Виктор Пронин

Слишком большое сходство

СЛИШКОМ БОЛЬШОЕ СХОДСТВО

Осень наступила неожиданно рано, установилась какая-то влажная, пасмурная, хотя и не холодная погода. Часто шли несильные дожди, по утрам стояли туманы. Солнце появлялось к середине дня, да и то ненадолго. Опавшая листва выглядела сероватой, от дождей размокла и уже не шелестела под ногами, не пружинила. Ясное синее небо все видели настолько давно, что даже возникало сомнение – да и бывает ли оно таким…

Старенький, замызганный автобус мчался по загородному шоссе с включенными фарами. Встречные машины угадывались по приближающимся расплывчатым огням, и лишь метров за двадцать на дороге возникало затемнение, словно сгусток тумана, а через секунду мимо проносилась железная громада.

Зайцев и Ксенофонтов неотрывно смотрели на дорогу. Впрочем, это продолжалось недолго – Ксенофонтов начал подремывать, а потом и вовсе заснул, положив голову на плечо друга, заснул сладко и глубоко Зайцев хотел было сдвинуть его кудлатую голову, но, поколебавшись, оставил ее на своем плече. «Пусть поспит, – решил он, – авось мозги свежее будут».

Вышли они на какой-то неприметной остановке, и вначале Ксенофонтову показалось даже, что автобус остановился посреди поля. И, только присмотревшись, он увидел железные столбы автобусной остановки, а чуть дальше – треугольную крышу дома. Самого дома, сложенного, похоже, из серого кирпича, не было видно, лишь крыша как бы плавала над землей.

– Тут и не захочешь – убьешь кого-нибудь, – проговорил Ксенофонтов, зябко передернув плечами. Он застегнул верхнюю пуговицу плаща, поднял короткий воротник, сунул руки в карманы и нахохлился, недовольно озираясь по сторонам.

– Не надо, – сказал Зайцев, напряженно вглядываясь в туман. – Уже убили. А вот и за нами идут…

Из тумана к ним торопливо приближался человек. Когда он подошел совсем близко, стали заметны форменный плащ, погоны, милицейская фуражка.

– Товарищ Зайцев? – обратился он к Ксенофонтову.

– Почти… Зайцев вот тут рядом стоит, правда, увидеть его мудрено, туман, да и рост у нашего следователя…

– Да, действительно, туман, – смешался милиционер. – Извините.

– Ничего, – успокоил его Зайцев. – Гражданин шутит. Они у нас часто шутят. Не дожидаясь даже подходящего повода.

Ха! – усмехнулся Ксенофонтов. – Если мы начнем дожидаться удобного повода, случая, настроения, если мы начнем искать подходящую к нашему здоровью выпивку да закуску к ней, то… Боюсь, нам никогда не удастся сесть за стол.

– Обед мы заказали, – по-своему понял милиционер слова Ксенофонтова. – Но сейчас вроде рановато… Мы подумали, что вы захотите выехать на место происшествия… Машина ждет. Решайте, можете вначале и перекусить. И пропустить можем по глоточку… Погода располагает.

Зайцев уничижающе посмотрел на Ксенофонтова и безошибочно направился к машине – в ту сторону, откуда только что появился милиционер. Действительно, «газик» с брезентовым верхом стоял совсем недалеко. Румяный белозубый водитель слушал низковатые переливы голоса Патрисии Каас, но, увидев подходивших людей, выключил приемник.

– А вот это ты, старик, напрасно, – тут же встрял Ксенофонтов. – Включи приемничек-то… Пусть девочка поет. Не надо ей мешать. Когда девочка поет, это прекрасно, старик. Лучше слушать ее, чем злобное ворчание начальства. Помню, однажды в Ялте… Солнце, море, я весь из себя загорелый, красивый… И тут появляется на пляже обалденная…

Остановись, – сдержанно проговорил Зайцев, усаживаясь рядом с водителем. – У нас еще будет время поговорить о твоих ялтинских похождениях. Поехали, – бросил он, но приемник не выключил, из чего Ксенофонтов сделал вывод, что не все еще выгорело в душе сурового следователя, что есть еще какая-нибудь надежда на его оживление.

– Куда? – спросил оробевший водитель.

– К озеру. Туда, где все это у вас и произошло. Со стороны камышей.

Водитель понимающе кивнул, машина тронулась и, разбрызгивая лужи, бойко побежала по грунтовой дороге. Ксенофонтов благодушествовал, слушая хрипловатый голос певицы, он наслаждался совершенно откровенно, давая понять, что ничего в мире его больше не интересует. А Зайцев с милиционером молчали по той простой причине, что оба знали подробности преступления, а новостей не было ни у того, ни у другого. Кроме того, милиционера предупредили, что следователь приедет с каким-то выдающимся не то экспертом, не то экстрасенсом, и он притих, ожидая того момента, когда Ксенофонтов начнет проявлять свои необыкновенные способности. Правда, легкомысленное поведение экстрасенса озадачило милиционера, но потом он решил, что тому так и положено себя вести, что и в его поведении тоже как-то должны проявляться загадочные свойства натуры.

– Приехали, – сказал водитель и заглушил мотор.

Туман на озере оказался гораздо слабее, в ста метрах смутно угадывалась полоска противоположного берега. А здесь, у самой дороги, влажно шелестели камыши, в стороне хрипло и нахально каркали вороны, будто ругались в какой-то своей вороньей очереди.

Зайцев выпрыгнул из машины первым, вслед за ним нескладно выбрался Ксенофонтов. Милиционер тоже было попытался присоединиться к ним, но следователь его остановил.

– Оставайтесь в машине, – сказал он. – Мы быстро. Надо вот товарища ввести в курс дела. Пошли, – обернулся он к Ксенофонтову, который как раз собирался запустить корягу на середину озера. И он все-таки запустил ее, хотя знал, что Зайцеву это не понравится. Коряга упала в воду с глухим всплеском, всколыхнув неподвижную гладь озера.

– Здесь, старик, ничего, да? – проговорил Ксенофонтов. – Надо же, а я никогда на этом озере не был… А ты?

– Последнюю неделю почти каждый день.

– И как? Понравилось?

– Очень.

– Есть успехи?

– Смотря что иметь в виду. Все участники события установлены.

– Ни один не упущен? – бдительно спросил Ксенофонтов.

– Послушай… Ты к нашему ведомству отношения не имеешь. И только прошлые заслуги, весьма скромные, надо признать, вынудили прокурора позволить тебе участвовать в… в этом выезде. Потом в своей газете можешь дать небольшую заметку… Так, дескать, и так, следователь Зайцев провел расследование и задержал убийцу.

– А ты действительно его задержал?

Заткнись. Если бы я знал, кто убийца, тебя бы здесь не было. Докладываю обстановку… Сюда, на это озеро, неделю назад выехали охотиться шесть человек. Постоянная, многолетняя компания.

– На что охотились?

– На уток, – холодно ответил Зайцев и, не оглядываясь, пошел по тропинке вдоль берега. Ксенофонтов зашагал следом. Вскоре машина скрылась за поворотом, и теперь казалось, что на сотни километров вокруг нет ни единой живой души. Все так же ссорились вороны, и их крики напоминали лай осипших собак, мягко шелестели камыши, несколько раз из тумана доносилось кряканье уток. – Повторяю, – продолжал Зайцев, – компания сложилась давно, все хорошо знали друг друга: встречались не только на охотничьих тропах, но и в городе. Хотя это уже к делу не относится.

– Как знать, – обронил Ксенофонтов. Он шел, отставив правую руку в сторону и скользя ладонью по камышам. Ему, видимо, нравилось касаться стеблей, и непонятно было – вслушивается ли он в их легкий шелест или в слова следователя.

– Неделю назад они, как обычно, выехали на охоту. На это озеро.

– Тогда тоже был туман.

– Молодец, у тебя хорошая память. Расположились вдоль берега, в ста-двухстах метрах друг от друга. Забрались в камыши, устроились на надувных камерах от тракторных колес и…

– И прекрасно себя чувствовали, – закончил Ксенофонтов. – Удачная была охота?

– Да. Один из них оказался убитым.

– Утиной дробью?

– Кабаньей картечью. В спину. Полный заряд. Стреляли с небольшого расстояния, рассеивания почти не было. Заряд вошел в спину плотным гнездом. Ребра – в крошки. Даже из сердца при вскрытии извлекли кусочки костей.

– Какой ужас!

Зайцев оглянулся, внимательно посмотрел на Ксенофонтова, но тот был серьезен. Его, кажется, и в самом деле потрясла страшная картина убийства. И чтобы уж Зайцев не сомневался в этом, он повторил:

– Просто ужас какой-то!

– Ужас был потом. Когда вечером все собрались вон под тем деревом, одного охотника не оказалось. Подождали, похвастались добычей…

– А была добыча?

– Ты что – дурак?! – резко обернулся Зайцев. – Какое имеет значение – была добыча, не было добычи? У всех утки болтались за поясом, или убили только одну… Что ты несешь?!

Спокойно, старик. Ты так взвился, что мне сразу открылись причины твоих неудач в следственной деятельности. Ты очень нервничаешь, так нельзя, старик. Это плохо. Тебе положено быть вдумчивым, проницательным и, прости, временами даже мудрым. Да-да, тебе уже мудрым пора становиться, а ты все прыгаешь, как воробей по веткам. Поясняю… Если все вернулись с добычей, значит, над этим несчастным озером стояла настоящая артиллерийская канонада. И установить, кто стрелял в уток, а кто целил в своего закадычного приятеля, невозможно. Пока невозможно.

– Была добыча.

– У всех?

– Даже у убитого.

– Как же это он? Ведь ты сам говоришь, что кабанья картечь…

– Он подстрелил нескольких уток до того, понял? До того, как его убили. До!

– Ну что ж, – рассудительно заметил Ксенофонтов, – так тоже бывает. Продолжай. Внимательно тебя слушаю.

– Так вот, когда все собрались, Асташкина не было. Асташкин его фамилия. Подождали, пора было начинать ужин, кое-кто, не вытерпев, даже рюмку опрокинул…

– И такие нашлись?

– Послушай, – Зайцев остановился, не оборачиваясь. – Давай так договоримся… Я расскажу все, что считаю нужным, потом ты вернешься, усядешься за свой редакционный стол и шути сколько влезет. А пока… Слушай и молчи.

Я вижу, старик, тебя опять посетил гнев. Напрасно. Заткнуться я могу, но какая тебе от этого польза? Я не виноват, что ты не отличаешь шуток от моих проницательных вопросов. Если кто-то, не дождавшись ужина, поспешил ахнуть стакан водки, если так душа пылала, что не было сил совладать с собой, то, может быть, у него были для этого причины? Вот я и спрашиваю – кто выпил в одиночку, не дождавшись ужина?

– А знаешь, – смутился Зайцев, – действительно… В этом что-то есть… Я как-то не поинтересовался…

– Не тем интересуешься. И не теми.

– Ладно, разберемся. Вот здесь сидел Асташкин. У остальных гнездышки были такие же.

Они остановились у самого берега. В этом месте камыш был пореже, сюда же вела еле заметная тропинка, поэтому охотника с берега было хорошо видно. А невысокий кустарник позволял и спрятаться, и прицелиться не торопясь. Уж если охота была удачной и стрельба гремела беспрерывно, то выстрел убийцы никого не насторожил, остался незамеченным.

– Ну, хорошо, разложили снедь на брезенте, расставили бутылки, стаканы, а одного охотника нет… Что они делают? – спросил Ксенофонтов, глядя на тающий в тумане противоположный берег озера.

Что делают… Покричали, несколько раз вверх пальнули… Потом двое отправились искать. К тому времени стемнело, пошли с фонарями. Где Асташкин расположился – примерно знали. Вначале прошли мимо, вернулись, снова кричали… И в свете фонаря увидели темное пятно… Оказалось, камера. Подошли поближе – в камере никого. Рядом, среди камышей, шляпа плавает… Тут уж маленько струсили… Сапоги у них высокие, до пояса, вошли в воду… Ну что… Обнаружили Асташкина. Выволокли на берег, в спине дыра. Чистенькая такая, мокрая дыра. За день всю кровь водой вымыло. Ты бы посмотрел на эту рану… Кулак войдет. Они все собирались этим же вечером домой вернуться, но остались. Послали машину в местную милицию… И завертелось. Утром я уже был здесь.

– И твой вывод?

– Убил один из них, тут и думать нечего. Все они перебывали в моем кабинете, все дали показания, кое-кто даже слезу уронил, но тем не менее…

– Следствие зашло в тупик, – жестко закончил Ксенофонтов.

– Следствие продолжается, – поправил Зайцев. – Но арестовывать и в самом деле некого. Никто в убийстве не признался. И не собирается, как я понял. Пять подозреваемых, но ни одного обвиняемого. Каждый из них мог спокойно покинуть свое охотничье место, пробраться к Асташкину, всадить ему в спину заряд картечи и вернуться.

– А ты уверен, что убить хотели именно Асташкина?

– Не понял?

– Возможно, целили в другого, да перепутали в тумане? А может, вслед за охотниками еще кто-то приехал, о ком они и знать не знали…

– Исключено. Других машин не было. А добраться иначе просто невозможно. Убийца знал, где именно сидит Асташкин, тем более что рядом – заметный знак. – Зайцев показал на громадное сухое дерево.

– Как же они стреляли в таком тумане?

– В тот день вскоре после их прибытия туман рассеялся. Днем вообще стояла хорошая ясная погода. И только к вечеру озеро опять начало затягиваться туманом, тогда они и засобирались к ужину.

– Они работают в одном месте?

– Отпадает, – Зайцев безнадежно махнул рукой. – Все работают в разных местах. Подсиживать, копить обиды – это исключается.

– А Асташкин от прочих ничем не отличался?

– Ничем, что могло бы заинтересовать следствие, – ответил Зайцев несколько казенно, решив, видимо, что так будет точнее.

– Я имею в виду именно те признаки, которые не заинтересовали следствие, – настаивал Ксенофонтов.

– Ружье у него было получше… Бельгийское. Шляпа с пером, если тебе это интересно.

– Какая шляпа? – встрепенулся Ксенофонтов.

– Да успокойся, ничего особенного. Продавались у нас одно время такие шляпы. Дешевые, рябенькие, как из тонкого войлока… Но сбоку прикреплено маленькое перышко от какой-то рыжей птички. Обычно их срывают, чтоб народ не смеялся. Я тоже сорвал – была у меня такая шляпа, если ты помнишь.

– Помню. А Асташкин ходил с пером? И никто над ним не смеялся?

– Следствие такими данными не располагает.

Понятно. Если кто и смеялся, то Асташкину это было глубоко безразлично. Наконец-то, Зайцев, я услышал от тебя что-то дельное.

– Про перышко, что ли?

– Да, старик, да.

– И тебе сразу все стало ясно? – усмехнулся следователь.

– Во всяком случае, многое.

– С чем тебя и поздравляю, – заметил Зайцев с легким раздражением. – Пошли назад. Дальше то же самое. Мои ребята облазили все, что только можно. Мы с тобой скорее увидим их следы, нежели следы прошлой охоты.

***

В редакции Ксенофонтов появился после обеда. Не обращая внимания на укоризненные взгляды сотрудников, он молча прошел в свой кабинетик. Когда к нему заглянул редактор, тот сидел за столом, вытянув ноги из-под стола, руки Ксенофонтова были сложены на груди, голова откинута к стене, глаза закрыты.

– Так, – сказал редактор. – А очерк?

– Будет очерк. Все будет.

– Опять преступление?

– Убийство. Жестокое, безжалостное убийство в тумане. Заряд картечи в спину. Смерть на месте. Следствие в тупике. Убийца на свободе.

– Понятно, – вздохнул редактор и, не говоря больше ни слова, осторожно закрыл за собой дверь.

А Ксенофонтов видел перед собой туманный берег озера, шелестели камыши, и плескалась красноватая вода, вымывая кровь из страшной раны. И плавала на поверхности серая шляпа с маленьким рыжим перышком, приколотым к ленте. А охота продолжалась, тяжело падали в воду подбитые утки, и только один человек из пятерых знал то, что остальным будет известно лишь через несколько часов. До охоты ли ему было тогда! Но времени, чтобы подготовиться и продумать свое поведение, у него было достаточно. Словно очнувшись, Ксенофонтов оттолкнулся от спинки стула и склонился над телефоном.

– Зайцев? Привет, старик. Скажи мне, пожалуйста, кто и сколько в тот день убил уток?

– Видишь ли, Ксенофонтов, за убийство уток уголовная ответственность не предусмотрена. Может быть, это для тебя новость, но что делать. Мне кажется, ты не понял – меня интересует человек, который убил Асташкина, а не утку.

– Жаль. А ты не собираешься им устроить очную ставку?

– Как, всем сразу?!

– А что? Ведь я не поверю, что нет противоречий в их показаниях. Их надо устранить. И я бы на вашу встречу подскочил, я люблю, когда много народу собирается.

– По двое я с ними проводил очные ставки, но чтобы собрать всех пятерых, – с сомнением проговорил Зайцев. – Надо подумать.

Решайся, старик! Пригласи, пообещай, что всем повестки выпишешь… Они даже благодарны будут. У нас каждый радуется, когда его от работы освобождают, а зарплату сохраняют. Из чего я сделал вывод, что наши граждане деньги любят больше, чем работу. Оно и понятно – за деньги можно хоть что-то купить, а работа совершенно бессмысленна. Но с другой стороны…

– Завтра в пятнадцать, – оборвал его Зайцев и положил трубку.

Ксенофонтов с некоторым огорчением пожал плечами, поскольку следователь не позволил ему зачитать весь фельетон, лежавший перед ним на столе, а на следующий день пришел в прокуратуру за полчаса до назначенного времени. Зайцев был на месте и, судя по всему, волновался – передвигал бумаги на столе, брал телефонную трубку, но номера не набирал, убегал куда-то, возвращался…

– Старик, – не выдержал Ксенофонтов, – остановись. Присядь. Пусть выровняется твое дыхание, установится пульс… Не надо так стараться, усердие должно соответствовать разуму. Все равно начальство тебя ценит, к празднику, глядишь, подарит что-нибудь – значок, а то и грамоту… Расскажи мне лучше о своих гостях.

– Каких гостях?

– Ну, этих… Которых ты пригласил на нашу сегодняшнюю встречу.

– Это не встреча. Это очная ставка.

– Ну извини… Я по темноте и невежеству мог сказать и что-то глупое… Со мной это случается. Итак, кого мы ждем?

Зайцев с минуту сидел молча, смиряясь с легкомыслием Ксенофонтова, с его пренебрежением к тем порядкам, которым служил Зайцев.

– Придут пять человек. Все, кто были участниками той злополучной охоты.

– Кто остался жив после той злополучной охоты, – поправил Ксенофонтов.

– Что? А, да… Конечно. Придут только живые. – И опять не понравились Зайцеву слова Ксенофонтова. Но, поиграв желваками, он продолжил: – Что сказать… Каждому из них где-то около сорока лет, уважаемые люди, у всех семьи, квартиры, дачи, у некоторых машины…

– Любовницы?

– Этими данными следствие не располагает.

– Напрасно. Любовницы более влияют на судьбы людские, нежели жены. Особенно в таком возрасте. Но продолжай. Внимательно тебя слушаю.

– Кроме всего прочего, это и довольно состоятельные люди. Должности у них далеко не последние – начальник цеха, директор гастронома, работник исполкома… В этой папке подшиты характеристики с мест, где они работают… Хочешь почитать?

– Конечно, нет.

– И правильно. Отличные характеристики. Каждый тянет на орден. Всем уже назначили общественных защитников, соседи подписи собирают…

– Но один из них убийца. Что же его, бедного, так допекло?

А черт его знает! Ведь они давно знают друг друга, праздники вместе отмечают, дичь после охоты поровну делят… А что ты хочешь у них спросить?

– Не знаю, – легко, не задумываясь, ответил Ксенофонтов. – Что-нибудь придумаю на ходу.

– Очная ставка требует тщательной подготовки, – недовольно заметил Зайцев. – Ни один вопрос не должен быть случайным.

– Успокойся, старик. Я и не собираюсь задавать случайные вопросы. Расскажи о них в двух словах.

Зайцев открыл стол, достал пачку фотографий. Задумчиво перетасовал их, протянул одну Ксенофонтову.

– Это Пахтусов… Начальник цеха на метизном заводе. Уже предлагал мне гвозди для дачи, дверные петли, замки… Жена, дети почти взрослые, сын в институте, дочка школу заканчивает. С самолюбием товарищ, покричать может, о правах поговорить… А это Васысь, – Зайцев протянул еще один снимок. – Немного странная фамилия, но это не его вина. Человек вроде неплохой, работает фотографом. Своих приятелей одаривает прекрасными снимками… Посмотрел я на эти снимки, и самому захотелось в охотники податься. Живет в центре города, сыну пять лет…

– Маловато сыну-то? – заметил Ксенофонтов.

– Подрастет. Машина у него, жена – врач, в поликлинике работает.

– Больничные охотникам выписывает?

– Не знаю, не уточнял.

– Да, а на чем они добирались к озеру в тот день?

– На микроавтобусе. Пахтусов на своем заводе взял. Сам и за рулем сидел. И туда, и обратно.

– Они же все пьяные были?

– Ну и что? – пожал плечами Зайцев. – Если мы с тобой сейчас остановим десять машин, двое водителей обязательно окажутся поддатыми. Время такое. Никто ничего не боится. Вот это – Хуздалев. В райисполкоме командует каким-то отделом, чуть ли не жилищным. Четкий товарищ, с юридическим образованием, с пониманием о себе. Этакая легкая административная спесь. Хотя часто слова употребляет: извините, пожалуйста, прошу вас… Кто там еще… Вот Феклисов, а это – Ясин. Один из домоуправления, второй – завхоз в институте.

– И ни за кем ничего не числится? Пьянка, развод, хищения, бурная молодость, алименты, жажда справедливости, конфликт с начальством?

– Ничего. За охотниками это водится. Поскольку в руках оружие, стараются выглядеть получше. Понимаешь, Ксенофонтов, быть охотником нынче накладно. Ружья, патроны – это чепуха. Надо иметь возможность выезжать, доставать лицензии на отстрел всякого зверья, нужно иметь машину, катер, автобус… Тот же Пахтусов! Может и машину достать, и гвозди, и дверные ручки. Хуздалеву в исполкоме нетрудно лицензию раздобыть, Феклисов всегда поможет со стройматериалом, кафельной плиткой, унитазом. Чуть у кого ремонт – сразу к Феклисову.

Васысь снимки делает отличные, шашлычник незаменимый, Ясин всем дачи обставил списанной мебелью, за копейки они выкупили в институте стулья, диваны, шкафы.

– А Асташкин? – напомнил Ксенофонтов.

– Погибший занимал должность директора гастронома, – значительно проговорил Зайцев.

– Ого!

– Да, вот так. Для него охота была развлечением, а уж никак не добычей пропитания. Хотя для того же Васыся каждая утка – подспорье к семейному столу.

– И давно они сгруппировались?

– В этом составе лет семь или около того.

– Надо же, – удивился Ксенофонтов, но замолчал, поскольку в этот момент открылась дверь и показалась румяная, гладко выбритая физиономия.

– Входите, Пахтусов, – сказал Зайцев. – Присаживайтесь, где вам удобно.

– Так это вы и есть Пахтусов, – непонятно чему обрадовался Ксенофонтов. – Как поживаете?

– А как поживаю… Хорошо. На аппетит не жалуюсь, погода хорошая, пока вот не посадили… – Пахтусов сел, расстегнул пиджак, вытер шею платком, улыбчиво повернулся к Зайцеву. – Что нового на нашем фронте?

– Пока ничего. А вы между собой пока не определили, кто стрелял?

Не решаемся! Уж коли за дело взялись профессионалы, – Пахтусов рассмеялся. – Там еще Васысь пришел, стесняется войти, курит. Может, позвать? – И, не дожидаясь разрешения, он поднялся, сильными упругими шагами подошел к двери, распахнул ее и крикнул в коридор: – Входите, ребята! Уже можно!

Вошли сразу двое. Остановились у порога, кивнули и молча уставились на Зайцева, ожидая указаний.

– Садитесь, – Зайцев приглашающе показал на расставленные вдоль стены стулья. – Это Васысь, это Хуздалев. Что-то остальные запаздывают…

– Придут, – обронил Васысь. – Куда им деваться…

– На охоту больше не ездили? – беззаботно спросил Ксенофонтов.

– Какая охота! – махнул рукой Хуздалев. – Не знаю, будет ли у нас когда-нибудь охота.

– Почему? Вы теперь не скоро соберетесь кого-нибудь хлопнуть!

– Не понял! – распрямился на стуле Пахтусов. – На что это вы намекаете, интересно узнать?

– Какие намеки! – весело отозвался Ксенофонтов. – Открытым текстом шпарю. Ведь не будете же вы отрицать, что заряд кабаньей картечи Асташкину в спину всадил кто-то из вас? Это мне интересно узнать – чем же он вам так досадил?

– Ну, знаете, – Хуздалев оскорбленно поджал губы. – Чтобы так говорить, нужно иметь основания.

– А они у меня есть, – самоуверенно заявил Ксенофонтов. – Потому и говорю. Труп в морге – разве не основание? Не знаю вот только – всей артелью вы его хлопнули или кто-то в одиночку сработал. – Он встал, выглянул из кабинета и, увидев двух человек в курилке, окликнул их: – Вы к Зайцеву? Прошу! Он давно вас ждет. Остальные стрелки в сборе. Зайцев, можете приступать. Пришли опоздавшие Ясин и Феклисов, правильно? Садитесь, стульев здесь предостаточно. Располагайтесь где кому угодно.

И после этих слов Ксенофонтов от дальнейшего разговора попросту устранился. А Зайцев принялся подробно уточнять, кто где в тот день находился, не видел ли чего подозрительного, где стояла машина, кто первым вернулся к ней, кто разжигал костер, в каком порядке все расположились на брезенте, кто обнаружил труп Асташкина в воде, кто тащил его к костру… Время от времени он с недоумением поглядывал на Ксенофонтова, но тот проявлял полнейшее безразличие к очной ставке – подходил к окну, снова садился, иногда вынимал свой огромный блокнот, что-то туда вписывал и опять торчал у окна…

– Скажите, – неожиданно вмешался он в разговор, – вы можете припомнить, кто сколько уток убил в тот день? Давайте попробуем, а? Начнем с тебя, старик, – обратился он к Ясину.

– Три, – ответил тот с некоторой ошалелостью. – А что?

– Так и запишем… Ясин убил три утки. Хуздалев?

– Семь.

– Отлично стреляете, гражданин Хуздалев. Без промаха бьете, а?

– Что вы хотите этим сказать? – насторожился тот.

– Только то, что вы – прекрасный охотник: твердая рука, верный глаз… Это здорово! А вы, Пахтусов? Двенадцать?! Вот, оказывается, у кого твердая рука и верный глаз! Извините, гражданин Хуздалев, виноват! Васысь? Две? Неважно. Надо потренироваться в тире из воздушного ружья. Феклисов? Тоже две… Записал. Никто не оспаривает показаний друг друга? Это же очная ставка, надо устранить противоречия в показаниях.

Зайцев сидел, низко склонив голову над протоколом, и, судя по всему, тяжело переживал позор своего друга. Задавать такие вопросы… Уж лучше бы про водку спросил… Через несколько минут Ксенофонтов действительно принялся выяснять, кто сколько выпивки привез на охоту. Оказалось, что Феклисов захватил с собой одну бутылку водки, Пахтусов – большую бутылку крепкого самогона – во всяком случае, все подтвердили, что самогон горел. Хуздалев приехал с двумя бутылками водки, Васысь тоже привез две, Ясин водки не достал и загрузил рюкзак десятью бутылками пива.

– Выпито все? – спросил Ксенофонтов.

Оприходовали, – кивнул Пахтусов. – Когда увидели Асташкина с дырой в спине… Тут уж хочешь не хочешь… И я не заметил, чтобы кто-то опьянел.

– Еще вопрос… Кто выпил первую рюмку после охоты? Кто начал?

– Ясин и Васысь, – ответил Феклисов. – Я пришел третьим, а они уже чокаются.

– Охота не пошла, – пояснил Васысь. – Что у него, что у меня… Вот и пришли пораньше.

– А из вас двоих? Чья была идея выпить, не дожидаясь остальных? Ведь кто-то первым предложил? Кто из вас бутылку открывал?

– Коллективный разум сработал, – ответил Ясин. – Но бутылку мы не открывали. Когда я пришел, она уже была открыта и начата… Ее могли и до охоты начать.

– Крутые вы ребята, – почти с восхищением произнес Ксенофонтов. – Еще вопрос… Постарайтесь вспомнить, кто где сидел в автобусе на обратном пути.

Охотники переглянулись, но, не почувствовав подвоха, без труда восстановили расположение в машине. Вел автобус Пахтусов. Следом за ним сидели Ясин и Хуздалев, потом Феклисов, а за ним – Васысь. На оставшихся сиденьях лежали рюкзаки и ружья.

– А с кем сидел Асташкин, когда вы ехали на охоту?

– Со мной сидел, на переднем сиденье, – сказал Хуздалев. – Это что, имеет значение?

– Очень большое, – невозмутимо ответил Ксенофонтов. – А за вами кто сидел?

– Мы с Ясиным, – ответил Феклисов.

– Я так и думал!

– Из чего, интересно, вы это заключили? – подал голос Васысь.

– О! Интуиция. И последний вопрос на засыпку… Скажите мне, ребята… Только честно… Чем вы занимаетесь в свободное время? Про охоту я знаю. Про то, что вы иногда охотитесь друг за другом, тоже. А еще? В моей таблице осталась одна свободная колонка… Записываю. Феклисов?

– Даже не знаю… В домино иногда выйдешь во двор сыграть с соседями… К родне съездишь…

– Ясно. Пахтусов?

– Дача, огород. Соленья, варенья…

– Прекрасно. Васысь?

– Трудно сказать так сразу… Книги, фотографии.

– Тоже неплохо. Ясин?

– Ничем определенным не занимаюсь… Ружье чищу, патроны заряжаю, об охоте мечтаю.

– Хуздалев?

– Дача.

– Асташкин?

В кабинете наступила тишина. Все переглянулись, с недоумением посмотрели на Ксенофонтова, повернулись к Зайцеву – объясни, мол, этому гражданину, что Асташкин ничем уже в свободное время не занимается.

– Ну что же вы? Когда жив был, занимался чем-то?

– А, когда жив был, – с облегчением проговорил Пахтусов, – тогда другое дело. Теннисом.

При нашем заводе корт есть, вот он и попросил меня устроить его туда. А раньше, знаю, в бассейн ходил.

– Больше вопросов нет, – сказал Ксенофонтов, закрыл блокнот и сунул его в карман.

– Ну что ж, – растерянно пробормотал Зайцев, не ожидавший столь резкого окончания, – раз так… Прошу всех подписать протокол очной ставки и… И можете быть свободны.

Охотники столпились у стола, по очереди, передавая ручку друг другу, подписали голубоватые бланки, исписанные мелким зайцевским почерком, и, попрощавшись вразнобой, ушли.

– У тебя есть фотография Асташкина? – спросил Ксенофонтов, когда дверь за охотниками закрылась.

– Сколько угодно, – Зайцев вынул из стола и бросил перед Ксенофонтовым черный пакет.

Вынув снимки, Ксенофонтов убедился, что Асташкин любил сниматься. Вот он на теннисном корте с ракеткой, залитый солнцем, подтянутый и веселый, скорее всего после победы, а вот он после удачной охоты – одна нога на земле, вторая на туше громадного кабана с клыкастой мордой, вот у своего гастронома – в светлом костюме, при галстуке, с плоским черным чемоданчиком… Короткая стрижка, худощавое лицо, насмешливый взгляд, чуть оттопыренные уши, что, впрочем, нисколько его не портило.

– В детстве, наверно, рыжим был, – задумчиво проговорил Ксенофонтов.

– Да, там есть один цветной снимок…

– Чем же он их допек… Чем-то он их допек… Ну, ладно, старик, мне пора, – Ксенофонтов поднялся. – Позвони как-нибудь… Через денек-второй.

– Пожалуйста, – в голосе Зайцева прозвучало разочарование, он все-таки надеялся на помощь Ксенофонтова. – Конечно, позвоню. Я могу позвонить и через недельку-вторую… Могу вообще не звонить. – Зайцев устало складывал в стол фотографии, запихивал в переполненный сейф уголовное дело с подшитыми протоколами.

– Ты все-таки позвони. Мало ли чего… Вдруг мыслишка какая посетит, вдруг пивка достанешь…

– Думаешь, стоит посуетиться? – спросил Зайцев, и мелькнула все-таки в его голосе надежда.

– А почему бы и нет? Пиво всегда в радость, независимо от того, пойман убийца или продолжает безнаказанно разгуливать на свободе. Как говорил один мой знакомый петух – не догоню, так согреюсь, – сделав прощальный жест рукой, Ксенофонтов величественно удалился.

***

На следующий день Ксенофонтов исправно пришел в редакцию и уселся за свой маленький фанерный стол в любимой позе – вытянув из-под него ноги и скрестив руки на груди. Взгляд его, то ли сонный, то ли усталый, еле пробивался из-под век. В редакции уже привыкли к тому, что их незадачливый сотрудник время от времени, злонамеренно уклоняясь от работы, помогает своему другу из прокуратуры разоблачать опасных преступников.

Вошла машинистка Ирочка. Постояла, со скорбью глядя на неподвижного Ксенофонтова.

– Главный сказал, что он тебя выгонит, если сегодня к вечеру ты не сдашь двести строк на машинку.

– Ирочка, скажи, пожалуйста… Ты смогла бы изменить своему мужу?

– С тобой? Да.

– Значит, вопрос заключается только в одном – с кем?

– Для меня – да.

– Спасибо, Ирочка. Теперь он не уйдет.

– Кто?!

– Убийца.

– Боже, Ксенофонтов! Тебе плохо?

– Передай главному, что завтра… Завтра я ему сдам на машинку четыреста строк. Может быть, это его утешит.

Ксенофонтов снова углубился в себя. И наступил наконец момент, когда что-то произошло – чуть дрогнули веки, медленно вытянулись под стол длинные ноги, локти легли на стол, и вот уже в позе Ксенофонтова проступила готовность вскочить и мчаться куда-то.

Что он и сделал.

Выйдя на улицу, Ксенофонтов посмотрел в дождливое небо, поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и уверенно зашагал по тротуару. Через пятнадцать минут он был у пятиэтажного дома. По блокноту сверил адрес, поднялся на третий этаж и позвонил.

Дверь открыла женщина. Ксенофонтов удовлетворенно перевел дух, будто узнал ее или очень боялся разочароваться в ней.

– Здравствуйте! – сказал он, беззаботно улыбаясь.

– Здравствуйте, – ответила хозяйка, ничто не дрогнуло в ее лице. Под глазами темнели круги, она выглядела не просто усталой, а какой-то убитой. Ничуть не удивилась Ксенофонтову, не выразила желания узнать, кто он, зачем пришел, к кому. Она просто стояла и ждала.

– Моя фамилия Ксенофонтов. Вчера мы встречались в прокуратуре с вашим мужем… если не возражаете, я зайду на минутку?

– Мужа нет дома.

– Это не важно. Я хочу поговорить с вами.

– Проходите, – без выражения ответила женщина и прошла в комнату, оставив дверь открытой. – Можете раздеться, – донеслось до Ксенофонтова из глубины квартиры. Он воспользовался разрешением и повесил свой плащ в прихожей, разговор в верхней одежде мог получиться скомканным и бестолковым, как бутерброд на ходу.

Войдя в комнату, Ксенофонтов увидел, что женщина сидит на диване, напряженно распрямив спину и положив ладони на колени. И ее колени он увидел. Красивые колени. И женщина красивая – отмечал он про себя с такой настойчивостью, будто пришел специально для того, чтобы убедиться в этом.

– Ваш муж… простите, скоро придет?

– Не знаю.

– Но он придет?

– Надеюсь.

– Вы давно замужем?

– Это важно для прокуратуры?

– Да. Мне показалось, что будет удобнее, если мы поговорим здесь, а не в казенном помещении…

– Пожалуй. Мы женаты десять лет.

– Есть дети?

– Сын. Ему пять лет.

– У вас много друзей?

– Что вы имеете в виду? У кого – у вас? – Лицо женщины чуть дрогнуло. До сих пор она отвечала как бы механически, вопросы Ксенофонтова не вывели ее из печально-сосредоточенного состояния.

– Я имею в виду друзей семьи…

– Не так чтобы очень… В основном это друзья мужа. Охотники… – в ее голосе прозвучала едва уловимая ирония.

– Вы знакомы со всеми охотниками?

– Одно время мы довольно часто встречались… Праздники, юбилеи, вылазки на природу…

– Сейчас это… в прошлом?

– Можно и так сказать.

– А отчего так случилось?

Не знаю… Потеряли интерес друг к другу, возникли всякие обстоятельства… Знаете, когда люди слегка чужие – это удобнее. Никто не пытается перейти некую грань, каждый остается на своей территории, не нарушает границы ближнего… А чуть сблизятся – почему-то решают, что вправе судить о чужой жизни, о чужих поступках, следуют выводы, советы, предостережения…

– Другими словами, у вас не со всеми сложились отношения?

– Если точнее, то у меня со всеми не сложились, – улыбнулась женщина.

– С охотниками?

– Скорее с их домочадцами. Охотники проще… И потом, им есть чем заняться, о чем поговорить, как выразить себя…

– Вас осудили? – прямо спросил Ксенофонтов.

– Что-то вы уж больно… в лоб, – женщина насмешливо посмотрела на Ксенофонтова.

– Я тоже переступил грань?

– Пока нет… Но мне кажется, вы можете это сделать.

– Ошибка. Не переступлю. Единственное, что я себе позволю, – это повторить вопрос.

– Осудили ли меня? Я ведь уже ответила… Выводы, советы, предостережения.

– Вы знали Асташкина?

– Конечно.

– Он был хороший человек?

– Странный вопрос…

Почему? – Ксенофонтов с таким вниманием склонил голову, что казалось, для него нет сейчас ничего важнее, чем узнать мнение этой женщины об Асташкине.

– Это как-то перестало иметь значение – хороший человек, плохой человек… Сейчас другие показатели – нужный, полезный, влиятельный… А Асташкин… Да, можно сказать, что он был хорошим человеком.

– А полезным был?

– В каком смысле?

– Ну… Как директор гастронома?

– А, вы об этом… – в голосе собеседницы прозвучали снисходительность и облегчение. – Просьбами мы его не утруждали, но если сам догадывался… Не отказывались.

В это время из прихожей раздался звонок. Женщина поднялась, быстро и легко прошла мимо Ксенофонтова. Из прихожей послышался ее голос. Он показался Ксенофонтову неожиданно теплым, как бы ожившим. Через минуту в комнату вошел мальчик.

– Это Кирилл, – сказала женщина. – Знакомьтесь, – она улыбнулась, и Ксенофонтов опять похвалил себя за проницательность – у женщины оказалась красивая улыбка, ровные белые зубы. И только потом он взглянул на мальчика, настороженно стоявшего рядом. Его веснушчатая мордашка была необыкновенно румяной.

– Привет, малыш! – сказал Ксенофонтов без тени превосходства. – Как поживаешь?

– Хорошо поживаю.

– Молодец! Я рад, что мне удалось познакомиться с тобой. Ты отличный парень.

– Я знаю.

– О! Да ты еще лучше, чем я думал. Скоро в школу?

– Через год. Я пойду с шести лет.

– А спортом занимаешься?

– Мы его в бассейн водим, – сказала женщина. И после этих ее слов в душе Ксенофонтова защемило что-то, он даже чуть слышно простонал от прозрения.

– Не боишься воды? – спросил Ксенофонтов, потрепав мальчика по жестким рыжеватым волосам.

– А чего ее бояться? Она теплая.

– Красивый ты парень… Весь в мать.

– А папа говорит, что я в отца.

– Наверное, и папа прав.

– Ладно, хватит болтать! – сказала женщина с неожиданной резкостью. – Иди мой руки, будем ужинать. У вас еще что-нибудь? – обернулась она к гостю.

– Нет-нет, у меня все. Я пришел немного некстати, простите великодушно. Всего доброго!

– Что-нибудь передать мужу?

– Скажите, что приходил тот длинный детина из прокуратуры и продолжал задавать свои бестолковые вопросы. Да, и последнее… Чтоб я уж пришел не совсем зря… Что вы думаете об убийстве? Кто мог пойти на это?

Вопрос произвел на женщину совершенно неожиданное впечатление – она отшатнулась к стене, прижала ладонь ко рту и смотрела на Ксенофонтова чуть ли не с ужасом.

– Асташкин давно был у вас в гостях?

– Простите, – женщина с трудом взяла себя в руки. – Давно. Обычно мы собирались у Хуздалевых… У них квартира большая… Извините, Кирилл проголодался…

На улице совсем стемнело, но мелкий дождь продолжался. Над дорогой вспыхнули фонари, машины шли с включенными подфарниками. Появилось больше прохожих – люди возвращались с работы. Привычно подняв воротник и сунув руки в карманы плаща, Ксенофонтов размеренно зашагал к своему дому.

***

Открывая дверь, Ксенофонтов услышал в квартире настойчивые телефонные звонки. Не раздеваясь, он бросился к трубке.

– Поздно гуляешь, дорогой, – он узнал голос Зайцева.

– О правосудии пекусь. Тебе дай волю – всех пятерых посадишь. И будешь прав.

– Прав? – изумился Зайцев. – В каком смысле?

– В прямом. Одного – за убийство, остальных – за недоносительство. Ты еще сажаешь тех, кто не доносит? А то в газетах по этому поводу разное пишут…

– Не понял…

– Приходи, поговорим.

– А ты… это… уже знаешь?

Зайцев! – величественно произнес Ксенофонтов. – Ты напоминаешь обманутого мужа! Все знают, кроме тебя.

– С твоими шуточками… – не находя слов, Зайцев уже хотел было повесить трубку, но Ксенофонтов его остановил.

– Обижаться будешь в кабинете прокурора. Когда он вызовет, чтобы сообщить о твоей отставке. Приезжай. Убийцу в самом деле знают все. Даже я. Не забудь прихватить пива. В киоске, недалеко от твоей конторы, я видел баночное.

– Ты что, ошалел?! Одна банка стоит моей недельной зарплаты!

– Для правосудия я сберег не одну неделю твоих бестолковых метаний. – Больше Ксенофонтов произнести ничего не успел – в трубке раздались частые короткие гудки.

Зайцев пришел так быстро, что стало ясно – он звонил из ближайшего автомата, а до этого бродил вокруг ксенофонтовского дома. В его движениях все еще чувствовалась оскорбленность. Плащ он повесил на угол двери, чтобы не намокли вещи на вешалке, а пройдя в комнату, со значением поставил на стол пиво.

– Как все меняется, старик, – печально заметил Ксенофонтов. – Когда-то ты приходил ко мне с целой сумкой пива, с пакетом вяленой рыбы… Неужели придут времена, когда вот эту жалкую баночку мы будем вспоминать с восторгом и умилением… Сколько в ней, бедной?

А! – Зайцев махнул рукой. – Триста граммов. – Он сковырнул алюминиевую пластинку, и из отверстия поднялось легкое пивное облачко. А когда он разлил пиво по стаканам, в каждом оказалось не более половины. – Двадцать рублей стоит такая баночка… А эту я конфисковал у спекулянта.

– Он не возражал?

– Он был бы счастлив подарить мне сотню банок. Но тогда пришлось бы не только отпустить его на волю, но и отпускать впредь.

– Старик, ты поступил мужественно. Я бы так не смог, – сказал Ксенофонтов и одним долгим глотком выпил свое пиво. – Если бы все поступали так… Но это, к счастью, невозможно.

– Я тебя слушаю.

– Ты хочешь узнать, кто убийца? Скажу. Но доказывать его вину тебе придется самому. Хотя я и не уверен, что мне хочется наказать этого человека… Возможно, он поступил правильно, хотя и слишком уж категорично.

– Так кто же?!

– Васысь.

– Не может быть! Я почти доказал, что это…

– Не надо, – остановил его Ксенофонтов. – Не срамись. Понимаешь, Зайцев, здесь главное – найти причину. Теплая многолетняя компания положительных, обеспеченных людей… Дружба и взаимовыручка, даже взаимовыгодность… И вдруг – заряд картечи в спину… Должна быть причина.

– Ты ее нашел?

– Еще там, на берегу. Причина стала мне ясна, как только ты сказал про перышко в шляпе Асташкина.

– Скажите, пожалуйста! – с усмешкой воскликнул следователь.

– Да, Зайцев, да! Когда пиво стоит двадцать рублей стакан, а достать его можно только преступным путем с помощью следователя по особо важным делам… С людьми начинают происходить чудовищные превращения… Но поскольку эти превращения происходят со всеми, они остаются незамеченными. И мы с тобой тоже представляем двух чудовищ, которые по старой памяти притворяются хорошими ребятами. У нас искажена нравственность, Зайцев! Мы испорчены духовно! Мы злобны и завистливы, мы готовы проклясть человека за банку пива. Ровно минуту назад я произнес, внутренне, конечно, самые жестокие слова, которые только нашлись, по адресу спекулянта голландским пивом. Разве нормальный человек сможет проклясть незнакомого ему парня из-за этого вонючего пива? А разве ты, служитель Закона, должен был выпрашивать эту баночку взамен на хорошую камеру или благожелательный протокол задержания?

– Да ладно тебе, – Зайцев покраснел, что бывало с ним чрезвычайно редко. Не потому, что разучился краснеть, а потому что он не совершал поступков, которые вынуждали бы его краснеть.

– Пиво – ладно! Но есть на свете Канарские острова, брауншвейгские колбасы, египетские трусики, наши советские красавицы… Нет, я не хочу немедленно получить все это, нет во мне такого уж иссушающего желания… Но сознание полной и окончательной недоступности всего этого производит во мне необратимые изменения. И самое страшное – я теряю интерес к самому себе.

– Извини, но у меня интерес к убийце.

– О нем я и говорю… Ты слушай, старик, слушай… Где еще ты услышишь столь мудрые и печальные откровения… В каких своих провонявших хлоркой камерах и коридорах, в каких провонявших тройным одеколоном начальственных кабинетах, в каких провонявших потом очередях… Когда я знаю, что у меня никогда не будет жилья, кроме вот этой кельи на девятом этаже, когда я наверняка знаю, что у меня никогда не будет куска жареного мяса на завтрак, не говоря уже о клубнике со сливками, и похоронят меня вот в этих стоптанных туфлях… Я еще при жизни теряю интерес к самому себе и к тому, что со мной происходит. Мне безразличен галстук, который подвернулся утром, и я, не глядя, затягиваю его на своей шее, на небритой шее, Зайцев! Это мне тоже безразлично… Если на моих вышеупомянутых туфлях висят комья грязи, мне в голову не приходит почистить их… Зачем? – спрашиваю я себя. Все равно опять запылятся. Впрочем, вру! Об этом я себя даже не спрашиваю.

– Ксенофонтов, мне очень нравится то, что ты говоришь. Но прошу – чуть покороче.

– Хорошо. Но не только я теряю к себе интерес, это происходит со всеми. Прости меня, Зайцев, но у тебя сзади на носке дыра. И ее очень хорошо видно, когда при ходьбе поднимается штанина. Или когда ты сидишь, как сейчас…

– Не может быть! – вскричал Зайцев, заливаясь краской.

Дыра, Зайцев, – грустно повторил Ксенофонтов. – И ты знаешь о ней. Иначе не покраснел бы до помидорного цвета. Может быть, ты подзабыл, но помидор – это овощ такой, раньше он иногда встречался на наших столах… Ты надеялся, что ее не будет видно, но не учел, что дыры имеют обыкновение увеличиваться. Только не вздумай разуваться! Не хватало, чтобы я еще нюхал твои дырявые носки. Так вот, охотники… Они тоже потеряли к себе интерес, а если и держались, то охотой. Да и та сводилась к обыкновенной пьянке. Но! Кроме Асташкина.

– Это почему же?

– А потому что у него шляпа с пером. Вот ты почему не носишь шляпу с пером? Ведь ты купил себе такую шляпу? Купил. Но перышко отодрал еще в магазине. Ты боишься выглядеть вызывающе, Зайцев. Тебя тянет к серости и неприметности. Допустим, это профессиональное. Простим. А Асташкин не боялся вызова. У него шляпа с пером и бельгийское ружье. И он занимался теннисом. А до этого ходил в бассейн.

– Конечно! Директору гастронома можно!

– Стыдись, старик! Ты говоришь, как склочник в колбасной очереди. Шляпу с пером может носить каждый. И каждый, если уж очень захочет, может заняться теннисом. Или бегом. Или моржовыми купаниями. Ты купаешься зимой в проруби? Не купаешься. Почему? Слабо тебе. И перо, прекрасное рыжее перышко ты на моих глазах оторвал от шляпы и бросил в корзину для мусора прямо возле кассы, где оплатил свою покупку. А вот Асташкин не потерял к себе интереса. Он следил за собой, и это было заметно. Особенно женщинам. Особенно красивым женщинам.

– Ну ты даешь! Почему именно красивым?

– А потому, что красивые женщины знают, что могут в этой жизни претендовать на нечто большее, чем все остальные. И они претендуют. Даже когда сами об этом не догадываются. Претендуют самим фактом своего существования. Идем дальше. Рано или поздно в компании охотников должна была возникнуть тема любви.

– Или блуда, – добавил Зайцев.

– Фу, какой ты пошляк! Это работа на тебя влияет… Как это грустно! Знаешь, Зайцев, то, что участники события называют любовью, всевозможные соглядатаи называют блудом. Спасение одно – быть участником, а не соглядатаем. Надо быть гуманнее, Зайцев! Если ты в своей криминальной жизни многого лишен, не спеши осуждать и присоединяться к старухам у подъездов… Не надо. Продолжим. Возникает любовь, блуд, похоть… Как вы там еще в Уголовном кодексе выражаетесь?

– Сожительство.

– Во! Сожительством еще назови! Из мужчин кандидат один – Асташкин. Остальные сдались. Растолстели, обрюзгли, разленились… Я имею в виду не только внешне, но и внутренне. Потеряли к себе интерес. Сдались. Что у них? Варенье, соленье, дача, диван… Из женщин должна была попасть в эту историю самая красивая. Или самая отчаянная. Пусть будет даже самая испорченная – это чтобы и тебе было понятно. Установив, что убийца – Васысь, я решил проверить себя и сходил к нему домой.

– Ты что, издеваешься? – возмутился Зайцев. – Как это понимать – установил?

– Ну… Вычислил. Ты не догадался? А я думал, что ты догадался. Тогда же, во время очной ставки, все стало ясно.

– Хорошо! Я – дурак темный и заскорузлый! Пусть так… Но тебе придется объяснить!

Ксенофонтов взял пустой стакан и, запрокинув голову, долго и терпеливо ждал, пока одинокая капля пива, медленно скользящая по внутренней стороне стакана, сорвется ему на язык. И некоторое время как бы разжевывал ее, впитывая хмель и запах.

– Ничего пиво, – сказал он наконец. – Ничего… Если нет «Жигулевского», сойдет и это… Ты должен знать, Зайцев, что, когда в компании возникает тема любви, это тут же становится известно всем. Такие вещи узнаются из колебания воздуха, запаха дождя, шелеста листвы… И так далее… Кроме того, нужно принять в расчет, что убийца – это не опытный преступник, это несчастный, доведенный до безрассудства человек, который не нашел другого способа решить свои проблемы, защитить свое достоинство, как картечью.

– То есть ревность?

– Скорее отчаяние. Он раскрылся тут же, весь, прости меня, с потрохами, при первых же моих вопросах. Да, вопросы были коварны и неотразимы, – не смог удержаться Ксенофонтов от хвастовства. – Хотя, как я заметил, некоторые очень уж стеснялись моей тупости во время очной ставки.

– Ладно, ладно, – перебил его Зайцев. – Замнем. Поехали дальше.

– Я спрашиваю – кто сколько убил уток? Оказывается, Васысь меньше всех. До уток ли ему было тогда… Это так понятно. Он просидел несколько часов на своей надувной шине, мечтая только об одном – напиться. Я спрашиваю – кто сколько водки принес? Васысь больше всех. По ходу мелькали и другие конкуренты, но Васысь в крайностях присутствовал постоянно. Спрашиваю – как ехали, кто с кем сидел? Васысь – в конце автобуса, в полном одиночестве. Все сразу поняли, кто убил, за что… И сразу от него отшатнулись. Подозреваю, что на обратном пути, прямо в автобусе, они ему выдали на полную катушку. Но указывать на него не стали. Пока. Еще когда они только ехали на охоту, Васысь уже чувствовал себя отторгнутым, сидел один. Готовился. Или колебался. Он уже не мог общаться со всеми так легко и непосредственно.

