Андрей Троицкий

Амнистия

Глава первая

Два поворота дороги отделяли Алексея Локтева от того места, где должна была оборваться его старая жизнь и начаться совершенно новая. Только два поворота и семь минут времени. Это были даже не повороты дороги, это были повороту судьбы. Но эти два поворота ещё предстояло сделать. А семь минут нужно было ещё прожить…

В свете редких ночных фонарей зелень деревьев приобрела совершенно новые неземные цвета и тона, сделалась масляно синий, рельефной, по особому выпуклой. Локтев подобрал в центре города пассажирку и теперь привез её сюда, на незнакомую городскую окраину, на узкую темную улицу с двухсторонним движением. Он сбавил ход «Жигулей», боясь в темноте угодить колесом в глубокую выбоину в асфальте или открытый канализационный люк.

«Московское время ноль часов сорок пять минут, – нарочито бодрый голос диктора вдруг сделался грустным. – Синоптики не обещают понижения температуры в ближайшие дни. По их прогнозам, жара, установившаяся в Москве, не спадет в течение всей недели. А дальше – посмотрим. Как говорит в таких случаях знакомая бабушка…» Локтева мало интересовало мнение знакомой бабушки, он перестал слушать. Действительно, жара давит на психику, а духота такая, что шуточки ведущего радиопрограммы, возможно, остроумные, не доходят до сознания, кажутся совсем пресными и вымученными. Сняв руку с баранки, Локтев крутанул ручку приемника, уменьшая громкость, повернул голову к пассажирке, женщине лет тридцати, устроившейся рядом, на переднем сидении.

– Теперь куда? – спросил он.

– Я не знаю.

Женщина поправила бретельку кофточки, сползшую с голого загорелого плеча.

– Мне кажется, мы заблудились, – добавила она.

– Мне тоже так кажется, – усмехнулся Локтев. – Уже давно кажется, что мы заблудились.

Но вот он, свет в конце тоннеля. Наконец-то. Локтев весело цокнул языком. Впереди освещенный перекресток, светофор, широкая «зебра» перехода. На перекрестке он остановил машину на зеленый свет, подождал минуту, может, появится из жаркой темноты какой припозднившийся пешеход. И Локтев спросит у него дорогу до этой проклятой Гжатской улицы.

Никого. Ни души. Пешеходная «зебра» пуста, а тени деревьев вообще ни черта не разглядеть. Локтев тяжело вздохнул, в конце тоннеля не свет, а все тот же густой мрак летней ночи.

– Сейчас направо или налево?

– Я не знаю, – женщина равнодушно пожала плечами.

Локтев пригнул голову, посмотрел направо: темнота, только сквозь листву пробиваются далекие огни какой-то высотки. Слева темнеет погашенными окнами трехэтажное кирпичное здание старой постройки. То ли завод, то ли фабрика, похожая на огромный барак с двухскатной крышей. Навстречу промчался пустой рейсовый автобус почему-то без номера, с выключенными габаритными огнями.

– Так нам направо или налево? Посмотрите повнимательнее, иначе мы тут досветла крутиться будем.

– Не знаю куда, честное слово.

Женщина рассеяно покачала головой.

– Не знаете, где живете?

– Я не москвичка, и тут не живу. Я в этом районе сдуру сняла квартиру. Не знала, что это такая дыра, дырища. Ровно три дня назад сняла где-то здесь квартиру. Я даже не знаю, где продуктовый магазин. Ночевала тут только один раз. Два раза приезжала сюда на такси, перевезла вещи от подруги. Дело было днем.

– Понятно.

Локтев достал из нагрудного кармана платок, промокнул лоб и шею, после минутного раздумья повернул направо. Он повернул именно направо, туда, где на дороге его ждали большие неприятности…

Женщина, перестала смотреть на дорогу, расстегнула сумочку, вытащила плитку шоколада «Басни Крылова», разорвала обертку и зашуршала фольгой. Локтев опустил ниже боковое стекло и сунул в рот сигарету, но забыл её прикурить.

– Шоколадку не хотите?

– Я хочу одного, найти вашу улицу, – ответил Локтев. – И ещё спать хочу. Когда вы садились около гостиницы «Центральная», сказали, что знаете дорогу. Сказали, что покажете мне дорогу.

– Да, знаю дорогу, днем знаю.

Женщина положила в рот кусочек шоколадки.

– Но ведь вы садились ко мне в машину ночью, не днем.

Локтев оборвал себя, продолжать пустые препирательства нет смысла. Что он хочет услышать в ответ? Он, Локтев, подобрал пассажирку в центре, согласился отвезти в Перово, до этой самой улицы, о существовании которой прежде не слышал. Обещал отвезти, потому что женщина сказала, что хорошо заплатит. Все ясно. Так что он хочет услышать в ответ? Еще одно «я не знаю».

Он затормозил, показалось, по правой стороне улицы в тени деревьев шагал какой-то мужчина. Дотянувшись до ручки, Локтев распахнул правую дверцу.

– Ой, уважаемый…

На ветру задрожали листья тополей. Издали донеслись чьи-то голоса. Пешеход исчез темноте так же неожиданно, как из неё появился. И чего он испугался? Бродят в ночи всякие идиоты… А может, и не было вовсе никакого пешехода?

В такую жаркую ночь человеку, просидевшему за баранкой часов семь, а то и десять часов подряд, все, что угодно, померещиться может. Чего и в природе не существует вдруг увидишь. Чертыхнувшись, Локтев захлопнул дверцу, тронул машину с места.

Деревья стали попадаться реже. По обеим сторонам кривой улицы, сколько хватало взгляда, потянулись серые железобетонные заборы производственной зоны. Вот наглухо закрытые металлические ворота какого-то склада, на газоне ржавый остов какой-то легкового автомобиля.

Железобетонный забор сменился кирпичным забором, по встречной полосе промчалась темная «Волга», прогромыхал грузовик с пустым кузовом. Наконец, на правой стороне улицы показалась жилая пятиэтажка светлого силикатного кирпича, Локтев снизил скорость, наклонил голову, стараясь разглядеть табличку с номером дома и названием улицы.

* * * *

Дом, кажется, имеет номер – восемнадцатый. А улица? Локтев надавил педаль газа, проехал метров двести до следующего дома. Вот она, освещенная помирающей на глазах лампочкой плоская табличка. Черном по белому: улица Каскадная. Локтев почесал переносицу, о существовании такой улицы слышать не доводилось.

Он остановил машину на обочине, впритирку к бордюрному камню, включил в салоне свет, открыл бардачок. Разложив на баранке карту Москвы, долго хмыкал и водил пальцем по бумаге. Наконец, поднял голову, посмотрел внимательно на свою пассажирку.

– В Перово нет Гжатской улицы. Есть Братская. Может, вам именно туда, на Братскую?

– Нет, мне на Гжатскую.

– Но здесь нет такой улицы, хотите, взгляните сами, – он ткнул пальцем в карту. – Это новая карта.

Женщина скомкала бумажку от шоколадки и выбросила её на дорогу.

– А в каком же районе находится эта улица?

Локтев чуть не застонал от досады. Потратить столько времени – и все понапрасну.

– Какая именно улица?

– Ну, кажется, Гжатская?

– Подождите, вы сказали, что вам нужно именно в Перово. Не «кажется», а точно в Перово. Когда мы подъезжали к Перово, вы сказали, что нужна какая-то Гжатская улица. Я не мог проверить ваши слова, в этом просто не было необходимости. Хотя я даже не знаю, от какого слова происходит это название.

– Какая разница?

– Вот именно, какая к черту разница?

– Не ругайтесь.

– Я не ругаюсь. Я объездил с вами половину района, теперь развернул карту и говорю вам, что такой улицы здесь нет. Что будем делать?

– А где она есть, в каком районе? Может, я что-то перепутала?

Локтев снова склонился над картой, прищурился и запыхтел с такой натугой, будто поиск Гжатской улицы по карте требовал от него сверхъестественных физических усилий. Наконец, он ткнул пальцем в карту с такой силой, что смял плотную бумагу.

– Вот, вот где она, ваша улица. Только она не в Перово, а в Кунцево. Вы не москвичка. Возможно, вам трудно понять некоторые нюансы, некоторые тонкости. Но вы все-таки постарайтесь: Перово и Кунцево – это совершенно разные районы. В этом тонкость.

– Вы взялись довести меня до места.

– Я согласился довести вас до Перово.

– Довезите меня до дома, я хочу спать.

Темные глаза пассажирки сердито заблестели. Она захлопнула сумочку.

– Какое совпадение, я тоже хочу спать.

– Но вы ведь не бросите меня в незнакомом месте, на этой пустой дороге?

– Давайте так: я довезу вас до Рязанского проспекта. Там вы поймаете машину и поедите к себе в Кунцево. Договорились?

– Вы обещали довести меня до дома, – женщина упрямо поджала губы. – Я заплачу.

– Разумеется, вы мне заплатите, – кивнул Локтев. – В такую жару я не занимаюсь благотворительностью. Это против моих правил. Тем более не занимаюсь благотворительностью ночью. И на голодный желудок.

Локтев бросил карту в бардачок, развернул на ладони платок и, уронив в него лицо, промокнул испарину со лба и щек. Сил на пустые споры не осталось. Проще доставить эту слишком забывчивую дамочку, эту провинциальную бестолковку по назначению, до съемной квартиры в Кунцево, чем стоять посередине темной дороги и заниматься бессмысленными препирательствами.

Он поклялся себе впредь брать вперед деньги с ночных пассажиров. Локтев, злой на женщину, на себя, на спящий город, на весь окружающий мир, рванул машину с места. Теперь он представлял себе длинную скучную дорогу до Кунцево. И злился ещё сильнее.

Женщина молчала, то ли не хотела больше скрывать усталости, то ли делала вид, будто на кого-то обиделась. Но на кого здесь обижаться? Разве что на свою короткую память. Локтев, проскочив перекресток на желтый сигнал светофора, свернул налево, прибавил газу. Давно не выпадало такого неудачного дня, такой бестолковой ночи.

– А вы, я заметила, тоже не москвич?

– С чего вы взяли?

Локтев повернул голову к пассажирке.

– Город плохо знаете.

– Я родился в Москве и здесь ро…

* * * *

Локтев перевел взгляд на дорогу и не успел закончить фразу, оборвав себя на полуслове. Неизвестно откуда прямо перед капотом возникла долговязая мужская фигура. Ногой Локтев утопил педаль тормоза, что есть силы, вывернул руль вправо. На мгновение он увидел совсем близко бледное, как молодая луна, перекошенное от ужаса мужское лицо.

Увидел стеклянные, вылезшие из орбит глаза. Это лицо появилось и исчезло в кромешной тьме. Раздался смачный хлопок, будто с высоты пятого этажа на капот автомобиля уронили пакет молока, лопнувший от удара. Пассажирка вжала голову в плечи, обеими руками вцепилась в подушку сидения.

Протяжно взвизгнули тормоза. Машина пошла юзом, развернулась в обратном направлении. Женщина, широко раскрыв рот, закричала. Автомобиль вылетел на встречную полосу, замедлив ход, коснулся двумя правыми колесами бордюрного камня, проехав ещё десяток метров. Наконец, остановился.

С шумом выпустив из себя воздух, Локтев оторвал от баранки вдруг занемевшие ладони. Он хотел что-то сказать, но слов не было. Женщина прижала руки к груди и тяжело задышала.

– Боже мой, – сказал она.

– Все, приехали, – ответил Локтев.

Распахнув дверцу, он выбрался из машины, огляделся по сторонам. Никого. Куда же делся тот мужик с бледным лицом? Локтев пересек белую полосу разделительной линии. Вон он, лежит на обочине, похожий на длинный бесформенный мешок. Локтев сделал несколько быстрых шагов вперед, наклонился над телом, присел на корточки. За спиной хлопнула дверца, Локтев обернулся.

Женщина, стояла на мостовой, глядя вперед себя пустыми черными глазами.

Локтев вытянул руку вперед, прижал пальцы к шее мужчины. Пульса нет. Что же делать? Нужно немедленно вызывать милицию. И, разумеется, «скорую». Господи, есть ли в этом районе хоть один телефон-автомат? Едва ли.

А если есть, где его искать? Темно. Нет, не отыщешь телефонную будку такой темнотище. Так что же делать? Сидя на корточках, Локтев тупо разглядывал лицо мужчины, желтоватое, с синюшными кругами под глазами. Разглядывал быстро росшую в размере черную лужицу крови под головой.

– Что вы наделали…

Женщина стояла над Локтевым. Она размазывала платком по влажному лицу потекшую вместе со слезами тушь для ресниц.

– Что же вы наделали…

– А что я наделал? – поднял голову Локтев.

– Вы его убили.

– Этот черт сам бросился под колеса. И откуда он только взялся на пустой дороге?

– Вы… Вы убили человека. Убили.

– Тьфу, черт. Никого я не убивал.

Локтев решил, что у женщины что-то вроде эмоционального шока, он хотел что-то ответить, но промолчал. Хотел плюнуть, но в горле пересохло, язык стал сухим и шершавым.

– Мне страшно, – сказала женщина.

Подтеки крови на бордюрном камне. Видимо, отброшенный ударом, человек пролетел в воздухе десяток метров, ударился головой об этот камень или мостовую. Короткий полет, быстрое падение. Все, конец.

По виду мужчине лет сорок, может, тридцать восемь. Мог бы ещё пожить, погулять, побегать, нарушить правила дорожного движения. Но не судьба. Серая майка задралась до самой груди, из-под неё выглядывает плоский волосатый живот. Темные тренировочные брюки с широкими красными полосками, похожими на генеральские лампасы, ноги босые.

Носки покойный не носил – вот что можно определенно сказать об этом человеке.

А где же его обувь? Локтев повертел головой из стороны в сторону. В воздухе плавает тополиный пух, его много, он везде. А где обувь? Вон она, под дальним фонарем валяются то ли кроссовки, то ли ботинки.

– Мне страшно, – повторила женщина.

– Почему страшно?

– Вы убили человека. У вас руки в крови. Я боюсь.

– Да отстань ты от меня.

Локтев испытал новый, сжимающий горло приступ злости.

– Ты сама все видела. Никого я не убивал.

Что же делать? Что сейчас следует делать, где искать гаишников? Локтев взял в руку запястье мужчины и снова осторожно положил руку. Локтев опустил бессмысленный взгляд на мостовую. И тут увидел в двух шагах от трупа, на пыльном асфальте у самой обочины, человеческие мозги. К горлу подступил, поднялся из самой утробы кислый комок тошноты. Вышибленные мозги, на что они похожи, когда просто валяются на мостовой рядом со своим бывшим владельцем?

Ночь, улица, фонарь, аптека, вышибленные мозги и прочая лирика. Может, они похожи на двойную порцию клубничного десерта. Если так, этим десертом здесь некому полакомиться, до такого угощения охотников не найдется. А может, человеческие мозги похожи на кучу дерьма, которую только что сделала бродячая смертельно больная собака с кровавым поносом?

Локтев так увлекся этой спасительной мыслью, что даже поискал глазами эту самую бродячую собаку, надолго задержал взгляд на придорожных кустах.

Нет, не похожи мозги на собачье дерьмо. Похожи сами на себя, то есть на мозги, только что вылетевшие из-под черепушки. Возможно, они в своей агонии ещё продолжают о чем-то думать, мыслить. Правда, эти мысли для человечества уже не имеют решительно никакого значения.

* * * *

Локтев услышал в стороне веселый цокот женских каблучков.

Он посмотрел направо. Недавняя пассажирка, пробежав два десятка метров по тротуару, пересекла газон, выскочила не едва приметную асфальтовую дорожку, свернула куда-то в сторону и исчезла в тени придорожных тополей. Локтев вскочил на ноги. Он рванулся было вслед убегавшей, перепрыгнул бордюрный камень, сделал несколько шагов вперед и остановился.

– Стой, стой стерва. Стой, тебе говорят.

Цокот каблучков растаял где-то далеко-далеко в темноте.

– Стой, – ещё раз во все горло крикнул Локтев. – Стой, дура, гадюка… Руль тебе в задницу.

Тишина. В воздухе висит тополиный пух. Отделенная от дороги ветвистыми тополями, спит светлая пятиэтажка. В темных окнах отражается млечный свет уличных фонарей. Локтев застонал, к горлу подступала уже не тошнота, готовы были прорваться слезы бессилия. Он вернулся на прежнее место, присел на корточки, запустил руку в левый карман тренировочных брюк покойника. Пусто.

В правом кармане тонкая стопка бумажных денег, купюры мелкие, листок с семизначным номером. Видимо, чей-то телефонный номер. Локтев сунул деньги и листок с номером в тот же карман, откуда их только что вытащил.

Он поднялся на ноги.

Нужно решить: что делать сейчас, в этот момент своей жизни. Искать гаишников? Или… Вот оно, право выбора. Это право дано человеку Богом. Почему бы сейчас не воспользоваться этим правом? Глупо им не воспользоваться. К чему стоять столбом и пялиться на покойника, если можно сесть за руль и поехать дальше?

Локтев пересек дорогу, устроился на водительском месте, захлопнул дверцу. Он тронул машину. В зеркальце заднего вида мелькнуло лежавшее на обочине тело незнакомого мужчины лет сорока, тело, напоминающее длинный узкий мешок.

Глава вторая

Инспектор уголовного розыска Максим Руденко стоял у распахнутого настежь окна и наблюдал, как от дома отчаливает темная прокурорская «Волга». Мальчишки, гонявшие оранжевый мяч у подъезда расступились, освобождая дорогу. Машина плавно набрала ход, покатилась по залитому солнечным светом двору, повернула налево и исчезла в темной глубине арки.

Начальство уехало, это неплохо, это даже хорошо, потому что теперь, в его отсутствии, можно спокойно заняться делом. Руденко выставил локти в стороны, завел их за спину, расправляя плечи.

Итак, что мы имеем на данный момент? Имеем ли то, что имеем. Жаркое утро. Однокомнатная квартира на втором этаже. Двадцатиметровая комната просто завалена тополиным пухом. Последние три дня окна оставались распахнутыми настежь. Пуха налетело столько, что в углах комнаты выросли бесформенные, дрожащие от дуновения ветра, сугробы.

У голой торцевой стены, свернувшись калачиком, спит хозяин этой тополиной берлоги Осипов Герман Николаевич. Теперь он так далек от мирской суеты, что его вечный сон не тревожит, ни присутствие в его жилище посторонних совершенно незнакомых людей, ни жара, ни помойные зеленые мухи, слетевшиеся на сладкий запах мертвой плоти.

Бельевой двустворчатый шкаф с облезлой полировкой, диван, круглый стол у окна, три венских стула с гнутыми деревянными спинками. Даже телевизора нет. Обстановочка, прямо сказать, спартанская. Немного оживляют эту совсем унылую картину беспорядочно развешанные по стенам вымпелы спортивных обществ, плакаты с изображением супертяжеловесов, чемпионов мира по боксу прошлых лет. Плакаты пожелтели, дешевая бумага выцвела и, кажется, готова развалиться, рассыпаться от легкого прикосновения руки. И, наконец, засохший куст герани на подоконнике, а рядом несколько пустых посудин из-под водки.

В прихожей хлопнула дверь, раздались шаги в коридоре, на пороге комнаты возник участковый инспектор Поваляев, последние полтора часа занимавшийся опросом жильцов подъезда. Сняв с головы фуражку, Поваляев задышал глубоко, со странным нутряным присвистом. Руденко посмотрел на инспектора без видимого интереса.

– Ну что? Народ, как всегда, безмолвствует?

Поваляев, вытерев ладонью испарину с горячего лба, лишь обречено пожал плечами. Мол, что поделаешь, раз такой народ

– Вечером, когда люди с работы вернутся, снова пройдусь по квартирам.

– А у этого клиента, – Руденко кивнул головой в сторону скорчившегося на полу Осипова, – у него были тут приятели, собутыльники?

– Вообще-то он жил как-то обособленно. И спокойно. По моей линии на него жалоб не поступало. Ни скандалов, ни драк, ничего такого. Все по-тихому.

– Но ведь ни один же он выпил три пол литры.

Руденко показал пальцем на подоконник.

– Почему не один?

Умудренный жизнью пятидесятилетний участковый помотал головой, выражая несогласие с выводами молодого инспектора, который, по всему видать, в таких вот пьяных делах ещё не нажил опыта.

– Запросто мог и один выпить. Ему не привыкать.

– Это в такую-то жару? Нормальный человек со стакана свалится.

Участковый снисходительно улыбнулся и снова покачал головой, оставляя за собой право на собственное, противоположное мнение.

– Этот не свалится, – сказал он.

– Окурки в пепельнице от разных сигарет. И вообще, сразу видно, что здесь посидели гости. Были у Осипова друзья среди местных?

– Выписал он с одним местным. С Сергеем Пикиным. Сергей не то, чтобы приятель Осипова, скорее так… Он тут через два дома живет.

– Что это за Пикин?

Участковый неопределенно пожал плечами.

– Для меня все они одним миром мазаны, алкаши.

– Тащи сюда этого Пикина. Бери за шиворот и тащи. Понял?

– Так точно.

Поваляев надел фуражку и исчез.

Руденко хотел закурить, но передумал. По словам медицинского эксперта, уехавшего только что вместе с прокурором, смерть наступила три дня назад, в субботу, примерно в шесть вечера, плюс-минус три часа – это поправка на жару. Осипов мастер спорта по боксу международного класса, чемпион страны в первом полутяжелым весе. После окончания спортивной карьеры, работал в Карелии тренером в спортивных обществах «Урожай» и «Буревестник». Не так давно, года три назад, перебрался в Москву. Наставник молодежи, и вообще Осипов заслуженный уважаемый человек.

Правда, все заслуги, все уважение остались в прошлой трезвой жизни. А что в настоящем? Почти ничего. Жалкие останки спортивной карьеры, трагический итог короткой жизни. Вот эти пыльные вымпелы, рассыпающиеся от ветхости плакаты, пустые бутылки на подоконнике. И две проникающие ножевые раны в груди. Пожалуй, все. План места происшествия составлен, труп дактелоскапировали, минут через сорок приедет перевозка, и тело Осипова отвезут в судебный морг.

Руденко отошел от окна, сел на шаткий жалобно заскрипевший под тяжестью человека венский стул, стал листать только что заполненный бланк протокола осмотра места происшествия. «Труп одет в светло-голубую трикотажную безрукавку, серые хлопчатобумажные брюки, светлые сатиновые трусы, – прочитал Руденко. На ногах коричневые бумажные носки и домашние шлепанцы с кожаным верхом. В левом кармане брюк обнаружены: коробок спичек, ключи от квартиры на металлическом кольце, пластмассовая пробка от бутылки, окурок сигареты без марки.

В правом кармане обнаружены: нож выкидной кнопочный с синей пластмассовой ручкой, белая пуговица от рубашки, три зубчика чеснока, стержень шариковой ручки. На ощупь труп холодный. Трупные пятна лилового цвета усматриваются на правой стороне тела, при надавливании пятна бледнеют. Гнилостные изменения выражены не сильно. Кожа бледная, глаза открыты, веки синюшные. У левой ушной раковины кровоподтек лилового цвета размером 4 на 8 сантиметров. В левом ушном ходе запекшаяся кровь, ушная раковина уплотнена. Рок открыт. Язык находится в полости рта, где имеются сгустки крови, а также тополиный пух. В отверстиях носа кровь в виде свертков».

* * * *

Руденко перестал читать. Вот они на столе, три зубчика чеснока, пробка, полупустой стержень, ключи, пуговица, окурок и выкидной нож. Руденко повертел в руках нож, нажал хромированную кнопку. Щелкнула пружина, из ручки выскочило хромированное десятисантиметровое лезвие. Руденко дотронулся до острия лезвия, провел подушечкой пальца по клинку. Нож фирменный чешский «Миров», не слишком дорогой, но надежный, прочный, сталь долго держит двойную заточку.

Осипов, находясь дома, в родных стенах, держал нож в правом кармане брюк. Почему? Хозяин квартиры был слишком пьян, чтобы надеяться на свои тяжелые кулаки? Он опасался своих собутыльников? Допустим. Но в таком случае, зачем пьянствовать с людьми, которым не только не доверяешь, которых опасаешься? Зачем приглашать опасных людей в свой дом? Все это очень нелогично, даже с поправкой на замутненное алкоголем сознание бывшего боксера.

Руденко посмотрел на припорошенный тополиным пухом труп так внимательно, словно надеялся, сей же момент услышать от Осипова ответы на свои вопросы. Тишина. М-да, народ, как всегда, безмолвствует. Видимо, события развивались так: Осипова несколько раз ударили тяжелым предметом по лицу и по затылку.

А затем, когда он оказался на полу, отключился, дважды пырнули кухонным ножом в левую сторону груду, в аккурат под пятое ребро. Нож, то есть орудие убийства, не найден. Тут возможны варианты. Скорее всего, его кинули в мусорный бак или опустили под решетку ливневой канализации.

Мотив убийства? Десять к одному: бытовая ссора. Собутыльники не сошлись во мнении по такому важному вопросу, кому достанется последний глоток водки. Короткое выяснение отношений и трагический финал застолья: парка дырок в груди Осипова.

Со своего места Руденко видел, как незапертая дверь квартиры открылась. В прихожую неуверенно ступил щуплый молодой человек в короткой серой курточке, очках в металлической оправе. Видимо, тот самый Пикин, собутыльник. Участковый Поваляев, вошедший следом, толкнул Пикина в спину, придавая его движению некоторое ускорение и правильное направление.

* * * *

– Вон, в комнату, – рявкнул Поваляев и снова толкнул Пикина.

– Здравствуйте.

Пикин шагнул в комнату, глянул на труп Осипова и быстро отвел глаза в сторону.

– Садись, – Руденко рукой показал Пикину на свободный стул и кивнул участковому. – Ты пока на кухне посиди. И дверь закрой.

Поваляев снял фуражку, понимающе кивнул и плотно закрыл за собой дверь. Пикин повернул стул спинкой к покойному Осипову, осторожно присел на край сиденья, выставил голову вперед, отвел локти за спину, поджал ноги под себя.

– Ты Пикин?

Руденко внимательно осмотрел скорчившегося на стуле молодого человеке, сразу решив, что Пикин не убийца. Покойный боксер, даже будучи совершенно пьяным, легким шлепком по заднице отправил бы такого кандидата в глубокий нокаут.

– Да, я Пикин, – пискнул Пикин.

– Чего морщишься, нехороший тут запах? Тяжелый, да?

– Тяжелый, – тонкие ноздри Пикина затрепетали, глаза за стеклами очков увлажнились. – Пахнет нехорошо, и мухи со всех помоек налетели.

– А в субботу тут была веселая вечеринка, – Руденко улыбнулся. – Жалко, что ты не заглянул. Или я не прав? Ты заскочил сюда, ну, на огонек?

– Меня тут не было.

Пикин вытер мокрый лоб рукавом курточки.

– Врешь, – продолжая доброжелательно улыбаться, Руденко покачал головой. – Ты алкаш. А все алкаши склонны к вранью.

– Я не алкаш, – не согласился Пикин. – Просто мне не повезло в жизни: я женился не на той женщине. Моя жена шлюха, – Пикин вдруг испугался последнего слова. – То есть, как бы это правильно, грамотно сказать… Она ведет распутный образ жизни. Поэтому я иногда выпиваю.

– А работать ты не пробовал?

– Пробовал, – кивнул Пикин. – Не раз пробовал. Но не нашел счастья в труде.

– Ничего, дурные привычки излечимы. Возможно, тюрьма и зона пойдут тебе на пользу. Там ты забудешь о своей жене шлюхе, о пьянстве и, наконец, найдешь счастье в тяжелом труде. Спрашиваю ещё раз: ты был здесь в субботу?

– Был. Только я его не убивал. Клянусь. Вы мне верите?

– Разумеется. Не верю.

– Осипов сам покончил с собой. Он сколько раз говорил, что жить не хочет. Сам говорил: я повешусь или зарежусь. Он сам это над собой сотворил.

Руденко хохотнул.

– Согласен с тобой. Осипов сам себя избил. Затем лег на пол и ножом нанес себе два ранения в грудь. Каждое из которых – смертельное. То есть второй раз зарезал себя, будучи уже мертвым. Затем он выбросил нож, вернулся на прежнее место, – Руденко кивнул на труп. – И умер в третий раз. Уже окончательно. Так ты представляешь себе эту сценку?

Пикин пожал плечами и опустил взгляд.

– Думаю, тут, в этой комнате, полно твоих пальцев, – Руденко закинул ногу на ногу. – Так что, не беспокойся, обвинение в убийстве тебе предъявят в установленный законом срок.

Пикин вздрогнул, как от удара.

– Я не убивал.

– Это ты уже говорил. Предупреждаю, ещё слово лжи, и я вырву тебе челюсть. Каково жить без челюсти? Хреново без нее. Ну, со временем ты научишься разговаривать через задницу, а пищу станешь употреблять только в протертом виде. Жевать-то все равно нечем.

– Я скажу… Я хочу… Я не вру…

Руденко с брезгливой ухмылкой разглядывал пребывавшего в полуобморочном состоянии Пикина. Капли пота скатываются с острого подбородка на куртку, глаза сияют лунатическим блеском, руки дрожат, как в ознобе. Того и гляди, изойдет потом и превратится в соленую лужицу на полу или замертво свалится со стула. То ли и дальше продолжать этот разговор, то ли отложить это дело до лучших времен, а Пикину принести кислородную подушку.

– Успокойтесь, Пикин, – сказал Руденко. – Расскажите все по порядку.

– Я в субботу пришел сюда, – тополиный пух попадал в рот, мешал говорить. – Дело было во второй половине дня. Осипов открыл дверь, я прошел в комнату. А за столом сидит мужик, совершенно незнакомый. Тут я его раньше никогда не видел. Видимо, промеж них был какой-то разговор. Осипов был чем-то расстроен, но он обрадовался моему приходу. Но я-то понял, что пришел не вовремя.

– Но ты ведь не ушел сразу? Ты посидел здесь какое-то время?

– Посидел минут десять. Но с моим появлением разговор оборвался. Так, общие фразы только. Ясно, что я лишний. Осипов называл гостя Максимом. И фамилию называл… Только я забыл. Может, потом вспомню. Мне налили полстакана, и я пошел по своим делам. А тот мужик, когда я вышел в прихожую, встал из-за стола, подошел ко мне и так тихо говорит: ты, мол, здесь не был, никого не видел, понял? Я говорю, понял. Вот и все.

– Ты хорошо запомнил этого мужика?

– Хорошо запомнил, – Пикин часто закивал головой. – Лет тридцать с небольшим. Довольно крупный. Похож на спортсмена. Плечи широкие, подтянутый. Одет чисто…

– Вот видишь, посвежела твоя память. Сейчас проедешь с ними на Петровку. Все расскажешь подробно. Посмотришь альбомы. Может, узнаешь этого мужика.

– Вы меня арестовываете?

Голос Пикина сделался совсем тонким, беспокойные руки бессильно упали вниз.

– Не арестовываю, а задерживаю до выяснения обстоятельств.

– А я вспомнил фамилию этого гостя, – скзал Пикин. – Тарасов – вот его фамилия. Осипов один раз назвал его по фамилии. Может, хотел, чтобы я фамилию запомнил.

* * * *

Закончилось второе действие спектакля. Со сцены раздались финальные реплики артистов, занавес опустился, наступила тишина. Локтев, уже уставший волноваться, пребывал в полуобморочном состоянии. Он, облаченный темный фрак и галстук бабочку, привалившись спиной к стене, стоял за кулисами, то и дело подносил ко лбу пропитанный солью платок.

Вспотевший от жары, от духоты, от затянувшегося напряженного ожидания, Локтев ждет приговора зрителей, ждал решения своей судьбы, судьбы своей пьесы. Рядом, не находя себе места, молча метался из стороны в сторону главный режиссер Старостин. Он тоже ждал приговора своему спектаклю.

Зал, возможно, разочарованный, возможно, потрясенный, молчит. Тишина, гулкая тишина. Шаги актеров, чей-то шепот, короткие неразборчивые реплики.

Первые хлопки зала, робкие, одиночные. Но шум быстро растет, раздаются настоящие аплодисменты. Они становятся громче, прокатываются эхом по залу. Занавес поднимается. На поклон спешат артисты, за ними на сцену выскакивает главный режиссер, нутром почувствовавший: это успех. Не просто успех, триумф, фурор.

«Автора, автора», – кричат из зала.

Режиссер, раскрасневшийся от долгих поклонов, выбегает со сцены за кулисы, хватает Локтева за рукав фрака, тянет за собой: «Ну, пойдемте же, Алексей Павлович, пойдемте». Локтев выходит из своего закутка к актерам. На секунду ослепший от яркого света софитов, он, не зная, что в данный момент прилично делать автору пьесы, долго стоит посередине сцены. Наконец, отвешивает публике три глубоких поклона, снова наклоняется вперед, принимая букет желтых роз.

Зрители, продолжая аплодировать, поднимаются со своих мест. Но тут в зале происходит какое-то неуловимое движение, какая-то невидимая перемена, вдруг раздается знакомый голос. Женщина из первого ряда, возбужденно жестикулируя, что-то громко кричит.

Аплодисменты стихают, женщина продолжает кричать. Локтев вглядывается в зал, вслушивается в слова. Женщина подходит к сцене, показывает пальцем на Локтева. «Он убийца, а не драматург. Он убийца», – кричит женщина.

Локтев выпускает из рук букет желтых роз, он узнает в женщине недавнюю ночную пассажирку.

«Он убил человека. Я сама видела, как он убил человека», – продолжает надрываться женщина. Крик тонкий, истошный, его и на улице, должно быть, слышно. Артисты разбегаются в стороны. Только режиссер Старостин, не понимая, в чем дело, стоит рядом и удивленно пучит глаза. Наконец, он хватается за лысую голову, закрывает ладонями уши и, быстро двигая короткими толстыми ножками, мчится вслед за артистами.

На сцене остается один Локтев. Он хочет уйти, но ноги не слушаются. В зале шум, свист, крики. «Он убийца», – кричат люди. Локтев бледнеет, он плачет, хочется провалиться сквозь землю, хочется умереть. «Убийца, убийца, – кричат зрители. – Верните наши деньги…»

…Локтев сорвал с себя простыню, сел на разложенном диване, потряс головой, силясь стряхнуть с себя ночной кошмар, клочья дремоты. Который час? Он взглянул на настенный часы, ровно полдень. Солнечный свет пробивается сквозь плотно задернутые занавески. Локтев провел ладонью по липкой потной груди, поднялся на ноги, снял трубку телефона, набрал номер и, услышав знакомый голос режиссерской секретарши, попросил позвать Старостина к телефону.

– Герман Семенович, я не смогу сегодня придти, – сказал Локтев вместо приветствия.

– Это ещё почему? – трубка фыркнула. – Сегодня же художественный совет, мы утверждаем твою пьесу. Ты помнишь об этом?

– Помню, поэтому и звоню.

– Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Да не то, чтобы плохо, – Локтев постарался собрать мысли, но они разбегались, как тараканы. – Но и не очень хорошо.

– Не очень хорошо, – передразнил Старостин. – Сегодня такой день, такой день… Решающий для тебя день. Ты должен быть в театре, как штык. Понимаешь?

– Понимаю, но я не могу. Может, вы все решите без меня?

– Твою пьесу могут не утвердить, – голос Старостина потускнел. – Спросят: где автор, где наш драматург. Смотри, конечно, но на твоем месте, я бы пришел и, будучи даже мертвым.

– Я, правда, не могу, хотя ещё и не мертвый. Я заболел.

– Ну, ты и выбрал день, чтобы заболеть. А подождать не мог с этим делом?

– Прошу вас, замолвите за меня словечко.

– Боюсь, члены худсовета тебя не поймут.

Старостин бросил трубку.

Локтев принял холодный душ, растерся ворсистым полотенцем. Он прошел на кухню, выпил чашку кофе и попытался съесть пару бутербродов, но еда не лезла в горло. Надев темные брюки и светлую безрукавку, он запер квартиру, спустился вниз. Добежав до остановки, вскочил в отправляющийся троллейбус, покативший по раскаленной солнцем улочке.

* * * *

Войдя на территорию гаражного кооператива «Чайка», Локтев бросил взгляд на дремавшего в будке охранника, прошагал вдоль длинного ряда гаражей, упиравшегося в глухой железобетонный забор. Он открыл навесной замок своего бокса и, распахнув настежь обшитые оцинкованным железом ворота, на минуту остановился, разглядывая передок «шестерки».

Надо же, правая фара разбита. Небольшая вмятина на решетке радиатора, переднем бампере и ещё на капоте. Мелкие брызги крови на лобовом стекле. Нынешней ночью, когда Локтев загонял машину в гараж, он даже не нашел сил, чтобы осмотреть повреждения.

Скверно. Значит, осколки фарного стекла остались на месте столкновения. Если так, то милиции известно, какую именно машину следует искать. Но это далеко не простая задача: найти в Москве «шестерку» с характерными повреждениями, проще иголку в стоге сена сыскать.

И свидетелей не было. Если не считать той беспамятной истеричной пассажирки, сбежавшей неизвестно куда. Если она, поразмыслив на досуге, все-таки решит обратиться в милицию, тогда… Что, собственно, тогда произойдет? Для начала Локтева задержат и поместят в следственный изолятор, в переполненную камеру, где в нестерпимой жаре и духоте спят, жуют, испражняются герои нашего времени: бандиты, воры, аферисты, убийцы.

Локтев, покорный злому року, разуется, во все сознается, все подпишет и станет ждать суда. Долгие недели, долгие месяцы, ждать и ждать, мечтая только об одном: скорее попасть из ада тюремной камеры на зону.

Разумеется, судьи примут во внимание, что Локтев за свою жизнь ни разу не привлекался, даже приводов не имел. Интеллигент, высшее гуманитарное образование, драматург, пытается сочинять пьесы для московских театров. Правда, ни одну из этих пьес ещё не поставили, но это к делу не относится…

Судьи все учтут и сбросят годик лагерного срока. А дальше? Колючая проволока, трехметровый забор, запретная зона, долгий срок, испорченное пищеварение, потерянные зубы. Туберкулез, в конце концов. Возможно, он выживет, выкарабкается, вернется обратно. Без здоровья, без денег, без веры в себя, но вернется.

Но куда, к кому, к чему он вернется? К разбитому корыту, к разбитой жизни. Конец карьере драматурга, тщеславным амбициям. Всему конец. Короче – мрак. А что, есть другие сценарии собственного будущего? Нет, других вариантов не видится, только этот, единственный, – честно признался себе Локтев. Но о нем лучше не думать.

Женщина была слишком напугана, потрясена происшедшим. Даже если она и решит идти в милицию, то наверняка сообщит лишь самые общие приметы водителя. Сколько в городе мужчин лет тридцати-сорока, русоволосых, чуть выше среднего роста? Тысячи, десятки тысяч. Ищи, свищи… Женщина была не в том состоянии, чтобы запомнить номер машины, тут уж не до номера.

Если бы не было пассажирки, не было этой бестолковой бабы… Тогда и карты в руки, тогда бы вышел совсем другой расклад. Машину следовало бы оставить, где угодно, в любом районе города, добраться до дома на такси.

А наутро отправиться в милицию, написать заявление об угоне: вечером не отгонял машину в гараж, оставил её у подъезда, утром транспортного средства на месте не обнаружил. Что-нибудь из этой оперы. Машину украли, затем преступники совершили наезд на пешехода и, напуганные случившимся, бросили её прямо на дороге. А Локтев в это время спал и видел двадцать седьмой сон. Но женщина есть, в любую минуту она может отыскаться, тогда обман откроется… И уже не жди поблажек ни от следствия, ни от суда.

Боже, кажется, все это происходит вовсе не с ним, с другим посторонним человеком. Проклятье, только одна минута трусости. Только одна минута малодушия – и вся прожитая жизнь летит к черту.

Но сейчас не до рассуждений.

Локтев достал с металлической полки мягкую тряпку, насыпал из пачки стирального порошка в десятилитровое ведро. Он помоет машину, тщательно, от и до. Затем отправится в магазин и вернется сюда с новой фарой, краской и распылителем. К вечеру, пожалуй, успеет выправить решетку радиатора, вмятины на капоте и переднем бампере. Небольшая рихтовка – и готово. И фару ещё успеет поставить. А завтра перекрасит машину из красного, скажем, в светло бежевый цвет. Неброско и смотрится.

Локтев подхватил ведро и отправился на колонку набирать воду. Когда он вернулся с ведром полным воды, у распахнутых ворот гаража топтались два милиционера. Старший сержант и лейтенант. Локтев остановился, поставил ведро на землю. Лейтенант упер ладони в бока и недобро глянул на Локтева.

– Ваша машина?

Локтев, уже понявший, что случилось самое худшее из того, что вообще могло случиться, молча кивнул головой.

– Документы сюда, – лейтенант протянул вперед руку.

Покопавшись в кармане, Локтев передал милиционеру паспорт и водительские права. Подумав секунду, выплеснул на землю ведро воды, вытер руки о рубашку.

– Запирайте гараж и следуйте за мной к машине, – приказал лейтенант.

…Локтева продержали в отделении милиции двое суток и выпустили под подписку о невыезде. На трех допросах, Локтев честно рассказал все, что мог рассказать.

– Что мне теперь делать? – спросил Локтев у молодого следователя.

– Будьте дома, я вас скоро вызову.

Следователь обманул Локтева. Больше в отделение милиции его не вызывали. Зато через четыре дня позвонил незнакомый мужчина, представился инспектором МУРа Максимом Юрьевичем Руденко и велел прибыть к десяти утра следующего дня по адресу, знакомому любому москвичу.

Глава третья

В солнечный летний день Локтев, пешком направляясь от центра города в Замоскворечье, остановился на середине моста, не для того, чтобы наслаждаться прекрасными видами древней столицы. Он провел все утро в казенном доме на Петровке 38, где пришлось отвечать на самые унизительные, с каверзной подковыркой вопросы, давать показания, выслушивать угрозы и оскорбления. Теперь Локтев испытывал лишь тяжесть в ногах и пустоту в душе. Хотелось передохнуть.

Положив ладони на чугунные перила, Локтев бездумным взглядом уставился вдаль. Крыши дальних домов расплывались в знойном мареве, казалось, поверх них текла прозрачная небесная река, размывавшая четкие очертания фасадов и крыш. Город растекался на глазах, таял в жарком мареве, как сливочный пломбир. Локтев на несколько секунду зажмурил глаза, вдруг заболевшие от слишком яркого света.

Он вздохнул, стал разглядывать почти гладкую поверхность реки. Мутная серо-зеленая вода, казалось, вот зацветет. Интересно, глубоко ли в этом месте? Наверное, не мелко. Впрочем, это не имеет значения, чтобы утонуть хватит и лужи.

«Прохладные воды влекли его, сулили вечный покой, избавление от тягот жизни, земных забот, обещали вечное забвение, – сказал самому себе Локтев и, немного подумав, добавил. – Неудачный день. Вода сегодня слишком грязная, чтобы топиться». Действительно, на поверхности Москвы-реки болтались бумажные стаканчики, прозрачная бутылка из-под газировки, какая-то бесформенная дрянь, то ли раскисшая коробка из-под торта, то ли светлый женский парик. Локтев, перевесившись через перила, плюнул вниз.

Белый плевок, подхваченный ветром, улетел неизвестно куда.

Топиться не имеет смысла. Потому что самое худшее уже случилось. Потому что он уже утонул. Пустил предсмертные пузыри, но даже не в реке утонул. Именно в луже, грязной, протухшей луже.

* * * *

Судя по всему, следователь Максим Юрьевич Руденко с раннего утра пребывал в недобром расположении духа. Он хмурился, приглаживал ладонью темные коротко стриженые волосы, то и дело расстегивал и застегивал верхнюю пуговицу светлой безрукавки и всякий раз перед тем, как задать новый вопрос, выдерживал долгую зловещую паузу. Когда следователь в очередной раз надолго замолчал, Локтев сам решился на вопрос.

– Можно вас спросить?

– Ну, спрашивай.

– Обстоятельства этот происшествия расследовали в РУВД, и вдруг меня вызывают сюда, на Петровку. Так вот, хотел узнать: в связи с чем так вырос, как бы это сказать, статус моего дела?

– В связи с чем?

Руденко, кажется, удивился такому вопросу.

– И он ещё спрашивает. В связи с тем, что все это очень серьезно. Ты совершил тяжкое преступление, сбил человека. Насмерть. А потом смылся с места происшествия, даже не оказал пострадавшему помощь. Не доставил его в больницу.

– Я не умею оказывать помощь покойникам. В тот момент, когда я вылез из своей машины, этот мужик был уже мертв. Его мозги, они валялись…

– Хватит этой демагоги. Ты убил человека и скрылся. Ты, умник, думал, тебя не найдут?

– Думал, не найдут, – признался Локтев.

– Напрасно так думал. Твое будущее, оно напечатано в одной интереснейшей книжке. Загляни в Уголовный кодекс, статьи двести шестьдесят четвертые и двести шестьдесят пятые. Считай, верных пять лет имеешь. И никаких поблажек от суда – на это даже не рассчитывай. Никаких амнистий или досрочного освобождения. Не тешь себя иллюзиями.

Локтев молчал, раздумывая над ответом следователя. Зачем сотрудник уголовного розыска, видимо, заваленный другими неотложными, более важными делами, чем дорожное происшествие со смертельным исходом, вдруг затребовал дело Локтева? Всю эту писанину запросто могли выполнить следователи из райотдела. Снять показания, заполнить протоколы. Локтев не отпирается, он честно отвечает на вопросы.

Значит, изобличать преступника, выводить его на чистую воду, просто нет надобности. Все просто как куриное яйцо, как апельсин. Темная улица, сбитый пешеход… Водитель скрывается с места происшествия, пытается замести следы. И, конечно же, его берут тепленьким. Конец фильма.

А далее короткое следствие, скорый суд, справедливый приговор. И тем не менее. Следствие почему-то затягивается. Материалы дела переезжают из местного РУВД на Петровку. Муровский сыщик с неожиданным рвением принимается исследовать обстоятельства уже раскрытого преступления.

Что– то здесь не так. Не сходятся концы с концами.

Руденко зашуршал бумагами, перевернул мелко исписанную страницу и стал водить пальцем по ровным строчкам.

– Это показания, которые ты дал в РУВД, – сказал он. – Ты утверждаешь, цитирую: «Я ехал со скоростью пятьдесят километров в час. Подъезжая к месту происшествия на Каскадной улице, заметил пешехода на правой обочине возле кромки асфальта. Пешеход находился примерно на расстоянии десяти метров от машины. Он перебегал проезжую часть магистрали. Я не успел подать звуковой сигнал, но затормозил и попытался объехать пешехода, вывернув руль в сторону. Однако сбил его бампером автомобиля. Проехав ещё десяток метров, автомобиль остановился. Я не имел возможности предотвратить наезд, поскольку расстояние от машины до пешехода было небольшим». Все правильно?

– Правильно, – кивнул Локтев. – Этот человек как из-под земли вырос. Я не успел ничего сделать.

– Ответ принимается, – Руденко криво усмехнулся. – Кстати, ты тут расписался, что предупрежден об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Вижу, память у тебя короткая, вот и решил её освежить, ещё раз об этом напомнить, об ответственности. Теперь вопрос: ты вспомнил что-нибудь новое об обстоятельствах своего преступления?

– Я все рассказал ещё следователю РУВД.

Руденко сжал губы, перевернул ещё одну страницу протокола. Локтев, почувствовав, что в кабинете становится жарко, заерзал на стуле.

– Ладно, пока я добрый, давай вспоминать вместе. Только заруби на своем прекрасном носу: моя доброта не беспредельна, она вот-вот кончится. И тогда промеж нас будет другой разговор. Итак, вот показания гражданки Приходько, той пассажирки, что сидела с тобой рядышком, когда ты задавил человека.

– Гражданки Приходько? – тупо переспросил Локтев, вспоминая темноволосую бабенку в короткой кофточке на бретельках.

– Читаю её показания: «Я видела, как пешеход вышел на правую обочину и стал медленно пересекать проезжую часть. Водитель Локтев, занятый разговором со мной, заметил человека, когда машина находилась слишком близко от пострадавшего. Пешеход вышел на проезжую часть, где был сбит автомобилем. Водитель не успел снизить скорость или объехать пешехода, так как постоянно отвлекался от дороги и разговаривал с пассажиркой, то есть со мной. Скорость автомобиля при наезде на пешехода составляла не менее 90 километров в час. Я являюсь автомобилисткой, имею права на управление транспортным средством и берусь твердо утверждать, что виновником аварии является гражданин Локтев находившийся за рулем машины». Ну что, нравится?

– Не нравится, – честно признался Локтев.

– А теперь сюрприз.

Руденко встал из-за стола, распахнул дверь в коридор и кого-то позвал. Через несколько мгновений порог кабинета переступила та самая женщина, которую Локтев подвозил той злополучной ночью. На этот раз Приходько была одета в строгий серый костюм и белую блузку. Она уселась за стол напротив Локтева, раскрыла сумочку и, не спрашивая разрешения, закурила. Локтев вжался в стул. Руденко, довольный произведенным эффектом, улыбался.

– Только раз бывает в жизни встреча, – сказал он. – А теперь вопрос для протокола. Вы, гражданка Приходько, узнаете этого человека?

Приходько усмехнулась и стряхнула пепел на пол.

– Узнаю. Этот черт гнутый… Это человек, в машине которого я находилась в тот момент, когда он превысил скорость. Затем сбил пешехода и потом смылся.

Приходько посмотрела на Локтева брезгливо, как на раздавленную лягушку. Затем она глубоко затянулась сигаретой и пустила струйку дыма в лицо Локтева.

– Исчерпывающий ответ, – сказал Руденко.

Он что– то начирикал у себя в бумагах, дал женщине расписаться и, поблагодарив, проводил её до двери. Вернувшись на место, он потянулся до хруста в костях.

– Так-то. Ты думал, что подвозил блядь с Тверской – и ошибся. Думал, что маруха будет молчать – и опять ошибся. Что ты за человек, все время ошибаешься? Просто ты настоящий неудачник. Классический. Эта женщина сотрудник милиции. Приехала к нам на летнюю стажировку из Саратова. Она срисовала номер твоей тачки уже, когда в неё садилась. Профессиональная память, дуралей ты этакий.

Руденко рассмеялся так весело, будто сказал что-то очень смешное. Локтев достал из кармана носовой платок.

– Что вы хотите от меня?

– Чтобы ты взял листок бумаги и написал на нем правду.

Руденко встал из-за стола, подошел к Локтеву и положил перед ним тонкую стопку бумаги. Локтев запустил руку во внутренний карман пиджака, вытащил шариковую ручку и, склонясь над столом, стал нервно покусывать её кончик. Руденко курил, меряя неторопливыми шагами кабинет.

– Что, пьесы выдумывать легче, чем писать правду?

– Я просто не знаю, что писать.

– Тогда слушай и пиши так. Сверху: имя, фамилия, год и место рождения. Посередине страницы: чистосердечное признание. Я такой-то, показываю, что прежде был неискренен на допросе и говорил неправду. Признаю, что, управляя машиной в момент наезда на пешехода, значительно превысил допустимую на данном участке дороги скорость. Находясь за рулем, я отвлекался на посторонние разговоры с пассажиркой, которая находилась рядом со мной в кабине, поэтому не следил за дорогой. Пешехода увидел слишком поздно и не успел снизить скорость, затормозить и избежать столкновения.

– Может, написать «наезда»?

– Без разницы. После аварии я не оказал помощи пострадавшему и с места происшествия скрылся. Впоследствии, чтобы избежать ответственности за совершенные преступления, пытался самостоятельно исправить дефекты, полученные автомобилем в результате наезда на пешехода. Свою вину признаю полностью и раскаиваюсь в содеянном. Так, написал? Ну, так и быть. Можешь добавить ещё и такую фразу. Наезд на пешехода совершил неумышленно. Число, подпись.

Руденко взял из рук Локтева листок, сел за стол, положив бумагу перед собой, внимательно прочитал написанное.

– На вашем месте я обратился бы к адвокату, – сказал он.

– Человек, который подрабатывает частным извозом, вряд ли может позволить себе хорошего адвоката, – Локтев ощущал в душе космическую пустоту. – Я нахожусь в весьма стесненных условиях. Живу скромно. Как вы знаете, машина у маня «Жигули» и квартира соответствующая… Чуть больше салона «Жигулей».

– Я не сказал хорошего адвоката.

– Плохого адвоката нанять тем более не могу. Пустая трата денег. Скажите, – Локтев сделал долгую паузу, решая, как лучше сформулировать свой вопрос, – скажите, а кем был покойный?

– Человеком он был, хорошим добрым человеком, тружеником и семьянином, – отрывисто ответил Руденко. – Игнатов Василий Васильевич, тридцати восьми лет. Образование высшее техническое. Работал главным технологом на одном из московских заводов. Всю жизнь на этом месте. Только одна запись в трудовой книжке. Женат, имеет троих детей. Детей ты оставил сиротами, жену вдовой. Вот взгляни.

Покопавшись в ящике стола, Руденко вытащил фотографию и протянул её Локтеву. Тот поднес снимок ближе к глазам. На фоне восточного ковра на диване сидела простоволосая женщина неопределенных лет, слева от неё две похожие друг на друга, как две капли воды, девочки лет двенадцати в школьной форме, видимо, близняшки. П

По правую руку от женщины, положив руки на колени и гордо вскинув лохматую голову, восседал подросток лет шестнадцати с прыщавой физиономией. Локтев проглотил застрявший в горле горько соленый комок и передал фотографию обратно следователю.

В эту минуту он не мог произнести ни слова.

– Это семья убитого тобой человека, семья Игнатова, – пояснил Руденко. – Теперь неполная семья. Вдова работает воспитательницей в детском саду. Нелегко ей будет одной троих детей поднимать. Вот что ты наделал. Я разговаривал с этой женщиной… Ладно, это к делу отношения не имеет.

– Прошу вас, дайте мне адрес или телефон вдовы, – выдавил из себя Локтев. – Я совсем небогатый человек, но я сделаю все, чтобы помочь этим людям. Материально помочь.

– И ты думаешь, эта женщина возьмет от тебя хотя бы копейку? От тебя, от убийцы её мужа, убийцы отца её детей? Да она быстрее с голову умрет. И если ты только сунешься на порог её квартиры, она проломит твою пустую башку утюгом. Знаешь, что будет для тебя самым трудным на суде? Нет, не выслушать обвинительный приговор. Это только семечки. Самым трудным будет посмотреть в глаза этой женщине, жизнь которой ты разбил, изувечил. А она… Она просто подойдет к скамье подсудимых и плюнет в твою гнусную морду. И дети подойдут плюнуть. По очереди. Это её слова, не мои, это её обещание. А ты будешь утираться.

Локтев, живо представляя себе будущие нравственные страдания и унижения, до боли сжал виски ладонями.

– Что мне делать, что же мне делать? – спросил он то ли себя самого, то ли Руденко.

* * * *

– В принципе помочь тебе можно.

Следователь вытянул ноги под столом, стянул слишком тесные, жавшие в подъеме ботинки и неожиданно перешел на «вы».

– Можно, так сказать, облегчить вашу участь. Но здесь одного моего желания мало. Лично я искренне симпатизирую вам, Алексей Евгеньевич. Вы интеллигентный человек с высшим образованием, драматург, две ваши пьесы поставил областной театр. И это, уверен, лишь начало вашего блестящего творческого пути. Только начало. Вы приехали покорять столицу, приехали за большим успехом, за громкой славой. Я правильно излагаю? Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Все правильно, – кивнул Локтев, уже утративший способность живо соображать и мыслить логически. – Я рассчитывал поставить две своих пьесы в московских театрах.

– Вот видите, – Руденко понимающе покачал головой и грустно улыбнулся. – У вас впереди вся жизнь, долгая и прекрасная, как блоковская незнакомка. Прямо за поворотом большая удача и, надо полагать, большие деньги. Вам просто позавидовать можно. И тут это дорожное происшествие, эта досадная накладка. И что этого мужика, этого сбитого пешехода ночью выгнало на улицу? Спал бы себе под боком у жены, так нет, пошел бродить, приключения искать на свою задницу. Просто злой рок бросил его вам под колеса. Обидно, правда?

– Не то слово, – вздохнул Локтев.

– Вот и я говорю, обидно.

Руденко так горько покачал головой, будто неотступающая ни на секунду обида жгла, бередила и его душу.

– Но мы, муровцы, не слепые монстры, мы разбираемся в людях. Я сочувствую и хочу вам помочь. Сидел бы на вашем месте какой-нибудь неполноценный Гаврила с тремя классами, коридором и судимостью – разговора этого откровенного между нами не состоялось. А вы другое дело, вы настоящий интеллигент. Короче, помочь можно. Трудно, очень трудно, но можно. Но и от вас потребуется ответный шаг. Потребуется взаимная симпатия. Вы ведь на стороне закона? Вы ведь по нашу сторону баррикад?

– Разумеется, разумеется, – закивал головой Локтев, плохо понимавший суть иносказаний Руденко. – Я по нашу, то есть, по вашу сторону баррикад.

– Тогда сделаем так, это дело, – Руденко с чувством хлопнул ладонью по папке, – я постараюсь тормознуть. А вы напишите мне одну бумажку. Агентурная подписка, так эта бумажка называется. Мол, так и так, я, Локтев, выражаю желание стать внештатным осведомителем…

Локтева вздрогнул. До него, наконец, дошло, куда клонит Руденко.

– Я не буду писать никаких расписок, подписок. Не буду.

– Чудак-человек, – Руденко легко, без усилия рассмеялся. – Вы даже не поняли, что вам предлагают, а уже отказываетесь. Представьте: вы будете жить так, как жили раньше. Забудете это дорожное происшествие, как ночной кошмар. Не было ничего – и точка. Пишите пьесы, становитесь известным драматургом – лично я это даже приветствую. Взамен от вас не требуется ничего или почти ничего. Пару, тройку раз в месяц составите бумажку.

– Я не буду составлять бумажки.

Руденко не слышал возражений.

– Вы ведь вращаетесь в театральной среде. А это настоящий рассадник преступности. Ее питательный бульон. Все эти театральные деятели, как на подбор наркоманы, пидрилы, психи долбанные. Бери любого и мотай срок – не ошибешься. А вы будете давать сигнал. Где-то что-то увидели или услышали… Понимаете? Я рад любой информации. Кроме того, ваши услуги будут оплачены. Деньги небольшие, но и они не будут лишними. И, кстати, приходить сюда не надо, избави Бог. Будем встречаться на улице, в сквере, где хотите. Где вам удобно.

– Я сигнализировать…

Локтев не договорил, от волнения запершило в горле, он закашлялся.

– Я ничего составлять не стану, никаких бумаг. Писать доносы не обучен.

Руденко сделался грустным.

– Как знаете. Если хотите променять блестящую карьеру драматурга на тюремную шконку и все прочие прелести тамошней жизни – валяйте, это ваше право. Я только хотел помочь. Я понимаю внутренние мотивы вашего отказа… Вы боитесь огласки, боитесь, что о нашем сотрудничестве узнают, например, товарищи, друзья. Напрасно. Об этом будут знать только два человека: вы и я. И все. Мои коллеги, даже мой непосредственный начальник, даже начальник МУРа, начальник ГУВД, не будут знать вашего подлинного имени. Только псевдоним. Мы придумаем вам псевдоним.

Руденко посмотрел на подоконник. В цветочном горшке, в сухой, как пепел, земле доживал последние дни, засыхал на глазах желтоватый сморщенный кактус. Руденко, прищурившись, долго разглядывал растение, словно оценивал его шансы на жизнь. Шансы, если кактус не полить сегодня же, равны нулю. Кактус загибается.

– Постойте, – Руденко поднял кверху палец. – Псевдоним я уже придумал: кактус. Есть в этом псевдониме глубокий философский смысл. Кактус, прорастая вглубь земли своим длинным корнем, стремится найти воду. А вы стремитесь найти нужную следственным органам информацию. Символично. Как вам нравится этот псевдоним: кактус? Будете подписывать этим словом свои сообщения. Ничего псевдоним? Кактус… Пишется с большой буквы.

– Я не стану подписывать словом «кактус» никаких сообщений, – помотал головой Локтев. – Я вот что сделаю: получу свой срок и отсижу его.

– Вот ты, значит, как запел, – Руденко поджал бескровные губы. – Значит, по-хорошему ты не понимаешь? Какая же ты все-таки тварь и мразь. У тебя сейчас подписка о невыезде. Добрый тебе следователь попался. Ничего, меру пресечения можно изменить. В камере ты быстро поумнеешь. Станешь проситься на допрос. Но я тебя подержу в изоляторе. Месяц, другой, третий… Ну, что ты смотришь на меня, как бабья писька?

Локтев не ответил, он наклонил голову вперед и сжал зубы.

– И разговоров у нас приятных больше не состоится, – продолжал Руденко. – Впереди только серьезные беседы. Ты ещё не понимаешь, что это такое. Но поймешь. Когда ты обосрешься, я не позволю тебе сменить штаны. А когда у тебя пойдет кровь изо рта и из ушей, я не вызову врача, чтобы её остановить. Так и сдохнешь в собственно говне и крови. А если и не сразу сдохнешь, то уже на следующий день будешь ссать кровью и кончать камнями из почек. Ему предлагаешь сотрудничество. Другой бы от радости прыгал, а он жопой крутит. Неблагодарный ты хер.

Руденко надолго замолчал, остановив взгляд на желтом кактусе.

– Ладно, – наконец, сказал он. – Я немного погорячился. Но и вы тоже хороши. Уперлись… В следующий раз мы встретимся через четыре дня. Здесь же, в десять часов. Вот повестка. Давайте пропуск, подпишу. Четыре дня – это время на раздумье. Учтите, такое роскошное предложение вам больше не сделают. Я ведь дарю вам жизнь, свободу и здоровье. А что взамен? Практически ничего. А вы кочевряжитесь. Обещаетесь подумать?

– Обещаю.

Локтев встал, взял из рук Руденко повестку и пропуск. Руденко тоже встал из-за стола.

– Тогда счастливо, Кактус.

* * * *

Оставшись в кабинете один, Руденко развернул на столе свежую газету пробежал глазами заголовки, даже прочитал пару абзацев из заметки на криминальную тему. Но тут в дверь постучали, вошла невзрачная женщина, курьер из информационного центра. Положила на стол поверх газеты несколько сколотых скрепкой листков бумаги.

– Из ГУВД Петрозаводска пришел ответ на ваш запрос о гражданине Тарасове.

– О, спасибо, – встрепенулся Руденко. – Какое счастье.

Он хотел пошутить, схохмить или потрепаться о погоде, но заглянул в лицо курьера – и шутить расхотелось. Женщина выглядела слишком уставшей, серьезной, сосредоточенной на своих мыслях. Кажется, она вообще не способна понимать юмор. Старовата для этого.

Руденко только глянул вслед курьеру и опустил глаза к бумагам. Местные петрозаводские милиционеры отнеслись к запросу из Москвы внимательно, слово МУР уважают даже в глубинке. Надо же, целых восемь страниц в ответ настрочили. Так, Тарасов Максим Сергеевич. Родился, крестился, учился. Ничего интересного, общая сухая информация. Инспектор перевернул вторую, затем третью страницу, продолжил мало занимательное чтение.

Так, мать Руденко умерла семь лет назад. Работала на консервном заводе. Отец в прошлом бригадир грузчиков в порту, ныне инвалид. Других близких родственников не имеется. Сам Максим Руденко мастер спорта по боксу. Любительскому, разумеется. Занимался в спортобществе «Урожай» под руководством тренера Люшкина. Видно, звезда местного значения. В Москве о таком тренере слыхом не слыхивали. И не услышат.

Тарасов не женат, детей не имеет. Просто аномальное явление, человеку за тридцать, а у него ни жены, ни детей. Настораживает. Шесть лет назад увлекся театром. С чего бы? Работал в областном театре оператором сцены, осветителем. Окончил годичные актерские курсы. В эпизодических и массовых сценах участвовал в следующих спектаклях. Ух, как много постановок. Целый поминальник. Когда только успел? Видать, талант прорезался. Сыграл одну из главных ролей в пьесе «Барышня и хулиган». Кого он, интересно, представлял в этой пьесе? Наверняка, не барышню.

В театральном коллективе пользовался уважением. Общая фраза. Так, а вот это уже интересно: друзья Тарасова. Пара ничего не говорящих фамилий спортсменов. Затем администратор спортивного общества «Буревестник» Виктор Семенович Клыков. Тоже мимо денег. Кто такой этот Виктор Семенович? И ещё один друг – драматург областного театра Алексей Евгеньевич Локтев.

Руденко икнул от неожиданности.

Он пять раз подряд перечитал последнюю фразу, поднялся на ноги. Он прошелся по кабинету, зачем-то выглянул в окно и выпил мутной застоявшийся воды прямо из горлышка графина. Руденко упал в кресло: драматург из областного театре Алексей Локтев, недавно покинувший этот самый кабинет, – друг Тарасова, друг убийцы. Вот это сюрприз. Тесен мир. А на ловца зверь бежит. Это называется – чистое везение. Везение высшей пробы.

Черт побери, не так часто везет честным людям, а милиционерам в особенности. Кактус – друг Тарасова. Впрочем, Локтев ещё не совсем Кактус. Он не дал агентурную подписку. Но это дело поправимое. Подписку он, сука, даст. Никуда теперь не денется. Руденко просто обязан довести историю до счастливого финала.

* * * *

По мосту, о чем-то переговариваясь, шли люди. Локтев оторвался от созерцания городского пейзажа, зеленой речной воды и побрел дальше своей дорогой.

На углу набережной и кинотеатра «Ударник» у мачты городского освещения стояли «Жигули» с передком, смятым в гармошку. Видимо, столкновение произошло пару минут назад, толпа зевак только начинала собираться. Кто-то побежал в кинотеатр к телефону, вызывать «скорую».

Локтев остановился в десяти шагах от разбитой машины, наблюдая, как постовой милиционер и два мужчины в гражданской одежде, видимо, добровольные помощники из прохожих, вытаскивают из кабины и помогают сесть на тротуар пострадавшему в аварии водителю. Лицо молодого человека, голубая сорочка, светлые брюки залиты кровью. Водитель сел на тротуар, обхватил ладонями лицо и тихо постанывал.

«Даже странно, что сейчас кому-то на этом свете хуже, чем мне, – подумал Локтев. – Впрочем, это ещё вопрос, кому хуже».

Пару кварталов он прошел по Большой Полянке, свернул в арку мрачноватого здания постройки пятидесятых годов и, пешком поднявшись на третий этаж, нажал кнопку звонка.

Через час хозяин квартиры пенсионер дядя Коля Мухин, друг покойного отца Локтева, покормив гостя обедом, очистил от бумаг круглый стол в большой комнате, водрузил на него шахматную доску. Локтев, уже изливший Мухину душу, ожидал слов поддержки или совета, но дядя Коля молчал, сосредоточенно расставляя шахматные фигуры на доске. Сев за стол, Локтев бездумно передвинул белую королевскую пешку.

– Ну, что ты терзаешься? – прищурив глаза, Мухин посмотрел на Локтева то ли с сожалением, то ли с жалостью и сделал свой ход. – Поздно пить боржоми, когда… Когда все за тебя решают другие люди.

– Что мне делать?

– Если бы у тебя был выбор, я бы ответил так: выбирай, сынок, из хорошего лучшее. А так, что скажешь?

– Черт возьми, я приехал в Москву, чтобы работать, чтобы писать пьесы, участвовать в их постановке, – Локтев сделал ход конем. – А вместо этого… Меня принуждают стать милицейским стукачом. Я уже не драматург, а Кактус.

– Сейчас из этого говняного потока тебе не выбраться, – сказал Мухин. – Остается плыть по течению. Но, возможно, случай представится позже. Пока не торопи события. У меня есть один знакомый, по фамилии Журавлев. Он бывший сыщик уголовного розыска. Теперь в отставке по возрасту. У него свое маленькое детективное агентство. Не знаю, чем он точно занимается, подглядывает в щелку за неверными женами или ищет угнанные машины. Но человек он дельный. Надо тебе к нему сходить, я адресок тебе напишу. И с Журавлевым переговорю.

– Пустое это, – Локтев сделал следующий ход.

– А ты все-таки к нему сходи, – Мухин погрозил Локтеву пальцем. – Две головы хорошо, а три лучше.

– Обязательно к нему схожу, – пообещал Локтев, наперед зная, что ни к какому частному сыщику Журавлеву не пойдет.

– Ты в облаках витаешь, – покачал головой Мухин.

Локтев сделал рокировку и не ответил. Он подумал, что шахматы игра слишком легкая, не требующая душевных сил. Силы и, в конечном счете, саму жизнь отнимают другие игры. Такие игры, где пешки в ферзи не выходит. Пешки остаются пешками, таковы правила. Дураки остаются дураками, а кактусы всю свою жизнь кактусы.

– Ну, что тебя так гложет?

Мухин поднял кверху седые брови.

– Гложет то, что из человека я почти превратился в кактус. Превратился в информатора, ментовского стукача.

– Понимаю, от тебя требуют информации. Тогда для затравки сообщи своему следователю, что старик Мухин, военный строитель, собирается под покровом ночи обчистить коммерческий ларек. Или, бери выше, собирается совершить налет на ювелирный магазин.

– Возьму этот факт на заметку.

– Вот что, Алеша, когда был жив твой отец, я обещал ему присматривать за тобой, – сказал Мухин. – Обещал тебе помогать. Сейчас ты влип в историю. Наверное, потребуются деньги, чтобы из неё выбраться. Можешь на меня рассчитывать. Я дам, сколько надо, но в пределах разумного. Трать деньги на то, что читаешь нужным. Отдашь, когда разбогатеешь, когда твои пьесы поставят в театрах.

Первую партию Локтев проиграл быстро. Мухин снова расставил фигуры, но, разочарованный слишком легкой победой, встал и отправился на кухню заваривать чай. Оставшись в комнате один, Локтев подошел к окну и через треснутое стекло стал разглядывать пыльный заставленный автомобилями двор.

Девица в короткой юбке выгуливала на поводке серого пуделя. «Рослая девка и лицом симпатичная, – подумал Локтев. Но ноги такие кривые, что между ними запросто проедет трактор „Беларусь“, да ещё провезет за собой прицеп с картошкой».

Локтев отошел от окна и, упав в кресло, прижал к вискам ладони. «Боже, я начинаю сходить с ума, – подумал он. – Начинаю медленно съезжать с ума. Помоги мне, Боже».

Глава четвертая

Тарасов вздрогнул и проснулся.

Он тревожно спал ночью. Мучил уже знакомый, виденный прежде сон. Кошмар, ставший явью. Или явь, превратившаяся в кошмар.

Он спустил ноги с кровати, сбросил с себя простыню, сел. Потянулся к тумбочке за сигаретами и зажигалкой. Оранжевый огонек вспыхнул и погас. Раннее утро, тишина, где-то внизу на улице шелестят шины по асфальту. Комната в сером свете предрассветных сумерек кажется нежилой.

Еще одна комната… Еще одна съемная квартира, счет которым давно потерян.

И все тот же сон заставляет его просыпаться.

…Стук молотка за стеной. Молоток стучит, стучит. Кажется, не будет конца этому стуку. Но вот все затихает, становится слышен шум проливного дождя за окном. А он, Тарасов, больной, совершенно разбитый лежит на жестком самодельном топчане, уставив взгляд в темный деревянный потолок.

Он не в силах пошевелиться, он так слаб, что не может протянуть руку к чашке с водой. Грань между жизнью и смертью, между явью и бредом, сделалась совсем тонкой, едва различимой.

Тарасов стонет. Но этот стон не слышит никто из людей. Стучит дождь по тесовой крыше. Стучит молоток, и все другие звуки растворяются. А Тарасов все лежит, смотрит в потолок, он знает происхождение этого стука.

Хозяин дома Василий Лукич сколачивает гроб. Непогода, уже третью неделю дождь льет, как из ведра. Рыбак не может выходить в Онегу. Он томится от вынужденного безделья, не знает, чем себя занять.

И вот он, уверенный, что Тарасов уже не долго проживет, что протянет ноги не сегодня, так завтра, принимается мастерить гроб. Стругает доски, пилит, подгоняет по мерке.

А Тарасов все лежит и ждет смерти. Он сам знает, что скоро умирать. Теперь он слышит, как за тонкой стенкой хозяйка Мария Петровна обращается к мужу:

– Вася, иди суп похлебай.

– Подожди, – отвечает тот. – Я уж скоро управлюсь. Тогда и поем.

– Пустое это дело, – говорит хозяйка. – Может, он и не умрет.

– Не умрет, – передразнивает Василий Лукич. – Да от него уже покойником воняет. Он и пары дней не протянет.

Тарасов смотрит в потолок и тихо стонет. Ему не хочется слушать чужой разговор, не хочется жить, но и умереть он не может. Он тянется к чашке. Рука дрожит, вода выплескивается на пол, чашка падает.

– Говори тише, он может услышать.

– А что тут у нас за секреты? – удивляется Лукич. – Он сам знает, что помирает.

– Прошу тебя, Вася, тише. Ты бы лучше, чем гроб делать, за доктором на лодке съездил.

– По такой-то погоде? По такому дождю? Если разведрится, съезжу в конце недели. Только не разведрится. На всю неделю по радио дождь обещают. Говорю же, не жилец он. Помрет не сегодня, так завтра. И доктор ему не нужен.

Слышно, как хозяйка шмыгает сопливым носом. Видимо, в этот момент она сморкается и вытирает водянистые глаза кончиками платка.

– Скорей бы уж…

Мария Павловна переходит негромкий шепот.

– Скорей бы уж он помер. Измучилась я вся с ним. Стонет и стонет. Ни днем, ни ночью никакого спокоя нет. Измучилась я…

– Потерпи, – отвечает муж. – Не долго теперь мучиться. Ведь и живым его в могилу не закопаешь. А то, может, его обратно к озеру отнести? На то место, где ты его нашла?

– Господь с тобой…

– Я и говорю, не закопаешь живым, – говорит Лукич. – Я на себя греха такого не возьму.

– Что ты, что ты…

– А, может, он преступник? Может, он зек беглый?

– Не похож он…

Тарасов не может дослушать разговор, сил не осталось.

Он лежит на спине, смотрит в потолок и плачет. Болят сломанные ноги, лоб сделался горячим, а язык сухим и шершавым. Слезы туманят глаза, потолок расплывается, темный дождливый день сменяется таким же темным вечером. Но некому вытереть слез.

Он снова забывается дремотой, стонет во сне, бормочет какие-то слова. Сколько времени он тогда проспал? Неизвестно. Жужжат комары, дождь барабанит по крыше. А за стенкой все стучит молоток. Стук-стук-стук… Господи, когда же это кончится, когда придет смерть?

…Хозяйка садиться в изголовье кровати. В её руках чашка с крепкой ухой, поверх которой лежит толстый ломоть черного хлеба.

– Поешь, – говорит она. – Надо есть.

Тарасов с усилием отрывает голову от подушки, пытается сесть. Но боль сводит ноги. Он морщится, старается не застонать. Мария Петровна подкладывает вторую подушку ему под спину. Она поит Тарасова из чашки бульоном. Он обжигается, но пьет, кусает хлеб. Первый раз он чувствует аппетит. Он хочет есть.

– Который сегодня день? – спрашивает он.

– Двадцать девятое, – отвечает хозяйка.

– А месяц который?

– Май.

Вот как, уже май. Тарасов сбрасывает лоскутное ватное одеяло, смотрит на ноги, бледные, сильно истончавшие. Но живые, без синюшных гангренозных отеков. Становится легче.

Фельдшер из ближнего поселка показался на острове только в начале июля, когда Тарасов, подставив под плечи самодельные костыли, делал по комнате неуверенные шаги. Нацепив на нос очка, фельдшер ощупал ноги больного. Сказал, что без рентгена трудно поставить правильный диагноз, но, кажется, кости срослись правильно. Хочется на это надеяться… Иначе придется снова ноги ломать. Надо вести больного в Павенец, в больницу.

Фельдшер копается в бумажках, вынимает ручку.

– Как ваша фамилия? – спрашивает он Тарасова.

– Самсонов, – говорит Тарасов. – Петр Петрович. Москвич. Приехал порыбачить. И вот несчастный случай. Спрыгнул в воду, а там неглубоко и камни. Ноги поломал…

Тарасов убежден: что свое имя он раскрывать не должен. Он выздоравливает, он скоро встанет на ноги. Накопились счета, которые он должен оплатить. Теперь его жизнь приобретает особый смысл.

Фельдшер снова щупает ноги.

– А кто накладывал шины? – спрашивает он.

– Это я, – из темного угла комнаты выступает хозяин. – Я немного в этом деле петрю. При медсанчасти на зоне пять лет работал. Лепилой.

Тарасов снова не может сдержать слез. Это слезы счастья. Он будет жить. Через час ему помогают забраться в лодку фельдшера.

Над водой стелится утренний туман. Тарасов смотрит на удаляющийся остров. Забыты все обиды. На берегу стоят Мария Петровна и Василий Лукич. Они машут руками, что-то кричат. Но за гулом мотора слов уже не понять.

Он машет рукой в ответ, он уплывает отсюда навсегда. Уплывает в другую жизнь. Люди на берегу, а затем и сам остров скрываются в тумане.

Свеженький, как молодой огурец, гроб остался стоять в сенях. Авось, самим хозяевам пригодится.

* * * *

А ведь как все хорошо начиналось…

Каша заварилась около двух лет назад. Директор театра, ещё не подписав заявление Тарасова об увольнении по собственному желанию, покачал головой и криво усмехнулся: «Максим, не переоценивай свои возможности. Мы тут тебя не зажимаем. Но ты со своими задатками, со своим актерским уровнем можешь рассчитывать только на вторые роли. Пока. Еще успееешь вырасти». «Мне не нужны вторые роли, я уже много переиграл вторых ролей», – буркнул Тарасов.

«Роль Гамлета ты не получишь нигде. Понимаешь? В любом, самом задрипанном театре тебе не дадут ничего приличного. Везде придется начинать с нуля. Везде придется доказывать, что ты не верблюд. И на это уйдут годы», – сказал директор. «Что ж, придется начать с нуля. Но только не в театре. Этим я сыт».

Директор пожал плечами и подмахнул заявление.

Тарасов ушел из театра. Он не болтался по пивнякам и не бездельничал. Он забыл дорогу на любительский ринг, но в спортзале бывал почти ежедневно. Режим тренировок пришлось изменить. Четыре раза в неделю посещал тир. Каждый день бегал по восемь километров по пересеченной местности. Затем душ. Затем сорок минут на прыгалках. Три минуты, полминуты отдыха, ещё три минуты… Снова душ.

К гантелям и штанге не прикасался, чтобы не набрать дополнительную мышечную массу. Впереди длинная дистанция, а лишние килограммы ни к чему – нагрузка на сердце.

Стояла ранняя карельская осень, на студеном ветру трепетали желтые листья, щелкали выстрелы карабина, сладко трепетало сердце… Оно выстукивало непривычные скорые ритмы. Сердце ждало скорых перемен.

Но к черту всю эту лирику, все эти желтые листья и сердечные мотивы. В задницу их. Тарасов знал, что к прежней жизни жалкого провинциального лицедея и спортсмена неудачника уже нет возврата.

Подобралась компания старых знакомых, все боксеры. На ментовском языке такая компания называется устойчивой преступной группировкой или бандой. Пусть будет банда. К черту все слова, все определения. Это были крутые парни, способные не мелочью заниматься, не чемоданы на вокзалах тырить, ни валютчиков шерстить. Это были ребята, способные на большие дела. Их мужество не выветрится, не рассосется…

Алтынов, Яновский и сам Тарасов – три фигуранта. Но Петрозаводск, хоть это и столица какой-то там гребанной республики по существу нищая чухонская глубинка. На весь город богатых людей по пальцам считать. В этой медвежьей дыре денег никогда не водилось и, надо думать, в обозримом будущем не заведется.

Перед отъездом Тарасов решил поговорить с больным отцом.

Он сел на его кровать: «Я договорился с одной женщиной. Она будет приходить сюда. Приготовит, постирает и вообще… Деньги я буду высылать каждый месяц. Сколько смогу». «А может, останешься? – отец говорил плохо, неразборчиво. – Я мечтал увидеть внуков. До того, как загнусь». «Мне нечего делать здесь, в этой дыре, – помотал головой Тарасов. – Мне все здесь осточертело. Прости. Как говаривал герой одного спектакля: или сейчас или никогда».

«Что ты задумал?» – спросил отец. «Я задумал начать нормальную жизнь. Всего-навсего», – сказал сын. «Максим, дай мне умереть спокойно. Не делай ничего такого, о чем потом придется жалеть», – кажется, отец готов был пустить слезу. Тарасов не ответил, разговор был закончен.

Друзья взяли билеты до Питера. Северная столица – город больших денег и больших возможностей. Там можно развернуться. Так они думали. Господи, какая наивность. Никто их в Питере не ждал, никто туда не звал. Помнится, жить пришлось в клопиной берлоге, снимая комнату у грязной и алчной старухи, похожей на процентщицу Достоевского.

Но неудобства быта легко сносить, когда знаешь, что впереди тебя ждут большие дела. А дела, как на зло, подворачивались не слишком крупные. Кажется, сначала был налет на салон меховых изделий или на филиал Сбербанка? Впрочем, какая разница?

Звучит, конечно, неплохо, даже весело: салон меховых изделий. Но это пустой звук. Да, риска было много, а навар мизерный. Самые дорогие шубы хранились в подвале, но Тарасов этого не знал. За полчаса до открытия салона спокойно вошли туда через черный ход, набили морды трем охранникам, стучавшим в домино. Затем положили персонал салона на пол и начали шмон.

По неопытности сняли вещи с кронштейнов в торговом зале. Дамскими шубками набили несколько объемистых баулов. Кожаные куртки и пальто вообще не тронули.

И вот главная ошибка. Они не спустились вниз, на склад, где в специальных холодильниках хранилась партия отборных канадских соболей. Короче, вышла лажа. Они взяли товар не первого сорта. А потом их обманул перекупщик. Дал какие-то копейки, а остальные вещи забрал якобы на реализацию. И благополучно смылся.

Больше других тогда заработал директор мехового салона. Да, это не лох, тертый перетертый мужик. Он быстро оценил ситуацию. До того, как вызвать милицию, директор вывез оставленные грабителями соболя и заховал их в надежном месте. А потом получил огромную страховку за якобы украденные вещи. Все списали на грабителей, как списывают убытки на пожар или стихийное бедствие. Впоследствии тот директор так раскрутился, что открыл ещё один или два салона меховых изделий. Вскоре его замочили питерские бандиты, которым этот навозный жук не доплатил какую-то мелочь. Все жадность…

Со Сбербанком вышло и того хуже.

Это вообще нищенский заработок, деткам на эскимо. Когда Тарасов вспоминал этот эпизод своей жизни, щеки жег огонь стыда. Что тут скажешь, чем оправдаешься: начинающие грабители. Они не знали, что по банковским правилам в кассе может храниться денег в пересчете на доллары, ну, не больше тысячи. Как только эта сумма набирается, деньги отправляют в хранилище.

Даже что такое хранилище они не знали. И времени не было туда спуститься. До прибытия милиции они успели взять только те копейки, которые лежали в кассе. Одно хорошо, тогда обошлось без крови. Как ни крути, людская кровь не водица.

Сбербанком дела не закончились. Ребята только раскумарились, только кулаки зачесались. Но карта не шла. Еще несколько вооруженных ограблений, но улов, по современным меркам, совсем жиденький. На прокорм.

Под Новый год Тарасов со своими парнями совершили налет на квартиру одного предпринимателя, в прошлом известного цеховика. Они зашли в квартиру, связали хозяина и заперли в ванной. Но на хате, как ни странно, не оказалось ни больших денег, ни ценностей.

Опять все то же: затарились кое-какой мелочью, золотишком и бытовую аппаратуру прихватили не понятно зачем. Видик подарили старухе хозяйке, чтобы та не стерла от злости последние зубы. Денег только на то хватило, чтобы рассчитаться с наводчиком за наколку.

И тут терпение кончилось, Тарасов сказал – стоп. Или мы делаем одно, но большое дело. Или вообще бросаем этот онанизм.

В то время Тарасов любил повторять: «Лучше я заживо сгнию в этом театральном болоте, на сцене областного театра, чем ещё раз так обосрусь». Они легли на дно и стали искать это большое дело. Но долгое время ничего не подворачивалось. Вообще ничего.

* * * *

Как часто бывает, помог случай.

Один хрен по фамилии Маслюк, бывший инкассатор частной фирмы, вылетел с работы за пьянство и нанесение легких телесных повреждений техничке. Уборщица отказалась вытереть лужу, которую он по пьянке сделал в коридоре. Он затаил обиду на родную контору и, главное, остался без денег. Маслюк случайно познакомился с Тарасовым и объяснил ему, что к чему.

Фирма, из которой вытряхнули Маслюка, занималась перевозкой и инкассацией денег. В частности, перевозили зарплату для работников целлюлозного комбината. А этот комбинат – это же тысячи работников, целый город людей. Вот это и было то самое дело, которое долго и безуспешно искал Тарасов.

Они с приятелями разработали план, простой и эффективный. Именно в простоте была сила этой затеи. Инкассаторская машина в сопровождении милицейских «Жигулей» выезжает из Питера. На глухой дороге её с двух сторон блокируют лесовозами. А дальше дело техники.

Вообщем, все получилось.

И обошлось бы без жертв, без крови. Милиционеров положили на асфальт и связали, а инкассаторов пришлось пристрелить. Потому что один из них хотел выглядеть героем и оказал сопротивление. Наводчик Маслюк погиб в той идиотской перестрелке.

Но деньги они взяли. Мало того, удалось уйти, хотя на ноги подняли всю милицию и оцепили район. Когда милиция заблокировала район места происшествия, они успели выйти из кольца.

На этот раз навар отменный, в пересчете на доллары миллион. Хорошая цифра. Тарасов хотел, чтобы пыль немного улеглась. Они с приятелями некоторое время жили на съемной квартире в Питере, затем перебрались в Петрозаводск. Таскали с собой сумки с деньгами, будто в них была картошка с огорода. Если взглянуть со стороны – прикольное зрелище.

Напрасно потратили время. Петрозаводск город относительно небольшой, там слишком трудно спрятаться.

Тут Тарасову встретился ещё один приятель, тоже бывший спортсмен Осипов. Поговорили по душам. Осипов предложил хороший вариант, мол, отсидитесь у моего брата истопника в поселке на берегу Онеги. Решено, из Петрозаводска они уезжают. Чем скорее, тем лучше. Перед отъездом Тарасов отложил в сторну некоторую сумму, завернул деньги в несколько герметичных пакетов и закопал в надежном месте. «На всякий случай, на черный день», – решил он тогда. Умно поступил. Черный день скоро наступит, а захоронка с деньгами ой как пригодится.

Вчетвером они отправились в Рыбачье. Но что делать дальше? Деньги кровавые. Их надо отстирать. А затем конвертировать.

Осипов отправляется в Москву, где в то время работал охранником у некоего Зеленского, своего земляка, директора туристической фирмы «Онега». Осипов все рассказал своему боссу. Так и так, есть трое ребят, которые недавно грохнули инкассаторов и теперь сидят на мешках с грязными деньгами, не знают, что делать.

Зеленский подключил Субботина. Тот взялся помочь. Вместе со своими телохранителями они выехали в Рыбачье.

Субботин долго торговался, предлагал отмыть деньги за пятьдесят процентов общей суммы. Это, разумеется, форменный грабеж. За отмывку таких процентов не требуют. Тарасов отказался. Спорили они, спорили и сошлись на тридцати процентах. Хотя и это грабеж. Ударили по рукам. А что было дальше?

Братская могила для Алтынова и Яновского. Их убили охранники Субботина, а потом закопали на безлюдном острове, которых в устье Онеги – тысячи.

Ночью телохранители сломали Тарасову ноги, сбросили его с лодки в озеро. Думали он, как топор, на дно пойдет. Слава Богу, не было болевого шока, иначе кранты. Но и так радоваться нечему. Ранняя весна, вода студеная. Тарасов вынырнул метрах в десяти от лодки. С борта его не заметили. Работая одними руками, он плыл четверть часа. Затем перевернулся на спину и попытался отдохнуть. Не удалось, слишком холодно. И перстная вода плохо держала человека.

Он снова плыл, работал руками до боли, до онемения в плечах. Плыл, плыл и плыл… Когда он понял, что сил осталось только на донышке, попалось небольшое бревно. Черное и скользкое, оно лежало на воде, будто долгие годы ждало в этом самом месте тонущего человека. Тарасов стянул с себя брезентовую штормовку и накрепко привязал себя к бревну. Теперь он, по крайней мере, куда меньше шансов утонуть.

Теперь Тарасов почувствовал, как болят сломанные ноги. Но боль – ерунда. Главный враг – это холод. Чтобы победить холод нужно двигаться почти без остановки. Тарасов продолжал работать руками, даже не зная, в какую сторону плывет. Временами он терял сознание, но забытье продолжалось совсем недолго.

Он снова приходил в себя и снова начинал грести. Сколько времени продолжался этот марафон? Час? Может, два часа? Неизвестно. Сознание пропадало и возвращалось. Тарасов чувствовал, что умирает. Но он не умер. Но жизнь не уходила, жизнь не отпускала, жизнь крепко держала его за шкирку. В бледных сумерках северной ночи он увидел землю. Увидел берег, сосны, нависшие над ним.

Он отвязал штормовку от бревна и поплыл к этому спасительному берегу. Сознание оставило Тарасова, когда он выполз из воды на твердую землю. Он снова пришел в себя. Совсем рядом, над черной избушкой, клубился печной дымок. Или эта избушка – видение, плод расстроенных нервов и тяжелой травмы? Тарасов закричал. Последние силы он вложил в этот дикий, отчаянный крик. Дальше пустота.

Тарасову повезло с ангелом хранителем, хороший попался ангел. Тут даже не надо впадать в мистику, и так понятно: его сберегло само провидение.

Потом были болезнь, прозябание на шатком мостике между жизнью и смертью. Позже вернулась воля, жизненные силы, а с ними – жгучее желание отомстить.

Отомстить…

Ну, это довольно просто. Это не великая проблема. Особенно если из тебя самого ещё не сыплется песок, ты умеешь нажимать на курок и хотя бы изредка попадаешь в цель. А если стрелять совсем не умеешь – пользуйся автоматическим оружием. Песок из Тарасова не сыпался, и стрелять он умел. Мокрое дело – не проблема.

А вот вытащить деньги из такого жлоба, как Субботин… О да, это почти неразрешимая задача. Субботин человек весьма и весьма экономный, даже прижимистый. У его супруги нет зимней шубы. Субботин заставляет жену ходить на государственную службу, хотя та за месяц получает меньше, чем стоит галстук мужа. Он не жалеет денег только на себя самого и свою любовницу Катерину Уварову.

Короче, Тарасов понимал, с каким жадным ублюдком имеет дело.

Он на день вернулся в Петрозаводск, из соображений безопасности даже к отцу не заглянул, ночь провел на вокзале. Утром откопал пакет с деньгами, взял билет в Москву. Пора начинать, только действовать следует без особой спешки… Тарасов нанял дорогих детективов, которые выследили всех персонажей этой истории. Узнали о них все, что можно узнать. Затем он нашел себе помощников. Бывшего штангиста Кислюка, боксера Крапивина, отставного военного Бузуева. Еще парочку парней, бывших спортсменов, Храмова и Дундика. Эти – форменные отморозки, которым мышцы заменяли мозги.

Пока Тарасов боролся за себя и, встав на ноги, занимался своими делами, Субботин играл в свои игры.

Он явился в Москву с деньгами. И это были действительно грязные и кровавые деньги. Их нельзя было пускать в оборот, с ними нельзя идти в банк. И приятель Субботина чертов армяшка Оганян, владелец ресторана «Домино», вызвался помочь. Пропустить через свой кабак такие огромные суммы целиком он не мог. Часть денег прошла через «Домино», другая часть через частный пенсионный фонд, где у Оганяна полно земляков. Короче, лаврушник отмыл деньги.

Кое– что перепало Зеленскому. Какую-то мелочь бросили братьям Осиповым. Свой процент получил Оганян. Да, Субботин жадноват, не привык бросаться деньгами.

И наступила, в общем и целом, хорошая благополучная жизнь. Правда, не надолго. Все тонкости движения своего капитала Тарасов выяснил через частных детективов. И вот предварительный итог: Осипов прибрался. Значит, одной заботой меньше. Упокой Господи его душу.

Теперь, когда все точки расставлены по местам, остается действовать дальше. По тактическим соображениям разумно начать с мелкой рыбешки. Скажем, с Зеленского. Или первым хлопнуть армяшку Оганяна? Собственно, это без разницы. Тарасов вытащил из кармана монетку. Орел – Зеленский. Решка – Оганян. Тарасов подбросил монетку вверх. Выпал орел.

Судьба Зеленского была решена.

Глава пятая

Этот день, которой вполне мог стать последним днем его жизни, бывший боксер, а ныне человек без определенных занятий Иван Крапивин начал просто и буднично. Начал день с вялой перебранки.

Жена Надя, собиравшаяся на работу, вышла на кухню, где за столом у окна завтракал Крапивин, и сказала, что сегодня зайдет покрасить волосы и вернется позже обычного.

– Какого хрена красить на твоей голове?

Крапивин после минутного раздумья отвесил ещё один комплимент.

– Все волосы вылезли, осталось три пряди на макушке. А на краску деньги тратишь. Покрась голову луковыми перышками. Это хоть дешево.

В это утро он не был настроен говорить жене любезности.

– Я что, твои деньги трачу? – жена заводилась с пол-оборота, сразу была готова сорваться на крик. – Твоих денег я уже год не видела. Ты вообще-то собираешься искать работу? Или намерен на моей шее до старости сидеть?

На этом месте Крапивин перестал слушать Надю. Только что он проглотил яичницу из четырех яиц, съел три бутерброда с копченой колбасой и маслом и теперь раздумывал, не повторить ли завтрак. Если начало дня сложится не совсем удачно, то вечер, ночь, утро следующего дня предстоит провести в камере предварительного заключения отделения милиции.

Ясно, что кормить его там никто не станет. А вечером для профилактики дежурный наряд, скорее всего, измолотит Крапивина дубинами, сапогами и вообще чем придется. Крапивин был готов вытерпеть побои, но зачем обрекать себя ещё и на муки голода. Куда лучше он, как верблюд, наесться впрок.

Поставив сковородку на огонь, Крапивин вылил на неё ещё четыре яйца, отрезал несколько кружков колбасы и намазал масла на хлеб.

– И у него ещё язык поворачивается меня в чем-то упрекать, – говорила Надя, подкрашивая брови.

– Я не в чем тебя не упрекаю, – отозвался Крапивин. – Просто сказал, что ты говено выглядишь.

– Я выгляжу говено, потому что у меня муж такой законченный придурок.

Надя стерла слезинку платочком, побросала косметику в раскрытую сумку и громко хлопнула входной дверью. Крапивин выложил яичницу на тарелку, посмотрел на еду взглядом сытого удава и, вздохнув, взялся за вилку.

Неделю назад Крапивина нашел, казалось, навсегда потерявшийся приятель Максим Тарасов. Позвонив Крапивину домой, он сказал, что есть хорошая денежная работа, предложил встретиться в открытом кафе на Старом Арбате. Предложение и впрямь показалось заманчивым.

От Крапивина требовалось немногое. В следующий четверг, в первой половине дня, нужно придти в торговый центр «Импульс», на первом этаже которого находится кафетерий, устроить там драку и смыться. За эту небольшую услугу, которую старому приятелю можно оказать за так, за бесплатно, Тарасов платит большие деньги. Пятьсот баксов вперед, пятьсот по окончании работы.

Если Крапивина повяжут на месте, Тарасов берется заплатить, а также возместить вероятные убытки кафетерия: разбитая посуда, витринное стекло и другие мелочи. Деньги очень легкие и быстрые. Всего несколько минут работы кулаками – и целая тысяча баксов на кармане. Заманчиво, более чем заманчиво.

Крапивин хорошо знал Тарасова, если уж тот говорит, значит, все без обмана. Удивившись столь высокому гонорару, Крапивин, давно сидевший без денег, тем не менее, не стал торопиться с ответом. «Между нами говоря, это дело и двух сотен не стоит, – сказал он. – И я знаю пацанов, которые за две сотни будут рады это сделать». «Мне не нужны посторонние люди, – ответил Тарасов. – И мне нужна не просто драка, мне нужна большая драка. И человек, который в случае чего не станет говорить лишнее».

Тарасов кивнул официанту, заказал ещё пару кружек пива и копченые сосиски. «Объясни, зачем весь этот кипеш?» – попросил Крапивин.

«В этом торговом центре „Импульс“, на втором этаже, снимает помещение туристическая фирма „Онега“, – ответил Тарасов. – Его окна выходят прямо в торговый зал. Вернее, турфирма – это только вывеска. На самом деле они там занимаются совсем другими делами. Вот с директором этой шарашки Зеленским я хочу встретиться с глазу на глаз. А он не хочет. Мало того, он нанял двух парней, которые провожают его от двери квартиры до офиса. И вообще целый день находятся при этом Зеленском, даже в сортире рядом стоят, когда он там гадит. Если начнется драка в кафетерии, они вмешаются. Значит, у меня будет шанс увидеть Зеленского».

«Понятно, – кивнул Крапин. – Тогда можешь на меня рассчитывать». «Милиции там нет, – сказал Тарасов. – В зале торгового центра, а попросту говоря, большого магазина только два охранника. Еще один охранник в дверях. Первыми на шум прибегут они. Если возня затянется, сверху спустятся охранники Зеленского. Мне для разговора хватит пяти минут. Твоя задача задержать охранников максимально продолжительное время».

«Хорошо, это без проблем, – кивнул Крапивин и похвастался. – Сейчас я в хорошей форме». Тарасов расстегнул бумажник и отсчитал пять сотен.

В тот же день Крапивин побывал в торговом центре «Импульс». Все в точности так, как описывал Тарасов. Просторный торговый зал с прилавками и продавщицами в розовых фартучках и белых наколках в волосах. В углу зала длинная стойка кафетерия или закусочной. Несколько высоких столиков на металлических ножках, посетителей немного. В ближней стене железная дверь с табличкой «Туристическая фирма „Онега“. Выше двери большое выходящее в зал окно, закрытое горизонтальными жалюзями.

Крапивин жевал бутерброд, пил из горлышка пиво и разглядывал торговый зал, по которому слонялись парой два охранника в камуфляжной форме. Довольный собственными наблюдениями, Крапивин вышел из торгового центра и на метро отправился домой.

* * * *

Покончив с завтраком, отяжелевший Крапивин поднялся из-за стола, поставил грязную тарелку в мойку. Облачившись в джинсы свободного кроя и синюю рубашку, он посмотрел на часы и решил, что пора выходить. Шухер в кафетерии нужно начать ровно в двенадцать, а до торгового центра добираться тридцать пять минут. Лучше приехать на четверть часа раньше и ещё раз осмотреться вокруг.

Надев кроссовки, Крапивин вернулся в комнату, снял с полки иллюстрированную книгу «Памятники отечества» и ещё раз убедился, что деньги, те самые пятьсот долларов, что он на прошлой неделе получил от Тарасова, на месте. Через пару минут Крапивин вышел из подъезда, неторопливым прогулочным шагом добрел до метро.

Он поднялся на поверхность в половине двенадцатого, дошел до автомобильной стоянки, спросил у таксиста, сколько будет стоить отсюда доехать до Каширского шоссе и заплатил вперед. «Ровно в двенадцать пятнадцать останови машину возле самого входа вот в эту забегаловку и жди меня, – Крапивин показал пальцем на здание торгового центра. – И не опоздай».

Без двадцати минут двенадцать Крапивин вошел в помещение «Импульса», косо глянул на охранника в дверях, миновал полупустой торговый зал, вошел за загородку кафетерия. Круглые одноногие столики пустовали.

Только у углу у витрины, выходящей на площадь, старая еврейка в желтой панаме жевала пирожное, запивая его соком. И ещё молодая парочка за соседним столиком баловалась газировкой.

Буфетчик в белом фартуке тряпкой полировал безупречно чистую стойку.

– Дай пива холодного, – сказал Крапивин.

– Вам какого? – буфетчик отложил тряпку в сторону.

– Я сказал холодного.

– Какой марки?

– На твое усмотрение.

Крапивин уселся на высокий с кожаным верхом табурет перед стойкой. Буфетчик открыл прозрачную дверцу холодильника, достал бутылку мгновенно запотевшую пива, поставил её перед посетителем, рядом поставил пластиковый стаканчик. Крапивин высыпал на фарфоровую тарелочку мелкие деньги, взял в руку открывалку.

Он посмотрел на часы: без семи минут двенадцать.

– И охота тебе тут целый день в этом фартуке вертеться? – спросил он у буфетчика.

Буфетчик не ответил. Он выпятил нижнюю губу и развел руками, выражая этим жестом покорность жестокой судьбе. Мол, мне деньги платят за то, чтобы утром я надевал фартук и до вечера тусовался за стойкой, подавая пиво всяким хамам.

Крапивин, повернувшись к буфетчику в пол-оборота, рассматривал торговый зал. Он видел, как в магазин вошел Тарасов, в темных очках, одетый в голубые джинсы и коричневый пиджак. В правой руке Тарасов держал бумажный сверток, по форме напоминающий завернутый в газету торт.

Пройдясь по залу, он остановился у дальнего прилавка, о чем-то спросил продавщицу. Та улыбнулась в ответ, показала рукой в сторону кафетерия. Крапивин посмотрел на часы: без трех двенадцать. Он отставил в сторону пластиковый стаканчик, глотнул пива из горлышка и поморщился.

– Фу, не пиво, а ссанье какое-то, – громко сказал он. – Ты чего мне дал?

Молодые люди за столиком и старуха еврейка с любопытством оглянулись на посетителя. Буфетчик нутром почувствовал недоброе. Он посмотрел на Крапивина полным ненависти взглядом.

– Слушайте, если вы хотите поругаться, идите домой к жене, – сказал буфетчик. – Жена вам составит компанию

– С женой я ещё утром поругался, – усмехнулся Крапивин. – Налей водки.

– У нас нет водки, здесь ей не разрешено торговать.

Буфетчик, наливаясь злостью, упер руки в бока. Крапивин посмотрел на часы: без одной минуты двенадцать. Можно начинать.

– Только ссаньем этим торговать разрешается?

Крапивин взял со стойки бутылку, перевернул её горлышком вниз. Вылив пиво на пол, он подбросил бутылку на ладони, поднялся с табурета и запустил пустой посудиной в большое зеркальное стекло за спиной буфетчика. Зеркало разлетелось на чести с веселым звоном, с полки посыпались банки с газировкой и бутылки с пивом. Старуха еврейка пронзительно вскрикнула. Девушка забежала за спину своего кавалера.

– Охрана, охрана сюда, – заорал буфетчик неожиданно высоким бабьем голосом. – Хулиганят… Сюда…

Но кричать не было надобности.

Охранники, привлеченные звуками бьющегося стекла уже со всех ног бежали к буфету. Крапивин перегнулся через стойку и, желая ударить буфетчика в ухо, но тот, отскочил назад. Крапивин обернулся назад, наклонился, увидел над своей головой уже занесенную дубинку подбежавшего первым охранника.

Дубина просвистела над головой, стукнулась о буфетную стойку. Крапивин ударил нападавшего головой в живот, добавил снизу в челюсть справа и слева.

Охранник, отлетая назад, успел уцепиться за столик, потащил его за собой, повалился на спину, уронив стол на себя. Второй нападавший бросился на Крапивина грудью, едва сбил его с ног, повалил на пол, но не сумел сесть на грудь и решить все дело парой точных ударов.

Кулак Крапивина, лежавшего спиной на полу, описав в воздухе короткую дугу, врезался в челюсть второго охранника. Сбросив противника с себя, Крапивин вскочил на ноги, ударил человека, стоящего на карачках, ногой под ребра. Но тут буфетчик, высунувшийся далеко за прилавок, ударил Крапивина по голове бутылкой. Удар прошел по касательной, бутылка не разбилась, но рассекла кожу на виске, больно задела ухо.

Крапивин дотронулся до разбитой головы, увидел на пальцах кровь. Обернувшись, Крапивин левой рукой ухватил буфетчика за волосы, а правой съездил ему в глаз. Буфетчик свалился под стойку.

В этот момент, поднявшийся с пола первый охранник, повис на правой руке Крапивина, выдрал рукав рубашки. Крапивин отмахнулся левой рукой, увидев, что металлическая дверь в офис фирмы «Онега» распахнулась настежь, из неё выскочили два плотных мужика и чуть не бегом поспешили к месту драки.

Сбросив с правой руки охранника, Крапивин шагнул навстречу бегущим людям, наклонился, схватил стол за металлическую ногу и, высоко подняв его над головой, запустил им в первого бегущего человека. Тот, разогнавшись, уже не успел увернуться. При ударе о его грудь крышка стола отлетела от металлической ноги.

Человек кубарем полетел на пол.

Второй телохранитель, сообразивший, что остался без поддержки, принял боксерскую стойку и пошел на Крапивина, выставив вперед левый кулак. Но вместо того, чтобы ударить противника кулаком, резко поднял правую ногу и пнул Крапивина в пах.

Крапивин охнул от боли, но устоял на ногах, даже не согнулся.

* * * *

Когда началась драка, Максим Тарасов, занявший позицию у стены в десяти шагах от входа в «Онегу», разорвал веревку на свертке, что держал в руках. Он снял газету, в которой оказался завернут герметичный трехлитровый термос с широким горлом. Скомкав газету в большой шар, Тарасов отправил этот шар в мусорную корзину, снял темные очки и опустил их в нагрудный карман пиджака.

Все пошло по задуманному сценарию.

Через несколько минут после начала скандала и потасовки, дверь в офис распахнулась, из неё выбежали два плечистых парня и бросились на Крапивина. Тарасов, тут же потерявший интерес к драке в кафетерии, сделал несколько быстрых шагов вперед, перешагнул порог, закрыл дверь и изнутри закрыл её на крюк.

Он быстро поднялся по металлической винтовой лестнице на второй этаж, толкнул ногой дверь. Выхватив из-за брючного ремня пистолет, Тарасов шагнул в кабинет.

Зеленский открыв жалюзи на окне, выходившим в торговый зал, сосредоточенно наблюдал за потасовкой внизу. Он обернулся на скрип двери, изумленно поднял вверх брови. Боже…

Зеленский смотрел то на черное дуло пистолета, направленного в его грудь, то на физиономию Тарасова, ничего не выражающую, застывшую, как у замороженной рыбы. Тарасов появился ниоткуда, появился так неожиданно, что Зеленский даже не успел как следует испугаться. Сгоряча он хотел было растворить окно и выпрыгнуть в торговый зал. Но Тарасов словно прочитал его мысли.

– Даже и не думай, пристрелю, – он направил ствол пистолета в лицо Зеленского. – Сядь.

Тарасов показал пистолетом на стул возле окна.

– Сядь и сними пиджак.

– Господи, – сказал Зеленский, но не двинулся с места. – Господи, спаси.

– Сними пиджак.

Тарасов, держа Зеленского на мушке, поставил термос на письменный стол и снял крышку. В кабинете остро запахло бензином. У Зеленского была пара секунд, чтобы предпринять попытку спасти жизнь.

Но он, ошеломленный случившимся, упустил время. Зеленский сбросил пиджак, оставшись о белой сорочке и галстуке, медленно опустился на стул у окна.

– Ты что задумал? – спросил он.

Тарасов одной рукой взял термос за край и вылил его содержимое, бензин пополам с машинным маслом, на голову Зеленского. Термос полетел в угол кабинета. Не опуская пистолета, Тарасов вытащил из кармана хромированную зажигалку, пальцем откинул крышечку, повернул колесико.

Весело вспыхнул оранжевый огонек. Заленский открыл было рот, чтобы крикнуть. позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Он онемел от страха. Тарасов держал горящую зажигалку в руке и через окно наблюдал за происходящим в кафетерии.

Крапивин в рубашке, разорванной в клочья, продолжал держать оборону.

Два грузчика в синих рабочих халатах повисли на руках Крапивина, третий грузчик дважды ударил Крапивина кулаком в лицо. Милицейский патруль из трех человек окружил дерущихся. Милиционеры одновременно, как по команде «фас», бросились вперед.

Человеческие тела сплелись в единый темный клубок. Из этой мясиловки выныривала и снова пропадала окровавленная голова Крапивина, похожая на красный мяч.

– Чего ты хочешь, денег?

Облитый бензином Зеленский, к которому вернулся дар речи, бессильно сжимал пухлые кулаки.

– Хочу посмотреть в твои глаза, когда ты будешь подыхать.

Человек, вспыхнувший, как факел, вскочил на ноги и заметался по кабинету. Тарасов выскочил на лестницу, скатился вниз по ступенькам, скинул крюк с двери и выскочил в торговый зал.

Только тут Зеленский закричал «помогите» диким, уже нечеловеческим голосом. Сорвав с окна жалюзи, он выдавил грудью двойное стекло, и с высоты второго этажа вывалился в торговый зал.

Продавщица за ближним прилавком, наблюдавшая сцену падения Зеленского из окна, повалилась в обморок. Кто-то закричал «пожар». В этот момент раздался сухой пистолетный выстрел, за ним ещё один и ещё один. Закричали женщины.

Тарасов быстрым шагом дошел до дверей и обернулся.

По магазину плавало облако зловонного черного дыма. Люди, не понимавшие, что происходит, метались по торговому залу. В дверях магазина, ещё несколько минут назад почти пустого, почему-то образовалась давка. Какие-то женщины толкали Тарасова локтями, оттесняя от прохода.

Он бросился вперед, влился в общий людской поток.

Уже через три минуты Тарасов сидел за рулем своего автомобиля. Он медленно отъехал от автомобильной стоянки, свернул на автомобильную магистраль.

Жаль Крапивина, очень жаль. Впрочем, в случившимся есть доля его вины. Крапивин должен был устроить драку, а не развязывать на территории магазина боевые действия.

Тарасов с горечью подумал, что у прекрасной человеческой жизни есть два главных недостатка. Жизнь жестока и слишком скоротечна.

Глава шестая

Переступив порог знакомого кабинета на Петровке, и взглянув на следователя Руденко, Локтев испытал приступ острой зависти. После выходных лицо Руденко покрылось молодым золотистым загаром, казалось свежим и отдохнувшим. Следователь источал флюиды бодрости и жизнелюбия.

Видимо, субботу и воскресенье, Руденко, сумевший оторваться от рабочей рутины, провел в приятном обществе на лоне природы. Лежал кверху голым пузом на берегу подмосковной речки, сосал студеное пиво и заедал его крабовыми палочками или воблой.

Чем не жизнь? Блаженство. А какая-нибудь худосочная подруга, пристроившись под боком следователя, веточкой отгоняла от его мускулистого тела комаров и слепней. В представлении Локтева подруги милиционеров почему-то представлялись именно худосочными, костистыми и, само собой, некрасивыми до неприличия.

Сам Локтев же в выходные не придумал лучшего развлечения, чем слоняться по пустой жаркой квартире. Он мучил себя вопросом: что будет завтра во время нового допроса на Петровке? И не находил ответа. Главное же, Локтев не чувствуя в себе сил к сопротивлению наглому нахрапистому Руденко.

Бесконечно длинный день, наконец, закончился. На небе появились облака, солнце сползло за дальние многоэтажки. Поужинав парой бутербродов и стаканом молока, Локтев потушил свет и, раздевшись до трусов, повалился на диван, накинул на себя короткую простынку.

Серый вечер медленно сменился желтой московской ночью. В распахнутую балконную дверь потянуло прохладой, ветер шевелил тюлевую занавеску, сделалось совсем тихо. Но сон все не шел. Безответные вопросы, напряжение последних дней, тяжкая неизвестность будущего, все это жгло, тревожило душу.

Извертевшись на диване, скрутив простыню в жгут, Локтев, уже уставший ждать худшего и волноваться, встал, нашел в секретере упаковку снотворного и, приняв таблетку, вскоре забылся тяжелым каким-то нечеловеческим сном. Утром он чувствовал себя больным и разбитым.

Осунувшийся, с бледным лицом, Локтев положил повестку на стол следователя и опустился на стул. Руденко захлопнул какую-то папку, посмотрел на Локтева искристым веселым взглядом и даже улыбнулся своим мыслям.

– Ну как, вы подумали над моим предложением?

– Подумал, – кивнул Локтев. – Хорошо подумал. И решил отказаться.

– Ну вот, опять вы за свое, опять все по новой.

Руденко, видимо, нисколько не разочарованный ответом, даже не согнал с лица улыбку.

– Только обстоятельства за те несколько дней, что мы не виделись, сильно изменились. Я бы сказал, радикально изменились. В худшую для вас сторону. Я не кокетничаю и не сгущаю краски. В настоящее время в Матросской тишине содержатся некий Степанидин, известный в уголовном мире, как Степан. Славянский вор в законе, коронован ещё пятнадцать лет назад, в ту пору, когда лаврушники не покупали это звание за деньги. Это к слову.

Локтев, чувствуя недоброе, вжался в стул.

– Так вот, – продолжал Руденко, веселыми глазами разглядывая ещё окончательно не засохший кактус в цветочном горшке. – Контролеры следственного изолятора перехватили маляву, которую Степанидин отправлял на волю. В своем послании он просит найти того чайника, кто насмерть сбил машиной его лучшего друга, помощника, свою правую руку. Некоего Мизяева Олега Иннокентиевича, рецидивиста. Кликуха Мизер, четыре судимости, три лагерных срока. Найти чайника и разобраться по свойски. В лучшем случае посадить на перо. А в худшем… Может, паяльной лампой сжечь. Даже сказать не берусь. Понимаете, о чем я толкую?

Локтев тяжело засопел.

– В прошлый раз вы сказали, что я сбил машиной вовсе не какого-то Мизяева. Я сбил технолога, семьянина, многодетного отца. Вы сказали, что его фамилия Игнатов. Единственная запись в трудовой книжке. А вдова Игнатова проломит мою голову утюгом. А на суде ещё добавит или, в крайнем случае, плюнет в морду. Вы сказали…

– А, мало ли, что я сказал, – махнул рукой Руденко. – Тогда я, фигурально говоря, воспитательную беседу провел. Усовестил вас. Забудьте эту лирику про технолога и его дружную многодетную семью. У Мизера на той самой улице живет шмара, вот он от неё среди ночи отправился за очередным пузырем. Догнаться. Ну, спьяну бросился под колеса. А вы вышибли этой вонючке мозги.

– Значит, я наехал на уголовника…

Локтев чувствовал себя обманутым, сбитым с толку.

– А за что сидел это Мизяев?

– Его осуждали за всякие пустяки, на нем ничего серьезного сроду не висело. Кажется, последний раз он ограбил и изнасиловал семидесятилетнюю старуху. А потом засунул её в мусорный бак. И все прочее в том же роде. В аварии Мизяев сам виноват, нечего шляться ночью по проезжей части. Это мое мнение. Но его к делу не подошьешь. А ваше чистосердечное признание уже в деле – его не выкинешь. И на суде вряд ли станут интересоваться образом жизни и подвигами Мизера. Судей будут интересовать только обстоятельства ДТП со смертельным исходом. Впрочем, суд – это дело долгое. До него дожить надо.

– Что, у меня мало шансов дожить до суда?

– Это как сказать, – Руденко в задумчивости почесал затылок. – Много зависит от вас, от того, сможете ли вы переломить свое упрямство. Звучит банально, но выход есть из любого положения. И у вас он есть. Пока что есть. Надо умнеть. А если вы умнеть вдруг не захотите, что ж, я сейчас же готов написать обвинительное заключение. Из этого кабинета вы отправитесь не домой, а в следственный изолятор. Через купленных контролеров блатные узнают, кто вы и за что сели. Я ни рубля не поставлю на то, что вам в камере удастся пережить хотя бы одну ночь. Вас найдут утром со сломанной шеей. С сокамерники покажут, что вы ночью свалились с верхней шконки.

Скрестив руки на груди, Локтев покачивался на стуле из стороны в сторону. Он испытывал беспокойство в пустом желудке, какое-то странное брожение, пузырение, покалывание. Такое ощущение, будто Локтев наглотался стирального порошка для автоматических стиральных машин, и вот теперь этот порошок начал действовать. Рот наполнялся кисловатой вязкой слюной, которую приходилось часто, через силу сглатывать.

– Почему я должен вам верить? Прошлый раз вы говорили одно, сегодня совсем другое. Все эти малявы, воры в законе, старуха в мусорном баке, этот приговор в отношении меня…

Руденко поднялся на ноги, подошел к конторскому шкафу, достал с верхней полки толстый альбом. Положив его на стол перед Локтевым, он перевернул несколько стариц из плотного картона, ткнул пальцем в фотографию мужчины.

– В этом альбоме фотографии разных московских авторитетов. Вот он, красавец. Смотрит с фотографии, как живой. На снимке Мизер выглядит несколько моложе, но узнать можно. Вы ведь хорошо рассмотрели сбитого вами человека, вы запомнили его лицо? Это он?

– Он, – кивнул Локтев, чувствуя, как заурчал, как забеспокоился желудок. – К сожалению, он.

Руденко захлопнул альбом, убрав его на прежнее место в конторский шкаф, сел за стол, придвинул ближе пепельницу.

– Вы убедились: на этот раз я не блефую, – сказал Руденко. – И мне искренне жалко вас. По-человечески жалко. Сами себя в могилу закапываете.

– Дайте мне ещё пару дней на раздумье, – желудок отозвался на эти слова Локтева смачным бульканьем.

– Не могу дать ни дня, – Руденко цокнул языком. – Все сроки вышли, сегодня я должен предъявить вам обвинение и заключить под стражу. Если я этого не сделаю, в прокуратуре меня неправильно поймут. Мы, следователи, тоже под богом ходим. Но если вы решите сотрудничать со мной, обещаю вам свою защиту. На воле вас бандиты не найдут.

– Точно, не найдут?

– Сто процентов. Ваши показания, протоколы допросов будут изъяты из этой папки. А уголовное дело о гибели Мизяева мы закроем в связи с невозможностью найти виновника аварии. Вы ведь скрылись с места происшествия? Пусть все так и останется. Будем считать, что ваши следы потерялись во мраке той ночи. Тем самым мы исключаем утечку информации из милицейских источников. Понимаете? Итак, выбор за вами.

– Бывают моменты, когда выбирать не из чего.

Желудок Локтева заурчал, как проснувшийся гейзер.

– Тогда пишите.

* * * *

Руденко передал Локтеву бумагу, продиктовал текст агентурной подписки о согласии лица стать внештатным осведомителем ГУВД Москвы.

– Какой-нибудь звучный псевдоним себе за эти дни не придумали? – спросил Руденко. – Тогда напишите, что выбрали себе псевдоним «Кактус». Число. И распишитесь.

– Кровью?

– Не смешно, – покачал головой следователь.

Дважды перечитав текст расписки, Руденко встал из-за стола, спрятал документ в сейф, достал из него водительские права, отобранные у Локтева при задержании, и положил их на стол перед драматургом.

– Спасибо, я без машины, как без рук, – Локтев спрятал права во внутренний карман пиджака. – Значит, о том, что я стал стукачом, то есть внештатным осведомителем, теперь будете знать только вы и я?

– Совершенно верно, – кивнул Руденко. – Вы и я. А теперь, когда все формальности выполнены, перейдем к делу. К черту всю рутину, к черту ваши театральные круги, этих гамаков и психов. Займемся настоящим делом. Вам знаком этот человек? По моим сведениям, вы должны его знать.

Руденко достал из-под бумаг черно-белую фотографию мужчины лет тридцати, показал снимок Локтеву. Тот кивнул.

– Это Тарасов Максим, – сказал Локтев.

– Он ваш друг?

– Нет, просто знакомый.

– Когда вы встречали его в последний раз?

– Последний? Кажется, года два назад в Петрозаводске. В тамошнем областном театре ставили мою пьесу «Уходящая жизнь»…

– Хорошо, вот вам бумага. Изложите все письменно. Абсолютно все, что вспомните о Тарасове. Все, что о нем знаете. Имеют значения самые мелкие детали, незначительные штрихи к портрету. Вы же драматург, вам по силам эта задача. Но без литературщины. Только факты. Начните с начала, когда, где при каких обстоятельствах вы познакомились. Где и когда встречались, ваши с ним разговоры. Общие знакомые. Привычки Тарасова, склонности, черты характера. Словом, все. По милицейской линии Тарасов никогда не привлекался, поэтому информация о нем более чем скудная.

– Что он натворил?

– Как внештатный работник милиции, помогающий следствию, вы должны иметь представление о существе дела, – Руденко надул щеки. – Доказано, что Тарасов причастен к нескольким жестоким убийствам в Москве. Вот, собственно, и вся наша информация. Мотивы преступлений – не известны, сообщники – не известны, место лежбища Тарасова не известно… И так далее. Установлена только его личность. По существу, вы единственный человек в Москве, кто хорошо знает Тарасова. Поэтому ваша информация так важна. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул Локтев.

– Кстати, один интересный факт, информация для раздумий. Сам Тарасов уже больше года числится пропавшим без вести. В один прекрасный день он вышел из своей квартиры и больше туда не вернулся. Его отец обратился в милицию только через две недели после исчезновения сына. По факту исчезновения человека возбудили дело. Тарасова искали, но результата нет. Все это время его никто не видел, ни у кого из родственников он не показывался, не давал о себе знать. И вот Тарасов вдруг всплыл в Москве. Как на зло, живой и даже здоровый. Где он пропадал все это время? Вопрос на засыпку. Сейчас я, чтобы не мешать, уйду. Запру вас в кабинете и уйду.

– Лучше меня не запирайте.

Локтев погладил себя ладонью по беспокойному животу. Руденко, пожав плечами, собрал со стола бумаги и запер их в сейф. Локтев склонился над чистым листом.

* * * *

Локтев потер ладонью горячий лоб.

В голове все это не умещается. Ясно, Руденко хотел сделать из Локтева не просто рядового стукача. Хотел сделать учатника своей игры. И затея удалась, осуществилась без особого труда. А Тарасова разыскивают в Москве за жестокие убийства.

Теперь, в эту самую минуту, нужно вспоминать обстоятельства их знакомства, их разговоры. Если засесть за стол основательно, о Тарасове можно роман написать. Ну, пусть не роман, хотя бы небольшую повесть. Это можно… Но кто сказал, что следователь Руденко должен знать абсолютно все, что знает Локтев? Никто этого не говорил. Зачем сразу вываливать, как подарки из мешка, всю информацию?

Когда же случилась их первая встреча с Тарасовым? Года три назад… Или четыре… Сколько же времени прошло с тех пор? Помнится только, была поздняя осень, дождливый, слякотный день.

Локтев, промокнув на остановке, так и не дождался автобуса, взял частника, и через четверть часа сдавал плащ в служебный гардероб областного драматического театра. Он поднялся наверх по широкой лестнице из белого гранита, на пару минут остановился перед свежей ещё пахнувшей типографской краской афишей, пришпиленной к стене конторскими кнопками.

Он несколько раз перечитал надписи синими аршинными буквами: «Премьера. 24 октября. Современная пьеса Алексея Локтева „У каждого свой шанс“. Режиссер Виктор Решетовский. В спектакле заняты ведущие артисты областного театра».

Когда Локтев вошел в зал, прогон спектакля шел полным ходом. Режиссер Решетовский, как обычно, устроился в середине третьего ряда, точно против сцены. Он низко опустил подбородок, и наблюдал за артистами прищуренными глазами сытого бульдога. Со сторон казалось, режиссер спал.

Локтев, боясь потревожить чужие творческие раздумья, тихо опустился на соседнее кресло. «Опаздываете, молодой человек», – буркнул Решетовский. Локтев хотел что-то ответить, но тут на сцене показался актер, которого до сего момента видеть почему-то не доводилось. На репетициях в роли замужнего мужчины, обреченного на безответные любовные страдания, исполнял совсем другой человек.

«Кто это?» – шепотом спросил Локтев. «Это Тарасов из второго состава, но, видимо, мы переведем его в первый состав, – шепотом же ответил Решетовский. – Потому что Линейников запил». «А, понятно», – кивнул Локтев.

Тарасов прошелся по сцене размашистым шагом, остановился и раскатистым баритоном воскликнул: «Мою любовь украли, как крадут на вокзале чемодан. Моего Вовочки больше нет со мной». «А что это за реплики произносит этот Тарасов? – насторожился Локтев. – В моей пьесе нет этих слов». «Репетиции надо посещать, – Решетовский окончательно пробудился от дремоты. – Прошлый раз вас не было. А мы с художественным руководителем решили кое-что поменять. Как бы осовременить ваш материал». «Что именно поменять?» – заволновался Локтев. «Поменять сексуальную ориентацию этого персонажа, – Решетовский показал пальцем на сцену. – Это современно и свежо».

«Что же, вы из этого героя сделали педика?» – Локтев закашлялся. «Говорите тише, – цикнул Решетовский. – Русский язык так богат, а вы употребляете жаргонное слово „педик“. Скажите иначе: сексуальный диссидент. Это хотя бы литературно». «Хорошо, „педик“ – не литературно, – сердито заворчал Локтев, понимавший, что затею режиссера исправить все равно не удастся. – А менять сексуальную ориентацию моего героя, превращать женатого, между прочим, человека в педика – это, по-вашему, литературно?» «Это современно» – отрубил Решетовский.

Локтев хотел встать и уйти, но, подумав, решил, что ссориться с режиссером из-за незначительных изменений в пьесе не следует по стратегическим соображениям. Драматургов вокруг немало. А областной театр один на весь город. И режиссер Решетовский один на весь город.

После окончания репетиции Локтев, ожидая, когда освободится режиссер, слонялся по фойе, в который уж раз разглядывая развешенные на стенах фотографии артистов. Тарасов, подойдя сзади неслышными шагами, тронул драматурга за плечо: «Здравствуйте, хотел вами познакомиться. И вот случай представился. Это ваша первая пьеса?».

Локтев развел руками: «Первая. А это ваша первая большая роль?» «М-да, не думал, что роль окажется такой, – сказал Тарасов. – Что придется играть какого-то пидора, поганого извращенца. Но, вы сами знаете, актеры ничего не решаю. Кстати, тут рядом одно новое заведение открылось. Вроде ресторана, но цены, как в рабочей столовой. Заглянем?» После короткого раздумья Локтев решил, что дожидаться режиссера вовсе необязательно, есть смысл выпить пару рюмок водки и сдобрить это дело кружкой пива.

Заведение действительно оказалось дешевым и чистым. Там играла какая-то музыка, подавали свиные шашлыки… Сейчас уж всех деталей не вспомнить. «А, может, каких-нибудь девочек обналичим?» – спросил Тарасов в начале первого ночи. Но Локтеву было уже не до девочек. Приятный вечер закончился тем, что Тарасов поймал частника и отвез домой слишком пьяного, не рассчитавшего своих сил драматурга.

На листе бумаги Локтев написал: «Тарасов артистичен, легко сходится с людьми, умеет найти общие темы для общения. Эрудирован».

* * * *

Спустя пару недель Локтев, посещавший платный тренажерный зал общества «Урожай», встретил Тарасова в раздевалке. «А я на тренировку по боксу, – сказал Тарасов. – Вообще-то все мои спортивные заслуги в прошлом, да, собственно, и нет особых заслуг. Махаю кулаками, чтобы окончательно форму не потерять. Я как спаринг-партнер ассистирую одному перспективному парню, Коле Анищенко. Слышал о таком?». «Слышал. Интересно взглянуть. Смотрю, у тебя много талантов. И бокс, и театр», – Локтеву и впрямь стало интересно.

Он прошел в спортивный зал и занял место на пустой скамейке перед рингом. Тарасов разогревался в углу зала, нанося несильные удары по боксерскому мешку, подвешенному к потолку на цепях. Наконец, на ринге появился Анищенко, голый по пояс, на руках красные трехунцовые перчатки.

Локтев сразу решил, что Тарасов, весивший не более девяносто двух килограммов, против этого мордоворота, весившего куда больше центнера, не выстоит и пары минут. Кроме того, Анищенко моложе своего соперника лет на семь. Тарасов, не ожидая приглашения, спокойно поднялся на ринг, пролез под канатами.

Учебный бой начался вяло и скучновато. Тарасов выдержал первый натиск Анищенко, сумел не попасть на правый кулак тяжеловеса, маневрировал по рингу, но держал спину слишком прямой. Когда первый раунд закончился, Анищенко, ещё не вспотевший, уселся на выставленный тренером табурет, прополоскал горло глотком воды, выплюнул её себе под ноги. Тарасов стоял в противоположном углу ринга, табурет ему не принесли.

Во втором раунде выяснилось, что Тарасов не только держит удар, но сам умеет сильно пробить с обеих рук. Анищенко пропустил апперкот справа и несколько очень плотных ударов в туловище, после которых никак не мог восстановить дыхание. Лишний вес мешал Анищенко быстро вдвигаться, его выпады казались слишком медленными, предсказуемыми.

Тарасов успевал или уйти или закрыться предплечьями. С другой стороны, при таком весе, который имел Анищенко, можно одним ударом положить кого угодно. Нужно только попасть. Анищенко мазал. Все мазал и мазал. Все перемалывал кулаками воздух.

Тарасов же был подвижен, нырял под удары, шел вперед и снова отступал. В конце раунда Анищенко уже дышал, как паровоз, а грудь лоснилась от пота. Тарасов, топтавшийся в своем углу, выглядел довольно свежим. В третьем раунде он перестал пятиться назад, неожиданно пошел на размен ударами. А потерявший уверенность Анищенко, оказался прижатым к канатам, был вынужден рисковать, раскрываться и, в конце концов, пропустил крюк в голову справа и слева.

Тарасов два раза провел боковой слева и кончил бой хлестким боковым ударом в голову справа. Это был честный бой, честный поединок. Анищенко проиграл вчистую. Проиграл, потому что не был настроен на победу. Он изначально считал победу своей собственностью, но ошибался.

Анищенко ахнул и упал грудью вперед, упал тяжело, как подстреленный бегемот. «Максим, мудак, это же тренировочный бой», – крикнул тренер.

Он пролез под канатами, ступил на ринг и встал на колени перед лежащим на досках Анищенко, который даже не пытался подняться. «Вот и хорошо, что бой тренировочный. Судей нет, и победу вам никто не подарит», – огрызнулся Тарасов. Он пролез под канатами, спустился вниз, на ходу развязывая шнуровку на перчатках.

«Тарасов хороший спортсмен, боксер. Увлекается стрельбой. Умеет сохранить достоинство перед лицом опасности», – написал на листке Локтев. Подумал минуту и добавил: «Склонен к насилию. «.

* * * *

Были и другие встречи. Время от времени они виделись в театре, играли в фое в настольный футбол, пару раз посещали соревнования по любительскому боксу, даже в одной компании встречали Новый год. Но знакомство так и не переродилось в дружбу. Тарасов исчез из жизни Локтева также внезапно, как появился.

Он ушел из театра, перестал показываться в спортзале «Урожай». Последний раз они встретилась на улице, совершенно случайно. Стоял летний день, слишком жаркий и солнечный для северного города. Тарасов затащил Локтева в какую-то забегаловку, угостил пивом. На все вопросы отвечал неопределенно и односложно: не знаю, подумаю, не решил… Они постояли часа полтора за круглым столиком в углу зала, а потом затем Тарасов пригласил Локтева к себе домой. Тот, не раздумывая, согласился.

Деревянный некращенный дом на городской окраине. Квартира из вдух комнат на втором этаже. Помнится, отец Тарасова тяжело болел. Из локтевого сгиба его правой руки торчала иголка. Старик беспокойно ходил по квартире, свободной рукой таская за собой металлический штатив с закрепленной в нем капельницей с физраствором.

Они с Тарасовым устроились на кухне, разложив закуску на стуле у окна.

«Почему ты ушел из театра?» – спросил Локтев. «А, надоело всю жизнь быть на вторых ролях, – отмахнулся Тарасов. – Какое у меня образование? Омский физкультурный институт. Плюс театральная студия. С таким образованием в театре ничего не светит. И вообще, ни в театре ни в спорте я не достиг блистательных высот. Попробую себя в другой области».

«И в кой же это области?» – спросил Локтев. «Пока не знаю», – Тарасов наполнил рюмки. «А я еду в Москву, хочу там попытать счастья», – скромно сказал Локтев, которого распирало от счастья. Сразу два столичных театра решили ставить его пьесы. «Ну, может, в Москве увидимся», – ответил Тарасов. Он не выглядел счастливым, он, видимо, тоже вынашивал тщеславные планы. Иного свойства планы.

Интересно, какие именно?

«Во время нашей последней встречи Тарасов выглядел угнетенным, по моему мнению, он не в ладах с самим собой», – написал Локтев и поставил точку.

* * * *

– Немного же вы вспомнили.

Руденко прочитал и отодвинул от себя исписанную до половины страницу.

– Я постараюсь вспомнить больше, – ответил Локтев. – Дома посижу и вспомню. Только ответьте мне на один вопрос. Если я найду для вас этого человека, то могу рассчитывать на премиальные? Я не о деньгах. Я могу надеяться, что в случае удачного завершения поисков, мое сотрудничество с уголовным розыском навсегда закончится?

Руденко хмыкнул и неопределенно пожал плечами.

– Я найду для вас Тарасова, – сказал Локтев. – Но это будет мое первое и последнее, так сказать, дело. Договорились?

– Сперва найдите, тогда поговорим.

– Мне нужны гарантии.

– А я не представитель страховой кампании, чтобы давать какие-то сраные гарантии, – Руденко начинал злиться. – Тарасова МУР не может найти, а вы говорите: я найду. Вы переоцениваете свои скромные таланты. Идите домой, соберитесь с мыслями и напишите все, что знаете. Как только закончите свой опус, звоните мне, но по телефону не называйте свого имени. Теперь у вас есть только псевдоним: Кактус. Встретимся вот в этой закусочной. Тихое место в центре.

– Так вы обещаете, что в случае успеха отпустите меня с Богом? – упорствовал Локтев.

– Вы ещё ничем не помогли следствию, ничего не сделали, а уже начинаете торговаться, уже выдрючиваетесь, – Руденко поморщился, как от кислого. – Сперва докажите, что вы хоть на что-то способны. Только самостоятельно вы ни хрена не сможете сделать. Ваш друг сильно изменился за то время, что вы с ним не виделись. Из провинциального актеришки он превратился в отпетого бандита и убийцу. Если он только узнает, что вы его ищете… Если только узнает, вы проклянете тот день, когда вылезли из материнской утробы. Все, пишите письма.

На отрывном листке Руденко написал адрес шашлычной, передал бумагу Локтеву.

Глава седьмая

Едва загорелся зеленый свет светофора, Локтев рванул машину с места. Выбирая ближнюю дорогу к трем вокзалам, свернул в первый же переулок, хотел прибавить газу, но тут заметил мужчину в клетчатой рубашке и мятых брюках.

Мужчина стоял на кромке тротуара и с чувством человека, отчаявшегося поймать машину, выразительно махал правой рукой, задирая кверху большой палец. Локтев тормознул, потянувшись к ручке, толкнул ладонью правую дверцу.

– Куда ехать?

– На Каланчевку, к Ярославскому вокзалу. На поезд опаздываю.

– Садись, – сказал Локтев.

Мужчина распахнул заднюю дверь, кинул на сидение огромную сумку из синтетической ткани, но сам в машину не залез. Отбежал в сторону, подхватил на руки стоявший у фонарного столба плотно набитый джутовый мешок, бросил его на пол салона. Забравшись на переднее сидение, с силой захлопнул дверь, промокнул рукавом влажный от пота лоб.

Локтев плавно набрал скорость.

– Товара детского, всякого разного в Москве прикупил.

Мужик самодовольно усмехнулся и, не спрашивая разрешения, закурил зловонную папиросу.

– Трикотаж, обувка.

– Что, много у вас детей?

Локтев, посочувствовав в душе нелегкой судьбе многодетного отца, опустил стекло.

– Трудно с ними, с детьми, одень, обуй, – покачал головой мужик. – Трудно. Хотя лично у меня детей вообще нет. А товар для перепродажи. Моя супруга в совхозе работает, так зарплату ей свиной щетиной выдали. Куда её девать, щетину?

– Хорошо хоть не навозом зарплату выдавали, – ответил Локтев. – А то бывали и такие случаи. Щетина хоть лежит себе спокойно. И даже не воняет.

Мужик, соглашаясь со справедливым замечанием водителя, кивнул в ответ и стал с глубокомысленным видом сосать мундштук тлеющей папиросы. Локтев же через секунду забыл о пассажире.

…Под утро он вздрогнул, как от удара электротоком, и тут же, проснувшись, сел на диване.

Ведь у Тарасова была постоянная подруга. Как бишь её звали? Фамилия Смирнова, это совершенно точно. А вот имя, имя… На фамилии у Локтева хорошая, острая память, а вот имена почему-то запоминаются со скрипом. Кажется, женщину звали Тамара. Или Людмила?

В одной компании они отмечали какой-то праздник. «Моя невеста», – так, коротко и емко, Тарасов представил подругу гостям. Обычная женщина. Лет тридцати, среднего сложения, среднего роста, коротко стриженные волосы.

Позже была ещё какая-то вечеринка, юбилей заведующего постановочной частью, на котором присутствовал все актеры областного театра, и даже операторы сцены, и даже осветители… К тому времени эта Смирнова окончательно вжилась в роль невесты Тарасова. Но не сложилось. Почему? Теперь и не вспомнить. Так как же её звали? Смирнова, Смирнова…

Слишком распространенная фамилия. Надо бы имя вспомнить.

Локтев отбросил одеяло, не одеваясь, зажег свет, сел на стул, раскрыл дверцу секретера. Он выгреб изнутри все старые записные книжки, все исписанные крупным неразборчивым почерком ежедневники, ветхие еженедельники, желтые от старости блокноты.

Серые рассветные сумерки медленно вползли в комнату, а Локтев все сидел на своем стуле терпеливо, страница за страницей, перелистывая старые записи. Половина восьмого утра он отправился в ванную, затем прошел в кухню, заварил в чашке растворимый кофе и, выпив его залпом, снова вернулся к своему скучному занятию. «Смирнова – это точно», – бормотал себе под нос Локтев, медленно переворачивая станицы бесчисленных блокнотов. Реплики из пьес, черновые наброски сцен, чьи-то полузабытые имена, телефоны, снова реплики…

Ведь где– то он записывал имя, и даже отчество этой Смирновой. С какой целью записывал? Вот в этом весь фокус. Года три назад он отправлял из Петрозаводска в Москву посылку другу отца Мухину. Картонный ящик, перехваченный клейкой лентой, содержал в себе стандартный наборчик северных гостинцев: орешки, мед, ещё какая-то ерунда. Не в посылке дело.

Главное, с кем Локтев передавал свои небогатые дары. А передавал он их с проводницей скорого поезда «Петрозаводск – Москва», несостоявшийся женой Максима Тарасова, со Смирновой передавал. Но вот только имя женщины… И почему он такой беспамятный? Впрочем, и без имени найти Смирнову можно. Человек не иголка… И все-таки имя следует знать.

Ровно в десять утра Локтев угостил сам себя ещё одной чашкой кофе. Закурив, он открыл дверь на балкон, плотно уселся на стул, твердо решив не вставать с него, пока не будет перевернута последняя страница последней записной книжки. Он взял в руки маленькую записную книжку в яркой обложке из кожзаменителя, перевернул пару страниц.

И вот она запись красной шариковой ручкой: «Смирнова Лидия Константиновна, седьмой вагон, „Петрозаводск – Москва“. Все-таки Лидия. „Никогда не выбрасывай старые записные книжки“ – сказал вслух Локтев. Подумал секунду и сам себе вслух ответил: „Я и не выбрасываю“.

Он полистал толстый московский справочник, нашел номер справочной службы Ленинградского вокзала, поднял трубку. «Бывает такое, люди работают несколько лет на одном месте, – подумал Локтев. Такие недоразумения сплошь и рядом случается. А вдруг». Через двадцать минут он дозвонился диспетчеру направления Ленинградской железной дороги. «Помогите, пожалуйста, мне нужно найти родственницу, – Локтев заговорил слабым придушенным голосом. – У нас в семье горе. Она проводник поезда… Ее зовут…»

Невероятно, но Смирнова, как и три года назад, работала проводником на том же самом поезде, в том же вагоне. Мало того, её поезд прибывал в Москву сегодня в тринадцать сорок пять. Ну и дела. Локтев положил трубку и взглянул на часы. Можно не торопиться со сборами. Время ещё терпит. Когда Локтев, уже одетый, отпирал входную дверь, зазвонил телефон, пришлось вернуться.

Голос режиссера Старостина звучал бодро:

– Ну, старик, ты все-таки родился в рубашке. Худсовет прошел на ура. Все говорят: появился второй Вампилов. Поздравляю. Но ты не радуйся, впереди второй худсовет. Решающий. Придут чиновники, драматурги и всякая такая вшивая публика. А пока начинаем читку твоей пьесы. Роли распределяем, прикинем. Но есть кое-какие замечания. Надо их исправлять на ходу.

– Какие ещё замечания? – спросил Локтев.

– Пресноватая пьеса, – вздохнул режиссер. – Надо бы перчику добавить. Для остроты вкуса. Приходи к часу и не дай тебе Бог опоздать.

Локтев воспринял доброе известие болезненно, решив, что в его отсутствие любого, самого положительного персонажа пьесы, запросто превратят в сексуального диссидента или просто-таки в опущенного козла.

– Я не смогу опоздать на читку, – сказал Локтев. – Потому что вообще не приду. Я заболел, не встаю с кровати. Человек ведь имеет право заболеть?

– Имеет, но не в решающие моменты своей жизни.

Выяснение отношений с режиссером отняло добрых четверть часа.

Едва Локтев положил трубку, аппарат разразился новым звонком.

– Мать-перемать, полчаса не могу дозвониться, – сказал Руденко вместо приветствия. – Сегодня в три часа тебе нужно быть в городской больнице по адресу… Поднимешься на второй этаж, там, на одном из кабинетов табличка «ординаторская». Вот там я буду ждать.

– Вы что, заболели? – с надеждой спросил Локтев.

– Я здоров на твою беду, – сказал Руденко. – Подробности на месте.

– Возможно, к этому времени у меня появится кое-какая информация о Тарасове, – сказал Локтев.

Когда Локтев сел за руль «Жигулей», на встречу поезда из Петрозаводска он уже опаздывал.

…Локтев проехал вдоль площади трех вокзалов, развернулся, увидел свободное место, приткнул в него машину и вытащил ключ из замка зажигания.

– Хреновая штука эти «Жигули», – сказал мужик, продолжая сосать папиросу. – Такая низкая посадка, что можно прямо из салона бабам под юбки заглядывать.

– Ты же только что на поезд опаздывал, время, – Локтев показал пальцем на наручные часы. – Хватай мешки, вокзал отходит.

Мужик мгновенно среагировал на команду. Встрепенулся, выскочил из машины, пристроив мешок на плече, подхватил сумку и тут же затерялся в привокзальной толпе, второпях забыв расплатиться.

* * * *

Поезд «Петрозаводск – Москва» прибыл на третий путь минут двадцать назад. Волна пассажиров уже схлынула. Локтев прошагал по пустому перрону, вошел в седьмой вагон. В служебном купе какая-то женщина в черной юбке и форменной серой рубашке, стоя спиной к двери, сортировала стоженное в стопки грязное белье.

Чтобы обратить на себя внимание, Локтев громко кашлянул в кулак. Женщина обернулась.

– Здравствуйте, Лида, – Локтев улыбнулся. – Не узнаете?

Смирнова, приблизилась на полшага, прищурила глаза, будто плохо видела.

– Я Алексей Локтев.

Он постучал себя ладонью по груди, давая понять, что Алексей Локтев именно он, и никто другой.

– А, вот теперь узнала. А то смотрю, лицо знакомое. Алексей, конечно.

– Как вы поживаете?

– Все катаюсь туда обратно. А вы как в Москве устроились?

– Да вот, стараюсь пристроить свои пьесы в московские театры, – Локтев скромно опустил глаза. – Трудное это дело.

– Конечно, трудное, – согласилась Смирнова, имевшая самое слабое представление о том, как пристраивать пьесы собственного сочинения в столичных театрах. – А какими судьбами здесь оказались? Посылку хотите отправить?

– Не совсем посылку, – замялся Локтев, не продумавший, как удобнее приступить к делу. – Я, собственно, тут на улице увидел нашего общего знакомого Максима Тарасова.

При упоминании о Тарасове Смирнова как-то сникла.

– Ехал на троллейбусе, смотрю, он идет по улице, – продолжал врать Локтев. – Вышел на остановке, а его уж след простыл. Оказывается, Максим в Москве, я и не знал. И сразу о вас вспомнил. Так хочется с ним увидеться.

– А я Максима видела неделю назад.

– Что, видели здесь в Москве?

Локтев вдруг так разволновался, что вспотели ладони.

– Здесь видела. Вот на вашем месте он стоял. В Петрозаводске один незнакомый человек передал Максиму посылку, какую-то небольшую коробку. Максим подошел к поезду, стоял вот прямо, где вы стоите.

– Прямо где я стою? – тупо переспросил Локтев. – Надо же. И как он поживает?

– Неплохо поживает, поправился.

– Может, вы знаете, где найти Максима? – быстро забормотал Локтев. – Хочется посидеть с ним, поговорить, былое вспомнить. Былое и думы… Нам ведь есть, что вспомнить.

– Найти его можно очень даже просто. Правда, адреса Максима или его телефона я не знаю. Но у меня есть…

Смирнова нагнулась, достала из-под стола кожаную сумочку, покопавшись в ней, вытащила сложенный вчетверо листок и передала бумажку Локтеву.

– Это номер его пейджера. Просто передайте сообщение. Мол, хочу увидеться, оставьте свой телефон, а Максим перезвонит.

Локтев развернул листок: телефонный номер оператора, для абонента… Локтев не мог поверить в свою удачу. Слишком много везения выпало на один день.

– А как к вам попал этот номер?

– Максим оставил, – просто ответила Смирнова. – Сказал: если ещё будут какие оказии, брось сообщение на мой пейджер, я приеду. Вы идите, а то поезд сейчас отправляют в отстойник, на запасные пути.

– Не знаю, как вас благодарить, до свидания.

Локтев шагнул назад, развернулся, по узкому коридорчику дошел до тамбура, но неожиданно развернулся.

– Лида, я хотел…

Он застыл на пороге служебного купе. Смирнова, снова взявшаяся за белье, держала в руках стопку серых простыней.

– Лида, я, наверное, не должен этого говорить. Впрочем, не знаю. Максима разыскивает милиция. Все очень серьезно. Говорят, он совершил преступления. Он убийца.

– Максим убийца? Его ищут? Зачем же вам нужно его видеть?

Смирнова опустила руки, простыни упали на пол.

– Я должен был вас предупредить. Для того, чтобы вы держались от Тарасова подальше. Я знаю, что он очень опасен. Не встречайтесь с Максимом ни под каким предлогом. Не передавайте больше никаких посылок. И никому, ни одной живой душе, не рассказывайте о том, что дали мне номер его пейджера. И вообще, берегите себя. Прощайте.

– Подождите… Послушайте…

Но Локтев не хотел ждать, не хотел слушать. Он повернулся на каблуках и выскочил из вагона на нагретый солнцем перрон. «Сейчас я встречусь с Руденко, передам ему номер пейджера, – думал Локтев. А дальше… Дальше они сами все выяснят. Дальше свобода. Ведь он обещал свободу. Он не может обмануть. Все кончается. Так быстро. Так хорошо. Я умываю руки. Ура, я умываю руки. Боже, я умываю руки».

* * * *

Руденко ожидал Локтева не у ординаторской, а на свежем воздухе, перед входом в хирургический корпус городской больницы. Присев на лавочку в тени раскидистого тополя, он со вкусом поглощал шоколадное мороженое в вафельном стаканчике и глазел на парочку жирных голубей, токовавших на подоконнике первого этажа.

– Опаздываете.

Руденко проглотил остатки мороженого, опустил блестящую бумажку в урну и протянул руку липкую ладонь Локтеву.

– Кажется, я вовремя, – Локтев посмотрел на часы. – Даже раньше на пять минут.

– Ну, значит, это я раньше времени пришел, – миролюбиво заметил Руденко. – Какие новости?

– Никаких.

Локтев развел руками. О пейджере он скажет позже. Вкусное на третье.

– Я хочу показать вам одного человека, некоего Крапивина. Вам не знакома эта фамилия?

Локтев отрицательно покачал головой. Руденко открыл перед Локтевым дверь, пропуская его вперед.

– Все равно, посмотрите на этого типа, может, вспомните что-нибудь. Мы предполагаем, что этот Крапивин сообщник Тарасова. Но точных доказательств этому предположению пока нет. Версия следствия такова. Тарасов выяснял отношения с директором турфирмы неким Зеленским. Крапивин устроил драку в кафетерии, который находится по соседству. Отвлекающий маневр.

– Драка закончилась больницей?

– Крапивину в тот день не повезло. Рядом проходил милицейский наряд. Этот Крапивин попытался разоружить одного из милиционеров. Возникла угроза их жизни. Короче, этого типа подстрелили. А Тарасов, если это действительно был он, ушел. Кстати, знаешь, что он сделал с Зеленским? Просто облил его бензином и сжег к чертовой матери. Заживо сжег. Зеленский умер в приемном отделении больницы.

– Мне кажется, следствие на неправильном пути. Сжечь человека живьем. Нет, Тарасов на такое не способен.

В кабинете заведующего отделением Казанцева было душно и накурено. Седовласый врач сидел за письменным столом, а посетители устроились на стульях у стены. Казанцев с понурым видом сгорбил спину и разговаривал с Руденко так, будто в чем-то оправдывался перед ним.

– Я не Бог, – говорил Казанцев. – Когда интересующего вас человека привезли сюда, в нем сидело две пули. Одна пуля в животе, другая в груди. Причем вторым выстрелом задет позвоночник. Плюс травмы головы и лица, плюс сломанные ребра и правое предплечье. И я удивился, что этот Крапивин ещё жив. Не знаю уж, что он натворил в этом кафетерии. Разлил стакан сока, выругался матом или кому-то наступил на больную мозоль. Не знаю… Только отделали его, как Бог черепаху. Нанесли ранения несовместимые с жизнью. Как вы догадались, может быть, я не новичок в медицине. Видел разные виды, видел страдания и мучения. Но до сих пор не устаю поражаться человеческой жестокости…

– Доктор, не надо этой лирики, – оборвал врача Руденко. – Страдания, мучения… Мы здесь по казенному делу. Скажите лучше, Крапивин будет жить?

Казанцев вздохнул и покачал головой. Врач волновался, и от волнения он начинал сильно растягивать гласные буквы, произносить слова нараспев.

– Ни-и-и-икаких ша-а-ансов. У него тяжелейшее ранение в живот, задеты важные органы. Но дело даже не в этом. У Крапивина развился гнойный перитонит, воспаление…

Руденко взмахнул рукой, словно отгонял муху, и снова не дал врачу договорить.

– Опустим медицинские подробности. Сколько он ещё проживет?

– Это вопрос не ко мне. Он приходит в себя на несколько минут и снова теряет сознание. Ну, возможно ещё пару дней протянет. Может, пять дней. Не знаю.

– Мне надо задать вашему пациенту несколько вопросов

– Он без сознания.

– Так приведите его в сознание. Сделайте какой-нибудь укол или что там делают в таких случаях. Пусть хоть что-то скажет, пока ещё копыта не откинул.

– Я не пускаю к нему даже близких родственников. Даже жену не пускаю. Вы не имеете права допрашивать человека в таком состоянии. Слушайте, есть же этические нормы поведения…

– Доктор, оставьте эти рассуждения барышням, мы мужчины, – ответил Руденко. – Да, я не смогу надеть на Крапивина наручники по единственной причине, потому что он собрался врезать дуба. Тогда от него мертвого никакой пользы следствию не будет. Но хоть сейчас я смогу с ним поговорить. С вашей помощью или без вашей помощи, но я это сделаю. Выбирайте.

– Хорошо. Пойдемте.

Казанцев живо поднялся из-за стола, распахнул дверь в коридор, вышел из кабинета. Руденко и Локтев отправились следом. Отделение интенсивной терапии помещалось тут же, на втором этаже, за дверью в торцевой стене. В тесном предбаннике, отделявшим палаты от больничного коридора, Казанцев остановился и велел посетителям снять с вешалки и набросить на плечи белые халаты.

– Теперь ждите здесь.

Врач показал пальцем на жесткую кушетку возле стены и исчез за стеклянной дверью. Локтев присел на краешек кушетки, Руденко остался стоять на ногах.

– Вы по телефону сказали, что у вас появилась какая-то информация.

– Ну, я просто вспомнил, что у Тарасова в Петрозаводске живет отец. Я знаю его адрес.

Локтев пристально посмотрел на потолок, сосредоточив внимание на лампочке в белом пластмассовом плафоне. Он не умел врать, глядя человек в глаза. Руденко фыркнул.

– Это не информация, а мусор. Старика ещё полгода назад закопали на кладбище.

– Я не знал.

Руденко, прищурившись, сверху вниз посмотрел на Локтева. Чтобы чем-то отвлечь себя от этого пронзительного взгляда, от щекотавшего ноздри запаха камфорного спирта, ещё каких-то неприятных лекарств, Локтев попробовал мысленно отвлечься на посторонние темы. Но и посторонние темы оказались странным образом связанными с медициной. Локтев размышлял о том, подвержены ли собаки венерическим заболеваниям. А если подвержены, то каким именно. Сифилису? Вопрос так и остался нерешенным. Стеклянная дверь открылась, высунулась голова Казанцева.

– Пройдите. Но только на пять минут.

– Нет, уважаемый доктор, при вас разговор не состоится, – Руденко покачал головой. – Там ещё кто-то есть, ну, в реанимации?

– Та-а-а-м сестра, – нараспев ответил врач. – Только что сняла капельницу.

– Сделайте, как я говорю. Выведите из палаты сестру и вместе с ней ждите в коридоре. Не здесь, на кушетке, а там, в коридоре. Вопросы, сами понимаете, не для посторонних. Это тайна следствия. И не волнуйтесь: я быстро все закончу.

Казанцев повернул голову, позвал дежурную сестру, вслед за ней вышел в коридор.

– Пойдемте.

Руденко поманил Локтева пальцем.

В шестиметровом боксе, именуемом палатой, за низкой белой ширмой на кровати у окна лежал человек в больничной рубахе, заляпанной бурыми пятнами. Лицо человека, темное, одутловатое, опухшее от побоев, казалось лицом мертвеца, если бы не голубые прозрачные глаза, которые двигались, следя за пришедшими людьми.

Локтев, прикрыл за собой дверь, инстинктивно закрыл нос ладонью. Фу, ну и запах здесь. Воняет, как у древней старухи из-под юбки. И старуха эта год как не моется и ходит исключительно под себя. Руденко зашел за ширму, встал рядом с кроватью и вопросительно посмотрел на Локтева.

– Не узнаешь этого типа?

Локтев, оставшийся стоять возле двери, сделал над собой усилие, пристально всмотрелся в лицо человека. Показалось, Крапивин усмехается. Или это гримаса боли? Или гримаса призрения?

– Нет, не узнаю.

Руденко чуть наклонился над кроватью.

– Я инспектор московского уголовного розыска, – сказал он, произнося слова твердо и отчетливо. – Вы меня понимаете?

Крапивин в ответ кивнул головой.

– Вы можете говорить?

– Да, могу.

Крапивин отвечал хриплым шепотом.

– Вот и хорошо. Мы задержали вашего сообщника, Максима Тарасова. На допросе он показал, что вы являетесь организатором убийства предпринимателя Зеленского. Лично я так не считаю. Мне кажется, организатор преступления не вы, а именно Тарасов. Он вас просто подставляет, валит на вас всю вину. Правильно?

– Какой ещё Тарасов?

Крапивин закашлялся и сплюнул кровавую мокроту себе на рубашку. Минуту Руденко ждал, когда Крапивин откашляется.

– Хорошо, тогда давайте сначала проясним кое-что.

Руденко вытащил из нагрудного кармана рубашки фотографию Тарасова, стал держать снимок перед глазами Крапивина.

– Не вы организатор преступления, а он. Так?

– Кто он?

– Вот этот, на карточке. Вы его узнали? Ведь узнали?

– Кого?

– Вот его, – Руденко не опускал фотографию, продолжая держать её перед лицом Крапивина. – Ведь узнали? Это он?

– Кто он?

Локтев, чувствуя напряжение момента, застыл у дверей, не зная, что с собой делать. То ли выйти из палаты и ждать Руденко в предбаннике у дверей в отделение интенсивной терапии, то ли остаться стоять на этом самом месте. Хотелось провалиться сквозь землю.

– Это Тарасов, правильно? Ведь так?

– Ведь как?

– Ведь это Тарасов?

– Кто это?

Крапивин то ли закашлялся, то ли засмеялся странным лающим смехом. В его груди что-то свистело и шипело, так на раскаленной сковородке шипит мороженое сало. Руденко убрал фотографию обратно в карман.

– Слушай меня ты, умирающий лебедь, – голос Руденко сделался злым. – Ты ведь подыхаешь. Понимаешь меня? Жить тебе осталось день, а, может, того меньше. Сейчас ты покрываешь засранца, который виноват в твоей смерти. Понимаешь? Ты не хочешь ничего сказать?

Крапивин не ответил, из его груди продолжало вырываться прерывистое шипение. Руденко протянул руку, поднял больничную рубаху. Обнажилась рана на животе, глубокая, гноящаяся, по краям обмазанная зеленкой. Рана, своими размерами и глубиной похожая вовсе не на рану, похожая на нору полевой мыши или крота.

Локтев прикрыл веки и отвернулся.

– В тебе гноя ведро, – сказал Руденко. – Ты скоро издохнешь. Так скажи правду перед смертью. Ну, скажи.

Крапивин плюнул. Кровавый плевок упал на грязную рубаху. Локтев не видел, что происходит, но он слышал, как Крапивин застонал, жалобно и протяжно.

– Какая же ты тварь, – сказал Руденко, низко склоняясь над постелью.

Крапивин вскрикнул, застонал громко и жалобно.

– Ну, ну, давай, – говорил Руденко. – Облегчи душу.

Локтев испытал кислый тошнотворный позыв.

– Разрешите, я выйду, – сказал он.

– Иди, от тебя все равно никакого толку.

Руденко ещё ниже склонился над кроватью. Крапивин застонал громче, ещё громче. Локтев выскочил из палаты, прошел застекленный тамбур, высунул голову в коридор. У ближнего подоконника Казанцев о чем-то разговаривал с медсестрой.

– Доктор, – крикнул Локтев. – Кажется, больному плохо. Он, кажется, вас зовет.

Казанцев стремительно сорвался с места, косолапя ноги, прошел мимо Локтева в реанимационный бокс. Локтев сел на кушетку, тошнота провалилась вниз, но ещё продолжала кружиться голова. Через минуту появился Руденко. На ходу он вытирал носовым платком чем-то испачканные пальцы правой руки.

– Сволочь, – пробормотал Руденко, неизвестно кому адресуя ругательство. – Он вырубился, гад.

Локтев поспешил к выходу. «Нет, не получит от меня этот садист номер пейджера, – думал Локтев на ходу. Не получит. Руденко говорит, что Тарасов убийца. Но нет веры такому человеку. Он врет, скорее всего, врет. Он что-то замышляет. Если он возьмет Тарасова, то будет мучить его так, как только что мучил этого несчастного, этого Крапивина. Нет, сперва я сам долден во всем разобраться. Должен найти Тарасова, поговорить с ним. А дальше видно будет. Все, решено».

Локтев вслед за Руденко вышел из больничного корпуса, глотнул воздуха и почувствовал облегчение. На улице потемнело, с неба брызнули капли теплого дождя. Руденко остановился под козырьком подъезда, прикурил сигарету. Синее облачко табачного дыма разогнал ветер.

– Слушайте, Кактус, – Руденко усмехнулся. – То есть, Алексей, вот что. Надо форсировать события. Я не знаю, сколько ещё народу в смертном списке у Тарасова. Я не знаю, кто следующая жертва, я почти ничего не знаю… Но этого хрена нужно найти и остановить. Не знаю только, как это сделать. И от вас толку, как от козла молока. Витаете где-то, в высших сферах… Вспомните хоть что-то существенное, помогайте мне. Ведь Тарасов снова что-то затевает. Я это чувствую.

– Постараюсь помочь, – сказал Локтев. – Обещаю.

Тошнота постепенно прошла. Дышалось легко и свободно.

Глава восьмая

Локтеву пришлось потратить уйму времени на поиски адреса частного детективного агентства «Северная звезда».

Покружив по тихим дворам, поплутав среди старых зданий в сплетении кривых переулков в районе Сретики, то и дела сверяясь с адресом, нацарапанном на мятом отрывном листочке, Локтев, наконец, набрел на нужный дом. Как ни странно, агентство «Северная звезда» нашло приют в пятиэтажном здании красного кирпича, под обветшалой крышей научно-исследовательского института нефтяного приборостроения.

Дед вахтер, облаченный в пограничную фуражку с зеленым верхом и китель военного моряка, выслушал вопрос Локтева и молча махнул рукой в сторону лестницы, терявшейся где-то в темноте, в сырости затхлого подвала.

Спустившись вниз на один пролет, Локтев увидел перед собой короткий коридор, освещенный яркой стосвечовой лампочкой. В конце коридора единственная дверь, обитая железом. Ни вывески, ни таблички.

Локтев стукнул в дверь кулаком. Звук от удара получился странный, похожий на раскат далекого грома. Через несколько секунд в замке повернули ключ, петли скрипнули, дверь открылась наружу. С другой стороны порога стоял высокий полный мужчина лет пятидесяти в мятой клетчатой безрукавке навыпуск.

– А вы Локтев?

Мужчина и посмотрел на посетителя пустыми глазами, лишенными человеческого любопытства.

– Он самый, – кивнул Локтев.

– А я Журавлев. Приятно познакомиться.

Мужчина прищурился, протянул для пожатия большую ладонь, мягкую и теплую, как свежеиспеченный батон. Закончив на этом короткую церемонию знакомства, Журавлев пригладил засаленные седые волосы, зевнул во весь рот и, пропустив гостя в комнату, показал пальцем на стул.

Затем хозяин кабинета два раза повернул ключ в замке и, чтобы убедиться, что дверь действительно заперта, с силой подергал за почерневшую от старости деревянную ручку. Локтев вдохнул сырого, пропахшего дешевым табаком воздуха, опустился на стул с мягким сиденьем и спинкой, осмотрелся по сторонам.

На минуту показалось, что он попал не по адресу, очутился совсем не там, куда шел. Ничего себе, детективное агентство, ничего себе «Северная звезда». Берлога одичавшего холостяка, а не агентство.

Зарешеченное слепое окошечко где-то под потолком почти не пропускало дневного света. Из обстановки старый продавленный диван, в изголовье подушка и кое-как сложенный комплект несвежего постельного белья.

У другой стены два письменных стола, один из которых завален желтыми от старости бумагами, на другом столе компьютер, телефонный аппарат и радиоприемник с выдвинутой антенной. В углу комнаты необъятных размеров сейф, рукомойник и электроплитка на тумбочке. Посередине всего этого великолепия, точно под свисающей с потолка лампочкой, ещё один конторский стол, заставленный пепельницами, полными окурков, немытыми чашками, двумя коробками из-под ботинок.

Журавлев обогнул стол, уронил свое габаритное тело в жалобно заскрипевшее кресло на колесиках. Нацепив на нос очки, он стал бесцеремонно разглядывать посетителя, будто перед ним сидел не живой человек, а бездушная восковая кукла. Неприятная личность этот Журавлев, – решил Локтев. Седые патлы давно не знали ножниц парикмахера, газа пустые, сонные, как у дохлой рыбы.

Такое впечатление, что частный детектив только десять минут назад, воспряв от сна, поднялся со своего продавленного дивана, на котором, не снимая одежды, сладко проспал ночь и добрую половину утра.

Локтев, почувствовав неловкость момента, кашлянул в кулак.

– Простите, что так на вас смотрю, – наконец разжал губы Журавлев. – Просто впервые в жизни довелось увидеть живого драматурга.

– А мертвых драматургов вам доводится видеть часто?

– И мертвых не видел, – не улыбнувшись, Журавлев покачал непричесанной головой. – Но это впереди.

– Не сразу вас нашел, – сказал Локтев только для того, чтобы что-то сказать. – Вывески, то есть, таблички нет.

– Мне не нужны таблички. Кто надо дорогу сюда найдет. А это сырой погреб я арендую только потому, что плата чисто символическая.

– Вы один тут, – подыскивая нужное слово, Локтев снова кашлянул в кулак, – один вы тут трудитесь?

– Один, – кивнул Журавлев. – Есть ещё молодой парень, помощник Саша Вилкин. Набирается опыта под моим чутким руководством. Раньше нас, детективов, было четверо. Но я не могу положить людям хорошие оклады. Мои коллеги нашли сытую кормушку. Я на них не в обиде.

– Что, мало работы?

– Предложений хватает, – Журавлев покачал головой. – Просто лично я не за всякую работу берусь.

Локтев кивнул головой, ему показалось, что Журавлев врет. На самом деле работы нет. Видимо, в старые добрые времена детектив привык питаться четыре раза в день, а теперь изменил своим привычкам, перешел на двухразовое питание. Он, банкрот по жизни, готов ухватиться за каждое предложение, самое дохлое, самое кислое, самое неперспективное. Самое, самое… Без разбора.

– Я уже разговаривал с нашим общий знакомым, – Журавлев сунул в рот сигарету, выпустил из себя облако дыма. – Как я понял, суть дела вкратце такова. Вы ищите в Москве некоего знакомого человека, который не хочет с вами встречаться.

– Он не знает о том, что я его ищу. Но знает о том, что его ищет милиция.

– Вам известно его имя, его внешность и номер его пейджера. Больше ничего, так?

– Больше ничего.

Локтев вытащил из кармана и протянул Журавлеву сложенную вчетверо бумажку.

– Тут все записано. Его зовут Тарасов Максим. Но я уверен, что мой знакомый живет под чужим именем, по чужим документам. Так что его имя – это пшик. Внешнее описание… Если у моего знакомого было, скажем, три ноги и две головы, если бы он весил триста килограммов, то внешнее описание кое-что значило бы. Две головы – уже зацепка. А так… Обычный человек, средней комплекции, средних лет. Каких тысячи, каких миллионы. Остается только номер пейджера. Вот я и хочу узнать, можно ли по номеру пейджера найти в Москве человека?

– Ответ отрицательный. По номеру пейджера человека не найдешь.

– Что, никаких шансов? – Локтев поморщился. – Честно говоря, я надеялся на вас. Я думал, можно с помощью каких-то приспособлений прослушать эфир, выяснить, где именно в данный момент находится владелец пейджера.

– Молодой человек, вы хоть немного петрите в радиотехнике?

Локтев, которому формулировка вопроса показалась невежливой, даже грубой, отрицательно покачал головой. Но Журавлев не дал ему возможность обидеться.

– Слушай, мне в сортир нужно, отлить. А сортир на втором этаже. Не хочешь подождать меня с другой стороны двери?

Бесцеремонный Журавлев выпроводил Локтева в коридор.

* * * *

По иронии судьбы в тот же самый день и примерно в то же самое время Максим Тарасов тоже встречался с частным сыщиком.

Над Москвой занималось жаркое утро.

Тарасов явился на деловую встречу раньше назначенного срока. Теперь он коротал время во дворе старого московского дома рядом с безымянной церквушкой, закрытой на реставрацию.

Со стороны Тарасов напоминал усталого пешехода, провинциала, свернувшего под жиденькую тополиную тень с жаркого, раскаленного солнцем тротуара. Провинциал присел отдохнуть и сполоснуть горло минеральной водой из прозрачной бутылочки. Пыльный сквер, загаженный голубями и собаками, не лучшее место для отдыха в жаркий день. Но Тарасову не на кого было обижаться. Он сам выбрал это место, теперь оставалось только ждать.

Частный детектив был пунктуальным человеком.

Как и договаривались, он появился из подворотни серого четырехэтажного дома ровно в одиннадцать утра. Этот моложавый мужчина в джинсовом костюмчике имел заурядную внешность образцового студента старшекурсника. Но на самом деле являлся одним из лучших сотрудников охранно-сыскного агенства «Гарант-Плюс».

Звали детектива Игорь Белов. Он приходил на встречу с Тарасовым уже трижды, и каждый раз приносил именно ту информацию, за которую клиенту не жалко отдать деньги. Поздоровавшись за руку с Тарасовым, он сел рядом на лавочку, положил на колени папку из кожзаменителя и спросил:

– Ну, как вам нравится в Москве?

– Как может человеку нравится в сумасшедшем доме? – ответил Тарасов вопросом на вопрос. – Привыкаю потихоньку. А как ваши дела?

– Мои дела – это ваши дела, – улыбнулся Белов.

На этом обмен любезностями был закончен. Детектив перешел к делу. Он открыл папку, передал Тарасову большой пухлый конверт. Конверт содержал в себе два десятка цветных фотографий импозантного мужчины средних лет с благородной сединой на висках.

В конверте были также фотографии двух охранников этого же мужчины, автомобиля мужчины и любовницы мужчины. Тарасов перебрал снимки, долго рассматривал женщину, коротко стриженую блондинку лет тридцати. Он показал на снимок пальцем.

– Какая белая, как домашний пельмень. Так бы и съел её на завтрак.

– Да, аппетитная, – одобрил гастрономический выбор Белов. – Но потаскушка слишком дорогая. Катерина Сергеевна Уварова. За год содержание этой дамы обошлось Субботину примерно двести тысяч долларов.

– Вот как?

– Не меньше, – кивнул Белов. – Двухкомнатная квартира куплена на его деньги в ноябре прошлого года. Затем евроремонт, итальянская мебель. В марте Субботин подарил Уваровой иномарку. С началом весны ремонтирует, вернее, капитально перестраивает её дачу.

Физиономия Тарасова вытянулась.

– Да, дорогая сучка. С сучкой такой без штанов останешься, по миру пойдешь.

– Субботина и Уварова связывает большое чувство. Но Уварова не просто дорогая содержанка. Она претендует на роль самостоятельной деловой женщины. Кандидат медицинских наук, защитилась в позапрошлом году на кафедре глазных болезней.

Белов вынул из папки второй конверт с фотографиями. Тарасов вытащил стопку снимков, стал рассматривать их один за другим. Сыщик сопровождал просмотр своими пояснениями.

– Вот сын Тарасова, Максим, ваш тезка. Учится в МГУ на истфаке. Собрался жениться, свадьба, кажется, через месяц. Впрочем, я составил письменный отчет, в нем все изложено. А это невеста Максима, Даша Кошелева. Тоже студентка. У сына Субботина и этой Даши большая любовь.

– Слишком они любвеобильные эти Субботины, – заметил Тарасов. – Старший Субботин ещё тот кобель и сын такой же. В папашу пошел.

Белов хихикнул, показал пальцем на следующую фотографию

– Это отец Даши Кошелевой. Владелец двух частных зубных клиник. Хотя, как ни странно, не еврей. Мать домохозяйка. Увлекается, не поверите чем…

– Благотворительностью? – предположил Тарасов.

– Не смешите меня.

– Рукоделием?

– Мимо. Увлекается она водными лыжами. И вот, наконец, родители Тарасова. Старики, пенсионеры. Его мать в прошлом году сломала ногу, никак не восстановится после операции. Отец тоже сильно болеет. Мой письменный отчет найдете в папке. Там все подробно расписано.

– Спасибо, – сказал Тарасов. – Большая проделана работа. Это пока все, что меня интересует. И теперь просьба деликатного свойства. Мне нужно кое-какое оружие. Можно сделать?

– Что именно интересует?

– Карабин Симонова. Старомодная вещь, но мне нравится. Я умею хорошо с ним обращаться.

– СКС – без проблем. Оптика?

– Не требуется.

– Что-нибудь еще?

– Два Калашникова, лучше АКМ, а не АК семдесят четыре. Калибр не пять сорок пять и не пять пятьдесят шесть, а семь шестьдесят два. Калашников не укороченный. Можно сорок седьмой. Плюс патроны. Скажем, тысяча. Плюс пару «ТТ». Желательно не китайских.

– Ого. Большой заказ. Как срочно нужно оружие?

– В течение недели, ну, десяти дней.

– Хорошо, через неделю я с вами свяжусь. Раньше не обещаю. Проблема не стволы достать, а патроны. Это дефицит. Только об оружии в офисе нашего сыскного агенства никому ни слова. Это чисто моя работа.

– Само собой. Понимаю.

Белов убрал фотографии в конверты, конверты спрятал в папку. А папку положил на лавочку. Затем встал и пожал руку Тарасова.

– Если что-то ещё понадобится…

– Да, да, понадобится. Я знаю, где вас найти.

Белов кивнул головой и ушел. Тарасов ещё минут десять сидел в сквере. Он размышлял, с чего лучше начать.

Вернее с кого…

* * * *

Отливал Журавлев довольно долго. Локтев терпеливо дожидался возвращения сыщика, меряя шагами коридор. Когда тот появился снова и отпер дверь «Северной звезды», то предложил Локтеву занять прежнее место.

– Итак, у нас есть номер пейджера, – повторил Локтев. – Мне нужно…

– Я сейчас все объясняю, – оборвал его Журавлев. – Объясню популярно. Так, что и дурак поймет. Владельца сотового телефона, скажем, ещё можно засечь. То есть не самого владельца, а район, где он находится. С точностью до квартала. Ведь сотовый телефон – это передающее устройство, значит, его в принципе можно засечь. На такую операцию требуется время, люди и деньги. Нужно, скажем, четыре пеленгатора. Это дорогие игрушки. А что такое пейджер?

– Что? – машинально переспросил Локтев.

– Это маленький приборчик с экраном, на котором высвечиваются сообщения, которые на определенной радиочастоте отправляет оператор. Другими словами, пейджер – это тот же радиоприемник, который ловит сигналы определенной частоты. Понимаете, это радиоприемник, а не передатчик, поэтому запеленговать пейджер невозможно. Искать владельца пейджера все равно, что искать владельца приемника. Теперь, наконец, дошло?

– Значит, вы не сможете мне помочь?

В мертвых глазах Журавлева вспыхнули блеклые искорки жизни.

– Я не сказал, что не смогу найти вашего знакомого. За эту работу я возьму, скажем, тысячу зеленых плюс накладные расходы. Половина денег вперед. У каждого человека есть свои основные принципы. Мой принцип – половина гонорара вперед.

– Дороговато, – на всякий случай промямлил Локтев, не имевший ни малейшего представления о расценках столичных детективов.

– Вы находитесь, – Журавлев обвел взглядом темные сырые стены, – в сыскном агентстве, а не в собесе. Я, в отличие от вас, не работаю даром. А штукарь по московским понятиям – не великие деньги. В солидных частных агентствах вас обдерут, как липку. Там у них красивые секретарши в чулочках, кастелянши в коротких юбочках, блестящие полы, сотрудники с лысинами и в дорогих костюмах. И все такое прочее. Там пускают пыль в глаза. А я выполняю реальную работу за не слишком высокий гонорар. Согласны? Вижу, что согласны. Деньги у вас при себе?

Вздохнув, Локтев полез во внутренний карман пиджака, открыл бумажник и, покопавшись в его кожаном чреве, достал и, разложив деньги веером, протянул Журавлеву десять купюр по пятьдесят долларов. Тот принял деньги, пересчитав, спрятал их в ящик стола и, немного оживившись, потер одну ладонь о другую.

– С этой минуты вы становитесь моим официальным клиентом, – торжественно заявил Журавлев. – А официальный клиент это и друг, и товарищ, и работодатель в одном лице.

– Давно сюда не заходили официальные клиенты? – усмехнулся Локтев.

– Да как сказать, – неопределенно пожал плечами Журавлев. – Итак, к делу. Мы имеем номер пейджера. Это уже кое-что.

– Но вы только что сказали, что номер пейджера нам ничего не даст.

– Сказал, – кивнул Журавлев. – Но сказал это в ту пору, когда вы ещё не были моим официальным клиентом. Теперь все изменилось. Кардинально. На сто восемьдесят градусов. Теперь я говорю: ваш приятель, считайте, у меня вот в этом кармане.

Журавлев, обнажив в самодовольной улыбке желтые табачные зубы, похлопал себя ладонью по нагрудному карману рубашки.

– Он у меня вот здесь или почти здесь. Сидит и не дышит от страха.

– И что вы собираетесь делать: послать сообщение по пейджеру, назначить Тарасову встречу? Как вы станете его искать?

Локтев уже ругал себя за то, что так легко отдал деньги. Журавлев не внушал доверия: неряшливый мужчина, флегматичный грубиян, неудачник с высоким, ничем не подкрепленным самомнением. Целыми днями дрыхнет, сопит на продавленном диване, варит на электроплитки молочные сосиски, сидит за этим вот столом, в своем гнилом погребе, как паук в центре свитой паутины. И ждет, когда в эту сеть попадет какой-нибудь дурак набитый, вроде Локтева.

И вот она, легкая добыча с толстым кошельком, сама прибежала. Конечно же, не стоило так поспешно, так легко расставаться с деньгами. Следовало хотя бы поторговаться. Следовало не позволять этому хаму разговаривать с собой в этой развязной нагловатой манере.

– Искать? – переспросил Журавлев, выставил вперед правое ухо, будто плохо слышал и неожиданно сократил дистанцию, перейдя на «ты». – Запомни, я никого не собираюсь искать. Ваш Тарасов, или как там его теперь кличут, сам найдется.

– Но как, как это он найдется?

– Что ж, как официальный клиент, как человек, который внес в кассу агентства аванс, – Журавлев покосился на ящик стола, в котором лежали деньги, только что полученные от Локтева, – ты имеешь право знать о методах моей работы. Мне почему-то кажется, что ты не круглый дурак и не бездарная тупица, хотя и драматург по профессии. Слушай и запоминай сразу, потому что повторять и пережевывать всю эту кашу я не стану.

– Слушаю, – покорно кивнул Локтев, про себя решивший, что клиенты частных детективов просто не имеют право обижаться на грубость и вульгарные манеры тех людей, которых нанимают.

– В Москве примерно двадцать пейдженговых компаний, больших и малых. Владельцев пейджеров хоть неводом лови, не переловишь. Короче, их очень много. Каждая компания, грубо говоря, использует определенную радиочастоту для своей работы. Пейджеры этой компании настроены именно на эту радиочастоту. Вы звоните оператору по московскому телефону, передаете какую-нибудь хреноту; «Света, жду ровно в восемь у Большого». Через несколько секунд ваше обращение преобразуется в радиосигнал. Каждый пейджер ловит все сообщения, которые поступают в эфир. Но высвечивает на своем экране только те сообщения, которые адресованы конкретно данному абоненту. Пейджер так устроен. Это все равно, что запрограммировать телевизор так, чтобы он ловил только футбольные матчи. А в остальное время – экран темный. Почему только эти сообщения ловит пейджер? Да потому что каждый пейджер имеет свой индивидуальный код, который в него прошивает техническая служба компании. Схватываешь?

– Стараюсь схватить, – кивнул Локтев.

– Слушай, и о чем ты там пишешь в своих пьесах, если даже элементарные вещи так туго до тебя доходят?

– Пишу о людях, об их чувства, – в голосе Локтева слышалась обида.

– Эх, да что ты можешь написать знать о людях, об их чувствах, если ты даже в простейших приемниках ни хрена не смыслишь? – Журавлев фыркнул. – Согласись, человек устроен немного сложнее, чем радиосхема. Ну, Бог с тобой, драматург, слушай дальше. Короче, мы делаем двойник пейджера, который имеет твой друг. Даже два двойника. Один тебе, другой мне. И все сообщения, которые будут скидывать ему на пейджер, будем читать и мы с тобой.

– А как все это сделать?

– Нужно купить непосредственно сами пейджеры. Далее с помощью компьютерной программы мы вычисляем код, который соответствует данному абоненту. С помощью программатора, а это две простейшие микросхемы, мы перепрограммируем свой пейджер на номер Тарасова. Вот и вся механика. Сейчас же могу включить компьютер, подключить к нему антенну, запустить программу. Затем посылаю на абонентный номер Тарасова любое маразматическое сообщение: «Скачаю, твоя Люба». И через несколько секунд сообщение в эфире. Компьютер вывел его на монитор. И вот главное: вместе с моим сообщением на мониторе мы увидим индивидуальный код Тарасова, который прошит в его пейджере. Дошло?

– Теперь дошло, – кивнул Локтев.

– А далее я перепрограммирую наши пейджеры. Останется только ждать. В один прекрасный день и час какой-нибудь лох назначит твоему Тарасову встречу или сообщит свой адрес. Короче, ты встретишь своего друга и спокойно его пришьешь. Зарежешь или пристрелишь – на твое усмотрение. Кстати, я тебе в этих делах не помощник. Потому что Журавлев детектив, а не наемный убийца.

– Я не собираюсь его убивать.

– А для чего тогда ты ищешь своего Тарасова? Попить с ним чаю и вспомнить золотое детство?

– Да я, да мы…

– Можешь не врать. Это твои дела. Я так спросил, к слову. Моя проблема – найти этого чмошника.

– А не проще ли обратиться в пейджинговую компанию, дать взятку оператору или ещё кому, чтобы узнать имя и адрес нашего героя? То есть, за взятку узнать теперешнее имя и адрес Тарасова?

– Шекспира когда-нибудь читал? Или современным драматургам эта рутина ни на хрен не нужна? Тогда почитай. И особо обрати внимание на такие слова из Гамлета: «Не все так просто, друг Гораций». Когда ты заключаешь контракт с пейджинговой компанией, можешь не показывать паспорта и имя назвать от балды. Так что, на взятках мы немного сэкономим. Приходи завтра в это же время. Двойники пейджеров будут готовы.

Журавлев заскрипел креслом и встал. Разговор закончен.

Глава девятая

Такого фейерверка, который будет сегодня вечером, Москва давно не видела и не слышала. Бах-бах, море огня, океан света. Да, похороны с салютом – это запоминается надолго. Плюс пожар и несколько трупов на десерт. Вместо торта и мороженого. Нравится? Те, кто ещё не успел запастись гробами, запасайтесь скорее. Те, кто все откладывает на потом, скорее закругляйте земные дела, думайте о вечном. Времени в обрез. Поторопитесь, живые.

Тарасов, рисуя в воображении картину взрыва, улыбнулся. Вот и говори тут о даре предвидения, о человеческой интуиции. Если бы кто из посетителей ресторана «Домино» предвкушал такой конфуз с пожаром и трупами вместо сытного ужина, разве отправились бы люди в это увеселительное заведение?

Остались бы дома в этот вечер. И жили долго и счастливо. Но не судьба…

Сидя на мягком пуфике перед старинным высоким трюмо, Тарасов рассматривал в зеркале собственное отражение. Короткая стрижка, лоб с небольшими залысинами. Брови узкие, нос средней длины, прямой. Губы не толстые ни тонкие. Глаза голубые, яркие, запоминающиеся. Хорошее лицо.

В том смысле, что лицо никакое, не характерное. С таким лицом можно работать на сцене, можно сниматься в кино. При помощи грима это личико запросто лицо можно состарить лет на тридцать, а можно омолодиться лет на десять. Довольный собственными наблюдениями, Тарасов взглянул на настенные электронные часы в деревянном корпусе под старину.

Пять часов вечера. Можно начинать.

Взрывами занимается ФСБ, там есть толковые спецы. Если к ним попадет описание внешности Тарасова, если свидетели составят его фоторобот, игра будет быстро закончена. И, разумеется, не в его пользу. Тарасова прихлопнут. Поэтому внешность следует изменить радикально. Сверх радикально. Надо хорошо постараться. Разумеется, Тарасов не профессиональный гример, но кое-чему в театре научился, азы освоил.

Через частных детективов Тарасову удалось выяснить, что двоюродный брат Рафика Исмаиловича Оганяна, хозяина ресторана «Домино», обосновался в Краснодаре. Зовут брата Тигран, носит ту же фамилию, он младше Рафика Исмаиловича на пять лет. Тигран, не долго выбирая жизненную стезю, пошел по стопам старшего брата. Приватизировал какую-то столовую, настоящий сортир, а не место общественного питания. Вложился в большой ремонт, набрал официантов, и теперь кормит дорогими обедами и ужинами состоятельных людей.

Кажется, бизнес идет в гору. Тигран наладил оптовую торговлю импортными сигаретами и пивом, собирается открыть центр техобслуживания автомобилей, затевает ещё какие-то законные или не совсем законные коммерческие проекты. Словом, шевелится. Как сообщили сыщики, отношения между братьями хорошие, но общих дел они не имеют, Тигран не виделся со своим московским родичем пару лет, перезваниваются братья довольно редко.

Три дня назад Тигран уехал в Чехию купить партию светлого пива. Если сегодня Тарасов явится в ресторан «Домино», представится земляком Тиграна, передаст от него привет, Оганян старший не насторожится. Все будет выглядеть весьма логично, пристойно.

Итак, за дело. Французский грим, как сказано в инструкции, высыхает за шесть часов. Шесть часов – гарантировано. По прошествии этого времени, грим сделается твердым, начнет шелушиться, сваливаться с лица мелкими светлыми чешуйками. Ладно, пусть не шесть часов, допустим, грим продержится только четыре часа. Ничего, четырех часов хватит, чтобы все закончить. Через четыре часа мертвые уже встретятся с мертвыми, а живые займутся своими мирскими делами. Так и будет.

Тарасов опустил пальцы в баночку матового стекла с широким горлом, стал, совершая вращательные движения пальцев, втирать грим в кожу. Слой не должен быть слишком тонким, иначе грим слишком быстро высохнет. Но и толстым быть не должен, иначе косметика будет слишком заметна, лицо сделается чужим, неестественным, как резиновая маска. Любое движение будет причинять неудобства. Сегодня он осваивает амплуа бизнесмена, который ужинает в приятном обществе очаровательной студентки.

Придвинувшись ближе к зеркалу, Тарасов беличьей кисточкой нанес на грим пудру. Цвет лица ровный, желто сероватый. Он поднял веки, вставил в глаза серые контактные линзы. Покрасил ресницы белой тушью, серым подкрасил губы.

Хорошо, вот он уже постарел лет на пятнадцать. Только этого мало. Из разложенных на столешнице зеркала экземпляров Тарасов выбрал седые усы. Самые пышные, почти полностью закрывающие верхнюю губу. Отлично. Тарасов приклеил брови, подергал за волосики. Держатся крепко, клей надежный, но только цвет бровей слишком уж пегий. Он подкрасил брови светлой тушью. Теперь лучше.

Седые бакенбарды хорошо прикрывают уши. Очки старомодные, коричневые, оправа массивная, стекла немного дымчатые. Прекрасно, в зеркале отражалась стариковская голова, сидевшая на молодых мускулистых плечах. Тарасов надел майку, светло голубую сорочку, повязал галстук, залез в брюки и снова глянул в зеркало.

Он вобрал в себя плечи, ссутулился, прошелся по комнате мелкими стариковскими шажками. Убедительно. Вот только руки портят дело. Кожа слишком молодая. Впрочем, это объяснимо. Бизнесмены не машут лопатами и заступами, они люди умственного труда. Вот и кожа на руках долго остается молодой. Да, это хорошее объяснение.

Как эта парочка будет смотреться со стороны? Немолодой мужчина, обремененный семьей, решил побаловаться с молодой цыпочкой. Простительная, по человечески понятная слабость.

Он ведь не сухарь с мозгами, заросшими плесенью. Он большой жизнелюб и даже шалун. С этим персонажем все понятно. А что, какую изюминку нашла привлекательная молодуха в отмороженном пердунчике? Ум, знания, жизненный опыт? Это даже не смешно. На кой ляд сексапильной женщине чужой опыт, если свой передавать некому?

Возможно, дамочка предпочитает зрелых мужчин. Даже перезрелых, так сказать, на грани загнивания. А может, её и пожилого человека связывают деловые отношение, которые все рано, как ни крути, решаются через ресторан и койку в гостиничном номере. Короче, возможны варианты.

Внешне все выглядит нормально. Сама женщина должна смотреться привлекательно, выразительно, но не вульгарно. Официанты, мэтр и посетители ресторана просто обязаны обращать внимание, прежде всего на женщину. На её стройные бедра, грудь, выпуклую, объемную, но не слишком открытую посторонним взглядам. На бабу должны смотреть, не на мужика.

Бизнесмен будет находиться в тени своей спутницы.

Немного старомодный, добротный костюм из синей в полоску шерстяной ткани, очки, видавший виды портфель из добротной свиной кожи, трость из полированного красного дерева с круглым серебряным набалдашником. Все это есть, все лежит на кровати.

А портфель ровно в семь часов в ресторане «Домино» ему передаст некто Бузуев, офицер в отставке, ныне промышляющий изготовлением на заказ всяких смертельных хлопушек. В портфеле китайский термос, точнее взрывное устройство направленного действия. На корпусе термоса кнопка, нажимаешь, начинает работать часовой механизм, таймер установлен на три минуты. Этого времени хватит, чтобы благополучно смотаться из ресторана.

Три дня назад на одной из съемных квартир в районе Ленинского проспекта Тарасов осмотрел термос и остался доволен работой взрывотехника. «Нужно увеличить мощность, скажем, ещё грамм на двести», – сказал он.

Бузуев недовольно покачал головой: «Вы что, хотите, чтобы жилой дом рухнул?» «Дом не рухнет, – ответил Тарасов. – Крепкое здание, старинная постройка. Хочу, чтобы этот кабак, его хозяина и обслугу разнесло на мелкие части. За два дня справишься?» «Будет готово уже сегодня вечером», – ответил Бузуев. «Мне не нужно сегодня вечером. Нужно через два дня. Бросишь сообщение на мой пейджер, встретимся у входа в ресторан в семь часов вечера. Правда, ты можешь меня не узнать».

«Это как?» – вращал глазами взрывотехник. «Где твоя солдатская смекалка? Я хочу устроить небольшой маскарад. Хочу постареть лет эдак на двадцать, на тридцать. У меня в руках будет трость из красного дерева. Вот по трости меня узнаешь».

Тарасов рассчитался с Бузуевым, передал ему пустой портфель из свиной кожи, запер съемную квартиру. Тарасов решил впредь здесь больше не появляться. О квартире знает Бузуев. Мало ли что… Если Бузуева вдруг прихватят, молчать ему нет резона.

* * * *

Все будет хорошо, – сказал себе Тарасов. Это его день.

Правда, сегодня жарковато, чтобы напяливать шерстяную тройку. Если сильно вспотеешь, может потечь грим. Но другого костюма все рано нет под рукой. А бизнесмен, что поделать, пожилой человек, немного мерзнет. Старая кровь, не бежит, а едва движется по жилам, она не греет даже в жаркие летние вечера. На горячих молодых девочек вся надежда. Тарасов усмехнулся.

Теперь голос и речь. Интонации должны быть мягкими, сам голос немного тонкий, козлиный. Не помешают старомодные обороты речи: моя милочка, пупсик, я томлюсь. Тарасов, смотрясь в зеркало, проблеял несколько фраз. Ничего, получается. Классический духарик с геморроем.

Он просунул руки в рукава пиджака. Плечи, подбитые ватой, мешковатость костюма надежно прятали мускулистую спортивную фигуру. Тарасов, надел наручные часы на кожаном ремешке, взял с кровати трость, ещё раз прошелся по комнате, наблюдая за собой в зеркало. Ни дать, ни взять – светский лев на прогулке. Пора выходить.

На Тверской большой выбор женщин.

К пяти часам бабочки начинают слетаться. На роль подружки наверняка найдется подходящая кандидатура. А столичная проститня просто обожает степенных клиентов, работы с ними немного, запросы традиционные, деньги есть. Главное же, пожилые люди – самые надежные, не кинут.

Тарасов вышел из подъезда, неторопливо перебрался на противоположную сторону улицы и не стал поднимать руку, когда мимо проезжали «Жигули». Ему казалось, что сейчас подобает проехаться в более солидной машине. Наконец, из-за поворота появилась темная «Волга, Тарасов сделал отмашку. Когда машина остановились, проблеял: „На Тверскую, молодой человек“. Водитель кивнул головой.

Через четверть часа Тарасов, велев водителю ждать, с видимой натугой выбрался с заднего сидения. Он встал на тротуаре и стал разглядывать девочек.

Эти двое, стоящие у самой лестницы в гостиницу, слишком молоды, почти дети. У другой девки, делающей вид, что гуляет по тротуару, вызывающий вид: много косметики, высокая прическа, бордовая цыганская блузка. Эта отпадает. А вот та, дальня, что стоит возле колонны, ничего.

Грива рыжих волос, тигровая блузка, короткая светлая юбка плотно обтягивает выпуклую задницу. Корма хорошая. Тарасов, постукивая тростью о тротуар, сделал несколько шагов вперед. И перед у девочки хороший, все при всем. Он приблизился к проститутке.

– Мадам, разрешите пригласить вас на скромный ужин.

Тарасов изобразил нечто вроде реверанса. Женщина подняла брови и смерила клиента оценивающим взглядом.

– Двести за ночь, папаша. И я вся твоя.

– Без проблем, милочка. Можно даже денежку вперед.

Скорее всего, сегодняшним вечером эта цыпочка умрет, – Тарасов всмотрелся в женские глаза. Красивая, даже жаль её. Но сколько стоит жизнь проститутки? Недорого. Цену она сама назвала – двести баксов. Пусть будет так.

– Вперед денежку – это необязательно, – великодушно разрешила проститутка. – Меня зовут Ира.

– Очень приятно. А меня зовут Станислав Васильевич. Пойдемте, Ирочка, к машине.

Тарасов показал наконечником трости на темную «Волгу».

* * * *

Важный разговор с Германом Семеновичем Старостиным, главным режиссером театра, Локтев начал плохо, не на той ноте, начал с пререканий.

Старостину настроение с раннего утра испортила жена. Она объявила, что не едет вместе с театром на гастроли в Питер, как уславливались раньше, а отправляется в Крым к дальней родственнице. После утренней размолвки с женой Старостин был на нервном взводе и не собирался даже в мелочах уступать просьбам Локтева.

Старостин побродил по собственному тесному кабинетику, окна которого выходили в пыльный театральный дворик, упал в кресло и стал массировать виски кончиками пальцев.

– Вы, уважаемый, давите мне на психику, – сказал Старостин. – Не приходите на художественный совет, не являетесь на читку. Вы всегда отсутствуете. То вы болеете… То понос, то золотуха – так это называется. А теперь, когда мы решили, что ваша гениальная пьеса нуждается в доработке…

При слове «гениальная» Старостин презрительно скривил губы.

– Когда мы так решили, вы вдруг обиделись. У вас звездная болезнь. Вы зазнались. Решили вдруг, что вы второй Вампилов. С чего вы это взяли? Кто вам сказал такую глупость?

– Я не обиделся, я не зазнался, у меня нет звездной болезни, – Локтев поджал губы. – А про Вампилова вы мне сами сказали.

– Я сказал?

Старостин сморщил некрасивое лицо и превратился в совершенную копию обезьяны.

– Я не мог сказать такой глупости. Я говорю это вам в лицо: вы далеко не Вампилов. Вы с ним и рядом не сидели в одной грим уборной. А ваш опус утвержден в нашем театре только потому, что сейчас дефицит… Впрочем, хватит словоблудия. Вы соглашаетесь на изменения?

– Я только прошу не кромсать пьесу вдоль и поперек, – подал голос Локтев. – И не изменять место действия.

– Тогда объясните, почему действие пьесы происходит в небольшой военном гарнизоне?

Старостин запыхтел сигаретой.

– Почему бы и нет? Мой отец был военным строителям. Мои детство и юность прошли в небольших военных гарнизонах…

– Если бы ваш отец был космонавтом, действие пьесы разворачивалось в космосе? Артисты в скафандрах, на заднем фоне симпатичные звездочки. Но вот только трудно на театральной сцене сыграть невесомость.

– При чем тут космос? – застонал Локтев.

– А при чем тут военные гарнизоны? – крикнул Старостин. – Мы перенесем действие на подмосковную дачу, точнее в интернат для престарелых работников культуры. Мы так решили.

Локтев не нашел слов. Он глубоко вздохнул, придумывая достойный резкий ответ, но тут во внутреннем кармане пиджака запикал пейджер. Локтев вытащил пейджер, глянул на экранчик: «Все готово. Как договорились, сегодня в семь в ресторане „Домино“. Подписи нет. Локтев посмотрел на часы. Три сорок пять по полудню.

Он поднялся со стула, попросил у Старостина разрешения позвонить. «Лишь бы он был на месте», – подумал Локтев и накрутил номер Журавлева. Трубку подняли после третьего гудка, голос частного детектива, как всегда, казался сонным.

– Агентство «Северная звезда».

– Это я, – сказал Локтев. – На ваш пейджер только что поступало сообщение? Хорошо. Тогда я срочно к вам еду.

Локтев положил трубку.

– Куда это вы едете? – удивился Старостин. – Мы ещё не договорили.

Локтев, уже выходивший из кабинета, застыл в дверях, только сейчас вспомнив о прерванном споре с режиссером.

– Мне передали срочное сообщение. Моя родственница при смерти.

– Смотрю, у вас все семейство какое-то хилое, болезненное. Что ж, передавайте родственнице привет и пожелания. Чтобы она скорее того… В смысле, выздоравливала. Жду вас завтра.

Локтев не дослушал. Он слетел вниз по лестнице, выбежал из здания театра, сел за руль и через минуту уже мчался к Сретенке.

* * * *

Журавлев зевал, всем своим видом демонстрируя, что в данный конкретный момент видеть посетителя ему не очень хочется. Но Локтев, плотно усевшись на стуле перед письменным столом Журавлева, был неумолим.

– Сегодня в семь вечера мы должны быть в ресторане «Домино», – объявил он.

– Слушайте, молодой человек, почему бы вам не сходить в этот ресторан одному? – Журавлев широко распахнул пасть и зевнул. – Там наверняка собираются симпатичные девочки. Вы хорошо проведете время.

– Я выдал вам аванс за работу, – твердо сказал Локтев. – Пока что вы эти деньги не отработали. Единственное, что вы сделали, – это выдали мне двойник пейджера Тарасова. И теперь хотите устраниться от дела. Вы должны меня сопровождать. Если вы не пойдете со мной, аннулирую наш договор к чертовой сраной матери.

Журавлев курил, пепел падал на клетчатую безрукавку.

– У вас, молодой человек, появляется собачья хватка. Но не будем горячиться. Если вы настаиваете, я пойду. Только хочу поинтересоваться. Неужели вы так богаты, чтобы тащить с собой в кабак лишнего человека, оплачивать угощения. «Домино» заведение категории Б, но цены там довольно высокие. Я много ем. В вашем возрасте у меня совсем не было денег. А откуда у вас деньги? Недавно похоронили любимую бабушку? А старушка имела отношение к нефтяному бизнесу?

– Я никого из родственников не хоронил. У нас мало времени. И вот ещё что, пока не забыл. У меня есть для вас новое поручение. Нужно узнать все о некоем Мизяеве Олеге Иннокентиевиче. Судимый, кличка Мизер, москвич, отроду лет тридцать с небольшим. По моим сведениям, пару дней назад его насмерть сбила машина.

– Что вы хотите знать о покойнике? На каком кладбище похоронили Мизяева? Или сколько человек присутствовало на похоронах? В какую сумму обошлись поминки?

Журавлев засмеялся.

– Дело в том, что за рулем той машины был я, – вздохнул Локтев. – Я хочу узнать, сбил я Мизяева или кого-то другого. В милиции мне показали альбом с фотографиями. На карточке был тот самый человек, которого я задавил. Следователь сказал, что этот Мизяев правая рука какого-то вора в законе. И блатные якобы заочно приговорили меня. Только пока не знают, где искать. Мент меня заставил написать агентурную подписку о согласии стать добровольным осведомителем. Я хочу убедиться, что сбил именно того человека. Хочу убедиться, что менты меня не кинули.

Журавлев снова рассмеялся, но смех оборвал приступ икоты.

– Кажется, вы единственный человек в этом городе, кто верит милиции, – Журавлев сделал запись в блокноте. – Подписку-то вы все равно уже дали. Значит, вы милицейский соловей?

– В какой-то степени соловей, только песен милиции ещё не пел.

– Я завтра же наведу справки об этом Мизяеве. Только это лишний труд для меня и лишние расходы для вас.

– Все равно, я хочу знать правду. Кстати, вы идете вместе со мной в ресторан?

– Молодой человек, я не спал две ночи кряду. Моя дочь сегодняшним утром родила. Я стал дедом.

– Поздравляю. У вашей дочери все прошло успешно?

– Успешно?

Журавлев плюнул на пол.

– Я вчера отвез дочь в родильное отделение больницы. Ее положили на каталку и оставили там в каком-то коридоре. Схватки проходили в течение десяти часов. Но врач только однажды подошел к ней. Когда младенец выскочил из моей дочери, крошку едва успели поймать в сантиметре от пола. Вот вам и успешно. Кстати, мой зять в командировке, прилетает вечером. Он даже не знает, что стал отцом. Он такой же молодой и симпатичный мужчина, как вы. Только умный и деликатный.

– Я тоже иногда бываю умным, – сказал Локтев. – Так вы идете?

Вместо ответа Журавлев положил непотушенный окурок в пепельницу, встал, распахнул дверцу тумбочки, вытащил какую-то одежду и начал переодеваться. Локтев стал размышлять о событиях предстоящего вечера. Что задумал Тарасов? Возможно, в этом кабаке у него назначено свидание с дамочкой или деловой разговор.

Тут гадать бесполезно. Ясно только, что в семь вечера Тарасов появится в «Домино». Каковы действия Локтева, когда он нос к носу столкнется с Тарасовым? Об этом Локтев ещё не успел подумать. Может, лучше прямо сейчас связаться с Руденко? Нет, только не это.

Если Руденко обо всем узнает, Тарасову уготована судьба того несчастного боксера, который в страшных мучениях доживал последние часы в реанимационном отделении. Которого застрелили якобы за то, что он хотел разоружить милиционеров. Если в ресторан нагрянет милиция, Тарасов не поднимет вверх руки. Тарасов не сдастся, потому что сдаваться не в его правилах. И его просто пристрелят.

Взять его мертвым, так милиционерам даже удобнее. Меньше бумаготворчества. Хорошо, Руденко он не звонит, действует самостоятельно. Он, Локтев, просто подойдет к Тарасову и поговорит с ним по-мужски. Задаст несколько вопросов, получит на них ответы… Или не получит. Там будет видно.

– Я готов, – сказал Журавлев.

Локтев повернул голову и хмыкнул. Журавлев нарядился в белую сорочку с красным пятном от томатного соуса на самом воротнике, галстук бабочку, бордовую в белый горох. Сверху надел черный пиджак, перешитый из форменного железнодорожного кителя, сильно поношенного. На ногах серые брюки и открытые желтые сандали. В руке Журавлев держал черную фуражку с околышком неопределенно цвета. И, кажется, собирался водрузить фуражку на голову.

– Вы блестяще выглядите, оделись как раз для ночного ресторана – сказал Локтев. – В таком виде вы и собираетесь идти? Еще и в фуражке?

– Что, на чучело похож? – усмехнулся Журавлев. – Со стороны все будет выглядеть достоверно. Молодой преуспевающий сын – это вы. Старик отец, ныне пенсионер, бывший железнодорожник – это я. Так вот, любящий сын раз в год приглашает отца по-семейному отметить в ресторане его день рождение. Как идея?

– Хорошая, но китель лучше снять. И фуражку тоже. Вы и без неё не замерзните.

Журавлев сел за стол, вытащил из кармана «Яву» в твердой упаковке, поставил пачку сигарет на ребро.

– В пачке сигарет экран, и пара микросхем, – стал объяснять Журавлев. – Этот экран свободно улавливает разговоры на расстоянии до ста метров. В кителе портативный усилитель сигналов, диктофон. В околышке фуражки вмонтирован микрофончик. С этим оборудованием я буду слышать и записывать все разговоры. Даже те, которые происходят за дальними столиками. Без аппаратуры вообще нет смысла идти в кабак. Теперь ясно?

– Ясно, но фуражку придется оставить здесь. В ней вы походи не на обедневшего отца семейства. Вы похожи на подозрительного нищего, который собирается не заплатить за ужин. Официант будет все время находится рядом, он испугается, что вы смоетесь.

– Возможно, вы правы, – неожиданно согласился Журавлев.

Он покопался в ящике стола, вытащил и закрепил на правом ухе слуховой аппарат, присоединил тонкий бесцветный проводок к усилителю, спрятанному под подкладкой кителя.

– Как теперь?

– Теперь ещё куда ни шло, – вздохнул Локтев. – Папаша, прием, как меня слышно?

– Слышу тебя, сынок, хорошо, – Журавлев спрятал пачку «Явы» в карман, посмотрел на часы. – Кажется, нам пора.

– У вас есть лицензия на оружие? – Локтев встал.

– Разумеется, есть.

– Тогда возьмите с собой пистолет.

– Это приказ?

Глава десятая

Локтев и Журавлев появились у входа в ресторан «Домино» без четверти семь. Небо нахмурилось, на землю упали первые тяжелые капли дождя.

Степенный седовласый швейцар в темно синей ливрее, расшитой золотой тесьмой, на мгновение застыл в нерешительности. Перед тем, как отворить стеклянную дверь посетителям, он выразительно покосился на ядовито желтые сандали частного сыщика и его черный железнодорожный китель, перешитый в цивильный пиджак. Суровый страж дверей осуждающе покачал головой.

Журавлев с высоко поднятой головой невозмутимо прошагал мимо швейцара.

– Вы в ресторан? – спросил швейцар Локтева.

– Полчаса назад я заказал столик.

– Проходите, пожалуйста. Вот та, вторая, дверь.

Рукой швейцар показал на дверной проем, прикрытый цветной бамбуковой занавеской. Локтев пропустил вперед Журавлева. Сыщик, пройдя вперед, остановился посередине фойе. Он осмотрелся вокруг суровым взглядом полководца, изучающего место скорой неизбежной битвы.

Картины на стенах, зеркала в человеческий рост. В мраморных плитах пола отражается люстра гигантских размеров, похожая на светящийся айсберг. Наверх, на второй этаж, уходит узкая винтовая лестница. Перед лестницей на стене красуется задранная кверху красная стрелка и надпись фиолетовыми прыгающими буквами «Коктейль-бар».

Пластиковая перегородка отделяет фойе ресторана от дверей, ведущих в мужской и женский туалеты. О том, что, эти двери ведут именно в туалеты, свидетельствовал соответствующий логотип на перегородке.

За деревянной стойкой среди пустых кронштейнов и вешалок томился без работы и чаевых старик гардеробщик. В кресле у противоположной стены развалился мужчина средних лет в недорогом костюме. Поставив у своих ног потертый портфель из свиной кожи, мужчина раскрыл газету.

Видимо, он кого-то ждет, потому что часто отвлекается от чтения, поднимает глаза на посетителей. В соседних креслах юноша и девушка, негромко переговариваясь, с интересом смотрят на Журавлева. Видимо, они тоже кого-то ждут. Женщина в черном платье с блесками перед зеркалом поправляет прическу.

Локтев взял Журавлева под локоть, потянул за собой. В дверях небольшого хорошо освещенного ресторанного зала, ещё незаполненного вечерними посетителями, спутников перехватил расторопный метрдотель в бордовом пиджаке. Он показал рукой на столик прямо в центре зала, рядом с фонтанчиком, в котором плавали зеркальные карпы.

– Пожалуйста, это очень хорошее место. Можно зажарить любую рыбу из фонтана. Самого толстого карпа.

– Мы сядем вот здесь, возле дверей, – ответил Журавлев. – Я пожилой человек и мне неудобно бегать в туалет через весь зал. А карпы слишком костистые.

– Как угодно.

Метрдотель провел гостей к столику, отодвинул стул, помогая сесть Журавлеву, быстро вжившемуся в роль степенного отца. Метрдотель на минуту исчез и вернулся с картой вин и меню.

– Я позову официанта, – сказал метрдотель. – Вы сделаете заказ прямо сейчас. Пока будут готовить, можете подняться в бар. Если хотите, аперитив, коктейль или что-то покрепче принесут за ваш столик.

– Спасибо.

Локтев раскрыл меню, рассеяно пробежал глазами цены и, хмыкнув, осмотрел зал. Наплыва посетителей в этот вечер в «Домино» явно не ожидалось. Две женщины и один мужчина за столиком у эстрады, парочка за столиком у окна. Рядом ещё две женщины и пара мужчин… Журавлев выложил на стол пачку «Явы», стал настраивать слуховой аппарат в правом ухе, подкручивая крошечное ребристое колесико на держателе.

Локтев посмотрел на часы, двадцать минут восьмого.

– Черт, кажется, мы зря потеряем время. И деньги. Тарасова здесь нет.

– Почему же зря, сынок? – Журавлев криво усмехнулся. – Мы ведь пришли сюда поужинать.

– Это вы пришли поужинать. Так наслаждайтесь жизнью.

– Я пожилой человек, – ответил Журавлев. – Из всех удовольствий жизни у меня осталась одно: бесплатная поликлиника.

* * * *

Между тем, именно в этот момент Тарасов переступил порог ресторана «Домино». Он оставил свою спутницу перед зеркалом, извинился и, громко постукивая об пол тростью, отправился в туалет.

Взрывотехник Бузуев, из своего кресла наблюдавший за почтенными господином и его молодой спутницей, бросил на журнальный столик недочитанную газету. Он выждал пару минут, поднялся на ноги и, подхватив портфель из свиной кожи, тоже потопал в туалет.

Тарасов тщательно вымыл руки, вытер их бумажным полотенцем и несильно похлопал себя ладонью по щекам. Несколько дождевых капель попали на лицо, когда он вылез из машины и прошагал десяток метров до дверей ресторана, но краска не потекла, грим сохранил рисунок кожи, все в порядке.

Бузуев закрыл за собой дверь, бегло осмотрел помещение туалета, глянул, нет ли кого в кабинках.

– Я бы вас не узнал, – сказал Бузуев и добавил. – Таймер установлен на семь минут минуты.

– Почему на семь? Я говорил на три минуты или на пять.

– Добавил пару минут. На всякий случай.

Тарасов взял портфель из рук взрывотехника и прижал палец к губам.

– Теперь уходите. Я свяжусь с вами.

Бузуев кивнул, справил малую нужду в писсуар и исчез.

– Чертов солдафон, – прошипел Тарасов. – Ссать сюда пришел…

Через несколько минут он устроился за тем самым столиком у фонтана, который отказались занять Журавлев с Локтевым. Поставив портфель на пол, себе под ноги, Тарасов быстро заказал ужин, велел официанту принести сухое мартини для дамы и анисовый аперитив для себя. Ира, небрежным жестом женщины, знающей себе цену, откинула волосы назад, открыла сумочку, достала сигареты.

Метрдотель с горящей зажигалкой был тут как тут.

* * * *

– Ничего дамочка, в соку, – Журавлев кивнул головой на столик у фонтана. – А этот хрен в очках и с тростью случайно не ваш знакомый?

– Впервые вижу. Тарасов моложе, по крайней мере, на четверть века.

Локтев ковырял вилкой в холодной закуске, он испытывал разочарование в собственной никчемной затее. Он уже перестал следить за посетителями, переключив внимание на эстраду. Верхний свет притушили, свет направленных софитов скрестился на конферансье, объявившим первый номер эстрадной программы: пианист Зубов исполняет мелодии в джазовых ритмах.

Журавлев, чтобы лучше слышать разговоры посетителей, поставил локоть на стол и прикрыл правое ухо ладонью.

Тарасов поманил пальцам метрдотеля. Тот живо подошел, наклонился над столиком.

– Фамилия хозяина ресторана Оганян? – спросил Тарасов.

– Так точно, – по-солдатски отрапортовал метрдотель.

– Я знаком с братом Рафика Исмаиловича, – сказал Тарасов. – Вчера я из Краснодара приехал. Можете позвать Оганяна?

– Сей момент.

Метрдотель вихрем умчался в служебное помещение.

Тарасов вытащил портмоне, положил на стол две купюры по сто долларов. Ира смахнула деньги в открытую сумочку. Хозяин ресторана Рафик Оганян, бережно неся впереди себя плотно обтянутый рубашкой огромный живот, выплыл в зал, как надувной носорог. Он становился в полушаге от столика Тарасова и изобразил нечто вроде полупоклона.

– Добрый вечер, – сказал Оганян, переводя масленый взгляд с Тарасова на его спутницу. – Мне передали, вы от Тиграна.

– Присаживаетесь, пожалуйста, с нами, – улыбнулся Тарасов. – Раз уж хозяин этого прекрасного заведения бран моего доброго друга, решил с вами встретиться, передать поклон от Тиграна.

– Вот как? – закивал головой Оганян. – Очень правильно сделали, что зашли.

– Я проездом в Москве, – откликнулся Тарасов. – Меня зовут Олег Дмитриевич Скороходов, в недавнем прошлом – профессор, заведовал кафедрой. Ныне бизнесмен. Я даю юридические консультации предпринимателям.

Тарасов кашлянул в кулак, решив не уточнять, каких наук он профессор и какой именно кафедрой в недавнем прошлом заведовал.

– А я для вас просто Рафик, – расплылся в улыбке хозяин заведения. – А вас как зовут?

Оганян посмотрел на спутницу пожилого бизнесмена.

– Ира, – сказала Ира.

Оганян завладел женской ладонью и припал губами к руке проститутки. Но уже через секунду Оганян вспомнил, кто есть кто, выпустил женскую руку из своей ладони.

– Расскажите, как дела у Тиграна? – спросил он. – Что-то давно он вестей не подавал. У него проблемы?

– Как раз наоборот. Через пару месяцев он открывает станцию технического обслуживания иномарок. Конечно, сейчас всем трудно. Но ваш брат, как говорится, на коне.

Оганян подозвал официанта, что-то прошептал ему на ухо и пальцем показал на стол заведующего кафедрой. Официант со всех ног бросился выполнять распоряжения. Тарасов продолжал говорить.

– Три дня назад Тигран в Прагу поехал. Хочет купить партию пива. Перед отъездом я с ним виделся по делам. Сказал, что в Москве буду проездом. Вот он и попросил меня зайти сюда, передать вам поклон. Возможно, на обратной дороге он сам заедет сюда. Говорил, что очень по вас соскучился, хочет увидеть вас, обнять. Соскучился, говорит, страшно.

Тарасов оборвал свой сладостный монолог, извинился и полез под стол. Поставив портфель на колени, он расстегнул замочки. Тарасов нашарил рукой взрывное устройство, замаскированное под китайский термос, нажал пальцем кнопочку на корпусе.

Теперь время пошло. У него в запасе семь минут. И не секундой больше. Он копался в портфеле, будто что-то в нем искал и не мог найти. Наконец, бросил это занятие, застегнул замочки, поставил портфель на прежнее место, под стол.

– Ах, вот он где, – Тарасов похлопал себя по карману. – Забыл, куда кошелек положил.

– Вы о деньгах не беспокойтесь, – деликатно вступил в разговор Оганян. – Деньги – это пустяки. Может, желаете поужинать в отдельном кабинете?

– Спасибо, – покачал головой Тарасов. – Я лучше здесь, с людьми посижу.

Тарасов поднялся, облокотился на трость.

– Простите, я буквально на пару минут. Вы, – он обратился к Оганяну, – подождите меня здесь, только не уходите. Я ведь ещё главного не сказал.

– Конечно, конечно, – закивал головой Оганян. – Жду.

Тарасов неспешно прошел через зал, миновал фойе ресторана, вошел в туалет. Убедившись, что в туалете никого нет, он закрылся в крайней кабинке, залез ногами на унитаз. Привстав на цыпочки, поднял шпингалет высокого окна. Тарасов глянул на часы, слез с унитаза на пол, шагнул к двери.

Едва Тарасов покинул зал, из служебной двери вышел метрдотель, подошел к Оганяну.

– Вас знакомая женщина к телефону. Принести трубку сюда?

Оганян посмотрел на эстраду, на которой без устали барабанил по клавишам длинноволосый пианист.

– Нет, из кабинета поговорю. Здесь шумно.

Извинившись перед дамой, Оганян, сопровождаемый метрдотелем, исчез за служебной дверью.

* * * *

– Не нравится мне этот старикан, – сказал Журавлев.

– Какой старикан? – не понял Локтев.

– Тот, что только что пошел в сортир. Я сейчас.

Журавлев поднялся из-за стола и неторопливо, переваливаясь на ходу, направился к выходу из зала. Он вышел в фойе, осмотрелся по сторонам, пригладил перед зеркалом волосы, зашел за пластиковую перегородку, толкнул дверь в туалет. Журавлев переступил порог туалета, и нос к носу столкнулся с седовласым бизнесменом.

– Прошу прошения, – сказал Тарасов.

Он стал проходить мимо сыщика, но вдруг размахнулся и неожиданной силой ударил Журавлева кулаком в мягкий расслабленный живот.

Журавлев охнул от боли, схватился за живот и согнулся пополам. Тарасов выдернул из уха Журавлева слуховой аппарат, бросил его на пол и растоптал каблуком ботинка. Левой рукой он вцепился в горло Журавлева, толкнул его, прижал его голову к стене.

Правой рукой Тарасов выдернул из-под брючного ремня пистолет.

– Кого ты тут пасешь, сука? Говори.

Пальцами левой руки Тарасов сдавил горло Журавлева, ткнул стволом пистолета в его грудь.

– Отвечай, тварь. Кого пасешь? Убью.

– Никого, честное слово, – на глазах Журавлева выступили слезы. – Я налоговый инспектор. Удостоверение в нагрудном кармане.

Тарасов ослабил хватку, отпустил руку от горла. Вытащив из кармана Журавлева красную книжечку, он раскрыл удостоверение, прочитал вслух:

– Селигеров Иван Трофимович, налоговый инспектор. Тьфу, мать твою, сраный инспектор…

– Я проверяю правильность…

– Заткнись, тварь. Кто сидит за твоим столом? Кто это? Кто этот человек?

– Я не знаю, клянусь. Клянусь Богом. Впервые вижу. Он пришел один, он ждет женщину. Меня посадили рядом с ним…

– Посадили его… Повернись спиной, хер ты собачий.

Журавлев, задравший руки вверх, выполнил приказание. Коротко размахнувшись, Тарасов съездил Журавлева по затылку рукояткой пистолета. Журавлев рухнул на пол, раздавив грудью включенный диктофон.

Тарасов засунул пистолет за брючный ремень, залез на унитаз, распахнул окно. Подпрыгнув, он ухватился рукой за подоконник, подтянулся. Перебросив через подоконник ногу, затем другую, он оттолкнулся руками и спрыгнул на газон.

Очутившись на улице, под прикрытием раскидистых кустов боярышника, Тарасов одернул пиджак, поправил галстук и быстро зашагал прочь от ресторана. Накрапывал дождь, серые сумерки быстро превращались в ночь. Через минуту Тарасов проходным двором вышел на параллельную улицу, встал на тротуаре и поднял руку.

Проезжавшая мимо машина остановилась.

Журавлев пришел в себя уже через минуту. Сперва он встал на четвереньки, затем поднялся на ноги, выбежал из туалета в фойе. Решив, что его противник отправился этой же дорогой, кинулся к дверям.

Но бдительный швейцар, бросился наперерез, решив перехватить убегающего клиента. Журавлев оказался проворнее. Он, оттолкнув швейцара рукой, проскочил мимо него. Выбежал на улицу, пробежал десяток метров по тротуару и остановился. Никого. Отражаясь в мокром асфальте, мигала неоновая реклама ресторана «Домино». По противоположной стороне улице брела женщина с раскрытым зонтом.

Швейцар тоже выбежал на улицу

Взрыв грянул в тот момент, когда Журавлев уже решил возвращаться обратно. Он видел, как разлетелись в мелкие осколки ресторанные витрины, как с петель сорвало входные двери. Кусок толстого стекла с зазубренными краями, вылетел из двери, как огромная бритва, и отхватил голову стоящего у входа швейцара. Покатилась по асфальту темная фуражка.

У Журавлева заложило уши, он зажмурил глаза, отбежал в сторону и остановился.

* * * *

Локтев, не обнаружив в кармане зажигалки, встал и направился к официанту, чтобы попросить огоньку.

Взрыв грянул в тот момент, когда пианист на эстраде, объявивший попурри из старинных романсов, прикоснулся пальцами к клавишам.

Локтев увидел ослепительную вспышку, что-то закричал. Он этот крик бесследно растворился в грохоте взрыва. Он почувствовал, как подметки ботинок стремительно отделяются от пола. Горячая волна подняла Локтева вверх, обдала жаром, перевернула в воздухе, бросила в слепящую пропасть.

Со звоном лопнули, разлетелись витринные стекла. Взлетели в воздух столики, стулья. Упала в фонтанчик люстра, обрушился подвесной потолок, посыпалась штукатурка. Разлетелись по сторонам осколки зеркал.

В своем коротком полете Локтев успел удариться головой о стол, задел ещё какие-то предметы. Пиджак лопнул на спине. Взрывной волной Локтева выбросило на улицу, швырнуло прямо на капот стоящего перед рестораном автомобиля. Кубарем скатившись с капота, он ударился головой о передний бампер, упал на асфальт, в темный ручей, стекавший под решетку ливневой канализации.

Локтев лишился чувств.

Сознание возвращалось быстро. С неба падали теплые дождевые капли. В голове плыл малиновый колокольный звон, перед глазами растекались цветистые круги и овалы. Человеческие голоса, ругань, истошные женские крики доносились издалека, словно из другого параллельного мира. Казалось, душа на время отделилась от тела и витает где-то в повисших над крышами домов темных тучах или ещё выше. Душа не хочет возвращаться обратно, в тесную человеческую оболочку.

Локтев приподнялся на руках, встал на колени и, передвигаясь на карачках, проделал пару метров. Затем он сел на асфальт. Из помещения, в котором совсем недавно помещался ресторан, высовывались, лезли вверх бордовые языки пламени. Локтев чувствовал этот жар лицом.

Под разбитой витриной лежал, свернувшись калачиком, какой-то мужчина в темном костюме. Мужчина был жив и занимался важным неотложным делом. Он заправлял в брюки фиолетовые кишки, вывалившиеся на тротуар из распоротого стеклом живота. Кишки расползались по асфальту, никак не хотели залезать на прежнее место, в живот.

В двух шагах от Локтева стоял и дымился черный лаковый ботинок, слетевший с чьей-то ноги. В это мгновение Локтеву захотелось превратиться в черепаху с толстым панцирем, отползти куда-нибудь подальше от этого страшного места. Хотя бы под батарею отопления отползти, под придорожный куст, куда угодно. И там, в тепле и безопасности, провести остаток жизни.

Уличное движение остановилось.

За спиной Локтева пробежали какие-то люди, кто-то засвистел в свисток, редкие вечерние прохожие быстро сбились в группу. Перед группой зевак метался чудом оставшийся целым и невредимым хозяин ресторана Рафик Оганян. Он лил слезы и, поднимая руки к небу, взывал о помощи к Богу. Сквозь звон в ушах до Локтева доносились крики и стенания безутешного хозяина ресторана.

Локтев попытался встать, но не так и не поднялся, оставшись сидеть на мокром асфальте. Небо и земля поменяли местами, затем небо взлетело наверх, а земля упала вниз. В нескольких метрах от Локтева на тротуаре, усыпанном осколками витринного стекла, лежала женщина и смотрела в небо широко раскрытыми глазами.

На ресницы падали капли дождя и ресницы дрожали. Тигровая блузка, светлая короткая юбка намокли. Локтев вспомнил эту женщину, появившуюся в зале вместе с немолодым мужчиной профессорского вида в темном костюме.

Еще несколько минут назад, на дамочку оглядывались мужчины. А теперь… Пышная грива волос сгорела, сжалась, превратившись в грязную мочалку. Вместо ног из-под юбки торчали две бордовые обгоревшие культи, неровные костяные обломки. Кровь мешалась с дождевой водой, сбегала в темный ручей и исчезала под канализационной решеткой.

Локтев хотел позвать на помощь, как-то напомнить людям о своем существовании, но вместо слов промычал, выдавил из себя даже не слова, а что-то совершенно невразумительное. Но тут судорогой свело живот, он снова повалился набок, приподнялся на одной руке. Тут Локтева вырвало, просто вывернуло на изнанку. Он едва не захлебнулся в блевотине, успев в последний момент открыть рот.

Он справился с головокружением и увидел перед собой в луже жалкие останки собственного ужина. Бесцветное бугристое месиво, пересыпанное желтыми вкраплениями кукурузы и пятнышками зеленого горошка. Он тряхнул головой, окончательно приходя в себя.

Да, ресторан взорвали, потом этот пожар, лужи крови превращаются в ручейки, женский труп перед самым носом, кишки, вылезшие из живота незнакомого мужчины. Локтев подумал, что вечер можно было провести в более приятной и, главное, спокойной обстановке.

Огонь разгорался.

Стало совсем жарко. Чувствуя, что больше не сможет высидеть на месте и минуты, Локтев ухватился рукой за бампер автомобиля, подобрал под себя ноги, сел на корточки. Он слышал, как сзади, за его спиной остановилась машина, чуть слышно скрипнули тормоза. Чьи-то руки подхватили Локтева под мышки, потащили, поволокли назад, к этой остановившийся за его спиной машине.

Не зная, куда и кто его тащит, Локтев попробовал упираться, зацепиться пальцами за бампер, но сил не было, он поймал руками только воздух. Через несколько секунд Локтев очутился на заднем сидении автомобиля, увидел склонившееся к нему темное, испачканное сажей и копотью, лицо Журавлева.

– Это вы? – вслух удивился Локтев.

– Адрес, – сказал Журавлев. – Назови свой адрес. Я не знаю, где ты живешь.

Локтев пытался сесть на сидении и почему-то не мог сидеть ровно, его клонило в сторону, пол уходил из-под ног. Он потер рукой лоб, мучительно вспоминая собственный адрес, и, наконец, вспомнил.

– Слышал, шеф? – Журавлев тронул водителя за плечо. – Скорее.

– Я вам за все заплачу, – простонал Локтев.

– На хрен мне твой гонорар, – Журавлев потрогал ладонью разбитый в кровь затылок. – Денег у тебя не хватит за все заплатить.

Машина сорвалась с места, исчезла за поворотом и через минуту окончательно потерялась в лабиринте таганских переулков. Через двадцать минут Локтев смог самостоятельно пройти несколько метров от машины до своего подъезда. Журавлев, расплатившись с водителем, отправился следом.

Он помог Локтеву раздеться, разобрать диван и ушел.

* * * *

Утром, стоя перед зеркалом, раздетый до пояса Локтев рассматривал повреждения на лице и груди.

Кровоточила глубокая ссадина на левой ключице, побаливало вывихнутое плечо. Еще тянуло правую ногу, разбитую при падении на капот автомобиля. Что ж, он жив и, в общем и целом, здоров. Но несколько синяков и царапин не в счет. Голова на шее, а шея, слава Богу, не сломана. Шея оказалась крепкой, голова ещё крепче.

Сильно портил внешний вид синяк под правым глазом, отливающий всеми цветами радуги. И ещё рассечение кожи над левой бровью. Плюс легкая контузия, которую невооруженным глазом не заметишь. Но это тоже не в счет.

Локтев заклеил пластырем ссадину над бровью. Царапины трогать не стал, пусть подсыхают. Как ни странно, сильнее всего пострадали обожженные огнем волосы. С правой стороны головы волос осталось совсем мало, над ухом обнажилась странная белая проплешина размером с детский кулак. Левую сторону головы огонь не тронул, довольно короткая стрижка выглядела так, будто её делали неделю назад. Впрочем, так оно и было.

– Ну и видок у тебя, – сказал Локтев своему отражению. – Дикий.

Покрутившись перед зеркалом, он решил, что с такой внешностью нельзя не то, что в театре, нельзя ночью в собственном дворе показываться. Он вышел из ванной, оделся, натянул на голову бейсболку и запер за собой квартиру.

Локтев, прихрамывая на ушибленную ногу, прошагал по улице целый квартал и убедился, что прохожие на него не оборачиваются. Через минуту он вошел в пустой зал парикмахерской и вежливо поздоровался с молодым мастером. Сев в кресло, Локтев стянул с головы бейсболку.

Парикмахер открыл рот и безмолвно уставился на опаленную огнем голову клиента.

– Что, такое не часто увидишь? – спросил Локтев.

– Не часто, – подтвердил парихмахер. – Что-нибудь с этим сделать можно?

Мастер, почесывая подбородок, обошел вокруг кресла.

– Даже не знаю, чем помочь. Видите, тут почти ничего не осталось.

Он прикоснулся к проплешине, показывая, где именно не осталось волос.

– А что с вами случилось?

– Травма на производстве, – соврал Локтев. – Авария и пожар. И взрыв.

– Единственный выход – побрить вас наголо, – подытожил наблюдения парикмахер.

– Раз это единственный выход – валяйте, – кивнул Локтев.

Глава одинадцатая

Субботний вечер догорал над Москвой рекой. Ветер разогнал редкие облака, и на желтом раскаленном небе, в солнечном мареве проступили молочные контуры молодого месяца.

Журавлев, облаченный в милицейскую форму с погонами майора, неторопливо брел через сквер к дому, в котором ещё недавно жил насмерть сбитый машиной Олег Иннокентиевич Мизяев. Журавлев спешил на встречу с родителями погибшего мужчины, и уже опаздывал к сроку, условленному по телефону. Надо бы прибавить шагу. Но двигаться быстрее Журавлев не мог. Разогнаться мешали черные форменные ботинки, которые оказались малы Журавлеву, по крайней мере, на размер.

Эту форму удалось купить у одного туберкулезного пьяницы, человека очень сомнительного и малознакомого. «Ты её хоть ни с убитого снял?» – спросил Журавлев у продавца. «Нет, с раненого» – отшутился тот. Журавлев долго примеривал форму, остался ей не доволен, но все равно отдал деньги. Других вариантов все равно не было.

Фуражка оказалась слишком просторной, все время сползала на уши, козырек нависал над самым носом. Китель со стороны смотрелся неплохо, но все-таки сидел в натяжку, был тесноват в спине, и, если хорошенько расправить грудь, блестящие пуговицы, державшиеся на честном слове, могли разлететься в разные стороны. А если руку резко поднять вверх, на рукаве наверняка разойдутся швы, выполненные из гнилых паршивых ниток.

А если сразу поднять вверх обе руки… Ох, об этом лучше и не думать.

Брюки с узкими лампасами, напротив, были слишком свободными. Они вздулись на коленях и мешком повисли на спине, давая основания думать, что задница прежнего владельца этой одежды напоминала абажур на проволочном каркасе. Такие абажуры в прежние времена висели над обеденными столами в приличных домах.

Ко всем своим прелестям форма пропиталась каким-то затхлым плесенным духом, будто её долгое время хранили в сыром погребе рядом с бочкой кислой капусты.

Журавлев обливался потом, сжимал под мышкой кожаную папку с бумагами и терпел. Собственно, именно так, нескладно, даже нелепо, и должна сидеть форма на настоящем кадровом милиционере. И пахнуть должна чем-то отвратительным, нечеловеческим, – пытался утешить себя Журавлев. И, кроме того, скоро все закончится, этот маскарад не надолго.

Но то было слабое утешение. В наряде с чужого плеча было плохо, неуютно. Журавлев испытывал острую брезгливость. Он чувствовал себя так, будто на него силой надели и заставили носить нижнее белье человека, накануне умершего от обострения сифилиса. И этот умерший сифилитик, конечно же, был далеко не самым чистоплотным человеком на свете.

А может, так оно и было на самом деле?

Миновав сквер, Журавлев, хорошо знавший здешние дворы, прошел вдоль длинного прямого дома, на середине повернул в арку, перешел узкую улочку, прошагал ещё сотню метров. Найдя нужный дом, открыл дверь подъезда и лифтом поднялся на четвертый этаж.

Журавлев остановился перед дверью, обитой темным дерматином, большим пальцем утопил кнопку звонка. Мигнул глазок, упала цепочка, щелкнул замок. Седая женщина в темном фартуке пропустила гостя в прихожую. Журавлев поздоровался и поспешил снять фуражку, повесил её на крючок вешалки, расстегнул пуговицы тесного кителя.

– Вот в комнату проходите.

Женщина показала рукой, куда именно следует проходить милиционеру.

– Туфли можете не снимать.

– Что вы, я наслежу на ковре.

Журавлев, не расшнуровывая, скинул с ног ботинки, пошевелил пальцами ног и испытал облегчение, почти блаженство.

– У нас нет ковров, – ответила женщина.

В большой бедно обставленной комнате в кресле у телевизора сидел полный мужчина в белой майке без рукавов. Мужчина, разложив перед собой на журнальном столике пакетики с картошкой и воблу, сосал пиво из горлышка и смотрел на милицейского майора пустыми безразличными глазами.

Журавлев устроился на диване, положил на колени кожаную папку. Женщина вошла и села на другом краю дивана. Мужчина задрал майку и почесал волосатый живот.

– Что это вам приспичило в субботу приходить к людям? – спросил мужчина Журавлева и громко икнул. – Дома не сидится?

– У человека служба, – ответила за Журавлева женщина.

– А я не у тебя спрашивал, у него. Ты молчи, за умную сойдешь.

Не слишком любезный хозяин дома взял в руку пульт и уменьшил громкость телевизора. Затем он зачерпнул горсть сушеной картошки из пакета, бросил её себе в пасть и стал ожесточенно жевать.

– Если вы не хотите разговаривать, я могу уйти, – сказал Журавлев. – Оставлю вам повестку на понедельник.

– Что вы, – женщина всплеснула руками. – Когда мне по милициям ходить? Я на хлебозаводе работаю. В понедельник у меня смена. Спрашивайте.

– Я хотел только уточнить, – начал Журавлев, но хозяин оборвал его.

– Что тут уточнять? Парня уже закопали в сырую могилу. Уточнять надо, когда человек жил. А теперь…

Женщина достала из кармана фартука носовой платок и промокнула слезы. Наступила бесконечно долгая пауза. За музыкой, доносящийся из телевизора, стало слышно, как за окнами квартиры по узкому переулку прогрохотал грузовик. Жалобно зазвенела посуда за стеклами серванта.

– Вы спрашивайте, – разрешила хозяйка.

– Тогда начнем с общих данных.

Журавлев расстегнул «молнию» папки, вытащил толстый, исписанный до середины блокнот.

– Вы Мизяева Ольга Васильевна, правильно? То бишь вы мать пострадавшего?

– Она самая, – кивнула хозяйка. – Я и есть мать.

Журавлев перевел взгляд на мужчину, продолжавшего хрустеть картошкой.

– А вы, стало быть, отец пострадавшего? Не знаю вашего имени и отчества.

– Не отец я, отчим, – поправил Журавлева хозяин и отрекомендовался. – Борис Иванович Сухоручку. Инвалид, – подумав несколько секунд, Сухоручко уточнил. – Инвалид армии.

– Все понятно, – кивнул Журавлев.

Ему показалось, что хозяин хочет ещё что-то уточнить, но на этот раз Сухоручко только вздохнул и промолчал.

– Понимаете ли, есть основания полагать, что ваш сын не по воле случая оказался под колесами автомобиля, – начал Журавлев. – Есть основания полагать, что вашему сыну, так сказать, помогли попасть под машину. Его же товарищи помогли. Или его враги… Понимаете?

– Еще как понимаем, – ответил за женщину Сухоручко. – Милиции не хочется искать водителя, который задавил парня. А может, его уже нашли. А он оказался шишкой на ровном месте или сыном шишки. Он откупился взятками. Вот и решили все списать на товарищей Олега.

– Вы ошибаетесь, – покачал головой Журавлев. – Водителя мы не нашли. Ищем, но ещё не нашли. Хотелось бы проверить все версии.

– Ты вот что, выйди отсюда, – обратился к жене Сухоручко. – Мне надо наедине поговорить.

Он покосился на погоны Журавлева.

– С майором надо поговорить.

Женщина провела платком по щекам, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Сухоручко запрокинул кверху бутылочное горлышко, забулькал пивом. Затем вытер губы рукой и сунул в рот сигарету.

– Вот что, майор, я вдруг подумал: возможно, воя версия правильная. Может, друзья помогли Олегу прибраться. Я эту семью хорошо знаю, чуть ли не с детства знаю. Я помню ещё ихнего деда. Такой кряжистый двухметровый верзила, кажется, вырезанный из старого дуба. Он умер в следственном изоляторе. Месяца не дожил до суда, а ведь это была бы его девятая судимость.

Сухоручко допил бутылку пива и открыл следующую бутылку.

– И старуху хорошо помню, прекрасная была женщина, чудной души человек. Она тоже плохо кончила, умерла на каторге. А отец Олега мой бывший кореш. Можно сказать, я сейчас занимаю его место на этом кресле. Человек на нарах парится, а я тут в довольствии млею. Отец Олега получил двадцатку за тройное убийство. Старший сын Митя десять лет как из лагерей не вылезает. А вот младший сын… Ему в жизни везло больше, чем родственникам. Всего-то две судимости. А в прошлом году суд присяжных его оправдал. За отсутствием убедительных доказательств.

– Я жду весну-у-у-у-у, – пропела певица в телевизоре.

– А, вообще говоря, вся семейка у них преступная, – обобщил Сухоручко. – Вор на воре и вором погоняет. Такая порода воровская.

– А его что-нибудь о друзьях Олега вы не можете рассказать?

– Могу рассказать: все его друзья – воры. И на морду все одинаковы. Вот и весь сказ.

– А вы сами случайно не судимы?

– Вот именно судим, но случайно. Был грех молодости. Отсидел пятерочку за хищение вверенного мне армейского имущества. Я в Краснодарском крае чалился, а не в какой-нибудь поганой Мордовии. Как на курорте отдохнул. Но теперь я честный и порядочный человек и к тому же ещё инвалид.

Сухоручко повысил голос до крика.

– Мать, ты можешь обратно войти.

Он взмахнул рукой, давая понять, что его судимость, такая жалкая мелочь, такой пустяк, что об этом и говорить не стоит. Он промочил горло пивом, вытащил из-под стола следующую бутылку, полную. Открыл пробку, снизу надавив на неё большим пальцем. Пробка, описав дугу, полетела под стол. Но Сухоручко не наклонился, чтобы её поднять.

Из– за двери появилась Мизяева, села на прежнее место.

– Что ж, будем разрабатывать эту версию, о друзьях Олега, – подвел черту Журавлев.

– Разрабатывайте, – разрешил Сухоручко.

Журавлев обратился к женщине.

– Ах, черт, у меня нет с собой записей, – всплеснул руками Журавлев. – Вы не напомните, какого числа случилась эта трагедия?

– Четвертого июня.

– Вы не путаете?

– Что вы? Разве я могу этот день с другим днем спутать?

– Конечно, конечно, теперь я и сам число вспомнил, – кивнул Журавлев. – Кстати, вы не могли бы дать мне на время парочку фотографий вашего сына. Это нужно для следствия.

Мизяева встала, открыла ящик серванта. Вернувшись к дивану, она положила на колени лже-милиционера толстый семейный альбом, раскрытый на середине.

– Вот его карточка, вот и вот. Берите.

– Давно сделаны эти снимки?

– Нет, это свежие фотографии, последние, – женщина всхлипнула. – Это приятель Олега его снимал месяца три назад.

Журавлев вытащил из-под пленки две крупные фотографии и спрятал их в карман, застегнул папку и поднялся на ноги. Попрощавшись с Сухоручко, он вышел в коридор, присел на табурет и с отвращением посмотрел на темные похожие на чугунные утюги ботинки, в которые сейчас предстояло влезть.

Хозяйка вышла следом.

– Простите, что отнял время.

Журавлев, кряхтя, справился с правым ботинком.

– Ничего, ничего, – сказала Мизяева. – Хорошо, что пришли. А то мне с хлебозавода отпрашиваться.

Журавлев вышел из подъезда и с наслаждением закурил сигарету. От дневной жары не осталось и следа, небо сделалось глубоким и синим, высыпали звезды. Журавлев неторопливо брел по узкому переулку и думал о том, что не напрасно принял эти мучения с милицейской формой, не попусту ухлопал прекрасный субботний вечер.

* * * *

Уже четверть часа Локтев сидел в детективном агентстве «Северная звезда», заметно нервничая, он то и дело поглаживал ладонью непривычно голую, стриженную под ноль голову. Он неторопливо разглядывал три фотографии покойного Мизяева, разложенные на письменном столе, менял карточки местами и снова смотрел на них и морщился.

Журавлев, раскачиваясь на задних ножках стула, пускал дым в потолок.

– Нет, это не тот человек, – наконец, сказал Локтев. – Не он – и все. И точка.

– Ну, вы что, шутите? – без всякой причины вдруг рассмеялся Журавлев. – Это снимки Мизяева, которые я получил от его матери. А вы говорите, это не Мизяев.

– Я не говорил, что это не Мизяев. Я говорю, что я сбил машиной совершенно другого человека. Мой старше, волосы темнее, да и лицо совсем не похоже.

– Подождите, подождите, – взмахнул руками Журавлев. – Давайте по порядку. Вы сбили машиной человека. Хорошенько его рассмотрели. Так? Затем на Петровке вам показали альбом, где собраны фотографии московских преступников. Точнее показали конкретную страницу из этого альбома. Там фотография некоего человека…

– Фотография и подпись под ней: Мизяев Олег Иннокентиевич. На этой фотографии узнал человека, которого случайно угробил. Это точно. Я не мог ошибиться.

– Тогда вывод следующий: на место фотографии Мизяева в милицейский альбом вклеили фотографию мертвяка.

– Но ведь я способен отличить живого человека от мертвого, – возразил Локтев.

– В милиции работают хорошие фотографы и ретушеры. А карточка, которую вы видели в альбоме, как я понимаю, была слабенькая. Резкость расплывчатая, изображение туманное. Правильно? Короче, это фотография мертвеца. И ещё одна вещь: Мизяев погиб при сходных обстоятельствах. Его тоже сбила машина, водитель скрылся с места аварии. Следователь был очень заинтересован в том, чтобы вы не сели в тюрьму, а стали его осведомителем. Ему пришла в голову эта идея, нагнать на вас страху. Дескать, Мизяев фигура в воровском мире, вы виновны в его смерти, воры вас заочно приговорили. Вот альбом, полюбуйтесь, кого вы сбили машиной. Уловка простая, но эффективная.

Локтев кусал нижнюю губу, и все гладил, все полировал ладонью лысую голову.

– Не могу поверить… Не могу поверить, что люди способны на такие подлости.

– Запомните, молодой человек, даже запишите для памяти: люди способны ещё и не на такие подлости. Это что – семечки. Я ещё прошлый раз удивлялся, как вы можете сочинять пьесы о людях, если совсем ничего о них, о людях, не знаете. Кстати, ваше ДТП произошло седьмого числа. А Мизяев погиб четвертого. Так утверждает его мать.

– Да, мать не перепутает дату гибели сына, – кивнул Локтев.

– Вот именно, не перепутает. У меня знакомый в Лефортовском судебном морге. Я на всякий случай проверил слова Мизяевой. Все правильно, тело её сына доставили в морг четвертого, в день аварии.

– О, Господи, как я облажался, – Локтев застонал. – Сука этот Руденко. Надеюсь, он попадет под автобус. А лучше сразу под электричку. В Москве полно безруких, безногих ампутантов, которые побираются, где попало. Очень бы хотелось однажды встретить среди них Руденко. Встретить и подать ему мелочь на бедность.

– Успокойтесь и не рвите на себе последние волосы. Поберегите их.

– После взрыва у меня на голове не осталось волос. Если вы это заметили.

– На голове не осталось, но на других местах ещё сохранились. Вот их и поберегите.

– Черт, вы все шутите, – Локтев завертелся на стуле. – А мне не до шуток.

– Поймите, наши изыскания ничего не меняют. Какая разница, кого именно вы сбили своей прекрасной машиной? Вы уже дали подписку, дали согласие стать сексотом. И точка.

– Мне нужен пистолет, – вдруг заявил Локтев. – Вы можете достать пистолет?

– Если вам оружие для того, чтобы свести личные счеты, застрелить сотрудника МУРа… Нет, в этом случае вам пистолета не видать.

– Не для этого. Я не хочу показаться слишком осторожным, но от этого зависит проблема моего личного выживания. У меня в жилах течет кровь, а не формальдегид. Пока пейджер молчит, но он может запищать в любую минуту. И нужно будет действовать.

– «ТТ» или «Макаров» вас устроит?

– Неужели у вас нет ничего получше?

– Проблема оружия – это проблема денег, – сказал Журавлев. – Если у вас есть тысяча, полторы тысячи, то послезавтра в семь вечера я смогу вам показать кое-какие образцы. «Люгер», «Браунинг», «Астра» – это реально. Качество оружия зависит от того, сколько зелени на кармане. «Смин и Вессон», «Глок» или «Беретта» – к этим близко не подступишься. Чтобы их купить, вам придется продать все свои пьесы, машину и весь свой навоз. Только сомневаюсь, что на ваши пьесы и ваш навоз найдется покупатель.

Журавлев рассмеялся, уронил пепел сигареты себе на грудь. Локтев бнзмолвно проглотил обиду. Он встал, дошел до двери и тут захотел огрызнулся в ответ. От человека, которому платишь деньги, он в праве слышать приличные слова, а не хамские шутки и замечания насчет непроданного навоза и пьес. Но сил на то, чтобы огрызаться, не осталось.

Голова начала слегка кружиться. Видимо, контузия, полученная во время взрыва в ресторане, ещё не прошла.

– Хорошо, послезавтра в семь, – сказал Локтев.

Голова кружилась. Он даже не хлопнул дверью. Тихо закрыл дверь за собой.

* * * *

Последнее утро своей жизни хозяин взорванного, а затем сгоревшего ресторана «Домино» Рафик Исмаилович Оганян встретил на балконе своей квартиры в районе Новых Черемушек.

Он курил, не зная, что жить осталось всего какой-то час с минутами.

Над Москвой уже отгорела утренняя заря. Солнце плавно поднималось из-за дальних домов. Проснулись и запели серебряными голосами птицы. В такие мгновения убогий человеческий мир кажется прекрасным и гармоничным.

Но, как на зло, именно в это время Оганян потерял возможность удивляться и радоваться прекрасному. Оганян мутными тоскливыми глазами созерцал утреннее пробуждение природы. Он переживал сильнейший приступ депрессии и тосковал душой. Выбросив окурок, прошел в кухню, где ждала чашка черного кофе, а у разделочного столика супруга Надежда Николаевна резала молодые баклажаны и морковь.

– Следующим буду я, – сказал Оганян жене по-армянски.

– В каком смысле следующим? – спросила по-русски Надежда Николаева, плохо знавшая армянский.

– В таком смысле, что меня убьют следующим, – вслед за женой Оганян заговорил по-русски. – И вот теперь я просто сижу тут и жду, когда меня убьют. Сижу в своем доме и жду смерти. Я отказался от милицейской охраны, хотя мне её предлагали. Отказался, потому что не хочу, чтобы меня охраняла милиция. Мои друзья могут это неправильно понять: Оганян ходит под ручку с милицией.

Надежда Николаевна перестала резать баклажаны, придвинула себе стул и села рядом с мужем.

– Рафик, не нагнетай обстановку, – сказала она.

Чашка задрожала в руке Оганяна, кофе обжог пальцы, пролился на стол. Рафик Исмаилович, задетый безобидным замечанием жены, выпучил глаза.

– Как это не нагнетай? Ресторан взорвали. Три человека насмерть, пятеро в больнице. Возможно, из этих пятерых кто-то умер этой ночью. Но это случайные люди. Целили в меня. Пришел какой-то пожилой мужчина, затеял со мной разговор. Передал привет от Тиграна из Краснодара. Я не могу проверить слова того посетителя, Тигран сейчас в Праге. Потом тот мужик вышел в туалет. Тут бомба и взорвалась. Хорошо, что и я отошел к телефону.

– Расскажи все подробности следователю.

– Я уже рассказал. По минутам, по секундам рассказал весь свой день. Кажется, они мне не верят. Я и самому себе не верю. К этому делу подключились кэгэбешники. Как же, террористический акт. Но мне не легче от того, что покушение на меня называется каким-то там актом. Мне насрарать, как это называется. Я боюсь.

Оганян обхватил голову руками и протяжно застонал. Надежда Николаевна погладила супруга по волнистым каштановым волосам и даже поцеловала в небритую щеку. Безутешный супруг всхлипнул, жалость к самому себе, спазм страха перехватили горло, душили, не давали говорить спокойно.

Оганян прокашлялся и высморкался в платок.

– На днях убили Артура Зеленского, облили бензином и сожгли на глазах у сотен людей. Я сперва подумал, это случайность. Его смерть не имеет ко мне отношения. Потом я узнал, что нескольким днями раньше зарезали Германа Осипова.

Надежда Николаевна, которой передался страх мужа, пугливо вжалась в стул.

– А это ещё кто такой? Я о таком не слышала.

– Это один боксер, бывший телохранитель Зеленского. Когда Осипов стал пить запоем, Зеленский выгнал его с работы. Так вот, я узнал, что Осипова зарезали на его квартире. Если бы не случайность, если бы меня не позвали к телефону, то и меня бы уже зарыли в могилу. Я знаю, кто хочет моей смерти. Знаю, кто будет следующим после меня. А следующим будет Субботин. А милиция, она не хочет меня защитить, менты тянут из меня информацию. Они хотят все знать о моих делах.

– И что же делать?

Надежда Николаевна кусала губы.

– Что делать? – переспросил Оганян. – Надо звонить Субботину. Он влиятельный человек. Он должен меня защитить. Пусть приставит ко мне охрану.

Оганян придвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и снова положил её на место. Нет, домашним телефоном пользоваться сейчас нельзя. Его слушает милиция или кэгэбешники. Ясно, и они пасут Оганяна. Как же, террористический акт – это их хлеб. Мобильный телефон тоже не подходит. Уже и на него прослушку накинули.

Вот дожил: из родного дома не может позвонить другу.

Оганян завращал глазами, подошел к открытой кухонной полке, вытряхнул из серебряной вазочки себе на ладонь несколько телефонных жетонов. Он вышел в прихожую, натянул на голые ноги ботинки из плетеной кожи. Жена последовала за Оганяном.

– Ты куда это? – спросила Надежда Николаевна.

– Из автомата позвоню Субботину, – тихим шепотом ответил Оганян.

Он спустился вниз на лифте. На секунду остановился у подъезда, чтобы прикурить сигарету. Оганян бросил взгляд на купленный полгода назад голубой с металлическим отливом «Мерседес», который вчера просто не было сил отогнать в гараж. Машина совершенно новая, и двадцати тысяч не пробежала. Рискованно оставлять такую красавицу на долгое время у подъезда, запросто угонят. И голуби уже успели загадить лобовое стекло.

Две старушки соседки, сухенькая в белом платочке баба Дуся, и другая старуха, полная, в красной вязаной кофте, имя которой Оганян забыл, уже выползли на улицу дышать воздухом. Бабушки удобно устроились на лавочки в тени, под козырьком подъезда. Оганян вежливо поздоровался с соседками и даже спросил о самочувствии и здоровье.

– Спасибо, – ответила за двоих баба Дуся. – Какое уж в наши-то годы здоровье. О душе пора думать.

Последняя фраза показалась Оганяну исполненной глубокого философского. Он заспешил к телефону-автомату. «Вот, я хоть и не дожил до старости, а о душе думать уже приходится», – размышлял на ходу Оганян. Телефон на углу, как ни странно, работал. Услышав длинный гудок, Оганян взглянул на наручные часы.

Четверть десятого, Субботин должен быть на месте. Он набрал номер, опустил жетон, в трубке что-то щелкнуло, и Рафик Исмаилович услышал приятный баритончик Субботина. Поздоровавшись, Оганян сменил интонацию, его голос сделался жалобным.

– Я из автомата звоню, не беспокойся. Ты в курсе моей беды?

– В курсе, – сказал Субботин.

– Меня хотят убить, мне нужна защита, – выпалил Оганян. – Мы ведь друзья. Мне нужна помощь.

– Я уже думал об этом. Пришлю к тебе своих ребят. Прямо сейчас. Они будут охранять тебя, сколько потребуется. Днем и ночью. Сегодня в шесть приезжай ко мне. Все обкашляем.

– Спасибо большое, – Оганян заговорил быстрее. – Я знаю, кто хочет меня, кто хочет нас всех кончить. Это Тарасов, это он. Больше некому.

– И ты поделился своими соображениями с милицией?

– Ни словом, ни намеком.

Оганян прижал свободную руку к сердцу.

– Ты что, видел Тарасова?

– Я его не видел. Я его в жизни никогда не видел.

– Тогда не пори ерунды, – голос Субботина стал злым. – Тарасов погиб больше года назад. Он плавает кверху брюхом в Онежском озере, вернее на дне лежит. Его давно сожрали рыбы. Жди, ребята подъедут.

Оганян хотел ещё что-то сказать, но в трубке уже пикали кроткие гудки отбоя. Он опустил трубку. Все складывается неплохо. Пока его будут охранять, глядишь, найдется этот сукин сын, что взорвал ресторан и замочил Зеленского и Осипова. Оганян не сомневался, что все эти дела наворотил один и тот же человек. Что ж, когда этого недоноска, наконец, схватят люди Субботина, он не выпросит себе легкой смерти. С него живого кожу спустят, ремни из неё нарежут, но и это ещё не конец.

Оганян закрыл за собой дверь телефонной будки и прогулочным шагом отправился к дому.

Представляя себе картину будущей расправы, он плотоядно улыбался. Разумеется, и сам Оганян примет участие в казни. Он заслужил это удовольствие, он пострадал, понес огромные убытки, сам чуть не погиб. Да, он заслужил это удовольствие. С каким наслаждением Оганян отделает ублюдка плеткой из сыромятной кожи, раздолбает молотком суставы пальцев.

А потом он возьмет в руки ножовку. Это будет тупая ножовка. О нет, Оганян не станет торопиться. Он плотно затянет резиновые жгуты на ногах этого гада ползучего, чтобы тот раньше времени не изошел кровью.

А жгуты лучше всего накладывать чуть выше колен, в том месте, где сужается толстая бедренная артерия. А дальше Оганян станет пилить. Неторопливо, с чувством. Пусть этот гад повертится, пусть увидит себя во все видах. Безногого, безрукого, кастрированного.

А потом, перед самой смертью, можно будет выдавить ему глаза. Потом он сдохнет. В страшных муках сдохнет. Оганян почувствовал, как градус настроения стал резко подниматься.

Он брел по тротуару и улыбался. Зайдя под козырек подъезда, он опять поздоровался с двумя старухами, сидевшими на лавочке.

– Уже здоровались, Рафик Исмаилович, – напомнила сухенькая баба Дуся и поправила на голове светлый платок.

– Здоровались уже, – подтвердила другая бабка в бордовой кофте.

– Ах, да, – Оганян, улыбаясь, схватился рукой за голову. – Разумеется, здоровались. И о самочувствии уже спрашивал.

Он вошел в подъезд, поднялся к лифту, но тут вспомнил, что не взял газету. За одной из дверей залаяла собака, мраморный дог, хозяина которого Оганян хорошо знал. Покопавшись в кармане, он вытащил ключи, снова спустился вниз к почтовому ящику. Выбрав из связки нужный ключ, сунул его в скважину, потянул на себя дверцу почтового ящика.

Оганян успел заметить, что к дверце почтового ящика перекреплен какой-то плоский продолговатый предмет, размером с небольшую коробку конфет. Он спросил себя, что делает на дверце его почтового ящика чужая коробка из-под конфет.

Это была последняя мысль Оганяна. Последняя, потому что коробка конфет взорвалась и не дала Оганяну додумать другие мысли.

Конфетная коробочка содержала взрывчатку, детонирующую при помощи проволочного расцепного устройства. В верхней части коробки находился ударник, напоминающий стержень от шариковой ручки, заостренный на конце. К основанию ударника была привязана тонкая проволочка, конец которой был закреплен на задней стенке почтового ящика.

Когда Оганян открыл дверцу ящика, проволочка порвалась. Ударник упал на неэлектрический запальный капсюль, который загорелся и воспламенил двухсот пятидесятиграммовый кусок динамита.

Взрыв потряс подъезд.

Оганяна подняло вверх, спиной бросило к противоположной стене. От удара проломилась грудная клетка, сплющилась голова. Металлические болты и рубленные гвозди, начинявшие взрывчатку, разлетелись в стороны.

Они превратили Оганяна, уже мертвого, в огромную кровавую котлету. Рассыпалась на мелкие осколки оконные стекла на всех этажах подъезда. Все четыре двери на первом этаже вылетели из косяков. Одна из дверей размазала по паркету прихожей светлого мраморного дога, проявившего беспокойство при появлении в подъезде Оганяна.

Треснула и сдвинулась с места сорокасантиметровая железобетонная плита, на которой были закреплены почтовые ящики.

Рухнул козырек подъезда. Упал вниз и раздавил собой двух старух, мирно беседовавших на лавочке и даже не успевших сказать «ах». Превратил в плоскую лепешку бабу Дусю белом платочке и другую старуху в красной кофте, чье имя Оганян так и не запомнил при жизни.

Над подъездом вырос столб дыма и цементной пыли. Сломался, вывернулся с корнем из земли старый тополь, достигавший своей вершиной седьмого этажа. Дерево упало, раздавило кузов, сплющило радиатор и крышу голубого с серебристым отливом нового «Мерседеса».

Через пару минут из подъезда выбежала Надежда Николаева, новоиспеченная вдова Оганяна. Она заметалась, не зная, в какую сторону броситься, кого просить о помощи. Наконец, упав на газон, завыла в голос.

На грохот отгремевшего взрыва, на эти душераздирающие нечеловеческие крики со всех окрестных домов уже сбегались люди.

Глава двенадцатая

Местом явочных встреч Локтева и Руденко по воле следователя стала шашлычная «Вид на Эльбрус».

Явившись туда, Локтев окинул взглядом темноватый зал. Мутные витрины, пластиковые столы с потертыми столешницами и отбитыми углами, осыпающийся потолок и облезлые стены. И пахнет чем-то несъедобным. Кажется, половой тряпкой и мокрой собачьей шерстью.

Локтев почему-то затосковал.

Ну и мрак. Такое впечатление, что в этом заведении уже десять лет назад должен начаться капитальный ремонт, но по какому-то недоразумению это мероприятие все откладывается. Посетителей почти нет. Худая, как палка, женщина гложет куриную ногу. Какой-то старик со всклокоченной седой головой копается в тарелке пальцами, выбирая съедобные куски шашлыка. Пара мужиков за ближним столиком расфасовывают бутылку водки по пластиковым стаканчикам.

Конечно, более приятного места Руденко выбрать не мог, только эту забегаловку с тараканами. Локтев прошел за металлический турникет, отделявший кассу и стол раздачи от зала, пробил чек, составил на поднос порцию шашлыка, компот и овощной салат.

Он устроился за дальним угловым столиком и обнаружил, что через витрину шашлычной открывается вовсе не вид на Эльбрус. Хорошо просматривались не сияющие горные вершины, а узкий переулок, домик с облупившимся фасадом и обширная помойка за узкой дорогой. Локтев взял в руку вилку, развернул на столе свежий номер газеты.

Но так и не успел прочитать новости и попробовать здешнюю стряпню, в дверях появился Руденко.

Быстро прошагав зал, он отодвинул стул и упал на него.

– Ну, вы даете, Кактус…

Руденко с удивлением разглядывал лысую голову Локтева.

– Что это вы вдруг оголились?

– Жарко.

– А синяк под глазом откуда? Впотьмах на грабли наступили?

– Точно, на грабли, – подтвердил Локтев. – Скажите, вы не занимаетесь взрывом в ресторане «Домино»?

– Нет, не занимаюсь, – покачал головой Руденко. – Давайте к делу.

– Так я уже говорю о деле. Взрыв в ресторане…

– Что вам об этом известно?

– Проходил мимо, когда там рвануло. Кое-что видел.

– Туфта все это, не берите в голову, – Руденко резко взмахнул рукой и поймал в кулак муху. – Что вы могли видеть? Взрывом занимается ФСБ. Кажется, одна радикальная организация националистов хочет взять на себя ответственность за этот петрушку. Хозяин забегаловки – лаврушник. То ли армянин, то ли азербот. Ну, его немного поучили. Показали, откуда хрен растет. А этот кабак давно следовало взорвать. Говорят, там кормили, как на гарнизонной гаубтвахте. Короче, это меня не касается. Это политика.

– Хорошо, – вздохнул Локтев. – Не касается, так не касается. А теперь можно задать ещё один вопрос? Кого все-таки я сбил машиной? Сперва это был некий Игнатов, отец благородного семейства. Затем жертвой ДТП стал Мизяев, вор, московский «авторитет». Я навел справки в Лефортовском морге. Мизяева дейстрительно сбили машиной, но в другой день. Так кого я все-таки сбил?

– Не знаю кого, – Руденко пожал плечами. – Честно. Мы даже имя его не смогли установить. Какой-то бродяжка, какой-то сраный бомж. Его жизнь ничего не стоит. Так что, не переживай понапрасну.

– Не переживай?

Локтев прищурился.

– Хорошо сказано. Вы обманули меня, вклеили в альбом фотографию мертвеца. И обманом, угрозами заставили написать агентурную подписку. Ваши угрозы – пшик…

Руденко не дал договорить.

– А, вот ты о чем… Слушай Кактус, не выливай на меня все свое дерьмо. Вставь затычку в одно место. Ты думал, что сбил «авторитета», ты наложил в штаны. И от тебя плохо пахло. А это не авторитет, а ханыга без фамилии, без имени. Запомни: такие парни, как Мизер, пешком за бутылкой не ходят.

– Отныне я отказываюсь выполнять обязанности милицейского осведомителя. Пусть меня судят, пусть дадут срок.

– Значит, вот зачем ты меня сорвал с места, вытащил сюда. Я это уже слышал, задница моя, уже слышал. И про суд и про срок. И не гони мне в жопу дым. Ты хочешь засесть в тюрьму? Нет, этого подарка ты от меня не дождешься. Я сделаю по-другому. Сделаю так, что все твои московские друзья, знакомые в театре узнают, что ты милицейский осведомитель. Стукачок, птичка певчая. Первым, естественно, узнает главный режиссер твоего поганого театра. Так его там, этого засранца? А, Старостин Герман Семенович. Видишь, я уже знаю твоих знакомых по именам.

– Вы этого не сделаете.

Руденко придвинул к себе стакан с компотом и плюнул в него. Локтев заскрипел зубами.

– А теперь можете в мою тарелку насрать, – сказал он. – Для большего воспитательного эффекта.

– Насру, если ты мне задницу языком вытрешь.

Локтев сжал под столом кулаки. Он был готов броситься на Руденко, перевернуть стол и придушить сволочь руками, разорвать горлу. Возможно, если бы у Локтева был с собой пистолет, он разрядил бы всю обойму в эту ненавистную морду. Но пистолет Журавлев обещал показать завтрашним вечером.

– Вы этого не сделаете, – повторил Локтев.

– Еще как сделаю. С большим удовольствием. И все женщины, с которыми ты общаешься, тоже узнают. Узнают о твоем хобби. О том, чем ты занимаешься в свободное время. И все бабы от тебя отвернуться, станут плевать тебе в спину. Тебе никакая женщина не даст. Самая старая, самая страшная, которая без мужика вся высохла, тебе не даст. Потому что распоследняя сучка побрезгует трахаться со стукачом. Это для них хуже, чем спать с больным пидрилой. Тебе останется только на ферме, где-нибудь в сарае овец трахать. Грязных овец. Это для тебя в самый раз будет. Возможно, со временем ты привыкнешь, даже войдешь во вкус. С овцами.

Руденко говори довольно громко. Мужики у двери, приступившие к дележу второй бутылки, стали поочередно оборачиваться на их столик и о чем-то шептаться.

– Хватит.

Локтев провел рукой по голому черепу.

– Что я должен сделать, чтобы наше соглашение было аннулировано? Слетать на Южный полюс и убить белого медведя?

– Ну, зачем такие крайности? – покачал головой Руденко. – Достаточно будет убить человечка. Я имею в виду Тарасова. Отрежь ему голову столовым ножом. Или сделать так, чтобы я его арестовал. Мне почему-то кажется, что эта задача тебе по силам. Хотя и я могу ошибаться.

– И что тогда случится?

– Ты получишь от меня амнистию. Если ты прихлопнешь Тарасова, тогда я своими руками разорву твою агентурную подписку или сожгу её, на выбор. Не знаю, как ты будешь искать Тарасова, но ты его найдешь. Потому что у тебя есть веские причины его найти. А сейчас я назначу тебе срок поимки. А то ты целый год будешь тянуть резину. Так и быть, даю тебе на это дело две, нет, даже три недели. Я сегодня добрый. Все, время пошло.

– А если я не уложусь в три недели?

– Твое будущее уже нарисовано. Оно ужасно. Если к тому времени у вас останутся друзья, они будут называть вас Кактусом. Но друзей не останется. Могу добавить ещё парочку темных штрихов.

– Не надо ничего добавлять.

– Действуйте, Кактус. Действуйте, не спите.

С этими словами Руденко поднялся, пошел до двери, оглянувшись, помахал Локтеву рукой.

Несколько минут Локтев неподвижно сидел за столом и разглядывал белый плевок Руденко в стакане с компотом. «Все, я уже на грани, – сказал себе Локтев. Я уже пересек грань. Пересек».

Не зная, куда девать накопившуюся ярость, он развернул газету, подбросил её вверх и пробил ударом кулака.

* * * *

Из шашлычной «Вид на Эльбрус» Локтев возвращался не на своей машине, а общественным транспортом. В этот день он побоялся сесть за руль. После того злосчастного вечера в ресторане все ещё кружилась голова, сушило в горле и временами начинались кратковременные приступы тошноты и слабости.

Выйдя из метро, он не стал дожидаться троллейбуса, отправился до дома пешком. Небо потемнело, к ночи неизвестно откуда ветер пригнал грозовые тучи. Прохожие разбежались. Локтев тащился по узкому безлюдному переулку, вспоминал разговор с Руденко, злился, снова вспоминал разговор и снова злился. Подождав, когда проедет машина, он перешел на противоположный тротуар, достал из кармана пачку сигарет, прикрыл ладонью от ветра вспыхнувший огонек за зажигалки.

Навстречу попалась пожилая женщина с большой сумкой. Уступая ей дорогу, Локтев посторонился. Без всякой причины оглянулся назад.

Едва он повернул голову, шедший сзади неприметный мужчина в темной куртке сбавил шаг, словно спохватившись, неожиданно посмотрел куда-то наверх, словно искал на фасаде номер дома, и быстро свернул в арку. Локтев прошел ещё полторы сотни метров и снова обернулся.

Все тот же мужчина шагал вслед за ним.

Только теперь пешеход оказался на противоположной стороне улицы. Локтев замедлил шаг и выругался про себя последними словами. Ясно, Руденко приставил к нему своего соглядатая. Локтева пасут, за ним установили скрытое наблюдение. Но тут же Локтев поправил себя: не велика он фигура, не того масштаба человек, чтобы за ним устанавливать слежку. Чего ради? Глупо, тысячу раз глупо. Наверняка этот мужчина за его спиной ищет какой-то дом или уже его нашел. Возможно, он приезжий, пришел к московским родственникам или к знакомой.

Локтев выплюнул окурок и ускорил шаг.

Прошагав ещё метров двести, он резко обернулся. Никого, переулок пуст. Ни пешеходов, ни машин. Ну вот, стоило ли на себя страху нагонять из-за такого пустяка. Все это игра расстроенных нервов. А может, дело обстоит хуже. Сумасшествие, как всегда, начинается неожиданно, ни с чего. И вот они, первые симптомы паранойи. Локтев свернул к своему дому. Внимательно глядя под ноги, миновал загаженный собаками скверик и даже не испачкал ботинки.

– У вас спичек не найдется?

Из тени липы к Локтеву шагнул средних лет мужчина в простеньком сером костюме. Он держал в руке не зажженную сигарету.

– Найдется.

Локтев постучал ладонями по карманам. Кажется, совсем недавно Локтев уже видел этого мужчину, физиономия уж очень знакомая. Локтев наморщил лоб, вспоминая, где именно они могли прежде встречаться. Он залез в брючный карман, вытащил зажигалку.

И тут Локтев вспомнил… Фойе ресторана «Домино», человек с портфелем из толстой свиной кожи, разложил на коленях газету. То ли читает, то ли ждет кого-то.

Локтев понял: что-то не так. По теории вероятности две случайные встречи с одним и тем же человеком в течение трех дней…

Нет, это уже не из разряда совпадений. Зажигалка выпала из открытой ладони. Он отступил на шаг, услышал сзади какой-то шорох, но даже не успел обернуться. Локтев получил увесистый удар по затылку.

Свет в глазах потух. Он тихо вскрикнул, раскинул руки и повалился грудью на газон, при падении порезав бутылочным осколком правое запястье. Локтев не слышал, как подъехала «Волга».

Тарасов повесил на брючный ремень короткую резиновую дубинку со свинцовым наполнителем, напоминающую вытянутую грушу.

– Взяли, – сказал Тарасов.

Бузуев подхватил Локтева под мышки. Тарасов, сжал ладонями щиколотки, поднял ноги. Локтева запихнули на заднее сидение, он сполз вниз, запачкал кровью, сочившийся из раны на запястье, матерчатый чехол. Тарасов сел сзади. Бузуев устроился рядом с громилой водителем по фамилии Кислюк, отъевшимся спортсменом, бывшим штангистом.

В своей блестящей кожаной куртке Кислюк напоминал трехстворчатый шкаф, но без зеркала.

– Поехали, – сказал Тарасов.

– Поехали, – отозвался, как эхо, Кислюк.

* * * *

Через час с четвертью, «Волга» домчалась до пансионата «Березовая роща».

Заехав на территорию пансионата через настежь открытые ворота, машина проехала по аллее, обсаженной по обочинам не березами, а голубыми елями. «Волга» свернула в сторону от главного восьмиэтажного корпуса к спрятанным в лесу домикам с мансардами.

В прежние времена эти коттеджи на период дачного сезона закреплялись за семьями правительственных чиновников среднего звена. К лету все они были отремонтированы, фасады окрасили в приятные глазу пастельные цвета. Но ожидаемого наплыва отдыхающих не последовало. Стояла прекрасная погода, разгар дачного сезона. Но к неудовольствию администрации, вложившей в ремонт большие деньги, большая часть коттеджей пустовала.

То ли государственные чиновники сделались слишком бедными, то ли наоборот, разбогатели и понастроили себе дачи по своему вкусу, – не известно. Директор пансионата схватился за голову, попытался сдать коттеджи не государственным мужам, а всем желающим, людям с улицы. Но и эта отчаянная затея, можно сказать, лопнула. Прежнего ажиотажного спроса на летние домики не наблюдалось.

Тарасов, весной отдохнувший в «Березовой роще», ещё тогда положил глаз на крайний коттедж, стоящий особняком от других построек, прямо в лесу. Он заплатил вперед и снял коттедж на все лето и сентябрь включительно по подложному паспорту на имя случайно встреченного пьянчужки по фамилии Куприянов. Однако обстоятельства требовали постоянного присутствия Тарасова в Москве, и лесной коттедж снова пустовал неделями.

Накануне Тарасов побывал в своей загородной резиденции и даже провел в здесь бессонную ночь наедине со стаей голодных комаров. Это непримечательное событие оказалось роковым для только что отремонтированного дома. Тарасов решил, что больше его ноги здесь не будет, а коттедж ему больше не потребуется. И вообще, от дома, в котором из человека пью кровь, надо срочно избавляться.

Это окончательное решение. Дом был обречен.

…Локтев очнулся, когда машина уже подъехала к коттеджу и становилась с его задней стороны, притирку с глухим двухметровым забором, ограждавшим владения «Березовой рощи». Все пассажиры вышли из машины, сделалось так тихо, как бывает и безветрие в глухом лесу.

Локтев сидел на полу «Волги». Тупая боль не отпускала затылок, шея онемела, перед глазами двоились фиолетовые круги. Он поморгал глазами, покрутил головой из стороны в сторону, проверяя, сохранила ли шея способность к движению. Боль отдала в спину. Локтев силился понять, где он находится, и как сюда попал. Он поднял голову, лизнул ранку на запястье. Кожа под кровавой корочкой чесалась, но ранка уже подсохла.

Он выпрямился и сел на заднее сидение. Сумерки быстро сгущались. И с этой позиции немногое можно разглядеть: ровно крашенный зеленый забор, а через переднее стекло просматривается заднее крыльцо незнакомого бревенчатого дома. Локтев, после того чувствительного удара по затылку потерял способность к быстрой логической мысли.

Добрую минуту, даже полторы, он размышлял, выйти из автомобиля прямо сейчас, перемахнуть через забор и постараться исчезнуть в темноте леса или продолжать сидеть, сложа руки и ждать приглашения радушных хозяев. Он уже остановился на первом варианте, даже потянул ручку.

Но тут с крыльца спустился Кислюк, распахнул дверь.

Он молча сграбастал Локтева за шиворот, вытащил из машины, показал пальцем на крыльцо. Локтев поднялся по ступенькам, через тесную приходую прошел в большую проходную комнату с камином, обставленную светлой плетеной мебелью. Внутри дом оказался довольно просторным.

– Топай туда.

Кислюк, идущий сзади, подтолкнул Локтева к крутой лестнице в два пролета, поднимающейся в мансарду. Вдоль всей мансарды проходил узкий коридор. По правую сторону три двери, одна в санузел и две в спальни. По левую сторону помещалась большая гостевая комната. Подталкиваемый Кислюком, Локтев переступил порог, огляделся по сторонам и застыл на месте от удивления.

* * * *

Под потолком горела яркая трех рожковая люстра. У двери на высоком табурете сидел человек, попросивший у Локтева огонька. Поперек комнаты стоял светлый диван. Параллельно дивану помещался то ли узкий высокий стол, то ли стойка комнатного бара. На стойке десяток бутылок с вином и газировкой.

У стены пара стульев, пара кресел, большой телевизор у окна, перед ним журнальный столик. А в дальнем кресле в углу комнаты, закинув ногу на ногу, сидел Тарасов и обмахивался газетой.

– Ну, здравствуй, Алексей.

Тарасов бросил на пол газету, поднялся с кресла подошел к Локтеву и одной рукой обнял его за плечи. Локтев, не зная, как реагировать на это приветствие, стоял, опустив руки по швам. Про себя он решил, что сейчас самое глупое разыгрывать возмущение или требовать объяснений у своих похитителей.

Тарасов отступил на шаг, заглянул Локтеву в глаза.

– Тебе не сильно зашибли?

– Ничего.

Локтев помассировал пальцами затылок.

– Терпимо.

– Ты хочешь выпить? Подходи, наливай.

– Водички можно глотнуть.

Локтев подошел к расставленным на стойке бутылкам, налил полный стакан теплой минералки и опрокинул его в горло. Кислюк остался стоять у двери.

– Я последнее время тоже совершенно не пью, – сказал Тарасов. – Научился получать кайф от других вещей. Ты ведь был в той сраной забегаловке, когда рвануло? А я должен был уходить. Очень хотелось полюбоваться на все это, но не довелось. Было не слишком шумно?

– Я сам ничего не разглядел и не услышал. Меня контузило. Ты притащил меня сюда, чтобы расспросить о моих впечатлениях?

Тарасов подошел в стойке, наполнил свой стакан фруктовой водой.

– Мы давно не виделись. Вот я и подумал: почему бы нам, старым друзьям, не встретиться? Ведь немного нас осталось, старых приятелей. Почему бы не посидеть, не вспомнить былое? Областной театр, общих знакомых, общих женщин… Как мы их имели и как они имели нас. Словом, хорошо бы вспомнить все это дерьмо. Все наше прошлое. Ведь тебя мучает ностальгия?

– Меня другое мучает, – честно ответил Локтев.

Он вспомнил физиономию Руденко, плевок в компоте, потер ладонью занемевший от боли затылок и подумал, что вечер приятных воспоминаний сегодня вряд ли состоится. Будет нечто другое. Все будет гораздо хуже. И гораздо больнее. Нужно приготовиться.

Это вот– вот начнется. Впрочем, он, возможно, ошибается, сгущает краски. Когда человека слишком часто бьют по голове, он начинает видеть мир в темном свете. Кислюк тоже подошел к стойке, нацедил стакан минеральной воды.

– А содовой у нас нет? – спросил он Тарасова.

– Нет, Марат, содовой, – отмахнулся тот.

Кислюк вернулся на прежнее место, к двери. Тарасов окинул Локтева оценивающим взглядом.

– Ты по-прежнему сочиняешь пьесы?

– В последнее время мне как-то не до этого.

– Понимаю, – усмехнулся Тарасов. – Очень хочу увидеть в театре твою пьесу. Даже мечтаю тряхнуть стариной, сыграть одну из ролей. Ты бы не возражал?

– Конечно, не возражал.

– Впрочем, теперь у тебя появились новые друзья. Кто они? Менты или бандиты?

– У меня не появлялось новых друзей. Я и старых друзей растерял.

– Может, ты спросишь: почему я так делаю? – сказал Тарасов. – Зачем этот взрыв, эта кровь? И вот тебе ответ. Я делаю это, потому что мне так нравится. Что, я сильно изменился? Теперь из двух понятий, «я должен» и «я хочу» я выбираю последнее. И мне совершенно наплевать, что по этому поводу думают другие посторонние мне люди. Или не посторонние. И что ты думаешь, мне плевать. Да, я вошел во вкус. Но у меня есть и другие причины этим заниматься. Причины, о которых тебе не обязательно знать. Я сегодня много говорю. Все, теперь я устал говорить.

Тарасов поднял высокий стакан с водой, сделал большой глоток и заговорил снова.

– Мне показалось, что ты хочешь встать у меня на дороге, – сказал он. – Или уже встал. Случайная встреча в ресторане именно в тот момент, когда эта забегаловка собирается взлетать на воздух. Это, как говаривал режиссер областного драмтеатра, неубедительно. Я не очень верю в такие случайности. Что из этого следует? Возможно, что ты работаешь на ментов. Это плохо. Возможно, ты снюхался с моими врагами. Это ещё хуже. Тут ничего личного, просто этот вопрос надо прояснить. Ну, так кто твои новые друзья?

Начинается. Локтев молча отступил к стене.

Но Тарасов не стал нападать, он как-то печально улыбнулся, отошел в сторону и сел на стул у стены. Вперед пошел Кислюк. Он двигался разлаписто, широко расставляя ноги, будто мужду этих ног у него висела не мошонка, а двухпудовая гиря. На ходу он расстегнул «молнию» куртки и вторую пуговицу рубашки. Поднял кулак до уровня плеча.

Локтев снова попятился. Вот жизнь, под рукой никогда нет кирпича, когда этот кирпич особенно нужен. Нужен, чтобы трахнуть мордоворота по его безмозглой репе. Но размышлять было уже некогда.

Локтев схватил со стойки полупустую бутылку нарзана и запустил ей в круглую морду Кислюка. Слишком медлительный штангист не успел увернуться. Днище бутылки ударило точно в лоб.

Кислюк остановился, обхватил ладонями голову.

Локтев бросился к двери. Но на пути уже стоял Бузуев. Не останавливаясь, Локтев правой навернул Бузуева в грудь. Звук от удара вышел смачный, будто об пол грохнули качан капусты. Бузуев устоял на ногах, но отлетел в сторону. До двери оставалось всего пара шагов.

Но так и не вставший со стула Тарасов выбросил вперед ногу. Локтев, налетев на нее, споткнулся, потерял равновесие, полетел на пол.

Оттолкнувшись ладонями, тут же вскочил на ноги и налетел на кулак Бузуева, угодивший в левое ухо. Локтев, не обращая внимание на боль, лягнул взрывотехника ногой, дернул ручку двери. Дернул ещё раз. Кто-то сзади пнул Локтева ногой в бедро. Дверь заперта.

Локтев развернулся бросился в дальний угол комнаты, к окну.

Кислюк, как ослепший бык, ринулся вперед. На пути он налетел на диван, опрокинул его. На секунду остановился, перескочил через поваленный диван, животом выломал барную стойку.

Локтев поднял нижний шпингалет, рванул ручку двойной рамы на себя. Окно не поддавалось. Кислюк наступил на бутылку, рухнул на пол, ударился головой о деревянный подлокотник дивана. На потолке задрожала, закачалась люстра, казалось, готовая упасть.

Тарасов, скрестив руки на груди, сидел на стуле и наслаждался зрелищем.

Локтев потянулся к верхнему шпингалету. Но подскочивший сзади Бузуев навернул его кулаком по шее, по ребрам. Локтев, так и не достал шпингалет. Он развернулся, стараясь ребром ладони попасть Бузуеву по носу, но промахнулся, и сам получил слева в печень.

Кислюк, ругаясь семиэтажным матом, медленно поднялся с пола, скинул с плеч стеснявшую движения кожаную куртку и пошел вперед. Локтев, стоя спиной к окну, раздавил первое стекло плечом. На пол посыпались острые осколки. Локтев наклонился вперед и достал-таки Бузуева крюком в челюсть.

– Уйдет, – крикнул Тарасов и привстал со стула.

Но той единственной секунды, чтобы раздавить второе стекло и вывалиться в окно, в ночь, в лес, этой секунды уже не осталось.

Кислюк уже развернулся корпусом, оттянул правую руку назад, готовясь к решающему удару. Локтев отпрыгнул в угол, ногой толкнул на Кислюка журнальный столик, опрокинул телевизор. Он снова бросился к двери, надеясь там ещё раз попытать счастья.

На пути, повернувшись к Локтеву левым плечом, вырос Тарасов. Локтев даже не понял, какой именно удар он пропустил первым. Он продолжал стоять, медленно отступая назад. Подняв кверху предплечья, старался защитить ими лицо от ударов. Но то была слабая защита.

– Мы друзья? – спросил Тарасов и съездил Локтеву в левый глаз.

Локтев вжал в плечи шею, выставил вперед лоб, стараясь, чтобы костяшки пальцев противника попали в основание черепа. Но Тарасов был опытным бойцом, чтобы попасться на такую уловку.

– Ведь мы же друзья? – спросил Тарасов.

Локтев не мог ответить. Его дыхание уже сбилось, кровь из рассеченной левой брови залила глаз.

И тут сзади, наконец, прицелившийся Кислюк кончил все дело одним ударом в шею. Это был удар парового молота.

Локтев отлетел в угол, как мешок с тряпками. Комната перевернулась, очертания предметов расплылись, сдвинулись. Кислюк стоял над ним огромный, как живая скала. Он отвел назад ногу и несколько раз пнул Локтева, уже переставшего чувствовать боль.

– Дай-ка я его поздравлю, – орал напиравший сзади Бузуев.

– Я сам, – хрипел, обливаясь потом, Кислюк.

– Дай-ка я его, суку, дай я поздравлю, – толкал в спину Бузуев.

Но путь к Локтеву загораживали широкая спина бывшего штангиста. Кислюк ещё не успел свести свои счеты. Он не собирался отходить в сторону, пока не отведет душу.

Глава тринадцатая

Тем же вечером Журавлев отправился к своему давнему знакомому, президенту охранно-сыскного агенства «Гарант-Плюс» Олегу Марковичу Владимирскому.

Рабочий день в офисе агенства закончился полчаса назад, посетителей не было, сотрудники разбежались по домам. Журавлев провел в приемной президента не более четверти часа, дожидаясь, когда Владимирский закончит междугородние разговоры по телефону.

Этого времени хватило, чтобы выпить чашку чая с печеньем и переброситься парой фраз с худым хмурым мужчиной по фамилии Савченко, референтом агенства, заступившим на вечернее дежурство.

Савченко любил рассказывать о своих двадцати двух своих болезнях, он нашел в лице Журавлева благодарного слушателя. И, не долго думая, начал прелюдию: «У меня язва двенадцатиперстной кишки, а боли для язвы необычные, опоясывающие. Как при панкреатите. При этом мочеиспускание затруднено, потому что у меня…»

Но тут дверь в кабинет начальника распахнулась, пришлось оборвать увлекательный рассказ в самом захватывающем месте.

Владимирский пропустил Журавлева, усадил его в кресло перед письменным столом, вернулся к двери и повернул ключ в замке. Затем он сел в свое кресло, погладил ладонью коротко стриженную русую голову и обратился к Журавлеву.

– Ты меня озадачил по телефону, – сказал президент. – Хочешь знать, обращался ли в мою фирму некий Тарасов.

Журавлев вытащил из кармана фотографию Тарасова и показал её собеседнику.

– Вот он, – сказал Журавлев. – Посмотри внимательно. Я уже знаю, что Тарасов был здесь. Кто-то из твоих ребят с ним работал. Не имею представления, каким именем Тарасов назвался. И назвался ли вообще. Но он здесь был – это факт.

Владимирский рассмотрел фотографию и вернул её Журавлеву.

– Очень симпатичный мужчина. Откуда тебе это известно, что он здесь был?

– У каждого сыщика есть профессиональные тайны.

Журавлев скромно опустил глаза.

– Словом, тебе надо знать вот что, а там решай. Этот Тарасов человек непредсказуемый. У него плохой характер и в кармане список лиц, с которыми он сводит свои счеты. Он легко возбудим, любит насилие, взрывы и всякие такие штуки. Скорее всего, у него несколько паспортов на разные имена. И несколько помощников. Потому что одному с таким делом не справиться.

– Ну и что? – удивился Владимирский. – У меня у самого несколько паспортов на разные имена. И много бестолковых помощников.

– Через твою контору он выяснял каких-то людей. Их привычки, их слабости, их распорядок дня, их родственников. Словом, все. Два человека из этого списка убиты. Думаю, и тем, кто ещё живы, не долго осталось мучиться на этом свете. Короче, я хочу знать, о каких именно людях Тарасов наводил справки.

– Понимаю, ты хочешь что-то знать, – Владимирский усмехнулся. – Мы работали вместе в милиции, я тебя уважаю и ценю. Ты, дядя Костя, прекрасный сыщик и сам об этом знаешь. Мы даже чем-то похожи. Ты, как и я, не имел шансов дослужиться до широких красных лампасов на штанах. Способные люди делают карьеру со скрипом.

– Я не слишком высокого мнения о своих способностях, – поправил Журавлев.

– Тем более. Поэтому давай не будем обмениваться любезностями. И вообще обойдемся без лирики. Спустимся на землю. Хочу тебя спросить первым. Как ты думаешь, чем я тут занимаюсь?

Он развел руки в стороны так широко, будто хотел схватить за оба угла свой письменный стол.

– Ты, наверное, полагаешь, что я занимаюсь сыском? Слежу за телками, которые наставляют рога мужьям. Или за мужьями, которые имеют не тех женщин. Или выполняю более серьезную детективную работу. Нет, ты ошибаешься. Я занимаюсь совсем другими вещами. Я здесь делаю деньги, вот чем я занимаюсь. Делаю деньги.

Владимирский постучал рукой по столешнице, демонстрируя, на каком именно месте он делает деньги. Затем встал из-за стола и прошелся по кабинету, как зверь по клетке.

– Приходит ко мне старый пердун, набитый деньгами, – сказал Владимирский. – Ему триста лет, у него нос, как сморщенный член. Ему давно положено умереть, но он забыл это сделать. Мне хочется своими руками его голову засунуть в его задницу. Но я только улыбаюсь. Так вот, у этого сукина сына жена восемнадцати лет и он хочет знать, кто её имеет. Мне противно делать эту работу, но я её делаю. И делаю быстро, быстрей, чем кролики трахаются. Почему я так поступаю? Да потому что, найдутся люди, которые запросто выполнят эти обязанности. И заберут мои деньги. И если я стану задницей крутить, то останусь без копейки. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – кивнул Журавлев.

Владимирский подошел к подоконнику, налил в высокий стакан воды из сифона, выпил пару глотков и вновь принялся ходить из угла в угол.

– Я делаю свою работу, хотя мне жалко того молодого чувака, который связался с женой этого пердуна с членом вместо носа. Я знаю, что будет с парнем. Его просто для забавы выпотрошат и набьют соломой, как чучело. А потом то немногое, что от него останется, закатают в асфальт. Но я молчу и делаю работу. Я не сделаю этого, так это сделают другие люди.

– Все ведь останется между нами, – пытался вклиниться Журавлев. – Мне можно доверять.

Но Владимирский не хотел слушать.

– Положим, твой Тарасов обращался в мою контору. Я говорю – положим. И он хотел выяснить кое-какие детали о жизни своих врагов. Или друзей. Предположим, Тарасов бандит и убийца. А его контрагенты ангелы с голубыми крылышками. Что из этого следует?

– Что следует? – переспросил Журавлев.

– Ничего. Он заплатил по счету, сколько положено заплатил. А я выполнил для него некоторую работу и взял на себя кое-какие обязательства. Главное обязательство – молчать. Что бы не случилось – молчать. Кто бы ни спрашивал – молчать. Конфиденциальность – это мой хлеб. Если я начну болтать лишнее о своих клиентах, а мне есть, что рассказать, так вот, если я буду болтать, то завтра окажусь на паперти. Но мне никто не подаст. Мало того, на паперть придут ребята, чтобы сломать мне позвоночник. И мне приходится объяснять тебе, профессионалу, эту азбуку.

– Я готов заплатить, – сказал Журавлев. – Хорошие деньги.

Владимирский, которому уже надоело бродить по кабинету, упал в кресло.

– Не смеши меня, дядя Костя. Ты сыщик, каких поискать. Возможно, я бы даже взял тебя на работу. Но ты даже не имеешь представления, что такое хорошие деньги. Без обид, Константин Степанович. Ты ведь никогда не возил жену отдыхать на хороший курорт, ты ходишь в пиджаке от одного костюма и брюках от другого. Твоим галстуком, кажется, грязные тарелки вытирают, у тебя не машина, а помойка. Так откуда ты знаешь, что такое хорошие деньги? От знакомого слышал? Сосед рассказал? Все это не серьезно… Просто у нас разные взгляды на жизнь и на её ценности. Ты не обиделся?

– Не обиделся, – помотал головой Журавлев. – Галстук у меня и вправду дерьмовый. И машина «Волга». Все правильно. Можешь и дальше перечислять мои недостатки.

– Ты патологически честный человек – вот твой главный недостаток. Я не очень доверяю честным людям.

– Я это знаю, – кивнул Журавлев. – Но ведь сейчас я могу заплатить за информацию.

– Мне не нужна твоя мелочь. Я не носильщик с вокзала. Если сегодня я возьму у тебя хотя бы копейку, завтра я потеряю все.

– Я могу рассчитаться с тобой информацией. Дашь на дашь.

– Ты мне не конкурент, – покачал головой Владимирский. – Все, что мне надо знать, я знаю. Или узнаю, но без твоей помощи.

Журавлев понял, что разговор закончен, больше говорить не о чем. Он уже хотел подниматься и уходить, но все-таки решил добавить пару слов.

– Понимаешь, Тарасова я найду, – сказал Журавлев. – Или я или менты. Но пока это произойдет, прольется много крови. Ты можешь это предотвратить.

– Я не занимаюсь благотворительностью, – сказал Владимирский. – Мне наплевать, какого хрена корчит из себя твой Тарасов. Наплевать, с кем он сводит счеты. Мне не плевать только на репутацию своей фирмы. А кровь… Она и так повсюду льется, как вода из крана. Мой ответ – нет.

Теперь разговор был действительно закончен. Владимирского не переубедить. Журавлев повздыхал и ушел.

* * * *

– Хватит, Марат, – крикнул Тарасов. – Хватит, тебе говорят.

Он схватил Кислюка за плечи, оттащил его от лежавшего на полу Локтева, казалось, уже бездыханного. Подтолкнул бывшего штангиста к выходу из комнаты: уходи. Бузуев, которому так и не удалось, двинуть каблуком ботинка по физиономии Локтева, не стал скрывать разочарования.

– Ты что, его пожалел? – спросил взрывотехник.

Тарасов тем временем раскрыл дорожную сумку, покопался в тумбочке, единственном предметом интерьера, уцелевшим после драки и погрома. Он побросал в сумку кое-какие носильные вещи, застегнул «молнию».

– Пожалел волк овцу, – ответил Тарасов. – Не надо ломать ему кости. Все должно выглядеть натурально. Человек, арендовавший этот дом, сгорел. Несчастный случай на пожаре, недоразумение, а не убийство.

– И так ясно, что это поджог.

Бузуев поднял с пола целую бутылку муската «Черные глаза», открыл пробку перочинным ножом. Он вышел из комнаты и остановился в коридоре. Ожидая, пока Тарасов закончит сборы, Бузуев прикладывался к горлышку. Вместе они спустились по лестнице вниз.

Кислюк уже притащил из машины полную сорокалитровую канистру бензина. Поставив её посередине комнаты, он открыл крышку, полил бензином пол, но весь бензин выливать не стал, пожалел. Ушел к машине и уложил полупустую канистру в багажник.

Бузуев стоял посередине комнаты, морщился от ядовитых бензиновых паров и пил вино из горлышка. «Черные глаза» настроили его на философский лад.

– В одной книге я прочитал, что вовремя умереть так же важно, как вовремя родиться. Нашему знакомому, – Бузуев показал пальцем на потолок, – самое время отбросить копыта.

Но никто его уже не слушал. Кислюк вышел к машине и сел за руль, Тарасов тоже спустился вниз, остановился у крыльца. Он курил, грустно глядя на бледную луну, зацепившуюся за макушку высокой ели.

Оставшись в одиночестве, Бузуев забулькал вином, допивая бутылку. Он встряхнул оставшиеся на дне недопивки, размахнулся. Пустая посудина полетела в угол комнаты, в застекленный сервант. Разлетелись по сторонам разбитые стекла, посыпались на пол рюмки и дешевые вазочки. Бузуев достал из кармана коробок, бросил горящую спичку в лужу бензина.

Огонь столбом поднялся к потолку, дыхнуло жаром.

Бузуев едва не отскочил в сторону, к двери. На пороге он обернулся. Плетеная мебель принялась легко, огонь облизал разбитый сервант, деревянные стены, часики с кукушкой. Тюлевые шторы на окнах за мгновение почернели и рассыпались на тысячи блестящих искристых кусочков. Один за другим лопнули тонкие плафоны люстры.

– Пошли, хватит любоваться, – крикнул Тарасов из салона.

Бузуев сбежал вниз по ступенькам, сел на переднее сидение. Кислюк медленно тронул машину с места, выехал на асфальтовую дорожку, прибавил газа. Через минуту светлая «Волга» промчалась мимо домика сторожей с темными окнами, мимо светящейся будки вахтера, игравшего в дурака с садовником.

Проехав ворота пансионата «Березовая роща», машина исчезла в темноте лесной дороги.

* * * *

Локтев пришел в себя и закашлялся.

Под потолком горит тремя рожками люстра. Какая жара, какая духота. Не помня, что произошло, не понимая, что происходит, он сел на полу, плюнул на ладонь. Слюна пополам с кровью. Этой жидкостью он протер разбитый глаз, но лучше видеть не стал. Комната плыла в душном тумане.

Под потолком, уже плохо видимым, слоился серый дым.

Он стянул с себя разорванный пиджак, бросил его в угол. Локтев снова закашлялся, пошевелил языком. Передние зубы качались, но были целы. Вокруг никого. Оттолкнувшись рукой от пола, он поднялся на ноги. Боль резанула поясницу, нижние ребра. Но Локтев уже не обращал на боль внимания.

Ясно, в доме пожар, надо выбираться.

Он медленно дохрамал до открытой настежь двери, чувствуя, что с каждой секундой дым в комнате густеет. В коридоре дышать было уже нечем. Плотный желто-серый дым слоился под потолком. Локтев согнулся, задержал дыхание, прошагал до лестницы отрезок коридора, спустился на несколько ступенек. И сквозь дым было видно, что нижняя комната сделалась непроходимой, огонь поднялся к потолку, быстро поедал сухую вагонку.

Локтев бросился назад.

Воздуха в груди не хватило, он упал на пол, закашлялся, сплюнул кровавую слюну. На карачках он дополз до двери в комнату. Но там уже трудно было что-то разглядеть сквозь дым. Совсем скоро внизу сгорит скрытая проводка, люстра погаснет, наступит полный мрак. Надо успеть, надо постараться…

Локтев рванулся к окну, первое стекло которого уже выдавил плечом во время драки. Потянулся вверх рукой, опустил шпингалет, дернул за ручку.

Не открывается. Вот оно что, рама привинчена к коробке толстыми шурупами. Это не беда. Он, чувствуя, что задыхается, выпрямился, оттянул руку назад и, что есть силы, ударил по стеклу открытой ладонью. Стекло прогнулось, спружинило, но не разбилось. Что за черт?

Локтев ударил ещё раз. Тот же эффект. Как он не сообразил сразу? В доме, стоящем в лесу, на окнах нет решеток. Почему? Внутреннее стекло в раме обычное. А внешнее стекло противоударное, укрепленное специальной пленкой. Защита от воров. Когда Тарасов подскочил на стуле и закричал «уйдет», он просто зло пошутил, сыграл очередную сценку. Локтев никуда бы не ушел. Стекло бы не пустило.

Он упал на пол и закашлялся, в комнате стало совсем темно из-за дыма, глаза слезились.

Локтев ощупью нашел стул у стены, поднял его, размахнулся и со всего маху ударил передними ножками по стеклу. По прозрачной поверхности прошли несколько поперечных едва заметных трещинок. Все, он в ловушке. И через четверть часа, по всей вероятности, уже сгорит заживо. Локтев лежал на полу и кашлял взахлеб, изо рта и носа сочилась кровавая пенка.

Нет, так он не сдастся.

Хотя бы ещё одна попытка спасения. Он зажмурил глаза, рукой нащупывая дорогу, выполз в коридор. Так, тут должны быть ещё две три двери по правую сторону коридора. Вот она, первая дверь. Локтев встал на колени, опустил вниз металлическую ручку, толкнул дверь. Он вполз в ванну, захлопнул дверь ногой. Можно открыть глаза, дым здесь гораздо жиже. Даже не дым серенький едкий дымок.

Локтев поднялся на ноги, зажег свет. Большая ванная комната без окон, с пола до потолка облицованная кафелем. Локтев сдернул с крючка два полотенца, пустил холодную воду из крана. Рядом с полотенцами на крючке пластмассовый ковшик. Локтев наполнил его водой, несколько раз окатил себя с головы до ног.

Он обвязал мокрым полотенцем нижнюю половину лица, сделав узел на затылке, и сразу почувствовал облегчение. Вторым полотенцем замотал шею. В горле ещё першило, но дышать стало легче. Так, хорошо. Теперь надо выбираться из ванной.

Он открыл дверь. Огонь уже преодолел лестницу, охватил часть коридора, поднялся к потолку. Жара. Слышно, как потрескивают охваченные пламенем доски. Возможно, ещё несколько минут перекрытия выдержат натиск огня. Затем пол провалится вниз. Локтев толкнул среднюю дверь – заперта. Надавил плечом, коробка скрипнула, но дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Как быстро сохнет мокрая одежда. Он в два прыжка добрался до последней двери, толкнул её рукой. Слава богу, открыта.

Он вбежал в комнату, ещё сильно не задымленную, зажег свет. Теперь здесь можно что-то разглядеть. Кровать, платяной шкаф, тумбочка, окно. К окну нечего и соваться, только время потеряешь.

Наверняка и здесь установили защитное стекло. В потолке почти над кроватью люк в потолке. Больше Локтев ничего рассмотреть не успел, свет погас. За дверью набирает силу пламя. Трещат деревянные стены, что-то лопается.

Локтев ощупью нашел тумбочку у стены, придвинул ближе к кровати. Залез на тумбочку ногами. Воздуха не хватало, полотенце сделалось сухим. Локтев сбросил его с лица. Черт, и второе полотенце почти высохло. Оно ещё может пригодится. Он дотянулся до люка в потолке, толкнул его.

Петли скрипнули, крышка подалась. Локтев изо всех сил ударил по центру люка сразу двумя руками. Крышка откинулась. Локтев подпрыгнул на тумбочке, зацепился руками за края люка, подтянулся.

Вот, он уже на чердаке.

В ближней торцевой стене едва виднеется круглое слуховое окно. Локтев пополз к нему, услышал грохот падающих предметов и застыл на месте. Вероятно, начал обваливаться пол мансарды. Он подполз к окну вплотную. Если и здесь вставили защитное стекло – он погиб. Локтев стал шарить по периметру окна в поисках ручки. Ничего. Ни ручки, ни шпингалета, ни петель.

Вероятно, это окно вообще не должно открываться. Он сорвал с шеи полотенце, обмотал им правый кулак и, коротко развернувшись, ударил. Стекло разлетелось в мелкие куски. Он снова ударил, разбилось и второе стекло. В окно потянуло вечерней прохладой. Уже можно дышать.

Появилась тяга. И тут огонь, было заглохший на втором этаже, вдруг стремительно набрал силу, полез наверх. На чердаке за пару секунд стало жарко, как в финской бане. Локтев вытащил острые осколки из рамы. Затем он лег на живот, спустил ноги в окно. Держась руками за круглую раму, пролез в окно, ступил на металлический желоб, развернулся.

Пространство перед домом освещали оранжевые всполохи пламени. Стали видны сосны, их черные тени на земле. Прямо под Локтевым покатый навес над парадным крыльцом, покрытый шифером. Возле дома собралась небольшая группа людей, человек пять-шесть.

Эти люди что-то кричали Локтеву снизу, куда-то показывали руками. Он не слышал слов. За его спиной пламя уже охватило чердак.

Поджав ноги, Локтев прыгнул вниз, на козырек крыльца. Но на наклонной ребристой плоскости не удержал равновесия. Ноги подогнулись, Локтев упал на навес, покатился вниз. Перед самым падением на землю он сумел сгруппироваться и приземлился на ноги.

Острая боль отдалась в правой голени. На четвереньках Локтев отполз подальше от горящего дома. Встав на ноги, привалился спиной к дереву, отдышался. Горло словно натерли наждаком, глаза слезились от въевшегося дыма. Локтев закашлялся, сплюнул мокроту и осмотрелся по сторонам.

К нему приближались какие-то люди, две женщины и бородатый мужчина с охотничьем ружьем в руках. Час от часу не легче. Он чудом спасался из огня вовсе не для того, чтобы быть подстреленным из двустволки.

Забыв о боле в ноге, Локтев стремительно сорвался с места, побежал в темноту леса. Женщины закричали за его спиной.

– Держи… Держи его…

Их крик перекрыл сиплый бас бородача.

– Стой, сволочь, – заорал мужик. – Это поджигатель… Стой, тебе говорят.

Женщины заголосили так жалобно, будто оплакивали покойника.

– Стой, сучий потрох, – орал мужик.

Но деваться Локтеву было некуда. Он уперся в двухметровый забор. Глянул назад и побежал вдоль забора.

– Стой, тварь, – орал бородач. – С такого расстояния я не промахнусь.

Мужик приставил приклад ружья к плечу и пальнул в воздух. Сверху под ноги Локтева упала тяжелая сосновая ветка.

Он споткнулся о ветку, упал, вскочил на ноги и побежал ещё быстрее. Забор не кончался. Сзади слышались тяжелые шаги и гортанное сопение.

– Стой, мать твою. Убью, сука.

Бородач снова пальнул в воздух, остановился, переломил ружье. Он выгреб из кармана патроны и стал засовывать их в патронник.Локтев поставил ногу на нижнюю перекладину забора, подпрыгнул, ухватился руками за его края.

Грохнул выстрел.

Локтев, разорвав рубашку на груди, перебросил тело на другую сторону забора. Еще выстрел. Мелкая дробь ударила по штакетинам. Бородатый мужик ещё что-то отчаянно кричал, матерился, но он был уже не опасен.

Локтев бежал по темному лесу, стараясь не влететь головой в дерево.

Высокая трава заплетала ноги. Он часто падал, вставал и снова бежал без оглядки. Через полтора часа Локтеву удалось выйти к шоссе. Он умылся, зачерпывая воду из придорожной канавы. И ещё полчаса стоял на обочине и голосовал машинам, которые не хотели останавливаться.

Наконец, Локтева подобрал старенький «жигуленок». Водитель подозрительно глянул в лицо Локтева, на его лысую голову, разорванную рубаху, и только спросил только об одном: деньги есть? Машина была ветхая, казенная, за её судьбы водитель не волновался, а о себе он мог позаботиться сам. Локтев ответил утвердительно, упал на переднее сидение и назвал адрес друга отца пенсионера Мухина.

* * * *

Ветерок влетал в открытое окно комнаты и шевелил занавеску. Локтев лежал на спине, пустыми глазами смотрел в серый потолок. Он не чувствовал прелести утренней прохлады, не видел солнечного света.

Не было в теле такой косточки, такой клеточки, которая бы не напоминала о себе ни на минуту не проходящей мучительной болью. Казалось, что по телу маршем прошел полк солдат, за солдатами прокатилась пара танков, а напоследок проехала походная кухня.

Кружилась голова, виски ныли, будто сжатые тисками. Локтев погладил ладонью грудь и едва слышно застонал.

В комнату вошел старик Мухин, держа перед собой круглый поднос, на котором стоял стакан крепчайшего чая, сдобренный туземским ромом, и вазочка сухого печенья. Мухин поставил поднос на прикроватную тумбочку, придвинул себе стул и устроился на нем. Локтев взял стакан чая в слабую, слегка дрожащую руку. Сделав большой глоток обжигающей ароматной жидкости, даже закряхтел от удовольствия.

В прихожей раздался звонок.

Мухин вскочил со стула, побежал открывать. Локтев пил чай, слышал невнятный разговор в коридоре, но никак не мог разобрать слов. Наконец, в комнату вошел Журавлев, коротко поздоровался и, одернув полы пиджака, занял стул Мухина.

– Все так глупо получилось, – сказал Локтев. – Я попался, как дурак: огонька не найдется и по затылку… Такой уж я человек, не замечу дерьма, пока в него не вляпаюсь.

– Вчера все могло закончиться гораздо хуже, сынок, – ответил Журавлев и потеребил Локтева за плечо. – Синяки и ссадины быстро заживают на молодых. Так что, не стоит переживать.

Локтев отставил в сторону пустой стакан, сел на диване. После чая с ромом он почувствовал, что стало легче.

– Вы навестить меня пришли? – спросил он.

– Сообщить кое-что. Во время нашей первой встрече я говорил, что у меня есть помощник, молодой человек по имени Саша Вилкин. Помните? Поскольку поиски Тарасова затягиваются, я отправил Вилкина на пару дней в Карелию. Выяснить кое-что. Вчера вечером Саша вернулся и привез любопытную информацию. Сейчас не буду надоедать тебе рассказами. Ты приходи в себя, отлеживайся. До завтрашнего дня. Завтра у нас дела. У тебя на поправку целые сутки.

– Я ещё не здоров, – слабо запротестовал Локтев. – Вы только посмотрите на мое лицо. Меня расписали под Хохлому.

– Я же говорю, на молодых раны зарастают, как на собаках. Мухин сделает тебе примочки из бодяги, я ему скажу об этом. Эффект мгновенный. Завтра синяки уже не станут заметны. Будешь, как новенький. Я только что с вокзала, взял билеты до Медвежьегорска. Сразу четыре купили, чтобы все купе было нашим. Завтра мы с тобой уезжаем в Карелию. На твою родину. Вспомнишь детство, свои корни – и полегчает.

– Я родился в Москве. Мой отец служил в Карелии, и мы с матерью…

– Тем более, вспомнишь золотую пору юности, первую любовь и все другие удовольствия. Это очень бодрит. А пока, чтобы тебе стало легче, сюрприз.

Журавлев вытащил из подплечной кобуры пистолет, немного напоминающий знакомый всем «ТТ». Другой рукой достал из пиджачного кармана пару коробочек с патронами, положил их на тумбочку.

– Мечта профессионала, «Кольт Гавемент», – сказал Журавлев. – У него столько достоинств, что я не могу их даже перечислить. Сорок пятый калибр, девятизарядный. Пули массой двенадцать граммов, оболоченные, диаметром одиннадцать с половиной миллиметров. Скорость триста семьдесят пять метров в секунду. Если ты хоть немного разбираешься в оружии, то сам прикинешь убойную силу этой штуки.

– Это тот самый легендарный «Гавемент»?

– Ну, и да, и нет. Конечно, это не родной, не американский пистолет, настоящий «Гавемент» здесь не достать. Это китайская копия, которая немного хуже оригинала. Немного. Но это не имеет большого значения. Кроме того, китайские пистолеты «Гавемент» запрещены во всем мире. Это тоже не имеет значения. Нас интересует цена, а цена хорошая. У нас это оружие не получило распространения, главным образом из-за того, что трудно достать патроны к этой дуре. Владей. Только он заряжен.

– Сколько я вам должен?

– Позже рассчитаемся. Когда дело закончим. А пока траты пополам.

Журавлев протянул пистолет Локтеву, тот взвесил «пушку» на ладони. Не меньше килограмма двухсот граммов. Он вытащил из ручки снаряженную обойму, вылущил из неё пулю и вставил её обратно. Интересно, каков диаметр раневого отверстия от такой пули? Наверное, дырка с детский кулачок.

Локтев провел пальцем по спусковой скобе с рифленой насечкой, по косым насечкам на затворе. Хорошо сработано. Он щелкнул предохранителем, вытянул руку вперед. Локтев прищурил глаз, нашел в прицеле мушку, прицелился в дверную ручку. Журавлев вдруг спохватился, забеспокоился.

– Тебе вообще-то приходилось прежде держать в руках пистолет?

Локтев опустил пистолет.

– Я из офицерской семьи. Плюс обычная армейская подготовка.

– Тогда я спокоен, – Журавлев встал со стула. – Жду тебя в два на вокзале. Третий вагон.

Локтев, вдруг испытавший приступ сонливости, даже не нашел сил ответить. Он отвернулся к стене, сунул пистолет под подушку. Через минуту Локтев спал сном младенца.

* * * *

Локтев проснулся совершенно разбитым, словно и не отдыхал ночью. Раскалывалась голова, сушило в горле, и мир перед глазами менял свои цвета и очертания. Локтев запихнул в рот пару обезболивающих таблеток, запил их чашкой крепкого кофе и нашел в себе силы одеться. Пешком он отправился в частный медицинский центр «Оникс», вывеску которого видел на соседней улице. Локтев внес деньги в кассу.

Через несколько минут седовласый врач раздел пациента до трусов, ощупал живот, послушал грудь, постучал молоточком по коленкам и, пока Локтев одевался, стал сосредоточенно заполнять медицинскую карту. Закончив писанину, он усадил Локтева перед собой на стул, задал несколько вопросов. Затем стал водить перед лицом Локтева металлическим хромированным шпателем, следя за движением глаз больного. Ничего не сказав, врач сделал пометку в карте.

– Головная боль в затылочной области? – спросил врач.

– В затылочной.

– А как общее самочувствие?

– Как бы это попонятнее сказать, – Локтев задумался. – Такое впечатление, будто мозги встали раком. И не хотят возвращаться в прежнее нормальное положение.

– Понимаю, понимаю. У вас легкое сотрясение мозга. Такое состояние продлится неделю. Потом станет легче.

Врач протер очки безупречно чистым женским платочком. Локтеву показалось, что он заплатил деньги вовсе не за то, чтобы услышать банальную чушь. Пусть и верную по свей сути.

– Скажите, молодой человек, а что с вами произошло? Что, собственно, случилось?

– Не читали о взрыве в ресторане «Домино»?

– Я газет не читаю. Это вредно для пищеварения, читать газеты. Даже заборы лучше сегодняшних газет.

– Я находился в ресторанном зале во время взрыва. Там погибли люди. На моих глазах. А потом сожгли дом, вернее дачу… И я снова чуть не погиб. Короче, всего не пересказать. Но у меня такое впечатление, будто после этих событий из меня вылетела душа. А вместо неё появилась новая душа, какая-то чужая. У меня вдруг изменился характер.

– Как изменился?

– К худшему. Я был довольно мягким и уступчивым человеком. А теперь… Даже не знаю, как сказать. Я стал совершенно другим. Злым, твердым, решительным. Мне кажется, я способен на поступок. На любой поступок. Мне кажется, я даже смогу убить человека. У мкня начинаются приступы агрессии.

Врач грустно улыбнулся.

– Видимо, человек, о котором вы говорите, того заслуживает. Ну, чтобы его убили.

– Дело не в человеке, а во мне. Медицина как-то трактует такие резкие изменения человеческой натуры?

– Мы, медики, не боги.

Врач поднял глаза к потолку и развел руки в стороны, выражая покорность воле Всевышнего. Затем он склонился над столом, выписал рецепт и протянул его Локтеву.

– Это сильное успокоительное средство. Будете принимать три-четыре таблетки в день, пока не почувствуете облегчения. Ваши приступы агрессии должны пройти.

Локтев сердечно поблагодарил врача, пожелал ему успехов и здоровья и вышел на улицу. Пройдя метров двести, он скомкал рецепт в тугой шарик и выбросил его в первую попавшуюся на дороге урну. Локтев решил, что в его случае успокоительное поможет, как топор утопающему.

Глава четырнадцатая

Тарасов бросил окурок в недопитую вечером чашку кофе. Он потянулся к записной книжке, перевернул несколько страниц. Так, пансионат «Березовая роща», вот он. Он снял трубку радиотелефона, набрал номер. Занято. Тарасов натянул майку с короткими рукавами и джинсы, вышел на балкон, ещё раз набрал номер.

Трубку сняли после второго гудка.

– Дежурный Лошаков слушает.

– Это старший инспектор пожарной инспекции Московской области Полищук, – представился Тарасов. – Мне передали отчет пожарной бригады. Нужно кое-что уточнить. Прошлой ночью на вашей территории случилось возгорание дома для отдыхающих. Правильно?

– Совершенно верно, – ответил Лошаков.

– Дом площадью триста десять метров сгорел до основания. Правильно?

– Так точно, – радостно отрапортовал Лошаков. – Сгорел полностью, дотла.

– Тут в рапорте указано, что есть жертва. На пепелище обнаружен неопознанный труп мужчины. Правильно?

– Никак нет, – Лошаков хмыкнул. – Что-то пожарные напутали. Жертв нет. И трупа никакого не обнаружено.

– Это точно? – усомнился Тарасов.

– Совершенно точно. Еще до приезда пожарных прибывшая на место возгорания администрации в лице сторожа пансионата, – Лошаков не смог довести мудреную казенную фразу до конца и перешел на разговорный язык. – Короче, сторож видел, как из горящего дома, из чердачного окна выбрался мужик.

– А что за мужик? Его поймали?

– Шут его знает, что за мужик. Может, он дом и подпалил. Сторож хотел его догнать, но тот махнул через забор и в лес побежал. Темно уж было. Разве его в лесу догонишь? Наш директор написал заявление. Милиция проверяет. Вы бы с милицией связались.

– Значит, недоразумение с рапортом получилось, – сказал Тарасов. – Что-то напутали. Хорошо, я свяжусь с вашим директором и с милицией.

Тарасов нажал на кнопку и присел на подоконник.

Выходит, Локтев жив. Прав был Бузуев, следовало там наверху добить Локтева. Пусть бы потом разбирались, что за труп и откуда он взялся. Черт, какая досадная оплошность.

Обидно. Мало того, что Локтев остался жив, так и выяснить толком ничего не удалось: с кем он связан, кто ему платит.

В утверждение, что Локтев случайно оказался в ресторане «Домино» не поверит даже ребенок, отстающий в умственном развитии. Но в таком случае, как Локтев сумел узнать о месте и времени взрыва? Ведь как-то он узнал…

Как узнал? Попробуем мыслить логически. О деле знали только два человека: он, Тарасов, и Бузуев. Все, короткий список. Сам Тарасов, естественно, отпадает.

А как Бузуев? Возможно, взрывотехник не самый умный человек на свете. Но и не самый болтливый человек. Он солдафон до мозга костей, слишком прямолинейный, без воображения. Словом, настоящий армейский динозавр. Но молчаливый динозавр. Из него лишнего слова клещами не вытянешь, тем и ценен.

И все– таки, Локтев пришел в «Домино»…

* * * *

Тарасов положил перед собой чистый лист бумаги, нарисовал на нем кружок, сверху написал Локтев. Нарисовал другой кружок – это Бузуев. Третий кружок – это он сам, Тарасов. Три действующих лица известны. Теперь нужно вспомнить, есть ли у него и Локтева общие знакомые в Москве. Тарасов, силясь вспомнить общих знакомых, морщил лоб и кусал кончик карандаша. Знакомые, знакомые… Проводница поезда «Петрозаводск – Москва» Смирнова. Но она не в счет. Локтев видел её два-три раза. Наверняка, даже имя проводницы забал. Нет, Смирнова не считается.

Тарасов, как не напрягал память, не мог воскресить ни единого имени. Но ясно одно, Локтев мог выйти на него только через людей, то есть, через общих знакомых. Только так и никак иначе. Правда, не понятно, как он узнал о ресторане. Ведь как-то он узнал об этом. Как-то узнал… Но это вопрос второй. Он прояснится, если ответить на первый вопрос. Об общих знакомых. Такие люди должны быть. Хотя бы один человек должен быть.

Есть. Вспомнил. Володя Сурков.

Бывший администратор областного театра перебрался в Москву пару лет назад и, кажется, занялся здесь торговлей шмотками. Возможно, сейчас он процветает. Возможно, бедствует: торговля не пошла. Тарасов нарисовал на листке ещё один кружок: Сурков. Дальше… А дальше ничего. Пустыня.

Еще четверть часа Тарасов корчился на стуле, хмурил лоб и сводил брови на переносице. Нет общих знакомых – и точка. Сурков – единственная зацепка. Теперь надо подумать: какая может быть связь между бывшим администратором театра и Локтевым.

Допустим, они случайно встретились. Допустим, Сурков увидел Тарасова на улице. Допустим… Ну, и что? Что из этого следует? Дальнейшая цепочка событий никак не выстраивается. Слишком много недостающих звеньев в этой цепочке. Тарасов не виделся с Сурковым года два, с того самого времени, когда тот отчалил из Петрозаводска искать богатой жизни в Москве. В последнее время их дорожки нигде не пересекались.

И все– таки Суркова нельзя вычеркивать из этой схемы. Ведь это единственный общий знакомый Тарасова и Локтева. Тарасов полистал записную книжку. Вот он Сурков. Город Мытищи, улица… Телефона нет. Что ж, надо прояснить вопрос.

Тарасов быстро оделся, вышел из дома и поймал такси.

Через час он оказался на тихой улице, на окраине Мытищ возле пятиэтажки из светлого силикатного кирпича. Лифта в доме, разумеется, не было. По выщербленным ступеням Тарасов поднялся на четвертый этаж, ещё раз заглянул в записную книжку, проверяя номер квартиры, нажал кнопку звонка. С другой стороны двери кто-то долго разглядывал Тарасова в глазок, наконец, женский надтреснутый голос спросил:

– Кто там?

– Вова здесь живет? Я к Вове.

Упала цепочка, дверь открылась. В проеме показалась седая женщина в заселенном фартуке.

– Вам кого? – спросила она, хотя Тарасов только что сказал, к кому он пришел.

– Мне нужен Володя Сурков.

– А вы сами кто?

Женщина, прищурив водянистые бесцветные глаза, смотрела на Тарасова, как чекисты смотрят на засланного шпиона.

– Я его старый друг. Из Карелии. Вот в Москве проездом. Вова оставил адрес и просил меня зайти.

Прищур женских глаз сделался мягче.

– Когда оставил адрес?

– Давно еще…

– Вова год как умер, – женщина неожиданно всхлипнула.

– От чего умер?

– А от чего молодые мужики умирают? – вопросом на вопрос ответила женщина.

Она снова шмыгнула носом, ткнула в горло указательным пальцем.

– Все от этого. От водки. От передозировки.

– Надо же, какое горе. Вот горе-то. А я хотел с ним посидеть, былое вспомнить. И думы.

Вместо ответа женщина вытерла со щеки крупную прозрачную слезу.

– А где его схоронили? – не мог успокоиться Тарасов.

– Здесь, в Мытищах. Если хотите сходить на могилу, я нарисую, как пройти. Без рисунка не найдете.

– На могилу не успею, – покачал головой Тарасов. – У меня поезд через два часа. В отпуск еду, в Адлер. А вы его мать?

– Я его жена. Вдова то есть.

– Простите. Извините за беспокойство.

Он спустился вниз, вышел на улицу и квартал до перекрестка прошагал пешком. Какая непроходимая глупость. Стоило ли приезжать в Москву, чтобы здесь загнуться с перепоя? Вопрос риторический. От водки можно умереть и в Петрозаводске.

Раздумывая о превратностях человеческой судьбы, Тарасов поднял руку, остановил машину и сел на переднее сидение рядом с водителем. Следя за дорогой, Тарасов думал о своем. Итак, Бузуев отпадает. Сурков тоже отпадает. Сурков отбросил копыта. А что остается? Что? Ничего. Ровное место.

* * * *

Вернувшись на квартиру, Тарасов битый час слонялся из угла в угол, но так и не смог успокоиться. Он вышел на балкон и сел на подоконник. Нельзя действовать дальне, не прояснив вопрос с Локтевым. Тарасов поднялся с подоконника, в поисках сигарет сунул руки в карманы джинсов. Сигареты остались на тумбочке. Вместо пачки он вытащил из кармана пейджер, пристегнутый тонкой цепочкой к брючной штрипке.

Мама дорогая, пейджер.

Тарасов чуть не схватился за голову. Точно. Ведь он мог бы и раньше догадаться… Тупая голова. В тот самый день, когда взлетело на воздух «Домино», Тарасов получил по пейджеру сообщение Бузуева: точное место и время встречи. И Локтев пришел.

Возможно, у Локтева есть двойник его пейджера. Когда Локтева обыскивали в салоне «Волги» в кармане лежал пейджер. Не придали значения такому пустяку. Конечно, пейджер в кармане – это ещё ни о чем не говорит. И все же…

Да, если разобраться, версия спорная. Более чем спорная. Но и эта версия заслуживает право на жизнь Но другого объяснения пока не существует. Двойник, двойник… Если можно изготовить двойник сотового телефона, почему нельзя изготовить двойник пейджера? С технической точки зрения – это не великая проблема. Но для этого нужно знать абонентский номер Тарасова. Это обязательное условие.

Так, так… Кто знает этот номер? Бузуев, Кислюк, ещё человек пять посторонних людей.

Поставим вопрос иначе. Кто из общих с Локтевых знакомых номер знает номер? Только проводница поезда «Петрозаводск – Москва» Лида Смирнова. Только она. Единственный вариант. Впрочем, его ещё нужно проверить. Тарасов до боли сжал кулаки. Вот же сучка болтливая, тварь. Ни на что не годная потаскушка. Шлюха пидорская. Хорошо, что теперь появилась какая-то определенность.Смирнова никуда не денется, ей всегда можно подрезать слишком длинный язык.

Сейчас на очереди Субботин, нельзя отвлекаться от главного.

А вот Локтев… На кого же он, сука, работает? Скорее всего, на ментов.

Тарасов сходил в комнату за сигаретами, постарался немного успокоиться. Умный тем и отличается от дурака, что любой минус умеет превратить в плюс. Надо подумать, как это сделать. Тарасов перегнулся через заграждение балкона, плюнул вниз. Пейджер, тайное оружие его врагов. Возможно. Так, так…

Надо сделать его своим оружием.

Четыре дня назад, в прошлую пятницу, единственный отпрыск Субботина двадцатилетний Максим и восемнадцатилетняя невеста Даша праздновал свадьбу. Все было обставлено очень скромно. Небольшое торжество, семейный ужин на триста персон в ресторане «Белград».

Три белых лимузина для молодоженов и свидетелей, море цветов и ещё один грузовик, на котором пришлось доставлять до квартиры подарки. Тарасов, наблюдавший за прибытием гостей, только качал головой: так разбрасываться деньгами позволено только шаху Бахрейна. Кстати, эта Даша очень симпатичная девочка. Цветочек оранжерейный.

На следующий день свадьба гуляла на природе, уже в расширенном составе: пятьсот приглашенных. На третий день в ресторане «Прага» собрались только близкие родственники. Наверняка, новоиспеченная чета Субботиных сейчас приходит в себя после затяжной гулянки, распаковывает коробки с подарками в своей новой квартире, купленной папой жениха к свадьбе.

Тарасов полистал записную книжку. Это у нас улица шахтера Косточкина, дом шестнадцать, пятый этаж, квартира сорок шесть. Прекрасно, все в масть. Молодожены отбывают в круиз по Средиземному морю через два дня.

В самом добром настроении Тарасов прошел на кухню, пожарил яичницу и сделал несколько бутербродов. Он неспешно пообедал, посмотрел по телевизору короткий выпуск новостей. Дождавшись двух часов дня, снял трубку телефона и набрал номер педжинговой компании.

– Девушка, для абонента, – Тарасов назвал свой номер. – Следующее сообщение: «Сегодня, наконец, можем встретиться в моем гнездышке по адресу: улица шахтера Косточкина дом 16, квартира сорок шесть. Ровно в четыре вечера. Не опаздывай. Твоя Даша».

– Даша? – переспросила девушка оператор.

– Вот именно, Даша, – ответил Тарасов. – Твоя Даша.

Через полминуты пейджер запикал. Тарасов прочитал на его экранчике только что отправленное сообщение. Сегодня он своими глазами увидит, кто нагрянет в гости к молодой жене Даше и младшему Субботину.

* * * *

Этой ночью Вадиму Юрьевичу Субботину тоже плохо спалось. Его, как и Тарасова, мучили кошмары.

Приснился сон, после которого глаза закрыть страшно.

Субботин стоит на берегу озера с удочкой в руках. И тут на поверхности, рядом с берегом, в прозрачной воде замечает утопленника. Тело, долго лежавшее на дне, раздулось, наполнилось зловонными газами, продуктами разложения. И вот, наконец, всплыло на поверхность, как невероятной формы и размера резиновый матрас.

К утопленнику подплывает крупная щука, разевает длинную крокодилью пасть, вцепляется острыми, как шильца, зубами в бедро. Рыба бьется, выдирает кусок зеленоватой ляжки и с добычей в пасти уходит на дно. К утопленнику тяжело подплывает налим, привлеченный запахом сладкой падали.

Субботин все стоит на берегу и не уходит, хотя от зрелища рыбьего пиршества, тошнота поднимается к глотке. Он стоит и вглядывается в одутловатое, потерявшее человеческие черты лицо утопленника. Узнает в утопленнике Тарасова – и прошибает холодный липкий пот.

А к покойнику приближается уже целая стая хищных рыб. Они, как голодные дикие собаки, набрасываются на добычу, рвут на куски, вода пенится, рыбы бьют хвостами. Субботин, как в столбняке, все стоит на берегу. Наконец, он бросает удочку, отходит от воды и бредет неизвестно куда.

Резиновые сапоги скользят по мокрой траве.

Узкая тропинка петляет между деревьями, прибрежными сорными кустами. Субботин останавливается. Поперек тропинки лежат два трупа. Два молодых парня, покрытые коркой запекшийся крови. Лица изуродованы обухом топора. Тела изрублены лопатами. Субботин кричит…

Он проснулся, перевернул на другую сторону влажную от пота подушку. Стараясь забыть сон, он несколько минут полежал с открытыми глазами, снова попытался заснуть, но тщетно. Он вертелся на широкой кровати, кряхтел, ходил на кухню пить воду. И, едва в окнах забрезжил первый утренний свет, поднялся, решив, что теперь все равно не уснет. Накинул халат, умылся, прошел в свой кабинет и включил настольную лампу.

Разложив на столе деловые бумаги, Субботин попробовал сосредоточиться на чтении. Но неожиданно для самого себя снял трубку телефона, набрал номер сына. Голос Максима был сонным.

– Отец, что случилось?

– Ничего, – ответил Субботин. – Хотел узнать: ты в порядке?

– Я спал, – Максим зевнул в трубку. – Так что случилось?

– Ничего, – сказал Субботин. – Просто позвонил. Я в отличие от тебя встаю рано. Мне некогда оттягиваться в постели до обеда. К свадебному путешествию приготовились, вещи упаковали?

– Отец, ты звонишь в семь часов утра, чтобы спросить, упаковал ли я вещи?

– Ладно, спи, – Субботин положил трубку.

Он подумал, что ведет себя глупо. Он стал слишком нервным. Но тому есть объяснения. События последних недель, стремительные и неожиданные, как горная лавина, просто-таки раздавили Вадима Юрьевича. Сперва единственный сын Максим вдруг объявил о своем твердом намерении жениться на Даше Кошелевой.

Субботин попробовал урезонить сына, выложил стандартный набор аргументов. Ты студент третьего курса, жениться рано, погуляй еще, не связывай себя по рукам и ногам, оглянись вокруг, сколько красивых девок рядом, пойдут дети… Увещевания отца не подействовали.

Даша на третьем месяце, на аборт не соглашается, а Максим разыгрывает из себя честного человека. И он её любит, обожает, боготворит…

Столько лирики, что слушать неприятно. Отец сопротивлялся недолго. Он утешил себя тем, что Даша девушка из хорошей обеспеченной семьи, студентка. Пусть лучше Максим свяжет жизнь с порядочной девушкой, а не с какой-нибудь вечно пьяной распутной лярвой с дискотеки.

Пришлось Субботину спешно готовиться к свадьбе сына, покупать в подарок молодоженом приличную иномарку и ещё кое-что по мелочам. Хорошо хоть квартирный вопрос решился мгновенно. Отец Даши на радостях купил дочери двухкомнатную квартиру на улице с глупым названием: шахтера Косточкина. Черт побери, кто такой Косточкин? Как явствует из названия улицы – шахтер. Но почему именам какого-то там шахтера называют целую улицу? Значит, Косточкин – шахтер выдающийся. Чем выдающийся? А хрен его знает чем. Лишь бы молодым счастливо жилось на этой улице.

Вспоминая затянувшуюся свадьбу, Субботин лишь вздыхал, пытаясь подсчитать траты, не поддающиеся строгому подсчету. Но теперь вся эта кутерьма позади, в ближайшие два месяца он раздаст накопившиеся долги и заживет по-старому.

Однако какая-то заноза засела в душе, не давала спокойно спать. На днях Субботину стало известно о бессмысленным убийстве Осипова. Бывшего боксера и телохранителя зарезали на его же квартире кухонным ножом. Скорее всего, пьяная разборка, не поделил с собутыльниками стакан водки.

Дальше – больше. Неизвестно кто заживо сжег делового партнера Субботина директора турфирмы «Онега» Артура Зеленского. Преступников, как водится, по горячим следам не нашли.

Затем последовали другие пугающие события. Взорвали ресторан «Домино», принадлежавший Рафику Оганяну. Тот чудом остался жив, в момент, когда рвануло, отошел то ли в сортир, то ли к телефону. И это совпадение? Что-то их слишком много, совпадений. Но и после того, как ресторан сгорел, от Оганяна не отмоталась, его взорвали в собственном подъезде.

Перед своей гибелью Оганян позвонил Субботину, просил защиты. Успел сказать, что взрыв в ресторане – дело рук Тарасова. Все это беспросветная чушь, – утешал себя Субботин.

С Осиповым все ясно, – пьянка сгубила.

Зеленского сжег какой-нибудь психопат.

А с Оганяном расправились его враги. Армянин владел не только этим несчастным кабаком, но и долей в страховой компании. Через неё Оганян помогал не одному Субботину, помогал многим людям отстирывать грязные деньги. Его убийство дело рук конкурентов или людей, которых Оганян обманывал. А таких немало.

Короче, Тарасов ко всему этому кипешу не причастен. Не может быть причастен по единственной, но главной причине: Тарасов мертв. Субботин наблюдал его гибель собственными глазами. Что ж теперь, самому себе не верить?

Вадим Юрьевич утешал себя как мог, но легче на душе почему-то не становилось. Наоборот, росло беспокойство. Чтобы избавиться от не проходящего чувства тревоги, Субботин усилил охрану, днем стал принимать успокоительное, а на ночь снотворное.

* * * *

На похороны Зеленского он не пошел. Вдове Оганяна выразил сочувствие по телефону и соврал, что отбывает в срочную командировку к черту на рога, поэтому на кладбище его не будет. На время хлопоты, связанные со свадьбой сына отвлекли от мрачных мыслей. Субботин успокоился. Но вот в голову опять лезут всякие мысли, одна другой ужаснее.

Телефон вдруг ожил, зазвонил. Сквозь шум помех до Субботина донесся незнакомый мужской голос.

– Это я, Осипов Сергей Николаевич. Истопник. Из Карелии.

Субботин хотел ответить, что с истопниками, поломойками и прочим сбродом он не разговаривает, хотел бросить трубку. Но тут он вспомнил… Как же, как же…

Звонит старший брат Осипова, того боксера, которого пришпилили кухонным ножом. Брат покойника действительно живет в Карелии, работает истопником в поселке Рыбачий. Когда Осипов младший был жив, этот истопник помогал организовывать роскошные рыбалки на Онеге.

Субботин включил подсоединенный к его телефону шифратор голоса, делающий разговор недоступным для прослушивания.

– А, это ты. Легок на помине. А я собирался к вам нагрянуть, отдохнуть. Как в прежние времена. Рыба клюет?

– Тут у меня чрезвычайное происшествие, – не ответил на вопрос взволнованный Осипов. – Приезжал какой-то молодой человек, незнакомый. Сказал, что со мной хочет поговорить частный сыщик Журавлев Константин. Тьфу, отчество запамятовал…

– Подожди, какой ещё молодой человек? Какой сыщик?

Сердце Субботина снова затрепыхалось в груди. А Осипов ещё добрые четверть часа что-то лепетал в трубку, отвечал на наводящие вопросы. Наконец, Субботину удалось понять, о чем ведет речь бестолковый истопник. Осипова навестил какой-то молодой человек. Лет двадцати, частное лицо, не милиционер. Назвался Вилкиным, помощником частного сыщика Журавлева из Москвы.

Этот парень пытался что-то разузнать о событиях годичной давности, происходивших при участии обеих братьев Осиповых, Зеленского и Субботина. Само собой, этот сопляк ничего не добился. Уехал ни с чем, но сказал, что этот самый сыщик Журавлев на днях собственной персоной приедет к Осипову. Поговорить. За любую информацию Журавлев платит приличные деньги.

Мысли Субботина разбежались.

Ясно, что этот Журавлев не мент. Менты так не работают. Скорей всего он действительно сыщик, хорошо бы так. Это надо проверить, выяснить личность Журавлева будет не трудно. Субботин сделал пометку в блокноте. Но кто нанял сыщика? Кому нужна эта информация? Вопрос.

– Так что мне делать? – Осипов, напрягая голос, перекрикивал помехи в линии. – Завтра Журавлев будет у меня.

Субботин принял решение.

– Перезвони мне через пару часов, – сказал он. – Я выясню, что это за хрен. Если все как он говорит, если это частная ищейка… Тогда вот что. Ты меня слышишь? Действуй, как год назад. Приеду через пару недель, и рассчитаемся за работу. Понял, что делать?

– Понял. Как не понять? А если этот сопляк снова заявится, ну, помощник?

– Тогда ты станешь ещё богаче. Все понял?

– Все понял, Вадим Юрьевич. Сделаем в лучшем виде. Погода у нас налаживается. Приезжайте. Буду ждать.

– Обязательно приеду. Перезвони через два часа.

Субботину показалось, Осипов обрадовался его поручению и обещанию рассчитаться за работу. Он положил трубку и тут же поднял её, набрал телефон своего помощника Климова.

– Игорь, нужно выяснить есть ли в Москве частный сыщик по имени Константин Журавлев. Обзвони немедленно все их конторы, выясни этот вопрос.

– Нет нужды обзванивать, – ответил Климов. – Сейчас залезу в компьютер, и все узнаю через пять минут. Такая информация у меня в картотеке есть.

Ровно через пять минут Климов перезвонил. Действительно, живет на свете такой Журавлев Константин Степанович, частный сыщик. В прошлом мент, оперативник отдела по расследованию убийств ГУВД, образование – средняя школа милиции.

Безупречный послужной список, несколько отличий, имеет награды. Но дослужился только до майора. Со средней школой милиции звание майора – это потолок. Вышел в отставку по ранению. Ныне хозяин сыскного агенства «Северная звезда».

– Только вы не умирайте со смеху, – предупредил Климов. – В своем агентстве Журавлев единственный сотрудник. Сам у себя работает, сам себе зарплату платит. Ха-ха-ха… Короче, мелочь. Придурок беспортошный.

– Спасибо, Игорь.

Субботин походил по кабинету. Ясно, с Журавлевым можно не церемониться. Таких сыщиков как он, старых, раненых, бедных, солидные люди не нанимают. Значит, и работодатели Журавлева – тоже вшивота. Тем лучше. Проблема мелкая.

Осипов позвонил около девяти утра.

– Действуй, как договорились, – сказал в трубку Субботин. – С этими можно не церемониться. Но по сторонам все-таки оглядывайся. Пока.

Он положил трубку и направился в кухню. Пора рвануть чашку кофе и собираться в офис. Сегодня важные переговоры с иностранцами.

Глава пятнадцатая

Пейджер, молчавший несколько дней подряд, запищал в тот момент, когда Локтев стоял над раскрытой дорожной сумкой, размышлял, брать ли с собой термос с горячим чаем, или обойтись без лишней ноши.

Он прочитал сообщение, высветившееся на экранчике пейджера: «Сегодня, наконец, можем встретиться в моем гнездышке по адресу: улица шахтера Косточкина дом 16, квартира сорок шесть. Ровно в четыре вечера. Не опаздывай. Твоя Даша».

Локтев сел на диван. Вот это подарок.

Точный адрес, точное время. Интересно, что за Даша, свившая гнездышко на улице шахтера Косточкина, отправляет Тарасову столь трогательные многообещающие сообщения? Наверняка замужняя женщина. А муж, мешавший свиданиям любовников, отбыл в командировку или в отпуск. Иначе как объяснить слова: «наконец, можем встретиться в моем гнездышке». Наконец… Значит, долго ждали момента. Выходит, муж мешал, а теперь вот он уехал.

Возможно и другое: у женщины взрослый ребенок или даже взрослые дети. Мешали свиданиям именно они, а теперь заботливая мать сплавила отпрысков, весь свой выводок, в деревню к бабке. Или купила им путевку в летний лагерь.

И вот, наконец, наступила минута долгожданного свидания. Истомившийся без женщины Тарасов, разумеется, к назначенному часу не опоздает. Он живой человек. Его и предупреждать не нужно. Впрочем, гадать бесполезно. Тут возможны варианты. Локтев взглянул на часы.

До отправления поезда «Москва – Петрозаводск» оставалось около двух часов. Отсюда, из квартиры старика Мухина, до вокзала рукой подать. Метро Локтев пользоваться не станет. Бритый наголо человек с разбитой физиономией – слишком колоритная фигура для общественного транспорта. Он возьмет машину.

С другой стороны, есть ли теперь смысл в поездке? Локтев поднялся с дивана, подошел к телефону и набрал номер детективного бюро «Северная звезда». Долгие длинные гудки.

Но вот трубку сняли, молодой почти мальчишечий голос ответил, что Журавлева сегодня и ближайшие три дня на месте не будет. Видимо, это Вилкин, помощник детектива, – догадался Локтев.

– Что ему передать? – спросил Вилкин.

– Ничего, спасибо.

Локтев положил трубку и несколько минут слонялся по комнате, решая, что же делать в такой ситуации. Ничего оригинального в голову не приходило. Он полистал записную книжку, набрал номер Руденко.

Тот оказался на месте, будто ждал звонка Локтева.

– Это Кактус, – сказал Локтев.

– Вот видите, вы уже привыкли к своему псевдониму, – засмеялся Руденко. – Хотите встретиться?

– Встречаться уже некогда. У меня есть важное информация, которую я хочу передать по телефону.

– Я же вам говорил, телефон – это не инструмент для деловых разговоров. Приходите в шашлычную часика в три.

– В три будет поздно, – Локтев заволновался. – Это срочное сообщение.

– Хорошо, говорите.

– Мне стало известно, что сегодня в шестнадцать часов наш общий знакомый появится, – Локтев продиктовал адрес. – Как я понял, там живет некая Даша, любовница Тарасова.

– Откуда у вас эта информация? – голос Руденко изменился. – Как вам это стало известно?

– Долго объяснять, но информация совершенно достоверная. Из первых рук. Теперь дело за вами. Помните ваше обещание? Вы арестовываете Тарасова по моей наводке. А я получаю, как бы правильно сказать, получаю… амнистию.

– Не гони порожняк, Кактус. Твоего друга ещё надо взять.

– Ну, это уже не мои проблемы. Свою часть работы я выполнил. Я сегодня уезжаю в Петрозаводск. У меня там родственник заболел.

– Что ещё за родственник? Вы можете мне понадобиться здесь.

– Я вернусь через пару дней. Счастливо.

– Подождите, ваша информация верная? Нет ошибки?

– Говорю же, ошибка исключена.

Он положил трубку.

Что ж, решено, в Карелию он едет. Но не по делам, не на поиски Тарасова, которые, видимо, уже подошли к концу. Он едет просто развеяться, отвлечься от проблем, стряхнуть пыль и паутину с лысой больной башки. Возможно, обратно Локтев вернется уже не ментовским дятлом, а свободным человеком.

Он заслужил свою амнистию, он её получит.

«Мечты, мечты, как сладостны они»… Локтев, и мурлыча под нос песенку, отставил в сторону термос с чаем, решив не обременять себя лишней вещью.

* * * *

Закончив телефонный разговор с Локтевым, Руденко несколько минут неподвижно сидел за столом, раздумывая над своими дальнейшими действиями. Руденко ещё раз прочитал на кусочке бумаги записи, сделанные во время разговора с Локтевым. Он выкурил сигарету и начал действовать.

По внутреннему телефону связался с зональным информационным центром, попросил немедленно выяснить и доложить, кто проживает в таком-то доме и квартире на улице Косточкина. Затем набрал номер заместителя начальника отдела по расследованию убийств подполковника Панова.

Коротко сообщив о существе дела, Руденко услышал в трубке «заходи» и встал из-за стола, но тут позвонили из информационного центра. Выслушав сообщение, он заспешил к начальству. Панов, человек медлительный в принятии решений, заставил Руденко снова повторить все слова, что только что слышал от него по телефону.

– Откуда у тебя эта информация? – спросил Панов.

– Полчаса назад получил по телефону от внештатного информатора.

– Источник заслуживает доверия?

– Он завербован совсем недавно, – пожал плечами Руденко. – Но врать не в его интересах.

– Чья квартира? Кто в ней прописан?

– Из информационного цента сообщили, что эта квартира полтора месяца назад была продана прежними владельцами, евреями, – сказал Руденко. – Теперь квартира оформлена на некую Дарью Кошелеву восемнадцати лет. Предположительно любовницу Тарасова.

– Молоденькая же у него любовница, – заметил Панов.

– А зачем Тарасову нужны старенькие? – резонно возразил Руденко.

– Личность Кошелевой установили?

– Сейчас этим занимаемся, – Руденко взглянул на часы. – Времени в обрез. Встреча голубков назначена на шестнадцать. Нужно прибыть на место хотя бы часом раньше. Времени для того, чтобы устанавливать за квартирой скрытое наблюдение, слушать телефонные разговоры, у нас просто не осталось. Нужно паковать Тарасова.

– Хочешь взять его на прямо лестнице? На подступах к квартире? Не советую.

Панов почесал нос, задумался о чем-то своем и не стал объяснять, почему он не советует брать подозреваемого именно на лестнице. Он решил, что давать советы в такой ситуации дело неблагодарное.

Панов подумал ещё минуту и объявил:

– Добро. Значит так, пусть Тарасов заходит в квартиру. Впрочем, к моменту вашего прибытия он может уже там находиться. А мы поступаем следующим образом. Создаем группу из оперативников в штатском. Семь человек включая тебя, ты за старшего. Как действовать, знаешь. Один из наших этажом выше, двое этажом ниже. Двое под окнами. Двое входят в квартиру. Плюс три омоновца. Они взломают дверь и окажут физическую поддержку. Не забудь пригласить участкового инспектора и понятых.

– Еще нужен снайпер. Пусть займет позицию в доме напротив. Или где там, ему видней.

– Снайпер ещё зачем? – удивленно поднял брови Панов. – Не стану я подключать спецназ.

– На Тарасове по крайне мере одно жестокое убийство. И я не знаю, какие он ещё номера выкинет. Вероятно, он вооружен.

– Это не спецоперация, обычное задержание уголовника, – не согласился Панов. – Обойдешься без снайпера.

– И ещё одна заминка, – Руденко вздохнул. – Я уже сказал. Времени совсем нет. Не успеваю получить ордер у прокурора.

– Ордер получишь задним числом. Я договорюсь. Действуй решительно, без лишних церемоний.

Руденко нетерпеливо вскочил со стула, кивнул головой, всем своим видом выражая стремление действовать именно решительно и, разумеется, без церемоний. Он спустился на этаж, вошел в свой кабинет и ключом открыл нижний ящик письменного стола.

Итак, впереди операция по задержанию Тарасова. Руденко задумался. Ордера на руках нет, и прокурор его выпишет не раньше завтрашнего дня. Дело тут такое, что нужна страховка. Скользкое дело.

Когда по наводке сомнительного стукача вламываешься неизвестно в чью квартиру, и при этом даже не имеешь ордера, обязательно нужна страховка. Нужно прикрытие для голой задницы. Он пошарил рукой в ящике стола. Вытащил и сунул в карман пиджака прозрачный трехграммовый пакетик героина и пяток патрон девятого калибра от пистолета Макарова.

Береженого Бог бережет, – решил Тарасов.

* * * *

В этот будний день у Субботина-младшего не было решительно никаких дел. Ранний телефонный звонок отца разбудил Максима, но едва он положил трубку и коснулся головой подушки, как снова погрузился в глубокий полуобморочный сон. Накануне в гости нагрянули приятели, и застолье затянулось до поздней ночи.

Он проснулся, когда время уже приближалось к обеду. С кухни доносилось позвякивание посуды, а аппетитные запахи тревожили воображение, провоцировали обильное выделение слюны. Почувствовав острый приступ голода, Максим подскочил на широкой кровати, облачился в спортивный костюм и, наскоро умывшись, прошел в кухню.

Молодая жена, стояла там, где ей и положено стоять, у плиты. Даша обернулась, виноватыми глазами посмотрела на Максима.

– Слушай, начала варить суп, но курица переварилась, – Даша развела руками. – Первый раз в жизни хотела приготовить семейный обед. Не бутерброды, а настоящий обед – и нате.

– Ничего, у тебя все ещё впереди, – сказал он и сел за стол.

Максим был настроен философски. М-да, ему только двадцать два года, а жизнь уже сделана. Квартира, машина, большая отцовская дача, такой дачи хватит хоть на десятерых детей, которые ещё только в проекте… Жена красавица у плиты варит курицу… К чему ещё стремиться? Чего желать, если все желаемое уже приобретено? Так чего желать?

Разве что холодного пива.

Он полез в холодильник, поставил на стол большую тарелку с нарезанной ветчиной и сыром, пару пива и початую бутылку водки. Тут он вспомнил об одном пробеле, о белом пятне, недостающим звене. Нет, не все ещё желания и стремления реализованы.

– Мне нужен резиновый костюм для подводной охоты, – объявил Максим. – И новое подводное ружье. Надо бы съездить сегодня в один магазин. Нет, сегодня я не в форме. Завтра слетаю.

До отъезда в свадебное путешествие оставалось всего два дня. Начинать какие-то дела не имело смысла, лишь по той причине, что не успеешь их закончить. После вчерашнего застолья голова немного шумела. Максим выпил рюмку водки, съел три бутерброда и глотнул пива.

– Это Вадим Юрьевич звонил ни свет ни заря? – Даша села к столу.

– Да, отец звонил, – кивнул Максим. – Какой-то он нервный стал. Все дергается, дергается. Не поймешь от чего.

Прихватив пиво, Максим, ещё не привыкший к большой новой квартире, побродил по комнатам среди завалов из не разобранных коробок. Переставил с места на место ящик с посудой, стоявший на самом ходу, передвинул чемодан. Он раздумывал, начать ли распаковывать свадебные подарки прямо сейчас или подождать с этим делом до возвращения из путешествия.

Можно подождать, – наконец, решил он. С коробками успеется.

На свадьбы дарят всякий хлам, который самим дарителям без надобности. Правда, попадаются и приличные вещи. Хотелось взглянуть, как работает проекционный телевизор, подаренный на свадьбу Дашиным дядей. Максим обошел огромную коробку и задумался.

– Слушай, а может, продадим этот большой телевизор? – он крикнул так громко, чтобы Даша слышало его голос в кухне.

– Почему продадим?

– Для этой квартиры он не годится. Слишком здоровый. Придется прорубать три стены, чтобы смотреть его из кухни.

Максим упал на диван, задрал ноги на спинку, поднял с пола последний номер спортивного журнала, перевернул пару страниц. Он прочитал несколько абзацев из статьи про футбол и взглянул на настенные часы. Надо же, как бежит время. День только начался и уже подходит к концу, без пяти минут четыре.

Тут зазвонил телефон. Максим, только что прикончивший вторую бутылку пива, протянул руку и поднял трубку ближнего к себе телефона.

– Здравствуйте, это звонит охранник вашего отца, – незнакомый баритончик в трубке звучал напряженно, тревожно. – Сам Вадим Юрьевич не может позвонить, он за городом.

– А что случилось?

Тут Максим действительно вспомнил охранника по фамилии Седов. Еще тот мордоворот, таких поискать.

– У меня неприятная информация. Нет времени на долгие объяснения. Выслушайте и сделайте, как я говорю. Сейчас вам будут звонить в дверь люди. Это преступники, враги вашего отца. Возможны самые серьезные неприятности. Не открывайте дверь, чтобы они там ни говорили. Поняли меня?

– Что-то я ничего не соображу.

Максим сел на диване.

– Какие ещё люди? Какие враги?

– Возможно, это убийцы. Точно не известно. Не открывайте дверь. Они могут нарядиться в милицейскую форму. Ждите нас и не открывайте дверь. Мы выезжаем немедленно. Понятно?

– Понятно.

Максим положил трубку и выругался. Похоже на глупый розыгрыш. Он вышел в прихожую, посмотрел в глазок. Показалось, в сторону от двери метнулась чья-то тень.

– Кто это звонил? – крикнула из кухни Даша.

– Номером ошиблись.

Максим вернулся в комнату, поднял с пола журнал. Он зажег верхний свет, снова упал на диван и зашуршал страницами журнала.

Длинный настойчивый звонок в дверь заставил Максима вздрогнуть. Он поднял голову с подушки, надел шлепанцы и вышел из комнаты.

Звонок затрезвонил с новой силой. С другого конца коридора к входной двери спешила Даша. Максим скорчил страшную рожу и махнул жене рукой, мол, не подходи. Он посмотрел в глазок. Перед дверью стоял средних лет мужчина в милицейской фуражке и кителе. Черт, значит, это не розыгрыш.

– Кто там? – спросил Максим, выгадывая время.

– Откройте, милиция.

* * * *

С чердака противоположного дома окна квартиры сорок шесть, выходившие на проезжую часть улицы, были как на ладони. Их не загораживали ни разросшиеся внизу перед домом тополя, ни занавески. Молодые только что въехали в квартиру, повесить шторы ещё не дошли руки.

Тарасов, сложил трубку сотового телефона, опустил телефон в карман. Только что в разговоре с Максимом Субботиным он отрекомендовался охранником отца Седовым. А молодой человек, разумеется, не в курсе. Рискованно. Субботин старший уволил Седова ещё месяц назад. Максим мог знать об этом. Впрочем, пустяки все это.

Тарасов осмотрелся по сторонам.

Чердак старого московского дома. Толстые, почерневшие от времени деревянные стропила, бумажный мусор, доски деревянного настила в голубином дерьме. А пахнет хорошо, чуть ли не домашним уютом: пылью и мышами. Словом, во всех отношениях удобное местечко.

Перед настежь раскрытым чердачным окном он расстелил на полу старые газеты, лег на них, расставив ноги в стороны. Он стал наблюдать за улицей. Вялое движение машин по мостовой в четыре полосы, прохожих почти не видно. Зато хорошо просматриваются два молодых мужика, один в дешевом костюмчике, другой в синий джинсовой куртке и черных штанах.

Стоят на противоположно тротуаре, переговариваются друг с другом, словно ждут кого, зыркают глазами по сторонам. Фраерами прикидываются. Напрасные труды. У этих хмырей на лбу напечатано: уголовка.

Итак, теперь понятно, теперь все встало на свои места: Локтев работает на ментов. Паскуда легавая. От него, наверное, уже и пахнет псиной.

Развернув скатанное шерстяное одеяльце, вытащил из него самозарядный карабин Симонова. Надежная вещь. Карабин прекрасно пристрелен, а на расстоянии в сто метров нет смысла применять оптику.

Только патроны надо использовать не китайские, дающие значительное рассеивание, а отечественные. Эти бьют в яблочко. Не требуется и глушитель. У карабина бой тихий, как шепот, а уличный шум легко поглотит один-два негромких хлопка.

Тарасов оттянул затвор, вставил в направляющие на передней части затворной рамы обойму на десять патронов. Большим пальцем правой руки он надавил на патроны, услышал сухой щелчок. Так, патроны в магазине. Он оттянул назад рукоятку взведения и тут же отпустил её. Первый патрон дослан. Тарасов установил прицельную планку на дельность сто метров, поймал в прицел одно из окон нужной квартиры и приложил приклад к плечу.

Всем хорош карабин, но слишком малое расстояние от затылка приклада до передней поверхности спускового крючка. А может руки слишком длинные?

Тарасов усмехнулся своей мысли и взглянул на час. Десять минут пятого. В это время телефон в квартире Субботина-младшего уже вырубился. Жучок фирмы имени Бузуева должен коротнуть в распределительной коробке, что установлена в подъезде на первом этаже.

Через стекло видно, как Максим зажег верхний свет. Вот он лежит на диване листает журнальчик.

Дурак тот, кто сказал: сын за отца не отвечает. Еще как отвечает. Вот она цель, на мушке. Указательный палец правой руки чешется, аж зудит. Можно нажать на спусковой крючок прямо сейчас. Можно, можно… Тем более что очень хочется.

Но зачем же спешить? Представление должно состояться, и оно состоится.

И все– таки, палец чешется…

* * * *

Локтев через окно вагона наблюдал, как мимо проносятся дачные поселки, прозрачные березовые рощицы ближнего Подмосковья. Ему все ещё не здоровилось, голова немного кружилась, сушило во рту, ныли ссадины и синяки, но от вчерашнего упадка сил уже не осталось следа.

Журавлев сидел на противоположной нижней полке, лицом по ходу поезда и сосредоточенно копался в большой дорожной сумке. Он, уже переодевшийся в просторный спортивный костюм, приготовился к приятному путешествию. Вытащил жареную курицу, хлеб, помидоры и несколько бутылок пива. Предвкушая неспешную трапезу, он пребывал в самом благодушном расположении духа.

– Не переживай, ты правильно сделал, что сообщил Руденко о сообщении, которое поступило на пейджер, – сказал Журавлев. – Тебе не оставалось ничего другого, только позвонить этому оперу.

– Я не переживаю. Трудно будет объяснить, откуда я получил эту информацию. А Руденко обязательно спросит.

– Скажи правду. Вернее полуправду. Мол, узнал абонентский номер Тарасова, и сам изготовил двойник пейджера. Технологию этого дела ты знаешь. Но меня не приплетай.

– Но если Тарасова сегодня задержат, зачем мы едем в Карелию?

– А ты думаешь, его задержат? – усмехнулся Журавлев. – Лично я очень сомневаюсь. Это странное сообщение с указанием точного адреса и места встречи у меня вызывает недоверие. То, что вам представляется бесспорным, мне представляется сомнительным.

– Это ещё почему? – удивился Локтев.

– Во-первых, о месте интимных встреч по пейджеру, как правило, не уславливаются. Во-вторых, моя интуиция мне мешает во все это поверить.

– Думаете, наш фокус с пейджером Тарасов разгадал?

– Поживем – увидим, – махнул рукой Журавлев. – Время пока терпит. Ты в состоянии сосредоточиться и послушать мой рассказ?

Локтев, отвлекся от созерцания пейзажа, кивнул головой. Тогда Журавлев достал из сумки большой блокнот и ручку. Он нарисовал на чистом листке то ли длинную гнутую амебу, то рака с одной клешней и пояснил:

– Это Онежское озеро.

В сантиметре от дефектного рака вывел кружок, подписал «Медвежьегорск».

– Вот в этот городишко, – Журавлев ткнул острием ручки в кружок, – мы завтра прибываем. Бывал в этих местах?

– Бывал пару раз. Там прямо возле станции гора Медвежья. Эта гора дала название городу. Склоны ровные, покатые. Зимой там хорошо кататься на лыжах.

– У тебя прямо энциклопедические знания, – усмехнулся Журавлев. – Но в этом прекрасном городе мы долго не задержимся. И на лыжах кататься не будем, не сезон. Не забывай: мы едем не в сентиментальное путешествие по местам вашей юности, а в деловую поездку. Завтра же автобусом отправимся по такому маршруту.

Журавлев нарисовал на листке извилистую линию, огибающую клешню рака, то бишь Онежского озера.

– На рейсовом автобусе из Медвежьегорска мы доедем до Повенца. А оттуда рукой подать до поселка Рыбачье. Он расположен на самом берегу озера, вот здесь.

Журавлев нарисовал на самодельной карте ещё один кружок.

– Мой помощник Саша Вилкин рассказывал, это изумительное по красоте место. Множество больших и маленьких островов. Необитаемые острова… Как романтично. На островах растут старые корабельные сосны. Есть песчаные пляжи, совершенно безлюдные. Вода в озере прозрачная, но очень холодная. Водятся щуки и более благородная рыба. Словом, романтика, девственная природа.

– Так мы купаться едем или рыбу ловить?

– Ни то, ни другое. Как ты помнишь, недавно в Москве был убит некто Осипов, бывший боксер. Об этом убийстве тебе рассказал ещё оперативник Руденко. Сам покойный Осипов родом из этих мест. Карельский, как тамошняя береза. Мне удалось узнать вот что. У Осипова есть старший брат Сергей Николаевич, живет он в Рыбачьем и работает истопником в котельной. Это мало примечательной факт, если бы не одно любопытное обстоятельство. Тарасов бесследно исчез более года назад, весной прошлого года. Отец Тарасова инвалид, он хватился сына, пошел в милицию. Его заявление датировано двадцать девятым апреля. По прошествии времени даже возбудили дело в связи с пропажей человека. Возможно даже, милиция искала Тарасова. Но искала не очень активно. Следы Тарасова где-то затерялись.

– Выходит, милиция его не нашла, а вы нашли?

Журавлев открыл о край стола две бутылки пива, вырвал ногу жареной курицы. Он заел мясо помидором и вытер губы куском газеты.

– Я же говорю, милиция не особенно старалась найти, – сказал он. – В то же самое время, когда пропал Тарасов, так же бесследно исчезли два его приятеля. Это некто Борис Алтынов и Роман Яновский. Не слушали о них?

– Возможно, слышал.

– Молодые люди, им нет и тридцати. Спортсмены, перворазрядники по боксу. Оба из благополучных обеспеченных семей. Их родственники также обратились в милицию. И результат тот же, парней искали, но не нашли. Об их судьбе по сей день ничего не известно. Можно только предположить, что ребят нет в живых. Ясно, что между исчезновениями должна быть связь.

– Но какая?

– Пока этот вопрос остается без ответа. Зато все три друга, которых мы преждевременно записали в покойники, появляются в Рыбачьем. С какой целью, мы не знаем. Пока не знаем. Факт, что в поселке они гостили два или три дня. Больше ничего о судьбе Алтынова и Яновского, о том, куда они направились, не известно. А Тарасов спустя год после этих событий вынырнул в Москве.

– Откуда вы все это знаете?

Журавлев щипал курицу, кусал помидоры, запивая еду пивом.

– Это же люди, а не котята. Кто-то что-то видел, запомнил. Первой жертвой Тарасова стал Осипов, старшего брата которого мы, дай Бог, увидим завтра. Вот я и предположил, что это человек информированный. Отправил к нему своего помощника Вилкина. И не ошибся. Возможно, Осипов последний человек, кто видел живыми Алтынова и Яновского. Вилкин кое-что накопал. Но Сергей Николаевич Осипов, истопник, ждет со мной очной встречи. Он готов кое-что рассказать.

– Что-то я после всех этих событий туго соображаю, – Локтев повертел пальцем у виска. – Значит, по-вашему, получается так. Из Петрозаводска одновременно исчезают три человека, знакомых друг с другом. Это Тарасов, Алтынов и Яновский. Следы Алтынова и Яновского теряются в поселке Рыбачий на берегу Онеги. Спустя год Тарасов появляется в Москве. Так?

– Совершенно верно, – кивнул Журавлев.

– Но зачем нам нужны какие-то посторонние люди. Например, Алтынов? Мы ведь ищем Тарасова. Или у вас есть какая-то особая версия?

Журавлев приложился к горлышку, пустил в пивную бутылку несколько воздушных пузырей. Оторвавшись, потер ладонью круглый живот.

– Понимаешь ли, год назад эта троица появилась в Рыбачьем не случайно. У них была своя цель. А моя версия такова. Незадолго до всех этих событий в Ленинградской области ограбили инкассаторскую машину. Были убиты двое охранников, деньги исчезли. Преступление не раскрыто до сих пор.

– А грабители?

– Они остались с хорошим уловом. В переводе на доллары получается около миллиона. Так вот, я предполагаю, что действовали наши персонажи. Затем они приехали в Рыбачий, чтобы временно лечь на дно или спрятать деньги. Возможно, и то и другое. Но в поселке что-то пошло не по их сценарию, случилось что-то непредвиденное.

– Тарасов убил своих подельников? – предположил Локтев. – И оставил себе всю добычу.

– Возможно, – кивнул Журавлев. – Но, скорее всего, произошло нечто другое. Иначе для чего Тарасову целый год скрываться неизвестно где, затем вдруг объявляться в Москве и убивать направо и налево? Тарасов с кем-то сводит счеты. Это ясно. Но какое отношение его теперешние жертвы имеют к событиям годичной давности? Если мы ответим на этот вопрос, то сможем узнать: кто на очереди у Тарасова. Узнать и устроить ему ловушку. Усек?

– А как вы, собственно, построили свою версию? На чем она основана?

– Можно сказать, на песке, – вздохнул Журавлев. – Немного фактов и много интуиции. И ещё мой собачий нюх.

– А почему этот истопник Сергей Николаевич должен вести с ними откровенные беседы? Какой у него интерес?

– Материальный. Сугубо материальный. Человек он, мягко говоря, не богатый. Получает какие-то гроши, а с них ещё алименты выдирают. Осипов рад лишней копейке. И, мне кажется, готов нам многое раскрыть. Так сказать, приподнять завесу. Мой помощник подготовил Осипова к нашему приезду. Истопник нас встретит на автобусной остановке.

– Я ещё хотел спросить…

– Все, остальные вопросы позже. Сейчас ешь, пей и набирайся сил.

Журавлев показал пальцем на жареную курицу, от которой осталась лишь половина.

Глава шестнадцатая

– Откройте, милиция.

Максим Субботин прикоснулся рукой к замку, но отдернул руку, отошел от двери. Он бросился к телефону, хотел набрать номер отца, но вспомнил, что того сейчас нет на месте. Так сказал его охранник, этот, как там его черта? А, Седов. Так что же делать?

А в дверь уже барабанили кулаками. Стучите, стучите, мать вашу. Барабаньте, если у вас кулаки из нержавейки, дверь-то стальная, она выдержит.

– Открывайте, милиция.

Даша растеряно стояла в коридоре.

– Что делать, Максим?

– Иди в комнату. Сядь и сиди. Какой-то алкаш ошибся дверью.

Но Даша осталась стоять, где стояла. Максим вернулся к двери, глянул в глазок. В этот момент ему не было страшно. Такую дверь не возьмут даже пули семь шестьдесят два Калашникова. Мужчина в милицейской фуражке выглядел возбужденным, он раскраснелся лицом, стал похож на циркового клоуна.

Как все это глупо, как похоже на бездарную пародию

– Немедленно откройте, милиция.

– Что вам надо?

– Откройте.

Мужик с удвоенной силой застучал в дверь кулаком. Но быстро утомился этим занятием, нажал пальцем на кнопку звонка. Надавил на кнопку снова и снова. Максим схватил за ножку табурет, размахнулся, и разнес пластмассовую коробку звонка в мелкие куски.

Звонок жалобно тренькнул и замолчал. Заискрила проводка, пахнуло горелой резиной.

– Открывай дверь, – орал на лестнице мужик в фуражке. – Открывай, иначе будем ломать.

– Если вы из милиции слушайте сюда, – крикнул Максим. – Со мной так не разговаривают. Мой отец большой человек. Он будет этим не доволен. Ты без погон останешься. А теперь убирайся отсюда и мартышек своих прихвати.

В глазок Максим видел, как из-за спины лже милиционера выскочил какой-то мужик в цивильном костюме и раскрыл пасть:

– Трахали мы твоего папашу во все дыры, – заорал мужик. – А ты сейчас сам зад подставишь. Открывай, сука.

Но вперед снова вышел мужик в милицейской форме.

– Откройте, я ваш участковый. Моя фамилия Хомимичев. На лестнице понятые. Это ваши соседи. Посмотрите в глазок. Это соседи.

– Пошли вы к такой матери, – заорал в ответ Максим. – Я тут даже не прописан. Я живу тут три дня. В глаза не видел никаких вонючих соседей.

– Позвоните в отделение милиции, – крикнул Хомичев. – Узнайте там, я ваш участковый инспектор.

– Сейчас позвоню.

Максим отошел от двери, снял трубку телефона. Гробовое молчание. Ни гудков, ни шорохов, ни тресков. Максим посмотрел на жену, в лице Даши не было ни кровинки.

– Это не милиция, – сказал он. – Они обрезали телефон.

Он снова приблизился к двери, припал к глазку.

– Мудаков тут нет, – крикнул он. – Если вы пришли с обыском или арестом, покажите ордер.

На площадке возникло замешательство. Молчание, немая сцена. Ни ударов в дверь, ни звуков голосов. Хомичев обернулся к тому мужику, что в штатском, спросил его о чем-то. Тот покачал головой, ответил неразборчиво.

Хомичев крутил красной в цвет околышка на фуражки физиономией. Придумывал складный ответ и, наконец, придумал:

– Открой дверь, ордер при нас.

Последние робкие сомнения Максима рассеялись. У этих сволочей даже бумажки липовой нет. Устроили маскарад.

– Ну, суки, где ваш ордер? Сейчас приедут ребята моего отца и постреляют вас всех на этой сраной лестнице. Винегрет из вас накрошат. Слышь ты, в фуражке. Ты не бойся, тебя не убьют. Тебя просто кастрируют.

Максим рассмеялся собственной шутке.

– Откройте дверь, ордер мы предъявим.

– Засунь себе палец в жопу и пососи, – заорал Максим. – Если ты надел на свою дурную репу милицейский картуз, это не значит, что ты стал участковым. Еще посрешь кровью перед тем, как сдохнешь.

Из– за спины Хомичева снова появился мужик в штатском костюмчике. И, видно сразу, нервный, тоже рожа красная. Он повернул голову к людям, которые прятались у стены.

– Все, этот говнюк мне уже надоел, – сказал штатский. – Ломайте дверь.

– Только дотроньтесь до двери, – крикнул Максим. – Без яиц останетесь. Сейчас, сейчас…

Он оттолкнул плечом жену, через коридор побежал в дальнюю комнату. Споткнулся о какой-то сверток, лежавший на дороге, больно ударился ногой о коробку, но не упал, взмахнув руками, сохранил равновесие. Остановившись в углу комнаты, перед высокой горой сложенных во время переезда чемоданов, он спихнул верхний чемодан, наклонился.

Кряхтя, вытащил из-под завала помповое ружье в кожаном чехле, месяц назад подаренное отцом.

Он сел на пол, положил ружье перед собой. Расстегнув длинную «молнию», вытащил новенький охотничий «Браунинг», имеющий двойную штангу и замкнутую ствольную коробку только с одним вырезом внизу, и для заряжания и для выброса стреляных гильз.

Максим расстегнул внутреннее отделение чехла, выложил на пол три коробки с патронам. Разорвав первую попавшую под руку коробку, он глянул на маркировку патронов. Прекрасно, дробь четыре нуля, крупная. Почти картечь. Как раз для двуногих зверей. Максим один за другим засунул в окно подавателя пять патронов, вскочил и с ружьем в руках бросился к входной двери.

В коридоре он снова наскочил на плачущую Дашу. Она повисла на его свободной левой руке.

– Максим, не надо, – она давилась слезами. – Послушай, не надо… Послушай меня…

Максим резко дернул плечом, стряхнул жену со своей руки. Но Даша не отступила ни на шаг.

– Отстань.

Но жена сумела забежать вперед, бросилась ему на грудь. Во входную дверь дубасили ногами. Но вот удары прекратились. Видимо, нападавшие на лестничной площадке уже открыли электрощит, напрямую присоединили к нему металлорежущую пилу. Коридор заполнил тонкий визг пилы, звук разрезаемого металла.

Видимо, начинают срезать внешние петли двери.

– Максим, я люблю тебя. Не делай этого.

– Что? – он остановился. – Не слышу.

– Я люблю тебя… Не делай этого.

– Отстань, дура.

Максим сбросил с себя Дашу, сильно толкнул её свободной рукой. Но Даша снова подскочила к мужу, двумя руками вцепилась в ружье. Максим коротко размахнулся, хотел врезать Даше пощечину, но промахнулся и разбил жене нос.

Даша упала на пол, но тут же поднялась на ноги. Она побежала в ванну, успокаивать кровь, брызнувшую из носа. Максим шагнул к двери, взял ружье в правую руку, накинул на дверь цепочку.

– Эй, хватит ломать дверь, – крикнул он. – Я открою.

* * * *

Даша открутила вентиль, плеснула в лицо холодной воды. Кровь текла из носа, но заниматься этим пустяком уже не осталось времени. Даша, осененная новой идеей, уже ничего не слышала. Из коридора она побежала в большую комнату, остановилась у окна и подняла шпингалеты. Распахнула двойные рамы, высунулась из окна и громко крикнул:

– Помогите, моего мужа убивают.

Двое мужчин, стоявших прямо под окном на тротуаре, подняли головы. Затем, ни слова не говоря друг другу, они вопросительно переглянулись. И снова задрали головы кверху, безмолвно уставились на девушку с лицом перепачканным кровью.

– Помогите кто-нибудь.

Женщина, проходившая мимо мужчин, тоже подняла голову, посмотрела на кричащую из окна девушку и резко шарахнулась в сторону, будто её из окна обдали кипятком. Мужчины проявили признаки беспокойства, нервно затоптались на месте, но на помощь не поспешили. Даша высунулась далеко из окна, перегнулась через подоконник, отчаянно замахала руками.

По проезжей части мчались машины. А пешеходов не было видно. Старик на противоположной стороне улице остановился, переложил сумку из руки в руку, и стал пялиться на девушку равнодушными пустыми глазами. Этот старик не помощник и не защитник.

– Помогите, ради Бога, – тонко голосила Даша. – Вы, вы, мужчины… Помогите. Прошу вас. Пожалуйста. Моего мужа убивают. Ну, помогите же…

Наконец, тот мужчина, что одет в джинсовую куртку, что-то сказал другому, в сером костюме, кивнувшему в ответ. Сказал и быстро пошел по тротуару к углу дома.

– Прошу вас, – кричала Даша. – Вызовите милицию Кто-нибудь, вызовите милицию. Ну, пожалуйста. Человека убивают.

Слезы лились из глаз, голос сорвался. Даша высунулась из окна ещё дальше.

* * * *

Максим, стоя в прихожей возле двери, хорошо слышал истошные крики жены. Слышал, и только ещё больше злился.

– Эй, вы там, – крикнул он. – Я открываю. Слышите?

Звуки с другой стороны двери затихли. Максим, не слишком искушенный в оружии, всего несколько раз практиковавшийся на стендах в тире, захотел передернуть затвор, но вспомнил, что перед выстрелом этого делать не следует.

Он взял ружье в правую руку, левой отодвинул щеколду, повернул ключ, вставленный в нижний замок. Затем он накинул на дверь стальную цепочку, положил на цепочку ствол ружья. И стал открывать второй верхний замок.

Стало совсем тихо, кажется, слышно, как по прихожей летает одинокая муха. Он повернул ручку замка, приподнял ружье. Такая звонкая гудящая тишина наступает перед чьей-нибудь смертью.

И тут из большой комнаты снова пронзительно закричала Даша.

– Кто-нибудь, пожалуйста, помогите. Моего мужа убивают. Пожалуйста…

Максим почувствовал, как его затрясло от злости.

– Заткнись, ты, – крикнул он. – Дура, ты можешь заткнуться?

Он последний раз крутанул замок, толкнул ногой дверь. Она открылась на длину цепочки. Максим поднял ружье и нажал на спусковой крючок. Люди на площадке, увидев высунувшийся ружейный ствол, едва успели попадать на пол. Он грохота выстрела заложило уши.

Максим не стал захлопывать дверь. Он вскинул ружье, передернул затвор.

На пол выскочила и, отскочив от паркета, запрыгала и отлетела в угол красная пластмассовая гильза. Новый патрон ушел в патронник. Просторная прихожая наполнилась запахом горелого пороха.

На счастье, к этому времени стариков понятых отправили обратно в их квартиру. Но первый выстрел все-таки достиг цели. Дробь задела ноги упавшего возле лифта оперативника и растянувшегося рядом с электропилой в руках омоновца.

Меньше всех повезло участковому инспектору капитану милиции Хомичеву, стоявшему ближе других к двери. Он слишком поздно заметил ружье в дверном проеме, слишком медленно упал на пол. Дробь изрешетила его левое плечо, в куски разорвала руку и выбила левый глаз.

Максим положил ружье на цепочку и снова выстрелил.

Он, стремясь расстрелять все пять патрон, поднял ружье, но не дернул затвор, а медленно потянул его вниз. Это была ошибка неопытного стрелка. Зацеп выбрасывателя плохо захватил закраину стреляной гильзы. Она деформировалась и застряла в отверстии. Максим с силой подергал затвор, гильза не выходила.

Он захлопнул дверь, повернул замок.

– Ну, суки, получили пистон в жопу? – крикнул Максим.

Ответа не было. За дверью слышалась странная возня, чей-то громкий шепот. Истошные крики Даши, наконец, прекратилась. Раненые оперативник и омоновец заковыляли вниз по лестнице самостоятельно. Инспектора Хомичева, даже не потерявшего сознания, понесли вниз на руках оперативники, дежурившие на лестнице. «Мой глаз, бляди, мой глаз», – говорил Хомичев, прижимая здоровую руку к лицу.

Оперативники по рации вызвали «скорую». Хомичева спустили вниз, положили на асфальте возле подъезда. Но участковый не хотел лежать, он поднимался на ноги, снова садился в лужу собственной крови и снова поднимался. К подъезду сбежались мальчишки, гонявшие мяч в соседнем дворе. Участковый больше не находил сил, чтобы подняться.

Он извивался на асфальте: «Мой глаз, бляди, мой глаз, бляди…»

* * * *

Руденко, оставшись на площадке вдвоем с омоновцем, отобрал у того укороченный автомат Калашникова.

– Режь петли, – сказал Руденко.

– Он нас уложит из-за двери, – омоновец покачал головой.

– Я тебя уложу, ели не выполнишь приказ.

Руденко и направил ствол автомата на милиционера.

– Тебе приказывают, режь петли.

Омоновец взял в руки пилу, нажал красную кнопку. Руденко снял автомат с предохранителя, приставил ствол к двери.

– Я его держу.

Максим дергал затвор, но этим лишь портил дело. Гильза деформировалась ещё сильнее и никак не хотела вылезать. Он сплюнул вязкую слюну, выругался. Сев на пол, стал ногтем большого пальца выковыривать затерявшую гильзу, но она все не выходила. Дверь, с которой срезали внешние петли, мелко вибрировала.

Слышно было, как упала на кафельный пол верхняя петля. Максим сломал ноготь, но продолжал, сидя на полу, выковыривать проклятую гильзу. Все напрасно.

– Не трогайте дверь, буду стрелять, – крикнул он.

– Давай, попробуй, – прошипел с другой стороны Руденко.

Черт, где охранники отца? Где эти бездельники? Куда подевались? Ведь давно должны быть здесь. Максим сбегал на кухню, вернулся обратно в приходую со столовым ножом, снова сел на пол, попытался острием ножа зацепить гильзу, но лезвие не цепляло, соскальзывало с ровной пластмассовой поверхности.

Упала вторая петля.

Максим отбросил в сторону теперь уже бесполезное ружье. Руденко резко дернул ручку двери на себя. Дверь повалилась на площадку. Руденко, поднял вверх ствол автомата, дал очередь по люстре. На пол посыпалось битое стекло, цементная пыль. Оставив омоновца за своей спиной, он бросился вперед в квартиру.

Посередине прихожей с поднятым ножом стоял Максим. Руденко шагнул, схватив автомат за цевье, ударил им по руке противника. Нож полетел в сторону. Руденко ударил Максима автоматом в грудь, сбоку по ребрам. Затем он передал оружие омоновцу, снова шагнул к Максиму и принялся методично молотить того кулаками.

Когда Максим упал на пол, Руденко сел ему на грудь и несколько раз съездил кулаками по физиономии. Затем он заломил Максиму правую руку, перевернул его на живот, несколько раз ударил кулаком по шее и по затылку.

И, наконец, защелкнул на запястьях браслеты наручников.

Руденко переступил порог первой комнаты. Обстановка, как на вокзале. Коробки, сумки, чемоданы. Он прошел коридор, свернул в другую комнату. Возле распахнутого настежь окна лицом кверху в луже крови лежала молодая девушка. Халатик на груди широко распахнулся, виден темный бюстгальтер. Пуля попала девушке в шею, насквозь прошла горло, пищевод и вырвала верхний позвонок.

Вот они, неприятности. Но эти неприятности Руденко, слава Богу, предвидел. Он застонал от досады, подошел к зеркальному трюмо, открыл верхний ящик и положил в него пакетик героина.

Затем он вернулся в коридор. Проходя мимо лежавшего на полу Максима, несколько раз с чувством пнул его ногой под ребра. Руденко обратился к омоновцу, оставшемуся стоять у выломанной двери.

– В той комнате труп женщины. Видимо, хозяйка квартиры Кошелева. Я сейчас сообщу в управление. А ты зови тех стариков понятых. Через полчаса здесь будет столько народа, не протолкнешься.

– Труп какой женщины? – тупо спросил Максим.

И получил ещё пару ударов под ребра.

* * * *

Из Повенца в поселок Рыбачий дважды в день ходил автобус. Дорога в один конец занимала около двух часов.

Выбравшись из тряского, пропахшего соляркой и бензином салона, Локтев и Журавлев почувствовали необыкновенное облегчение. На этой последней остановке маршрута их никто не ждал. Размяв затекшую спину, Локтев огляделся по сторонам.

Площадь рабочего поселка навевала скуку. Одноэтажные дома, деревянный, похожий на барак, клуб, пожелтевшая от времени афиша на стенде. Одинокая старуха в светлом платочке дремлет на лавке, поставив у своих ног два полупустых мешка. Продавала сушеную рыбу и семечки, но покупатель не шел, она и заснула за свои занятием.

Локтев, сообразив, что в маленьком поселке все друг друга знают, хотел спросить у старухи, где найти Сергея Николаевича Осипова. Но не стал тревожить её вопросами. И без слов все ясно.

Над крышами домов поднималась черная металлическая труба, выпускавшая в серое небо клубы ядовито черного дыма. Осипов – истопник, значит, нужно идти прямо к этой зловонной трубе, и не ошибешься адресом. По широкой безлюдной улице Журавлев с Локтевым докопали до барака с надписью по фасаду «продукты». Журавлев заскочил магазин, через минуту вернулся, отягощенной двумя поллитровками, черным хлебом и килограммом сарделек.

– Учитесь, Алексей, народной дипломатии, – сказал Журавлев, загружая бутылки и закуску в свою сумку.

Закат позолотил темные окна домов, когда спутники, наконец, дошагали до котельной, повернули во двор. У женщины, мывшей возле колодца большие молочные бидоны, спросили, где найти истопника. Та махнула рукой на некрашеную дверь.

– Там он, внизу.

Локтев с Журавлевым вошли внутрь, по шаткой без перил лестнице спустились на два пролета вниз и оказались в высоком подвале, освещенном лишь подслеповатой лампочкой и отблесками оранжевого пламени, вылезающего из топки. Под лестницей стоял среднего роста худой мужик в кепке и темной рабочей куртке. Появлению незнакомых людей он не удивился и не обрадовался, только спросил у Журавлева, идущего впереди:

– Это вы Журавлев из Москвы?

– А вы Осипов Николаевич? – вопросом на вопрос ответил Журавлев. – Очень приятно. Мы думали, вы нас на остановке встретите, как обежали.

Он протянул руку истопнику. Тот вытер ладонь о куртку, крепко пожал протянутую руку и недовольно поморщился, увидав за спиной Журавлева молодого спутника.

– Некогда мне вас встретить было. Уголь завезли. Да и не был уверен, что вы появитесь. А это кто с вами?

Осипов указал пальцем на Локтева.

– Это мой напарник, – ответил Журавлев. – У вас ведь есть напарник в этой кочегарке? И у меня есть.

– Нет у меня тут никакого напарника, – ещё сильнее нахмурился Осипов. – А ваш парнишка сказал, что вы один приедете.

– Планы изменились. А что ещё говорил мой парнишка?

– Говорил, что вы хорошо заплатите. Ну, за мои рассказы.

Осипов натянул кепку глубже, словно хотел спрятать под ней хитроватые, близко посаженые глаза и хронически красные уши. Он открыл кочергой раскаленную дверцу топки, бросил в огонь пару лопат угля.

– Что, много работы? – из вежливости поинтересовался Журавлев.

– Какая там работа, – махнул рукой истопник. – Сегодня в бане помывочный день. Вот и работаю. В следующий раз на трудовую вахту заступать только через неделю. Так как насчет денег?

– Мы заплатим, не волнуйтесь, – встрял в разговор Локтев. – С деньгами все в порядке.

Он вытащил из кармана бумажник и помахал им в воздухе.

– Заплатите прямо сейчас, – заупорствовал Осипов. – Какая вам разница, когда платить? Завтра или сейчас. Вот и заплатите.

– Хорошо, заплатим сейчас, – согласился Локтев.

– Только хорошо заплатите.

Локтев тяжело вздохнул. Тягучий бестолковый разговор вернулся к тому, с чего начался.

– Хорошо это сколько?

– Хорошо – это хорошо, – ответил Осипов, видимо, с трудом представлявший себе конкретную цену своей информации. – И в долларах. Мне рубли не нужны.

– А если у меня нет долларов?

– Тогда возьму рублями, – без запинки ответил истопник. – По курсу.

– Хорошо, – сдался Локтев. – Я рассчитаюсь зелеными.

Он полез в бумажник, зашелестел бумажными деньгами. Осипов нетерпеливо заглянул в чужой кошелек, словно хотел воочию убедиться в платежеспособности молодого гостя.

Локтев перехватил горящий взгляд истопника.

– Что интересно? Тут у меня ничего существенного не имеется. Это чтобы вы знали. Намного денег, карточка на двухпроцентную скидку в обувном магазине «Глобус» и пара презервативов. Я человек холостой. Семьей не обременен. Могу позволить себе вольности.

Осипов смутился, отступил назад.

– Да нет, я ничего. Я говорю, я тоже разведенный. Только резинками этими сроду не пользовался. И Бог миловал, здоров.

Локтев вытащил из бумажника и передал истопнику четыре купюры по пятьдесят долларов. Осипов долго рассматривал деньги на свет, тер банкноты смоченным слюной указательным пальцем. Закончив экспертизу, спрятал купюры в глубокий внутренний карман рабочей куртки. В задумчивости почесав лоб, сказал:

– Надо бы накинуть.

– Вы ещё ничего нам не рассказали, получили деньги авансом, а ещё торгуетесь, – ответил Локтев. – Накину. Если информация будет интересной.

Журавлев, соглашаясь со словами напарника, кивнул головой. Он разглядел в углу котельной скамейку и круглый стол.

– Может с дороги по сто грамм? – предложил он.

Сатанинские оранжевые огоньки в глазах истопника мгновенно погасли. Взгляд смягчился, стал человеческим.

– Это с нашим удовольствием. Только закусить нечем, разве что рыбой сушеной.

Осипов засуетился, вытащил из-под лавки газету, застелил ей, как скатертью, пыльный стол. Принес стаканчики, полбуханки хлеба и уложенные в трехлитровую банку кусочки сушеной щуки. Когда все расселись, Журавлев достал из сумки бутылку и гирлянду сарделек.

Первую выпили за знакомство. Вторую за встречу…

По стенам котельной метались тени, темные и прозрачные, как крылья летучих мышей. В топке трепетало оранжевое пламя. Осипов быстро захмелел, но водка не развязала ему язык. Он больше отмалчивался или спрашивал о Москве и магазинных ценах, оставляя важные разговоры на потом.

Когда поллитровка подошла к концу, истопник и вовсе потерял дар речи. Журавлев деликатничал, не торопил события и не лез с вопросами. Он разлил остатки первой бутылки по рюмашкам, и выставил на стол вторую. Но Осипов покачал головой.

– Не здесь, давайте у меня в доме. А то не дойдем по темноте.

Истопник оказался прав. Фонари на улице не зажгли, видимо, из соображений экономии. С Онеги тянуло холодком. По оврагам залег тяжелый густой туман.

К холостяцкой берлоге Осипова подошли, когда совсем стемнело, а силуэты домов, деревьев и фонарных столбов сделались неразличимыми в густом вечернем мраке. Осипов зажег свет на веранде, разогрел кастрюлю ухи все из той же щуки. Быстро поужинали, допили водку. Осипов предложил гостям лечь в комнате, но Журавлев захотел остаться на веранде.

– Воздухом хочу подышать, – сказал он. – Воздух здесь у вас удивительный, целебный.

После второй бутылки Локтева окончательно сморило. Он скинул с себя куртку и брюки, упал в холодную сырую постель, как в могилу, и заснул, ещё не успев закрыть глаза.

– Завтра будет разговор.

Осипов многозначительно поднял кверху кривой палец.

– Все расскажу, как было.

Он ещё некоторое время топтался в темных сенях, стучал какими-то железяками. Наконец, пробормотал что-то невразумительное и потушил свет. Журавлев уже ничего не слышал, он храпел на металлической кровати с мягкой панцирной сеткой.

Глава семнадцатая

Над поселком едва занялось раннее утро, когда Осипов растолкал крепко спящих Журавлева и Локтева.

– Я уже сходил к лодке, мотор приладил.

Он, низко наклонившись над Локтевым, тронул его за плечо.

– Встаю, – тряхнул головой Локтев.

Журавлев тоже проснулся, сел на кровати, зевнул во весь рот и протер глаза. Он быстро оделся, подхватил в руки две спортивных сумки, свою и Локтева.

– А сумки-то таскать зачем? – удивился Осипов. – Вы что же, обратно не вернетесь?

– Здесь все наши теплые вещи, – ответил Журавлев. – Плащ мой здесь. Вдруг погода испортится. Старые кости быстро стынут.

– И правильно, что теплые вещи взяли, – согласился Сергей Николаевич. – На воде сегодня ветер сильный.

Наскоро умывшись, московские гости и хозяин вышли из дома, пошагали к озеру вдоль прямой ещё спящей улицы. Пока гости собирались, Осипов сменил кеды на резиновые сапоги с обрезанными голенищами, нацепил на голову плоскую, как блин, кепчонку.

Солнце не взошло, тянуло холодком, густая роса усеяла траву. Впереди над деревьями росло, поднималось розовое марево. Высокое без облачка небо светилось прозрачной голубизной. На этом фоне самолет начертил прямую белую линию.

Первым, закинув на плечо алюминиевые весла, шагал Осипов, одетый в черные рабочие штаны и брезентовую куртку. За ним, низко надвинув на глаза шляпу и застегнув пиджак на все пуговицы, шел Журавлев. Доски деревянного тротуара, проложенного вдоль всей улицы до самой Онеги, тяжело пружинили под его башмаками.

Локтев, позевывая на ходу, замыкал процессию.

Он, ещё до конца не проснувшийся, разглядывал бедные, заросшие бурьяном палисадники, повалившиеся заборы, некрашеные почерневшие дома. Вокруг такая беспросветная бедность и запустение, будто жители покинули поселок ещё лет десять назад, и больше нога человеческая в Рыбачьем не ступала.

За людьми увязалась серая беспородная собачонка с просительно поджатым хвостом. Она, видимо, ожидала угощения, хотя бы малой подачки. Выдерживая почтительную дистанцию, собачонка трусила за Локтевым, тихо поскуливала. Осипов, видимо, не выносивший присутствия вблизи себя четвероногих, остановился, не спуская весел с плеча, поднял валявшуюся на дороге палку.

Прицелившись, он метнул палкой в собаку и попал. Собака завизжала и бросилась в кусты. Осипов удовлетворенно крякнул и прибавил шага.

Уже минут через десять спутники вошли на длинные изгибистые мостки, проложенные сквозь непролазные заросли камыша и осоки. Здесь чувствовалась хоть какая-то жизнь: гудел ветер, низко летали чайки, выискивая добычу в прозрачной темно серой воде. На мостках Осипов, боясь оступиться на скользких досках, немного сбавил темп, переложил весла на другое плечо. Локтев хотел спросить его, взял ли тот спиннинг, но промолчал, решив, что сейчас все сам увидит.

Алюминиевая «казанка», привязанная веревкой к вбитому в дно столбу, мерно покачивалась на воде. Невысокие волны смачно шлепались о причал. Спиннинга в лодке не оказалось. На дне, на деревянном настиле, лежали две штыковых лопаты, ломик, топор и ещё кое-как сложенный сырой брезент валялся под сиденьем на корме.

Согнувшись, Осипов поставил ногу в лодку, удерживая равновесие, прошагал от носа на корму. Пристроил весла под сидениями. Журавлев сошел в лодку неожиданно легко, занял первое к корме место. Локтеву сел на носу, отвязал веревку и изо всех сил обеими руками оттолкнулся от причала.

Легкая «казанка» хорошо чувствовала волну.

Осипов, встав лицом к корме, опустил в воду моторный винт. Некапризный движок запыхтел, выпустил серые выхлопы дыма, завелся с пол-оборота. Осипов сел на заднее сидение, ухватился за рукоятку мотора, развернул лодку и узкой протокой повел её к озеру. Через несколько минут «казанка» вышла в Онегу.

Вставшее солнце, отраженное в воде, на секунду ослепило Локтева. Здесь, на воде, действительно чувствовался прохладный ветер. Локтев поежился, дернул кверху «молнию», поднял воротник куртки.

– Хорошо.

Локтев пересел на скамейку Журавлева, спиной назад.

– Хорошо, если топляк в задницу не поймаем, – хмуро поправил Осипов. – Тут полно бревен плавает. Еще со времен молевого сплава.

Видимо, трогательное пробуждение природы, солнце, нарисовавшее на озере широкую золотую полосу, дальние острова на горизонте и прочая лирика действовали на Осипова угнетающе. Журавлев, кажется, тоже было не до этого, не до здешней северной экзотики. Он, не замечая скупых красот природы, закурил сигарету, откашлялся и сплюнул за борт мокроту.

Наконец, он выбросил окурок и тронул Осипова за коленку.

* * * *

– Так вы и в прошлом году шли, этим же маршрутом? Сколько было лодок?

– Точно так шли, – кивнул Осипов. – Тут одна дорога из поселка. А лодки было три. Одна моя и две я у мужиков попросил. За деньги, напрокат.

– У нас время есть, ты рассказывай все по порядку, – сказал Журавлев. – Все, как было, толком расскажи. Ведь тебе деньги заплачены, не фантики.

– Дело началось в апреле прошлого года, – начал Осипов. – Приехал ко мне Максим Тарасов. С Тарасовым ещё несколько лет назад меня брат познакомил, упокой Господи его душу. Они с братом боксом занимались. Друзья вроде как. Тарасов часто ко мне заглядывал, уважал нашу рыбалку. Говорил, другой такой в России нет. Так вот, приехал Тарасов, а вместе с ним два парня. Остановились у меня. Только в тот раз они не больно рыбалкой интересовались. Привезли три большие сумки и неотлучно сидели возле этих сумок в моем доме. Я так понимаю, в сумках деньги лежали.

– Ждали кого?

– Точно, – кивнул Осипов. – Ждали, когда из Москвы мой брат привезет какого-то Зеленского, его я первый раз тогда увидел, и Субботина. А вот Субботина я и прежде знавал. Он большой человек в Москве, очень богатый. Тоже на рыбалку сюда ездил. Короче, Тарасов со своими друзьями ждали Субботина три дня.

– Тарасова с Субботиным твой брат познакомил?

– Да, брат познакомил. Где-то за год до этих событий. Это когда Субботин сюда первый раз приезжал. На разведку, искал рыбные места. Вот тогда Субботин с Тарасовым и познакомились. Ну, Субботин, мой брат и ещё компания, человек шесть, приехали. Но не поездом, на двух иностранных машинах. Утром дело было. Приехали утром, и весь день Субботин, Зеленский, Тарасов со своими друзьями просидели на моей веранде. Не в карты играли. Деловой разговор промеж них был. Ни меня, ни брата к разговору не допустили. Гоняли в магазин три раза. Водки им брал и закуски, какая была.

– Субботина как зову?

– Вадим Юрьевич.

– Чем он в Москве занимается?

– Почем я знаю, – пожал плечали Осипов. – Знаю только, что он богатый.

– И дальше что было?

– А дальше на рыбалку собрались.

– А сумки где остались?

– С собой взяли. Тарасов и его товарищи несли.

– Значит, действительно, хорошо выпили, если сумки с собой потащили, – сказал Журавлев.

– Когда выходили из поселка, был вечер, уже темнело, – свободной рукой Осипов поскреб затылок. – Я им сказал, что не ко времени едим, лучше на утро рыбалку перенести. Но кто меня слушать станет? На дорогу в моем доме дернули ещё по стакану. Тут на лодке до острова полчаса ходу, если на моем моторе. Короче, приехали. Там избушка стоит рядом с берегом. Возле неё костер разложили. Друзья Тарасова на берегу остались, и все сумки с ними. А Субботин, тот из лодки даже вылезать не стал. Говорит Тарасову: поехали прямо сейчас со мной на рыбалку, в лодке закончим разговор. Тот сел, мы отчалили.

Теперь Лирическое настроение исчезло и у Локтева. Журавлев смотрел себе под ноги. Он вытащил из кармана и распечатал другую пачку сигарет.

– О чем был разговор?

– Ну, Субботин спрашивал Тарасова: зачем твоим деньгам в карельской сырости гнить? Мол, пустим их в Москве в оборот. Через год вдвое больше иметь будешь. Тарасов вроде соглашался. Но какие-то сомнения, кажется, в душе оставались.

– Кто ещё был в лодке? – спроси он.

– Я, Тарасов, Субботин и ещё два его парня, – ответил Сергей Николаевич. – Здоровые, мордастые. Вроде как они охранники Субботина. Я на моторе сидел, где сейчас. Вот у меня под ногами топор лежит. Такие топоры есть в каждой рыбацкой лодке. Щуку глушить. Когда из воды рыбину вытаскиваешь, нужно её башке топором огреть. Так вот, они взяли два спиннинга. Отъехали от острова недалеко, примерно на километр. Субботин сказал: хочу здесь попробовать. Закинул один раз, другой. А Тарасов тоже взял спиннинг, стал с другого борта забрасывать.

– А те ребята, ну, охранники, что в это время делали?

– Они на носу сидели, курили. Когда Тарасов тянул спиннинг, Субботин поднял топор и обухом ему по затылку звезданул. Тарасов чуть за борт не вывалился. Короче, они его положили на дно, а ноги на сидение. А потом эти охранники по очереди прыгнули ему на ноги. Ну, поломали. Меня только спросили: нет ничего тяжелого, к телу привязать? Я говорю, нет. Кабы знал, взял камень. Тогда они тело подняли и скинули за борт. Он под воду и ушел. Это все вон там случилось, недалеко от того острова.

Осипов вытянул руку и показал пальцем в сторону, где всходило солнце.

– У них что, оружия не было?

– Наверное, было оружие. Но если стрелять в лодке не воде, слышно далеко. Могут рыбные инспектора услышать. Вот они и решили топором дело кончить…

Локтев слушал рассказ Осипова и угрюмо молчал. Журавлев протянул истопнику раскрытую пачку сигарет. Тот вытащил сигарету, но не прикурил, а сунул её за ухо. Журавлев спрятал пачку в кармане и сказал:

– Неувязочка у вас вышла. Тарасов-то жив остался.

Осипов усмехнулся и недоверчиво покачал головой.

– Быть такого не может. Он, как камень, на дно пошел. Да и ноги у него сломаны. Тут и здоровому человеку не вплыть. Судорогой мышцы сводит, такая уж вода здесь, ледяная. Нет, быть не может.

– Вот тебе и не может, – сказал Журавлев. – Жив он.

Осипов покачал головой, сдвинул кепчонку на лоб и почесал затылок. Это ожесточенное почесывание затылка, как догадался Локтев, означало одно: напряженную работу мысли.

– А что в это время на острове происходило? – не отставал Журавлев.

– Не знаю, что в это время происходило, – Осипов пожал плечами. – Только когда мы вернулись, этот парень высокий, как там его, Рама Яновский уже мертвый лежал. У самой воды лежал. Они ему обухом топора всю физиономию раздолбали. В кровавую лепешку. Чтобы не узнать было. А второй, Алтынов, тот ещё жив был. У него тоже вся морда была топором разбита. Но он ползал по берегу, скулил от боли. Пока ему глотку перочинным ножом не перерезали. Сунули мне в руки лопату: копай могилу. Я выкопал одну могилу на двоих. Темно было. Они мне фонарями светили.

– Кто Алтынову глотку резал?

– Не я. И не брат. Он близко не подходил. Я не видел, кто резал. Возможно, Зеленский резал. Смотрю, а парнишка уже того… Уже холодный. Весь берег в крови был. И песок и трава. Той ночью дождь прошел сильный, все водой и смыло. И следующие дни все дождливые были. Я тогда на Онегу почти месяц не ходил. Потому что дождь не кончался.

– И дальше что?

– Ничего, – сказал Осипов. – Мне налили стакан, сами выпили. Ночевать на острове не остались. Сели по лодкам и в обратную дорогу. В избе у меня заночевали. А утром расселись по машинам и уехали. И брат с ними уехал. Мне денег оставили. Не то, чтобы много. Но я на эти деньги потом целых полтора месяца жил.

– Сумки они с собой забрали?

– Само собой, забрали, – Осипов вытер рукой намокший простуженный нос. – А я при деньгах остался. Для вас, москвичей, может, это деньги небольшие. А у нас деньгам другой счет. А тогда купил новый винт на мотор, а уж водки…

Он, видимо, хотел продолжить рассказ о материальном вознаграждении и о том, как знатно он истратил деньги, с каким вкусом пожил на них долгий беззаботный месяц, но путь подошел к концу. Остров быстро приблизился. Высокие корабельные сосны нависали над самой водой, стал хорошо виден пологий песчаный берег, откос над ним. Лодка сбавила ход. Локтев посмотрел за борт. Такая чистая вода, что на пятиметровой глубине, на песчаном дне ясно видны огромные, величиной с грузовик, серые валуны.

Тут Осипов снова заговорил, подвел итог стоим долгим раздумьям.

– Да, деньги быстро кончаются, – сказал он. – Любые деньги, даже самые большие, кончаются очень даже быстро.

* * * *

Метров за двадцать до берега Осипов выключил мотор.

Лодка беззвучно скользила по воде, наконец, её нос мягко ткнулся в песчаный берег. Опередив пассажиров, Осипов прошел с кормы на нос. Он спрыгнул вниз, едва не зачерпнув воды короткими голенищами сапог. Он потянул лодку на себя, вытащил её нос далеко на берег. Локтев, а за ним Журавлев, прихвативший с собой обе лопаты, сошли следом.

Взобравшись на песчаный откос, Осипов поманил их рукой.

Видимо, остров время от времени посещали здешние рыбаки и туристы байдарочники. Последним взобравшись на откос, Локтев увидел три остывшие пепелища от костров. Дальше, за прибрежными соснами виднелся небольшой домик из круглого леса, дверь которого подпирало полено. В этой избушке рыбаки, застигнутые на озере непогодой, коротают часы под шум дождя и ветра. Спутники прошли мимо домика по узкой, едва приметной тропке, отдалившись от берега метров на двести.

Осипов остановился под деревом, показал пальцем на бугристую под слоем мха землю.

– Вот здесь.

Журавлев сунул ему в руки лопату.

– Хорошо. Теперь копай.

Осипов, на которого вдруг нашла странная робость, отступил на шаг, передернул плечами, словно в ознобе.

– Может не надо? – спросил он. – Я говорю, здесь могила. Точно. Да и что мы там увидим? Два трупа – всего делов.

– Копай, – сказал Журавлев.

– Да что мы там увидим? – повторил вопрос Осипов. – Документы у них из карманов повытаскивали и в костре спалили.

– Копай, а то засветло не управимся за разговором.

Осипов тяжело вздохнул, скинул с плеч и бросил на землю брезентовую куртку. Журавлев ни шляпы, ни пиджака снимать не стал. Он поплевал на ладони, воткнул в землю лопату, проверяя, мягкий ли грунт.

Почва оказалась песчаной, очень легкой. Осипов копал быстро и сноровисто, отбрасывал землю недалеко, чтобы потом легче было засыпать могилу. Журавлев, наоборот, вкладывал в свой простой труд слишком много усилий. Он работал медленно, тяжело пыхтел, отдувался, словно тащил тяжелый воз.

Локтев шагнул вперед.

– Давайте я покопаю.

– Ничего, сам поработаю, – упрямо помотал головой Журавлев. – Это у меня вместо зарядки. Чтобы лишний вес согнать.

Локтев отошел в сторону и прислонился спиной к сосне. Он подумал, что странная это зарядка, раскапывать чужие могилы. И, действительно, зачем все это нужно, если Осипов уже все рассказал? В деталях воссоздал картину того годичной давности трагического вечера. Что хочет найти Журавлев в могиле?

Локтев на минуту закрыл глаза. Сделалось совсем тихо.

Где– то в вышине пела незнакомым голосом птица. Еще было слышно, как входят лопаты в грунт, как сыплется песок вперемежку с мелкими камушками. Локтев открыл глаза. Яма сделалась уже довольно глубокой, Осипов, ожесточенно махая лопатой, углубился в землю едва не на метр. Журавлев тоже спустился вниз. Он, слишком толстый и неповоротливый, только мешал Осипову работать.

– Фу, мать их, жуки какие-то полезли, – сказал Осипов. – Все, перекур.

Он выбрался из ямы, вытащил из-за уха сигарету, чиркнул спичкой. Осипов облокотился на черенок лопаты, поставив его себе под плечо, глубоко затянулся дымом. Журавлев, не желавший останавливаться, стал копать один.

– Ты не торопись, – сказал ему Осипов сверху. – Могила неглубокая. Если жуки полезли, считай, все. Приехали.

– Да, – согласился Журавлев. – Земля тут совсем мягкая. Скоро уже…

Локтев перестал слушать. Он смотрел вверх, ощущая позывы тошноты. Он боялся показать свою слабость посторонним.

Ветер налетел с озера. Сосны закачали верхушками, издавая странные звуки, похожие на скрип половиц в чужом незнакомом доме. Сверху посыпалась, закружилась в воздухе сухая хвоя. Солнце погасло, на него набежала неизвестно откуда прилетевшая темная туча.

Осипов бросил короткий окурок в траву. Он спрыгнул в яму, стал копать осторожно, стараясь не вгонять лопату в землю на полный штык. Локтев посмотрел на часы. Господи, только восемь утра. Кажется, часы встали. Нет, секундная стрелка бегает, отмеряя деление за делением.

– Все, стоп, – сказал Осипов. – Вот он, первый. Они один на другом лежат. Сверху этот черноволосый Алтынов.

– Точно, вот первый.

Журавлев положил лопату, встал на корточки.

– А что это у него одежда вся в мелкие клочья изрезана?

– Забыл сказать, – Осипов поскреб затылок. – Их перед тем, как в яму бросить, лопатами изрубили. Субботин так сказал. Ну, все выпивши были. Подходили по очереди и рубили их лопатами.

Локтев привалился спиной к сосне. Показалось, до него доходит сладко гнилостный аромат человеческой плоти. Он прикрыл нос ладонью, но запах не исчез. Локтев почувствовал покалывание в животе, напоминающее острую изжогу, сплюнул на землю тягучую слюну.

– Раз уж такое дело, раз уж мы их откопали, надо бы трупы хоть в брезент завернуть, – сказал Осипов. – У меня в лодке брезент лежит. Большой кусок. Будет он им вместо гроба. А то не по-людски все это…

– Можно ещё и табличку поставить? – предложил Журавлев.

– Какую ещё табличку? – опешил Осипов.

– Обычную табличку, какую на могилах ставят. И надпись: «Здесь лежат Алтынов и Яновский. Убиты бандитами».

– Вы уж скажете, табличку. А вот брезент надо обязательно принести.

– Да подожди ты со своим брезентом, – остановил его Журавлев. – Упекся тебе брезент. Сейчас хочу на второго посмотреть. Я перекурю. А ты этого на бок положи, чтобы я другого увидел.

Закинув вверх колено, Журавлев, тяжело дыша, выбрался из могилы. Он сунул в рот сигарету, прикурил от зажигалки. Вытерев платком испарину, расстегнул пиджак.

Осипов, согнувшись в поясе, запыхтел на дне ямы.

Тут Журавлев полез под пиджак, вытащил из-за брючного ремня пистолет и выстрелил Осипову в затылок. Брызнула кровь, кепка слетела с головы Сергея Николаевича.

Выстрел прокатился эхом между деревьями и стих. Осипов, не издав ни звука, тяжелым мешком упал на дно ямы. Журавлев с дымящимся пистолетом в вытянутой руке стоял на краю могилы и странно усмехался. Наконец, он сунул пистолет за пояс, поднял с земли стреляную гильзу и опустил её в нагрудный карман пиджака.

Локтев с отвалившейся челюстью замер на месте.

Сцена была такой дикой и быстрой, что он на время потерял дар движения и речи. Возможно, если бы не дерево, подпиравшее спину, Локтев свалился бы с ног от неожиданности.

– Что… Что же вы наделали? – голос Локтева сделался тонким, чужим.

– А ты чего хотел?

Журавлев продолжал усмехаться.

– Чтобы эта зараза и нас с тобой лопатой на куски порубала? И гнили бы мы в этой яме. Там в лодке под брезентом у него обрез шестнадцатого калибра. А под правой бирючиной на ремешке заточка.

– Заточка? – тупо переспросил Локтев.

– Вот именно, заточка. Видно, взял на всякий случай. Чтобы патронов не тратить или добить нас этой штукой. Он ведь экономный человек, я бы сказал, скупой. А за нашу кровь он, будь уверен, получил бы от Субботина хорошие деньги. Я думаю, они уже обо всем договорились по телефону.

– Вы все знали заранее и все-таки поехали сюда?

– Почему бы и нет? – удивился Журавлев. – Осипов был с нами очень откровенен в лодке. Он-то знал, что обратно мы все равно не вернемся. Значит, можно говорить правду. Короче, я доволен нашим с ним разговором.

Журавлев, кряхтя, спустился в могилу.

Наступая ботинками на тело Осипова, он подобрал лопату, выбросил её наверх. Локтев, наконец, отлепился от дерева, подошел к яме, стараясь не смотреть вниз, подал Журавлеву руку, помог вылезти. Сыщик выбрался наверх, отряхнул брюки и взялся за лопату. Локтев ничего не оставалось, как последовать его примеру. Он стал быстро лопата за лопатой забрасывать могилу землей.

Через несколько минут они закончили работу. Чтобы песчаный холмик, не был издали слишком приметным, Журавлев долго ходил взад-вперед по могиле, утаптывая землю. Локтев отошел подальше, нарезал лопатой несколько квадратов мха, уложил его сверху на могилу.

– Пройдет два-три дождичка – и все тут будет ровно.

Журавлев, вполне довольный собой, обошел вокруг могилы, снял шляпу и минуту постоял в скорбном молчании. Локтеву показалось, он хочет сказать что-то подходящее случаю.

Но Журавлев ничего не сказал, только вздохнул тяжело и, подобрав с земли обе лопаты, побрел к лодке.

* * * *

Через час «казанка» причалила к пустому поросшему лесом берегу в восьми километрах от поселка Рыбачий.

По дороге, Журавлев, сидевший на моторе, побросал в воду лопаты, обрез «тулки», решетчатый настил и полную канистру бензина. Локтев, прихватив сумки, выбрался на берег и передал Журавлеву несколько круглых обросших мхом камней. Сыщик, пристроил камни под задним сидением. Журавлев разулся, бросил на берег ботинки. Затем он, высоко поднимая под головой топор, прорубил десяток дырок в днище «казанки». Закатал брюки, завел мотор.

Спрыгнув в воду, он развернул лодку носом к озеру, отпустил её. «Казанка», медленно сбавляя ход, метров двести прошла прямо, закружилась на месте, погружаясь под воду кормой. Мотор заглох. Через пять минут из воды торчал только блестящий на солнце нос алюминиевой лодки, но и он, пустив пузыри, скрылся под набежавшей волной.

Часа полтора Журавлев с Локтевым лесом добирались до шоссе. Еще четверть часа они стояли на пустой дороге, ожидая попутной машины. Наконец, из-за поворота показался «Урал» с прицепом, груженый круглым лесом.

Еще через пару часов спутники, купив билеты на ближайший московский поезд, обедали в привокзальном буфете станции «Медвежьегорск».

Журавлев, вымотавшийся после утренней экспедиции, не мог пожаловаться на аппетит. Он съел две порции куриной лапши, почему-то крепко пропахшей рыбой, и биточки с картошкой. Локтев, проголодавшийся до колик в животе, съел две порции безвкусных сосисок с тушеной капустой.

Он пришел в тихий восторг от вокзальной стряпни. И всерьез подумывал о третьей порции, ещё одной бутылке пива и ста граммах водки. Сытный поздний обед, как и следовало ожидать, притупил муки совести. Локтев отошел к прилавку и вернулся к столику с полной тарелкой.

– Когда мы познакомились, – Локтев принялся за еду, – вы сказали, что вы не убийца, а сыщик.

– Во-первых, вы слишком доверчивый человек. Во-вторых, я действительно не убийца.

Локтев, сосредоточенный на своих мыслях, не слышал последних слов.

– Вы знаете, я раньше не убивал людей, – сказал он. – Никогда. А теперь я соучастник убийства.

Журавлев, слегка осоловевший от пищи, обильно сдобренной маргарином, блаженно заулыбался. Приступ изжоги ещё не начинался, поэтому можно было переброситься словом.

– Я тоже не убивал людей, – ответил он. – Правда, года два назад убил чеченского дантиста. Он взял с меня большие деньги и сделал мост, который через день сломался. А когда я пришел к нему со сломанным мостом, он заявил, что я должен снова платить. Короче, мы не сошлись в этом вопросе, и дантист скоропостижно скончался. Умер, так сказать, насильственной смертью. При исполнении трудовых обязанностей. Но я никогда не считал дантистов, тем более чеченских дантистов, за людей. Поэтому и убийство как бы не в счет.

– И много у вас таких… Которые не в счет?

Журавлев, сделав вид, что занят едой, не ответил.

Локтев грустно покачал головой, живо представляя себе сцену скорой расправы над несчастным чеченским дантистом. Он не мог и не стремился понять, говорит Журавлев правду или складно привирает, получая удовольствие от вранья.

Поезд подошел, когда очертания горы Медвежья потерялись в густых вечерних сумерках. Купе оказалось пустым. Локтев сел у окна и стал смотреть на огоньки станции. Журавлев незамедлительно разделся, получил у проводницы свежее белье и через пять минут сладко захрапел на верхней полке.

Локтеву не спалось.

Поезд тронулся, а он ещё долго сидел перед темным окном, затем достал из сумки книгу в мягкой обложке и начал читать, но чтение оказалась слишком серьезным. Герои романа вели бесконечные многозначительные диалоги, но сюжет не двигался с места. Смысловой подтекст книги был недоступен пониманию, а трагизм бытовых ситуаций нагнетался с каждой страницей.

Локтев закрыл книгу и пошел в вагон ресторан, где оказался единственным посетителем. Некуда не торопясь, он выпил бутылку пива и съел бутерброд с рыбой. Из ресторана отправился в соседний седьмой вагон, где работала проводницей Лида Смирнова.

Служебное купе оказалось запертым. Локтев долго настойчиво барабанил в дверь костяшками пальцев, пока, наконец, не сообразил, что в купе никого нет. Он четверть часа стоял в узком коридорчике, дожидаясь, когда вернется Смирнова. Но вместо Лиды из соседнего вагона пришла незнакомая пожилая проводница.

– Лидину бригаду перевели, – ответила на вопрос Локтева проводница. – На другое направление.

– На какое направление?

– Теперь до конца осени она будет ездить в Санкт-Петербург. Там два новых поезда пустили, пассажиров много. А потом снова здесь будет работать.

Локтев на бумажной салфетке записал номер поезда, на котором теперь работала Смирнова. Он поблагодарил проводницу, вернулся в свое купе и погасил верхний свет.

Глава восемнадцатая

Москва встретила путешественников не слишком гостеприимно: пронзительным холодным ветром и серым моросящим дождичком. С вокзала Локтев не поехал к себе домой. Из соображений безопасности отправился на Большую Полянку к старику Мухину.

– Ну что, сыщик, нашел, чего искал? – спросил Мухин, пропуская Локтева в прихожую.

– Если бы я только знал, чего искать, – уклончиво ответил Локтев.

Заводить со стариком откровенный душевный разговор не хотелось. И что рассказать? Про изрубленные лопатами трупы молодых ребят? Или ещё веселей, про убийство Осипова?

Мухин хоть и военный в прошлом человек, повидал в жизни кое-что, но выслушать всю правду без валидола он не сможет. Локтев скинул ботинки, взглянул на часы: семь вечера. Возможно, Руденко ещё на месте.

Локтев набрал номер и не ошибся, Руденко действительно на месте. Услышав голос Локтева, он взорвался, как перегревшийся паровой котел.

– Кактус, мать твою, где ты пропадаешь? Ты знаешь, цыпленок обосраный, как ты меня натянул? Не знаешь? Так я тебе скажу…

Трубка изрыгнула целый поток грубости и семиэтажного мата. Казалось, на том конце провода, Руденко содрогался, корчился от злости и брызгал горячей слюной на казенные бумаги. Локтев выждал паузу и снова поднес трубку к уху. Инспектор уже слегка остыл.

– Слышь, морда… Дырка в жопе… Ты хочешь, чтобы с меня сорвали погоны? Дали метлу и заставили мести внутренний двор тюрьмы? Этого хочешь? Ты хоть помнишь, в чьих руках твои грязные яйца?

– Помню.

– Тебе сейчас очень весело? Может, и меня развеселишь? Завтра в восемь вечера жду тебя в этой самой забегаловке, поговорим. Приготовь вазелин. Он тебе пригодится.

Запикали короткие гудки. Локтев отошел от телефона. Ясно, Тарасова не задержали. Впрочем, на этот подарок судьбы наивно было рассчитывать. Наивно, но он рассчитывал.

– Что, неприятности? – спросил Мухин.

– В каком-то смысле неприятности, – ответил Локтев, для которого эти самые неприятности уже стали нормой жизни. – У вас водка есть?

– Осталось немного.

Мухин и Локтев сели на кухне за большой круглый стол. Старик достал бутылку и скромную закуску: рыба в томате, масло и хлеб. Сходил в комнату, поставил на стол шахматную доску. Три партии подряд Локтев проиграл вчистую. Мухин печально вздохнул и стал собирать фигуры со стола.

– Ты не о шахматах думаешь, – сказал он. – Витаешь в облаках. О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – честно ответил Локтев, немного повеселевший после двухсот граммов водки.

Поздним вечером позвонил Журавлев.

– Я выяснил, кто такой Субботин, – сказал сыщик. – Уже позвонил ему и предложил встретиться. Я пообещал Субботину поддержку и защиту от Тарасова. Он очень удивился, когда я ему представился. Кажется, он не надеялся на то, что мы с тобой ещё живы. Не надеялся со мной встретиться на этом свете. Мой звонок для него сюрприз.

Журавлев засмеялся простуженным лающим смехом, но быстро прервал веселье.

– Короче, возникли некоторые сложности, – продолжил он. – У Субботина семейные неприятности. Трагически погибла жена его сына. Обстоятельства её гибели мне пока не известны. О нашей встрече Субботин и слышать не хочет, вообще не желает ничего со мной обсуждать.

– Что же нам теперь делать? Субботин был последней надеждой…

– Что делать? – переспросил Журавлев. – Ничего. Нужно набраться терпения и ждать. Нужно время, пусть клиент дозреет. Пусть поумнеет. Поймет, что сотрудничество с нами его шанс. Думаю, Субботин спохватится и найдет меня сам. Если к тому времени ещё будет жив.

– И сколько нужно ждать?

– Не задавай наивных вопросов. Возможно, пару дней. Возможно неделю или месяц.

– Но у меня нет в запасе этого месяца.

– Хорошо. А что можешь предложить ты лично?

– Ничего, – сказал Локтев.

– Тогда придется ждать. Счастливо.

Локтев положил трубку. Он побродил по квартире, вышел на кухню. Мухин сидел за столом и заправлялся манной кашей. Пальцы правой руки, скрюченные подагрой, плохо держали металлическую ложку, жидкая каша капала на стол.

– Давай ещё в шахматы? – предложил Мухин.

Локтев покачал головой. В эту минуту он вдруг вспомнил о пейджере, ещё до отъезда в Карелию забытом в ящике прикроватной тумбочки. Локтев вернулся в комнату, выдвинул ящик, включил пейджер.

Точно, висит сообщение: «Алексей, на улице Косточкина я хорошо повеселился. Спасибо за развлечение. Думаю, и в дальнейшем мы сможем приятно проводить время. Привет тебе от Лиды Смирновой. Кстати, у неё неприятности. Если соскучишься, кинь сообщение на пейджер. Всегда твой М.Т.»

Локтев поднял руку, уже хотел грохнуть пейджер об пол, но в последний момент сдержался. Что произошло на улице шахтера Косточкина? И какие неприятности у Смирновой? Он полистал телефонный справочник, дозвонился в справочную Ленинградского вокзала. Поезд, на котором работает Смирнова, прибывает из Питера завтра в четыре вечера.

Локтев выключил свет, упал на разложенный диван и отвернулся к стене. Меланхолия навалилась на него, как кирпичная стена. Навалилась и погребла под собой. Такую тоску и безысходность человек может испытывать поздней осенью в залитым бесконечными дождями провинциальном городишке.

Столько усилий, столько риска, столько времени ушло на поиск Тарасова, а этот сукин сын не стал ближе ни на шаг.

Если все и дальше так пойдет, Руденко сдержит обещание. Все московские приятели Локтева узнают о том, что он изъявил желание стать внештатным стукачом… За деньги, за грошовую милицейскую подачку, наушничал, записывал разговоры знакомых, стучал на них. О, Господи, лучше не думать о последствиях. Будь проклята вся эта мышиная возня.

Локтев не заметил, как задремал.

* * * *

Утро не принесло новостей. Телефон хранил гробовое молчание.

Локтев умылся, но вместо того, чтобы энергично начать день, снова повалился на диван. Он долго лежал на спине и разглядывал серый потолок. Затем перевернулся на бок, зацепил ногтем кусочек обоев и оторвал бумажку от стены. Слюнявя палец во рту, он стал ковырять стену. Сухая штукатурка, смоченная слюной, становилась мягкой и податливой, крошилась в серую муку.

К полудню Локтев устал ждать.

Итак, все концы оборваны, фокус с пейджером разгадан. Поиски Тарасова приходится начинать по второму кругу. Начинать с нуля, начинать на голом месте. И никакого просвета впереди, ни единой зацепки. Нужно сидеть, ждать у моря погоды. Нужно запастись терпением… Сколько там потребуется этого терпения? Мешок? Или вагон? Все равно сколько. Нужно сидеть и ждать.

И ни единой зацепки… Стоп.

А как звали того мордастого бугая, который едва не убил Локтева своими кулаками в пансионате «Сосновая роща»? Звали его Марат. Редкое имя. На вид ему года тридцать два, возможно, тридцать пять. Локтев немного разбирается в спорте. Он способен отличить культуриста, даже качка профессионального, от штангиста. Марат не качок.

Без сомнения этот тип в прошлом занимался силовыми видами спорта. Борьба, бокс, метание молота, штанга. Что-то из этой оперы. Борьба отпадает. Локтев увлекался борьбой. И если бы этот Марат добился каких-то успехов в греко-римской или вольной борьбе, его физиономия была бы памятна Локтеву. Марат малоподвижен, неуклюж, мышцы закрепощенные. Нет, борцы так не двигаются. Бокс? С такой талией, полутораметровой, боксеров не бывает.

Скорее всего, десять к одному, этот Марат отдал молодость тяжелой атлетике. Наверняка, чего-то добился. Имеет парочку медалей, надевает их по праздникам, важничает, позвякивает своими медальками.

Так, так… Спортсмен, тяжелоатлет, да ещё с таким редким именем.

Нет, не на пустом месте приходится начинать поиски Тарасова, не на пустом. Локтев сел, обхватил руками голову. Где именно, в какой организации или учреждении можно узнать о спортсменах все или почти все? Разумеется, в Комитете по физической культуре и туризму.

Но в этой конторе у Локтева нет ни одного знакомого. Стоп, стоп… Нет знакомого, так есть знакомые знакомых. Он наморщил лоб, вспоминая телефон старого приятеля, заведующего редакцией спортивной жизни журнала для настоящих мужчин «Витязь». Локтев придвинул к себе аппарат.

Когда на другом конце провода раздались длинные гудки, попросил позвать Михаила Кузьмина. Тот не заставил себя долго ждать.

– Сколько лет, сколько зим, – воскликнул Кузьмин.

– Нисколько лет, – ответил Локтев. – Всего два месяца не виделись. Как твои журналистские успехи? С женой помирился?

– Успехи так себе. Все в отпусках, я тут один пашу, как каторжный. А с женой подали заявление. Суд через месяц. Если скучно, приходи, заседание открытое. Послушаешь, как мы будем делить совместно нажитое имущество. Ты поболтать звонишь или по делу?

– По делу. И ты единственный человек в этом городе, который может мне, земляку, помочь. Позарез надо найти одного бывшего спортсмена по имени Марат, фамилию не знаю. Ему года тридцать два, тридцать пять. Кажется, он в прошлом штангист. Я просто умираю с ним встретиться. Это вопрос жизни и смерти.

– Смерти для тебя или для него?

– Вопрос смерти – для него. Для меня – вопрос жизни. У тебя есть знакомые в Госкомспорте? Ну, чтобы помогли мне найти этого Марата?

– Запиши, его зовут Сазонов Валера, – Кузьмин продиктовал телефон пресс-секретаря комитета. – Звони этому малому, он найдет тебе десяток Маратов, которые в прошлом штангисты. Позолоти ему ручку, но сильно не балуй. Он тебе все расскажет. И представься корреспондентом нашего журнала.

– У меня спросят удостоверение.

– Слушай, я пятнадцать лет занимаюсь журналистикой. И за эти годы предъявлял удостоверение чиновникам, может, раз пять. Или того меньше.

– А вот у меня удостоверение обязательно спросят. Я выгляжу неадекватно. Побрился наголо. Бровь разбита, и синяк под глазом ещё не зажил.

– Что, муж подруги вернулся домой раньше времени? – Кузьмин засмеялся. – Знакомая ситуация. У меня вот жена вернулась раньше времени – теперь у меня нет семьи. Ладно, на всякий случай я сам позвоню. Скажу, что присылаю своего корреспондента. А ты держись поувереннее, но без лишней наглости.

Локтев поблагодарил Кузьмина, положил трубку и отправился на кухню завтракать. Правильно, что дельные мысли приходят на голодный желудок. Через час он дозвонился в Госкомспорт и условился о встрече с пресс-секретарем.

* * * *

Внизу на вахте Локтева встретил Валерий Сазонов.

Пресс– секретарь вгляделся в лицо корреспондента журнала «Витязь», покачал головой, но вопросов задавать не стал. Он проводил Локтева мимо вахтера, впавшего в летаргический сон. Лифт, застряв между этажами, стоял на приколе уже второй день. Пришлось подниматься на третий этаж по лестнице.

На период летних отпусков длинные коридоры Комитета по физической культуре и туризму вымирали. На пути Локтеву не встретился ни один человек.

Остановившись перед полированной светлого дерева дверью, Сазонов долго возился с замком, наконец, открыл кабинет и усадил корреспондента журнала для настоящих мужчин за стол для посетителей.

Локтев осмотрелся по сторонам. Типичная обитель мелкого спортивного функционера. Казенная рухлядь, отдаленно напоминающая мебель, деревянная кадка фикусом, пожелтевшим от сквозняков, небольшой холодильник в углу. На стенах несколько спортивных вымпелов и плакатов.

Покрутившись возле гостя, Сазонов, нутром угадал желание Локтева, залез в холодильник и поставил на стол запотевшую бутылку фруктовой воды. Придвинул стакан и открывалку. Подумав минуту, вытащил из холодильника тарелочку, на которой покоились два бутерброда с давно завядшим сухим сыром.

Локтев, томимый жаждой, от бутербродов отвернулся. Он поблагодарил Сазонова за воду, открыл бутылку и, плеснув в стакан пенистой ядовито желтой жидкости, сделал большой глоток.

– Я ваш журнал читаю, – сообщил Сазонов, занимая место не за рабочим столом, а за гостевым, напротив Локтева. – Как же, журнал для настоящих мужчин. Фотографии хорошие, бумага. Но вот сами статьи не всегда профессиональные. Жиденькие.

– Да, но бумага-то очень хорошая.

Локтев кивнул головой, соглашаясь с собеседником, и подумал, что хорошую бумагу жалко переводить на ту чепуху, что печатают в «Витязе». Он хотел сказать что-то хорошее о журнале, но так ничего и не придумал.

Последний номер издания для настоящих мужчин, чтобы ознакомиться с его спецификой и не сесть в лужу в разговоре с пресс-секретарем, он полистал по дороге в метро. Но не нашел на глянцевых страницах ничего содержательного. Порочные женские лица, красивые автомобили, интерьеры богатых домов. Вот и все. Локтев бросил журнал в урну.

– А как Гладковский поживает? – спросил Сазонов.

Локтев неопределенно пожал плечами. Он представления не имел, кто такой Гладковский и как этот незнакомый человек в данный момент поживает.

– В принципе-то он ничего?

Сазонов, настаивая на расширенном ответе, щелкнул себя пальцем по горлу.

– Больше так не закладывает, до беспамятства?

– Нет, так больше не закладывает, – ответил Локтев. – Пивка выпьет – и нормально. Теперь он меру знает.

Локтев раскрыл папку, выложил на стол блокнот и ручку, хотя ничего записывать не собирался. Просто в его представлении журналисты, посещающие с редакционными заданиями крупных и мелких чиновников, начинают деловую беседу именно с этого: достают блокнот и ручку.

– Слушаю вас.

Сазонов сделал скучающее лицо. В этот жаркий день он тяготился своими профессиональными обязанностями. Скука светящимся нимбом висела вокруг его коротко стриженой головы.

Кажется, от этой скуки был готов окончательно увянуть желтоватый фикус в кадке. Локтев, вжившись в роль репортера, полистал блокнот и нарисовал на чистой странице бесполезную козявку.

– Тут дело такое, – начал он. – Редакция журнала решила опубликовать серию статей о бывших спортсменах. Но не о звездах первой величины. А именно о людях, которые не достигли больших высот. В силу разных обстоятельств не достигли. Они пытались, но не смогли. Понимаете?

– Не совсем. Зачем писать о людях, которые добились немногого, если чемпионов хоть отбавляй?

Сазонов прикрыл зевок ладонью. Он явно не пришел в восторг от идеи о серии статей о спортсменах неудачниках.

– Это же не статьи о спорте, – стал объяснять Локтев. – Это статьи, прежде всего, о людях. Нам интересно, как сложились их судьбы уже после того, как они расстались со спортом. Так сказать, галерея мужских характеров. Жизненные перипетии, трудности, их преодоление. Наверняка наши будущие герои лицом к лицу столкнулись с реальной жизнью, когда ушли из спорта. Но именно спорт помог преодолеть все преграды. Я понятно объясняю?

– Вообще-то я не люблю сложные объяснения. Но стараюсь понять. Давайте поконкретней.

– У вас есть личные дела спортсменов, их фотографии?

– Есть, разумеется, есть. Знаешь, давай на ты. Ладно?

Локтев кивнул. Сазонов положил на стол пакетик леденцов, распечатал его и сунул в рот конфетку.

– Я бы и хотел с вашей, то есть твоей, помощью отобрать несколько человек. Конкретно: мужчины в возрасте от тридцати двух до тридцати шести лет. Человек десять. В спортивном прошлом штангисты или борцы. Штангисты предпочтительнее. Желательно, чтобы физиономии были выразительные. Мне не нужны спортсмены с мордами здоровыми и плоскими, как холодильники. Нужны мужественные лица, нужен типаж. Понимаешь?

– Теперь понимаю.

– Ведь у нас иллюстрированный журнал, много фотографий. Возможно, снимок поместят на обложку. И наш герой должен соответствовать. Должен смотреться не крестьянином от сохи, а хозяином жизни. Если нужно, мы купим ему костюмчик. Причешем шерстку. Чтобы он выглядел человеком, у которого нет проблем. Настоящим прикинутым парнем. Сможешь мне помочь? Подобрать несколько кандидатов?

Сазонов поднял глаза к потолку, беззвучно пошевелил губами, словно шептал молитву. Локтев спохватился: он не дооценил жадности чиновничьего люда. Он долго говорил, но не сказал самого главного.

– Разумеется, услуги будут оплачены.

Выражение лица Сазонова изменилось. Работа перестала казаться скучной, а будничный день серым и длинным до бесконечности. Пресс-секретарь улыбнулся, потер одна о другую ладони, будто в летний день у него вдруг замерзли руки.

– И ещё будет доплата за срочность. Если мы управимся сегодня же, триста монет, считай, у тебя в кармане.

– Лады, – Сазонов расцвел в улыбке. – Я вам за полчаса десяток кандидатов подберу. Ждите здесь, а я побегу в архив. Итак, моя задача: борцы и штангисты. Середнячки или совсем нулевые. От тридцати двух до тридцати семи. Правильно?

– Точно. И расчет на месте.

Сазонов бросил на стол перед гостем целый ворох газет и журналов и убежал. Через дверь Локтев услышал эхо его удаляющихся шагов.

* * * *

Пресс– секретарь вернулся минут через сорок, сказал, что надышался пылью в архиве и для убедительности чихнул. Он отодвинул в сторону газеты и положил перед Локтевым стопку карточек личного учета спортсменов.

– Вот, как ты говорили. Штангисты и борцы, симпатичные на морду.

Локтев стал тасовать карточки личного учета, внимательно вглядываясь в фотографии бывших спортсменов. Не этот, не этот и не этот. Черт побери. Здесь нет ни одного Марата. Он поднял глаза на Сазонова.

– А нельзя мне с тобой сходить в архив? Сам бы посмотрел на ваших спортсменов, выбрал кого надо, без лишней мороки.

Сазонов печально покачал головой. Он сник, как нежный цветочек на ветру, испугался, что останется без обещанного вознаграждения в триста зеленых.

– Архивом заведует противная баба, настоящая вонючка. Я её сам боюсь. Тебе туда нельзя.

Он показал пальцем на карточки.

– Клевые парни. Почему эти не подходят?

– Этот и этот, – Локтев отложил в сторону две карточки. – Они не фотогеничны. Не тот типаж. У этого фамилию выговорить невозможно: Курдзюмтский. Ну, что это за фамилия? Короче, надо других кандидатов посмотреть. А вот у этого, вот написано, только шесть классов образования.

– Про образование ты ничего не говорил.

– Думал, это и так понятно, – парировал Локтев. – Шесть классов – это просто неандерталец. А наш герой он в какой-то степени интеллигент. Он время от времени читает газеты, вытирает зад не газетой, а туалетной бумагой, и пишет почти без ошибок. Таков социальный портрет нашего спортсмена. Таков его статус.

– Эти придурки спортсмены газет не читают, – проворчал Сазонов. – И чем они вытирают свои широкие задницы, мне не докладывают. Но лично я думаю, что вытирают пальцем.

Он собрал со стола карточки, выпил воды и исчез. Локтев выкурил подряд две сигареты и от нечего делать стал отгадывать кроссворд. Но кроссворд оказался слишком трудным. Тогда Локтев снял с бутербродов увядший сыр и съел его, запивая водой. Затем размял пальцами хлеб и слепил из мякиша фигурку лошади.

Он уже почти закончил ваять лошадиный хвост, когда Сазонов снова вырос на пороге кабинета, и потряс зажатой в руке стопкой новых учетных карточек. Он сел напротив Локтева, вытер сухой лоб платком, давая понять: ты, брат, меня совсем загонял.

Но Локтев уже не обращал внимания на выразительные жесты пресс-секретаря. Склонившись над столом, он разглядывал физиономии бывших спортсменов. Черт, опять мимо. Марата нет как нет. А может этот хмырь вовсе не штангист, даже не спортсмен в прошлом? Просто раздобревший качок с закрепощенными мышцами? Локтев отложил в сторону пару карточек.

– Эти условно подойдут, – сказал он. – Отвечают требованиям. А эти нет. Этот какой-то женоподобный, педерастическая внешность. И брови выщипанные. Наш журнал не для голубых, а для настоящих мужиков. Которые брови не выщипывают. И у которых волосы растут, где им положено расти. Этот вот совершенно лысый. Не надевать же на него курчавую накладку? У этого вместо носа какой-то наперсток. А у этого мне глаза не нравятся. Жуликоватые глаза. С таким один трамвай лучше не садиться.

Сазонов, терпение которого уже заканчивалось, чуть не застонал. Локтев переписал в блокнот адреса и телефоны кандидатов, якобы отобранных для серии очерков, вернул карточки пресс-секретарю. Сазонов недовольно выпятил нижнюю губу.

– Последний раз схожу, – сказал он. – Меня больше в архив не пустят. Да и кандидатов осталось – с гулькин хрен. Я уже выпотрошил весь архив.

– Третья попытка – самая удачная, – ободрил пресс-секретаря Локтев.

Сазонов появился, когда его гость закончил отгадывать тот самый трудный кроссворд, от которого недавно отступился. Локтев как воду глядел. Третья попытка действительно оказалась удачной. Он взял у Сазонова карточки и чуть не ахнул. С фотографии три на четыре на него глядел Марат Геннадьевич Кислюк. Собственной персоной. Что ж, собачий нюх и интуиция есть не только у профессионального сыщика Журавлева.

– Вот, этот в самую точку, – Локтев показал пальцем на фотографию Кислюка. – Наш человек.

– По-моему, этот как раз не годится. Я его карточку так взял, в нагрузку. Не морда, а шайба. И фамилия корявая – Кислюк.

– Зато физкультурный институт закончил, – защитил Кислюка Локтев. – Дважды выигрывал спартакиады. Серебряный призер. И фамилия ничего, подходящая. Звучит даже.

Локтев переписал в блокнот адрес и телефон Кислюка и показал пальцем на стол пресс-секретаря, посередине которого лежала толстая стопка гостевых приглашений на чемпионат Москвы по бодибилдингу.

– Я в твое отсутствие полюбопытствовал, что за приглашения, – сказал Локтев. – Можешь дать парочку?

– Это можно. Среди качков вы наверняка найдете себе подходящих героев.

Пресс– секретарь презрительно усмехнулся, давая понять, что бодибилдинг он за спорт не считает. Он отвернулся к столу, взял два приглашения, сложил их пополам, нашел парочку фирменных конвертов.

Пока пресс-секретарь возился с приглашениями, Локтев ногтями пальцев ухватил за краешек фотографии Кислюка, острожно потянул её наверх. Карточка, прихваченная каплей сохлого конторского клея, легко отошла от картона. Локтев спрятал фото в карман рубашки, учетную карточку Кислюка сунул с середину стопки.

Сазонов обернулся, протянул Локтеву два приглашения в синих фирменных конвертах и на прощание пожелал творческих успехов. Локтев застегнул папку и положил на стол сто долларов. Сазонов почувствовал себя бессовестно обманутым. Он обиделся, даже перешел на «вы».

– Вы же обещали триста.

Локтев заупрямился и тоже перешел на «вы».

– А вы обещали, что найдете мне десяток кандидатов, не меньше. Десяток. А я нашли только четверых. Да и те слова доброго не стоят. О таких бугаях не очерки писать, их в колхоз отправлять надо. Вместо лошадей навоз на них возить.

Локтев сухо откланялся и ушел.

Сазонов, оставшись один в кабинете, сунул деньги в кошелек. Он погрустил пару минут, но утешил себя тем, что день сегодня пустой, а сотня – хороший гонорар за два часа не слишком хлопотной работы.

Глава девятнадцатая

Локтев, томимый тревожным предчувствием, пришел на Ленинградский вокзал раньше времени. До прибытия поезда «Санкт-Петербург – Москва» оставалось ещё добрых полчаса.

Он послонялся взад-вперед по мокрому перрону, замерз, промок и отправился в вокзальный буфет. Там он съел эклер с кремом, напоминающим маргарин, выпил стакан обжигающего кофе, пахнувшего овсом и пережаренными желудями.

Локтев, надвинув на лоб козырек бейсбольной шапочки, стоял у круглого пластикового столика, осматривал через мокрую витрину панораму вокзала и мучился неизвестностью. На стекло летели дождевые брызги, по громкоговорителю объявили, что поезд задерживался на четверть часа. И Локтев, поставив перед собой ещё один стакан желудевого напитка, успокаивал себя тем, что после вчерашнего неожиданно удачного визита в Госкомспорт его страдания, наконец, подходят к закономерному финалу. Сегодня вечером он встретится с Руденко и выложит ему все, что знает. Опер начнет действовать.

Штангиста Кислюка прихватят тепленьким. Возможно, это произойдет уже сегодня ли завтра. И веревочка потянется к Тарасову.

А Локтев… Что ж, он получит свободу и умоет руки. Все складывается прекрасно, как нельзя лучше. Блестяще все складывается. Так и будет. Будет именно так, а не иначе. Но в собственные прогнозы почему-то верилось с трудом.

Какой– то червяк грыз сердце, тревожил душу, оставляя на её дне темную поганую труху. У Смирновой неприятности. Какие именно неприятности? Какие неприятности могут быть у проводницы поезда? Почему об этих неприятностях Тарасов сообщает ему, Локтеву?

Вот, наконец, объявили, что поезд «Санкт-Петербург – Москва» прибыл на четвертую платформу. Локтев спустился вниз, ещё несколько минут постоял под козырьком, ожидая, когда схлынет людская волна. Когда поток пассажиров заметно поредел, он вышел из-под навеса под мелкий дождь, прошагал до конца перрона, пока в хвосте поезда не нашел двенадцатый вагон.

Молодая проводница с веселым улыбчивым лицом, усеянным крупными веснушками, топталась возле вагона, помогая старушке выносить сумки и разборную детскую кроватку. Когда проводница освободилась, Локтев шагнул вперед:

– Здравствуйте. Мне нужно поговорить с одной женщиной. Ее неделю назад перевели на этот поезд, в этот вагон.

– С какой ещё женщиной?

Веселыми глазами проводница глянула на Локтева. Но через мгновение она, поняв, кого именно спрашивает незнакомец, перестала улыбаться, голубые глаза потускнели.

– Мне нужна Лида Смирнова.

– А вы сами кто будете?

Девушка отступила на шаг, прищурилась, стала настороженно разглядывать побитую физиономию Локтева, синяк под глазом, пластырь на рассеченной брови.

Именно в эту короткую секунду Локтев понял, что случилось самое худшее. Самое ужасное. Случилось именно то, о чем он боялся даже подумать. В чем боялся признаться самому себе.

– Я муж её знакомой, – соврал Локтев. – Меня жена прислала к Лиде. На свой день рождения хотела её пригласить. Сегодня вечером собираемся в семейном кругу отметить это дело. Вот жена меня сюда и отправила. С приглашением.

– Понятно.

Девушка изучать физиономию разглядывать Локтева. Ясно, она не поверила ни единому его слову.

– А на это, – он дотронулся пальцем до больной брови, – внимания не обращайте. Ночью с лестницы упал. На даче. Высоко было падать. Хорошо шею не сломал. Сейчас на больничном сижу.

– А я думала, вы из милиции. Или ещё откуда… Значит, вы ничего не знаете?

Локтева начинал раздражать тугодумие проводницы. Дождь усилился, капли тяжело забарабанили по крыше вагона, по длинному козырьку бейсбольной кепки.

– Девушка, я ничего не знаю. И вообще после того, как я упал с этой лестницы, у меня голова кружится, а мозги не соображают. Говорю же: я на больничном. Вы скажите, что с Лидой.

– Пойдемте.

Проводница шагнула в тамбур, но дальше в вагон проходить не стала, остановилась. Локтев шагнул следом и тоже остановился.

– Даже не знаю, как сказать, – девушка поежилась. – Короче, Лиду убили во время прошлого рейса в Питер.

– Убили? – переспросил Локтев.

– Вы после того, как с лестницы упали, и слышите плохо?

К проводнице уже возвращалось её всегдашнее веселое настроение.

– Лида в Москве посадила без билета двух мужиков. Может, подработать хотела, А может, это её знакомые. Эти двое сидели в служебном купе. Когда они вышли, никто не знает. В Твери в купе стали пассажиры стучаться. А дверь заперта. Уже от Твери давно отъехали, а Лида все не открывает. Позвали бригадира, от и отпер купе своим ключом. А она уже холодная.

Девушка всхлипнула. Локтев вытащил сигареты и закурил. Оказывается, на языке Тарасова слово «неприятности» имеет совсем другое, не совсем обычное значение.

– А меня теперь, после того, что с Лидой случилось, в её вагон перевели. Теперь здесь никто работать не хочет, в этом вагоне проклятом. Вот меня и перевели сюда. Как самую молодую. Как дуру последнюю. Я так здесь боюсь. Спать не могу. В купе этом не могу сидеть. Уж несколько раз помыла купе с порошком. А, кажется, кровь не вся отошла.

Табачный дым горчил, в горле першило, Локтев выбросил сигарету.

– Ее застрелили?

– Нет. Что с ней сделали, сказать страшно. Знаю только, что ей вырезали нижнюю челюсть. И глаз у неё тоже не было. Все купе в крови. Даже потолок. Приходили из транспортной прокуратуры, из милиции. Тело в морг увезли. Там, в Питере. Так даже они, милиционеры, смотреть не могли, отворачивались. Из её головы торчала рукоятка кухонного ножа.

– И пассажиры ничего не слышали? Ну, её криков?

– Не слышали. Все тихо было. Может, ей рот заклеили. А может, она уже мертвая была, когда её всю бритвой изрезали.

– А вы сами видели тех людей, что сели к ней в купе?

– Мельком, вот тут, на перроне. Одного со спины. Обычный мужчина, темные волосы, куртка кожаная короткая. А другой приметный – здоровый такой бугай. Тоже в кожаной куртке.

Локтев полез за пазуху, вытащил из нагрудного кармана рубашки фотографию Кислюка и показал её проводнице.

– Не этот?

– Кажется, он, – девушка, разглядывая снимок, прищурилась. – Точно, этот. Только на фотографии он моложе. А так – он. Вот вы какой. Обманщик. Сказали, что не из милиции. Что вы муж подруги. Что с лестницы упали.

В эту секунду Локтев решил, что сладкая ложь лучше горькой правды.

– Что ж, по-вашему, милиционеры не люди? – улыбнулся он. – Не имеют права с лестницы упасть?

– Падайте на здоровье, – в ответ улыбнулась проводница. – Но зачем людей обманывать? Мне от милиции скрывать нечего. Скажите, а теперь его найдут? Ну, этого, который на вашей фотографии?

– Теперь найдут, – уверенно ответил Локтев. – Теперь обязательно найдут.

Он поблагодарил девушку, вышел из вагона и, сжимая в карманах кулаки, зашагал к метро. Дождь припустил с новой силой. Небо в клочковатых облаках сделалось совсем низким, в лужах плавали водяные пузыри.

* * * *

Локтев вошел в шашлычную «Вид на Эльбрус», вдохнул знакомый аппетитный запах собачьей шерсти и половой тряпки.

На улице уже сгустились ранние дождливые сумерки, а в забегаловке включили верхний свет. За ближнем к дверям столиком все те же мужики внимательно делили бутылку белой. Насидев это место неделю назад, они, казалось, так и не встали с него. Все та же женщина в открытом сарафане, обнажавшим худые острые ключицы, грызла куриную кость, похожую на черный карандаш.

Руденко уже был на месте. Он удобно устроился за дальним угловым столом возле витрины, выходящей на помойку, и ожесточенно рвал зубами жесткий шашлык, запивая еду какой-то мутной жидкостью.

Локтев, хотя и не прочь был перекусить, не стал подходить к окошку раздачи. Он боялся, что Руденко из вредности не даст ему поужинать. Как в прошлый раз, в сердцах плюнет в компот или в тарелку. Так к чему попусту переводить деньги?

Пройдя зал, Локтев подошел к столику, сел напротив Руденко и пожелал инспектору приятного аппетита. Тот не ответил, только глянул на осведомителя с отвращением, как на дохлую крысу, и снова впился зубами в кусок пережаренного мяса. Локтев потянулся рукой к соседнему столику, поставил перед собой стеклянную пепельницу и достал сигареты.

Руденко отодвинул тарелку в сторону, решив, что даже с его здоровыми зубами, такой шашлык не одолеть.

– Надо менять место наших встреч, – сказал он, вслух отвечая на собственные мысли.

Локтев посмотрел на инспектора внимательно, тот выглядел уставшим. Лицо серое, нездоровое. Возможно, впечатление обманчиво. Всего лишь игра света и тени. Руденко поднял на Локтева тяжелый взгляд.

– Слушай, Кактус, ты меня подставил. Но это ещё не все. Из-за тебя погибла девчонка, которой ещё и девятнадцати лет не исполнилось.

– Что за девчонка погибла?

Локтев недоверчиво прищурился. Он не мог решить, верить инспектору или тот в очередной раз вправляет ему мозги.

– По твоей наводке мы выехали на улицу Косточкина. Но Тарасова в квартире не оказалось. Хату пришлось приступом брать. Три человека из наших ранены. Участковый милиционер потерял глаз. Хозяин квартиры принял нас за бандитов, стал отстреливаться из помпушки.

Локтев от удивления округлил глаза.

– Но этого мало, – продолжал Руденко. – Мы нашли в квартире труп девчонки. Кто-то выстрелил в эту девку с чердака соседнего дома. Она стояла у раскрытого окна, а мы в это время штурмовали квартиру. Не известно, кто стрелял, с какой целью. Девчонка неделю как вышла замуж. Скорее всего, её бывший ухажер постарался. Из ревности. Сейчас мы проверяем эту версию. Короче, я в дерьме по уши.

– Но я тут при чем?

– Ты, конечно, не при чем, – зло усмехнулся Руденко. – Я целый день допрашивал мужа убитой, он никогда не слышал о Тарасове. Знать его не знает. И отец этого парня утверждает, что не знает Тарасова. И все другие родственники говорят то же самое. Отец этого парня, мужа убитой неизвестно кем девчонки, оказался большим человеком. Влиятельным человеком, со связями.

На лице Локтева отразилась растерянность, но лишь на секунду. Руденко продолжил рассказ:

– Так вот, он поставил на уши все ГУВД, все МВД, чуть не до министра дошел. Я говорю, у него большие связи. Из-за тебя мы трахнули не в то место не того человека. Теперь у меня неприятности. Я уже написал целую папку записок и рапортов. Всем своим начальникам и прокурору. Придется исписать ещё столько же бумаги. Меня спасло лишь то, что на этой долбаной квартире мы нашли наркотики. Героина нашли три грамма. Кактус, ты даешь ложную информацию. От неё воняет за километр. Дошло?

Локтев кивнул и прикурил ещё одну сигарету.

– Теперь отвечай: какие у тебя источники информации? С чего ты взял, что Тарасов припрется на долбаную улицу, по этому долбаному адресу?

Несколько мгновений Локтев пускал дым и раздумывал над ответом. Наконец, он раздавил окурок в пепельнице.

– Не я вас подставил, – сказал он. – Это Тарасов меня подставил. Он где-то узнал мой телефон, позвонил мне домой и предложил встретиться. Назвал этот адрес. И ещё сказал, чтобы я не опаздывал. Мой источник информации – это сам Тарасов.

– Предположим, ты говоришь правду. Но с какой целью он предложил тебе встретиться?

– Я не знаю. Он сказал, приезжай, надо поговорить. Есть срочное дело. Я тут же перезвонил вам и передал этот адрес.

– К матери этот адрес и тебя к матери такой-то. Он тебя кинул. Видимо, Тарасов хотел использовать тебя для какой-то цели. Он в тебе сомневался. И решил проверить, сотрудничаешь ли ты с милицией. И проверил. На всякий случай проверил. А результат – положительный. А ты, вместо того, чтобы неотлучно находиться в городе, устроил себе отпуск. Укатил неизвестно куда задницу на солнце греть.

– Больше не буду никуда уезжать, – Локтев прижал ладонь к сердцу. – Пока мы не поймаем Тарасова. Обещаю.

– Теперь слушай меня. Я скажу тебе эти слова только один раз. Но ты запомнишь их на всю жизнь. Слушай сюда, Кактус. Ты меня подставил – это большая ошибка. Последняя твоя ошибка. Усек? Еще раз ты повернешься ко мне спиной, и я засажу тебе по самые помидоры. Ты просто сдохнешь, если вздумаешь меня натянуть. Ты сам себя закопаешь в могилу. И смерть у тебя будет плохая, тяжела. Гарантирую. Останешься жив только в одном случае: если будешь играть честно. Это мое последнее слово. Понял?

– Понял.

– Теперь я жду от тебя результатов, – прошипел Руденко. – Скорых результатов. Времени у тебя, считай, почти не осталось.

Локтев понял другое: на этот раз он дешево отделался. Руденко слишком утомился работой, чтобы заняться им вплотную. Инспектор встал, одернул пиджак и ушел. Локтев подошел к столику раздачи и выбрал, салат, макароны с котлетами, заказал двести водки. Он решил, что заслужил плотный ужин с выпивкой.

Через полчаса Локтев, вполне довольный ужином, вышел из шашлычной. Прохладный ветер разогнал низкие тучи. Дождь закончился, вода в лужах отражала плоское серое небо.

Локтев неторопливо прошагал квартал, остановился перед телефонной будкой, порылся в карманах, нашел пластмассовый жетон. Он зашел в будку, набрал номер пейджинговой компании, опустил жетон в прорезь.

– Пожалуйста, сообщение для абонента, – он назвал номер Тарасова. – Сообщение такое: напрасно ты это сделал с Лидой. Локтев.

Он положил трубку, вышел из будки.

Пейджер запикал в кармане. Локтев вытащил его, прочитал только что отправленное сообщение и зашагал дальше к станции метро. Через пять минут он остановился перед большой витриной хозяйственного магазина «Все для дома и сада». На стекле была приклеена высокая, в рост человека, аппликация: сосна, яблоня с большими красными плодами, под деревьями лежит садовая лопата.

Локтев подумал минуту, поднялся по ступенькам, зашел в магазин. Он долго бродил по закоулкам свободного от посетителей зала самообслуживания. Наконец, в углу он нашел, что искал.

Прозрачные мешочки с гранулами медного купороса в стандартной расфасовке по три килограмма. Локтев взял пару мешочков, отнес к турникету, рядом с которым за кассой скучала симпатичная кассирша в белом халатике.

– Больше ничего не желаете приобрести? – спросила девушка. – Сегодня у нас очень большие скидки на краску для потолка и на обои. Вам ведь нужна краска?

– Очень нужна, – ответил Локтев. – Но краску возьму в другой раз.

Он положил упаковки купороса в пакет и вышел из магазина.

Дождик, взявший короткую передышку, зарядил снова. Локтев не обращал внимания на дождь, даже шагу не прибавил. Когда до святящейся буквы М оставалась сотня метров, запикал пейджер. Локтев вытащил приборчик из кармана, прочитал сообщение: «Алексей, после всего, что случилось, ты ещё хочешь мне помешать? Ответь. М.Т.»

Локтев решил не отвечать на послание Тарасова.

Добравшись до дома Мухина на Большой Полянке, он оставил пакеты с купоросом в багажнике своих «Жигулей» и только после этого поднялся в квартиру. Старика дома не оказалась. Каждую среду вечером он посещал шахматный клуб «Черная ладья» и частенько, когда встречал интересных партнеров, засиживался в клубе чуть не до ночи.

Локтев прошел в комнату, поставил телефон на диван и, заглянув в записную книжку, набрал телефон Кислюка. Когда в трубке прозвучало дребезжащее старушечье «але», Локтев попросил к телефону Марата Павловича.

– А кто спрашивает?

– Это из Комитета по физической культуре вас беспокоят. Хотим передать ему приглашения на московский чемпионат по бодибилдингу.

Локтев отвечал басом, боясь, что параллельную трубку может снять сам Кислюк. Чтобы старуха поняла, что бодибилдинг это вид спорта, а не дурная болезнь, Локтев объяснил.

– В воскресенье во Дворце молодежи пройдут соревнования. У меня лежит приглашение для Марата Павловича. Хотелось бы передать ему приглашение.

– Марата сегодня не будет.

Старушечий голос задребезжал ещё пронзительнее и тоньше. Бабка заволновалась. Видимо, Кислюка не каждый день тревожили работники Госкомспорта, и уж тем более не часто бывшего штангиста хотели посадить в гостевой ряд на соревнованиях во Дворце молодежи.

– Вы мне оставьте это приглашение, – предложила старушка. – А я передам. Обязательно передам.

– Хорошо, – пробасил Локтев. – Постараемся передать с курьером. Завтра часика в четыре вас устроит?

Закончив приятную беседу со старушкой, он набрал телефон Журавлева, сказал, что завтра есть важное дело.

* * * *

Локтев остановил машину во дворе серого сталинского дома в районе Таганской площади. Из кабины хорошо просматривался вход в парадное, палисадник, заросший густыми кустами боярышника и молодой рябины. Журавлев, сидевший на переднем сидении, дожевал бутерброд и вытер губы и руки несвежим носовым платком. На лобовое стекло летели мелкие дождевые капли.

– Может, мне с вами подняться? – спросил Локтев.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки синий фирменный конверт с приглашением на соревнования по бодибилдингу.

– Сиди здесь. Если Кислюк дома, я его приведу.

Журавлев смахнул с брюк хлебные крошки, взял у Локтева конверт и спрятал его в кармане. Затем он достал из подплечной кобуры пистолет. Опустив дуло вниз, он потянул вверх затвор. Он поставил пистолет на предохранитель, а курок на боевой взвод. Расстегнув пиджак, он сунул пистолет под ремень.

Локтев внимательно наблюдал за сыщиком.

– Для чего все эти манипуляции?

– Для того чтобы ты поучился, как обращаться с оружием. Вот прикинь: в критический момент ты достаешь пушку из подплечной кобуры. Это занимает пару секунд. Затем ты опускаешь предохранитель. Еще секунда. Затем передергиваешь затвор, досылаешь патрон в патронник. Две-три секунды. А то и больше. И что получается?

– Что получается? – переспросил Локтев.

– Получается, долго. Очень долго. Получается, что к этому моменту твой противник наделал в тебе несколько лишних, не предусмотренных природой дырок. А тут только одно движение. Ты достаешь пистолет из-под ремня. Пока рука идет вверх, сбрасываешь предохранитель и давишь на спуск. Секунда. Бах-бах-бах. Обойма пустая. И, как говорит старик Мухин, пешка проходит в ферзи. Мне этот фокус один раз жизнь спас. Я хоть тоже не молодой уже, а выстрелил быстрее молодого человека. Мотай на ус.

– А не боитесь себе кое – что отстрелить? Ну, когда в штанах пушку носите?

– Чудак, пистолет на предохранителе.

Журавлев тяжело выбрался из машины, хлопнул дверцей и, надвинув шляпу на лоб, медленно зашагал к подъезду.

Локтев только сейчас подумал, что сыщик действительно не молод, далеко не молод. А со спины он выглядел даже старше своих лет. Журавлев ходил медленно, сутулился и косолапил ноги.

Поднявшись на лифте на пятый этаж, сыщик позвонил в сороковую квартиру. Металлическую дверь приоткрыла сухенькая старушка в застиранном цветастом халатике, та самая, что отвечала по телефону неприятным надтреснутым голосом. Старуха, не снимая с двери цепочку, сверлила Журавлева маленькими, недоверчивыми, как у мыши, глазками.

Сыщик степенно снял шляпу, вытащил из нагрудного кармана месячный абонемент в баню и в раскрытом виде предъявил его хозяйке. Журавлев решил, что старуха все равно ни черта не видит. Ей хоть банный, хоть проездной билет предъявляй, хоть инвалидную книжку – все едино. Главное что-то предъявить. Похожее на документ.

– Здравствуйте, – сказал Журавлев. – Вам звонили насчет меня. Я представляю министерство. Короче, я из комитета по спорту. То есть по физкультуре.

Журавлев запамятовал, как точно именуется та организация, которую он представляет. Старуха высунула голову, близоруко щурилась, силясь разобрать мелкие буквы и водянистую синюю печать на банном абонементе.

– Вот мое служебное удостоверение, – заявил Журавлев и спрятал абонемент в карман. – А вот… Вот приглашение для Марата Павловича.

Он достал из другого кармана красивый синий конверт с золотым вензелем, но не передал его старухе, а только потряс перед её носом.

Возможно, солидная внешность Журавлева заслуживала доверия. Возможно, банный абонемент обладал магическим действием. Но лед недоверия был быстро растоплен. Бабка, захлопнула дверь, цепочка упала. Теперь дверь распахнулась настежь.

– Проходите, пожалуйста.

Журавлев вошел в просторную прихожую, освещенную полудохлой лампочкой, огляделся по сторонам. Вешалка пуста, на галошнице стоят потрепанные мужские шлепанцы большого размера. Коридор заворачивает, видимо, на кухню. В него выходят две двери, обе открыты.

Тишина. Ничто не выдает присутствия в доме ещё одного человека.

– Марата нету сейчас дома, – старуха заговорила жалобным голосом, будто в чем-то оправдывалась. – Как ушел вчера, так и не приходил. Мне уж звонили, что какое-то приглашение для него пришлют. Думала, по почте.

– Почта сами знаете, как работает. А приглашение это документ. Надо, чтобы из рук в руки.

– Дак я передам.

– А вы сами кто будете?

– Тетка я его. Родная тетка.

– А где в данный момент Марат Павлович?

– У девчонки своей. Завел молодуху, – старуха шмыгнула носом. – Вроде, женится на ней хочет. Сюда приведет свою цацу.

Видимо, сама мысль о скорой женитьбе племенника, о том, что придется потесниться в квартире, была старухе неприятна.

– А адрес невесты вы случайно не знаете? – на всякий случай спросил Журавлев, хотя был уверен в отрицательном ответе.

– Я у неё в гостях не сиживала.

Бабка зло фыркнула. Журавлев закончил наблюдения, решив, что хозяйка дома одна. Он секунду подумал и протянул конверт бабке.

– Хорошо, тогда вы передайте приглашение. Можно туалетом воспользоваться?

– Воспользуйся. Вон, налево дверь.

Журавлев положил шляпу на галошницу, неторопливо прошагал в туалет, по дороге заглянув в обе комнаты. Он справил малую нужду, сполоснул руки в ванной, зашел на кухню попить водички из крана. Затем вернулся в прихожую, ещё раз заглянув в комнаты, и окончательно убедился, что кроме старухи в квартире никого нет.

Он надел шляпу и, открыв дверь, вышел на площадку.

– Только вы не забудьте передать. А то у нас каждое приглашение расписано.

– Уж передам, – заверила старуха. – Марата приглашениями не балуют.

Журавлев спустился к машине, сел на переднее сидение. Он вытащил пистолет из-под ремня, сунул его обратно в кобуру. Локтев вопросительно посмотрел на сыщика.

– Надо ждать, – сказал Журавлев. – Нет его дома. И прятаться Кислюку негде. Разве что на антресолях. Или в холодильнике.

– Значит, будем ждать.

Глава двадцатая

Тянулся уже седьмой час бесплодного ожидания. Кислюк все не шел.

Редкие прохожие ещё появлялись из освещенной арки. Люди подъезжали к дому на машинах, расходились по подъездам, выводили гулять собак, хлопали двери парадных. Но с наступлением темноты двор опустел, ни пешеходов, ни машин. Дождь то затихал, то принимался с новой силой молотить по крыше «Жигулей», заливал ветровое стекло и снова прекращался.

Бледный свет вечерних фонарей разлился по мокрому асфальту. Подул холодный сырой ветер. На мостовой колыхались черные тени деревьев. Вход в четвертый подъезд освещала желтая лампочка, упрятанная под стеклянный плафон и проволочную решетку. Пришлось, чтобы лучше видеть подступы к парадному, ближе подогнать машину. Время шло, Локтев все чаще поглядывал на часы и вздыхал.

«Московское время одиннадцать часов тридцать минут», – сообщил бодрый мужской голос. Огласив время, диктор призвал радиослушателей не сидеть сиднем, поскольку нужно срочно отправляться в мебельный салон «Ориент», который работает круглосуточно без перерывов. Там все радиослушатели смогут с большой скидкой приобрести диваны отечественного производства.

– Да, диван бы сейчас не помешал, – отозвался Журавлев. – Даже отечественного производства.

Журавлев расслабился, откинул голову назад, хотел зевнуть. Но тут Локтев больно толкнул его в бок.

– Кислюк, – прошептал Локтев. – Пришел.

Журавлев подался вперед. Он увидел, как из мокрых кустов боярышника вывалился здоровенный детина в короткой кожаной куртке, встал к машине спиной. Но не шагнул к подъезду, а остался стоять на месте. Детину немного водило из стороны в сторону, видимо, он был изрядно навеселе.

Локтев достал пистолет и сделал то, чему его недавно учил Журавлев. Он передернул затвор, взвел курок и поднял предохранитель. Затем он сунул пистолет за брючный ремень, потянул на себя ручку и легонько толкнул дверцу, собираясь выходить из машины. Но Журавлев тронул его за рукав:

– Подожди, давай посмотрим.

Мужик в куртке продолжал стоять, будто ждал чего-то.

Наконец, из кустов показалась тонкая женская рука. Мужик ухватился за эту руку, потянул женщину из кустов. На свет лампочки вылезла белокурая девица в джинсах, плотно обтягивающих худосочный зад, и светлой плащевке поверх темного свитера. Журавлев почесал подбородок.

– Черт, что они там делали, в мокрых кустах?

Минуту Журавлев думал, затем сам ответил на свой вопрос.

– Видно, вошли в арку. И пошли к подъезду через кусты. Пьяные.

Мужик, открыл дверь парадного, галантно пропустил вперед даму. Локтев толкнул дверцу, выскочил из машины и побежал к подъезду. Журавлев тоже вылез из машины и быстро зашагал следом.

Локтев вбежал в подъезд, в два прыжка преодолел лестничный пролет, ведущий к лифту.

– Руки вверх, тварь, – рявкнул он.

Женщина ещё не успела нажать кнопку вызова лифта. Она, что-то не договорив, застыла на мете с раскрытым ртом. Мужчина, ещё не поняв в чем дело, обернулся. На его лице блуждала хмельная улыбка.

Это был не Кислюк.

Лицо восточное, темные тонкие усики, каштановые волосы. Мужчина опустил глаза, увидел в руке Локтева пистолет, стал отступать назад, пока не натолкнулся спиной на стену. Даже в полумраке подъезда было заметно, как смуглая кожа побледнела, уголки губ опустились вниз. Лицо приобрело странное плачущее выражение.

Увидав пистолет, женщина вдруг закричала тонко, пронзительно. Крик эхом прокатился по подъезду.

– Заткнись ты, швабра.

Локтев глянул на девицу горящим взглядом.

– Заткнись. А то положу вас, голубков, тут рядышком.

Но женщина не могла остановиться, она закричала ещё громче. Локтев шагнул к ней, переложил пистолет в другую руку и влепил женщине пощечину. Левая щека за секунду сделалась красной.

– Заткнись, шлюха сраная.

Локтев приготовился влепить вторую пощечину.

– Тебе говорят, заткнись.

Женщина перестали визжать, даже закрыла ладонью рот. Локтев обернулся к Журавлеву.

– Это не он.

Журавлев поднял вверх правую руку.

– Спокойно, граждане, мы из милиции.

– Из милиции? – переспросил мужчина.

Его колени дрожали, тонкие ноздри трепетали от испуга, а лоб покрыли бисеринки пота. Видимо, он уже приготовился к встрече со своим восточным Богом.

– Из милиции, – повторил Журавлев. – Его приметы, – он показал пальцем на кавказца, – совпали с приметами преступника. Мы обознались. Просим прощения. Можете быть свободны.

Поняв, что произошла ошибка, его приняли за другого человека, кавказец быстро пришел в себя. Он перевел дыхание и, кажется, собирался требовать извинений.

– Чуть меня не убили, понимаешь, – заговорил он. – А теперь, понимаешь, говорят: свободен. Женщин бьют, понимаешь. Безобразие какое. Милиция, понимаешь.

Локтев едва сдержался, чтобы не съездить незнакомцу кулаком по лицу. Но вместо этого, он поднял пистолет, потряс им в воздухе, поводил дулом перед носам кавказца.

– Исчезни ты, чурка, – сказал Локтев. – Исчезни, тварь, пока я тебя не грохнул.

Женщина нажала кнопку лифта, двери открылись. Пятясь задом, кавказец, вошел в кабину, прикрывшись женщиной. Двери закрылись, кабина поползла вверх. Журавлев сзади тронул Локтева.

– Осечка, – сказал он. – Ничего. Со всяким бывает.

Они вернулись в машину, сели на прежние места и зажевали неудачу бутербродами. Наступала ночь, а Кислюк, видимо, не собирался проводить эту ночь дома.

* * * *

Телефон в квартире Субботина, обычно трезвонивший почти без перерыва, молчал весь вечер. Вадим Юрьевич, чтобы не сидеть рядом с женой, не смотреть на её заплаканное лицо, закрылся в своем кабинете. Он разложил на столе бумаги и попробовал сосредоточиться на делах. Тут телефон и затрезвонил. Спрашивали Субботина.

Он не понял, кому принадлежит мужской баритон.

– Кто это? – спросил Субботин.

– Не узнаешь старых знакомых?

Теперь Субботин узнал голос. Узнал Тарасова. И онемел.

В одну секунду Субботин изменил все прежние представления о жизни, поверил, что с того света есть обратная дорога. Субботин хотел бросить трубку, но подумал, что это самое глупое из того, что можно сейчас придумать. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, не дал петуха, он ответил:

– Да, теперь узнал.

Что же делать? Что сказать? Оправдываться – бесполезно. Кому нужен его жалкий лепет? Просить прощения – глупо. Такого не прощают. Надо выслушать собеседника – это самое умное.

– Слушаю тебя, – сказал Субботин.

– Мне требуются мои деньги, – сказал Тарасов. – Проценты я не возьму, не нужно благодеяний. Только основная сумма. Рассчитаемся завтра. Ты не слишком далеко двинул мои бабки?

Субботин справился с волнением.

– Понимаешь, это большая сумма, большие деньги. Я не смогу так быстро все собрать.

– Значит, тебе мало смерти этой девчонки? Ты хочешь продолжения?

После этих слов Субботин почувствовал, как на его спине зашевелилась кожа. Странное ощущение. Кажется, по спине бегают крупные муравьи. Много муравьев. Чертовы насекомые хотят залезть ему под черепную коробку. Хотят пробраться в мозг.

Он поверил в слова Тарасова. Сразу и безоговорочно поверил, что продолжение последует. Кто умрет следующим?

– Нет, нет, – почти крикнул Субботин. – Я соберу деньги. Завтра, так завтра.

– Какой номер твоего мобильного телефона?

Субботин назвал номер.

– Завтра в пять вечера я тебе перезвоню. В это время с деньгами ты должен находиться в своей машине. Должен быть один, иначе ничего не получится. Приедешь на двадцать восьмой километр МКАД, на той стороне, где большой хозяйственный магазин. Остановишься возле коммерческой палатки и станешь ждать звонка. О кей?

– О кей.

– На какой машине ты приедешь?

– На внедорожнике «Мицубиси».

– У неё затемненные стекла?

– Да, затемненные.

– Значит, эта машина не годится.

– Тогда приеду на «Вольво» девятьсот сороковая модель. Прозрачные стекла, цвет серебристый металлик, – Субботин назвал номер машины.

– Хорошо

– Предупреждаю…

– Можешь не предупреждать, я все сделаю. Все будет нормально, без фокусов.

– Дослушай, – прервал его Тарасов. – Если что-то пойдет не по моему сценарию… Если что-то будет не так, ты станешь самым несчастным человеком на земле.

Субботин услышал короткие гудки и схватился за голову.

Боже, с чего начать? Куда кинуться? Хорошо хоть он работал с наличкой, значительные денежные суммы банкам не доверял. Деньги, разумеется, он соберет. В рабочих сейфах есть около восьмисот тысяч. Недостающую сумму сегодня же вечером нужно одолжить. Субботин знал, к кому обратиться за деньгами. Он позвонит нужному человеку, но только позже. Когда успокоится.

Субботин вышел на кухню, нашел на полке бутылку армянского коньяка. Налил сразу полстакана и выпил залпом, не закусывая. Эту новость надо ещё пережить, переварить. Не каждый день приходится разговаривать с покойником. Не каждый день он влетает на такие деньги. Не каждый день он теряет целое состояние.

Впрочем, он ещё ничего не потерял. Деньги в сохранности. На девятьсот тысяч зеленых он станет беднее только завтра. Но и это вопрос: станет он беднее или деньги так и останутся при нем, при старом хозяине. Вопрос…

Он налил ещё полстакана коньяка. Дрожь в руках ослабла. Субботин сел за стол, поставил перед собой стакан с коньяком. Он надкусил яблоко, сжевал половину, другую половину положил в грязную пепельницу.

Не нужно так быстро подписывать капитуляцию.

И почему Тарасов, этот провинциал, физкультурник обосраный, вахлак, диктует ему, Субботину, свои условия? Мир что ли перевернулся? Тарасов в Москве – никто. Пустое место. Плевок в дорожной пыли. А Субботин – величина. У него деньги, у него связи. У него охрана, наконец.

Субботин поставил локти на стол, обхватил голову руками, вспоминая события последних дней.

Эти последние дни июля превратились для него в настоящий кошмар. За несколько дней пришлось пережить столько потрясений, сколько иному человеку в дурной тяжелый год не выпадает. Нелепая и дикая смерть Даши, жены единственного сына, арест Максима так потрясли Вадима Юрьевича, что он окончательно потерял покой и сон.

Максим провел трое суток в следственном изоляторе на Петровке. На четвертый день Субботин сумел вытащить сына из тюрьмы. С Максима взяли подписку о невыезде. Субботин подключил к делу сразу двух адвокатов, специалистов по уголовному праву, имена которых знала вся Москва. Кроме того, в дело вмешались высокопоставленные приятели Субботина, член администрации президента, известный правозащитник депутат государственной думы.

Они дошли до начальника МУРа и заместителя начальника ГУВД, пригрозили, что вся эта громкая неприличная для милиции история получит огласку, попадет на страницы столичных и центральных газет, наконец, на телевидение. Если бы не отец сидел бы Максим в Бутырке. В камере на пятьдесят рыл, играл в нарды и делил пайку с убийцами и насильниками.

Из– за своего задержания Максим не присутствовал на похоронах жены. Может, оно и к лучшему. Ни к чему молодому ранимому парню все это видеть: любимую девушку в гробу, тягостную процедуру похорон. Слезы, стоны…

Когда Субботин забрал сына из внутренней тюрьмы на Петровке, когда привез домой, жена Субботина Татьяна Евгеньевна встретила их у дверей. От волнения она потеряла голос, повисла на шее Максима и стала беззвучно лить слезы. Голос прорезался у жены уже на следующий день, но глаза так и оставались на мокром месте.

Субботин поужинал вместе с сыном, хорошенько всмотрелся в лицо Максима, душа почернела. За несколько дней, проведенных в СИЗО, парень весь издергался и даже внешне сильно изменился. Похудел килограммов на десять, кожа серо голубая, глаза глубоко ввалились.

Кроме того, лицо пошло красно бурыми прыщами, а кожа между пальцами рук стала зудеть и шелушиться. Субботин испугался, не подцепил ли сын в следственном изоляторе кожное заболевание, предложил Максиму вызвать опытного врача. Чтобы тот на дому осмотрел сына, но Максим отказался. Он закрылся в своей комнате, упал на диван и неподвижно пролежал целый день, отвернувшись к стене.

Вчера Субботин вошел в комнату сына, сел на диван. Он тронул Максима за плечо, он хотел сказать: «Гады, они целили в меня, а попали в твою несчастную жену». Но сказал совсем другие слова. «Слушай, я не добрая девочка, не буду тебя утешать. Не вытру твои слезы кружевными дамскими трусиками. Мы все теряли близких. Просто будь мужчиной, постарайся пережить это». «Постараюсь», – ответил Максим. Субботин сходил в свой кабинет и вернулся в комнату сына с коллекционной пластинкой, выменянную у знакомого бизнесмена.

Максим крутой меломан, собирает виниловые пластинки с записями рок-н-ролла шестидесятых и семидесятых годов. У сына одна из лучших коллекций в Москве. Субботин протянул сыну пластинку Элвиса, выпущенную ещё при жизни короля, в семьдесят первом году. Новенькую пластиночку, не пиленную. Даже трудно сказать, сколько стоит такая на черном рынке. Максим не выразил восторга. Равнодушно положил пластинку на стол, даже не вынул из пакета. Значит, плохо дело с парнем.

* * * *

Субботин допил коньяк и почувствовал себя лучше.

Вот оно, лекарство против страха. Он прошел в конец коридора, заглянул в комнату Максима. Тот сидел в кресле, курил, уставясь глазами в телевизор. Субботин тихо закрыл дверь, вернулся в кабинет. Он снова сел за стол, набрал номер самого проверенного, самого лучшего телохранителя, какого знал. Начальника своей службы безопасности Бориса Чеснокова, в прежние времена работавший в девятом управлении КГБ. Субботин сказал, чтобы Чесноков немедленно приехал к нему домой.

Начальника службы безопасности не пришлось долго дожидаться.

Через полчаса Субботин открыл дверь Чеснокову и, проводив его в свой кабинет, включил тихую музыку. Не дай Бог супруга Татьяна Евгеньевна услышит обрывки мужского разговора. Усадив Чеснокова в кресло, Субботин, расхаживая по комнате, обрисовал ситуацию.

Один негодяй по фамилии Тарасов знает о жизни Субботина некоторые пикантные подробности, которых знать не должен. Тарасов вымогает у него деньги. Астрономическую сумму Субботин называть не стал, цифры Чеснокову знать необязательно. Дураку набитому понятно, что пикантные подробности из жизни Субботина и десятой и сотой доли этих денег не стоят.

Субботин продолжал говорить, оживленно жестикулируя.

Милицию в разборку вмешивать нельзя. Нужно все решить своими силами. Этот шантажист в далеком прошлом неплохой боксер, увлекался стендовой стрельбой. Короче, опасный тип. Субботин обрисовал, куда он должен прибыть завтра с деньгами. Он внимательно посмотрел на Чеснокова.

– Сможешь это сделать?

Тот поправил галстук и равнодушно пожал плечами.

– Почему нет? Сделаем.

Чесноков, покусывая губу, о чем-то задумался. Субботин сходил на кухню, вернулся с новой бутылкой коньяка. Чесноков от выпивки отказался. Субботин проглотил рюмочку, закусил куском соленой рыбы. Теперь он чувствовал себя прекрасно. Страх, парализовавший его час назад, бесследно исчез. Он был готов к бою.

– Очевидно, Тарасов будет ехать за вами, пока не убедится, что вы одни на дороге, – сказал Чесноков. – Тогда он свяжется по сотовому, предложит остановиться. Ну, чтобы забрать деньги. В этот момент я его прихлопну. Таков примерный план. Я буду сидеть в багажнике машины. У «Вольво» просторный багажник. Но это ещё не все. Двое ребят из нашей охраны поедут следом. Они, естественно, будут слышать наш разговор, и ориентироваться по нему. Если что случится, они вооружены и знают, что делать.

– А деньги? Он сказал привести сумму мелкими купюрами. По десятке. Это примерно чемодан.

– Хорошо. Я приготовлю чемодан с резаной бумагой, то есть сделаю куклы. Со стороны будут смотреться, как настоящие деньги. Нужно пощупать руками, чтобы понять, что это фальшак.

– Слушай, а может, взять настоящие деньги? У меня есть некоторая сумма…

– Не надо, – покачал головой Чесноков. – Мы ведь можем пристрелить его с раскрытым чемоданом в руках. Именно в момент передачи денег. Тогда купюры никаким порошком не отстираешь. Деньги пропадут. Я гарантирую вам полную безопасность. И двое самых опытных ребят из охраны будут нас страховать. И, когда надо, я смогу открыть багажник изнутри. Не волнуйтесь, я уже делал такие штуки. Тарасов мой.

– А как ты сам будешь ориентироваться? Ну, там в багажнике?

– За заднее стекло помешаем видеокамеру размером с наперсток. Обзор триста шестьдесят градусов. Камера хоть и крошечная, но чувствительная. К ней подсоединен оптико-волоконный кабель. У меня внутри маленький экранчик. Вроде тех, что установлены на бытовых видеокамерах. Короче, я все буду видеть.

– А слышать?

– Вы, сидя за рулем, не будете вести разговор через телефонную трубку. А ребята в задней машине смогут слушать разговор через параллельный телефон. Вам удобнее всего воспользоваться устройством громкой связи, тогда руки будут свободны. А я через динамик все услышу и даже смогу разговаривать с вами. Я сейчас же поеду в служебный гараж и займусь подготовкой «Вольво» и проинструктирую своих парней. Это дело недолгое. Утром, часиков в шесть привезу вам чемодан с куклами.

– Все-таки я волнуюсь. Все как-то зыбко…

– Не волнуйтесь. Вы не заметите, как все кончится.

– Ты прав. Ради такого дела стоит рискнуть.

Субботин обрадовался сообразительности и выучке Чеснокова. Этот малый не промах, не зря получает зарплату. Проводив Чеснокова до двери, Субботин позволил себе ещё грамм сто коньяку.

* * * *

Поздним вечером Тарасов приехал к закусочной возле автовокзала, где круглые сутки паслись, закусывали всякой дрянью, пили пиво транзитные пассажиры. Здесь он назначил встречу с двумя молодыми людьми, Феликсом Храмовым и Станиславом Дундиком. Пару месяцев назад с этими парнями его свел Кислюк, сказав, что эти типы ради денег готовы абсолютно на все. Даже ради небольших денег.

Когда Тарасов вошел в тесную забегаловку, опустевшую поздним вечером, Дундик с Храмовым уже стояли в углу за круглым одноногим столиком и сосали пиво прямо из бутылок. Дундик, щуплый невысокий паренек, бритый наголо, напоминал солдата первогодка, сбежавшего из армии. Храмов был и ростом повыше и сложением покрепче. Рукава черной рубашки закатаны по локоть. Мускулистые предплечья напоминают суковатые дубины. Настоящие отбросы, отрыжка общества, – решил Тарасов. Оба парня не внушали ему особого доверия. Но грязной черновой работы годились и такие отбросы, такие – в самый раз.

Тарасов взял себе пива и, встав рядом с парнями за угловой столик, пожал им руки и без раскачки перешел к делу. Он вытащил из кармана тетрадный листок с нарисованным на нем планом местности.

– Дело очень срочное, – сказал Тарасов. – На завтра я забил в области стрелку с одним хреном. Он обещает приехать один, но я ему не верю. Рубль за сто, он припрет с собой вооруженную охрану. Чтобы мою голову немножко того, чик-чик.

Храмов рассмеялся басистым раскатистым смехом. Тарасов подробно объяснил, как добраться до места. Расправив на столе тетрадный листок, стал показывать пальцем, где что нарисовано.

– Здесь заканчивается лес, – говорил Тарасов. – Дорога только одна. Узкая грунтовка. Она выходит из этого самого леса и ведет вот сюда, к бывшему карьероуправлению. Барак, несколько сараев – вот и все постройки. Короче место – идеальное. Глухое. В бараке буду ждать я. Ваша задача пропустить первую машину. Следом за ней поедет мой приятель на «Форде Скорпио» бордового цвета. Его тоже пропустить. А тех, кто поедет следом за ним… Ваша задача их остановить. Ну, и дальше по полной программе. Как говориться, пленных не брать.

– А чем я их остановлю, прутиком? – спросил Дундик.

– У вас будут два Калашникова. И большой боезапас.

Тарасов, понизив голос до шепота, объяснил, где находится тайник с автоматами.

– Заберете стволы прямо сейчас. Ваши «Жигули» на ходу?

– Бегают, чего с ними сделается? – пробасил Храмов.

– Хорошо. Сейчас езжайте за Калашниковыми. А потом дуйте на место. Спрячете машину в лесу, отдохнете до утра. Я приеду часов в восемь, все проверю. Мочите этих козлов прямо в их тачке, не дайте им выйти, не дайте высунуться.

– А много там этих жлобов сраных, ну, в той машине? – Дундик почесал бритый затылок.

– А это без разницы, сколько там их, – ответил Тарасов. – Сколько бы их не было – мочите. Вы должны ждать своих клиентов вот здесь. В том месте, где дорога выходит из леса. А потом надо будет избавиться от машины. Сжечь её вместе с трупами.

Он снова наклонился над листком и ещё раз объяснил план местности и задачу.

– Если не справитесь – скажите сразу. Если сомневаетесь в себе – скажите сразу. Завтра будет поздно.

– Справимся, – заверил Дундик. – Только нужен аванс. Авансик.

Если с такими парнями долго общаться, начинается изжога. Тарасов полез в карман, отсчитал каждому парню по пять сотен зелеными.

– Маловато, – скорчил жалобную морду Дундик.

– Завтра расчет, на месте, – поморщился Трасов.

Он оставил на столе бутылку пива, к которой даже не притронулся, и вышел из душной закусочной.

* * * *

Ночь выдалась темной и сырой. Локтев предложил спать по очереди, первым отдыхает Журавлев.

Сыщик, которого клонило в сон, поспешно согласился с предложением вздремнуть. Он откинул назад спинку сиденья, надвинул шляпу на глаза и, устроившись на спине, попытался забыться.

Но сна не было. Мешал заснуть запах бензина, от которого побаливала голова, собачий лай, доносившийся из двора, шорохи и звуки неизвестного происхождения.

Через полчаса Журавлев провалился в тяжелую дремоту, как в бездонный колодец. Но нормальный спокойный сон так и не пришел. К половине третьего ночи Журавлев извертелся на неудобном сидении. Он отлежал поочередно правую и левую руку, и тут отчетливо понял, что заснуть не удастся.

Он сел, поднял спинку. Достав с заднего сидения термос с теплым кофе, он влил в себя две полные крышечки, съел бутерброд с сыром, хотя есть совершенно не хотелось. Локтев, за пару часов молчаливого ожидания соскучился по человеческому общению. Он за компанию выпил кофе и протер запотевшее лобовое стекло мягкой тряпкой. Он включить радио, но Журавлев запротестовал.

– Не надо лишних звуков, – сказал он. – Эту гуталинную музыку пусть негры слушают. Нам ещё долго тут сидеть. Пока дождемся Кислюка, голова совсем тяжелая будет. Скажи мне такую вещь, что ты собираешься с ним сделать, с Кислюком?

– Собираюсь с ним поговорить, – ответил Локтев. – Не здесь, разумеется. Я знаю одно место. Километров десять от кольцевой. Там было колхозное поле. А потом землю выкупил банк, собирался строить коттеджи. Вырыли несколько неглубоких ям. На том дело и кончилось. Строительство бросили. Хочу вывести туда Кислюка и поговорить с ним.

– А дальше? Ну, после разговора?

– Пристрелю его, – просто ответил Локтев. – У меня в багажнике лопата, двадцатилитровая канистра с водой и медный купорос, три килограмма. Купоросу даже больше, чем требуется. Сброшу Кислюка в яму, засыплю купоросом, залью водой и закопаю.

Журавлев присвистнул и криво усмехнулся.

– А ты сильно изменился за последнее время. Очень сильно. Ты стал жестким человеком.

– Да, я изменился, – согласился Локтев. – Но за последнее время со мной много чего произошло. Меня били смертным боем, в меня стреляли, меня сжигали, меня взрывали. Моя жизнь и сейчас висит на волоске. И после всего этого я должен оставаться добреньким? Я изменился. И теперь готов сделать то, чего не мог сделать раньше. Чего не могут сделать другие люди. В этом моя сила.

Журавлев закурил, опустил стекло. Помолчал минуту и сказал:

– Почему ты выбрал именно купорос?

– После армии я два года заочно учился в химико-технологическом институте. По существу, купорос – это кислота в сухом виде, в гранулах. Сернокислая медь, которая быстро разлагает мягкие ткани. Засыпаешь человеческие останки этой дрянью, заливаешь водой – это нужно, чтобы ускорить реакцию. Через полгода в могиле останется голый скелет. Одни кости. Чтобы их растворить, нужна серная или азотная кислота в концентрированном виде.

– Но ведь кости-то останутся.

Сонливость Журавлева как рукой сняло.

– Кости растворять не обязательно. Никто не станет выяснять личность погибшего по черепу, реконструировать его лицо. Потому что это слишком дорогое удовольствие, примерно полторы тысячи долларов. У следствия нет таких денег.

– Да, ты все правильно рассчитал, – кивнул Журавлев. – Преступники, убийцы, как правило, не имеют двух курсов химико-технологического института. Когда я служил в милиции, вел такое дело. Один тип убил целую семью. Жену, мужа и ребенка. Ночью он вывез тела за город, закопал в лесу, возле дороги. Где-то он слышал, что в негашеной извести трупы разлагаются очень быстро. Короче тела он пересыпал известью и закопал. Прошло пять лет. Все это время преступник прекрасно себя чувствовал. Он был уверен, что история закончилась. Но в том месте, где была могила, тянули газопровод, нашли захоронение. И уже на следующий день установили личности убитых, а там и преступника нашли. А ведь пять лет прошло. Понимаешь в чем ошибка убийцы?

– Ясно. Негашеная известь мумифицирует трупы. В этой среде они могут находиться, сколько угодно. Лежат и не пахнут.

Журавлев поднял кверху большой палец.

– Вот именно. Ты соображаешь. А вот другой случай. Одна стареющая женщина обратилась в милицию с заявлением, что у неё пропал муж. Этот мужик моложе своей грымзы лет на пятнадцать. У него была молодая любовница, с которой он отводил душу. Он женился, чтобы устроить себе быструю карьеру, решить жилищный вопрос. В милиции подумали, что мужик просто сбежал к какой-нибудь молодухе. Его искали не слишком старательно. Прошло полгода. К той женщине приехала родственница, остановилась у нее. Когда хозяйки не было дома, родственница захотела квашеной капусты попробовать. Полезла в большую кастрюлю с капустой и упала в обморок. Понимаешь почему?

– Теперь не понимаю.

– Хозяйка хранила в кастрюле с соленой капустой голову своего якобы пропавшего мужа. Она знал, что тот собирается от неё уйти к другой женщине. Убила его, тело закопала, а голову засолила с капустой. Время от времени она доставала голову из кастрюли, любовалась на супруга. Она ведь его очень любила. А затем клала голову на прежнее место. В соленом капустном рассоле мягкие ткани обезвоживаются. Человеческая голова может запросто пролежать в капусте год, а то и больше. И все как новенькая. Будто её только вчера отрубили.

– И какой срок получила эта вдова?

– Никакого, – ответил Журавлев. – Вдова прошла экспертизу в институте имени Сербского. Она оказалась душевно больной. Ее лечили в психушке. Насколько мне известно, через пару лет её оттуда выписали под наблюдение районного психиатра. А спустя ещё некоторое время вдова снова вышла замуж. На этот раз за своего ровесника. Живут душа в душу. Пока.

Локтев толкнул Журавлева в бедро и показал пальцем на арку дома. Из неё показался здоровый мужик в короткой кожаной куртке.

– Идет. Это Кислюк.

Над двором повисли предрассветные сумерки, напоминающие поздний вечер. Мокрый асфальт отражал серый небесный свет.

Мужчина плотной комплекции возник, казалось, ниоткуда. Он обогнул машины, оставленные хозяевами возле арки, и зашагал прямо по тротуару. Кислюк, глядя себе под ноги, держал курс к своему подъезду. Журавлев за секунду оценил ситуацию.

– Я первым.

Он открыл дверцу, спустил ноги на мостовую.

Когда, наконец, Кислюк поднял глаза, то остановился как вкопанный и онемел. Перед ним стоял немолодой мужчина в мятом коричневом пиджаке и фетровой шляпе. В правой руке мужчина держал большой пистолет.

Дуло смотрело в живот Кислюка. Широкое пистолетное дуло, темное и загадочное, как южная ночь. Немая сцена продолжалась долго, очень долго. А может, Кислюку только так показалось. Он посмотрел в глаза мужчине и понял, что тот не намерен шутить. И вообще не любит разыгрывать посторонних граждан.

Второй пистолетный ствол ткнулся сзади под ребра.

– Снимай куртку, – прошипел Локтев в самое ухо.

Кислюк не собирался спорить. Он распахнул куртку на груди, вытащил руки из рукавов. Куртка упала к ногам.

– Руки назад, – скомандовал Локтев.

Кислюк начинал мучительно соображать. Что это за люди? Грабители? Не похоже. Что делать? Побежать? Но пуля быстрее. Закричать? И получить пулю в живот. Он поднял глаза и осмотрел пустые спящие окна. Хоть бы кто выглянул.

Стальные браслеты наручников едва вместили в себя широкие запястья бывшего штангиста. Щелчок, браслеты захлопнулись. Чьи-то проворные руки сзади залезли в его карманы, вывернули их наизнанку. На асфальт упала шариковая ручка, связка ключей, бумажник.

Человек, стоящий сзади, нагнулся, чтобы поднять вещи. Сейчас самое время крикнуть. Но мужик в шляпе, словно прочитав мысли Кислюка, улыбнулся кривой улыбочкой и отрицательно покачал головой.

Локтев поднял куртку, ткнул Кислюка в спину стволом.

– Садись в машину, – сказал Локтев. – И не рыпайся, тварь. А то отстрелю на хрен твои нежные чресла.

Глава двадцать первая

Субботин подъехал к условленному месту и поставил машину на маленьком асфальтовом пятачке возле придорожной палатки.

Дождь кончился, но тучи не разошлись. Субботин вылез из «Вольво» размять ноги. Услышав запах жареных пирожков, вдруг испытал неожиданный приступ голода, купил три пирожка с яблочным повидлом, банку газировки. Несколько минут Субботин работал челюстями, но почему-то не наелся и решил, что его голод, вовсе не голод. Всего лишь побочный эффект нервного стресса.

Он сел на водительское место, взглянул на часы, вмонтированные в приборную доску. Большая стрелка вплотную приблизилась к пяти часам.

Машины проносились мимо, какие-то молодые люди, не обращая внимания на непогоду, устроившись за красными пластмассовыми столиками под брезентовым тентом, пили сухое вино, закусывая жареной курицей. Субботин нажал кнопку на панели, услышал в динамике голос Чеснокова.

– Как дела? – спросил телохранитель.

Голос Субботина, несмотря на волнение, оставался спокойным, даже бодрым.

– У меня-то все в порядке. Как там тебе в багажнике? Не тесно?

– Ничего, терпеть можно, – отозвался Чесноков.

Телефон подал голос ровно в пять, минута в минуту. Субботин заволновался, схватил трубку, лежавшую на переднем сидении, но вспомнил, что в трубке нет надобности. Он снова нажал кнопку громкой связи. Из динамиков донесся голос Тарасова:

– Ты на месте?

– На месте, жду.

– Деньги с тобой?

– Разумеется, со мной. Вот они.

Субботин даже оглянулся на заднее сидение, где лежал темный чемоданчик.

– Езжай.

– Куда ехать?

– Просто езжай и все. Не останавливайся нигде. И не гони.

В динамиках зазвучали короткие гудки отбоя.

Субботин тронул машину. Он выбрал средний ряд и среднюю серость. Другие машины справа и слева легко обходили его, обдавали «Вольво» водой и грязью из-под колес. Субботин вертел головой, вглядывался в зеркало заднего вида, надеясь увидеть машину Тарасова, которая должна приклеиться на хвост.

На минуту показалось, что за ним следуют сиреневые «Жигули». И за рулем человек, напоминающий Тарасова. Но вот «Жигули» перестроились в левый ряд, обогнали Тарасова. Он бросил взгляд на водителя. Нет, за рулем не Тарасов, какой-то пожилой дядька, смолящий папиросу.

– Я его не вижу, – сказал Субботин.

– Ничего, – отозвался Чесноков. – Он появится.

– Как ты там? Не трясет?

Было слышно, как Чесноков выругался, заворочался, запыхтел в багажнике. Звякнула какая-то железяка.

– Бывало и хуже. Сохраняю позу эмбриона. Ноги занемели.

– Дышать есть чем?

– Я снял уплотнитель с крышки багажника. Воздуха хватает.

Субботин вел машину спокойно, он не перестраивался в другие ряды, держал скорость шестьдесят километров. Прошло ещё минут десять. Чувствуя, что снова начинает нервничать, Субботин потянулся к ящику для перчаток, достал плоскую металлическую фляжку с коньяком и отвернул колпачок.

Сделав глоток, он положил фляжку на переднее сидение рядом с собой. Субботин минуту колебался, затем достал из ящика «Люгер» девятого калибра, положил пистолет рядом с фляжкой. Так спокойнее.

Тут раздался звонок, и Субботин нажал кнопку громкой связи.

– Слышишь меня? – спросил Тарасов.

– Хорошо слышу.

– Скоро поворот на Долгопрудный. Не прозевай. Туда сворачивай.

Короткие гудки. Субботин перестроился в левый ряд. Он ещё издалека увидел бледно синий дорожный щит. Названия населенных пунктов белыми буквами, стрелки указателей. Съехав с кольцевой, Субботин вырулил на пригородное шоссе и увеличил скорость.

Коньяк не помогал. Волнение не проходило. Страх в душе разрастался, набирал силу. Субботин почувствовал, что потеют ладони. Руль сделался липким и скользким.

* * * *

Взрывотехник Бузуев держал свой «Форд Скорпио» на почтительном расстоянии от машины Субботина. Он то и дело нажимал кнопку сотового телефона, связывался с Тарасовым и докладывал обстановку. Собственно, докладывать было нечего. Сорок минут назад Бузуев подрулил к тому месту, возле дорожной забегаловки, где томился неизвестностью Субботин.

Взрывотехник купил бутерброды, бутылку минеральной воды, стал наблюдать на «Вольво». Возле машины топтался Субботин и жевал пирожки. Стекла «Вольво» действительно прозрачные. Кажется, салон пуст. Бузуев сел за руль, веселым голосом передал по телефону: клиент ждет минуты трогательного расставания с трудовыми сбережениями.

Затем Бузуев развернулся, на тридцать пятом километре он нагнал «Вольво» и пристроился в хвосте. Проехав ещё полтора десятка километров, доложил по телефону, что у машины Субботина нет сопровождения. Затем он сбавил ход, отстал, потерялся из виду.

Когда Субботин выехал на пригородное шоссе, миновал Долгопрудный, пришлось ещё больше увеличить дистанцию. Ничего страшного. Бузуев не опасался, что Субботин где-то потеряется. Маршрут обкатан, конечный пункт следования хорошо знаком. Именно на этом пустом от машин участке дороги Бузуев заметил белую «влсьмерку», пристроившуюся в хвосте. Эту машину он сегодня уже видел.

– Я отстал от нашего друга, – сказал в трубку Бузуев. – Не хочу светиться. Но, кажется, есть хвост. Одна машина «восьмерка». В ней два человека.

– Добро, – ответил Субботин.

– И вот ещё что. Не исключено, что наш друг в машине не один.

– Так он там один или не один?

– Я тут подумал… У «Вольво» вместительный багажник. Это только предположение…

– Хорошо, что предупредил.

Бузуев положит трубку и подумал, что все идет хорошо, как планировали. Хвост должен быть, и вот он появился. Впрочем, это не его, не Бузуева проблема. А Тарасов сейчас сидит на чердаке административного здания карьероуправления. Здания – это громко сказано. Почерневший от времени одноэтажный барак с мансардой, точнее чердаком. Вот, что представляет из себя административный корпус. Стекол нет, оконные рамы выломали и растащили по своим дворам местные мужики. Бетонные плиты, прежде покрывавшие двор карьероуправления, погрузили на машины и увезли в неизвестном направлении. Внутри барака гуляет ветер, шевелит паутину, перегоняет с места на место бумажные ошметки и пыль.

Сам карьер выработали ещё года три назад. Строители и разработчики оставили после себя высокие отвалы земли, напоминающие невысокие горы. И ещё пару ржавых грузовиков без двигателей, негодный шагающий экскаватор, три сарая и это самое административное здание.

Тарасов долго выбирал место для дружественной встречи. В конце концов, решил, что лучше этого карьера не найти. Из чердачного окна двор как на ладони. Прекрасно простреливается каждый метр, каждый угол. Спрятаться, укрыться от пуль негде.

«Восемерка» отстала, потерялась из вида. Проехав Икшу, Бузуев повернул направо. Он решил, что самое время немного развлечься. Он включил радио, съел бутерброд с колбасой и внимательно послушал сводку погоду. Вон, накаркали синоптики, снова зарядил дождь. Бузуев включил «дворники». Он подумал, что дорогу к карьероуправлению от деревеньки Молотово, разбитую тяжелыми грузовиками, сейчас совсем развезло.

Эта деревенька с пролетарским названием совсем небольшая, всего пятнадцать дворов, туда автобус только один раз в неделю ходит. Понятно, что за дорогой никто не следит. Последние дни шли дожди, вязкая глина превратилась в жидкую грязь. На «Вольво» ещё проехать можно. А вот на «Форде» – это вопрос. Как бы не сесть брюхом на какой-то машине.

* * * *

Субботин между тем продолжал волноваться. Примерно каждые десять минут он получал от Тарасова все новые инструкции. Теперь, когда Субботин съехал с Дмитровского шоссе на незнакомую дорогу в два ряда, то понял, что развязка истории совсем скоро. Может, за первым же поворотом. Может ещё ближе. Сейчас ему скомандуют остановиться, выйти из машины. Что будет дальше? Субботин покосился на пистолет. Если доведется стрелять, он наверняка промажет.

Не разу прежде он не бывал в этих местах. Темный сосновый лес обступил обочины шоссе. Черт, куда ведет эта проклятая дорога? Надо бы взглянуть на карту, но Тарасов не велел останавливаться. Снова зазвонил телефон.

– Примерно через пять километров поворот направо, – сказал Тарасов. – Висит указатель: деревня Молотово. Сворачивай туда. Понял?

– Понял, – Субботин сглотнул вязкую слюну. – Долго еще?

– Не умничай.

Короткие гудки. Волнение усилилось. Он потянулся к фляжке с коньяком, решив, что от лишнего глотка худа не будет. Но хмель не пробирал, голова оставалась легкой, трезвой. А на душе спокойнее не становилось. В зеркальце заднего вида показались очертания темно бордового «Форда». Машина мелькнула и исчезла, видимо, отстала. Кажется, он не первый раз за сегодняшний день видит этот чертов «Форд». Или не этот? Видимость плохая, идет дождь. Субботин нажал кнопку.

– Кажется, за нами «Форд» увязался, – сказал он Чеснокову. – Может притормозить, посмотреть?

– Что это нам даст? – отозвался Чесноков. – Тарасов только насторожится. Не будем рисковать. Езжайте дальше.

– Что ж, на ваше усмотрение, – ответил Субботин.

Теперь в его душе росло запоздалое сожаление.

Не оставляло ощущение, будто делает он что-то не то и не так, как сделает делать. Слишком рискованная затея, слишком много непредсказуемых моментов. А Чесноков… На него слабая надежда. Он действует без оглядки, безрассудно. Он просто храбрый человек. Слишком храбрый для того, чтобы быть умным.

Увидев указатель, Субботин свернул направо. Навстречу попался трактор с прицепом. Дорога сделалась такой узкой, что пришлось съехать на обочину, чтобы пропустить трактор. Деревня Молотово встретила Субботина полным запустением. Темные дома казались вымершими, только над крайней избушкой на въезде в деревню теплится печной дымок. Людей почти не видно. Мальчишка стоит у забора. К колодцу плетется согбенная старуха в белом платке, а в руке ведро. Плохая примета.

* * * *

Сразу за деревней снова начался лес. Асфальтовая дорога сузилась, сменилась разбитой грунтовкой с глубокими залитыми водой колеями.

Чертыхаясь, Субботин снизил скорость, но лес быстро кончился, машина выбралась на простор. Впереди стали видны какие-то горы или сопки. Откуда тут горы? Очевидно, это какой-то карьер. Дорога петляла по бугристому незасеянному полю.

На пригорке ржавый экскаватор, рядом с ним грузовик без колес. Вот показалась темная постройка, то ли барак, то ли жилой барак, то ли казенное здание – не поймешь. Рядом ещё один ржавый грузовик. Пара сараев. Зазвенел звонок.

– Слушаю, – Субботин навострил уши.

– Видишь барак? Подъезжай к нему и останавливайся перед крыльцом. Усек?

– Усек, – выдохнул Субботин.

Он взял с сидения пистолет и сунул его во внутренний карман пиджака. Теперь в зеркальце заднего вида Субботин отчетливо увидел бордовый «Форд». Машина появилась из леса и медленно, сохраняя большую дистанцию, поползла следом. Он нажал кнопку громкой связи.

– Там сзади этот «Форд» ползет.

– Я вижу, – отозвался из багажника Чесноков. – Но обзор совсем плохой. Дождь мешает. Стекло все мокрое. И моих парней что-то не видно. Когда остановитесь, обязательно выйдите из машины и протрите стекла тряпкой. И переднее и заднее. Под любым предлогом выйдите из машины. А то я ничего не увижу.

– Постараюсь.

Машина описала полукруг, остановилась в десяти метрах от крыльца барака. Субботин вытащил из-под сидения тряпку. Вышел из машина, мгновенно промочив лаковые туфли из тонкой кожи. Дождь никак не прекращался.

Субботин обернулся, увидел, что «Форд» остановился в двухстах метрах сзади. Кажется, в машине только один человек – водитель. Очевидно, это Тарасов. Пассажиров нет. Субботин быстро протер переднее стекло, но тут снова зазвонил телефон. Пришлось вернуться в машину. Субботин не стал пользоваться громкой связью, взял трубку.

– Ты почему вышел из машины? – голос Тарасова звучал резко.

– Стекла запотели. Не видно ничего. Можно, я их протру?

– Протри. Не клади трубку.

Субботин, зачерпнув жидкую грязь низкими ботинками, обошел машину. Не отнимая трубку от уха, он протер заднее стекло.

– Где деньги? – спросил Тарасов.

– В салоне на заднем сиденье, – Субботин закашлялся от волнения. – В чемоданчике.

– Доставай, – скомандовал Тарасов. – Понял? Немедленно доставай.

– Понял, понял…

…Тарасов удобно разместился на чердаке. Он нашел старый матрас, расстелил его на полу, сверху покрыл матрас газетами и лег, расставив ноги в стороны. Он положил рядом с ухом трубку мобильного телефона и стал заниматься карабином.

Прицел секторного типа он поставил на дальность сто метров. Затем оттянул рукоятку взведения затвора в крайнее заднее положение, вставил обойму на десять патронов и отпустил рукоятку. Патроны ушли в магазин. Затвор с затворной рамой, двигаясь вперед, дослал первый патрон. Тарасов прижал приклад карабина к плечу, совместил мушку, защищенную круглым предохранительным кольцом, с полукруглым прицелом.

Он поймал на мушку вытянутую коротко стриженую голову Субботина, прищурил глаз. Как близко его враг, совсем рядом. Остается надавить на спусковую скобу и эта проклятая башка разлетится, лопнет, как гнилой арбуз. Но всему свое время.

Субботин залез в машину, хлопнул дверцей. Он почувствовал, что у него дрожит левое колено. Да что там дрожит, ходуном ходит. Он ударил по коленке кулаком, нажал кнопку отбоя на телефонной трубке. Из динамиков донесся голос Чеснокова:

– Хреновое место, – крикнул Чесноков. – Это ловушка. Уезжайте отсюда. Нам тут ничего не светит. Скорее. Немедленно уезжайте.

– Куда уезжать, мать твою, куда? – заскрипел зубами Субботин. – Одна дорога, и та перекрыта.

– Уезжайте куда-нибудь.

– Да пошел ты.

Субботин нажал кнопку, связь оборвалась.

От волнения он соображал тяжело, мучительно и долго. Субботина парализовал страх. Он обернулся назад, достал с заднего сидения тяжелый чемоданчик и положил его на колени. Телефон зазвонил.

– Почему ты оборвал разговор? – спросил Тарасов.

– Случайно. Случайно кнопку нажал.

– Выходи из машины, клади деньги на капот.

Коленка снова затряслась. Сею же секунду нужно что-то решать. Но было поздно. Субботин услышал частые негромкие хлопки. Паф-паф-паф…

Тарасов один за другим расстрелял шесть патронов. Он выпустил их по багажнику «Вольво». Затем прострелил левые задние и передние колеса автомобиля. Стреляные гильзы отлетали на метр, закапывались в пыль. Тарасов поменял обойму, поднес к уху телефонную трубку.

– На всякий случай, – сказал он. – Теперь медленно выходи. И деньги на капот.

Субботин распахнул дверцу, взял в одну руку чемоданчик, в другую телефонную трубку. Он выбрался из машины, подумав, что Чесноков убит. И черт с ним, сам виноват. Тарасов застыл на месте, он услышал длинную автоматную очередь, повернул голову на звук, но за деревьями ничего не увидел. Еще одна очередь, короткая. И все стихло.

Надо думать это люди Чеснокова, это они облажались. Теперь надо спасать свою жизнь. Субботин положил чемоданчик на капот. Он водил глазами по пустому, залитому грязью двору, выбирая ходы к отступлению. Проклятый дождь. Субботин поднес трубку к уху, ожидая приказаний.

– Открой чемодан, – сказал Тарасов.

Субботин положил трубку на багажник, открыл замки чемодана. Теперь он хорошо видел темное чердачное окно. Видел ствол карабина, торчащий из окна. Времени на раздумья не оставалось. Субботин поднял крышку «дипломата». Он развернул чемоданчик так, чтобы сидящему наверху Тарасову, было видно: внутри деньги, сложенные в пачки, а не резаная бумага.

* * * *

Когда Кислюка усадили в салон «Жигулей», Локтев вдавил в пол педаль газа. Он погнал машину с такой скоростью, что уже через десять минут этой гонки с задних колес отлетели пластиковые колпаки. На выезде из города передние колеса провалились в колодец ливневой канализации. После этого передняя подвеска стала поскрипывать и жалобно хрустеть.

Кислюк на заднем сидении хранил молчание.

Стальные браслеты больно впивались в запястья. Изредка он поднимал и опускал плечи, словно собираясь с силой для того, чтобы дернуть руками в стороны и разорвать цепочку наручников. Журавлев тоже молчал. Левую руку он закинул на спинку сидения, в правой руке сжимал пистолет, ствол которого упирался в ребра Кислюка.

По пустой от машин предутренней Москве, по пригородному шоссе добрались до места за сорок минут. Проехали прозрачный березовый лесок, выехали на широкое изрытое поле, остановились на обочине грунтовой дороги. Журавлев вывел Кислюка из машины, велел отойти метров двадцать от дороги. Локтев последовал за ними.

– Узнал меня? – спросил он.

Локтев подошел к Кислюку на расстояние шага и справа вмазал ему кулаком по лицу. Коротко развернулся и вмазал слева. Удары были довольно сильные, они дошли до цели, но Кислюк все же устоял на ногах. Он шмыгнул разбитым носом, кончиком языка слизал кровь с верхней губы.

И получил кулаком в ухо. Только тут бывший штангист оценил свои шансы и запаниковал. Вокруг неровное поле, изрытое ямами, напоминающими воронки от снарядов. Ни души, он в наручниках, а противники вооружены.

– Сними наручники, – закричал Кислюк. – Сними, сука, с меня наручники.

Вместо ответа пару ударов по лицу. Локтев почувствовал боль в костяшках пальцев, он увидел кровь на лице Кислюка. Эта кровь распалила Локтева ещё сильнее.

– Ну, расскажи, как вы на пару с Тарасовым убивали ту проводницу в поезде, – заорал он. – Расскажи, тварь.

– Я не убавил.

Кислюк отступил назад, подвернул ногу и упал на колени. Он не стал подниматься, хитро решив, что, стоя на коленях реальнее рассчитывать на милосердие своих врагов.

– Я не убивал эту чертову бабу. Это Тарасов её резал.

– А ты? Ну, отвечай, вонючий таракан.

– Я только держал её. И все… И все… Только держал. Это Тарасов её бритвой. Я держал.

– И все?

Локтев пнул Кислюка ногой в живот.

Кислюк крякнул от боли и согнулся. Журавлев, не проронивший ни слова, стоял рядом, уперев локоть правой руки в бок и наставив ствол пистолета в кровавую физиономию Кислюка.

– Я только держал? Я раскаиваюсь…

Локтев замахнулся на штангиста кулаком, но не ударил.

– Тьфу, все кулаки о твою морду отбил.

Локтев развернулся, подошел к машине, открыл багажник. Через минуту он вернулся к Кислюку, сжимая в руке ножку от обеденного стола, накануне подобранную на помойке перед домом Мухина. Локтев взмахнул своим оружием, огрел Кислюка по спине. Тот застонал от боли, дернул руки в стороны и снова застонал. На этот раз от бессилия.

– И все? – заорал Локтев.

Он ударил Кислюка ножкой по груди, отступил на шаг. Кислюк запоздало сообразил, что зря остался стоять на коленях. На жалость этого бритого наголо отморозка, этого подонка Локтева нечего надеяться. Такой не пожалеет.

– Теперь отвечай, где найти Тарасова?

– Я не знаю…

Кислюк не успел закончить фразу, но уде получил ножкой по шее. Он прислонил голову к плечу. Глаза затуманили слезы нестерпимой боли.

– Говори, тварь. Что, гандон на язык натянул?

Локтев ударил Кислюка по левому плечу. Штангист взвыл от боли, почувствовав, что ключица хрустнула, сломалась. Плечо налилось тяжестью, сделалось непослушным.

– Говори, таракан сраный.

– Я не знаю, клянусь Богом, – Кислюк давился слезами. – Но я знаю, где живет помощник Тарасова. Он бывший военный. Он делает взрывные устройства. Достает оружие. Его фамилия Бузуев. Ты его тогда на даче видел… Когда дача сгорела, ты его видел…

Локтев замахнулся ножкой, как тяжелой бейсбольной битой, для нового удара. Он шагнул вперед, готовясь обрушить свое орудие на голову штангиста.

– Запишите, – стонал Кислюк. – Запишите адрес… Люблино…

Он назвал улицу, номер дома и квартиру.

– Пощадите… Пожалуйста…

– Хорошо, – сказал Локтев.

Он отбросил в сторону ножку от стола. Затем Локтев достал из-за пояса пистолет, опустил предохранитель.

Локтев сделал шаг назад, поднял пистолет и пустил пулю между глаз Кислюка. Журавлев убрал свое оружие в подплечную кобуру. Кислюк повалился на живот. Он дернулся в предсмертной агонии, тряхнул ногами и затих.

Журавлев снял с убитого наручники, помог Локтеву свалить тело в яму.

Локтев сходил к машине, принес пакет купороса, флягу с водой и лопату. Перочинным ножом он открыл пакет, высыпал прозрачные бледно голубые гранулы на труп, вылил воду из фляги. Журавлев взялся за лопату. Через двадцать минут яму заровняли, утоптали ногами земляной холмик.

– Может, мне за руль сесть? – спросил Журавлев. – Ты, кажется, немного не в себе.

– Я нормально себя чувствую, – отказался Локтев.

Обратная дорога до Москвы оказалась немного длиннее. На шоссе появились машины, да и Локтев теперь не спешил. Журавлев был задумчив и меланхоличен.

– И все-таки я думал, что ты его не убьешь, – сказал он. – Духу не хватит.

– Я тоже так думал, – ответил Локтев. – Я был уверен, что не убью его.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил Журавлев.

– У меня дома, не у Мухина на квартире, а у меня дома… Короче, там остался аквариум с золотыми рыбками. Теперь они сдохли. Жаль.

– Вечно ты думаешь о всякой ерунде.

* * * *

Дундик и Храмов добрались до места, в пятом часу утра, когда начало светать. Они ещё раз сверились с планом, нарисованным Тарасовым на тетрадном листке, загнали «Жигули» в лес. Откинув передние сидения, попробовали заснуть, но сон продолжался недолго.

Вдруг сломалась печка, в салоне стало холодно.

Пришлось выбраться из машины. Они срубили сухостойную осинку, наломали лапника и развели костер. Около восьми утра появился Тарасов, велел потушить костер, проверил оружие, отдал последние распоряжения и поехал дальше. Потянулись долгие часы ожидания.

Чтобы скоротать время, Дундик вытащил из кармана засаленную колоду карт и объявил, что хотя и не уважает фраерские игры, играть умеет только в дурака. До полудня они, сидя на траве, резались в карты. Чуткий на ухо Храмов, первым услышал звук приближающейся машины.

Он сгреб карты, сунул их в карман. Взяв автомат за ствольную коробку, перебросил ремень через правое плечо.

– Пошли, – махнул рукой Храмов и пошутил. – Ружо не потеряй.

Храмов и следом за ним Дундик, низко пригибаясь к земле, пробежали метров семьдесят до придорожного оврага. Судя по звуку двигателя, машина была где-то рядом. Храмов перекрестился и передернул затвор.

– С Богом. Только не высовывая свой лысый череп. Я сам глядеть буду.

Он высунулся из оврага. Из-за поворота выехала «Вольво». Выплевывая грязь из-под колес, машина медленно проползла мило, повернула к темному бараку.

– Еще одна едет, – сказал Дундик.

Храмов высунул голову. Теперь из леса выехал «Форд Скорпио», медленно проехал мимо молодых людей. Подогнув колени к животу, Храмов присел на корточки. В несколько затяжек скурил сигарету почти до фильтра, протянул короткий окурок Дундику. Тот раз затянулся, выплюнул окурок изо рта.

«Форд» не доехал до барака, остановился на полдороги между лесом и карьероуправлением. Водитель выключил двигатель. Тишина. Слышна лишь птичья перекличка в лесу. Дундик не отрываясь смотрел на наручные часы. Секундная стрелка сделала круг, другой, третий. Тишина. Храмов, склонив голову набок, поднял кверху правое ухо.

– Слышь?

– Нет, вроде ничего, – помотал головой Дундик.

– Едут, пень глухой. Деревня.

Теперь за шелестом листвы и вправду стал слышен шум приближающегося автомобиля. Дундик сглотнул слюну, опустив дуло автомата вниз, передернул затвор. Храмов приподнялся, бросил короткий взгляд на дорогу и снова залег на дне оврага.

– «Восьмерка» белая, – прошептал Храмов. – Первым мочи водилу. Считаю до пяти – и пошел. Раз, мать твою, два, мать твою, три…

Дундик не дождался окончания счета.

Он, одной рукой держа автомат за цевье, вскочил на ноги, легко оттолкнувшись от земли, подпрыгнул и выскочил на обочину дороги. Машина в десяти метрах. Один мужик за рулем, другой сидит рядом.

Скрипнули тормоза.

Дундик заметил, как за короткое мгновение побледнел водитель. Лицо вдруг потеряло человеческие черты и сделалось похожим на непропеченный блин. Не целясь, прижав автомат к бедру, Дундик одной длинной очередью выпустил по «восьмерке» весь рожок.

Прошитое пулями рассыпалось ветровое стекло.

Водитель, получивший четыре пули в грудь, умер мгновенно, даже не успев сказать «ох». Второй охранник, раненый в плечо, за мгновение оценил ситуацию, повалился на бок, сумел спрятаться за приборный щиток. Дундик вытащил из-за пояса полный рожок.

Он видел, как сзади машины, держа в прицеле поднятого автомата салон, уже появился Храмов. Оставшийся в живых охранник, быстро оценил свои невысокие шансы. В его распоряжении было несколько секунд, но он уже потерял время. Охранник поднялся, выбросил вперед руку с пистолетом.

Храмов выстрелил первым. Разлетелось в мелкие осколки заднее стекло. Охранник получил сразу несколько пуль в плечи и затылок.

– Всего и дел, – заулыбался Храмов.

Держа автомат одной рукой, он распахнул дверцу, заглянул в салон и сплюнул под ноги.

– Ну, фарш мы из них намесили. Весь салон в кровище. Ну, блин, фарш с тестом. Тащи канистру. Сейчас котлеты жарить будем. Только с дороги надо тачку откатить.

Неожиданно Храмов глянул на густой осиновый подлесок, замер на месте.

Затем он бросил автомат на дорогу, длинным прыжком перескочил овраг и скрылся в деревьях. Дундик стоял на месте, не зная, что случилось, и что ему теперь делать. Через пару минут Храмов появился из-за низких деревьев. Но появился не один. Ухватив за воротник ватника, он выволок на дорогу старика с полной корзиной грибов. Онемев от испуга, старик, ставший жертвой своего любопытства, таращил белые глаза и повторяя: «Господи спаси».

– Вот, сука, стоял в осинках и подглядывал за нами. А потом в лес шмык. Но я глазастый. Смотрю, ветки шевелятся.

– Господи спаси…

– Ты не бойся, отец, – шагнул вперед Дундик. – Тебя мы пальцем не тронем. У нас тут свои разборки. Ты нас не видел, мы тебя не видели.

– Я и не боюсь.

Старик пучил глаза и шатался от страха.

– Много ли грибов набрал, отец?

Дундик доброжелательно улыбнулся и похлопал грибника по плечу.

– Да вот… Да вот… Господи спаси. Половину корзинки. Господи спаси.

Ноги старика подкашивались от страха.

– У, прилично грибов, – Дундик присвистнул. – Ты, отец, наверное, все грибные места знаешь. Подосиновики. На большую сковородку хватит и на засолку останется.

– Возьмите ради Бога.

Старик протянул корзину Дундику. Тот покачал головой.

– Спасибо. Не надо. Отец, а ты местный?

– Из дальней деревни. Из Кузино. Это километров восемь отседова.

– Эко тебя забросило. Небось, долго шел?

– Долго, милый. Спаси Господи.

– Ладно, – вздохнул Дундик. – Ты иди, отец. А то у нас дела. Прости. Не можем тебе много времени уделить.

– Видишь, дела у нас, – пояснил Храмов. – Извини.

– Так я вижу, – часто закивал дед. – Я вижу, что дела. Так я пойду? Можно?

– Ступай с Богом, – кивнул Дундик.

– Ступай, – поддержал Храмов. – Старухи своей от меня кланяйся.

– И от меня ей привет передавай, – присоединился Дундик.

Дед отступил на шаг, повернулся и, часто озираясь, зашагал к лесу так быстро, как мог. Он уже перешел овраг, споткнулся, оглянулся назад. Дундик помахал ему вслед ладонью. Храмов тоже взмахнул рукой. Дундик засмеялся, прижал приклад к плечу и дал короткую очередь в спину грибника. Старик раскинул руки в стороны, упал на живот. Грибы рассыпались по траве.

– Давай, берем старую скотину за копыта, – скомандовал Храмов. – Грузим в тачку.

– Погоди ты. У этих пидоров из машины надо хоть карманы пощупать. Башливые черти, сразу видно.

Дундик показал пальцем на расстрелянную «восьмерку».

Глава двадцать вторая

Субботин побежал через двор к сараю.

Напрямик всего-то метров семьдесят. Но бежать напрямик глупо, ведь пуля тоже летит по прямой. Субботин, пригнув голову, запетлял по двору. Услышав выстрел за спиной, согнулся в пояснице. В наступившей тишине было слышно, как над головой просвистела пуля.

Еще выстрел. Другая пуля упала в грязь на расстоянии метра от Субботина. Он побежал быстрее, гладкие кожаные подметки лаковых туфель скользили по мокрой глине, как по льду.

Субботин наступил в глубокую лужу, поскользнулся, упал лицом в грязь. Попытался встать и снова упал. Он барахтался в грязи, пытаясь подняться. В это мгновение Субботин успел подумать, что теперь его судьба сдохнуть в грязной луже посередине этого двора.

Теперь ему точно конец. Тарасов вряд ли промахнется. Грянул выстрел, пуля шлепнулась где-то рядом. Субботин поднялся на карачки, встал на ноги и бросился к сараю.

Он снова поскользнулся в нескольких шагах от распахнутой настежь гнилой двери и упал. Проклятые ботинки. И черт его дернул их надеть. Выстрел. Пуля чирикнула над головой, раскрошила трухлявую доску. Субботин юркнул в сарай. Он присел на корточки в дальнем углу, справился с дыханием и огляделся.

Он весь мокрый, белая рубаха и серый пиджак залеплены грязью, похожей на дерьмо. И ощущение такое, будто он только что выбрался из выгребной ямы, в которой безвылазно просидел неделю.

Пустота, запах мышиного помета и гнилой сырости. Сарай весь светится от щелей в неровно подогнанных досках. Тихо, пока тихо.

В этой тишине отчетливо слышны удары сердца. Новый негромкий выстрел показался Субботину орудийным залпом. Он вздрогнул всем телом. Слезы бессилия наворачивались на глаза. Он даже забыл о пистолете, оттягивающим внутренний карман пиджака.

Выстрел. Еще одна пуля оторвала гнилую доску.

Выстрел. Отлетела ещё одна доска. Субботин зажал уши ладонями. Вот она, смерть, совсем рядом, в шаге от него. И убежать, спрятаться от смерти негде. Но сидеть вот так, ожидая собственной гибели, тоже глупо. Тысячу раз глупо. Надо выбираться из сарая, добежать до его угла, повернуть. И попытаться скрыться в отвалах земли. Выстрелов нет. Наверняка Тарасов уже спустился вниз, стоит на крыльце, попыхивает сигареткой и ждет.

Субботин, словно ужаленный этой мыслью, вскочил на ноги. Но к выходу не побежал. Он повернулся лицом к задней стенке сарая, что есть силы, ударил по этой стене ногой. Нижняя доска отлетела легко, потому что держалась на одном ржавом гвозде.

Руками Субботин выломал ещё две доски. Внизу образовался широкий лаз. Субботин не мог поверить в свою удачу. Он встал на карачки, перебирая ногами и руками, как собака лапами, пролез в лаз. Поднявшись на ноги, он сбросил пиджак, забыв, что оставил в нем пистолет и портмоне.

* * * *

Тарасов отложил карабин в сторону, поднялся с пола. Он тщательно стряхнул пыль с колен, взял карабин, пошел к лестнице, ведущей с чердака вниз. Медленно передирая ногами шаткие ступени, он стал спускаться вниз. Ступеньки лестницы ходили ходуном, плясали на ржавых гвоздях. Когда он прошагал добрую половину длинного лестничного пролета, гнилая ступенька, не выдержав тяжести человека, переломилась посередине.

Тарасов, чтобы удержать равновесие, выпустил из рук карабин, взмахнул в воздухе свободными руками. Но было поздно. Вторая ступенька тоже треснула пополам. Тарасов полетел вниз, чтобы не сломать голову, опустил правую руку. Пересчитав бедрами половину лестничного марша, кряхтя, поднялся на ноги. Взял карабин, валявшийся на полу, и ощутил пронзительную боль в правом предплечье.

Чертыхаясь, он вышел во двор, огляделся по сторонам. Он подошел к раскрытому чемодану, оставленному Субботиным на капоте «Вольво». Ровные пачки резаной бумаги, каждую из которых накрывает банкнота достоинством в один доллар. Куклы сделаны кое-как, на скорую руку.

Тарасов поднял голову. Через двор к нему медленно шагал Бузуев. Он часто останавливался, глядел себе под ноги, выбирая дорогу среди глубоких луж. Тарасов помахал Бузуеву рукой. Бузуев остановился перед капотом автомобиля, потрогал пальцами бумажные куклы.

– Что, кидалово? – спросил он.

– Само собой, – кивнул Тарасов. – Этого жлоба на тьфу не возьмешь.

– Я хоть посмеялся.

– Черт, кажется, я руку сломал. Чуть ниже локтя. С лестницы грохнулся.

– Давайте я руку посмотрю.

– Времени нет. Позже.

Тарасов, превозмогая боль в руке, перевернул чемоданчик, вывалил бумажные куклы в грязь.

– Когда это Субботин метался по двору, как безголовая курица. Я так смеялся, что у меня чуть кишки из задницы не вылезли. Чтобы на это посмотреть стоило сюда приехать. Почему вы его не пристрелили?

– Если Субботин умрет, с кого я получу свои деньги?

– Я бы на вашем месте не сдержался.

– Там в бараке пакля валяется. Поджигай машину, ехать пора.

Тарасов чувствовал, как немеют пальцы правой руки, а боль поднимается выше, к плечу. Он обошел «Вольво», остановился, касаясь коленями заднего бампера. Открыл крышку багажника и заглянул внутрь.

Чесноков был ещё жив.

Он ещё шевелился, истекая кровью на дне багажника. Две пули попали ему в грудь и одна пула в бедро. Чесноков поднял на Тарасова налитые кровью глаза. Чесноков заскрипел зубами от боли, но сдержал стон. Простреленная грудь свистела и шипела. Кровь тонкой струйкой сочилась изо рта телохранителя, он захлебывался этой густой кровью.

– Мать твою, – прошептал Чесноков.

Тарасов вскинул карабин и достелил Чеснокова двумя выстрелами в голову.

Между тем, Бузуев открыл крышку бензобака, свернул промасленную паклю в длинный жгут, один конец которого утопил в бензине. Он покопался в кармане, зажег паклю и отбежал в сторону.

Серые дождливые сумерки висели над заброшенным карьером.

* * * *

Субботин бежал, куда глядели глаза.

Он скользил на мокрой глине, вставал и снова бежал, не чувствуя под собой легких ног. Теперь от зловещего барака его отделяли многие и многие сотни метров, склоны и овраги, отвалы земли. Пуля из карабина уже не могла достать его, но Субботин все равно чувствовал опасность холодеющей кожей спины. Он бежал и бежал.

Через полчаса он достиг леса, упал в мокрую высокую траву и отдышался. Прячась за раскидистую ель, он бросил взгляд назад. Никто не гнался за Субботиным. Вдалеке, на пригорке, виднелся тот самый темный барак, рядом сарай, ржавый экскаватор. Во дворе карьероуправления горела автомашина «Вольво». К серому небу поднимались клубы ядовито черного дыма. Бордового «Форда» не видно. Видимо, преступники уже уехали.

Тишина. В лесу поет незнакомым голосом птица. Но эта идиллия обманчива.

Субботин, подгоняемый страхом, углубился в незнакомый лес. Через час он вышел к лестному озеру, увидел мужика в брезентовом плаще, скучавшего с удочкой на берегу. Мужик, сначала испугался человека в белой рубашке и лаковых туфлях, с ног до головы перепачканного грязью. Субботин подошел к мужику, выгреб из кармана брюк чудом завалявшиеся деньги. Субботин заявил, что он дачник, что он попал в беду, но больше не смог произнести ни слова.

Спазм перехватил горло. Субботин неожиданно разрыдался. И мужик понял, что бояться ему нечего.

* * * *

В травматологическом пункте Тарасову пришлось проторчать в очереди добрых два часа. Он, одетый в светлую безрукавку, истекал потом в душном в коридоре, вертелся на жесткой кушетке. И развлекался тем, что пробовал читать газету. Но так и не мог сосредоточиться на тексте.

Свернув газету трубочкой, Тарасов опустил её в урну и стал поглаживать больную руку. За прошедшую ночь правое предплечье сильно отекло, увеличившись в размерах раза в полтора, налилось нездоровой краснотой. Распухшие пальцы потеряли чувствительность, сделались похожими на разваренные говяжьи сосиски. Эти сосиски перестали сгибаться и вообще едва шевелились.

