Андрей Троицкий

Капкан на честного лоха

Часть первая: Побег

Глава первая

– Побег, – кто-то тормошил Соболева за плечо. – Побег…

Начальник колонии строгого режима Павел Сергеевич Соболев проснулся, сел на жестком диване, помотал головой, стряхивая с себя клочья дремоты. В домашнем кабинете, где он вечером засиделся над бумагами, да так и остался на ночь, горел верхний свет. У изголовья дивана стоял ближайший подчиненный полковника, заместитель начальника колонии по режиму, для краткости прозванный кумом, майор Борис Иванович Ткаченко. Кажется, это он теребил Соболева во сне. Павел Сергеевич глянул на будильник: без десяти четыре утра.

Побег… Ясно, иначе кум не заявился бы сюда в такое время, не осмелился разбудить начальника колонии. За окном стояли белесые сумерки, белые ночи, воспетые лирическими поэтами, на взгляд Соболева, дармоедами и бездельниками, не жившими в суровом климате, на высоких широтах.

– Ну? – спросил Соболев, нащупывая босыми ногами шлепанцы.

– Пять заключенных бежали ночью из медсанчасти. Это случилось где-то между двенадцатью и часом ночи. Погоня организована…

Соболев не дал куму договорить, матерно выругался. Темные усы Ткаченко обвисли, уголки губ опустились, глаза светились тусклым блеском, словно у дохлой рыбы. Кум хотел показать всем своим видом, что вину свою сознает, но сделает все, чтобы поправить положение.

Павел Сергеевич встал и как был в трусах и в майке отправился умываться. В коридоре он наскочил на жену, Веру Николаевну, безмолвно стоявшую у стены.

– Иди ложись, – сказал Соболев. – Что ты тут, честное слово…

– Паша, что случилось? – жена склонила голову набок.

– Тихо, детей разбудишь, – Павел Сергеевич приложил палец к губам. – Ничего не случилось, пустяки.

Он хотел сказать жене какие-то хорошие, ободряющие слова, но в голову лезли одни грубости, матерная ругань. В ванной комнате он почистил зубы, поскреб бритвой щеки и подбородок. Павел Сергеевич был так зол на Ткаченко, что до крови оцарапал бритвой подбородок. Наступил май, и вот на тебе, побег в составе группы. Зимой случаев не было, обошлось без неожиданностей, как всегда. Потому как известно – не такие уж дураки зэки, зимой не бегают. А если и бегают, то не далеко. Тут зимой куда не рванешь – снега по пояс, а то и по горло. Дуют ледяные северные ветры, сутками метет пурга. Зимний побег – это самоубийство, верная смерть. Да, Республика Коми это вам не Краснодарский край. А дороги перекрыты, деваться зэку некуда, только замерзать в чистом поле.

Головная боль для начальника ИТК начинается поздней весной или ранним летом. Когда снег превратился в воду, но ещё не растаяли непроходимые болота, которыми зона окружена со всех сторон. Когда приходят эти проклятые белы ночи – жди беды. Соболев прошел на кухню, под ногами скрипели крашенные доски пола. Он встал у стола, просунул большой палец в ручку фарфорового чайника, полного густой, черной, как деготь, заварки. Присосавшись к носику, Павел Сергеевич неторопливо, глоток за глотком, втягивал в себя терпкую заварку и смотрел в окно.

Дом Соболева на взгорке, отсюда, из его кухни, мрачноватый пейзаж как на ладони. Фонари с отражателями и прожектора, укрепленные на столбах, ярко освещали территорию зоны в сумерках и по ночам. Глухой четырехметровый забор, увенчанный нитками колючки, рядом с забором – метровой глубины ров, заполненный талой водой.

Сторожевые вышки с внешней стороны забраны досками, чтобы дежуривших на них конвоиров зимой не продувал насквозь лютый ветер. И еще, чтобы солдаты не отвлекались, не пялились со своей высоты на жилой поселок, на прохожих баб, а наблюдали только за зоной, только за зэками. Соболев высосал из чайника всю заварку, вытер губы и, шаркая тапочками по полу, пошел обратно в кабинет, собираться.

* * *

Соболев протоптанной тропинкой шагал через овраг, через низину от своего дома к зонной вахте. Посередине пути он остановился, бросил взгляд за спину. В серых сумерках окна дома светились теплыми желтыми огнями.

Жена, встревоженная и расстроенная, уже не заснет. И дети, Сашка и Надя, наверное, проснулись, разбуженные топотом сапог в передней. А ведь им выспаться надо, сегодня в школу, у сына одиннадцатый выпускной класс… Соболев не довел мысль до конца, вздохнул и зашагал дальше.

Почтительно поотстав за полковником следовал Ткаченко, на ходу рассказывая обстоятельства преступления, которые удалось выяснить на данную минуту. Когда прошли вахту, очутившись на территории исправительно-трудовой колонии, свернули направо к двухэтажному административному корпусу, Соболев со слов кума уже знал о побеге все или почти все.

Зона видела последний сон, объявлять побудку прежде времени, устраивать перекличку, не имело смысла. Бежали не из бараков, из медсанчасти, личности беглецов уже установлены.

В своем кабинете на втором этаже Соболев повесил шинель и фуражку на вешалку, занял место в кресле с гнутыми подлокотниками и мягким сидением. Высокую резную спинку кресла украшал вырезанный тоже из дерева орел, позолоченный, с двумя головами и растопыренными когтистыми лапами. Про себя хозяин в зависимости от градуса настроения именовал орла, то символом обновленной России, то вареным петухом, то чертовым мутантом.

Кресло не нравилось Соболеву. Помпезное и безвкусное, напоминавшее то ли королевский трон, то ли место председателя суда присяжных. Его сделали заключенные краснодеревщики специально под хозяина, но не угодили, не потрафили его вкусу.

Ткаченко заскрипел стулом, забросив ногу на ногу, завел рассказ по новому кругу. Соболев слушал в пол-уха. В его сердце засела не то чтобы не злость или не обида, обижаться на беглых зэков все равно, что обижаться на лесных волков, человеческие чувства им не доступны… В сердце угнездилась какая-то незнакомая космическая темнота и безысходная необъяснимая тоска.

В отличие от многих других начальников исправительных колоний Соболев не считал себя плохим хозяином. Он не «давил» ни зону, ни контролеров, как давят другие. Не вешал десять суток БУРа за то, что на нарах мужика косо висит табличка с фамилией и номером, за рисованные самодельные карты, за порченные на бушлаты или другую мелочь.

Не замечал, когда блатную работу, хлеборезов, поваров, библиотекарей, бугров, санитаров, зэки получали за взятки, которые передавали низовым работникам администрации. Так уж пошло на всех зонах, ничего с этой раковой опухолью не сделаешь, потому что хорошо жить всем хочется. Но за серьезные провинности, за злостное нарушение режима, Соболев карал беспощадно, даже жестоко.

Хозяин знал, что зоной правили воры старой формации, молодые беспредельщики поджимали хвосты, быстро забывали здесь вольные замашки, и вообще не поднимались выше шестерок или быков. Колонию «грели» московские авторитеты, здесь ходили деньги, большие деньги, что строжайше запрещено всеми уставами.

Соболев был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в его царстве, но смотрел на устоявшиеся порядки сквозь пальцы, предпочитая не тревожить поганый муравейник, не допускать передел власти, раз и навсегда решив: пусть уж лучше зону держат «законники», чем бандиты. Возможно, последние побеги и есть наказание за его либерализм.

– Итак, установлено, что на окраине поселка стоял «газик», – подвел итог Ткаченко. – Кто-то из вольных пособничал беглецам. Всю эту музыку заказал и проплатил.

Ткаченко разложил на столе хозяина военную карту, склонившись над ней, стал водить указательным пальцем по бумаге.

– Дернули они на север, – продолжал кум. – Это для того, чтобы пустить погоню по ложному следу. Так или иначе, дороги уже перекрыты здесь и здесь. Маловероятно, что машина уже проскочила эти участки. Хотя как знать. Но им все равно далеко не уйти. Думаю, они сделают крюк, но скоро бросят «газик». И пешком или на попутках повернут на юг, к железной дороге. Попытаются уйти на товарняке. Пути на запад, на восток или на север у них нет. Там лесотундра, гиблые места. Единственный вариант – пробираться на юг, к железке.

Соболев даже слушать не стал, вытащил из ящика стола план зоны, развернул его.

– Кто стоял на этой вышке?

– Сержант второго года службы Балабанов.

– Взять под стражу. Даже слепой инвалид не мог проморгать, если перед самым его носом режут проволоку, пересекают предзонник, лезут через забор пять рыл. Такого ещё не было…

– Балабанов арестован. Его допрашивает в оперчасти капитан Аксаев. Балабанов расскажет все. И пойдет под трибунал.

– Какие предложения?

– Сегодня не выводить никого на работы, чтобы не ставить охрану на производственную зону. Бросить солдат на прочесывание местности вокруг колонии. Не исключено, не все беглые зэки сели в ту машину.

– Добро, – согласился Соболев. – Можешь идти. Скажи, чтобы из оперчасти принесли мне дела этих тварей.

Ткаченко встал, свернул карту и энергичной походкой, едва не чеканя шаг, вышел за дверь. Соболев остался один, затихли шаги в коридоре. Тишина, как на ночном кладбище. Слышно только, как под полом, между пустотами в перекрытиях, скребутся потревоженные человеческими шагами мыши.

* * *

Ткаченко спустился в подвальное помещение, прошел мимо охранников в дальний конец узкого сырого коридора, распахнул дверь комнаты для допросов. По ту сторону двери два солдата с автоматами, за столом посередине комнаты, под лампой друг против друга сидят капитан Аксаев и сержант Балабанов. Уже бывший сержант.

– Не вставайте, – скомандовал кум.

Остановившись у порога, Ткаченко скрестил руки на груди и, прищурившись от яркого света лампочки, стал внимательно разглядывать сержанта. Молодой парень, можно сказать, жизнь впереди, до дембеля полгода с мелочью. И что его толкнуло на такой безрассудный отчаянный шаг, почему Балаланов пособничал в групповом побеге зэков?

Ведь мог бы подстрелить хотя бы одного из них, ну, хоть того, кто полз через запретку первым. И посыпались бы на молодую голову не оплеухи, не плевки, не зуботычины, а ценные жизненные блага. Десять суток отпуска, оплаченная поездка на родину. Обнял бы там мать, трахнул свою девку, а заодно уж её подружку. А вместо этого…

Дурак, перечеркнул жирной чертой всю свою молодость, а то и всю будущую жизнь. Видимо, парню пришлись по вкусу летние комары, зимние холода, всесезонные вши, жидкая зэковская баланда, что дают по будням и макароны и почерневшая картошка по государственным праздникам. Раз так, его место здесь, по эту сторону колючей проволоки. Трибунал повесит на Балабанова верных шесть лет лагерного срока.

Балабанов, сгорбившись над столом, медленно исписывал уже второй лист серой второсортной бумаги. Погоны уже сорвали с плеч бывшего сержанта, сняли ремень, отобрали личные вещи.

– Ну, как наши успехи? – весело спросил Ткаченко.

Он умел заражать своей бодростью скисающих от усталости подчиненных. Аксаев подскочил из-за стола так резко, будто ему в его тощий зад воткнули шило, вытянулся в струнку.

– Подозреваемый дает признательные показания, – рапортовал Аксаев, кося по сторонам узкими глазами азиата. – Установлено, что…

– Отлично, но об этом позже, я спешу, – оборвал Ткаченко. – Как только этот писатель закончит свой роман, живо ко мне с его писаниной.

Балабанов поднял голову и затравленно глазами покосился на Ткаченко. Кум увидел, что лицо сержанта разбито, синяки под двумя глазами, царапины на скуле, нос распух, сделался бордово-синим, съехал на сторону. Кровавые пятна и мелкие кровяные брызги на груди гимнастерки. И это только начало твоих мучений, сержант, это только ягодки.

* * *

Ткаченко повернулся, вышел в коридор, поднялся по каменной лестнице на первый этаж. Он открыл дверь кабинета и включил верхний свет, снял трубку телефона и приказал дежурному офицеру отнести дела беглецов хозяину, затем привести из шестнадцатого барака заключенного Милешина, затем доставить сюда Пьяных, вольнонаемного врача больницы, затем… Список был длинный и состоял почти их двух десятков фамилий.

Перво– наперво следовало проинструктировать тех оперативников, которым предстоит возглавить прочесывание местности вокруг зоны. Как только закончатся допросы, составить и разослать ориентировки на беглых преступников: по месту их жительства, по месту жительства родственников, любовниц, бывших жен, по месту совершения преступлений.

В ближайшие сутки на ноги будут подняты сотни и сотни знакомых и незнакомых Ткаченко людей: оперативная часть колонии, сотрудники уголовного розыска разных городов России, участковые инспектора, работники паспортно-визовой службы.

Дел впереди много, экскаватором не разгребешь. Но главное теперь – набраться терпения и ждать, когда найдется этот проклятый «газик», на котором сбежали зэки. А он обязательно найдется, деваться ему некуда, вслед высланы машины с оперативниками и собаками, дороги перекрыты, о побеге по рации извещены две геологические партии, работающие в районе, главы сельских населенных пунктов. От того места, где найдут машину, нужно будет плясать, как от печки.

Ткаченко, держа руки за спиной, прошелся по кабинету. В свое время он пытался создать в казенной комнате некое подобие домашнего уюта. Расставил на подоконники горшки с цветочной рассадой, на высокую металлическую треногу установил круглый аквариум с рыбками.

Но вместо цветов из горшков выперли какие-то неряшливые лохматые сорняки, а нынешней зимой разноцветные рыбки издохли то ли от холода, то ли от неизвестной болезни. Остался лишь выводок неприхотливых гуппи. Ткаченко открыл жестяную банку из-под леденцов, взял щепотку сухого корма. Размельчив его в пальцах, сыпанул в аквариум. Сонные рыбки ожили, поднялись к поверхности, начали хватать корм.

В дверь постучал конвоир, подтолкнул в спину человека в лагерном бушлате.

– Заключенный номер двадцать один ноль четыре, осужденный по статьям сто пятая часть вторая, сто десятой часть вторая, сто пятидесятая часть четвертая…

– Отставить, – скомандовал Ткаченко. – Садись, Милешин. Располагайся. И чувствуй себя, как у мамы дома.

Ткаченко не случайно помянул мать Милешина. Будучи последний раз на воле, любящий сын Милешин из-за пустякового замечания так избил старуху мать ногами, что та теперь не встает из инвалидной коляски. Милешин погладил ладонью голову, похожую на бильярдный шар, робко присел на краешек стула и уставил взгляд в пол. Ткаченко не торопился с вопросами.

Он распечатал пачку сигарет, достал из кармана зажигалку. Милешин «активист», нештатный осведомитель кума, мало того, он поддерживал товарищеские отношения с одним из беглецов Дмитрием Климовым, был его соседом по нарам. По всему видно, что побег хорошо подготовлен. Но как могло случиться, что Милешин не сообщил о готовящемся преступлении в оперативную часть?

– Твой сосед по нарам Климов? – спросил кум и доброжелательно улыбнулся, поощряя Милешина к откровенному разговору. – Он на верхнем ярусе спит, ты внизу, так?

– Так точно, гражданин начальник, – кивнул Милешин. – Только Климов пять дней как на больничку лег.

– Последнее время Климов не заводил подозрительных разговоров? Может, заикался насчет побега? Вообще как он себя вел?

Милешин выпучил глаза, прижал ладони к груди.

– Ни Боже мой, гражданин начальник. Если бы я услышал от него слово «побег», через полчаса на вашем столе лежало мое донесение. В письменном виде. А вел себя он нормально, как всегда. Ничего подозрительного. На работы, в вечернюю школу, затем отбой. Вот и день прошел.

– Так-таки и ничего подозрительного? Совсем ничего?

Милешин наморщил лоб, создавая видимость умственной работы.

– Разве что… Но это пустяки.

– Я сам решу, что пустяки, а что серьезное.

– Климов в ларьке купил два кило воблы. Я не крысятник, в чужие телевизоры не гляжу. Но, кажется, вобла лежала у него в телевизоре, а потом исчезла. Может, на промку перенес. И там спрятал.

Ткаченко задумался, пустил в потолок табачный дым.

– Ты сам воблу часто в ларьке покупаешь?

– Больно она дорога, не укупишь. Взял одну рыбку ещё в декабре. На Новый год угоститься.

– Ну вот, а Климов два кило купил. Целый сидор воблы. И тебя ничего не насторожило?

– Это я на подсосе сижу. Меня на воле никто не ждет, посылку собрать некому. Мать больная. А он мужик зажиточный. Может себе позволить по таким ценам брать воблу. С воли дачки идут, на личном зэковском счете, говорят, большие деньги лежат. Тоже с воли.

– А тебя он воблой угостил?

– Нет. И сам вроде не ел.

– Вот она, дружба.

Ткаченко сочувственно закивал головой, улыбнулся в усы, бросил на стол раскрытую пачку сигарет «Ява».

– Кури, – разрешил он.

– Спасибо, гражданин начальник.

Милешин облизнулся, протянул руку к сигаретам. В это мгновение Ткаченко схватил пресс-папье, вырезанное из куска мрамора, с силой шарахнул Милешина по пальцам. Припечатал кисть к столу. Милешин, взвыв от боли, отдернул руку, согнулся на стуле, пряча разбитую кисть между животом и бедрами.

Ткаченко вскочил со стула, в два прыжка обогнул стол, остановившись над зэком, высоко занес кулак. И сильно съездил Милешина костяшками пальцев по незащищенному затылку.

– Ты, сволочь безрогая, не сообразил, для чего покупают два кило воблы?

Ткаченко ещё пару раз навернул Милешину по ушам, затем согнулся, и провел крюк в подбородок. Милешин откинулся на спинку стула, и получив ещё один удар в лицо, боком повалился на пол, ударился головой о чугунный радиатор отопления. Ткаченко пнул лежащего на полу человека носком сапога в спину. А затем неторопливо вернулся на свое место, вытянул ноги под столом и повесил на губу новую сигарету.

– Вставай, – сказал он. – Хватит притворяться. У меня тут не лазарет.

Милешин, морщась и постанывая, поднялся на ноги. В его глазах стояли слезы боли.

– Это тебе профилактика, – объяснил кум. – Чтобы умней, сука, был. А морду я тебе разбил для твоего же блага. Чтобы твои соседи по бараку не спрашивали, что за разговор состоялся у тебя с кумом. Чтобы плохого про тебя не подумали. Уяснил?

– Так точно, гражданин начальник.

Рукавом бушлата Милешин вытер бежавшие из носа кровавые сопли.

– Увести, – крикнул Ткаченко, так громко, чтобы услышал конвой за дверью.

* * *

Через четверть часа стул, освобожденный зэком, занял врач Пьяных. За это время Ткаченко успел пробежать глазами медицинские карточки заключенных, бежавших из санчасти. Разумеется, в отличие от зэка Милешина, врач уже знал о побеге. Пьяных выразительно морщился, водил ладонью по седой гриве волос, теребил бородку клинышком, протирал очки и сокрушенно качал головой, словно принимал ЧП близко к сердцу, выражал искреннее сожаление по поводу случившегося.

– Извините, что потревожил вас. Но сами знаете…

Ткаченко улыбнулся через силу. Сейчас ему хотелось в кровь разбить морду Пьяных, а не вести с ним вежливые разговоры.

– Что вы, – Пьяных всплеснул дряблыми стариковскими руками, далеко вылезавшими из коротких рукавов пиджака. – Какие уж тут церемонии.

– Да уж, – кивнул Ткаченко. – Теперь нам не до церемоний.

– Кто бы мог подумать, – Пьяных нацепил очки в дешевой пластмассовой оправе, которые сидели на носу косо, и вообще портили благородное профессорское лицо. – Из санчасти ещё ни разу не бежали. А тут экая незадача.

Ткаченко про себя поправил врача. Из санчасти был побег в аккурат пять лет назад. Побег неудачный, разумеется, для двух зэков неудачный. Одного из них засекли с вышки и расстреляли из пулемета, когда тот полз по запретке. Другого пулеметная очередь достала, когда он по раскладной самодельной лестнице взобрался уже на забор и, готовый перемахнуть на другую сторону, бросил телогрейку на колючку и занес ногу.

Но об этом случае Пьяных, видимо, ничего не знает. Сюда врач перевелся работать два с небольшим года назад из колонии, что где-то под Интой. Поговаривали, на прежнем месте у Пьяных были какие-то разногласия с тамошним хозяином.

– Я тут просмотрел карточки беглых зэков, – сказал Ткаченко. – И захотел уточнить одну вещь. Вот тут вашей рукой написано, что у Климова диагноз – понос. Это как понимать?

– В прямом смысле слова.

Пьяных гордо вскинул голову и удивленно вылупился на кума: неужели Ткаченко ставит под сомнение его диагноз?

– Так у него понос? – переспросил кум.

– Совершенно верно, у Климова понос.

Да, роскошный диагноз, – решил про себя Ткаченко. А курс лечения так просто потрясающий: двадцать один день Климов должен употреблять в пищу кисель и принимать теплые ванны. Потому видите ли, что инкубационный период дизентерии именно три недели. Разумеется, сейчас не проверишь, действительно ли Климов пропоносился в присутствии врача Пьяных, чем окончательно утвердил в нем подозрения в опасной болезни. По большому счету, это не имеет значения.

Ткаченко двадцать с гаком лет работает в исправительных учреждениях и тюрьмах и точно знает одну простую вещь: залечь в больничку простому работяге, у которого, может, тридцать хронических болезней и десять острых – дело почти нереальное. Даже к фельдшеру, к лепиле, не достучишься, не дозовешься его, пока не отбросишь копыта. Только тогда он и явиться, чтобы письменно засвидетельствовать смерть.

А уж чтобы тебя лично врач осмотрел, да ещё кисель прописал при поносе, ну, это даже не из области фантастики, из области сюрреализма.

Проще весь предзонник длиною в несколько километров на руках пройти под дулами автоматов и пулю не получить, чем выхлопотать койку в лечебнице, теплые ванны и кисель. Ясно, у Климова были наличные деньги, и врача он, выражаясь языком блатников, на лапу склеил. Разумеется, Ткаченко не может доказать факт получения взятки, а значит, обвинить Пьяных в пособничестве преступникам, пусть не сознательном, но пособничестве.

– Ну, а что с Урманцевым? – вежливо спросил Ткаченко. – Тоже понос?

– У него приступ язвенной болезни. Я боялся прободения двенадцатиперстной кишки. Там в карточках все записано.

Ткаченко подумал: лучше бы врачом на зоне был зэк, а не вольняшка. Врач зэк не имеет права давать освобождение от работ, помещать контингент на лечение в медсанчасть без согласования с ним, с кумом.

– Ах, да, да… В карточке, – Ткаченко кивнул головой.

Вот и поди, найди управу на Пьяных. Кум наделен здесь, на зоне, многими полномочиями, но вот набить морду этому старому козлу, раздолбать его мутное пенсне, чтобы стекла попали в глаза, не во власти Ткаченко. Жаль, но это так.

Пьяных вольнонаемный, то есть свободный человек, получающий зарплату от государства за свой труд, плюс, как и все вольняшки, пятидесяти процентную надбавку к окладу за работу не где-нибудь в детском саду, а на зоне. Плюс большие взятки от состоятельных зэков, – мысленно добавил Ткаченко.

Кроме того, возможно, это главное: врач лечит хозяина и всю семью Соболева, жену и двух детей. У двенадцатилетней Нади, на которую хозяин дышит, не надышится, бронхиальная астма. А врач тут как тут со своими полезными советами, компрессами и народными снадобьями. Соболев очень хорошо отзывается о Пьяных, они без пяти минут друзья. Иногда в рабочем кабинете Соболева на пару пьют чай и разговаривает за жизнь.

Словом, врач – фигура неприкосновенная, вроде священной коровы.

Хорошо хоть сам Ткаченко не жалуется на здоровье. Не нужно лишний раз таскаться к этому коновалу мученику в медсанчасть, открывать рот и, высовывая язык, говорить: а-а-а-а.

– Не смею больше вас задерживать, – улыбнулся Ткаченко. – Спасибо за помощь. Большое спасибо.

Последние слова были полны яда, злости, издевательской иронии. Но врач, кажется, ничего не разобрал. Пьяных медленно поднялся со стула, на прощание тряхнул седой гривой и, вскинув голову, покинул кабинет.

– Тварь какая, – прошептал Ткаченко.

Глава вторая

В этот день зэков после подъема, переклички и завтрака не погнали на работы, а снова заперли в бараках. Соболев ждал известий и думал, что слухи о побеге уже расползлись по всей колонии, а заключенные сегодня чувствуют себя именинниками.

Всю первую половину дня Соболев читал донесения стукачей, знакомился с делами беглецов. Он надолго задумывался, разглядывая пустое голое пространство двора перед административным корпусом. Кажется, картина ночного происшествия начала понемногу вырисовываться. Однозначно, это не побег на рывок, не на удачу. По всей видимости, преступление хорошо спланировали и подготовили.

В медсанчасти на ночь остались запертыми пять зэков. Двумя-тремя днями раньше кому-то из них удалось пронести из производственной зоны в жилую, а затем и в больничку пилку от ножовки и металлический штырь, именно эти предметы утром обнаружила во дворе охрана. Припасенным инструментом запертые зэки продолбили торцевую стену медсанчасти, выходившую на помойку на задах столовой.

Пожалуй, ничего удивительного в том нет, что металлический штырь и зубило попали с промки в жилую зону. Ежедневно вахту минуют около трех тысяч зэков, идущих на работу и обратно. Все проходят шмон, но запрещенные предметы, даже оружие, самодельные ножи и заточки, в жилую зону все равно проносят.

Не удивительно и то, что в торцевой стене медсанчасти, на вид толстой, массивной, проделали лаз. Большинство бараков сложены из силикатного кирпича, стоят на основательном глубоком фундаменте. Но барак медсанчасти построили в тысяча девятьсот лохматом году, стены сделаны из шлака и досок, которые внизу прогнили, все на соплях держится. Посильнее ткни в стену кулаком – получится дырка.

Словом, работы было немного. Выпилили небольшой деревянный квадрат под кроватью Климова такого размера, чтобы человек мог ползком проползти. Штырем раздолбили слежавшийся за долгие годы, смерзшийся шлак. С этим в две ночи управились. Перед утренней проверкой, сгребали выделанный шлак, засыпали на прежнее место, вставляли выпиленные доски в пазы. В самую последнюю очередь выпилили доски из наружной стены.

Выбираешься из барака наружу, а место глухое, закрыто от обзора с вышек мусорными баками и кучами гниющей ещё с прошлой осени свекольной и морковной ботвы. Оттуда до предзонника рукой подать. Порезали проволоку кусачками точно напротив сторожевой вышки, проползли пятнадцать метров запретки, забросили на забор веревочную лестницу с крюком.

В это время уже зажгли прожектора на вышках, да ещё белые ночи, светло, словно ясным днем. Побег происходил на глазах сержанта Балабанова, дежурящего в это время на крайней угловой вышке. Да зэки особенно и не старались таиться, не вжимались в рыхлую, вспаханную землю, когда ползли через запретку, прицельно, не торопясь, забрасывали на забор крюк. Потому что Балабанов – свой, потому что ему заплачено. За услуги. Вот же сволочь, солдат…

Первый, кто влез по лестнице на забор, порезал продольные нитки проволоки кусачками, спрыгнул вниз с другой стороны. За ним последовали остальные. Веревочную лестницу охрана сняла с забора только утром. В том месте, где случился побег, забор жилой зоны граничит с зоной производственной, которая ночью не охраняется.

Утром, когда беглецов хватились, пустили по следам собаку, выяснилось, что на промке, на первом этаже недостроенного мебельного цеха, зэки устроили тайник. Скорее всего, в нем прятали небогатый харч, купленный в ларьке, сушеные пайки хлеба. Дальше маршрут беглецов прошел сквозь производственную зону, до дальнего забора. Там поставили друг на друга козлы, положили доски, перемахнули забор.

Следующие двести метров ползли на брюхе в сторону дальней поселковой окраины. Затем встали в полный рост и побежали.

Уже находясь вне поля зрения охраны, спокойно сели в «газик», кем-то оставленный за околицей поселка – и деру, уже на четырех колесах. Номер неизвестной машины, простоявший в непосредственной близости от зоны едва ли не целые сутки, как ни странно, никто не догадался записать или запомнить, хозяина никто не кинулся искать. Вот тебе и бдительность.

Развилки дорог на Ижму и Кедвавом перекрыли где-то в четыре тридцать утра. До этого времени, если в пути ничего не случилось с «газиком», беглецы запросто могли проскочить. Так что, следы их где-то потерялись. Временно потерялись, – утешил себя Соболев.

Пособник беглецов сержант Балабанов полностью изобличен и понесет наказание. Он недолго отпирался, утверждая, что во время дежурства его неожиданно сморил сон. Балабанов показывает, что вошел в сговор с неким мужчиной, который заплатил за то, чтобы сержант буквально на пять минут ночного дежурства потерял зрение и слух. Хорошо заплатил, Балабанов поднялся аж на пять штук зеленых. Деньги были переданы ему за сутки до побега, когда он находился в увольнении и отирался в жилом поселке.

Личность неизвестного мужчины установить не удалось. Со слов Балабанова составили его словесное описание, весьма расплывчатое. Возраст средний, рост средний, волосы с проседью, лобные залысины, особых примет не имеет, приезжий, как понял Балабанов, издалека. Людей подходящих под это описание и в поселке наберется добрых два десятка. Темнит сержант.

Но чутье и опыт подсказывали Соболеву, что этот мужик – фигура вполне реальная, не мифическая. В общую схему вписывается. Возможно, именно этот человек или его сообщник оставили за околицей «газик». Соболев пробежал глазами неровные строчки показаний Балабанова.

Сержант пишет, что не мог отказаться от огромной суммы, потому что мать его больна, ей нужна срочная операция в столичной клинике. Про мать и её болезнь, разумеется, вранье.

Такова уж поганая человеческая натура: прятать самые низменные мысли и поступки за красивые слова. В этот фантик завернута горькая пилюля правды. А правда в том, что Балабанов бескорыстно любит не мать, якобы смертельно больную, а зеленую капусту с портретами американских президентов. Не случайно он путается в дальнейших показаниях. То утверждает, что спрятал валюту в лесу, в дупле дерева и забыл место, где устроил тайник.

Позже меняет показания, утверждает, что собрал посылку на родину, сунул в картонный ящик пластиковый пакет с деньгами, герметично заклеенный утюгом. Посылку якобы отправил с почты вчерашним утром. Проверили, оказалось, Балабанов действительно отсылал в Брянскую область, по месту своей прописки, какую-то посылку с уведомлением. Как назло, эта чертова посылка ушла по месту назначения, вечером вчерашнего дня на Сосногорск отправили почтовую машину.

Ладно, с деньгами Балабанова оперативники разберутся. Нужно сосредоточиться непосредственно на побеге, на личностях беглецов.

* * *

К четырнадцати ноль никаких известий из оперчасти не поступило. Соболев, уставший ждать, надел шинель, отказался от казенного обеда и отправился перекусить к себе домой. Не хотелось разговаривать ни с кем из сослуживцев, отвечать на вопросы, скрывать свое поганое настроение. Но плохие известия разлетаются быстро.

Жена Вера Николаевна, разумеется, уже знала о ночном побеге все то, что знал её муж. Но не стала приставать с вопросами, просто поставила перед мужем тарелку огнедышащего борща. Соболев взял ложку и стал глотать борщ, даже не замечая его вкуса. На второе было вареное мясо с гречневой кашей.

Соболев быстро справился с едой, отложил вилку и печальными глазами стал смотреть через окно кухни на сотни раз виденную картину: вышки, глухой забор, проволоку. Тоска… Так ли много лет осталось ему, Соболеву, жить на этом свете? Неужели весь оставшийся отрезок жизни придется наблюдать все ту же опостылевшую картину?

Вера Николаевна словно прочитала мысли мужа.

– Когда ждешь комиссию из министерства юстиции?

– Через четыре дня прибудут, – без запинки ответил Соболев.

Вера Николаевна кивнула, но не удержалась от нового вопроса.

– И Крылов приедет? – спросила жена.

– Обязательно, – Павел Сергеевич взялся за ручку серебреного подстаканника, без всегдашнего удовольствия втянул в себя крепкий чай. – Куда же ему деваться?

До приезда комиссии он считал дни, лелеял в себе кое-какие надежды. Так было до сегодняшнего утра, до побега. Не без оснований Соболев рассчитывал получить повышение за безупречную работу, и, дай Бог, если лучшее сбудется, переехать с семейством в Москву.

Возглавлял комиссию Евгений Максимович Крылов, старый приятель Соболева, с которым тот свел знакомство ещё в молодости, во время учебы в Высшей школе МВД. Несколько месяцев назад в телефонном разговоре Крылов сказал, что в Москве рассматривают вопрос о переводе Соболева в министерское управление. Мол, ты свой срок на зоне отбарабанил, пора на спокойную солидную работу. Весной проверка в твоем хозяйстве, по её итогам, а итоги, несомненно, будут положительные, просто-таки блестящие, составят представление о переводе Соболева в Москву.

Видимо, сам Крылов замолвил за старого приятеля словечко перед начальством, да есть в Москве, у Соболева ещё пара влиятельных друзей. Но теперь вся эта чехарда с приемом комиссии совсем не ко времени. Лучше бы отложить это дело хоть на пару месяцев, но тут от Соболева ничего не зависит. Придется писать рапорт, как-то объяснять случившееся.

Вот если бы удалось найти хоть последних беглецов по горячим следам… Вот тогда надежды на перевод в Москву обретали некую основательность, правдоподобность. Павел Сергеевич встал из-за стола и пошел в прихожую, обуваться.

Вернувшись в свой кабинет, позвонил в оперчать, спросил, нет ли новостей. Но уже по голосу майора Ткаченко, по первым его словам понял: новостей нет, ни хороших, ни плохих. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Соболев постарался сосредоточиться на работе.

Итак, схема побега более или менее ясна, но личности беглецов вызывают вопросы. Тут ничего не клеится, не складывается.

Зэки не воле не были знакомы, на зоне никогда не поддерживали друг с другом отношений. Вопрос: когда же они вошли в сговор? Уже в медсанчасти? Отпадает. Ведь побег готовили загодя. Пронесли инструмент, устроили тайник на производственной зоне. А уж про тот «газик» и поминать не стоит.

* * *

Соболев стал листать дела, выписывая в блокнот фамилии и имена преступников, категорию их учета и время окончания лагерного срока. Первый – Хомяков Сергей Васильевич, кличка Хомяк. Рецидивист, имеет три судимости, обвиняется в разбое и грабежах, срок заканчивается через пять с половиной лет. От роду тридцать восемь. В медсанчасть попал, получив ножевое ранение в плечо.

Своего обидчика операм не называл, сказал только, что когда оклемается, сам его попишет. Впрочем, веры Хомяку нет, он из тех блатарей, кто сам себе глаз вытащит и на жопу натянет, лишь бы неделю в больничке отлежаться. Очевидно, ножевое ранение в плечо – не более чем членовредительство. И надо было мастырщика Хомяка запереть не в медсанчасти, а в холодном кандее суток на пятнадцать.

Лудник Георгий Афанасьевич, рецидивист, пять судимостей, кличка Морж. Обвиняется в грабеже и убийстве, сорок четыре года от роду, срок заканчивается через пять лет. По всей видимости, именно Хомяков и Лудник стали идейными вдохновителями и организаторами побега. Оба с ранней юности не вылезают из тюрем и лагерей, оба в авторитете, оба способны на решительные, отчаянные поступки.

Цыганков Павел Леонидович… Соболев отложил в сторону ручку, надо же Цыганков – его тезка. Этому обстоятельству Соболев почему-то удивился, долго тер переносицу пальцем, наконец, перевернув страницу блокнота, продолжил делать выписки. Кличка Цыганков – Джем, двадцать четыре года, рецидивист, первый раз судим за грабеж, отбывал срок в колонии для малолетних. Обвиняется в двойном убийстве. Срок заканчивается через двенадцать лет.

Этот Цыганков – личность хорошо знакомая. Несмотря на молодость, закоренелый преступник, злостный нарушитель лагерного режима, отрицала, не выходящий на работы.

Цыганков не вылезал из карцера или барака усиленного режима. Наконец, терпение Соболева кончилось. Из подобных Цыганкову отморозков, нарушителей составили этап, который на днях был направлен в крытую тюрьму под Воркутой. Цыганков прекрасно знал, какие прелести ждут его в воркутинской «крытке». В последний момент хитрый Джем сумел спрыгнуть с этапа.

В карцер, где сидел Цыганков, какой-то гад передал сигарету с фильтром. Хождение по зоне таких сигарет строго запрещено, они изымаются при досмотре посылок. Джем спокойно, себе в удовольствие скурил сигарету, поджег фильтр с одной стороны, прижал его каблуком к полу. Раздавленный оплавившийся фильтр затвердел, сделался острым, как бритва.

Этой штукой Цыганков продольно в двух местах разрезал себе живот, а затем вскрыл вены на руках. В карцере начался кипеш: заключенный покончил собой, испуганные контролеры метались по коридорам и орали: «врача, врача скорее». Цыганков тоже визжал, как свинья: «Я умою этот околоток кровью. Смотрите, суки, бобики драные, как я подыхаю».

Но Цыганков и не думал подыхать. Он-то знал, что раны не опасны для жизни, крови из порезанных предплечий и живота выйдет немного, ну грамм сто тридцать. Кровь быстро запечется, станет свертываться.

Зато зрелище ещё то, не для слабонервных. Вот ты попробуй вскрыть вены, сидя в ванне, или, опустив разрезанные предплечья в тазик с теплой подсоленной водой. Да ещё в нагрузку перед тем, как залезть в воду, прими горсть снотворного. Вот это будет настоящее стопроцентное самоубийство.

Так или иначе, Цыганков добился своей цели – этап ушел без него. В день так называемого покушения на самоубийство с ним возился зонный врач Пьяных. На второй день из района вызвали хирурга. На третий день приехал психиатр, перед которым оклемавшийся Цыганков ломал комедию: глотнув хозяйственного мыла, пускал изо рта обильную пену, симулировал эпилептический припадок. Вместо крытой тюрьмы Цыганков получил чистую больничную койку в медсанчасти и усиленное питание в связи с кровопотерей.

Сволочь, пробы ставить негде на этом Цыганкове.

По наблюдениям Соболева те зэки, кто окончательно решил свести счеты с жизнью, не вскрывают себе вены. Самоубийцы в девяноста случаях из ста вешаются, выбирая местом своей смерти сортир, подсобку каптерки или другое или какое-то уединенное помещение в производственной зоне.

С этой троицей все более или менее ясно. Но вот дальше – полный туман.

* * *

Урманцев Игорь Михайлович, сорок две года, рецидивист, четыре судимости. Кличка Солома. Отбывал срок за вооруженный налет на инкассаторскую машину, осуществлявшую перевозку денег.

Крови на Урманцеве нет. Следствием доказано, что двух инкассаторов убивал его подельник. Но тут опять загвоздка, Урманцеву осталось сидеть одиннадцать месяцев. С чего бы вдруг Соломе уходить в бега, искать амнистии у зеленого прокурора? Мало того, последний год Урманцев был пропускником, то есть бесконвойным заключенным, без охраны ходившим на работу в жилой поселок. О такой жизни мечтали многие зэки. Бесконвойные не бегут.

Перед тем, как залечь в больницу с приступом язвенной болезни, Урманцев в подсобном хозяйстве при зоне чистил коровник и свинарник. На телеге, запряженной старым мерином Казанком, вывозил свиной и коровий навоз в поселок, на огороды жителей. Разбрасывал это добро поверх снега, чтобы с талой водой удобрение ушло в почву.

Здешняя земля сплошной суглинок, холода. Если почву не удобрять, на огородах и лопухи не вырастут. Правда, и с навозом здесь ничего путного не росло, но это уже другой разговор.

Урманцев ежедневно имел с десяток возможностей бежать, но не воспользовался ни одной. Выбрал почему-то самую трудную и опасную стезю. Бежать непосредственно из зоны. Почему? Разумного ответа нет. Ведь за побег в составе группы к его оставшимся одиннадцати месяцам напаяют годков пять, а то и все восемь. Что же двигало Урманцевым? Решил другим зэкам компанию составить? Соболев усмехнулся. Шутки шутками, но разумного ответа нет.

Наконец, последний беглец.

Соболев выписал в блокнот: Климов Дмитрий Юрьевич. Тридцать восемь лет. Ранее не судим. Осужден на двенадцать лет за убийство женщины. До конца срока сталось девять с половиной лет.

В прошлом столичный бизнесмен, на зоне мужик, клички не имеет. В лагере находится больше года. Сначала работал в тарном цехе, сколачивал ящики, но там у него не выходила норма. Он составил просьбу на имя начальника оперчасти, просил перевести его на строительные работы, поскольку знаком со специальностью каменщика. Ткаченко просьбу удовлетворил.

Поначалу Климов и там не тянул норму – одну целых две десятых кубометра кирпичной кладки за смену. Но постепенно набил руку, норма пошла. Бригадир каменщиков дал хороший отзыв о работе Климова.

Если бугор записывает на Климова один и два десятых кубометра кладки, значит, Климов выдавал не меньше, чем один и четыре. Это много. А разница приходилась на какого-нибудь авторитета, приписанного к бригаде, который належивал бока и плевал в потолок, пока мужики упирались.

Лагерного режима Климов не нарушал, даже на построение ни разу не опоздал, сигналов от стукачей на него не поступало. Поэтому как заключенный, прочно вставший на путь исправления, Климов получил за полгода два личника, два длительных свидания с женой. И вот на тебе, побег.

Климов обычный бытовик, он не имел ничего общего с уголовниками рецидивистами. По их понятиям Климов – ушастый фраер, порченый штымп. Такого персонажа, чуждого им по духу, по понятиям, блатные никогда бы не взяли с собой.

Впрочем, есть одно едиственное объяснение того, как Климов попал в эту компанию. Фартовые навешали ему лапши на уши, а воздух близкой свободы ударил в голову, на самом же деле взяли Климова вместо коровы. Возможно, рецидивисты рассчитывали, что придется долго плутать по лесотундре, сутками обходиться без пищи. И когда станет совсем худо, можно зарезарть Климова, разговеться его мясцом.

– А из него хорошая корова получится, – вслух выразил мысль Соболев.

Он долго разглядывал фотографию Климова, вклеенную в личное дело. Приятное лицо, нет болезненной худобы. Соболев поморщился, живо представляя сцену предстоящей расправы над Климовым, закопченный котелок над костром, а в нем кипящее варево из человечины.

Соболев закрыл дела заключенный, сложил их стопкой на краю стола, глянул на круглые настенные часы. Маленькая стрелка приближалась к пяти часам. Тут тренькнул телефон внутренней связи, Соболев сорвал трубку, не дожидаясь второго звонка. Голос майора Ткаченко звучал взволнованно.

– Только что со мной связался капитан Бойков. Так вот, дело какое…

Ткаченко задумался, не зная с чего начать.

– Ну, докладывай, не тяни нищего за нос, – Соболев встал с кресла.

– На въезде в поселок Молчан, это от нас приблизительно в ста пятидесяти километрах с мелочью на северо-запад, найден труп участкового инспектора Гаврилова, – отрапортовал Ткаченко. – Труп уже окоченел, видимо, убили его утром. Нанесли несколько ударов по голове тяжелым предметом. Сбросили тело в овраг, кое-как сверху закидали ветками. Поэтому обнаружили тело только сейчас, да и то случайно.

– Каким образом обнаружили?

– Солдат из кузова грузовика углядел ноги милиционера. Торчали из кучи хвороста. У Гаврилова похитили пистолет Макарова и документы.

– Думаешь, наши постарались?

– Однозначно, – подтвердил Ткаченко. – Есть показания местных жителей. Примерно в полдень по поселку проезжал газик защитного цвета, металлический верх. В машине несколько мужчин.

– Немедленно выезжай на место, – скомандовал Соболев. – Сам выезжай, понял? Собери группу поисковиков, возьми собаку, рацию.

– Слушаюсь.

Соболев неожиданно для себя заговорил с кумом не штампованными казенными фразами, а простыми человеческими словами.

– Боря, сообщай все новости, – сказал Соболев. – Радисту в оперчасть передавай. Сам знаешь, старик, нам до зарезу нужно их взять. Не живыми, так мертвыми. На носу эта комиссия из минюста, будь она неладна. Короче, на тебя вся надежда. И не жалей этих гадов. Добро?

– Эти не уйдут, – ответил Ткаченко.

* * *

Грузовик с военными вышел из ворот зоны ровно в семнадцать двадцать. Температура поднялась до пяти градусов тепла, теплынь установилась такая, что ныли ноги. Последний снег таял на обочинах, темнел на глазах, доживал последние дни в оврагах, грунтовые дороги превращались в жидкое месиво из грязи и воды.

Видавший виды грузовик, в кузове которого тряслись два прапорщика, радист, сержант срочник, и младший лейтенант, проводник собаки, то вползал в хилые северные лесочки, то с натужным ревом выбирался на открытое, ровное, как стол, пространство, тащился к своей неблизкой цели. И хорошо ещё ни разу не застрял, не утонул в глубоких колеях. Кум, сидевший в пропахшей соляркой кабине рядом с вцепившимся в баранку молодым водителем, смолил одну сигарету за другой.

Между перекурами Ткаченко вытаскивал из матерчатого чехла на ремне алюминиевую фляжку, сосал из горлышка воду, снова лез в карман пятнистого камуфляжного бушлата за сигаретами. Кум кашлял, сплевывал под ноги мокроту.

Тяжелая муторная дорога измотала Ткаченко. Он часто поглядывал на наручные часы «Ракета» на браслете из нержавейки и тяжело вздыхал. Дважды дорога пересекла маленькие, утопающие в грязи, деревеньки. Но на улицах не встретился ни один прохожий, не блеснул в окнах свет лампы или телевизора. Не попалось ни одной встречной машины. Казалось, окрестные жители, взрослые, старики и дети навсегда ушли отсюда, ушли куда глаза глядят, на поиски лучшей доли, чтобы больше никогда не возвращаться.

Унылый постный пейзаж, худые заборы, некрашеные избы, сложенные из струганной ели, покосившиеся телеграфные столбы, навевали на Ткаченко мертвенную скуку, он давился зевотой и, чтобы не сморил сон, зажигал очередную сигарету. Зимой в это время суток здесь темнота, как в глубокой могиле, а сейчас с неба медленно спускались на землю светлые сумерки, белые ночи. Дорога уходила все дальше и дальше, то петляла, то шла напрямик, и, кажется, не собиралась заканчиваться.

Ткаченко прибыл на место, в поселок Молчан, гораздо позже, чем рассчитывал, лишь через три с половиной часа после телефонного разговора с Соболевым. Заброшенные дома на окраинах с крест на крест заколоченными окнами, единственная улица, где местами сохранились отрезки разбитого асфальта, говорили о том, что Молчан знавал лучшие времена.

Раньше здесь помещались контора районной кооперации, где скупали пушнину у промысловиков, пункт по лесозаготовителей, лет пять кряду работала центральная база геологической станции. Но то ли не нашли нефть, то ли пушных зверей повыбивали по всей округе, то ли леса все повырубили, только геологи и заготовители подались на юг, в Пермскую область, а жизнь в поселке надолго замерла.

К единственному двухэтажному дому, где помещалась администрация поселка, подъехали как раз в тот момент, когда Ткаченко сладко задремал.

Согнав себя сон, кум распахнул дверцу и с подножки спрыгнул на землю. За то время, что он находился в дороге, в Мовчан прибыли из района следователь прокуратуры, юрист третьего класса Вадим Генкин, в прошлом году закончивший юридический факультет какого-то провинциального вуза. На той же машине приехали медицинский эксперт, фотограф и два милицейских чина из управления внутренних дел.

Не дождавшись Ткаченко, Вадим Генкин дал команду собрать понятых на дальней окраине поселка, в том месте, где был убит инспектор Гаврилов. Но в том не было необходимости, поселковый народ, узнавший о гибели своего участкового, давно потянулся на место преступления. К тому моменту, когда туда прибыло районное начальство, все пространство вокруг трупа было вытоптано, какие-то доброхоты вытащили труп Гаврилова из-под маскировавшей его кучи лапника.

В ближнем овраге поселковые нашли и притащили на дорогу милицейский мотоцикл с коляской, неисправный, весь замаранный грязью. В итого никаких следов преступников следователям обнаружить не удалось. Труп Гаврилова кое-как засунули на заднее сидение машины, перевезли его в здание поселковой администрации, в двух комнатах которого на первом этаже ютилось отделение милиции.

Там, в кабинете участкового, на письменном столе, обнаружили его неисправную рацию, извлекающую из эфира лишь змеиное шипение и потрескивание. Выходит, Гаврилов ничего не знал о побеге заключенных из колонии. Участковый не был настороже.

Гаврилова положили на письменный стол, раздели догола. Залитую кровью милицейскую форму, портупею, ботинки и шапку, пропитанную кровью, сложили стопочкой на табурет. Фотограф сделал несколько снимков, судебный эксперт составил свое заключение, констатировал насильственную смерть от ударов тупым предметом по голове. В это время районные милиционеры опросили свидетелей, которые видели, как ранним Гаврилова утром.

Участковый, жена которого с детьми три года назад уехала к родственникам в Сыктывкар, да так там и осталась, жил один. Примерно в восемь утра он вывел мотоцикл из своего двора и отправился в Лезгино, деревню в пятнадцати километрах от Молчана. То была обычная плановая поездка участкового по вверенной ему территории, о чем свидетельствовала запись в блокноте Гаврилова. Кстати, в той же деревне жил какой-то дальний родственник участкового. Не исключено, что Гаврилов в его компании уже с утра опрокинул стопку самогонки.

Две местные бабы и мужичок, с раннего утра наливший глаза, утверждали, что видели, как приблизительно в двенадцать часов по полудню поселок проехал «газик» защитного цвета с железным верхом. Чужие машины сюда заворачивали не часто, одна из свидетельниц, бойкая баба средних лет, догадалась посмотреть на номер.

«Он весь быль грязью забрызган, – сказала женщина следователю, когда тот сел в правлении, разложил на письменном столе бланки протоколов. – Но первые две цифры я углядела. Кажется, углядела». «И какие же это цифры?» – заинтересовался следователь. «Две восьмерки, вот какие».

«А, может, перепутала ты чего? – допытывался следователь. – Ты говоришь „кажется“, а тут точность нужна. Может, это были две тройки? Или тройка с восьмеркой?» «Может, и так, – тут же послушно согласилась баба, она немного робела перед районным милицейским начальством. – Может, и тройка с восьмеркой. А может, две тройки».

«А если вспомнить поточнее?» – следователь потерял надежду точно узнать цифры. «А поточнее я вам уже сказала, – женщина уперла руки в бока. – Я видела две восьмерки в начале».

Следователь надолго задумался, что писать в протоколе. Вздохнул, перешел на «вы» и снова начла приставать с вопросами. «Понимаете, вы единственный ценный свидетель, вы одна видели эти номера, – сказал он. – Тут нужна точность. Тройка – это тройка, а восьмерка – это другое дело. Вспомните хорошенько: может, в номере шестерка стояла». «Может и стояла, – тут же согласилась баба. – Как пить дать стояла. Даже очень может быть. Но я видела восьмерки. Потому что не слепая».

Допрос свидетеля продолжался ещё более часа и вертелся вокруг двух чисел. В конце разговора следователь охрип и почувствовал во рту вместо языка неподатливый кусок резины. Зато достоверно установил, что номер машины начинался именно с двух восьмерок.

Собственно, на этом работа районных милиционеров и прокурора была завершена. На заднем дворе водители прогревали моторы двух «Нив», собиравшихся в обратную дорогу.

Ткаченко вошел в отделение милиции, когда в первой комнате милицейские чины дописывали последнюю страничку протокола допроса свидетелей. А во второй комнате, не по годам старательный следователь прокуратуры Вадим Генкин в который раз рассматривал телесные повреждения, что убийца или убийцы нанесли участковому: запекшиеся потеки крови на лице, осколки желтоватой кости черепа, торчащие из черной раны, из-под коротких слипшихся волос.

Наконец, Генкин разогнулся, поздоровался за руку с Ткаченко и сделал вывод.

– Вот эти вертикальные потеки крови на лице, они говорят о том, что Гаврилов получил первый удар монтировкой по голове, но сразу не упал. Какое-то время он находился на ногах, кровь хлынула из-под шапки, залила лицо. Он скинул шапку с головы. А потом получил второй и третий удары. Ребром монтировки. И только тогда упал.

– Логично, – согласился Ткаченко.

Он принял следователя прокуратуры под локоть, вывел на высокое крыльцо, пошептаться на свежем воздухе. Генкин подробно рассказал обо все, что удалось накопать следователям, пока Ткаченко находился в дороге. Единственная важная деталь, которую установило следствие: номер машины начинался с двух восьмерок.

– Паршивое дело, – подытожил Генкин.

– Паршивей некуда, – согласился Ткаченко. – Придется нам с солдатами здесь ночевать.

– А мы уезжаем, – сказал напоследок Генкин. – «Скорую», чтобы увезти труп в район, вызвали ещё днем. Может, застряли по дороге. Вы уж тогда проследите, товарищ майор…

– Прослежу, – кивнул Ткаченко.

Настроение окончательно испортилось, беглецов в Молчане нет. Преступники проехали поселок девять часов назад и не оставили здесь ничего кроме трупа участкового. И, судя по всему, давно находятся за пределами района. Остается ждать новых известий. Спустившись с крыльца, Ткаченко подошел к грузовику, открыл борт кузова и приказал подчиненным выгружаться.

Глава третья

Климов – единственный чужак среди блатных. Он сидел на заднем сидении крайним слева и в который раз переживал кошмар, случившийся сегодняшним поздним утром.

Все шло гладко, настолько гладко, что сердце млело, голова сладко кружилась, а вперед загадывать было страшно из суеверных соображений. Белой ночью отмахали не то, чтобы порядочно верст, по такой-то дороге из слабенькой машины много не выжмешь, но, кажется, следы запутали.

Несколько раз меняли направления, объехали стороной две деревни, попавшиеся на пути. Третью деревню, всего десяток дворов, рискнули проехать насквозь, по единственной улице, вдоль спящих домов. Пятый час утра, ни одна занавеска не дрогнула в окне, ни одна собака не залаяла. Дальше дорога пошла по болотистой низменности в серых островках снега, льда и бурых пятнах мерзлой земли. На горизонте ни леса, ни зарослей кустов.

Чтобы перекусить, машину не останавливали, пустили по кругу банку тушенки, затем другую, затем третью. Однообразный пейзаж, тягучая дорога убаюкали Климова, набившего живот. Повесив голову на грудь, он задремал. На смену лихорадочному возбуждению последних перед побегом дней, трех бессонных ночей, пришли сонливость и апатия, с которыми не было сил бороться.

Кажется, наступило позднее утро, когда проехали лес. «Газик» дернулся и замедлил ход. Климов поднял голову, открыл глаза. В эту минуту Урманцев остановил машину. Он уже переоделся в цивильную одежду, утепленную куртку болотного цвета с воротником стоечкой, брюки и серую кепку. Авторитет Лудник по кличке Морж, сидевший на переднем сидении, облачился в синюю непромокаемую куртку с капюшоном. На голове кожаная кепка с ушами.

Зэкам, занимавшим заднее сидение, гражданской одежины не досталось. Они, как были, остались в заляпанных грязью казенных бушлатах и черных шапках из искусственного меха.

Климов не за секунду оценил ситуацию. Цыганков, сидевший рядом, больно толкнул его локтем в живот. Климов осмотрелся. Одиннадцать утра, машина только что начала выползать из низкорослого замороженного леса, впереди, на взгорке виднелись какие-то приземистые постройки, телеграфные столбы. Видимо, там стояла какая-то деревня или поселок.

А метрах в двадцати от капота маячила мужская фигура. Серый бушлат, меховая шапка на голове. Милиционер. Четыре мелких звездочки на погонах, капитан.

Господи, отмахать столько верст, уйти от возможной погони, и вот тебе подарок: первый человек, встреченный на дороге, оказался ментом. Теперь Климов разглядел впереди канареечный, желто-синий мотоцикл «Урал» с красной полосой на бензобаке и продольной надписью по этой полосе «милиция».

«Урал» стоял поперек дороги, преграждая путь. Лудник нагнулся, поднял лежавшую под сиденьем монтировку, сунул её под куртку. Цыганков снова толкнул Климова в бок, что-то горячо забормотал в самое ухо. Но Климов так разволновался, что не понял смысла слов.

Милиционер сделал несколько шагов к остановившейся машине. Он шел медленно, как-то неуверенно, глубоко увязая сапогами в жидкой глине. Климову показалось, милиционер, несмотря на ранний час, не совсем трезв. Лицо красное, на губах странная улыбка. Возможно, милиционер выехал на перехват беглых зэков. Чему уж тут улыбаться? И почему мент один?

Урманцев, сидевший за рулем, быстрее других разобрался в ситуации. Он что-то сказал Луднику, надвинул козырек кепки на лоб, распахнул дверцу, спрыгнул в жидкую грязь. Лудник выбрался из машины вслед за Урманцевым, опустив левую руку в карман, придерживал под полой монтировку.

Урманцев и Лудник вышли на середину дороги, сделали несколько шагов навстречу менту.

«Что же делать?» – спросил Климов Цыганкова. «Сиди, не дергайся», – прошипел тот в ответ. Хомяков на другом краю сидения выругался. Высокого роста Урманцев встал между милиционером и «газиком». Встал так, чтобы своими плечами загородить менту обзор машины. Сбоку к милиционеру подошел Лудник.

Теперь стало ясно: одинокий милиционер на дороге – фигура случайная, здесь он застрял по вине случая. Видимо, о побеге он знать не знает.

Климов снял ушанку, вытер ладонью со лба холодный пот. Снова нацепив шапку на коротко стриженую голову, он продолжал вслушиваться в разговор, завязавшийся между милиционером и Урманцевым. Но так и не уловил смысла беседы, разобрав лишь отдельные слова: мотоцикл, геологи, вот несчастье… Цыганков сидел бледный, с окаменевшим от напряжения лицом.

Климов снова стал смотреть вперед себя, на дорогу.

Лудник неуклюже отступил в сторону, словно поскользнулся, шагнул за спину отвлеченного разговором с Урманцевым милиционера, вытащил из-под полы железяку. Климов увидел короткий взмах монтировки. Еще один взмах. Урманцев отступил в сторону, боясь, что кровяные брызги попадут на него.

Милиционер широко открыл рот, схватился за голову. Из-под шапки на лицо потоком хлынула кровь. Мент сбросил шапку с головы и опустился на колени. Его глаза выкатились из орбит. Лицо как-то мгновенно потеряло живые очертания, поплыло вниз, как кусок расплавленного сыра.

Оставшиеся в машине Цыганков, Климов и Хомяков выбрались наружу, когда все было кончено. Милиционер лежал посередине дороги и таращил в небо белые глаза. Из раскрытого рта бежал тонкий кровавый ручеек. «Ты и ты, – Лудник показал пальцем на Цыганкова и Климова. – Берите мотоцикл и катите к тому оврагу. Солома с Хомяком мента оттащат с дороги. Сейчас, я его пошманаю».

Лудник нагнулся к телу милиционера, расстегнул затертую кобуру. Повезло. Мент хранит здесь боевое оружие, а не соленый огурец. Лудник, кося глазом на Урманцева, проворно вытащил пистолет Макарова и снаряженную обойму, сунул пушку во внутренний карман куртки, затем стал лазить по карманам убитого. Пистолет – это дело, остальная добыча не то, чтобы богатая, но и брезговать ей нельзя. Удостоверение, тонкий побелевший на сгибах кожаный бумажник с мелкими деньгами, перочинный нож.

Когда «Урал» с коляской откатили в овраг, кое-как забросали сухими ветками тело милиционера, сброшенного в канаву, наступил полдень. Времени для того, чтобы возвращаться назад, к тому месту, где начинался лес, объезжать село по окольной дороге, уже не осталось. Погоня могла появиться в любую минуту. Пришлось дуть напрямик, через деревню.

На «газик» оглянулась прохожая баба, долго смотрела вслед машине, какой-то мужичок из-за забора с интересом глянул на проезжих. «Номера, – сказал Лудник. – Надо было грязью замазать». «Кому нужны эти номера?» – Урманцев прибавил хода. Климов не подавал голоса, не задал вопроса. Но по чужому разговору понял, что милиционер возвращался откуда-то издалека на своей таратайке, но мотоцикл заглох, не доехав полверсты до дома.

Мент был немного поддатый, благодушный, он не ждал плохого. Просил помочь откатить с дороги засевший в грязи мотоцикл, а его самого подбросить до правления. «Ну, я его и подбросил», – Лудник засмеялся. Климов отвернулся к окну, стало совсем неуютно.

Показалось, будто люди, сидевшие рядом, по приказу Лудника запросто могут вытащить из машины и его, Климова, долбануть по башке монтировкой, сбросить тело в канаву и, посмеиваясь, поехать дальше, как ни в чем не бывало. Лудник часто оборачивался назад, гримасничал лицом, морщил лоб и было видно, что под этим узким лбом зреют не самые девственные мысли.

* * *

За двадцать часов «газик» прошел всего-навсего четыреста небольшим километров извилистых проселочных дорог, а если мерить расстояние по прямой, то совсем пустяк получится. Дважды дорога кончалась, путь машины преграждали реки, не обозначенные на карте. Это ручьи, подпитанные талой водой, широко разлились, превратившись в бурные, замутненные серо-желтой глиной потоки.

Первый раз искали брод, да так и не нашли, поехали вверх по течению, в объезд. Но наткнулись на деревню, чтобы не светиться перед людьми, пришлось поворачивать оглобли, искать брод ниже.

Но и тут не сразу получилось. Река сделалась ещё шире и глубже, а твердая почва по берегам сменилась болотистой низиной. За рулем оставался Урманцев, по кличке Солома, четверо пассажиров выходили наружу, толкали машину сзади. Наконец, самый молодой из беглецов, Павел Цыганков, срезал иву, сделав из неё гладкую жердину, разделся до трусов, залез в реку, долго шел вдоль берега по колено в воде, пока не нашарил длинной палкой ровное неглубокое дно.

Перебрались на тот берег, но потратили ещё едва ли не час, пока наехали на заброшенную грунтовую дорогу. Может, последняя машина проходила по той дороге месяц назад, а может, и год. Но единожды проложенная в лесотундре дорога, как глубокий шрам, полностью не зарастет и через десять лет.

Дальше поехали без опаски, держа курс на северо-запад. На свободной от леса равнине людей нечего опасаться, здесь едва ли встретишь машину или путников, потому что нет вокруг жилья, путникам некуда идти, а машинам некуда ехать. В республике Коми, деревни и поселки не стоят сами по себе, в чистом поле, все жмутся к рекам или к железной дороге. Запросто можно отмахать пятьдесят, а то и все сто километров, не встретив на пути ни одного селения. Но снова наткнулись на реку, широко разлившуюся из ручья.

И опять повторилась история с поиском удобного объезда или брода.

– Больше в воду не полезу, – сказал Цыганков. – Я уже отметился. У меня не шестой номер.

На этот раз, скинув штаны, вдоль пологого берега почти по колена в воде побрел Климов, щупая палкой дно. Вода была такой студеной, что икры сводила судорога, а острые камешки, намытые потоком, больно ранили ступни. Климов шел на чужих онемевших ногах, как на протезах, боялся упасть в воду, часто останавливался.

Это мучение продолжалось долго, пока Урманцев не остановил идущую параллельным курсом машину. Выбравшись с водительского места, скинул ботинки и штаны.

– Вылезай, – крикнул он. – Дальше я искать буду.

Урманцев взял палку, ступил в воду. Климов долго не мог попасть ногой в штанину, наконец, натянул казенные подштанники, на них брюки, стуча зубами, забрался на заднее сидение, принялся растирать ладонями бесчувственные ноги.

Брод нашелся через пять минут. Переправившись на другой берег, остановили машину, достали коробку с тушенкой, Урманцев роздал по банке на нос.

Хлеб разорвали на куски, не дожидаясь, когда порежут краюху ножом. «Газик» тронулся в путь минут через семь, потому что за это короткое время с обедом уже успели покончить, вылизали банки хлебными корками, забросили пустые жестянки в реку.

Дорога снова кончилась, на этот раз каким-то неглубоким болотцем, заросшим кустами.

Машина едва шла, подолгу барахталась в грязи, наезжая на кочки, кузов «газика» наклонялся то вправо, то влево, готовый опрокинуться набок. И на медленном ходу пассажиров болтало и трясло. Колеса буксовали в грязи. Урманцев сжимал баранку, начинал уговаривать машину, словно женщину: «Ну, давай, родная. Не сейчас, позже отдохнешь». И машина слушалась, медленно выбиралась из жижи и тащилась дальше.

Низкие тучи летели на север, небо в шесть вечера сделалось темно-серым, наступили прозрачные сумерки, которым природа не позволит переродиться в темную ночь. Наконец, болотце кончилось, машина выбралась на сухую равнину, где из земли тут и там вылезали каменистые породы.

Лудник развернул на коленях карту, что-то долго вычислял, неразборчиво бормотал себе под нос. Засунув карту за пазуху, он стал задумчиво разглядывать горизонт, словно любовался открытым бескрайним пространством. Климов, наблюдая за Лудником краем глаза, беспокойно ерзал на сидении.

За два с лишним года неволи Климов научился тому, чего прежде не умел. Научился не верить людям, потому что люди только и делают, что лгут. Научился распознавать в действиях окружающих опасный для своей жизни подвох, а в словах тайный зловещий смысл.

Сейчас опасность исходила от Лудника.

– Останови, – Лудник протянул руку, тронул Урманцева за плечо. – Отлить хочу, пока снова в болото не заехали.

Машина остановилась. Лудник распахнул дверцу, спрыгнул на землю. Но вместо того, чтобы отойти в сторону и расстегнуть ширинку, полез под куртку, вытащил пистолет. Направил ствол на Урманцева и скомандовал.

– Выходи. Все выходите. Приехали.

* * *

Климов понял, что сбылось худшее, то самое, о чем страшно подумать. Милицейский пистолет – трофей Лудника, значит, он и банкует. Климов потянул на себя ручку, выбрался из машины следом за Хомяком и Цыганковым. Урманцев не двинулся с места, продолжал сидеть на водительском месте, положив руки на баранку.

– Ты чего? – спросил он Лудника. – Мы же вместе… Мы же…

– Вылезай, – свободной рукой Лудник взвел курок. – Качалово не разводи. Ты дальше не поедешь.

Урманцев открыл дверцу, вылез из машины, встал в нескольких шагах от Лудника. Климов понял: когда сидели в машине Лудник не случайно все оборачивался назад, морщил лоб и играл глазами. Очевидно, подавал Хомяку условные сигналы. Возможно и другое. Промеж ними и прежде был уговор: уже в побеге избавиться от трех лишних ртов.

Урманцев шагнул вперед, Лудник попятился. Он боялся, что Урманцев спрятал в рукаве самодельный нож или заточку.

– Стоять, – крикнул Лудник.

Урманцев остановился. Хомяков зашел ему за спину, дернул за воротник куртки.

– Скидавай кишки, – приказал он.

С сожалением, которого не смог скрыть, Урманцев расстегнул «молнию» куртки, Хомяков тем временем сбросил на землю казенный бушлат. Принял куртку и проворно натянул её на себя. Хомяков погладил ладонью теплую клетчатую подкладку и даже вздохнул: такая одежда не то что тело, саму душу греет.

– Теперь шкары, прохаря и кепарь скидавай, – сказал он.

Урманцев бросил на землю кепку, расстегнул цивильные брюки, скинул высокие, на рифленой подошве ботинки. Остался в драных носках и казенных бумажных кальсонах, проштампованным спереди и сзади черными треугольными печатями.

Пока Хомяк с блуждающей на лице блаженной улыбкой напяливал обновки, Лудник держал Урманцева на мушке. Неожиданно подал голос Цыганков.

– Пожалуйста, не бросайте. Тут менты прихватят или сам загнешься. Западло меня кидать. Возьмите…

Лудник отрицательно покачал головой.

– Против тебя, Джем, я ничего не имею, – сказал он. – Но тут гражданской одежды на два рыла. А в твоем бушлате далеко не уйдешь. Ты здесь лишний. Без обид.

Цыганков, кажется, хотел упасть на колени и завыть в голос, по-бабьи. Но сообразил, что перед Лудником в ногах валяться – только его смешить, а не жалобить. Вытирая сопливый нос кулаком, Цыганков остался стоять, где стоял. Хомяков открыл заднюю дверцу, оглянулся на Урманцева.

– Ну, что, Солома? – улыбаясь спросил Хомяков. – Как будем делить все это? Поровну или по-братски?

Урманцев не ответил. Тогда Хомяк выбросил на землю старые сапоги, казенные штаны, черную шапку из потертого искусственного меха. Подумав мгновение, Хомяк бросил и двухместную палатку, упакованную в брезентовый на ремне чехол. За палаткой последовали два почти полных мешка, к которым ещё на зоне пришили продольные лямки, получилось что-то вроде рюкзаков.

Эти холщовые мешки были спрятаны в подвале недостроенного мебельного цеха, в тайнике на промышленной зоне. Мешки наполнял Климов, постепенно, день за днем выносил на промку то теплые носки и белье, то вяленую рыбу, то вареную и высушенную на железном листе над костром кашу, то сухари. Мешки понемногу росли и пухли, а он все таскал и таскал, рискуя быть пойманным, получить как тридцать дней штрафного изолятора, а то и новый долгий срок за подготовку побега.

Месяца полтора назад, встретив в условленном месте Урманцева, Климов сказал: «Не понимаю, на кой черт нам нужны на воле эти сухари и сушеная каша? Я же башкой рискую, когда прячу все это на промке. На воле у нас будет нормальный хлеб, консервы и вообще все, что требуется». «Слушай, давай не будем на ля-ля время тратить, – ответил тогда Урманцев. – Сказал тебе, набить харчем полтора-два мешка – ты делай. Или…» «Хорошо, хорошо», – поспешил согласиться Климов.

И вот теперь выясняется, что Урманцев был прав по всем статьям. Будто все наперед знал.

Хомяк захлопнул заднюю дверцу. В «газике» остались ящик тушенки, ящик рыбных консервов, сало, свежий хлеб. Плюс к тому множество других не менее ценных вещей: теплое белье, лопата, топор, фляжка со спиртом, кружки, компас, фонарь и ещё бог знает что. И, главное, в машине осталась карта. Это невосполнимая потеря.

Неторопливый Хомяков обошел «газик» спереди, залез на водительское место, хлопнул дверцей. Лудник, пятясь задом, не опуская пистолета, забрался на пассажирское сиденье.

Собравшись с духом, Климов шагнул вперед, к машине.

– Послушайте, – сказал он. – Ведь это наша машина. Моя и Соломы. Наши харчи. Наша одежда. Мы имеем право. Можем рассчитывать хотя бы…

– Пошел к такой матери, чмошник, – коротко ответил Лудник.

Климов двинулся в его сторону.

– Еще шаг – и я тебя кончу, – тихо предупредил Лудник.

Климов остановился. Возможно, Лудник и шмальнул бы не одного Климова, всех троих положил из своей пушки, на нем кровь того мента и терять уже нечего. Но Лудник не выстрелил. Может, не людей пожалел, а патроны.

«Газик» тронулся с места, Лудник уже на ходу хлопнул дверцей. Цыганков прижал ладони к груди, зашмыгал мокрым носом, в его глазах стояли слезы несправедливой обиды.

– Западло, – прошептал Цыганков. – Взяли нас на прихват, крысятники.

Климов сам был готов разрыдаться, он долго смотрел вслед удалявшейся машине. «Газик» увозил водителя и пассажира к новой свободной жизни. Количество билетов в эту новую счастливую жизнь ограничено, на всех не хватило. Поезд ушел, прыгать на заднюю подножку слишком поздно.

Урманцев стал натягивать на себя казенные штаны. Закончив с этим делом, уселся на мешок, вытащил из голенища сапога две пары грязноватых портянок: теплых байковых и бумажных.

Он долго вертел перед самым носом сапоги. Плохая обувка, непригодная для дальних пеших переходов. Подошва скользкая, сбитая, низ сапог из грубой свиной кожи, которая трет ноги при ходьбе. Голенища сшиты из пропитанного смолой брезента. Нитки потерлись, того и гляди лопнут. Урманцев натянул сапоги, нахлобучил на голову шапку, тронул Климова за плечо.

– Надо идти, – сказал он. – Нельзя надолго останавливаться.

– Надо, – повторил Климов. – Но куда идти?

– А как же я? – выступил притихший, расстроенный чуть ли не до слез Цыганков. – А меня?

Урманцев показал пальцем вперед, в том направлении, где за горизонтом исчезла машина.

– А ты вроде бы с ними собирался, – сказал он.

– Я пропаду тут один. И если уж менты меня загребут, молчать не стану. Все скажу.

– Пусть идет с нами, – попросил за Цыганкова Климов. – Оставлять его тут все равно нельзя.

– А кормить его ты будешь? – усмехнулся Урманцев. – Грудью?

– Я много не съем, – жалобно пропищал Цыганков.

Урманцев не ответил, лишь как-то загадочно криво усмехнулся, пожал плечами. Поднял с земли мешок, напросил на плечо брезентовые лямки, на другое плечо повесил палатку в чехле. Климов взял другой мешок. Урманцев зашагал по следу, проложенному «газиком» по мягкому грунту, Климов пошел за ним, отстав на несколько шагов.

Цыганков, постояв минуту в раздумье, заспешил следом.

* * *

В десять вечера майор Ткаченко связался по рации с начальником колонии Соболевым и доложил, что попусту прокатался в Молчан. Информацию, полученную на месте, можно было узнать от районного прокурора, не вылезая из кабинета.

Машина, по-видимому, с беглыми зэками, проследовала вдоль поселка приблизительно в полдень, в кабине несколько мужчин, пятеро или четверо. Те, что сидели спереди, одеты в гражданскую одежду: куртки зеленого и синего цвета. И главное: номер «газика» начинается с двух восьмерок. Машина объявлена в розыск, но надеяться на скорые результаты не стоит.

– Будешь возвращаться? – спросил Соболев.

– Не для того я почти сто верст отмахал, – ответил Ткаченко. – Заночуем здесь, в поселковом правлении. Авось, утром передадут что-нибудь новенькое. Должны же эти черти где-то вынырнуть.

Соболев пожелал майору удачи и отправился домой, предупредив дежурного, чтобы в экстренном случае беспокоили его без всякого стеснения. Дорогой через овраг Соболев дотопал до дома, тихо отпер дверь, снял в прихожей шинель и сапоги, посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать, дети спят.

Павел Сергеевич переоделся, заглянул в большую комнату и, изобразив на лице кислую гримасу, лишь отдаленно напоминавшую улыбку, сказал, что поработает с бумагами в своей комнате. Жена кивнула, она смотрела по телеку фильм и не хотела отвлекаться. Соболев сам когда-то видел эту скучную мелодрама с бесконечными диалогами, в которых тонет действие. Перед просмотром можно не принимать снотворного, и так заснешь.

Соболев соврал жене, у него не было бумаг, с которыми требовалось поработать. Но в данную минуту он не желал пялиться в телевизор, прозванный в поселке мусоропроводом, а главное, тяготился обществом жены, её печальным видом, грустными глазами. Закрыв дверь в свой домашний кабинет, Соболев включил транзисторный приемник.

Усевшись в кресле у окна, он задрал ноги на подоконник и стал отхлебывать из стакана крепкий чай. Соболев не слушал выпуск новостей, который передавали по радио, а сосредоточился на своих мыслях, которые не додумал днем в рабочем кабинете. На мыслях о подлой сущности человеческой породы.

Без малого восемь лет, как он начальник колонии. Когда принимал хозяйство, все здесь пропахло запустением и упадком. За прошедшие годы столько дел наворочали.

Даже никуда не годные доходные инвалиды теперь работают на швейном производстве. А ещё теплицы, а ещё свиноферма и коровник. И, наконец, гордость Соболева – мебельный цех, который все растет, укрупняется. Мебель, что делают здесь зэки, ничем не хуже европейских образцов. Хоть на всемирную выставку отправляй – и останешься с медалью.

Спроси кто: для чего Соболев организовывал всю эту музыку, поднял из руин производственную зону? Ну, живые деньги – это само собой. Но есть и другая цель – не оставить зэку времени, чтобы минуту свободной у него не было.

Восемь часов смена. Часто рабочий день по просьбам самих же трудящихся удлиняется до десяти часов. Чтобы пожилые люди доползали до барака полумертвые от усталости и проваливались в сон, как в глубокий колодец. А молодые, ну, те, которым нет сорока лет, эти после смены садятся за парты в вечерней школе. И ничего страшного, если ты на воле закончил десятилетку, а то и вуз. Или не дай Бог стал кандидатом каких-нибудь там паршивых наук. Все рано, вечерняя школа – это святое. После смены и вечерних классов некогда о ерунде думать, а уж о побеге и подавно. Лишь бы до подушки голову донести.

Соболев, как всякий крепкий хозяин понимает, что без приварку зэку трудно прожить. Да и заключенные заинтересованы в работе. Им на лицевой счет начислят по безналу деньги на ларек, чтобы побаловали себя на праздник махоркой, макаронами, белым хлебом, иногда даже и пряниками. Должны быть, сволочи, суки драные, благодарны хозяину. А они в бега уходят.

Телефон на письменном столе зазвонил так тонко, так неожиданно, что погруженный в размышления Соболев едва не вздрогнул. Дежурный офицер доложил новости:

– Капитан Аксаев допросил Васильченко, приятеля задержанного сержанта Балабанова. Васильченко, а также прапорщик Приходько дважды видели Балабанова в поселке возле пивной. Балабанов долго разговаривал с какой-то женщиной.

– Ну и что с того, что с женщиной разговаривал? – встрепенулся Соболев. – Что за баба?

– Не местная. Аксаев ещё раз допрашивает самого Балабанова. Сержант вроде бы изменил показания, которые дал днем. Теперь он говорит, что деньги получил не от мужчины. От женщины.

– От женщины? – переспросил Соболев.

– Так точно, от женщины.

Соболев сбросил ноги с подоконника, встал с кресла.

– Молодец Аксаев. Я скоро буду.

– Конвою привести Балабанова в ваш кабинет?

– Я сам ради такого дела вниз спущусь, – ответил Соболев.

Глава четвертая

Соболев скинул шинель в своем кабинете, спустился в подвальное помещение административного корпуса. Хозяин не любил бывать в подвале, заглядывал сюда лишь в случае крайней необходимости, когда обстоятельства требовали его личного присутствия. Каблуки сапог, подбитые подковками, отбили дробь по крутым ступенькам.

Дежурный офицер, скучавший под лестницей, перед тумбочкой с телефоном внутренней связи, при появлении хозяина сбросил с плеч овчинный тулуп, хотел вытащить ноги из валенок, но не успел. Вскочил и, приложил острие ладони к околышку фуражки.

– Лейтенант Коробкин докладывает. За время моего дежурства…

– Где содержат Балабанова? – не дослушал Соболев.

– В «подводной лодке», – отрапортовал лейтенант и помимо воли улыбнулся. – Жалуется, что холодно. Зато вши не кусают.

«Подводной лодкой» называли холодную темную камеру без окна размером метр на полтора. Ни деревянного настила, ни табурета, чтобы посидеть, там не было. Содержавшийся под стражей не мог сесть даже на пол, потому что «подводная лодка» помещалась ниже всех других камер, это был как бы в подвал в подвале.

Каменный пол по отношению к коридору углублен на двадцать пять сантиметров. Со стен и потолка стекала вода, которая весной и летом доходила арестанту до щиколоток, цвела, распространяя нестерпимое зловоние, а зимой превращалась в толстую ледяную корку. Как правило, провинившиеся злостные отрицалы из зэков, побывав в «подлодке», через двое-трое суток умнели, становились сговорчивыми и покладистыми. Но потом долго болели.

– Сейчас он где?

– Капитан Аксаев продолжает допрос в двенадцатом кабинете.

Соболев кивнул, неторопливо пошел по коридору, слушая эхо своих шагов. Повеяло холодом, затхлой сыростью застоявшегося воздуха, плесенью и ещё каким-то неживым духом, не имеющим определенного названия.

Интерьер тут, в подземелье, все тот же, что был и десять, и тридцать лет назад. Длинный коридор, освещенный лампочками, забранными металлическими сетками, крашеные темно зеленым цветом двери пустовавших камер, комнат для допросов и «козлодерок», теплых помещений для контролеров ИТК, обиты листовым железом.

Сводчатый потолок с выступающими балками бетонных перекрытий украшен бурыми разводами ржавчины, похожими на засохшие кровавые лужицы, черно-зелеными островками плесени. Стены, зимой промерзающие насквозь, поздней весной и летом сочатся влагой. Можно делать ремонт подземных помещений хоть каждый месяц, изводя казенные деньги, но сквозь новый слой краски уже через неделю начинает пробиваться вода и ржавчина, а затем по углам густо разрастается проклятая черная песнь.

Соболев вошел в комнату для допросов, приказал конвою выйти в коридор. Аксаев взял под козырек, рапортовал, что в данный момент проводит допрос задержанного соучастника побега сержанта Балабанова.

– Как настроение? – не по-уставному, а как-то по-домашнему спросил Соболев. – Посижу, послушаю. А то с женой скучно, так я лучше тут, с вами. Не возражаешь? Как успехи?

– Признался, тварь, что деньги получил не от мужика, от женщины. Но вот подробного описания этой бабы я пока так и не добился. Темнит. Говорит, что женщина старая, седая, сморщенная. А прапорщик Приходько и сержант Васильченко дают другое описание. Молодая, в соку.

– Хорошо, продолжай, – махнул рукой Соболев.

Усевшись на мягкий стул у стены, он прикурил сигарету, с наслаждением пустил дым из носа, стал внимательно разглядывать Балабанова, на котором из одежды остались лишь рваная на груди майка и солдатские штаны.

Судя по синякам и кровоподтекам на лице сержанта, Аксаев уже основательно поработал над ним. Усадил молодого человека на стул, руки за спиной сковал наручниками, снял с солдата сапоги, оголенные лодыжки прикрутил веревками к ножкам стула.

Приглядевшись, Соболев заметил, что веревки притягивают к спинке стула и грудь Балабанова. Таким образом, сержант находится в совершенно беспомощном положении. Аксаев потер одна о другую замерзшие ладони, словно готовился показать фокусы перед публикой, искательно улыбнулся хозяину. Затем достал из кармана веревку, зашел за спину Балабанова, накинул её на шею сержанта.

Концы веревки Аксаев обмотал вокруг кисти правой руки, сжал пальцы в кулак.

– Ну, пехота, что теперь запоешь? – спросил капитан. – Расслабься. Еще не вспомнил, как выглядела та женщина?

Балабанов, прикусил губу и молчал.

– Говоришь, она старуха? – спросил Аксаев.

– Пожилая женщина, – пробормотал Балабанов. – У меня плохая память. Ну, на лица плохая память.

– Что, не слышу? – Аксаев заорал так, что заложило уши.

– Ну, как бы это сказать, – Балабанов говорил медленно, с видимым усилием выдавливал из груди звуки, делал долгие паузы между словами, наконец, составлял из них предложение. – Не то, чтобы пожилая, но в годах. Короче, не молодая.

– Значит, в годах? – переспросил Аксаев. – Старая, значит? Ну, сука, считай, что ты дубарь.

Аксаев с силой толкнул солдата в затылок, стул опрокинулся на передние ножки, и упал бы вперед, увлекая с собой сержанта. Но веревочная петля туго натянулась, сдавила шею Балабанова, удержала от падения. Сержант захрипел, впуская в себя воздух, лицо искривилось от боли, пошло стариковскими морщинами. Готовый развалиться стул тонко скрипел под Балабановым.

Соболев прикурил следующую сигарету, пуская дым, наблюдал, как меняется физиономия солдата. Изо рта вылез распухший язык, жилы на лбу рельефно вздулись, глаза выкатились и остекленели.

Стряхнув пепел на сырой пол, выложенный каменными плитами, Соболев почему-то именно сейчас вспомнил о дочери. Нади недавно десять лет исполнилось, половину своей коротенькой жизни она болеет астмой. Зимой болезнь редко напоминает о себе, но весной вылезает наружу, Надя кашляет взахлеб, задыхается сырым застоявшимся воздухом, ночами не спит.

Жена открывает все форточки, чтобы легче дышалось, делает спиртовые и масляные компрессы, но толку чуть. Здешний климат разрушает слабое здоровье дочери, надо бы уехать отсюда навсегда. И была реальная надежна на перевод в Москву. Соболев потушил окурок о подметку сапога.

Веревка ещё глубже врезалась в шею Балабанова.

Он позеленел лицом, словно залежавшийся в морге покойник и, кажется, больше не дышал. Аксаев ухватил сержанта за плечи, потянул на себя, натяжение веревки ослабло, стул снова встал на все четыре ножки. Но придушенный Балабанов уже вырубился, не почувствовал облегчения, голова упала на грудь, нижняя челюсть отвалилась. Из уголков рта на майку потекла слюна, похожая на пену гоголь-моголя.

Аксаев отошел к столу, вытащил из ящика склянку с прозрачной жидкостью, клок ваты. По комнате расплылся запах нашатыря. Смочив вату, капитан сунул её под нос Балабанова. Тот закашлялся, втянул в себя выпавший изо рта язык, сплюнул на пол. Аксаев влепил солдату увесистую пощечину.

Голова сержанта мотнулась из стороны в сторону.

– Ну, что, скотина? – спросил Аксаев. – И дальше будешь вола в зад трахать? Партизана из себя корчить? Сейчас ещё разок тебя на хомут возьму и уйдешь отсюда вперед копытами. Этого ты хочешь?

– Не хочу, – прошептал Балабанов. – Дай, дайте, воды. Пожалуйста.

– Дам, – пообещал Аксаев. – Но сначала слушай первый вопрос. Сколько лет той женщине и как она выглядит?

Но Балабанов снова прикусил губу. Похоже, канитель с допросом затягивалась. В комнате холодно, Соболев почувствовал, как мерзнут под двумя парам теплых носков ноги, обутые в фасонные, шитые на заказ сапоги. Да, долго не высидишь на одном месте. Он поднялся, несколько раз прошелся вдоль стены, затем совершил круг по периметру кабинета.

– Как выглядит эта сучка? – орал Аксаев. – Ты её трахал, да? Ты трахал ее? Куда трахал, а?

Аксаев занес назад руку, готовясь влепить Балабанову новую пощечину. Но Соболев остановил его.

– Подожди, капитан. Полегче.

* * *

Хозяин подошел к Балабанову, нагнулся над ним, потрепал рукой по мягкой одутловатой щеке. Сержант остекленевшими глазами смотрел в темный угол. Кажется, он плохо понимал смысл вопросов.

– Сынок, – обратился Соболев к Балабанову. – Слышишь, сынок?

Балабанов кивнул головой, давая понять, что слышит слова хозяина.

– Давай с тобой по-хорошему поговорим. Ты получил деньги от женщины лет тридцати пяти-сорока. Так? Ее описание уже составили со слов Васильченко и Приходько. Так что, твои пояснения по делу уже ничего не меняют. Зачем же ты упорствуешь?

Балабанов неожиданно заплакал, по-детски всхлипывая, дергая головой. Крупные прозрачные слезы стекали по щекам на подбородок, падали на майку и голую грудь.

– Ну, сынок, – продолжал Соболев. – Ну, что ты… Твои показания не мне лично нужны, не капитану Аксаеву. Тебе они нужны. Ведь будет суд трибунала, тебе зачтется помощь следствию. И чистосердечное раскаяние тоже зачтется. Тебя, дурачка, подставили матерые бандиты. Понимаешь?

Балабанов снова кивнул головой.

– Ну, ты не удержался, взял сдуру деньги, – неторопливо продолжал Соболев. – И теперь страдаешь за настоящих преступников. А они смеются над тобой. А ты станешь нам помогать, для начала ответишь на несколько простых вопросов, которые задаст капитан. И отделаешься тремя годами дисциплинарного батальона. Три года, всего-то. А там, глядишь, ещё годик сбросят. За образцовое поведение. Понимаешь?

Балабанов горько всхлипнул.

– По-по… Понимаю.

– Вот так-то, – одобрил Соболев. – Два-три года. Разве это срок? Глазом не успеешь моргнуть, как поедешь на родину. К родителям. У тебя девушка есть?

– Есть, – давился слезами Балабанов.

– Красивая хоть девушка? Ждет тебя?

– Ждет.

– Вот видишь, это нехорошо, заставлять девушка долго ждать. Сейчас мы снимем с тебя браслеты и веревки. А ты расскажешь о той бабе все по порядку. Как было. Поговорим и пойдешь в теплую камеру. Спать будешь до обеда. Договорились?

– Договорились.

Балабанов перестал плакать. Возможно, в эту самую он вспомнил свою девушку, твердо решил, что три года она ждать не станет. Однозначно, не станет ждать, когда вокруг так много соблазнов, искушений. Возможно, он вспомнил отца, который умер, когда сын пешком под стол ходил.

А может, вспомнил мать, которую больше никогда не увидит, потому что три года для тяжело больного человека – срок совсем не малый. Потому что мать теперь меряет время другим аршином, не тем, каким меряет полковник Соболев. И деньги, что сын послал на операцию, до неё теперь не дойдут, не спасут. А если и дойдут, менты отнимут их прямо на почте, с посылкой, в руки взять не успеет.

Так или иначе, Балабанов принял для себя какое-то важное решение. Неожиданно он выпалил:

– Только никакую женщину я в глаза не видел. Деньги мне не баба, мужик их передавал.

Соболев опустил руки. Аксаев выпучил глаза и чуть не застонал от ярости.

– Вот же тварь упрямая, – заскрипел зубами, сощурил узкие глаза капитан. – Псих долбанный.

Соболев вернулся на свое место. Аксаев выудил из кармана веревку, зашел за стул. Накинул петлю на горло солдата, свободной рукой толкнул его в затылок. Балабанов вместе со стулом повалился вперед и захрипел.

Сейчас Соболев боялся, что капитал Аксаев, всегда допрашивающий подозреваемых с душой, с пристрастием, которое от него и не всегда требуется, здорово перестарается. Аксаеву светит премия в размере месячного оклада со всеми надбавками за быстрое раскрытие преступления, поэтому он усердствует, не щадя кулаков. Но вот Балабанов в таком ритме допросов, похоже, долго не проживет. Если и дотянет до трибунала, то скорее всего, останется инвалидом.

Однажды Соболев стал свидетелем того, как Аксаев в течение часа избивал заключенного большим деревянным молотком. При помощи таких молотков охрана осуществляет технический осмотр бараков, простукивает стены, выявляя пустоты в кирпичной кладке, а в тех пустотах тайники и захоронки.

Закованный в наручники зэк, не имевший возможности закрыться от ударов руками, несколько раз терял сознание, но его отливали водой. Аксаев в ходе того допроса ухитрился расколоть киянку о голову зэка, а потом смешил своим рассказом сотрудников оперчасти. Вот мол какие непробиваемые каменные головы у некоторых заключенных, молоток и тот не выдерживает.