– Ну, это все предположения… – неуверенно протянул Зайцев.

– А ты помнишь, как они расселись в твоем кабинете? Я не зря предупредил тебя, чтобы стульев было побольше, с запасом. Чтобы у каждого был выбор, где сесть… Васысь опять сидел один. Рядом с ним никто не сел. Он уже отверженный. Он – убийца. Пока они хранят ему верность, но если ты немного потаскаешь их на допросы, на очные ставки, проведешь обыски… Это им быстро надоест, и они сами назовут тебе убийцу. И представят доказательства.

– А у тебя их нет?

– Я же предупредил! Убийцу назову, а что касается остального… Работай сам. Сегодня, пока ты кругами ходил вокруг моего дома, ходил-ходил, не отрицай, я в это время был в гостях у Васыся. Его самого дома не застал, но с женой познакомился. Все переживания, все события последних дней у нее на лице написаны. В самом деле, муж – убийца, любовник мертв… Видел их сынишку… Хороший парень, шустрый, симпатичный. Рыжий. С веснушками. Ушки чуть в стороны торчат, но это его даже красит. Понимаешь, Зайцев, слишком большое сходство.

– С кем? – вскричал Зайцев, ничего не понимая.

– Ну как… С Асташкиным. Он даже фразу произнес… «Папа говорит, что я похож на отца». Усек? Папа говорит, что сын похож не на него, а на отца… То есть в доме это больная тема. Парнишка еще ничего не понимает, а между родителями… пропасть. С каждым годом сходство становилось очевиднее… Для всех, Зайцев, для всей компании. И бедный Васысь не выдержал. Подозреваю, что связь его жены и Асташкина продолжалась. И, убедившись в этом, он, как говорится, впал в неистовство. Он же слабак, этот Васысь… Фотограф, что с него взять? Зашибает живую копейку, среди охотников – самый никчемный. Потому-то Асташкин и решался ездить с ним, он не чувствовал в нем опасности.

– В тихом болоте черти водятся, – заметил Зайцев.

Возможно. Охотничьи компании стали у нас чем-то вроде клубов деловых людей – ты же сам говорил. Чтобы выжить, люди сшибаются в стаи, в банды, если ты позволишь мне так выразиться. Васыся они должны были отшить. Но не отшили… Мне кажется, из-за жены. Больно жена красивая, украшение любого праздника.

– Надо будет послать ей повестку.

– Дельная мысль, – одобрил Ксенофонтов. – Обязательно пошли. Но, знаешь, я думаю, он сам придет с повинной. Сегодня напьется, завтра… Потом придет. А стоит тебе кого-нибудь из охотников задержать для эксперимента… Остальные тут же назовут убийцу. Не повезло Васысю… Уж сильно парнишка на отца похож… Слишком большое сходство. Вот смотри. – И Ксенофонтов положил перед Зайцевым снимок.

– Где взял?

– Украл. Когда мать вышла дверь открывать, я и смахнул с полки.

– Да, – вздохнул Зайцев. – Действительно… И ушки в стороны, как у отца… Что же они так неосторожно, – он опять вздохнул, медленно открыл свой портфель и вынул из него запотевшую баночку голландского пива.

– Старик! – взревел Ксенофонтов восторженно. – Да ты гений!

– Немного есть, – скромно согласился Зайцев, вскрывая банку, над которой поднялось легкое пивное облачко.

УБИТЬ ДЕРЕВО

Остановив самосвал у самой калитки, Женька наскоро осмотрел кабину – не забыл ли чего? И, ссутулившись, заранее сморщившись от дождя, который сейчас окатит его, спрыгнул на дорогу. Потом с силой захлопнул дверцу, для верности подергал ручку и побежал к террасе, освещенной слабой лампочкой. Но едва оказался под навесом, увидел, что следом за ним по кирпичной дорожке, влажно мерцавшей среди деревьев, бежит еще кто-то, неуклюже стряхивая на себя потоки воды с деревьев. Женька присмотрелся и узнал Деева, соседа, занимавшего вторую половину дома, когда-то неплохого, добротного дома. Когда Деев поднялся по ступенькам, Женька увидел, что лицо у старика мокрое и какое-то растерянное.

– Привет, батя! – Женька пожал влажную холодную ладонь Деева. – Ты чего это по ночам шастаешь, людей пугаешь?

– Вот. Смотри. – Деев протянул размокший клочок бумаги.

– Что это?

А то! То самое! Ордер! Новая квартира мне светит, понял? И тебе тоже. А это, – Деев постучал кулаком по бревенчатой стене, – на дрова. Понял?

– Чего ж, все как есть понял! – ответил Женька, не скрывая радости. – Состоялось, значит, все-таки… Долго они тянули. Я уж подумал было, что все заглохло. Скоро новоселье праздновать будем, а, батя?

– Попразднуем. – Деев взял ордер, сложил его, сунул в карман. – Попразднуем, – повторил он, невидяще глядя куда-то в шуршащую дождем темноту сада.

– А ты вроде и не рад? – спросил Женька. – Как же это? Сколько было разговоров, а тут на тебе! Не-ет! Что-то, батя, ты не туда подался, ей-богу! Ведь ты, можно сказать, мечтал эту квартиру получить, и вот мечта твоя сбывается, а? Мечта, она ведь такая, не у каждого…

– Да ладно тебе! Мечтают вон девицы замуж выйти! – Деева, видно, раздражало само – слово «мечта».

– Ну ты даешь, батя! Воду не таскать, печку не топить, крышу не латать! Тепло, сухо, чего тебе еще?!

– Так-то оно так, – вздохнул Деев и присел на ступеньку. – Так-то оно так…

– А что не так?

– Нету радости, понял? Думал, радость будет, а ее нету.

– Это, батя, потому, что большая удача на тебя свалилась. Такая, что и зашибить может. Вот она тебя и ахнула… Как мешком из-за угла.

– Думаешь, в этом дело?

– А чего тут думать? Посмотри на себя – ты весь какой-то ахнутый. Может, тебе выпить надо, а? У меня есть кой-чего… А?

Не ответив, Деев медленно, тяжело спустился по ступенькам и напрямик через малинник, не прячась от дождя, пошел к своему крыльцу.

Утром, приникнув к окну, чтобы посмотреть на погоду, Женька увидел в саду Деева. В резиновых сапогах, серой фуфайке, ушанке с проплешинами, он был почти незаметен среди оголенных деревьев, с которых еще падали редкие капли ночного дождя.

И лопата в руках у Деева с налипшими комьями мокрой земли тоже была какого-то серого цвета.

– А, сосед! – приветствовал его Деев, едва тот появился на крыльце. – Долго спишь.

– Суббота… – Женька медленно сошел по ступенькам, сунул в рот тощую мятую сигаретку.

– А я побывал сегодня там, полюбопытствовал… Возле нашего дома… Тут недалеко, оказывается, километра три будет.

– Блочный? – спросил Женька.

– Не, кирпичный. Серый, правда, кирпич, холодный. Кто его знает, может, он и неплохой, но только мне серый не нравится. Будто отсырел и никак просохнуть не может. Или ничего, а?

– Люди живут, и мы жить будем. Авось. А что это ты затеял? – Женька кивнул на канаву, вырытую вокруг дерева. – Никак орошение?

– Как же, орошение. – Деев усмехнулся, помолчал, отступил на шаг, чтоб Женька мог оценить его работу, чтоб виднее было сделанное. – Выкапываю. Пересаживать буду. У меня ить первый этаж, вот под окном рябины и посажу. Весна придет, а я как в старом доме живу. Каково?

Деев задорно подбоченился, но Женька видел, что старик, робея, ждет одобрения, боится, как бы не посмеялись над ним.

– А что, это ты в самую точку, – великодушно одобрил Женька. – Надо будет и себе присмотреть парочку деревьев, как думаешь?

– Во-во! – обрадовался старик. Он снял шапку, пригладил седые спутанные волосы и снова нахлобучил ее на голову. Одно ухо у шапки было надорвано, болталось, козырек нависал на глаза, и синие глаза Деева светились откуда-то из глубины, из остатков кроличьего меха. – Своим говорю: переселитесь, пообнежитесь в тепле, а там, глядишь, эта вот избенка сниться начнет. И запах, говорю, приснится, и стены шершавые, и полы щелястые… Проснетесь, говорю, со слезами на глазах… Смеются. Понял? Не верют. К газовым поддувалам рвутся. Краники блестящие повертеть не терпится. По унитазу сохнут. Подумать только – унитаз! Показывали кино по телевизору, и надо же, унитаз на экране мелькнул. Оглядываюсь на дочку, а у нее глаза горят и румянец. Во как! Розовый, говорит, хочу. Белый – он холодит. Понял?

– Ну что ж, – рассудительно заметил Женька. – К культуре девка тянется.

– Хороша культура! – Деев по-кошачьи фыркнул, но глаза его оставались серьезными, даже печальными. – Что получается – забывать начинаем, для чего какой предмет сделан. – Деев оперся грудью о рукоять лопаты и смотрел, смотрел куда-то в переплетения серых, синеватых, сиреневых ветвей, в редкие белесые листья, оставшиеся на деревьях. – Нет, мил-человек, культура – это когда жилье свое ценишь, людей уважаешь, которые стоят того, когда сам уважение людей оправдываешь… А книжки в шкафу, штаны в облипочку, розовый горшок – это так, блажь одна… Больно просто все это, больно легко стало культурным заделаться… А раз легко, то и желающих толпы. Все так к этой культуре бросились… того и гляди затопчут.

Женька рассмеялся, но спорить не стал.

– Своим-то говорю… Вы, говорю, в той квартире и погоды не увидите. Вода горячая, вода холодная, тепло, сухо, мухи не кусают… А тут вся жизнь на погоде… Вот листья упали – так они же нам на плечи упали, под ноги… Снег выпал – мы его с крыши сметаем, с крылечка веничком сметаем, лопатой дорожку к сараю разгребаем, а? То-то и оно! Холода настали, а мы дровишки колем, на руки дуем, пар изо рта, полешки звенят, смолой пахнут, лесом! В дом их внесешь, бросишь у печки, а они сразу потускнеют, влагой возьмутся, запотеют… И запах от них! – Деев закрыл глаза и покачал головой. – А весна! Ветки в окно стучатся, на них цветы яблоневые, насекомые разные в саду гудят, из-под каждого комочка жизнь прет! Подумать только – жизнь прет! А осенью выйдешь, а? На листьях, на траве изморозь по утрам. На антоновке иней, слабый такой, прозрачный иней, дохнешь на яблоко, а оно тут же капельками мелкими пойдет. Укусишь яблоко, с хрустом отломится бочок, и зубы ломит. А внутри, в антоновке, прожилки медовые…

– Хватит, батя! – Женька замахал руками. – Нет сил слушать!

– Говорю своим, надо, дескать, дерева под окнами на новом месте посадить. Опять смеются. Понял? Счастливые. Дерева им уже не дюже… Им асфальт подавай, чтоб каблучками постучать, душа у них тает от этого перестука.

К ним, осторожно ступая по листьям, шел пес. У него была странная кличка – Кандибобер. Может быть, когда-то, лет десять-пятнадцать назад, его и не зря так назвали, но теперь эта кличка вызывала лишь улыбку. Передвигался Кандибобер неуверенно, и зубов у него было гораздо меньше положенного.

Подойдя к Дееву, Кандибобер ткнулся мордой в колени, качнул хвостом, не в силах, видимо, поднять его, свернуть, как бывало, в радостное, солнечное кольцо на спине, и тут же, подогнув ноги, неловко рухнул на сырые листья. Деев наклонился, потрепал собаку за ухо, легонько пошлепал по щекам. Кандибобер положил морду на передние лапы и успокоенно прикрыл глаза. Дескать, мне бы только рядом побыть…

– С ним как? – Женька кивнул на собаку.

– С собой заберу.

– А они? – Женька показал на окна.

– Пусть как хотят, а пес пойдет со мной, – резковато ответил Деев.

Видно, в доме уже обсуждали, как быть с собакой, и Кандибобер, понимая, что речь идет о нем, шевельнул хвостом по листьям, улыбнулся, не открывая глаз, что-то проворчал про себя.

– Ты это… присмотри деревцо. Пока по дорогам мотаться будешь, я тут не торопясь и вырою. Главное, чтоб побольше корней захватить, обрыть со всех сторон канавой, корни обшить досками и вместе с землей на новое место. Оно и не услышит. Проснется весной – как после наркоза. Глядь, а вокруг новые места, дома, машины по дорогам, то-то удивится!

– Да ладно, сам вырою. Не сегодня же переселяться… Как там вокруг дома-то? Жить можно?

– Что вокруг – пустырь. Земля перерыта, глина, лужи, ямы, плиты брошенные, трубы… Бульдозером их в землю повдавливали, чтоб назад со стройки не увозить. Ну что, искорежить искорежили, но так и не зарыли. Что там еще?.. Батареи проломленные – как их можно проломить? Вот скажи мне, как можно чугунную батарею парового отопления испортить? Не иначе как с умыслом, кувалдой. Унитазы побитые, двери размокшие, а уж кирпича – как после бомбежки. Не пойму я этого, никак не пойму! – В глубоких синих глазах Деева застыли боль и недоумение.

Что тут понимать! – Женька со злой безнадежностью махнул рукой. – Кой-как слепили – и на другой объект. Время спишет. Такие строители!

– Не-е-ет! – Деев покачал головой. – Дело не в том, что, дескать, строители плохие попались. А если бы другие были, все иначе у них вышло бы? Нет. Все как-то одно к одному идет – вот беда. Дорогу за лесом строили, помнишь? Пройдись по кустам вдоль шоссейки – сколько там куч бетона, асфальта, щебня! Мало того, что материал загубили! И хоть бы хны!

Во как… Но ты не переживай, внутри там, в нашем доме, все чисто. Полы крашеные, обои зелененькие, в клеточку. Шкафы встроенные, так что и мебели особо не нужно. Но встроены неважно – я уж там в окна позаглядывал. Дверцы кривые, прибиты косо, переделывать придется.

– Переделаем, – хмуро ответил Женька. – Лишь бы на голову не капало.

– Это как получится. Воду пока не подключили и, слыхал я, будто еще месяца два не будут подключать, не подтянули трассу, да и слесарей у них не хватает. Но ты того, ордер-то получай, а то знаешь как бывает: придешь, а тебе говорят – кончились ордера. Во как! Хоть криком кричи, а их нету, кончились. И все тут! Смотри, сосед, не хлопай ушами-то, побереги уши, сгодятся!

Переезжали в новый дом постепенно, мало-помалу привыкли к нему, прощаясь со стенами, запахами деревянной избы. И ночевали через раз – то в низковатой гулкой квартире, то на старом месте. Каждый день что-то уносили с собой, оставляя безнадежный хлам, который ну никак не сгодится в новом жилье: топоры, лопаты, угольные ведра, утюги, самовары, которыми пользовались последний раз в войну. Назвать переселение веселым было нельзя – каждый угол, каждая доска в доме, дерево в саду, тропинка к калитке так обросли воспоминаниями, что попросту невозможно было проститься с садом легко, спокойно, без боли. В конце концов, оставляли не только старые стены – оставляли собственные годы.

Деев часами бесцельно бродил по дому, шаги его отдавались эхом в пустых комнатах. Он подходил к одному окну, к другому, смотрел в прозрачный сад, поднимал с пола какую-нибудь ненужную теперь вещь, повертев ее перед глазами, ронял на пол и шел дальше. За ним неслышно брел Кандибобер, покачивая хвостом и время от времени вздыхая, будто хотел этим выразить свое сочувствие, понимание…

Были минуты, когда дом казался Дееву чуть ли не живым существом, притихшим, чутко прислушивавшимся к каждому слову людей, к каждому их шагу, словно он пытался узнать, что же его ждет? «Да, брат, – бормотал Деев, – тут уж ничего не попишешь, ничего от тебя уж не зависит…» Он стал замечать, что дом вроде стал суше, теплее – может, показалось? Нет, крыша уже не протекала, осенние дожди не заливали подоконников – отчего бы это? И двери будто плотнее стали закрываться, тяга в печке улучшилась, теперь огонь за чугунной дверцей прямо гудел, вырываясь через черные запутанные ходы в низкое отсыревшее небо. Приложив руку к стене, Деев озадаченно наклонял голову – надо же, греет! И доски пола, которые еще совсем недавно прыгали и прогибались на одряхлевших балках, теперь лежали плотно, будто сцепившись друг с дружкой в отчаянной надежде остановить людей, задержать их если не навсегда, то хотя бы на зиму, еще на одну зиму, а уж весной-то, летом у людей не хватит сил уйти отсюда. Не смогут, не смогут, не смогут. Не уйдут.

Конечно, все эти перемены можно было при желании объяснить иначе, проще. Доски уплотнились, потому что отсырели после осенних дождей, тяга в печке улучшилась, потому что похолодало, исчезла давящая сырость, да и хороший уголь перестали жалеть, к чему он теперь, уголь-то?

Но Деев не торопился ударяться в эту занудливую трезвость – печаль старого дома была так созвучна его собственной. Он помнил, как строили этот дом, как он, еще мальчишкой, слизывал смолу с сочившихся бревен, как пахло этой смолой, свежими стружками, и все в доме было светлым, праздничным: стены, пол, потолок, подоконники. Потом все потускнело, будто повзрослело. Как-то Деев решил маленько подровнять выступающее бревно и совсем немного стесал, два раза топором ударил, но из стесанного места брызнул почти забытый им золотистый цвет. Внутри дерево оказалось таким же светлым и радостным, каким оно осталось в памяти, каким было пятьдесят лет назад, когда он бегал здесь по шуршащим стружкам и жевал необыкновенной вкусноты горькую сосновую смолу. От зачищенного места пахнуло сосной и детством. «Адом-то молодой, – подумал Деев. И еще подумал: – Как и все мы, если пообтесать маленько, шкуру нам подновить, физиономию разгладить… И сейчас бы в чужой сад за сиренью полез. А что, – хмыкнул Деев шало, – ей-богу, полез бы!»

Он подошел к умывальнику и уставился на себя в маленькое тусклое зеркальце. Но, кроме напряженно смотрящего на него немигающего стариковского глаза, ничего не увидел. Чуть отклонившись в сторону, он совсем огорчился: в зеркальце замелькали его небритый подбородок, красноватый нос, вскинутые белесые брови…

– Да, – протянул Деев вслух, – многовато стесывать придется.

Когда уже шло переселение, Деев стал замечать, что вокруг дома все чаще появляются странные тени. Они торопились скрыться, нырнуть в темноту, едва замечали, что на них обратили внимание. Выглянув иногда из окна, из двери сарая, обернувшись от собачьей будки, Деев видел в сумерках сгустки темноты у забора, под яблоней, на углу. Но стоило хлопнуть дверью, кашлянуть погромче, позвать Кандибобера, тени тут же исчезали. Ранним утром или уже вечером они проникали во двор сквозь щели в заборе, а которые посмелее, бесшумно входили в калитку, опасливо приближались к самому дому и, пройдя вдоль стены, пригнувшись, чтобы их не заметили из окон, исчезали, уходили тем же путем. Иногда, собравшись по двое, трое, они подолгу стояли в кустах, переговариваясь друг с другом. Но сколько ни прислушивался Деев, ничего, кроме шелеста листьев, разобрать не мог. Замечал тени и Кандибобер, но стоило ему залаять, как они тут же растворялись в осенней дымке. Деев злился, ворчал недовольно, случалось, нарочно стучал чем попало, без надобности звал Женьку, разговаривал с ним во весь голос, стараясь этим распугать ненавистные привидения.

– Ты чего бурчишь, батя? – не выдержал как-то Женька.

– Ходют, ходют, дождаться никак не могут. Жив я еще, жив! И дом, и сарай стоят как стояли. Видно же, что люди живут здесь – свет горит, занавески на окнах, собака лает… И нечего тут шастать, нечего хоронить меня раньше времени!

– Да о ком ты, батя?!

– А вон, – Деев неопределенно махнул рукой в сторону сада. – Дровишки им нужны. Уж из-под тебя готовы доски рвать! Ну, народ, спасу нет!

– Вон ты о чем! А я уж подумал грешным делом – заговаривается сосед… А эти… Они правильно делают. Не всех ведь сносят, зима идет, холодно зимой-то…

Да что я, против?! Я не против! Ломай, круши, поджигай! Чего хочешь вытворяй. Но дай сначала мне по-людски уйти. Ить не унесу я дом с собой-то! Оставлю. Негде мне его в квартире разместить. Вчера смотрю из окна, а они уж кусты смородины роют! Не жалко смородины, даже хорошо, что выроют, не пропадет смородина, мне на душе спокойно от этого… Но дай уехать спокойно!

– Да, батя, – вздохнул Женька, – тяжело, я смотрю, тебе уезжать, ох тяжело!

– А тебе? Тебе легко?

– Как сказать… – Женька обвел взглядом двор, дом, ковырнул ногой землю, помолчал. – А знаешь – легко. Надоело. Люди в гости ходят, в отпуск ездят, просто в окно глядят, а ты мордуйся возле этого дома с утра до ночи. Там течет, там сифонит, там, не успеешь оглянуться, уж зима катит в глаза… Нет, батя, я рад. Да и твои, я смотрю, ожили, голоса веселые.

– Веселые голоса, – подтвердил Деев. – Веселей не бывает. Они уж чемоданы сложили, узлы связали, перетаскивать потихоньку начали, я сходил все банки, бутылки сдал… Дело за тобой, а, Жень? Перевезешь? Там два шкафа, кровати…

– Перевезу. Дело простое. А с деревьями как же?

– Опять на тебя надежда. – Деев осторожно посмотрел на Женьку. – Ты не беспокойся, я после твою машину вымету, все честь по чести… А?

– Не выйдет.

– Что так? А, Жень?

– Не поднимем мы с тобой эти кубы земляные, надорвемся.

– Авось! Люди добрые помогут.

– Ну ты, батя, даешь! Оно тебе надо? Двадцатилетние деревья с собой таскать… Обалдеть можно. А как же с домовым? С собой берешь или оставляешь?

– Как сам решит, – серьезно ответил Деев. Женька весело глянул на старика, хотел спросить что-то потешное, озорное, но сдержался.

Жена Деева, Вера, была женщиной деловой, энергичной и словно бы вечно озабоченной важными делами, которые непременно нужно закончить сию минуту. По опустевшим комнатам она ходила гулко и быстро, эхо металось за ее спиной, множась и дробясь; нерасторопный Деев лишь в последний момент успевал шарахнуться в сторону, чтобы пропустить жену с узлом, с мешком, набитым старой обувью, торопящейся в другую комнату, где, конечно же, ее ждут не дождутся.

– Посторонись! – весело кричала дочь, видя растерянность отца. – Посторонись! – и хохотала, припадая к стенам.

– Ты это… – начинал говорить Деев, но заканчивать уже не было надобности, поскольку Вера, только что стоявшая у раскрытого шкафа, уже звенела тарелками на кухне.

– Дорогу, папаня! – кричала Наташка, и он послушно прижимался спиной к стене, чувствуя лопатками, затылком, ладонями крутые сглаженные бревна.

– А ну-ка хватит кукситься! – сказала Вера. – Затяни вот этот узел! Так… молодец. А теперь отойди.

– Ты это… Вера…

– Ну? – резко, на ходу обернулась жена. – Чего тебе?

– Надо бы посидеть… Напоследок… Положено…

– Насидишься! – Сдернув со стола клеенку, она с глумом свернула ее в рулон. – Наташка! Держи!

– Куда ты, маманя? Она же изрезанная вдоль и поперек! От старости ломается.

– Там разберемся! А ты чего маешься? – Вера повернулась к Дееву. – Давай, давай, шевелись! Не стой на месте! Мы еще одну ходку успеем сделать. На завтра пустяки останутся.

– Так я это… с Женькой договорился… Он завтра все и перевезет с утра.

– Как же, перевезет! Он еще свое не перевозил!

– Сказано – перевезет, – упрямо повторил Деев.

– Ну ладно, посмотрим.

Двери были распахнуты, с окон сдернуты шторы и занавески, подстилочки и дорожки, которые прикрывали щели в полу, выщербленные доски, круглые мышиные дыры, лежали теперь свернутые в плотные колбаски, и дом сразу стал холодным и чужим. Квадраты окон пугающе выделялись черными провалами в неизвестность.

Войдя из полутемного коридора в кухню, Деев опешил. Среди разгрома, среди тряпья, мусора, битой посуды, которую хранили годами в надежде когда-нибудь склеить под настроение, среди дырявых кастрюль и проржавевших ведер возвышался ободранный, щелястый стол, а на нем одиноко и значительно стояла зеленоватая с лиловой нашлепкой бутылка водки. Над ней на длинном мохнатом шнуре раскачивалась пыльная лампочка.

– Чего стоишь? – раздался из коридора веселый голос Веры. – Беги за соседями. Прощальную пить будем. Ты не против?

– Кто, я? Это ты у меня спрашиваешь?

– Нет, у Кандибобера! – рассмеялась Наташка. Она была в отца краснолицая, а в мать – крепко сколоченная, громкоголосая и тоже вечно озабоченная каким-то неотложным делом.

Женька пришел со своей женой, Настей, женщиной крупной и молчаливой. Впрочем, рядом с Женькой все женщины казались крупными и молчаливыми. Не говоря ни слова, Настя развернула газетный сверток и положила на стол нарезанную вареную колбасу, несколько луковиц, хлеб.

– На новом месте чего получше найдем, – как бы извиняясь, сказала она.

Пили из оставшейся в доме посуды – фарфоровых чашек с отбитыми ручками, из рюмки с отколотой ножкой.

– Ну, – Деев поднял белую чашку с голубым цветочком на боку, – спасибо этому дому… Прожили мы здесь немало, спасал он нас и от стужи, и от жары…

– Будем живы! – крикнул Женька.

– Постараемся! – подхватила Наташка, стрельнув глазами на тщедушного соседа.

Женщины чокнулись и молча выпили. И тут же, едва успев закусить, сорвались с места и снова взялись перетаскивать узлы, впихивать в них что-то, вытаскивать. За стеной послышался ставший уже привычным глухой грохот – Настя с новыми силами готовилась к завтрашнему переезду.

Деев налил еще, Женька поднял рюмку с отколотой ножкой, чуть капнул из нее в чашку Дееву, вроде и немного отлил, а все на душе спокойнее – дескать, мало пью, если и прихватит брюхо, то не по моей вине.

– Что-то, я смотрю, поправилась твоя Настя перед новосельем? – спросил Деев, пряча глаза.

– Ничего! – беззаботно ответил Женька. – Скоро опять похудеет.

– Никак прибавление?

– А то как же! Нам ведь двухкомнатную на троих дали.

– Как на троих? Вас же двое!

– А я им справку под нос! Так, мол, и так, скоро нас будет трое. Справки при распределении тоже учитываются. Так что дитенок не обязательно должен быть в наличии.

– Шустер, однако… Шустер.

А куда деваться, батя! – Опьянев, Женька присмирел, заговорил тише. – Я ведь в жизни больше квартиру не получу, – сказал он, припав неловко грудью к столу. – И не будет у меня другого случая ее получить, обзавестись, построить… Так что, батя, считай, крепко мне повезло. Ничего я не сделал ни против закона, ни против совести своей. Положено беременную бабу за двоих считать? Положено. И спасибо. А то дите родится – куда мы его?

– Ну что ж, сделал и сделал. – Деев обвел глазами темные, прокопченные стены кухни, погладил край стола, осторожно перевел дух, чтоб Женька не подумал, не дай бог, что он вздыхает. – А я вот мальцом был, все хотел взрослым побыстрее стать. Думал, стану взрослым, вот тогда и жизнь у меня начнется. Стал… Ну и что?.. Радости мне прибавилось? Нет. Похоже, всю радость, что мне отпущена была, я еще тогда спустил, в детстве. Потом лет двадцать отработал, в охотку отработал, не жаловался, но… О пенсии стал помышлять. Выйду, думал, на пенсию и уж тогда заживу в свое удовольствие. Вышел. Полное счастье, да? Дальше некуда, да? Ан нет. Теперь вот новая квартира… Понимаешь… – Деев перешел на шепот, опасливо оглянулся. – Понимаешь, такое в душе у меня состояние, будто я все дальше и дальше… Понял? И не могу остановиться, и вернуться не могу.

– От чего дальше? – тоже шепотом спросил Женька, поняв, что речь идет о чем-то важном для Деева.

Вроде от самого себя все дальше. Вот когда мальцом был – это я, самый что ни на есть Васька Деев. А потом подрос, женился… и от себя как-то чуть отошел. Будто я все тот же, и люди меня узнают, и по фоткам вроде я, а вот чего-то важного, что и делает-то меня Васькой Деевым, нет. Понял? Ушло. Выкипело. Потом другие события, то-се… А я дальше от себя, дальше… Ужас! – прошептал Деев, пристально глядя на Женьку синими глазами. – И я, что хуже всего, не могу остановиться. Как с горы. Вот скажи – ты меня знаешь?

– Ну?

– Во. И жена знает. И соседи, и по работе… А ведь я того…

– Что… того?

– Я не такой. Я другой.

– Хуже? Лучше? – попытался пошутить Женька.

– Не знаю. Чую только – не такой. А какой – и сам не знаю. Вот когда один остаюсь, вроде возвращение происходит, приближаюсь я к тому мальчонке, будто согласие у меня с ним наступает. А как на людях оказываюсь, и говорю не то, и думаю не то…

– Может, возраст?

– Может, возраст, – согласился Деев. – Хочешь, признаюсь?

– Ну? – хрипловато спросил Женька.

– Лежу иногда, закрою глаза, прислушаюсь… Вроде до сих пор ходит по дому тот оборванец Васька Деев. Вижу, в чем он, что у него на ногах, в какой рубашке, вихры его нечесаные вижу, даже знаю, что он ел утром… То на чердак заберется, то на кухне крышкой звякает – проголодался, надо понимать. И больше всего знаешь чего боюсь? Что он войдет в ту комнату, где я лежу.

– И что же, заходил?

– Ни разу. Все мимо, мимо по коридору… А как-то раз остановился у моей двери, вроде зайти хочет, знаю, что и ему хочется на меня посмотреть, любопытно ему, каким он станет. И тоже боязно. Так и не зашел… А ты говоришь, квартира.

– Откажись.

– Легко сказать… Сам старею, Наташка вон… Внуки скоро пойдут. Да и сносят дом-то наш, сносят! – Деев поднялся, провел рукой по стене, понюхал ладонь. – Пахнут бревна-то… Сколько стоят, а пахнут…

– Ну ладно, пока. – Женька поднялся. – До завтра, батя! – Поддернув воротничок пиджака, будто это могло спасти его от холодных капель, он вышел в коридор, сбежал по ступенькам, а пробравшись сквозь мокрые кусты к своей террасе, нетерпеливо потер стенку рукой, понюхал. – Бревно – оно и есть бревно, – проговорил озадаченно. – Дерево, сырость, плесень… А когда-то наш дом, наверно, неплохим сосновым бором был.

Кто бы мог подумать, предсказать, что через много лет – а после этого вечера в самом деле пройдет еще много времени – и у старика Деева, и у его соседа Женьки Антюшева не больно веселый ужин в полутемной, разгромленной переселением избе, зеленоватая бутылка водки, грустная лампочка на длинном мохнатом от пыли шнуре, обнаженные квадраты окон, капли сгустившегося тумана, изредка звонко бьющие по жестяному карнизу, и сами они, зябко ссутулившиеся вокруг стола, пропахшего старой, прилежавшейся клеенкой, – кто бы мог предположить, что все это в малейших деталях останется у них в памяти, вплоть до того, что Женька будет помнить название газеты, в которую была завернута колбаса, – «Новые рубежи». И стоит когда-нибудь в будущем тому же Женьке Антюшеву услышать или прочитать это привычное сочетание слов, он сразу вспомнит темную кухню своего соседа Деева и их пятерых, тогда их еще было пятеро, слегка опьяневших, слегка оробевших от предстоящего переселения в новый дом.

Да, старик Деев, его жена Вера, их дочь Наташка, непривычно молчаливая в тот вечер, и супруги Антюшевы навсегда запомнили даже надрывные вздохи, изредка доносившиеся из-под стола, – предчувствуя что-то, заранее страдал Кандибобер. Запомнили и странную подавленность, будто они, сговорившись, совершали не больно красивый поступок, о котором потом и вспоминать-то будет неловко. И вряд ли они понимали, перед кем их вина, в чем она, да и нужно ли ее понимание! Вина, и все тут. Не перед этими же бревнами, сложенными пятьдесят лет назад в виде дома на двух хозяев…

На следующий день с утра Женька подъехал к дому, резко притормозил, посигналил, вызывая Деева. Вдвоем они с трудом втащили в кузов несколько деревьев, приготовленных к пересадке. После них в саду остались черные уродливые ямы, и Деев, не выдержав, зарыл углубления, а потом еще загреб эти места опавшими листьями.

– Садись, батя, поехали! – крикнул Женька.

– Я того… в кузове. – Поставив ногу на заднее колесо, Деев неловко полез в кузов самосвала, к деревцам.

– Э, нет, батя! Так не пойдет! – запротестовал Женька. – У меня права отберут. Не положено живым людям в кузове. Слезай. Ничего с твоими заморышами не случится.

Тот послушно слез с машины, поднялся в кабину, захлопнул дребезжащую дверцу и замер, глядя прямо перед собой на разъезженную дорогу.

Возле нового пятиэтажного дома, окруженного горами глины и бетонными плитами, машина остановилась. Женька помог Дееву опустить деревца и тут же уехал. У соседнего котлована Деев набрал несколько ведер чернозема, вперемешку с листьями ссыпал его в приготовленные накануне ямы и осторожно опустил в них деревца. Только после этого отковырнул доски, которыми были обшиты корни. Просветы между стенками ям и земляным кубом корневищ Деев плотно забил землей и отправился в соседний лес за дерном, чтобы укрыть землю вокруг посаженных деревьев. Когда все было закончено, он прошел несколько раз вдоль всего дома, привыкая к нему, смиряясь с его видом, множеством окон, подъездов. Изредка, как бы между прочим, он поглядывал на свои деревца, сравнивал их с теми, которые успели посадить другие жильцы. Постепенно в душе его освобождалось место для нового жилья, для этих окон, рябин, уже разбитой машинами асфальтовой дорожки. Пришло ощущение покоя и справедливости – именно так и должно быть, все правильно, он сделал так, как требовали давние таинственные законы, по которым он жил, не сознавая того.

Железная кабина самосвала была явно великовата для Женьки, он чувствовал себя в ней просторно, иногда даже одиноко, как в большой пустой комнате. Боковое стекло он чуть опустил, и холодный осенний воздух гулял по кабине, наполняя ее запахами ночной дороги, мокрого леса, погасшего костра. Изредка на поворотах фары освещали деревья с редкой мертвой листвой, но едва дорога начинала выпрямляться, деревья тут же пропадали, будто отшатывались назад, в лес. Слушая удары капель по крыше кабины, Женька улыбался, чувствуя себя неуязвимым, надежно защищенным от непогоды, случайностей.

В тот вечер Женька приехал раньше обычного, и первым, кого встретил во дворе, был Деев. Тот поджидал его, сидя в своей квартире у окна.

– Сосед! – радостно закричал Деев, будто что-то прорвалось в нем. Он вышел на порог и нетерпеливо махал рукой, поторапливая Женьку. – Подь сюда! Да живее, живее. Господи, хватит тебе копаться! – Деев почти втолкнул его в свою квартиру. За рукав он поволок упирающегося Женьку к окну. – Гляди-ка! Каково? – Деев улыбался блаженно и загадочно.

– А что там? – Женька обернулся, ничего не понимая.

– Ты смотри, смотри! Видишь? Ну, под носом у тебя, под носом! Да куда ты смотришь-то! – В голосе Деева прорывалось нетерпение.

Женька послушно осмотрел подоконник, оконный переплет, попробовал, как работают шпингалеты, хотя уже догадался, что хотел показать ему Деев.

– Дерева! – не выдержав, крикнул старик. – Дерева видишь?!

– А-а! Посадил все-таки… Ну-ну! Ты, батя, даешь… А что, ничего деревья. Надо же, прям с ягодами посадил… Мастак, ничего не скажешь.

– Ты вниз, вниз посмотри. – Деев тыкал сухим узловатым пальцем в стекло. – Видишь? – И, не дожидаясь, пока Женька догадается, в чем дело, сам подсказал: – Дерн!

– Мать моя женщина! – восхитился Женька, и его маленькие глазки засветились неподдельным почтением. – То-то шуму будет, а?

– Какого шуму? – насторожился Деев.

– Ну, это… весной… Листья шуметь будут.

– А! – просиял Деев. – Это точно.

– И гроздья будут в самое окно просовываться, а?

– Будут, запросто дотянутся.

– Только это…

– Что? Что – это?

– Сетку бы на форточку повесить. Сетка нужна. Я тебе достану. У нас в гараже есть.

– На кой?

– Ну, эти… как их… – Женька нарочно поддразнивал старика, видя его нетерпение.

– Ну? Ну?!

– Дрозды. Они же налетят в открытую форточку, подоконник загадят…

– Загадят, – мечтательно улыбнулся Деев. – А и ладно. Пусть. Все запах. Какой-никакой, а живой! А то все известь, линоль… Не запахи, а черт знает что! Ну да ладно… Ты как, больно занят?

– А что? Опять везти что-то?

– Сходили бы к старому дому, а? Проведали бы… А, Жень?

– Чего его проведывать? Уж на дрова, наверно, тащат во все стороны… Полный разгром.

– Это да, – печально согласился Деев. – У меня там, понимаешь, дело… Собака-то осталась, Кандибобер… Там и живет. В одиночестве, можно сказать.

– Ты же собирался с собой взять!

– Привел я его сюда, все честь по чести. – Негромкий сипловатый голос Деева звучал растерянно. – Привел, хотя мои очень возражали. Баба поначалу ни в какую, а дочка вообще… Короче, были против. Ты, говорят, еще туалет во дворе вырой, чтоб уж совсем никакой разницы, чтоб все было, как в той гнилой избе. Ну ладно, говорю, выгоняй. Раз такое дело – выгоняй.

– И выгнала? – ужаснулся Женька.

– Ты слушай. Взяла она его за холку, это Кандибобера, значит, подвела к двери, а я из другой комнаты на все это дело смотрю. Что, ты думаешь, дальше происходит? Молчит пес, понял? Ни слова. Ни тебе скулежа, ни лаю, ничего. И даже не упирается. Не то чтобы с охотой идет, но и не упирается, только глазом косит, на бабу мою смотрит… А та подволокла его к двери и это… в рев. Во как. Села прям на пол и ревет… Так что, проведаем Кандибобера?

– Пойдем, – вздохнул Женька. – Моей еще нет, с работы, видно, не пришла, окна темные… Пошли. И чем все кончилось?

– Слушай. Выхожу в коридор, а они сидят друг напротив дружки и один другому в глаза смотрят. Баба ревет, а он так сидит. Меня увидел, хвостом об пол постучал и глаза потупил, извиняется, надо понимать, что бабу до слез довел. Все, зараза, чует. Он уж нас так изучил, так изучил… Вот несу пожрать. Ему мягкое надо, зубов-то нету… Два клыка, да и те шатаются.

– Значит, выгнали все-таки? – уточнил Женька.

Не, сам ушел. Переночевал и ушел. Прихожу вечером – нет пса. Туда-сюда – нет пса. Спрашиваю у своих – вы Кандибобера обидели? Клянутся и божатся, что не обижали. Попросился, говорят, на улицу и ушел. Хорошо, иду к старому дому. А там уж крыши нет, шифер весь растащили, рамы повынуты, да и от стен немного осталось… Дерева тоже какие повырублены, какие попорчены, какие вырыты… – Деев помолчал. – Ну ладно, прихожу, а посеред сада печка стоит, чуть дальше – крыльцо. Два столбика по бокам, а на ступеньках Кандибобер лежит. Дома нет, а крыльцо осталось. Услышал мои шаги, как залает! По-хозяйски так, кто, мол, идет, кого черти без дела носят? А когда узнал… Что было! Уж он и по земле катался, и в ноги бросался, и по саду кругами, кругами… Думал, видно, что я насовсем пришел, что теперь мы снова заживем, как прежде. Ну, так вот, я ему и говорю: пошли, дескать, домой, хватит свои принципы показывать. Привел. Постелил фуфайку в углу, тут, говорю, будешь жить. И кончай, говорю, фокусничать, шастать туда-сюда, зима скоро, холода пойдут, околеешь, к чертовой матери, от морозу. Нет, отвечает, не могу. Хоть режь меня, говорит, а не могу я на вашей новой квартире оставаться.

– Это кто говорит? – спросил Женька.

– Кандибобер, кто же…

– Пес, выходит?

– Ну! Баба, мол, косится, дочка ворчит, все не так да не этак… Не там будто лежу, не так стою, угол темный, того и гляди, чтоб кто не наступил… Нет, не останусь. И наутро опять ушел.

Женька хотел было расхохотаться и уж рот раскрыл, но, взглянув на лицо Деева, передумал. Хмыкнул только, передернул плечами, засунул руки поглубже в карманы. Однако не выдержал:

– Это на каком языке он тебе все это поведал? Не на французском ли, случаем?

– Чего это на французском, – обиженно проговорил Деев. – На человечьем.

– А может, на собачьем?

– Может, и на собачьем, какая разница. В общем-то я его понимаю, сам бы так поступил. Ну, посуди, что за жизнь такая: туда не ходи, там не ступи, во двор захочешь – жди, пока у хозяина настроение появится или кому понадобится выйти… Да не прозевай, успей проскочить в дверь, да еще так, чтоб шерстинку на бабьей юбке не оставить, а то под зад пинком получишь, во дворе кота облаять не смей, да и прилечь во дворе-то негде, везде мусор, железки, грязь, мокрота… Нет, правильно пес решил, я его не осуждаю.

Дальше шли молча. Деев шагал, не сворачивая – резиновые сапоги позволяли, а Женька все старался перепрыгнуть через лужи, обходил залитые места на асфальте, то прижимаясь к самому забору, то выходя на середину дороги, но это мало помогало, и его тоненькие, еще летние туфельки скоро промокли насквозь.

Приблизившись к знакомой калитке, оба как-то насторожились, словно в ожидании чего-то неприятного. В просветах между деревьями вместо привычных, да чего уж там – родных бревенчатых стен они увидели пустоту, белесую полоску заката. Дома не было. По саду валялись искореженные доски, тряпье, кирпичи от рухнувшей трубы, битый шифер, веяло уничтоженным жильем. Деев прошел потерянно по саду, остановился, споткнувшись о дверцу печи, пнул ее ногой, поднял.

– Какое литье, сколько узоров люди делали на такой простой вещи… Дверца! А ее хоть на стенку вешай… Я перед этой дверцей, наверно, полжизни просидел. – Деев виновато глянул на Женьку и отбросил чугунную дверцу к стволу яблони, чтоб не разбили походя, не унесли, не забросили в грязь.

Женька знал, что через день-второй Деев придет за этой дверцей. Конечно, таясь от хозяина, ее выбросят, как только она надоест в доме, а надоест она быстро, поскольку среди обоев, среди тонких перегородок и встроенных шкафов будет совершенно чужой и ненужной. Раздражающей. А Деев спохватится, вспомнит о ней как-нибудь, долго будет искать, ворча и переворачивая все в доме, пока в какую-нибудь горькую минуту прозрения не поймет – выбросили ее, давно уж выбросили.

– Где же пес-то? – спросил Женька.

А вот он. – Деев резко повернулся к приближавшемуся в темноте шороху. Из желтоватых сумерек кустов на них выкатился повизгивающий, постанывающий клубок, мягко и радостно ткнулся в Женьку, бухнулся в ноги Дееву и снова умчался в кусты. Вокруг них пронесся шорох, топот мягких лап, пес вырвался из кустов, понесся прямо на Деева, но остановился, припал на передние лапы и, пролаяв несколько раз, метнулся к тому месту, где еще совсем недавно стоял дом. Рядом под березой покосилась наскоро сколоченная когда-то будка. Раньше Кандибобера нельзя было загнать в нее никакими силами, но теперь, словно поняв неизбежность перемен, пес поселился в будке спокойно и обреченно.

Деев нащупал в темноте миску и вывалил в нее остатки супа из бидона, принесенного с собой, помешал подвернувшейся щепкой и, убедившись, что суп достаточно остыл, отошел в сторонку. Только тогда Кандибобер поднялся, не торопясь, с достоинством подошел к миске, понюхал, посмотрел на Деева, качнул хвостом и принялся есть. Ел не жадно, не заглатывая пищу, но и не тянул, не притворялся, что она ему безразлична. Время от времени поднимал голову, как бы проверяя, не ушел ли хозяин, и опять принимался за похлебку.

Женька пошел по саду, тоже, видимо, томясь прощанием, а Деев неожиданно почувствовал беспокойство, словно вот сейчас, в эту минуту должен сделать нечто важное, к чему долго подбирался, стыдясь самого себя. Но какие-то давние тревоги пробудились в нем и потребовали удовлетворения, он сам еще не знал, отчего пришло желание остаться одному, спрятаться где-то в темноте, чтобы совершить положенное. Войдя в желтую холодную листву яблони, положив ладони на ее шершавый ствол, он вдруг понял ясно и отчетливо, что ему необходимо сделать, решился подумать об этом, не таясь от самого себя…

– Ты это… – негромко, почти шепотом начал Деев, – ты смотри, конечно, как тебе лучше… Но это… я к чему говорю… Дома-то нет. растащили дом… Может, я чего не так… Оно сразу-то и не сообразишь, но того… давай к нам, а? Давай! Сколько лет вместе, вроде не обижали друг дружку, слов дурных не бросали попусту… Там, конечно, не то, что здесь, но угол себе найдешь, сам выберешь… Ты уж не обижайся, что сразу не позвал, некуда было звать, стены одни. А сейчас – давай. Смотри, тебе виднее, ваш брат не в каждое место пойдет, но вот тебе мое слово – приходи. Душевно прошу. – Он постоял, справляясь с волнением, погладил в темноте невидимый, царапающий ствол яблони, коснулся липом влажной листвы, как бы приобщаясь к непонятному, но почитаемому им миру безгласных существ. И когда обращался он вслух или про себя к той же яблоне, к туче, к морозу, в этом было не только желание поговорить с самим собой, этим он признавал и за ними некую волю, разум, способность поступать и так, и этак. Деев не заглушал в себе это стремление обратиться уважительно к деревьям, туману, опавшим листьям, ему казалось даже, что он совершает нечто необходимое, справедливое, но о чем нельзя сказать другому. И не из боязни насмешек. Кощунственно это будет, оскорбительно для всех тех существ, с которыми он общался всю жизнь. Это был его личный мир, и только его касалось, как ему строить отношения с деревьями, звездами, всеми, кто обитал на чердаке его дома, в соседнем озере, в саду, за речкой. И сознание того, что со всеми у него наладились добрые отношения, наполняло его уверенностью, спокойствием, давало право уважать себя.

Деев подошел к остаткам печи, повозился вокруг, насобирал щепок, сухих листьев и сунул в печь. Оглянулся воровато – не стоит ли Женька за спиной, не насмехается ли, – вынул из кармана прихваченный коробок спичек и, стараясь не думать, чтобы не смущать себя трезвыми и правильными мыслями, поджег щепки. Они охотно запылали, и в глубине одиноко торчащей посреди сада печи возникло слабое трепетное сияние. Блики огня запрыгали, заиграли на красноватом лице Деева.

– Ты что, батя, печку решил протопить? – спросил Женька.

– Решил, – коротко ответил Деев, не оборачиваясь.

Женька хмыкнул озадаченно, отошел. По шороху шагов поняв, что сосед направился к калитке, Деев сгреб обгоревшие щепки в бидон. Знал он давний, полузабытый обычай – если хочешь, чтоб в новом жилище лад был, собери жар из старой печи и перенеси в новую. Только вот вроде хозяйкина это обязанность, но не доверил Деев жене это душевное дело. Заглянув в бидон, он накрыл его крышкой, но не плотно, чтоб не погасли, не задохнулись угли. Когда-то мать его так поступила, и вот надо же, стариком уже вспомнил.

– Быстро с домом управились, – сказал Женька, подходя.

– Управились, – подтвердил Деев. – Чего тут управляться-то… Ломать – не строить.

– Тихо как, а? Не верится даже, что в такой тишине жили. – Женька склонил голову набок.

Где-то за лесом взвыла, набирая скорость, электричка, над головами прошел невидимый самолет, в одном из оставшихся домов залаяла собака…

– Знаешь, вот так сижу, пока он есть, и это… – Деев запнулся, помолчал. – Боюсь оглянуться. Сдается, что дом за спиной, как и прежде, стоит. И окна светятся, и дым над трубой, и голоса, и люди… Вроде чего тут страшного: дом – он и есть дом… А оглянуться боязно. Закрою глаза и открыть боюсь, веришь? Боюсь открыть. Знаю, что, кроме развороченной глины, черных кирпичей, золы и щепок, ничего не увижу, а вот чудится, что стоит дом за спиной, и сам я по тому дому хожу, молодой еще, с гонором, с пониманием о себе… Дескать, дайте срок, мы еще покажем, что к чему… И сладко на душе, и до того больно – спасу нет…

– Бывает, – неуверенно протянул Женька, осторожно кося глазом за спину – черт его знает, может быть, и в самом деле… Не зная, что сказать Дееву, он повторил вроде самое безобидное: – Бывает. – Со вздохом произнес, с сочувствием: дескать, как не понять, понимаем.

Дом ладно, дом куда ни шло, тут все просто в общем-то: снесли, разобрали, бревнышки на чурки распилили, топорами раскололи, будет тепло людям зимой… Не о том речь. Жизнь за спиной – во! Понял? И голоса, люди, шаги по деревянным доскам – это все во мне гуляет, никак затихнуть не может, эхо от жизни гуляет, я так это понимаю. И знаешь, слышу, кто-то по сеням ходит, там всегда дверь плохо открывалась, и вот слышу – тяжело дверь открывается, и кто-то с грохотом захлопывает ее за собой… И комнаты, вижу, светятся в темноте… Осень, дождь, ветер, деревья шумят… Как деревья шумят! Прямо будто во мне что-то обрывается… И чую, как беда какая в доме, беспокойство… А может, это я хожу по дому, может, свои шаги слышу? А? У тебя так бывает? – Деев неожиданно повернулся к Женьке.

– Что тебе, батя, сказать… Такого, конечно, не бывает. Нет. С домом у меня все в порядке. У меня с машиной отношения сложные…

– Да? Ишь ты… А он, – Деев кивнул на собаку, – он ведь тоже… Да точно, и не сомневайся. Что-то ему видится здесь… Прихожу вчера, а он по саду бродит и повизгивает, будто ластится к кому-то… Думаю, к кому это мой Кандибобер так льнет, с кем это он успел познакомиться? Подхожу – никого. Понял? Один ходит по саду…

Деев замолчал, и опять стало слышно, как идет дождь, как бьют капли по оставшимся листьям. Не выдерживая ударов, листья обрывались с веток и тяжело, не кружась, падали на размокшую землю. Подошел Кандибобер и ткнулся мордой Дееву в колени.

– Иди в будку, иди, Кандибобер!

Собака виновато шевельнула намокшим хвостом, отошла на несколько шагов, даже не пытаясь спрятаться от дождя.

Деев наклонился, потрепал собаку за ухо, похлопал по спине, сбивая впитавшуюся влагу. И тут же, не разгибаясь, осторожно оглянулся.

Не увидев ничего, кроме желтоватой лампочки на покосившемся столбе, распрямился, оглянулся смелее, пристальнее посмотрел на то место, где стоял дом.

За окнами, прикрытыми газетами да простынями, мелькали фигуры новоселов. Они протирали окна, приколачивали карнизы для штор, подвешивали абажуры, выпрямляли перекошенные встроенные шкафы – забот хватало. Снаружи дом окружали котлованы под новые дома, подъездные дороги покрывала полуметровая жижа, сложенные панели мокли под мелким осенним дождем.

– Ты чего, батя? – спросил Женька, заметив, что Деев вдруг прибавил шагу.

– Это… Что-то там возятся у окон… Вон опять кто-то проскочил… Видишь?