Когда подошла очередь, молодой врач, крепко пропахший французским одеколоном, даже не предложив Тарасову стул, бегло осмотрел руку. Он с силой потыкал в отечное предплечье пальцем и выписал направление на рентген. Пришлось вставать в новую очередь, на этот раз у рентгеновского кабинета. Снимок был готов через час. Все тот же молодой врач долго разглядывал снимок, приложив его к оконному стеклу и, наконец, поставил диагноз.

– Перелома нет, – сказал он. – Трещина лучевой кости.

Он показал на снимке то место, где увидел трещину.

– Когда получили травму? Вчера? Надо было сразу же сюда бежать. Отек был бы меньше.

– Именно сейчас, черт возьми… Мне так нужна здоровая рука. Как никогда в жизни.

– А зачем вам здоровая рука, в банку с огурцами лазить? – пошутил врач.

– Этой рукой я выполняю ювелирную работу.

Тарасов даже не стремился скрыть своего огорчения. Он хмурился, тяжело сопел и шевелил распухшими пальцами.

– В каком смысле ювелирную работу? – неожиданно заинтересовался врач.

– В прямом. Я изготавливаю женскую бижутерию и продаю её на рынке. Из-за этой чертовой трещины в кости я рискую потерять большие деньги. Очень большие деньги. У меня именно сейчас крупный заказ на женские сережки. С этой рукой я потеряю заказ.

– Будет новый заказ.

– Такого заказа больше не будет. Никогда.

– Что, очень большие деньги?

– Просто огромные.

– Не морочьте мне голову, – врач улыбнулся. – Самодельная бижутерия не может стоить огромных денег.

Врач вытер платком влажный от пота лоб и включил вентилятор.

– Без паники. Жертв и разрушений нет. А вы скоро поправитесь. Недельки через две рука будет почти как новая. Сейчас важно, чтобы спал отек. Гипс накладывать нет смысла. Кость не гуляет. Когда отек спадет, нужно снова крепко перевязать руку. Приходите. Но не сюда. По месту жительства.

– Значит, две недели я вне игры?

– Да, две недели. Не меньше. Если ваши кости быстро срастаются.

– Мои кости срастаются быстро. Даже очень.

– Вот и прекрасно. Сестра, сделайте больному перевязку. По локоть.

* * * *

В восемь утра Тарасов занял место на лавочке возле детской песочницы посредине старого московского сквера. Было жарко, но Тарасов надел пиджак, чтобы рукав прикрывал приметную издалека перевязанную руку.

С этого места хорошо просматривались три дома старой постройки, образующие букву П, просторный двор, разросшиеся тополя, закрывающие своими кронами половину неба. Через полчаса, плюс минус пять минут, из углового подъезда выйдет женщина тридцати лет по имени Катерина Уварова. Научный сотрудник, кандидат медицинских наук.

Для чего такой женщине нужна ученая степень? – спрашивал себя Тарасов. Последний муж Уваровой знаменитый врач – вот единственное объяснение её научного взлета. Высокая, длинноногая, стройная, с короткой светлой стрижкой. Уварова выше Субботина сантиметров на пять. Шатенка, перекрашенная под платиновую блондинку.

Привлекательная бабец. Конечно, для тех, кто любит женщин такого типа. Похожих на длинноногих кузнечиков. А таких женщин почему-то любят многие стареющие мужчины, отцы семейств, у которых есть деньги и которым бес ударил в ребро. Зная достоинства своей фигуры, подчеркивая их, Уварова носит брючные костюмы, джинсы или короткие юбки, плотно облагающие выпуклый, но не отвислый зад.

Уварова выведет на прогулку во двор серого пуделя, пяти-годовалого кобеля по кличке Джек. На редкость глупая и дружелюбная собака, как и большинство пуделей. На прогулке женщину и собаку будет сопровождать молодой здоровый хорошо откормленный парень, охранник из частного сыскного агенства. Эта парочка потопчется по двору четверть часа, затем на Джека наденут поводок, уведут обратно в квартиру.

Минут через двадцать Уварова, переодетая в строгий деловой костюм, серый пиджачок и темные брючки, снова спустится вниз. Она откроет свой «Рено Лагуна», сядет на водительское место, потому что по утрам любит сама водить машину. Охранник приземлится рядом с ней на пассажирское сидение. Домой Уварова, как всегда, вернется не раньше восьми вечера.

С окрестных деревьев к ногам Тарасова слетела стая из пяти голубей, птицы ждали подачки, но у раннего гостя не было с собой хлеба. Тарасов шуганул голубей и взглянул на часы.

Восемь пятнадцать. Обычно в это время Субботин пьет утренний кофе, хороший момент для душевного разговора. Тарасов вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер Субботина. После третьего гудка, трубку взяли. Субботин тусклым голосом проблеял «слушаю».

– Это я, – сказал Тарасов.

Долгое молчание. Видимо, в эти мгновения Субботин вскакивает из-за стола, чтобы домашние не услышали разговора, бежит в свой кабинет, плотно закрывает дверь.

– Да, я слушаю, – говорит Субботин.

– До коих пор ты будешь испытывать мое терпение?

– Произошло недоразумение, – Субботин заикается. – Накладка вышла. Я хотел передать деньги. Хотел сделать по честному. Но начальник моей охраны… Это он во всем виноват. Он настоял, чтобы я набил чемодан резаной бумагой.

– Я хочу, чтобы ты уяснил для себя одну вещь, – Тарасов улыбается. – У тебя много родственников. И все они пока живы и неплохо себя чувствуют. Так вот, они живы только по одной причине. Я этого хочу. И ты жив, потому что я этого хочу.

– Я виноват, – голос Субботина стал плаксивым. – Но я верну деньги, когда скажешь. Я согласен на все твои условия.

– Это само собой. Но за свой последний фокус ты будешь наказан.

– Я прошу, – Субботин выразительно зашмыгал носом. – Я прошу, не делай ничего такого…

– Насчет денег жди моего звонка. Я сообщу тебе место и время. Но если ты выкинешь ещё один фокус, все твои близкие умрут. Один за другим. А последним будешь ты. Жди звонка. Кстати, теперь сумма, которую ты мне должен, возрастает. Вдвое. Делай выводы.

– Послушай, только послушай…

Но Тарасов уже не слушал.

Он убрал трубку в карман. Действуя леввой здоровой рукой, достал из спортивной сумки фотоаппарат с видоискателем, укрепленном на верхней панели, включил аккумулятор, установил автоматическую экспозицию. Он положил фотоаппарат на колени так, чтобы подъезд, из которого должна выйти Уварова попадал в фокус объектива и оставался в видоискателе. Вытащив из сумки свежую газету, положил её рядом на лавочку.

* * * *

Субботин познакомился с Уваровой два года назад в Сочи. Уварова приехала на юга снять стресс после затяжного скандального развода со вторым мужем. Да, оба брака Уваровой распались по её собственной инициативе. В первом случае муж был слишком беден, во втором случае слишком стар. Так сказать, не справился с обязанностями. Видимо, Субботин, встретившийся на жарком пляже, та золотая середина между двумя первыми супругами. Еще не стар и вполне справляется, но уже вполне обеспеченный человек. У Субботина семья – но это не главная проблема.

Легковесный курортный романчик, как ни странно, не оборвался во внуковском аэропорту, переродился в долговременную связь. Возможно, Уварова – это последняя любовь Субботина. Трогательная и романтичная. А любовь стареющего мужчины все равно, что скоротечная чахотка. Схватит за горло и не отпускает до конца дней.

Субботин не скупой рыцарь. Квартира в престижном доме, автомобиль – его подарки. И это лишь то малое, что на виду. Субботин очень любит деньги. Это нормально. Так и должно быть.

Но баб он любит больше, чем деньги. Это верный признак душевного нездоровья.

Когда Тарасов задумывался о том, на чьи деньги жируют московские проблядушки, в душе закипала горячая ярость, пальца сами сжимались в кулаки. Если бы они знали, чьей кровью политы эти деньги. Впрочем, их аппетит все равно бы не испортился. А эта холеная лярва Уварова просто жрет деньги, хватает их ртом и задницей. И никогда досыта не нажрется.

Нет ничего проще, чем пристрелить эту дамочку, Катерину Уварову, прямо во дворе. А рядом положить телохранителя.

Или взорвать «Рено Лагуна» вместе с пассажирами, примагнитив к днищу адскую машину с электрическим детонатором. Или остановить лифт между этажами, из карабина насверлить в нем два десятка дырок. Или… Вариантов скорой насильственной смерти множество. Только выбирай. А когда выбираешь, не спеши.

Хлопнула дверь подъезда, Уварова улыбалась телохранителю, стоящему рядом. Тарасов несколько раз нажал кнопку фотоаппарата. Затем он спрятал камеру в сумку, отгородился газетой.

* * * *

У театрального подъезда висело большое объявление. Несколько слов, написанные гуашью на листе ватмана: «Театр на гастролях». Локтев подергал запертую дверь, безрезультатно. Он прижал лоб к стеклу, вгляделся в полумрак фойе. Почти ничего не видно, подпирают потолок два мраморные колоны, наверх ведут ступени из серого гранита. А дальше темнота.

Локтев отошел от дверей, постоял на тротуаре, разглядывая равнодушные лица прохожих, спешивших по своим делам. Он приготовился к худшему: его пьеса не прошла художественного совета, она отклонена. Приговор окончательный, обжалованию в министерстве культуры не подлежит.

Он не приходил в театр уже две недели, даже не удосужился, не нашел времени позвонить главному режиссеру Герману Семеновичу Старостину. И вот теперь, когда театр уехал на гастроли, и никому нет дела до драматурга Локтева, он сам является в театр. Приспичило.

Локтев прошагал по тротуару сотню метров, завернул за угол, в узкий переулок. Он остановился перед служебным входом, подергал ручку массивной дубовой двери, тоже запертой. Затем нажал кнопку, укрепленную на дверном косяке. Звонка он не услышал, снова надавил кнопку, и так несколько раз. Когда Локтев уже собрался уходить, дверь неожиданно приоткрылась.

В проеме показалось острое старушечье личико.

Старушка распахнула дверь. На лацкане её синей униформы Локтев разглядел значок «Работник культуры». Теперь он узнал самую пожилую билетершу театра. Кажется, зовут её Ада Тимофеевна.

– Я драматург, Локтев моя фамилия.

Он не стал называть билетершу по имени отчеству, боясь ошибиться.

– Я вас помню, – кивнула старушка. – А я думала, мальчишки звонком балуются. Проходите.

Она распахнула дверь, пропустив Локтева в помещение. Старуха закрыла замок, спрятала связку ключей в карман форменной синей курточки.

– Все уехали, – сказала билетерша. – А вас что-то давно не видно.

Локтев, придумывая, что бы соврать, погладил ладонью лысую голову.

– Я болел, – сказал он первое, что пришло на ум. – Но не тифом болел. Простудился.

– А, вот оно что, – кивнула билетерша.

– Неделю назад должен был состояться художественный совет, обсуждение моей пьесы. А я и не знаю, чем дело кончилось. Совсем никого нет на месте?

– Директор у себя. Что ему по гастролям ездить? Зайдите к нему. Прямо по коридору.

– Спасибо, я помню.

Локтев дошел до двухстворчатой двери с черной надписью на блестящей латунной табличке: «Директор театра. О. М. Замятин». Опустил ручку двери, просунул голову в приемную. Стулья для посетителей пусты. Секретарши Гали, вульгарной девицы, лицо которой отражало все пороки современного общества, на месте не оказалось. Поговаривали, что с этой темпераментной особой, настоящей нимфоманкой, у Замятина роман. Якобы директор уже готовиться уйти из семьи. Локтев сплетням не верил.

Он вошел в пустую приемную, подошел к двери директорского кабинета, тихо постучал в нее. Послышались какие-то шорохи, скрип пружин старого дивана. Локтев постучал снова. Дверь открылась, из кабинета, на ходу одергивая юбку, вышла Галя. Не поздоровавшись, смерила Локтева надменным взглядом, мол, шляетесь тут в рабочее время.

Он запоздало понял, что застал секретаршу за выполнением служебных обязанностей. Локтев не спешил войти в кабинет Замятина, выждал время, чтобы тот успел застегнуть штаны.

Секретарша села за свой стол и стала пудрить носик. Локтев переступил порог кабинета, и тут же попал в жаркие объятия Замятина. Директор встал на ципочки, потерся о Локтева животом. Затем обнял за плечи, прижал к себе и даже попытался чмокнуть в щеку.

Локтев удивился столь теплому, даже радушному приему. Еще совсем недавно, директор холодно, одним безмолвным кивком головы издали здоровался с драматургом. А теперь…

Мелькнула мысль, что Замятин, славящийся слабой памятью и зрением, вдруг спутал Локтева со своей секретаршей. Наконец, директор ослабил объятия, отступил на шаг. Но тут же завладел рукой Локтева и горячо затряс её.

– Молодец, что пришел, – Замятин с явной неохотой выпустил ладонь. – Молодец. Садись. Куда ты пропал? Я волновался. Мы тебя всем театром искали.

– Заболел, простудился.

Локтев сел в кресло. Замятин встал перед ним, всмотрелся в лицо драматурга.

– Неважно выглядишь. Впрочем, это как посмотреть. Эта стрижка под ноль тебе даже идет. Стильно. Ты похож на штрафника, сбежавшего с гауптвахты. Или на нациста. А что у тебя с лицом? Откуда синяки?

– С лестницы упал. Гостил на даче у друга. Ночью пошел на воздух и упал.

– Понимаю, удобства на воздухе. А ты плохо дорогу знаешь. Представляю, как ты летал. Слушай, надо себя беречь. Ты ценный для театра человек. Ты наш драматург. Наш кадр. Понимаешь, наш. Н-а-а-а-аш.

Чтобы подтвердить свое право собственности на Локтева, Замятин наклонился над драматургом, снова обнял его за плечи. И тут же отступил к письменному столу, надел пиджак. Локтев задумался. Сегодня ранним утро, когда он убивал в чистом поле Кислюка, то не чувствовал себя драматургом. Даже человеком себя не чувствовал.

– Значит, ты отстал от жизни? – почему-то обрадовался Замятин. – Значит, я первый, кто сообщит тебе новость?

– Вопрос, какую новость.

Локтев насторожился. За последние недели до него не доходило ни одной доброй новости, ни единого хорошего известия. И теперь он рассчитывал на худшее.

– Твоя пьеса принята безоговорочно. На ура принята. Худсовет получил удовольствие выше полового.

Замятин выждал минуту, надеясь увидеть реакцию на свое сенсационное сообщение. Но Локтев, не ожидавший столь легкого и благоприятного разрешения проблемы, не сразу пришел в себя. Он лишь приоткрыл рот и часто заморгал глазами. Тогда Замятин рассказал подробно о худсовете.

Оказалось, на нем присутствовали сразу три крупных чиновника из московского правительства. И два почтенных драматурга, чьими именами пестрят афиши всех столичных театров. Тот драматург, что постарше, сказал, что он завидует Локтеву, хотя завидовать не в его правилах. Затем старик пустил слезу.

Тот драматург, что помоложе, был ещё более лаконичен. Сказал одно лишь слово: гениально. Потом присутствующие задали много вопросов: где нашли Локтева, откуда он взялся и так далее. Короче, последние сомнения режиссера Старостина отпали сами собой.

– Да, Старостин сомневался. А я всегда был на твоей стороне. Всегда тебя поддерживал, как только мог. Ты сам это знаешь.

Локтев этого не знал, а поддержки Замятина никогда не чувствовал. Но не стал возражать, а просто тихо удивился. Успех своей пьесы на художественном совете Локтев объяснил для себя не присутствием именитых драматургов или важных сановников. Видимо, изменилось что-то в самих звездах, в расположении небесных светил, – решил он. Черная полоса, наконец, закончилась. Закончилась, потому, что все на свете имеет свой конец. И началась полоса светлая.

В конце разговора Замятин объявил, что театр готов принять от Локтева и другие его произведения.

– Поставим все твои вещи, – сказал Замятин. – Все. Только нос не задирай. И помни, кому ты обязан своим успехом.

Замятин ткнул себя пальцем в грудь. Директор окончательно вжился в роль отца благодетеля и покровителя молодых дарований. А Локтев все ещё не мог поверить в свое счастье, все ещё терзался сомнениями.

– И даже никаких исправлений не требуется?

– Не требуется.

– А может ли случиться так, что мою пьесу в самый последний момент отклонят? Ну, такое возможно?

– Это невозможно, – парировал Замятин.

Он, как человек любивший образные выражения, подумал секунду и добавил.

– Это все равно, что заработать искривление нижних конечностей в результате слишком частых половых сношений с секретаршей. Временное половое бессилие – это пожалуйста. А вот искривление ног – ни в коем случае. Нет, это невозможно.

– Спасибо, вы меня вдохновили.

– Кстати, тут один мужик заходил из милиции, – вспомнил Замятин. – По фамилии Руденко. Тебя искал. У тебя нет неприятностей по милицейской линии?

Локтев за последнее время настолько привык врать, что даже не поморщился.

– Макс Руденко, это мой дружбан, – сказал он. – Старый приятель. У меня в квартире ремонт, я живу у дяди. Макс меня найти не может. Вот в театр и сунулся.

– Ну, слава Богу, – успокоился Замятин. – Ты позвони этому Руденко. А то он снова придет.

– Хорошо.

Локтев выпил сто грамм коньяку из личных запасов директора. За успех пьесы. Через четверть часа он вышел из театра под серое небо, под мелкий дождь. Теперь Локтев уже не знал, радоваться ему или плакать.

Глава двадцать третья

Константин Платонович Василец, бывший инструктор собаковод, а ныне одинокий пенсионер, не привык и не любил сидеть без дела. И то благо, что работа всегда находилась. Одноэтажный частный домик в пригороде Подольска, яблоневый сад, три теплицы и бесчисленные грядки требовали хозяйского глаза и ухода.

Но главной заботой Васильца и после выхода на заслуженный отдых оставались собаки.

Он жил тем, что откармливал, обучал и продавал обеспеченным людям немецких овчарок. Пользуясь старыми связями и знакомствами, Василец за бесценок брал выбракованных щенков в милицейском питомнике при школе служебного собаководства. Из этих собак, по разным причинам не годных к милицейской службе, тем не менее, получались отличные охранники частных домов и квартир.

Правда, дела на коммерческом поприще последний год шли далеко не блестяще. В прежние времена Василец одновременно держал в клетках на своем дворе до двадцати собак. Теперь осталось только шесть. Три собаки, можно считать, уже пристроенными. И аванс за них получен.

Три другие собаки ещё ждут своих хозяев. Можно сказать, что вся эта коммерция себе один убыток. Вырастить и обучить сторожевую собаку дело хлопотное и очень накладное. Сам кусок не съешь, а овчарка должна быть сытой.

А клиент в последнее время пошел не слишком денежный, избалованный, ничего не смыслящий в настоящих собаках. И что обиднее всего, не признающий чужого мнения. Мнения человека, всю жизнь отдавшего обучению четвероногих. Люди с большими деньгами предпочитали брать собак голубых кровей, более породистых, чем простая овчарка. Василец прогорал именно в тот момент, когда деньги особенно нужны. Через месяц свадьба внучки. И поехать к молодым в Чебоксары без хорошего подарка – последнее дело.

Но сегодня день особый. К полудню Василец ждал денежного заказчика. Возможно, финансовые проблемы быстро разрешатся.

Утро Василец начал, как обычно. Сегодня четверг, значит, как всегда в этот день недели нужно позаботиться о пропитании для собак. Еще ни свет, ни заря он выпустил из самодельных клеток, обтянутых металлической сеткой, шесть молодых овчарок. Когда собаки набегались по двору, Василец палкой загнал их в клетки.

А сам сел за руль старенького «Москвиче» отправился на местный мясокомбинат. В палатке рядом с проходной можно дешево купить мясной требухи, а знакомый забойщик скота к восьми утра выносил к воротам десятилитровую канистру свежей коровьей крови.

Василец обернулся быстро. Очередь за требухой оказалась короткой, знакомый забойщик уже ждал на обычном месте. Затарив багажник, Василец приехал домой, поставил во дворе машину, запер ворота, спустил в погреб пакеты с требухой. Теперь можно немного передохнуть. Он вынес во двор тазик с замоченным с вечера бельем и принялся за стирку. В калитку постучали, когда Василец достирывал последнюю пару носков.

С другой стороны калитки стоял Тарасов и барабанил кулаком в плотно пригнанные доски забора.

– Иду, иду…

Василец выплеснул из тазика грязную воду и со всех ног помчался к калитке.

– Доброго здоровичка.

Василец пропустил Тарасова во двор и закрыл калитку, опустив металлический крюк.

– И вам того же, – Тарасов доброжелательно улыбнулся.

– Вон туда, Николай, идите. За дом…

Отчество и фамилию Тарасова Василец, разумеется, не спрашивал. Просто Николай – и точка. Собаковод справедливо полагал, что много знать простому человеку не следует, а то иначе быстро дубу врежешь. Тарасов, наклонился, пролез под веревками с мокрым бельем, сопровождаемый хозяином, свернул за угол дома. Вот и клетки с собаками. Тарасов остановился. Овчарки, понявшие, что пришел свой человек, друг хозяина, даже не подали голоса.

Василец забежал вперед, присел перед крайней клеткой, которую занимала самая старшая собака, двухгодовалая Берта. В эту минуту выглянуло солнце, собачья шерсть заиграла на свету. Серая овчарка с широкой светлой грудью и впрямь выглядела внушительной и красивой. Василец отвернул щеколду, выпустил собаку из клетки, скомандовал «сидеть». Когда Берта уселась у его ног, Василец потрепал её по холке.

– Вот она, Берта. Что, хороша?

Берта высунула изо рта длинный красный язык, словно улыбнулась людям.

– Ох, хороша, – одобрил Тарасов, ничего не смыслящей собаках. – Прямо хоть на выставку отправляй.

– А ну, прикус покажи.

Тут Василец произнес фразу, некогда вычитанную в популярной книжке. Эти слова он повторял всем знакомым, каждому, кто покупал у него собаку.

– Американцы провели исследование…

Василец выдержал паузу. Ему хотелось, чтобы смысл его слов дошел до клиента. Это ведь очень важно, что научные исследования провели именно продвинутые в науках американцы. И что предметом этих исследований стали не какие-нибудь убогие таксы, а именно овчарки.

– Да, целое исследование провели. Опыты ставили. Так вот, они выяснили, что среди собак у овчарок самый развитый ум. Все эти бульдоги или питбули в сравнении с овчарками, говоря по-русски, мудаки набитые.

Василец снова присел на корточки, пальцами поднял верхнюю губу Берты, обнажились острые белые клыки. Затем он потянул вниз нижнюю губу, обнажился ровный ряд нижних зубов.

– Вот какие у нас зубы. Как вам, нравятся?

Василец посмотрел на гостя.

– Потрясающие зубы, – ответил Тарасов. – Мне бы такие.

– На место, – скомандовал Тарасов.

Берта, поджав хвост, нехотя вернулась в клетку и растянулась на соломенной подстилке. Собака ждала еды. Василец, ожидая визита Тарасова, два дня кормил Берту впроголодь и почти сутки не давал ей воды.

– Минуточку подождите.

Василец многозначительно поднял кверху указательный палец и умчался за угол дома. Он спустился в погреб, спицей проткнул кусок коровьей печени, продел в дырку кусок веревки и завязал узелок. Затем он поднял наверх канистру с кровью.

Вскоре он возник перед Тарасовым, держа в одной руке алюминиевую плошку, полную крови пополам с водой. В другой руке он сжимал нанизанную на веревочку печень. Поставив плошку с кровью на землю, рядом с собачьей клеткой, он выпустил Берту, позволил ей напиться. Собака вылизала миску и благодарно потерлась головой о ногу Васильца.

– Любит чужую кровь пить.

Собаковод обрадовался своей удачной мысли. Такие остроумные фразы не часто приходили в голову. Он обнажил в улыбке блестящие стальные коронки.

– А кто не любит чужую-то кровь пить? – философски заметил Тарасов. – Все её любят. Только чужую.

Василец не стал загонять Берту в клетку, только приказал ей сидеть и снова исчез. Василец хотел показать фокус, разученный по специальному заказу Тарасова. Он вынес из дома женский манекен, розовую пластиковую наготу которого прикрывал рваный ватник. Затем вышел на середину двора, к торчащему из земли деревянному шесту. Он насадил манекен на шест, воткнув деревяшку в дырку в нижней части туловища.

Василец бережно поправил одежду на манекене, отошел к клетке, вернулся к манекену с куском печени. Он обвил шею манекена веревкой, приладил кусок печени к горлу.

Берта, не шевелясь, сидела возле клетки и следила за манипуляциями хозяина. Верхние клыки плотоядно обнажились, на землю капала розовая тягучая слюна. Василец встал рядом с Тарасовым, но не торопился отдавать команду. Он почесал Берту за ухом, подмигнул одним глазом Тарасову и суть слышно сказал:

– Фас.

Команда была отдана так тихо, что Тарасов, стоявший в двух шагах от Васильца, даже не услышал короткого слова.

Услышала собака. Берта сорвалась с места. В три огромных прыжка она покрыла расстояние до манекена. Со стороны казалось, что она даже не касается задними лапами земли, а мчится над ней, как живая ракета.

Собака взвилась в воздух, обнажив в полете страшный волчий оскал. Через долю секунды треснул, сломался деревянный шест, на котором был насажан манекен. Старая телогрейка, прикрывавшая манекен, рассыпалась в труху. Кусок печени исчез в горле Берты. Лысая голова манекена покатилась в сторону, в траву, к глухому забору. Берта села возле поверженного врага и облизнулась.

– Хорошо, умница, – заулыбался Василец. – К ноге. Когда я даю команду, она хватает человека, который находится ближе к ней. Скажем, если вокруг полно людей, она бросится на того, который находится ближе.

– Я уже понял.

– Наверное, если бы не ваша рука, – Василец показал пальцем на перевязанное предплечье Тарасова, – тогда вы ко мне не обратились?

– Если бы не рука, возможно, сам справился. Это простое дело.

– Бог все к лучшему делает, – вздохнул Василец. – Так хоть я на хлеб себе копейку заработаю. Да вот собакам на кости.

Берта, повиливая хвостом, сделала круг по двору и подбежала к хозяину. Тот открыл дверь клетки, пинком ноги загнал в неё собаку. Ожидая похвалы, Василец взглянул на Тарасова.

– Ну как, понравилось?

– Высокий класс. Но ведь это манекен. Сможет ли она вот так у живого человека голову отхватить? У живого человека? Есть разница, понимаешь?

– Запросто, сможет, – Василец хохотнул. – У этой суки челюсти, как пневматические клещи. Цап – и готово. Ей разницы нет, что манекен, что человек. Хотите, яйца оторвет, хотите голову.

– Профессионалу верю на слово. Вот твой объект.

Тарасов запустил здоровую левую руку во внутренний карман пиджака, вытащил и протянул Васильцу тонкую стопку фотографий. На верхнем снимке обзорный вид большого московского двора, лавочки с гнутыми спинками, старые тополя с потрескавшимися стволами, детская песочница. На заднем плане автомобили, припаркованные у подъездов. На других снимках одна и та же молодая белокурая женщина с короткой стрижкой выгуливает в этом же дворе серого пуделя.

Рядом с женщиной плечистый мужчина со скучающим видом смолит сигарету. Последний снимок в стопке – портретный. Только женское лицо. Василец долго мусолил, разглядывал каждую карточку. Наконец, вернул снимки Тарасову.

– Гладкая баба, – одобрил Василец. – А этот мужик, стало быть, её муж? Или охранник?

– Можно так сказать, – кивнул Тарасов. – Приставили к ней олуха. Никакой реакции. Дилетант, мальчишка. Собаку он, разумеется, пристрелит. Но это произойдет, когда все будет кончено. Хорошо её запомнил?

Тарасов ещё раз показал Васильцу портретный снимок белокурой женщины.

– С другой не спутаю. У меня глаз, как алмаз. Раз увидел – на всю жизнь память. Но её жалко, очень её жалко.

– Кого жалко? Бабу что ли?

– Не бабу, – поморщился Василец. – Баб много. Одной больше, одной меньше. Мне, старику, бабы без разницы. Берту жалко.

– Запомни главное: все должно выглядеть, как несчастный случай.

– А это и будет несчастный случай. Что же еще?

– Не доводилось раньше такую работу выполнять?

– Мне разную работу делать доводилось. Привык.

Василец загадочно усмехнулся. Чего спрашивать о пустом? Зачем в душу лезть? Он подписался сделать работу, значит, её сделает.

Тарасов смерил Васильца долгим задумчивым взглядом. Тарасов живо представил себе такую картину. Уварова вошла во двор гулять с пуделем. Телохранитель заметно отстал. Он вообще остановился, закрыл зевок ладонью. Полез в брюки за сигаретами и зажигалкой. Охранник смотрит в сторону.

Василец сидит на лавочке, рядом с ним зубастая Берта. Уварова метрах в пятнадцати от Васильца. Удобный момент, чтобы спустить Берту. Момент – лучше не придумаешь. Пудель гоняется за голубями и заливается лаем. Уварова что-то кричит своей собаке: «Фу, Джек, фу». Вот она приближается к Васильцу, она уже рядом.

Василец краем глаза наблюдает за Уваровой. Правой рукой он теребит Берту за холку. Уварова подошла к пуделю, намотав на руку поводок, замахнулась на собаку. Уварова наклонилась над Джеком. Василец последний раз гладит Берту. Он разжал губы, едва слышно он произнес: «Фас».

Берта совершает лишь одно движение. Оттолкнувшись от земли задними лапами, она взвивается в воздух. Раскрыла пасть в стремительном полете. Женщина успевает увидеть над собой лишь легкую тень. Уварова ничего не поняла. Она успела лишь слабо вскрикнуть.

Через секунду все кончено. Овчарка выгрызла Уваровой горло.

Пудель, похожий на маленькую овечку, поджал хвост, отбежал в сторону и заблеял по овечьи. Телохранитель выхватил из подплечной кобуры пистолет. Бах-бах бах… Он стрелял навскидку. И за пару секунд успел разрядить в Берту всю обойму. А затем хватает за шкирку старика, который не успел скрыться. Железными кулаками разбивает в кровь морду Васильца.

…Картина гибели Уваровой была такой явственной, что Тарасов даже тряхнул головой, чтобы отогнать её, как наваждение.

Нет, плохое дело он задумал. Василец готов на жестокую мокруху, лишь бы заработать. Он-то готов… Нет, это плохой вариант. Ненадежный, зыбкий. Черте что, а не вариант. Напрасно он все это затеял. Молодая красивая женщина не должна гибнуть, как животное. От зубов этой жуткой псины Берты. Не должна… Потому что не должна – и все. Женщина, пусть она и подстилка Субботина, не заслужила такую страшную смерть.

И Васильца наверняка заметут. Ниточка потянется к нему, к Тарасову. Нужно действовать по другому. По-умному нужно действовать, а не бросаться головой в омут. За несколько коротких мгновений Тарасов изменил решение, сломал весь свой план до основания.

Он открыл бумажник, протянул собаководу несколько крупных купюр.

– Нет, деньги после работы, – покачал головой Василец. – Вперед не беру. Когда сделаю – тогда и расчет. Мое правило.

– Не надо ничего делать. Я передумал.

Василец заморгал глазами, едва не раскрыл от удивления рот.

– То есть… То есть как, передумали?

– Вот так – передумал, – сказал Тарасов. – Все отменяется.

– Отменяется? – Василец жалобно шмыгнул носом. – А деньги тогда зачем даете?

– Деньги? Это чтобы ты навсегда забыл и меня и эту женщину. Навсегда.

– Понимаю. Вольному воля.

Василец с достоинством принял деньги из рук гостя, спрятал их в глубокий карман заляпанных кровью штанов.

* * * *

В ожидании звонка от Тарасова Бузуев слонялся по квартире, не зная, чем бы себя занять. Одиннадцатый час утра, а телефон все молчит. Бузуев прошагал на кухню, приготовил чашку растворимого кофе, сел за стол. Жена, накануне вышедшая в отпуск, наполняла пластиковые плошки салатом и ещё какой-то несъедобной дрянью, которую успела приготовить. Затем она складывала провизию в сумку.

Марина торопилась в больницу к своей матери. Эта трогательная забота о заболевшей родственнице действовала Бузуеву на нервы. Тещины болячки его волновали меньше всего на свете. Он подумал и заявил, что в больнице, между прочим, кормят. Жена только хмыкнула в ответ и продолжила собирать сумку. Марина на секунду оторвалась от своего занятия.

– Может, подвезешь меня?

– Да, вот сейчас прямо все брошу и поеду тещу кормить. С ложечки.

– Но мне тяжело с сумками. Две пересадки делать.

– А мне машину гонять попусту? – парировал Бузуев. – Что твоя мать при смерти, чтобы я машину гонял? Тогда почему я не видел её завещания?

– Ты совсем на деньгах помешался.

Марина поставила в сумку термос с чаем, села к столу и стала пудрить носик. А Бузуев вспомнил, что накануне жена должна была получить в институте отпускные.

– Ты вчера получила за отпуск?

– Получила. Но сегодня я иду к дантисту. Договорилась на счет коронок на задние зубы.

– И за частные уроки получила?

– Да, со мной рассчитались за девять занятий.

– Это хорошо, что рассчитались, – настроение Бузуева резко поднялось. – И много получилось?

– Не очень, – голос жены сделался тусклым.

– Ну, неси все сюда.

Бузуев потер ладони одна о другую.

– Неси. Сосчитаем.

Марина раскрыла сумочку. Выложила на стол деньги из кошелька. Бузуев взял деньги, дважды пересчитал их, вздохнул. Действительно, не густо. Он спрятал деньги в карман.

– Я же договорилась с дантистом.

Марина посмотрела на мужа глазами побитой собаки.

– Пошел к черту твой дантист. Так ему и передай: пошел к черту.

Бузуеву понравилась собственная шутка, и он рассмеялся. Марина вскочила из-за стола, подхватила сумки и хлопнула входной дверью. Бузуев сделал ещё чашку кофе. Разговор с женой утомил взрывотехника, не мешает взбодриться.

Мобильный телефон все молчал. Ладно, сейчас он пойдет в гараж, поставит новые тормозные колодки, а трубку прихватит с собой.

Бузуев прошел в комнату, надел старые джинсы и грязноватую рабочую рубашку. Но сборы прервал звонок в дверь. Кого ещё черт принес? Эти неожиданные звонки в дверь всегда действуют на нервы. Бузуев отправился в прихожую, посмотрел в глазок. С другой стороны двери пожилой мужик в шляпе вытирал нос платком.

– Кто там? – спросил Бузуев.

– С почты, извещение, – ответил Журавлев.

– Какое извещение?

Бузуев не ждал извещений, денежных переводов или телеграмм. Если теща вдруг надумает скончаться, из больницы позвонят по телефону.

– О денежном переводе. Примите и распишитесь.

Кто бы мог направить ему денежный перевод? – спросил себя Бузуев. Может, в воинской части спустя полтора года вспомнили о нем и выслали денежное довольствие, не выплаченное за два последних месяца службы?

Как же, от них дождешься, они пошлют довольствие. Догонят и ещё раз пошлют. Но руки сами уже отпирали замок. Заинтригованный Бузуев распахнул дверь. Плотный пожилой мужчина шагнул в прихожую. А дальше произошло невообразимое.

Откуда– то снизу, как чертик из коробки, выскочил Локтев, тот самый Локтев, которого не удалось заживо сжечь в пансионате «Сосновая роща». Бузуев не успел ни удивиться, ни испугаться. Бузуев остолбенел. Челюсть сама собой опустилась вниз. В эту отвисшую челюсть Локтев со смаком всадил тяжелый кулак. Бузуев, услышав внутри себя странный хруст, он отлетел к стене. И получил ещё один удар в лицо. Стукнулся о стену затылком. Не осталось ни мгновения, чтобы поднять вверх предплечья, защитить лицо от ударов.

Перед глазами рассыпался салют из фиолетовых звезд. Что-то взорвалось в голове. Но это был не орудийный залп. Это Локтев навернул взрывотехника по шее, всадил кулак в грудь, в область сердца. Локтев развернулся и ударил противника по зубам открытой ладонью. Бузуев охнул, схватился за ушибленные ребра. Тут же получил в живот, затем в печень.

Он охнул, сполз по стене вниз.

* * * *

Бузуев лежал на полу лицом кверху. Он чувствовал, как с разбитых губ по капле сочится в рот густая сладко соленая кровь. Открыл смеженные веки и увидел перед собой темное пистолетное дуло. Над ним стоял пожилой мужчина, назвавшийся почтальоном, и Локтев.

Старик улыбнулся доброй улыбкой и открыл рот:

– Вставай, тварь, тебе не больно.

С этими словами старик и пнул Бузуева каблуком ботинка в бедро.

Бузуев сообразил, что долго разлеживаться на полу не в его интересах. Он поднялся на карачки, боязливо озираясь, то на Локтева, то на старика в шляпе, встал на ноги. Он хотел спросить, что дальше ему делать.

Но Локтев опередил вопрос, стволом пистолета он показал в сторону кухни. Бузуев прошел по коридору, сплевывая себе под ноги слюну пополам с кровью.

– Не на кухню, в ванну иди.

Локтев сзади больно ткнул его пистолетом.

Войдя в ванную, Бузуев глянул в зеркало. Оттуда на него смотрела окровавленная, перекошенная физиономия. От подступившего страха лицо сделалось бледным, каким-то чужим. Он, испугавшись самого себя, опустил глаза.

– Вымой морду, – сказал Локтев.

Бузуев отвинтил вентиль крана, сполоснул лицо и прополоскал рот от крови. Он хотел взять полотенце, он сзади ему сунули в руки туалетную бумагу. Бумага рвалась, расползалась в мокрых руках.

– Теперь намочи тряпку и вытри в коридоре свою кровь и плевки, – процедил сквозь зубы Локтев.

Напуганный до смерти Бузуев покорно выполнил приказание. Сопровождаемый Локтевым, он смыл с паркета следы крови, сполоснул тряпку под струей воды и, отжав, бросил на прежнее место, в ведро.

– Иди на кухню, – сказал Локтев. – Садись за стол. И руки чтобы я видел.

Локтев снова так ткнул Бузуева пистолетом, что тот не сдержал стон. Он с руками, поднятыми вверх, переступил порог собственной кухни так осторожно, будто ступал по минному полю. На столе лежал белый лист бумаги и шариковая ручка. Старик с пистолетом в опущенной руке стоял у окна.

– Садись, – сказал Локтев. – Бери ручку.

Бузуев осторожно присел на краешек стула. Он почувствовал, как ствол пистолета уперся в затылок.

– Вы меня убьете? – спросил Бузуев.

Он не хотел задавать вопросов, вообще не хотел ничего говорить, это слишком опасно. Можно одной глупой фразой вывести из себя врагов и схлопотать пулю в затылок. Но слова сорвались с языка помимо воли, сами собой. Ему не ответили.

– Бери ручку, – повторил Локтев. – И пиши под мою диктовку.

Бузуев взял ручку и снова положил её на стол. Пальца тряс колотун.

– Я не могу.

– Что не можешь, писать? – не понял Локтев.

– У меня руки дрожат. Не получится писать.

– Где у тебя водка?

Локтев, не дожидаясь ответа, раскрыл холодильник, вытащил початую бутылку «Столичной», взял с полки чашку и наполнил её под самый золотой ободок. Он поставил чашку перед Бузуевым. Тот облизал засохшие губу, наклонился над чашкой, не поднимая её со стола, сделал глоток. Потом немного наклонил, поднял за ручку и влил водку в себя. Журавлев положил на стол сигарету и зажигалку.

– У тебя шея не чешется? – спросил Локтев.

– А почему? С чего ей чесаться?

– Потому что по твоей шее веревка плачет.

Бузуев почувствовал, как водка обожгла пищевод и желудок. Он прикурил, в несколько жадных затяжек прикончил сигарету, раздавил окурок в пепельнице. Он, ощущая затылком холодок приставленного ствола, положил ладони на колени, посидел несколько минут. Дожидался, когда водка приживется. Снова взял ручку.

Теперь пальцы стали послушнее.

– Пиши так, – сказал Локтев. – Дорогая Марина. С новой строки. Я откладывал этот разговор на потом. Думал, мои дела наладятся, все уляжется. Но, к сожалению, они дела идут все хуже и хуже. Я не могу написать всей правды, да и в этом нет надобности. Но хочу сообщить одно: моей жизни угрожает опасность. Поэтому на время я вместе со своим другом должен уехать. Специально не сообщаю тебе, на сколько уезжаю и куда именно. Вернусь, когда все утрясется. Прости за обиды. Твой Сергей. И распишись.

– Что у тебя в кармане рубашки?

– Деньги, – ответил Бузуев.

Взрывотехник вспомнил, что переложил в рабочую рубашку отпускные жены и деньги за частные уроки. Он хранил трудовые сбережения не в банке, а в гараже. В металлической коробке под досками пола.

– Кого ты убил за эти деньги?

– Никого, это зарплата супруги.

– Деньги на стол, – скомандовал Локтев. – Вот так. А в письме припиши строчку. Пиши. Оставляю тете, Марина, денег на питание. На первое время должно хватить. Почерк у тебя хороший.

Бузуев почему-то очень обрадовался этой скромной похвале. Он, никогда не писавший жене писем, перечитал свое единственное и, пожалуй, последнее послание. Он подумал, что бумага составлена грамотно.

А все написанное – чистая правда. За исключением того, что он уезжает. И ошибок нет. Но лирическое настроение закончилось. Журавлев взял письмо со стола, сложил бумагу пополам и спрятал в карман.

Чтобы кровью не запачкалось, – догадался Бузуев.

– Смотри на меня, мразь, – скомандовал Локтев.

Бузуев повернулся, поднял глаза. Локтев переложил пистолет в левую руку и приставил ствол к правой коленке Бузуева. Большим пальцем поставил курок на боевой взвод.

– Смотри и слушай. Если соврешь, я прострелю твое левое колено. Еще раз соврешь, прострелю правое. Итак, вопрос. Где найти Тарасова?

– Я не знаю.

Локтев не выстрелил. Он справа влепил Бузуеву такую пощечину, что тот вцепился рукой в сиденье и едва удержался на стуле.

– Итак, вопрос. Где найти Тарасова?

Бузуев вытер нос, из которого вдруг побежала соленая водичка. Он посмотрел в лицо Локтева, в его черные от злобы глаза. Стало так страшно, что захотелось зажать голову руками и расхохотаться безумным идиотическим смехом. Показалось, его пристрелят прямо сейчас, буквально сию же секунду. Бузуев боялся сказать: я не знаю.

Он прижал руку к сердцу и заговорил горячим проникновенным шепотом.

– Честное слово. Поверьте… Поверьте мне…

– Я верю, – сказал Локтев и влепил Бузуеву ещё одну пощечину.

На глаза взрывотехника навернулись слезы боли и обиды.

– Он связывается со мной по телефону. Звонит, когда я ему нужен. Вот по этому телефону.

Он показал пальцем на трубку, лежавшую на столе. Локтев ткнул пистолетным стволом в ухо Бузуеву. Тот, тихо всхлипывая, почти плакал.

– Он звонит мне… Он звонит сам.

Локтев отступил на шаг, переглянулся с Журавлевым. Сыщик, отвечая на вопросительный взгляд, молча кивнул головой.

– Надевай ботинки, – сказал Локтев. – Поедешь с нами.

– Куда? – выдавил из себя Бузуев.

– За город. Руки вперед.

Вперед выступил старик.

Через секунду на запястьях Бузуева сомкнулись стальные браслеты наручников. Когда Локтев вывел хозяина в прихожую, Журавлев положил письмо обратно на стол.

Глава двадцать четвертая

После телефонного разговора с Тарасовым Субботин мог запросто запаниковать. Но сосредоточиться на страшных мыслях не дали неотложные дела.

Все утро Субботин провел в отделении внутренних дел, рядом с местом работы. Он трижды переписал заявление об угоне автомобиля «Вольво» из служебного гаража. Долго думал, не составить ли и другое заявление, об исчезновении руководителя собственной службы безопасности Бориса Чеснокова. В конце концов, решил этого не делать.

Субботин рассудил здраво. Рано или поздно сгоревшую машину с трупом в багажнике обнаружат возле этого проклятого барака, рядом с песчаным карьером. Вот тогда сами милиционеры вызовут его и зададут свои вопросы. А он ответит примерно следующее.

Машина пропала из гаража. На следующий день начальник службы безопасности Чесноков не явился на работу. Ему звонили домой, буквально оборвали телефон, но никто не брал трубку. Действительно, жена и взрослая дочь охранника на отдыхе, где-то в теплых краях. И вряд ли они догадываются, что с мужем и отцом случилась беда.

А затем Субботин изложит милиции свою версию происшествия. Так сказать, в свете новых открывшихся обстоятельств. «Вольво» никто не угонял. Видимо, Чесноков, у которого был ключ от машины, вывел её из гаража и отправился на «Вольво» по своим делам. Что это за дела и куда именно направлялся начальник службы безопасности, Субботин знать не знает, ведать не ведает.

Однако вот он, печальный итог. Вот до чего доводит самодеятельность и бесконтрольность подчиненных. Машину сожгли бандиты, в багажнике нашли останки Чеснокова. Возможно, и сам Чесноков был связан с бандитами, своими убийцами. Так сказать, пал жертвой разборки или пьяного недоразумения.

Вы милиция, вы и выясняйте.

Естественно, сам Субботин к этой истории не имеет ни малейшего касательства. Он вне подозрений, как жена Цезаря. Хотя бы по той причине, что сам в этом деле пострадавшая сторона. Это ведь его начальника службы безопасности грохнули бандиты. Это ведь его «Вольво», прекрасный почти новый автомобиль, сожгли.

Наверняка милиционеры зададут и неприятные вопросы.

Например, о личных отношениях Субботина и Чеснокова. Не пробегала ли между начальником и подчиненным черная кошка, не было ли скандалов, личных счетов? Менты просто обязаны задать эти вопросы. По долгу службы. Но тут Субботин чист.

Никаких отношений между ним и Чесноковым не было, кроме деловых. Делить им нечего, своего начальника службы безопасности Субботин не обижал, а Чесноков добросовестный работник. С обязанностями справлялся. Короче, делить им нечего. Но все эти вопросы и разговоры со следователем состоятся потом, гораздо позже. А сейчас Субботин сделал то, что должен сделать на его месте любой человек и гражданин: написал заявление об угоне транспортного средства.

Он вышел из здания управления внутренних дел, когда время приближалось к обеду, сел в машину и велел водителю ехать на Большую Якиманку, в туристическую фирму «Омекс-Плюс». Через четверть часа они прибыли место. Тарасов поднялся на второй этаж, зашел в кабинет к знакомому менеджеру.

Там он получил авиабилет на Кипр и туристическую путевку сроком на три недели на имя Катерины Уваровой. Одноместный номер люкс с видом на море в пятизвездочном отеле. Субботин расплатился, поблагодарил менеджера за оперативность. Менеджер и похлопал клиента по плечу.

– Хорошо выглядите.

– И вы отлично выглядите. Где отдыхали?

Обмен любезностями закончен. Субботин решил, что он выглядит отвратительно, краше в гроб кладут. А менеджер бессовестно врет. Субботин спустился к машине. Сказал водителю: «Теперь домой».

Субботин устроился на заднем сиденье и потер лоб ладонью.

Тарасов в телефонном разговоре обещал наказать Субботина. Что именно он предпримет? Это вопрос. До тех пор, пока Субботин не отдал деньги, он в безопасности. Не станет же Тарасов убивать курицу, готовую снести золотое яйцо. Но Тарасов что-то говорил о родственниках, мол, много у Субботина родственников. И вправду, родни много.

Престарелые мать и отец живут в Москве. Есть ещё тети, дяди, племенники. Ладно, эти не в счет. А вот родители, они могут стать легкой добычей для Тарасова. Этот не побрезгует испачкать руки кровью стариков. Как вывести их из-под удара? Приставить охрану? Но после того, что произошло на песчаном карьере, Субботин не верил в такую защиту.

Остается одно: вывести стариков из Москвы.

Тоже не самое умное решение. Мать после перелома шейки бедра, случившегося год назад, едва ползает на костылях. Отец тоже не в лучшей форме. Масса хронических болезней, плюс плохое зрение. Плюс язва желудка. Плюс гемморой. Плюс водянка. Плюс ещё двадцать две болезни. Их названий человек даже не выговорит, если он не хочет сломать язык. Отец бодрится из последних сил. Он пытается шутить и даже читает газеты. Чем окончательно подрывает последнее здоровье.

Куда, спрашивается, перевозить больных родителей? На дачу? Тарасову же лучше. Он заживо спалит стариков в доме. За границу? Они сроду не были за границей, для них это незнакомый враждебный мир. За границу они не поедут, сколько ни уговаривай.

От всех этих проблем голова шла кругом. С женой Татьяной можно поговорить сегодня же вечером, когда она вернется с работы. Татьяна умный человек, все поймет. Сказать ей: ты должна уехать за границу вместе с сыном.

Разговор с Максимом о его отъезде за границу Субботин попробовал завести ещё с утра, сразу после звонка Тарасова. «Я не хочу никуда ехать», – отрезал Максим. Что ж, Субботин вернется к этой беседе сейчас же, потому что времени в обрез. Надо придумать веские аргументы в свою пользу.

Когда машина подкатила к подъезду, он отпустил водителя до завтрашнего утра. Затем поднялся в квартиру, заглянул в комнату сына.

* * * *

Максим, накрывшись с головой одеялом, спал на диване. На его письменном столе стояли пустые бутылки из-под пива, початая бутылка водки, лежали рыбные объедки. Субботин вошел в комнату, сел на стул рядом с диваном и тронул сына.

– Максим, надо поговорить.

Максим потянулся, высунул голову из-под одеяла и зверски зевнул. Глаза воспаленные, красные, лицо отечное. В последние дни парень слишком часто прикладывается к бутылке. Сын сел на диване, поправил на груде мятую майку.

– Фу, в рот пионеры насрали, – сказал Максим.

Кажется, пионеры насрали не только в рот сына. В каждом углу комнаты навалили по куче. Здесь такой отвратительный удушливый запах, какой бывает в жаркий день в свином стойле. А, может, сам Максим того… Обделался во сне?

Нет, простыни вроде чистые. Максим встал на ноги, пересел за стол, открыл бутылку пива и присосался к горлышку. Субботин терпеливо ждал на стуле, когда Максим утилит похмельную жажду.

– Надо поговорить, – повторил Субботин.

– Говори, – сказал Максим. – Если тебе надо говорить.

– У тебя случилась беда.

Субботину было неприятно смотреть, как сын наливает себе водки.

– Но это не значит, что теперь нужно не просыхать. Заливать свое горе изо дня в день.

– Излагай короче, – попросил сын и опрокинул в рот рюмку.

– Хорошо, в двух словах: тебе надо уехать за границу. У меня неприятности. Чтобы мне насолить, мои враги запросто могут совершить что-то такое… Могут тебя…

– Могут меня убить, – закончил фразу Максим. – Пусть. Хуже, чем мне есть, уже не будет.

– Я не шучу, ты в опасности.

– Прекрасно, – сын смачно икнул. – Значит, самое время привести в порядок земные дела. И лучше с этим не откладывать.

– Не паясничай, – свел брови Субботин.

Максим достал из-под стола ещё одну бутылку пива.

– Ни за какую сраную границу я не поеду, – сказал Максим. – Делать мне там нечего. И не доставай меня. Мне и так тошно. Кроме того, у меня подписка о невыезде. Я под следствием.

– С подпиской я все улажу. Дело спустят на тормозах. Ведь ты ни в чем не виноват.

– Все, твое время закончилось.

Максим глотнул пива, встал, включил музыкальный центр.

Субботин решил, что ещё раз попробует завести этот разговор. Например, завтра, когда сын протрезвеет. Если, конечно, он протрезвеет. Субботин подумал, что парень и вправду любил свою юную жену. Вздохнув, Субботин встал и закрыл за собой дверь. На кухне он выпил чашку куриного бульона и проглотил пару бутербродов.

* * * *

Он переоделся в нарядный дорогой пиджак, повязал яркий шелковый галстук. Сейчас же, не мешкая, нужно отправляться к Катеньке Уваровой. Сегодня она пораньше придет с кафедры. Сегодня не простое свидание, а ответственный разговор. Возможно, Тарасов знает, что у Субботина есть любимая женщина. Такое маловероятно, но все-таки возможно.

Через неделю у Кати начинается отпуск. Задача Субботина убедить Катю с завтрашнего дня взять больничный или отпуск за свой счет. Или просто уволиться с работы. Не важно. И не откладывая вылететь на Кипр. Сегодня вечером он передаст ей путевку и авиабилет. Вылет послезавтра, ранним утром.

За месяц она отдохнет. А Субботину хватит этого месяца, чтобы отвести от Кати беду. На Кипре она будет в безопасности, хоть о ней не будет болеть сердце. Он рассчитается с Тарасовым. Или решит проблему как-то иначе. Как решит? Этого пока Субботин не знал. И этот кошмар, надо думать, закончится навсегда.

Максим неслышными шагами вошел в комнату, где переодевался отец. Субботин обернулся, на лице Максима блуждала пьяная кривая улыбочка.

– Ты что это вырядился, как петух?

Субботин вышел из себя.

– Ты спятил? – заорал он. – Водки обожрался?

– Что, отец, здорово тебя за яйца прихватили, если ты так дергаешься?

Субботин побледнел, сжал кулаки.

– Ты как разговариваешь? Я что тебе, сутенер? Или торговец наркотой?

Максим заржал по лошадиному, убрался в свою комнату и включил музыку на всю катушку. Он ведет себя вызывающе, и вот добился своего. Вывел отца из себя. Субботин вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Спустившись вниз, он не стал брать такси, а решил добираться на метро. На ходу хорошо думается. Он дошагал до метро и спустился вниз.

Но неприятности, навалившиеся с утра, не оставили его и вечером. В переполненном вагоне на него долгим неотрывным взглядом смотрела молодая неряшливо одетая женщина с засаленными волосами. Новый пиджак Субботина показался женщине вызывающе шикарным.

На четвертой обстановке женщина неожиданно плюнула в лицо Субботина. А затем ударила его по голове тяжелой сумкой.

В вагоне поднялась отвратительная заваруха, ругань и, наконец, завязалась драка между пассажирами. Субботину и на это раз досталось больше других. Пиджак разорвали в плече. Какой-то благообразный дед с седой бородой разбили Субботину губу своей палкой. Кто-то в давке испортили галстук темной жидкостью, пахнувшей скипидаром. Все могло кончиться значительно хуже.

Милицейский наряд, оказавшийся в другом конце вагона, едва успокоил драку.

Дело обернулось долгим объяснением в линейном отделении милиции. Субботину пришлось по несколько раз отвечать на одни и те же глупые вопросы какого-то сержанта молокососа. Наконец, в отделение явился капитан милиции с круглой, похожей на блин, физиономией. И стал задавать те же вопросы по новому кругу.

Женщина, плюнувшая в лицо Субботину, оказалась жалкой токсикоманкой, лишенной родительских прав. Ну, что с неё возьмешь? Штраф? Бабу заперли в тесную клетку, где она разразилась душераздирающими рыданиями и матерщиной. Но быстро отревелась, отматерилась и крикнула Субботину:

– И ты доживешь до времени, когда твой внук пойдет в школу, – орала токсикоманка. – И так начнет нюхать «Момент». А потом на иглу сядет. А потом сдохнет. Помяни мое слово: твой внук сдохнет.

Этот неутешительный прогноз окончательно добил Субботина. В конце концов, его отпустили, но вечер оказался безнадежно испорченным. Он чувствовал себя усталым и разбитым.

Субботин вышел из метро, когда над городом сгустились вечерние сумерки. Он взял такси, решив не ехать к Кате в разорванном пиджаке и загаженном галстуке. Решил вернуться домой. Сидя на заднем сидении такси, Субботин вытащил из кармана чудом уцелевшую в драке трубку мобильного телефона, набрал номер Уваровой. Извинился, что не сможет сегодня приехать, но не стал объяснять причин и рассказывать о происшествии в метро.

Сказал только, что приедет завтра утром в девять часов. У него есть для Кати приятный сюрприз.

* * * *

Когда Локтев съехал с шоссе на грунтовку, погода испортилась окончательно. Дорога размокла, глубокие колеи наполнились водой. Ветер гнал по низкому серому небу лохматые тучи, сеявшие на землю мелкий промозглый дождь. До выкопанных в поле ям не доехали всего метров триста.

Но Локтев решил, не рисковать. Если машина утонет в этой грязи, ничем её не вытянешь, тогда хоть в ближнюю деревню отправляйся, по непогоде, по дождю, ищи трактор.

Бузуев с руками, закованными в наручники, недвижимо застыл на заднем сидении и таращил пустые глаза в боковое стекло.

По дороге он придумал несколько, как ему казалось, спасительных фраз. Он хотел сказать: «У меня есть хорошие деньги, мы обо всем сможем договориться». Или: «Если решим дело миром, вы станете обеспеченными людьми». Бузуев начал разговор, когда выехали за кольцевую дорогу.

– Послушайте, – сказал он. – Послушайте…

Его никто не слушал. Локтев, сидевший за рулем, смотрел на дорогу. Старик в шляпе с застывшей физиономий сохранял бесстрастность мороженой рыбы. Все молчали.

– Я вас прошу, выслушайте меня. Я сам жертва. Меня заставили это делать. Вы меня слушаете?

Бузуев просительно посмотрел на старика в шляпе.

Вместо ответа тот больно ткнул его пистолетом в бок. Вдруг все мысли пропали, рассеялись, как туман. Бузуев понял, что не может связать в предложение несколько простых слов. Он опустил руки между колен и всхлипнул.

Почему в тот важный решающий момент жизни, когда нужно оказать сопротивление, чтобы спасти себя, человек вдруг теряет способность к сопротивлению? Почему наступает паралич воли? Почему человек превращается в жертвенного барана? Почему так? Бузуев задавал себе эти бессмысленные вопросы, а потом понял, куда его везут. А когда понял, перестал хоть что-то соображать.

Машина остановилась. Локтев привычным движением вытащил ключи из замка зажигания. Журавлев открыл дверцу и вытолкал Бузуева из машины.

– Дождь сильный, – сказал Бузуев.

Локтев толкнул его кулаком в спину.

– Может, над тобой, сука, зонтик подержать?

Бузуев, сопровождаемый Журавлевым, пошагал вперед, в неизвестность, в чистое поле. Локтев засунул пистолет под ремень. Он обошел машину, открыл багажник, вытащил штыковую лопату и упаковку купороса. И отправился следом.

– Стой, – скомандовал Журавлев.

Бузуев остановился и окончательно понял, пощады ждать нет смысла. Рубашка намокла на дожде, сделалась сырой и холодной. Бузуева начала бить крупная дрожь.

– Сволочи, твари, – сказал он и заплакал.

– Что? – переспросил Локтев.

– Убийцы. Ублюдки сраные. Будьте вы прокляты.

Локтев воткнул лопату в землю, положил на мокрую траву пакет купороса. Сзади он не сильно ударил Бузуева ниже бедер. Колени взрывотехника подогнулась.

Дождь щекотал шею. Бузуев стоял на коленях перед неглубокой ямой, заполненной тухлой водой, и плакал. Слезы бессилия мешались с дождевыми каплями. Журавлев вопросительно посмотрел на Локтева.

– Ты знаешь какую-нибудь молитву?

– Только «Отче наш».

– Я тоже не знаю. Эта молитва не подходит к случаю. Хотя, за неимением лучшего, давай «Отче наш».

Локтев прочитал короткую молитву. Закончив, вздохнул и приставил ствол пистолета к затылку Бузуева.

– От себя хочу добавить, – сказал Локтев. – Эта пуля тебе от тех людей, кого ты взорвал в том кабаке. От них и от меня лично. Аминь.

Локтев нажал спусковой крючок. Грохнул выстрел.

Бузуев умер мгновенно. Пуля пробила затылочную кость и вышла из правого глаза. Труп упал в яму. По воде пошли пузыри. Локтев раскрыл пакет купороса и высыпал его в воду.

Журавлев поплевал на ладони и взялся за лопату.

Минут через двадцать, промокшие до нитки Локтев и Журавлев забрались в машину.

– Одной тварью на свете слало меньше, – сказал Журавлев. – Ты счастлив?

– Почти, – кивнул Локтев. – Для полного счастья остается только вступить в профсоюз. И заплатить первый взнос, чтобы почувствовать себя полноправным членом. Есть такой: профсоюз палачей?

Вернувшись в квартиру Мухина, Локтев принял горячую ванну.

Он долго сидел в воде, отмокал и листал иллюстрированный журнал. Он насухо вытерся полотенцем, накинул халат. Затем взял ножницы, вырезал из журнала репродукцию картины Дали «Кровь слаще меда». Конторскими скрепками пришпилил репродукцию на видном месте, над диваном. Мухин, сидя за столом, расставлял на доске шахматные фигуры.

– Что, понравилась картинка? – спросил он.

– Не картина, название понравилось. «Кровь слаще меда».

– Водки тебе давать? – спросил Мухин.

– На этот раз обойдусь.

Мухин покачал головой и не стал больше приставать с вопросами.

Глава двадцать пятая

Уже второй раз за нынешнее утро Тарасов подъехал к дому, где живет Катерина Уварова. Ровно семь тридцать утра, тишина. Остановил машину возле арки, в ста метрах от парадного, вылез и протер стекла. Оглядел двор. Скоро эта обманчивая тишина будет нарушена. Зря спите, люди, лучше смотрите в окна.

Тарасов снова занял водительское место, хлопнул дверцей. Эти старенькие «Жигули», купленные в Южном Порту, хорошая рабочая лошадка. На ней ещё можно пахать и пахать. Но долгая жизнь машине не суждена. Дело движется к удачной развязке. А если так, если деньги не сегодня-завтра будут в кармане, то колымага отечественного производства Тарасову ни к чему. Долларовые миллионеры «Жигули» не пользуют.

Он вытащил из бардачка миниатюрный бинокль с электронным стабилизатором изображения и осмотрел окрестности. Двор и дом видят последний утренний сон. Точнее, уже просыпаются. Вот дворник покатил детскую коляску, переделанную в тележку, к мусорным бакам. Вот хлопнула дверь подъезда. Молодой мужчина в костюмчике и галстуке, помахивая тощим портфельчиком, заспешил на службу.

Тарасов посмотрел на часы: и красавица уже встала, скоро выведет на утреннюю прогулку своего телохранителя, а заодно и пуделя.

* * * *

Сегодняшним утром Тарасов уже побывал здесь в четыре утра. Серые сумерки, серое небо, в этот час город спит самым крепким сном. Он оставил машину на улице, перекинул через плечо ремень спортивной сумки, через арку вошел во двор.

Автомобиль Уваровой «Рено Лагуна» стоял метрах в тридцати от её подъезда. Как удалось выяснить, звуковой сигнализацией машина не оборудована, но противоугонная система установлена. Двигатель работает пятнадцать секунд, затем отключается, если он не запущен специальным кодовым ключом. Тарасов остановился рядом с машиной, прижался бедром к правой передней дверце. Расстегнул «молнию» сумки, вытащил длинную металлическую линейку.

Он поднял голову кверху. Темнеют окна дома, не шелохнутся ветви деревьев, даже птицы разлетелись неизвестно куда. Он прижал линейку к стеклу дверцы, стал опускать и поднимать её, пока не услышал щелчок. Все, путь свободен. Бросив линейку в сумку, Тарасов потянул на себя дверцу. Перед тем, как сесть в кресло, внимательно осмотрел салон.

Каждая мелочь должна остаться на своем месте, ничто не должно вызвать беспокойства или настороженности хозяйки машины и телохранителя, который сопровождает Уварову на работу и обратно. Тарасов сел в пассажирское кресло, тихо хлопнул дверцей. С пассажирского места перебрался на водительское сиденье. Положил рядом сумку. Он вытащил маленький перочинный ножик и отвертку, согнулся, снял пластмассовую панельку, укрепленную под приборной доской.

Длинными кусками лейкопластыря укрепил в полости под приборной доской стограммовую тротиловую шашку с вставленным в неё электрическим запальным капсюлем и торчащими из капсюля тонкими проводами. Затем перочинным ножом снял кусочки пластмассовой обмотки с проводов зажигательной системы автомобиля. Маленькими «крокодильчиками», аллигаторными зажимами, похожими на миниатюрные бельевые прищепки, соединил провода запального капсюля и провода зажигания автомобиля.

Тарасов привернул на прежнее место нижнюю панельку. Кажется, все в порядке. Когда Уварова сядет за руль и повернет ключ, произойдет замыкание и взрывчатка сдетонирует. Вся сила взрыва будет направлена на людей, занимающих передние сидения, прежде всего на Уварову. Тарасов взглянул на часы: он управился с работой ровно за тринадцать минут.

Он выбрался из машины, поправил чехол сидения, захлопнул дверь, пошуровал линейкой, запирая её. Тринадцать минут – это время. Куда безопаснее принести с собой заранее смонтированное взрывное устройство нажимного действия. Буквально за одну минуту его можно укрепить под водительским сиденьем. Взрывчатка сработает в тот момент, когда ничего не подозревающий водитель укладывает свою задницу в кресло.

Тарасов долго думал, какой из двух вариантов выбрать. В нажимных устройствах случаются отказы. И сила направленного взрыва приходится на ноги жертвы. Словом, Уварова может выжить. А живая Уварова, пусть и безногая, увечная, в планы Тарасова не вписывается.

Через минуту он вышел из арки, сел в «Жигули» и отправился на съемную квартиру. В запасе есть время. Нужно отдохнуть, вздремнуть часа полтора.

* * * *

И вот он снова здесь, в этом чертовом дворе, который успел изучить вдоль и поперек.

В течение вчерашнего дня Тарасов несколько раз набирал телефон мобильно телефона Бузуева. Несколько длинных гудков. Затем компьютер голосом вежливой барышни отвечал: «В данный момент абонент недоступен». Куда же подевался Бузуев? Возможно, он оставил трубку дома, а сам заперся в гараже, залез под машину и забыл обо всем на свете. Думай, что хочешь. А человека нет.

В пять часов вечера трубку взяла жена Бузуева Марина Петровна. Голос у женщины надтреснутый, со слезой. Тарасов забеспокоился. Он объяснил Марине Петровне, кто звонит.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Я вернулась из больницы, от матери. На столе письмо от Сергея.

Марина Петровна, часто всхлипывая, прочитала письмо. А затем задала бессмысленный вопрос:

– Вы не знаете, где Сережа?

– Откуда мне знать.

– Я очень волнуюсь. Он мне оставил деньги на жизнь.

В голосе Марины Петровны прозвучала нотка гордости. Вот какой Сережа, отнял все деньги, а потом отдал, вспомнил, что жене не на что батон хлеба купить. Тарасов знал, что Бузуев обращается со своей женой куда хуже, инструктор собаковод Василец со своими овчарками.

– Да, он мне денег оставил, – повторила Марина Петровна.

– С чем вас и поздравляю, – ответил Тарасов.

– Но все равно я очень волнуюсь.

– Если что узнаю о вашем супруге, перезвоню.

Извинившись за беспокойство, он положил трубку. Все это очень странно.

С чего это вдруг Бузуев решил исчезнуть? Нервы сдали. В своем дурацком письме, в этой филькиной грамоте он сообщает, что дела идут все хуже и хуже. Какие именно дела? Он, видите ли, не может написать всей правды, да и в этом нет надобности. Действительно, нет надобности всем и каждому, в том числе жене Марине, демонстрировать собственную дурь.

Его паршивой жизни угрожает опасность. Какая опасность? Менты на хвосте? Но горизонт чист, нет никакой опасности. Именно в тот момент, когда Бузуев так нужен, он вдруг исчезает. Сволочь он все-таки неблагодарная. Кормился за счет Тарасова, а теперь, в решающий момент, навалил полные штаны и смылся. Конечно, важней всего на свете собственная задница. Только о ней родимой все мысли.

Во двор въехала светлая «Волга», остановилась возле подъезда Уваровой. Из машины выбрался мальчонка в полтора центнера весом, запер машину и исчез за дверью. Так, телохранитель Уваровой прибыл. Сейчас он поднимется в квартиру, а уже минут через двадцать можно ждать и хозяйку.

Тарасов положил бинокль на пассажирское сидение.

И ещё одна пугающая странность не давала ему покоя. Днем раньше неизвестно куда исчез и Кислюк. Тарасов звонил ему домой, трубку взяла престарелая родственница. Отвечает противным дребезжащим голосом: Марата нет дома, он у невесты. Что ещё за невеста? Тарасов хотел задать пару вопросов, но старух не стала слушать, положила трубку.

Интеллектуальные запросы Кислюка известны: женщины и водка. Любит и то и другое одинаково крепко. Но на хороших женщин вечно не хватает денег. Возможно он, выпив литр, положил себе под бок дебелую бабищу и забавляется с ней, как умеет.

Тарасов никогда не доверял этим козлам, Бузуеву и Кислюку. И правильно делал, что не доверял. Возможно, они снюхались, напугали друг друга разговорами о неизбежной расплате за грехи. И вместе же решили оборвать концы. Лечь на дно. Им же хуже, останутся без премиальных. Значит, придется действовать в одиночку.

Сейчас надежного напарника не найти. Просто на это времени нет. Исчезновения обеих помощников осложняет задачу Тарасова. Был в Москве один надежный человек, Поляков. Кремень, бывший троеборец. Но прошлый Новый год любовник его жены удавил Полякова на елочной гирлянде. Других кандидатов в помощники нет и не предвидится.

Тарасов глянул на двор. Вот и любимая женщина Субботина показалась.

* * * *

Уварова вышла из подъезда в восемь двадцать. На десять минут раньше обычного времени. Охранник, считавший прогулки с собакой постыдным унижением своего мужского начала, следовал за ней. На его лице читалась плохо скрытая брезгливость. Он ненавидел эту собаку, серого пуделя.

Уварова отстегнула поводок. Джек, не отходя далеко, задрал ногу возле первой же машины, обмочил покрышку и кинулся во двор. Он сделал круг под старым тополем, помчался неизвестно куда, остановился, обернулся на хозяйку. Убедившись, что она рядом, Джек помчался дальше. Нашел возле песочницы голову воблы, вытащил её из песка и начал ожесточенно грызть.

Тарасов наблюдал в бинокль за Уваровой. Телохранитель прикурил сигарету.

Видно, что собственные обязанности его тяготят, он мается, ждет, когда закончится собачья прогулка. В салоне «Жигулей» было слышно, как заливается лаем пудель. Уварова пристегнула поводок к ошейнику и потащила пуделя к подъезду. Быстро сегодня закончилась собачья прогулка. Видимо, женщина куда-то спешит.

Через минуту она, волоча собаку за собой, скрылась в подъезде. Телохранитель остался на улице. Так, сейчас Уварова, оставив Джека в квартире, спустится вниз. Тарасов взглянул на часы. Медленно тянется время.

Хлопнула дверь подъезда. Тарасов завел двигатель. Уварова, держа ключи от машины в правой руке, подошла к «Рено», открыла дверцу, заняла водительское место. Телохранитель устроился рядом на переднем сидении. Все, оставаться на месте больше нельзя, нужно уезжать. Тарасов тронул машину с места, круто развернулся, въехал в арку. Он замедлил ход «Жигулей», повернул направо. И тут услышал взрыв. Издалека показалось, это даже не взрыв, негромкий хлопок. Будто петарда взорвалась где-то за углом.

Второй взрыв был громче первого. Это разнесло бензобак. Вспыхнул моторный отсек. Салон автомобиля уже полыхал, как масляный факел. Языки пламени высоко поднимались вверх.

…Разбуженный грохотом взрывов, звоном битого стекла, дом мгновенно проснулся. Стали распахиваться окна, послышались голоса: «Что случилось? Скажите, что произошло?» Захлопали двери подъездов, кто-то уже названивал в «скорую».

* * * *

Служебный «Мерседес» остановился под окном Субботина, когда он, заперевшись в своем кабинете, разговаривал по телефону с Катериной Уваровой. Водитель посигналил двумя длинными гудками. Субботин сказал в трубку «извини» и выглянул в окно. Сверху он видел, как водитель Леша вылез из салона, поднял голову кверху. Субботин помахал Леше рукой, Леша тоже махнул ладонью.

– Я сейчас выезжаю на работу, – сказал Субботин в трубку. – А часа через полтора, через два буду у тебя.

Он, уже одетый к выходу, поправил заколку на галстуке и посмотрел на себя в большое настенное зеркало. Жена только что ушла, домработница ещё не явилась. А Максим тяжелым пьяным сном проспит до обеда. Можно говорить спокойно, не опасаясь, что подслушают.

– Что за сюрприз ты приготовил? – спросила Уварова.

– Немного терпения, и все узнаешь.

– Давай поскорее, я спешу на работу. У нас сегодня иностранцы.

– У вас каждый день иностранцы, – голос Субботина сделался жестким, почти раздраженным. – Можешь послать их к черту, иностранцев. Тем более у тебя сегодня сокращенный рабочий день.

– Почему сокращенный?

– Потому что я так решил. Дело очень серьезное. Очень.

– Хорошо, заеду на работу, отпрошусь и тут же вернусь домой. Туда и обратно. А пока с Джеком погуляю.

– А Николай, ну, телохранитель уже пришел? Так вот, пусть он с собакой и погуляет. Передай, что я велел.

– Джек не любит, когда с ним гуляют чужие. Я в дверях, уже одетая.

– Джек не любит, – передразнил Субботин. – Какой нежный. Ладно, заскочи на работу и тут же возвращайся. Я тоже на службу загляну, буквально на полчаса. И сразу к тебе.

– Договорились. Жду тебя.

Это были последние слова, которые Субботин услышал от своей любовницы.

Он положил трубку, похлопал себя по карману, проверив, в кармане ли туристическая путевка и билет на самолет для Уваровой. Все в порядке, он ничего не забыл. Субботин вышел из кабинета, запер его на ключ, чтобы Максиму не повадно было искать родительские деньги.

Пройдя в коридор, Субботин натянул новые ботинки, только раз надеванные, немного жавшие в подъеме. Вышел на площадку, неслышно закрыл за собой дверь и вызвал лифт. Он подумал, что день впереди тяжелый, напряженный.

Сегодня утром ни свет, ни заря Субботина разбудил звонок из милиции: нашли автомобиль «Вольво», полностью сгоревший, в багажнике труп неизвестного мужчины. В течение дня нужно подъехать по такому-то адресу. Он и не предполагал, что милиция сработает так оперативно. И машина, оставленная где-то у черта на рогах, в области, у заброшенного карьера скоро найдется. Хорошо хоть он застраховал «Вольво».

«Мне, наверное, нужно опознать труп?» – спросил Субботин. «Нечего там опознавать, – ответил милиционер. – Мало что осталось от человека. Эта работа для медицинских экспертов. Нужно уладить формальности». Вот, милиционеры сломали ему день.

Наверняка «уладить формальности» – это часов на пять, а то и дольше.

* * * *

Субботин заехал на работу, отдал несколько коротких распоряжений, выпил у себя в кабинете чашку кофе и спустился к машине. Через сорок минут «Мерседес» Субботина остановился во дворе того самого дома, где совсем недавно жила Уварова.

Когда въезжали в арку, навстречу попалась машина «скорой помощи». Субботин ступил на тротуар и, не обратил особого внимания на то, что у дальнего подъезда стоят две милицейские машины, а посередине двора собралась большая группа людей, в основном старушки. Воздух был пропитан запахом горелой резины и ещё какой-то дряни. Но Субботин не задержался во дворе ни одной лишней секунды, он спешит, ему было не до пустяков.

Поднявшись на шестой этаж, долго названивал в нужную дверь, но никто не открыл. Было слышно, как с другой стороны двери царапается, тихо поскуливает пудель Джек. Субботин выругал себя за то, что не взял ключи от квартиры Уваровой. А свою любовницу выругал за то, что та слишком долго задерживается на работе. Ведь обещала: я только туда и обратно. Наконец, терпение кончилось, он сбежал вниз по ступенькам, вышел из подъезда.

И только тут, второй раз наткнувшись глазами на толпу во дворе, на милицейские машины, он понял: случилось что-то плохое, что-то ужасное. Сердце сжалось и затрепетало в груди. Он приблизился к собравшимся посередине двора людям. Тронул за плечо ближнюю к себе пожилую женщину.

– Скажите, что произошло?

– Машина взорвалась, – старуха плюнула изо рта шелухой от семечек. – Так бабахнуло… Женщина молодая насмерть. И еще, кажется, мужчина.

– Так вы говорите, машина взорвалась?

– Взорвалась. А женщина молодая насмерть. Вся обгорела. Я видела, как её доставали из машины. Вся черная, как горелое полено. Я на первом этаже живу, так у меня стекло в кухне вылетело. Разбилось стекло.

– Как же, женщина насмерть? Как же так?

Субботин тряхнул головой и подумал, что вылетевшее из окна стекло для старухи куда важнее гибели молодой женщины. Субботин ещё не понял, о какой именно женщине идет речь. Только теперь пришла эта страшная мысль.

– Насмерть женщина, – продолжала старуха. – В машине и погибла. Сгорела. И в крематорий вести не надо.

Старуха покачала головой и перекрестилась. Субботин отказывался верить ушам. Старуха сунула в рот семечки.

– Та женщина все по утрам с собакой гуляла. Говорят, вот из того подъезда.

Старуха обернулась и показала пальцем на тот самый подъезд, из которого только что вышел Субботин.

– Сволочи, – неизвестно кого выругала старуха. – А женщину только что на труповозке увезли. В морг или куда…

Субботин уже не слушал. Он протолкался вперед. Женщины стояли кругом, обступив трех милиционеров. Лейтенант высокого роста в форменной милицейской безрукавке снимал показания со свидетелей, и что-то чирикал в раскрытом блокноте.

В центре людского круга черный обгоревший остов автомобиля. Субботин с трудом угадал в этом жалком остове «Рено Лагуну». Возле сгоревшей машины на асфальте темные пятна, то ли разлившаяся солярка, то ли запекшаяся кровь. Глаза Субботина затуманили слезы. Показалось, что прямо сейчас, у всех на глазах он упадет в обморок. Краски мира изменились. Серенькое утро сделалось красным, будто бритвой по глазам полоснули.

Он выбрался из скопления людей. Дойдя до «Мерседеса» на непослушных ватных ногах, рухнул на заднее сидение.

– Поехали в контору, – сказал Субботин водителю.

Водитель увидел в зеркальце отражение лица Субботина и испугался этого незнакомого серого лица.

* * * *

Приехав в свой офис, Субботин отпустил водителя, велел секретарше ни с кем его не соединять.

– Могут звонить из милиции, – сказал он. – Насчет угнанной машины. Скажи, меня нет на месте.

– А что машина нашлась? – секретарша удивленно выпучила глаза.

– Нашлась, но лучше бы не находилась.

Он заперся в кабинете, снял пиджак, принял лошадиную дозу снотворного. Он запил лекарство водкой, сделав большой глоток прямо из горлышка полутора литровой бутыли. Затем лег на кожаный диван и накрылся шерстяным пледом. Долго надрывался оставленный на столе мобильный телефон. Но Субботин уже спал мертвым сном и не слышал никаких звонков.

Он открыл глаза, когда сгустились сумерки. Сон не принес ни облегчения, ни успокоения. Лишь тяжесть в голове. Желтый свет вечерних фонарей проникал в кабинет сквозь не зашторенное окно.

За окном гудели машины, торопились пешеходы, жизнь продолжалась. Эта жизнь была отвратительна Субботину, отвратительна во всех её проявлениях. На противоположной стороне улицы загорелась вывеска ночного кабака. Красные неоновые блики заплясали по стенам кабинета.

Субботин поднялся с дивана, зажег свет и выглянул в приемную. Никого. Секретарша, видимо, недавно ушла, оставив на столе список людей, звонивших шефу в этот день. Субботин, не глядя на имена, скомкал бумажку и отправил её в корзину. Вернулся в кабинет, глотнул водки и упал в кресло.

Сейчас Субботин чувствовал себя не молодым мужчиной, а больным разбитым стариком со склонностью к инсульту. Телефон зазвонил, едва Субботин устроился в кресле и водрузил ноги на письменный стол. Ничего важного. Всего лишь жена справлялась, когда он сегодня вернется с работы. Субботин ответил, что, возможно, задержится.

Сейчас не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось видеть никого из людей, тем более жену. Он решил вернуться домой позже, когда супруга отойдет ко сну. Едва он положил трубку, телефон разразился новой звонкой трелью. Он поднял трубку и сказал «але». Голос Тарасова был печален и тих.

– Извини, что в такую тяжелую минуту беспокою тебя по плевому денежному делу, – сказал он.

Долгая пауза. Субботин придумывает, что бы ответить, но слов нет.

– Я, разумеется, в курсе, – сказал Тарасов. – Знаю, что случилось. Печально, что я могу сказать… Молодая женщина, полная сил и бескорыстной любви, вдруг скоропостижно скончалась. Как говориться, могла бы жить. Если бы имела более умного любовника.

Тарасов цокнул языком. Все слова, весь гнев и весь его страх застряли в горле Субботина. Всего богатства русского языка не хватило, чтобы выразить разрывавшие душу эмоции. Даже отборная матерщина в таких случаях слабовата…

– Скончалась, – тупо повторил Субботин.

– Не переживай, чувак, – сказал Тарасов. – Будь мужчиной. Мне тоже доводилось терять близких людей. И друзей я терял. Кстати, не без твоего участия. Не без твоего активного участия.

– Чего ты хочешь?

– Ты знаешь, чего я хочу, – голос Тарасова стал злым. – Хочу, чтобы ты насрал в горшок и вывалил его содержимое на свою дурную голову. Может, поумнеешь хоть немного. И не задавай больше идиотских вопросов.

– Хорошо, я не буду.

– Ты все мои деньги прожрал со своими свиньями?

– Деньги целы.

– Хорошо. В том, что эта бабец взорвалась в машине, ты виноват. Ты один и больше никто. Твоя жадность, твое упрямство. Но ведь хочешь, чтобы все закончилось? Поэтому быстро умней. А иначе… У тебя ещё много родственников, прописанных на этом свете. У меня богатый выбор. Ты любишь своего отца?

– Люблю, – сказал Субботин. – Люблю отца.

– Он ведь больной человек. Но даже старикам хочется пожить лишний день. А сына ты любишь?

Субботин закашлялся.

– Я готов отдать деньги, когда скажешь.

– Ты не забыл, что цена возросла вдвое? Теперь ты мне должен уже…

– Уже два лимона. Я не забыл.

– Ну вот, я, наконец, слышу разумные речи. Скажу так – завтра.

– Клянусь, до завтра не успею все собрать. Сейчас уже вечер. Это очень большая сумма. Дай мне один только день. За день успею.

– Лады. Учитывая твое состояние, я согласен подождать один день. Завтра в это время позвоню тебе и скажу, где мы встретимся.

– Но мне нужны гарантии. Гарантии, что я останусь жив, когда передам тебе деньги.

– Только не смеши меня перед сном. Не надо соплей и дерьма. Кому нужна твоя жалкая, никчемная жизнь. Оставь её себе и доживи спокойно.

Короткие гудки. Субботин бросил трубку.

Он был готов расплакаться от бессилия. Стало жарко. Мятая рубашка промокла на спине. Субботин потянулся к вентилятору и нажал кнопку. Пластмассовые лопасти закружились, стали быстро перемалывать воздух. Но жара никуда не ушла. Наоборот, казалось, вентилятор гонит на Субботина жаркий сухой воздух прямиком из пустыни Кара-Кум.

Сердце билось часто и неровно. Он расслабил узел галстука, отхлебнул из горлышка водки, поставил бутылку на стол.

Он достал из ящика стола записную книжку, перевернул несколько страниц, отыскивая свежую запись. Вот она, запись, телефон Журавлева выведен жирной ручкой на предпоследней странице блокнота. Субботин придвинул к себе аппарат.

Трубку долго не снимали. Наконец, когда Субботин уже потерял терпение, раздался голос сыщика.

– Агентство «Северная звезда».

– Слава Богу, вы на месте, – выдохнул Субботин, тут он вспомнил, что забыл представиться, и назвал себя. – Нам срочно надо встретиться и поговорить.

– Я вообще-то домой собрался. Может, на завтра отложим?

– Ваше время будет оплачено по высшему прейскуранту. Мне нужна помощь. Это не терпит отлагательства.

– Хорошо, приезжайте, – сжалился сыщик и назвал адрес. – Это в районе Сретенки.

Журавлев лукавил. Звонка Субботина он ждал с нетерпением, домой пока не собирался. Но надо знать себе цену.

Глава двадцать шестая

Локтев переступил порог «Северной звезды», через четверть часа после того, как детективное агентство покинул Субботин.

Журавлев сидел за столом и вертел на указательном пальце брелок в форме красненького сердечка с нарисованной на нем стрелой. В подвале было так накурено, хоть топор вешай.

– Осторожно, не наступи в лужу, – сказал Журавлев.

Локтев посмотрел себе под ноги, но выложенный керамической плиткой пол оказался сухим.

– Какую ещё лужу?

– Лужу из слез Субботина, – усмехнулся сыщик. – Что, она уже высохла? Слезы быстро сохнут. У тебя есть время меня послушать?

– Я, собственно, за этим и пришел. Вас послушать. Есть хорошие новости?

Журавлев не ответил. Он отошел к электроплитке, налил чашку крепкого чая, вернулся к столу. Он занял свое кресло, задрал правую ногу на стол и показал пальцем на горло.

– После долгого разговора с Субботиным здесь першит. Короче, слушай. Я начал с того, что объявил ему: разговора у нас не состоится, я не стану помогать, если он попытается хотя бы раз соврать. Сыщику, как и врачу, положено знать правду, иначе нельзя работать.

– И он действительно сказал правду?

– Он согласился рассказать все, как было. В общем и целом, все мои догадки подтвердились. Субботин клянется, что не хотел мочить этих ребят, Алтынова и Яновского. Мол, увидел сумки с деньгами, и бес попутал. Говорит, все это время его совесть мучила, мальчиков кровавых видел и прочее. Теперь он раскаивается, он жалеет, он рвет волосы и так далее. Впрочем, его слова значения не имеют, эмоции к делу не относятся.

И все бы закончилось для Субботина хорошо. Со временем он забыл бы все карельские приключения и спокойно спал ночами. Но Тарасов выжил. Видимо, у него остались в заначке какие-то деньги. Он подлечился и начал действовать. Но без особой спешки, умно и основательно. Поставил перед собой две задачи: отомстить и вернуть деньги.

Журавлев прополоскал горло чаем.

– И начались жестокие разборки, – сказал он. – Крапивина, которого ты навестил в больнице, во время драки в торговом центре убили милиционеры. Кислюка и Бузуева… Ну, это ты знаешь. Но кое-что успел сделать и Тарасов. Он свел счеты с Зеленским, он прихлопнул армяшку, директора «Домино».

– И теперь мы имеем то, что имеем, – подытожил Локтев. – Наверняка Субботин трясется за свою задницу?

– Еще бы. На нем новый пиджак и Субботин не хочет, чтобы обновку продырявила пуля. И главное, он не хочет терять деньги. Правда, и Субботина можно понять. Цена возросла. Тарасов требует два миллиона наличностью. А это такие деньги, с которыми самый щедрый человек на свете расстанется со слезами. Прошлый раз, когда Тарасов назначил встречу, Субботин приехал на место с бумажными куклами вместо денег и вооруженным телохранителем в багажнике автомобиля. Телохранителя убили. Субботин получил возможность удрать.

– То есть, Тарасов дал ему эту возможность?

– Вот именно. Позавчера трагически погибла его любовница. Собака загрызла. Субботин утверждает, что это дело Тарасова. Субботин безутешен. Теперь очередь может дойти до его сына, до родителей, до жены, наконец, до него самого. Тарасов не остановится. Если его не остановить. Тарасов звонил ему вчера вечером и сказал, что завтра ждет свои деньги. Субботин собрал всю сумму. От меня он хочет одного: чтобы я помог устранить Тарасова. О том, чтобы пойти в милицию, он и не мыслит. Если все откроется, он сам выйдет из тюрьмы древним стариком. Если, конечно, оттуда выйдет. В чем я сомневаюсь.

– Субботин спросил, на кого вы работаете?

– Я ответил правду: работаю на человека, который заинтересован в том же самом. Чтобы Тарасова поскорей закопали. Он обрадовался такому ответу.

– И что вы решили делать?

– Я решил поставить последнюю точку в этой повести, – Журавлев вздохнул. – Пусть она закончится. А сделаем вот что. В прошлый раз Субботин отправился на встречу с Тарасовым на своей машине. Держали связь по сотовому телефону. Субботин сидел за рулем, а Тарасов сообщал, куда рулить. Но теперь задача Тарасова осложнена: у него нет помощников. У него руки связаны. Очевидно, ему придется все спланировать по похожему сценарию.

– А что это нам дает?

– Не задавай дурацкие вопросы. Слушай. Мы ставим на машину радиомаяк. Так я объяснил Субботину. С этим маяком он нигде не потеряется. Маяк передает сигналы на определенной радиочастоте, и можно следовать за машиной Субботина без риска себя обнаружить. Мы или милиционеры прибудем на место встречи вслед за ним. И Тарасову крышка. Задача Субботина – выиграть время, пока мы не подъедем. Он должен подольше побазарить с Тарасовым. План не стопроцентный, но ничего другого я не придумал. Так я объяснил.

– Выходит, так мы и сделаем? Поедем следом?

– Почти так, – сказал Журавлев. – Ты встретишься с Руденко и перескажешь ему все, что слышал от меня.

Журавлев написал на бумажке несколько чисел, передал листок Локтеву.

– Частоты радиомаяка. Не нужно сканера радиочастот. Настраивайся на эту волну и следуй за машиной Субботина. Сейчас я еду к нему устанавливать радиомаяк. Но сопровождать машину Субботина будем не мы, а милиция. На хрена нам с тобой лезть под пули? Если Тарасова возьмут, то с завтрашнего дня ты не милицейский стукач, а свободный человек. Теперь звони своему оперу и договаривайся с ним о встрече.

– Спасибо, – сказал Локтев.

– Пока не за что.

* * * *

За те дни, что Локтев не наведывался в «Вид на Эльбрус» интерьер шашлычный изменился самым радикальном образом. Возможно, нагрянула санитарная инспекция и сделала строгое внушение. Возможно, у шашлычной поменялся хозяин. Но закопченные потолки и стены отмыли с мылом или стиральным порошком, повесили новые занавески, а на столы постелили клеенки в цветочек.

Оказалось, что под слоем кухонной сажи и копоти на стенах ещё сохранилась масляная краска веселенького желтоватого оттенка. На чистые стены развесили большие, почти в натуральную величину, репродукции картин классических русских художников. Судя по картинам, новый хозяин шашлычной оказался человеком старомодным.

Поменялись и посетители. Ни пьяниц, ни сомнительных женщин не было видно. Может, просто не то время. Эта компания ещё соберется вечером. А пока за столиками у дверей весело гомонила студенческая братия.

Руденко, видимо, только что закончил обед и, судя по его улыбчивой физиономии, остался доволен стряпней. Он издали помахал Локтеву рукой, тому ничего не оставалось, как сделать ответный жест приветствия. Локтев топтался возле прилавка. Наученный горьким опытом, он отказался от фирменного шашлыка «Абрек» и взял простые котлеты с макаронами и компот.

Руденко был настроен дружелюбно и весело. Грозовые тучи служебных неприятностей обошли его стороной. История с перестрелкой в квартире была благополучно замята и предана забвению.

Локтев быстро съел котлету и выпил компот. Затем он коротко изложил свою историю, дополнив её некоторыми подробностями, сочиненными по дороге в шашлычную.

Тарасов шантажирует одного бизнесмена по фамилии Субботин, угрожая расправой над его родственниками, вымогает у бизнесмена крупную сумму, какую именно – не известно. Тот готов заплатить. По данным Локтева, передача денег состоится завтра, время он сообщит сегодня вечером.

Субботин отправится на встречу с вымогателем на машине «Опель Астра». В багажнике автомобиля установлен радиомаяк, работающий на такой-то частоте. Локтев отдал бумажку с записью частоты радиомаяка и адресом Субботина. Если милиция пристроится в хвост «Опелю», то сможет прибыть на место встречи Субботина с преступником почти в то самое время, когда состоится передача денег.

Он закончил рассказ словами:

– Завтра вы возьмете Тарасова. А я, как вы обещали, перестану быть вашим осведомителем. Вы обещали. Правильно?

– Я свои слова не нарушаю, – ответил Руденко. – Мое слово – кремень. Только Тарасова ещё нужно взять. Откуда у тебя эта информация?

– В принципе, я могу не называть источник, но я скажу. Информация от Субботина. Это наш с Тарасовым общий знакомый.

– А почему ваш общий знакомый, с которого тянут деньги, просто не придет в милицию?

– Точно не знаю. Выскажу свою версию. У Субботина и Тарасова были общие дела. Не совсем законные. Субботин кинул Тарасова. Теперь тот хочет получить обратно свои деньги.

– Каким образом ты установил радиомаяк на машине Субботина?

– Он мне доверяет. Я попросил у него машину на время, ну, покататься. Аппаратуру купил на радиорынке в Митино. И установил в багажнике маяк.

Руденко грызли сомнения. Он задумчиво вертел в руках кусок бумажки, переданный Локтевым.

– Все это слишком сложно, – сказал Руденко. – Сложно, чтобы оказаться правдой. Похоже на вранье. Какой-то бизнесмен, с которого тянут деньги… Какие-то личные счеты… Какой-то радиомаяк… И всякая такая мудянка. Дерьмицом попахивает.

Чутким носом Руденко поводил по сторонам, словно и вправду учуял тяжелый запах дерьма. Локтев тоже поводил носом: но пахло лишь подгоревшим маргарином.

– Что же тут сложного? – спросил он. – Вам просто нужно следить за «Опелем». И взять Тарасова с поличным.

– Я не о технической стороне вопроса, – поморщился Руденко. – Сама история слишком запутанная и неясная. Много вопросов.

– Все проясните сами, когда наденете на Тарасова наручники. «Опель» Субботина с самого утра будет стоять у дома, где он живет. О том, куда ехать, Тарасов сообщит сегодня вечером по телефону. Субботин сядет в машину, прибудет на место. Но это только начало. О том, куда ехать дальше, Тарасов будет сообщать ему по мобильному телефону. Поэтому просто начинайте слежку за машиной Субботина от его дома. Радиомаяк облегчит вашу задачу. Это на тот случай, если вы вдруг его потеряете.

– А если я предложу Субботину сотрудничество с милицией? Предложу нашу помощь? И защиту?

– Тогда полный облом. Ничего не выйдет. Милиции он боится больше, чем вымогателя.

Руденко минуту о чем-то напряженно думал. Но вот он что-то решил для себя и, когда решение было принято, повеселел.

– Я всегда говорил: в тебе, Кактус, пропадает талант сыщика. Ты без мыла в задницу пролезешь. И там, в полной темноте, в кромешном мраке составишь донесение на мое имя.

Руденко рассмеялся. Локтев не смог вспомнить, когда это и при каких обстоятельствах Руденко высоко отзывался о его талантах сыщика. Вспоминалось нечто прямо противоположное.

– Слушай сюда, Кактус, – Руденко стал серьезным. – Если в этот раз ты меня натянешь… Если хоть что-то пойдет не по твоему сценарию… Тогда без вазелина ко мне не приходи. А лучше – с веревкой. Чтобы успеть удавиться до того, как у нас начнется серьезный разговор. Тогда не жди легкой жизни. И легкой смерти тоже не жди. Вон, видишь на стене картину?

Локтев повернул голову в ту сторону, куда показывал палец Руденко. На репродукции сумрачного полотна царь Иван Грозный прижимал к себе истекающего кровью сына.

– Этому чуваку, ну, сыну просто позавидовать можно. Отец навернул его палкой по репе. В репе образовалась дырка. И чувак натурально откинулся. Легкая смерть. Но ты на такую же легкую смерть не рассчитывай. Твоя смерть будет куда труднее. Это я тебе обещаю. А картину предсмертной агонии не напишет даже художник-реалист Шилов, хотя лично я его почему-то уважаю.

Руденко погрозил Локтеву тяжелым кулаком и, довольный собственным остроумием, заржал. Локтев перестал отличать шутку от серьезного разговора. Он долго разглядывал полотно известного живописца, думая о том, что смерть царевича и вправду легкая. Скажем, Зеленский умирал куда тяжелее. Руденко прищурился:

– Скажи мне, где ты сейчас живешь? Где тебя искать в случае надобности?

Придется отвечать правду. Теперь выбора уже не было. Локтев вздохнул, назвал адрес и номер телефона Мухина. Руденко что-то начирикал в своем блокнотике, встал и направился к двери.

* * * *

Тарасов подъехал к домику собаковода Васильца, когда на улице уже смеркалось. Над пригородом зрела, наливаясь зловещей синевой, огромная грозовая туча. Дождя ещё не было. Но время от времени, окрестности озаряли бледные вспышки молний. А вдогонку небесный свод сотрясал раскат далекого грома.

Во всей округе не горел ни единый фонарь, окна домов оставались темными. Ветер гнал по узкой грунтовой дороге клочья газет, оборванные с деревьев листья, мелкий мусор.

На душе Тарасов было тревожно. Он вытащил из бардачка пистолет, положил его в карман пиджака. Запер «Жигули», подошел к калитке и долго барабанил кулаком в крашеные зеленой краской дюймовые доски. Только спустя пять минут во дворе послышались неясные звуки, кажется, скрипнула дверь или половица на открытой веранде, послышался знакомый голос: «Иду, уже иду».

Василец, обутый в галоши на босу ногу, распахнул калитку, пропустил гостя во двор. Накинув на калитку крюк, он забежал вперед.

– Не ждал вас, – сказал Василец. – Не думал, что ещё встретимся. Вы тогда сказали: все забудь. Я забыл.

– Дело есть, – коротко ответил Тарасов. – Думал уж, дома не застал.

– Гроза идет, – крикнул собаковод. – Может, град ударит. Я на огороде огурцы пленкой закрывал.

– А что это темнотища такая на всей улице?

Тарасов с трудом разглядел тропинку под ногами. Он шел, ориентируясь на красный огонек сигареты, которая тлела в руке хозяина.

– Свет у нас вырубили, – вздохнул Василец. – В нашей части поселка. Это часто бывает, особенно летом. Как ваша рука? Зажила?

– Заживает.

Старик провел Тарасова на веранду, показал рукой на стул. Мол, посидите пять минут тут на веранде, пока с пленкой, с огурцами не управлюсь.

В эту секунду блеснула стальным светом молния. Тарасов посмотрел на Васильца. Странно выглядит старик, бледный, как пергамент, в лице ни кровинки. Такое впечатление, будто он только что свою кровь слил в миску, чтобы напоить ей собак. Или это свет такой?

Василец убежал спасать огурцы, а Тарасов устроился на стуле.

Тяжелый выдался день. Целый час он потратил, накручивая номер канувшего в небытие штангиста Кислюка. Может, вернулся? Но когда телефон, наконец, освободился, трубку сняла та самая старая грымза, родственница. «Так он и не возвратился от невесты?» – спросил Тарасов. «Так и не возвратился от толстухи, – в тон ему ответила бабка. – Уж не знаю, что и думать».

Что тут думать, не заснул же Кислюк летаргическим сном на своей корове. «А кто спрашивает?» – задребезжала старуха. Вместо ответа Тарасов положил трубку. Он подумал минуту и набрал номер Бузуева. Тот же результат. Жена Марина льет слезы и тоже не знает, что ей думать.

Тарасов насилу воздержался, чтобы не ответить резкостью. Но вместо резкости задал простой вопрос: «И не звонил он?» «Не звонил», – Марина захлюпала мокрым носом, словно хотела этим хлюпающим звуком выразить всю накопившуюся в душе скорбь о пропавшем муже. Тарасов нажал на отбой и разразился матерной тирадой, но через минуту остыл.

«Скотина, надеюсь, он сдох или скоро сдохнет», – сказал Тарасов своему отражению в зеркале. Помолчал и добавил: «Ты остался один. Ты остался без грамотных помощников. На этих двух придурков Храмова и Дундика надежда слабая. Этих орлов на пушечный выстрел нельзя к деньгам подпускать. Одному трудно».

И тут он вспомнил о Васильце.

Блеснула молния, её вспышка надвое расколола небо. Гроза подошла совсем близко. Ударил гром, задрожали на ветру ветви старых яблонь. Их гнутые, скрюченные временем стволы, напоминали стариковские пальцы, сведенные подагрой. Тарасов поежился. Неуютно в такую погоду в одиночестве коротать время на открытой веранде. А за соседней стеной дома, вертятся в своих клетках, рвутся на свободу кровожадные овчарки.

– Я уже тут, – воскликнул Василец, перекрикивая ветер.

Он появился из темноты, воровато бесшумно ступая по доскам веранды своими галошами. Встал в дверях. Тарасов поднялся со стула, в темноте он не видел лица собаковода.

– Укрыл огурцы, – вздохнул Василец. – Какое у вас дело?

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Тарасов. – Суть вот в чем. Завтра я оставлю вас на одной проселочной дороге. Это в ближнем Подмосковье. Можете туда добираться на своем «Москвиче». Вы там постоите полчаса или час рядом с дорожным указателем. Вскоре там остановится машина, «Опель Астра».

– А чего мне там стоять? – перебил Василец.

– Ну, слушайте. Из машины выйдет мужик средних лет, роста выше среднего. Выйдет, передаст вам чемодан. И уедет. А вы кладете этот чемодан в багажник «Москвича», садитесь за руль и дуете до дома. Прямой наводкой. Вечерком я загляну к вам и заберу этот чемодан. Расчет на месте.

– Нет, мил человек. Если помочь тебе по собачьей части, это ещё можно. А так – нет. Я не играю в те игры, в которых не знаю правил.

– Какие там правила: взял чемодан у человека. Передал его мне.

– А если меня с тем чемоданом прихватят? Тогда как? В нем, надо думать, не семечки с Украины, а?

– Ясный хрен, не семечки, – злился Тарасов. – Но ты и деньги получишь, какие в руках ещё не держал.

– А не боишься, что я тот чемодан тю-тю? Что смоюсь я не боишься, а?

Василец улыбнулся странной кривой улыбкой, похожей на злобную гримасу. Тарасов не был готов к такому вопросу, он не нашелся с ответом. Сверкнула молния, такая яркая и близкая, что Тарасов зажмурился. Физиономия Васильца сделалась бескровной, серой, как ртуть, приняла какое-то неестественное напряженное выражение. Видно, старик тоже нервничал.

– Нет – вот мое слово. Я в милиции работал. Не хочу, чтобы меня приткнули…

– Да ты даже не знаешь, о каких деньгах речь идет.

– Тем более. Большие деньги – большой риск.

Тарасов уже озверел от старческой тупости. Он перевел дух. Стало слышно, как по жестяной крыше веранды застучали тяжелые дождевые капли. Зашумели ветви яблонь. Сильнее и сильнее. Ветер бросил в лицо мелкие водяные брызги. Тарасов увидел, как ветвистая молния ударила вертикально, в землю.

– Ты не знаешь…

– А я и знать ничего не хочу, – оборвал Василец. – Не связываюсь я с такими делами. У меня внучка замуж выходит. И я хочу на свадьбе погулять, а не на КПЗ баланду хавать. Другое дело, если…

– Если что?

– Если ты меня возьмешь в долю. Ведь в том чемодане деньги? Правильно? Ведь деньги там?

Даже в темноте было видно, как глаза собаковода засверкали алчным блеском.

– Там деньги, я понимаю, – Василец шагнул вперед. – Я готов рискнуть. Готов, если буду в доле. Скажем, четверть того, что есть в чемодане, меня устроит. Четверть – это не так много, а? Сколько там денег?

– Не торгуйся, тебя не обижу.

– Если возьмешь в долю, я подпишусь под этим делом. А так, мой ответ – нет. Теперь твое слово. Тебе решать.

– Четверть? За то, чтобы чемодан с места на место перебросить, четверть? А ты знаешь, сколько это, четверть? Ты представляешь…

– Только догадываюсь. Раз деньги кровью политы, значит, много этих денег.

– Откуда ты знаешь, что они кровью политы?

– Ты ведь сам ту бабенку пришпилил? Без меня? Сам управился? Ее кровью деньги политы.

– Не мели языком, старик.

Василец неожиданно рассмеялся противным, сухим, как кашель, смехом.

– Возьмешь в долю, тогда подпишусь.

Тарасов затрясся от злости. Тупая старая задница. Он понял, что сейчас никакие уговоры не помогут. Патологически жадного и упрямого Васильца с места не сдвинешь, раз уж он уперся двумя рогами.

– Но послушай…

– Ничего не хочу слушать.

Голос Васильца сделался громче, а дождь ещё сильнее застучал по крыше. Вдруг без всякой причины, словно услышали хозяина, с другой стороны дома залаяли, завыли собаки.

– Как хочешь. Такое предложение раз в жизни делают. Раз в жизни.

Василец не понял скрытой угрозы.

– Я свое слово сказал.

– Он сказал… Ублюдок… Он…

Левой рукой Тарасов резко выдернул из кармана пистолет. Прижал локоть к боку и дважды нажал спусковой крючок. Прокатился раскат грома. Василец схватился руками за живот, тихо вскрикнул и упал задом на ступеньки веранды. Скатился вниз, на залитую дождем земляную дорожку.

Молния озарила сад. Собаки залаяли ещё сильней. Казалось, они готовы вырваться из своих хлипких клеток, в клочья растерзать убийцу хозяина.

Тарасов спустился вниз, наклонился над Васильцом. Дважды выстрелил ему в голову. Протяжный раскат грома, как это выстрелов, прокатился по округе. Сверкнула ещё одна молния.

– Теперь хоть на свадьбу езжай, хоть сам женись. Жаба. Крысятник.

Тарасов сунул пистолет в карман.

Василец с вытаращенными глазами лежал на земле. Тарасов увидел две глубокие сочащиеся кровью дырки во лбу. Открытый рот быстро наполняется дождевой влагой.

Тарасов, оступаясь на скользкой земле, дошел до ворот. Затворил за собой калитку, вышел на дорогу и сел в машину.

Последняя надежда полетела к черту. Все ясно, теперь придется действовать одному. И отложить ничего нельзя. Субботин дошел до кондиции. Он напуган до смерти. Настолько напуган, что готов приползти на брюхе с деньгами в зубах.

Что будет, если все-таки отложить дело? Предугадать не трудно.

Через пару дней страх Субботина выветриться. Субботин остынет, придет в себя. И снова станет несговорчивым. Тогда все начинай сначала. А на это уже не сталось терпения. И денег не осталось.

Откладывать нельзя.

Глава двадцать седьмая

Это была неспокойная ночь.

Часовая стрелка уже проползла цифру два, а Субботин все лежал на спине с открытыми глазами и смотрел в темный невидимый потолок. Он дважды вставал, выходил на кухню и принимал успокоительное, запивая лекарство водой из крана. К пяти утра он понял, что все равно не заснет, нечего себя мучить бездействием.

Надо придумать себе какое-нибудь занятие, путь никчемное, бесполезное. Он встал, заперся в своем кабинете, открыл большой чемоданчик с деньгами. Сто долларовые купюры сложены в пачки, крест на крест перехваченные резинками. Субботин снял резинки, стал неторопливо считать деньги. Он досчитал до трехсот восьмидесяти тысяч, на этом терпение кончилось.

Нет никакого удовольствия мусолить бабки. Чужие бабки. Мука смертная, сердце кровью истекает.

Он побросал деньги в «дипломат», даже не собрав их в пачки, опустил крышку и набрал шифр кодового замка. Этот массивный, с прочными широкими стенками чемодан Суботину вручил Журавлев. И заявил: деньги сложите именно в мою тару.

Субботин удивился. «Не ищи в этом чемодане второго дна, – сказал Журавлев. – Тут нет вмонтированного микрофона или других примочек. Все дело в замках. Их невозможно открыть за одну секунду. Надо покопаться, пять раз набрать шифр. А потом утопить в панели сперва левую, а затем правую кнопку. Иначе он не откроется».

«Но это выглядит очень подозрительно, – возразил Субботин. – Представьте. Я приезжаю на место и долго не могу открыть чемодан, копаюсь в замке, и не могу его открыть. Эта сука бешенная меня пристрелит». «Если у вас есть какой-то другой способ, чтобы выгадать время, предлагайте», – ответил сыщик.

Субботин задумался, поскреб пальцами затылок. Другого способа он предложить не мог. «Запомните свою задачу, – сказал сыщик напоследок. – Вы должны передать Тарасову деньги. И все. И точка. Ничего сверх этого плана. Передаете деньги, садитесь в машину и уезжаете».

Субботин взвесил в руке чемодан. Тяжелый. Даже очень тяжелый. Два лимона как-никак. Он успокоил себя той мыслью, что, новый хозяин у денег ещё не появился. Может так сложиться, что и не появится. Вчера Журавлев установил в багажнике «Опеля» какое-то оборудование. Предупредил Субботина, что в решающую минуту, он, Журавлев, будет рядом. И ушел.

Сыщик уверяет, что все закончится благополучно. Тело Тарасова упокоится в безымянной могиле. Хорошо бы так. Но слишком уж рассчитывать на Журавлева, разумеется, не следует. Сыщик пусть и опытен, но далеко не молод. Значит, не та реакция. Возможно, сегодня вздремнет в земле именно он, а не Тарасов. В таком случае деньги плакали.

И хорошо бы самому Субботину ноги унести.

* * * *

Вчера поздним вечером позвонил Тарасов. Голос доносится издалека, словно с того света: «Завтра в девять утра будь на двадцать восьмом километре МКАД, возле той самой коммерческой забегаловки. Усек?» «Какой забегаловки?» – на всякий случай переспросил Субботин. Он боялся что-то перепутать, ошибиться в какой-то мелочи. «Той самой забегаловки, на том самом километре, откуда ты начал движение в прошлый раз, – ответил Тарасов. – Стой и жди. Позвоню».

Субботин посмотрел на часы. Время пролетело почти незаметно. Пора собираться. Он умылся, выпил чашку кофе. Хорошо бы пожевать чего-нибудь. Но еда не полезла в горло. Через полчаса Субботин с чемоданом в руках вышел из квартиры, сел за руль «Опеля». В центре он попал в пробку и проторчал в ней почти полчаса.

К условленному месту он подъехал ровно в девять. Субботин не стал выходить из машины. Он сидел в водительском кресле, сложив руки на груди. Он чувствовал внутреннюю дрожь. Четверть десятого телефон зазвонил. Оказалось, Журавлев.

– Нет известий?

– Я жду, он ещё не звонил, – сказал Субботин. – А если он не позвонит?

– Наберитесь терпения, – ответил Журавлев.

Еще четверть часа Субботин провел в напряденном ожидании. Он пытался слушать радио, читать вчерашнюю газету, но не мог ни на чем сосредоточиться. Телефон молчал ещё сорок пять минут. Звонок раздался только в десять.

– Ты уже на месте? – Тарасов громко зевнул в трубку.

– Я уже больше часа, как на месте.

– А почему ты, засранец, приехал раньше?

– Ты сказал приехать в девять. Я приехал ко времени.

– Вот как, мы договорились на девять? – Тарасов снова зевнул. – Тем лучше. Езжай.

Короткие гудки. Субботин тронул машину. Он занял средний ряд, выбрал скорость восемьдесят. «Ничего, сегодня все кончится, – сказал себе Субботин. – Все будет хорошо». В собственное утверждение почему-то не очень верилось.

Он погладил ладонью крышку чемоданчика с деньгами, лежавшего на соседнем сидении. Черт, ещё не хватало расплакаться, пустить слезу…

* * * *

Тарасов облюбовал место на втором этаже административного здания кирпичного завода. Эту стройку затеяли здесь ещё лет десять назад. Для начала удаленную от всех населенных пунктов территорию огородили железобетонным забором. Резво взялись, завершили земляные работы, почти полностью смонтировали из бетонных блоков коробку административного здания, сделали деревянную двухскатную крышу. И стены формовочного цеха тоже поставили.

На том дело заглохло. То ли финансирование остановили, то ли что. С тех давних пор строители эпизодически появлялись на территории будущего предприятия и снова пропадали неизвестно куда. Секции железобетонного забора местами повалились, завезенный кирпич и плиты перекрытий побили, а уцелевшие разворовали. Недостроенный корпус формовочного цеха зарос сорным лесом и лебедой.

Вокруг картина запустения, все та же, что была здесь и пять, и семь лет назад. На чердаке административного корпуса запахи мышиного помета, голубиного дерьма и пыли. Дождь сочится сквозь худую кровлю. Короче, место для встречи почти идеальное. У ворот железобетонная будка для сторожа. Сейчас в ней сидят два молодых головореза, Храмов и Дундик. Ребята нужны на тот случай, если Субботин придумает какой-нибудь новый фокус. Маловероятно, что придумает. Но чего не бывает.

Тарасов закатал рукав пиджака, стянул с предплечья бинт, пошевелил пальцами. Ничего, рука в рабочем состоянии, хотя и побаливает. Он скомкал бинт и отбросил его в сторону. Тарасов разложил на свету перед окном карту Московской области, достал из кармана черный фломастер и обвел в кружок едва приметный на карте населенный пункт, он находится примерно здесь. Субботину добираться сюда ещё минут тридцать. Только что его «Опель Астра» миновал Мытищи, подъезжает к Пушкино. Отлично. Тарасов вытащил из кармана пиджака трубку мобильного телефона, набрал номер Субботина.

– Ты сейчас где?

– Пять минут назад проехал Пушкино.

По голосу заметно, как волнуется Субботин. Наверняка штаны мокрые, хоть выжимай. И дух соответственный. Тарасов улыбнулся своей мысли и прикурил сигарету. – Свернешь направо у поселка Зеленоградский. Смотри, не прозевай поворот, тупая башка.

– Хорошо.

Тарасов подробно объяснил, как добраться до места и нажал кнопку отбоя. Он взял в руки карабин, протер сухой фланелевой тряпочкой ложе из твердого полированного дерева. Чтобы руки не скользили. Кожаными перчатками он не пользовался. Резиновые – другое дело. Сквозь тонкие резиновые перчатки руки хорошо чувствуют оружие. Но в резине задыхаются и потеют ладони.

Тарасов прочертил на карте длинную ломаную линию. Этой дорогой он будет уходить, когда здесь все кончится. Сразу соваться в Москву не следует. Береженого Бог бережет. «Жигули» он оставил на глухой лесной дороге. Получив деньги, он дотопает пешком до машины. Затем поедет мимо Яхромы в Дмитров. А оттуда в Клин. Там можно переночевать и оставить «Жигули». Этот тарантас больше не понадобится.

Утром он сядет на электричку, доедет до Зеленограда. Там он найдет продавца подержанной «Волги», предложение которого купить машину нашел в газете рекламных объявлений. Затем рассчитается, оформит генеральную доверенность и вернется в Москву на машине.

Он посмотрел часы. Бежит время. Субботина надо ждать с минуты на минуту. Тарасов прихлопнул комара, впившегося в щеку, и склонился над картой. Начал подробно, сантиметр за сантиметром, изучать маршрут своего передвижения. Он безнадежно плохо знал Москву и Московскую область. В самой столицы он свободно ориентировался лишь в районе Ленинского проспекта, где за пять последних месяцев сменил три квартиры. Но найти в Московской области такое вот теплое местечко вроде этого, незавершенное строительство или заброшенный завод, – это совсем просто, это раз плюнуть. Тарасов сложил карту, сунул её в карман. Еще только не хватало оставить карту с вычерченном на ней маршрутом своего передвижения здесь мышам на съедение.

* * * *

Он высунулся в окно, огляделся вокруг. Ржавый остов экскаватора, кучи битого кирпича, какие-то сараи, отвалы земли. И ни одной живой души. По небу бродят тучи, капает дождь, воздух пропитал влагой.

Но вот глаза уловили едва заметное изменение картины. На дороге показался темно синий «Опель». Из высокого окна хорошо видно, как машина выползла на горку, спустилась вниз, снова начала подъем. Тарасов набрал телефонный номер.

– Подъезжай к большому серому зданию и останавливайся перед входом. Понял?

– Понял, – ответил Субботин, голос сорвался от волнения, дал петуха.

Тарасов придвинулся ближе к окну, взял в руки карабин. Он видел, как машина подъехала к зданию остановилась внизу. Он оттянул рукоятку взведения затвора в крайнее заднее положение, вставил обойму на десять патронов. Опустив вниз ствол карабина, указательным пальцем нащупал позади спускового крючка с правой стороны предохранитель, опустил его. Оружие готово к стрельбе.

– Выходи из машины, – крикнул Тарасов.

Тарасов, держа карабин за заднюю часть ложи, палец на спусковом крючке, накинул ремень на правое плечо. Прежде чем выбраться наружу, Субботин открыл багажник. Хотел, чтобы Тарасов видел, там никого нет. Крышка распахнулась, сверху видна запаска и поцарапанная канистра. Субботин вылез из машины, держась рукой за раскрытую дверцу, встал, поднял голову.

– Чемодан на капот, – скомандовал сверху Тарасов. – И еще. Возьми ключи и брось их подальше.

– Только не стреляй в машину, – попросил Субботин.

Субботин нагнулся, снова залез в салон, вытащил чемодан. Он показал Тарасову связку ключей, размахнулся и забросил их куда-то за сарай. Захлопнув дверцу ногой, обошел машину, поставил чемодан на капот.

– Открывай, – крикнул Тарасов.

Склонясь над чемоданам, Субботин стал беспорядочно тыкать пальцами в замки, дергать наверх крышку. Чемодан почему-то не открывался.

– Чего копаешься?

Субботин виновато развел руками.

– Замки барахлят. Сейчас, сейчас…

Он снова начал возню с чемоданом. Тарасов заскрипел зубами. От этой вонючки чего хочешь жди, любого фокуса. Жадная сволочь. Для двух миллионов долларов выбрал грошовый обшарпанный чемодан со сломанными замками. Субботин, озираясь по сторонам, судорожно дергал за крышку чемодана, которая все никак не хотела подниматься. Сверху было видно, как трясутся его руки.

– Тридцать секунд – и я стреляю, – крикнул Тарасов.

– Все в порядке.

Субботин, наконец, поднял крышку, повернул открытый чемодан к Тарасову и отступил на шаг. Тарасов вытащил из кармана наручники, кинул их вниз. Наручники упали у самых ног Субботина.

– Надень браслет на правую руку и пристегни себя к рулю.

Субботин поднял с земли наручники, сел на водительское место, пристегнул себя к рулю. В эту секунду он понял, что обманут всеми. Старика сыщика нет и в помине. А Тарасов, он не оставит своего врага живым. Помимо воли на глаза навернулись слезы, Субботин вдруг неожиданно для самого себя заплакал.

Тарасов сбежал на первый этаж, встал на пороге барака, осмотрелся по сторонам. Все тихо. Субботин с бледным, как молодая луна лицом, сидит в машине и не шевелится. Понимает, тварь, что жизнь повисла на волоске. И волосок этот вот-вот…

Странный шум долетел до Тарасова. Похоже, будто кто-то автоматный затвор передернул. Тарасов прислушался. Не может этого быть. Наверное, ветка треснула в лесу или обвалилась что-то на крыше. Карабин оттягивал плечо, левая рука оставалась свободной.

Тарасов подошел к машине, заглянул в чемодан. Вытащил снизу толстую пачку, пошевелил купюры одним пальцем. Порядок, деньги настоящие. Он закрыл крышку чемодана, щелкнули замки. Подошел к открытой дверце, держа в одной руке карабин в другой чемодан с деньгами.

Субботин сидел не шелохнувшись. Только глаза от страха расширились, и мокрые от слез веки моргают слишком часто. Тарасов скинул с плеча ремень, поднял ствол карабина на уровень груди Субботина. Ветер стих. Кажется, и дождь перестал капать. Субботин закрыл глаза. Он ждал смерти.

– Пу, пу, пу, – выдохнул Тарасов и расхохотался.

Субботин вздрогнул.

Все, нужно уходить. Тарасов, выбрав ориентиром высокую березу на опушке леса за забором, зашагал в её сторону. Рядом с этим деревом стоят «Жигули». Он повернул за угол административного здания…

* * * *

И тут грохнул первый выстрел.

Пуля с тонким писком прошла над головой. Тарасов, как подкошенный, упал на землю. Через пару секунд пулям стало тесно в воздухе. Стреляли и справа и слева. Пули врезались в железобетонную стену, разлеталась в стороны цементная пыль.

– Это не я, – заорал из машины Субботин. – Не я привел ментов.

«Откуда ты знаешь, тварь, что это менты?» – хотел крикнуть Тарасов, но не стал зря расходовать силы. Он забросил карабин за спину, накинул ремень на плечо. Вжавшись в мокрую глину, пополз обратно к зданию. За собой он тащил чемодан. На дороге попались две неглубокие лужи, Тарасов перепачкался в грязи по самые уши.

Стрелять стали реже. И не автоматными очередями, а одиночными выстрелами. Где-то рядом послышались мужские голоса. Субботин, пристегнутый наручниками к рулю, барахтался на переднем сидении.

Тарасов дополз до крыльца здания, с силой развернул плечо, кинул чемодан в дверной проем. Стало тихо. Ни голосов, ни выстрелов. Тарасов вскочил с земли, бросился в дверь. Он схватил чемодан, лежавший возле порога. Вслед полетели пули. Они изрешетили старую дверь. Она не удержалась на петлях, упала.

Сгибаясь в пояснице, Тарасов взбежал по ступенькам наверх. Положил чемодан на пол. Он подполз к чердачному окну, выглянул наружу. Пять человек в камуфляжной форме один за другим, побежали от ближнего оврага за сарай. Точно, менты. Их прикид.

Тарасов подтянул к себе карабин и успел выстрелить в последнего бегущего человека. Тот упал в высокую траву. Тарасов ещё четырежды выстрелил в то место, где свалился мент. Затем прижал голову к полу. Автоматная очередь раскрошила переплет окна и раму.

– Выходи, – крикнули со двора.

– Плевал я на вас, – отозвался Тарасов.

Он высунул ствол карабина и выстрелил в никуда, не целясь. Горячие гильзы полетели в пыльный угол. Стрельба снова стихла. В тишине металлический голос, доносившийся из милицейского мегафона, казался голосом дьявола из преисподней.

– Дом окружен. Вы блокированы. Сопротивление бесполезно. Предлагаем сдаться и выйти с поднятыми руками.

Тарасов отполз вправо от окна. С этой новой позиции был виден мент, сидящий на корточках за торцевой стенкой сарая. Тарасов сменил обойму в карабине. Он взял человека на мушку и нажал на спуск. Пуля вошла в незащищенную бронежилетом шею. Человек боком повалился на землю.

– Вот вам, уроды, ублюдки тупые, – заорал Тарасов.

Снова автоматный треск, сверху на голову Тарасова сыплется деревянная труха, летит сухой голубиный помет. Фу, сколько голубиного дерьма. Он прикрыл голову руками.

Тарасов снова высунул ствол наружу и, не целясь, выпустил по сараю девять пуль. Кто-то вскрикнул, послышалась внятная матерщина, и снова все стихло. Голос из репродуктора пролаял:

– Внимание. Предлагаем добровольно сдаться. Иначе вы будете уничтожены.

«Сейчас, сдамся, – проворчал себе под нос Тарасов. – Уже из портянки флаг сделал. И парламентеров высылаю». Он поменял обойму, отполз на прежнее место. Надо кончать эту музыку. Не подыхать же здесь в обнимку с этими деньгами, с этими чертовыми миллионами. Сейчас менты пустят «черемуху», ворвутся сюда и искрошат все вокруг из автоматов. Спасения нет.

– Я сдаюсь, – крикнул Тарасов. – Не стреляйте. Сдаюсь.

– Выходи с поднятыми руками, – ответили в мегафон.

– Сдаюсь, – снова крикнул Тарасов.

Ногой он отпихнул чемодан к лестнице. Приподнялся на одно колено, вскинул карабин, и пуля за пулей выпустил всю обойму в бензобак «Опеля». Субботин завыл нечеловеческим голосом.

– Вот тебе, урод, мать твою, – заорал Тарасов.

Он упал на пол. Тарасов не видел, как загорелась и тут же взорвалась машина. «Опель» подбросило вверх. Отлетела крышка багажника и, описав в воздухе замысловатую дугу, упала на сарай. К небу поднялся стол черного дыма. Кто-то кричал истошным голосом. Тарасов бросил карабин в угол.

Он встал на ноги, подхватил чемодан, сбежал вниз. Очутившись на первом этаже, в длинном через все здание коридоре, он низко пригнулся и пошел в противоположную от двери сторону. Свернул направо, в маленькую комнатенку с узким окном.

Тарасов наклонился, ухватился за крышку люка, дернул её на себя. Он сбросил вниз чемодан. Удерживая крышку над головой, спустился на три ступени вниз. Нога соскользнула со ступеньки. Он полетел вниз, отпустил руку. Крышка, обитая листовым железом, захлопнулась тяжело, словно могильная плита.

Полный мрак, никаких звуков.

Он поднял чемодан, вытащил из кармана плоский фонарик, нажал кнопку. Луч света выхватил из темноты штольню с низким земляным сводом. Сложившись пополам, как перочинный ножик, Тарасов медленно пошел вперед.

* * * *

Локтев следовал за «Опелем» от той самой придорожной закусочной, возле которой Субботин битый час ждал указаний Тарасова. Припарковавшись сзади, в десяти метрах от «Опеля», он пять минут ерзал на сидении и старался слушать радио. Журавлев сидел рядом и хранил суровое молчание.

Ранним утром перед тем, как отправиться в это путешествие, сыщик установил на приборной доске какое-то устройство, напоминающее крошечный телевизор. Локтев не стал задавать вопросов, и без них понятно, что телевизор – это пеленгатор, выполненный кустарным способом. Примерно за два километра до закусочной, в самом углу темного экрана вспыхнула светло зеленая точка, а прибор издал тонкое комариное попикивание.

Журавлев убавил звук и пояснил:

– Радиомаяк в зоне досягаемости.

Сыщик уставился на экран неотрывным гипнотическим взглядом. С приближением «Опеля» зеленая точка выросла в размерах и сместилась с периферии в центр экрана. Сыщик волновался и не хотел выдать своего волнения. Раскрыв большой пакет с сухим печеньем, он ссыпал себе в рот неаппетитные на вид светлые кусочки, посыпанные маком. Журавлев вылез из машины, подошел к телефонной будке и вернулся назад через минуту.

– Надо ждать, – сказал он.

Локтев не мог долго усидеть на месте. Он дошагал до закусочной, взял чашку черного кофе. Заняв место под многоцветным брезентовым тентом, натянутым над столиками, выпил первую чашку. Затем повторил удовольствие. Третья чашка не полезла. Встав из-за стола, он подошел к «Жигулям», поднял крышку капота. Локтев сделал вид, будто копается в моторе.

Когда «Опель» тронулся с места, Локтев неторопливо вытер руки тряпкой, опустил капот и поехал следом. Журавлев расправился с печеньем, опустил стекло и выбросил пустой пакет на дорогу.

– Жаль, у нас нет радиотелефона, – вздохнул сыщик. – Могли бы держать с ним связь.

Когда проехали Пушкино, с машиной Локтева поравнялся светлый микроавтобус. Сиденье рядом с водителем занимал Максим Руденко. Через стекло Руденко продемонстрировал Локтеву здоровый кулак, скорчил страшную рожу и пальцем показал на обочину. Пришлось остановиться.

– Кажется, у нас неприятности, – сказал Локтев.

Микроавтобус тормознул чуть поодаль. Локтев выбрался из машины и пошел вперед. Ему навстречу уже спешил бледный от злости Руденко.

– Мать твою, Кактус… Что ты тут делаешь?

– Я хотел как лучше…

– Ты хотел, мать твою. Тебя прямо сейчас урыть или позже? Это милицейская операция.

– Я тоже в этом принимаю участие.

Руденко не дал договорить. Он затряс в воздухе кулаками, казалось, уже готовый съездить Локтеву в ухо.

– Ты хочешь все завалить? Ты этого хочешь?

– Я хочу помочь. Пусть это милицейская операция. Но это и моя операция.

– Заткнись. Твоя операция… Что ты о себе возомнил, мать твою? Твоя операция…

Руденко показал пальцем на Журавлева.

– А это что за хрен с тобой в машине?

– Это бывший милиционер. Он мне помогает.

Руденко сжал кулаки и застонал. Но в этот момент мужчина в камуфляжной форме высунулся из микроавтобуса и окликнул Руденко по имени. Тот повернул голову.

– Иду… Кактус, да ты совсем тупой. Ты просто идиот. Уматывай отсюда к такой матери. И чтобы близко… Чтобы на пушечный выстрел… Чтобы ноги твоей…

Локтев не дослушал. Он быстро зашагал к «Жигулям», упал на сидение и с силой захлопнул дверцу. Руденко добежал до своей машины. Микроавтобус газанул, сорвался с места и исчез за поворотом дороги. Журавлев, ставший невольным свидетелем унижения Локтева, похлопал его по плечу.

– Давай, сынок, поехали.

Зеленая точка стала совсем бледной, сместилась в самый верх экрана и уже готова была исчезнуть. Локтев рванул машину и погнал её за микроавтобусом.

К недостроенному кирпичному заводу оно подъехали с опозданием.

Проселочную дорогу, ведущую к долгострою, перекрывал наряд из двух милиционеров с автоматами на груди. Пришлось развернуться, объехать это место стороной. Но дорога петляла, извивалась и, в конце концов, так далеко отклонилась в сторону, что зеленый огонек исчез с экрана.

Локтев погнал «Жигули» через голое незасеянное поле, подъехал заводу с другой стороны. Отсюда, с обрыва, все было видно, как на ладони. У серого железобетонного здания копошились люди в камуфляже, слышались одиночные выстрелы. Ветер доносил металлический голос из мегафона: «Внимание. Предлагаем добровольно сдаться. Иначе вы будете уничтожены».

Посередине двора горела машина, извергая в небо темный столб вулканического дыма. Локтев сидел в машине и смотрел на экран. Зеленая точка не исчезла, а продолжала светиться. Журавлев смолил сигарету за сигаретой.

– Кажется, Тарасов без объявления начал третью мировую войну, – сказал он.

– Все, теперь ему крышка, – ответил Локтев. – Фу, даже не верится.

– И мне не верится.

– Только одного не пойму, – Локтев показал пальцем на экран. – Если «Опель» Субботина сгорел, почему радиомаяк до сих пор действует?

Журавлев, кажется, не хотел вести долгие научные разъяснения. Но все-таки ответил:

– На экране сигнал от второго радиомаяка. Он установлен в том чемодане, под верхней панелью. А чемодан, по всей видимости, уже у Тарасова.

– Смотрите. Точка на экране погасла. Что это значит?

– Не знаю, – Журавлев покачал головой.

Стрельба усилилась. Было видно, как люди в камуфляже по одному вскакивают с земли, короткими перебежками приближаются к серому зданию. И исчезают в темном дверном проеме.

* * * *

Сгибаясь в три погибели, Тарасов шел по темному штреку. Правой рукой он вцепился в ручку чемодана с деньгами и волочил его за собой. В левой руке держал фонарик. Бледный направленный свет выхватывал из темноты узкие, местами обвалившиеся своды штрека.

Гнилой застоявшийся воздух, казалось, совсем не содержал кислорода. Под землей было холодно, но Тарасов обливался потом. Пот стекал вниз по лбу, по векам, глаза слезились. То и дело приходилось останавливаться и вытирать лицо грязным рукавом пиджака. Кроме того, прыгнув в люк, Тарасов упал на дренажную трубу, поскользнулся, и в кровь разбил правое колено.

Боль распространилась на все бедро.

Двадцатикилограммовый чемодан оказался неподъемной ношей. Если передвигаться на полусогнутых ногах, чемодан волочился по земле, застревал в колдобинах и рытвинах.

Тарасов попробовал передвигаться другим способом. Встал на карачки, стал толкать чемодан впереди себя и ползти за ним. Но получалось слишком медленно. Пришлось вернуться к прежнему варианту. Взять чемодан за ручку, тащить за собой.

…Кто и с какой целью проводил здесь подземные земляные работы, теперь не скажет уже никто. Прошлый раз, обходя здание барак, изучая его закоулки, Тарасов вошел в небольшую, как школьный пенал, комнату, наткнулся на люк в полу. Он потянул вверх металлическую скобу.

Скрипнули ржавые петли, пахнуло могильной сыростью. Внизу темнота. В тот день Тарасов не поленился спуститься вниз. Он вполне здраво и логично рассудил: если есть туннель, значит, должен быть и свет в его конце. Должен быть и выход из него. Вдруг пригодится…

В тот раз Тарасов от начала до конца преодолел двести метров подземного штрека. Прямой и узкий тоннель имел всего лишь один выход. Обрывался на откосе выработанного карьера. Посмотришь вниз – там гигантская вытянутая в длину воронка, заполненная водой.

По берегам искусственного водоема буйно разрослась болотная трава, такая густая и высокая, что напоминала даже не траву, а речные камыши. Вверх поднимается склон, не слишком крутой, чтобы сорваться с него и всем чертям на радость свернуть шею. Но и не достаточно пологий, чтобы забраться наверх, удерживая равновесие на двух ногах.

* * * *

Тарасов почувствовал, что задохнется, если не остановится хоть на минуту. Он сел на землю, про себя сосчитал до тридцати. Дыхание сделалось ровнее. Он продолжил путь, но не прошел и пяти метров, пластмассовая ручка чемодана раскололась надвое и отвалилась. Теперь он стал передвигаться на карачках, толкая дефектный чемодан впереди себя.

В одном месте свод штрека обвалился, лаз сделался слишком узким не то, что для человека, слишком узким даже для большой собаки. Тарасов поставил фонарик, минут десять ладонями разгребал землю, порезал левое предплечье об острый камень. Кровь из глубокой раны текла по руке, щекотала пальцы, но он не остановил работу. Наконец, лаз стал широким настолько, что Тарасов смог протолкнуть в него чемодан. Затем пролез сам.

Уже миновав узкое место, он вспомнил, что оставил фонарик с другой стороны земляного завала. Он не стал возвращаться, впереди уже маячил дневной свет. До выхода из штрека оставалось ещё метров пятьдесят, не больше.

Тарасов в очередной раз приподнял чемодан, кинул его вперед. Неожиданно крышка приоткрылась, деньги, лежавшие сверху, почему-то не сложенные в пачки, рассыпались по земле. Пришлось возвращаться обратно, пролезать через завал. Фонарик, слава Богу, работал. Тарасов вернулся к чемодану, укрепил фонарик на пологой бугристой стенке и стал собирать деньги.

Когда последняя купюра оказалась внутри чемодана, выяснилось, что крышка почему-то не закрывается. Еще несколько минут Тарасов потратил на то, чтобы уложить деньги так ровно, чтобы они залезали под крышку. Но вот крышка опустилась, замки щелкнули.

Тарасов бросил вперед чемодан, взял фонарик и пополз следом.

Глава двадцать восьмая

Храмов и Дундик прибыли на кирпичный завод ранним утром. На этот раз, чтобы по человечески скоротать долгие часы ожидания, они привезли целый сверток жареных котлет, сыр, дюжину пива и пару бутылок водки. Устроились в будке у распахнутых настежь ворот.

Вполне приличное помещение. Предбанник, комната метров двадцать, через оконный проем просматривается весь двор. Дундик положил автоматы в углу. Посреди комнаты поставили пару ящиков, уселись на них, расстелили на полу газету, разложили еду, выпивку и взялись за карты.

В девять утра приехал Тарасов и строго наказал, чтобы к водке, пока дело не сделано, не прикасались. Он ещё раз сказал то, что мог бы и не повторять. Приедет «Опель», машину пропустить, если будут другие гости, разобраться по старой программе. Действовать решительно, ну, и так далее… Даже скучно слушать.

Наконец, Тарасов ушел. Храмов тут же распечатал бутылку и накатил в пластмассовые стаканчики граммов по сто. Закусили котлетами, и выпили пива. Бутылка кончилась быстро, как-то незаметно. Пришлось снова засесть за карты.

Когда «Опель» въехал в ворота, Дундик и Храмов взяли в руки автоматы, подошли к двери и стали ждать гостей. Прошло десять минут. Никто не появился. Через двадцать минут стало ясно: никто больше не нагрянет. Храмов вернулся в комнату, положил автомат на пол и стал глотать пиво, пуская в бутылку воздушные пузыри. Дундик курил, выпуская изо рта колечки дыма.

Итак, все кончилось благополучно, без крови.

…И тут грянули выстрелы. Это было так неожиданно, что Храмов выронил из рук бутылку. Бутылка разлетелась, как осколочная граната. Стрельба продолжалась. А потом стали кричать в мегафон. «Дом окружен. Вы блокированы. Сопротивление бесполезно. Предлагаем сдаться и выйти с поднятыми руками».

И снова стрельба.

– Менты, – прошипел Храмов.

Он прижал к груди автомат.

– Что делать?

– Сваливать, мать твою, – Дундик мучительно соображал, в каком направлении лучше отступить. – Давай через двор. Там здоровая дыра в заборе. Через нее.

– Почему через нее?

– Потому что за воротами наверняка менты. За забором через поле рванем.

– Лады.

Храмов первым выскочил из будки. Через окно Дундик видел, как он пробежал половину двора, вдруг остановился, упал в лужу и больше не встал.

– Помогите, – Храмов барахтался в луже. – Стасик, помоги.

Дундик присел на корточки, обхватил голову руками. Скорее всего, стрелял снайпер. Мог убить Храмова первым же выстрелом, но не убил, тяжело ранил. Обычная тактика снайперов. Ты бежишь к раненому товарищу оказать помощь – и тут кладут тебя. Рядышком. Нет, Дундик не такой дурак, чтобы проглотить голый крючок, даже без наживки. Он выглянул в окно будки, бросил быстрый взгляд на двор. Людей не видно. Только Храмов лежал метрах в тридцати от будки. Обхватив прострелянный живот руками, корчился в грязной луже.

– Помогите. Сволочи. Мать вашу. Кто-нибудь.

Слышно, как голос слабел. Все, Феликс уже не жилец. Храмов на корточках сидел у окна, мучительно соображая, что делать дальше. Выбор не велик: или торчать здесь, в будке, ждать своей пули. Менты вряд ли захотят взять его живым. Другой вариант – пойти на рывок. Одно из двух. Да, выбор не слишком богатый. Но во втором случае есть хотя бы какой-то шанс. Пусть минимальный.

– Помогите. Ублюдки. Мать вашу…

Интересно, откуда бьет снайпер? А может, это вовсе не снайпер. Не важно. Двор большой, вокруг полно всякой металлической рухляди, горы битого кирпича, разбитых бетонных плит. Есть где затаиться.

– Помогите.

Голос Храмова совсем ослабел. Минут через пять ему капут. А может, и раньше откинется друг. Дундик перекрестился, передернул затвор. Он привстал, высунул ствол в проем окна и полоснул короткой очередью по двору. Он выпустил ещё несколько очередей. Пули свистели, врезались в бетон, крошили битый кирпич.

– Помогите, – Храмов захлебнулся кровью.

Дундик поменял рожок, закинул автомат за спину, лег на грязный пол и пополз к двери.

Храмов больше не кричал. Перед смертью он нашел в себе силы выползти из грязной лужи. И только оказавшись на сухом пятачке земли, умер.

Дундик выполз на двор, едва не утонул в жидкой глине и глубоких лужах. Шустро работая локтями, заполз за угол будки, взял курс на ворота. До них метров двадцать. Ползти слишком долго, подстрелят. Дундик вскочил на ноги, низко пригибаясь к земле, добежал до ворот, свернул в сторону. Держа автомат на изготовку, он побежал вдоль забора, свернул за угол.

И тут нос к носу столкнулся с человеком в камуфляжном комбинезоне. Поверх комбинезона бронежилет, на голове вязанная темная шапочка. И сам милиционер испугался неожиданной встречи. Он отступил на шаг, поднял кверху дуло короткоствольного автомата, но Дундик выстрелил первым. Бронежилет на груди милиционера разлетелся, расползся, будто был сделан из гнилого картона.

Дундик больше не видел ничего вокруг. Он сам испугался до смерти, со всех ног бросился прочь от забора.

Часто спотыкаясь на кочковатой земле, он побежал к лесу. Бежать было тяжело, Дундик быстро выдохся. Он открыл рот, но воздуха не хватало. Высокая трава вязала, заплетала ноги. Пару раз Дундик падал, но быстро вставал и бежал дальше. Он бросил на землю тяжелый бесполезный автомат, но не почувствовал облегчения.

Кажется, он слышал голоса за спиной, пару одиночных выстрелов. Но все посторонние звуки поглощал скук собственного сердца.

Длинная автоматная очередь перерезала Дундика пополам, когда до спасительного леса оставалось всего три десятка метров. По инерции он сделал ещё два шага вперед, повалился на спину и закатил к небу мертвые глаза.

* * * *

Тарасов поднял чемодан для нового броска, но тут что-то щелкнуло, и крышка снова открылась. Он посветил фонариком на место падения чемодана. На этот раз не выдержали нижние петли, кое-как слепленные из хрупкого паршивого металла.

Тарасов сел на землю, снова аккуратно утрамбовал деньги, сверху накрыл их крышкой. Он стянул с себя брючный ремень, перевязал чемодан поперек. В эту секунду Тарасов готов был, не раздумывая заплатить хоть сто, хоть двести тысяч долларов за кусок обычной бельевой веревки.

Но купить веревку здесь, в темном штреке, никто не предлагал. Теперь пришлось стоя на коленях ползти вперед, волоча чемодан за пряжку ремня. Когда до выхода из штрека оставалось всего метров двадцать, Тарасов упал на землю, сказал себе, что не сможет ползти дальше, если не отдохнет ещё хоть минуту. Теперь он почувствовал, как сильно устал. Ноги онемели до бесчувствия, руки ныли в локтях и плечевых суставах.

Но долго лежать нельзя…

Через минуту он выбросил уже не нужный фонарик, встал на колени и продолжил движение. Метрах в десяти от выхода из штрека ему попалась дохлая кошка. Видимо, животное заползло в сюда и задохнулось в гнилой сырости. Тарасов раздавил кошку коленкой и пополз дальше. Теперь дышалось легче.

Он высунул голову из штрека и на минуту ослеп от дневного света. Придвинув к себе чемодан, убедился, что крышка вот-вот снова отвалится. Он переложил пистолет в карман брюк, снял с себя пиджак, превратившийся в грязную тряпку. Обвязал им чемодан, скрутил рукава в тугой узел.

Оставив чемодан на краю штольни, Тарасов выбрался наружу, распластался на склоне. Мягкий сырой от дождей грунт сыпался под подметками ботинок. Нет, так чемодан наверх не поднять. Тарасов снова забрался в штольню, развязал узел из рукавов.

Он расстелил пиджак на земле, поставил на него чемодан, сам лег сверху. Захватив ладонями рукава пиджака, пропустил их под мышками, крепко, изо всех сил, затянул узел на груди. Тарасов сел на землю. Чемодан крепко держался на спине. Порядок, получилось нечто вроде огромного ранца.

Но один пиджак может не удержать тяжелую поклажу. Нужна страховка. Он схватил рукой металлическую пряжку ремня, перевязывающего чемодан поперек. Сунул эту пряжку в рот, сжал зубами. Теперь ещё лучше. Тарасов снова выбрался из штольни, лег на склон.

Когда он поднимал вверх левую ногу, грунт под правой ногой крошился, сползал вниз. Чтобы продвинуться вверх всего на десять сантиметров, приходилось совершать слишком много бесполезных лишних движений. Живот и грудь Тарасова облепила мокрая глина, человек сделался ещё тяжелее. Пальцы хватали мокрую землю, поросль из молодых чахлых кустиков травы и не могли ни за что зацепиться.

После нескольких минут бесплодной борьбы с ползущим под ногами грунтом, он нашел противоядие.

Поднимая вверх ногу, он отводил её назад и, что есть силы, бил носком ботинка в землю. Ботинок глубоко зарывался в грунт. Получалось нечто вроде ступеньки. Тарасов поднимался вверх и бил в грунт другой ногой. Сантиметр за сантиметром он карабкался вверх.

Язычок ременной пряжки задрался и впился в правую ноздрю, из носа пошла кровь. Он сжал пряжку сильнее и сломал два нижних зуба. Но Тарасов уже не обращал внимания на боль. Оставалось совсем немного. Метров пять до верхнего края воронки – и конец. Важно было правильно рассчитать силы. Он раскинул руки в стороны, вбил носки ботинок в грунт, недвижимо полежал на склоне две или три минуты и продолжил подъем.

После отдыха стало легче. Тарасов дополз до конца склона, лег на спину, развязал рукава пиджака. Он встал, обеими руками прижав чемодан к животу. Оглядевшись по сторонам, побежал между оврагами по направлению к своему ориентиру, высокой березе.

* * * *

Журавлев показал пальцем на экран монитора.

– Смотри. Прямо на ловца зверь бежит.

Почти в самом центре экрана медленно двигалась мерцающая зеленая точка. Локтев с силой хлопнул дверцей, повернул ключ в замке зажигания.

– Куда ехать?

– Давай вперед, по краю карьера.

«Жигули» сорвались с места.

Локтев с места разогнался до сорока, но тут же сбавил ход. Колесо наехало на камень, машина подпрыгнула, оторвалась от земли, её повело в сторону. Лопнула передняя правая покрышка. Скорость пришлось сбросить до двадцати, а затем и вовсе остановиться.

Но теперь машина была уже не нужна.

Впереди, метрах в пятидесяти от них по направлению к лесу бежал человек в серых брюках и светлой сорочке, залепленных грязью. Видимо, мужчина бежал из последних сил. Он двигался тяжело, с видимым усилием, припадал на одну ногу. К груди он двумя руками прижимал чемодан, перевязанный ремнем.

Локтев пулей выскочил из машины и бросился следом. Журавлев, кряхтя, вылез из «Жигулей», сделал несколько быстрых шагов вперед. Но тут понял, что его шансы в беге на короткую дистанцию не велики. Он остановился, вытащил из-за пояса пистолет и хорошенько прицелился.

Локтев мгновенно выдохся. По неровной, разбитой тяжелой техникой земле нельзя бежать быстро. Чтобы выдержать минимальный темп, Локтеву приходилось подпрыгивать, искать глазами место, куда можно поставить ногу.

– Стой, – крикнул Локтев. – Стой, тебе говорю.

Человек на секунду остановился, обернулся, бросил взгляд себе за спину. Он хотел побежать дальше, но это взгляд оказался роковым. Человек на мгновение перестал видеть дорогу впереди себя, то ли поскользнулся на мокрой земле, то ли споткнулся о камень и подвернул больную ногу. Чтобы сохранить равновесие и не упасть, он выпустил чемодан из рук, но так и не смог устоять на ногах.

Чемодан выскользнул из рук, упал на землю, но не раскрылся. Сверху на чемодан грудью грохнулся Тарасов. Он застонал от боли, перекатился на бок. Сунув руку в брючный карман, выхватил пистолет.

Журавлев пыхтел и скрипел зубами. В прорезь прицела все время попадала спина Локтева. Эта спина двигалась, прыгала, смещалась влево и вправо и никак не хотела исчезать. Журавлев сделал несколько шагов в сторону, прищурил глаз.

Тарасов сжал рукоятку пистолета, обхватил правое запястье левой ладонью. Руки Тарасова, уставившие от напряжения, сделались совсем непослушными. Они не просто дрожали, они ходили ходуном. И ещё какая-то мелкая мошка попала в глаз, мгновенно налившийся слезой. Окружающий мир затуманился.

Он до боли в пальцах сжимал рукоятку пистолета, и все же не мог хорошо прицелиться из короткоствольного «Макарова». Наконец, он взял Локтева на мушку выстрелил. Пистолетный ствол дернулся вверх. Тарасов понял, что промазал. Он снова выстрелил и снова промазал.

За спиной Журавлева треснуло лобовое стекло «Жигулей», в которое попала пуля.

– Ложись, мать твою, – крикнул Журавлев. – Ложись…

Но Локтев продолжал бежать вперед. Крик сыщика отнесло в сторону порывом ветра. Локтев не услышал слов. Он даже не сразу понял, что стреляют. И стреляют не в кого-нибудь, а именно в него. А когда понял, повалился вперед и зарылся носом в землю.

Теперь пространство между Журавлевым и Тарасовым было свободно. Сыщик, стоявший в полный рост, стал хорошей мишенью. Журавлев поднял пистолет, взял на мушку Тарасова, лежащего на земле. Теперь из-за земляного бугра выглядывало лишь правое плечо и голова Тарасова. Журавлев понял, что стал хорошей мишенью, но не поторопился с выстрелом.

Тарасов выстрелил первым. И снова мимо.

Он выругался, снова нажал на спусковой крючок и чуть не застонал от досады. Патроны кончились. Журавлев, держа пистолет двумя руками, сделал несколько шагов вперед.

Тарасов завозился на земле, полез в карман брюк, нащупал облепленными грязью скользкими пальцами запасную обойму. Но обойма, скользкая и мокрая, не хотела вылезать из кармана. Тарасов приподнялся, встал на одно колено.

Журавлев, выстелил два раза.

Тарасов ощутил сильные удары в живот и грудь. Он выпустил пистолет из руки, упал на спину. Локтев понял, что все кончено. Он поднялся с земли, обернулся на Журавлева. Сыщик, держа пистолет наготове, шел вперед,

Тарасов был ещё в сознании. Он лежал на земле и осмысленными глазами смотрел перед собой. Изо рта выползала и потекла по шее тоненькая кровавая струйка. Глина, облепившая его рубашку, уже подсохла и превратилась в бугристую корку. Сквозь продранные штанины выглядывали колени в бляшках кровавых ссадин.

Тарасов перевел взгляд с Локтева на Журавлева.

– А, это ты, сволочь… Налоговый инспектор…

Речь Тарасова оборвал лающий кашель. Он выдавил языком изо рта кровавую мокроту.

– Инспектор… Проклятый дегенерат, мать твою в грязную задницу… Жаль, я тебя тогда… Жаль, в кабаке тебя не замочил. Жаль…

Тарасов вдруг снова закашлялся. Зрачки остекленели и закатились ко лбу. И под слоем грязи стало заметно, что кожа на лице сделалась белой, как простыня. Локтев присел на колени и закрыл Тарасову глаза.

* * * *

– Ты чего бежал? – спросил Журавлев.

– Черт меня знает.

Журавлев убрал пистолет, присел на корточки, придвинул к себе чемодан. Он расстегнул ремень, снял с чемодана крышку и присвистнул. Журавлев взял пару пачек и взвесил их на ладони. Локтев тоже опустился на корточки. Локтев и Журавлев обменялись долгими многозначительными взглядами.

– Что, велик соблазн? – спросил сыщик.

Локтев утвердительно кивнул головой.

– Тогда в чем же дело? – спросил Журавлев. – Через пять минут здесь будет милиция. Они на другой стороне карьера тоже слышали выстрелы. Надо что-то решать. По быстрому.

– Если мы возьмем эти деньги, значит… Значит, мы такие же, как он. Мы ничем не лучше.

Локтев показал пальцем на труп Тарасова.

– Правда…

Локтев задумчиво посмотрел на взлетевшую к небу стаю ворон, очевидно, кем-то напуганную. Он наморщил лоб, изображая на лице напряженную работу мысли.

– Что, правда?

– Правда, небольшая компенсация лично вам положена по справедливости. За выполненную работу, за потраченное время и за потерянную веру в людей. Небольшая компенсация – это то, что вам надо.

– Да, внучке молочка куплю.

Журавлев вытащил из чемодана и рассовал по внутренним карманам пиджака десять тонких пачек стодолларовых купю в банковской упаковке. Перед тем, как накрыть чемодан крышкой и обмотать брючным ремнем он ещё раз внимательно посмотрел в глаза Локтеву.

– Не передумал?

– И не передумаю. И жалеть никогда не буду.

– Ну, ты и человек… Честный до неприличия.

Журавлев натянул ремень на чемодан, продел язычок пряжки в дырочку и протер кожу носовым платком. Он встал на ноги, отряхнул с пиджака сухую травинку. Локтев повернул голову на шум автомобильного мотора. Два светлых микроавтобуса приближались сзади.

Через минуту из передней машины, остановившейся в метре от Локтева, выпрыгнул Руденко. Он зло глянул на Локтева, задержал недобрый взгляд на Журавлеве, присел на корточки у ног трупа. Милиционеры в камуфляжной форме высыпали из автобусов и обступили Руденко со всех сторон. Руденко снизу вверх посмотрел на Локтева.

– Значит, этот грязный ублюдок и есть Тарасов?

Локтев кивнул. Инспектор недоверчиво покачал головой.

– Кто его подстрелил?

– Я подстрелил, – шагнул вперед Журавлев. – Я частный сыщик. На оружие есть лицензия. Показать?

– В другой раз, – поморщился Руденко.

Он открыл чемодан, поднял крышку и снова опустил её. Руденко встал на ноги, подошел к Локтеву и протянул ему руку. Рукопожатие инспектора оказалось крепким.

– Молодец, – сказал Руденко. – Я верил в тебя и не ошибся.

Он шагнул к Локтеву, обнял того за плечи, на секунду прижал к себе и отпустил.

– Молодец, – повторил Руденко. – Но ты только нос не очень задирай. И не преувеличивай свои заслуги. Мы бы эту тварь и без тебя не упустили. Он двоих наших… Насмерть… А одного только что в больницу отправили. А теперь дуйте отсюда со скоростью звука. Сейчас здесь будет начальство из Москвы и плюс все областное. Надо складный рапорт придумывать.

– Скажите мне самое главное. Скажите, что я больше не милицейский… Ну, скажите, что я свободен.

– Ты свободен, чувак. Теперь уезжай.

– У меня колесо лопнуло, – сказал Локтев. – И ветровое стекло пулей пробито. Милиция остановит.

– Черт… Так меняй это долбаное колесо. Ставь запасное.

Руденко полез в микроавтобус, сел на сидение для пассажиров. Подложив под колено папку, написал короткую записку и передал её Локтеву.

– На случай, если остановят. Покажешь.

* * * *

По дороге в Москву Локтев, чтобы не искушать судьбу, завернул в областной автосервис. Там в течение часа сноровистый мастер, не задав ни единого вопроса, поменял лобовое стекло и уплотнитель, как оказалось, тоже поврежденный пулей.

Журавлев всю дорогу сосредоточенно молчал. В эти минуты и часы ему было о чем подумать. Ведь если на деньги, что оттягивали карманы внутренние карманы пиджака, купить внучке много молока, то наверняка останется небольшая сдача. Тысяч этак сто долларов. Никак не меньше. Когда проехали кольцевую дорогу, сыщик после долгих размышлений уже пришел к каким-то практическим выводам о том, как изменить жизнь в лучшую сторону.

– Последние семь лет я жил на улице Радищева, – сказал он. – Впрочем, что это за жизнь? Жизнью это не назовешь.

– Так вас на улицу Радищева отвезти? – не понял иносказаний Локтев.

– Я не о том, – сказал Журавлев. – Тесновато у нас в квартире стало. Зять живет, вот внучка появилась. Я только что решил купить приличную квартиру. Большую квартиру. И чтобы она была подальше от улицы Радищева.

– Не забудьте пригласить на новоселье. Сейчас куда?

– Давай к Мухину. Надо отметить такое дело. С меня причитается. Заверни в самый дорогой, в самый хороший магазин, какой знаешь.

Локтев остановился возле престижного супермаркета. Вместе они вошли в торговый зал и долго бродили между стеллажей с продуктами. Большие сумки, груженные деликатесами и отборной выпивкой, отнесли к машине за два приема.

Праздничный стол в квартире Мухина накрыли за полчаса. Когда сервировка была закончена, Локтев оглядел место будущего пиршества и застыл в благоговейном экстазе. Хозяина квартиры посадили во главу стола, словно именно Мухин был виновником грандиозного застолья.

– Я буду тамадой, – кричал старик. – Я не был тамадой уже тридцать лет.

Близоруко щурясь, он разливал коньяк двадцатилетней выдержки мимо рюмок, прямо на скатерть. Локтеву пришлось исполнить обязанности виночерпия. Отспорив у Мухина право первого тоста, он встал из-за стола и, слегка волнуясь, произнес первый тост, высокопарный и напыщенный.

Локтев сказал, что поднимает свой кубок за свободу. Поскольку свобода человека есть его счастье. А счастье… В этом месте Локтев слегка запутался. Он никак не мог придумать словесное выражение понятию «счастье», поэтому просто чокнулся с Журавлевым и Мухиным и выпил стоя.

Сыщик раскрыл раковину маринованной устрицы, заявил, что именно устрицы самая полезная и вкусная вещь на свете. Разумеется, после черной икры. После пятого тоста, мужская вечеринка сделалась несколько сумбурной и настолько голосистой, что соседи застучали в стену. После шестой рюмки, Мухин раздухарился настолько, что пробовал плясать русскую под симфоническую музыку и почему-то во все горло кричал «горько».

А после седьмой рюмки старик вынес из соседней комнаты шахматную доску, разложил её на подоконнике. Он расставил фигуры на доске, перепутав их место положения, и навязчиво предлагал сыграть с ним партию в шахматы на деньги. Он грозил пальцем Журавлеву, все повторял, что тому сегодня не мешает крупно проиграться.

Хмель ударил и в голову Локтеву. Он поставил на диван три толстых телефонных справочника, выхватил пистолет и пальнул в них. Пуля пробила все три книги в жестких переплетах и застряла в подушке дивана. Удовлетворенный убойной силой пистолета, Локтев приземлился к столу, набрался терпения и выслушал до конца длинный тост Мухина. Кажется, старик что-то говорил о молодежи…

После девятой рюмки Мухин, больше не порывался плясать и даже не претендовал на роль тамады. Выпив, он закрыл глаза и задремал на своем стуле во главе стола.

Журавлев заявил, что жена волнуется, а он ещё не купил внучке молока. Локтев проводил Журавлева до набережной. Стоя у раскрытой дверцы такси, он обнял захмелевшего сыщика и даже ткнулся в его щеку губами.

Вернувшись обратно в квартиру, Локтев застал Мухина лежавшим на диване в обнимку с шахматной доской. Он на руках донес старика до спальни и уложил в кровать. И ещё целый час Локтев слонялся без дела, вдыхая пьянящий запах свободы. Как выяснилось, свобода пахла вкусно. Свежей ветчиной, тортом, красной рыбой и ещё Бог знает чем. Наслаждаясь обретенной независимостью, Локтев позволил себе рюмку ликера, в обнимку с собственной тенью станцевал фокстрот.

В двенадцать ночи его осенила новая идея. Он разложил на кухонном столе чистую бумагу и засел за наброски новой пьесы. В два часа ночи понял, что писанина никуда не годится, это строчки – просто пьяная галиматья. Разорвав исписанные листки, Локтев завалился спать.

Он проснулся, когда подошло время обеда. Весь день провел в праздности, шатаясь по квартире и часто залезая в забитый продуктами холодильник. В восемь вечера позвонил Руденко и сказал, что завтра в семь вечера нужно встретиться на том же месте, в шашлычной.

Локтев похолодел сердцем. Он вдруг понял, что свободная жизнь куда-то уходит. Она заканчивается, так и не успев начаться.

Эпилог

По вечерам шашлычная «Вид на Эльбрус» светилась всеми огнями, здесь стали заводить музыку. Это были немодные теперь джазовые мелодии шестидесятых годов. Но уют новых занавесок, огни и музыка почему-то не привлекали посетителей.

В зале было пусто и прохладно. Локтев уже четверть часа сидел напротив Руденко и слушал его затянувшийся монолог об успехах по службе. Раскрасневшаяся физиономия инспектора блестела от счастья, как натертая бархоткой пряжка солдатского ремня.

– Вчера целый день меня все управление поздравляло, – говорил Руденко. – Потоком люди шли. Успешная операция, большой риск и всякое такое. Кстати, о риске. До милиции я работал младшим научным сотрудников в одном сраном НИИ. А директор там мужик лет шестидесяти, вдовец. У него молодая любовница и сам очень молодился, чтобы ей соответствовать.

– А при чем тут риск?

– Я рассказываю о самом рискованном, о самом опасном поступке в своей жизни. Директору исполняется шестьдесят. Наш отдел скидывается на подарок. А один козел купил на общие деньги здоровенную трость с серебряным набалдашником в форме собачьей головы. Я должен выйти на сцену дворца культуры и вручить эту гребенную палку. Я молодой чувак и не понимаю, что подарок стариковский, а директор молодится изо всех сил. В первом ряду сидит его цыпочка, любовница. Короче, вручаю. А он аж покраснел весь от ярости. Глаза кровью налились, аж весь затрясся. Я думал, он хватит меня по башке этой палкой. Но пронесло. Чудом.

– И чем кончилось дело?

– Меня подвели под сокращение. А потом весь наш отдел расформировали. Я устроился в милицию, тогда с кадрами была большая проблема. Вот это был риск: выйти на сцену и подарить палку. До сих пор удивляюсь, как цел остался. Но все это – дела давно минувших дней. Вообще-то, большое дело мы сделали.

– Большое, – как эхо повторил Локтев.

Руденко посмотрел на свет пузатый стеклянный графин. Остатки водки едва покрывали донышко. Руденко поднялся с места, направился к прилавку, через минуту вернулся с полными графином и блюдцем с нарезанной колбасой. Он наполнил рюмки.

– Да, не каждый день такие операции проворачиваем, – сказал инспектор. – И дело тут не в том, что обезвредили эту тварь Тарасова. Большие деньги государству вернули.

– Поздравляю.

– Чувствуешь, чем пахнет на этот раз?

Руденко поводил носом, словно охотничья собака.

– Опять дерьмицом? – предположил Локтев.

– На этот раз запах приятный. Пахнет премией в размере двух месячных окладов. И, главное, внеочередным званием. Теперь я, считай, уже майор.

– Поздравляю, – повторил Локтев.

– Спасибо. Ну, давай за нас. За успехи.

Руденко поднял рюмку, чокнулся с Локтевым и нанизал на вилку кружок колбасы. Закусив, он многозначительно задрал кверху указательный палец. Вспомнив о чем-то важном, полез в карман пиджака, вытащил деньги и положил на стол. Локтев смотрел на рубли, не понимая, что от него хочет Руденко.

Инспектор придвинул деньги ближе к Локтеву.

– Бери. Заработал.

– Спасибо, только я не понимаю…

– Чего тут понимать? В милиции существует специальный фонд, из которого мы выплачиваем премиальные таким людям, как ты. Ну, полезным для следствия людям. Усек? Провернул дело – получи премиальные. Деньги небольшие, милиция – не частный банк. А в хозяйстве любые бабки пригодятся.

Локтев взял деньги со стола, пересчитал и положил на место. Не густо стукачам платят. В пересчете на доллары – двадцатка.

– Лучшая награда для меня – свобода, – сказал Локтев. – Деньги не возьму. Мы в расчете.

– Нет, мы не в расчете, – Руденко покачал головой. – Мне понравилось с тобой работать. У меня есть для тебя новое задание.

– Постойте, – Локтев побледнел. – Вы же обещали… Ну, что-то вроде амнистии за то дорожное происшествие. Амнистия…

– Это когда было… Обстоятельства изменились. И вообще твоя статья под амнистию не попадает.

– Нет. Больше у вас этот номер не пройдет. Я не буду сотрудничать с милицией.

Лицо Руденко не изменило добродушного выражения. Он продолжал улыбаться.

– Ты до сих пор мечтаешь катать тачку по зоне? Не сри. Твоя мечта скоро сбудется. Завтра же твоя подписка о невыезде будет заменена другой санкцией: содержанием под стражей. Завтра же ты получишь письменное обвинение, где я укажу, что ты нештатный сотрудник милиции. Потом тебя отправят в камеру. Но не в четвертый привилегированный блок Матроской тишины. В обычную камеру, где подследственные сидят друг у друга на головах. Ты спрячешь обвинительное заключение в трусы. Больше некуда. Но твои сокамерники тебя обыщут. Знаешь, что делают с милицейскими стукачами? Можешь заранее повесить на шею ложку с дыркой.

– Теперь, после всего, что со мной было, я ничего не боюсь. Я разучился бояться. Пусть я сдохну в камере…

– Заткнись, придурок сраный. Это ещё не все. Я придумаю, что сделать с этим старым кренделем, у которого ты сейчас проживаешь. Что сделать с пердуном Мухиным.

– Например?

– Например… Я ему столько на плешь навалю, что донести не сможет. У него единственный сын живет в Ростове. Бизнесмен. У него неприятности с налогами. Для начала посажу сына. Надолго посажу. А когда Мухина хватит кондрашка, ты почешешь свою тупую репу. Если я что-то задумал, я добиваюсь цели.

За одну лишь минуту Локтев протрезвел. Он достал сигарету и прикурил её от зажигалки.

– Ну, у вас и хватка. Бульдожья. Хорошо. Лады. Еще на одно дело я подпишусь.

Локтев взял деньги со стола и сунул их в карман. Руденко усмехнулся и разлил водку по рюмкам.

– Почему только на одно? Одно – это мало. Теперь мне нужны твои контакты в театральных кругах…

* * * *

«Вид на Эльбрус» Локтев с Руденко покинули только через полтора часа.

Они переступили порог шашлычной, и попали в темноту позднего вечера и густое облако тумана. На улице сильно похолодало. Туман, мглистый и густой, как дым от горящих в костре листьев, поднимался от земли, заполняя собой все вокруг, он рос прямо на глазах, накрывая город серым облаком.

– Фу, ни хрена не видно, – Руденко помотал головой. – Ну, и туман. Давно такого не видел. Мать его.

Следователь уже с трудом перебирал ногами. Они прошли метров сто. В сыром мглистом сумраке Локтев едва отыскал то место, где оставил машину. Наконец, остановились перед «Жигулями», оставленнными прямо на газоне. Локтев задрал голову вверх. На звездное небо набежали тучи, желтая луна едва угадывалась за пеленой тумана. Спрятанные серым туманом, скрылись деревья, окна ближнего дома едва светились.

– Ты пьяный, – Руденко икнул. – Не поеду с тобой. И ещё этот чертов туман. Мы в первый же столб влетим. Черт, проклятье, ни хрена не видно. Кажется, я на дерьмо наступил. Не поеду с тобой.

– Я машину пьяный вожу лучше, чем трезвый, – похвастался Локтев. – Эта дверь барахлит.

Локтев показал пальцем, какая именно дверь барахлит. Он обошел машину спереди, ключом открыл переднюю пассажирскую дверцу. Распахнул её перед Руденко. Когда тот наклонился, чтобы сесть, Локтев выдернул из-за пояса пистолет.

Его рукояткой со всего маху хватил Руденко по затылку.

Инспектор, не издав ни звука, упал на мокрую траву. Тишина. Туман поглощает все звуки. Локтев, расставив ноги, сел на спину Руденко и с силой ударил по затылку ещё пару раз. Для верности. Сухо хрустнула затылочная кость.

Действительно, туман такой густой, что Локтев долго гонял машину в, казалось бы, знакомых переулках, пока не нашел правильный путь. Выехав на кольцевую дорогу, он высмотрел в среднем ряду грузовик с длинным прицепом под синим тентом. Локтев занял левый от грузовика ряд. Поравнялся с грузовиком, затем обогнал его метров на десять, приоткрыл пассажирскую дверцу.

Он спихнул Руденко под колеса грузовика, прибавил газу и скрылся в тумане.

Через сорок Локтев вернулся на свою квартиру, собрал в сумку теплые вещи и стал ждать ареста. Ожидание затянулось надолго.

Прошла ночь, затем день, ещё день… Две первые недели Локтев часто просыпался ночами от скрипа соседней двери, шума поднимающегося лифта. К концу третьей недели он устал ждать, решив: будь, что будет. От судьбы все равно не уйти. Тревога сменилась равнодушием.

Когда закончилась четвертая неделя, Локтев разобрал сумку, собранную в тюрьму. На пятую неделю вернулся спокойный сон. Локтев вздохнул с облегчением. Он понял: самая страшная страница жизни перевернута, все плохое кончилось.

Нужно жить дальше.

* * * *

Локтев стоял за кулисами и, замирая сердцем, прислушивался к звукам в зрительном зале.

Волна аплодисментов чуть стихла, а затем стала нарастать. «Браво, браво», – какая-то женщина заливалась тонким голосом. Артистов уже в пятый раз вызывали на поклон. Полотнища театрального занавеса трепетали, закрывались и снова расходились в стороны

Локтев, чтобы не мешать снующим взад-вперед артистам, отошел в сторону, встал возле большого, в человеческий рост зеркала. Он проверил, не сполз ли на бок бордовый галстук бабочка. Он так волновался, что едва узнал себя в отражении. Из зеркала на Локтева глянуло немного бледное, но приятное мужское лицо.

Темный фрак, взятый на прокат в театральный мастерской сидел так, будто Локтев только что вышел от модного закройщика. Отросшие чуть вьющиеся волосы намазаны бриолином и зачесаны назад. Белоснежная сорочка, расшитая на груди прозрачными рюшками с вкраплением серебряной нити, не оставляла сомнений в своем французском происхождении. Черные лаковые туфли отражали на своей блестящей поверхности все осветительные приборы. Белые манжеты сорочки выступали из-под рукавов фрака строго на полтора сантиметра.

Все нормально, на уровне. И даже выше.

Выбежавший из-за угла директор театра Олег Михайлович Замятин с разбегу ткнулся носом в плечо Локтева, выругался, поднял глаза.

– А это вы… Господи, что же вы здесь стоите? Скорее на сцену. Публика вас просит

Он подхватил Локтева под руку и, живо перебирая ногами, поволок его за собой. Сегодня Замятин чувствовал себя центром всеобщего внимания и притяжения. Еще со вчерашнего дня его телефон обрывали важные чиновники и представители богемной элиты. Все просили билет или контрамарку, хотя бы на откидные места.

Но билеты были распроданы ещё за неделю до премьеры. Бронь кончилась. На бельэтаже и в партере для тех гостей, кому нельзя было отказать, пришлось расставить стулья и кресла. Однако звонки не прекращались.

Замятин заперся в кабинете и отключил телефон. Однако люди просочились в театр через служебный вход. В коридоре возле приемной образовалась толпа. К четырем часам Замятин кое-как отбился от непрошеных гостей, сел в служебную машину и укатил «Прагу», проверять, все ли готово к вечернему банкету. Сейчас директор, позабыв об усталости и головной боли, испытывал лишь высокий подъем чувств.

На сцене артисты взялись за руки, и все вместе кланялись залу. Наконец, устав бить поклоны, разошлись. Вслед за артистами вышел режиссер спектакля Герман Семенович Старостин. Он с достоинством принял цветы, когда не хватило рук удерживать букеты, отнес цветы за кулисы, свалил их на пол и снова пошел кланяться.

«Автора», – крикнул кто-то в зале.

Но автор, подталкиваемый в спину директором, уже сам спешил на подмостки. Локтев, щурясь от света направленных софитов, вышел на середину сцены, отвесил три поясных поклона. Он шагнул вперед, остановился на самом краю сцены. «Браво», – крикнул знакомый мужской голос.

Журавлев, стоявший внизу послал Локтеву воздушный поцелуй. Мухин стоял рядом с сыщиком. Старик хлопал в ладоши. Журавлев поднял кулак и задрал кверху большой палец.

Тут на сцене появилась эффектная девица в длинном вечернем платье, вручила драматургу полную белых роз корзину. Локтев расцеловал девушку и повернулся лицом к залу.

Люди все не уходили, они, продолжая аплодировать, окружили сцену. Локтев, ещё не обласканный вниманием столичный публики, растрогался до слез. Теперь ему мешала корзина с цветами. Он поставил корзину на пол, снова прижал руки к груди и поклонился. Еще два глубоких поклона, он подхватил корзину, убежал за кулисы.

Навстречу попался Замятин. Теперь директор театра спешил на сцену принимать поздравления. За кулисами Локтев попал в объятия режиссера. Старостин, насквозь пропитавшийся французским одеколоном, долго тискал Локтева, вытирая о плечи его фрака напудренное, влажное от пота лицо.

– Видел, какие шишки в зале?

В глазах Старостина пылал неугасимый огонь кассового успеха. Локтев отрицательно покачал головой. Лица зрителей слились для него в единое светлое пятно.

– Это вам.

Локтев устал держать в руках корзину с цветами и передал её режиссеру.

– Спасибо. Из правительства, из администрации полно народу. Сразу два министра. Кого только нет… Кстати, сегодня ночью не спалось, прочитал твою новой пьесу на криминальную тему. Блеск, надо ставить. Обещали придти на банкет…

Старостин назвал фамилии известных политиков и махнул рукой, мол, всех не перечислишь. Он ещё раз поцеловал Локтева, наконец, выпустил его. В коридоре было полно народа. Локтев прошел в самый конец, к туалету, но не успел открыть дверь. Сзади его схватил, развернул к себе Замятин.

– Автобус до ресторана «Прага» отправляется через сорок минут, – сказал директор. – А банкет начинается через два часа.

– Почем так поздно банкет?

Замятин снизил голос до шепота.

– Потому что приедут большие люди. Самые большие. Так им удобно. Не опаздывайте на автобус.

– Я поеду на своей машине.

Замятин кивнул и исчез в толпе людей, заполнивший коридор. Когда Локтев вышел из туалета, навстречу ему шагнул высокий молодой мужчина с длинным костлявым лицом. Мужчина остановил Локтева, достал из кармана плаща удостоверение сотрудника МУРа и показал книжечку. Артемов Валерий Иванович, старший инспектор, – прочитал Локтев.

Сердце забилось часто и неровно.

– Чем могу?

– Где нам удобно поговорить? – спросил Артемов.

Локтев поискал в кармане ключ от кабинета администратора театра. В этом кабинете он переодевался для выхода на сцену. Он поманил Артемова за собой. Провел инспектора длинным коридором, открыл кабинет, пропустив Артемова вперед, зажег свет. Инспектор занял кресло у стены, Локтев сел рядышком на стул.

– Примите поздравления, – сказал Артемов. – Большой успех.

– Спасибо. Итак, я слушаю вас.

– Мы вас давно не беспокоили. Тому были причины. Инспектор Руденко, если вы не знаете, погиб.

Локтев горестно покачал головой.

– Надо же… Что, не вернулся с задания?

– Несчастный случай, дорожное происшествие. Верхом перебегал кольцевую дорогу. Ну, короче машины раскатали его по асфальту. Размазали, как блин на сковородке.

– Вот как? Какой ужас.

Артемов полез в карман, вытащил агентурную расписку Локтева. Он развернул бумажку, показал её Локтеву и снова спрятал в кармане.

– Узнаете? Теперь вы будете работать со мной.

– Но я не хочу работать с милицией.

– Вы не хотите? – Артемов покачал головой. – А хотите, я прямо сейчас испорчу вам весь праздник, всю вашу поганую премьеру? Покажу эту расписку всем вашим театральным деятелям?

– Я не буду с вами работать, – повторил Локтев.

– А, вот ты как запел. Ну так, слушай, Кактус.

Артемов сжал кулак и потряс им перед носом Локтева.

– Видишь? Вот ты у меня где. Сначала все так говорят: не буду. А потом… Руденко был мягким человеком, известным либералом. Он избаловал осведомителей. Но теперь все пойдет по-другому. И отношения наши будут другими. Если я что-то прикажу, ты встанешь на цирлы и побежишь исполнять приказ. Усек? Слышь, морда, я к тебе обращаюсь?

– Слышу, – кивнул Локтев.

– Ты ведь интеллигент, – Артемов поморщился.

– При чем тут интеллигент?

– При том, что не люблю таких, как ты. Чистоплюев. Но придется тебя потерпеть.

Локтев уже успокоился, волнение прошло.

Он поднял руку, взглянул на наручные часы. Так, до начала банкета остается почти два часа. Еще минут десять можно поговорить с этим тупым отморозком, с Артемовым. Дать ему понять… Попытаться объяснить… Но если ничего не выйдет, если до инспектора не дойдет… Что ж, из любого положения есть выход.

Сейчас Локтев переоденется. Сложит фрак, лаковые туфли и сорочку в сумку. До того глухого места, где покоится прах Кислюка и Бузуева отсюда езды минут тридцать. В багажнике «Жигулей» по сей день лежит лопата и целый пакет купороса. Под сидением пистолет. С Артемовым он разберется за пять минут. Закидает могилу инспектора землей.

А потом снова переоденется во фрак и приедет в «Прагу». Этот банкет очень кстати. Просто очень.

Твердое алиби Локтеву обеспечено.

Content

Андрей Троицкий
Амнистия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одинадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая