пожала плечами и протянула ему сумку, — вот твоя пепси-кола…

— Никто не подошел?

— А кто должен был подойти? — Лера взглянула на него с подозрением и снова почувствовала смутное беспокойство.

Водитель нравился ей все меньше, и она даже подумала, не остаться ли на заправке, но что здесь делать до утра? И продавец тоже какой-то странный. .. И там плохо, и здесь не слава богу.

— Черт! — прошипел водитель сквозь сжатые зубы.

— Ты же сам сказал — пепси-колу! — раздраженно проговорила Лёра.

— Да нет, я не тебе… все нормально, садись… — он подвинулся, освобождая ей место, и вполголоса пропел:

— .. .Много горького видал…

Она села на свое место, прикрыла глаза и попробовала успокоиться. Но напряжение не отпускало ее, чувство опасности заставляло дрожать каждый нерв. Она потянулась за своей сумкой, чтобы выйти из машины, повинуясь инстинкту, но заметила, что продавец стоит в дверях и глядит в их сторону. Нехорошо и пристально глядит. Нет, нужно отсюда уезжать скорее, чего он ждет?

Водитель вытащил из кармана мобильный телефон, потыкал в кнопочки толстым пальцем, послушал. Не дождавшись ответа, снова негромко чертыхнулся и спрятал мобильник.

«Опель» выехал со стоянки и снова заскользил по ночному шоссе, шелестя шинами и отматывая километры темноты.

Ровное, убаюкивающее покачивание машины понемногу успокаивало Леру, и она уже начала задремывать, но вдруг вздрогнула, как от внезапного окрика, и широко открыла глаза.

В мозгу вибрировал сигнал тревоги, однако в машине ничего не изменилось. Только взглянув в зеркало заднего вида, она увидела позади огни следующей за «Опелем» машины. Она скосила глаза на водителя и поняла, что не ошиблась: все дело именно в этих огнях. Он еще больше подобрался, сжал руль и пригнулся к лобовому стеклу. На его виске пульсировала ветвистая синеватая жилка.

— Всю Россию я проехал… — пробормотал он, уже не пытаясь следовать мелодии. — Вот и приехал…

Он выжимал из мотора все что возможно, и старенький «Опелек» летел по шоссе, как стрела, но огни в зеркале нисколько не удалялись.

— Это что же они — за нами гонятся? — проговорила Лера, опасливо глядя на приближающиеся огни, хотя и так все было ясно. В ней проснулось отчетливое, древнее знание настоящей, нешуточной опасности. Ситуации, когда смерть дышит прямо в затылок.

— Нет, так просто катаются! — Водитель еще глубже вдавил педаль газа, и расстояние между ними и преследователями немного увеличилось.

— А чего им надо?

— Вот ты их и спроси! — прошипел водила и бросил такой взгляд, что ей моментально расхотелось продолжать расспросы.

Что уж тут спрашивать, когда ясно, что снова она попала в передрягу. Причем настоящую, серьезную передрягу. Что за ночка такая выдалась? Она покрепче сжала в кармане баллончик.

Огни в зеркале еще немного удалились, но водитель был все так же напряжен.

Шоссе сделало резкий поворот, «Опель» плавно вписался в него, и впереди, совсем близко, в свете фар показалось брошенное поперек дороги дерево. Водитель выругался, вдавил педаль тормоза и со страшным скрежетом остановился перед самым препятствием. Все, что было дальше, происходило словно в страшном сне.

— Беги! — крикнул он и распахнул дверцу со своей стороны салона. — Беги, девка, что есть мочи!

Леру не пришлось долго уговаривать. Этой ночью она, кажется, только и делала, что убегала, и тело действовало теперь само, на каких-то проснувшихся первобытных рефлексах. Она плечом толкнула дверцу, выкатилась из машины и побежала к лесу. Только провалившись по щиколотку в мягкую почву и поравнявшись с первыми деревьями, она остановилась, почувствовав шершавую прохладную кору под рукой, и обернулась.

На шоссе, вплотную к серому «Опелю», стояла черная «БМВ». Из нее выпрыгнули на дорогу двое смуглых молодых парней в кожаных куртках, третий остался за рулем. Тут же из-за брошенного «Опеля» гулко полыхнуло огнем, секундой позже докатился грохот выстрела. Один из бандитов схватился за плечо, второй выхватил из-за пазухи пистолет и начал раз за разом стрелять в темноту. Раненый привалился к «БМВ» и тоже начал стрелять. Водитель выбрался наружу, пригнулся и бросился в обход. Через минуту выстрелы прекратились, из темноты показался Лерин попутчик. Он шел, сильно хромая и покачиваясь, лицо и одежда были залиты кровью. Следом за ним кошачьей походкой двигался водитель «бумера» с пистолетом в руке.

— Ну что, отбегался? — проговорил второй бандит, шагнув навстречу противнику, — Ты что же, козел, думал, от нас уйдешь?

Он ленивым, почти незаметным движением выбросил руку, и водитель «Опеля» отлетел в сторону и растянулся на асфальте. Хрипло выдохнув и выплюнув сгусток крови, попытался встать на ноги, но бандит ударил его в лицо ногой, переступил и прошипел:

— Где груз, падла? Имей в виду, мы тебе легко сдохнуть не позволим! Мы тебе все внутренности зубами вырвем!

— Пусти меня, Махмуд! — Отпихнув напарника, к водителю подскочил раненый бандит и почти в упор выстрелил в него.

— Ты что же, кретин, делаешь? — Махмуд схватил напарника за воротник и оттащил в сторону. — Он же сдохнет, и мы груз не найдем!

— Да ничего ему не сделается! А нет, так сами возьмем! Драндулет его по винтику разберем!

Пока бандиты препирались между собой, водитель «Опеля», хрипло дыша, поднялся на ноги и, вытянув вперед правую руку, проревел:

— Молитесь, гады! Щас к своему Магомету отправитесь!

— Махмуд, у него граната! — неожиданно высоким голосом выкрикнул раненый бандит и зайцем прыгнул в сторону. В ту же секунду ночь озарила ослепительная вспышка, тяжело прогрохотал взрыв.

Лера, которая до этого стояла, не в силах пошевелиться, и как зачарованная следила за происходящим, развернулась и, не разбирая дороги, бросилась в лес. Она спотыкалась, падала, снова поднималась, ноги увязали в глубокой грязи, ветки деревьев царапали лицо и руки, но она не могла остановиться. Она чувствовала себя дичью, убегающей от погони, загнанным зверем. Кровь пульсировала в висках глухой барабанной дробью, барабанной дробью судьбы и смерти.

Так она бежала очень долго — или ей только казалось, что долго, и вдруг впереди замаячил неровный, мерцающий свет. Она сделала еще несколько шагов… и выскочила на шоссе в том же самом месте, откуда начала бегство. Ночной лес сыграл с ней жестокую шутку, она, как белка в колесе, бежала по кругу.

Перед ней догорали обломки черного «бумера», около него вповалку валялись искалеченные тела бандитов.

Чтобы не закричать, она зажала себе рот рукой и мысленно приказала себе: спокойно. Спокойствие и быстрота — вот все, что понадобится ей в ближайшее время. Серый «Опель», как ни странно, был совершенно цел, только пара пулевых отверстий виднелась в багажнике и в левом крыле. Она бочком двинулась к нему, не сводя глаз с груды дымящихся трупов. Отдельно, в паре метров от них, валялась оторванная нога в дорогом замшевом ботинке, измазанном кровью. Лера почувствовала рвотный позыв, но кое-как справилась с ним. Сейчас не время проявлять человеческие слабости, надо ноги уносить.

Она открыла дверцу «Опеля» и увидела его водителя. Мужик был жив, он хрипло, натужно дышал и пытался трясущейся простреленной рукой повернуть ключ в зажигании. Лицо его превратилось в одну сплошную рану, из которой выглядывал левый глаз. На месте правого зияла черная, пульсирующая дыра.

Спокойно. Без паники.

— Надо… надо мотать отсюда… — прохрипел он, снова пытаясь завести машину.

— Тоже мне, Америку открыл!

— Скоро Аббас приедет… — продолжил мужчина, не обратив внимания на ее реплику.

Лера не знала, кто такой Аббас, и не хотела знать, но в голосе умирающего человека был такой страх, что она сразу и безоговорочно поверила ему. Впрочем, она и не собиралась задерживаться в этом страшном месте, у нее сегодня другие планы. Отодвинув мужчину, забралась на водительское место, уверенно повернула ключ. Мотор ровно, убедительно заработал. Она подумала, не выкинуть ли раненого на дорогу, к остальным телам, но что-то ее удержало — не сочувствие, не жалость, а подсознательная уверенность, что он ей еще пригодится. В таких условиях волей-неволей приходится быть такой сукой — но ведь иначе не выживешь, утешала она себя.

Она выжала сцепление и медленно тронулась на первой передаче, объезжая трупы и горящий бумер. Прямо перед ней снова оказалась оторванная нога. Она проехала по ней и услышала, как под колесом хрустнула кость. На этот раз не удалось справиться с тошнотой, и ее вырвало прямо под ноги. Попутчик дернулся на своем месте, но глаз не открыл.

Она молила судьбу только об одном: только бы не встретился не в меру ретивый гаишник, которому не спится ночью. От каждой встречной машины сердце глухо ухало вниз. Чтобы не дрожали руки, она вцепилась в руль как могла крепко. Соленый пот заливал глаза, и не было времени его вытереть.

Через полчаса она осознала, что едет по ночному шоссе в обратную от города сторону, выжимая из старого «Опеля» все, на что он способен. Хозяин машины затих, и она уже подумала, что он умер, как вдруг он шевельнулся и довольно отчетливо проговорил:

— Сейчас сверни налево…"там будет грунтовка…

В первый момент она решила, что он бредит, но слева от шоссе действительно отходила широкая грунтовая дорога, и она повернула руль, прежде чем поняла, зачем это делает. Только через минуту, сбросив скорость и трясясь на ухабах, она осознала, что здесь, на проселке, может избежать встречи с таинственным и явно опасным Аббасом. И вообще, от «Опеля» нужно как можно скорее избавляться.

— Сейчас… свернешь направо… — сквозь зубы, с трудом выговаривая слова, произнес ее попутчик. Тряская, неровная дорога выжимала из него последние капли жизни, и он из последних сил пытался удержать ускользающее сознание.

Вправо уходил заросший пожухлой травой проселок. Она не раздумывая свернула на него, и через несколько минут впереди из темноты выступили очертания большого сарая. Въехав в распахнутые покосившиеся ворота, она заглушила мотор и повернулась к своему полуживому попутчику.

— Ты живой еще? — спросила с чисто житейским интересом.

— Пока да, — прохрипел тот, — но ты не волнуйся, это ненадолго. Возьми… возьми чемодан… а главное — бумагу в бардачке… не хочу, чтобы им это досталось.

Лера снова подумала, что он бредит, но его спокойное, мужественное отношение к собственной смерти произвело на нее впечатление, и она, перегнувшись назад, достала из автомобильной аптечки бинт и вату.

— Сейчас… — проговорила, разрывая упаковку. — Сейчас я тебя перевяжу… Ничего, оклемаешься!

— Перевяжешь? — Мужчина хрипло засмеялся, и из его горла брызнула темная кровь. Он закашлялся, прикрыл единственный глаз и едва слышно прошептал:

— Все, абзац, отбегался Затвор! Никакие перевязки мне не помогут. Говорю тебе, возьми бумагу и сваливай отсюда, пока Аббас тебя не нашел! Только прошу… из этих денег помоги Аньке! Запомни — Анна Сенько… Тополевая десять, шестая квартира… помоги Аньке, слышишь! Не то с того света тебя найду!

Из каких таких денег? — проворчала Лера, наклонившись над раненым и прикидывая, как перевязать его лицо, которое все было одна сплошная рана.

Вырвать ее уже не вырвет — нечем. Надо помочь ему. Он попытался что-то ответить, но закашлялся, из горла снова брызнула кровь, окропив ей щеку, он судорожно дернулся и вдруг обмяк, как будто разом успокоился.

— Ты живой? — опасливо проговорила Лера, немного отстранившись, чтобы еще больше не перепачкаться кровью. Тут она увидела его единственный широко открытый глаз и поняла, что задавать вопросы бесполезно. Этот глаз смотрел на нее уже с другой стороны, с того берега, откуда не возвращаются.

— Чтоб тебя… — пробормотала она, задом выбираясь из машины. — Чтоб вас всех! Достали вы меня со своими разборками!

Она зло всхлипнула, полезла в карман за сигаретами и вспомнила, что их нету. В сумке она уже смотрела, но, может, завалялась в кармашке хотя бы одна? Курить хотелось неимоверно, и, преодолев накатывающую дурноту, она распахнула дверцу машины — не хватало воздуха. В салоне воняло потом, рвотой и кровью. И еще пахло смертью. Она задержала дыхание и оглядела заднее сиденье. Сумки там не было. Не было ее и на полу под сиденьем.

— Господи помилуй! — вслух сказала она. — Да ведь она выпала на дорогу, когда эти уроды убивали друг друга!

Слова, сказанные вслух, прозвучали удивительно страшно в ночном лесу. Теперь те люди, которые приедут на место разборки, найдут ее сумку и узнают, что в «Опеле» кроме водителя была женщина.

Она стала вспоминать, что такого было у нее в сумке. Никаких документов там не было, это точно. Смена белья, теплый свитер, косметичка, а в ней — обычные бабские штучки. Обычные безликие мелочи. Никаких записей. Еще ключи от квартиры, но на них ведь тоже не написано, какой адрес.

От сердца немного отлегло. Тут она заметила, что коврик сбился, и нащупала в углублении пола кожаный чемоданчик. Вспомнив слова покойника, потянула чемодан на себя, вытащила его из машины. Чемоданчик был дорогой, хорошей кожи, с кодовым замком. Эта вещь плохо подходила убитому, была для него слишком дорогой и красивой. Оглядевшись, не нашла ничего, чем можно было бы открыть замок, и сунула руку в бардачок. Там ей в первую очередь попалась в руки сложенная в несколько раз плотная желтая бумага. Вспомнив последние слова мертвеца, она сунула бумагу за пазуху, порылась в бардачке и нашла там складной нож с широким прочным лезвием. Этим ножом в два счета сорвала кодовый замок и открыла чемоданчик.

Внутри лежали плотные пакеты с белоснежным порошком. Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз.

— Вот блин! — проговорила она, тупо уставившись на содержимое пакетов. — Белая леди! Стекло! Героин! Только этого мне не хватало! Ну и ночка выдалась! Нет, будем считать, что я ничего не видела!

Она торопливо захлопнула чемоданчик, засунула его обратно под сиденье, бросила сверху желтую бумагу из бардачка, прикрыла все ковриком и, машинально хлопнув дверцей машины, выскочила из сарая.

Небо на востоке начало понемногу розоветь, и какая-то ранняя пичуга уже выводила свою нехитрую песенку. Нормальные птицы на юг осенью улетают, а эта петь настроилась!

Рядом с развалюхой, окруженной ярко-желтыми кленами, оказался круглый глубокий пруд с неподвижной черной водой. Внезапно она представила мертвеца на сиденье машины и, еще не осознав, что собирается делать, шагнула обратно. Распахнув дверцы «Опеля», подхватила мертвеца под мышки и выволокла из сарая. Она и сама не понимала, для чего все это делает. С трудом дотащила до берега, здесь на глаза ей попались несколько крупных булыжников. Набив камнями карманы трупа, столкнула его в воду. Темная вода глухо булькнула и сомкнулась над ним.

Это последнее усилие отняло все силы. Она была мокрая от пота вся, от шеи до пяток. Такое впечатление, что выкупалась в прокисшем борще. Или в дерьме, так, пожалуй, вернее.

Наклонившись над темной водой, она смыла с лица и одежды чужую кровь.

На какое-то время она утратила чувство реальности и пришла в себя только в нескольких километрах от сарая с брошенным «Опелем», шагая по проселочной дороге. Под ногами громко шуршали красные, желтые, оранжевые листья. Уже окончательно рассвело, и издалека раздавался приближающийся звук мотора. Она хотела было спрятаться в придорожных кустах, но внезапно ее охватила какая-то апатия, она словно дошла до некой мертвой точки. Стало совершенно все равно, что будет дальше. Убьют? Ну и пусть! Событий прошедшей ночи вполне хватило бы, чтобы сойти с катушек. В мозгу что-то заклинило, и теперь она ничего не боялась.

Из-за поворота дороги показался допотопный львовский автобус. Она замахала руками, автобус остановился. Внутри было тепло, и мрачные мужики в кирзовых сапогах и замурзанных ватниках разглядывали ее, как инопланетянку.

Она и вправду производила впечатление неземной — высокая, с длинными белыми волосами и очень бледным лицом.

«Запомнят? — спросила она себя. — А, все равно, если и запомнят, то никому не расскажут…»

И она в изнеможении закрыла глаза, вытянула с наслаждением ноги и задремала под мерный шум двигателя.

***

До дома она добралась без приключений.

Поднявшись на четвертый этаж, позвонила тихонько.

Конечно, еще очень рано и Ритка, разумеется, спит как убитая, но Лере, честно говоря, было на это совершенно наплевать. Ключей у нее не было, они остались в потерянной сумке, а ей сейчас хотелось одного — забраться под горячий душ и стоять под ним несколько часов, пока обжигающие струи не смоют весь ужас прошедшей ночи.

Она звонила раз за разом, но подруга и не думала открывать.

— Черт, утащилась, что ли, куда-то? — пробормотала Лера, еще раз надавив на кнопку звонка. — Вроде ведь не собиралась…

Она застонала и привалилась к двери. Что же делать? Как попасть домой?

И вдруг дверь чуть заметно подалась.

Она не была заперта.

Что за черт? Не в такое время мы живем, чтобы оставлять двери открытыми!

Она потянула ручку и вошла в темную прихожую. Пугаться уже не было сил.

В квартире пахло чем-то сладковатым, удивительно неприятным и пугающим. И вместе с тем знакомым. Лера шагнула вперед, споткнулась о Риткины сапоги, еще какую-то обувь, негромко чертыхнулась и протянула руку к выключателю. Вспыхнувший свет на секунду ослепил ее.

В прихожей словно только что промчался тропический ураган или пробежало целое стадо слонов: одежда и обувь валялись кучей на полу, на самом видном месте красовалась новая Лерина куртка, и на ней виднелся отчетливый отпечаток грязного мужского ботинка.

— Что за черт, — Лера раздраженно втянула воздух сквозь зубы и крикнула:

— Ритка! Чертова кукла! Что тут у тебя творится? Ты что — напилась, что ли?

Никакого ответа не последовало. Тишина. Закрыв за собой дверь квартиры и торопливо накинув крючок, Лера перешагнула через груду одежды и толкнула дверь Ритиной комнаты.

Здесь царил беспорядок почище, чем в коридоре: постель сброшена на пол, простыни скомканы и разорваны, пол усыпан разорванными фотографиями, осколками стекла и фарфора. В этих фарфоровых осколках Лера узнала любимую Ритину статуэтку — китайскую собачку, которая всегда стояла у подруги на полке.

Убедившись, что в комнате никого нет, Лера снова выбежала в коридор, заглянула в свою комнату. Здесь было то же самое — полный погром. Схватившись за голову, она бросилась на кухню. Уже ничуть не удивляясь, разглядела вывернутые на пол шкафчики, рассыпанные по полу крупы, кофе, сахар, битую посуду… и всюду этот запах, отвратительно сладковатый и странно знакомый!

Осталось заглянуть только в ванную.

Лера распахнула дверь ванной комнаты и замерла на пороге.

Вот откуда так страшно, так одуряющее пахло. Здесь этот запах был так силен, что у нее закружилась голова.

Занавеска была задернута, но за ней что-то было. Что-то или кто-то.

Руки у Леры тряслись, и она не могла заставить себя отдернуть занавеску. Казалось, если она это сделает, произойдет что-то ужасное, что-то непоправимое.

Лучше уйти, закрыть за собой дверь… И никогда сюда больше не возвращаться.

Однако это было необходимо.

Она дернула занавеску и привалилась к притолоке, чтобы удержаться на ногах.

В первый момент она даже не поняла, что лежит в ванне.

Это не было человеком. Во всяком случае, это не было ее подругой, не было Риткой, с которой они вместе выкурили целый вагон сигарет, съели не один пуд соли, с которой тысячу раз ссорились и снова мирились, которая знала все ее маленькие и большие секреты.

Это было кровавое месиво, в котором едва угадывались человеческие черты.

Держась за косяк ванной, Лера закрыла глаза, досчитала до десяти и снова открыла их. Ничего не изменилось. Ванная комната накренилась, как палуба корабля в шторм, и ее организм затрясли рвотные спазмы. После этого стало чуть легче. Вот и хорошо. Лера умыла лицо холодной водой, потом сильной струей из душа смыла кровь с мертвой подруги и заставила себя рассмотреть ее. Еще немного, и она может устраиваться на работу в морг, мрачно попыталась она про себя пошутить. Она знала по опыту: только трезвый взгляд на происходящее и здоровый цинизм помогут ей выпутаться.

Ясно было одно: Риту пытали, прежде чем убить. Ее руки были испещрены ожогами. Маленькими круглыми ожогами, которые может оставить на теле горящая сигарета. Рот ее был заклеен скотчем — чтобы не кричала.

Бедная девочка. Бедная, несчастная Ритка, а она так хотела жить! Ее пытали, а потом долго и страшно убивали.

Что они хотели от нее узнать? — спросила себя Лера, и тут же ответила себе: подругу расспрашивали обо мне. Теперь они знают обо мне все: где работаю, во что одеваюсь, какие сигареты курю… Кстати, курить хотелось отчаянно.

Они знают все, и узнали все очень быстро, потому что такие пытки никто не вынесет. А если продолжали мучить Ритку — то только потому, что это доставляет им удовольствие. Потому, что они уроды, извращенцы, садисты.

Стараясь не шуметь, она прошла в Риткину комнату и нашла у нее в тумбочке дешевые сигареты без фильтра.

«Быстро же они успели, — думала она, вдыхая горький дым, — и как только отыскали?»

И тут ее осенило, что в сумке ведь был мобильник. Он разрядился, и она запихнула его подальше. Но, имея мобильник, не так трудно выяснить его владельца. И из-за этого убили Ритку!..

Она обхватила руками голову и застонала — не так-то просто оставаться холодной и расчетливой, когда лишаешься единственной подруги! Сигарета догорела и обожгла губы. Боль привела ее в себя. Она оглядела разоренную комнату и машинально подняла еще одну фарфоровую собачку. Глупая Ритка собирала фарфоровые фигурки, искусственные цветы, меховые игрушки. Еще всерьез верила, что когда-нибудь перед ней на дороге остановится «Мерседес», из него выйдет красавец с обложки глянцевого журнала и возьмет Ритку замуж. А она учила Ритку жизни, и они спорили до хрипоты и обид, и пили чай, и ели дешевые конфеты, которые покупали по очереди.

Она увидела, что на фарфоровую собачку капают слезы, и поняла, что плачет по Ритке. Нужно убираться из этой квартиры, потому что они вернутся. Обязательно вернутся.

Она осторожно выглянула во двор. На первый взгляд ничего необычного, у подъезда две машины, обе знакомые. Дворничиха метет дорожку, мусоровоз проехал, ушастую собачку-терьера вывели на прогулку… Все такое привычное, спокойное…

Она наскоро побросала в сумку кое-какие вещи, переоделась в джинсы и свитер. Зашвырнула обляпанные грязью туфли в угол. Никаких каблуков, только удобные ботинки. Теперь ей придется много бегать. Туго сколола волосы и надела Риткину утепленную куртку с капюшоном, чтобы надвинуть его на лицо — подруге куртка больше не понадобится, а ей пригодится. Сунулась в укромное место за деньгами и, разумеется, ничего там не нашла — в процессе погрома эти сволочи денежки прибрали. Хорошо, что паспорт третьего дня провалился в щель между ящиками, они его не нашли. Лера сунула паспорт в потайной карман джинсов, вложив в него единственную стодолларовую бумажку. В кошельке еще было тысячи полторы. С такими деньгами далеко не убежишь, даже на дорогу не хватит. У кого достать денег? Знакомых девчонок вмешивать не хотелось, хватит того, что Ритка на ее совести. Да и денег у них нету.

Лешка! — осенило ее. — Нужно идти к Лешке. Конечно, он скотина и подлец и собирался подложить ее под своего дружка-обезьяну, но сейчас их ссора кажется далекой и неважной. Главное — это ей как можно быстрее убраться из города и пересидеть в тихом месте. А где — она не скажет никому, уж Лешке тем более. Денег он даст, пусть только попробует не дать!

Она тихонько прикрыла за собой дверь, спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта, проскочила пулей несколько темных дворов и хитрых переулков и пошла по улице, не убыстряя шагов и не оглядываясь.

«Сейчас их здесь нету, — уговаривала она себя, — если бы были, давно бы меня схватили и увезли. Или оставили бы засаду там, в квартире. Странно, что они этого не сделали, тогда птичка сама пришла бы к ним в руки. Им оставалось бы только захлопнуть клетку. Очевидно, они посчитали меня умнее, чем я есть…»

Навстречу шел смуглый парень в черной кожаной куртке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза. Поравнявшись, они столкнулись взглядами, поскольку были одного роста. В глазах парня не было никакой угрозы, одна наглость, но она не выдержала и оглянулась. Парень спокойно шел по своим делам, он и думать о ней забыл!

«Так нельзя, — думала она, — если шарахаться от каждого черного, только привлечешь к себе внимание. Вон их сколько на улице!»

Действительно, на углу торговал фруктами мужчина южного типа. Двое смуглых парней вынесли из подъезда мешок со строительным мусором. Еще одно «лицо кавказской национальности» отиралось у ларька с сигаретами и отвлекало продавщицу от работы. Она понимала, что эти ей не опасны, однако казалось, что все они смотрят подозрительно — и мужик с фруктами скосил глаза, и парни бросили вдруг мешок и замахали кому-то, крича по-своему, а тот, с сигаретами, так и вовсе сиганул куда-то вдруг, как заяц. Да, верно говорят, у страха глаза велики, усмехнулась она про себя, стараясь успокоиться.

Она остановилась у перехода, поджидая маршрутку, и тут из проезжей машины на ходу выскочил мужчина в черном пальто и побежал к ней. Она шарахнулась в сторону, прикидывая, как бы заорать погромче и двинуть преследователя посильнее, тогда может удастся привлечь внимание прохожих, но мужчина проскочил мимо, не глядя, и ввинтился в небольшую толпу перед дверью торгового центра.

Она вышла из маршрутки раньше, чем нужно, и прошла остановку пешком. Лешка снимал квартиру в одном из спальных районов на оживленной улице, напротив находилось маленькое кафе, где она рассчитывала пересидеть, дожидаясь, пока Лешка вернется домой. Маловероятно, что он встал сегодня спозаранку и приехал в город. Скорей всего, они лечатся после вчерашнего от похмелья. Водка наверняка осталась.

При подходе к дому снова накатил страх. Ритка, конечно, рассказала им про Лешку. Но вот знала она, где он живет, или не знала? Знала или не знала? Если Ритка знала точный адрес, то сейчас ее здесь уже ждут. Они могут быть вон в той машине с затемненными стеклами, или в подъезде, или на вот той красной лавочке под детским грибочком…

Машина была пуста, а на лавочке, несмотря на раннее время, уже уютно сидели обычные алкаши. Нужно взять себя в руки, в который раз приказала себе Лера, у нее уже мания преследования. Они ждут эффектную девицу с белыми длинными волосами, на высоченных шпильках, а вовсе не унылую сутулую неудачницу в старой Риткиной куртке с капюшоном, надвинутым на глаза. Они ее просто не узнают.

Прежде чем зайти в кафе, она решила обойти дом. И с удивлением увидела на обычном месте Лешкину машину. Белая «Хонда», вон и вмятина на левом крыле, она сама ее сделала, когда училась водить. Лешка орал тогда на нее два часа, придурок, а потом успокоился и сказал, что все равно будет машину продавать, так что чинить не стоит.

Можно было уговорить бармена в кафе, чтобы разрешил позвонить. Но Лешик сильно зол на нее за вчерашнее — еще бы, так опозорила перед друзьями! Да еще и побила… Пошлет ее подальше, может, вообще дверь не откроет. Будем выкручиваться.

Она сжала зубы, еще сильнее сгорбилась и решительно повернула к подъезду.

Лешик открыл дверь, и на его помятом от ночных возлияний лице вместо злости она увидела самый настоящий страх.

— К-какого черта? — заикаясь пробормотал он и попытался захлопнуть дверь.

Но она была начеку, быстро ткнула его кулаком в живот, пропихнула в прихожую и сама втиснулась следом.

— Ты один?

Он молча кивнул.

— Не трясись, бить не буду, — усмехнулась она. — Что это с тобой, с бодуна ломает?

— Заходи, раз пришла, — теперь он усмехнулся, дернув углом рта.

Держа его в поле зрения, она вошла в комнату. Ничего нового, обычный бардак, как всегда у Лешика. Кровать не убрана, телевизор включен, остатки еды на столе и скомканная одежда на полу. Странным было, что он не стал орать и набрасываться на нее с кулаками.

— Что это ты подхватился спозаранку? — спросила она как могла спокойно. — Не выспался небось?

— Поспишь с вами, — вздохнул Лешик, — ты Генке голову-то сильно пробила, в больницу его возил зашивать и рентген делать.

— Да ну? — фальшиво удивилась она. — Да ничего, у него башка чугунная, заживет все…

Мимоходом она взглянула на часы и удивилась, что прошло всего восемь часов с того времени, как она ночью села в серый «Опель», будь он неладен. Будь они все прокляты с их наркотиками и убийствами! Ей нужно убегать отсюда скорее, спасать свою жизнь, она ничего не знает и не хочет знать!

— Алексей! — сказала она твердо. — Извини, конечно, за Гешу, я не хотела так сильно бить. Но и ты тоже хорош — с чего это тебе вздумалось предлагать ему меня, как будто я последняя шлюха? Вроде бы повода не давала…

— Ну… — Лешка отвел глаза. — Наверно, я пьяный был…

— Не об этом сейчас речь! — прервала она. — У меня большие неприятности! Нужно быстро уехать, и как можно дальше, только денег нету! Дашь?

— Ну… — снова глазки его забегали. — А что случилось-то?

— Тебе лучше ничего не знать. И вообще ты меня сегодня не видел. Как подрались вчера в деревне, так с тех пор ты понятия не имеешь, где меня искать, ясно?

Он так легко согласился дать денег, что в душе змеей шевельнулось нехорошее подозрение — напарить хочет! Никогда раньше такого не бывало, по копейке выпрашивать приходилось, тампоны, стыдно признаться, иной раз не на что было купить! Подсунет фальшивые доллары или еще какую-нибудь пакость учинит. Лешка же, будто бы почувствовав ее подозрения, забегал по квартире, натыкаясь на разбросанные вещи, суетливо размахивая руками.

— Ты погоди, — бормотал он, — ты посиди, отдохни. Вид у тебя не очень-то, бледная какая-то. Сейчас поесть сгоношу, хочешь яишенку?

— Лучше кофе, — она вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Есть, конечно, не хотелось, но чашка крепкого кофе не помешает. И помыться бы… Об этом она мечтала с самой ночи — постоять под горячими струями, смыть усталость и ужас прошедшей ночи, однако дома ванная была занята… занята мертвой Риткой…

Мимоходом она отметила, что думает о Ритке почти спокойно, и не удивилась. Потом, горевать она будет потом, не время теперь для слез, не время, сейчас нужно убираться отсюда.

***

Лера насухо растерлась жестким полотенцем, просушила волосы, оделась и вышла на кухню. Лешик крутился там, гремел посудой, при ее появлении он оживился, потер руки и угодливо подставил стул:

— Ну давай, кофейку дернем! Сразу полегчает! А то, хочешь, коньяку немножко? Буквально пятьдесят грамм!

— Не пью по утрам, — огрызнулась Лера, придвигая к себе большую синюю кружку с дымящимся напитком. Кофе был горячий, крепкий и сладкий, и в голове сразу прояснилось. И снова, как уже несколько раз за прошедшую страшную ночь, под ложечкой запульсировало ощущение надвигающейся опасности.

С чего она так доверилась Лешке? Потому что больше некому было довериться? Но и он — тот еще подарок! Если вспомнить, с чего все началось… И сейчас, — слишком уж он заискивает, слишком лебезит, слишком сладко улыбается. От этой улыбки так и разит предательством. Никогда за все время их знакомства он не был так заботлив, так внимателен. Конечно, может быть, он пытается загладить свой сволочной поступок на даче, но ей казалось, что за его поведением таится нечто большее.

Что он делал, пока она была в душе?

И вдруг в прихожей едва слышно скрипнула дверь.

Это был ответ на все ее подозрения. Проклятье, ну почему она так плохо доверяет своей интуиции?

— Сволочь! Трусливый подонок! — Лера вскочила, швырнула в лицо Лешке кружку с недопитым кофе. Его гнусная физиономия смялась, перекосилась от боли и от обиды, он приоткрыл влажный безвольный рот, и она вообразила, что сейчас он расплачется, как капризный ребенок. Но вместо этого Лешик истошно заорал:

— Здесь, здесь она, на кухне!

Лера не успела даже как следует испугаться. На пороге кухни возникли двое мужчин — один коренастый, с мрачным, заросшим щетиной смуглым лицом, в коричневой кожаной куртке поверх черной рубашки, стоял чуть впереди, второй, долговязый, с кривым порочным лицом прирожденного убийцы, выглядывал из-за его плеча.

— Ку-ку, красотка! — дурашливым, высоким голосом пропел долговязый. — Вот мы и приехали! Ты рада?

— Кончай трепаться! — коротко, недовольно бросил ему напарник и сделал шаг вперед, исподлобья оглядев присутствующих.

— Скучный ты, Мурат! — скривился долговязый. — А жить надо весело! Жить надо с удовольствием!

— Здрассте, — дрожащим голосом проговорил Лешик, чуть отступая назад. — Вот, значит, она…

— Вижу, — Мурат распахнул куртку, вытащил из-за ремня тяжелый хромированный пистолет и навел его на Перу.

— Не здесь, пацаны, не здесь! — заныл Лешик. — Вы же обещали… соседи услышат, и кровь…

— Ну ты и сволочь! — Лера брезгливо покосилась на бывшего любовника и снова перевела взгляд на мрачного человека с пистолетом.

Ей казалось, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим, с другой женщиной, по странной случайности удивительно похожей на нее. Как будто она сидит дома, с ногами удобно устроившись на диване, и смотрит фильм, где молодая красивая красотка с белыми волосами вечно вляпывается в какую-нибудь леденящую кровь историю, и скоро придет Ритка, и они начнут пить чай…

— Соседи не услышат, — спокойно проговорил Мурат, достал из кармана и прикрутил к стволу пистолета металлический цилиндр глушителя. — А кровь… кровь — она и есть кровь!

Он снова навел пистолет на Леру, щелкнул предохранителем и вдруг слегка повел стволом влево. Раздался негромкий хлопок, как будто Мурат ловко открыл бутылку шампанского. Лера ждала боли, тьмы, беспамятства — но ничего не произошло, она все еще была жива. В какой-то момент ей всерьез показалось, что все происходит действительно не с ней, что она смотрит дурацкий фильм, героиня которого пугающе похожа на нее… Но тут она скосила глаза и увидела, как Лешик сползает на пол, привалившись к белоснежному боку холодильника. Лицо у него все еще хранило выражение детской обиды, обиды и недоумения, а на груди по футболке расплывалось красное пятно.

— За… что… — пробормотал он, ловя воздух перекошенным безвольным ртом.

— Сам знаешь, за что, — спокойно ответил Мурат. — Предателей никто не любит… и свидетели нам тоже не нужны.

Он еще раз нажал на спусковой крючок, и между глаз у Лешика возникло маленькое черное отверстие. С тяжелым, глухим звуком тело рухнуло на пол.

— Поехали, — Мурат нетерпеливо повернулся к напарнику. — Берем ее и возвращаемся.

— Погоди, — долговязый шагнул к Лере и плотоядно облизнулся. — Давай ее сперва оприходуем. Классная телка! После того как с ней поговорит Аббас, она уже ни на что не будет годна! Зачем же пропадать такому товару! Люблю беленьких!

— Уймись! — Мурат недовольно поморщился. — Нам велели ее привезти, так? Вот мы ее и привезем! Тебе что — шлюх не хватает? Не надо путать работу с развлечением!

— Ты как хочешь, — глаза долговязого нехорошо блеснули, и он выхватил из-под куртки револьвер, — ты можешь хоть удавиться, а я ее оприходую!

Жить надо весело! Или мы с тобой из-за этой телки друг друга поубиваем?

— Нет, — хмуро бросил Мурат и отступил в сторону. — Делай что хочешь, только быстро. Нас ждут.

Лере казалось, что она уже умерла. Ее нет, если эти двое вот так спокойно говорят о ней, как о неодушевленном предмете. Или как о мертвой. В сущности, она действительно уже мертва, вопрос только в том, как долго продлится агония и насколько мучительной она будет. Лучше бы уж все закончилось быстрее!

Долговязый ткнул ее в бок пистолетом, схватил за плечо, поволок в коридор, потом в спальню, швырнул на кровать.

Скорее бы все кончилось! Скорее бы этот подонок получил свое и дал ей хоть минуту покоя!

Но он не спешил. С гнусной ухмылкой стащил с нее джинсы, разорвал блузку, навис над ней, обдав отвратительной смесью запахов — перегара, чеснока, немытого тела…

— Сейчас, красотка, сейчас, ты меня надолго запомнишь! — прорычал он, срывая лифчик и стискивая грудь. — Хотя… долго не получится, долго ты не проживешь!

Она попыталась отключиться, чтобы ничего не чувствовать, уйти в небытие, затаиться там, переждать. .. но подлое сознание не хотело слушаться, наоборот, все чувства удивительно обострились. Она слышала хриплое, возбужденное дыхание насильника, чувствовала его тошнотворный запах, краем глаза видела смятые простыни, тумбочку возле кровати, сложенную вдвое газету, ножницы…

Ножницы?

Она выбросила в сторону руку, осторожно скосила глаза на долговязого подонка. Он ничего не видел, ничего не сознавал, его мутные глаза заволокла тусклая пленка похоти.

Она нащупала пальцами отделанную перламутром рукоятку, подтянула ее к себе… ножницы скользнули к краю тумбочки и едва не упали на пол. В последний момент она поймала их и сжала в ладони. Выдохнула и резко ударила туда, откуда исходило похотливое хрипение и мерзкий запах, вложив всю свою ненависть, все отвращение в этот удар. Ножницы вонзились во что-то мягкое, и она продолжала давить на них, пока не услышала отвратительный хруст. В ту же секунду ее обдало густой горячей кровью, и она почувствовала тот же сладковатый приторный запах, которым была полна квартира когда она нашла Риту.

Насильник дернулся и откатился в сторону. Из его горла торчали ножницы, и кровь била короткими сильными толчками. И с гадливым любопытством она заметила, что в эту самую секунду подонок кончил, так что в его угасающих глазах боль и удивление смешались с животным наслаждением.

Еще не успев перевести дыхание, она вскочила, оттолкнув его, кое-как натянула на ходу джинсы, торопливо нашарила на полу одежду, принялась натягивать ее, но тут же спохватилась, что есть дело более срочное, перескочила через кровать к стулу, на который насильник повесил свою куртку, трясущимися руками обшарила ее.

— Ты скоро? — раздался за дверью недовольный голос Мурата. — Давай быстрее, нас ждут!

Руки не слушались ее, она задыхалась, косилась на дверь, из-за которой в любую секунду мог показаться второй убийца. Наконец она нащупала револьвер, подняла его, судорожно вспоминая, как Лешик, рисуясь перед ней, снимал такое же оружие с предохранителя…

За дверью послышались мягкие осторожные шаги.

— Ты скоро? — повторил Мурат, и в голосе его прозвучала настороженность.

Она наконец справилась с предохранителем, раздался сухой щелчок, и, с трудом удерживая тяжелый револьвер двумя руками, она направила его на дверь.

Дверь негромко скрипнула и приоткрылась. За ней показалась небритая щека Мурата, и в это мгновение палец Леры дрогнул на спусковом крючке. Выстрел показался ей оглушительным, револьвер рванулся, так что она едва не выронила его, но человек за дверью удивленно ахнул и повалился вперед, как подрубленное дерево. Она еще раз нажала на спуск, почти не целясь, и на этот раз попала в стоявшую на шкафу хрустальную вазу. С жалобным звоном ваза разлетелась на мелкие куски. Лера выстрелила еще несколько раз, но все пули, кроме первой, летели мимо — в стенку шкафа, в проигрыватель, в розовый торшер с цветочками по ободку.

Однако первого, случайного выстрела оказалось достаточно.

Мурат лежал вниз лицом, не подавая признаков жизни.

Комната была полна пороховым дымом.

На лестничной площадке хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги, вниз по ступенькам, потом все снова стихло.

Только тут ее заколотило.

До нее дошло, как близко к ней была смерть. Собственно, смерть уже пришла за ней, но в последний момент передумала или обозналась, и забрала вместо нее этих двоих. Впрочем, они всегда ходили по лезвию бритвы, для них рисковать своей жизнью было так же естественно, как дышать, пить или есть. Это была их профессия, точнее — образ жизни. Такой у них был обмен веществ. Наверное, не рискуя своей шкурой, эти двое не чувствовали бы радости жизни.

Вот и дорисковались. Сегодня им явно не повезло, карты легли не в их пользу. Зато ей, Лере, удивительно повезло. Она выиграла самую большую ставку — жизнь.

Впрочем, игра еще далеко не закончена, судьба еще запросто может отыграться. Может заново запустить колесо рулетки. Дверь может снова открыться, пропустив еще двоих убийц. Или троих. Хотя ей хватит и одного. Не может ведь везти бесконечно.

Внезапно она увидела себя со стороны — полуголая, измученная, перемазанная чужой кровью, с дымящимся револьвером в руках… уязвимая, беспомощная, жалкая. Единственное, на что она была способна, единственное, что ей оставалось, — бежать, бежать как можно скорее и как можно дальше. Бежать и затаиться где-нибудь в тихом, безопасном месте. Если для нее еще осталось безопасное место.

Но для того чтобы убежать, убежать достаточно далеко, нужны деньги.

Она в одних джинсах заметалась по квартире, попыталась найти их, но не нашла — то ли их у Лешки и не было, то ли он их хорошо спрятал, зная, среди каких людей живет, то ли она после всего случившегося просто плохо соображала.

Тогда она бросила эти попытки, торопливо умылась, косясь на входную дверь и каждую секунду ожидая, что она снова скрипнет, впуская в квартиру смерть. Ей мучительно хотелось снова принять душ, смыть с себя этот мерзкий липкий запах насильника со своего тела, но она побоялась потратить на это драгоценное время, поспешно оделась, схватила сумку, покидав в нее свои жалкие пожитки, и бросилась прочь из этой ужасной квартиры. По дороге она наткнулась на Лешку — мертвый, он показался ей не таким омерзительным, как прежде, при жизни, и в сердце даже шевельнулось что-то вроде жалости. Все же какое-то время он был, ее любовником, жадным, изворотливым, недалеким, но он был ее мужчиной. Но она усилием воли напомнила себе, что именно он втянул ее в этот бесконечный кошмар, из которого пока не видно выхода, и что не прошло часа с тех пор, как он снова предал ее, и перешагнула через него, как через груду грязного белья.

Выскочив на лестничную площадку, она замерла и прислушалась — по лестнице кто-то поднимался. Она хотела уже взбежать на верхний этаж и пересидеть там или попытаться уйти через чердак, но в это время снизу донесся глухой старческий голос:

— Одно меня беспокоит, Коля. Ты всегда покупаешь двадцатипроцентную сметану, а это вредно для твоих сосудов. Нужно покупать пятнадцатипроцентную.

Она перевела дыхание и медленно двинулась вниз, стараясь выглядеть и вести себя, как нормальный человек. Ниже этажом она разминулась с парой стариков, возвращавшихся из магазина. Как всякие долго прожившие вместе люди, они были удивительно похожи, и на мгновение где-то в глубине души она им позавидовала. Старики проводили ее удивленным и испуганным взглядом.

***

Она пришла в себя на Московском вокзале, очевидно, ноги сами принесли ее в то место, откуда ходят поезда домой, в родной город Владимир. Она сидела, скорчившись на полу возле памятника Петру Первому, рядом располагалась группа подростков с сумками и рюкзаками. Учительница истошно кричала, выговаривая какому-то Витюкову, ее голос проникал через капюшон прямо в мозг. Лера пошевелилась и застонала, потому что от неудобной позы затекло все тело. Ближайший мальчишка стрельнул в нее глазами и на всякий случай отодвинул свою сумку. По аналогии она хватилась своих вещей.

Сумки не было. Не было кошелька и даже перчаток. Она не удивилась бы, если бы не было и паспорта, но он лежал нетронутым в заднем кармане джинсов. Счастье, что она вложила сто долларовую купюру в паспорт!

Объявили посадку, и школьники двинулись на перрон, галдя и смеясь. Учительница орала так же истошно, делая перекличку.

— Ломает? — послышался рядом вкрадчивый голос.

Она открыла глаза и увидела, что рядом стоит гнусный тип в грязной куртке с длинными сальными волосами.

— Отвали! — прохрипела она и отвернулась.

— Если денег нету, могу так помочь, — не отставал тип.

— С чего такой добрый? — без любопытства спросила она.

— А ты не знаешь? — он вроде удивился. — Такса известная, трахнемся — вот тебе и доза!

— Трахнемся? — повторила она. — За дозу? Ну-ну… Обойдусь пока.

В карманах Риткиной куртки нашлась мелочь — ровно десять рублей, так что тетка в общественном туалете хоть и скорчила морду, но все же пустила. Лера умылась горячей водой с мылом, снова туго сколола волосы, потом тут же, на вокзале, обменяла свои сто долларов на рубли. Поела пиццы в привокзальном бистро, выпила две чашки черного кофе и закурила наконец нормальную сигарету.

— За дозу, — повторила она вслух, глядя, как дым от сигареты уплывает вверх, — за дозу…

Какой-то молодой человек за соседним столиком заинтересованно на нее взглянул и тут же отвел глаза.

***

Еще через две сигареты решение было принято. Твердое решение, приговор окончательный и обжалованию не подлежал. Раз они с ней так, то и у нее развязаны руки. Только за то, что она оказалась вчера ночью в неподходящем месте, судьба лишила ее всего — работы, квартиры, ближайшей подруги. Она едва не лишилась жизни и превратилась в жалкое, гонимое, всеми презираемое существо. Гнусный тип, отброс общества, подвалил к ней с предложением, даже тетка в платном туалете посмотрела волком и прошипела сквозь зубы что-то ругательное.

«Ну это мы еще посмотрим! — сказала она себе. — Мы еще поглядим, кто будет веселиться на чьей могиле! Пока что счет два — один! Двое черных против Ритки».

Она нащупала в кармане фарфоровую китайскую собачку, все, что осталось у нее от подруги, и дала себе слово отомстить за Ритку. Она обязательно отомстит неизвестному Аббасу. Око за око, зуб за зуб. Жизнь за жизнь…

***

Тот перекресток на Киевском шоссе, где подсадил ее на рассвете старенький львовский автобус, она нашла быстро. Такая была у нее способность — раз увидит место, никогда его не забудет. И ориентировалась в незнакомых местах она всегда отлично, могла найти дорогу хоть ночью в полной темноте.

Сейчас был тусклый осенний день. Без дождя, но на небе собирались подозрительные серые тучи, похоже, бабьему лету пришел конец.

Она пошла, широко и свободно шагая по грунтовке, ее обогнал сначала разболтанный грузовик, потом — пустой похоронный автобус.

«Не к добру», — подумала она, но тут же отогнала глупую мысль — какое уж тут добро. Теперь в ее жизни мало будет хорошего, нужно привыкать.

По проселку так мало ездили, что она нашла следы своих каблуков на дороге. Было тихо, но ее не обманывала эта тишина, она знала, что за каждым кустом могла притаиться опасность.

Вот сейчас покажется сарай, где вчера ночью она оставила машину. Она перепрыгнула неширокую канаву и стала красться, прячась в высокой траве. Если люди Аббаса нашли машину, им тут больше нечего делать, а ее они ищут, чтобы уничтожить нежелательного свидетеля. Если же машину нашел случайный человек, то тут вполне может ошиваться милиция. Хотя это вряд ли. Скорей разденут машину, разберут по винтику и убегут. Кому охота с милицией разбираться? Затаскают потом…

Вот и знакомые клены, легкий ветерок нехотя перебирал листья на деревьях. Ворота сарая были закрыты, никаких подозрительных следов вокруг. Она решилась и, пригнувшись, перебежала поляну.

«Опель» был в сарае, никуда не делся. Она увидела следы засохшей крови на сиденье, свой длинный светлый волос. От воспоминаний и запаха накатила тошнота, так что она поскорее вытащила чемоданчик с героином, мимоходом заглянув в бумагу, что лежала сверху. Это был чертеж, нарисованный карандашом неверной рукой — в одном месте карандаш сломался, в другом пришлось обводить линии несколько раз. Волнистая линия, наверное, дорога, какие-то кружки — камни, что ли, потом домик не домик, отчего-то с пушкой. Надписи и вовсе не разобрать. Она удивилась, что тратит время на ерунду. Но вспомнила, как водитель «Опеля» настоятельно просил, чтобы она взяла бумагу себе. Лист был плотный, желтоватый, на обратной стороне какой-то разлинованный бланк и лиловый штамп «Оредежская областная больница». Еще лист был явно разорван пополам, прямо по чертежу. Она пожала плечами, осторожно, по прежним сгибам, сложила и спрятала бумагу в карман.

В бардачке она нашла документы на машину, владельцем значился Затворов Виктор Михайлович, вот, значит, как его звали. В багажнике лежали брезентовая сумка с инструментами и запасная канистра с бензином, вот и славно. Она выбросила инструменты и запихнула в сумку чемоданчик, чтобы не бросался в глаза, затем аккуратно, чтобы не запачкаться, облила бензином салон и полила сверху.

Черная глядь пруда покрылась рябью — пошел тягучий осенний дождик. Она постояла немного, глядя на быстрые пузыри, думая о том, кто лежит сейчас на дне пруда. Это он втянул ее в этот кошмар. Но с другой стороны, он ее спас, когда выкинул из машины там, на шоссе. В общем, уже абсолютно неважно, кто кого и куда втянул, пытаясь быть справедливой, рассудила она, тем более что он — там, в холодной воде, а она — здесь, на земле, и еще живая. Он указал это место, только просил помочь какой-то Аньке. Анна Сенько, Тополевая, десять, квартира шесть. Она точно запомнила адрес, но этим займется позже.

Докурив сигарету и в последний раз оглянувшись по сторонам, она бросила ее в темную глубину сарая. Взрыв настиг ее уже на проселочной дороге.

Рейсовый автобус был заполнен немолодыми садоводами с тяжелыми сумками, ото всех пахло землей и усталостью, на нее никто не обратил внимания.

Домой, думала она, трясясь на задней площадке разбитой колымаги, теперь домой. Там она разберется со всем. И хоть никто ее дома не ждет, но она выросла в этом городе, знает каждый закоулок. Конечно, люди Аббаса наверняка узнали у Ритки, что она родом из Владимира. Но пускай попробуют ее там поймать, там она — на своей территории. Пускай только сунутся, и мы посмотрим, кто будет смеяться последним!

На вокзале она направилась было к кассе, но вовремя остановилась. Если ее ищут — а ее наверняка ищут, как только ее паспорт попадет в руки кассирши, можно считать, что поиски завершены. Паспортные данные попадут в компьютерную базу, а дальше уже — дело техники. Если ее не перехватят на вокзале перед поездом, то будут встречать во Владимире.

Значит, касса отпадает.

Но это не страшно.

Проводница, невыспавшаяся тетка с огненно-рыжими волосами, поверила в ее жалостливую историю про украденный паспорт (или сделала вид, что поверила) и за тысячу рублей пустила на верхнюю полку жарко натопленного плацкартного вагона. Только вытянувшись на этой полке и подложив под голову заветный чемодан, Лера поняла, как она устала.

Однако сон не шел. Было жарко, голову сдавило, как обручем, из-за недостатка свежего воздуха. Здесь, в относительно спокойном месте, можно было подумать, что, собственно, с ней случилось. А случилось с ней столько всего, что не то что одному человеку, а и троим хватит для того, чтобы умом рехнуться. Еще вчера она была нормальным человеком, только сутки понадобились, чтобы превратить ее в преступницу. Начать с того, что она скрыла труп Затвора и сожгла машину, то есть уничтожила доказательства преступления. А потом убила тех двоих в квартире у Лешки. Лера прислушалась к себе и поняла, что ни капельки об этом не жалеет. Она боролась за себя, и она ни в чем не виновата. Если уж судьбе угодно было отобрать у нее нормальную жизнь и втянуть в этот кошмар, то она будет бороться до конца.

Нормальная жизнь… Она усмехнулась в темноте. Да была ли у нее когда-нибудь нормальная жизнь? Свой дом, друзья, любимый человек, наконец…

Можно ли считать домом ту жалкую запущенную квартирку, которую они с Риткой снимали на двоих, где из кранов вечно капала вода, а ручку духовки можно было повернуть только пассатижами? Еще регулярно лопались то труба, то сифон, и сосед снизу приходил скандалить, а выжига-хозяйка, толстущая базарная тетка, норовила повесить ущерб на них, да еще грозилась согнать с квартиры! Лера представила себе лицо мерзкой бабы, когда она найдет квартиру с трупом впридачу, еще и от ментов не отвяжется!

Жалко Ритку, хоть они и ругались иногда, все же ближе нее у Леры никого не было. Насчет любимого человека — это, конечно, не про Лешку, от него, в общем, она никогда ничего особенного не ожидала. Однако один раз она все же сумела наступить на эти грабли.

Снова она усмехнулась — время ли сейчас копаться в собственной жизни? Но воспоминания лезли сами собой, непрошенные, она никак не могла от них отвязаться.

Она приехала в Петербург, а не в Москву, потому что у мамы тут жила старая подруга. Лера тогда еще удивилась, потому что мама никогда про нее не рассказывала. Однако когда Лера твердо настроилась уезжать из родного города, мама, порывшись в старых письмах, нашла адрес и написала подруге письмо. Конверт был заклеен, и мама взяла с Леры честное слово, что она не станет его вскрывать. Лера тогда только плечами пожала — мысли ее были уже далеко, в большом городе, где всегда чистые светлые улицы, по которым ездят на дорогих машинах хорошо одетые люди с умными значительными лицами. Она хотела уехать сразу после школы, но мама все тянула и упрашивала еще немного подождать. Год Лера прокантовалась на оптовой торговой базе в непонятной должности. Денег платили мало, работа была тупая и однообразная. И вот наконец наступил тот день, когда она села в поезд, с нетерпением ожидая, когда же скроется за окнами холм с Успенским собором, потянутся приземистые складские помещения и поезд, набирая ход, повезет ее в новую жизнь.

Мамину подругу звали Татьяна Ивановна, она оказалась немолодой, но очень ухоженной женщиной. Лера притащилась к ней прямо с вокзала, с запыленным чемоданом и слегка оробела уже в подъезде, увидев цветы на подоконниках и лифт с зеркалом. Потом она поняла, что при виде ее рослой фигуры и длинных белых волос на консьержку, очевидно, нашло небольшое умственное затмение, раз пропустила ее в квартиру.

На звонок открыла простоволосая тетка в ситцевом халате и с шваброй в руках.

— Зина, я же просила вас не открывать никому, не спрашивая… — с этими словами в прихожую вышла хозяйка.

Увидев Леру, она застыла на пороге, только округлившимися от удивления глазами осматривала ее всю. От хозяйки пахло какими-то сложными духами, волосы была тщательно уложены. Лера невольно поежилась — стало стыдно потертого чемодана и своей неновой одежды. Она протянула мамино письмо. Все так же молча Татьяна Ивановна прочла его прямо тут, в прихожей, подумала немного и велела Лере обождать.

Зина принесла в прихожую простую табуретку и, недовольно ворча, обтерла тряпкой чемодан. Слышно было, как хозяйка в глубине квартиры говорит по телефону. Лера не стала садиться и уже подумывала о том, чтобы уйти, раз ей оказали такой нелюбезный прием, но тут появилась Татьяна Ивановна, одетая по-уличному, и кивком велела следовать за собой.

У подъезда дожидалось такси, они долго ехали по незнакомым улицам, один раз остановились возле какого-то дома, и Лерина спутница вышла ненадолго. Вернулась она, на ходу убирая в сумочку ключ. Всю дорогу они молчали, Татьяна Ивановна ни разу не спросила Леру о маме, а также о ее планах на будущее. Лера вертела головой, пытаясь рассмотреть город, но очень скоро машина повернула на улицу, вдоль которой стояли обычные серые пятиэтажки. Такого и во Владимире было предостаточно, смотреть не хотелось.

На третьем этаже Татьяна Ивановна открыла дверь небольшой однокомнатной квартиры и сказала, что это все, что она может для Леры сделать. Квартира оплачена за три месяца вперед, за это время Лера устроит свои дела. И поглядела сухо, давая понять, чтобы на большее Лера не рассчитывала. И еще что-то промелькнуло в ее взгляде, похожее на страх, так что Лера остро пожалела о том, что послушалась маму и не прочитала письмо.

Но вскоре она выбросила из головы и письмо, и саму Татьяну Ивановну. Нужно было искать работу и устраивать свою жизнь. Разумеется, прежде всего она сунулась в модельные агентства. Тут и сомнений быть не могло: при ее внешних данных — рост сто восемьдесят, ноги, что называется от плеч — там ей самое место. Она ожидала, что не все пойдет гладко, потому что жизнь уже кое-чему ее научила. Никто никому ничего не дает даром, это она знала твердо. Но надеялась, что ей повезет хоть немножко.

В первом агентстве ее не пустили дальше порога — сейчас нам никто не нужен, сказали ей. В следующем девица за стойкой окинула высокомерным скучающим взглядом и велела позвонить не раньше чем через месяц. Еще в одном дама с сигаретой за ухом, бросив на Леру неприязненный взгляд, крикнула, чтобы не являлась, не похудев минимум на десять килограммов. Лера обиделась и пала духом, но все же решилась идти еще в одно место.

Она уже знала, что для начала ей нужен альбом с фотографиями, называемый портфолио. Загвоздка была в том, что хорошие фотографы брали дорого, у нее не было таких денег. Оставалась призрачная надежда, что какой-нибудь специалист сумеет разглядеть в ней что-то, что его заинтересует.

Все получилось, как в кино: на пороге она столкнулась с Ним. Но сердце не екнуло и не ухнуло вниз, душа не затрепетала, он торопился, она прикидывала про себя, что сказать в приемной.

История повторилась: узнав, что нет фотографий, девица в приемной резко поскучнела и раскрыла рот для решительного отказа. И тут выскочил в приемную какой-то тип с неровными желтыми зубами, представился Валерой и сказал, что готов помочь тезке, невзирая даже на такой серьезный недостаток, как отсутствие капусты, у него студия за углом. Лера колебалась, потому что на Валере было просто написано, что плату он потребует натурой.

Вдруг что-то случилось, время смешалось с пространством, остановилось и пошло вспять, потому что дверь отворилась и снова вошел Он. Оказалось, Он просто забыл мобильный телефон, оттого и вернулся. Но успел увидеть Леру под другим ракурсом и остановился, как громом пораженный. Мигом выяснил суть проблемы и сказал: «Из вас, разумеется, может что-то получиться, только нужно много работать!» Она была согласна на все.

Он покорил ее тем, что для этого человека, казалось, не существует нерешенных проблем. Машины расступались перед ним, давая его «Мерседесу» зеленую улицу, гаишники заискивающе улыбались, официанты летели к нему через весь зал, продавщицы в дорогих бутиках бросались навстречу, едва завидев его на пороге.

Конечно, первый же совместно проведенный день закончился в постели. То есть, собственно, вовсе не в постели, а в огромной ванне-джакузи, в бурлящей ароматной воде, пахнущей южным морем и горной лавандой.

Прежние Лерины дружки были торопливы, эгоистичны и неумелы, от них пахло потом и наглой юношеской самоуверенностью. Они спешили получить свое, и ощущения партнерши стояли при этом на двадцатом месте, то есть они этими ощущениями нисколько не интересовались.

Олег — а именно так звали Его — был их полной противоположностью. Он совершенно не спешил, как будто в его распоряжении была целая жизнь. Наоборот, он делал все удивительно медленно, с какой-то волнующей, головокружительной неторопливостью. И он чувствовал каждое Лерино желание до того, как она сама успевала его осознать. Он был внимателен, ласков и неутомим.

Когда ей казалось, что все уже закончилось и она просто не в состоянии перенести еще что-то подобное — Олег находил в ней еще какую-то нетронутую струну и извлекал из нее что-то новое, что-то совершенно неизведанное. Она превратилась в его опытных руках в послушный и отзывчивый музыкальный инструмент, и это невероятно нравилось ей. Ей хотелось быть его инструментом, его вещью, его собственностью. Это было какое-то нескончаемое безумие. Казалось, он знает ее тело и ее душу гораздо лучше, чем она сама. Да, наверное, так оно и было.

После всего она лежала в теплой воде совершенно без сил, и по ее щекам безостановочно текли счастливые слезы, слезы с запахом моря и лаванды.

Лере казалось, что для нее наступила новая, прекрасная, настоящая жизнь, что все, что было прежде, — это только репетиция жизни, подготовка к ней, а вот теперь начнется все самое главное, самое замечательное. И она была совершенно уверена, что достойна этой жизни, что она заслужила ее годами своей нищей провинциальной юности… а какой человек не считает, что заслужил случайно выпавшую ему удачу?

Олег водил ее по дорогим магазинам, сам выбирал для нее вещи. Видно было, как ему нравится одевать ее — почти так же, как раздевать. Они обедали в хороших ресторанах, Лера быстро привыкла к изысканной кухне и дорогим французским винам.

Человек привыкает ко всему, а к хорошему — особенно быстро. Привыкает и принимает это как должное. Только через неделю Лера вспомнила, что он обещал помочь ей устроиться в модельное агентство. В общем, теперь это не слишком интересовало ее, ей казалось, что жизнь всегда будет такой, и не хотелось думать о работе, даже самой интересной и привлекательной. Однако она напомнила ему, и Олег в тот же день познакомил ее с хозяйкой крупного агентства Нелли Петровной. Нелли внимательно осмотрела Леру и велела прийти в следующий вторник, чтобы провести фотосессию.

Однако в пятницу они с Олегом улетели на Канары, и там все было еще прекраснее. Они любили друг друга днем на шелковых простынях дорогого номера, ночью в соленой пене морского прибоя или на освещенном лунным светом пляже. Шампанское пенилось в бокалах, устрицы томились на льду, ветер шумел над океаном, и жизнь казалась волшебной сказкой, безумством, которое будет продолжаться вечно.

Они были удивительно красивой парой, и все головы поворачивались им вслед, когда они шли к бассейну или к столику ресторана.

Неделя на Канарах пролетела, как одна минута.

По возвращении в Петербург Олег сказал, что должен на несколько дней уехать по делам.

Она мужественно улыбнулась и обещала не скучать.

Она действительно не скучала — она просто не находила себе места, лезла на стенку, сходила с ума. За короткое время она слишком привыкла к его сильным ласковым рукам, к его властному взгляду. Привыкла быть его вещью.

Прошло несколько дней, но он не появился.

Она звонила на его мобильный, но безразличный механический голос отвечал, что абонент временно неактивен.

Чтобы как-то убить время, чем-то занять себя, она отправилась в модельное агентство. Но Нелли Петровна взглянула на нее с высокомерным удивлением, не сразу узнала, а когда узнала, проговорила, поджав и без того узкие губы:

— Я же велела вам прийти в прошлый вторник. Что же вы, девушка, думаете, такими предложениями бросаются? Больше вакансий у меня нет!

А на следующий день, от безделья слоняясь по центру города, она случайно увидела, как Олег вышел из дорогого бутика с какой-то кривоногой шатенкой. Та висела на нем, радостно щебеча, и высокомерно поглядывала по сторонам.

Только теперь пелена спала с ее глаз, и Лера поняла, как мало значила она в жизни Олега и сколько таких глупых девушек было у него до нее и будет после.

Она ничем не показала того, что происходило внутри.

В этом помогла ее холодная, сдержанная натура. Недаром ее звали в юности, в другой жизни, Снежной Королевой. Она пошла прочь по улице, высоко вскинув голову и машинально отмечая, сколько мужских голов поворачивается вслед.

Она постаралась остаться на плаву. Даже сделала еще несколько попыток пристроиться в модельный бизнес. Прекратила она эти попытки после того, как в одном из агентств на нее внимательно посмотрел лысый потный толстяк в костюме от «Армани» — общение с Олегом не прошло для нее зря — и проговорил с нескрываемым интересом:

— Из вас, разумеется, может что-то получиться, только нужно много работать!

Жизнь словно сделала круг, только на этот раз все повторялось в виде гнусной пародии. Лере стало противно до тошноты, она мгновенно представила, как сложится жизнь дальше. Лысые толстяки будут меняться в ее постели, словно разноцветные слайды в калейдоскопе, может, и удастся пристроиться в какое-нибудь третьесортное агентство, но без спонсора все равно она не сможет получить приличный контракт. А потом она просто пойдет по рукам, опускаясь все ниже и ниже…

Лера поглядела на толстяка сверху вниз и сказала, глядя в упор ледяными глазами:

— А пошел ты!..

Повернулась, взмахнув волосами, пересекла приемную в два широких шага и под остолбенелое молчание присутствующих захлопнула за собой дверь в модельный бизнес.

В газете, где предлагали работу, Лера не нашла для себя ничего подходящего, ведь она ничего не умела делать. То есть умела-то она многое — готовить, убирать, вскопать огород, побелить потолок, покрасить стены, сшить за один вечер юбку или летнее платьишко, но большому городу требовались бухгалтеры с опытом работы, водители класса «А», штукатуры, механики, программисты. Лера все же попыталась устроиться секретаршей или продавщицей. Либо предлагали очень мало денег, либо обещали позвонить позже. Она продала кое-какие тряпки, что купил ей Олег, продала без всякого сожаления, потому что выбросила этого человека из своих воспоминаний решительно и бесповоротно. Деньги все равно быстро кончились. И в довершение всего как-то вечером раздался звонок в дверь, и здоровенный бугай, которому тесно было в крошечной прихожей, грубо заявил, чтобы Лера немедленно съезжала с квартиры. В ответ на ее заверения, что у нее договор с хозяйкой и что все оплачено, бугай сказал, что он и есть хозяин, что оплатили ему квартиру за месяц, а сейчас уже второй на исходе и что если Лера сейчас немедленно не свалит, он выдворит ее силой.

Когда же она дрожащей рукой набрала номер Татьяны Ивановны, домработница ответила, что хозяйка в санатории и вернется нескоро, а насчет Леры ей никаких распоряжений не оставили.

Возле большого магазина, набиравшего сотрудниц, они познакомились с Риткой. Обе не прошли собеседование, но Ритка не унывала. Она уже полтора года жила в большом городе и знала, что удача — очень капризная особа. Они быстро подружились и сняли общую квартиру. Лера нашла работу в магазине, потом перешла в другой. Ритка устроилась барменшей в маленьком кафе недалеко от дома. И вот с таким трудом налаженная жизнь разлетелась позапрошлой ночью на мелкие кусочки, которые не собрать, не склеить…

На длинном перегоне поезд разогнался. Была глубокая ночь. Вагон спал. Лера впала в короткое тяжелое забытье, из которого ее внезапно выбросило, как летчика из падающего самолета.

В первый момент она не поняла, что ее разбудило. Вагон был полон обычных ночных звуков сонного дыхания, скрипа рассохшихся полок, гудения неисправного трансформатора и постоянного, ровного перестука колес. Пассажир на боковой полке, толстый лысый мужик в желтой майке, громко всхрапнул и повернулся на бок.

Лера лежала, не шевелясь, и прислушивалась.

И вдруг она не услышала, но почувствовала легкое, едва ощутимое движение. Кто-то пытался вытащить чемоданчик из-под ее головы.

Она резко повернулась, выбросила руку в проход и схватила кого-то за руку. Рука была неожиданно тонкой и холодной. Свесившись с полки, увидела девчонку лет восемнадцати в приличной джинсовой куртке, которая молча, остервенело пыталась вырвать руку. Глаза воровки были полны ненависти и еще какого-то труднообъяснимого чувства. Самым странным во всей этой сцене было то, что она не издавала ни звука, только выкручивала руку. Вдруг она сунула вторую руку за пазуху и вытащила оттуда опасную бритву.

— Отпусти, сучка! — прошипела воровка, выбросив лезвие. — Отпусти, а то всю рожу располосую!

Лера, не раздумывая, разжала руку, но другой сделала заметное движение, словно доставала что-то из-под одеяла.

Воровка увидела это движение, скрипнула зубами и попятилась, не спуская с нее ненавидящего взгляда.

— Чтоб ты сдохла! — бросила она сквозь зубы.

— Ты же еще на меня катишь? — удивленно прошептала Лера. Ей отчего-то страшно было нарушать неустойчивую вагонную тишину. — Я что, сама тебе должна была чемодан отдать?

— А ты когда-нибудь ломку чувствовала? — отозвалась девчонка, медленно отступая по проходу.

Только теперь Лера разглядела ее сузившиеся в точку зрачки, бисеринки пота на висках, и поняла то странное выражение, которое удивило ее в глазах воровки.

Толстый мужик с боковой полки снова всхрапнул. Лера покосилась на него, а когда снова подняла взгляд — воровки уже и след простыл.

Лера думала, что больше не заснет, но усталость взяла свое, и она почти сразу провалилась в душный, тяжелый сон без сновидений, одной рукой продолжая сжимать ручку чемоданчика.

Проснулась она, когда было уже совсем светло.

Пассажиры с нижней полки пили чай, толстый мужик, все в той же несвежей желтой майке, ел холодную курицу, с хрустом отламывая огромные куски.

— Сколько времени? — спросила Лера проводницу, скользившую по проходу с несколькими стаканами чая в руках.

— Двенадцатый час, скоро уже твой Владимир! Чаю хочешь?

***

Лера поставила чемодан на платформу и огляделась. Хотя она не так давно уехала из родного города, ей показалось, что за время ее отсутствия все здесь выцвело и уменьшилось. По перрону торопливо проходили немногочисленные пассажиры, пожилая цыганка разметала пыль пестрой юбкой, сверкала золотыми зубами, зорко поглядывала по сторонам — где что плохо лежит. Поравнявшись с Лерой, проговорила низким гундосым голосом:

— Позолоти ручку, молодая-красивая, все тебе расскажу, что было с тобой и что будет!

— Проваливай, тетка! — огрызнулась Лера, быстро нагнулась и на всякий случай покрепче прихватила чемодан.

— Зря не хочешь, — зашипела цыганка. — Сама себе навредить можешь! Большие неприятности на свою голову накличешь! Плохие люди на тебя зуб имеют…

— А ну, проваливай! — Лера сжала зубы и замахнулась. Про плохих людей она все и так знает.

Цыганка презрительно сплюнула, подобрала юбки и величественно удалилась, что-то бормоча под нос.

— Девушка, такси не надо? — тут же подкатился потертый дядька в кожаной кепке. — Такси недорого…

Сначала она хотела и его отфутболить, но потом представила трясущийся допотопный троллейбус, который еле ползет от вокзала через весь город, вспомнила плечи и локти его раздраженных пассажиров, набивающихся на каждой остановке, как сельди в бочку, и со вздохом спросила:

— Недорого — это сколько?

Дядька назвал цену, действительно смешную по сравнению с Москвой и Питером, и, хотя денег у нее оставалось совсем мало, она согласилась. Таксист потянулся за чемоданом, но она помотала головой и прижала его к груди.

— Как скажешь… хотел же помочь…

Через пять минут они ехали по ее родному, до боли знакомому городу, только Лере казалось, что здания как-то уменьшились, улицы сузились, даже самый воздух изменился, став каким-то плотным и пыльным. Мимо окон машины пролетели старые церкви, Дмитриевский собор, Золотые ворота, потом потянулись уютные двухэтажные домики, такие же, как сто лет назад: первый этаж оштукатурен и выкрашен зеленой или голубой краской, второй — бревенчатый или обшитый вагонкой, яркие ставни, резные наличники, веселые ситцевые занавески на окнах, герань и бальзамин. Между домами аккуратные дощатые заборы, крытые ворота, на которых восседает непременный кот, намывает мордочку, свысока поглядывая на прохожих и проезжих.

Затем машина проехала мимо мрачного бетонного корпуса химического комбината, вдалеке показалось здание бывшего обкома, которое в городе называли «Кубик Бобика» — за кубическую форму и по имени бывшего городского начальника Бобовикова. Миновали унылую громаду знаменитого Владимирского централа, проехали несколько кривых переулков и остановились перед покосившимся, давно не крашенным забором, за которым виднелся ее родной дом.

Лера расплатилась с таксистом, подхватила чемодан и толкнула калитку. Косматый пес рванулся к ней, натянул ржавую цепь, хрипло, недовольно залаял.

— Ты что, Султан, не узнал меня? — спросила она, шагнув навстречу. Султан еще раз для порядка гавкнул и затих, виновато замотал хвостом — извини, мол, не признал сразу, долго же тебя не было!

Она потрепала пса по мохнатому загривку, оглянулась на окна дома, но пошла сперва не туда, а к дровяному сараю. Прошла в дальний угол, разобрала поленья, засунула в глубину свой чемодан, заложила его, посмотрела со стороны — незаметно, и только тогда прошла к дому, поднялась по крыльцу и, не стучась, вошла в сени.

Отчим сидел на кухне, возле топящейся дровяной плиты, в застиранной серой майке и трикотажных тренировочных штанах, перед ним на сальной газете стояла ополовиненная бутылка водки, граненый стакан, жирная селедка и миска с солеными огурцами. За время, что она его не видела, он не то чтобы постарел, а еще больше обрюзг, оплыл, в лице еще заметнее проступили скупость и подозрительность.

«И квасит-то в одиночку! — подумала Лера, оглядев его. — Не обзавелся за всю жизнь друзьями из-за своего поганого характера, даже выпить не с кем!»

— Это кто ж это к нам пожаловал? — протянул отчим, поворачиваясь к двери. — И не постучавшись! А то я слышу, Султан загавкал… Да это никак Норка! Какие, извиняюсь, черти тебя принесли? Ишь ты, столичная штучка! Фу ты, ну ты, ножки гнуты! Видать, не больно-то тебе в столицах подфартило, коли в наши края воротившись?

— Здравствуй, — проговорила Лера, окидывая помещение взглядом. — Я у тебя немного поживу.

С какой это радости? — затянул отчим. — То годами не вспомнит старого человека, рубля на лекарства не пришлет, а как припекло — так прикатила на все готовенькое!

— Старый человек? — Лера сама удивилась собственному спокойствию. — Да на тебе еще пахать можно! Это дом моей матери, и я имею полное право в нем жить. Знаю я твои лекарства, — и она выразительно оглядела разложенные на столе припасы.

Заметно было, что отчим удивился ее спокойствию и уверенности. Раньше она взрывалась мгновенно, с пол-оборота начинался скандал, в котором он чувствовал себя, как рыба в воде. А теперь диспозиция изменилась, он потерял почву под ногами и решил сменить тактику.

— И правда — чего нам собачиться! Мы же вроде как родные люди…

— Именно — вроде как! — скривилась Лера.

— Ну так проходи, располагайся! Поживешь… пока, коли больше негде! Вещички-то твои где?

— Нет никаких вещичек! — отмахнулась она. — Только что на мне.

— Что ж так? — Его глаза снова недобро загорелись. — Видать, не больно-то в столицах разжилась? Ну ладно, нет так нет! Не хочешь с дороги выпить-закусить? Со свиданьицем, как говорится!

— Нет! — отрезала Лера, хотя есть хотелось ужасно. Просто при взгляде на отчима, на его грязные волосатые руки, на старую газету, которой был застелен стол, на нее накатил знакомый приступ тошноты.

Ну, как говорится, было бы предложено! — отчим явно обрадовался, что не придется делить с ней трапезу, плеснул в стакан водки, влил в глотку, захрустел огурцом, — Ну коли так — располагайся, будь как дома, но не забывай, что ты в гостях! — и он захихикал, довольный собственным остроумием.

Она прошла в комнату — большую и страшно захламленную, валялись там грязные носки, старые газеты, один ломаный стул. Диван был раз и навсегда разложен. Леру едва не вырвало от вида грязных простыней.

— Ты что — вообще никогда белье не меняешь? — не сдержавшись, крикнула она, но отчим, к счастью не расслышал, он бубнил что-то, уставившись тяжелым взглядом на бутылку.

Она откинула занавеску и вошла в свою «светелку», как называла мама отгороженный угол. Там было не так грязно, если не считать слоя пыли на шкафу и на шатком столике, где она когда-то делала уроки. В шкафу лежало аккуратной стопкой еще мамой сложенное белье, и от запаха сушеной лаванды у нее защемило сердце. Она села на пыльный старенький диван и вспомнила тот ужасный день, когда мама, придя с работы, бросила у порога сумки, наклонилась расшнуровать ботинки, да так и рухнула на пол. Подняли ее уже мертвую, даже «скорую» не стали вызывать, все равно поздно. Лера не плакала на похоронах, потому что в глубине души была к ним давно готова. Мама так и не оправилась после смерти Женьки.

Так не годится, тут же сказала она себе, с таким настроением она даже с отчимом не сладит, не говоря уж обо всех остальных. Ничего, она выпутается и из этого, пообещала она себе — у нее просто нет другого выбора. Она нашла в шкафу кое-что из своей старой одежды, очевидно, отчим еще не настолько опустился, чтобы пропивать домашние вещи.

План действий был у нее продуман до мелочей. Она решила продать наркотики — те, что достались ей в наследство от Затвора. Пока она не избавится от чемодана, она не будет спокойна. Но ведь не встанешь с чемоданом у магазина и не будешь отмерять героин стаканом, как бабушки отмеряют семечки и клюкву. Нужен помощник, верный и знающий человек. И такой человек у нее имелся в городе Владимире — старый приятель, когда-то в школе влюбленный в нее, Митька Золотарев. Биография у него была самая подходящая — бросил школу, недоучившись полтора года, промышлял мелкими кражами, потом ограбил с приятелями магазин и загремел на зону. Но так как не было еще восемнадцати, то дали ему немного. Отсидел и того меньше — вышел по амнистии. При встрече тогда сказал ей, что поумнел и ерундой больше заниматься не станет. И верно, взялся за ум — воровать бросил, прибился к солидной бандитской группировке и состоял у них не то бригадиром, не то еще каким-то мелким начальством. Кличку Митька имел «Долото» — так переделали фамилию.

Митьку она нашла быстро — он с друзьями проводил все вечера в пивной под незамысловатым названием «Маргаритка». Лера отдала парню, отиравшемуся при входе, едва ли не последние деньги и вызвала Митьку на улицу. За это время он почти не изменился — те же хитрованские глаза, та же нагловатая ухмылка, тот же непослушный, еще со школы, вихор на макушке.

— Королева? — он удивился, потом вгляделся в нее внимательнее. — Похудела, стала, как раньше… Красивая…

«Это от старых шмоток его так повело…» — усмехнулась она про себя, но виду не подала.

— Дело у меня к тебе, Митя, — сказала она без улыбки. — Важное. Нужно без свидетелей говорить.

— Тогда, может, ко мне поедем? — он подмигнул нахально. — Я приличную хату снимаю, тут недалеко.

— У тебя важного разговора не получится, ты небось сразу в койку потянешь…

— А чего? Давно не виделись… — но, взглянув не нее, смущенно отвел глаза и быстро проговорил: — Ну понял, понял… не дурак. Тут ресторан новый открылся, рядом совсем. Наши туда не ходят.

В ресторане было пустовато. Им отвели самый дальний столик.

— Ну, за встречу! — Митька залпом выпил коньяк. Она крутила свою рюмку и внимательно за ним наблюдала — не много ли пьет, не жадно ли. Пил Митька нормально — руки не трясутся, глаза не горят, следующую наливать не торопится… Повинуясь ее взгляду, он отставил бутылку в сторону.

— Ну? Что за дело-то?

— Слушай… Кто в городе наркотой занимается?

— Азеры… А ты будто не знаешь? Норка! — забеспокоился Митька. — Ты уж не подсела ли?

— Спокойно! — Она накрыла его руку своей. — Тут дело иное. И не зови меня Норкой, знаешь, я этого не люблю.

— Тогда не темни!

— Мне надо герыча продать. Много, — подавшись ближе к нему через стол, бухнула она.

— Да ты рехнулась? Такими делами теперь занимаешься? — ахнул он. — И это после Женьки?

— Давай-ка выпьем. Не чокаясь. За маму и за Женьку.

— За помин, — поправил Митька.

Они долго молчали. Лера думала о Женьке — маленьком своем братишке, кошмаре своего детства. Ей было пять лет, когда в стареньком домишке на окраине появился мрачный мужик с квадратной мордой и пудовыми кулаками. Лере он казался огромным, хотя на самом деле был просто коренастым и широким в плечах. Мама, пряча глаза, сказала, что это теперь будет Лерин папа. Маленькая Лера же сразу поняла, что мужик в папы никак не годится.

Через год родился Женька. Он был болезненным и горластым, мама совсем с ним извелась. Еще через год она вышла на работу, а Женьку поручили Лере. Она приводила его из яслей, кормила, гуляла, вытирала вечно сопливый нос, купала и причесывала. Волосами он был похож на Леру — голова, как одуванчик. Женька был вредный и капризный. Лера помнит, как в седьмом классе они с Митькой гуляют в парке, а сзади тащится братишка и из вредности требует каждые пять минут то есть, то пить, то писать…

Когда Лера уехала, Женьке было тринадцать лет. А через год пришла телеграмма — Женька умер.

«Передозировка», — едва выговорила мама при встрече мертвыми губами. На поминках она сидела прямо, бледная как смерть, отчим же наливался водкой, ничуть не пьянея.

Лера тоже молчала. Она уже выяснила у соседей, что после ее отъезда братишка вроде бы не изменился, только стал меньше бывать дома. Отчим в пьяном виде зверел — ломал мебель, орал . матом, мог и прибить. Раньше Лера всегда принимала огонь на себя, ее он не трогал — не то чтобы не мог справиться, просто побаивался. Она умела иногда поглядеть в упор ледяными глазами так, что отчим съеживался и отступал в угол, бормоча что-то о чертях и ведьмах.

Родители не заметили, что мальчишка подсел на наркотики, слишком мало прошло времени. Организм не выдержал, Женька с детства был слабеньким, болезненным…

Лера выяснила также, кто приучил брата к наркоте. Был в городе некий Костик, сам наркоман со стажем, азербайджанцы давали ему товар со скидкой, да еще премию за каждого приведенного подростка. Сейчас Костик скрывался где-то. Это спасло ему жизнь, ибо Лера придушила бы его при встрече голыми руками. Костик имел дело с Рахимом, но к азерам Лера решила не соваться.

Она очнулась от тягостных воспоминаний и скупо улыбнулась Митьке.

— Ты не переживай за меня! Мое со мной останется — и мама, и Женька. Никогда не забуду и никому не прощу. А это совсем другое дело. Судьба мне такую подлянку подстроила, видно, так карта легла. Ты лучше скажи: поможешь? Деньги большие светят, если, конечно, дело выгорит. Там товара килограммов шесть…

— Ух ты! — Митька задумался, считая в уме. — Дело стоящее. Не спрашиваю, откуда взяла, все равно не скажешь…

— Правильно, — согласилась она и подумала, что Митька все-таки отлично знает ее характер. Но вот хорошо это или плохо?

— Значит, я так понимаю, тебе надо на главного выйти, — деловито размышлял Митька, — с теми шестерками, что на улице стоят и дозу за двадцать баксов продают, ты ведь и двух слов не скажешь, так?

— Так, — она опустила ресницы, — ты такими делами не занимаешься, заправил такого бизнеса не знаешь, стало быть, пойдем по цепочке. Как там Костик поживает?

— А нет его, — отозвался Митька, — уж второй год, как помер. Перекололся.

— Рахим? — выговорила она ненавистное имя.

— Рахима зарезали прошлым летом, — невозмутимо ответил Митька.

— Вот как… И самой стараться не пришлось, судьба за Женьку отомстила, — пробормотала она, дрожащими руками вытаскивая сигарету.

— Да что там… Бизнес рискованный, долго в нем не живут, — рассудительно ответил Митька и дал ей прикурить. — Над Рахимом Арик был, его весной при разборке убили, так вместо него теперь баба Груня.

— Чего?

— Угу. Он у нее комнату снимал, ну, когда пришили его, все клиенты к бабе Груне и перешли. С азерами она сговорилась, дело ведет аккуратно, все тип-топ.

— Можешь сейчас к ней отвести? — встрепенулась Лера. — Мне тут рассиживать некогда, время поджимает…

***

Баба Груня жила в трехэтажном деревянном доме на несколько квартир на улице под названием 5-й Тупиковый проезд. Во дворе буйно разрослись непонятные кусты, клен терял красные листья. На вытоптанном пятачке мальчишки гоняли мяч, в стороне на пустых ящиках сидели несколько парней. Парни держались тихо — не пили пиво, не кричали, даже не курили.

— Во, видала? — кивнул Митька. — Ее ждут, бабу Груню. Она как раз за товаром пошла. Скоро будет, значит.

И действительно, минут через десять к подъезду подошла низенькая, сильно немолодая тетка с большой хозяйственной сумкой. Переваливаясь по-утиному, тетка приблизилась к подъезду, не взглянув в сторону ожидающих парней. Через некоторое время отворилось окно на втором этаже, мелькнула красная занавеска, и первый обрадованный парень вбежал в подъезд.

— Мы подождем, вперед очереди влезать не будем, — проговорил Митька, и Лера согласно кивнула.

Парни быстро разбежались, видно, у бабы Труни и впрямь дело было поставлено четко. Митька отчего-то замешкался, оглядываясь по сторонам, тогда Лера сама толкнула его к подъезду.

— Здорово, баба Труня! — Митька ввалился в маленькую прихожую, и там сразу стало тесно.

— Ноги вытирай, — проворчала хозяйка, успевшая переодеться в несвежий фланелевый халат, на объемистой груди расползались уродливые зайцы. — Чего надо? Ты же вроде этими вещами не балуешься… Да и вообще у меня сейчас нету, ребята все разобрали, завтра приходи…

— Да я, баба Труня, не за тем…

— Как не за тем? — В глазах тетки загорелся подозрительный огонек. — А зачем же тогда? У меня, по-твоему, что — проходной двор, чтобы просто так шляться? Наследят тут, натопчут, а я, между прочим, пол недавно помыла…

Взглянув под ноги, Лера едва слышно хмыкнула — по углам прихожей громоздились недельные хлопья пыли.

— Я, баба Труня, — Митя понизил голос и пригнулся к хозяйке, — я сам товара раздобыл, так хотел спросить — не возьмет ли кто?

— Чего? — баба Труня отступила и удивленно уставилась на гостя. — Это ты об чем толкуешь?

— Ты, баба Труня, у кого дурь берешь?

Тетка побагровела, подбоченилась и с угрожающим видом двинулась на парня:

— Ты что — совсем сдурел? Хлеб у старухи отбивать хочешь? На мое место метишь? Я, между прочим, ветеран труда и инвалид третьей группы! Ну, молодежь пошла! Ни стыда, ни совести! На ходу подметки рвет! К старости никакого уважения!

— Да вы меня не так поняли! Я не по дозам, я большую партию достал, так думаю — не сведете ли меня со своим поставщиком? — бормотал Митька. — Товар отличный, по цене договоримся…

— Чего-то я тебя не понимаю, — баба Груня наклонила голову к плечу и прищурилась, — ты, Митек, никак с легавыми снюхался?

— Да ты что, баба Груня! Ты меня сколько лет знаешь! Я что — когда-нибудь стучал?

— А это кто? — тетка хмуро кивнула на Леру. — Девка твоя? Зачем лишнего человека приволок?

— Вот что, баб Груня, — Лера решительно отодвинула Митьку, подошла вплотную и в упор поглядела в маленькие теткины глазки, — говори сразу — сведешь со своими? Нет, так мы другого нужного человека найдем. А ты смотри, как бы самой лишней не оказаться…

Тетка открыла было рот, чтобы заорать, но поглядела Лере в глаза и передумала. Условились о встрече завтра утром.

***

Они стояли во дворе Митькиного дома. Листья на деревьях были еще зеленые, лишь кое-где желтый цвет начинал вступать в силу. Мимо проходили мамаши с малышами, двое подростков, обосновавшись на детской горке, пили пиво, курили и вяло матерились.

— Ко мне не пойдешь? — осведомился Митька, глядя в сторону.

— Не-а… Дома переночую.

Она не сказала Митьке, что находиться под одной крышей с отчимом в захламленном доме ей нож острый. Но все же шесть килограммов героина валяются в дровяном сарае под охраной одной лишь дворняги по имени Султан.

— Я вот еще что подумал, — Митька глядел серьезно, — азеров в последнее время потеснили. Цыгане большую силу взяли.

— Цыгане? Да они только гадают да кошельки у прохожих тырят…

— Это бабы. А мужики серьезными делами заправляют. Были у них тут пара-тройка разборок, потом вроде договорились… Арика-то как раз тогда застрелили. Серьезная публика эти ромалы…

Она схватила Митьку за рукав и потянула в сторону, к поваленному дереву, которое лежало тут так давно, что уже заново пустило корни. Она глядела на него блестящими ледяными глазами, потом притянула к себе и прошептала на ухо сумасшедшую идею, только что пришедшую ей в голову.

***

Черный джип «Лендкрузер» остановился перед входом в бар «Марабу».

Погода стояла на удивление хорошая, по бульвару прогуливались парочки, на скамейках сидели досужие старухи, молодая черноволосая женщина в очках качала коляску.

Дверцы джипа распахнулись, из него выскочили трое смуглых парней в черной коже, огляделись по сторонам, как гангстеры в американском боевике. Только после этого из машины неторопливо, с достоинством выбрался пузатый мужчина лет сорока, с густыми пышными усами, в темных очках и черном костюме в узкую полоску. Один из охранников распахнул перед ним дверь бара. Старухи на скамейке опасливо покосились на приехавших и неодобрительно зашептались.

Внутри «Марабу» было темновато и накурено. За стойкой бармен Толик тщательно протирал стаканы. В дальнем углу пили пиво трое ребят, скорее всего, студенты-технологи. За столиком против входа сидели двое парней явно криминального вида. При появлении группы азеров они оживились, один из них привстал, демонстративно засунул руки в карманы, посмотрел исподлобья на пузатого мужчину и проговорил с мрачным вызовом:

— Ты, что ли, Керим?

— Ну, допустим, я Керим, — отозвался тот с наигранным добродушием. — А ты, мальчик, кто такой?

— Я тебе не мальчик, я Долото! — ответил парень с вызовом.

— Не слышал, — Керим усмехнулся. — Это ты, что ли, хотел со мной встретиться? Ладно, говори, что хотел, и имей в виду — мое время дорого стоит! Счетчик пошел!

Студенты в углу испуганно зашептались. Керим зыркнул на них, и ребят как ветром сдуло.

— У меня есть товар, мои условия тебе передали, — проговорил Долото. — Ты приехал дело делать или просто так базарить? Мое время тоже денег стоит!

— Ишь ты какой! — Керим двумя пальцами пригладил усы. — Ты мне еще предъявы кидать будешь?

— Я тебе пока ничего не предъявляю! — окрысился парень. — Я тебя конкретно спрашиваю — мы сегодня с тобой дело будем делать или пустое перетирать?

— Покажи товар, — Керим шагнул навстречу собеседнику.

— А у тебя деньги при себе?

— Сначала покажи товар! — Керим повысил голос. — Какие деньги, если я товара не видел?

— Ты здесь весь крутой, пушками увешан, с тремя доберманами, а я налегке… может, у тебя и нет никаких денег! Покажи бабло, будет тебе товар!

— Да куда ты денешься! — прошипел Керим и, не глядя, протянул руку в сторону. Один из спутников подал ему плоский кожаный кейс.

— Вот деньги, — Керим положил кейс на столик, откинул крышку. — Где товар?

— Геша, — Долото кивнул своему напарнику, — неси сумку!

Геша нервно потер руки и направился к двери с нарисованным мужским силуэтом. Долото шагнул к столу, наклонился над кейсом с деньгами. Один из охранников Керима потянулся к пистолету, но Керим предостерегающе поднял густые брови и проговорил:

— Не горячись, Алик-джан, пускай пацан полюбуется баблом! Он такого в своей молодой жизни еще не видел!

— Посчитать надо, — проворчал Долото, протягивая руки к деньгам. — Посчитать и проверить — кто тебя знает, может, ты в чемодан куклы положил…

— Посчитай, дорогой! — покладисто согласился Керим. — Почему не посчитать? Денежки счет любят! Посчитай, дорогой, пока дядя Керим разрешает!

Из туалета вышел Геша с грязной матерчатой сумкой в руках. Один из азеров вырвал сумку у него из рук, протянул Кериму. Тот расстегнул молнию, вытащил один из пакетов, плотно набитых порошком, пропорол ножом и попробовал.

— Хороший товар, — проговорил удовлетворенно. — Почти без примеси! Не зря приехали!

Долото распрямился, захлопнул кейс и взял его в руки.

— Значит, все в порядке? — проговорил он с нажимом.

— В порядке, дорогой, в порядке! Только ты кейс положи на место, дорогой!

— Это еще почему? Сам сказал — товар хороший, по цене мы договорились…

— Да кто ты такой, чтобы с тобой договариваться? — усмехнулся Керим и вытащил из-за пояса большой черный пистолет. — Убирайся отсюда и радуйся, если доберешься до дома живым! Давай-давай, пока дядя Керим добрый!

Долото поднял кейс и вдруг настоящим баскетбольным пасом перебросил его Геше, который стоял возле окна. Геша приподнялся на цыпочки и протолкнул кейс в форточку.

— Алик, на улицу! — рявкнул Керим, поднимая ствол пистолета. — У них там третий! Не упусти деньги! Ты, щенок, — проревел он, целясь в Долото, — с кем играть вздумал? Со смертью играешь!

Смуглый парень бросился к двери, на ходу вытаскивая револьвер, но навстречу ему в кафе вошел невысокий, гибкий, как подросток, человек, в мятом светлом льняном костюме, с длинными черными волосами, картинно зачесанными назад, и узкими усиками кинематографического злодея. Алик попытался обойти его, но вошедший выбросил руку с тонкой тросточкой, и азер с грохотом рухнул на пол.

— Это еще кто? — удивленно проговорил Керим, окидывая взглядом человека с тростью и переводя на него пистолет. — Что за недомерок?

— Кто это тут такой смелый? — процедил вошедший, прищурив левый глаз. — Кто это у меня хозяйничает?

Бармен Толик, до этой минуты продолжавший невозмутимо перетирать стаканы, нырнул под стойку.

Человек в светлом резко отпрыгнул в сторону — очень вовремя, потому что пистолет Керима тяжело громыхнул и пуля просвистела в каком-нибудь сантиметре от головы недомерка. Тот взмахнул тростью, пистолет вылетел из руки Керима, а сам Керим схватился за руку, вскрикнув от боли. В ту же секунду в бар ввалились четверо мужчин самого угрожающего вида — смуглые, длинноволосые, в высоких сапогах из кожи крокодила и черных шелковых рубашках. Один из них, толстый, с блестящими глазами навыкате, угрожающе размахивал короткой плетью.

— Повторяю вопрос, — процедил маленький человек в светлом костюме, любовно приглаживая длинные волосы, — кто это хозяйничает на моей территории?

Один из азеров опомнился и полез за оружием, но тут же получил страшный удар плетью по руке и временно успокоился.

— Кто ты такой, чтобы задавать вопросы? — проговорил Керим, пытаясь сохранить достоинство.

— Ласло-Клоун! — с гордостью представился длинноволосый, как будто был носителем королевского титула.

— Это лавари, — испуганно проговорил третий азер, отступив к стене. — Венгерские цыгане! Керим, нас подставили!

— А это что такое? — с интересом осведомился Ласло, увидев матерчатую сумку. Один из его спутников отобрал сумку у Керима и протянул ее своему главарю. Тот длинным отполированным ногтем подцепил немного порошка и положил на язык. Лицо его расплылось от удовольствия.

— Отличный товар! — воскликнул он и бросил сумку толстяку. — Держи пока, Шандор, а мы с этим козлом поговорим о жизни!

Он шагнул к Кериму, поднимая трость, и только сейчас заметил Долото и Гешу.

— А вы, пацаны, что здесь делаете? А ну, брысь отсюда!

Парни не заставили цыгана повторять дважды. Они вылетели на улицу и побежали по бульвару.

Только свернув за угол, перешли на шаг и огляделись. Впереди неторопливо шла высокая молодая женщина, катя перед собой коляску. Долото догнал ее, поравнялся и едва слышно проговорил:

— Ну что, Норка, — порядок?

— Сколько я тебе говорила, — поморщилась «молодая мама», — не называй меня этим именем!

— Ну прости…

— Хочешь взглянуть на нашего малыша?

Она откинула край одеяльца и показала своему спутнику уголок черного кожаного кейса.

***

Через полчаса они сидели в Митькиной комнате на стареньком протершемся ковре и считали деньги.

— Сто пятьдесят штук! — восхищенно проговорил Митька, отложив последнюю пачку. — Класс! Это же надо, как мы поднялись! Геше десятку за риск, остальное — наше…

— Подожди веселиться, — поморщилась Лера, снимая темный парик и с удовольствием расчесывая светлые пряди, — Керим от тебя так просто не отстанет. Он человек злопамятный. Да и деньги не такие большие, чтобы все проблемы решить.

— Ну, не знаю как для тебя, а для меня большие… А откуда ты знаешь, что Керим злопамятный? Ты же с ним до сих пор ни разу не встречалась!

— А что — ты не был бы злопамятным, потеряв такие деньги?

— Ну с ним сейчас цыгане разбираются… ему не до нас! Ладно, нас Геша ждет, пойдем!

Митька снял с кронштейнов фальшивую батарею и спрятал в тайник выручку, предварительно отсчитав Гешину долю.

Лера невольно улыбнулась, наблюдая за ним. Он был такой радостный и веселый, так напомнил ей того вихрастого мальчишку, который с третьего класса регулярно дергал ее за «конский хвостик» и развязывал бант, любовно завязанный мамой. Она никогда не носила косички, как мама ни упрашивала. К шестому классу Лера выросла и никому уже не позволяла безнаказанно дергать за волосы. Однажды они подрались с Митькой — один на один, как мальчишки, с тех пор он ее зауважал. А в восьмом классе вдруг поглядел иными глазами и назвал Снежной Королевой.

Глядя, как он суетится, Лера и сама не прочь была бы отдаться радости хоть ненадолго. Все-таки они сделали это! Она сама придумала всю операцию, она догадалась столкнуть лицом к лицу цыган и азеров, и вот теперь денежки у них. Самое умное, что сейчас можно сделать, — это немедленно сматываться, пока люди Керима не пришли в себя и не сообразили, что явление цыган на встречу было неслучайным, что это Митька шепнул кое-кому про посторонний товар и что азеры, несмотря на договоренность, связались со случайными людьми. Ясно, что Керим собрался их кинуть с самого начала, оттого так легко и согласился на встречу. Ну так за что боролись, на то и напоролись!

Нет, радоваться она будет потом, позже, расслабляться нельзя ни на минуту. В джунглях ее родного города за каждым углом ее подстерегает опасность.

***

Митькин приятель Геша ждал их в центре города, неподалеку от Золотых ворот, в заведении под названием «Корчма». Митька конспиративно остановил машину метрах в ста от места встречи.

«Корчма» представляла собой огромную рубленую избу в русском стиле. Внутри, впрочем, все было достаточно современно, а главное, как утверждал Митька, здесь хорошо кормили.

— Ты там, в столицах, может, не к такому привыкла, — говорил он, закрывая машину, — может, там только японскую жратву едят, а по мне, так от этой сырой рыбы никакого удовольствия, кроме глистов. Ничего нет лучше хорошего куска мяса!

— Мясо так мясо, — согласилась Лера.

Со стороны кухни доносились запахи вкусной еды, у Леры засосало под ложечкой. Она настороженно оглядывалась по сторонам, чувствуя какое-то неясное беспокойство. Впрочем, после сегодняшней операции это было неудивительно.

Геши пока не было в ресторане, посетителей было немного. Лера со спутником заняли столик в углу, откуда хорошо просматривался вход, а также было рукой подать до дверей кухни, через которые можно было уйти в случае опасности. Лера жалела уже, что согласилась на встречу. Нужно было немедленно удирать, не заходя домой, ни с кем не простившись. Но куда? Она не успела подумать об этом за последние два сумасшедших дня, голова шла кругом. И на чем? Не может же она отираться на вокзале в ожидании поезда, там азеры возьмут ее тепленькую. Митька же довезет ее на машине до Москвы, в огромном городе можно затеряться. Там они распрощаются с Митькой навсегда, и она спокойно подумает, что делать дальше.

Геши все не было. Теперь и Митька заметно нервничал.

К столу подошел официант, румяный парень в красной рубахе-косоворотке.

— Сегодня расстегаи очень хороши, — сообщил он, как будто выдавал важную государственную тайну.

— Принеси нам бутылку «Русского стандарта», — потребовал Митька, — ну и расстегаи свои тащи… Щи с головизной есть?

— А как же! — официант расплылся в улыбке.

Лере показалось, что он держится слишком скованно, как будто чего-то боится. Она чувствовала в воздухе непрерывно нарастающее напряжение, как перед грозой. Кроме того, она заметила, что официант нарочно встал так, чтобы заслонить от них вход в зал ресторана.

— Митька, уходим! — прошептала она, толкнув локтем своего спутника.

— Что за… — начал он, но в это время за спиной парня в косоворотке мелькнула сутулая фигура.

Митька вскочил, опрокинув стол, схватил Леру за локоть и бросился к дверям кухни.

— Сама справлюсь! — выкрикнула Лера, пригибаясь. Сзади грохнул выстрел, жалобно зазвенела разбитая бутылка, завизжала какая-то женщина. Ворвавшись в кухню, Митька пропустил Леру вперед, захлопнул за собой дверь и толкнул на нее тяжелый шкаф с посудой.

— А ну, пошли вон! — заорал на посторонних рослый пузатый повар в белоснежном колпаке, размахивая огромным ножом.

— Извини, дядя, мы на минутку! — Митька пролетел между пышущими жаром плитами и толкнул дверь, которая выходила в полутемный коридор. В конце этого коридора распахнулась еще одна дверь, за ней была свобода. Лера прибавила ходу, не отставая от своего спутника промчалась по коридору, вылетела на крыльцо… и ее подхватили сильные мужские руки.

— Ну вот и дамочка! — удовлетворенно произнес удивительно знакомый голос. — Все в сборе! Ну поехали, поговорим…

Прямо перед ней, насмешливо прищурив яркие темные глаза, стоял, опираясь на тросточку, невысокий, гибкий, как подросток, человек в светлом костюме, с длинными черными волосами, картинно зачесанными назад, и узкими усиками голливудского гангстера.

— Отпустите, козлы! — вопил Митька, которого крепко держали за локти двое молодых цыган. Еще двое скрутили Леру и теперь ожидали распоряжений главаря.

— По машинам! — распорядился Ласло.

Пленникам связали руки и втолкнули их на заднее сиденье громоздкого старомодного джипа с тонированными стеклами.

Через двадцать минут джип въехал во двор обычного для Владимира двухэтажного бревенчатого дома. Ворота закрылись, пленников вывели из машины, но повели не к дому, а к большому кирпичному гаражу.

Посреди гаража, в ярком свете направленной на него лампы, сидел Геша, прикрученный кусками провода к тяжелому металлическому креслу. Лицо его превратилось в сплошной кровоподтек, на руках виднелись свежие ожоги.

— А я-то думал, как они нас так быстро нашли! — буркнул Митька и сплюнул на бетонный пол.

— Прости, Долото! — еле выговорил Геша, с трудом приоткрыв разбитый рот. — Прости…

— Не злись! — процедила Лера, тщетно пытаясь поправить веревку на руках, чтобы не врезалась так больно в кожу. — У каждого человека есть свой предел. Смотри, что с ним сделали!

— Умная девочка, — проговорил, подходя к пленникам, Ласло и добавил, восхищенно, снизу вверх поглядев на Леру: — Извини, что я говорю… не девочка, королева!

— Любишь высоких? — равнодушно поинтересовалась она.

Не о том речь, — Ласло склонил голову набок, не сводя с нее заинтересованного взгляда. — Ведь это ты всю операцию придумала? Ты меня на азеров натравила? Для этих, — он кивнул разом на Митьку с Гешей, — для этих чересчур умно! Что поделаешь — провинция! Ты — совсем другое дело, другой уровень!

От его спокойного, внешне доброжелательного тона ее затрясло. Страх сковал ее всю, сжал клещами, опутал холодными щупальцами. Она чувствовала, что погружается в ледяную черную бездну, из которой нет возврата, еще немного — и все будет кончено. Да что там — уже теперь все кончено.

Однако чего хочет от нее этот клоун-маломерка? Убил бы сразу — и все, дело с концом! Ах да, он еще верно хочет получить деньги азеров — те, что лежали в черном кейсе… Что ж, у каждого человека есть свой предел… Деньги ему придется отдать, не сопротивляясь, все равно рано или поздно они все узнают.

— Ты меня сюда привез, чтобы комплименты говорить? — холодно поинтересовалась она у Ласло.

— Не в комплиментах дело. Говорить — да, поговорить с тобой хочу. Извини, что этого мои ромалы слегка приложили. Не хотел говорить, где у вас встреча назначена. Ну ты правильно сказала — у каждого свой предел, главное, этот предел нащупать, но не переборщить!

Ласло что-то сказал своим людям на незнакомом языке. Двое парней развязали Гешу, налили ему водки.

— Подлечись!

— Не верь этому козлу! — в спину Лере проговорил Митя, увидев, что она пошла с цыганом к выходу из гаража.

— Язык попридержи! — бросил Ласло через плечо.

Ласло привел ее в пышно и безвкусно обставленную комнату, развязал веревку на руках, сел в низкое вычурное кресло, достал бутылку французского коньяка, бокалы, насыпал на крышку золотых карманных часов горку белого порошка, предложил гостье:

— Будешь?

— Нет, — резко ответила Лера.

— Молодец!. — похвалил цыган. — Уважаю!

— У меня брат от передоза умер…

— Бывает. — Цыган достал из роскошного, крокодильей кожи портмоне бумажку, свернул в трубочку стодолларовую купюру, втянул кокаин, запрокинул голову и зажмурил глаза. Потом встряхнулся, как собака, и проговорил бодрым, свежим голосом:

— Класс! Так и забирает!

Потом он налил в низкие пузатые бокалы коньяк, отпил и взглянул на Леру острым кошачьим взглядом:

— Настоящая королева! Сразу понял, парни у тебя на подхвате, ты — всему голова! Но ты права, я тебя не затем пригласил, чтобы пустой базар тереть…

— Это ты называешь приглашением? — Лера демонстративно потерла покрасневшие от веревок запястья.

Не обращая на эту реплику внимания, Ласло пригнулся к ней и вполголоса спросил:

— Откуда у тебя тот товар? Тот, что я у азеров отобрал?

— Не твой вопрос! — отмахнулась девушка. — Я в твою жизнь не лезу, и ты в мою не лезь!

— Неправильный ответ! — Цыган откинулся на спинку кресла, склонил голову набок, прищурил левый глаз:

— Если захочу — ты мне все расскажешь… Сама ведь говорила, у каждого человека есть свой предел!

— Но ты же не хочешь! — поспешно проговорила Лера и тут же рассердилась на себя за эту поспешность. От злости страх не то чтобы прошел, но малость притих. Как могла она всерьез думать, что сможет справиться с такими людьми, как Керим и Ласло? И если до сих пор ей удавалось избежать смерти, то вовсе не потому, что она такая умная, а просто ей дико, нечеловечески повезло на квартире у Лешки.

— Пока не хочу! — ответил Ласло, подчеркнув слово пока. — Но ты не только в этом ошиблась. Ты сказала, что не лезешь в мою жизнь. А ты в нее уже влезла.

— Кажется, ты на этом не прогадал, — Лера взяла свой бокал и отпила, заметив, что руки от злости перестали дрожать. — Ты ведь взял у азеров товар…

— Я не об этом, — он пренебрежительно махнул узкой, почти женской рукой. — Хотя ты провернула операцию на моей территории, больше того — ты меня использовала как прикрытие… но я не об этом!

— А о чем же?

— Тебя искали, — он понизил голос, — о тебе спрашивали.

— Кто? — спросила она внезапно севшим голосом, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Люди Аббаса.

Лера побледнела и, чтобы скрыть волнение, отпила еще один глоток коньяка.

— Так что я знаю, откуда у тебя товар.

— И что ты ответил людям Аббаса?

— Что не видел тебя, но если увижу — обязательно сообщу. Хотя они, кажется, не очень поверили. В любом случае им нечего делать на моей территории. Я им это четко сказал.

— И что же ты хочешь делать? — поинтересовалась Лера как можно более безразличным тоном. — Сдать меня Аббасу? Кажется, это не в твоих интересах. Прежде чем убить, люди Аббаса допросят меня, и я сообщу им, кто похитил их товар. Конечно, ты можешь представить им мой хладный труп — покойники не разговаривают, — но вопрос с товаром все равно останется открытым.

— Нет, — Ласло отточенными движениями, сверкая перстнями на пальцах, насыпал себе еще одну дозу. — Я с Аббасом столкнулся несколько лет назад. .. Аббас сволочь, он кинул меня, и я ему еще отомщу! — Цыган скрипнул зубами, наклонился, снова шумно втянул порошок и продолжил:

— Я тебя не сдам. Ты мне нравишься, но не в этом дело. Гораздо важнее другое. Ты мне уже помогла и еще поможешь. Я хочу изменить правила игры.

И он рассказал ей о том мире, в который она попала.

На юге, в горных долинах Афганистана, в таджикских урочищах, цветут весной поля опиумного мака. Несказанная красота этих полей быстро сгорает на жарком южном солнце. Нищие полуголодные крестьяне, измотанные десятилетиями кровавых боев, возделывают эти страшные поля под охраной автоматчиков — детей таких же, как они, крестьян, поменявших мотыгу на АКМ и тяжелую судьбу крестьянина на короткую жизнь бандита.

Через афганскую границу почти непроходимыми горными тропами идут караваны с сырым опиумом, горной смолой, как называют его местные. Потом из Средней Азии — больше всего из Таджикистана — непрерывным потоком наркотики поступают в Россию и Украину. Дурь перевозят на самолетах и в машинах, особенно много на поездах. Поезд идет медленнее, чем самолет, но в нем гораздо больше потайных мест, где можно спрятать отраву. Наркотики прячут в тайниках между рамами, за трубами отопления, под обшивкой стен, под днищем вагонов.

Как ни странно, больше всего наркотиков приходит напрямую в столицы — в Москву и Петербург, и уже оттуда потоки разделяются: часть товара идет за границу, часть оседает в самих столицах, а часть возвращается в малые города России. Московские и питерские поставщики доставляют наркотики в так называемые «ямы» — перевалочные пункты, находящиеся в нескольких небольших городах, расположенных на пересечении транспортных магистралей, а уже оттуда ручейки отравы расползаются по всей стране.

Ураган чувств проносился у Леры в душе. Она попала в эпицентр наркобизнеса, она залезла в него по самое не хочу, попалась, как глупая муха в плотную цепкую паутину, и крышка с грохотом захлопнулась у нее над головой. Как могла, она старалась не показывать эмоций, понимая, что, если выдаст себя неосторожным жестом, покажет, что боится или в чем-то сомневается, — ей конец.

— Поэтому у нас товар дороже, чем в Москве и Питере, — тем временем пояснил Ласло. — А это неправильно! Мы должны перехватить поток, перевести его на себя! И то, что все поставки контролируют таджики и азеры, — тоже неправильно! С этим надо кончать! Наши ребята, лавари, есть повсюду, и мы можем наладить свою сеть. И ты нам в этом поможешь!

Он немного помолчал и продолжил:

— Я не спрашиваю, что у тебя было с Аббасом. Но я понимаю, что ты хотела бы ему отомстить. Так что у нас с тобой общие интересы. А то, что он тебя ищет, — это хорошо. Это очень хорошо! Крупную рыбу надо ловить на жирную наживку!

— Значит, ты хочешь сделать из меня наживку?

— Я хочу вместе с тобой разыграть те карты, которые сдала нам судьба. И у меня в рукаве найдется парочка козырей!

В это время открылась дверь, и вошел красивый цыган в черной шелковой рубашке, Лера уже видела его в «Марабу». Он бросил на стол большой полиэтиленовый пакет и вышел, повинуясь взгляду Ласло. Пакет раскрылся, из него вывалились пачки долларов.

Интуитивно она понимала: он не должен знать, что только волею случая, игрой судьбы ее закинуло в этот жуткий мир криминала, обмана и смерти.

— Это наши деньги! — Лера вскочила. — Что ты, сволочь, сделал с Митькой?

— Да ничего я с ним не сделал! — Ласло рассмеялся так весело и заразительно, что Лера даже удивилась, пока не вспомнила о двух дорожках кокаина. — Жив твой Митька, в гараже сидит. Скучный он парень, без полета фантазии! Тайник в батарее устроил! Да про это сейчас даже грудные дети знают!

«Значит, все зря, — подумала она, — все пропало. Этот цыганский клоун использует меня и сдаст Аббасу. Только полная дура может верить его слову».

— Что конкретно тебе от меня надо? — спросила она, взяв из пачки сигарету. Прикурить ей никто не дал, так что пришлось обслужить себя самой, благо руки уже не тряслись.

— Пока дело небольшое. Будешь деньги азеров отрабатывать, — усмехнулся Ласло, и ей захотелось броситься на него и сжать руками тонкую шею. Однако его хрупкость обманчива, вряд ли с ним можно справиться так просто. — Поедешь в Петербург, укажу тебе одного человечка, проведешь с ним предварительные переговоры…

— В Питер? — вскричала она. — Да ты с ума сошел! Меня же как раз там ищут! .

Про себя она добавила, что ищут ее не только люди Аббаса, а еще и милиция, потому что убитую Ритку, конечно, обнаружили и заинтересовались ее исчезнувшей соседкой по квартире.

— Вот и хорошо, что ищут, — ответил Ласло, — значит, будешь осторожнее…

— Но с чего ты вздумал мне доверять? А если я сбегу? — не унималась она.

— Не сбежишь, куда денешься без денег-то. Хахаля я твоего пока придержу, на всякий случай, хотя вижу: не больно ты его ценишь, бросишь, не задумываясь. А вот денежки — это заручка понадежнее… Подожди минутку… — он взял со стола пакет с деньгами, отделил несколько пачек и вышел с остальными.

Она с ненавистью поглядела ему вслед и, повинуясь мгновенному импульсу, поклялась себе отомстить этому коротышке за свой страх и за его подлость. Вдруг представится случай? Она подождет, главное — это терпение. И вера в себя. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

***

Дверь за цыганом захлопнулась. Лера сидела, раздумывая над его словами, как вдруг с другой стороны донесся едва слышный скрип. Она подняла голову и увидела, как медленно приоткрывается маленькая дверка сбоку от массивного шкафа.

Лера подобралась: она не ждала от нежданного гостя ничего хорошего.

Дверь раскрылась чуть пошире, и в комнату проскользнула смуглая невысокая девушка с черными, рассыпанными по спине волосами, в пестрой, усыпанной блестками юбке и майке с вышитой стразами надписью «Дольче и Габбано».

Сверкнув черными глазами, цыганка выбежала на середину комнаты, встала напротив Леры и прошипела:

— Отстань от него, поганка бледная!

— Ты это о ком? — холодно спросила Лера. — Кто ты вообще такая?

— Лучше отстань от него по-хорошему! — взвизгнула цыганка и подскочила к Лере. — Отстань от моего мужчины, если не хочешь, чтобы я тебе твои белые глаза выцарапала!

— Ты это серьезно? — спросила Лера, поднимаясь во весь рост и сверху вниз глядя на незваную гостью.

— Не понимаешь, да? — Цыганка отступила на шаг, запустила руку под юбку, и вдруг в ее руке появился узкий нож. — А это ты понимаешь? Я видела, как на тебя Ласло смотрел! А это что? — она гневно кивнула на пачки долларов, брошенные на столе.

— Да не нужен мне твой Ласло! — отмахнулась Лера от цыганки. — С чего ты взяла?

— У, жердь длинная! — Цыганка сплюнула сквозь зубы, пробормотала что-то на незнакомом языке и двинулась на соперницу, угрожающе размахивая ножом.

Лера отступила, так чтобы между ней и цыганкой оказался манерный журнальный стол, и огляделась в поисках средства самообороны. Под руку ей попался стул, она схватила его за спинку и попыталась выбить нож из рук цыганки. Та ловко увернулась, и стул полетел в стену, развалившись от удара на несколько кусков. Цыганка хрипло рассмеялась и снова перешла в наступление.

— Да что ты, как ненормальная, — пыталась урезонить ее Лера, уворачиваясь от ножа и отскакивая в дальний угол комнаты. — Говорят тебе — мне твой Ласло совершенно не нужен! Я таких маленьких мужиков в упор не вижу…

— Да, так я и поверила! — шипела цыганка, двигаясь кругами и пытаясь приблизиться к Лере на расстояние удара. — Маленькая пчела больно жалит! Что он в тебе нашел, рыба мороженая?

Лера пока успешно уходила от ударов благодаря своему высокому росту и хорошей физической форме, но чувствовала, что еще немного — и сумасшедшая девка достанет ее ножом. Тут на глаза ей попалась недопитая бутылка коньяка. Она схватила бутылку, примерилась и плеснула в лицо ревнивице. Та завизжала, схватилась руками за лицо и выронила нож. Лера наклонилась к оружию, но подвел высокий рост, цыганке было ближе, она уже проморгалась, оттолкнула Леру и прыгнула к ножу. Однако неловким движением задела его, и нож, блеснув в воздухе голубоватой сталью, отлетел под шкаф.

Цыганка выругалась, зашипела, как кошка, и двинулась на соперницу, выставив длинные красные ногти, как десять кровавых ножей.

— Сейчас я тебе всю рожу располосую! — пообещала она. — Такая ты никому не будешь нужна! Забудешь, как чужих мужчин отбивать…

Ты сначала достань до моей рожи-то… — процедила Лера, вспомнив виденную когда-то давно в кино сцену, перехватила бутылку за горлышко и разбила ее об угол стола. Сжимая в руке страшное оружие, она шагнула навстречу цыганке.

— Ну, режь! — выкрикнула цыганка, выпрямившись и откинув голову. — Режь меня! Все равно без него я не буду жить!

Глаза ее горели, как два угля, сквозь смуглую кожу скул проступали пятна лихорадочного румянца.

— Да запросто! — бросила Лера, перехватывая руку цыганки и толкая ее к стене, при этом бутылку она держала наготове.

— Убей меня сразу! — кричала цыганка, закусив нижнюю губу с такой силой, что по подбородку потекла тонкая струйка крови. — Лучше умереть быстро, чем смотреть, как мой мужчина уходит к такой бледной немочи, к такой ледяной рыбе!

— Жужа! — раздался вдруг за спиной цыганки резкий окрик. — Ты что себе позволяешь? А ну, убирайся к себе!

В дверях стоял Ласло. Его брови были сурово насуплены, но в глазах прятались насмешка и удовольствие. Ему явно нравились кипящие в комнате страсти.

— А ну, марш в свою комнату! — повторил он и угрожающе поднял свою трость.

— Бей меня! — вскрикнула цыганка, упав перед ним на колени. — Бей меня, как собаку! Я — твоя собака! Твоя вещь! Твоя — слышишь? А всех других зарежу, а если ножа не будет — отравлю, задушу, зубами загрызу! Бей меня, Лацеле, а лучше сразу убей! Умереть от твоей руки — что может быть лучше!

— Сказано тебе — пошла прочь! — Ласло рывком поднял девушку на ноги, шлепнул ее по заду и подтолкнул к двери.

— Запомни, — проговорила она, прежде чем выйти, и яростно сверкнула глазами, — если ты мне изменишь — всех убью! Тебя, ее и себя! Только ее — сначала, чтобы ты это видел!

«Дура какая», — подумала Лера, бросая битую бутылку на пол.

— Запомню, я все запомню! — Ласло вытолкал любовницу и захлопнул дверь, потом повернулся к Лере: — Вот какие наши цыганки! Страстные, горячие! Настоящий огонь!

— Я не цыганка, — проговорила Лера, отдышавшись и поправляя волосы, — думаю, ты успел это заметить.

— В этом-то все и дело, — Ласло стал серьезным и бросил на стол листок бумаги. — Прочти и запомни, что нужно сделать.

— Это что за место такое — «В-52»? — удивилась Лера.

— Это бар такой, — подсказал Ласло, — в Питере жила, а не знаешь.

— Некогда мне было по барам расхаживать, — огрызнулась она, — я девушка работающая…

Она вдруг вспомнила магазин, где работала, там, наверное, ее потеряли. Хотя нет, наверняка милиция уже приходила к ним, так что Лера спокойно может считать себя уволенной. Но Ласло не должен знать ничего из ее прошлой жизни.

— Мне деньги нужны на одежду, — сказала она, — в этот шикарный бар в моих обносках не пустят.

— Верно, — он подвинул к ней оставшиеся деньги, — это тебе на непредвиденные расходы. Машину могу дать, чистую, чтобы по поездам не трястись.

«По машине он меня и найдет, если что», — сообразила она.

— Сама понимаешь, никого из своих на такое дело послать не могу, — пояснил Ласло, — по ним сразу видно, что цыгане. А мне пока светиться не хочется. К утру все готово будет, отдыхай пока.

***

Пораскинув мыслями, она поняла, что самое умное, как ни странно, в этой ситуации было — сидеть в этом доме, у Ласло, не высовывая носу в город. Но Лера спохватилась, что у отчима осталась та бумага, что дал ей в свое время умирающий Затвор. Что бы там ни было, он так берег ее, не следует бросаться ценной вещью. Еще ей хотелось прихватить хоть парочку фотографий мамы и Женьки. И больше никогда не являться в этот дом и не видеть отчима.

Войдя в калитку, она поразилась непривычной тишине.

Не сразу она поняла, в чем дело.

Не лаял Султан.

Лера подошла к сараю, возле которого примостилась собачья будка, и увидела на земле то, что когда-то было косматым жизнерадостным псом. Теперь это больше напоминало груду грязного тряпья.

— Султан, что с тобой? — проговорила она, опускаясь на корточки.

Впрочем, с первого взгляда на собаку она поняла, что пес не услышит ее, не ответит, что делать что-то уже поздно. Султан не подавал никаких признаков жизни. Горло словно сжала ледяная удавка. Кругом смерть!

Она взлетела на крыльцо, ворвалась в дом и закричала с порога:

— Что случилось с Султаном?

— Сдох твой Султан! — огрызнулся отчим, опасливо взглянув на нее через плечо.

— Это ты его отравил! — выпалила она первое, что пришло в голову.

— Больно надо! — скривился он. — Что это ты выдумываешь! Сам, наверное, что-то сожрал…

Только сейчас она разглядела, что он приоделся — не в застиранной майке и тренировочных штанах, а в темных мятых брюках и клетчатой рубашке.

— У тебя что — гости? — спросила она подозрительно.

— Никого у меня нет, — ответил отчим слишком поспешно. — Какие еще гости? У меня никого не бывает…

«Это точно, — мысленно согласилась Лера, — с таким характером, как у него, гостей не приглашают… даже пьет в одиночку, старый сыч!»

— Ты, может, поесть хочешь? — предложил отчим.

Это было так неожиданно, что Лера не поверила своим ушам. Чтобы ее отчим предложил ее покормить?

Это было не только неожиданно, это было невероятно.

И очень подозрительно.

Мертвая собака, непривычный внешний вид отчима и, наконец, это предложение… что-то здесь было не так. Она вихрем ворвалась в свою «светелку», схватила бумаги, мамину фотку в рамочке и выскочила на кухню. Отчим при виде ее сделал попытку улыбнуться — оскалился, так что стали видны желтые от никотина корешки зубов.

— Я картошки сварил, — продолжал он соблазнять ее, — и тушенку открыл… положить тебе?

Голос отчима стал непривычно мягким, почти заискивающим, и он все время словно к чему-то прислушивался.

— Картошки, говоришь? — переспросила она. — Ну если картошки… А она горячая?

— Горячая, горячая! — обрадовался отчим. — Только что слил…

Он повернулся к плите, вытащил дымящийся чугунок.

Она поняла, что совсем недавно уже участвовала в чем-то похожем, это было дежа вю. Ну конечно — Лешик, суетливо бегающий по кухне и не смевший поднять на нее глаз, «яишенка», кружка дымящегося кофе и потом… Лера шагнула к отчиму, и в эту секунду боковым движением увидела какое-то движение возле ведущей в горницу двери. Она выхватила горячий чугунок и изо всей силы запустила его в направлении этого движения. Только после этого повернулась и увидела смуглого парня, который, матерясь, счищал с лица и шеи горячую картошку.

Лера метнулась к входной двери, по дороге схватила приготовленную к зиме вторую раму. По крыльцу навстречу ей поднимался второй азер, она с размаху надела раму ему на голову. Зазвенели бьющиеся стекла, лицо бандита покрылось порезами. Он вскрикнул, слепо качнулся ей навстречу, но Лера метнулась мимо, слетела с крыльца, скользнула к сараю. Вслед ей прогремел выстрел, но она уже была внутри. Здесь, за дровами, была одна плохо закрепленная доска. Она дернула ее в сторону, протиснулась в щель, мимолетно обрадовавшись, что не растолстела за прошедшие годы, и выскользнула на соседнюю улицу.

— Сволочь! — прошипела, имея в виду отчима. Шедший навстречу мужик с авоськой удивленно уставился, проговорил:

— Сама такая!

Отвечать было некогда. Лера метнулась мимо знакомого забора, юркнула в калитку. Во дворе женщина развешивала белье.

— Ты куда? — растерянно воскликнула хозяйка, увидев бегущую белобрысую девицу. — Стой, простыни перепачкаешь!

Лера поднырнула под веревку, наискосок промчалась через двор, вылетела в другие ворота. Теперь она оказалась на оживленной улице с несколько странным названием — улица МЮДа. Что такое этот МЮД и почему его именем назвали магистраль в древнем Владимире, Лера не знала, да ее это и не интересовало. Ее гораздо больше интересовало то, что рядом с тротуаром стояла свободная машина с шашечками. Дернув на себя дверь, она впрыгнула на сиденье и выкрикнула:

— Вперед!

Таксист, видно, был человек опытный и без лишних разговоров тронулся с места. Лера поймала себя на том, что, сидя с ним рядом, монотонно сыплет ругательствами.

***

Дорога от Владимира до Петербурга прошла без особых приключений. Лера гнала машину, выпивая бесчисленное количество кофе в придорожных кафешках, и только раз остановилась, чтобы поспать часа три — прямо в машине, на заднем дворе скромного отеля. Однако перед походом по поручению Ласло, нужно было привести себя в порядок и отдохнуть. Деться было некуда. Объявляться подругам она не хотела — мало ли кто сболтнет потом лишнее. И тут она вспомнила про Анну Сенько. «Помоги Аньке! — заклинал ее умирающий Затвор. — Поделись деньгами, иначе с того света тебя достану!»

Было бы чем делиться, подумала она со вздохом. Ласло бросил ей на расходы десять тысяч баксов, так что чем богаты, тем и рады. Она отдаст Анне половину, даже больше, а там посмотрим, как дела пойдут. За это попросит приюта дня на два, авось Анна не прогонит.

***

Тополевая улица, где проживала Анна Сенько, оказалась тихим коротким проездом в спальном районе на севере Петербурга. По улице почти не было движения, только старенькая «девятка» со знаком «У» старательно выписывала сложные фигуры — начинающий водитель с инструктором отрабатывал поворот в три приема. По сторонам проезда выстроились унылые бетонные дома.

Лера нашла дом номер десять, около первого подъезда копошилась молодая мама с коляской — она пыталась вкатить коляску в дверь, но пружина была слишком сильной, и дверь то и дело захлопывалась. Лера придержала дверь, помогла женщине втащить коляску к лифту, в дребезжащей кабине поднялась вместе с ней на третий этаж.

На площадке пахло гарью, потолок и стены были черны от копоти. Одна из дверей была совершенно обуглена. Женщина с коляской достала ключи, повернулась к Лере.

— А вы к кому?

— Да вот в шестую квартиру… к Анне… — настороженно ответила Лера, разглядывая обгорелую дверь и понимая, что нужно уходить. — А тут что — пожар был?

— А вы ей кто? — вместо ответа осведомилась женщина. На лице ее появилось подозрительное выражение.

— Так… знакомая…

— Знакомая? — женщина опустила руки и покачала головой. — Как же вы не знаете… Нету Анны.

— Сгорела? — тихо спросила Лера, уже зная ответ.

Ключи упали к ногам Леры, она подняла их и протянула женщине. Та, глядя все с большим подозрением, открыла свою дверь и вкатила коляску внутрь. Сама же осталась на площадке, придерживая дверь, и рассказала Лере про Анну.

Пожар начался глубокой ночью, несколько дней назад. Пока соседи проснулись, пока поняли, что происходит, пока вызвали пожарных, шестая квартира выгорела дотла.

— И Анна с сыном сгорели, — вспомнив недавние события, молодая мама шмыгнула носом, достала платок. — Прямо в кроватях их нашли, от дыма задохнулись. Видно, проводка была неисправная… а может, Анна курила в кровати и заснула… она правда много курила. А нам теперь так с копотью и жить, в жилконторе ремонт ни за что не сделают… или самим ремонтировать придется, за свой счет… видели, что на лестнице твориться? А вы к Анне по какому вопросу? Если насчет квартиры, то сами видите…

— У нее никого больше не осталось?

— Мужа у нее не было, мама умерла. Ходил тут какой-то тип, да только его не видно что-то…

В машине она закурила и задумалась.

Она опоздала и ничем не смогла помочь незнакомой Анне. Не смогла выполнить последнюю просьбу Затвора.

«Уж извини, Виктор, — мысленно сказала она, — что же ты с того света Анне своей не помог?»

Ни на секунду она не поверила в неисправную проводку или в непотушенную сигарету. Эти две смерти — тоже на совести Аббаса. Того самого Аббаса, который идет и по ее следу.

«Нехороший счет получается, — думала она, — три — два в их пользу. Ребенка еще убили, сволочи, он-то чем помешал?»

Круговорот событий и смертей все сильнее засасывал ее в свою черную бездонную воронку.

***

Однако ей нужно было действовать дальше и в первую очередь выполнить задание Ласло.

Прежде чем идти на встречу со связником, нужно было кардинально изменить внешность. Ведь люди Аббаса ищут высокую блондинку с бесцветными, как талая вода, глазами, а там, куда она идет, очень велика вероятность столкнуться с ними. Она чересчур приметна, и с этим нужно что-то делать. Изменить рост не в ее силах, а вот цвет волос и глаз — ничего нет проще.

Лера нашла по справочнику магазин театральных принадлежностей «Маска» и увидела целый отдел разнообразных париков. Примерив два черных — один с длинными прямыми волосами цвета воронова крыла, другой покороче и кудрявый — она решила, что это не совсем то, что нужно, и выбрала рыжий парик с волосами средней длины. В этом же магазине она купила набор гримерных принадлежностей.

С глазами было еще проще. Проходя по Невскому, Лера буквально наткнулась на рекламу:

«Только на этой неделе при покупке мягких контактных линз вы участвуете в розыгрыше романтического путешествия в Париж на двоих».

Романтическое путешествие в данный момент ее не очень интересовало, тем более на двоих, и где-то глубоко внутри проскользнула тоскливая мысль о том, как она одинока. Но она заставила себя не раскисать, а мягкие контактные линзы — это то, что нужно. Она выбрала линзы зеленого цвета, которые очень подходили к рыжему парику. Уединившись в туалете небольшой кофейни, нанесла на лицо темный тон из гримерного набора и придирчиво осмотрела себя в зеркале.

На нее смотрела довольно вульгарная рыжая девица с нахальными зелеными глазами, судя по цвету лица, только что вернувшаяся из Египта или просто регулярно посещающая солярий. В общем, грим был не очень профессиональный, но узнать ее было практически невозможно.

Она заглянула еще в пару магазинов, купила черную с красным кожаную курточку и коротенькие брючки, а также высокие сапоги без каблуков. При ее-то росте еще и каблуки — тогда точно каждая собака опознает! Критически обозрев себя в зеркало, она решила, что теперь можно отправляться на встречу.

Бар «В-52» оказался довольно стильным заведением. Белоснежные стены были искусно подсвечены спрятанными за колоннами зелеными светильниками, оттуда же, из-за колонн, лилась музыка в стиле «техно», хромированные стулья с белыми кожаными сиденьями и стеклянные столы наверняка были изготовлены на заказ. Стойка бара из блестящего серебристого металла, покрытая рядами зеленых пульсирующих лампочек, напоминала пульт космического корабля из голливудского фильма.

За стойкой колдовал бармен — красивый молодой парень с наголо выбритой головой, в белой кожаной куртке, отделанной сверкающими заклепками.

Лера вскарабкалась на высокий табурет, заказала легкий коктейль. Бармен окинул ее оценивающим взглядом и, судя по всему, поставил не самую высокую оценку. Он ловко смешал текилу с лаймовым соком и гренадином, бросил в бокал вишенку, пододвинул к ней и тут же утратил всякий интерес, увлеченно заговорив с лысым мужиком в дорогом черном костюме.

Лера уже собиралась вернуть внимание бармена, произнеся условную фразу, но что-то ее остановило. Шестое чувство, интуиция, врожденное чувство опасности — это можно было назвать как угодно, но только Лера отчетливо поняла, что бармен играет двойную игру. Он слишком нервничал, на бритом черепе выступили бисеринки пота, хотя кондиционер работал отлично, воздух в баре был свежим, с едва уловимым ароматом морского бриза. То и дело парень опасливо посматривал на входную дверь, а потом переводил взгляд на столик в самом темном углу бара, за которым сидели двое мужчин в потертых кожаных куртках.

Куртки на них были слишком дешевые для этого стильного бара, и вообще эти двое явно не вписывались в его оживленную атмосферу. Они сидели, ссутулившись, над двумя полупустыми стаканами, и время от времени вполголоса переговаривались. В общем, это были совершенно натуральные менты. Даже если бы на них была милицейская форма или на лбу стояли штампы «управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков», их принадлежность к органам не стала бы от этого более очевидной.

Лера потягивала коктейль и из-под полуопущенных ресниц оглядывала бар. Посетителей было еще немного, очевидно, наплыв публики ожидался позднее. Бармен по-прежнему разговаривал с лысым пижоном, то и дело оглядываясь на вход заведения. Сбоку от стойки была дверь, ведущая в служебные помещения, рядом — еще одна с понятными каждому буквами WC. Лера потянулась, соскользнула с высокого табурета и ленивой развинченной походкой направилась к этой двери.

За дверью оказались две кабинки из матового стекла, большая мраморная раковина и хромированная сушилка для рук. Под потолком два динамика пели по-итальянски что-то душещипательное. Подняв голову, Лера увидела рядом с динамиками закрытую на шпингалет форточку. Покосившись на дверь, она придвинула под форточку мусорное ведро, встала на него и открыла шпингалет. Теперь форточку можно было открыть в любой момент.

Она сама не знала, для чего делает это, видимо, снова сработало то самое шестое чувство, в последнее время работающее на износ и в прямом смысле спасающее ей жизнь. Пусть будет — запасной вариант всегда пригодится.

Вернувшись за стойку, достала из сумочки пудреницу и принялась придирчиво разглядывать собственный нос, словно он вызывал у нее какое-то беспокойство.

Входная дверь распахнулась, на пороге появился высокий плечистый мужчина с густыми, сросшимися на переносице бровями, придававшими его лицу мрачный, угрюмый вид. На секунду задержавшись в дверях, он окинул зал настороженным внимательным взглядом и направился к стойке бара. Усевшись на табурет, мужчина поставил локти на стойку и жестом подозвал бармена. Тот извинился перед своим собеседником и переместился к новому клиенту.

— Чем вас обрадовать? — осведомился бармен. Мужчина со сросшимися бровями придвинулся к бармену и негромко проговорил:

— Смешай мне водку с лимонным соком и добавь несколько капель ликера Кюрасао. Только несколько капель, понятно?

Лера замерла: это была та самая фраза, которую она должна была сказать бармену, тот самый пароль, который дал ей Ласло для связи с питерским поставщиком.

Бармен нервно потер руки и, вымученно улыбнувшись, произнес отзыв:

— Кюрасао, к сожалению, нет, если хотите, заменю его мараскином.

Лера, которая внимательно наблюдала за барменом, заметила, как мелко задрожали его руки и на лбу еще сильнее выступил пот. Она напрягла слух, чтобы не пропустить ни слова из разговора связника с клиентом. Однако бармен перешел на шепот, а придвигаться ближе было небезопасно. Впрочем, можно было и так догадаться, что он прошептал, потому что посетитель сполз с табурета и скрылся за дверью туалета.

В ту же секунду бармен нажал на какую-то кнопку под стойкой, и музыка в стиле «техно» замолкла, вместо нее зазвучал банальный рэп.

Это явно было условным сигналом, потому что двое мужчин в кожаных куртках тут же поднялись из-за стола и быстрым шагом направились к двери туалета.

Как только эта дверь закрылась за ними, Лера встала и пошла следом.

— Эй, девушка, вы куда? — окликнул ее бармен. — Вы же видели, там мужчины…

— Там столько народу, — развязно бросила она через плечо, заметив его испуганный, растерянный взгляд, — что еще один человек никому не помешает!

Толкнув дверь туалета, она увидела живописную сцену.

Один из ментов держал мужчину со сросшимися бровями на мушке, второй обшаривал его карманы. Услышав скрип двери, человек с пистолетом раздраженно покосился на Леру и рявкнул:

— А ну, пошла вон, если не хочешь неприятностей!

— Дамочка, вы бы правда проваливали отсюда, — поддержал его напарник, на секунду прервав обыск. — Видите, тут мужской туалет и мужские игры!

— Ой, извините! — протянула Лера, пятясь к двери, и открыла сумочку. — А вы здесь надолго? А то мне очень нужно…

— Сказали — проваливай! — прорычал человек с пистолетом.

Лера неловко повернула сумочку, и большая часть ее содержимого высыпалась на пол. Мент выругался и сделал шаг в сторону, опустив ствол пистолета. В ту же секунду Лера выпустила ему в лицо струю спрея для волос. Мент вскрикнул и схватился за глаза, а Лера резко распахнула стеклянную дверцу кабинки, так что удар пришелся менту в затылок. Он покачнулся и упал. Его напарник резко развернулся в сторону неожиданного врага и полез за пистолетом, но мужчина со сросшимися бровями не терял времени даром: он сцепил руки в замок и опустил их на голову противника. Тот охнул и повалился рядом с напарником.

— Быстрее, надо уходить! — выкрикнула Лера. Мужчина согласно кивнул и шагнул к двери.

— Не сюда! — остановила его Лера и, мигом передвинув мусорное ведро, распахнула форточку, подтянулась и ловко пролезла в нее. — Быстрее! — Она была уже на улице, нетерпеливо подпрыгивая от возбуждения.

Мужчина полез следом за ней, но из-за широких плеч и плотного телосложения протиснулся через форточку с большим трудом. Тем не менее не прошло и минуты, как они бежали по тихому переулку позади бара.

Мужчина добежал до угла и собрался свернуть.

— Стой! — окликнула его Лера. — Там наверняка засада!

— У меня там машина, — отмахнулся он, — не пешком же от ментов уматывать…

— Потом заберешь, моя машина здесь! — И Лера открыла дверцу «Тойоты», предусмотрительно оставленной на задах бара.

Мужчина взглянул на нее с непонятным выражением и сел на пассажирское место.

Только когда они уехали достаточно далеко от бара, он повернулся к Лере и проговорил:

— Ну-ка, припаркуйся здесь!

Лера послушно выполнила приказ и заглушила мотор, предвидя трудный разговор.

Мужчина еще больше нахмурил свои темные сросшиеся брови и засунул руку в боковой карман куртки, где отчетливо просматривался пистолет. А он ничего, промелькнуло быстро в голове, очень даже.

— А теперь объясни, что все это значит. Кто ты такая, откуда взялась такая ловкая и с какой стати стала мне помогать. Я, знаешь, уже не в том возрасте, когда верят в Деда Мороза, в подарки под елкой и в ангела-хранителя.

— Я тоже, как и ты, пришла на встречу не с Санта-Клаусом, а с Костиком, — терпеливо объяснила Лера. Она чувствовала, что с этим человеком не пройдут обычные выражения типа «Не твое дело!» и «Пошел ты подальше!» — Мне показалось, что с ним что-то не так, он трясся, как кролик перед поваром, и я решила подождать, поглядеть, как и что, а до времени не раскрываться. А тут ты подошел, назвал пароль, всю эту лабуду насчет водки с лимонным соком, ну и пошло-поехало…

— И откуда же ты такая умная? — подозрительно скривившись, продолжил мужчина.

— Владимирские мы, — Лера забавно изобразила деревенский акцент. — Люди мы простые и темные. .. А вообще-то, дядя, мог бы вместо всех этих вопросов-ответов спасибо девушке сказать… все-таки я тебя с крючка ментовского сняла!

— Владимирские? — недоверчиво переспросил мужчина. — Чего это тебя сюда занесло?

— Известно чего, путей ищем… — вздохнула Лера.

— Каких-таких путей?

— Ты дурака-то не строй, не поверю, — Лера решила показать характер. — Сам-то зачем к Костику наведывался? Чтобы с ментами чайку попить? Небось тоже дело было? Вот и меня один человек прислал поговорить с кем надо о делах.

— С каких это пор баб на дело посылают? — хмыкнул Лерин собеседник. — Что-то ты не очень на деловую похожа, больше на шлюшку смахиваешь!

— А ты как думал? Что к Костику в этот бар бухгалтера с портфелем пришлют? Так, мол, и так, давайте посчитаем… да прикинем, что тут у вас делается и нельзя ли прямой канал наладить. Ты вот протопал прямо, да и нарвался на засаду, а меня менты и не заподозрили…

— Сволочь Костик! — мужчина снова помрачнел. — Продался ментам, сука поганая!

— Может, не продался, — раздумчиво проговорила Лера, — может, они его чем-то прижали… у каждого человека есть свой предел! Ладно, если не хочешь сказать спасибо — черт с тобой, не больно-то и хотелось, но хоть как тебя зовут, скажешь, или так и будешь никто и звать никак?

— Николай, — хмуро представился мужчина.

Лера вдруг поняла, что очень хочет, чтобы он улыбнулся.

— Меня зови Лерой. Так что — будет у нас разговор по делу или так разбежимся?

— Поговорить можно, — Николай настороженно приглядывался к ней, глаза из-под насупленных бровей сверкали подозрением.

Она сняла парик и бросила его на заднее сиденье, ее длинные волосы рассыпались белым каскадом по плечам.

— Ух ты! — Он рассмеялся, и глубокая морщина на лбу разгладилась, он сразу помолодел. — Ну что ж, поговорим, может, что и выйдет…

***

После обеда в маленьком бистро Лера решила поразмыслить. Конечно, важнее всего как можно быстрее уехать из Питера. Пока ей везло, она не наткнулась на людей Аббаса, милиция не проверила у нее документов, даже в баре все обошлось. Нужно возвращаться во Владимир, отчитаться Ласло. Ей удалось нащупать кое-какие связи, Ласло будет доволен. Он защитит ее от азеров, отпустит Митьку, а там видно будет…

Но есть еще одно дело — тот самый листок бумаги, что дал ей Затвор. Она положила бумагу перед собой на стол и разгладила завернувшиеся концы. Рисунок карандашом, полустершийся на сгибах, рисовали наспех, то есть человек не то чтобы торопился, скорее всего, у него было мало сил. А возможно и времени, учитывая больницу. Вот именно, раз на бланке стоит лиловый штамп «Оредежская областная больница», то можно предположить, что рисовали в больнице. Не было у человека другой бумажки под рукой, взял что есть.

Она перевернула листок. Да это же бланк анализа крови! Лейкоциты, эритроциты, что-то там еще… Сверху штамп больницы, а даты нету. И там, где фамилия, тоже что-то написано, вернее процарапано, шариковая ручка писать перестала. Не то Ломов, не то Лаков… Лера осторожно перевернула бумагу и внимательно вгляделась в фиолетовые закорючки.

Деревья. Елочки. Так на картах лес изображают. Дорога, вернее тропинка. Потом две извилистые линии — не то ручей, а может, овраг. Потом три кружочка, непонятно что обозначают, потом пунктир и над ним цифра 25. Потом два маленьких квадратика, а за ними вроде бы домик, только почему-то с пушечкой. И слева от пушечки маленький едва заметный крестик.

И все. Ни надписей, ни еще каких обозначений, только наверху листа буква С. А справа — В. Ну, это ежу понятно, это обозначает Север и Восток, уж настолько-то Лера географию знает.

Значит, кто-то нарисовал чертежик для памяти. Потом взял и разорвал эту бумажку пополам. Не случайно разорвал, иначе Затвор покойный не стал бы бумажку ненужную хранить. Очень он за нее беспокоился, боялся, что его врагам достанется.

Значит, двое лежали в больнице, одному стало плохо, он испугался, что помрет, и, чтобы тайну в могилу не унести, сообщил своему соседу или тому, кто его навещал, что где-то в лесу спрятано нечто ценное. Большая ценность. Вот только зачем он эту карту пополам разорвал? Пока нет ответа.

Тот, кто нарисовал карту, после этого взял и умер. Потому что если бы не умер, он бы карту обратно забрал. Или груз тот добыл, он-то и без карты знал, как туда добраться. Но Затвор был уверен, что ценность лежит там и ждет. Никто ее не найдет, потому что хозяин умер. И Затвор считал себя хозяином. Только вот он тоже умер — в его бизнесе долго не живут. И теперь можно считать, что ценность эта — Лерина, Затвор ей ее завещал. Знать бы еще, что там за ценность и где она лежит. ..

Она узнает, обязательно эту историю раскопает, хотя бы в память о Затворе… Перед тем как уехать, она поедет в Оредежскую больницу и попробует кое-что разузнать.

***

Лера развернула на коленях карту области. Оредеж был небольшим кружочком восточнее Луги. Объехав центр Луги по второму разу, она выехала на мост и наконец увидела нужный указатель.

Дорога на Оредеж оказалась на редкость живописной, особенно сейчас, когда леса одевались золотом и багрянцем. Справа одно за другим промелькнули небольшие озера, пологий холм, поросший соснами, березовая роща.

Сколько вокруг красивого, и как люди умудряются все испоганить, включая свою собственную жизнь! Бросить бы все, поселиться в деревенском доме на берегу озера, любоваться на эту красоту…

Лера представила, как уныло здесь должно быть зимой, представила, как на умывальнике за ночь вырастают сосульки, а в туалет надо бежать через двор, и оставила эти глупые мысли. Такого ей и дома, во Владимире хватало. Кроме того, люди Аббаса и здесь ее найдут, да и Ласло вряд ли оставит в покое…

Леса кончились, дорога пробежала через пустые поля, вдалеке показалась водокачка. Машина переехала железную дорогу и оказалась на улице маленького провинциального городка.

Конечно, она и сама выросла не в столице, но Владимир — древний город, очень красивый, с собственным лицом, и даже домики окраины, с яркими наличниками и резными ставнями, очень нарядны. Здесь же главным украшением города служили здание вокзала, выкрашенное унылой грязно-желтой краской, да кирпичная коробка клуба, перед которой, как пятьдесят лет назад, возвышался памятник Ленину, покрытый серебрянкой, как кладбищенская оградка.

Вообще можно было подумать, что она попала в середину прошлого века. Единственной приметой нового времени была вывеска на хлипкой дощатой будочке: «Шаверма».

Лера припарковала машину возле клуба, вышла, чтобы размяться после дороги, огляделась по сторонам. В нескольких метрах от нее в пыли развалилась огромная косматая дворняга, еще одна подняла лапу на фонарный столб. Из-за угла вышли, переговариваясь, четыре цыганки разного возраста — от пятнадцати до шестидесяти лет. Впрочем, возможно, младшей было не пятнадцать, а десять, а старшей не шестьдесят, а меньше сорока. Они мели грязный тротуар цветастыми юбками и громко переругивались на незнакомом языке.

«И здесь от вас покоя нету»! — устало подумала Лера.

Она вспомнила Ласло и подумала, что у него наверняка и в этом захолустье есть родственники и информаторы и вполне возможно, что он по своему цыганскому телеграфу узнает о ее поездке в Оредеж.

— Эй, молодая-красивая, позолоти ручку! — завела свою песню старшая цыганка, приближаясь к Лере. — Все тебе расскажу, ничего не утаю! Что было и что будет, и что у тебя на сердце…

— Лучше скажи, где здесь больница!

Цыганка, не слушая ответа, уже завладела Лериной рукой и уставилась на нее. Вдруг на лице у нее появилось какое-то странное выражение. Она отпустила руку, попятилась и что-то торопливо сказала своим товаркам. Те явно перепугались, и вся троица, подобрав юбки, бросилась наутек. Гадалка еще раз бросила на Леру взгляд, в котором смешивались испуг и любопытство. Потом, очевидно приняв какое-то решение, она подошла совсем близко, так что Лера ощутила запах пота и еще чего-то дикого и пряного — степных трав, душистого табака, дальней дороги и снова схватила Леру за руку.

Лера попыталась вырвать руку и уйти, но цыганка держала сильно.

— Не спеши, — проговорила она не прежним резким голосом, а совсем по-другому — низко, рокочуще, — успеешь дело свое сделать, все успеешь. Ведь ты к нам по делу приехала? По важному, серьезному делу?

Лера промолчала, да старуха и не требовала ответа. Она уставилась на Лерину ладонь и качала головой, бормоча что-то на своем языке.

— Не хочешь ты мне ручку позолотить, да я и так скажу, — продолжала она, — хоть и не надо было… Опасно это… Непростая у тебя судьба, девушка, очень непростая… — она подняла на Леру выпуклые темно-карие яркие глаза. — Много испытаний тебе предстоит…

— Куда уж больше, — невольно усмехнулась Лера.

— Верно, было у тебя много горя, брат погиб страшной смертью, в мучениях и кошмарах, мать умерла… Ну она-то смерти не почувствовала, потому что давно умерла, как с сыном на кладбище простилась…

«Все верно, — думала Лера, — ах, Ласло, как все рассчитал! Везде у него свои, шагу без них не ступишь…»

— Ты свои глупые мысли оставь да меня послушай, — сурово сказала цыганка, — сердцем послушай! Кого хочешь спроси — тетя Зара зря болтать не станет. В испытаниях этих никто тебе не поможет, сама все преодолеешь. Человек со своей судьбой всегда один на один бьется, как наши парни-ромалы на ножах. Иди вперед, не оглядываясь, никого не слушай! Сила у тебя в душе есть такая, что горы свернешь! Большую власть иметь будешь, большие деньги! Да только не к этому ты стремишься и на этом не остановишься!

Что-то случилось с пыльной площадью, куда-то пропали унылая коробка клуба и ларек с надписью «Шаверма», горячий ветер пронес по дороге мелкий сор, старую газету, рваный полиэтиленовый пакет… Звуки исчезли, в ушах у Леры стоял ровный гул, и только видно было, как шевелятся губы цыганки. Вблизи Лера увидела, какая она на самом деле старая — седые космы, глубокие морщины на смуглом лице. И только глаза блестели молодо и ярко и как будто видели Леру насквозь.

— Только помни, — говорила старуха, и слова ее падали на Лерино сердце, минуя уши, — не сворачивай со своей дороги! Знаю, чего ты хочешь — отомстить за брата да за подругу, обидчиков своих наказать, а других, молодых да глупых, чьих-то братьев да сестер, спасти от смерти. Еще можно успеть, и ты успеешь! Ничего не бойся, всю судьбу твою вижу! Большая дорога перед тобой, но трудная! Мало счастья тебе выпало, а будет еще меньше!

С этими словами старуха резко отпустила Лерину руку. И тут же вернулись все звуки, и площадь встала на место, и мрачное здание клуба, и памятник вождю народов.

— Все-таки где здесь больница? — спросила Лера.

Цыганка круто развернулась и побрела прочь, не ответив.

— Не хотите говорить — и не надо… — пробормотала Лера и повторила вопрос, обратившись к озабоченной тетке с полной сумкой яблок.

— Больница? — переспросила та. — К матери, что ли, приехала? Молодец! Не забывай родителей! — Она обрадовалась ни с того ни с сего, щеки у нее весело зарумянились, словно яблоки в авоське. — Ты, дочка, сейчас иди до хозяйственного, там поверни налево, пройди мимо почты, там в переулок, увидишь пекарню, а за ней-то уже будет больница…

Поблагодарив тетку, Лера села в машину и поехала в указанном направлении.

Впереди, там, куда она ехала, по краю неба собирались тяжелые кудлатые тучи, точно груды мокрого войлока. Края этих войлочных туч были подсвечены мрачным, густо-желтым, как старый янтарь, светом спрятанного за ними солнца.

Лера невольно думала о словах старой цыганки.

Может быть, она и вправду видит своими карими глазами что-то недоступное остальным людям? Что-то скрытое за внешней суетной, бессмысленной жизнью, как этот янтарный свет скрыт за темными грозовыми тучами? И Леру действительно ждет большая и значительная судьба?

Она сама не знала, хочет ли такой судьбы. А чего она вообще хочет, вдруг спросила она себя.

Хотела она одного: выжить. И еще, если получится, отомстить за брата и за других таких же, как он, неразумных подростков, погибших из-за чьей-то алчности, погибших за чьи-то грязные деньги.

Но чтобы отомстить, ей и самой придется влезть в эту грязь по самые уши. Что она и сделала — в лучшем виде, забралась с руками и ногами в эту смрадную клоаку, и назад пути-дороги нет. Но она и без того знала — чистыми руками немного можно сделать. В памяти всплыли где-то услышанные или прочитанные слова: человек — это грязная река, чтобы принять его и остаться чистым, нужно быть огромным, как море…

Она отмахнулась от этих мыслей и сосредоточилась на дороге.

***

Оредежская больница и в лучшие времена вряд ли отличалась красотой и техническим совершенством, теперь же и вовсе пришла в запустение. Унылое трехэтажное здание из серых железобетонных блоков выцвело и покосилось, швы между блоками кое-где были замазаны черной смолой, кое-где зияли трещинами. Многие окна вместо стекол были закрыты досками или фанерой. Под одним из окон стоял сержант-сверхсрочник, вяло переговариваясь со свисающей из окна румяной девахой, физиономию которой украшал темно-лиловый синяк. Тощая трехцветная кошка жалась к водосточной трубе, хитро поглядывая вокруг.

Лера поставила машину перед входом в больницу и опасливо покосилась на ошивающихся поблизости подростков. Поманив одного из них, явно самого хулиганистого, она серьезно, как взрослому, сказала:

— Пацан, я вижу, ты тут самый серьезный…

— Ну?! — мальчишка приосанился.

— Заработать хочешь?

— Сколько?

— Хороший вопрос! Ты не спрашиваешь, что нужно делать?

— А что?

— Постеречь мою машину. Сам знаешь, люди всякие попадаются — могут покрышки проколоть, зеркала снять… так ты за ней пригляди, а я, если все будет в порядке, заплачу тебе сто рублей. Когда вернусь.

— Двести, — моментально отреагировал смышленый подросток, — а за сто тебе пускай Мурка машину стережет, — он махнул в сторону кошки.

— Далеко пойдешь! — одобрила Лера. — Ну ладно, так и быть, пусть будет двести.

За дверью не было никакой проходной, не сидела бдительная тетка на вахте, сразу начинался унылый длинный коридор, освещенный тусклыми допотопными плафонами, замазанными грязно-белой масляной краской. Света они давали мало, да еще и горели через один, видимо, в целях экономии. Лера наугад открыла какую-то обшарпанную дверь, там оказалась перевязочная — старенькая кушетка, обитая драной клеенкой, металлический шкафчик с отбитой стеклянной дверцей, полупустые бутыли с какими-то растворами…

Послышались шаркающие шаги, и появился дед в застиранной байковой пижаме. В одной руке он держал пакет кефира, другой прижимал к груди эмалированное судно. Не обратив на Леру ни малейшего внимания, дед прошествовал мимо и скрылся за дальней дверью. Лера шагнула за ним и обнаружила за дверью лестницу на второй этаж. На площадке перед окном дед, поставив оба предмета на подоконник, достал из кармана наполовину скуренную папиросу и шарил под подоконником, надо полагать, в поисках спичек. Лера поднесла ему зажигалку. Дед закурил в полном молчании.

Сверху донесся раздраженный крик и шум падающего ведра, потом ответный крик и звук льющейся воды. Дед засуетился, уронил окурок и горестно вздохнул. Лера протянула ему свою едва начатую пачку сигарет. Дед хмыкнул презрительно при виде разноцветного «Собрания», но взял сразу две сигареты. Потом подумал и взял еще две.

— Ты тут зачем? — строго спросил он. — К нам сюда такие крали не ходят.

— Мне бы узнать кое-что… — уклончиво ответила Лера.

— Это смотря чего узнать, — оживился дед. — Ежели про состояние больного, так это положено в справочном окошечке спрашивать, ежели оно имеется, а только в нашей больнице его отродясь не было, а другое чего посторонним личностям и вовсе знать не положено…

Лера как могла доступно объяснила въедливому деду, что дело у нее конфиденциальное, что не хочется ей встречаться с больничным начальством и что хорошо бы побеседовать с нужным человеком приватно.

— Иди к няньке Михалне, вон она полы моет, — дед поднял глаза к потолку, — только много денег ей не давай, такая пройда… даром не чихнет, судно вынести — и то платить приходится! Хорошо, я покуда сам своими ногами ходить могу…

Лера отдала ему оставшиеся сигареты и пошла наверх, где старуха в синем сатиновом халате возила шваброй по грязно-серому заплатанному линолеуму. От такой процедуры пол нисколько не становился чище, только разводы на нем проступали еще отчетливее.

— Чего надо? — спросила старуха неприветливо, при этом стал виден во рту желтый, едва ли не единственный зуб.

— Поговорить, — ответила Лера и невзначай показала старухе краешек пятисотрублевой бумажки. Хоть давешний дед и не одобрил бы такое количество денег, Лера здраво рассудила, что раз нахальному мальчишке только за то, чтобы машину не попортил, она дала двести рублей, то бабке за полезные сведения уж никак не меньше пятисот полагается. Был бы толк!

При виде денег старуха тут же просветлела лицом, потом настороженно оглянулась и шепнула Лере, чтобы шла на улицу и там ее маленько подождала, а она мигом, вот только тут управится. А здесь никак нельзя, поскольку Лизавета Пална уж больно сегодня с утра сердитая.

Старуха и верно управилась мигом. Лера вместо вопроса показала разорванный бланк больницы с той стороны, где была неразборчивая фамилия.

— Кто такой? Ломов? Лаков? Ломаков? Не помните такого больного?

— Ах вон что… — протянула нянька. — Вон кто тебя интересует… Опоздала ты, девонька, он уж когда помер… Уж сколько времени прошло…

— Значит, ничего не помните? Ну так я другого кого-нибудь поищу, — Лера сделала вид, что хочет убрать пятисотку обратно в кошелек, и старуха заторопилась.

— Не Ломов это вовсе, девонька, и никакой не Лохов, а Ломовой. Ломовой Алексей Прохорыч, вот. Память-то у меня хорошая! Дело это было уж с полгода тому, в апреле, как раз снег полностью сошел. Привезли его с огнестрельными ранениями в тяжелом состоянии. Жуткое дело! Ну, конечно, операцию сразу сделали, пули вынули. А только он все равно вскорости помер, сердце, видать, не выдержало. Или еще что, я уж не знаю. Но мужик крепкий был, доктор сказал, если бы столько крови не потерял, он бы его вытащил.

— А кто в него стрелял? — спросила Лера.

— Да кто же знает? — старуха отвела глаза. — Перестрелка была на шоссе, он троих уложил насмерть. Но и сам не выжил. Милиция, конечно, приезжала, а что толку, если все умерли? Свидетелей-то нету!

— Кто с ним в палате лежал?

— Да кто… — нянька помедлила, вспоминая. — Васька Шлыков лежал, наш, оредежский. Он в аварию попал на своем грузовике, ноги отнялись. А еще… мужик такой серьезный…

— Затворов, — решилась подсказать Лера.

— Точно! — расцвела нянька. — Был такой! Он со шпаной сцепился — машину, что ли, угнать хотели или так пошутить. Отбился он, конечно, только побили его сильно, он и попал к нам. А Ломовой этот… куда его девать-то? У нас реанимация на одного человека, там как раз Анна Семеновна из библиотеки помирала. Ну его и сунули к этим в палату. Он к утру умер, не приходя в сознание.

«А вот тут вы, бабушка, ошибаетесь, — подумала Лера, — пришел он в сознание и успел этим двоим рассказать все про ценную вещь, что спрятана в лесу. Оттого и разорвали они листок, чтобы ни один сам не смог до того места добраться, а только вместе…»

— Помер он, милиция тут покрутилась да и отбыла восвояси, — вспоминала старуха, не сводя настороженных глаз с купюры, — а тут наезжают на двух машинах таких больших, черных.

— Джипы, что ли?

Ну да. И давай спрашивать — как да что. Тех в палате пытали — не сказал ли чего тот-то перед смертью? Они говорят, нам чужие дела без надобности, мы вообще спали всю ночь, глаз не открывали! Похороны отгрохали богатые! Гроб красоты необыкновенной, из какого-то иностранного дерева, да еще позолоченный, цветов — целый магазин скупили. Мне за обмывание — тысячу рублей отвалили! — Старуха мечтательно зажмурилась.

— Больше ничего не было?

— Да что ж? Похоронили его, после Затворов этот из больницы выписался и уехал, а Васька Шлыков — тут живет, недалеко, куда он денется без ног-то?

— Никто про это больше не спрашивал?

— Были тут как-то какие-то черные, — старуха нахмурилась, — приехали, проперли прямо к главврачу, давай чего-то требовать, кричать. Да только наш главный — мужик солидный, авторитетный, его на простой крик не взять, сам кого хочешь переорет. Те и убрались ни с чем, поняли, что их не боится никто.

Покудахтав еще немного, бабка получила наконец вожделенную бумажку и ретировалась за ненадобностью.

***

Обойдя длинное приземистое здание пекарни, Лера увидела неказистый покосившийся домик под толевой крышей. В маленьком оконце виднелся горшок герани. Открыв калитку, она поднялась по крыльцу и постучала. Ей никто не ответил, но из-за угла домика донеслись какие-то неясные звуки. Спустившись с крыльца, она обошла дом и увидела под навесом что-то вроде мастерской. За низким верстаком сидел в инвалидном кресле грузный, заросший щетиной мужчина неопределенного возраста. Колени его были прикрыты байковым одеялом. Перед ним, сложив руки на животе, стояла деревенская тетка лет семидесяти.

— Ну вот, тетя Сима, готова твоя посудина, — мужчина протянул тетке кастрюльку и вытер руки тряпицей. — Только, смотри, не забывай ее на огне! Опять прогорит — починить не смогу! Новую будешь покупать. Небось с соседкой языками сцепилась, с Никитишной?

— Ой, милый! — тетка засмущалась. — Кино смотрела, про любовь, и забыла, что кастрюлька-то на огне… все ждала — поженятся они или нет… Спасибо тебе, касатик, как новая стала!

Она протянула мастеру сложенную бумажку, искоса взглянула на Перу и заторопилась.

— Ну, давайте, — проговорил мужчина, как только за теткой захлопнулась калитка.

— Что давать? — переспросила Лера.

— Ну я-то откуда знаю? Что у вас там сломалось? Радио, что ли? Сразу предупреждаю, эти… мобильники я не чиню, квалификация не позволяет!

— Да нет, у меня ничего не сломалось… я по другому делу…

— Корзинка, что ли, нужна? — хозяин неловко повернулся, показал на груду плетеных из ивняка корзин. — Выбирайте… маленькие по пятьдесят, большие по сто…

— Я что — похожа на грибника? — усмехнулась Лера.

— Не похожа, — кивнул хозяин, и в его глазах загорелся мрачный огонь. — Так чего тогда надо?

— Поговорить, — с нажимом ответила Лера.

Ах, поговорить? — повторил он, посерьезнев, и вдруг сбросил с колен прикрывавшее их потертое байковое одеяло. На коленях у него лежало охотничье ружье с отпиленным стволом — то, что раньше называли обрезом.

— А ну, вали отсюда! — тихо проговорил мужчина, приподняв ствол обреза, и на его скулах задвигались желваки. — Думаете, если паралитик — так и постоять за себя не смогу? Надо же — бабу прислали! Совсем меня за человека не считаете? Имей в виду — обрез у меня картечью заряжен, дыру оставляет, что калитка! Так и передай своим хозяевам — я пока что живой и только без ног, руки и голова имеются!

— От Затвора тебе привет! — поспешно проговорила Лера, не спуская глаз с обреза.

— Так я и поверил! — скривился мужчина, однако опустил свое страшное оружие. — Он бы, если хотел, сам пришел.

— Никуда уже Затвор не придет! Отбегался. Убили Затвора. А мне кое-что передал, о чем нам с тобой поговорить нужно.

— А с чего это я с тобой должен разговаривать? — процедил инвалид сквозь зубы. — И с какой радости должен вообще верить? Мало ли кто может на Затвора сослаться! Тем более сама же говоришь, что он помер… царство ему небесное! На покойника можно многое списать, он за себя не заступится!

— А вот это тебе ни о чем не говорит? — Лера вытащила сложенную пополам бумажку и показала ее мужчине обратной стороной, той, на которой виднелся больничный штамп.

Глаза инвалида заблестели, он потянулся за бумагой, но Лера моментально спрятала ее обратно и отступила.

— Ну что — убедился? — спросила она. — Надумал со мной поговорить?

— Поговорить — это можно, — отозвался он после секундного молчания. — Отчего же не поговорить… Только не на улице, само собой. Кто же о таких вещах на улице разговаривает! Зайдем в дом, там и чайку выпьем, и о делах наших потолкуем…

Мужчина напрягся, провернул колеса своего кресла и бойко покатил по утрамбованной дорожке вокруг дома. Перед крыльцом он остановился, как бы примериваясь.

— Помочь? — предложила Лера.

— Обойдусь, — отмахнулся он, — что же ты думаешь — я беспомощный какой?

Он ухватился за протянутую вдоль крыльца веревку, вкатил кресло на наклонную доску и в Два счета подъехал к двери.

Лера вошла вслед за ним в дом, вынула из сумки и поставила на стол предусмотрительно купленную бутылку.

— Убери! — помрачнел хозяин. — Чтобы я этого не видел!

— Что — совсем не пьешь? — удивилась Лера. — Я думала, захочешь Затвора помянуть…

— Мне только начать — остановиться трудно будет, — проворчал хозяин. — А если запью — кто мне поможет? Без ног, да пьяный — в момент сдохну! Нет, я Тоньке такой радости не доставлю!

— Кто это — Тонька?

Жена моя… бывшая. Как увидела, что со мной сталось — тут же сбежала. Говорила, к матери, а сама к Гришке Симягину перебралась, в Новый Почап. И всем соседкам трубить стала, что не потому меня бросила, что без ног, а потому, что пью. А я тогда правда запил, когда сказал мне доктор Илья Соломонович, что ходить никогда не буду. А потом подумал — неужели я ей такое удовольствие доставлю? Ну и завязал. .. Вот, бабкам починяю, что могу ложки-плошки, корзинки плету… а что мне еще остается?

Лера оглядела комнату.

Здесь было удивительно чисто для жилья одинокого мужчины, к тому же инвалида. Все вещи стояли на своих местах, стол был покрыт аккуратной клетчатой клеенкой, пол застелен домоткаными половиками.

Хозяин споро двигался по горнице, ловко управляя своим неповоротливым с виду креслом. Он поставил на газовую плитку чайник, вытащил из шкафчика банку крыжовенного варенья, синие чашки, накрыл на стол. Вдруг, когда Лера меньше всего этого ожидала, он резко развернул кресло, задвинув девушку в угол, и схватил ее за локоть. Руки инвалида оказались удивительно сильными и холодными. Он сжал Лерин локоть, словно клещами, и прошипел:

— Отдай бумагу, сучка! Отдай, а то придушу и закопаю у себя на огороде!

Лера вскрикнула скорее от неожиданности, чем от боли, но мгновенно собралась, схватила свободной рукой начавший шуметь чайник и плеснула в лицо инвалиду. Тот инстинктивно схватился за лицо, выпустив ее локоть. Лера изо всех сил оттолкнула кресло и отскочила к двери.

— Ты, дядя, не на ту нарвался! — проговорила она, отдышавшись. — Думаешь, если городская, так и постоять за себя не могу?

— У, падла! — довольно спокойно проговорил инвалид, вытирая лицо вафельным полотенцем. — Безногого обидеть ничего не стоит… Хорошо, что чайник еще не кипел!

— Как же, обидишь тебя! Тоже мне, сиротка! Кто меня только что обещал на огороде закопать?

— Я же не всерьез, — ухмыльнулся мужчина. — Так, попробовал припугнуть…

— По принципу — не прошло, и ладно? Ну-ну! Имей в виду, со мной такие штуки не проходят!

— Ну вот, считай, познакомились! — Инвалид повесил полотенце на гвоздик и заново наполнил чайник из огромной жестяной канистры в углу. — Больше не выливай, только газ зря жжем.

— Познакомились? — переспросила Лера. — А кстати, тебя Василием зовут?

— Точно, Шлыков Василий…

— А меня Лерой. Так что, Вася, давай без фокусов. Мы с тобой друг другу нужны. Ни я без тебя, ни ты без меня ничего не сможем найти. Не зря бумага пополам порвана. Кроме того, как ты со своими ногами неходячими один то место искать будешь?

— Так мне и Затвор говорил, — неохотно признался Василий. — Я его спервоначала-то ждал. Думал — объявится, найдем ту захоронку, и пойдет у меня другая жизнь… Может, и ноги мне починят! С большими деньгами-то все возможно!

— Ты ведь с ним в здешней больнице познакомился? Когда ноги потерял? Как это случилось?

Лера решила проверить нянькину память.

— Дорога скользкая была… — неохотно проговорил Василий. — А тут из-за поворота Сашка выехал на тракторе, я свернул, а машину занесло… ну и прямо в столб!

— Небось, еще и выпивши был?

— Самую малость, — признался Василий, разливая кипяток по чашкам. — Оклемался в палате, а ног-то и не чувствую… Все, подумал, отбегался Вася! Думал уж, лучше удавиться! К полотенцу уже приглядывался, как его скрутить да к спинке кровати пристроить. А Затвор на соседней койке лежал, он к тому времени уже на поправку шел. Понял по глазам, что худо мне, ну и налил… ему нянька приносила. Хороший он был мужик, понимающий. А достать и в больнице все можно, если деньги есть.

Я разом целую бутылку оприходовал, только тогда малость полегчало. Доктор, Илья Соломонович, как унюхал, очень разорялся. Ногами даже топал. Доктора-то, они разве что понимают? Сдохнешь, кричал! А мне в ту минуту, может, только и хотелось сдохнуть. На хрена, думаю, такая жизнь? Считай, полмужика от меня осталось!

— А с самим-то Затвором что было? Тоже, что ли, в аварию попал?

— А он тебе что — ничего не рассказывал? — подозрительно осведомился инвалид.

— А тебе самому что — очень приятно про ту аварию вспоминать?

— Твоя правда… он и мне не очень-то много говорил. Разборка у них была. Напоролся на узкой дорожке на старых дружков, с которыми чего-то за несколько лет до того не поделил. То ли он их кинул, то ли они его. Ну они и отделали Затвора по полной программе. Он, конечно, тоже не сидел да не ждал, монтировкой отмахался, а может, и еще чем посерьезнее. Однако в больницу попал.

— А третий в палате кто был? — спросила Лера и сделала глоток. Чай оказался на редкость вкусным, настоянным на каких-то травах. — Кто вам эту бумагу дал?

— Третий? — переспросил Василий. — Третий-то очень серьезный человек был, авторитетный. Ломовой Алексей Прохорович. Кличка его была Лом…

«Ну и память у той няньки! — поразилась Лера. — Свой гонорар она честно отработала!»

— С огнестрельным ранением он в ту больницу попал, — продолжил инвалид. — Поступил он, когда я уж на поправку пошел, на костылях ходить приноровился. Подстрелили его на дороге, неподалеку от Оредежа. Как привезли в палату, стонал очень страшно, да какие-то слова все выкрикивал. Кого-то убить грозился. Милиция приехала, говорит — перестрелка на шоссе, трое насмерть, их тоже, кстати, в больницу привезли, только прямо в морг. Лом этот, конечно, без сознания, так менты и уехали ни с чем, до утра, говорят, подождем. Старший их говорил — в Питер его надо, в специальную больницу, где охрана и все прочее, а доктор наш Илья Соломонович — только под вашу, говорит, ответственность, потому как не переживет он этой… как ее… транспортировки. Ну, наше какое дело, лишь бы они скорей ушли да угомонились. Уколола сестричка Лома чем-то, он вроде поуспокоился, в забытье впал. И я заснул, только под утро Затвор меня стал трясти. Сосед наш, говорит, помирает, и с нами напоследок говорить хочет, причем непременно с двумя. Ну, я очухался, к его койке перебрался. Гляжу — в сознании он, глаза блестят. Говорит только с трудом и видно, что не жилец, последние силы на исходе. И тут он нам такое рассказал… что спрятано у него в укромном месте на страшные деньги дури… наркотиков этих. И никто, кроме него, про тот тайник не знает, — Василий с размаху опустил чашку на блюдце, глаза его блестели. — То есть знали еще двое, так они уже ничего никому не расскажут, на том свете чертям уголек подбрасывают. Они этот груз втроем перевозили, да только чуть не попали в засаду, сдал их кто-то. Ну и спрятали они тогда его в укромном месте. И теперь из тех троих только он в живых остался. И, в общем, не хочет он, чтобы тот тайник достался его дружкам. Потому что они-то его и подстрелили. И ментам отдавать тоже не хочет, потому что знает — через ментов все равно тем же дружкам груз достанется. Потому как все менты давно купленные. А теперь он чувствует, что смерть совсем подступила, времени не осталось, самое большее — до утра доживет, и чтобы, значит, тайник не пропал, отдает он его нам с Затвором. А чтобы, говорит, все по-честному было, чтобы мы друг друга не кинули, он план нарисовал и пополам его порвал. Половина мне, а половина — Затвору. И дал нам эти бумажки…

— На анализе крови нарисованные! — вставила Лера.

— Точно, на анализе… И только вот что я думаю. Он прямо-то не сказал, а мне подумалось — не иначе, как сам он и замочил тех двоих, подельников своих, с кем груз прятал. И той ночью не случайно нам двоим с Затвором тайну открыл. Надеялся, что поубиваем мы друг друга из-за той бумаги. Такой это был человек… даже перед смертью хотел нас стравить! Только Затвор на эту приманку не купился, сказал — пополам, так пополам!

Василий помолчал немного и закончил:

— В общем, и правда к утру Лом умер. А Затвора на другой день выписали. Он, когда уходил, шепнул мне, что непременно вернется. Когда шум утихнет. Да вот, видишь, не получилось у него вернуться. Ты вместо него пришла.

***

Лера подъехала к воротам, посигналила. Калитка справа от ворот отворилась, вышел высокий бородатый цыган в рыжей кожаной куртке и низко надвинутой на глаза черной шляпе. В углу перекошенного рта торчала незажженная сигарета. Заглянув в машину, цыган ухмыльнулся, выдохнул смесь чеснока и перегара, оскалился, сверкнув золотым зубом, процедил, по блатному растягивая слова:

— Ну, с прие-ездом, беленькая! Ласло тебя ждет! И чем ты только его приворожила?

— Зубы по утрам чищу! — ответила Лера, отстранившись. — Ты никогда не пробовал? Очень интересное ощущение!

Цыган беззлобно расхохотался, распахнул ворота. Лера въехала во двор, поставила машину под навес.

Посреди двора пылал огромный костер, вокруг него сидели на скамьях и простых ящиках цыгане с кружками и гранеными стаканами. По кругу ходили бутылки водки и свежие караваи хлеба. Над костром жарилась целая свинья. Невысокий цыган лет сорока с золотой серьгой в ухе перебирал струны гитары, толстая тетка в цветастой шали, с густой щеточкой усов над верхней губой, низким глубоким голосом выводила:

… запрягу лоша-адку в сани, бурую, мохнатую…

Остальные подтягивали ей на разные голоса.

Лера поднялась на крыльцо.

В сенях ее встретил старый знакомый, Шандор — толстяк с блестящими выпуклыми глазами.

— Привет, беленькая! — проговорил он, шагнув навстречу. — У Ласло сейчас гость… подожди немножко! Это особенный гость, такой гость, с которым тебе лучше не встречаться!

— Ну ты ему скажи, Шандор, что я приехала, новости важные привезла…

Цыган кивнул, поправил шелковую рубашку и скрылся за дверью.

Лера огляделась.

Все здесь казалось ей таким провинциальным, допотопным, безнадежно устаревшим. Эта деревенская изба, отделанная внутри с дешевым цыганским шиком, золотые зубы и шелковые рубашки лаварей вызывали невольное раздражение.

«Мне не приходится выбирать, — подумала она, — но ничего, все это до поры до времени… Я перерасту их, подомну, они будут у меня на побегушках. .. Я начинаю входить во вкус, — вдруг заметила она про себя, — то ли еще будет?»

Вдруг распахнулась дверь — другая, не та, за которой скрылся Шандор, и в прихожую выскочила Жужа. Сверкая глазами, маленькая цыганка подскочила к Лере, зашипела, как раздраженная гадюка:

— Я тебе говорила, поганка бледная, чтобы ты на моей дороге не вставала? Чтобы ты к моему мужчине близко не подходила? Чтобы на глаза ему не показывалась?

— Да уймешься ты наконец? — огрызнулась Лера, отступив к двери. — Как ты меня достала!

— Я тебе все это говорила! — выпалила цыганка. — А ты меня не хотела слушать! Так умри же, рыба мороженая! — она выхватила нож и бросилась на мнимую соперницу. Лера отскочила, огляделась в поисках подручного орудия самообороны и, не найдя ничего подходящего, бросилась за дверь, куда перед тем скрылся Шандор. Цыганка, размахивая ножом, устремилась за ней.

Они оказались в знакомой, пышно обставленной комнате. В глубине ее, в двух низких кожаных креслах сидели Ласло-Клоун и толстый неопрятный мужчина с плоским нездоровым лицом, напоминающим коровье вымя. На низком столике между ними расположились керамические плошки с зеленью и закусками, блюда с горячими шашлыками, тарелки с копченой осетриной и нежной пармской ветчиной, бутылки с грузинскими винами и выдержанным армянским коньяком. На самом почетном месте стояли хрустальный графин и два тяжелых стакана, наполненных янтарной жидкостью. Шандор стоял посреди комнаты и что-то увлеченно говорил. Увидев вбежавших в комнату женщин, он обернулся и недовольно перекосился:

. — Ну куда вы лезете? Видите — мужчины разговаривают!

— Я ее убью! — выпалила Жужа и бросилась на Леру, угрожающе размахивая ножом. — Я ей сказала, чтобы держалась от тебя подальше!

Шандор, с неожиданной для такого толстяка ловкостью, шагнул ей навстречу, перехватил руку с ножом, вывернул кисть и отобрал оружие. Жужа вскрикнула от боли и прикусила губу.

— Ласло, — прошипела она в следующую секунду, — твою женщину бьют, а ты спокойно смотришь!

— Если надо будет, — ответил Ласло, — если надо будет, я тебя плеткой выпорю! Собачьей плеткой!

— Ты — можешь, ты не только побить, ты меня и убить можешь! — подхватила цыганка. — Ты — мой мужчина, мой хозяин! А посторонним не должен позволять!

— Распустил ты своих баб, — недовольно проворчал плосколицый мужчина. — Никакого порядка!

— Шандор, уведи ее! — распорядился Ласло. — Запри ее в спальне! Достала она меня! А ты, — он повернулся к Лере, — раз уж все равно вошла, оставайся! Выпей вина, закуси с дороги… ты ведь устала! Наши женщины с мужчинами за одним столом не сидят, но ты… ты совсем не такая!

— Все равно я эту селедку белоглазую зарежу! — выпалила из дверей Жужа, которую тащил прочь невозмутимый Шандор.

— Познакомься, — Ласло повернулся к своему плосколицему гостю, — это — Элеонора, толковая девка! В городе она человек новый, никого пока не знает…

Лера проглотила «Элеонору», не моргнув глазом. Ничего, она потерпит. Плосколицый скользнул взглядом по Лериному лицу, и она вздрогнула. В этом взгляде были скрытая угроза и совершенно явная неприязнь. Она почувствовала своим шестым чувством, что этот человек не просто опасен — он очень опасен.

— А это… — продолжил цыган, собираясь представить своего гостя, но тот оборвал его:

— Не надо подробностей! Меня зовут Павел, этого вполне достаточно. Даже больше чем достаточно.

И он мент, Ласло! — выпалила Лера неожиданно для самой себя. — У него это на лице написано метровыми буквами, как на вывеске казино «Олимпия»!

Мужчины дружно расхохотались.

— Конечно, мент, — подтвердил Ласло. — Он — наш человек, наш мент. Мы с ним вот так! — и цыган звучно сложил вместе ладони, — Правда, Павлик?

— Правда, — плоское лицо слегка смялось, как каучуковая маска, обозначив улыбку.

«Но это нисколько не помешает ему съесть тебя с потрохами, как только представится такая возможность», — подумала Лера, садясь в третье кресло и наливая в свободный бокал самую малость терпкого, темного киндзмараули.

— За нашу дружбу! — Ласло поднял тяжелый бокал.

— За дружбу! — подхватил Павел, и они чокнулись.

— Значит, Усти-на-Лабе, дом десять… — проговорил мент, одним глотком допив свой стакан. — На дворе трава, на траве дрова… Ну ладно, Клоун, засиделись мы с тобой, пойду я, пожалуй! Дело надо делать, сам знаешь!

За ним закрылась дверь, и Ласло повернулся к Лере:

— Ну рассказывай — как съездила?

— Ты еще спрашиваешь? — Лера окинула цыгана холодным взглядом, словно выплеснула на него ушат ледяной воды. — Ты послал меня в настоящий гадюшник! Костик продался ментам, — она выразительно взглянула на дверь, за которой исчез Павел, — у него в баре была засада! Хорошо, что я ее почуяла!

— Так что сбежать тебе удалось, — осклабился Ласло. — И нечего качать права, ты не на профсобрании, я тебе молоко за вредность не выпишу! Вот вина выпей, хорошее вино, может, тогда у тебя настроение исправится! А может, ты все же попала в засаду, и тебя выпустили в обмен на ценную информацию? — Глаза цыгана подозрительно заблестели. — Может, ты меня сдала?

— Я не только убежала, — Лера презрительно откинула голову и свысока поглядела на низкорослого цыгана, в глубоком кресле он казался почти лилипутом. — Я дождалась нужного человека и ему тоже помогла уйти! Так что Костик нам теперь без надобности, мы спокойно можем строить расклад напрямую!

— Молодец, девочка! — Ласло погладил ее по руке. — Я в тебя сразу поверил, и я не ошибся! Хочешь? — Он достал пакетик белого порошка, высыпал дорожку на крышку часов. — Ах, ну да, ты же не употребляешь! Молодец…

Цыган свернул стодолларовую купюру, шумно втянул порошок, и лицо его сразу порозовело, глаза чувственно прикрылись. — Ох, хорошо… Ну ладно, теперь рассказывай…

***

С легкой руки Леры криминальная жизнь старого города потекла по другому руслу.

Большая часть улицы Усти-на-Лабе, названной в честь словацкого города, побратима Владимира, застроена унылыми пятиэтажными домами, так называемыми хрущевками. Но дом номер десять представлял собой исключение. Впрочем, это было исключение не из приятных. Это был чудом уцелевший приземистый деревянный барак, в котором проживали люди, выкинутые судьбой на обочину жизни, — спившиеся, опустившиеся, потерявшие всякую цель.

Поздно вечером перед дверью десятого дома остановились двое парней в потертых кожаных куртках. Один из них громко постучал в дверь, второй стоял чуть позади, демонстративно держа руки в карманах и исподлобья поглядывая по сторонам.

На стук никто не отозвался, и поздний гость принялся молотить в дверь ногой.

— Вы что там — совсем озверели? — в приоткрывшееся окно выглянула опухшая, давно небритая физиономия. — А вот если я тебе сейчас по голове постучу — это тебе понравится?

— Уймись, мужик, — беззлобно отмахнулся парень. — Лучше открой нам, мы к Слесарю пришли!

— Не знаю я никакого слесаря, — поморщился обитатель барака. — Пришли, так заходите! У нас не заперто!

— Что, так никогда и не запираете? — недоверчиво переспросил гость. — Как же вы живете? В наше-то время!

— А у нас воровать нечего! — ухмыльнулся мужик. — У тебя вот нечего будет воровать — тоже запираться не будешь!

— Да тебя самого на органы украдут! — пообещал парень, отворяя дверь, которая действительно была не заперта.

— И-и, малый! — тяжело вздохнул местный житель. — У меня органы все до того от тяжелой жизни поношенные, что навряд ли кто на них позарится!

Двое парней двинулись по темному коридору, спотыкаясь о какие-то сундуки и ящики. Под ноги переднему попало ведро и, громыхая, покатилось вперед.

— Тише вы! — донеслось из-за ближайшей двери.

Парень дернул эту дверь на себя, увидел тесную комнату, сплошь застеленную грязными тюфяками, на которых вповалку валялись полуодетые люди, мужчины и женщины, кое-как прикрытые грязными лохмотьями. С ближайшего тюфяка на них смотрело существо с круглым распухшим лицом. Возможно, несколько лет назад это создание было женщиной.

— Выпить нету? — поинтересовалась она у вошедших. — А нет, так чего притащились? Дайте хоть поспать!

— Скажи, где Слесарь живет, и мы тут же уйдем! — пообещал один из парней.

— По левой стороне идите, третья дверь! — сообщила бывшая женщина и снова зарылась в свои лохмотья.

Парни двинулись дальше, стараясь не шуметь. Впрочем, это им плохо удавалось. Под ноги одному из них подвернулась кошка и с жутким воплем умчалась по коридору.

Наконец они поравнялись с третьей дверью, и тот, что шел первым, постучал в нее условным стуком — три удара, пауза и еще четыре.

Постучав, он на всякий случай тут же отступил в сторону и прижался к притолоке, на тот случай, если вместо ответа из-за двери прогремит выстрел. Его напарник застыл по другую сторону двери.

— Кого еще черт принес в такое время? — донесся из-за двери недовольный хриплый голос.

— Слесаря бы нам, — отозвался парень, невольно понизив голос, — мы от Керима…

— От Керима? — недоверчиво переспросили из-за двери. — Ну, ежели так, то ладно…

Заскрипели засовы, и дверь медленно приоткрылась.

В проем выглянул круглый настороженный глаз, и еще один — чуть ниже: круглый зрачок револьверного ствола.

— Ну я Слесарь, — проговорил человек за дверью. — А вы кто такие? Что-то я вас раньше не видал! А где Тофик с Равилем?

— Керим ребят на стрелку в Муром послал, а нас к тебе за товаром… велел сказать, что на следующий раз двойной груз возьмет.

— Двойной? Двойной — его еще приготовить надо… — проворчал Слесарь. — А слова какие Керим передавал?

— На столе, велел сказать, трава… — начал парень, но напарник дернул его за рукав и поправил:

— Не на столе, а на дворе трава, дурья голова! На дворе трава, а на траве дрова!

— Верно, — усмехнулся Слесарь, широко открывая дверь. — Только у меня на дворе трава давно не растет, химией сожженная! Ну заходите, пацаны, будьте как дома! — и он хрипло хохотнул собственной шутке, пропуская парней в комнату.

Внутри запах аммиака сделался просто невыносимым.

— Ты чего — до сортира дойти не можешь или сорок кошек тут держишь? — спросил один из парней, зажимая нос. — Ну и вонища! Хоть противогаз надевай!

— Ты чего, Витек, — усмехнулся его напарник, — никогда в химичке не был, где «лед» готовят? В химичке всегда так пахнет! У меня соседка была, бабуся — божий одуванчик, у нее четыре кошки жили, гадили почем зря, так раз к ней эти… менты из наркоконтроля вломились, из-за запаха подумали, что бабка на дому «лед» варит!

— Ты у меня дома про них не говори! — одернул его Слесарь. — Еще накличешь! Ладно, давайте дело делать. Бабки принесли?

— А как же, — парень похлопал себя по оттопыренному карману. — Все чин-чинарем, сколько договаривались!

Он немного притерпелся к жуткому запаху и оглядел комнату.

Здесь было так же грязно и бедно, как в первой комнате барака, куда они заходили, но обстановка была немного разнообразнее: кроме нескольких тюфяков имелся простой обеденный стол, застеленный газетами, платяной шкаф, а самое главное — стеллаж с химической посудой и еще один стол с металлической столешницей, на котором стояло несколько спиртовых горелок и бутылей с реактивами. В углу комнаты, на тюфяке, кто-то спал, с головой накрывшись рваным байковым одеялом.

— Кто это там у тебя? — поинтересовался парень.

— А тебе не все ли равно? — покосился на него хозяин комнаты. — Не суй нос не в свои дела! И вообще, пацан, что-то ты больно много разговариваешь, не к добру это!

— Правда, Витек, — поддержал Слесаря напарник, — что ты попусту базаришь? Мы пришли дело делать, а не баланду перетирать! Давай, что ли, Слесарь, свой товар!

Слесарь подошел к шкафу, покосился на гостей и открыл дверцу. Отодвинув в сторону висевшие в шкафу вещи, он наклонился и открыл потайную дверцу, скрытую в задней стенке шкафа.

— Вот… — бормотал он. — Вот «лед», а вот «винт»… сотня доз, как договаривались…

Он повернулся к покупателям, держа в руках два аккуратных свертка.

— Руки! — неожиданно рявкнул разговорчивый Витек, направив на Слесаря пистолет, неведомо как вдруг появившийся в его руке. — Ты арестован!

— Суки! — завопил хозяин, бросил в лицо парню оба свертка и бросился к окну.

— Не стреляй! — крикнул Витек напарнику и бросился за Слесарем. Тот плечом высадил окно и прыгнул в него, как в прорубь.

— Попался, козья морда! — послышался под окном еще один голос. — Ребята, порядок, мы его взяли!

Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, наполнившись содержанием и значительностью.

— Вот и ладушки, — Витек удовлетворенно потер руки. — Ну, Серега, давай опись составлять, все как положено… Наркотические вещества, оборудование для их производства, прекурсоры… Полный комплект вещдоков, можно оформлять двести двадцать восьмую статью…

— А этого будем брать? — Напарник кивнул в сторону спящего в углу человека.

— По крайней мере задержим вплоть до выяснения личности…

Неожиданно человек на тюфяке зашевелился, как будто понял, что говорят о нем, сбросил грязное одеяло и сел на тюфяке, уставившись на незнакомцев.

Точнее, не сел, а села, потому что это была женщина. Вернее, девчонка лет пятнадцати с грязным и опухшим, но все еще привлекательным личиком.

— Вы кто такие? — проговорила она хриплым спросонья голосом. — А Слесарь где?

— Нету твоего Слесаря, — отозвался Витек. — Загремит он под фанфары лет на пять как минимум!

— А как же я? — растерянно протянула девчонка, и вдруг ее лицо перекосило судорогой. — Дозу дайте! Дайте, гады, вы что, не видите — худо мне!

— Размечталась! — отмахнулся от нее Витек. — Щас мы тебе и дозу предоставим, и какаву с чаем! На что тебя Слесарь подсадил — на мету, что ли? На «лед»?

Дверь комнаты распахнулась, в нее ввели угрюмого Слесаря, следом торопливо вошли еще несколько человек, в которых с первого взгляда можно было узнать сотрудников милиции. Последними с виноватым и застенчивым видом вошли двое тихих заспанных алкоголиков, мужчина и женщина, обитатели соседней комнаты, приглашенные в качестве понятых.

Слесарь заметил сидящую на тюфяке девушку, и его лицо перекосилось:

— Ребенка-то отпустите! Это Леночка, племянница моя! Отпустите ее, она ничего не знает! Пожалейте ребенка!

— Племянница? — переспросил его Витек. — Да у тебя в каждой школе десять таких племянниц! Про жалость вспомнил? А когда на «лед» ее сажал — не жалел? Черта с два мы ее отпустим, она у нас главным свидетелем пойдет!

— Менты поганые! — с отвращением проговорила девчонка. — Видите же — человек мучается? Дайте дозу, иначе ничего не расскажу!

— Расскажешь, расскажешь! — раздался в дверях неприязненный голос. — Все расскажешь! Посидишь пару дней в камере и защебечешь, как птица-говорун!

В комнату вошел крупный, рыхлый мужчина в штатском, с нездоровым плоским лицом, похожим на коровье вымя. Двое парней вытянулись, узнав своего начальника.

— Ну что тут у нас, ребятки? — по-отечески взглянув на подчиненных, осведомился вошедший.

— Химичка в полный рост, — сообщил Витек и показал начальнику стеллаж с оборудованием и рабочий стол Слесаря. — Многостаночник: и «лед», и «винт» на дому делал…

— То есть, выражаясь по-научному, метамфетамин и первитин, — констатировал плосколицый. — Аммиаком пахнет… картина ясная! Двести двадцать восьмая в полный рост светится, часть первая! Незаконное изготовление и сбыт наркотических средств! Оформляйте в законном порядке! Понятые имеются?

— Да что вы такое говорите? — запричитал Слесарь. — При чем тут двести двадцать восьмая? Я туточки удобрения для комнатных растений изготовлял, без лицензии, правда… с использованием аммиачной селитры, оттого и запах! Запах, он, конечно, неприятный, но вреда особого нет, и соседи не возражали… — он кивнул на понятых, которые испуганно заморгали.

— Ну да, — усмехнулся плосколицый, — соседи у тебя ко всему привычные!

— А девушка у меня этим… ассистентом работала!

— Ага, это она, значит, удобрений нанюхалась, оттого у нее ломка начинается!

— За это я не отвечаю, сейчас молодежь знаете какая? За ними не уследишь!

— Ладно, Слесарь, кончай ваньку валять! Я тебе не стажер желторотый! Налицо химическое оборудование и прекурсоры, то есть вещества, используемые для незаконного изготовления наркотиков! Эфедрин — прекурсор первитина, аммиачная селитра — для метамфетамина… и готовый продукт тоже имеется, причем в достаточном количестве, чтобы тебе «особо крупное» припаять! И свидетель есть! — плосколицый кивнул на девушку, которую била крупная дрожь. — Так что ничего тебе, Слесарь, не светит! Кроме двести двадцать восьмой статьи… Сейчас мы у тебя обыск по полной программе проведем и будем оформлять… все по закону, понятые имеются!

Гражданин начальник! — проговорил Слесарь совсем другим тоном, вполголоса, обращаясь к плосколицему, — позвольте два слова наедине! Только вам… как на духу… как мужчина мужчине…

— У меня от подчиненных секретов нету! А впрочем ладно, если это тебе развяжет язык…

Он сделал глазами знак подчиненным, и они послушно отступили к дверям.

— Ну, что ты мне такое хотел сказать?

— Гражданин начальник, — торопливо зашептал Слесарь, — я ведь не какой-нибудь… я не сам по себе… я на Керима работаю, а у него все схвачено! Он человек с понятиями, отстегивает кому надо… так что тут какая-то ошибка вышла!

— Никакой ошибки! — неприязненно процедил плосколицый. — На Керима, говоришь? Вот ты на Керима мне и дашь показания! Тогда, может, минимальным сроком отделаешься…

— На Керима? — Слесарь побледнел. — Да гражданин начальник, я же тогда и двух дней не проживу!

— Спекся твой Керим, понятно? А сколько ты проживешь — этого вообще никто, кроме Бога, не знает!

***

В баре «Чинар» на улице Большой Московской было почти пусто. В дальнем от стойки углу сидели, негромко переговариваясь, трое мужчин среднего возраста, еще одна компания занимала стол в центре зала, оттуда то и дело доносились взрывы смеха. Бармен Вагиф готовил коктейли для молодой парочки, устроившейся за стойкой. Из динамиков доносился сладкий голос Фрэнка Синатры.

Двери заведения распахнулись, и в бар вошли двое парней в черных кожаных куртках, с мрачными и задиристыми лицами. И лица, и одежда у них были удивительно похожи, словно их изготовили по одному шаблону, только один на целую голову выше другого. Быстрым шагом они пересекли зал, остановились возле стойки.

— Эй ты, лысый, два пива! — потребовал один из вошедших, тот, что повыше.

— И музыку поставь повеселее, — добавил второй. — А то мне кажется, что я попал на чьи-то похороны.

— Парни, парни, полегче! Вы тут не одни! — Вагиф смерил задир надменным взглядом, передал клиентам заказанные коктейли, нацедил пиво в высокие бокалы. Парень пригубил пиво, сморщился и выплеснул его в лицо бармену:

— Ты что мне налил? Это же моча!

Вагиф отступил, вытер лицо платком, сквозь зубы проговорил несколько непонятных слов и добавил по-русски:

— А ну, проваливайте отсюда, если не хотите неприятностей!

— Это ты, макака черномазая, явно нарываешься! — отозвался хулиган и швырнул пустой бокал в батарею бутылок за спиной бармена. Бокал разлетелся на мелкие осколки.

Синатра проникновенно запел «Странников в ночи».

Молодая парочка, опасливо косясь на хулиганов, подхватила свои коктейли и перебралась за дальний столик.

Из двери с надписью «служебный вход» появился толстяк Реваз, совмещавший в баре обязанности уборщика и вышибалы. Переваливаясь и пыхтя, он двинулся к буйным посетителям.

— Кто это здесь бузит, Вагиф-джан? — деловито осведомился он у бармена. — Эти двое молокососов? Они, наверно, дверью ошиблись! Детский сад за углом… я им сейчас дорогу покажу…

— Это еще что за жирная свинья? — проговорил приземистый. — Они его на шашлыки откармливают?

Реваз побагровел и протянул руку, чтобы схватить наглеца за плечо, но тот ловко увернулся и пнул вышибалу ногой в живот. Толстяк заревел, как разъяренный бык, наклонился и бросился на обидчика, намереваясь стереть его в порошок.

Однако ярость сыграла с ним дурную шутку. Под ее воздействием он почти ослеп, и ловкий парень отступил в сторону, подставив ему ногу, а когда Реваз споткнулся, сильным толчком придал ему дополнительное ускорение. Толстяк охнул и отлетел к стене. Он приземлился на один из столов, стол под его тяжестью разлетелся на куски. Реваз стонал, держась за ушибленную голову, и ворочался на спине, безуспешно пытаясь подняться, как опрокинувшийся жук.

Второй громила схватил тяжелый металлический стул и швырнул его в кофейную машину. Внутри хромированного агрегата что-то заскрежетало, на стойку полилась струя кипятка.

Вагиф нагнулся, выхватил из-под стойки пистолет и закричал:

— А ну, выметайтесь отсюда, подонки! Или я вас сейчас свинцом нашпигую!

Однако события явно развивались не по его сценарию. Более высокий из двоих громил в один прыжок подскочил к стойке. В его руке появился нож. Он коротко взмахнул им и пригвоздил руку Вагифа к столешнице. Пистолет бармена отлетел в сторону и оказался прямо возле Реваза. Толстяк попытался схватить оружие, но приземистый громила шагнул в его сторону, выдернул из-под куртки длинную кожаную плетку и хлестнул вышибалу по руке. Реваз вскрикнул и отдернул руку, на которой мгновенно вспух багровый рубец.

Вагиф подвывал, в ужасе глядя на свою руку, приколотую к стойке, словно странное пятиногое насекомое. На висках и на лбу у него выступили капли пота.

Перепуганные посетители торопливо покидали бар, чтобы не попасть под чужую разборку.

— Пацаны, — проскулил бармен, — чего вам надо? Хотите забрать выручку?

— Хороший вопрос! — отозвался приземистый и повернулся к напарнику. — Скажем ему, чего нам надо?

— Подожди, — ответил второй, — здесь слишком шумно, боюсь, он нас не услышит!

Он подобрал пистолет Вагифа и выстрелил в музыкальную установку. Синатра замолчал. В баре наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Реваза.

— Я же с самого начала говорил, чтобы выключили эту музыку! — посетовал низкорослый. — Не зря говорят, если хочешь, чтобы что-то было сделано — сделай это сам.

— Пацаны, — проговорил бармен, — вы зашли не по адресу… нас прикрывает Керим… он настоящий хозяин этого бара… он вас из-под земли достанет!

— Из-под земли? — насмешливо переспросил высокий громила. — Вот разве что из-под земли!

Он приблизился к бармену, с интересом посмотрел на проткнутую ножом руку и проговорил:

— Спекся твой Керим, понятно? Так что никто тебя больше не прикрывает! Ты спрашивал, чего нам надо? Нам надо, чтобы ты выметался отсюда! Не только из этого бара, но и из этого города! А насчет выручки… пожалуй, твою выручку мы заберем!

***

Занятия в машиностроительном техникуме подходили к концу.

На ступеньках около главного корпуса, нетерпеливо поглядывая на часы, маячил высокий смуглый мужчина в длинном, дорогом кашемировом пальто.

К нему, затравленно оглядываясь по сторонам, подошла бледная девушка с больными, глубоко запавшими глазами, обведенными темными кругами. Остановившись в нескольких шагах от мужчины, она робко проговорила:

— Привет, Аслан!

Тот сделал вид, что только сейчас увидел девушку, и ответил, неприязненно оттопырив губу:

— Ну привет, привет! Ты никак мне должок принесла?

— Понимаешь, Аслан… — девица опустила глаза и облизала потрескавшиеся губы. — Мне родители должны прислать на этой неделе… честное слово…

— Значит, ты мои деньги не принесла, — констатировал мужчина. — А зачем же ты ко мне пришла? Думаешь, у меня есть время на пустые разговоры?

— Аслан, понимаешь, мне очень худо, — девушка подняла на него умоляющий взгляд, зябко передернула плечами, вытерла смятым платком выступивший на лбу пот. — Так худо…

— А я-то причем?

— Дай хоть одну дозу в долг! Ну только одну дозу, самый последний раз!

— Ты со мной за прошлые разы не рассчиталась, так?

— Так… — подтвердила девица безнадежным голосом.

— И снова просишь поверить тебе в долг?

— Прошу! Аслан, будь человеком!

— Я уже был человеком! Я тебя долго терпел! Я тебе несколько раз давал в долг, в память о старой дружбе! Но ты, я вижу, хорошего отношения не понимаешь, ты думаешь, я лох и меня можно без конца разводить!

— Аслан, я же сказала — на этой неделе! Самый крайний срок — в пятницу! Всего одну дозу! — девушка вытянула вперед тонкие руки, в ее взгляде читалась мольба.

— Я сказал — нет! Когда заплатишь старые долги — тогда приходи! А до того времени можешь забыть, как меня зовут!

— Аслан, — девушка подошла еще ближе и понизила голос, — Аслан, если дашь дозу, я сделаю все, что ты захочешь! Все, что только захочешь! Ты меня понимаешь?

— Я тебя отлично понимаю, — Аслан неприязненно взглянул на нее и отстранился. — Да только ты мне не нужна! Думаешь, мне интересно иметь дело с грязной наркоманкой?

— Я — грязная наркоманка? — вскрикнула девушка и покачнулась, как от удара. — Как ты смеешь?!

Она отступила на несколько шагов, закрыла лицо руками и проговорила:

— Может, ты и прав, я — грязная наркоманка, но ведь это ты меня сделал такой!

— Слушай, — Аслан поморщился. — Мне некогда слушать всю эту пургу! Вот что я подумал… раз уж ты мне предлагала трахнуться за дозу — поищи какого-нибудь лоха, который тебе за это заплатит. Заработаешь, и мне отдашь должок, а тогда — милости просим, я к твоим услугам! Хоть десять доз!

— Скотина! — бросила ему девушка и, покачиваясь и что-то бормоча себе под нос, побрела прочь.

Неподалеку от входа в техникум остановилась черная машина с тонированными стеклами, из нее вышли двое длинноволосых парней в кожаных куртках. Переглянувшись, они подошли к человеку на ступеньках.

— Привет, дорогой! — окликнул его один из подошедших. — Ты ждешь кого-то, или так просто гуляешь?

— А вам-то что? — недовольно осведомился тот. — Идите, куда шли! Я вам не мешаю, и вы мне не мешайте!

— Ах, дорогой, так ты здесь, выходит, не просто так стоишь? Ты здесь работаешь?

— Слушайте, ребята, вам что — делать нечего? — Мужчина снова нетерпеливо взглянул на часы. До звонка оставалось всего несколько минут, скоро из здания высыпет шумная толпа студентов, начнется самая горячая работа.

— А может, у нас как раз к тебе дело! — один из длинноволосых приблизился вплотную к собеседнику и понизил голос. — «Лед» достать можешь?

— «Лед»? — переспросил тот, тоже понизив голос и внимательно оглядывая парней. — Если деньги есть — все достать можно… хоть «лед», хоть «красотку», хоть герыча…

— Деньги — не проблема, — отмахнулся длинноволосый. — Только нам много нужно…

— Много — это сколько? — глаза дилера алчно загорелись.

— Сколько можешь достать, дорогой, все возьмем!

— Ну тогда пошли… — мужчина спустился с крыльца, озабоченно покосившись на двери техникума. Ради крупных покупателей приходилось пожертвовать сегодняшним сбытом у студентов.

— Товар-то у тебя стоящий? — уточнил один из парней, догоняя мужчину в пальто.

— Не беспокойся, товар — первый сорт! Сам бы пользовался, да деньги нужны! — и дилер рассмеялся собственной шутке.

Обойдя здание техникума, мужчина подошел к невзрачному подъезду и велел клиентам подождать.

— Пять минут подождите, хорошо? — сказал он длинноволосым и вошел в подъезд.

Закрыв за собой дверь, дилер поднялся на третий этаж, убедился, что никто за ним не следит, и открыл крышку распределительного щита. Здесь у него был устроен небольшой тайник, в котором хранились дневные запасы наркотиков, а также, на всякий случай, несколько упаковок одноразовых шприцев. Дилер аккуратно переложил содержимое тайника в спортивную сумку и хотел уже запереть щит и вернуться к клиентам, как вдруг услышал за спиной заинтересованный голос:

— Ох, как тут у тебя все запущено! Прямо склад городского аптекоуправления!

Дилер резко обернулся, вытаскивая из кармана пальто пистолет, но не успел воспользоваться оружием: длинноволосый парень, который оказался перед ним, резко взмахнул короткой кожаной плеткой, и пистолет выпал из руки и покатился вниз по ступенькам, где его подобрал второй «потенциальный клиент».

— Пацаны, — проговорил дилер, потирая руку, на которой уже вспухал багровый рубец, — пацаны, вы не знаете, что делаете! Вы ведь себе могилу роете, и очень глубокую! Я ведь не сам по себе, понятно? У меня крыша есть…

— Да уж догадываемся, — усмехнулся «клиент» с плеткой, — где уж тебе, ты до самостоятельности еще не дорос! И вряд ли теперь дорастешь…

— Меня Керим прикрывает! — сообщил дилер, прижимаясь спиной к холодной стене и с ужасом глядя, как длинноволосый достает из кармана длинный нож.

— Керим, говоришь? — переспросил тот. — Ой, как мы испугались! Прямо поджилки дрожат!

Он приблизился к дилеру, как будто собираясь что-то сообщить ему по секрету, и проговорил в самое ухо:

— Спекся твой Керим, понял? И ты вместе с ним тоже спекся, как яйцо на сковородке!

С этими словами он быстрым крестообразным движением распорол щеку дилера.

— Это тебе метка на память! Чтобы не забывал нашу встречу! Теперь, считай, ты тоже крещеный!

Вырвав из руки остолбеневшего от боли дилера сумку с наркотиками, длинноволосый пошел вниз по лестнице.

***

В центре Владимира, на Княгининской улице, неподалеку от старинного Княгинина монастыря, стоял красивый двухэтажный особняк в стиле ампир. Его желто-белые стены были недавно выкрашены, колонны и лепнина фасада отреставрированы, что говорило о хорошем материальном положении владельцев особняка.

В не столь давние советские времена Княгининская улица носила имя поэта-демократа Некрасова, а в желто-белом особняке размещался научно-исследовательский институт проблем международного рабочего движения.

Как нетрудно догадаться, теперь этот особняк уже не принадлежал упомянутому институту, не принадлежал он также музею, или городскому архиву, или отделу записи актов гражданского состояния. Однако он не принадлежал и коммерческому банку или крупной акционерной компании. Вообще очень трудно было понять, кому он принадлежит, потому что около него каждый вечер останавливались разные машины. Объединяло их только то, что все эти машины были дорогими и качественными и из этих машин торопливо выходили хорошо одетые обеспеченные мужчины средних лет. Выходили и поспешно скрывались в дверях особняка.

Однако, хотя никто толком не знал, что скрывается за желто-белыми стенами, обитательницы окрестных домов, приблизившиеся к пенсионному возрасту или уже перешагнувшие через него, проходя мимо ампирного особняка, непременно плевали в его сторону и вполголоса бормотали что-то вроде «срамота». После чего ускоряли шаг, чтобы не нарваться на какие-нибудь неприятности.

Этим вечером возле таинственного особняка, как обычно, было припарковано несколько дорогих иномарок, водители которых, дожидаясь своих хозяев, дремали, читали детективы или смотрели боевики по встроенным в панель автомобиля портативным телевизорам.

В десятом часу к особняку подкатил серебристый «Ягуар». Из него вышел невысокий мужчина лет сорока пяти с отчетливо наметившимся животиком, в котором многие жители Владимира могли бы узнать владельца мельничного комбината господина Васюгина, по совместительству депутата городского собрания. Могли бы узнать, если бы случайно оказались в это время возле того же самого особняка. Однако Княгининская улица была пустынна, а господин Васюгин очень быстро прошел отделявшие его от особняка метры и позвонил в золоченый звоночек.

Поскольку над дверью таинственного особняка была укреплена видеокамера, господина Васюгина моментально узнали и, не задавая никаких вопросов, впустили внутрь.

В дверях его с радушной улыбкой встречала холеная, ухоженная дама лет сорока на вид в длинном темно-зеленом платье с открытыми плечами. Шею дамы охватывало строгое, но эффектное жемчужное ожерелье, высокую прическу венчала небольшая диадема.

Можно было подумать, что дама — оперная дива или владелица крупного антикварного салона, но это было не так.

Даму эту звали Юлией Борисовной Барсуковой, и лет пятнадцать назад она делала карьеру по комсомольской линии. Когда стало ясно, что эта линия никуда ее не приведет, Юлия Борисовна не растерялась и бросилась в пучины бизнеса. При этом она весьма успешно использовала свои комсомольские связи, и к настоящему времени была владелицей таинственного особняка и еще более таинственного заведения, в этом особняке функционировавшего. Правда, поговаривали, что она — только фиктивная хозяйка, в действительности же особняк и заведение принадлежат кому-то другому, кто не хочет афишировать свое имя.

— Глебушка! — радушно приветствовала дама господина Васюгина. — Рада тебя видеть! Что так долго к нам не заезжал? Совсем нас забыл!

— Что ты, Юленька, — отвечал ей мучной король, — разве вас забудешь? Дела, понимаешь, дела!

— Дела — делами, — отвечала Юлия Борисовна, подхватив гостя под руку и ведя во внутренние покои, — но и себя, любимого, тоже никак нельзя забывать!

Перед ними распахнулись высокие двойные двери, и гость оказался в роскошно обставленной гостиной. Пожалуй, даже слишком роскошно. Чересчур много здесь было зеркал в пышных золоченых рамах, обитых шелком диванчиков на гнутых ножках, инкрустированных столиков и вычурных светильников.

Несколько выбивался из этой по-купечески роскошной обстановки красовавшийся в углу комнаты огромный аквариум, в котором медленно плавали большие задумчивые рыбы с коричневатой чешуей, покрытой ковровыми разводами.

В середине гостиной за белым роялем сидела юная блондинка в длинном вечернем платье и на вполне приличном уровне исполняла «Грезы любви» Листа.

Кроме этой пианистки в гостиной присутствовали еще несколько юных созданий в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет (по крайней мере, на вид), некоторые из которых были довольно необычно одеты, по крайней мере, их наряд не вполне соответствовал обстановке гостиной. Так, одна из девушек была в белом врачебном халате, и даже со стетоскопом на шее; другая была одета в строгий офисный костюм, и на носу у нее красовались очки в солидной роговой оправе; третья вообще была облачена в длинный и темный монашеский наряд с капюшоном. Были здесь и стюардесса в голубой летной форме с пилоткой, и бодрая немецкая крестьянка в платье с туго зашнурованным корсажем, и девушка в черной форме американского полицейского, и невеста в длинном платье из белоснежных кружев, с фатой, приколотой к волосам и маленьким нарядным букетиком. В общем, можно было подумать, что господин Васюгин попал на бал-маскарад.

Он поздоровался с девушками и, повернувшись к Юлии Борисовне, смущенно проговорил:

— Юлечка, а что — Дашенька уже занята?

— Что ты, Глебушка, как можно! Для тебя она всегда свободна! Сейчас я ее позову…

Дама вполголоса проговорила что-то в маленький телефончик, инкрустированный драгоценными камнями, и почти в ту же секунду из боковой двери выпорхнула пухленькая девушка в тщательно отутюженной пионерской форме с красным галстуком.

— Глеб Иванович! — радостно приветствовала она дорогого гостя. — Будьте готовы!

— Всегда готов, — отозвался господин Васюгин и обхватил «юную пионерку» за талию.

Однако они не успели уединиться, так как в эту самую минуту в гостиную вошел высокий немолодой мужчина во фраке и белых перчатках. Подойдя к Юлии Борисовне, он наклонился к ее уху и проговорил:

— Там какие-то двое ломятся… без приглашения.

— Так выставить их к чертовой матери, — ответила Юлия Борисовна, не переставая улыбаться. — И не понимаю, зачем по такой ерунде беспокоить меня… и наших гостей!

— Дело в том, — продолжил человек во фраке, — что они…

Продолжить свою фразу он не успел, потому что двери гостиной с грохотом распахнулись и в комнату, топая, как целая рота солдат, ввалились двое длинноволосых парней в кожаных куртках.

— В чем дело? — возмущенно проговорила Юлия Борисовна, обращаясь то ли к вошедшим, то ли к своему опростоволосившемуся служителю. — Я, кажется, ясно говорила…

— Мамаша, ты на старика не серчай, — ответил ей один из длинноволосых, — где ему с нами управиться? А вышибал твоих мы маленько поколотили, они там в прихожей лежат, потом уберешь их куда-нибудь… а может, сами уползут. Где ты только таких доходяг откопала? В туберкулезном диспансере, что ли?

Юлия Борисовна, — испуганно спросил господин Васюгин, прячась за спину «юной пионерки», — как это понимать? Что у вас происходит? Ведь вы всегда говорили мне, что в вашем заведении гарантируется полная безопасность и абсолютная конфиденциальность!

— Конечно, Глебушка, конечно! — залебезила хозяйка заведения. — Не беспокойся, я сию минуту все улажу! А тебе сегодня будет скидка пятьдесят процентов!

С этими словами она торопливо вытащила свой инкрустированный камушками телефончик и что-то в него прощебетала.

— Ну что, мамаша, поговорила? — Один из незваных гостей с наглой ухмылкой отобрал у Юлии Борисовны телефон и неожиданным движением забросил его в аквариум. Одна из рыб подплыла к странному предмету и уставилась на него, меланхолично разевая рот.

— Оградите меня! — верещал господин Васюгин, прячась за широкой спиной «юной пионерки». — Я ваш постоянный клиент… вы гарантировали безопасность и конфиденциальность… я рассчитывал тихо, по-семейному провести свободный вечер…

— Папик, ты мне определенно действуешь на нервы! — проговорила недовольная «пионерка», пытаясь стряхнуть его руки. — Я тебе что — холодильник на гарантии? Или стиральная машина?

— Глеб Иванович, не беспокойтесь, сейчас мы все урегулируем, — уверяла клиента перепуганная хозяйка, забившись в угол. — Сейчас приедут люди из компетентных органов и наведут порядок…

— Вы с ума сошли! — завизжал Васюгин. — Мне только органов не хватало! Я на работе не знаю, куда от них деваться!

***

Не волнуйтесь, это свои люди! — заверяла его Юлия Борисовна. — Хорошо прикормленные!

— Знаю я, какие они прикормленные! Вот рыбки у вас действительно прикормленные, а с ментами все сложнее… Как волка ни корми, он все в лес глядит!

— А ты, дядя, правда, не переживай, — неожиданно сочувственно проговорил один из длинноволосых хулиганов, — мамаша не в курсе, никто к ней не приедет!

— Как это не приедет? — испуганно вскрикнула хозяйка. — Ведь они обещали…

— Обещанного три года ждут! — усмехнулся длинноволосый и с довольным видом опрокинул аквариум.

Несчастные рыбы разлетелись по ковру и трепыхались, судорожно раскрывая жабры. Второй погромщик выбросил лезвие складного ножа и ловким движением вспорол обивку одного из диванов. Девицы, до сих пор удивленно наблюдавшие за происходящим, завизжали и устремились к дверям, натыкаясь друг на друга и усугубляя панику. «Учительница» отпихнула «стюардессу», та в отместку лягнула ее в коленку. Господин Васюгин, поняв, что помощи ждать неоткуда, оттолкнул «пионерку» и бросился к дверям, расталкивая служительниц древнейшей профессии. «Невеста» нечаянно наступила на край своего длинного платья, тонкое кружево треснуло, платье упало к ее ногам, и девица осталась в костюме Евы — если не считать венчальной фаты, букетика и туфель на высоком каблуке. Впрочем, она привыкла появляться на людях в таком наряде и нисколько не смутилась. Один из незваных гостей вечеринки оживился и как следует вытянул ее плеткой по гладкому розовому заду. «Невеста» взвизгнула и прошмыгнула в освободившуюся дверь.

Длинноволосые парни крушили все вокруг, время от времени обмениваясь короткими репликами по-цыгански.

Юлия Борисовна, всхлипывая, наблюдала за тем, как разрушается уютное гнездышко, которое она с такой любовью создавала несколько лет.

***

Во дворе трехэтажного деревянного многоквартирного, дома в 5-м Тупиковом проезде все было, как обычно, как всегда бывает в таких тихих, заросших бурьяном дворах: мальчишки на вытоптанном пятачке в упоении гоняли в футбол, поставив вместо ворот четыре ящика из-под пива; Марья Тихоновна из четвертой квартиры развешивала белье на веревке, закрепленной между двумя покосившимися кольями; в тихом углу среди лопухов два кота выясняли отношения — черный кот Зверьковых со второго этажа наступал на рыжего из мясного магазина, взъерошив шерсть на загривке и угрожающе подвывая, но рыжий не уступал, прижав уши и шипя, как масло на раскаленной сковороде. Только на ящиках возле подъезда вместо любопытных разговорчивых пенсионерок сидели бледные и молчаливые молодые люди, то и дело нервно поглядывающие на тропинку, ведущую к автобусной остановке.

Им было не до разговоров: они ждали бабу Груню. После преждевременной гибели в обычной криминальной разборке своего жильца Арика предприимчивая баба Груня взяла в свои натруженные руки наркоторговлю в микрорайоне и с тех пор вполне успешно вела этот опасный, но прибыльный бизнес.

Молодые люди оживились: в конце тропинки появилась приземистая пожилая женщина с большой хозяйственной сумкой и, по-утиному переваливаясь, направилась к подъезду.

Но в этот момент, когда счастливый миг, казалось, был уже близок, произошло нечто непредвиденное.

Из-за угла дома вышли двое хмурых длинноволосых парней в кожаных куртках и, засунув руки в карманы, двинулись наперерез бабе Груне.

Престарелая наркодилерша моментально почувствовала опасность. Она остановилась, окинула подозрительным взглядом приближающихся мужчин и стрельнула глазами в сторону подъезда. Добежать до него она уже не успевала, особенно если учесть разницу в возрасте и застарелый артрит. Да если бы даже и успела, вряд ли родные стены помогли бы ей в этот трудный момент.

— А что у тебя, бабка, в сумке? — осведомился один из парней, с угрожающим видом надвигаясь на старуху.

— Рыба, рыба для котика, — зачастила баба Груня, осторожно отступая по тропинке, — котик у меня балованный, кроме свежей рыбки ничего не жрет, паршивец…

— Ну-ка, бабуся, покажи, что у тебя за рыбка, — не отступал длинноволосый. — Мы с другом тоже рыбку любим… особенно такую, как у тебя! Жирную…

— Ребятки, ребятки! — баба Груня еще немного попятилась. — Вы тут, может, люди случайные и не знаете, что я кому надо отстегиваю и насчет меня все договорено… и насчет рыбки для котика, и насчет другого прочего…

— Нет, бабка, это ты тут человек случайный и не в курсе, что котик твой спекся и рыбки больше не покушает!

— Ой, ребятки, — бабка вдруг показала на что-то за спиной у парней, — да вы вот у него спросите, вот же он все насчет котика знает! И насчет всего остального!

Парни дружно обернулись. Они, конечно, знали о таком распространенном фокусе, но никак не ожидали, что на такое способна безобидная старая бабка.

Сзади, конечно, никого и ничего не было, кроме увлеченно дерущихся котов.

— Ты чего, бабка, дурить нас удумала! — раздраженно проговорил один из волосатиков, поворачиваясь к старухе и собираясь как следует ее отдубасить.

Но в ту секунду, пока они отвернулись, баба Груня успела дернуть на себя один из кольев, к которым крепилась бельевая веревка, и мокрые простыни Марьи Тихоновны, потеряв опору, пришли в движение и залепили лица длинноволосым злоумышленникам. Парни, никак не ожидавшие такого внезапного нападения и совершенно ослепшие, завертелись волчком, пытаясь высвободиться из простыней, отчего только больше в них запутались. Один из них случайно ткнул пудовым кулаком в глаз своего напарника, тот решил, что на него напали неизвестные враги, вытащил пистолет и принялся беспорядочно стрелять. Хотя стрелял он вслепую, один из выстрелов попал в цель, а именно — в плечо второго бойца невидимого фронта. Тот завопил от боли, и потасовка приобрела еще больший размах.

В общем, пока они сумели освободиться от злополучных простыней и разобраться в ситуации, бабы Груни и след простыл. Престарелая нарко-дилерша, несмотря на артрит и возраст, успела добежать до автобусной остановки и через двадцать минут была уже на городском вокзале. Она здраво рассудила, что наркобизнес становится слишком опасным для ее преклонного возраста, и первым же пригородным поездом отправилась в поселок Косые Бараки, где проживала ее одинокая племянница Лизавета. Там баба Груня надеялась переждать опасный период, занимаясь огородом и мелкими работами по дому. Деньги, заработанные нелегким и опасным трудом, остались лежать, спрятанные в надежном месте — в подвале того самого трехэтажного многоквартирного дома. Банкам и прочим коммерческим заведениям баба Груня, в силу возраста и врожденной осторожности, не доверяла. Хозяйственную сумку с ценным, хотя и весьма опасным товаром она тоже припрятала до более удобного случая в надежном месте — в дощатом сортире во дворе Лизаветиного дома.

***

Великий греческий полководец Александр Македонский брал в свою армию только тех людей, которые в гневе краснеют. Он считал, что на таких солдат можно положиться в бою. Те же, кто в гневе бледнеют, могут в самый неподходящий момент струсить.

Майора милиции Семицветова Александр взял бы в свои войска. Он в гневе краснел. Вот и сейчас Семицветов выслушал сообщение и побагровел, как астраханский помидор.

— Даю тебе ровно час, чтобы разобраться с этим бардаком! Иначе я с тобой сам разберусь! — рявкнул он в трубку и бросил ее на стол.

Дверь его кабинета медленно открылась, и вошел, уставившись себе под ноги, толстый неопрятный мужчина с лицом, напоминающим коровье вымя.

— Ни с кем ты не разберешься, — мрачно проговорил вошедший, не поднимая глаз.

— Паша, ты чего не стучишься? — проговорил Семицветов, невольно напрягшись. Он всегда невольно напрягался в присутствии этого человека, всегда ждал от него какой-нибудь подлянки. И еще — он всегда его побаивался, хотя, при всех своих недостатках, майор Семицветов вовсе не был трусом.

— Ни с кем ты больше не разберешься! — повторил Павел и поднял на майора мрачный взгляд.

— Ты чего это? — забормотал Семицветов, шаря руками по столу. — Ты это что — угрожаешь, или как?

— Или как, — Павел криво усмехнулся, пододвинул себе стул и сел напротив майора, — Керима сегодня арестовали.

— Как арестовали? — вскрикнул майор. — По чьему приказу?

— По моему.

— Через мою голову? Павлик, ты зарываешься!

— Это как посмотреть, — плоское лицо смялось, как резиновая маска, то ли в кривой усмешке, то ли в угрожающем оскале. — Вот погляди, какая интересная бумага.

Он бросил на стол перед Семицветовым несколько машинописных листков. Майор попытался прочесть, но никак не мог разобрать текста — строчки расплывались, буквы наползали друг на друга, как взбесившиеся муравьи. Он понимал только одно — произошло что-то непоправимое, Павел не посмел бы так себя вести, если бы не заручился очень сильной поддержкой…

— Не можешь прочитать? — осклабился плосколицый. — Стареешь, пора очки заказать! Ну ладно, так и быть, я тебе перескажу своими словами! Это протокол допроса двух жителей Азербайджана, задержанных на автобусном вокзале при попытке сбыта двухсот граммов героина. Эти азеры показали, что получили героин от майора милиции Семицветова с целью распространения…

— Врут, сволочи! — взвизгнул Семицветов и разорвал ненавистные листки. — Ты на кого замахнулся?

— Порвал? — с отеческой мягкостью проговорил Павел. — Полегчало? Могу еще дать, если тебе это поможет. У меня таких копий сколько хочешь! Я заранее десятка полтора напечатал — вдруг, думаю, тебе их порвать захочется!

— Ты что, — зашипел майор, пригнувшись к столу и уставившись на своего собеседника, — ты что, думаешь, этой макулатуре дадут ход? Думаешь, кому поверят — этим азерам или мне?

— Майор, а где наркотики, изъятые в марте при обыске наркопритона на улице диктора Левитана?

— Где положено! — рявкнул Семицветов, повышая голос. Он понемногу приходил в себя, сознавая, что за ним стоят серьезные люди и большие силы, которые не так-то легко переломить. — Где положено! В сейфе, на третьем этаже!

— Нету их там, — насмешливо возразил Павел. — Час назад провели выемку содержимого сейфа и не обнаружили наркотиков! А там, между прочим, четыре килограмма находилось! В качестве вещдоков по делу! Как ты это можешь объяснить?

— Что? Почему это я тебе должен что-то объяснять? Кто ты такой? Что ты себе позволяешь? Открыл сейф, не поставив меня в известность? С чьего разрешения? Я немедленно звоню в прокуратуру! — И майор снова потянул к себе телефонную трубку.

— Звони, звони, дорогой! — проговорил Павел и подпер кулаком щеку.

Вот теперь Семицветов по-настоящему испугался. Что значит это удивительное спокойствие? Он что — за спиной майора сговорился с прокурором?

— Николая Ивановича! — буркнул он в трубку, услышав голос секретарши.

— Николая Ивановича? — переспросила та каким-то странным голосом. — А кто его спрашивает?

— Семицветов! — прорычал майор. — И нечего вопросы задавать! Соединяй срочно!

— Никак не могу! — мстительным тоном ответила вредная девица. — Нету Николая Ивановича!

— Уехал, что ли? Когда будет?

— Никогда!

— Ты что такое несешь? — Семицветов снова побагровел. — Говори нормально — когда твой шеф вернется!

— Так вам нужен мой шеф? Это можно…

— Да ты что, издеваешься надо мной? Я же и просил!..

— Вы просили Николая Ивановича, а он больше здесь не работает! Могу вас соединить с новым прокурором…

Семицветов выпучил глаза, как вареный рак, и бросил трубку на стол, даже не нажав кнопку отбоя.

— Сняли? Николая Ивановича сняли?

Так точно, — усмехнулся Павел. — Надоело верхнему начальству, как вы с ним здесь азеров прикармливаете, вот и прислали нового человека! Так что кончилась, майор, твоя малина! Будешь писать объяснение по поводу пропавших вешдоков?

— А у меня что — есть выбор? — Семицветов поставил локти на стол и понурился. Майору показалось, что на его плечи обвалилось все давно требовавшее ремонта здание городского управления внутренних дел.

— Есть, — жизнерадостно сообщил Павел, как будто хотел сообщить Семицветову радостную новость, — начальник Муромского отдела на пенсию уходит. Пиши заявление, что хочешь перевестись на его место — и ни у кого не будет претензий!

Еще недавно майор Семицветов надеялся, что со временем переберется в Москву. Во всяком случае, его высокий покровитель, прокурор Николай Иванович, неоднократно делал ему такие намеки. Но теперь от него ускользал даже этот привычный кабинет в областном Владимире… майор вспомнил захолустный, провинциальный Муром, куда несколько раз заезжал с проверкой, и ему стало тошно.

Однако выбор ему оставили самый нерадостный. Муром — или тюрьма.

— Давай бумагу! — проговорил Семицветов, тяжело вздохнув.

На этот раз он побледнел.

***

— Ну что ж, — Ласло откинулся на спинку кресла и поглядел на нее блестящими от кокаина глазами, — я в тебе не ошибся. Умная девочка, сумела разобраться, что к чему в этом баре. Было у меня подозрение, что Костик продался, не то чтобы слухи ходили, а так, намеки…

Она опустила глаза, чтобы Ласло не увидел полыхнувшую в них ледяную ярость. Стало быть, он знал, что с Костиком дело нечисто. И послал ее туда на проверку. Если Костик ее сдаст, Ласло ничем не рискует. Она понятия не имеет, чем он занимается, если и захотела бы, ничего не рассказала бы ментам. А у них как раз накопилось к ней множество вопросов — про убитую Ритку, про Лешика… А скорей всего дело повернули бы так, что ее сдали бы людям Аббаса. Так что опять-таки Ласло совершенно ничем не рисковал.

Ее возвращение было для него приятным сюрпризом — еще и контакт нужный ему привезла. А он и не ждал…

— Молодец! — Ласло бросил перед ней на стол пачку долларов — из тех денег, что забрал он у них с Митькой. — Держи! Заработала!

И снова она опустила голову, чтобы не встречаться с ним глазами, и уставилась на причудливый рисунок красных и черных шашечек ковра под ногами. Ласло бы мог прочитать в ее взгляде сильнейшее желание его убить. Застрелить из пистолета или затянуть веревку на тонкой смуглой шее. Либо же просто задушить голыми руками. «Заработала», ну надо же! Жалкие десять тысяч из тех ста пятидесяти, что забрал у них Ласло после операции с героином.

Не поднимая глаз, она убрала деньги и только потом взглянула в лицо цыгану. Зря опасалась, он был возбужден и весел. Набрался кокаину под завязку. Небось сидит сейчас и думает, какой он умный — заставил тупую девчонку таскать каштаны из огня голыми руками, да еще и платит ей из ее же собственных денег. Этот гнусный клоун забрал себе и товар, и деньги.

— Поедешь снова в Питер, встретишься с этим Николаем, — серьезно сказал Ласло, — скажешь, что я могу взять сразу большую партию. И незачем везти товар в большой город, можно сразу сюда. У него же груз идет с юга, из Таджикистана. Так будет дешевле и спокойнее.

— А если он не согласится везти большую партию в незнакомое место? — спросила она, осторожно подбирая слова. — Потребует подробного описания маршрута, гарантий?

— Маршрут получишь. А насчет гарантий… Сама его уговори, пускай прикинет свою выгоду. Что смотришь? — крикнул вдруг Ласло. — Не нравлюсь?

— А тебе это важно? — усмехнулась она и легко перекинула ногу на ногу. — Тебе есть кому нравиться. .. — она кивнула на дверь.

Он удовлетворенно рассмеялся, вспомнив Жужу.

— Митьку мне дай с собой, — деловито продолжала Лера, — одной тяжело такую дорогу ломать. И опасно. И азеров приструни, в прошлый раз едва ушла от них.

Да, — он кивнул, — насчет азеров не беспокойся, им теперь не до тебя будет. Скоро вообще город от них очистим… Завтра за инструкциями зайдешь… — он встал, давая понять, что беседа закончена.

Она тоже встала с облегчением — ужасно противен был ей этот маленький хвастливый тип. Одно слово — Клоун! И эта комната с ее аляповатой мебелью и тяжелым невыносимым духом пустых обещаний, недосказанности и недоверия.

Хотелось поскорее уйти из этого дома с его пышной, как казалось цыганам, а на самом деле убогой роскошью, уйти от шумных, крикливых его обитателей куда-нибудь в тихое место, где играет негромкая приятная музыка, горит неяркий свет, где тонко вьется дымок сигареты, и никого нет рядом. Где никому ничего от нее не нужно. И ей никто не нужен. Никто.

Однако не тут-то было. Едва она вышла из комнаты, как вихрем налетела на нее маленькая цыганка с криком:

— Умри, проклятая!

В руке у нее был зажат нож, и метила она прямо Лере в сердце. Спасли хорошая реакция и высокий рост. Лера вовремя отскочила, и цыганка с размаху засадила ножом в дверь. Нож выпал у нее из рук, и пока она искала его на полу, Лера успела вырвать из рук молодого цыгана кожаную плетку.

— Ну все! — сказала она, глядя в упор сузившимися, светлыми от гнева глазами. — Ты мне надоела! Хочешь драки? Так ты ее получишь!

С этими словами она наотмашь хлестнула плеткой. Удары посыпались на Жужу — на голову, на плечи. Высыпали цыгане, встали в круг, выражая криками всяческое одобрение. На лицах было написано истинное наслаждение дракой.

Цыганка извернулась и, прикрывая лицо, чтобы не попали плеткой в глаз, приплясывала вокруг, выбирая момент, когда можно будет вонзить нож. Лера увидела ее бешеные глаза и поняла, что та убьет ее, если только достанет, убьет недрогнувшей рукой. Это не рисовка и не бравада, в глазах Жужи горела такая ненависть, что казалось, сейчас она перельется через край и пол задымится, как будто пролили серную кислоту. Цыганка визжала и ругалась, обзывая Леру мороженой щукой, бледной поганкой и полинявшей выдрой, Лера сражалась молча. Ярость не туманила голову, она была холодной. Лера двигалась осторожно, стараясь не поворачиваться к сопернице спиной. Ей помогали высокий рост и длинные руки да еще плетка — отличное оружие.

Молодой цыган, у которого Лера вырвала плетку, восхищенно присвистнул, отмечая меткий удар. На шее цыганки расплывалась багровая полоса, от боли она пришла в еще большее исступление. Пот заливал ей глаза, Лерино зрение, наоборот, обострилось, она видела все, что происходило сбоку и даже сзади. Вот показался Ласло и, вместо того чтобы приказать разнять дерущихся, стал наблюдать за схваткой с явным восхищением. Впрочем, Лере совсем не хотелось, чтобы их остановили. Ей хотелось избить в кровь эту черномазую дрянь, которая сама лезла на рожон и получила теперь все, что заслужила. Отомстить ей за все, что Лера пережила в последние дни, за свой страх, за паническое бегство в родной город, за предательство отчима, за подлость Ласло… Всю злобу, всю свою ненависть за то, что мир устроен так несправедливо, неправильно, нечестно, вкладывала она в каждый удар. Плетка мелькала в ее руках, Жужа визжала уже не от ненависти, а от боли. Лера была неутомима. Цыганка пыталась перехватить плетку в воздухе, но только поранила руку. Сообразив, что вплотную к сопернице ей не подойти, Жужа метнула нож издали. Лера успела уклониться, и нож врезался в плечо цыгана, который сегодня первым встретил Леру у входа. Привлеченный интересным зрелищем, он бросил свой пост, за что и поплатился. Цыган вскрикнул, все дружно ахнули, Жужа растерялась и замешкалась. Этого было достаточно, чтобы Лера подскочила и схватила цыганку за горло.

— Проси пощады!

— Никогда! — прохрипела та, глаза ее закатились. «Что я делаю? — пронеслось в голове у Леры.

Я же ее сейчас убью…»

Но если сейчас не постою за себя, в следующий раз она убьет меня, пронеслось в голове.

— Отпусти ее! — послышался сзади голос Ласло.

— Отвянь, — процедила она, не оглядываясь, — пускай сама попросит…

Цыгане орали что-то по-своему. Жужа внезапно сильно забрыкалась, Лера с размаху толкнула ее на пол. Падая, та зацепилась за Леру, та рванула цыганку за ворот, тонкая кофточка разорвалась. Лера пнула ногой поверженную противницу и прошипела:

— Лучше удавись в отхожем месте, потому что в следующий раз, если подойдешь, я тебя убью!

Цыгане шумели, Жужа рыдала от унижения. Внезапно она встала на колени и стала биться головой о стену, завывая. Потом упала и забилась в судорогах. Неизвестно откуда взялся толстый Шандор с полным ведром воды, он с размаху вылил ведро на цыганку. Та затихла, скорчившись на полу.

— Шоу закончилось, — буркнула Лера и пошла к выходу.

«Что за люди, — думала она, потирая ушибленную руку, — что за придурки, прости господи… ведь эта чокнутая запросто могла меня убить. И Ласло это видел. Но не сделал ничего, чтобы нас разнять. А ведь он поручил мне важное дело, ведь никто, кроме меня, не знает про Николая, он ни с кем другим не станет иметь дело… Этот клоун считает себя главным, но даже его собственная девка его не слушается. .. Странные люди, живут по своим законам, как же с ними работать…»

Она внезапно остановилась на ступеньках крыльца, всей грудью вдохнула осенний холодный воздух и поразилась собственным мыслям. Как же сильно она изменилась за последние дни, она не узнавала себя! Неужели она всерьез собирается работать под началом Ласло? Быть у него девочкой на побегушках и ждать, что в один прекрасный день у него что-то замкнет в мозгу после солидной порции кокаина и он сдаст ее ментам или людям Аббаса. Либо же эта ненормальная Жужа зарежет из-за угла… Веселенькое будущее!

Похудевший и небритый Митька ждал ее на улице.

— Азеры отчима твоего сильно побили за то, что тебя упустил, — сказал он вместо приветствия, — в больнице лежит.

Лера только дернула плечом, показывая, что ей эта новость безразлична.

Она сейчас не в силах брать на себя чужую боль, чем более этого недоноска в кальсонах, этого опустившегося алкаша, что погубил ее мать. Поделом ему.

Дома у Митьки она откинулась на спинку просиженного дивана и вытянула ноги, выпуская аккуратные колечки дыма. Митька вздыхал, обхватив голову руками.

Она обвела усталым взглядом Митькину комнату: старая мебель, выцветшие занавески на окнах, старый протертый палас на полу. Вдруг она поняла, что ей наплевать на все, главное — что он сейчас рядом.

— Натерпелся от цыган? — сочувственно спросила она, не зная, как начать важный разговор.

— Да не, не били, запугивали только. Если ты не вернешься, что они со мной сделают…

— Что ж за тебя твои не заступились? Ты ведь у них вроде не простой боец…

— Никто с цыганами связываться не хочет, — снова вздохнул Митька, — силу большую в последнее время взяли.

Лера поняла, что Митька тоже слегка прихвастнул, когда уверял, что он в своей бандитской группировке не последний человек, не рядовой боец и что с ним считаются. Как выяснилось, никому он особенно не нужен, никто не станет из-за него ссориться с влиятельными цыганами.

Очевидно, сидя у цыган, Митька тоже это понял, потому что слегка приуныл. Она протянула руку и погладила его затылок. Со спины иногда он напоминал ей того мальчишку, который впервые дотронулся до ее щеки зимой и воскликнул удивленно:

— Норка, на тебе снежинки не тают, ты как Снежная Королева!

Митька порывисто вздохнул и уткнулся ей в плечо, в ложбинку между плечом и шеей. Уже во взрослом состоянии он признался ей как-то, что когда они рядом, к нему снова возвращается то же самое, что было в восьмом классе. Она не поверила тогда, высмеяла даже, привела в пример всех его многочисленных девиц. Впрочем, ей все равно, сказала тогда она, с кем он будет, она уезжает и больше никогда в этот город не вернется.

Как выяснилось, она была неправа. Она вернулась в родной город, и Митька ей теперь очень нужен. А ведь вначале он помог ей просто по старой памяти, из хорошего отношения. Но вместо денег и благодарности получил сплошные неприятности.

— Митя, — сказала она, затушив сигарету, — ты прости меня за то, что так вышло. Я ведь не знала…

Да ты что… ты что… — он обхватил ее руками за шею и прижался сильнее, так что слова были едва слышны. — Разве я могу… я все равно рад, что мы увиделись…

И она вспомнила, как шутки ради она брякнула ему, что любит только белые цветы, и он оборвал у соседки тети Вали в саду все белые хризантемы. И получается, что Митька — это лучшее, что у нее было с мужиками, потому что после него никто уже ее не любил, а так просто, перепихнулись — разошлись. И Олег был в сущности такой же, только хитрее и денег побольше.

Она и сама никого не любила, впрочем, она и Митьку не любила, они того не стоят… Мама что-то бормотала о ее, Лерином, отце, как она его любила когда-то.

«Может, ты и отчима любишь?» — спросила тогда Лера.

И мама сразу смешалась и сказала, что Лере он отчим, а ей — муж, а это совсем другое дело.

Митька расстегнул пуговки на ее блузке, губы его от шеи спускались ниже, он шептал что-то и дышал тяжело, с присвистом.

Потом руки его бродили по ее телу, а она лежала, не шевелясь, рассматривала трещины на потолке и пыталась выбросить из головы все прочие мысли и сосредоточиться на любви. Митька ей нравился, его прикосновения не противны, но отключиться от зловещей действительности она не могла. Что делать? — этот извечный вопрос стоял перед ней, и ответ на него надо было искать долго и упорно.

— Где ты? — Митька оторвался от нее и заглянул в глаза. — Ты не здесь, где-то далеко…

И она очнулась от тяжких мыслей, обняла его за шею, засмеялась, чмокнула в ухо. Он закрутил головой, чтобы избавиться от звона, тоже засмеялся и стал похож на того мальчишку, с легкой руки которого все стали звать ее Снежной Королевой. И тогда на нее внезапно нахлынула нежность.

Не было музыки, не было уютной комнаты, была Митькина не слишком чистая квартира, где они были только вдвоем — он и она, тусклый свет старой люстры под потолком, продавленный диван. Однако это было то единственное место на земле, где сейчас она могла быть относительно спокойна. Мужчина рядом желал ее и, хотелось так думать, защищал, если бы кто-то пытался причинить ей вред. Сумел бы защитить — это совсем другой вопрос, и она не стала его ставить перед собой.

Когда все было кончено и Митька лениво посапывал рядом с ней, она все для себя решила. Раз она влезла в это дело, пасовать она не собирается. Не в ее характере, да и выбора у нее другого все равно нет. Она поедет в то место, где лежит спрятанный Ломом груз. Она возьмет с собой Василия Шлыкова с парализованными ногами, чтобы тот показал ей дорогу, и Митьку, чтобы помогал. Прежде всего надо отыскать то место и убедиться, что Лом не соврал перед смертью. А уж потом она станет думать, что делать с наркотиками. Она найдет способ их реализовать, она так организует дело, что большой куш достанется ей. Вернее, они поделят его на троих — она, Шлыков и Митька. И никаких азеров, цыган и прочей шушеры, с этими она и двух слов не скажет. В противном случае ее ждет только смерть. Рано или поздно ее достанет либо цыганский нож, либо пуля. Она уж постарается сделать так, чтобы этого не случилось.

Она не хотела начинать такую жизнь, судьба распорядилась за нее, когда подсунула ей на ночной дороге покойного Затвора. Придется играть по ее правилам. Но до поры до времени. Настанет такой день, когда она сама будет диктовать всем, как жить и что делать. И пусть только попробуют ее не послушать!

Так она утешала себя под тихое Митькино сопение, понимая уже, что ждет ее впереди тяжелый и трудный путь. Как в картах — дальняя дорога, только хорошо бы, чтобы хлопоты не оказались фальшивыми и в конце этой дороги не ожидал ее казенный дом.

***

— Ну? — недовольно спросил Митька. — Это, что ли, место?

— Вроде сюда… — неуверенно ответила Лера.

В самый последний момент она что-то засомневалась. Николай назначил встречу в кабаке под названием «Айсберг» и сказал, что будет ждать ее там подряд три дня с шести до семи вечера. Она велела Митьке только довезти ее до места, а самому исчезнуть и не болтаться на виду. Ни к чему Николаю знать, что она рассказала о месте встречи постороннему человеку. Митька, однако, подчиняться не спешил. Он деловито запер машину и сделал шаг к дверям «Айсберга». Лера ничего не сказала, но он почувствовал ее настроение и оглянулся.

— А если там тебя никто не ждет? — агрессивно начал он. — А если засада, как в прошлый раз?

— Сделай так, чтобы я тебя долго искала… — процедила она, глядя в упор ледяными глазами.

Она вовсе не хотела скандалить, просто знала, что никакого разговора не получится, если Николай заметит болтающегося поблизости подозрительного парня.

Митька сел в машину и уехал, не взглянув на нее — обиделся. Лера только вздохнула, вынула пудреницу и быстро подвела помадой губы. Огляделась и только потом толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Назвать помещение, куда она вошла, «кабаком», мог только человек, полностью лишенный воображения. Кафе «Айсберг» вполне оправдывало свое название. Стойка была сделана то ли из толстого стекла, то ли из прозрачной пластмассы, похожей на голубой арктический лед. Стены облицованы просвечивающими искрящимися панелями бледно-голубого цвета, пол чуть темнее. Столики и стулья тоже из голубоватой прозрачной пластмассы. По углам зала красовались прозрачные скульптуры, казалось, созданные из ледяных глыб и даже излучавшие холодное голубоватое сияние. У посетителей создавалось впечатление, что они находятся внутри большого айсберга.

Лера окинула взглядом зал, отметила белый рояль, стоящий на возвышении, небольшую круглую площадку для танцев и в дальнем конце — столик, за которым сидел Николай. Она пошла к нему — высокая, с распущенными по плечам очень светлыми волосами и бледным лицом, такая уместная в этом заведении, будто и впрямь Снежная королева в своих владениях.

— Вот и я, — она улыбнулась одними губами. — Заждался?

Он никак не поддержал ее игривый тон, не улыбнулся в ответ, даже бровью не повел. Только слегка кивнул и приподнял бокал с пивом. Она отметила, что с прошлой встречи он несколько изменился — не то чтобы помягчел, но густые насупленные брови не выглядели сейчас так сурово. Николай был чисто выбрит, пахнул приличным одеколоном и одет нейтрально, но недешево. То есть вполне соответствовал этому дорогому заведению. Что кафе «Айсберг» дорогое, можно было сообразить, не заглядывая в меню, — в зале было слишком мало народу, и официантка возникла возле столика сразу же, едва Лера успела сесть. Девица была под стать заведению — очень светлая блондинка (разумеется, крашеная), почти без макияжа. Здесь из официанток пытались изобразить Снегурочек, но до Леры им всем было далеко.

— Я думала, здесь только мороженое подают, — протянула Лера, разглядывая меню.

Заказывай! — распорядился Николай, и она сразу уловила, что он вовсе не жаждет угощать ее ужином, просто не хочет выделяться, привлекать к себе внимание. Если они будут сидеть целый вечер за пустым столом, увлеченные серьезным разговором, их обязательно запомнят.

— Не думала, что ты любишь такие заведения, — сказала она, заказав для начала ледяную «Маргариту».

— Здесь тихо, — коротко ответил он, — шантрапа всякая не ходит — дорого. Можно спокойно поговорить.

— Перехожу к делу, — сказала Лера, отхлебнув из своего бокала терпкую горьковатую жидкость, крошеный лед приятно охладил горло. — Ласло возьмет для начала, может, и не слишком много — килограммов пятьдесят. Но та цена, что ты предлагаешь, — это слишком дорого. Тридцать кусков за килограмм — это почти розница. Как бы нам договориться и к обоюдному согласию снизить цену?

— Не могу, — Николай помотал головой, — цена же не с потолка берется. Надо же учитывать все накладные расходы.

— Ты мне про цены не рассказывай, я два года в магазине отработала!

— То магазин, а то — серьезное дело! Вот смотри: я за партию должен заплатить, так?

— Да вот, кстати, Ласло интересовался, откуда товар? — перебила Лера. — Из Афгана или от таджиков?

— Да ему-то какая разница! У меня свои поставщики, и я про них на каждом углу не болтаю. Я же в ваши дела не лезу? Товар хороший, в этом пусть не сомневается. Конечно, сертификат качества я ему не предоставлю, но на месте может посмотреть и даже попробовать, перед тем как платить. Ты слушай. Потом, когда они в горах с лошадей своих сырец перегрузят, нужно его дальше везти? Нужно. Теперь это моя забота. Значит, транспорт, охрана, все такое прочее — все за мой счет. Дальше: переработка. Тоже денег стоит, и немалых. Кроме того, лабораторию защищать нужно. Через границу везти — там таможня прямо звери! Каждому дай, каждого подмажь, прямо как сорока-ворона! А уж у нас-то, в России, когда везешь, из-за каждого куста на тебя выскакивают: давай деньги!

— Угу, скажи еще, что себе в убыток работаешь! — Лера прищурилась и лизнула соленый край бокала.

— Не скажу, — Николай еще больше сдвинул брови, — но и цену не снижу.

— А если… маршрут поменять? — осторожно спросила Лера. — Если тебе товар везти сразу к нам в глубинку, минуя Петербург? На дороге сэкономишь, на транспортных расходах, на взятках, опять же риск меньше…

Он надолго замолчал, уставившись тяжелым взглядом в свой бокал. Молчание было физически тяжелым, она ощущала, как исходят от Николая волны недовольства и угрозы. Своим обостренным чутьем она поняла, что разговора у них не получилось и что в лучшем случае Николай сейчас встанет и уйдет, чтобы исчезнуть из ее поля зрения навсегда. И тогда ее ждет очень неприятное объяснение с Ласло. И в результате этого объяснения она может недосчитаться кое-каких частей тела. Впрочем, потом ей будет уже все равно, в каком виде ее похоронят. И все это в лучшем случае.

В худшем же случае она вообще из этого «Айсберга», конечно, выйдет, но далеко не уйдет. Конечно, Николай тут один и сам он марать руки об нее не станет. Верного помощника у него тут, может быть, нету, но наверняка есть связи и деньги, чтобы нанять кого-нибудь, кто сделает так, чтобы она больше не ходила по улицам, не дышала, а самое главное — никому не смогла рассказать, кто такой Николай, рассказать, чем он занимается и описать его внешность.

Что она сделала не так? Николай встретил ее если не с радостью, то спокойно. Если бы он ей не верил, он бы не назначил встречу. И вдруг все пошло наперекосяк.

Мысли проносились в голове со скоростью курьерского поезда. Что делать? Как выбраться из создавшейся опасной ситуации? Он перестал ей доверять, скорее всего, он и раньше не доверял, а только присматривался. Когда же она предложила поменять маршрут, он забеспокоился. Нужно что-то делать, иначе он встанет и уйдет, бросив ей, что разговор у них не получился.

Однако, вместо того чтобы суетиться и с жаром убеждать Николая в своих самых наилучших намерениях, она продолжала сидеть, неторопливо потягивая «Маргариту», и следила только, чтобы рука, держащая бокал, не дрожала.

Молчание повисло над столом так надолго, что официантка забеспокоилась и взглядом спросила у Леры, все ли в порядке. Лера едва заметно качнула головой — не подходи, мол, все в порядке, сами пока справляемся…

Чутье подсказывало ей помалкивать, пускай он сам все решит, ее слова все равно не будут иметь никакого значения.

Наконец Николай поднял глаза и уставился на нее. Она не дрогнула и не отвела своего взгляда, смотрела глаза в глаза, спокойно, не дергаясь. Просто как женщина, ожидающая решения мужчины.

— Все думал, с чего это ты тогда в том сортире мне стала помогать, — проговорил он размеренно и тяжело, как будто гвозди забивал. Гвозди в крышку ее гроба.

— И что надумал? — снова ей удалось задать вопрос совершенно спокойно, голос не дрогнул.

— Сам не знаю, что и думать, — неожиданно признался он, — сначала тебе поверил.

— А потом?

Вот теперь она действительно испугалась. Но сверхчеловеческим усилием воли сдержалась, только спрятала руки под стол. Хотелось что-то мять в руках, крутить, ломать пальцы…

Что она рассказала ему о себе в прошлый раз? В волнении она не помнила. Главное — это твердо держаться той же версии. Она из Владимира, работает на цыган-лаварей. Ласло ищет новых путей получения товара и послал ее проверить контакт. Она вычислила Костика, а потом увидела Николая и попыталась ему помочь. Ей это удалось.

— Может, ты думаешь, я на ментов работаю? — с вызовом спросила она и даже отодвинула бокал с «Маргаритой» подальше от себя, прищурилась. — Специально к тебе в доверие вошла, чтобы канал отследить?

— Это вряд ли, — усмехнулся он, — я, пока тут три дня ошивался, кое-что выяснил. По городу слухи ходят, будто какая-то девка — каланча пожарная, волосы белые длинные — поперла у черных чемодан героина. И сумела уйти. Ее ищут, но пока безрезультатно. Опять же менты имеют претензии, поскольку наследила та девка изрядно — убийства три за ней числится. А может, и больше.

— Вроде бы большой город, — сказала Лера, медленно вытягивая из смятой пачки очередную сигарету, — а сарафанное радио работает, как в деревне…

— Приметная ты очень, — ответил Николай, — опасно в таком виде по городу расхаживать.

— Сам же говорил — они сюда не ходят, — усмехнулась Лера.

— Так у нас разговора не выйдет, — буркнул Николай, — зачем врала мне?

Она почувствовала: что-то переломилось в их разговоре, можно немного расслабиться.

— Ничего я не врала, только недоговаривала, — она по-настоящему рассердилась, — что, по-твоему, я должна была первому встречному все про себя вывалить? А если скажу, что все случайно получилось, как говорится, «без меня меня женили», ты все равно не поверишь. А если так опасался, то зачем вообще на встречу пришел?

Верно, — он положил на стол внушительные кулаки, — предложение цыганское, конечно, интересное. Однако без проверки доверять никому нельзя. Не тот у нас бизнес. Маршрут у меня детально разработан, много времени и денег на это потрачено. Так что менять ничего не стану, это может так аукнуться, что вся операция сорвется. По такому случаю встречное предложение твоему Ласло сделаю: товар брать посредине дороги, примерно возле Ростова. Тогда я могу еще пять кусков с килограмма скинуть. Но это — предел.

Он немного помолчал и продолжил, как будто принял окончательное решение:

— Значит, границы — это моя забота, а потом встречаемся где-нибудь в спокойном месте, я вам — товар, вы мне — деньги, и адью-прощай! Не поминай лихом! Как уж он товар будет дальше доставлять до своего Владимира — его забота, я к этому делу не касаюсь. Пускай сам с кем надо договаривается и все рассчитает. Так мне спокойнее будет, головной боли меньше. Согласна?

— Да я-то согласна…

— Ну и хорошо. Тогда полетишь со мной завтра в Ростов, там покажу место встречи. И все подходы, подъезды.

— Доверяешь, значит? — не удержалась она.

Он поглядел таким взглядом, что она сразу поняла — не так Николай прост, козырной туз у него в рукаве. И доверяет он ей постольку-поскольку. Но это ведь лучше, чем ничего.

Она решила лететь с ним, чтобы оттянуть встречу с Ласло. Пока ей нечего сказать цыгану, он опасен. Но до этого нужно сделать еще одно дело. Очень важное. Именно для этого она притащила с собой из Владимира Митьку с машиной.

Принесли заказ, ей — итальянский салат с зеленью и пармской ветчиной и запеченную рыбу, Николаю — большой кусок жареного мяса. Он попросил еще пива, она ограничилась одним коктейлем.

— Что мнешься? — неожиданно спросил он. — Вроде бы обо всем договорились.

Она расстроилась, что он догадался. Наблюдательный!

— Да вот, — начала она беззаботным тоном, — хотела тебя спросить… Может так случиться, что какой-то очень большой груз наркотиков кто-то спрятал, да так ловко, что никто про это не знает?

— Э-э, брось! — он махнул рукой и засмеялся. — Ты серьезно спрашиваешь?

— Да нет, так просто, для разговора… — стушевалась она.

— Ерунда все это! — убежденно сказал Николай. — Сказки про Али-бабу и сорок разбойников, пиратские истории. Дескать, какой-то известный пират зарыл все свои сокровища где-то в укромном месте, на необитаемом острове, а потом убил всех, кто ему помогал… «Остров сокровищ», «Граф Монте-Кристо!» Детские сказки. Зачем наркотики прятать, их нужно скорее реализовывать!

— Ну, может, момент тогда был неподходящий…

— Ты уж мне поверь, — он наклонился и прикоснулся к ее руке, — я давно в этом бизнесе кручусь. И ни разу не слышал, чтобы какой-то большой груз пропал. Хотя… — он помрачнел и насупил брови.

Лера поняла, что нужно срочно менять тему разговора, потому что больше он ей ничего не расскажет. А если она начнет настаивать, то с трудом достигнутая договоренность может лопнуть.

Она сделала вид, что увлечена салатом. Николай сказал, что дела свои он тут закончил, и что лететь можно хоть завтра.

— Послезавтра, — поправила она и добавила про себя:

«Я-то свои дела еще не закончила».

Несмотря на его отповедь и даже насмешки по поводу спрятанных кладов, она все же решила довести задуманное дело до конца. Ну упрямая она, ну что ж с этим поделать. Завтра с самого утра они подхватят Василия Шлыкова и поедут на место, указанное на карте. Скорее всего, они и места-то того не найдут, а если и определят правильно, то окажется, что там ничего нету. Но если она этого не сделает, не будет ей покоя. Затвор с того света напомнит.

Николай расплатился и ушел первым. После его ухода на нее снова напал страх. Ее ищут, а она расхаживает по городу в своем натуральном, так сказать, виде, даже волосы не удосужилась спрятать! Она попросила у официантки резинку, какой прихватывают пачки денег, и в туалете связала волосы в хвост, который пыталась убрать под куртку. Все равно заметно.

Митька ответил по мобильнику не сразу, а когда ответил, стало ясно, что он торчит в каком-то заведении — играла шумная музыка, визжали девицы. Все понятно: обиделся на нее и пошел прожигать жизнь. Хоть бы ума хватило водку не пить! За рулем все-таки!

Митька долго ломался, потом пообещал, что приедет через двадцать минут. Она тянула время в туалете — подправляла макияж, оттирала несуществующее пятно на куртке. Пока шла два квартала до перекрестка, где ждал Митька с машиной, боялась ужасно. Пот градом лил по спине, казалось, что из каждого подъезда сейчас выскочат смуглые черноволосые парни, а когда они схватят ее под локти, она тут же умрет на месте от разрыва сердца. Обошлось.

— Куда сейчас? — спросил Митька, не глядя в ее сторону — все еще дулся, но спиртным от него не пахло. — Хату какую-нибудь поищем, чтобы переночевать?

— Нет уж! — решительно ответила она. — Едем в Оредеж! Ни минуты в этом городе не останусь!

Пока доехали до Луги, окончательно стемнело. Найдя поворот на Оредеж, помчались по темной дороге, как по подземному тоннелю. Свет фар выхватывал из мрака бесформенные купы деревьев, придорожные кусты, проплешины лужаек. В темноте невозможно было узнать местность, и Лера на какой-то момент подумала, что они ошиблись дорогой, но сбоку мелькнула знакомая водокачка. Они с Митькой поменялись местами, Лера села за руль. Изредка навстречу проносились такие же ночные путники, на секунду ослепляя светом фар. Неожиданно из тьмы вылетела какая-то большая птица, мелькнула в световом коридоре, заполошно всплеснула крыльями и скрылась с жутким, горестным уханьем. Наконец впереди замаячили огни на железнодорожном переезде, и через несколько минут они уже, снизив скорость, ехали по тихим оредежским улочкам. Остановив машину перед домом Василия Шлыкова, Лера посигналила. Дверь распахнулась, на крыльцо выехало инвалидное кресло, Василий поднял фонарь.

— Ты, что ли? — узнав Леру, он отъехал назад, в тепло и свет горницы. — Ну, заезжай! Сама-то с воротами управишься?

Митька выскочил из машины и откатил створки ворот. Лера загнала машину на участок, поднялась на крыльцо.

— А это кто же с тобой? — Василий подозрительно уставился на Митьку.

— Митя, друг мой.

— Насчет друга мы не договаривались! — Василий беспокойно огляделся, словно призывая в свидетели свою убогую комнату, закипающий чайник и невзрачную посуду за стеклом серванта.

— А как, по-твоему, мы с тобой до места доберемся? Я тебя тащить на закорках не смогу, а сам ты на костылях до пенсии по лесу корячиться будешь! Не бойся, Митя на твою долю не претендует! Я с ним сама разберусь!

— Разберется она… — проворчал инвалид, накрывая на стол. — Знаю я, как она разберется…

Однако спорить не стал, вынужденный согласиться с Лериной правотой.

— Чаю-то с дороги выпьете? А может, картошки?

— Ну, давай картошки, — согласилась за двоих Лера. — Своя, небось?

— Утром пораньше выедем, — проговорил Василий, доставая горячий чугунок, — ехать далеко. И не на вашей этой таратайке.

— Это ты «Бумер» так обзываешь? — обиделся Митя. — Да ты к такой машине и близко ни разу не подходил!

— Там ехать без дороги придется, прямо по лесу, — пояснил Василий. — А в этой вашей тачке больше форсу, чем толку. На первой колдобине непременно застрянет. Я у Мишки-зоотехника «козлика» попросил, вот эта машина в самый раз будет, по любым ухабам пройдет! А Мишке он сейчас все одно без надобности, у него за пьянку права отобрали.

— Чтобы я за руль «козла» сел! — возмутился Митька. — А если кого-нибудь из знакомых пацанов встретим? Это же стыда не оберешься!

— Стыд не дым, глаза не выест! — нравоучительно произнес инвалид. — А как на проселке в своей лаковой таратайке застрянешь, что делать прикажешь?

— Василий прав, — проговорила Лера, — поедем на «козле».

— Интересно, кто за «козла» ответит? — проворчал Митька, однако спорить больше не стал.

Хозяин отвел им маленькую, но прибранную комнату с цветочным горшком на оконце, тюлевыми узорными занавесками и кроватью в углу. Лера только успела опустить голову на подушку, обняла Митьку за шею и провалилась в беспробудный целебный сон.

Выехали из дома очень рано, едва рассвело. Митька помог Василию забраться на заднее сиденье машины, сам сел за руль, неодобрительно оглядев более чем скромное внутреннее убранство салона. Лера устроилась рядом с ним.

— Ну, куда ехать-то? — повернулся Митька к инвалиду.

— Покамест обратно к Питеру поезжай! — процедил тот.

— Ладно, Вася, хватит в секреты играть! — проговорила Лера. — Все равно уж скоро будем на месте. Если ты нам не веришь — зачем тогда мы вообще все это затеяли?

— А ты, девка, не заедайся! — проворчал инвалид. — В общем, такое дело, надобно нам на Карельский перешеек, на старые финские укрепления ехать, эту… как ее… линию Маннергейма. Пока, значит, до Зеленогорска, а оттуда — на Тере-ярви. Дальше уж по моему плану поедем…

— До Зеленогорска? — повторил Митька и разложил на коленях карту области. — Вот черт, так и так через город ехать придется на этой стыдобище! Ладно, мое дело маленькое… — и он выжал сцепление.

До Петербурга добрались без приключений. Более того, на проселочных дорогах «козлик» выглядел вполне нормальной машиной. Однако на улицах города он превратился в белую ворону. Причем очень грязную и неказистую.

Митька старался пробираться по второстепенным улицам, что называется — огородами, но даже здесь какой-то водитель, подрезав его на перекрестке, высунулся в окно и прокричал:

— Эй ты, на «козле»! Кто тебя в город-то пустил? Ехал бы ты обратно в свой коровник!

Лера схватила Митьку за руку, чтобы он не ввязался в скандал, и он с трудом удержался от ответа, скрежеща зубами.

Наконец они проехали Поклонную гору и выбрались на Выборгское шоссе. Митька вздохнул свободнее. Сверившись с картой, он миновал Песочную, свернул на Приморское шоссе, проехал Солнечное, Репино, Комарово. Немного попетляв по улицам Зеленогорска, нашел выезд на шоссе, ведущее в сторону Приморска. Впереди показалась табличка с надписью «Тереярви».

— Ну, вот тот поселок, — он затормозил и повернулся к Василию, — куда теперь?

Василий что-то пробормотал себе под нос и вытащил из-под полы сложенную бумажку.

— Ну, давай сюда! — поторопил его Митька.

— Ишь, какой быстрый! — Василий развернул бумагу, склонился над ней и проговорил:

— Тереярви, значит? Теперь проезжай через поселок и в конце сворачивай направо, там должна быть грунтовка.

— Ну, ты, мужик, даешь! — поморщился Митька, но спорить не стал, переключил передачу и поехал через поселок. В дальнем его конце началась довольно широкая грунтовка.

— Теперь все прямо, до хутора… после него свернешь налево…

Хутор оказался покосившимся бревенчатым домиком с дощатой пристройкой, одиноко стоящим в лесу в паре километров от поселка. Когда они проехали мимо дома, из-за забора выглянул хмурый сутулый мужик в сером ватнике и бесформенной кепке. Он проводил «козлика» странным подозрительным взглядом и поспешил в дом.

— Куда это он так заторопился? — подозрительно проговорил Василий.

— Может, у него суп на плите оставлен! — предположила Лера. Однако появление этого человека вызвало и у нее в душе неосознанное беспокойство. Изменить они ничего уже не могут, надо быть еще осторожнее.

После хутора дорога стала гораздо хуже, пока не кончилась совсем.

— Все, — сказал Митька, — дальше дороги нету, одна колея тракторная. Машина по ней не пройдет.

— Это твоя таратайка заморская не прошла бы! — возразил Василий. — А наша везде пройдет!

— Увязнем… — сомневался Митька.

— Увязнем, так и бросим моего «козлика», а пока — давай по газам! — приказал Василий.

И верно, почва была сухая — в Карелии везде песок, поэтому «козлик» бодро ехал по колее, оставленной трактором. Лера внимательно смотрела по сторонам. Пожухлая осенняя трава примята была давно, еще летом. В ту сторону редко кто ездил.

— Правильно все, — твердил Василий, — сейчас озеро должно быть…

Лера чувствовала, как он напряжен. Путь по его карте подходил к концу, дальше он был не нужен — только обуза.

«Если бы я была на его месте, — думала Лера, машинально отслеживая мелькающие за окном деревья в ярком многоцветном убранстве, — он бы бросил меня здесь, в лесу, не сомневаясь. Не убил бы конечно, а может, и убил… Хотя… что бы он без ног делал в лесу? Мы-то ему нужны, а вот он нам без надобности. Оттого и психует. Следить надо за ним, как бы чего не выкинул…»

Вместо озера внезапно открылась просека, покрытая свежими пеньками. Спиленные бревна были аккуратно сложены в сторонке. Василий помрачнел.

— Не было такого в плане, и Лом про вырубку не говорил.

— Ой, дядя, да было ли вообще там что? — необдуманно всунулся Митька. — Не дуришь ли ты нас?

— Помолчи! — Лера повысила голос. — Твое дело — за дорогой следить, чтобы мы в канаву не сковырнулись!

Митька глянул остро и обиженно, но Лера и сама смотрела на него зверем. Он первым отвел глаза, как когда-то отчим в пьяном угаре, трезвевший от ее ледяного взгляда.

— Времени много прошло, — сказала она Василию и даже погладила его по плечу, — когда, говоришь, Лом груз-то прятал?

— Прошлым летом, зимой тут вообще не проедешь, — его плечо под рукой было каменным, — тогда, он сказывал, здесь вообще глухие места были, он рысь встретил.

— Фу ты! — присвистнул Митька. — Еще рыси нам не хватало!

А Лера подумала, что уж лучше рысь, чем двуногие хищники. Очень ей не понравился взгляд того мужика с хутора и его поспешный уход. Вроде бы ничего такого, но изнутри кто-то шептал ей прямо в мозг «Опасность, опасность…»

Митька, чертыхаясь, лавировал между пеньков, приминая вереск и белый мох. Озеро открылось, когда они уже перестали его искать, темно-синяя гладь блестела, словно зеркало, отражая слабые лучи солнца. Лес подходил прямо к берегу, вода от осенних дождей прибыла и заливала прибрежные кусты и камни.

— Вдоль берега надо ехать — туда, направо! — Василий махнул рукой не взглянув на карту, видно, выучил ее уже наизусть.

— Все! — решительно сказал Митька через пять минут. — Дальше — никак!

Они и сами видели, что никак. Узенькая полузаросшая тропинка шла по самому берегу озера и неуклонно забирала вверх. Василий молча вытащил из-под сиденья костыли. Митька хмыкнул, но ничего не сказал под строгим взглядом Леры. Он помог Василию выбраться. Тот сжал зубы и медленно двинулся вперед, переваливаясь на костылях и подтягивая безвольные ноги. Митька достал из багажника небольшой ломик. Пистолет у него был в кармане, Лера знала. Пока они закрывали машину, Василий ушел вперед.

— Силен мужик! — сказал Митька, то ли с уважением, то ли с опаской. — Ты с ним поосторожнее, Норка.

— Сама знаю! — отрезала она и побежала в горку.

Василий остановился. Над невысоким обрывом нависал большой валун, из-под него пыталась пробиться сосна. Камень прижимал ее к земле много лет, из-за чего выросла она кривая и косая.

«На севере диком растет одиноко на горном утесе сосна…» — неожиданно для себя вспомнила Лера строчки из школьного учебника по литературе. В воздухе разлилась свежесть, пахло грибами и соснами. А как было бы хорошо сейчас углубиться в самую чащу леса, побродить по глухим тропинкам, вдыхать ни с чем не сравнимые запахи осени и смотреть, как природа во всем своем великолепии готовится к последней агонии перед зимой…

— Все, — Василий тяжело дышал, — моя карта кончилась, теперь твоя очередь, девка.

Лера развернула свою половину карты.

— Отсюда прямо в лес, — она пошарила взглядом, — вот туда.

Митька не спорил, он с детства помнил, что Лера в лесу, как у себя дома, всегда найдет верное направление. Не было никакой тропинки, скорее всего, здесь проходил какой-нибудь зверь. Лере было этого достаточно.

Василий выругался, увязнув костылем во мху.

— Вот что, дядя, давай-ка вот так, — сказал Митька, подставляя ему плечо.

Шлыков скрипнул зубами, но не отказался. Лера шла, настороженно глядя по сторонам. Вот впереди глубокий овраг — все правильно, соответствует карте. Не переходя его, следует свернуть вправо, пройти вдоль до трех кружочков… Ага, вот они — три камня рядышком. Здесь вообще много камней, но эти большие, круглой формы. Молодец Лом покойный, отлично нарисовал карту, хоть и по памяти! Дальше пунктир строго на север и цифра наверху 25. Где тут север-то? Ага, там где мох на стволах растет, это уж точно, не ошибешься. Интересно, двадцать пять — это чего? Метров или шагов? Скорее шагов, не было у Лома рулетки под рукой.

Она отсчитала строго на север двадцать пять широких мужских шагов. Ничего. Хотя постой-ка… В стороне за стволами деревьев темнело что-то большое и угрожающее.

— Это ДОТ, — сказал Шлыков, когда Митька доволок его до того места, где стояла Лера, — долговременная огневая точка. Финны их понастроили в свое время полно. Линия Маннергейма тут проходила.

— Ни фига себе! — восхитился Митька. — Да это же целая крепость! А там наверху — пулемет стоял?

— Миномет, — авторитетно ответил Шлыков, — либо орудие противотанковое.

Митька смотрел восхищенно, как ребенок, которому подарили новую порцию игрушечных солдатиков.

— Ладно вам! Это же когда было-то? Остались одни развалины! — рассердилась Лера.

— Ну не скажи, — возразил Василий, — финны строить умели, это все признают. Тут, может, и до сегодняшнего дня все работает. Опять же оружие до сих пор мальчишки находят…

Митька уже спустился к ДОТу, обошел его и пытался открыть тяжелую проржавевшую дверь. Лера знала, что им туда не надо, что бетонная махина — только ориентир, мимо нее не пройдешь… Не сумев справиться с дверью, Митька залез на крышу, заросшую кустарником. Она последовала за ним.

Вокруг расстилался лес — тихий по осеннему времени, даже птицы не пели. Лере уже не нравилась эта тишина, она казалась зловещей. Да еще эта бетонная крепость, так и кажется, что сейчас откроется люк и выдвинется пушка.

Она еще раз взглянула на рисунок. Вот ДОТ, а сбоку нарисован крестик. Значит, груз спрятан там? Но в самом ДОТе ничего нет, это она знала точно. Только полный дурак может спрятать что-то в таких приметных развалинах. Мальчишки залезут или те, кто оружие ищут. Либо же «черные следопыты» — эти и вовсе скелеты выкапывают, чтобы потом похоронить заново.

И тут сверху она заметила, что от ДОТа во все стороны отходят ходы сообщения. За много лет они так заросли густым низким кустарником, что снизу было почти не видно. Лера определила нужный ход и спрыгнула вниз, едва не подвернув ногу.

— Туда!

Теперь не нужно было смотреть карту, ее безошибочно вело вперед чутье. Да на карте ничего больше и не было, кроме маленького неровного крестика, очевидно, Лом схитрил в последний момент и решил не упрощать задачу.

Под ногами было сыро, кто-то шарахнулся прочь — не то еж, не то лесная крыса. Лера едва не споткнулась о железную, насквозь проржавевшую крышку люка, присела и нащупала ручку. Подоспел Митька и показал небольшой ломик, взятый из машины.

— Что бы вы без меня делали!

Она даже не оглянулась, она расчищала от ржавчины крышку. На миг мелькнуло подозрение — то ли это место. Уж больно много корней и мха наросло на крышке. Но она тотчас успокоила себя, что покойный Лом, конечно, был человек осторожный и замаскировал свою захоронку на совесть.

— Ну что там? — жадно спросил приковылявший Василий, в канаву ему было никак не спуститься.

Митька поддел металлическое кольцо ломиком, и тяжеленная крышка со скрипом отвалилась. Вниз вели бетонные ступени. Митька спустился первым, освещая путь зажигалкой.

Относительно сухое помещение было заполнено полуразвалившимися ящиками.

— Снаряды… — протянул Митька, — и еще что-то. Мины, кажись, противопехотные…

Лера смотрела на другое. В дальнем углу что-то было аккуратно прикрыто брезентом. Она потянула брезент за край, и открылись компактные ящики, сложенные в штабель и забитые наглухо. Митька осторожно тронул один ломиком. Крышка отвалилась, и они увидели пакеты с белым порошком.

— Круто! — выдохнул Митька. — А я не верил…

«Я сама не верила», — подумала Лера.

— Ребятки! — жалобно позвал Василий сверху. — Ну что там? Есть? Не мучайте!

— Есть! — возбужденно отозвался Митька. — Все есть, дядя! И клад есть, и снаряды, и гранаты, и еще что-то…

— Ящик килограммов на двадцать… — бормотала Лера, — всего их… да тут полтонны героина!

И тут вдруг снова в мозгу зазвенел сигнал опасности.

Митька считал ящики, потом принялся обследовать боеприпасы. Глаза его горели, он бормотал что-то, трогал гранаты.

— Прекрати! — не выдержала Лера. — Вдруг взорвется…

— А ты не командуй! — вдруг вызверился Митька. — Тоже еще нашлась начальница! Что хочу, то и делаю!

Он схватил одну мину и бросил ее наверх, Василию.

— Держи, дядя, поиграй! — после чего нагло поглядел Лере в глаза.

Она молчала, сложив руки на груди.

— Значит, так, — Митька возбужденно огляделся, — я беру один ящик с герычем, здесь все маскируем и уходим. С Ласло связываться не станем, с азерами тоже, продадим потихоньку.

— Кому? Опомнись, Митька, мы и с тем-то товаром только попробовали сунуться, сразу в пекло угодили!

Митька не хотел слушать разумных доводов, его внезапно захлестнула жадность.

— В Питере найдем контакт! Или в Москве! Это у нас все на виду, не затеряешься, а в большом городе…

— В большом городе у тебя товар возьмут, а самого в бетон закатают, ты и моргнуть не успеешь! И потом, даже если и сможешь ты кого-то найти, то слухи поползут. Рано или поздно на тебя выйдут, и ты все расскажешь. И дорогу сюда сам покажешь! Не ты, так он! — она кивнула наверх.

— А его… — Митька показал пистолет.

— Ну правильно, — закивала Лера, — а заодно и меня. Мы тебе теперь без надобности, так? Дорогу назад сам найдешь!

— Эй, вы чего там шепчетесь? — забеспокоился Василий.

— Сам же ему мину дал, кретин! — зло бросила Лера. — Вот сейчас она рванет, и нас нету!

— Да… — Митька поскучнел. — Да я так, пошутил. .. черт знает, какая дрянь в голову лезет…

Лера поставила на место открытый ящик и тщательно закрыла все брезентом.

— Ничего мы отсюда брать не станем, — в ее голосе зазвучали металлические нотки. — Тут такое дело, если вывозить — то непременно все сразу. Уже имея конкретного покупателя на всю партию. А иначе, кроме неприятностей на свою голову, ничего мы не получим!

Надо выжидать и медленно, осторожно нащупывать нужные контакты. Ступать так, как будто идешь по минному полю. Врубиться во все, досконально изучить вопрос, полностью контролировать ситуацию. И только тогда найти могущественного союзника, который сомнет всю эту мелкую шушеру вроде Ласло и Аббаса одним движением бровей. Доказать этому человеку, что она ему нужна. И только тогда раскрыть ему карты. И то не все.

Вот как она понимала свои дальнейшие действия. С Василием можно будет договориться, он примет ее условия, потому что ему некуда деться. Все равно он в своем поселке не найдет помощников. И будет молчать. Но как объяснить Митьке, что нужно затаиться на время? Даже если он скрепя сердце признает ее правоту, где гарантия, что не протреплется, не разболтает все случайной девице в постели или приятелям по пьяному делу?

Она была уверена, что в глазах не отразилась ни одна мысль. Глаза ее были непроницаемы, да Митька всегда был неважным знатоком человеческой души, честно говоря, он и думать-то никогда не умел. Шаги свои рассчитывал вперед только на один ход. Ох, хлебнет она с ним еще горя!

Митька тем не менее все же понял, что взбрыкнул зря, он отвернулся с самым скучающим видом и пнул ногой ящик с минами. Она едва удержалась, чтобы не выругаться. Ну как маленький! Нарочно ее злит! А если и правда рванет все?

Шлыков стоял чуть в стороне, глядел с прищуром, как в прицел — чуял, что дело пахнет керосином. Лера внезапно почувствовала жуткую, свинцовую усталость. Что делать? Как объяснить, что ее путь — самый верный, то есть другого пути вообще нету? Василий Шлыков никому не верит — тяжелая жизнь научила, да и ждать ему некогда, время быстро уходит.

— Все там лежит в целости и сохранности, не соврал Лом. Что делать хочешь, Вася? — мягко спросила она.

— Долго об этом думал, — протянул он, — тут никакая машина не пройдет, разве что бэтээр. А если пешком до газика бегать, то сто лет пройдет. Да еще заметит кто…

Внезапно резко закричала над головой какая-то птица, деревья зашумели. Лера зябко повела плечами. Митька молча плюхнул назад крышку люка.

Они провозились долго, приводя местность в прежний вид, и нагнали Василия только возле просеки. Машина ожидала их на том же месте, нетронутая, и у Леры немного отпустило внутри, как будто ослаб тугой узел.

***

«Козлик» лихо скатился с пологого холма и, подпрыгивая на ухабах, запрыгал по грунтовке, оправдывая свое меткое прозвище.

— Все почки на этом драндулете отобьешь! — проворчал Митька, выворачивая руль и огибая огромный валун.

— А на твоей таратайке лаковой мы бы и полпути не проехали! — беззлобно отозвался Василий. — По этим-то колдобинам…

Он не успел договорить. Едва машина выехала из-за валуна, как впереди прогремел выстрел. Митька резко качнулся, надавил на тормоз, и «козлик» остановился, развернувшись поперек дороги. Лера увидела впереди, метрах в пятидесяти, черный джип, полуприкрытый кустами.

— Митька, ты чего встал? — выкрикнула она. — Жми на газ, разворачивайся! Попытаемся уйти лесом, иначе они нас здесь, как кроликов, перестреляют!

Митька не отвечал. Он безвольно откинулся на спинку сиденья и смотрел куда-то прямо перед собой. Лера схватила его за воротник, встряхнула… и отдернула руку: на груди старого приятеля расплывалось темное неровное пятно. Митька удивленно глядел на нее остановившимися глазами.

— Митька… — она испуганно тормошила его. — Ты чего, Митька? Ты ранен?

— Убит он! — рявкнул сзади Василий. — Не видишь, что ли? Бросай его, если сама жить хочешь!

Она вгляделась и поняла, что Митька уже не дышит. Все кончено, сердце остановилось.

Еще одна смерть на ее совести. За что ей все это? За что? Но если сейчас не поторопиться и дать волю чувствам, так же будешь сидеть и невидящим взглядом смотреть в небо.

Лера выругалась, вытащила из-под Митькиного ремня пистолет, открыла дверцу с его стороны и вытолкнула безжизненное тело на землю, на розовый карельский песок, поросший редким вереском. Сжав зубы, стараясь ни о чем не думать, она пересела на место водителя и тронула машину с места. Послушный «газик» рванул, как застоявшаяся лошадка. Лера круто вывернула руль и развернулась, бросив взгляд на оставшийся позади Митькин труп. Боковым зрением она увидела, что джип тронулся с места и покатил следом.

— Отбегался, болезный! — сочувственно проговорил сзади Василий. — Царство ему небесное… Да и мы с тобой, девонька, скоро отбегаемся! Не иначе тот мужик с хутора нас заложил! То-то он тогда так заторопился, то-то заспешил! Эти его, наверное, следить приставили, Лома покойного дружки…

— Может быть, — ответила Лера сквозь сжатые зубы.

Перед глазами у нее стояло мертвое Митькино лицо, его глаза, глядевшие на что-то, чего не видели они, живые. Лера пыталась пока не думать о нем, о том, что он жил себе во Владимире, не мечтая о большем, и погиб именно из-за нее, из-за ее погони за миражом. Сейчас у нее были более неотложные заботы.

Она вела газик крутыми зигзагами, опасаясь выстрелов, однако из джипа пока что не стреляли.

— Не стреляют, — произнес Василий вслух то, о чем она подумала, — живыми взять хотят!

— Да, — подтвердила Лера, — чтобы мы привели их к тайнику Лома. Они и так очень долго ждали.

Она свернула с грунтовки на широкую просеку, заросшую мелким кустарником. Газик прыгал по ухабам, не снижая скорости, но и черный джип не отставал. Неожиданно просека оборвалась, перед газиком оказался край глубокого оврага.

— Ну вот и все, — проговорила Лера через силу, заглушив мотор, — дальше дороги нет.

— Погоди, девонька, — Василий распахнул ватник и вытащил из-за пазухи свой обрез. — Караул кричать мы не будем, мы не таковские! Мы еще порыпаемся…

Он выбил прикладом стекло, высунул в окошко ствол обреза и нажал на спуск. Лера на секунду оглохла, так шарахнуло это примитивное крестьянское оружие. Черный джип резко затормозил, в его боку образовалась неровная дыра.

— Одно плохо, — глухо проговорил Василий, пригибаясь и вытаскивая из кармана ватника патрон, — каждый раз перезаряжать приходится… бьет-то он хорошо, наверняка, медведя наповал уложит, да вот неточно! Ежели близко, так самое милое дело, а с двадцати метров уже и промахнуться можно! Ты, девонька, беги, я их задержу! Мне-то, с моими ногами, так и так не уйти.

— Возьми Митькин пистолет! — Лера протянула Василию «беретту».

— Не надо! — отмахнулся инвалид, перезаряжая свое допотопное оружие. — Я к такому непривычный, обрез — он сподручнее будет… да вот у меня еще кое-что имеется… — и он показал Лере валявшуюся в недвижимых, скованных параличом ногах мину. — Не зря Митька в ДОТе подобрал, полезная вещь… я такими по молодости рыбу в речке нашей глушил… вот и пригодилась.

Из джипа начали стрелять. Василий поднял обрез, и у Леры снова заложило уши от грохота. Из черной машины выкатилась скорченная, залитая кровью фигура.

— Одного, кажись, достал, — удовлетворенно проговорил Василий и рывком повернулся к Лере, в глазах его мелькнуло что-то, чего раньше она не замечала. — Говорят тебе — беги! Не дай бог, в руки им попадешься — знаешь, как они с тобой обойдутся?

Лера представила, что ее ждет, послушалась и выкатилась из «козлика» со стороны оврага. Не удержавшись на ногах, она покатилась по склону, обдирая лицо и руки о колючий кустарник. К счастью, падение продолжалось недолго. Она встала налоги, убедившись, что ничего не сломала и даже всерьез не ушиблась. Сверху, с края оврага, доносились беспорядочные пистолетные выстрелы. Время от времени их перекрывал тяжелый грохот обреза. Значит, Василий еще жив.

По дну оврага протекал узкий, едва заметный ручеек. Лера нагнулась над ним, зачерпнула ладонью красноватую торфяную воду, жадно выпила, несмотря на неприятный привкус, слегка ополоснула горящее, исцарапанное лицо и побежала вдоль ручья. Через минуту сзади донесся грохот взрыва, и потом все затихло.

«Значит, и Василия больше нет, — подумала она, не оборачиваясь. — Интересно, долго ли мне осталось бегать?»

Она прибавила ходу, сердце бешено колотилось, перед глазами замелькали радужные круги. Неожиданно овраг кончился, дорога пошла в гору. Лера остановилась, тяжело, хрипло дыша, прислушалась. В лесу царила тишина, но она не верила этой тишине, от которой звенело в ушах, как не верила больше никому и ничему. Переведя дыхание, снова побежала, не разбирая дороги, обдирая лицо и одежду о кустарник, совершенно утратив представление о направлении и о времени.

Она бежала так час, а может, и больше, когда деревья впереди расступились и показалась просека.

Эта просека показалась ей удивительно знакомой. Она сделала еще один шаг вперед… и замерла на месте.

Это была та самая просека, на которой их догнал черный джип, та просека, на которой Василий Шлыков принял свой последний бой. Вот и обе машины на прежнем месте — джип с раскрошенными стеклами и пробитым крылом стоит, слегка накренившись, на краю просеки, а многострадальный «козлик» — на самом обрыве… точнее, то, что от него осталось — груда покореженного взрывом металла…

Она вернулась.

Первым порывом Леры было — бежать, бежать прочь отсюда, не оглядываясь, пока хватит сил, пока хватит дыхания.

Но она и так слишком долго неслась через лес, сердце мучительно колотилось, ноги подкашивались, перед глазами стояла радужная пелена, измученное тело просило хоть немного отдыха. Кроме того, когда первый испуг прошел, она осознала, что в лесу стоит тишина — та гулкая, звенящая тишина, какая бывает только осенью, когда не слышны голоса птиц и только ветер иногда пробежит по верхушкам деревьев. Так что бежать было не от кого.

Неужели никто не вышел живым из этого боя?

Не веря этому, Лера достала Митькин пистолет, сняла его с предохранителя и медленно, стараясь не шуметь, двинулась вперед.

Сначала подошла к джипу, заглянула в него через разбитое пулей окно.

На водительском сиденье полусидел, откинувшись боком на вспоротую спинку, коренастый широкоплечий бородач. Черные широко открытые глаза смотрели в небо. Иссиня-черная борода тоже была вздернута кверху, словно мертвец хотел показать случайным прохожим страшную рану ниже подбородка, проделанную картечью из шлыковского обреза. Горло и верхняя часть груди были как будто выгрызены каким-то зверем. И запах… в машине стоял невыносимый, тошнотворный запах крови.

Лера покачнулась, ее замутило от увиденного. Она прислонилась к молодой березке, тело сотрясли рвотные судороги, после этого немного полегчало.

Взяв себя в руки, она по широкой дуге обошла джип, пригнулась и двинулась дальше.

Приблизившись к «козлику», она увидела еще более страшную картину.

Трое бандитов подбежали к «газику» одновременно, и взрывом накрыло всех троих. Один валялся чуть в стороне, куда его отбросило ударной волной. У него была оторвана нога ниже колена, и сухой белый мох на полметра вокруг был красным от крови, словно расцвел невиданными осенними цветами. Должно быть, он истек кровью, но отброшенная в сторону рука все еще сжимала пистолет. Второй, измочаленный железным градом, упал грудью на капот «газика». Третий лежал перед самым порогом, перед открытой заржавленной дверцей, полуоторванной взрывом. Осколками мины ему снесло пол-лица, нижняя челюсть висела отдельно на лоскуте кожи. Сам Шлыков свешивался с заднего сиденья, на месте одного глаза чернел глубокий кровавый проем, рука, в которой, должно быть, он сжимал мину, была оторвана, но на его лице запечатлелась торжествующая улыбка.

Лера, преодолевая ужас и отвращение, шагнула вперед и накрыла изуродованное лицо Василия своим платком. Это было все, что она могла для него сделать. Отступив назад, она случайно наступила на сухую ветку. Треск показался ей оглушительным, она испуганно оглянулась… и это спасло ей жизнь.

Бандит с оторванной ногой, которого она посчитала мертвым, чуть приподнявшись, целился в нее из пистолета.

Лера отпрыгнула в сторону, и пуля пролетела мимо, звонко ударившись о покореженное крыло «газика». Бандит выронил пистолет и снова упал — должно быть, выстрел отнял у него последние силы. Однако Лера вскинула свой пистолет и раз за разом выпустила в него пять или шесть пуль — не столько для того, чтобы окончательно убедиться в его смерти, сколько для того, чтобы отплатить за внезапно нахлынувший страх. Изувеченное тело бандита еще несколько раз конвульсивно дернулось и застыло — теперь уже навсегда.

Так или иначе, здесь больше нечего было делать.

Лера двинулась обратно — осторожно ступая, обходя мертвецов и залитую кровью землю.

Ее насторожило какое-то движение сбоку.

Лера резко развернулась, вскинула пистолет… и облегченно вздохнула: на суку сухой березы сидел огромный ворон. Он с явным интересом оглядывал поле боя. Через минуту на соседнее дерево опустился еще один ворон.

Лучше было не думать о том, какое страшное пиршество начнется здесь через час… а если вспомнить, что в этих местах попадаются волки и рыси…

Лера заторопилась. Нужно было скорее выбираться в обитаемые места. Тем более что скоро могли появиться и двуногие звери,, которые намного опаснее четвероногих.

Снова поравнявшись с джипом, Лера замерла на месте.

Ей пришло в голову, что пешком она будет идти слишком долго и может нарваться еще на какой-нибудь сюрприз. А джип, по крайней мере на первый взгляд, казался почти целым. То есть, конечно, у него были разбиты стекла и прострелено крыло, но в капоте не было отверстий, а в зажигании даже торчал ключ.

С трудом преодолевая отвращение, полуприкрыв глаза и стараясь не дышать, Лера вытащила из машины мертвого водителя. Оттащив его к кустам, она вернулась, вытерла кровь подвернувшейся тряпкой и села на водительское место.

Мотор завелся с полуоборота, и она поехала по просеке, не оглядываясь на оставшийся за спиной кошмар.

Джип легко катил по бездорожью, мягко подпрыгивая на рытвинах. Миновав озеро, Лера выехала на знакомую грунтовку и прибавила скорость. Впереди показался тот самый хутор, который они проехали несколько часов назад… Теперь ей казалось, что это было целую жизнь назад, когда еще были живы Митька и Василий Шлыков, когда она не видела еще всего того ада, который остался позади, на просеке.

Навстречу джипу, размахивая руками, выбежал сутулый мужик в ватнике и кепке — тот самый, который следил за «козликом» странным взглядом и побежал в дом, чтобы сообщить о нем бандитам.

Она не ошиблась в своих подозрениях.

— За деньгами торопишься? Сейчас будут тебе деньги! — сквозь сжатые зубы процедила Лера и внезапно повернула руль, направив джип прямо на сутулую фигуру. Раздался глухой звук удара, мужик глухо вскрикнул — скорее от удивления, чем от боли, и отлетел в сторону, с размаху ударившись о кривую высохшую сосну. Лера бросила на него взгляд, увидела безвольно обмякшее тело, похожее на тряпичную куклу, и прибавила газу.

Наверное, она сделала это не столько из мести, сколько из осторожности: он мог сообщить о происшедшем своим хозяевам, и те пришлют сюда новую команду. Она не знала точно, зачем она это сделала, — инстинкт самосохранения работал на полную, и она просто следовала тому, что приказывала ей природа.

Впрочем, так или иначе, они скоро узнают о бойне на просеке, но теперь у Леры хотя бы был небольшой запас времени.

Немного не доезжая до поселка Тереярви, она бросила джип в лесу, забросав ветками и папоротником, чтобы его не сразу было видно с дороги, ключ оставила в замке зажигания. Последние полчаса она шла пешком, потому что появление в поселке изрешеченного пулями джипа наверняка вызвало бы у жителей нежелательный интерес.

Лера торопливо прошла мимо домов и оказалась на остановке рейсового автобуса, который довез ее до Зеленогорска.

Там она смешалась с шумной толпой дачников, села в электричку и прикрыла глаза. В вагоне было тепло, вокруг сидели и стояли люди — живые люди. Только теперь она почувствовала себя в относительной безопасности, только теперь перестала быть дичью, загнанной и преследуемой, и позволила себе осознать все, что произошло за последние несколько часов.

Только теперь она смогла позволить себе эмоции.

Дело было не только в том, какие страшные события сегодня разыгрались, события, едва не ставшие для нее роковыми.

Дело было в другом.

Она никогда не могла на кого-то опереться, никогда у нее не было такого мужчины, который принял бы на себя все ее заботы, все проблемы, требуя в ответ только одного — быть самой собой, быть женщиной. Всю сознательную жизнь ей приходилось самой принимать решения, самой пробиваться, расталкивая окружающих локтями, сражаясь за место под солнцем. И она уже привыкла к такой неженской самостоятельности. Но, как всякая нормальная женщина, она мечтала о мужчине, на которого могла бы опереться.

Лера вздрогнула, потому что из окна электрички потянуло сырым холодом, и пришла в себя. Что это на нее нашло? Нашла время раскисать и думать о каком-то мифическом мужчине, который станет о ней заботиться! Никогда в жизни у нее таких мыслей не было. Это Ритка, упокой Господи ее душу, мечтала о прекрасном принце на белом «Мерседесе». Она же, Лера, никогда не тратила время на такую ерунду. Всегда нужно рассчитывать только на собственные силы. Вот только силы эти, кажется, на исходе.

Митька, конечно, не был опорой, и вообще был далеко не подарок, но все же между ними было какое-то тепло. По крайней мере их связывали воспоминания юности, его детская влюбленность.

И вот теперь его нет, и Лера почувствовала в душе тяжелую, гулкую пустоту, как будто у нее вырезали какой-то орган — не то чтобы жизненно необходимый, но привычный, вроде миндалин. И теперь на его месте зияла непривычная пустота…

— Доченька, что с тобой? — участливо проговорила сидящая напротив пожилая женщина в цветастом платке. — Болит Что-то? Может, лекарство нужно какое? У меня и валидол есть, и но-шпа…

— Не ваше дело, — огрызнулась Лера и отвернулась к окну, за которым пробегали нарядные коттеджи дачного поселка в окружении золотых берез и багряных кленов.

Она вовсе не хотела обидеть сердобольную пассажирку, просто не могла в своем теперешнем состоянии разговаривать с кем-то, а уж тем более — принимать чье-то участие, чью-то заботу.

— Ну и молодежь! — возмущенно проворчала тетка и поправила громоздкую сумку, стоящую на коленях. — Не понимают человеческого отношения! Видно, сами мы виноваты — плохо в детстве воспитывали, без строгости, все позволяли, во всем потакали, вот и получили теперь по заслугам…

Лера встала, чтобы не выслушивать этот педагогический монолог, хоть ноги ее и не держали, вышла в тамбур, достала дрожащими руками сигарету, с трудом раскурила ее и до самого города стояла, слушая грохот колес и глотая невидимые слезы.

Все кончено. Вместе с Митькой ушла вся прошлая жизнь. Ничто ее теперь не связывает с детством и юностью, с родным городом. Мама и Женька умерли, отчим и раньше-то был совершенно чужим человеком, а после того как сдал ее азерам, Лера и думать о нем не хочет. Митька… Митька тоже умер. Только сейчас она осознала этот факт целиком и полностью. Ее Митька, мальчишка, который когда-то погладил ее по щеке и воскликнул изумленно: «Норка, да на тебе снежинки не тают, ты как Снежная Королева!» — этот Митька валяется сейчас где-то в лесу, и вороны кружат над его телом. Не похороненный, не оплаканный, как положено, он будет лежать там, пока дикие звери и птицы не сделают свою страшную работу.

Она так ясно представила себе, что будет там, на поляне, поросшей вереском, уже сегодня ночью, что сердце будто сдавила ржавая железная скоба. На миг она перестала дышать, потом закашлялась и загасила сигарету.

«Не может быть, — уговаривала она себя, — такого не может быть. Это же не тайга. Кто-то пойдет в лес за грибами или на охоту, услышит воронов и сообщит в милицию».

Угу, понаедет машин и людей, трупы вывезут и бросят в каком-нибудь морге. Митьку никто не хватится, так что потом закопают его в общей могиле с бомжами. Его смерть лежит на Лериной совести, от этого никуда не деться. С этим надо жить дальше.

***

Самолет приземлился в Ростове точно по расписанию.

Пассажиры, громко перекрикиваясь и сталкиваясь в проходе, потянулись на выход.

— Не спеши, — сказал Николай, — багажа у нас нет, а пять минут никого не устроит.

Она молча подчинилась. С тех пор как они встретились в аэропорту «Пулково», она вообще проронила два-три слова, не больше.

Переночевала она в гостинице «Пулковская». Номер стоил прилично, но Лера решила не мелочиться — один раз живем, к тому же не так много радостей она в последнее время имеет. Пока деньги есть — чего их жалеть? Не солить ведь, тем более грязные это деньги, неправильные.

Николай тоже помалкивал, только посматривал иногда на нее пристально, с вниманием. Тогда она старалась не отводить взгляд и радовалась про себя, что по лицу ее очень трудно прочитать мысли. Впрочем, мыслей никаких не было. Еще в электричке она решила, что не станет больше думать ни о спрятанном в финских укреплениях грузе наркотиков, ни о Митькиной смерти, ни о том, что ей с этим всем делать. Еще тогда, стоя в тамбуре, она порадовалась, увидев, как по стеклам текут сильные струи дождя. Это значит, что те люди, что приедут за пассажирами черного джипа, ничего не найдут, вздумай они пустить по следам собаку.

Они пропустили вперед шумных ростовчан и одними из последних вошли в здание аэропорта. Остальные пассажиры толпились возле багажной карусели, а Лера с Николаем направились к выходу.

Возле выхода их атаковали таксисты.

— Нас встречают, — отмахнулся от них Николай.

Их действительно встречали. Чуть в стороне от входа в аэропорт стояла новенькая черная «Ауди», за рулем которой сидел молодой парень в синем пиджаке с золотыми пуговицами. Около машины стоял, облокотившись на нее, сутулый мужчина лет сорока с длинными, как у гориллы, руками и изрытым оспинами лицом.

Николай поздоровался с встречающими. Водитель ответил с мягким южным выговором, а сутулый тип вместо ответа промычал что-то нечленораздельное.

— Миша — немой от рождения, — пояснил Николай. — Но стреляет, как олимпийский чемпион, и ножом владеет лучше любого хирурга. Кроме того, в горах чувствует себя, как дома. В общем, на него можно положиться. Отзывается на кличку Мосол. Единственный минус — машину водить не умеет, какой-то у него врожденный заскок по этой части. Ну, и то, что немой…

— А то, что он немой — это даже очень хорошо, — добавила Лера, окинув немого внимательным оценивающим взглядом. — Если что — не проболтается…

«Ауди» выехала со стоянки и помчалась в сторону города.

Машина шла так мягко, что хотелось задремать, забыться, не думая ни о чем, но она понимала — нельзя. Прошло несколько минут, и Лера показала Николаю на зеркало заднего вида:

— По-моему, нас не только встречают, но и провожают! Это что — почетный эскорт?

Действительно, почти вплотную за «Ауди» ехал темно-синий джип «Чероки». За последнее время от джипов Лера ждала только неприятностей, оттого и насторожилась.

— Ну, здесь все едут в одном направлении, — с сомнением проговорил Николай, — Толик, ну-ка, попробуй оторваться!

Водитель прибавил скорость, и подозрительный джип отстал. Однако Лера не успокоилась. Снова зазвонил в душе невидимый колокол: «Берегись! Берегись!»

«Пустое все, — уговаривала себя Лера, — мне мерещится со страху. Я же не одна, Николай утверждал, что у него тут все схвачено…»

Однако жизнь и раньше учила ее никому не доверять. Как показали последние события, она была права.

Примерно на полпути к городу шоссе было перегорожено, возле ограждения стоял временный знак «объезд».

. — Странно, — проговорил водитель, выруливая на боковую дорогу, — когда сюда ехали, никакого объезда не было, шоссе было в полном порядке…

«Вот оно! — сердце у Леры ворохнулось в груди, как пойманная птица. — Неужели подстава?»

Она напряглась, но смолчала, потому что нечего было говорить — она тут человек посторонний, мужчины в данном случае лучше знают, что надо делать.

Они проехали по извилистой объездной дороге несколько минут, как вдруг водитель резко затормозил.

— Колючка на дороге, — он показал на брошенные поперек пути полосы, усеянные металлическими шипами.

— Разворачивайся, быстро! — скомандовал Николай, вглядываясь в окружающие дорогу кусты. — Это засада!

Он приподнял коврик под ногами и вытащил из тайника в полу плоский черный пистолет. Михаил, который сидел рядом с водителем на переднем сиденье, угрожающе замычал и достал из закрепленной под мышкой кобуры здоровенный хромированный револьвер. Лера в отчаянии вжалась в кресло. Началось!

Толик резко сдал машину назад, развернулся и помчался в обратном направлении. Однако едва он миновал очередной поворот, все увидели развернувшийся поперек дороги джип — тот самый темно-синий «Чероки», который следовал за ними от аэропорта. Лера только выругалась про себя в бессильной злобе.

— Не останавливайся! — выкрикнул Николай, опуская стекло со своей стороны и высовывая в окно пистолет. — Надо проскочить, иначе нас всех перестреляют!

Действительно, из окон джипа загремели выстрелы.

Толик, не снижая скорости, резко вывернул руль и направил «Ауди» к обочине. Николай и его немой напарник ожесточенно отстреливались, Лера пригнулась, прижав голову к коленям. От непрерывных выстрелов у нее заложило уши.

«Ауди» вылетела на обочину. К счастью, в этом месте не было глубокого кювета, и машина не перевернулась. Треща кустами, она проехала несколько метров по бездорожью и внезапно остановилась. Наступила оглушительная тишина.

Лера подняла голову.

Машина стояла среди сухого кустарника в нескольких метрах от дороги. Синий джип был совсем недалеко, но никто из его пассажиров не подавал признаков жизни. Толик шумно, тяжело дышал и тряс головой, как пловец, пытающийся вытрясти из ушей воду.

— Кажись, отстрелялись… — проговорил он наконец.

— Не расслабляйся! — крикнул Николай. — Еще не вечер, все еще продолжается, сейчас к ним подмога подоспеет, так что надо быстро сваливать…

Толик кивнул, выжал сцепление и рванул с места. Ломая кусты, машина выехала на дорогу и помчалась в обратном направлении. Через несколько минут они уже доехали до шоссе. Ни ограждения, ни знака «объезд» на прежнем месте уже не было.

— Это специально для нашей встречи постарались! — сообразил наконец Толик.

— Интересно, кому вы так сильно насолили? — поинтересовалась Лера, повернувшись к Николаю.

Он ей не ответил: его глаза были прикованы к чему-то впереди машины.

Лера повернулась, проследив за его взглядом, и увидела стоящий на дороге милицейский мотоцикл и двоих людей в форме дорожно-патрульной службы, с автоматами и в бронежилетах. Один из них делал водителю «Ауди» сигнал остановиться.

— Только этого нам не хватало! — прошептал Николай, почти не разжимая губ. — Мосол, внимание!

Толик сбросил газ, подкатил к обочине и затормозил.

Один из патрульных подошел к машине, приложил руку к каске и проговорил:

— Сержант Дятлов! Попрошу ваши документы!

Толик вытащил из кармана бумажник с правами и прочими документами, передал его патрульным. Что-то было не так, она это чувствовала. Лера скосила глаза и увидела, что второй милиционер обошел «Ауди» сзади, снял с плеча автомат и щелкнул предохранителем.

— Это ловушка! — крикнула она Николаю, пригибаясь. — Никакие они не милиционеры!

— Сам вижу! — рыкнул Николай, и в ту же секунду патрульный выпустил по пассажирам «Ауди» короткую очередь из своего «Калашникова».

Николай скатился с сиденья, вылетел из машины на шоссе и снизу, из-под днища несколько раз подряд выстрелил по ногам автоматчика. Немой, которого прикрывал от пуль второй патрульный, выпрыгнул на дорогу и тоже открыл огонь из своего револьвера. Лера сжалась в комок, боясь пошевельнуться. В голове как будто гудел пчелиный рой.

Стрельба затихла так же внезапно, как и началась.

Лера подняла голову.

Первое, что она увидела, — расплывшаяся на асфальте лужа крови, в которой лежал мертвый патрульный. Лицо его превратилось в кровавое месиво. Второй боец полусидел, привалившись к переднему колесу «Ауди», и тоже не дышал. Его безжизненно повисшая рука все еще сжимала бумажник с документами водителя. Сам же Толик сидел на водительском месте, навалившись грудью на руль, и тоже не подавал никаких признаков жизни. В его виске чернело круглое пулевое отверстие.

Услышав неразборчивое мычание, Лера повернулась в другую сторону. Мосол приближался к машине, помогая идти Николаю. Тот с трудом переставлял ноги, прижимая левую руку к животу. Между пальцами этой руки проступала кровь. Немой подвел Николая к открытой дверце, бережно усадил его на заднее сиденье.

— Садись за руль, — с трудом проговорил Николай сквозь сжатые зубы, — нужно отсюда быстро смываться… в нашем распоряжении не больше нескольких минут…

— Ты продержишься? — Лера вопросительно посмотрела на своего спутника.

Он утвердительно опустил веки.

Времени на раздумья не было. Лера выскочила из машины, открыла переднюю дверцу, вытащила мертвого Толика на дорогу и села на его место. Немой устроился рядом с ней. Выжав сцепление, Лера рванула с места.

— Нам в таком виде… дальше ехать нельзя.. — едва слышно выговорил Николай. — Скоро пост… сейчас… будет… поворот направо… Свернешь, там через шесть километров — грунтовка… по ней… доедешь до дома… там можно будет отсидеться…

Лера молча кивнула. Вскоре действительно показалась отходившая вправо от шоссе дорога. Она свернула на нее, покосилась на Николая:

— Эта?

Но он ничего ей не ответил. Лицо мужчины было мертвенно-бледным, глаза закрыты. Николай потерял сознание.

Лера прибавила скорость. Она опять от кого-то убегает, уходит от погони, это уже стало нормой. Каждый нерв напряжен, воля собрана в кулак, и она продолжает бороться. Вскоре от главной дороги ответвилась обещанная грунтовка, обсаженная густыми кустами шелковицы. Лера свернула на нее, и через несколько минут впереди показался высокий глухой забор, над которым возвышалась красная двускатная крыша двухэтажного дома.

Резко затормозив перед воротами, Лера вышла из машины и нажала установленную на калитке кнопку. Тут же за забором поднялся бешеный лай, как будто кнопка вместо звонка включила собак.

Лера беспокойно покосилась на машину: Николай был очень плох, и каждая лишняя секунда могла стоить ему жизни. Она еще раз нажала на кнопку.

— Ну кто там трезвонит? — раздался за воротами грубый, хриплый голос.

Калитка распахнулась, за ней стоял крупный, пузатый мужчина с зажатой в зубах трубкой, в резиновых сапогах и длинной кофте домашней вязки. Под мышкой у него было зажато ружье, а в руке он держал поводок, на котором ярилась огромная кавказская овчарка.

— Кого там черт принес? — проревел мужчина, окинув Леру неприязненным взглядом. — А ну, проваливай! Мы нищим не подаем и прохожих в дом не пускаем!

— У него кровотечение сильное! — выкрикнула Лера, чтобы перекрыть лай овчарки. — Он умирает!

— Одним подонком меньше будет, — равнодушно отозвался хозяин. — Я сказал — проваливай, или Акбара спущу!

Лера отступила на несколько шагов, оглянулась на машину, словно ища поддержки. И неожиданно поддержка пришла. Из машины выбрался немой и забормотал, размахивая длинными руками, как мельничными крыльями.

— Мосол? — удивленно проговорил хозяин дома и прикрикнул на собаку:

— Акбар, тихо! К ноге!

Собака по-прежнему клокотала от ярости, но прекратила лаять и прижалась к ноге хозяина. Немой ткнул рукой в сторону машины и громко, горестно замычал.

Человек с собакой подошел к машине, заглянул в нее и хлопнул себя по ляжкам:

— Черт, он же совсем плох! Что ты мне сразу не сказала?

— А вы меня слушали? — огрызнулась Лера.

— Некогда препираться, — отмахнулся мужчина и бросился открывать ворота, — подъезжай к крыльцу, скорее!

Лера подвела машину к самому дому и заглушила мотор. Хозяин легко, как ребенка, вытащил Николая из салона и понес его в дом. Собака бежала рядом, все еще рыча и взлаивая от возбуждения.

— Акбар, место! — прикрикнул хозяин, укладывая Николая на обеденный стол, со звоном полетела и шлепнулась на пол какая-то посуда, и повернулся к гостям:

— Мосол, вон чайник, вскипяти воды! А ты будешь мне помогать! Руки помой!

— Вы врач? — мимоходом спросила Лера, намыливая руки и судорожно тыркаясь в прыгающий носик рукомойника.

— Нет, — огрызнулся хозяин, выколачивая трубку, — но никого лучше поблизости все равно нет. И ни один настоящий врач его в таком виде не примет. Увидит свежий огнестрел и сейчас же побежит в милицию. Тем более кличка у меня подходящая — Хирург. Так что выбирать не приходится.

Он достал из шкафа острый, как бритва, складной нож, тщательно вымыл его, протер водкой. Другим ножом разрезал одежду Николая. Лера смоченным в водке бинтом протерла края раны, закусив губу, чтобы справиться с подступающей дурнотой.

Внезапно Николай открыл глаза и уставился на нее, не мигая. Зрачки его были удивительно расширены, и от этого глаза казались гораздо темнее, чем обычно. Губы его шевельнулись, словно он что-то хотел сказать, но не раздалось ни звука.

— Он… он смотрит, — прошептала Лера, покосившись на Хирурга.

— Ну смотрит, — отмахнулся тот, поднимая нож, — очень хорошо. Значит, живой еще!

— Вы так и будете резать — по живому?

— Мне еще с тобой возиться? Ладно, влей ему водки, легче будет! И сама выпей, если хочешь, а то еще в обморок грохнешься!

— Не грохнусь, — ответила Лера, крепче сжав зубы.

Он еще ее не знает! Она поднесла к бескровным губам Николая налитый почти до краев стакан, начала осторожно вливать водку. Раненый пил жадно, как воду. Часть водки пролилась мимо, потекла по подбородку. Лицо его немного порозовело, глаза посветлели.

— Хорош, — проговорил Хирург, — больше нельзя. Приступаем!

Он развел края раны обычным пинцетом. Лера старалась не отводить взгляда, чтобы быть полезной.

— Промокни рану тампоном, — скомандовал Хирург. — Мне ничего не видно!

Лера промокнула кровь сложенным в несколько раз бинтом, подала Хирургу продезинфицированный нож. Он осторожно погрузил лезвие в кровоточащую рану, повозился в глубине, перехватил пинцет и сильно дернул. Лицо Николая резко побледнело, глаза закатились, но он не издал ни звука.

— Вот она, — Хирург бросил на стол сплющенный кусочек свинца. — Ну вот, главное позади.

Важные органы, кажется, не задеты. Только крови много потерял.

Он посыпал рану белым порошком из стеклянного флакона и повернулся к своей ассистентке:

— Давай иголку, будем зашивать!

«Я выдержу, — беззвучно шептала Лера. — Я не покажу им свою слабость! Я докажу…»

Она, собственно, и сама не знала, что хочет доказать и, главное — кому. Этому крупному пузатому человеку с сильными крестьянскими руками и замашками мясника? Или бесчувственному, с закатившимися глазами Николаю? Или немому, застывшему у притолоки и внимательно наблюдающему за операцией? Или Акбару, забившемуся под стол и едва слышно поскуливающему? Скорее всего, себе. Именно себе она хотела доказать, что может переносить зрелище чужих страданий и крови. Пока что ей это удавалось. Пока все в норме. Если конечно не думать, что было бы, если бы на месте Николая оказалась она сама.

Как бы то ни было, Хирург аккуратно наложил последний стежок и выпрямился.

— Ну вот, все, что могли, мы сделали. Теперь все зависит от него. Налей-ка мне тоже водки!

— Он… он жив? — спросила Лера, наливая водку в стакан и стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Пока жив, — ответил Хирург, приложив руку к шее раненого, — пульс есть. А ты, вообще-то, молодец. Тебя как зовут?

— Лера.

— А меня Прохор Петрович… можно просто Прохор. Давайте поедим, что ли.

Лера внезапно почувствовала, что тоже ужасно хочет есть. Видимо, так проявилось нервное напряжение после всего, что пришлось пережить за этот бесконечный день.

Она вызвалась на роль кухарки, но Прохор Петрович отстранил ее, пробормотав, что женщине нельзя доверять две вещи: оружие и мясо. Спорить она не стала.

Скоро на сковороде скворчала свинина с мамалыгой, а из погреба появился кувшин с домашним вином. Поскольку обеденный стол был временно занят Николаем, устроились за маленьким столиком на кухне. Прохор выставил на стол большие яркие тарелки, нарезал свежий черный каравай.

Кухня у Прохора Петровича была уютная и даже красивая, хотя чувствовалось, что на ней хозяйничает закоренелый холостяк. На беленой стене висели яркие расписные тарелки, и рядом с ними — десяток курительных трубок самых разных форм и размеров, деревянных, глиняных и фарфоровых, с длинным чубуком и коротким. По углам были развешены гирлянды крупного лука, связки чеснока и кореньев, и все это распространяло удивительный домашний аромат.

Немой ритмично двигал челюстями, пережевывая мясо. В углу кухни над огромной костью трудился Акбар.

— Ему нужна по крайней мере неделя полного покоя, — проговорил Прохор, отставив стакан и покосившись в открытую дверь, за которой был виден раненый.

— Двадцатого приходит караван, — раздался вдруг оттуда слабый, но решительный голос.

— И правда, живой! — усмехнулся Прохор. — Лежи да помалкивай! Какой караван? Какое двадцатое? Тебе в сортир неделю самому ходить нельзя!

— Джамаль знает только меня, ни с кем другим не станет разговаривать! — едва слышно проговорил Николай.

Прохор не стал даже отвечать, только махнул рукой.

Раненый больше не говорил, видимо, он снова потерял сознание.

Хирург проводил Леру в маленькую уютную комнату, показал, где можно взять постельные принадлежности. Больше всего Лера обрадовалась, когда увидела самодельный душ. Она встала под горячие струи и не выходила оттуда, пока не смыла всю кровь и всю усталость последнего бесконечного дня. Потом растерлась жестким полотенцем и снова почувствовала себя человеком.

Выглянув в окно, она увидела, как Прохор Петрович обходит свои владения, спускает с привязи собак, проверяет замки на воротах и калитках. Верный Акбар бежал рядом с хозяином.

Этой ночью Лере снилась бесконечная дорога, убегающая под колеса машины. И вдоль этой дороги лежали скелеты — одиночные и целыми грудами, с простреленными черепами и раскрошенными страшным ударом ребрами…

— Что это за дорога? — спрашивала Лера у кого-то невидимого.

И этот кто-то отвечал ей тихим, но звучащим одновременно со всех сторон голосом:

— Это — дорога жизни, великий шелковый путь!

— А чьи скелеты лежат на обочине дороги?

— Скелеты тех, кто не вписался в поворот, или не справился с управлением, или выехал на встречную полосу… скелеты всех тех, для кого эта дорога стала первой и последней.

— И мой скелет тоже будет лежать на обочине?

. — Это зависит от тебя.

Лера проснулась внезапно, как от толчка, среди незнакомых стен. Она села в кровати, прислушалась. Где-то за стеной слышалось негромкое бормотание, время от времени прерываемое утробным рыком. Лера встала, оделась и вышла из комнаты.

На кухне хлопотал Прохор Петрович. Он жарил остатки вчерашней свинины и заливал ее яичницей. Акбар сидел на полу, сложив задние лапы набок, как щенок, и умильно смотрел на хозяина.

— Ну что с тобой сделаешь, — бормотал Хирург и бросал очередной кусок мяса, который исчезал прямо в воздухе, казалось, не долетев до пасти кавказца.

— Избаловал я его, — проворчал Прохор, поворачиваясь к Лере. — Встала? Ну садись завтракать.

— Как там Николай?

— Жив! Хочешь, отнеси и ему поесть!

— Что — яичницу со свининой? — удивилась Лера. — Я думала, ему можно только жидкое и протертое…

— Не такой он человек, чтобы манную кашку есть! — усмехнулся Прохор. — Ну попробуй, покорми!

Лера взяла тарелку и прошла в комнату. Николай лежал уже на широком диване, куда вечером перенес его Прохор Петрович. Лицо его не было таким мертвенно-бледным, как накануне. Почувствовав аппетитный запах, он приоткрыл глаза, поймал Леру взглядом и вдруг едва слышно прошептал:

— Уходить нам надо отсюда.

— Что? — Лера подумала, что он бредит. Подсела рядом с ним на диван, поднесла к губам вилку с едой. — На, поешь, если сможешь! Тебе нужно набраться сил.

Он благодарно опустил веки, приоткрыл губы, медленно прожевал маленький кусок, прошептал:

— Хватит, больше не могу! Может быть, потом еще поем. Дай мне попить.

Лера поднесла стакан с водой, наклонила. Николай жадно отпил, небритый кадык приподнялся, как будто в горле раненого перекатился теннисный мяч.

— Хватит, — прошептал он, отстранившись. — Уходить нам надо отсюда. Причем прямо сейчас. Ну, по крайней мере сегодня.

— О чем ты говоришь! — отмахнулась Лера. — Тебе не то что уходить — тебе шевелиться-то нельзя! Видел бы ты себя со стороны! Вот уж правду говорят — краше в гроб кладут! Это прямо про тебя!

— Ты не понимаешь, — едва слышно проговорил Николай и вдруг замолчал, лицо его посерело.

— Где уж мне понимать! — проворчала Лера. — Я и понимать-то ничего не собираюсь! Вот, ты заговорил — и уже чуть не отрубился…

Николай прикрыл глаза, его дыхание стало частым, свистящим и неровным.

Так он полежал несколько минут, потом снова зашептал:

— Надо уходить. Хирург — надежный человек, но мы его подставляем. Рано или поздно нас найдут, и тогда его тоже не оставят в покое. Судя по тому, как нас встретили на дороге, в городе начался серьезный передел сфер влияния. У меня хотят отобрать южный канал, хотят отобрать Джамаля. Этого нельзя допустить. Мы должны ехать в горы.

«Про горы мы не договаривались, — мысленно ответила она, — и про передел влияния тоже разговора не было. Куда ж ты раньше-то смотрел? И где те, кто с тобой? Неужели, кроме немого, у тебя и людей-то нет?»

Однако сейчас было не время для выяснения отношений. У тяжелораненого, конечно, сил немного, но Мосол запросто может ее пристукнуть голыми руками. Чтобы не шумела и не качала права. Или просто выгонят ее из дома. И куда она пойдет? Без денег, без машины, без помощи… Нет уж, нужно держаться этой компании, хотя не слишком-то они ей нравятся. Видно, пошла у нее такая полоса — всех вокруг убивают…

Она ни с кем ни о чем не договаривалась — так вышло, что сейчас она в чужом доме, в руке тарелка с горячим мясом, а напротив — раненый мужчина, которого она не может бросить. Она принимает условия игры. Уже давно приняла.

— Да ты себя со стороны не видел! — проговорила Лера. — Хочешь, принесу зеркало? Какие горы!

— Тише! — прошипел Николай. — Нельзя, чтобы Хирург услышал. Я полежу до вечера, может быть, мне станет лучше. Конечно, сам я идти не смогу, но Мосол донесет до машины, а ты сядешь за руль. Кое-какие лекарства возьмем у Хирурга, остальное купим по дороге. Двадцатого приходит караван, мы должны успеть.

— По-моему, ты просто бредишь! — проговорила Лера, поднимаясь. — Какой там караван! Тебе вообще вставать нельзя. Поспи хоть немного. Я к тебе попозже зайду.

Она вернулась на кухню. Там завтракал Мосол, увидев ее, он приветливо замычал. Прохор Петрович коротким кривым ножом вырезал из куска дерева новую трубку. Акбар лежал у его ног.

— Ну как он там? — спросил хозяин. — Поел?

— Совсем немного…

— Ну, и то хорошо! К вечеру будет лучше, мужик здоровый! Ладно, вы тут посидите, а я в город смотаюсь, с людьми поговорю, узнаю новости. К обеду вернусь.

Он встал, сдернул с гвоздя зеленую куртку. Акбар оживился, радостно заурчал, сел у двери.

— Возьму, возьму! — усмехнулся Хирург, потрепал кавказца по загривку и вышел из дома.

Он вывел из гаража темно-красный «Фольксваген», Акбар привычно запрыгнул на заднее сиденье, и машина выехала за ворота. Мосол запер ворота за хозяином и вернулся в дом.

Лера заглянула в комнату к Николаю. Раненый спал, его лицо порозовело, на лбу выступили мелкие капли пота. Внезапно он беспокойно пошевелился, сбросил одеяло и пробормотал что-то неразборчивое. Лера заботливо укрыла его и вернулась на кухню.

Мосол стоял у окна, нервно потирая руки.

— Что ты беспокоишься, скоро Прохор вернется! — проговорила Лера. Немой что-то промычал, достал из кобуры свой огромный револьвер и принялся его чистить, то и дело поглядывая в сторону ворот. Его беспокойство передалось и Лере. Она вышла на улицу, обошла вокруг дома. Собаки на привязи тоже вели себя как-то странно, то и дело вскакивали, перебегали с место на место и тонко скулили, будто чего-то боялись.

— Да что вы все, будто сговорились! — в сердцах проговорила Лера и вернулась в дом.

Она еще раз заглянула к Николаю, убедилась, что он спит, вернулась на кухню и принялась мыть посуду, чтобы убить время до возвращения хозяина.

Мысли текли безрадостно. Положение у нее так себе. Николай в тяжелом состоянии, после операции, проведенной в походных условиях, хорошо, если у него не начнется воспаление. Краем уха Лера слышала, что при ране в живот обязательно нужно колоть антибиотики, иначе неминуема инфекция и летальный исход. Хорошо бы раздобыть что-то у Хирурга.

Внезапно Мосол, который сидел возле окна, вскочил и возбужденно замахал руками.

Лера перестала вытирать тарелки и прислушалась.

Со стороны дороги послышался неровный, кашляющий звук автомобильного мотора. Мосол бросился на улицу, на ходу снимая револьвер с предохранителя. Лера выскочила следом, уже предчувствуя беду.

Подбежав к воротам, немой выглянул в смотровое окошко и тут же кинулся отворять створки. Едва он открыл, как во двор, вихляя, въехал красный «Фольксваген». Его было трудно узнать: фары разбиты, левое крыло смято, весь корпус машины изрешечен пулями. Машина остановилась посреди двора, и мотор тут же заглох, как будто израсходовал последние силы, чтобы добраться до дома. Лера бросилась к машине, дернула на себя переднюю дверцу.

Прохор Петрович полулежал на водительском месте, привалившись к рулю. Он с трудом откинулся назад, повернулся к ней лицом. Куртка на груди была черной от крови.

— Я… попал… в засаду… — с трудом выговорил он, и на губах выступили кровавые пузырьки. — Это темерникские… они хотят всех подмять под себя… я отбился… но вам… надо уходить… скоро они… найдут своих и приедут… сюда…

— Как же Николай?.. — начала Лера и сразу поняла нелепость своего вопроса.

— Мосол донесет Николая до машины… — с заметным усилием проговорил Прохор. — Везите его осторожно… здесь по-любому оставаться нельзя…

— А как же вы?

— Я отобьюсь… я их задержу… все равно мне не выдержать дорогу… Акбар… — его лицо вдруг перекосилось, словно от сильной боли. Лера проследила за взглядом Прохора Петровича и увидела на заднем сиденье огромную, неловко скрюченную собаку.

Акбар не подавал никаких признаков жизни. Густая кудлатая шерсть на его крупной голове с выпуклым мощным лбом потемнела и свалялась от крови.

— Быстрее… — проговорил Прохор Петрович.

Мосол уже бежал к дому. Лера вывела из-под навеса черную «Ауди», подогнала ее к крыльцу, вбежала в дом. Немой осторожно, бережно поднял Николая с дивана, понес его к выходу.

— Я сам, — раненый пытался вырваться, — что я — баба?

— Но-но! — проговорила Лера, шедшая рядом. — Попрошу без этих мужских штучек! И не дергайся, иначе швы разойдутся!

— Как там Хирург? — едва слышно проговорил Николай. — Он узнал, кто на нас наехал?

— Темерникские! — повторила Лера непонятное слово, услышанное от Прохора Петровича. Николай еще больше помрачнел.

Мосол спустился с крыльца, осторожно уложил раненого на заднее сиденье. Лера собрала в сумку бинты, йод, вату, все, что нашла из медикаментов, на всякий случай сунула бутылку водки в качестве антисептика.

Прежде чем уехать, подошла к «Фольксвагену».

Прохор Петрович развернул машину лобовым стеклом к воротам, положил перед собой пистолет.

— Не задерживайтесь… — с трудом разлепив спекшиеся губы, проговорил он, увидев Леру. — Уходите проселками. За моим домом есть хорошая грунтовка, которая выведет вас к другой дороге. Дальше разберетесь. Я их задержу.

— Спасибо за все, — Лера последний раз взглянула на него и вернулась в свою машину.

Они объехали «Фольксваген», выехали в ворота, Лера проехала по периметру усадьбы Прохора Петровича и действительно оказалась на вполне приличном проселке, вдоль которого выстроились шеренги пирамидальных тополей. Попетляв по нему около получаса и не встретив ни одной машины, выехали на какое-то шоссе. Николай приподнялся на заднем сиденье и с трудом проговорил:

— Впереди, примерно через шесть километров, будет указатель «Саратовка». Свернешь там направо, поедешь до ангара…

— Лежи, экономь силы! — прикрикнула на него Лера.

И снова дорога, дорога без начала и конца, как в песне… Действительно, вскоре на шоссе появился нужный указатель. Лера свернула направо. Дорога была отличная, с ровным асфальтовым покрытием, и через десять минут машина выехала на огромное гладкое поле, проехала еще немного и остановилась возле длинного приземистого сарая, который при очень большом желании действительно можно было назвать ангаром.

Лера затормозила. Мосол открыл переднюю дверь, выбрался из машины. Покосившаяся дверь на боковой стене ангара открылась, из темного помещения вышел приземистый кривоногий мужчина с раскосыми бесцветными глазами, в черном комбинезоне и высоких шнурованных ботинках.

— Кто такие? — проговорил он, приложив руку козырьком.

Мосол приветственно замычал. Человек в комбинезоне шагнул навстречу приезжим:

— Это ты, Мосол! Здорово! А где Николай?

— Здесь! — Лера показала на заднее сиденье. — Ему здорово досталось. Хирург его заштопал. И сейчас у нас на хвосте погоня. Хирург остался, он нас прикрывает…

— А ты кто такая? — Мужчина прищурился, так что глаза, и без того раскосые, превратились в едва заметные щелочки. — Что-то я тебя раньше не видел…

И хоть Лера не могла видеть выражения его глаз, она безошибочно определила, что смотрит он на нее тем заинтересованным мужским взглядом, каким смотрели многие.

«Нашел время», — устало подумала она и хотела уже огрызнуться, но тут вступил Николай.

— Калмык! — проговорил он, приподнявшись и опираясь на локоть. — Надо лететь. Скоро придет караван…

— Я готов, — отозвался тот, — самолет в порядке, баки полные… А ты-то как, выдержишь такую дорогу?

— Выдержу, — ответил Николай, но лицо его посерело от боли. — Выхода все равно нет, у нас темерникские на хвосте!

Калмык покачал головой, повернулся, бросив через плечо:

— Ну я пошел готовиться к вылету!

Он скрылся в ангаре. Лера подогнала машину к самой двери, Мосол вытащил Николая и понес его внутрь сарая.

Внутри было полутемно, под потолком висело несколько слабых фонарей, едва разгонявших мрак. Большую часть сарая занимал небольшой старенький двухмоторный самолетик с кое-где залатанным фюзеляжем.

Мосол подтащил раненого к металлической лесенке, Лера помогла ему занести его внутрь самолета. Николай сжал зубы, чтобы не стонать от боли. Калмык тем временем откатил ворота на дальней стороне ангара, забрался в кабину. Мотор ровно, уверенно заработал, и крылатая машина тронулась с места, выехала на поле. В это время в дальнем конце поляны поднялась пыль, и на нее выехали две черные машины.

— Спекся Хирург, — проговорил, выглянув в иллюминатор, Николай, — земля ему пухом! Калмык, успеем взлететь?

— Успеем! — отозвался пилот, набирая скорость. Черные машины приближались, но самолет постепенно разгонялся, мотор набирал обороты.

Из окна передней машины высунулся человек с пистолетом, открыл огонь. И в эту самую минуту шасси самолета оторвались от плотной утрамбованной почвы. Самолет подпрыгнул, еще раз коснулся поля и наконец поднялся в небо.

— Кажись, ушли! — пробормотал Калмык, круто забирая на себя штурвал и косясь в иллюминатор.

Внизу, на летном поле, возле маленьких черных машин суетились несколько быстро уменьшающихся фигурок, бессильно грозя небу и стреляя вслед удаляющемуся самолету.

— Ушли! — едва слышно повторил за ним Николай. — Теперь дотянуть бы до места!

— Не дрейфь! — успокоил его пилот. — Мы с моей старушкой уже сколько раз по этому маршруту пролетали, можно сказать, каждое облачко по пути знакомо! — И он ласково погладил штурвал своего самолета.

Лера подумала, что самолет, может, и долетит, а вот выдержит ли утомительный путь Николай — это еще вопрос. Она незаметно пощупала его лоб — так и есть, кажется начинается жар. Порывшись в сумке, нашла там несколько ампул ристомицина. Были еще ампулы в коробке без этикетки, нацарапано рукой Хирурга «Обезболивающее». Лера решила, что для начала вколет Николаю это. Тянуть нельзя, как бы хуже не было.

— Ты умеешь? — беспокойно спросил Николай, заметив шприц в ее руке.

— Да умею! — с досадой отозвалась она, уверенными движениями щелкая ногтем по ампуле, отламывая колпачок и набирая лекарство в шприц. — Не бойся ты! Надо же, как все мужики, боишься уколов!

Уколы она научилась делать в пятнадцать лет, когда Женька болел воспалением легких и они побоялись отдать его в больницу.

Пролетев несколько километров, Калмык снизился и дальше летел, едва не задевая верхушки деревьев.

— Так нас примут за самолет сельскохозяйственной авиации, — пояснил он. — Моя старушка с виду -" натуральный кукурузник, ни у кого не вызывает подозрения, а моторы очень мощные, и в крыльях дополнительные баки для горючего, так что я могу летать на большие расстояния.

Лера оглянулась на Николая. Он закрыл глаза и часто, неровно дышал. Лицо снова приобрело нездоровый землистый оттенок. Она вытерла ему лоб чистым платком, устроила поудобнее на узком обитом дерматином диванчике.

Выглянув в иллюминатор, Лера увидела на горизонте надвигающиеся тучи, темные и тяжелые, как груды войлока.

— Приближается гроза, — проговорил Калмык, перехватив ее взгляд. — Ничего страшного, мы и не в такую непогоду летали. Конечно, поболтает немножко, это факт, но серьезной опасности нет. Ты как болтанку переносишь?

— Да не очень, — призналась Лера.

— Ну так прими таблетку, — и пилот бросил ей белую пластиковую коробочку.

Скоро небо потемнело, вокруг засверкали молнии, иллюминаторы покрылись дождевыми разводами. Самолет кидало ветром, как щепку в весеннем ручье. Благодаря принятой таблетке Лера чувствовала себя сносно, только время от времени поправляла Николая, скатывавшегося к краю сиденья. Хорошо, что надо о ком-то заботиться, иначе как бы она выдержала такое? Мосол в своем кресле спал сном праведника, не замечая бури, и время от времени громко всхрапывал. Пилот слился с штурвалом самолета и не отрывал взгляда от приборов.

— Может быть, можно подняться выше, над грозой? — спросила Лера, всерьез обеспокоенная непогодой.

— Нельзя, — проговорил Калмык, — нас засекут на радарах. А так — наоборот, очень хорошо, мы пролетим самую опасную часть пути, спрятавшись в грозе, как в чемодане с двойным дном. Да не беспокойся ты, для моей старушки такая гроза совершенно не опасна!

Словно в ответ на его слова, самолет внезапно провалился в воздушную яму и резко накренился на левый борт. Лера схватилась за поручень и придержала Николая, который едва не свалился с узкого диванчика. Глаза его закатились, кажется, он потерял сознание.

Пилот выровнял машину и повернулся к пассажирке:

— Ну, ты как — жива? Скоро выйдем из грозового фронта!

— Хоть бы уж поскорее! — проговорила Лера, вытирая со лба холодный пот.

Прошло еще не меньше получаса, и самолет действительно вырвался из косматого облака. В иллюминаторы влился ослепительный солнечный свет.

— У меня там в термосе кофе, — подал голос Калмык, откинувшись в кресле, — налей мне кружку!

Только теперь Лера увидела, как его измотал полет через грозу.

Налив пилоту кофе, она снова поудобнее уложила Николая. Он крепко спал. Лицо слегка порозовело, очевидно, лекарство подействовало. Лера вытерла ему мокрый лоб и шею, подоткнула одеяло и свернулась в кресле калачиком. Ее неудержимо клонило в сон.

— Поспи, — проговорил Калмык, — это от таблетки. От болтанки помогает, но потом действует как снотворное…

— Угу… — пробормотала Лера и погрузилась в сон, густой и липкий, как сахарный сироп.

Ей снова снилась бесконечная, убегающая под колеса дорога, пустынное шоссе, вдоль которого валялись скелеты неудачников, не справившихся с управлением или не вписавшихся в поворот, не выдержавших трудностей этого пути. И сзади доносился шум нагоняющей ее машины. Лера пыталась обернуться, чтобы разглядеть того, кто едет за ней, но это никак не получалось, тело не слушалось ее, оно совершенно одеревенело…

Она резко проснулась.

Тело действительно одеревенело от неудобного положения. Лера пошевелилась, встряхнула головой, чтобы отогнать сон. Впереди виднелась напряженная спина пилота, словно сросшегося с штурвалом.

— Долго я спала? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Часа четыре, — отозвался тот, не поворачивая головы.

— Ничего себе! А я думала, на несколько минут задремала…

Сон не прибавил бодрости, не разогнал усталость. Поневоле она задумалась обо всем, что произошло с ней за последние дни. Слишком много событий, гораздо больше, чем за всю предыдущую жизнь. Лера вспомнила ту, предыдущую жизнь и поняла, что вспоминать-то в сущности было нечего. Детство, отравленное вечно пьяным отчимом, замотанная, всегда понурая мать, постоянно орущий маленький Женька…

«Нельзя, — тут же прервала она себя, — нельзя так о них вспоминать. Их больше нет».

Она послушно стала вспоминать хорошее, но в голову приходило только, как Женька клеил в детском саду дурацкие коробочки и дарил их им с мамой на Новый год. А на Женский день полагалась открытка с кривобокой восьмеркой, и братик нацарапал неумелой рукой внизу «МОРТА». Не «марта», а «морта», так и подарил маме.

Она почувствовала, как слезы закипели на ресницах. «Morte» — означает «смерть». Слишком много смертей за последнее время.

Внезапно она резко поднялась в кресле. Слезы высохли, не успев пролиться. А что, если это она, Лера, притягивает смерть и все возможные несчастья? В самом деле, ехал себе Затвор ночью по дороге, надеялся ведь, что проскочит? Подсадил ее — и вот пожалуйста, перестрелка на шоссе, все убиты, кроме нее. И Ритка… И Митька… Этот-то уж точно погиб из-за нее. И Василий Шлыков сидел бы у себя в деревне, лудил бабкам кастрюли, никуда не ездил…

Теперь Николай. Если бы его повязали менты в Питере, то сейчас бы парился он в камере, но зато целый. А так неизвестно, выживет ли. Или вот еще Хирург…

Ладно, это все лирика. Никому не нужные бабские сантименты. Нужно взять себя в руки, в который раз приказала она себе и выглянула в иллюминатор.

Пейзаж за окном полностью изменился. Теперь они летели не над выцветшей осенней равниной, а над тускло-рыжими холмами, постепенно переходящими в серые нагромождения скал. Впереди по курсу виднелись горы, увенчанные снеговыми шапками.

— Долго еще лететь?

— Да нет, через час будем на месте!

Самолет немного снизился, как бы прижимаясь к скалистым предгорьям, и вдруг резко изменил курс, нырнув в узкое ущелье, поросшее чахлым кустарником.

— Вот теперь начинается настоящая работа, — проговорил Калмык, и Лера со своего места увидела, как напрягся пилот, как ссутулились его покатые плечи.

Самолет летел совсем низко, повторяя повороты ущелья. На одном из таких поворотов Лера увидела прилепившиеся к откосу домики горного аула, мелкие человеческие фигурки, пасущееся на склоне стадо овец. Из трубы на одной крыше тянулся дымок.

Самолет сделал еще один поворот, края ущелья разошлись, и внизу показалось горное озеро — ослепительно синее, круглое, удивительно красивое в обрамлении серых, мрачных скал. Пилот плавно повернул штурвал, самолет лег на крыло, промчался над синей гладью озера и снова вошел в ущелье.

На этот раз оно было еще более крутым, узким и мрачным, скалы едва не задевали крылья самолета. Справа в тени скалы мелькнуло какое-то движущееся пятно — наверное, дикое животное в страхе спасалось от ревущего в небе двухмоторного чудовища.

Пилот немного забрал штурвал на себя, подняв самолет чуть выше, но не выходя из ущелья.

— Пристегнись, — бросил он через плечо, — через несколько минут будем садиться!

Лера закрепила Николая, затем сама села в кресло и застегнула потертый брезентовый ремень. Самолет снова развернулся, повторив изгиб ущелья, впереди по курсу показался пологий склон, заканчивавшийся ровным каменистым участком не больше пригородного огорода.

«Неужели мы сядем на этот пятачок? — в ужасе подумала девушка. — Да здесь не хватит места, чтобы машину поставить! Нет, наверное, посадочная площадка будет дальше, за следующим поворотом ущелья…»

Однако самолет явно направлялся прямо к каменистому склону. Еще немного — и он разобьется…

Звук мотора изменился. Кажется, он снижал обороты, еще находясь в воздухе над ущельем. Калмык напрягся, на его шее напряглись жилы. Казалось, он усилием собственных мышц удерживает машину в воздухе. Мотор работал все глуше. Еще немного — и самолет окончательно потеряет высоту. .ив тот момент, когда падение казалось неизбежным, шасси коснулись склона, машина прокатилась по каменистой площадке, разбрасывая колесами мелкие осколки щебня, и резко остановилась.

Тишина показалась Лере просто оглушительной.

Она почувствовала боль в ладонях, и поняла, что в напряжении последних секунд сжала кулаки, до крови вонзив в ладони ногти.

— Да ты просто волшебник! — проговорила она в спину пилоту.

— А, это ерунда! — отмахнулся тот и вытащил из-под сиденья полупустую бутылку коньяка. — Видела бы ты, как в прошлом году я посадил свою старушку в Кара-Тепинском ущелье! Там рулежка была не больше тридцати метров!

Теперь и Мосол проснулся, выглянул в иллюминатор и удовлетворенно замычал. Неожиданно пошевелился и Николай, открыл глаза и приподнялся на локте:

— Что, мы уже прилетели?

— Прилетели! — подтвердила Лера и пригляделась к раненому. Он выглядел немного лучше, а самое главное — в лице снова появились решительность и готовность к действию.

— Надо двигаться! — проговорил Николай, пытаясь встать. — Караван уже на подходе, Джамаль ждать не будет!

— Не преувеличивай свои возможности! — прикрикнула Лера на раненого. — Сам ты еще не скоро сможешь идти, пока тебя понесет Мосол.

— Кроме того, скоро стемнеет, — поддержал ее Калмык, — а в темноте, сам знаешь, в горах далеко не уйдешь, так что хочешь — не хочешь, а придется переждать до утра.

Немой утвердительно замычал, подхватил Николая, как пушинку, и понес к выходу. Калмык открыл дверь кабины, спустил железную лесенку, которая с лязгом уперлась в каменистую почву. Немой осторожно спустился по лестнице, усадил Николая в тени самолета, огляделся по сторонам.

Лера на негнущихся ногах спустилась следом.

Площадка, на которой стоял самолет, была не такой маленькой, какой она показалась ей в момент посадки. Но все равно она казалась крошечной среди этих бескрайних гор, а самое главное — она была совершенно неприступной. К ней не вела никакая дорога, никакая тропинка, и было совершенно непонятно, зачем самолет приземлился на этом горном пятачке и как они смогут продолжить свой путь. Сбоку, почти сливаясь со скалой, стоял небольшой сарайчик, сколоченный из досок и кусков жести и раскрашенный маскировочными цветами.

Солнце быстро опускалось, и тени, удлиняясь, делали окружающий пейзаж еще более непривычным и фантастическим.

Калмык последним спустился по лесенке, уверенно направился к сарайчику, сделав Мосолу знак следовать за собой. Мужчины скрылись в ветхом строении и через минуту снова вышли наружу, нагруженные огромной маскировочной сетью. Эту сеть они набросили на самолет. Потом Мосол снова поднял Николая, взвалил его на спину и опять направился в сарай.

Лера вошла следом за ним, с интересом огляделась. .

Внутри сарайчика она увидела койку, шаткий стол, стеллаж с инструментами и еще один шкаф, вроде платяного. Мосол бережно уложил Николая на койку. Тот пытался протестовать, но в конце концов смирился. Калмык вошел последним и сразу начал хозяйничать, как в привычном, хорошо знакомом месте. Он вытащил из-под койки плитку с газовым баллоном, пристроил ее в углу, поставил на нее чайник. Из заплечной сумки достал хлеб, ветчину, пару банок тушенки, несколько плиток шоколада. Только теперь Лера почувствовала, как проголодалась. Она помогла пилоту накрыть на стол, разлила чай. Калмык добавил в каждую кружку немного коньяка.

Прежде чем поесть самой, Лера отнесла кружку чаю и бутерброд раненому. Чувствовалось, что Николай тяжело переживает свою беспомощность, однако он поел и жадно выпил чай.

Рана на животе выглядела на удивление прилично. Ровные края, почти нет покраснения. Температуры у Николая не было, так что Лера наскоро обработала рану, налепила свежую повязку и решила пока никаких таблеток не давать — как бы хуже не было.

Поужинав, она вышла на улицу.

За это время совсем стемнело, горы обступили крошечную площадку, как злобные великаны, но небо над головой было усыпано крупными, яркими, как драгоценные камни, звездами. Таких крупных звезд Лере никогда не приходилось видеть, да и созвездия выглядели непривычно и располагались не на своих обычных местах.

Перед сном хотелось умыться. Лера достала из сумки маленькое зеркальце и гребень, больше в суматохе сборов она не прихватила ничего. Вид в зеркале никак не порадовал. Лицо, серое от пыли, под глазами темные круги, на щеке — царапина с засохшей кровью. Она кое-как расчесала спутанные волосы, а когда откинула их назад, снова поймала на себе пристальный взгляд летчика и поскорее отвернулась.

Калмык выдал своим спутникам спальные мешки, Лера забралась в мешок, пристроив его на надувном матрасе, и заснула в тот же момент.

На этот раз ей ничего не снилось, а проснулась она от чьих-то осторожных прикосновений.

— Что такое? — пробормотала она, не понимая спросонья, где находится. — Можно, я посплю еще немного?

В ответ не раздалось ни звука, только нетерпеливая мужская рука теребила застежку спальника да раздавалось совсем близко хриплое возбужденное дыхание. В сарае царила кромешная тьма, слышно было, как храпит в дальнем углу Мосол, да одна яркая звезда пристально светила через узкую щель в крыше. Лера скорее услышала, чем разглядела склонившегося над ней мужчину. Калмык, а это разумеется был он, расстегивал ее спальник так решительно, что невозможно было не понять его намерений.

— Ты что — рехнулся? — прошипела Лера. — Нашел время лезть!

— На такое дело время всегда найдется, — прошептал он в ответ одними губами, — а ты не шуми, внимания не привлекай… нам внимание не нужно…

— Отвали! — процедила она. — Не на ту напал!

— С чего это? — он сделал вид, что удивился. — Тут, в горах, я хозяин. Ты у меня в гостях, так что давай, не упрямься. Мне напряжение снять требуется, так что ты уж расстарайся. Потому как нам еще лететь и лететь, вдруг у меня сбой случится? В твоих же интересах…

Он рывком дернул тесемки, спальник раскрылся. Она спала в тонкой майке, и он тут же начал шарить жадными руками по ее груди.

— Заору сейчас! — предупредила она. — Всех перебужу!

— Ой, напугала! — он рассмеялся в голос. — Мосол и не проснется, а этот, с дыркой в животе, сам и до ветру выйти не может, не то что тебя спасать. Так что не дури, беленькая, мне ничего такого особенного не нужно, все по-простому…

Она схватила эти наглые руки, которые шарили по ее телу и уже задирали майку. Она пыталась оторвать их от себя и одновременно освободиться от этого чертова спальника, который сковывал движения. Калмык прижал ее к полу, обхватив одной рукой, другой же пытался расстегнуть джинсы. Она дернулась и задела в темноте какую-то банку. Со стороны койки, где лежал Николай, послышался стон.

— Так-то ты своего друга уважаешь, — прошипела она, — к его женщине вяжешься, когда он беспомощный. А если бы он так?

— Чего? — протянул Калмык, и даже ослабил хватку. — Нечего заливать! Не такой Николай человек, чтобы свою бабу в такое пекло привести! Это тебе не прогулка при луне, а важное дело, тут бабам не место. Так что не его ты баба, это точно. А кто ты есть — это мы сейчас проверим…

Джинсы затрещали, и она бешено завертелась. Вот и второй урок, который преподает ей жизнь. Первый был — никогда и никому не доверять до конца. Каждый может предать — из жадности, из страха, у всех свой предел. И вот теперь второй урок — не проси ни у кого защиты. Никто не станет за тебя заступаться, надеяться можно только на себя.

Удалось наконец освободиться от спальника, и она пнула Калмыка коленом в живот. Однако не слишком удачно, потому что живот у него был каменный, такой и кувалдой не пробьешь.

Он выругался и навалился на нее всем весом. Внезапно в памяти всплыло жуткое воспоминание — как насилует ее долговязый убийца с кривым лицом, насилует после того, как убил Лешку, и перед тем, как убить ее. Она воочию увидела перед собой его страшную ухмылку, почувствовала его отвратительный запах…

Тогда ее парализовал предсмертный страх, и если бы не подвернувшиеся под руку ножницы, все было бы кончено. Сейчас на нее накатила страшная, неукротимая ярость. Но бешенство было холодным, глаза не заволокло пеленой, напротив, все чувства обострились, она даже стала гораздо лучше видеть в темноте.

— Не смей! — зарычала она. — Не смей меня трогать, подонок!

Но он уже ничего не слышал. Желание застило ему глаза и заложило уши. Он прижал ее к полу так сильно, что она не могла сдвинуться с места. Однако она и не думала сдаваться. На миг Калмык освободил ее руку, и тотчас она полоснула его ногтями по шее и плечу. По тому, как он взвыл, она поняла, что этот прием был удачным. Он перехватил ее руку и сжал так сильно, что едва не хрустнула кость. Но от ярости она не почувствовала боли, вывернулась и укусила его в щеку. Она почувствовала, как рот наполняется его кровью, и тут он так сильно дернул ее за волосы, что в глазах потемнело, и она невольно разжала зубы.

— Стерва! — прошипел он. — Ах ты…

Своим обострившимся в темноте зрением она видела, как из-под руки у него по щеке течет темная кровь. Она почувствовала, что он больше не испытывает никаких желаний. То есть желание у него есть — убить ее на месте. Без труда она сбросила его с себя и встала. Он тоже поднялся, вытер щеку полой рубахи и теперь наблюдал за ней, прикидывая, куда бы ударить.

— Слушай, ты, летун чертов! — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Это ты в небе можешь распоряжаться, а на земле я сама себе хозяйка! Ты сможешь меня взять, только если убьешь. Живой я не дамся. Но буду бороться до конца. Так что гляди, как бы тебе какой важный орган не повредить — глаз там или еще чего. Как без глаза летать станешь?

И уставилась на него в упор ледяными глазами.

Он первый отвел глаза, крякнул и ушел. Лера вздохнула, поглядела наверх, и яркая звездочка подмигнула ей одобрительно.

***

— Пора вставать, — негромко проговорил склонившийся над ней Калмык. — Скоро рассветет!

На этот раз он не отваживался к ней прикоснуться. На нем был свитер, который закрывал царапины на шее, щека залеплена пластырем. Лера сделала вид, что ничего не заметила.

У нее болела рука, да на бедре были, кажется, синяки, но недосуг их рассматривать. На плитке уже кипел чайник. Мосол тоже встал, Николая до самого последнего момента не беспокоили.

Лера сама разбудила его, принеся кружку растворимого кофе и бутерброды. Николай повернулся к ней, спустил ноги с постели.

— Ты куда? — попробовала она остановить его. — Тебе нужно лежать! Поешь, а потом Мосол тебя понесет!

— Хватит валяться, — прервал ее Николай, — мне гораздо лучше! Я могу сам идти.

Он действительно выглядел гораздо бодрее, чем накануне. Самостоятельно поел, потом побрился, привел себя в порядок. Тем временем Калмык и Мосол сложили в рюкзаки необходимые вещи и приготовились к отправлению. Лера с интересом наблюдала за ними и гадала, куда они собираются идти: площадка, на которой они находились, казалась абсолютно неприступной, особенно для тяжело раненного Николая и для девушки, ни разу в жизни не бывавшей в горах. Однако ее спутники не выказывали никаких сомнений. Спрашивать о чем-нибудь бесполезно, Лера знала по опыту, все равно ничего не ответят. Она знает, она привыкла.

Когда все были готовы, Калмык открыл дверцы платяного шкафа.

Лера с удивлением наблюдала за ним.

Пилот наклонился, отодвинул какой-то скрытый засов, и задняя стенка шкафа отодвинулась в сторону. За ней обнаружился темный, узкий тоннель, уходивший в глубь горы.

Калмык включил мощный фонарь, осветил тоннель и двинулся по нему вперед, сделав Лере знак идти следом. Она отметила, что это хорошо, что он впереди, а не сзади. О случившемся ночью они не сказали друг другу ни слова, остальные тоже никак не прореагировали на залепленную щеку. Немому было все равно, а Николай был озабочен более серьезными делами. Однако Лера все же опасалась мести со стороны Калмыка и ждала от него неприятных сюрпризов.

Она пригнулась и вошла в темный проем, Николай, прихрамывая, двинулся за ней, Мосол поддерживал его, замыкая шествие. Когда все вошли внутрь, он обернулся и закрыл за собой потайную дверцу.

Тоннель, по которому они шли, был узким коридором, вырубленным в толще скалы. Он немного шел под уклон, в то же время забирая вправо. Низкий потолок заставлял путников пригибаться, пахло сыростью, как в погребе, местами с холодных стен капала вода.

Они шли так минут двадцать, неожиданно Калмык выключил фонарь.

Только тогда стал виден далеко впереди свет.

Скоро этот свет сделался ослепительным, и путники выбрались на освещенный утренним солнцем горный склон. Перед ними раскинулось глубокое ущелье, по дну которого струилась едва различимая с высоты речка. Чуть ниже того места, где они стояли, по склону проходила узкая крутая тропинка. Противоположная сторона ущелья была покрыта сверкающими в солнечных лучах потоками черных камней, словно черные ручьи стекали с горной вершины.

— Обсидиан, вулканическое стекло! — пояснил Калмык, проследив за взглядом Леры.

Немного отставший Николай вышел из тоннеля, опираясь на плечо немого. Он выглядел уставшим, но держался уверенно.

Вдруг Мосол тревожно замычал и взмахнул рукой. Калмык застыл, прислушиваясь, и затем озабоченно проговорил:

— Вернемся обратно в тоннель! Летит вертолет, надо переждать.

Только теперь Лера расслышала отдаленный звук мотора.

Все четверо вернулись в устье тоннеля, укрытое от посторонних взглядов нависающей над ним скалой, и замерли в ожидании.

Звук постепенно приближался, нарастал. Наконец из-за скал вылетела огромная винтокрылая машина. Она медленно пролетела мимо затаившихся в пещере спутников. Казалось, до вертолета было рукой подать. Неожиданно машина зависла, в окне кабины показалось напряженное лицо солдата, который внимательно осматривал склон. Время, казалось, застыло, как древнее насекомое в янтаре.

Наконец вертолет чуть накренился и плавно полетел к дальнему концу ущелья.

— Пограничники, — прошептал Калмык, — делают ежедневный облет. Больше они сегодня не вернутся.

Дождавшись, когда шум мотора стихнет за горным склоном, путники выбрались из укрытия и двинулись по каменистой осыпи вниз, к тропинке. Мосол поддерживал Николая, почти тащил его на себе, Лера шла вполне самостоятельно, хотя спуск был тяжелым и никогда прежде ей не приходилось ходить по горам.

Добравшись до тропинки, они пошли немного быстрее.

Впрочем, эту тропинку тоже трудно было назвать легкой. Конечно, для местных жителей, привыкших к такой крутизне, она была вполне удобной, но Лера каждый раз тщательно выбирала, куда поставить ногу, чтобы не сорваться, и старалась не смотреть в ущелье, потому что от его глубины у нее прерывалось дыхание и кружилась голова. Да еще надо было все время держать в поле зрения этого чертова Калмыка, потому что здесь как раз у него был очень удобный случай с ней поквитаться. Ну, подпихнул девушку вниз, толкнул легонько, она и полетела… И кто там будет задаваться вопросом: сама оступилась или помог кто… И вздохнет по поводу ее полета разве что Николай, да и то потому, что выгодный канал сбыта уплывет в туманную даль.

Горные вершины вдалеке блестели, как бриллианты. Она загляделась на них и подумала, что сравнение пришло в голову совершенно некстати — никогда она не видела бриллиантов, если не считать, конечно, тусклых бесцветных камешков в недорогих ювелирных магазинах. Ритка мечтала о колечке, все ждала, что принц подарит. Дождалась!..

— Устала? — Калмык улучил-таки минутку и подкрался к ней неожиданно, так что она вздрогнула.

В глазах у него она заметила только участие, однако промолчала. Еще один постулат, которому научила ее жизнь: никогда и никому не жалуйся. Все равно никто не посочувствует, только обнаружит твою слабость. И в следующий раз на это слабое место и надавит.

— Ты вот что, — сказал Калмык глядя прямо перед собой, — ты от меня не шарахайся. Мало ли что ночью было, как говорится, поговорили — и забыли. Не тот я человек, чтобы днем бабе за ночное мстить. Тут, в горах, если друг друга подозревать, далеко не уйдешь… Так что, если устала, так и скажи, привал сделаем…

— Не надо, — она улыбнулась ему скупо и поскорей опустила глаза, чтобы он не прочитал в них то, что ему не предназначалось — что хоть зла она на него не держит и рассказывать никому про ночной эпизод не собирается, все равно до конца ему не доверяет.

Устала она безумно, однако не показывала свою слабость спутникам, терпела, и через час пути удостоилась уважительного взгляда от возглавлявшего группу Калмыка.

Тропинка понемногу спускалась вниз и огибала склон. Наконец она сделала крутой поворот, и впереди, чуть ниже, показалось небольшое горное селение. Точнее, это было несколько разбросанных по склону кривобоких каменных домиков, между которыми играли в пыли чумазые темноволосые ребятишки и паслись несколько коз.

Калмык взмахнул рукой, сделав знак остановиться.

Тотчас же из-за нависшей над тропинкой скалы донесся звук передернутого затвора и раздался угрожающий гортанный окрик на незнакомом языке.

Калмык ответил такой же хриплой, гортанной фразой. Из-за скалы донеслось еще несколько слов, Калмык ответил, и на тропинку вышел заросший до самых глаз густой черной бородой мужчина в косматой шапке, с винтовкой в руке.

— Здравствуй, Анвар! — приветствовал бородача Николай, выдвинувшись вперед. — Как твои дети?

— Дети здоровы, — отозвался тот, — и скот здоров. А ты, я вижу, схлопотал пулю?

— Так, ерунда! — отмахнулся Николай. — Шрамы только украшают настоящего мужчину!

— Это так, — поддержал его горец. — Пойдем ко мне, мой дом — твой дом, ты знаешь закон гор.

Путники вслед за Анваром спустились в селение. При их приближении дети прекратили играть и замерли, провожая чужаков испуганными взглядами. Даже козы смотрели на них с настороженным удивлением.

Анвар провел гостей в свой дом. Вход был таким низким, что всем пришлось нагибаться.

Внутри было полутемно, солнечный свет с трудом пробивался в маленькие окошки. Кроме того, помещение было полно дыма от пылающего очага. Возле очага хлопотала женщина в темном платье, до самых глаз закутанная в черный платок. Возле стены на низкой скамье сидела еще одна женщина, гораздо старше, тоже в черном. Ее большие морщинистые руки в старческих пятнах лежали на коленях.

Вошедшие поздоровались, женщина возле очага повернулась и разразилась длинной недовольной репликой. Старуха ответила односложным гортанным восклицанием.

— Садитесь, гости! — проговорил Анвар, указывая на низкий деревянный стол. Стульев в доме не было, и гости уселись вокруг стола по-турецки, подогнув ноги.

Хозяйка выставила на стол кувшин с айраном, лепешки, пряную, остро пахнущую зелень, козий сыр и горячее, только что поджаренное на открытом огне мясо.

Лера знала, что по обычаям гор женщина не должна разделять трапезу с мужчинами, видела, как женщина в черном замерла за спиной мужа, сложив руки. Но она не стала поступаться собственной гордостью и начала есть вместе со своими спутниками, и хозяева приняли это как должное.

Хлеб был мягким, зелень вобрала в себя всю свежесть горного ветра, мясо — сочное и ароматное. От наслаждения она прикрыла глаза и через секунду снова принялась жевать.

Утолив первый голод, Николай заговорил:

— Что слышно на границе, Анвар?

— На заставе новый начальник, — горец озабоченно покачал головой. — Никто не знает, что он за человек! Так что будьте осторожны… с той стороны передавали, что караван придет вовремя.

— Это хорошо… а насчет нового человека — можно не сомневаться: у всякого есть своя цена…

— Только эту цену еще нужно узнать!

После трапезы хозяин удалился с Николаем за перегородку. Там они несколько минут разговаривали вполголоса, наконец, судя по всему, пришли к соглашению и вернулись, довольно улыбаясь и похлопывая друг друга по спине. Хозяин вышел на улицу, Николай последовал за ним, сделав своим спутникам знак присоединиться, прихватив сумки с поклажей.

Все вместе они пересекли селение, по узкой тропинке удалились от него на полкилометра. Здесь, в укромном уголке между скал, паслись несколько лошадей. Это были неказистые косматые лошадки, выносливые и неприхотливые. Хозяин вытащил из тайника под скалой простые потертые седла и прочую амуницию, помог оседлать четырех лошадей, уложить вещи в седельные сумки.

Лера впервые ехала верхом, но она не стала просить помощи у своих спутников: она просто следила за их действиями и старалась делать то же самое. Главное, как ей казалось, помнить о том, что лошадь — живая, надо просто ее почувствовать. Николай озабоченно покосился на нее, когда она неловко вскарабкалась в седло, но ничего не сказал. К счастью, лошадь была спокойной и послушной, управлять ею практически не пришлось: она трусила по узкой тропинке следом за передней лошадью, на которой ехал Николай.

Хозяин проводил их до поворота тропы, махнул рукой, пожелав счастливого пути, и вернулся в свое селение.

Косматые лошадки неторопливо двигались по тропинке. Тропа вилась вдоль горного склона, справа от нее откос круто уходил вниз, теряясь в глубине ущелья, где блестящей лентой извивалась узкая речушка. Иногда из-под копыт лошадей срывался камень и с грохотом катился вниз по склону. Лера старалась не смотреть вниз, а самое главное — не думать, что случится, если ее лошадь оступится и сорвется вслед за камнем туда же, в ущелье. Впрочем, лошадь была привычна к горной тропе и шла по ней совершенно уверенно.

Так путники ехали несколько часов. Вокруг них величественно возвышались горы, безразличные к человеческим страхам и волнениям, такие же, какими они были тысячи лет назад. Лошадки бежали неспешной трусцой, время от времени всхрапывая.

Тропа понемногу понижалась и расширялась, постепенно превращаясь в подобие дороги. Николай озабоченно оглядывался по сторонам, словно чего-то ждал.

Слева от тропы начались густые заросли низкого колючего кустарника, из которого при приближении всадников вспорхнули крупные крапчатые птицы. Впереди показалась скала, похожая на огромного, поднявшегося на задние лапы медведя. Тропинка огибала эту скалу, на какое-то время скрываясь из виду. Николай потянул за уздцы, останавливая свою лошадь, и спешился. Остальные лошади тоже послушно остановились.

Николай медленно двинулся вперед. Несколько часов верховой езды утомили его до предела. Лера видела, как тяжело ему дается каждый шаг, — он трудно дышал, приволакивал левую ногу, однако не жаловался и даже не прикладывал руку к животу. Здесь, в горах, он ориентировался намного лучше остальных.

Приблизившись к скале, он пригнулся, прислушался, осмотрел тропинку и только после этого крадучись обогнул каменного медведя, исчезнув из виду.

Через несколько минут он вернулся, снова взобрался на лошадь. Мосол хотел помочь ему, но Николай огрызнулся: сам справлюсь, без нянек обойдусь.

— В этом месте часто бывает засада, — бросил он Лере, прежде чем тронуть лошадь за повод. — Пограничники устраиваются над тропинкой и ждут. Торопиться им некуда, служба сама идет… глядишь и поймают кого… Сейчас вроде все спокойно.

Маленькая группа двинулась вперед. Лера задумалась, а с чего, собственно, они с ней возятся. Николай этот… он вообще с ней связываться не хотел, а теперь вот потащил с собой в горы. Конечно, она ему помогла там, на шоссе под Ростовом, так что выходит, что деться им друг от друга пока некуда. Все идет как идет, а лишние вопросы ни к чему.

Обогнув скалу, они оказались в широкой ложбине, с обеих сторон окруженной густыми низкорослыми кустами. Лошадки радостно всхрапнули и побежали быстрее.

— Чуют воду, — пояснил Николай, — впереди будет ручей.

Действительно, через несколько минут тропа свернула, обогнув заросли, и выбежала на широкий каменистый участок, по которому, сверкая на солнце, бежал веселый горный ручей.

— Граница, — вполголоса проговорил Николай, — по ту сторону — Белуджистан.

Лошади вскачь пересекли поляну, вошли в воду и принялись жадно пить. Николай подождал минуту и ударами каблуков послал лошадь вперед:

— Нельзя давать им много пить, запалим!

Перейдя на другой берег ручья, лошади с явным сожалением потрусили вперед. Тропинка снова стала забирать вверх по склону. Справа от нее показалось нагромождение скал. Николай тревожно огляделся и прибавил ходу.

Вдруг из-за скал донесся гортанный окрик, и на тропу выскочил высокий бородатый человек в пятнистой камуфляжной форме, с автоматом на груди. Он поднял руку и что-то проговорил на незнакомом языке. Тотчас в скалах над тропинкой показались еще несколько человек в такой же форме, с автоматами, направленными на путников.

— Горная жандармерия Белуджистана, — вполголоса проговорил Николай. — Ничего страшного, с этими мы договоримся!

Человек на дороге повторил свою фразу, затем произнес по-русски с сильным акцентом:

— Спешиться! Вы арестованы!

Николай слез с лошади, сделал спутникам знак последовать своему примеру и медленно, заметно прихрамывая, двинулся навстречу пограничнику.

— Салям алейкум, дорогой, — проговорил он, остановившись напротив него. — Как здоровье полковника Талала?

— Ты знаком с полковником? — недоверчиво осведомился офицер.

— Полковник — мой друг! — ответил Николай, подняв глаза, словно призывая небо в свидетели своих слов. — Мой старинный друг! Я качал на руках еще его старшего сына, Вагифа! А сколько кебабов мы съели с Талалом!

— И куда ты сейчас направляешься? — спросил военный, несколько смягчившись.

— Я назначил неподалеку отсюда встречу со своими друзьями. Талал в курсе…

— Талал, может быть, и в курсе, — не сдавался офицер, — но мне он ничего не говорил. И потом, Талал сейчас далеко, а я — здесь!

— Понятно, дорогой! — Николай хитро усмехнулся и поманил своего собеседника в тень скалы. — Каждый человек имеет право на свой кусочек праздничного пирога…

Он вытащил из внутреннего кармана несколько зеленых бумажек, и они тут же исчезли в карманах камуфляжной куртки пограничника. Тот приосанился, повернулся к своим подчиненным, рассредоточившимся среди скал, и что-то прокричал им на своем языке.

Тут же все солдаты исчезли, словно растворились, как мираж, в горячем дрожащем воздухе.

Офицер шагнул в сторону и тоже скрылся в нагромождении скал.

— Вот что главное в нашем деле, — проговорил Николай, снова взбираясь на лошадь. — Главное — знать нужных людей. И знать их цену. Горная жандармерия Белуджистана стоит дорого, и эта цена включена в стоимость моего товара. Только одно может здорово помешать: если случайно наткнешься на нового человека, который начнет стрелять раньше, чем ты достанешь кошелек.

Лошадки снова неторопливо затрусили по тропе.

Тропинка опять стала уже и круче, она змеей извивалась по горному склону, среди каменистых осыпей и низкорослых горных деревьев. Солнце понемногу начало клониться к закату.

— Нужно успеть к месту ночлега, — озабоченно произнес Николай, взглянув на запад, и ударил каблуками в бока своей лошади, чтобы заставить ее бежать побыстрее. Лошадка и сама прибавила шаг, видимо, почувствовав близость отдыха.

Тени начали удлинняться, потом на горы опустились сумерки, тропа становилась плохо различимой. Лошадки то ли уверенно шли на ощупь, то ли хорошо видели в сумерках, во всяком случае, они не замедляли шага.

— В темноте в этих местах опасно, — Николай зябко передернул плечами, — но мы почти на месте…

Впереди в сгущающихся сумерках проступило еще более темное пятно. Сначала Лера приняла его за приземистую скалу, но, внимательно вглядевшись, различила очертания горной хижины, сложенной из бесформенных валунов и каменных плит.

— Вот и добрались, — с явным облегчением проговорил Николай.

Путники спешились, распрягли лошадей и внесли свою поклажу в хижину, она спрыгнула со своей лошадки последней, с благодарностью погладив животное по теплому крупу. Лошадь фыркнула и покосилась на Леру.

Лера осмотрела Николая. Он держался мужественно и ничем не показывал утомления, но повязка на ране пропиталась кровью. Лера перебинтовала рану, присыпав ее антисептиком, и помогла Николаю устроиться на узкой деревянной койке в углу хижины.

Калмык тем временем развел огонь в грубом очаге, вскипятил чайник, выложил на стол припасы — козий сыр, вяленое мясо, сухие кукурузные лепешки.

Теперь Лера почувствовала, как вымоталась за этот день, особенно устали и болели ноги и ягодицы от непривычной верховой езды. Есть не хотелось. Хотелось пить и плескаться в теплой воде до одурения. А потом уснуть в мягкой постели, и чтобы никто не будил целые сутки.

Калмык налил большую кружку чая для раненого и добавил туда чего-то желтого и пахучего из пластиковой баночки.

— Горный мед, — пояснил он, — силы восстанавливает.

Она прихватила еще лепешки и сыр. Николай полулежал на подушке, глаза его были закрыты.

Услышав ее шаги, он шевельнулся и невольно поморщился.

— Болит? — не сдержалась она, хотя вовсе не хотела его спрашивать.

— Терпимо, — он нахмурился, принимая из ее рук горячую кружку с чаем. — Долгое у тебя вышло путешествие, — продолжил Николай, когда чай был выпит и лепешки съедены.

— Ничего, мне торопиться некуда, — ответила она.

— За мной долг, — сказал он и притронулся к ее руке, — за то, что жизнь спасла там, на шоссе. Я добро не забываю.

— Ну и ладно, — она встала, — еще не вечер, после сосчитаемся.

Немного перекусив, она залезла в спальный мешок и тут же заснула.

И снова, несмотря на тяжелую усталость, ей снился все тот же сон — бесконечная дорога, уползающая под колеса машины, и скелеты на ее обочинах…

Проснулась она от запаха кофе, который варил Калмык.

Жизнь продолжалась.

Николай тоже был на ногах.

Отдых пошел ему на пользу, он выглядел гораздо лучше и поторапливал своих спутников:

— Сегодня приходит караван, мы должны успеть к месту встречи, Джамаль ждать не будет.

Лера доставала из сумок припасы и вдруг увидела каравай. Настоящий хлеб, только немного зачерствелый. Она ткнулась носом в корочку. Пахнет как вкусно, хоть и несвежий, ужас, как надоели пресные лепешки!

— Не трогай! — вдруг откуда-то сбоку прозвучал грозный окрик Николая. — Положи на место!

Он почти вырвал у нее из рук сумку и положил поближе к себе. Она рассердилась было, но тотчас поняла, что не стал бы он так просто кричать на нее и что здесь, в горах, свои законы, и надо молчать и слушаться. Слушаться и молчать, тогда выживешь.

Они наскоро перекусили, оседлали лошадей и тронулись в путь.

Отдохнувшие лошадки бодро бежали вперед. Тропа все круче забирала вверх, вилась между мрачными скалами. Вдруг Николай прислушался, поднял руку и, сделав знак не разговаривать, направил свою лошадь в скалы. Встревоженные спутники последовали за ним. Через несколько минут, когда всадники сгрудились в укрытии за скальным выступом, невдалеке послышался цокот копыт. Лера приподнялась над каменной кромкой, выглянула. По той тропинке, которую они только что покинули, только в обратную сторону, в направлении границы, двигался отряд всадников — пятнадцать или двадцать человек в косматых меховых шапках, увешанные оружием, с хмурыми, угрожающими лицами. Это не был армейский отряд или подразделение пограничной охраны — у всех всадников была разная одежда и оружие, у кого — традиционные «калаши», у кого — американские автоматические винтовки и ручные пулеметы, некоторые везли поперек седла длинные громоздкие гранатометы, сбоку к седлам были подвешены связки гранат.

Один из всадников, словно почувствовав на себе взгляд, приподнялся в стременах, завертел головой, оглядывая каменистые отроги.

Николай, не издав ни звука, потянул Леру назад, погрозил кулаком, чтобы не высовывалась. Все замерли, стараясь не издавать ни звука и даже почти не дышать.

Лошадь Николая, почуяв других лошадей, всхрапнула, приподняла морду, собираясь заржать, но хозяин поспешил успокоить ее, потрепал по шее, почесал за ушами.

Так, в напряженном молчании, прошло несколько минут. Наконец цокот копыт удалился и затих. Лера перевела дыхание, почувствовав, как повлажнели от напряжения ее ладони, и, на всякий случай шепотом, спросила Николая:

— Кто это был?

— Матхабы, белуджистанские разбойники. Страшные люди, живут грабежами и убийствами. Если бы они нас заметили — перебили бы всех, пленных они не берут. Идут на ту сторону, через границу, набегом. .. надеюсь, они не тронут селение Анвара.

— Мы не можем предупредить Анвара?

— Конечно, нет, — Николай пожал плечами. — Сотовая связь здесь не действует, да и вообще здесь, в горах, люди живут, как в средние века. Единственное, что изменилось с тех пор, — это оружие. Надеюсь, они не столкнулись с караваном… впрочем, отряд небольшой, Джамаль сумел бы от них отбиться.

Выждав на всякий случай еще полчаса, всадники вернулись на тропу и продолжили движение.

Прошло еще два часа, и тропинка, сделавшись еще уже, поднялась на узкий каменный козырек, нависший над пологим склоном, усеянным обломками скал. Остановив лошадь под нависшей над тропой скалой, Николай спешился, приложил руку козырьком к глазам и вгляделся в горизонт.

— Караван должен прийти сюда, — проговорил он после недолгого молчания, — немного подождем. Джамаль обычно приходит вовремя, но горы есть горы, здесь неизбежны неожиданности.

Все спешились и, не расседлывая лошадей, пустили их попастись.

Лера огляделась по сторонам.

Картина, раскинувшаяся перед ней, была строгой и величественной: заснеженные вершины гор вздымались к небу, обрамляя ущелье. Скальные разломы ярко сверкали на солнце гранями, как огромные драгоценные камни.

Все это так отличалось от привычных ей картин — больших и маленьких городов, грязи и пошлости, которыми человек по привычке окружает свою жизнь. Правда, насилия и злобы здесь тоже хватало, но и они казались как-то возвышеннее и благороднее, чем в человеческих муравейниках.

Даже здешние люди — горные разбойники, контрабандисты, дикие дети гор, казались чище и лучше, чем мелкие городские наркодилеры, уличные бандиты, сутенеры и рэкетиры, с которыми Лере приходилось сталкиваться в прежней жизни.

Но именно отсюда начинался путь самого большого зла, изобретенного человеком для своих ближних, — белой смерти, наркотиков.

И волей судьбы она сама оказалась вовлечена в этот грязный бизнес, своими руками участвует в том, из-за чего погиб ее брат!

От этой мысли ей стало тошно.

Правда, ее оправдывало то, что до сих пор судьба не давала ей передышки, ее влекло по узкой колее, тащило, как щепку в бурном весеннем потоке, от одной беды к другой, все время по узкой грани между жизнью и смертью, и она выходила живой из одной передряги только для того, чтобы тут же попасть в другую, но и это оправдание было недостаточным.

Только сейчас она смогла обдумать свою жизнь, обдумать то, что она с ней сделала, и то, что собиралась делать в ближайшем будущем… если, конечно, это будущее у нее будет, если она не останется навсегда в этих горах, убитая пулей горного разбойника или случайно сорвавшимся со скалы камнем.

Она представила, как в разных местах вдоль всей границы бредут нагруженные наркотиками караваны, как эти потоки сливаются в смертоносные белые реки, которые потом снова разделяются на тонкие ручейки, разбегающиеся по большим и маленьким городам, принося туда горе и смерть… и она участвует в этом!

Самое ужасное, что эти потоки невозможно остановить. Слишком много людей участвует в этом смертоносном бизнесе, от курдских и афганских крестьян, собирающих на своих полях урожай опиумного мака, до мелких торговцев с повадками крыс, шныряющих вокруг институтов и школ.

Разреженный горный воздух проникал в легкие, прочищал мозг, глаза заболели от нестерпимого солнечного света. Невозможно остановить… но может быть, этим потоком можно управлять? Можно направить его в другую сторону?

***

Яркий блеск снежных вершин слепил ее. Лера прищурила глаза, и ей показалось, что вдали, на самом краю ущелья возникло какое-то едва заметное движение. Она подумала, что это — обман зрения, игра света. Но движение становилось все заметнее, и Николай, глядя в ту же сторону, негромко проговорил:

— Это караван Джамаля.

Скоро можно было уже различить крошечные фигурки всадников, длинной цепочкой растянувшиеся по склону. Николай был озабочен, и это беспокойство постепенно передалось его спутникам.

Фигурки всадников постепенно приближались, караван серой длинной змейкой полз по горной тропе. Вот он обогнул бесформенное нагромождение скал и на какое-то время скрылся из виду, потом снова появился, на этот раз гораздо ближе. Николай смотрел в бинокль, и его беспокойство все возрастало. Он что-то негромко проговорил и передал бинокль Калмыку.

— Что-то не так? — спросила Лера.

Калмык пожал плечами и подал ей бинокль. Она поднесла его к глазам, подкрутила колесико, увеличив четкость изображения. Караван резко приблизился, теперь она видела смуглые, обветренные лица всадников, обожженные солнцем гор и пустынь, видела их низкорослых выносливых лошадей, туго набитые седельные сумки, небрежно уложенные поперек седел карабины и автоматы.

— Что тебя смущает? — осведомилась Лера, возвращая бинокль Николаю.

— Я не вижу Джамаля.

— Может быть, это другой караван, а твой Джамаль еще не подошел?

— Нет, — Николай покачал головой, — они идут маршрутом Джамаля, я узнаю кое-кого из его людей, но его самого нет.

— Постой,, — удивленно проговорила Лера, — но я заметила, что ты беспокоишься, раньше, чем можно было разглядеть людей, даже в бинокль. Ты еще не мог знать, что среди них нет этого Джамаля!

— Я чувствовал, что с караваном что-то не так! Меня предостерегал внутренний голос, интуиция! — Он говорил искренне. — А в нашем бизнесе интуиции доверяют, она не раз спасала мне жизнь.

Тут Лера с ним согласилась — ее интуиция тоже в последнее время не раз спасала ей жизнь.

— И что же теперь — отменять встречу, уходить в горы?

Ни в коем случае! В горах эти люди чувствуют себя как дома, они найдут нас в два счета. Вот что мы сделаем. Видишь вон ту скалу? — Николай показал небольшой каменный выступ, нависший над тем местом, где они стояли. — Заберешься на нее, займешь удобную позицию и будешь наблюдать за нашими переговорами. Если что-то пойдет не так — стреляй, выбирая цель по обстоятельствам.

— Почему она? — удивленно спросил Калмык. — Разве можно в таком деле положиться на женщину? Лучше это сделаю я!

— Тебя люди Джамаля знают, и Мосола тоже. Если кого-то из вас не будет, они насторожатся. А она — человек новый, никому не известный, а всякая неизвестная противнику фигура может сыграть большую роль. Кроме того, если они увидят среди нас женщину — это пойдет нам не на пользу, лучше, если она спрячется. Автоматом пользоваться умеешь? — Он повернулся к Лере, вытаскивая из своего багажа короткий десантный автомат, и мельком стрельнул по ней взглядом темных глаз. — Вот предохранитель, сдвинешь его вправо, прежде чем стрелять. Старайся стрелять короткими очередями, и имей в виду — целиться нужно немного ниже, потому что ствол при стрельбе уводит вверх. И давай, не тяни — скоро караван будет здесь!

Лера повесила автомат на плечо, сдвинула его за спину, чтобы не мешал карабкаться, и полезла по каменному уступу. Мосол, промычав что-то одобрительное, подсадил ее на первый высокий выступ, дальше пришлось надеяться только на свои силы. Она ползла по отвесной стене, вцепляясь в крошечные углубления, обдирая пальцы, ломая ногти. Скосив глаза вниз, увидела, что забралась уже довольно высоко, и едва справилась с головокружением. Это едва не сыграло с ней злую шутку: нащупывая ногой опору, чуть не соскользнула, из-под ноги сорвался камень, с сухим дробным стуком покатился вниз. Она прижалась к скале, застыла на месте, чтобы восстановить дыхание. Попробовала ногой еще одну неровность стены, нащупала очередную опору и медленно поползла дальше. Наконец перед ней показался верхний край скалы, она подтянулась, собрав оставшиеся силы, перевалилась через этот край, вытянулась на каменной площадке, перевернувшись на спину, и несколько секунд лежала, не в силах пошевелиться.

Над ней ослепительной бирюзой пылало выжженное небо, и солнце следило за ней, как пристальный враждебный глаз. И еще что-то кружилось в недостижимой высоте… это огромная хищная птица летала по кругу, высматривая жертву.

Здесь, в этих горах, стервятнику всегда найдется корм, подумала она.

После напряжения, пережитого при восхождении на скалу, ей хотелось только одного — отдохнуть, хотелось, чтобы ее оставили в покое, хотя бы ненадолго… глаза сами собой закрывались, веки стали тяжелыми… Как хочется спать. Заснуть — и ни о чем не думать. Она немного пошевелилась, чтобы устроиться удобнее, и вдруг в лопатку врезалось что-то холодное и жесткое.

Это был автомат.

Лера вспомнила, для чего с таким трудом взбиралась сюда, вспомнила, что от нее, может быть, зависит жизнь ее спутников, и взяла себя в руки.

Она перекатилась к самому краю площадки, выставила перед собой ствол автомата и осторожно выглянула, стараясь оставаться незаметной.

Внизу, под ней, стояли, теснясь друг к другу, трое ее спутников, чуть в стороне паслись лошади. Из-за поворота тропы показались запыленные, усталые всадники, ехавшие в голове каравана. Они один за другим выезжали на скальную площадку и осаживали лошадей. Вперед выдвинулся молодой мужчина с крючковатым орлиным носом, в серой бурке и высокой косматой шапке.

— Здравствуй! — приветствовал он Николая. — Мы немного опоздали. Тебе долго пришлось ждать?

— Недолго, — отмахнулся Николай. — А где мой друг Джамаль?

— Джамаль ранен в перестрелке с матхабами, мы оставили его в деревне белуджей неподалеку от Монтурского перевала. Теперь я командую его людьми, меня зовут Хамас. Я племянник Черного Касыма. Ты помнишь Черного Касыма?

— Кто же его не помнит! — Николай отступил на шаг и добавил: — Но дядя и племянник — это не одно и то же, а Джамаль еще жив!

— Он тяжело ранен и вряд ли выживет! — Хамас покосился на окружавших его всадников и продолжил:

— Теперь тебе придется иметь дело со мной, и я буду устанавливать новые правила.

— Мы с Джамалем обо всем договорились, и я не думаю, что нужно менять правила игры, когда карты уже на руках!

— Это — мои горы, — горделиво проговорил Хамас, поведя вокруг себя рукой. — И только я здесь решаю, как сдавать карты и когда устанавливать правила! Если ты хочешь участвовать в игре — принимай мои правила, а если нет…

В голосе Хамаса прозвучала угроза, а молодой всадник, державшийся рядом с ним, передернул затвор винтовки.

— Джамаль еще жив, — повторил Николай, отступив на шаг и прижавшись спиной к скале. — Он — настоящий мужчина, и он выкарабкается. Его не раз ранили. И каждый раз находился кто-то, кто спешил его похоронить. А насчет того, чьи это горы… полковник Талал из горной жандармерии Белуджистана тоже считает их своими. Талал — мой друг, я качал на руках его сыновей…

— Талал далеко, — насмешливо проговорил Хамас. — Ты, конечно, можешь позвать его, но вряд ли он услышит. Талал далеко, а я рядом, так что тебе придется принять мои правила. И для начала я хочу повысить цену товара. У меня отличный товар, а ты платишь за него, как за дешевую курдскую соломку…

— Я платил Джамалю хорошую цену, мы давно с ним работали, не подводили друг друга, и все были довольны. Так что незачем менять то, что всех устраивало!

Джамаля больше нет! — рявкнул Хамас. — Есть я! И тебе придется принять мои условия, хочешь ты этого или не хочешь! Иначе ты и твои друзья уже сегодня пойдете на корм стервятникам!

Всадник, гарцевавший рядом с Хамасом, вскинул винтовку, направив ее на Николая.

Лера поняла, что настал момент, когда она должна вступить в игру. И еще она поняла, что силы неравны и через несколько минут Николая и его спутников перестреляют, а потом доберутся и до нее.

Однако она раздумывала какую-то долю секунды. Точнее, вовсе не раздумывала, потому что палец уже лег на спусковой крючок автомата, а руки и глаза сделали все так, как учил ее Николай: навести прицел чуть ниже цели и выпустить короткую очередь…

Она целила в молодого всадника с винтовкой и не промахнулась: он выронил оружие и свалился с лошади. Одна нога осталась в стремени, а испуганная выстрелами лошадь отбежала в сторону, волоча мертвого хозяина за собой.

Однако одновременно и Хамас свалился с седла, хотя Лера в него не стреляла. Он лежал на раскаленных солнцем камнях, не подавая никаких признаков жизни.

Лера оглядела толпящихся внизу всадников и увидела, как широкоплечий бородач опускает автомат Калашникова. В рядах всадников за спиной бородача произошло какое-то движение, еще один человек упал с лошади с перерезанным горлом, и все снова затихли.

— Хамас был слишком молод, — проговорил бородач, выезжая вперед, — он не знал, как должен вести себя в горах настоящий мужчина. Джамаль еще жив, и нельзя торопить его смерть. И нельзя менять правила, которые не ты установил!

— Здравствуй, Мехмет! — проговорил Николай, шагнув навстречу бородачу. — Джамаль поправится и проживет еще сто лет, и ты всегда будешь его правой рукой. Давай поговорим о наших делах.

Бородач спешился, они с Николаем отошли к скале и опустились на землю, по-турецки скрестив ноги. Некоторое время они вполголоса разговаривали, затем пожали друг другу руки и поднялись. Мехмет что-то прокричал, и его люди тоже спешились и стали снимать с лошадей седельные сумки.

Вскоре целая груда плотно упакованных тюков громоздилась у ног Николая. Николай опустился на колени, вскрыл один из тюков, потрогал его содержимое, достал немного и попробовал на вкус. Затем он сделал знак немому. Мосол подошел к пасущимся в стороне лошадям, расстегнул прикрепленные к седлам торбы с провизией и вытащил оттуда круглый каравай.

Лера с удивлением следила за происходящим.

Мосол подошел к Мехмету, протянул ему каравай. Бородач сделал знак одному из своих людей, тот подошел, держа в руках холщовый мешочек. Мехмет разломил каравай надвое, и Лере на какой-то момент показалось, что она ослепла — из разломленного хлеба хлынул поток пронзительного, голубоватого света.

Моргнув и протерев глаза, она поняла, что внутри каравая спрятаны бриллианты. Эти камни нельзя было спутать ни с чем, их блеск слепил глаза и одновременно притягивал взгляд, так что нельзя было оторваться от созерцания такого чуда.

Мехмет пересыпал сверкающие камни в холщевый мешочек и спрятал его под одежду. Затем он еще раз пожал руку Николаю и что-то прокричал своим людям. Они снова вскочили в седла, и караван, развернувшись, двинулся в обратный путь.

Проводив взглядом удаляющийся караван, Николай повернулся к своим спутникам и распорядился:

— Быстро собираемся и едем обратно. Здесь находиться опасно, в любую минуту могут вернуться матхабы, да и от горной жандармерии всякой пакости можно ожидать.

Тюки с товаром разделили на четыре части и приторочили к седлам. Лошади успели отдохнуть, и как только всадники оседлали их, они бодро затрусили в обратный путь. Выносливые животные чувствовали, что возвращаются домой, и их не приходилось понукать.

— Что в этих тюках, — спросила Лера, когда тропа позволила ей поравняться с Николаем, — маковая соломка?

— Нет, соломку поставляют курды, с ней гораздо больше возни. Люди Джамала привозят опиум-сырец.

— А где ты его перерабатываешь в героин?

— На нашей стороне границы, — коротко ответил Николай и ударом каблуков пустил свою лошадь вперед.

Лера поняла, что задала лишний вопрос, что Николай все еще не доверяет ей. Она сосредоточилась на дороге.

Тропинка извивалась по горному склону, то подходя к самому краю обрыва, то пересекая широкие каменистые площадки, заросшие низким неприхотливым кустарником. После нескольких часов пути она круто забрала вверх. Впереди показалась горная хижина, в которой они провели минувшую ночь.

— Остановимся здесь ненадолго? — спросила Лера, оглядев ссутулившегося от усталости Николая.

— Ты очень устала? — недовольно спросил он.

— Я — нет, но ты…

— А я прекрасно себя чувствую, — огрызнулся он, — и вполне могу продолжать путь! Для привала сейчас не время. Если здесь нас застанут матхабы, все может кончиться очень печально. Мы не сможем отбиться в этой хижине, а что они делают с теми, кто попал к ним в руки, — тебе лучше не знать.

— Как скажешь, — Лера пожала плечами и продолжила путь.

Она чувствовала себя роботом, в которого вставлена самая мощная батарейка. Дорога казалась бесконечной, хотя неутомимые лошадки бежали очень резво. Солнце перевалило через зенит и начало понемногу спускаться. Тропа сбежала вниз по склону, впереди засверкала дробящаяся на камнях вода. Лера узнала ручей, который они переходили накануне.

— Граница? — лаконично осведомилась она, поравнявшись с Николаем.

Тот кивнул, настороженно поглядывая по сторонам.

Лошади, негромко заржав, припустили вперед, вбежали в воду и принялись жадно пить. Как и прошлый раз, Николай выждал не больше минуты и погнал свою лошадку вперед.

Они выехали на другой берег ручья и тронулись вверх по склону.

— Хорошо, что с жандармами не встретились! — проговорила Лера.

Николай ничего ей не ответил. Он ехал вперед, настороженно прислушиваясь к чему-то и вглядываясь в скалы вдоль дороги.

— Тебя что-то беспокоит? — поинтересовалась Лера. Ей невольно передалось его беспокойство.

— Слишком тихо, — отозвался он вполголоса.

Кажется, даже лошади почувствовали его настороженность. Они торопливо бежали вперед, не издавая ни звука, даже не обменивались, как прежде, коротким негромким ржанием.

Тропинка поднималась в гору. Впереди показалась знакомая скала, напоминающая рассерженного медведя.

Неожиданно Николай натянул поводья, остановив свою лошадь. Спутники сгрудились вокруг него.

— Там засада, — уверенно проговорил он. — Надо пройти верхом, в обход скалы.

— Разве там есть обход? — Лера удивленно оглядела крутой склон, казавшийся совершенно неприступным.

— Нет, — ответил Николай. — Но прямо идти нельзя, я чувствую.

Спорить с ним было бесполезно.

Николай спешился, повел свою лошадь под уздцы и медленно двинулся вверх по склону, в сторону от тропы. Лошадь недовольно фырчала и с трудом переступала ногами по крутому уступу. Из-под копыт то и дело выскальзывали мелкие камни и катились по склону.

— Здесь можно пройти! — негромко проговорил Николай, добравшись до густых кустарников, цеплявшихся за каменную осыпь метрах в двадцати над тропой. — Этот склон только издали кажется непроходимым!

Спутники двинулись вслед за ним, ведя недовольных лошадей в поводу. Через несколько минут они поднялись на гребень склона и медленно пошли вперед среди колючих кустов, придерживая лошадей. Скоро скала в форме медведя оказалась прямо под ними.

— Смотрите! — прошептал Николай, указав рукой на что-то внизу.

Лера подошла к нему и разглядела в укрытии за скалой несколько солдат в камуфляжной форме. Они залегли над самой тропой, изготовив автоматы к бою.

— Не зря я чувствовал беспокойство! — Николай потрепал по шее свою лошадь и оттащил ее в сторону от склона. — Боюсь, что мы не сможем бесшумно спуститься по ту сторону скалы… Они нас заметят…

— Тише! — прошептал Калмык, подняв руку. — Вы слышите?

Теперь и Лера расслышала приближающийся с другой стороны цокот копыт.

Николай стреножил свою лошадь и снова подполз к краю склона. Остальные последовали его примеру.

Отсюда им была видна часть тропинки по другую сторону скалы. И едва они заняли свою позицию, как из-за поворота тропы показались всадники в косматых меховых шапках.

— Матхабы возвращаются! — прошептал Николай.

Действительно, это были те самые горные разбойники, которые накануне направлялись в набег из-за белуджистанской границы. Только теперь к седлам их лошадей были приторочены тюки с добычей.

Двое передних всадников обменялись какими-то словами и пришпорили лошадей. И в ту же минуту из укрытия под скалой ударила очередь «Калашникова».

Матхабы осадили лошадей, спешились и залегли по обе стороны тропинки. Из засады застрочил пулемет, к нему присоединился беспорядочный огонь нескольких автоматов. Матхабы отвечали более редким, но расчетливым огнем.

— Теперь они заняты надолго, и мы сможем спуститься незамеченными! — проговорил Николай, поднимаясь. Спутники снова взяли лошадей под уздцы и начали медленно спускаться по крутому склону, по широкой дуге обходя участок тропы, на котором продолжался бой матхабов с пограничниками.

Спуск был намного труднее, чем подъем. Лошади то и дело оскальзывались на каменной осыпи, и казалось, что еще немного — и они скатятся в пропасть. Однако неприхотливые животные привыкли к горам, и несколько минут спустя они снова спустились на тропу позади отстреливающихся разбойников. Тут же спутники вскочили на лошадей и как можно быстрее двинулись прочь от поля боя. Лошади были измучены тяжелым спуском, но доносившиеся сзади выстрелы действовали на них лучше всяких шпор.

Стрельба понемногу удалялась.

Лошади, несмотря на усталость, бежали все резвее: они чувствовали, что приближаются к дому.

Однако Николай был мрачен и придерживал свою лошадку.

— Что с тобой? — спросила, догнав его, Лера. — Мы же благополучно проскочили засаду и разминулись с матхабами…

— Мы — да, — лаконично ответил Николай, и протянул вперед руку.

Всадники выехали за поворот тропы, и перед ними открылся пологий склон, по которому раскинулось горное селение, где совсем недавно принимал их Анвар.

Но теперь они увидели совершенно другую картину.

Неказистые горные хижины превратились в груды развалин, от них поднимались к небу столбы дыма. Там, где недавно играли дети, паслись козы, женщины в черном занимались своими повседневными делами, на выжженной земле валялись теперь только бесформенные груды окровавленного тряпья, в которых невозможно было узнать человеческие существа.

— Матхабы, — проговорил Николай, опустив голову.

Спутники медленно проехали через селение, стараясь не глядеть по сторонам. Только один раз Лера скосила глаза, увидев на земле какой-то небольшой предмет.

Это была самодельная игрушка, вырезанная из куска дерева лошадка, очень похожая на тех низкорослых неприхотливых животных, которые медленно шли сейчас через опустошенное селение.

Миновав деревню, лошади замедлили шаг. Они не хотели идти дальше, здесь был их дом.

— Да чтоб тебя! — выкрикнул Николай, ударив свою лошадь каблуками. — Только этого мне не хватало!

Лошадь послушно затрусила вверх по склону.

Солнце быстро спускалось к горизонту. Уже почти смеркалось, когда отряд подошел к пещере, откуда начинался потайной ход на ту сторону хребта. Здесь путники расседлали лошадей, сняли с них тюки с опиумом, остальную поклажу и отпустили на свободу. Лошади, радостно заржав, поскакали к родной деревне.

Лере не хотелось смотреть в ту сторону, но она не удержалась и бросила взгляд на разоренное селенье.

В сгущающихся сумерках над развалинами поднимались последние редкие столбы дыма.

Теперь, на этом последнем участке пути, весь груз пришлось тащить на себе, поэтому, когда они наконец добрались до тайной хижины на другой стороне горы, все устали до изнеможения.

Тем не менее Калмык нашел в себе силы растопить очаг и даже вскипятил чайник.

После всего увиденного кусок не лез в горло, и Лера только выпила кружку горячего сладкого чая. Но, несмотря на усталость, сон не шел к ней. Перед глазами стояли дымящиеся развалины, безжизненные, бесформенные тела и лошадка, деревянная лошадка с кое-как намеченной ножом густой гривой…

Всего этого было слишком много для одной женщины. На нее накатил ужас перед тем миром, в котором она жила, ужас и одиночество. Она многое может выдержать, но она сделана не из железа! Она выбралась из спального мешка, вышла из хижины, села на землю, уставившись на бескрайнее звездное небо. Молчаливые звезды равнодушно смотрели на нее сверху. Свет их был ярким и неживым. Их не касалась вся эта суета, происходящая на земле.

Сзади послышались шаги.

Это был Николай.

— Ты-то что не спишь? — устало спросила она.

Не ответив, он обнял ее сзади за плечи и крепко сжал.

Внезапно одиночество стало настолько непереносимым, что она прижалась к этому почти незнакомому человеку, повернулась, нашла губами его рот… на какое-то время ей показалось, что рядом с ней Олег, тот мужчина, который сумел проломить ее броню, растопить ее ледяное сердце… только для того, чтобы потом разбить его. Но это — потом…

Она целовала жесткий рот, гладило тело, пахнущее кровью и дымом, опасностью и смертью, гладила осторожно, чтобы не задеть плохо зажившую рану. Она спасалась от одиночества в объятиях этого чужого мужчины, о котором знала только то, что он убивал и будет убивать впредь, потому что это — его работа. Но сейчас ей было на это наплевать, она обнимала его под яркими горными звездами, и ей хотелось, чтобы это объятие длилось вечно, потому что только так она могла заслониться от ужаса и грязи окружающего мира.

Раскачивался живой маятник, и стон нарастал в ее груди. Она больше не жалела израненное мужское тело, впиваясь в него ногтями, жадно скользя по нему пересохшим от жажды ртом. И наконец мир взорвался, разлетевшись на тысячу золотых осколков, и ее крик слился с криком мужчины, в котором было больше боли, чем радости.

И тогда снова наступило одиночество.

***

Она лежала на спине, глядя в бездонное ночное небо, и чувствовала, что она — наедине с огромным черным пространством, наедине с бесконечностью. И случайная встреча с таким же одиноким мужчиной ничего не изменила в этом раскладе.

— Тебе нужно уехать, — проговорил вдруг Николай.

Она удивленно повернулась к нему. Она успела забыть, что он лежит рядом с ней под этим бесконечным черным пологом.

Николай лежал на боку, подперев щеку кулаком, и смотрел на нее странным изучающим взглядом.

— Тебе нужно уехать, — повторил он.

— Завтра утром мы все улетим отсюда.

— Я имею в виду совершенно другое, и ты меня прекрасно понимаешь. Тебе нужно уехать отсюда, здесь не место женщине, даже такой сильной, как ты. Это мужской мир, страшный и кровавый. Ты не должна оставаться с этой цыганской бандой! Неужели ты этого не понимаешь? Тебе до сих пор удивительно везло, но так не может продолжаться вечно. Тебе нужно поселиться в красивом, безопасном месте, около теплого моря. У меня есть деньги. Я буду навещать тебя…

Теплое южное море…

Она вспомнила лунные ночи на Канарах, набегающие на пляж медлительные ласковые волны, серебряную лунную дорожку, запах соли и свежести на коже Олега.

Это было страшно давно, совсем в другой жизни. И она тогда была совершенно другим человеком. Теперь такая жизнь не для нее.

Она вспомнила тайник на линии Маннергейма, вспомнила страшную Митькину смерть… если она сбежит, значит, Митька погиб зря?

— А тот груз, те тюки с белым порошком, которые они с Митькой и Василием Шлыковым нашли в далеком северном лесу, — наверняка его насколько времени нужно, чтобы переработать весь этот груз?

— Четыре дня.

— Значит, через четыре дня мы встретимся. Тогда и закончим этот разговор.

Небо на востоке начало медленно светлеть. Николай отстранился от нее, глядя на восход. Она знала, что он понял ее слова правильно.

Слишком много смертей остались неотомщенными. Перед ней лежит свой собственный трудный путь, и пройти по нему она должна в одиночестве.

Вдруг к ее лицу прикоснулось что-то холодное и невыносимо нежное — словно влажный прощальный поцелуй человека, с которым расстаешься надолго, а может быть, навсегда. Она удивленно запрокинула голову и увидела, что с неба, медленно кружась, падают снежинки. Они падали на ее лицо, нереальные, неправдоподобные, как в театре. Казалось, светлеющее небо целует ее в глаза, в щеки, в лоб. Снежинки падали на ее лицо и не таяли.

Content

Наталья Александрова
Снежная Королева

***