– Ну и что? Народ ходит, дом обживает, радуется счастью своему нежданному-негаданному. – Женька попытался сбить мрачную настороженность старика.

– Обживают, говоришь? Это мы счас посмотрим, кто там чего обживает. – И Деев устремился вперед. Женька в своих туфельках поотстал, но тоже заторопился. Мелькавшая у окон фигурка действительно казалась странной. Выйдя на дорожку, тянувшуюся вдоль подъездов, они тут же заметили на асфальте бесформенную кучу. Это были деревья.

Вот это по мне! – радостно воскликнул Женька. – Это молодцы! Не успели дом сдать, а уж саженцы завезли! Что творится! Неужели порядку дождались?!

– Дождешься, – проворчал Деев, направляясь к сваленным деревьям. Поднял одно, осмотрел при слабом свете из окон и выронил.

Взял второе деревце, повернул его к свету. Женька не видел лица старика, но в самой фигуре Деева, в его согнутой спине, в руках, опущенных вдоль тела, было нечто такое, что заставило Женьку забеспокоиться.

– Ты чего, батя? Поплохело?

– Тут поплохеет. – Деев всматривался в темноту, будто дожидался, что вот-вот кто-то должен объявиться.

– А что случилось? – продолжал допытываться Женька.

Деев в ответ бессильно шевельнул рукой, посмотрел на Женьку, беспомощно оглянулся.

– Случилось… Дерева… Мои дерева. – Он показал на темную кучу. – Понял? Рябина. Черноплодная. И не выдернута из земли, срублена. Уж больно хорошо я ее зарыл, нельзя было из-под дерна выдернуть, а эти вот повыдерганы.

Не дослушав, Женька подбежал к окнам деевской квартиры, увидел несколько маленьких безобразных пеньков – видно, рубили деревья бестолково, как попадя, торопясь. Вначале стволы искрошили у корней, потом надломили и вывернули. Вокруг даже щепок не было, только от пня тянулись длинные надорванные волокна. Женька обалдело замер на какое-то время, пытаясь понять происшедшее, будто надеясь, что все это имеет еще какой-то смысл, не столь очевидный и зловещий.

Подошел Деев, ощупал свежие пни. Женька, все еще не веря, все еще сомневаясь, достал спички и, посветив, уже четко и бесспорно увидел искромсанные пни.

– Да, – протянул он, оглядываясь по сторонам. – Как же это понимать?

– Вот и я хочу спросить – как понимать? – Деев, не поднимаясь с корточек, даже головой потряс, словно пытаясь освободиться от чего-то гнетущего, непонятного. – Мешало кому? Нет, под своим окном посадил. Может, украл я у кого эти дерева? Тоже нет, в своем саду вырыл, с собой вот привезли… Может, хулиганье?

– Какое, к черту, хулиганье! – Женька распрямился. – Будут тебе хулиганы деревья в кучу стаскивать, как же! – Женька вдруг замолчал. – Слышишь? – прошептал он злорадно. – Тащит.

– Что тащит? – не понял Деев, но тоже начал всматриваться в темноту, откуда все отчетливее доносился слабый скрежещущий звук.

– Дерево тащит, еще одно, слышишь?

Деев поднялся, распрямился, его кулаки сжались, он тяжело выдохнул воздух. По асфальтовой дорожке кто-то, торопясь, тащил дерево. Вот человек попал в полосу света, падавшего из окна, и Деев увидел, что это женщина. И тут же узнал ее – это была его соседка, она получила квартиру в том же подъезде, а работала в жилищно-коммунальном отделе. Он вспомнил, как она кругами ходила вокруг него, когда он с деревьями возился. Уже тогда, значит, затевала и, надо же, ничего не сказала.

Женщина почти бежала, разбрызгивая лужи резиновыми сапогами. В одной руке у нее было тощее деревце, видно, только что срубленное в конце двора, а в другой – маленький топорик. Подтащив дерево к общей куче, женщина бросила его сверху и тут же опасливо отступила в темноту.

– Это как же понимать, гражданка Замотана? – Деев неожиданно для самого себя вспомнил ее фамилию.

– Ой! Кто это? – Голос у Замотиной был низкий и сипловатый, но даже в этом невольном возгласе Деев почувствовал ее сварливость и какую-то охотную готовность ругаться.

– Сосед твой, – ответил Деев.

– А вот так и понимать! – Чутье Замотиной подсказало ей, что перед нею человек слабый, ничего не может он сделать, кроме как покричать, ногами потопать, на худой конец обзовет нехорошим словом. А в этом она была посильнее. И Замотина решительно бросилась в наступление: – Понатыкали, понимаешь, палок в землю, весь вид испортили!

– Это какой же такой вид мы испортили?! – заорал Женька. – Пустырь засадили? Грязь по-прикрыли? Не такая она, стало быть, красивая сделалась? Да?

Замотина посмотрела на обоих, соболезнующе покачала головой, явно наслаждаясь положением. Был у нее удар, верный и безотказный, которым не однажды побеждала в самом злом и отчаянном споре.

– Э-эх! – вздохнула Замотина. – Уж глаза позалили! Хороши соседи мне попались, веселое житье, я смотрю, у меня намечается!

– Веселое житье у тебя уж началось! – Деев решительно шагнул вперед, понимая в то же время полнейшую свою беспомощность.

Не знал он, не знал, как ему быть дальше, что позволено, что недопустимо. Все вероятные поступки смешались, и только что-то злое и несуразное ворочалось в нем и требовало, требовало выхода. Отныне его отношения с самим собой на многие дни вперед будут зависеть от того, как он поступит. Или будет уважать себя, как и прежде, или же придется что-то заглушить в себе, прятаться от себя, казниться, бродить по остаткам старого дома и объяснять себе, Кандибоберу, деревьям и облакам свою оплошность, а пес будет бродить за ним следом, глядя на хозяина жалостливо и разочарованно. Да, совершенно неожиданно Деев представил грустную собачью морду, и, странно, это придало ему сил, он ощутил уверенность в том, что в любом случае он поступит правильно, почувствовал уважение к своему протесту, к своему злу. Не думая, не зная, зачем он это делает, Деев наклонился и ловко вырвал топорик из рук Замотиной.

– Ты что же это натворила, а? – спросил он, шагнув к отпрянувшей женщине. – Ты что же это, паскудница, все деревья порубила, а?

– А потому порубила, что неправильно были посажены! – взвизгнула Замотина. – Надо же, своих деревьев понавозили! Вы еще собачьи будки во двор свезите, на лестничных площадках коров попривязывайте! Никак не вытравишь из вас кулацкое нутро!

– Это у меня кулацкое нутро?! – задохнулся Деев. – У меня?! – Он беспомощно оглянулся на Женьку. – Ты по ночам людской труд уничтожаешь и не по-кулацки, значит, поступаешь? – Он говорил все тише и медленно, медленно приближался к Замотиной, а когда оставался один только шаг, когда он уже не мог подойти ближе, его рука, сжимавшая топорик, странно дрогнула, ее повело в сторону, за спину, вверх, вот уже рука оказалась над головой. В этот момент на маленький топорик с блестящим лезвием вдруг упал розовый свет из окна первого этажа, и лишь тогда Замотина поняла опасность и, пискнув, с удивительной проворностью нырнула в подъезд. Деев почти настиг ее на бетонных ступеньках крыльца. В последний момент Женька успел перехватить его, но Деев вырвался, одним махом преодолел три ступеньки. Замотина уже прошмыгнула в свою квартиру.

Все еще во власти гнева, Деев принялся топориком крошить ненавистную дверь. Жидкая пустотелая перегородка дрожала под ударами, топорик вяз в ней, и каждый раз его приходилось выворачивать из рыхлой фанеры. Деев продолжал рубить, чувствуя, что его отпускает, что становится легче и на место ненависти, всколыхнувшей все его существо, приходит привычная, успокаивающая усталость. Он уже почти спокойно подумал о том, что все это зря и так просто ему не сойдет…

Деев не видел, как настороженно выходили из квартир люди, не чувствовал, как Женька безуспешно пытался оттащить его от двери, отобрать топорик, как визжали и причитали женщины, испуганно глядя на него с площадки второго этажа сквозь прутья перил. Он пришел в себя, лишь когда кто-то сзади легонько похлопал его по плечу. Деев оглянулся и увидел милиционера. Громадный рыжеватый парень со светлыми ресницами смотрел на него больше с любопытством, нежели с возмущением.

– Кончай, батя, – пробасил милиционер. – Хватит. Отдохни. Ты уж достаточно поработал.

И Деев вдруг ощутил такую давящую усталость, что даже не вынул топорика из двери, повернулся, подошел к ступенькам и тяжело сел, ухватившись за перила. На душе было гадко и пусто.

– Ну, врезал старик! – услышал он молодой голос и, подняв голову, увидел людей, заполнивших всю лестничную площадку. Они переговаривались, усмехались, недоумевали.

– Прошу разойтись! – басил милиционер, сам, видимо, не зная, как поступить – толи звонить начальству, то ли забрать престарелого хулигана с собой или же, учитывая его возраст, оставить родне на поруки до утра.

Женька пытался что-то втолковать Дееву, но тот слышал лишь его тонкий, сочувствующий голос. Смысл слов не доходил. И вдруг он встретился взглядом с Замотиной. На мгновение вынырнула ее остроносая мордочка из-за локтей, спин, вынырнула и тут же снова спряталась. «В окно сиганула!» – догадался Деев и невольно усмехнулся, представив, как Замотина, подобрав подол, прыгала в распахнутое окно.

– Какой старик тихий был, – раздался из темноты жалостливый голос, в котором, однако же, четко слышались осуждающие нотки.

– То ли еще будет! – захохотал кто-то в ответ.

– Может, он в свою же квартиру ломился? Ключ потерял, к примеру, а?

– Ты посмотри на дверь! Кто же в свою-то вот так ломится?

– Да бабу он зарубить хотел, бабу!

– Батюшки-светы! В его-то годы еще с бабами путаться! Ну, дела!

– Разум гаснет, – бубнил кто-то на площадке второго этажа. – Гаснет, и все тут!

– Да ведь она же первая за топор взялась! – прорвался крик Женьки. – Она же все деревья повырубила! Не так, говорит, растут! Не та, видишь ли, порода у них. Не тот возраст! Это ведь додуматься надо – убить дерево!

– Что-то я не пойму! – Замотина вынырнула из-за спин и воткнулась в самую середину спорящих. – Дерево срубить – преступление злодейское, а топор на человека поднять – вроде даже грамота ему за это положена, да?

Деев медленно поднялся, опершись рукой о перила, посмотрел на дверь. Усмехнулся – из дверей до сих пор торчала резиновая ручка туристского топорика. Разговоры сразу смолкли, все смотрели на него с любопытством и опаской – может, старик еще не остыл, вдруг снова к топору потянется…

– Совсем новую дверь изрубил. – Милиционер, расшатав топорик, с трудом выдернул его из двери. – Знаешь, папаша, человек ты горячий, кто тебя знает… Пошли со мной, а? Как бы чего не вышло. Протокол опять же составим, у нас и переночуешь. Машина во дворе, доставим. Не возражаешь? Вот и хорошо. А вы, граждане, посторонитесь.

Деев вышел на бетонные ступеньки крыльца, и в глаза ему тут же бросилась блестящая милицейская машина с синим фонарем на крыше.

– А вы, гражданка, почему стоите? – спросил милиционер Замотину. – Прошу в машину.

– Чего я там не видела? – бойко ответила Замотана.

– А что, уж все повидала? – спросил Женька. – Частенько, наверно, по отделениям приходится шататься? Ну, дает баба!

– Уж если кто шатается, – Замотина торжествующе оглянулась на соседей, – то мы знаем, кто тут шатается. Уж так, бедный, шатается, так раскачивается… Как деревце в хороший ветер.

Знаем. – Женька через силу улыбнулся посеревшими от бешенства губами. – Не зря ты о деревцах заговорила, ты ведь не только на дерево готова топор поднять.

– Чего знаешь, чего не знаешь – твое дело. – Замотина с деланой беззаботностью махнула рукой, но напряженный голос, срывающийся на тонкий сип, выдавал волнение. – А вот кто в самом деле может на человека топор поднять – тут уж вопросов нет, тут уж все ясно. Али надо все-таки кому-то голову располовинить, чтоб понятно стало? – Замотина опять уперла кулаки в бока, изогнулась сухоньким телом, чтоб как можно язвительнее, злее звучали ее слова, наповал чтоб убивали. Она стояла как раз в проеме двери, и Деев хорошо видел ее черный силуэт в светлом прямоугольнике.

– Что тебе сказать… – Женька задумчиво посмотрел женщине в переносицу.

– Давай-давай! – вдруг крикнула Замотина и изо всей силы толкнула Женьку к машине. – Полезай! Не отвертеться тебе от соучастия! Ишь какой!

– И вы, гражданка… – Милиционер взял Замотину под локоток и сделал широкий приглашающий жест. – Будем выяснять обстоятельства. Будем искать виновных.

– Искать?! – Замотина, уже шагнув было к машине, вдруг резко обернулась. – А чего же их искать? Вот они, виновные, в полном составе, тепленькие еще, потому как на горячем их поймали! Каких вы еще виновников хотите искать?

Разберемся, – миролюбиво сказал милиционер, тихонько подталкивая Замотину к машине. – Во всем разберемся.

Милиционер последним влез в маленький зарешеченный кузовок и с силой захлопнул дверцу.

Милиционер, доставивший Деева, Женьку и Замотину, не говоря ни слова, положил на стол перед лейтенантом туристский топорик. Тот закончил разговор по телефону, не торопясь, с легкой брезгливостью осмотрел топорик, попробовал остроту лезвия, взвесил на руке, словно прикидывая его опасность, поднял глаза на Женьку.

– Ты?

– Да нет, батя вот послабление себе дал, – сказал милиционер.

Лейтенант с удивлением посмотрел на Деева, перевел взгляд на топорик.

– Так… Твой, значит?

– Мой, – резко сказала Замотина, нарушив рассудительное течение беседы. – Мой топорик. А он отнял. У меня. И хотел по голове. Меня.

– Все понятно, – проговорил лейтенант озадаченно. – Покушаемся, значит, на жизнь человеческую? Что вы, граждане, не поделили?

– Дерева, – хмуро ответил Деев.

– Понятно. Дрова, значит?

– Дровами они сейчас стали. А были дерева.

– Снесли нас! – взвился Женька. – Снесли! Поселили в новом доме. Батя вот посадил деревья под окнами. А эта баба порубила. Этим топором порубила. И превратила их в дрова.

Ага, вон что у вас. – Дежурный с облегчением откинулся на спинку стула. – Выходит, и тебе, батя, тесно стало жить… А я-то поначалу подумал, что ты из свидетелей.

– Он и есть главный задержанный, – пояснил милиционер. – А гражданка эта по причине своей шустрости успела в квартире спрятаться и дверь запереть. Он и начал дверь эту рубить.

– Так за что ты ее? – спросил дежурный у Деева.

– Говорю же – дерева срубила, – хмуро ответил тот. – Я посадил, а она срубила. Рябину.

– Рябину? – удивился дежурный. – Разве можно рябину рубить? – Он недоуменно посмотрел на Замотину.

– Квартиру нам дали, – вмешался Женька. – Мы из старого дома перевезли несколько деревьев… Батя вон в лес сходил, дерну принес, обложил дерном у корней… А она срубила. В темноте прокралась и срубила. Вот этим самым топором.

– Ну и дела, – протянул дежурный. – Гражданка Замотина, скажите мне, зачем вы срубили дерево, которое посадил папаша? – Подперев пухлую щеку так, что перекосилось все его лицо, дежурный ждал ответа.

– А мне начальство велело! Вот! Начальство. Я что? Я человек маленький.

– Что же вам велело начальство? – невозмутимо продолжал дежурный. – Какие такие указания дало?

За порядком велело смотреть. Чтоб во дворе было чисто, чтоб жильцы не самовольничали… А то ведь они такие, – Замотина пересела поближе к дежурному, – им только волю дай, они не то что деревья, погреба начнут во дворе рыть. Дом по своему разумению перестроят!

– Ответьте мне, гражданка Замотина, на такой вопрос: давало ли начальство вам указание вырубать деревья? А если такое указание было, кто именно его вам давал?

– Господи! – Замотина всплеснула сухонькими, обезьяньими ладошками. – Да при чем тут деревья! Речь идет о другом – могут жильцы вытворять все, что заблагорассудится, или им нужно давать какой-то отпор! Это же кулацкие замашки! Сегодня они деревья понатыкают, а завтра на газонах картошку начнут сажать! – Замотина приблизилась вплотную к дежурному. – Попомните мое слово – начнут деревьями, а кончат грядками.

– Очень даже может быть. – Дежурный положил плотную ладонь на листки протокола. – Но меня интересует другое – был приказ рубить деревья или нет?

– Коли б приказ был, – проговорил Деев, – то не пришлось бы ей средь ночи, в темноте по кочкам прыгать да от людей прятаться.

– Деревья должны быть посажены в ряд, одной породы, одного возраста, одного роста. – Замотина загибала перемазанные землей пальцы, перечисляя обязательные условия посадки.

Значит, приказа не было? – Дежурный склонил голову к столу, готовый повторить этот вопрос еще десять, сто раз, пока не получит четкий ответ для протокола. Замотина посмотрела на него с нескрываемой жалостью, соболезнующе покивала головой.

– Если бы мы все делали только то, что нам приказывают… – начала она и замолкла, подыскивая слова, которые бы сразу поставили на место этого настырного лейтенанта.

– То что бы тогда случилось?

– Хм, – Замотина нервно улыбнулась, поерзала возмущенно на жестком стуле, – будто сами не знаете.

– Понятия не имею, – простодушно ответил дежурный. – Я не понимаю, что же плохого, если все мы будем в меру сил и способностей выполнять указания руководства? Дело от этого только выиграет. Поэтому я, например, – дежурный говорил все тише, но голос его окреп, – стараюсь сначала выполнить то, что обязан по службе, а уж потом проявлять инициативу, творить, выдумывать, пробовать.

Женька, напряженно вслушивающийся в разговор, незаметно подмигнул Дееву: дескать, не дрейфь, батя, кажется, наши дела не так уж плохи.

– Хотите, скажу всерьез? Хотите? – Замотина заговорила со скрытой яростью. – Скажу. А почему бы мне и не сказать? Так вот, граждане хорошие… Если таким вот типам волю дать, – она кивнула на Деева, – вы представляете, что произойдет? Нет, вы представляете?

– Очень интересно было бы узнать, – заметил дежурный.

Он же опять, за топор возьмется! – через силу хохотнула Замотина. – Вы на него посмотрите! Его без топора и представить невозможно…

– Может, и верно, что без топора меня представить трудно, – хмуро заговорил Деев, глядя исподлобья на Замотину. – И без лопаты, без пилы, без рубанка. Потому что всю жизнь у меня в руках был инструмент. Над этим и посмеяться можно, кое-кому смешно видеть человека с лопатой, с топором, с кайлом… Но с топором, между прочим, – Деев повернулся к дежурному, – мы сегодня вот эту гражданку задержали. Не с лопатой, а с топором. Не сажала она деревья, а вырубала. Я вот что еще скажу… – Деев твердо посмотрел на дежурного. – Если я посадил, а она уничтожила, она не только меня обидела. Она всех нас обидела.

– Ишь как ловко повернул! – воскликнула Замотина.

Дежурный поднялся, медленно прошел вдоль сидящих перед ним людей, остановился у окна и, откинув проволочный крючок, открыл форточку. Огни в домах поредели, от издалека проносившихся запоздалых машин по лицу дежурного мелькали светлые блики. Он вернулся к столу, пошелестел листками протокола, потрогал клавиши многочисленных переключателей, вздохнул.

– Наша семья жила на окраине большого города… Вокруг кукурузные поля, дальше картошка росла… Когда думаю об этих местах, сразу почему-то запах картофельной ботвы вспоминаю… Картошка уже вырыта, ботва лежит на земле, сохнет, и такой от нее запах… Запах детства. Вокруг нашего домика несколько деревьев росло. Нас было трое братьев, и, наверно, можно сказать, что выросли мы на кленах, там клены росли от одного корня, стволов пять, не меньше.

Замотина смотрела на дежурного с настороженным недоумением. Она сразу почувствовала, что эти воспоминания чем-то направлены против нее. Осторожно посмотрев на Женьку, Замотина утвердилась в своих подозрениях: тот улыбался, слушал внимательно, одобрительно.

– Осень помню, – продолжал дежурный, ни к кому не обращаясь. – Клены кострами полыхают, осень в тех краях солнечная, сухая, тепло держится долго, а небо до того синее, что глазам больно. И вот краски в памяти остались – красные клены и синее небо… – Дежурный помолчал. – Помню, как-то котенка с дерева снимали, забрался от собак подальше, а слезть не мог, сутки просидел, все орал, наконец не выдержали мы, полезли… А дерево высокое, тонкое, раскачивается, вверху кот орет, внизу мать ругается… Еще какой-то полоумный петух был, любил, бывало, взлететь на это дерево и орать на всю округу. Ох и орал, дурак, ох и орал! – Дежурный восхищенно покрутил головой. – До сих пор звон в ушах стоит.

Что-то не нравилось Замотиной в этом рассказе, она ерзала на жестком стуле, обеспокоенно вертела головой, и постепенно неуверенность охватывала ее душу.

– А что это вы про петуха взялись рассказывать? – не выдержала Замотина и подалась вперед от нетерпения.

– Про какого петуха? – удивился дежурный. – Я ничего про петуха не говорил. О другом, правда, был разговор… Вспомнил вот дерево. Я же не виноват – без спросу вспоминается, можно сказать. А у вас было такое дерево? – неожиданно спросил он Замотину.

– Нет. – Замотина отвернулась. – Я в лесу выросла.

– А у вас, Деев?

– Что говорить! – Деев махнул тяжелой красноватой ладонью. – И рябинку, которую эта вот… срубила, во всем лесу узнаю.

– А ты поплачь, поплачь, оно и полегчает, – зачастила Замотина.

– Плакать не будем, – строго проговорил дежурный. – Зачитываю протокол, – строго проговорил он. – «Гражданка Замотина, руководствуясь собственными представлениями о правилах посадки деревьев в новом микрорайоне, на пустыре у многоквартирного дома срубила посаженные гражданином Деевым деревья. Возмущенный ее самовольством, гражданин Деев вырвал из рук гражданки Замотиной топорик, типа туристский, которым вышеупомянутая гражданка Замотина под покровом темноты рубила деревья, и, не владея собой, изрубил входную дверь квартиры гражданки Замотиной, чем привел ее в полную негодность…»

– Кого привел в негодность? – спросил Женька, стараясь выглядеть серьезным.

– Дверь, конечно. – Дежурный для верности еще раз посмотрел в листок протокола. – «Да, привел дверь гражданки Замотиной в негодность…» Правильно написано? Не отрицаете? Прошу подписать. Вот так… А теперь можете быть свободны.

– Это как же понимать? Вы что же, не посадите его? – Замотина с недоумением оглянулась на Деева.

– Деева? – переспросил дежурный. – Нет, не посажу. Воздержусь. Сажает суд. Вот суд пусть и решает.

– Так нельзя! – вдруг закричал пьяный в своем углу. – Если ты так говоришь, то я больше знать тебя не хочу! Кончилась наша дружба, Коля! Кончилась… Больно большим человеком ты стал, мне уж не дотянуться… Иди себе с богом… За тобой не угонишься, ноги не те… Да и охоты особой нету…

– А кто мне дверь вставит?

– Да вставим тебе дверь! Иди уже, Христа ради! – заорал Женька. – Иди, пока идется! – Подождав, пока Замотина, пробираясь вдоль стен, дошла все-таки до выхода и прошмыгнула в дверь, он повернулся к дежурному: – Ну, а это… как сказать-то… Что ему светит?

– Думаю, суток десять-пятнадцать придется ему на пользу родного города потрудиться. Скорее всего по части благоустройства. – Дежурный позволил себе улыбнуться. – Так что работа будет не в тягость, а, папаша?

– Поработаем, – ответил Деев, поднимаясь. – Отчего ж не поработать.

Дали Дееву пятнадцать суток.

Приговор он слушал спокойно, и единственное, о чем попросил суд, – это направить его на работу в район нового дома. Судья несколько удивилась, поскольку обычно осужденные умоляли не направлять на свою улицу, чтоб не срамиться. Накануне Деев сам остригся наголо – не утруждать же милицейских парикмахеров, но, как выяснилось, сделал это напрасно, потому как стричь его никто не собирался. Он стоял перед судьей, опустив угластую голову, и молча ждал ответа на свою просьбу.

– Я правильно вас поняла, Деев, вы изъявили желание отбывать наказание возле своего дома? – отчего-то раздражаясь, спросила судья, полная крашеная блондинка. – Почему? Вы можете ответить?

– Могу, чего ж тут хитрого. – Деев пристально посмотрел на судью, пытаясь понять, как она к нему относится. – Потому что там работы много.

– Но и в других местах много работы… В нашем городе, слава богу, достаточно грязи, есть где повозиться.

– Ну, не посылайте, коли нельзя. Делов-то!

На следующий день Женька побрился, надел клетчатую рубашку, начистил туфли и отправился к начальнику жилищно-коммунального отдела. Он строго-настрого наказал себе быть сдержанным, ни в коем случае не повышать голоса.

Войдя, он снял кепку и остановился, терпеливо ожидая, пока начальник поговорит по телефону, положит трубку, поднимет на него усталые глаза.

– Слушаю.

– Я по поводу Замотиной…

– Знаю. Все знаю. Я с ней уже говорил. У тебя все?

– Мужику-то, соседу моему, пятнадцать суток дали… Нехорошо.

– Да уж хорошего мало, – согласился начальник. – А ты что хотел? Он же топор на человека поднял. Все правильно. Да, Замотина у нас работник старательный, но ошибки возможны. Ты вот никогда не ошибаешься? Ты кем работаешь?

– Водителем. Ну и что? Старика-то посадили. Эта Замотина ваша повыдергала все деревья! Какой же это порядок?!

Женька продолжал отрывисто выстреливать фразы, постепенно распаляясь, начальник задумчиво смотрел на него, и Женька под этим взглядом стихал, запал его ослабевал, и наконец он замолк на полуслове.

– Кем, ты сказал, работаешь?

– Водителем, – озадаченно проговорил Женька. – А что?

– Переходи к нам слесарем, а? У нас слесарей нет… Квартиру дадим… Переходи.

– Да вроде есть квартира-то, дали мне… В этом же доме.

– Тем более! Тебя как зовут-то?

– Женька… Евгений то есть.

– У вас в доме воду подключили?

– Нет. Обещали на неделе… А что?

– Не будет воды на неделе. И на следующей не будет. – Начальник с силой потер лицо ладонями. – Слесарей нет. Некому подключать.

– Долго ли подключить?

– Долго. Надо все краны проверить, исправить поломанные, заменить некоторые нужно… А то дадим воду и тут же полдома зальем. Вот как, брат Женька… Так что, пойдешь?

– Подумать надо.

– Зарплата невелика, меньше, наверно, твоей, но ты можешь еще по совместительству – перечить не будем, даже поможем… Как у тебя по этой части? – Начальник выразительно щелкнул себя по горлу, издав булькающий звук.

– Нормально, – ответил Женька. – В порядке, – поправился он, но ему показалось этого маловато, и он добавил: – Не пью я, можно сказать. Брюхо болит.

– О! – обрадовался начальник. – Тогда ты для нас просто находка! Ну, так что, по рукам?

– Подумать надо.

– Подумай, – поскучнев, ответил начальник. – Отчего ж не подумать… А с Замотиной я потолковал. Не будет больше деревья рубить. Что получилось – ей пятьдесят стукнуло, вот она и развила деятельность, чтоб благодарность заслужить. Нет у нее других радостей.

– И что же, вынесли ей благодарность?

Вынесли, – кивнул начальник. – А как же! Надо же поощрять людей за добросовестный труд. Она ведь хотела как лучше, общественную активность проявила, не о себе думала…

– О себе! – успел вставить Женька.

– Если сам о себе не подумаешь, то кто же? – улыбнулся начальник. – Видишь, как гуманно мы к людям относимся, переходи к нам, а? А твой старик сам виноват… Будто вчера родился. Пора привыкнуть. А то ишь, нервный какой!

Деев под присмотром милиционера работал во дворе своего дома – начальник райотдела милиции усмотрел в этом дополнительный воспитательный фактор. Иногда кое-кто из новых жильцов выходил из дому, помогал Дееву. Тот от помощи не отказывался. С особой тщательностью он уничтожил следы зловредной деятельности Замотиной – выкорчевал остатки срубленных деревьев, свалил в траншею ветви, подровнял землю.

– Бог в помощь! – не упускала случая поприветствовать его Замотина.

Деев сдержанно и беззлобно благодарил ее кивком. Иногда вместе с милиционером и еще двумя осужденными заходил домой попить чайку, но не злоупотреблял этим и всегда из-за стола поднимался первым.

Проходил день за днем, и Деев начал замечать, что Замотина теряет злую уверенность в какой-то своей правоте, что жажда отомстить, наказать рассасывается в ее душе. Особенно это стало заметно, когда Женька поставил новую дверь Замотиной.

– Может, и замок поставишь? – смущаясь, спросила Замотина. – Я уж в долгу не останусь, а?

– Замок? – не сразу понял Женька. – Это надо к Дееву обращаться. Он мастер по этому делу. Правда, пока в заключении находится, не имеет права… Но потолковать можно.

Отпустили его в субботу. Поблагодарили за службу, старшина на прощание руку пожал. Первым делом Деев отправился к месту, где стоял его старый дом. Еще издали, завидев остатки забора, знакомый поворот, он почувствовал, как колотится сердце. Уже у калитки понял причину волнения – Кандибобер. Как он здесь, жив ли? Женька обещал подкармливать пса, ну а там кто его знает…

Собаки на месте не оказалось. В будке белел неметеный, нетронутый снег. Деев обошел заснеженный пустырь, где недавно стоял дом, походил по саду – следов Кандибобера не нашел. Он несколько раз позвал собаку, и его голос звонко и одиноко прозвучал в морозном воздухе. Кандибобер не появился.

– Ну и правильно, – сказал Деев. – Чего тебе здесь делать… Это не жизнь. Ушел – и правильно.

Пустырями, напрямик Деев зашагал к новому дому. Он увидел его издали и даже не узнал поначалу: весь дом светился окнами. За две недели его уже заселили, и счастливые новоселы с наслаждением обдирали забрызганные жирными пятнами обои, перекрашивали полы, перевинчивали косо приколоченные шпингалеты, ручки, двери встроенных шкафов. Не жалели ни сил, ни денег, чтобы очистить квартиры от оставленного строителями духа пренебрежения к своей работе, к будущим жильцам, да и к самим себе. В каждом шурупе, заколоченном кувалдой, в каждом протекающем кране, в сорванной резьбе проступала какая-то ненависть к неведомым обидчикам, такой вот работой строители словно хотели выразить непонятный им самим протест. Не глядя по сторонам, он проскользнул в свой подъезд и торопливо нажал кнопку звонка. Дверь открыла дочка.

– Батя! – воскликнула она. – Наконец-то! Мам! Глянь, батю отпустили на волю!

– Да ладно тебе, – буркнул Деев. Он бросил телогрейку на пол, прошел в комнату и уселся за стол, глядя прямо перед собой.

– Есть будешь? – спросила жена.

– Чего? – вздрогнул Деев. ~– Есть, говорю, будешь?

– Да уж покормили.

Что-то говорила дочка, осуждающе бубнила жена, но Деев не слушал их, и радости освобождения не было. Он напряженно прислушивался к самому себе, стараясь понять, как приняли его здесь. Не дочь, не жена, нет, за них он не беспокоился. Телевизор явно издевался над ним, посмеивался. Старая кушетка стояла в углу мирно, не было в ее облике осуждения. «Это хорошо», – подумал Деев. Он посмотрел в темноту второй комнаты. Свет там был выключен, и в комнате стоял густой, но прозрачный полумрак – виден был стол, картинка на стене, тяжелый гардероб из крашеной фанеры. Ощутив исходящее из этой темноты тепло и спокойствие, Деев облегченно перевел дух. Значит, он здесь… И хорошо.

– Как Женька? – спросил Деев.

– А что ему сделается? Живет. Вон под окнами шастает – деревья сажает.

– Дерева?! – Деев долго смотрел в окно, прижав ладошки к стеклу, но так ничего и не разглядел. В прихожей он подобрал с пола телогрейку,. нескладно, торопясь, натянул ее, надел шапку и вышел.

Во дворе, между домом и котлованом, Деев увидел маленькую фигурку Женьки.

– О! – воскликнул тот обрадованно. – Никак освободили сердешного?! Да здравствует свобода!

– Кандибобер ушел, – тихо сказал Деев.

– Да, три дня как ушел.

– Чего ж раньше не сказал?

– Вот и сам узнал.

– И то верно, – согласился Деев. – А чего копаешься? Тоже срок получил?

– Нет. – Женька счастливо рассмеялся. – По доброй воле рою яму ближнему. Твоей подружке Замотиной месть затеял-. Смотри! Ох уж эти заготовители-благоустроители! Понадергали в лесу целую рощу, а тут мороз ударил. Они все бросили и по домам. А я что, свалил все деревца на свой грузовик и доставил сюда. Штук двадцать посадил уже, а еще около сотни осталось.

– В мерзлую землю?

– Ну! Весной мест своих не узнают. Заснули в лесу, а проснулись в нашем распрекрасном дворе.

– Не примутся, – грустно обронил Деев.

– Что?! Пусть попробуют! – И Женька снова принялся долбить землю. Закончил ямку, выгреб из нее звенящие комья земли, снова повернулся к Дееву. – Я считаю, что каждая ямка для дерева – это вроде как могила для Замотиной, понял?! И такие во мне силы пробуждаются – страшно становится. Но от помощи не откажусь.

– Отчего ж не помочь, – вздохнул Деев. – Только это… куда он мог уйти? Может, подыхать пошел?

– Ему виднее, батя.

– Как паршиво все получилось, ну просто слов нету!

– Глянь! – вдруг прошептал Женька.

Деев оглянулся и увидел, что к ним кто-то идет, обходя в темноте вырытые ямки. Когда человек оказался на фоне освещенных окон, они узнали – Замотина.

Женщина подошла, посмотрела на них, оглянулась на сваленные в кучу деревья.

– Сажаете?

– Не одной же тебе сажать! Ты вот батю на пятнадцать суток посадила, а мы лет на сто сажаем. Сечешь разницу?

Да ладно тебе злиться-то… Я чего подошла… – Замотина помялась. – Может, зайдем ко мне, а? У меня уж приготовлено… По рюмочке с морозцу-то не грех, а? Мировую выпьем… Заодно и новоселье отметим… У меня и выпить не с кем. А с вами какое-никакое, а знакомство получилось… Идемте, мужички, уж повинюсь я перед вами… Что ж, так и будем жить с топором в душе-то, а?

Женька забеспокоился, ему стало как-то неуютно. Он окинул взглядом холмик мерзлой земли, покосился на Деева – тот стоял отвернувшись.

– Я уж и стулья от соседей принесла… Наготовила кой-чего…

– А чего наготовила-то? – спросил Женька придирчиво.

– Картошки наварила, огурчики есть… Банку грибков открою…

– Ох, Замотина, Замотина! – вздохнул Женька. – Прям не знаю… что с тобой делать… Тимофеич, что с ней делать?

– Теперь-то уж мы соседи до конца, – сказала Замотина и первой направилась к подъезду.

– Чего скажешь? – спросил Деев негромко.

– А черт ее знает! – растерянно ответил Женька. – Вроде не шутит.

– Надо идти.

– Думаешь, надо?

Незначащими словами они старались оттянуть принятие решения, хотя оба уже знали – пойдут, все-таки пойдут в гости к Замотиной, не смогут отказаться.

– А куда деваться? – проговорил Деев.

– Я думал еще несколько деревьев закопать…

– Пошли. Надо.

– Ну, раз надо, то другой разговор, – с облегчением сказал Женька, с силой вгоняя лом в мерзлую землю. – Завтра закончим.

Послушай, ты вот что мне скажи… – сказал Деев шепотом, чтобы не услышала Замотина, поджидавшая их на площадке у своей двери. – Откуда она знала, что мы с тобой пойдем к ней, а? Я вот не знал, а если б кто спросил, то сказал бы, что не пойду. И ты не знал. А она знала. Значит, не такой она человек, как мы с тобой, а? Может, похуже, может, получше, а вот не такой.

– Баба, она и есть баба, – ответил Женька, не очень разобравшись, что имеет в виду Деев. – Она ведь не просто деревья выдергивала – общественной деятельностью занималась. Благодарность себе зарабатывала. И заработала. Много ли бабе надо!

– Нет, не такой она человек, – повторил Деев. – И знаешь, она заранее решила, что не сможем мы с тобой отказаться от приглашения. Понял? А раз не смогли отказаться, то и поступила с нами, выходит, правильно. Вот выпьем сейчас по рюмке, она это и выскажет. Точно, выскажет. Нет, Женя, не могу я к ней идти. Стало что-то колом в душе, и все тут… Не пойду.

– В чем дело?! – шепотом воскликнул Женька. – В третьем подъезде живет мой дружок с автобазы, у него всегда есть… Пошли!

Они осторожно спустились по ступенькам, трусцой пробежали к следующему подъезду. А когда через час поднялись на свою площадку, то увидели поджидавшую их Замотину. Она смотрела на них скорбно и настороженно. Деев виновато кашлянул, потупился.

– Ну и настырная же ты баба, Замотина! – воскликнул Женька почти восхищенно.

НОЧЬ БЕЗ ЛЮБВИ

Костя сидел в пустой машине и, положив руки на баранку, рассеянно слушал, как стучит дождь по крыше. Фары были выключены, стекла опущены. На ветровом стекле собирались капли и рывками стекали вниз. В мокрых боках автобусов отражались огни аэропорта, освещенный подъезд, голубоватые фонари на высоких столбах. Последний самолет прибывал около двенадцати, и Костя знал, что до полуночи будут слоняться подвыпившие грузчики, будут светиться окна да похрипывать музыкальный агрегат в ресторане на втором этаже.

– Эй, дружок! – В машину заглянул грузчик в потрепанном халате. – Не угостишь сигареткой? А то, понимаешь, кинулся по карманам…

– Угощу. – Костя, не глядя, взял с сиденья пачку, встряхнул, чтобы из прорванной дырки показалась сигарета, протянул в окошко.

– Может, и погреться пустишь? – улыбчиво спросил грузчик.

– Пущу. – Поддернув вверх стопорную кнопку, Костя открыл дверь, убрал с сиденья сигареты и бросил их в ящик, где уже лежало несколько пачек.

– Ждешь кого? – Спрятавшись от дождя и от глаз начальства, грузчик, видимо, посчитал себя обязанным развлечь Костю разговором.

– Шеф отдыхает.

– Большой человек?

– А! Начальник стройуправления.

– Неплохо. Я бы не отказался.

– Я тоже. – Повернувшись к грузчику, Костя увидел щетину на подбородке, провал в зубах, замусоленный воротник синего халата.

– С бабой небось?

– Да, – неохотно ответил Костя.

– То-то здесь духами пахнет. Хорошие духи. Видно, стоит того?

– И даже больше/

– Молодая?

– В самый раз.

– Красивая? Да-а, – протянул грузчик, не дождавшись ответа. Он затянулся, окинул взглядом площадь, огни, распахнутые окна ресторана. – Таким здесь самое место. Ни лишних глаз, ни лишних вопросов, ни ответов… Согласилась поужинать, и все. Остальное ясно. Значит, согласилась и на остальное. Вежливо, обходительно, без грубых слов и грязных намеков, а? И всегда есть шофер, который доставит в любое время дня и ночи, в любом состоянии, в целости и сохранности… А? – Грузчик рассмеялся, прикрывая рот рукой. – Можно, конечно, выпить и дома, но это не то. Коньяк нужно не только уметь заработать, его нужно уметь выпить. Верно?

– Было бы что, – уклончиво ответил Костя.

– Тоже правильно. – Похоже, грузчик со всем соглашался, и была в этом какая-то своя мудрость. – Ну, бывай. Спасибо за гостеприимство. – Он захлопнул за собой дверцу и, согнувшись под дождем, зачем-то подняв куцый воротник синего халата, затрусил к багажному отделению.

Костя включил «дворники», и стекло снова стало прозрачным. Из здания вышла девушка и, пробежав под дождем, упала на сиденье – Костя едва успел распахнуть дверцу. Она даже намокнуть не успела, только в волосах остались капли дождя. От нее пахло табаком, и это вроде бы незначительное обстоятельство начисто разрушило благодушное настроение Кости. Болезненно остро он ощутил, что это не его девушка, что, хотя и сидит рядом, прибежала она не к нему, просто захотелось сменить обстановку. И, перебросившись с ним несколькими словами, она снова убежит туда, на второй этаж, где пьют коньяк, где играет музыка и зреет в девичьих душах согласие, готовность, нетерпение, а мужчины набираются отчаянной решимости, убеждаются в своем превосходстве и силе.

– Привет! – сказала Таня. – Скучаешь? Томишься?

– Да нет… Сплю.

– Смотри… Счастье проспишь.

– Авось.

– Не помешала?

Сиди. Трезвей, – протянул Костя, стараясь, чтобы это прозвучало равнодушно, не опасаясь, что это прозвучит пренебрежительно.

– Да я и не пила! Нет настроения… Паршиво почему-то… Сама не знаю отчего. У тебя такое бывает?

– Все бывает…

– И как лечишься?

– По-разному… Чаще само проходит. Как шеф? В норме?

– Он всегда в норме, – чуть назидательно сказала девушка. – Разве нет?

– Почти, – уточнил Костя. – Почти, Таня.

– Ты знаешь случаи, когда Анатолий забывал о норме?

– Как тебе сказать… У нас с тобой разная система оценок. С тобой он всегда в норме, всегда в порядке.

– Смотря что иметь в виду.

– Вот и я о том же, – усмехнулся Костя. – Он не спешит?

– Ждет самолет. Не может пропустить такое зрелище, Он и столик всегда занимает у окна, чтобы все летное поле было как на ладони. А когда появится самолет, даже выпить забывает.

– Значит, хорош… Не знаю, что его в этих самолетах тревожит?

– Что-то должно тревожить человека. Разве нет?

– Конечно, Таня! Само собой. Это мы уж по невежеству своему и темноте…

– Заткнись.

Она открыла свой ящик, взяла пачку сигарет, с хрустом вскрыла ее, прикурила, бросила пачку на место и захлопнула крышку. Косте не понравилось, как она все это проделала. Словно здесь не было хозяина и она могла вести себя как ей заблагорассудится. Даже когда кто-то прикасался к машине, у Кости появлялось ощущение, будто ему на плечо положили руку. Он ловил себя на том, что морщится, когда машину встряхивает на ухабах, когда щебенка каменным дождем бьет по стеклу и днищу. И сейчас не смог промолчать, зная заранее, что не будут неприятны его слова.

– Куда сейчас едем? К тебе?

– А тебе-то что? – Она так посмотрела на Костю, будто это не он заговорил, а машина. – Знай крути. В остальном мы как-нибудь разберемся. – Она затянулась и пустила дым над собой.

– Я знаю, что мое дело крутить… Доставлять вас в хорошие места, увозить из хороших мест… В хорошем состоянии… Да еще хорошо себя при этом вести. Это я знаю. Анатолий не устает мне напоминать об этом. Теперь вот и ты напомнила. Мало, оказывается, делать свое дело, надо, чтобы тебя еще мордой время от времени тыкали… Чтоб не забывал, кто ты есть.

– Ну, прости! – Таня положила руку Косте на плечо, слегка встряхнула его. – Не дуйся, ладно? Сам же полез, сам начал! Вот и получил.

Дождь кончился. Они вышли из машины и остановились под фонарем. Что-то прогнусавил диктор – где-то задерживались самолеты, отменялись рейсы, возникали и исчезали технические причины.

– Я почему спросил… – примирительно сказал Костя. – Не знаю, хватит ли бензина, ты ведь не в центре живешь…

– Да? Так ты о бензине печешься? – спросила Таня с усмешкой. – Тебя и в самом деле это беспокоит? – И Костя почувствовал, что краснеет. Он вспомнил, что она была уже в машине, когда они заехали на заправочную станцию недалеко от аэропорта. – Послушай, – Таня резко повернулась к нему, – а может, ты ревнуешь, а? Признавайся!

– Но это ведь не отражается на работе?

– Когда как… Послушай, Костя, а у тебя есть девушка?

– Девушка? Смотря что иметь в виду.

– Да брось! Что можно иметь в виду, когда говоришь о девушке! Существо, которое ты любишь, которое любит тебя, которое ты балуешь иногда, с которым озоруешь… Так есть?

– Сказать «нет» – совестно, в этом не признаются, сказать «да»… врать не хочется.

– Тяжелый случай. А почему, Костя?

– Не знаю… Я вот машину балую.

– А я бы подошла тебе?

– А говоришь, что не пила.

– Отвечай на вопрос!

Костя тронул ее короткие светлые волосы, провел тыльной стороной ладони по щеке. Она была более свободна в словах, могла говорить о чем угодно и заходить в этом разговоре как угодно далеко. Он не мог. Что-то мешало. Может, подчиненное положение, шоферская зависимость. «Как просто у нее получается, – подумал он, – как просто! Повеситься хочется от этой простоты. Послушаешь ее, посидишь рядом… и начинаешь сомневаться в самом очевидном, собственная добродетель, кажется, и гроша ломаного не стоит. Да что там гроша – о ней заикнуться стыдно. Надо же, до каких времен дожили – честность, искренность, наивность приходится скрывать как что-то позорное…»

– Так что? Подхожу я тебе? – настаивала Таня.

– Много выпила?

– Вообще-то… сама не заметила как… Уж очень Анатолий настаивал. Даже не знаю, зачем ему это понадобилось…

– Действительно! Ни за что не догадаться!

– Кончай язвить! Значит, не гожусь? Не подхожу?

– Годишься, Таня. И сама знаешь. Если б не знала, не спрашивала бы… Тебе же не ответ нужен, хочется еще раз меня мордой ткнуть…

– Опять за свое! Так нельзя, Костя. Знаешь, на кого ты похож? Ты напоминаешь мне свадебную машину. Катят все в лентах, шариках, бантиках, куклы на радиаторах, колокольчики над крышей… Едет жених и больше всего боится, чтобы шарики не лопнули, чтоб не зацепились за забор, за столб, за дом… Не надо, Костя. Это от слабости. Нельзя же всю жизнь ездить на свадебной машине.

– Нет, – сказал Костя, – я не так уж и слаб.

Ведь самолюбие Анатолия ты не испытываешь? Почему? Заранее приняла, что он имеет на него право. Воздушных шариков на нем навешано не меньше, но ты себя ведешь как гаишник – останавливаешь все движение, чтоб, не дай бог, никто его не зацепил. Все ясно, он начальник управления, у него в подчинении сотни таких, как я, а если он над нами, значит, и выше нас, и лучше…

– А разве это не так? Разве это не так, Костя?

– Нет. Как шофер я даже лучше, чем этот любитель самолетов как начальник стройуправления. Поладить с ним несложно – ублажай, и все. И не говори мне, что у вас любовь или что-то в этом роде. Знаешь, со стороны виднее. Вы уже покатились… Набрали скорость. А что впереди, догадаться нетрудно.

– Думаешь, покатились? – растерянно переспросила Таня; – Костя, ты знаешь его жену? Что она такое?

– Он от нее не уйдет.

– Красивая?

– Не сказал бы… Тебе в подметки не годится.

– Умная? Умнее меня?

– И здесь можешь быть спокойна. Она не дура, нет. Но она… курица. У нее все решено раз и навсегда. Все знает, все понимает. Но лучше всего знает, что сколько стоит, на что меняется, какова доплата… Тем и живет. Успокоилась. И напрасно.

– Почему?

– Она не знает Анатолия. С ним нельзя успокаиваться. Но от нее он не уйдет.

– В чем же дело? Детей у них нет… А, Костя?

– Дело в должности. Это для него главное. Развод повредит ему, сделает уязвимым, уменьшит зарплату. Кроме того, он может лишиться этой вот машины… И тогда не сможет… Не сможет дружить с такими девушками, как ты, поступать, как ему хочется, ездить на самолеты смотреть. Он думает, делает, говорит только то, что от него требуется, что от него ждут, за что ему платят деньги.

– Невысокого же ты мнения о своем начальстве.

– Шоферам позволено. Если это не отражается на их работе.

– Непонятно вот только, почему ты всего-навсего шофер?

– А кем бы ты хотела меня видеть?

– Занимай кабинет Анатолия.

– И тогда ты посмотришь на меня ласковее?

– Да, Костя. Тогда я стану совсем ласковая. А ты перестанешь думать о воздушных шариках.

– И что происходит с людьми! – Костя ударил кулаком по столбу. – При хорошей должности уже не имеет значения, дурак ли этот человек, сволочь ли он, вор! Он попросту обязан воровать, обязан блудить, подличать, может быть, никто не заподозрил бы его в слабости, лишь бы доказать, что его не собираются снимать, что его положение прочно и незыблемо!

– Ты говоришь об Анатолии?

– Думаешь, сверхурочные за эти вот поездки он платит из своего кармана? И за бензин тоже? А машина поломается, он что же, за свои деньги будет ее ремонтировать? А коньяк он пьет за свои? За свои коньяк никто не пьет. И делают его не для тех, кто пьет за свои.

– Костя, – Таня положила ему руку на плечо, – не надо считать чужие деньги, ладно? Мне почему-то не нравится это занятие. Если уж мы начнем… нам ни на что другое не останется времени. В мире столько денег и столько людей, которые владеют ими без достаточных оснований… Которые тратят их пошло, бездарно, оскорбительно для окружающих… Не будем, ладно? Вот смотри – рядом с тобой стоит красивая женщина… Неужели она не стоит твоего внимания? – Таня стояла, прислонившись к столбу, сложив руки на груди. Поза вроде и вызывающая, но была в ней какая-то беззащитность. Костя отвел ее волосы в сторону, заглянул в глаза. – Спокойно, Костя, – сказала Таня, поняв его состояние. – Только без рук! Только без рук! Все в порядке.

– Не вижу никакого порядка.

– Наведи! – Она передернула плечами.

– Давай бросим его к черту! Пусть смотрит на самолеты!

Нет, Костя, ничего не получится. Он выгонит с работы тебя, перестанет звонить мне, и мы с тобой не сможем видеться даже в таких вот ворованных условиях. Это он нас познакомил, благодаря ему мы встречаемся, ты ведь никогда не заезжал за мной по собственному желанию, ты заезжал, лишь когда он посылал тебя. Может быть, эти задания ты выполнял охотнее других, но это были его задания.

– Я плохо поступал?

– Почему же! Ты очень исполнительный водитель. Он тебя ценит, доверяет даже такие вот деликатные дела. И мне ты тоже нравишься. Как водитель.

– Спасибо. Рад стараться.

– Слушай, ты усвоил какие-то лакейские замашки, тебе не кажется? Делаешь свое дело, но с обидой, причем даешь понять, что обиду не забудешь. Не надо, Костя. Это тоже от слабости. Возьми себя в руки.

– Я вижу, тебе приятно думать, что я слаб.

– Опять не то! – воскликнула Таня с досадой. – Я хочу видеть тебя сильным! Это ты можешь понять?! И не торопись мне что-то отвечать, а то опять начнешь обижаться! Если ревнуешь, то хоть ревнуй по-человечески!

– Это как?

– Поступками! Все на свете нужно выражать поступками! Любовь! Ненависть! Месть! Слова мешают, Костя! Все в них теряется, разжижается, исчезает. Слова уходят, а поступки остаются. Надо реже говорить и чаще поступать.

– Это тебе Анатолий сказал?

– Да. Он. И я с ним согласилась.

– Сразу согласилась?

Сразу. Я тоже так думала, но не могла выразить вслух. Могу сказать больше: он частенько говорит такое, с чем не хочется спорить.

– И ты не споришь?

– И ты, Костя, тоже. Разве нет?

Динамики, спрятанные где-то в мокрой листве деревьев, неожиданно громко, на всю безлюдную площадь сообщили, что самолет приземлится через полчаса.

– Слушай, Костя, давай прокатимся, а?

– Не возражаю.

Он сел в машину, подождал, пока сядет Таня, включил мотор, развернулся и нырнул в коридор из темных деревьев. Угадав поворот, Костя, почти не снижая скорости, свернул в сторону от города. Шоссе влажно блестело в свете фар, капли на ветровом стекле ползли в стороны, встречный поток воздуха сдвигал их к дверцам. Таня сидела неподвижно, откинувшись назад и скрестив руки на груди.

– Люблю ночную дорогу.

– А скорость?

– И скорость люблю. И встречные огни… И ветер в лицо. Я опущу стекло, ладно?

– Промокнешь.

– А! Плевать. Я не слишком грубо выразилась?

– В самый раз.

– Надо же… Что ни сделаю – все для тебя в самый раз!

– Что делать… Что делать… Я не вижу в тебе недостатков.

– Ни одного?

– Когда ты со мной – ни одного. Но ты просто обрастаешь недостатками с головы до ног, когда в машине появляется Анатолий.

– Значит, все-таки ревнуешь. Это уже хорошо, это уже кое-что…

– Что же тут хорошего?

– Это говорит о том, что ты живой человек.

– А ты в этом сомневалась?

– Да! Да! Да! Поехали назад. А то Анатолий даст тебе хороший нагоняй.

– А тебе?

– Мне? Нет. Он мне верит. И правильно делает.

– Ты ведешь себя примерно?

– Да! Хотя нет. Я не веду себя примерно. Но Анатолий поступает правильно, доверяя мне.

– Разумеется. Он мудрый руководитель, чуткий товарищ, прекрасный…

– Перестань!

– Что перестать?

– Перестань дурить. Перестань соглашаться со мной. Перестань дураком прикидываться.

– Слушаюсь. Мы приехали. Он уже ждет. Видишь?

– Вижу.

– Кому-то из нас достанется, а?

– Авось!

– Каяться не будем?

– Перебьется. Невелика птица.

– Как знать, – усмехнулся Костя. – Как знать.

– Ничего, время от времени его нужно на место ставить. И потом нас двое, а он один.

– Думаешь, нас двое? Скорее вас двое.

Анатолий стоял у перил, и его мощная фигура была видна издали. Он наслаждался видом приземляющегося самолета. Красные огни появились неожиданно низко, вынырнув из-за туч, и стали быстро приближаться к земле. Самолет увеличивался прямо на глазах, будто разбухал. Наконец его толстые колесики коснулись бетонной полосы, и он подпрыгнул, еще раз подпрыгнул, уже тяжелее, и побежал, провисая крыльями. И лишь тогда Анатолий повернулся к машине.

– Что, ребята, покатались? – спросил он как-то уж очень доброжелательно. Не только его плечи, руки, но даже щеки, губы, брови казались сильными, натренированными.

– Далеко были?

– До поворота и обратно, – ответил Костя, хотя знал, что обращаются не к нему.

– Таня, далеко прокатились?

– Он же говорит – до поворота… Садись. Поздно уже. Поедем.

– Ты так думаешь? Хорошо. Поедем. Куда?

– Домой, куда же еще?

– Да? – У Анатолия была привычка переспрашивать, будто он был удивлен словами собеседника и даже огорчен. – Ты сказала, домой?

– Сказала. – Таня подтверждала свои слова, но так, словно настаивала не на смысле, а на том, что действительно их произнесла и не собирается это скрывать.

– А может, полетим? Через полчаса последний самолет. Билеты есть. Деньги есть. Я здесь. Ты тоже в наличии. Так что? Летим?

– Куда?

– Понятия не имею! Сядем и полетим. А? Слабо? – Анатолий наклонился к машине и глянул Тане в глаза, глянул напористо, требовательно, шало. Короткие жесткие волосы его намокли, плащ был распахнут, сильная рука лежала на дверце машины, готовая рвануть ее, раскрыть, вытащить Таню из машины и втолкнуть в самолет. – Ну? И даже спрашивать не будем, куда он летит, когда вернется, да и вернется ли вообще… Прилетим в какой-нибудь город… Певек, Ташкент, Сочи… Поселимся в гостинице…

– Костя возражает. – Таня улыбнулась.

– Костя? А кто это?

– Твой водитель.

– А… – протянул Анатолий. – Ну, раз водитель возражает… Тогда, конечно… Главное, чтоб водитель дал согласие, позволил, сжалился… А знаешь, мы его с собой возьмем! Уж коли вам так пришлись по душе совместные прогулки… Ты как, Костя?

– Спать хочется, Анатолий Васильевич…

– С кем?

– Как скажете, Анатолий Васильевич…

– Костя! – предупреждающе повысила голос Таня.

– Что? – Он резко повернулся к ней.

– Опять шарики!

– О каких шариках речь? – настороженно спросил Анатолий.

О воздушных, – ответила Таня. – О разноцветных воздушных шариках, которыми украшают свадебные машины. Ты, наверное, видел на улицах. Они вьются на ветру и создают праздничное настроение, как бы обещая молодоженам долгую и счастливую жизнь, наполненную приятными встречами с хорошими людьми, обещают любовь и согласие…

– Хватит! – оборвал ее Анатолий. – Я смотрю, вас нельзя оставлять наедине слишком долго. Мы летим?

– Конечно, нет. Садись. Садись, Толя! Полетим как-нибудь в другой раз. Сегодня погода нелетная.

– Хорошо. – Анатолий подошел к машине с левой стороны, распахнул дверцу. – А ну-ка, парень, вылезай. Я сам поведу.

– А может, не надо, Анатолий Васильевич? Сейчас погода того… Дорога не совсем… Как бы чего не вышло, а то ведь как бывает…

– Вылазь, говорю!

Костя совсем близко увидел крупные глаза Анатолия, красноватые даже в вечернем освещении, налитые силой плечи, почувствовал решимость настоять на своем. Но все-таки сделал еще одну попытку:

– Дождь, дорога скользкая, видимость…

– Вылезай!

Еще по дороге сюда Костя понял, что на обратном пути Анатолий захочет сам повести машину. Так уже бывало не раз, и большой проницательности тут не требовалось. И теперь, когда тот натолкнулся на сопротивление водителя да еще рядом была Таня, слышала их разговор…

Нет, подумал Костя, его уже ничто не остановит. Прошел тот миг, когда Анатолий мог отказаться от своей затеи легко и беззаботно, когда он мог шутя упасть на заднее сиденье, посадить рядом Таню и вообще забыть и о дороге, и о машине, и о Косте.

– Чему вы учите молодых водителей? – попытался пошутить Костя.

– Да? Действительно, – неожиданно сдался Анатолий. И сел на заднее сиденье. – Пусть будет по-твоему. Но я не хочу, чтобы Таня сидела рядом с тобой. Мне это не нравится. Меня охватывают тревога, сомнения и другие нехорошие чувства, когда я вижу вас рядом, впереди… Я кажусь себе позабытым и позаброшенным. Мне горько, вы не поверите, но я плачу…

– Ты же знаешь, что я люблю сидеть впереди, – сказала Таня, не оборачиваясь.

– Да? – переспросил Анатолий. – Ну, тогда другое дело, оставайся там, где сидишь. Не возражаю. Уж если говоришь, что любишь…

– Люблю ездить, – холодновато поправила Таня.

– Кстати, у тебя тушь растеклась по щекам… Глядя на тебя, можно подумать все, что угодно… Стоило тебя отпустить на полчаса, и вот нате вам – сидеть рядом не хочет, говорит сурово, водитель ведет себя дерзко, непочтительно, приказы не выполняет… Да еще эта тушь… Будто кто-то целовал тебя прямо в глаза…

Не отвечая, Таня вышла и, хлопнув дверцей, быстро пошла к ресторану. Через несколько минут она вернулась умытая и посвежевшая. И снова села впереди, рядом с Костей.

Машина, описав полукруг по площади, уже готова была свернуть к трассе, но Анатолий положил руку Косте на плечо.

– Погоди, парень. Давай снова к подъезду. Курево надо взять. Не в службу, а в дружбу, сходи в ресторан, возьми… Деньги есть?

– Найдутся.

Вернувшись, Костя увидел, что Анатолий сидит за рулем. И не удивился. Еще там, в ресторане, покупая сигареты, он догадался, зачем Анатолию понадобилось посылать его за куревом.

– Вот так с вами надо! – довольно рассмеялся Анатолий. – Садись, а то автобусом придется добираться. Да и автобусов, похоже, уже не будет.

Таня не произнесла ни слова. Она вообще не вмешивалась в отношения начальника с водителем. С Анатолием разговаривала так, будто Кости и не было в машине, а с Костей – только когда рядом не было Анатолия. Это устраивало всех, и никто не пытался нарушить установившийся порядок.

Остались позади огни аэропорта, и уже через несколько минут машина мчалась по мокрой мерцающей трассе в полной темноте. Только зыбкий свет фар позволял держаться дороги. Дождь не прекращался, и «дворники» едва успевали разгребать в стороны потоки воды. Продрогнув, Таня надела куртку, подняла стекло. В машине стало тише, дождь отдалился, а сидевшие в машине стали словно ближе друг к другу.

–' Смотри, шофер, как надо водить машину! – сказал Анатолий, глянув на Костю в зеркало. В продолговатом овале Костя увидел полные решимости глаза, шалую улыбку, даже от сильных плеч Анатолия, от его затылка, казалось, исходила какая-то веселая злость. Видно, что-то произошло у них с Таней в ресторане, подумал Костя. И она раньше вышла, и он вот гастроль дает, успокоиться не может. После поворота, когда машину чуть было не выбросило на обочину, Костя не сдержался.

– Три с минусом, – сказал он негромко, будто про себя.

Не отвечая, Анатолий прибавил скорость. Приближаясь к городу, он обогнал полуночный автобус, набитый спящими пассажирами, сделал несколько сносных поворотов, почти не сбавляя скорости, проскочил железнодорожный переезд. Все-таки трезвым он водил неплохо, но как-то любительски красуясь. Как иногда перед зрителями принимает позы вратарь – ему мало отбить мяч, он еще должен взять его в прыжке, перевернуться в воздухе, покатиться по траве…

– Не скупись, Костя, не надо скупиться… Для друзей. Что я вам, ребята, хочу сказать… Можно? – Анатолий игриво толкнул Таню плечом. – Можно поделиться наболевшим? А то какие-то вы смурные сидите. Будто затеяли что-то, да никак удобный момент не выберете… Так поделиться?

– Поделись.

– Да? – Анатолий подозрительно покосился – Таня ответила, видимо, не так, как ему хотелось. Помолчав, он решил продолжить: – Так вот… Каждый человек должен иметь призвание…

– Смело! – бросила Таня.

– Смешно, да? Думаешь, обалдел Анатолий от выпитого… Ни фига. Я говорю не о тех, кто споет лучше всех, спляшет, стишок сложит или чего-то там кого-то там изобразит – на это высокое искусство я не покушаюсь. Если вот Костя, водитель наш, большой в своем деле мастак, то честь ему и хвала! И грамоту я ему к празднику вручу, и премию пожалую…

– Премия – это хорошо, – обронил Костя.

– Я не об этом!

– Так о чем же ты? – раздражаясь, спросила Таня.

– Скажу, не погоняй… Или торопишься? Не знаю, куда тебе торопиться… Меня вон жена ждет, все глаза проглядела, Костю родители дождаться не могут, чтоб узнать, как начальство веселится… Но Костя им об этом не рассказывает, а если б рассказал, то давно бы уже на бульдозер перешел, верно, Костя?

– Мне и на бульдозере было бы что рассказывать, – усмехнулся Костя.

– Да? Тогда не будем… Так вот, Таня, все, кто может тебя ждать, здесь, в машине. Только мы с Костей – верные поклонники и воздыхатели, только мы – твои верные телохранители… Верно, Костя?

– Нет! – ответ прозвучал неожиданно резко. – Поклонник и воздыхатель – это в основном я. А уж телохранитель скорее вы, Анатолий Васильевич.

– Вон ты как… Не возражаю. А ты, Таня, не возражаешь, чтобы я был постоянным твоим телохранителем? Или, скажем, хранителем твоего тела. А?

– Это и есть наболевшее?

– О! Я и забыл… Заветным делюсь, цените! Что я хочу сказать… Каждый человек, я имею в виду не только нас троих, но и всех, кого мы знаем, кто знает нас, кого мы любим и кто любит нас, – Анатолий легко подтолкнул Таню локтем, – кто в чем-то на нас надеется и на кого надеемся мы… мы все должны приносить пользу.

– Сам догадался? – спросила Таня. Что-то произошло с ней сегодня – она все время старалась подковырнуть Анатолия, поставить под сомнения его слова, его самого, положение, которое он занимал.

– Не спеши хихикать, Таня. Мы должны приносить пользу своим близким, родным, любимым. Я говорю вам это как начальник строительного управления. А как частное лицо добавлю: главное – не ваша работа, не ваши обязанности и ваших душ прекрасные порывы… Главное – смежная специальность.

Дождь прекратился, и мокрый асфальт холодно поблескивал в лучах сильных фар. Встречная машина издали начинала мигать, предлагая убрать дальний свет, чувствовалось, что водитель там нервничает и злится. Анатолий усмехался, переключать на ближний свет не торопился, но в конце концов все-таки гасил слепящие лучи, и машина темной гудящей массой проносилась мимо.

– Есть у нас в гараже вахтер… Костя, ты знаешь Петровича? Казалось бы, пустой человечишко, трезвым его можно увидеть, если уж очень повезет… Я его наказываю? Нет. Никогда. Я его поощряю. «Все пьешь, Петрович?» – спрашиваю. Это чтобы он не думал, будто обманул меня и я не заметил, что он пьян с утра. И опять же чтоб ценил мое расположение. Я не гоню его с работы, не объявляю выговор, чертовой зарплаты не лишаю.

– Что же ты так о зарплате-то? – усмехнулась Таня.

– Я же о тринадцатой! – расхохотался Анатолий. – Так вот, владеет Петрович второй специальностью. Если нужен столик в ресторане на два места, на три, на десять, а податься некуда – иди к Петровичу. Все устроит. Даже такой, как сегодня… Хороший был столик, да, Таня? И в уголке, и под отдельным фонариком, и официант не совсем уж отвратный… Сын у Петровича при этом деле. И пожалуйста – ценят его, любят, начальство балует.

– Повезло тебе в жизни, Толя! – сказала Таня. – Завидую!

А есть у меня сосед, алкаш, лечился не то пять, не то десять раз… – Анатолий не пожелал услышать издевки. – Я искренне уважаю его, не поленюсь на дороге подобрать, наличной машине к порогу доставить. Верно, Костя?

– Было дело.

– У этого моего соседа прекрасная смежная специальность – на любой поезд он достанет билет ровно за пять минут. Когда все трестовское, комбинатовское начальство мечется, высунув языки, звонят, клянчат, что-то там кому-то сулят, бегают за броней в самую нашу высокую инстанцию, – оторвав руки от руля, Анатолий ткнул указательным пальцем вверх, – а им говорят, что, мол, хотя билеты и есть, да не про вашу честь, – я поступаю просто – я звоню своему соседу Коле и говорю… Так, дескать, и так, нужны два билета в купейном вагоне, нижние полки, сегодня, на девятнадцать ноль-ноль. Что мне отвечает Коля? Думаете, обещает узнать, заверяет, что постарается?.. Нет, он говорит так: «Анатолий Васильевич, в седьмой кассе на ваше имя лежат два билета, вагон купейный, места нижние, советую не опаздывать, поскольку не исключено, что еще у кого-то окажутся билеты на эти же места, приходите пораньше, Анатолий Васильевич».

– Повезло тебе с соседом, – повторила Таня, не отрывая взгляда от дороги.

Ничуть! – Анатолий покачал головой. – У всех у нас есть хорошие соседи. Надо только помнить, не лениться поздравлять с праздниками, надо знать, когда у них день рождения, как зовут ребеночка… Чтобы и они не забывали свою смежную специальность, совершенствовали ее, осваивали бы новые специальности… Вот так, ребята, вот так.

Показались огни города. Они выглядели необычно маленькими и редкими. Но с каждым километром наливались силой, становились ярче, многочисленнее.

– Я вот все думаю, – заговорила Таня, – за какую смежную специальность ты меня балуешь?

– За основную, Таня! – воскликнул Анатолий, будто ждал этого вопроса. – Тебе смежная вовсе и ни к чему!

– Моя основная специальность – чертежница.

– Ошибаешься. Ты – красивая женщина, Таня. Это главное. Это много, Таня. Это так много, что дай тебе бог управиться только с этим богатством.

– Боюсь, это что-то смежное.

– Боишься? Смежное или основное – все равно бояться не надо. Оно у тебя есть, и хорошо. Не надо прятать свое богатство от друзей. – Анатолий положил руку Тане на плечо. – Ты меня поняла? Вот и хорошо. Надо щедро, не скупясь, дарить друзьям радость, счастье, утеху… Это куда важнее и ресторанных столиков, и железнодорожных билетов. А друзья всегда найдут, чем порадовать тебя, можешь в этом не сомневаться. Вот за что мы не выпили с тобой в ресторане, так это за наши смежные специальности… Ну, ничего, наверстаем. А? Наверстаем?

– Как получится. – Таня повела плечом, стараясь сбросить тяжелую руку Анатолия.

– Не надо, Таня, стремиться уходить от своих друзей, от их объятий. Освобождаясь от друзей, обретаешь не свободу, а нечто совершенно другое.

– Что же я обретаю?

– Зависимость. Ты становишься зависимой от обстоятельств, жизненных невзгод, попадаешь в плен к другим людям, а они оказываются не столь хороши, как хотелось бы, не столь хороши… Ты вдруг обнаруживаешь однажды, что у них многовато требований, капризов, желаний, что у них маловато возможностей, да и нет большого желания бросить к твоим ногам даже то, что у них есть… Поверь мне, Таня, очень мало людей, способных пожертвовать хоть чем-нибудь ради ближнего. Да что там ближнего… Даже ради любимой девушки. Даже на девушках экономят, отделываясь губной помадой, шоколадкой и ножницами для ногтей.

– А чем отделываешься ты?

– Я ничем не отделываюсь. Я вообще не отделываюсь. Я говорю: бери меня, я весь твой. Разве ты этого не знаешь? Молчишь. Значит, знаешь. И не надо дразнить меня… Зачем? Тем более что я не отвечаю, хотя мог бы…

– Прости.

– Да ладно, чего уж там… Как идем? Нет, не зря я два года за баранкой отсидел, не зря. Скажите, что неплохо вожу, не скупитесь!

– Ну что ж… четыре с плюсом, – начал было Костя и тут же вскрикнул: – Осторожно! Но было поздно.

Все произошло за несколько секунд – визг тормозов, толчок, отчаянный крик Тани, короткий мат Анатолия. Когда машина была метрах в сорока от перекрестка, из-за угла вышел человек в светлом плаще. Ослепленный ярким светом фар, он остановился посередине дороги, как раз на осевой линии, ожидая, пока приближающиеся фары пронесутся мимо. Но машина мчалась прямо на него, и Анатолий не мог ничего с ней поделать. Оглянувшись, Костя увидел, что человек лежит, свернувшись калачиком, а из-под его головы вытекает, набирает силу струя крови.

Выскочив на обочину под деревья, машина остановилась, но Анатолий дал задний ход, и ни Костя, ни Таня не успели опомниться, как были уже в сотне метров от перекрестка. Только теперь Анатолий показал, что он действительно умеет водить. Повороты, набор скорости, торможение – все это он проделывал, не задумываясь. Наконец, оказавшись едва ли не в противоположном конце города, он свернул в тихий переулок и выключил мотор.

Где-то на вокзале орали маневровые тепловозы, пролетел самолет со стороны аэропорта, тот самый, на который Анатолий приглашал Таню, из-за домов слышался свист пара в котельной. На крышу машины падали редкие тяжелые капли, но это был уже не дождь – капли срывались с листвы. Все молчали, словно ждали, не покажется ли погоня, не появится ли в конце переулка милицейская мигалка.

– Так, – протянул Анатолий, – влипли мы, ребята… Ох, крепко влипли… Не знаю даже, как дальше жить будем… А, Костя, что скажешь?

– Если бы только наезд…

– А что же, по-твоему, еще было?

– Дело в том, что…

– Да хватит тебе выть! – резко обернулся Анатолий к Тане. – Что еще было? – спросил он у Кости.

– Первое – сбили человека. Скорее всего насмерть. И потом… удрали. Первое можно как-то объяснить… Плохая погода, скользкая дорога, вина самого пешехода… Он вышел на дорогу в неположенном месте… А второе… Вроде бы того, что…

– Нас кто-нибудь видел?

– Вряд ли. Дождь, время позднее…

– Сзади шла машина, – сказала Таня.

– Да? – удивился Анатолий. – Не помню… Значит, они уже там. Нам бы его в сторону оттащить, на обочину… Нашли бы только утром, когда рассветет… А там ищи-свищи… Эх, оплошали! – Он ударил кулаком по коленке. – А теперь любая машина остановится – прямо посреди дороги остался! Ну что, Костя, милиция уже знает?

Минут через десять-пятнадцать будет знать. У них это налажено. Водитель позвонит в «Скорую», врач обо всем доложит дежурному, тот сообщит начальству, выезжает группа… На все это уйдет самое большее полчаса.

– Таня! Заткнись уже наконец. Думать надо! Думать! Думать! Тебе-то ничего не грозит! Или ты нас уже оплакиваешь?!

Костя вдруг поймал себя на том, что чувствует грозящую ему опасность. А исходит она от Анатолия. Во всех его криках, вопросах, уточнениях ощущалась явная направленность – водитель Костя, и за все, что произошло, отвечать ему. Вжавшись в угол заднего сиденья, Костя смотрел в тяжелый затылок Анатолия и ждал. Что-то подсказывало ему, что сейчас начнется самое важное.

– Может быть, мне лучше уйти? – спросила Таня.

– Сиди, – сказал Анатолий. – Костя! Я тебя слушаю!

– Он остановился на осевой линии. То есть сделал лучшее в его положении. Мы осевую линию пересекли… Это уже само по себе нарушение.

– Дождь! – резко сказал Анатолий. – Никому не известно, пересекал я линию или не пересекал!

– Перед наездом вы начали тормозить. Значит, на асфальте остались полосы от колес. Дождь их не смоет. Во всяком случае, до утра они продержатся. Тем более что на участке остановят движение. По этим полосам нетрудно представить все, что произошло.

– И что же произошло?

– Машина превысила допустимую скорость, потеряла управление и сшибла человека. Хотя это можно объяснить плохой дорогой, ночными условиями, ограниченной видимостью и так далее.

– Я не превышал допустимую скорость. Там стоит ограничительный знак – девяносто километров. Так мы и шли.

– Мы шли под сто.

– А я говорю – девяносто. И никто не мешает мне сказать – семьдесят.

– Водитель должен идти с такой скоростью, которая позволяет ему управлять машиной, – проговорил Костя без выражения. – Если машина становится неуправляемой, значит, скорость превышена. Даже если вы давали двадцать километров в час.

Анатолий мощно повернулся всем корпусом к Косте, но, не увидев его в темноте, включил свет.

– А свет бы убрать, – сказал Костя. – Улица пустая, у некоторых бессонница, стоят у окон, на балконах, курят… И вдруг вспыхивает лампочка в машине, там сидят люди, о чем-то судачат, от кого-то прячутся…

Анатолий послушно выключил свет, но то, что он вынужден был подчиняться водителю, выполнять его указания, разозлило его еще больше.

– Если ты думаешь, что виноват здесь я один, то ошибаешься. Понял? Водитель – ты!

Конечно, – согласился Костя. – Водитель – я. А вы – начальник управления. А Таня – наша общая знакомая. Я все правильно понимаю?

– Кроме одного. Таня – не наша общая знакомая. Она – моя знакомая. Усек?

– Как скажете, Анатолий Васильевич. С Таней мы разберемся.

– Нет, ты не будешь с Таней разбираться. С Таней все ясно. Мне, во всяком случае.

– Пусть так… И все-таки нам не нужно было удирать.

– Что же ты раньше молчал?

– Вы у меня не спрашивали…

– Знаешь, хватит юлить! Отвечать будем оба. Я не собираюсь уходить в сторону… Хотя и мог бы. У меня вон свидетель. – Анатолий кивнул на Таню. – Если понадобится, она подтвердит, что за рулем сидел ты. А, Таня? Ведь Костя сидел за рулем, верно? И надо же, не справился с управлением, хотя и не пил. Такой опытный, осторожный водитель! Как бывает, а!

– Я была пьяна, в машине спала и ничего не видела.

– Ты же не пила!

– Пила. И очень много. Прямо не знаю, что на меня нашло.

– Что ты несешь?!

Пила, – повторила Таня. – Я пила, когда ты выходил в вестибюль звонить своей жене. Когда ты говорил ей, что не успеваешь вовремя приехать домой. Когда ты просил ее не сердиться, посылал ей по телефону поцелуи и желал спокойной ночи. Все это время я беспрерывно пила.

– Ну, ребята, вы даете! – озадаченно воскликнул Анатолий. – Не ожидал я от вас такой прыти… Все понятно… Жить-то хочется… Грамотные стали, слышат, видят, выводы свои нехорошие делают, а ты, как дурак, все думаешь, что с простаками дело имеешь… Молодец, Танюха! Одобряю. Так и надо. Растешь прямо на глазах. Общение со мной не проходит для тебя без пользы. Если так и дальше пойдет…

– Кончай трепаться, Толя!

– Даже так… Ладно, замнем. Я же сказал, что не собираюсь уходить в сторону. Ты у нас на особом положении, мы должны тебя беречь. А, Костя? Мы оградим ее от всех неприятностей для будущих наших счастливых дней. Ей вообще необязательно присутствовать в этой истории. Согласен?

– Пусть так.

– Это уже кое-что… Сделаем вот что… Ты, Костя, садись за руль и вези Таню домой. А я доберусь своим ходом. – Анатолий распахнул дверцу, вышел, зябко оглянулся по сторонам, решая, в какую сторону удобнее направиться. Костя и Таня остались в машине. – Ну, что вы там? – наклонился Анатолий.

– Везти Таню домой далековато, – проговорил из темноты Костя. – Мелькать на всех перекрестках с разбитой фарой…

А с чего ты взял, что она разбита? – Анатолий прошел вперед, осмотрел одну фару, наклонился ко второй, присел перед ней на корточки, вернулся в машину, с силой захлопнул дверцу. – Оказывается, удар был того… Серьезный удар… Если такое с фарой, то можно себе представить, что с тем типом…

– Ему конец, – сказал Костя.

– Да, скорее всего, – согласился Анатолий. – Тогда сделаем иначе. Таня идет домой пешком, я тоже добираюсь на своих двоих, а ты отгоняешь машину в гараж.

– Там меня уже ждут.

– Ты что, совсем от страха ошалел? Прошло пятнадцать минут! Что же, они уже успели…

– Прошел час. Пятнадцать минут мы только сюда добирались. В городе черных «Волг» не так уж много. И потом… Впутывать вахтера, механиков…

– Хорошо. Отгони машину к себе домой. Думать будем утром. Таня, пошли.

Таня не пошевелилась. Она ждала, что скажет Костя. Решения Анатолия оказывались слишком поспешными, слишком простыми.

– Не могу я сейчас вести машину. Я еще кого-нибудь задавлю.

– Не думал я, что ты окажешься таким слабаком! – воскликнул Анатолий, но его слова никого не задели.

– Дело не в слабости. Получается, что мы все перепугались и просто разбегаемся. Так не годится.

– Что ты предлагаешь?

– Разберемся сначала с Таней.

– Я пойду, Костя? – спросила Таня, обернувшись.

– Доберешься?

Не отвечая, Таня вышла из машины, осторожно, стараясь не шуметь, закрыла дверцу, подняла капюшон и, не оборачиваясь, почти бегом направилась к мерцающему в темноте проспекту. Она легко проскользнула под фонарем, перепрыгнула через лужу, но неудачно, и пошла, уже не выбирая дороги.

– Хитра баба, а? – сказал Анатолий. – Была пьяна, ничего не видела, злодеи напоили… И взятки гладки. Ничего, вспомнит, касатка, все вспомнит. Никуда не денется.

– Что вспомнит?

– Да это я так… К вопросу о девичьей памяти. Что будем делать?

– Поехали ко мне.

– Ну что ж, ты меня достаточно повозил, теперь я тебя покатаю. Странные дела происходят… То ты уговаривал меня не садиться за руль, теперь сам не хочешь вести… Что-то за этим стоит, а?

– Наверно, – ответил Костя, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно безразличнее.

Анатолий пристально посмотрел на него, но ничего не сказал. Молча сел за руль, развернул машину и, стараясь не выезжать на освещенные улицы, проехал в старую часть города. Начавшийся было дождь опять прекратился, и он выключил «дворники» – в них не было нужды. Загнав машину в длинный просторный сарай и выключив мотор, он повернулся к Косте.

– Ну что, отпустило?

– Не знаю… Какое-то оцепенение. – Перед глазами Кости все еще стояла недавняя картина, увиденная из машины: мокрый асфальт, свернувшийся человек в светлом плаще и в стороне туфля, наполняющаяся дождевой водой. Опершись о дверь сарая, он прижался затылком к холодной скобе и поднял лицо.

– Похоже, что и мне не лучше. – Анатолий встал под навес, услышав, как дождь опять зашелестел в листве, застучал по железной крыше сарая. – Машина остается?

– Пусть…

– Здесь ее не скоро найдут.

– Нас найдут. А мы уж приведем их сюда, покажем и где машина, и что с ней.

– А не отправить ли тебя куда-нибудь в командировку?

– Не получится.

– Почему? Документы оформим вчерашним числом, а? Там тебя и починят, и покрасят…

– Меня из города не выпустят.

– А может, попытаешься?

– Все уже перекрыто, Анатолий Васильевич. Нас ждут на всех постах области.

– Да… Ну ладно. Я пойду? – спросил Анатолий. – К девяти буду в управлении. Там и встретимся.

– Если ничего раньше не произойдет, – пробормотал Костя.

Анатолий неловко поднял куцый воротничок плаща и, сунув руки в карманы, вышел со двора. А Костя попытался представить себе, что сейчас делается в городе. Пострадавший доставлен в больницу. Вряд ли он остался жив, учитывая скорость и те повреждения, которые остались на машине. Скорость была под сто… Это тронуться надо, чтобы в такую погоду по такой дороге давать сто километров. Ошалел Анатолий, ошалел. Что-то у него там с Татьяной произошло… Ну ладно, разберутся. Позади шла машина, на перекрестке она была минут через пять. Того бедолагу подобрали, отправили в больницу. Дежурный врач звонит в милицию. Значит, оперативная группа уже там, на месте. Замерили след, сфотографировали отпечатки шин… Марка машины установлена, цвет тоже. Наверняка на плаще, на брюках остались следы краски… Откуда может ехать черная «Волга» в это время по этой трассе? Конечно, аэропорт. Как бы там ни было, а именно аэропорт они заподозрят в первую очередь. И будут правы. Опросят грузчиков, официантов, буфетчицу… И сразу выйдут на нас, мимо нас они просто не смогут пройти. Такси, частные машины отпадают. Остается десяток машин, и среди них эта вот, персональная. Да, боюсь, и Анатолия с его Татьяной они знают, не первый раз… А пара заметная, тем более не пассажиры, это тоже сразу видно. Все ясно – к началу рабочего дня в управлении надо ждать гостей…

Костя успел заварить чай, поджарил колбасу и уже собирался сесть за стол, как услышал частый стук в окно. Обернувшись, он увидел смазанное лицо Анатолия. И не удивился, словно ждал, что тот вернется. Не мог этот вечер закончиться вот так легко и просто – слишком много неясностей осталось, слишком много вопросов повисло в воздухе.

– Заходите! – Костя приглашающе махнул рукой, показал на чайник.

– Нет. – Анатолий покачал головой и тоже махнул рукой. Выходи, дескать, сам, здесь удобнее.

– Тоже верно, – согласился Костя. Он выключил газ, с сожалением посмотрел на свой ужин, набросил куртку и, погасив свет, вышел.

Вода стекала с навеса прямо на голову Анатолия, на плечи, похоже, лилась за воротник, а он то ли не замечал холодных струй, то ли нарочно встал под этот душ. Уже не было в нем обычной напористости и превосходства. На пороге топтался обычный парень тридцати с лишним лет с поднятым воротником и неуверенной улыбкой.

– Не помешал? – спросил он, и Косте стало неловко, будто Анатолий сам уступал свое первенство, но уступал как-то униженно, прося снисхождения.

– Как не помешали, Анатолий Васильевич! – проговорил Костя, не торопясь принимать новые условия. – Даже поесть не успел. Вам легче, говорят, неплохое мясо подают в аэропортовском ресторане?

– Это только говорят, – поморщился Анатолий, услышав про аэропорт, ресторан, ужин, закончившийся так неудачно.

Они прошли к маленькой круглой беседке, стоявшей посредине двора, сели на скамейки у противоположных сторон. Костя поднял руку над головой, нащупал выключатель. Вверху вспыхнула маленькая желтоватая лампочка. Со стороны можно было подумать, что в беседке разговаривают двое припозднившихся приятелей, которых дождь загнал в это неуютное место.

– Ну что… Не обойдется? – спросил Анатолий, помолчав.

– Вряд ли… Скорость была слишком большая.

– Откуда он взялся, ума не приложу!

– Из-за угла вышел. А когда на середине дороги оказался, его ослепило. У него, похоже, с глазами неважно, он же в очках был…

– Когда ты успел все заметить?

– Да, в очках, в берете, светлом плаще, с портфелем под мышкой. Что-то ценное было там для него… Бумаги, записи, книжки…

– Деньги, – подсказал Анатолий.

– Нет, он не из денежных. Стоптанные туфли, бахрома на штанах…

– И это увидел?!

– Мы рядом проехали. Он сделал самое разумное – остался стоять на осевой. Будь скорость поменьше, можно было легко проскочить… Дорога свободная, встречных машин нет…

Да я бы и на этой скорости проскочил! – подхватил Анатолий. – Асфальт мокрый, а в этом месте он, кажется, еще и новый, жирный… Ах, как нехорошо, как паршиво все сложилось! Что бы нам придумать, а, Костя?

– Нас видели в аэропорту…

– Откуда им знать, что наши следы нужно искать именно там?

– Трасса. Человек сбит машиной, которая шла со стороны аэропорта. Как раз после восемнадцатого рейса. Ко мне грузчик подходил, прикуривал, мы с ним немного поболтали…

– О чем?

– Да ни о чем! Взял сигаретку, спросил, кого жду…

– А ты?

– Сказал – начальника жду. – В этом месте Костя понял вдруг, что он не может быть до конца откровенным, он вспомнил, что вроде сказал об Анатолии больше. Да, он, кажется, назвал его начальником стройуправления…

– Он больше ничего не спрашивал?

– Про духи спросил… Хорошими, дескать, духами в машине пахнет.

– Ну?!

– Я сказал, что пассажирку подвез, – соврал Костя. – Господи, Анатолий Васильевич! Да вы в ресторане были едва ли не единственным… Официанты наверняка запомнили вас еще по прошлым приездам.

– Слушай, Костя, да у тебя не голова, а машина! Тебе в милицию надо идти работать.

Шофер потому что… Что сказать, Анатолий Васильевич… Они уже знают, что это была черная «Волга».

– Неужели допрут?

– Тут много ума не надо.

– Слушай, Костя. – Анатолий присел рядом, понизил голос. – Виноват, конечно, я, тут ничего не попишешь… Похоже, придется распрощаться и с работой, и со свободой, и с… В общем, со многим. Для меня эта история – конец… Давай поговорим серьезно. Ты и я. И между нами никого. Ни парня в плаще, ни девушки в куртке… Возьми эту историю на себя!

– Не понял! – отшатнулся Костя.

– Не надо, – поморщился Анатолий. – Ты прекрасно все понимаешь. До тебя доходит раньше, чем до меня. Возьми, Костя! Вроде за рулем сидел ты, а мы с Таней утверждаем, что человек тот неожиданно выскочил из кустов, чтобы перебежать через дорогу, что остановить машину не было возможности. Самое большее, что тебе грозит, – лишат прав. Но это я улажу. Переведу слесарем, механиком, кем хочешь. В деньгах ты не потеряешь, скажу больше – выиграешь, даже если… В общем, настолько выиграешь, что можешь год-два не работать.

– Мне нельзя не работать, в тунеядцы запишут. Да и пенсию надо зарабатывать.

Костя молча ходил по беседке, останавливался, глядя на струи воды, падающие с крыши рядом с его лицом, присаживался.

– Ну что, Костя? – обернулся Анатолий.

– Знаете… Не могу.

– Почему?

– Не знаю. – Костя беспомощно улыбнулся. – Жить хочется.

– Послушай, ты чего-то не понимаешь… Повторяю: ты ничем не рискуешь. Даже если лишат прав, ты только выиграешь – я слов на ветер не бросаю. Ты это знаешь. Знаешь?

– Да.

– Права вернут через месяц-другой… Любая машина – твоя, ремонт в первую очередь. О запчастях и думать забудешь… Захочешь повыситься – никаких проблем. В пределах моих возможностей, конечно. Ну? Согласен?

Костя молчал.

– Ведь не умышленно же я его сбил!

– Анатолий Васильевич, вы не подумайте только, что я торгуюсь… Все это не кончится через день, когда меня лишат прав, не кончится через три месяца, когда мне их вернут… И через год, когда я буду первым человеком в вашем гараже, все это будет продолжаться. Сегодняшняя ночь еще долго протянется… Во всяком случае, для меня. И все это время быть убийцей… Наверное, я смог бы соврать, взять на себя вину, выручить друзей или, простите, любимого начальника… Но я не смогу жить убийцей. А вы мне предлагаете именно это… Не смогу, Анатолий Васильевич. Вы понадеетесь на меня, а я подведу.

– А если откровенно?

Если откровенно, то и не хочу. Вы говорите о запчастях, правах, о том, что в деньгах я здорово выиграю… Но ведь все это летит к чертовой матери от одного вопроса следователя.

– Какого вопроса? – быстро спросил Анатолий.

– Не знаю. – Костя пожал плечами. – И никто не знает. Ведь не можете вы сейчас предугадать все вопросы, выводы экспертов, решения суда… Но неожиданности будут.

– Конечно, я мог бы во всем признаться… – проговорил Анатолий раздумчиво, – но дело в том, что я пьян. Вообще-то я никогда не был трезвее, чем сейчас, но выпивку они усекут. Им достаточно запаха. Во в какой дыре оказался – от запаха все зависит!

– Анатолий Васильевич, я бы вам посоветовал…

– Советуй кому-нибудь другому, Костя, ладно?

– Понимаете, я в любом случае оказываюсь виновным. Моей машиной сбит человек. Я доверил руль пьяному. У меня нет даже путевки на эту поездку. Я совершил преступление, просто выехав из гаража. А если при этом еще и человека сбил…

– Да? – переспросил Анатолий с таким выражением, будто услышал нечто новое. – Что же делать?

– Надо идти в милицию.

– Кому?

– Вам.

– Ты что, за дурака меня принимаешь?

– Иначе мне самому придется пойти туда. Пусть не сейчас, но утром я обязан это сделать.

Иначе получается, что я прячусь, скрываюсь. А это еще одна статья, еще одно нарушение… Мы с каждым часом вязнем, Анатолий Васильевич! Мы в трясине и медленно погружаемся все глубже.

– Давай выбираться!

– Не возражаю… Но ведь карабкаться на плечи друг другу… это не выход.

Некоторое время они молчали.

Шумел дождь, стучали капли по пластиковой крыше беседки, прошла поздняя электричка, где-то за домами долго и истерично лаяла собака. И Анатолий, и Костя за это время не произнесли ни слова, но что-то происходило в них, зрели какие-то доводы, обоих охватывало чувство беды и неотвратимости наказания.

– Видишь ли, Костя… – заговорил Анатолий. – Мы можем, конечно, посудачить о том, а что такое хорошо, что такое плохо… Мы все частенько этим занимаемся и очень нравимся себе в такие моменты… Но время от времени происходят события, когда важно поступить так или этак. А все разговоры оказываются в конце концов просто колебанием воздуха. Я недавно распинался насчет смежных специальностей… Все это пьяный треп. Но за этим кое-что стоит, Костя… Мы можем дружить, можем ссориться, завидовать, ненавидеть друг друга, но наступает однажды минута, когда наши обычные отношения теряют всякую цену. Остаешься ты и твой поступок. И весь ты в этом своем поступке, и вся твоя жизнь, и кем был, и кем будешь. И с кем будешь.

– И даже кем буду? – усмехнулся Костя.

– Конечно. Собственно, будущее и состоит из наших сегодняшних решений… Кем мы войдем в будущее, с кем мы туда войдем, от кого откажемся, через кого переступим… Это происходит каждый день. Со всеми, Костя, со всеми… Сегодня я попал под колеса. Завтра попадет кто-то другой. И на каждый день требуется мужество. И каждый день приходится чем-то жертвовать. Мы не приобретаем, нет, мы каждый день от чего-то отказываемся. Расстаться с женщиной, отказать отцу, помочь другу… Ничто не дается легко. Да, я оказался в преступниках… Я спасаюсь. Чего проще – пойти и сказать: виноват, судите, Суд разрушит мою жизнь, но ничего не добавит к наказанию… Меня посадят только для того, чтобы другим неповадно было. В назидание. Я уже наказан, и никакой приговор не ударит меня сильнее, чем эта вот ночка.

– Значит, если я возьму на себя наезд – хорошим буду, не возьму – плохим, да?

– Нет, Костя… Ты в любом случае останешься хорошим. Так что спи спокойно. Да, путевку я тебе оформлю завтра утром, поездка будет вполне законна. Причину придумаем, это несложно. Тебе даже пальцем никто не погрозит. Ты чист. Ты чист и непорочен, Костя. Иди, я оторвал тебя от ужина. Приятного аппетита.

Анатолий вышел из беседки и, не разбирая дороги, зашагал по проезжей части в сторону слабого сияния, висевшего над домами.

Через пятнадцать минут его догнал таксист.

Улицы были пустынными, редкие фонари почти не освещали дороги, из-под колес летели брызги, шины влажно шуршали по лужам. Запахнувшись в промокший плащ, Анатолий неотрывно смотрел на дорогу. Иногда он невнятно бормотал что-то, и водитель косился на него не то опасливо, не то усмешливо.

– Я смотрю, досталось тебе сегодня, парень, – обронил он.

– Досталось, – кивнул Анатолий. – Сильней не бывает.

– Женщина?

– Наверно, все-таки женщина… Хотя и мужики руки приложили. А с чего ты взял?

– Ну как… Ночь, дождь, такси, сам вроде трезвый… Да и едем на Садовую… Похоже, к женскому общежитию… А?

– Да, у входа остановишься. Подождешь?

– Подожду… Возить в третьем часу все равно некого, а счетчик будет работать.

– Я быстро, – сказал Анатолий, выходя.

Быстро не получилось. Пришлось долго стучать в запертые двери подъезда, подходить к окнам, возвращаться. Наконец в полумраке вестибюля показался вахтер. Он с подозрением всматривался в темноту, колебался, вредничал, не торопясь открывать двери, прикидывался, что не понимает, чего от него хотят.

– Открой, батя! Важное дело.

– Какое дело?

Преступление! – гаркнул Анатолий, потеряв терпение, надеясь хоть этим словом расшевелить подозрительного старика. – Убийство! – Громыхнули запоры, и дверь открылась. – В двести шестнадцатой живет Татьяна Николаева. Позовите ее, пожалуйста. Она знает, что я должен прийти.

– Это которая недавно пришла?

– Она самая. Еще не спит, наверно.

– Что же мне, вот так всю ночь и шастать по этажам? – начал было ворчать вахтер, но Анатолий перебил его:

– Хорошо, я сам схожу.

– Сиди! – строго приказал старик. – А то еще за тобой придется идти… Попробуй потом вытащи тебя из комнаты… Знаем, насмотрены, наслышаны… Вас только пусти, вам только дай волю…

Анатолий сел в продавленное кресло. Однако ждать не пришлось. Через несколько минут спустилась Татьяна. Увидев Анатолия, она подошла, присела рядом в такое же кресло.

– А знаешь, тебе в халатике куда лучше, чем в этих ресторанных нарядах, – сказал Анатолий.

– Спасибо. Что-нибудь случилось?

– Так… Кое-что… Человека сшиб.

– Да? – переспросила Таня. – И что же?

– Да вот не знаю, как дальше быть… Подумал, может, ты подскажешь.

– Боюсь, что я в этих делах не сильна.

– А в каких сильна?

– Во всех остальных.

– Слушай внимательно. Ты должна мне помочь.

– Должна? Почему?

– По многим причинам. Потому что мы с тобой знакомы, потому что люди обязаны помогать друг другу, потому что нужно оставаться человеком, даже когда ближнему паршиво.

– А, тогда конечно. Так бы сразу и сказал.

– Есть только один способ нам всем выйти сухими из этой мокрой ночи. Нужно, чтобы за рулем сидел Костя.

– Но именно на этом он и "настаивал в аэропорту.

– Это было давно. С тех пор многое изменилось. И мы все – ты, я, Костя – живем в другом мире, с другими законами, с другими обязанностями… Но и эти условия просуществуют недолго, к утру они исчезнут. И мы свалимся в…

– Я все понимаю, Толя. Чего ты хочешь?

– Чтобы за рулем сидел Костя.

– Усвоила. Дальше.

– А мы с тобой должны оказаться на заднем сиденье.

– Сядем на заднее, если ты не будешь хватать меня за коленки.

– Не сядем, Таня! Мы с тобой сидели на заднем! А хватал я тебя за коленки или не хватал – это уж ты решай сама. Как тебе будет удобнее.

– Мне удобнее, чтоб хватал. Только не здесь. Вахтер очень переживает.

– Договорились.

– Мне можно идти?

Я пришел говорить с тобой не о коленках, хотя готов говорить о них когда угодно и сколько угодно. Но не в эту ночь. Костя сидел за рулем. Мыс тобой – сзади. И подтверждаем всем и везде, что было именно так.

– И чего добиваемся?

– Я остаюсь на своем месте.

– Начальником управления?

– Да. И ты остаешься на своем месте.

– Чертежницей?

– Ты остаешься моим самым лучшим, самым близким и самым любимым другом.

– Явное повышение? – улыбнулась Татьяна.

– Называй это как хочешь. Костя тоже остается на своем месте. Через три месяца, ровно через три месяца мы покончим с этой историей. Но мы в один голос должны подтвердить, что тот человек сам, понимаешь, сам неожиданно выскочил из кустов и попал под машину. Что в общем-то соответствует действительности. И все. Конец. Мы с тобой едем к морю. Хочешь – на месяц, хочешь – на два.

– И Костя едет с нами?

– При чем тут Костя?

– Ну как же… Ему тоже есть что забыть, есть что смывать морскими волнами.

– Что же ты ему предлагаешь смывать?

– Кровь.

Анатолий встал, прошелся по вестибюлю, постоял у входной двери, глядя на поджидавшее его такси, вернулся к Тане. Вахтер настороженно следил за каждым его движением. Анатолий сел на край кресла, взял руки Тани в свои ладони.

– Таня, постарайся меня понять… Мне нельзя признаваться. Они сразу поймут, что я выпил, это подтвердят официанты. И тогда я становлюсь преступником.

– Ты говорил с Костей?

– Да. Я только что от него.

– Что он тебе ответил?

– А! Не могу, говорит. Совесть у него завелась или еще что-то.

– Чего ты хочешь от меня?

– Чтобы ты согласилась помочь мне. Чтобы ты подтвердила…

– Что человека сшиб Костя?

– Да, – замявшись, ответил Анатолий.

– Но это же подло, Толя!

– Костя трусит. Боится, сам не зная чего.

– Если я правильно поняла, ты предлагаешь ему взять на себя преступление, а он не хочет? Ты предлагаешь ему сесть на скамью подсудимых, а он сопротивляется?

– Можно сказать и так, – поморщился Анатолий. – Хотя мне и не нравится, как ты все это изложила.

– Моя помощь должна свестись к тому, чтобы я оговорила Костю?

– Он не понимает, в чем наше спасение! Он не понимает того, что, если я сяду, ему никто уже не поможет. И тебе никто не поможет. Мы все становимся одинокими и беспомощными.

– Но почему ты…

Когда тебе, Таня, было паршиво, я не спрашивал у тебя, почему, как, зачем… Когда ты не смогла поступить в институт, я не укорял тебя за плохое понимание математики, не выяснял, почему ты слаба в физике и как объяснить отсутствие у тебя знаний по химии. Я пошел и сделал. И тебя зачислили. И ты уже на третьем курсе. И у тебя все в порядке. Когда ты не могла найти себе жилье, я только спросил: тебя устроит улица Садовая, отдельная комната со всеми удобствами? Она тебя устроила. Если бы ты пришла ко мне после такой же кровавой истории, я не задавал бы лишних вопросов. Я вообще не задаю лишних вопросов. Может быть, это плохо, может быть, это не вписывается в твою нравственность, но, если человек просит помощи и у меня есть возможность помочь, я помогаю.

– Толя, скажи… Мы дружим или только и делаем, что расплачиваемся за услуги?

– Вот как ты понимаешь…

– А ты понимаешь иначе?

– Да, – кивнул Анатолий. – Иначе. Мне удалось кое-что сделать для тебя, когда еще не за что было расплачиваться. Я считаю, что и сейчас мне не за что с тобой расплачиваться. Или все-таки я задолжал?

– Извини. Ты слишком далеко продлил мой вопрос. Я не это имела в виду.

– Всего доброго, Таня. Рад был тебя повидать. Спокойной ночи. – Анатолий поднялся.

– Сядь. Вот так… Что я должна сделать?

– Если тебе трудно сказать, что за рулем сидел Костя, ты можешь уговорить его. Пусть это же скажет он сам.

– Думаешь, у меня получится?

– Получится. Он сохнет по тебе, Таня.

– Но тем охотнее он посадит тебя.

– Ты слишком плохо о нем думаешь. Нельзя так думать о человеке, – усмехнулся Анатолий. – Я ведь не думаю о тебе плохо.

– У тебя есть основания?

– При желании я мог бы их найти.

– Давай. Внимательно тебя слушаю.

– Может, не стоит?

– Отложим на потом?

– Мне бы не хотелось, чтобы это выглядело укором… Я не хочу, чтобы ты думала, будто я беру тебя за горло.

– А я не смогу идти к Косте, зная, что за спиной остался ты со своими обидами.

– Это не обиды.

– Тем более. Давай, Толя, выкладывай.

– Вторую бутылку коньяка заказала ты. После первой тебе показалось, что я недостаточно пьян. Я понимаю, что за этим стояло… После первой бутылки я чем-то был опасен, нежелателен… А после двух я уже ничего… собой не представлял… Ты знала, что я обязательно сяду за руль. Это же не первый раз… Ты бы не возражала, если бы я наехал на столб, свалился в канаву, слегка столкнулся с другой машиной… Тебе хотелось видеть меня поверженным. Конечно, ты не ждала ничьей смерти, ты и мне не желала зла. Но это случилось.

– Я предложила вторую бутылку, зная, что за рулем Костя. Ты передергиваешь.

Но ты не возражала, когда он пошел в ресторан за сигаретами? Зная, что я воспользуюсь его отсутствием.

– Значит, я виновата?

– Мы все понемногу виноваты. Когда Костя после каждого километра выставлял мне оценку за вождение, ты знала, что он подзуживает меня. А он знал, что я увеличу скорость. Ты пойдешь к нему?

– Думаешь, это будет честно? – Таня поежилась в кресле.

– Честно? А что это такое? Поступить так, чтобы всем понравилось? Чтобы все встали и захлопали в ладоши? Почему я должен считать, что мнение толпы выше моего собственного? Я поступаю так или иначе, я отвечаю за свои поступки…

– Но ты как раз и не хочешь отвечать!

– Почему же… Я отвечаю перед самим собой, и только мне одному известно, каково мне… Я отвечаю перед тобой и Костей, перед людьми, на которых так или иначе влияют мои решения, поступки, мои ошибки. Да, сегодня я виноват. Но разве всем нам, разве всему человечеству будет лучше, если я сяду в тюрьму на несколько лет?

– Но человека сбил ты, сбил потому, что был пьян, превысил скорость, нарушил правила движения.

– Он тоже их нарушил. Вышел на дорогу в неположенном месте.

– Мы все выскакиваем в неположенном месте, а потом обижаемся, когда нас наказывают.

– Таня, ты знаешь меня лучше любого судьи… Скажи, хотя бы раз я вел себя грубо, нагло, безнравственно? Может быть, я вел себя пренебрежительно? Унизил тебя чем-либо, подвел, обманул, воспользовался твоей слабостью, зависимостью? Может быть, я приставал к тебе с чем-то недостойным, оскорбительным для тебя?

– Нет.

– Я сволочь?

– Нет. Ты не сволочь.

– Я хороший человек?

– Да, наверно, так можно сказать.

– Может быть, ты знаешь людей, с которыми я вел себя хуже, чем с тобой?

– Мне об этом ничего не известно.

– Ты пойдешь к Косте?

– Да. Я уговорю его. Но тогда… Понимаешь, Толя, тогда я вряд ли смогу называть тебя хорошим человеком.

– Чтобы остаться в твоих глазах хорошим человеком, я должен сесть в тюрьму?

– Дело не в этом, Толя… Мы уже не можем вести себя так, словно ничего не произошло. Понимаешь? Сейчас у нас с тобой совсем другие отношения, чем три часа назад. И мы с тобой другие. И Костя уже не просто водитель, он один из нас. А ты не только начальник управления, ты тоже один из нас. И я… Толя, мы знакомимся заново.

Возможно, ты права. Скорее всего права. Мы поговорим об этом как-нибудь свободным вечерком… Если он у нас найдется. Но сейчас, именно в эти минуты, мне грозит опасность, и я делаю все, чтобы ее устранить. Да, с тем парнем произошло несчастье. Но беда стряслась и со мною.

– Толя… Я очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделал.

– Да брось! Все это пустяки!

– Я тоже так думала… Но это не пустяки. Вот тебя прижало, и ты тут же все мне припомнил, все перечислил, ничего не упустил… Повторяю – я искренне тебе благодарна. Но я бы не хотела, чтобы ты напоминал об этом каждый раз, когда во мне возникнет какая-либо надобность.

– Неужели ты думаешь…

– Подожди! – перебила его Таня. – Выслушай, потом этот разговор будет некстати. Я помню все, что ты сделал для меня. Можешь в этом не сомневаться. И о чем бы я с тобой ни говорила, как бы я с тобой ни поступила, я все учитываю, за все благодарю. Но это становится для меня тягостным. Я не могу постоянно носить в душе эту незатухающую признательность, я все время боюсь оказаться неблагодарной – сказав то, сделав то, посмотрев туда…

– Понял! Дальше!

– Спокойно, Толя. Я помню, что у нас мало времени. И не буду говорить слишком долго. Жизнь идет, Толя… И каждое утро мы встречаемся немного другими, мы меняемся… В лучшую ли сторону, в худшую, но меняемся… А твое благодеяние остается неизменным. И я чувствую себя заякоренной.

– Ты долго еще будешь колотить меня по темечку?

– Я хочу, чтобы ты понял… Я ведь не свободна в своих поступках. И сейчас я не могу поступить, как мне хочется. Я обязана идти и спасать тебя.

– Нет, Таня. – Анатолий опять поднялся. – Я освобождаю тебя от этой повинности. Если она так уж тебя угнетает, забудь о ней. Делов-то! – Он принялся поспешно застегивать плащ.

– Сядь! – сказала Таня. – Сядь… – Она взяла его за полы плаща и, потянув на себя, усадила в кресло. – Я говорю тебе это не для того, чтобы обидеть. Я не отрекаюсь от тебя, не пытаюсь поставить на место… Я просто хочу, чтобы ты меня понял, только и всего… Это ведь не слишком много… Да, я сейчас пойду к Косте. Но я хочу, чтобы ты знал: сделаю я это вовсе не для того, чтобы расплатиться с тобой. Если я нарушаю закон, то это я его нарушаю. Если я отдаюсь, то это я так решила, а вовсе не потому, что кому-то удалось взять меня за горло. Не бери меня за горло, ладно?

– Иди одевайся, – улыбнулся Анатолий. – Я буду в машине.

– Нас ждет машина? Ты был уверен, что я соглашусь?

– Я был уверен, что ты откажешься. А машина ждет меня.

– Ну хорошо. Я сейчас. – Таня поднялась и направилась к лестнице.

Таня и Анатолий расположились на заднем сиденье машины и словно растворились в темноте. Только изредка вспыхивающая сигарета Анатолия выдавала их присутствие. Некоторое время водитель ехал молча, на небольшой скорости, словно ожидая, что пассажиры что-то скажут, но, не дождавшись, сам подал голос:

– Куда едем-то?

– К Косте? – Анатолий, видимо, решил еще раз уточнить согласие Тани.

– Нет, – ответила она. – Сначала в больницу. В травматологию.

– Зачем? – отчужденно прозвучал вопрос Анатолия.

– Чтобы не наделать глупостей. Чтобы знать, что говорить, о чем говорить не надо, что принимать в расчет, а чем можно пренебречь. Чтобы все знать наверняка и поступать наверняка. Чтобы не предполагать и не строить догадки на пустом месте.

– Боже, боже! – простонал Анатолий. – А я-то, я, дурак старый, все думаю, что имею дело с простаками, учу жить, кривляюсь, как идиот… А случилось что-то серьезное, и оказывается, что я и есть самый тупой, самый перепуганный…

Тебе везло в жизни, – сказала Таня. – Тебе везло. А ты считал, что все достигнутое – результат твоих усилий, твоего таланта, настойчивости… Это не так, Толя. В институте работают друзья твоего отца, они и мне помогли поступить… Конечно, это твоя заслуга, но ведь ты обратился к ним… И в трест, куда тебя направили после института, ты пришел не чужим человеком… Ты еще не сталкивался с настоящими трудностями… А вот когда ты один, когда друзья, если они есть, могут только посочувствовать, но уж никак не помочь, когда ты можешь надеяться только на себя, а заложить можешь только свою голову…

– Хватит, Таня, – жестко сказал Анатолий. – Я тоже кое-что умею и кое-что делаю.

– Ты меня не понял. Ты прекрасный работник, отлично справляешься со своими обязанностями, у тебя есть и знания, и способности. Ты далеко пойдешь…

– Если не сяду!

– Да, если не сядешь. Скажи, многие твои однокашники занимают должности, сопоставимые с твоей?

– А знаешь… Пожалуй, никто.

– В группе ты был самый способный?

– Ну, так, наверно, сказать нельзя, но и не самый бездарный.

– Толя, пойми меня, я ни в чем не хочу тебя укорять. Ты поступил совершенно правильно, воспользовавшись теми шансами, которые дала тебе жизнь. Глупо было бы пренебрегать ими, становиться в позу… Но в то же время надо трезво смотреть на вещи, на самого себя, на свое положение. Вот и все.

– Ладно, учту. – Анатолий отвернулся к окну.

Только не обижайся. Ты сам начал этот разговор, сам начал казнить себя за самоуверенность… Я лишь позволила себе согласиться с тобой, поддержать тебя в этих твоих словах, – улыбнулась Таня обезоруживающе, и Анатолий не мог сдержаться, чтобы не обнять ее в темноте.

– Ох ты и лукава, ох лукава!..

– Приехали, – сказал водитель, останавливая машину. – Травматология.

– Я пойду узнаю, – сказал Анатолий, открывая дверцу.

– Сиди! – приказала Таня. – Тебе нельзя. И ты не сможешь.

– Это почему же?

– Потому.

– Неужели я так раскис?

– Маленько есть.

Таня вышла из машины, с силой захлопнула дверцу, и этот звук прогремел вызывающе громко на всю безлюдную площадь перед больницей. Этим Таня словно хотела придать себе смелости. Она быстро пересекла освещенную часть площади и скрылась в подъезде. Подъезжали машины «Скорой помощи», люди в белых халатах выводили, выносили пострадавших и скрывались в непривычно широких дверях. Иногда к машине подкатывали нечто вроде стола на маленьких колесиках, перегружали человека на эту коляску и увозили в здание. Анатолий убедился, что печальное происшествие, случившееся с ним, не единственное в эту ночь, жизнь продолжается.

– Что, знакомый сюда попал? – спросил таксист. – Родственник?

– Да, – неохотно ответил Анатолий. – Что-то в этом роде…

– Авария?

. – Похоже на то.

– Серьезная?

– Серьезнее не бывает.

– Музыка не помешает?

– Включай.

– Идет ваша дама. Что-то не торопится… Видно, неважные дела…

Таня медленно, какой-то странной, осторожной походкой приблизилась к машине. Анатолий предупредительно открыл дверцу, и она села рядом.

– Ну что? – спросил он. – Узнала что-нибудь?

– Его привезли еще живым…

– Ты хочешь сказать, что он…

– Да. Он умер уже здесь.

– А если бы его доставили раньше?

– Я спросила об этом… Хирург пожал плечами… Конечно, сказал, это было бы лучше, поскольку можно было бы попытаться что-то сделать… Но удалось ли бы… этого он не знает. Большая потеря крови.

– Значит, все-таки надо было пораньше, – пробормотал Анатолий.

– Конечно, – кивнула Таня, понимая, что Анатолию были бы более приятны другие ее слова, которыми она попыталась бы смягчить его вину, как-то ее уменьшить.

– Пораньше, пораньше, пораньше, – прошептал Анатолий. – Как его звали?

И это узнала, – ответила Таня, но ничего больше не добавила. И лишь когда отъехали, пояснила: – Обычно звали… Инженером работал. Жена его уже там.

И снова мокрая дорога, редкие фонари, пустые, безлюдные улицы.

Водитель осторожно объезжал лужи, послушно останавливался у красных огней светофоров, хотя, кажется, на весь город его машина была единственной. Анатолий и Таня сидели молча. И даже когда такси остановилось, Таня вышла, не сказав ни слова. Окна в доме были темные, но, едва она постучала, тут же вспыхнул свет.

Костя не спал. Он вышел на порог, пропустил ночную гостью в дом, внимательно осмотрел двор и закрыл дверь.

– Не ждал? – спросила Таня.

– Ждал. Ты одна?

– Почему ты спрашиваешь? Разве не видно? За пазухой никого не прячу. Это бы испортило мне фигуру. Чем угостишь?

– Анатолий у тебя был?

– Да, и рассказал о вашем разговоре.

– Это он тебя прислал?

– Просил поговорить с тобой.

– О звездах?

– Нет, о нас всех. О сегодняшней ночи.

– И о том, кому идти в тюрьму, а кому оставаться на свободе?

– И об этом.

Поговорим. – Костя отошел к плите, включил газ, поставил чайник. Заметив, что Таня стоит в мокрой куртке, помог ей раздеться. – Садись. Правда, я не представляю, что ты можешь сказать нового, после того как мы тут потолковали с Анатолием.

– Слушай, Костя, какой-то ты самодовольный… Тебе не кажется? От тебя прямо сияние исходит. Такое впечатление, что все вокруг вымазались в дерьме, стараются очиститься, а ты остаешься чистым и держишься на расстоянии. А все заискивают перед тобой, суетятся, что-то предлагают, а ты только брезгливо всех оглядываешь, выискивая, кто почище окажется…

– Ты почище, – улыбнулся Костя.

– Спасибо. Но ты ошибаешься. Боюсь, что почище всех выходит Анатолий.

– Ого! Это уже что-то новое.

– Ничего нового, Костя, ничего нового. Ты осуждал Анатолия за его блуд, меня за легкомыслие, нас обоих за испорченность… Тебе приятно было сознавать, что ты лучше. А сегодняшний наезд еще раз убедил тебя в том, что ты прав, что ты действительно имел дело с людьми подловатыми, если уж на то пошло. Анатолию светит суд, я соучастница, любовница, распутница – не знаю, как ты еще меня называешь…

– Перестань, Таня! Все это твои выдумки. Если хочешь знать, я никогда…

– Продолжай, Костя. Смелее. Ты спросил – хочу ли я знать? Отвечаю – хочу.

– Хорошо… Дело в том… В общем, похоже на то, что я тебя люблю.

– Надо же… Это так мило!

– Тебе смешно? Ты оскорблена, что столь незавидный человек осмелился заговорить…

– Заткнись! Ах, какой ты хороший, какой примерный! И даже не замечаешь своей рабской гордыни! Костя, у тебя не гордость, а гордыня! У тебя не достоинство, а спесь! Носишься со своими разноцветными шариками и все боишься испачкаться. Но неужели, общаясь со столь низменными людьми, ты мог оставаться чистым? Нет, Костя, так не бывает. Мы все повязаны.

– Ну, ты даешь, – проговорил он растерянно, но Таня, кажется, не услышала его.

– Скажите пожалуйста, он меня любит! Ты хоть раз сказал мне об этом открыто и честно? Нет. Ты потребовал ответа? Нет. Ты таился со своими чувствами, или как ты их там называешь, и осуждал, осуждал, осуждал! Тебя уязвлял ресторан, в который я пошла с Анатолием, необходимость доставлять меня к общежитию, тебя уязвлял Анатолий, заставляя работать после работы, при том, что ты не отказывался. Тебе это было выгодно, Костя, и не надо морочить мне голову, пудрить мозги, вешать лапшу на уши. Не надо говорить, что в этой сверхурочной работе было только злоупотребление твоими трудовыми правами. Анатолий с тобой расплачивался. Тебе сказать, чем он с тобой расплачивался?

– Не надо!

Хорошо. Не буду. Оставим в уме. Не будем вслух говорить о твоих левых рейсах, о том, на сколько каждый день отпускал тебя Анатолий в вольный промысел, как охотно и шустро ты доставлял меня к нему… Минута в минуту! Гостиничный номер, охотничий домик, квартира уехавшего зама… И все это – любовь?!

– Хочешь сказать, что я вел себя глупо?

– Ты вел себя как последний идиот. Ты рад, что Анатолий влип в эту историю, хотя это произошло не без твоей помощи. Во всяком случае, ты был не против.

– Таня, не заговаривайся!

– Зачем ты пошел в ресторан за сигаретами, там, в аэропорту? Зачем послушался его?

– Он попросил меня. Разве…

– Я спрашиваю о другом. Зачем ты пошел? Ведь у тебя в машине три пачки таких же сигарет! Да и я тебе напомнила о них, когда полезла в ящик. Но ты пошел в ресторан, зная наверняка, что, когда вернешься, Анатолий будет сидеть за рулем. Ты хотел, чтобы он сел за руль. Хотел, Костя. Поэтому не надо раздувать щеки и выпячивать грудь.

– Ага. Понятно. Значит, то, что я выполнил просьбу своего начальника…

– Костя, это несерьезно. Это дешево. Да, на суде ты можешь так сказать, для кого-то это покажется убедительным, но мы-то, мы здесь, сейчас можем говорить откровеннее?

Хорошо. Если ты знала о сигаретах в ящике и знала, что Анатолий сядет за руль, что помешало тебе остановить меня? Что помешало остановить его? Я совершил маленькую подлость, скажем так. А ты?

– И я.

Обернувшись, Костя увидел, что из чайника уже давно била плотная струя пара и пора выключать газ. Таня заметила это раньше, но молчала, ожидая, пока запотеют окна, – ей не хотелось, чтобы Анатолий видел ее в этой комнате. Костя залил кипяток в маленький чайник, поставил на стол чашки.

– Ты не хочешь взять на себя эту историю? Заметь – я тебя об этом не прошу. Просто спрашиваю.

– Нет, не хочу.

– Зная, что тебе ничего не грозит?

– Я не хочу жить, перемазанный чужой кровью. Для некоторых это не имеет никакого значения, для меня это важно. Наверно, сказывается недостаток воспитания.

Таня налила себе чаю, отхлебнула несколько раз.

– Костя, ты подтолкнул Анатолия за руль. Я тоже выгляжу не совсем… И уже потому мы с тобой не можем вести себя так, как нам хочется.

– Другими словами, я должен отказаться от всего ради спасения Анатолия?

– Почему же от всего, Костя?

Отвечаю… Анатолий – начальник строительного управления. Высшее образование. Квартира. Ставка. Персональная машина. Дача. Путевки. И прочее. Он на коне. Ты через два года заканчиваешь институт. Диплом, высшее образование и… И тогда уже никто не помешает тебе сесть на своего коня. Анатолий поможет. Он мужик ничего, поможет, даже если к тому времени вас уже ничто не будет связывать. Я – водитель. Как ты думаешь, мне хочется подняться хотя бы на одну ступеньку? Я могу на это надеяться, к этому стремиться, об этом мечтать? Или мне всю жизнь возить вас в разные места? А когда я вам надоем своим осуждением, своей гордыней и спесью, вы смените водителя. А я буду возить других…

– К чему все это?

– А к тому, что, имея труп за спиной, мне никогда не подняться с низшей ступеньки. Никогда, Таня! А, скажут, это тот самый, который человека насмерть задавил… И опять вопрос со мной решен на несколько лет. Хорошо! Допустим, я сидел за рулем. Допустим, Анатолий остается в своем кабинете, в очередной вечерок уже не я, а кто-то другой повезет вас в аэропорт… Я в это время буду мыть железки в гараже, если, конечно, меня не посадят, если сочтут, что мне можно доверить это важное дело.

– Так. – Таня отпила из своей чашки еще немного чаю, поднялась, сняла с вешалки куртку. – Все ясно. Ты, конечно, прав. В том-то все и дело, что ты прав. Нельзя брать человека за горло. Спасибо за чай. Приятно было побеседовать. Я пойду. Пока.

– Оставайся… Потолкуем. О том о сем… А?

– Не могу… Анатолий ждет… Он рядом, здесь, в машине.

– Что ж не зашел?

– Он уже говорил с тобой… И потом… Я подумала, что нам лучше поговорить без него.

– Так… Тебя, значит, послал… Растает, мол, у Кости душа, не сможет Тане отказать… Да?

– Не знаю… Возможно.

– А ведь дешевый расчет, Таня? Ничуть не лучше моих обид, осуждения, молчания…

– Возможно, – повторила Таня, пожав плечами.

– Выходит, когда нас прижмет, все мы становимся примерно одинаковыми?

– Как знать, Костя, как знать… – повторила Таня. У самой двери она обернулась. – Видишь ли, ему ничего не оставалось.

– Разве человек, зажатый в угол, имеет право на все? И все ему списывается?

– Костя… – медленно проговорила Таня и замолчала, словно не зная, стоит ли говорить дальше. – Ты ведь тоже был зажат в угол… Помнишь, когда угнал машину…

– Я ее не угонял! Взял без спроса – да. Но она мне была нужна позарез.

– Понятно. Если позарез, значит, можно, да? Тебя задержали как угонщика. Была небольшая погоня, как мне помнится, протокол, выяснение личности – все как положено, Костя. И привезли, вернее, доставили тебя в город как задержанного угонщика.

– Но я им не был!

Ты им не стал… После того как Анатолий сказал в милиции, что сам послал тебя. И оформил путевку задним числом. И получил выговор за использование машины в корыстных целях. Он тебе об этом не напоминал, Костя? Я спрашиваю, во время сегодняшнего разговора он напомнил тебе об этом случае?

– Нет.

– Видишь, как получается… Не стал он тебе об этом говорить. И мне не сказал…

– Так уж и не сказал?

– Не сказал, Костя. Хотя тебе в это трудно поверить. Честное слово. Ты тут многое упомянул, а у него такой козырь, такой козырь… И он молчит. Как ты думаешь, почему?

– Козырь лучше приберечь…

– Но решается-то все сейчас! Ты, конечно, поступай как знаешь… Вообще-то мы все можем поступать, как нам хочется. Я пошла, Костя.

Таня запахнула куртку и вышла на крыльцо.

На дороге смутно темнело продолговатое пятно машины. Огни были выключены, и казалось, в ней никого нет. Но, когда Таня подошла, задняя дверца открылась. Вспыхнули фары, и машина медленно тронулась с места.

Выключив свет, Костя стоял у окна и смотрел на удаляющиеся огни. Когда они скрылись за поворотом, он сел к столу. Выпил в темноте чай, как-то замедленно, словно через силу, надел куртку, вышел на крыльцо. Прижавшись затылком к холодной балке, он смотрел в глубину шуршащего дождем двора.

– Все, Костя, – проговорил он. – Пора. Поpa, Костя. Пора… Пора… Надо что-то делать… Спасать надо… Спасаться надо…

Он прошел к сараю, раскрыл ворота, включил свет. Машина стояла будто горем убитая. Осторожно выехав из сарая, он свернул со двора на улицу и привычно направился к дому, где жил Анатолий. Машина, подчиняясь его настроению, шла раздумчиво, объезжала лужи, выбоины, словно колеблясь, словно все еще не приняв окончательного решения.

Остановившись под большими деревьями, Костя вышел из машины. Знакомое окно светилось, а сам Анатолий темной тенью выделялся на фоне занавесок. Услышав шум мотора, он подошел к окну и, конечно, узнал свою машину. Когда Костя поднялся на третий этаж, Анатолий молча пропустил гостя, запер дверь, стараясь, чтобы замок не щелкнул слишком громко.

– Выпить хочешь? – спросил он уже на кухне.

– Нет, – Костя показал рукой в сторону окна – там, на улице, стояла машина.

– Ах да… Я и забыл. Кто-то должен оставаться трезвым. Не думал, что ты придешь. Не думал.

– Приехал. Хотя, честно говоря, нельзя мне было садиться за руль этой ночью.

– Почему?

– Теперь уже ничто не помешает вам с Таней сказать, что я совершил наезд, сбил человека, что вы с ней действительно сидели сзади.

– А что нам мешало сделать это раньше?

Мешало, – вздохнул Костя, присаживаясь к столу. – Когда вы, Анатолий Васильевич, загнали машину в сарай, на руле, на рычагах, на дверце остались отпечатки ваших пальцев… Сейчас их там нет. Сейчас там уже мои отпечатки. Раньше легко мне было доказать, что за рулем в момент наезда находились вы, а теперь я этого сделать не могу.

– Да… Все-таки, Костя, ты думаешь на пару ходов дальше меня… Мне бы и в голову такое не пришло. Так вот почему ты не хотел садиться за руль.

– И поэтому тоже. Ведь вы тогда открыто пригрозили, что все спихнете на меня…

– Да ладно тебе! Ляпнул сгоряча, не каждый ведь день человека сбиваю.

– Пока машина стояла в моем сарае, я был в полнейшей безопасности.

– Ты и сейчас в безопасности.

– Почти, – обронил Костя.

– Ладно, хватит об этом. Таня рассказала мне о вашем разговоре, – сказал Анатолий, присаживаясь к столу. – В двух словах, правда, но подробностей я и не спрашивал. Ты прав, конечно… Каждый должен думать о себе сам.

– Нет, я не прав. Люди не могут вести себя так, словно между ними ничего не происходит. Я имею в виду не только нас троих, вообще все люди повязаны… И никому от этого не уйти.

– Кофе хочешь?

– Только что чай пил.

Видишь ли, Костя, то, что произошло с нами в эту ночь… Это происходит постоянно, со всеми. Мы, правда, не видим крови, не слышим, как раскалываются черепа об асфальт, о письменный стол, о стену, которую никак не удается прошибить… Но мы каждый день переезжаем людей колесами. Переезжаем, сшибаем, давим… Совершая самый невинный поступок, произнося слова, которые вроде бы даже обязаны произносить по долгу службы. И убиваем. Людей, их веру в себя, их надежды…

– Таня… – начал было Костя, но Анатолий перебил его:

– Что Таня? При чем тут Таня? Тебе не нравятся наши отношения?

– Она ждет от вас большего, чем вы можете ей дать. Она беззащитнее вас. И в конце концов уйдет ни с чем… Потеряв даже то, что могла бы получить в другом месте.

– В другом месте – это у тебя, что ли? – жестко усмехнулся Анатолий.

– Необязательно…

– Ты ошибаешься, Костя. Из нас двоих страдающая сторона – это я. Да, Костя, не она в зависимом положении, а я. Я беззащитнее. Подо мной горит костер, Костя, мои ступни уже обуглились, мои!

– Не понимаю…

– Я предлагал ей все, что может предложить один человек другому. Все, что мужчина может предложить женщине.

– И жениться?

– А! Это было в самом начале!

– А она?

– Отказалась.

– Почему?

– Спроси у нее… Хотя в общем-то большой загадки тут нет… Она как-то сама сказала… Не смогу, дескать, людям в глаза смотреть. Ты вот тоже не сможешь людям в глаза смотреть, если они будут знать, что ты человека сбил… А спрашивается, зачем смотреть в чужие глаза, если в них нет понимания? Я ей говорю – уедем! Я брошу свое управление, персональную машину вместе с хорошим парнем Костей, брошу дом, жену… Уедем! Не хочет. Хорошо, ей нельзя людям в глаза смотреть, а мне можно? Я рискую всем, я готов отказаться от всего, я все посылаю к чертовой матери! А она боится потерять какую-то дурацкую добропорядочность! Она думает над тем, что кто-то не с таким выражением ей в спину посмотрит, а я… Я готов даже к тому, что мне в спину комья грязи будут бросать!

– Может быть, все проще, может быть… Она вас не любит?

– Не любит? – Анатолий вскочил, прошел к окну, вернулся, снова сел. – Не любит… Думаешь, это имеет для нее значение? Если не любишь, какого черта якшаешься со мной? Коньяк любишь? Рестораны? Езду по ночным улицам? Или, может быть, она тебя любит? Тогда что же ей мешает откликнуться на твои призывы? Молчи, Костя. Ты же ее насквозь прожигаешь! Обивку в машине испепелил своими горячими взглядами! До железного основания прожег!

– Надо же, – смущенно проговорил Костя. – Вроде следил за собой…

– От влюбленного сердца, – Анатолий дурашливо постучал себя по груди, – ничего не скроешь. Скажу тебе еще одно, уж коли у нас такая ночь получилась, уж коли все тут наизнанку выворачиваемся… Ведь вечером в аэропорту это она, Таня, меня за руль усадила.

– Как?!

– Когда ты за сигаретами в ресторан поднялся… У меня уже не было желания садиться за руль, сейчас могу сказать – не было. Но она начала подзуживать… Дескать, кишка тонка, дескать, слаб… Ну и так далее. Я и сел. Ее вина, потому она и согласилась с тобой поговорить. Видишь ли, это тот случай, когда правда никому не нужна, мы все от нее страдаем.

– Анатолий Васильевич, я человек темный… Я считаю, что правда хороша сама по себе.

– Так-то оно так, Костя… Но правда должна к чему-то прилагаться, на что-то работать, с чем-то воевать… Иначе на кой она? Посадят меня, лишат прав тебя за то, что доверил руль нетрезвому гражданину, вынесут частное определение о личной жизни девицы Тани, исключат ее из института…

– Что же дает нам ложь?

– Скажу. Таня остается в стороне. Я сохраню возможность хорошо относиться к своим друзьям. Ты, несмотря ни на что, получаешь приличную работу, заработок, сохраняешь своих друзей… Мы отступаем, но четко. Без паники и без потерь! И сохраняем силы для контратаки.

– Зачем вы меня спасли тогда?.. Помните, когда я рванул на машине за триста километров?

– А… Ты попал в беду. Вот и все. Кстати, а на кой тебе понадобилось мчаться куда-то? Попросил бы – все оформили бы как полагается… А так я ничего не знал, сообщили в милицию, составили акт, протокол допроса, у них уже преступление раскрыто! Тебе светило три года…

– Узнал случайно, что девушка одна замуж собралась…

– А! Тоже ступни задымились. Понятно.

– Вы меня выручили, чтобы иметь в запасе на всякий случай?

– Разве я тебе хоть раз напомнил об этом? – зло спросил Анатолий.

– Таня напомнила.

– Я ее об этом не просил.

– Напомнила.

– Вот что я скажу тебе, Костя… Торговаться я не привык и не буду. Поступай как знаешь. Только не надо со мной расплачиваться за тот случай. Понял? Не надо.

– Это мне решать.

– Так вот, когда будешь решать, учти и мое скромное пожелание.

– Хорошо. Учту. Теперь о главном. Допустим, наезд совершил я…

– Я сбил человека! – крикнул Анатолий. – И я не нуждаюсь ни в тебе, ни…

Наезд совершил я, – тихо, настойчиво, словно уговаривая больного, повторил Костя. – Но что заставило меня бросить умирающего и скрыться?

– Я заставил! Я приказал тебе не останавливаться, потому что не заметил наезда. И велел мчаться с прежней скоростью, – без уверенности закончил Анатолий.

– Жидковато, Анатолий Васильевич.

– Да? Наверно, ты прав… Что же получается?.. Главную ошибку я совершил после наезда…

– Вы спрашивали, какой неожиданный вопрос может задать следователь, судья… Вот вам этот вопрос: как понимать ваши действия, гражданин хороший, когда вы, сбив человека на большой скорости, бросили пострадавшего и скрылись? Анатолий Васильевич, наезд я беру на себя. Это может случиться с каждым. Но бегство…

– Знаешь, что больше всего меня убивает?.. Пока сидеть буду, Танька замуж выскочит! От одной этой мысли… – Анатолий обхватил лицо ладонями и покачался из стороны в сторону. – Костер, все время костер под ногами… Она меня не любит, не любит, Костя, она меня не любит…

– Зачем же она ко мне пришла, уговаривала?

– А! Хотела поступить красиво! Вину свою чувствовала. И еще… Я ведь кое-что и для нее сделал.

– Расплатиться хотела?

– Расплатиться? Может быть… Хотя нет, не думаю… Незачем ей это. Да и мне не нужно, чтоб со мной расплачивались.

– Может быть, она не чувствовала себя свободной, пока не расплатится? – спросил Костя.

– Разве я что-нибудь от нее требовал? – резко спросил Анатолий. – Разве я заставлял вести себя как-то… Я только предлагал. Или ты себя имеешь в виду? Это тебя, что ли, на свободу потянуло?

– На свободу меня всегда тянет… За услуги я тоже плачу исправно… Но упрекать меня за это не надо. Я хочу сказать, Анатолий Васильевич…

– Скажи, будь добр!

– Скажу, не перебивайте. Вы говорили, что мы… все трое… жили в каком-то согласии… Чуть ли не в дружбе… И все у нас было хорошо… И только сегодняшний наезд разрушил наши отношения или…

– Он их не разрушил! Он их ужесточил!

– У нас и раньше не все было гладко… Может быть, это дешево звучит, но с тех пор, как вы спасли меня, я уже не мог вести себя так, как мне хотелось… И Таня, наверно, тоже… Да, благодаря вам я остался на свободе, но у меня нет возможности как-то вас отблагодарить… Разве что преданностью. А это уже не дружба, это что-то другое… Я езжу по вашим приказаниям, увожу, привожу… Никогда не напоминаю о своем времени, о самочувствии, о своих желаниях… Это можно назвать как угодно… Но я расплачиваюсь. И вы это принимаете. Если уж откровенно.

– Так… – Анатолий сидел напротив Кости, подперев щеку. – Таня тоже расплачивается?

– Наверно… Хочет она того или нет.

– Ты – преданностью, а чем она?

– У нее свое…

– А если я сейчас выброшу тебя в это окно?

– Будет еще одна жертва.

– А что… Семь бед – один ответ!

– До семи еще далеко, Анатолий Васильевич. Вам придется поднатужиться.

– Поднатужусь!

– Вот видите… Я позволил себе приблизиться к вам на одну ступеньку, и вы уже готовы меня в окно выбросить.

– Дело не в этом, Костя. Ты сказал пошлость. О Тане. И нечего придуриваться. Понял?! Если я рассказал о наших с ней отношениях, это не дает тебе права…

– Дает.

– Это почему же?

– Потому что я люблю ее.

– Что?!

– Вы почувствовали себя слегка уязвленным, да, Анатолий Васильевич?

– Заткнись! – Анатолий подошел к окну и встал спиной к Косте. – Значит, ты думаешь, что Таня… Что она несвободна со мной?

– Конечно. Она не хочет, чтобы ее доброе отношение к вам… или, скажем, чуткое отношение, вы приняли…

– За что я могу это принять?! – не сдерживаясь> закричал Анатолий.

– За расплату. Ей, возможно, не хочется, чтобы вы именно это принимали как плату за благодеяние. Ее сдерживает зависимость. Так тоже бывает.

– Не понимаю! Черт знает что!

– Все нормально, Анатолий Васильевич, все нормально. – Костя поднялся.

– Получается, что я, делая добро, рою себе яму?!

– Дело не в этом… Мы можем годами жить и не придавать значения, кто кому обязан, кто кому задолжал… Не мелочиться же в самом деле на каждом шагу. А потом что-то происходит… И все становится на свои места. И все вспоминают, кто кому сколько должен, и начинают соображать, чем можно расплатиться, чем расплачиваться нельзя… Ну, я пошел. И вот еще что… Решайте сами, кто сидел за рулем. Вам решать.

– Ты хочешь сказать…

– Да, Анатолий Васильевич. Принимайте решение.

Выглянув из машины, Костя увидел, что окно на третьем этаже освещено. На его фоне темнела неподвижная фигура Анатолия. Костя осторожно тронулся с места, но с каждым километром скорость увеличивал и, подъезжая к общежитию, уже с трудом остановился у подъезда.

Вахтер долго просыпался, кряхтел. Шаркал по вестибюлю. Рассмотрев наконец сквозь стеклянные двери Костю, выдернул железный штырь.

– К Таньке, что ли?

– К ней.

– Второй этаж…

– Знаю. – Костя взбежал по лестнице, остановился у двери, постучал. – Таня! Ты спишь? Можно войти?

– Входи!

– Привет, – сказал Костя. – Не разбудил?

– Ты меня еще вечером разбудил… До сих пор вот не засну. Вся ночь без сна…

– Слушай… Анатолий предлагал тебе выйти за него замуж?

– Ты бы хоть подготовил к таким вопросам. А то вот так с бухты-барахты.

– Предлагал или нет?

– Надо вспомнить… Мало ли кто мог чего предлагать…

– Таня, он предлагал тебе выйти за него замуж?

– Ну предлагал.

– А ты?

– Отказалась.

– Почему?

– М-м… Мало ли… Люблю другого, например.

– Кого?

– Хотя бы и тебя. А что?

– Он сказал, что в аэропорту из-за тебя сел за руль… Это верно?

Ты заметил, что сегодня никто не врет? Ночь без вранья. Мне казалось, что он не сможет вести… И тогда поведешь ты. Вот и все. Ты всегда хорошо водил машину, мне и в голову не могло прийти, что с нами что-то случится. – Таня остановилась у окна, и, когда Костя подошел к ней сзади и обнял за плечи, он поразился – ее худенькие плечи стали едва ли не самым сильным потрясением этой ночи.

– Я больше не отпущу тебя, – сказал Костя.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Вполне.

– А как ты решил поступить с Анатолием?

– Как скажешь.

– Значит, мне решать?

– Да.

– И ты согласен соврать?

– Совру. Твои волосы пахнут табаком.

– Не нравится?

– Ничего запах. Терпеть можно.

– Спасибо… Скоро утро.

– А знаешь… Я не уйду от тебя.

– Это в каком смысле? – Таня отстранилась, повернулась к Косте лицом.

– Во всех смыслах.

– А ты не торопишься?

– Тороплюсь. Утром меня возьмут.

– Да? Видишь, как получается, – проговорила она. – Я могла бы соврать и тем спасти Анатолия… Теперь я должна говорить правду, чтобы спасти тебя… Скажи мне, пожалуйста… Почему ты пошел в ресторан, зная, что в ящике есть сигареты?

– Мне показалось, что вам хотелось поговорить без меня, что я вам мешаю.

– Врешь!

– А на кой?

– Ну… Врут по разным причинам – чтобы оправдаться, нажиться, выглядеть лучше…

– Для чего же вру я?

– Прости, Костя, но мне кажется… Мне кажется, что у тебя всего понемножку.

– Оправдываюсь, наживаюсь, красуюсь… Да?

– Ты сказал, что ушел в ресторан за сигаретами только потому, что решил, будто нам с Анатолием нужно поговорить наедине? И никаких других причин у тебя не было?

– То, что меня просит начальник, – не причина?

– Нет.

– То, что вы лапаетесь у меня за спиной, а меня просите убраться хотя бы на время, – не причина?

– Нет.

– То, что сигареты в ящике… Это попросту мои сигареты, а ему не грех купить и для себя – это не причина?! – Костя сорвался на крик.

– Нет, – тихо сказала Таня. – Нет. Я надеялась, что у тебя найдется хоть какое-то объяснение… Оказывается, его нет. Ты не можешь или не хочешь объяснить, почему ушел из машины.

– Все, что я назвал, – не объяснение?

– Нет.

– А что может быть причиной?

Наверно, каждая из тех, которые ты назвал, но в других условиях… Нам нужно было поговорить без тебя? Но ведь мы весь вечер провели вдвоем, и лишняя минута ничего бы не изменила, не добавила… Тебя посылает начальник? К тому времени между вами существовали уже другие отношения… Начальником стал ты, поскольку Анатолий был пьян. Говоришь, в ящике лежали твои сигареты? Но ты же не куришь! В ящике лежали его сигареты, Костя… Я сама их покупала. Для него. Ты слышишь? Я их покупала для него. Мы лапаемся за твоей спиной? Но ведь я была рядом с тобой. Анатолий сидел сзади. Мы никак не могли лапаться. И то, что ты говоришь об этом, означает только одно…

– Что же это означает?

– Только то, что ты врешь. Тебе хотелось усадить его за руль.

– А теперь выслушай меня. – Костя остановился напротив Тани. – Все, что ты наговорила сейчас, можно объяснить как угодно! Но это происходило до наезда. До! После наезда все перевернулось, и мелочи, которые ничего не значили, вдруг обрели значение. Папиросы, начальник, вышел ли я из машины, вышла ли ты из машины… Чепуха! Смерть того человека придала всему значение. И мы сейчас в шоковом состоянии. Понимаешь? Ты понимаешь?! – Он взял ее за плечи и с силой встряхнул.

– Понимаю, – кивнула Таня. – К сожалению…

– Час назад я был у Анатолия дома. Мы кое о чем потолковали… В том числе и о ваших отношениях.

– А зачем ты мне говоришь об этом? Он разрешил передать ваш разговор или хотя бы упоминать о нем?

– Во всяком случае, не запрещал.

– Но есть вещи, которые сами собой разумеются!

– Не знаю… Это для меня слишком тонко. Я сказал ему… Я согласился подтвердить, что именно я сидел за рулем.

– Ты ему так и сказал?

– Я сказал, что пусть он сам принимает решение. Как скажет, так и будет.

– Но при таких условиях он на тебя не свалит. Ты его знаешь.

– А зачем мне думать еще и об этом? Он хочет сам отвечать? Пожалуйста. Хочет спихнуть на меня? Не возражаю. Оказывается, я еще должен уговорить его отдать меня под суд?! Да?!

Таня внимательно посмотрела на Костю, обошла вокруг него, словно решая для себя что-то важное.

В дверях появился Анатолий. Некоторое время он стоял, глядя на Костю и Таню, потом снял плащ, повесил его на угол шкафа, прошел к столу, сел и тяжело положил руки на стол.

– О чем речь?

– Ты давно здесь? – обернулась к нему Таня.

– Только вошел. – Голос у Анатолия был негромкий и даже какой-то равнодушный. – Оказывается, ребята, мы хорошо знаем друг друга. Может быть, мы знаем друг друга лучше, чем нам кажется, чем нам бы хотелось, да, Костя?

– Как скажете, Анатолий Васильевич.

Мечемся, мечемся всю ночь, а спрашивается – какого черта? – Анатолий передернул плечами. – Жили спокойно, не больно-то задумывались, почему живем так, а не иначе, почему совершаем те поступки, а не другие… Все казалось естественным и единственно возможным, вроде иначе жить никак нельзя… И вдруг выясняется, что все это чушь, что есть другие оценки, другая система ценностей, другой отсчет… Ребята, ребята… Жизнь не требовала от нас никаких усилий, все шло как бы само собой… Наша жизнь не давала нам даже повода думать о достоинстве, гордости, самолюбии… Мы прекрасно обходились без всего этого, постепенно забыли о том, что все это есть… Я несусь к Тане, Костя мчится ко мне, Таня к Косте… И все мы пытаемся что-то понять… И никак нам это не удается… Вы заметили – мы не торгуемся, мы боимся, что кто-то из нас подумает о другом плохо… Пытаемся объяснить друг другу… Да что там друг другу – мы самим себе всю ночь пытаемся объяснить свои собственные поступки, понять их… Костя согласен взять на себя наезд, но боится упрека в том, что он бросил умирающего человека. Я тоже не прочь, но что будет с Таней… Таня готова помочь и мне, и Косте, но выясняется, что спасти обоих она не может. И ей приходится делать выбор… Она бы охотно помогла мне, но боится, что это будет воспринято как плата… Она бы помогла Косте, но это будет предательством по отношению ко мне… Мы не готовы, ребята, к таким вопросам, мы мечемся и не можем ни на чем остановиться… Вообще-то мы знаем, что такое хорошо, а что такое плохо, но, когда это касается нас, мы теряемся, мы не в состоянии принять правильное и жесткое решение. У нас внутри каша, нравственная каша… Нам нравится считать себя хорошими людьми, но мы не готовы к решениям, мы не готовы к жертвам… А любое решение требует жертв, надо от чего-то отказываться… Иначе нельзя. Костя, ты не передумал?

– Решать вам, Анатолий Васильевич, я же сказал.

– Ну что ж… Это разумно. Я могу сказать Тане о нашем разговоре?

– Как хотите. – Костя пожал плечами, как бы говоря: воля ваша.

– Хорошо. Дело в том, что некоторое время назад, – Анатолий посмотрел на часы, – примерно час назад Костя признался мне в любви к тебе.

– Это для тебя новость?

– Я допускал, что ты ему нравишься, но что настолько… Это меня озадачило.

– Я тоже лишь сегодня узнала об этом.

– И как отнеслась?

– Для тебя это не имеет значения.

– Ты уверена, что я правильно тебя понял?

– Да.

– Спасибо… Хоть одно приятное слово за весь вечер.

– Как?! – вскричал Костя. – Мне кажется, она вас отшила, Анатолий Васильевич!

Нет, Костя… Она отшила тебя. Ты же слышал… Для нее не имеют значения твои признания. Она заверила меня в том, что и я могу не обращать на них внимания.

– Таня! – Костя схватил девушку за плечи, заставил посмотреть в глаза. – Таня! Скажи!

– Что, Костя? Мне нечего добавить к тому, что сказал Толя.

– Но ведь мы с тобой только что объяснились! Ты сама сказала, что любишь другого… Меня.

– Да? – Таня повела плечами, освобождаясь из рук Кости. – Я так не говорила. Я сказала, что могла бы полюбить другого, хотя бы и тебя. Но я не говорила, что это уже произошло. Мы вполне сегодня объяснились. Мне, например, все ясно. А тебе, Толя?

– Да… У меня нет вопросов. Ни к кому.

– Хорошо! – Костя ударил ладонью по столу. – Вам все ясно, суду тоже все будет ясно, да? Наезд утрясли, свои отношения выяснили, теперь никто уже не стоит у вас на пути, да? Никто не мешает, никто не путается под ногами, да? Очень удачный наезд получился, вам не кажется?

– Нам и раньше в общем-то никто не мешал, – сказала Таня. – Кроме нас самих… Во всяком случае, ты уж точно не путался под ногами. Ты зря наговариваешь на себя, Костя.

– Да? Вот, значит, как… Вот как мы заговорили! А вам не кажется, что люди вы слегка сволочные?

В дверях появился вахтер, но Костя вытолкал его и захлопнул дверь.

– Продолжай, Костя, – устало проговорил Анатолий. – Продолжай. Я всегда слушал тебя с большим интересом.

– А что продолжать? Ведь вам и так все ясно! Вы, Анатолий Васильевич, простите, по пьянке сбили человека, возвращаясь с красоткой из одного ночного заведения… Но наезд вас не очень удручает, поскольку есть человек, который это мокрое дело берет на себя. Как с ним поступят – не так уж важно. Посадят – ладно, оставят на свободе – пусть живет… И жена большого значения не имеет, поскольку красотка опять же всегда утешит, ублажит, приласкает… Машину государство починит, не обеднеет. Красотка тоже не очень опечалена… Семья у кого-то разваливается – черт с ней! Кого-то в тюрягу посадят – глядишь, еще и поумнеет. А что! Диплом почти в кармане. Жилье, – Костя окинул взглядом комнату, – вроде неплохое. Платить как за общежитие – трешка в месяц. Опять же есть начальник, который и эти расходы возместит за год вперед… Ну что? Я не прав?

– Продолжай, Костя, – повторил Анатолий. – Мы внимательно тебя слушаем.

– Что продолжать? Вам этого мало? Еще добавить?

– Добавь, – обронила Таня. – Уж коли пообещал. Выплескиваться – так до конца, выворачиваться – так наизнанку. Всегда полезно взглянуть на человека с другой стороны… Часто довольно неожиданное зрелище предстает перед глазами.

Потехи захотелось? Зрелищ? – Костя круто повернулся и направился к двери, но открыть ее не успел – в комнату вошел милиционер. Некоторое время он осматривал всех по очереди, отмечая про себя и мокрые плащи, и возбужденные лица, и влажные следы на полу.

– Доброе утро, – сказал он. – Не помешал?

– Нет, – ответила Таня. – В самый раз.

– У подъезда стоит машина. Черная «Волга». Ваша?

– За мной числится, – сказал Анатолий.

– Кто водитель?

– Вот он. – Анатолий показал на Костю.

– Понятно. А вы? – повернулся милиционер к Тане.

– Я так…

– Что так? В каком смысле?

– Знакомая.

– Понятно. Почему разбита фара?

– Наезд, – обронил Костя.

– Понятно. Кто находился за рулем? Повторяю: кто был за рулем? Не сама по себе она у вас ездила… Так кто же вел машину?

– Я, – сказал Костя.

Резко обернулась к нему Таня, удивленно вскинул брови Анатолий, спокойно и основательно уселся за стол милиционер.

– Прошу документы, – сказал он.

– Машину вел я, – медленно проговорил Анатолий.

– Вы что же, вдвоем ее вели? – усмехнулся милиционер.

– В момент наезда за рулем был я.

– Не понял, Анатолий Васильевич? – Костя непроизвольно шагнул к Анатолию.

– Знаешь… Я подумал… Дороже обойдется, – вздохнул Анатолий. – Верно, Таня?

– Пожалуй.

– Что-то, я смотрю, вы все маленько не в себе, – проговорил милиционер.

– В платежах запутались, – улыбнулась Таня.

– Разберемся. Во всем разберемся. Прошу документы.

Посмотрев водительские права Кости, удостоверение Анатолия, паспорт Тани, милиционер сложил все это в стопку, сунул в карман куртки и задернул «молнию».

– Прошу следовать за мной, граждане хорошие. – И, не оглядываясь, в полной уверенности, что ослушаться никто не посмеет, направился к выходу. Но из коридора все же оглянулся.

– Мне тоже? – спросила Таня.

– Да. Обязательно.

– Зачем?

– Там разберемся.

– А здесь нельзя?

– Не положено.

В вестибюле было темно, только свет уличных фонарей позволял идти, не натыкаясь на столы, стулья, кресла. Вахтер растерянно стоял в сторонке, и, лишь когда все вышли, он снова запер стеклянную дверь на железный штырь, пробормотав:

– Доездились… Надо же, доездились…

На улице шел дождь, булыжники чешуйчато сверкали под желтоватым светом фонарей, в ветвях деревьев слышался влажный, чуть слышный шорох.

– Машина на ходу? – спросил милиционер.

– На ходу, – кивнул Костя.

– Рассаживайтесь… И прошу следовать за мной. – Он уселся на мотоцикл. – А вас прошу сюда. – Он показал Анатолию место в коляске.

– Почему? – удивился тот.

– На всякий случай. У вас расхождения в показаниях.

– Ну и что?

– Чтобы не было сговора.

– Да уж сговорились, – улыбнулась Таня.

– Разберемся, – в который раз повторил неуклюжий в своем громко шуршащем плаще милиционер. – Прошу. – Он отбросил накидку с сиденья.

Анатолий пожал плечами, тяжело сел в коляску, оглянулся. Подобрав полы плаща, Таня садилась на переднее сиденье рядом с Костей. Тот уже включил мотор, вспыхнула фара. «Это хорошо, – подумал Анатолий. – Хорошо, что они сели рядом… Значит, не все еще между нами рухнуло, значит, что-то еще нас связывает…»

Через полчаса милиционер ввел их в сумрачное помещение с жесткими скамьями вдоль стен.

– Рассаживайтесь, – сказал он без выражения. – Я сейчас…

Присмотревшись, Костя увидел в углу чем-то знакомого ему человека в синем халате. Подойдя ближе, он узнал грузчика из аэропорта. В другом углу сидела женщина в красной нейлоновой куртке. Анатолий кивнул ей, но женщина не ответила.

– Официантка, – шепнул он Тане. – А десятку лишнюю взяла, не задумываясь… И уж так лебезила, так лебезила… Что с людьми происходит, не пойму…

– Трезвеют, – ответила Таня.

– Сигареткой угостишь? – Костя присел рядом с грузчиком.

– Угощу, – улыбнулся тот, показав провал в зубах. – Что у вас стряслось-то?

– Наезд.

– Нехорошо. Любовь, похоже, кончилась? – Он кивнул в сторону Анатолия с Таней.

– Кто их знает… Может, все только начинается.

– Но тебе-то бояться нечего. Пить не пил, за рулем не сидел…

– А ты откуда знаешь?

– Видел…

– Ладно, разберутся. – Костя замолчал, услышав тяжелые шаги в коридоре.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

С самого утра Алексей почувствовал беспокойство. Словно накануне знал о каком-то важном предстоящем деле и забыл. С этим настроением он завтракал, ехал в автобусе на работу, просидел весь день за своим столом. Работа не шла. Он вздрагивал каждый раз, когда звонил телефон, хлопала дверь или из коридора доносился громкий голос.

День кончался. Это был едва ли не самый длинный день в его жизни. Он казался бесконечным и растягивался, растягивался, как нитка хорошего резинового клея. Обычный день, наполненный шелестом бумаг, пустыми разговорами о летних отпусках, о профсоюзных льготах, о французских сапогах, финских куртках, о том, как кто ехал в трамвае. День был озвучен ненужным и раздражающим смехом, каким смеются, когда совсем не смешно, значительными и оттого ничего не значащими словами. Они лопались, как мыльные пузыри, не выдерживая того смысла, которым их пытались нагрузить. И от всего этого оставалось неприятное ощущение глупости и пустоты.

Алексей молча копался в своем столе, рисовал рожицы или просто барабанил пальцами по столу, глядя в быстро темнеющее окно. С таким выражением сидят пассажиры, которые не одни сутки ждут самолета и не знают, когда он придет, да и придет ли вообще. Девушка, сидевшая за столом напротив, спросила, когда в комнате никого, кроме них, не было:

– У меня такое впечатление, что тебе сегодня предстоит важное свидание. Это верное впечатление?

– Может быть.

Ему не хотелось говорить. Такое чувство ожидания случалось у него и раньше, и самое неприятное было в том, что в конце концов так ничего и не происходило. Словно приближающаяся буря, которая вдруг повернула и пронеслась стороной, громыхая и посверкивая у самого горизонта безопасными молниями.

– Но ты не забыл, что свидание у тебя со мной?

– Нет, что ты! Света! Конечно, не забыл. Я все помню. Как можно? Это же ни в какие ворота…

Само количество заверений насторожило девушку.

– И время помнишь?

– Ну да! В семь. Я не забыл. Понимаешь, только схожу домой переоденусь.

– Если у тебя какое-нибудь дело, скажи. Можно отложить. Сходим завтра, – сделала она шаг назад, как бы беря разгон для прыжка.

– Да нет у меня никакого дела! Сам не пойму… Какое-то совершенно дурацкое состояние.

Алексей увидел, что Света не верит ему, и замолчал. Он всегда говорил ей правду, а она, внимательно его выслушав, начинала думать, что он этим хотел сказать. И, ни до чего не додумавшись, приходила к выводу, что он необыкновенный ловкач и шалопут.

В их отношениях установилось какое-то зыбкое равновесие. Света не решалась сделать шаг вперед, чтобы не нарушить этого равновесия и не быть отброшенной назад. Кроме того, ее останавливали соображения о гордости, достоинстве, она боялась выглядеть навязчивой. А он не торопился приобрести ее, чтобы не лишиться, как ему казалось, чего-то более важного, ведь каждое приобретение чего-то лишает, сковывает, ограничивает. Ему нравилось ее умение взглянуть неторопливо, практично на самые, казалось бы, щекотливые понятия, она умела говорить о них легко и просто. Света полагала, что каждый мужчина, стоит ему только остаться наедине с женщиной, станет тут же ухаживать за ней и даже обязан это делать, если он, конечно, хорошо воспитан. Поэтому все его слова, а если он молчал, то и молчание, принимала за намеки. Она вообще мало понимала Алексея, но признавала за ним право поступать, как он хотел. Чутье подсказывало ей, что так будет лучше.

Как бы там ни было, но в отделе начали поговаривать об их свадьбе под Новый год. Он не опровергал этих слухов, а она невольно питала их, для нее это было слишком большим событием, чтобы просто отмалчиваться.

Несколько лет спокойной, неторопливой и почти ненужной работы в отделе притупили его чувства, сгладили выступающие черты характера. Постепенно он перестал ощущать в себе способность к решительным, неожиданным или хотя бы самостоятельным действиям. Ежедневный и размеренный круг обязанностей подавил стремление к необычному, новому. Единственное, что осталось в нем, – это какая-то воинствующая непрактичность. И Алексей держался за последнюю опору, которая не даст ему свалиться в старость. Он чувствовал эту старость, она ходила под окнами. Неожиданно повернув голову, он иногда встречался с ней взглядом. Старость смотрела на него улыбчиво и терпеливо. И тогда он делал вид, что ничего не заметил. Да, однообразные постылые обязанности приближали старость, теперь он это знал. Она могла прийти гораздо раньше положенного ей срока.

А день все кончался.

Алексей встал, подошел к окну. Долго смотрел на заснеженную улицу, быстро погружался в сумерки. По ржавому карнизу окна проносились снежинки. Они летели быстро, как на санках, и срывались на тротуар. На громадных деревьях черными гроздьями висели воробьи. Весь день от них стоял сплошной визг. Но к вечеру ударил мороз, воробьи смолкли и сидели молчаливые, нахохлившиеся. Словно разобиженные.

Зазвонил телефон.

– Кого? – обернулся он.

– Тебя. Приятный женский голос. – Света положила трубку на стол рядом с телефоном.

Алексей подошел, не решаясь взять трубку, смотрел беспомощно, словно не зная, как с ней быть, для чего предназначен этот черный пластмассовый крендель на витом проводе.

– Да, – наконец сказал он.

– Это ты? Узнаешь?

– Да.

– Решила вот позвонить… Как, думаю, живет, товарищ служащий…

– Хорошо живет.

– Еще не женился? Я так давно не видела тебя! Ты, наверно, все такой же?

– Почти.

– В таком случае тебе можно назначить свидание?

– Да.

– Хорошо. Давай там же. В пять.

– В пять? – неосторожно спросил он и покосился на неестественно застывшую Свету. Девушка смотрела, как он шел к своему столу, как садился, как деловито и беспорядочно перебирал бумаги, пытаясь сосредоточиться. Потом встала, взяла какую-то папку и вышла, спокойно вышла, только на пороге дверь, словно почуяв что-то, рванулась из ее рук и хлопнула, как при внезапном порыве ветра.

– Что с ней? – спросила, входя, пожилая сотрудница. – Вы поссорились?

В отделе знали об их отношениях больше, чем они сами. Над их отношениями шефствовали, о них заботились, их пытались поддержать, направить в нужную сторону, ускорить, чтобы побыстрее довести до семейной завершенности.

– Странно, – пробормотала женщина и вышла поделиться соображениями. Соседние отделы тоже были извещены, их свадьбы ждали как большого общего торжества, которое бы разрушило унылую повседневность.

Вошла Света и молча села на свое место. Подчеркнуто независимо, озабоченно.

– Тут пронесся слух, что мы поссорились, – сказал он.

Она не ответила.

– Не хочешь ли ты сказать, что они правы?

– Отстань.

– Вот как… Ну хорошо. Уже пять часов. Рабочее время кончилось. А свободное нужно использовать интереснее. Сегодня день всего… всего, – он перелистнул календарь, – около семи часов. Самый короткий день в году. Как раз семь часов – рабочее время. А все свободное время приходится на ночь.

Он уже ничего не ждал, неизвестность кончилась. Телефонный звонок снял всю его тревогу. Именно это должно было случиться или что-то совсем другое, но звонок успокоил его.

– Тебя ждут, – сказала девушка. – Ты не забыл? Холодно ведь. Замерзнет, – она нервно усмехнулась.

Алексей молча оделся, не видя ее наполненных слезами глаз, не слыша ее напряженного голоса. Вернее, стараясь ничего не видеть и не слышать. Это было нетрудно, потому что его давно уже здесь не было.

Едва он вышел на улицу, ветер с силой толкнул его в спину, наполнил холодом и снежинками мохнатую шапку. Он все больше волновался. «Отчего бы?.. – подумал. – Ведь все ясно, все понятно. Будет то, что происходит каждые полгода». Он снова выходил на хорошо знакомый круг.

Остановился. Несколько раз глубоко вздохнул и… увидел. Женщина стояла к нему спиной, но он узнал ее по стройным, сильным, несколько тяжеловатым ногам. Узнал и совсем разволновался.

Прогрохотал освещенный трамвай с замерзшими стеклами. Прошуршал троллейбус, роняя сверкающие капли электричества. Еще один трамвай.

Наконец он подошел.

– Привет.

– А-а, здравствуй! Раньше ты не опаздывал. Улыбка. Метнувшиеся брови. Рыжая лисья шапка, казалось, тоже принимала участие в выражении ее лица. Шалом, уверенном, взволнованном.

– Не спешишь? – спросила. И он понял, что она тоже волнуется.

– Нет. Еще нет. Мне к семи. А сейчас… сейчас только четверть шестого.

– У нас с тобой никогда не было столько времени.

– Да, – улыбнулся он. – Мы даже успеем помириться. И снова поссориться успеем. Но я не хочу ни того, ни другого. Понимаешь, Таня, неинтересно. Как в плохом фильме, когда заранее знаешь конец.

– А если… если на этот раз конец будет другим? – спросила она, наклонив голову.

– Ха! Фильм может быть другим, а конец будет тот же. Штамп. Разве не так? Хороший вечер неожиданно оказался свободным. Случайно подвернулся номер телефона. Почему бы не пощекотать себе немного нервы, тем более что это ничем не грозит. Верно?

Они дошли до конца квартала, повернули обратно, Алексей надеялся, что Таня будет разубеждать его. Зачем же тогда звонить? Но она ничего не ответила. И только немного погодя спросила:

– Почему не заходил?

– Не знаю. Понимаешь, не знаю! Не знаю, и все! Поняла?!

– Что с тобой?

– Ничего! Понимаешь, со мной ни-че-го! Каждый раз все повторяется заново. Слишком это болезненная шутка. И сейчас… Побудь я с тобой еще полчаса, и опять все начнется сначала. Нервотрепка, письма, звонки. У тебя снова будет мало времени, снова появятся необыкновенной важности дела. И в конце концов ты снова уйдешь. Ты не знаешь, как это… бывает. Это не прихоть, не похоть, даже не любовь. Любовь – бирюльки по сравнению с этим, поняла?! Манная кашка. Здесь что-то другое… Ты не представляешь…

– Какой-то ты сегодня…

– Я совсем не такой, как ты думаешь. С тобой я вот такой, а с другими – другой. Но с тобой я не могу вести себя иначе. А другие, возможно, видят меня таким, каким хочешь видеть ты.

– Все это слишком умно. Ты просто хочешь казаться лучше, чем есть на самом деле.

Алексей успокоился. Он волновался в ожидании перемен, боялся их. Но все оставалось по-прежнему. И завтрашний день будет таким же. Даже длиннее. Дни стали увеличиваться.

– А знаешь, – сказал он, – воробьи почему-то садятся только на те деревья, которые вдоль дорог, а в сквере, вон глянь, ни одного нет.

– Наверно, теплее над дорогой.

– Наверно. А может…

– Что же ты замолчал?

– Продолжить? Слушай. Ты позвонила сегодня: «Почему не заходил?» Тебя ведь интересует, почему я не заходил? Тебя это страшно интересует? Хочешь, я буду звонить десять раз на день? Хочешь, буду заходить каждый день?! Хочешь, не оставлю тебя ни на минуту?! Ты хочешь этого?

– Не знаю…

– А я не могу иначе. Да и зачем иначе?

Сквозь снег было видно, как вспыхивали и гасли громадные, словно живые, глаза светофоров, они будто медленно и важно моргали в темноте. На мостовой от машин оставалось по две широких полосы. Как лыжня великана.

– Где ты празднуешь Новый год? – спросил он. – Хочешь, приходи к нам в наше уважаемое учреждение. У нас как раз свадьба.

– Кто женится?

– Я.

– Ты?! Поздравляю. Я рада за тебя.

– Спасибо.

– Ну я, наверно, пойду. В таком случае. Да и тебе пора.

Он смотрел на ее удалявшуюся, тающую в снегопаде фигуру и все сильнее чувствовал боль от незначительности всего того, что ожидало его завтра, – автобус, давка, работа, разговоры о соседских кознях, о болезнях, намеки, ухмылки за спиной. И снова бумаги, бумаги… Ужасно длинные и ужасно пустые дни. А вечера… Что будет с ними? Она уносила с собой тревогу, злость, измену – все. И оставляла совсем ненужное спокойствие.

– Таня! – Он бросился догонять ее.

А потом наступила весна, прошел первый дождь. Невидимые в темноте капли срывались с карнизов, с балконов и летели вниз. Отдельные капли падали ему на голову и запутывались, дробились в волосах. Рядом светился окнами большой дом. Мелькали тени. Из открытых форточек слышалась музыка. Пахло весной, теплой землей, липкими почками, дождем. И еще какой-то далекой тревогой. Словно эта его жизнь на Земле уже не первая, и вот пришло воспоминание о прежнем пребывании на Земле, от которого ничего не осталось, кроме легкой тревоги и чувства узнавания. И теперь вот снова – ночь, земля после дождя, теплая кора деревьев, мягкие почки…

А тогда луна была не такая. Сейчас она свежее. Словно по ней еще текут чистые потоки дождя. Как по радостному девичьему лицу Алексей с ужасом вдруг осознал, что каждый его день катился, как по рельсам, и все предстоящие остановки были заранее известны, все предстоящие события он знал задолго до того, как они настигали его. Он почти с физической болью почувствовал, что соскучился по юности, по волнению, по неопределенности, по тому незнакомому человеку, с которым он бредет сквозь весенний вечер, по стуку каблучков о булыжники, по трепещущей, как рыбешка, ладони, по фразе «Как вас зовут?».

Алексей вошел в дом.

– Почему ты не ложишься? – спросила Таня.

– Если б я знал, почему я не ложусь! Послушай, а как ты смотришь, если я пойду немного прогуляюсь, а?

– Только не задерживайся.

– Все будет железно, дорогая, – бодро ответил он. Уже возле двери растерянно усмехнулся. – Послушай… Людям не сидится на месте. На Луну лезут, на полюсы, в тайгу. Людям надоедают старые книги, и они пишут новые, надоедает работа, и они меняют ее. Надоедают сами друг другу и тогда заводят новых друзей.

– Извини, я хочу спать. Уже поздно.

– Погоди… Меняют одежду. Не потому, что износилась, – надоела. Понимаешь? Каждый год меняется мода. Ведь каждый год, а? Квартирами меняются. Придумывают новые машины, потому что их не устраивают старые, новые теории… Заметь, я говорю не вообще о человечестве, а об отдельном человеке. И все это считается похвальным. И только в семье, заметь, только в семье, это порицается.

– Тебя удивляет, что большинство живут со своими женами? Ну что ж… Наиболее «прогрессивная» часть человечества успешно решает эту проблему, пренебрегая мнением остального большинства. – Она спокойно посмотрела на него: – Ты уже стоишь перед этой проблемой?

– Через полчаса приду, – улыбнулся он.

Мертвые днем, дома сейчас ожили, наполненные звуками, светом, людьми. На поворотах дребезжали пустые трамваи, носились по улицам ошалевшие от одиночества такси, а запоздалые прохожие спешили, как перед Новым годом. Алексей вошел в автомат и захлопнул за собой дверь. Решившись, набрал номер. Трубку долго не поднимали.

– Да, – наконец раздался голос.

– Здравствуй. Это я, Света.

– А! Привет.

– Спала?

– Нет. Я не поднимала трубку – ждала, пока телефон прозвонит пять раз.

– А если бы у меня не хватило терпения?

– Тогда бы мы не разговаривали. Но у тебя хватило терпения. Ты терпеливый. Что у тебя сегодня?

– Соскучился по луне. Знаешь, по той, которая была лет десять назад. Ты помнишь ее?

– Да.

– Сегодня случайно посмотрел на нее и увидел, что она мне совершенно чужая. Представляешь? Страшно стало. Неужели мы с ней никогда не помиримся?

– Охотно верю, что на луну ты можешь посмотреть только случайно. Ты, должно быть, стал начальником?

– Да. Похоже на то.

– А я не стала. Никем не стала. Сижу в той же конторе, помнишь? За тем же столом… А луна… Она мне кажется фальшивой. Как кусок желтого картона на сцене. Хотя нет… Не моя она. Не чувствую я ее своей. Мне иногда хочется взглянуть на тебя. Должна же я знать, с кем разговариваю по телефону на такие щекотливые темы, каков ты ныне… С тех пор, как ты… прошло много времени.

– Нет. Лучше не надо. Ты не боишься разочароваться, увидев солидного дядю с портфелем? Ты сможешь после этого разговаривать со мной о луне?

Разочароваться? Нет, не боюсь. Привыкла. Послушай, а ведь я для тебя – только голос, верно? Как пластинка. Когда у тебя наступает очередной приступ тоски по луне, ты берешь монету, бросаешь ее в автомат и набираешь мой номер. Ведь ты заводишь меня, как пластинку, тебе не кажется? Каждый раз одно и то же, да и звонишь ты примерно в одно время года, после первого дождя.

– Давай о чем-нибудь другом… Света!

– Ну?

– Как тебе живется?

– А это интересно? – Да.

– Я весь день копаюсь в бумагах в нашей давней конторе. Что еще… Чуть не вышла замуж. Очень довольна, что не вышла. Позавчера у меня вытащили кошелек с деньгами. Нет, немного, пятерку… Набрала себе на платье. Голубое в полоску. Довольно симпатичное. Недавно болела… почти месяц. Грипп с целой свитой помощников. Ко мне приходил мой «чуть-не-муж»… приносил лимоны, делал чай, смотрел, как я пью, рассказывал новости с работы… Да, мы работаем вместе. Кстати, он сидит за твоим столом. Ты же знаешь, у нас каждый год повторяются одни и те же новости, одни и те же события. Посезонно. Я вот заболела и, оказывается, знаю все, что происходит там… А как ты?

– Нормально. Зимой получил выговор. А две недели назад – благодарность.

– Исправился, значит?

– Значит, исправился.

– Это… хорошо… Это…

– Света! Ну что ты… Не надо. Слышишь? Ты слышишь меня, Света?! Ну что с тобой?!

– Нет, нет… Уже все. Вернее – уже ничего. Все в порядке. Все хорошо. Ты уж извини. Пожалуй, на сегодня с меня хватит. Будь здоров.

Алексей поднялся из-за своего стола, подошел к окну и остановился, прижавшись лбом к холодному темнеющему стеклу. Тяжелые мокрые сумерки. И такой же тяжелый мокрый снег. Он как-то значительно опускался сверху и молча, не торопясь, укладывался на черный асфальт, жестяные крыши домов, на влажные ветви деревьев. Снежные хлопья, которые падали на исполосованную разноцветными бликами воду, тут же исчезали, будто тонули. У самых плит набережной плавали тихие оробелые чайки, похожие на снежки, пропитанные водой.

Вот тебе и зима, подумал он с каким-то невеселым удовлетворением и стал собираться домой. Выдвинув ящик, он сгреб в него все, что было на столе, и резко вбросил его обратно. В отделе уже горел свет. Сильный белый свет, едва смягченный светильниками. Профессиональный свет конструкторов, чертежников, инженеров.

Потом он пошел в угол, надел плащ, беретку и, не застегиваясь, стал протискиваться сквозь обращенные на него взгляды к выходу. Уже взявшись за ручку и приоткрыв дверь, он оглянулся.

– Ну счастливо. Я пошел.

Поколебавшись несколько мгновений, не то ожидая чьих-то слов, не то думая – не забыл ли чего, он плотно закрыл за собой дверь. Не торопясь, спустился по длинным лестницам многоэтажного здания, прошел через вестибюль и остановился уже за громадными стеклянными дверями, похожими на витрину.

Все так же шел снег. Даже плотней, чем раньше. Вблизи снежинки казались еще крупней, а их полет – замедленнее. Была такая тишина, что он, кажется, слышал, как снежинки с мягким шуршанием опускались на плечи.

Мимо прощебетали девушки из соседнего отдела.

– Спокойной ночи, Алексей Петрович!

– Привет, – ответил он. Прошествовал шеф. Спокойно, невозмутимо.

Даже нет… безбоязненно. Вроде над ним был прочный невидимый колпак. Рядом с ним проплыл громадный и послушный, как дрессированный дог, портфель.

Алексей прошел под темной громадой моста, мимо черного парохода, который на старости лет стал рестораном, и вышел на набережную. Машин на мосту видно не было. Только бесшумные их огни проплывали в воздухе. Пахло снегом, большой рекой, мерзлыми листьями, присыпанными снегом.

Впереди проступили низкие строения причала. Заколоченные досками кассы, сваленные в кучу скамейки, несколько ящиков от мороженого. Издалека, из-за густой снежной завесы донесся крик паровоза, вынужденного уходить куда-то на ночь глядя. Отяжеленные снегом волны плескались в гранитные плиты.

У Алексея было странное состояние – он все больше проникался сочувствием к ржавому корпусу какой-то посудины, которая чернела в холодной воде, к газетному киоску с выбитыми стеклами, к этому снегу, которому суждено завтра растаять, к далекому паровозу, который так отчаянно кричал несколько минут назад.

Вдруг Алексей услышал какой-то посторонний звук. Шаги. Он оглянулся. Человеческая фигура в нелепом тулупе медленно приближалась к нему. Сторож. Пора уходить.

– Ухожу, – сказал он, предупреждая сторожа. – Зря поднялись только.

– Оставайтесь, чего там…

– Нет, пойду, а то еще нечаянно стащу что-нибудь.

– А чего тут тащить-то? Тут и захочешь – не возьмешь, – добавил сторож. – Если не спешите, идемте ко мне, в сторожку. А? Там тепло, а? Посидим… – в его голосе было заискивание, будто он опасался остаться один.

В сторожке, обшитой фанерными листами из-под ящиков и кусками толя, в самом деле было тепло и сухо. Уютно гудела маленькая буржуйка, потрескивали дрова. На узком дощатом топчане спал кот. Возле печки валялись сваленные в кучу обрезки досок, брусков, планок. Они пахли лесом. Сторож снял тулуп и оказался стариком с чистым лицом и жесткими седыми прядями. Не говоря ни слова, он подбросил в печь несколько поленьев, спихнул кота с топчана, веником сгреб в угол стружки. Чувствовалось, что он боялся остаться без дела, потому что тогда ему придется объяснить свое приглашение. Старик так же молча достал из-под топчана заложенную табуретку, из кармана тулупа вытащил четвертушку водки, кусок колбасы, хлеб.

– Понимаете… ну как вам сказать… Именинник я. Сегодня. Вот так-то. Шестьдесят пять, можно сказать, стукнуло. И вас потому позвал. Думаю, может, не обидится… А?

– Чего ж обижаться… Поздравляю. Здоровья вам, чтобы везло, чтобы грустно не было.

Старик сжал его руку и, глядя в глаза, внимательно слушал, кивая головой, будто повторял про себя каждое слово, стараясь их запомнить.

Потом Алексей, опустив руки в карманы и подняв воротник плаща, снова шел по пустынной набережной. Уходя от сторожа, он оставил ему свой нож, далеко не подарочного вида, но это был хороший простой ножик с двумя большими лезвиями.

Набережная кончилась. Дальше шли какие-то дворы, сараи, склады. Пройдя через них, он вышел к вокзалу. Не останавливаясь, прошел через зал ожидания, через какие-то подземные переходы и вышел на пустой перрон. Несколько темных промерзших вагонов пригородного поезда, видимо, никуда не собирались этим вечером. Диктор что-то лопотал о Москве, Адлере, Тбилиси. У самой земли, между рельсами, фиолетово светились низкорослые светофоры.

От вокзала Алексей уходил по центральной Улице крупными размеренными шагами. Толпа обтекала его с двух сторон и смыкалась за спиной. Ему приятно было идти среди незнакомых людей, быстро, но никуда не опаздывая, молча, ни о чем не думая.

– Осторожней, ты! – вдруг услышал он и с готовностью обернулся.

Их было двое. Ростом они были не меньше его, но моложе, намного моложе. По их лицам он понял, что они уже пожалели, что остановили его.

– Надо все-таки осторожней… Ведь…

– Привет, – ответил Алексей и отвернулся.

На перекрестке он остановился у проезжей части. Мимо него проносились черные блестящие машины, где-то на противоположной стороне улицы плавали в летящем снегу светлые квадраты окон, сновали прохожие. Он стоял минут двадцать, не меньше. Смотрел на машины, на снег, на фонари, на прогнувшиеся под снегом ветви деревьев. Было уже часов восемь, когда он вошел в телефонную будку. Тщательно закрыв за собой дверь, смел с аппарата снег, набившийся в открытую дверь, опустил в щель монету и набрал номер.

– Алло, – послышался в трубке знакомый женский голос. – Я слушаю. Кто это?

Алексей смотрел на залепленное снегом стекло и молчал.

– Алло! Ничего не слышно! Перезвоните, пожалуйста!

Выйдя из автомата, он свернул в какой-то переулок, темный и зыбкий. От падающего снега казалось, что здесь заборы, дома не имеют четких и твердых границ и сквозь них можно пройти насквозь и выйти на другую улицу. Неожиданно из-за поворота выскочил пустой, ярко освещенный, дребезжащий трамвай. Словно чему-то радуясь, он громко зазвенел и помчался дальше, напролом, в темноту.

Он без труда догнал трамвай, прыгнул на ступеньку и вошел. В вагоне была только девушка в белом от снега платке. Алексей, не колеблясь, подсел к ней.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Извините, я не помню вас, – неуверенно ответила девушка, сбитая с толку его тоном. Он волновался, когда здоровался с ней, но она не заметила этого. – Откуда вы меня знаете?

– Я вас не знаю.

– Вот как! – Она восприняла его слова почти как оскорбление.

– Но ведь нам вместе ехать почти час, – он, кажется, первый раз за сегодняшний вечер улыбнулся. – Как вас зовут?

– Оля, – сказала она, поколебавшись.

– О-ля-ля… А меня – Фитцжеральд.

– Вы шутите! – она засмеялась.

– Конечно. Так как вас все-таки зовут?

– Нина.

Постепенно трамвай наполнялся пассажирами и вскоре оказался набитым до отказа. Он уже выбрался из города и бодро катился по степи к дальнему поселку, над которым светилось слабое зарево. Девушка все время смотрела на заснеженные поля, на пробегающие мимо фонари. Иногда, натыкаясь на его взгляд, она снова поворачивалась к окну.

– Знаете, там в тупике есть маленькое кафе… «Снежинка», по-моему, называется. Давайте зайдем и выпьем, а? Кофе. А еще там продают горячие охотничьи сосиски. Тощие и кривые… Страшно есть хочется. Так зайдем? – Алексей прикоснулся к ее руке.

– Нет-нет, я не хочу, – сказала Нина, но в тупике все-таки дала себя уговорить. Девушка вдруг почувствовала, что он не очень огорчится, если она откажется. Алексей взял два стакана кофе, четыре сосиски, и они расположились в углу.

– Послушайте, Нина, я еще в трамвае хотел сказать – у вас на ресницах серебрятся снежинки. И на бровях… Впрочем, они уже растаяли.

Девушка покраснела и быстро провела ладонью по глазам, снимая маленькие холодные капельки влаги.

– Это вы напрасно. С ними было лучше… Да, а где вы работаете?

– Ну как где… На швейной фабрике. Пуговицы пришиваю, – ответила она чуть ли не с вызовом.

– А-а, так это вы пришиваете пуговицы, – протянул он и показал ей место на рукаве своего плаща, где должна была быть пуговица.

Девушка засмеялась и первый раз решила посмотреть на него прямо, в упор.

Через большое стекло кафе была видна трамвайная остановка, навес на случай непогоды, уходящий в глубь поселка ряд фонарей. Между ними шли редкие торопливые прохожие.

Погода была в общем-то хорошей, но все спешили домой, чтобы, придя, выйти на балконы, подышать. К остановке подошел трамвай. Он пустел, становился прозрачным, вот уже стала видной вторая его стенка, вот уже показались фонари по ту сторону остановки. Пассажиры, выходя из вагона, медленно растекались по свежепротоптанным тропинкам.

– Привет, Нина! – сказал Алексей и, выбежав из кафе, в последний момент успел вскочить в трамвай. Двери захлопнулись за его спиной. Он сел у окна, и девушка, увидев его, махнула рукой. Но он не заметил этого.

Когда трамвай добрался наконец до города, шел десятый час. Снегопад кончился. Белые деревья выделялись на фоне чистого черного неба. Идя по белым тротуарам мимо белых деревьев, он остро ощущал угластые дома, россыпи огней, запах подмерзшего снега, холодной коры деревьев. И внезапно у него впервые за этот вечер появилась четкая мысль. Впрочем, это была даже не мысль, чувство. Чувство истрепанности. И он принял его спокойно, как нечто само собой эазумеющееся. Рано или поздно это случается. Могут оказаться исчерпанными место, где работаешь, должность, которую занимаешь, люди, с которыми общаешься, город, в котором живешь. Женщина? Может оказаться исчерпанной и она. А если дело вовсе не в этом, если исчерпан ты сам? Тогда хуже… Тогда совсем плохо. Кончились поиски, риск, кончилось ожидание. Во! – ожидание кончилось.

Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил.

– Наконец-то! – сказала Таня.

Через несколько месяцев над городом разразилась весна. Потом было лето, осень. Потом опять зима, опять был самый короткий день, и тянулся он так же бесконечно долго. Как сказал мудрец, дни всегда тянутся очень долго, зато незаметно пролетают года.

Алексей еще в десять вечера зашел к другу и просидел у него часа три. Им вдвоем было легко и беззаботно. Это был старый и надежный друг, который не напоминает о себе без нужды и не обижается, если о нем не вспомнили перед праздником. Алексей боялся прийти домой раньше Тани. Он не переносил пустой квартиры. Для него было лучше провести ночь на вокзале, чем в пустой квартире.

– Ну я, пожалуй, пойду, – сказал он наконец.

– Как хочешь. Я сегодня как раз один. Диван свободен. Ты можешь остаться. В самом деле. Трамваи уже не ходят. И потом… холодно. Ты не знаешь, как похолодало на улице. Пойдешь утром, – друг не понимал, отчего заторопился Алексей. – Хочешь, я позвоню Тане и скажу, что ты у меня?

– Нет! Нет! Что ты… Не надо. А вдруг ее нет дома? Мне уже давно пора идти. – Алексей сидел в кресле и смотрел на телефон.

– Может, сам позвонишь?

– Нет. По телефону никогда не знаешь, смеется человек или плачет… Ведь главное – не слова. Слова – это так… заготовки.

– А если ее еще нет дома? – предположил друг.

– Нет, она уже давно дома. Где же ей быть… Я приду домой, и она закатит мне сцену, – Алексей мечтательно улыбнулся.

Ночной ветер с шумом сгребал сухие грохочущие листья в подворотни, заметая следы ранней осени. Вот-вот должен пойти снег. Он ждал снега так же, как весну. Алексею казалось, что снег очищал не только воздух, но и душу, в ней становилось так же бело и свежо. И приходила такая же беззаботная, спокойная чистота.

Сначала он шел медленно, чтобы наверняка опоздать, быть уверенным, что она дома. Потом невольно пошел быстрее, быстрее. Последний квартал он, подгоняемый ветром, почти бежал, чувствуя тянущую боль в груди.

На свой этаж поднялся медленно, стараясь отдышаться. Остановился возле двери. Хотел быстро выровнять дыхание, но это не удавалось. Наконец Алексей открыл дверь и вошел. Не торопясь разделся. Повесил на крюк пальто, беретку. Прошел в комнату. Взял со стола газету, не видя ее, развернул. Взгляд словно соскользнул на четвертую страницу, но не задержался и там. Он уронил газету на пол. Ломкий лист неловко упал и застыл угловатой, неустойчивой грудой. Алексей резко поднял газету и прижал ее ладонью к столу. Подождал: как она будет вести себя дальше? Газета не поднималась. Он посмотрел на часы, но не смог понять который час. Провел рукой по подбородку – «Небритый».

И прошел в спальню.

И сразу успокоился. Вздохнул и разгладил лоб, словно снимая с него что-то тяжелое и неудобное. Еще раз вздохнул и вроде стал немного выше.

Таня лежала в кровати. Читала. В полумраке белело ее лицо. Слегка поблескивали стекла очков. Они придавали ее лицу дерзкое, шалое выражение. Мерцал перламутр ногтей. Неестественно белела рука. Удивленный взгляд. Улыбка. Почти поощрительная.

– Ты все-таки решил прийти? – Она сняла очки и сразу стала серьезней, мягче, равнодушней.

– Что? – переспросил Алексей.

– Ничего. Просто я отметила тот факт, что ты решил переночевать сегодня дома.

– Разве я не всегда ночую дома?

– Мне показалось, что сегодня ты изменил своей привычке ночевать дома.

– Я был у друга.

Она снова углубилась в книгу.

– Мы вспомнили институт… ребят.

Ну, конечно! Конечно! Только мне кажется, что друзьям в два часа ночи не до воспоминаний! И потом неважно, какая у тебя причина. Главное, что она у тебя есть. Нашлась. Все причины уважительны. Ты меня слушаешь? Я говорю, все причины уважительны. Если ты приходишь за полночь, то скажи мне, пожалуйста, я могу ожидать от тебя хотя бы извинения?

– Прости, пожалуйста.

– А скажи, пожалуйста, если ты придешь через неделю, ты тоже скажешь «прости»?!

Она не находила слов для возмущения. Маленькие ноздри трепетали. Щеки покрылись румянцем, волосы разметались по подушке. Алексей уже не слушал. Он любовался ею. Глазами, руками, выражением лица. Ничего нового она не могла сказать. А вот он мог. И поэтому смотрел на нее спокойно – и устало. Да, конечно, она была красива. До сих пор он не мог обрести спокойную уверенность мужа.

– В конце концов, – услышал он ее голос, – я никогда не вешалась тебе на шею, никогда не навязывалась. И не думаю заниматься этим в будущем. Ты слушаешь меня?!

– Да, я тебя слушаю.

– Мне кажется, нам надо выяснить наши отношения. Сейчас же!

– Мы и так слишком много занимаемся этим.

– Не перебивай меня!

– Я вовсе не хочу тебя перебивать. Зачем? Таня всегда была искренна. Когда смеялась, злилась, хандрила, капризничала. Он знал это. Он много чего успел узнать о ней, но не считал нужным обнаруживать свои знания. Алексей спокойно, с легкой улыбкой смотрел на нее. Когда-то она влюбилась в эту улыбку. Теперь… считала ее издевательской. Он этого не знал. Догадывался. И старался улыбаться без улыбки. Вскоре ее стало раздражать и это.

Где-то в глубине души он считал ее слишком красивой для себя, это лишало уверенности. Но сегодня он не спешил уступить. Она почувствовала это и насторожилась. Хотя ее раздражало его спокойствие, и злилась она вполне искренне.

– Зачем мне перебивать тебя, – повторил он без вопроса и, достав сигарету, закурил. На мгновение его лицо вспыхнуло от спички и снова стало обыкновенным.

– Не знаю, с какой целью ты перебиваешь меня, – сказала она веско, – но, если ты начинаешь приходить после двух часов ночи, мне кажется, я вправе спросить себя: устраиваю ли я тебя?

– Ты меня устраиваешь.

– Я в этом не уверена!

– Зачем мне врать? Я бы сказал, тем более что сейчас очень удобный случай.

– Так скажи!

Он улыбнулся и занялся сигаретой. Снова вспыхнуло его лицо.

– Что же ты молчишь? – спросила она.

– Таня, зачем ты хочешь поссориться?

– Я?! Я хочу поссориться? Ну это уж слишком! Приходить в два часа…

– А во сколько пришла ты?

– Что?

– Я спросил, в котором часу пришла домой ты?

– В семь!

– Ты это хорошо помнишь?

– Д… Да. Но какое это имеет значение? – Она почему-то охотно стала отвечать на его вопросы.

Алексей подошел к форточке, открыл ее; бросил окурок и остался стоять возле окна. Шел снег. Первый снег в этом году. Окно выходило во двор, и он видел, что внизу уже все было бело. Все вокруг белым-бело, поседели ели. Снегу за ночь намело, как за две недели, – вспомнил он давний детский стишок.

– Ты не была дома в семь.

– Ну, может… в половине восьмого… Я не смотрела на часы. – Она выглядела встревоженной. Очки без оправы, освещенные сверху, сверкали гранями. – Ты можешь отвернуться, наконец, от окна?!

– Конечно, могу. Отчего же мне не отвернуться, – он снова сел на стул. – И в восемь ты не была дома. И в девять.

Таня молчала. Даже в полумраке было заметно, что ее лицо стало совсем белым.

– Я видел вас, – сказал он просто, даже как-то буднично.

– Ну и что? Я не удивлюсь, если ты скажешь, что следил за нами. Тебе не кажется, что нечестно следить, бегать от угла к углу? Это низко!

– Зачем мне следить… Это было ни к чему. ты же знаешь, что увидеть вас я мог только случайно.

Алексей снова стоял у окна и курил. Она тоже закурила.

– Мы просто разговаривали. Ты задерживался… Что же мне было одной дома делать?

– Да, конечно. Ты права.

– Не говори мне, пожалуйста, что я права! – закричала она. – Я сама знаю, что права.

– Мне не хотелось бы расставаться с тобой.

– Разве мы расстаемся? Разве ты решил?

Теперь, когда разговор действительно зашел так далеко, как ей хотелось, она испугалась. Раньше она хотела на всякий случай поссориться и за то время, пока они не будут разговаривать друг с другом, подумать, как быть дальше. Но к этим его словам она не была готова.

– Ты… решил? – тихо повторила она.

– Ничего я не решил. Просто мне не хотелось бы расставаться, и я сказал тебе об этом.

Вещи вокруг всегда принимали ее выражение лица. Она дружила с вещами. Сейчас подушка лежала очень неудобно. Книга растерянно шевелила страницами. Одеяло косо свисало на пол.

– Я видел того парня, – сказал Алексей. – Тебе было хорошо с ним. Не помню, чтоб ты со мной когда-нибудь так смеялась. Наверно, я хуже его. Во всяком случае, не столь блестящ. Это ты знаешь так же, как и он. Хотя я не уверен, что он вообще знает меня. Я далеко не блестящ. Ты сама как-то сказала это.

– Нет! Не говорила. Верь мне, я не говорила!

– Когда я сегодня увидел вас на проспекте, сразу подумал, что вы подходите друг другу.

– Но я люблю тебя. Я тебя люблю.

Согласись, когда ты по часу утром и вечером сидишь перед зеркалом – это производит впечатление. Тем более что я знаю для кого. Ты уходишь… У тебя болит голова, тебе нездоровится, ты устала, тебе надо допоздна поработать… Как будто на работе ты занимаешься чем-то другим…

– Я не притворяюсь!

– Не важно. Это в порядке вещей.

– Что в порядке вещей?

– То, что ты уходишь.

– Я не ухожу.

– Уходишь. И очень спешишь. Каждую ночь, каждое утро ты убегаешь, едва только завидишь меня.

Она долго молчала. Потом прошептала:

– У меня будет ребенок.

– А у меня? – спросил он спокойно.

ЛОВУШКА ДЛЯ УБИЙЦЫ

Ксенофонтов еще раз окинул взглядом свой очерк, напечатанный на второй полосе, оценив его расположение, название, полюбовался размером. И откинулся на спинку стула, чтобы солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев, упали ему налицо. Усы Ксенофонтова на солнце отливали медью, в комнате пахло типографской краской от свежего вороха газет, и в каждой был его очерк о таксисте Апыхтине, который не только доставляет пассажиров по адресу, но и сдачу, случается, отсчитывает, может даже помочь выставить чемоданы из багажника.

«Да, хороший человек этот Апыхтин, и слава им вполне заслужена. Глядишь, подбросит как-нибудь в неурочный час, чего не бывает», – корыстливо подумал Ксенофонтов, и рука его привычно потянулась к телефону.

– Следователя Зайцева, пожалуйста!

– Его нет. Позвоните позже.

– Обедает? – ревниво спросил Ксенофонтов.

– Он на задании.

Очень важное задание? – озабоченно спросил Ксенофонтов. Но собеседник шутить был не намерен, и в трубке раздались частые пренебрежительные гудки.

Положив трубку, Ксенофонтов так и остался сидеть, не снимая руки с телефона. И хотя за последнюю минуту в мире ничего существенного не изменилось, Ксенофонтов, как и прежде, сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, нарядно осыпанной солнечными зайчиками, а ус его был любовно зажат в зубах, благодушное настроение уходило из него, как воздух из проколотого мяча. Ксенофонтов остро ощутил уязвленность. Где-то рядом происходят события, решается чья-то судьба, а он ничего не знает, ничто от него не зависит, никому он не нужен.

Он вспомнил, что и вчера не разговаривал с Зайцевым, а несколько дней назад, когда удалось поймать друга по телефону, голос у того был какой-то нервный, нетерпеливый, Зайцев отвечал невпопад, если не сказать с раздражением. Пожалуй, все-таки с раздражением, подумал Ксенофонтов, чтобы ощутить обиду сильнее.

Почему-то вспомнилась девушка, которая не пришла к нему на свидание в позапрошлом году, более того, вышла замуж за алкоголика, любит его поныне, а на Ксенофонтова при встрече смотрит без всякого сожаления. Обидно. Вспомнилась двойка, которую с непонятным наслаждением влепила ему учительница математики лет пятнадцать назад. Она случайно услышала, как он сказал приятелю, что не сделал урока, и вызвала его к доске. Ксенофонтову до сих пор было горько, потому что учительница вызвала его лишь для того, чтобы уличить в незнании. Теперь-то он понимал, что поступила она в полном противоречии с учением знаменитого педагога Сухомли некого.

– Так, – протянул вслух Ксенофонтов, складывая газету. – Вот, оказывается, какие мы… Лучшие друзья таятся и не могут сказать душевное слово. Да, мы готовы признаться в суевериях и невежестве, дескать, дурного глаза боимся, нечистой силы остерегаемся и потому молчим. На самом деле – своих же друзей опасаемся. Не брякнуть бы лишнего, чтобы не выдали тайну твою заветную, надежду трепетную, не пустили бы по миру твои сомнения, мысли твои крамольные, страхи ночные. А то, глядишь, выводы кто нехорошие сделает, вопрос задаст строгим голосом. И нечего тебе будет ответить, нечем оправдаться, поскольку вопрос-то задается не для того, чтоб ты отвечал на него, а чтоб осознал свою зловредность и приготовился к испытаниям. Да и наши страхи сделались настолько привычными, что не видим мы в них безнравственности, а свою осторожную замкнутость объясняем мужественной сдержанностью, и даже готовы восхититься собой и преклониться перед собственным обликом. А вот обменяться с другом услышанным, понятым, тем, что озарило тебя, – кажется противоправным, будто не друг перед тобой сидит, которого знаешь с детского сада, а матерый шпионище с ампулой цианистого калия, вшитой в воротник, враг с бесшумным пистолетом за поясом и тайным номером, выколотым под мышкой и заросшим там густыми зловонными волосами… – продолжал расковыривать в себе обиду Ксенофонтов. – А если и появляются друзья, то только для того, чтобы убить время, убить здоровье, посмеяться над анекдотом о несчастном муже, вернувшемся из командировки совершенно некстати, да похлопать друг друга по оплывающим плечам…

Обида все глубже просачивалась в душу Ксенофонтова, и он даже вздрогнул, когда неожиданно громко прозвенел телефонный звонок.

– Да! – сказал он недовольно, поскольку ценил свои обиды и расставался с ними неохотно.

– Привет. Ты меня искал?

– Зайцев?! – счастливо воскликнул Ксенофонтов и мгновенно забыл о том, как горько ему живется. – Ну, старик, я уже начал беспокоиться! Может, думаю, тебя насквозь прострелили, может, думаю, в жизненно важных местах…

– Пока не продырявили, но до полного отощания довели.

– Все понял! Встречаемся через десять минут в вареничной!

– Не возражаю! – сказал Зайцев и бросил трубку.

Это Ксенофонтов увидел четко – следователь не положил, а именно бросил трубку, кому-то на ходу махнул рукой, посмотрел на часы и выскочил в дверь. Иначе он не поспел бы за десять минут в вареничную.

«А все-таки друзья остаются друзьями, несмотря на жестокие жизненные неурядицы, обиды и недоразумения, – успокоенно подумал Ксенофонтов. – И ни слава их не может разлучить, – он взглянул на свой очерк, – ни самые опасные преступления».

В вареничной стоял влажный и горячий запах распаренного творога, картофельного пюре, вареного теста. Озабоченные посетители шарили глазами в поисках свободного места за алюминиевыми столиками с голубым пластмассовым верхом, бегали в моечную за вилками и ложками, ополаскивали стаканы у рукомойника. Распаренные, как вареники, женщины недовольно покрикивали на них из кухни, поддавали ногами какие-то тряпки, а оробевшие посетители отворачивались, стараясь не видеть ни самих женщин, ни масляного пола, ни сумрачных внутренностей вареничной.

Ксенофонтову до прихода Зайцева не без труда удалось взять две порции вареников, четыре компота и занять места у наглухо заколоченного и задернутого сероватыми гардинами окна. Маленький худощавый Зайцев быстро протискивался между столиками, сел перед Ксенофонтовым, шумно вздохнул.

– Кажется, впервые за трое суток поем горячего!

– Это хорошо, – кивнул Ксенофонтов. – Горячее полезно для здоровья.

– Полезно! – хмыкнул Зайцев. – Тут бы выжить.

– Теперь выживешь. Только это… Жевать надо старательно. Не заглатывай пищу, как кондор. Ты вот не читаешь нашу газету, а напрасно.

Недавно мы напечатали заметку о том, что кондоров осталось на земле совсем немного. Вымирают. Полагаю, это оттого, что пищу заглатывают, не прожевывая.

– Обязательно учту, – проговорил Зайцев с набитым ртом. – А газету твою я иногда просматриваю. Сегодня вот про хорошего человека Апыхтина прочитал…

– Да? И как?

– Очень трогательно. Не скажу, чтобы прослезился, но прочел с большим интересом. Этот твой машинист…

– Таксист, – отрешенно поправил Ксенофонтов.

– Ах да! Извини. Я со своими хлопотами… Но о них не будем!

– Тайна?

– Служебная! – Зайцев значительно поднял вверх указательный палец. – Но ничего нового, поверь. Старо как мир. Кровавая история. Но это не для разговора за варениками.

– Преступника задержали?

– Даже двух, – сокрушенно ответил Зайцев. – Убивал один, а задержаны двое.

– С перевыполнением идешь, – одобрил Ксенофонтов. – На двести процентов. В ударники выбьешься, женишься, на свадьбу пригласишь, я надену свой новый костюм, познакомлюсь с подругой твоей жены… Растешь, старик. Это хорошо.

Ничего хорошего. Знаешь, что сказал Петр Первый? Лучше десять виновных освободить, нежели одного невиновного к смерти приговорить.

– Значит, один из задержанных невиновен? – ужаснулся Ксенофонтов.

– Совершенно верно.

– Это ты зря. Невиновного нужно отпустить. Слышишь? А то могут быть неприятности.

– Эх, Ксенофонтов! Всего два дня я потратил на то, чтобы раскрыть преступление, провести экспертизы, очные ставки, собрать доказательства и наконец выйти на двоих. Убил один из них, это я выяснил, да они и сами не отрицают. И все за два дня. Но вот уже три дня я пытаюсь узнать – кто же из них убийца? Кто из этих двоих?

– А знаешь, – Ксенофонтов вымакал последним вареником остатки сметаны и отправил его в рот, – где-то я читал, что преступника можно установить по внешнему виду. Да, да, не удивляйся. Слушай внимательно… Значит, так, прежде всего у них свирепый взгляд. Кроме того, низкий лоб, длинные, почти до коленей руки. И чтобы не забыть – волосатость. Старик, у них потрясающая волосатость. И на груди, и… и в других местах тоже. Точно. Опять же выражаются они того… Сам понимаешь, не очень культурно. Словарный запас у них своеобразный, страдает словарный запас… И если оба кандидата в преступники перед тобой, чего проще – выбирай!

– Спасибо, – Зайцев пожал руку Ксенофонтову. – Спасибо, дорогой друг. Теперь я знаю, что мне делать. Считай, что ты оказал правосудию большую услугу. Привет Апыхтину. Пока.

Как?! И ты не хочешь, чтобы я тебя проводил? Я могу еще кое-что вспомнить о внешности преступников, злодеев… Например, тяжелая нижняя челюсть, надбровные дуги, как у питекантропов, узко поставленные глаза…

– Пока, Ксенофонтов! Машина ждет.

– Ты такой занятой, что я робею, не знаю, какое слово произнесть…

– Ксенофонтов! За последние пять дней мне пришлось допросить человек пятьдесят, не меньше. И не просто потолковать с ними о приятных вещах, а вывернуть их наизнанку, до сути добраться… А ты одного своего Апыхтина недели две пытал, не меньше, по городу с ним катался, впечатлений набирался.

– Виноват.

– Вот то-то! Вечером дома? Жди. Буду.

– Слушаюсь! – Ксенофонтов вскочил, вытянулся во весь свой немалый рост и в усердии прижал ладони к бедрам.

Вечер был тих и зноен, женские каблучки тонули в мягком асфальте, у автоматов с газированной водой стояли понурые очереди, а Зайцев, придя к своему приятелю, ждал, пока стечет теплая вода, и только потом, наклонившись к струе, напился.

– Значит, так, – Зайцев откинулся в кресле, которое до деревянного каркаса изодрал кот Ксенофонтова. – Значит, так… Представь себе… Трое решают провести приятный вечерок. Двое мужчин и одна женщина. Собираются на квартире у женщины.

– Возраст? – уточнил Ксенофонтов.

– Вполне дееспособный возраст, все в районе тридцати пяти.

– Кто они?

– Шофер, слесарь ЖЭКа, а она – продавец универмага.

– Отдел? – проницательно спросил Ксенофонтов.

– Хороший вопрос, – одобрил Зайцев. – Обувной отдел. Установлено, что между ними существовали деловые и, как говорится, взаимовыгодные отношения. Она имела возможность брать кое-какие товары в количестве, превышающем ее потребности, скажем так. Слесарь, хорошо зная жильцов своего дома, эти товары сбывал. Шофер тоже не оставался без дела. Кстати, он и обслуживал этот универмаг.

– Итак, они собрались у нее дома, – Ксенофонтов, кажется, в первый раз проявил нетерпение.

– Да. И судя по всему, ребята крепко выпили. Очевидно, был повод, были деньги. Затем возникла ссора.

– Всеобщая?

– Ксенофонтов, я тебя не узнаю, – возмутился Зайцев. – Ты ведешь себя, как девочка на танцах, – прямо весь горишь нетерпением, прерываешь плавное течение моей мысли. А мысль, между прочим…

– Больше не буду.

Понимаешь, никак не выберусь из этой истории, – виновато улыбнулся Зайцев. – Вот сижу здесь, с тобой беседую, а в ушах до сих пор их голоса звучат, крики, вопросы, которые им задал, задать которые не сообразил… Такое ощущение, будто все они, включая убитую женщину, галдят сейчас в этой твоей комнате, и разобраться в их обвинениях, оправдываниях… Сложно, Ксенофонтов. Тебе этого не понять.

– Может, я все-таки попытаюсь?

– Хорошо, продолжу. Итак, поссорились. Один из мужчин и женщина. Возможно, ревность. Женщина, Козулина ее фамилия, была довольно ничего… И одеться умела, и себя подать.

– Да, а второй дамы для полного комплекта там не было?

– Нет, стол был накрыт на троих – всякие там вилочки, ложечки, ножички… Не исключено, что ссора возникла из-за деловых расчетов. Опять же прилично выпили в тот вечер. И вот в какой-то момент один из мужчин хватает с подоконника кухонный нож.

– А пили на кухне?

– Да, нынче можно на кухне праздновать, встречаться, объясняться… В результате и общение получается какое-то кухонное, и воспитание, и вообще жизнь складывается кухонная, не замечал?

Под бульканье варева, скрежет сковородки, шум воды из крана, жизнь, пропитанная запахом жареной картошки и оттаивающей рыбы…

– Оглянись! – вскричал Ксенофонтов, разведя руки в стороны так, что почти уперся ладонями в противоположные стены. – Ты сидишь в моей лучшей, самой любимой комнате!

– Ты мог бы добавить – и единственной.

Продолжим. Один из мужчин хватает нож и в пылу ссоры наносит удар. Рана оказалась серьезней, чем ему бы хотелось… Оба растерялись, поволокли свою подружку на диван, стали тампоны прикладывать, перемазались сами, все в доме перемазали… когда увидели, что женщина умерла, разбежались по домам. Время было позднее, им удалось уйти незамеченными. Дверь захлопнули и удрали.

– А нож?

– Прихватили с собой. Кто именно – не знаю. Думаю, что убийца. Невиновному он зачем? Ну что, соседи заподозрили неладное – дверь заперта, в почтовом ящике полно газет, в квартире кот орет… Пригласили участкового, взломали дверь и увидели…

В общем, можешь себе представить, что именно они увидели. Через два дня я установил всех участников этой пьянки. Хотя, честно признаюсь, было непросто, Козулина скрывала свои деловые привязанности.

– Знаешь, – с подъемом воскликнул Ксенофонтов, – я напишу о тебе не меньше ста строк! Во всяком случае, пятьдесят строк обязательно, – добавил он, несколько умерив свой восторг.

Спасибо, – сказал Зайцев. – Но до победы еще далеко. Слушай… Рана одна. Смертельная. Других повреждений нет. Ни синяков, ни ушибов, ничего. То есть виноват один. И оба приятеля дают показания, которые полностью совпадают с обстоятельствами дела, со всей картиной преступления. Но при этом каждый говорит, что убил другой. Совпадают все детали – ссора, удар, нож, попытки привести ее в чувство… На обоих обнаружены следы крови, в одежде, в обуви… Оба бежали с места происшествия. И объясняют это одинаково – убил другой, а я, дескать, не знал, как быть… Ну и так далее. Мы перепробовали и перекрестный допрос, и очные ставки, составили поминутную хронологию происшествия, провели следственный эксперимент и восстановили, кто где сидел, где лежал нож, каждый из них рассказал мне всю историю от начала до конца по десятку раз. Я все надеялся, что убийца начнет путаться. Ничуть. Никто не путается. Все правильно, так и должно быть – ведь ни одному из них не нужно ничего придумывать, оба рассказывают правду, но один – о себе, а второй о своем приятеле.

– А если покопаться в их прошлом, в личных качествах, сопоставить характеристики…

– Во-первых, оба промышляли на перепродаже туфелек, сапожек… Это их уже как-то уравнивает. Но, допустим, я установлю, что один из них ударник труда, а второй – горький пьяница, что у одного дети, а у другого алименты, что один носит галстук в тон костюма, а второй пользуется капроновым поводком на шее… И что? Скажу больше – все это я уже проделал, я знаю о них больше, чем они сами о себе. Ну и что? Кто же ударил?

– И все-таки следы остаются, – вздохнул Ксенофонтов.

– Там следов на десять преступлений. Но они однозначны, понимаешь? Нет следов, которые говорили бы в пользу одного или другого.

– В души бы им заглянуть…

– Очень ценная мысль, – сказал Зайцев, поднимаясь. – Пойду. Целую неделю я спал по три-четыре часа в сутки. Для меня это маловато. Хочу отоспаться.

– Ну что ж, – поднялся Ксенофонтов, сбросив с коленей кота. – Спи спокойно, дорогой друг. Да, а какой нож был у твоих приятелей?

– Сосед Козулиной сделал. Работает на заводе… Нашел я этого умельца. Частное определение писать буду.

– А какая ручка на этом ноже?

Зайцев с сожалением посмотрел на друга и, не ответив, отправился в прихожую.

– Это важно? – спросил он, обернувшись. – Не видел я ножа, нет его… Сосед говорит, что ручку сделал из темно-зеленой пластмассы. У него дома точно такой же, можешь пойти посмотреть. Козулина что-то достала ему в универмаге, вот он и отблагодарил ее ножом.

– Сколько в нем, сантиметров двадцать?

– Тридцать один, – улыбнулся Зайцев настырности Ксенофонтова.

– Откуда такая точность?

– От соседа. У него, кстати, еще заготовки остались, как он говорит – поковки. Берется хорошая рессорная сталь и в раскаленном состоянии проковывается. Получается почти булат. Нашему ширпотребу такое и не приснится.

– А как он крепил ручку к ножу?

Зайцев, уже направившийся было к лифту, обернулся.

– На заклепках, понял?! Две белые алюминиевые заклепки! Понял?!

– Как же он такую сталь продырявил?

– Умелец потому что, – сказал Зайцев и шагнул в лифт. – Хочу спать! – успел выкрикнуть он до того, как двери захлопнулись и кабина отправилась вниз.

Ксенофонтов вздохнул и вернулся в квартиру. С балкона он долго смотрел на городские огни, легонько покусывая правый ус, который в этот вечер показался ему длиннее левого.

– А все-таки следы остаются, – пробормотал он и лег спать.

А утром, едва проснувшись, позвонил Зайцеву домой.

– Старик, если не разоблачишь убийцу, дай знать. Помогу.

И положил трубку.

Звонок от Зайцева раздался после обеда, когда Ксенофонтов сидел в редакции за своим столом и в мучительных раздумьях составлял план выступлений на ближайший месяц.

– Скажи честно – ты шутил? – Голос Зайцева был нетерпелив.

– Ничуть. Дело в том, что…

– Приходи, пропуск заказан.

Остановившись на противоположной стороне улицы, Ксенофонтов некоторое время рассматривал здание, в которое ему предстояло войти, наблюдал суету машин на перекрестке, пульсирующий в такт светофору поток пешеходов и наконец направился к подъезду. Он уже знал, где кабинет Зайцева, но едва открыл дверь, увидел, что там полно людей, что его друг озабочен, если не растерян.

– Подождите в коридоре, гражданин, – сухо сказал Зайцев. – Не видите – у нас очная ставка, – добавил он уже для Ксенофонтова. – Мы скоро закончим.

Ксенофонтов прошел по коридору, остановился у стенда со всевозможными плакатами. На одном из них был изображен человек с прекрасным мужественным лицом – он выносил ребенка из горящего дома. Рядом был изображен милиционер, мчащийся на ступеньке грузовика, а в кабине, судя по низкому лбу и повышенной волосатости, сидел особо опасный преступник и очень недовольно смотрел на милиционера. Были тут плакаты, изображавшие перестрелки, рукопашные схватки, но на нескольких протекала спокойная и достойная жизнь: по залитой вечерними огнями улице, неестественно выпрямив спины, шли мужчины и женщины с красными повязками на рукавах. Ксенофонтов с уважением посмотрел на дружинников, озабоченных свалившейся на них ответственностью за покой граждан. «Вот так подежурят, подежурят, глядишь, и три дня к отпуску получат», – не без зависти подумал Ксенофонтов.

Дверь за его спиной открылась, и из кабинета Зайцева в сопровождении конвоя вышел невысокий плотный человек с большой влажной лысиной и обиженным взглядом. Светлые волосенки сохранились у него лишь за ушами. Он, видимо, уже знал, как следует ходить по коридорам, знал, как держать руки, – крупные тяжелые ладони он заложил за спину. Когда мужчина проходил мимо, Ксенофонтов явственно уловил запах бензина. «Шофер, – догадался он. – Значит, следующим выйдет слесарь».

Через несколько минут из кабинета, тоже с конвоем, вышел смуглый парень. Ксенофонтов успел заметить его маленький нервный рот, длинные ресницы, скошенный подбородок.

– Заходи, – Зайцев раскрыл дверь пошире. – Видел касатиков? Это они и есть.

– Уныло у тебя здесь, – сказал Ксенофонтов, оглядывая стол, стулья, пустую вешалку, сейф, выкрашенный коричневой краской «под мрамор». – Повесил бы что-нибудь… У меня есть хорошая картинка – японка на фоне синих морских волн, а сама загорелая, вся в брызгах воды, зубы – жемчуг, а в глазах такой призыв, такой призыв… Хочешь, подарю? Одета, правда, японка неважно, можно сказать, вовсе не одета, но это ей и ни к чему. Ей нет надобности украшать себя одежками. Твои стены она наверняка оживит. Подарить?

Зайцев вздохнул тяжело, будто расставался с живой японкой, подошел к окну и ударом кулака распахнул створки. Прохладней в комнате не стало, зато сам вид распахнутого окна как бы освежил воздух.

– Из-за этих убивцев и окна не откроешь, – проворчал Зайцев.

– Лысый – это шофер?

– Угадал. Лавриков его фамилия. А второй – слесарь. Песецкий. Красавец, каких свет не видел. Ладно, что скажешь? Кто из них? Кого под суд?

– О! Нет ничего проще! – Ксенофонтов беззаботно махнул крупной суховатой ладонью. – Но сначала хочу задать несколько вопросов… Если в этом деле нет служебной тайны, скажи, будь добр, что они говорят друг о друге?

– Ты считаешь, – Зайцев помялся, – что ответ уже есть в уголовном деле? – Он положил руку на рыжеватую папку, украшенную крупными чернильными цифрами.

– Так что же они говорят?

– Сейчас, – Зайцев нашел нужную страницу. – Зачитаю тебе дословно.

– Да, лучше всего дословно. – Ксенофонтов закрыл глаза и скрестил руки на груди, приготовившись слушать.

– Так… Шофер о своем бывшем приятеле выражается так… «Песецкого знаю несколько лет. За это время убедился, что он крайне низкий человек, способный на любую подлость ради десятки». Ну и так далее.

– Жестко! – воскликнул Ксенофонтов. – А что думает о лысом шофере красивый слесарь?

– Слушай… «С Лавриковым нас познакомила Козулина. Когда предложили ему сотрудничество, он согласился. Водитель он неплохой…»

Ксенофонтов прошелся по комнате, постоял у открытого окна, присел на подоконник. У Зайцева было выражение, с которым смотрят на заезжего фокусника – и посмеиваются над ним, и в то же время ожидают чего-то необыкновенного.

– Скажи, а ты спрашивал у них о той женщине… Как ее… Козулина? Что о ней сказал шофер?

– Есть его показания. Вот они: «Отношения у нас были сугубо деловые, до личных дел не дошло, хотя я иногда об этом и жалел. Красавицей ее не назовешь, но гостя принять умела, за собой следила – для этого у нее были возможности». Так выражается шофер. А вот слова Песецкого: «Любила Козулина красиво пожить, потому и муж от нее ушел. Приторговывала левым товаром, в универмаге об этом знали, но отделывались общественным порицанием. В квартире у нее всегда было что выпить, было чем торгануть…» Ты что, заснул?! – возмутился Зайцев, увидев, что Ксенофонтов сидит с закрытыми глазами.

– Что? – встрепенулся тот. – А, нет. Скажи, а о ноже ты тоже спрашивал?

– Зачитать? – Зайцев полистал дело. – Вот что говорит Лавриков: «Нож был довольно большой, с черной блестящей ручкой». Все!

– А что красавец слесарь?

– То же самое… «Нож самодельный, ручка из темно-зеленой пластмассы на заклепках, общая длина ножа – сантиметров тридцать…»

– Шофера можешь выпускать, – безмятежно сказал Ксенофонтов, и слова его прозвучали с вызывающей самоуверенностью.

– Как? Прямо сейчас? – опешил Зайцев.

– Не знаю, как у вас принято. Можешь сейчас, можешь завтра. Наверное, положено какие-то документы оформлять.

Ха! – развеселился Зайцев. – Я бы так и поступил, дорогой друг, если бы не одна подробность, я тебе ее сейчас покажу. – Зайцев был явно распотешен чем-то. Он легко поднялся, вынул из-под сейфа продолговатый предмет, завернутый в газету. Это был нож. Сантиметров тридцать длиной, с пластмассовой ручкой, прикрепленной к стальной пластине двумя алюминиевыми заклепками.

– Что это? – невольно спросил Ксенофонтов.

– Нож. Тот самый. Да, дорогой друг. Наши ребята нашли его сегодня утром. Знаешь у кого? У шофера. Оба кандидата в убийцы подтвердили, что это тот самый нож. Тогда я вызвал соседа Козулиной. Он тоже признал свою продукцию. Такие дела, Ксенофонтов. Согласись, что невиновному незачем уносить с собой орудие преступления.

– А зачем преступнику хранить нож у себя?

– Он был хорошо спрятан. Его нашли миноискателем. Все вокруг знали о преступлении, и выбросить нож было не так-то просто.

– Даже для шофера? – усмехнулся Ксенофонтов.

– О! – воскликнул Зайцев. – Если бы все преступники могли так рассуждать… Этого почти не бывает, Ксенофонтов. Что-то им всегда мешает поступать разумно и толково. Они постоянно совершают глупости. Иногда эти глупости им мешают, иногда помогают, поскольку создают некую непредсказуемость поступков… А разве та пьянка не глупость? Вот так-то. – Зайцев завернул нож в газету и снова сунул его под сейф.

– Слушай, старик, меня внимательно, – со значением проговорил Ксенофонтов. – Ты можешь совершить грубую юридическую ошибку.

И до конца жизни не простишь себе этого. Сейчас я расскажу тебе о ходе моих рассуждений…

– А зачем? – невинно спросил Зайцев. – Зачем, если они ложные?

– Как знаешь, – обиделся Ксенофонтов. – Но не торопись. Как это сказано у Петра Первого…

– Я помню, – небрежно сказал Зайцев.

– Истинно говорю тебе – отпусти шофера, не бери грех на душу!

На следующий день друзья встретились в вареничной.

Зайцев выглядел не так самоуверенно, как накануне, даже казался смущенным. А Ксенофонтов с аппетитом уминал творожные вареники, окуная их в жидковатую полупрозрачную сметану.

– Ну как? – спросил он. – Ты уже отпустил убийцу?

– Знаешь, – промямлил Зайцев, – вчера твои слова произвели на меня… мм… Некоторое впечатление. Да, и я решил отдать на экспертизу и нож, и газету, в которую он был завернут.

– Смелое решение.

– Так вот что выяснилось… Эксперты утверждают, что эта газета… Ее получает слесарь Песецкий. На ней нашли номер его квартиры… И почтальон подтвердил.

– А что же первая экспертиза? Не заметила?

Видишь ли, самого номера там нет, эта часть газеты оторвана, но на следующей странице остался след, вдавленный карандашом. Его-то и удалось обнаружить. Перед первой экспертизой была другая задача – доказать, что бурые пятна не что иное, как кровь, установить группу крови…

– Надо же, – без всякого интереса сказал Ксенофонтов. – Чего только не бывает на белом свете.

– Очевидно, Песецкий не только оговорил Лаврикова, но и подбросил ему нож. Ведь у него было несколько дней, пока я вышел на него… Верно?

– Тебе виднее. Слушай, а не взять ли нам еще по компоту, а?

– Но как ты его все-таки вычислил? Почему ты сразу решил, что шофер не виновен?

– А! – скучающе протянул Ксенофонтов. – Как-нибудь я расскажу тебе об этом. Посмотри, какая девушка за соседним столиком… Тебе нравится?

– Ну, виноват! – вдруг закричал Зайцев на всю вареничную. – Виноват. Каюсь. Больше не буду.

– Вы слышали? – обернулся Ксенофонтов к девушке. – Слышали, что он сказал неприлично громким голосом?

– Нет, – растерялась девушка.

– Зайцев, повтори.

– Девушка, – он повернулся к ней со стулом, – я очень виноват перед этим молодым человеком с разновеликими усами. Я грубо и бесцеремонно оскорбил его, усомнился в его способностях и прошу вас засвидетельствовать мое искреннее раскаяние.

– Девушка, простим его? – спросил Ксенофонтов.

Она кивнула, не зная, как себя вести.

– Доволен? – спросил Зайцев.

– Значит, так… Четыре тараньки. Согласен на такой штраф?

– Что?! Да мне самому придется вступить в преступный сговор, чтобы достать их!

– Как знаешь. Девушка, скажите…

– Хорошо! – с отчаянием проговорил Зайцев, словно преодолев в себе что-то. – Но если меня посадят…

– Тебе не мешает пройти и через это, а то слишком легко ты относишься к судьбам людским, – жестко сказал Ксенофонтов. – Но ты не трусь. Мы будем свидетелями защиты, верно, девушка? Кстати, как вас зовут?

Вечером приятели сидели в жестковатых изодранных креслах. Перед ними на низеньком столике стояли две бутылки пива. Оба молчали и сосредоточенно колотили окаменевшими тараньками о край стола, мяли их, теребили, так что с рыбешек сыпалась мелкая сухая чешуя. Ксенофонтову первому удалось подцепить ногтем кожицу и очистить часть спинки. Он отодрал коричневое, покрытое кристалликами соли волоконце и принялся так внимательно рассматривать его со всех сторон, что невольно возникло подозрение: он не столько рассматривает волоконце, сколько хвастает им. Налив пиво в граненый стакан и вволю налюбовавшись высокой уплотняющейся пеной, Ксенофонтов с наслаждением погрузил в нее обкусанные рыжеватые усы. И застонал.

Переведя дух, он облизал пену с усов, отковырнул со спинки еще один ломтик и бережно положил его у стакана.

– Когда-нибудь, Зайцев, ты станешь хорошим следователем, тонким и проницательным, настоящим мастером своего дела. Но пока тебе нужно только стремиться к этому, – начал Ксенофонтов.

– Согласен, – покорно кивнул Зайцев. – Я готов внимательно тебя слушать.

– К этому ты должен быть готов постоянно, в любой час дня и ночи.

– Согласен.

– Тогда слушай. Все очень просто. Я в своих рассуждениях исходил из того, что один из этих двух – убийца.

– И я исходил из того же!

– А говоришь, что готов слушать, – укоризненно сказал Ксенофонтов. – Не понимаю твоего нетерпения, Зайцев, не здесь его надо проявлять и не сейчас. – Ксенофонтов пожевал рыбий плавник и пригубил стакан с пивом.

– Виноват.

О чем это я говорил… Да, о твоем деле… Так вот, ты не учел, что второй – не просто невиновный, он еще и оговоренный, оклеветанный. А убийца не только совершил преступление в тот вечер, он еще и подсунул нож невинному, свалив на него то, что совершил сам. Поэтому их отношение друг к другу не может быть одинаковым. Если убийца в глубине души, возможно, даже жалеет жертву своего оговора, сочувствует ему, то оклеветанный ненавидит убийцу всеми силами своей души. Ведь тот не только убил женщину, но и его пытается посадить на скамью подсудимых. Вместо себя. Поэтому достаточно спросить у них друг о друге, чтобы сразу определить, кто убийца. Из их ответов совершенно бесспорно следует, что преступник – Песецкий.

– Да, Лавриков выразился о нем довольно резко.

– Заметь, – Ксенофонтов поднял длинный указательный палец, – ожидаемо резко, объяснимо резко. Его взвинченность и вялость ответа убийцы не случайны.

– Дальше! – бросил Зайцев нетерпеливо.

– А дальше я задаю проверочный вопрос – как они относятся к убитой? И здесь их ответы должны отличаться. Пусть в полутонах, еле уловимо, но они не могут быть одинаковыми.

– Почему?

– Потому что шофер и слесарь не могут к ней относиться одинаково. Для оговоренного – Козулина такая же жертва, как и он сам, причем жертва того же человека. И он невольно, сам того не замечая, будет искать в ней, в ее характере, поступках нечто оправдывающее, извиняющее. Убийца – наоборот, ищет в ней плохое, отрицательное, то, что уменьшает его вину. Дескать, если уж она такая дрянь, то его можно понять. Ведь он еще не отпущен на свободу, он еще не доказал тебе свою невиновность. И поэтому стремится заранее преуменьшить тяжесть своего преступления.

– В общем-то допустимо, – медленно, с сомнением проговорил Зайцев.

Что значит допустимо?! – возмутился Ксенофонтов. – Расхождения в показаниях могут оказаться большими или малыми, заметными тебе или заметными мне, но они обязательно будут. И суть расхождений жестко определена: убийца женщину осуждает, невиновный ее оправдывает.

– Ладно-ладно, не суетись. А что тебе дал вопрос о ноже?

– Давай разберемся с ножом. Он лежал на подоконнике. Им не пользовались во время застолья, не было надобности – стол накрыт на троих, все обеспечены приборами. Поэтому убийца, который схватил нож и нанес им удар, а потом удрал с этим ножом, неизбежно знает о нем больше. И действительно, слесарь сказал, что нож самодельный, а шофер смог вспомнить только размер. Слесарь знал, что ручка пластмассовая, на заклепках, а шофер сказал лишь, что блестящая. То есть знания о ноже у слесаря и шофера при всей схожести резко отличаются качественно. Качественно, Зайцев! А характер различий полностью совпадает с расхождениями в ответах на другие вопросы. Преступление оставило следы, иначе не бывает.

– Какие следы?

В душе. Преступник даже допустить не мог, что эти следы читаемы. Он не учел, что этим делом могу заняться я, это его и погубило. – Ксенофонтов солидно покашлял в кулак, но, не выдержав значительной гримасы, рассмеялся. – Вот так, старик! – Подняв рыбий бочок, он долго рассматривал на свет его тонкие, как изогнутые иголки, ребрышки. Потом, склонившись над столом, тщательно перебрал рыбью шелуху, надеясь найти в ней что-нибудь съедобное. Но нет, ничего не нашел и с огорчением отодвинул сухой ворох из чешуи, плавников, жабр.

– Ксенофонтов! – торжественно сказал Зайцев. – Мы с прокурором обязательно напишем письмо твоему редактору, чтобы он поощрил тебя если не месячной зарплатой, то хотя бы устной благодарностью при всем коллективе.

– Спасибо! – с чувством произнес Ксенофонтов. – А я напишу о тебе не менее ста строк. Все-таки ты быстро и грамотно распутал это преступление и не дал свершиться несправедливости. Только вот смотрю на тебя и думаю…

– Ну? – настороженно спросил Зайцев. – Что ты думаешь на этот раз?

– Уж коли я вызвал твой восторг, почему бы тебе не сбегать вон в тот гастроном? Бутылочку пивка, а? У меня сегодня был Апыхтин… – Ксенофонтов вынул из внутреннего кармана плоский сверток. Развернув его, он показал Зайцеву сушеную тарань размером с детскую ладошку.

– И ты молчишь?! – возмущенно воскликнул следователь уже в прихожей. – Да за это судить надо!

ТОЧКА С ЗАПЯТОЙ

Странная эта история началась с того, что в кабинете следователя Зайцева появилась пожилая женщина с хозяйственной сумкой и раскрытым зонтиком.

– Ну и дождь, – сказала она вместо приветствия и, поставив зонтик в угол, прошла к столу, оставляя на полу мокрые рубчатые следы.

– Слушаю вас, – сказал Зайцев, хмуро глядя на женщину.

Частые капли стучали по жестяному карнизу окна, и этот дробный печальный звук будил в душе следователя что-то тревожное и далекое от ежедневных обязанностей. Ему припомнилось, как очень давно, лет пять назад, он вот так же слушал звон капель о жестяной карниз, но тогда рядом с ним стояла девушка. Она смотрела на дождь невидяще и нетерпеливо. Девушка ждала от Зайцева красивых и решительных действий. И, не дождавшись, ушла. Ни он, ни она не знали тогда, что решительные поступки почти никогда не выглядят красиво, а красивые – чаще всего оказываются смиренными и жертвенными. И привлекательными они кажутся лишь со стороны, для тех, кто ничем не рискует, ничем не жертвует.

– Не знаю, правильно ли я пришла, – сказала женщина, – но уж коли я здесь…

– Пройдите, пожалуйста, в канцелярию. Там все объяснят. Направо по коридору, в конец, – суховато проговорил Зайцев.

Капли сбивали с ветвей желтые листья, и они, кружась, тяжело летели вниз и падали в лужи с безнадежными шлепками. И было в этом что-то настолько близкое душе следователя, что он боялся отвлечься на секунду, чтобы продлить в себе эту счастливую встревоженность.

– Никуда я не пойду, – сказала женщина и для верности поплотнее установила на полу свою сумку, села сама. – Вы же сказали, что слушаете… Вот и слушайте. Сосед у меня помер.

– Давно? – рассеянно спросил Зайцев.

– Да уж месяц.

– Наверно, хороший человек был?

– Всякое случалось… Не ангел божий, но и не пройдоха.

– Что же с ним случилось? – спросил следователь с тайной надеждой, что сейчас все выяснится, женщина уйдет, а он дальше сможет стоять у окна и без помех смотреть, как подбитыми птицами падают на влажную землю листья.

– Сердечник он. Двадцать лет в одной коммуналке прожили, почти родственники. Да и не с каждым родственником столько под одной крышей проживешь.

– Значит, расширились? – Зайцев сделал попытку выяснить появление женщины.

– Да, теперь у нас три комнаты. Вся квартира наша.

– Поздравляю.

– Спасибо, только меня уж все, кому надо, поздравили. – Женщина вытерла рукой мокрое лицо, сдвинула под платок волосы, оглянулась на зонтик, словно хотела убедиться, что он на месте, что не прихватил его кто-нибудь мимоходом. – Вот! – Она покопалась в сумке и положила перед следователем подмокший с угла, смятый клочок бумаги. – Комнату после похорон подметала и нашла.

Зайцеву ничего не оставалось, как сесть за стол, взять письмо. Видно, перечитывали его много раз – бумага была замусолена, на изгибах светилась насквозь, но машинописный текст читался легко. «Слушай ты, старый хмырь! – начиналось письмо. Зайцев с интересом прочитал до конца. – Неужели не доходит, что все вокруг не дождутся, пока ты сдохнешь? Соседи ждут комнату, проклиная твою живучесть; дочка зарится на машину… сослуживцы, которым ты…»

– Орудие преступления, – пояснила женщина.

– Да? Это очень интересно. – Зайцев незаметно покосился в окно, заметив, что к стеклу прилип кленовый лист. Лист медленно сполз по мокрому стеклу, коснулся деревянной рамы и остановился.

У него сердечный приступ случился как раз в тот день, когда пришло это письмо. Вот письмо. Здесь указана дата. Почтальон приходит в два часа. А приступ начался в три. Костров сидел дома. Я сама принесла ему письмо. «Скорая помощь» приехала в начале четвертого. Все можно уточнить – у них в журнале есть запись. Вы не сомневайтесь, я уже позвонила, проверила.

С зонтика, оставленного в углу, стекала вода, сумка тоже была мокрая. Мужской пиджак с тяжелыми плечиками промок насквозь – в очереди, видно, стояла.

– Дождь, – как-то отрешенно проговорил Зайцев.

– Осень, куда деваться, – вздохнула женщина, и Зайцев увидел, что у нее открытое лицо, что она торопится, увидел, что у нее невелика зарплата. С не меньшей уверенностью он мог бы добавить, что у нее неустроенные дети, а от мужа больше беспокойства, чем радости.

– Вы хотите сказать… – начал было Зайцев, но женщина перебила его:

– Одни убивают ножом, другие топором, случается, что и утюг в дело идет. А здесь бумажкой! Знали, на что шли, – ведь не первый сердечный приступ у старика. Третий.

Зайцев еще раз пробежал анонимку, помолчал, вслушиваясь в жестяной перезвон капель.

– Мне кажется, вы все придумали. Так не бывает.

– А как бывает? – напористо спросила женщина.

– По-разному… Но чтобы бумажкой… Это же ни в какие ворота!

Как хотите! Моя совесть чиста! – Женщина поднялась и направилась к зонтику. – А вы о своей сами заботьтесь.

– Хорошо! – согласился Зайцев. – Давайте составлять протокол. Кто вы, что вы, откуда?

Через час Зайцев, согнувшись под дождем, быстро шагал по блестящим булыжникам к ближайшей вареничной. Ростом следователь был невелик, худощав и, пересекая дорогу, сам того не замечая, переходил на бег. Он торопился, поскольку всегда обедал со своим другом Ксенофонтовым – журналистом из местной газеты. Вбежав в маленький зал, наполненный паром, запахом творога и картофельного пюре, Зайцев увидел, что Ксенофонтов уже сидит в углу, а перед ним стоят две тарелки с варениками и темная бутылка. Приятель задумчиво прихлебывал пиво из граненого стакана, и светлая пена соблазнительно висела на его рыжеватых усах.

– Опять кого-то ловил?

– Меня поймали. Поймала меня одна тетя. – Зайцев придвинул к себе тарелку, взял перекрученную алюминиевую вилку.

– Сколько лет тете? – спросил Ксенофонтов. – Красивая?

– Даже не заметил. Ты вот что скажи, можно человека убить анонимкой?

Запросто, – кивнул Ксенофонтов. – В два счета. Видишь ли, анонимка хороша тем, что, не оставляя следов, поражает человека в самое уязвимое место. Кроме того, она позволяет привлечь к делу целые коллективы учреждений, организаций, предприятий! Здесь такой простор, такой простор! Встречал ли ты хоть завалящего начальника, который, получив анонимку, удержался от желания привлечь, распечь, упечь? Я не встречал. – Ксенофонтов отхлебнул пива. – Хочешь на кого-то написать?

– Уже написали.

– И что же?

– Все в порядке. Убили.

– Вот видишь… Ножом опасно, автомобильная авария чаще ломает руки-ноги, алкоголь… – Ксенофонтов задумчиво посмотрел на пустую бутылку, – печень разрушает, личность может разрушить, семью… А вот анонимка сама выбирает уязвимое место. Слабое сердце? Бьет в сердце. Если слаб на голову – она бьет по темечку. Твоя слабость женщина? Анонимка и здесь настигает. Ну ладно, об этом можно говорить до закрытия вареничной. Что твоя тетя?

– Убили, говорит, соседа анонимкой. Доказательств нет, следов никаких, подозрений тоже нет… Ты бы видел эту анонимку. Затертый клочок бумаги. Ее прочитала не одна сотня людей.

Ксенофонтов отодвинул бутылку, подперев щеку так, что один его ус показывал около двух часов дня, а второй примерно восемь часов вечера. Он долго рассматривал лицо следователя, пока наконец не спросил:

– Ты сегодня брился?

– Я вечером бреюсь.

– Напрасно. Вечером бреются для жены, а утром для начальства. Второе важнее.

– Учту.

– Если найдешь этого типа, я дам заметку в газете. Мне пора, старик. Нужно дать двести строк о продовольственной программе. Это очень серьезно, тебе не понять. Пока. Загляни ко мне вечерком, а?

После обеда Зайцев направился к прокурору. Как человек, постоянно живущий в жестких условиях подчиненности, он знал, что с начальством необходимо советоваться, показываться ему на глаза и время от времени сверять свои мысли, правильность поступков и устремлений.

Зайцев потоптался в приемной, повесил на вешалку отяжелевший от дождя плащ, расчесал намокшие волосы, посмотрел на себя в зеркало и разочарованно отвернулся. Видимо, внутри у него было все куда достойнее и возвышеннее, нежели снаружи. Он с огорчением отметил размокшие туфли, потерявшие форму брюки, вздохнул и направился к двери.

Прокурор, слушая его, кивал, поддакивал, сочувственно качал головой и… подписывал важные бумаги. За каждой стоял человек, его прошлое, будущее, и прокурорская подпись превращала бумагу в неумолимое орудие судьбы.

– Все понял, – сказал прокурор, откладывая ручку. – Допустим, ты установишь анонимщика. Дальше?

– Как дальше? Уголовное дело. Суд. Возмездие во славу закона.

На каком основании? Как ты докажешь, что смерть наступила именно от анонимки, а не по другой причине? – Прокурор повертел в пальцах высохший уже и ставший каким-то корявым листок, посмотрел его на свет, даже понюхал. И бросил на приставной столик, за которым сидел Зайцев. – А может, твой Костров вспомнил свою первую любовь, и это так всколыхнуло его душу, что случился инфаркт? А может, его продавец в магазине матом обложил?

– Отказаться? – Зайцеву стало почему-то жаль сдавать анонимку в архив.

– Зачем? Коли душа горит, надо драться. Но, если та женщина в случае ошибки шмыгнет носом и пойдет по жизни дальше, с тобой все сложнее. Я обязан буду усомниться в тебе.

– Как же быть? – спросил Зайцев, уже сожалея, что пришел к прокурору.

– Объявляй войну. Если этого не сделаешь ты, сделаю я. Иначе ты усомнишься во мне. Пусть не удастся посадить, главное – обезопасить остальное человечество. А то, глядишь, во вкус войдет, не остановишь!

– Ну что же, – Зайцев взял со стола анонимку. – Было бы указание.

– Попытайся, – сказал прокурор и посмотрел на залитое дождем окно. – Поверишь, дня не проходит, чтобы не столкнуться с клеветой в той или иной форме, а вот не припомню, чтобы клеветник на скамье подсудимых оказался. Какая-то вокруг них защитная зона, тебе не кажется?

Ксенофонтов жевал правый ус и неотступно, с обреченностью смотрел в стену перед собой. Видимо, двести строк давались туго. Когда вошел Зайцев, он поморщился с досадой и облегчением – теперь он мог отложить в сторону исчерканные, обезображенные вклейками и врезками страницы.

– Тяжело? – спросил Зайцев, присаживаясь.

– Осень, старик, – вздохнул Ксенофонтов. – Ты любишь осень?

– Нет, мне нравится, когда сухо, тепло и ясно.

– Тебе по должности положено любить ясность. А моя душа стремится к туману, дождю, ветру… Даже не знаю, в чем дело… Такое ощущение, будто под дождем я очищаюсь от скверны, становлюсь способнее, честнее и, не поверишь, влюбленнее.

– Стареешь. Ты сдал свои двести строк?

– Завяз на сто семнадцатой. Что анонимка?

– Все сходится, старик… «Скорая помощь», время, почта, инфаркт, соседка, третья комната, летальный исход. Все! Но! Никаких концов.

– Так не бывает. Следы всегда остаются, – назидательно произнес Ксенофонтов, привычно захватывая губой подвернувшийся ус.

Знаю, об этом во всех учебниках написано. Да только эти следы унюхать надо. Есть три места, где могут быть заинтересованы в смерти Кострова. Первое – квартира. Тетя со своим семейством расширила жизненное пространство. Но она же и кашу заварила. Подозревать ее нет смысла. В анонимке упомянута дочь, которая якобы мечтает завладеть машиной старика. Дочь тоже отпадает – она ищет какие-то ископаемые не то в Индии, не то на Цейлоне. Для нее эта машина… Анонимщик явно на свой аршин мерил. Остается работа, геологическое управление. Они там составляют сводки ископаемых области – щебень, песок, каменные карьеры. Обеспечивают строительную промышленность. Костров был начальником отдела. Я насчитал человек десять, которые надеются занять его место.

– А какая там атмосфера?

– Сонная. Но как раз в таких болотах и зреют самые сильные страсти человеческие – ненависть, злость, зависть. Когда работа горячая, на все это ни времени не остается, ни сил.

– Верно, – кивнул головой Ксенофонтов. – По себе знаю. Возвращаешься с работы – ни любви в тебе, ни ненависти. Покажи-ка мне эту анонимку, что она из себя являет.

Взяв бумажку, он долго рассматривал ее, вчитывался в текст, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, а когда наконец взглянул на Зайцева, в его глазах сверкали дьявольские огоньки.

– Старик! – торжественно произнес Ксенофонтов. – Я знаю этого человека!

– Да ну?! Кто же он? Фамилия, имя, отчество? Чем занимается? Домашний адрес? – Зайцев приготовился записывать.

– Не надо! Общаешься, понимаешь, с худшими представителями рода человеческого, вот и понабрался манер… Следить за собой надо, старик. Я говорю о другом. Я знаю, чем он дышит, чем живет, система его ценностей мне понятна. Даже возраст могу назвать – около пятидесяти. Плюс-минус два года.

Как и многие, кто проработал в газете хотя бы несколько лет, Ксенофонтов ни о чем не мог говорить серьезно. Как-то сами собой выскакивали шуточки, на язык просились анекдоты, подковырки. Причем с наибольшей издевкой, даже с каким-то пренебрежением он говорил о самом себе. Но сейчас Ксенофонтов заговорил всерьез. Таким Зайцев видел своего приятеля впервые. Перед ним стоял не сонный любитель пива и вареников, угнетенный строчками, письмами, дежурствами. В движениях Ксенофонтова появилась уверенность, он возвышался во весь свой почти двухметровый рост и, казалось, готов был тут же сорваться с места, чтобы успеть схватить анонимщика-убийцу.

– Ну, прости великодушно, – растерялся Зайцев.

– Не надо! – Ксенофонтов досадливо махнул рукой. – Не надо лишних слов. Ты можешь установить, на какой машинке напечатана эта белиберда?

– Уже установил. Машинка стоит в геологическом управлении. В общей комнате. И там все умеют печатать.

– Сомневаюсь. Колотить пальцами по клавишам – это еще не значит уметь печатать. Принеси мне образцы писаний всех, кто пользуется машинкой, и я определю автора анонимки.

– Слушай, это уже ход! – воскликнул Зайцев.

– Есть кое-что понадежнее. Хочешь, опишу преступника?

– Издеваешься?

Спорим? Если опишу тебе убийцу так подробно, что ты узнаешь его из десятка претендентов на должность Кострова, то… месяц будешь угощать меня пивом. В любое время дня и ночи. Договорились? К примеру, я звоню тебе на рассвете, часа в три, и говорю… Зайцев, говорю, смотался бы ты за пивком, больно пивка хочется. А ты отвечаешь – сей момент. Согласен?

– А если не сможешь? Или ошибешься? Месяц будешь доставлять мне молоко!

– Хитер! – рассмеялся Ксенофонтов. – С молоком нынче тяжело. Но я согласен. Только никаких доказательств я тебе не дам, слаб я по этой части. Моя задача описать убийцу. Договорились?

– Поехали! – Зайцев поудобней уселся в кресле.

– Значит, так, – Ксенофонтов помолчал, подошел к залитому дождем окну, выглянул на улицу. – Значит, так… Анонимка написана с соблюдением всех правил машинописи. Ни одного отклонения я не обнаружил. Обращаю твое внимание на общий вид письма – все буквы одинаковой насыщенности. Нет бледных, сильных, жирных… такое удается не каждой машинистке. Далее… Оставленные поля – три сантиметра.

– Ну и что?

– Грамотные поля, Зайцев. А обращение! Ты посмотри, как он начинает… «Слушай ты, старый хмырь!» Сколько интервалов от обращения до текста? Шесть. А между строчками? Четыре. На подобные изыски способен один из тысячи.

– Значит, печатала машинистка?

Вряд ли. Машинисткам некогда обращать внимание на эти мелочи. Им платят за страницы. Дальше, Зайцев, идем дальше. Смотри – ни одна из десяти строк не залезла на край листа! Или же закончилось слово, или же своевременно поставлен знак переноса. Вон лежит ворох наших редакционных рукописей – посмотри, что там творится! Кошкин дом. Идем дальше! Вперед за мной в зловещие тайны анонимки! Я тебя, Зайцев, сейчас заведу в такие дебри, что волосы станут дыбом. Но ты не бойся, я же тебя выведу на солнечную опушку. Видишь, сколько сантиметров оставлено выше текста?

– Сколько? – Зайцев был сбит с толку открывшимися перед ним бесконечными познаниями Ксенофонтова.

– Когда письмо начинается с обращения, текст к верхнему краю листа прижимать нельзя. Некрасиво получается. Грубо и бездарно. А здесь оставлено не менее семи сантиметров – опять уличающая грамотность. Скажу больше – в каждой детали письма просматриваются даже некоторые представления об эстетике. В машинках, которыми пользуется каждый желающий, часто забит шрифт, поскольку некому выковыривать грязь из букв. Здесь все буквы чистые. Любопытства ради поинтересуйся – кто чистит шрифт в машинке геологической конторы? Мое предсказание таково – чистит убийца. Другие этого даже не замечают, а его аристократической натуре противно печатать грязным шрифтом. Смотри! – Ксенофонтов взял со своего стола страницу какой-то статьи и положил перед Зайцевым. – Буква «е» – сплошная клякса, букву «н» невозможно отличить от буквы «и»! А «ф»! Это чудовище!

– Что же он, круглый дурак, чтобы оставлять следы?

– Он не может иначе. Это в крови, Зайцев.

Как, например, почерк, походка, привязанность к тому или иному сорту пива. Ему кажется, что соблюдение всех требований обезличивает текст. Здесь он ошибается. Он себя недооценивает, не представляет, как редко можно встретить грамотный машинописный текст.

Зайцев уставился в письмо и некоторое время сидел молча, разглядывая затертые строчки.

– Я не сказал тебе самого главного. В этом подметном письме есть такая улика, такая улика… Для него это конец.

– Ты еще что-то увидел? – Зайцев внимательно впился глазами в анонимку.

– Записывай, – великодушно проговорил Ксенофонтов. – Можешь назвать это психологическим портретом. Значит, так… К самому себе он относится с явным уважением, любит при случае поставить кое-кого на место, ткнуть носом. В его характере есть некоторая неторопливость. – Ксенофонтов потер длинными пальцами лоб, стараясь точнее выразить то, что ему удалось увидеть между строчками письма. – В общении у преступника проскальзывает церемонность, иногда многословие. Он подчеркнуто вежлив. Однако это вовсе не говорит о его истинном уважении к ближним. Этот человек полагает, что мог бы добиться в жизни большего, если бы его ценили по достоинству. Продолжать?

– Продолжай.

Преступник остро, даже болезненно относится к замечаниям, касаются ли они его личных качеств или работы. Он исполнителен, в добросовестности ему не откажешь. Осторожен, не лезет на рожон, не вступает в конфликты, хотя сам не прочь подтолкнуть кого-нибудь к действиям, на которые не решается сам.

На следующий вечер Зайцев и Ксенофонтов опять сидели в вареничной в самом углу под большой керамической тарелкой. Между ними стояла бутылка пива и два стакана, которые им удалось выпросить на кухне. Прихлебывал пиво только Ксенофонтов, причем с подчеркнутым удовольствием, поскольку угощал Зайцев.

– Знаешь, мне ночью иногда хочется выпить глоток. Присядешь к окну, смотришь на город, мысли всякие приходят, иногда неплохие мысли, трогательные… Прямо душа изболится. Но теперь я знаю, что делать в таких случаях – буду тебе звонить. – Ксенофонтов говорил, привычно посмеиваясь и над собой, и над собеседником.

– Я поступлю проще – завезу тебе два ящика пива, и пей в любое время суток.

– А общение с лучшим другом, который понимает тебя с полуслова, готов помочь тебе советом, делом, попригорюниться с тобой в предрассветный час… Нет, без этого не надо мне никакого пива.

– Ладно, – согласился Зайцев. – Будет тебе общение. Только скажи, откуда ты взял портрет, который так красочно расписал вчера?

– Он помог?

– Пиво пьешь? Вот и пей. И не задавай глупых вопросов.

– Я взял его портрет из анонимки.

– Увидел в интервалах между строчками?

– Ты, Зайцев, когда-нибудь станешь хорошим следователем, проницательным и ясновидящим, но пока… пока тебе нужно стремиться к этому. В том письме есть одна тонкость… Точка с запятой. Знак препинания. О, какой опасный знак!

– Помню я эту точку с запятой! И что же в ней такого?

– Знаешь, когда она ставится? В сложном бессоюзном и сложносочиненном предложениях, кроме того… Впрочем, тебе этого не понять. Ты когда последний раз поставил точку с запятой?

– Не помню… В школе, наверное.

– Во! Пойдем сейчас к нам в редакцию, я дам тебе три мешка писем от наших читателей. Если ты найдешь хотя бы одну точку с запятой, считай, что не я, а ты выиграл в нашем споре. Не найдешь. Не пользуются.

– Что же получается… Точка с запятой дает основания говорить о человеке все те гадости… – Зайцев недоверчиво посмотрел на Ксенофонтова.

– Эх, Зайцев! Боюсь, нам с тобой придется поменяться рабочими местами. Ты будешь писать о продовольственной программе, а я пойду в прокуратуру злодеев уличать. Я же говорил не просто о человеке, употребившем этот знак препинания, я говорил о сволочи, которая с помощью анонимки убила ближнего своего. А точка с запятой дала мне лишь его психологический рисунок, если позволишь так выразиться.

– Позволяю! – бросил Зайцев. – Дальше!

Точка с запятой предполагает основательность в характере, многоплановость мышления, грамотность. Не всякий выпускник университета рискнет употребить этот знак. Веяние времени, Зайцев. Мы живем в мире разговорных фраз, телеграфного стиля, в мире междометий и восклицаний. Да, как это ни печально, мы с тобой наблюдаем закат эпистолярного жанра. Торопимся, комкаем чувства, опускаем подробности, поскольку даже не надеемся, что у кого-то хватит терпения выслушать нас. Мы стесняемся собственных переживаний, они кажутся нам постыдными и недостойными внимания, боимся признаться в них близкому человеку. Даже сами себе не докучаем раздумьями! Сомнения кажутся нам слабостью, перечисления утомляют, мы привыкли к мыслям простым и четким, как казарменная команда. Игра мысли, ее дерзость, свежесть нам недоступны. Начав сокращать слова, мы не можем остановиться и сокращаем фразы, чувства, мечты! Кто знает, не сокращаем ли мы этим и свою жизнь… Говорят, люди стали дольше жить, но у них совсем не осталось времени! Нас устраивают самые примитивные, убогие объяснения, и мы не замечаем их лживости и пустоты. Вот я говорю всего две минуты, а ты уже смотришь на часы… Это печально, Зайцев.

– Да я просто так, по привычке.

Вот и я о том же… Ты почитай иногда газету, в которой работает твой лучший друг. Там нет точки с запятой. Там сплошные точки да крючочки, эти, как их… запятые. С их помощью мы перечисляем проблемы, задачи, свершения и победы. Да еще эти жерди – тире! Считается, что они создают видимость крепкого, напористого слова. А тут вдруг, бац! – точка с запятой. Человек не подозревает даже, что, употребив этот знак, поставил именно штемпель, заявил о своих высших претензиях.

– А может, он ни на что и не претендует? – удивился Зайцев.

– Он прибегает к анонимке, чтобы оставить себе место для продвижения! У него комплекс превосходства, если он убежден, что это место принадлежит ему и только ему. Он достаточно подл, если, отказавшись от открытых и честных поступков…

– Но почему он никак себя не замаскировал?

– Что ты! Он сделал очень четкий маскировочный маневр. Понимаешь обращение? Явно хамское, наглое, оскорбительное! То есть он давал понять, что пишет человек низкого пошиба, невысокой культуры, понятия не имеющий о какой-то духовной жизни. И тут же – точка с запятой. Вот его маневр и вылез наружу. Значит, на самом деле он не такой, каким хочет казаться в письме. Можно прикинуться невеждой, но нельзя притвориться грамотным, нельзя притвориться… знатоком японского языка, не владея им.

– Знаешь, я, кажется, не жалею о проигрыше.

– А я рад выигрышу. И, разумеется, тому, что ты уличил этого типа. Да! Не сочти за труд, мотанись через дорогу, возьми еще бутылочку пивка. Дождь кончился, сегодня такой хороший вечер… И так приятно, когда тебя угощают от всей души.

ПОХИТИТЕЛЬ БРИЛЛИАНТА

Медленный, торжественный снег ложился на ветки деревьев, на крыши машин и шапки прохожих, а светофоры мигали, как может мигать в минуту слабости человек, вспомнив свои счастливые годы. Ксенофонтов чувствовал, как с каждой минутой ему становится все печальнее. Казалось, там, за окном его кабинетика, идет жизнь, а здесь ему предстоит лишь ее описывать. Ксенофонтов уселся за маленький тесноватый стол, усыпанный начатыми листками бумаги, и снова прижался лбом к холодному стеклу. Нет, не мог он отдаться светлой печали до конца, насладиться видом падающего света, розовыми лицами прохожих и разноцветными вспышками светофора на перекрестке, поскольку сегодня, как и всегда, ему предстояло сдать двести строк в номер. Двести строк о слесаре Жижирине, о котором он только-то и знал, что тот выполнил план на сто двадцать один процент и выточенные им болты отличались потрясающим качеством, потому как полностью соответствовали техническим требованиям.

«Когда щуплый паренек Женя Жижирин впервые переступил порог заводской проходной, сердце его радостно дрогнуло…» – мелькнули слова у Ксенофонтова, но он даже не пошевелился, хотя такое начало обещало получить желанные двести строк. «Думал ли школьник Женя Жижирин, получая из рук любимого директора аттестат зрелости, что через два года его портрет будет висеть у заводской проходной…» – промелькнула следующая фраза, тоже вполне приличная, но Ксенофонтов не смог найти в себе сил отойти от окна, за которым продолжал падать снег. «Когда воспитательница детского сада спрашивала у худенького Жени Жижирина, кем он мечтает стать, мальчик отвечал не задумываясь: «Слесарем, как мой дед!» Прошли годы…»

Но и это спасительное начало Ксенофонтова не привлекло. Впрочем, была причина его задумчивости. Вчера вечером он со своим другом был в гостях и далеко не всеми тостами смог пренебречь. Тем более что были и такие, которые обязывали выпить до дна, во всяком случае, так утверждали некоторые гости, большие знатоки застольных ритуалов.

Именно этим состоянием Ксенофонтова можно было объяснить то, что телефонный звонок он услышал не сразу, не бросился к трубке, как обычно. Он обернулся, с недоумением посмотрел на нее, словно бы не понимая, чего она от него хочет, и наконец, осознав происходящее, подошел к телефону.

– Да, – сказал Ксенофонтов, словно бы оторвавшись от непосильных дел.

– Ты что это как вареная вермишелина на веревке? – требовательно спросил Зайцев.

– Снег идет, старик, – безнадежно проговорил Ксенофонтов. – Такой идет снег… Я вот смотрю на него и думаю, не назначить ли мне кому-нибудь свидание… В сквере… У заснеженной скамейки… Средь бела дня… В рабочее время… Чтобы уже в этом была крамола, опасность разоблачения, чтобы уже в этом был вызов высшим силам в лице нашего редактора…

– Так, – проговорил Зайцев тоном врача, собирающегося поставить безжалостный диагноз. – Все понятно. Тебе Рая привет передает.

– Какая Рая? – живо спросил Ксенофонтов.

– За которую ты вчера придумал столько дурацких тостов, и все гости были так благодарны, так благодарны, что сегодня тебе лучше не показываться им на глаза.

– Да, кажется, я был в ударе, – скромно заметил Ксенофонтов. – Какая Рая? Надеюсь, она прекрасно себя чувствует?

– Рыдает. С вечера.

– Это с той поры, как я ушел?

– Почти. Колечко у нее пропало, а цена ему – три тыщи. Созвала гостей на день рождения, а гости, видишь, как с ней обошлись… Пить за ее здоровье не отказывались, а колечко сперли.

– Я не брал, – твердо сказал Ксенофонтов. – И потом… Разве есть такие колечки? За три тыщи?

– Бриллиант в нем, в кольце, понял? Старинная работа. Бабка подарила на день рождения.

Ты вот что подарил вчера? Сумку с портретом Пугачевой, а бабка колечко заветное не пожалела.

– А ты попробуй достань эту сумку, – обиженно сказал Ксенофонтов. – Мне ее по блату раздобыли, и заплатил я за нее вдвое больше, две трешки. Вот так, старик. Если бы на сумке твой портрет был, ее в уцененке и за пятак никто бы не взял, а поскольку Пугачева… Сам понимаешь. А что, Рае не понравился мой подарок?

– Ксенофонтов! Заткнись. Колечко у нее пропало. Понял? Звоню от нее, с утра я здесь.

– Похмеляешься?

– Провожу следственно-оперативные мероприятия, так это называется. Тебе не понять.

– Нашел злодея?

– Как тебе сказать, – замялся Зайцев. – Отпечатки, конечно, есть, но дело в том, что гости оказались столь любезными, что перещупали все, что нашли в доме.

– Включая хозяйку?

– Какой ты пошляк, Ксенофонтов! Газета действует на тебя плохо. Приезжай немедленно. Пользы от тебя немного, как от козла молока, но хоть слово душевное скажешь, вчера ты был горазд поговорить. Приезжай.

Ксенофонтов сгреб длинной ладонью разбросанные листки бумаги, извинился мысленно перед слесарем Жижириным, оделся, осторожно выглянул в коридор – там никого не было. Тогда он быстро проскользнул на лестничную площадку, сбежал по ступенькам вниз и выскочил на улицу.

Подняв лицо, Ксенофонтов постоял некоторое время, ощущая, как на его лоб, на щеки и глаза опускаются холодные снежинки и тают, превращаясь в маленькие капельки. Он вздохнул, вытолкнув из себя воздух, пропитанный бумажной пылью редакции, и широко зашагал к дому, где вчера позволил себе несколько расслабиться.

Дверь открыл Зайцев. Был он без пиджака, озабоченный и деловитый. В глубине комнаты Ксенофонтов увидел хозяйку дома Раю, которая еще вечером блистала свежестью. Сейчас она была заплаканная и какая-то потухшая. Из последних сил Рая улыбнулась Ксенофонтову, но он понял, чего ей это стоило.

– Ксенофонтов, – сказала она, – это ужасно.

– Да, – согласился он, – три тыщи коту под хвост!

– Я не об этом… Черт с ними, с этими тремя тысячами, жила до сих пор без них и… Вчера был полный дом друзей, да? А сегодня нет ни одного… Не считая, конечно, тебя и Зайцева. Понимаешь, ночью начала прикидывать, кто мог взять, а кто не мог… И знаешь, до чего я додумалась? Кошмар… Мог взять каждый. Сволочная память подбрасывает то одно воспоминанье, то другое… Тот на машину собирает, у того жена красавица, наряды требует, у того долгов на три года вперед… Понимаешь, Ксенофонтов, я не могу относиться к ним как прежде, я лишилась друзей. – Не договорив, Рая вышла на кухню. Ксенофонтов проводил ее взглядом, повернулся к Зайцеву.

– Докладываю обстановку, – Зайцев взял Ксенофонтова под локоть, провел в комнату и закрыл за собой дверь. – Садись в кресло и слушай внимательно. Рая, как женщина…

– Молодая и красивая, – кивнул Ксенофонтов.

– Это я и без тебя знаю, – несколько ревниво сказал Зайцев. – Я о другом. Она ведет довольно замкнутый образ жизни, для ее лет, разумеется. Работает в технической библиотеке. Заведует залом периодики. Так что можешь иногда заглянуть к ней почитать газеты. С моего разрешения, конечно. Живет с бабкой. Родители в длительной командировке. Бабка вчера ушла к подруге, чтобы не мешать молодежи веселиться. Перед уходом подарила Рае кольцо. С бриллиантом. Это Рая для собственного утешения сказала, что цена ему три тысячи, оно стоит все пять.

– ВЫ поженитесь? – спросил Ксенофонтов невозмутимо.

– Если найдется кольцо.

– Какой-то юмор у тебя корыстолюбивый…

Вошла Рая и принесла на подносе чашечки с кофе. Поставив поднос на журнальный столик, она присела на подлокотник кресла. В брюках и тонком свитере она казалась и меньше, и моложе, нежели вчера, когда была в платье.

– Мальчики, – сказала она, – верните мне друзей… Кольцо, уж ладно, как получится, но только скажите, кого я могу не подозревать? Представляете, сама себя начинаю уже ненавидеть… Ну что ты молчишь, Ксенофонтов?!

– Думаю. Хотя некоторые считают, что думать вовсе не обязательно, что достаточно провести оперативно-следственные мероприятия. Скажи, Рая, если я правильно понимаю, торжества вчера проходили не в этой комнате, в той, верно?

– Все уже записано, опрошено, установлено! – нетерпеливо бросил Зайцев. – Зачем начинать все сначала?

– Да? – Ксенофонтов в недоумении осмотрел друга с головы до ног. – В таком случае верни человеку друзей, да и колечко не забудь.

– Видишь ли…

– Помолчи, старик, пей кофе и наслаждайся звуками наших с Раей голосов. У нас приятные голоса. Особенно у Раи, верно, Рая? Продолжим. Стол был накрыт там?

– Да. А здесь отдыхали, курили, танцевали… А колечко лежало вот здесь, на этой полке. – Рая легко спрыгнула с кресла и, подойдя к книжному шкафу у окна, показала полку. – Коробочка осталась, а кольца нет. Вечером, когда все ушли, я убрала квартиру и решила еще разок взглянуть на кольцо… А его нет.

– Красивое колечко? – спросил Ксенофонтов.

– Да с виду обычное, но… из платины, и еще этот камушек.

– Кто-нибудь знал об этом кольце, о том, что оно у тебя есть, что оно из платины да еще и с бриллиантом?

– Нет, никто… Не успела никому похвастаться.

– Ты совершенно в этом уверена?

– Да, – кивнула Рая.

– Прекрасно! – Ксенофонтов подошел к шкафу, осмотрел полку.

– Там отпечатков на три следствия хватит, – заметил Зайцев. – Наши ребята уже все сделали, перед тобой ушли.

И снова Ксенофонтов остановился у окна, глядя, как идет снег. На балконе стояли занесенные снегом пустые бутылки, видно, Рая еще с вечера вынесла их из комнаты.

– Прекрасная погода, не правда ли? – спросил Ксенофонтов, но никто ему не ответил. – Где у тебя телефон? – спросил он, обернувшись.

– На кухне, – ответила Рая. – Хочешь позвонить в редакцию?

– Нет, я приглашу похитителя бриллианта.

И Ксенофонтов, оставив за спиной ошарашенное молчание, вышел из комнаты. Когда он вернулся через пять минут, Рая и Зайцев сидели в тех же позах. Они смотрели на него так, будто он только что на их глазах прошелся по потолку и снова сел в кресло. А Ксенофонтов невозмутимо выплеснул в рот всю чашку кофе, отставил ее и только тогда вроде бы заметил, что в комнате есть еще люди.

– Сейчас придет, – сказал он успокаивающе.

– Кто… придет? – спросил Зайцев, запинаясь.

– Похититель.

– А кто же он?! – не выдержала Рая.

– Еще не знаю, – беззаботно ответил Ксенофонтов и снова наполнил себе чашечку из кофейника. – Послушай, Рая… Мы вот вчера с Зайцевым вместе пришли, а как собрались остальные?

– По одному, по двое… Даже трое сразу пришли – в подъезде столкнулись.

– Стол уже был готов или девушки помогали?

– Конечно, помогали, а как же!

– А мужчины судачили в этой комнате?

– Да, я их сразу сюда выпроваживала, чтоб под ногами не путались.

– Какая погода! – Ксенофонтов снова подошел к окну. – Снег идет… Хочу на свидание. Хочу говорить глупости, бросаться снежками и это… целовать заснеженные ресницы.

– Знаешь, Ксенофонтов, я, кажется, готова пойти тебе навстречу, – улыбнулась наконец Рая.

– Может быть, сначала колечко найдете? – резковато спросил Зайцев. – А то вы что-то заторопились…

– Найдем, – заверил Ксенофонтов. – Знаешь, Рая, друзей я тебе верну, а что касается колечка, им займется Зайцев. У тебя еще остался кофе?

Рая пошла на кухню варить кофе, а Ксенофонтов, зябко пожав плечами, передвинул свое кресло от балконной двери поближе к книжному шкафу.

– Дует, – пояснил он. – Значит, так, я пригласил троих. Кроме нас, вчера было трое мужчин, верно?

– А женщин ты сразу отмел? – спросил Зайцев с усмешкой.

– Да. Сразу.

– Почему?

– Думай, Зайцев. Думай, почему я отмел женщин. Итак, придут трое. Инженер из стройуправления, этот, как его… Лошкарев, я с ним вчера познакомился. Потом фотограф Сваричевский и… Да, Цыпин, преподаватель какой-то важной науки в ПТУ. Лошкарев, Сваричевский и Цыпин. Идти им недалеко, сейчас обеденный перерыв, кроме того, они наверняка надеются опрокинуть рюмку-вторую из оставшихся запасов Раи.

– Ты им сказал, что у Раи пропало кольцо?

– Конечно! Даже сказал, что у нее есть мысль подключить к этому делу оперативно-следственную группу. Я не скрывал, что наша общая любимица очень огорчена, плачет и рыдает, что ее необходимо утешить. Они придут ее утешать. Впрочем, кто-то, возможно, и не придет, но это меня не огорчает. Похититель придет обязательно.

– О, мальчики! – воскликнула Рая, входя с подносом кофе. – Как здорово вы тут устроились… А я и не сообразила, что кресло можно от окна сдвинуть… Так гораздо лучше…

– Свежий взгляд, – заметил Ксенофонтов. – Присаживайся к нам. У тебя есть еще несколько минут, чтобы выпить чашечку кофе, – он потянул носом воздух. – Идет.

– Кто? – насторожилась Рая.

В этот момент раздался звонок в дверь. Это был фотограф Сваричевский. Верткий, оживленный, несмотря на, казалось бы, печальный повод, он быстро сбросил на пол дубленку, пригладил темные волосы, заглянул в комнату.

– Ребята! Вы уже здесь… – На ходу поцеловав Раю в щечку, он прошел в комнату, быстро пожал всем руки и тут же пристроился к столику. – Пьете… Это хорошо. Плохо, что раньше не позвали. Ну, ничего, наверстаем… Так что тут у вас произошло?

– Колечко вот у хозяйки пропало, – сказал Ксенофонтов. – И не может найти… Со вчерашнего вечера.

– Немудрено, – заметил Сваричевский. – Вечером тут такое творилось, что я сам мог закатиться куда угодно.

– А колечку цена три тыщи, – заметил Зайцев.

– Три?! – Фотограф изобразил крайнее удивление, отставил чашку, посмотрел на каждого. – Надо искать… Может, в самом деле закатилось… А какое оно из себя?

– С виду невзрачное колечко такое, платина, бриллиант… Вон там на полке лежало. – Ксенофонтов ткнул большим пальцем за спину. – В коробочке.

– Ну, Рая, никогда бы не подумал, что ты такая состоятельная баба! – воскликнул Сваричевский. – Давно бы на тебе женился!

– Со вчерашнего дня у нее колечко, – проговорил Ксенофонтов. – Но ты, конечно, не знал, что оно столько стоит, а?

Ты напрасно так со мной, – Сваричевский осуждающе покачал головой. – У меня японская камера стоит не меньше. И, между прочим, она того стоит.

– А что бы ты сделал, если бы нашел такое кольцо? – спросил Ксенофонтов.

– Купил бы еще одну камеру. Шведскую. «Хассельблад»! Ребята, вы не знаете, что такое «Хассельблад»! О! Конечно, чтобы купить «Хассельблад» со всеми приспособлениями, мне пришлось бы найти три таких колечка… «Хассельблад», между прочим…

Звонок в дверь заставил Сваричевского прервать гимн во славу шведской фотокамеры.

– Входи, Коля, – Рая пропустила в прихожую Лошкарева. Тот вошел спокойно, с достоинством, кивнул всем, начал обстоятельно раздеваться, причесал перед зеркалом прямые светлые волосы.

– Здравствуйте, – скорбно сказал Лошкарев. Он оказался более способным проникнуться чужим горем. – Как же это могло случиться, а?

– Да вот, – Ксенофонтов беспомощно развел длинные руки. – Было, да сплыло.

– Хватит вам с этим кольцом! – воскликнула Рая. – Я так рада, что вы снова все собрались! Пейте кофе, сейчас еще сварю. – Она опять убежала на кухню.

– Где оно лежало-то? – спросил Лошкарев.

– Да вот, на полочке, за стеклом… Видишь пластмассовую коробочку? В ней и лежало.

Лошкарев протиснулся между коленками Ксенофонтова и краем стола, отодвинул стекло и, взяв коробочку, заглянул в нее.

– Да, – сказал он, – действительно пуста.

– Три тыщи колечко стоит, – сказал Зайцев, прихлебывая кофе.

– Неужели есть еще такие кольца? – Лошкарев поставил коробочку на место.

– Но ты не знал, что оно столько стоит? – спросил Ксенофонтов.

– Ты о чем?

– О кольце. А что бы ты сделал, если бы нашел такое кольцо?

– Да ну тебя! – отмахнулся Лошкарев. – Нашел о чем спрашивать!

И прозвенел третий звонок, и вошел полный, неповоротливый Цыпин в громадной мохнатой шапке, в каком-то плаще с толстой меховой подстежкой. Был он румян, свеж и изо всех сил старался выглядеть опечаленным.

– Что же вы не сказали, что сегодня все продолжается? Я бы отменил занятия в ПТУ и уже с утра был бы здесь! – Он с силой потер друг о дружку розовые ладони. Потом, хлопнув себя по лбу, вернулся в прихожую и из глубин своего зипуна вынул бутылку водки. – Вдруг, думаю, не лишняя окажется, а? Как вы?

– Некстати, – заметил Зайцев. – Обеденный перерыв кончается, да и это… Повод у нас сегодня не очень веселый… Оказывается, пропащее колечко три тыщи с гаком стоит.

– Мать моя женщина! – воскликнул Цыпин. – Откуда же, Рая, у тебя такие сокровища?

Бабка вчера подарила, – ответил Ксенофонтов. – Вон там оно лежало, на полочке… Лежало, лежало и, похоже, в чей-то карман забежало.

– Да! – Цыпин осуждающе покачал головой и, отвинтив крышку с бутылки, задумчиво налил в кофейную чашечку. Не обращая внимания на мутный цвет получившейся смеси, задумчиво выпил.

– Но ты не знал, что оно столько стоит? – спросил, скучая, Ксенофонтов.

– Да я и о кольце ничего не знал! Рая не похвасталась, хотя и могла бы, учитывая нашу давнишнюю дружбу. Я, например, всегда делюсь, если радость какая заведется, а вот она – нет… Горько это сознавать, но что делать…

– А что бы ты сделал, если бы нашел такое кольцо? – прервал Ксенофонтов.

– Немедленно отдал бы владельцу! – выпучив от усердия глаза, ответил Цыпин. – Хотя, конечно, пару бутылок коньяка содрал бы с ротозея.

Получив такой ответ, Ксенофонтов потерял к разговору всякий интерес и отправился на кухню помогать Рае варить кофе. Потом все наспех выпили по чашечке и начали собираться – обеденный перерыв заканчивался. Цыпин хотел было задержаться, ни за что не желая уходить вместе со всеми, к тому же в бутылке кое-что еще оставалось, но Ксенофонтов проявил решительность и, набросив на Цыпина плащ с подстежкой, вытолкал вслед за Сваричевским и Лошкаревым. Он даже вышел на площадку, провожая гостей. А вернувшись через пять минут, прошествовал к шкафу, отодвинул стекло в сторону и положил в пластмассовую коробочку в серванте кольцо, сверкнувшее сильной белой искрой.

– Оно?

– Да… Кажется, оно… Кто же его взял?

– Не будем об этом, – Ксенофонтов небрежно махнул рукой. – Человек действительно не знал его цены. А может, и знал. Будем считать, что это была очень глупая шутка. Как только он понял, что шутка не удалась, он тут же принес его. Но поскольку события накалились, просто так вернуть кольцо не решился… Вот и все.

– Видите, как все хорошо кончилось. – Рая была счастлива такому объяснению. Оно снимало с нее тяжелые раздумья, и мир ее снова становился спокойным и ясным.

Провалившись глубоко в кресло, Зайцев исподлобья молча наблюдал за Ксенофонтовым, и на улице, когда они уже шагали по мягкому снегу, следователь не выдержал.

– Ну, говори уж наконец, как ты его вычислил?

– Кого?

– Похитителя!

– Какого?

– Слушай, перестань издеваться. Я не догадался. Не смог. Или чего-то не заметил…

Все происходило на твоих глазах. Ты все заметил, но далеко не все понял, – рассудительно сказал Ксенофонтов. – Давай так договоримся… Даю тебе неделю на раздумья. Попробуй, пошевели мозгами. Не получится – жду в любое удобное для тебя время. Приходи сам, пригласи меня… Всегда к твоим услугам.

Через две недели вечером Зайцев зашел в редакцию. Коридоры и кабинеты были уже пусты, только из-под двери ответственного секретаря пробивался свет, да Ксенофонтов был на месте – вычитывал завтрашний номер газеты.

– Что пишут? – спросил Зайцев.

– А, это ты… О трудовой дисциплине в основном. Знаешь, старик, что я тебе скажу… Добросовестно относиться к своим обязанностям – это не только твое личное дело, это влияет на положение во всем народном хозяйстве, отражается на международном авторитете нашего государства.

– Надо же, – озадаченно проговорил Зайцев. – Никогда бы не подумал.

– Я заметил, что у тебя вообще с думаньем не все в порядке.

– Неужели я произвожу впечатление дурака?

Нет! – вскочил Ксенофонтов. – Но в том-то и дело, старик, что дураки часто выглядят неимоверно умными людьми. И знаешь почему? Они много думают. Они постоянно над чем-нибудь думают. Даже над тем, над чем вообще думать вредно. И постепенно от этой страшной умственной работы их лица приобретают выражение серьезное и значительное. А у людей умных часто выражение бывает совершенно дурацким, поскольку думать им нет никакой надобности, им и так все ясно. Вот ты интересуешься, какое впечатление производишь… Значит, ты думаешь над этим?

– Мне бы твои заботы, – вздохнул Зайцев.

– Опять кого-то посадил?

– Посадить не посадил, но руку приложил.

– За что же ты его?

– Понимаешь, пришел человек к выводу, что он гораздо лучше других, что ему больше позволено, больше причитается…

– Это, наверно, плохой вывод?

– Сам по себе вывод можно бы и простить, но то, как он взялся его доказывать…

– Понятно. Старик, вот тебе газета, завтрашняя, между прочим. Читай. Вообще надо чаще читать завтрашние газеты, а ты все небось вчерашними балуешься… Нехорошо. Сядь и затихни, мне еще нужно целую полосу вычитать.

Зайцев послушно углубился в газету, а Ксенофонтов выбегал куда-то, шелестя серыми газетными листами, что-то вычеркивал, куда-то звонил, снова возвращался и наконец, опустошенный, упал в кресло.

– Все, старик, – сказал он. – Машина заработала. Благодарный читатель даже не знает, каково нам выпускать газету, которую он частенько пробежит глазами по заголовкам, по картинкам…

– Я насчет кольца, – сказал Зайцев.

– Что, опять пропало?

– Как ты его нашел?

А, понимаю! По дороге постараюсь растолковать, хотя не уверен, что ты поймешь. Это, старик, тонкая вещь, психология называется, наука такая. Не слыхал? Напрасно. Она изучает внутреннее состояние человека, его чувства, мысли, ощущения, ты, может быть, не поверишь – даже предчувствия.

На улице была уже ночь, прохожие исчезли с проспекта, и только парочки еще маячили кое-где среди заснеженных деревьев. Фонари казались ярче обычного, воздух был свежим и холодным.

– Прекрасная погода, не правда ли? – спросил Ксенофонтов.

– Согласен целиком и полностью, – ответствовал Зайцев. – Но я это… Насчет кольца.

– Хорошо. Слушай, прежде всего надо ясно осознать, что мы живем в мире дешевых, бездарных вещей. У тебя есть ручка? Дай мне ее… Вот видишь… Грязно-серая пластмасса, треснувший колпачок, подтекающая паста, обломленный рожок… Цена ей тридцать копеек, верно? И это инструмент профессионала? Не обижайся, у меня такая же. Я попрошу у тебя блокнот, галстук, перчатки, прости меня, трусики… И все это, Зайцев, окажется паршиво сделанным из плохого материала, пьяными халтурщиками. Наши души рвутся к чему-то прекрасному, как лебедь рвется в облака… Но нам не суждено окунуться в мир прекрасных вещей.

– Никогда?

Не суждено, Зайцев. Одни это переносят мужественно, с пониманием законов общественного и производственного развития, другие теряют самообладание и посвящают жизнь тому, чтобы устранить эту несправедливость. Самые нетерпеливые попадают в твой кабинет, становятся твоими клиентами. Если хочешь, могу назвать их пациентами, но пациенты иногда выздоравливают, а ты своих не излечиваешь, нет, ты тычешь их мордой в грязь из поступков, но морда от этого не становится чище…

– Я насчет кольца, – напомнил Зайцев.

– И я о том же! Когда мы на своем жизненном пути встречаем добротную, красивую вещь, мы теряем самообладание, даже если по простоте и невежеству не понимаем, в чем ее достоинство. Мы готовы отвалить месячную зарплату за брезентовые штаны, если они прилично сделаны.

– Это ты о себе?

– О себе, о тебе, о похитителе бриллианта. Кольцо Рая получила в подарок. Никогда раньше у нее не было столь дорогого, прекрасного кольца, поэтому похищение не могло быть продуманным, заранее подготовленным. Увидел, сунул в карман, вот и весь разговор. Похищение было случайным. Я бы назвал его сорочьим. Влетела сорока в форточку, увидела блестящую вещь, хвать и назад. Похититель скучал в ожидании застолья и беспорядочно хватался за различные предметы – книги, статуэтки, картинки… Попалась и коробочка. Открыл – кольцо. Не совладал с собой, сунул его в карман, отошел к другому шкафу. Вопросы есть?

– Нет, пока все железно. Но почему ты решил, что похититель обязательно мужчина? Сорочьи привычки присущи и женщинам.

– Женщины помогали Рае готовить стол. Они не маялись в ожидании. А мужчин Рая сразу выпроваживала в эту комнату, чтобы не видели таинства приготовления пищи.

– Да, возможно, ты прав…

– Я прав, без всяких оговорок, потому что кольцо уже две недели лежит в коробочке, там, где ему положено лежать. Мужчин на торжестве было пятеро. Мы с тобой и те трое. Себя я сразу исключил из числа похитителей. Мне ли не знать – брал я кольцо или нет… Тебя тоже исключил.

– Интересно, почему?

– Если бы кольцо взял ты, то не осмелился бы звонить мне и приглашать заняться этим делом. Остаются трое – Сваричевский, Лошкарев и Цыпин. Пока ты утешал красивую девушку Раю тем, что поглощал ее кофе, кстати, кофе она делает неважно, но я на нее не обижаюсь, может быть, другое у нее получается лучше.

– Ты пошляк, Ксенофонтов.

– Нет, пошляк ты, Зайцев! Я подумал, что, возможно, она умеет чай заваривать, а ты подумал черт знает что. Ладно, замнем, не буду упрекать тебя в безнравственности, это сделает Рая, если сочтет нужным. Так вот, пока ты утешал ее, я позвонил всем троим и пригласил их. Я сказал им, что пропало колечко, очень ценное для Раи колечко, что она вся в слезах и собирается даже обратиться к следователю, чтобы он по отпечаткам пальцев нашел злодея.

– Дальше, дальше! – нетерпеливо сказал Зайцев.

– Торопишься? Напрасно. Только что я сказал самое главное в моем замысле. Торопимся, торопимся, и некогда нам даже послушать заветного друга…

– А что ты сказал? Что Рая плачет? Подумаешь…

– Я сказал им, что на стекле книжного шкафа остались отпечатки пальцев похитителя бриллианта.

– Там все было захватано пальцами гостей!

– Это знаешь ты, но он-то не знает. Забываешь, Зайцев, самое важное и помнишь какие-то пустяки. Самым важным является то, что похититель полез в книжный шкаф, в эту уродливую коробочку без какой-то цели, не знал о существовании кольца и потому не предпринял никаких мер, чтобы не оставить следов. Понимаешь? Мои слова об отпечатках пальцев его встревожили. Он понял, что у него нет времени, что нужно торопиться, пока не приехал следователь.

– Они все приехали, – заметил Зайцев.

– Правильно. И похититель в том числе. Он оказался в сложном положении – признаваться поздно. Просто вернуть кольцо, подбросить, уже не мог…

– Что же ему остается?

Ему остается попытка обесценить отпечатки. Заметь, мы говорим не о реальных отпечатках, а о тех, которые после моего звонка возникли в его взбудораженном мозгу. Он-то считает, что и на коробочке, и на стекле действительно остались его следы. Вечером, во время всеобщего ликования, у него не было возможности их убрать, не мог же он на глазах у всех протирать стекло, коробочку, полку… Смешно.

– Как же он может их обесценить?

– Для этого есть единственный способ – снова у всех на глазах потрогать эту коробочку, стекло, полку. Чтобы потом можно было сказать – простите, но отпечатки я оставил на следующий день, когда меня пригласили, когда… И так далее…

– Значит, это был…

– Совершенно верно. Помнишь, я передвинул кресло? Я отгородил угол комнаты так, чтобы пройти к шкафу легко и непосредственно стало невозможно. А похититель, едва войдя в квартиру, устремился к шкафу. Невинный человек, увидев, что пройти к нему трудно, не станет этого делать.

– А может, это будет человек, которому любопытнее других, или человек менее других воспитанный… Да мало ли какие причины можно придумать!

– Придумать можно. А зачем? Человек отодвигает кофе, чуть не падая мне на колени, протискивается к шкафу и тут же начинает хватать стекло, коробочку, полку! Смотрите, дескать, когда возникли эти отпечатки – сейчас, а уж никак не вчера.

– Как-то жидковато это, неубедительно…

Как бы там ни было, хозяйка счастлива, а слабонервные подруги ее любимые теряют самообладание при виде кольца! Но! – Ксенофонтов поднял длинный указательный палец. – В отличие от некоторых работников правосудия, я не спешу с выводами, я продолжаю поиск. Задаю вопрос. Какой вопрос задаю?

– Не помню…

– Это говорит о небольших возможностях твоего мышления. Вопрос совершенно невинный: «Ты ведь не знал, что оно такое дорогое?» Пустой, казалось бы, вопрос, но сколько в нем коварства! О! – Ксенофонтов покачал головой, словно бы в восторге перед собственной проницательностью.

– Не вижу никакого коварства!

Что мне отвечает на этот вопрос Сваричевский? Он не увидел в нем подвоха, понял только, что намекаю – дескать, у него таких вещей никогда не было и не будет. И понес чушь про японскую фотокамеру. Тон вопроса и ответа несерьезный, шутливый. Игра! Мы не вытираем слезы с красивых щек Раи, не промокаем носовым платком ее красивые глаза, мы искренне ей сочувствуем, но делаем это не слезливо. Понимаешь? На шутливый вопрос я получаю шутливый ответ. Все правильно. Я бросаю мяч, Сваричевский принимает подачу. Я снова бросаю мяч, задаю второй вопрос: «Что бы ты сделал, найдя такое кольцо?» И он не уклоняется, он снова принимает подачу. «Купил бы еще одну камеру! – отвечает он. – «Хассельблад». Я задаю те же вопросы Цыпину, и он отбивает мои мячи. Он беззаботен – вот что следует из его ответов.

– А Лошкарев?

– О! – восклицает Ксенофонтов. – Лошкарев мои подачи не принимает. Я бросаю ему мяч, а он не знает, действительно ли это мяч или, может быть, чугунное ядро, а может, бомба?! И вместо того, чтобы отбить мяч, он шарахается от него в сторону. Спрашиваю у Лошкарева: «Ты ведь не знал, что оно такое дорогое?» Что он отвечает? Говорит: «Ты о чем?» Ужас! Кошмар! Прокол! Мы все собрались из-за кольца, это злосчастное кольцо у всех в мозгах, а он у меня спрашивает – ты о чем? Не знает, что ответить, и боится попасть впросак. Невинный мяч он принимает за бомбу с дымящимся фитилем. И хотя мне уже все ясно, я спрашиваю – что он сделал бы с таким кольцом, если бы нашел. Но Лошкарев насторожен, обеспокоен, он раздраженно отмахивается от моего милого вопроса! Да ну тебя! – говорит он, нашел о чем спрашивать… Другими словами – я ему мяч, а он – прыжок в сторону.

– И ты уверен…

– Зайцев! За пятнадцать минут он прокололся трижды. Этого мало? Мне оставалось выйти вслед за ним на площадку, объяснить суть его поступков и попросить колечко. Кажется, он расстался с ним без сожаления.

ВЕСЕННЕЕ ЗАДЕРЖАНИЕ

Зайцев и Ксенофонтов сидели под навесом трамвайной остановки и молча наблюдали, как весенний дождь старательно освежал и без того свежую листву. Оба пребывали в том редком состоянии, когда не нужно было спешить и никакие дела, ни газетные, ни следственные, не тревожили их и не заставляли куда-то мчаться, хватать уже занятые такси, втискиваться в телефонные будки и бросать в щели автоматов гривенники, поскольку некогда их разменивать на двушки…

Друзей нисколько не раздражало затянувшееся отсутствие трамвая. Они могли прекрасно обойтись и без него, могли просто отправиться на набережную, но дождь продолжался, и оба сидели, наслаждаясь полным бездельем и видом разноцветных прохожих, которым наконец-то представилась возможность обновить свои зимние покупки – зонтики, плащи, туфельки. Да, все это было куплено в суровые зимние холода. А сейчас, когда отошла земля и птицы встревоженно разгребали вскопанные клумбы сухонькими своими лапками, магазины, конечно же, были завалены шапками, пальто с меховыми воротниками и резиновыми сапогами, совершенно незаменимыми в осеннюю распутицу.

И вдруг до них донесся возбужденный шепот. Чуть повернув голову, Ксенофонтов увидел двух женщин с хозяйственными сумками. Опасливо озираясь по сторонам, они делились друг с дружкой какой-то ужасной тайной. Одна рассказывала, посверкивая по сторонам маленькими глазками; вторая безутешно качала головой, не замечая, как с навеса ей на плечо льется тонкая струйка дождя.

– Ай-ай-ай! – причитала она. – Подумать только! Это же надо!

– Говорят, две машины телевизоров вывезли – и как корова языком. Никто ничего не видел, не слышал!

– Господи боже ты мой! Царица небесная!

– Во как! Милиция с ног сбилась, а собаку вызвали – она только понюхала и тут же сдохла.

– Батюшки-светы! – вскрикнула женщина. – Неужели бывает такое?!

– Я тебе еще чего скажу – одних радиоприемников этих маленьких, которые на батарейках работают, больше сотни увезли. И – как в воду! Как в воду!

– Это ж сколько тыщ! – Женщина закрыла рот рукой.

– А ты говоришь, белье с веревки унесли, – рассказчица махнула рукой.

– Так универмаг-то государственный, а бельишко мое! – резонно заметила слушательница.

Зайцев улыбнулся всепрощающе – чего, дескать, с них возьмешь, слухами питаются. Взглянув на него, Ксенофонтов догадался, что друг знает об этой истории. Дождь неожиданно кончился, и теперь с неба падали только последние задержавшиеся капли.

Друзья вышли из-под навеса и медленно направились к набережной. Пахло листвой, теплой землей, далеким дымком, и все это складывалось в необъяснимый запах, заставляющий вспомнить прекрасные давние времена. И даже если они были не такими уж прекрасными, весенний запах обладает какой-то колдовской силой облагораживать, возвышать наше прошлое, людей, которых мы знали в прошлом, заставляет печально вздыхать даже тех, у кого все в будущем.

– Так что там, с универмагом-то? – спросил Ксенофонтов, перешагивая длинными своими ногами через лужи на асфальте. – Неужто подчистую?

– С универмагом все в порядке, – Зайцев придирчиво осмотрел свое отражение в витрине гастронома. – Магазин радиотоваров обчистили. Ничего сработали, довольно грамотно.

– Много взяли?

– Прилично. Десятка полтора хороших транзисторов уволокли. Ну, ничего, далеко не унесут.

– Надо же, – с сожалением проговорил Ксенофонтов. – А тут никак один не купишь. Только соберешься – туфли приказали долго жить, а там костюм…

Да, для тебя костюм – дело непростое, больно ты длинен, больно долговяз… До чего обнаглели – телевизор прямо в магазине включили. Во время ограбления передачу смотрели, представляешь! Утром продавцы приходят, а там уже утренние последние известия передают.

– И никаких следов?

– Разве что пара окурков… Но это, сам понимаешь, те еще следы… Да и они ли оставили их… Но есть и просветы, – однако Зайцев распространяться не стал, вспомнив, что работает все-таки следователем, а не газетчиком, чтобы вот так запросто выбалтывать важные сведения. – Слушай, а не отправиться ли нам с тобой как-нибудь на острова, а? Смотри, там все уже зеленое… Возьмем с собой пивка, пару рыбешек, а?

Ксенофонтов, занятый своими мыслями, не отвечал. Выпятив губы так, что усы его уперлись в ноздри, он мерно вышагивал по мокрому асфальту, сунув руки глубоко в карманы брюк.

– Слушай, – сказал он, – а в каком часу это было?

– Ты о чем? А, ограбление… Между десятью и одиннадцатью вечера. Примерно в половине одиннадцатого.

– А как удалось установить с такой точностью?

– Свидетельница нашлась. А как же! Думаешь, совсем ничего не умеем делать? Нашли голубушку. Девушка шла после кино домой и в окне увидела грабителя. Там, понимаешь, окна закрашены масляной краской…

Дело привычное, – обронил Ксенофонтов. – Закрашиваем окна, заколачиваем парадные, огораживаем скверы, будто к татарскому нашествию готовимся.

– Ты слушай и не перебивай. Окна были выкрашены масляной краской, а свет в магазине горел, и девушка на стекле увидела профиль одного из ночных посетителей. Говорит, вроде запомнила его – кепка, поднятый воротник, курносый, толстогубый. Она подумала, что в магазине какие-то работы ведутся, а утром, когда узнала, сообразила, что за работы… – Зайцев облокотился о холодные после зимы гранитные блоки набережной. – А еще мне хочется сесть на какой-нибудь корабль и поплыть, поплыть… Чтобы мимо города, баржи, берега…

– Устал ты, старик, – сочувственно произнес Ксенофонтов. – Устал. Пойду газету куплю. – Он перебежал через улицу, подошел к киоску. Возвращаясь, Ксенофонтов на ходу развернул газету, быстро окинул ее взглядом и к Зайцеву подошел, уже свернув ее в трубку.

Потом друзья сидели на скамейке, смотрели в голубовато-белесую гладь реки, словно впитывая в себя весенний свет, тепло, словно отходя после затяжной слякотной зимы.

– Представляешь, старик, – заговорил Ксенофонтов, – так привыкаешь к голым промерзшим ветвям, что весной охватывает искреннее удивление, когда видишь зеленые листочки. Казалось, этим ветвям никогда уже не ожить, никогда не выбросить побеги, не покрыться листвой.

Да, это плохо, – равнодушно кивнул Зайцев, не желая, видимо, проникнуться грустью друга.

– А я ведь не о деревьях говорю, я о себе… Да, старик, каждой весной не могу удержаться от удивления, когда чувствую, что оживаю, начинаю замечать цвет неба, форму облаков, когда запах духов ощущаю, когда снова понимаю, что девичьи коленки – не такая уж безобидная вещь, как может показаться какому-нибудь марсианину. В девичьих коленках, если ты хочешь знать, таится странное, необъяснимое…

– Жениться тебе надо, Ксенофонтов. И все необъяснимое кончится. Такой мой приговор.

– Послушай, старик, ты что-то говорил сегодня о девушке… Помнишь?

– Я?! О девушке?! – Зайцев, круто повернувшись, встревоженно посмотрел на Ксенофонтова. – Нет, так дальше продолжаться не может. Я должен тебя с кем-нибудь познакомить.

– Вот и познакомь с той девушкой, о которой ты сегодня так интересно рассказывал. У нее какая-то история с грабителями вышла – не то она за ними подсматривала, не то они за ней… А в результате магазин радиотоваров опустошили.

Зайцев рассмеялся снисходительно и снова повернулся к реке. Рука его осталась на плече у Ксенофонтова, как залог того, что тот и в будущем может надеяться на его помощь и защиту. Однако Ксенофонтов вежливо, но твердо снял со своего плеча руку Зайцева, давая понять, что не нуждается в снисхождении, что он еще в здравом уме и твердом рассудке.

– Старик, – сказал Ксенофонтов тихим, проникновенным голосом, – иди звони. У тебя есть ее телефон? У тебя должен быть телефон, ведь это твоя единственная свидетельница, единственная твоя надежда, правда, почти несбыточная. Звони, старик.

– Послушай, но это же злоупотребление служебным положением! Ты хоть представляешь, на что толкаешь меня? Звонить девушке только потому, что я, как следователь, узнал ее телефон и моего друга взволновали показавшиеся после долгой зимы чьи-то там коленки… Ты ошалел.

– Сам дурак, – сказал Ксенофонтов миролюбиво. – Звони. А то будет поздно. – Ксенофонтов посмотрел на свои старенькие с помутневшим стеклом часы.

– Поздно? – Зайцев озадаченно склонил голову набок. – Для чего поздно? Для кого поздно?

– Скажи ей, что мы идем на опознание.

– Какое опознание?! Сегодня воскресенье!

– Пойдем злодея опознавать, который магазин радиотоваров потревожил. Наступит понедельник, а у тебя уж преступление раскрыто, представляешь? Твой начальник расцелует тебя в обе щеки и чем-нибудь наградит.

– Куда же мы пойдем?

В парк, старик, в парк! Тыщу лет не был в парке, тыщу лет… Там репродукторы играют музыку, танго в основном, там еще чистые после зимы дорожки, не успели их еще загадить влюбленные отходами вроде конфетных бумажек, стаканчиков мороженого, обрывками газет, огрызками сигарет, которые они выкуривают судорожными затяжками, растопырив в стороны бешеные желваки. А на лодочной станции ребята яхты отлаживают, уключины смазывают солидолом, а на лужайках, как подснежники, сидят первые алкоголики, выползли на солнышко, а недалеко от входа, у пустого бассейна, засыпанного осенними листьями, собираются стайки болельщиков и треплются обо всем на свете с такой уверенностью, будто в самом деле что-то знают… Кто победит, кого на мыло, кому медаль на одно место повесить надо, кого гнать в три шеи, а кого – в самые наиглавнейшие тренеры… О, Зайцев! Там целый мир, и мы не можем не показать нашей новой знакомой, этой очаровательной свидетельнице, которая видела нехорошего человека, грабителя, позарившегося на народное добро. Нет, старик, мы должны показать ей парк, а то, вот видишь, вчера она была в кино… И что она там увидела? Ни фига. А ведь не пошла в парк, хотя вечером была такая погода! Я стоял на балконе и смотрел в ночь, и никого рядом не было. Не мог я положить руку на девичье плечико, и колени ее не упирались в ржавые прутья моего балкона.

– Давно бы покрасил, – заметил Зайцев.

– Звони, – холодно сказал Ксенофонтов. – Так и скажем – идем на опознание.

– Какое, к черту, опознание?! Какое задержание?! Ты хочешь, чтобы она на меня прокурору телегу накатала?!

Но мы в самом деле идем на опознание, – смиренно сказал Ксенофонтов. – И если нам немного повезет, сегодня же возьмем твоего толстогубого клиента.

– Хочешь ей предложить шататься по городу и присматриваться к прохожим?! Ну, знаешь, подобного я от тебя никак не ожидал. – Зайцев отступил от Ксенофонтова на шаг, чтобы увидеть его всего и всего окинуть долгим насмешливым взглядом.

– Старик, не надо так уж явно расписываться в собственной убогости – умственной, нравственной, профессиональной и еще там какой-то… Да, старик, да. Пока ты балдел, глядя на реку, и нес чушь о городах и берегах, я его вычислил. Я знаю, где он, с кем, что делает в данный момент. Звони.

– Хорошо, – угрожающе произнес Зайцев. – Позвоню. Я прямо сейчас позвоню и назначу ей встречу. Здесь.

– Может быть, лучше у входа в парк? – предложил Ксенофонтов. – Пока мы туда доберемся, и она подойдет, а?

Не отвечая, Зайцев оскорбленной походкой направился к будке телефонного автомата. Ксенофонтов соболезнующе смотрел, как следователь нервно набирает номер, сбиваясь, опуская рычаг и набирая снова, как он пытается улыбнуться, видимо, услышав голос девушки, что-то говорит. Потом повернулся к холодной глади реки. У противоположного берега уже оживали причалы, сновали несколько катерков, и матросы в фуфайках озабоченно перетаскивали канаты, ящики. Скоро они снимут с себя эти ватники, выкрасят катера свежей краской и будут блаженствовать на ярком летнем солнце. А он, Ксенофонтов, будет стоять здесь, прислонившись к горячим гранитным блокам, и завидовать этим загорелым крикливым ребятам на катерках…

– Пошли, – бросил Зайцев. – Она уже вышла. Через десять минут будет у входа.

– А знаешь, старик, вот так и складывается человеческая судьба – увижу я ее в весеннем плаще с сумкой на ремне через плечо, увижу ее глаза, улыбку, и все переменится во мне, и священный огонь вспыхнет в моей груди, пропитанной типографским воздухом, бумажной пылью и пивными испарениями.

– У нее есть парень, – Зайцев безжалостно оборвал мечты Ксенофонтова.

– Глупости! Нету нее никакого парня. Иначе не возвращалась бы ночью одна, иначе был бы у тебя не один свидетель, а два. А может, и ни одного свидетеля у тебя не оказалось – разве заметила бы она тень на окне, если бы шла в обнимку с любимым человеком, от одного прикосновения к которому сжималось бы ее девичье сердце и счастьем туманились бы ее девичьи очи?

– Думаешь, они затуманятся, когда она увидит тебя?

– Как знать, старик, как знать, – безмятежно ответил Ксенофонтов.

– Куда идем? – сухо спросил Зайцев, не желая проникнуться весенним настроением Ксенофонтова.

– В парк, старик, конечно, в парк! Мы будем дышать чистым воздухом, общаться с прекрасной свидетельницей и опознавать ночного грабителя. Ты, конечно, уверен, что грабителям чужды нежные чувства, да? Ошибаешься, старик. Они тоже подвержены человеческим слабостям, у некоторых есть и достоинства, ничуть не уступающие твоим, хотя о твоих достоинствах мне ничего не известно. Единственное, что подводит грабителей, это нетерпение. Да, старик. Да. Они слишком нетерпеливы. Они, бедняги, не могут дождаться, пока им повысят зарплату до ста пятидесяти, и стремятся собственными скромными усилиями самостоятельно провернуть это, не дожидаясь, пока государство достаточно разбогатеет. Они не могут дождаться, пока созреют яблоки в наших садах, и вынуждены перебиваться южными фруктами с базара. Они не могут дождаться, пока девушка полюбит их чистой и возвышенной любовью, и начинают в ночной темноте хватать ее за всякие части тела. Им не терпится попасть на потрясающий футбольный матч, и они утешаются тем…

– Вот и она, – Зайцев показал на высокую девушку в светлом плаще и со сложенным зонтиком в руке. – У колонны, видишь?

– Старик, да она гораздо выше тебя! – радостно воскликнул Ксенофонтов. – Теперь я понимаю, почему ты так не хотел звонить. Нет, ты ей не пара, а вот я – пара. И она мне пара.

Я смотрю, в тебе слишком много пара, – усмехнулся Зайцев. – Критическое давление может образоваться.

Увидев Зайцева, девушка направилась навстречу. Лицо ее было встревоженным, хотя она и пыталась улыбнуться. Ксенофонтов, подойдя к ней, убедился, что она всего на полголовы ниже его.

– Здравствуйте, Валя, – сказал Зайцев. Приветствие получилось несколько суховатым, то ли оттого, что он не знал затеи Ксенофонтова и злился, то ли потому, что встреча все-таки была деловой. – Знакомьтесь, это Ксенофонтов. Он работает в газете.

– Вы будете писать об этом ограблении? – Валя посмотрела на Ксенофонтова настороженно, но все-таки промелькнула в ее глазах заинтересованность.

– Как скажете, – ответил Ксенофонтов. – Думаете, стоит?

– Не знаю… – Валя растерянно посмотрела на Зайцева.

Не смотрите на него, он ничего дельного не подскажет, вы на меня смотрите, – Ксенофонтов взял девушку под руку и направился ко входу. – Вы давно были в парке. Молчите! Я все знаю. Думаете, что если вы сходили на танцы, то уже побывали в парке? Ничего подобного. Парк – это совсем другое. Это лодочная станция. Это пивной ларек вон за теми деревьями, но он пока заколочен, его откроют к маю. Это бильярдная вон в том павильончике… Но она тоже не работает. Парк – это толпы футбольных болельщиков, которые толкутся вон за тем поворотом у бассейна. Вот они уже собираются, и ничто не может им помешать – всю зиму напролет толкуют о прошлогодних матчах и никак не могут решить, кого им все-таки отправить на мыло! Не оглядывайтесь, Валя. Следователь идет за нами, он все видит, все слышит, все понимает и за все несет ответственность. Личную. Но поскольку парк – это все-таки не следственный кабинет, вам нет необходимости делать ему все время глазки. Парк – это мой кабинет, и здесь вы должны слушать меня, мои вопросы, мои глупости и даже мои комплименты – за этим тоже дело не станет. Кстати, у вас потрясающее выражение глаз.

– Какое? – От неожиданности Валя остановилась.

– Весеннее. В вашем взгляде чувствуется тревога, взволнованность и даже счастье от того, что вы познакомились с прекрасным молодым человеком. Теперь вы можете смело ходить на вечерние сеансы в кино, потому что всегда найдется крепкая рука, – Ксенофонтов сжал Валин локоть, – на которую можно опереться в случае неожиданной встречи с ночными грабителями.

– Ну ты и болтать здоров! – Зайцев озадаченно покрутил головой. – Неужели в газете за это деньги платят?

Деньги! – хмыкнул Ксенофонтов. – Мне за это платят искренней привязанностью, не говоря уже о более сильных чувствах. Валя, мы приближаемся к цели. Посмотрите вперед, что вы видите? Вы видите безобразную толпу странных личностей, которые, разбившись на группки, о чем-то шепчутся. Не бойтесь их, это самые безобидные люди, но они могут впасть в неистовство, если вы скажете, что «Спартак» – хорошая команда, что Лобановского пора на мыло, что в Испании мы проиграли, потому что вместо футболистов послали больничных клиентов, актеров и жен тренеров. Впрочем, их может охватить необузданный гнев и от более невинных замечаний. Поэтому мой вам совет: не отвечайте на их вопросы о форме мяча, о количестве ворот, о цвете поля, потому что даже эти вещи не бесспорны и ваш необдуманный ответ, как знать, заставит некоторых сжать кулаки.

– Что они здесь делают? – удивилась Валя, – Ведь их тут не меньше сотни.

– Больше всего их, конечно, растревожил вчерашний матч – «Днепр» разгромил «Баварию». А где это наш общий друг? – Ксенофонтов оглянулся и увидел, что Зайцев разговаривает о чем-то с двумя крепкими мужичками. – Видите, его уже на подходе остановили. Но Зайцев опытный человек, он знает, что тут лучше всего прикинуться любителем городков.

Девушка рассмеялась, и Ксенофонтов, столкнувшись с ее взглядом, понял, что шутки кончились. Он содрогнулся в прекрасном ужасе, но тут же взял себя в руки.

– Не смотрите на меня так, – сказал он обреченно.

– Как?

А вот так. А то чего доброго я тоже впаду в неистовство. Валя, слушайте меня внимательно. Мы сейчас войдем в эту толпу. Все они хорошие ребята, они увлечены, ждут не дождутся первых матчей… Но! – Ксенофонтов предостерегающе поднял длинный указательный палец. – Среди них вчерашний грабитель. Вы помните его профиль? Очень хорошо. Не бойтесь, не напрягайтесь, хотя я не возражаю, если для большей безопасности вы приникнете ко мне… Ну вот, вы уже и отшатываетесь… Валя, он вас не видел, видели вы его. Правильно?

Зайцев догнал их, когда первые группки болельщиков остались позади. Казалось, все одновременно спорили со всеми, общий гул над толпой напоминал гул роя пчел.

– Старик, – сказал Ксенофонтов, оборачиваясь к Зайцеву, – он здесь.

– С чего ты взял?

– Потом скажу. Валя в курсе, она его уже высматривает.

Прошло, наверное, не меньше часа. Все это время Зайцев, Ксенофонтов и Валя, не торопясь, бродили в просторной толпе. Ксенофонтов иногда вступал в спор, спрашивал о чем-то очень футбольном, что-то доказывал, смеялся, потом они шли дальше, к следующей группке, и вдруг он почувствовал, как Валя сжала его локоть. Ксенофонтов обернулся и увидел, что девушка напряженно смотрит на невзрачного парня в кепке и нейлоновой куртке с поднятым воротником.

– Он? – тихо спросил Ксенофонтов.

Кажется, да… Тот тоже был в кепке, и воротник поднят, и профиль… Ведь толстогубый, верно?

– Да, губы у него еще те! Слышишь, старик? Валя говорит, что нашла твоего клиента.

– Слышу, слышу, – ответил Зайцев. – Оставайтесь на месте, я зайду с другой стороны.

– Зайди, следователь, зайди, – великодушно проговорил Ксенофонтов и подошел поближе к парню в кепке. Тот оживленно говорил о матче между «Днепром» и «Баварией». Глаза его блестели, чувствовалось, что его сильно взволновало вчерашнее событие, что ему хочется доказать что-то свое. – Отойдем, Валя, он нехорошие слова произносит. Вам это может не понравиться, потому что… – Ксенофонтов замолчал, опять увидев Зайцева с теми же двумя парнями. Но на этот раз следователь показывал им глазами на болельщика в кепке. Те кивнули и с двух сторон, вклинившись в толпу, начали постепенно сходиться к группе, в которой все еще взахлеб доказывал что-то толстогубый.

– Как это понимать? – спросил Ксенофонтов, подходя к Зайцеву.

– А вот так и понимай. Сейчас они тихонько оттеснят его, зададут несколько вопросов и, если он покажется им интересным, доставят в мой кабинет. И мы продолжим знакомство.

– Хитер, – одобрительно протянул Ксенофонтов. – Когда же ты своих ребят успел предупредить?

А когда Вале звонил, заодно и им брякнул… Чем, думаю, черт не шутит, вдруг этот болтун долговязый прав окажется…

– Мудрен!

– Послушай, но с чего ты взял, что он может здесь оказаться?

– А! – Ксенофонтов махнул рукой. – Вале все это неинтересно слушать, да и тебе надо торопиться. Позвони как-нибудь… А сейчас, если не возражаешь, мы сходим к реке, а, Валя?

– Можно, – кивнула девушка, ей, видимо, хотелось побыстрее уйти из этой гудящей толпы.

А поздно вечером, когда Ксенофонтов уже собирался спать, в дверь неожиданно позвонили. Оказалось, Зайцев. Он вошел, не торопясь повесил плащ на вешалку, разулся и прошел в комнату. Сбросив кота с кресла, он уселся на еще теплое сиденье, скрестив руки на животе.

– Я слушаю, – сказал Зайцев и вопросительно посмотрел на Ксенофонтова.

– Я тоже. Познакомился с толстогубым?

– Только что закончился обыск. Почти все транзисторы целы, в гардеробе лежали стопками. Правда, пару уже успел продать.

– Быстро ты управился, – сказал Ксенофонтов. – Мне так никогда не суметь.

– Я слушаю, – напомнил Зайцев.

А, Валя… Все в порядке. Ты не поверишь, оказывается, она постоянно читает мои материалы в газете. Ты не представляешь, как ей понравился очерк о слесаре Жижирине! Она говорит, что даже слезы навернулись на глаза, когда читала о его детских годах. Представляешь, в таких глазах слезы стоят!

– Издеваешься?

– Ладно, ладно, успокойся. Все понял… Но что бы мне с тебя взять? – Ксенофонтов в задумчивости охватил ладонью подбородок. – Пиджачишко твой мал, да и не нравится он мне, срамиться только… Галстук? Нет, это не галстук, поводок какой-то замусоленный… Пиво? Все уже закрыто, нигде не достанешь… Послушай, а если я попрошу тебя спеть? Спой, старик! Знаешь, какую? Эту… «Лучше нету того свету…», а? «Вся душа моя пылает, вся душа моя горит…» Спой, а? А то, понимаешь, в душе никакого подъема! Ведь надо чем-то заинтересовать человека, поощрить… Начинай, старик, а я подпою. Давай!

Зайцев, вначале слушавший Ксенофонтова с недоумением, потом с возмущением, в конце концов все-таки сдался. Видно, удачная операция по задержанию ночного грабителя привела его в хорошее настроение, и он со смущенной ухмылкой скрипучим голосом пропел один куплет.

– Старик! У тебя настоящий лирический тенор! Таким голосом петь и петь! Ты не за свое дело взялся, нет… Бросай, старик, злодеев ловить, начинай петь. Сначала в самодеятельности прокурорской, потом, глядишь, на смотр попадешь, я о тебе напишу как о молодом даровании, а главное – пошлю на радио заявку, хочу, дескать, послушать арию тореадора в исполнении следователя Зайцева. Вот смеху-то будет!

– Я слушаю! – в который раз повторил Зайцев.

– Прежде всего ты должен знать, что мы с тобой живем в разных городах. Да. И каждый житель нашего города живет в своем городе. Ты вот где живешь, где дни и ночи проводишь: прокуратура, милиция, камера предварительного заключения, носишься в машине с зарешеченными окнами, общаешься с толстогубыми грабителями. У меня свой город – типография, редакция, передовики производства, социалистические обязательства, красный флажок на станке, красивая девушка Валя, которая сегодня очень куда-то торопилась…

– Парень у нее, – обронил Зайцев. – А вчера у него было ночное дежурство, вот она и пошла в кино одна. Жаль мне тебя, Ксенофонтов, жаль.

Ладно-ладно. Ты слушай, если здесь кто и нуждается в жалости, так это ты, старик. Прежде чем начинать следствие, ты должен знать, в каком городе живет твой клиент, наметить точки его душевных интересов. А ты сразу отпечатки, суммы убытков, собака по следу, руки вверх! Чепуха все это, старик. Дурь собачья. Человека понять надо, в душу ему заглянуть, с уважением заглянуть, а не с криком: «Ваши документы!» Вот та же Валя, в каком городе она живет? Не знаешь. Могу сказать. Кино, очередь за сосисками, швейная фабрика… Там машинки рядами до горизонта, и все работают, и все план перевыполняют… И головки девичьи тоже до горизонта. А у них глаза знаешь какие… И эти глаза смотрят на иглы снующие и больше ничего не видят. А иглы даже по ночам перед ними прыгают…

– Да, я знаю, она на фабрике работает.

– А что касается твоего клиента, то все очень просто, настолько просто, настолько… Помнишь, ты сказал, что он в том магазине телевизор включил?

– Ну и что? – насторожился Зайцев.

– А время ограбления?

– После двадцати двух… И что же из этого?

– А помнишь, как на набережной я газету купил?

– Помню. Но ты ее и не читал… Свернул в трубку, и все.

– А как ты думаешь, зачем я ее купил? Ведь редакция все газеты получает, зачем мне покупать?

– Черт тебя знает… Купил и купил. Дело-то!

– Эх, старик… Ничего в жизни не бывает просто так… Даже газету человек покупает с какой-то мыслью. А тебя эта глупая моя покупка никак не насторожила, не озадачила… Равнодушный ты человек, Зайцев, безразличен к людям. Нельзя тебе следователем работать. А может, и ничего, работай… Газету я не читал, но заглянуть в нее заглянул. Прямо у киоска.

– Ну?! Что же дальше?

– Газета-то вчерашняя, Зайцев!

– Ну и что из того, что она вчерашняя?! – закричал Зайцев, уже не сдерживаясь.

– Меня интересовала программа телевидения. Вчерашняя.

– Ну?! Ну?!

– Я хотел узнать – что же показывали после десяти вечера. А показывали, оказывается, футбольный матч… «Днепр» – «Бавария». Вопросы есть?

– Ну, показали матч… А дальше?

– Что же это за грабитель такой, который, забравшись в магазин и нагрузившись транзисторами, не может удержаться от того, чтобы телевизор не включить? Что за человек такой? Или, думаю, дело в передаче? Может, в самом деле показывали необыкновенное? Да, показывали нечто из ряда вон – международный матч сильнейших команд континента. Понял? Кто же решится взглянуть на него одним глазком, рискуя свободой и независимостью? Болельщик. Отчаянный, безрассудный, безумный болельщик. Где в нашем городе водятся такие болельщики? В парке водятся. Ты вот живешь в своем криминальном городе, а в города других людей не наведываешься. А я наведываюсь. И поэтому я сижу в кресле и слушаю, как ты тут козлом заливаешься. Тоже еще. Душа у него, видишь ли, пылает, душа у него горит! – Ксенофонтов взбрыкнул ногами и захохотал в полном восторге от своей выдумки.

Content

Виктор Пронин
Слишком большое сходство

СЛИШКОМ БОЛЬШОЕ СХОДСТВО

УБИТЬ ДЕРЕВО

НОЧЬ БЕЗ ЛЮБВИ

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

ЛОВУШКА ДЛЯ УБИЙЦЫ

ТОЧКА С ЗАПЯТОЙ

ПОХИТИТЕЛЬ БРИЛЛИАНТА

ВЕСЕННЕЕ ЗАДЕРЖАНИЕ