Аксаев снова и снова толкал вперед стул. Когда Балабанов вырубался, приводил его в чувство ударами по лицу и нашатырным спиртом и снова задавал вопросы. Соболев основательно промерз, сидя на стуле, у него кончились хорошие сигареты.

Пришлось курить то дерьмо, которое курит Аксаев.

– Ну, говори, падаль, – орал Аксаев.

Но Балабанов в ответ только хрипел, всхлипывал, бормотал бессвязные слова. Чтобы отвлечься от тягостного зрелища Соболев стал думать о посторонних вещах. Интересно, Аксаев поработает над беглыми зэками, когда тех доставят к нему на допрос?

Не мудрено, если крайней мере один из той пятерки умрет от побоев, повлекших кровоизлияние в мозг. А зонный врач Пьяных даст стандартное заключение, согласно которому зэк умер от сердечной недостаточности. Кто-то из беглецов повесится в одиночной камере на веревке, которую работники ИТУ якобы не найдут при личном обыске. Остальным – как повезет. Он, Соболев, разумеется, не станет останавливать ретивого капитана. Беглым зэкам некого винить кроме самих себя. Тут, как говорится, зуб за зуб.

Те, кто выживет после допросов, предстанут перед выездным судом, который состоится здесь, на зоне, в помещении клуба. Соболев подумал, что на допросы сержанта Балабанова можно вызвать врача Пьяных, чтобы тот не дал умереть солдату, откачал его, когда тому станет совсем худо. Ведь Балабанов не просто соучастник преступления. Он станет одним из свидетелей обвинения на показательном суде над пойманными заключенными.

– Ну, говори, тварюга, – орал Аксаев и лепил сержанту новые пощечины. – Говори…

Допрос закончился ничем.

Балабанов больше не чувствовал боли, не помогали ни пощечины, ни нашатырный спирт. Шея сержанта покрылась синяками, сделалась багровой от веревки, из носа хлынула кровь.

Аксаев вызвал конвой, приказал принести одеяло. Затем разрезал веревки, которыми прикрутил Балабанова к стулу, расстегнул браслеты. Балабанов сполз со стула на пол. Конвоиры подняли Балабанова за руки и за ноги, переложили на одеяло.

– В «подводную лодку» его? – спросил старший конвоя.

– В обычную камеру, – приказал Аксаев. – Когда очухается, браслеты наденьте. И переведите в «стаканчик». И пить ему не давайте, если попросит.

Аксаев решил, что «подлодке» Балабанов к утру откинет копыта от холода или утонет в глубокой холодной луже. А в «стаканчике», камере размером со шкаф и крошечной скамеечкой, на которой едва втиснется карлик, с подследственным ничего худого не случится, утром можно будет продолжить допрос. Конвоиры унесли Балабанова на одеяле.

– Никуда он не денется, – пообещал Аксаев хозяину. – Я не таких крепких обламывал. А этот просто тупой сопляк. Он начнет говорить завтра утром. Крайний срок – днем.

– Разумеется, – кивнул Соболев. – Значит, описание той женщины у тебя есть?

– Так точно, составлено со слов Приходько и Васильченко. Примерно сорок лет, волосы русые, короткие. Рост сто шестьдесят пять – сто семьдесят сантиметров. Черты лица правильные. По манерам – из интеллигенции. Говор московский, акает.

– Тут ко мне такая мысль пришли, – Соболев глубоко затянулся сигаретой. – Только один из пяти беглецов имел личники с женой. За два последних квартала он получил два долговременных свидания. Понимаешь? Сильно сдается мне, что эта дамочка, совавшая деньги, и есть жена Климова.

– Точно, товарищ полковник, – Аксаев шлепнул себя ладонью по лбу. – Она и есть.

– Последний личник у них был где-то месяц назад, – продолжил Соболев. – В деле записано, посмотри. Затем опроси контролеров, которые дежурили в то время в бараке для свиданий. На тот предмет, соответствует ли описание женщины личности Климовой.

– Слушаюсь.

– Свяжись с ГУВД Москвы. Выясни об этой женщине все, что только можно. Где она сейчас находится? Чем занимается? Когда, в какой день вернулась из Коми после свидания с мужем? Составь к утру официальный запрос в ГУВД. Пусть подготовят справку о личности Климовой. Понял?

– Так точно.

– Если наши подозрения подтвердятся, объявим Климову в розыск. Пока Ткаченко отсутствует, тебе придется самому сделать эту работу. Я иду домой, посплю немного.

* * *

Путники шли без остановки четыре часа. Шли молча, экономя на даже словах, не тратили силы на пустые разговоры. Первым шагал Урманцев, за ним брел Климов, замыкал шествие Цыганков. Дорога давалась трудно, к ночи температура упала до минус пяти градусов, поверху мягкой глинистой почвы образовалась ледяная корка. Сапоги, ломая тонкий лед, проваливались, вязли в грунте, который оттаивал днем, сохраняя в себе тепло, делался вязким, как пластилин. Каждый раз, чтобы вытащить из него ногу, приходилось тратить лишнее усилие. Климов шел дальше, уперевшись взглядом в затылок Урманцева, стараясь попасть сапогами в след идущего впереди человека.

Теперь мешок Климова тащил Цыганков, ноша была не тяжела, но когда ноги увязают в липкой глине, когда последний раз ты ел пять-шесть часов назад, и один лишний килограмм в тягость. Иногда Урманцев останавливался, нагибался, совал в рок кусочек льда. Брел дальше, сосал лед, словно леденец. Климов и Цыганков, в горле которых тоже пересохло, копировали повадку своего ведущего. Лед во рту быстро таял, вода казалась совершенно безвкусной, пресной, а жажда почему-то не ослабевала.

Западный ветер разогнал тучи, к одиннадцати ночи бледное северное небо очистилось, сделалось серо-голубым. В одиннадцать с четвертью ночи из-за разлетевшихся облаков показалось тусклое солнце. Оно стояло над горизонтом, прикасалось нижней половиной к поверхности земли и своей формой напоминало огромную горбушку хлеба.

Бедный пустынный пейзаж поменял цвета и оттенки, приобрел неземной, марсианский красновато-бурый цвет. Люди отбрасывали длинные ломкие тени. Урманцев держал курс точно на солнце, но скоро этот ориентир заслонили густые заросли березового кустарника в человеческий рост. Цыганков, уставший быстрее остальных, начал жаловаться и стонать в голос.

– Эй, давай останавливайся, – говорил он, обращаясь к Урманцеву. – У меня ноги уже не идут. Слышь, давай посидим немного. Слышь, что говорю… Эй, перекур.

Но Урманцев, кажется, ничего не слышал. Он шел вперед, переставляя ноги с автоматизмом робота. Березы все не кончались. Пришлось отклониться в сторону, чтобы обойти заросли стороной, но конца им видно не было. Делать нечего, стали проламываться сквозь березняк напрямик. Но главным препятствием стали тонкие, гнутые стволы берез, которые не поднимались вертикально, как в средней полосе, а близко прижимались к земле. Урманцев часто оступался, иногда падал, вставал и шел дальше.

Климов, чтобы не упасть, внимательно смотрел под ноги, стараясь переступать через березки, но часто не видел препятствий, тоже падал, выставляя вперед свободные руки. Упав очередной раз, он разорвал бушлат на груди и в кровь разбил уже облепленную глиной правую ладонь.

После очередного падения Климова Цыганков толкнул его в спину, скинул с плеча лямки мешка.

– Твоя очередь, – сняв шапку, Цыганков вытер с лица бисеринки пота. – И вообще пора отдохнуть. Не могу больше…

С мешком на плече Климов пошел медленнее. Напиравший сзади Цыганков тяжело отдувался, вздыхал, а если оступался, то пыхтел как трактор. Когда останавливался или падал Климов, Цыганков толкал его в спину или пинал в зад сапогом.

Климов слабел, чтобы отвлечься от тягот пути, он старался думать о приятных вещах, но далекие воспоминания ускользали, а мысли путались, словно карты в растасованной колоде. Цыганков то и дело жаловался, просил сделать привал.

– Я подыхаю, – говорил он. – Давай остановимся хоть на полчаса. Все равно больше ноги не идут…

Но Урманцев шагал дальше. Среди зарослей березняка вдруг выступили над поверхностью пятна голого лишенного растительности грунта, в поперечнике до трех метров. Попадались маленькие поляны, в ковре из серого снега, черной прошлогодней травы и листьев, поверх них лежали поросшие синеватым мхом округлые камни.

Когда выбрались из зарослей, солнце наполовину скрылось за горизонтом. На открытом пространстве стало легче идти, но так продолжалось не долго.

То и дело стали попадаться высокие, до трех метров, бугры, склоны которых с юга заросли оленьим мхом и пушицей. Приходилось взбираться вверх, а затем сходить в низину, глинистую и заболоченную. А там, глядишь, начинался новый подъем. Тусклое солнце медленно сползло за горизонт, белые сумерки налились серой мглой.

* * *

Урманцев начал новый подъем на склон бугра, заскользил подметками по скользкому мху, чуть не свалился вниз на идущего сзади Климова, но успел зацепиться пальцами за куст. Видимо, сам Урманцев, всю дорогу тащивший мешок, сильно выдохся. Когда спустились вниз, неожиданно попали на сухое место, усеянное каменной россыпью. Урманцев, словно искал именно эту низину, сухую и ровную, скрытую от обзора.

Он остановился, сбросил на землю мешок и палатку.

– Стоп, – сказал Урманцев. – Здесь отдохнем.

Климов остановился, сел на камни и только после этого скинул с плеч мешок. Цыганков присел на корточки, вытащил из-за пазухи бумагу, кисет из плотной бордовой ткани полный махры. Он развязал кисет, затем скрутил толстую козью ножку, чиркнул спичкой, глубоко втянул в себя горячий табачный дым и закрыл глаза от удовольствия. Сделав несколько глубоких затяжек, он поднес кисет к лицу Климова, демонстрируя вышивку золотыми нитками по бархатистой ткани: «Милому Павлу от далекой подруги».

– Заочница прислала, – похвастался Цыганков. – Жаль, её фотка в бараке осталась. Увидишь эту телку, сразу пень задымит.

– Джем, иди срежь вот те сухие кусты, может огонь получится развести, – сказал Урманцев.

– А почему я? – удивился Цыганков. – Я что левый крайний?

– Ты жрать хочешь? Тогда действуй. Иди и срежь кусты.

Цыганков дососал козью ножку, встал, выудил из внутреннего кармана самодельный нож. Через пять минут небольшой костерок разгорелся веселым племенем. Урманцев развязал мешок, выдал каждому по три сохлых воблы, два сухаря, насыпал в подставленные ладони вареной и высушенной перловки.

Цыганков проглотил свою порцию с молниеносной быстротой, не успев даже прожевать еду. Вытерев губы, пожаловался, мол, сухая ложка рот дерет. И долго сосал рыбью голову, неотрывно наблюдая голодными собачьими глазами, как Климов чистит доставшуюся ему воблу.

Урманцев, сидя на корточках возле огня, ел не торопясь, не потому что не испытывал голода, но сухая перловка, пересохшая рыба в прикуску с сухарем не лезли в горло. Покончив с едой, он снова полез в мешок, вытащил оттуда кусок фольги, скатанный рулончиком. Он свернул из фольги большой кулек, отошел в сторону, на северный склон бугра, насыпал в кулек тяжелого талого снега. Затем присел к костру, растопил снег на огне, попил теплой мутной водицы, пустил самодельную чашу по кругу.

– Ну и жрачка у вас, бациллистая, – Цыганков свернул ещё одну самокрутку, поменьше. – Баланда, та хоть теплая.

– Что, мальчик хочет парного молочка? – прищурился Урманцев.

– Да пошл ты, – плюнул в костерок Цыганков. – И какого хрена мы идем на север? Я не северный олень.

– Лично ты можешь идти куда хочешь, – ответил Урманцев.

– Если погода переменится, если ударят холода, мы просто сдохнем, – продолжал Цыганков. – Околеем от стужи. Тут в конце мая бываю морозы до десяти и ниже. Надо поворачивать, пока не поздно. Выходить на дорогу, идти вдоль неё на юг.

– Я сказал, можешь идти куда хочешь, – сплюнул Урманцев. – Теперь ты свободный человек.

Цыганков замолчал, поломал сухие ветки, бросил их в огонь, придвинул к костерку ноги. Промокшие сапоги нагрелись, пустили пар. Цыганков только сейчас почувствовал, что ноги промокли, надо бы скинуть сапоги, просушить скрученные мокрые портянки, но Урманцев уже докурил свою самокрутку, допил воду из кулька и стал завязывать мешок.

– Надо идти, – сказал он.

– Идти? – Цыганков скорчил жалобную гримасу. – Жратва ещё не прижилась. Дай покемарить час. Дай хоть портянки просушить. Скажи, куда мы идем? Ну, куда?

Вместо ответа Урманцев забросил мешок на плечи, продел одну руку в лямку. Климов чувствовал, что сил осталось мало, совсем на донышке, но молча поднялся. Охая и жалуясь на судьбу, встал и Цыганков, потянулся было взять мешок, но вместо этого толкнул в плечо Климова.

– Ты неси. Твоя очередь.

– Моя очередь уже была.

– Все равно, ты неси, – заупрямился Цыганков. – У меня сил больше нет.

Климов поднял мешок, начал подъем на склон бугра. Легкий мешок тянул назад. Что-то хлюпало в правом сапоге. Цыганков, постанывая, поплелся за следом, еле переставляя ноги. Казалось, легкие порыва ветра шатали его из стороны в сторону. Климов оглянулся на догорающий в низине костерок и насколько мог прибавил шагу.

Впереди голое безлесое пространство, только кое-где торчат из земли низкорослые корявые кустики, ветви которых напоминают огрызки колючей проволоки.

Половина первого ночи. Из-за горизонта выползает скрывшееся на сорок минут багровое солнце. Впереди идет Урманцев, отбрасывая за собой серую пятиметровую тень. Из-за спины доносятся слабые всхлипы и жалобы Цыганкова. Господи, когда все это кончится? – спросил себя Климов.

В эту минуту захотелось сбросить с плеча сидор, лечь на ледяную корку и тут же умереть. Словно откликаясь на эту мысль откуда-то из-за спины застонал Цыганков.

– Я сейчас сдохну. Твари вы… Сдохну… Параша… Куда мы идем?

Глава пятая

Всю ночь и утро Маргарита Алексеевна Климова просидела за столом, разглядывая в окно сто раз виденное бескрайнее черное поле, заросшее сорными кустами, местами покрытое белыми проплешинами снега.

Вдоль поля тянулась тропка, по которой не прошел ни один человек. Прошлой ночью, возможно, именно по этой тропинке сюда должен был придти муж Дима. Таков был уговор: Урманцев и Климов бросят «газик», не доехав до Ижмы приблизительно километров десять-пятнадцать. Прячут машину в укромном месте, а если такое место не попадется, сжигают её к чертовой матери. Чтобы след беглецов не взяли собаки, сыплют махорки. Остальную часть пути идут пешком. К дому подходят ночь или под утро, обязательно в глухое время, а не днем. Стучат в одно из окон с задней стороны.

Если Климов и Урманцев не появляются в эти две ночи последних чисел мая, значит, побег провалился. Ждать больше нельзя из соображений собственной безопасности, Маргарита Алексеевна, не медля ни часа, уезжает из Ижмы. Таков железный уговор. Обещание уехать она дала мужу на последнем свидании и, разумеется, не собирается нарушать слова.

Всю ночь Маргарита Алексеевна не сомкнула глаз, сидела у окна, глазея на поле. Под утро поставила локти на стол, опустила голову на раскрытые ладони и неожиданно задремала. И проснулась лишь в пятом часу, когда локти упали со стола.

С минуты пробуждения стала мучиться догадками и страхами. Вдруг муж вместе с Урманцевым приходили к дому в то время, когда она заснула. Окна высоко, потому что дом стоит на столбах, пол по северному обычаю высоко приподнят, между ним и землей, оборудовано хозяйственное помещение, подклет. Там хранится кое-какой инвентарь, летом можно держать свинью.

Так вот, Дима и Урманцев постояли у окна, не найдя лестницы, полезли в подклет, который не запирается на замок, а на деревянную закрутку. Теперь сидят там среди хозяйской рухляди, боятся выйти на улицу, думают, что проснулись люди. Ждут следующей ночи.

И как столь простая мысль, что окно высоко, до него не дотянуться человеку, не пришла в голову раньше? В пять тридцать утра Маргарита Алексеевна вышла из комнаты, прокралась сенями к входной двери, спустилась с высокого крыльца. Она обошла дом, остановилась перед своими окнами: нагнувшись, открыла низкую дверь подклети, пробралась под дом.

Темно, грудой навалены дрова, стоит прохудившийся житник, короб под зерно, валяются ржавые вилы, лопата, сломанное коромысло, веретено, пахнет свиными нечистотами и пылью.

– Дима, Дима, – тихо позвала она. – Ты здесь?

Никого, и ни звука в ответ. Маргарита Алексеевна вылезла наружу, обошла двор, обнесенный забором из остроконечных жердей, нашла длинную палку, положила её под окном. Чтобы муж, когда придет, догадался дотянуться этой палкой до стекла. Климова вернулась в комнату, снова уселась у окна, хорошо понимая, что ночное время уже вышло, ждать гостей не имеет смысла.

В девять утра в дверь постучала хозяйка дома пенсионерка Валентина Николаевна Петухова, крикнула Климову на свою половину пить чай. Маргарита Алексеевна глянула на часы и вежливо отказалась.

Сергей Сергеевич, муж хозяйки, ещё в это время ещё не ушел на работу в котельную. Хозяйка женщина простая, не слишком любопытная, но этот востроносый плешивый дядя Сережа, который моложе жены на добрый десяток лет, действует на нервы. Мужик сдвинулся на сексуальном вопросе. Ночами смотрит какую-то порнографию на виде кассетах, однажды даже подглядывал через окошко за постоялицей, когда та мылась в баньке.

Но главное, вечно сует нос не в свои дела, пристает с расспросами. Климова не скрывала, что её муж отбывает срок в колонии. Она объяснила хозяйке, что ждет второго трехсуточного свидания с мужем, потому что прожить здесь два-три месяца дешевле и спокойнее, чем мотаться туда обратно в Москву. А в поселке при зоне не остановилась, потому что там хороших комнат не найти, все сданы вперед на полгода женам и матерям заключенных. Последнее утверждение – чистая правда.

Казалось бы, тема исчерпана, закрыта, но настырный Сергеич все приставал с вопросами.

«А по какой статье сидит муж?», – спросит и, выставив вперед ухо, ждет ответа. «За хищение госсобственности», – соврет Климова. «А-а-а, вот оно как, – многозначительно кивнет Сергей Сергеевич и заметит. – По нынешним временам надо много наворовать этой собственности. Очень много. Иначе не посадят». Подумает, подумает. И снова лезет с вопросом: «И долго ему ещё чалиться? В смысле, сроку много мотать?» «Отстаньте, дядя Сережа», – морщилась Климова. Сергей Сергеевич кривил в змеиной улыбочке тонкие губы: «Зачем ты так разговариваешь? Со мной лучше по-хорошему».

Маргарита Алексеевна сознавала: эти вопросики, вроде бы безобидные, таят в себе какую-то до конца не понятую ей опасность. Сейчас она с радостью сменила бы адрес, нашла другую комнату, пусть хуже. Пусть сырую, холодную. Но поздно переезжать, слишком поздно.

Как поняла Климова из разговоров, сам Сергей Сергеевич дважды мотал долгие срока прежде чем набрался хоть какого-то ума. Впрочем, тут ничего удивительного нет, более половины здешних мужиков имеют зэковский стаж.

Последний раз Сергей Сергеевич выписался из санатория и не поехал обратно на большую зону, потому что там его никто не ждал. Зацепился здесь, приглядев себе немолодую жену с добрым домом, устроился истопником в котельную. Хоть на краю света, в Ижме дом, зато свой. Работа кормит, плюс хороший доход от сдачи комнаты, да пенсия жены, которой Сергей Сергеевич распоряжался, как своей.

* * *

В сенях загрохотал корыто, послышались тяжелые шаги. Хлопнула дверь. Это хозяин, наконец, смотался в свою кочегарку.

Маргарита Алексеевна встала, пошла на хозяйскую половину, решив: чашка кофе сейчас – как раз то, что надо. Петухова плохо видела, поэтому редко включала телевизор. Сейчас хозяйка, укутавшись в теплый платок, пила чай из блюдечка и слушала программу по транзисторному радиоприемнику, настроенному на местную станцию. Маргарита Алексеевна поставила на стол банку растворимого кофе, положила пакетик с конфетами.

– Какие новости? – спросила она хозяйку.

Валентина Николаевна обрадовалась вопросу, теперь есть о чем поговорить.

– Передавали по радио, что вчера уголь в поселок привезли. Для бани, для школы. Вроде как плохо их топят. Замерзли черти. Вот сегодня работы моему Сергеичу будет много. Поставят на разгрузку, как в прошлый раз. Придет ни живой, ни мертвый. У него спина больная.

Климова пила кофе и равнодушно слушала хозяйку. Проблемы завезенного в поселок угля, больная спина Сергеича интересовали её не больше, чем судьба прошлогоднего снега.

Полтора месяца назад, в середине апреля, Климова сняла комнату здесь на Пионерской улице, на самой окраине Ижмы. Перед тем, как заплатить хозяйке за два месяца вперед Климова осмотрела немало ижминских домов, решив, что этот подходит для её цели идеально. Срубленный из целиковых бревен ели, старый дом стоял обособлено, на выезде из поселка, протянувшись длинной стороной вдоль улицы. Тесовая крыша с годами прогнила, но тес Сергеич покрыл сверху листовым железом, на углы дома и окна заказал у мастера наличники с накладной резьбой. Теперь дом смотрелся, как новенький.

Оттуда же, с улицы, был устроен вход в сени, поделенные на две половины загородкой. С ближней стороны дверь в хозяйскую половину. Дальняя дверь вела в большую комнату, которую сняла Маргарита Алексеевна. Хозяйскую половину отделяла от Климовой толстая стена из круглого леса. В её комнате всегда тихо, там есть все, что нужно для жизни.

Стоит отдельная металлическая печка, колено трубы выходит в форточку, в углу газовая плита, над ней полки с посудой. На стене над кроватью роскошная по здешним понятиям вещь: синтетический цветной ковер с белым лебедем и принцессой на берегу пруда. Блестит никелем спинка металлической кровати, веселые занавесочки на окнах, стол покрыт плюшевой скатертью. Эти старомодные предметы создают некое подобие семейного уюта. Но семьи у Маргариты Алексеевны нет уже два с половиной года, а вот теперь и этому видимому благополучию чужого дома пришел конец.

Если Дима и Урманцев не появятся здесь следующей ночью, нужно трогаться с места, добираться до Москвы. А что будет там? Опять сидеть на месте, мучиться неизвестностью? А может, на свой страх и риск съездить в жилой поселок, что стоит возле зоны?

Но Климов строго запретил жене наводить справки о побеге. И уж тем более приезжать в поселок. Но что с того? Риск не так уж велик. Если договориться за хорошие деньги с кем-то из местных водителей, уже к вечеру сегодняшнего дня будешь на месте. А там, в поселке, каждая собака наверняка знает о побеге. Удался он или… Нет, о плохом лучше не думать.

Между тем, Валентина Николаевна рассказывала какую-то новую историю, уже не про уголь, услышанную по радио.

– Так вот, они убили милиционера и поехали дальше на «газике».

Последние слова хозяйки вывели Климову из глубокой задумчивости.

– Что, что? Прости, тетя Валя, я не слушала.

– Я говорю, по радио передавали, ну, вроде объявления. Оповещают население. Мол, если что, в милицию сообщайте. Позавчера поздно ночью пять заключенных из колонии убежали на машине.

Сердце Климовой екнуло и куда-то провалилось.

– Пятеро? – переспросила она, будто плохо слышала.

– Ну, я и говорю, пятеро, – кивнула Валентина Николаевна. – Проехали уж много километров. В аккурат выезжают они из леса, а их там милиционер участковый останавливает. Видать, команду получил их задержать. Так они его пристукнули и дальше поехали. Теперь вот их ищут, всю милицию на ноги подняли. И солдат тоже.

– Как это, милиционера пристукнули?

Тетя Валя бросила в раскрытую пасть кусок колотого сахара, шумно отпила чай из блюдца.

– А так, насмерть пристукнули. Забили его бандиты чем под руку попало.

– Говорите, они на «газике» ехали?

Климова ещё не хотела, не могла поверить, что речь идет о её Диме и Урманцеве.

– На «газике», – подтвердили памятливая тетя Валя. – И первые две цифры номера будто бы восьмерки. Теперь им крышка, бандитам тем. Не знаю уж, как там у вас в Москве… Но у нас законы строгие, когда милиционеров тюкают. Тут пощады не проси. Этих гадов живыми редко берут.

Первые восьмерки в номере… Чашка задрожала в руке Климовой, недопитый кофе расплескался на клеенку. Кажется, она побледнела. Тетя Валя, хоть и слеповата, заметила перемену в лице жилички.

– Что это с тобой, Рита?

Маргарита Алексеевна прижала ко лбу холодную ладонь.

– Сердце заболело. Я пойду прилягу.

– Ты не волнуйся, Рита. Господи, да те заключенные даже не в нашем районе побег-то устроили. Постоянно они бегают, а их ловят. Господи, их поймают и убьют. Ты-то что ты расстроилась? Тебе что за дело?

Маргарита Алексеевна не дослушала, поднялась из-за стола, вышла в сени, постояла пять минут, чувствуя, как пол плывет под ногами. Вошла в свою комнату, сбросила покрывало с кровати, не раздеваясь, в спортивном костюме, легла, накрылась с головой одеялом.

«Все кончено, – сказала себе Маргарита Алексеевна. – Они убили милиционера. Господи, как они могли? Что теперь делать? Уезжать? Это предательство, удрать именно сейчас, в критический, самый важный момент. Ведь их ещё не поймали. Еще есть шанс».

Сбросив с себя одеяло, Климова села на кровати. «Нет никакого шанса», – поправила она себя. «Их поймают и убьют», – вспомнились слова хозяйки. Конечно, убьют. А если и пощадят, то упрячут за решетку на всю оставшуюся жизнь. Разумеется, и её не оставят в покое. Ясно, у беглецов есть сообщник. Может быть, нужно прямо сейчас, не медля ни минуты, избавиться от липовых документов, новых паспортов для мужа и Урманцева? Разжечь огонь в печке и бросить в него бумаги?

Климова села к столу, обхватила голову руками.

После пятиминутного раздумья решила подождать ещё сутки. По местному радио передадут новую информацию. Она узнает, что и как, а там видно будет. Там уж она примет решение. Но как вести себя с хозяйкой? Спокойно, будто ничего не случилось, будто она, Рита, внезапно почувствовала недомогание за чаем. С кем не бывает? Здоровье у Маргариты Алексеевны не лошадиное. А на тот побег ей чихать мокрым носом.

Наверняка тетя Валя за ужином расскажет своему Сергеичу, что Рите стало плохо с сердцем, когда за чаем речь зашла о беглых зэках и убийстве милиционера.

Хозяин, черт приставучий, начнет клеиться, как банный лист, со своим поганым блатным говорком: «Рита, ты не сказала, в каком санатории отдыхает твой муж. В каком? Не в том ли, где зэки капусту порубили? А твоего среди них не было? Точно?» Что ж, она будет спокойна, она пройдет и через это.

Маргарита Алексеевна вернулась на кровать, уткнулась в подушку и разрыдалась.

* * *

Урманцев дал сигнал к остановке в пять утра, когда подошли к широкому замерзшему болоту, заросшему вдоль берега низкорослым ивняком, голубикой и багульником, ещё не сбросившим с себя прошлогодние рыжие листья. Если огибать болото берегом, значит, дать крюк километра четыре, не меньше. Урманцев пару минут сосредоточено думал, что делать дальше, наступал сапогом на лед, ломкий с краю, разглядывал дальний берег.

– Пойдем напрямик, – решил он. – Вроде бы лед толстый.

– Вроде бы, – бездумно повторил Климов, он так устал после ночного перехода, что потерял способность соображать.

Цыганков топтался за спиной Климова, смолил самокрутку, пытался возражать, но его никто не слушал. Первым пошел Урманцев, за ним Климов.

Переход через болото оказался делом опасным. Истончившийся по весне лед прогибался, пружинил под ногами, как упругий батут, покрывался мелкими трещинами. Того и гляди проломится, не выдержав тяжести человека.

Теперь Климов, боясь провалиться, не шел за Урманцевым след в след, а выбрал параллельный маршрут. Климов ставил сапог не каблуком, чтобы не взломать лед, а всей подошвой, понимая: если провалишься в вязкую сапропель, так и останешься там, трясина за минуту затянет в себя человека. И выйдут на поверхность лишь грязные пузыри.

Видимо, когда-то болото было озером. Но с годами по берегам наросла моховая сплавина, а в котловине образовался толстый пласт ила. Озеро обмельчало, прибрежная растительность медленно, год за годом продвинулась к его середине. И вот, наконец, образовалась многокилометровая непроходимая летом и ранней осенью топь, над которой в теплое время кружили тучи комаров и гнуса.

Цыганков долго стоял на берегу махал руками.

– Я дальше не пойду, – кричал он. – Я ещё жить хочу. Мать вашу, пропадайте сами. Без меня. Сволочи вы…

Урманцев даже не оглянулся назад. Цыганков, увидев, что Урманцев, а за ним и Климов, спокойно прошли первые метров двести и не провалились под лед, замолчал, медленно тронулся за ними. Он шагал по льду, как солдат по минному полю, осторожно выбирая место для следующего шага.

На середине болота Климов остановился, перебросил на другое плечо мешок, снял шапку, вытер ладонью вспотевший от напряжения лоб. С этого места ледовая поверхность сделалась совсем иной, стали выглядывать из-под корки льда болотные кочки, покрытые порослью ивняка и ольшаника, заросшие очесом, многолетним толстым слоем рыжего омертвевшего мха. Сам лед совсем истончился, на его поверхности проступили черные лужицы застоявшейся воды.

Здесь Урманцев пошел медленнее, Климов тоже сбавил шаг и мысленно позвал на помощь Бога.

Он думал, что возможно, дно окрестных болот ещё с незапамятных времен выложено человеческими костями и черепами таких, как он бродяг, беглых каторжников, заблудившихся путников. От этих мыслей по спине бежали крупные муравьи, а на ногах шевелились волосы. Климов шагал, мысленно намечая маршрут, держался ближе к кочкам. Если лед провалиться, остается хоть какой-то шанс. Можно броситься вперед, зацепиться руками за кусты и спастись.

Несколько раз Климов скользил гладкими подметками сапог по льду и только чудом не упал. Но все обошлось.

Дальше пошли заросли сохлого низкорослого камыша, за ними уже началась земля, мягкая торфяная почва. Прошли ещё метров триста и выбрались на сухое место среди кустарниковых зарослей. Только на другом берегу Климов понял, что самое страшное уже позади, что во время этого перехода через болото ему не суждено было погибнуть.

– Отдохнем, – Урманцев выдохся.

Он сел на мешок и, скрутив самокрутку, пустил дым.

Климов против отдыха не возражал. Он сбросил с плеча мешок, опустился на землю, привалившись спиной к земляной кочке. После долгого ночного перехода не было сил наломать сухих кустов и камышей, чтобы развести огонь. Он сидел на земле, подняв голову к небу, мысли, легкие и свободные плыли, как облака.

Цыганков вышел из зарослей кустов, шатаясь от усталости. Он не дошел пяти метров до того места, где сидел Климов, упал на спину и застонал:

– Все, я подыхаю.

Климов сел, запустил руку в карман, вытащил махорку в целлофановом кульке, кусок газеты. Хотел свернуть самокрутку, но пальцы дрожали, то ли от слабости, то ли от напряжения, махру сдувал ветер, табак просыпался на землю. Климов снова лег спиной на кочку, закрыл глаза.

Тишина. Только слышно, как вдруг поднявшийся ветер шуршит сухой прошлогодней травой. Камыши заледенели на холодном ветру, сделались будто стеклянными, их развесистые венчики соприкасались и звенели похоронным звоном. А ветер все выл где-то вдалеке жалобно, словно пьяница, раздетый в ночи бандитами. Но звук человеческого голоса лишь обман расстроенного воображения. За сто верст вокруг нет ни одного живого пьяницы. Ни раздетого, ни одетого. И ни одного магазина, где продают водку тоже нет.

– Будем палатку ставить, – сказал Урманцев. – Надо поспать несколько часов. А потом идти дальше.

Климов чувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Превозмогая себя, он сел.

– Где мы находимся?

– Хрен его знает, – неожиданно признался Урманцев. – По моим расчетам, мы ещё три часа назад должны были выйти к реке. А дальше пошли бы вверх по течению и следующей ночью наверняка вышли к Ижме. Но никакой реки в помине нет. Одни чертовы болота.

Климов забыл про усталость.

– Тогда нам надо идти, а не отдыхать, – сказал он. – Надо быть в Ижме на рассвете завтрашнего дня. Во что бы то ни стало. Это самый крайний срок. Если мы не успеем, считай, все было напрасно. Мы останемся без денег, без документов, без всего. Она уедет, тогда…

– Знаю, – поморщился Урманцев. – Уедет. И правильно сделает – такой уговор. А не уедет, так сядет надолго в женскую зону. И не её вина, что все паскудно вышло. Ты говоришь, надо дальше идти. А ты долго ещё пройдешь без отдыха? Ну, пусть на пару часов тебя хватит. А дальше? Мне мешок бросить и тебя нести?

– Джем, – крикнул Урманцев. – Умеешь палатку ставить? Не лежи на земле. Застудишься, дурак.

Молчание. Цыганков, перевернулся со спины на бок, подогнул колени к животу. Уши меховой шапки опущены, воротник бушлата поднят, руки спрятаны за пазухой. Кажется он видел седьмой сон.

Костер взялся разводить Климов. Он настрогал ножом растопку, щепки и стружки с сухих кустов. Уложил растопку шалашиком, достал из мешка огарок свечи, срезал кончик. Сантиметровый обрезок свечи засунул в середину растопки, чиркнул спичкой. Свеча зажгла щепки, через пару минут слабый костерок начал мало помалу разгораться.

Тем временем Урманцев нарезал толстые квадраты рыжего мха, разложил их на земле, вверху расстелил пол двухскатной палатки, закрепил его колышками. Сломал пару сухостойных осинок, воткнул острые концы в землю, приспособив эти дрова под стойки.

Покончив с костром, Климов взялся держать опорные стойки, пока Урманцев закреплял оттяжки палатки, привязывал их к колышкам. Наконец, палатку установили, присели к костру, развязали мешок с харчами. Сняли сырые портянки, бросили их в огонь, натянули сухие шерстяные носки. В эту минуту Цыганков, что-то почуяв, проснулся как по команде, встал, пересел ближе к Урманцеву, растопырил перед огнем пальцы.

Сегодняшний завтрак сильно напоминал вчерашний ужин. На нос по четыре воблы, три сухаря, да пару горстей сушеной каши. А на запивку мутная водица из растопленного снега. Цыганкову в наказание достались только две рыбки: ночью он сачковал, не тащил ни палатку, ни мешок.

– Дай ещё хоть одну воблу, – попросил Цыганков.

Урманцев отрицательно покачал головой.

– Обойдешься. Наш мальчик поел кашки – и хватит, – Урманцев хотел рассмеяться, но вместо этого закашлялся. – Вкусная кашка?

– Да пошел ты, – вяло огрызнулся Цыганков.

Клацая зубами, он проглотил скудную пищу и, чтобы согреться и избавиться от сосущего нутро голода, закрутил самокрутку. Он больше не хвастался вышитым заочницей кисетом, не жаловался и вообще не разговаривал.

Скурив козью ножку, встал на карачки, полез в палатку, устроился на мягком брезентовом полу и тут же захрапел. За ним последовал Климов, занявший место посередине. В палатке было так же холодно, как на улице, но здесь не дул ветер, а сухой мох грел грудь и живот, как добрый ватный матрас. Урманцев залез в палатку последним, положил мешки вдоль ног, застегнул полог. Климов уже спал, чувствуя плечом тепло Цыганкова.

Сны Климова были неспокойными, он заново переживал страхи прошедшего дня и ночи. Он растерял всех спутников, заблудился в незнакомой местности, при переходе через болото провалился под лед и едва не погиб, в довершении всего потерял мешок с едой и остался без куска хлеба.

Климов проснулся оттого, что услышал завывания ветра, качающего палатку, а какую-то тихую возню, будто мыши скреблись над ухом. Наконец, звуки затихли. Климов сел, справа от него лежал на животе и посапывал Урманцев. Полог палатки расстегнут, а Цыганкова рядом нет.

И мешки исчезли. Климов толкнул в бок Урманцева. Тот, совершив секундный переход от сна к бодрствованию, сел, огляделся, за мгновение понял, что случилось. Выглянул наружу, перебирая коленями, выбрался из палатки, вскочил на ноги, озираясь бешеными глазами.

Судя по всему, Климов проснулся вовремя, Цыганков не ушел далеко.

– Стой, сука, – заорал Урманцев.

* * *

Климов откинул полог, он увидел, как Цыганков, набросив лямки мешков на плечи, шагал к дальним кустам. Услышав окрик Урманцева, парень бросил свою ношу на землю, повернулся на голос. Урманцев бросился к Цыганкову, но остановился, не добежав трех метров.

Цыганков выхватил из-за пазухи самодельный нож. Клинок длинный вырублен зубилом из совковой лопаты, заточен и закален. Чирикни таким по животу, кишки вывалятся. Рукоятка деревянная с упором для большого пальца. Цыганков держал нож прямым хватом, рассчитывая нанести удар противнику в нижнюю часть туловища, выше лобка.

Цыганков был ниже Урманцева ростом, не широк в кости. Однако он был довольно мускулист и молод, едва не в сыновья годился Урманцеву. Климов твердо решил, что перевес за Цыганковым, он кончит схватку парой ударов своего страшного самодельного ножа.

Климов, стоя на карачках, задрал голову кверху и замер на месте. Цыганков шагнул вперед, но Урманцев почему-то не отступил. Дистанция сократилась до трех шагов. До двух… Можно бить. Цыганков попытался совершить укол, но Урманцев легко ушел в сторону. Климов, стоя на карачках, пополз было к мужикам, но в нерешительности остановился на пол дороге.

Урманцев выставил вперед предплечья. Цыганков чуть нагнулся, выбросил руку с ножом, целя в живот. То ли Цыганков утомился больше остальных после ночного перехода, то ли окончательно не проснулся, но его действия оказались слишком плавными, медленными, а, главное, предсказуемыми.

Когда он начал новую атаку, Урманцев выставил левое предплечье навстречу удару, легко захватил голую руку противника, далеко вылезшую из рукава бушлата. Вывернул кисть наружу.

Нож вывалился из раскрытых пальцев. Цыганков выхватил руку, но остался без оружия.

– Падла, – прошипел Цыганков – Секель овечий.

Климов пришел в чувство. Он хотел подобрать нож с земли, забросить его в кусты или спрятать в кармане, но быстро понял, что к противникам, между которыми и лежал нож, близко не подступиться.

Тогда он встал на ноги, попытался зайти за спину Цыганкову. Климов решил сзади броситься на шею Цыганкова, повиснуть на спине, повалить. Но парень, уловил это движение и поймал Климова на встречном движении. Когда Климов бросился вперед, Цыганков выставил ногу и ловко лягнул его в пах. Климов отлетел в сторону, в глазах потемнело, в черном пространстве запрыгали звездочки. Он упал на колени, обхватив руками больное место.

Урманцев воспользовался моментом, сократив дистанцию, ударил Цыганкова кулаком в грудь, выбив из нутра странный пустой звук. Чтобы закрепить успех, прямой правой ногой хотел врезать в колено, сбить противника с ног, но Цыганков успел повернуться боком.

Острый рант сапога попал в голень, рассек кожу под брюками. Цыганков, зашипел, как сало на горячей сковородке, но устоял, не сдался. В ответ он поднял колено, выпрямил ногу и довольно чувствительно пнул Урманцева в бедро всей подошвой сапога. Урманцев, потеряв равновесие, качнулся.

Цыганков шагнул вперед без замаха врезал кулаком выше глаза, попав костяшками в бровь. Из рассечения брызнула кровь. Цыганков ударил слава, в скулу. Урманцев снова не успел уйти, попал на кулак. Голова мотнулась в сторону. Урманцев поднял предплечья, защищая лицо от ударов.

Климов, оставаясь стоять на коленях, открыл глаза.

Все, бой проигран, – решил он. Превозмогая боль, попытался подняться, чтобы повторить первую неудачную попытку. Но тут Цыганков совершил главную ошибку. Нагнулся, пытаясь схватить с земли выпавший нож. Урманцев со всего размаху ударил его носком сапога в левую сторону груди, под сердце. От удара шапка слетела с головы Цыганкова. Вскрикнув, он повалился на бок, перевернулся на спину.

И тут Урманцев прыгнул коленями ему на живот, прижал к земле. Один за другим занес кулаки и поочередно влепил их в лицо Цыганкова, вырубив его в четыре удара.

Глава шестая

Урманцев дышал тяжело, изо рта валил густой пар.

Он поднялся, стер ладонью кровь, сочившуюся из рассеченной брови, снова шагнул к Цыганкову. Отставил правую ногу назад. Минуту Урманцев стоял над поверженным противником, раздумывая, добить ли его ударом каблука в висок. Или подарить жизнь.

Урманцев вопросительно глянул на Климова.

– Ну, что скажешь?

– Нет, нет и нет.

– Что ж, пусть живет. Пока.

Урманцев отступил, подобрал с земли нож, сунул за пазуху. Климов встал на колени перед Цыганковым, потормошил его за плечо, похлопал ладонью по щекам. Тот продолжал лежать на спине, постанывая и пуская изо рта слюни. Климов пальцами поднял веки Цыганкова. Зрачки в глазницах закатились ко лбу, радужка глаз из голубой сделалась темно-серой.

– Кажется он в глубоком обмороке, – сказал Климов.

– Притворяется, гад, – отозвался Урманцев.

Он уже свернул палатку, засунул её в чехол, подошел к Цыганкову и ударил его носком сапога в плечо.

– Встаешь или мы идем дальше без тебя?

– Встаю.

Цыганков неожиданно ожил, сел, сплюнул кровью и по-детски захныкал. Под его левым глазом наливался багровый, как вареная свекла, бесформенный синяк.

– Вы меня чуть не убили… На вас, сволочей, моего отца тут нет. Знаете он у меня какой? Могучий человек. Кованую кочергу узлом заворачивает. А потом обратно разворачивает. Вам бы он кровь пустил изо всех дыр. Из промежности и ушей. Ничего, ещё познакомитесь. Будете у него землю жрать…

Урманцев забросил за плечи лямки мешка и пошел вперед, продираясь сквозь кусты. Климов поднял второй мешок.

Цыганков встал, ему досталось нести палатку в чехле, чтобы дорогой не смог своровать из мешка воблу или сухари. Климов замерз во сне и стал немного согреваться только когда прошли первый километр пути. Цыганков шел сзади, отстав на десять шагов, посылал проклятья и вслух вспоминал отца.

– Ничего, ещё познакомитесь с моим батей, – угрожал Цыганков, который своего отца не видел даже на фотографии. – Гробы заранее купите. Только я думаю, хоронить нечего будет кроме дерьма…

* * *

Климов брел, понурив голову. «Господи, когда же все это случилось?» – спрашивал он себя. Климов помнил все даты, очередность событий, приведших его и двух отпетых уголовников сюда, на окраину земли, в эту безысходность.

События, изломавшие судьбу Климова, начались теплым августовским вечером в одном из ресторанов гостиницы «Россия».

Из Тбилиси прилетел Тамаз Ашкинази, приятель Климова по институту, а ныне бизнесмен, сделавший большие деньги не перепродаже в Турцию российского мазута. Климов притащил в гостиницу Егора Островского, своего компаньона и совладельца фирмы «Тайси-плюс». То была заурядная встреча старых приятелей за бутылкой.

Рестораны в «России» так себе, не высший пилотаж. Кроме того, в зале не работал кондиционер, стояла жара, а сигаретный дым висел над столиками, как тот болотный туман. Но товарищи собрались не «Дон Периньон» пить, не кислородом дышать, просто потрепаться и глотнуть чего-нибудь покрепче. Из большого окна, возле которого стоял столик, можно было разглядеть набережную, грязно-зеленые воды Москвы реки, на другом берегу трубы тепловой станции, пускающие серый дым в раскаленное летнее небо.

Помнится, было весело.

Грузин Ашкинази, как всегда, рассказывал еврейские анекдоты. Островский в этот вечер тоже был в ударе, он травил байки из жизни, которые куда смешнее анекдотов. Климов ржал так, что тряслись стаканы на столе.

Когда на улице зажгли фонари, юмор стал доходить туго, Климов здорово осовел от жары и водки, пошел в туалет и умылся холодной водой. Когда вернулся, Островский подозвал официанта и отправил бутылку шампанского на соседний столик. Рядом сидели две девушки, симпатичные, свеженьки и счастливые, словно студентки, сдавшие вступительные экзамены.

Проститня, – мрачно отметил Климов и отвернулся.

Но Островский проявил активность. Он приземлился на свободный стул, завел с девицами разговор. Через четверть часа девушки пересели за их столик. Рядом с Климовым оказалась блондиночка в красном платье.

А дальше все пошло по накатанной дорожке. Вспоминать скучно этот примитивный кадреж. «Девушка, а вы верите в судьбу? А в любовь с первого взгляда? Хорошо, давай на „ты“. Возраст не имеет значения. С утра у меня было ощущение, что встречу именно тебя», – пошлые банальности сыпались из Климова, словно крупа из худого мешка.

Но рыбка клюнула и на эту неаппетитную наживку.

Как же её звали? Лена Меркина. Впрочем, фамилию той девушки Климов узнал гораздо позже, только вечером следующего дня. Через час после знакомства Лена была готова на все или почти на все.

Ашкинази наклонился к уху Климова. «Давай, действуй, – прошептал Тамаз. – Располагайся у меня в номере. Я вернусь завтра утром». И опустил ключ в карман пиджака. «А ты куда денешься?» – тупо спросил Климов. «Обо мне не беспокойся, – ответил Тамаз. – В Москве столько людей ждет встречи со мной. А завтра вечером я улетаю в Тюмень. Смотри-ка, Островский уже заклеил вторую девчонку. Спорю на рубль, что через четверть часа он уйдет с ней под ручку. Островскому легче, чем тебе. Он держит для интимных встреч съемную квартиру».

Климов смотрел, как сидевший напротив него Островский, склонившись к уху другой девчонки, горячо шептал какие-то слова. Климов ещё сомневался. Несколько минут он напряженно взвешивал все «за и „против“.

Стоит ли размениваться на сомнительные варианты, идти в номер с незнакомой девушкой, залезать с ней в постель и свершать лишние телодвижения? Тем более в такую-то жару? Климов женатый человек, он любит свою супругу и верен ей. Точнее, старается сохранять верность, хотя соблюсти её не всегда удается. Наконец, он солидный бизнесмен, его репутация дорогого стоит. Климов запустил руку в карман, чтобы вернуть ключ Тамазу.

Но тут бес искушения лягнул своим железным копытом прямо в слабое человеческое сердце. Девочка была очень ничего из себя. Ножки и все остальное… И ещё это красное платье, рождающее в мужской душе смелые эротические мотивы. Глубокий вырез, нитки жемчуга на шее.

«Она шлюха, – сказал себе Климов. – Ты же не спишь с проститутками». «С чего ты взял, болван, что она шлюха? – ответил хитрый бес. – Лицо этой девочки непорочно. Правда, губки… Губки очень даже опытные. Такой шанс, а ты ведешь себя, словно импотент. Тебе не стыдно?».

Черт оказался сильнее человека, Климов сдался.

В номере он принял душ, накинул халат Тамаза, позвонил жене, сослался на срочные дела. Мол, сегодня приду очень поздно, не жди. В дверь постучали. На пороге стоял официант из ресторана, тот самый, что обслуживал их столик. Официант протянул Климову две запотевшие бутылки шампанского: «Ваши друзья прислали».

Климов решил, что шампанское – это как раз то, что надо. Он хотел дать чаевые, но официант уже показал спину. Климов сел к журнальному столику, открыл бутылку и наполнил стаканы…

* * *

Утром он проснулся совершенно разбитым, глянул на часы: одиннадцать. Давно Климов не позволял себе столь продолжительного сна. Лежа на измятой постели, он пристально рассматривал низкий потолок и восстанавливал в памяти события вчерашнего вечера. Вспомнился Ашкинази с его анекдотами, Островский, посадивший за их столик двух девиц. Дальнейшие события растворялись во мраке беспамятства.

Кстати, а где же Лена?

Ощущая тяжесть в голове, легкие позывы тошноты и головокружение, Климов сделал над собой нечеловеческое усилие. Приподнялся, спустил на пол ноги, сел на кровати и замер с открытым ртом.

Посередине номера на маленьком истертом коврике, свернувшись как собачонка, на правом боку лежала вчерашняя подружка. Совершенного голая, если не считать белых трусиков. Лена согнулась, сложила руки на груди, подтянула колени к груди. В её горле зияла черная глубокая рана. Бордовая лужица растеклась под головой, светлые волосы плавали в крови.

Климов спрыгнул с кровати, упал на колени.

Он приподнял и снова опустил голову девушки, встал на карачки, перевернул тело на спину. Все кончено, помощь врачей уже не требуется. Вероятно, в эту минуту Климов проявил малодушие и трусость. Он перестал контролировать собственные действия. Вскочил, как ужаленный, схватил со стула мятые брюки, натянул их на себя, прыгая поочередно то на правой, то на левой ноге.

Затем взял рубашку, стал застегиваться, попадая пуговицами не в те дырки. Пальцы оказались замаранными кровью. На белой ткани проступили бурые пятна.

Он заметался по номеру, не зная, что делать, за что хвататься, куда бежать. Наступил на красное платье, валявшееся под подоконником, запутался в нем ногами, едва не грохнулся на пол. В босые ступни больно впивались раскатившиеся по полу искусственные жемчуженки из разорванных бус, ещё вчера украшающих шею девушки. Климов вбежал в ванную комнату, пустил воду и сполоснул руки. Из ванны он бросился в коридор, выскочив за дверь, нос к носу столкнулся с горничной, разносившей по номерам чистое белье.

Вероятно, Климов имел дикий пугающий вид. Всклокоченные волосы, округлившиеся от ужаса глаза, замаранная кровью рубашка. Он что-то мычал, махал руками…

Горничная вскрикнула, бросила на пол стопку белья и помчалась в дальний конец коридора, к столику дежурной. Выскочил прямо из-под ног Климова, шарахнулся в сторону и побежал в следом за горничной какой-то косоглазый мужик в темном костюме и с любительской кинокамерой через плечо.

Климов постоял минуту, вернулся в номер.

Сел в кресло и отметил про себя: со вчерашнего вечера здесь что-то изменилось. Ах, да… Неизвестно куда исчезли две бутылки шампанского, которые принес из кабака официант. Одна бутылка открытая, к другой Климов не прикасался. И стаканов нет…

Но думать о таких пустяках уже не досуг.

В номер вошли два охранника в штатском и капитан милиции. Люди остановились на пороге номера и стали тупо таращиться на мертвую девушку. Первым обрел дар речи милиционер. «Что тут произошло?» – капитан шагнул вперед. Вопрос прозвучал настолько глупо, что Климов неожиданно засмеялся, залился истерическим безостановочным смехом.

* * *

К полудню путники пересекли ровную пустошь.

Здесь, на открытой местности, ветер разошелся не на шутку. От его порывов перехватывало дух, слезились глаза. Ветер бросал в человеческие лица колкие снежинки, задувал то слева, то справа. Климов насилу передвигал занемевшие усталые ноги. К его физическим страданиям теперь добавились страдания душевные.

Климов теперь был твердо убежден, что добраться к назначенному времени до Ижмы они не смогут. И Урманцев, разумеется, знает, что они не успевают к сроку. В таком случае, куда же они направляются? Ответ на этот вопрос знает лишь Урманцев, но он молчит. Возможно, планирует долго, целыми неделями плутать по лесотундре, запутывая следы. Если так, что они будут есть все это время, чем питаться? Мешки только кажутся большими, на самом деле еды в них осталось на три дня похода. А дальше?

И тут Климова осенило. Словно вспышка молнии разрушила мрак беспросветной ночи.

Урманцев сегодня имел возможность убить Цыганкова одним ударом сапога. Но не убил, оставил жить, потащил с собой лишний рот. И пощадил Цыганкова вовсе не потому, что Климов сказал слово в защиту парня. Значит… Урманцев планирует убить Цыганкова позднее, когда закончатся харчи. Убить и разделать на части тем самым самодельным ножом.

Климов мерил шагами бескрайнее пространство и безучастно думал: «Первым Урманцев съест Цыганкова. А дальше моя очередь стать шашлыком. Именно шашлыком, потому что котелка у нас нет. Мясной бульон из меня не сваришь. Но это произойдет через неделю, не раньше. К тому времени я настолько выдохнусь, так устану, что даже не вскрикну, когда он станет резать мое горло. Чего доброго ещё и „спасибо“ скажу».

Сзади, все больше отставая, плелся Цыганков.

Его мучили не физическая усталость и не страшные мысли. Цыганкова мучил голод. Он то и дело нагибался к земле, срывал свежие побеги ягеля, напоминавшие вкусом морскую капусту. Мох рассыпался в пальцах на мелкие шарики, Цыганков совал шарики в рот, тщательно пережевывал и глотал. Ягель годился в пищу только оленям, но он быстро набивал и человеческий желудок, создавая иллюзию сытости.

После полудня Цыганкова первый раз вытошнило.

Он сбросил на землю палатку, опустился на корточки, вытянул вперед голову. Первым остановился Урманцев. Климов тоже встал, оглянулся назад. Он наблюдал, как густая бело-зеленая кашица лезет изо рта Цыганкова, словно нечистоты их канализационной трубы. Минут десять ждали, пока Цыганков придет в себя, наконец, тронусь в путь.

Еще через полчаса желудок Цыганкова забурлил, заклокотал и окончательно расстроился. Цыганков останавливался каждые десять минут, спускал с себя штаны и присаживался на корточки, подставляя ледяному ветру нежный зад. Урманцев и Климов ждали, когда он облегчится. Но через уже четверть часа следовала ещё одна остановка.

– Иди первым, – рявкнул Урманцев и подтолкнул Цыганкова в спину.

Ноги плохо слушались Цыганкова, парня шатало ветром. Климову пришлось нести мешок и палатку. Урманцев злился, подгонял Цыганкова пинками в зад, матерился и повторял, что если ещё раз Цыганков захочет справить нужду, ему не жить.

В половине первого вышли к асфальтовой дороге, по которой изредка, с интервалом в четверть часа, проходили машины. Залегли в придорожной канаве, подкрепились воблой и сухарями.

– Надо захватить какую-нибудь тачку и дернуть на четырех колесах в Ижму, – Климов лежал на откосе и смолил самокрутку. – Тогда успеем…

Урманцев даже не дослушал.

– И думать забудь, – ответил он. – Никакая тачка здесь не остановится. А если нас в этих бушлатах заметит кто из водителей – кранты. Водила доедет до первого мента. И нас повяжут.

Выбрав момент, когда на горизонте не было машин, перешли дорогу и скрылись в низкорослых березовых зарослях.

* * *

Лудник и Хомяков долго петляли на «газике» по бездорожью, пока не выбрались на грунтовую дорогу. Часто сверяясь с картой, проехали ещё километров сорок и, наконец, наткнулись на асфальтовую дорогу, ведущую на юг, к Ухте. Однако выезжать на магистраль Лудник не торопился, он дал обратный ход, съехал с грунтовки в мелколесье.

Ночь зэки провели в машине, спали по очереди.

Ранним утром перегрузили банки консервов в объемистые рюкзаки. Бросив машину в овраге, пешком дошагали до трассы. В приличной одежде, с новыми рюкзаками, Лудник и Хомяков ничем не походили на беглых зэков, напоминали, скорее одичавших геологов или артельщиков, собравшихся в город пожить неделю человеческой жизнью. В семь утра их подобрал автобус с красным логотипом «Спецстрой» вдоль кузова. В салоне дремали строители, возвращавшиеся в Ухту после месяца вахтовых работ на дальней газонапорной станции.

Новые пассажиры не вызвали подозрений водителя, даже не взявшего с них деньги за проезд.

Зэки бросили неподъемные рюкзаки в проходе, сами устроились на заднем сиденье, надвинули на носы козырьки кепок и, казалось, проспали до того момента, когда автобус поравнялся с постом дорожно-постовой службы на въезде в город. Младший лейтенант дал отмашку полосатым жезлом, автобус остановился на обочине. Милиционер поднялся в салон, взял из рук водителя путевой лист, пробежал бумажку глазами и спросил, подбирал ли автобус попутных пассажиров.

– Пассажиров? – переспросил водитель и на пару секунд задумался.

Сидевший у окна Хомяков закрыл глаза, до боли в суставах сжал кулаки. Лудник, притворяясь спящим, склонил голову набок, сквозь прищур глаз, наблюдал за происходящим, напряженно вслушивался в разговор водилы и мента. Правую руку Лудник запустил во внутренний карман куртки, большим пальцем поставил курок пистолета в положение боевого взвода.

Если милиционер подойдет к ним и спросит документы, Лудник сделает вид, что ищет ксиву в кармане и пальнет менту в живот через ткань куртки. А дальше, как Бог пошлет. Дорогой Лудник сложил в голове несколько вариантов отступления. Можно наставить пушку на строителей, высадить их из салона, развернуть автобус и постараться уйти от возможной погони. Или…

– Я пассажиров не брал, – соврал водитель. – Вообще на трассе не останавливался.

Не хотелось, чтобы милиционер отнимал время, проверяя в автобусе чьи-то документы, задавая пустые вопросы.

– Хорошо, следуйте дальше.

Лейтенант вернул водителю путевой лист. Перед тем, как выйти из автобуса, всмотрелся в лица просыпавшихся мужиков.

Вроде бы, ничего подозрительного.

Автобус тронулся в путь, через полчаса остановился перед зданием строительного треста, через дорогу открытые ворота колхозного рынка. Пассажиры один за другим, выбрались из салона. Последними оказались Лудник и Хомяков. Сориентировавшись на местности, они завернули на рынок, за полцены продали рюкзак мясных консервов какой-то женщине, торговавшей с рук моченой клюквой и сушеными грибами. Другой рюкзак облегчили у коммерческой палатки, отдав продавщице по дешевки сардины в масле.

В пивную заглядывать не рискнули, боясь облавы или проверки паспортов. Взяли бутылку водки, за пять минут раскроили её на задах летней уборной, подавились все теми же сардинами и сухарями.

Выйдя с рынка, поймали машину и отправились в другой конец города по знакомому Луднику адресу. Не доехав два квартала до нужного места, вышли из машины, оставшуюся часть пути прошли пешком. Окраинная кривая улица поднималась в горку, она была застроена убогими одноэтажными домишками, почерневшими от старости.

Лудник вошел во двор через калитку, поднялся на крыльцо, постучал кулаком в покосившуюся дверь. Дом казался нежилым. Окна где закрыты газетами, где занавешены желто-серой марлей. Лудник долго барабанил в дверь, наконец, шевельнулась марлевая занавеска, скрипнула половица. Здесь, доме семнадцать на Малой Дубовой улице, помещался притон, где проводили время воры низкого пошиба и марухи, где скупали краденое и курили дурь.

Сидя на зоне, Лудник отстал от жизни, бурные времена кильдыма на окраине Ухты остались в прошлом. Воров и барыг частью пересажали, те, что ещё на воле, не рисковали часто появляться в засвеченном месте. Теперь на малине хозяйничали местные наркоманы, которых милиция до поры до времени не трогала. Теперь усталый путник мог вмазать здесь стакан шмурдяка или уколоться.

* * *

Вечером шагая по железнодорожной насыпи, Лудник думал что, из Ухты надо уходить как можно скорее, не оставаться здесь ни одного лишнего дня.

Неписаный закон побегов гласит: чем ближе к зоне, тем больше вероятности, что менты не станут брать зэка живым, а пристрелят при задержании. Пока все складывается удачно, они с Хомяковым попадут на перрон, минуя вокзал, кишащий милицейскими патрулями. Как честные фраера, сунут проводницам деньги, сядут в разные вагоны и покатят до Вологды с комфортом.

А там, на месте, есть знакомые, которые помогут с документами, дадут денег, чтобы немного подняться. Из Вологды можно податься в Ярославль, залечь на дно, спокойно отсидеться на съемной квартире. Дальше видно будет, далеко вперед не стоит загадывать.

Лудник шел первым, за ним шагал Хомяков. Чем ближе подходили к перрону, тем беспокойнее билось сердце. Прошли железнодорожную стрелку, впереди на путях стояло несколько товарных составов. Платформы, груженные песком и щебнем, вагоны с воркутинским углем. Оглядываясь по сторонам, пошли между товарняками. В десяти метрах от Лудника из-под вагона неожиданно вылез мужик в красной жилетке.

От неожиданности Лудник вздрогнул, сунул руку в карман, обхватив рукоятку пистолета. Но бояться нечего, это чумазый железнодорожник лазил под вагонами, проверял подшипники в буксах, простукивал молотком колесные пары.

– Фу, черт, – Лудник сплюнул под ноги.

Ускорив шаг, поравнялся с рабочим, через двадцать метров оглянулся. Никого, человек в жилетке, видимо, снова полез под состав. Прошли ещё метров пятьдесят, впереди в узком коридоре между товарняками уже блеснули высокие фонари, освещавшие перрон. Словно задышалось свободнее…

И тут где-то вдалеке залаяла собака. Откуда собака здесь, на путях? Лудник не успел придумать ответ.

Заливисто тонко засвистел свисток. В первую секунду показалось, что свистит на соседнем пути локомотив или дрезина. Но Лудник ошибался. Свисток был сигналом к началу милицейской операции. Впереди, между вагонами, выросли три фигуры в серых бушлатах с автоматами наперевес.

– Бросай оружие, – рявкнул чей-то голос, показавшийся совсем близким. – Руки вверх… Встать на колени…

Шагавший сзади Хомяков остолбенел от неожиданности, оглянулся. Сзади, от хвоста товарных составов, к ним уже бежала другая группа милиционеров. Не сговариваясь, Лудник и Хомяков бросили рюкзаки, рухнули на землю, Лудник успел перевернуться, прополз под состав. Хомякову не повезло. Падая, он неудачно подвернул ногу, застонал от боли, и вместо того, чтобы броситься под состав за Лудником, встал на колени.

Треснула короткая автоматная очередь. Пули навылет пробили грудь Хомякова, из разорванной на груди и спине куртки полетел белый пух, набитый в подкладку. Хомяков рухнул лицом на гравий.

– Го… го… господи, – выдавил из себя Хомяков и забулькал, захлебнулся хлынувшей из горла кровью.

* * *

Лудник выскочил из-под товарного состава с другой стороны, периферическим зрением уловив впереди себя какое-то движение. Он обернулся.

Прямо к нему стремительно бежала овчарка черно-серой масти. Из раскрытой пасти высовывался язык, похожий на огненный факел. В страшном оскале обнажились желтые слюнявые клыки. Еще секунда, ещё пара длинных прыжков – и конец, собачьи челюсти сомкнуться на шее человека.

Лудник выхватил пистолет и пять раз нажал на спусковой крючок, выстрелив прямо в раскрытую пасть овчарки. Собаке не хватило доли секунду. Она, оттолкнувшись мощными задними лапами от земли, уже взвилась в воздух, но не достигла цели. Первая пуля вошла ей в глотку, вторая в глаз. Три другие пули пробили широкую серую грудь.

Собака взвизгнула, проехалась боком по гравию, по инерции дважды перевернулась через голову.

Милиционеры были и здесь, с двух сторон они бежали к Луднику, щелкали одиночные выстрелы. Никто больше не предлагал беглецу бросить оружие и поднять кверху лапки. Видимо, миллионеры уже не рассчитывали взять его живым. Лудник упал на колени, на карачках пополз под другой состав, выскочил из-под него, хотел метнуться вперед.

Но буквально у самого уха взревел пронзительный гудок, в лицо ударил сноп ослепительного света, загудели рельсы.

Лудник едва успел отступить. Прямо перед его носом набирал ход маневровый локомотив, вихревые потоки воздуха ударили в лицо. Локомотив промчался мимо, показав тусклые сигнальные огни. Лудник увидел впереди себя пустые железнодорожные пути, бесконечные ряды рельсов. Товарный поезд стоял метрах в пятидесяти, за ним торчала водопроводная башня, слева виднелись какие-то длинные постройки, склады что ли. Видимо, там кончалась территория товарной станции.

Лудник побежал вперед, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться о рельсы. Он наметил для себя ориентиром водопроводную башню и двинул в её сторону.

Сзади раздались хриплые голоса, Лудник оглянулся, нет ли другой собаки. Не целясь, сделал три выстрела в никуда. Патроны кончились, затвор пистолета остановился в крайнем заднем положении. На бегу Лудник нашарил запасную обойму в кармане куртки. Далеко за спиной щелкнули пистолетные выстрелы, пули просвистели где-то совсем близко. Лудник вильнул в сторону, вытащил и загнал в рукоятку пистолета снаряженную обойму.

Обернувшись, не увидел своих преследователей, он сделал ещё два выстрела наугад. Милиционеры из боязни быть подстреленными не рискнули выти на открытое пространство. Это хорошо.

Лудник сумел добежать до товарняка, нырнул по вагон, перекатился с живота на спину, вскочил. Водонапорная вышка стояла справа, слева склады, а впереди – уходящий кверху крутой откос, на склоне которого стаял снег, обнажилась черная земля. Лудник метнулся в сторону складов, но решил, что там открытое место, прятаться негде.

Тогда он бросился к откосу, стал карабкаться кверху. Рыхлая, пропитанная влагой земля летела из-под ног, ботинки не находили твердой опоры, Лудник несколько раз падал животом на землю, пока не догадался сунуть пистолет в карман куртки. Но крутой откос все поднимался вверх и, казалось, нет ему конца. Лудник снова услышал голоса за своей спиной.

Но теперь он не обращал это внимания, карабкался и карабкался вверх. Черт, не тот маршрут он выбрал. Надо было к складам…

– Стой, – крикнули снизу. – Стреляем…

Лудник задрал голову кверху, осталось преодолеть ещё метров пять, а там… Пуля подняла фонтанчик земли прямо над головой Лудника, но не остановила его. Другая пуля легла справа. Третья обожгла ногу ниже колена, разорвала икроножную мышцу. Попали… Лудник распластался на земле.

Он хотел оттолкнуться раненой ногой, но вместо этого пропахал носом землю. Он лежал на откосе, в липкой грязи, и слушал громовые удары собственного сердца. Он чувствовал, как пропитывается горячей кровью правая брючина, как кровь наполняет ботинок.

Тут Лудник подумал, что ещё не поздно пустить пулю себе в рот. Это лучше, куда лучше, чем снова попасть на зону, где он все равно умрет, только медленно, мучительно, болезненно. Лучше уж самому…

Если повезет, он подохнет не один, прихватит с собой на тот свет хотя бы одного мента. А то и двух. Выстрелов больше не было. Снизу слышались все те же голоса, но Лудник не оборачивался. Он опустил руку в карман куртки.

Пистолета нет. Сунул руку в другой карман – пусто. Черт, видно, оружие выпало ещё там, внизу…

Голоса, громкие, разборчивые теперь доносились сверху, словно менты разговаривали над самым его ухом. Оперативники в штатском спустились к раненому, перевернули Лудника на спину, нацепили браслеты, обшарили карманы. Подхватив за куртку, под плечи, поволокли за собой, наверх.

Глава седьмая

Майор Ткаченко целые сутки не вылезал из здания администрации в поселке Молчан, он ждал известий, хороших или плохих, чтобы продолжить поиски беглецов.

Под вечер второго дня из управления внутренних дел Ухты передали, что двое беглецов, по описанию Лудник и Хомяков, обнаружены в городе. Когда оперативники пытались задержать преступников на подходе к станции, те оказали отчаянное сопротивление, пристрелили служебную собаку. При попытке к бегству Хомяков убит, Лудник ранен в ногу. Других подробностей узнать не удалось.

Приняв сообщение, Ткаченко заметно повеселел.

– Ну, лед тронулся, – он похлопал по плечу лейтенанта и приказал заводить грузовик.

Через два часа машина выбралась на трассу, по которой ранним утром катили на автобусе навстречу неприятностям Лудник и уже покойный Хомяков. Ткаченко сидел в кабине и обдумывал ситуацию.

Если оперативники задержали только двух беглецов, значит, группа разделилась. Возможно, оставшиеся на свободе преступники находятся в Ухте. Возможно, они подались на Ропчу и пытаются там сесть на товарняк или пассажирский поезд. Так или иначе, вопрос их задержания – это лишь вопрос времени. Лудника взяли живым, он сможет прояснить ситуацию, выведет следствие на своих подельников.

К линейному отделу милиции подъехали в начале первого ночи, но начальник, а вместе с ним следователь городской прокуратуры оказались на месте, ждали Ткаченко.

Труп Хомякова оставили на полу пустого бокса.

Лудник, которому перевязали простреленную навылет ногу, лежал на деревянном настиле в соседней камере. Ткаченко торопился вернуться на зону с добычей. Документы оформили за полчаса, труп Хомякова солдаты перетащили в грузовик. Бросили мешки, чтобы не пачкать дно кузова трупной кровью, сверху положили тело. На Лудника надели наручники, закрутив руки за спину, вывели из камеры и бросили его в кузов, животом вниз рядом с бездыханным телом.

Не тратя времени на пустяки, тронулись в обратную дорогу.

Луднику мешка не подстелили. Он лежал на голом полу, стараясь держать голову, чтобы она не билась о днище кузова на каждом ухабе, но шея быстро занемела, сделалась непослушной. Болела прострелянная нога. Скованные браслетами руки во время движения машины выворачиваются из всех суставов.

Он просил солдат и лейтенанта снять с него наручники и на каждую новую просьбу получал пинок сапогом в зад или в спину. Стоило Луднику пошевелиться, розыскная овчарка наклоняла морду к самому уху лежащего человека и грозно рычала. Собачья слюна капала на ухо и затылок.

– Сейчас она тебя яйца откусит, – наклонялся к Луднику проводник собаки. – Ты застраховал свои драгоценности? На какую сумму?

Немудреные шутки проводника вызывали бурю восторга. Сидевшие на скамейках вэвэшники ржали в голос и стряхивали на задержанного сигаретный пепел. А проводник снова толкал Лудника сапогом в бок, уже готова была новая шутка.

– Тебе не жестко? А то остановимся, соломки подстелим. Ха-ха-ха.

Когда Лудник поворачивал голову направо, он видел плевки, грязные сапоги солдат и окурки, разбросанные по полу. Когда он смотрел налево, перед ним тряслось мертвое лицо Хомякова. Совершенно незнакомое, потерявшее человеческие черты лицо.

Оперативники волокли труп по путям к линейному отделу милиции, и только возле самой станции переложили покойника на носилки. Кожа содралась с висков, с подбородка и лба, а правый глаз вытек. Оставшийся целым левый глаз был открыт и, казалось, пристально наблюдал за мучениями живого Лудника.

В эти бесконечно долгие, наполненные болью и страданиями минуты и часы Лудник завидовал мертвому. Сегодня или завтра Хомякова положат в ящик из занозистых досок, закопают на кладбище при зоне, воткнул табличку с номером в свежий холмик земли – и поминай, как звали. А ему, Луднику, ещё нужно пройти через многие мучения, перед тем он найдет покой в своем собственном не струганном ящике.

На третий час дороги Лудник перестал испытывать боль, потерял сознание.

К зоне подъехали без четверти шесть утра, загудел мотор, лязгнули приводные цепи, раздвинулись в стороны металлические створки ворот. Машина медленно вползла в шлюз, тесное огороженное со всех сторон пространство между двумя въездными воротами на зону.

Грузовик остановился на минуту, выпустил черный выхлоп, водитель нетерпеливо посигналил и стал дожидался, когда раздвинутся вторые ворота. Но Лудник ничего не слышал и не видел, он пришел в себя, когда машину подали задом к черному ходу в административный корпус, а солдаты, взявшись за ноги, потащили его из кузова.

Лудника загнали в подвал, подталкивая в спину прикладами автоматов, ввели в «козлодерку», сняли наручники. Затем с Лудника содрали цивильную одежду и ботинки, надолго оставили стоять совершенно голым посередине помещения. Появившийся в двери заспанный каптер бросил на пол стоптанные ботинки без шнурков, рваную на локтях арестантскую куртку и короткие шутовские штаны, не закрывавшие щиколоток, с желтой заплатой на заднице. Одежда, судя по её виду, пережила многих прежних хозяев.

– А кальсоны? – Лудник вспомнил холод карцера. – Кальсоны положено…

– Кальсоны тебе кум выдаст, – оскалился каптер.

Разумеется, он зажал кальсоны не по собственной воле. Таково неожиданное распоряжение дежурного офицера: нижнего белья не выдавать. Мало того, кальсоны отобрали у всех арестантов, помещенных в подвальные камеры административного корпуса.

В это время майор Ткаченко уже поднялся в кабинет начальника колонии Соболева и рапортовал о первых успехах: два беглеца доставлены по месту постоянной прописки. Один убит при задержании, что особого значения не имеет, другой цел и, несомненно, даст следствию показания.

– Хорошо, что даст, – Соболев показал куму на стул. – Наверное, устал в дороге?

Сам начальник колонии выглядел так, будто за ночь постарел на добрых пять лет. Сидел в своем кресле ссутулясь, лоб прорезали глубокие морщины, под глазами синева.

– Сейчас чайку крепкого выпью – и порядок, – Ткаченко не привык жаловаться начальству на плохое самочувствие. – Как у вас тут дела? Что поет Балабанов?

– В том-то и дело, что ничего не поет, – вздохнул Соболев. – И уже не запоет. Аксаев допрашивал его вечером и ночью. Затем Балабанова перевели в «стаканчик». Там он потерял сознание или только притворялся. Черт его знает. Аксаев испугался, как бы он того… Коньки не отбросил. Ну, переместили его в камеру. А Балабанов спустил с себя кальсоны, дотянулся, привязал бирючину к решетке. Затянул петлю, сел на деревянный настил и подогнул ноги… Короче, вытащили его из петли ещё теплого. Вызвали Пьяных, но врач уже ничего не смог сделать.

– М-да, дела, – почесал затылок Ткаченко.

Ясное дело, тут вина надзирателя. По уставу караульной службы он должен хотя бы время от времени заглядывать в глазок камеры. Но надзиратель, естественно, спал или играл в домино. Понятно, он тоже человек.

– Ладно, – сказал кум. – Теперь у нас есть Лудник.

* * *

Маленькое негреющее солнце, похожее на копеечную монету, зависло над горизонтом. Вечером потеплело, от болот потянуло гнилой сыростью, над землей поднялись клочья тумана.

В такую погоду можно разводить костер на открытом месте и не опасаться, что тебя издали заметит охотник или заплутавшийся в лесотундре недобрый человек.

Климов разломал на дрова сухостойную березу, загоревшуюся легко, с первой спички. Присели возле огня. Урманцев так выдохся после последнего перехода, что не нашел в себе сил сразу залезть в мешок с харчами. Наконец, мешок развязали, съели все ту же воблу, погрызли сухие макароны. Пустили по кругу закопченный кулек из фольги, напились воды из растопленного снега.

Урманцев показал пальцем на Цыганкова.

– Поставь палатку. Надо покемарить хотя бы пару часов.

– Я не умею ставить палатки, – ответил Цыганков. – Я не турист. Никогда в походы не ходил.

– Тогда какого черта я тебя кормлю? – Урманцев сжал кулаки.

– Ладно, я палатку поставлю, – встрял Климов.

Он устал не меньше других, но не хотелось, чтобы это препирательство закончилось новым мордобоем. Климов взял из руки Урманцева нож и отправился к молодым березкам, срезать палки для стоек. Настроение упало ниже нулевой отметки. Когда в одиннадцать тридцать ночи, перед привалом, путники так и не вышли к реке, стало ясно, что попасть завтрашним утром в Ижму не удастся.

Значит, жена, как было договорено, не останется там лишнего дня. В таком случае, куда они идут? И зачем? Стоит ли продолжать изнурительную борьбу, если в её конце ждет неминуемое поражение? – спрашивал себя Климов. Готового ответа не нашлось. Климов машинально расстилал на земле пол палатки, втыкал в землю колышки. «Мы проиграли, проиграли, проиграли», – стучало в голове.

Урманцев скинул сапоги, придвинул к огню босые ноги, повесил на березовой ветке пару шерстяных носков. Поднял ветку над костерком, не низко и не высоко, чтобы носки просохли быстро, но не подпалились. Носки источали пар и запах животной гнили. Урманцев мечтательно смотрел на огонь и облизывался, будто не носки коптил, а жарил шашлык из свиной вырезки.

Напортив Урманцева расположился Цыганков. Его расстроенный желудок не хотел успокаиваться, он клокотал и бурлил. Урманцев, слушал эту музыку сколько мог, но долго так не выдержал. Вытащил из костра горящую головешку и запустил ей в лицо Цыганкова.

Тот едва успел увернуться, упал на бок.

– Не сиди от меня с подветренной стороны, вонючка паршивая, – крикнул Урманцев. – Ты своим животом собак в дальней деревне распугаешь.

Цыганкова не было сил на возражения, на новую драку. Понуря голову, он отступил от костра, сел на корточки и тоскливыми глазами стал смотреть на огонь, слишком далекий, чтобы согреть замерзшие ноги.

Закончив с палаткой, Климов подсел к огню, скурил самокрутку и полез под брезентовый полог. Он не стал снимать шапку. Подложил под голову мешок, лег, подогнул ноги к животу. Так теплее. За день он настолько устал, что, казалось, стоит лишь принять горизонтальное положение, как сразу провалишься в глубокий сон. Но сна не было.

* * *

Время от времени Цыганков задумывался: если он чудом выберется из этих топей, куда направит стопы? Это был трудный вопрос.

Мать последний раз посадили на пять лет за хищения готовой продукции с консервного завода. Цыганков делил дом на окраине Серпухова с отчимом Олегом Ивановичем. Последнее лето, что Цыганков провел вольным человеком, он работал на строительстве загородных дач.

Отчим Цыганкова, водил дружбу с неким Шипиловым, торгашом, державшим несколько продовольственных магазинов. Шипилов расширял свой загородный дом, пристраивал к нему две теплых комнаты из бруса и веранду, да ещё ремонтировал старые комнаты на втором этаже. Прошлым летом отчим по знакомству определил пасынка в строительную бригаду. В начале ноября реконструкция дома закончилась, работы не стало, но Шипилов все тянул, все не выдавал никаких денег.

Цыганков потуже затянул ремень и стал терпеливо ждать расчета. Меньше всего сейчас хотелось пойти на новый скок, грабануть магазин или склад. А потом, когда ещё не все добытые бабки пропиты, увидеть небо в крупную клеточку. Но деньги, отложенные ещё с весны, кончились.

Цыганков нашел выход из положения. Он стал торговать с лотка средствами личной гигиены, вермишелью быстрого приготовления и презервативами.

Чтобы его не узнавали знакомые и соседи, отпустил жиденькую бороденку, намотал на шею шарф. Несмотря на эту маскировку, старые приятели и соседи подходили к бородатому продавцу и здоровались. В первое время Цыганков смущался, даже краснел, затем плюнул на все условности и сбрил бороду.

Хотя торговая точка находилась на бойком месте, возле самой железнодорожной платформы, бизнес шел туго. Вермишель и презервативы худо-бедно брали, особенно по вечерам, когда народ возвращался с работы. А вот средства гигиены совсем не раскупались.

С наступлением холодов дело совсем заглохло, от долгого стояния под дождем и снегом Цыганков сильно простудился, стал кашлять взахлеб. Ветер сдувал с лотка средства личной гигиены, а на душе кошки скреблись. Как-то вечером Цыганков подсчитал деньги, вырученные за день, и решил, что несет убытки. Он прикрыл лавочку и твердо решил получить с Шипилова должок.

За три дня до Нового года Цыганков дежурил на улице перед подъездом Шипилова, пока тот не вылез из подъехавшей иномарки. Цыганков вежливо поздоровался и попросил выдать хотя бы малую часть из причитающейся ему суммы.

«Сам без копейки сижу», – Шипилов отрицательно помотал головой. «Пожалуйста, – Цыганков скорчил жалобную рожу и тут же придумал убедительную ложь. – Понимаете, я жениться собрался. Ну, как тут без денег? Мне бы хоть сколько. Чисто подняться». «Я же сказал: нет денег», – усмехнулся Шипилов.

У Цыганкова действительно была девушка Лена. Она родилась в семье, где привыкли перехватывать у знакомых копейки до получки. Отец работал слесарем, а мать водителем трамвая. Ни на хорошее образование, ни на богатого жениха девушка рассчитывать не могла. Днем Лена выписывала путевые листы в трамвайном депо, оканчивала вечернюю школу и три раза в неделю посещала курсы чертежниц. Конечно, она хорошая положительная девушка, а не гулящая шмара. Но что касается женитьбы… Нет, так далеко никогда не заходили даже самые смелые мысли Цыганкова.

«Но как же моя свадьба?» – спросил Цыганков. «Слушай, ты меня достал, – поморщился Шипилов. – Ты вообще тупой или как? Это я что ли тебя жениться заставляю? Я?» Шипилов сорвался с места, вошел в подъезд и хлопнул дверью. Разговор закончен. Цыганков отправился домой пешком, хоть идти было далеко.

Лучше бы он пошел в другое место.

Дома он застал какую-то новую девку, которую привел отчим. Все женщины, которых таскал домой неразборчивый в половых связях Олег Иванович, были на один манер и, кажется, на одно лицо. Низкосортные размалеванные и неряшливые потаскушки, от которых пахло, как от помойки жарким днем. Даже крепче. И какой смысл так часто менять женщин, если все они одинаковы? Над этим вопросом Цыганков раздумывал в кухне, когда подкреплялся молоком и гречневой кашей.

Было слышно, как в спальне отчим завел музыку и, кажется, собирался заваливаться в постель со своей шлюхой. Цыганков доел кашу, вошел в спальню.

Дама осталась в одних трусах, она курила, сидя в кресле. На отчиме не было и трусов.

Цыганков сгреб женские вещи в охапку, вынес их в соседнюю комнату и бросил на пол, затем вернулся. Бабец, кажется, поняла, что Цыганков настроен решительно. Она немного повизжала, затем покрыла матом голого Олега Ивановича, изумленно наблюдавшего за оборзевшим пасынком. Наконец, оделась и ушла.

Отчим быстро пришел в себя, оделся и начал орать, как пожарная сирена. «Какого хера ты из себя корчишь? – брызгал слюной Олег Иванович. – Я тебя устроил на работу, а ты чем отвечаешь?» «Твой друг, твой придурок Шипилов, не заплатил мне за четыре месяца», – ответил Цыганков. «И теперь уже никогда не заплатит, – надрывался отчим. – Я ему скажу. Ты не копейки не получишь, тварь. Вместо денег перо в бочину. Это все, что ты заслужил». «Хорошо. Но больше ты не будешь водить сюда шлюх, – сказал Цыганков. – Мать возвращается через месяц».

«Твоей матери нечего тут делать, – не закрывал пасть Олег Иванович. – Я подал на развод. Это, во-первых. Во-вторых, я переоформил дом на себя. Твоей матери некуда возвращаться». Цыганков сгреб отчима за шиворот и так тряхнул, что с Олега Ивановича снова слетели брюки. Затем толкнул отчима в грудь, тот отлетел на кровать.

«Ты что со мной делаешь, тварь? – взвизгнул отчим. – Ты знай, что мать твоя сука гулящая. Она здесь уже не прописана. А тебя я в два счета обратно на нары отправлю». Цыганков ничего не ответил.

Он надел куртку, вышел в сени.

Налил воды из ведра в таз, по узкой тропинке, проложенной через глубокий снег, дошагал до голубятни. По деревянной самодельной лестнице забрался наверх, поставил таз с водой на пол, осмотрел голубиное хозяйство. В одном из ящиков, поставленных друг на друга, голубиная парочка, не дождавшись весны, вывела птенцов. Цыганков подумал, что голубей нельзя спарить, если между ними нет любви, а у людей почему-то все по-другому, у людей все наоборот. Взять того же Олега Ивановича…

Цыганков насыпал корма в длинные узкие ящики. Сев на табурет, долго наблюдал, как птицы целуются, а белый голубь Кеша, выпятив грудь и развернув хвост веером, важно расхаживает по полу. Цыганков спустился вниз, отправился прогуляться, потому что обратно в дом не несли ноги.

До поздней ночи он торчал в вокзальной пивной, смотрел на проходящие поезда. Скорые пассажирские составы проносились мимо, мелькали освещенные окна. Сквозь прозрачные занавесочки проступали человеческие тени.

Цыганкову сделалось неуютно, одиноко среди людей, среди этих поездов, уносящихся в ночь, в другую жизнь.

* * *

Когда Цыганков вернулся домой, в дальнем конце участка уже отгорел пожар. На месте голубятни остывали черные дымящиеся головешки. Старик сосед, глазевший на пожар с самого его начала, подпирал плечом забор. Он сказал, что голубятня загорелась часа три назад, почти в то самое время, когда Цыганков отправился на вокзал. «Поджарились твои птички, – вздохнул сосед. – Только зола осталась. Ничего, новых заведешь. По молодости у меня тоже»…

Цыганков не дослушал.

Не зажигая света, он вошел в дом, достал из-под плиты топор. Не раздеваясь, прошел комнату, споткнулся о пустую бутылку из-под водки, остановился у постели отчима. Олег Иванович, завернувшись в ватное одеяло, тихо сопел у стены.

Цыганков положил топор на тумбочку, сорвал одеяло с Олега Ивановича, сдернул его за волосы на пол. Сев на грудь отчима, отутюжил его морду кулаками. Когда Цыганков отбил кулаки, отчим поднялся на карачки и, не издав ни единого звука, пополз к двери. Цыганков взял с тумбочки топор, навис над Олегом Ивановичем грозной предсмертной тенью, сделал короткий замах и вогнал лезвие топора в затылок отчима.

Через десять минут, собрав пожитки в спортивную сумку, Цыганков вышел из дома, зашагал зимней улицей в сторону с детства знакомого дома, где жил старый школьный приятель Сашка.

Не беда, что поздно, что на дворе глухая ночь. Вообще понятий «день» и «ночь» не существовало для Сашки, осуществлявшего свой отчет времени промежуткам между внутривенными инъекциями. Он год назад развелся с женой, а сейчас проходил какую-то несчастную программу реабилитации для наркоманов. Он сидел на метадоне, отвыкал от героина, но в душе, кажется, не надеялся спастись. Сашка выглядел совсем паршиво. Хуже, чем в ту пору, когда ширялся героином.

«Ты ещё не проколол свою пушку?» – спросил Цыганков. «Пушка ещё на месте, – сказал Сашка. – Но осталось только три патрона». «Ничего, мне и одного хватит», – ответил Цыганков. Сашка даже не спросил, зачем Цыганкову пистолет. Просто отодвинул от стены стол, вытащил кусок плинтуса, обрезок половой доски. Просунул руку в тайник, достал сверток в целлофановом пакете. Цыганков сунул «ТТ» во внутренний карман куртки, пошел в кухню и заварил себе крепкого чаю, у Сашки предстояло сидеть всю ночь.

Ранним утром Цыганков добрался в район новостроек, вошел в парадное дома, где жил ненавистный торгаш Шипилов, задолжавший деньги за работу. Нажал на кнопку звонка, когда дверь открыла женщина в халате, врезал ей рукояткой пистолета промеж глаз. Цыганков вошел в квартиру, Шипилов, услышавший возню, выбежал в переднюю в каких-то педерастических трусах, красных в желтый горох.

«Ты мне должен деньги, – сказал Цыганков. – И ты их заплатишь», – он вытянул руку с пистолетом, наставив ствол на то самое место, которое скрывали красные трусы.

«Разумеется, разумеется», – Шипилов лишь покосился безучастными глазами на валявшуюся в дверях женщину, поднял руки вверх и стал задом отступать в комнату. Он открыл секретер, вытащил с верхней полочки пухлую визитку, дрожащими руками отсчитал несколько крупных купюр. «Вот полный расчет, – сладко пропел Шипилов. – Плюс проценты за потерянное время, плюс ещё немного подъемных». «Надо бы добавить», – заупрямился Цыганков.

Шипилов отдал те деньги, что ещё оставались в визитке.

Цыганков сунул капусту в карман. «Хорошо. А что ты мне подаришь на свадьбу?» – спросил он. «Ах да, на свадьбу, – Шипилов взял с журнального столика золотые часы с браслетом. – Господи, свадьба. Как я мог забыть? Такое событие. Поздравляю. Вот возьми, пожалуйста. Носи на здоровье».

Цыганков опустил часы в карман. «Тебе мой отчим привет передавал. С того света». Шипилов побледнел, как простыня после стирки. «С Новым годом», – Цыганков улыбнулся и нажал на спусковой крючок, пустив пулю в омертвевшее от страха сердце Шипилова. Затем бросил пистолет на ковер, вышел из квартиры, переступив через женщину, уже ожившую, шевелившуюся на коврике у двери.

Днем Цыганков приехал на вокзал, чтобы взять билет до Москвы, встретил там местную достопримечательность Хромого, прозванного так за то, что умел бегать быстрее милиционеров. «Куда направил лыжи?» – спросил Хромой. «В Сочи уезжаю, – бездумно бухнул Цыганков. – Сегодня должок получил с Шипилова». «С этого жлоба ты получил деньги? – выпучил глаза Хромой. – Как это?» «Очень просто, – поделился опытом Цыганков. – Пришел к нему с пушкой и ушел с деньгами. Светлая ему память».

Цыганков сболтнул лишнего, но главное, сболтнул не тому человек. Хромой – один из тех ублюдков, кто зарабатывает на жизнь, обирая пьяных на улице. Когда на следующей неделе он попался на краже, то первым делом заложил Цыганкова. Хромому оформили явку с повинной, а Цыганкова объявили в розыск.

Две недели Цыганков жил на частной квартире в Сочи и содержательно проводил время: ходил в пивную, каждый день посещал кинотеатр и смотрел на зимнее бурное море, которое увидел первый раз в жизни. Если не шиковать, денег хватило бы ещё надолго.

Но к исходу третьей Цыганкова взяли возле табачного ларька, где он покупал сигареты.

Глава восьмая

Из номера гостиницы «Россия» Климова отправили в изолятор временного содержания при одном из отделений милиции Центрального округа.

Первый допрос состоялся тем же вечером. Следователь Сердюков, мужчина средних лет невыразительной внешности с тусклым голосом, задал полтора десятка вопросов, исписав кудрявым старушечьим подчерком всего-то три неполных страницы протокола. Сердюков часто вздыхал и поглядывал на часы, видимо, куда-то безнадежно опаздывал.

Климов, ошарашенный и подавленный, отвечал сбивчиво, путался в словах, перескакивал с одного на другое. Да, он провел ночь в гостиничном номере. Да, это он пригласил девушку. Да, они с Леной познакомились в ресторане. Да, да, да… Но он не убивал. «Хорошо, – сказал Сердюков. – На сегодня достаточно».

Следователь оказался не вредным мужиком, он разрешил Климову позвонить жене.

Маргарита, вопреки ожиданиям, не захлебывалась слезами, её голос в отличие от голоса мужа, не дрожал, был твердым и спокойным: «Я все знаю. Подробности мне рассказал Островский. Да, он разговаривал с каким-то чином из городской прокуратуры. Островский велел передать, что адвокатом у тебя будет лучший в Москве специалист по уголовному праву. Мы сделаем все, что в человеческих силах. Вытащим тебя из этого… Из этой истории». «Прости меня, Рита», – Климов вдруг испугался, что сам разрыдается.

Сердюков придвинул Климову бумагу, попросил расписаться. Протокол допроса свидетеля, – прочитал Климов печатную надпись наверху первой страницы. «Значит, я всего-навсего свидетель?» – спросил он. «Всего-навсего», – подтвердил Сердюков, не расположенный к долгому разговору. «Да, тяжелые времена наступили», – вздохнул Климов и подмахнул бумажку. «Ошибаешься, – поправил Сердюков. – Для тебя тяжелые времена ещё не наступали. Но ждать осталось не долго».

Вскоре выяснилось, что следователь был прав.

Коридорами Климова провели на прежнее место, в пустую камеру в подвальном помещении. Повернулся ключ в замке, лязгнула задвижка. Климов мучился неизвестностью, каждый час, каждую минуту ожидая вызова на следующий допрос, но его не трогали три долгих дня.

За это время он успокоился, сотню раз обдумал свое положение, насколько мог, восстановил в памяти события того злосчастного вечера. Кроме того, у Климова появился сосед, опустившийся на самое дно жизни, потерявший человеческое обличие мужик, пытавшийся разбросать по городским помойкам фрагменты тела убитой им жены.

Сокамерник оказался немытым, на редкость вонючим существом в поросли чирьев и прыщей. Вены на его руках и ногах напоминали решето. Мужик больше отмалчивался, чесал голову и конечности или выпрашивал сигареты, которые передала Рита. Климов решил, что убийцу бомжа подсадили к нему, чтобы окончательно отравить и без того тусклое существование. В присутствии соседа он потерял сон.

Может, поэтому Климов так обрадовался, когда следователь Сердюков выбрал для второго допроса ночное время.

«Вечером в номер принесли две бутылки шампанского, – заявил Климов. – Наутро на столе не было ни бутылок, ни стаканов». «Ну, и что?» – спросил Сердюков. Следователь, как и во время первой встречи, выглядел устало, всем своим видом давая понять, что в данную минуту он озабочен какими-то посторонними, далекими от убийства проблемами.

«Мне что– то подмешали в шампанское, ввели шприцем через пробку, -заволновался Климов. – Пару ампул однопроцентного глазного клофелина или ещё какую-то дрянь. Пробки на бутылках были натуральными, а не пластмассовыми. В таких не остается дырочек от иглы».

«Может, тебя ещё в роддоме подменили? – улыбнулся Сердюков. – Да будет тебе известно: все убийцы говорят одно и то же. Мне подмешали какую-то дрянь: клофелин, тизерцин, реланиум. Ничего не видел, ничего не помню, заснул, отрубился. Хоть бы ты что-то новое придумал. Все-таки высшее образование имеешь». «Так назначьте мне анализ крови», – попросил Климов. «Какой ещё анализ, когда прошло почти пять дней? – ответил Сердюков. – Клофелин держится в крови два-три дня». «Почему же вы сразу не взяли анализ?» – застонал Климов.

«Я тебя отчитываться не обязан», – если Сердюков и понял, что прокололся, то виду не показал. «Но есть же ещё официант, который принес шампанское. Он обслуживал наш столик, – вспомнил Климов. – Вызовите его».

«Да пошел ты на хер, умник, со своими советами, – разозлился Сердюков. – Елене Меркиной сделали вскрытие, взяли пробы крови. Сегодня у меня на руках есть заключение судебно-медицинской экспертизы. Так вот, эксперты провели химический анализ и не обнаружили в крови убитой токсических веществ. Не было никакого клофелина. Ну, что теперь скажешь, умник?»

«Эта шлюха не пила шампанского, – ответил Климов. – Я выпил два стакана. Потому что было жарко». «Меркина не шлюха, – ответил Сердюков. – Девушка из хорошей еврейской семьи. Она училась в финансовом институте. Перешла на третий курс».

Климов не придумал лучшего возражения: «А что, в финансовом институте разве не учатся шлюхи еврейской национальности?» «Заткнись, – сказал Сердюков. – Я расскажу тебе, как все было на самом деле. А ты поправишь, если я ошибусь в мелочах».

Когда Сердюков начал свое повествование, Климов почувствовал, что сердце начало стучать с перебоями, через раз, а кровь замедлила свое течение в жилах.

Оказывается, по версии Сердюкова, Климов в тот проклятый вечер принес в своем портфеле на дружескую вечеринку охотничий нож и капроновую бельевую веревку. В гостиничном номере между Леной Меркиной и Климовым вспыхнула скоротечная ссора. Климов затаил обиду, дождался, когда девушка заснет, набросил удавку ей на шею. Душить человека руками можно хоть четверть часа – и не добиться результата, но при сдавливании сонных артерий веревкой кровь мгновенно перестает поступать в мозг, и смерть наступает через полторы минуты после сдавливания шеи.

Меркина спала и не была готова к активному сопротивлению, поэтому план преступника сработал – все прошло тихо. Никто из соседей не слышал криков или звуков борьбы в соседнем номере. Климов задушил девушку насмерть, но полной уверенности, что Елена мертва, все-таки не было. Тогда он взял нож, перерезал уже мертвой девушке горло и пищевод.

Этот вывод подтверждают эксперты: Меркина умерла от асфиксии, а не от ножевых ран. В руках следствия неопровержимые прямые доказательства вины Климова. Охотничий нож, которым была нанесена рана, и та самая удавка найдены оперативниками под кроватью.

На рукоятке ножа отпечатки пальцев Климова. Но это ещё не все. В портфеле Климова обнаружен двадцатисантиметровый обрезок той веревки, которой он задушил Меркину. А на его одежде микрочастицы капронового волокна, из которого изготовлена веревка.

Заключения экспертов готовы и подшиты к делу. У Климова ещё будет время ознакомиться с этими документами.

Совершив преступление, Климов, будучи сильно пьяным, завалился спать. Он не убийца со стажем, не отморозок. Это, так сказать, его первый, не слишком удачный опыт. Поэтому, проснувшись утром, он дал слабину: сначала не поверил своим глазам, а затем ужаснулся той картине, которую увидел: молодая девушка с выскочившим изо рта синим языком плавает в кровавой луже. Выскочил в коридор, напугал японского туриста и горничную.

«Так было дело?» – спросил Сердюков. «Я никого не убивал, – ответил Климов. – В моем портфеле не было ни удавки, ни ножа. И на кой черт мне обрезать конец удавки? Что веревка была коротка?»

«Ты можешь уйти в несознанку, – усмехнулся Сердюков. – Но от твоего признания уже почти ничего не зависит. Кроме, разумеется, длины лагерного срока. Доказательств, собранных следствием, на троих хватит. И ещё останется. Запомни: это прямые неоспоримые улики». «Но зачем мне брать нож и веревку на встречу с друзьями?» – спросил Климов. «Тебе виднее», – пожал плечами следователь. «А мотив, какой мотив убийства? – почти закричал Климов. – У меня же не было никакого мотива».

Сердюков грустно улыбнулся: «Тут я могу лишь догадываться. Скажем, ты разочаровал девушку в постели. Не оправдал ожиданий. Пострадавшая не лестно отозвалась о твоих мужских способностях. Этого достаточно, чтобы… Ну, убивают и за меньшее. Понимаешь? Кстати, как у тебя с потенцией?»

* * *

Климов обхватил голову руками. В эту минуту хотелось выхватить из-под себя табурет и запустить его в голову следователя. Но ничего тяжелее пачки сигарет под рукой не оказалось. Табурет привинчен к полу, телефонный аппарат, массивная мраморная пепельница намертво прикреплены к столу. И даже сам стол, который с места не сдвинешь, тоже к чему-то приклеен, прикручен, привинчен.

Сердюков достал из папки и положил перед Климовым какую-то бумажку: «Прочитай и распишись». Климов пробежал глазами постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, подписанное прокурором. Он старался врубиться в смысл этой бумаги, но строчки запрыгали перед глазами, а буквы менялись местами.

«Следователь прокуратуры… Постановил: привлечь Климова Дмитрия Юрьевича в качестве обвиняемого по настоящему делу, предъявив ему обвинения в совершении преступления, предусмотренного ст. 105, частью первой УК РФ. Одновременно мне разъяснены права обвиняемого на предварительном следствии, предусмотренные статьей… Знать, в чем он обвиняется, давать объяснения по поводу предъявленного ему обвинения; знакомиться по окончании предварительного следствия со всеми материалами дела; иметь защитника…»

Климов так разволновался, что носом хлынула кровь.

Своего адвоката Климов увидел через неделю. Встреча состоялась в том же кабинете, где следователь Сердюков проводил допросы. Навстречу поднялся крепкого сложения человек, доброжелательно улыбнулся и стиснул руку Климова двумя пухлыми ладонями. Климов был знаком с адвокатом Михаилом Адамовичем Финкелем в прошлой вольной жизни. Последний раз они раскланялись на приеме в английском посольстве.

В течение следующих пятнадцати минут Климов окончательно понял, что дело его – совсем тухлое. Как объяснил адвокат, если бы женщину просто зарезали, нанесли единственную ножевую рану, оказавшуюся смертельной, можно было вести речь о несчастном случае, неосторожном убийстве или убийстве в состоянии аффекта. Но здесь просматривается некая система действий. Обрезок веревки в портфеле, нож…

Девушку хладнокровно задушили, и уже мертвой перерезали глотку. На всякий случай. Тут на поблажки рассчитывать не стоит.

«Я никого не убивал. Я не виновен», – Климов прижал руки к груди. Казалось, от того, поверит ли адвокат своему подзащитному, сейчас зависит сама жизнь Климова. «Но доказать невиновность будет чертовски сложно», – ответил Финкель. «Вам мало платят?» – спросил Климов. «Достаточно, – ушел от прямого ответа адвокат. – Но тут дело не в деньгах. На руках следствия все козыри. Нам нечем крыть».

«Что вы посоветуете?» – упал духом Климов.

«Мы сможем сыграть на чистосердечном признании и раскаянии, – ответил Финкель. – Сослуживцы дадут отличные характеристики. Судьи примут во внимание, что это первая ваша судимость. Кроме того, вы хороший семьянин». Последние слова адвокат произнес как-то неуверенно. «И что в сухом остатке?» – спросил Климов. «Вам сбросят два или три года, – развел руками Финкель. – Это, поверьте, не самый плохой вариант».

«Черт бы побрал вас и ваши советы. Вы адвокат, так делайте что-нибудь. А мне… Мне надо подумать», – Климов понял, что больше говорить не о чем. Через три дня Климова перевели из изолятора временного содержания в Бутырскую тюрьму. Признательных показаний Климов не дал.

…Климов проснулся от того, что кто-то тормошил его за плечо. Он открыл глаза и увидел, как колышется над ним брезентовый верх палатки. Урманцев сидел рядом и завязывал тесемки мешка.

– Надо идти, – сказал он. – Ты проспал почти три часа.

– Да, да, я готов.

Во сне Климов так замерз, что едва распрямил ноги. Он на карачках выбрался из палатки следом за Урманцевым. Испытывая боли в пояснице при каждом наклоне, стал выдергивать из земли колышки. Цыганков с мрачным видом сидел у потухшего костра и докуривал самокрутку. Похолодало, северный ветер набирал силу.

Четвертый час ночи, вечерняя заря сошлась с утренней зарей, над горизонтом висело далекое тусклое солнце.

* * *

Маргарита Алексеевна провела ещё одну бессонную ночь, сидя у окна и разглядывая плоское поле и тропинку. Ни муж, ни Урманцев не появились. Уже под утро она легла на кровать и долго обдумывала положение. По уговору она должна сегодня же уехать из Ижмы. Но если она это сделает, последний малый шанс на спасение мужа будет потерян.

Измучившись бессонницей, своими мыслями и недобрыми предчувствиями, Климова не усидела на месте, заперла с другой стороны дверь в свою комнату. Она вышла из дома в девять утра, на попутной машине доехала до центра поселка и зашла в магазин промышленных товаров. Обратно Маргарита Алексеевна вернулась с покупкой, транзисторным приемником на батарейках.

Нужно было купить радио хоть неделей раньше, а не бегать за новостями к хозяйке дома. И почему эта простая мысль только сейчас пришла в голову?

Климова настроила приемник на волну местной станции, прослушала информацию о выступлении в клубе заезжих артистов из Сыктывкара, о премьере нового фильма и сводку погоды. Других новостей не передали, дальше пошла музыка. Маргарита Алексеевна зачерпнула из ведра совок угля, бросила уголь в металлическую печку, развела огонь. Через полчаса она села к столу выпить чаю.

Из окна было видно, как на заднем дворе копошится муж хозяйки Сергей Сергеевич, получивший отгул в своей котельной. Натянув на себя латаный ватник и облезлую шапку, он создавал видимость бурной работы, лазил в подклет, перекладывал с места на место какие-то черные деревяшки и подпирал прямой забор не струганными жердинами. Наконец, Сергей Сергеевич перестал мозолить глаза, куда-то исчез.

А через минуту в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Сергей Сергеевич, уже скинувший ватник и шапку, переступил порог.

– Чайком пробавляетесь? – вежливо спросил он и присел к столу. – Жидкий какой завариваете. Понимаю, цвет лица и все остальное для мужа бережете. Ух ты, приемник купили. Зачем же было тратиться, у меня же есть радио. Спросили бы.

– Ну, зачем я вас стану лишний раз беспокоить, дядя Сережа? – с усилием улыбнулась Климова.

– Какое уж тут беспокойство? Кстати, в семь утра по радио передают сводку происшествий из управления внутренних дел. Сегодня как раз говорили, будто вчера вечером беглых зэков прищучили на вокзале в Ухте. Хотели сесть на поезд, ну, тут облаву устроили. Одного насмерть пристрелили, другого повязали. Такие вот дела.

Вероятно, в эту секунду Маргарита Алексеевна переменилась в лице, перед глазами потемнело. Она сжала под столом кулаки, затем обхватила пальцами сиденье стула, чтобы не упасть.

– А почему, почему вы мне это рассказываете? – спросила Климова.

– Да так, к слову пришлось, – заерзал на стуле Сергей Сергеевич. – Просто интересное сообщение. И старуха моя говорила, что промеж вас вышел разговор о том побеге. Будто вы переживали сильно.

Свою жену Сергей Сергеевич называл при Климовой не иначе как «старуха» и, произнося это слово, кривил губы в презрительной улыбке.

– Что мне о чужих людях переживать?

– Вот и я так думаю: что о чужих-то людях вспоминать? – отозвался хозяин. – Когда я чалился в санатории, у нас два хмыря в говновозке бежали. Такая, знаете ли, машина с цистерной и толстой кишкой сзади. Так они, пролезли через люк перед тем, как в цистерну дерьмо стали закачивать. Натянули на себя целлофановые мешки, герметичные. В мешки вделаны трубочки. Через эти трубочки дышали.

– И что, удался побег? – спросила Климова. Собрав всю силу воли, она изобразила человеческую заинтересованность.

– Им не повезло. Но по дороге у машины мотор сломался. Водитель долго возился, чинил. А мужики в цистерне тем временем задохнулись. Там воздуха почти не было. Полна коробочка. Стали дерьмо спускать – не идет. Нога одного из трупов пролезла в кишку, забила выход. Ну, понятно, заглянули в цистерну, а ребята те давно откинулись.

– Надо же, – покачала головой Климова.

Сергей Сергеевич поднялся, снял с фуфайки пушинку.

– Ладно, пойду я. А то сообщение про беглых зэков, чтобы вы знали, будут повторять по радио в одиннадцать утра.

Пятясь задом и продолжая улыбаться, Сергей Сергеевич выкатился из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

Маргарита Алексеевна откинулась на спинку стула, закрыла глаза, руки повисли вдоль туловища. Одного поймали… Одного застрелили… Кого застрелили, Урманцева или Диму?

Но ведь хозяйка говорила: в том побеге участвовало пять человек, не двое. И почему, какими судьбами Урманцев вместе с её мужем оказались на вокзале в Ухте? Нет, это не они. Сердце немного отпустило. Но тут же кольнуло снова.

Маргарита Алексеевна поднялась со стула, заперла дверь изнутри. Подошла к плите, распахнув дверцы кухонной полки, стала смотреть на жестяные банки с крупой, расставленные снизу. Кажется, вот эта банка с гречкой стояла не в левом, а в правом углу. Точно, кто-то двигал банки. У Климовой прекрасная зрительная память. Но, может, именно сегодня она что-то перепутала? Она расстелила на самодельном разделочном столике газету, сняла с полки жестянку с пшеном, высыпала крупу.

На дне в целлофановом пакете лежали новые паспорта для мужа и Урманцева, в другом пакете стопка сто долларовых купюр. Слава Богу, документы не пропали. Пересчитала деньги, все на месте. Только вот… Паспорт Димы лежал сверху, а паспорт Урманцева снизу, а сейчас наоборот. Значит, кто-то побывал в комнате Маргариты Алексеевны в её отсутствие. Побывал и покопался тут без особой спешки, обшарил все углы, даже залез в банки с крупой. Когда же это случилось?

Она перепрятала паспорта из-под матраса в банку три дня назад, наивно решив, что жестянка – надежный тайник. В течение этих трех суток она отлучалась из дома в магазинчик, что по соседству. Выходила буквально на четверть часа. А здесь копались основательно, крупу из банок высыпали. Значит, комнату обыскивали сегодняшним утром, когда она ездила в центр за радиоприемником. Ключ от комнаты есть только у Климовой, так уговорились с хозяйкой, когда договаривались об аренде комнаты.

Что же это за напасть? Кто же мог здесь побывать?

Маргарита Алексеевна ссыпала крупу обратно в банку, спрятала паспорта на прежнее место, под матрас. Сергей Сергеевич наверняка сделал себе дубликат ключа. Его работа, больше некому.

Не случайно же он завернул к ней в комнату с этим скользким разговором. Что на уме у этого черта, чего он добивается? А может, Сергей Сергеевич уже поставил милицию в известность о своей находке? И беглых зэков, если они каким-то чудом и дойдут сюда, ждет засада.

Вряд ли он способен на такую подлость. Ведь сам прошел через ад лагерей. Не станет закладывать беглецов. Но откуда знать, что за жизнь вел за колючей проволокой дядя Сережа, может, он каждый день бегал отмечаться к куму. Как бы то ни было, теперь хорошего не жди. Не знаешь, с какой стороны получишь нож в спину.

А может, поговорить с мужиком на чистоту, денег ему сунуть? Этот не сознается, что лазил по комнате квартирантки, копался в белье и заглядывал в банки. Не из того теста сделан. Самый благоразумный выход в её положении – немедленно сжечь в печке паспорта. И уехать. Сегодня же уехать. Если мужа не спасет, хоть сама не сядет.

Маргарита Алексеевна провела полдня в тяжелых раздумьях, под вечер окончательно уговорила себя уезжать. Но не двинулась с места.

* * *

Комиссия из Москвы, возглавляемая полковником Крыловым, приехала на зону сутками раньше, чем её ожидали. Весь день начальник колонии Соболев провел в хлопотах. Нужно было встречать людей, размещать на временное жительство в поселке. После обеда удалось выкроить свободную минуту, затащить Крылова в свой дом, чтобы перекинуться с ним парой слов.

Но разговор получился натянутым, будто Соболев разговаривал не с давним приятелем, а бездушным чиновником, которого встретил первый раз в жизни.

Крылов почему-то отказался от водки, дескать, устал с дороги и вообще нездоровиться. Отказался и остановиться на постой у старого приятеля, мол, члены комиссии неправильно поймут, если к тебе перееду, а не вместе с ними останусь. Он выслушал Соболева молча, ответил как-то по казенному. Мол, рапорт в министерстве читали, но организационных выводов пока не делали.

Тут многое будет зависеть от того, сумеет ли Соболев в короткий срок задержать беглецов. Двое пойманы, один живым, другой мертвым, но этого мало, нужно найти остальных.

Если все получится, считай, он, Соболев, родился под счастливой звездой, неприятностей не будет, сохраняются все шансы на скорый перевод в Москву. Если зэков не поймают, обижаться не на кого, разве что на самого себя. Плюс ко всем не неприятностям этот военнослужащий Балабанов, который наложил на себя руки.

– Не я ведь его голову в петлю сунул, – покачал головой Соболев. – У меня таких Балабановых – тысяча рыл. Почему я должен отвечать за каждого висельника?

Крылов свел брови на переносице, судя по хмурому выражению лица, эту точку зрения он не разделял.

– Понимаешь, лично мне этот перевод в Москву нужен, как боль в животе, – зашел с другого конца Соболев. – Я не за себя хлопочу. Дочь серьезно болеет. У неё астма, а этот климат её просто добивает. Врач говорит: ещё два-три года такой жизни – и у Нади откроется туберкулез. Или что похуже.

– Печально, – вздохнул Крылов.

– И жене тут все обрыдло, – продолжил Соболев. – Эта зона, этот поселок.

Крылов усмехнулся и только развел руками, словно хотел сказать: старик, как ты наивен, как ученица ПТУ с первым номером лифчика. Та бережет свою драгоценную девственность, которая на самом деле никому не нужна, вздыхает у окна и ждет мифического принца. А ты давишь мне на слезные железы и ждешь перевода в Москву. Не стыдно?

Вслух Крылов сказал иные слова, впрочем, близкие по смыслу.

– Ты же знаешь, выгораживать тебя, рискуя собственной задницей, никто не станет. У моего сына тоже проблемы со здоровьем, так я же не прошу на этом основании улучшить мои квартирные условия. Поймай этих придурков и тогда…

– Делаю все, что могу, – вздохнул Соболев.

– Значит, не все, если они до сих пор на свободе. Комиссия будет работать в твоем хозяйстве ещё трое суток. Ты должен уложиться. И, кстати, напиши докладную записку следующего содержания: что ты, как начальник колонии собираешься предпринять, чтобы впредь побеги не повторялись. Ну, твои идеи и все такое.

Ясно, Крылов не хочет подставляться. А вдруг кто из сослуживцев даст сигнал начальству. Кляузники непременно вспомнят прошлое, что Крылов и Соболев старые друзья, вместе учились в Высшей школе МВД. Разумеется, слов «друг» или «дружба» в анонимке не будет. Зачем пачкать святые понятия? Напишут «собутыльник», не дружили, а «пьянствовали в школе МВД». Вот же блядская жизнь…

Соболев проводил Крылова до казенного домика в центре поселка, где на постой разместилась комиссия, пожелал хорошо отдохнуть и удалился. Он шагал к зоне и медленно наливался злостью.

В коридоре административного корпуса навстречу попался начальник культурно-воспитательной части майор Берман. Начальник КВЧ увязался за Соболевым, зашел в его кабинет и стал рассказывать, что артисты из зэков только что закончили последнюю репетицию и готовы вечером выступить перед высокой московской комиссией. После концерта, по традиции, небольшое застолье в узком кругу. Столы накрывают, два лучших повара стараются, как могут.

Берман всю почти всю жизнь провел на севере, заработал множество болезней, звание майора и полный рот золотых зубов. Когда начальник КВЧ улыбался, а улыбался он часто и охотно, во рту у него словно загоралась стосвечовая лампочка. Такой улыбочкой можно полярной ночью комнату осветить. Да что там комнату – целую улицу.

Соболев слушал доклад невнимательно.

– Меню ужина следующее, – Берман улыбнулся, достал из кармана листок. – На закуску салаты, холодное мясо, заливная рыба, селедочка, икорка. Желающие могут поесть суп…

Соболев неожиданно оборвал Бермана.

– Суп кандей из семи мудей.

Берман поднял удивленные глаза, поняв, что начальник не в настроении, и перестал улыбаться.

– Разрешите зайти позже?

– Да, заходи позже, – кивнул Соболев.

Что у этого Бермана на уме? Белиберда всякая: суп, салат, артисты. А тут судьба решается. Если бы на зоне все было идеально и до полного блеска не хватало только селедки, икорки и выдающихся выступлений лагерных активистов, членов художественной самодеятельности, – это одно дело. Но когда весь в дерьме и не знаешь, как отмыться, тут уж не до самодеятельности и не до супа.

Глава девятая

Соболев спустился в подвал, кивнул офицеру, дежурившему под лестницей. Прошагал в дальней конец коридора, вошел в кабинет, где часом раньше к допросу Лудника приступил сам майор Ткаченко.

Кум сидел за письменным столом, на котором уже разложили большую военную карту. Ассистировал куму изрядно уставший за последние сутки Аксаев. Капитан скромно пристроился на табурете рядом с Лудником и через узкий прищур глаз разглядывал зэка, как обреченную на мучительную смерть подопытную крысу. Словно про себя прикидывал, какую кость сломать Луднику на закуску, а какую оставить на десерт.

Павел Сергеевич по своему обыкновению приказал подчиненным не обращать на него внимания и работать дальше, занял свой стул у стены, закурил сигарету. Он решил, что пробудет здесь хоть до семи часов, до того времени, на которое назначен концерт самодеятельных плясунов, и во что бы то ни стало уйдет из подвала с хорошим настроением. Потому что Лудник непременно расскажет правду, расставит все точки, даже если сдохнет на этом самом стуле от побоев или от инфаркта.

Ткаченко пока что и пальцем не тронул Лудника. Кум брал зэка на совесть, заканчивая разъяснительную часть беседы.

– Ну, а если я тебя выпущу отсюда прямо сейчас, – говорил Ткаченко. – Ни карцера тебе, ни даже фингала под глазом. Иди с миром. Как на это смотришь?

– Вам виднее, начальник, – сжался на стуле Лудник.

– А по зоне пойдет слушок, что ты, будучи в бегах изнасиловал и пописал ножом малолетку, – упражнялся в изобретательности и остроумии кум. – А со мной имел душевный разговор, на коленях ползал и вымолил прощение. Мы даже заваривали индюшку. После этого ты подмахнул какую-то бумаженцию. Словом, расстались друзьями. Как думаешь, что тебе блатные сделают? Ну, только честно.

– Ясно, приговорят, – ответил Лудник. – Дадут перо и сутки на раздумья. Если сам на перо не сяду, если себя не кончу, будет очень больно. Меня на куски порежут.

– Правильно. Ты этого добиваешься? – спросил Ткаченко.

– Я готов рассказать, как все было. Я готов…

– Ладно, верю, – махнул рукой Ткаченко. – Вот карта. Подумай и укажи то место, где ты и твой упокойный кент Хомяк вытряхнули из «газика» ту троицу.

Ткаченко обвел красным карандашом то место на карте, где находится зона. Лудник склонился над столом, долго водил пальцем по бумаге, что-то неслышно шептал себе под нос, словно производил сложные вычисления.

– Вот дорога, по которой мы ехали, – шептал Лудник. – Вот поселок Молчан. Вот первая речка, которую пересекли. А вот вторая. Здесь их и высадили, недалеко от берега.

– Точно, не ошибаешься? – переспросил Ткаченко.

– Я грамотный, карты читать умею, – ответил Лудник. – Тут их и высадили.

Соболев подошел к столу, глянул на то место, которое указал на карте зэк. Район пустынный, полно болот, до жилья далеко. Единственный крупный населенный пункт в той округе – Ижма. Что ж, если Лудник не врет, не путает, круг поисков сжимается, как шагреневая кожа. Скоро начнутся третьи сутки, как три беглеца идут пешком.

Какое бы направление они не выбрали – им везде вилы. Соболев взял у кума циркуль, прикинув масштаб карты, начертил окружность вокруг того места, которое указал Лудник.

Здесь и нужно искать беглецов, за пределы этого круга они не могут выйти в ближайшие три-четыре дня, как бы не спешили. Сильный тренированный спортсмен может идти по ровной местности не больше шестнадцати часов в сутки. Но в бегах далеко не спортсмены. По лесотундре весной невозможно делать больше полутора километров в час. Эта аксиома в доказательствах не нуждается. Кроме того, путь беглецам преграждают растаявшие болота. Топи во всех концах, и справа, и слева, куда не сунься.

Вряд ли зэки рискнут жизнью, попрутся напрямик, по тонкому растаявшему льду. Вернее всего, станут краем обходить болота, потратят массу времени, которого и без того в обрез. Значит, круг становится ещё уже. Совсем хорошо, просто отлично. Соболев одним глазом подмигнул Ткаченко.

– Так-так, – кум обратился к Луднику. – Будем считать, что я тебе верю. Пойдем дальше. Теперь расскажи, как вы убивали участкового Гаврилова? Будешь брехать, он тобой займется.

Ткаченко показал пальцем на заскучавшего Аксаева.

Лудник бросил быстрый взгляд на капитана и вздрогнул, будто увидел приведение. Лудник не так робел перед кумом и даже перед самим хозяином, как перед этим капитанишкой. Об Аксаеве по зоне ходили слухи один страшнее другого. Рассказывали, будто казах был переведен сюда из благополучной и теплой Тверской области. Естественно, не по своей воле был переведен, а в наказание.

Будто бы в Твери, на зоне усиленного режима, он творил неслыханные зверства, лично отправил на тот свет не менее двух десятков осужденных. Жена ушла от Аксаева ещё в Твери, не выдержала оскорблений и зуботычин.

Но и здесь, на севере, капитан не исправился. Наоборот, только озлобился на людей, стал лютовать ещё пуще прежнего. Рассказывали, что в начале зимы Аксаев в компании двух надзирателей зверски пытал Прибалта, авторитетного вора, вся вина которого состояла лишь в том, что он сильно простудился и не смог подняться с нар, когда в барак вошли вертухаи для шмона.

На требование Аксаева встать ответил что-то по матери. Прибалта для начала отвели в козлодерку, избили до полусмерти, затем Аксаев в компании ещё двух контролеров попеременно совершали с ним акты мужеложства.

Но этим не кончилось.

Прибалта связали, прикрепили электропровод к нижней губе, другой электрод обмотали вокруг члена. Через конденсатор пропускали разовые электрические разряды большой силы. После этой пытки Прибалт натурально съехал с ума, сделался буйным, не хотел жить. Отсюда его, уже полуживого, седого, беззубого, похожего на древнего старика, увезли в закрытую психушку тюремного типа, где, по слухам, он загнулся через месяц. Наложил на себя руки.

Может, и наговаривали на Аксаева. Но Лудник, как и всякий человек, больше верил плохим слухам, чем хорошим. Теперь Лудник снова начал жалеть, что выронил пистолет там, на откосе у железнодорожного полотна. Но, может, пронесет, ведь Бог не фраер, все видит. Лудник выживал во многих суровых переделках, авось, и теперь дубаря не врежет.

* * *

– Хочу сделать заявление, – сказал Лудник. – Насчет убийства того милиционера.

– Валяй, делай, – поощрил Ткаченко.

В следующие четверть часа Лудник поведал историю гибели участкового Гаврилова. В точности как было рассказал, только поменял местами себя и Климова, сидевшего в момент убийства на заднем сидении «газика». Лудник не упустил ни одной детали, ни одного штриха, нарисовал правдивую натуралистичную картину смерти милиционера.

Вспомнил, как прятали в овраге мотоцикл с коляской, а мертвое тело забросали сухими ветками. И, закончив свою почти правдивую историю, украдкой глянул на Аксаева. Поверил ли этот живодер?

Лицо капитанов было непроницаемым. А Ткаченко, писавший протокол, недобро усмехался.

– Милицейский пистолет я себе забрал, – добавил Лудник. – Моя ошибка. Виноват, что в собаку стрелял. Сознаю. Но в людей не целил, только отпугнуть их хотел. Злого умысла не было.

– Вот здесь распишись, – кум протянул Луднику шариковую ручку. – Молодец. Я послушал твою историю. Спасибо за вранье. А теперь, гад, давай правду. И учти: ты меня уже рассердил.

– Я и сказал правду.

– Аксаев, приступай, – скомандовал Ткаченко.

– Гражданин начальник, гражданин, – зашлепал губами Лудник.

Он с опозданием понял, что свалил вину не на того человека. Скорее всего, Климова пришьют при задержании, подтвердить или опровергнуть показания Лудника он все равно не сможет, – на это и был расчет. Но Климов фраер, ничтожество, укроп. Он крови человеческой боится, и вдруг мента мочит. Поэтому Луднику не поверили. Нужно было вешать труп на покойного Хомяка. Или хоть на Урманцева. Но поздно.

Аксаев подскочил с табуретки, вывернул правую руку Лудника, дернул руку на себя, защелкнул на запястье стальной браслет. Другой браслет пристегнул к узкой трубе центрального отопления.

– Руку на стол, – скомандовал кум. – На ребро ладони.

Лудник покорно положил на стол свободную левую руку, поставил ладонь на ребро. Аксаев вытащил из ящика стола том энциклопедического справочника и три карандаша. Капитан просунул карандаши между пальцами Лудника, наклонился к его уху.

– Помнишь того гомосека, того опущенного, который месяц назад удавился в сортире? – прошипел Аксаев. – Помнишь?

Лудник молча кивнул головой. Он помнил, как один мужик проигрался в карты и целый месяц натурой расплачивался по долгу. Когда до окончательного расчета оставались два-три дня или того меньше, тот тип удавился в сортире над очком.

– Так вот, скоро ты будешь завидовать ему, – пообещал капитан. – Лютой завистью.

Закрыв глаза, Лудник сидел ни живой, ни мертвый от страха. Он уже без всяких оговорок завидовал тому гомосеку самоубийце, завидовал любому покойнику с погубленной душой. Аксаев поднял справочник и ударил им по пальцам, растопыренным карандашами. Лудник взвыл от нестерпимой боли, из глаз брызнули слезы.

На руку словно кружку кипятка вылили, а затем раздавили её механическим прессом. Показалось, что выбиты все пальцы правой руки, искалечены все суставы.

Карандаши полетели на пол. Лудник зажал ладонь между ног.

– Руку на стол, – рявкнул Ткаченко. – Не убирать.

– Я все скажу, как было, – взмолился Лудник. – Пожалуйста…

– Кто помогал вам с воли?

– Не знаю, клянусь. Если бы я знал…

– На стол руку, мать твою, ублюдок. Не убирать. Кто грел вас с воли?

Аксаев выкрутил запястье Лудника, поставил ладонь на ребро, засунул карандаши между пальцев. Взмахнул справочником.

Лудник заорал так, что Соболев выпустил изо рта сигарету, та отлетела под стул. От крика у хозяина заложило уши. Ткаченко нагнулся вперед:

– Кто организатор побега?

– Климов, – застонал Лудник. – Это он, сука…

– Опять ты за свое? Руку на стол, – зарычал Ткаченко. – Не убирать руку.

Проворный Аксаев снова воткнул карандаши между пальцев. Взмахнул словарем. Лудник запричитал в голос, согнулся в поясе, задергал рукой, пристегнутой к трубе. Капитан пнул его сапогом в раненую ногу. Зэк подпрыгнул на стуле, Аксаев двинул ему кулаком по морде, выбил кровь из носа. Сняв с пояса вторую пару наручников, Аксаев нагнулся, пристегнул здоровую ногу Лудника к ножке стула.

– Руку на стол, – крикнул Ткаченко и рассовал по местам карандаши. – Кто организатор побега? Держать руку.

– Богом клянусь, бля буду, Климов. Он, мать его…

– Ну, срань, ты труп, – прошипел Аксаев и ударил по пальцам книгой.

Лудник закричал так, что задрожала лампочка на шнуре. Соболев прикурил новую сигарету. Дверь приоткрылась, внутрь просунулась голова дежурного офицера.

– Товарищ полковник, – обратился к хозяину лейтенант. – Берман на проводе. Вас уже ждут в клубе.

Соболев посмотрел на часы. Половина седьмого, как быстро бежит время. Он поднялся со стула, велел куму продолжать допрос до девяти вечера, в это время как раз закончится концерт, а затем топать к накрытому столу. Тем более что самые важные показания уже получены. С остальным справится Аксаев.

– Пришлем тебе сюда бутылку и закуску, – пообещал капитану Соболев. – Сухим пайком.

Аксаев поблагодарил хозяина, обнажил в улыбке безупречно белые зубы. Сейчас ему было хорошо и без бутылки.

* * *

К вечеру путники набрели на какую-то деревеньку в несколько дворов. В дальних домах светилось лишь два окна. Ближе подходить не стали, присели на пять минут, чтобы покурить.

– Эх, свести бы у них корову, – вздохнул Цыганков. – Представляешь, сколько мяса мы бы сожрали и набили в мешки. Сразу бы сил прибавилось. И шли себе дальше, забот не знали. Я уже забыл, как выглядит мясо.

– По коровьим следам выйдут на наш след, – сказал Урманцев и облизнулся. – Тогда хана. В деревню соваться нельзя.

– Я пойду туда и перережу глотку корове, – заупрямился Цыганков. – Хоть крови напьюсь, мать вашу.

– Заткнись, – бросил Урманцев.

– Я не могу идти, я не могу целыми днями обходиться без жратвы, – захныкал Цыганков. – Я скоро сдохну…

– Ты ещё поплачь, баба, – ответил Урманцев. – Если мы когда-нибудь выберемся живыми из этой дыры, я куплю тебе платье. С оборками и кружавчиками. И ты в этом платье будешь ходить в кино, куда пускают детей до шестнадцати лет.

Климов взглянул на Цыганкова и решил, что парень выглядит паршиво. Лицо бледное, осунувшееся. Глаза грустные и пустые, как у завязавшего наркомана, который тяготится своей трезвостью. Но, видимо, и сам Климов выглядел не лучше.

Дососав окурки, поднялись и тронулись дальше. В десять вечера подошли к невысокому холму, на вершине которого, казалось, рассыпали несколько мешков крупной соли.

На самом деле холм покрывал, затвердевший снежный наст. Когда взбирались на наверх, Урманцев неудобно упал, приземляясь, расцарапал ладони. Потом Климов заскользил подметками, грохнулся на снег, разбил коленки, проехал пару метров вниз. Шедший сзади Цыганков долго смеялся странным смехом, похожим на собачий лай. Следующим упал сам Цыганков.

Когда спустились с холма, начался низкорослый заболоченный лес. Стволы деревьев словно прорастали не из почвы, а из воды и льда. Черная жижа всасывала в себя сапоги и не отпускала их. Когда выбрались из болотистого мелколесья на сухую равнину, окончательно выбились из сил. Но Урманцев не разрешил устроить привал и немного отдохнуть. Восточный ветер разгулялся не на шутку, он мешал идти, бросал в лицо изморозь, холодную и острую, как толченое стекло.

Климов, шатаясь от усталости, брел за Урманцевым. Ему хотелось высушить у костра мокрые носки. Хотелось присесть и посидеть хоть часок. Но больше всего хотелось спать. Климов думал, что запросто сможет заснуть на ходу. Он будет спать и шагать дальше, шагать и спать.

Чтобы не заснуть он стал перебирать в памяти свое прошлого. Много чего произошло за последние два с лишним года, много разочарований постигло Климова, много боли и неудач он испытал, много кровищи утекло с тех пор.

…Климова перевели в Бутырскую тюрьму в начале сентября. Тогда ему казалось, что в камере следственного изолятора с ним сотворят что-то страшное потерявшие человеческий облик урки. Порежут, выбьют зубы или просто опустят. «Эти твари сделают из меня извращенца, – пугал себя Климов и тут же успокаивал – Ничего, у нас полстраны извращенцев. И живут себе, не умирают».

Первый раз в сопровождении конвоира Климов брел по бесконечно длинному коридору тюрьмы и волновался. Он разглядывал железные переборки, перегораживающие тюремные коридоры, двойные запоры в дверях, облупившиеся от штукатурки стены, сводчатые потолки древних казематов, обшитые железом двери камер. Когда навстречу показывались человеческие фигуры, конвоир толкал Климова в спину: «Стоять. К стене».

В камере его не опустили, не порезали, даже пальцем не тронули. Вскоре Климов убедился, что многие его соседи, находящиеся рядом, также как он мыкают горе по вине случая, злых людей или по собственной дурости. В переполненной камере на сорок рыл, где приходилось спать посменно, Климов больше всего страдал не от голода, не от общества людей, многих из которых презирал, а от недостатка чистого воздуха, от духоты.

Сентябрь выдался жарким, в воздухе висели нездоровые миазмы, вонь немытых тел. На потолке накапливалась влага, вниз падали капли какой-то странной жидкости, запахом и на ощупь напоминающие плохо проваренный костяной клей.

Хотя дачки с воли приходили Климову чуть ли не ежедневно, аппетит совершенно пропал, за месяц он потерял в весе почти десять кило. Кожа покрылась какой-то сыпью, словно Климов страдал краснухой, а душу рвали ужасные предчувствия.

К началу второго месяца он понял, что спятит, если не найдет себе какое-то занятие, спасительную работу для ума. Часами, бродил по камере, толкаясь между двухъярусных нар, и вспоминал полузабытые стихи. Беззвучно шевелил губами, проговаривая рифмованные строки себе под нос: «Вот мельница, она уж развалилась. Веселый шум её колес умолк»… «Все спят в лесу, только не спит барсук»…

Со стороны Климов напоминал тихо помешанного.

* * *

Следующий допрос состоялся только в октябре.

«Допустите ко мне адвоката, – потребовал Климов. – По закону я имею право встречаться с адвокатом хоть каждый день». «Вас много, а следственных кабинетов мало», – коротко ответил Сердюков.

«В таком случае хотя бы переведите меня в одиночку, – попросил Климов. – Я больше не могу там. К камере нечем дышать». «Для этого нет оснований, – отрезал Сердюков. – Ты не какая-нибудь шишка, не хрен с горы, не узник совести. Ты здесь никто. Обычный бытовик, убийца, мокрушник, мать твою». «Ну, хоть разрешите свидание с женой».

Сердюков покачал головой: «Сегодня что, базарный день? Я же сказал: следственных кабинетов мало, а жена есть почти у каждого засранца. Вот если бы ты раскаялся, облегчил душу. Если бы дал признательные показания по делу, то я твердо пообещал тебе свидание с супругой. Прямо на этой неделе. Наверное, хочешь жену увидеть, а? И она бедная соскучилась, вся извелась».

Следователь «сшил» вполне добротное, крепкое дело, которое ни при каких обстоятельства не развалится в суде. Не хватало последнего художественного штриха – чистосердечного признания обвиняемого. «Мне не в чем признаваться», – упорствовал Климов. «Знаешь в чем твоя главная проблема? – вздохнул Сердюков. – В упрямстве. Все люди совершают ошибки. Умные граждане ошибки признают. Тупицы упорствуют до конца. Ты как раз из таких тупых безнадежных упрямцев».

«Послушайте, дайте мне шанс, – Климов прижал руки к груди. – Вызовите того официанта из ресторана. Ведь это он принес бутылки в наш номер. Вызовите Островского и Ашкенази. Послушайте, что они скажут». «Хорошо, – кивнул Сердюков. – Если ты настаиваешь, я отвечу. Официант заявляет, что в тот вечер неотлучно торчал в кабаке. Шампанского по номерам не разносил. Островского и Ашкенази я тоже допрашивал. Они утверждают, что никаких напитков тебе не отправляли. Ну, съел, придурок? Кому я должен верить? Тебе, мокрушнику, или честным людям?»

Климов обхватил голову руками и несколько минут сидел так, чувствуя, что черепная коробка вот-вот взорвется, как осколочная граната.

«Возможно, ты что-то забыл? – снова наступал Сердюков. – Давай вспоминать вместе. Я тебе помогу. Шаг за шагом восстановим картину преступления». «Я не стану ничего восстанавливать, сочинять под вашу диктовку, – ответил Климов. – Я буду жаловаться. И ничего не подпишу, даже если сдохну».

«Подыхай, – разрешил Сердюков и равнодушно пожал плечами. – Одним дураком меньше будет». Он вручил Климову обвинительное заключение, спрятав в портфель бумаги, вызвал конвой, Климова отвели в камеру.

В этот же день его первый раз жестоко избили.

В карты Климов не играл, достойных партнеров по шахматам в камере не оказалось, лишь один-единственный старик Федосеич с татуированными плечами и грудью умел осмысленно переставлять фигуры. Старик разложил на нижних нарах доску. Климов сделал семь ходов черными, но сверху свесилась толстая морда: «Слышь, шнурок драный, ты не так слона поставил». «Все так», – ответил Климов.

На пол спрыгнул молодой мужик, сделавший замечание. Он сидел в камере всего-то второй день и ничем не запомнился.

Мужик сграбастал Климова за горло, разорвал до пупа его рубаху и двинул пудовым кулаком в глаз. Климов устоял на ногах, даже хотел ответить, но у него на руках кто-то повис. Все повскакивали с мест, посередине камеры образовалась куча мола. Удары в лицо, в живот, в грудь посыпались на Климова и справа, и слева. Но пронзительный голос Федосеича неожиданно остановил головорезов.

«Я не позволю вам его трогать», – заорал старик.

Сухонький и сноровистый, он растолкал дерущихся по сторонам. Молодчики, обалдевшие от стариковской наглости, расступились. «Не позволю, гады, пальцем до него дотронуться, – крикнул Федосеич им в морды. – Я с Климом, мать вашу, в шахматы играю». Старичок подскочил к Климову, ласково потрепал его по щеке: «Вот же варвары, скоты». И вдруг, неожиданно развернувшись, так ударил Климова в пах, что свет померк в глазах, пол и потолок поменялись местами.

По камере разнеслось лошадиное ржание, звонче других смеялся сам Федосеич и все показывал пальцем на Климова, растянувшегося под ногами.

Униженный, избитый он заполз под нары и отлеживался на голом цементном полу до глубокой ночи. Через два дня, когда Климову немного полегчало, Федосеич, как ни чем не бывало, предложил ему сыграть партийку в шахматы.

Но Климов уже нашел нового партнера, это был низкорослый смуглый мужчина азиатского типа по имени Аркадий Бик. Голова у Бика была круглой и желтой, напоминала мелкую дыню. «Простите, вы китаец?» – спросил Климов при первом знакомстве. «Я кореец, мать твою, сука, – вежливо ответил Бик. – Запиши это на своем лбу, гнида». Позже Климов поделился харчами с Биком, припухавшим на казенной баланде.

Корейцу посылок не приносили, в Москве у него не было ни знакомых, ни родственников. Бик оказался довольно миролюбивым человеком, завязалось нечто вроде дружбы, главное же, он играл в шахматы куда лучше Федосеича. Даже пару тройку раз сделал мат Климову.

Письма жены, которые Климов получал каждые пять дней, раз от разу становились все грустнее. Наверное, сама Рита не замечала этой грусти.

Жена писала, что дела фирмы, которую прежде возглавлял Климов, теперь полностью перешли в руки Егора Островского, он же получил право визирующей подписи на банковских документах. Островский старается, но у Егора нет связей Климов и вообще сейчас дела у всех идут не лучшим образом. В этом году прибыли почти нет, фирма «Тайси» едва избежала прямых убытков, сработала по нулям. Выплат по итогам года Островский Климовой не обещал, но она не в претензии. Денег на жизнь вполне хватает.

Когда Рита писала о бизнесе, она старалась употреблять общие слова, избегала конкретики. Но Климов и на основании этой скупой информации понял, что некогда процветающее дело теперь натурально загибается. В ответных письмах Климов просил Риту, чтобы ему в тюрьму передали копии кое-каких отчетов и ещё не сверстанный годовой баланс.

Однако Островский почему-то отказался выполнить эту просьбу.

* * *

Климова допустили на встречу с адвокатом в начале ноября.

Михаил Адамович Финкель, по жизни человек живого ума, остроумный, сейчас почему-то совсем скис, жевал мякину. «Я делаю все, что могу, – говорил он. – Но обстоятельства против нас. И ещё одна плохая новость. Прокуратура планирует заблокировать ваши банковские счета». Климов дернулся, как от удара током: «Банковские счета? Какое отношение мои деньги имеют к убийству этой девушки?»

Финкель брезгливо выпятил нижнюю губу. «Не знаю. Могу лишь предположить, что это эффективный способ давления на вас. Но выход есть. Если они получат признательные показания, деньги не тронут. Вы, как говориться, останетесь при своих. Вам решать», – в ожидании ответа Финкель стал перебирать бумажки. «Насрать на деньги, – выдохнул Климов. – Я не стану себя оговаривать». «Дело ваше», – пожал плечами адвокат.

«Вы должны поговорить с Островским и Ашкенази, – Климов затряс кулаком у носа Финкеля. – Следак гонит тюльку, что говорил с ними…» «Следак? Тюльку гонит? – переспросил Финкель. – Я вижу, вы тут нахватались словечек. Так сказать, обогатили свой лексикон».

«Слушайте, я ведь на киче припухаю, как последняя лярва, а не в пансионе благородных девиц изучаю манеры, – крикнул Климов. – Дошло? Найдите официанта из кабака. В бутылке шампанского плавало какое-то дерьмо. Я выпил залпом два стакана и вырубился к такой матери. Островский и Ашкенази должна дать показания в мою пользу. Иначе я пропал».

Адвокат раскрыл блокнот и начертил в нем какую-то бесполезную козявку. «Боюсь, что с Островским и Ашкенази поговорить пока не удастся, они за границей, – сказал Финкель. – Официант? Приносил он бутылку в номер или не приносил – это ничего не меняет. Ничего. Я не могу строить вашу защиту на какой-то сомнительной бутылке, о существовании которой знаете только вы один. Может быть, вы все-таки передумаете, сделаете признание. Тогда…»

Климов почувствовал, как спазм сдавил горло.

«Я хочу обратно в камеру», – сказал он.

Ближе к вечеру контролер выдернул его из камеры, отвел в административный туалет, сунул в руки тряпку и ведро: «Слышь ты, олух, кретин чертов, вымоешь так, чтобы все блестело. Как у кота яйца». И ушел. Оставшись один, Климов долго разглядывал короткое слово из трех огромных букв, написанное говном на стене.

Следующие два часа Климов ползал на коленях, старался, оттирал до блеска выложенный поцарапанной плиткой заплеванный пол, мыл стены и двери кабинок. Затем появились два контролера, видимо, хорошо поддатых. Один показал носком сапога под унитаз: «Там плохо вымыл. Херовый ты шнырь».

Климов все ещё стоял на карачках, он успел подумать: «Сейчас меня будут бить смертным боем». И оказался прав. Он даже не успел увидеть первый мощный удар сапогом под ребра, а уже отлетел в сторону, опрокинув ведро с грязной водой. В камеру Климова притащили волоком, чуть живого.

Суд состоялся весной, в начале апреля.

Свидетели защиты Островский и Ашкенази в зале так и не появились, нашли какую-то отмазку. Климова признали виновным в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах. На суде Климов не признал свою вину, но адвокат Финкель добился того, чтобы его подзащитному назначили не минимальный срок лишения свободы, предусмотренный второй частью сто пятой статьи. Климову вкатили двенадцать лет.

Через десять дней этап из Бутырки был отправлен в пересыльную тюрьму в Вологде. На задах вокзала осужденных повели по путям, загрузили в вагон-заки, чтобы позже подцепить их к поезду.

Вместе с Климовым этапировали Аркадия Бика. В вологодской пересыльной тюрьме, перепившийся водкой конвой два часа кряду избивал корейца резиновыми палками. Затем кто-то из вертухаев металлическим прутом проткнул маленькую желтую голову Бика. Прут вошел в одно ухо и вылез из другого.

«За что мне все это?» – спрашивал себя Климов. Позже, уже будучи на зоне, он понял: если постоянно, изо дня в день, изводить себя вопросами «почему» и «за что», то запросто можно провалиться в пропасть безумия. Тем более что первые шаги в этом гибельном направлении уже сделаны.

…Стояли все те же белесые прозрачные сумерки. Урманцев единственный раз оглянулся на Климова и сказал:

– Уже ночь. Держись. Скоро привал сделаем.

Климов окончательно отупел от бесконечного тяжелого перехода. Он потерял способность критически оценивать свои и чужие действия. «Уже ночь, – думал Климов. – Урманцев сказал, что уже ночь. Был день, теперь ночь». В эту секунду Урманцев казался Климову Господом Богом, по чьей команде на смену дня приходит ночь, даже меняются времена года.

Закончив ещё один подъем на склон холма, Урманцев остановился на его вершине, скинул с плеча мешок. Климов, выбиваясь из сил, пошатываясь, теряя равновесие, как канатоходец, поднялся следом.

Сверху открывался весьма живописный вид: пологий склон сбегал вниз, у его основания, плескалась речная вода. Лед на реке почернел и растрескался. С северной стороны горизонта висело слепое солнце и узкий серп молодой луны. Цыганков поднялся последним, он упал на спину и стал смотреть в серое ночное небо.

Через минуту он то ли заснул, то ли лишился чувств от усталости.

– Река? – не сразу понял Климов. – Или снова болото?

– На этот раз река, – Урманцев сел на мешок. – Слава богу. Теперь пойдем вверх по течению. И выйдем к Ижме.

– Когда?

– Хрен его знает. Может, уже завтра. А может, на третьи или четвертые сутки.

* * *

Днем Маргарита Алексеевна пыталась занять себя какими-то делами. В баньке стирала белье, сварила суп из консервов, перебирала вещи в чемоданах. Но на вечер никаких дел не осталось, она снова уселась у окна, положила голову на руку и задумалась.

После суда она не видела мужа более года, раз в месяц получала от Димы письма, похожие одно на другое, словно под копирку написанные: все нормально, живу, сколачиваю ящики под тару. Эта работа, несомненно, одно из самых увлекательных занятий в моей жизни. И далее в том же роде.

Телефон в квартире Климовых, в прежние времена разрывавшийся от звонков, теперь молчал целыми сутками. Однажды в почтовый ящик бросили уведомление из РЭУ: квартплата увеличена вдвое, теперь Маргарита должна платить за излишки жилой площади. С чего бы это? Откуда взялись эти излишки? По телефону ответили: ваш муж выписан из квартиры.

Маргарита Алексеевна пошла на прием в паспортный стол, пыталась спорить: «Как же так, теперь осужденных из их квартир не выписывают». «Выписывают всех, кому на шею повесили больше пятерки», – улыбаясь, поправил женщину капитан милиции начальник паспортного стола и показал копию решения суда. Там было указано, что Климов осужден на двенадцать лет и должен быть выписан из квартиры.

С тех пор Маргарита Алексеевна всякий раз пугалась, когда находила в почтовом ящике казенную бумажку. Все думала, напишут, что муж трагически погиб или умер от болезни. Испугалась она, когда брала из рук почтальона телеграмму из колонии. Но от сердца отлегло едва прочитала две строчки: супруге разрешено длительное свидание с мужем.

Маргарита засобиралась в дальнюю дорогу.

Незаметно Маргарита Алексеевна задремала. И проснулась оттого, что услышала какие-то странные скребущиеся звуки, будто под полом гуляло целое стадо крупных мышей. Она подняла голову и прислушалась. Звуки стихли, но вскоре под полом снова заскреблись мыши.

Часть вторая: Впотьмах

Глава первая

Через пару минут Маргарита Алексеевна поняла природу странных звуков. Под окном показался Сергей Сергеевич в старом ватнике, спина которого была испачкана какой-то грязью.

Видимо, хозяин копался внизу в подклете, что-то передвигал, перебирал старье. И с какой это стати он полез в подклет на ночь-то глядя, ведь прежде никогда туда не заглядывал? Сергей Сергеевич потоптался под окном и куда-то исчез. Может, хозяйка его крикнула? Вряд ли, Валентина Николаевна всегда ложится спать рано, у телевизора из-за плохого зрения долго не засиживается. Климова посмотрела на часы: половина двенадцатого ночи.

Если заводить разговор с Сергеем Сергеевичем, то сейчас самое время. Спросить его напрямик: почему вы в мое отсутствие шарите в моей комнате? Что вы ищите в банках с крупой, в моем чемодане? Деньги? Нет, глупо.

Нужно найти другие слова, которые не покажутся хозяину оскорбительными. Какие слова? Климова чувствовала, как тяжелеет голова, мысли становятся вялыми и безжизненными.

Серые сумерки неслышно вползли в комнату. Одолела зевота. Сегодня придется высидеть у окна ещё одну бессонную ночь. Нет, не ко времени этот разговор. Нечего его заводить, нечего выяснять. Если муж появится нынешней ночью, никакие разговоры станут не нужны.

– Он должен прийти сегодня, – прошептала Маргарита Алексеевна. – Он обязательно придет.

Очень хотелось поверить в свои слова, но почему-то не верилось. А сейчас нужно прилечь на кровать, подремать хотя бы минут сорок. Иначе она может заснуть среди ночи, сидя за столом.

Климова встала, завела будильник, он должен зазвонить в половину первого ночи. Придвинула к кровати табурет, поставила на него часы, сняла с себя куртку от тренировочного костюма, бросила её на спинку стула. Оставшись в майке с коротким рукавом и спортивных брюках, легла на бок, отвернулась к стене.

Едва закрыла глаза, как навалилась тяжелая вязкая дремота. Но тут же снова послышались какие-то звуки, тихие шорохи, будто кто-то скребся в дверь. На этот раз Маргарита Алексеевне не обратила на посторонние шумы внимания, не смогла разлепить тяжелые веки, решив, что это шебутной неугомонный хозяин что-то ищет в сенях. Но звуки сделались ближе, кажется, кто-то копался в замке.

Половица скрипнула уже возле самой кровати. Что это?

Маргарита Алексеевна повернулась на спину, с усилием открыла глаза. Над ней нависла человеческая тень. В плотных серых сумерках Маргарита Алексеевна не сразу разобрала, что происходит. Не поняла, что за человек в комнате. Мужчина сел на кровать, жалобно звякнула под его тяжестью мягкая панцирная сетка. Только тут Маргарита Алексеевна узнала хозяина Сергея Сергеевича и тихо вскрикнула.

– Что это вы? – открыла рот Маргарита Алексеевна, уже понявшая, что сейчас может случиться что-то плохое, отвратительное.

И в эту секунду заведенный будильник разразился громкой трелью. Сергей Сергеевич вздрогнул. Схватил часы и грохнул их об пол. По сторонам разлетелись мелкие стекляшки, отскочил циферблат и стрелки. Маргарита Алексеевна, получив секундную передышку, оттолкнулась руками от кровати, попыталась вскочить на ноги, но не успела.

Хозяин со всей силы больно толкнул её ладонью в грудь. Маргарита Алексеевна снова повалилась спиной на кровать, поняв, что в этой борьбе её шансы – ничтожны. Хозяин протянул к женщине ладони, одной рукой обхватил за шею, другой за бок. Климова попыталась высвободиться, повернуться, но хозяин дернул за руку, уже навалился на неё всей тяжестью.

Климова подняла ногу, попыталась оттолкнуть нападавшего коленом, но только себе больно сделала. Сергей Сергеевич заломил ей руку. Он был не то, чтобы здоровым мужиком, но крепким, жилистым.

– Что ты, дядя Сережа, что ты делаешь… Господи, что ты делаешь…

Хозяин задышал глубже, попытался поцеловать её в губы, но Маргарита Алексеевна отвернула голову. Тогда хозяин поставил глубокие засосы на её ключице, на шее.

– Я видел, как ты вчера утром в подклет лазила, – прошептал Сергей Сергеевич. – Что ты там прятала, а? Чего искала?

– Отпустите меня… Пустите… Прекратите… Маргарита Алексеевна извивалась всем телом, но не могла освободиться. Она обезумела от страха и отвращения, хотела закричать, но Сергей Сергеевич зажал рот сухой огненно горячей ладонью.

– Молчи, сука, – прошептал он прямо в ухо. – Только крикни, хана тебе. Я ведь видел документы в банке. К ментам не пошел, потому что тебя, сучку, пожалел. Посадят ведь.

* * *

После этих слов Маргарита Алексеевна потеряла способность к самозащите. Руки и ноги словно онемели, налились неподъемной тяжестью. Сергеич сунул руку под майку Маргариты, стал хватать крепкими и твердыми, словно вырезанными из дерева, пальцами за мякоть груди. Сжимать грудь, тянуть на себя.

– Пустите, господи, – шептала Маргарита Алексеевна. – Прошу вас…

– Заткнись, – прошипел хозяин. – Заткнись, сучка, парчушка.

Он навалился на женщину, задрал кверху зад. Не убирая одну руку от её груди, другой рукой спустил с себя штаны. Затем прихватил резинку женских тренировочных брюк и трусиков, стал стягивать вниз одежду. Затрещала, лопнула тонкая ткань трусиков. Сергеич вытащил руку из-под майки, намертво вцепился Маргарите Алексеевне в ключицу.

На этот раз она застонала от боли.

– Не надо, не надо, – шептала Маргарита Алексеевна. – Прошу вас…

От хозяина пахло терпким потом, гарью котельной и угольной пылью. Маргарите Алексеевна показалось, что сей же момент она задохнется от этих отвратительных удушливых запахов, потеряет сознание от головокружения и слабости. Не отпуская ключицы, Сергей Сергеевич извернулся, сорвал с женщины брюки и разорванные надвое трусы.

Встряхнув ногами, сбросил с себя штаны.

– Твоего-то муженька уже нет, – быстро шептал Сергей Сергеевич. – Его шлепнули менты на бану. По радио передавали, я слышал. Шлепнули. А я вот он. Я тута. Готов заменить…

Маргарита Алексеевна испытала боль в промежности, вскрикнула, но хозяин снова зажал ей рот. Сергей Сергеевич глубоко дышал. Легкие выпускали из себя какой-то сиплый клокочущий звук. Казалось, человек задыхается и вот-вот умрет от асфиксии. Но Сергеевич не умирал, наоборот, он двигался быстро, вскидывал и опускал зад. Он что-то шептал в самое ухо, слюна сочилась из уголка его рта, стекала на шею, на мочку уха, на подбородок.

Маргарита Алексеевна вся сжалась от отвращения к насильнику и самой себе. В гуди дяди Сережи что-то шипело, словно внутри человека помещалась сковорода с раскаленным салом, на которое попала вода. Сергей Сергеевич запустил руку под женский зад. Стал сдавливать ягодицы пальцами.

– Ну, давай, сучка, шевелись, – приказал он. – Шевелись, говорю…

Еще несколько раз Сергей Сергеевич вскинул и опустил зад, задышал ещё чаще, ещё тяжелее. Потом дернулся, сладко застонал, ослабил хватку, вытащил из-под женщины руки.

Сергей Сергеевич лежал на ней ещё пару минут, потом закряхтел, стал подниматься с кровати.

Маргарита Алексеевна с раздвинутыми ногами в майке, задранной до самой шеи, неподвижно лежала на кровати, не могла пошевелить и рукой, ни ногой, словно лишилась чувств. Но она все видела, и все слышала. Сергей Сергеевич стоял перед ней в одной рубахе и медленно натягивал на себя штаны. Застегнул пуговицы ширинки, затянул ремешок, наклонился вперед, громко и внятно прошептал.

– Слышь, ты?

Маргарита Алексеевна не ответила, она прикусила нижнюю губу чуть не до крови. Показалось, если она сейчас только раскроет рот, то непременно разрыдается в голос. Сергей Сергеевич наклонился ближе.

– Слышь, что говорю? Чего молчишь?

Хозяин отвел назад руку и несильно шлепнул её ладонью по щеке. Маргарита Алексеевна зажмурила глаза.

– Я завтра вечером к тебе снова приду, – пообещал Сергей Сергеевич. – Дверь не запирай, чтобы я больше в замке не копался. Поняла? И не вздумай днем отсюда съехать. Далеко все рано не уедешь. Мне до милиции дойти ближе, чем тебе до Москвы поездом катить. Снимут на первой же станции. И посадят. Надолго посадят. На всю жизнь.

Сергей Сергеевич заправил рубаху в штаны, повернулся, бесшумными шагами дошел до порога, закрыл за собой дверь. Тишина, все звуки куда-то исчезли. Маргарита Алексеева застонала, отвернулась к стене. Кажется, каждая клеточка тела была пропитана чужой несмываемой грязью. Она даже не нашла в себе сил заплакать.

После всего этого не хотелось жить дальше.

* * *

Спозаранку, едва рассвело, Соболев погрузился в пучину дел. Вчерашнее застолье в клубе прошло весело и гладко, как задумал хозяин. Члены столичной комиссии нагрузились водкой и закуской по самые гланды, даже Крылов, позабыв неприятный дневной разговор, не стал отказываться от лишней рюмки и порции икры.

Московских гостей, едва живых, Берман и ещё два офицера внутренних войск на трех машинах доставили до гостевого домика в поселке, раздели и уложили в койки. При комиссии оставили дежурить поворотливого лейтенанта Свиридова, посадив его на два ящика пива и ящик водки. Лейтенанту строго-настрого наказали не тревожить гостей, дать им выспаться хоть до обеда, затем грамотно опохмелить, досыта накормить всех членов комиссии и только после этого ненавязчиво спросить о планах на день грядущий.

Соболев и Ткаченко, имевшие огромный опыт приема разнообразных комиссий, как водится, схитрили. Проглотили по сто грамм сливочного масла, плотно поели, выпивали только в начале застолья, а потом стали филонить. Пропускали тосты, выливали водку под стол, разбавляли её водой. Короче, из-за стола поднялись почти трезвыми.

Когда члены комиссии уже храпели, Ткаченко и Соболев обсудили дела в кабинете наверху, а затем вернулись в подвал.

Аксаеву, как и было обещано, прислали с банкета выпивон и знатной закуски. Капитан успел со вкусом поужинать в присутствии измотанного непрерывным двенадцатичасовым допросом Лудника, у которого вторые сутки не было во рту и маковой росинки.

Перекурив, Аксаев снова приступил к своим любимым мерам физического воздействия. Он решил, что «слоник» окончательно доломает его подопечного. Аксаев натянул на голову Лудника резиновую маску противогаза, отвинтил фильтр и стал ладонью затыкать гофрированную трубку. Лудник, задыхаясь, корчился на стуле.

Капитан на минуту пускал кислород, а затем снова перекрывал его.

Лудник уже признался в том, что своими руками насмерть забил монтировкой милиционера Гаврилова, подписал протокол. Смысл дальнейших вопросов он перестал понимать. Конвоиры трижды приносили из туалета полные ведра и отливали терявшего сознание Лудника холодной водой. Когда в подвал спустились Ткаченко и Соболев, зэк был едва живой.

С него сняли резиновую маску, но без неё Лудник выглядел страшнее атомной войны. Лицо сделалось серо-черным, кровеносные сосуды в белках глаз полопались, Лудник смотрел на мир красными кроличьими глазами. Прочитав протокол, Соболев распорядился прекратить допрос, он похвалил Аксаева за работу и отпустил отдыхать домой. Конвоиры поволокли Лудника по коридору, заперли в «стаканчике».

Соболев в сопровождении кума снова заспешил в свой кабинет, потому что появилась срочная работа. Получасом раньше из ГУВД Москвы пришел ответ на запрос из зоны. Кроме того, местное управление внутренних дел установило личность владельца «газика» с металлическим верхом, номер которого начинался с двух восьмерок.

* * *

Усевшись за столом, Соболев вслух прочитал телекс из столицы.

В бумаге сообщалось, что Маргарита Алексеевна Климова продала свою квартиру в столице несколько месяцев назад, с тех пор она не появлялась ни у своих родственников, ни у родственников мужа, находящегося в заключении. Где в настоящее время находится Климова, столичные сыщики не имеют понятия. Соболев оставил это сообщение без комментариев, начал читать ответ из местного ГУВД.

Оказывается, владелец подержанного «газика» военный пенсионер Бобков, проживающий в Сосногорске, ещё два месяца назад поместил в местной газете объявление о продаже транспортного средства. Однако желающих купить подержанную колымагу не нашлось. Бобков уже потерял последнюю надежду, решил сбросить цену чуть не вдвое, как появилась некая женщина, которая расплатилась с пенсионером, но переоформлять машину на свое имя не стала.

Довольствовалась тем, что Бобков на пишущей машинке отшлепал и подписал, не регистрируя сделку у нотариуса, доверенность на имя Юлии Павловны Кузовкиной.

Якобы женщина очень спешила, пообещала вернуться через месяц, чтобы юридически оформить продажу автомобиля. Бобков, ссылаясь на то, что страдает расстройством зрения, дал милиционерам самое общее описание Кузовкиной. На голове женщины меховая шапка, одета то ли в шубу, то ли в тулуп темно коричневого цвета. Рост средний, довольно молодая. Хотя в представлении слабовидящего пенсионера молодость понятие весьма и весьма растяжимое.

Бобков утверждает, что держал в руках паспорт Кузовкиной, но эти показания вызывают сомнения. Возможно, отставник врет, в документы он не заглядывал, думал только о том, сколько водки можно купить на вырученную от продажи машины сумму. Получил деньги, сказал «до свидания» и стал собираться в магазин.

Узнать правду не дано, Бобков это вам не рецидивист Лудник. Пенсионеру отставнику «слоника» не сделаешь, его не допросишь в подвале с пристрастием. А жаль. Очень жаль.

И вот ещё одно сообщение из местной милиции. Некий гражданин Смуров сегодняшним утром наткнулся на ещё теплые головешки костра возле одного из болот, это в десяти километрах от деревни Прошкино. Пошарив по округе, Смуров нашел две головы от воблы, разнесенную ветром рыбью чешую, на мягком грунте многочисленные следы сапог. Вернувшись в деревню днем, он проявил бдительность, сообщил о своей находке участковому инспектору, а тот передал информацию наверх, в районное управление внутренних дел.

Копни глубже, окажется, что этот Смуров злостный браконьер, по которому тюрьма плачет горькими слезами. Иначе с какой радости ему бродить одному по лесотундре? Цветочки собирать, которые только через полтора месяца распустятся?

Видимо, этот Смуров по черному промышляет бобров в притоках реки Ижмы – другого объяснения нет. И вот случайно наткнулся на ещё теплое пепелище костра. Обрадовался и побежал к участковому инспектору, который знает за браконьером серьезные грехи. Смуров сообщил о своей находке, а взамен получил индульгенцию на дальнейший отстрел бобров.

Так или иначе, сообщение весьма ценное. А Смурову – спасибо. Хотя он и сукин сын.

– И почему только правоохранительным органам помогают в основном не честные люди, а всякие твари, отбросы, подонки? – вслух подумал Соболев. – Странно это.

Ткаченко вместо ответа вытащил из планшета и разложил на столе военную карту, ту самую, на которой Лудник показал место, где трех зэков выбросили из «газика», а хозяин циркулем вычертил круг. Ткаченко, склонившись над столом, нашел деревню Прошкино. Населенный пункт попадал в северную часть круга. Если от места, указанного Лудником, провести до деревни Прошкино прямую линию, получался маршрут беглецов, направление их движения.

Ткаченко так и сделал, начертил от руки прямую линию.

– М-да, – кум покачал головой. – Что-то много километров они отмахали, а? Может, не наши?

– Путь проделали – будь здоров, – сомнения тронули и душу Соболева. – Чтобы столько прошагать, надо идти не останавливаясь. Не спать и не есть. Скорее всего, Лудник указал не совсем точное место. Они высадили из машины трех зэков не здесь, а здесь, севернее.

– Что ж, очень даже может быть, – кивнул Ткаченко. – Эх, с вертолета бы на них поохотиться. Как на волков. Вот это было бы знатно. Снижаемся над этими гадами и так неспешно отстреливаем их. Но не из автоматов, упаси бог. Из карабинов бьем. Одиночными выстрелами. Вот это наше отечественное сафари.

– И не мечтай, – грустно покачал головой Соболев. – С военными я каждый день разговариваю. Не дают вертолета. Техническую инвентаризацию у них затеяли и керосину нет.

– Что ж, опять мне в дорогу собираться? – спросил Ткаченко.

– Собирайся. Завтра, то бишь уже сегодня, в пять утра надо выехать. Сделаешь дело, получишь премию в размере оклада.

Соболев закончил фразу и подумал, что зря поминал про деньги. Ткаченко мало интересуется премиями и надбавками к окладу, потому что у него нет семьи, не на кого эти тратить заработанное. Надо бы поощрить кума не только деньгами… А чем? Грамоту ему что ли выписать? Почему бы и нет.

Ткаченко надел фуражку и поднялся со стула.

– Слушаюсь, – он хотел выйти из кабинета, уже распахнул дверь, но остановился на пороге. – Я, товарищ полковник, верю в предчувствия. И на этот раз мне почему-то кажется… Нет, боюсь сглазить.

– И что же тебе кажется?

– Что возьму этих гадов.

* * *

Во время недолгого привала, который беглецы устроили недалеко от берега, костер не разводили, палатку решили не ставить. Просто расстелили на земле брезент, легли на него, другим краем палатки накрылись.

Урманцев сказал, что здесь, на открытом месте в белую ночь нужно ухо держать востро. Он остался караулить спящих, пообещав разбудить Климова через полтора часа, и слово свое сдержал. Не успевший глубоко заснуть Климов только бока отлежал на стылой земле. Он, проклиная все на свете, вылез из-под брезента, пустив на свое нагретое место Урманцева. Тот наказал разбудить его через полтора часа и мгновенно заснул.

Подложив под зад мешок с остатками харчей, Климов уселся на вершине откоса, под черным кустом ивы. Солнце медленно заходило за горизонт, но должно было снова появиться уже через полчаса. Климов, свесив ноги вниз, нашел в кармане бушлата клок бумаги, свернул самокрутку и глубоко затянулся забористым самосадом. Три стакана этого знатного табака он выменял у одного мужика ещё на зоне на шесть пачек покупных папирос и остался доволен сделкой. Домашний самосад грел душу.

Климов смотрел другой берег, пологий, скучный и безлюдный. Смотрел на реку, было слышно, как потрескивает, ломается лед. На середине реки зияли глубокие темные полыньи, а возле берега, освободившись из-под ледяного нароста, плескалась серая студеная вода.

– Лишь Рита она не уехала, – вслух сказал Климов. – Лишь бы дождалась.

От нечего делать он стал перебирать в памяти воспоминания.

…Оказавшись на зоне, Климов быстро понял, что в неволе у него не остается времени даже на то, чтобы думать. Жизнь начиналась рано, без четверти шесть, с построения и переклички и дальше катилась по раз и навсегда накатанной колее: завтрак, новое построение, шмон у ворот жилой зоны. Затем работа в тарном цехе, которая длилась восемь, а то и десять часов.

Климов сколачивал ящики из сырых не струганных досок, старался, как мог, но почему-то не выполнял норму. Наконец, догадался дать бугру присланных из дома харчей и сигарет, и план неожиданно пошел. Руки не привычные к тяжелой физической работе, покрылись кровавыми волдырями и не заживающими ссадинами, сделались грубыми, как наждачная бумага. Под кожей сидели десятки заноз, которые Климов выковыривал кусочком острой проволоки.

Через три месяца после прописки в колонии, Климов насколько возможно, смирился со здешней жизнью, постарался сделать её относительно сносной.

Он перестал худеть, потому что вдруг прорезался совершенно необыкновенный, какой-то звериный аппетит. С груди и спины сошла россыпь прыщей. Но в душе выросла и укрепилась убеждение, что из долгого срока, отмеренного судом, он не вытянет и половины. Отбросит копыта от тоски, день за днем съедающей душу, от болезней, от побоев, от пера какого-нибудь уркагана. Мало ли от чего.

Здесь, за колючкой, человеческая жизнь недорого стоила.

Но не даром говорят: главное не сколько сидеть, а как сидеть. Без повода на зоне, это не то, что в тюрьме, не опускали, не резали, даже не били. Другое дело, сам повод для жестоких побоев, а то и для убийства, мог быть настолько мелочным, что не сразу поймешь, за что с тебя снимают башку. Невзначай брошенное необдуманное слово, копеечный долг, – этого уже вполне достаточно, чтобы умереть или стать безнадежным инвалидом.

Однажды Климов стал свидетелем того, как одному мужику блатные арматурным прутом переломали руки и ноги. Затем его, ещё живого, сбросили в глубокую выгребную яму, где годами гнили, пузырились зловонные кухонные отбросы. Любой желающий мог подойти и сверху ударить тонущего в дерьме человека палкой. «У меня мать померла, – орал мужик. – Мать у меня».

Бедняга вдоволь наглотался нечистот перед тем, как в них утонуть. Оказалось, блатные приговорили человека только за то, что тот накануне был вызвал в административный корпус и пробыл там подозрительно долго. «А не сука ли он?» – высказал кто-то свою версию мелкого происшествия. И все. Нескольких брошенных слов перетянули, перевесили человеческую жизнь.

Позже выяснили, что мужика вызывали в администрацию, долго мурыжили в коридоре перед тем, как зачитать телеграмму, в которой сообщалось о смерти матери.

* * *

Вечером Климов был обязан посещать уроки вечерней школы.

«Почему меня записали в седьмой класс? – спросил Климов начальника своего отряда. – Во-первых, у меня высшее образование. Во-вторых, я не хочу туда ходить…» «В-третьих, тебе ещё много лет здесь тянуть, – продолжил начальник. – Скажи спасибо, что в третий класс тебя не отправили. А в-четвертых, заткнись и пошел на хер».

Словесность в школе вел худой, как жердь, и злобный, как сторожевая собака, мужик лет сорока пяти по фамилии Глотов, из вольнонаемных. Ученики, намахавшиеся за день лопатами, ломами и молотками, засыпали за партами, глаза сами собой закрывались, карандаши вываливались из рук. Самому Глотову было до зевоты скучно диктовать сложноподчиненные предложения, объяснять правила правописания или проверять тетрадки.

Он развлекался тем, что дожидался, когда кто-нибудь из класса закроет глаза, положит голову на плечо соседа по парте. Глотов понижал голос до шепота, на цыпочках подкрадывался к своей жертве, на ходу надевал на правую руку перчатку из толстой кожи. Широко размахнувшись кулаком, давал ученику такую зуботычину, что спящий слетал со стула на пол, отхаркивал кровь, валялся в проходе и долго не мог встать после нокаута. Другие учащиеся выходку преподавателя приветствовали угодливыми улыбочками или смехом.

«Поднимайся, тварь, иди к доске, – брызгая слюной, орал Глотов и наступал носком ботинка на пальцы лежащего на полу человека. – Поднимай жопу, тебе говорят. Ты что же не хочешь учиться? Отвечай». Сказать «не хочу», значит, получить пять суток ШИЗО. «Хочу учиться, гражданин начальник», – провинившийся ученик вставал, смотрел в пол и раболепно сутулился.

«Тогда пиши на доске следующее предложение, – Глотов обнажал в кривой улыбке коричневые зубы. – Пиши под мою диктовку. Я не человек… Так и пиши. Я не человек, а лошадиная отрыжка, которая хочет исправиться, но навсегда останется только отрыжкой, а не человеком. Где запятая, тварюга, мать твою язви?»

Климову, только начавшему занятия в классе, за первый месяц учебы досталось больше других.

Несколько раз он засыпал за партой и попадался в ловушку садиста и психопата Глотова: сначала был избит учителем, а затем публично оскорблен и унижен у доски. Во время урока Глотов пользовался не только тяжелыми кулаками, но другими подручными учебными материалами. Раздвижной металлической указкой, метровой деревянной линейкой, старым сапогом, цветочным горшком. Бил чем под руку подвернется.

Достав в медсанчасти кусочки пластыря, Климов, чтобы не заснуть на уроке в очередной раз, стал приклеивать верхние веки ко лбу. Но этот фокус мало помог, Климов пару раз засыпал и с открытыми глазами. Климов не мог придумать, как уйти от побоев, как заслужить расположение учителя. Не то, чтобы Климов боялся чужих кулаков, нет. Но он не был уверен в себе. Опасался, что очередного унижения не выдержит, бросится на Глотова, повалит его на пол и перегрызет учительское горло зубами.

Решение проблемы нашлось само.

Однажды Глотов спросил учеников, кто из них умеет красиво рисовать и выводить красками буквы. Над классом поднялась одинокая рука Климова, некогда посещавшего школу с художественным уклоном.

Четыре дня подряд он оставался после занятий, наклеив пластырь на веки, допоздна рисовал гуашью и акварелью шапку стенной газеты «Утро новой жизни». Даже, получив разрешение Глотова, спал под школьной партой, потому что барак к ночи запирали. Климов управился к сроку, к ноябрьским праздникам, пообещав Глотову, что впредь будет рисовать все, что тот скажет.

Шикарную многоцветную газету повесили в школьном вестибюле, напротив входной двери. На праздник, совпавший с сорокапятилетием Глотова, тому выписали денежную премию. И ещё вручили ценный подарок, как было сказано в памятном адресе, «за творческое, неформальное отношение к своим обязанностям, к любимой всеми профессии учителя».

Так или иначе, но оскорблять Климова, поднимать на него руку Глотов престал. Климов хорошо отсыпался на уроках русского языка и литературы, учитель демонстративно не обращал внимания на единственного спящего человека.

С той поры порция климовских зуботычин и матюгов перепадала другим сонливым ученикам.

Глава вторая

По воскресным дням зэкам тоже не давали расслабиться, как правило, первая половина выходных была посвящена уборке бараков и благоустройству жилой зоны. Во второй половине дня зэки должны заниматься собственным гардеробом, то бишь латать телогрейки, штаны, стирать белье. По существу наступал долгожданный отдых.

Помнится, дело было прошлой весной. Климов выменял на пачку сигарет полупустую баночку ваксы. Он стоял у ступенек перед входом в барак, поплевывая на тряпочку, чистил сапоги. За спиной появился помощник каптера Фроловцев. Наклонившись к уху Климова, он зашептал, что только сейчас в оперчасти распечатывали и проверяли письма, полученные зэками с воли. В оперчасти всегда просматривают переписку зэков именно по воскресеньям.

Письмо жены Климова лейтенант читал вслух, Фроловцев слышал все от первого до последнего слова. Жена пишет мужу, что его фирма прогорела на каких-то там операциях, он потерял все свои деньги. Короче говоря, Климов теперь не богатый, а совсем бедный человек. «Такое важное письмо можно получить хоть сейчас, не дожидаясь завтрашнего дня, – прошептал Фроловцев. – Нужно дать лейтенанту пачку сигарет или сала кусок. Он отдаст письмо».

Климов поднял голову, долгим взглядом посмотрел на Фроловцева. Затем он поплевал на тряпочку и продолжил чистить сапоги.

«Сходи к лейтенанту», – не отставал Фроловцев. «Я лучше сапоги почищу, – ответил Климов. – Ведь главное ты уже сказал. А письмо я прочитаю завтра вечером». Фроловцев фыркнул, неодобрительно покачал головой и побежал по своим делам.

Климов был готов к этому известию, мало того, он ждал, что фирма не сегодня, так завтра обязательно разорится. Климов давно понял, что отсчет его бед нужно вести не с момента гибели Лены Меркиной в гостиничном номере. Совсем от другого дня.

Где– то за два месяца до той мужской вечеринки в ресторане «России» Островский предложил Климову провернуть некий план, цель которого -поставить на экспорт крупную партию нефти, а выручку от её продажи присвоить. Островский свел знакомство с неким Нурланом Искандеровым, директором государственного предприятия «Росагропромнефть», находящегося в Калмыкии. Предприятие внешнеэкономической деятельностью не занималось, поставляло нефтепродукты крестьянам. Тем не менее, Искандеров получил у себя в правительстве экспортную лицензию.

По задумке Островского, нефть будет прокачана по трубопроводам за наличный расчет и пойдет в порт Туапсе. Здесь в Москве Искандеров заключит сделку на поставку нефти с подставной фирмой, существующей лишь на бумаге. «Левая» фирма, уже зарегистрированна в Венгрии по документам одного совершенно слепого старика, дальнего родственника Островского.

Климов должен выбить квоту, которая освобождает республику от уплаты пошлины на вывоз топлива. Другая задача Климова найти покупателя на нефть, это особых трудов не составит при его-то связях. Островский же получит от Искандерова доверенность на проведение этой сделки. Старый приятель Ашкенази тоже не останется в стороне, у него обширные связи в Туапсе. Ашкенази вылетит туда, чтобы проследить за отгрузкой нефти.

«Что это за Искандеров, откуда он взялся?» – спросил Климов. «Ну, хороший человек, с деньгами, за ним стоят большие люди, – ушел от прямого ответа Островский. – Искандеров – старый друг Ашкенази. Искандерову нужны наши связи в Москве и помощь во внешнеторговых операциях».

«Что– то я не понимаю» -покачал головой Климов. «Да чего тут не понять?» – вздохнул Островский и растолковал все по новой.

Документы будут оформлены на вывоз нефти в адрес какой-нибудь мифической фирме. На самом деле топливо уйдет реальному покупателю за реальные деньги. Мифическая фирма получатель якобы банкротится и не может расплатиться за нефть. А деньги уже получены от реального покупателя, они на кармане, обналичены или переведены на личные счета Климова, Островского и Ашкенази в иностранном банке. Также возможен перевод средств на счета дружественной фирмы и дальнейшая обналичка с её счета.

Неприятности исключены. Если пропажи нефти хватятся правоохранительные органы или московские ревизоры, что маловероятно, убытки «Роспромнефти», где государство имеет контрольный пакет акций, просто спишут – и всех дел. Ну, не заплатили иностранцы за топливо, так что ж теперь, в петлю лезть? В ближайшем будущем можно провести целый ряд аналогичных сделок по той же самой схеме. Потрясающий вариант.

«О каком объеме нефти идет речь?» – спросил Климов. «Восемнадцать тысяч тонн, – улыбнулся Островский. – Делим поровну на троих: на тебя, на меня и на Искандеров. Получается с вычетом всех накладных расходов – примерно четыреста с лишним тысяч баксов на нос. Это для начала. Главные барыши ещё впереди. Мы ещё развернемся».

«Ты врубаешься, что это такое?» – спросил Климов. «Это легкие деньги, – ответил Островский. – Полтора миллиона баксов наличкой. Даже больше. И никакого риска лично для нас. В крайнем случае, все концы можно повесить на Искандерова».

«Мой окончательный ответ – нет», – сказал Климов.

Кажется, Островский побледнел.

Он снова терпеливо разъяснил нехитрый механизм нефтяной аферы и снова услышал «нет». Островский не сдался. Это был тягостный, вязкий спор. Он снова стал говорить, убеждать, загибать пальцы, взывать к разуму, к здравому смыслу… Но беседа кончилась ничем. «Это твой окончательный ответ?» – спросил Островский. Климов кивнул.

В дверях Островский оглянулся. «Не хотел тебе этого говорить, – сказал он. – Но ты полный мудак».

К этому разговору Островский больше никогда не возвращался, не поминал фамилии Искандерова. Словно все забыл, но получилось наоборот. Он ничего не забыл и не простил.

* * *

По существу, продолжение начатого спора последовало жарким летним вечером в гостинице «Россия». А последнюю точку поставил суд: двенадцать лет колонии строгого режима.

Климов часто спрашивал себя: каким способом удобнее избавиться от врага, конкурента или человека, не дающего тебе провернуть грязную, но очень выгодную сделку? Ну, ответ лежит на поверхности: убить или упрятать его за решетку.

Первый вариант имеет явные достоинства перед вторым. Убить недруга довольно просто. Хотя бы в чисто техническом отношении, здесь все накатано: пуля в подъезде, автомобильная авария или что-то в этом роде. А вот посадить на тюремные нары богатого человека, а Климов не из бедных, – весьма затруднительно.

Тогда почему он до сих пор жив? Почему Островский предпочел упрятать его в колонию, а не заплатить наемному убийце? Пожалел Климова?

Это вряд ли. Скорее всего, Островский решил, что имущество Климова, созданный им бизнес проще разворовать, когда тот отбывает срок, а не лежит в гробу. Климов сел, а ближайший компаньон Островский получил в управление фирму – вот и вся арифметика. Если бы Климов трагически погиб, начались бесконечные судебные тяжбы с его женой, ближайшими родственниками. Начался дележ имущества, а это такой геморрой…

Когда пришло то письмо о банкротстве фирме «Тайси», Климов понял, что худшие подозрения подтвердились. Именно Островский, в прошлом ближайший друг, упрятал его за решетку. И ещё Климов понял: подойдет к концу отмеренный судом срок, но свобода не станет ближе.

Снова вылезут те подонки во главе с Островским во главе. Подстроят через блатных какую-нибудь поножовщину. Повесят на него новый труп, намотают новый долгий срок. Он не выберется из заточения никогда. Но каждого человека, пусть раздавленного, пусть униженного, должен быть свой пусть маленький, но шанс. На свободу, на лучшую жизнь.

Единственный шанс Климова – это побег.

С той поры все мысли, все действия Климова были подчинены единственной цели. Но что он мог один, беспомощный, жалкий мужик? Ничего. Почти ничего.

Для начала Климов решил перевестись на строительство нового здания мебельного цеха. В тарном цехе он весь день на виду, шага нельзя ступить без оглядки, в сортир отлучиться без спроса. Кроме того, он должен увидеть и запомнить во всех деталях то, что находится с другой стороны забора, окрестности производственной и жилой зоны.

Климов перестал стараться, завалил личный план, не дал очередную добрую взятку бугру. Ограничился сигаретами и шматом сала. Совсем не дать нельзя. Если совсем без взятки, если не ублажить бригадира и нормировщика хотя бы салом и курятиной, запросто может произойти несчастный случай на производстве. Климов боялся, что попадет правой или левой рукой под пресс, штампующий металлические уголки для ящиков. Точнее, ему помогут добрые люди.

Такие прискорбные происшествия в цеху не редкость. Климов своими глазами видел, как именно случаются тяжелые травмы. Толкнет кто-то штамповщика в спину, и человек живет дальше, но уже без одной конечности. Впрочем, раздавленная рука – ещё не самый плохой вариант. Под пресс можно угодить и головой. Поскользнулся – и похороны за счет заведения.

Завалив план и сунув плохую взятку, Климов спас себе здоровье, а то и жизнь, но лишился прошлых льгот образцового рабочего: посылок, писем, ларька.

Позднее он написал заявление на имя Ткаченко, просил перевести его на строительные работы, потому якобы, что он в прошлом освоил специальность каменщика. Кум подмахнул бумажку, Климова для начала зачислили разнорабочим в комплексную бригаду.

Потрудившись первую неделю на новом месте, он понял, что класть кирпичи и месить раствор под открытым небом куда тяжелей, чем в тепле сколачивать ящики. Но он сделал правильный ход. Строители пользовались большей свободой, чем рабочие цеха. А с крыши нового ещё недостроенного здания вся зона, её окрестности, даже жилой поселок – как на ладони.

Прошло три месяца, Климов на деле освоил специальность каменщика, сунул продукты из старых запасов нормировщику и бригадиру, вытянул план. Ему вернули ранее отобранные привилегии. Климов снова получал письма и посылки от Маргариты, смог отовариваться в ларьке. Прошел квартал, Климов, как не имевший нарушений режима, как передовик, кровавыми мозолями заработал первое трехсуточное свидание с женой.

К этому времени план побега сформировался в его голове окончательно, во всех деталях. Но без помощи с воли его планы – пшик, пустое фантазерство.

…Через полтора часа Климов, уставший от созерцания весенней реки и противоположного берега, встал на ноги, растолкал Урманцева и Цыганкова, которому выпало спать дольше других. Нужно идти дальше.

– Палатку бросим здесь, – сказал Урманцев.

– Почему? – удивился Климов.

– У меня нет сил тащить её дальше, – ответил Урманцев.

– Я потащу, – возразил Климов. – Как же мы будем спать без палатки?

– Спать больше вообще не будем. Короткий отдых – и шлепаем дальше. До Ижмы остался суточный переход. Кроме того, из мешков нужно вывалить все лишнее. Там какие-то тряпки, бумага, муть всякая.

Урманцев кое-как скрутил брезент палатки, толкнул его ногой, сбросив с крутого склона в воду. Палатка приземлилась возле самой береговой линии, ветер раздул брезент пузырем. Покопавшись в мешках, Урманцев сбросил с откоса запасной бушлат, две смены портянок, старые газеты, размокшие и заплесневевшие от сырости сухари.

Цыганков проводил сухари печальным взглядом, но спорить с Урманцевым больше не рисковал. Через минуту из двух неполных мешков получился один неполный мешок.

– Тебе нести, – Урманцев показал пальцем на Цыганкова.

Цыганков, ни слова не говоря, поднял мешок, просунул руку в лямку и зашагал вдоль берега. Следом за ним двинулся Урманцев. Последним шел Климов.

* * *

Маргарита Алексеевна весь следующий день пролежала в кровати, отвернувшись к стене.

Вот и прошла ещё одна долгая бессонная ночь, в течение которой она ждала появления мужа. Утром она чувствовала себя совершенно больной и разбитой. Только к обеду через силу поднялась и приготовила что-то поесть. Она слышала, как топал в сенях Сергей Сергеевич, вернувшийся на обед из котельной. Наконец, заскрипела дверь, послышались шаги на ступеньках крыльца, Сергеич ушел. И снова тишина.

Хозяйка позвала Маргариту пить чай, но Климова отказалась. Перекусив, снова легла на кровать, закрыла больную голову мокрым полотенцем. Но легче не стало. Одна мысль о том, что нынешним вечером Сергей Сергеевич вернется из котельной, нагоняла животный ужас.

Представлялась, как он дождется того времени, когда хозяйка заснет, а дальше… Даже подумать страшно.

Очевидно, как и вчерашним вечером, Сергеич пройдется по двору, потопчется у сарая, то и дела поглядывая на окна жилички, затем вернется в дом. Если дверь в комнату Маргариты Алексеевны окажется запертой, он откроет своим ключом. И войдет.

Подпереть дверь изнутри невозможно, она открывается в сени. Повернуть ключ и оставить его торчать во врезном замке – тоже не вариант. Сергеич за пять минут справится с этой проблемой при помощи куска проволоки. Бежать слишком поздно.

Теперь Маргарита Алексеевна ни на минуту не усомнилась, что у Сергея Сергеевича хватит подлости выполнить собственное обещание. Не обнаружив её дома, тут же отправится в милицию. Так и так, хочу сделать заявление большой важности: проживавшая в моем доме гражданка помогала зэкам осуществить побег. Да, да, тем самым зэкам, который убили участкового милиционера.

В лучшем случае Маргарита успеет добраться до железнодорожной станции. Там, в зале ожидания, её повяжут. Так, кажется, по фене называют задержание. Получается, что она в ловушке, из которой нет выхода.

Маргарита Алексеевна в сотый раз выругала себя зато, что нарушила обещание, не уехала из Ижма на второй день. Но теперь поздно кусать локти. Так что же предпринять? Стать наложницей Сергея Сергеевича, удовлетворять его сексуальные запросы? Лучше сдохнуть, чем так… Для начала нужно поспать, а там, на свежую голову, она примет правильное решение. Маргарита Алексеевна закрыла глаза, но сон не шел.

Вспомнилось первое свидание с мужем на зоне.

* * *

Она приехала в поселок за три дня до назначенного срока, сняла угол в темной сырой избе на окраине, потому что лучшего жилья не нашлось.

Хозяйка, жившая тем, что сдавала койки женам и матерям заключенных, оказалась сведущим человеком. Она подробно рассказала Маргарите Алексеевне, какие продукты и вещи нужно взять с собой для мужа, а какие оставить дома за ненадобностью, как пронести на свидание спирт или водку. В воскресный день с пяти утра Маргарита мерзла возле зонной вахты в компании ещё четырех приехавших на свидание женщин.

Пускать начали в восемь с минутами.

С крыльца офицер выкрикивал фамилии, по одной пропускал в помещение. Когда офицер назвал фамилию Климовой, Маргарита поднялась на крыльцо, широко расставляя ноги, шагая вразвалочку, как гусыня. По совету хозяйки дома она резинками прикрутила к внутренней поверхности бедра длинную вместительную грелку, полную водки. В тесной каморке при вахте заспанная женщина прапорщик потрошила сумки с едой и вещами, а затем проводила личный досмотр. Прапорщик кое-как ощупала Маргариту Алексеевну, но под юбку не полезла.

Молодой лейтенант провел Климову длинным коридором, вывел на территорию зону. Барак личных свиданий стоял рядом с вахтой и был отделен от основной лагерной территории не глухим забором, а бетонными столбами и натянутыми между ними нитками колючей проволоки. Офицер проводил женщину в небольшую теплую комнату.

По разные стороны зарешеченного окна две койки, застеленные солдатскими одеялами из грубой колючей шерсти, столик и двухкомфорочная газовая плита у стены, над ней самодельная полочка. За деревянной перегородкой унитаз и раковина. Вот и весь интерьер.

«Располагайтесь, сейчас его приведут», – сказал офицер и вышел в коридор. Маргарита Алексеевна скинула дубленку, шапку и сапоги. Поставил сумки на стол, вытащила свертки с колбасой, рыбой, кастрюлю борща, сваренного накануне. Волнуясь, расплескала борщ на стол. Наконец, сообразила оставить сумки, села на кровать.

Ждать пришлось больше часа. Но вот в коридоре послышались шаги, дверь открылась. Климова поднялась с койки, сделала шаг вперед. Порог переступил худой человек в ватнике и темной шапке. Черты мужского лица в первую секунду показались незнакомыми, чужими.

«Димочка», – Маргарита рванулась вперед и повисла на шее внезапно оробевшего мужа.

Она схватила его руку, прижалась щекой к грубой колючей ладони и расплакалась. Климов, ставший слабым на слезу, неожиданно всхлипнул. Первый день прошел за едой, долгими и пустыми разговорами. Иногда Дмитрий задавал странные вопросы.

Посидит, подумает, заглянет в глаза и спросит: «Наверное, у тебя, Рита, появились новые друзья?» Не знаешь, что и ответить. И ещё муж часто поглядывал на часы, словно ждал чего-то.

* * *

Ночью Климов лег на узкой кровати рядом с женой, не притронувшись к ней, натянул одеяла на голову и начал говорить. «Запомни слово в слово все, что я скажу, – прижав губы к её уху, тихо прошептал он. – Я повторю тебе все это десять, двадцать раз, сколько надо. Пока ты не запомнишь».

Климов боялся, что в комнате свиданий установлена прослушивающая аппаратура. Конечно, контролировать все разговоры кум не может, как-никак в бараке свиданий десять комнат и все они не пустуют. Аппаратура автоматически включается, магнитофон начинает писать, когда в разговоре употребляют какое-нибудь важное с точки зрения оперчасти слово. Например, «побег», «убийство», «стукач» и так далее.

Утром куму на стол кладут сделанную стенографисткой расшифровку подозрительной беседы. Ткаченко принимает решение по обстоятельствам. Об аппаратуре и специальных кодовых словах Климову рассказал один мужик, которому можно было доверять. Так или иначе, предосторожность не будет лишней.

Маргарита Алексеевна слушала мужа с замиранием сердца. Дима задумал побег, и без её помощи ничего не выйдет. «Дима, может, дадим взятку кому надо? – спросила Маргарита, когда муж закончил свою инструкцию. – Устроим тебя на хлеборезку или бригадиром?»

«Напрасная трата денег, – ответил он. – Я не выдержу здесь срока, даже если стану хлеборезом. Меня отправили на зону не для того, чтобы я вышел через несколько лет. Отсюда у меня одна дорога – в могилу. Я понимаю, что даю тебе очень сложные и опасные поручения, но больше надеяться мне не на кого. Ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?»

Она горячо закивала головой, она была готова на все. «Если так, у тебя очень много дел, – прошептал муж. – Это только кажется, что времени впереди много. Времени в обрез. И каждый день может стать для меня последним». Климов трижды повторил жене свою инструкцию и прошептал: «Теперь задавай вопросы». «Документы, Дима, – Маргарита Алексеевна снова была готова расплакаться. – Ты сказал про липовые паспорта. Но у меня нет знакомых фармазонщиков».

Муж приблизил губы к её уху: «Все учтено. Адрес человека, который делает на заказ ксивы, я узнал. Запоминай. Скажешь от Валеры Рябого привет. Говорят, этот чувак ломит цену, но делает хорошие бумаги».

Маргарита Алексеевна отложила плохие новости напоследок, но вот время для плохих известий наступило: «У нас с тобой не так много денег, как прежде. Островский не дает ни копейки». «Ерунда, – поморщился муж. – Продай свои драгоценности, мой „Мерседес“. Наконец, квартиру продай». «Мерседес» уже продан и драгоценности тоже проданы. Появились кредиторы. Мне пришлось раздать долги. Даже не знала, что у тебя столько долгов. Были и другие траты». «Квартира и дача ещё остались? – усмехнулся Дима. – Вот и ладно. Я сделаю все, чтобы добиться следующего свидания. Через три месяца».

В пятом часу утра Маргарита спросила: «Дима, ты… Ты не хочешь… этого?»

Долгая пауза. Тихо. Только слышно, как за стеновой перегородкой скрипит чужая кровать, сладко стонет женщина. Наконец, муж ответил: «И ты ещё спрашиваешь? Я не хочу этого здесь, понимаешь? Здесь. Если я к тебе притронусь в этой комнате, на этой койке, значит, все. Значит, я проиграл».

Маргарита Алексеевна пробыла в бараке личных свиданий ровно трое суток. Последняя ночь оказалась самой долгой, самой тягостной. Маргарита считала минуты до рассвета, до конца свидания. Кажется, и Дима хотел скорее вернуться обратно в барак. Но время замедлило свой ход или вовсе остановилось.

Спустились ранние зимние сумерки, за ними потянулась бесконечная ночь. Все слова оказались сказанными, говорить больше не о чем. Они молча лежали на кровати.

И в этот раз, как и прошлой и позапрошлой ночью, тишина была наполнена посторонними чужими звуками. На улице выл ветер, сухой снег бился в окно, шуршал по жестяному подоконнику. За тонкой стеной беспрерывно скрипела кровать. Незнакомая женщина все стонала, стонала и снова стонала.

«Родненький, родненький, родненький», – повторял незнакомый голос из-за другой стены.

И, кажется, не будет конца этой бескрайней ночи, этому мраку, этим скрипам, этим сладострастным стонам и шепоту.

…Маргарита Алексеевна услышала шаркающие шаги в сенях, встала с кровати. Видимо, хозяин уже притопал из котельной, больше в сенях шуметь некому. Приближался новый вечер, который не сулил ничего хорошего. И тут Маргарита вспомнила, что под кроватью стоит всеми забытый ящик со столярным инструментом. Опустившись на колени, она заглянула под кровать, вытянув руку вперед, ухватилась за край ящика, вытащила его.

Торчит ручка молотка, на дне ящика среди металлического хлама несколько толстых длинных гвоздей. Подойдут. И вот еще, кусок толстой веревки. Тоже нужная вещь. Задвинув ящик под кровать, Климова положила у порога гвозди и молоток. Обувшись в короткие резиновые сапожки, вышла из комнаты, спустилась с крыльца. Лучше последний раз сходить в туалет прямо сейчас, пока светло.

Возвращаясь обратно, на узкой тропинке, ведущей к дому, она столкнулась с хозяином. Опустив глаза, уступила дорогу, хотела проскочить мимо, почувствовав, как щеки залились румянцем.

Но Сергеич ухватил её за рукав куртки. Он как-то криво презрительно улыбался, глаза неестественно яркие, блестящие, будто только что пару стаканов засадил. Маргарита Алексеевна хотела выдернуть руку, но хозяин вцепился в ткань куртки бульдожьей хваткой.

– Не уехала? – Сергеич выпустил изо рта облако свежего водочного перегара. – И правильно. Умная ты. Слышь, что говорю. Вечером ты жди. Приду. Соскучился за день-то.

– Пустите, вы… Пусти…

Но Сергей Сергеевич не отпускал. Вытянув шею, приблизил губы к самому её уху.

– У меня подагра шалит. А ты пожалеешь. Ведь пожалеешь?

В приливе нежности Сергеич хотел погладить её ладонью по волосам. Маргарита Алексеевна что есть силы рванула локоть на себя, высвободилась. Побежала к дому, едва не потеряв на бегу сапожки, прыгая через ступеньку, взлетела на крыльцо. Проскочив сени, закрыла дверь в свою комнату, повернула ключ в замке. Взяла подготовленный гвоздь, глубоко вбила его в стену из круглых тесаных бревен. Рядом вбила другой гвоздь.

В несколько ударов молотка загнула торчащие из стены гвозди. Взяла кусок веревки, завязала крепкий узел на дверной ручке, замотала веревку вокруг гвоздей, сделала ещё несколько узлов. Повернула ключ, подергала дверь и осталась довольна своим изобретением и работой. Снова заперла замок, положила молоток в ящик. Задернув занавески, села у стола, чувствуя, как дрожит правая нога.

Без десяти одиннадцать в сенях заскрипели половицы. Маргарита Алексеевна услышала тихие шаги под дверью. Сергеич долго дергал ручку двери с другой стороны.

– Слышь, не дури, – громко прошептал Сергей Сергеевич. – Не дури, тебе говорю.

Не услышав ответа, стал копаться в замке гнутым гвоздиком, стараясь повернуть и вытолкнуть торчащий с другой стороны ключ. Маргарита Алексеевна, сжавшись на стуле, наблюдала, как ключ зашевелился, сделал пол-оборота вокруг своей оси. Упал на пол.

Сергей Сергеевич вставил в скважину свой ключ, щелкнул замок. Натянулась двойная веревка, но дверь не открылась. Сергей Сергеевич с остервенением задергал ручку.

Кажется, гвозди вот-вот погнуться или веревка лопнет.

– Открывай, – прохрипел он. – Слышь, открывай. Сука проклятая, открой дверь. Хуже будет.

Маргарита Алексеевна молчала. Она почувствовала, как ладони сделались холодными и влажными, а губы потеряв чувствительность, сжались в ниточку. Она вновь испытала приступ странной предательской слабости.

– Через окно залезу, мать твою, – Сергей Сергеевич ударил по двери ногой. – И топор с собой возьму. Винегрет из тебя покрошить. Лучше пусти по-хорошему. Что б тебя… Блядина…

Сердце забилось часто, тяжелыми неровными толчками. Наверное, сейчас Сергеич просунет в образовавшуюся щель длинный кухонный нож, перережет веревки. Если он войдет в комнату… Лучше об этом не думать. Но если он все-таки окажется по эту сторону порога, Маргарита вряд ли найдет в себе силы для борьбы. Не сможет ничего сделать. Мысли, вялые и беспомощные, едва шевелись в голове.

– Открывай, гадина… Потаскуха…

Сергеич снова пнул дверь.

И вдруг тишина… За несколько секунд что-то изменилось с другой стороны двери. Нутряным металлическим звоном загудело корыто, подвешенное к стене. Упала какая-то деревяшка, Маргарита Алексеевна услышала неразборчивый женский шепот. Видимо, проснулась старуха хозяйка, выглянула в сени, застала своего мужика возле двери квартирантки. И увела его за собой в комнату от греха подальше.

Да уж, в неловком положении настигла мужа супруга. Но Сергеич дядька не промах. Наверняка, предусмотрел такой вариант, заранее придумал какое-то спасительное вранье. Мол, дрова в поленице перекладывал, замок чинил или что-то из этой оперы.

Маргарита Алексеевна вздохнула. Слава богу. С плеч словно гора свалилась. Она плеснула в воды, взяла чашку со стола, поднесла к пересохшим губам. Руки мелко дрожали. Ладно, слабость пройдет. Хотя бы сегодняшнюю ночь можно прожить относительно спокойно, не боясь этого грязного ублюдка.

А что будет завтра? Не известно. Маргарита Алексеевна сжала ладонями голову.

* * *

На этот раз на поиски беглецов с зоны отправился не один, а четыре грузовика. В каждой машине находились три солдата, офицер, а также радист и проводник с собакой. Ткаченко взял с собой капитана Аксаева.

По прибытии на место предполагалось разделиться на четыре поисковых группы, которые пойдут в том направлении, которое взяли зэки. Группы будут двигаться параллельным курсом на расстоянии полукилометра одна от другой. Таким образом, местность прочешут, как гребенкой. Солдаты отборные здоровяки, собаки свежие, отдохнувшие, значит, смогут двигаться быстро, непрерывно. Отдыхать пять минут каждый час, начиная со второго часа пути. По расчетам Ткаченко, беглецов нагонят приблизительно через двенадцать часов, к вечеру. В худшем случае, к ночи. Дольше погоня, как ни крути, не затянется.

До деревни Прошкино, в окрестностях которой браконьер Смуров обнаружил пепелище костра, рыбью чешую и чьи-то следы, по здешним меркам рукой подать, километров сто с гаком. Это если добирались по прямой, а не проселками, не объездными путями. Если не повторять маршрут беглых зэков. Возглавивший операцию Ткаченко дал команду выезжать на трассу и жать на всю железку.

Через несколько часов грузовики въехали в Прошкино. Там захватили участкового инспектора, взявшегося показать, где обнаружены следы. По бездорожью до места добирались более часа. Наконец, машины остановились у болота, берега которого покрывала серая прошлогодняя осока. Ткаченко приказал солдатам выгружаться, открыть сухие пайки, перекусить и ждать его приказов. Ожидание не затянулось надолго.

Участковый инспектор, раздвигая руками сухие ветки, полез в заросли. Ткаченко в сопровождении капитана Аксаева, проводников с собаками проследовали за ним, внимательно осмотрел пепелища костра. Присев на корточки, кум вытащил вмерзший в грязь мелкий клочок обгоревшей бумаги, из которой, видимо, скручивали «козью ножку».

– Наш контингент, – Ткаченко поднял голову и подмигнул Аксаеву.

– Точно, наши, – согласился капитан. – Промысловики народ зажиточный. Они курят покупные сигареты, а не самокрутки.

Собаки, обнюхали пепелище костра и стали поглядывать на проводников в ожидании команды. Ткаченко вернулся к группе солдат, уже дожевавших сухой паек, сделал последний инструктаж. Через минуту, разбившись на пятерки, тронулись в путь. Собаки лаяли и рвали поводки.

Глава третья

В четырнадцать ноль ноль поисковые группы остановились, сделали короткий перекур и тронулись дальше. Как и следовало ожидать, сухое пространство быстро кончилось, впереди до горизонта простиралась заболоченная низина, поверхность которой была вогнута, словно блюдце. Проводник собаки предложил обойти низину сухим краем, но Ткаченко уперся.

– Только напрямик, – скомандовал он. – Вперед.

Кум возглавил поисковую группу номер один, которая взяла на себя крайний правый сектор поисков. Но чем дальше в лесотундру уходили солдаты и офицеры, тем больше крепли опасения Ткаченко, что они идут не в тот направлении.

Люди быстро теряли силы, под ногами хлюпало крошево изо льда и черной протухшей воды. На болоте солдаты сбились с темпа, но не жалея себя, шли так быстро, как только можно было идти. По прикидкам Ткаченко, за час покрывали примерно два километра, никак не больше.

Во время очередного пятиминутного привала, который провели на ногах, потому что в воду и грязь не присядешь, Ткаченко приказал радисту передать трем другим группам, чтобы взяли семь градусов на восток.

К исходу дня ничего кардинальным образом не изменилось, поисковики продолжали двигаться на северо-восток, шли болотами, снова выходили на сухое пространство и снова попадали на болото. Однако никаких примет, никаких новых следов, оставленных беглецами, так и не обнаружили. Далекое негреющее солнце стояло низко над горизонтом, заболоченная кочковатая равнина все не кончалась.

– Вперед, вперед, – подгонял солдат Ткаченко, с которого уже сошло семь потов. – Не останавливаться.

Пропустив вперед проводника с собакой, кум сломал сухую березку, сделал шест и вошел в новое болото, не обозначенное на военной карте. Здесь в прежние годы проводили промышленную вырубку леса. Их льда торчали высокие сухостойные деревца и еловые пни, оставшиеся от спиленных деревьев. Возле пней образовался толстый нарост мха, нижняя часть дернины находилась в воде.

Когда сапоги попадали на подводный мох, ноги глубоко уходили в торфяную подушку, пока не доставали твердого грунта. На поверхность поднимались черные пузыри, жидкая грязь под ногами пенилась, клокотала, словно хотела засосать в себя людей. Хотя стояла минусовая температура, лед попадался лишь местами, поверхность торфяного болота почему-то почти не промерзала. Стоячая гнилая вода отражала серое безжизненное, свободное от птиц небо, пни и сухие умершие деревца.

Ткаченко шел следом за проводником собаки, держа в руках полутораметровый шест, конец которого время от времени опускал в грязь. Свободной рукой на ходу снимал с головы ушанку, вытирал мокрый от пота лоб. На душе у кума было неспокойно. Временами казалось, что болотистая низменность никогда не кончится, что сутками предстоит месить сапогами вонючую жижу, спотыкаться на гнилых корнях, оставшихся от вырубленного леса, по колено проваливаться в сфагновые мхи.

Ближе к вечеру стало ясно, что первоначальный расчет провалился, беглецов быстро не возьмешь. Но тут болотистая низина неожиданно осталась позади, группы одна за другой стали выбираться на сухое место, заросшее прошлогодней осокой и мелким колючим кустарником. Ткаченко вздохнул с облегчением, остановился выплеснуть воду из сапог.

Оставалось пять минут до очередного привала, когда слева взвилась в небо зеленая ракета, оставившая за собой дымный серый след. Значит, случилось что-то чрезвычайное. Через пару минут ожила рация.

* * *

Из группы, которую вел капитан Аксаев, передали, что есть первая потеря. Сержант Кузьмин, замыкавший цепочку, провалился в глубокую вымоину, ушел с головой в ил и болотную воду. Но невероятным усилием выбрался на поверхность, скинул с себя сначала автомат, затем тяжелую шинель, тащившую ко дну. Сумел продержаться на плаву. Слава богу, человек жив.

Солдату кинули толстую веревку, он сумел пропустить петлю через плечи, накинул на грудь. Но нога под водой попала между корней засевшего в глубине пня. Кость сломалась в двух местах: чуть ниже колена и в голени. Нижний перелом – открытый. Из-под лопнувшей кожи вылезли костяные обломки.

Да и спасатели немного перестарались, навалились разом на конец веревки, слишком резко и сильно дернули. Петля сжала и поломала пострадавшему солдату ребра. Первая помощь оказана, на ногу наложили резиновый жгут, кровотечение остановилось. Но рана сильно загрязнена.

Выслушав сообщение, Ткаченко разразился отборной матерщиной, но быстро остыл. Когда идешь на такое дело, потери среди личного состава, считай, неизбежны и вообще надо быть готовым к неприятностям.

– Спиртом его разотрите, – велел Ткаченко. – И внутрь дайте. Сволочь, автомат утопил.

Он приказал расформировать вторую поисковую группу. Капитану Аксаеву и проводнику с собакой присоединиться к ним, к первой группе. И ещё кум приказал соорудить носилки из шинели и подручных деревяшек, положить на них пострадавшего Кузьмина, двум другим солдатам и радисту из расформированной группы нести его обратно. До того места, где остались грузовики. На одной из машин ехать на зону, а не просить помощи у местного деревенского коновала.

Едва Ткаченко закончил отдавать команды, как в нескольких метрах от него, за ближними кустами ивы, тонко пронзительно завыла овчарка Петка.

Кум бросился вперед, натолкнулся грудью на прапорщика проводника, бледного, как смерть. Ткаченко не сразу понял, что произошло.

На желто– черной траве, залитой кровью, повизгивая, волчком крутилась раненая Петка. Собака прижимала морду то к заду, то к земле, перебирала лапами. Пятилась назад, бросалась вперед, вертелась на месте, разбрызгивая вокруг себя капли густой бурой жидкости. Теперь собака не выла, а издавала глубокие протяжные звуки, похожие на стоны безнадежно больного, умирающего человека.

– Проклятый капкан, – сказал проводник. – Сволочи, гады. Она в капкан мордой попала, товарищ майор.

– А ты куда смотрел? – плюнул Ткаченко. – Проводник называется.

Сделав несколько шагов вперед, кум присел под кустом ивы. Большой покрытый налетом ржавчины капкан казался почти неразличимым на прошлогодней траве. Ткаченко представил себе картину случившегося.

Видимо, слишком молодая и любопытная Петка подошла к капкану, хотела понюхать оставленный там кусочек старого жилистого мяса. Щелкнула пружина, капкан сработал, отрубил собаке вытянутую морду. Верхняя и нижняя челюсть Петки, соединенные сухожилиями и кожей, остались лежать на земле.

Ткаченко поднял капкан двумя руками, но фабричный номер и год выпуска оказались тщательно затерты напильником. За последнее время слишком много браконьеров развелось в лесотундре, а дичи, наоборот, здорово поубавилось. А капкан хороший, на крупного зверя рассчитал. Попадись в эту ловушку беглые зэки, кто-то из них отсюда на одной ноге ушел. Но досталось безответной собаке.

Ткаченко встал, широко размахнувшись, забросил капкан в заросли кустарника. Затем расстегнул кобуру. Приблизившись к собаке на расстояние шага, прикончил её выстрелом в ухо.

– Разрешите, могилу Петке выкопать, – шагнул к Ткаченко проводник. – Я вас догоню.

– Отставить могилу, – покачал головой кум. – Не до этого сейчас.

Проводник, понимавший, что спорить с кумом бесполезно, отступил.

– Перекур, – крикнул Ткаченко, чтобы все слышали. – Через пять минут идем дальше.

Однако пяти минут Аксаеву и проводнику с собакой не хватило, чтобы найти в зарослях группу майора Ткаченко. Пришлось дожидаться четверть часа. Наконец, затянувшийся перекур подошел к концу. По сухому месту пошли быстрее.

В шесть вечера первая группа вышла к реке Ижма, дальше шагали вдоль берега. Где-то через час собака остановилась и, опустив морду вниз, залаяла.

Пока подошел захромавший Ткаченко, проводник вместе с Аксаевым спустился с крутого откоса к реке, подняли наверх палатку, кое-какие носильные вещи, пакет с заплесневевшими сухарями.

Кум осмотрел добычу жадными глазами, приказал радисту связаться с начальником колонии Соболевым, доложить ему обстановку. Затем Ткаченко сел на землю, стянул сапоги и мокрые носки. Стал задумчиво разглядывать стертые ноги, покрытые розовыми скороспелыми волдырями.

– Может, костер развести? – предложил Аксаев. – Просушиться.

– Отставить костер, – помотал головой Ткаченко.

Кум подозвал к себе солдата, дал команду пустить красную ракету. Это сигнал общего сбора.

Настала пора сказать личному составу несколько добрых слов. Порой начальственное одобрение, простое человеческое внимание тонизирует лучше спирта. И еще: в людях должен проснуться охотничий азарт. Через полчаса три группы собрались берегу, люди сошлись полукругом. Ткаченко продемонстрировал солдатам и офицерам найденную палатку, потряс в воздухе грязным тряпьем, что Урманцев неосторожно вывалил из мешка.

– Мы у них на хвосте, потому что идем хорошо, – сказал кум. – Пять минут на то, чтобы подкрепиться. Затем снова разбиваемся на группы, по зеленой ракете идем дальше. Пятьдесят пять минут на ногах и пятиминутный перекур. Может, этой ночью возьмем их тепленькими. Может, утром. Потерпите. Теперь уж недолго осталось.

– Не завидую этим сволочам, – усмехнулся Аксаев.

– Я тоже, – согласился Ткаченко.

* * *

Урманцев не рискнул идти вдоль реки. Место голое, берег хорошо просматривается со всех сторон. Куда безопаснее отвернуть в сторону, двигаясь параллельным реке курсом.

Климов замыкал шествие, и все больше отставал. Голова сделалась легкой и кружилась от слабости, а ноги, наоборот, потяжелели, еле двигались, руки безжизненно болтались вдоль туловища. Шея занемела, потеряла чувствительность, во рту накапливалась вязкая кислая слюна, Климов выталкивал слюну языком, но плевки почему-то попадали то на штаны, то на сапоги.

Цыганков, тащивший мешок, часто оборачивался назад, спрашивал:

– Ну, чего ты? Чего?

Климов не отвечал, ему казалось, что стоит только открыть рот, произнести несколько слов, как вместе с этими словами от него уйдут последние ещё нерастраченные силы. А сил этих и так-то осталось с наперсток. Ближе к ночи, вошли в низкорослые березовые заросли. Когда колкие твердые, как проволока, ветки стегнули Климова по лицу, он неожиданно потерял ориентировку в пространстве.

Небо поменялось местом с землей. Маленькое солнце оказалось под правым башмаком, а башмак на вечернем небе. Климов коротко вскрикнул, повалился на грудь, раскинув руки по сторонам. Ударился лбом о камень, поросший рыжим мхом, и даже не почувствовал боли.

Урманцев, услышав крик, оглянулся, заспешил обратно. Вместе с Цыганковым они перевернули Климова на спину, расстегнули пуговицы бушлата, подложили под голову мешок.

– Ничего, – прошептал Климов, едва двигая белыми губами. – Я уже в порядке. Все нормально.

– Ты можешь идти дальше? – спросил Урманцев.

Климов сел, привалившись спиной к стволу березы. Он старался побороть головокружение, но безуспешно: карликовые березы водили вокруг него хоровод. А земля качалась, как палуба попавшего в шторм корабля.

– Порядок, – ответил Климов. – Я могу идти.

– Все ясно, – вздохнул Урманцев.

Пришлось устраивать незапланированный привал. Урманцев развязал мешок, вытащил пакет сушеной каши и воблу. Цыганков в мгновение ока покидал пригоршни каши в рот, разорвал рыбешку на мелкие куски и проглотил не пережевывая. Климов, испытывал позывы тошноты, он отказался от еды, попросил только глоток воды. Урманцев отошел в сторону, нашел место, где лежал свежий подтаявший сверху снег. Вернувшись, он сунул в открытый рот Климова плоскую ледышку, похожую на сливочный пломбир.

Хорошо. Климов закрыл глаза, ощутив, как сладко тает во рту лед. Через минуту он открыл глаза и увидел в высоком небе зеленую ракету, волочившую за собой шлейф серого дыма. Климов, не поверив глазам, сморгнул, ракета продолжала висеть в небе.

– Что это? – он показал пальцем вверх.

Урманцев оглянулся, замер на месте и выругался.

– Ракета, – сказал он. – За нами погоня. На взгляд до них километров десять, а то и все пятнадцать.

– Похоже, кранты, – добавил Цыганков. – Похоже, не уйти нам.

Климов, оттолкнувшись ладонями от земли, поднялся на ноги. Слабость ещё не оставила его, но идти можно.

Урманцев вытащил из мешка кулек махорки, посыпал табаком землю. Цыганков забросил заметно похудевший мешок за спину, пошел первым, Климов за ним. Последним шагал Урманцев, на ходу посыпая следы махрой. Небо нахмурилось, подул северный ветер, нагоняя с реки холод и промозглую сырость. Полетели мокрые снежные хлопья, крупные, словно вырезанные из бумаги.

Через полчаса заросли березняка закончились. Цыганков остановился, дожидаясь, когда подойдут остальные.

– Смотрите, – он показал пальцем вперед.

На невысоком пригорке стояло несколько черных от старости домов, рубленных из ели и крытых тесом. Из трубы ближнего дома поднималось дымное облачко, тускло светились окна, но не электрическим светом. Видимо, в избе горела одна или несколько керосиновых ламп.

Собаки не лаяли, от человеческого жилья тянуло не теплом, а гнилым запустением, будто здесь вовсе и не люди живут, а семьи упырей. Климов смотрел на избы из-за плеча Цыганкова. Холодок неосознанного страха вдруг пробежал от шеи до самых пяток.

Климов повернулся к Урманцеву, тронул его за плечо.

– Обойдем стороной?

Урманцев в задумчивости поскреб пальцами заросший щетиной подбородок.

– Цыганков на разведку сходит.

– Почему опять я? – Цыганков выпучил глаза.

– Иди, не торгуйся, – поморщился Урманцев. – Некогда нам торговаться.

Цыганков сбросил на землю мешок, пригибаясь к земле, стал подниматься на пригорок. Он пролез под продольной перекладиной забора, никем не замеченный, прокрался к избе. Поставил стоймя высокое толстое полено, забрался на него ногами, заглянул в освещенное окно и пошатнулся, чуть не грохнулся вниз.

Посередине комнаты, точно под верхней балкой, стоял самодельный стол, покрытый плюшевой скатертью и застеленный сверху сухой соломой. На столе лежал бородатый мужик, совершенно голый, с костлявым синюшным лицом. С первого взгляда понятно – жмурик. К дальней стене прислонили струганную крышку гроба. Цыганков пригляделся. А крышка-то не простая, полностью вытесанная из колоды.

Над трупом стояли ещё три мужика, тоже бородатых. Один опустил нос в толстую книгу и, не отрываясь, нараспев бубнил молитву.

Тот, что помоложе, держал тазик, полный воды. Третий мужик, самый старый, седой, макал руку в воду и обтирал покойного тыльной стороной ладони. Закончив обмывание, старик достал из кармана штанов моток суровых ниток. Отрывая от мотка кусочки, перевязывал ими коленные суставы, локтевые сгибы, предплечья. Закончив с обмыванием и нитками, старик подошел к гробовой крышке, оторвал от неё щепку и этой щепкой принялся расчесывать волосы мертвеца.

Придя в себя после первого потрясения, Цыганков разглядел некоторые детали. Вход в комнату был загорожен самотканой холщовой простыней. Ни люстры, ни лампочки под потолком не было. По углам на лавках расставили керосиновые лампы, освещавшие комнату.

Старик достал из кармана красненький матерчатый пояс. Минуту постоял с закрытыми глазами, прошептал что-то себе под нос. Затем просунул руку под труп, повязал поясок на голое тело, но узла не сделал.

Покончив с этим делом, мужики приподняли труп, натянули на него штаны, носки и длинную рубаху. Подняли на стол гроб, переложили в него покойника, расставили и зажгли по углам гроба и на его середине шесть свечей. Повернули труп ногами к углу с иконами. Затем старик взял из рук молодого мужика церковную книгу и принялся читать пластырь. Простыню, закрывавшую дверь сняли, в комнату вошли четыре женщины и один мужик.

Цыганков спрыгнул с колоды, с ходу перемахнул низкий забор и побежал березовым зарослям.

– Тебя только за смертью посылать, – заскрипел зубами Урманцев, продрогший до костей.

Цыганков коротко пересказал только что виденные сцены и от себя добавил.

– Я чуть со страху в штаны не наложил.

– Это не для слабонервных, – кивнул Климов, к нему снова вернулась слабость, а голова шла кругом. Рот был полон кисловатой вязкой слюны. – Наложишь тут в штаны.

– Покойнику на голое тело пояс тряпичный надели, а суставы нитками обвязали, – вспомнил новые детали Цыганков. – А на ноги лапти, хотя сами в сапогах ходят. И щепкой волосы расчесывали. Короче, дурдом на выезде.

– Это староверы, раскольники, – сказал Урманцев. – Тут их странниками или бегунами называют.

– Почему бегунами? – спросил Цыганков.

– Потому что от любой власти они бегали на край света. А пояс у них на голое тело у них и при жизни положено носить. И мужикам и бабам. Никогда не снимают с себя, пока пояс тот на теле не истлеет. Когда провожают покойника в иной мир, надевают новый пояс. А суставы перевязывают суровыми нитками, чтобы нечистая сила не крутила руки и ноги.

– Тьфу, – плюнул Цыганков. – Надо дальше идти.

Урманцев отрицательно покачал головой

– А я вот что думаю, – он показал пальцем на Климова. – С ним от погони все равно не убежать. К завтрашнему утру нас достанут. Может, этих раскольников нам бог послал. Фраера к нашему брату сочувствия не имеют. А вот раскольники,они сами такие же, как мы.

– И что ты предлагаешь? – спросил Климов.

– Испытать судьбу, – ответил Урманцев. – Фартовый я ли так… Ждите меня здесь. Если свисну два раза, поднимайтесь наверх, к избе.

Урманцев пошел вперед, пролез под перекладину забора и почти скрылся за сараем, но потом возник на высоком крыльце. Снизу можно было разглядеть, как он стучится в дверь. Долго не открывали, наконец, на крыльцо выполз тот самый старик, читавший пластырь. Разговор оказался недолгим. Урманцев дважды коротко свистнул, махнул рукой.

* * *

Климов израсходовал последние силы, взбираясь на пригорок. Урманцев со стариком, одетым в короткий полушубок и державшим в руке керосиновую лампу, уже спустились с крыльца. Хозяин не о чем не спросил Климова, только рукой к себе поманил, мол, шагай за мной.

Старик повел Климова в сарай, повернул завертку, открыл дверь, сколоченную из горбыля. Поставив керосиновую лампу на земляной пол, наклонился, словно хотел поднять вылезший из земли корешок или щепку. На самом деле то был вовсе не корешок, а ручка утопленного в земле люка.

– Спускайся вниз, – сказал старик. Голос у него оказался тонкий, дребезжащий. Говорил старик нараспев, растягивая гласные звуки, словно молитву читал. – Там и обожди.

Распахнув створку люка, он показал пальцем вниз, поднял лампу, освещая подвал. Климов подошел к краю, увидел деревянную лестницу, ведущую в темноту. Сделал несколько осторожных шагов. Старик сверху передал Климову лампу. Спустившись вниз, Климов огляделся по сторонам. В этом темном подвале Климов на минуту почувствовал себя заживо похороненным, но страхи быстро прошли.

Вопреки ожиданиям, тут довольно тепло. Стены подвала обшиты тесом, пол земляной. Друг против друга стоят два самодельных топчана с матрасами, сверху накрытыми грубой овчиной. Посередине подвала квадратный стол и пара табуреток. Климов посмотрел вверх. Старика он больше не увидел, по ступеням спускался Урманцев, неся на плече мешок.

Едва Урманцев ступил на пол, как упала крышка люка. Наступила гудящая тишина. Климов почувствовал груз усталости, присев на топчан, скинул сапоги, стянул мокрые носки. Вытянув ноги на топчане, накрыл их овчиной, ступни горели огнем.

– А где Цыганков? – спросил Климов.

– Сейчас я все объясню, – Урманцев поставил лампу на стол, сел на другой топчан. – Тебе надо отлежаться. Старик говорит, что до Ижмы часа три-четыре ходу. Короче, я объяснил все Цыганкову, начертил план. Ну, где твою жену искать. Я обещал парню, что мы вытащим его отсюда. Поможем с документами.

Климов с головой укрылся овчиной, закрыл тяжелые веки. Через минуту сон навалился на него, как каменная стена. Климов не слышал, как снова распахнулся люк, молодой мужик передал вниз Урманцеву пустое ведро, справлять нужду.

Женщина со строгим лицом принесла бутылку, в которой был заварен лечебный травяной настой для Климова, посудину с киселем и две плошки, в которых лежала еда, приготовленная к поминальному столу. Рисовая каша, смазанная маслом и медом, в другой плошке пирог с запеченной свежей рыбой и блины. Урманцев растолкал Климова, заставил его попить лекарство из бутылки. Сделав три глотка, Климов положил голову на подушку и снова заснул.

Урманцев попробовал теплого киселя и зажмурился от удовольствия. Кисель приготовлен на кислом квасе, в который добавили муку и сахар. Наспех проглотив кусок пирога и кашу, он погасил лампу, лег на топчан и отвернулся к стене. В это самое время старейшина староверов и ещё один молодой мужик вернулись в сарай. Присыпали люк в полу землей, а землю плотно утоптали ногами.

* * *

Маргарита Алексеевна убивала время, собирая в дорогу чемоданы. Она решила провести в Ижме последнюю ночь, а завтра утром сжечь в печке липовые паспорта Климова и Урманцева и уехать навсегда. Ждать больше нечего.

В душе окрепла уверенность, что случилось худшее: муж больше не вернется, он пропал навсегда, сгинул в этом холодном крае. Теперь ничего поправить нельзя, надо спасаться. И наплевать на все угрозы Сергея Сергеевича. Оставаться здесь – выше человеческих сил. И пусть в дороге её арестуют, пусть предъявят обвинение в организации побега заключенных из колонии. Будь что будет, но она завтра же уезжает. Маргарита Алексеевна закрыла замки чемоданов, села к столу.

Возможно, они с мужем изначально наделали массу ошибок. И нужно было действовать по-другому. Возможно, Урманцев оказался не тем человеком, на которого стоило делать ставку. Но теперь уже ничего не исправишь.

…После первого свидания с мужем Маргарита Алексеевна не сразу уехала в Москву, задержалась на несколько дней. Климов сказал, что ежедневно из зоны в жилой поселок ходит десятка полтора бесконвойных заключенных, чей срок уже на исходе, бежать им нет смысла.

Эти люди пилят дрова в офицерских домах, помогают с мелким ремонтом, уборкой. Среди бесконвойных зэков есть некто Урманцев, человек опытный, в свое время, по слухам, успешно бежавший с зоны. «Поговори с ним, сделай его нашим союзником, – сказал муж. – Нужно, чтобы он согласился мне помочь. Один я ничего не смогу».

Маргарита Алексеевна выяснила, что Урманцев чистит коровник на одном из дальних дворов, который принадлежал вдове отставного офицера. Климова, выгадав время, когда на дворе никого не было, зашла в коровник. Какой-то мужик средних лет в телогрейке и ватных стеганых штанах ковырял вилами плотно утоптанный навоз.

«Вы Урманцев?» – спросила Климова. «Предположим». Человек воткнул вилы в землю, подставил деревянную рукоятку под плечо. Сощурившись, стал внимательно разглядывать женщину: «А вы кто будете?» «Я жена одного из заключенных, – сказала Климова. – Прошу вас, умоляю, выслушайте меня». «Без проблем, – Урманцев вытащил из кармана пачку дешевых сигарет и спички. – Говорите, я никуда не спешу».

Маргарита Алексеевна так разволновалась, что говорила сбивчиво, путано и долго. Наконец, она закончила, но осталась недовольна собой.

«Дамочка, вы вообще-то как, в своем уме? – спросил Урманцев. – Я вас первый раз в жизни вижу. А вы что мне предлагаете? Вы сваливаетесь, как снег на голову. И хотите, чтобы я устроил побег для вашего мужа. Вам надо обратиться не ко мне, а к психиатру». «Я предлагаю вам большие деньги, – сказала Климова. – Пятьдесят тысяч долларов. За то, что вы помогаете моему мужу бежать из лагерной больницы. Двадцать тысяч вперед. Это аванс. Остальное – по завершению дела. Вы такие деньги не украдете за всю оставшуюся жизнь».

Урманцев сурово покачал головой: «Дамочка, я на вас удивляюсь. Если только кто-то из зонного начальства узнает, что промеж нас вышел этот замечательный разговор, мне намотают пять лет сроку. За одну только приятную беседу с вами. Кстати, у вас тоже неприятности будут».

«Наплевать, – отрезала Климова. – Так вы согласны? Если нет, я найду другого человека». «Не найдете, – Урманцев снял шапку и почесал затылок. – Все кончится для вас плохо. Но пятьдесят штук – хорошие деньги. Короче, мне надо подумать. И о вашем муже справки навести. Поговорить с ним. Выяснить, что это за фрукт. Приходите сюда через два дня на третий. Я дам вам окончательный ответ».

Климова вытащила платок и вытерла слезы, закипевшие на глазах: «Мой муж не виновен. Его подставили, обвинили в убийстве, которого он не совершал». Урманцев поморщился: «Все одинаково рассказывают: меня подставили, а я чистенький. Честно говоря, мне до лампочки, виновен ваш муж или сидит по ошибке. Идите, дамочка. Увидимся через два дня».

* * *

Маргарита Алексеевна ждала встречи с Урманцевым, словно минуты верного свидания, ждала трепетно, с замиранием сердца. Но через три дня Урманцева почему-то не выпустили на работу в жилой поселок, не появился он и на четвертый день. Ожидание растянулось на целую неделю.

Каждое утро Климова петляла по поселковым улицам, останавливалась перед домом офицерской вдовы, но дверь коровника оказалась закрытой, на дворе не было ни души.

На восьмой день Урманцев нашелся, снова появился в том же месте, принялся неторопливо ковырять вилами спрессованный навоз. Маргарита Алексеевна увидела на дворе старого облезлого мерина черной масти, запряженного в сани. На этой кляче Урманцев вывозил удобрения со двора.

Она юркнула в калитку, озираясь по сторонам, по занесенной снегом тропке добежала до коровника.

«Соскучились, дамочка?» – Урманцев впервые улыбнулся и подпер плечо рукояткой вил, словно костылем. «Почему вас так долго не было?» – вопросом ответила Климова. Урманцев открыл пачку сигарет. «Может быть, вы догадываетесь, что здесь не оздоровительный профилакторий и не дом отдыха, – сказал он. – И я не могу работать там, где захочу. Мне выписывают наряд, и я топаю по адресу. В последнюю неделю я работал на зоне в теплицах».

«Какой будет ответ?» – спросила Климова.

«Положительный, – затянулся сигаретой Урманцев. – Если вы согласитесь на мои условия. Вы заплатите мне вперед не двадцать, а тридцать тысяч. Запишите адрес. Московская область, Павловский Посад… Там живет одна женщина, Рая Фомина и мой сын Фомин Виталик. Ему четырнадцать лет. Вы поедите в этот город, откроете в сберкассе валютный вклад на имя моего сыны. Надо сделать так, чтобы Виталик смог снять деньги со счеты, когда ему исполнится восемнадцать лет. Я жду от вас письма от сына, в котором он должен подтвердить, что деньги поступили на счет. И расписку от Фоминой. Как только получу эти бумажки, начну действовать. Поторопитесь».

«Послушайте, тридцать тысяч авансом – это слишком много, – покачала головой Маргарита Алексеевна. – Мы так не договаривались».

Урманцев помрачнел. «Мы вообще никак не договаривались. Я свое слово сказал, а дальше решайте сами», – сказал он. «Я кое-что знаю про вас, – ответила Климова. – Не от мужа, просто слухами земля полнится. Знаю, что вы не из самых удачливых и не из самых гуманных людей. Знаю, что вы отрезали у старухи палец, чтобы снять с него кольцо с красным камушком. Кольцо оказалось из самоварного золота, а камушек – это всего лишь стекляшка».

Урманцев минуту помолчал. «Да, но я-то этого тогда не знал, – сказал он. – Про самоварное золото. Старуха была уже мертвая, а колечко не хотело сниматься. Кстати, случай со старушкой произошел давным-давно, в молодые годы. С тех пор много воды утекло, а я только тем и занимался, что потрошил сейфы и нападал на машины инкассаторов. Вот и все».

«Я не о вашей биографии толкую, – разозлилась Климова. – Я о том, что вы готовы пойти на все, на любое преступление, самое грязное, самое отвратительное, ради копеечной выгоды. А тут вам тридцать штук вынь и положи на блюдечко».

«А вы как думали? – усмехнулся Урманцев. – Вы предлагаете мне жизнью рискнуть и при этом не хотите дать никаких гарантий. Мол, потом рассчитаемся. Может, этого „потом“ у меня не будет». «Я предлагала вам хорошую, честную сделку», – сказала Климова. Урманцев выплюнул изо рта короткий окурок, раздавил его ногой: «Значит мы не договорились».

«Черт с вами, – топнула ногой Климова. – Я поеду. Еще раз повторите адрес».

Из поселка она уехала на следующее утро, на поезде добралась до Сыктывкара, оттуда самолетом до Москвы.

Глава четвертая

Маргарита Алексеевна сутки провела в столичной квартире, условилась о встрече со знакомым маклером. Собрав все свободные деньги, на следующий день электричкой отправилась в Павловский Посад.

Стояли теплые зимние дни, будто до срока вернулась весна. Шуршала капель, ручьи пробивали дорогу под высокими сугробами. Маргарита Алексеевна, попетляв по старым улочкам, застроенным одноэтажными деревянными домами, перебралась через мост над узкой речушкой, долго шла вдоль забора текстильной фабрики.

Два раза спросила дорогу, пока, наконец, не оказалась на дальней городской окраине, перед низким штакетником покосившегося на сторону забора. Ни звонка, на таблички «злая собака» на калитке.

В глубине двора, за корявыми яблонями, вперед верандой стоял неказистый, облупившийся от краски дом. Уверено распахнув калитку, Маргарита Алексеевна прошла на двор, поднялась на низкое крыльцо, постучала кулаком в дверь, обитую войлоком.

Хозяйкой оказалась женщина средних лет с худым землистым лицом, одетая в самовязаную кофту и черное платье. «Вы Раиса Николаевна Фомина?» – спросила Маргарита Алексеевна. Женщина кивнула, на её лице не отразилось ни удивления, ни интереса. Климова сказала, что она приехала по делу, с поручением от Урманцева: «Нельзя ли переговорить в помещении?» Хозяйка провела её в тепло натопленную комнату, усадила за стол и даже предложила чаю.

Климова отказалась, перешла к делу, коротко обрисовав суть проблемы. Урманцев якобы поручил ей открыть в сберкассе счет на имя своего сына и положить на этот счет некоторую сумму. Деньги большие, поэтому потребуется составить договор и подписать бумаги. Раиса, как мать Виталика, не сможет потратить деньги с книжки, но получит возможность раз в год снимать проценты с общей суммы вклада и распоряжаться этими процентами по своему усмотрению.

Фомина слушала рассеяно, невнимательно кивала головой невпопад, будто разговор шел вовсе не о деньгах, а черт знает о чем. «А вы Урманцеву любовница или как?» – вдруг спросила Фомина.

Климова оторопела от неожиданного вопроса. «Что вы, – она покачала головой. – Я лишь выполняю его поручение». «Понятно, – кивнула Фомина, что-то решив для себя. – Впрочем, любовница или нет… Мне это без разницы. Он сказал, что больше сюда никогда не вернется». Было видно, что Фомина не поверила ни единому слову нежданной гостьи, возражать или спорить в этой ситуации – бесполезное занятие. «А ваш сын дома?» – спросил Маргарита Алексеевна. «Дома», – кивнула женщина. «Можно на него посмотреть?»

Раиса Николаевна поднялась, прошла по темному коридору, толкнула дальнюю дверь. Климова заглянула в комнату, переступила порог. Возле письменного стола, согнувшись в пояснице, стоял белобрысый коротко стриженый мальчик, худенький, лицом похожий на мать. Он закрепил в держателе кусок фанеры и водил лобзиком по рисунку, выпиливая то ли подставку под чайник, то ли ракетку для настольного тенниса. Опилки сыпались на расстеленную на полу газету.

Виталик поднял на незнакомую женщину голубые водянистые глаза, лишенные человеческого любопытства: «Здравствуйте». Климова подошла к столу, погладила мальчика по голове: «Здравствуй. Ты выпиливай, мы не будем тебе мешать».

Через минуту женщины вернулись в большую комнату, снова сели за стол. «Всю неделю я работаю на фабрике, – сказала Фомина. – А на выходные забираю его из интерната. Парень ходит в интернат для… Ну, там учатся дети, которые, как бы это сказать, отстают в умственном развитии. Он не дефективный. Просто некоторые предметы в обычной школе не усваивает. Ему нужно несколько раз повторить одно и то же. Учителей раздражает, что простые вещи до него медленно доходят. И мальчишки Виталика обижают. А сколько там? Сколько этих денег?»

«Тридцать тысяч долларов», – просто ответила Климова.

«Рублей?» – не поверила своим ушам Фомина. «Долларов, не рублей», – вздохнула Климова.

«Он убил кого-то за эти деньги?» – спросили Раиса Николаевна. «Нет, это деньги за доброе дело. Это честные деньги», – ответила Климова. Фомина недоверчиво покачала головой. «Странно. Такие деньжищи и за доброе дело. Добрые дела недорого стоят. И Урманцев никогда не делал добрых дел. И честных денег никогда не имел. От него одни неприятности. Он даже ребенка не смог сделать нормального».

Неожиданно Фомина всхлипнула, достала из кармана кофты носовой платок и спрятала в него покрасневший нос.

Дела закруглили под вечер. Когда вернулись в дом, Фомина написала расписку, что деньги получены и лежат на сберкнижке. Виталик, закрывшись в своей комнате, мучительно долго сочинял письмо отцу. Но письмо получилось совсем коротким и состояло всего из нескольких фраз. Мальчик поблагодарил отца за деньги и написал, что ждет его возвращения, вот и все.

Быстро стемнело. Фомина уговаривала Маргариту остаться ночевать, когда та отказалась, пошла на станцию провожать.

Мертвенным млечным светом горели фонари, две чужих женщины долго стояли на перроне, ожидая электричку. Говорить было не о чем, но Фомина, несмотря на просьбы Маргариты, почему-то не уходила.

Стояла, уткнувшись носом в платок, и всхлипывала. Наконец, поезд подошел, двери распахнулись. Уже в тамбуре Маргарита Алексеевна оглянулась. «Не знаю, откуда у него эти деньги. Но это был лучший его поступок за всю жизнь», – крикнула Фомина очень громко, боясь, что Маргарита не услышит её голоса.

Двери захлопнулись. Поезд медленно тронулся с места.

«Это самое лучшее, что он сделал в жизни», – снова крикнула Фомина. Женщина в черной искусственной шубе быстро шла за вагоном и махала платком. На её щеках блестели слезы.

* * *

На следующее утро позвонил Егор Островский и попросил Маргариту Алексеевну приехать к нему на работу после обеда.

Новый офис Островского разместился в старинном особняке в одном из тихих переулков рядом с центром. Егор Львович встретил Климову в приемной, проводил в свой кабинет, усадил за столик для посетителей, распорядился принести чая и печенья. Климова, как учил муж, вжившись в роль бедной просительницы, заглянула в пустые темные глаза Островского и про себя решила, что совесть этого человека уместится в спичечной коробке. Да и коробка, пожалуй, просторной окажется.

«Я слышал, что вы на днях вернулись из колонии, от Димы, – начал разговор Островский. – Как дела у нашего золотого мальчика?» Климова выдавила из себя пару слезинок и сказала ту полу правду, что велел сказать Дима: «Он в ужасном состоянии. Морально сломлен, просто раздавлен. Окончательно потерял надежду на свободу, на другую жизнь. Вы даже не представляете, в каких ужасных условиях содержат Диму. Это настоящая каторга. Ад на земле».

«Да, да, ему трудно, – рассеяно кивнул головой Островский. – Понимаю. А чем он живет? О чем думает? Скажем, шальные мысли его не посещают? Ну, мысли о побеге, например?» Климова, закрыв глаза, покачала головой: «Я же говорю, Дима морально сломлен, в этих условиях не способен сопротивляться обстоятельствам. Впрочем, оттуда не убежишь. Технически это неосуществимо. Строжайший режим, а вокруг на сотни верст гиблые для человека места».

Островский поспешно провел ладонью по лицу, стирая с губ непрошеную неуместную в этих обстоятельствах улыбку.

«Еще в тюрьме Дима обратился к богу, – продолжала Климова. – Он читает Библию. Всевышний помогает сносить земные страдания». Островский с трудом сохранял серьезное выражение лица. Хотелось рассмеяться заливисто, в голос, но он позволил себе лишь улыбку. «Ясно, он нашел духовную опору. Нашел, так сказать, свою дорогу к богу, – сдерживая смех, кивнул Островский. – Похвально. Очень похвально». «Когда нет иных утешений, приходится вспоминать о боге», – всхлипнула Климова.

«Между нами, все неудачники, все проигравшие находят утешение в вере, – ляпнул Островский, но тут же пожалел о своих словах, дал задний ход. – То есть, я не хочу сказать, что Дима неудачник. Просто он никогда не был богомольным человеком». Климова сделал вид, что не заметила последнего замечания.

«Часто думаю: чем я могу помочь Диме? Ему нужен адвокат?» – продолжил Островский. «Зачем? О пересмотре дела не может и речи идти, – сжала губы Маргарита Алексеевна. – Нужны деньги. Сунуть взятку тамошнему начальству, чтобы Диму перевели на хорошую работу. Библиотекарем или санитаром. Да и у меня, честно говоря…» «Что денег совсем нет?» – участливо спросил Островский, рассчитывая отделаться мелочным подаянием. «Ну, денег хватит, чтобы оплатить пару счетов из химчистки, – через силу улыбнулась Климова. – Хотела просить помощи у вас».

Когда разговор коснулся денег, Островский искренне загрустил. «Сейчас не лучшие времена, – он завертелся на стуле. – Можно сказать, отвратительные времена. Никакого бизнеса. Но я готов выделить некоторую сумму. Мы же лучшие друзья. И компаньоны, правда, бывшие. О какой сумме идет речь?» «Двадцать тысяч долларов для человека, занятого нефтяным бизнесом, это не очень много?» – спросила Климова.

Островский чуть не застонал, но, поразмыслив минутку, решил, что собственное спокойствие стоит куда дороже. «Нет, конечно, нет, – сказал он. – В смысле, это очень много. Но для лучшего друга я готов на все. Деньги вам привезут завтра. В первой половине дня. Только учтите: это мой последний взнос». «Спасибо. У вас золотое сердце», – сказала Климова.

Островский скромно опустил глаза, мысленно согласившись с этим утверждением. Когда Маргарита Алексеевна, решив, что разговор закончен, собралась уходить, поднялась из-за стола, Островский снова заговорил. «Прости за бестактный вопрос, но мы старые друзья, – сказал он. – Думаю, что я имею право это знать». «Что именно знать?» – Климова снова села на стул.

«Скажи честно, ты смогла простить Диму за то, что он променял тебя на дешевую потаскушку из кабака? – Островский опустил глаза. – Смогла простить ему то убийство? Разумеется, разговор между нами».

Маргарита Алексеевна пожала плечами: «Да, я все простила. Я старюсь забыть этот ужас. Хотя мне трудно». Позднее Маргарита Алексеевна пожалела о последних словах. Душевный разговор – это лишнее.

На следующее утро деньги от Островского привез его порученец. Две недели спустя Маргарита Алексеевна продала квартиру и всю обстановку через знакомого маклера, выручив вполне приемлемую сумму. Две машины мужа, почти новые «Мерседес» и японский внедорожник, принял на комиссию один из автосалонов.

Закончив с денежными и квартирными делами, Климова уволилась с работы, взяла авиабилеты на Сыктывкар.

* * *

Маргарита Алексеевна застегнула замок чемодана, повернула ключ в замочке. Она сняла чемодан с кровати, перенесла его в угол комнаты, сверху поставила дорожную сумку. Быстро прошло время, вот и опять наступил поздний вечер.

Она села за стол к окну, открыла бутылку минеральной воды и выпила стакан. Утолив жажду, стала с тоской разглядывать надоевший скучный пейзаж: сараи, черное поле до самого горизонта, серые снежные наросты на земле. Во всем мире уже лето, а здесь все та же зима. И, кажется, она никогда не кончится, потому что время остановилось.

Климова увидела, как мелькнул под окном ватник Сергея Сергеевича и встрепенулась. Черт, как она могла забыть. С минуты на минуту он наверняка хитростью или силой попытается проникнуть в комнату квартирантки. Климова подошла к двери, повернула ключ в замке, бельевой веревкой прикрутила дверную ручку к вбитым в стену гвоздям. Снова вернулась на прежнее место.

При одном лишь воспоминании о Сергее Сергеевиче её начинала колотить нервная дрожь. А душу, словно дно птичьей клетки, покрывал слой нечистот. Климова привстала, задернула короткие тюлевые шторки. Тишина, гулкая и тревожная. Хозяйка давно легла, в сенях не скрипнет половица, не зазвучат шаги.

В этой тишине под шкафом громко щелкнула мышеловка, тонко пискнула мышь. Климова вздрогнула от этих звуков. В это же секунду кто-то с другой стороны двери сильно дернул за ручку.

Господи, опять начинается.

Сергей Сергеевич на этот раз действовал по-другому. Присев у двери, он просунул в скважину кусок стальной гнутой проволоки, покопался в замке. Ключ квартирантки упал на пол. Хозяин вставил в замок свой ключ, повернул на два оборота.

Вот так– то, теперь Маргарита через дверь не выбежит. Сергей Сергеевич никуда не торопился. Сегодня он позабавится в свое удовольствие без всякой спешки. Он потоптался в сенях, нырнул за поленицу дров, вытащил спрятанную за досками початую бутылку покупной водки, вытащил из горлышка бумажную затычку. Запрокинув голову кверху, сделал парочку добрых глотков, пустив в бутылку пузыри.

Вытер губы рукавом телогрейки, посмотрел водку на свет, много ли осталось. Еще прилично. Остальное он допьет, когда поимеет эту строптивую сучку, квартирантку.

О том, что старуха жена, как в прошлый раз, застанет его перед дверью Маргариты, Сергеич не беспокоился. За вечерним чаем он плеснул в чашку супружницы ампулу снотворного, что выменял на ведерко угля ещё днем. Валентина Николаевна, едва допив чай, повалилась на кровать и захрапела. Теперь будет дрыхнуть до позднего утра, а когда встанет, обязательно пожалуется на недомогание и головную боль, потому что от этого снотворного падает давление.

Супружеские отношения с Валентиной давно тяготили Сергея Сергеевича, старуха стала обузой для него. И это понятно. Он полноценный кровяной мужик, силы на троих хватит, и ещё не скоро забудет о своих физиологических потребностях. А жена старая развалина, располневшая, потерявшая форму кляча, давно махнувшая на себя рукой. И надо бы помочь пожилой женщине прибраться, предстать перед божьим судом.

Но риск слишком велик. Если назначат вскрытие и установят, что смерть насильственная, Сергеичу несдобровать.

Припомнят прошлое, и вообще подозрение в убийстве падет на него первого. С другой стороны, вскрытие старухам даже в Москве не назначают. А тут, в этом медвежьем углу, в этой дыре, никто не почешется, руки не станут пачкать. В голову такая глупость никому не придет, делать вскрытие. Ну, преставилась старуха и хрен с ней. Пожила свое.

Тут главное, дров не наломать. Важно, чтобы не было очевидных следов насильственной смерти: побоев, ножевых ран, переломов костей. Нужно все по уму сделать, аккуратно, чтобы старушечье тело в морге имело кондиционный товарный вид. Чтобы, так сказать, соответствовало. Можно, скажем, подушкой её удавить. Бросить подушку Валентине на голову и самому сверху навалиться…

Или у знакомого кладовщика из аптеки, того самого, что сегодня дал ампулу снотворного, взять отравы. Крысиного яда, например. Или ещё какого-нибудь дерьма, чтобы наверняка, чтобы без осечки.

Впрочем, тут возможны варианты. Можно и в суп подмешать. Сергей Сергеевич много раз торопил себя: надо действовать, надо набраться смелости, ведь жизнь проходит стороной, а он, как и год и два года назад, днями упирается, пыхтит, глотает угольную пыль в подвале котельной, а ночью делит супружеское ложе с негодной к строевой службе старухой. Тьфу, дерьмо какое.

Сергеич вспомнил упругую грудь и твердые спортивные ляжки молодой квартирантки, даже облизнулся.

Вот такая баба ему в самый раз, как говориться, впору. Оставалась бы тут, пожила. Сергеич себе вроде как медовый месяц устроит с молодухой. А там, глядишь, она и привыкнет. Но опять все та же проблема вылезает, словно геморрой: старуха жива и откидываться, сука, никак не хочет.

Ладно, не сегодня, так завтра, он Валентину приговорит. Недолго уж ей мучиться на этом свете. Сергеич спрятал недопитую бутылку на прежнее место, за доски, сунул в рот папироску, прикурил от спички.

Водка быстро прошибла до самых костей, Сергеич почувствовал идущий от тела густой жар, расстегнул пуговицы ватника. Он вышел на крыльцо, спустился вниз, обошел дом, остановившись под окном квартирантки, поднял голову.

Белые тюлевые шторки на окнах задернуты. Наверняка Маргарита наблюдает за ним в окно. Ничего, пусть посмотрит. Эту кобылку он сегодня основательно объездит. Не хочет понимать по-хорошему, поймет по-плохому. А уже завтра эта сучка сделается покорной, как битая собака, сама ему дверь откроет. И ещё уговаривать станет, чтобы Сергеич подольше не уходил. Все бабы одним миром мазаны. В узде их надо держать.

Сергеич, испытав желание, даже передернул плечами. Наклонившись, открыл дверцу подклета, вытащил самодельную лестницу.

Поплевал на ладони, приставил лестницу к стене.

* * *

Путь от поселка староверов до Ижмы Цыганков прошел за три с половиной часа.

На исходе первого часа он вышел к асфальтовой дороге, дальше двинул параллельным трассе курсом. Машины, в основном грузовики, проезжали редко, с интервалом минут в двадцать. Издали заслышав шум двигателя или заметив блеск фар дальнего света, Цыганков выбирал сухое место, падал на землю и неподвижно лежал, дожидаясь, когда дорога снова опустеет.

Старовер дед Афанасий Петрович в дорогу выдал Цыганкову взамен лагерного бушлата и казенной шапки основательно поношенную гражданскую одежду: болоньевую куртку на теплой шерстяной подстежке, латанные на заду штаны, ботинки на шнурках и темную кроличью шапку, местами полысевшую.

В лучшие времена Цыганков на такие шмотки даже не плюнул, они ниже всякой критики. Куртка подозрительного педерастического цвета «голубой Дунай», стоптанные ботинки велики на два размера, болтаются на ноге, а прежние хозяева лысой шапки, видимо, сами умерли от старости. Но сейчас эти никчемные вещи казались Цыганкову едва ли не лучшими образцами высокой моды.

Над горизонтом висело далекое солнце, поздним вечером поднялась бледно голубая луна, которую заслонило розовое облачко. Казалось, на ночном светиле выступила странные кровяные прожилки. Когда Цыганков смотрел на луну, дрожь пробирала, он решил про себя, что кровавые прожилки примета недобрая.

К третьему часу пути дорога пошла в низину, Цыганков увидел впереди далекие огоньки поселка и, забыв об усталости, прибавил шагу. Окраинный дом на Пионерской улице он, ещё не увидев номера, угадал издали, и пошел к нему не через поле, а по дороге.

Прогулочным шагом, не таясь, Цыганков прошагал мимо дома, не заметив вокруг ни единой живой души. Он попал по адресу, улица та самая, и дом тот. Окна темные, кажется, жители спят и видят приятные сны. Цыганков нырнул в узкий проулок между заборами, прокрался вдоль сараев и оказался за банькой. Он присел на корточки и затаился, наблюдая за тем, что происходит на заднем дворе перед домом.

А происходило здесь что-то странное. Под нужным Цыганкову окном долго топтался, поплевывая на ладони, какой-то мужик в ватнике. Кажется, он собирался забраться в окно по лестнице. Может, это хозяин? Но хозяин не полез бы украдкой в свой собственный дом, да ещё среди ночи. Вор? Тоже маловероятно.

Форточники работают артельно, группами. Веред, как правило, пускают змееныша. Какого-нибудь худенького паренька, который пролезает в форточку и открывает взрослым ворам все окно. Тогда кто же это?

Цыганков, наблюдая за Сергеем Сергеевичем, кусал ноготь большого пальца и терялся в догадках. Пораскинув мозгами, он твердо решил: в его положении высовываться нельзя, надо сидеть тихо, не издавая ни единого звука, и ждать.

* * *

В это самое время Сергей Сергеевич закончил установку лестницы.

Он шагнул на нижнюю перекладину, затем на следующую, добравшись до окна, вытащил из кармана самодельную финку. Выставив вперед руку, стал подковыривать ножом гвоздики, державшие оконное стекло. Насквозь проржавевшие гвоздики обламывалась или легко выходили из старого сухого дерева. Сергеич вытащил первое стекло, держа его двумя пальцами, спустил вниз, поставил у стены, сам снова забрался на лестницу.

Принялся ковырять ножом вторую раму, и здесь проблем не возникло. Сергеич взял второе стекло, стал спускаться с ним вниз. Неожиданно налетел порыв ветра, стекло выскользнуло из потных пальцев, упало на бетонную отмостку и разбилось на мелкие осколки.

Сергеич только чертыхнулся, не беда, завтра в котельной он такое же стекло подберет, вырежет алмазом. Забравшись на верхнюю перекладину лестницы, опустил верхний шпингалет, поднял нижний. То же самое проделал и со второй рамой, дернул на себя, распахнул обе створки окна. Он перекинул ногу через подоконник, отдернул занавеску, перекинул вторую ногу и оказался в комнате.

Он сдвинул в сторону стол, огляделся. Маргарита Алексеевна, прижимая руки к груди, стояла рядом с кроватью у противоположной стены. Сергеич даже удивился, такая бледная жиличка, губы серые, плотно сжатые.

– Не подходите ко мне, – прошептала Маргарита Алексеевна. – Не подходи.

– Что, соскучилась? – усмехнулся Сергеич и подмигнул женщине одним глазом. – Ждала что ли? Чего без света сидишь?

Он встал у окна, стряхнул прилипшую к локтю паутину. Затем сбросил с себя прямо на пол старый ватник, шагнул вперед. Климова инстинктивно выставила вперед руки, но то была слабая защита. Сергеич ударил по рукам жесткой ладонью. Маргарита Алексеевна тихо вскрикнула, Сергеич размахнулся и ударил её справа по щеке.

На лице расплылось неровное бордовое пятно.

– Шалашовка, поганка, – прошипел он. – Это тебе за то, что вчера не пустила.

Он шагнул вперед, прижался к женщине телом и стал остервенело хватать её руками за грудь. Маргарита одной рукой толкнула Сергеича в плечо, отскочила в сторону. Но бежать было некуда, она уперлась спиной в угол комнаты.

Слезы бессилия и жалости к самой себе туманили глаза. Сквозь эту серую зыбкую пелену она видела, как Сергеич, не торопясь, размахнулся, отвел правую руку назад и врезал ей по лицу тыльной стороной ладони. Маргарите показалось, что она оглохла на одно ухо, пол провалился под ногами, и она, стремительно набирая скорость, летит в бездонную черную пропасть.

– А это тебе за ласку твою, – громко прошептал Сергеич. – Сиповка.

Пятерней он вцепился в волосы Маргариты, потянул голову на себя. А затем резко толкнул её ладонью в лоб. Маргарита ударилась затылком о стену.

Сергей Сергеевич придавил её голову книзу, Маргарита повалилась на колени. Сергеич, сжав в кулаке пряди волос, потащил женщину за собой к кровати. Выволок на середину комнаты, но Маргарита вырывалась, дергала головой. В кулаке остались вырванные волосы. Хозяин вцепился в волосы левой рукой, а правой залепил новую увесистую пощечину.

– Перхоть, скотина, – приговаривал Сергеич. – Добром не хочешь, гадина, блатнячка… Вот получи. На еще…

Маргарита Алексеевна вскрикнула, Сергеич дважды пнул её мыском сапога в живот. Он наклонился, подхватил её под плечи, Маргарита, не желая вставать, подогнула ноги.

Но Сергеич крякнул, чудовищным в своей силе рывком оторвал её от пола, поднял и бросил на кровать. Маргарита Алексеевна упав спиной на мягкую сетку, застеленную матрасом, ударилась затылком о стену. От этого удара окружающий мир потерял четкость, поплыл перед глазами.

В эту минуту Маргарита была уверена, что Сергеич забьет её до смерти. Изнасилует уже мертвую.

Она подогнула колено к животу, лягнула Сергеича стопой, когда он попытался навалиться на неё сверху. Хозяин зарычал по-звериному. Встав коленями на кровать, размахнулся, ударил её отрытой ладонью сначала справа, а затем слева. Из носа брызнула кровь. Но вид крови не остановил Сергеича, напротив, только больше распалил его. Сергеич дышал тяжело, с надрывом.

– На, сука, – он влепил новую пощечину. – Нравится?

Он вцепился в блузку Маргариты, рванул ткань, по сторонам разлетелись, рассыпались по полу белые пуговички. Другой рукой Сергей Сергеевич надвое разорвал лифчик. Маргарите показалось, что её покидают последние силы, ещё минута – и она лишится сознания. Она попыталась оттолкнуть Сергеича рукой, в ответ он ударил Маргариту по зубам.

* * *

Она лежала на спине, потолок кружился перед глазами, рот наполнялся густой слюной и сладко соленой кровью. Сергеевич уже стащил с неё тренировочные штаны и трусы.

– Успокоилась, сука? Поумнела? – наклонился к её лицу Сергей Сергеевич, прижавшись своими горячими сухими губами к её губам, поцеловал Маргариту взасос. – Вот так-то. Сладкая ты, сука…

Маргарита Алексеевна поняла: и этот поединок проигран. Последние силы оставили её. Она с самого начала не имела никаких шансов. Нужно было спрятать под подушкой нож или молоток. Но сейчас об этом поздно думать.

Она выплюнула изо рта кровь. Сергей Сергеевич, поднявшись на колени, уже расстегнул ремень, две верхних пуговицы ширинки. Хотел спустить с себя штаны, но неожиданно внимание отвлек какой-то посторонний звук, шорох за спиной. Сергеич обернулся назад и замер от неожиданности, словно парализованный.

В комнату через окно нахально забирался какой-то незнакомый человек, молодой, одетый в светло голубую куртку и меховую шапку. Тусклый свет падает со спины, лица не разглядеть. Ясно это не беглый зэк, не муж квартирантки. Человек, оттолкнувшись ладонями от подоконника, поджал ноги, запрыгнул в комнату. Но плохо приземлился, подвернул голень. Цыганков охнул от боли, но устоял на ногах.

Сергеич проворно соскочил с кровати, подскочил к ночному гостю и, размахнувшись, двинул его кулаком в нижнюю челюсть. Цыганков, не готовый к атаке, не успел закрыться, пропустил и второй удар кулаком в лицо. Он упал на пол, хотел подняться, но получил увесистый пинок сапогом в грудь. Цыганков вскинул руки, закрывая лицо от нового удара сапогом.

Но Сергеич прыгнул на него, навалился на грудь костяными коленями. В наступившей тишине Цыганков услышал, как затрещали его ребра.

– Ты куда забрался, падла? – Сергеич надавил большими пальцами на глаза противника. – Ты зачем сюда…

– Пусти, гнида, – заорал Цыганков. – Глаза лопнут. Пусти…

Цыганков, принявший на себя град чувствительных ударов, не сразу смог опомниться.

Но Маргарита пришла в себя первой. Еще не поняв, что за человек находится в комнате, кого душит на полу Сергей Сергеевич, она спрыгнула с кровати, наскочила на хозяина. Размахнулась и наотмашь съездила его в ухо. Сергей Сергеевич оторвал руки от глаз Цыганкова, не вставая, ударил жиличку кулаком в живот, чуть выше лобка. Климова согнулась пополам, падая, отлетела к кровати, ударилась спиной о железную перекладину.

Цыганков, на минуту ослепший, воспользовался моментом, оттолкнулся ногами от пола, сбросил с себя Сергеича, вскочил. Он плохо видел, что происходит вокруг, перед глазами стоял красный туман.

Но пространство комнаты было слишком мало, чтобы промахнуться. Не целясь, Цыганков размахнулся и вбил правый кулак в морду Сергеича. И тут же обрушил на него удар слева. Хозяин отлетал на середину комнаты.

Это ещё не нокаут. Сергеич вспомнил о топоре. Сейчас, сейчас, он порубает этого молодчика на корм собакам. Он рванулся к двери, дернул на себя ручку. Закрыто. Черт, он же сам запер дверь с другой стороны.

Сергеич обернулся назад и тут получил увесистый удар кулаком в челюсть. Мир перевернулся перед глазами, Сергеич, проехавшись головой по тесаным бревнам стены, упал спиной на пол. Но тут же перевернулся на живот, встал на карачки и пополз к окну. Там, под столом, валялся старый ватник, а в кармане финка.

Цыганков дважды пнул противника ногой. На втором замахе с ноги слетел, ударился в потолок, ботинок. Цыганков чертыхнулся и пнул Сергеича голой ногой под ребра. Но хозяин, быстро перебирая руками и ногами, уже оказался в шаге от телогрейки, нырнул под стол, выхватил из кармана ватника финку. Сергеич вскочил на ноги, выбросил вперед руку с ножом, но Цыганков увернулся от удара.

Он успел дотянуться, схватить за горлышко бутылку с минеральной воды, не допитой Климовой. Разбил бутылку об угол стола.

Махнул в воздухе розочкой, проехался острыми краями по горлу Сергеича, от неожиданности выронившего нож. Затем Цыганков отвел руку, выбросил её вперед и глубоко вогнал розочку в живот противника.

Сергеич упал на колени, схватился за рану, вырвал из живота бутылочное горлышко, оставив несколько острых осколков в своем брюхе. Из порезанного горла хлестала кровь.

Цыганков ударил Сергеича подошвой ботинка в лицо. Хозяин повалился на спину, хотел закричать, но вместо этого захрипел.

Цыганков и наступил ботинком на грудь Сергеича.

– Сейчас, гнида, тебе станет легче, – сказал он.

Маргарита Алексеевна сидела на полу и наблюдала, как незнакомый мужчина, стоя над поверженным Сергеичем, давит ногой на его грудь. Кровь фонтанчиком брызгала из горла. Сергеич стонал, хрипел, дергался. Даже порывался встать, но только бился головой об пол. Сергеич быстро терял силы.

– Сейчас станет легче, – приговаривал Цыганков и сильнее давил ногой на грудь. – Сейчас, потерпи… Ну, ну, ну… Вот так.

Маргарита Алексеевна почувствовала позывы тошноты. Она нашла в себе силы подняться и сесть на кровать. Закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть этой мучительной агонии. В течение нескольких минут она слышала стоны и бульканье.

Когда Климова открыла глаза, Сергеич уже не шевелился. Кровавая лужа под ним переливаясь черным антрацитным блеском.

Глава пятая

Перед старовером Афанасием Петровичем Кожиным никогда не стоял вопрос, помогать беглым каторжанам или отказывать в помощи. От властей он не ждал ничего, кроме бед. А среди заключенных в свое время встречал немало добрых людей. Сам Кожин дважды хлебнул лиха в лагерях. Оба раза он терпел гонения за веру, но поскольку в Уголовном кодексе не содержалось религиозных статей, срок мотали за другое.

Первый раз, будучи ещё молодым человеком, Кожин сел за хищения колхозной собственности, конкретно говоря, годовалого теленка. Прокурора нисколько не смутил тот факт, что в колхозе Афанасий сроду не работал, а к молочной ферме и дороги не знал. Когда шестилетний срок подошел к концу, Афанасий вернулся на родину в Свердловскую область, но твердо решил: на этом месте жизни все равно не будет. Вместе с семьей перебрались на север Пермской области. Начав на пустом месте, построили дом, завели хозяйство.

Но длинная рука правосудия дотянулась и сюда.

Вторично старовера Кожина судили за умышленный поджог сельского клуба. Суд был выездным, в правление набилась вся деревня, даже корреспондент областной газеты приехал сделать фотографию преступника и написать очерк под названием «Поджигатель нашей жизни». Все сельчане от мала до велика знали, что клуб доброго слова не стол, скорее курятник, чем клуб. И спалил его по пьяной лавочке запойный механизатор Зыков.

«Знаю, что ты ни в чем не виноват, – сказал Кожину следователь. – Но пойми, на меня давят из района. И даже милицейское начальство из области твоим делом интересуется. Короче говоря, девять лет тебе».

Кожину шили нахалку, но никто из односельчан не сомневался в том, что отвечать за тракториста нужно именно раскольнику, отщепенцу и подонку, который даже паспорт отказался получать. Суд определил староверу те самые обещанные следователем девять лет строгого режима. Последнее слово Кожина оказалось коротким и лаконичным.

Он оглядел зал колхозного правления, набитый народом, перевел взгляд на молодого судью и сказал: «Дьявольское отродье. Будьте вы прокляты».

Через четыре года он вышел по большой амнистии, объявленной к юбилею Великой Победы, вернулся в «Красный рассвет». В заключении Кожин переболел цингой, лишился всех зубов до единого, приобрел целый букет болезней, от которых сколько не старался так и не вылечился до самой старости. А вдобавок оставил на лесоповале два пальца левой руки, попавших под пилу.

Кожин забрал семью и повез её дальше на север. В республике Коми он зажил мирским христианином. Здесь же нашел единоверцев, а у местной власти до него почему-то все очередь не доходила. Раскольника рецидивиста не трогали, откладывая незначительное дело с его судом и посадкой в долгий ящик.

С годами о Кожине забыли, его семейство разрослось, хозяйство окрепло, зажили благополучно.

Этой ночью Кожин открыл дверь Урманцеву, выслушал его и без всяких колебаний решил помочь. Он отвел двух беглецов в сарай, спустил их в погреб, дал еды и питья, сровнял люк погреба с землей. По двору посыпал нюхательного табаку, чтобы отбить нюх собакам. После этого Кожин выдал новую одежду Цыганкову, а лагерный бушлат, сапоги и шапку бросил в печь и подпалил.

Когда Цыганков ушел, старик вернулся в комнату, где в гробу лежал трагически погибший тридцатипятилетний сын Назар. Взяв в руки церковную книгу, Кожин встал у изголовья гроба и продолжил читать молитву. Про себя он твердо решил, что беглых зэков в обиду не даст, чего бы это ему не стоило.

Время от времени старик отрывался от книги, смотрел на лицо покойного сына и вытирал набегавшую слезу. Кожин думал, что мирские беды и страдания вновь возвращаются к нему на старости лет.

Полгода назад заболела Анастасия Петровна, жена Кожина. Пальцы на её правой ноге налились синевой, а затем почернели. Нога стала пухнуть, раздуваться. В комнате, где болела старуха, пахло гнилью и сладкой патокой. Петровну лечили травяными настоями, к ноге привязывали тряпки с лечебными примочками. Но толку от лечения было немного. Петровна, не выдерживая боли, так кричала ночами, что на дворе пугались куры.

Наконец, когда нога почернела до колена и раздулась, как телеграфный столб, старик запряг лошадь и повез Петровну в Ижму, к доктору.

Молодой человек в белом халате велел отнести старуху в смотровую. Он помазал себе под носом крепким одеколоном, чтобы не слышать запах гниющей плоти, и долго осматривал больную ногу, тыкая в неё металлическим шпателем. Покачав головой, и вооружившись скальпелем, зачем-то сделал длинный надрез на икроножной мышце. Но кровь не пошла. Врач, снова нажал шпателем, выдавил из надреза несколько капель черной и густой жидкости, похожей на солярку. Старуха закричала.

Закончив осмотр, врач сполоснул руки и обратился к Кожину: «Можешь оставить жену здесь. Ампутирую ей ногу по самое бедро. Но шансов мало. У больной развивается гангрена второй ноги. Видишь, пальцы уже посинели». Кожин с сыном погрузили Петровну в сани и тронулись в обратную дорогу. Еще две недели старуха кричала, не переставая, теряла сознание и снова кричала. Наконец, отмучилась.

Четырех месяцев ещё не прошло, как отнесли на погост Петровну, а уже другая беда.

Настя, жена младшего сына Назара, поехала в Ижму за покупками и привезла из поселка скороварку. С покупными вещами Кожиным всегда не везло: швейная машинка сломалась, не проработав и недели, сепаратор сгорел. Если бы религия позволяла староверам смотреть телевизор, то и он наверняка сгорел бы синим пламенем. А вместе с телевизором сгорел бы и дом, и все имущество, нажатое годами тяжелого труда.

Вот и эта бесовская кастрюля, как и следовало ожидать, принесла новое большое несчастье. Когда Настя тушила в новой посуде мясо, скороварка взорвалась. Так рвануло, будто в посудине не мясо подходило, а грелась на огне парочка противотанковых гранат. Металлические осколки разлетелись по кухне, выбили невестке правый глаз, срезали щеку, кусок носа, посекли грудь. Настя едва жива осталась. Но смотреть на неё стало страшно.

Переживая свое уродство, чувствуя, что неприятна мужу и всем окружающим, Настя стала завязывать лицо платком. Из-под материи торчал только красный огрызок носа. Назар чуть сума не сошел из-за жены, он сделался задумчивым, каким-то рассеянным, не слышал вопросов и все время старался остаться один. Он часто повторял: «В скороварке был дефект литья. В ней была трещина. Поэтому она и взорвалась».

Возможно, дефект. Возможно, литья. Но от этого объяснения не легче. А два дня назад старшие сыновья Антон и Леонид побежали на выстрел, грохнувший в березовых зарослях. Принесли Назара в избу. Живот младшего сына превратился в кровавое месиво. Он успел сказать отцу, что выстрелил в себя по неосторожности, поставил ружье с взведенными курками прикладом на землю, наклонился поднять выпавший пыж. То ли спусковой крючок за ветку зацепился, то ли что… Назар жил ещё три часа, успел принести покаяние и уйти в мир иной с чистой душой.

Вот так– то, беда одна не ходит, все одно к одному.

Сына по обычаю должны похоронить утром, до двенадцати часов. После выноса тела женщины, оставшиеся в доме, должна помыть пол, столы и посуду одной водой, затем затопить баню. Вернувшись с кладбища, родственники перед тем, как сесть за поминальный стол, обязаны помыться и сменить одежду. Копальщики уже вырыли могилу, положили на её дно поленья, но с погоста не имели права уходить всю ночь. Они ожидали похоронную процессию, жгли костер, стерегли могилу от беса.

Кожин закончил читать погребальный канон, отдал земной поклон. Набившаяся в комнату родня расступилась, отошла от гроба, потому что Кожин собрался зажечь кадило, покурить ладаном. Но тут перед домом громко залаяла чужая собака. Афанасий Петрович выглянул в окно. Занималось раннее утро, с неба падал крупный редкий снег. Все пространство двора сделалось белым.

Под крыльцом стояли военные в коротких серых бушлатах.

– Оставайтесь здесь, – из-под насупленных бровей старик сердито глянул на двух сыновей. – Поняли?

Кожин перекрестился, он не ждал, что погоня подоспеет так скоро.

* * *

Старик ещё раз повторил родне, чтобы все оставались в комнате, за порог ни ногой. Сам вышел в сени, надел тулуп. Он захлопнул за собой дверь, остановился на крыльце, столкнувшись с капитаном Аксаевым.

– Вы хозяин? – не представившись, спросил капитан.

Афанасий Петрович погладил ладонью седую бороду.

– Из староверов что ли?

Кожин молча кивнул.

– Мы ищем беглых зэков. Из колонии совершили побег три особо опасных рецидивиста.

– Рецидивиста? – переспросил Кожин, выставив вперед ухо, будто плохо слышал.

– На них крови – во, – Аксаев провел ребром ладони по горлу. – Настоящие звери, выродки. На воле они грабили, насиловали и убивали женщин и детей. И старух тоже убивали и насиловали.

– И старух? – снова переспросил Кожин, пряча в бороду усмешку, осуждающе покачал головой. – Надо же. Какие изверги.

– Вот именно, изверги, – кивнул Аксаев. – Заметили за последние часы что-то подозрительное? Кто-то приходил? Просил о помощи?

– Нет, никого тут не было, – твердо ответил Афанасий Петрович. – Ни души.

– Подумай, старик, хорошенько, – недоверчиво прищурился Аксаев. – Сюда нас служебная собака вывела. Сюда следы идут. Если мы установим, что преступники были здесь, обижаться тебе не на кого будет. Знаешь, чем дело пахнет? Тюрьмой. И длинным сроком.

Аксаев врал, брал старика на испуг. Собаки сбились со следа три часа назад. В половине третьего ночи пошел густой мокрый снег, покрывший собой всю равнину до горизонта.

Майор Ткаченко приказал держать прежнее направление, вдоль реки, на северо-восток. На жилища староверов поисковики вышли к утру, совершенно случайно. Вышли в тот момент, когда стало ясно, что забрели они куда-то не туда и, вероятно, придется возвращаться обратно, делать большой крюк, снова искать следы на речном берегу.

Аксаев, проклиная про себя упрямого тупого старика, нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

– Никто сюда не приходил, – ответил Кожин.

На крыльцо поднялся майор Ткаченко, потерявший терпение. Он оттеснил Аксаева плечом, сверху вниз глянул на старика, про себя решил, что дед – крепкий орешек.

Кожин спиной отступил назад, загородил собой дверь в дом.

– Как фамилия? – спросил Ткаченко. – Что там в доме?

– Кожин моя фамилия, – ответил старик. – У меня сын на охоте погиб. Утром хороним. Сейчас отпевание будет.

– Слушай сюда, дед, – сказал майор. – Дело серьезное. Мы обыщем твой двор, сараи и дом.

– На дворе ищите, – сказал Кожин. – И тех домах тоже ищите. Там сыновья мои с женами живут. Мы дверей не запираем. Не от кого запирать.

– А я осмотрю этот дом, – сказал Ткаченко.

– Сюда нельзя. Сейчас будут петь по пластырю канон «за единоумршего». Вы сможете войти только, когда вынесут гроб с покойником.

Когда старик смотрел на серые милицейские бушлаты, на форменные шапки и погоны, в его глазах загорался огонь бешеной ярости. Перехватив злобный обжигающий взгляд старовера, Ткаченко неожиданно для самого себя оробел, отступил на шаг.

Но тут Аксаев снова вылез вперед из-за спины майора, передразнил.

– Гроб с покойником… Мы вторые сутки на ногах, а ты гроб с покойником. Придурок чертов. Да что с ним разговаривать, товарищ майор? Разрешите начать осмотр помещений?

– Начинайте, – кивнул Ткаченко.

– А бумага у вас есть, чтобы обыск проводить? – крикнул с крыльца старик.

На вопрос Кожина никто не обратил внимания. Аксаев спустился по ступенькам вниз, дал команду солдатам начать с тех двух домов, что стоят за забором, затем пройтись по сараям, коровнику. Ткаченко, тяжело вздохнув, отступил, сбежал вниз. Осмотреть надо все постройки, хлев, сараи, даже пустующую собачью конуру. Какая разница, с чего начинать?

Старик Кожин, наблюдая за солдатами, не ушел в дом, остался стоять на крыльце, заслоняя собой дверь.

* * *

Хрупкий тревожный сон Климова разрушили шорохи, шаги и человеческие голоса.

Он сел на топчане, осмотрелся по сторонам. На столе едва теплился огонек керосиновой лампы, стояли деревянные плошки с едой, травяной настой в бутылке. Климов потянулся к пойлу, хлебнул из горлышка пахнувшей мятой и пустырником воды. Урманцев проснулся ещё час назад, он сидел на другой лежанке, задрав голову кверху, напряженно вслушивался в звуки.

– Похоже, пришли за нами, – Урманцев показал пальцем на потолок.

– Потуши лампу, – прошептал Климов.

Шаги раздались прямо над головой. С потолка вниз посыпалась серая пыль. Кто-то громко рассмеялся, другой мужской голос отдал короткую команду или выругался, но слов нельзя было разобрать. Урманцев протянул руку вперед, покрутил колесико на керосиновой лампе, но та продолжала светить. Тогда он снял с лампы стеклянный колпак и задул огонек.

Темнота сделалась плотной, почти осязаемой.

– Господи спаси, – прошептал Урманцев.

Климов затаил дыхание, ему казалось, что наверху могут услышать не только шепот, но даже его дыхание, даже его сердце, вдруг застучавшее, как паровой молот.

– Тихо, – выговорил он, едва шевеля губами.

Шаги сделались громче, отчетливее. Кто-то развалил поленицу дров, рассыпались, полетели во все стороны расколотые чурки. Залаяла собака. Люди наверху переносили с места на место какие-то предметы, двигали что-то тяжелое, топали сапогами, переговаривались друг с другом. Климов закрыл глаза, он боролся страхом, но не мог его победить.

Голоса стали ещё отчетливее. Климов замер, чувствуя, как холодный пот выступил на спине, а ладони сделались скользкими. Он сжал пальцы в кулаки, представляя себе, как откроется люк. Как подвал осветят фонариками, прикажут: «Выходи с поднятыми руками». А дальше их выволокут на середину двора, станут бить смертным боем, сапогами, палками… Пока не отобью весь ливер, не поломают руки и ноги. А затем будет долгая мучительная дорога до зоны. И там, в страшном подвале административного корпуса, переоборудованным под тюрьму, они погибнут.

Но не сразу, не за день. Перед тем, как умереть, переживут такие истязания и надругательства, о которых прежде даже не имели представления.

Неожиданно шаги сделались тише, а голоса дальше. Налетевший ветер хлопнул дверью в сарай. Климов перевел дыхание.

– Фу, кажется, ушли, – выдохнул он.

В темноте вспыхнула спичка, Урманцев прикурил самокрутку.

– Этот подвал надежное место, – сказал он. – Его рыли не для того, чтобы картошку хранить, а чтобы прятать здесь людей.

– Людей? – переспросил Климов.

Урманцев глубоко затянулся, его лицо, освещенное оранжевым огоньком сигареты, было похоже на спелый апельсин.

– По учению староверов, в мире исчезло благочестие и воцарился антихрист, – сказал он. – Тот, кто хочет спасти душу, должен принять водное крещение. Получив новое имя, разорвать все связи с миром. Не оформлять брак с женой, не получать паспорт, не служить в армии, не занимать государственной должности. Нужно уйти от человеческой власти, странствовать. Поэтому староверы делятся как бы на две группы. Одни ведут оседлую жизнь в миру, живут семьями, ведут хозяйство.

– А другие? – спросил Климов.

– Другие, истинные староверы, странствуют, бродят по миру. Так уж давно повелось и дошло до наших дней. По их понятиям, именно странники являются совершенными христианами. Но им трудно прожить без поддержки. Так вот, тех раскольников, которые живут в миру, называют странноприимцами. Они обязаны содержать тайники, по ихнему говоря, пристани для скитальцев. В таких тайных подвалах истинные христиане молятся, прячутся от власти, от гонений начальства. Староверы умеют делать такие укрывалища, такие тайники. Ну, вроде этого. Ты успокойся, здесь нас не найдут, даже если выпишут лучших собак из Воркуты.

– Значит, ментов они не любят?

– Все представители законной власти, а особенно менты, для староверов – слуги антихриста. Представители дьявола на земле.

Климов нашарил на столе кисет и бумагу, скрутил папироску.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил он.

– Имею образование. В туманной молодости я закончил три курса геолого-разведочного института. И однажды я сдуру завербовался в геологическую партию, – ответил Урманцев. – То есть не совсем сдуру. Надо было слинять от ментов, залечь на дно. Меня обложили со всех сторон. Ну, я и решил с геологами двинуть. Блуждали мы на востоке, за Уралом, золото искали. Края дикие, там много раскольников встречается. Познакомился кое с кем. Хорошие люди, между прочим. В отличие от нас, друг другу помогают.

Время тянулось медленно. Сверху больше не доносилось ни шагов, ни голосов. Климов устал от неизвестности, от бесконечного ожидания.

– Может, о нас забыли? – предположил он. – Может, потихоньку открыть люк, выглянуть?

– Даже и не думай, – ответил Урманцев.

Он хотел сказать ещё что-то, но замер с открытым ртом. Наверху снова послышались голоса. Затем наступила тишина. И в этой тишине грохнул ружейный выстрел. За ним второй выстрел. Следом ударила сухая автоматная очередь.

* * *

Маргарита Алексеева закрыла рот ладонями, чтобы не закричать. Оцепенев от страха, она сидела на кровати и наблюдала за незнакомым мужчиной, только что лишившим жизни хозяина дома.

Цыганков сел за стол, молча выкурил сигаретку, стряхивая пепел на пол и разглядывая в кровавой луже собственное отражение. Сергеич лежал на спине, его лицо сделалось одутловатым, глаза выкатились из орбит, словно их хозяин при жизни страдал базедовой болезнью. В этих глазах, как в зеркале, отразились боль и удивление.

Маргарита, наконец, набралась смелости:

– Вы от Димы? – спросила она.

– От какого ещё Димы? – не сразу дошло до Цыганкова. – А, от Димы… В смысле, от Клима. От него. Меня послали к вам, передать, чтобы вы не трогались с места, ждали. Они с Урманцевым на подходе. Но Климов заболел, а в спину погоня дышит. Они залегли на дно в одном подвале. Вот с этим известием я и пришел. Но, вижу, обстоятельства изменились. Все планы полетели к едрене… К черту полетели.

Глаза Маргариты Алексеевна увлажнилась, она проглотила застрявший в горле соленый комок.

– Спасибо вам, – сказала она.

В ответ Цыганков сплюнул и тут же придумал красивую, с его точки зрения, ложь.

– Я кое-что понимаю в сексе, – сказал он. – Если хотите знать, на воле женщины, чтобы со мной трахнуться, чуть не в очередь записывались. Серьезно, не хвастаясь. По своему опыту знаю: если мужик без штанов сидит на женщине, у которой лицо разбито, значит, что-то тут не то. Что-то не так. Я понял, что вам нужна помощь. Дальше вы все сами видели. Я пописал его, а потом кончил. Кстати, что это за хрен?

– Хозяин дома, – ответила Климова.

Цыганков погрозил пальцем мертвому Сергею Сергеевичу. Бросив окурок в лужу крови, он встал, сдернул со стены ковер с царевной и лебедями, плывущими по заколдованному пруду. Раскатав ковер на полу, он приподнял труп Сергеича за ноги, затем зашел с другой стороны, подхватил под плечи. Присев на корточки, обшарил карманы убитого, но не обнаружил в ни ничего, заслуживающего внимания.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Маргарита.

– Не видите? Я уже делаю.

Закатав Сергеича в ковер, ногами задвинул его под кровать, поднял с пола и опустил в карман самодельную финку. Снова сел на стул и задумался. Серые ночные сумерки незаметно сделались светлее, наступало раннее утро.

– Ну, что дальше? – спросил Цыганков.

– Здесь нельзя оставаться, – ответила Климова. – Хозяйка спит за стеной. Через пару часов она поднимется.

– Хозяйка? – Цыганков зловеще усмехнулся и провел пальцем по горлу. – Может и её, ну, того… Оприходовать, пока она сонная.

– Вы с ума сошли, – округлила глаза Маргарита. – Вставьте на место стекло. Я закрою окна, затем запру комнату. Мы выйдем через дверь. Хозяйка подумает, будто я куда-то ушла, а Сергеич в котельной. Короче, пока все не раскроется, у нас будет кое-какая фора во времени.

– Какая фора?

– Возможно, до вечера. Это если повезет.

Цыганков встал, вылез в окно, спустился вниз по лестнице. Он поднял наверх единственное целое стекло, вставил его в окно, хлебным мякишем закрепил в раме. Закрыв створки окна, опустил шпингалет. Маргарита Алексеева перерезала бельевые веревки, держащие дверь, отперла замок.

Стараясь не наступать в кровавую лужу, села на кровать, посмотрела на себя в зеркальце: вид, как у вокзальной бомжихи. Верхняя губа разбита, отечная щека поцарапана, под глазом выступил фиолетовый полукруг синяка. Она помазала лицо тональным кремом, припудрила синяк. В общем, и целом сойдет. Торопясь, вытащила из чемодана пакеты с документами и деньгами, переложила их в женскую сумочку.

Чтобы не привлечь внимания прохожих, оба чемодана придется оставить здесь. А вот дорожную сумку нужно взять, в ней мужская одежда. Климова надела сапожки, короткую дубленку и вязаную шапочку.

Открыв чемодан, достала из него мужскую куртку черного цвета.

– Наденьте это, – сказала она Цыганкову. – Кажется, впору будет. Ваша куртка забрызгана кровью.

Цыганков переоделся, взял дорожную сумку, на которую показала Маргарита.

– Присядем на дорожку? – спросил он.

– Это лишнее, некогда.

Пропустив Цыганкова вперед, Маргарита вышла из комнаты, заперла дверь. Спустившись с крыльца, по узкой тропинке, проложенной сквозь потемневший снег, дошла до калитки, последний раз оглянулась назад. Дом спал, в темных окнах, забранных резными наличниками, светились серые отблески зари.

Они прошли улицу до конца, остановились возле столба с желтой табличкой автобусной остановки и расписанием. Ждать первого рейса ещё сорок минут.

– Куда мы идем? – спросил Цыганков.

– Что вы так дико озираетесь по сторонам? – вопросом ответила Маргарита. – Ведите себя уверено, естественно. За вами никто не гонится. Вы честный гражданин, рядом с вами законная супруга. Мы проездом в Ижме. Ждем автобуса на Сосногорск. Сейчас посидим в чайной, она открыта круглые сутки. Ясно?

– Так точно, – отрапортовал Цыганков.

Ему хотелось взять под козырек. В эту минуту он жалел только о том, что эта женщина – не его, а чужая жена.

Маргарита махнула рукой, когда увидела выезжавший из переулка ржавый микроавтобус с воркутинскими номерами. Полусонный водитель согласился подвезти до центра и даже не взял денег, когда пассажиры поднялись выходить.

В чайной, занимавший первый этаж рубленого дома, несмотря на ранний утренний час, набилось довольно много народа. Здесь похмелялись местные забулдыги, завтракали водители грузовиков, здесь ждали автобусов, здесь спали на подоконниках те, кто перебрал лишку. Маргарита поставила Цыганкова за столик в дальнем углу у окна, прошептала, встав на цыпочки.

– Возьмите салфетку и вытрите пальцы. На них кровь.

Она ушла к окошку раздачи, через минуту вернулась, поставила перед Цыганковым поднос, тесно заставленный посудой. Посередине подноса стояли два стакана, один налит под самый ободок, другой до половины. При виде этого великолепия глаза Цыганкова разбежались по сторонам и засветились, словно близкие звезды.

– А вы что, жрать не будете? – он сглотнул заполнившую рот слюну.

– После всего, что произошло… Короче, мне не хочется. Но я выпью.

Маргарита подняла свой стаканчик, чокнулась с Цыганковым, в три глотка выпила водку. Дождавшись, когда молодой человек утолит первый голод пельменями, выпьет сладкого чая, пахнущего распаренным березовым веником, Маргарита шагнула к нему, потянула за рукав.

– Теперь рассказывайте все по порядку, – приказала она.

* * *

Обыск в домах и на подворьях староверов затянулся на час с лишним.

Все это время старик Кожин никуда не уходил с крыльца, сверху наблюдал за солдатами и офицерами, снующими внизу. Выбрав минуту, когда двор опустел, он юркнул в сени. Снял со стены двустволку ИЖ-27. Ловко управляясь увечной левой рукой, переломил ружье, загнал в патронник патроны, снаряженные картечью.

Кожин большим пальцем взвел курки. Скинул с себя тулуп, повесил двустволку на правое плечо стволами вниз. Снова накинул на плечи тулуп, просунул руки в рукава, но не стал застегивать пуговицы. Маленьким самодельным ножичком насквозь прорезал подкладку правого кармана. И остался доволен своей работой.

Теперь, когда он опускал в карман тулупа правую руку, ладонь попадала точно на ложе ружья, а указательный палец ложился на спусковые крючки. Оставалось сделать два быстрых движения. Распахнуть полы тулупа левой рукой, правой вскинуть ствол и произвести выстрелы. Кожин вытащил из охотничьего пояса и сунул в левый карман тулупа несколько патронов. Затем нахлобучил на голову шапку, вышел на крыльцо и подпер спиной входную дверь.

Сердце старика успокоилось. Теперь никто не сунется в дом, никто не помешает проводить сына в последний путь.

Между тем солдаты про себя проклинали ту минуту, когда нелегкая занесла их в раскольничье гнездо. Избы староверов, рубленные из ели, оказались просторными, с множеством подсобных помещений, наверху большие чердаки, заваленные барахлом.

За сенями находилась не горница, а большая подсобная комната, клеть, разделенная не только на две половины, но и на два этажа. Наверху хранились вещи и продукты, в нижней клети стояли лопаты, бороны и другой хозяйственный инвентарь. Приставив лестницы, солдаты лезли наверх, сбрасывали на пол вещи и продукты, тыкали штык-ножами в подозрительные груды тряпья и большие торбы с зерном.

Дома стояли на столбах, пол был высоко приподнят над землей. Усталым, измотанным тяжелой дорогой солдатам приходилось залезать на чердаки, под пол, шарить впотьмах, натыкаясь друг на друга. В таких домах черт ногу сломит, а человек запросто заблудится.

Во дворах стояли дровяные сараи и сенники, поражавшие своей основательностью. Дворовые постройки сложены из круглого леса, крыты тесом, даже треугольные фронтоны набраны из бревен и скреплены между собой деревянными шипами. Все хлева теплые, в них мычит и хрюкает домашняя скотина. Аксаев, пораженный зажиточностью староверов, часто сплевывал себе под ноги, злобно матерился и приговаривал:

– Сжечь бы тут все к такой-то матери. Все это поганое подворье. А этих сволочей посадить в БУР. Парашники, куркули чертовы, засранцы.

Руководивший обыском Ткаченко валился с ног от усталости, но виду не показывал, он распорядился провести по домам и надворным постройкам служебную собаку. Но овчарка, кажется, не понимала, чего от неё хотят люди. Она принюхивалась к новым незнакомым запахам, чихала, легкомысленно виляла хвостом и крутила головой по сторонам.

Кожин, опустив правую руку в дырявый карман, продолжал стоять на высоком крыльце своего дома, бесстрастными водянистыми глазами наблюдал за разгромом. Казалось, все происходящее его не касается, а обыск учиняют не на его, на чужом подворье.

* * *

Выпавший за ночь снег уже распаял, на истоптанном дворе чернели глубокие лужи. Ткаченко закончил осмотр последнего сарая, решил, что теперь очередь дошла до того дома, где, по словам хозяина, лежит покойник. Майор решил не церемониться с дедом. Проходя по двору, пнул сапогом подвернувшуюся под ногу испуганную курицу. Не дойдя пары метров до ступеней, он осипшим простуженным голосом позвал лейтенанта Радченко.

– Эй, лейтенант, – сказал Ткаченко. – Вот что, на задах сарая валяется длинный железный прут. Ты возьми его и поковыряй пол сараев. Может, под слоем земли есть погреб или ещё что.

– Есть, – лейтенант, понурив голову, побрел исполнять приказ.

Ткаченко, а следом за ним капитан Аксаев поднялись на крыльцо и снова наткнулись на старика Кожина.

– Мы должны осмотреть дом, – сказал Ткаченко. – Посторонись с дороги.

– Не пущу, – коротко ответил Кожин и спиной прижался к двери.

Аксаев почувствовал зуд в сжатых кулаках. В эту минуту он хотел только одного: в кровавый блин разбить физиономию Кожина. Отчаянным усилием воли капитан сдержал душевный порыв. А Ткаченко, напротив, проявил прямо-таки чудеса дипломатии.

– Значит, не сторгуемся, дед? – усмехаясь, спросил он.

Кожин отрицательно покачал головой.

– Старик, ты мне поперек яиц, – сказал Ткаченко.

– Уйди с дороги, мать твою, гнида, – добавил от себя Аксаев.

– Не пущу, – твердо повторил Кожин. – Наша вера запрещает…

Аксаев выскочил вперед, схватил Кожина за воротник тулупа, отпихнул в сторону, к задним перилам крыльца. Старик, готовый к такому повороту событий, вырвался, смело шагнул вперед, вновь заслонил собой дверь. И неожиданно ударил Аксаева кулаком в грудь. То был даже не удар, а слабый тычок.

Не ожидавший отпора Аксаев, выпучил круглые глаза. Последний человек, пытавшийся поднять руку на капитана, дать ему отпор, заживо сгнил в тюремном лазарете. У того зэка были сломаны ребра и копчик, отбита печень и желудок. Но, главное, от бесконечных ударов носком сапога в зад у него лопнула и свернулась чулком прямая кишка.

Ткаченко остолбенел от удивления, застыл на месте, не зная, что делать с руками. То ли душить старовера, то ли останавливать злобного капитана.

Но Аксаев все решил за начальство, размахнулся и съездил Кожину в ухо. Удар получился смазанным, кулак лишь проехался по виску. С головы старовера слетела шапка из овчины. Описав в воздухе полукруг, шапка упала в грязь.

Побелевший от ярости Аксаев шагнул вперед, ухватил Кожина за ворот. Смачно шмыгнул носом и плюнул соплями в лицо старика.

– В жопу тебя, гнида, – прорычал Аксаев. – Мразь, паскуда.

Старик на пару секунд закрыл глаза, рукавом вытер с лица плевок, но не отступил. Тогда Аксаев схватил старика за плечи и с силой оттолкнул от двери. Ткаченко уже хотел открыть дверь. Но тут Кожин левой рукой распахнул тулуп, вскинул спрятанное под полой ружье.

Ткаченко первым заметил направленные на его грудь стволы. От неожиданности он отступил на шаг, толкнув Аксаева.

– Ты что, старый, рехнулся? – прошептал Ткаченко.

– У, дьяволы, – сказал Кожин. – Сатанинское отродье.

Он нажал на спусковой крючок, пустив сноп картечин в грудь Ткаченко. От грохота выстрела у Аксаева заложило уши. Майор, уже мертвый, повалился спиной на капитана, тот отступил в сторону. Тело Ткаченко кубарем покатилось вниз по ступенькам.

Пятясь задом, Аксаев полез рукой в кобуру. Но кобура почему-то никак не хотела расстегиваться. Дед прищурился, норовя разрядить второй ствол в лицо капитана.

Аксаев рванулся вперед, снизу ударил ладонью по ружейным стволам. Грохнул выстрел, картечь разворотила деревянный навес над крыльцом. Аксаев оторвал руки от ружья, вдруг заскользил гладкими подметками по мокрым доскам, не устоял на верхней ступеньке. Взмахнув руками, капитан спиной вниз полетел по лестнице, стараясь ухватиться за балясины, держащие перила. Капитан перевернулся через голову, ударился затылком о ступеньку и через мгновение уже лежал грудью в грязной луже под крыльцом.

Лейтенант Радченко ещё не дошагал до угла хлева, когда раздался первый выстрел. Он забыл приказ майора Ткаченко прощупать пол сарае железным прутом, забыл все на свете. Лейтенант обернулся, на его глазах дед спустил с крыльца капитана Аксаева. Радченко сбросил с плеча ремень автомата, опустил флажок предохранителя, вскинул ствол.

За короткую секунду проворный старик переломил ружье, вытряхнул стреляные гильзы. Но перезарядить не успел.

Автоматная очередь ударила по ногам. Старик выпустил из непослушных пальцев патроны. Повалился на колени. Патроны раскатились по доскам пола. Вторая очередь пошла снизу вверх. Пули прошили Кожину правое бедро, плечо и шею.

Он харкнул кровью, бросил ружье и упал.

Аксаев выбрался из лужи и поднялся на ноги.

Смерть коснулась его своей костяной лапой, но в последний момент пощадила. От страха капитана трясло, как в лихорадке. Он скинул с себя ремень и грязный бушлат, ощупал предплечье правой руки и сказал самому себе:

– Да у меня рука сломана. Моя рука сломана.

На выстрелы сбежались солдаты, спрашивая друг у друга, что случилось. Лейтенант Радченко уже взлетел на крыльцо. Но куму помощь уже не требовалась. Грудь майора была разворочена картечью. Ткаченко лежал на спине, в его широко открытых глазах отражалась серое небо.

Глава шестая

Шло время, а в подвале, где томились Урманцев и Климов, ничего не менялось. Все та же непроглядная темнота, далекие шаги и голоса наверху.

Несколько раз со двора сюда долетел женские крики, такие тонкие и пронзительные, что, казалось, женщина кричала где-то рядом. Спустя минуту женщина протяжно завыла в голос, словно подстреленная волчица. Вскоре крик оборвался, и снова гудящая тишина. Климов сидел на крае койки, смолил самокрутку. Он уже устал волноваться и мучиться страхом неизвестности.

Не докурив, Климов растоптал окурок. И без табака в подвале дышалось тяжело, воздух наполнился странными удушливыми миазмами, какой-то сыростью, идущей неизвестно откуда. Климов подумал, что забыл закрыть куском жести ведро с нечистотами, стоящее в углу. Он встал на ноги, зажег спичку, сначала глянул на наручные часы: полдень. Как долго тянется время. Урманцев закрыв лицо смоченным в воде домотканым полотенцем, неподвижно лежал на спине. Вроде бы спит.

Спичка сгорела, погасла, Климов зажег другую спичку, сделал четыре шага до угла подвала. Помойное ведро закрыто. Он вернулся на свою лежанку, повалился на спину. Почему же не хватает воздуха? Ведь ещё два-три часа назад здесь дышалось свободно, даже запахи со двора можно было услышать. Пахло талым снегом, навозом, прелой соломой.

А сейчас… Климов всей грудью втянул в себя воздух, глубокого вдоха не хватало, чтобы надышаться. Климов встал, поднес горящую спичку к вентиляционному окошечку, устроенному в низком потолке точно над столом. Огонек горел слабо, но ровно, не колыхался. Значит, тяги нет. Воздух сверху сюда не проникает. Что же случилось? Климов ворочался на своем жестком ложе и ломал голову над этой загадкой. Выводы, которые он сделал, были не далеки от действительности.

Когда наверху солдаты проводили обыск, ворочали какие-то тяжести, разваливали поленицы дров, то, видимо, чем-то заставили или завалили замаскированное в стене на уровне земляного пола вентиляционное окошко. Теперь воздух не идет. Возможно, они с Урманцевым погибнут от удушья ещё до того момента, как с подворья уберутся солдаты, а староверы вспомнят о существовании обитателей погреба, когда помощь им уже не потребуется.

– Эй, ты жив? – тихо спросил Климов.

Урманцев вздохнул, заворочался во сне. Климов взял со стола тряпку, смочив её водой. По примеру Урманцева положил тряпку себе на лоб. За минуту ткань сделалась теплой. Чтобы отвлечься от страшных мыслей, Климов отвернулся к стене, попробовал думать о посторонних вещах.

Он вспомнил, как поздним вечером, в конце зимы, после занятий в вечерний школе брел в барак, от усталости ну чуя под собой ног. До отбоя оставалось сорок минут. Вдоль плаца, где проходили утренние и вечерние построения, на металлических опорах расставили свежие образца наглядной агитации, присланные накануне из самой Москвы.

На кусках листового железа масляной краской вывели цветные картинки. Мужик держит на руках туго спеленатого ребенка, и улыбка расплылась до ушей. Во всю квадратную морду улыбка. Рядом стоит женщина и обнимает мужика за плечи. Внизу картинки красовались ядовито красные буквы: «Твоя семья ждет тебя». Климов в задумчивости потоптался на месте, стараясь врубиться в смысл изображения. Надо так понимать, что вот зэк вернулся из командировки, а жена с ребенком его всю дорогу ждали и теперь все персонажи радуются встрече.

Но почему ребенок в пеленках? Ясно, новорожденный. Тогда получается, что женщина нагуляла приплод и родила, когда законный муж в неволе махал кайлом и лопатой. Чему уж тут радоваться? И стоит ли вообще возвращаться в такую семью из зоны? Не лучше ли вместо жены найти другую свеженькую потаскушку?

Кто– то тронул Климова за рукав.

Обернувшись, он увидел перед собой Урманцева. В старом бушлате, шапке, нахлобученной на глаза, он стоял и пускал дым из ноздрей, прилепив к нижней губе окурок.

«Значит, Клим это ты? – спросил Урманцев. – Ну, меня-то ты знаешь. Деньги я получил, поэтому теперь мы кенты». «Расскажи, как там Маргарита?» – заволновался Климов. «Мне не до лирики, – поморщился Урманцев. – Эти подробности сам выяснишь, когда я тебя отсюда вытащу. Теперь слушай: будем видеться с тобой за дальним хезником. Ну, за сортиром. Каждый пятый день, начиная с сегодняшнего. В это же время. Если что, найдешь меня через Гуталина».

Климов не успел собраться с мыслями, вставить слово. Урманцев шепнул «малява», что-то сунул ему в карман ватника и растворился в темноте. Не замечая метели и холода, забыв об усталости, Климов, щупая в кармане бумажку, прошагал две сотни метров. Остановился под фонарем каптерки, вытащил из кармана, пробежал глазами записку от жены.

Маргарита сообщала, что все идет, как по рельсам. Она закруглила дела в Москве, вернулась в поселок при зоне, временно устроилась на прежнем месте, но на днях переедет в Ижму, где уже присмотрела комнату. Когда Климову разрешат свидание, пусть пришлет письмо на ижминскую почту, до востребования. «Целую крепко, люблю», – прочитал Климов. Внизу, словно яркий штемпель, горел помадный оттиск женских губ. Маргарита накрасила рот и поцеловала записку перед тем, как передать её в руки Урманцева. Климов вздохнул и разорвал кусочек бумаги в мелкий бисер.

В ту ночь он не мог заснуть, он чувствовал, что начиналась новая жизнь, начинается короткая финишная прямая на волю.

Через пять дней состоялась встреча Климова с новым кентом на задах сортира. «Где записка?» – с ходу спросил Климов. «Пошел ты, салабон, – ответил Урманцев. – Я тебе не почтальон. А на словах она велела передать, что все путем». Климов огорчился, что в этот раз не получил письма со следом поцелуя.

«Начинай делать тайник на промке, – велел Урманцев. – У тебя есть гроши на заборной книжке. Бери в ларьке харч, меленькими партиями таскай в новый мебельный цех, прячь в подвале. Место для нычки выбери сам, но с оглядкой. Надежное место». Климов возразил Урманцеву в первый и единственный раз: «В этом нет смысла, харчи на промке прятать. В том „газике“, что Рита подгонит в поселок, будет жрачка. Там будет все». Урманцев, прищурившись, заглянул в глаза Климова: «Или ты делаешь, как я сказал, или мы больше не кенты».

Как было договорено с самого начала, Урманцев с Климовым встречались каждый пятый день, меняя место встреч, общались две-три минуты и расходились в разные стороны. Пришла календарная весна, но на улице по-прежнему стоял лютый холод, снег, не переставая, валил вторую неделю. Климов получил второе длительное свидание с женой. Три долгих ночи они обговаривали под одеялом последние мелкие детали предстоящего побега.

Приготовления подходили к концу, оставалось ждать тепла, ждать условленного дня и часа.

* * *

Катастрофа разразилась именно в тот момент, когда её ничто не предвещало.

Был конец апреля. Перед отбоем Климов сдал в сушилку сапоги и, надев сменные ботинки, возвращался в свой барак. На пороге его остановил Василий Бубнов по кличке Шмель, мужик из той самой бригады, где работал Климов. Это был маленького роста, неопределенного возраста человек, облезлый, как старая крыса. На своих коротких, гнутых ногах, Бубнов передвигался враскачку, словно пьяная обезьяна. Шмель сказал, что надо покалякать в четыре глаза.

Они обошли барак, спрятались от света прожекторов. Шмель закурил покупную папиросу, доброжелательно улыбнулся: «Что, орлы, в бега собрались?»

Климову, будто обухом топора по затылку влепили. Он аж пошатнулся, услышав эту короткую фразу, оценив её зловещий смысл. Что делать? Отпираться? «С чего ты взял?» – выдохнул Климов. «Второго дня разговор ваш с Соломой возле хезника слышал», – прогудел Шмель и прочистил пальцем лохматое ухо.

Климов, сжав кулаки, шагнул вперед.

Шмель отступил назад, оскалился: «А я испугался, а я обмочился. Эх, ты. Собака лаяла на дядю фраера. Вот как это называется». «Чего тебе нужно?» – спросил Климов. «Подогрев, – ответил Шмель. – Меня с воли никто не греет. А здоровья нет совсем. Неохота загибаться у помойки, как последний доходяга». Поговаривали, что в прежние времена Шмель был связан с блатными, но теперь для виду перековался, по каким-то меркантильным соображениям сменил масть, перебежал к мужикам. Возможно, рассчитывал получить условно-досрочное освобождение за хорошую работу и примерное поведение. Кто знает.

«Сколько?» – спросил Климов. «По утрянке передашь все, что есть, а там посмотрим», – Шмель выплюнул окурок и улетел. Утром Климов отдал все деньги, спрятанные на черный день. «Дешево ты меня ценишь», – сказал Шмель. «Это аванс, – виновато улыбнулся Климов. – Дай мне пять ден, будет тебе хороший подогрев». «Только пять. И ни днем больше», – Шмель недобро зыркнул глубоко спрятанными глазами.

Вечером того же дня через рабочего кухни азербайджанца Гуталина Климов устроил себе встречу с Урманцевым.

«Может, он сука?» – спросил Климов. Урманцев покачал головой: «Нет. Если бы Шмель был фуганком, мы с тобой в БУРе друг другу считали выбитые зубы. Он просто дебил, шланг. Но может все испортить. Ты ведь с ним в одной бригаде? Хорошо. Короче, ты разберись со Шмелем на промке».

«Как это, разобраться?» – спросил Климов.

Урманцев на минуту задумался. «Выбирать не из чего. Устрой ему несчастный случай, – ответил он. – Пусть он поскользнется, упадет со стены нового мебельного цеха». «Шмель на стену не лазает, он не каменщик, а подсобный рабочий, – вздохнул Климов. – А, может, дать ему отступного? Ты получишь от Маргариты бабки. Деньгами заткнем ему пасть, а? Или предложить вместе уйти в бега?»

Урманцев отрицательно помотал головой: «В побег он не пойдет. И не потому, что ему трешник всего-то и остался. Такие люди на побег просто не способны. А деньгами ты все испортишь. Надо по-другому». «Но я вряд ли смогу убить человека», – потупился Климов. «А я не спрашиваю тебя, можешь ты или нет. Я говорю: так надо. Только не тяни резину. Два дня тебе за все про все хватит».

Климов и сам знал, что все сделает, как надо, без посторонних уговоров. Метания, душевные сомнения, человеческие переживания остались в прежней жизни. Теперь Климов на пути к свободе, он зашел далеко, его не остановить какому-то там Шмелю, мелкому вымогателю и подонку.

Вернувшись в барак, Климов залез на верхний ярус нар, вдавил голову в подушку, набитую сухой измельчившейся соломой. Если кончать Шмеля, то именно на производственной зоне. Инсценируя несчастный случай. Иначе… Иначе все погибло. Но об этом даже думать не хотелось. К утру план, отчетливый и внятный, сложился в его голове.

…В подвал сверху долетели новые звуки. На этот Климову показалось, что где-то далеко работает двигатель автомобиля, через пару минут послышались женские стоны. Климов сухим шершавым языком облизал потрескавшиеся горячие губы. Сел на лежанке, не зажигая спички, впотьмах нащупал на столе деревянную бадью. Но киселя в ней осталось только губы смочить.

– Дышать совсем нечем, – сказал из темноты Урманцев и закашлялся в подушку.

– Они наверху завалили вентиляционное отверстие, – отозвался Климов. – Воздуха нет.

Вытянув руку, Климов нашел бутылку с травяным настоем. Судя по весу, осталось на донышке. Он смочил тряпку, пососал её кончик. Но пить захотелось ещё сильнее.

Климов лег на пол, накрыв горячий лоб смоченной в воде тряпкой, разбросал руки в стороны. Внизу дышалось немного легче. Урманцев завозился, поискал на столе воду, но пожалел то малое, что осталось, не высосал последние пару глотков из бутылки. Он тоже разделся до пояса, оставшись в майке без рукавов. Перелег на пол, дыша тяжело и часто, как перегретый паровоз, котел которого готов взорваться.

– Если они не откроют люк, нам конец, вилы, – прошептал Урманцев. – Проделать такой путь… Чтобы тут сдохнуть… Забавно.

Неожиданно Урманцев рассмеялся сухим лающим смехом.

* * *

Начальник колонии Соболев весь вчерашний день ждал добрых новостей от поисковиков, вышедших в погоню за Урманцевым, Климовым и Цыганковым.

Перед обедом Соболеву по рации передали, что случилась неприятность, можно сказать, небольшая заминка: в охотничий капкан попала служебная собака и один из военнослужащих едва не утонул в болоте, упустил на дно автомат и сломал ногу. Собаку пристрелили, а солдата удалось спасти. Но в целом все идет нормально, бандиты держат курс на Ижму. К вечеру беглецов, несомненно, настигнут.

Ободренный этой вестью, Соболев вышел из кабинета, насвистывая себе под нос. Он встретил у вахты производственной зоны московскую комиссию из ГУИН, провел людей по зданию мебельного цеха, показывая товар лицом. Зэки, занятые на производстве, были предупреждены заранее о визите начальства. Они отрывались от работы, вставали, снимали с себя шапки, раболепно опускали головы. Вытягиваясь в струнку, замирали, превращаясь в восковые фигуры.

Закончив эту бодягу с экскурсией, Соболев с легким сердцем отправил комиссию на обед в поселок, наказав денщику лейтенанту не скупиться на водку. Сам вернулся в кабинет, наскоро перекусил бутербродами. Скинув китель, уже хотел завалиться на диван, но тут офицер из дежурной части принес срочное донесение.

По рации передали, что четверть часа назад на берегу реки поисковые группы обнаружили носильные вещи беглецов, кое-какой провиант и даже брезентовую палатку фабричной работы. Следы зэков отчетливые, они по-прежнему ведут в сторону Ижмы.

– Отлично, теперь не долго ждать, – потер руки хозяин. – Теперь они наши.

Соболев, отпуская офицера, на радостях похлопал его по плечу и приказал докладывать обо всех новостях. Однако поисковые группы в полночь на связь не вышли. Не появилось сообщений и ночью. Соболев мял боками диван, но сон не шел. Только под утро на пороге кабинета возник дежурный офицер. По его унылому виду, по вытянувшемуся бледному лицу и сжатым губам, хозяин мгновенно определил, что поиски накрылись медным тазом.

Офицер доложил, что след зэков потеряли ещё ночью, когда выпал снег. В настоящий момент солдаты и офицеры под руководством Ткаченко проводят обыск на подворье раскольников староверов.

– Дались им эти староверы, – проворчал Соболев. – Только время на них тратить.

За окном занималось раннее серенькое утро. Позвонила жена и сказала, что из-за сырой промозглой погоды у дочери снова обострилась бронхиальная астма, поэтому Надя пропустит сегодня школу.

– Черт побери эту астму, – сказал Соболев в трубку. – Передай Наде, что я зайду в магазин и куплю ей плюшевую обезьянку. Ту, которую обещал.

После бессонной ночи Соболев чувствовал себя больным и усталым. Еще сутки московская комиссия пробудет на зоне, позарез нужен какой-то результат, реальный, осязаемый. Хоть бы беглецов пристрелили, если живыми их не взять, да убитыми привезли. Чтобы комиссия хоть на трупы полюбовалась. В том, что зэки найдутся не сегодня, так завтра Соболев не сомневался. Но завтра – это слишком поздно.

Через полтора часа в кабинет влетел все тот же дежурный офицер и, не доложившись по уставу, не отдав честь, прямо с порога бухнул: майор Ткаченко убит из ружья каким-то стариком старовером. Преступника пристрелил лейтенант Радченко. Если бы не он, дед успел уложить из двустволки и капитана Аксаева.

– Убит стариком? – переспросил хозяин.

– Как точно, – кивнул офицер. – Застрелен из ружья.

Соболев поднялся из кресла, но испытав головокружение и слабость в ногах, снова сел:

– Ну-ка повтори все по новой, – приказал он.

Офицер повторил уже сказанное и добавил:

– Капитан Аксаев распорядился временно прекратить погоню. Он вызвал машины, оставленные возле той деревни, откуда они начали поиски. К трем часам тело Ткаченко доставят сюда. На место происшествия уже выехали прокурор и оперативники из района.

– Господи…

Офицер, робея, вставил слово:

– Аксаев тоже пострадал в сватке со стариком: у капитана сломано правое предплечье.

– Со стариком, мать его… В схватке? С пердуном старым в схватке? Он, видите ли, пострадал… Жаль, что тот старик идиоту Аксаеву мозги не вышиб из своей берданки. Очень жаль.

Отпустив офицера, Соболев нацедил стакан разбавленного спирта и прикончил его несколько больших глотков. Но лучше не стало, спиртяга лишь неприятно обожгла горло и пищевод, даже опьянения хозяин не почувствовал.

* * *

Вскоре позвонил лейтенант, приставленный к московской комиссии, попросил прислать за начальством машины. В последний день москвичи просохли и даже решили поработать, проверить какие-то документы в бухгалтерии.

Соболев попросил передать трубку Крылову, малодушно решив, что ужасное известие о гибели Ткаченко удобнее сообщить именно по телефону. Но в последний момент хозяин передумал, будничным голосом попросил старого приятеля, не откладывая ни минуты, заглянуть к нему в кабинет.

Крылов появился только через час. Соболев рассказал все, что знал и поставил на стол запечатанную бутылку водки, стаканы и графин с холодной водой. Выпили молча, и только когда показалось дно бутылки, Соболев осмелился задать главный вопрос.

– Значит, мой перевод в Москву… Он точно не состоится?

– И ты ещё спрашиваешь? – недобро усмехнулся Крылов. – Теперь вопрос о Москве вообще уже не актуален. Готовься к неприятностям. Тебе лишь бы погоны сохранить.

Грузовики прибыли на зону в половине пятого вечера. Соболев спустился вниз, наблюдал, как из машины выгружают тело Ткаченко, завернутое в брезент. Из кабины выпрыгнул Аксаев в промокшем, грязном бушлате. Сделав короткий доклад, капитан рысью побежал в медсанчасть.

Когда труп спустили в подвал, положили на бетонный пол холодной камеры, Соболев наклонился, откинул край брезента. Кровь, залившая всю одежду, свернулась и почернела. Бушлат на груди кума превратился в крупное сито. Но лицо почти не пострадало. Только одна картечина проделала сантиметровое отверстие на щеке чуть ниже левого глаза.

Соболев вернулся в свой кабинет, чувствуя, как головная боль обручем сдавила затылок и виски. Через полчаса явился Аксаев, рука в лангете, на перевязи.

– Этот старик натурально с ума спятил, – сказал капитан. – Мы с Ткаченко поднялись на крыльцо, где стоял этот хмырь. Вежливо попросили пропустить нас в дом, чтобы осмотреть помещение. Старик ни в какую.

– Представляю себе эту картину, – нахмурился хозяин. – А вы что?

– Мы его уговаривали, чуть не на коленях перед этой гнидой ползали: пустите, ради бога, пожалуйста, это наша работа… Унижались перед ним, как последние сволочи. А он прятал под полой полушубка ружье, ждал момента. Когда прокурор из района приехал, то сразу внес ясность.

– Ясность? – переспросил Соболев. – Какую же ясность?

Аксаев погладил ладонью руку, висящую на перевязи.

– Дед оказался рецидивистом, – сказал он. – Отъявленный, отпетый бандит. Дважды судим. За хищение государственной собственности и умышленный поджог. Таким надо без суда и следствия лоб зеленкой мазать и к стенке. А мы цацкаемся с ними, либеральничаем, чуть не с ложечки кормим. Прокуратура спит, милиция бабочек ловит. Просто слов нет. Это ведь он руку мне сломал прикладом.

– Так почему он вас в дом не пускал?

– Ну, там у них, раскольников, какое-то застолье было. Ну, обычная пьянка. Оргия, можно сказать. А мы помешали им, кайф испортили. По их понятиям, за такое людей при исполнении уже убивать надо. Ну, потом-то мы все-таки ворвались в эту конуру, чуть не поубивали там всех. Даже покойника из гроба на пол вытряхнули.

– Какого ещё покойника? – насторожился Соболев.

Аксаев поморщился, поняв, что сморозил глупость. Не следовало поминать того жмурика.

– Ну, там покойник у них лежал на столе. Местная шпана. Самогоном опился и подох. Вот они, раскольники, по случаю его кончины новую пьянку затеяли. Для них любой повод хорош. Обмывали, так сказать…

Соболев вконец запутался, утомился тупостью и бессовестным враньем капитана. Хотелось взять в руки кувалду и сделать из Аксаева отбивную в штанах и погонах. При одном только виде капитана голова болела ещё сильнее, а затылок словно электрические разряды простреливали.

– Ладно, иди, – устало махнул рукой хозяин. – Составь письменный рапорт.

– Чем составить? – Аксаев пошевелил пальцами сломанной руки. – Я теперь долго не смогу работать в полную силу. Может, писаря нашего попросить за меня написать?

– Иди, – повторил Соболев. – Иначе здесь появится ещё один труп. Обезображенный до неузнаваемости.

Оставшись один, Соболев подошел к окну. Во дворе в десять шеренг, разбившись на отряды, выстроились зэки, вернувшиеся после работы. Началась вечерняя проверка.

Что же будет дальше? – спросил себя хозяин.

И сам себе ответил: ничего хорошего точно не будет. Он проиграл вчистую. Проиграл партию под названием «служебная карьера».

Поиски беглецов сейчас возобновлять нет смысла. Надо ждать новых сведений из оперативных источников. Кто-нибудь зэков увидит, где-то они проявят себя. Может, припухнут с голоду, от безысходности грабанут магазин. Так или иначе, ориентировки уже разосланы. Их ищут, возможно, найдут, как находят многих преступников, объявленных в федеральный розыск. Их свобода лишь короткая передышка перед смертью.

Преступников осудят и снова упрячут на зону. Не на эту, так на другую. И тогда пробьет час Соболева. Он приложит все силы, все возможности, заведет нужные связи или возобновит старые, но житья за колючей проволокой этим паскудам не видать. На любой зоне или в крытке, куда бы они не попали, подонки проживут недолго. И кончина у них будет мучительная, смерть зверская. Так что, проклянут тот день, ту минуту, когда вылезли на белый свет из материнского чрева.

А труп Ткаченко положат в цинковый гроб. Затем гроб поместят в ящик, грузовиком доставят в Сосногорск. А дальше три солдата и офицер из колонии повезут кума через полстраны в последние путешествие. До Вологды, далее через Москву в Воронеж, а уж оттуда рукой подать до родного поселка Россошь.

С женой Ткаченко в разводе, дочь выросла, учится в железнодорожном техникуме где-то под Брянском. Гроб встретят мать и младшая сестра кума Светлана, засидевшаяся в девках. Вот же слез будет…

А Соболеву пришлют нового начальника оперативно-следственной части. Возможно, наверху решат, что до этой должности дорос капитан Аксаев. Как-никак он пострадал во время выполнения ответственного задания. Получил увечье от матерого рецидивиста. Хозяин, разумеется, станет возражать против такого назначения. Но кто прислушается к мнению Соболева после того, что здесь произошло?

Соболев тоскливыми глазами смотрел на опустевший двор. А, может, рапорт об отставке подать? Но чем он займется, выйдя на пенсию? Что он умеет? Какими ремеслам обучен? Нет, отставка – это блажь. Надо работать дальше. Впервые за многие месяцы Соболеву хотелось напиться вдрабадан. Да, хотелось напиться.

Пожалуй, он так и сделает.

* * *

Ближе к вечеру дышать стало совсем нечем. Урманцев почувствовал себя плохо, дважды он терял сознание, из носа шла кровь. Урманцев сидел на полу, задрав голову кверху, Климов положил ему на лицо влажную тряпку, но кровь никак не хотела успокаиваться.

Урманцев выплевывал изо рта слюну, он хотел крепко выругаться, но сил не осталось даже на слова. Майка на груди намокла так, что хоть выжимай, на земляном полу образовалась лужица крови. Когда, наконец, кровотечение прекратилось, Урманцев заполз под лежанку, вытянулся во весь рост и то ли уснул, то ли снова лишился чувств. Климов протер сухие губы смоченным в воде пальцем. Он лежал на полу, хватал воздух раскрытом ртом.

Он снова погрузился в воспоминания. Но от тех воспоминаний мало радости, когда возвращался к недавнему прошлому, прошибал озноб, словно ледяной ветер дул в лицо.

…В бригаде Климова Шмель числился подсобным рабочим. На самом деле он не таскал кирпичи и цемент на последний этаж мебельного цеха, не бегал с носилками, а пользовался большими привилегиями, исполняя разовые поручения бригадира, был на побегушках: поди туда-то, принеси то-то. Единственная обязанность, твердо закрепленная за Шмелем, это присмотр за бетономешалкой. Чтобы не тратить время зря, не гонять подсобных рабочих вверх-вниз с носилками под раствор, бугор решил поднять бетономешалку на последний третий этаж.

Строители делают опалубку, затем заливают здесь же приготовленный бетон – и внутренние стеновые перегородки готовы. Бетономешалку поставили в большом зале, который после окончания строительства должны занять работники администрации, подвели к ней электрический кабель, подсоединили рубильник. Сюда же подносили и складывали в отдельные кучи песок, мешки с цементом, гравий.

Шмель приглядывал за тем, чтобы хватило материалов для следующей загрузки в бетономешалку, чтобы бетон вырабатывали весь, без остатка. Он грелся у костра, а если что не так, бежал сообщать бригадиру о нарушениях. Когда объявляли съем, заключенные спускались вниз, во двор, ждали построения, Шмель ещё оставался наверху.

За полчаса до съема он начинал чистить бетономешалку. Мастерком выбрал из чаши оставшийся в ней раствор, затем наливал туда подогретую на костре воду. Забираясь через люк в чашу бетономешалки он тщательно мыл её изнутри, вычерпывал ковшиком использованную грязную воду, бережно протирал агрегат сухой ветошью и только после этого спускался во двор.

К технике здесь относились с нежностью. Если сломается бетономешалка, план не вытянуть, на подсос сядет вся бригада в тридцать рыл.

Два дня Климов буквально по минутам выверял расписание работы Шмеля, на третий день, в субботу, решил действовать. Когда объявили окончание работ, он спустился вниз вместе с другими работягами, потоптался на холодном ветру пару минут. Конвой ещё не подошел. Климов шагнул к бригадиру, угостил того папиросой: «Мне бы в туалет, я быстро». Бригадир кивнул.

Климов побежал за угол. Две сортирные будки, сколоченные из горбыля, имеющие вместо дверей полг из рубероида, остались слева. Климов повернул в противоположную сторону, вскарабкался по самодельной приставной лестнице на второй этаж.

Оказавшись в просторном помещении, где должен был разместиться цех, он свернул к лестничным маршам, выскочил на площадку. Побежал вверх по ступеням, не чувствуя ног, преодолел четыре пролета. Через несколько секунд он взлетел на третий этаж, пробежал по длинному кривому коридору. Остановился, перевел дух. Изо рта валил густой пар, а сердце готово было лопнуть. Шаги Климова гулким эхом разносились по всему зданию.

Стараясь ступать неслышно, зашагал к тому месту, где работал Шмель. Климов выглянул из-за угла как раз в тот момент, когда Шмель выгреб из бетономешалки остатки раствора, залил в чашу два ведра теплой воды. Из-за угла Климов полторы минуты наблюдал за Шмелем, выбирая момент. Тот прихватил ветошь, высоко задирая ноги, забрался в чашу бетономешалки. Климов прижался спиной к стене.

Надо действовать. Надо решиться. Он почувствовал, как под шапкой вспотела голова.

Климов надел тряпичные рукавицы. Сделал два длинных прыжка вперед, подскочил к электрощиту, обхватил двумя руками деревянную рукоятку рубильника и замер. Тихо. Слышно только, как Шмель, протирая чашу бетономешалки изнутри, напевает себе под нос: «А над лагерем светит безрадостный вечер, их ещё впереди девятьсот тридцать два». Поет, надо же…

И вправду, ничего нет лучше свободного труда, под душевную песню.

Климов дернул вниз рукоятку рубильника, ток пошел. Барабан, рассчитанный на четыреста килограммов загрузки, сразу закрутился на высоких оборотах. Песня, доносившаяся из бетономешалки, оборвалась. Шмель коротко вскрикнул и тут же затих. Десять секунд Климов слушал, как работает движок, а в чаше с сухих хрустом перемалываются человеческие кости. Затем отключил электричество.

Обернувшись, он бросил короткий взгляд на бетономешалку. Пол забрызган кровью и ещё каким-то темно-коричневым веществом. Дерьмом что ли… Климов, боясь, что его вывернет наизнанку, не стал заглядывать в чашу. Он сорвался с места, бросился бежать обратной дорогой.

Шмеля хватились только на перекличке. Кого-то из бригады отправили наверх. А потом на производственную зону нагрянул сам кум Ткаченко с операми. Допрашивали каждого работягу, кто что видел, кто где был. Когда допрашивали Климова, он сообщил, что после съема отпросился у бригадира по нужде в сортир. Проверять показания не стали. Да и как проверишь?

Бугор, согнувшись, бегал за кумом и лепетал: «Видно, коротнуло. Видно, ток прошел».

Была суббота, оперативники особенно не усердствовали, они спешили по своим делам. В поселковом клубе накрыли столы, там вечером отмечали какой-то праздник. Гибель Шмеля слишком мелкий, слишком незначительный эпизод, чтобы отвлечь начальство от субботней пьянки. Майор Ткаченко полюбовался на лужу крови, на кишки зэка, перемешанные с тряпками, и ушел.

«Главное, техника цела», – бросил он через плечо.

Останки Шмеля выгрузили из бетономешалки совковыми лопатами и покидали в неструганный ящик. Его смерть списали на несчастный случай.

Глава седьмая

Климов думал, что история со Шмелем закончилась в тот самый момент, когда останки вымогателя схоронили на кладбище, расположенном за оградой колонии, а в холмик мерзлой земли воткнули деревянную дубину с номером, который при жизни носил зэк.

Климов ошибался, история имела продолжение.

Наступил май, а вместе с ним первые оттепели. Откладывать побег дальше не имело смысла. Урманцев получил от Маргариты деньги и, не проходя промацовку конвоя, пронес их на зону. Через знакомого лепилу из зэков Урманцев сунул на лапу врачу Пьяных. Взятка по здешним понятиям весьма приличная, коновал не стал отказываться, без звука согласился поместить Климова в больницу на две, а то и все три недели. Он передал Климову через фельдшера, чтобы тот явился на осмотр с утра, перед построением.

Пьяных, не стесняясь присутствия вольнонаемного санитара, положил своего пациента на кушетку, велел приспустить штаны и задрать рубаху. Пощупав живот, Пьяных зевнул во всю пасть и объявил, что у Климова, по всей видимости, дизентерия. Придется, как это ни прискорбно, пройти обследование в стационарных условиях, отдохнуть и полечиться киселем. Климов, играя свою роль, сокрушенно покачал головой и пожаловался на невезуху: надо же, как не вовремя я заболел, в бригады план горит.

Санитар отвернулся к стене, он едва сдерживал рвущийся из горла смех. Климов и сам едва сдержался, чтобы не рассмеяться. В эту минуту ему словно черти щекотали пятки. Последнего больного то ли дизентерией, то ли пищевым отравлением Климов видел в вологодской пересыльной тюрьме. Тому парню было очень плохо, бедняга, забившись угол камеры, долго сидел в обнимку с унитазом.

Но контролеры с ним не особенно церемонились. Парня избили, а ближе к вечеру, когда он немного отошел от побоев, заставили языком слизать блевотину с унитаза и загаженного пола. Слизать всю эту кислую гадость до последней капли. И он слизывал. Блевал и снова слизывал.

На следующий день в больничку с подозрением на обострение язвенной болезни залег и Урманцев. В дневной час, когда жилая зона пустеет, рабочий кухни Гуталин доставил в палату кое-какой инструмент. Получив деньги, азербайджанец попрощался с Урманцевым и был таков.

Зонная больница располагалась в самом ветхом и самом маленьком бараке на дальней окраине жилой зоны. Пациентов на лечение сюда брали неохотно, за большие деньги, и больные, коих на зоне без счета, к Пьяных валом не валили. Все зэки знали, что лечение в больничке – это удовольствие из дорогих. Да что там больничка. Получить простое освобождение от работ, хотя бы на один день трудно без живых денег.

Трое суток Климов лежал в единственной на весь лазарет палате, вдыхал запах чистых простыней, наслаждался тишиной и покоем. На койке у окна сладко храпел второй палатный больной Урманцев, накапливая силы для побега. Ночами они пилили стену под кроватью Климова, вырезая лаз и долбя железным штырем спрессованный шлак, уложенный между внешними и внутренними досками.

К четвертой ночи все приготовления были готовы, оставалось ждать ещё два дня. Но тут начались осложнения. Сначала в единственную больничную палату поместили Цыганкова, вскрывшего себе вены в бараке усиленного режима. На другой день две пустующие койки заняли Лудник и Хомяков.

Вечером Лудник без долгих предисловий объявил, что о побеге ему все известно, поэтому они с Хомяковым оказались здесь. Шмель все-таки успел проболтаться перед смертью.

Климов закрыл глаза и замер на своей койке. «Ну, и чего вы хотите?» – голос Урманцева не дрогнул. «И ты ещё спрашиваешь? – встрял в разговор Хомяков. – Не догоняешь что ли?» Урманцев долго молчал, про себя просчитывая варианты. Но это не высшая математика: два беглеца плюс два беглеца. В итоге четыре.

Можно, конечно, в ночь побега, выбрав удобный момент, навалиться на Лудника и Хомякова, сделать из них мусор. Но как знать, чья возьмет в этой сватке? Оба мужики здоровые, жилистые, таких легко не сделаешь.

«Хорошо, – наконец, ответил Урманцев. – Теперь вы играете за нашу команду. Уходим вместе». Цыганков лежал на кровати, напряженно слушал чужой разговор и уже не притворялся больным. «И я, – вдруг сказал он. – И я с вами. И я лыжи сделаю».

…Климов заворочался на земляном полу погреба, потрогал ладонью лоб. Кажется, у него снова поднялась температура. Кожа горячая и сухая, губы покрыты кровоточащими трещинами.

Тишина, ни единого звука. В эту минуту Климову показалось, что Урманцев перестал дышать, умер. Встав на карачки, Климов подполз к Урманцеву, взял в ладонь его запястье, стал щупать пульс. Мелкая жилка билась едва-едва, слабо, с перерывами. Климов похлопал Урманцева по щеке, тот не пошевелился.

Климов влепил ему увесистую пощечину.

– Ты что, уже сдался? – прохрипел Климов. – Откинуться хочешь? Отвечай, ты сдался?

Он отвел руку назад, и снова съездил открытой ладонью по щеке Урманцева. Никакой реакции. Только в носу что-то едва слышно забулькало, кажется, снова пошла кровь.

– Не умирай, – прошептал Климов, он, не плакавший много лет, сейчас готов был разрыдаться. – Слышь, что говорю… Потерпи немного. Мне ведь не легче, черт побери. Мне самому не легче…

Надо что– то делать. Если не пустить воздух, кранты. Климов на карачках дополз до лестницы. Встал, борясь с головокружением, с трудом переставляя ноги, забрался наверх. Подняв правую руку, толкнул люк. Крышка не сдвинулась. Климов переступил на верхнюю ступеньку лестницы, навалился на люк плечом, стал разгибать ноги и спину.

Еще усилие, еще… Нет, все бесполезно.

Крышка не скрипнула, не поднялась ни на миллиметр, словно сверху на неё положили пару бетонных плит. Собрав последние силы, Климов ещё раз толкнул доски, но испытал лишь острую боль в плече и пояснице. Голова пошла кругом. Он стал спускаться, ненароком пропустил предпоследнюю ступеньку, потеряв равновесие, грохнулся вниз, врезался носом в земляной пол.

– Проклятый подвал, – простонал Климов. – Чертова душегубка.

Климов лежал на животе и кашлял, кашлял, кашлял. Он чувствовал, как последние силы покидают его, а перед глазами кружатся разноцветные кладбищенские кресты. Воздуха не было. Климов подумал, что умереть в подвале от удушья – это все равно лучше, чем вернуться на зону.

Новый приступ кашля оказался таким сильным, что заболел верх живота. Видимо, уже начинался отек легких. Значит, скоро, совсем скоро… Климов не довел до конца мысль, он потерял способность рассуждать логически. Сверху донеслись какие-то шорохи и скрипы, будто кто-то передвигал с места на место тяжелую мебель.

Климов последним усилием перевернулся на спину.

Полная темнота. Он даже не понимал, закрыты или открыты его глаза. Только чувствовал, как сверху ему на лицо летит то ли сухая земля, то ли мелкий песок. Крышка погреба скрипнула. Приподнялась, распахнулась. Со свой позиции Климов увидел темный абрис мужской фигуры. Человек встал на колени. В люк просунулась голова в шапке.

– Эй, – сказала голова.

На секунду Климов ослеп, в глаза попала пыль. В лицо пахнуло неземной легкой свежестью. Но что это за человек? Климов не знал, откликаться ли ему на голос или сохранять молчание.

– Эй, эй, вы, – придушенным голосом позвал человек. – Слышь…

Климов открыл рот, но вместо ответа снова зашелся кашлем.

* * *

Маргарита Павловна и Цыганков не спешили закруглять завтрак, потому что торопиться некуда. Они вышли из забегаловки, когда время уже подошло к полудню. Спустились к остановке, проехали три квартала на автобусе, когда вышли, свернули в темный кривой переулок, застроенный гнилыми трущобными домишками.

Цыганков, счастливый и хмельной от стакана водки, от жирной обильной пищи, от свалившейся на голову безграничной свободы, шел сзади женщины, свистел и помахивал дорожной сумкой. Маргарита остановилась возле калики, велела Цыганкову ждать за забором, сама прошла на двор, поднялась на крыльцо и постучала в дверь. На крыльце показался какой-то небритый сумеречный субъект в свитере и душегрейке, сшитой из некрашеных кроликовых шкурок.

Он вернулся в дом, через минуту снова появился на крыльце, проворачивая на указательном пальце связку ключей, спустился с лестницы. Маргарита махнула Цыганкову рукой, мол, иди сюда и пошла за хозяином. Цыганков прошел на участок, свернул за дом. Оказалось, что там, спрятанный от людских глаз, помещался кирпичный гараж на две машины. Мужик открыл ворота, Цыганков увидел вымытую пятидверную «Ниву» цвета молодой травы, по виду почти новую.

– А я уж устал вас ждать, – сказал хозяин и вздохнул. – Думал, не придете.

– Куда же я денусь, если отдала задаток, – ответила Маргарита.

Мужик вошел в гараж, погладил машину по капоту и крылу, погладил нежно, ласково, так не всякую женщину гладят. Снова вздохнул.

– Никогда бы не отдал машину, – сказал он. – Но деньги очень нужны.

– Кому сейчас деньги не нужны? – нетактично влез в разговор Цыганков.

Мужчина неодобрительно покачал головой, будто молодой человек портил ему последние, самые трогательные минуты прощания с родным сердцу автомобилем.

– Я подзарядил аккумулятор, – сказал он. – Шины подкачал. Побегает ещё моя ласточка.

– Какие нежности при нашей бедности, – проворчал Цыганков.

Хозяин открыл дверцу, сел за руль, выгнал машину из гаража. Затем запер ворота, подошел к женщине, вытащил из кармана душегрейки и передал ей сложенную вдвое бумагу. Маргарита пробежала глазами рукописные строчки доверенности, достала из сумочки кошелек, передала хозяину деньги. Тот, обильно слюнявя пальцы, дважды пересчитал купюры и пошел открывать ворота на улицу.

– Водите машину? – спросила Маргарита.

– Вожу, – кивнул Цыганков. – Но права дома оставил. А дом у меня в Подмосковье.

Цыганков в задумчивости поскреб затылок и добавил:

– То есть был в Подмосковье. Сейчас дома нет.

– Сгорел что ли? – заинтересовалась Маргарита.

– Голубятня сгорела со всеми голубями, – кивнул Цыганков. – Дом стоит. Но туда мне все равно нельзя вернуться.

Маргарита устроилась на водительском сиденье, отрегулировала кресло под себя. Цыганков поставил сумку в машину, забрался на заднее сидение. «Нива» тронулась с места, выехала за ворота. Хозяин машины, теперь уже бывший, поднял руку и махал вслед автомобилю, пока тот не скрылся за поворотом.

Возле края тротуара беседовал со знакомой девушкой милиционер из дорожно-постовой службы. На ремешке, накинутом на ладонь, болтался полосатый жезл. Холодок беспокойства проник в сердце Цыганкова.

– А если менты тормознут, ксиву спросят? – спросил он. – Что будем делать?

– Попробуем денег сунуть. Или, – Маргарита не успела договорить, утопила в полу педаль тормоза.

Машина дернулась, пронзительно заскрипели тормоза. Зазевавшаяся худая дворняга, оглушенная весной, оттепелью и солнцем, едва успела выскочить из-под колес.

– Или ещё что-нибудь придумаем, – договорила мысль Маргарита.

На черепашьей скорости проехали знакомую улицу, ту же площадь, одноэтажный универмаг с запыленными черными витринами. Фикус, выставленный за стеклом среди манекенов, пожелтел и загнулся от сквозняков и холода. Через четверть часа выбрались из Ижмы. На выезде не попался ни один милиционер или военнослужащий. Теперь можно прибавить ходу.

Отъехав десять километров от Ижма, остановились. Дождавшись, когда трасса опустеет, съехали с дороги в березовые заросли. Здесь предстояло дожидаться вечера.

Маргарита сняла с заднего сидения чехол, нашла среди березок солнечное сухое место. Бросив чехол на землю, села, привалившись спиной к стволу дерева и вытянув ноги. Пахло весной, сухой прошлогодней травой и солнцем.

Цыганков разложил переднее сидение и проспал до позднего вечера, впервые за многие месяцы поднялся свежим и отдохнувшим. Проглотив банку мясных консервов, выпросил у Маргариты полпачки американских сигарет, скурил одну, и выдал выстраданное собственным опытом наблюдение.

– М-да, это давно замечено. Тот человек, кто курит «Мальборо», в полном порядке. Абсолютно полном. Чего не скажешь обо мне.

– Не волнуйся, и вы будете в порядке, – пообещала Климова.

Цыганкову предстояло пешком топать до староверов, издалека понаблюдать за домами и двором, а там действовать сообразно обстоятельствам. Если нет солдат или милиции, нужно найти того старика, кто приютил беглецов. Старик знает, где Климов и Урманцев. Если же менты и солдаты окажутся на месте, нужно набраться терпения и ждать, когда они отвалят.

К вечеру переменчивая погода преподнесла новый сюрприз. Небо заволокло низкими облаками, солнце исчезло, по лобовому стеклу, крыше и капоту застучали мелкие водяные капли. Начался весенний северный дождь, густо перемешанный со снегом. Цыганков потуже затянул шнурки ботинок, сунул в карман банку тушенки и толстый кусок хлеба. Открыл дверь, ступил на размокшую землю, поежившись от ветра, поднял воротник куртки.

Хотел уже идти, но Маргарита окрикнула.

– Павел.

Цыганков остановился. Его давно никто не назвал по имени.

– Павел, – повторила Климов. – Я хочу тебя попросить об одной веши.

Цыганков терпеливо ждал, капли дождя падали на лицо, щекотали подбородок.

– Поклянись, что не скажешь мужу о том, что видел. Там, в доме. Что хозяин меня… Я не хочу, чтобы муж знал об этом.

– Не скажу, – кивнул Цыганков. – Мало приятного если какая-то гнида твою жену… Точно, не скажу.

– Тогда иди, – сказала Климова. – Ни пуха, ни пера.

Цыганков не ответил. Поминать черта к ночи не хотелось.

* * *

Валентина Николаевна Петухова, хозяйка дома, в котором квартировала Климова, проснулась от странного беспокойства.

Сердце словно чувствовало близкую беду. Взглянула на часы: девять с четвертью. Крепко же она спала, глубоко. Еще не зная, что нынче она стала вдовой, Валентина Николаевна переделала обычные утренние дела, вышла во двор, покормила кур. Когда по тропинке возвращалась к дому, бросила взгляд на окно квартирантки.

Батюшки, одно стекло в правой раме на месте, а второго почему-то не хватает. Хозяйка подошла ближе, чтобы лучше разглядеть окно, может, обозналась. Точно, стекло стоит во внутренней раме, во внешней раме стекла нет. Валентина Николаевна наклонилась, под ногами лежали мелко разбитые осколки. Встав под окном, подала голос.

– Маргарита. Слышь, Маргарита.

Ни ответа, ни привета. Может, спит еще? Или за бочковым молоком убежала? Неосознанное беспокойство острой занозой укололо душу. Валентина Николаевна ещё несколько раз позвала квартирантку и, рассердившись неизвестно на кого, вернулась в дом.

На этот раз в глаза бросилось то, что синяя мужнина куртка из непромокаемой ткани, в которой тот ходит на работу, почему-то висит в сенях на гвозде. И новая шапка тут же. А старого ватника, что Сергей Сергеевич надевает, когда работает во дворе или что-то ладит по хозяйству, нет на месте. Но муж не носит на службу старый ватник. Сергеич следит за собой, со двора не выходит в рваной телогрейке, а у себя в котельной снимает верхнюю одежду, переодевается в робу. Странно…

Валентина Николаевна заварила чай, но беспокойство в душе росло, а темные мысли роились в голове, как густой рой помойных мух.

Она вышла в сени, стала барабанить кулаком в комнату квартирантки. В эту минуту Петуховой казалось, что ответы на все её вопросы находятся именно за дверью Маргариты. Так подсказывало сердце, и сердце, как всегда, не ошибалось. Хозяйка снова вернулась в свою комнату, усевшись на стул, стала глядеть в окно. Вчера вечером муж обещал придти на обед раньше. А может, квартирантка из магазина вернется.

Прошел час, другой. Но на тропинку, протоптанную от калитки к дому, так и не ступила человеческая нога. Терпение хозяйки кончилось. Она открыла дверцу самодельного бельевого шкафа, приставила табурет. Забравшись на него, пошарила ладонью по краю верхней полки. Обнаружив ключ от комнаты Маргариты, сунула его в карман фартука. По уговору с квартиранткой, хозяйка не имела права держать у себя ключ от её комнаты, тем более не могла соваться туда без спросу.

Но какие к черту уговоры, чего они стоят, когда женское сердце болит, не переставая, словно прищемленное дверью? Хозяйка вышла в сени, просунула ключ в замочную скважину, повернула на два оборота.

Она толкнула дверь, сделала робкий шаг вперед и замерла на пороге. На полу валялись разбитые чашки, блестели бутылочные осколки, пара вилок, ложка. Господи, ковер со стены пропал. Любимый ковер с волшебными белыми лебедями и царевной на берегу пруда. Что же случилось? Неужто ограбили? Хозяйка подавила рвущийся из груди стон.

Она прошла на середину комнаты. В дальнем углу два мягких чемодана квартирантки. Один из блестящей коричневой кожи, другой из плотной, богато вышитой цветными нитками ткани. Таких шикарных чемоданов, за которые, видимо, плачены немыслимые деньжищи, Валентине Николаевне, меняющей седьмой десяток лет, за долгую жизнь даже трогать руками не доводилось. Значит, грабежа не было, раз вещи Маргариты целы.

Завороженная видом роскошных пухлых чемоданов, Петухова не сразу обратила внимание на бесформенную бордово-черную лужу у самых ног. А когда, наконец, глянула под ноги, икнула и прошептала помертвевшими от страха губами:

– Кровь… Господи, спаси и помилуй.

Ноги сами собой подкосились то ли от страха, то ли от нахлынувшей слабости. Петухова повалилась коленями на кровяное пятно, нагнулась. С этой позиции можно было разглядеть большой вытянутой сверток, напоминающий огромный мешок. Как это же пропавший со стены ковер, а в него что-то завернуто.

Петухова подползла к кровати, ухватившись за край ковра, что есть силы, потянула его на себя. Тяжелый какой. Пыхтя, она вытащила сверток и вздрогнула, словно от удара.

Из ковра высовывались ноги Сергея Сергеевича, обутые в стоптанные сапоги с обрезанными голенищами.

Через десять минут Валентина Николаевна, покрывшись липким холодным потом, размотала ковер и едва узнала в обезображенном покойнике своего мужа. Лицо покрыто корочкой засохшей крови. Губы отечные, разбитые, видимо, перед смертью Сергеичу хорошо досталось. На горле зияет темная продолговатая дырка, живот распорот, из него торчит острый кончик бутылочного осколка. Русые с сединой волосы, обильно смочены кровью, слиплись клоками и встали дыбом, будто на голове Сергеича несколько пар рогов выросло.

– Маргарита, сволочь, что же ты наделала? – прошептала Петухова – Как же ты, сука, могла?

Вопрос остался без ответа. Только Сергеич своими голубыми широко раскрытыми глазами смотрел на Валентину Николаевну с какой-то немой укоризной, с упреком, мол, как же так, ты была рядом, за стенкой, и допустила мою гибель. Петухова поднялась на ноги, перекрестилась и вытерла уголком косынки набежавшие слезы.

Сергеич готов, преставился, светлая душа, теперь ему не поможешь. Тут в самую пору о себе подумать, о том, как теперь одинокой женщине, лишившийся мужа, жизненной опоры, коротать вдовий век на скудную пенсию. Да и похороны любимого супруга ещё в какую копеечку вылезут. Страшно подумать. Петухова вздохнула, на минуту задумалась и пришла к логическому выводу, что преступница жиличка сюда больше не вернется.

Петухова пошла в угол комнаты, приподняла кожаный чемодан. Тяжелый. Должно быть, дорогих вещей в нем немало. Если по-тихому таскать шмотки на барахолку и перепродавать, торгуясь за каждую копейку, получится добрый приварок.

Валентина Николаевна, собрав оставшиеся силы, еле вынесла чемодан в сени, затем волоком перетащили его в свою комнату, засунула в бельевой шкаф, а сверху закрыла простынкой. Вернувшись на половину жилички, прихватила второй чемодан, верхняя крышка которого отделана вышитой тканью, перенесла чемодан в свою комнату.

Засунула дорогую вещь под супружеское ложе, сверху укрыла тряпками, снова вернулась на прежнее место. Быстро обшарила шкаф, полки, даже под матрас кровати заглянула. Не оставила ли Маргарита ещё что ценное.

Набралось немного, в основном мелочи. Нижнее белье, куртка от тренировочного костюма, две пары женских брюк, перчатки тонкой кожи, какие-то склянки с косметикой и духами. Петухова покидала добычу в большую наволочку, справедливо рассудив, что во вдовьем хозяйстве никакая вещь лишней не будет. Одевшись в старое пальтецо, она заперла дом и побежала на соседнюю улицу, в дом, который занимал участковый Стаднюк.

Несмотря на субботний день, дома милиционера не оказалось, пришлось пилить до отделения милиции, где тоже никого не оказалось кроме милиционера водителя, караулившего на дворе казенную машину. Петухова рассказала о преступлении водителю, тот помрачнел, зашел в дежурную часть и накрутил номер какого-то телефона, пересказал сообщение старухи начальству.

Закончив разговор, водитель нахмурился ещё сильнее.

– Праздник у них там, – сказал он. – Отмечают праздник. Поняла, старая?

Валентина Николаевна ничего не поняла, но головой кивнула. Что за праздник? И по какому случаю? Впрочем, тут и думать нечего, у милиции каждый день праздник. При таких-то зарплатах, взятках и поборах можно без перерыву за воротник заливать.

– У меня в доме муж убитый лежит, – сказала она. – А у вас все праздник, когда ни зайдешь.

Водитель велел Петуховой отправляться домой, ждать начальство. Уронив пару бесполезных слезинок, Валентина Николаевна поплелась обратной дорогой, скинув пальто, села у окна и уставилась на калитку.

* * *

Ждать милиционеров пришлось долго, будто не человека убили, а курицу.

Наконец, приехал участковый Стаднюк, какой-то человек в штатском и молодой милиционер, совсем мальчик, в офицерском кителе и погонах лейтенанта. От участкового Стаднюка явственно попахивало свежим водочным перегаром. От лейтенанта пахло приятнее, пивом и сладким десертным вином. Новая работа, этот чертов труп, перепавший именно в субботу, не вписывался в планы сыщиков.

Милиционеры осмотрели безжизненное тело, переворачивая бедного Сергеича с боку на бок, словно котлету на сковороде. Стаднюк все поторапливал лейтенанта, беззвучно шевелил губами, округлял глаза. И все щелкал пальцем то по циферблату наручных часов, то по горлу. Звук из горла выходил смачный, словно из дубовой бочки.

Тот, что в штатском, самый трезвый, усевшись за стол, стал писать бумажки. Прервав осмотр места происшествия, участковый сгонял за понятыми, стариками Засоховыми. Заставил их расписаться в протоколе. Молодой лейтенант все вздыхал, качал головой, наконец, задал волновавший его вопрос Стаднюку:

– Товарищ капитан, а не мог он сам себя, ну, порешить? Может, это самоубийство?

– Хрен его знает, – глубокомысленно ответил Стаднюк и щелкнул пальцем по часам. – Вскрытие, друг мой, покажет. Все покажет.

Петухова вылезла вперед из-за спин понятых.

– Так он же был в ковер закатан, – заявила она. – Под кроватью лежал. Это я его вытащила оттудова.

Стаднюк округлил глаза, нахмурился.

– Что? – вдруг заорал участковый. – Что ты сказала, старая? Ты вообще соображаешь, что мелешь? Или как? Совсем из ума выжила?

Мясистая физиономия Стаднюка налилась кровью, пошла пятнами. Он едва не налетел на старуху с кулаками.

– Какого черта, дура старая, ты наделала? Что ты натворила, безмозглая ведьма? – он передразнил старуху, шепелявя и выставляя вперед нижнюю губу. – Ковер, мать твою. Под кроватью, мать твою, лежал.

Петухова, почувствовала свою вину, испугалась начальственного гнева, багрового лица Стаднюка. Она пожалела, что вставила свое нетактичное замечание. Отступила на прежнюю позицию, вжала голову в плечи. Валентина Николаевна поняла, что на объективное расследование гибели Сергея Сергеевича надеяться нечего. Все спишут на самоубийство или на несчастный случай. Худшие прогнозы Петуховой тут же подтвердились.

– Может ведь и так быть, что бутылкой потерпевший поранил себя по пьяному делу, – объяснил умный лейтенант. – А потом хотел остановить кровотечение. Ну, и закатался в ковер. Потому что ничего другого, кроме ковра, под рукой не было.

– Кстати, мужичок он был сильно выпивающий, – при слове «выпивающий» Стаднюк поморщился, словно сам состоял активистом общества трезвости. – И ко всем своим достижениям трижды судим. Теперь, кажется, завязал. Но как знать, как знать…

– Да, это многое объясняет, – кивнул лейтенант. – Ну, то, что пострадавший бухал, многое объясняет. По пьяному делу не то что в ковер закатаешься…

– Ладно, вскрытие покажет, – подвел итог Стаднюк, нетерпеливо щелкнул себя по горлу, выбив бочковой звук, и сердито глянул на Петухову.

Хорошо хоть она догадалась перенести чемоданы квартирантки на свою половину, да ещё наволочку набила шмотьем и парфюмерией. А то милиционеры объявили бы чемоданы вещественным доказательством или какими-нибудь важными уликами. И уволокли с собой. А там, глядишь, их жены стали щеголять на улицах Ижмы в столичных обновах. А что не в пору, толкнули бы знакомым, родственникам или распродали на базаре.

Допрос хозяйки дома отложили на понедельник, наказав Петуховой явиться в управление внутренних дел, к молодому лейтенанту. Милиционеры вызвали по рации дежурную машину «скорой помощи», отпустили понятых и уехали по своим делам. Валентина Николаевна перекрестилась, хотела выйти из комнаты, бросила последний взгляд на покойника.

Сергеич смотрел в потолок безразличными стеклянными глазами. Корка засохшей крови на лице сделалась совсем черной.

* * *

Цыганков, сразу выбрал правильное направление, но дорога в пять километров превратилась в долгое и трудное путешествие. Хляби небесные разверзлись, дождевые струи лились, не переставая, сверкая, как елочная мишура. Суглинок под ногами совсем раскис, стал скользким. Глина липла к ботинкам, ноги сделались тяжелыми и непослушными.

Цыганков несколько раз падал лицом в грязь, вставал и шел дальше. Он добрел до подворья староверов, когда время близилось к ночи. Не выдавая своего присутствия, присел на корточки среди березовых зарослей, стал наблюдать за окошками, освещенными слабым дрожащим светом керосиновой лампы. Кто остался в доме? Не известно. Где Климов и Урманцев? Не понятно.

С другой стороны окна мелькнули чьи-то тени, но на дворе не появилось ни души. Только какой-то мужик вышел на крыльцо, скурив папироску, убрался в дом.

Цыганкову самому мучительно хотелось курить, он вспоминал пачку сигарет, спрятанную во внутреннем кармане, чтобы не промокла, грыз тонкую березовую веточку и сплевывал горькую слюну. Дождевые капли падали на щеки и нос, попадали за ворот куртки. Цыганков вытирал лицо рукавом и шепотом матерился. Сорок минут он смотрел в желтые окна дома, он промок и озяб, терпение иссякло. Цыганков пришел к мысли, что дальше мерзнуть бессмысленно.

Солнце зашло за горизонт, чтобы подняться через полчаса, на землю спустился густой кромешный мрак. Ждать больше нечего, Цыганков решил, что с темнотой наступило его время.

– Что-то я совсем заржавел, – пожаловался Цыганков самому себе. – До основания.

Он встал, пригнулся, короткими перебежками припустил к дому. Когда подбежал к забору, нерасчетливо низко поднял ногу и упал, заляпав грязью куртку. Наконец, он подобрался к окну. Поискал глазами чурбан, на который, чтобы заглянуть в окно, вставал сутки назад. Но тот куда-то запропастился, зато появились козлы, на которых, видимо, недавно пилили дрова.

Он перетащил козла к окну, забрался на них, держась руками на наличник, заглянул в комнату. И от неожиданности чуть не грохнулся на землю.

Стол, но котором сутки назад стоял гроб с покойником, совершенно преобразился. Ни гроба, ни жмурика. В полоборота к окну, развалившись на стуле, скучал чернявый лейтенант внутренних войск. Он ковырял в зубах сломанной спичкой. Другой стул занимал сержант срочник. Круглая морда сержанта с розовым юношеским румянцем, коротко стриженые волосы цвета выцветшей соломы показались Цыганкову знакомыми. Кажется, на зоне и встречались. Сержант сидел спиной к окну и тасовал колоду засаленных карт, собирался сдавать.

Цыганков, не дыша, замер на козлах, наблюдая за тем, что происходит в комнате. Наконец, приняв решение, соскочил вниз, забежал за угол дома. Оказавшись на дворе, Цыганков пошел вдоль ряда сараев, соображая на ходу, в подвале которого из них отсиживаются Урманцев и Климов. Кажется, в этом. Он дернул дверь, переступил порог. Закричал испуганный петух, зашлепали крыльями куры. Черт, не туда попал.

Цыганков вышел, натолкнулся на бочку, полную воды и куриного помета, толкнулся в дверь другого сарая. Ни черта не видно. Он опустился на колени, стал шарить руками по земле, надеясь найти люк погреба. Но наткнулся лишь на рассыпанные по земле деревянные чурбаны, больно врезался лбом то ли в ящик, то ли в сундук. Нет, без хозяев он ничего не получится. Нужно возвращаться.

Цыганков пробежал двор, снова залез на козла. Осторожно заглянул в комнату.

Видимо, вэвэшники недавно порубали ужин и коротали время за игрой в секу и анекдотами. К столу подошла женщина, стала собирать грязные тарелки. Лоб и подбородок женщины были замотаны застиранным платком, из-под ткани высовывался короткий вздернутый обрубок носа и розовые, недавно зажившие рубцы на обеих щеках. Старика хозяина не видно. Что же делать? Хорошо бы переговорить с этой страшной бабой, но она вряд ли выйдет во двор ночью. Цыганков, напрягая извилины, морщил лоб, едва ушами не шевелил, но ничего путного в голову не приходило.

Женщиной с лицом, изуродованными шрамами, была Настя, вдова младшего Кожина. Вэвэшники, игравшие в карты после ужина, оставлены на подворье староверов приказом капитана Аксаева.

Погоню за беглецами, возможно, возобновят уже завтра. Чем черт ни шутит, может, ночью бандиты забредут на огонек. Шанс мал, но исключить его тоже нельзя. Служивые скучали за картами, но лечь спать не решались. Во-первых, был приказ всю ночь глаз не смыкать. Во-вторых, боязно. От этих раскольников жди любой пакости, люди они ненадежные, опасные.

Сегодня днем, когда из района приехали прокурор и добрый десяток милиционеров, никто из староверов не стал отвечать на вопросы следователей о том, что же случилось и в результате чего погиб майор Ткаченко. Никто не подписал составленные прокурором протоколы, тем самым чертовы раскольники сорвали важные следственные действия.

Ну, как поступать с такими сволочами?

На милицейских машинах всех мужиков Кожиных отправили в районный следственный изолятор, там с ними поработают дознаватели. Оставили только баб и ещё две соседских семьи не тронули. Соседские мужики отнесли на кладбище и схоронили погибшего на охоте сына Кожина. Тело старика Кожина забрали к себе в дом те же соседи, чтобы отпеть его по обычаю.

Сержант, проиграв ещё одну партию, бросил карты на стол, что-то сказал лейтенанту. Цыганков прижался к стеклу, но слов не услышал. Офицер кивнул. Сержант взял пачку папирос, лежавшую на столе. Вытряс одну папиросу, смял мундштук. Ясно, собирается выйти покурить.

Цыганков спрыгнул с козел. Скользя подошвами по мокрой глине, обежал угол дома, в три длинных прыжка взлетел по ступенькам на крыльцо. Прижался спиной к простенку между дверью и перилами и, затаив дыхание, замер.

Глава восьмая

Крупные капли барабанили по тесовому навесу над крыльцом. Над далеким горизонтом, в густых тучах, занималась мутная, спрятанная тучами, заря.

Цыганков ждал минуту. Но вот в сенях заскрипели половицы. Приоткрылась дверь, розовощекий сержант вышел на крыльцо. Не оборачиваясь, пнул дверь подметкой сапога. Положил локти на перила, согнулся в пояснице, сплюнул вниз. Достав из-за уха папиросу с мятым мундштуком, повесил её на губу, вытащил из кармана кителя спички, прикурил. Цыганков, вжавшись в стену, перестал дышать.

Он стоял в двух-трех шагах от сержанта и был готов в случае чего броситься на спину солдата и голыми руками, используя лишь силу мускулов и элемент неожиданности, сломать его шею.

Цыганков осторожно опустил руку в карман штанов, нащупал кончиками пальцев гладкую пластиглазовую рукоятку финки, свой боевой трофей, добытый в ижминском доме. Провел указательным пальцем по лезвию ножа, словно проверял остроту заточки. Он обхватил ладонью нож, вытащил руку из кармана, держа финку прямым хватом, заточкой к себе.

Сержант вынул изо рта горчившую папиросу, сплюнул, глубоко затянулся табачным дымом. Цыганков сделал два быстрых шага вперед.

Левой пятерней вцепился в волосы сержанта, дернул голову назад. Справа приставил к горлу нож, слегка вдавил лезвие в кожу, чтобы противник почувствовал холод острой стали.

– Чи-чи-чи, – Цыганков почти прижался к уху солдата. – Тихо, паря. Ни звука. Ни вздоха. Или… Мне, сука, терять нечего. Понял?

– Так точно, понял, – прошептал сержант.

Цыганков поводил лезвием ножа вверх и вниз по шее солдата.

– Сколько вас тут? Отвечай.

– Двое. Я и лейтенант Радченко.

– Хорошо, – одобрил Цыганков. – Солдат, хочешь, я утоплю тебя вон в той бочке с навозной жижей? Скажи.

– Не хочу, – прошептал сержант.

Цыганков сильнее надавил лезвием ножа на горло. Из пореза на коже выкатилась капелька крови.

– Солдат, хочешь, я тебя в жопу трахну? – ласково спросил Цыганков. – У меня стоит на таких, как ты.

– Трахни, трахните. Пожалуйста. Только не убивайте.

– Хорошо, – согласился Цыганков. – Так я и сделаю, если ты сам об этом просишь. Трахну тебя. Пойдем. Спускайся вниз и не дергайся. И останешься цел.

Папироса приклеилась к нижней губе сержанта и никак не хотела отлепляться. Дым попадал в правый глаз. Сержант сделал два робких шага вперед, к ступеням. Цыганков, почти вплотную прижавшись к его спине, не убирал нож от горла. Другой рукой держал за волосы. Голова сержанта была приподнята, он не мог смотреть себе под ноги, боялся оступиться.

– Только помни, – шептал Цыганков. – Одно неверное движение… Только одно движение, и кровь ничем не успокоишь. Хлынет из артерии, как из пожарной кишки. Усек?

– Усек, – сержант языком отцепил папиросу от губы, выплюнул её.

Дождь понемногу затихал. Верхний край солнца вставал над горизонтом, просвечивая тучи. Непроглядная ночная темнота сменилась сумерками. Сержант спустился с крыльца, двинул к двери курятника, на которую показал Цыганков. Солдат шел медленно и осторожно, боясь ненароком поскользнуться, потерять равновесие, самому напороться горлом на приставленный снизу нож.

– Стой, – скомандовал Цыганков. – Открывай дверь.

Солдат нащупал ручку, плавно потянул дверь на себя. Серый свет проникал в курятник через единственное высокое окошко под самой крышей. Когда вошли в помещение, Цыганков, не убирая нож от горла, приказал солдату остановиться, снять сапоги и штаны. Куры на насесте заволновались, зловеще хрипло прокричал петух.

Пленник наклонился, стянул сапоги и портянки, дрожащими пальцами расстегнул ремень. Штаны свалились с солдата, кальсоны и трусы пришлось спускать самому. Цыганков приказал шагнуть вперед к столбу, подпирающему крышу курятника.

– Теперь ложись на живот, – сказал Цыганков. – Вытяни вперед руки.

Сержант подчинился. Голый ниже пояса, он распластался на земляном полу, загаженном курами. Цыганков, расставив ноги, уселся ему на спину. Поднял солдатские штаны, зубами выдернул из них ремень.

– Учти, я с ножом обращаюсь быстрее, чем ты со своей кочерыжкой, – предупредил Цыганков. – Поэтому не дергайся.

* * *

Убрав нож в карман куртки, Цыганков замотал ремнем запястья солдата, прикрутил их к столбу. Сержант сжался на холодном земляном полу, ожидая неминуемого акта насилия. Но Цыганков не спешил, он перевел дух, сидя на солдатской спине, достал из кармана сигарету, скурил её в несколько жадных затяжек.

– Солдат, ты девственник? – спросил Цыганков. – Ты ещё мальчик?

– Да, я мальчик, – всхлипнув, соврал сержант.

Цыганков погладил пленника ладонью по напряженному заду.

– Ну, это ничего, – сказал Цыганков. – Это дело мы сейчас исправим. Это небольшая беда. Я не какой-нибудь там больной триперный мудак. У меня все на месте. И яйца тоже. Обе штуки.

Из глаз сержанта выкатились и повисли на носу бисеринки слез. Цыганков потушил окурок каблуком ботинка. Накурившись, похлопал солдата по плечу.

– Успокойся, – сказал Цыганков. – В своей жизни я не делал только двух вещей. Не трахал мужиков и не голосовал на выборах. Но, если задуматься, это ведь одно и то же: трахать мужиков и голосовать на выборах. Между этими вещами нет никакой разницы. Как ты думаешь?

– Я так и думаю.

Где– то вдалеке хлопнула дверь.

– Эй, Комаров, – незнакомый голос доносился со двора. – Сержант Комаров. Ты куда пропал?

Цыганков приник губами к уху сержанта, прошептал:

– Отвечай, гад. И погромче.

Сержант, прочищая горло, кашлянул.

– Я здесь, товарищ лейтенант, – крикнул он. – В курятнике.

– Иди сюда, – позвал лейтенант со двора.

Солдат молчал, соображая, что бы прокричать в ответ. Ответа не было. Цыганков ткнул Комарова кулаком в ребра, прижался его к уху.

– Ну, отвечай.

– Что отвечать?

– Отвечай, что ты тут с бабой, – выговорил Цыганков логичное спасительное объяснение, что вдруг пришло на ум.

– Я тут с бабой, товарищ лейтенант, – во всю глотку гаркнул Комаров, подумал и добавил от себя. – На сене мы с ней лежим. Забавляемся. Любовь у нас вышла.

Цыганков вскочил на ноги, через щелку в двери стал наблюдать за тем, что происходит снаружи. Лейтенант, заинтригованный сообщением о бабе, неизвестно откуда взявшейся, и пораженный наглостью похотливого сержанта, отлучившегося только покурить, спустился с крыльца.

На ходу лейтенант неодобрительно качал головой, наливался злобой и лютой завистью. Он старший по званию, он здесь главный, и если уж кому залезать на бабу, так это ему, а не сержанту Комарову. Лейтенант медленно пошел через двор к курятнику, ставя ноги осторожно, стараясь не наступать начищенными сапогами в грязные лужи.

Цыганков отскочил в сторону, подхватил с пола короткий суковатый дрын. Прижался к стене.

Лейтенант дернул на себя дверь, шагнул через порог. Глаза не сразу привыкли к темноте курятника. Лейтенант пару секунд постоял, соображая, что происходит, и не мог сообразить. Он видел только, как светится, похожая на луну, бледная солдатская задница. На задницу уже успела нагадить испуганная курица, а на голову старшины Комарова уселся петух, больно цепляя когтистыми лапами затылок.

– Что тут происходит? – сурово спросил лейтенант.

Сержант отозвался скучным загробным голосом.

– Ничего не происходит.

Петух, сидевший на голове Комарова, взмахнул крыльями и убежал под насест. Лейтенант шагнул вперед. Цыганков ждал этого шага, этого движения.

Он размахнулся своей суковатой дубинкой и, что есть силы, врезал по затылку лейтенанта. Радченко вскрикнул и тяжело бухнулся грудью на землю. В голове лейтенанта заиграли ангельские лютни, запели церковные хоры.

Цыганков ещё раз, для верности, врезал лейтенанту дубиной по затылку. Нагнувшись, подхватил офицера за ремень и шиворот кителя, подтащил его к другой подпорке. Ловко орудуя руками, снял с Радченко сапоги, штаны, бумажные кальсоны и трусы. Вопреки ожиданиям, в кобуре Цыганков обнаружил не тряпки, а боевой пистолет, а за ремнем пару наручников. Цыганков вытянул руки лейтенанта так, чтобы столб оказался между ними, защелкнул на запястьях стальные браслеты на последнем девятом делении.

Сграбастав руками отобранные вещи, вынес их на улицу. Бросил в грязь возле бочки, полной дождевой воды и куриного помета. Сначала пустил на дно бочки пистолет, затем утопил сапоги, бросив в воду две пары форменных штанов и нижнее белье, взял палку. Стал её концом топить в воде вещи. Покончив с этим делом, Цыганков вытер руки о куртку, поднял голову.

На крыльце стояла та самая женщина, с лицом, изуродованным шрамами и замотанным платком по самый нос.

– Где они? – крикнул Цыганков.

– Сейчас, – ответила женщина.

Она спустилась с крыльца, прошла к дальнему сараю. Цыганков побежал за ней. Внутри сарая царило полное разорение. Здесь были навалены груды дров, какие-то доски с торчащими из них ржавыми гвоздями, ящики, посередине стоял почерневший сундук с коваными железными уголками и ручками на боковых стенках.

Женщина обернулась на Цыганкова.

– А как же солдаты? – спросила она. – Ты убил солдат?

– Чести для них много, – поморщился Цыганков. – Чтобы я дерьмом руки пачкал…

– Ведь догонят вас, – покачала головой женщина.

– Даже если отцепятся от столбов, без штанов не догонят, – усмехнулся Цыганков. – Ты в курятник не ходи. Тебя будут звать, а ты не ходи раньше десяти утра. Когда спросят, почему не приходила, скажи: бандитов боялась. Поняла?

– Чего не понять. Здесь они.

Женщина показала пальцем на сундук, взялась за одну ручку. Цыганков схватился за другую ручку. Приподняв сундук, передвинули его на другое место, к стене. Женщина нашла совковую лопату, стала сгребать землю с пола. Под десятисантиметровым слоем сухой земли – доски люка. Цыганков, упав на колени, схватился обеими руками за металлическую скобу, потянул её на себя, отбросил крышку.

В лицо пахнуло затхлым неживым духом. Так пахнет зонный барак, где год не мыли полы и не сыпали хлоркой по углам.

Цыганков опустил голову в люк. Но в темноте ничего не смог разглядеть.

– Эй, – позвал он.

Никто не ответил. Снизу долетел слабый едва слышный шорох.

– Эй, эй, вы, – снова позвал Цыганков. – Слышь…

Цыганков заволновался не на шутку.

– Бродяги, вы живы? – крикнул он.

– Живы, – ответил Климов слабым скрипучим голосом. – Что же ты так долго?

Схватившись за края люка, Цыганков сбросил ноги вниз, нащупав подошвами ступеньки, спустился в погреб. Дышать ещё трудно, но свежий ночной воздух понемногу стал доходить и сюда.

– А где Солома? – спросил Цыганков.

Климов не ответил, шатаясь от слабости, встал на ноги. Засветил керосиновую лампу. Из-под лежанки выполз Урманцев. Он сел на полу, дыша глубоко и хрипло, стянул с себя залитую кровью майку.

– Может тебе «скорую помощь» вызвать? – обрадовался Цыганков. – Это можно. Но нам надо идти. Нас ждет тачка. И женщина.

* * *

Маргарита Алексеевна пережила ночь, полную страхов и тревог. Когда Цыганков ушел, она попыталась чем-то отвлечься от мрачных тяжелых предчувствий, захвативших душу.

Но развлечений в салоне «Нивы» оказалось не богато. Прежний хозяин автомобиля снял магнитолу. Под рукой не было ни журналов, ни книги. В бардачке нашелся лишь пожелтевший номер местной газеты «Красное знамя» двухмесячной давности и атлас автомобильных дорог России карманного формата. Климова перелистала засаленные странички атласа, разглядывая причудливые рисунки дорог, похожие на кардиограммы инфарктника, захлопнула книжечку.

Попробовала читать газету, наткнулась на две корреспонденции из зала суда. В первой заметке было подробно описано, как молодой человек, с отличием закончивший железнодорожный техникум, трудоустроился машинистом, но проработал недолго. Зверски убил начальника направления узловой станции и его престарелую мать. А затем пытался сжечь части расчлененных тел в топке учебного паровоза. Причиной кровавой расправы стала невыплата мизерной просто-таки копеечной надбавки в зарплате, обещанной начальником.

В другой заметке описывалось, как ревнивый любовник пытал в заброшенной бойлерной свою сожительницу, не желавшую признаваться в измене. Сначала прижигал грудь жертвы сигаретами, потом взялся за нож, и так увлекся этим занятием, так зашелся, что здорово порезал бедную женщину. Когда немного остыл, спохватился, то бросился за помощью, но эта помощь уже никому не требовалась. Позднее, когда любовника задержали, вскрыли бетонный пол бойлерной отбойными молотками, то обнаружили под ним останки старухи и совсем юной девочки.

Климова передернула плечами. Ну и нравы здесь.

Словно сам черт подсунул ей эту газету. После такого забористого чтения щеки горели огнем, а спина холодела. Маргарита подумала, что она совершенно беззащитна здесь, на этой пустоши, где за многие километры ни одной живой души не встретишь. А если и встретишь, то, возможно, последний раз в своей жизни.

Она тут же успокоила себя той мыслью, что все преступления, самые жуткие, самые кровавые, самые необъяснимые, затем только и нужны, чтобы газеты лучше продавались.

Читать дальше почему-то не хотелось, да и глаза быстро уставали от этого занятия. Солнце совсем погасло. Темный дождливый вечер перерождался в глухую ночь.

Часовая стрелка наручных часов достигла цифры два.

Низкие тучи летели на север, к Баренцеву морю, дождь не унимался. Капли ползли по лобовому стеклу, монотонно стучали по крыше, навевая дремоту. Климова легла на разложенное сидение, пытаясь задремать, но сон не приходил. Странные звуки сводили с ума. Слышалось, будто кто-то скребется длинными ногтями в заднее стекло, царапает гвоздем крылья машины. Она пересела обратно на водительское место, закурила, хотя к сигаретам прикасалась не часто, в крайних случаях.

Время от времени Климова включала «дворники», и, наблюдала, как высоко в небе вспыхивали и гасли голубые зарницы, так мерцают ночью проблесковые маячки на милицейских машинах. Временами ей казалось, что в низкорослых зарослях мечутся человеческие тени или напуганные внезапной грозой крупные животные.

Ветер гнул из стороны в сторону молодые березки, и можно было так понять, что ветви раздвигают чьи-то руки, невидимый в темноте человек наблюдает за Климовой, готовясь к чему-то недоброму. Кто этот человек? Может быть, восставший из мертвых Сергей Сергеевич?

Среди ветвей Климова и мерещилось залитое кровью лицо хозяина дома, его выкатившиеся глаза. На горле зияет дыра, одной рукой Сергей Сергеевич придерживает распоротой живот, чтобы не вывалились кишки. Он пришел сюда, чтобы последний раз взглянуть на свою квартирантку, позвать её с собой в тот мир, откуда нет возврата.

Видение было таким явственным, что Маргарита перекрестилась.

Она успокаивала себя тем, что просто измучилась бессонницей, зверски устала за последние месяцы и недели. От переутомления, от расстроенных нервов все страхи. И когда же кончится эта ночь, эти шорохи, эти движения в березовых зарослях?

Климова нагнулась, пошарила рукой под сидением, вытащила, положила на колени монтировку. Она закрыла глаза и долго сидела так, слушая завывания ветра и неровную барабанную дробь дождевых капель. Незаметно Климова задремала, сжимая двумя руками монтировку.

Сон был таким же страшным как явь. Приснилось, будто она заблудилась в поле, а вокруг бушует страшная гроза. Ослепительно яркие молнии режут темное небо на мелкие лоскуты, дождь хлещет в лицо, ветер такой силы, что трудно дышать. Климова, потерявшая ориентировку, стоит на месте и не знает, куда идти. И справа, и слева далекий лес. Она озябла и промокла, она готова заплакать от страха.

Ударил раскат грома, один, второй, третий…

Маргарита Алексеевна открыла глаза. Над боковой дверцей наклонился муж. Исхудавший, бледный, в грязном мокром бушлате и черной шапке, косо сидящей на голове. Дима стучал костяшками пальцев в стекло. За его спиной стояли Цыганков и Урманцев.

Монтировка выпала из рук, Климова распахнула дверцу. Выскочила из машины и повисла на шее мужа.

* * *

Около часа ушло на то, чтобы мужчины переоделись и поочередно сняли электрической бритвой отросшие бороды. Урманцев возился дольше других, он все смотрелся в зеркальце, ровнял бакенбарды и, хорошенько подумав, не захотел расставаться с усами. Маргарита развернула заветный пакет, протянула Урманцеву паспорт и водительские права.

– Теперь вы гражданин Плотников Роман Викторович, родом из Тихвина, – сказала Климова. – Фотографию мне передала ваша гражданская жена. А фармазон сделал все остальное. Советую не забывать собственное имя. Поздравляю.

– Спасибо, – поблагодарил Урманцев и пролистал паспорт, первым делом проверяя, нет ли отметок о судимостях. Но все было чисто.

– А я кто? – спросил Климов.

– Ты у нас гражданин Ященко Семен Иванович, – ответила Маргарита. – Прописан в Москве. Женат на гражданке Ященко Надежде Юрьевне. То бишь на мне. В паспорте это записано, но хорошо бы это ещё и запомнить.

Цыганков, не получивший новых документов, шмыгал носом и горестно вздыхал на заднем сидении. Урманцев долго щупал новую ксиву, смотрел странички паспорта на просвет, проверял, правильно ли вклеена фотография и ровно ли стоит штемпель.

– Хорошая работа, – одобрил он. – С такими корочками можно хоть на прием к прокурору записаться.

Закончив короткий инструктаж, Маргарита села за руль, вывела машину на шоссе.

Еще через час въехали в Кедвавом, долго месили колесами грязь темных окраинных улиц, пока нашли то, что искали. В двухстах метрах от того места, где остановилась «Нива» за покосившимся забором расположилось местное автохозяйство.

Здесь ночевали маршрутные автобусы, здесь же, за домиком сторожей, находилась стоянка ведомственных грузовиков и легковушек. Впрочем, если договориться с администрацией или дать на лапу охране, запросто можно оставить и частную машину.

Маргарита и Урманцев вышли из машины, дошагали до железных ворот, постучали. Из будки выполз заспанный вахтер, дрожащими пальцами заправил за уши перекладины очков, заглянул в документы и нахмурился. Получив на похмелку, повеселел, пропустил посетителей через калитку на территорию. Начало пятого утра, механики ещё спят, водителям просыпаться через час, не раньше.

Урманцев с Маргаритой прошли вдоль длинного ряда автобусов, мимо лесовозов, грязных «газиков» и одной единственной «Волги», старой, перекрашенной, с мятыми боками.

– Запомните, я экспедитор, товаровед, вы соответственно водитель, – наставляла на ходу Климова. – Я достала накладные, мы перевозим консервированные супы в стеклянных банках. Две с половиной тонны. Дима и Цыганков поедут в кузове. Посидят за ящиками. Пункт назначения вологодский комбинат общепита.

Маргарита остановилась возле грузовика «ГАЗ», с металлическим кузовом из оцинкованного железа и синей продольной надписью «продукты». Покопавшись в кармане, протянула Урманцеву ключ. Для начала новый водитель дважды обошел машину со всех сторон, открыл задние двери. Картонные ящики с концентрированным супом поднимались до самого потолка. Между рядами был оставлен проход, такой узкий, чтобы боком пролезть человеку.

– Но ведь мы договорились, что в грузовике будет картошка, навалом, – поморщился Урманцев. – А под картошкой клеть, в которой может спрятаться человек. Если менты откроют кузов, увидят грязную картошку, то не полезут наверх. Не захотят пачкаться. И вообще это глупо перевозить концентрат супа из Коми на юг.

– Я не могла здесь купить столько картошки, чтобы забить кузов. Верите? Пришлось взять дешевые консервы.

– Ладно, сойдет, – одобрил Урманцев. – Возможно, этот грузовик – лишняя предосторожность. И лишняя трата денег. Кстати, ваш муж может ехать с ними в кабине.

– Не может, – не согласилась Климова. – Три человека в кабине – слишком подозрительно. Если же милиционеры все же полезут в кузов, можно сказать, что там, за ящиками, спят наши грузчики.

Урманцев закрыл двери, залез в кабину, вставил ключ в замок зажигания и стал прогревать двигатель. Маргарита Алексеевна устроилась на пассажирском сидении. Через десять минут машина тронулась, вахтер распахнул створки ворот, помахал рукой. «ГАЗ» выкатился с территории автобазы, свернул в переулок.

Климов и Цыганков уже вышли из «Нивы» и нетерпеливо топтались на проезжей части. Урманцев остановил грузовик, выпрыгнул из кабины, открыл кузов. Цыганков полез первым, Климов пятился за коробки задом, заставляя проход верхними ящиками.

– Жалко «Ниву» бросать, – откуда-то из темноты кузова крикнул Цыганков. – Так машинами разбрасываться…

– Подвинь ноги, – отозвался Климов.

Урманцев забрался в кабину, хлопнул дверцей. «ГАЗ» проехал переулок, свернул на центральную поселковую улицу, через четверть часа выбрались на трассу.

– Фу, неужели все позади? – спросил он то ли Климову, то ли самого себя. – Выпить хочется.

– Сейчас слишком раннее время для пьянства, – заметила Маргарита. – Или слишком позднее.

В кузове Цыганков расстелил на полу куртку, лег на бок, подогнув ноги. Но, слишком возбужденный событиями последних часов, никак не мог успокоиться. Он вертелся, вздыхал, наконец, вспомнил о банке тушенки, что положил в карман прошлым вечером. Он вскрыл банку финкой, раскрошил мясо и вытряс его себе в рот.

Когда оставалось на донышке, он вспомнил о Климове.

– Эй, жрать хочешь? – спросил Цыганков.

Климов не слышал вопроса, он спал глубоким сном.

* * *

Через шесть часов пути, когда время приблизилось к полудню, грузовик пересек административную границы республики Коми и Архангельской области. Дважды «ГАЗ» останавливали сотрудники дорожно-постовой службы, проверяли документы. Пришлось даже открыть кузов, однако милиционеры, взглянув на коробки с коробки с консервами, не стали подниматься наверх.

К вечеру благополучно добрались до Вологды. Поставили машину на стоянку, где парковались дальнобойные грузовики. Маргарита, не вылезая из кабины, заполнила новые бланки накладных на груз.

Теперь по документам грузовик с консервами следовал из Вологды в воинскую часть под Подольском. Разорвав старые бумажки, они с Урманцевым выползли из кабины и съели горячий ужин в закусочной. Еда отдавала то ли горелым маргарином, то ли машинным маслом, но Урманцев этих тонкостей не чувствовал.

Он ел, работал челюстями, но никак не мог почувствовать насыщения. В большой пакет завернули пирожки с рисом и капустой, бутылки с водой, открыв дверцы фургона, хотели передать сухой паек в кузов, но Цыганков и Климов запросились в туалет при закусочной.

Вернулись через десять минут, хотели лезть наверх. За это время Урманцев успел переговорить с Маргаритой Алексеевной. Он остановил Цыганкова.

– Погоди, – сказал Урманцев. – Давай кое-что обкашляем.

– Что именно? – не понял Цыганков.

– Мы в Вологде, – сказал Урманцев. – От зоны нас отделяет хрен знает сколько верст. Сотни. И я теперь хочу тебе сказать: ты свободный человек. Как говориться, весь мир принадлежит тебе.

– Честно говоря, это дойдет до меня ещё не сегодня, – улыбнулся Цыганков. – И не завтра. Может, через неделю. Но спасибо, что сказал.

– Нет, ты все-таки не понял, – покачал головой Урманцев. – Ты свободный человек. А Вологда для тебя не опаснее других российских городов. Мы едем в Москву, точнее в Подмосковье. И ехать ещё долго. Сутки, как минимум. Не обязательно кататься с нами. Я сдержал слово, я вытащил тебя. И теперь можешь идти, куда хочешь.

Маргарита Алексеевна шагнула вперед, поддержала.

– Я дам тебе денег, – сказала она. – На первое время хватит, а там придумаешь что-нибудь. Ты можешь пойти на автобусную станцию или на вокзал. Взять билет куда угодно, в любой конец страны. У тебя есть родственники или друзья?

Цыганков, никак не мог оценить всей прелести сделанного ему предложения. Он свободен. Да, это понятно. Ему дают деньги. Это тоже понятно. И это очень хорошо, ведь свобода без денег это вовсе не свобода, а сплошное издевательство над человеком. Но куда ему ехать?

Раньше он об этом почему-то никогда не задумывался. И теперь выясняется дурацкая штука. Как ни странно, в этой огромной стране ни единая душа не ждет, не желает его возвращения.

– Так у тебя есть родственники? – снова спросила Маргарита Алексеевна. – Или друзья?

– Нет у меня родственников, – покачал головой Цыганков. – Моя мать так и не вернулась из колонии. Перед самой выпиской ей намотали новый срок. Четыре года. Она работала на швейном производстве и всадила ножницы в плечо контролера, который… Ну, это не для женских ушей. А мой единственный друг полтора года назад умер от какой-то заразы в Магадане. Он сгнил заживо, весь пошел волдырями и язвами. Почему вы не хотите взять меня с собой?

Вопрос повис в воздухе, словно пудовая гиря, которая не повинуется законам всемирного тяготения. Маргарита и Урманцев переглянулись и промолчали.

Фонари заливали стоянку мертвенным светом. Под ногами блестел мокрый асфальт, в лужах расплывались радужные пятна бензина и солярки. А теплынь стояла такая, что завшивленному, заросшему грязью человеку сходить в баню не захочется. Молчание слишком затянулось. На этот раз от имени всех присутствующих выступил Климов.

– Понимаешь, нам предстоит провернуть кое-какие дела, – сказал он. – Лично у меня накопились счета, которые нужно оплатить. Это грязная паршивая работа. И к тому же очень опасная. Велики шансы подохнуть или вернуться в тот штрафняк, откуда мы бежали. С новым длинным сроком. Лучше для тебя, для тебя самого, если мы расстанемся здесь и сейчас.

Цыганков ответил не сразу, потому что спешка в таких вещах ни к чему. Решается нечто важное. Он, переступая с ноги на ногу, нервно сплевывал через зуб и думал добрых пару минут.

– Я в жизни столько работы переделал, – наконец, сказал Цыганков. – Самой грязной. Самой паршивой. И другой работы вообще не знал. Кажется, с самого рождения одним дерьмом занимаюсь. Я не фраер, не чистоплюй хренов. И я подумал: может, я вам пригожусь? Может вам я буду нужен?

Урманцев только пожал плечами. Маргарита Алексеевна опустила глаза, она не видела применения талантам молодого человека. Решение принял Климов, он шагнул к Цыганкову, похлопал его по плечу.

– Добро. Полезай в кузов.

Часть третья: Расплата

Глава первая

Климов проснулся от солнечного света, пробивающего плотные шторы, и тонкого птичьего крика. Он спустил ноги с кровати, накинул халат и поискал глазами настенные часы, но не нашел их. Первым делом сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой. Где-то далеко играет радио, птицы чирикают. Кажется, Маргарита выбрала подходящее место для лежбища, спокойное и тихое.

Грузовик прибыл в подмосковный поселок прошлой ночью, темной и дождливой. За двухметровым глухим забором стоял большой приземистый кирпичный дом с застекленной верандой и мезонином. Вокруг дома разросся старый яблоневый сад. Машину загнали за забор, наскоро поужинали и легли спать. Климов с женой поднялись в мезонин, а Цыганков с Урманцевым остались на первом этаже. Ночью на осмотр дома не хватило ни сил, ни времени. Сил не хватило даже на плотскую любовь.

Жена чуть свет уехала в Москву. На нейтральной территории, на вокзале иди в какой-нибудь забегаловке назначила встречу с неким Полосовским, сотрудником детективного агентства «Феникс – М». Последние три с половиной месяца своей жизни Полосовский посвятил работе на Маргариту Алексеевну.

По её отзывам, этот добросовестный и аккуратный молодой человек сполна отработал свой гонорар. Хотелось бы в это верить, но не верилось. Все частные сыщики в представлении Климова были подонками, рвачами низкого пошиба и, разумеется, педерастами. Такую работу, унизительную для мужского достоинства, приличный человек, без отклонений в умственном и психическом развитии, даже по приговору суда не станет выполнять, – рассудил Климов.

На самом деле его волновали не моральные качества Полосовского и ему подобных сыскарей, волновали расценки, установленные столичными детективами. А цены на услуги кусались.

Сегодня Полосовский должен получить окончательный расчет в обмен на досье, собранные на Игоря Островского, Тамаза Ашкенази и адвоката Финкеля. Распорядок дня, связи, адреса личных и съемных квартир, привычки, любовницы, увлечения, денежные счеты и прочая хреновина. Наверняка, львиная доля этой информации не имеет никакого значения. Но какая-то крупица, возможно, окажется той самой золотой песчинкой, ради которой и заказана вся музыка.

Агентство «Феникс – М» контора не из дешевых. Почасовая оплата детектива двадцать пять баксов, плюс доплата за сверхурочные, плюс надбавка за те виды деятельности, которыми по закону агентство не имеет права заниматься, но занимается, потому что хорошо жить всем хочется. Речь идет о прослушке телефонных разговоров объекта, просмотре пейджинговых сообщений и почтовых отправлений, взломе персональных компьютеров и о прочих мелочах повседневной жизни.

Деньги идут в кассу агентства, в конечном счете, в общак какой-нибудь банды, которая контролирует деятельность сыщиков. Но это значения не имеет. Важно другое: деньги плавно перетекают из кармана Климова в карманы корыстолюбивых сукиных детей. А ещё надо прибавить к гонорару скромное вознаграждение лично господину Полосовскому. За усердие, старательность, прилежность, наконец, за молчание. У сыщика два малолетних ребенка, которые страдают без мороженого и леденцов. Деньги нужны на чулочки жене и любовнице, да мало ли на что.

Короче, за три месяца Полосовский вскрыл Маргариту Алексеевну почти на двадцать тысяч гринов. Климов, переговорив с женой вчерашним вечером, остался недоволен, упал духом. «Черт, я просил выяснить через сыскное агентство только распорядок дня Островского, Ашкенази и Финкеля, – сказал он. – Только и всего. Все остальное я сам могу тебе рассказать. Даром».

Маргарита Алексеевна разозлилась: «Даром за амбаром, – отрезала она. – А здесь надо платить. Эти люди не мусорщики и даже не инженеры с чулочной фабрики. Они большие шишки. К ним трудно подступиться. И любая информация об этих жлобах стоит денег». «Но откуда у нас лишние деньги?» – спросил жену Климов.

«Успокойся, нам с тобой это ни стоило ни копейки, – улыбнулась Маргарита. – Еще зимой, во время нашей последней встречи с Островским, я разжалобила его чуть не до слез. Он дал двадцать тысяч мне на жизнь и тебе на посылки. Ну, теперь легче?» Климов рассмеялся: «Немного отпустило. Получается, Островский оплатил слежку за самим собой. Забавно».

Докурив сигарету, Климов утопил окурок в чашке чая, огляделся по сторонам. Комната довольно уютная, предел мечтаний среднестатистического обывателя. Обои в мелкий цветочек, книжные полки, двуспальная кровать с глубоко продавленным матрасом, раритетный черно-белый телевизор на тумбочке и желтый матерчатый абажур на лампе. Климов подумал, что когда-то и у него была дача, в сравнении с которой этот дом просто казарма штрафного батальона.

В загородной резиденции Климова отделка, оборудование куда богаче. Кабинет, бильярдная, библиотека, зимний сад, хозяйские спальни, два туалета и ванных комнаты на втором этаже. А на первом этаже домашний кинотеатр, каминный зал, гостиная и ещё много чего. Прачечная, винный погреб и сауна в подвале. Но богатый загородный дом остался в прошлом, далеком и туманном.

А сейчас, после тюрьмы и зоны, и эта чужая скромная дача в тридцати километрах от Москвы, дача, которую Маргарита сняла на лето, просто царский дворец, не иначе. Что поделать, все на свете относительно. Климов зевнул, раздвинув шторы, вышел на балкон.

Ночной дождь не оставил после себя и легкого следа. Солнце висело в голубом бездонном небе. Отсюда, с балкона, видны крыши соседних дач, темные макушки сосен в далеком лесу. А внизу – яблони, покрытые молодой листвой, неряшливая клумба многолетних цветов, заросшая сорняками, повешенный на двух столбах гамак. Благодать.

Климов подумал, что попал из зимы в лето, из неволи на свободу. Ураган занес его в этот живой цветущий мир из темного и жестокого мира, полного крови, неизлечимых болезней, беспросветного мрака и жестокого насилия. Он лишь незваный гость и, возможно, скоро придется вернуться обратно, на прежнее место и там погибнуть.

Но пока он здесь, надо ловить момент, наслаждаясь каждой минутой прекрасной жизни, дышать полной грудью.

Захотелось спуститься вниз, забраться в гамак и пролежать в нем до самого вечера, грея на солнце кости, насквозь промерзшие в тюремных камерах, вагон-заках, зачумленных лагерных бараках, на продуваемой всеми ветрами стройке, в холодном тарном цехе. Но потаенные желания Климова осуществил шустрый Цыганков. Климов наблюдал сверху, как тот спустился с крыльца, подошел к гамаку и упал в сетку, задрав босые ноги на деревянную перекладину.

– Балдеешь? – крикнул Климов.

Разомлевший Цыганков даже не ответил, просто поднял руку, махнул ладонью.

Вернувшись в комнату, Климов поправил постель, спустился по лестнице на первый этаж и заперся в ванной. Он добрых четверть часа принимал душ, натирая себя мылом. Наконец, чистый с просветленной душей, обтерся полотенцем, вышел на веранду.

* * *

Урманцев, облаченный в шорты и майку без рукавов, сидел за длинным столом, отставив в сторону грязную посуду. Он поставил себе на колени большую спортивную сумку и склонился над ней. Климов нашел чистую чашку, плеснул в неё горячий кофе и сел на стул.

– Который час? – спросил он.

– Где-то между обедом и ужином, – ответил Урманцев.

– Так поздно? – удивился Климов.

Урманцев, запустив в сумку обе руки, продолжил копаться в её темном чреве.

– Между прочим, я успел смотаться в Москву и вернуться обратно, – сказал он. – С гостинцами.

Климов не обратил внимания на последнее замечание про гостинцы. Он отрезал добрый кусок хлеба, кусок и сыра, засохшего со вчерашней ночи, и несколько кружков колбасы, купленной по дороге. Колбаса попахивала плесенью и почему-то сырой рыбой. Наверное, от такого угощения не отказались бы здешние кошки.

Но Климов сейчас был жаден до еды и не хотел делиться даже с животными. Поверху колбасы он нанес толстый слой горчицы и кепчупа, создав настоящее художественное произведение, а не бутерброд.

– Ну, брат, такая жизнь, что и умирать не хочется, – Климов поделился свежим наблюдением.

– А придется, – мрачно пошутил Урманцев. – Кое-кому.

Ничто на свете, даже черный юмор, не могло испортить настроения. Климов обжигался горчицей, жевал рыбную колбасу, пил кофе и наслаждался жизнью.

– Что это ты там разглядываешь?

Вместо ответа Урманцев выложил из сумки на стол несколько уже снаряженных обойм, три пистолета «ТТ» и один Макарова, патроны россыпью, а ружейные в отдельных герметичных мешочках, обрез охотничьего ружья двенадцатого калибра, три сотовых телефона в коробках.

– Телефоны велела купить твоя жена, – сказал он. – А остальное… Чем брать стволы на стороне, лучше воспользоваться тем, что есть в наличии. Я вскрыл старый тайник.

– Надеюсь, не чужой?

– Собственно, не один я хозяин этого добра. Но людям, которым принадлежали пушки, теперь не до этого. Одному до звонка осталось одиннадцать годиков, другой по кличке Заика, по слухам, завязал. И теперь работает лифтером в коммерческом банке. Хотя для него все могло закончиться совсем плохо. Но я не очень удивлюсь, если тот банк, где работает Заика, в скором времени ограбят.

Климов встал, повертел в руке один из пистолетов. Он с долей недоверия относился к пистолетам отечественных марок, полагая, что эти пушки могут подвести стрелка в самый ответственный критический момент. Или патрон в патроннике перекосит или затвор заклинит или ещё что. Климов встал, осмотрел оружие. «ТТ» не совсем обычные, югославского производства, не на восемь, а на девять патронов. По одному виду трудно судить о пистолете, нужно сделать хотя бы пять-шесть выстрелов.

– Сколько стоит эта музыка? – спросил Климов.

– За полторы тысячи отдам, – ответил Урманцев. – Оптом.

– Дороговато.

– Штукарь – четыре керогаза. Значит, двести пятьдесят долларов за ствол, – посчитал Урманцев. – Обрез и патроны, это ещё пять сотен. Дешевле не найдешь. Берешь?

– Посмотрим.

Климов взял в руки обрез ружья ТОЗ – 80. Стволы чуть более пятидесяти сантиметров, обрезаны по самую антабку, приклад спилен, а ложа заполирована напильником и мелким наждаком. Климов переломил обрез, заглянул в стволы, поверхность гладкая, цилиндрической сверловки.

Такой обрез на расстоянии десяти метров от дульного среза имеет довольно широкий разлет дроби или картечи. На этом расстоянии заряд, выпущенный из ружья, должен образовывать круг диаметром тридцать сантиметров.

Закрыв обрез, Климов попытался взвести оба курка тыльной стороной ладони. Не получилось. Тогда он поочередно взвел курки большим пальцем. Боевые пружины оказались мощными, тугими, такое ружье не даст осечки. Климов опустил стволы, нажал на спусковые крючки. Курки сухо щелкнули. Неплохо. Климов взял первый попавшийся ружейный патрон, потряс его, как погремушку. Вилкой вытащил пыж, высыпал на ладонь девять картечин диаметром восемь с половиной миллиметром.

Заряд фабричного, а не кустарного производства. Патроны хранились в коробках, а коробки в герметичных целлофановых пакетах. Значит, порох не впитал в себя влагу.

– Ты разбираешься в оружии? – спросил Урманцев.

– Ну, возможно, я не самый тонкий специалист, но мой охотничий стаж больше десяти лет, – ответил Климов. – Бил крупную дичь, ходил в тир. У меня была довольно большая коллекция оружия. Двустволки фирм «Голланд – Голланд» по две тысячи баксов за ружье, «Скотт», «Лебо», даже «Джеймс Перде».

– Ого, – присвистнул Урманцев.

– И пистолеты были неплохие. Правда, незарегистрированные. Один знакомый секретарь посольства покупал стволы за границей, перевозил их в дипломатическом багаже, а потом втридорога перепродавал мне. После моего ареста в доме провели обыск, ружья изъяли. А пистолеты взял у жены и спрятал Островский. Маргарита боялась, как бы мне ещё статью за хранение оружия не пришили. Короче, вся коллекция накрылась одним местом.

– Обрез понравился?

– Да, я бы остановил свой выбор на этой штуке, – кивнул Климов.

Урманцев стал складывать оружие в сумку, но остановился.

– Слушай, может, все-таки передумаешь? – спросил он. – Может, зря ты все это затеял? Но ещё не поздно дать отбой. Оглянись, жизнь прекрасна и коротка. Садитесь с женой в самолет, летите куда-нибудь подальше. И живите спокойно, в свое удовольствие.

– После всего, что со мной сделали, спокойно жить? – усмехнулся Климов. – Вряд ли получится. Островский не сегодня, как завтра узнает, что из зоны я ушел. Меня будут искать. И в свое удовольствие пожить не дадут. Денег мне хватил на два-три года весьма скромной жизни. С такими деньгами нельзя прятаться долго. Бабки нужны, чтобы менять паспорта, переезжать из страны в страну. Это недешево стоит. Кроме того, я ничего не забыл и ничего не простил. Ясно?

– Куда уж ясней, – кивнул Урманцев.

* * *

Маргарита вернулась под вечер. Из соображений конспирации она добиралась до поселка на перекладных, электричкой, с пересадкой на автобус. В белой шляпке, темных очках и летнем костюмчике, с продовольственной сумкой в руке она напоминала дачницу, работящую мать семейства, возвращавшуюся на природу, к мужу, к детям, после напряженного трудового дня.

– Как успехи? – спросил Климов жену.

– Порядок, – Маргарита сняла и бросила на стол шляпку и очки.

Климов полез в сумку. Там лежали не покупки к ужину, а четыре конторские папки и объемистый конверт с фотографиями, а в отдельном пакете деньги для Урманцева. Маргарита абонировала в банке депозитарную ячейку, сегодня она забрала все, что там оставалось. Климов пересчитал купюры, ровно двадцать тысяч. Он вручил пакет Урманцеву.

– Все, теперь мы в расчете, – сказал Климов. – Правильно?

– Правильно, – кивнул Урманцев и взялся пересчитывать деньги.

– Какие планы? – спросил Климов. – Я в том смысле, что ты мне нужен.

– Дай мне день на размышление.

– У тебя было много времени подумать. Еще один день – это слишком долго. Решай сегодня же.

Климов занял кресло в комнате на первом этаже, перелистал досье, собранные Полосовским. Что ж, после беглого просмотра бумаг можно сказать, что молодой сыщик отработал хотя бы половину тех денег, которые ему заплачены.

С фотографий на Климова смотрели люди, кое-чего добившиеся в жизни. Впрочем, зачем обманываться? Когда Климов терпел финансовый крах, пока летел в пропасть, навстречу своей гибели, его недруги оседлали блистательные вершины успеха. Адвокат Михаил Адамович Финкель за последние пару лет разбогател. Он расширил свою практику, открыл новую контору, не где-то на выселках, а почти в центре города.

Теперь занимается не только уголовными, но и гражданскими делами, консультирует солидные фирмы по правовым вопросам, представляет интересы своих доверителей в арбитражах. Выиграл несколько громких судебных процессов. Иногда берется за дела, сулящие убыток, а не выгоду, но зато имеющие большой общественный резонанс. С таких дел Финкелю причитаются не гонорары, а бесплатная реклама. Он выиграл несколько громких судебных процессов, его показывали по телеку, о нем строчили газетные статейки.

Да, с делами у адвоката все в порядке. Отдыхает Финкель… Климов перевернул пару страничек. Оказывается, за последние три года Финкель находился в отпуске какие-то жалкие восемнадцать дней. Один раз летал на Гавайи, второй раз торчал в Сочи. Прервал последний отпуск, потому что заразился триппером, вынужден был вернуться в Москву. Лечился амбулаторно.

Как и прежде, Финкель женат, двое детей, девочки семнадцати и двадцати трех лет, учатся во Франции. Финкель посещает синагогу два раза в месяц. Разумеется, не из религиозного чувства, а из ханжеских соображений.

Услугами охранников пользуется, как правило, только в рабочее время. По городу ездит на «Мерседесе», водитель мастер спорта по дзюдо, вооружен. Три месяца Михаил Адамович назад порвал отношения с двадцатилетней любовницей, потому что та задумала выйти замуж за какого-то очкарика студента. Эта связь с девицей длилась почти полтора года. Финкель мучился, переживал разрыв, даже напился с горя. Но тем все страдания и кончились. А девушка на днях сыграла свадьбу.

Молодость, молодость… Климов вздохнул. Только в двадцать лет можно позволить себе такую роскошь: променять профессионального адвоката, профессионального еврея на слабовидящего студента с дырявыми карманами.

Резюме на последней странице. Слабые стороны натуры Финкеля: жаден, расчетлив, не азартен, трудоголик. Сильные стороны: жаден, расчетлив, не азартен, трудоголик. Что ж, в своих выводах детектив прав: на жадность и расчетливость с какого боку посмотреть. С одной стороны – это дефект натуры, с другой стороны – сильная сторона характера.

Азартные игры презирает, к спиртному равнодушен, хороший семьянин, осторожен, скрытен. Спортивных предпочтений не имеет, но регулярно посещает тренажерный зал, бегает, поднимает штангу, следит за тем, чтобы выглядеть моложе своих сорока девяти лет.

В какую колонку записать эти качества? В дебет или в кредит?

Климов вернулся на первые страницы, стал изучать распорядок рабочего дня Финкеля. Никой системы нет. Каждый отдельный день имеет свое расписание. Но нечто общее все же имеется: трижды в неделю Финкель ведет прием клиентов. С десяти утра до двух часов дня. И еще. Нынешним летом ночует не на даче, а в городе.

Месяц назад жена Финкеля перенесла сердечный приступ. Михаил Адамович, как добродетельный семьянин, проявил трогательную заботу. Нанял опытную сиделку. Кроме того, каждую субботу сам покупает продукты и лекарства в одном и том же супермаркете рядом с домом. Климов прочитал адрес магазина, знакомое место.

Климов передал досье Урманцеву.

– Хочешь начать с этой падлы? – зашелестел страницами Урманцев.

– Не знаю, – пожал плечами Климов. – Собственно, разницы нет. Мне показалось, что Финкель не самая трудная добыча. Хотя, как сказать…

* * *

Климов открыл папку с надписью «Ашкенази», по диагонали просмотрел несколько страниц.

Оказывается, в последнее время ветер перемен дул в паруса Тамаза Георгиевича с удвоенной силой. Теперь Ашкенази не бывал в Москве наездами, как прежние времена, он прочно осел в столице. Купил квартиру в районе проспекта Мира, участок в тридцати километрах от столицы на Рижском шоссе. Начал масштабное строительство загородного дома. Судя по чертежам, это будет нечто в своем роде, архитектурный шедевр, дом-музей.

Ашкенази так увлекся этим делом, вжился в роль архитектора и дизайнера, что бывает на своем участке чуть ли не ежедневно, иногда остается ночевать в уже готовом домике для обслуги.

Климов послюнявил пальцы и со злорадством подумал, что строительство закончить не удастся. В связи со смертью непосредственно застройщика.

Эта мысль мгновенно успокоила нервы.

В Тбилиси Тамаз Георгиевич оставил престарелую мать, которой высылает скромное денежное содержание. А также бывшую супругу и трехлетнего ребенка, которым содержания не положено.

На новом месте он довольно быстро завел себе гражданскую жену, русскую, блондинку, рост метр семьдесят восемь, двадцати пяти лет от роду. И проникся к ней настолько глубоким чувством, что всерьез размышляет о законном браке. Климов подумал, что брак расстроится. Причина все та же – скоропостижная трагическая гибель жениха.

На душе стало ещё светлее.

Но дальше пошла сплошная чернуха.

Ашкенази, как и прежде, занимается нефтяным бизнесом, поставил дело на широкую ногу. Отремонтировал офис но, главное, сильно озаботился собственной безопасностью. Его контору охраняют приблизительно пять-шесть человек, нанятые в солидном охранном агентстве. Все охранники имеют опыт боевых действий, в прошлом менты или офицеры специальных подразделений. На дверях дежурят два милиционера. И охрана и менты вооружены пистолетами Макарова.

– Расклад не в мою пользу, – вслух заявил Климов.

Ясно, к Тамазу и близко не подступиться, если весь твой арсенал составляют несчастные пуколки «ТТ» и обрез охотничьего ружья. Впрочем, имей Климов на хоть безоткатное орудие, все рано, с такой защитой Ашкенази может работать и спать спокойно. Что он и делает.

Климов продолжил чтение, надеясь найти какую-то слабину в охране Ашкенази. Но слабины не было в помине. Дача Ашкенази находится за высоким забором, на охраняемой территории, на ночь выпускают пять-шесть натасканных собак, готовых перегрызть глотку любому чужаку.

Квартира также охраняется, когда Ашкенази нет дома, там дежурят два мордоворота. Когда хозяин возвращается, эти люди не уходят, остаются в помещении. Плюс ещё два человека заступают на вахту у лестничной клетки. Один охранник топчется подъезда. Итого, пять вооруженных лбов.

Стекла квартиры пуленепробиваемые. Дверь двойная, из легированной стали. Выдерживает выстрел гранатомета.

– Блин, зачем тратить такие деньги на охрану? – проворчал Климов. – Раньше такого не было. Это настоящая паранойя. Вот что с человеком деньги делают.

Впереди ждал ещё один неприятный сюрприз. Оказывается, Ашкенази ездит на бронированном автомобиле, «БМВ» пятой серии серебристого цвета. Внешне тачка почти ничем не отличается от серийных образцов, разве что чуть сильнее прижата к земле и стекла матово коричневые, будто залитые мазутом. В автомобиле вооруженный водитель. Автомобиль сопровождения чаще всего не задействован. Ашкенази надеется на прочность бронированной тачки.

Получается так, что этот Тамаз полностью недосягаем, рано по нему заказывать панихиду, покупать венки и белые тапочки. Потому что этот человек доживет до глубокой старости. Что же делать? Как расколоть этот орешек по имени Ашкенази? Вариантов нет. Значит, надо сосредоточить внимание на другом объекте.

Климов раскрыл самую тощую папку с надписью «Островский». Если жизнь и быт Финкеля и Ашкенази в последнее время стремительно менялись, то здесь все стояло на прежнем месте. Если не считать того, что Островский, как и Ашкенази, озаботился собственной безопасностью. Он держит вооруженную охрану в офисе. Пользуется «Фордом Эксплорер», обычным джипом, без брони. Но от этого не легче. В поездках по Москве за ним всегда следует машина сопровождения, набитая вооруженными мордоворотами.

Этим летом сын Островского Сергей закончил школу, сбирается поступать в МГИМО. Жена Вероника сосредоточена на домашнем хозяйстве, посещает фитнес-центр и женский клуб «Рукодельница». Информация о постоянной любовнице отсутствует. Если Островский поддерживает любовные связи на стороне, то умело их маскирует. Собственной даче Островский уделяет мало времени, бывает там редко, от случая к случаю. Хобби не имеет, по уши погружен в дела. Выпивает умерено. Спортом, картами, бегами, тотализатором не интересуется. Живет по прежнему адресу.

Климов решил, что займется Островским в последнюю очередь.

– А ведь суббота у нас уже завтра, – сказал он.

– Это ты к чему? – спросил Урманцев.

– К тому, что по субботам в одно и то же время, приблизительно в пять вечера, адвокат Финкель, человек педантичный, делает покупки в универсаме. А затем шагает к жене.

– У тебя появился план? – заинтересовался Урманцев.

– Так. Одна шальная мыслишка. Но если ты выходишь из дела, эту идею можно забыть.

– Я же сказал: надо подумать.

– Господи, сколько можно? – взвился Климов. – Это ведь не шахматная задача. Скажи, сколько ты хочешь за работу. А я отвечу, смогу ли заплатить такие деньги. И все.

– О прикупе я ещё не думал. Это второстепенно. Сейчас я должен уехать.

– Снова? – удивился Климов. – Ты ведь уже ездил в Москву.

– На этот раз я уезжаю в Павловский Посад. Два месяца назад с оказией я передал письмо своей гражданской жене и сыну. Намекнул, что могу вернуться очень скоро. Но ответа не получил. Я приеду обратно вечером или ночью. И тогда скажу тебе свое «да» или «нет».

* * *

Урманцев добрался до Павловского Посада, когда летний вечер разрисовал небо розовой закатной краской. Он отпустил такси, не доехав до дома двух кварталов, пешком прошагал по знакомой улице, вдыхая запах сирени. Ткачихи возвращались по домам с вечерней смены, мальчишки катились к речке на своих велосипедах. Урманцев остановился у калитки, покашлял.

С другой стороны забора, перед верандой пятилетний карапуз подбрасывал в воздух надувной красно-белый мяч. Какой-то незнакомый мужчина в шортах и майке, присев на скамейку, строгал ножом дощечку. Урманцев постоял у забора, не решаясь распахнуть калитку.

Мужчина, заметив появление незнакомца, отложил свою работу, подошел к калитке, вопросительно глядя на пришельца.

– Вы кого-то ищите?

– Да, ищу, – Урманцев чувствовал себя не в своей тарелке, он недобро глянул на чужого мужика. – Хотел бы видеть Раису Николаевну.

– Фомину? – удивленно переспросил мужчина, будто вокруг было без счета женщин с таким именем и отчеством. – Насколько я знаю, она уехала.

На этот раз удивился Урманцев.

– Куда уехала?

– Не могу знать, – пожал плечами мужчина. – Мы купили у неё дачу, то есть дом, два месяца назад. Она собрала вещи и уехала. И не сообщила куда. Я ещё тогда спросил ее: что отвечать, если вас станут спрашивать? Она говорит: ничего.

– А ребенок?

– Про ребенка не знаю.

Какая– то женщина вышла из дома на веранду, спустилась вниз, отобрала мяч у мальчугана, взяла его за руку и увела за собой. Ребенок заплакал.

– Простите за любопытство, а вы кто? – спросил новый хозяин. – Раиса Николаевна тут кое-какие мелочи оставила. Может, она ещё появится.

– Я просто знакомый. А передавать… Нет, ничего не надо.

Лида Осина, ближайшая подруга Фоминой, жила в другой части города, на последнем этаже типовой пятиэтажки. Поднявшись по лестнице на площадку, Урманцев остановился, поняв, что выбрал для визита не лучшее время. В квартире гуляли. Из-за двери лилась музыка, слышались мужские и женские голоса.

Он долго давил пальцем на кнопку звонка пока, наконец, дверь открылась. Осина в ярком многоцветном платье с глубоким вырезом напоминала распустившуюся летнюю клумбу, на шее блестела нитка искусственного жемчуга. Прищурив блестящие глаза, она смотрела в лицо гостя, но узнала Урманцева не сразу.

– А, это ты, – сказала Осина вместо приветствия, смерила Урманцева долгом оценивающим взглядом. – Ну, вырядился. Какой пижон. Усы отпустил. Уже освободился?

Урманцев кивнул и напрямик, без лирических предисловий, спросил, куда уехала Фомина и где ребенок.

– Я ей письмо послал, что скоро вернусь, – добавил он.

– Вот когда она твое письмо получила, то сразу дом продала и уехала, – усмехнулась Осина. – Куда уехала, не знаю. Она никому не сказала нового адреса, даже мне. Боялась, видно, что ты в гости приедешь.

– А сын?

– И сына увезла. А что ты хотел?

– Забрать её с ребенком, да уехать отсюда подальше. На край света.

– Раньше надо было об этом думать.

– Да, надо было раньше, – вздохнул Урманцев.

Он достал из нагрудного кармана кусок бумаги, ручку, черканул несколько цифр.

– Вот телефон, по которому меня можно найти, – он протянул записку Осиной. – Пожалуйста, если она появится, попроси позвонить. Может, у нас ещё что-то склеится.

Осина сунула бумажку в карман платья. Урманцев стал спускаться по лестнице вниз.

Глава вторая

Цыганков занял свой пост перед входом в супермаркет в начале пятого. Минут за сорок до предполагаемого появления на месте адвоката Финкеля.

Днем раньше в витринах появились рекламные щиты, извещающие о грандиозной летней распродаже товаров. Однако заметного ажиотажа, столпотворения покупателей, привлеченных скидками, вокруг магазина не наблюдалось. Замоскворечье задыхалось от послеобеденной жары и духоты. Большинство кредитоспособных граждан ещё вчера, в пятницу, благополучно переехали на дачи. Покупатели с тонким кошельком в супермаркет заходили разве что из любопытства, даже уцененные товары были для простого люда дороговаты.

Солнце медленно опускалось за дома на другой стороне площади, скудная зелень нескольких молодой деревьев не спасала от жгучих солнечных лучей пешеходов и пассажиров, ожидающих своего троллейбуса на остановке. Цыганков прошелся вдоль витрин, любуясь на собственное отражение в стекле. Светлые брюки свободного покроя, ботинки из плетеной кожи, бобочка на трех пуговицах. На носу Цыганкова сидели темные очки, а на голове синяя, в цвет рубашки, бейсболка.

Эти шмотки, абсолютно новые, купленные не в нафталинной комиссионке, не на вокзальном рынке, а в дорогом магазине, сегодня привез из Москвы Климов. А он-то в одежде разбирался, он умеет одеваться. Со стороны Цыганков должен казаться модным прикинутым парнем, ожидающим свидания с любимой девушкой или с дорогой мамочкой. Послушный сын тащит домой тяжелые сумки. Трогательная картина, можно слезу пустить от умиления.

Однако что-то в облике молодого человека казалось подозрительным разомлевшему от жары охраннику, торчавшему на самом солнцепеке, возле входной двери. Мужик следил глазами за передвижениями Цыганкова, будто вокруг не было других людей, хмурился, и то и дело щупал пальцами болтавшуюся на поясе резиновую дубинку. Ясно, когда выполняешь собачью работу, руки так и чешутся кому-нибудь шею намылить.

Между тем, время приближалось к пяти вечера.

Цыганков завернул за угол, чтобы не светиться перед охранником, вытащил из кармана штанов фотографию Финкеля, ещё раз взглянул на карточку. Мужик средних лет, лицо вытянутое, с лобными залысинами, крупным широким носом, мясистыми губами. Одет в светло серый костюм, на шее галстук. Нет, этот сраный жлоб мимо не проходил. Цыганков опустил фото в карман, купил в палатке банку газированной воды и вернулся на прежнее место, к дверям магазина.

Посасывая сладковатое пойло, пахнущее одеколоном, Цыганков ещё добрых двадцать минут мозолил глаза охраннику, делая вид, что внимательно рассматривает манекен, выставленный в витрине. На самом деле он разглядывал в зеркальных стеклах то, что происходит за спиной. И, наконец, увидел то, что хотел увидеть.

Слева от магазина остановился темный «Мерседес». Цыганков повернулся в полоборота к витрине, бросил быстрый взгляд на номер машины. Она самая.

С заднего сидения выбрался Финкель. Сегодня на нем не было ни костюма, ни галстука. Бежевые летние брюки, светлая рубашка с короткими рукавами, кожаные полуботинки, в руках барсетка. По плану, утвержденному Климовым, Цыганков должен как бы невзначай столкнуться с адвокатом, обложить Финкеля матом, а затем смачно плюнуть ему в лицо. И пуститься наутек. Но барсетка в руке адвоката, она спутала, поменяла все планы.

С водительского места поднялся плечистый, плотного сложения мужик в клетчатом пиджаке, хлопнул дверцей, опустил в карман брелок. Цыганков замер на месте, он напряженно смотрел в витринное стекло, считая шаги адвоката.

До дверей остается примерно двадцать метров.

Финкель неторопливо двигался к магазину, телохранитель, отстав на пару шагов, брел за хозяином. Торчавший у дверей охранник, узнав Финкеля, расплылся в улыбке. Видимо, адвокат числился здесь постоянным клиентом. Пятнадцать метров. Дальше две ступеньки и дверь.

Цыганков поднял банку газировки, глотнул из дырки. Вода сделалась не просто теплой, почти горячей и ещё сильнее запахла противным одеколоном.

Двенадцать метров. Магазинный охранник взялся за сияющую золотом ручку двери, готовясь распахнуть её перед носом Финкеля. Цыганков вытер ладонью липкие губы. В последний момент во рту пересохло. Зря он сосал эту сладкую дрянь, от неё только зад слипнется, а жажда, она так и осталась, так и не исчезла. Семь метров. Ну, ещё три-четыре секунды.

Одна, две… Цыганков опустил глаза и увидел, что у его новых ботинок развязался шнурок. Черт, как не вовремя. Но теперь уже поздно завязывать. Если бы раньше хоть на минуту он увидел этот шнурок. Может, подождать, когда Финкель выйдет из магазина?

Думать, просчитывать варианты уже некогда. Секунда…

Ступеньки магазина и Финкеля разделяет три метра. Пора.

Цыганков что есть силы оттолкнулся подошвами от асфальта, бросился вперед, словно увидел, что от остановки готов отчалить его троллейбус. Проскочил между Финкелем и ступеньками магазина, выставил руку вперед, сорвал с запястья Финкеля кожаную барсетку с блестящими медными уголками.

Пока Финкель понял, что случилось, Цыганков уже завернул за угол.

– Держи его, – крикнул Финкель. – Моя барсетка…

Телохранитель мгновенно вышел из задумчивости, все понял без команды. Он бросился вслед за Цыганковым. За телохранителем помчался Финкель. Столпившиеся на остановке люди оглядывались назад, стараясь понять, что произошло.

– Человека ограбили, – закричал глазастый старик в панаме. Закричал так пронзительно, словно ограбили не постороннего гражданина, а самого старика. – Я видел, из руки кошелек вырвали.

Люди на остановке заволновались.

– Что же делается… Средь бела дня…

Охранник магазина вырвал из-за пояса резиновую дубинку, добежал до угла, но тут вспомнил, что его пост не на улице, а в дверях. Он постоял минуту, наблюдая за тем, как развивается погоня.

* * *

Цыганков уже перебежал на другую сторону улицы, следом за ним мчались телохранитель Финкеля и обворованный адвокат.

Через несколько секунд фигуры вора и потерпевших растворились в знойном мареве. Матерясь, охранник вернулся на свое место, раздумывая, не позвонить ли в милицию. Но решил не делать этого. Администрация магазина не поощряет контакты с ментами. Да и, судя по всему, тот парень далеко не убежит, его догонят.

Повесив барсетку на запястье, Цыганков бежал по узкому тротуару, по солнечной стороне улицы, мимо старых трехэтажных домов, тесных сквериков. Не сбавляя темпа, он оглянулся назад, запустил полупустую банку с газировкой в своего ближайшего преследователя. Но промахнулся, банка угодила в заднее стекло «Жигулей» припаркованных у бордюрного камня. По стеклу пошла трещина. Развязавшийся ботинок, готовый слететь с ноги, шлепал по ступне.

Редкие пешеходы при виде бегущего парня с напряженным красным лицом останавливались, отступали в стороны. Цыганков свернул в узкий переулок, оглянулся назад. Телохранителю удалось сократить дистанцию. Цыганков выбежал на мостовую, метнулся к дому на другой стороне переулка.

Водитель машины, выехавшей неизвестно откуда, резко дал по тормозам. Цыганков отпрыгнул в сторону, чудом не попав под колеса. Водитель распахнул дверцу, высунул распаренную физиономию.

– Охренел что ли, под колеса лезешь? – заорал он. – Жить надоело, мать твою, кретин.

Цыганков не услышал ругательств, в его ушах свистел ветер. Телохранитель Финкеля прибавил обороты. Он несся на всех парах, как паровоз, катившийся под горку, набравший запредельную скорость. Перебежал следом за Цыганковым проезжую часть, погнал по прямой. Сам адвокат, как выяснилось, не напрасно посещает тренажерный зал и совершает пробежки трусцой. Бросившись в погоню последним, он отстал от телохранителя всего метров на тридцать.

На бегу Цыганков подумал, что на охраннике пиджак. Ясно, зачем в такую-то жару охранники носят пиджаки. Хотят скрыть подплечную кобуру, в которой… Господи, лишь бы он не выстрелил в спину. Но от этого амбала жди чего хочешь. Пальнуть запросто может. Цыганков чувствовал, что дыхания не хватает, легкие готовы разорваться, а пот заливает глаза.

Он бросил взгляд за спину. Охранник нагонял, медленно сокращал дистанцию. Какой-то пожилой мужчина в соломенной шляпе и безрукавке навыпуск вышел из подъезда. Телохранитель не успел увернуться, налетел на него грудь. Мужчину отбросило в сторону, он ударился спиной о водосточную трубу. Шляпа слетела с головы.

– Черт, сволочь, – закричал мужчина вслед телохранителю.

В следующую секунду в пешехода врезался Финкель.

Цыганков резко свернул в подворотню. На крутом вираже со скользкого потного носа слетели темные очки. Упав на асфальт, угодили под каблук ботинка. Пронзительно закричала одичавшая кошка. Перебежав дорогу, она юркнула за решетку подвала. Цыганков вбежал в тесный квадрат старого замоскворецкого двора, надвое разделенный деревянным забором.

Двор оказался совершенно пустым, только старушка у дальнего подъезда крошила кусок хлеба слетевшим с помойки голубям. И ещё пьяный, развалившись на скамейке под кустом бузины, спал непробудным сном. Цыганков, подбежав к забору, резко затормозил.

Перекинув ногу через нижнюю перекладину, просунул тело в пролом между досками.

За забором стоял четырехэтажный покосившийся на одну сторону дом в три подъезда. Двери двух крайних подъездов заколочены, на среднюю дверь досок не хватило. Еще год назад дом назначили под снос, но к делу строители ещё не приступали. Стекла перебили местные мальчишки, кто-то выломал оконные рамы, сорвал кровельное железо, даже ветхие негодные двери исчезли неизвестно куда. Прошлой зимой в доме спасались от холода бомжи, с приходом тепла помещение опустело.

На одном дыхании Цыганков пробежал финальную стометровку, едва не напоровшись на торчащий из бугристой земли кусок арматуры. Влетев в дверной проем среднего подъезда, рванул к лестнице, побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Телохранитель не отставал. Он преодолел пять лестничных маршей. Взлетев на третий этаж, остановился, прислушался. Поднялся ещё на два марша. Тяжело дыша, замер. Справа и слева длинные казарменные коридоры тянутся через весь этаж. Впереди вертикально поднимается вверх железная лестница, ведущая на крышу. Куда же делся вор? Только что был рядом и вот…

Звуки вокруг стихли. Но вот снизу послышалось тяжелое сопение, это адвокат вбежал в подъезд.

– Роман, – крикнул Финкель. – Ты где?

– Здесь, – телохранитель вытер пот рукавом пиджака.

Финкель, брезгливо морщась от запахов нечистот, переступая через подозрительные кучи животного происхождения, стал подниматься по лестнице. Он отдувался и сплевывал, такие крепкие ароматы адвокат дано уже не слышал.

Роман стоял не шевелясь, прислушивался, вертел головой из стороны в сторону. Но вот, в конце правого коридора метнулась чья-то тень. Телохранитель медленно свернул направо, пошел вперед, поочередно заглядывая в пустые комнаты по обе стороны коридора.

Вор допустил ошибку, когда решил забежать в дом. Большую ошибку, критическую. Он попал в мышеловку и теперь никуда отсюда не денется.

Два подъезда заколочены. Что остается?

Ведь не рискнет же гад прыгать с четвертого этажа на мусорные кучи, на битый асфальт, наваленный под окнами. Так запросто можно шею свернуть. Впрочем, ещё не известно, что лучше. Выброситься из окна или попасть в руки телохранителя. И в том и в другом случае, одними переломами костей дело не обойдется. Все кончится для вора хуже, значительно хуже…

* * *

Роман услышал шорох впереди. Звук был явственным, близким.

– Выходи, паскуда, – рявкнул телохранитель.

Ответа не последовало. Но снова послышался близкий шорох. Телохранитель остановился. Коридор упирается в кирпичную стену. Одна комната слева, другая справа. Вор в одном из этих помещений.

Телохранитель полез за пазуху, обхватил ладонью рукоятку пистолета, торчащую из подплечной кобуры. Этого мальчишку он возьмет голыми руками, но предосторожности не бывают лишними. Роман не успел вытащить руку с оружием. Из левой комнаты выскочил какой-то незнакомый мужик, коротко стриженный, с усами, а не тот молодой вор, выхвативший барсетку.

Мужик направил на живот Романа ствол пистолета «ТТ».

– Подними руки, гад, – прошептал он. – Ну, только медленно. Чтобы я все видел.

Откуда– то из-за спины усатого мужика появилась морда того самого молодого урки. На этой морде сияла улыбка победителя.

Рома понял, что его нагрели, как ушастого фраеришку.

Финкель постоял на площадке между вторым и третьим этажом. Дыхание ещё окончательно не успокоилось, сердце стучало, как отбойный молоток. Адвокат решил подняться выше. На следующем третьим этаже царила все то же запустение и разруха. Обшарпанные стены, битое стекло на полу, вонь, грязь. Можно было остаться у подъезда, не залезать в это дерьмо, но барсетка… Там деньги, документы.

Когда Рома поймает вора, Финкель не откажет себе в удовольствии в кровь разбить морду этого молодого ублюдка. Чтобы знал у кого…

Сзади послышался какой-то неясный звук, Финкель повернул голову и вздрогнул. В двух шагах за его спиной стоял Климов. В левой руке он держал обрез охотничьего ружья. Финкелю захотелось перекреститься.

На несколько мгновений он потерял дар речи.

– Ты? – вырвалось из груди Финкеля. – Ты на свободе?

– Как видишь, – ответил Климов, размахнулся и съездил адвоката кулаком в ухо.

Удар был сильным и неожиданным, да и Финкель не был готов к обороне. Если бы адвокат не схватился за перила, то упал носом в грязь. Но тут же кулак врезался в левую челюсть. Климов бил свободной рукой. Удары получались увесистыми. Финкель набрал в легкие воздуха, крикнул:

– Рома, помоги.

И тут же получил стволом обреза по голове. Финкель поплыл, пол и потолок поменялись местами. Он боком упал на доски. Адвокат хотел закричать, позвать на помощь. Но тут сухой пистолетный выстрел эхом прокатился по лестничным маршам. За ним ещё два выстрела.

Финкель понял, что помощи телохранителя можно уже не ждать.

Климов навис над адвокатом, приставил обрез к уху.

– Поговорим? – спросил он.

Адвокат угрюмо молчал. Климов поставил подметку ботинка на грудь адвоката, нагнулся, ткнул его стволом обреза в ухо.

– Помнишь ту девчонку из кабака? – спросил Климов. – Вы убили её, труп повесили на меня. А ты помог мне окончательно утонуть. Помнишь?

Он снова ткнул стволом в ухо. Финкель почувствовал, как горячая кровь потекла по шее, за воротник рубашки.

– Помню. Только я тут не при чем. Это Островский и этот чертов грузин. Все они, сволочи.

– Кто её убивал? – вдруг заорал Климов. – Кто? Не сам же Островский пачкался кровью. Говори.

Финкель постарался выдавить из себя слезы. Но тут и стараться было нечего, слезы страха сами выступили на глазах.

– Не знаю, – прошептал он. – Но мы можем договориться. Я обеспеченный человек. Живой я стою много денег. Если ты убьешь меня, не получишь ничего. Потому что мертвый я не стою ни копейки. В моей гибели нет смысла. Договоримся…

Климов с силой ударил адвоката стволом в лицо, до крови расцарапал щеку. Сильнее надавил каблуком ботинка на ребра. Лицо Климова было бледным и страшным. Скаля зубы, он прошипел:

– Слушай ты, вонючка, закрой хлеборезку. Ты не на профсоюзном собрании. Отвечай только по существу. Скажешь правду – будешь жить. Иначе… У меня в кармане склянка с концентрированной серной кислотой. Сначала я вылью это говно на твою поганую рожу. Когда с тебя слезет кожа, сойдет мясо, лопнут глаза, пристрелю. Только тогда, но не раньше. Можешь даже не просить. Не раньше. Итак, спрашиваю в последний раз. Кто перерезал горло той девчонке?

– Ты не убьешь меня?

– Ты будешь жить, – ответил Климов. – Я даже не ударю тебя. Даже пальцем не трону. Разойдемся довольные друг другом, как в море корабли. Но крепко запомни: о нашей встрече не должен знать никто.

Финкель забыл все боли, страхи, неудобства. Он заранее согласен на все условия. На самые дикие, несуразные, неприемлемые условия. А уж такие пустяки, как держать язык за зубами… К нему вернулась жизнь.

– Господи, само собой. Ни одна живая душа не узнает. Мы с тобой старые приятели. Все между нами.

– Ну, теперь говори.

– У Островского был знакомый, тот самый официант, который обслуживал ваш столик. То ли бывший одноклассник, то ли кто. Ты ещё просил меня и следователя вызвать официанта для дачи показаний. Я слышал разговор между Ашкенази и Островским. Мы сидели в бане, выпивали. Они по пьяни проболтались. Это официант им помог. Нанял для этой работы трех местных подонков, наркоманов. На все готовых…

– Кто они такие?

– Не знаю, клянусь костями матери. Сперва этих наркоманов исполнителей, а заодно уж официанта из «России» хотели грохнуть. Замести следы. Но Островский решил, что они не опасны. Они будут молчать даже под пытками.

– Как зовут того официанта?

– Не знаю. Но это не трудно выяснить. В один момент. Я наведу справки.

– Можешь не трудился, – покачал головой Климов.

Большим пальцем левой руки он взвел курок. Услышав щелчок, Финкель задрожал.

– Ты же обещал мне жизнь, – прошептал он немеющими губами. – Обещал, что пальцем не… Обещал…

– Я тебя обманул. И насчет кислоты тоже обманул. Не все же тебе людей обманывать.

Климов приставил к шее адвоката ствол обреза. Финкель закрыл глаза. Он все ещё надеялся на чудо, надеялся на человеческое милосердие, на добрую волю провидения. Климов надавил пальцем на спусковой крючок.

Заряд картечи в мелкие куски разорвал шею Финкеля.

* * *

Утром следующего дня Климов созвонился с сыщиком Полосовским и договорился о встрече в пирожковой в районе Кузнецкого моста. Без четверти два Климов вышел из метро, прошел в арку, свернул на улицу. В обеденный час в пирожковой было не протолкнуться. Климов, переступив порог, тут же узнал сыщика по описанию одежды.

В желто– зеленой вискозной рубашке навыпуск и белых штанах в этом заведении второго человека просто не оказалось. Раньше Климов полагал, что сыщикам положено одеваться так, как одеваются сыщики, но не битники. Незаметно, чтобы не выделяться из толпы, не привлекать к себе внимания.

А этот натянул на себя рубашку ядовитого цвета, заметную за версту, и притягивающие взгляд брюки странного фасона, давно не знавшие стирки. Да ещё ко всему этому отпустил длинные кучерявые волосы, которые, судя по их виду, ни разу не помыл за последнюю неделю. Полосовский уже утолил голод чашкой бульона и пирожками, а теперь, истекая потом, пил горячий кофе с молоком.

Климов, потерявший аппетит от жары, все же купил пару пирожков, встал за столик и вежливо извинился за небольшое опоздание.

– Может пройдемся? – Полосовский шумно всосал в себя остатки кофе и вытер жирные пальцы о штаны. – Здесь как-то ни того… Оставьте вы это. Они совсем не вкусные.

Сыщик показал пальцем на пирожки и поморщился. Климов отрицательно помотал головой и завернул пирожки в пару бумажных салфеток. Сама мысль о том, что можно оставить, просто бросить на столе нечто съедобное казалась недавнему лагернику совершенно дикой, несуразной, даже провокационной.

На улице Полосовский закурил сигарету и неторопливо побрел в сторону Сретенки. Климов, на ходу жевал пирожок.

– Я попросил вас о встречи, потому что мне нужна кое-какая информация, – сказал Климов.

– А я грешным делом подумал, что вы хотите рассказать свежий анекдот, – выдохнул дым Полосовский. – Или погулять. Поэтому и решили встретиться. В принципе, можете располагать моим временем, как хотите. Таксу знаете?

Климов сделал вид, что не заметил иронии.

– Мне ведь не обязательно приходить в агентство и оплачивать ваши услуги через кассу, – сказал он. – Проще сделать так: я кое-что спрошу, вы найдете ответ. У детективов, как, например, у маляров или водопроводчиков, тоже может быть своя халтура. Правильно?

На этот раз иронии не заметил Полосовский. Он уставился на блондиночку в полупрозрачной блузке и юбчонке, такой маленькой и короткой, словно девица взяла её на прокат у младшей сестры. Полосовский мысленно раздел девицу и решил, что ножки у неё толстоваты, а грудь плоская.

– Давайте к делу, – сказал он.

– Я посмотрел собранные досье. Хорошая работа. Вы пишите, что Ашкенази ездит на бронированной машине. Надо бы дополнить эту информацию. Нужно выяснить подробности.

– Подробности? – переспросил сыщик, он не мог понять, о чем его просят. – Что именно?

– Во-первых, какой уровень защиты автомобиля. Далее: где производили бронирование, в Германии или в России. Если в России, какая фирма выполняла заказ. Затем нужно узнать слабые стороны этой конструкции. Так сказать, уязвимые места. Понимаете о чем я?

– Кажется, понимаю.

Полосовский остановился. Лицо его вытянулось, сделалось серьезным, каким-то напряженным. Он мгновенно уяснил себе, что у Климова на уме. Детектив усмехнулся, осуждающе покачал головой и посмотрел на собеседника, как на самоубийцу, решившего захватить с собой на тот свет веселую компанию совоих недругов.

– Вы с ума сошли, – сказал он. – Вы больной человек. Вам не ко мне надо идти, а психиатру. Тому самому, который лечит электричеством.

– Если вы не согласитесь помочь, я найду другого сыщика.

– Ваше право, пожалуйста, ищите, – разрешил Полосовский. – Только знайте одну штуку: три четверти сыщиков из частных московских агентств обменивается информацией с ментами. Вам повезло, что стали работать со мной. Кстати, если бы я заранее знал, что вы затеваете…

Климов ухмыльнулся, смерил детектива презрительным взглядом.

– Слушай ты, не строй из себя Белоснежку. И не хера тут ломаться, как целка после сорокового аборта. Ты что себе думал? Я отвалю двадцать штук за развлекательное чтение? Полистаю твои досье для собственного удовольствия. В свободное от основной работы время. А потом пойду с Ашкенази и Островским на луг цветочки собирать? Так ты думал?

– Я ничего не думал. Мне платили, я работал. Но я не предполагал…

Климов снова оборвал, не дал договорить.

– Вот и дальше работай, – сказал он. – Возможно, первый раз в жизни ты делаешь полезное благое дело. Не хотел говорить, но скажу. Этот Ашкенази и Островский убили двадцатилетнюю девчонку. Сонную её задушили веревкой, а затем перерезали глотку. От уха до уха. А меня с помощью адвоката Финкеля упрятали на край земли, рядом с Северным полярным кругом. На одну веселую зону, где все начальство – садисты и убийцы. Оттуда пешком до ближайшего поселка неделя ходу. То, что я сейчас жив, – просто недоразумение. Усек?

– Усек, – Полосовский опустил глаза.

– Ты сделать то, о чем я тебя прошу? Я хорошо заплачу.

– Такая информация у меня уже есть, – сказал сыщик. – Я просто не стал заносить её в досье. Думал, что подробности бронирования автомобиля, по большому счету, не имеют значение. Вы хотите узнать ещё что-то?

Климов объяснил, на каком этаже, в каком крыле здания гостиницы «Россия» находится ресторан, из которого он в свое время отправился в номер с девочкой, а затем в тюрьму. Подробно описал, как выглядит официант, обслуживавший тем злополучным вечером столик, где весело проводили время старые друзья.

– Зовут халдея Эдик, – сказал Климов. – Примерно тридцать пять лет. Нужно узнать, работает ли он на прежнем месте. Если уволился, где найти этого кадра. Еще нужна его фотография. Можно это устроить? И сколько?

Он послюнявил пальцы и потер один о другой.

– Сделаю, это без проблем, – ответил Полосовский. – А денег не надо. Вы уже за все заплатили. Я оставлю конверт в ячейке на Белорусском вокзале. Позвоню завтра вечером и скажу её номер. О кей? Надеюсь, что вы меня не обманули. Насчет той убитой девушки.

– Не обманул, – кивнул Климов.

– Тогда желаю удачи. Большой удачи.

Климов сунул в руку Полосовского бумажку с номером мобильно телефона. Развернулся на сто восемьдесят и спортивным шагом заспешил к метро.

Глава третья

Вечером следующего дня Климов забрал конверт из ячейки на Белорусском вокзале.

Добравшись до дачи, он устроился в кресле, оторвал узкую полоску бумаги, вытряхнул на журнальный столик несколько машинописных страничек и три черно-белые фотографии официанта. На девяти с половиной страницах текста была расписана технология бронирования БМВ, сильные и слабые стороны автомобиля. Мало смысливший в технических вопросах Климов, лишь пробежал текст по диагонали, передал странички Урманцеву.

Сам же прочитал надпись, сделанную простым карандашом на обратной стороне одной из карточек: Эдуард Балагуев. Фотографии получилась не лучшего качества, слишком темные, не очень четкие, но узнать человека можно. Видимо, снимки сделаны вчерашним вечером то ли в кабаке, то ли в дружеской компании. Балагуева окружали какие-то люди, мужчины и женщины, не совсем трезвые, сам официант, облаченный в белую сорочку и галстук бабочку, выглядел оживленным и неестественно веселым.

За последние два года он почти не изменился, разве что немного располнел. Но полнота не портила внешность Эдика. К подписанной фотографии был пришпилен скрепкой листок бумаги. Климов прочитал текст и решил, что Полосовский серьезный и профессиональный специалист, а вовсе не придурок, каким кажется с первого взгляда. За сутки с небольшим детектив сделал работу, на которую дилетанту потребуется как минимум неделя.

Оказывается, ещё год назад официанта Балагуева уволили из ресторана гостиницы «Россия». Поговаривают, что он приторговывал наркотиками. У Балагуева даже появилась постоянная клиентура. Ничего конкретного в прокуратуре ему предъявить не смогли, уголовного дела не возбуждали, однако администрация ресторана настойчиво рекомендовала Эдику поискать другое место работы.

Три– четыре месяца Балагуев пытался трудоустроиться, но безуспешно. В приличные заведения его не брали, до грязных забегаловок самому не хотелось опускаться. В конце концов, помог кто-то из старых друзей, Эдика приткнули в ночной клуб «Богомол», заведение не из дешевых, там собирается московская богема, сынки богатых родителей и гомосексуалисты.

По слухам, и на новом месте Балагуев снова обзавелся клиентурой и торгует дрянью, благо в клоаках типа «Богомола» на наркоту стабильно высокий спрос. Видимо, бизнес идет неплохо, в позапрошлом месяце официант купил в автосалоне новый «Фольксваген». Смена Эдика начинается в шесть вечера и заканчивается в четыре утра. Как и прежде, он не женат, живет в двухкомнатной квартире в районе Калужской заставы.

Климов, переваривая информацию, выкурил сигарету, дождался, когда Урманцев закончит читать свои бумаги.

– Ну, что с этой тачкой, с «БМВ»? – спроси он. – Крепость неприступна?

– Нападать на бронированную машину в городе – верное самоубийство, – ответил Урманцев. – Пока мы подберемся к водителю и, главное, пассажиру пройдет примерно пять минут. Плюс-минус минута. Это слишком долго. Нас перестреляют менты. Но на загородных шоссе действуют другие законы. Там у нас есть шанс.

– Так мы сможем это сделать?

– Сможем, – кивнул Урманцев. – Я два раза в жизни пытался обчистить инкассаторские машины. Тоже бронированные, по существу, это сейфы на колесах. И в оба раза удачно. Ты хочешь спросить, где выручка и почему я не живу на Багамах или в Рио? Во-первых, денег оказалось куда меньше, чем мы рассчитывали. Да и главные проблемы начались, когда мы стали делить эти бабки. Меня кинули свои ребята. Но дело не в этом. Главное – я брал бронированные тачки. Значит, возьму и эту.

– Но есть проблемы?

– Этот малый все толково изложил, – Урманцев помахал в воздухе машинописными листками. – Но надо все пощупать на месте. Ашкенази бронировал машину в Москве. Завтра под видом заказчика я загляну на эту фирму и задам пару вопросов. Эта контора не номерной почтовый ящик. Туда ходят посетители, обычные люди, такие же, как мы с тобой. Только с деньгами. И мой визит не вызовет подозрений.

– Хорошо, – одобрил Климов. – А теперь почитай это.

Он протянул Урманцеву объективку на официанта. Урманцев дважды прочитал текст и поморщился.

– Когда пойдем в этот кабак? – спросил он. – Или лучше будет, если мы навестим его на квартире?

Климов покачал головой.

– Я пойду вдвоем с Цыганковым. А ты занимайся этой «БМВ». Только тачкой и больше ничем. Но сначала я бы хотел увидеться с матерью Лены Меркиной, той самой убитой девчонки. До сих пор не понимаю, что за птица эта Лена и откуда взялась. На девочку легкого поведения или проститутку она не похожа. Тогда почему она пошла со мной в номер?

Урманцев, не раздумывая, выдал свой вариант ответа.

– Может, это любовь, и она к тебе приторчала.

– Чувства я отвергаю. Я не тот человек, который нравится женщинам в вечер первого знакомства. Корысть? Потаскухи сначала договариваются о цене, а потом делают все остальное. Девочка искала острых ощущений? Не похоже.

– Кстати, откуда ты достал адрес Меркиной?

– Нет ничего проще. Я знаю имя, фамилию, дату смерти. И знаю адрес городского загса. Вот и вся математика. Сегодня я позвонил из города по её домашнему телефону. Представился следователем прокуратуры Власовым, попросил о встрече, так как якобы открылись новые обстоятельства гибели. Думал послать тебя туда. Но, на мое счастье, отец Меркиной в больнице. Он был на суде и может меня узнать. К телефону подошла мать. Она моего лица не знает.

– Лишний риск, – ответил Урманцев. – Зачем тебе все это надо? Девчонку все равно уже не воскресишь.

– Пусть так, – согласился Климов. – Но даже мертвые должны иметь свой маленький шанс на справедливость.

* * *

С утра Климов отправился в район Речного вокзала. Он долго плутал между пятиэтажными трущобами, пересекал заросшие бурьяном собачьи площадки и загаженные скверы, дважды спрашивал дорогу у встречных пешеходов, пока, наконец, отыскал дом, где жила Людмила Яковлевна Меркина.

Дверь открыла полная женщина в безразмерном застиранном халате. Хозяйка выглядела так, будто последние месяцы своей жизни провела в инфекционной больнице и выжила лишь потому, что бог забыл прибрать её грешную душу. Грива седых волос, болезненно желтое лицо, под глазами отечные складки кожи, губы серые, как олово. Женщина опиралась на палку.

Климов и подумать не мог, что мать погибшей девушки настолько стара. А, может, это не мать, бабка?

– Власов Борис Ильич, – представился Климов. – Старший следователь прокуратуры, юрист второго класса. Это я вчера с вами разговаривал?

– Со мной. Я мать Леночки.

Женщина распахнула дверь, отступила в глубину тесной прихожей, давая гостю возможность войти в квартиру. Рыжая кошка распушила хвост и шмыгнула на кухню. Климов скинул ботинки, положил на тумбочку кожаную папку на «молнии». Спросил, где удобнее поговорить.

Меркина провела гостя в комнату, пыльную, тесно заставленную дешевой старомодной мебелью. Усадила в обшарпанное кресло. Выходившее во двор окно было открыто, но в комнате нос щипало от резкого запаха кошачьей мочой и лекарств.

Хорошо, что Меркина не попросила его предъявить документ. А если она подумает, да и спросит удостоверение, можно ответить, что забыл книжечку в форменном прокурорском кителе. Неубедительная ложь. Но выбирать не из чего. Хозяйка спросила о другом.

– Хотите чаю с вареньем? Или бутерброд с сыром?

Климов вдохнул витавшие в воздухе кошачьи ароматы:

– Спасибо, что-то совсем нет аппетита.

Кажется, Людмила Яковлевна искренне обрадовалась отказу гостя от угощения. Опираясь на палку, она медленно опустилась в другое кресло. Климов положил папку на колени, откашлялся.

– Насколько я понял, вы недавно сюда переехали? Здесь очень мило. Зеленый район, воздух, природа и все такое прочее. И квартира уютная.

Он оглядел веселыми глазами мебель, выцветшие обои в цветочек, светильник с трещинкой.

– У нас с мужем была большая квартира почти в центре, – ответила хозяйка. – Но после гибели Лены её отец не вылезает из больниц. Он перенес инсульт, получил инвалидность, нерабочую группу. Пришлось уйти с хорошей должности. Он очень переживал. Лена наш единственный ребенок, поздний ребенок. Скажите, у вас есть дети?

– К сожалению, у нас с женой детей нет, – честно ответил Климов.

– Тогда вам трудно понять мое горе. Я, как и муж, с тех пор все болею. Мы вынуждены были продать хорошую квартиру. Переехали сюда. Лекарства дорогие, приходится нанимать сиделку. И гранитный памятник для дочери обошелся вдвое дороже, чем нам обещали. Но на такие вещи денег не жалко.

Волнуясь, Меркина перекладывала из ладони в ладонь бумажный шарик.

Климов кивнул, он старался казаться уверенным в себе, солидным работником прокуратуры, но получалось не слишком убедительно.

– Как вы знаете, убийца вашей дочери был осужден и сейчас отбывает срок в колонии строгого режима, – сказал он. – Дело было списано в архив, так как преступление раскрыто и убийца понес наказание. Но кое-какие вопросы все равно остаются. Я не имею права раскрыть подробности, это тайна следствия. Но в деле есть белые пятна. В частности, совершенно не отражена личность потерпевшей. То есть вашей дочери. И, главное, у нас возникло подозрение, что у преступника был сообщник.

Слова Климова не вызвали никакой реакции, даже далекий тусклый огонек любопытства не вспыхнул в глазах женщины. Глаза оставались тусклыми, совершенно мертвыми. Меркина сказала:

– Если вам интересно знать мое мнение, то я выскажу его. Я никогда не верила, что Леночку убил какой-то случайный знакомый. С чего бы вдруг? Я и теперь не могу понять, как это Лена добровольно пошла в гостиничный номер с посторонним мужчиной. Впрочем, когда шло следствие, моего мнения никто не спрашивал. Один раз следователь повесткой вызвал меня к себе. Мы разговаривали минут двадцать. На общие темы. Вот и все. С тех пор я не верю в справедливость. Я убеждена, что убийцы Лены ушли от наказания. Они на свободе.

Климов вглядывался в лицо женщины, силясь найти сходство с чертами погибшей девушки. Но сходство, если оно и было в прежние времена, теперь начисто стерло горе и болезни.

– Расскажите мне о вашей дочери, – попросил он.

– Лена была умной девушкой, совсем не легкомысленной, – сказал Меркина. – С отличием окончила школу. Тем летом перешла на третий курс финансового института. Училась… Старалась… Она не красавица. У неё было мало друзей. Ну, что тут рассказывать? Она была хорошей девочкой.

– Она поддерживала отношения с молодым человеком?

– Не то чтобы молодым, – поморщилась Меркина. – Эдик намного старше Лены. На мой взгляд, он ей не пара. Официант, человек ограниченный, нравственно тупой и повернутый на деньгах. Но Лена, как мне понимаю, испытывала к нему серьезное чувство. Природу которого я не могу объяснить.

Климов расстегнул папку, вытащил три фотографии официанта Балагуева, протянул их Меркиной.

– Этот Эдик?

– Да, этот, – вздохнула Людмила Яковлевна. – На похороны он даже не пришел. После гибели Лены вообще ни разу не появился, даже не позвонил.

– Если бы вы узнали, что Балагуев замешен в убийстве, то очень удивились?

– Не знаю, – покачал головой Меркина.

Климов засунул карточки в папку, попросил Меркину показать фотографии дочери. Опираясь на палку, хозяйка поднялась, открыла ящик секретера, достала большой целлофановый пакет, полный фотографий. Климов стал перебирать снимки, складывая их на журнальный столик в аккуратную стопку. Детство, школьные годы, дворовые знакомства, институтские девчонки…

Климов отложил в сторону портретный снимок Лены, видимо, сделанный незадолго до её гибели.

– Разрешите мне взять это? – попросил он. – Фотография может очень пригодиться.

– Возьмите, – кивнула мать. – У меня остался негатив. Значит, вы считаете, что Эдик как-то замешан в убийстве?

Климов неопределенно пожал плечами, мол, ещё рано делать выводы, но чего в жизни не бывает.

– Я понимаю, дочь уже не вернешь, – сказал Климов. – Но скажите вот что. Это очень важно лично для меня.

Меркина нагнулась, даже ухо вперед выставила.

– Скажите, пожалуйста. Вам станет легче, если настоящие убийцы понесут наказание?

– Да, – впервые за все время разговора в голосе Меркиной прозвучала нотка твердости. – Да, мне и моему мужу станет легче на сердце. Гораздо легче. Двадцатилетняя девчонка не заслужила того, чтобы её убили, как собаку. Хуже, чем собаку.

Неожиданно Людмила Яковлевна заплакала.

Через пять минут Климов натянул ботинки и ушел. Женщина оперлась локтями на подоконник и смотрела вслед Климову через открытое окно, пока тот не скрылся из виду.

* * *

Климов и Цыганков заявились в «Богомол» поздней ночью. Клуб занимал просторное полуподвальное помещение. Здесь царили либеральные порядки. Усталая охрана на дверях пускала всех желающих без разбора. Сюда запросто можно было пронести ствол, да что ствол, хоть станковый пулемет, но Климов оставил оружие в машине.

Новые посетители выбрали для визита не самое подходящее время. Стриптиз уже закончился, на эстраде прочно обосновались четыре не совсем трезвых музыканта. Но музыка оказалась приятной: медленный джаз и блюзовые ритмы. Цыганков спросил у молодого метрдотеля, какие столики обслуживает Балагуев. Шеф показал пальцем в дальний угол зала.

В помещении царил полумрак, посетителей было не много, они то ли уже разъехались по домам, то ли ещё не подошли. Пахло табаком и прокисшим пивом. Интерьер заведения представлял из себя странную эклектическую смесь всех форм и жанров.

По стенам висели картины в стиле авангардной мазни, с ними соседствовали лубковые полотна, реалистические пейзажи, а также рыболовные сети и чучела мелких животных. По залу были беспорядочно расставлены скульптуры, вытянутые напольные вазы фаллических форм, напоминающие члены оскопленных великанов. Другие габаритные предметы не имели определенного названия или предназначения.

Климов приземлился за столик, надел темные очки и надвинул на лоб длинный козырек бейсболки. Цыганков, никогда не посещавших богемных тусовок, крутил головой, впитывая в себя окружающее. За передним столиком дряблая дамочка бальзаковского возраста, одетая в короткую ночную сорочку, висела на плече сопливого паренька.

Под соседним правым столиком валялся пьяный мужик в джинсах и свитере, продранном на локтях. Он пытался встать, водил руками по полу, хватал за ножки и двигал стулья. На пьяного никто не обращал внимания.

Слева на постаменте высилась скульптура, отлитая в металле. С места Цыганкова можно было прочитать табличку с фамилий мастера и названием самой скульптуры – «Урожай». Женщина пышных форм прижимала к огромным неестественно выпуклым грудям сноп пшеницы. Долгое созерцание обнаженного женского тела, слишком изобильного, навевало мысль, что урожай, действительно, выдался добрым, и пшеницы хватит на всех.

Климов полистал меню и понял, что люди сюда ходят вовсе не ужинать, а удовлетворять эстетические потребности. Официант, отяжелевший к концу смены, медленно подвалил к столику, застыл на месте в ожидании заказа. Климов поднял голову, из-под темных очков взглянул в лицо Эдика и сказал:

– Креветки под майонезом и пиво.

– Все? – спросил Эдик.

– Если можно, побыстрее, – поторопил Климов.

Через пять минут Эдик притащил большие тарелки с холодными креветками и пару кружек пива.

Цыганков поманил официанта пальцем, когда тот нагнулся, просительно склонил голову на бок и прошептал:

– Мне нужно два чека.

– А ты кто? – прищурился Эдик. – Что-то я тебя не помню.

– Мой дружбан брал у тебя на прошлой неделе.

На лице официанта отразилось плохо скрытое сомнение. С посторонними людьми Эдик не дела не вел, но этот малый явно не мент. Душевные колебания и разумную осторожность победила жадность.

– Десять баксов чек.

– Сколько? – Цыганков выпучил глаза.

– Если ты тут уже брал, должен знать цену.

– Везде чек по три-четыре доллара.

– По четыре доллара крысиный яд на улице, – усмехнулся Балагуев. – А здесь настоящий товар. Не разбавленный, розовый, как задница молочного поросенка.

– Хорошо, беру.

Цыганков положил на стол двадцатку. Официант прикрыл купюру салфеткой и сунул её в карман брюк. Эдик наклонился к уху Цыганкова, прошептал:

– Через пять-семь минут зайди в мужской сортир. Средняя кабинка. Встанешь ногами на унитаз, поднимешь руку. Чек на бачке.

Выждав время, Цыганков отправился в туалет и вернулся с двумя пакетиками героина, размером с человеческий ноготь. В течение следующего часа друзья слушали музыку, ели креветки и пили пиво. Без четверти четыре утра музыканты зачехлили инструменты, и ушли с эстрады. В зале появились охранники, пьяного мужчину выволокли за ноги из-под стола и потащили к двери.

Эдик снова появился и напомнил клиентам, что заведение закрывается.

– Мы уже уходим, – ответил Цыганков.

Выкурив по сигарете, вышли на улицу, обошли жилой дом, в подвале которого находился клуб.

Принадлежавший Эдику новенький «Фольксваген», зеленый с металлическим отливом, стоял на заднем дворе среди других машин. Климов нырнул в свои «Жигули», надел черную матерчатую куртку. Сунул под полу заряженный обрез, придерживая его левым локтем, запер машину и устроился на лавочке.

Он подумал, что Эдик может появиться не один. Возьмется подвезти приятеля или пригласит в гости какую-нибудь девицу. Тогда разговор придется отменить. Впрочем, после тяжелой смены официант вряд ли способен на постельные развлечения.

Темное небо прямо на глазах наливалось голубизной. Было довольно светло, но фонари почему-то ещё горели. Четыре утра, глухое время. Город спал и видел сны. Окна ближнего дома отражали рассветные сумерки. Ветер гонял пыль и бумажный мусор. Климов с Цыганковым молча сидели на лавочки и курили.

В пятом часу из-за угла дома вышел Эдик Балагуев, переодевшийся в джинсы и красную безрукавку. На плече официанта висела спортивная сумка. Эдик подошел к машине, вытащил из кармана ключи, нажал кнопку брелка. Он уже открыл дверцу, но тут из кустов вынырнул Цыганков. Эдик вздрогнул от неожиданности.

Цыганков шагнул вперед, вытер кулаком мокрый нос.

– Слышь, братан, мне бы ещё один чек.

Балагуев выпучил глаза.

– Ты что, охренел? Я с собой дерьма не ношу. Приходи сегодня вечером в клуб. Там все получишь.

Он уже хотел залезть в машину, но Цыганков задрал рубашку и вытащил из-за пояса пистолет. Климов подкрался сзади. Ствол обреза ткнулся в спину Балагуева.

– Надо поговорить, чувак, – сказал Климов. – Давай без глупостей.

– Да вы чего, ребята… Вы чего…

Эдик растерялся, но понял, что с ним не шутят. Но опасность не так велика. Ясно, что на него наехали наркоманы, у которых кончилась капуста, но срочно требуется новая доза дури. Несколько раз такие неприятные эпизоды уже случались, но всегда удавалось договориться мирно. В случае чего, можно отдать пару чеков, которые спрятаны под днищем сумки. Если ты толкаешь наркоту, будь готов к неприятностям. Своего рода профессиональный риск.

Цыганков обошел «Фольксваген» спереди, сел на переднее пассажирское место, захлопнул дверцу. Климов подтолкнул официанта.

– Садись в машину.

Эдик покорно опустился на водительское место. Климов открыл заднюю дверцу, сел, приставив ствол обреза к шее Балагуева. Свободной рукой он снял шапочку с козырьком и темные очки.

– Посмотри на меня, – скомандовал Климов.

Балагуев обернулся назад, поморщился, напрягая память. Вроде знакомая морда.

– Не вспомнил? – Климов вытащил из кармана фотографию Меркиной. – А её помнишь? Ну, помнишь?

– Помню, – процедил Эдик, теперь он узнал и Климова. – Столько времени прошло…

– Кто убивал девчонку? – спросил Климов.

– Не я, не я, клянусь.

– Знаю, что не ты. Спрашиваю, кто?

Балагуев до крови прикусил губу.

– Если ты расскажешь все, как было, будешь жить, – пообещал Климов. – Обещаю тебе, что мы выйдем из машины, а ты поедешь домой, спать. Лично ты мне не нужен. Нужны только исполнители. Но если соврешь, на легкую смерть не надейся. Только слово лжи…

– Я все расскажу, – пробормотал Балагуев. – Я давно знаю одного чувака, Максима Короленко. Обратился к нему с этой проблемой. А Короленко подписал на дело своих друзей. Потому что сам крови боится. Одного парня зовут Валера Чайкин. Другого Сергей Осколупов.

– Где найти Максима Короленко? Что он за хрен?

– Теперь он директор ломбарда «Вавилон». Точного адреса я не знаю, но ломбард находится где-то рядом с центром. У Короленко дядя какой-то крутой бизнесмен. Приткнул его на это место. Короленко никогда не кололся. Курил, глотал колеса. Позже лечился от наркомании, говорит, что навсегда завязал.

– А двое других?

– Осколупов работает в фото ателье, – Балагуев подробно описал, где находится фото ателье. – Чайкин совсем опустился, тащит из дома последние вещи. Запиши адрес…

– Почему именно эти люди убивали девчонку? Почему они?

Балагуев с третьей попытки прикурил сигарету, спички ломались, он никак не мог справиться с дрожью рук.

– Ну, эти кретины брали у меня товар, а платить было нечем, – он глубоко затянулся. – Что я им, сукам, мать Тэреза? Вот я и предложил рассчитаться… Как бы это сказать. По-другому рассчитаться.

– Кровью? – уточнил Климов.

– Можно так сказать. Прощаю долги и ещё плюс пять сотен гринов на нос. Короленко был должен мне больше других. Он уговорил Осколупова и Чайкина, потому что те колебались до последнего.

– И они согласились? Одного человека убили, а другого отправили гнить в лагеря? За эту мелочь? За пять сотен?

– Еще бы, не согласились, – усмехнулся Эдик. – Мое предложение для них, как дар божий. Радовались, как дети. Дел на пять минут и такие деньги. Сколько дряни можно купить.

Климов опустил обрез, положил его себе на колени.

– А почему ты подставил именно эту девчонку? Именно Меркину, а не какую-нибудь гостиничную потаскушку?

– А чем она лучше потаскушки? Она была дурой, полной сукой. Я трахнул её пару раз, от нечего делать. Кстати, она и трахаться не умела. Ноги раздвинет и лежит мечтает, сука. Так она после этого возомнила себе какую-то неземную любовь. Бегала за мной, как собачонка, звонила мне домой среди ночи, каждый день ждала возле работы. Я натурально охренел от нее, на стенку полез. Не знал, как отвязаться. Она на все была согласна.

– И что дальше?

– Ну, и тут Островский предложил мне это дело. Я попросил Меркину не отказываться, если мужчина предложит пройти в номер. Сказал, что трахаться не придется. Мужику, то есть вам, подмешают в шампанское химии, вы вырубится, а она уйдет. Так нужно для меня. Так нужно для дела. Якобы вы должны хорошим людям большие деньги и не хотите возвращать. Это вроде как урок, предупреждение. И эта дура согласилась. Поверила во все это дерьмо. Говорю же, чокнутая сучку.

– Сколько тебе заплатил Островский?

– Платил Ашкенази. Ну, обещал пятнадцать штук, а отдал только десять. Тварь, жлоб сраный. Натянул меня. У самого деньги из ширинки сыплются. До сих пор жалею, что залез в это говно.

– Умница. Теперь я вижу, что у тебя есть совесть. Но если я узнаю, что ты соврал… Тогда тебя ничто не спасет. Хоть целая армия бандитов тебя будет охранять…

– Клянусь, я сказал правду, – ответил Эдик. – Сказал все, что знал.

Климов взял обрез, прижал стволы к переднему сидению и нажал на спусковые крючки. Два выстрела грохнули почти одновременно. Пробив сиденье, картечь разворотила спину Балагуева. Официант повалился грудью на руль. Руки повисли вдоль туловища. Кровь, фонтаном хлынувшая изо рта, из носа, забрызгала лобовое стекло.

Дымящийся окурок отклеился от губы и упал на сидение…

Цыганков достал из кармана рубашки чеки с героином и вложил их в ладонь мертвеца.

Глава четвертая

Директор ломбарда Максим Короленко утро рабочего дня провел в бесплодных ожиданиях некоего Магомета Узбатова. К концу месяца в ломбарде накапливалось кое-какое золотишко, не имеющее ювелирной ценности и не оприходованное ни по каким документам. Прежние владельцы золота, заложившие его за гроши в ломбард, в срок не выкупили свои вещицы, и теперь остались ни с чем.

Приходно– кассовые ордера, закладные и квитанции, были уничтожены лично Максимом Короленко, страницы журнала регистраций переписаны бухгалтером. А золото, нигде не оприходованное, лежало в сейфе. За последний месяц лома накопилось без малого девятьсот грамм. Нагрянь в ломбард менты или наголовики, придется долго объясняться, откуда что взялось. Давать взятки, и ещё не известно, чем дело кончится. Максим беспокоился, а Узбатов как в воду канул.

Дагестанец был курьером и работал на оптовых скупщиков золота, которые по своим каналам переправляли драгоценный металл в одну из кавказских республик. Там на подпольных фабриках и семейных артелях золото перерабатывали в ювелирные изделия, навешивали ярлыки, пломбы и гнали на реализацию через свои торговые точки. Впрочем, вопрос, куда попадет золото, Максима не интересовал. Пусть из него хоть пули отливают, лишь бы Узбатов появлялся раз в месяц, забирал товар и рассчитывался наличманом.

Максим выглянул в окно, забранное стальной решеткой. Отсюда, с первого этажа, вид ещё тот, тошнотворный, набивший оскомину. На переднем плане голый двор в сером панцире разогретого солнцем асфальта, где нет ни единого кустика или деревца. По злой иронии, здесь, возле ломбарда растения не приживаются, сохнут на корню. Поодаль мусорные баки, переполненные каким-то зловонным дерьмом.

Пространство замыкает желтая стена противоположного ветхого дома. Штукатурка местами облетела, обнажились бурые кирпичи. Окна темные, словно тут и люди-то не живут. Колодец подворотни выходит в грязный кривой переулок. Подоконник загадили голуби, а стекла директорского кабинета не мыли с прошлой весны.

Короленко наблюдал, как двор пересекала согбенная худая старуха в сером плаще, который ветер, залетевший под полы, надувал пузырем. Старуха, опираясь на палку, медленно передвигала ноги, словно её вот-вот кондрашка хватит. Лицо напряженное и сосредоточенное, видно, бабка на ходу подсчитывала и не могла подсчитать те деньги, что удастся выручить.

Сюда, в ломбард, люди, как правило, узнают дорогу, когда здорово припекает одно место, когда судьба доводит до последнего края, до полной безысходности. Наверняка и старуха тащит обручальное колечко, оставшееся от покойного мужа, поцарапанные серебряные ложки или ещё какую-нибудь ерунду, которую хранила до самой последней отчаянной минуты, и вот, наконец, когда нужда схватила за горло, решила расстаться и с этими вещицами. Грош цена всем этим колечкам, ложкам, цепочкам, браслетам фабричной работы. И жирного навара от перепродажи золотого лома не снимешь.

Короленко утешил себя тем, что времена сейчас трудные, приходиться перебиваться крохами. К сожалению, по-настоящему ценные вещи, например, крупные бриллианты без дефектов, в ломбард не приносили. А если и приносили, то своевременно выкупали или перезакладывали. Короленко бросил взгляд на двор. Ветер поднял облако густой пыли, погнал по асфальту окурки, бумажный мусор. Возле помойки возник какой-то бродяга и, перегнувшись через бак, принялся обследовать зловонные отбросы.

Максим, которому до боли в печенках, надоел вид из окна рабочего кабинета, хотел задернуть шторы и включить настольную лампу, но тут зазвонил телефон. Короленко снял трубку, ожидая услышать голос с кавказским акцентом, но беспокоил Сергей Осколупов. Старый приятель приглашал в ближайшую субботу сходить в ночной клуб «Богомол» и там вспомнить добрые времена и сдуть пыль с ушей.

– В субботу ты говоришь? – переспросил Короленко.

Опять Осколупов мечтает выставить Максима на деньги. Как в прошлый раз, придется ему одному расплачиваться за все, что съела и выпила веселая компания. Видите ли, Короленко самый богатый, ему и платить.

Но дело даже не в деньгах. В былые годы Короленко тесно общался с Осколуповым, у них была мужская компания. Но Максим никогда не кололся, он боялся уколов, поэтому не увяз в этом по уши, не стал законченным героинщиком, которому до могилы шаг ступить. Он глотал колеса – и только. Но и после колес лечился полгода.

Теперь он стал человеком, у него свой бизнес, дядя помог занять кресло директора ломбарда. Не хочется снова забираться во все это дерьмо. Дружба… Товарищество… До первой дозы. И, наконец, Короленко и Осколупова связывали воспоминания о той проклятой девчонке из номера гостиницы «Россия». Связывала кровь.

Сейчас Максим готов отстегнуть любые бабки, лишь бы навсегда забыть об этом кошмаре. Лишь бы не тянула за душу эта проклятая дружба с убийцами, которая со временем переродилась в неосознанный панический страх перед Осколуповым.

Пройдет ещё какое-то время, и все забудется. Тот жаркий вечер, ту убитую девчонку, кровь на руках Осколупова и Чайкина. Правильно говорят, что время лечит. И, надо надеяться, что Осколупов с Чайкиным когда-нибудь подохнут от передозировки. Хорошо бы уж поскорее.

– В субботу, а когда же еще? – ответил Осколупов. – Я гарантирую, будут такие телки, что у тебя встанет ещё до того…

Короленко не слушал. Он машинально перевернул листки настольного календаря, придумывая убедительный повод для отказа.

– Телки это, конечно, хорошо, – ничего путного в голову Максима так и не пришло. – Но, старик, у меня как раз на субботу назначена встреча с одним человеком. Деловая встреча с одним хмырем… Ну, очень важная встреча. Это не телефонный разговор. Короче, не получится.

– В каком смысле, не получится?

– Ну, не смогу я придти.

– Не сможешь? – переспросил Осколупов, голос его сделался злым. – Я думаю, тебе все-таки лучше быть на месте. Заканчивай свои мудовые переговоры и подсасывайся часикам к одиннадцати. Мне ждать?

– Я, конечно, постараюсь, – заерзал на стуле Максим, в словах Осколупова он уловил угрожающий смысл. – Постараюсь закруглить…

– Уж ты постарайся, – короткие гудки.

Короленко так хлопнул трубкой об аппарат, что едва не расколол пластмассовый корпус. Сука, шантажист поганый. У Осколупова, видите ли, нет денег, а ты всю жизнь плати за его удовольствия. До коих пор будет продолжаться эта мука? Дай в займы без отдачи, заплати за кабак, заплати за дозу…

* * *

В то самое время, когда Максим Короленко вел неприятный телефонный разговор, в переулке неподалеку от ломбарда остановились синие «Жигули». За рулем сидел Климов, на переднем сидении Маргарита Алексеевна. Сзади расположился Цыганков. Маргарита уже собралась выходить из машины, но муж остановил её.

– Мы совершенно не знаем этого человека, – сказал Климов. – Полный ноль информации. Поэтому действуй крайне осторожно. Если что, немедленно уходи. В сумочку положи сотовый. И нажимай на эту кнопку, если начнутся неприятности. Мы будем рядом и успеем вмешаться.

Он вытащил из кармана и протянул жене трубку мобильного телефона. Показал, на какую кнопку следует нажимать, если возникнет опасность. Маргарита, глядя на то, как взволнован муж, покачала головой.

– Клим, раз такой базар, давай я пойду, – подал голос с заднего сидения Цыганков. – Там дел на пять минут. Зашел, посмотрел. Здравствуйте и до свидания.

Климов поморщился и с досады только рукой махнул.

– Дима, мы делали куда более опасные вещи, и ты был спокоен, – сказала Маргарита Алексеевна. – А теперь дергаешься. Я иду с деловым визитом к какому-то жалкому процентщику. Он сидит в своей лавочке и трясется. Боится, что на него наедут бандюки. Или просто жена сделает выговор за то, что на работе задержался.

– Я не об этом, – поморщился Климов. – Просто на этой стадии твое участие… Ну, короче, теперь можно обойтись и без тебя.

Маргарита спрятала с сумочку трубку. Она поправила шляпку на голове, стряхнула невидимую пылинку с лацкана розового пиджака, расправила складки на короткой юбке.

– Врешь, – покачала головой Маргарита. – Без меня ничего не получится. И ты это знаешь.

Маргарита Алексеевна открыла дверцу, вышла из машины. Она перешла на противоположную сторону переулка, подняла глаза, посмотрела на номер дома и свернула в темную арку. Климов проводил взглядом жену, посмотрел на наручные часы, засекая время.

Постукивая по асфальту высокими каблучками, Маргарита прошла под аркой, пересекла голый замусоренный двор, напоенный запахами ближней помойки. Ломбард с величественным названием «Вавилон» занимал часть первого этажа и подвал трехэтажного дома старой постройки. Вход находился под жестяным проржавевшим козырьком, над которым висела броская желтая вывеска ломбарда.

Маргарита поднялась на две ступеньки, открыла двери и перешагнула порог тесного зала. Здесь было душно и жарко, пахло беспросветной бедностью и пылью. На стуле в темном углу листал журнальчик немолодой охранник. На поясе кобура и резиновая дубинка.

Мужик в камуфляже поднял глаза на Маргариту, задержал взгляд на обтянутых короткой юбкой бедрах и грустно вздохнул, решив, что такие женщины простому охраннику не по карману. Перед пластиковой стойкой образовалась короткая очередь из трех человек. Но очередь едва ползла, Маргарита оказалась возле окошка приемщицы только через двадцать минут.

Она выложила из сумочки на прилавок два кольца с камнями и браслет. Девушка приемщица бегло осмотрела вещи и передала сидящему напротив неё оценщику. Мужчина в бухгалтерских нарукавниках, вооружившись лупой, долго разглядывал камни, взвесил изделия на аналитических весах, что-то чиркнул на клочке бумаги, передал бумажку приемщице.

Наклонившись через стол, что-то прошептал в самое ухо девушки. Та подняла на Маргариту голубые чистые глаза, назвала сумму и добавила:

– Это все, что мы можем предложить, – сказала она.

– Так мало? – округлила глаза Маргарита.

– По правилам ломбарда, это максимальная сумма.

– Я могу поговорить с вашим директором?

Приемщица вернула Маргарите драгоценности, пошепталась с оценщиком, сказала «минуточку» и исчезла. Вскоре она появилась, показала Маргарите в тот угол, где сидел охранник, на дверь с табличкой «служебный вход».

– Пройдите туда. По коридору последняя дверь налево.

Максим Короленко после разговора с Осколуповым так разволновался, что выкурил подряд две сигареты. Но тут телефон внутренней связи.

– Пришла приемщица из зала, – сказала секретарша. – Там какая-то женщина хочет поговорить с вами. Насчет залога…

Короленко даже не дослушал.

– Спроси у приемщицы, женщина молодая? В розовом пиджаке и шляпке? – встрепенулся он.

Эту эффектную даму он углядел из окна где-то полчаса назад. Она пересекала двор и, кажется, что-то искала. Тогда Короленко подумал, что женщина, вероятно, приехала к кому-то в гости. Но в старых дворах запросто заблудишься, теперь женщина ищет нужный дом. Долго придется искать. О том, что эта вылизанная особа направляется в его тухлый ломбард, и мысли не было.

– Точно, она, – сухо ответила секретарша.

– Через минуту пускай, – скомандовал Максим.

Он брызнул на грудь одеколоном, снял с носа и спрятал в верхний ящик стола очки в металлической оправе. Не то чтобы очки портили правильное симпатичное лицо Короленко, но они предавали физиономии какое-то казенное выражение скучающей канцелярской крысы. Поэтому с красивыми эффектными женщинами Максим предпочитал разговаривать, вставляя в глаза контактные линзы.

* * *

Когда секретарша пустила Маргариту в директорский кабинет, Короленко галантно встал из кресла, ладонью показал посетительнице на колченогий стул у окна. Ему было стыдно за свой убогий кабинет. Маргарита коротко изложила суть проблемы: она хотела бы заложить в ломбарде ценные вещи, но приемщица дает за них какие-то унизительные копейки.

Короленко внимательно рассматривал посетительницу. Красивое лицо, круглые колени, обтянутые чулочками. И прикид дорогой. Кажется, за время работы в ломбарде он научился разбираться не только в драгоценностях, но и в людях.

Про себя он решил, что женщина недавно овдовела, потеряла состоятельного мужа, сама же работать не хочет и не умеет. И вот, ожидая новой выгодной партии, закладывает драгоценности. Правильно поступает, потому что на такую женщину охотники скоро найдутся. Короленко и сам надеялся стрельнуть у женщины номер домашнего телефона.

– Вам предложили максимальную закладную цену, – сказал Короленко. – Больше мы просто не даем. Здесь всего-навсего ломбард.

– Но это очень интересные вещи, – покачала головой Маргарита.

– Можно взглянуть?

Маргарита расстегнула сумочку, положила на стол перед директором два кольца с крупными бриллиантами и браслет из белого золота с сапфиром, голубой эмалью и бриллиантовой россыпью. Короленко вытащил из стола лупу. Следующие десять минут, забыв обо все на свете, он зачарованно разглядывал безупречные чистой воды бриллианты и браслет работы известного мастера начала века с фирменным клеймом.

Редкие вещи, коллекционные. Если купить драгоценности по сходной цене, можно очень хорошо заработать, даже не вспотев. Такие деньги на перепродаже золотого лома и года за полтора не сделаешь. Короленко держал на примете ювелиров, которые выложат за драгоценности целое состояние. Чтобы скрыть лунатический блеск в глазах, он долго смотрел в сторону, стараясь сосредоточиться.

– Браслет и вот то кольцо это гарнитур, – пояснила Маргарита. – А второе кольцо.

– Я понял, – кивнул Короленко. – Вещи неплохие. Даже приличные. Но во всех московских ломбардах за них дадут гроши. Почему бы вам это не продать? Сразу выручили бы приличные деньги.

– А сколько именно?

– Ну, камушки имеют дефекты, – привычно соврал Короленко. Он говорил ровным спокойным голосом, стараясь не выдать своей заинтересованности. – На одном камушке есть скол, на другом трещинка. И сапфир тоже с изъяном. Мне, как специалисту, это видно с первого взгляда. Как говориться, видно без очков. Но все-таки я готов дать…

Короленко назвал очень скромную цифру, подумал и сказал.

– Впрочем, можно и накинуть. Немного.

Посетительница наморщила лоб, раздумывая над предложением директора.

– Даже не знаю, что ответить. Я не могу сама принять решение.

Маргарита решила, что директору ломбарда приходится выслушивать от посетителей немало слезоточивых историй о болезнях, смертях близких людей. Короленко должен выслушать и её рассказ.

– Мой муж работал в коммерческом банке, весьма прилично зарабатывал, – Маргарита вытащила из сумочки платок, промокнула сухие глаза. – Но неожиданно заболел. Тяжело заболел. Потерял работу. Перенес сложную полостную операцию. Стал инвалидом. И… И…

«И умер», – продолжил про себя Короленко. Он похвалил себя за проницательность, решив, что угадал судьбу посетительницы. Но услышал другую версию.

– Сейчас мужу лучше, – разочаровали директора Маргарита. – Врачи называют это ремиссией. Муж ещё не знает, что у него метастазы в легких и вот здесь.

Маргарита покрутила пальцем у виска.

– Примите мои глубокие соболезнования, – Короленко скорчил кислую рожу. – Понимаю, как вам трудно.

– Но лечение, врачи, оказывается, это удовольствие не из дешевых, – продолжила посетительница. – Как видите, я решила заложить драгоценности, которые достались мне ещё от бабушки. Сюда пришла, потому что живу неподалеку. Словом, как муж скажет, так и будет.

– Но ведь это ваши вещи, – возразил директор. – При чем тут муж?

– Мои, – кивнула Маргарита. – И я готова их продать. Но инвалидам приятно, когда с ними советуются. Думаю, муж согласится на ваше предложение. Хотя болезнь сделала его капризным человеком. Поймите меня правильно, я просто обязана с ним посоветоваться.

– Простите, как вас зовут?

– Надежда Юрьевна, – сказала Маргарита.

– А я Максим Николаевич.

Короленко разволновался, поняв, что рыбка клюнула. Даже пятна румянца на щеках проступили. Теперь главное не упустить добычу. Если женщина возьмет да покажет камни кому-то из ювелиров, драгоценности отхватят вместе с руками. И ногами.

– Хорошо, давайте я запишу ваш телефон. Вы посоветуетесь, а я позвоню вечером. Прямо сегодня. Если хотите, сразу же подъеду к вам. И рассчитаемся.

– Не надо звонить. Муж человек старомодный. Он не любит, когда меня беспокоят мужчины. Завтра в это же время мы с мужем будем у вас. Вместе. А вот свой телефон вы мне оставьте. На всякий случай.

Короленко написал на отрывном листе номер рабочего телефона.

Маргарита встала взяла кольца и браслетик, опустила их в раскрытую сумочку. Короленко проводил драгоценности горящим взглядом, выскочил из-за стола, открыл перед женщиной дверь, шаркнул ножкой. Он провел женщину через крошечную приемную, дальше, вдоль коридора до самого выхода. Вернувшись на место, он упал в кресло и наблюдал, как Маргарита пересекает двор и исчезает в темноте арки. «Лишь бы получилось, лишь бы только получилось», – повторил про себя директор ломбарда.

Когда раздался телефонный звонок Магомета Узбатова, увлеченный своими мыслями Короленко не сразу понял, с кем разговаривает, и чего от него хотят. Узбатов же объяснял, что не смог придти сегодня. Возникли какие-то неотложные дела, он просил перенести встречу на завтрашний день, на это время.

– Хорошо, хорошо, – рассеяно ответил Короленко. – Приезжай.

Он положил трубку, суеверно сложил пальцы крестиком.

– Только бы получилось, – прошептал Короленко.

И тут подумал, что визит Узбатова завтра в это время не желателен. Лучше перенести встречу на раннее утро. Короленко схватил трубку, но, чертыхнувшись, снова бросил её на место. Телефонного номера курьера он не знал. «Ничего, в приемной подождет», – подумал Короленко. Перед его взором стоял бриллиантовый дым.

* * *

Урманцев нарисовал на большом листе бумаги силуэт автомобиля, конторскими кнопками прикрепил лист к куску фанеры, поставил эту композицию на подоконник, отошел и глянул на рисунок со стороны.

Нарисованная машина немного смахивала на «запорожец». Но если человеку отпущена богом хоть капля здорового воображения, он без труда увидит в рисунке пятую модель «БМВ». Сам Урманцев вооружился остро наточенным карандашом и попросил несколько минут внимания.

Климов и Цыганков рассели на стульях, они ждали, что Урманцев толкнет им что-то вроде лекции. Так оно и получилось. Накануне Урманцев побывал на фирме, где бронировал машину Ашкенази, выяснил те нюансы, которые остались за рамками отчета детектива Полосовского. Начал Урманцев с сообщения, не внушающего оптимизма.

– Наши умельцы довольно прилично бронируют тачки, – заявил он. – Импортные технологии и все такое. Бронирование – производство штучное, каждую машину делают под конкретного клиента. Поэтому все броневики разные.

Урманцев, то и дело тыкая острым концом карандаша в свой рисунок, приступил к объяснениям. Оказалось, что машина Ашкенази – штука весьма серьезная и надежная. Имеет четвертый уровень защиты по европейской классификации. Это значит, что пристрелить водителя или пассажира, находящегося в салоне, невозможно из пистолета никаких марок и систем.

Пуля от Макарова, от пистолета Стечкина или пистолета-автомата «Узи» не оставят на стекле даже мелких трещинок. Пистолет «ТТ», американский «Магнум» или немецкий «Маузер», в принципе, стекло поцарапают или сделают скол, но не боле того. Дальше ещё хуже. 74-й автомат Калашникова калибра пять сорок пять и даже АК-47 калибра семь шестьдесят два машину не пробивают. Три пули попадают в стекло на расстоянии сантиметра одна от другой – стекло цело.

Какое же оружие возьмет тачку?

Из отечественных образцов снайперская винтовка Драгунова и раритетная винтовка Мосина. И ещё крупнокалиберные пулеметы ДШК, «Утес» или крупнокалиберный танковый пулемет. Такие пулеметы можно заиметь, если родной дядя отвечает за материальное снабжение Кантемировской дивизии.

Винтовки, в принципе, достать трудно, но можно. Правда на это уйдет много времени. Тем не менее, винтовка все проблем не решает. Не факт, что пуля прошьет стекло под углом сто двадцать градусов и попадет в цель, она запросто может срикошетить. Кроме того, в зоне обстрела будет находиться только водитель. Ашкенази, если он займет заднее сидение, скорее всего, останется неуязвим.

– Теперь непосредственно об автомобиле, – потер руки Урманцев.

Он имеет шасси, специально изготовленное для последующего бронирования. Двери снабжены гемогенной стальной броней и дополнены листами алюминия. Бронелистами защищены переднюю и задняя стенка салона, стойки. Точнее не одним, а двумя бронелистами, толщиной по пять миллиметров, литсы закреплены на расстоянии сантиметра друг от друга.

Если использовать бронебойные пули, то, в принципе, броню они пробьют, но стальной сердечник пули сплющится. Если сердечник бронебойной пули затупить, он вырвет куски с внутренней стороны бронелиста. Однако бронелисты имеют подбой из вязкого материала. Он крепится изнутри и принимает на себя осколки брони и пули на излете. В машине Ашкенази в качестве подбоя использован полиэтилен, за ним слой пенопласта и снова полиэтилен.

На полу брони нет, но о том, чтобы взорвать тачку и думать нечего. Само днище выполнено из балок коробчатого сечения. При мощном взрыве оно может лишь слегка прогнуться. По полу проложен специальный кевларовый мат, выдерживающий одновременный взрыв сразу нескольких гранат и защищающий пассажиров от осколков.

Стекла машины представляют собой слоеный пирог: бронестекло, пластиковая прокладка, бронестекло, снова пластик. Взрыв осколочной гранаты стекло выдержит, но потрескается. Взрыва второй гранаты может и не выдержать, но твердой гарантии нет. Боковые стекла не опускаются. Прострелить их ещё труднее, чем лобовое. Колеса автомобиля абсолютно неуязвимы. Бензобак полностью защищен броней. Урманцев подвел итог:

– Многослойная броня, бронестекла, защищенное днище.

Он артистично развел руками и выдержал паузу.

– Как говориться, медицина бессильна? – спросил Климов. – А ты заливал…

– Вот смотри сюда, – обвел карандашом капот нарисованной машины. – На машине Ашкенази, как и на многих зарубежных аналогах, не забронирован двигатель. Производители рассчитывают, что стрелять будут по салону. Кроме того, у нападающего не всегда есть возможность сделать второй и третий выстрел. Пока стреляют в стекла, тачка уходит из-под огня. Но двигатель практически голый. Только входящие в салон провода и патрубки закованы броней. Но это уже не важно, потому что с расстрелянным мотором далеко не уедешь. Багажник и крыша автомобиля тоже не защищены.

– Почему не бронируют двигатель и крышу? – спросил Климов.

– Разумный компромисс. На машину нельзя навесить столько много брони. Автоматическая коробка, мощный мотор. Он потянет, но подвеска развалится. Сейчас тачка Ашкенази без пассажиров вести четыре тонны двести пятьдесят килограммов. Кстати, число пассажиров в автомобиле – четыре человека. Ради бронирования пришлось пожертвовать полезным местом. Даже при таком весе на проселочной дороге подвеска может накрыться. А если нацеплять броню на двигатель, крышу и багажник… Ну, долго такой автомобиль не проездит. Теперь понятно?

– Понятно, – кивнул Климов. – Мы выводим из строя не защищенный броней двигатель. А затем разбираемся с Ашкенази. Без особой спешки.

– Точно, – улыбнулся Урманцев. – Потому что двигатели – ахиллесова пята многих броневиков.

Он открепил от фанеры рисунок автомобиля, пришпилил к ней план маршрута, по которому Ашкенази добирается из города на дачу и обратно.

– Вот отрезок кольцевой дороги, – пояснил Урманцев. – Вот Рижское шоссе. Здесь Ашкенази сворачивает. Едет по двухполосной лесной дороге четыре с половиной километра. Нападать именно здесь слишком рискованно. Близко магистраль, да и на самой дороге движение довольно оживленное. А здесь сворачивает на узкую грунтовку. От шоссе его дачу отделяет двухкилометровая лесополоса. Вокруг деревья. Когда Ашкенази поедет по грунтовке – он наш.

– Если с ним пойдет машина сопровождения? – спросил Климов. – Будем ждать другого раза?

– Придется. Иначе слишком много пальбы, слишком много крови.

– Чего нам не хватает?

– Нужен автомат и несколько осколочных гранат Ф-1, – Урманцев на секунду задумался. – Эти вещи достану завтра же. Остальное есть.

– Гладко у вас все получается, – проворчал Климов. – На бумаге и на словах все очень гладко. А на деле?

Климов оглянулся на Цыганкова. Парень спал на стуле, свесив голову на грудь. После бессонной ночи ему было не до техники.

Глава пятая

На следующий день Максим Короленко явился на работу с большим опозданием.

Накануне вечером он ездил в Шереметьево встречать жену Лиду, целый месяц гостившую у подруги, сдуру выскочившей замуж за турка. Вылет самолета из Стамбула по техническим причинам задержали на добрых два часа. Короленко не любил и не умел ждать. Наблюдая, как за окнами рождается темный вечер, он не находил себе места, метался по зданию аэропорта, словно зверь в клетке. Последними словами он ругал жену, улетевшую в Стамбул, будто там медом намазано. А заодно уж проклинал подругу жены и её мужа турка.

Когда объявили, что посадка самолета переносится ещё на полчаса, Короленко чуть не завыл в голос, он испытал, странное жжение в легких, левое веко задергалось. Максим был на пределе и дал себе слово: если рейс перенесут ещё хоть на одну минуту, он сядет в машину и поедет обратно в город. А супруга пусть хоть на такси добирается, хоть на автобусе, хоть пешком идет. Наконец, самолет прилетел.

Но на том муки Короленко не кончились, пришлось долго ожидать, когда разгрузят багаж. Жена привезла из Турции три пухлых чемодана и пять объемистых коробок, судя по их весу, набитых кирпичами. Пока дотащились до машины, доехали до дома, подняли поклажу в квартиру, наступила ночь. Но жене в этот поздний час припекло распаковывать коробки и демонстрировать мужу вещи, купленные в Турции.

В основном это были поделки тамошних ремесленников, всякое барахло, которым переполнены местные базары. Круглые и квадратные подносы, настенные бра и какие-то бессмысленные подвески, которые вообще не поймешь к чему привинчивать. «Правда, красиво? Правда, хорошо? Правда, стильно?» – спрашивала Лида, демонстрируя мужу все новые изделия турецких кустарей.

Короленко закатывал глаза, сжимал кулаки, сдерживая поток ругательств, готовый, как блевотина, хлынуть из горла. Ясно, Лида хочет как-то украсить новую квартиру, внести экзотическую изюминку в интерьер. Но того не понимает, что все эти блестящие вещицы режут глаз, это подделка, туристический ширпотреб, копеечная дешевка.

Уже год, как Короленко живет с молодой женой, и только сейчас, этой жаркой ночью, вдруг обнаружил, что у Лиды совершенно нет вкуса. «А вот эту чеканку я повешу на кухне», – Лида распаковала новую коробку. Она вытащила и выставила вперед, держа двумя руками впереди себя, блестящий самоварным золотом поднос. Посередине какой-то невразумительный рисунок, внизу надпись восточной вязью.

Терпение Короленко лопнуло. Он размахнулся и врезал в поднос кулаком. Выскочив из рук жены, описав полукруг, поднос грохнулся на пол. «Ты рехнулась? Ты охренела, да? – вытаращив глаза, не своим голосом заорал Максим. – И стоило все это дерьмо тащить за тридевять земель? Только новую квартиру захламлять. Только все тут поганить. Я этой лабуды на ближайшей барахолке куплю. Сколько хочешь. Я бабки зарабатываю, а не на ксероксе печатаю. А ты одному и научилась – мои деньги тратить на всякое говно».

Разразившись этой тирадой, он погасил свет и упал на кровать. Даже не услышал, как соседи стучали в стену, мол, хватит там громыхать железяками и орать.

«Просто ты меня не любишь», – после долгой паузы крикнула Лида. Короленко не ответил. Жена не ложилась, рыдала на кухне. Максим ворочался, спрашивал себя: может, и вправду он не любит Лиду, и эта чеканка не имеет к скандалу никакого отношения? В этот ночной час почему-то хотелось быть честным перед самим собой. После некоторых раздумий, Короленко ответил утвердительно на поставленный вопрос и спокойно заснул.

Он проснулся оттого, что соседи за стеной слишком громко завели музыку. Повернул голову, глянул на часы и так резко подскочил на кровати, будто в зад воткнули шило. Господи, почти полдень. Он проспал все на свете. Скоро встреча с Надеждой Юрьевной и её мужем инвалидом.

Супруги рядом на кровати не оказалось. Но Короленко не обратил внимания на эту мелочь. Ничего, ещё немного поплачет – и всех дел. Ведь не повесится же. Хотя, имея такой дикий мещанский вкус, впору руки на себя наложить. Он, полусонный, путаясь в рукавах рубашки и штанинах брюк, наскоро оделся. Вставил в глаза контактные линзы, сполоснув лицо холодной водой, бросился к двери. В прихожей чуть не сбил грудью Лиду. Вот она, жива и здорова. Прорычав что-то невразумительное, он выскочил за дверь.

В центре Короленко попал в автомобильную пробку, едва выбрался, свернув в какой-то переулок. К ломбарду он подогнал свой «Форд», опоздав на четверть часа к назначенному времени. Он промчался по коридору, как паровоз, влетел в приемную, спросил секретаря, не появлялась ли та вчерашняя женщина в розовом пиджаке.

Секретарша, особа желчная и худая, как рыбья кость, только фыркнула и бросила короткое «нет». Очутившись в своем тесном кабинете, Короленко упал в кресло. Он уже чувствовал себя обманутым человеком.

– Они не придут, – сказал вслух Короленко.

Покусывая губу, он стал с ненавистью разглядывать все те же мусорные баки в другом конце двора. Тут Короленко вспомнил, что с минуты на минуту должен подойти курьер Узбатов. Короленко встал, залез в сейф, вытащил оттуда сверток с золотыми ломом, положил его на край стола и прикрыл газетой.

Директор ломбарда всегда извлекал золото из сейфа до прихода курьера. Короленко взял себе за правило никогда, ни при каких обстоятельствах не поворачиваться спиной к темным личностям вроде этого Узбатова. В верхнем ящике стола директор ломбарда держал заряженный пистолет. Мало ли что может случиться. И кто знает, какие мысли таит в своей башке этот чурка?

На единственного охранника Гену, дежурившего в зале, надежды мало. Оттуда он и громкого крика не услышит. Да и охранник слова доброго не стоит, какой-то туповатый отставной инспектор дорожно-постовой службы. Чтобы иметь внушительный вид, перед началом рабочего дня он в подсобке переодевается в камуфляж, вешает на пояс дубину и пустую кобуру.

Одна видимость охраны, что манекен на стул посадить, что этого Гену, не велика разница. Как ни прискорбно, в кабинет директора запросто может зайти любой пьяный бомж или гомосек с улицы. Короленко нервно забарабанил пальцами по столешнице и тут увидел вчерашнюю женщину. Она появилась из темноты арки.

За женщиной, отстав на пару шагов, медленно шагали белобрысый парень в голубых джинсах и серой курточке и мужчина в костюме и бейсбольной кепке с длинным козырьком. Молодой человек бережно придерживал мужчину под локоть. Сердце в груди Короленко забилось чаще. Он пригладил волосы расческой. Он вышел в приемную: пусто. Секретарша взяла моду за час до обеда смываться неизвестно куда и пропадать чуть не до вечера.

Короленко встретил гостей в дверях. Климов протянул директору для пожатия вялую ладонь и коротко представился:

– Семен Иванович.

Молодой человек не представился и руки не подал. Короленко назвал себя, принес из приемной третий стул, чтобы сел белобрысый парень, вероятно, родственник, помогающий женщине в уходе за больным. Когда гости расселись у стены и Короленко обменялся с Маргаритой жалобами на жаркую погоду, приступили к делу.

Директор вытащил из ящика стола лупу, Маргарита протянула ему драгоценности в футляре. В эту минуту Короленко был уверен, что все получится. Он долго разглядывал крупные чистые бриллианты, закончив с этим делом, завел вчерашнюю песню про дефекты в камнях.

– Сейчас почти никто не покупает драгоценности, – продолжал врать Короленко. – Люди предпочитают доллары. Лично я хочу взять эти вещи, потому что давно обещал супруге купить что-нибудь в этом стиле. А так бы и я не стал. У меня супруга человек со вкусом.

Короленко вспомнил турецкие подносы и усмехнулся. Кажется, все складывалось удачно. Рыба глотала крючок без наживки.

Женщина кивала головой и посматривала на мужа. Семен Иванович опустил голову и смотрел в пол и, кажется, не слушал, а думал о каких-то далеких, посторонних вещах. Лицо гостя почти целиком закрывал козырек бейсбольной кепки. Короленко видел лишь подбородок и левую щеку. Молодой человек явно скучал, зевая в кулак.

– У нас годовщина свадьбы, – говорил директор. – И жене будет приятно.

– Конечно, это очень хороший подарок, – согласилась Маргарита.

– Очень хороший, – как эхо, отозвался Климов.

Короленко глянул на Семена Ивановича профессиональным оценивающим взглядом. На вид вполне здоровый крепкий мужик, правда, бледный, будто он, по крайней мере, год не видел солнечного света. Но не похоже, что Семен Иванович перенес тяжелую полосную операцию, а в груди и под черепной коробкой проросли злокачественные метастазы. Впрочем, внешность обманчива. Кто знает, как выглядел этот мужик до болезни.

– Мне кажется, вы маловато даете за такие драгоценности, – сказал Климов. – Это старинные вещи.

– Маловато? – переспросил Короленко и задумчиво свел брови на переносице.

Сразу видно, что этот мужик полный профан в бизнесе, тем более бизнесе ювелирном. Он даже торговаться не умеет: маловато даете. А ещё в коммерческом банке работал. Интересно, какую он там должность занимал? Какой-нибудь болтун аналитик или сотрудник пресс-службы.

– Ну, я готов, – он задумался, почесал затылок. – Готов немного…

Но Семен Иванович, взглянув на часы, повернулся к жене, тронул её за плечо.

– Дай мне лекарство. Время принимать таблетку.

– Ой, я лекарство в машине оставила, – женщина встала. – Сейчас схожу.

– Давайте я сбегаю, – подал голос молодой человек.

– Сиди, – махнула рукой женщина. – Ты не знаешь, что нужно взять.

Извинившись перед директором, Маргарита проворно выскочила из кабинета. Через полминуты она скрылась в арке. Короленко подмигнул Климову одним глазом.

– У вас заботливая жена.

– Заботливая, – мрачно кивнул Климов. – Не хотите взглянуть на одну забавную вещь? По-моему, вас это заинтересует.

Климов снял с головы кепочку и бросил её на свободный стул. Он встал, подступил вплотную к директорскому столу. Запустив руку в карман, вытащил фотографию и положил её перед Короленко. Директор не понял, чего от него хочет этот инвалид. Какая фотография?

Белобрысый молодой человек поднялся на ноги так резко, что чуть не опрокинул стул. Он вытащил из-за пояса пистолет и направил ствол в лицо Короленко. Всего секунду пересохло во рту.

Короленко подумал, что заряженный его пистолет по-прежнему лежит в верхнем ящике стола. Нужно совершить всего-навсего три-четыре быстрых расчетливых движения. Открыть ящик, схватить пистолет, пальнуть. Всего-то две секунды. Но этих секунд не было. Стоит только дернуться – и кранты. Лучше бы кончить все миром. Без стрельбы и крови. Чего хотят от него эти люди? Денег?

– Взгляни на фотографию, – сказал Климов.

Он, прищурив в глаза, всмотрелся в лицо девушки на фото. И вдруг онемел. Короленко почувствовал, что у него затряслась нижняя челюсть. Он поднял на посетителя стеклянные испуганные глаза.

– Узнал ее? – тихо спросил Климов.

Забыв обо всех предосторожностях, потеряв голову от страха, Короленко вскочил со стула, метнулся к двери, прямо на ствол пистолета. Но выстрел не грянул. Климов, развернувшись, врезал Короленко по морде.

Удар был такой силы, что из правого глаза директора вылетела контактная линза. Короленко ударился затылком о стену, но устоял на ногах. Ослепнув от боли и страха, снова бросился вперед, наскочил на стол, взмахнув руками, скинул со столешницы на пакет с золотым ломом.

Упав на пол, пакет раскрылся, во все стороны разлетелись серьги без камней, золотые коронки, покатились кольца. Стоящий у двери Цыганков даже рот разинул от удивления. Он даже опустил пистолет, едва удержался, чтобы не встать на колени и не схватить то, что ближе упало.

Климов перескочил стол, ухватил Короленок за галстук, сдавил шею, прижал к стене.

– А меня, меня ты узнал? – прошипел он.

Короленко тяжело дышал, из разбитой губы сочилась кровь.

– Рассказывай, как все было, – приказал Климов.

– Я не убивал ту девку, – всхлипнул Короленко. – Я только стоял в коридоре. На шухере. Это Осколупов и Чайкин. Все они, сволочи. Я только потом зашел, когда все кончилось. Я был больным человеком, наркоманом. Я не контролировал себя. Тогда я сидел на мели…

– Обо мне ты подумал? – Климов сильнее сдавил узел галстука. – Подумал, что сделают со мной?

Короленко не успел ответить. Дверь скрипнула, Климов оглянулся на этот звук. Стоявший лицом к двери Короленко увидел, что порог переступил Магомет Узбатов.

Цыганков успел отступить за дверь, когда та стала открываться. Узбатов застыл на месте, ослепленный блеском рассыпанного на полу золота. В следующее мгновение, Цыганков, выскочив из-за двери, саданул кавказца по затылку рукояткой пистолета.

Короленко уловил общее замешательство. Директор понял, что это – его минута. Надо вырываться. Он толкнул Климова в грудь.

– Пусти, сука.

Климов не отступил. Он больше не раздумывал. Одной рукой сдавил горло Короленко, другую запустил руку в карман. Выхватил короткую заточку, сделанную из напильника, и воткнул её по самую рукоятку под сердце Короленко. Директор ломбарда тихо вскрикнул и осел на пол.

Через минуту Климов и Цыганков вышли в зал через служебную дверь. Охранник Гена поднял голову от газеты, проводил посетителей равнодушным взглядом.

Четверть часа спустя ломбард закрыли на обеденный перерыв. Гена бросил газету на стол, направился в кабинет директора узнать, не будет ли каких указаний. Гена постучал, но не услышал ответа. Тогда он распахнул дверь. Охранник увидел торчащие из-под письменного стола ноги Короленко и лужу крови.

Сделав шаг вперед, охранник наткнулся на Узбатова.

Курьер только пришел в себя после сокрушительного удара по затылку. Он встал на карачки и вращал глазами по сторонам, стараясь сообразить, что произошло и где он находится. Гена упал на курьера, болевым приемом заломил руку Узбатова за спину и оглушил его парой увесистых зуботычин.

Когда Узбатов вырубился, Гена подтащил его к подоконнику и приковал наручниками к трубе центрального отопления. Затем обыскал кавказца, выудил из кармана пиджака и бросил на стол пачку валюты. Только после этого он осторожно, стараясь не наступать в кровавую лужу и на рассыпанные по полу драгоценности, подобрался к Короленко. Наклонился над телом и на всякий случай пощупал пульс.

Тут появилась пропавшая секретарша. Вскрикнула, прикрыв рот ладонями, но быстро пришла в себя. Села за стол в приемной и дрожащими руками набрала номер ноль два. Трубку выхватил Гена. По-военному четко он доложил дежурному по городу, кто и откуда звонит.

– Подозреваемый задержан лично мной, – закончил рапорт Гена. – Он ограбил и убил директора ломбарда. Так точно, зарезал. Да, бандит задержан прямо на месте преступления. Да, с поличным. Да, слушаюсь. Жду.

Гена вытер пот рукавом камуфляжной куртки, вышел в приемную, плотно закрыл дверь в директорский кабинет.

– Туда до приезда оперативников не входить, – приказал он женщине.

– Больно надо, – ответила язвительная секретарша. – А ты не теряй зря время. Пока не приехали, сверли дырку в пиджаке

– Какую дырку? – не понял туповатый охранник.

– Ну, для ордена.

* * *

Фото ателье «Аист» помещалось на оживленной улице неподалеку от бульварного кольца. С утра клиенты понемногу подходили, к середине дня людской поток иссяк окончательно. Солнце палило нещадно, ветер выдохся, асфальт, казалось, готов был раскалиться до кипения и выпустить из себя черные пузыри.

Из знойного дрожащего марева выплыл Цыганков. В руке он сжимал ручку пластикового пакета, доверху набитого разномастными пачками чая, купленными в фирменном магазине у метро.

Придирчиво осмотрев вывеску фото ателье, Цыганков потянул на себя ручку двери, вошел в помещение и с жалостью глянул на молодую некрасивую приемщицу. Стол приемщицы стоял за витринным стеклом, на самом солнцепеке. Вентилятор на длинной металлической ноге помирал прямо на глазах, он едва шевелил лопастями, не разгоняя жаркого воздуха.

Вежливо поздоровавшись, Цыганков спросил приемщицу, не желает ли та купить совершенно потрясающий английский чай по смешной цене. Искорка жизни блеснула и погасла в девичьих глазах. Не дожидаясь ответа, Цыганков разложил на столе пакетики, баночки и даже пару деревянных коробок.

– Ассортимент, сами видите, богатый, – похвастался Цыганков. – А в такую жару попить чаю – самое то. Усталость, как рукой… Да что усталость, это мелочи, семечки жизни. Есть сорта чая, которые снимают венец безбрачия. А этот чай рекомендуют пожилым женщинам, которым давно уже нельзя мужчин, но ещё очень хочется. Впрочем, с этим чаем я зайду к вам лет через сорок пять.

– Даже не знаю, что взять, – девушка пожала голыми плечами.

Цыганков показывал пальцем на ту или иную пачку, называл цены, которые, и вправду, оказались очень даже божескими. Приемщица, оглушенная жарой и духотой, смешными ценами, остроумием продавца, соображала туго. Она начала вяло перебирать товар, внимательно разглядывая надписи на иностранных языках, будто могла их прочитать.

– А вот этот чай рекомендуют людям с нарушенным работы кишечника, – продолжал молоть чепуху Цыганков. – Очень помогает. Я такой чай уже три года пью. И, знаете, просто ожил за это время. Заново родился. Другим человеком стал. Единственное, что радует в жизни, так это кишечник. Работает, как автомат…

– Вы прямо профессор, все знаете, – отозвалась девушка.

Цыганков, польщенный похвалой, продолжал озираться по сторонам.

Приемная представляла собой небольшую комнату, с одной стороны – витрина, выходящая на улицу. Две глухие стены. В противоположной от витрины стене сразу три двери. Левая – в туалет, другая – в фотомастерскую. А третья, видимо, в административное помещение и фото лабораторию, где проявляют пленки и печатают карточки. Это надо проверить. Все, больше тут разглядывать нечего, – решил Цыганков.

– Я, пожалуй, вот этот возьму, для кишечника.

Приемщица выбрала самый скромный, самый дешевый пакетик и выложила на стол мелкие деньги. Цыганков сгреб мелочь в карман и решил проявить великодушие.

– Если вы купили один пакет, второй вам положен в подарок, – он придвинул к девушке самую большую дорогую коробку. – Пейте на здоровье.

– Ой, что вы. Спасибо

– Это не от меня. От фирмы.

Не торопясь, Цыганков сложил непроданный чай в пакет.

– Здесь есть ещё кто-нибудь? – спросил он. – Может, директор? Или ещё кто? Наверняка захотят купить такую прелесть.

– Никого нет, – покачала головой приемщица. – Только фотограф. Но он к чаю равнодушен. Он не возьмет.

– Я только предложу и все. На «нет» и суда нет.

– Вот туда, – девушка показала пальцем на среднюю дверь.

Но Цыганков дернул за ручку другую, крайнюю справа дверь. Он увидел впереди узкий коридор, в конце которого виднелась распахнутая дверь на задний двор. Отлично. Как раз то, что доктор прописал. Приемщица окликнула любезного продавца.

– Не сюда. Средняя дверь.

– У вас тут заблудишься, – улыбнулся Цыганков. – А как зовут фотографа?

– Сергей, – ответила приемщица.

* * *

Фотограф Сергей Осколупов пребывал в прекрасном настроении.

Два часа назад он сделал себе инъекцию дряни, раствор намерено приготовил слабеньким, чтобы не приторчать в рабочее время, но и кайфец словить. Теперь он развалился в кресле на колесиках и медленно переворачивал страницы старинного журнала «Фото в СССР». Смотрел картинки и размышлял о планах на вечер.

Несколько дней назад в ночном клубе «Богомол», где халдей Эдик Балагуев свой человек, удалось снять, подпоить, а потом и затащить в постель приличную телку, студентку по имени Галя.

Из себя – ни то, ни се, но не самая страшная девочка на свете. Наивная, не очень современная, влюбчивая, с комплексами переходного возраста. И в постели полный ноль, если не минусовая величина.

Сергей представился фотохудожником, экспериментатором, очень талантливым, но бедным. Потому что его снимки, лишенные коммерческой привлекательности, богатые журналы пока что не берут. И он зарабатывает на жизнь поденщиной, снимает всяких придурков на паспорта и удостоверения. Да, он беден. Но зато богат душевно.

Хорошая много раз испробованная легенда.

Женщинам нравятся перспективные творческие личности, путь даже с пустыми карманами, временно севшие на мель. Важно в этой истории другое. Галины родители большие шишки. Мать величина в коммерческом банке. Отец заместитель директора известной телефонной компании. Денег в доме не считано, золотые цацки можно взвешивать на напольных весах.

Если с умом доить эту Галю, то впереди светит спокойное безбедное существование альфонса, когда не надо ломать башку над тем, где взять новый чек, у кого стрельнуть денег и какими шишами отдавать должок.

Варианты доения Гали могут быть разные.

Можно, например неделю-другую поиграть в любовь, в большое искреннее чувство. Потрахать её. Для убедительности закатить сцену ревности. А потом просить денег под разными предлогами. Проигрался в карты, заели старые долги, смертельно больная мать долго не протянет без дорогих лекарств, не хватает на покупку фотокамеры, о которой мечтал всю жизнь, и так далее до бесконечности.

Существуют и другие варианты.

Можно, например, сфотографировать обнаженную Галю в разных видах, нашлепать карточек, а потом шантажировать девчонку порнографическими снимками. Хочешь, покажу все это институтским друзьям? А родителям понравятся минеты в твоем исполнении? Они не знают, что ты любишь трахаться в задницу? Узнают.

Но самый верный безотказный, самый верный способ – это посадить девицу на иглу, втянуть в свои дела. Пройдет пара недель, тогда она сама, без лишних напоминаний, будет приносить деньги в клювике, на коленях умолять, башмаки вылизывать, лишь бы он сделал ещё хоть одну инъекцию. Даст денег, сколько ни спросишь.

В ближайшее время надо сделать дубликаты ключей от Галиной хаты, обеспечив себе алиби, обчистить квартиру всю, до последней нитки, до последней деревяшки. Краденое барахло хранить в пустом гараже одного кореша и по частям перепродавать знакомому барыге.

В последнее время Осколупову на обеспеченных женщин фатально не везло. Попадались одни нищие соски. Но черная полоса кончилась, наконец, пофартило по-крупному, шар пошел в лузу, масть поперла. Чего ещё ждать от жизни?

Осколупов перевернул журнальную страничку, глянул на часы. Только обед. Ничего, он допыхтит, высидит, дождется вечера. А там уж наступит его время. Он пригласит Галю домой, уговорит её сделать одну инъекцию. Только одну. Якобы для пробы, для остроты ощущений, для разрядки. Потом преподаст ей несколько уроков плотской любви. А потом ещё уколет… И сделает несколько фотографий.

* * *

Размышляя о фантастических горизонтах, раскрывшихся перед ним, Осколупов не сразу заметил, как в комнату вошел белобрысый коротко подстриженный парень с пакетом в руке.

Осколупов закрыл журнал и бросил его на пол.

– Что желаете? – спросил он.

Цыганков смущенно улыбнулся и вместо ответа выложил на низкий столик несколько коробочек с чаем.

– Посмотрите, чай на любой вкус. С ароматом мяты. С запахом лимона и брусники. Есть с лечебными свойствами. Вот чай для улучшения работы печени. Чай, предотвращающий простатит. У вас нет простатита?

– Слава богу, нет, – вздохнул Осколупов. – Но обязательно появится, если ты задержишься тут ещё хоть на минуту. Не нужна мне вся эта мудянка. Я чая вообще не пью.

– Напрасно, – улыбнулся Цыганков. – Чай – выводит из организма тяжелые элементы. Вот, посмотрите…

– Слушай, чувак, свертывай свою лавочку, – поморщился Осколупов. – Мне это до фонаря, чего он там выводит.

Комната, в которой работал фотограф, довольно тесная, посередине стоит камера на трехногом штативе. Окон нет. Здесь имеется ещё одна дверь помимо той, в которую вошел Цыганков. И ведет она, очевидно, в тот самый коридор, выходящий на задний двор.

Цыганков успел увидеть все, что нужно.

– Как хотите, ухожу, – покорно согласился он и стал складывать упаковки в пакет. – Кстати, вот жасминовый час. Он нравится девушкам.

– Девушкам? – переспросил Осколупов.

Он вспомнил, что сегодня вечером Галя придет в его берлогу. Утром он успел застелить постель, свалить грязную посуду в мойку и выкинуть пакет с использованными шприцами. И то ладно. Но в холодильнике завалялся только жалкий кусок сыра и шматок несъедобной колбасы, похожий на подметку солдатского сапога. Это не угощение. Чашка хорошего чая спасает положение.

– Для девушки я возьму. Сколько?

Услышав цену, выгреб мелочь из брючного кармана, сунул деньги в ладонь Цыганкова. Молодой человек поблагодарил фотографа за покупку и удалился, по пути пообещав приемщице зайти на следующей наделе.

Спустя пять минут после ухода обаятельного продавца чая в фото ателье появился Климов, гладко причесанный, в темных очках, модном сером пиджаке на трех пуговицах и кожаных перчатках.

Он сказал приемщице, что хочет сделать шесть фотографий для заграничного паспорта. Девушка выписывала квитанцию, взяла деньги, не сводя глаз с перчаток посетителя. На языке приемщицы вертелся вопрос, но задать вопрос она не решилась из этических соображений.

Протянула бумажку Климову, крикнула в полуоткрытую дверь.

– Сергей, ты свободен? – и обращаясь к посетителю. – Проходите, пожалуйста.

* * *

Климов вошел в комнату, плотно закрыл за собой дверь. Фотограф отложил в сторону журнал, встал, взял квитанцию.

– Снимите очки. И садитесь вот здесь.

Осколупов показал на стул и выразительно посмотрел на перчатки, плотно облегающие руки клиента. Фотограф, в отличие от приемщицы не стеснялся собственного любопытства.

– Не жарко? В такую-то погоду?

– У меня руки изуродованы, – ответил посетитель. – Жара. И вот ещё одно неудобство, носить перчатки. Но приходится терпеть. А то, знаете, кисти моих рук – это зрелище не для слабонервных.

– А что случилось?

– Пьяный рабочий выплеснул на руки кипящий битум. Это очень болезненно. Я пережил две операции, кисти удалось спасти, но вид у них…

– М-да, представляю, – брезгливо поморщился фотограф.

– Я хотел бы увеличить несколько фотографий из семейного альбома, – сказал Климов. – Можно это сделать? Я хорошо заплачу.

– Покажите.

Климов полез во внутренний карман пиджака, выудил тонкую стопку карточек, но не передал их в руки мастеру, а наклонился и положил на журнальный столик. Верхние три снимка, что лежали в стопке, Климов нашел в дачном доме. На фоне деревьев были изображены какие-то незнакомые люди, игравшие с ребенком. Четвертая карточка, положенная снизу, – портретный снимок Лены Меркиной.

Осколупов, повернулся спиной к посетителю, нагнулся к столику.

Климов запустил руку в боковой карман пиджака, достал гитарную струну. Секунда. И один конец струны намотан на кисть левой руки поверх перчатки. Фотограф отодвинул в сторону первый снимок.

– Качество так себе, – сказал он. – Мутноватые.

– Память о близких людях, – ответил из-за спины Климов.

Еще секунда. Климов обернул струной кисть правой руки.

Осколупов отложил в сторону ещё два снимка. Чтобы набить цену, хотел ещё раз напомнить о плохом качестве фотографий. Но неожиданно прикусил язык.

С последней фотографии прямо на Осколупова смотрела мертвая девчонка. Та самая, из гостиничного номера. Осколупов вздрогнул. Он хотел обернуться назад.

Но Климов опередил это движение.

Перекрестил руки, за короткое мгновение накинул петлю на шею фотографа. И резко дернул струну за концы. Тонкая стальная проволока глубоко впаялась в шею.

Осколупов широко распахнул рот. Парализованный страхом и дикой болью повалился на колени, согнулся. Виском ударился о край журнального стола, содрал кожу. Климов толкнул его бедром в спину, заставил Осколупова лечь на пол. Когда фотограф упал, повалился коленями на его спину.

– Узнал ее? – спросил Климов. – А меня? Меня ты не узнал. Правильно. Темно было. И тебе нужен был не я, а эта несчастная девчонка. На меня ты даже не смотрел. А напрасно, сука, напрасно.

Осколупов пытался просунуть кончики пальцев между шеей и гитарной струной, оттянуть удавку, сделать хотя бы ещё один вдох. Ничего не получилось. Металл все глубже впивался в шею. Врезался в горло, в сонные артерии, в жесткий кадык, в пищевод.

– Ну, теперь тебе весело? – шептал Климов. – Не слышу.

Осколупов застучал ногами по полу. Сдвинул в сторону, едва не уронил штатив фотокамеры. Тогда Климов сильнее натянул струну, а коленом надавил в центр спины противника, точно на позвоночник. Стало слышно, как похрустывают косточки.

– Так ты её душил? Со спины, да? – говорил Климов. – Только не струной, а веревкой. Так?

Чувствуя, что силы на исходе, что от жизни остались считанные мгновения, Осколупов попытался позвать на помощь, крикнуть, что есть сил. Но из горла не вышло даже слабого стона.

От нестерпимой мучительной боли потемнело в глазах. Осколупов ничего не видел, непроглядная темнота наваливалась на него, погребла под собой. Фотограф, не помня себя, что есть силы, впился кончинами пальцев в кафельные плитки пола и обломал ногти на всех пальцах.

– Нравится, подонок? Хорошо тебе, паскуда? Фуфлом тебя в парашу. Нравится тебе это, а?

Климов ещё сильнее натянул струну, сквозь поры на шее проступили капельки крови. Осколупов больше не сопротивлялся. Он обмяк, уронил голову на пол. Климов перевел дыхание, поднялся на ноги, отряхнул колени. Он, ухватив Осколупова за плечи, перевернул его на спину.

Глазные яблоки фотографа сделались розовыми и вылезли из глазниц. По шее словно провели жирную черту бордовой помадой. Посиневший язык далеко вывалился изо рта, изогнулся кверху. Казалось, Осколупов передразнивал своего убийцу, стараясь достать языком кончик носа.

Климов, не захвативший с собой курева, взял с журнального столика пачку сигарет, вытряхнул одну. Прикурил. Он бросил струну на пол. Открыв дверь, неслышными шагами вышел в коридор. Оттуда на задний двор, где за рулем синих «Жигулей» сидел Цыганков.

Приемщица хватилась фотографа, когда в предбаннике образовалась очередь из пяти человек. Люди, рассевшиеся на стульях у стены, стали проявлять нетерпение.

Приемщица дважды громко позвала Осколупова, не дождавшись ответа, встала из-за стола, вошла в фото мастерскую, онемев, остановилась на пороге. Через несколько секунд голос вернулся. Приемщица закричала так пронзительно, что испуганные клиенты повскакивали с мест. Когда первый испуг прошел, бросились смотреть, что случилось за дверью.

Какой– то юркий старикашка профессорского вида, продравшись вперед, наклонился над трупом. Близоруко щурясь, долго смотрел на шею с багровой полосой. Разогнулся, вздохнул, поднял кверху указательный палец.

И огласил свой вердикт.

– Молодому человеку, видимо, перерезали горлышко. Ножичком. Или бритвочкой. Бедняга.

Приемщица закричала ещё тоньше, побледнела и упала в обморок.

Милиция прибыла через десять минут. Не составило труда выяснить прямо на месте, что Осколупов наркоман со стажем, личность известная в определенных кругах. А значит, причины убийства лежат не поверхности: кайфовые не поделили дурь или выручку от продажи героина.

Офицер, снимавший показания с приемщицы, единственного свидетеля преступления, после часа бестолкового путаного разговора выяснил всего одну несущественную подробность. Человек, последним зашедший к тогда ещё живому фотографу, носил кожаные перчатки.

«Ну, а выглядел он как? – спрашивал следователь. – Что собой представлял этот мужик? Какие имел приметы?» «Не знаю, – залилась слезами приемщица. – Я запомнила только эти перчатки. Только на них и смотрела. Будь они неладны».

Глава шестая

За утро Валерий Чайкин, потревоженный соседями, три раза выходил из своей комнаты в общий коридор коммунальной квартиры. Две другие комнаты занимала старуха баба Оля Пантелеева. В одной жила сама, другую сдавала хохлушкам, матери и дочери, торговавшими на ближнем рынке фасолью, семечками и орехами.

Из обстановки в комнате Чайкина сохранилась негодная тумбочка, у которой не хватало одной ножки. Круглый исцарапанный гвоздями стол, табуретка и кронштейн, на котором в прежние благополучные времена висели занавески. И ещё осталось одеяло со сгоревшим углом и голый матрас, несвежий, в желтых бесформенных разводах мочи.

На этом самом матрасе Чайкин, просунувшийся ранним утром, сделал себе укол, и задремал ненадолго. А затем, когда кайф стал проходить, ворочался, пока бока не заболели.

Первый раз Чайкин поднялся, когда хохлушки выволокли в коридор сумки с товаром и, перешептываясь, стали одеваться в прихожей. Чайкин подкрался к двери, резко распахнул её, высунул голову. «Из ваших сумок падалью воняет, у меня в комнате дышать нечем, – выкрикнул он в лицо старшей женщине. – Чем вы там торгуете на своем рынке? Собачьей тухлятиной? Почему я должен через вентиляцию вашим говном задыхаться?»

Хохлушки прижались к стене и замерли. Они боялись молодого человеку, как огня, как стихийного бедствия, но не съезжали на другую квартиру потому, что старуха хозяйка брала за постой совсем недорого. Чайкин добавил несколько крепких выражений, захлопнул дверь и, повернув ключ в замке, рухнул на матрас.

Предстоял тяжелый день. Впрочем, если вспомнить, дни прошедшей недели, даже месяца, все они, как на подбор, тяжелые. Каждое утро начиналось с одного и того же вопроса: где взять денег? Ежедневно Чайкину нужно не менее пяти уколов. Ну, пусть, сегодня не пять, пусть только три. Но три чека нужны обязательно, до зарезу, а в карманах ветер гуляет.

Острожные хохлушки, уже обворованные Чайкиным в первый же день своего пребывания на новом месте, теперь научены горьким опытом. Здесь денег они не держат. Даже большую часть товара, свои поганые семечки, оставляют в платных рыночных камерах хранения.

Бабка Пантелеева гола, как сокола. Пенсия у старухи только через неделю. Да и эти жалкие копейки она домой не приносит, оставляет на книжке. Пару раз Пантелеева уже налетала на кулак соседа и оставалась без пенсии. Отлежавшись после побоев в своей комнате, в милицию не пошла. Опасалась того, что Чайкин, отсидев свои десять суток, вернется злой, как собака, и отрежет ей голову без наркоза. Как и обещал.

Чайкин застонал. Впереди он видел только одну перспективу, не слишком радостную: придется продать комнату, проколоть вырученные деньги, переселиться на постоянное жительство в канализационный колодец, под люк. Получить кликуху «танкист». А там… Там уж не долго мучиться. Он и умрет героической смертью танкиста: отравится газом или отморозит конечности зимой. А коновал из Склифа доделает дело: умертвит Чайкина на операционном столе. Но это – долгосрочные перспективы.

А что же делать сегодня, где достать денег сейчас?

От жары, от духоты раскалывалась голова, тошнило, мысли не шли в бедовую голову. Но Чайкин нашел противоядие против этой напасти. Он подошел к окну, сбросил на пол с подоконника стопку истлевших от времени газет, распахнул обе створки окна. Задышалось легче.

Чайкин перегнулся через подоконник, свесив голову вниз, плюнул, надеясь, попасть на женщину, стоявшую левее козырька подъезда. Слишком высоко для меткого попадания, все-таки седьмой этаж. Ветром плевок отнесло в сторону.

Как был, в одних несвежих трусах, Чайкин выскочил в коридор. Оказавшись в ванной комнате, доверху налил бабкин таз холодной водой. Вернувшись к себе, сел на табурет, поставил ноги в таз и обмотал голову смоченными в воде подштанниками. Немного полегчало. И тут в прихожей прозвенел звонок. Чайкин снял с головы подштанники, вытащил ноги из таза и побежал в прихожую, смотреть, кого принесло. Баба Оля уже открыла дверь и с кем-то переговаривалась через порог.

Чайкин встал за спиной старухи, склонив голову набок, выглянул на площадку. Он увидел довольно молодую женщину в розовом пиджаке и шляпке. Ясно, это не ментовка.

Успокоенный Чайкин подумал, что под его матрасом лежит нож, а в сумочке у нарядно одетой женщины наверняка есть деньги. Если бы соседка не путалась под ногами, можно было обманом или угрозами заманить эту цацу в квартиру. И убедиться, богатая она или только притворяется, что богатая.

– Извините, пожалуйста, – сказала женщина в розовом пиджаке.

– Пожалуйста, – ответила Пантелеева.

Она закрыла дверь и направилась в свою комнату.

– Чего эта баба приходила? – спросил Чайкин.

– Адресом ошиблась, – буркнула старуха.

Чайкин вернулся в комнату, погрузил ноги в таз и обмотал горячую голову кальсонами. Через пять минут хлопнула входная дверь. Это бабка ушла за хлебом.

* * *

Задрав голову к потолку, Чайкин недвижимо сидел на табурете четверть часа и подсчитывал свои активы. Скинув с лица подштанники, протянул руку, распахнул дверцу тумбочки. Внутри лежали два пластмассовых футляра с видеокассетами.

Чайкин давно уже проколол телевизор и видеомагнитофон. Но поклялся себе, что продаст эти самые дорогие, самые любимые фильмы лишь в том случае, если окажется на краю могилы. Когда-то давно у Чайкина была видео коллекция из пятисот отборных кассет. Все они ушли в вену.

Что толку травить душу, предаваться воспоминаниям? Когда-то у Валеры и жена была, и даже телефон стоял. Жена ушла, телефон сняли за неуплату. Так же и видео кассеты. Были и тю-тю.

Но вот эти два фильма английского режиссера Денни Бойла, Чайкин не тронул в самые лихие времена: «Неглубокая могила» и «На игле». Культовые фильмы наркоманов всей России. Да что России, всего мира. Он закрыл дверцу тумбочки, тяжелым мутным взглядом стал разглядывать потолок, прозрачную грушу лампочки на электрическом шнуре.

Кинорежиссер Денни Бойл. Это он устами одного из героев сказал, что нет в мире ничего более искреннего и чистого, чем наркомания. Потрясающее кино снимал чувак. А теперь? Ему кинули кость из Америки. А он, забыв обо всем, побежал зарабатывать деньги. По существу, продал людей, для которых был кумиром. И сам продался Голливуду, теперь штампует всякие поделки, в них таланта на копейку. Отбросы, от которых блевать тянет.

По знакомству Чайкин прошел в кинотеатр, где показывали голливудский фильм Дени Бойла. И ушел с середины. Противно смотреть, как слащавый Леонардо Ди Каприо, кумир мочалок и потаскушек с Казанского вокзала, греет на пляже свою золотую задницу и лижет телок ценой в миллион долларов.

Нет, фильмы Денни Бойла, как выяснилось, корыстного и беспринципного мудака, следовало продать в первую очередь. А самому режиссеру, если у него осталась хоть капля совести, после «Пляжа» остается только удавиться. Мертвый он лучше живого.

* * *

Решено, Чайкин продает последние видео кассеты. Если поторговаться, хотя бы на один чек хватит и немножко останется. А там видно будет. Может, удастся одолжиться у фотографа Осколупова. Вдохновленный этой мыслью, Чайкин поднялся, натянул на себя весь свой гардероб. Тяжелые осенние ботинки с железными набойками на каблуках, штаны и майку с продранным на плече рукавом. Завернул кассеты в старую газету.

И тут в прихожей тренькнули два звонка.

Значит, к нему гости. Какого хрена сюда принесло? Как не вовремя. Только бы не участковый, этот прилипнет, как банный лист. Дать бы ему на лапу, чтобы больше не приставал, да нечего дать. Передвигаясь на цыпочках, Чайкин вышел в прихожую, припал к глазку. С другой стороны двери стоял стильно одетый мужик в сером дорогом пиджаке и солнечных очках. Очевидно, ошибся адресом.

– Кто та-а-ам? – нарочито тонким голосом пропел Чайкин. – Хозяев нет дома.

– Я к Валере, от Сергея Осколупова, – разгадал примитивную хитрость Климов. – Есть дело. Он кое-что велел передать на словах.

Чайкин удивился и обрадовался. Надо же, Осколупов о нем вспомнил, дело наклевывается. Скорее всего, нужно поработать верблюдом, отвезти товар кому-то из кайфовых. За такие услуги неплохо платят. Если дури много, можно за один вечер срубить пятьдесят баксов. А он голову ломал, где колов надыбать.

Распахнув дверь, Чайкин пропустил гостя в прихожую, покосился на его дорогие шкары и трактора. Важный гусь, башливый.

– Ты один? – шепотом спросил Климов.

– Один. Прошу сюда, – Чайкин пустил гостя в свою комнату, запер дверь.

Климов вошел, огляделся. Посередине комнаты стоял таз с грязноватой водой, на полу валялись мокрые подштанники.

– Тут только крыс не хватает, – сказал Климов.

– А ты что, санитарный врач? – обиделся Чайкин. – Давай по делу. В телеграфном стиле.

Климов опустил темные очки в нагрудный карман пиджака. Оглядел молодого человека с головы до ног, постарался заглянуть в его глаза. Но Чайкин, как и большинство наркоманов, имел странный ускользающий взгляд.

– Значит, Чайкин это ты?

– Я, кто же еще. Если есть базар, говори. А то мне некогда. Видишь, я уже собрался. В Третьяковскую галерею, на выставку опаздываю.

– Я тебя надолго не задержу.

Климов расстегнул пиджак, залез во внутренний карман, вытащил фотографию. Выставив руку вперед, подержал снимок перед глазами хозяина. Лицо Чайкина напряглось, верхняя губа задергалась, как у кролика перед вязкой. Климов сунул фото в карман.

Пару секунд Чайкин стоял, опустив глаза.

Но вдруг сорвался с места, бросился к двери. Климов успел выставить руку, сграбастал Валеру за ворот майки. Старая ткань затрещала, майка чудом не рассыпалась по всем швам. Чайкин готов был, сбросив шкуру, улизнуть. Климов дернул его к себе. Ногой Чайкин наступил на край железного таза, опрокинул его. Вода разлилась по старому занозистому паркету.

Климов оттолкнул Чайкина в глубину комнаты и нанес прямой удар основанием ладони в лицо. За последние месяцы Чайкин похудел так, что кости при ходьбе гремели и поскрипывали. Несильный удар сбил его с ног. Он отлетел к стене, упал, но тут же вскочил и снова бросился к двери.

Климов вырос на его пути и съездил Чайкина ребром ладони по шее. И вдогонку влепил кулаком по зубам и носу. Удары получились встречными, поэтому сильными и чувствительными. Чайкин вскрикнул, отлетел к батарее отопления, ударился затылком о радиатор.

Перехватило дыхание, перед глазами расплылись чернильные круги. На этот раз Чайкин не спешил подниматься. Противник опытнее его, сильнее физически. Нет никаких шансов вырваться. Чайкин сидел на полу, слизывал языком кровь, сочившуюся из разбитого носа.

* * *

Климов приблизился к своей жертве, оставляя за собой мокрые следы.

Чайкин потрогал языком передние зубы, глубокое внутреннее рассечение на верхней губе. Зубы шатались. Кажется, стоит надавить языком посильнее, и они выскочат изо рта. Из ранки сочилась сладко-соленая вязкая кровь. Он сплюнул на пол. Хорошо бы бабка вернулась из булочной, можно будет закричать, позвать на помощь.

Но на старуху плохая надежда. Карга из вредности не побежит к соседям звонить в милицию. Черт, черт…

Сидя у батареи, Чайкин вжал голову в плечи, поднял руки, закрыл предплечьями лицо, чтобы не пропустить удар ногой. Ожидая удара, он поднял глаза на гостя и увидел, что из-под брючного ремня торчит рукоятка пистолета.

– Не бойся, бить не буду, – сказал Климов.

– Чего вам надо? – спросил Чайкин.

– Теперь узнал меня? Я тот человек, который был в гостиничном номере, когда вы убивали девчонку.

Чайкин скорчил плаксивую гримасу.

– Не убивайте меня. Оставьте мне жизнь.

– Брось. Посмотри на себя в зеркало. Что осталось от твоей жизни? От тебя самого? Какой-то жалкий урод с куском гнилого ливера вместо мозгов. Но я дам тебе шанс. Только один шанс.

Климов отступил назад, поднял табуретку за ножку. Затем выглянул в раскрытое окно, словно проверял, высоко ли падать. Он поставил табуретку на подоконник, отступил на шаг, медленно вытащил ствол из-за пояса.

– Садись на табуретку.

– Там высоко. Вы сбросите меня вниз.

– На счет три я стреляю, – Климов направил дуло пистолета на живот Чайкина. – Садись. Ты расскажешь мне все, как было. Всю правду до последнего слова. Если я поверю, ты останешься жив.

Лицо Чайкина покрылось холодным потом. Эта мука, эта изощренная пытка в сто раз хуже ломки. В тысячу раз хуже.

– Я не удержусь. Я боюсь высоты. У меня голова кру… кружится.

– Раз, – сказал Климов.

Чайкин встал. Со стороны было заметно, как вибрируют его коленки. Ухватившись за раму, он поставил одну ногу на подоконник, обернулся.

– Нет, не могу. Я… У меня…

– Два, – продолжил счет Климов.

Чайкин оттолкнулся ногой от пола, забрался на подоконник, согнувшись в пояснице, опустил зад на табуретку, сел лицом в комнату. Вцепился пальцами в сидение.

– Рассказывай, – Климов засунул пистолет за пояс.

– Я не убивал, – затряс головой Чайкин. – Клянусь всеми богами. В ту пору мы иногда брали дрянь у официанта Балагуева. С этим чертовым официантом был хорошо знаком Макс Короленко. Тот задолжал официанту бабки. Короленко уговорил нас с Осколуповым подписаться на это дело. Сам он, сука, крови боялся. Официант обещал нам списать долги и дать по пять тысяч гринов на рыло. А дал только по пять сотен. Он нас поимел, мразь…

– Как все происходило? – оборвал Климов.

– Ну, мы с Осколуповым вошли в номер, потому что дверь оставалась открытой. Официант познакомил нас с девчонкой за пару дней до дела, представил своими друзьями. Девчонка нам доверяла. Она сидела на стуле, из одежды на ней были одни трусы. Она спросила, можно ли ей одеться и уйти. Осколупов промолчал, зашел сзади, накинул веревку ей на шею. Повалил девчонку на пол. Она даже не успела закричать. А я только держал её за стропила, за ноги то есть. Встал на корточки и держал ноги. Через пару минут она затихла. Это правда.

– Что делал Короленко?

– Он, гад, в коридоре стоял. Зашел в номер, когда мы с Осколуповым все кончили.

Климов шагнул вперед, положил ладонь на сиденье табуретки, между расставленных ног Чайкина. Табуретка качнулась, Чайкин задрожал.

– Дальше рассказывай.

– Короленко засунул обрезок веревки в ваш портфель. Ну, вроде как это улика для следствия.

– А потом ты и Короленко перерезали девчонке горло? Так?

Чайкин слизал языком кровь с верхней губы. Больше всего на свете он боялся соврать. Но и правды боялся.

Цыганков стоял в глубине двора, курил и, задрав голову кверху, наблюдал, как мужчина на седьмом этаже, поставив табуретку на подоконник, сидит, стараясь сохранять равновесие. Кажется, стоит человеку сделать только одно резкое нерасчетливое движение – и все. Собирай кости в мешок. Это зрелище притягивало взгляд, щекотало нервы. Маргарита стояла рядом, минуту она смотрела на человека в окне. Затем отвернулась в сторону.

– Или ты один резал горло? – повторил вопрос Климов.

Чайкин сглотнул слюну и выпалил:

– Нож только для того и был нужен, чтобы приложить его рукоятку к вашим пальцам. А затем бросить под кровать. Вот для чего. Если хотите знать про девчонку… Она была уже мертвой.

– Мертвой? – переспросил Климов.

– Уже откинулась. Осколупов сунул мне в руку нож и шепчет: «Режь ей горло, мать твою. А то я давил, а ты, выходит, чистенький? Тогда хрен тебе на рыло вместо денег». Говорю же, она мертвая была… Это без разницы, резать её или не резать. Нужен был только нож со следами крови и вашими пальцами. За это и платили. Ну, я один раз чирикнул ей по горлу. И один раз Короленко.

– Один раз, – повторил Климов. – Тебе нужно было ширнуться и денег на лапу. А ты, пасть сучья, подумал, что сделают со мной? Когда найдут обрезок веревки в портфеле, нож под кроватью? Подумал, что невиновного человека измордуют, сделают инвалидом, сгноят в лагерях? Подумал?

– Меня заставили, – закричал Чайкин. – Они меня…

– Вот ты и соврал.

Климов с силой оттолкнул от себя сиденье табуретки. Полетев спиной вниз, Чайкин коротко вскрикнул, взмахнул руками. Его лицо перекосилось от ужаса, челюсть отвалилась.

Снизу Цыганков видел, как мужчина выпал из окна. В полете он ухватился за ножку табуретки, дважды перевернулся через голову. Между четвертым и третьим этажом с ноги человека слетел ботинок. Чувак так и не выпустил табуретку из сжатой ладони, рухнул грудью на козырек подъезда. Звук падения получился негромкий, будто капот машины с размаху захлопнули. Маргарита передернула плечами, села на заднее сидение «Жигулей». Двор был пуст. Никто не побежал на тот первый единственный крик, не поднял шума. Город жил своей жизнью. Издалека доносился гул близкой улицы, шуршали тополиные листья. Цыганков выплюнул окурок и перекрестился.

Через пару минут из подъезда вышел Климов.

* * *

Ранним утром Климов с женой пешком дошагали до шоссе.

Поймали машину и через час вышли на Большой Дорогомиловской улице рядом с Киевским вокзалом. До отправления поезда оставался целый час. Они зашли в кафе быстрого обслуживания, взяли бутерброды, газированную воду и мороженое.

Уселись за столиком у окна, поставив на пол дорожную сумку. Маргарита поправила темные очки, надвинула на лоб поля шляпки и неожиданно заговорила хриплым шепотом.

– Отвернись к окну, – сказала она.

– Чего? – не понял Климов, но просьбу выполнил.

– Все, отбой, – вздохнула Маргарита. – Возле кассы, я увидела нашу соседку по площадке Веру Матвеевну. Она набрала целый кулек пончиков. И только что вышла из двери на улицу.

Климов завертел головой, соображая, о какой соседке идет речь. Редкие пешеходы неспешно шагали по залитой солнцем улице, неслись машины.

– Какую Веру Матвеевну? – спросил он. – Ту старуху, со слуховым аппаратом в ухе? Похожую на крысу?

– На белую крысу, – поправила Маргарита.

– Черт, откуда она тут взялась? – Климов запоздало вытащил из кармана рубашки темные очки и нацепил их на нос. – Надеюсь, она нас не узнала?

– Не знаю. Оглянулась на тебя пару раз.

Следующие пять минут Маргарита сосредоточенно жевала бутерброд и пила воду. Наконец, решила задать заранее припасенный, главный вопрос:

– Скажи, тебя отговаривать бесполезно?

– Только время терять, – ответил муж.

– Все-таки ты ненормальный, – покачала головой Маргарита. – Тебе, как испорченной машине, нужен техосмотр. Обещай: когда все кончится, ты сходишь к психиатру.

– Обещаю, – улыбнулся Климов. – И не беспокойся. Все кончится хорошо, просто блестяще. Вся эта возня займет два или три дня. Это время ты поживешь в Киеве, в гостинице. А потом я к тебе приеду. И мы заживем врагам на зависть. Правда, к тому моменту врагов не останется, только друзья.

– И что будет дальше?

Климов мечтательно улыбнулся. За темными очками он не видел глаз жены. Скорее всего, глаза были красными.

– У нас будет много свободного времени и много увлечений, – сказал он. – Мы переедем на Кипр, купил дом окнами на солнечную сторону. На берегу я открою ресторанчик для туристов. Морепродукты и все такое. Ты будешь шеф-поваром, потому что всегда любила готовить. Урманцев и Цыганков женятся, станут семьями приходить по воскресеньям, чтобы съесть бесплатные обеды. Мы доживем до глубокой старости, скопим кое-какие деньги. И даже заранее купим общий участок на кладбище. Как тебе мои планы?

– Не очень оригинально. Но сойдет, – Маргарита посмотрела на часы. – Кажется, нам пора.

Они вышли из кафе, перебрались на другую сторону Большой Дорогомиловской, дошагали до вокзальной площади. Климов остановился, сказал, что дальше не пойдет. Он не любил поезда, прощание на перронах, тягостное ожидание, последнюю минуту перед отправлением состава. Климов передал сумку жене, поцеловал Маргариту в губы и ещё раз напомнил, чтобы та не потеряла мобильный телефон. Он боялся, что слезы защекочут глаза жены, та не сдержит себя и расплачется. Но обошлось.

Вот и все, кажется, все слова сказаны.

– Теперь иди, – сказал он. – Спасибо за все.

– Не за что.

Климов стоял на месте, наблюдая, как жена переходит площадь.

Пешеходы сновали перед глазами, солнце входило в зенит, сигналили автомобили, продавец лотерейный билетов что-то кричал в свой матюгальник. Старушки на противоположной стороне площади трясли букетами цветов, объявили отправление электрички до Малоярославца. Возле лестницы Маргарита оглянулась и помахала рукой. Климов помахал в ответ.

Он развернулся на каблуках и зашагал к метро.

* * *

В половине седьмого вечера «Жигули», за рулем которых сидел Цыганков свернули с Рижского шоссе на двухполосную лесную дорогу, съехал на обочину, к самому оврагу и остановились.

Цыганков зажег аварийные огни, открыл багажник и стал топтаться возле машины, разминая ноги. В багажнике лежали джутовые мешки, плотно набитые сырым песком. Еще три неподъемных мешка пристроили на прочном багажнике, укрепленном на крыше «Жигулей». Эта идея Урманцева, нагрузить машину под самую завязку. Если четырехтонная бронированная «БМВ» даст задний ход, не сразу сможет спихнуть с дороги «жигуль».

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, Цыганков купил ещё в Москве пару пива и завернул в газету бутерброды с колбасой. Возможно, ждать придется долго.

На свою дачу Ашкенази ежедневно добирается этой дорогой. Его «БМВ» появляется на развилке Рижского шоссе, когда в восемь вечера, а когда в десять. Пять километров «БМВ» дует по прямой и сворачивает на грунтовку. На месте пересечения двух дорог бронированную машину ждет фургон «ГАЗ» с надписью «продукты» на кузове.

Задача Цыганкова не проглядеть «БМВ», тут же связаться по мобильному телефону с Климовым, сидящим за рулем «ГАЗа». Когда Ашкенази окажется на грунтовке, спереди его машину заблокирует продуктовый фургон. Сзади подопрет Цыганков на «жигуле». А дальше потребуется немного везения и помощь Господа бога. Минимальная.

Все дело, от начала до конца, по расчетам Урманцева, не должно занять больше двух с половиной минут.

Когда все кончится, они бросают «ГАЗ», «БМВ» с трупом Ашкенази и его водителя, выкидывают из «Жигулей» мешки с песком и уходят на всех парах. Операция должна быть отменена в том случае, если за «БМВ» пойдет машина сопровождения, белая «восьмерка» с двумя вооруженными охранниками, номер такой-то.

Цыганков вытащил из багажника пластиковый пакет, лежащий между мешками, захлопнул крышку. Вернувшись на водительское место, раскрыл пакет. Два пистолета «ТТ» со снаряженными обоймами на месте, плюс ещё две запасные обоймы. Он положил пакет на резиновый коврик и ногой задвинул его под сидение. Протянул руку, взял с пассажирского места бутылку пива, отковырнул пробку рукояткой перочинного ножа.

Затем развернул газету, под которой высилась стопка из пяти бутербродов. Цыганков посмотрел на циферблат наручных часов. Без четверти семь. Он глотнул из горлышка теплого пива и надкусил первый бутерброд.

Время пошло. Цыганков думал о том, что сегодня по приметам хороший день. И все обойдется без большой стрельбы.

* * *

Фургон «ГАЗ» стоял на круглом пятачке у обочины грунтовой дороги. Сидевший за баранкой Климов немного нервничал, он дергал вверх и вниз застежку матерчатой куртки и со своего высокого места разглядывал окрестности.

Выискивая червяков, порхает с места на место трясогузка. Бордовое солнце медленно опускалось на макушки сосен, но световой день будет длиться ещё долго. Впереди слева и справа двухкилометровая лесополоса, разрезанная дорогой, такой узкой, что две машины едва разъедутся. По сторонам грунтовки глубокие овраги, заросшие лебедой и одуванчиками, полные всякого мусора.

Дорога упирается в глухие металлические ворота, по сторонам, сколько видно глазу, тянется кирпичный забор, по верху которого пустили несколько ниток колючки. За забором начинается другой мир, чужой, закрытый для посторонних людей. Там дачные владения площадью пятнадцать гектаров. Пять уже готовых и парочка ещё не достроенных особняков, домики для обслуги и охраны, котельная, электроподстанция, бассейны и летний кинотеатр.

Раскрыв трубку мобильника, Климов набрал номер Цыганкова, спросил, нет ли изменений, хотя знал ответ заранее.

– Ты там не спи, – предупредил Климов. – Гляди в оба. Если пропустишь эту тачку…

– Пропущу обязательно, если мешать будешь, – Цыганков дал отбой.

Если охрана, караулящая особняки, услышит выстрелы и поспешит на помощь, то далеко не уедет. Узкая дорога будет перегорожена вставшими впритирку «газоном» и «БМВ». Вперед можно будет продраться только пешим ходом. Климов расстегнул «молнию» крутки, прикурил сигарету.

Без определенной причины на душе было тяжело и гадостно. И физически он чувствовал себя паршивей некуда, слабым и уставшим, словно пережил суровый приступ морской болезни. Климов не мог сомкнуть глаз всю прошлую ночь, только под утро, приняв снотворного, провалился в странное забытье.

Приснилось, будто к нему в голову через ухо заползла голодная плотоядная змейка. Хищница больно кусала мозжечок и не хотела вылезать обратно. Сперва Климов налил в ухо водки, надеясь, что змея проспиртуется и сдохнет. Отчаявшись, пробовал выковырять змейку из головы десертной вилкой. Но только расцарапал ухо и висок.

Змея сидела в голове и отчаянно била хвостиком. Когда Климов проснулся, подушка слиплась от пота. Змея в голове – это не к добру, – решил он. В вещие сны Климов не верил. Но лучше бы приснилось что-то другое.

В это время Урманцев копался в кузове.

Вчера в правой дверце он проделал круглую дырку, из которой открывался широкий обзор. Теперь из фургона можно видеть все, что происходит сзади, на дороге. Расстелив на полу мешковину, Урманцев вытащил из дорожной сумки, протер сухой ветошью и положил на пол автомат АКМС. Калибр семь шестьдесят два со складным металлическим прикладом.

Отдельно на вещевой мешок пристроил три гранаты Ф-1. Если стоять лицом против движения машины автомат должен находиться слева, гранаты справа. Так сподручнее. Прямо перед собой Урманцев положил турецкий пожарный топор, который выменял накануне у сторожа находившегося неподалеку от съемной дачи дома отдыха с лирико-романтическим названием «Голубые дали».

Глава седьмая

Вообще– то вчерашний день Урманцев провел не без пользы и не без удовольствия. Сторож дома отдыха, с которым Урманцев свел знакомство, запросил за чудо-топор аж восемь поллитровок, но после долгого спора и препирательств сошлись на трех флаконах. Урманцев, легкий на ногу, вернулся с бутылками, сели в сторожке и оприходовали горючее.

Сторож оказался слабым на градус, едва показалось дно второго пузыря, доковылял до дивана, повалился на него и с громким присвистом захрапел. Урманцев какое-то время бесцельно слонялся по территории дома отдыха, встречая стариков и скучающих дамочек разного возраста. С одной из таких приезжих женщин, в короткой юбочке, с пышной платиновой прической, он свел знакомство на берегу искусственного пруда. Все получилось как-то само самой.

Через час женщина сама повернула ключ в двери своего номера. Она попросила лишь об одном: делай это медленно. Урманцев и не собирался торопиться. Полутороспальная кровать скрипела добрых сорок минут.

Урманцев, облегчившись после долгого воздержания, снова вышел на воздух слегка разочарованным. На женщине оказалось слишком много дрянной пахучей косметики, губной помады, крема, лака, духов. Урманцев зашел на вахту, но не стал будить спящего сторожа. Завернул топор в мешковину и вышел за ворота «Голубых далей».

По дороге до дачи он спрашивал себя: на что была похожа эта женщина, бескорыстно отдавшаяся ему после часового знакомства? Трудно сказать. Наверное, на стаканчик мороженого. Копеечного мороженого, пахнущего какой-то химией. Съешь такую штучку, а изо рта ещё долго воняет не поймешь чем, и хочется глотку прополоскать.

Выпитой водки и потраченного вчера времени не жалко: топор и вправду хорош. Не достань он топора, пришлось бы обходиться покупной кувалдой, а это хреноватый инструмент. Рукоятка топора длинная, чуть больше метра, лезвие широкое, выпуклое, в форме полумесяца. На обух наварен конусообразный шип, достигающий в основании шести с половиной сантиметров. Ко всем своим прелестям топор покрашен в ядовито красный цвет, хотя окрас решающего значения не имеет.

Закончив приготовления, Урманцев спрыгнул из кузова на землю, закрыл створки фургона, залез в кабину.

Климов продолжал играться с застежкой куртки.

– Послушай, – Урманцев прикурил сигарету, опустил стекло. – Сегодня утром, когда вы с Цыганковым уехали на сервис делать диагностику «жигулю», на мобильный позвонила Рая Фомина. Ну, моя гражданская жена. Да, та самая женщина, от которой у меня ребенок.

– Как это, позвонила? – вытаращил глаза Климов. – Так вот взяла и позвонила?

– Когда я ездил в Павловский Посад, оставил номер телефона её подруге. Попросил передать, если жена появится. Рая приехала забрать барахлишко, ей передали номер телефона. Она и позвонила. Сказала, что переехала в Рязань, купила там домик на окраине. Из окошка видна Ока. Спокойное место, природа и все такое прочее. Главное, там никто не знает ни Раю, ни меня. Она согласилась попробовать со мной ещё раз.

– И что? – не понял Климов.

– Она ждет меня, – сказал Урманцев. – Не хотел тебе этого говорить перед делом. Но вот ляпнул.

– Значит, бросаешь меня? Ну, это твое право.

– Сегодня я помогу тебе, потому что обещал. И еще, потому что тут нужны три человека, не меньше. И все. На этом я ставлю точку и уезжаю. В Рязани с такими-то ксивами я смогу без кипеша до старости прожить. Меня жизнь так долго терла, что хочется немного подышать свободным воздухом. В свое удовольствие. А ты уж дальше сам действуй. Тем более, у тебя все неплохо получается.

Климов только вздохнул.

– Ты не обиделся? – спросил Урманцев.

– Какие тут обиды? – Климов покачал головой. – Ты и так меня с того света вытянул за веревочку.

Урманцев замялся, раздумывая, говорить ли дальше, но сказал:

– Кстати, у тебя ещё остается немного времени. Не поздно все отменить.

– Если ты струсил, можешь хоть сейчас бежать на вокзал и покупать билет до Рязани. Обойдусь без тебя. Сам сказал, что у меня неплохо получается.

– Я не бзделоватой породы, – нахмурился Урманцев. – И ты это знаешь. Все ещё можно отменить. Можно закончить без крови.

– Не можно, – отрезал Климов. – Пойми же ты, наконец. Есть вещи, которых нельзя ни забыть, ни простить. Если я этого не сделаю, начну сходить с ума. Постепенно, день за днем…

Климов не договорил. Мобильный телефон ожил, разразился тихой трелью. Климов открыл трубку.

* * *

В этот день Тамаз Ашкенази собрался на дачу раньше обычного времени, потому что устал и хотел провести вечер на природе.

Выходя из кабинета, он столкнулся с двумя телохранителями, топтавшимися в пустой приемной. Подумав, Ашкенази решил отпустить охрану по домам. Он спокойно, в полной безопасности доберется до места на бронированном «БМВ», как делал это десятки, даже сотни раз.

Однако в последнюю секунду Ашкенази изменил свое решение. Вспомнил, что на его квартире вторую неделю пылится запакованный в ящик насос для полива газонов, выписанный по каталогу из Англии. Ашкенази решил припахать своих ребят, приказал им съездить за насосом и тотчас же внести его в загородную резиденцию. Одна нога здесь, другая там. Молодая трава стала сохнуть от жары. Квартира Ашкенази всего в десяти минутах езды от офиса.

– А может завтра провернем это дело? – робко возразил один из охранников. – Сегодня футбол начинается…

Ашкенази не дослушал, погрозил охраннику пальцем.

– Лучше не зли меня, я и так злой. А то возьму самый большой нож и намажу тебя поверх масла на бутерброд.

Вопрос был закрыт. Спортивным шагом Тамаз вышел из офиса под прикрытием телохранителей, упал на заднее сидение серебристого «БМВ», перевел дух. Последние неделю Тамаз был погружен в поиски личного секретаря референта. Это занятие без остатка поглотило силы, свободное и рабочее время.

Леночка, прежний секретарь, получила предложение руки и сердца от видного иностранца, владельца весьма солидной фирмы, производящей насадки для пылесосов. Ашкенази было искренне жаль расставаться с Леночкой, но он переломил собственный эгоизм. «Не отказывайся, это твой шанс, – посоветовал секретарше Тамаз. – Дурой будешь, если упустишь этого лысого кренделя. Он такой башливый, что зад сотенными подтирает. К тому же итальянцы до глубокой старости в постели не последние мужики».

Рассчитав Лену, он подарил ей на память безделушку с бриллиантом и стал искать замену.

Для того чтобы получить должность секретаря-референта не требовалось ничего сверх естественного. Требования стандартные. Хватит и того, чтобы девушка вызывающе красива, сексуальна, опытна в постельных делах, чистоплотна, умела одеваться, никогда не болела желтухой или дурными болезнями. Плюс к тому владеет компьютером, знает английский.

Впрочем, рабочие качества, хотя по-своему и важны, но все-таки имеют второстепенное значение.

Тамаз щедро платил своим секретарям, по праздникам тратился на дорогие подарки. Поэтому друзья и знакомые Ашкенази, прослышав об открывшейся вакансии, сватали на теплое место своих жен, дочерей, любовниц и даже дальних родственников.

Сегодня в первой половине дня Ашкенази устроил расширенные смотрины секретарш. К обеду он был сексуально опустошен, чувствовал себя усталым и разбитым, но какое-то определенные выводы относительно конкретной кандидатуры так и не сделал. Сообщил претенденткам, что примет решение на следующей неделе и сообщит о нем.

На набережной машина Ашкенази попала в небольшую пробку и простояла без движения минут семь. Тамаз, наслаждаясь тишиной, перелистывал свежий номер «Плейбоя», который подсунул водитель Саша, и пил минералку.

* * *

Однако спокойной дороги не получилось. Знакомые стали доставать его по мобильному телефону, предлагая новые кандидатуры на вакантное место секретарши.

Первым позвонил бывший сокурсник по университету народного хозяйства, ныне владелец ветеринарной лечебницы, и без предисловий рекомендовал на работу свою двоюродную сестру. Якобы она идеально подходит на это место. Молода, хороша собой, ноги от плеч…

– Слушай, я знаю твою сестру, – ответил Тамаз. – Она не просто умная. Она очень умная. А это уже медицинский диагноз. Мне не нужны очень умные.

Через четверть, когда проехали кольцевую дорогу, телефон снова зазвонил. На этот раз беспокоил очень важный чиновник из министерства иностранных дел. Он решил составить протекцию своей бывшей любовнице, с которой по ряду причин ныне состоял лишь в дружеских отношениях.

Ашкенази мгновенно проявил изобретательность, придумал причину для отказа.

– Она лесбиянка, – сказал он. – Мне не нужна лесбиянка.

Пораженный таким ответом, чиновник на несколько секунд потерял дар речи.

– Слушай, я же с ней жил. Она такая горячая баба, настоящая нимфоманка, она кончала, она тащилась…

– Она притворялась, – отрезал Ашкенази. – Притворялась, чтобы тянуть с тебя деньги.

– Она замужняя женщина, – не сдавался чиновник. – У неё ребенок.

– И все равно она лесбиянка, – покачал головой Тамаз.

– С чего ты взял?

– У меня нюх на лесбиянок, – веско ответил Ашкенази.

Он отложил трубку и глотнул минеральной воды. С Рижского шоссе на двух полосную дорогу свернули в восемь десять.

Цыганков увидел серебристую «БМВ», когда приканчивал последний бутерброд и допивал пиво. Он ждал эту машину, но почему-то от неожиданности чуть не подавился куском колбасы.

Схватив трубку, набрал номер.

– Они только что свернули, – сказал Цыганков. – Едут медленно. Через четыре минуты вы их увидите. Машины сопровождения нет.

– Точно нет? – переспросил Климов.

– Что я слепой? – вопросом ответил Цыганков.

Он положил трубку на сидение, завел двигатель и поехал следом за «БМВ». Про себя Цыганков беседовал с её величеством фортуной. Пусть удача отвернется он него. Пусть. Но только не сегодня. Только не в этот день, не сейчас.

* * *

Ашкенази отложил в сторону журнал, допил минеральную воду. «ВМВ», доехав до развилки, сбросив скорость до двадцати километров, свернула на грунтовую дорогу.

Проехали первые метров триста, когда впереди показался грузовик. Через несколько секунд «БМВ» догнала фургон «ГАЗ», который едва плелся, поднимая за собой высокий шлейф пыли, которая садилась на иномарку. Но объехать фургон, вырваться вперед на такой узкой дороге не было возможности.

Водитель Саша нервно забарабанил указательным пальцем по баранке, словно почувствовал близкую беду. Кажется, витавшее в воздухе напряжение почувствовал и Ашкенази. Он нагнулся вперед, нахмурился.

– Это ещё что за колхозник? – спросил он.

– Наверное, в Москву за колбасой ездил, – отшутился Водитель. – Теперь обратно возвращается.

Из фургона Урманцев, через глазок в двери наблюдал за «БМВ». Между машинами метров пять, не больше. Все идет по плану, но синие «Жигули» Цыганкова ещё не видны.

Грузовик сбавил скорость насколько это вообще возможно. Проехали открытое место, по слева и справа потянулись чахлые сосновые посадки. В жару сосны пахли скипидаром, и этот приятный запах можно было услышать в фургоне. Урманцев втянул в себя крепкий дух и даже зажмурился от удовольствия.

Он приник к глазку и, наконец, увидел «Жигули», быстро нагоняющие «БМВ». До ворот ещё полтора километра. Теперь пора действовать.

Урманцев нагнулся, сунул в боковой карман куртки три гранаты Ф-1. Повесил на плечо ремень автомата, откинул назад складывающийся костыль приклада, прикрепленный к ствольной коробке длинным винтом. Он обхватил правой ладонью рукоятку, положил палец на спусковой крючок. Левой рукой потянул в сторону задвижку, скрепляющую одна с другой двери фургона.

Ашкенази нервно заерзал на заднем сидении. Обернулся назад, увидел синие запыленные «Жигули». Беспокойство росло, как на дрожжах, просто из ушей лезло.

– Слышь, какая-то тачка сзади, – сказал Тамаз водителю.

– Вижу, – лицо Саши сделалось напряженным. – Ничего страшного.

Цыганков нагнал «БМВ», пристроился в хвост, держа дистанцию в три метра. Когда начались сосновые посадки, он нагнулся достал из-под сидения пакет со стволами, положил его на пассажирское место, чтобы были под рукой.

– Блин, ну, давай, – вслух сказал Цыганков.

* * *

Климов, сидевший за рулем «ГАЗа», видел всю картину в зеркало заднего вида. В десяти метрах впереди, показался лежавший в овраге ржавый холодильник – это ориентир. То место, где нужно остановиться. Климов плавно выжал педаль сцепления и тормоза.

Фургон тряхнуло на кочке, «ГАЗ» остановился.

Урманцев ударом ноги распахнул левую створку двери. Опустил ствол автомата и выпустил длинную очередь по капоту «БМВ».

За десять секунд пули насверлили в капоте пятнадцать дырок. Ашкенази, прозевавший момент нападения, не сразу испугался. В салоне бронированной машины сухие автоматные выстрелы были почти не слышны. Тамаз нагнулся вперед, когда «БМВ» остановилась. Он увидел незнакомого человека в раскрытой двери фургона. Увидел автомат. Мгновенно оценил ситуацию.

– Заворачивай, – заорал Ашкенази, голос сорвался на высокую ноту. – Назад. Давай назад.

От этого крика заложило уши. Водитель секундой раньше все понял без слов и крика. Он дернул рукоятку, включив задний ход.

Расстрелянная машина, как ни странно, ещё слушалась руля. Задним бампером «БМВ» врезалась в «Жигули» Цыганкова, груженые сырым песком. Если бы четырехтонный броневик успел набрать ход, то столкнул бы с дороги «жигуленка» без всякого усилия, как пустую консервную банку. Но для разгона «БМВ» оставили каких-то жалких три-четыре метра. Броневик ткнулся в передний бампер «Жигулей», сдвинув их на метра на полтора.

Урманцев из фургона выпустил по двигателю «БМВ» вторую длинную очередь, расстреляв весь магазин. Он бросил пустой автомат на обшитый железным листом пол, нагнулся, схватил лежавший у ног пожарный топор.

Климов из кабины видел все, что происходит на дороге. Он хотел сдать назад, чтобы оставить «БМВ» ещё меньше места для маневра, но вспомнил договор. Урманцев заранее предупредил, чтобы «ГАЗ», встав на месте, не дергался. А Климов не вылезал из кабины.

– Заворачивай, мать твою, – снова заорал Ашкенази.

Водитель дернул ручку, проехал вперед пару метров, из-под капота пошел густой пар и ядовито желтый дымок. Этот дым на глазах становился все гуще, все темнее, будто туда, под капот, сунули горящую дымовую шашку. Уже не разобрать было, что творится впереди, на дороге.

Водитель обернулся к Ашкенази.

– Кажется, движок накрылся, – прохрипел Саша.

В салоне было прохладно, но водитель вспотел так, что по лбу щекам бежали ручейки пота. Прозрачные капли падали с подбородка на белую сорочку с вышивкой на кармане, на темный галстук. Мужественное лицо водителя исказилось в слезливой гримасе.

– Пожалуйста, звоните в ментовку. В охрану дачного поселка звоните.

– Ты что, охерел? – крикнул Ашкенази. – Они приедут черт знает когда. Толкай «жигуль» тебе говорят. Толкай, гад. Мразь паршивая.

– Не могу, – водитель зажал лицо ладонями.

Урманцев, держась за рукоятку топора обеими руками, спрыгнул на землю. Пробежал вперед несколько метров. Поставил ногу на бампер «БМВ», шагнул на дырявый клубящейся дымом капот машины.

Он схватил топор так, чтобы бить по крыше не лезвием, а острым шипом, наваренным на обух. Урманцев занес топор над головой, широко размахнулся. Он был неуязвим для пуль противника. Из салона машины через бронированное стекло его нельзя достать. Топор описал в воздухе стремительный полукруг. Шип врезался в крышу, проделав в ней круглую дырку.

Ашкенази вздрогнул. Он увидел, как прямо над водительским местом треснула крыша автомобиля. Повисла пробитая обивка из кожи. Тамаз выхватил из-за пояса пистолет.

Передернув затвор, приставил дуло к виску водителя.

Топор снова врезался в крышу.

– Ты с ними заодно? – крикнул Тамаз. – Сколько тебе заплатили, падла? Сколько?

Водитель не ответил. Он не мог преодолеть приступа животного страха. Его голова мелко тряслась, нижняя челюсть дергалась, зубы стучали.

– Сейчас ты сдохнешь, – пообещал Ашкенази и большим пальцем взвел курок. – Трогай, скотина.

* * *

Дрожащей рукой Саша ухватился за рукоятку, дернул её вперед и назад, утопил в полу педаль газа. Машина, демонстрируя чудеса живучести, рывком двинулась с места. Через секунду уперлась передним бампером в «ГАЗ» и тут же подалась назад.

Урманцев не устоял на капоте, уже занесенный для удара топор вывалился из скользких ладоней, упал вниз. Урманцев взмахнул руками и полетел в овраг. В полете он перевернулся через голову, приземлился на спину. На секунду голова оказалась между ногами, а ноги где-то в небе. Через мгновение мир встал на прежнее место.

Урманцев, отжавшись от земли, встал на четвереньки, успел подумать, что, кажется, ничего себе не поломал. Он быстро пополз вверх по откосу, чувствуя боль в спине и правом бедре.

«БМВ» ударилась задним бампером в передок «Жигулей» остановилась и больше не подавала признаков жизни. Из-под капота валил густой дым. Разглядеть, что делается в салоне, сквозь толстые дымчатые стекла было невозможно.

Выбравшись на дорогу, Урманцев увидел в двух шагах от себя красный топор, подхватил его. Ринулся к броневику, в два прыжка взобрался на капот. Взмахнул топором. Удар. Один, другой, третий. Проделав в крыше дыру размером с мужской кулак, Урманцев зарычал по-волчьи.

Теперь все. Тяжело дыша, он отбросил топор в сторону.

Цыганков не терял времени даром. Поняв, что «БМВ» больше не поедет, он выскочил из «Жигулей», чтобы избавиться от мешков с песком. С места нужно уходить на скорости, на полном ходу, а с такой неподъемной поклажей и на такой паршивой дороге машину точно загубишь. Перочинным ножом перерезал веревки, крепившие мешки с песком на крыше. Поднатужившись, один за другим стащил мешки на дорогу, скатил их в кювет.

Открыл крышку багажника. Сдирая кожу с ладоней, закряхтел и поднял, взвалил на спину первый мешок. Покачиваясь под его тяжестью, протащил мешок на хребтине, бросил под откос, чуть не полетев следом. Снова вернулся к багажнику.

Ашкенази заметался в салоне, сунул пистолет во внутренний карман пиджака. Схватил мобильный телефон, но тут же поменял решение, бросил его на пол. Затряс водителя, впавшего в транс, за плечи.

– Сделай что-нибудь, – крикнул Тамаз.

– Что сделать? – Саша обливался потом и смотрел на своего хозяина, как верная собака, почуявшая близкую смерть. – Бегите к лесу. Беги.

– Кретин безмозглый.

Бежать к лесу, значит, подставиться под пули. Ашкенази искал выход, но выхода не было. Что же задумали его убийцы?

Урманцев отбросил топор, стоя на капоте «БМВ», расстегнул клапан бокового кармана, выхватил осколочную гранату, зубами выдернул чеку. Он резко наклонился вперед. Левой рукой уперся в лобовое стекло, правой опустил гранату в дыру, пробитую в крыше.

Впавший в столбняк водитель, даже не понял, что происходит.

Ашкенази оказался куда сообразительнее. Он успел рухнуть на пол, ладонями крепко зажал уши.

Граната упала между ног водителя. Взрыв потряс машину. Ашкенази лишился чувств, но пришел в себя уже через секунду. В салоне плавал густой едкий дым, кресла, обивка салона, посеченные осколками, висят лоскутами, стекла густо забрызганы кровью. Но чужая кровь – это ерунда. Погиб водила. Всего-навсего водила. А не министр путей сообщения.

Беда в другом. Ашкенази лежал на спине и чувствовал, что в его животе образовалась дыра. Чувствовал, как сквозь отверстие льется то ли кровь, то ли горячая минеральная вода, которой он накачивался всю дорогу. Ашкенази закрыл глаза. Он боялся посмотреть на свой живот. Но почему тогда нет боли? Тамаз приподнял голову, разлепил веки.

На оголившимся, вылезшем из-под рубахе животе лежал какой-то бесформенной мясной обрубок, огненно горячий, сочащийся свежей кровью. Тамаз сбросил с себя кусок мяса. И тут краем глаза увидел, как в салон сверху через дырку в крыше бросили вторую гранату.

И снова граната упала на водительское место.

* * *

Ашкенази сжался на полу, зажал уши ладонями.

Новый взрыв, казалось, был гораздо мощнее первого. Водительское кресло разорвало на части. Разметало ошметки ткани, пружины, проволоку, мелкие человеческие останки, кровавые тряпки по тесному пространству салона. Показалось, что после разрыва гранаты череп Ашкенази пошел трещинами, и стоит только дотронуться до головы кончиками пальцев, едва её коснуться её, как голова развалится на мелкие части.

Тамаз, контуженный, но живой, даже не раненый, а лишь слегка поцарапанный осколками, снова пришел в себя. Он успел подумать, что первый раз от осколков его защитило тело водителя. Второй раз – прочное кресло, сделанное по особому заказу. Но ещё один, третий взрыв, станет для него последним, добьет его. Это уж точно. Тут и чудо не спасет, и помощи ждать неоткуда. Ашкенази закрыл глаза и приготовился к смерти.

Однако нового взрыва не последовало. Наступила странная тишина.

Климов, кусая нижнюю губу, сидел в кабине с не отрывал взгляда от наручных часов. Пошла уже четвертая минута, как все начался расстрел броневика. По плану, они должны закруглить дело ещё две минуты назад, и на всем газу лететь к Москве. А вместо этого…

Цыганков наклонился над багажником «Жигулей», подставив спину, ухватился за горловину мешка с песком. И застыл с согнутой спиной. Он увидел, как к месту подъезжает белая «восьмерка». Ветер относил в сторону пыль, вырывавшуюся из-под покрышек. Телохранители Ашкенази? Не может быть. Скорее всего, дачники, случайно оказавшиеся здесь.

Оставив мешок, Цыганков, прищурившись, постарался разглядеть грязноватый номер «восьмерки», но не смог. Машина быстро приближалась.

Урманцев уже опустил руку в карман за третьей последней гранатой, когда увидел «восьмерку». Это охрана Ашкенази, – ещё не разглядев номера, решил Урманцев. В счастливые случайности он не верил.

Позабыв о гранате, спрыгнул с дымящегося капота «БМВ» на землю. Побежал к «ГАЗу», в кузове которого остался автомат. Урманцев подпрыгнул, отжался ладонями от пола, забросил ногу наверх. И тут за его спиной раздались первые выстрелы. Урманцев даже не оглянулся.

Забравшись в кузов, подхватил автомат. Но, вспомнив, что патроны кончились, полез в карман рюкзака за полным магазином.

Цыганков, вспомнив об оружии, рванулся в кабину. Нагнувшись над сидением, засунул руки в пакет, вытащил два пистолета «ТТ». Он успел разогнуться, вскинул руки, направив стволы на «восьмерку», остановившуюся в десяти метрах сзади.

Цыганков выстрелил первым.

Он стрелял навскидку, с двух рук. Пули пробили лобовое стекло «восьмерки». Водитель, раненый в левое плечо первым же выстрелом, распахнул дверцу, нашел силы выскочить на дорогу. В правой здоровой руке он держал автоматический пистолет Стечкина. Он выстрелил прицельно очередью в три патрона. Цыганков получил пулю в правую голень.

Он опустился на колени, пальнул в ответ сразу из двух стволов. Две пули попали водителю в лицо. Тот выпустил пистолет и упал на живот. Цыганков видел, что пассажир «восьмерки» уже выбрался со своего места, держа в руке помповое ружье, заряженное круглыми пулями.

Стоя на коленях, Цыганков поднял стволы. Курки сухо щелкнули. Вот гадство. Он уже успел расстрелять все патроны.

Пассажир «восьмерки» вскинул оружие и пальнул. Из ружейного ствола вылетел длинный сноп искр. Первая пуля прошла над головой Цыганкова. Он бросил бесполезные пистолеты, встал на колени и, оставляя за собой кровавый след, волоча простреленную ногу, пополз к оврагу.

Охранник дернул цевье назад, до упора дослал его вперед и сделал второй точный прицельный выстрел.

Круглая пуля попала Цыганкову в левый бок, прошила нижние края обеих легких, вышла из правого бока. Тяжелый заряд сбил Цыганкова на дорогу, он перевернулся с груди на спину и, раскинув руки, остался лежать в дорожной пыли. Охранник снова передернул затвор, прицелился, стараясь следующим выстрелом размозжить Цыганкову башку.

Урманцев успел вставить заряженный магазин и нажал на спусковой крючок. Автоматная очередь перерезала грудь охранника вдоль и поперек, сбросила его с дороги. Труп повис на молодых осинках ногами вверх.

Между тем, Ашкенази решил действовать.

Он ориентировался в ситуации, хотя задыхался от дыма, был близок к обмороку, голова кружилась, как заводная. Он слышал снаружи беспорядочные пистолетные выстрелы. Слышал, как в ответ огрызнулось ружье.

Ашкенази дотянулся рукой до верхней кнопки замка, другой рукой потянул на себя ручку, толкнул дверцу. Пружинисто оттолкнувшись ногами от пола, он вылетел из машины, покатился в овраг. Кусты расцарапали лицо, бутылочный осколок порезал ладонь, но Ашкенази не даже не поморщился.

Он встал на ноги и, прихрамывая, бросился к близким лесопосадкам, правильно решив, что в этих чахлых деревцах его единственное спасение.

Глава восьмая

Климов высунул голову из кабины.

Он видел, как Ашкенази открыл заднюю дверцу, вывалился в овраг, перевернулся со спины на живот. Поднялся и припустил к лесопосадкам. Климов выхватил из сумки обрез, открыл дверцу, с подножки сиганул на обочину. Он бросился наперерез Ашкенази.

Ашкенази бежал так быстро, как только позволяли силы. Он ждал выстрела, но никто не стрелял. Он промчался метров пятнадцать, оступился на корне дерева, вылезшим из земли. Упал, вскочил и снова споткнулся. До густых зарослей орешника оставалось всего ничего. А за кустами сосны, там можно затеряться, спрятаться.

– Стоять, скотина, – крикнул Климов.

От Ашкенази его отделяли какие-то двадцать метров. Ашкенази прибавил хода. Теперь он бежал, подпрыгивая, высоко поднимая ноги, чтобы снова не оступиться и не загреметь на землю. Климов резко остановился.

– Стой, – заорал он.

Поднял обрез, совместив целик с мушкой, не раздумывая, выстрелил из одного ствола. Заряд картечи достал Ашкенази, когда спасение было уже близко, буквально в нескольких шагах.

Картечь пробили внешнюю часть левого бедра, порвала икроножную мышцу. Ашкенази по инерции выбросил вперед простреленную ногу, приземлился на нее, взвыл от боли и пропахал носом землю. Климов рванулся вперед, вспомнив, что в спешке забыл в кабине патроны к обрезу. В патроннике остался один единственный заряд.

Ашкенази лежал на спине, запустив руку во внутренний карман пиджака. Бумажник, какие-то мелочи… Пистолета не было на месте, ни в левом, ни в правом кармане. Видимо, оружие выпало в овраге, или тот момент, когда он грохнулся на землю, зацепившись за корень.

Климов подбежал к Тамазу, встал над ним, заслонив солнце. Ашкенази смотрел на Климова снизу вверх, облизал языком черные потрескавшиеся губы.

– Сука ты, – процедил Ашкенази.

– Смени подштанники, придурок, – усмехнулся Климов. – Я вернулся из ада. Вернулся, чтобы ты сдох.

– Зря мы тебя тогда в «России» не замочили, – выдавил из себя Тамаз. – Честно сказать, я был за то, чтобы тебя грохнуть. Это идея Островского, загнать тебя на зону. Неудачная идея.

Со стороны Ашкенази выглядел страшно. Светлый костюм заляпан бурыми пятнами крови, продран на локтях и на груди, галстук на спине, лицо черное от копоти, поцарапанное, искаженное гримасой животного страха. На раздробленной картечью ноге висят мясные ошметки. На шее в такт ударам сердца быстро пульсирует голубая жилка.

– Почему? – спросил Климов. – Где я перешел вам дорогу?

– Ты сам все знаешь, кретин. Ты не давал нам заниматься бизнесом. Не давал зарабатывать деньги. Строил из себя чистоплюя, мать твою. Дерьмо собачье.

Ашкенази отвернул голову в сторону, открыл рот. Кажется, он хотел ещё что-то сказать. Возможно, попросить о пощаде или послать проклятье в адрес своего врага. Не важно. Времени на болтовню давно не осталось.

Климов поднял ногу, поставил подметку ботинка на щеку Ашкенази. Нажал ногой на лицо и услышал, как затрещала сломанная каблуком нижняя челюсть. Тамаз вскрикнул. Климов приставил ствол обреза к его уху, убрал ногу и выстрелил.

Он хотел бросить обрез, но передумал, повернулся и побежал к дороге.

Цыганков был в сознании он лежал на боку между «Жигулями» и дорожной обочиной. Он подогнул ноги к животу и тихо стонал. Урманцев приподняв его за плечи, перевернул на спину. Густая кровь, пролитая в дорожную пыль, потеряла свой цвет, сделалась темно серой и густой, стала похожа на разлитую ртуть.

Климов присел на корточки, нагнулся, рассматривая сквозную рану в боку. Цыганков зашевелился, провел ладонью по лицу.

– Я ни хрена не вижу, – прошептал он. – Что, у меня глаза лопнули? Почему я не вижу?

Климов наклонился ниже.

– Это пройдет, – сказал он.

– А что у меня с ногами?

– Все нормально, – ответил Климов. – Тебя заштопает доктор. Будешь, как новенький. Через неделю я выправлю тебе отличную ксиву. Ты полечишься в санатории. Прямо на берегу моря.

– Я один раз был у моря. Меня там взяли. Слышь, командир, меня там взяли. Туда я больше не поеду.

– Хорошо, – кивнул Климов. – Как хочешь.

Изо рта Цыганкова сочилась розовая пена, слова выходили с трудом, с глубоким нутряным глубоким свистом.

– Слышь, Клим, только к морю меня не вези.

Климов потрепал Цыганкова по щеке.

– Молчи. У нас слишком мало времени. Позже поговорим.

Климов подхватил Цыганкова под плечи и потащил к машине.

– Подними его ноги, – крикнул он Урманцеву.

– Отставь его, – ответил Урманцев. – Он готов.

Климов отпустил плечи Цыганкова. Нагнулся, поднял веки. В небо смотрели стеклянные глаза. Климов дотронулся кончиками пальцев до шеи, пульса не было. Урманцев забрался в «»Жигули» на водительское место, завел двигатель.

– Садись в машину, – крикнул он. – Надо уходить.

Климов захлопнул крышку багажника, упал на заднее сиденье. Машина медленно тронулась с места, осторожно объехала «восьмерку», проехалась колесами по телу убитого охранника. Урманцев прибавил газу.

Через минуту они выскочили на проселочную дорогу, заметая следы, повернули не к Москве, а в сторону Истры. Когда добрались до очередной дорожной развилки, навстречу попалась милицейская машина с включенными маячками. За ней пронеслась другая. Видимо, охранники дач, слышали выстрелы, но, не рискнув соваться на опасное место, просто вызвали ментов по телефону.

– Фу, неужели мы вырвались? – спросил Урманцев то ли Климова, то ли самого себя. – Ну, и дела.

* * *

Егор Островский узнал о гибели Ашкенази через полтора часа после случившегося.

В этот день он засиделся в рабочем кабинете допоздна, там-то его и застал звонок Касымова, помощника покойного Ашкенази. Голос доносился издалека, так что пришлось переспрашивать. Касымов рассказывал о происшедшем долго и сбивчиво, перескакивал с пятое на десятое, щедро сдабривая рассказ площадной бранью, ставя самые неожиданные ударения в простых русских словах. Однако смысл рассказа можно было схватить.

На пустой проселочной дороге, ведущей к дачному поселку, Ашкенази ожидала засада. Тамаза не защитили ни охранники, ни бронированная машина. В перестрелке погибли три телохранителя и один из убийц. Как можно предположить, Ашкенази, выбравшись из машины, искал спасения в лесу. Но бандиты настигли его и зверски убили. Зарядом картечи бедняге снесло полголовы.

– Картечью, ты не ошибаешься? – крикнул в трубку Островский.

– Картечью, именно картечью, ядрена мать, – подтвердил Касымов. – Из ружья Тамаза добивали. В голову…

Островский поблагодарил Касымова за ценную информацию, стал наматывать по кабинету круги, словно пойманный паук по дну стеклянной банки. Островский разволновался ни на шутку. Только вчера состоялись похороны адвоката Финкеля. Суеверный Островский нашел убедительный предлог, чтобы не присутствовать на тягостной церемонии прощания. Послал венок с красной лентой.

В случайность гибели адвоката пусть с трудом, но верилось. Судя по словам свидетелей, которых удалось отыскать, у Финкеля на улице вырвали барсетку с документами. Когда адвокат и его охранник устремились в погоню, их заманили в заброшенный дом и там перестреляли. История странная, дикая, что и говорить. Но её обстоятельства поддаются осмыслению и объяснению. В конце концов, чего в жизни не бывает.

А вот гибель Ашкенази – это уже типичное заказное убийство. Тщательно спланированная расправа.

И в том и в другом случае роковые выстрелы были сделаны из ружья картечью. Такие совпадения случайными не бывают. Даже не разум, само сердце подсказывало Островскому имя убийцы. Но в эту минуту он ещё не был готов поверить даже собственному сердцу.

Время позднее, но сейчас не до церемоний, не до приличий. Полистав телефонную книжку, Островский нашел номер домашнего телефона знакомого чиновника и министерства юстиции. Трубку снял хозяин. Извинившись за беспокойство и за свою странную просьбу, Островский изложил суть дела.

Нужно узнать, желательно прямо сейчас, отбывает ли срок в колонии строгого режима в республике Коми некий Климов Дмитрий Юрьевич, осужденный московским городским судом и так далее. Если чиновник и удивился, то виду не подал. Пообещал перезвонить через полчаса и сообщить все, что удастся узнать. В ожидании звонка Островский бродил по кабинету, обдумывая свою необычную версию, взвешивая все «за» и «против». И, в конце концов, решил, что гадать на кофейной гуще дело не самое благодарное, когда на кону собственная жизнь.

Знакомый мент позвонил через двадцать минут.

Его сообщение напугало Островского, как неожиданный выстрел у самого уха. Оказывается, Климов в компании четырех бандитов около месяца назад совершил побег из мест лишения свободы. Двух беглецов поймали. На поиски оставшихся на свободе Климова и ещё двух бандитов были брошены лучшие силы. Однако беглецов так и не нашли. У местного начальства есть твердое убеждение, что зэки утонули в растаявшем болоте.

– Почему именно в болоте? – спросил Островский.

– Там вокруг зоны одни болота, на многие километры непроходимые топи, – поясни мент. – Выбраться оттуда – один шанс на миллион.

Островский понял, что сбылись самые худшие опасения. Сработал именно тот шанс, который на миллион.

Он поблагодарил знакомого за информацию, снова уткнулся в записную книжку. Набрал номер официанта Эдика Балагуева. Домашний телефон отвечал бесконечными длинными гудками. Телефона ночного клуба «Богомол» в записной книжке не оказалось. Тогда Островский узнал номер по платному справочному.

Он дозвонился с первого раза, попросил администратора пригласить к телефону Эдика Балагуева. Ответом было долгое молчание, чье-то перешептывание на другом конце провода. Наконец, администратор ответил, что Эдик трагически погиб несколько дней назад. Общий ответ.

– Его застрелили из ружья, картечью? – уточнил Островский.

– Откуда вы знаете? – насторожился администратор.

– Деточка, я ведь в милиции работаю, а не в богадельне, – ответил Островский. – Всего наилучшего. Береги себя.

* * *

Островский положил ноги на стол, закрыл глаза.

Надо было раньше чесаться: наводить справки, интересоваться судьбой Климова. Глядишь, Ашкенази остался бы жить. И Финкель тоже. Впрочем, о собственной жизни не поздно позаботиться и сейчас. Островский набрал номер домашнего телефона. Жена ещё не спала.

– Что случилось, Егор? – голос Вероники звучал тревожно.

– Так, одна небольшая неприятность, – усмехнулся Островский. – Пару часов назад отстрелили голову Тамазу. Один маньяк сбежал из психушки тюремного типа и теперь устроил на нас охоту

Островский не стал тратить драгоценное время на сомнительные остроты. Жену надо было напугать, чтобы поверила в реальность угрозы, а не думала, что у мужа развивается паранойя. В ярких деталях он описал страшную гибель Финкеля и Ашкенази, сказал, что теперь очередь дошла и до самого Островского. Не исключено, и до его близких.

Короче, немедленно, прямо сейчас, он высылает на квартиру вооруженных до зубов парней, которые неотлучно, день и ночь, станут охранять покой жены и сына. Ни Вероника, ни Сергей не должны шага ступать за порог. Отменить все встречи, походы в магазины и увеселительные мероприятия.

Островский и сам отменит все, что запланировал на ближайшее время. Он будет держать оборону, пока убийцу не обезвредят. Сегодня он останется ночевать в своем рабочем кабинете, отсюда легче управлять людьми и контролировать ситуацию.

– Егор, ты не шутишь? – голос жены дрожал. – Это не очень удачная…

Если Островский хотел её напугать, то попал в яблочко.

– Дорогая, такими вещами не шутят.

Островский вызвал к себе Виктора Черных, руководителя охраны. Коротко обрисовал картину: за Островским начал охоту опасный психопат, возможно, у него есть сообщники. Жертвами психа уже стали два близких друга Островского. Возможны любые неожиданности.

Островский велел собрать пять-шесть надежных хлопцев, выдать им автоматическое оружие и отправить на его квартиру. Сам Черных домой не уходит, теперь его рабочее место здесь. На казарменном положении они будут находиться, пока не открутят башку убийце.

– Я знаю этого человека, он скоро нарисуется, очень скоро, – пообещал Островский. – Этот гад хочет увидеть меня. Просто мечтает. И тогда… Я предвкушаю большой удовольствие. Перед тем, как эту суку упакуют в мешок для трупов, он поймет, что такое настоящая боль.

Отпустив Черных, Островский разобрал диван. Разделся, потушил свет, долго смотрел в темный потолок. На потолке плясали отблески неоновой рекламы. Островский поднялся с дивана, опустил жалюзи, в кабинете стало темно, как в могиле. Он снова лег, долго ворочался, поглядывая на светящийся циферблат настенных часов. В половине первого ночи понял, что не заснет.

Островский поднялся, натянул майку, поставил на журнальный столик шахматную доску и вызвал Черных. Начальник службы безопасности ещё не спал, но собирался отойти ко сну. Он доложил, что приказ шефа выполнен. На его квартире дежурят…

– Ладно, – махнул рукой Островский. – Садись, Витька. Играешь белыми или черными?

Черных погладил ладонью бритую налысо голову, выбрал белые. И быстро проиграл партию. Победа не вдохновила Островского, Черных далеко не самый сильный партнер. Прикурив сигару, Островский развалился в кресле, глотнул из чашки холодного чая.

– Вообще-то говоря, этот псих, который начал охоту за моими друзьями и мной, не совсем псих, – сказал он. – Точнее, он вообще не псих. Когда-то мы были друзьями. Настоящими друзьями. В свое время мы разошлись с ним во взглядах на бизнес. Попросту говоря, поругались. Витька, у тебя были настоящие друзья?

Черных задумался так глубоко, что лоб пошел морщинами.

– Да, конечно, – ответил он. – У меня был друг, с котором мы несколько лет назад познакомились на отдыхе в Сочи. Позже наше знакомство переродилось в дружбу. В настоящую мужскую дружбу. Я сблизился с его семьей. Какое-то время я трахал его жену. И дочку тоже трахал. Молоденькая такая, симпатичная девочка. А он трахал кого-то на стороне.

Островский почесал подбородок, он был озадачен столь вольным толкованием понятия «дружба».

– Короче, дружба была вот такая, – Черных погрозил неизвестно кому тяжелым налитым кулаком. – Крепкая, как морской канат. Но потом мы тоже немного поссорились. Тоже не сошлись во взглядах. Опять из-за женщин.

Островский горько вздохнул.

– Я, собственно, не о твоем блядстве спрашивал. Спрашивал о дружбе.

– О дружбе? – не понял Черных.

– Ладно, Витек, ступай, – махнул рукой Островский.

Да, Черных совсем оскотинился, он безнадежен в своей моральной тупости. Трахать чужую жену и чужого ребенка в его представлении значит дружить семьями. Островский, отпустив начальника службы безопасности, снова погасил свет, лег и, обхватив ладонями голову, долго лежал на спине. Сна не было.

* * *

Климов сидел за столом и ладонью перекатывал с места на место гранату Ф-1 без взрывателя. Катал гранату так, будто это был апельсин или яблоко.

За окнами дачной веранды наливалось всеми цветами жизни молодое прекрасное утро. Но Климову было не до лирики. Он думал о том, как встретиться с Островским. Однако ни один мало-мальски остроумный вариант не приходил в голову. Островский окружен бойцами своей охраны. Весь день напролет торчит в офисе, почти никуда не выходит. В магазинах, театрах и питейных заведениях не бывает. Поздним вечером отправляется домой в сопровождении все тех же вооруженных громил.

Встреча в подъезде, перед входом в офис, в театре, на улице сами собой отпадают. Прицельный выстрел с близкого расстояния, выстрел в упор – полностью исключены. Такой возможности у Климова не будет. Что остается? Климов крутанул гранату. Она закружилась, как волчок. Так что же остается?

Урманцев, уже сбегал в магазин, купил в дорогу кое-что по мелочи. Он вышел на веранду из комнаты, поставил на стул собранную сумку. Снова ушел в комнату, на этот раз вернулся с поллитровкой. Сел к столу, сковырнул пробку, плеснул водку в стаканы.

– Ну, за помин души Цыганкова, – предложил Урманцев.

– Дай чего-нибудь подавиться, – попросил Климов.

– А я думал, ты гранатой закусишь.

Урманцев отошел к холодильнику, поставил на стол блюдце с жухлыми солеными огурцами и увядшими ломтиками колбасы.

Помянули Цыганкова, махнули ещё по сто за то, чтобы Урманцев добрался до Рязани без происшествий. Остальную водку допили молча, просто потому, что посуда любит чистоту. Урманцев застегнул «молнию» сумки. Он чувствовал что-то вроде вины, чувствовал, что какие-то слова, очень важные, так и остались не сказанными.

– Что ты думаешь предпринять? – спросил Урманцев. – И когда?

– Сегодня же. Чего тянуть резину? – ответил Климов. – Я уже обмозговал все возможные ходы. Полная жопа. Остался один реальный вариант. Просто забить стрелку с Островским. В этом случае у меня есть шанс сделать один, а, возможно, и два выстрела.

– Сомневаюсь, – покачал головой Урманцев. – Тебе не дадут выстрелить.

– Я не сказал, дадут или не дадут. Я сказал: есть шанс. Вчера мы бросили на дороге много оружия. Теперь мне его не хватает. Вот, что есть у меня. Крохи.

Он нагнулся, выложил из спортивной сумки на стол обрез ружья, пистолет Макарова и пакет с патронами. Климов взял в руку пистолет, коснулся большим пальцем тыльной части затвора, опустил флажковый предохранитель и прицелился в горшок с засохшей геранью, стоящий на дальнем подоконнике.

– У этой пуколки слишком короткий ствол. Я могу продырявить человеческую голову с расстояния в тридцать метров. Обрез годиться для прицельной стрельбы метров на сорок. Дальше пропадает убойная сила. Проблема в том, как подойти к Островскому на такое короткое расстояние.

– Не мучайся, – ответил Урманцев. – Эта проблема не имеет решения.

Климов бросил пистолет в сумку, туда же отправил обрез и патроны. Он потянулся рукой к телефонной трубке, но Урманцев остановил его.

– Подожди. Где собрался забить стрелку?

– Это по большому счету не имеет значения.

– Имеет, – покачал головой Урманцев. – Тебе нужен один прицельный выстрел. Значит, место нужно подбирать такое, где у тебя будет шанс это сделать. И я дам тебе один совет.

Урманцев расстелил на столе карту Москвы. Взял карандаш. Провел линию от Бакунинской улицы к набережной реки Яузы.

– Смотри, вот здесь ты поворачиваешь на Рубцовскую набережную. Едешь от центра. Тут развилка с Госпитальной улицей. Ты едешь дальше. Проезжаешь всю Лефортовскую набережную и сворачиваешь на Салтыковскую. Вот здесь останавливаешься.

Урманцев начертил на карте кружок.

– Такая длинная трехэтажная постройка из красного кирпича с воротами посередине. Это бывший склад трикотажной фабрики, построенный ещё в начале века. Теперь просто нежилое помещение. Склад сначала хотели ремонтировать, потом сносить, но так все и осталось на своем месте. Единственный вход через ворота.

– Так, так, – прищурился Климов.

– На воротах цепь с замком. Возьми с собой молоток, сбей замок. В этом месте набережная – пустынное место, почти нет пешеходов. Когда пройдешь во двор через калитку в воротах, распахни обе створки настежь. Это нужно затем, чтобы Островский въехал на территорию склада на машине. Тачка у него приметная, «Эксплорер», изумрудный металлик.

– Но там, наверное, есть охрана?

– Ни души. Был сторож, но его уволили, потому что охранять нечего. Кроме пустых кирпичных стен, которые и так не украдут. Когда ты проникнешь во двор, без труда найдешь то место, откуда можно сделать прицельный выстрел. Лучше всего подняться на второй этаж. Занять позицию возле окна, чтобы тачка оказалась точно в зоне обстрела, под тобой. Возьми на прицел левую заднюю дверь, потому что Островский ездит на заднем месте, за водительским местом. Как только его репа высунется наружу, стреляй.

Климов усмехнулся и покачал головой.

– Ты слишком хорошо ориентируешься в Москве для человека, который не был тут несколько лет. Это подозрительно. Откуда тебе известны все эти подробности?

– На этом складе был мой тайник с оружием. Когда я туда ехал забрать стволы, думал, там все перекурочили и разворовали. Ничего подобного. Все осталось на своих местах. Как и много лет назад. Все та же вековая пыль. И ещё совет: забивай стрелку с таким расчетом, чтобы у Островского не осталось времени приехать на место раньше тебя, осмотреться и везде расставить своих людей. Назначай время не ранее и не позднее, чтобы ещё светло было. Лучше часов на восемь вечера. Догнал?

– Кажется, – кивнул Климов.

– А теперь мне пора. Опаздываю. Электричка в десять с копейками. Не поминай лихом.

– И ты не поминай лихом.

Климов услышал, как его голос дрогнул. Не надо было пить водку.

– Тебя, дурака, подстрелят, – сказал Урманцев. – Тебе не дадут уйти живым.

– Возможно. Но ты все рано меня не отговоришь.

Урманцев поднял сумку, шагнул к двери. Климов встал, протянул ему руку. Урманцев сжал ладонь Климова. Бросив сумку на пол, шагнул вперед, обнял Климова за плечи, похлопал пятерней по спине. Вздохнув, Урманцев опустил руки, отступил назад, подхватил сумку.

Климов не стал смотреть ему вслед.

Сев к столу, крутанул гранату. Он слышал, как за спиной закрылась застекленная дверь на веранду, тихо звякнули стекла, державшиеся на ржавый гвоздиках. Тихо скрипнули ступеньки лестницы, хлопнула калитка. Стало слышно, как незнакомым голосом поет птица. Где-то вдалеке лает собака. Шумели на ветру яблони, покачивался пустой гамак.

* * *

Урманцев добрался до Казанского вокзала двадцать минут одиннадцатого. Сначала опоздал автобус, потом, уже в Москве, возле станции метро, Урманцева остановил милицейский патруль. Молодой сержант долго перелистывал странички паспорта, сличал фотографию с оригиналом, расспрашивал, куда гражданин Плотников Роман Викторович держит путь.

Наконец, милиционеры отпустили Урманцева, тут же прицепились к другому прохожему. На вокзале Урманцев купил билет, выскочил на перрон, и только для того, чтобы увидеть, как покачивается хвостовой вагона набиравшей ход электрички. Урманцев долго разглядывал расписание, натыкаясь взглядом на объявление «поезд отменен».

Он выяснил, что ближайшая электричка до Рязани отправится только в четыре вечера. Купив пончики и газеты, Урманцев устроился на жесткой скамье в зале ожидания. Здесь было людно и прохладно, как в читальном зале городской библиотеки. Урманцев жевал приторно сладкие пончики, вытирал жирные пальцы о газетные страницы и читал репортажи о жизни иностранных артистов под рубрикой «светская жизнь».

К полудню жизнь светских львов и львиц утомила Урманцева. Он поднялся со скамейки, зашел в универмаг и купил отрез на платье жене, а сыну машинку на батарейке.

В четыре часа электричку подали на перрон, Урманцев занял место во втором с конца вагоне, закинул сумку на полку и, съев последний пончик, скомкал и бросил пустой пакет под лавку. Вскоре поезд тронулся, за окном долго тянулась унылые московские многоэтажки, деревья с молодой, ещё не запыленной листвой.

Когда поезд остановился на станции Люберцы, небо нахмурилось, в окна застучали тяжелые дождевые капли. В мутных облаках сверкнула короткая вспышка молнии, бухнул далекий гром.

Словно отзываясь на беспокойство погоды, Урманцев начал ерзать на мягком сидении.

– Черт побери, – сказал он вслух. – Так дело не пойдет.

– Что вы говорите? – старичок, сидевший на противоположной лавке наклонился вперед. Не расслышав слов соседа, он решил, что его о чем-то спрашивают.

– Ничего, это у меня такая привычка, – объяснил Урманцев. – С самим собой разговаривать. Пару лет я провел в полном одиночестве, в запертом помещении, у меня не было собеседников. И я научился разговаривать с самим собой.

– Понимаю, – кивнул дед. – С тех пор как умерла старуха, я тоже сам с собой разговариваю. Часто.

В Малаховке, не усидев на месте, Урманцев вышел в тамбур и скурил подряд три сигареты. Электричка врубалась в стену дождя, истошно кричала на перегонах и при подъезде к станциям.

Когда подъезжали к Быково, Урманцев выплюнул окурок, вернулся в вагон, снял с полки спортивную сумку и попрощался со стариком. Набросив ремень на плечо, вышел из вагона под дождь. Накрыв голову газетой, по мосту перебрался на противоположную платформу, откуда уходили поезда до Москвы.

Через четверть часа он ехал в обратном направлении.

* * *

Островский, чувствуя себя пленником собственного кабинета, смог усидеть на месте только до обеда. Он отложил все дела, перенес деловые свидания на следующую неделю. Однако отменить встречу с одним из важных чиновников, своим старым знакомым Василием Степановичем Рогачевым никак не смог.

От Рогачева зависело, станет ли сын Островского Сергей студентом МГИМО. Парень уже сдал документы, получил абитуриентскую книжку, вступительные экзамены на носу, а ясности в вопросе ещё нет.

Несмотря на занятия с частными репетиторами, Сергей не мог похвастаться ни глубокими знаниями, ни эрудицией. И, главное, английский в школе едва дотянули до четверочки. Однако сама идея честной конкурентной борьбы между молодыми людьми на вступительных экзаменах казалась Островскому смешной и абсурдной.

Все на свете имеет свою конкретную цену, и высокое звание студента института международных отношений в этом ряду не исключение. Собрав охрану, он занял заднее кресло в джипе «Эксплорер» и тронулся на Кутузовский проспект, на квартиру, где Рогачев вторую неделю безуспешно лечил ревматизм.

Сам разговор не отнял много времени, Островский положил на стол пакет с деньгами.

– Это первый взнос, – сказал он. – Остальное, как договорились. Позже.

Пожелав дорогому Василию Степановичу скорейшего выздоровления, Островский уже собирался встать и откланяться, когда Рогачев спросил, как дела сына по милицейской части.

Островский выругался про себя последними словами.

Черт, кто-то из доброхотов, которыми кишит Москва, уже донес старому грибу Рогачеву, что Сергей влип в нехорошую историю в ночь выпускного школьного бала. Островский изобразил снисходительную улыбку и вставил несколько общих оправдательных слов. Мол, мальчишка, ветер в голове, какой с него спрос? Мол, я и сам был молодой, влипал в разные истории, в милицию попадал, и с низкопробными девками путался.

Такое объяснение Рогачева не устроило.

– Так что все-таки там произошло? – спросил он. – Мне это нужно знать, чтобы потом не краснеть перед людьми.

Старик нахмурил седые кустистые брови, выпятил нижнюю губу и, главное, с брезгливой гримасой отодвинул в сторону конверт.

Пришлось все рассказывать подробно, по нотам. Конечно, история не очень приятная и Островский, как отец ребенка, несет за все моральную ответственность. Но с другой стороны, ничего серьезного ведь не случилось. Закончив прелюдию, Островский рассказал о происшествии.

Сперва парень напился на выпускном балу, затем в мужском сортире трахнул одноклассницу, выбрав для совокупления самую толстую и самую страшную девчонку. Ну, тут претензий к Сергею никто не выдвигал. Пусть эта корова радуется, что нашелся на неё охотник и денег не взял. Под утро веселье переместилось на какую-то хату.

Там сын опрокинул ещё несколько рюмок. Затащил в спальню другую одноклассницу. Но переоценил себя, заснул прямо на девчонке, та еле вылезла из-под парня, да и то с помощью подружки.

Но вот беда, злые языки утверждают, что во время квартирного веселья Сережа жестоко избил какого-то там отличника, пентюха по фамилии Толстой. Якобы сломал ему нижнюю челюсть и нос. После чего Толстого с разломанной мордой доставили в Склиф. А Сергею на следующий день оформили принудительный привод в отделение милиции, где продержали почти сутки.

Все это наговор. Да, Сергей занимается боксом, но в тот вечер он был просто не в состоянии кого-то приложить кулаком. Родители Толстого уже забрали заявление из милиции. Инцидент исчерпан.

Островский умолчал, что видел после выпускной ночи костяшки на кулаках Сергея, сбитые до крови. Да и сын, протрезвев, не стал прятать правду от отца.

Островский не рассказал, в какую сумму обошлась ему мировая с родителями Толстого. И о взятках ментам умолчал. Рогачев человек старомодных взглядов, ему такие вещи не понять.

– Значит, с милицией ты договорился? – спросил Рогачев, видимо, и на половину не поверив рассказу. – И с родителями потерпевшего тоже все уладил? Осложнений не будет? Точно?

– Как перед богом клянусь, – взметнул руки вверх Островский.

– Ладно, поможем парню. Но если ещё хоть раз…

– Клянусь всеми святыми, – Островский прижал руки к сердцу. – Он ведь мой единственный сын. Все надежды на Сережку. Кто ему поможет, если не отец? У него есть я, у меня есть он… Мы есть друг у друга.

Островский скорчил такую плаксивую гримасу, что морщины на лице старика Рогачева разгладились, а глаза увлажнились. От умиления к слепой отцовской люби что ли…

* * *

Окрыленный успехом своего визита, Островский в сопровождении охраны покинул гостеприимную квартиру, спустился по лестнице с третьего этажа и вышел во двор.

Погода переменилась, накрапывал мелкий серый дождь, мелкие лужицы дрожали на ветру. Островский не дошел до автомобиля трех шагов, и тут в кармане ожила трубка мобильного телефона. Островский сказал «але», остановился, прижал трубку ближе к уху.

– А я ждал твоего звонка, – голос Островского казался спокойным, даже веселым. – Знаешь, если я услышал тебя пару дней назад, не поверил, что ты звонишь с воли. Ведь сейчас можно звякнуть по межгороду из зоны. Сам знаешь, за образцовое поведение премируют звонками на волю. А деньги за междугородний звонок выдирают из «заборной книжки» зэка. Так?

Услышав утвердительный ответ, Островский улыбнулся. Пальцем поманил к себе начальника службы безопасности Виктора Черных, подмигнул ему одним глазом, поднял кверху большой палец и потряс кулаком.

– Значит, ты хочешь встретиться сегодня в восемь? Нет, я не возражаю. Просто хочу чтобы ты знал: произошло недоразумение. В том, что ты оказался на зоне моей вины нет. Я по-прежнему твой друг, я чист перед тобой. Но об этом при встрече. Так, записываю адрес. А почему именно там? Нет, все в порядке. Меня все устраивает. В восемь, я уже записал.

Островский достал блокнотик, чиркнул в нем пару слов.

– Обещаю, я приду без охраны, – продолжил Островский. – Клянусь могилой матери, со мной приедет только водитель. У меня не будет оружия, даже тупого перочинного ножа. Мы поговорим, как мужик с мужиком. Мне надо многое тебе сказать. Согласен? А хорошо мы с тобой пообщались. Даже не ожидал.

Он опустил трубку в карман, потер ладони и протянул Черных бумажку с адресом: Салтыковская набережная, старый склад текстильной фабрики.

– Ну, что я тебе говорил? Не долго мы ждали, пока эта падла нарисуется?

– Не долго, – улыбнулся Черных.

– Витек, стрелка в восемь вечера. Бери самых лучших ребят, двенадцать бойцов. Оружия столько, сколько унесешь. Всем выдать бронежилеты. Выезжаем на трех машинах. Этот хрен придет один. Возможно, у него будет сообщник. Это нам по зубам.

– Еще бы, – сказал Черных. – Мы с ребятами можем выехать хоть сейчас.

– Ни в коем случае. Приедем, как договорено, ровно в восемь. Главное, человека не спугнуть. А то лови его потом с фонарями и жди пули в спину. Я хочу, я очень хочу все кончить сегодня. Именно сегодня.

Глава девятая

Оставив «Жигули» за квартал от места стрелки, Климов прошелся пешком по набережной, наткнулся на заброшенный склад, осмотрелся по сторонам.

Унылые трехэтажное здание, красного кирпича, стоящее буквой П, смотрело черными от копоти окнами на реку Яузу. Посередине постройки ворота во двор. На трехметровый металлический каркас наварены листы железа, крашенные зеленой масляной краской, сквозь которую проступили пятна ржавчины. Створки ворот скреплены одна с другой толстой железной цепью, концы которой скованы амбарным замком. В правой створке ворот калитка, она тоже на висячем замке.

Незаметно день переродился в серый сумрачный вечер. Накрапывал дождь, тучи опустились прямо на городские крыши. Прохожих не видно, лишь автомобили проносятся по набережной, поднимая за собой грязную морось. Климов глянул на часы: он подошел к текстильному складу без четверти семь.

Если учесть, что телефонный разговор закончился полтора часа назад, можно никуда не спешить и не опасаться, что Островский прибудет на стрелку раньше Климова. В какой бы части Москвы не звонок его не застал, чтобы добраться сюда, нужно какое-то время. Но главное, Островский не из тех людей, кто, задрав штаны, без оглядки понесется неизвестно куда, возможно, на встречу пуле. Наверняка вперед пошлет разведку. Климов готов к этому.

Но ещё одна заноза засела в сердце: Островский согласился на встречу сразу же, без торга, без условий и без долгих раздумий. Значит, был готов к звонку Климова. Ждал его. Скорее всего, Островскому уже известно о гибели Ашкенази. Это плохо, но по-другому и быть не могло.

Климов расстегнул «молнию» висящей на плече сумки, вытащил молоток, сразу решив не трогать замок на калитке. Пешеходов не видно. Коротко размахнувшись, несколько раз с силой врезал по замку, державшему цепь. После пятого удара дужка переломилась надвое, разбитый замок упал к ногам Климова. Он пнул негодную железяку носком ботинка. Размотав цепь, ладонями толкнул створку ворот от себя.

На разные лады заскрипели ржавые петли, Климов распахнул створку до конца, до боковой стены. Опустил вниз приваренный к основанию ворот железный костыль, воткнул его острие в дыру, проделанную в асфальте. На второй створке железного костыля не оказалось. Климов, чтобы ворота не закрылись, подложил пару скрепленных раствором кирпичей. Подергал за створку, убедившись, что кирпичи не дают ветру закрыть ворота.

Внутренний двор оказался узким, почти в ширину ворот, и коротким. Пространство завалено строительным хламом, ломаными досками, рулонами истлевшей, вымокшей под дождем бумаги, заставлено покореженными мусорными контейнерами. Однако свободного места вполне достаточно, чтобы сюда заехала большая машина, даже две машины.

Задний стороной двор склада упирался в кирпичную стену, слепую, лишенную окон. В правом и левом крыле есть окна, есть и двери, одна напротив другой. Обе распахнуты настежь, но подходы к ним завалены битым кирпичом. Безотчетно, по наитию выбрав правую дверь, Климов стал пробираться к ней, осторожно ставя подметки ботинок на мокрые скользкие камни.

Из– под самых ног с тонким криком выскочила дикая кошка, белая, с черным пятном на спине. Метнулась куда-то в сторону. В несколько прыжков пересекла двор, спряталась за мусорным баком.

– Чертово отродье, – ругнулся Климов, пожалев, что не пошел налево.

Темный подъезд встретил одинокого посетителя запахом гнили, застоявшийся сырости и тлена.

* * *

Полуразрушенный лестничный марш спускался в бездонную глубину подвала, другой лестничный марш поднимался наверх. Климов медленным шагом преодолел два пролета, миновав тамбур, загаженный людьми и бродячими животными. И оказался в просторном помещении, где строители, затеяв перепланировку, разломали все внутренние перегородки. А потом, словно рассердились неизвестно на что, оставили все, как есть, плюнули и ушли.

Три окна передней стены выходили во двор. Пробравшись к подоконнику, Климов глянул вниз. Конечно, он не снайпер, не наемный убийца, но тут все и ежу понятно: хорошая позиция. Если Островский заедет сюда на машине и выйдет из задней дверцы, то живым не останется. Это уж точно.

Климов поставил сумку на подоконник, вернулся на лестницу. Намечая маршрут для будущего отступления, поднялся на последний этаж, оттуда на чердак.

Нет, через крышу не уйти. Дверь, которая ведет туда, обита оцинкованным толстым железом, имеет врезной замок и открывается внутрь. Такую махину можно хоть до завтра долбить молотком – толку будет чуть. Всем хорошо место, показанное Урманцевым, но, когда отстреляешься, уходить отсюда будет некуда.

Климов спустился на третий этаж, осмотрел помещение, захламленное строительными отходами. Дверь только одна, на лестницу. Окна такие же, как на втором этаже. И разруха такая же. Климов выглянул во двор. Стрелять удобнее со второго этажа, только лишь потому, что расстояние до цели куда меньше. Третий этаж слишком высокий.

Он спустился на прежнее место, к подоконнику, где оставил сумку. Вытащив бутылку воды и газету, смочил бумагу, прилепил её к пыльному стеклу. Натянул на руки перчатки, ударил открытой ладонью. Стекло разбилось, рассыпалось на куски почти бесшумно. Климов сгреб осколки с подоконника. Ногой затолкал их под радиатор отопления.

Он придвинул к себе деревянный ящик, довольно крепкий, с металлическими уголками, расстелил на нем газету, сел. Решено, он стреляет из обреза. Сразу из двух стволов, дуплетом.

Климов вытащил из сумки пистолет Макарова. Воткнул снаряженную обойму в рукоятку, передернул затвор, поднял предохранитель, чтобы ненароком не прострелить себе же мягкое место. Засунул пистолет за брючный ремень. Пушка пригодится, когда он будет пробивать дорогу к отступлению. Он вставил в гранату запал, положил её перед собой. Что делать с гранатой, решится в последний момент.

Если бандюки Островского загонят его в угол, Климов вырвет зубами чеку и захватит с собой на тот свет ещё парочку хороших парней. За компанию.

Он достал обрез, положил на подоконник пластиковый пакет с патронами. Чтобы не сидеть без дела, не томиться ожиданием, нашел себе занятие. Лезвием ножичка поочередно вытаскивал из патронов пыжи, проверяя заряды. Все как положено: девять картечин фабричного производства диаметром восемь миллиметров.

Открыв обрез, загнал патроны в патронник и взвел курки. Возможно, удача улыбнется, выпадет секунда-другая, чтобы перезарядить обрез. Хорошо бы так.

Итак, все готово. Остается только ждать. На часах семь тридцать две. Теперь уж не долго осталось…

* * *

В эту минуту Островский ощущал себя полководцем перед решающим сражением.

На внутреннем дворе его офиса подошли к концу последние приготовления перед выездом на стрелку. Выстроились в ряд три автомобиля: «Эксплорер» изумрудного цвета с металлической искоркой и два вместительных «Ниссана» цвета «мурена». Перед тачками докуривали сигареты двенадцать бойцов охраны. Виктор Черных давал последние наставления.

Пара ребят уже скатали на Салтыковскую набережную, примчались обратно и доложили обстановку. Они, не останавливая машину, на тихом ходу проехали мимо старого склада. Ничего особенного, ничего бросающегося в глаза, обычное складское помещение, таким в Москве счета нет.

Три этажа, ворота распахнуты настежь, за ними небольшой захламленный двор, куда свободно может заехать машина. Вход в само помещение склада только через эти самые ворота. Возможно, существует и другой путь, но с набережной его заметить нельзя. Людей вокруг не видно. Вот, пожалуй, и все что удалось выяснить.

Расчет Климова очевиден. Это простой и наивный расчет дилетанта. Он полагает, что машина «Эксплорер» заедет во двор, а сам Островский, с видом провинившегося школьника, вылезет с заднего сидения и, понурив голову, отправится на встречу своей гибели. Климов пальнет в цель с чердака или из ближнего окна. Сделав несколько выстрелов, попытается скрыться.

Ну, пусть помечтает.

Островский бросил взгляд на телохранителей, отборные парни, владеют всеми видами оружия, полностью экипированы. В машинах уже лежат автоматы, помповые ружья, пистолеты. Этим арсеналом можно два взвода вооружить и ещё останется на отделение.

Все отлично. И сам Островский в порядке, в настроении. На майку надет американский бронежилет опытного образца. Пуля от «ТТ», Макарова или картечь для такого жилета – семечки. Все равно, что стрелять из водяного пистолета. Автоматные пули со стальным сердечником могут сломать ребра или оставят на теле синяки – и только. Жилет не сдержит разве что пулю с вольфрамовым сердечником. Но у Климова таких патронов наверняка нет.

Да и вряд ли Островскому придется подставляться под пули. Правда, жилет тяжеловат, как-никак семь с половиной килограммов, он давит на плечи, широкие синтетические ремни впиваются в бока. Карманы тянут пистолеты «Кольт Мустанг» девятого калибра, «Зауэр» тридцать восьмого калибра и парочка снаряженных обойм. Но такое неудобство можно какое-то время потерпеть.

Сверху бронежилета Островский надел плащ свободного покроя, по погоде. Под плащом жилет не заметен.

Что ж, время на сборы вышло. Можно рассаживаться по машинам.

План, на ходу придуманный Виктором Черных прост и потому гениален. По набережной едет три машины. Первая – джип «Эксплорер». Тачка проезжает мимо ворот и останавливается метрах в десяти от них, на набережной. Последний «Ниссан» встает, не доезжая до ворот нескольких метров. Средняя машина заворачивает во двор.

С заднего сидения вылезает Иван Ватутин, человек, внешне напоминающий Островского, разве что помоложе годиков на пять. Одинаковый рост, фигура, вытянутое бледное лицо. Именно за внешнее сходство с хозяином Ватутин получил в свое время денежное место в охране Островского. В вечерних сумерках родная мама с десяти шагов не разберет, кто её сын.

Одет Ватутин все в такой же черный плащ, голова прикрыта кепкой. Островский подошел к Ватутину, улыбнулся.

– Волнуешься? – спроси он.

– Есть немного, – Ватутин ещё ниже надвинул на лоб козырек кепки. Тонкие ноздри мелко подергивались, будто Ватутин принюхивался к какому-то незнакомому, но приятному запаху.

– Все будет пучком, – пообещал Островский. – Это простое, совсем легкое дело.

Разумеется, о том, что Климов в свое время увлекался оружием, слыл заядлым охотником, весьма прилично стреляет с двух рук, Иван Ватутин не знает. Потому что не положено ему знать об этом. Возможно, этим вечером Ватутин умрет. Да что там, возможно… Наверняка умрет. Считай, заряд картечи или пуля уже сидит в его башке.

Но это будет благородная и, главное, последняя жертва.

– Ты должен выглядеть спокойно, – напомнил Островский. – Не дергайся. Вылезай из тачки, вынь руки из карманов. Чтобы этот гад не думал, что ты прячешь пушку. Просто стой на месте. И жди.

– В смысле, чего ждать? – не понял Ватутин.

– Просто жди и все.

Если Климов наблюдает за происходящим во дворе со второго или третьего этажа, даже из подъезда, то не сразу поймет, кто перед ним: Островский или незнакомый посторонний мужик. Что же он сделает? Рубль за сто, выстрелит без промедления. И тем обнаружит себя. Дальше остаются простые технические вопросы. На склад ворвутся бойцы охраны и…

Если рядом окажется сообщник Климова, тем хуже для него. Идеальный вариант взять Климова живым и побеседовать с ним перед тем, как он изойдет дерьмом и кровью. Но жизнь Климова – не самоцель. Он хорош и мертвый.

– У тебя ведь сын? – неожиданно спросил Островский.

– Да, в шестой класс осенью пойдет, – ноздри Ватутина продолжали нервно трепетать.

– А мой в МГИМО поступает, – похвастался Островский. – Можно сказать, уже студент.

Дождь припустил сильнее. Островский снял с головы и стряхнул мокрую кепку, посмотрел на часы. До встречи остается двадцать пять минут. Пора. Только-только успеют доехать без опозданий.

– По машинам, – скомандовал Островский.

– По машинам, – как это, повторил команду Черных.

Островский забрался на заднее сидение «Эксплорера», рядом с ним сел Черных, поставив между ног помповое ружье «Ремингтон». Водитель плавно тронул машину с места. Через несколько секунд из ворот офиса вырвались три иномарки.

* * *

Просидев на ящике минут десять, Климов почувствовал, что на складе довольно холодно. Сыростью тянуло из всех углов, с лестницы, из разбитого окна. Климов встал на ноги, снял перчатки, стал шевелить руками, чтобы пальцы не задубели, не потеряли гибкости.

И тут краем глаза уловил какое-то движение во дворе.

Привалившись плечом к стене, выглянул в окно. На улице стало темно, словно раньше срока наступил поздний вечер, двор утопал в глубоких черных лужах. У противоположной стены спиной к Климову стоял какой-то мужчина, наклонив голову вперед, сосредоточенно копался в ширинке. Налетавшие справа и слева порывы ветра покачивали мужчину из стороны в сторону. Климов вздохнул.

Помочившись на мусорный бак, пьяница застегнул пуговицы брюк, повернулся к воротам и, продолжая раскачиваться на ходу, удалился. Двор снова опустел. На край ржавого строительного контейнера села парочка мокрых голубей. Словно понимая тщетность своих усилий, птицы стали искать что-то съедобное. Ветер шевелил драную бумагу, монотонно барабанил дождь.

Откуда– то появилась бродячая собака, грязная и худая, как живой скелет. Собака, поджав хвост, перебегала от одного мусорного бака к другому, водила острой мордой по сторонам, но так и не нашла, чем поживиться.

Климов прислушался, теперь ему казалось, за спиной кто-то крадется.

Он выхватил из-за пояса пистолет, резко обернулся назад. Посередине большого помещения, среди мусорных развалов, торчат несколько прямоугольных бетонных колонн, подпирающих потолок. Возможно, за одной из них кто-то прячется?

В сером вечернем свете трудно разглядеть все, происходящее в помещении, особенно в дальних темных углах. Климов, уже готовый стрелять на звук, снял пистолет с предохранителя. Он тут же успокоил себя: шуршащие звуки издают крысы, потревоженные человеком. Ничего страшного.

Он снова выглянул во двор.

Собака куда-то исчезла. Парочка голубей улетала. Климов посмотрел на часы. Без четырех минут восемь. Еще четыре минуты и начнется… Климов сел на ящик, не спуская взгляда с ворот, стал барабанить по деревянному подоконнику кончиками пальцев. Тук-тук-тук… Их сырого дерева звук выходил глухой и унылый, будто стучали по крышке гроба. Климов перевел взгляд на циферблат часов. Три минуты. Господи, помоги.

На пару секунд закрыл глаза, глубоко вздохнул. Открыв глаза, увидел, как в ближнем к нему углу ожила, зашевелилась высокая куча тряпья. Рваные телогрейки, испачканные раствором и краской робы, истлевшая ветошь двигалась. Климов сморгнул. Куча тряпья продолжала шевелиться. Может, опять крысы? Не похоже.

Из тряпок вылезла человеческая ладонь и снова спряталась. Климов вскочил, выставив вперед пистолет, осторожно, шаг за шагом, добрался до угла. Носком ботинка пнул тряпки. Нагнулся, схватил свободной рукой и отбросил в сторону кусок брезента, рваный ватник.

– Вставай, – скомандовал Климов. – Ну же.

Из– под тряпья вылез худой чумазый человек неопределенного возраста. Пегие волосы встали дыбом, то ли от страха, то ли от въевшийся в них грязи. Из-под короткого пиджака виднелась майка, давно потерявшая свой первоначальный белый цвет. Человек прижался спиной к стене.

Его ноги вибрировали, из носа лилась вода, а голова тряслась, словно готовилась слететь с тонкой жилистой шеи. Человек, увидев в руке Климова пистолет, округлил белые глаза и вдруг заголосил, тонко и жалобно.

– А-а-а, – бродяга закрыл лицо руками, продолжая кричать.

Климов опустил пистолет в карман, шагнул вперед. Вцепился пальцами в твердый, как грецкий орех, кадык бродяги.

– Заткнись, гад, – прошипел Климов. – Заткнись немедленно.

Бомж взял нотой ниже, но совсем не умолк, продолжая выдавливать «а-а-а». Климов сильнее сдавил пальцы. Человек закашлялся, закопченное лицо стало наливаться красной краской, на веках повисли слезинки.

– Заткнись, говорю тебе, – Климов второй рукой ухватил бомжа за лацканы пиджака и вдавил его в стену. – Закрой пасть. И ни звука. Понял меня?

Человек затряс головой. По этому движению нельзя было угадать, понял он слова Климова или они прошли мимо ушей. Ослабив хватку, Климов перевел дух.

– Как ты сюда попал? – спросил он.

Бродяга только пучил глаза, не понимая, чего от него хочет этот чужак. Климов дважды повторил вопрос пока, наконец, добился ответа. Оказывается, бомж проник на склад своим обычным маршрутом, через канализационный коллектор, выводящий в подвал.

– Я спал, – добавил бомж.

– Понимаю, ты спал, – кивнул Климов. – Ты спал, а я тебя разбудил. Извини, пожалуйста. Прости, ради бога, что потревожил.

– А-а-а, – простонал бомж.

– Слышишь, я не сделаю тебе ничего плохого. Ничего. Только сиди тихо и я тебя не трону.

* * *

Климов услышал звук двигателя легковой машины. Близкий звук. Видимо автомобиль уже заехал во двор и остановился под окнами. Климов почувствовал, как лоб сделался мокрым от пота, а во рту пересохло, словно в пустыне перед сезоном дождей.

– Сиди тихо, – продолжал Климов хриплым шепотом. – И останешься цел. Я даже дам тебе денег. Хочешь денег?

– Денег хочу.

Деньги… Как сладко звучало это слово. Бомж высунул язык в нездоровом бело-желтом налете, облизал черные губы, всосав в себя сочившуюся из носа воду.

– Хочу денег. Я не жрал…

– Тихо. Тихо.

Климов запустил руку в брючный карман, вытащил несколько мятых купюр. Сунул их бомжу под майку.

– Вот. Вот возьми. И ещё получишь, – пообещал он. – Много получишь.

Движок машины работает под самым окном. Наверное, Островский уже выбрался из салона. Стоит на дворе. Ждет. Надо стрелять. Немедленно. Не теряя ни секунды. Нельзя упустить этот момент. Но если этот чертов сукин сын крикнет… Если только издаст звук, считай, все накрылось.

– Ты будешь вести себя тихо? – Климов словно с ребенком разговаривал. – Совсем тихо, да?

– Буду, а как же. Тихо.

Бомж кивнул, его голова продолжала трястись, кадык дергался вверх и вниз. Он то проваливался под складки кожи, то вылезал совсем в другом месте и снова проваливался.

– Тогда получишь деньги. А если только пикнешь, ни хера тебе не достанется. Разве что перо под жабры.

– Под жабры, – повторил бомж.

Климов вздохнул с облегчением. Бродяга стоял у стены не шевелясь, руки, прикрытые куцым пиджачком, висели, как плети. Климов явственно услышал, как за окном хлопнула дверца автомобиля. Теперь уж Островский точно вылез.

Прижав палец к губам, Климов ещё раз дал знак бродяге, чтобы тот не вздумал пикнуть. Отступил на шаг. Но, видимо, последнее упоминание о пере под жабрами было лишнем. Бомж быстро пришел в чувство, осмыслил сказанное. Снова выкатил белые совершенно безумные глаза. И закричал. Не очень громко, но на улице, возможно, услышали крик.

Рванувшись вперед, Климов грудью навалился на бродягу, сдавил его горло мертвой хваткой. Бомж захрипел, задергал ногами. И даже ударил Климова острым коленом в бедро.

– Заткнись, говорю. Ублюдок. Собака.

Климов отвел кулак назад и врезал бродяге по морде. Вырубил его с одного удара. Тот проехался спиной по стене и боком повалился на кучу тряпок.

– Вот так бы сразу, – Климов вытер пот рукавом.

Он посмотрел на часы. Ого, уже четверть девятого.

На цыпочках, согнувшись, он кошачьими беззвучными шагами дошагал до окна. Вытянул руку, взял обрез с подоконника, обхватил ложе ладонью, палец положил на спусковой крючок. Прижавшись плечом к стене, выглянул во двор.

Под окном стоял вовсе не джип «Эксплорер». Обычная старенькая «Волга» с мятыми, кое-как покрашенными крыльями. Над открытым багажником машины склонились два молодых парня. Один вытащил из-под запаски какой-то пакетик, передал другому парню и получил деньги. Затем сел в машину, сорвался с места и уехал.

Человек, оставшийся на дворе, подошел к помойным бакам, развернул пакет. Климов увидел в руке молодого человека два тоненьких инсулиновых шприца, полные темной жидкости, видимо, раствора опия. Один шприц парнишка сунул во внутренний карман кожаной куртки, с другого шприца снял прозрачный колпачок. Затем задрал рукав, поработал пальцами, когда вены вздулись, воткнул иголку в предплечье. Сделав инъекцию, бросил пустой шприц за баки, быстрым шагом вышел со двора.

Климов сел на ящик. Где же Островский? Возможно, появившиеся во дворе наркоманы спугнули его? Климов отвернул пробку бутылки и сделал несколько глотков воды. Половина девятого. Надо ждать дальше.

Бомж зашевелился у стены. Сел, взмахивая руками, то ли чертей ловил, то ли комаров. Минут через десять бродяга окончательно пришел в себя. Выгреб деньги из-под майки, сосчитал. Долго облизывался, предвкушая удовольствие. Спустя ещё четверть часа бродяга подполз на карачках к своему благодетелю, попросил папироску.

– Меня вообще-то Гусем зовут, – затянулся сигаретой бомж. – Но для друзей я Володя. Кстати, я на тебя не в обиде. За это.

Бомж приставил палец к разбитому глазу.

Климов смотрел в окно. Теперь он уже не надеялся на встречу. Вечерние сумерки становились гуще и гуще. На набережной зажгли фонари. По мокрому асфальту расплылись круги желтого света.

Климов ждал ещё час пока, наконец, не понял, что здесь ему больше нечего делать. Не торчать же тут всю ночь, вдыхая едкий характерный запах кошачьей мочи, которым пропитался Гусь. Однако кое-какие меры предосторожности не будут лишними. Покидая склад, можно столкнуться с головорезами Островского за ближайшим углом, в подворотне или на набережной.

Бомж сидел на полу, сосал воду из бутылки, что принес Климов, курил, поплевывая на пол, словно тоже чего-то ждал.

– Выведешь меня через канализацию? – спросил Климов.

– Так ворота открыты, – щелкнул клювом Гусь.

– Мне надо через канализацию. Выведешь?

– Как нечего делать, – ответил бродяга. – Как два пальца.

– А мы в говне не утонем? А то я водолазный костюм дома забыл.

– Это сухой колодец. Старый. Давно брошенный.

Климов последний раз посмотрел на часы. Маленькая стрелка подобралась к десятке. Он сложил в сумку обрез, пистолет и пакет с патронами. Гусь поднялся, поковылял к выходу. Он ставил ступни елочкой, переваливался с боку на бок, видимо, за странный походняк бродягу и прозвали Гусем.

Спустившись в подвал, они прошли добрых полтора квартала извилистой подземной галереей, мало похожей на канализационный коллектор. На поверхность поднялись через бомбоубежище, оборудованное в подвале жилого дома. Климов порылся в кармане и выдал Гусю премиальные.

Через десять минут он сидел за рулем «Жигулей».

* * *

Климов добрался до дачи в половине двенадцатого ночи. Загнав машину в гараж, открыл веранду, плеснул в стакан водки, добавил апельсинового сока. И прикончил горько-кислое пойло в два глотка.

Затем он зажег свет во дворе, вытащил с веранды плетеное кресло. Упав в него, долго сидел, наблюдая, как вокруг светильника, висящего над дверью, вьется стая мелких мошек. Дождь закончился, плотные облака прорезал узкий серп молодого месяца. В его млечном свете густая листва старых яблонь поменяла зеленый цвет на темно синий.

Выкурив сигарету, он вытащил из сумки трубку телефона. Мобильник Островского ответил длинными гудками.

Климов набрал рабочий телефон. Та же самая музыка: бесконечные гудки. Домой в такой поздний час звонят влюбленные, на наблюдающие времени, или законченные хамы, или очень большие начальники, внимание которых – праздник в любое время суток. Климов не смог отнести себя ни к одной из этих категорий, поэтому отложил свой звонок до утра.

Он размазал по руке комара, уже напившегося кровью, поднялся с кресла. Побродив по веранде, треснул ещё полстакана водки, на этот раз без сока, чтобы крепче уснуть. Он запер за собой все двери, поднялся в спальню. Стянул с себя и бросил на пол куртку, упал поперек кровати и вырубился.

Утро началось с того, чем закончился вечер, с телефонных звонков. На этот раз по мобильному телефону Островского ответил грудной женский голос, записанный на пленку: «Абонент временно недоступен». Оба рабочих телефона продолжали молчать. Расхаживая по веранде, Климов набрал домашний телефон. Трубку снял подросток с резким неприятным голосом, услышав имя отца, позвал к аппарату кого-то из взрослых.

– Слушаю, – сказала женщина на другом конце провода.

– Это вас беспокоят из прачечной «Солярис», – промямлил Климов нарочито старческим голосом. – Господин Островский сдавал нам в чистку светлый костюм.

– И в чем дело? – сразу понятно, у дамы не то настроение, чтобы беседовать с несчастным стариком, работником прачечной.

– Я просто хотел сказать, что пятна от вишни, которые остались на лацканах… Так вот, они не вывелись во время чистки. Я могу поговорить с господином Островским?

– Кто это звонит? – голос женщины задрожал то ли от волнения, то ли от злости. – Кто это?

– Это из прачечной, администратор

Климов проклинал себя за неудачную ложь. Дураку понятно, что Островский сам не сдает костюмы в чистку. Да и название прачечной придумал не слишком убедительное, «Солярис». Есть, правда, клуб для голубых с таким названием. Но прачечная… Нет, это уж слишком.

– Понимаете, светлый костюм…

– Не морочьте мне голову, кретин, идиот несчастный, – женщина так разволновалась, что бросила трубку.

Свежий восточный ветер разогнал тучи, не оставив следа от вчерашнего ненастья. Дышалось легко. Климов долго бродил по участку, натыкаясь на запущенные грядки клубники, на оставленное ночью кресло, на клумбу многолетних цветов. Он тяготился одиночеством, тяготился тем, что не у кого попросить совета или помощи.

Эпилог

Около полудня вдруг зазвонил телефон.

Климов удивился. Кто бы это мог быть? Жене он строго запретил сюда звонить. Вероятно, ошиблись номером. Климов нажал на кнопку, поднес мембрану к уху. Голос Урманцева был совсем близко, будто звонил он не из Рязани, а с соседней дачи. Но голос какой-то странный, шепелявый.

– Ты меня слышишь? И хорошо. Я хотел тебе сказать пару слов. Хотел поставить тебя в известность, что охота окончена. Все дерьмо позади. Все в прошлом.

– Это как? – не понял Климов.

– Купи сегодняшние газеты, и ты узнаешь интересные подробности, – прошепелявил Урманцев. – Это происшествие наверняка должно попасть в утренние номера каких-нибудь газет.

– Брось эти штучки, – поморщился Климов. – Я сегодня плохо спал.

– Я не спал совсем, – ответил Урманцев. – Правда, я жив, можно так сказать. Жив, в общем и целом. У меня вывих плеча, трещина в ключице, вероятно, седьмое левое ребро сломано. И ещё мне трудно говорить… На дне Яузы я оставил пяток коренных зубов.

– Ты это серьезно? – Климов остановился с открытым ртом. – Ты хочешь сказать… Ты правду…

– Все найдешь в газетах, – сказал Урманцев. – Прощай. И если задумаешь с кем-то свести счеты, не пытайся меня найти.

Короткие гудки. Климов, позабыв о том, что в гараже стоит машина, выбежал за калитку. До автобусной остановки, где до часу дня открыт газетный киоск, не меньше километра. Он пробежал это расстояние пружинистой спортивной трусцой, сгреб все газеты, что ещё остались на прилавке.

Сев на деревянную скамейку, до блеска отполированную задами пассажиров и тяжелыми продуктовыми сумками, привычно осмотрелся по сторонам. Поблизости не было никого. Только мальчишка в коротких штанах гнутой палочкой катал впереди себя обод велосипедного колеса. Автобус на Москву ушел пять минут назад, а следующий приедет на круг только после обеда.

Климов открыл известную центральную газету, перевернул лист, уткнулся в колонку происшествий. И тут же нашел, что искал. «Засада на берегу Яузы», так называлась заметка. Климов проглотил несколько коротких абзацев.

Автор репортажа писал, что известный предприниматель Егор Островский, связанный с нефтяным бизнесом, вчера вечером попал в ловушку, устроенную бандитами на набережной Яузы. Островский тем злополучным вечером, видимо, собирался на важную встречу. Его джип «Эксплорер» сопровождали две машины, набитые вооруженные охранниками. Сам предприниматель надел бронежилет.

Весь вечер лил дождь, и набережная была скользкой, как ледяной каток. По словам свидетелей происшествия, когда кортеж предпринимателя выезжал на Салтыковскую набережную, с Красноказарменной улицы выскочил «МАЗ». Но полной ясности в этом вопросе пока нет. По словам других очеридцев, «МАЗ» уже стоял на углу Красноказарменной улицы и набережной, словно дожидался, когда появился джип. Тяжелый грузовик протаранил левую часть джипа. Машины сцепились бамперами, вылетели на тротуар, сбив чугунное ограждение, упали в реку.

Предприниматель и начальник его службы охраны Виктор Черных погибли на месте. Водителю джипа удалось спастись. Вероятно, бандиты тянули с предпринимателя деньги, но тот оказался несговорчивым и, главное, очень принципиальным человеком. Чувствуя опасность, он принял контрмеры. Но эти меры, как показала практика, оказались недостаточными.

Когда спасатели при помощи мощного крана извлекли из реки грузовик, то водителя в кабине не обнаружили. Милиционеры высказывают предположение, что человек, сидевший за рулем тяжелой машины, погиб. А его труп унесло течением.

Заметка заканчивалась словами, что ведется следствие, сыщики видят реальную перспективу раскрытия преступления. Из последнего оптимистического прогноза можно заключить, что сыщики видят лишь безнадегу, очередной «висяк», а следствие с первых же шагов зашло в тупик.

– Я приду без охраны, – вслух передразнил Климов, вспомнив вчерашние обещания Островского. – Клянусь могилой матери… У меня не будет даже тупого ножа… Поговорим, как мужик с мужиком… А сколько быков с собой тащил. Тьфу.

В одной из столичных газет факты были поданы под другим соусом.

Корреспондент предположил, что бизнесмен Островский в последнее время попал в трудное финансовое положение, наделал массу крупных долгов и не мог по ним рассчитаться. Дела шли так плохо, что он опасался за свою жизнь, носил бронежилет и таскал за собой вооруженную охрану.

Однако меры предосторожности, предпринятые Островским, сыграли с ним трагическую шутку.

После столкновения с грузовиком и падения «Эксплорера» в реку, бизнесмен был серьезно травмирован, но оставался жив и в сознании. Когда искореженная машина уже находилась на дне реки, он смог самостоятельно выбраться из неё через разбитое боковое стекло. Но на большее сил не хватило. Тяжелый бронежилет, который был на Островском, потянул его на дно.

Охранники, сидевшие в двух машинах сопровождения, остались невредимы, не пострадали и автомобили. Спасая хозяина, телохранители прыгали вниз с парапета набережной, ныряли в воду. Но в этом месте дно Яузы покрыто наростами биологического происхождения, толстым слоем ила.

Найти тело удалось только после прибытия на место аварии спасателей, оснащенных специальной аппаратурой и мощными прожекторами. Труп Островского извлекли водолазы после часа упорных поисков.

Третья газета муссировала все те же известные подробности, добавляя, что грузовик «МАЗ» был угнан со строительной площадки, находящейся рядом с тремя вокзалами. Милиционеры не исключают и такую версию: злоумышленник был пьян, просто хотел прокатиться на грузовике. Так или иначе, дополнительные подробности станут известны, когда труп угонщика будет найден в Яузе.

Анонимный источник, заслуживающий доверия, сообщил корреспонденту газеты, что тело Егора Островского будет погребено на Хованском кладбище. По странному совпадению, именно на Хованке нашли последнее пристанище многие друзья и коллеги Островского. Их могилы совсем свежие…

В других газетах гибель Островского удостоили нескольких строк или вовсе не напечатали ни слова. Видимо, редакторы посчитали, что бизнесменов в Москве гибнет больше, чем бродячих собак под колесами машин. И если писать о каждом таком происшествии по репортажу, газетной площади не хватит на более важные события.

Климов поднялся и медленно побрел обратной дорогой. Урманцев прав: большая охота, наконец, подошла к концу.

Сегодня, прямо сейчас, Климов закопает под старой яблоней сумку с оружием. Глубоко закопает, так, чтобы больше не откопать, даже если очень захочется это сделать. Затем он перекусит, соберет вещи и первым же рейсом улетит в Киев. Рита уже успела получить через доверенного человека украинские паспорта. А через пару дней они с женой растянутся на горячем пляже где-нибудь на Кипре или в Греции.

И постараются забыть все плохое, что с ними случилось.

* * *

К обеду Климов сложил чемодан, вызвал такси по телефону. Он долго сидел на веранде и слушал, как на соседнем участке стрекочет газонокосилка. Какое-то последнее дело всегда остается не сделанным, когда сделаны уже все дела. Но какое именно дело? Климов вытащил из кармана записную книжку, перевернул пару страничек, раскрыл трубку мобильного телефона.

Он сразу узнал голос старшей Меркиной, матери Лены.

– Здравствуйте, – сказал Климов. – Это вас беспокоит следователь прокуратуры Власов. Я к вам заходил на днях. Помните меня?

– Помню, а как же. Как ваши, то есть наши дела?

Климов на минуту задумался.

– Я хочу сообщить вам одну важную новость, – наконец, сказал он. – Возможно, вам станет легче после того, что вы услышите. Тогда, у вас дома, мы говорили, что убийца или убийцы Лены ушли от ответственности. Их попросту не нашли. Так оно и есть, за решетку посадили невинного человека. Убийцы остались на свободе. И вот теперь…

Климов вздохнул, пощелкал пальцами. Он с трудом, мучительно подбирал нужные слова.

– Теперь положение исправилось. Я хочу сказать, что все они, все убийцы, все до одного, понесли наказание. Заплатили кровью за смерть вашей дочери.

– Что значит, заплатили кровью?

– Они погибли, – сказал Климов. – Погибли той смертью, которую заслужили.

На том конце провода долго молчали. Климов подумал, что линию разъединили. Но снова услышал Меркину.

– Спасибо вам, – сказала она. – Я сразу поняла, что вы никакой не Власов. Что вы не из прокуратуры. Я не знаю, как вас зовут на самом деле. Не знаю вашей фамилии, но это не имеет значения. Я сразу поверила, что вы честный человек. Спасибо вам…

– Моя фамилия Климов. Дмитрий Юрьевич Климов. А теперь прощайте.

Климов нажал на отбой, положил трубку в карман. С другой стороны забора двумя короткими гудками просигналило такси.

Content

Андрей Троицкий
Капкан на честного лоха

Часть первая: Побег

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая: Впотьмах

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья: Расплата

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая