Андрей Троицкий

Суд Линча

Пролог

Вечер зря не прошел, – Денисов понял это, когда познакомился со своими клиентами ближе. Правда, на это знакомство ушло время. Пришлось отменить свидание, сославшись на срочные дела, объявить Ирине, что поход в театр откладывается. А ведь, возможно, именно сегодня Денисов, наконец, решился бы сделать предложение Ирочке. Ладно, это терпит. Зато потраченные часы стоят блестящего результата. Денисов откинулся на неудобную жесткую спинку дивана и обвел комнату долгим взглядом.

– Значит, сейчас эту квартиру снимаете? – спросил он уже второй раз за вечер. – Ясно. И во сколько это вам обходится?

Маслов назвал цену.

– Дороговато, – Денисов покачал головой. – За однокомнатную квартиру дороговато.

– Я так понимаю, наши траты скоро кончатся, – Маслов потянулся к бутылке, разлил водку по рюмкам. – Мы так решили, лучше поживем в Москве лишний месяц или два, зато подыщем нормальную квартиру. Ну, чтобы её купить. Не хочется брать, что попало. Все-таки большие деньги.

– Это правильно, – согласился Денисов. – С покупкой жилья торопиться не следует. Но и затягивать не надо. Вообще хорошая квартира – это дело случая. Бывает, появляется отличный вариант и цена приемлемая. Но это по нынешним временам редкость. Сейчас дураков не осталось. Почти.

– Давайте выпьем за успешное завершение нашего начинания, – Маслов поднял рюмку. – Намотались по чужим углам. Хватит. Хочется по-человечески пожить, – свободной рукой он погладил живот. – Правда, Максим?

– Помаялись, – буркнул Максим и взял рюмку со стола, потянулся чокнуться сперва с Денисовым, затем со своим другом Антоном Масловым.

Максим, длинный, костлявый, все больше мрачнел, смотрел на Денисова колючими недоверчивыми глазами. Запрокинув лицо кверху, Максим осушил рюмку. Этот Максим не нравился Денисову. Подозрительный, желчный, кажется, психопат, готовый сорваться с нарезки из-за любого пустяка. Денисов через силу выпил, закусил салатом из свежих помидоров и огурцов, положил в тарелку кусочек масла и помял рассыпчатую картофелину.

– А ваш вариант не уйдет? – Максим икнул, положил ногу на ногу, вывалив чуть ли не на стол свое острое колено.

Господи, с такими законченными идиотами приходится разговоры разговаривать. Денисов тяжело вздохнул. Интересно, какой срок этот умник Максим на зоне отсидел? Наверняка туберкулезник и язвенник. По слухам, они с Масловым чистоделы. Брали квартиры в Питере по чьим-то наколкам. Неужели в послужном списке этого ублюдка Максима ни одного мокрого дела? Что-то не верится. Еще та морда. Законченный мокрушник.

– Этот вариант? – переспросил Денисов, двигая челюстями. – Куда же он уйдет? Это эксклюзивная сделка. Лично моя. Хозяин квартиры заключает договор с нашей риэлторской фирмой о том, что продаст квартиру именно нам по фиксированной цене. Мы в свою очередь обязуемся в короткий срок найти покупателя и заплатить хозяину наличманом. Если хозяин после заключения договора отказывается продавать квартиру, ну, возникли какие-то обстоятельства, он передумал, тогда удерживаем с него большую неустойку. Это предусмотрено договором. Все абсолютно законно и надежно.

– Теперь понятно, – выдавил из себя Максим и пригладил ладонью вьющиеся на затылке патлы. – И доходное это дело, – он пощелкал пальцем, подыскивая нужное слово, – этот ваш квартирный бизнес, купил-продал?

– Как сказать, – Денисов неопределенно пожал плечами. – Лет шесть-семь назад это было золотое дно. А теперь… Цены на жилье потолочные, предложений интересных немного.

– Ну, понятно, – Максим мечтательно разглядывал потолок.

Все– то ему понятно. Да, видимо, дела у этой парочки в Питере шли весьма прилично. Правда что ли, дуракам везет? А теперь они приезжают в Москву и запросто выкладывают наличными за квартиру сто тысяч долларов с хвостиком. Хорошее вложение капитала. Все грамотно. Видимо, купить квартиру идея Маслова. Куриная голова Максима родить такие идеи не способна.

Денисов налил в стакан минеральной воды из прозрачной пластиковой бутылки. Вшивота, синяки немытые, интересно, в каком месте они хранят свои деньги? В этой полированной «стенке», отражающей прямо в глаза свет люстры? В диване? В сортире? Где-то здесь, в квартире, это уж точно, это наверняка. Строят из себя крутых парней, а прокалываются на ерунде. Сделав из стакана несколько глотков щиплющей язык воды, Денисов закурил.

– Да, квартира – великое дело, – Маслов потянулся. – Значит, как завтра будем действовать? – спросил он Денисова. – Квартиру мы сегодня посмотрели, она нам понравилась. Берем. Но что дальше делать?

– Ну, ваша главная забота внести деньги, – Денисов улыбнулся. – Мы оформим сделку нотариально, это много времени не займет. Затем зарегистрируем на Зеленом проспекте – и квартира ваша. Можете въезжать, когда захотите.

– В новых стенах начну новую жизнь, – сказал Маслов, но Денисов не дослушал.

Извинившись, он поднялся, прошел в ванну и заперся там изнутри. Открутив вентиль, он вымыл руки, ополоснул лицо и высморкался в раковину. Не выключая воду, Денисов достал из внутреннего кармана пиджака «Браунинг», взвесил его на ладони. Приятная игрушка. Калибр 6,35, вес пули три с половиной грамма. Одно плохо, когда стреляешь из мелкокалиберного пистолета, нужно бить наверняка, хорошо целиться. Теперь от «Браунинга» придется избавляться, а жаль. Денисов опустил предохранитель, передернул затвор, спрятав пистолет под брючный ремень, застегнул пиджак на верхнюю пуговицу. Выйдя из ванной, он занял свое место на диване. Маслова в комнате не оказалось, Максим включил телевизор и развернул к нему свое кресло.

– Фильм начинается, – сказал Максим. – Люблю кино смотреть. Хорошее, конечно, кино.

Денисов кивнул и, уставившись на экран, стал читать титры. Актеры, так… Режиссер Иван Леднев. Знакомое имя… Из кухни вернулся Маслов, держа в руках две большие чашки кофе, одну протянул Денисову, другую поставил перед собой.

– Так вот, я говорю, в новых стенах начну новую жизнь, – Маслов, покряхтев, устроился в кресле. – Стану вегетарианцем. Во-первых, лишний вес ни к чему. Во-вторых, не могу есть трупы убиенных животных.

– А яйца? – спросил Максим.

– Что, яйца? – Маслов разлил по рюмкам оставшуюся водку.

– Ну, яйца ты есть будешь? – Максим оторвался от телевизора и тупо посмотрел на Маслова.

– А почему бы и нет?

– Те, кто ест яйца, не настоящие вегетарианцы, – Максим перевел взгляд на Денисова. – Правда, Сергей Сергеевич?

– Я не специалист в этой области, – Денисов размешивал сахар в чашке кофе. – На себе вегетарианство не испытывал.

– А тут и испытывать нечего, – унылый Максим оживился. – Яйцо – эмбрион живого существа, не родившийся цыпленок. По существу, та же живая плоть, мясо. Значит, те, кто ест яйца, не могут называться вегетарианцами. Те, кто ест яйца и все производные: кремы, пирожные и ещё много чего. А все разговоры о вегетарианстве – одно сплошное лицемерие.

Ого, да этот Максим не такой уж беспросветный болван, даже способен мыслить логически. Денисов глотнул кофе. Был бы сейчас под рукой клофелин, обычный десяти процентный клофелин. Лучше не в таблетках, а в ампулах, тот, что в ампулах не дает мутного осадка. Пожалуй, чтобы свалить эту парочку, хватило бы четырех-пяти ампул на рыло. Незаметно подливаешь в кофе или минеральную воду, и минут через двадцать эти друзья вырубаются, спят до утра, а просыпаются нищими. Раньше клофелин во всех аптеках без рецепта отпускали. Теперь достать сложнее. Лекарство стали использовать все, кому не лень: аферисты, проститутки, кидалы. Денисов зевнул в ладонь.

– Может, ещё по рюмочке накатим? – предложил Маслов. – На кухне бутылка стоит. А то я запутался в этих проблемах. Не пойму теперь, кто вегетарианец, а кто нет.

– Пожалуй, не будем, – отозвался Денисов. – Завтра дела. Нужно заниматься оформлением нашей сделки, этими бумажками.

– Вот момент, – Максим показал пальцем на экран телевизора.

Какой– то бородатый мужик в глубокой черной кепке сидел за грубым самодельным столом в деревенской избе и задумчиво тер ладонью нос и брови. Другой рукой мужик гладил окладистую бороду. На заднем плане, за окном избы, шли какие-то люди, громко звала на помощь то ли женщина, то ли ребенок. Максим прибавил громкость.

Денисов расстегнул пуговицу пиджака. «Я так долго лицедействовал, что, кажется, разучился быть самим собой», – сказал из телевизора бородатый мужик. Встав из-за стола, мужик снял и бросил под ноги свою черную кепку, стянул с лица накладную бороду, порылся в сундуке у окна и достал один за другим два револьвера. Хлопнув дверью, мужик вышел на улицу, по дороге, в сенях, пристрелив какого-то человека с винтовкой на плече. Человек с винтовкой схватился за живот и завыл. На улице началась беспорядочная стрельба. Мужик стрелял навскидку и всегда попадал, его противники тоже стреляли, но мазали.

Денисов встал с дивана, зашел за кресло Маслова. Максим, оторвавшись от экрана, повернул голову к Денисову.

– Что-то опять ссать хочу, – сказал Денисов.

Он вытащил из-за брючного ремня пистолет и выстрелил Маслову в затылок. Круглая голова Маслова дернулась вперед и упала на грудь. Максим замер в своем кресле с широко распахнутыми глазами. Его нижняя челюсть отвалилась, рот широко раскрылся. В этот широко раскрытый рот и влетела пуля калибра 6,35.

…Денисов покинул квартиру глубокой ночью, под утро. Он обыскал все, что только можно обыскать, дважды перебрал тряпку за тряпкой, вещь за вещью. Перерыл все ящики и полки, отодвинул от стен мебель. Денег не было нигде.

Он прошагал два квартала по спящим улицам, вышел на освещенный фонарями проспект и остановился на обочине, ожидая такси.

– Да, не такие уж они были дураки, – сказал вслух Денисов. – Просто сегодня не мой день.

Приближалась какая-то машина, Денисов поднял руку.

Глава первая

– Итак, мы не нашли на квартире твоей бывшей жены ничего интересного, ровным счетом ничего, – подвел итог Мельников, поворачивая ключ в замке зажигания. Он тронул «Жигули», взглянув на сидевшего рядом Леднева. – Старая записная книжка, паспорт. Небогатый улов. Вековая пыль на зеркалах, залежи засохшей косметики.

– Я же говорил, Елена бывает в городе один-два раза в месяц, не чаще, – сказал Леднев.

«Еще мы нашли несколько картонных ящиков с пустыми бутылками на балконе, – добавил Леднев про себя. – Два-три десятка пустых посудин под мойкой на кухне. Это много. Мельников видел всю эту стеклотару, словно в приемном пункте побывал. Можно представить, что он решил для себя, что подумал о Лене. Впрочем, неважно, что он там подумал. Лишь бы помог её найти».

– Сейчас отправляемся на дачу, авось, там больше повезет, – Мельников стал насвистывать мелодию из оперетты «Вольный ветер».

– Придется прокатиться, раз уж начали, – сказал Леднев.

Быстрая езда не развеяла его сумеречного настроения. «Эти залежи пустых бутылок. Боже, сколько же она пила в последнее время, – думал Леднев. И я видел, что она медленно умирала, но ничего не смог поделать. Ведь видел, что она умирала. По капле, по маленькому кусочку, изо дня в день. Еще год, может, два года такой жизни – и конец. Два года – это в лучшем случае. И ты не захотел для неё ничего сделать. Видел, что она умирает, и ничего не сделал. А что я мог сделать? – спросил себя Леднев. – Что я мог для неё сделать? Бывшая жена. Она сама, взрослый человек, делала свою жизнь. Она выбирала себе друзей, не спрашивая меня. Не друзей, собутыльников, – поправил себя Леднев. – Выбирала собутыльников, потому что друзей у неё почти не осталось. Скорее всего, и не было этих друзей никогда. А ей уже ни до чего не было дела, полное равнодушие ко всему». Леднев вспомнил лицо жены с неестественно большими, блестящими зрачками.

«Что бы с ней ни случилось, пусть самое плохое, она сама выбрала эту дорогу. Но этой дорогой она пошла, когда ты ещё был рядом и мог помешать. Но ты не помешал, ты на все смотрел сквозь пальцы. Потому что так тебе удобно, – упрекнул себя Леднев. – Она ведь не колется, не курит всякую дрянь, говорил себе ты и успокаивался. Ну, рюмка, другая рюмка, третья… Ну, друзья, застолье, ещё застолье и еще. Вокруг известные артисты, большие чиновники. Все они в своем большинстве ведут такую жизнь. От стола к столу. Да, Лена слегка увлекается, не рассчитывает свои силы. Ее слишком часто видят пьяной посторонние люди. И что в итоге? Лену перестали снимать в кино, потом отодвинули на задний план и, наконец, выкинули из театра».

* * *

«Она все время не в форме, – заявил главный режиссер театра. – Ну, поймите меня, – сказал тебе тогда Бучинский. – Я не могу работать с артистом, который даже не берет на себя труд заучить наизусть собственную роль. А это именно так. Молодые ребята, талантливые, вчерашние выпускники театральных вузов, перспективные, мечтают о любой роли, самой маленькой, ждут её, как ворон крови. Они готовы работать день и ночь, забесплатно работать, лишь бы выйти на подмостки. Лишь бы их заметили, оценили. А ваша супруга… Несколько раз она срывала спектакли. Человек менее терпеливый, чем я, давно бы выставил Елену Викторовну. Репетиции она посещает через одну или реже. И при этом мнит себя примадонной экстракласса. Не понимаю, как можно так заблуждаться в оценке собственных способностей. Кстати, я разговаривал с директором театра о вашей супруге, ставил, так сказать, вопрос. Если раньше он колебался, то теперь полностью меня поддерживает. Можете подняться к нему, услышите то же самое».

«А что ты ответил Бучинскому? – спросил себя Леднев. – Ты что-то лепетал в оправдание жены, что-то маловразумительное, жевал кашу. Так же нельзя, сплеча рубить нельзя. Дайте Лене последний шанс». «Поверьте, я не рублю, – усмехался Бучинский, – Как сказал герой одной бездарной пьесы: это решение выстрадано бессонными ночами. Ничем не могу помочь вашей супруге. У неё полное отсутствие самокритичности при весьма скромных способностях, да. А насчет последнего шанса… Я уже давал ей сто один последний шанс. При всем уважении к вам, известному кинорежиссеру, ничем не могу помочь. Простите».

Ты пришел домой и в нескольких словах передал Лене разговор с Бучинским. Она рассмеялась, зло рассмеялась, так зло, будто это ты виноват во всем случившемся. Она смеялась, а на её глазах блестели слезы, и сперва непонятно было, то ли это начинается истерика, то ли смех искренний, просто смех и только. «Можешь больше не приходить в театр, – почти закричал ты. – Не трудись. Тебя там никто не ждет». «Что ты ещё сказал Бучинскому?» – спросила Лена, переведя дыхание. «Сказал, что мы обязаны бороться за человека, а не бросать его в трудное для него время».

Слезы уже высохли, как не было этих слез. Вместо них в глазах Лены появились две холодные сухие льдинки: «Ты в своем репертуаре, Иван. Нахватался где-то нравоучительных высказываний. И теперь жонглируешь ими. Надо же такое придумать: мы должны бороться за человека. Какая пошлость, чушь какая. И что же ответил Бучинский?» «Ответил, что каждый человек должен бороться за себя сам. И он прав, он трижды прав. Каждый должен бороться за себя сам. Ты сама должна что-то решить, а уж потом рассчитывать на чужую помощь», – ты сказал это с жаром, убежденно.

Ты говорил ещё что-то, говорил и видел, Лена больше не слушает тебя, она уже где-то далеко-далеко, сама в себе, в своей душе, в своих мыслях. Она молчала, сидела с каменным застывшим лицом и молчала.

«Ты разговаривал с Бучинским, – наконец сказала она вслух, словно самой себе. – Разговаривал с этим ничтожеством и спокойно сносил эти плевки в меня, мне в лицо. Этот Бучинский занят только своей голубизной, педик поганый. Про молодых актеров он тебе говорил? Конечно, говорил. Какие они талантливые, работоспособные какие. Как же… Выбирает себе среди них партнеров, ставит гомаков этих на первые роли за особые отличия в собственной койке. А молодые дают ему, потому что иначе нельзя, дают этому сифилитику. То же мне, режиссер. У него, по-моему, и сын от мужика родился. А ты его слушал, внимал. Он, случайно, не предложил тебе уединиться? Хороша была бы парочка. Две творческие личности сливаются в едином порыве», – она рассмеялась громко и зло.

«Прекрати, речь сейчас не о Бучинском», – не имело смысла продолжать разговор. «Хорошо, тогда поговорим обо мне. Режиссер, – Лена назвала известную фамилию, – таскает свою жену из фильма в фильм. – Или она его таскает, не важно. Главное, они вместе, помогают друг другу жить. И пусть фильмы этого хмыря слова доброго не стоят. Главное – они вместе. А ты? Дал мне в одной ленте эпизод, сделал доброе дело. То есть отделался. И теперь получил право учить меня и ещё союзника себе нашел – пидора Бучинского», – льдинки в глазах Лены растопились в слезы.

«Характерной роли для тебя в моих лентах не было», – ты пытался оправдаться. Вот ведь как, оказывается, ты сам виноват в том, что жену турнули из театра, все виноваты, кроме неё самой. Тогда ты еле сдержался, чтобы не влепить Лене пощечину.

«Просто я старею, – сказала она и заплакала так горько, что твое сердце превратилось в болезненный твердый комочек. – Я старею и больше не нужна никому. Теперь меня можно выбросить на улицу. Стареющая актриса, какая это жалкая роль», – Лена все плакала и плакала. А ты стоял над ней и не мог понять, что же сейчас делать, то ли ругаться, рвать горло, доказывая свою правоту, то ли признать, хотя бы внешне признать, её правоту. Ты сел с ней рядом на диван, обнял за плечи, сказал какие-то банальные утешительные слова, пообещал снять её в своем новом фильме.

Пообещал, но опять не выполнил обещания. Лена оказалась не в форме и не в настроении. После этой истории с её отчислением из труппы она уже редко когда бывала в форме. В тот день что-то кончилось между вами, что-то оборвалось и больше не соединилось. Да, больше уже не соединилось.

* * *

– Сейчас поворот налево, – сказал Леднев, оторвавшись от мыслей.

Мельников остановил машину в левом ряду, ожидая, когда освободится встречная полоса и можно будет сделать левый поворот на узкую дорогу, уходящую в лес под прямым углом от основного шоссе.

– Теперь я припоминаю, как дальше ехать, – сказал Мельников. – Собственно, здесь и припоминать нечего. Одна дорога прямо до дачи. Ты мне так толком и не рассказал, чем закончился твой поход в отделение милиции.

– Лена прописана в своей однокомнатной квартире, значит, заявление об её исчезновении я должен подавать по месту прописки, – то ли спросил, то ли в утвердительном тоне заявил Леднев. – В отделении милиции сказали: сидит ваша бывшая супруга где-нибудь у самого Черного моря на пляже среди симпатичных людей, а вы тут с ума сходите, занятых людей ставите на уши.

– Так приняли твое заявление?

– Из дежурной части меня направили к следователю. Следователь оказался каким-то утомленным существом, будто всю прошлую ночь разгружал мешки. Он все пил воду из графина, стакан за стаканом, пока, наконец, графин не опустел. Потом ерзал на стуле. Наконец, запер свои бумажки в сейфе, выпроводил меня в коридор и ушел куда-то с этим пустым графином. Вернулся только через четверть часа, пустил меня в кабинет и стал пороть какую-то чушь. Мол, по статистике женщины чаще мужчин пропадают, потом, в конце концов, находятся сами, без помощи милиции. И как-то криво усмехался. Спросил, когда исчезла бывшая супруга, и кто её видел, по моим данным, в последний раз. Он действовал мне на нервы.

– На месте следователя я задал бы тебе тот же самый вопрос. И дальше что?

– Дальше я рассказал все известные мне обстоятельства, все, что я знаю об исчезновении Лены, потом я изложил все это письменно в своем заявлении, – Леднев выбросил окурок на дорогу. – То есть, я уже сочинил заявление дома, отпечатал его на машинке, раскрыл папку и протянул следователю полторы странички машинописного текста со своей подписью. Он взял бумаги из моих рук: «Ну, с заявлением, наверное, мы спешить не будем. Сейчас это не имеет смысла. Факт исчезновения вашей бывшей жены не установлен. Сейчас сезон отпусков. Если по каждому такому случаю возбуждать дело, придется искать пол-Москвы. Подождем неделю-другую. Если она не найдется, продолжим разговор». «Может, лучше через месяц прийти?» – спрашиваю. «Лучше через месяц», – сказал следователь и налил себе воды из графина. Он оставался очень серьезным, даже моей иронии не заметил.

– Ему деньги не за то платят, – заметил Мельников. – Сейчас налево? Вот память, последний раз приезжал сюда Бог знает когда. А дорогу помню. С такой памятью можно жить. Как думаешь?

– Можно, – буркнул Леднев, ему не нравилось веселое настроение Мельникова. – Ты меня вообще-то слушаешь? Что за привычка задавать вопросы и не слушать ответы?

– Вообще-то я тебя слушаю, – кивнул Мельников. – Просто примерно, в общих чертах, уже представляю, что произошло дальше.

– И что, по-твоему, было дальше?

– Ты сказал: «Если не примете заявление, я обращусь к начальнику отделения или выше». Следователь ответил, мол, это ваше право, вы можете обращаться к кому угодно, вам лишь повторят мои слова. Ты отправился к начальнику отделения милиции. Он тоже попросил повременить с заявлением, ты обещал пожаловаться в прокуратуру, пойти дальше по начальству. Наконец, ты представился: я режиссер такой – то, такой-то, мое имя многим известно, дело может получить огласку, резонанс и все такое. В конце концов, начальник вызвал к себе твоего следователя и приказал ему принять заявление. Так дело было?

– Почти что так, – кивнул Леднев.

– Настырность ты проявил, молодец. Кстати, со своей бумагой мог бы сразу обратиться на Петровку в ГУВД, в отдел лиц, пропавших без вести и идентификации неопознанных трупов.

– Лучше было на Петровку идти?

– Одна контора, в общем-то. Они должны искать Елену Викторовну и будут искать. Можно им немного помочь, облегчить задачу. Вот мы и стараемся это сделать.

* * *

Шлагбаум в красно-белую полоску перед въездом на территорию дачного поселка оказался, как всегда, поднят. Будка сторожа, застекленная сверху, как всегда, пустовала. Асфальт обрывался сразу за шлагбаумом, сменяясь разбитой грунтовкой с глубокими колеями.

– Разве я не сказал? У меня нет ключей, – Леднев открыл дверцу и вылез из автомобиля. – Ключи оставались только у Лены.

– От собственной дачи ключей не держишь? – Мельников вытащил с заднего сиденья дорожную сумку с надписью: «Аэрофлот».

– После развода дачу переоформили на Лену, – Леднев подергал калитку с приколоченным к ней почтовым ящиком. – Свой дубликат ключей я отдал Лене, жест доброй воли сделал, – он поднял крышку почтового ящика и заглянул в его черную глубину. – Пусто.

– А ты рассчитывал обнаружить письма с угрозами расправы и обратным адресом? – Мельников наклонился над замком. – Так, с этим мы как-нибудь справимся, замок вшивенький.

Он расстегнул «молнию» сумки и нашарил на её дне долото с длинной деревянной ручкой. Сбросив сумку с плеча на землю, он вогнал долото в широкую щель между калиткой и заборным столбом. Он навалился на длинную ручку корпусом, используя инструмент как рычаг. Ржавые петли скрипнули. Сделав полшага назад, Мельников толкнул калитку плечом.

– И вся работа, – Мельников бросил в сумку инструмент, потрогал пальцем короткий язычок замка. – Еще послужит.

Леднев посмотрел на ветви яблони, перекинувшиеся через забор, вошел на территорию участка и зашагал к дому по тропинке, вымощенной бетонными плитами. «Давно здесь не ступала нога человека», – эта фраза вдруг пришла на ум, и Леднев был готов произнести её вслух, но суеверно смолчал: Мельников и без комментариев все видит. Густая молодая трава по краям дорожки, трава, прорастающая между бетонными плитами. Перед глазами Леднева мелькнула и исчезла в ветвях яблонь птица с пестрым оперением. Солнце вдруг брызнуло лучами из-за облака, в этих лучах кирпичная кладка дома проступила рельефно, выразительно. Поднявшись на крыльцо, Леднев потянул на себя дверную ручку. Потоптавшись на ступеньке, он постучал в дверь кулаком. Глухой звук этих ударов возник и замер. Солнце спряталось в высоком облаке, Леднев спустился на ступеньку ниже.

– Два врезных замка, – сказал откуда-то из-за его спины Мельников. – Пожалуй, дверь не станем трогать. Пойдем, глянем с другой стороны дома.

Спустившись с крыльца, Леднев, путаясь ногами в траве, зашагал за Мельниковым, озираясь по сторонам, выискивая и находя все новые приметы неухоженности земли, яблоневого сада. Обогнув угол дома, бочку под жестяным желобом, полную дождевой воды с утонувшим в ней мышонком, плавающим кверху желтым брюшком, Мельников остановился под окнами веранды.

– Отсюда дверь в комнату запирается? – спросил он.

Мельников расстегнул вторую пуговицу рубашки.

– Сейчас что-нибудь придумаю, – исчезнув, Леднев вернулся через пару минут покряхтывая. Самодельная сваренная из металлических уголков лестница доставала до окон веранды.

– Тяжеловат я, чтобы в форточки лазить, – проворчал Мельников, поднимаясь наверх. – Слава Богу, хоть верхний шпингалет поднят. А вот нижний опущен. Вот это маленькое стекло внизу придется выставить. Если разбить, не возражаешь?

– Бей, – вышагивая взад-вперед под лестницей, Леднев поскользнулся на пустой бутылке, чуть не упал, со злости выругался.

* * *

Через полтора часа Леднев, устроившись в кресле напротив камина, выложенного светлыми с голубым рисунком изразцами, задрав ноги на журнальный столик, смотрел, как колышутся оконные занавески. Через распахнутые настежь окна комнаты быстро выветривался кислый запах нежилого помещения, теперь дышалось легче. Леднев курил, стряхивая табачный пепел в свернутый из старой газеты кулечек. Мельников запретил ему ходить по дому, прикасаться руками к вещам, усадил в кресло.

Натянув на руки резиновые перчатки веселого розового цвета, Мельников, начав со второго этажа, стал медленно обследовать дом. Он выдвигал ящики комода, перетряхнул бельевую тумбочку, зачем-то осмотрел потолок, отодвинув в сторону диван.

Леднев наблюдал за этими манипуляциями, перемещая взгляд с предмета на предмет. Вот фотография сына на каминной полке, чуть наклонив голову вперед, он делает вид, что нюхает шляпку большого мухомора, который держит в руке. Сыну весело, на этом снимке ему лет пятнадцать. Другая фотография: Леднев на фоне старого душа на задах участка копает грядку. Рядом, стоит фарфоровая фигурка пастушка, привезенная из Венгрии. Календарь на позапрошлый год, приколотый к стенке конторскими кнопками: море, парусник на волнах, какие-то люди в белом на его палубе. Леднев зевнул, погасил окурок о подметку ботинка и опустил его в бумажный кулек.

«Странное чувство, будто возвращаешься в свой родной дом, где ты не жил много-много лет, – думал Леднев. – Возвращаешься, а дом уже не твой, дом уже забыл тебя. Вообще забыл людей. В нем поселились привидения. Они живут своей жизнью и не обращают на тебя, чужака, никакого внимания. И тебе нужно уходить, потому что время упущено, ничего уже не вернуть и не исправить».

– Что ты ищешь, Шерлок Холмс?

– Если бы я сам знал, что искать, – задрав голову кверху, Мельников проследовал вдоль комнаты до самого подоконника. – Ищу открытки, письма, пятна крови, пятна спермы. Сам не знаю, что ищу.

– Это на потолке ты сперму ищешь?

Леднев, устав сидеть спокойно, покрутил головой из стороны в сторону и сплел кисти рук на затылке.

– М-да, пусто, везде пусто, – Мельников поднялся на ноги. – Такое впечатление, будто кто-то очень тщательно убирал дом. Вымыл полы, протер пустые бутылки тряпкой, а также поверхности стола, полок, ручки дверей. В холодильнике только пара банок консервов и початая бутылка коньяка, чистота и пустота, – Мельников подошел к каминной полке. – Да, и здесь тоже вытирали пыль. Как-то это нелогично. Если хозяйка покидает дом, вряд ли она станет перед отъездом вылизывать этот дом. Все равно пыль соберется к её возвращению, так ведь? – не дождавшись ответа, Мельников присел на корточки, запустил руку в резиновой перчатке в горсточку золы в камине. – Она часто топила камин?

– Не знаю, часто ли. Ее привычки за последнее время изменились.

– В каком месте Елена Викторовна хранит лекарства? Домашняя аптечка у неё есть?

– В среднем ящике кухонного стола, там, кажется, – Леднев сунул в рот новую сигарету. – Что ты там в камине выкопал?

– Игла от одноразового шприца, толстая, довольно тупая, видимо, китайское производство, – Мельников протер иглу носовым платком. – Пластмассовый шприц, скорее всего, сгорел вместе с упаковкой, а вот иголочка осталась.

Он положил иглу на журнальный столик перед Ледневым и вышел из комнаты. Мельников вернулся через пару минут, поставил на столик две коробочки из светлого картона, раскрыл верхнюю.

– Слушай, Иван, я задам тебе несколько идиотских вопросов. Скажи, как попали сюда на дачу сердечные глюкозиты? – Мельников ткнул пальцем в коробочку. – Я имею в виду строфантин, вот эти ампулы.

– Это лекарство я покупал, – Леднев затянулся сигаретой. – Несколько лет назад.

– Разве у Елены Викторовны больное сердце?

– Здоровое сердце, абсолютно здоровое. Тогда Лена тяжело перенесла воспаление легких. Она отказывалась ложиться в больницу, да и я этого не хотел. Наняли сиделку, которая жила здесь, пока Лене не стало легче. Сюда же и врачи приезжали. Тогда и рекомендовали это лекарство, помню, полкубика внутривенно, чтобы поддержать сердце. А потом Лена выкарабкалась. Что, собственно, тебя насторожило?

– Ну, строфантин довольно сильный препарат. В малых дозах он, конечно, почти безвреден. Полкубика внутривенно – это лекарство. От пяти кубиков останавливается сердце. Пять кубиков – смертельная доза. Вот игла от шприца, вот почти пустая коробка из-под строфантина, только две ампулы и остались. Сам делай выводы.

* * *

Мельников вынул из сумки блокнот, раскрыв на чистой странице, придвинул Ледневу, протянул шариковую ручку.

– Теперь напиши мне имена и фамилии, если помнишь, телефоны её подруг. С кем она поддерживала отношения, вспоминай.

– Трудно сказать, с кем она поддерживала отношения, – Леднев задумался. – Мы ведь в разводе, я не мог наблюдать за Леной изо дня в день. Ты понимаешь, я не нянька своей бывшей жене. Я не хотел лезть в её жизнь. Ты хочешь спросить, был ли у неё любовник, сожитель?

– Если она не найдется в ближайшие дни живой и невредимой, тебе придется отвечать на эти неприятные вопросы в официальном порядке, – Мельников откашлялся. – Личную жизнь Елены Викторовны, хочешь ты того или нет, придется выставлять напоказ, по крайней мере, перед следователем. Положение щекотливое, понимаю. Но дело начато, официально принято к производству, придется идти до конца.

– Что значит, идти до конца?

– Это значит, что ты, именно ты останешься, по крайней мере, на первых порах, центральной фигурой всего следствия, – Мельников кашлянул в кулак. – Ты – главный свидетель. Будь готов ко всяким скользким вопросам и вообще ко всей этой тягомотине. Преступления в отношении бывших жен чаще всего совершают их бывшие мужья. Это статистика. Потом преступники приходят с заявлениями в милицию: найдите, жить не могу без нее.

– Ты на что, Егор, намекаешь? – Леднев свел брови на переносице.

– Да на то намекаю, что нет у тебя ключей от дачи, а от квартиры Елены Викторовны почему-то есть. Кто, по-твоему, убирался здесь, в доме, да так убирался, что не осталось даже следов пальцев? Все это у тебя спросят и запротоколируют ответы. В следующий раз вызовут тебя, зададут те же самые вопросы, но другими словами, заполнят протокол дополнительного допроса свидетеля и попробуют подловить на разночтениях. На месте того следака, ну, что все воду пил из графина, я так бы и сделал. За тебя взялся бы, как следует взялся. Думаю, он так и сделает, если не полный дурак.

– Ты думаешь, я поспешил, когда обратился в милицию?

– Уголовное дело не возбуждено и не будет возбуждено, пока не установлен факт исчезновения. Так что, не торопись сушить сухари. Слабое утешение, но человек не иголка.

– Хорошо, – кивнул Леднев. – С чего начнем?

– Вот с этого и начнем, – Мельников ткнул указательным пальцем в чистую страницу блокнота. – Вспомни имена всех друзей Елены, тех людей, с которыми она поддерживала отношения. А я пойду прогуляюсь. Где тут найти сторожа?

– Возможно, в сторожке валяется, болеет. Толку от него все равно чуть. У него два состояния: или пьяный, или с похмелья.

* * *

Мельников вернулся через час.

– Немного же ты вспомнил, – сказал он, принимая из рук Леднева блокнот. – Всего-то четыре имени.

– Раньше Лена знала пол-Москвы. Постепенно, как-то незаметно этот круг сужался и, наконец, превратился в маленькое колечко. Вот такое маленькое, – Леднев соединил большой и указательный пальцы. – Может, у самой Лены не оставалось сил на дружбу. В последнее время у неё часто были приступы депрессии.

– Первым ты поставил продавца-консультанта автосалона «Прима-Текс» Кирилла Михайловича Лучникова. Почему именно он на первом месте?

– Кажется, его продвинули по службе, теперь он старший продавец – консультант. Когда мы расставались с Леной, ну, когда все шло к концу, у неё была интрижка с этим Лучниковым. Так мне тогда казалось. Просто интрижка. Они познакомились на международном автосалоне, точнее, их познакомили. Я, разумеется, смотрел на все это сквозь пальцы. Возможно, после нашего развода их отношения вошли в новую фазу. Мне известно, что Лучников несколько раз приезжал сюда и даже оставался ночевать.

– Что у него за машина, не помнишь? Хотя бы цвет её.

– Год назад была белая «восьмерка», теперь не знаю. Вообще этот Лучников моложе Лены, не знаю, почему она его заинтересовала. Сам он разыгрывает из себя такого мужественного типа, без лишних предрассудков и комплексов.

Мельников убрал блокнот в сумку, на смену ему достал и разложил на столике карту области.

– На втором месте у тебя некто Саня Почивалов. Это что за хрен?

– Наш с Леной общий знакомый. Сотрудничает с некоторыми газетами, рецензии и все такое. Вечно трется возле людей искусства, актеров, певцов, всем друг. Человек на подхвате: сбегай за бутылкой, помоги надеть шубу. «Вы служите искусству, я служу вам» – это его поговорочка. Из приличных домов его давно турнули, сомнительная личность.

– У него была связь с Еленой Викторовной?

– Упаси Боже. Далее в моем списке Инна Глебовна Бовт, массажистка, приезжала к Лене на дом. Чаще всего они пили кофе с ликером и сплетничали. А Лена щедро платила за эти визиты. Я как-то сделал невинное замечание этой Бовт, после этого она прекратила посещать наш дом. Агафонова – это бывшая актриса, знакомая Лены по театру. Вряд ли она хоть что-то знает. Ты собираешься поговорить с этими людьми?

– Это успеется, – Мельников поводил пальцем по карте. – Дача находится примерно вот здесь. В районе как минимум две-три больницы и два-три морга. Прибавь к этому два соседних района, туда тоже нужно съездить. Значит, ещё как минимум четыре больницы и четыре морга. Еще плюс два ведомственных госпиталя.

– Мне тебя сопровождать?

– Вот уж нет, – Мельников мотнул головой. – От тебя только лишние вопросы. Желательно, чтобы ты находился дома, чтобы я мог с тобой связаться. Сиди, работай над своим сценарием.

– У меня башка другим занята, не сценарием.

– Тогда раскладывай пасьянс, это успокаивает, – Мельников сложил карту. – Теперь другой вопрос, финансовый. Мои услуги не будут стоить ни копейки. Но деньги все-таки могут потребоваться. Действовать придется, как частное лицо. А информация чего-то да стоит. Как думаешь?

– Сколько? – Леднев вытащил бумажник. – Не стесняйся, я сейчас при деньгах.

Глава вторая

Денисов посмотрел за окно, где солнце, скрытое прозрачным облаком, готовилось упасть за крыши высотных домов. Прекрасное время, пятница, конец рабочего дня. Прекрасная картина за окном, достойная большого художника урбаниста. Да, наблюдать за багровым светилом куда приятнее, чем, например, лицезреть плохо выбритую в неровных болезненных пятнах румянца физиономию генерального директора АО «Русь-Люкс» Дмитрия Николаевича Кудрявцева. Денисов механически кивнул головой, делая вид, что слушает начальника, оторвал взгляд от окна. Существуют правила приличия…

«Приличия? – спросил себя Денисов. – К черту. Еще соблюдать приличия перед этой тварью, которая, по существу, дает мне в зад пинка, вышвыривает меня, своего старшего агента, на улицу. Меня, сделавшего для риэлтерской фирмы столько полезного, заключившего сотни блестящих сделок. Меня скоро выкинут отсюда, как отработанный шлак. И я ещё вспоминаю о приличиях. Удавить бы Кудрявцева куском проволоки, шею ему сломать». Денисов закрыл глаза, представляя себе сцену расправы.

Кудрявцев потер лоб ладонью.

– Не я придумал всю эту ерунду с перерегистрацией риэлтерских фирм. Собственно, решение наверху ещё не принято. Но надо ждать его с недели на неделю. А дальше ясно, что будет. Станут закрывать эти лавочки под любым предлогом: регистрационные документы не понравятся, уставной капитал, скажут, маловат. Они придумают.

Денисов изобразил на лице возмущение, пару раз хлопнул себя ладонью по бедру. Гримаса на лице вышла какая-то не такая, похожая на злобный оскал.

– Но главное, – Кудрявцев продолжал барабанить ногтями по столу, – главное, за новую лицензию при перерегистрации придется выложить уже не мешок, как раньше, а вагон денег. Они думают, если фирма занимается недвижимостью, то руководят ею обязательно воры, и эти воры обязаны содержать всех городских чиновников.

Кудрявцев произнес длинное заковыристое ругательство и замолчал.

– Значит, все кончено?

– Какое-то время ещё продержимся, ну, несколько месяцев. Это не принципиально. Все равно хороших перспектив не вижу. В конечном итоге лавочку придется закрывать. Или нас закроют. Все равно той малины, что была раньше, больше не будет. Сливки сняты. Прошла первая волна, когда жилье по дешевке покупали у пьянчужек. Прошла вторая волна, когда город прошли мелкими граблями. Прошла и третья волна перекупки купленного. Развелось слишком много конкурентов, шустрит всякая мелочь, свой навар снимают одиночки. Тесно нам всем.

«Да уж, ты из тех, кто успел снять навар, – думал Денисов. – И теперь можешь позволить себе изрекать сентенции и ковырять в носу остаток дней, пыхтеть папироской, рассматривая вершины гор в Швейцарии с её здоровым климатом. А как быть мне? Я ведь определенно опоздал. На свои деньги мне не раскрутиться. Значит, подбирать чужие крошки? И это в благодарность за все, что я для тебя сделал? Люди – свиньи, хуже свиней».

– Надеюсь, ты на меня не в обиде? – Кудрявцев вопросительно посмотрел на Денисова. – Больше пяти лет назад ты приехал в Москву. Ни кола, ни двора, на первых порах по чужим углам мыкался. Пришел ко мне, как к бывшему однокашнику, земляку, товарищу своему: пристрой на работу. Разве не я помог тебе тогда? За эти пять лет ты стал специалистом, каких поискать. Распадись наша фирма сегодня же, завтра у тебя будет работа куда лучше этой. Ты прекрасно знаешь рынок недвижимости, и столичный, и ближнего Подмосковья, обзавелся знакомствами. И сбережения наверняка имеются на черный день? – Кудрявцев подмигнул Денисову.

– Копейки, что это за сбережения, – Денисов поморщился.

«Последним идиотом я остался, если бы работал только на тебя, – подумал он. Вот выкинул бы ты меня на улицу с голой задницей, черный день настал. Хорошо, не был я дураком». Помимо своей квартиры, где Денисов проживал с престарелой теткой, он имел две двухкомнатные и одну трехкомнатную квартиру в разных районах Москвы, но перепродавать пока не спешил, считая их приобретение удачным вложением денег.

– Сергей, от твоего вида молоко скиснет, будь повеселее, – Кудрявцев провел ладонью по макушке. – Закроется наша лавка, но жизнь на этом не заканчивается. Я тебе обещаю пристроить в хорошее место, останешься доволен.

– Надеюсь на вас, Дмитрий Николаевич. Вы сами знаете, тетка на моем иждивении, – сказал Денисов. – Останусь без приличного места, что мне тогда с ней делать? Не в интернат же сдавать старуху.

– Ладно, – Кудрявцев встал, обошел письменный стол и протянул Денисову руку. – Не переживай. А тетке от меня привет.

– У неё сегодня день рождения, – сказал Денисов, отвечая крепким рукопожатием.

Попрощавшись с секретаршей Кудрявцева, пожелав ей приятно провести выходные, Денисов заглянул в туалет, вытер лицо и руки бумажным полотенцем.

* * *

Он спустился к машине. Проехав несколько кварталов, он остановил «Жигули» возле булочной-кондитерской. Приятно, когда от дома до работы рукой подать. Он постоял минуту, вдыхая запах молодой зелени, рассматривая запущенный фасад булочной, давно не знавший ремонта, с облетевшей штукатуркой и осыпавшимися углами. Да, именно здесь, на этом самом месте около пяти лет назад с ним случился приступ болезни, первый приступ в Москве. Тогда, радуясь, испытывая восторг от удачной сделки, он почти бежал к булочной за тортом, чтобы отпраздновать приобретение своей первой квартиры.

Квартира куплена за треть реальной цены у срочно выезжающих в Америку пожилых супругов. Новые, ещё более удачные сделки маячили впереди, переливаясь, как северное сияние. Только что на новой квартире за оставленным прежними хозяевами кухонным столом он выпил залпом два стакана шампанского, сидя на хромоногом табурете, закусил хлебом. Стояла теплая прекрасная пора бабьего лета, немного запоздалого. Денисов шел по усыпанному листвой мокрому асфальту мимо тихих деревьев. «Все впереди, все ещё впереди», – шептал он. Не то чтобы Денисову нужен этот торт, он равнодушно относился к сладкому, но в эту минуту он был не в силах усидеть в четырех стенах. Пробив чек, Денисов взял самый дорогой, тяжелый бисквитный торт с макушкой из бизе и цветного крема. Он поднял покупку за веревочку, выходя на улицу, прикрыл за собой дверь. Ржавая пружина скрипнула за спиной.

Денисов остановился, почувствовав внезапную слабость в ногах. «Начинается, – подумал он. Как некстати». Он подошел к ближайшему дереву и привалился плечом к его стволу. Он стоял под этим деревом на газоне, но не чувствовал ни запаха недавнего дождя, ни приятного духа прелой листвы. Он чувствовал запах тухлого мяса, тяжелый, тошнотворный запах тухлятины.

«Начинается», – сказал он себе, прислушиваясь к спазмам желудка, сказал и впал в забытье. Через несколько минут спазмы желудка прекратилась, Денисов продолжал стоять, привалившись плечом к дереву, держа торт за веревочный узел. Внешне его поведение вполне укладывалось в рамки обычного поведения человека. Стоит мужчина под деревом, в руке торт, может, ждет кого или так остановился, передохнуть. Редкие пешеходы проходили по тихой улице к парку или в противоположную сторону, не обращая внимания на Денисова.

Булочная закрылась на обед. Во время перерыва привезли свежие торты, и Денисов, не двигаясь с места, наблюдал, как их разгружали. Один грузчик в синем застиранном халате из сатина вынимал коробки из пикапа и заставлял ими тележку, другой грузчик отвозил эту тележку через служебную дверь в магазин и разгружал торты в подсобке. Тележка исчезла в очередной раз, а Денисов уставился на перекуривающего возле входа в булочную грузчика. Вот тележка снова подъехала, грузчик принялся выставлять на неё новые коробки, одна на другую. Крышка верхнего, ближнего к Денисову торта, сбилась на сторону. Оглядевшись по сторонам, Денисов сделал несколько шагов вперед, вплотную подойдя к тележке, поднял свободную руку и ткнул указательным пальцем в открытый торт.

Палец глубоко вошел в его ещё теплую мякоть. Грузчики оставили работу и ошалело посмотрели на Денисова, переглянулись друг с другом. Тот опустил глаза и со всех сторон осмотрел указательный палец, ставший шоколадным. «Это глазурь?» – спросил он ближнего к себе грузчика и показал ему шоколадный палец. «Шел бы ты отсюда», – недобро сощурился грузчик и, сжав правый кулак, сделал шаг вперед. Денисов развернулся и, словно чувствуя опасность спиной, быстро зашагал прочь. На ходу он сосал палец. «Ходят идиоты всякие, – сказал один грузчик другому. – Сука, торт проткнул».

Лунатической походкой Денисов дошагал до парка и опустился на лавочку, поставив рядом с собой праздничную коробку. Он смотрел в одну точку, видимую только ему одному, смотрел и смотрел в странной апатии. Видимо, пока он сидел на лавке, прошел и закончился дождь, холодный, уже осенний дождь. Денисов не помнил происшедшего с ним, как всегда после приступа ничего не помнил. Он пришел в себя, когда какой-то мужчина потряс его за плечо. Приступ кончился. Приходя в себя, Денисов почувствовал слабость и озноб, он промок с ног до головы, до последней нитки.

Незнакомый мужчина стоял над ним, и все тряс и тряс за плечо. «Да, да, я в порядке», – сказал Денисов, едва ворочая занемевшим языком. Он наклонился, снял ботинки и вылил набравшуюся в них дождевую воду. В темноте он различил на скамейке рядом с собой жалкие останки торта под прохудившейся коробкой, какая-то светлая мешанина из бисквита, крема и картона. «Да, я в порядке, все нормально, – повторил Денисов. – Теперь все в порядке. Перепил немного, думаю, дальше не пойду, лучше посидеть. И заснул», – соврал он.

«Вы уверены, что все в порядке? – мужчина стоял над Денисовым и, видимо, не собирался уходить. – Здесь в парке разная публика собирается. Пользуются моментом, чтобы обчистить пьяных. Бьют сзади по голове чем-нибудь тяжелым, бутылкой чаще всего, потом роются в карманах». «Значит, повезло, что голова цела, – Денисов поднялся с лавки, почувствовав неприятный холод прилипших к ногам мокрых брюк. Его качнуло в сторону. Он решил, что шампанского пить не следовало, спиртное провоцировало приступы. За что только ему эта напасть? От слабости его слегка покачивало, со стороны, видимо, он выглядел не совсем трезвым. Мужчина посмотрел на бледное лицо Денисова: „Пойдемте, я вас провожу“. Только теперь Денисов заметил поводок на руке незнакомца, за спиной мужчины крутился серый пудель.

Возражать у Денисова не нашлось ни сил, ни желания. Они шли аллеей, время от времени пудель задирал ногу у куста, останавливался. В верхушках деревьев, почти голых, среди ветвей заблудился молодой месяц, вдруг появившийся на просветлевшем небе. За чугунной оградой парка, под уличными фонарями, бросающими на черный асфальт серебряные круги света, Денисов почувствовал себя бодрее, слабость прошла, как и не было.

«Кстати, где вы живете?» – спросил мужчина. Денисов назвал номер дома. «Стало быть, соседи, – мужчина улыбнулся. – А квартира, какая?» Денисов назвал номер квартиры и тут же пожалел о своей откровенности: сообщать первому встречному собачнику свой адрес глупо, неосторожно. «Значит, вы вместо тех евреев? Я живу этажом ниже, в шестьдесят пятой». «А вы по специальности случайно не врач? – поинтересовался Денисов. – Не растолкай вы меня, возможно, поутру на лавочке сидел бы хладный труп». «Милиционер. Мельников Егор Владимирович. Будем знакомы».

«Очень приятно, – сказал Денисов, в душе которого шевельнулось недоброе предчувствие, похожее на страх. Вот странно, первый сосед, с которым случилось познакомиться, оказался ментом, ну и хохма. – Очень приятно», – повторил он, испытывая совсем другие чувства.

* * *

Денисов постоял какое-то время у машины, вспоминая подробности того вечера пятилетней давности. Дверь булочной скрипела и хлопала. Ветер запутался в ветвях тополей и стих. Денисов сплюнул под ноги. Войдя в помещение, он долго разглядывал торты и ценники за стеклами прилавка. Тетка любила сладкое и, пожалуй, останется довольна этим знаком внимания. Торт – это не какие-нибудь хлопковые чулочки и гребенка, – решил Денисов, склоняясь над прилавком. Он выбрал недорогой, но свежий торт и пробил чек.

Открыв дверцу «Жигулей», положил торт на сиденье рядом с водительским креслом, сел за руль и поехал к гаражу. Он поймал себя на том, что снова думает о тетке с чувством острого раздражения. Это раздражение поднимало со дна души какую-то темную беспросветную муть, Денисову становилось не по себе. Он едва сдержался, чтобы не пнуть носком ботинка в металлические ворота гаража. Замкнув створки на замок, он раскланялся с охранниками, играющими в карты в будке при въезде на стоянку, и, помахивая тортом, зашагал к дому.

Денисов остановился у светофора на перекрестке. Ожидая зеленого света, он расстегнул пиджак, постарался вспомнить что-нибудь приятное, отвлеченное, но накопившееся за последние месяцы раздражение, поворачивали мысль совсем в иное направление. «Живет со мной под одной крышей уж сколько лет, но так ничего и не поняла, не хочет ничего понимать, старая эгоистка, «– думал Денисов, ему хотелось выкинуть торт в первый попавшийся контейнер с мусором.

Тетка искренне верит, что жизнь её незаслуженно наказала. Дочь её умерла от рака. Но это когда было… Что ж, многие родители переживают своих детей. Муж её оставил. Так, правильно сделал, что оставил. С ней бы и ангел не ужился, а он живой мужик из плоти и крови. Оставил муж… Это ещё не повод для вселенской скорби. А тетка и в этой истории считает себя пострадавшей стороной, только одну себя. Денисов перешел дорогу и зашагал к дому дворами. Раздражение крепло в душе.

* * *

Денисов вошел в подъезд и поднялся к лифту, забыв за своими мыслями как обычно заглянуть в почтовый ящик. В полумраке горела красным огоньком кнопка вызова лифта, две плохо различимые мужские фигуры маячили на светлом бетонном фоне шахты, проступающем сквозь решетку. Замедлив шаг, Денисов одолел две последние ступеньки к площадке, переложил торт в левую руку, правой нашарив связку ключей в кармане пиджака. Глаза после ясного вечера, больше похожего на день, не сразу привыкли к темноте подъезда. Денисов всмотрелся в лица мужчин и, выругавшись про себя, поздоровался.

Опять этот Мельников с нижнего этажа, этот мент, теперь уже бывший мент. Лицо второго мужчины показалось Денисову знакомым.

– Вы сегодня с тортом, какое-то торжество? – ответив на приветствие, спросил Мельников.

– У тети Тони сегодня день рождения.

Денисов улыбнулся, первым потянув вниз ручку двери, когда подошел лифт, и подумал, что Мельникова поперли из милиции за излишнюю любознательность. В свете загоревшейся в кабине лифта лампочки он узнал второго мужчину. Точно, кинорежиссер Леднев, собственной персоной. Накануне по телевизору показывали передачу о каком-то фестивале, этот Леднев долго распинался перед телекамерой, рассказывал, почему в нынешнем году жюри кинофестиваля не присудило ни одному из фильмов Гран-при. Точно, это Леднев. Пропустив мужчин вперед себя, Денисов закрыл дверцы и нажал кнопку этажа Мельникова.

– Вашей тете – мои наилучшие пожелания, – сказал Мельников.

– Обязательно передам.

Денисов снова улыбнулся, чувствуя, как в лифте пахнет свежим перегаром. Момент подходящий, лучше не придумаешь. Денисов быстро посмотрел на кинорежиссера. Тот с мрачным видом глядел куда-то в сторону, на дверь лифта с нацарапанным по ней ругательством.

– Простите, – сказал Денисов, обращаясь к Ледневу. – Я вас вчера по телевизору видел, – Денисов остался недоволен своим косноязычием.

Леднев посмотрел на Денисова взглядом, лишенным удивления или интереса.

– Спасибо, – сказал он.

Лифт остановился, Мельников уже распахивал дверцы.

– Хотел сказать, – Денисов кашлянул, прочищая горло. – То есть попросить. У вас в Киноцентре и Доме кино разные мероприятия проходят. Интересные. Прошлый раз со знакомой девушкой туда пошел, – Денисов никак не мог сформулировать свою просьбу, злился и уже жалел, что начал этот неудобный разговор. – Пошли в Дом кино, думали, может, билет купим. Оказалось, все по приглашениям.

Леднев застыл в распахнутых дверях лифта и долгим взглядом, не мигая, смотрел на Денисова.

– Рекомендую, это мой сосед Сергей Денисов, страстный киноман, – пояснил откуда-то из лестничной темноты Мельников, топтавшийся где-то возле лифта.

– Не могли бы вы помочь с контрамаркой или, как это теперь называется, пропуском что ли?

– А, вот вы о чем, – Леднев кивнул, запустил руку в карман пиджака. – Тогда вам повезло. Меня тут самого пригласили в воскресенье на премьеру в Дом кино. А сходить некогда. Правда, фильм длинный, так что, подкрепитесь с вашей девушкой основательно, – он протянул Денисову пригласительный билет на два лица.

– Спасибо, везет мне сегодня, – Денисов помусолил в пальцах тонкий глянцевый картон. – Вот моя визитка, – он достал из нагрудного кармана карточку и отдал Ледневу. – Если понадобится дорого продать или дешево купить квартиру или дачу, обращайтесь прямо ко мне. Устрою.

– Обязательно, как только возникнет надобность, – пообещал Леднев.

«Действительно, везет мне сегодня, – подумал Денисов, нажимая кнопку следующего этажа. Какой-то взгляд у этого Леднева. Какой-то отсутствующий. Интересно, откуда у бывшего мента Мельникова такие знакомства? Режиссер… Знаменитый режиссер… Странно. Что этих людей может связывать, какие интересы? И этот запах свежего перегара. Неужели режиссеру больше выпить не с кем, только с бывшим ментом? Ладно, будет что Ире рассказать. Она любит разные истории про знаменитостей».

* * *

Скинув пиджак, Денисов вошел в кухню, держа впереди себя на вытянутой руке коробку с тортом. Тетка встала с табуретки. Денисов с торжественным видом передал коробку старухе, наклонившись, чмокнул её в щеку, чуть не оцарапавшись о металлическую оправу теткиных очков, и поздравил с днем рождения, пожелав железного здоровья и сто лет безоблачной жизни.

– Я и так зажилась, – сказала тетка. – Спасибо, вспомнил. А то я сама запамятовала, когда у меня день рождения.

«Врет, старая, что забыла, – думал, принимая душ, Денисов. – Она никогда ничего не забывает. Курицу пожарила. У нас не было курицы, значит, в магазин ходила. Значит, хотела отпраздновать. Вот лживая порода, лишь бы соврать. Забыла она, как же. А ещё в школе учительницей работала. Чему может научить детей такое создание природы? Вранью разве что, да и то нескладному вранью». Он вытерся свежим жестким полотенцем и даже крякнул от удовольствия. Накинув короткий искусственного шелка халат, он вышел из ванной и направился к кухонному столу.

Денисов чувствовал себя бодрым. Тетка поставила перед ним чашку кофе и блюдечко с куском торта. Денисов сделал глоток, крепкий кофе, в самый раз. Давящее раздражение уже уступило место благодушию.

– Сережа, – тетка внимательно посмотрела на него. – Как ты себя чувствуешь?

– Почему вы все время спрашиваете об этом? – он отложил в сторону чайную ложечку. – Я что, похож на больного? Когда мне будет плохо, без слов поймете. Только в следующий раз не бегайте просить о помощи этого мента с нижнего этажа. А то, как бы я ему ненароком голову не проломил.

Некоторое время они сидели молча.

– Минуточку, – сказал Денисов и исчез в своей комнате, вернулся с «Энциклопедией ручного вязания» в руках. Он протянул книгу тетке. – Незаменимая вещь, раритет. Говорят, книга лучший подарок.

– И ещё – источник знаний, – в тон ему ответила тетка. – Спасибо.

Допив кофе, Денисов уединился в своей комнате, набрав телефонный номер, пригласил Иру в Дом кино на премьеру шикарного фильма. Положив трубку, бесцельно побродил по комнате, осторожно заглянул в кухню. Он наблюдал, как тетка доедает кусок торта. А, доев торт, она почему-то заплакала.

Глава третья

Облик серого здания, занимавшего целый квартал Старой площади, неизменно навевал на Леднева скуку, от которой зевота сводила челюсти. Все здесь оставалось прежним, неизменным, каким было и пять и десять лет назад. Постное лицо контролера бюро пропусков, два офицера внутренней службы, проверяющие документы перед парадной лестницей. Леднев, предъявив паспорт и пропуск с отрывным корешком, поднялся к лифтам. Все те же серые однотонные стены, длинные коридоры, арочные перекрытия между ними, красная ковровая дорожка, высокие двери, шпунтованные натуральным деревом. Новые хозяева не тронули ни внешний, ни внутренний интерьер бывшего единого комплекса зданий ЦК КПСС и Московского обкома партии.

Сейчас, шагая к кабинету старого приятеля Чикина, Леднев думал, что бывший провинциал освоился в Москве на удивление быстро. После упразднения обкома партии получил хорошую должность в министерстве Внешнеэкономических связей, позже работая в Мэрии и вот снова здесь, на Старой площади, как и не было тех смутных лет.

Постучав в нужную дверь костяшками пальцев, Леднев потянул ручку на себя. Чикин, огибая письменный стол, на секунду задержался, чтобы выключить компьютер, зашагал навстречу, протягивая руку. Сильно пополневший в свободном двубортном пиджаке в серую клеточку, ярком галстуке, Чикин старался выглядеть моложавым, и это ему удавалось.

– Ты, Иван, совсем зазнался, – сказал Чикин, усаживая гостя за стол для посетителей. – Не заходишь, не звонишь, только по телевизору тебя и наблюдаю. Коньячку?

Леднев отказался, казенная обстановка Старой площади не располагала к возлияниям.

– Давай лучше к делу перейдем, – предложил Леднев.

– К делу, так к делу. Может, напрасно ты беспокоишься? Найдется твоя супружница. Знаешь, женщины такие существа, – чтобы точнее выразить свою мысль, Чикин сложил пальцы в щепоть и пошевелил ими. – Легкая интрижка, минутное увлечение, а она уже срывается с места, бросает все и мчится на край света. Неприятно, я понимаю. Но такова их природа, продажная женская природа. Когда от меня ушла первая жена, чуть с ума не съехал. Со второй женой было проще. Помог собрать ей вещи и предупредил: обратной дороги тебе нет.

– Слушай, Петя, все эти слова об интрижках, увлечениях, любовниках я уже сотни раз слышал от разных людей, а последний раз вчера от следователя, – Леднев полез в карман за сигаретами. – Поверь на слово, Лена не из таких натур. Внезапный отъезд неизвестно куда, без предупреждения, без звонка сыну. Это не в её характере.

– Иван, давай без дураков, скажи, что тебя связывает с этой женщиной? – Чикин прищурился. – Вы в разводе и ничем друг другу не обязаны. Ты всю жизнь помогал своей жене, тянул её за уши, устроил в театр, выбил несколько выгодных ролей, хотя все на свете сомневались в её талантах. И что получил взамен? Ни хрена хорошего. По-моему, в последнее время она тебя компрометировала. Эти выпивки, сомнительные компании. Да она просто паразитировала на твоем добром имени. Ты видный режиссер, и рядом с тобой эта женщина.

– Давай не будем это обсуждать. В этом словоблудии мы только запутаемся. Пропал человек. И все, с кем приходится разговаривать, говорят примерно то же самое, что и ты. Вчера встречался в районном управлении со следователем, дело из отделения милиции передали туда. И даже от него слышу: что вас связывало? В каких отношениях вы находились? Пропал человек, а мы выясняем отношения. Сначала нужно разыскать Лену. Все остальное потом.

– И что, следователь толковый?

– Разыгрывает тупость или вправду тупой. Так знаешь, многозначительно сведет брови и спросит: не было ли в последнее время звонков с угрозами в мой адрес. А, так, не в курсе? Ага-ага. И снова сидит, придумывает очередную глупость. Спрашивает: у вас есть враги, а у вашей супруги есть? Я, конечно, понимаю, что моя проблема для этого следователя только лишняя головная боль. Но если дело выше его головы, пусть передаст его кому-то еще, грамотному человеку, с опытом. Так нет же. А передо мной делает вид, что известно ему больше, куда больше, чем известно на самом деле. Этому, видать, только и научился в милиции.

– Как его фамилия?

– Да фамилия здесь ни при чем, – Леднев поморщился. – Ну, заменят одного дурака на другого, такого же умного. Мне-то не легче. Дело не двигается, да, собственно, и дела никакого нет. Несколько листков моих показаний. Может, завтра к ним прибавятся показания сына Юрки. Милиция уже побывала на даче Лены.

– Ты хочешь сказать, что отписал ей дачу? – Чикин смотрел на Леднева округлившимися от удивления глазами. – Ты даешь. Да это же целый особняк, двухэтажный кирпичный дом. Знаешь, сколько теперь стоит эта недвижимость?

– Да сколько бы он ни стоил, не имеет значения. Лене нравилось жить за городом. В Москве она проводила только зиму, да и то неделю здесь, неделю там. А я на дачу приезжал редко. Разъезды, съемки, жизнь на колесах. Поэтому я не возражал, чтобы дача досталась ей.

– Понятно, ты добрый человек. Промахнулся ты с дачей. Может, хоть сыну достанется.

– Ты так говоришь, будто Лены уже нет в живых и необходимо срочно поделить её имущество, – Леднев отодвинул в сторону пепельницу с окурками. – Пойми, все эти вопросы о даче, о кляче меня сейчас не интересуют. Женщинам люди почему-то не любят прощать. Ладно, Петр, что предлагаешь?

– Я позвоню в областную прокуратуру, попрошу, чтобы они забрали дело из РУВД, приняли к производству. То есть я хочу сказать, что уже связывался с прокуратурой. Они возьмут дело. А там на их усмотрение, если сочтут нужным, пусть создают следственную группу. В прокуратуре сейчас работают очень ответственные люди. Ты, Иван, не с того конца начал свои поиски. Надо было сразу мне звонить. А сейчас дело может получить огласку. Газетам того только и надо, сенсация: исчезла жена знаменитого режиссера. Безутешный муж предпринимает самостоятельные поиски. Пойдут сплетни. Сам понимаешь, не каждый день у режиссеров жены пропадают. Перетряхнут все твое грязное белье.

– Да, голова у меня немного закружилась.

– Вот объясни мне, зачем ты подключил к поискам Елены Викторовны этого Егора Мельникова? И не делай удивленное лицо. Слухи, разговоры уже витают в воздухе, как магнитные волны, нужно только уши не затыкать, – Чикин поднялся со стула, обойдя письменный стол, взял телефонную трубку. – Приветствую ещё раз. Сирота на месте? Попроси, пусть ко мне поднимется, – положив трубку, Чикин вернулся на прежнее место. – Это фамилия такая, – пояснил он. – Папа, мама у Сироты имеются, и, кажется, ещё куча всяких родственников. Зовут его Владислав Михайлович.

– Я думал, у нас разговор тет-а-тет.

– Это свой человек. Я, когда курировал ГУВД, не успел глубоко вникнуть в их проблемы, перебросили на другой участок. А Сирота всю жизнь этими вещами занимается. Ему можно верить.

* * *

Поднявшись со стула, Леднев пожал руку бесцветному мужчине неопределенных лет в сером, плохо глаженом пиджаке. Положив на стол перед собой тонкую папку, Сирота мельком глянул на Леднева и перевел взгляд на Чикина.

– Владислав Михайлович, расскажи нам о Мельникове, – сказал Чикин. – Я просил справки о нем навести, освежить информацию. А то вот Иван Сергеевич пользуется его услугами, а я убеждаю: делать этого нельзя.

– Мельников в уголовном розыске был фигурой заметной, – Сирота поднял глаза к потолку. – Человек со способностями. Закончил с отличием высшую школу милиции. В дальнейшем ему светила академия МВД. Работал в аппарате уголовного розыска. Следственная бригада под его руководством распутала несколько громких дел. Настойчивый, честолюбивый. Звание майора внеочередное получил. С ним связывали большие надежды.

– Это ясно, как Божий день, – оборвал Сироту Чикин. – Так, Мельников рассказывал, почему его из милиции поперли? – обратился он к Ледневу.

– Говорил, что ушел сам, – ответил Леднев.

– Дело это довольно темное, все его обстоятельства по сей день неизвестны, – Сирота наморщил лоб. – Не удалось тогда по горячим следам все раскрутить, но кое-что все-таки узнали. Несколько молодых людей развлекались тем, что ездили на машине, принадлежавшей отцу одного из них. Ездили по городам подмосковным, поселкам, заманивали в машину девушек, отвозили их в лес или на пустырь, там насиловали. Трупы девушек обнаруживали в разных районах Москвы и в области, способы убийства отличались один от другого. Поэтому следственной группе, которую возглавил Мельников, долго не удавалось выйти на этих молодцов. В конце концов, их задержали.

Ну, подонки отъявленные. Всем немногим более двадцати, без определенных занятий. Здоровые, кормленые. И чего им не хватало? Девки что ли по доброй воле не давали? Поди теперь пойми. Все трое задержанных содержались в одном подмосковном СИЗО. Накануне последующих событий с обвиняемыми встретился Мельников. По словам контролеров изолятора, он угрожал расправой всем трем подозреваемым. А на допросе старшего по возрасту Бабаева несколько раз ударил. На следующий день труп одного из насильников, Олега Терентьева, обнаружили в камере, где кроме него содержались ещё тридцать заключенных. Он умер от побоев, обломок ребра воткнулся в сердце. Другой подозреваемый был задушен гитарной струной в туалете административного отделения. Он мыл этот сортир по приказу контролеров вместе с двумя другими задержанными. До своей гибели они просидели в СИЗО тридцать пять дней, следствие затягивалось, обвинение в установленный десятидневный срок им не предъявили.

Таким образом, из этой троицы в живых остался только один Бабаев. Ему и было предъявлено обвинение сразу по нескольким статьям. До суда он прошел обследование в институте имени Сербского. Судебно-психиатрическая экспертиза признала его невменяемым, шизофреником. Бабаев проходил лечение в Белых Столбах в течение года, выпущен оттуда под наблюдение районного психиатра. После выхода из стационара проживал на квартире родителей, из дома отлучался редко. Как-то вечером вышел прогуляться и не вернулся. Его убили прямо возле подъезда. До смерти забили кулаками. Представляете?

Сирота посмотрел на Леднева, видимо ожидая от него какой-то реакции на свои слова.

– А этот Бабаев был здоровый такой амбал, спортивный парень, килограммов сто веса, – Сирота снова наморщил лоб. – А его изуродовали, как Бог черепаху, голыми руками. Убили очень хладнокровно, врачи удивлялись. Эту сцену наблюдал из окна второго этажа местный общественник, пенсионер. Он и милицию вызвал, когда все кончено было. Раньше побоялся свет зажигать. Бабаева нашли ещё живого, он умер по дороге в больницу. Но сказать, кто его изувечил, Бабаев все равно не мог, потерял сознание. И, кроме того, во время этого избиения он откусил себе язык. Так вот, убийцу Бабаева этот общественник опознал. Убийцей оказался, да, Мельников. В ГУВД начали служебное расследование, громкий судебный процесс тогда никому не был нужен, милицию и без того поносили на каждом углу.

Мельников в то время, когда произошло убийство, находился в отпуске, жил, по его словам, на даче, все шито-крыто. Но для профессионала обеспечить себе алиби, сами понимаете, пара пустяков. Мельникова на даче видели соседи, вместе с ним находился сын. Пенсионер – свидетель неубедительный. Старик, видит неважно, на дворе поздний вечер. Дело против Мельникова прекратили, хотя родители Бабаева стучались во все самые высокие двери. Мельникову предложили написать рапорт, он отделался легким испугом. Хотя были основания полагать, что к убийству подследственных в СИЗО он также причастен. К сожалению, такие основания есть.

Сирота замолчал, посмотрел сперва на Леднева, потом на Чикина.

– И этот человек помогает тебе в поисках Елены Викторовны, – Чикин казался расстроенным рассказом Сироты, хотя наверняка слышал его не в первый раз. – Только вообрази, что можно ждать от этого Мельникова. Он совершенно неуправляем. Какие запасы злобы нужно собрать, чтобы дождаться, выдержать, когда этого идиота Бабаева выпустят из психушки. А потом забить парня до смерти. Ведь время прошло, все должно улечься, забыться. Это заложено в человеке природой, способность забывать, прощать, ведь Бабаева признали невменяемым. И нет оснований сомневаться в заключение экспертов. Он был и без того наказан, был болен, наконец. Но Мельников, видимо, ничего не забыл. Это просто ненормально, да он псих почище этого насильника.

– Ну, как я понял, вина Мельникова не доказана, – Леднев кашлянул в кулак. – Свидетель, сами говорите, особого доверия не вызывает, пенсионер со слабым зрением. Кроме того, у Мельникова алиби. Презумпция невиновности никем не отменена. Слово Мельникова против слова какого-то дедка слабовидящего. А Мельникова я знаю много лет, он консультировал мои фильмы. За время нашего знакомства я не замечал в нем таких черт, как злобность или жестокость.

– Тебе бы общественным защитником выступать, – Чикин нахмурился. – Непрофессионалов ты смог бы убедить. Но здесь другое. Если Владислав Михайлович, – он кивнул на Сироту, – говорит, что это дело рук Мельникова – так оно и есть. Ладно, я тебя предупредил. Возникнут проблемы – не жалуйся. И разве можно не доверять милиции?

– Я доверяю милиции, – честно ответил Леднев, – Но у меня сложилось впечатление, что милиции как-то не до меня, не до моих проблем. Она занята какими-то другими делами. Мне не хотят поверить, что Лена пропала.

– Не хотят поверить, – передразнил Чикин. – Если дело возбудили, значит, поверили. И не волнуйся: найдут твою Лену. Живой и здоровой найдут.

Сдав офицеру пропуск, отмеченный Чикиным, Леднев перешел дорогу и сел на лавочку в сквере. Малиновое солнце скрылось за крышами домов, раскрасив город неземными красками. Редкие прохожие шли мимо, Леднев провожал их рассеянным тусклым взглядом. После разговора с Чикиным он почувствовал тяжелую давно не испытанную усталость.

Глава четвертая

Денисов обвел глазами убогую обстановку комнаты. Сервант без стекол с поцарапанной полировкой, два кресла с вытертыми до деревянной фактуры подлокотниками, бельевой шкаф, одну ножку которому заменяет стопка старых журналов, куча тряпичного хлама в углу. Ни телевизора, ни радиоприемника. До чего люди доводят свою жизнь.

Он зевнул в кулак. С этими пьяницами разговаривать скучно. У них в одно ухо влетело, а в другое уже вылетело. Устаешь повторять одно и то же, разжевывать самую простую мысль. В состоянии абстененции они на все готовы, лишь бы стакан засосать, а выпьют, и не поймешь, чего от них ждать. Заснет прямо перед тобой на стуле, отключится, не дойдя до кровати, плакать начнет, жалеть себя, проклинать бывшую жену, вспоминать ребенка. Всегда можно такому типу поддакнуть, мол, теперь-то ты с деньгами, а где деньги, там и бабы, выберешь себе приличную женщину, жизнь наладится, у тебя все впереди, хорошая жизнь впереди. Такую чепуху всегда наплести можно, это действует.

Попадаются среди алкашей и агрессивные сукины дети. Смотрят недоверчиво, и читаешь в этих глазах: пришел ты, гад, меня нагреть, турнуть из собственной квартиры, и доживать мне теперь свои дни на помойке или чердаке вместе с такими же, как я, отщепенцами, без своего угла и документов. Сидит такой тип, посматривает на тебя исподлобья, и не поймешь, какая мысль зреет под этим лбом. То ли он чаю собирается предложить, то ли за кухонный нож схватиться. И лучше быть готовым к таким вот неожиданностям. Но этого хмыря, ещё окончательно не потерявшего человеческий облик, вроде безобидного, пожалуй, опасаться не стоит.

– Все мы находились в стесненных обстоятельствах, – сказал Денисов и посмотрел на человека, сидящего напротив, за круглым обеденным столом. – Такова жизнь: полоса неудач, полоса взлетов, – сделав это глубокомысленное заключение, замолчал, давая собеседнику время переварить мысль. – Так-то, Роман Андреевич.

Ткаченко внимательно выслушал риэлтера. Денисов перевел дух и глотнул жидкого чая, пахнувшего чем-то совершенно несъедобным, чем-то нечеловеческим, мокрым деревом, что ли.

– Я капну пятьдесят грамм? – Ткаченко кивнул на уже початую бутылку, что принес Денисов. Не дождавшись ответа, плеснул водки в стакан. – А вы граммульку примете?

– Не могу на службе, – Денисов изобразил на лице горестную гримасу, мол, рад бы в рай. – Не могу, но и ты, Роман Андреевич, не того, – Денисов щелкнул себя пальцем по кадыку. – Первым делом самолеты.

– Само собой, дело вперед, – Ткаченко опрокинул стакан в рот и, не закусив, вытащил из пачки сигарету.

Денисов подошел к высокому подоконнику и, дотянувшись рукой до форточки, дернул на себя ручку. Внизу шумел Ленинский проспект. Квартира, что и говорить, прекрасная. Ткаченко согласен, со старухой соседкой особых проблем тоже не предвидится, одинокая бабка. Дело на мази. Денисов, стоя к Ткаченко спиной, потер ладони. Он испытывал чувство душевного подъема, нечто вроде вдохновения. В такие минуты поэты, наверное, сочиняют самые удачные, самые лирические строки.

– А вы орденами не интересуетесь? – за автомобильным гулом Денисов едва расслышал слова Ткаченко. – Орденами и медалями, боевыми, – пояснил Ткаченко.

Денисов посмотрел на бутылку и понял, пока он ходил к окну, Ткаченко, быстрый на руку, успел отпить добрых граммов сто пятьдесят.

– У меня от деда остался орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и ещё несколько каких-то юбилейных. Пробовал в коммерцию продать, но они дают копейки какие-то. А орден серебряный и медаль тоже. В общем, тут коллекционер нужен.

Из груди Денисова вырвался стон.

– Роман Андреевич, я тебе целый день объясняю: теперь у тебя другая жизнь начинается, – сев на стул, Денисов убрал под стол недопитую бутылку. – Денег теперь у тебя будет, как грязи в этой комнате. И не нужно тебе ордена и медали деда своего заслуженного продавать. Храни как память о его героической личности.

– Да я его и не помню-то совсем, деда, – с исчезновением бутылки Ткаченко заметно погрустнел. – Думал, может, вы собираете.

– Не собираю.

– Ладно, кому-нибудь орден ещё предложу, – наклонившись, Ткаченко заглянул под стол. – Осторожно, ногой бутылку не уроните. Так что вы говорили там насчет комнаты моей? Не все я понял, не все тонкости.

– Да это просто, система давно отработана и действует, – Денисова раздражала бестолковость Ткаченко. – Комната твоя не приватизирована? Значит, быстро оформить нашу сделку нельзя, время нужно. Продажу таких комнат лучше всего проводить путем их обмена. У меня есть подставная приватизированная комната, оформленная на мое имя. На мое имя, понимаете? Мы её обмениваем на продаваемую комнату, на вашу то есть. Понял? А после получения ордера и моей прописки в новой, то есть вашей комнате, вы заключаете со мной договор купли-продажи на бывшую мою подставную приватизированную комнату. Ну, чтобы она официально вернулась мне. Так вот, заключаем договор купли-продажи на подставную комнату, а сам прописываешься куда хочешь. Вся эта операция займет недели две-три, но услуги по оформлению сделки обойдутся мне лично в полторы тысячи долларов. Эти расходы поровну. Теперь понял?

– С трудом. Как говорится, без бутылки не разберешься.

– Подожди ты со своей бутылкой, – Денисов постарался улыбнуться. – Твоя сестра тебя точно пропишет?

– Она одинокая, инвалид третьей группы. Пропишет, куда ей деваться.

– Это, в общем-то, твои проблемы, – сказал Денисов. – Просто знай, если сестра откажет, придется тебе из Москвы выписываться.

– Я вам верю, – сказал Ткаченко. – Сейчас с квартирами многих обманывают. Остаются люди без денег на улице. Но вам я верю.

– Я представляю серьезную фирму, – сказал Денисов и ещё раз обвел взглядом просторную комнату, прикидывая, в какую сумму обойдется ремонт. – Если бы вы позвонили по частному объявлению, наверняка наткнулись бы на аферистов. Когда имеешь дело с солидной фирмой, риск равен нулю, – он самодовольно надул щеки.

– А нельзя ли мне получить авансик небольшой? – Ткаченко, послюнявив указательный палец, потер им о большой палец. – Вроде как задаток.

– Вообще-то выдавать задаток не в моих правилах, это как-то несолидно, – Денисов почесал затылок, он был готов к этому вопросу. – Но из любого правила можно сделать исключение.

Он запустил руку в пиджачный карман, достал бумажник. «Еще пойдет пропивать свои ордена, – подумал Денисов. – Нарвется на неприятности, задержат до выяснения обстоятельств, а там жди, когда его выпустят. Из-за мелочи может вся сделка сорваться». Он вытащил из бумажника несколько купюр, но сразу их Ткаченко не отдал.

– Одно условие. Никаких загулов. Завтра с утра нам с тобой в паспортный стол идти. Придешь туда пьяным, отправят обратно. Понял? Чтобы как штык. Держи, – он протянул Ткаченко деньги.

* * *

Обшарпанное здание в районе Марьиной рощи, пустые коридоры медицинского центра «Московский психиатр», две женщины, сидящие рядом, шепотом беседуют друг с другом. Денисов прошел мимо них, на ходу посмотрел на часы, отметив, что явился точно к назначенному часу, минута в минуту. Из-за двери в конце коридора слышались приглушенные голоса, но слов Денисов не разобрал. Постучав в дверь, он увидел в открывшемся проеме веселое лицо медсестры: «Вы записаны?» Он ответил, что записан и назвал свою фамилию. Сестра кивнула и попросила подождать пять минут в коридоре. Денисов опустился на жесткий неудобный стул, пятерней откинул со лба прядь волос и расстегнул пуговицу пиджака.

Сейчас он испытывал легкое волнение, сегодняшний визит к профессору Синенко кое-что значил. Да что себя обманывать, возможно, этот разговор определит всю будущность. Он расслабил узел галстука. «Ладно, что бы ни сказал профессор, его слова будут лишь полуправдой, – сказал себе Денисов. – Врачи вечно драматизируют ситуацию. Их только слушай, только уши развесь и сразу поверишь, что тебя уже пора закапывать». Денисов подавил нервный зевок. Встать и уйти, пропади все пропадом. Пять лет жил он без этих врачей, даже диспансеризацию не проходил, ещё пятьдесят проживет.

Проживет ли? Денисов задумался. Бесспорно, Синенко один из лучших специалистов в Москве. Говорят, он ученик покойного профессора Шеффера, заведовавшего кафедрой Свердловского мединститута. А Шеффер – авторитет непререкаемый, мировое светило. В свое время проводил исследования над Розой Кулешовой, глубже всех из тогдашних врачей влез в подкорку мозга. Что бы ни сказал Синенко, нужно отнестись к его диагнозу спокойно, по-мужски, – решил Денисов. Конечно, о том, чтобы сейчас же немедленно лечь в клинику, и речи быть не может. Амбулаторное лечение, таблетки – это куда ни шло, хотя толку в таком лечении чуть.

«Шесть лет назад я уже прошел через психушку, – думал Денисов. – Полтора месяца в компании дебилов, деградировавших алкоголиков – это слишком долго. И где результат этого лечения?» Потом, после выписки, два раза в месяц к нему на дом приходила патронажная сестра, оставляла лекарства. Он угощал сестру чаем с баранками, выслушивал её жалобы на жизнь, на пьющего мужа, на злого свекра, на погоду… Казалось, эта баба только жаловаться и умеет. Денисову иногда хотелось спросить у сестры: «Скажи, а за что меня жизнь так обидела?»

Но он ни о чем не спрашивал и ни на что не жаловался. Он пил чай и рассказывал анекдоты. «Вы совсем не похожи на больного», – говорила сестра. «Больной тот, кто считает себя больным, – отвечал Денисов, – а больным я себя не считаю, значит, я здоров». «Ну и логика», – говорила сестра. Денисов все примеривался, не затащить ли сестру в постель, но отказался от этой затеи, уж больно она страшна, хотя ещё довольно молодая, свеженькая. Оставив лекарства, она уходила и всегда смотрела на Денисова как-то странно, с надеждой что ли.

Сильные транквилизаторы – вещь дефицитная в периферийном городе. Среди алкашей и наркоманов всегда найдутся денежные люди, готовые за эту дрянь дать хорошие деньги. Денисов раскладывал в мелкие бумажные пакетики по три таблетки фенобарбитала, ударная доза, и отправлялся по знакомым адресам. Отменный по тем временам приработок. Из любой трагедии можно извлечь выгоду, из личной трагедии в том числе. Тем умный от дурака отличается, что умеет любой минус в плюс превратить. Но шальные рубли слабое утешение. Да и уходили они, как песок сквозь пальцы. Денисов вспомнил, какие суммы он выручал за лекарства, так, семечки. Большие деньги трудно сделать в провинции, не тот масштаб, не та людская психология.

В мастерской по ремонту холодильников нашли предлог избавиться от него. Закон, как всегда, на стороне начальства. «Пойми, Сергей, с твоей болезнью нельзя работать с электроприборами, – сказал заведующий мастерской. – Один раз тебя уже током тряхнуло. Чуть дуба не врезал, врачи откачали, им спасибо. Давай не будем снова судьбу искушать. Другой раз так легко не отделаешься. И мне по шапке дадут, если начальство узнает. Скажут, почему держишь на опасной работе, рядом с электричеством больного человека», – он, видимо, хотел добавить «эпилептика», но почему-то постеснялся произнести вслух это слово. «Чуткий ты человек, – улыбнулся в ответ Денисов. – О людях все радеешь. Давай, рассчитывай меня. А напоследок желаю, чтобы и вас, Василий Родионович, током так долбануло, чтобы вы из порток своих грязных вылетели».

Идиоты. Ну что они понимают в медицине, что знают о его болезни? Эпилепсия – звучит пугающе. В их понимании эпилептик тот, кто без видимой причины вдруг валится с ног, бьется об пол головой и пена хлещет изо рта, как из пасти бешеной собаки. Денисов видел таких в клинике, нормальные с виду люди, потом бах – и понеслось. Один такой в столовой во время приступа опрокинул на свою промежность миску горячего супа. Припадки – зрелище не из приятных, но только и всего. Страшны не сами приступы. Страшно, когда на тебя косятся, как на прокаженного. О бессудорожной форме эпилепсии многие и представления не имеют, но от этого не легче.

* * *

– Заходите, пожалуйста, – блеснула и исчезла лысая голова профессора Синенко.

Денисов поднялся, легкое волнение не улеглось. Он толкнул дверь, поздоровавшись, переступил порог. Синенко мыл руки, склонившись над раковиной в углу кабинета. Профессор снял с крючка полотенце. Опустившись на стул, Денисов бросил взгляд на остатки обеда на дальней тумбочке: кусок недоеденного хлеба с маслом, пустая банка из-под рыбных консервов, полстакана чая. Профессорская трапеза.

– Что, я безнадежен?

Денисов задал свой главный вопрос полушутя, полусерьезно.

– Результаты анализов готовы, – сказал Синенко вместо ответа. Он разматывал на столе бумажный рулон, разглядывая начертанные на бумаге три волнистые линии. – Это ваша электроэнцефалограмма, что прошлый раз делали. Запись биотоков головного мозга.

– Да, мозг, я вижу, ещё работает, – невесело пошутил Денисов.

Прошлый раз в соседней комнате медсестра с веселой физиономией уложила его на кушетку, утыкала голову какими-то присосками, нажала кнопки на металлическом ящичке.

– И о чем вам говорят мои биотоки? Жить буду?

Синенко продолжал разматывать бумажный рулон.

– Расскажите, как вы получили эту травму мозга.

– Дело давнее, – Денисову трудно было начать. – Это произошло более шести лет назад. Я тогда работал мастером по ремонту холодильников. Но не отказывался ни от какой халтуры. Однажды знакомая попросила меня подключить ей новую электроплиту. Короче говоря, плита оказалась неисправной, меня долбануло током. Триста восемьдесят вольт. Это, знаете, ощутимо. На две-три минуты я потерял сознание. Пришел в себя, лежу на полу, хозяйка набирает телефон «скорой», думала, что я уже того…

– В какое место вас ударило током?

– В плечо ударило, дело летом, жарко, на мне майка без рукавов, голым плечом я коснулся провода.

– Компьютерная томограмма показывает рубцовое изменение в лобно-теменной области. Поэтому можно заключить: причиной рубцовых изменений мозга стала эта самая электротравма. Да, трехфазный ток, напряжение триста восемьдесят вольт может вызвать подобные изменения. Вот и элептогенный очаг. Скажите, когда вы пришли в себя после электрошока, на плече остался какой-то след?

– Да, на правом плече и на правой ладони были видны такие красноватые неровные линии, похожие на молнии, – Денисов повернул к глазам правую ладонь и посмотрел на неё так, будто давняя отметина проступила вновь. – Позже, спустя какое-то время, эти молнии исчезли. Потускнели и исчезли.

– Вам повезло, – профессор отложил ручку в сторону. – Если бы ток прошел сквозь сердце, мы бы здесь не разговаривали. Вы, батенька, из везунчиков.

– Я ведь заработал эпилепсию.

– Вы остались живы, это главное, – сказал Синенко. – Головные боли начались сразу после той травмы или несколько позднее?

– Спустя месяц, может, полтора. Сильные головные боли, но они довольно быстро прошли. Позднее со мной начались какие-то странные вещи. Я начал как бы выпадать из событий. Сижу, например, разговариваю с человеком, ну, как с вами, и вдруг отключаюсь от происходящего, будто кто-то щелкнул кнопкой в моей голове и я выключился. Потом этот кто-то снова щелкнул кнопкой, включил меня, как робота. То время, когда я был отключен, я не помню. Есть для этого, наверное, какой-то медицинский термин.

– Птималь – так это называется, – уточнил Синенко, – малоэпилептические припадки. – Вы испытывали какие-то ощущения перед началом приступов?

– Вот разве что запах. Неприятный запах, будто тухлым мясом пахнет. Очень резкий. Но он, этот запах, появился уже позже, когда приступы стали длительными. Возникает он откуда-то, а следом, через одну-две минуты, начинается приступ.

– Когда вы впервые обратились к врачу?

– Обратился, но не я, родственники, – сказал Денисов. Это было неприятное воспоминание. – У меня начались, ну, эти выключения, а тетка вызвала психиатров. Приехали врач и два санитара, я пришел в себя уже в психушке. А я был в беспамятстве.

– В сумеречном состоянии, – поправил Синенко.

– В общем, обо всем, что со мной происходило во время последнего приступа, я узнал позже, когда выписался из больницы. Тетка рассказывала: я вдруг перестал её узнавать. Зачем-то взял телевизор и попытался его вынести из квартиры. Тетка позвала соседей, те встали у меня на дороге, начали уговаривать. Тогда я поставил телевизор на пол и ударил соседа по лицу, оказалось, сломал ему нижнюю челюсть.

– Не мудрено при вашей комплекции и росте, – вставил Синенко. – На будущее, попросите родственников больше не звать соседей, если случится что-нибудь подобное. Знаете, бессудорожная эпилепсия – болезнь плохо изученная. Процессы, происходящие на уровне подкорки, не ясны по той причине, что сама подкорка мозга плохо исследована. И все-таки унывать не следует. Сейчас много новых лекарств, хороших. Скажите, в последнее время как часто повторяются эти приступы? И сколько они длятся?

– Приступы бывают один-два раза в месяц. Длятся они по-разному. Бывает, час, бывает, дольше.

– Мне нужен честный ответ: мои дела плохи?

Стало слышно, как дождевые капли барабанят по подоконнику.

– Могу сказать уверенно: изменения пока далеко не зашли. А вы сами не замечали за собой, что ваш характер начинает меняться? Появились несвойственные вам раньше злобность, злопамятность, расчетливость, педантичность?

– Не могу ответить с уверенностью.

– Вы сами настаивали на откровенном разговоре. А правда такова: у вас без регулярного лечения может наступить слабоумие. Конечно, не сразу, со временем, с годами. Многое будет зависеть от вас.

– Моя болезнь вообще лечится?

– Слабоумие можно отсрочить, оттянуть, – Синенко повертел в пальцах ручку. – На очень длительную перспективу. В прошлый раз вы, Сергей Сергеевич, рассказывали, что работаете маклером. Значит, ваш рабочий день длится двенадцать, а то и четырнадцать часов. Это много, даже слишком много. А лично для вас просто убийственный график. Я понимаю, вы делаете деньги, это интересное, захватывающее занятие. Но не для вас, такая работа вам строжайшим образом противопоказана. Болезнь начинает быстро прогрессировать. Наступит ухудшение, может, в самом скором времени неминуемо наступит. И вот ещё что, – Синенко чмокнул губами и снял очки. – Это важно. Может случиться такое, что вы нарушите закон, совершите преступление.

– В таком случае безнаказанность мне обеспечена? – шутя, спросил Денисов.

– Если преступление совершено в сумеречном состоянии и экспертиза подтвердит этот факт – безнаказанность обеспечена, – лицо Синенко оставалось серьезным. – Но симулянтов разоблачают. Вернемся к нашей проблеме. Вы, Сергей Сергеевич, поймите, я не драматизирую ситуацию. Вот передо мной ваша компьютерная томограмма, вот электроэнцифалограмма, можете забрать их с собой, показать другому специалисту. Скорее всего, вам скажут то же самое, что сказал я. Нужен покой и ещё раз покой, меньше работы, меньше нервной нагрузки. Лучше, если есть такая возможность, вообще закончить свою трудовую деятельность. Сбалансированная диета, полное воздержание от спиртного. На худой конец, сделайте хотя бы годичный перерыв. И, наконец, необходимо длительное стационарное лечение, для начала – обследование.

– Значит, опять в психушку? – Денисов смотрел куда-то в пространство. – Один раз я уже побывал в таком заведении, возвращаться туда мне не хочется. Компания слабоумных. Словно в будущее свое заглядываешь. Один мажет говно на хлеб, другой мочится на стену в коридоре, третий голяком гуляет. Я же не такой, пока что не такой.

– От этой компании вас избавят, за определенную, весьма скромную плату, избавят, – Синенко надел очки. – Условия создадут. Конечно, это не пятизвездочный отель. Но речь о вашем здоровье, здесь можно пойти на определенные неудобства, – он на минуту замолчал. – Хочу вот что сказать. Вы мужественный человек. Вы спокойно отнеслись к моим словам, моему диагнозу.

* * *

Денисов, выйдя на воздух, постоял под дугообразным козырьком подъезда. Он чувствовал усталость и разочарование. Капли влаги, подхваченные ветром, летели мимо, садились на пиджак и брюки. Жадно затянувшись сигаретой, он смотрел, как несся по мостовой темный ручей и исчезал под решеткой сливной канализации. Нет, не за этими словами он пришел к Синенко, не этих ждал: клиника, обследование, хорошие условия, покой, диета. Все лишь слова, пустые слова, мусор. Лечь в московскую клинику – значит засветиться, снова попасть на психиатрический учет. Выходит, псу под хвост все планы. В свое время он перечеркнул всю прожитую жизнь, женился, взяв фамилию жены. Потом отъезд, похожий на бегство. Заметены все следы. И вдруг снова клиника.

«Вот устроюсь на новом месте в Москве, – сказал он, прощаясь с женой на вокзале, – и сразу вызову тебя. Зачем нам с тобой прозябать в провинции? Какие тут перспективы? Опять ремонтировать холодильники? На эту работу меня больше не возьмут. А больше я ничего не умею, ничего. Я умею только ремонтировать холодильники». Стоял такой же, как сейчас, дождливый день, казалось, в город раньше срока пришла осень. Они с Машей дожидались поезда под этим дождем на перроне, у его ног стоял чемодан, битый чемодан с металлическими углами. С ним Денисов уходил в армию, с ним вернулся на гражданку. В этот старый чемодан вместились все его вещи, все имущество, вплоть до последней пары белья.

Он ехал в Москву, взяв фамилию жены и этот чемодан. Столица ждала его, его ждал город больших надежд и больших денег. Там уже обосновались, осели товарищи по армейской службе, земляки. Они помогут хоть на первых порах, а дальше уж он сам. «Приедешь в Москву, ахнешь, там у нас будет совсем другая жизнь, совсем другая, – говорил он жене. – Там мне не нужно будет ремонтировать холодильники. Пойми, наш город это маленький мирок, он нам тесен, мы выросли из него. А в Москве стану работать в какой-нибудь солидной фирме, их много в Москве». Жена, кажется, верила, она кивнула головой, но тут же возразила: «У тебя всего десять классов. В фирму не возьмут с таким образованием. Нужен институт». Он рассмеялся: «Институт теперь нужен тому, кто собирается с голоду умирать».

Дождь шел и шел, а поезд задерживался. Это тягостное ожидание становилось вовсе невыносимым. Денисов просил жену уйти, но она оставалась стоять рядом, сжимая ручку зонтика. И непонятно, слезы блестели на её щеках или дождевые брызги. В эту минуту Денисову казалось, что он любит свою юную, такую милую жену, казалось, все случится точно так, как он обещает, они обязательно увидятся в Москве, начнется другая жизнь, счастливая, и радостная. В своих обещаниях он не видел лжи, не видел даже легкой натяжки.

Наконец подали поезд, Денисов поднял чемодан, свободной рукой обнял жену. «Сколько времени пройдет, пока мы увидимся? – она поднесла свое лицо к его лицу. – Сколько мне ждать?» Он улыбнулся: «Ты жди». Он чмокнул жену в щеку, похлопал рукой по худой спине. «Скоро все устроится, а ты жди моей телеграммы или письма», – он ещё раз поцеловал жену и подумал, что она, наверное, его очень любит. Иначе не мокла бы здесь на перроне. Денисов помахал Маше из окна вагона. Поезд тронулся, фигура жены под цветастым китайским зонтиком исчезла из виду. Больше они никогда не встречались.

Развод он оформил на втором году своей столичной жизни. В коротком письме попросил прощения у Маши, написал, что не создан для семейной жизни, вообще плохо себя чувствует в последнее время, скорее всего, придется лечь в больницу и надолго. Позже он ругал себя за это письмо. Чего доброго. Маша ещё примчится в Москву, её сердце всегда распахнуто для жалости, готово к прощению. Только кому нужно это прощение? – спросил себя Денисов. И сам себе ответил: ей самой и нужно, ей одной, чтобы себе самой казаться лучше.

Не нужно было писать ей в слезливом тоне, поминать какую-то больницу, в которую ему якобы предстояло залечь. Это лишнее. Нужно так, коротко и ясно: мол, нашел другую женщину, не вижу смысла в нашем дальнейшем союзе. Очень сухо, очень холодно. Такое письмо, унизительное для женского достоинства, не побежишь показывать всем встречным поперечным.

Денисов затянулся сигаретой. Отброшенный щелчком пальца окурок исчез в мутном ручье.

* * *

На улице и вправду посвежело после дождя. В мелких лужах дрожало серое небо. Глотнув прохладного свежего воздуха, он вошел в подъезд офиса. У лифта в отгороженной перегородкой каморке читал газету пожилой охранник Перегудов, имя и отчество которого выпало у Денисова из головы. Поздоровавшись, Денисов спросил, не ушел ли Кудрявцев. Охранник, которому, видимо, надоело одинокое сидение с газетой в своей будочке, ответил, что начальника не было уже с обеда и вообще все давно разошлись. Перегудов пересказал Денисову анекдот, показавшийся тому слишком сальным. Натужно, с усилием рассмеявшись, Денисов заспешил к лифту.

Поднявшись на этаж, он, не зажигая света в коридоре, прошел к приемной Кудряцева. Убедившись, что дверь заперта, он вытащил из кармана связку ключей и выбрал нужный. Здесь, в приемной, можно ничего не опасаться. При самом неблагоприятном стечении обстоятельств легко вывернуться. Возникни на пороге Кудрявцев или референт Люба Гусева, хотя вероятность их появления близка к нулю, можно сказать, что ему необходимо составить деловое письмо, а пишущая машинка и принтер в их комнате не контачат, ткнулся сюда, дверь оказалась открытой.

Заняв место референта, он зажег настольную лампу, вытащил из второго сверху ящика стола два стандартных листка писчей бумаги. Он включил пишущую машинку в сеть, держа листки за самый край, заправил их в каретку. Текст письма можно будет восстановить по следам на нижележащем листке бумаги. Наверняка в помещении «Русь-Люкс» милиция проведет обыск, конечно же, заинтересуется рабочим столом референта Кудрявцева. Если следователь не окажется полным дураком, именно с этого стола и начнут обыск. А в нижнем ящике, под коробочкой с конторскими скрепками найдут, безусловно, найдут второй листок, служивший подложкой, листок с откопировавшимся на нем в виде бороздок текстом.

Следователь сможет здесь же, прямо на месте, восстановить текст этого письма. Нанесет на бумагу порошок, который осядет в бороздках текста, – и готово дело. А может, отправит бумагу в лабораторию, где лист, уже ставший вещдоком, сфотографируют в условиях теневого освещения, потом идентифицируют машинку, на которой он напечатан. Не важно, как все это произойдет. Общая канва сценария остается неизменной.

Денисов на минуту задумался. Каким слогом изъясняются разгневанные обманутые женщины? Какую тональность письма взяла бы Люба, приди ей в голову идея написать такое письмо? Текст должен быть бессвязным, женщина писала его в приливе чувства, плохо соображая, не выбирая слов, не обдумывая в деталях содержание письма. Опять же, влияние настроения, сильных чувств. Эмоциональный накал должен возрастать к концу письма. Гусева – референт, вполне естественно, что она не пишет от руки, а пользуется машинкой. Несколько ругательств тоже не помешают, женщины умеют ругаться, только до случая маскируют эту свою способность. Так, хорошо. Что еще?

Он держал в голове несколько вариантов этого письма. Все они не так уж плохи, но больно уж приглажены, вымучены, обдуманы, стилистически оформлены. Нет, не годится. Письмо разъяренной женщины это прежде всего плод её настроения, сиюминутной агрессии. Денисов достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, прислушался. Лифт стоял на месте, в пустом коридоре не слышно даже легкого шороха. Какое выражение употребила жена по отношению к мужу, когда застала его с бабой в постели? Это в том анекдоте, что рассказывал охранник внизу. «Грязная обезьяна», кажется. Могла бы и покрепче. Ладно, и это пойдет, хотя Кудрявцев внешне обезьяну не напоминает. Все равно пойдет.

Денисов стряхнул пепел в корзину для бумаг. «Грязная обезьяна», – нормально. Он раздавил окурок в пепельнице, отступил абзац, прикоснулся пальцами к клавиатуре машинки. «Пишу тебе, потому что не вижу иного способа пообщаться. Ты избегаешь меня демонстративно. Отказываешься разговаривать со мной, а если и разговариваешь, то только о делах, даешь поручения, приказываешь. Мне это надоело. Если ты не чувствуешь, что я человек, то в моей душе капля самоуважения ещё осталась. Когда я была тебе нужна, ты пользовался мной, как хотел, делал со мной все, что тебе вздумается». Денисов остановился.

Пожалуй, ничего, с настроением. Пусть там менты гадают, что делал Кудрявцев со своим референтом, путь рисуют в своем воображении картинки и пускают слюни. «Ты использовал меня как женщину. А теперь даешь пинка. Ты не думаешь о последствиях, тебе наплевать на последствия. А они, уверяю тебя, будут, если ты не изменишься ко мне. Хотя мне теперь уже все равно. Ты вытер о меня ноги – вот твой выбор, грязная обезьяна».

Перед тем как продолжать письмо, Денисов сунул в рот новую сигарету. Чудесно, вот и «грязная обезьяна» пригодилась.

Глава пятая

Оставив машину на заднем дворе больницы, Мельников обогнул лечебный корпус, гаражи и трансформаторную подстанцию. В этом заштатном городке, в этой больнице он бывал, когда работал в милиции, и хорошо помнил, где расположен морг. Мельников чертыхнулся, угодив начищенным до блеска ботинком в грязную лужицу, остановился на минуту, разглядывая обувь, и зашагал дальше к заметной издалека дырке в заборе. Слава Богу, Леднев не увязался с ним в эту муторную экскурсию по моргам. Хватило ума отказать ему. Да, эти визиты в трупохранилища не прибавляют жизненной энергии.

Накануне Мельников посетил судебный морг в другом конце города, представившись сотрудником московского уголовного розыска, попросил дежурного судмедэксперта показать неопознанные трупы. Осмотрев тела, задумался, не позвонить ли Ледневу. Тело женщины, лежавшее на полу рядом с батареей отопления, по возрасту и комплекции примерно соответствовало пропавшей Елене Викторовне, но опознать погибшую Мельников так и не смог. Труп, неглубоко прикопанный, забросанный сверху еловым лапником, обнаружили дачники в лесопосадках возле самого города. Вернее, не сам труп, а то, что от него осталось. Голова и кисти рук были отрезаны убийцами, впоследствии их так и не нашли, с тела срезали родинки.

«Труп пытались расчленить, – пояснил врач. – Но в последний момент, видимо, решили не возиться. Ограничились головой и кистями рук, скальпировали родинки. Не исключено, преступникам кто-то помешал довести работу до конца. А может, решили, сойдет и так. Причина смерти колото-резаная рана в сердце. А лесные грызуны, – он указал пальцем на бедра и предплечья трупа, – грызуны доделали то, что не успели преступники. Мягкие ткани частично обглоданы. Теперь её и мать родная не опознает».

Мельников спросил, когда истекает срок хранения трупа. «Да какие тут сроки, – отмахнулся судмедэксперт. – Мы не формалисты. Пока идет следствие, пусть лежит. Может, ещё голова найдется». «А время, точное время наступления смерти, его вы установили?» – Мельников стоял перед трупом, решая, что делать дальше. «Вы хотите слишком многого, – врач развел руками. – Привезите мне свежий труп, определю время смерти с поправкой в пять минут. Тут совсем другой случай. И поправка другая – дня два-три… Она умерла примерно тридцать суток назад, ну, плюс минут несколько дней». Мельников все не уходил, все стоял, разглядывал эти жалкие останки человека. «Конечно, никаких носильных вещей на ней не было?» – спросил он. «Конечно», – ответил врач.

Нет, это не Елена Викторовна, скорее всего не она. Надо объехать все оставшиеся морги и больницы, и если уж там не окажется тела, придется возвращаться в тот судебный морг уже вместе с Ледневым. Лучше так и сделать. Леднев не истеричная девица, выдержит эту процедуру.

Осторожно, чтобы не испачкаться, Мельников обошел сваленные возле лестницы морга пластиковые мешки с цементом и по сколотым ступенькам поднялся на второй этаж и постучал в дверь, обитую оцинкованным железом, с табличкой «Старший патологоанатом Т. Ф. Громова». Женщина, совсем молодая, в безупречно белом халате поднялась со стула навстречу Мельникову.

– Тамара Федоровна? – поинтересовался он, запуская руку в карман за просроченным милицейским удостоверением.

– Татьяна Федоровна с вашего разрешения, – женщина натянуто улыбнулась чуть подкрашенными губами, мельком глянула в удостоверение.

Представившись следователем Московского уголовного розыска, Мельников спросил, нет ли в морге неопознанных женских трупов и получил утвердительный ответ.

– Старуха, доставлена три дня назад и женщина лет сорока – сорока пяти, доставлена, – Татьяна Федоровна полистала регистрационный журнал, – доставлена ровно месяц назад, точнее тридцать два дня назад сотрудниками ГАИ. За это время не опознана. А вчера получено разрешение прокурора на её кремацию. На завтрашнее утро заказан спецтранспорт. Хотите ознакомиться с результатами вскрытия? Извините, я спешу на планерку в лечебный корпус.

– С планеркой придется подождать, – Мельников нахмурился. – Вы можете понадобиться мне здесь. Пройдемте к трупу.

– Хорошо, – Татьяна Федоровна подняла телефонную трубку и, подумав секунду, опустила её на место. Она встала, одернула халатик, распахнув дверь, крикнула санитара. – Николай вас проводит, – сказала она Мельникову, – а я через пять минут догоню. Только предупрежу, что меня не будет на планерке.

* * *

В подвале морга, пропахшем гнилью, хлоркой и формалином, оказалось так темно, что санитар оступился перед тем, как нашел на стене кнопку выключателя.

– Везут к нам всех попало, – сказал он санитар. – Кого на дороге машиной сбило, кто с перепоя ноги протянул. А мы принимать должны. Это ведь не наша, как я понимаю, обязанность покойников со стороны принимать. Мы больницу должны обслуживать, как я понимаю.

– Неправильно ты понимаешь, – сказал Мельников, обводя глазами помещение. Свет неоновых ламп дрожал под потолком. – Привезли, значит, должны принять. Таков закон.

– Не знаю я эти законы, – Николай помял ладонью свое синеватое в искусственном свете лицо, кашлянул и сплюнул под ноги мокроту.

Труп Елены Викторовны Ледневой Мельников опознал ещё издали. Подойдя вплотную к мраморному столу, он склонился над телом, внимательно, сантиметр за сантиметром осмотрел руки покойной, бедра, икроножные мышцы. Когда Мельников начал раздвигать пальцы ног трупа, низко склонившись над столом, санитар отвернулся.

– Сколько лет тут работаю, а все привыкнуть не могу, – сказал он тихо. – Тяжело к смерти привыкнуть, как я понимаю.

– Правильно, – Мельников порылся в кармане, достал деньги и протянул санитару. – Вот что, Коля, сходи-ка принеси простыню, только целую, прикрыть тело. А пока помоги мне перевернуть её на живот.

Мельников, обойдя стол, приподнял труп за плечи. Коля, спрятав деньги под грязно-белый халат, в брючный карман, обхватил ладонями щиколотки ног. Когда санитар ушел, Мельников снова склонился над телом.

– Простите, что задержалась, – Татьяна Федоровна, как бестелесное привидение, бесшумно подошла сзади и улыбнулась, когда Мельников вздрогнул при звуке её голоса. – Простите.

– Ничего, я пока осматриваю тело, было чем заняться, – Мельников выпрямился. – Что показало вскрытие и кто его проводил?

– Проводила я сама, – Татьяна Федоровна в свете люминесцентных ламп выглядела постаревшей лет на пятнадцать, проступили невидимые прежде морщинки, обозначилась синева под глазами. – Вы опознали тело?

– Опознал, – Мельников вздохнул, больше всего ему сейчас не хотелось сообщать Ледневу о смерти Елены Викторовны. – И что вскрытие?

– Смерть наступила от острой сердечной недостаточности, – Татьяна Федоровна поправила лацканы халатика. – Свое заключение я передала в органы дознания, следователю РУВД.

– А какова причина сердечной недостаточности? – Мельников сделал шаг вперед.

– Причина? Их может быть сотня, этих причин. Покойная могла отравиться грибами, могла пережить приступ ревматизма. Все, что хотите. Во всяком случае, я могу утверждать определенно: причина смерти не насильственная, а естественная, – врач сжала губы в узкую ниточку. – Не насильственная, – повторила она твердо. – На основании выводов экспертизы РУВД приостановило уголовное дело. У милиции, насколько я знаю, тоже нет оснований полагать, что женщина убита.

– При осмотре тела вы видели царапину, неглубокую царапину на локтевом сгибе?

– Видела, кажется, видела, – Татьяна Федоровна сморгнула. – Но царапина ни о чем не говорит. Это царапина – и только.

– Царапины в этих местах очень часто маскируют следы от инъекций, – Мельников оперся рукой о мраморный стол. – Вы давно здесь работаете?

– Что вы этим хотите сказать?

– Ничего, – Мельников помотал головой из стороны в сторону. – В вашей профпригодности я не сомневаюсь, лично я. Но супруг покойной попросит назначить повторную экспертизу и доверить её другому лицу, не вам. Это его право. Надо все-таки узнать, отравился человек грибами или не пережил ревматизма. Где вещи покойной?

– У нас в камере.

– Хочу их посмотреть, заодно и телефоном вашим воспользуюсь.

В тесной кладовке Мельников снял с антресолей холщовый мешочек, вытряхнул из него на придвинутую к подоконнику тумбочку черное вечернее платье без рукавов в золотых блестках, нижнее белье, электронные часики и пару лаковых босоножек. Запустив руку в мешочек, он пошарил в нем в поисках новых предметов, но внутри ничего не оказалось. Осмотрев вещи, он положил их обратно, забросил мешочек на прежнее место. В коридоре Мельникову встретился санитар Коля. Перебросив через плечо простыню, он шагал к лестнице.

– Что, сейчас родственники подъедут? – спросил он Мельникова. – Вот простыночка.

– А разве я на родственника не похож?

– Деньги даете, это как родственник, те всегда деньги суют, – Коля смерил Мельникова взглядом. – А так нет, видно, что из милиции.

* * *

…Мельников ожидал Леднева на лавочке в пыльном тополином сквере возле главного лечебного корпуса. Дважды он покидал свое место, шел в закусочную через дорогу, выпивал стакан холодного сока и возвращался на прежнее место, скрытое от жаркого полуденного солнца кронами деревьев. Он мутным взглядом водил по асфальтовой площадке, заставленной машинами, местами раскрошившемуся бетонному заборчику, отделявшему больничную территорию от внешнего мира, редким прохожим.

«Бестолковая какая-то жизнь и такая же бестолковая смерть, – думал он. – Чуть было её не сожгли в крематории, как сжигают тела безымянных бродяжек, не опознанных родственниками». Сняв сырой на спине пиджак, Мельников пристроил его рядом с собой на лавочку и подумал, что надо бы сдержаться, не пить больше жидкость в такую жару. «Все потом выходит», – сказал он вслух. Он снова вспомнил исполосованный скальпелем женский труп. «Печень, наверное, плавает в баночке с формалином, – думал Мельников. – Придется сделать срез печени для фармакологической экспертизы. Да, не за свое дело взялась эта Татьяна Федоровна. Это работа не патологоанатома, а судмедэксперта, опытного судмедэксперта».

Мельников вспомнил врача, с которым беседовал накануне в судебном морге. Вроде мужик опытный. Этот, если попотеет три-четыре дня, скажет что-то более определенное, чем эта Татьяна. Следит барышня за собой. Этот халатик, маникюр. В морге чистота, мытые полы. Это не то, что в московских трупохранилищах, где мужик лежит на бабе, а баба на мужике, текут, разлагаются. Даже не то, что в Лианозове, где порядка больше, чем в других моргах, но обстановка все равно убийственная. Не выпив спирт и внутрь не зайдешь, сблюешь от одного запаха. Тут совсем другое дело. Порядок, чистота. Если бы ещё вскрытия делали на совесть, не ленились провести химический анализ.

Мельников бросил себе за спину на газон сигаретный окурок. Что там спросил его Леднев по телефону, спросил вдруг изменившимся, не своим голосом? «Ты уверен, что это Лена?» – вот что он спросил. Мельников замешкался с ответом, кашлянул в кулак, хотя думать было не о чем. «Ты уверен, что это Лена?» – повторил Леднев. Чудак, разве Мельников стал бы сообщать ему эту новость, если бы не был уверен: он нашел, кого искал. «Уверен, Иван, конечно, уверен», – и правда, запершило в горле. В эту минуту Мельников пожалел, что взялся помогать Ледневу, пожалел лишь на мгновение, душевная слабость быстро прошла. «Приезжай, Иван», – Мельников дважды продиктовал адрес. «Что, следов насилия на теле нет?» – спросил Леднев. «Следов насилия нет», – ответил Мельников и услышал на другом конце провода звук, похожий на вздох облегчения.

«Значит, если нет следов насилия, требуется мое разрешение на проведение вскрытия?» – спросил Леднев. А все-таки молодец Иван, в такую минуту он способен что-то соображать. Ему бы плакать, как героине фильма «Будни майора милиции», плакать беззвучно, а он задает эти вопросы, впрочем, не лишенные практического смысла. «Нет, Иван, вскрытие уже делали, – ответил Мельников. – Таков порядок. Установили, что смерть не насильственная. Сердце остановилось». Мельников, ведя этот разговор в кабинете Татьяны Федоровны, чувствовал её взгляд спиной. Он не стал вслух высказывать свои мысли, сказал только, мол, возможно, придется сделать ещё кое-какие дополнительные анализы.

* * *

Кто– то прикоснулся к плечу Мельникова, он поднял голову. Леднев в летнем светло-сером костюме, белой сорочке и темном одноцветном галстуке чуть нагнулся над ним. «Черт, у него добрый час занял этот туалет, -подумал Мельников, поднимаясь на ноги и пожимая руку Леднева. – Следователь прокуратуры там, в морге, наверное, совсем скис. А Леднев заставляет себя ждать, будто он барышня, а прокурор в морге жених». Мельникову хотелось сказать вслух что-то обидное.

Он повел Леднева к моргу ближней дорогой через стройку.

– Сейчас тебе предъявят результаты вскрытия, – говорил Мельников на ходу. – Там написано, что смерть наступила от сердечной недостаточности. Но причины сердечной недостаточности не установлены. Уголовное дело прекращено в связи с тем, что труп не опознан. Как только произойдет официальное опознание, дело будет продолжено в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Ты меня понял?

– Понял, – Леднев пролез под перекладиной забора. – Чего тут понимать? Сердечная недостаточность, стандартное заключение. Лена никогда не жаловалась на сердце.

– По закону ты можешь потребовать проведения повторной судебно-медицинской экспертизы, но доверить её другому лицу.

– Сколько дней займет новая экспертиза?

– Дня четыре, это только сама экспертиза, – Мельников показал рукой, куда идти дальше. – Считай, неделя. Но свидетельство о смерти можно выписать уже сегодня, после опознания.

* * *

Возле стола с трупом топтался следователь городской прокуратуры Георгий Семенович Чепурной. Он то и дело потирал большим и указательным пальцем седые усы, словно проверял, на месте ли они.

– Чего-то долго ты, – проворчал Чепурной. – Когда в МУРе работал, быстрее бегал. Зови твою начальницу Татьяну Федоровну, – сказал он санитару. – Скажи ей, что понятой будет.

– Бывший супруг покойной сюда, между прочим, из Москвы добирался и добирался не на ракете, – Мельников приподнял с трупа простыню. – Эй, – окликнул он уходящего санитара. – Я же просил одеть труп, а ты только простыней накрыл.

– Он не велел, – санитар показал пальцем на Чепурного.

– Иди-иди, – сказал Чепурной санитару и проверил, на месте ли усы. – Какие нежности при нашей бедности, – он подошел к высокому подоконнику, где лежала его затертая свиной кожи папка. – Тебе, Мельников, хорошо известно, как проводят опознание трупов, вот и помалкивай себе. Тут я хозяйничаю, как скажу, так и будет. Твой друг может сам попросить, чтобы труп одели, но знай, я его просьбу отклоню. Носильные вещи опознает отдельно, – он кивнул головой на соседний столик, где лежали вещи из камеры хранения.

– Зачем человеку видеть, как искромсали его жену при вскрытии? – Мельников поджал губы. – Он её и в одежде опознает.

* * *

Следователь прокуратуры Чепурной вслух читал протокол предъявления для опознания. Читал медленно, делая частые остановки и, отрываясь от текста, оглядывал лица присутствующих одно за другим, снова опускал глаза к бумаге, исписанной кудрявым старушечьим почерком.

– На автостраде вблизи поселка Ключниково в автомобиле «Жигули 21013» с московским номером таким-то обнаружен неопознанный труп женщины, внешность и одежда которой имеют сходство с приметами и одеждой без вести пропавшей Ледневой Е. В., описанными Ледневым И. С. на допросе в московском отделении милиции таком-то и запротоколированными в карточке без вести пропавших, – голос Чепурного, отраженный низким сводчатым потолком, звучал зловеще.

Он снова поднял глаза и внимательно посмотрел на Леднева. Тот, не зная, нужно ли подтверждать слова следователя, на всякий случай кивнул и выдавил из себя «да». Чепурной левой свободной рукой потрогал усы.

«На каком ещё допросе в милиции? – спросил себя Леднев. – В милицию я сдал заявление. Не было там никакого допроса. Впрочем, какая теперь разница: был допрос или его не было? Не имеет значения, все это уже не имеет никакого значения». Он отступил на шаг назад, чтобы в поле зрения не попадал стол, на котором лежали останки бывшей жены, накрытые серой простыней.

– Этот труп представлен гражданину Ледневу И. С. в морге городской больницы номер два при достаточном искусственном освещении (над столом, где находится труп, висит лампа дневного света), – Чепурной снова оторвался от текста, посмотрел под потолок, словно хотел убедиться, что лампа в металлической решетке действительно находится над столом и освещает этот стол ярко. – С участием понятых Мельникова Егора Владимировича, проживающего в Москве и Громовой Татьяны Федоровны, проживающей, – Чепурной строго посмотрел на врача.

«Издевается он что ли? – думал Леднев. – Думает, что с этими усами он похож на Эркюля Пуаро».

– Перед предъявлением трупа следователь прокуратуры произвел туалет трупа, – на слове «туалет» Чепурной почему-то сделал ударение. – Протер лицо марлей, причесал волосы и открыл глаза с помощью ватных шариков. Всем участникам предъявления для опознания разъяснены их права. Гражданин Леднев предупрежден об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Подпись Леднева.

«Какая глупость, – думал Леднев. – Какая чушь свинячья. Ложные показания… Такое придумать надо». Его поташнивало от запаха гнили и формалина, поглядывая на Громову, он решал, не время ли сейчас спросить у врача нашатырного спирта. «Если это издевательство будет продолжаться ещё хоть пять минут, я уйду, возьму и уйду, пусть сам себе читает этот протокол», – решил Леднев, но продолжал стоять без движения, только оперся ладонью о ближний стол, где лежали вещи бывшей жены. Он боролся с тошнотой, сглатывал жесткий круглый комок, застрявший в горле, но комок не исчезал, мешая дыханию.

– С вами все в порядке? – следователь смотрел на него прищурившись. – Вы какой-то бледный.

– Все нормально, – Леднев кивнул. – Просто душно.

– Ничего, сейчас закончим, – Чепурной уткнулся в протокол. – Представленный труп находится на секционном столе без одежды. Возле трупа на соседнем столе расположены вещи: три женских платья разных цветов, трусы, бюстгальтер, три пары женских босоножек разных цветов без задников и с открытым носком, среди которых находится и одежда, снятая с трупа, – Чепурной прервал чтение, высморкался в клетчатый носовой платок и откашлялся.

– Ладно, Георгий Семенович, давай расписываться и шабаш, – Мельников полез в карман за ручкой. – Хватит эту бодягу разводить.

– Это документ, а не бодяга, – Чепурной скомкал платок и сунул его на место. – Если не хочешь быть понятым, лучше санитара позвать. Я, в отличие от некоторых, не в шарашке работаю, а в прокуратуре. И правила эти не мной придуманы. И не прерывай меня больше, а то вызову другого понятого, весь протокол стану заново оформлять. Итак… На вопрос следователя к Ледневу И. С., не узнает ли он в предъявленном трупе свою бывшую жену Ледневу Е. В., свидетель Леднев после тщательного осмотра лица и туловища трупа заявил…

Леднев потрогал пальцами горло. Твердый комок, застрявший там, по-прежнему не давал свободно дышать. Леднев решил спросить нашатырного спирта, но опять передумал, только посмотрел на Громову, стоявшую у стола, скрестив на груди руки и скорбно склонив голову, будто это она потеряла близкого человека.

– На вопрос, не узнает ли свидетель Леднев среди предъявленных вещей вещи своей бывшей жены, свидетель, внимательно осмотрев предъявленные вещи, указал на платье своей бывшей жены, заявив, что это платье он лично привез ей из-за рубежа, – продолжал читать Чепурной.

Чувствуя, что процедура опознания подходит к концу, Леднев немного ободрился, задышалось легче.

– Никаких замечаний от свидетеля не поступало, – на этот раз Чепурной сделал ударение на слове «никаких».

Леднев решил, что в молодые годы следователь участвовал в самодеятельности, в День милиции декламировал с эстрады ведомственного дома культуры злободневные вирши, конечно же, собственного сочинения, ну, в крайнем случае, Исаковского. А современным поэтам следователь вряд ли доверяет.

– Понятой Мельников Е. В. заявил, что следователь необоснованно отклонил предложение о предъявлении трупа в одежде. Но предъявление трупа в одежде, по мнению свидетеля Леднева, осложнило бы процесс опознания, так как он, свидетель, мог бы легко ошибиться. Протокол прочитан вслух. Записано правильно. Следователь прокуратуры, юрист второго класса Чепурной. Теперь попрошу расписаться свидетеля и понятых.

Чепурной положил исписанный бланк протокола на стол и протянул ручку Ледневу. Тот непослушными пальцами поставил закорючку в нужном месте. «Что он за глупость написал? – спросил себя Леднев. – По следователю выходит, что я не опознал бы Лену в одежде. Так что ли?» Но сил на то, чтобы спорить из-за поправок в протоколе, у Леднева уже не осталось.

– Если можно, я выйду на улицу подышать, – попросил он.

– Конечно, подождите на улице, – сказала Татьяна Федоровна и поставила в протоколе размашистую подпись, передала ручку Мельникову.

* * *

Леднев, не дослушав врача, уже плелся к дверям и считал ступеньки лестницы. На лавочке возле подъезда он выкурил подряд две сигареты и почувствовал, что жизнь возвращается к нему. Леднев смотрел на голубей, воркующих возле бункера с мусором, на подвижные солнечные блики, пробравшиеся через листву и отпечатавшиеся на асфальте. Он кивнул следователю прокуратуры, вышедшему из подъезда.

Короткими шагами тот дотопал до угла морга, переложил из руки в руку потертую папку из свиной кожи и, полный достоинства, исчез из вида. Ледневу захотелось встать, покинуть больничную территорию, сесть за руль и помчаться к Москве, но он продолжал сидеть, глядя перед собой пустыми глазами. Из подъезда вышел Мельников, подойдя к лавочке, сел рядом, протянул Ледневу какую-то бумажку.

– Вот справка о смерти, – Мельников передал бумажку Ледневу, тот, не глядя, спрятал её в кармане пиджака. – Теперь можешь получить в загсе свидетельство о смерти, это нужно для похорон.

– Да, это нужно, – машинально повторил Леднев. – Но объясни, как Лена вообще сюда попала? В этом городишке у неё нет ни родственников, ни знакомых. И что это за машина, в которой нашли её тело? У Лены не было своей машины. За руль она не садилась года два, может, больше.

– Ты ведь не жил с ней последний год, возможно, она изменила привычки, – Мельников мял в пальцах сигарету. – А машина… Елена Викторовна могла одолжить машину у знакомых, например.

– У Лены не осталось знакомых, которые дали бы ей машину хоть на час, – Леднев вздохнул. – Объясни мне по-человечески, что вообще произошло?

– Если верить Чепурному, произошло дорожно-транспортное происшествие. «Жигули» врезались в столб. Судя по повреждениям автомобиля, скорость была минимальная, может, километров пятнадцать. Следователь полагает, что ей стало плохо за рулем, она захотела съехать с трассы, немного не рассчитала. Труп Елены Викторовны обнаружили в этой машине на водительском месте. Раннее утро, шоссе почти пустое, мимо проезжала патрульная машина ГАИ, остановилась. В результате столкновения с дорожным столбом Елена Викторовна не пострадала, есть пара царапин, синяки. Смерть, как утверждает эта Громова наступила из-за остановки сердца. Поэтому следствие сделало вывод: человеку стало плохо, она пыталась вырулить на обочину, но дело до конца довести так и не смогла, сердце отказало. В эту схему все укладывается: и смерть и ДТП. Случаи, когда люди умирают за рулем не редкость.

– Значит, теперь дело сдадут в архив. Они ведь сочинили такую гладкую версию.

– Нет, не сдадут. Следствие будет продолжено, как сказал Чепурной. Этим займется областная прокуратура. Если тебе от этого легче.

– Значит, мне опять сидеть у телефона и ждать звонка из прокуратуры? – Леднев достал новую сигарету. – Прежде всего нужно выяснить, чья это машина, кто её хозяин.

– Прежде всего наберись терпения. Машина от нас никуда не денется, сейчас она на городской стоянке ГАИ и будет там находиться пока не закончится следствие. Нужно подождать результатов новой экспертизы. Если Елена Викторовна умерла от остановки сердца, то есть естественной смертью, вопрос «чья машина?» станет третьестепенным.

– Хорошо, это версия следствия, – Леднев с трудом ворочал пересохшим языком. – А сам ты что думаешь?

– Патологоанатом молодая, неопытная женщина, только три года назад мединститут закончила, минус декретный отпуск. У неё ребенок, а у ребенка сейчас зубки режутся, он кричит, ребеночек, ночами спать не дает. Громова вся в себе, в проблемах своей личной жизни. Короче, верить её выводам я не могу.

– И все-таки ты хоть что-то себе уяснил?

Леднев поднялся на ноги. Мельников тоже встал и отбросил окурок к строительному забору.

– Елену Викторовну нашли в машине, сидящую за рулем. Понимаешь, сидящую? Значит, трупные пятна должны находиться на её ягодицах и задней поверхности бедер. Трупные пятна проступают спустя четыре – шесть часов после наступления смерти. А сколько времени Елена Викторовна находилась в этой машине? Может, час, может, три, может, с вечера предыдущего. Машину патруль ГАИ обнаружил в пять сорок пять утра. Около двух часов с минутами занял осмотр места происшествия, переговоры по рации с городским ГАИ. Ждали следователя, делали фотоснимки, составляли протокол. Значит, как минимум ещё часа полтора. За это время положение тела милиционеры не меняли. Тело оставалось на водительском месте, спина в вертикальном положении, голова откинута назад. В любом случае, трупные пятна должны проявиться именно на ягодицах и внутренней поверхности бедер. А пятен там нет.

– Ты хочешь сказать… – Леднев закашлялся.

– Я хочу сказать: трупных пятен на ягодицах нет. Вот и все, – Мельников развел руки в стороны.

– Значит…

– Я говорю, на ягодицах нет пятен. Трупные пятна – на лопатках.

Глава шестая

Четверть часа Денисов топтался возле театрального подъезда, ожидая Ирину. Он приехал раньше назначенного времени, поставил машину за углом здания, проверил барахливший замок багажника, постучал носком ботинка по покрышкам, полез в карман пиджака проверить, не забыл ли билеты и, наконец, отправился к театральному подъезду.

Ира любила театральную Москву. Желая ей угодить, не показаться в глазах девушки провинциальным жлобом, сознательно ограничившим свой мир лишь денежными интересами, он доставал билеты на все заметные московские спектакли, на постановки заезжих трупп. Денисов взял за правило никогда категорично не оценивать при Ирине тот или иной спектакль, выслушать сперва её мнение, а уж потом добавить что-нибудь от себя, какую-нибудь умную многоярусную фразу. «Да, постановка интересная, по-своему, конечно, но режиссер сознательно замыкается в им же нарисованном круге. Он псевдоэстетичен», – говорил он. Как хочешь, так и понимай эти слова. Ни «да», ни «нет», ни плохо, ни хорошо. Все эти режиссеры стараются казаться умнее и талантливее, чем они есть на самом деле. А он чем хуже? Дураком выглядеть тоже не хочется. В минуты своих рассуждений Денисов чувствовал благосклонное внимание Ирины. А про себя думал: «Очередная хренота. Пыжатся, пыжатся. Вешают на уши дерьмо собачье».

Денисов прошелся до театрального подъезда и обратно до угла здания. Летний вечер увядал на глазах, публики на площадке перед входом в театр заметно прибавилось, а новые люди все подходили и подходили. Боясь проглядеть Ирину в этом скоплении народа, Денисов приблизился к толпе и застыл перед афишей, как солдат на посту. Мимо проходили люди, женщины с интересом, почти нескрываемым, поглядывали на него, обдавали ароматом дорогих и не очень дорогих духов и шли дальше.

– Какими судьбами?

Денисов повернул голову на знакомый голос. Перед ним стоял, обнажая в улыбке все тридцать два зуба, старый знакомый, председатель реабилитационного центра инвалидов «Восход» Михаил Александрович Сычев. Он протянул Денисову для рукопожатия огромную красную ладонь с короткими пальцами.

Пожимая руку знакомого, Денисов разглядел рядом с Сычевым миниатюрную блондинку, которая, казалось, могла поместиться в кармане Михаила Александровича. Изображая на лице любезность и приятное удивление, Денисов низко наклонился и поцеловал поднятую слишком высоко, явно не для пожатия, руку блондинки и произнес первый пришедший в голову комплимент, весьма двусмысленный. Одно время Сычев пользовался услугами фирмы «Русь-Люкс», скупая престижные московские квартиры направо и налево. Позже, заработав на перепродаже квартир, он почему-то решил, что спекуляция недвижимостью не лучший способ вложения денег.

Одно время, получив государственные кредиты на развитие производства, где заняты инвалиды, Сычев развернулся широко. Он начал переговоры о получении новых льготных кредитов, рассчитывал на уменьшение арендной платы за складские помещения. Денисов, не привыкший считать чужие деньги, решил, что получай инвалиды, опекаемые Сычевым, хоть малый процент от его сделок, давно бы жили в отдельных особняках, а на службу ездили отнюдь не городским транспортом.

– Пойдем, – блондинка с неожиданной силой дернула Сычева за рукав пиджака.

Сычев и исчез в людском водовороте. Денисов поправил галстук и посмотрел на часы.

– Кто этот толстый тип, с которым ты беседовал? – Ира подмигнула Денисову.

– Во-первых, здравствуй, – он пропустил девушку вперед себя, протянул билеты седой женщине в синей униформе, обшитой по воротнику и лацканам золотой тесьмой. – Этот человек убежден, что наше государство – это огромный собес. А он сам занял в этом собесе не последнее место. Помогает инвалидам, дает им работу.

– И какую же работу он им дает? – Ирина остановилась перед другой женщиной в униформе и купила программку и цветной буклет.

– Какую работу? – Денисов на секунду задумался. – Это не имеет значения, какую работу. Сычев и сам, по-моему, плохо представляет, чем занимаются его инвалиды. Он говорит, вроде инвалиды делают какие-то включатели или выключатели. В общем, хлам какой-то. Этой продукцией все склады завалены, хоть на свалку вывози. Только место занимают, никто эти включатели не берет, – Денисов решил, что Ирине необязательно знать все подробности труда инвалидов. – Потому что эти включатели плохо включаются.

– Надо же, как интересно, – сказала Ирина. Денисов не понял, что именно оказалось интересным его спутнице. Ира взяла его под руку и повела за собой. Она остановилась у стены, увешанной картинами, написанными маслом. – Почему современные художники совершенно забыли акварель?

Денисов задумался: пора обо всем поговорить с Ириной, она умеет становиться серьезным человеком, она выслушает его и поймет. Она не откажет, если он сделает ей предложение. Скорее всего не откажет. То есть он уверен все согласии. Но нужно сказать и другое. Нужно сказать трудные слова. Она должна знать, что он болен, точнее, не совсем здоров. Рано или поздно этот разговор придется начать. Пусть делает выбор. Денисов продолжал разглядывать картину, названную её автором «Осенний букет» и напоминающую разрыв снаряда.

Денисов хотел сказать, что для картины «Шестьдесят минут тишины» позировал какой-то инвалид, кто-то из подчиненных Сычева, но передумал, решив, что эта острота для женского уха слишком груба. Они преодолели уже половину лестницы, ведущей в буфет, но звонок заставил их остановиться.

* * *

За действием спектакля Денисов следил невнимательно. Случайная встреча с Сычевым у театрального подъезда теперь казалась добрым знаком, чуть ли не подарком судьбы. «Да, идет фарт так идет», – думал он, наблюдая, как на сцену вышел юноша с приклеенной стариковской бородищей и стал нарочито гнусавым голосом отчитывать какую-то девушку в белом школьном фартуке за то, что та плохо метет его комнату и не протирает мебель. Девушка заплакала, юноша с бородой принялся ходить взад-вперед по сцене, выбивая из подмостков пыль. «Счастье фраера ярче солнышка», – думал Денисов, слушая вялую перебранку на сцене.

Если сейчас же после первого действия в антракте разыскать Сычева и так, между делом, сообщить ему, что фирма «Русь-Люкс» на днях закончила ремонт особняка в центре Москвы и собирается выставлять этот особняк на продажу. Цена более чем умеренная. Единственное условие – никаких рассрочек, наличный расчет на месте. Сычев может клюнуть на это предложение, вероятно, клюнет. Покупка особняка у фирмы «Русь-Люкс», с которой Сычеву уже приходилось иметь дело, которой он, безусловно, доверяет, да ещё по весьма умеренной цене – на такое предложение он должен клюнуть. Он купит особняк хотя бы для того, чтобы перепродать его с выгодой, без хлопот хорошо заработать. Еще год назад Сычев подыскивал подобное помещение, непонятно, правда, с какими целями, да это и не важно. Сычев вел переговоры с одной крупной риэлтерской фирмой, но сделка в последний момент расстроилась. Кто-то, кажется, перекупил особняк прямо перед его носом.

Денисов перевел взгляд на сцену. Сутулый мужчина в сюртуке убеждал другого мужчину, в красной рубахе, что лучше действовать именно ночью, когда все уснут, и показывал длинный армейский штык, зловеще блестевший в свете прожекторов. Денисов зевнул и на пару минут закрыл глаза, уставшие от яркого света. Когда он раскрыл глаза, сутулый мужчина на сцене потрясал старинным ружьем и кричал в публику, что месть – это тот сосуд с горько-сладким вином, испить из которого он должен до самого дна. Денисов подумал, что акт мести скорее всего вообще не произойдет, а допотопное ружье так и не выстрелит, иначе все окажется слишком примитивно, а примитивных финалов в современных пьесах не бывает. К этому моменту Денисов окончательно потерял нить сюжета.

* * *

В буфете Денисов купил Ирине какую-то закуску, кофе, сок и фужер шампанского, взяв себе бутылку пива и бутерброд с рыбой. Сычев потерялся где-то в фойе, не оказалось его и в буфете. Денисов с беспокойством смотрел по сторонам и пил мелкими глотками теплое пиво.

– Во втором действии спектакль из плоскости ходульной мелодрамы перейдет в плоскость идиотизма, – сказала Ирина, приканчивая салат. – Увидишь, действие начнет распадаться, будет доведено до абсурда. Это режиссерская манера.

– По-моему, спектакль с самого начала находится в плоскости идиотизма, – заметил Денисов. – Эту манеру исповедуют, кажется, все режиссеры.

– Тебе не нравится спектакль? – Ирина оторвалась от полупустой тарелки и подняла на него глаза, такие прекрасные, что у Денисова замедлилось дыхание.

– Почему не нравится? – уклонился он от прямого ответа. – Во всем есть свои прелести, даже в идиотизме.

– А как тебе Антонович? По-моему, он так убедителен в этой роли.

Денисов не мог определить, в какой роли занят Антонович, но почему-то решил, что это молодой человек с приклеенной бородой, изображавший старика.

– Да, вот Антонович убедителен, – повторил он за Ириной. – Уж кто кто, а Антонович убедителен.

* * *

Он извинился перед Ириной за то, что оставит её на пять минут, вышел из буфета и спустился по двум лестничным маршам в курилку. Здесь у самых дверей туалета он нашел Сычева, пускающего дым в одиночестве. Обрадовавшись, что поблизости не видно писклявой блондинки, он задал Сычеву пару пустых вопросов о спектакле и о жизни вообще, оборвал этот разговор и перешел к делу.

– Это, конечно, заманчиво, – Сычев вдохнул сигаретный дым. – Собственного своего помещения под офис у меня до сих пор нет, приходится арендовать, – он назвал сумму годовой аренды. – Я пару раз пытался купить отдельно стоящее здание и чутье нарвался на неприятности. Оказалось, здание мне пытались продать его балансодержатели, а не собственники. Понимаешь? Они хотели переуступить мне права владения, а это отнюдь не значит, что я покупаю право собственности. Это разные вещи. Мой юрист еле разобрался в этой петрушке. А я чуть не влетел на большие деньги.

– Тут совсем другая схема, – Денисов понял, что Сычев уже клюнул и сейчас просто говорит приличествующие случаю слова. – Через год окупишь все вложения. «Русь-Люкс» – контора надежная. Справься у своих юристов, какие документы я должен предоставить. Все они, вплоть до последней справки из санэпидемстанции, у меня на руках. Рассчитывайся, и я жду приглашения на новоселье.

Денисов наблюдал, как из женской уборной вышла блондинка и повисла на локте Сычева. Денисов изобразил на лице самую приветливую улыбку, на которую был способен.

– Как вам это представление? – женщина облизнула губы и вопросительно посмотрела на Денисова.

Он пожал плечами и поднял глаза к серому потолку.

– По-моему, во втором акте из плоскости мелодрамы действие должно перейти в плоскость идиотизма, – изрек Денисов. – Единственное, что я могу сказать определенно – Антонович очень убедителен. Это его роль.

– А нам никак, – ответил за женщину Сычев. – У Кларочки даже голова разболелась. Не знаю, оставаться на второе действие или уйти.

– Как это уйти? – женщина округлила глаза. – Ты только что сам говорил, что спектакль хороший. Тебе же понравилось. Чего-то все они интригуют, интригуют. Чего-то все они из-под старика хотят.

– Старика замочат, как пить дать замочат, – пыхнул дымом Сычев. Он деликатным жестом стряхнул женщину со своей руки, отвел Денисова в сторону, в дальний угол курилки. – Так ты говоришь, дело совершенно чистое?

Сычев уставился в переносицу Денисова.

– Абсолютно чистое, – Денисов смотрел на Сычева ясными глазами. – Прикинь, какие сейчас цены на жилье, – он назвал несколько цифр, коротко и емко описал прелести отремонтированного особняка. – И эти потолочные цены за год поднимутся минимум процентов на десять. Значит, цены на отдельно стоящее здание в центре будут расти примерно втрое быстрее. Да это самое выгодное предложение в твоей жизни. Проконсультируйся, наведи справки, привези с собой хоть всех московских юристов. Тебе скажут: это не сделка, а подарок. Условие: расчет наличными. И ещё сроку на размышление неделя.

Сычев выглядел озадаченным. Он пожал руку Денисову и почесал затылок.

* * *

Все второе действие старик стонал, иногда приподнимался, чтобы испить воды из деревянного ковшика, что приносила ему служанка. Наконец, когда стенания старика стали вовсе непереносимыми, он скончался, предварительно попросив прощения у всех действующих лиц и у публики. Перед смертью он отписал все состояние той девушке, что плохо мыла его комнату в начале спектакля.

Потом на сцене возникли два человека в форме гостиничных швейцаров, у одного из них на груди болтался судейский свисток, и увели сутулого в острог. Спектакль кончился свадьбой, все действующие лица целовались друг с другом и с чем-то поздравляли усатого мужика в красной рубахе.

На улице уже стемнело, ветер гнал сухую пыль, шевелил неубранный мусор. Денисов распахнул перед Ириной дверцу машины, сел за руль и прикурил сигарету.

– Ты довольна? – спросил он, трогая с места. – Это гастрольный спектакль, а гастроли не всегда удачные бывают. Когда откроется театральный сезон, отведем душу.

– Да, какой-то сюжет вялый, – сказала Ирина. – Антонович, конечно, молодец. Но нельзя же только на нем вывозить весь спектакль. А Тарханов просто халтурил. Даже зевал на сцене, это уже ни в одни ворота не лезет. От него я ожидала большего.

– Театр агонизирует, – сказал Денисов. Фраза крутилась в голове с утра, просилась на язык.

– Ты зайдешь к нам попить чаю? – спросила Ирина. – Мама рада будет. Она испекла грандиозный пирог.

Денисов отказался, сказав, что в полночь ждет междугородного звонка, к этому времени нужно добраться до дома.

* * *

Денисов остановил и припарковал машину в глухом проходном дворе в квартале от дома, где жил генеральный директор фирмы «Русь-Люкс» Дмитрий Николаевич Кудрявцев. Оставшуюся часть пути он прошел пешком, а потом ещё битый час сидел на лавочке в сквере перед кирпичным девятиэтажным домом, дожидаясь, пока разойдутся гости, собравшиеся по случаю дня рождения начальника.

Денисов прикидывал, как действовать, если кто-то из гостей задержится, и хозяин останется в квартире не один. Но гости вышли одной группой, постояли у подъезда, ожидая, когда спустятся остальные, потом все они, человек семь, пошли в сторону улицы. Денисов посидел на лавке ещё четверть часа и поднялся на этаж.

Звонок в квартиру Кудрявцева раздался в тот момент, когда он с оставшейся после гостей посудой курсировал из гостиной на кухню. Дмитрий Николаевич подумал, что какой-нибудь гость, скорее всего Максим Георгиевич Вощанов, славившийся своей феноменальной беспамятностью, оставил что-то из вещей и вот теперь вернулся забрать свой зонтик или перчатки. Кудрявцев поставил тарелки в мойку и, крикнув: «Уже иду» – заспешил к дверям. Он зажег в прихожей свет, осмотрелся по сторонам, но не обнаружил ни на полочке под зеркалом, ни на вешалке чужих вещей.

– Черт беспамятный, чего он опять забыл? – прошептал себе под нос Кудрявцев и, открыв первую деревянную дверь, случайно сбросил с ноги шлепанец.

Он завозился перед дверью, надевая соскочивший тапок на ногу и приник к глазку, вмонтированному во вторую, уже металлическую дверь. Но вместо рассеянного Вощанова он увидел через стеклышко физиономию Сергея Денисова. Тот уставился куда-то в потолок и сложил губы бантиком, казалось, он насвистывал какую-то мелодию.

– Кто там? – спросил Кудрявцев, чтобы выиграть мгновение и собраться с мыслями. «А этот зачем притащился в такую поздноту? – спросил себя Кудрявцев. Дня ему что ли мало?» Он решал, открывать ли дверь. Можно запросто сказать, что у него женщина, и тем самым отложить любой, самый срочный разговор до утра.

– Это я, Денисов, – голос звучал ровно.

«Ладно, больше пяти минут он здесь не задержится, – решил Кудрявцев, отпирая верхний замок. – Если уж этот пришел так поздно, значит, дело действительно важное». Денисов бывал в квартире Кудрявцева три-четыре раза, всегда по неотложным делам. Еще Кудрявцев подумал, что за ужином выпил слишком много шампанского, а это, пожалуй, лишнее. Он открыл второй замок, потянул тяжелую дверь на себя и впустил Денисова в прихожую.

– Ты что это людям по ночам спать не даешь? – спросил Кудрявцев и тут же добавил: – Правда, ещё не ночь, – он наблюдал, как Денисов расшнуровывает свои туфли.

Шампанское создавало в голове странный шум. Кудрявцев посмотрел на себя в большое настенное зеркало и увидел на груди новой светлой сорочки пятно от томатного соуса. Краем глаза он наблюдал, что Денисов снял свой светлый пиджак и пристроил его на вешалке. Кудрявцев не мог решить, зачем это его поздний гость снимает пиджак. Не ответив на собственный вопрос, он внимательно осмотрел пятно на сорочке. С тех недавних пор, как Кудрявцев расстался со своей последней женой, мелкие проблемы быта ему приходилось решать сто раз на дню. Он безропотно смирился с этими неудобствами, недавно расторгнутый брак тяготил Кудрявцева, любовь, если она и существовала когда-то, давно выродилась, превратилась в какое-то другое мелкое чувство. Остались лишь взаимные претензии и обиды, которые не исчезли, не забылись, а скопились на дне души и вылезали наружу, провоцируя скандалы.

Кудрявцев повернулся к Денисову, машинально расстегнул вторую пуговицу испорченной соусом сорочки и тут же получил страшный в своей силе удар кулаком в левую половину груди. Кудрявцева, не готового к сопротивлению, отбросило в другой конец прихожей к стенному шкафу. Он ударился затылком и спиной о створки шкафа и, уже сидя на полу, увидел, как откуда-то сверху валятся коробки с обувью. Свет погас перед глазами, но вспыхнул снова.

Кудрявцев чувствовал, что он жив и подумал, что этот страшный удар в грудь не нож и не пуля – всего лишь удар кулака. Возможно, сломаны ребра… Но он сможет встать, если не встать, то хотя бы крикнуть, истошно заорать, чтобы услышали соседи, чтобы весь дом содрогнулся от этого крика. Он набрал в легкие воздуха, много воздуха, но из груди вместо крика вырвался какой-то жалкий звук: то ли стон, то ли шипение, не поймешь. Кудрявцев видел, как Денисов подошел к нему вплотную, наклонился совсем близко.

Сердце билось неровно и тяжело, каждым своим ударом причиняя новую боль. Кудрявцев снова набрал в легкие воздуха, решив, что сейчас, именно сейчас нужно крикнуть во весь голос, иначе будет поздно. Но наружу вышло лишь короткое ругательство. Он чувствовал, как Денисов вцепился в его волосы пятерней, чуть согнул ноги, наклонился, далеко назад отвел правую руку и нанес новый сокрушительный удар в то же самое место, в левую половину груди.

Он пришел в себя уже через несколько секунд от нестерпимой боли и подумал, что ребра наверняка сломаны, сейчас, может, через минуту, концы сломанных костей проткнут сердечную мышцу, и он умрет здесь, в этой прихожей, на полу среди картонных коробок и выпавшей из этих коробок обуви. Он почувствовал, как медленно немеют пальцы рук. Кудрявцев понимал, он должен что-то сделать, но что именно он должен сделать, о, это был нелегкий вопрос. В спальне в ящике с постельным бельем лежал «Люгер» калибра 7,65 с полной обоймой. Да, в спальне под бельем. Но дорога туда казалась длиннее дороги на Луну.

Кудрявцев потянулся к стоящему рядом табурету, не отдавая себе отчета, зачем понадобился ему этот табурет, чем поможет. Но рука оказалась вывернутой, рука занемела от боли и упала на паркет, а сам Кудрявцев почувствовал, что его перевернули на живот, а под его шеей прошла ладонь и предплечье Денисова. «Почему он душит меня не пальцами, а предплечьем?» – спросил себя Кудрявцев, уже плохо понимавший, что вообще происходит. Дыхание прервалось…

Кудрявцев дернулся, стараясь сбросить с себя тяжесть чужого тела. Глаза, замутненные слезами, перестали видеть настенные часы. Секундная стрелка обежала один круг, потом второй…

* * *

Первое, что увидел Кудрявцев, когда сознание вернулось, и он смог открыть глаза, это цветные трусы Денисова. Яркие трусы: желтые пчелы сидели на красных цветах. Кудрявцев удивился тому, что до сих пор жив, удивился Денисову, стоявшему перед ним в одних трусах. Потом он увидел сложенные стопкой на диване брюки, рубашку и галстук Денисова. Кудрявцев испытывал боль во всем теле. Он осмотрел себя и понял, что лучше было умереть там, в прихожей на полу.

– Очухался? – спросил Денисов. – Если будешь умницей, все кончится быстро. Сейчас я вытащу у тебя изо рта эту тряпку. Если вздумаешь орать, придется затолкать её обратно. Я затолкаю её тебе в горло, а потом отрежу пальцы рук. Медленно, по суставу. А там видно будет. Итак, я вытаскиваю тряпку из твоего рта, и мы спокойно разговариваем. Кивни, если согласен.

Кудрявцев кивнул. Тряпка, заткнувшая горло, мешала дышать.

«Еще минута и я блевону, – подумал он. – И захлебнусь в этой блевотине». Он испугался этой мысли, он снова кивнул и издал носом мычащий звук. Денисов зашел сзади, ослабил узел кухонного полотенца на затылке, снял его через голову Кудрявцева и двумя пальцами вытащил из его рта пару эластичных, мокрых от слюны носков. Кудрявцев сплюнул на ковер, опустил голову и осмотрел себя. Предплечья прикручены к подлокотникам кресла бельевой веревкой, щиколотки ног привязаны к ножкам кресла, брючный ремень пропущен через спинку и туго стянут на животе.

– Тебе не развязаться, – сказал Денисов.

– Дай воды.

Кудрявцев почувствовал, как приступ тошноты медленно отступает. Он сделал несколько больших бесконечных глотков фруктовой воды из горлышка пластиковой бутылки, поднесенной к его губам Денисовым. Капли скатывались по подбородку и падали на сорочку. Кудрявцев подумал, что теперь сорочку наверняка не отстирать и удивился всей нелепости этой мысли.

– Хватит, – он отвел голову назад, дотянувшись до плеча подбородком, вытер капли воды.

Денисов сел на диван.

– Я задам вопросы, ты ответишь. Простой вопрос. Где документы на особняк?

– На работе, в моем сейфе, – не задумываясь, ответил Кудрявцев. – Ты ошибся адресом.

– Я не ошибся адресом, важные документы ты хранишь дома, – Денисов поморщился. – Если ты соврешь ещё раз, я выбью молотком твои зубы и заткну обратно в рот носки. Так и будешь сидеть, пока я не найду бумаги. Ты знаешь меня, я это сделаю.

– На платяном шкафу в спальне, в красной папке, – Кудрявцев попробовал улыбнуться. – Поиски не отняли бы у тебя много времени. Здесь нет сейфов в стенах, всяких тайников, ничего такого, – ему стало жалко себя, он готов был заплакать от этой жалости, от собственного бессилия.

Кудрявцев, часто мигая веками, смотрел, как Денисов вышел из комнаты и уже через минуту вернулся обратно с красной папкой в руках, раскрыл её. Да, вот они, все бумаги. Кудрявцев смотрел на белые листки так, будто читал на них свой приговор. Вот договор купли-продажи помещения, свидетельство о внесении здания в реестр объектов недвижимости, техпаспорт, договор аренды земельного участка Москомзема. Денисов листал документы. Еще есть минута, чтобы обдумать те слова, что нужно сказать, чтобы спастись.

– Послушай, – Кудрявцев прочистил горло. – Зачем ты это делаешь? Тебя ведь найдут. Пусть не милиция, другие. Но все равно найдут. Те люди, которые дали денег, чтобы я поднялся. Те люди, что дали мне денег на раскрутку. Они не милиция, которой все до лампочки. Это их деньги, они тебе этого не простят. Они найдут тебя у черта на куличиках. В другой стране найдут, – Кудрявцев так волновался, что носом пошла кровь, но он не обращал на это внимания, он торопился. – Это не милиция. Эти ребята перед тем, как отправить тебя в ад, нарежут из твоей шкуры ремешки.

Денисов захлопнул папку, сложил её вдвое и застегнул хромированный замочек. Он отложил папку в сторону и продолжал сидеть на диване не двигаясь.

– Посмотрим, кто из кого ремни резать будет.

– Я же взял тебя на хорошее место, – Кудрявцев слизнул кровь с верхней губы. – Ты мне всем обязан. Всем, что имеешь. Мы земляки, мы выросли вместе, я доверял тебе. Неужели я заслужил все это? Ты ведь был мне как родной, как родственник. Послушай, можно все уладить. Брось меня здесь привязанного. Оставь все как есть и уходи. У тебя будет время, чтобы уехать из города. Обещаю, искать тебя не станут. И вообще: все останется между нами. Да, с особняком у тебя не выгорит. Но ты будешь жить. Это самое главное. Ты будешь жить.

– Хватит, не воняй, – Денисов не двигался с места. – Обратного хода у меня уже нет. И не перебивай, я скажу кое-что. Этот особняк – тот шанс, которого я ждал всю жизнь. Другого шанса не будет, у меня его не будет. Ты ведь и сам решил смотаться отсюда. У тебя паспорт с открытой визой в Штаты. Ты уже присмотрел там какую-нибудь недвижимость? Присмотрел, я знаю. Только вместо тебя отсюда смотаюсь я. На планете много прекрасных уголков. Главное – это, – Денисов потер друг о друга большой и указательный пальцы.

– Но тебя ведь найдут, – кровь из носа сочилась на губы, на подбородок Кудрявцева. – Тебе не дадут спокойно жить.

– Долго искать придется.

Денисов поднялся с дивана, вышел из комнаты и вернулся обратно с двумя большими кастрюлями. Одну из них он поставил под кресло, в котором сидел Кудрявцев.

– Что ты делаешь? – голос Кудрявцева дрогнул. Он представил себе все, что случится дальше.

– Что ты?

Он почувствовал, как Денисов схватил его за волосы, запрокинул голову за спинку кресла. Он увидел белый потолок, опасную бритву в руках своего убийцы.

Глава седьмая

– Сейчас у меня нет желания вести дискуссию на теоретические темы, – Леднев постучал себя костяшками пальцев по голове, звук получился неприятный, будто стучали по дереву. – Единственно, что от меня требуют, что я сам обязался сделать в срок, это перелопатить сценарий, довести его до ума. В соавторстве с тобой, между прочим. Ты говоришь: не беспокойся, все сделаю, все доработаю сам.

Леднев посмотрел на своего соавтора Виноградова, сгорбившегося на диване. Леднев знал эту особенность Виноградова, остро переживать любой упрек в свой адрес, любую, пусть даже безобидную, критику.

– Да, ты входишь в мое положение. Ты говоришь мне: у тебя большие неприятности, я сам доработаю и все такое. Я подробно объясняю тебе, что именно нужно переписать, исправить, – Леднев взял с журнального столика переделанный вариант сценария и сморщился так, будто от рукописи дурно пахло. – Еще хуже стало. Не жизненно. Художественное наполнение сценария из пальца высосано.

– Художественное наполнение, скажешь тоже, – подал голос с дивана Виноградов. – Все я сделал, как ты сказал. Я же все твои замечания в блокнот записал, – зачем-то он вынул из пиджачного кармана записную книжку, раскрыл её в том месте, где делал записи и показал неразборчивые строчки Ледневу, будто эти записи являлись доказательством его правоты.

– Да что ты мне эту филькину грамоту под нос суешь, – Леднев издал звук, похожий на рычание зверя. – Записывал он. Я ведь не тянул тебя за язык, ты сам взялся за эти переделки. И вот переделал. Не умеешь – не берись. А итог твоей бурной деятельности таков: к сегодняшнему дню сценария у нас нет и времени сколько упущено. Тот первый вариант лучше твоего переделанного. С чем теперь идти к нашему спонсору, к Некрасову? – Леднев ткнул пальцем в сценарий. – Он разбирается в этом дерьме. Это на художественном совете можно благодарным слушателям вешать лапши столько, сколько они до дома донесут. Провалишься со своим фильмом – ничего страшного. Но здесь совсем другое дело. Ты это, Игорь, понимаешь?

– Понимаю, все понимаю, – Виноградов убрал записную книжку в карман, провел ладонью по коротко стриженным седеющим волосам. Он выглядел уставшим, не готовым к затяжному спору. – Послушай, Иван, сколько фильмов мы сделали вместе? Пять фильмов, – ответил он за Леднева. – Это много по нынешним временам. Вроде, ты оставался мной доволен, моей работой то есть. А теперь… Я не совсем понимаю, чего ты хочешь от этого сценария. По-моему, это добротная работа. Я понимаю, каждый режиссер мечтает снять свои «Восемь с половиной» или что-то подобное. Каждый хочет сделать свой шедевр. Но ведь ты не Феллини, и я не Висконти. Планка амбиций должна соответствовать уровню таланта. Свои «Восемь с половиной» ты снимешь в следующий раз. А пока надо запускаться с этим сценарием.

Виноградов, довольный тем, что выразил свои мысли просто и убедительно, потер лоб и попросил Леднева принести хоть глоток воды.

* * *

Вчера в ресторане Дома литераторов дорожка Виноградова пересеклась с дорожкой Станового, автора скандально известных порнографических романов «Половая зрелость» и «Неистовый лимитчик», любая встреча с которым заканчивалась какой-нибудь неприятностью. И хотя Виноградов сразу же предупредил Станового, что пить с ним не станет, тем не менее, позволил себя уговорить, сел за писательский столик, присоединившись к веселой компании, и даже принял участие в обсуждении какого-то нового фильма, которого сам не видел. Позднее, правда, выяснимтесь, что и Становой фильма не видел, да и смотреть его не собирался из принципиальных соображений.

«Я и не пойду его смотреть, – Становой оглашал своим негромким, но каким-то пронзительным голосом половину ресторанного зала. – Фильм рассказывает о поколении шестидесятников. А что этот мальчик, этот режиссер в подгузниках, может знать об этом поколении, о шестидесятниках? Ну что, скажите мне, что? Пусть сначала со своими мандавошками разберется, а потом лезет в чужую жизнь, в чужое время. Тогда, в шестидесятые, он и сопли без маминой помощи вытирать не умел». Слушали его невнимательно, и Становому приходилось орать громче. То ли от этого пронзительного голоса Станового, то ли от водки у Виноградова начала побаливать голова. Он сделал несколько вялых безуспешных попыток вырваться, но всякий раз его ловили и усаживали за стол.

В душе крепла уверенность, что вечер закончится плохо, может, милицией, может, чем похуже. Несколько раз к их столику подходил пожилой степенный администратор и просил собравшихся вести себя тише. Но Становой не собирался успокаиваться, наоборот, он становился агрессивным. «Ну что, может, подеремся? – орал он через весь зал администратору. – Подеремся? Только без ножей». Вокруг смеялись, кто-то в ожидании потасовки потирал руки, кто-то спешил уйти. «Нет, определенно, кому-то я сегодня кишки выпущу, – обещал Становой всему залу». Виноградову стало не по себе, он решил уходить, но с места не трогался. «Я уйду, – орал Становой. – Уйду, не беспокойтесь, только сначала ему в морду плюну», – Становой грозил кому-то в другом конце зала то пальцем, то кулаком, администратору, что ли, сейчас уж трудно вспомнить.

Назревавший скандал разрешился скоро и как-то неэффективно. В зал вошли молодые люди в темных костюмах и Станового вывели под руки. «Что вы знаете о поколении шестидесятых?» – спрашивал Становой молодых людей, увлекавших его к дверям. Но ему не отвечали. Как-то сама собой распалась, рассосалась и компания за столом. Получив в гардеробе свой плащ, Виноградов вышел на улицу под моросящий дождичек и там, на тротуаре, снова очутился в руках слегка поостывшего, но все ещё возбужденного Станового. Виноградова затолкали в такси. Машина оказалась полной народа, Виноградов сидел на чьих-то острых коленках, то ли женских, то ли мужских, ощущая задом все дорожные колдобины. По пути Становой беспрерывно курил и матерился.

«Хорошо, что мы уехали из этого поганого Дома литераторов, – сказал он, расплачиваясь с водителем. – Там пахнет нафталином и несбывшимися надеждами. Ты знаешь, какой запах у несбывшихся надежд? – спросил он у Виноградова. – Хорошо, потом скажу, не при женщинах».

Виноградов воспринимал происходящее с покорностью обреченного. В коммерческом ресторане «Иван да Марья» компания едва расселась за двумя сдвинутыми столиками рядом с эстрадой. Вокруг появились новые незнакомые люди. Из этих посторонних людей Виноградову запомнился какой-то Жора из Майкопа. Он орал ещё громче и пронзительнее Станового, заказывал музыку и пускался в пляс между столиками. «Еще немного этого веселья – и я умру», – сказал себе Виноградов. Его волю окончательно парализовал Жора, танцевавший на эстраде, на столиках и даже попытавшийся повиснуть на люстре в центре зала, что ему, в конце концов, и удалось. Жора угомонился, лишь когда ему, как бы между прочим, сообщили, что в ресторан вот-вот нагрянет милиция с проверкой документов. И покинул ресторан задним служебным ходом. А Виноградов очнулся среди ночи в своей кровати. Он не мог вспомнить, как попал домой и был очень удивлен, что вообще остался жив после такой переделки.

* * *

Выпив почти целую бутылку минеральной воды, Виноградов посмотрел на Леднева с благодарностью.

– Может, коньяка выпьешь? – спросил Леднев. – Какой-то ты весь зеленый.

– Что ты, – Виноградов вздрогнул.

Леднев усмехнулся и постучал ладонью по папке со сценарием.

– Не за ту работу мы взялись, – сказал он. – Надо снимать сказки на современной русской основе. Стилизацию Золушки, например. Это пойдет на ура. Преуспевающий брокер влюбляется в молодую потаскушку, очень бедную. Она вульгарна, но обаятельна. Он, по-своему тоже обаятельный, делает из потаскушки светскую львицу. А потом женится на ней. Или не женится. Это не важно. А зрители пусть рыдают и смеются.

– Только все это уже было, – Виноградов вылил в стакан остатки воды из бутылки. – И на русской основе и не на русской. Значит, эффект такого фильма оказался бы низким, слез в зале мы бы не увидели. А критики пропечатают, что Леднев и Виноградов исхалтурились настолько, что паразитируют на старых, как мир, темах.

– Ладно, черт с ней, с Золушкой… А для тебя эти походы в кабаки добром не кончатся, придется не творчеством заниматься, а сифилис лечить, – услышав звонок в дверь, Леднев быстро поднялся и пошел в прихожую. – Ладно, Игорь, – на ходу проговорил он, – ты отправляйся домой, отдыхай.

Леднев открыл дверь, впустил в прихожую Мельникова. Виноградов засобирался. На его лице блуждала улыбка, тяжелый разговор закончился.

– Так сценарий я оставляю? – спросил он Леднева. Раскланявшись с Мельниковым, Виноградов согнулся, натягивая на ноги ботинки. – Ты уж сам его дожми.

С усилием разогнувшись, Виноградов с чувством потряс руку Леднева и побежал вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, будто боялся, что его остановят.

– Черт, как мне все надоело, – Леднев сел в кресло и достал из пачки сигарету. – Этот творческий союз с Виноградовым начинает меня тяготить, – он полистал страницы сценария. – Все не то. Клянусь, это последняя наша работа. Все надо заново переделывать. Садись, не стой в дверях. Подумать только, он почти ничего не исправил в сценарии. Даже фразу «У меня нет другого выхода» и ту оставил. Эти слова встречаются в каждом детективе. Вот теперь и у меня будут.

– Вычеркни и дело с концом, – Мельников остался стоять, прислонившись плечом к косяку двери. – В моей машине внизу сидит Жамин, судмедэксперт. Вчера вечером он закончил экспертизу, написал заключение для следствия. И вот нашел время поговорить. Ему в Москву было нужно, я подвез. Подумал, может, у тебя будут к нему какие вопросы.

– Что же ты сразу не сказал? – Леднев встал с кресла. – Правильно, что привез этого Жамина. Как его имя-отчество? И почему он не поднялся наверх? Почему ждет в машине?

Леднев шарил под вешалкой в поисках ботинок, но они, как назло, куда-то пропали.

– У тебя лифт не работает, а у него нога болит, – пояснил Мельников. – Вон твои ботинки.

– А, спасибо, – Леднев натянул туфли, сунул в карман ключи. Не дойдя пары шагов до порога, обернулся. – Ну, Егор, скажи…

– Это строфантин, – сказал Мельников. – Лекарство, о котором я тебе говорил ещё тогда, на твоей даче. То самое лекарство.

– Вот же твою мать… Твою мать… Вот же…

Леднев с силой дернул на себя ручку двери.

* * *

Врач Николай Жамин, которому порядком надоело ожидание в душном салоне «Жигулей», вылез из машины и доковылял до садовой скамейки под раскидистым старым тополем. Не зная, чем себя занять, он выкурил две сигареты, прочитал все надписи на скамейке и теперь следил глазами за худой беспородной собакой, задравшей лапу у соседнего куста.

Он с неуместной сейчас радостью замахал руками Мельникову и другому незнакомому мужчине, выходившим из подъезда, и даже хотел свистнуть им, не заметившим его на скамейке, но, вспомнив о своей скорбной миссии, передумал свистеть. Предстоящий разговор не сулил ничего веселого. Жамин выругал себя за то, что согласился неизвестно зачем приехать сюда к этому человеку, на чьи фильмы он ходил ещё в студенческие годы. Предстояло объяснить Ледневу причины смерти бывшей жены. Судмедэксперт немного робел. Он поднялся навстречу Ледневу, в эту минуту Жамин ненавидел свою работу.

– Погода сегодня жаркая, – сказал Жамин первое, что пришло в голову, и пожал руку Леднева.

Мельников дождался, пока Леднев с Жаминым усядутся на скамейку, а сам остался стоять.

– Николай, будь добр, расскажи Ивану Сергеевичу все то, что ты рассказал мне, – попросил он, наклонившись над Жаминым. – Конечно, без лишних подробностей, которые знать обычному человеку совсем не обязательно.

– Собственно, я делал повторное вскрытие, провел некоторые исследования, фармакологическую экспертизу, например, – Жамин замялся, обдумывая, что можно сказать, а о чем лучше умолчать. – Патологоанатом больницы, знаете, женщина, по рассеянности или неопытности упустила некоторые детали. Довольно важные. Правда, это не её профиль. Такое бывает.

– Вы не стесняйтесь, – сказал Леднев, – говорите все, как есть.

Жамин машинально погладил ладонью больное колено, снова мысленно выругал себя за то, что, поддавшись на уговоры Мельникова, должен ввязываться в эти объяснения, такие тягостные.

– Причиной смерти послужило лекарство типа строфантина, доза которого была превышена примерно в десять раз, – сказал Жамин. – Вашей бывшей супруге ввели внутривенно пять кубиков этого препарата. Понимаете, это весьма специфическое лекарство. Вот, например, мышьяк сохраняется в организме сколь угодно долго. Если человека отравили мышьяком сто или двести лет назад, причину смерти можно и сегодня определить безошибочно. Мышьяк практически не выводится из организма, не разлагается внутри человека, а сохраняется в нем. Во всем организме, даже в корнях волос. А строфантин… Месяц-полтора – и следов этого лекарства в организме не остается. Если бы я проводил экспертизу на пару-тройку дней позже, следов строфантина в организме уже не обнаружил. И мне бы ничего не осталось делать, как согласиться с выводами Громовой, что смерть наступила от остановки сердца.

– А эта смерть была безболезненной? – спросил Леднев. – Вопрос бессмысленный, я понимаю…

– Да, смерть была безболезненной, – Жамин погладил больное колено. – Просто остановилось сердце – и все, конец. Видимо, ваша супруга выпила, в организме есть следы алкоголя. Выпила сама или её подпоили, а потом, когда она отключилась, заснула, сделали инъекцию. Так что, скорее всего, она умерла во сне.

– Каким же образом она оказалась за рулем этих «Жигулей»? – Леднев попросил у Мельникова сигарету, прикурил и вопросительно посмотрел на Жамина. – Ведь во сне она не могла вести машину.

– Твердо могу сказать, что в машине она оказалась спустя примерно сутки после наступления смерти, – Жамин отвел глаза в сторону. – Это было убийство. Хорошо подготовленное и организованное. Почти идеальное убийство с точки зрения сокрытия его следов. Я, конечно, не прокурор, не следователь. Но вот как эта картина представляется лично мне. Вашей супруге сделали укол строфантина, смерть наступила минут через тридцать. Тело находилось в горизонтальном положении, об этом свидетельствуют трупные пятна на спине. Через час-полтора после кончины началось трупное окоченение, как обычно начинается, с лица. Чтобы поместить тело в машину, убийце или убийцам пришлось выждать время. Он, то есть убийца, находился рядом с трупом примерно сутки. Он ожидал, когда пройдет трупное окоченение, тело снова сделается мягким и податливым и его можно будет поместить в салон «Жигулей». Да, трупное окоченение проходит через сутки.

Все эти вещи убийца знал. Он точно рассчитал, в какое время сделать укол, когда наступит смерть и когда пройдет трупное окоченение. Убийца понимал, что тело не могло пролежать на даче долго, его обнаружили бы соседи или родственники. Значит, могли установить, что смерть произошла насильственным путем. Следствие, розыски убийцы и так далее. И он вывозит труп на машине в другой район области, оставляет тело в салоне и инсценирует ДТП. Он все хорошо продумал, все рассчитал до минуты. Даже каким-то острым предметом содрал кожу на локтевом сгибе, чтобы скрыть след инъекции.

Чтобы вывести труп, не привлекая внимания соседей, встречных на дороге, лучше всего подходило раннее утро. И он вывозит труп ранним утром, когда на шоссе мало машин. В приглянувшемся месте он слегка бьет машину о столб, пересаживает труп на водительское место и скрывается. Милиционеров, случайно оказавшихся на месте, упрекнуть не в чем. Они поступают по правилам. Осматривают место происшествия, вызывают следователя из города.

– Ну а почему же не могли установить имя моей жены или хотя бы владельца этих «Жигулей»? – каблуком ботинка Леднев вдавил окурок в землю. – Неужели это так сложно, установить имя человека? Если бы не он, – Леднев кивнул в сторону Мельникова. – Лену сожгли как бездомную собачонку, а прах выбросили на свалку.

– Ну, вообще-то этот вопрос, об установлении личности, он не по моей части, – Жамин испытывал облегчение, главное сказано. – Преступник, думаю, рассчитывал на то, что личность не установят, а труп рано или поздно кремируют. В провинциальных моргах нет морозильных камер. Длительное время тело хранить невозможно, как говорится, по техническим причинам. Видимо, преступник учел и это обстоятельство. Он ведь не бросил тело где-нибудь в Москве. Только вот с расположением трупных пятен вышла накладка. Тут он не все продумал. Возможно, потом хватился, но дело уже сделано. А может, решил – и так сойдет. А личность установить – это не простое дело. Ведь пальцев вашей жены нет в милицейской картотеке. И документов при ней не оказалось. Вот вам и ответ.

– Да, ответ, – сказал Леднев. – А как же машина? Эти «Жигули», насколько я понимаю, принадлежат преступнику.

– Не совсем, – сказал Мельников. Он продолжал стоять возле скамейки. – Скорее всего, преступник имеет какое-то отношение к этой тачке. Но с машиной дело темное. Я навел справки в тамошней городской прокуратуре, сейчас они выясняют, кому принадлежит машина.

– Неужели это так сложно сделать? – Леднев задрал голову и посмотрел на Мельникова с удивлением. – Это же минутное дело.

– С технической точки зрения это не сложно, – Мельников кивнул. – Машина принадлежит одной частной московской фирме, которая занималась посредническими услугами, купля-продажа, что-то в этом роде. Это уже выяснили. Но только эта фирма прекратила свое существование, была ликвидирована более года назад. В прокуратуре подумали, может, машина угнана. Оказывается, нет, в угоне не значится. Теперь наводят справки об учредителях этой фирмы, проверяют регистрационные документы. Может, чего накопают. Но, скорее всего дохлый номер.

– Ну и проблема, – Леднев крякнул от досады. – Фирму какую-то найти, по-моему, это вообще не задача.

– Ошибаешься, – Мельников покачал головой. – Маленькому человеку куда труднее исчезнуть, чем большой фирме. Ладно, Иван, ступай домой. Я обещал Николая Евгеньевича в первый мединститут подвезти.

– Мениск ещё со студенческих лет, – сказал Жамин. – А тут ещё одна травма, дома споткнулся, упал впотьмах.

Мельников пообещал Ледневу, что вернется часа через полтора закончить разговор, пригласил Жамина в машину.

* * *

– Ты дверь оставил открытой.

Мельников повесил пиджак в прихожей, оставшись в белой безрукавке. Он вошел в комнату, сел на диван напротив Леднева.

– Кстати, выводам твоего медэксперта можно доверять? Какой-то он молодой. Даже слишком молодой для такой работы.

Мельников усмехнулся.

– Этот Жамин далеко пойдет, светлая голова. Хочу, чтобы до тебя дошло: тот, кто убил Елену Викторовну, человек очень опасный и хладнокровный. Сутки он провел рядом с трупом. Ел, пил и все такое. Тебе неприятно будет это услышать… До того, как отправить Елену Викторовну на тот свет, он имел с ней половое сношение. Не всякий убийца в обществе уже умершей жертвы способен провести лишнюю минуту. А этот сидит целые сутки. Характер надо иметь, чтобы дождаться, когда пройдет трупное окоченение, и можно будет инсценировать смерть за рулем.

– Ты сказал про половую близость. Может, Лену изнасиловали? Это и есть причина убийства.

– Один шанс из тысячи, – Мельников помотал головой. – Я ведь осматривал тело. Изнасилование, как правило, не обходится без борьбы. А значит, синяки, кровоподтеки, царапины. Ничего такого не было. Парочка синяков на лице. Еще царапина на локтевом сгибе, но это уже из другой оперы. Мотивы убийства не ясны. Но характер преступления вырисовывается. Я уже давно разучился удивляться. Но этот тип сделал все, чтобы меня удивить.

– В прокуратуре работают специалисты. Они должны раскрутить это дело.

– Предлагаю довести это дело до конца, я сам хочу его закончить, – Мельников откинулся на диванные подушки и прикурил сигарету. – Если получится, конечно. Я ведь не собираюсь отбирать хлеб у прокуратуры, нехай занимается. Мы друг другу не конкуренты.

– Думаешь, у тебя это получится лучше, чем у них?

– Понимаешь, Иван, с тех пор, как я ушел из милиции, все как-то пошло наперекосяк. Работал в одном частном агентстве. Потом перешел в другую лавку, думал, там меньше идиотизма. Нет, все то же самое, все один в один. Знаешь, какое мое самое большое дело за последние полгода? Отыскал «Мерседес» одного коммерсанта. Его угнали в Прибалтику, там перебили номера и достали новые документы, ну, пользовались этой тачкой. Мелочь. Но эта операция, можно сказать, вершина моей карьеры. Что, мелко я плаваю?

– В частное агентство тебя никто палкой не гнал.

– Бывшему милиционеру не так просто найти работу. Проходит время, и я начинаю чувствовать себя неудачником. Охрана состоятельных особ, наружное наблюдение за всякими прыщами на ровном месте. Мне надоела эта рутина, надоело быть придурком, поцем на побегушках, надоело проигрывать и в большом и в малом. Кажется, в последние годы я только и делаю, что проигрываю. Теперь мне это надоело.

– Найти убийцу Лены, это что, способ самоутверждения? – Леднев казался слегка озадаченным словами Мельникова.

– Мне уже поздно думать о самоутверждении, – Мельников выпил холодную заварку. – Я тот, кто я есть, ни больше, ни меньше, таким и останусь. Просто я уже пошел по этому пути и теперь не хочу сворачивать. Хочу довести все до конца.

Глава восьмая

Квартира массажистки Инны Глебовны Бовт, превращенная в подобие антикварной лавки, поразила Мельникова обилием хрупких, бьющихся предметов. Он почувствовал себя комфортно, устроившись в глубоком кресле перед низким столиком, где красовались китайские кофейные чашечки, вазочки с конфетами и печеньем, а посередине стола большой ярко раскрашенный кофейник. Чашечки казались прозрачными и настолько хрупкими, что Мельников дотрагивался до них с осторожностью.

– Лена, её судьба, вообще характерны для современной актрисы, – Инна Глебовна долгим взглядом посмотрела в потолок. – Она не из тех, кто ложится под любого осветителя, администратора или помрежа, лишь бы роль получить. Долгое время она жила с той старомодной иллюзией, что талант сам пробьет себе дорогу, рано или поздно пробьет. Она много работала. Но её талант оказался никому не нужен. Пришло время разочарований, эти разочарования оказались слишком горькими. Сломать женщину просто. И Лена стала ломаться.

– Что вы имеете в виду? – спросил Мельников и тут же пожалел о своем вопросе. Все, что хотела сказать Бовт, понятно и без наводящих вопросов.

– Насколько я знаю, вы давно знакомы с семьей Ледневых, – Бовт пожала худыми узкими плечами. – Эта драма разыгрывалась у всех на глазах. Правда, за развитием событий никто внимательно не следил, потому что таких трагедий сотни, наша жизнь переполнена ими. Конечно, Иван Сергеевич мог в свое время помочь Лене, дать ей шанс самоутвердиться. Он пытался что-то сделать. Просил у знакомых режиссеров роли для Лены, хлопотал в театре, где она играла. Иван Сергеевич оказался не очень настойчив в своих попытках. Я осталась на Лениной стороне. Сложись жизнь по-другому с самого начала – и Лена осталась бы жива.

– Скажите, а в последнее время, за два-три месяца до кончины, поведение, привычки Елены Викторовны как-то не изменились? Возможно, что-то вам показалось странным, необычным?

– Мы в последние месяцы виделись не часто, поэтому мне трудно ответить, – Бовт задумалась и по своему обыкновению посмотрела в потолок. – И потом, Лена не из тех людей, которые любят обсуждать свои проблемы с подругами. Проблем слишком много, обсуждать их, значит жаловаться. А жаловаться она не любила. Считала, что у других людей своей головной боли хватает. Одно время, где-то полгода назад, она говорила, ей обещают роль в какой-то чеховской постановке. Режиссер, – Бовт назвала известное имя, – утверждал, что Лена рождена для этой роли. Он обещал вывезти труппу на европейские гастроли, позднее на какой-то американский фестиваль. На всех углах он орал: мы с этой постановкой так прогремим, что весь театральный мир перевернется. Но получился из этой затеи пшик.

– А почему затея со спектаклем сорвалась?

– Как всегда, финансовые затруднения, – Бовт вздохнула. – Хорошо заниматься творчеством, когда материальные проблемы решены.

– Какие-то новые люди в окружении Елены Викторовны появились?

– Видимо, вы плохо представляете, какую жизнь вела Елена перед своей кончиной. Неудачи не прибавляют нам друзей. Если в прошлые годы, годы жизни с Ледневым, вокруг неё толкались разные люди, в основном товарищи Леднева, собутыльники, случайные лица, то после их развода вся эта пена улеглась. Рядом с Леной не осталось никого, почти никого. Много времени она проводила на даче, за городом, которая до развода была, так сказать, семейным домом. Один раз застала на даче Лены некого Саню Почивалова, это известный в богемных кругах собиратель сплетен. Он пописывает в какую-то желтую газетенку. Про меня, порядочную пожилую женщину, он своим дружкам рассказал такую гадость… Даже не знаю, как вам это передать. Словом, говорил, будто я живу со своим кобелем. Но у меня никогда не было кобеля. Сука была, она от старости умерла ещё в прошлом году. Этот Саня, когда меня на даче увидел, тут же испарился.

– А что этого Саню привело к Елене Викторовне?

– Все его дела – собирать сплетни. Тогда он сказал, что заехал на минутку, гостил у знакомых, завернул выразить почтение. Наверняка, позже Почивалов рассказывал всем встречным поперечным, что Лена окончательно спилась, а он, добрая душа, привозил ей харчей, чтобы на своей даче с голоду не померла. Возможно, он ждал, чтобы Лена рассказала ему какую-нибудь гадость про бывшего мужа. Леднев фигура заметная, сплетни о нем – товар ходовой.

– Я знаю, Леднева поддерживала отношения с неким Лучниковым Кириллом, менеджером салона по продаже автомобилей?

– Припоминаю. Лучников старый приятель Лены, конечно, по нынешним меркам старый приятель. Их знакомство началось, когда Лена ещё была замужем. Женщине нужны увлечения. Только не подумайте, что этот романчик стал причиной их развода с Иваном Сергеевичем. Ни в коем случае. После развода с Ледневым Лучников с Леной продолжали встречаться, хотя, говоря старомодным языком, угрюмая тень Леднева ещё долго нависала над ними. Но этот романчик не перерос во что-то более серьезное. Они слишком разные люди. Сперва Лена немного увлеклась Лучниковым. Молодой, он моложе Лены лет на семь, высокий, очень привлекательный. Но какое, скажите, будущее у торговца автомобилями и актрисой, чьи лучшие дни в прошлом?

– Два дня назад на похоронах Елены Викторовны, точнее на самом кладбище вы встретили Лучникова? – на всякий случай спросил Мельников.

– Нет, его там не было, – не задумываясь, ответила Бовт. – Определенно не было. Лучников не пришел и правильно сделал. Вообще на этих похоронах я чувствовала себя совершенно больной разбитой клячей. Вчера целый день не вставала с кровати.

– Елена Викторовна покинула тот театр, потому что возникли какие-то принципиальные разногласия с режиссером, так? Из другого театра ушла по той же причине? Так говорил Иван Сергеевич.

– Слушайте его больше, Ивана Сергеевича, – Бовт махнула сухонькой ладошкой. – Актер – это зависимое, совершенно бесправное существо, пластилин, из которого режиссер лепит все, что ему вздумается. Какие уж там принципиальные разногласия. Актеру говорят: в следующей постановке ты будешь изображать кучу дерьма. Он отвечает: спасибо за доверие и за такой интересный образ, постараюсь в него вжиться. Однажды Лена не явилась на спектакль, её пришлось заменить другой актрисой. Несколькими месяцами позже история повторилась. Обычное дело. Мало ли из-за чего актер не может участвовать в спектакле. Но Лене режиссер простить не захотел, напротив, он все сделал, чтобы рядовой эпизод превратился в громкий скандал. Жаловался директору театра, распространял всякие сплетни, орал, что с Леной невозможно работать. Директор театра отказался уволить Лену только из-за того, что пару раз она пропустила спектакли. Тогда режиссер зашел с другого конца. Роль в следующей постановке Лена не получила. Позже ей дали крошечную, самую невыигрышную роль. Лену стали затирать, и она осталась не у дел. А ведь Леднев мог помочь Лене.

– Каким образом?

– Режиссер того театра, где играла Лена, просил Леднева, чтобы тот в своем фильме одну из ролей второго плана отдал режиссерской свояченице или племяннице, не помню. Иван Сергеевич пригласил эту особу и остался ею недоволен. Отказал, встал в позу. Чего ему стоило дать роль этой родственнице? Все так только и делают. Нет, ему надо принципиальность проявить. А роль-то слова доброго не стоила. Да и фильм в целом отнюдь не шедевр всех времен и народов, серая, проходная лента. Сейчас, думаю, Леднева одолел комплекс собственной вины… Да, вот что я вспомнила. Вы спрашивали, не заметила ли я чего странного в поведении Лены. Начинаю припоминать: откуда-то у Лены появились деньги.

– Прежде у неё денег не водилось? – Мельников немного оживился.

– И в благополучную пору жизни Лена не откладывала на черный день, не копила. Накопительство вообще не в её натуре. Поэтому ни о каких сбережениях прошлых лет и речи нет. И вдруг эти деньги…

– А как вы узнали про деньги?

– Просто видела у неё в свой последний визит пачку крупных купюр в банковской упаковке. Мне неудобно было спрашивать, откуда такая сумма, я и не спросила. А пачка лежала в верхнем ящике трюмо. Она полезла туда, кажется, что-то из косметики достать. И вдруг вижу: лежит эта пачка. Я ей и говорю: Лена, кто же так оставляет деньги, спрячь их куда-нибудь подальше. А она отвечает, мол, тут не от кого прятать, воров тут нет. И весь разговор.

* * *

Мельников оказался на бульваре раньше назначенного времени, присел на лавку и вытащил из кармана свернутую трубочкой газету. В колонке происшествий он прочитал заметку о том, как зять по пьянке откусил теще указательный палец. Когда за зятем явился наряд милиции, он пытался бежать, спрыгнул с балкона третьего этажа и с переломами обеих ног был доставлен в больницу. «Задержанный сознался в том, что откушенный палец тещи спрятал в своем старом ботинке», – прочитал Мельников.

«Теперь этот паразит далеко не убежит», – сказала теща корреспонденту газеты, сопровождавшему её в Институт травматологии и ортопедии, где бедной женщине пришили откушенный палец. Сложив газету вчетверо, Мельников сунул её во внутренний карман пиджака. Он хотел закурить, но раздумал, дождь застучал по листве настойчивее, быстро прибил к земле пыль. Поднявшись на ноги, Мельников отошел к стволу тополя за лавочку. Стоя под деревом, он наблюдал, как от Петровки к нему приближается Юрий Шатров в сером тесноватом костюме и светлой сорочке без галстука.

– Вот черт, дождь не вовремя собрался, – вместо приветствия сказал Шатров, пожимая руку Мельникова.

– Побежали к машине вон на ту сторону бульвара.

Мельников зажал в кулаке ключи и, первым выскочив под дождь, побежал через бульвар, чувствуя за собой топот ног Шатрова. Мельников пересек две гравиевые дорожки, два газона, перелез через чугунную ограду, миновав пустую в эту минуту проезжую часть, открыл дверцу «Жигулей» и юркнул на водительское место. Теперь он смотрел, как Шатров, обогнув машину спереди, распахнул дверцу и сел рядом на место для пассажиров. Дождь стучал по крыше автомобиля, заливал лобовое стекло.

– Вот разошелся, – выдохнул Шатров, запыхавшийся после пробежки.

– Тебе на работу возвращаться? – Мельников посмотрел на часы, рабочий день подходил к концу. – Может, тебя подбросить?

– Нет, по магазинам надо прошвырнуться.

– Зарплату получил?

Сейчас Мельников взглянул на тесноватый костюм Шатрова, памятный ещё по совместной работе, и острить расхотелось. Шатров один из тех немногих, кто остался в уголовном розыске после многочисленных реформаций и продолжает держаться за тяжелую и совсем не хлебную работу, хотя имел заманчивые предложения от частных охранных фирм, давно мог уйти с места, обрести спокойную жизнь и получать вдесятеро больше нынешнего. Мельников вспомнил, что на прошлый день милиции руководство МУРа наградило Шатрова именными часами.

– А теперь расскажи мне, что удалось накопать на этого Лучникова.

– Вообще-то работу ты мне задал не из легких, я все архивы перевернул, – Шатров потер лоб. – Так, Лучников… Тридцать восемь лет, продавец-консультант автосалона. Образование среднетехническое. Холост. Детей не имеет, собственности не имеет, политических убеждений не имеет. Пара историй у него была, но это все дела давно минувших дней. В двадцать один год Лучников снова уличен в квартирной краже. На суде удалось доказать только два эпизода из предъявленных двенадцати. Лучникова осудили к реальному сроку. Уже через год условно досрочно он освободился из колонии общего режима. После освобождения около двух лет не работал и жил без прописки у своих родителей в Москве. Зарабатывал мошенничеством при перепродаже бытовой техники, фотоаппаратов. Заявления на него поступали трижды, но уголовное дело так и не завели.

Пару лет назад он передал довольно крупную сумму на закупку товаров в Корее одной компании. По его утверждениям, на деньги его кинули, руководители той фирмы скрылись, а у Лучникова ничего не осталось, кроме долгов. Он ещё пытался трепыхаться, но все честолюбивые планы расстроились. А к тому времени он вел переговоры о покупке магазина в Москве. Эта затея лопнула, а коммерческие палатки большого дохода не давали. Кроме того, одну из палаток пришлось отдать за долги местным бандитам. Две другие он продал и, судя по всему, не очень удачно.

– Ты рассказываешь таким тоном, будто ему симпатизируешь.

– Мне в жизни попадались менее симпатичные личности. Насильники собственных детей, убийцы собственных родителей. Публика специфическая. А этот Лучников, он, может, и сволочь, но у меня к нему претензий нет. Если за ним и водятся грешки, то это мелочь по нынешним меркам. Нет, это не тот человек, которого ты ищешь. В то, что он готов стырить набор золотых ложечек, я готов поверить. Но человека убить, женщину… Для этого у него кишка тонка.

– Выводы делать рано. Твои любимые душители и насильники в быту, как правило, оказываются весьма приятными людьми, верными мужьями, любящими сыновьями.

– Лучников – неудачник. Он прогорал на всех своих начинаниях. В конце концов, он занялся тем, к чему имеет призвание. Можно сказать, нашел себя. Работает в автомобильном салоне старшим продавцом. Он завел знакомство со всякими известными личностями. У него была парочка романов с актрисами. Не исключено, Лучников затевает какое-то дело, он ждет свой счастливый билетик. А может подумывает о карьере альфонса, содержанта. Он присматривает себе женщин с деньгами, чтобы устроить свое будущее. Одна из бабочек, которая попалась в паутину, Леднева. На первых порах Леднева кажется ему состоятельной женщиной. Актриса, муж известный режиссер, в представлении Лучникова, деньги у неё должны водиться. Он рассчитывал сесть на хвост состоятельной женщине, а оказался втянутым в связь с бедной стареющей актрисой. К тому же алкоголичкой. И никаких перспектив на горизонте. И он поступает, как настоящий мужчина, мужчина с большой буквы: делает ноги.

– Твое логическое построение можно завершить совершенно по-другому, – Мельников зевнул. – Лучников тяготится этой связью. И он поступает, как настоящий мужчина, мужчина с большой буквы: укол в вену – и никакого кипеша. А заодно прихватывает с дачи крупную сумму денег. По утверждению близкой подруги Ледневой, некой Бовт, у Елены Викторовны незадолго до смерти появилась большая сумма денег. При осмотре дачи и квартиры Ледневой там и копейки не нашлось. Откуда появились и куда исчезли эти деньги – неизвестно. Может, на эти вопросы ответит Лучников.

– Пусть этими вопросами занимается прокуратура, а ты лучше не лезь, – сказал Шатров. – А Лучников пусть живет пока, влипнет, тогда посадим.

– Ладно, спасибо за информацию.

– Не за что. Возможно, концы придется искать в её прошлом. Кстати, ты когда-нибудь видел её на сцене или в кино?

– Фильмы неудачные, – сказал Мельников.

После похорон Елены Викторовны он взял у Леднева видеокассету с фильмом, так и не увидевшим широкого проката. Накануне вечером Мельников посмотрел оба фильма и решил, что только попусту потерял время. В первой картине главный герой только и делал, что курил длинные сигаретки и бродил со скучающим видом по улицам захудалого городка. Где-то ближе к концу ленты герой ворвался в местный пивной бар с пистолетом в руке, пристрелил без всякого повода хозяина заведения, потом уложил с полдюжины мирных обывателей и пустился в бега.

Он ненавидел всех людей в своем городке и в первую очередь ненавидел самого себя. Леднева играла мать этого парня, которую таскали в прокуратуру и заставляли отвечать на вопрос, почему её сын это сделал, почему совершил тяжкое и бессмысленное преступление. Она не знала почему. Только пожимала плечами и отвечала: «Я не знаю.» На экране Леднева выглядела очень уставшей и опустошенной. Но возможно, такова была режиссерская установка, в этом и состояла роль.

– Ну, пока, – Шатров протянул руку Мельникову.

* * *

Мельников вышел из машины, насухо протер лобовое стекло, насвистывая себе под нос импровизированную мелодию, поднял голову к небу, где неслись, перегоняя друг друга клочковатые серые облака. Показалось: небо готовилось обрушить на землю новые водяные потоки. Уже собравшись лезть обратно в машину, Мельников на секунду остановился на асфальтовой бровке тротуара. По пустому тротуару шел сосед по подъезду Сергей Денисов.

– Эй, – окликнул Денисова Мельников. Тот поднял глаза. На секунду Мельникову показалось, что в этих глазах блеснула искорка испуга, выражение лица сделалось напряженным. – Мир, конечно, тесен. Но не настолько же он тесен, чтобы встретить соседа в двух шагах от Петровки, 38.

Мельников улыбнулся, внутренне удивляясь, откуда на лице Денисова взялось это странное напряженное выражение.

– Приветствую вас, – Денисов тоже улыбнулся, но тяжело, с усилием. Протянул Мельникову руку. – Не вовремя стекла протираете, сейчас опять дождь пойдет.

– Пожалуй, – согласился Мельников. Он стоял перед Денисовым, держа в левой руке тряпку и глядя в лицо соседа, какое-то растерянное, слишком бледное. – Вы тут как, по делам или просто гуляете, воздухом дышите? – поинтересовался он, догадываясь, откуда возвращается Денисов.

Вместо ответа тот лишь глубоко вздохнул, широко раздул ноздри.

– Меня сейчас вызывали туда, – многозначительно сказал Денисов и большим пальцем показал себе за спину. – На допрос вызывали.

– Надеюсь, ничего серьезного? И садитесь в машину. Подвезу.

На лице Денисова отразилось секундное колебание.

– Спасибо, а то я сегодня весь день на своих двоих бегаю.

Он залез в машину и, не спрашивая разрешения, закурил. Дождавшись, когда Мельников сядет за руль, Денисов заявил, что у него, кажется, отклеивается подметка у ботинка.

– Мать их, покупаешь дорогую обувь, а подметка отклеивается в первый же дождь, – Денисов сплюнул за окно, наклонился и поковырял пальцем дефектную подметку.

– Отнесите ботинки обратно в магазин, их должны поменять, – посоветовал Мельников, делая правый поворот на Тверскую. – А по какому поводу вас вызывали на Петровку?

– Да, Господи, каждый день что-то случается, просто сумасшедший дом, – Денисов чуть не заскрипел зубами. – Сам скоро с ума сойду. А тут ещё эти долбанные ботинки. Моего коллегу убили, начальника моего. Громкое дело. Даже в сегодняшних газетах, спустя пять дней после убийства, о нем писали.

– В газете ничего такого не нашел. Прочитал только о том, как зять теще палец откусил. Наверное, я читаю не те газеты.

– Начальник мой справлял день рождения, наверное, хорошо гульнул, – сказал Денисов. – На следующий день он не вышел на работу, хотя назначил несколько деловых встреч. Забеспокоились: звонят ему на квартиру, никто не отвечает. На следующий день тоже не вышел, телефон опять обрывали – ни ответа, ни привета. Еще через день связались с его бывшей женой, у той ключи были от его квартиры. Она одна, дура, к нему поехала. Открывает дверь, заходите комнату – и сразу в обморок. Такое там увидела. Убили человека, потом над ним надругались. А может, наоборот все происходило, черт его знает. Глаза выкололи, это дело, – Денисов ткнул указательным пальцем себе между ног, – отрезали, зачем-то вырезали бритвой нижнюю челюсть… И кому понадобилось его трогать? Теперь вот нас вызывают, сослуживцев, допрашивают. Обыск в нашем офисе проводили. А фамилия следователя Назаров, вам не знакома? Это он вызывал меня сегодня.

– Знаю такого, – кивнул Мельников. – Хороший следователь. Если вас интересует это.

– Странные он вопросы задает, – Денисов снова плюнул на дорогу. – Мы ведь с убитым работали вместе, не более того. Никаких там товарищеских отношений, никаких пьянок. Откуда мне могут быть известны подробности о личной жизни начальника? Знаю только, что он недавно с женой разошелся. Но ведь это не государственная тайна, это все знают. Громкий развод с битьем горшков и недорогой посуды. Были, конечно, кое-какие интриги с женщинами на работе. Это тоже всем известно. Но посчитал, что не вправе сообщать об этих интригах следствию.

– Все правильно, – одобрил Мельников. – Пусть предположения строит следователь. А квартиру убитого обворовали, не знаете?

– Не знаю, – Денисов помотал головой. – Я не могу задавать вопросы следователю. А у нас на работе говорят разное. Одни говорят, деньги, вроде, пропали. Другие говорят, все цело. Мне кажется, кавказцы действовали. Только они способны убивать с такой жестокостью.

– Женщины тоже способны на такую жестокость.

– За такие преступления, будь моя воля, я бы расстреливал на месте, без суда и следствия, – Денисов чмокнул губами. – Разрезать человека на куски в собственной квартире. Варварство.

– Точно, варварство, – согласился Мельников.

Рассуждения Денисова он слушал вполуха. Мельников прислушивался к своему сердцу и ругал себя за то, что в гостях у Бовт выпил слишком много кофе.

Глава девятая

Денисов второй час подряд делал вид, что занят служебными делами. Сидя перед включенным компьютером, он пустыми глазами смотрел в бледно-голубой монитор на прошлогоднюю таблицу сделок купли-продажи квартир, совершенных фирмой «Русь-Люкс». Денисов смотрел на экран, занятый своими мыслями, иногда передвигал с места на место курсор, нажимал кнопки клавиатуры и громко вздыхал, вслух выражая этими вздохами свое умственное напряжение.

Собственно, ломать этот спектакль было не перед кем. Иногда за спиной Денисова возникал Игорь Михайлов, сорокалетний дядька, числившийся агентом, но исполнявший в агентстве «Русь-Люкс» обязанности мальчика на побегушках, поди-принеси, нисколько не тяготившийся своим унизительным положением. Михайлов брал с соседнего стола очередную сигарету, бесцельно топтался на месте, пускал клубы зловонного дыма и пытался завязать разговор с Денисовым.

Но тот отвечал односложно, беседы не получалось, и Михайлов исчезал в коридоре или уходил в курилку на лестнице. Тему трагической гибели генерального директора «Русь-Люкс» Кудрявцева Михайлов был готов обсуждать бесконечно долго, выстраивая и тут же ломая собственные версии происшествия, обогащая собственные скудные сведения столь же скудными сообщениями сослуживцев. Михайлову очень хотелось знать, что думает по поводу происшедшего Денисов, не последний человек в агентстве, по слухам, земляк покойного. Но Денисов, к разочарованию Михайлова, был неприступен. Михайлов топтался за его спиной и вопрошал: «Боже, что же станет теперь с конторой, со всеми нами?» И этот вопрос остался без ответа. Тогда Михайлов, воняя дешевой сигаретой, предпринял новую попытку разговорить Денисова.

– Это просто безумие какое-то – убивать ни в чем не повинного человека, такого классного специалиста, – воскликнул он. – Вы не находите, Сергей Сергеевич, что это безумие?

Денисов, внутренне посмеиваясь над Михайловым и его безграмотными тупыми вопросами, неопределенно пожал плечами:

– Конечно, безумие, Игорь.

Получив столь исчерпывающий ответ, Михайлов уходил, тяжело, по-стариковски передвигая ноги в плохо чищеных ботинках. Но стоило ему исчезнуть за дверью, как разговор пыталась начать заместитель главного бухгалтера Ольга Васильевна Модестова. Вот уже два дня как оперативники МУРа опечатали помещение бухгалтерии, со дня на день сотрудники «Русь-Люкс» ожидали проверки специалистов с Петровки и группы независимых экспертов, согласившихся дать свое заключение о деятельности «Русь-Люкс» милиции.

Модестова, исполнительная и обязательная по натуре, продолжала ходить на работу, высиживая полные восемь часов на чужом месте, волновалась, но в отличие от Михайлова старалась держать эмоции при себе. Стоило Михайлову выйти за дверь, Ольга Васильевна, сидевшая за соседним к Денисову столом, трогала его ладонью за плечо.

– Сергей Сергеевич, ну что вы все работаете, работаете? – Модестова говорила громко, будто обращалась не к одному Денисову, а к большой аудитории слушателей. – Ну, какой смысл в вашей работе? Останется наше агентство или всех разгонят – неизвестно.

– Вы думаете? Неужели вы думаете, вся наша работа пойдет прахом из-за гибели Кудрявцева? – Денисов оторвался от монитора и на вращающемся кресле повернулся к Ольге Васильевне.

– Говорят, и это совершенно достоверные сведения, а не те сплетни, что распространяет по коридорам Михайлов, – Модестова на своем стуле придвинулась ближе к Денисову, заговорила ещё тише, – так вот, рассказывают, Кудрявцева убили с дикой, звериной жестокостью. Никому не говорю об этом, только вам. Его привязали к деревянному креслу ремнями или веревками. А потом надругались над ним. Это даже сказать, выговорить трудно. Ему перерезали горло ножом, выкололи глаза, наконец, его оскопили, кастрировали. Настоящая мясная лавка, а не квартира. Вы представляете?

Денисов брезгливо поморщился, чмокнул губами и покачал головой. «Складно рассказываешь, – подумал он. – Правда, горло Кудрявцеву перерезали не ножом, а бритвой. И все остальное тоже бритвой… Ну, да это не важно». За последние дни Денисов выслушал от сослуживцев добрый десяток версий происшедшего. Одни говорили: Кудрявцев кончил жизнь самоубийством, снес себе полчерепа, засунул в рот ствол помпового ружья, нажал пальцем ноги на спусковой крючок.

Другие болтали, будто бывшего шефа зарезали с целью ограбления в собственном парадном, когда тот, проводив гостей до автобусной остановки, возвращался домой. Третьи говорили, умер внезапно от сердечного приступа, двое суток пролежал в ванной под струей кипятка, льющегося на тело из открытого крана, сварился настолько, что мясо отошло от костей.

– Надо же, оказывается, его зарезали, – Денисов вытащил из пачки сигарету и, прикурив её, глубоко затянулся. – От Михайлова я слышал совсем другую версию. Он говорит, будто Кудрявцева застрелили.

– Ой, слушайте вы их больше, особенно этого Михайлова, – Модестова махнула рукой. – Квартира Кудрявцева находится на территории РЭУ, где работает моя хорошая приятельница. При ней увозили в морг труп, проводили обыск. Говорит, ужас, такого насмотрелась. Убийцы поставили под кресло, к которому привязали Кудрявцева, огромную кастрюлю. Эта кастрюля оказалась полной крови. Скорее всего, убийцы боялись, что у соседей снизу появится кровавое пятно на потолке, и они слишком быстро вызовут милицию. Видно, хотели, чтобы труп обнаружили не сразу, а спустя какое-то время после преступления. Моя подруга спать не может. Вся эта картина: этот таз с кровью, этот труп, весь изрезанный, оскопленный – перед глазами. И выпала же Кудрявцеву такая ужасная нечеловеческая смерть.

– Поразительная жестокость, – сказал Денисов. – Это дело рук кавказцев. Скорее всего, наемные убийцы.

Он посмотрел, как Модестова протерла лоб платочком. С минуты на минуту Денисову должен был позвонить председатель общества реабилитации инвалидов «Восход» Сычев, а серьезный разговор в присутствии Модестовой вести не хотелось.

Конечно, ничего интересного Ольга Васильевна не услышит, несколько ничего не значащих реплик, и только, но лишние уши есть лишние уши. Возможно, телефоны «Русь-Люкс» поставлены на прослушивание, проводят, как это называется в милиции, оперативно-розыскные мероприятия. Пусть проводят, ежедневно в контору звонят сотни клиентов, каждый со своим делом, всех не проверишь, все концы не зацепишь, так что, пусть слушают на здоровье. Да и Сычев не вчера на свет появился, ему известно об убийстве Кудрявцева, известно, что сотрудники «Русь-Люкс» стоят на ушах, их ежедневно таскают в милицию.

* * *

Два дня назад встретившись с Сычевым, они вместе долго осматривали особняк, переходя из комнаты в комнату и возвращаясь обратно, а затем плотно пообедали в ресторане. Денисов чувствовал: Сычев явно волнуется, слишком говорлив, слишком старается казаться остроумным, его просто-таки распирает от желания поскорее прибрать особняк к рукам. «Поселит там свою инвалидную контору или удумал что-то другое?» – спрашивал себя Денисов. Скорее всего, Сычев оставит особняк за собой, повесит на парадном входе вывеску своего общества и даже отведет одну из комнат на первом этаже под приемную для посетителей, которые к нему сроду дороги не знали. Обставит эту приемную, чем попало, создаст интерьер богадельни, посадит за письменные столы парочку понурых инвалидов, готовых целыми днями считать за окном ворон. Придет время, Сычев вытряхнет инвалидов и перепродаст особняк втридорога.

В ресторане Денисов показал Сычеву документы на особняк, тому осталось только облизываться, поглядывая на бумажки. «Как видишь, дом чистый, – сказал Денисов со скромным достоинством, щелкнув замками, спрятал документы в свой кейс. – Не в моих правилах что-то рекламировать, но могу сказать, что сделка фантастически выгодная». «Меня можешь не уговаривать, – Сычев улыбнулся. – Единственная проблема – наличность. Я только что рассчитался за товар, сроки подошли. И ещё дал денег одному типу, приятелю. Чтобы найти деньги, мне понадобится ещё хотя бы дня два-три. Если подождешь, считай, договорились».

Вообще– то лишний день роли не играет, но в любом деле важна точность. Когда официант принес свинину на ребрышках с тушеной капустой, Сычев забыл обо всех делах, а о гибели Кудрявцева вспомнил только за десертом. «Нормальный мужик твой бывший шеф, -сказал он и погрустнел лицом. – Даже не верится, что его того, на бифштекс порезали… Поищут убийц и закроют дело. Такие преступления или раскрывают по горячим следам или вообще не раскрывают. Как в вашем офисе обстановка?» «Как обычно, – Денисов равнодушно пожал плечами. – Примерно недели на две деятельность конторы приостановят. Проверят документы и все такое. Кудрявцева убили, но контора-то осталась». Сычев пребывал в прекрасном расположении духа. «Три дня, больше ждать не могу, – сказал Денисов, проводив Сычева до его машины. – Находишь наличность – дом твой».

«Слишком уж сегодня он вежливый, – размышлял Денисов, шагая по улице к офису „Русь-Люкс“. Расплатился за мою жрачку в ресторане, улыбался без конца. Такое впечатление, будто это он хочет продать мне товар, а не наоборот. С чего бы это? Может, хочет меня кинуть на деньги? Вряд ли, не рискнет. Если я потеряю деньги, он потеряет особняк. С моей подачи сделка тут же будет признана незаконной. В пиковом случае меня могут обвинить в мошенничестве. Но все это бездоказательно. Я действовал в интересах „Русь-Люкс“ с согласия покойного Кудрявцева. И поди, докажи обратное. Если Сычев вздумает меня кинуть, накажет самого себя. Все это он понимает, не окончательно же мозги жиром заплыли. Нет, не должен он меня кинуть».

Денисов пробовал ободрить себя, подбирал в свою пользу все новые аргументы. Но мелкий червячок сомнения грыз и грыз изнутри, делая в душе все новые дырочки. «К неожиданностям я готов, – сказал себе Денисов. – Тут дело такое, неожиданности могут возникнуть. Но к ним я готов. Если я потеряю деньги, я потеряю только деньги. Сычев потеряет все». Другой голос, трезвый и ясный, сказал Денисову, что потеря денег для него – это потеря всей будущности, другой такой сказочный шанс уже вряд ли представится. «Тебе надо выходить из игры сейчас, пока ещё есть сила в руках и в голове, – сказал этот трезвый и ясный голос. – Пока ты сам не превратился в жалкого инвалида. Пока не началась умственная деградация. Закончи все сейчас».

Денисов, ненавидевший внутренние сомнения, до боли сжал кулак правой руки, он сказал себе, что все получится, все закончится благополучно.

* * *

Ольга Васильевна придвинула кресло ближе к Денисову, хотела добавить ещё что-то, но её остановил телефонный звонок. Модестова снова уткнулась в зеркальце и взяла в руку помаду. Узнав в трубке голос Романа Ткаченко, пьяницы с Ленинского проспекта, предлагавшего купить у него ордена и медали неизвестного происхождения. Денисов назвал себя, спросил звонившего, как, мол, дела. Операция по приобретению комнаты Ткаченко благополучно завершалась, оставались, правда, некоторые формальности, которые Денисов планировал уладить в течение недели попутно с другими куда более важными делами.

– А я вот только что о тебе вспоминал, думаю, как там старый знакомый поживает, – сказал Денисов. Работа в риэлтерской фирме приучила Денисова разговаривать с людьми, даже опустившимися алкашами, вежливо и дружелюбно.

– Так себе дела, – прогудел в трубку Ткаченко. – Приболел я малость, прихворнул. А вы прошлый раз сказали, что только на следующей неделе увидимся, чтобы это, как говорится, рассчитаться. А я вот приболел, пластом лежу…

– Попроси сестру, у тебя же есть сестра, попроси, пусть приедет, в аптеку сходит, кашу сварит молочную, – Денисов старался говорить бодрым голосом. «Вот же ублюдок, вымогатель, – думал он. – Ясно ведь куда клонит: нет сил ждать, нельзя ли с деньгами поторопиться? На такого гада пулю жалко, а ему денег давай». – Пусть сестра приедет, позаботится о брате.

– У неё своих забот полон рот.

– Хорошо, а я-то тебе, чем могу помочь? – Денисов наперед знал ответ.

– Ясно чем, – Ткаченко задышал в трубку неровно. – Может, подкинете сколько-нибудь. А то я копыта отброшу, пока денег дождусь. Может, подкинете в счет моих будущих доходов? Я ведь много не прошу. Только, как говориться, на лекарство.

Вибрирующий в трубке голос Ткаченко приводил Денисова в тихую ярость: «В рот тебе дышло, как говорится. И откуда берется такая срань: лекарство ему подавай, копыта он отбросит».

– Хорошо, – сказал Денисов. – На лекарство тебе выделю, но только на лекарство, – он решил, что крюк будет не велик, визит к Ткаченко много времени не займет. – Сегодня вечером ты дома? Ну конечно, ведь пластом лежишь. Вечером я на минутку заеду, – он опустил трубку, пояснил Модестовой. – Приятель вот заболел, а навестить некому, бедолагу. Придется мне после работы к нему на другой конец города тащиться.

– Вы такой безотказный, – Ольга Васильевна захлопала накрашенными ресницами. – Надо и себя немного пожалеть. Известно, сам себя не пожалеешь…

Денисов, взглянул на часы. Сычев должен был позвонить ещё час назад. Странно, человек он пунктуальный. Денисов уже подумывал, не набрать ли самому номер Сычева, когда нужный звонок, наконец, раздался и добродушный, излучающий теплоту голос Михаила Александровича поприветствовал собеседника:

– Да, что я тебе хотел сказать, – Сычев выдержал короткую паузу, – собрал я тут, что надо. По крохам, но собрал.

– И хорошо, – Денисов старался говорить ровным голосом, не показывая легкого волнения. – А то уж я устал отвечать на звонки. Всем говорю «нет», говорю, что уже ушла игрушка.

Денисов подумал, что по телефону, который наверняка прослушивают, лучше не произносить слово «игрушка», а то ещё подумают, что речь об оружии. Назначив место и время встречи, он опустил трубку и посмотрел на Модестову веселыми глазами. Захотелось сказать Ольге Васильевне что-нибудь приятное, какие-нибудь простые душевные слова. Денисов задумался, интересно, какие слова хотела бы услышать от него Модестова?

– Кстати, сегодня вы прекрасно выглядите, – сказал он и тут же выругал себя за эту пошлость.

Он попрощался с Ольгой Васильевной, зажав в ладони ручку кейса, вышел из комнаты. Решив не дожидаться лифта, а спуститься по лестнице, прошел полутемным коридором мимо закрытых дверей, мимо приемной покойного Кудрявцева, свернул налево, в маленький тамбур и, потянув на себя дверь, вышел на лестничную клетку. Здесь он нос к носу столкнулся с Михайловым, сплевывавшим в напольную пепельницу длинную тягучую слюну. Он вытер рот тыльной стороной ладони, сделал шаг вперед, глаза его возбужденно блестели.

* * *

– Вы там, в кабинете с Ольгой Васильевной самое интересное пропустили, – сказал Михайлов и вытер рот другой рукой.

Денисов остановился, решая, завязывать разговор или следовать дальше своей дорогой. «Для Михайлова все в жизни интересно, – раздраженно подумал он. – Собака ногу у дерева поднимает – и это интересно. Все интересно». Глаза Михайловна продолжали сверкать неестественным лунным блеском. Глядя в эти светящиеся глаза, Денисов понял, что произошло что-то важное. Пристроив у стены кейс, он достал из кармана сигареты, протянул пачку Михайлову и щелкнул зажигалкой.

– Любу Гусеву, референта, только что арестовали, – Михайлов присосался к сигарете, будто не курил целую вечность. – Я сам видел. Как раз покурил и поболтал с Горбылевым, их контора на верхнем этаже помещение арендует. Горбылев как раз спрашивал, ну, да это не важно, спрашивал про лекарство от запоров. Возвращаюсь к себе на рабочее место, заглядываю в приемную, машинально заглядываю, и тут же останавливаюсь. Перед Любиным столом двое мужиков в штатском, а у двери ещё двое. Женщина и мужчина незнакомые. Один мужик, что стоит перед Любой, показывает ей какую-то бумажку и что-то тихо говорит, я не разобрал.

Люба бледная, поднимается с кресла, начинает собирать сумочку, а у самой руки так трясутся, что в эту сумочку она и положить-то ничего не может. Водит глазами по сторонам, как сумасшедшая. Этот в штатском ей что-то говорит, а она, видно, вообще не понимает, чего от неё хотят. Тогда он обошел стол, взял Любу за локоть и потащил к себе. И смотрю, она плачет и тоже что-то отвечает. И тут второй мужик в штатском видит, что я стою под дверью, подошел, сука, и говорит: «Вы куда-то шли? Идите дальше». И дверь прямо у меня под носом захлопнул. Я так понимаю, бумажка – это ордер на арест. А те двое, что у дверей стояли, понятые. Из нашего коллектива понятых не стали приглашать, чтобы шуму лишнего не делать. Взяли людей со стороны.

– Значит, Любу арестовали? – Денисов, подыгрывая Михайлову, присвистнул. – Ни фига себе. Ее-то за что? Она референт – и только.

– А вы думали одно начальство арестовывать будут? – задал Михайлов один из своих бессмысленных вопросов, на который ответа не придумать. – Тогда я встал в конце коридора, смотрю, что дальше произойдет. А уж её повели через пять минут к лифту.

– Вот же дела творятся, – Денисов, изображая удивление, округлил глаза.

Вытащив из пачки сигарету, он закурил сам. Документы из кабинета Кудрявцева, а также все бумаги из стола и сейфа Гусевой оперативники изъяли ещё несколько дней назад, составив их опись и протокол изъятия. Эта макулатура вряд ли что даст следствию. Серьезные бумаги Кудрявцев в офисе не держал. Но среди всех этих бумаг оперативникам, без сомнения, попалась и та бумажка, которую Денисов подкладывал под оригинал письма с угрозами в адрес Кудрявцева. Одного этого доказательства хватит, чтобы предъявить Гусевой обвинение в убийстве. Такая улика дорого стоит. С арестом Гусевой тянули несколько дней, возможно, это время ушло на экспертизу подложного листка.

Возможно, на первой стадии следствия на роль подозреваемых нашлись другие более серьезные кандидаты. Возможно, все возможно. Главное, рыбка клюнула. Со временем, с Гусевой снимут обвинение, отпустят. Если следователь окажется твердолобым, если соблазн раскрутить преступление быстро окажется слишком велик, и убийство все-таки пришьют Гусевой – тем лучше. В выигрыше останется только сам Денисов, получивший большую фору во времени. Это все, что ему нужно, месяц-полтора спокойной жизни, в этот срок он успеет завершить все дела.

– Я говорю, она же с ним жила, с Кудрявцевым, – Михайлов дыхнул на Денисова табачным дымом и несвежим запахом изо рта. Инстинктивно Денисов отступил назад на полшага. – Сколько раз бывало, они засиживались на работе допоздна. А потом запрутся в кабинете Кудрявцева, будто по домам разошлись. На работе этим заниматься – последнее дело.

– Секс в рабочее время не уголовное преступление.

– Значит, не за это Гусеву арестовали, – глубокомысленно заметил Михайлов. – Значит, есть за что. Меня или вас, к примеру, почему-то не арестовали. Нет, здесь не все так просто. Я не удивлюсь, если выяснится, что Гусева замешана в этом убийстве. Нет, я не говорю, что она это сделала. Но Гусева может быть соучастником убийства.

– Следствие разберется.

Прощаясь, он пожал большую влажную ладонь Михайлова, после этого пожатия Денисову захотелось пройти в туалет и вымыть руки. Вместо этого он спустился по лестнице на первый этаж, перебросился несколькими словами с охранником, читавшим газету в своем отгороженном закутке под лестницей, вышел на улицу, наполнив грудь влажным прохладным воздухом. Небо хмурилось, собирался дождь.

* * *

Территория платной стоянки, где находился гараж Денисова, в этот послеобеденный час оказалась полупустой. В металлической, застекленной с двух сторон будке слушал радио молодой охранник Володя, облаченный в солдатский камуфляж. Володя, сидящий спиной к воротам, вращающий ручку настройки приемника, не заметил подъехавшей машины, Денисову пришлось посигналить. Черно-белый шлагбаум пополз вверх. Денисов помахал Володе ладонью и надавил педаль газа. Он подогнал машину к гаражам, доехал до своего крайнего ряда, остановился и вышел из машины. Он отпер замок, снял его с колец и распахнул ворота гаража. Загнал машину внутрь.

Хороший гараж и место удачное, оборудовано все неплохо: смотровая яма, свет, металлические стеллажи с инструментом и всякой всячиной, верстак. Жаль, что придется расстаться с этим удобным гаражом. Он запер ворота изнутри на толстый засов, сделанный на заказ местным сварщиком. Денисов, позевывая, зажег над верстаком лампочку-переноску в стальном наморднике, достал с полки старый радиоприемник на батарейках и включил музыку. Он поставил приемник на полку, поразмыслив несколько секунд, отодвинул верстак от стены.

Денисов нагнулся, снял крайнюю от стены доску и вытащил из образовавшейся ниши пластиковый пакет с несколькими коробками патронов, а затем завернутое в мешковину гладкоствольное охотничье ружье «Ремингтон» шестнадцатого калибра с горизонтальным расположением стволов, купленное год назад по случаю. – Ну-ка, иди ко мне, – сказал Денисов ружью, развернул мешковину.

Зажав ствол ружья в тисках верстака, он снял с себя пиджак, галстук и рубаху, облачился в рабочую куртку неопределенного цвета, поверх нее, чтобы металлическая пыль не летела на брюки, повязал длинный фартук. Достав с полки ножовку по металлу, два запасных полотна и масленку, он сделал насечку на ружейном стволе у самого ложа. Включив музыку громче, Денисов отложил ножовку в сторону и развязал пакет с коробками патронов.

Раскрыв одну из коробок, немаркированную, он вытащил из неё гильзу, а из этой папковой гильзы извлек пыж, высыпал на ладонь снаряд. Им оказалась самодельная «сечка», кусочки крупно и неровно нарубленного свинцового провода. Заделав пыжом гильзу и положив её на прежнее место, Денисов отодвинул коробку с самодельным зарядом в сторону. Не пойдет, решил он, пыж из газеты, заряд и прокладка не фабричные, с этой самодеятельностью лучше не связываться. Он отобрал по одной коробке самой крупной дроби, четыре ноля и три ноля. И добавил к двум отобранным коробкам две коробки с картечью диаметров шесть с половиной миллиметров. Распечатав по очереди все четыре коробки, проверил каждый патрон, извлекая из папковых гильз пыжи и, высыпая на ладонь фабричные заряды, потом заново снаряжал патроны. Прокладки и порох он решил не проверять, в герметичный пакет, где хранились патроны, влага проникнуть не могла.

«Отлично, все хорошо», – сказал Денисов, закончив эту работу, сгреб ненужные коробки с патронами обратно в пакет, засек по ручным часам время и взялся за ножовку. Он работал сосредоточенно, стараясь не перекосить полотно, но, несмотря на все старания и аккуратность, полотно лопнуло уже через десять минут. Выругавшись вслух, он натянул новое полотно, смазав его машинным маслом, капнул несколько капель в зазор, образовавшийся после начала распиловки на стволе ружья.

Поплевав на ладони, он снова взялся за дело и уже не останавливался больше ни на минуту, пока все не закончил. Отложив ножовку, он прошелся напильником по мелким шероховатостям обрезанного ствола и приклада, взглянул на часы, вся работа заняла пятьдесят минут. Денисов измерил длину обреза рулеткой, сорок два сантиметра, подходяще. Сунул отпиленный ствол и приклад в пакет с ненужными патронами, убрав целлофановый пакет обратно в тайник, придвинул верстак к стене.

После смерти Кудрявцева Денисов больше не чувствовал себя в безопасности, он знал, что часы пущены, его время пошло. Конечно, и обрез «Ремингтона» и ТТ под водительским сиденьем «Жигулей» – слабая защита, говоря честно, и вовсе никакая это не защита, а только дополнительная опасность, готовые пять лет срока, если какой-нибудь наряд милиции вдруг вздумает остановить и обыскать машину. Оружие вряд ли защитит, если бандиты, чьей протекцией пользовался Кудрявцев, начнут наступать на пятки. С ментами ещё можно расстаться полюбовно, ничто человеческое не чуждо милиции, бандиты же короткую разборку с ним закончат на Хованке.

Размышляя, Денисов вытер со лба пот носовым платком. Теперь он чувствовал, какая в гараже духота, чувствовал, как прилипает к спине рабочая куртка. Он сдул на пол с верстака маленький холмик металлической пыли, зарядил в оба ствола обреза дробь четыре ноля и, обернув «Ремингтон» мешковиной, сунул его в багажник «Жигулей», в задний угол, за запаску и инструменты, туда же бросил отобранные коробки с патронами, прикрыл все это ветошью. Открыв засов на воротах, Денисов сходил к торчавшему из асфальта крану, разделся до пояса, вымылся холодной водой, не замечая мелкого дождика, обтерся полотенцем.

* * *

День клонился к вечеру, а впереди оставались ещё кое-какие дела, не очень важные, но на потом их не отложишь. Надев пиджак, Денисов сладко потянулся и сел за руль. Странное дело, большое беспокойство вызывал сейчас этот бывший мент Мельников. Эта странная встреча на бульваре два дня назад. Когда-то в школе Денисов изучал теорию вероятности. Эта теория почти не оставляет места в жизни случайностям. Нет, эта встреча не была случайностью. Оставайся Мельников ментом, все встало бы на свои места: пасет его, Денисова, взял, так сказать, шефство. Но Мельников давно ушел из милиции. А может, только говорит, что ушел? Но если действительно ушел, ситуация запутывалась. Что ему тогда надо? Что он хочет от Денисова? Мельников что-то знает о прошлом Денисова? Или о настоящем? Попытается его шантажировать или стукнет своим друзьям с Петровки? По старой памяти стукнет.

Денисов уже несколько раз воспроизводил тот самый разговор в салоне «Жигулей», когда Мельников вдруг предложил подвезти его до дома и ему, Денисову, не оставалось ничего другого, как с благодарностью согласиться. А ведь в тот вечер у него были совсем иные планы, и домой он ехать не собирался, но сел и поехал вместе с Мельниковым, Разговор как разговор, вроде ничего особенного, обычная трепотня двух соседей, у одного из которых возникли неприятности. Кем бы Мельников сейчас ни работал, чьи бы интересы ни представлял, свою пулю он заслужил, выпросил. «Только не надо торопиться, только не заводись – сказал себе Денисов. – Этот бывший мент никуда не денется, его всегда можно достать».

Поставив машину перед окнами своей квартиры, Денисов наскоро пообедал в обществе тетки, молча созерцавшей его скромную трапезу. Проглотив плохо разогретые котлеты, он заварил в чашке растворимый кофе, достал сигарету и, скомкав в кулаке пустую пачку, бросил её в мусорное ведро. «Что там сказал профессор Синенко насчет питания?» – подумал он, уставившись глазами в теткину спину, полусогнутую над кухонной мойкой. Пустив из крана воду, она сосредоточенно мыла оставшиеся после обеда грязные тарелки.

– Тетя, обождите с посудой, позже домоете, когда я уйду.

Тетка обернулась на него через плечо, выключила воду и поставила чистые тарелки в сушку. Вытерев руки посудным полотенцем, села на табурет через стол от племянника, посмотрела на него бесцветными водянистыми глазами. Это был странный взгляд, полный то ли сожаления, то ли грусти. Денисову на секунду показалось: все слова, что он теперь собирается сказать тетке, она уже знает наперед, ею раскрыты все его самые дальние планы.

– Хотел с вами, тетя, поговорить о важном деле.

– У тебя, Сережа, какие-то неприятности? – под взглядом этих водянистых теткиных глаз Денисову сделалось неуютно.

Начиная разговор, он хотел говорить с теткой напрямик, поставить её перед фактом – и точка. Пусть себе бесится, стонет или рыдает. Шуметь не в теткиных привычках, но если все-таки она заведется, то быстро остынет. Но сейчас что-то мешало Денисову сказать все приготовленные слова, внутренний голос подсказывал: это горькое сообщение лучше чем-то сдобрить, каким-то соусом, жалостью к себе, к своей болезни, например.

– Не хотел я затевать все это, – так и не пояснив, чего именно он не хотел затевать, Денисов свернул на другое. – На днях я побывал у Синенко, у психиатра. Известный профессор, светило мирового масштаба. Профессор следит за развитием моей болезни довольно давно, вот так, – Денисов выдержал паузу, подумав, что говорить полуправду легче, чем резать правду-матку.

– Этот Синенко действительно выдающийся специалист, с его мнением считаются все психиатры мира. Он сказал, дела мои плохи. Так и сказал, без обиняков, по-мужски. За последние месяцы болезнь прогрессировала.

– Да, но ведь приступы у тебя вроде бы чаще не стали происходить, – тетка хотела добавить ещё что-то, но Денисов поспешил её оборвать.

– Число приступов – это лишь игра цифр. Важно, как далеко зашли изменения в мозге. Мое состояние за последние полгода ухудшилось. Если так пойдет дальше, мне грозит слабоумие, возможно, через год, возможно, через два. Но итог один – слабоумие. Я превращусь в животное. Избежать, вернее, отсрочить его наступление можно, только если я решусь начать серьезное лечение, – сейчас, когда Денисов говорил правду, ему не было жалко самого себя. Он верил – худшего с ним не случится. – Нужно ложиться в клинику, хорошую клинику. Не в ту бесплатную забегаловку, где лечат, вернее, отправляют на тот свет дебилов. Пичкают их всякой психотропной дрянью, пока те остатки разума не потеряют, а потом… Словом, нужно лечиться, а не умирать.

– Конечно, Сережа, если профессор сказал…

– Но тут есть небольшая загвоздка. У нас в России эпилепсию, и судорожную и бессудорожную формы, не лечат. А чтобы лечиться за границей, нужны деньги, – тут Денисов сообразил, что тетка при всей ограниченности её кругозора, возможно, знает, что и за рубежом эпилепсию не вылечивают. – Да, за границей эту болезнь лечат, – повторил он с внутренней убежденностью в голосе. – Вопрос только в деньгах. Знаете, тетя, сколько я зарабатываю? На хлеб хватает, но ничего лишнего себе позволить не могу. Я принял трудное решение. Словом, деньги мне взять негде, поэтому я решил продать нашу квартиру.

Предвидя возражения тетки, он помахал перед собой растопыренной ладонью, как бы отметая все эти ещё не сказанные слова. Но тетка не издала ни звука. Денисов подумал даже, что она не поняла его слов, и вслух повторил, что их квартира продана, точнее, будет продана буквально на днях. Тетка кивнула головой, значит, поняла.

– Вы знаете, тетя, как я люблю нашу квартиру, знаете, с каким трудом она мне досталась, – он кашлянул в кулак. – Но здоровье дороже четырех стен. Ваши интересы не будут ущемлены. Вы переедете в прекрасную комнату на Ленинском проспекте.

Денисов подробно в восторженных выражениях описал тетке комнату алкоголика Ткаченко, особо напирая на то, что в квартире только одна соседка, и та одинокая старуха. Если старушка скончается, её освободившуюся комнату можно будет купить на законных основаниях. К тому времени он, Денисов, уже полностью излечившийся, вернется обратно в Москву, и деньги у него наверняка заведутся. И тогда они снова заживут по-семейному, как сейчас.

– А эта соседка – совершенно очаровательная бабка, очень интеллигентная, порядочная, – сказал Денисов, единственный раз мельком видевший в конце коридора коммуналки какую-то согбенную старуху в замызганном халате. – Я уверен, вы с ней подружитесь крепко. Станете помогать друг другу и все такое. Правда, там, в комнате, требуется ремонтик небольшой, косметический. На ремонт я дам денег. Как видите, прежде всего, я о вас думаю.

– Я должна написать какую-то бумажку? – спросила тетка бесстрастным голосом.

– Да, надо одну бумаженцию составить, – Денисов радовался, что все прошло так гладко, без слез и взаимных обвинений, тетка против всех ожиданий, оказалась такой покладистой, что захотелось её поцеловать, а весь разговор потребовал минимума времени и слов. Вот что значит найти верный ход. – Я дам вам типовой образец или лучше напишете вечером под мою диктовку.

– Почему же ты мне раньше ничего не сказал о своих планах? О том, что собираешься на лечение за границу? – тетка наклонила голову набок и посмотрела в глаза Денисова.

– Я колебался до последнего, – Денисов с горечью вздохнул. – И что толку разговоры разговаривать, если я ещё не нашел для вас подходящего жилья? Теперь вот эти проблемы решил, поэтому и говорю.

– А в какой же стране тебя лечить станут? – поинтересовалась тетка.

– В Швеции, – наобум назвал страну Денисов. – Там есть одно закрытое заведение, частная клиника. Персонал, обслуживание все на высшем уровне. Лечат по специальной методике, разработанной тамошним профессором, как его там, – Денисов несколько раз щелкнул пальцами, – Андерсеном.

– И долго это лечение продолжится? – глаза тетки по-прежнему не выражали ни радости, ни огорчения.

– Это как пойдет.

– Значит, те люди, которых ты приводил на прошлой неделе, муж с женой, и есть покупатели нашей квартиры? – спросила тетка.

Денисов почувствовал, что устал от вопросов.

– Точно, это и есть покупатели.

Тогда, неделю назад, тетка застала их, осматривающих квартиру, врасплох, вернувшись из химчистки раньше времени. Денисову пришлось отбрехиваться, сочинять для тетки очередную сказку, а покупателям объяснять, что его родственница пока не в курсе их дел, но возражать против сделки не станет.

Глава десятая

Последние несколько дней после похорон Елены Викторовны Леднев в мятой несвежей пижаме провалялся на разобранном в большой комнате диване. Он чувствовал в душе такую пустоту, что, кажется, произнеси он какое-то слово, из глубины собственной утробы ему отзовется эхо. Эта иллюзия казалась такой реальной, что Леднев, ворочаясь с боку на бок, иногда громко вслух произносил какие-то бессмысленные междометия и даже ждал ответа утробного эха.

В холодильнике с поминок осталась еда, и дважды в день он засовывал в себя какие-то бутерброды, но не чувствовал вкуса пищи. Однажды он нацедил из полупустой бутылки полстакана водки, прикончил её в два глотка, удивляясь пресному вкусу напитка. Он даже понюхал горлышко бутылки, не вода ли. Вместо опьянения пришло болезненное жжение в кишечнике, сменившееся позывами тошноты. Леднев долго мотался по квартире, бесцельно передвигая ноги, пока не наткнулся на разобранный диван и не упал на него с твердым решением уже не подниматься до самого вечера, а лучше, до завтрашнего утра.

Он лежал, смотрел на противоположную пустую стену, переворачивался на спину, останавливая долгий взгляд на потолке. Диван с жесткими покатыми боками, довольно узкий, непригодный для долгого лежания на нем, лишь усугублял мучения Леднева, почему-то не уходившего в спальню, на кровать. Казалось, что в спальне слишком мало места, мало воздуха и много пыли. «Потерпи дружище, полежу на тебе ещё немного», – время от времени говорил вслух Леднев, обращаясь к дивану. Диван отзывался легким скрипом, воспринятым Ледневым, как согласие и дальше терпеть тяжесть хозяина. «Ну и молодец, – отзывался Леднев. – Ведь ты для того и создан, чтобы я когда-нибудь тебя сломал. А пока живи и скрипи себе сколько хочешь».

Такое общение с собственной мебелью в эти минуты не казалось ему странным, противоестественным. Включить телевизор или радио, взяться за книгу, нет, на это он не был способен, любая информация вызывала приступы раздражения, а способность сопереживать потерялась и, казалось, не обнаружится уже никогда. И он продолжал лежать, сосать бесчисленные сигареты и таращиться в потолок, время от времени произнося вслух бессвязные слова или реплики.

Последними людьми, которых Леднев видел после похорон бывшей жены, оказались одетые в черное женщины, разбудившие его на следующий день ни свет ни заря. Спросонья Леднев долго не мог понять причину этого раннего визита. Оказалось, они ещё накануне договорились между собой помочь хозяину убрать квартиру и вообще сделать по дому все, что полагается.

Босой, пижаме Леднев долго расхаживал между этими женщинами, даже пытался давать советы и распоряжения, но, как оказалось, не мог ответить на самые простые бытовые вопросы. День похорон качался и плыл перед глазами, лезли в голову какие-то подробности, самые незначительные, никчемные. А то главное, что нужно было запомнить навсегда, это главное куда-то делось, исчезло, покрывшись слоем мелочной суеты. И что было это главное, в чем оно состояло? – спрашивал себя Леднев и уже не мог ответить определенно. Он предлагал женщинам помощь, но больше мешал, чем помогал, путаясь у всех под ногами.

Наконец, он нашел себе дело, вынес два полных ведра мусора. Вернувшись, стал приводить в порядок свой гардероб. Повесил на вешалку скомканный черный пиджак, долго искал брюки к нему, заглядывал даже в ванную и под диван, но безуспешно, брюки как сквозь землю провалились. Леднев постранствовал по квартире, пытался побриться неверной слабой рукой, но только порезался, насухо вытер лицо полотенцем и вернулся на диван. Женщины на кухне о чем-то переговаривались вполголоса и гремели посудой. Сквозь сон, похожий на легкий обморок, он услышал, как женщины попрощались с ним и закрыли за собой входную дверь.

* * *

Время от времени раздавались телефонные звонки, чьи-то голоса произносили слова утешения, бодрили Леднева. «В кои-то веки раз никто у меня ничего не просит», – думал он, односложно отвечая на соболезнования. И что было ответить?

– Ведь такая молодая была, – говорил неизвестно кому принадлежащий тонкий голосок.

– Да, молодая, – говорил Леднев.

– А ведь могла бы ещё пожить, – пищала трубка.

– Могла, – соглашался Леднев.

Он не вдумывался ни в то, что ему говорят, ни в то, что он отвечает.

– А я ведь только сегодня все узнала, я просто потрясена, – сказала другая незнакомая женщина, забывшая от волнения представиться. – Вы даже не представляете, чем была для меня при жизни Елена.

– Не представляю, – машинально ответил Леднев.

– Она была для меня тем мерилом нравственности, душевной чистоты, по которому я сверяла свои внутренние часы, – сказала женщина.

– Какие ещё часы? – не понял Леднев, положил трубку и отключил телефон до вечера. Два или три раза кто-то звонил в дверь настойчиво, долго, но Леднев даже не пошевелился на своем диване. «Где они все были при её жизни со своими часами и нравственными мерилами?» – думал он, безуспешно пытаясь задремать хотя бы на час, хотя бы на полчаса. Но вместо сна, бодрящего, здорового сна приходили какие-то сумерки и в этих сумерках колебались такие же сумеречные не то люди, не то тени.

В полумраке вечера он поднялся, включил телефон и сколько мог, сжав зубы, выстоял под леденящей струей воды из душа, обтерся грубоватым жестким полотенцем, сунул в рот сигарету и почувствовал, что жизнь медленно возвращается к нему. Не выпуская изо рта зажженную сигарету он босыми ногами прошлепал в комнату, с ненавистью глянул на диван со скомканными на нем простынями, рухнул в кресло и вытянул во всю длину голые ноги.

Зазвонил телефон, и Леднев несколько секунд раздумывал, кто бы это мог быть. Оказалось, плотник из какой-то неизвестной Ледневу организации. Плотник долго сопел, что-то высмаркивал из носа, наконец спросил, можно ли зайти завтра, чтобы разобрать скамьи, сколоченные к поминкам. Ледневу не хотелось видеть плотника, но и смотреть на скамьи из необструганных досок, поверху обтянутых толстой почтовой бумагой, занимавшие полкомнаты, тоже не хотелось.

– Валяй, заходи, когда хочешь, – сказал Леднев.

Плотник снова с особым чувством закашлялся и засморкался, давая понять, что следующий его вопрос свойства деликатного.

– Вы… вам, простите, материал-то, доски без надобности? – наконец, выговорил он придушенным голосом. – Если без надобности, разрешите их мне того, забрать. А то оказии у нас разные бывают, а досок сухих не найти.

– Забери, пусть у тебя лежат. Когда со мной такая оказия случится, они, глядишь, и пригодятся, – Леднев положил трубку и отодвинул телефон подальше от себя, словно это могло спасти его от следующего звонка.

Он взял новую сигарету и прикурил от настольной зажигалки.

«Сейчас какая-нибудь баба явится, – думал Леднев. – Станет просить оберточную бумагу со скамеек. Дескать, бандерольку сыну собрала, а завернуть не во что». Из состояния прострации Леднева вывел звонок в дверь. Сев на диван, он потряс головой. Раздался новый продолжительный звонок, за ним ещё один. Забыв надеть шлепанцы, Леднев поплелся к двери. «Интересно, долго меня ещё будут донимать?» – думал он, подходя к двери.

* * *

Дернув ручку на себя, он чуть не застонал от досады. На пороге, помахивая кулаком с зажатым в нем горлышком коньячной бутылки, одетый в облегающее ярко-голубое трико, стоял сосед, ветеринар Голубцов. Лицо его казалось скорбным, будто у Голубцова вдруг заныли все оставшиеся зубы. Леднев молчал.

– Зашел вот, – сказал Голубцов, развел руки в стороны и едва не разбил о стену бутылку коньяка. – В такие минуты человеку нельзя оставаться одному.

– Точно, нельзя, – согласился Леднев, немного прикрыл дверь, а оставшийся проем плотно загородил своим телом, лишив Голубцова малейшей возможности юркнуть в квартиру. – Спасибо, ты чуткий человек. Это в наше время редкость. Чуткость, участие человеческое редкость в наше время, – разжевал простенькую мысль Леднев.

– А я кровь сегодня на станции сдавал, – сказал Голубцов прокисшим голосом. Он уже понял, что в гости его вряд ли пригласят. – Пол-литра отлили только так. Теперь ведь почти никаких льгот донорам. Тарелку баланды нальют – и топай. Ну, отгулы еще. И ещё копейки какие-то дали, – он задумался, стараясь точно и емко выразить сумму материального вознаграждения за сданную кровь и нашел искомые слова. – Копейки унизительные, – Голубцов поморщился.

– То-то я смотрю, ты такой бледный, – сказал Леднев, – как полотно.

– Здоровья и так ни хрена нет, а тут ещё кровь сдавай, – вздохнул Голубцов. – Скоро и меня в ящике понесете. На погост.

– Так что же ты кровь последнюю сдаешь? – Леднев, демонстрируя человеческое участие, склонил голову набок и почмокал губами. Одновременно он как бы между прочим прикрыл дверь в квартиру ещё плотнее.

– Как тут не сдашь? – с горечью спросил Голубцов, не пропустивший манипуляцию Леднева с дверью. – Как же её не сдашь-то? На садовом участке работы по уши, дни к отпуску лишние нужны. Да ещё в Сочи собрался на недельку, стариной тряхнуть. Так что, дни лишние мне нужны. И ещё из этих… гуманистических побуждений. Помоги ближнему и все такое, – последние слова прозвучали совсем жалобно.

Голубцов потеряют последнюю надежду посидеть за бутылочкой с соседом.

– Ладно, спасибо, что зашел.

Леднев почувствовал, что этот короткий разговор отнял у него много сил. Он посмотрел на Голубцова и подумал, что тот действительно выглядит неважно. На бледном лице донора ярко горели выразительные глаза.

– Может, восстановим силы? – Голубцов кивнул на бутылку. – Силы-то они свои, не колхозные.

– Не могу, – покачал головой Леднев.

Заперев дверь на все замки, Леднев побрел к дивану. Он подумал, что за последние дни он постарел лет на десять. Раздумывая об этом, он посмотрел в настенное зеркало. Землистое лицо, заросшее щетиной, пегой и клочковатой, удивило его своей животной дикостью, каким-то совершенно нечеловеческим выражением глубоко запавших глаз. Он решил, что нужно сейчас же, немедленно привести себя в божеский вид. Драма подошла к концу, её персонажи должны уйти за кулисы и смыть грим.

Но вместо того, чтобы отправиться в ванну и привести себя в порядок, Леднев шире распахнул балконную дверь и рухнул на диван, неудобно подвернув под себя руки. Он задал себе вопрос, почему на похоронах Лены не присутствовал почти никто из её родственников. Ну, отца, матери, их в живых нет уж лет десять как. Но остались же две двоюродных сестры, обе моложе Лены, москвички, замужем и та и другая.

* * *

Накануне похорон Леднев дозвонился одной из них – Наташе, у другой сестры Галины никто днями не брал трубку. Он объяснил в какое время и в какое место подадут катафалк, автобусы для тех, кто желает проводить Лену на кладбище. Он так и сказал «на кладбище», хотя на языке назойливо вертелось «проводить в последний путь».

Но Леднев, чуткий к слову, старался по возможности избегать высокого штиля в разговорной речи. Наташа разговаривала с ним так, будто Леднев её чем-то обидел, оказался виноват перед ней, и вот теперь, во время разговора своей вины признать не хочет, а только валяет дурака и уходит от важного разговора. «А что, Иван Сергеевич, разве гражданской панихиды не будет?» – спросила Наташа каким-то напряженным, не своим голосом, будто от положительного ответа Леднева зависело чуть ли не все её будущее. «Боюсь, Наташа, вы не совсем понимаете ситуацию. Останки Лены пролежали в морге больше месяца. То, что от неё осталось, это… В общем, панихиды не будет. Да и сам я против гражданской панихиды. Не нужно этого».

«Почему? – голос Наташи сделался тонким. – Лену знала и любила вся театральная Москва, все знаменитости. Люди пришли бы попрощаться, с последним поклоном к ней бы пришли. Да собрались бы толпы народа, лишь бы последний раз взглянуть на мою сестру. А вы, именно вы всем помешали, последний раз уже после её смерти становитесь всем поперек дороги. Вы портили ей жизнь и вот теперь смерть сумели испортить».

Леднев слушал эту околесицу почти бесстрастно, не перебивая. Он только начинал злиться, хотел возразить. Даже если бы гражданская панихида состоялась, никаких толп фанатичных поклонников там и в помине не оказалось. Леднев ещё хотел сказать, что у так называемой театральной Москвы слишком короткая память. Имя Лены для этой театральной Москвы почти что пустой звук, пшик… Возможно, столь раннее забвение имени сестры больно ранит самолюбие Наташи.

Он, Леднев, все это прекрасно понимает, но факт остается фактом: никаких там знаменитостей, никаких репортеров, толпящихся у запаянного цинкового гроба, ничего такого не предвидится. Но Леднев смолчал, продолжая выслушивать длинный и по существу оскорбительный монолог Наташи, ожидая, когда она наконец выпустит пар. «Даже похоронить по-людски не хотите, – почти прокричала она. – Такую актрису».

«Наташе хочется, как лучше, – подумал он. – Всем хочется, как лучше. И что из этого получается? Разве мне не хотелось изменить жизнь Лены к лучшему, когда мы познакомились, когда поженились? И что из этого вышло? Всем хочется как лучше, да. Но откуда у этой Наташи такая озлобленность против меня? Почему она винит меня в Лениных неудачах? Почему в собственных неудачах люди всегда винят посторонних, только не себя самих? Черт знает почему». Он откашлялся и ещё раз спросил Наташу, собирается ли она на похороны сестры. Наташа грохнула трубку с такой силой, что, казалось, разбила её в мелкие осколки.

На похоронах ни Наташа, ни другая сестра Галина так и не появились.

* * *

Свет утреннего солнца пробился в окно и растекся по комнате. Денисов тяжело вздохнул, перевернулся с боку на бок, а потом на спину, скинул с груди простыню и заложил руки за голову. Крохотный паучок свил свою прозрачную паутину в углу под потолком и, затаившись, ждал свою добычу. Глазея на потолок, Денисов думал, что надо бы снять паутину тряпкой, но продолжал лежать неподвижно. Вставать, начинать новый день и браться за дела не хотелось.

Вчерашним вечером, едва переступив порог квартиры, ещё не разувшись, он почувствовал приступ слабости и знакомый тошнотворный запах тухлого мяса. Значит, в запасе две-три минуты, не больше. На этот раз болезнь не застала его врасплох, случалось и хуже, гораздо хуже.

Торопясь, он вошел в комнату, встав на цыпочки, забросил кейс с деньгами и документами на «стенку», кинул пиджак на кресло, снял ботинки и развязал галстук, чтобы ненароком, впав в сумеречное состояние, не задушить самого себя. Хорошо усвоив, что делать в такой ситуации, он поспешил сесть на мягкое, кажется, в то же кресло, на которое бросил пиджак, расстегнул рубашку. Еще он успел вытянуть ноги, хотел позвать тетку, но передумал.

Приступ продолжался часа три-четыре. Денисов пришел в себя глубокой ночью. Раздетый теткой до трусов, он сидел в кресле с запрокинутой назад головой, ощущая спазмы в желудке. Он с усилием поднялся на ноги, нашарив дверной косяк, а рядом выключатель, зажег свет. Костюм, пристроенный на вешалке, лежал на другом кресле, диван оказался разложен и застелен, видимого беспорядка в комнате не заметно. Значит, все время, пока длился приступ, он спокойно просидел в кресле. Посмотрев на настенные часы, он сообразил, что на дворе глубокая ночь.

Денисов заснул под утро, пропотел во сне то ли от духоты, то ли переживая заново беды прошедшего дня, и теперь, проснувшись, чувствовал себя усталым и несвежим. Он слышал как в сквере перед домом, словно соревнуясь одна с другой, пели на разные голоса какие-то птицы, за дверью в коридоре бродила тетка. События вчерашнего дня вспомнились в эту минуту особенно отчетливо, показались такими выпуклыми и близкими, что Денисов застонал, но, чтобы тетка не услышала его стон, прикусил зубами угол подушки. Все оказалось плохо, гораздо хуже, чем можно было предположить. Он посчитал ту сумму, которую потерял вчера и снова чуть не застонал.

«Ну, будь же мужиком, научись переносить поражения», – сказал он себе вчера по дороге домой и повторил эту фразу вслух раз десять, а то и больше, внутренне понимая, что с такими поражениями нельзя смириться и безответно пережить их нельзя. Главное, уже не вернуть потерянные деньги. Наволочка пахла стиральным порошком и ещё какой-то гадостью, отбеливателем что ли. Денисов сбросил с себя простыню, сел на диване, чувствуя ещё не прошедшую с ночи слабость в конечностях. Он повернул к лицу тыльные стороны ладоней и, растопырив пальцы, убедился, что они предательски дрожат. Денисов сжал эти дрожащие пальцы в кулаки.

«Все ерунда, а деньги – навоз», – сказал он вслух и не поверил сказанному. Он подумал, что времени на все запланированные дела остается мало, а этих дел слишком много. Можно не успеть, не уложиться в срок. И тогда его прихватят. Или бандиты, или милиция. Если бы вчера все прошло гладко, все удалось, считай, партия сделана. Остались бы мелочи, технические вопросы. Уже через неделю он мог бы оказаться за границей, сосать пиво и плевать на всю эту поганую жизнь, на политиков, на несправедливое устройство мира, на богатых и бедных, на всех вместе взятых, потому что его партия уже сделана, он выбыл из игры и находится в бессрочном пожизненном отпуске. Он может себе позволить плевать на всех, он заработал этот отпуск. Не важно как.

Но вчерашний день перечеркнул планы. Денисов потянулся, разбросав руки по сторонам. Интересно, этот Сычев, этот толстый клоп, паразитирующий на инвалидах, представляет себе, какие дырки образуются в человеческом теле, когда в него стреляют из обреза охотничьего ружья? Стреляют в живот или в грудь. Будь здоров, какие дырки. Картечь вырывает из тела все: внутренности, ребра, куски позвоночника. Входное отверстие сантиметров десять, а выходное почти вдвое больше. Сычев, небось, и ружья приличного никогда в руках не держал. Одни бабы на уме. Гад, он сам подписал себе смертный приговор, своей белой изнеженной лапкой. И не спасут его теперь ни мальчики с пушками, ни сам Господь Бог.

Денисов тут же поправил себя: Сычев пользовался охраной от случая к случаю, у него слишком много купленных за взятки высоких покровителей, значит, считает он, и бояться нечего. Тут этот бездарь, предводитель инвалидов сильно ошибся. И ещё бы раз выстрелить ему, уже мертвому, в морду. Кровавое море – это то, что надо. Вот только время, время уходит слишком быстро. «Ничего, – утешил себя Денисов, – времени на то, чтобы нажать на спусковой крючок, много не требуется. На благое дело всегда найдется лишняя минутка».

Он поднялся с дивана, взял с кресла короткий шелковый халат, черный, усыпанный большими желтыми звездами, перекинул его через руку и, как был в одних трусах, поплелся в ванную. Сычев сдохнет, скоро сдохнет, но его смерть слабое утешение. Деньги все равно не вернуть. Будь проклят день, когда Денисов познакомился с Сычевым, заключил с ним первую сделку, поверил в его деловую порядочность. Нет, в Москве нельзя верить почти никому, жуликов куда больше, чем порядочных людей. Воруют все, кто ещё не стар и не болен, кто не утратил физическую способность хоть что-то украсть.

Пожелав тетке, подметавшей чистый коридор, доброго утра, Денисов попросил её сварить кофе покрепче и тут же налить его в чашку, чтобы немного остыл. Он остановился в дверях ванной комнаты и спросил тетку, готова ли та к переезду.

– Нищему собраться, только подпоясаться, – проворчала тетка и внимательно посмотрела на племянника.

Он закрылся на щеколду. Увидев в зеркале над раковиной свое отражение, Денисов решил, что вид у него и вправду не блестящий, бледная физиономия, красноватые белки глаз, будто он пьянствовал всю ночь. Повесив на крючок халат, он полез под душ, чтобы немного освежиться, смыть с себя липкий ночной пот.

Вчерашний день тоже начинался прохладным душем…

* * *

Сычев, приехав на место раньше назначенного срока, вышел из машины и прохаживался взад-вперед по тротуару, заложив руки за спину. Иногда он останавливался, быстро смотрел на наручные часы и принимался снова ходить. Конечно, он не знал, что Денисов приехал к нотариальной конторе ещё раньше, припарковал машину в переулке и теперь издалека, сидя на скамейке, наблюдает за метаниями своего клиента.

Не торопясь, выкурив сигарету, Денисов поднялся и зашагал к Сычеву, помахивая кейсом с документами. Без сюрпризов все-таки не обошлось. В салоне сычевского «Мерседеса» на заднем сиденье развалились два мордастых парня.

– Мы же договорились встретиться вдвоем, – сказал Денисов, пожимая руку Сычева. Неприятный щекочущий холодок пробежал по спине и исчез. – А ты привел своих…

– Да ладно тебе, – отмахнулся Сычев. – Со мной такие деньги, а ты хочешь, чтобы я по городу один ездил. Зачем лишние сложности? Любой кретин сунет мне в морду ствол и заберет все.

Денисову оставалось лишь согласиться.

– Логично, – сказал он. – Действуем, как договорились. Половина суммы сейчас, перед оформлением сделки. Вторая половина после её регистрации на Зеленом проспекте.

– Слушай, Сергей, – Сычев шмыгнул носом. – Да это просто мальчишество какое-то. Мы что, в шпионов играем? Половина сейчас, половина потом – детский сад. Ты меня знаешь, я тебя знаю. Джентльменское соглашение.

– Мы же договорились, – лицо Денисова стало напряженным.

– Бога ради, – Сычев открыл перед ним заднюю дверцу. – Садись. Дайте ему чемодан, пусть пересчитает, – обратился Сычев к телохранителям.

Денисов сел рядом с ребятами Сычева, которым пришлось подвинуться, поставил между ног кейс с документами. Один из охранников положил на колени Денисова «дипломат». Щелкнув замками, Денисов взял наугад пачку денег, осмотрел и пересчитал купюры, потом вытянул другую пачку. Сычев, заложив руки за спину, продолжил неторопливую прогулку по тротуару. «Если все чисто, почему Сычев нервничает?» – спросил себя Денисов, снимая с пачки денег резинку и пересчитывая купюры. Пересчитав пачки с деньгами, Денисов захлопнул крышку чемоданчика. «Сомнения, сомнения, слишком много сомнений», – подумал он, проверяя, надежно ли закрыты замочки. Он вылез из машины, сжимая в каждой ладони по ручке кейса.

– Порядок? – спросил Сычев. – Все по три раза пересчитано. Тут без обмана.

– Может, это старомодно, но я привык считать деньги сам, – на душе Денисова стало легче. – Единственная просьба, деликатная. Давай оформим сделку задним числом, ну, прошлым месяцем. Тебе разницы никакой, а нотариус свой человек, с ним я договорился.

– Прошлым месяцем? – Сычев понимающе кивнул. – В прошлом месяце твой любимый начальник Кудрявцев ещё был жив. Так и знал, ты попросишь все оформить задним числом, – Сычев почесал затылок. – А ты, Сергей, малый не промах. Умный малый. Задним числом… А если я не хочу задним числом, как тогда?

– Оформим сегодняшним, по большому счету, это не имеет значения, – Денисов почувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая кейс с деньгами. – И Кудрявцев, его смерть здесь ни при чем.

– Ладно, задним числом, так задним числом. Это не принципиальный вопрос. Просто ты, Сергей, умный малый. Даже не ожидал от тебя такой прыти.

«Сука, он все понял, – подумал Денисов. – Надо быть дебилом, чтобы не понять этого фокуса». Он уже жалел о том, что попросил Сычева оформить сделку прошлым месяцем, он хотел взять свои слова назад, но слово не воробей. «Пути к отступлению тю-тю, – подумал Денисов. – Скорее всего, Сычев все понял не сейчас, раньше. Когда я предложил купить этот особняк, когда он услышал о смерти Кудрявцева, он связал эти два события, две ниточки в одну». Прохожие, женщины и мужчины шли мимо них по тротуару, на секунду останавливали на Сычеве и Денисове равнодушные взгляды и спешили дальше.

* * *

Нотариус Михаил Михайлович Корсаков маленький, вертлявый мужичок со скорбным, как у гробовщика лицом, встретил их у входной двери в коридоре, провел мимо очереди людей, дожидавшихся приема, в свой кабинет, усадил на мягкие, просиженные чуть ли не до дыр кресла перед низким столиком. Сам он уселся на деревянном стуле напротив посетителей. Осведомившись о здоровье нотариуса, Денисов, частый и желанный гость в конторе, закинул ногу на ногу.

Представления о приличиях, усвоенные Корсаковым ещё в юности, в семье отставного офицера, обязывали его перед тем, как перейти к делу, поговорить с клиентами минуту-другую на отвлеченные темы. Появление в его кабинете Сычева, как впрочем, появление любого незнакомого человека, вызвало в душе нотариуса всегдашнее, в таких случаях, чувство легкой тревоги. Накануне Денисов посетил контору, объяснил нотариусу, что сделку, в силу ряда обстоятельств, нужно заключить задним числом и заплатил вперед. Корсаков не удивился: «Как скажете, Сергей Сергеевич, задним, так задним, какие мелочи». Денисов хорошо платил Корсакову, и нотариус не задавал лишних вопросов. Корсаков предложил посетителям по рюмке коньяку, вперед зная, что Денисов откажется. Сычев же согласился выпить и принял из рук нотариуса початую бутылку французского коньяка и большую рюмку.

– Сами распоряжайтесь, – сказал Корсаков. – Наливайте, пейте без стеснения. Сам не употребляю, для друзей держу.

Корсаков, вступая в контакт с незнакомыми людьми, избрал простоватую доверительную манеру беседы, располагавшую к нему людей. Сычев не понравился Корсакову, с первого взгляда решившему, что этот толстяк сожрет человека без соли и не подавится. В молодые годы люди часто обманывали будущего нотариуса, сейчас он сам часто обманывал замороченных жизнью людей и немало поднаторел в этом занятии. Корсакову казалось, что он видел своих клиентов насквозь. К Денисову он относился с долей доброжелательности, раз и навсегда решив, что этот хоть и жулик, но платит хорошо и, главное, от него неприятностей не жди.

– Парит на улице? – поинтересовался нотариус, разглядывая влажное от пота лицо Сычева. – И откуда только такая жара в Москве? Прямо спасу от неё нет. У меня супруга сердечница, так она даже встать с постели не может в такую жару. Сразу головокружение начинается. Падает сразу, – Корсаков следил глазами, как Сычев доверху налил себе большую рюмку и выпил.

– Да, некоторые думают, что нотариальная контора-это Эльдорадо, – тяжело вздохнув, продолжал Корсаков. – Нет, тут большими деньгами, уж мне поверьте, не пахнет.

– Сейчас у всех трудные времена, – сказал Денисов, подыгрывая Корсакову.

Денисов знал, что нотариус приобрел в Испании роскошный дом на берегу моря, там, в подземном гараже стояли новенькие «Мерседес» и «Порше», на теннисном корте упражнялась двадцатилетняя любовница Михаила Михайловича. Бракоразводный процесс в Москве с женой сердечницей подходил к благополучному для Корсакова финалу.

– Да, какие уж тут доходы, – вздохнул Корсаков, сделавшись совсем печальным. – Крохи. Жене вот лекарства три дня назад купил импортные, какие-то. Сумасшедшие деньги отдал, просто сумасшедшие. А толку от этих лекарств? Ровно никакого толку. Как болела, так и болеет. Никакого улучшения, за сердце хватается, дышит, как паровоз. Боюсь даже на неё смотреть. Совсем меня измучила.

О болезни жены нотариус всегда говорил много и охотно, при этом в его глазах загорался какой-то странный огонек. Он очень надеялся, что супружеская эпопея скоро закончится. Так или иначе, но закончится. Неделю назад он рассчитал сиделку, ходившую за больной супругой, решив, что услуги сиделки обходятся ему в копеечку.

Откашлявшись в сухонький кулачок, Корсаков деликатно дал понять посетителям, что не намерен рассказывать о болезнях жены до самого вечера, тем более что сами они люди деловые и на праздные разговоры не настроены. Корсаков вежливо попросил гостей пересесть к письменному столу, взял из рук Денисова документы. Когда все расселись на новых местах перед столом, нотариус принялся заполнять бумажки, то и дело поднимая голову и посматривая на Сычева с плаксивым выражением лица.

– Вот они документы, бумажка к бумажке, все на месте. – Корсаков полистал документы и непонятно зачем скорчил такую плаксивую гримасу, что, казалось, из его глаз вот-вот польются потоки слез.

Сычев, слегка разомлевший от жары и коньяка, исходил потом и вытирал испарину со лба клетчатым платком. Денисов, спросив разрешения, курил, глядя через зарешеченное окно во двор.

– Договор купли-продажи нежилого помещения в трех экземплярчиках, – сказал Корсаков. – Один экземплярчик остается у меня. Второй получит новый хозяин помещения, третий – продавец. На память и для отчетности.

Корсаков хотел припомнить какую-нибудь подходящую к моменту шутку. Но в голове вертелся только скабрезный матерный анекдот, такой похабный, что рассказывать его в присутствии незнакомого Сычева нотариус не рискнул.

– Свидетельство Москомимущества о внесении здания в реестр объектов недвижимости, так. Теперь справка бюро технической инвентаризации с указанием площади земельного участка. Договор аренды заключен на сорок девять лет, прекрасно. Вот он, договор с Москомземом. Все эти бумаги с вашего разрешения, – он посмотрел на Денисова вопросительно, – я вручаю покупателю в вашем присутствии, – нотариус протянул Сычеву бумаги и, будто собираясь заплакать, шмыгнул носом. – Вы делаете хорошее приобретение, очень выгодное, – сказал Корсаков первые искренние слова за весь день. – Очень хорошее приобретение. А вот вам ещё и другие документы, второстепенные. Вы бы их и сами могли получить, если бы Сергей Сергеевич не постарался. Договор с пожарными и Мосэнерго, справка из санэпидемстанции. Формальностей много, но все они, к счастью, соблюдены, – он передал Сычеву справки и договоры.

Корсаков проставил число месячной давности в трех экземплярах договора купли-продажи, попросил продавца и покупателя расписаться, после чего оттиснул печати нотариальной конторы на всех экземплярах и вручил Сычеву оригинал договора, а копию Денисову.

– Поздравляю вас, – нотариус поднялся из-за стола, пожал руки своим гостям, тоже поднявшимся на ноги. – Хорошая сделка, во всех отношениях хорошая, обоюдовыгодная.

* * *

Денисов думал, что дело сделано ровно наполовину, нужно заскочить на Зеленый проспект, внести данные в компьютер, заплатить пошлину. Много времени это не займет, часа полтора за все про все. Потом они поедут в особняк, там окончательно рассчитаются, Сычев получит связку ключей.

К особняку они подъехали позже, чем рассчитывали. Знакомый чиновник в Мосприватизации перед самым их приходом вдруг сорвался с места и уехал неизвестно куда. Они ждали его в застекленном вестибюле конторы, полном людей, покупающих и продающих площадь в Москве, вокруг толкались мелкие риэлтеры, маклеры-одиночки, всякие сомнительные личности, горемыки, для которых продажа собственной квартиры стала последним иллюзорным шансом удержаться в этой жизни на плаву. Денисов с Сычевым время от времени выходили на улицу подышать свежим воздухом, но и там, на асфальтовой площадке, рядом с проезжей частью стояла такая духота, что Сычев, истекающий потом, заявил:

– Еще час такого ожидания и от меня здесь останется лужа, в которой будет плавать костюм и белье.

Денисов не отвечал, он купил бутылку воды и с мрачным видом прикладывался к горлышку. Чиновник вернулся только через полтора часа после их приезда, объяснив, что его срочно вызывали в мэрию, и хорошо ещё удалось вырваться пораньше. На самом деле он ездил осматривать садовый участок, прекрасный большой участок в получасе езды от кольцевой дороги, оформленный на его имя одной из московских фирм. Чиновник вернулся в отменном настроении, участок оказался куда лучше, чем он предполагал. Посреднические услуги, оказанные фирме, не тянули на такой участок.

После того, как последние формальности быстро и очень просто уладились, Сычев заметно повеселел, покидая здание Москомимущества, снял свой легкий пиджак, показав Денисову совершенно мокрую на спине рубашку.

– Садись в мою тачку, а твой «жигуль» возьмем на буксир, – сказал он Денисову. – А все-таки ты ловкий парень.

Этот развязный тон Денисову не понравился. Первые серьезные сомнения в намерениях Сычева появились, как только тот, помахав Денисову лапой, погрузил свои телеса в «Мерседес» и укатил. Ничего другого не оставалось, только садиться в машину и следовать за Сычевым. Когда Денисов, с трудом отыскавший в связке нужный ключ, открыл парадную дверь особняка, оттеснив его плечами в помещение, первыми вошли увязавшиеся за ними телохранители Сычева. Денисов вслух удивился этой наглости, но новый хозяин особняка только руками развел.

– Ребята просто делают свое дело, – сказал Сычев, заходя внутрь. Им нужно все проверить, осмотреть, – Сычев, похоже, уже не заботился, чтобы его слова звучали правдоподобно.

Конечно же, телохранители не стали проверять помещение, что-то искать. Они остановились посередине пустого зала в нескольких шагах от Денисова и с отсутствующим видом уставились в окно. В эту секунду Денисов отчетливо понял, что второй половины денег ему не видать. Сычев попросил у телохранителя сигарету и закурил. Денисов перекладывал связку ключей из одной руки в другую и молчал. Сычев курил, расхаживая по залу, и стряхивал пепел себе под ноги. Его шаги в этих гулких стенах казались каменной поступью Командора. Остановившись у подоконника, он поправил галстук. Взглянув в окно на свой «Мерседес», заехавший передними колесами на бордюрный камень, он увидел возле машины облезлого старого кота.

– Беспородный кот гадит на породистый автомобиль. Да, кошки, как и люди не понимают язык слов, – философски заметил он ни к кому не обращаясь и подошел к Денисову на расстояние вытянутой руки. – Ну, вот и все, – сказал Сычев и вытянул руку вперед. – Прошу ключи.

– Сначала деньги, – Денисов растянул губы в улыбке. – Что-то я не вижу денег.

– Значит, ты ничего не понял? – Сычев кивнул телохранителям, и те оказались за спиной Денисова. – Ты, ничего не понял. А напрасно. Нет, я не говорю, что ты помог Кудрявцеву умереть, я ни в чем тебя не обвиняю. Просто эта хибарка, которую твой бывший начальник приобрел на свое имя, а не на фирму «Русь-Люкс», после его кончины почему-то оказывается оформленной на тебя. Если поднять документы и прижать к теплой стенке твоего нотариуса, сам понимаешь, что получится. Понимаешь, об этом особняке я знал ещё до смерти твоего шефа. Сам Кудрявцев предлагал мне его купить. Но он заломил такую потолочную цену, что я отказался. Так-то.

– Все оформлено по правилам, – сказал Денисов. – Придраться не к чему. Недвижимость переходит из рук в руки. Что здесь особенного?

– Если докажут, что я приобрел особняк незаконно, у меня будут проблемы, – сказал Сычев.

– Все оформлено, как полагается, – повторил Денисов.

– Полагается, не полагается, не гони мне дым в жопу, – Сычев спрятал платок в карман брюк. – Я отдал тебе половину суммы. Теперь мы в расчете.

– Я считал вас человеком.

Денисов оборвал мысль на полуслове. «Если бы ты знал, чем я тебя считал», – подумал он.

– В твоем чемодане зелени почти на пол-лимона, – продолжил Сычев. – И ты хочешь ещё столько же. У тебя морда не треснет? Ты успеешь за свою жизнь потратить эти деньги? Раскрой глаза и оглянись. Вокруг большой мир. Прекрасный мир, чувак. С такими деньгами этот мир примет тебя, будет тебе рад. Между прочим, другой бы на моем месте не дал бы тебе ни копейки, обул бы тебя полностью. Забрал бумаги и дал пинка под зад. Но у меня честный бизнес и честное имя. Мне не нужны скандалы и судебные разбирательства. Я подарил тебе целое состояние, хотя мог бы накрошить из тебя винегрет, вколоть тебе какую-нибудь суспензию или из окна выкинуть. Этажа с двадцатого, чтобы долго летел, и осталось время обо всем подумать. О грехах своих, например. А теперь давай ключи, – он протянул руку.

Денисов положил в ладонь Сычева связку ключей.

– И нечего себя жалеть, – сказал Сычев. – За один день ты заработал больше, чем за всю прожитую жизнь.

– Я не себя жалею, тебя, – Денисов зашагал к дверям.

Обернувшись на секунду, он увидел, как Сычев и два его телохранителя улыбаются ему в спину. Сев за руль «Жигулей», Денисов положил кейс с деньгами на заднее сиденье. Он сказал себе все слова утешения, которые сумел придумать. Он сказал себе, что сейчас нужно оставаться мужчиной, а не впадать в беспомощную истерику, он сказал себе, что денег в кейсе действительно много, есть ещё кое-какие сбережения, остаются непроданными две квартиры, плюс третья, где он проживал с теткой. В общей сложности получается внушительная сумма, и если не бросать деньги на ветер, их хватит надолго. В конце концов, можно было остаться вообще ни с чем. Он сказал себе ещё много слов, утешительных и ободряющих, самых разных.

Но саднящее душу ощущение несправедливой обиды все равно не проходило. Это ощущение несправедливости, странное ощущение, будто маленькая злобная собачонка на улице вцепилась зубами в дорогие, впервые надетые брюки, выдрала из них клок и убежала. Такая обида, только в сто раз сильнее, в тысячу раз. Денисов вставил ключ в замок зажигания и тронул машину с места. Трижды прав историк Василий Ключевский, написавший: «Человек – это величайшая скотина в мире». Он трижды прав.

* * *

Выйдя из ванной после душа, Денисов на ходу завязал пояс на халате, усыпанном золотыми звездами, сел к столу и в несколько глотков выпил большую чашку чуть теплого слабоватого кофе, принялся за яичницу и бутерброды. Он давно усвоил привычку завтракать плотно, работа такая, что часто приходится оставаться без обеда. Тетка присела к столу и молча наблюдала, как племянник завтракает.

– В этом халате ты прямо как генерал, – сказала она, завязывая беседу.

– Да – генерал, а моя армия это ты, – Денисов добавил себе кофе. – Вчера с профессором созвонился, с этим московским профессором, – соврал он. – Синенко говорил, место в клинике освободилось, мол, тебя ждет. Из вещей я ничего лишнего брать не стану. Два чемодана и все. Сегодня же вечером их и упакую. Что останется можно продать, можно бедным отдать. Когда я вернусь, все вещи уже из моды выйдут.

– И что, долго там лечат в этой клинике? – тетка поставила локти на стол, на раскрытую ладонь положила подбородок. – Боязно связываться с ними, с докторами этими иностранными. Залечат.

– С нашими боязно связываться, – поправил Денисов. Доев яичницу и не почувствовав сытости, он сделал ещё два бутерброда с сыром. На минуту ему стало жалко тетку, такую старую и глупую. Захотелось найти для неё ободряющие слова.

– Ты не волнуйся, выпишусь оттуда здоровым, это ведь главное, здоровье. Когда здоровье есть и деньги появятся. Купим новую квартиру или как. Заживем себе одним домом. Может, женюсь.

– На Ирочке? – поинтересовалась тетка.

– На ком скажешь, на той и женюсь, – отшутился Денисов. – Будем все вместе жить, одна добрая семья. Внуков растить поможешь. Пеленки, подгузники, соски, как там растят этих внуков, я ведь представления не имею. Вот ты и станешь возиться себе в удовольствие. Твой, так сказать, участок работы.

– А колечко с камушком ты случайно не для Ирочки купил? – тетка не смогла спрятать любопытства. – В твоей комнате коробочку увидела на тумбочке, а в ней колечко. Красивое.

Денисов вздохнул. И во все тетке нужно нос свой сунуть. Вот уже и кольцо увидела. А это кольцо с небольшим бриллиантом Денисов действительно купил для Ирины. Откладывать разговор с ней больше не было возможности, а начинать этот разговор без подарка тоже невозможно. Конечно, колечко не Бог весть что, но Ирина, не знавшая ничего кроме дешевой бижутерии, будет на седьмом небе от счастья. Родители дочь на выданье не балуют. Да и что взять с этих убогих людей. Любимая поговорка её матери: скупость не глупость. Интересно, на какие цели она откладывает деньги? На дачу? На зимнее пальто? На гроб себе и мужу? Так рано им ещё в гроб ложиться.

В доме все вопросы, большие и маленькие, решает его хозяйка, мать Иры. И мужу, этому филателисту, такое положение вещей не кажется противоестественным. Скорее наоборот. Он вообще отучился принимать самостоятельные решения, советуется с женой по самому ерундовому поводу. Эта копеечная беспросветная жизнь устраивает родителей Иры лишь потому, что другой жизни они не знают. Им никогда не понять богатых людей. Может, их дочери повезет больше.

– Да, тетя, кольцо для Ирины, – Денисов жевал бутерброд, запивая его кофе. – Хотел и тебе колечко купить, но твоего размера не оказалось, – пошутил он и вспомнил, что тетка юмор понимает туго. Еще чего доброго и вправду решит, что он кольцо ей купить собирается. – Это я шучу. Кольцо тебе все равно ни к чему, разве что бутылки с водой им открывать.

Допив кофе, он сходил в комнату и вернулся с сигаретами. К этому моменту настроение Денисова поднялось, от утренней слабости и следа не осталось. Болтая с теткой, он окончательно обдумал свою ситуацию и принял решение, четкое и взвешенное. Сейчас же уехать из Москвы, опрометью броситься в другую страну, он не может. Нужно довести до конца все дела, заплатить долги. Но и оставаться здесь нельзя, становится слишком жарко. Значит, нужно исчезнуть. В запасе есть дня три-четыре, за это время можно обернуться, все успеть. Через четыре дня Сергея Сергеевича Денисова не станет.

– Я хотел вам кое-что сказать, тетя. Сегодня у нас суббота. В понедельник я перевезу вас в новую комнату. Но сейчас речь о другом. Когда вы будете жить на новом месте, до вас могут дойти всякие разговоры обо мне, неприятные разговоры. Злых людей много. Обо мне могут распускать слухи, злословить. Могут сказать даже, что меня нет в живых, – Денисов заметил, как напряглось теткино лицо. – Да, могут сказать и такое. Но вы не верьте, ничему не верьте, что бы обо мне ни говорили.

– Кто может сказать такое о тебе? – тетка неожиданно всхлипнула, но глаза её оставались сухими.

– Ваш друг и сосед Мельников, например, он может. Вы же сами позвали этого Мельникова, когда пару месяцев назад со мной случился приступ.

– Ты никого не узнавал, ты хотел броситься на меня с ножом, чуть не зарезал, – снова всхлипнула тетка. – Я просто попросила его уложить тебя в постель.

– Попросила, – передразнил Денисов. – Сколько он на мне синяков оставил, чуть плечо не сломал.

– Ты никого не узнавал, ты размахивал ножом.

– А я на днях встретил Мельникова на Петровке, – он погасил сигарету в пепельнице. – Скорее всего, он до сих пор сотрудничает с милицией. Не цветы же он на бульваре собирал. А ты знаешь, что случилось с моим начальником? Его зарезала какая-то психопатка, его сожительница, и теперь все наши сотрудники на мушке у милиции. Из-за тебя Мельников узнал, что я болен, что у меня бессудорожная эпилепсия. И наверняка стукнул об этом следователю. Рассказал, что я родную тетку прирезать хотел, да он, герой, помешал. Иначе, почему именно меня одним из первых вызвали на допрос? Ведь у нас в конторе много сотрудников, а вызвали именно меня. И потом эта встреча с Мельниковым сразу же после разговора со следователем. Думаешь, это случайность? Не бывает в жизни таких случайностей.

Тетка молчала, чувствуя свою вину.

– Зря я его тогда позвала, прости. Я не думала, что так все получится. Что он тебя ударит. Я просто очень испугалась.

– Ладно, – смягчился Денисов, – кто старое помянет, из того дух вон и кишки на телефон. Просто эти менты могут на меня дело об убийстве повесить. Они ведь на все способны. Больной человек, прирезал начальника в беспамятстве. Им бы только галочку поставить для отчетности. А виноват ты, не виноват – это без разницы. Это их не колышет. А на кого лучше повесить? Мельников им подскажет кандидатуру. На Денисова, этот самый подходящий. Больной, себя не помнит. Ему и дело шить будем.

– Иногда ты пугаешь меня, Сережа, – сказала тетка. – За последнее время ты так сильно изменятся. Может, ты сам этого не замечаешь? Но ты изменился. Ты сделался каким-то злым. Ты уже десятый раз попрекаешь меня тем, что во время твоего приступа я позвала Мельникова. Некого больше было звать, никто бы не пошел.

– Я не сделался ни злобным, ни мстительным. Остался прежним. Просто вы плохо себе представляете, что такое человеческая мстительность.

* * *

Он вышел из дома через полчаса, жара спала. Дойдя до гаража, запер ворота изнутри, вытащил из тайника отпиленный ствол и приклад ружья «Ремингтон», упаковал их в черный пластиковый пакет, положив туда же половинку кирпича. На набережной, выбрав пустынное место, остановил машину, вышел на тротуар, прихватив с собой пакет. Сделав вид, что залюбовался плавным течением реки, он выждал, когда рядом не окажется машин, а значит, лишних глаз, бросил пакет в воду. Когда-нибудь, может, через год, может, раньше во время чистки дна реки от ила и наносных отложений пакет извлекут из глубины, даже заглянут внутрь, но это уже не будет иметь никакого значения. Денисов сел за руль, решив по дороге к дому Ирины заправить полный бак. Рядом со станцией на одном из домов он увидел вывеску «Срочное фото», остановил машину.

Получив фотографии на паспорт, Денисов купил цветы. Он позвонил в дверь Ирининой квартиры, опоздав к назначенному времени лишь на три минуты. Едва он переступил порог, как сразу понял, что объяснение с Ириной сегодня вряд ли состоится. Накануне вечером в гости приехал младший брат Станислава Николаевича, некто Петя, живущий в захолустном городишке где-то на Волге, наезжавший в Москву аккуратно раз в месяц, чтобы накупить несколько сумок дешевой парфюмерии и перепродать втридорога на тамошнем рынке. Свой маленький бизнес Петя чудесным образом совмещал с государственной службой, работая оператором насосов на электростанции. Пример Пети, делавшего, по мнению Татьяны Марковны, огромные деньги на спекуляции косметикой, она считала назидательным для своего мужа. Видимо, и сегодня будущая теща ставила мужу в пример его младшего брата. Станислав Николаевич выглядел расстроенным и уставшим. Петя, как всегда по приезде занявший комнату Ирины, расположился с ногами на её диване и покуривал импортные сигареты. При появлении Денисова он поднялся и вышел в прихожую.

Денисову сделалось невыразимо скучно. Он представил себе бесконечный домашний обед, переходящий в ужин, с непременной кулебякой и приторной домашней наливкой. Эту кулебяку и наливку следует обязательно похвалить. Он ругал себя за то, что принял приглашение Татьяны Марковны и теперь должен провести пустой вечер за семейным столом в компании нагловатого Пети. Он вручил ахнувшей Татьяне Марковне цветы.

– Ну что вы, Сережа, не надо тратиться, – сказала она, уткнувшись носом в розы. – Вы настоящий кавалер.

Денисов в который уж раз подумал, что вся человеческая сущность этой бабы исчерпывается её корыстолюбием. Выйдя вместе с Ириной на балкон, он закрыл дверь, взял её ладонь в свою. Показалось, сейчас можно начать разговор, ради которого он приехал.

– Ты знаешь, я бы хотел, прояснить наши отношения, – сказал Денисов и подумал, что говорит он не то и не так, как надо. – То есть хотел прояснить…

– Сережа, что тут прояснять? – спросила Ирина и посмотрела на него так, что все придуманные слова показались ему шелухой.

После этого взгляда Денисов подумал, что любовь, настоящая любовь существует не только в романах и всяких киношках.

– Все и так яснее ясного, – сказала Ирина. – Хочешь, я сама все скажу родителям? И не волнуйся. К такому повороту событий они готовы, – она потянулась и поцеловала Денисова в щеку.

– Нет, это должен сказать я сам.

Денисов выпустил ладонь Ирины из своей ладони, сунул руку в карман пиджака, нащупав там коробочку с кольцом, но в последний момент решил, что сейчас делать подарок не ко времени, сперва нужно с родителями объясниться. Только потом надеть на её палец кольцо. Нечто вроде церемонии обручения. Вместо пластмассовой коробочки он вытащил из кармана пачку сигарет.

Оставалось сказать Ирине, что он увезет её далеко-далеко, в другую страну, в другую жизнь. Надо выдумать какую-то вескую причину, из-за которой он решил покинуть Россию. Через какой-нибудь год она станет вспоминать об этой стране, о теперешней своей жалкой работе, об окружающих её людях, погрязших в быту, как в болоте, как о далеком прошлом. Она никогда не была за границей, ей понравится в Европе. О своей будущей жизни они поговорят позже, один на один, решил Денисов.

Глава одиннадцатая

Остановив машину под старым ветвистым тополем, Мельников выбрался наружу, огляделся по сторонам. Вокруг, зажатый с двух сторон одинаковыми шлакоблочными пятиэтажками, лежал пустой дворик, пыльный с вытоптанными газонами, детской песочницей посередине, лавочкой с обломанной спинкой. На этой лавочке сидела, двумя руками оперевшись на палку, старуха, не сводившая глаз с ребенка, возившегося за бортиком песочницы. Палисадники перед подъездами, отгороженные от тротуара худым заборчиком, заросли сорной травой и кустами боярышника. В ближнем палисаднике две разномастные собаки, видно, бродячие, справляли свадьбу.

Он вошел в сырой, пропахший мышами подъезд, и, дважды оступившись на разбитых ступеньках, поднялся на пятый этаж. Здесь, перед обитой черным дерматином дверью с нацарапанным на ней мелом номером, он перевел дух, нажал утопленную в стене кнопку, но звонка не услышал. Постояв минуту в раздумье и продолжая давить большим пальцем бесполезную кнопку, он, наконец, решил постучать в дверь кулаком. Толстый поролон поглощал все звуки. Ребром ладони Мельников стукнул несколько раз по врезному замку, звук вышел громкий. Дверь распахнулась на длину цепочки, снова с грохотом захлопнулась и, наконец, отворилась настежь. Поздоровавшись, Мельников переступил порог и постарался разглядеть в полумраке лицо женщины.

– Проходите в комнату, – сказала она, приглаживая ладонью гладкие волосы какого-то неопределенного сивого цвета. – Вон туда по коридору.

Мельников прошел в комнату, вдыхая запах нежилого помещения, решив, что в этой квартире пищу не готовили, по крайней мере, месяц. Комната оказалась большой и светлой. Не дожидаясь хозяйки, он нашел себе место за круглым столом, застеленным вытертой клеенкой, оглянулся по сторонам. Косенький сервант, вплотную придвинутый к платяному шкафу, высокая металлическая кровать, задвинутая в нишу стены, радио на стене. Видимо, хозяйка квартиры Маргарита Владимировна Агафонова, бывшая актриса, подруга Ледневой, давно оставила все попытки скрыть беспросветную бедность своего быта.

– Ну, как, нравится? – неслышно войдя в комнату, Агафонова перехватила взгляд Мельникова. – Нравится обстановочка? Как в казенном приюте, – вздохнула Агафонова, присаживаясь к столу и поправляя задравшийся кверху угол клеенки.

Чем– то судьба Ледневой и судьба Агафоновой похожи одна на другую, решил Мельников. Хотя нет, не совсем похожи. Агафонова старше Ледневой лет на семь, какое-то время они играли в одном театре, обе разведены, дружили, правда, в последнее время виделись редко. Леднева после развода сохранила за собой прекрасную дачу, однокомнатную квартиру в Москве, бывший муж давал ей денег на жизнь. Агафоновой после развода не осталось ничего, кроме этой, даже летом сырой, квартирки в шлакоблочном рассыпающемся доме. И денег ей давать некому. В послужном списке Агафоновой аж три развода.

– Хотел задать пару вопросов, – Мельников жалел, что приехал сюда. Вряд ли Агафонова продвинет его поиски хоть на сантиметр. – Хотел вот спросить, когда вы последний раз встречались с Еленой Викторовной?

– Встретились мы, конечно же, на даче, – Агафонова прикурила сигарету. – Сами видите, тут у меня для дружеских встреч условий не имеется. Наша последняя встреча была в самом конце мая, числа не помню. Погода стояла изумительная. Мы весь день пробыли на воздухе, даже пробовали загорать. Вечером зашли в дом, камин растопили. Лена оставила меня ночевать.

– Она боялась ночевать одна?

– Вряд ли, иначе не стала бы жить на даче. А осталась я потому, что засиделась за разговорами до темноты. А на электричку идти полем, дорога плохая. Так себе и запишите: подруги провели время на воздухе, с пользой для здоровья, – Агафонова кивнула на закрытый блокнот. – М-да, кто же мог знать…

– А в эту вашу последнюю встречу поведение Ледневой было таким, как обычно? Может, вас что-то удивило, какие-то её слова, например? Она начала разговор на финансовую тему или вы видели у Елены Викторовны крупную сумму денег?

Агафонова удивилась. В этом удивлении Мельников не заметил никакой театральности.

– Откуда же у Лены деньги?

– Об этом я и хотел узнать от вас, – Мельников внимательно посмотрел на хозяйку. С близкого расстояния стали отчетливо видны тонкие склеротические прожилки на щеках и кончике носа Агафоновой. – Все-таки вы близкие подруги.

– Мне надо вспомнить наш последний разговор. Что-то она говорила такое, вскользь, между прочим. Но забылось. Я ведь не старалась запомнить её слова. Кроме того, мы выпили. Конечно, не до поросячьего визга напились. Просто для настроения и за встречу. А после выпивки у меня слабеет память. Но я постараюсь вспомнить.

– Да, вы уж постарайтесь.

– Это, собственно, и не разговор. Лена сказала, что сама станет теперь заниматься коммерцией. Дескать, больше она не хочет зависеть в материальном отношении от Леднева. Она сказала, ему фильм поставить не на что, он ищет и не может найти спонсоров, а ей стыдно жить с протянутой рукой. Я говорю, мол, если бы хоть один из моих бывших мужей подбрасывал мне копейку на жизнь, я бы не возражала. Правильно? – в ожидании подтверждения своих слов Агафонова уставилась на Мельникова.

– Значит, Леднева решила заниматься коммерцией? А чем именно, какого рода деятельностью?

– Я в этой коммерции разбираюсь, как свинья в апельсинах. А Лена, она ведь ни воровать, ни торговать не умела. Поэтому я вам так скажу, все эти разговоры о бизнесе – пустой звон.

– Маргарита Владимировна, фамилия Лучников вам ни о чем не говорит? Знакомый Ледневой, работает в автосалоне.

– Этого я знаю. Симпатичный такой мужчина, с манерами. Терся возле Лены. Только она не дура. Она дала отставку этому Лучникову. Отправила его на запасные пути.

– А почему произошел этот разрыв?

– Никакого, как вы говорите, разрыва не было, потому что и связи прочной не было. Этот Лучников думал, у Лены денег куры не клюют, как же, жена известного режиссера, сама актриса – и вдруг без денег. Он долго не мог в это поверить, в его куриной башке это не укладывалось.

– Почему вы думаете, что Лучников связывал с Ледневой какие-то корыстные планы? Разве не мог Лучников просто по-мужски увлечься Еленой Викторовной? Она ведь была интересной женщиной.

– Да, Лена осталась интересной женщиной. Но Лучников… У него на первом месте деньги. И на втором и на третьем – деньги. Так вот, он занял у Лены, точно не знаю какую, сумму, но, думаю, не малую. Лене пришлось крутиться, перезанимать, продавать какие-то вещи. Долг Лучников, разумеется, не отдал. Мол, позже, позже. Однажды Лучников снова попросил у неё взаймы. Сказал, потом сразу все отдаст. Лена ответила, что денег нет. Тогда Лучников стал просить занять для него у знакомых. Сказал, что крупно проиграл в карты, а карточные долги священны. Он ходил по знакомым бабам с протянутой рукой, клянчил деньги: меня порежут, если не верну деньги. У должников одинаковая тактика: как можно реже показываться на глаза кредитору. Так и Лучников поступил. А если и приезжал, то всегда был не в духе, отвечал резко, словно провоцировал Лену на ссору, на выяснение отношений. И Лена сказала ему резкие слова, которых, он, видимо, и ждал от нее. Лучников сделал вид, что он обижен, уязвлен, хлопнул дверью и смотался.

– Когда это произошло?

– Где-то в самом начале весны. Да, вот и верь после этого людям, как говорится. Я бы этому Лучникову и десятку не заняла, – очевидно, тут Агафонова вспомнила, что сама совершала ради мужчин ещё и не такие безрассудства, и замолчала. – Думаете, это он Лену? Или его дружки?

– Нет, не думаю. Но надо проверить все варианты.

* * *

К автосалону «Прима-Текс» Мельников подъехал, когда часовая стрелка приблизилась к четырем. Припарковав машину, он выбрался из салона и, опустив в карман связку ключей, сделал несколько круговых движений плечами. Шатров, очутившись на воздухе, сразу закурил и уперся взглядом в витрину, увешанную рекламными плакатами.

– Толкаешь меня на всякие авантюры, – сказал он, не оборачиваясь к Мельникову. – Меня же за такие фокусы с работы выпрут и «спасибо» не скажут за безупречную службу.

– Я тебя к себе на работу устрою. Когда сообщишь старым друзьям, сколько ты заколачиваешь, они ночами спать не будут.

– Это я ночами спать не буду после посещения этого автосалона, – сказал Шатров. – Тут такие тачки, Боже мой! А мы с женой два года копили на подержанные «Жигули», а теперь ездим на них только по праздникам. Ходить в автосалон, нет, это слишком вредно для моей неустойчивой психики. Кстати, неужели ты думаешь, что нас здесь всерьез могут принять за покупателей? Ты ещё так сяк одет. Но я… В этом костюме…

– У тебя развивается комплекс неполноценности, – Мельников тоже решил выкурить сигарету за компанию. – Тебе просто необходимо самоутвердиться. А для этого начни брать взятки. Закрой пару дел и приходи сюда выбирать машину.

Пройдя сквозь двустворчатые двери в салон, Мельников быстро прошел мимо стоящих на невысоких белых платформах джипов «Мицубиси».

– Смотри-ка, тут уже новые поступления, – сказал он вполголоса.

– Спасибо за информацию, я ещё старых поступлений не видел, – проворчал Шатров, заметив, как четыре охранника в одинаковых темных костюмах смерили его равнодушным взглядом и продолжили свою неторопливую беседу. – Просто глаза разбегаются.

Сопровождаемый Шатровым Мельников прошагал в глубь павильона, остановился возле темного «Сааба» и с задумчивым видом стал разглядывать его кузов. Немногочисленные посетители шли мимо, задерживаясь возле нескольких ярких японских автомобилей, надолго останавливаясь возле внедорожника «Ниссан Террано» вишневого цвета. Какая-то женщина тянула за рукав пиджака своего спутника, стремясь отвести его подальше от японского чуда. Мужчина что-то горячо зашептал в её ухо. Мельников решил, что эта парочка забрела сюда не машину выбирать, а просто осмотреть новую коллекцию автомобилей.

Мельников снова уставился на «Сааб», как удав на жирного кролика.

– Пойдем дальше, что мы тут на одном месте залипли? – сказал Шатров.

– Здесь обращают внимание на людей, которые стоят на одном месте, а не мечутся от машины к машине, – ответил Мельников наставительным тоном. – Неподвижность клиента свидетельствует о серьезности его намерений. Человек знает, куда пришел. Он представляет себе, что именно ему нужно. Это азбука менеджмента, деревня.

Краем глаза Мельников заметил, что к ним уже направляется молодой человек в голубой сорочке и темном костюме с блестящими пуговицами. Мельников, не сводя глаз с «Сааба», задумчиво потер ладонью щеку, почесал затылок. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что человек готов приобрести эту машину, но никак не может принять окончательного решения, ещё колеблется.

– Простите, смотрю, вы интересуетесь «Саабом», – молодой человек в темном костюме остановился в двух шагах от Мельникова, даже не взглянув на Шатрова. – Могу вам чем-то помочь?

– Цвет у машины какой-то казенный, невзрачный.

– Это мелочи, – молодой человек вздохнул и приблизился к Мельникову на полшага. – Сейчас есть и другие цвета. Хотите темно-зеленый металлик или малахит-металлик? Есть синий металлик, цвет консервативный, я бы даже сказал, слишком консервативный. Если вы остановили выбор на «Саабе»…

– Еще сомневаюсь, – Мельников пощелкал языком. – Может, поискать ещё что-то? Как думаешь? – он повернулся к Шатрову.

– Тебе решать, – пожал плечами Шатров.

Молодой человек заулыбался. Ему показалось, что рыбка клюнула, эти мужики уедут отсюда на новом «Саабе».

– Я четыре года в автосалоне работаю, каких только машин не продавал. Это удачная модель. Шведское качество, безопасность. Да об этой машине можно бесконечно рассказывать. Только представьте, без пяти двести лошадей под капотом плюс турбонаддув. До сотни разгоняется за девять секунд. А какие навороты. Электростеклоподъемники, катализатор. По желанию можно установить радиотелефон «Тамагава».

– Радиотелефоны «Тамагава» запрещены, – сказал Шатров и сделал грустное лицо. – Они забивают милицейские частоты.

– Да кто обращает внимание на эти запрещения? – молодой человек посмотрел на Шатрова с удивлением. – «Тамагавой» пользуется, кто хочет. Кто может себе это позволить, тот и пользуется.

– Пользуешься, пока не нарвешься на милиционера, который снимет «Тамагаву», – ответил Шатров.

– Я ведь насчет мобильного телефона просто так сказал, – молодой человек глубоко вздохнул. – Вы ведь автомобиль выбираете, не телефон. Скажу вам по секрету, у нас этот автомобиль уже купили, – он назвал имена двух известных политиков, популярного эстрадного исполнителя и певицу, переживающую вторую молодость с молодым мужем. – И все довольны. Еще бы, престиж всем нужен.

Мельников почмокал губами.

– Нет, пожалуй, «Сааб» все-таки не по мне. Что-нибудь такое, более спортивное я бы посмотрел. Это что я вижу? – Мельников слегка округлил глаза, уставившись в дальний конец зала. – Как же сразу не заметил? Старею. Это там «Субару» стоит?

– Точно, «Субару».

– Если в зале есть старший продавец, попросите его подойти к «Субару». Мы там постоим.

Молодой человек, ни слова не говоря, повернулся и пошел прочь. Он, до сегодняшнего дня полагавший, что человеку с деньгами можно продать любую машину вне зависимости от вкусов этого человека, был обижен до глубины души.

* * *

– Добрый день, – Лучников, одетый точно в такой же костюм, как и молодой продавец, перевел взгляд с одного посетителя на другого и дружелюбно улыбнулся. – Старший продавец. Чем могу помочь? Интересуетесь «Субару»? Отличный выбор. Машина для спортивного мужчины, для настоящего мужчины, а не для молодящегося отца большого семейства. Это даже не машина, легенда в металле. Выиграла несколько престижных ралли, даже чемпионат мира по ралли.

– Точно, чемпионат выиграла, – поддакнул Шатров, хотя не интересовался автомобильными видами спорта и уж совсем не имел представления о чемпионатах мира по ралли. – Я ему тоже говорю: зверь машина!

Мельников стоял молча, засунув руки в карманы пиджака и чуть выпятив вперед нижнюю губу, он, прищурившись, разглядывал автомобиль и, казалось, последний раз прикидывал, брать товар или уйти ни с чем.

– Стоящая вещь, – наконец сказал он.

Последнее замечание посетителя Лучников воспринял как сигнал к действию, решив, что эти клиенты – его. И сейчас их последним колебаниям наступит конец.

– На нашем рынке «Субару» ещё довольно редкое явление, – сказал Лучников. – Но обладатели этой машины ездят на ней с гордостью. Это настоящие автогурманы. Давайте подойдем ближе, – Лучников шагнул на платформу, где стояла машина и сделал приглашающий жест, призывая клиентов последовать за ним. – Перед вами «Импреза» 1.8, серийная модификация. А вот дополнительные спойлеры, мощные бамперы. Загляните в салон, – он распахнул перед Мельниковым переднюю дверцу. – Если хотите, посидите на водительском месте.

Он вопросительно посмотрел на Мельникова, но тот отрицательно покачал головой. Зато из-за его спины неожиданно появился Шатров.

– Разрешите, я посижу?

Не дожидаясь ответа, он юркнул в салон и тут же начал устанавливать под себя водительское сиденье.

– В салоне ничего лишнего, – хладнокровно продолжал Лучников, удивленный суетливой выходкой посетителя. Клиенты салона – люди солидные, мальчишества себе не позволяют, по крайней мере, при посторонних людях. – Если бы передо мной стояла дама, я бы прочитал ей целую лекцию об устройстве салона, обивке. Но вас эти мелочи, вижу, мало интересуют. Это женщины покупают авто, если салон нравится, – Лучников искательно заглянул в глаза Мельникова.

Эти глаза показались ему совершенно пустыми, будто покупатель пришел в скобяную лавку за оцинкованным ведром или килограммом гвоздей, а не стоит в престижном салоне рядом с легендарной машиной. Лучников чуть не поморщился. Он успокоил себя той мыслью, что у богатых свои причуды. Этой мыслью он успокаивал себя часто. Возможно, этот клиент привык менять машины раз в месяц, и новая покупка давно не внушает не только дикой первобытной радости, но и праздного интереса. Лучников решил, что сейчас будет не лишним подробно, по возможности образно, описать технические достоинства автомобиля. Лучников потер ладони одна о другую и подробно посвятил Мельникова в некоторые тонкости устройства трансмиссии, передней и задней подвески.

– Двигатель с многоточечным вспрыском, – сказал он, отвечая на вопрос Мельникова и не переставая украдкой наблюдать, как второй посетитель, сидящий в машине, с первого же взгляда не понравившийся Лучникову, беспокойно вертится на водительском месте, тычет пальцем в приборный щиток, дергает рукоятку переключения передач и с видимым усилием пытается вращать руль.

Этот хмырь в машине уже наверняка что-нибудь покурочил там внутри, решил Лучников, но вслух ничего не произнес. Лучников начинал понимать, что все его слова, самые яркие и точные определения, лишь пустой звук. Перед ним два праздно шатающихся болвана, которые пришли сюда не покупку сделать, а дурака повалять. Надо избавиться от них, и чем скорее, тем лучше. Он оборвал свою длинную речь и без всякой связи с только что сказанным, добавил, что автомобильные диски выполнены из стали.

Наконец, он замолчал, ещё раз выругал себя за то, что разрешил посетителю залезть в салон дорогой иномарки и стал быстро прикидывать, как бы ловко извлечь его оттуда. Лучников даже нагнулся, чтобы открыть дверцу, как второй посетитель, прослушавший всю увлекательную лекцию и даже позволивший себе несколько неприкрытых зевков в самых удачных местах повествования, вдруг открыл рот.

– Знаете, вы меня убедили, – сказал Мельников. – Если бы не вы, возможно, я бы не решился. А так и думать нечего. Возьму эту игрушку. Видно, она и вправду неплохая. Если вы не приврали, – он посмотрел на Лучникова тяжелым мутным взглядом.

Лучников, потерявший всякую надежду, воспрял духом, заулыбался. Он решил, что талант убеждать людей, повернуть дело так, как выгодно ему, Лучникову, у него выдающийся. Вот только не понравился этот тяжелый мутный взгляд. Ну, да это что. Игра света – и только. Значит, «Субару» уже вторая машина, проданная им за сегодняшний день. Лично им. Пусть другие смотрят и утираются, пусть начальство видит: Лучников в этих стенах почти волшебник. Он не зря занимает должность старшего продавца-консультанта.

* * *

Лучников, переменчивый в настроении, теперь почти с нежностью смотрел на Шатрова, наконец, выбравшегося из салона «Субару». Лучников пригласил посетителей в офисное помещение, сам пошел чуть впереди, показывая гостям дорогу.

– К сожалению, система продаж машин в рассрочку у нас пока не действует, – говорил Лучников на ходу, поворачивая голову то к Шатрову, то к Мельникову. – Те, кто пытался ввести это новшество, как правило, заканчивали плохо. Вот сюда, пожалуйста.

Он распахнул перед посетителями стеклянную дверь, кивнул подпиравшему стену охраннику, пропустил гостей впереди себя в короткий коридорчик, освещенный лампами дневного света.

– А теперь первая дверь налево.

Мельников первым переступил порог пустого кабинета, показавшегося очень тесным после просторного демонстрационного зала, остановился перед письменным столом. Шатров, тоже войдя внутрь, остался стоять возле самой двери, принялся разглядывать плакаты спортивных автомобилей, развешанные по стенам.

– Я не случайно начал разговор насчет оплаты, – сказал Лучников. Войдя в кабинет последним, он закрыл за собой дверь. – Мы принимаем и карточки. Все-таки крупная сумма. Но многие предпочитают расплачиваться наличными.

Он хотел обойти письменный стол и сесть за компьютер, но Шатров сделал шаг к Лучникову и с неожиданной силой схватил его за рукав, больно прихватив вместе с пиджачной тканью кожу руки. Мельников тоже приблизился к Лучникову, раскрыл и захлопнул перед его носом милицейское удостоверение. В первую секунду Лучников ничего не понял, лишь почувствовал острую боль в руке, схваченной железными пальцами. Он попробовал выдернуть руку, но сделал только хуже, боль стала совсем нестерпимой, будто руку обварили крутым кипятком.

Лучников застонал и даже подумал, не крикнуть ли ему громче, не позвать ли охрану. Нет, этого делать не следовало, перед ним стояли работники милиции, не ясно, с чем они пожаловали, а криком все можно только испортить. Лицо потеряешь в глазах сослуживцев, а милиционеров в ярость приведешь. Лучников стиснул зубы и продолжал молчать, но молчали и эти двое, правда, один из них тот, что предъявил удостоверение, шагнул к двери и повернул ключ в замке.

– Ну, что молчишь, Лучников? – Мельников повернул замок ещё раз, подергал за ручку двери, проверяя, заперта ли она.

Превозмогая боль в руке, Лучников молчал, ему хотелось спросить этого милицейского хама, что делать в такой ситуации, плясать что ли. Хотелось сказать грубость, наконец, хотелось плюнуть в пиджак посетителя, но Лучников лишь застонал, когда снова попытался высвободить руку.

– Ну, так и будешь молчать, время у нас отнимать рабочее? – повторил свой идиотский, совершенно бессмысленный вопрос тот, кто запер дверь кабинета.

– Вы пришли выбрать машину, – ответил Лучников, больше отвечать ему было нечего. – Вы же…

– Ладно, Лучников, хватит валять дурака и заниматься блядством, – широко размахнувшись открытой ладонью, Мельников влепил ему такую пощечину, что свет в глазах старшего продавца на секунду погас, в голове ударил колокол.

Чтобы не упасть, Лучникову пришлось вцепиться свободной рукой в край письменного стола, сдвинув стол на сторону. Лучников застонал, тяжело и громко, он с силой выхватил руку из сжимающих её пальцев Шатрова. Забыв разом все здравые мысли, только что родившиеся в голове, Лучников хотел закричать в голос, страшно закричать, чтобы на этот крик сбежалась охрана со всего салона и немедленно прекратила дикий милицейский произвол.

Он уже набрал полную грудь воздуха для страшного крика, но в то же мгновение получил другую пощечину, такую сокрушительную, что испустил лишь какое-то подобие писка и бессильно опустился на пол. Лучникову показалось: он потерял сознание, но на самом деле чувства не оставили его. Сидя на полу, он остолбенело смотрел вперед себя и, мотая головой из стороны в сторону, тихо постанывал.

– Может, ты кричать надумал? – спросил тот мужчина в немодном пиджаке, который только что больно держал его за рукав.

Лучников промычал в ответ что-то нечленораздельное. Мужчина пнул его в бедро носком острого ботинка.

– Я кого спрашиваю? – голос мужчины стал злым.

– Не буду кричать, – сказал Лучников, срываясь на фальцет.

– А то кричи, – сказал мужчина и снова пнул его в бедро. – Прибегут охранники. К тому времени ты уже будешь в наручниках. В их присутствии мы тебя обыщем, найдем в кармане гранату или пакетик опия. Что тебе самому больше нравится?

– Не нравится, – тупо ответил Лучников, продолжая сидеть на полу, тыльной стороной ладони он вытер нос. Совершенно неожиданно у него начался сильный насморк.

– Охранники будут понятыми, – сказал мужчина в немодном пиджаке. – Много, конечно, тебе не дадут. Года три-четыре. Но на снисхождение суда можешь не рассчитывать. Ведь это будет уже не первая твоя ходка, а? – спросил мужчина злым голосом и ударил носком ботинка точно в то же самое место. Лучников екнул от боли.

– Кроме того, я позабочусь о том, чтобы тебя в СИЗО опустили в первую же ночь, – голос Шатрова оставался злым, и эта непонятная злость пугала Лучникова больше всего на свете. – Я тебе в камере такую компанию подберу, такой коллектив, ух, – продолжал Шатров. – Повесят тебе на шею ложку с дыркой и положат возле параши. А ночью будешь подставляться всем желающим по очереди. Ты, свеженький, будешь иметь успех. Ну что расселся?

Шатров наклонился над Лучниковым, замахнулся кулаком, но удара не последовало.

– Вставай, – сказал Лучникову тот, кто запирал дверь. – Сядь за стол. И вспомни все, что связывало тебя с покойной Ледневой. Все расскажи. Всех общих знакомых, все общие дела вспомни. Вставай и шевели мозгами. Только знай: забудешь что или соврешь – и ты уже петух в зоне.

Мельников отошел от двери.

– Крепко вспоминай, – сказал он.

Глава двенадцатая

С киностудии Леднев вернулся немного раздраженным. Неслышно закрыв за собой дверь, он переобулся, повертел в руках связку ключей и положил их на полочку. Только что он просмотрел готовые кинопробы Нади Пантелеевой, остался ими доволен. Для человека, делающего в кино первые шаги, не имеющего сценической школы, просто гениально. Она уверенно держится перед камерой, с каким-то внутренним вызовом. Там, где у других отнимается язык, движения становятся неровными, механическими, как у роботов, она шпарит без остановки, импровизирует, если забывает текст, будто её каждый день снимают на пленку. Правда, эти её ужимки… Делает губы бантиком, отводит в сторону мизинец, беря в руку чашку. И где только она все это нацепляла?

Пантелеевой ассистировал давно вышедший в тираж актер Константин Николаевич Самаруков, подрабатывающий на студии всякой мелочевкой, какая под руку подвернется. В сцене с Пантелеевой, моментально заучившей свои реплики из сценария, он сидел на диване и то и дело пялился на переносную школьную доску, где мелом нацарапали его слова. Старый дуралей испортил уйму пленки, пока не отбарабанил все, что от него требовалось. «Если плохо видишь, очки надевай что ли», – говорил Самарукову Леднев. «Для такой роли очки не подходят», – отвечал Самаруков и продолжал смотреть на исписанную мелом доску выпуклыми конскими глазами. «Это проба, – говорил Леднев, стараясь оставаться спокойным. – Чтобы получить эту роль помолодей лет на тридцать».

Леднев уже жалел, что пригласил Самарукова, не устававшего повторять, что он актер старой школы и к халтуре не привык. «Всю жизнь только и занимается, что халтурой, – думал Леднев, – и ещё выдумывает сказки про какую-то старую школу, будто такая существовала в природе». К вечеру он по королевски заплатил Самарукову за съемочный день, но спазматические боли в голове не прошли до тех пор, пока «актер старой школы» не исчез из виду. Напоследок Самаруков сказал доверительным тоном, приблизившись к Ледневу на расстояние полушага: «Бойкая девушка, очень бойкая. Эта далеко пойдет. Ты как, – он подмигнул Ледневу, – уже проверил её на прочность?» «Проверил», – соврал Леднев и отступил назад. Изо рта Самарукова пахло, как из помойки.

«Молодец, что проверил, – одобрительно кивнул Самаруков и сделал шаг к Ледневу. – На такую дивчину здесь много проверялыщиков найдется. Так что, успевай поворачивайся. И как она, стойкая?» «Да так, – Леднев снова отступил назад, чувствуя новый приступ мигрени. Он поклялся себе больше никогда не пользоваться услугами Самарукова. – Не хватает ей ещё многого», – сказал Леднев, вкладывая в свои слова совсем иной смысл. «В этом можно помочь, – облизнулся Самаруков. – Нужно, чтобы с ней какой-нибудь актер старой школы поработал. Вплотную поработал. Отточил мастерство и все такое». «Ты, дядя Костя, иди лучше с женой поработай. Вплотную», – Леднев похлопал Самарукова по плечу и угостил сигаретой. Боль в голове настолько обострилась, что Леднев, изменяя своей привычке не пить на студии, залпом осушил стакан какого-то пойла под названием коньяк в кабинете администратора.

Головная боль постепенно прошла, но вместо неё появилась мучительная, тянущая пищевод и желудок изжога. Он вернулся в павильон, поцеловал Пантелеевой руку и произнес слова, идущие от сердца: «Честно говоря, Надя, вы превзошли все мои ожидания. Конечно, этот бармалей Самаруков дело испортил, насколько его вообще можно испортить. Но вы все спасли. Собственно, я уже знаю, что получится на пленке. Вы будущая „звезда“, и вам надо, – Леднев задумался на секунду о том, что же надо будущей „звезде“, но быстро нашелся, – восходить, восходить вам надо. На нашем небосклоне, вот что». «Знаете, эти комплименты я уже слышала, – сказала Пантелеева. – И именно от вас».

Головная боль и усталость прошли, настроение поднялось, он почувствовал в себе брожение жизненных сил, хотя изжога ещё настойчиво напоминала о себе. Леднев уже понимал, чем кончатся эти комплименты, эти долгие взгляды. Он ещё мог сказать себе «нет», мог остановиться, остановить самого себя и эту Надю. Но останавливаться не хотелось.

* * *

Он снял пиджак в прихожей, расслабил узел галстука, прошел в ванную, несколько секунд в раздумье постоял перед зеркалом, пустил воду, ополоснул лицо и руки.

– Ты уже вернулся? – голос Нади, доносившийся из комнаты, казался сонным.

– Я-то вернулся, – Леднев повесил галстук на полотенцесушитель, выправил из брюк и расстегнул рубашку. – Думал, ты ушла, – он наскоро вытер лицо и руки. Уходя утром на студию, он действительно не рассчитывал застать Надю в своей квартире, когда вернется.

– Ты разочарован, что я ещё здесь?

– Приятно удивлен, – соврал Леднев.

– Ты даже не поцеловал меня, когда уходил утром, – оказалось, Надя находится вовсе не в комнате. Она, надев его полосатый домашний халат, сидела на кухне за круглым столом и разглядывала свое отражение в большом хромированном кофейнике. – Можешь сейчас исправиться.

Ледневу пришлось наклониться и чмокнуть Надю в щеку. Пройдя в спальню, он бросил рубашку и брюки на кровать и выругался вполголоса. Могла бы, черт побери, сообразить, что и ему покой нужен. Однако Леднев не позволил своему раздражению перерасти в более серьезное чувство, успокоив себя той мыслью, что за все удовольствия нужно платить. Он знал, на что шел. Леднев вздохнул, переоделся в тренировочные брюки и безрукавку, причесался перед настенным зеркалом и вышел на кухню.

– Для меня тут остался глоток кофе? – он сел на стул, откинулся на спинку, вытянул под столом ноги.

– Целый кофейник, – Надя поднялась, достала из холодильника и поставила на стол большую тарелку с бутербродами.

– Я хотел посмотреть, что ты можешь перед камерой, – сказал Леднев. – Что ты можешь и чего не можешь.

– Ну, и как? – Надя улыбнулась распутной улыбкой, улыбкой победительницы. – Дурачок, ты, наверное, думаешь, это я нарочно затащила тебя в постель?

– Я давно перестал думать о том, кто кого затащил в постель. Баба мужика или наоборот. Еще в молодости ранней перестал об этом думать. Во-первых, все это ерунда. Во-вторых, все это ерунда в квадрате.

– Из меня плохая обольстительница, – Надя улыбнулась. – Роли переменились. Это тебе важно лечь со мной. И вообще, хочешь – верь, хочешь – нет, но заранее я не планировала прыгать в твою кровать. Теперь тебе легче? И сам подумай, разве есть корыстные мотивы, когда уже все решено? Ты написал сценарий. Мой добрый друг Некрасов сказал, что даст денег, если ты его переработаешь. Ты что-то там исправил, что-то вычеркнул, вписал, не знаю. Короче, принес новый вариант Некрасову. И все. Стороны остались довольны друг другом.

– Да, это главное.

– Скажи, а это очень дорогое удовольствие снять фильм? – Надя придвинула стул ближе к Ледневу.

– Я передал твоему Некрасову смету. Он посмотрел на цифры и даже не поморщился. Я подумал, если случится перерасход, а перерасход непременно случится, он не станет меня сильно упрекать.

– Конечно, не станет, – Надя откинула за спину длинные пряди волос. – Об этом ты не волнуйся, это моя забота.

– Чем Некрасов занимается?

– Занимается тем, что финансирует бедных режиссеров. А ещё скальпы с людей снимает – это хобби. Скажи лучше, как прошла ваша последняя встреча?

– Посидели в ресторане при гольф клубе, я там первый раз оказался, – Леднев взял с тарелки бутерброд. – Поговорили на отвлеченные темы, посмотрели в окна. Чудный вид: излучина реки, церковь. Вот и все. В последнее время, сама знаешь, мне было не до творчества. Похороны. Просто заболел после них. Ничего, коррективы мы внесем по ходу дела, на съемочной площадке.

– Некрасов сказал: «Главное, чтобы сценарий нравился тебе, дорогая». Вот так.

– Ясно, – Леднев не смог скрыть своего разочарования. Он посчитал себя обиженным в лучших чувствах. – Все-таки сценарий не так уж плох. Очень странно получается: запускаться мне с фильмом или нет, быть ему или не быть, решаешь ты, человек бесконечно далекий от кинематографа. Странно. Решаешь ты, ну, и в какой то мере сам Некрасов, – в эту минуту Леднев ощутил себя старым и отставшим от жизни на целый век. – Странно.

– Что здесь странного? Лучше раскрой глаза, осмотрись вокруг и поменьше удивляйся.

– Свалилась ты на мою голову и ещё учишь. Откуда ты взялась, такая умная?

* * *

Выплывавшие из вечернего мрака лица людей, освещенные неестественным светом розовых ламп, напоминали Ледневу раскрашенные одним цветом карнавальные маски, скучные маски. Какая-то женщина, прикурив от зажигалки Леднева, загадочно улыбнулась и исчезла в темноте. И тут кто-то похлопал его по плечу.

– Не туда смотришь, – Мельников стоял перед ним, поправляя узел нового яркого галстука. – Тут машину припарковать – целая история.

Леднев провел Мельникова в помещение клуба, к бару, усадил с самого края стойки, у стены. Заказав бармену два коктейля с коньяком, орешки и сок, он сел рядом с Мельниковым на высокий одноногий табурет.

– Слушай, не хочу задавать всякие глупые вопросы, – сказал Леднев. – Просто ответь: что-нибудь движется?

– Если в двух словах, движения мало.

– Там не поговоришь, я не один здесь, – он в нескольких словах объяснил Мельникову, с кем пришел в клуб. – Невинное развлечение. Режиссер приглашает дебютантку поужинать. Чтобы ближе познакомиться, поговорить по душам. Никакого криминала, все чинно и благородно, её зовут Надя, – Леднев попробовал коктейль и покусал соломинку зубами. – А ты лучше рассказывай, не трави.

– Все бывшие подруги Елены Викторовны ничего или почти ничего не знают. Господин Лучников вывел меня на один след, но такой неопределенный, что о нем я пока и говорить не хочу. Думал, появится какая-то ясность, если узнать происхождение тех «Жигулей», в которых нашли тело. Но и здесь облом. Машина оформлена на некую фирму «Гарантия-сервис». Фирма зарегистрирована три года назад, занималась мелкооптовой торговлей. Но вот уже год, как она благополучно самоликвидировалась, её совладельцы уехали за границу. Машина осталась вроде как беспризорной. Кстати, машина слова доброго не стоит, того и гляди рассыплется. Поэтому её бросили.

– Беспризорная машина? – переспросил Леднев.

– Распространенное явление, – кивнул Мельников. – Машины, как правило, дорогие, регистрируют на разные мифические фирмы или подставных лиц. Делают это по разным причинам. Ну, например, чтобы тачку не конфисковала милиция, не отобрали бандиты за долги, тут есть разные резоны. Вообще, кто ездил на этих «Жигулях» сейчас уже не установить. Но тут есть одно «но». Я ведь представления не имею, что именно нашли там, в машине, при осмотре места происшествия. Конечно, убийца не так глуп, чтобы оставлять в машине свои следы, тем более какие-то документы, личные вещи. Но представь себе ситуацию. Он перевозит мертвую женщину в машине, в любой момент его могут тормознуть милиционеры. В такие минуты человек становится рассеянным. Он останавливает машину на подъезде к городу, усаживает мертвую женщину за руль, придает телу естественную позу.

– Он волнуется и что-то забывает в салоне «Жигулей», – продолжил мысль Леднев. – А потом возвращаться поздно.

– Весьма вероятно, – кивнул Мельников. – Уголовное дело сейчас находится в областной прокуратуре. Там ознакомиться с делом мне никто не позволит. Собственно, и дело мне это не нужно, что к нему подшили, я догадываюсь. Мне нужен только протокол осмотра места происшествия.

– Но и мне никто не даст дело на руки, – Леднев закурил. – Что я им скажу? Дайте на дело взглянуть из любопытства? Если в машине что-то нашли, они уже идут по этому следу. Уже ищут.

– Ты по-прежнему оптимист. Они ищут какого-то убийцу, но не представляют, кого именно они ищут. Поэтому могут не придать значения каким-то деталям.

– А ты представляешь себе, кого ищешь?

– В общих чертах, – кивнул Мельников. – Не знаю, Иван, что ты скажешь прокурорам. Подумай. Пришло время помочь мне. Возможно, в протоколе нет ничего интересного. Но в этой истории с машиной все равно нужно ставить точку.

– Постараюсь что-нибудь придумать.

– А теперь держись, не падай, – запивая легкую горечь коктейля, Мельников сделал глоток апельсинового сока. – За три месяца до своей гибели Елена Викторовна зарегистрировала в административном округе по месту прописки в Москве товарищество с ограниченной ответственностью «Арс-Надежда», стала его председателем.

– Что значит «Арс»? – спросил Леднев, даже не успев удивиться.

– Черт его знает, «Аре» или «Барс», какая разница? Главное, обещание Елены Викторовны заняться коммерцией не пустые слова. Всем своим знакомым она говорила, что скоро сама начнет зарабатывать большие деньги. Сам я в это не верил, но проверить все-таки решил. Побывал в регистрационной палате административного округа, представился и попросил показать регистрационные документы частных предприятий, оформленные в течение последнего года. Нередко частные конторы регистрируют по месту жительства.

Леднев хмыкнул.

– На свете много людей, которые просто не созданы для предпринимательства. Мозги у них так устроены, что любой бизнес им строго противопоказан. Лена как раз из той породы.

– И, тем не менее, в бизнес Елена Викторовна влезла, – сказал Мельников. – В документах сказано, что фирма создана с целью реализации в Москве импортного продовольствия и товаров народного потребления. Но чем конкретно занимался этот «Арс», сказать трудно. И ещё одна деталь. «Арс» арендовал помещение в пятнадцати минутах ходьбы от квартиры Елены Викторовны у научно-исследовательского института. Поговорил там с заместителем директора этого института. Оказалось, деньги за аренду перечислены вперед за полгода. На арендованном полуподвале уже второй месяц висит замок. Из работников этого «Арса» там появлялась только старушка бухгалтер, и при жизни раз в неделю заходила Елена Викторовна. Запасной ключ все-таки нашелся, зашли мы в этот подвальчик. Всей мебели – два письменных стола, пустой сейф, пишущая машинка и электроплитка. Никаких бумаг, вообще ничего интересного.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Собираюсь через налоговую инспекцию проверить их банковский счет, – ответил Мельников. – С инспекцией договорится мой товарищ по МУРу Шатров. Хотя я сильно подозреваю, что счет окажется пустым, а все финансовые операции «Арса» какая-нибудь мелочь.

– Думаешь, и здесь тупик?

– Посмотрим. Вот ты сказал, Елена Викторовна не тот человек, чтобы заниматься бизнесом. Учредить какую-то фирму ей бы и в голову не пришло. А фирма липовая, это ясно. Значит, кто-то подтолкнул её к этому шагу, кто-то не просто идею подбросил, а руководил ею. Кстати, мне немного помог Лучников.

– Лучников? И как он поживает?

– Поживает он так себе, – Мельников усмехнулся. – С работы его попросили. Начальство, понимаешь ли, узнало о его уголовном прошлом и вообще всякие нехорошие истории о нем. И потом он руку сломал буквально на днях. Неловко упал в своем кабинете. Думали ушиб, оказалось, перелом. Сейчас из дома не выходит, лечится. Короче, у него одни неприятности. Но мне он помог. В начале нынешнего года Елена Викторовна познакомилась с иногородним коммерсантом Евгением Максимовичем Ярцевым. Случайная встреча в ресторане за обеденным столом. Лучников пригласил Елену Викторовну в кабак отметить свой день рождения, а заодно попросить денег взаймы. За их столиком оказался этот Ярцев, он развез их по домам на своей машине. Старенькие «Жигули» тринадцатой модели. Есть его описание. По словам Лучникова, этот тип недавно осел в Москве. Снимает площадь. Возможно, пользуется подложными документами. Пока я выясняю его личность. Правда, до сих пор безрезультатно.

Глава тринадцатая

И в солнечный день серое здание, занимающее полквартала Старой площади, выглядело мрачным. Предъявив капитану внутренней службы пропуск, Леднев поднялся на нужный этаж и знакомым коридором, застеленным красной ковровой дорожкой, дотопал до кабинета Чикина, соблюдая здешние правила, негромко постучал в дверь костяшками пальцев, не дожидаясь приглашения, повернул ручку и шагнул через порог. Чикин уже поднимался из кресла ему навстречу.

Леднев заметил, что в кабинете, кроме хозяина, находится ещё один человек. Грузный мужик в белой безрукавке без галстука сидел за столом для посетителей и смолил сигаретку. Скорее всего, какой-нибудь знакомый зашел поболтать, решил Леднев, хорошо зная, что Чикин, опасаясь прослушивания, серьезных деловых переговоров в своем кабинете не вел.

– Вот и надежда нашего кинематографа, Иван Сергеевич Леднев, прошу любить и жаловать, – Чикин подвел Леднева к столу для посетителей, раскрытой ладонью показал на своего гостя. – А это Михаил Александрович Сычев, председатель общества реабилитации инвалидов. Можно сказать, их, инвалидов, второй отец.

Заключительные фразы Чикин произнес с язвительной интонацией. Сычев, последние дни пребывавший в прекрасном расположении духа, поднялся, засветился улыбкой и обеими руками потряс кисть Леднева, приговаривая «как же, как же» и «очень даже приятно». Заняв место за своим рабочим столом, Чикин спросил Леднева о погоде, хотя сам только час назад пришел с улицы в свой кабинет.

– Да, погодка шепчет, – сказал он и с раздражением посмотрел на продолжавшего улыбаться Сычева.

* * *

Накануне Сычев пригласил Чикина в гостиницу «Украина», где снял номер на один вечер, тесный, не слишком дорогой номер. По прикидкам Чикина, аренда такого номера обошлась Сычеву долларов в сто пятьдесят, не больше. Зато ужин встал в крупную сумму. Калифорнийское вино они закусывали пирогами с визигой и запеченными в тесте омарами. Разгулявшийся к ночи Сычев предложил позвать девочек, но Чикин благоразумно отказался. В гостинице полно соглядатаев и гэбешников, облюбовавших «Украину» ещё в незапамятные времена. Уже к утру записка о его ночных похождениях могла лечь на стол начальству. Это Сычеву все трын-трава, он сам себе хозяин, хочет – пьет, хочет с девочками путается. А Чикин на высокой государственной службе, он не может позволить себе таких вольностей.

Сычев по пьяному делу становился щедрым. Чикин рассчитывал, что в этот раз друг инвалидов передаст ему конвертик, так, небольшую сумму на жизнь, на мелкие расходы. «Ведь должен этот боров помнить добро, помнить, что я для него сделал», – думал Чикин. Но в этот раз Сычев ни о чем не просил и, может, именно поэтому ничего и не дал и позже не обещал дать. Он только трепался об отвлеченных вещах, мол, купил роскошный особняк в центре города по бросовой цене. И непонятно было, зачем Сычев вообще организовал этот ужин.

«Сука, на проституток ему денег не жалко, – с досадой думал Чикин, запивая обиду калифорнийским вином. – А нужного человека отблагодарить, тут его нет. Ладно, ещё придешь, поклонишься в ноги. А я скажу тебе открытым текстом: „Рот фронт“, в смысле – отсоси. Нет, лучше я отвечу: „Но пасаран“, в смысле – хрен ты чего от меня получишь. Когда Чикин, нужен, только тогда о нем вспоминают, а когда не нужен, вместо денег предлагают дешевую проститутку на ночь».

В голове Чикина роились мстительные мысли. Он утешал себя только тем, что Сычева удалось выставить на дорогой ужин. Но это слабое утешение. Чикин, так и не получив денег, уже за полночь вызвал к «Украине» служебную машину и укатил домой в самом гнусном расположении духа. Жена, видя угнетенное состояние Чикина, предложила ему холодного чая со льдом и деликатно осведомилась, где он пропадал до ночи. «Я тебе завтра письменный отчет составлю», – огрызнулся Чикин и ушел спать в свою комнату.

Сегодня с утра пораньше Сычев позвонил ему домой, сказал, что хочет зайти на пять минут, попросил заказать пропуск. Видимо, понял свой вчерашний просчет, пришел загладить вину, без денег, правда, не такой он дурак, чтобы с деньгами на Старую площадь являться, но дал понять, что все будет хорошо, а мелкие недоразумения он устранит. Однако неприятный осадок после вчерашней вечеринки в душе Чикина оставался.

* * *

Приход Леднева десятью минутами раньше назначенного времени, не дал возможности Сычеву закончить свои туманные иносказательные объяснения. Теперь Сычев томился, потел, хотя в кабинете было совсем не жарко, а на подоконнике гудел кондиционер. Вытирая платком блестящий лоб, он вопросительно поглядывал на Чикина и не мог понять, удобно ли при этом режиссере продолжать прерванную беседу или лучше отложить её до следующего удобного случая. Но Чикин, в котором после вчерашнего вечера ещё не улеглись раздражение и обида, делал вид, что не замечает этих вопросительных взглядов. От выпитого в гостинице вина побаливали виски, мучила сухость во рту. Чикин то и дело наливал себе воды из графина. Сычеву он воды не предлагал. Про себя Чикин решил, что калифорнийское вино – это пойло для скота.

– Смотрел все ваши фильмы, – Сычев улыбнулся Ледневу. – Я вообще люблю детективы, не пропускаю. Вот «Будни милиции», – мне этот фильм очень понравился. По-моему, главное – это определиться с жанром. Детектив – жанр беспроигрышный.

– Главное не жанр фильма, – ответил Леднев, ему до смерти сейчас не хотелось разговаривать о кино. – Главное – чтобы зрители в зале не спали. Это главное.

– Это само собой, – согласился Сычев.

На днях Сычев присмотрел пустующий модуль, который легко можно переоборудовать под склад, на территории одного городского предприятия. Но директор отказался сдать модуль в аренду, даже не подкрепил свой отказ сколько-нибудь убедительными аргументами, вероятно, уже сговорился о сдаче помещения другому арендатору. Накануне в гостиничном номере «Украины» Сычев расслабился, совсем позабыл об этом деле и сегодня с утра явился к Чикину, чтобы попросить о помощи. На упрямого директора не мешало бы надавить, звонок сверху, прямо со Старой площади, сейчас оказался бы как нельзя кстати.

Но тут приперся этот режиссер, уселся на стул и, видимо, в ближайшее время уходить не собирался. Чикин вытер лоб платком, ругнул себя за то, что вчера не воспользовался удобным моментом и не попросил Чикина о звонке. Ладно, режиссер разговору не помеха, сам пришел о чем-нибудь просить, решил Чикин. И дело-то у него, Чикина, пустячное, подумаешь, пару слов сказать о каком-то складе.

– Слушай, Петр Филиппович, – обратился он к Чикину. – Тут одно дельце небольшое, вчера я совсем забыл о нем напомнить.

Сычев принялся коротко излагать существо своего дельца, но Чикин так выразительно замахал руками, беззвучно открыл и закрыл рот, что рассказ пришлось оборвать на полуслове. Чикин так же беззвучно указал пальцем на телефонные аппараты, углы комнаты и потолок, а затем поднес указательный палец к своему виску и сделал выразительный жест, понятный людям всех языков и национальностей. Смущенный Сычев поднял ладони вверх и на секунду закрыл глаза, давая понять, что осознал свою ошибку.

– Петр Филиппович, хочу пригласить тебя осмотреть тот домишко, что я по случаю приобрел, – сказал Сычев, решив, что осмотр особняка для делового разговора предлог благовидный, уважительный. – Скажешь мне свое мнение. На мой вкус там надо кое-что обновить, может, столярку поменять. Прежние хозяева делали ремонт, но тяп-ляп, косметический.

– Заехать можно, – согласился Чикин, с полуслова понявший, куда клонит Сычев.

Полистав настольный перекидной календарь, усеянный краткими карандашными пометками, он выбрал подходящий день. Но на этой неделе, кажется, ничего не получается. Один день только свободный, воскресенье. Но на дачу нужно с женой ехать, это святое.

– Давай на следующую среду.

– Лучше бы пораньше, – Сычев вздохнул, разочарованный почти недельной отсрочкой.

– Ничего, не горит, – язвительно заметил Чикин и наполнил водой чистый стакан. – Как раз успеешь подготовиться, – он решил, что Сычева, плохо помнившего добро, давно пора поставить на место.

Поднявшись на ноги, Чикин обогнул свой рабочий стол, встал за спиной Сычева и похлопал его по плечу.

– Ладно, позвони предварительно мне домой, на работе можешь не застать, – сказал он, давая понять, что разговор закончен, и Сычеву дальше засиживаться здесь не имеет смысла.

Сычев, пожав руки Ледневу и Чикину, попятился к дверям, на ходу вытирая лоб несвежим платком. Он уже потянул на себя дверь, но тут остановился, наклонясь вперед что-то горячо зашептал на ухо Чикину, прижав руку к сердцу. Чикин выразительно поморщился и взмахнул обеими ладонями, словно отгонял мух. Сычев, видимо, хотел прошептать ещё какие-то слова, но Чикин подтолкнул его к дверному проему и, как только Сычев переступил порог, захлопнул за ним дверь, повернул ключ в замке.

– Первая половина дня, а чувствуешь себя таким уставшим, будто всю кровь из тебя высосали, – Чикин подошел к книжному шкафу и распахнул его стеклянные дверцы. – Все только одно слово знают «дай», будто я главный по распределению жизненных благ. Ну, Сычеву помогать, конечно, нужно, он для инвалидов столько добрых дел переделал, не сосчитать, – последнюю фразу Чикин адресовал не Ледневу, а людям, прослушивающим его кабинет.

Нашарив за книжками фляжку коньяка, он закрыл шкаф и занял свое место за столом. Выплеснув остатки воды из стакана в корзину для бумаг, он отвернул с фляжки металлический колпачок, наполнил коньяком до половины два стакана: свой и тот, из которого пил воду Сычев.

– Одни ходят просят, другие ходят, – продолжил жаловаться Чикин, встав со стула, он поставил один стакан перед Ледневым, а недопитую фляжку спрятал в ящик стола. – Кому-нибудь откажешь, сразу идут наверх на меня жаловаться. А меня вызывают на ковер, ставят раком и вазелина не дают.

Он выпил коньяк и положил в рот карамельку.

– Сирота сходил вчера в областную прокуратуру, взял у них первый том дела. Там их уже два, этих томов, со вторым сейчас работают. Идет процесс, а ты, небось, думал, в прокуратуре люди бабочек ловят? Вообще-то это против всех правил показывать тебе дело. Если в прокуратуре узнают, с какой целью мы его затребовали, будет скандал, мне придется объясняться долго и нудно.

Леднев хотел спросить, можно ли сейчас в этом кабинете говорить все это вслух, но задавать вопрос не стал, решив: раз Чикин сам это говорит, значит, говорить можно. В ответ на предостерегающий жест Леднева Чикин, опасавшийся лишь огласки своих контактов с коммерческими структурами, только рукой махнул. Мол, какие мелочи, все нормально.

– Так вот, по идее, мы можем затребовать дело, – продолжал Чикин. – Оставляем расписку и забираем его на несколько дней. Сам понимаешь, и прокуроры под Богом ходят. Здесь все законно и оправданно. Дело громкое. У знаменитого режиссера жену убили. Бывшую. Ну, не важно. Мы вправе знать, как продвигается расследование. Все законно, – повторил Чикин и пустил дым в потолок. – Все формальности соблюдены. Но вот тебе показывать документы, сам понимаешь, права не имеем. Ведь тайну следствия никто ещё не отменял.

Чикин снял трубку телефона местной связи, позвал к телефону Сироту, попросив того зайти вместе с делом.

– Ты увидишь все, что хочешь, хотя это против правил, – поднявшись, он подошел к двери и щелкнул замком. – Честно говоря, представления не имею, что ты рассчитываешь найти в этих бумажках.

* * *

Чуть слышно постучав в дверь, в кабинет заглянул Сирота. На этот раз его грудь украшал красный, исполосованный мелкими желтыми молниями галстук. Этот кричащий галстук никак не вязался с серым костюмом стариковского фасона.

– Ну, ты прямо как гангстер в этом галстуке, – заметил Чикин, пожимая суховатую лапку Сироты. – Блеск, высший пилотаж. Богатая вещь. Вот имеет же человек вкус к галстукам, – резвился Чикин.

– Подарок супруги, – Сирота опустил глаза и поправил галстук, не замечая иронии. – Ко дню рождения преподнесла. Сказала, что французский, но я в этом не понимаю.

Сирота взял зажатую под мышкой папку и положил её на стол между собой и Ледневым, протянул ему руку. Леднев привстал и с чувством тряхнул ладонь Сироты.

– Хороший вкус у твоей супруги, – лицо Чикина оставалось серьезным. Головная боль ушла, уступив место хорошему настроению.

– Дело я просмотрел, – лицо Сироты сделалось печальным.

– И что скажешь?

– По принципиальным вопросам претензий нет, – Сирота вытащил маленький блокнотик и раскрыл его. – Сформирована следственная бригада, в её состав введены сотрудники прокуратуры. Но по процессуальным вопросам замечания имеются. Осмотр места происшествия, имея в виду то место, где обнаружена машина «Жигули» с трупом Елены Викторовны Ледневой произведен с нарушениями УПК. В частности, – он ткнул пальцем в блокнотик, – наружный осмотр трупа на месте происшествия производит судмедэксперт или иной врач, если эксперта не имеется. А здесь, как видно из протокола осмотра места происшествия, специалист в области судебной медицины не присутствовал. То есть милиция вообще не приглашала врача. Далее…

– Подожди минутку, – прервал Сироту Чикин. – Это ведь захудалый городишко, даже не сам город, а место в нескольких километрах от него. Может, там на весь район один судмедэксперт, да и тот в отпуске?

– Это не имеет значения, – покачал головой Сирота. – В любом случае согласно закону врач должен присутствовать на месте происшествия, если там обнаружен труп. Свои замечания по делу я сообщу в прокуратуру.

– Сообщи, – усмехнулся Чикин. – А то они сами не знают.

– Вы же сами просили составить замечания, я составил, – Сирота постучал пальцами по папке.

– Замечания – да, но придираться не надо, – Чикин, закурил и громко захлопнул серебряный портсигар, как бы ставя точку в разговоре. – В районах специалистов – ноль, и они там сделали все, что могли. Ладно, иди, Владислав Михайлович, спасибо. А папку оставь, я полистаю, а через часик тебе сам её занесу.

Сирота поднялся, передал дело Чикину и, кивнув на ходу Ледневу, вышел из кабинета, неслышно прикрыв за собой дверь.

* * *

– Вот крючкотвор, – Чикин взвесил папку на ладони. – Замечания насочинял. И как только в его маленькой башке статьи всех кодексов помещаются? Не понимаю. А ведь помещаются как-то, – он положил дело перед собой, раскрыл его где-то посередине и механически перевернул несколько листков. Он захлопнул дело и бросил его через свой стол на стол для посетителей. – Читай, Иван, вроде разборчиво написано.

Раскрыв папку, Леднев бегло пролистал первые страницы: собственное заявление в милицию, постановление о возбуждении уголовного дела, несколько протоколов допроса свидетеля, где внизу каждой страницы значилось: «С моих слов записано верно, и мною прочитано. И. Леднев». Так, а вот и протокол допроса сына Юрки. Леднев стал читать с середины, с первого же попавшегося места. «Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы встречались со своей покойной матерью Ледневой Е. В.? Ответ: Дайте мне подумать. Эта встреча состоялась в первых числах мая сего года, точного числа не помню. Я приехал на дачу, принадлежащую моей матери, чтобы её проведать, там мы и встретились.

Вопрос: На дачу к матери вы приезжали один? Ответ: Да, я приезжал один. Вопрос: Соседи по даче утверждают, что в первых числах мая не видели вас на даче. По их словам, вас видели на даче в конце апреля. Вы приехали вместе с женщиной и находились в доме матери примерно до двадцати часов тридцати минут, после чего уехали в Москву. Около девяти вечера вас видели на станции, где вы брали билеты до Москвы. Один для себя, другой для своей спутницы. Ответ: Соседи по даче могли ошибиться. Они могли не встретить меня в мой последний приезд. Я-то их не видел. Я утверждаю, что после того раза, когда я приезжал на дачу вместе с моей знакомой, был там ещё раз. Я уже об этом говорил. Вопрос: Назовите фамилию, имя и отчество знакомой, с которой вы ездили на дачу к матери. Ответ: На этот вопрос я отвечать не стану. К существу дела это не имеет отношения. Она моя близкая подруга.

Вопрос: О чем вы разговаривали с матерью во время вашей последней встречи? Ответ: Я точно не помню. Кажется, это был обычный разговор о погоде, о здоровье. Ничего важного. Вопрос: Соседка по даче Вельяминова утверждает, что во время вашего приезда в апреле сего года между вами и вашей матерью разговор шел о деньгах. Соседка пришла к вашей матери за солью и случайно услышала кусок этого разговора. Вы просили у матери денег. Ответ: Сперва вы спрашивали о моем последнем визите на дачу, а теперь говорите об апрельском приезде. Вы меня путаете. Почему-то вы подозреваете меня во лжи, а я говорю правду. В апреле мы с матерью говорили о деньгах. Я жаловался, что денег не хватает на жизнь. Вот и все. А Вельяминова только слышала звон. Она вообще глуховата, ей надо на ухо кричать, чтобы она что-то услышала. Вопрос: Имелись ли между вами и вашей матерью какие-то финансовые трения? Ответ: Я не понимаю, что значит «финансовые трения».

Леднев полистал дальше страницы дела. Вот и до старухи Вельяминовой добрались. Старая сплетница, наверное, по всему дачному поселку уже разнесла, что Юрка наезжал к матери, требовал у неё денег. Еще напридумывает всякого, мол, угрожал Юрка матери, совсем затретировал бедную Елену перед смертью. А откуда у неё деньги, одна ведь жила, без мужа? И в самом интригующем, волнующем месте своего рассказа Вельяминова непременно замолчит: дальше сами понимаете, что случилось. Сколько раз он просил не пускать эту швабру старую на порог. Нет, она приперлась именно в тот момент, когда Юрка о деньгах разговаривал. И что-то там услышала. А что не услышала, то додумала. Теперь в поселке на Юрку станут пальцем показывать.

– Что, тяжелое чтение? – спросил Чикин, просматривающий последнюю полосу газеты.

Леднев продолжал молча переворачивать все новые страницы дела. Материалы дела оказались куда обширнее, чем он думал. Нужно торопиться, что-то прочитать и запомнить, пока Чикин не забрал папку. Так, вот протокол осмотра места происшествия.

«Следователь следственного отдела районного управления внутренних дел капитан милиции Коновалов на основании сообщения, полученного по рации в 7 часов 45 минут утра от мл. лейтенанта милиции сотрудника ГИБДД Щеголева Б. В. О том, что при въезде в город обнаружена автомашина ВАЗ 21013 с трупом женщины в салоне…» Так, дальше. Леднев перевернул страницу. «Осмотр проводился на месте, где обнаружена машина с трупом женщины в салоне, двигаясь при этом по расширяющейся спирали и одновременно в линейном направлении – от стоящей машины в сторону моста. В район осмотра включена правая сторона моста (от перекрестка до моста 25 метров) и кюветы, прилегающие к указанной части шоссе.

Осмотром обнаружено. Шоссе имеет асфальтированное покрытие. Проезжая часть шоссе шириной 16 метров для двухрядного движения транспорта разделена осевой линией на равные части. Выбоин и разрытий не имеется. Поперечный профиль шоссе ровный, уклонов к кюветам не имеется. Кюветы отделяют магистраль от зеленого массива, расположенного по обе стороны шоссе…»

«На обочине шоссе вплотную передним бампером к столбу-мачте уличного освещения № 24-56 стоит автомобиль ВАЗ 21013 белого цвета, номер…» Леднев закурил и бросил взгляд на Чикина, уткнувшегося в газету. «На машине помят бампер и разбита правая передняя фара. На месте обнаружены следы торможения машины. В кабине машины на водительском месте находится труп женщины средних лет. Общий вид участка шоссе с автомашиной, а также труп на месте водителя сфотографированы фотоаппаратом „Зенит-Е“, после чего осмотр продолжен.

Труп находится в сидячем положении, левая и правая руки полусогнуты, кисти рук на бедрах. Голова трупа запрокинута за спину. Труп женщины правильного телосложения, нормального питания. Кожные покровы бледны, труп на ощупь холодный. Трупные пятна и окоченения не наблюдаются. На правом виске трупа имеется синяк. Других видимых ран, ссадин, гематом и др. телесных повреждений на теле не обнаружено. Глаза трупа полуоткрыты. На трупе надеты… На ногах босоножки на кожаной подошве.

На обочине шоссе в 12 метрах от правого кювета по направлению движения начинаются хорошо видимые следы торможения автомашины, оставленные колесами, идущие параллельно на протяжении 6 метров. Тормозной путь заканчивается у мачты уличного освещения. Обнаруженные следы представляют собой полосы, ширина которых, измеренная в нескольких местах, составляет 13 сантиметров. Участок следа на обочине сфотографирован…»

Леднев пробежал по диагонали несколько следующих абзацев. Ничего интересного. Рутинный обстоятельный протокол, нарисованная схема дороги с указанием основных деталей: шоссе, автомобиль, столб, тормозной путь.

«Тормозная система и рулевое управление автомобиля соответствуют техническим условиям… При осмотре в кабине машины найдена зажигалка иностранного производства и наручные часы „Полет“ с корпусом из металла желтого цвета, циферблат желтый с черными цифрами. На ремешке кожаном черного цвета отсутствует пряжка. Часы изъяты. На заднем сиденье обнаружена куртка мужская черного цвета плащевой ткани.

В багажнике машины обнаружен мешок джутовый, на дне которого находится несколько гранул белого цвета. Мешок и гранулы изъяты. В замке зажигания находится ключ, в связке с которым ещё два ключа. Документы в салоне автомобиля не обнаружены. Очевидцев происшествия не найдено. Фотографии производились на пленку чувствительностью 200 единиц с выдержкой 250 при разных диафрагмах. Измерения производились десятиметровой рулеткой стандартного образца. Все изъятые вещественные доказательства опечатаны печатью следователя. Труп в сопровождении мл. лейтенант Щеголева направлен на судебно-медицинское вскрытие «.

Коновалов».

«Заключение эксперта-химика. Составлено 13 июля по уголовному делу №… Производство экспертизы поручено ст. инженеру Лапису В. С., образование высшее, химик-технолог, стаж работы по специальности четыре года. Исходные данные… Поставленные задачи… Выводы. Вещество белого цвета, в гранулах диаметром 0,5 см по своему химическому составу соответствует веществу поливинилхлорид. Похожие по составу гранулы используются на предприятиях химической и полимерной промышленности для производства изделий из пластмасс, а также линолеума бытового. Предъявленные на экспертизу гранулы выпускаются различными химическими комбинатами России и соответствуют ГОСТу на данный вид продукции».

…Сдав пропуск офицеру, Леднев вышел из подъезда серого здания и на секунду, ослепленный солнечным светом, застыл на месте. Над площадью висело знойное марево. Леднев зажмурился, достав солнечные очки, нацепил их на нос.

* * *

– Где ты так долго пропадал? – Надя выгружала продукты из сумок и клала их в холодильник.

– С утра пораньше ездил на «Мосфильм», позже другие дела появились, – Леднев придвинул ближе к себе пачку сигарет. – Видел сегодня твоего партнера по кинопробам старика Самарукова. У него день рождения сегодня. К счастью, я об этом не забыл. Передавал тебе привет. Он говорит, когда-нибудь ты станешь большой актрисой.

– Когда-нибудь я не хочу, хочу сейчас, как можно скорее. – Надя налила воду в электрочайник. – А что ты подарил Самарукову?

– Ну что старому актеру подаришь? – Леднев развел руками. – Спиртомер подарил и видеокассету с порнографическими фильмами.

– Да, воображение у тебя богатое, – Надя присела на табурет рядом с Ледневым. – Спиртомер – это ещё я понимаю. Но порнофильмы старику зачем?

– Так, для общего развития, – Леднев затянулся сигаретой. – Самаруков напророчил тебе большое будущее. Сам-то он актер так себе был, и это ещё в лучшие годы. А теперь и вовсе еле ноги передвигает. Но чутье у старика есть. Лично я ему верю.

– Ты знаешь, сколько себя помню, мечтаю стать актрисой, – Надя встала за спиной Леднева. – Я никогда не сомневалась в том, что стану именно актрисой, хотя, конечно, это звучит странно. Я была маленькой девочкой, росла в провинциальном городке, в простой семье, далеко от Москвы, всех театров и киностудий. Странно, да? И потом приехала поступать во ВГИК, именно туда. Даже представления не имела, что требуют на экзаменах. Прошла собеседование, кажется, всем понравилась. А потом, конечно, срезалась. Слез было… На следующий год я повторила этот опыт. Тогда я уже выступала в самодеятельном театре. Два раза в течение спектакля выходила на сцену в купальнике бикини. И считала, что у меня уже есть сценический опыт. Тебе смешно?

– Очень смешно.

– И даже тогда, после второго провала в институте, я была уверена, что обязательно стану актрисой. А Некрасов… Я благодарна ему, он первый человек, кто по-настоящему помог мне в жизни. И я бы рада отплатить Некрасову добром за его добро, но полюбить его я вряд ли смогу. Некрасов неплохой человек. Знаешь, какое у него кредо? Каждый день – это день победы. Ежедневно он одерживает хотя бы одну, хотя бы маленькую победу. Над женщиной, над обстоятельствами, над самим собой. Не важно, над чем одерживать победу. Главное, её одерживать.

– Это и мое кредо, только ты этого ещё не знаешь, – Леднев повернулся к Наде и обнял её за плечи.

Глава четырнадцатая

Коммерческий директор фирмы «Русь-Люкс» Волконский сидел за письменным столом, разложив на нем газету, допивал чай. Он скомкал и кинул в корзину кусок вощеной бумаги, в которую были завернуты только что съеденные бутерброды. Волковский поправил на своем хрящеватом носу очки в тонкой золоченой оправе и ладонью смахнул с газеты хлебные крошки. Денисов опустился на стул и, оглядев пыльный захламленный кабинет, спросил, можно ли взять на завтрашний день отгул.

– Старый приятель за город приглашает, – пояснил Денисов. – У него как раз жена уехала на юг, вот он и решил отдохнуть.

– Да что ты мне это объясняешь? Хочешь – езжай, отдыхай на здоровье, хоть до конца недели. Сам знаешь, что у нас творится, работы пока нет, – начальник вздохнул. – И, видно, уже не будет.

Денисов сделал удивленные глаза.

– Ну, что ты так смотришь? Бандиты, друзья Кудрявцева приберут к рукам все имущество фирмы. Ты разве не знал, с какими людьми имел дело Кудрявцев, кто контролировал всю эту лавочку?

Волковский вроде бы человек честный, не болтливый, но и с ним не следует быть излишне откровенным. Он хотел жить красиво, безбедно и при этом оставаться чистеньким. Жил себе на островке благополучия, твердо ступал по земле, но вдруг почва сделалась зыбкой, начала уходить из-под ног, а островок того и гляди исчезнет в бушующем океане. Но не в светло-голубых водах. Это океан грязи и дерьма. В этом океане Волковский не только испачкается по самую лысину – утонет. Сейчас он боится, он мечтает спастись. Что ж, пусть попробует выбраться.

– Я предполагал, – сказал Денисов. – Но я не думал, что все настолько серьезно.

– Серьезнее некуда. Я вчера разговаривал с этими ребятами. Они позвонили мне домой и назначили встречу у театра на Чистых прудах. Сюда они сунуться пока боятся. Думают, наша контора на прицеле у милиции. Тем лучше, пусть так и думают и не суются сюда. Они боялись, что имущество «Русь-Люкс» конфискуют и продадут с аукциона, если в милиции накопают компромат. Ясно, что до этого дело бы не дошло, но у них почему-то такие опасения возникли. Теперь выяснилось, что бояться нечего. И убийство, видимо, совершено на бытовой почве, к нашей деятельности отношения не имеет.

– Может, нет худа без добра, после гибели Кудрявцева «Русь-Люкс» наконец выйдет из-под бандитской крыши?

– Из-под бандитской крыши так просто не выйти. У покойного Кудрявцева с бандитами были свои счеты. Потом он легализировал бизнес, хотел уйти от бандитов. Но поздно, он увяз, с него тянули деньги. И он платил. Даже его смерть не решила эту проблему. Как только закончится следствие, у нас начнутся неприятности. Это, конечно, между нами, ты сам, Сергей, понимаешь: «Русь-Люкс» отбрасывает копыта.

– И ничего нельзя исправить?

Волковский снова снял очки, посмотрел стекла на свет и, найдя на одном из них тонкий волосок, сдул его. Коммерческий директор обхватил высокий лоб ладонью, будто боролся с головной болью.

– И кто встанет на дороге бандитов? Я, что ли? Свою жизнь я ценю выше, чем это кресло, – Волковский хлопнул ладонями по кожаным подлокотникам. – Может, я не молодой человек, но свое ещё не пожил.

– А чего, собственно, хотят эти бандиты?

Денисов посмотрел на Волковского с жалостью. Должно быть, коммерческому директору действительно неудобно сидеть в своем мягком кресле, когда душу терзает, разрывает на части страх.

– Это хороший вопрос: чего они хотят, – Волковский подскочил, казалось, выброшенный из кресла катапультой, принялся расхаживать по кабинету, стряхивая пепел сигареты себе под ноги. – Они много чего хотят. Для начала они хотят получить все наше имущество, оргтехнику, автомобили. К счастью, они точно не знают, в какую недвижимость вложены деньги фирмы. Я сказал им, что все документы в милиции, там их проверяют. Но тянуть резину до бесконечности невозможно. Бандиты узнают все, что их интересует не сегодня завтра. Они поговорят с бухгалтером, с Модестовой поговорят. Достанут все финансово-хозяйственные документы. Это ближайшие перспективы. А пока они составили договор продажи имущества «Русь-Люкс» какой-то фиктивной фирме и требовали, чтобы я его подписал. Я ответил, что не имею права этого делать, пока идет следствие.

– Да не волнуйтесь вы, Павел Анатольевич, – Денисов потянулся и зевнул. – Ведь время на раздумье ещё осталось. Подумайте обо всем спокойно.

– Какое уж тут спокойно, – Волковский рухнул в кресло, погасил окурок и вытащил из пачки новую сигарету. – На вашем месте, Сергей, я бы стал искать себе другую работу.

– Спасибо за совет. Я сам уже об этом думал.

* * *

Денисов ждал Романа Ткаченко, не вылезая из машины. Место встречи выбрано не лучшее, это он понял только сейчас. Слишком оживленное движение, перекресток двух широких улиц, автомобили идут непрерывным потоком, море пешеходов, аж в глазах рябит. Пожалуй, что этот Ткаченко, такой бестолковый, не сразу найдет его машину, станет бегать по тротуару, суетиться и, в конце концов, решит, что встреча назначена вовсе не здесь, а в каком-то другом месте.

Вздохнув, Денисов пожелал себе терпения и ещё раз терпения. Проверив, в кармане ли зажигалка, он вышел из машины и перешел на тротуар, встав возле фонарного столба, заклеенного рукописными объявлениями. К вечеру заметно похолодало, порывы влажного ветра трепали бумажки на столбе, мешали Денисову прикурить сигарету. Рабочий день закончился, мимо шли люди, асфальт блестел под серым небом. К входу в метро, накрытому стеклянным кубом на металлическом каркасе, подъезжали автобусы, и новые пассажиры спускались в глубь тоннеля.

И тут Денисов увидел Ткаченко. Тот приближался странной прыгающей походкой. Похоже, Создатель сделал ему ноги не из плоти и костей, а из резины. Денисов усмехнулся этой мысли, разглядывая нескладную костистую фигуру Ткаченко, съежившегося в кургузом сером пиджачке и синих брючках. Черт возьми, до чего себя довел этот тип, а ведь он ровесник Денисова.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Прошу прощения, опоздал.

Первый раз Денисов увидел Ткаченко абсолютно трезвым. Роман немного посвежел, спала похмельная одутловатость лица.

– Здесь стоять нельзя, а ты где-то ходишь, – Денисов облегченно вздохнул, хорошо хоть Ткаченко вообще пришел. – Полезай в машину.

Ткаченко потянул за ручку, неуклюже забрался на переднее сиденье и хлопнул дверцей. Денисов сел за руль и перед тем, как тронуть с места, зябко передернул плечами и потер одна о другую ладони.

– Ну и холодина сегодня, – Денисов обрулил микроавтобус. – Жду тебя, как девушку. Такое впечатление, что эта работа мне нужна больше, чем тебе.

– Извините, я с этим переездом к сестре совсем затыркался, – Ткаченко тяжело вздохнул. – Сейчас лежат на полу эти узлы, как на вокзале. А из тех денег, что вы мне за комнату заплатили, я сразу ей четвертую часть отсчитал. По честному. Она ахнула. Ясное дело, сестра таких денег отродясь в руках не держала, затряслась вся. Она мне все талдычила: тебя обманут с продажей этой комнаты. Жилье у тебя отнимут и тебя подпоят, а когда утром проснешься, протрезвеешь, шиш в кармане найдешь.

– Ты паспорт с собой взять не забыл? – оборвал Денисов болтовню. – А то проездим только попусту.

– Паспорт первым делом взял, – Ткаченко полез во внутренний карман пиджака, пошарил там ладонью, но документы не вытащил. – И военный билет тоже взял. Мало ли что, при оформлении на работу спросить могут.

Ткаченко сунул в рот и прикурил от спички сигарету. Салон наполнился голубым вонючим дымом.

– Сестра теперь на меня другими глазами смотрит: богатый человек. Она просто обалдела, когда такие деньги увидела. Но я не собираюсь ей на шею садиться. Она тоже человек, у неё своя жизнь должна сложиться. Только сестра одно условие поставила. Говорит, если жить в моей квартире станешь, тогда с пьянством завязывай. Это её условие.

Денисов слушал в пол-уха. Он думал, сегодня удачный день, начался удачно, значит, все задуманное должно получиться.

– С тем, что мне лечиться надо, я согласен, – Ткаченко бросил окурок на дорогу. – Честно вам скажу, кроме этого дела ничего в жизни хорошего не видал. А теперь надо завязывать. А то, может, когда придется писать автобиографию. Чего я там напишу? Вся жизнь в одну строчку влезет: родился и пью. Как думаете, получится бросить?

– Не знаю, не пробовал.

– Вашей тетке не очень моя комната понравилась, я заметил, – сказал Ткаченко, неожиданно меняя тему разговора. – У неё был такой грустный вид, когда она переезжала. Ведь она одна там станет жить, без вас, так я понял?

Денисов молча кивнул. Выехав из города, он не стал прибавлять скорость, позволяя другим машинам легко обгонять свою, теперь спешить уже некуда. Солнце, выглянув на минуту из-за низких туч, пропало где-то за лесом. Ткаченко замолчал и уставился на серое полотно дороги в полосках свежей разметки.

– Вы мне лучше расскажите, что это за работа такая за городом? Вы тогда сказали по телефону, хорошая работа, большие деньги платят, нужен свой человек. Я и клюнул. Потом, правда, прикинул: на хрена попу гармонь? Деньги у меня на книжке есть, а непыльную работу я и в городе найду, если приспичит. Потом решил, что от меня не убудет, если я съезжу посмотреть. Тем более, вы говорите, они жилье дают служебное.

– Вот именно, жилье дают, – Денисов не отрываясь смотрел на дорогу, – а это для тебя сейчас самое главное, первое дело, жилье.

– Так что же это за работа? Может, меня и не возьмут туда?

– Возьмут, – Денисов повернулся к Ткаченко и подмигнул ему. – Когда я рекомендую человека на место, его туда берут без всяких яких. А работа… Ну, как тебе сказать, в общем, не переломишься. Это по хозяйственной части, но без материальной ответственности. Не бей лежачего называется. Подсобное хозяйство Академии наук плюс небольшой домик с удобствами для отдыхающих. Там всякие шишки из начальства останавливаются. Приезжают отдохнуть на природе, с удочкой на пруду посидеть. Там вырыли пруд шикарный, мальков зеркального карпа пустили. Там его за год столько развелось, теперь не знают, чего с этой рыбой делать.

– А возьмут меня? – снова спросил Ткаченко.

– Я же тебе уже отвечал. У меня знакомый мужик директор этой богадельни. На днях мы с ним виделись по делу. Он спросил: нет у тебя человека ко мне на хозяйственную работу? Не обязательно чтобы с образованием или опытом, главное, своего, проверенного, не жулика. А то последнего с этой должности за воровство согнали. Вагонами добро вывозил, все, что под руку попадет. Привлекать не стали – пятно на коллектив. Вот он и спрашивает, нет ли у меня знакомого порядочного человека. Я сразу о тебе вспомнил. Говорю, есть такой знакомый, но у него опыта мало. Ничего, говорит, главное, чтобы не воровал.

– За это не беспокойтесь, никакого воровства.

– Да, ты уж меня не подведи. А там годик поработаешь, закрепишься и сориентируешься по обстановке. Может, где что и прихватишь лишнее. В общем, на месте разберешься. Ты сестре насчет своего нового трудоустройства что-нибудь говорил? Наверное, похвастался, не удержался?

– Что я раньше времени языком чесать стану? – Ткаченко фыркнул. – Сказал, что уезжаю с приятелем за город дня на два-три. Она только спросила: от чего тебе отдыхать?

– Там, в бардачке полбутылки коньяка, – сказал Денисов. – Хлебни, если жажда совсем замучила.

– Мне ж к начальству идти, представляться, – на лице Ткаченко отразился процесс мучительной борьбы с соблазном, таким близким и желанным. – Нет, не буду, все-таки к начальству идти.

– Начальство, ты уж скажешь, – Денисов ухмыльнулся. – Там директор мировецкий мужик. Рубль за сто даю, мы приедем, а он уже датый. Он считает, святое дело после рабочего дня.

– Значит, мой будущий шеф и сам не дурак по этой части? – он потянулся к бардачку, поднял крышку и вытащил початую бутылку коньяка с пластмассовой пробкой, он внимательно рассмотрел этикетку и, приложив горлышко к носу, принюхался, облизал губы. Ткаченко приложился к бутылке, пустив в неё несколько воздушных пузырей, крякнул и похвалил коньяк.

Денисов смотрел на дорогу и думал о своем.

* * *

Тетка, что теперь с ней станется? Что произойдет со старухой, когда ей сообщат о трагической гибели племянника Сережи? Два дня назад он поцеловал тетку в щеку и подхватил свои чемоданы. «Самолет через два часа, нужно спешить», – сказал Денисов, переступив порог теткиной комнаты и оглянувшись на неё в последний раз. «Езжай с Богом», – тетка хотела заплакать, но он не стал дожидаться слез. Спустившись к машине, он погрузил чемоданы в багажник. Он направился не в аэропорт, а в другой конец города, в район новостроек, где снял однокомнатную квартиру. Он заплатил хозяйке, старухе с жуликоватым взглядом, вперед за квартал. Хотя плата за скромное жилье оказалась высокой, он не стал торговаться, решив, что в этом районе люди плохо знают друг друга и не станут приглядываться к новому жильцу. Этого-то ему и надо.

В первую же ночь Денисов понял, что с квартирой ему не повезло. Долго топали соседи наверху, затеявшие к ночи перестановку мебели, под раскрытым настежь окном гомонили за врытым в землю столом доминошники. Лаяли собаки, как в деревне. Нужно было выбрать квартиру не на втором этаже, а, по крайней мере, на десятом, – решил Денисов и с этой мыслью забылся сном. Но спал недолго. Мужик и женщина наверху, видимо, решили сделать перестановку мебели, вбить в стену пару гвоздей и до конца дособачиться друг с другом. Денисов постанывал и ворочался на короткой для его роста жесткой софе, принадлежащей старухе хозяйке.

Перед тем как получить свои деньги и убраться из квартиры, хозяйка долго смотрела на Денисова своими черными жиганскими глазами и со слезой просила эту софу, новую, на последние деньги купленную, не пачкать. «Только уж вы её не пачкайте, – в десятый раз повторила хозяйка, позволившая себе одну-единственную улыбку лишь после того, как пересчитала доллары. – Не пачкайте, я ведь с пенсии софу покупала», – повторяла она, пятясь к двери. Старуха исчезла, оставив после себя крепкий неистребимый запах нафталина. Этот запах почему-то не выветривался, не выходил в распахнутые окна. Денисов ворочался, прислушиваясь к шумам наверху, софа поскрипывала. Он утешал себя тем, что человек привыкает ко всему на свете: несколько ночевок на новом месте, и он научится спать, как ребенок.

Денисов убаюкал себя этой мыслью и снова задремал, но уже через несколько минут открыл глаза. Голоса верхних соседей стихли, доминошники разошлись, но появился новый звук. Это был мужской голос, резкий, с неприятным металлическим тембром, адресовавший неизвестно кому бессвязные фразы вперемежку с проклятьями. Видимо, какой-то пьяница занял место за столом, только что оставленным доминошниками. «И кого ты прикармливаешь? Ты кобеля этого прикармливаешь? Его, да? А моя жрачка где? Черт побери, мать твою… А он жрать горазд, только дай…» В ночной тишине казалось, что голос звучит над самым ухом, а идиотские вопросы адресованы ему, Денисову. Он заворочался и произнес вслух: «Господи, дай мне терпения». «Я, в конце концов, тоже не должен всю жизнь мучиться», – отчетливо сказал голос на улице. Денисов поднялся с софы и закрыл окно.

Голос стал тише, но совсем не исчез. Зато появилось множество новых запахов: свежей краски, обойного клея, бабкиного нафталина и другие, резкие и непонятные. От этих запахов, казалось, начинала слегка кружиться голова, ломило в висках. Сев на софе, Денисов выкурил сигарету, приспособив под пепельницу свою чашку. Бросив окурок на её дно, он лег, но духота в комнате стояла такая, что пришлось подняться уже через минуту, чтобы снова открыть окно. Рассеянный свет далекого фонаря отражался в полировке бельевого шкафа, легко вместившего все пожитки Денисова, привезенные с собой. Три костюма, сорочки, ещё кое-какие мелочи. Денисов вспомнил Ирину, подумал, что так и не подарил ей колечко с камушком, это колечко так и лежит в кармане его пиджака, с левой стороны, у самого сердца. Напоминает об Ирине. Ничего, он сделает этот подарок позже. А сейчас для Ирины его нет в городе, он временно уехал. Неожиданная срочная командировка. Так лучше для них обоих, главное, безопаснее для него.

Как только он закончит все дела, они встретятся, Ирина получит подарок, который он носил у самого сердца все это время, пока они были в разлуке. Он вглядывался в голубую от света фонаря полировку шкафа, образ Ирины возникал и исчезал на этом призрачном фоне. «Ты уезжаешь надолго?» – спросила она во время последнего телефонного разговора. «А ты будешь ждать моего возвращения?» «Конечно, буду ждать, даже очень, – голос Ирины казался напряженным, будто она чувствовала, что с Денисовым происходит что-то неладное. – И надолго затянется твоя командировка?» «Пока не знаю, это ведь не от меня зависит, – ему так много хотелось сказать, но он не мог сказать ничего. – Это зависит от разных обстоятельств разных». Он представил себе глаза Ирины, эти глаза возникли перед ним отчетливо и ясно.

«Так ты и будешь прикармливать эту суку? – громко спросил кого-то за окном знакомый мужской голос. – Я так и знал, так я и знал, мать твою. Со стола тыришь. А ты думала как? Все через это прошли…» Мужчина говорил, как репродуктор на железнодорожной станции. «А-ля-ля-ля, буду ждать, ля-ля-ля-эх…» Песня полилась над пустым двором, тишина закончилась. Денисов застонал в голос.

Наутро он вышел из подъезда, осмотрел голые, безлистные, словно объеденные козами, кусты, вбитый в землю стол и две скамейки, бутылочные осколки на песке. После бессонной ночи он чувствовал себя разбитым и угнетенным. Ни сил, ни времени для переезда на другую квартиру не было. Нужно скорее закруглять дела.

* * *

– Что-то мы едем медленно, все нас обгоняют, – голос Ткаченко вывел Денисова из задумчивого состояния. Этот голос звучал бодро, даже весело. Коньяка в бутылке заметно поубавилось, а Ткаченко хотелось пошевелить языком.

– Просто спешить некуда, ты расслабься, радио включи, – Денисов подумал, что Ткаченко не умеет пользоваться автомобильным приемником, сам нажал кнопку и остановил выбор на джазовой мелодии. – И ещё я дорогу плохо знаю, боюсь наш поворот пропустить.

– А он случайно не еврей? – Ткаченко потрогал Денисова за локоть. – Ну, начальник не еврей?

– Нет, не еврей, – Денисов глянул на разомлевшего в кресле Ткаченко. – Раньше с пятым пунктом на эту работу вообще не брали. Не брали инвалидов пятой группы. А он старый хозяйственник, кадровый. И всю дорогу в Академии наук. А это все-таки фирма. Директор сам меня спрашивал: твой протеже не еврей случайно. Мне лично наплевать: еврей, не еврей. Мне это без разницы. А для него важно. Человек старой закалки.

– Вы ему скажите, если ещё спрашивать будет, – Ткаченко потряс в воздухе почти допитой бутылкой, – пусть не сомневается, даже в голову не берет насчет того, что я еврей. Если бы я был евреем, на эту ответственную работу даже проситься не стал. Даже не приехал. Я же понимаю – фирма, не лавочка какая-нибудь коммерческая.

– Да ты не беспокойся об этом, – Денисов кивнул головой. – Он тебя увидит, сразу все поймет. Все сомнения отпадут, что ты еврей.

– Ну, и слава Богу, – Ткаченко облегченно вздохнул. – Кстати, у меня есть один кореш, лучший мой друг, можно сказать. Его нельзя туда пристроить, в подсобное хозяйство? Очень душевный мужик, душа любой компании.

Денисов свернул с шоссе на узкую асфальтированную дорогу, ведущую мимо песчаного карьера к дальнему лесу.

– Если человек хороший, место всегда найдется, – ответил он серьезным голосом. – Ты давай мне сейчас сразу паспорт и трудовик, чтобы потом не забыть. Я первый пойду поговорю.

Ткаченко вытащил из кармана паспорт в целлофановой обертке, потрепанную на углах трудовую книжку и протянул документы Денисову. Проехали дачные участки, слева остались высокие отвалы песка, похожие на горы. Мелкие капли дождя покрыли лобовое стекло, и Денисов включил «дворники».

– Погода испортилась, – заметил Ткаченко. – Жаль. А то могли бы сегодня карпа половить.

Денисов съехал на грунтовку, сбавил скорость, чтобы сильно не трясло на ухабах.

– Вот гадский папа, – сказал он. – Что-то дорогу плохо узнаю. Хоть бы указатель повесили.

– Ничего, доберемся, – ободрил Ткаченко, выпил последний глоток коньяка, опустил стекло и выбросил бутылку.

– Нет, надо дорогу посмотреть.

* * *

Денисов остановил машину, вынул ключи и выбрался из салона, сильно хлопнув дверцей. Обойдя машину, он открыл багажник, наклонившись, отодвинул в сторону запаску и домкрат. Завернутый в кусок мешковины обрез лежал на прежнем месте, в глубине багажника. Вытащив обрез, он бросил тряпку обратно. Переломив обрез, он убедился, что патроны в патроннике. Он снова нагнулся над багажником, держа оружие в левой руке, передвинул на другое место, ближе к себе, полную канистру с бензином. Выпрямившись, он поднял голову и посмотрел на небо, серые закатные сумерки быстро сменились почти полной темнотой. Несколько легких дождевых капель упали на лицо, и Денисов вытер их ладонью.

Он глубоко с удовольствием вдохнул запах леса, прелой хвои и вечернего дождя. Этот запах пьянил и возбуждал. Денисов подумал, что не выбирался из города уже целую вечность и совсем забыл эти запахи. Вдалеке послышался шум проходящего поезда, свист локомотива, ровный гул рельсов, видимо, шел товарный состав. В высоких острых кронах ближних деревьев запела незнакомым голосом птица.

– Чего это вы тут стоите? – рядом с Денисовым бесшумно выросла фигура Ткаченко. – Что это у вас в руках?

Денисов чуть не вздрогнул от неожиданности. Он положил обрез обратно в багажник, но закрывать его мешковиной не стал.

– Что делаю? – переспросил он. – Дышу воздухом. Чувствуешь, какой аромат? – Денисов повел носом. – А ты чего под дождем мокнешь?

Ткаченко почувствовал неладное ещё в тот момент, когда Денисов остановил машину в этом безлюдном глухом месте и зачем-то начал копаться в багажнике. Приятное опьянение прошло, словно его и не было, но алкоголь сыграл свою злую шутку. Каменной тяжестью налились ноги, когда он увидел в руках Денисова ствол обреза, тело сделалось чужим, непослушным. Нужно бежать, бежать, куда глаза глядят, подальше отсюда в эту черную чащу, в этот спасительный лес, надрывался внутри него чей-то голос. Но Ткаченко лишь переступил с одной непослушной ноги на другую непослушную ногу и зачарованным взглядом посмотрел на вороненый ствол в глубине багажника.

– Ты хоть чувствуешь, какой воздух? – спросил Денисов, сделав шаг вперед. – Ядреный воздух, крепкий. Природа-мать, – Денисов сделал ещё один шаг вперед. – Чувствуешь запах-то?

Ткаченко удивился, каким непослушным вдруг стал его язык, непослушным и сухим.

– Чувствую, – выдавил он из себя и шмыгнул носом.

В эту секунду он получил такой удар кулаком в лицо, что устоял на ногах лишь потому, что вцепился мертвой хваткой за край багажника, а свободной рукой, чтобы сохранить равновесие, проделал в воздухе серию замысловатых пассов.

– Чувствуешь, значит? – весело спросил Денисов, развернулся и снова ударил кулаком в лицо Ткаченко. Денисову стало жарко, захотелось снять пиджак.

После второго удара Ткаченко отбросило от машины, он повалился на бок в невысокую мокрую траву, перевернулся, ощутив животом холод земли, и застонал. Нужно ползти к этому черному лесу, в спасительную темноту. Он уперся ладонями во влажную землю, приподнялся на коленях.

– Вот и молодец, – сказал Денисов, приблизившись вплотную. – Не притворяйся, не так уж тебе больно, – он поднял голову Ткаченко, вцепившись ему в волосы правой рукой, ударил кулаком слева.

Ткаченко снова повалился на бок, перевернулся на живот, хватаясь пальцами за скользкую траву и вырывая её с корнем. Он уже перестал ориентироваться в пространстве и лишь стонал, пытаясь встать на ноги. Ткаченко даже поднялся на колени и простоял так несколько секунд. Денисов стоял перед ним. В полумраке он не видел отчетливо лицо Ткаченко, не видел его глаз, лишь светлое пятно со смазанными чертами. Ткаченко продолжал, постанывая, стоять на коленях и размазывать ладонями по этому белому лицу черную кровь.

– Значит, чувствуешь воздух-то? – Денисов с силой ударил носком ботинка в незащищенный худой живот.

Ткаченко охнул, упал на землю и поджал колени к самому подбородку. Он лежал молча, не издавая ни звука. Стало слышно пение незнакомой птицы, засевшей где-то в ближних деревьях.

* * *

Денисов подошел к машине и раскрыл заднюю дверцу. Вытащив с сиденья поношенный плащ защитного цвета и темную сумку, он отнес вещи подальше от машины, положил их на землю. Он провел рукой по волосам, влажным от дождя. Постояв минуту, вернулся к скорчившемуся на траве Ткаченко, наклонился над ним и дернул за волосы.

– Ну, чего ты там, в темноте ищешь? – он снова дернул Ткаченко за волосы. – Зубы что ли собираешь? Собирать-то нечего. Ну, вставай, вставай. Не трону.

Ткаченко заворочался, перевернулся на спину и закрыл лицо руками. Денисов наклонился над ним, крепко ухватив лацканы пиджака, приподнял Ткаченко, помогая тому встать на ноги. Наконец, Ткаченко поднялся, шатаясь из стороны в сторону, сделал неверный шаг назад, будто собирался снова упасть.

– Садись за руль, сука, – заорал Денисов не своим голосом.

Сделав несколько шагов вперед, Ткаченко, взявший в толк, чего от него хотят, обошел машину спереди, опираясь рукой на крылья и капот, и без конца охая. Денисов следовал за ним шаг в шаг, держа Ткаченко за шиворот двумя руками, помог сесть на водительское место, закинуть ноги в машину.

– Так и сиди, гад, – сказал Денисов.

Он вернулся к багажнику, вынул обрез, обтерев с него дождевую влагу мешковиной. Неизвестная птица перестала петь, лес замер, только в листве едва слышно шуршал дождь. Ткаченко сидел, свесив голову на грудь, опустив руки. Денисов вставил ключи в замок зажигания, захлопнул дверцу, через раскрытое окно приставил ствол обреза к верхней челюсти Ткаченко. Неожиданно тот поднял голову и посмотрел на Денисова.

– Хороший тут воздух, – сказал Ткаченко. – Воздух тут хороший, будь ты проклят.

Ткаченко засмеялся диким сатанинским смехом.

Денисов нажал на спусковой крючок. Ему на мгновение показалось, что вместо головы на плечах Ткаченко торчала банка с краской. И эта банка вдруг взорвалась, забрызгав своим содержимым весь салон «Жигулей». Денисов разрядил второй ствол в грудь Ткаченко. Несколько картечин срикошетили, разлетелись по сторонам. Лобовое стекло треснуло, покрылось мелкими узловатыми трещинками, стало похожим на полированный кусок льда.

Подойдя к багажнику и положив обрез на землю, Денисов вытащил канистру с бензином, раскрыл её, потянув вверх металлическую скобу. Затем он полил бензином салон «Жигулей», бросил пустую канистру обратно в багажник. Он присел над лужицей, образовавшейся в автомобильной колее, смыл с рук пороховую копоть. Завернув обрез в мешковину, он сунул оружие в спортивную сумку. Передохнув минуту, достал из багажника длинную промасленную тряпку, один конец которой опустил в бензобак.

– В огне горит даже человеческое прошлое, – сказал Денисов самому себе.

Он надел плащ, захлопнул багажник и, чиркнув зажигалкой, зажег конец промасленной тряпки. Огонек быстро набирал силу. Денисов перебросил через плечо ремень спортивной сумки и зашагал к станции, стараясь не поскользнуться на мокрой траве. Машина рванула через пару минут. Денисов оглянулся. Издали похоже, стог сена горит. Внимательно осмотрев тыльные и внешние стороны ладоней в этом ярком огненном свете, он пошел дальше.

* * *

Ожидая электричку, он несколько раз прошелся взад-вперед по платформе, пустой, освещенной лишь парой тусклых фонарей. Пронесся мимо, призывно мелькнув желтыми огнями спальных международных вагонов, унося далеко от Москвы своих пассажиров, скорый поезд. Сигнальные огни хвостового вагона пропали за поворотом. Проводив их взглядом, Денисов вздохнул. Сегодняшний, уже прошедший день, показался ему бесконечно длинным. Сойдя с платформы, он сорвал пучок травы, вытер с ботинок налипшую на них глину, снова занял место у перил под фонарем.

Когда подошла электричка, опоздавшая почти на десять минут, Денисов выбрал последний полупустой вагон, заняв место у окна в его середине. Женщина, сидевшая напротив, опустила раскрытую книгу, бросила на него короткий взгляд и снова взялась за чтение. Видимо, книга попалась неинтересная, женщина то и дело зевала, прикрывая рот ладонью. Глядя на женщину, Денисову захотелось спать ещё сильнее.

Он стал разглядывать через окно, покрытое ещё невысохшими дождевыми каплями, огни безымянных деревень, полосу отчуждения у железнодорожной насыпи. Вошли контролеры в черных форменных кителях с блестящими пуговицами, совсем юный безусый парнишка и пожилой полноватый дядька с уставшим серым лицом. Даже не взглянув на Денисова, контролеры продырявили его билет, и пошли дальше, не произнеся ни слова.

Наверняка у сгоревшей машины сейчас топчется милицейский наряд, решил он. К утру менты слетятся, как мухи на дерьмо. Что ж, пусть устанавливают личность, копают, вынюхивают. Ему были нужны не просто новые документы, новая жизнь нужна. Он получил эту новую жизнь, отобрал у другого человека. Любая жизнь рано или поздно обрывается. Зачем было жить Ткаченко? Чтобы выпить ещё цистерну водки? Пусть другие выпьют, не он.

Итак, Сергей Сергеевич Денисов больше не значится в списках живущих на этой прекрасной земле. Он умер. Погиб. Какие-то нелюди отстрелили ему голову, а потом сожгли его прекрасное молодое тело, как полено. Прах Денисова теперь покоится в черном остове сгоревшей машины. Очень прискорбный факт. «Трагически оборвалась жизнь молодого мужчины», – так скажут сослуживцы и выпьют за помин его души. Погиб, пал жертвой бандитов, прекрасный человек, любящий племянник, такой чуткий и трогательный в своей заботе о судьбе престарелой тетки.

Одним хорошим человеком меньше. А один хороший человек – это так много. Он любил жизнь, и вот его нет. Мир оказался слишком жесток и несправедлив к Сергею Денисову. Примерено в таком стиле, высокопарном, но искреннем, выдержит свою речь на его похоронах тот же Волковский. А он непременно явится, не пропустит такое дело. Скажет от сердца, снимет очки и прослезится. И Модестова тоже прослезится. Мол, я отговаривала его ехать за город в такую погоду, в дождь, а он все-таки поехал. Оказалось, навстречу своей смерти.

Вагон трясло на стыках рельсов и покачивало из стороны в сторону. Денисов смотрел в слепое темное окно. Женщина, сидящая напротив, отложила книгу и задремала. Денисову вдруг стало так тоскливо, будто он действительно присутствовал при собственной кончине или возвращался со своих похорон. Он вышел из вагона за две остановки до Москвы, взял такси и добрался до квартиры. Едва стащив с себя плащ и костюм, он рухнул на софу и забылся тяжелым сном.

Глава пятнадцатая

Директор завода «Стройпластмассы» Вячеслав Игоревич Дюков уже второй час вел муторный, какой-то вязкий разговор со следователем МУРа Мельниковым, сломавшим все сегодняшние планы, весь деловой календарь, расписанный плотно, по минутам. Этот Мельников старался придать их беседе непринужденный характер, ни протокола, ни вопросов с подковырочкой, даже рассказал пару забавных историй из своей жизни и анекдот с длинной бородой, давным-давно слышанный Дюковым. Чтобы сделать собеседнику приятное, директор с усилием расхохотался, хотя чувствовал себя внутренне скованным и напряженным.

С раздался телефонный звонок и некто Шатров, представившийся сотрудником МУРа, предупредил Дюкова о визите следователя, который уже якобы выехал на встречу с директором. Дюков попытался перенести встречу со следователем на следующий день, сославшись на неотложные дела в Москве, но сделал только хуже. Этот Шатров на другом конце провода как-то сразу изменил интонацию голоса, заговорив холодно и надменно. «Знаете, – сказал Шатров, – когда к вам в гости едет муровец, неудобно от него бегать и придумывать себе всякие там дела. В ваших интересах находиться на рабочем месте». Шатров повесил трубку.

Когда Мельников наконец явился и начал задавать свои вопросы, у директора немного отлегло от сердца. Мельникова интересовала деятельность малого предприятия «Арт-Полимер», арендовавшего на заводе площади пустующего цеха и разорившегося ещё год назад. От этого малого предприятия и следа не осталось. И Дюкову скрывать нечего.

– Да, так оно и было, – Дюков предложил Мельникову тонкую сигару, но тот отказался. – А я грешным делом люблю сигары, настоящий табак, – он развернул целлофановую обертку и откусил кончик сигары. – Не пью, но в хорошем табаке себе не отказываю. Так вот, этот Ярцев появился на заводе где-то полтора года назад. Видный мужчина, хорошо, даже изысканно одевается, в общем, внушает доверие.

– Он сам по себе появился или его кто-то рекомендовал? Этот Ярцев ведь не с неба упал.

– Да, я как раз хотел об этом сказать, – Дюков замялся, подбирая слова. – Его действительно рекомендовал заместитель начальника нашего главка Егоров, ныне покойный. Старичок все работал, хотя давно на пенсии. Он мне и рекомендовал Ярцева. Говорит, мужик он дельный, а лишняя копейка тебе, то есть твоему заводу, не повредит. Я и подумал: почему бы и нет? Собственно, от меня ничего особенного и не требовалось. Нужно только предоставить Ярцеву пустующие производственные помещения и часть складов под готовую продукцию.

– А с чего вдруг возник избыток площадей?

– Знаете ли, сейчас с этим проблем нет, – Дюков послал к распахнутому окну облачко сигарного дыма. – Езжайте на любое предприятие и сами в этом убедитесь. У нас, правда, картина несколько иная. Лет десять назад начали строить новый корпус. Собственно, он полностью готов. Осталось лишь завезти оборудование. Но в то время не оказалось средств на его закупку. Висел пустой цех на моем балансе.

– Тут-то Ярцев и подвернулся?

– Я давно подумывал найти арендаторов, – Дюков прислонился затылком в подголовник кресла. – Но мало желающих вкладывать деньги в производство. Поначалу я радовался этому предложению. Весь цех, такой огромный, Ярцеву не нужен. Так он мне и сказал при первой встрече, ему более чем достаточно и половины. Мы заключили договор о сотрудничестве. Ярцев обязался выплачивать большую часть арендной платы не наличными, а готовой продукцией, линолеумом. А на линолеум покупатель найдется, это те же деньги.

– Почему Ярцев собирался выпускать именно линолеум, а не что-то другое, резиновые коврики, например?

– При нынешних объемах строительства дешевый линолеум только дай. Сейчас многие химические комбинаты выпускают поливинилхлорид, а это основное сырье для производства линолеума. Вот Ярцев и решил заняться этим делом, наладить выпуск дешевой продукции. Технологически это выглядит так: поливинилхлорид доводится до пастообразного состояния, на эту пасту сверху наклеивают цветную пленку, получается линолеум, вернее его суррогат. Внешне продукция выглядит, как настоящий линолеум, но при употреблении она приходит в негодность уже через год. Кроме того, этот суррогат очень ядовитый. При всем этом покупателей на такой линолеум хоть отбавляй. Он дешевле импортных образцов в три-четыре раза. Ярцев взял кредит в банке, закупил оборудование. Он мог бы быстро обогатиться на этом предприятии. В смысле, года через три.

– Так почему же он отказался от рентабельного производства?

– Он мыслит другими категориями, три года – это слишком долго. Ярцев познакомился со студентом экономического института, тот долларов за пятьсот составил Ярцеву блестящий бизнес-план. Если верить этому плану, выходило, что через год-другой Ярцев сделается едва ли не крупнейшим российским промышленником. Имея на руках такую бумажку, Ярцев быстро наладил связи с несколькими коммерческими банками. Там получил крупные займы по кредитным договорам якобы на расширение производства, закупку сырья и оборудования.

– А вы, конечно же, не имели представления об этих мошеннических операциях? – Мельников закурил.

– Конечно, не имел ни малейшего представления, – Дюков замотал головой. – Все это я узнал позже. То оборудование, под залог которого Ярцев получал банковские кредиты, было уже десять раз продано перепродано различным предприятиям. А Ярцев все набирал кредиты. А однажды он просто не вышел на работу.

– И все? – удивился Мельников.

– Ну, почти все. Приехал кто-то из кредиторов, кто первый пронюхал об исчезновении Ярцева, предъявили мне бумаги и вывезли оборудование, каландр и ещё некоторые агрегаты и приспособления. Позже появились другие кредиторы, их было много, они бродили по пустому цеху между голых стен и ругали Ярцева и самих себя. Им не досталось ничего. Все обманутые банки направили заявления в отдел по экономическим преступлениям областного УВД. На территории завода появились милиционеры, мне пришлось объясняться. Но я ведь тоже оказался обманутым, Ярцев не заплатил мне ни копейки арендной платы, не выполнил договор о сотрудничестве. Парочка банков обратилась с исками в арбитраж. Счет «Арт-Полимера» арестовали, но на нем, естественно, не оказалось ни копейки.

– Почему вы думаете, что милиция не проявила рвения в поисках Ярцева?

– Вот уж скоро полтора года, как Ярцев смылся с деньгами, – Дюков усмехнулся. – А его все ищут. Какое уж тут рвение. А цех мой по-прежнему пустует. Ждет новых проходимцев. Разрешите вопрос? Уж полтора года минуло, как закрутилось дело с мошенничеством. И вдруг Ярцевым снова интересуются. Почему? Это простое человеческое любопытство.

– Милиция обнаружила на шоссе бесхозную машину, в багажнике которой лежал мешок, а в мешке пара горстей этих белых гранул, то есть поливинилхлорида. Искали хозяина «Жигулей», а его и след простыл. В самой машине нашли женщину со следами насильственной смерти. Поэтому хозяину «Жигулей» нет никакого резона отыскиваться. По моим расчетам, на этой машине в последнее время ездил ваш бывший компаньон Ярцев.

– Это вы напрасно, он мне не компаньон, – Дюков поморщился. – Я в этой истории пострадавшая сторона. Думаю, Ярцев сейчас находится далеко от России. С такими деньгами не пожить в свое удовольствие просто глупо.

– А я уверен в том, что Ярцев сейчас в Москве. Я рассчитывал, вы хоть чем-то поможете в его поисках.

Дюков вытащил из чернильного прибора ручку и повертел её в пальцах.

– Значит, убита женщина? Некоторое время я был знаком с Ярцевым. Могу сказать твердо: мокрые дела не его профиль. Ярцев не выносил вида крови. Однажды наша работница угодила кистью руки между двух валов. Это такие огромные стальные цилиндры, между которыми прокатывают линолеум. Можете представить, что стало с её кистью? Кровавый блин, тонкий-тонкий. Ярцев увидел это, чуть в обморок не упал.

– В той смерти не было ничего такого: крови, каши из костей. Женщине просто сделали укол, сердце остановилось.

– Все равно, убийства не его профиль, – Дюков упрямо помотал головой. – Он хищник, из кто расхищает собственность, проворачивает крупные мошенничества. Ему просто не нужна кровь.

– Могу вспомнить пару эпизодов, когда хищники становились мокрушниками. Ведь это один шаг, от хищения к убийству. И сделать его не так уж трудно, даже если человек панически боится вида крови.

– Вы рассчитывали на мою помощь, но помощник из меня, как видите, никудышный, – Дюков поднял брови. – Я слишком мало знаю, а все, что знал, уже сообщил тем людям из отдела по экономическим преступлениям.

– Мне известны ваши показания, – Мельников рассматривал на подоконнике какие-то несвежие, словно умирающие в своих тесных горшках, герань и фиалки. – Вы заключили договор с Ярцевым, предоставили ему производственные площади и так далее. А он, нехороший человек, вас обманул. Использовал ваших рабочих при монтаже оборудования, ваш транспорт и многое другое и даже арендной платы не внес. Так дело было?

– Точно.

– Хорошо. А теперь хотелось бы посмотреть то помещение, тот цех, что арендовал у вас Ярцев.

– Посмотреть-то можно, но ничего интересного там нет, – Дюков встал на ноги, через окно взглянул на крышу хозяйственной одноэтажной постройки во дворе, отражающую прямо в глаза солнечный свет. – В цехе ничего нет, голые стены и только.

Беспокойство, появившееся с приездом Мельникова, постепенно улеглось. «Этот милиционер, в общем-то, не вредный мужик, по-своему даже приятный, спокойный, – решил Дюков. Но посмотреть помещение, конечно, можно».

Мельников расправил плечи, поднялся со стула, шагнул к двери и распахнул её перед директором. В тесной приемной, где безликая секретарша разговаривала по телефону, Дюков на секунду остановился.

– Если кто позвонит из начальства, я на территории, – сказал он и строго посмотрел на женщину.

* * *

Вслед за Мельниковым он спустился по лестнице, вышел во внутренний дворик, тесный, отгороженный от мира низкими стенами цехов и складов. Дюков рукой показал, в какую сторону следует двигаться, и направился туда, держась на полшага впереди Мельникова. Они вышли на площадку между цехами, прошли мимо длинных, похожих на солдатские казармы складов, обошли стороной груду ржавого металлолома.

Через распахнутые настежь ворота, минуя кучи битого кирпича и строительного мусора, прошли внутрь цеха. Мельников похлопал ладонью по толстой металлической опоре.

– Ничего себе помещеньице, больше Казанского вокзала, – сказал он. Его слова отлетели эхом от стен. – Да, строили с размахом, – он задрал голову и посмотрел на переплетение несущих балок под потолком. – Хоть сегодня завози станки и начинай работать на благо родины,

– Я, знаете ли, после той истории с Ярцевым никому не доверяю, – сказал Дюков. – Пустишь какого-нибудь бандита, а он захочет все к рукам прибрать. А мне устроит похороны за казенный счет. Картонный гроб и искусственные венки от завкома. Времена сейчас, знаете какие. Законов нет, – Дюков снова вздохнул. Он подумал, что Мельников все же милиционер и откровенничать, говорить с ним по душам нечего. – Хорошо ещё с этим Ярцевым все именно так закончилось, могло быть и хуже.

– Вот тут вы ошибаетесь, ничего ещё не закончилось, – сказал Мельников. Солнечные лучи, проходящие через стеклоблоки в вышине цеха, меняли естественный цвет человеческой кожи, лицо Мельникова сейчас выглядело серым и злым. – Ничего не кончено, – повторил он жестким голосом.

– То есть как? – Дюков внезапно ощутил внутреннее напряжение. – Дело о хищении кредитов закрыто. Ведь все сроки вышли.

Дюков вдруг спросил самого себя, зачем этот Мельников затащил его сюда, в пустой цех, подальше от людей? Что, собственно, следователь хотел здесь увидеть? И не нашелся с ответом. Только сердце застучало в груди сильнее и тревожнее.

– Закрыто ведь дело, – повторил Дюков.

– Это не проблема: закрыто – открыто, – Мельников оперся одной рукой о железобетонную колонну, другой рукой расстегнул пиджак, будто ему вдруг стало жарко. – Дело возобновят. Вернее так, дело о краже кредитов и убийстве женщины объединят в одно. И тут для тебя начнутся неприятности. Хищение денег и убийство с отягчающими обстоятельствами – это разные вещи. Тебя начнут трясти и на этот раз основательно. Ты все вспомнишь, что было и чего не было.

– Я, я только…

Начал Дюков, но почему-то сразу забыл, что именно хотел сказать. А, может, этому Мельникову в лапу сунуть? Господи, какие дикие в своей глупости мысли приходят в голову. Это от жары, конечно, от жары. Нет, надо договориться с этим Мельниковым, будь он проклят.

– Год назад ты пособничал мошеннику, – говорил Мельников. Его голос звучал зловеще в пустых стенах. – Не собрали доказательств, и ты остался чистеньким. А теперь выходит, ты убийце пособничал. Вот как все повернулось. Вот куда ты прыгнул, гад.

Мельников поднял выше руку, которой опирался на бетонную колонну. Пиджак широко распахнулся на груди и животе, и Дюков отчетливо во всех мелких деталях увидел рифленую рукоятку пистолета, торчащую из-под ремня светлых брюк.

– Ты думал как: одно сошло с рук и другое сойдет?

Мельников говорил прерывистым злым голосом, широко раздувая ноздри. Он казался страшным в своем возбуждении. Дюков, стараясь больше не смотреть на ручку пистолета, торчащую из-под ремня, отвел взгляд в сторону и собрал в душе все свое мужество. Но эта ручка почему-то настойчиво притягивала взгляд.

– Вы не имеете права со мной разговаривать в таком тоне, – выпалил он, голос дрогнул, дал петуха. – Я не какой-то уголовник, а директор завода. Уважаемый человек. И не смейте мне тыкать, я буду жаловаться, – запас мужества в душе растаял без следа, Дюков пожалел о своих словах.

– Волос у тебя на жопе не хватит, чтобы жаловаться, – Мельников снял руку с колонны и сделал шаг вперед. Дюков инстинктивно попятился спиной.

– По-твоему выходит, вы вместе с Ярцевым работали полгода, и ты ничего не успел узнать о нем за это время? – Мельников сжал пальцы в кулаки. – Ни общих знакомых, ни друзей, ни подруг? О чем же вы с ним разговаривали? О погоде или об отходах этих вонючих, производственных?

– Он, он очень скрытный, он ни о чем таком…

Слова путались в голове Дюкова и никак не выстраивались в связную фразу. Главное, ни под каким видом, даже под побоями не сказать, что брал с Ярцева наличными за свои услуги, решил Дюков. Только бы этого не сказать. Он поднял глаза на бледное, искаженное злобой лицо Мельникова – и стало страшно. Этот мент, видимо, потерял над собой контроль, он просто бешеный. Сейчас возьмет и изобьет его до полусмерти, до потери сознания здесь, посередине огромного пустого цеха, зверски изобьет. И ни одна собака не услышит его криков о помощи, нет, никто не услышит. Или пристрелит. Пустит пулю в живот, а потом вложит ему в ладонь, ещё живому, истекающему кровью, какую-нибудь заточку или нож. Мол, оборонялся, и взятки гладки. Дюков даже удивился своему животному страху. Можно попробовать бежать или позвать на помощь, думал Дюков, ощущая слабость в бедрах.

– Ничего не вспомнил? – спросил Мельников хриплым шепотом.

– Да, я кое-что не упомянул. Когда давал те показания год назад.

Дюков почувствовал, как у него защекотало щеки, будто по щекам провели сухой тонкой травинкой. Он поднес к щеке руку, повернул ладонь к глазам. Он увидел слезы собственного страха перед чужой силой.

– Думал, это неважно. У Ярцева была женщина. Какая-то актриса, что ли, театральная. Когда обосновался в Москве, он снимал у неё комнату. А потом не жил там, а просто приезжал, оставался на ночь.

– Ее звали Леднева Елена Викторовна?

– Нет, не Леднева. Ее звали Агафонова Маргарита.

– Если соврал, берегись, – сказал Мельников, повернулся и быстро зашагал к выходу из цеха.

Дюков посмотрел ему в спину, силы покинули директора. Он сел там, где стоял, прямо на бетонный пол, обхватил ладонями щиколотки и уперся лбом в твердые колени. Его тошнило от страха.

* * *

Девятиэтажную башню на южной окраине города, в которой жил Кирилл Лучников, Мельников разыскал с трудом, потратив на её поиски около получаса. Поднявшись на шестой этаж, в полумраке коридора он нашел нужную дверь и сделал два коротких звонка. Дверь открылась сразу, будто Лучников в длинных, достающих чуть не до коленок трусах и белой майке без рукавов, ждал звонков с другой стороны.

Его левую руку, забинтованную по локоть, поддерживала на груди переброшенная через шею перевязь. Лучников смотрел на Мельникова, внешне не выдавая своего удивления. Он только сделал шаг назад, в глубину коридора, и остановился, взявшись здоровой рукой за перекладину вешалки. Мельников вежливо поздоровался, но руки протягивать не стал, не рассчитывая на ответный добрый жест.

– Ты один? – спросил Мельников, закрыл дверь.

– К сожалению, один, – ответил Лучников, не двигаясь с места. – Вам повезло, мать пошла гулять с собакой. У меня здоровая овчарка, натасканная на людей. Если бы собака оказалась здесь, она бы вам горло выгрызла. Несчастный случай. Можно сказать, производственная травма со смертельным исходом.

– Не ври, Кирилл, нет у тебя никакой собаки. Где мы сможем поговорить?

– В кухне, – развернувшись, Лучников пошел по коридору в кухню. – Только разговаривать мне с вами не о чем.

Сейчас он жалел, что не посмотрел в глазок, а распахнул дверь не спрашивая. Мельникову бы он не открыл. В голове Лучникова вертелся десяток грязных оскорблений, которые так и просились на язык, но он не решился произнести ни одного из них. Надо бы выгнать этого мента из квартиры, пинком под зад выгнать, послать к такой-то матери, думал Лучников. Если надо, пусть вызывает повесткой, как положено. Пусть будет официальный допрос, протокол пусть будет, пусть в этот протокол занесут, что менты на рабочем месте сломали ему руку. Чем может кончиться такой демарш? Ясно, ничем не кончится. Ничем хорошим. Он опустился на табурет возле окна и вздохнул. Мельников тоже сел на табурет и предложил Лучникову сигарету. Тот отрицательно помотал головой.

– Что врач насчет руки говорит?

– Говорит, когда менты руку ломают, она долго не срастается, – Лучников выглянул на улицу. С его места была видна детская песочница, загаженная собаками, металлические качели без сиденья и пыльные кусты боярышника. – Надо завтра контрольный снимок сделать, – сказал Лучников, хотя желал произнести совсем другие слова.

– Болит рука-то? – спросил Мельников с неподдельным участием.

– Из-за вас меня с работы выгнали, вежливо попросили. Такую работу мне теперь уже не найти.

– Найдешь и получше работу. Как правило, человек сам виноват в своих бедах.

– А жить мне на что? МУР мне компенсацию не выплатит, а я сейчас сижу без копейки.

– Ну, деньги это так, не предмет для серьезного разговора, – Мельников полез во внутренний карман пиджака, достал портмоне и раскрыл его. – На лечение я тебе подкину. Все-таки моя вина, считаю, в этом есть, то есть в твоей травме, – он вытащил из бумажника несколько крупных купюр и положил их перед Лучниковым, подумал и добавил ещё несколько банкнот. – Витамины и все такое денег стоит. А тебе питаться лучше надо, усиленно питаться. Грецкие орехи, слышал, врачи рекомендуют при переломах.

Лучников потряс головой.

– Не возьму, ученый, – он уставился на стопку купюр, прикидывая, какая сумма лежит на столе. – Менты просто так денег не платят. А если платят, потом за каждую копейку отчет спрашивают.

– Эти деньги через муровскую кассу не проходили, – улыбнулся Мельников – Это от меня лично. И никаких услуг от тебя не требуется. Бери и поправляйся. Тогда в автосалоне просто накладка получилась, ты упал неудачно. С кем не бывает, правда?

– Больно мягко вы стелете, – Лучников сгреб купюры со стола и быстро пересчитал деньги. – Пользуетесь моим бедственным положением. Фу ты, первый раз беру деньги от мента.

Он поднялся с табуретки, забрав деньги, ушел в комнату и там долго громыхал выдвижными ящиками шкафа. Когда он вернулся обратно, Мельников уже докуривал вторую сигарету. Лучников сел на прежнее место у окна, плеснул себе в чашку заварки из чайника и выпил её в два глотка. Мельникову надо бы понять, чаем его поить здесь никто не станет, а если Лучников и принял деньги, то это почти ничего не изменит, они по-прежнему остаются врагами.

– Хотел задать тебе вопрос, всего один вопрос, – начал Мельников.

– Вот, так я и знал, – Лучников заерзал на табурете, он хотел жалобно всхлипнуть, но вместо этого закряхтел. – У меня руку ломит, прилечь бы надо.

– Да брось ты со своей рукой, там только трещина в кости.

– Это ваш друг мне руку сломал, – забормотал Лучников. – Нанесение тяжких телесных.

– Брось, я же сказал, один вопрос, – Мельников положил на стол сжатый кулак. – Носишься со своей рукой, как курица с яйцом. Между прочим, в человеческом организме много всяких разных костей. Если при каждой нашей встрече ломать тебе по одной косточке, это будет почти незаметно. В конечном счете, ты привыкнешь к тому, что у тебя все время что-то сломано. То одно, то другое. Даже перестанешь обращать внимание на такие мелочи, – Мельников выразительно посмотрел на целую руку Лучникова. – Вот, скажем, локтевой сустав. Правда, это довольно болезненно.

– Ладно, давайте без этих шуток, – Лучников забегал глазами по кухне и остановил взгляд на разделочном столике, где лежал длинный тонкий нож. – Я не люблю черный юмор.

– И я не люблю, – Мельников перехватил взгляд Лучникова и улыбнулся. – Мы с тобой в чем-то похожи. Только я всегда слово держу, а ты врешь постоянно. А теперь вспомни хорошенько того мужика, что подсел за ваш столик в ресторане. Ты там отдыхал с Ледневой, а он подсел. Вы вместе поужинали и поболтали, приятно провели время. Что дальше?

– Я ведь уже говорил…

– Ты врал, – Мельников посмотрел Лучникову в глаза. – Он предложил развести вас по домам. Сперва отвез Елену Викторовну в её московскую квартиру, потом тебя. Что дальше?

– Он довез меня, остановил «Жигули» у подъезда, – Лучников почесал затылок. – Я его поблагодарил, стал вылезать из машины. Смотрю, он тоже выходит. Подошел ко мне вплотную и ударил кулаком в нижнюю челюсть, потом пнул ногой.

– И ты не попытался ответить?

– Да я просто обалдел, думал, он с ума спрыгнул, – Лучников чмокнул губами. – Мы ехали, болтали за жизнь, и вдруг такое. Я тоже захотел ему в морду съездить, когда очухался немного. Но у него в руке была пушка. И он так спокойно говорит: «Если ты, сучий рот, от этой женщины не отмотаешься, если подойдешь к ней ближе, чем на километр, считай, в тебе уже девять лишних дырок. В ментовку стукнешь – пуля, Елене скажешь – пуля. Ты меня понял?» Я говорю: «Все понял». А он сел в машину и уехал. Вот и все.

– Дальше что?

– Я на свой страх и риск ещё пару раз побывал у Ледневой на даче, попросил взаймы. Сказал, в карты проигрался.

– Ты испугался того человека?

– По виду серьезный мужик, хотя я о людях по их виду давно не сужу.

– А когда ты понял, что Леднева и этот мужик знакомы друг с другом? – спросил Мельников.

– В кабаке ещё и понял, только виду не подал. Так незнакомые люди друг с другом не общаются. Эта игра взглядов, жесты… Этого словами не передать. Я занервничал немного, уткнулся носом в тарелку и больше помалкивал. Ясно, думаю, они знакомы. Только зачем это от меня скрывать? А на следующий день додумался: Елена сама попросила эту суку меня пугнуть. Хотела отделаться и попросила меня отшить. Потом решил: нет, на такое она не способна. Не её это идея. Значит, инициатива исходила от этого мужика. Чем-то я ему помешал. Наверное, у него были на Елену свои виды, а я болтался под ногами. Она ведь во всем была со мной откровенна, вообще не умела хранить секреты. Так наш роман и закончился.

– Почему ты все это не рассказал тогда, в автосалоне?

– Вы его ищете, того мужика? Вот и ищите. Ищите и найдите, а когда найдете – убейте. Для моего душевного спокойствия.

Мельников вышел из подъезда и взглянул на часы: дело к вечеру. Налетел ветер, подняв с земли серую пыль и мелкий песок. Мельников хотел закурить, но передумал. «Ну, поехали, старушка», – сказал он, обращаясь к машине. На сегодня осталось одно последнее дело, которое надо успеть сделать.

* * *

К дому Маргариты Владимировны Агафоновой он подъехал, когда первые белесые сумерки поменяли резкие цвета окружающего мира на мягкие, чуть загадочные. Все тот же пыльный квадрат двора, бродячая собака, бегущая мимо, склонив голову к земле, две женщины беседуют у дальнего подъезда. Мельников вошел в уже знакомое парадное. Поднявшись на пятый этаж, споткнулся о верхнюю ступеньку. Лампочка на верхней площадке не горела, и свет проникал сюда через окошко между этажами. Нащупав кнопку звонка, Мельников вдруг вспомнил, что звонок не действует, снова выругался. Он постучал кулаком в дверь, которая скрипнула и приоткрылась на пару сантиметров.

Мельников, замерев на пороге, посмотрел в тусклое оконце между этажами, слушал чьи-то шаги внизу. Звякнули ключи, хлопнула дверь, и снова тишина. Откуда-то с улицы слышалась мелодия знакомой песенки и девичьи голоса, но вот исчезла и мелодия, и голоса. Мельников толкнул ладонью дверь и вошел в прихожую, чуть не споткнувшись о перевернутый табурет. Здесь было довольно темно, почти так же темно, как на лестнице. В большой комнате горела электрическая лампочка, и её свет достигал входной двери. Тошнотворный сладкий запах, который Мельников почувствовал ещё на лестнице, усилился. Достав из кармана носовой платок, он обернул указательный палец, и прикоснулся к кнопке выключателя. Под потолком вспыхнула стосвечовая лампочка без абажура на коротком шнуре.

В коридоре у стены на большом гвозде висела на веревке Маргарита Владимировна Агафонова. Ее сильно распухшие босые ноги едва касались пальцами пола. Мельникову на секунду показалось, что покойница дразнилась, показывая ему вылезший изо рта фиолетовый язык, смотрела вперед себя бесцветными немигающими глазами. Мельников шагнул к стене и отогнал ладонью муху с лица трупа. Он вгляделся в эти когда-то знакомые черты. Кровоподтек под левым глазом, ссадина на виске. На шее затянута скользящая петля, на верхнем конце веревки петелька, надетая на вбитый в стену гвоздь с кривой блестящей шляпкой.

– Обычная веревка, бельевая, – сказал вслух Мельников. В эту минуту ему хотелось услышать живую человеческую речь. – Худая она, килограммов пятьдесят пять. Если поднять труп, прижать к себе одной рукой, то другой рукой можно накинуть верхний конец веревки с петелькой на гвоздь. Остается отпустить тело, оно и повиснет. Но невысоко.

Мельников прошел в комнату. Пустая бутылка из-под водки, одна рюмка и какие-то объедки в тарелке на круглом столе под горящей лампочкой, рваная газета на полу. Кровать застелена светлым покрывалом в мелкую розочку. Он глянул на наручные часы, дальше задерживаться здесь нельзя. Мельников прошел в прихожую, потянул на себя дверь, держась за ручку через носовой платок.

Глава шестнадцатая

Леднев сидел на низкой деревянной скамье в углу частного атлетического зала «Белая комета». Полчаса назад он закончил тренировку и теперь, чувствуя приятную усталость и расслабленность мышц, разглядывал пустой в этот дневной час будничного дня атлетический зал, пил воду из горлышка бутылки и ждал, когда Мельников завершит свои занятия. Он смотрел, как Мельников сел на край скамьи и положил тяжелые гантели на бедра. Крякнув, он, не разгибая коленей, повалился на спину, ногами помогая себе привести гантели в исходное положение. Подняв гантели вверх от груди десять раз, он проделал те же телодвижения в обратном порядке.

Леднев вытянул голые ноги, обутые в белые кроссовки, закрыв глаза, дышал ровно и глубоко. Он вдыхал запах прорезиненного пола, старых дерматиновых, набитых волосом матов, железа и пота. Эти запахи волновали, сердце билось быстрее, а на запястье в такт этим ударам пульсировала голубая жилка. Да, из таких «качалок» выросли все легендарные московские гангстеры и все легендарные московские сыщики. И ни одного кинорежиссера. Открыв глаза, Леднев поднялся на ноги. Мельников уже отложил гантели.

– Подожди, я тоже иду, – он встал и пошел вслед за Ледневым к дверям зала. – Что-то сегодня тяжело идет. Сегодня просто утонул в собственном поту. Видно, уже старость звонит дверь.

Раздевшись догола, Леднев вошел в кабинку душа, пустил воду и шагнул под горячий дождь.

– Хо-о-орошо, – крикнул он, перекрикивая голосом шум льющейся воды. – Как самочувствие?

– Ног под собой не чувствую, еле стою.

Выйдя из– под душа, Леднев взял банное полотенце, растерев им кожу на спине и груди докрасна. Не дожидаясь Мельникова, он прошел в раздевалку, хлюпая по кафельному полу резиновыми тапочками. Здесь он, вытащив из металлического шкафчика брюки и свежую сорочку, оделся, сложил в отдельные пакеты тапочки, использованное белье и полотенце. Достал из шкафчика двухлитровый термос. Чай оказался слишком крепким, вяжущим рот, с привкусом свежей мяты. Леднев сделал несколько небольших глотков, вздохнув от удовольствия, поставил стакан на стол, жалея, что не захватил с собой чего-нибудь съестного. Горячий парок поднимался над стаканом.

Леднев стал наблюдать, как Мельников, вернувшись из душевой, взвешивается и вытирает полотенцем голову перед прямоугольным зеркалом. Причесавшись на косой пробор, Мельников надел брюки от спортивного костюма и черную майку без рукавов, сел на скамью рядом с Ледневым и потянулся к термосу с чаем.

* * *

– Не хотел тебе задавать неприятные вопросы, – Леднев откашлялся.

– Спрашивай, – Мельников пожал плечами. – Что, во время твоего последнего визита на Старую площадь Чикин опять сказал обо мне какую-нибудь гадость?

– Дело не в Чикине, – сказал Леднев, – а во мне. Конечно, вся эта история быльем поросла. Но мне хотелось бы знать, почему тебя выгнали из милиции?

– А, вот ты о чем, – Мельников поморщился. – Если бы не Чикин, этого вопроса ты не задал. Но я готов ответить. Во-первых, об этом я уже говорил, из милиции меня не выгнали, я сам подал рапорт. Это разные вещи. Во-вторых, это моя любимая мозоль. Ты мог бы обращаться с ней бережнее.

Сейчас Леднев пожалел, что начал этот разговор. Спрашивать Мельникова, почему тот ушел из милиции, все равно, что спрашивать самого режиссера Леднева, почему не получился его последний фильм. Можно придумать сотни, даже две сотни объяснений, но ничего уже не исправить, не изменить. Мельников допил свой чай и вытер ладонью со лба мелкие капли испарины.

– Началось все с того, что в одном спальном московском районе нашли в овраге труп восемнадцатилетней девушки, – Мельников взялся за ручку термоса и наполнил свой стакан. – Убита она была неумело. Сперва ей пытались в нескольких местах вскрыть вены, нанесли несколько беспорядочных колотых ранений, потом перерезали горло. Экспертиза показала, что девушку перед смертью изнасиловали три разных мужчины. Долгое время мы не могли установить личность убитой. Единственный свидетель – женщина, возвращающаяся ночью от подруги. Она слышала из оврага стоны и крики, но вызывать милицию не стала, думала пьяные повздорили. Преступников не видела, заметила только пустую белую «Волгу» неподалеку от того места. Личность девушки установили только через три недели после её смерти. Психически неуравновешенна, часто в поисках приключений уходила из дома на два-три дня, а то и на неделю, не работала, не училась, половую жизнь вела с тринадцати лет. Кстати, родители её первые две недели не искали, подумали, потом сама объявится. В общем, личность установили, но это нам практически ничего не давало. Дело зависло, и просвета в нем я не видел.

Вскоре в другом районе Москвы нашли мумифицированный труп девушки, пролежавший там под кучей всякого старья восемь месяцев. Девушка, девятнадцати лет. Отец – научный работник, мать – врач-педиатр. Свидетелей, конечно, нет. Хотя личность погибшей установили быстро, это нам мало что давало. В день исчезновения она отправилась к подруге, но до места не доехала, а оказалась совсем в другом конце города. Ее изнасиловали трое мужчин, потом отрезком водопроводной трубы проломили череп и для верности перерезали горло.

Мельников шумно отпил чай из стакана.

– После окончания экспертизы, два дела об убийстве объединили в одно, – Мельников прикурил сигарету. – Обе оказали сопротивление своим убийцам, под ногтями у той и другой нашли частички кожи, сперма совпала, были ещё кое-какие общие признаки. Не хочу вдаваться в анатомические подробности преступлений, действовали дилетанты и, конечно, наследили. В МУРе создали следственную бригаду, а я был назначен её начальником. Но розыск убийц если не стоял на месте, то шел черепашьим шагом. Еще один труп девушки обнаружила возле общественного туалета в пригородном парке уборщица. Девятнадцать лет, московская студентка, возвращалась домой после дискотеки. Проломлена голова, перерезано горло, перед смертью изнасилована. На этот раз со свидетелями нам повезло. Уборщица туалета ночевала там, в комнате, где хранится инвентарь, хоть и была выпивши, заметила, как поздно вечером двое ребят тащили девчонку в туалет.

Позже к ним присоединился третий. Вечер, вокруг ни души, уборщица, ясно, испугалась, позвонить в милицию неоткуда. Она и тряслась в своей каморке до самого утра. Когда рассвело, она увидела труп, добежала до автомата. На месте мы нашли ещё несколько свидетелей, которые видели у лесопосадок белую «Волгу», правда, номера никто не запомнил. Кроме того, получили словесное описание этих парней. Оставалось их задержать, но это уже вопрос времени и техники. Задача разрешимая. Но у этих идиотов есть право первого хода, поэтому они всегда на шаг впереди нас.

Мельников замолчал, взял со стола жестянку из-под пива и опустил в неё короткий, ещё тлеющий окурок.

– Следующее убийство они совершили буквально через три дня после предыдущего, вошли во вкус, но фортуна повернулась задницей, – Мельников сделал глоток чая, ополовинив тонкий стакан. – Тело девушки, ещё теплое, нашел рабочий рядом с производственной зоной домостроительного комбината. После второй смены шли к электричке не через проходную, а напрямик через дыру в заборе. Увидели торчащие из кустов ноги. Тем же вечером сотрудники ГИБДД остановили на шоссе белую «Волгу» для проверки документов.

Все в порядке, но пассажиры показались лейтенанту слишком суетливыми, возбужденными, и он на всякий случай записал номер машины. Владельцем оказался один бизнесмен, оформивший доверенность на сына Кирилла Бабаева. Парню двадцать пять лет, отслужил в армии, хотя отец мог его легко отмазать от службы, учился на третьем курсе института. Такой положительный, хоть икону с него пиши. Чепиков Игорь и Терентьев Олег, друзья и подельники Бабаева, эти другого поля ягоды. Пьянствовали, не работали, не учились, оба из неполных семей. Что связывало этих парней и Бабаева? Черт его знает. Бабаеву нравилось распоряжаться людьми, он считал себя индивидуалистом, великой личностью. Пил он редко, посещал атлетический зал вроде этого.

Мельников обвел глазами стены раздевалки, задержав взгляд на засиженном мухами плакате, украшавшем пустую стену, и продолжил:

– Бабаев весил сто килограммов. Вот ведь загадка природы, в нем не было ничего от патологического преступника, каких полно на зоне. Он катал своих приятелей на «Волге» и однажды остановился, чтобы подвезти девушку. Ту, чей труп спустя много месяцев найдут в подвале под кучей хлама. Они так испугались того первого убийства, что надолго легли на дно. Время шло, они поверили, что бывают преступления безнаказанные. Сценарий во всех случаях один и тот же. Подбирали на дороге девушку. Бабаев, сидевший сзади, совершал удушающий захват. Потом жертву отвозили в безлюдное место… Исключением стала последняя жертва. Бабаев жил с ней в одном дворе, дружба не дружба, даже не знаю, как назвать эти отношения. Он бывал дома у этой Тани. В тот последний вечер она сообщила Бабаеву, что через месяц выходит замуж. А он предложил прокатиться за город, в последний раз. Позвонил Чепикову и Терентьеву.

А дальше ты знаешь. Мы взяли всю эту троицу уже на следующий вечер после убийства Татьяны, в гараже Бабаева. Всех поместили в один и тот же следственный изолятор, но, конечно, в разные камеры. Санкция Бабаеву, как организатору убийств – от восьми до пятнадцати лет лишения свободы. Чепиков и Терентьев дали показания, Бабаев молчал долго, но потом мне надоело с ним церемониться. Ночью я вызвал его в следственный кабинет СИЗО и сказал, что в этих стенах говорят все, авторитеты и воры в законе, а такая мразь, как он, и вовсе запоет, как Паваротти. Он, кажется, не поверил, и мы с Шатровым возились всю ночь с этой тушей. К утру он дал показания и все подписал.

Где– то через неделю Бабаев очухался после той ночной беседы и сообщил своему адвокату, что показания из него выбиты. Мы допустили ошибку, разрешив Бабаеву свидание с адвокатом. Адвокат ничего не мог изменить по нашему мнению. Да, это ошибка. Но у следствия были Чепиков и Терентьев, они наложили в штаны и раскололись в первый же день. Был один железный свидетель, опознавший на очняке всю троицу. Была мать убитой Тани, правда, её свидетельства -косвенные, но и они важны. Тогда в игру вступил отец Бабаева.

Он нашел адвокатов Чепикову и Терентьеву. Через адвокатов на волю уходила информация о ходе следствия. Не знаю уж, что наобещали друзьям Бабаева, но они изменили показания, взяли всю вину на себя. Им очень хотелось дожить до суда. Уборщица из того общественного сортира в парке бесследно исчезла. Отправилась утром на работу, но до места не дошла, домой больше не вернулась. Чепикову контролер СИЗО приказал вымыть пол в туалете, в административном корпусе. Там его удавили гитарной струной.

А участь Терентьева тоже плачевна. Его посадили в камеру к блатным, где содержалось человек тридцать, а то и больше, а предварительно, якобы по ошибке, сообщили, что новенький – это мент и сидит за взятки. Через полчаса ошибку исправили, пришли за Терентьевым, но поздно. Его хорошо обработали, намяли бока. Умер он от того, что обломок сломанного ребра воткнулся в сердце. По факту обоих убийств возбудили дело, но результатов оно не дало, – Мельников допил чай, наклонился и потер ладонями напряженные мышцы.

– Адвокат посоветовал Бабаеву не менять показания в ходе следствия, а сделать это на суде. Все свалить на погибших подельников, а сам Бабаев, пока те насиловали и убивали, вроде как цветочки собирал. Мы установили прослушивающее устройство в кабинете, где встречался адвокат со своим подзащитным, но поздно, они обо всем уже успели договориться. Адвоката отстранили от дела, но и это мало что дало, у Бабаева появилось два новых адвоката, строчивших жалобы в прокуратуру. Мы с Шатровым только успевали отписываться и объясняться устно. Но главный сюрприз ждал нас впереди.

Психическую экспертизу Бабаеву провели в институте имени Сербского. Диагноз – шизофрения. Бабаев-старший дал одному из членов комиссии хорошие деньги, тот поделился с председателем и своими коллегами. Эксперты соглашаются на такие сделки, когда им предлагают по-настоящему большие деньги. Они мало чем рискуют. В пиковом случае два года лишения свободы или исправительные работы на тот же срок, без конфискации. В итоге эпизоды убийства остались недоказанными, Бабаеву предъявили обвинение в изнасиловании, но и здесь сорвалось. Экспертизой он признан невменяемым, получил три года принудительного лечения в психиатрической больнице, знаменитых Белых Столбах. Не случалось когда-нибудь навещать там кого-то из знакомых?

– Бог миловал, – сказал Леднев. – Один мой приятель, оператор, сошел с ума прямо на съемочной площадке. Сперва мы подумали, белая горячка, можно сказать, профессиональная болезнь. Но дело хуже оказалось. Его поместили в Ганушкина, вот туда я ездил пару раз.

– Белые Столбы совсем другое дело, – Мельников прикурил ещё одну сигарету. – Там ещё с давних времен существует нечто вроде отделения для детей важных чиновников и толстосумов. Свидания с родными и знакомыми по субботам, можно девочку привести, балычок, икорка и разные другие удовольствия. Говорят, на зону отправляют только бедных, дураков и ещё тех, кто совершил особенно громкие преступления, – это, так сказать, основной контингент. Умных и богатых лечат в Белых Столбах. Для людей с деньгами там действительно дом отдыха. А Бабаев имел в психушке все, что там вообще можно иметь. Через полтора года его выпустили из больницы под наблюдение врача-психиатра по месту жительства. Что такое наблюдение врача по месту жительства – тема отдельного анекдота. Чай там ещё остался?

Мельников потряс термос и поставил его обратно на стол. Леднев слушал молча, не перебивал. Иногда он останавливал взгляд на дальней стене раздевалки, где под плакатом Криса Дикерсона стояла плотно укутанная в два слоя оберточной бумаги картина в золоченой раме, выполненная маслом на холсте. Леднев принес её в подарок хозяину спортзала, Валерию Андронову, не принимавшему с известного режиссера абонентную плату «из принципа». Леднев гадал, понравится ли пейзаж из сельской жизни Андронову, в кабинете которого было тесно от фотографий и плакатов известных тяжелоатлетов, украшенных дарственными надписями.

– Я наблюдал издалека за этим Бабаевым, думал, рано или поздно его потянет на старое, тогда его и прихлопнем, – продолжил Мельников. – Ему не помогли бы ни вся московская коллегия адвокатов, ни мешки с папиными деньгами. Но он вел себя как пай-мальчик. Торчал целыми днями дома, на людях появлялся редко, новых компаний не заводил. Его побаивались. Прежним знакомым было известно, что Чепиков и Терентьев погибли в следственном изоляторе при невыясненных обстоятельствах. За глаза Бабаева называли психом.

Спустя пару месяцев после своей выписки он подкараулил во дворе мать той девушки Тани, своей последней жертвы. «Ну что, скотина уродливая, хотела меня до конца дней законопатить? – спросил он. – А видишь, как все обернулось. Теперь заказывай себе гроб и венки!» И так дальше в том же роде. Потом начались телефонные звонки, день начинался и заканчивался угрозами Бабаева. Надо было знать эту женщину, Антонину Федоровну, инвалид детства второй группы, она всю жизнь горбатила за двоих и вздохнула свободнее только, когда дочь пошла работать. А смерть Тани не просто сломала, а раздавила. Она стала бояться людей, а угрозы Бабаева доводили её до тихих истерик. Только после третьей встречи с Бабаевым во дворе она обратилась ко мне. Напрасно она медлила.

За Бабаевым установили наблюдение. Но он ловко выскользнул. Поднялся через чердак на крышу своего дома, вышел на улицу из другого крайнего подъезда. Антонина Федоровна находилась на дежурстве, она после смерти дочери устроилась в бюро пропусков на чаеразвесочную фабрику. Бабаев спокойно прошел в её квартиру, разбил металлическим прутом мебель, телевизор, люстру, всю посуду до последней чашки, изрезал бритвой диван, два кресла, все шмотки, что были в шкафу. Молотком раскурочил холодильник, двери. Потом он помочился на стены, навалил кучу посреди комнаты и спокойно отправился домой. На следующий день мы с участковым стоя снимали показания у потерпевшей, потому что в её квартире не на что было сесть. Это был полный разгром. Антонина Федоровна все время повторяла одно и то же: «Хорошо хоть, он не сжег квартиру, хорошо, что он не сжег». На неё жалко было смотреть. «Все равно он меня убьет», – сказала она, когда мы с участковым уходили.

Я на минуту задержался и пообещал ей один на один, что Бабаев больше никого пальцем не тронет. Она сказала, что не верит мне. Ее в жизни слишком часто обманывали, поэтому она не верит никому, особенно милиции. Она сказала, что теперь пришла её очередь умереть. Для начала я снял наблюдение с Бабаева, попросил у начальства отгул на три дня, уехал на машине на дачу, тем же вечером вернулся в Москву поездом. Распорядок дня этого хрена я знал по минутам. Каждый понедельник во второй половине дня он посещал местную «качалку», час-другой болтался возле спортзала, а домой возвращался около десяти. Я просто ждал его на лавочке возле соседнего подъезда. Ну, а дальше ты знаешь. Все на Старой площади Чикин рассказал.

– Значит, это правда, ну, рассказ Чикина? – Леднев раскрыл пачку сигарет, но она оказалась пуста. – Значит, это правда, что ты до смерти забил этого Бабаева кулаками?

Мельников смотрел в какую-то даль, видимую ему одному.

– А что, по-твоему, нужно было Бабаева из табельного оружия пристрелить? – спросил он. – Или глотку ему перерезать? Этим я брезгую. Там какой-то пенсионер видел меня из окна. Вроде меня, а может, не меня. Он вообще слабовидящим оказался. Я тогда поторопился со своим рапортом. Служебное расследование все равно прекратили. Но Бабаев-старший жаждал моей крови. Он околачивал пороги кабинетов, совал деньги кому надо и кому не надо, таскал с собой этого старика свидетеля. Думаю, кабинет Чикина он тоже не обошел. Чикин получил свои деньги и честно их отработал, но он не всесилен. Кроме того, у меня тоже были друзья, они заступились, не дали меня линчевать. Потом отец Бабаева понял, что шансы получить мою голову минимальны. Поостыл, успокоился немного, развелся с женой, купил себе еврейскую национальность и уехал в Штаты. Там начал жизнь с чистого листа. Говорят, торгует русским текстилем и очень преуспевает. Я оказался последним пострадавшим в этой истории.

– Интересно, что сказал этот парень перед смертью? – спросил Леднев, прикурив сигарету. – Наверное, он все понял, когда увидел тебя? Понял, что не жилец больше?

– Ничего он не понял, к сожалению, – Мельников сделал глоток чая. – Он был самоуверенный и нагловатый такой хрен. Даже не допускал мысли, что я его пальцем трону в его-то дворе. Когда он увидел меня, он усмехнулся так криво и спросил: «Что, с обыском пришли или как? Грязное белье у меня дома в стиральной машине. Вы ведь в этом хотите покопаться, в грязном белье?» Вот и все. Больше он ничего не сказал.

– Потому что откусил себе язык? – уточнил Леднев.

– Совершенно верно, он откусил свой поганый язык, и если тебя интересуют детали, – Мельников ухмыльнулся, – все кончилось очень быстро. Может, пять минут на все дело, может, меньше. Он чего-то там проблеял, выплюнул свой язык на траву, и я понял, что он больше десяти минут не проживет. Но он подох только через полчаса по дороге в больницу в машине «скорой помощи».

– Ладно, – сказал Леднев, – что было, то было.

– Но ты ведь не случайно вспомнил об этом именно сейчас?

– Просто слышал разные разговоры, хотелось знать, как все происходило на самом деле – и все.

– Хочешь, я задам сам себе тот вопрос, что ты мне сейчас собираешься задать? – спросил Мельников. – Вопрос, ради которого ты, собственно, и начал весь этот разговор? Ну, хочешь?

Леднев, кивнув головой, посмотрел на Мельникова с интересом.

– Ты хочешь спросить: не пора ли прийти в прокуратуру и рассказать им все, что я накопал самостоятельно? – Мельников кашлянул, сплюнул попавшую в дыхательные пути слюну. – Сейчас ситуация такова: убийце твоей бывшей жены я дышу в затылок. А прокуратура отстала от меня на километр. И вряд ли вообще меня догонит, я даже не знаю толком, занимаются ли там этим делом, или оно неделями лежит без движения. Да, я оторвался от них и хочу довести все до конца. Конечно, если ты будешь настаивать, я уступлю.

– Я не буду на этом настаивать, – Леднев похлопал Мельникова ладонью по коленке. – Все в порядке. Ты переодевайся пока, а я пойду к Валере Андронову, хочу презент ему сделать. Купил картину Наде в подарок на день рождения, но потом подумал, эта вещица не в её вкусе.

– Если там штангист на помосте изображен, тогда Андронов повесит её в углу, – сказал Мельников, открыв свой шкафчик, он выложил из него вещи, нашел часы и надел их на руку.

– Нет, это пейзаж, природа, в общем.

Леднев взял перевязанную шпагатом картину и пошел из раздевалки.

* * *

Поднявшись на второй этаж, Леднев постучал в кабинет Андронова и, не дожидаясь ответа из-за двери, вошел внутрь и поставил картину на пол. Хозяин спортклуба пил кофе и разговаривал по телефону. Он показал Ледневу на кресло и оборвал разговор, сказав в трубку, что сам перезвонит позже.

– Занятную вещицу тут купил, – сказал Леднев после взаимного приветствия. – А куда её пристроить в своей квартире не знаю, все стены уже чем-то завешаны, – он сел в кресло, развязал шпагат и освободил картину от оберточной бумаги. – Вот я о тебе и вспомнил. Подарок. Что на этих «качков» любоваться? – он осмотрел стены кабинета, увешанные фотографиями атлетов. – А здесь искусство, родная природа. Создает настроение и все такое.

Он поднял картину двумя руками и повернул её к Андронову.

– Да, родная природа, – заметил хозяин клуба кислым голосом. – Настроение, конечно, создает.

– Значит, нравится? – с надеждой спросил Леднев.

– Ну, красивая, только здесь ведь атлетический клуб, а не музей изящных искусств, – Андронов помотал головой. – Нет, не возьму, при всем к тебе уважении, не возьму. Без обид. Да и подарок слишком дорогой. Тут одна рама чего стоит. Нет, не возьму.

– Ну, дома повесишь, – не сдался Леднев. – Приятно посмотреть на такое.

– У меня дома то же самое по стенам висит: вымпелы, плакаты спортивные, – поморщился Андронов. – Я как-то природу эту, знаешь, не очень… Ни к селу, ни к городу, называется. Может, в раздевалке её повесить? Хотя, нет, спереть могут. Нет, не возьму. Хотя за то, что обо мне вспомнил – спасибо. Кофе хочешь?

Леднев вышел из кабинета Андронова раздосадованный, злой на самого себя. Во время прошлой встречи Надя сказала Ледневу, что через пять дней у неё день рождения и добавила: «Это я говорю не для того, чтобы ты мне подарок сделал. Просто для сведения, чтобы не забыл поздравить по телефону. Тем более, ты не можешь мне подарить ничего такого, чего у меня нет». Эти последние слова задели Леднева. «Значит, у тебя есть абсолютно все?» – спросил он, чувствуя, что заводится. «Почти все, кроме сыгранной в кино главной роли. Зря я тебя озадачила насчет дня рождения. Ладно, подари мне розочку. Ее лепестки я засушу в книге, стану на них смотреть зимними вечерами и тебя вспоминать. Это будет мой маленький гербарий», – Надя рассмеялась, и этот смех больно уколол Леднева.

На следующий день он взял такси и поехал к Дому художника на Крымской набережной, решив, что хорошая картина – достойный подарок женщине. От обилия картин, выставленных художниками вдоль набережной, зарябило в глазах. Предложение явно превышало спрос. Сомлевший от жары, от бьющего в глаза солнца Леднев, сняв и забросив за спину пиджак, брел вдоль бесконечного ряда полотен, висящих одно над другим в четыре ряда до самой земли, останавливался, разглядывал картину, на которой остановился взгляд и брел дальше. Художники, загоревшие до черноты, сидели на ящиках, играя в карты или домино, пили воду, болтали друг с другом, словно вовсе не их картины выставлены здесь на продажу. «Еще четверть часа этого хождения и со мной случится солнечный удар», – решил Леднев.

Тут он вспомнил, что Надя родилась, и первые десять лет своей жизни провела в деревне, пока её родители не перебрались в рабочий поселок. Значит, ей приятно будет увидеть какой-нибудь сельский пейзаж, вспомнить родные места, – эта мысль, плотно засевшая в голове, показалась Ледневу, утратившему возможность трезво соображать, весьма разумной.

«И в самом деле, что может быть лучше сельского пейзажа? – спросил Леднева дедок в мятом пиджаке и очках в пластмассовой оправе. – Ведь это же наша родная природа, наши корни». Дедок ничем не походил на художника, тем не менее, его кисти принадлежали не менее двадцати картин из сельской жизни, выставленных во втором ряду у гранитного парапета набережной. Рассуждения старого художника показались Ледневу убедительными.

«Возьмите тогда вот эту. „Сторожка лесника погожим днем“, такое у неё название, – дед чмокнул губами и посмотрел на Леднева. – С натуры рисовал. Повесите у себя, лесным духом будто потянет». Леднев разглядывал сторожку, лесную поляну и думал, что хоть Надя никогда не жила в семье лесника, картина ей понравится, уже точно, это лучшее произведение сельского художника. Леднев спросил цену и поморщился, когда дед ответил. «Это в долларах, конечно. Картина зеленая и деньги должны быть зелеными», – добавил он скороговоркой и заулыбался, ослепив Леднева блеском металлических зубов.

Леднев привез картину домой, принял душ и полчаса полежал на кровати. Только после этого он освободил картину от упаковочной бумаги, вбил в стену гвоздь и повесил на него полотно, чтобы как следует его разглядеть. Потратив на созерцание «Сторожки лесника» четверть часа, Леднев решил, что дедова мазня никуда не годится, а он, Леднев, сделал неудачное приобретение, потому что перегрелся на солнце.

* * *

– Ты накаркал, не взял Андронов картину, – сказал Леднев, вернувшись в раздевалку. – Может, хоть ты возьмешь эту избушку на курьих ножках? Все-таки природа. Создает настроение, – последний аргумент, показалось Ледневу, должен подействовать. – Посмотришь на картину, кажется, в лесу только что побывал, – он развернул оберточную бумагу и поднял картину перед Мельниковым.

– Не знаю даже, что сказать, – тот с видимым сомнением разглядывал полотно. – По-моему, твой вкус начинает портиться. Но если жене не понравится, обратно принесу.

– Вот и хорошо, – обрадовался Леднев, быстро запаковал картину и завязал веревку. – А жене обязательно понравится, даже не сомневайся.

Вместе они вышли из спортклуба, Леднев бережно поставил картину на заднее сиденье «Жигулей» Мельникова и только тогда вздохнул с облегчением.

– А что с этой Надей у тебя? – спросил Мельников, приглаживая растрепавшиеся волосы. – Что-то серьезное?

– Сам не знаю, – честно ответил Леднев. – Странная эта связь, у меня такого ещё не было. Кажется, я немного запутался. Но соблазн оказался выше меня.

– Столько женщин вокруг, но ты выбрал именно эту, – спасаясь от ветра, Мельников под горло застегнул «молнию» зеленой куртки. – У тебя ещё не кончились старые неприятности, по этому городу, по этим мостовым разгуливает убийца твоей бывшей жены, а ты уже ищешь новые неприятности.

– Я ничего не ищу. Просто встретил женщину, которая мне нравится, хорошую женщину. Ну, кто виноват, что до меня её встретил мой спонсор Некрасов?

– Решай сам, – Мельников протягивая руку.

– Подожди. Открой мне ту дверцу, не могу разговаривать здесь, весь рот песком забит, – он сплюнул, обошел машину сзади и забрался на сиденье рядом с водителем. – У меня просьба. Слушай, Егор, мне нужна пушка. На случай самообороны. У тебя ТТ есть?

– У меня много чего есть, – неопределенно ответил Мельников. – Только ТТ тебе ни к чему. Сейчас лето, жарко. Где ты его собираешься носить? За поясом безрукавки? Да он весит полкило. Для ближнего боя такой пистолет не нужен. Большой вес, большой заряд патрона, высокая скорость пули. Это не то, что тебе требуется для душевного спокойствия. Хочешь ПМ?

– Даже не знаю. Так себе пистолет.

– Ну вот, предлагаешь нормальную пушку – морщится, – Мельников щелкнул языком. – Легко умещается в кармане, девятый калибр. Чего ещё тебе надо? Гранатомет? Главное, на этот ствол у меня лицензия. Если тебя с ним возьмут, скажешь, я был у тебя в гостях и оставил по рассеянности. Теперь ты хочешь вернуть пистолет хозяину. Это все, что я тебе могу предложить. Прямо под твоим сиденьем в тряпочке. Обойма снаряжена. Носи за поясом под курткой или пиджаком.

Он наблюдал, как Леднев, согнувшись, вытащил из-под сиденья предмет неопределенной формы, завернутый в грязноватую тряпицу. Леднев быстро сунул пистолет во внутренний карман пиджака, а тряпку отправил обратно под сиденье.

* * *

Шатров ожидал Мельникова на лавочке возле летней эстрады парка «Сокольники». Издали своим унылым видом он напоминал любовника, потерявшего в ожидании дамы последнюю надежду на встречу. Но если подойти ближе и посмотреть в лицо Шатрова, становилось ясно, что в своем теплом, не по погоде пиджаке он парится здесь и слушает болтовню сидящих рядом великовозрастных подружек вовсе не из-за своего большого чувства к женщине, а пришел сюда по делу. Мельников, появившись откуда-то из-за спины, похлопал Шатрова по плечу.

– Виноват, – и развел руками.

– Еще пять минут и я ушел бы.

– Я тебе мороженое куплю, – сказал Мельников, за разговором с Ледневым он действительно потерял много времени, опоздал на встречу и теперь чувствовал свою вину.

Мельников сел на лавочку и протянул Шатрову раскрытую пачку сигарет. Солнце зарылось в глубокую белую тучу, порывы ветра разогнали повисший над асфальтом зной.

– Я перелопатил всю картотеку, – сказал Шатров, затянувшись сигаретой, – этот Ярцев, понятно, у нас отметился. Нашел я его по пальцам, которые он оставил в квартире убитой Агафоновой. Довольно удачная инсценировка самоубийства и вдруг промашка – эти пальцы. Видимо, он рассчитывал, что смертью пьянчужки Агафоновой всерьез никто заниматься не станет. Скорее всего, этот расчет оправдался бы, не свяжи прокуратура смерть Агафоновой со смертью Ледневой. Рано или поздно это случается со всеми преступниками, начинают верить в свою безнаказанность, тупость милиции, инстинкт самосохранения притупляется… Ты лично следственной группе помог. Теперь личность преступника установлена, дело из прокуратуры передают в следственную часть МУРа. Значит, не через неделю, так через месяц этого Ярцева возьмут.

– По эпизодам убийств все улики против Ярцева косвенные, ни одного свидетеля. Думаю, в суде удастся доказать два эпизода мошенничества. Получит он свою золотую пятерочку и, глядишь, через пару лет встретим его где-нибудь здесь, в Сокольниках, на центральной аллее: «Здравствуйте, гражданин Ярцев. Как поживаете?» «Не жалуюсь, гражданин начальник, спасибо». Вся доказательная база на соплях держится, и ему это известно.

Шатров вынул из кармана две фотографии и протянул их Мельникову.

– Вот герой твоего романа, анфас и профиль. Симпатичный на вид мужик. Волевой подбородок, правильные черты лица. Похож на актера театра на Таганке, как его там, не помню. Всегда положительных героев играет. Так вот, Ярцев – это псевдоним. Настоящая фамилия Никитин Максим Семенович. Родился сорок три годика назад, в Омске. Закончил заочный химико-технологический институт, по специальности не работал, около двух лет трудился на городском телефонном узле в отделе развития. Вынужден уйти оттуда, в обход очереди помогал людям установить телефоны. Затем на три года след Ярцева обрывается. Чем он занимался все это время – неизвестно.

Попался он на том, что собирал с граждан деньги на покупку земельных участков. Местное ГУВД пострадавшие завалили заявлениями. Действовал он не очень ловко, Никитина арестовали, но денег при нем не оказалось. Тогда он получил по обвинению в мошенничестве четыре года общего, освободился через три года за примерное поведение. Потом он вынырнул в Питере, основал там по подложным документам городскую финансовую компанию, директором которой стал некий Маслюк Игорь Степанович. Позже выяснилось, что документы у Маслюка украли и по этим краденым документам зарегистрировали фирму. Никитин сошелся с одним из руководителей отдела корсчетов Сбербанка, при его поддержке получил кредит и конвертировал деньги. В том же Питере действовала другая финансовая компания «Артис», учредителем которой по документам являлся некий Старостин, он же Никитин, он же Ярцев. Компания собирала деньги с вкладчиков под договоры займа, но за четыре месяца своего существования не провела ни одной финансовой операции. Деньги исчезали неизвестно где. Когда подошел срок выплат по договорам займа, исчез и сам Никитин.

Его искали в Питере. Но он перебрался в Москву и надолго залег на дно. Очень верный ход. Сам знаешь, в Москве можно жить годами без паспорта и прописки и не попадать в поле зрения милиции, если правила дорожного движения не нарушать. По моим подсчетам, Ярцев давно обеспечил себе старость, но успокаиваться не собирался. А дальше ты лучше моего знаешь.

– Ну, в московской карьере Ярцева тоже ничего нового не появилось, – Мельников задумчиво смотрел на фотографии. – Те же финансовые аферы. Надо отдать ему должное, действует он с размахом, умеет обставить это действие. На тот же завод «Стройпластмасс» он пачками возил банкиров, руководителей компаний. Показывал им огромное здание цеха, кстати, ему не принадлежащее, оборудование для выпуска линолеума, план перспективного развития. В Москве он действовал под своим любимым псевдонимом Ярцев. Все это оборудование уже было десять раз перезаложено и продано с предоплатой, а новые кредиты все текли и текли. По натуре он одиночка, недоверчив, для каждого дела набирает новых статистов. А директора завода «Стройпластмасс» он, как мне кажется, взял в дело. Но этим эпизодом пусть занимается управление по борьбе с экономическими преступлениями.

– А Леднева? – спросил Шатров. – Она-то Ярцеву на кой ляд понадобилась? Вот этого я понять не могу. Мокрые дела не его профиль. А тут он вляпался.

– Убийство Ледневой приближается к планке совершенства, все сделано более чем грамотно, – Мельников убрал фотографии в карман. – А понадобилась ему Леднева только потому, что для следующей аферы требовались новые действующие лица. Только поэтому. Пойдем пройдемся немного, – Мельников встал.

– Так вот, когда Ярцев обосновался в Москве, он одно время жил у подруги Ледневой, той самой Агафоновой, – продолжил Мельников. – Для Агафоновой это была черная полоса жизни, она осталась без работы, почти без денег. Ушел муж, предварительно получив хорошую доплату за обмен большой престижной квартиры на другую, в ветхом доме у кольцевой дороги. А тут приехал знакомый из Ленинграда, то есть Ярцев, которому она временно, пока он не подыскал себе приличного жилья, уступила комнату. Ярцев пожил у неё около двух месяцев и съехал на новое место. Но он вспомнил об Агафоновой спустя года полтора, когда для следующей аферы ему понадобились новые люди. Сама Агафонова для его игры не годилась, она давно потеряла облик прежней лощеной актрисы, быстро постарела, опустилась.

Но у Агафоновой оставались кое-какие знакомые из её прежней жизни. Леднева, например. Эта кандидатура подходит по всем параметрам. Внешне привлекательна, ничего не понимает в бизнесе, ведет довольно замкнутый образ жизни и нуждается в деньгах. Но возле Ледневой вьется этот красавчик Лучников, который только тем и занят, что тянет из неё последние деньги. Ярцев организует якобы случайную встречу с Ледневой в ресторане, где присутствует и Лучников. Ярцев, хорошо понимая, что за фрукт Лучников, легко его отшивает. Между ним и Ледневой устанавливаются дружеские доверительные отношения.

Обойдя центральную клумбу по широкому периметру, Мельников с Шатровым пошли на второй круг.

– Агафонова во время встречи со мной сыграла одну из своих ролей. Несчастная женщина, порядочная и несчастная, но обиженная людьми. В эту роль ей и вживаться не надо. Все выглядело очень достоверно. Ярцеву ничего не стоило завоевать доверие, и даже сердце женщины. Он убеждает Ледневу начать собственный бизнес, снимает небольшой подвальчик в одном местном НИИ, вместе с Ледневой идет в регистрационную палату и регистрирует ТОО по её документам. Я читал устав этого товарищества, там много что понаписали: закупка за рубежом товаров народного потребления, какие-то платные услуги населению и прочая ерунда.

Ярцев заключал с организациями и предприятиями, коммерческими и государственными, липовые договоры о совместной деятельности. Это уже не новый фокус, который позволяет делать деньги из воздуха. Скажем, ты директор какой-нибудь государственной конторы, заключаешь с ТОО договор о совместной деятельности. Это товарищество якобы сделало в твоем офисе скрытую электропроводку или поменяла старые унитазы на новые. Перечисляешь товариществу деньги за эту работу. Там их обналичивают, оставляя себе два-три процента комиссионных, остальное отдают обратно грязным налом. По ведомости работники твоей конторы получают гроши и платят с этих грошей мизерный налог. Основную часть денег ты выписываешь им наличманом без всяких ведомостей, платежек и так далее.

Итак, Ярцев оставляет себе два-три процента, а это хорошие деньги с большого оборота. Главбух товарищества, старушка-бабушка, переводит заработанные Ярцевым деньги со счета на счет другой его фирмы. Ярцеву остается забирать и конвертировать выручку. При этом он ни за что не отвечает. Леднева нужна для того, чтобы она, генеральный директор этой лавочки, подписывала финансовые документы. Если возникнут проблемы, на неё можно повесить всех собак. Просто, и никаких капиталовжений, кроме как платы за аренду подвала.

Шатров на минуту задумался.

– Но откуда у тебя эта информация?

– Я нашел эту бабушку бухгалтера, – просто ответил Мельников. – Она ведь ни от кого не пряталась, не ушла в бега. Ей без малого семьдесят, подрабатывала деньжат к пенсии. Ярцев её не баловал, положил старухе скромный оклад государственного служащего. Но она и этому была рада. Эта бабушка много чего рассказать может. А поскольку я лицо не официальное и хорошо плачу за информацию, со мной она говорила откровенно. В начале года Ярцев заключил договор с ответственным работником одного муниципального округа. По этому договору фирма, которой руководила Леднева, обязалась капитально отремонтировать электрооборудование в нескольких муниципальных домах. Какую взятку получил этот хрен из муниципалитета – разбираться не мне. Приемо-сдаточные акты он подписал. Деньги за невыполненные работы поступили на расчетный счет фирмы Ледневой.

Спустя неделю, они должны были по фиктивному договору поступить на счет несуществующей фирмы Ярцева. Дальше конвертация и перевод валюты в Прибалтику на корсчет одного европейского банка, где Ярцев держит свои трудовые сбережения. Отработанная схема, минимальный риск. И вдруг случается дикий, неожиданный сбой. Поступившие со счета деньги, сама Леднева снимает со счета и конвертирует. Куда девалась основная сумма, а это примерно сто восемьдесят тысяч долларов, неизвестно. Скорее всего, Ярцев вернул себе деньги.

– Украсть деньги у Ярцева, такие деньги украсть, – Шатров потер лоб ладонью. – Да, смелый поступок, безрассудный и, главное, совершенно безнадежный. Интересно, на что она рассчитывала? Думала, Ярцев ей простит? Это же смешно. У него жива мать, она полуслепая, проживает в доме казарменного типа, без удобств, с сортиром на улице, хотя сыну ничего не стоит купить ей приличную квартиру. И у такого человека воровать деньги… Это самоубийство.

– Остается только гадать, почему Елена Викторовна решилась на это. Возможно, к тому времени она поняла, чем занимается Ярцев. Подумала, украсть деньги у вора не преступление. Возможно, действовала под влиянием минутного настроения, душевного порыва. Когда рядом с тобой большие деньги, ты можешь их взять, люди, даже самые рассудительные, почему-то свой рассудок теряют. Твердого логического объяснения здесь нет. Думаю, когда Ярцев приехал к ней на дачу разбираться в происшедшем, она наплела, что деньги по фальшивому платежному поручению получил какой-нибудь жулик. Скорее всего, так.

Леднева ведь хорошая актриса. Представляю, как она перед Ярцевым заламывала руки, плакала: ах, ох, нас с тобой обокрали, нас пустили по миру. Вспоминала все уместные к случаю реплики из старорежимных водевилей. Думала, если эта роль окажется убедительной, произведет на Ярцева впечатление, то она останется живой-здоровой, да ещё и богатой. К приходу Ярцева она надела свое самое красивое вечернее платье, она хотела очаровать его, влюбить в себя, сделать с ним все, что угодно. Успех этого бенефиса – жизнь, провал – смерть. Да, прав оказался классик, жизнь – это театр.

Шатров молча дымил сигаретой.

– Жизнь – театр, – повторил он за Мельниковым.

– А дальше оставалось разобраться с Агафоновой, – сказал Мельников. – Она-то все поняла, знала убийцу своей подруги. Агафонова могла вывести милицию прямо на него. Видимо, после моего визита к ней Ярцев забеспокоился и решил действовать. В доверительной беседе за рюмкой она могла болтать лишнее. Мне Агафонова много не сказала, я не нашел к ней правильного подхода. Дальше возможны два варианта развития событий. Вариант первый. Ярцев сматывает удочки. Заводит новые документы и уезжает за границу. Этот вариант я допускаю теоретически. После смерти Агафоновой он почувствовал себя увереннее, думает, подходов к нему не осталось. Он опять ляжет на дно, сменит документы, не торопясь, подыщет новых статистов и возьмется за дело.

– Чем я могу тебе помочь?

– Одна услуга, дружеская услуга, – Мельников смотрел куда-то вдаль, то ли на красную от цветов клумбу, то ли на дальние кроны берез в первых желтых листьях. – Если ваши ребята выйдут на Ярцева раньше меня, они вряд ли станут сразу его брать. Установят наблюдение, попросят разрешение на прослушивание разговоров, станут пасти его, чтобы взять с поличным на следующем деле. Такая операция может закончиться очень быстро, в считанные часы, а может тянуться неделями. Мне нужно, если милиция окажется проворнее меня, мне нужно знать, где найти Ярцева. Клянусь, это последняя к тебе просьба, самая большая. Впредь будешь просить меня только ты. Ни в чем тебе не откажу.

– Ты всегда так говорил, – Шатров тяжело вздохнул. – Я ведь не золотая рыбка.

– Но ведь ты очень постараешься? – Мельников остановился и заглянул Шатрову в глаза. – Простой обмен информацией.

Глава семнадцатая

Леднев поднялся на свой этаж и чуть не застонал, увидев топтавшегося на лестничной клетке сценариста Виноградова. Видимо, тот, ожидая Леднева в подъезде, уже потерял последнюю надежду и собирался уходить. В своем темном пиджаке Виноградов выглядел бледным и похудевшим, будто не он отдыхал две недели в деревне у родственников.

– Ваня, ну где ты ходишь? – Виноградов шагнул вперед и обнял Леднева за плечи. – Наконец-то, – он кивнул на большую сумку у стены. – А я пивка купил. Дай, думаю, тебя побалую.

Леднев кисло улыбнулся и стал открывать замок.

– Молодец, что зашел, – сказал он без всякого энтузиазма и пропустил вперед Виноградова с тяжелой сумкой. – Только в следующий раз звони.

…Уже через четверть часа Виноградов, удобно расположившийся в мягком кресле, со вкусом посасывал из бутылочного горлышка пиво.

– Это раньше творческую интеллигенцию возили за государственный счет во всякие поездки, бывало, очень интересные. Да я в стольких творческих командировках побывал, то есть на полном пансионе, со счета сбился, – Виноградов мечтательно уставился куда-то за окно. – Вот в город невест ездил, в Иванове то есть. Есть что вспомнить…

– Слушай, об этом ты мне уже сто раз рассказывал, – вставил Леднев. – Все свои скабрезные истории. Как на комбинате свет вырубили, а на вас в темноте бабы набросились. Тебя в цехе якобы изнасиловали невесты эти. Ну, повезло раз в жизни. Не разглядели ткачихи тебя впотьмах, иначе и близко бы не подошли.

Леднев с грустью подумал, что гость не уйдет, пока не выпустит весь пар. Две недели Виноградов провел у родственников в деревне, судя по всему, достойного себя собеседника в этой глухомани не нашел, и вот теперь, сразу по приезде в Москву, пришел отвести душу.

– Зря ты со мной в деревню не поехал, – сказал Виноградов, хотя Леднева с собой не приглашал и даже не сообщал ему, что уезжает из города. – Зря. Теперь уже жалеешь, небось, да поздно. Встанешь, бывало с утра, с сеновала – красота вокруг, солнце из-за дальнего леса поднимается. А сам лес ещё сумеречный, черный стоит, таинственный. Птицы заливаются, встречают новый день. Как жахнешь целую крынку парного молока прямо из-под коровы. Так оттягивает, как будто и не пил ничего накануне. Вот это я понимаю: отдых полноценный.

Виноградов не прерывая речи, распечатал следующую бутылку.

– А люди… Бери там любого конюха, снимай о нем кино, только достоверно снимай, правдиво, жизненно – это шедевр получится. И вези на любой фестиваль, без приза не вернешься. Целый пласт народных характеров. Целина нетронутая. Вот у меня руки дойдут – возьмусь. За этих людей даже диалоги придумывать не надо, бери все, как есть, срисовывай. Не надо мучиться, сидеть из пальца все высасывать.

– Ты бы и срисовал, – посоветовал Леднев. – Чего две недели без дела сидел? Взял и срисовал. Я думал, ты с готовым сценарием вернешься, – пошутил Леднев.

– Все здесь, в душе, – Виноградов похлопал себя ладонью по груди. – Слушай сюда, познакомился там с одним мужичком. Он по профессии быковод. Знаешь, кто такие быководы? Это люди самой опасной, самой отчаянной профессии на земле. Нос у быка самое болезненное, самое чуткое место. Этот нос ему насквозь протыкают ещё во младенчестве стальным кольцом. Быковод цепляет это кольцо такой палочкой с крючочком и ведет себе быка, куда требуется. В случае чего, сорвись бык с крючка, человеку защититься нечем, только палочка одна эта в руках, если животное в ярости. У этого мужичка-быковода уже ни одного целого ребра не осталось, почти все переломаны. Он говорит, сколько себя помнит, все быководом трудится, с мальства. Вот смотрю, как он работает – это же живой символ величия человека. Маленький такой мужичок, прихрамывает, а ведет за собой огромного свирепого быка – тонну одних мышц.

– Все это уже было, – сказал Леднев, усмехнувшись. Величие человеческого духа, ума и так далее. Даже в кинохронике использовали.

Минуту Виноградов сосредоточенно молчал, смотрел в окно и глотал из горлышка пиво.

– Все-таки не хватает тебе глубокого взгляда настоящего художника, – сказал Виноградов. – Не руби с плеча, присмотрись и увидь. Маленький человек ведет за собой на крючке огромного сердитого быка. Что есть этот бык? Может, наша родина, Россия. В таком случае, куда её ведут? Может быть, на сытные пастбища. А может быть, на кровавую бойню. Кто ответит на этот вопрос? Только этот маленький человек. Но он хранит молчание. Бык упирается, ему не хочется идти вперед, не зная дороги, но огромное сильное животное все во власти этого человека, его тайных мыслей. Вот это символ. Вот это образ. Не для средних умов, а? – Виноградов поднял кверху указательный палец.

– Наверное, выпили вы с этим быководом по литру, вот тебе и стали символы и образы за каждым кустом мерещиться, – Леднев улыбнулся. – И судьбу России в образе животного сто раз рисовали.

Виноградов поморщился и сделал из горлышка несколько больших глотков.

– Нет, просто не представляю себе, как ты стал режиссером, за счет чего сделал себе имя, – сказал он и покрутил головой из стороны в сторону. – Дай я такой образ Антониони и Бертолуччи, да они бы мне тут же чек на десять тысяч долларов выписали. А какой-нибудь Бергман вдобавок ещё и в задницу меня поцеловал. А ты нос воротишь. Нет в тебе художественного чутья. Нюха нет.

– Ты, видно, в своей деревне чувство юмора оставил, – сказал Леднев. – Стареешь, если юмор перестал понимать.

– Твой юмор хуже казарменного, – огрызнулся Виноградов.

Леднев допил свое пиво, открыл новую бутылку. Нужно помочь Виноградову, решил он, иначе будет он, не сдвинется с места до самого вечера.

* * *

Последние два дня Леднев просидел над сценарием, не поднимая головы, доделал все, что оставалось доделать и переделал все, что ещё можно переделать. Накануне вечером он дважды перечитал новый вариант сценария и решил, что после переделок тот стал только хуже. Ну, три-четыре убедительных эпизода Ледневу нравились. Особенно тот, где корреспондент телевидения, находясь в командировке, встречает на Севере, в глубинке своего бывшего однокурсника, в прошлом преуспевающего газетчика, а ныне, если судить по внешности, опустившегося на самое дно человека. Оказывается, этот бывший газетчик уже пару лет как работает старателем в какой-то частной артели, ищет золото, но на новом поприще не очень преуспел.

Осень, вечер, бывшие однокурсники сидят у костра рядом с каким-то полусгнившим бараком, едят консервы и пьют разбавленный спирт из алюминиевых кружек. «Как это, – не понимает телевизионщик, – бросить в Москве все, уехать к черту на кулички, чтобы жить здесь, по уши в грязи, среди этих людей. Не понимаю». «Каких таких людей? Да у нас тут каждый второй кандидат наук, – говорит старатель. – В этой Москве, как бы я ни работал, как бы ни бегал, задрав штаны, все равно как был говном, так и останусь до конца своих дней говном. А здесь у меня есть шанс найти свой большой самородок и даже не один». «Но ведь ты пока никаких самородков не нашел и никто из твоих знакомых не нашел». «Ну и что? – отвечает тот старатель. – Шанс все равно остается».

Такой вот разговор, будто его подслушали у этого костра и записали в блокноте. Этот эпизод ещё туда-сюда, годится. Ну, ещё парочка правдивых сцен, парочка таких выигрышных эпизодов. И все, пожалуй. Остальное Виноградов высидел, даже не натерев мозолей на заднице, на своем мягком диване, а сам Леднев лишь немного переработал. Прочитав сценарий последний раз, Леднев едва удержался, чтобы не разорвать бумагу в клочья. Безнадежная вещь.

– Чего ты молчишь? – спросил Виноградов.

Леднев достал из пачки сигарету. «Сегодня день тягостных разговоров, – подумал он. Значит, так тому и быть. Все равно этого разговора не миновать. Рано или поздно сказать эти слова нужно».

– Слушай, Игорь, положа руку на сердце, мне совершенно не хочется снимать ещё один проходной фильм. Чтобы как на том просмотре в Доме кино, ползала торчало в буфете и явилось только к концу, чтобы поздравить меня с творческим успехом. Зритель ничего не потеряет, если этот сценарий мы не экранизируем. Фильмов на «троечку» и так валом.

Виноградов забыл о пиве и таращился на Леднева широко распахнутыми глазами.

– Ну, делали мы более-менее добротные фильмы, – говорил Леднев. – И каждый раз, заканчивая фильм, давали себе слово, что следующий будет выше на несколько порядков, будет нечто, явление… Но так все и шло, так все и катилось. Я часто думал, что с этого поезда я ещё успею спрыгнуть. Всегда успею. Поезд шел, а я не прыгал. Все какие-то дела задерживали. Так в нем и остался, так и еду. Проще говоря, мне хочется снимать кино, за которое не будет стыдно.

Виноградов смотрел на него ошалелыми глазами. Когда Леднев закончил, Виноградов задвигался в своем кресле, склонил голову набок.

– Ты все мечешься? – голос Виноградова стал злым. – Ты все не решил, на какой осине тебе удавиться? Да наш сценарий… Ты температуру сегодня мерил? Ты просто больной, ты спятил тут совсем. Бросить фильм, когда под него есть деньги. Ты просто спятил, мать твою, рехнулся тут, – Виноградов смял в пепельнице сигарету, подскочил с кресла и заходил по комнате.

Через минуту он остановился под люстрой, скрестив руки на груди, уставился на Леднева.

– Первый раз вижу такого идиота, – Виноградов затряс головой. – Сколько живу, не предполагал, что подобное может существовать в природе. Ему дают зеленый свет – только снимай. И главное, деньги есть. Именитые режиссеры, не могут доснять ленту, да их весь киношный мир знает, так вот, они не могут довести до конца работу, потому что этого не хватает, – он потер друг о друга большой и указательный пальцы. – А этот… Да если кто узнает об этом, тебя всю оставшуюся жизнь будут принимать за сумасшедшего. Тебя все считали везунчиком, а теперь станут пальцем тыкать: видите сумасшедшего?

Леднев кивнул, в компании Виноградова он всегда быстро утомлялся.

– Вот что мне интересно, если ты не собираешься делать этот фильм, как же Надя? – не отставал Виноградов. – Как же она? Ты наобещал ей семь бочек, по всей Москве раззвонил о своей находке, о будущей её роли и всякое такое, а теперь задний ход даешь.

Леднев встал, открыл пошире балконную дверь, выгоняя застоявшийся табачный дым и скверный тошнотворно-сладкий запах одеколона, которым пользовался Виноградов.

– Извини, мне надо собираться. А Надежда… Понимаешь, этой ролью она не сделает себе имени.

– Хорошо. Я ухожу.

– Ладно, ступай.

Виноградов уже вышел в прихожую, открыл замок и потянул дверь на себя.

– Сказал бы я, Иван, кто ты есть после всего этого, – он переступил порог. – Когда-то, сегодня еще, ты был мне другом…

* * *

Петр Филиппович Чикин выглянул через кухонное окно своей квартиры во двор и зевнул. Тронутые первой предосенней желтизной деревья, темные клочковатые тучи на небе, сеющие мелкий дождь на асфальт, на прижавшиеся друг к другу автомобили внизу, у подъезда. Чикин открыл форточку, разгоняя остатки утренней дремоты, сделал несколько глубоких вдохов и потянулся. «Не осень ли наступила раньше времени?» – спросил себя Чикин. Наверняка сегодня в Москве возрастет число случаев суицидов. Для сведения счетов с жизнью самоубийцы выбирают ненастные дни. Да, в этом есть своя логика. В такую погоду жить не хочется, не то что работать, подумал Чикин, но тут же отогнал эту мысль. Дела в предстоящий воскресный день предстояли вовсе не обременительные, скорее приятные.

Сычев обещал заехать в начале десятого, намекнул на какую-то насыщенную программу. Сперва, как всегда, обязательная часть: осмотр нового сычевского приобретения, особняка в центре. На этот случай Чикин уже приготовил несколько лаконичных емких комплиментов, которые наверняка хочет услышать хозяин: неотразимо, колоссально, просто фантастика… С комплиментами можно и переборщить, ничего страшного.

Там, в особняке, самое удобное место для расчетов. На нынешней неделе Петр Филиппович помог Сычеву отвоевать у строптивого директора завода под склад большой ангар из сандвич панелей, прекрасный чистый ангар с вентиляцией на охраняемой заводской территории. Для этого пришлось съездить на место и поговорить с директором один на один, в таких делах пользоваться телефоном – только все портить. Директор уступил, не упирался, как баран, быстро сообразив, какие люди стоят за Сычевым и просят за него. Значит, сегодня Чикин может рассчитывать на гонорар, весьма приличный гонорар.

Итак, нужно похвалить особняк, получить с Сычева все, что причитается, далее обед в хорошем ресторане, плотный и сытный обед, а вечером можно поимпровизировать. Баня, например. У Сычева хорошая баня для своих. Это один из вариантов. Можно отправиться за город, гульнуть на природе. Чикин посмотрел в окно и решил, что поездка на природу в такой дождь – самое идиотское решение проблемы досуга. Доев первое яйцо и полбутерброда, Чикин поднял глаза от тарелки. В дверях кухни в длинном стеганом халате стояла жена Татьяна Семеновна.

– Ты что это в такую рань поднялся?

– Забыл предупредить, – Чикин постучал тупым концом яйца о стол. – Нужно одно мероприятие провернуть. Сычев просил.

– Сычев этот только и умеет, что просить, – проворчала Татьяна Семеновна и присела к столу. – Просит, просит… Сколько ты помогал ему? Сколько сделал для него?

Чикин сделал попытку перевести разговор в другое русло. Он считал неосторожными, даже опасными, откровенные разговоры с женой о денежных счетах между мужчинами. Долог женский язык. Да и перед глазами полно примеров, когда бывшие любящие друг друга супруги вдруг становятся самыми злыми врагами. Эти примеры Чикин всегда вспоминал, когда жена настаивала на деловом разговоре с ним. Нет уж, лучше промолчать. Нутром Петр Филиппович понял, что жена поднялась в самом недобром расположении духа, и сейчас на кухне вяло разгорается очередная ссора.

– Сычев особняк купил в центре, – сказал Чикин и тут же запоздало понял, что сморозил глупость. Сообщать жене о чужих приобретениях – только разжигать сильнее эту нарождающуюся ссору. – То есть не особняк, а так, не поймешь что, забегаловку какую-то. Хотел мне показать эту развалюшку, – поправился Чикин, но было ухе поздно.

Татьяна Семеновна свела брови на переносице и метнула на него из-под этих бровей колючий взгляд. Петру Филипповичу стало неуютно на жестком стуле.

– Собственно, он ещё и не купил ничего, собирается только, – Чикин жевал, не чувствуя вкуса еды.

– Все правильно, умные люди особняки покупают, а мы? – Татьяна Семеновна тяжело вздохнула. – Дачу имеем. Это же смех, а не дача, стыдно туда кого-нибудь в гости позвать. Стоит посередине участка какой-то облезлый курятник, халабуда какая-то, которую ты почему-то называешь домом. Все приличные люди уже давно по Рублево-Успенскому направлению особняки понастроили. А у нас что?

– У нас большой рубленый дом, баня, гараж кирпичный, – Чикин чувствовал, что начинает заводиться. – Три года назад ты говорила: это настоящая сказка, рай. Нет, теперь ей дача уже не нравится.

– А что там может нравиться, изба эта курная? – Татьяна Семеновна туже затянула поясок халата.

– Хорошо, – Чикин отодвинул от себя тарелку. – Сегодня я построю дачу на Рублево-Успенском. А завтра меня спросят: на какие это шиши ты строишь терема? На свою зарплату нищенскую? Да меня из штанов вытряхнут, не только с Рублево-Успенского.

– Только не смеши меня, – Татьяна Семеновна засмеялась металлическим смехом. – Чиновники двумя рангами ниже тебя, сошка мелкая, строят там хоромы. У них никто ничего не спрашивает. А у тебя спросят, как же!

– Пусть строят, это их дело. Просто я не хочу вкладывать огромные деньги в какой-то дом, в котором за год побываю раз десять, не чаще, – Чикин посмотрел в глаза жене и сказал, делая ударение на каждом слоге: – Не хо-чу. И еще: мне надоело с тобой собачиться из-за этой дачи.

Татьяна Семеновна на минуту замолчала, собираясь с мыслями, подыскивая аргументы в свою пользу, но ничего нового не придумала.

– Хорошо, Петя, ты не хочешь, как хочешь, – сказала она. Ее голос сделался мягче. – Но загляни хоть немного вперед. Уйдешь на пенсию, поселишься за городом, станешь жить в своем доме.

Чикин залпом допил кофе.

– До пенсии мне ещё работать и работать, я ещё молодой мужик, чтобы думать о старости, – он встал, поставил тарелку и чашку в мойку. – Дойдет дело до пенсии, подберу местечко для своего дома, но, конечно, не в Подмосковье, не на Рублево-Успенском. Жить среди этих вонючих снобов я не желаю.

– Я об экологии говорю, – вяло возразила жена, понимая, что спор проигран, в который уже раз проигран.

– Срать я хотел на эту экологию, – сказал Петр Филиппович, грохнув тарелкой. – Обязательно тебе начать эту бодягу, разговоры эти пустые в самое неподходящее время. С тобой рядом сидеть все равно, что в помещении, где морят тараканов. Голова болит, и слезы в глазах.

– А с тобой рядом находиться…

Чикин, не дослушав ответ жены, быстро вышел из кухни и заспешил в спальню одеваться. Вот опять скандал на пустом месте. Опять настроение, испорченное уже с раннего утра. Чикин выбрал однобортный пиджак на двух пуговицах болотного цвета в темную клетку, повязал яркий галстук и посмотрел на свое отражение в зеркале. Баба бесится от безделья, решил он, вот и приходят ей в голову дурацкие мысли. И все эти мысли, в конечном счете, сводятся к одной, главной: как лучше распорядиться его, Чикина, деньгами.

«Мерседес» Сычева уже стоял у подъезда. Чикин подумал, что наверняка вернется по ту сторону ночи, лучше не обострять отношения с супругой и сказать ей на прощание несколько добрых слов. Он прошел в комнату Татьяны Семеновны и застал жену сидящей перед зеркалом с блестящими то ли от слез, то ли от крема щеками. При появлении Чикина жена повернулась к нему спиной.

* * *

Заняв место на заднем сиденье, он пожал руку Сычева, как всегда влажную, и, приветствуя, тронул за плечо водителя. Симпатичный парень, в прошлом какой-то спортсмен. Сычев, хвастаясь, говорил, что у его водителя Володи дома от спортивных кубков полки ломятся и половина стены увешана медалями. А потом у парня случилась какая-то неприятность, говорили, он уронил факел на открытии международной спартакиады. В общем, на большом спорте из-за мелкого недоразумения пришлось поставить крест. Теперь Володя возит Сычева и охраняет его телеса от внешних посягательств.

Чикин осмотрел содержимое бара. Так, пиво побоку. Для водки или коньяка слишком ранний час. А вот это любопытно: белые калифорнийские вина «Пауль Массон», а вот ещё лучше – французское шабли, выдержанное, разлитое выше середины горлышка в бутылки зеленого стекла. Чикин перевел взгляд на бутылку бордоского вина, весьма дорогого и престижного.

– Этим можно, пожалуй, освежиться.

– А ты разбираешься в винах, – Сычев вытащил из второго ряда бутылку, снял с подставки штопор. – Да, губа не дура, «Премьер Кру», сто двадцать долларов за бутылку, – он быстро ввинтил штопор в пробку. – У меня в загашнике есть бордо восемьдесят восьмого года. Вкус, по-моему, так себе, на любителя. А цена – полтысячи. Кстати, что это режиссер Леднев тогда явился в твой кабинет?

– Его бывшую жену убили. Темная история. Прокуратура разбирается, но шансов мало.

– Сам, небось, жену и прихлопнул. Завел роман с какой-нибудь молодухой, а жена помеха. Сцена ревности, истерика. Она хоть и бывшая жена, но баба, говорят, ревнючая была. Но там есть и финансовая сторона дела. Слышал, при разводе Ледневой досталась большая дача в престижном месте и квартира в Москве. Видимо, муж за голову схватился, решил исправить.

– Он не способен убить женщину.

– Я тоже так думаю, но разговоры всякие ходят.

– Прокуратура проверяла Леднева, – Чикин допил вино.

– Хочешь, дам один блестящий совет? – спросил Сычев. – Бросай ты дружбу с этим Ледневым. Может, он известный режиссер, видная фигура в своих кругах. Но все это уже в прошлом. Так вот, не пачкайся ты об этого Леднева. Я тебе авторитетно говорю, он свое отснимал. Скоро у него начнутся такие неприятности, что все будут от него шарахаться, как от зачумленного. Я знаю, он, как говорится, полон творческих планов и прочего дерьма. Но только ничего у него не получится. Ему ещё очень повезет, если дело не кончится тюрьмой.

– Чепуху ты болтаешь.

Чикин ощутил легкий приступ раздражения. И почему только все, будто между собой сговорились, стремятся с утра пораньше нарушить его душевное равновесие? Советы он раздает… Спасибо, таких советов не требуется.

– Я же говорю, прокуратура проверяла Леднева, – сказал Чикин. – В то время, когда случилась беда с Еленой Викторовной, он находился на кинофестивале, на юге. Член жюри. Его алиби сотни людей подтвердят, если не тысячи.

– Алиби? – Сычев натянуто рассмеялся. – Какой же убийца не сделает себе алиби? А фестиваль для такого дела – лучший вариант, вроде бы ты у всех на виду и всегда есть возможность незаметно слинять. Вероятно, он все рассчитал.

Чикин почувствовал внутреннее напряжение, такие разговоры на пустом месте не рождаются.

– Вообще-то об этом уже многие говорят, – Сычев почесал затылок, словно решал, раскрывать или не раскрывать свои источники информации. – Ну, до вас, до верхов, пока все поднимется. Вы всегда самое интересное последними узнаете. Леднев завел себе бабенку, многие люди её видели. Он ведь не стесняется, посещает вместе с ней кабаки, злачные места. У Леднева были мотивы для убийств бывшей жены. Мотивы – вот корень преступления. А доказательства, они найдутся, стоит только копнуть поглубже. Просто пока никто не заинтересован в том, чтобы собрать эти доказательства. Говорю же тебе: Леднев в дерьме по уши. Ему уже не выбраться.

– Интересно, – пробормотал сбитый с толку Чикин. – А что это за женщина, с которой Леднев любовь крутит?

– Шлюха, из дорогих, обычная современная хищница. Вскружила ему голову, а теперь вертит им, как флюгером. А на красивых женщин нужны большие деньги. А Леднев не из богатых, даром что режиссер. Он и запутался. А смерть бывшей жены как раз выход из блиндажа. Можно продать дачу, квартиру, привязать к себе этими деньгами молодую потаскушку. По-человечески его можно понять. Какие только безумства мы не совершаем ради женщин. Знаешь, даже жалко этого Леднева. Влип в такую историю. Эта пиявка от него не отстанет, пока не оберет до нитки. И что в итоге? Ни репутации, ни честного имени, ни перспектив, ни денег. Клеймо убийцы на лбу – и только.

* * *

Денисов, устроившись на водительском сиденье допотопных «Жигулей», следовал за «Марседесом». Эти «Жигули» после долгих торгов с их бывшим хозяином он купил несколько дней назад на автомобильном рынке. Меньше чем за неделю он успел узнать десятки дефектов машины, но также познакомился с одним несомненным её достоинством: на такую тачку не позарится ни один угонщик. Со спокойным сердцем Денисов оставлял на ночь автомобиль во дворе, а поутру просил Бога о том, чтобы «Жигули» завелись и послужили ему ещё немного.

Проехав пустой переулок, Денисов повернул. Путь следования Сычева узнал наперед, за рабочую пятидневку изучив его маршруты основательно. Сычев вставал рано. «Мерседес» к подъезду его дома подавали в семь тридцать утра. Водитель оставался в машине, а охранник поднимался в квартиру Сычева, чтобы минут через пять спуститься вниз вместе с хозяином. Как правило, Сычев проводил в своей конторе, помещавшейся в ветхом, готовом к выселению жильцов здании, не больше трех часов, ещё до полудня посещал свои новые владения, будущее казино «Три семерки» и особняк на бульваре, где бригада маляров перекрашивала стены в какие-то будуарные розовые тона. В течение дня Сычев посещал различные коммерческие и государственные конторы, склады и вокзалы, метался по Москве, как затравленный заяц.

Вечером в субботу Сычев заехал в особняк осмотреть работу маляров и, похоже, остался доволен, даже выдал рабочим нечто вроде премии за оперативность и качество. Значит, он ждет какого-то гостя, возможно, покупателя, хочет показать товар лицом, решил Денисов. Тот мужчина в пиджаке болотного цвета, что сел в «Мерседес», скорее всего, и есть новый покупатель. Всю неделю Денисов ждал встречи с Сычевым один на один, нос к носу. Денисов был готов к такой встрече, но ожидание затягивалось. Расстановка сил изменилась: на шахматной доске выросли новые фигуры.

Например, появился этот сычевский телохранитель, сопровождавший хозяина от двери квартиры до автомобиля и обратно, таскавшийся с Сычевым по всем приемным, вокзалам и складам, не оставляя его ни на минуту. В прежние времена Сычев пользовался услугами телохранителей редко, когда имел при себе крупную сумму наличными или отправлялся на встречу с сомнительным человеком. Сейчас принял дополнительные меры безопасности. В чем здесь причина? Боится его, Денисова, мести? Маловероятно. До Сычева уже должно дойти известие о гибели Денисова, изуродованный труп которого с отстреленной головой обнаружили в сгоревших «Жигулях». Никаких причин не поверить в эту инсценировку у Сычева нет, наверняка, в душе он уже похоронил Денисова, вздохнул с облегчением. Его можно понять: на душе спокойнее, когда твой недоброжелатель мертв.

Денисов вырулил на широкий прямой проспект, окончательно потеряв из виду «Мерседес». И дальше ломать голову над вопросом, почему Сычев старался защитить себя телохранителем, совершенно бессмысленно. Пусть это останется маленькой тайной. Телохранителя просто следует включить в расчеты. Грохнуть одного Сычева или положить с ним рядом и телохранителя, какая, собственно, разница?

На стороне нападающего элемент неожиданности, как минимум, пара лишних секунд, а пара секунд в таком деле – время. И с технической стороны дело не сложное, стандартный сценарий: встреча в полутемном парадном, несколько выстрелов – и готово. Возможно, пришлось бы разобраться и с водителем, если тот что-то услышит и захочет вмешаться. Он ведь тоже телохранитель, только сидит за баранкой. Если он и услышит выстрелы на седьмом этаже, что маловероятно, то бросится наверх по лестнице или поднимется лифтом. И в том и другом случае у него нет никаких шансов.

Денисов перестроился в левый ряд и прибавил газу. Смерть в парадном, легкая, почти безболезненная. Этот сукин сын, скорее всего, даже не поймет, от чьей пули умирает. Всю рабочую пятидневку, пока Денисов катался по городу за Сычевым, реализовать этот или подобный простенький план можно было, по крайней мере, раз пять. И если бы Денисов воспользовался самой первой возможностью, по непутевой душе Сычева отслужили бы панихиду, а его толстое тело закопали, с венками и оркестром.

Поплакав, друзья и близкие занялись бы дележом имущества убиенного раба божьего Михаила. Денисов не воспользовался той первой возможностью, когда он стоял на лестнице этажом выше квартиры Сычева и сжимал под плащом рифленую рукоятку пистолета. Он был спокоен, ладонь даже не вспотела. Можно в несколько прыжков перелететь два лестничных марша и закончить все в одно мгновение. Но Денисов не двинулся с места. Он позволил Сычеву вместе с телохранителем выйти из квартиры, сесть в лифт, спокойно спуститься к машине и отправиться по делам. Сычев – добыча легкая, а вот легкой смерти он не заслужил.

Глава восемнадцатая

Ожидая у светофора зеленого света, Денисов повертел ручку настройки обшарпанного приемника. Сквозь сухой треск помех прорвался голос известного эстрадного певца, исполнявшего старинный романс. Поток машин двинулся вперед, Денисов поддержал мелодию своим голосом. Сегодня воскресенье, за Сычевым телохранитель не заехал, никто не выходил из «Мерседеса», не поднимался на этаж, хозяин спустился вниз без провожатого. Почему именно сегодня Сычев отпустил телохранителя? Значит, Сычев решил, что он в безопасности. А телохранителю повезло, должно же и телохранителям когда-то везти. Этот парень вольно или невольно спас свою жизнь, правда, что у каждой собаки есть свой счастливый день. Случай умереть за какого-нибудь нового хозяина, доказать своей смертью преданность, любовь и другие лучшие чувства своему боссу, ему ещё представится. А может, парень и сам поймет, что нет ничего глупее, чем умирать за других?

Что ж, Денисов ждал долго. Всю неделю, день за днем, час за часом. Он готов ждать ещё столько же, лишь бы посмотреть в глаза Сычева перед тем, как тот сдохнет. Денисов представлял себе эту сцену во всех подробностях. Глаза Сычева, полные ужаса, дикого, нечеловеческого ужаса. Сычев на коленях, он плачет, он молит о пощаде, он готов на все, лишь бы ему оставили жизнь. Он умоляет, размазывая по лицу сопли. И получает в эту мокрую морду пулю или заряд картечи. Денисов перестроился в правый ряд, сделав поворот, увидел в конце прямого переулка сычевский «Мерседес». Так, сейчас он повернет налево, ещё один короткий переулок и новый поворот налево. Возле особняка водитель припаркует машину, возможно, останется ждать хозяина в салоне, возможно, войдет в помещение вместе с Сычевым и его гостем. Копировать маршрут «Мерседеса» нет смысла.

Денисов проехал два квартала по улице, параллельной той, на которой находится особняк, сделав пару поворотов, остановился возле булочной. На её замазанных белой краской витринах саженными буквами нацарапали: «Ремонт». Отличная позиция. Переулок просматривается из конца в конец. На противоположной стороне, метрах в ста двадцати от Денисова сверкает решеткой радиатора знакомый «Мерседес». Водитель остался в машине, тем лучше, вот он развернул газету и уткнулся в текст. Значит, в особняке только Сычев с этим покупателем. Они пробудут внутри ещё долго, чтобы осмотреть помещение потребуется никак не меньше получаса. Торопиться некуда. Денисов проводил взглядом одинокого прохожего в плаще с поднятым воротником, продолжая вполуха слушать радио. Передали блок рекламы и несколько информационных сообщений. По противоположной стороне прошла скособоченная тяжелой сумкой женщина, наверное, возвращавшаяся домой с рынка или из магазина.

Еще минут десять, и нужно идти. К этому времени Сычев со своим гостем осмотрят первый этаж и поднимутся наверх. Можно будет, не торопясь, не пугаясь лишних звуков, открыть дверь заднего входа своим ключом и неслышно, ступая мягкими ботинками по гранитным ступенькам лестницы, подняться наверх вслед. И тогда… Нет, об этом лучше вообще не думать.

Планы, какими бы они ясными и конкретными ни казались, всегда разрушает незначительная мелочь, непредусмотренная случайность. Требуется пересмотреть на ходу какие-то детали. Чтобы отвлечься от мыслей, Денисов стал слушать радио. Передавали викторину «Придумай рифму». Ее участникам, собравшимся в студии, ведущий предлагал назвать как можно большее число рифм к какому-то слову, которое он произносит. «Печка», – сказал ведущий веселым голосом. «Утечка, течка», – ответил слабый женский голос. «Маловато, – сказал ведущий. – У кого-то есть больше вариантов?»

– Свечка, колечко, – заорал Денисов, нагнувшись к приемнику.

– И это все?» – спросил ведущий, словно услышал реплику радиослушателя. – Тогда предлагаю уважаемой публике срифмовать слово «кадка».

Гомон, чьи-то одиночные реплики. «Пожалуйста, вы», – сказал ведущий, видимо протягивая кому-то микрофон. «Палатка, заплатка, латка, матка, перчатка, сетчатка, сопатка», – произнес тяжелый с хрипотцой бас. «Отлично, – воскликнул ведущий, – представьтесь, пожалуйста». «Слезкин Виктор, наладчик лифтов», – ответил бас. «Виктору Слезкину вручается этот приз», – сообщил ведущий, но почему-то не пояснил, какой именно приз вручили Виктору Слезкину. «Скажите, пожалуйста, вы писали в юности стихи или уже тогда мечтали стать наладчиком лифтов?»

* * *

Не дождавшись ответа, Денисов выключил радио и взглянул на циферблат наручных часов. Ладно, дам им ещё минуты три на разговоры, решил он, наклонился, вытащил из-под сиденья завернутый в тряпку пистолет и осмотрелся по сторонам. Переулок пуст, редкие прохожие, испуганные вновь зарядившим дождиком, исчезли. Он отправил тряпку обратно под сиденье, осмотрел ТТ со всех сторон. Редкостное дерьмо. Китайское производство, ни фабричного клейма, ни номера. Сам пистолет выполнен из незакаленного металла. Игрушка разового потребления, рассчитанная ровно на одно дело. Из такого, не рискуя повредить кисть руки или даже предплечье, можно произвести не более шести-семи выстрелов. Восьмой выстрел разорвет ствол. Пальнул пять-шесть раз, сотри платком пальцы и смело выкидывай. Попадаются аферисты, которые находят дураков и выдают им такие одноразовые штучки за полноценное боевое оружие.

Покупатели – в основном пацаны, желающие почувствовать себя крутыми мужиками, или, как ни странно на первый взгляд, серьезные люди, хорошо знающие, что именно берут. Им пушка нужна для одного конкретного дела. Денисов произвел из пистолета один контрольный выстрел в лесопосадке за городом, проверив, не перекашивает ли патрон в патроннике. Так, один выстрел сделан. Значит, пять раз из этой пушки можно пальнуть смело. Он сунул пистолет под брючный ремень, достал с заднего сиденья сумку из темной синтетической ткани. Положив её на колени, расстегнул «молнию». Все на месте, как и должно быть. Обрез заряжен, коробка с патронами распечатана.

Денисов снова взглянул на часы, чувствуя легкое волнение, глубоко вздохнул и на несколько секунд, как пловец во время погружения, задержал дыхание. Пора. Он выпустил воздух из груди, открыл дверцу, ступив на мокрый асфальт, запер машину. Перейдя на противоположную сторону улицы, скосил глаза на «Мерседес», внутри которого водитель отгородился от мира газетой. Чтобы не привлекать его внимания, Денисов, на ходу играя ключами в кармане плаща, прошел десяток метров в противоположную от особняка сторону, свернул в арку и, войдя во внутренний двор, развернулся на девяносто градусов. Мимо чьих-то занавешенных окон, мимо ржавеющих под дождем металлических гаражей он неторопливо дошагал до кое-как сбитого забора, пролез в видимую ещё издалека дыру и оказался в двадцати метрах от заднего крыльца особняка.

Это расстояние он преодолел в несколько длинных прыжков, остановился и замер под гнутым жестяным козырьком. Сейчас от посторонних случайных взглядов его отгораживали желтеющие, но ещё густые кроны старых лип, разросшихся по двору. От взглядов из верхних окон особняка защищал этот козырек над головой. Денисов прислушался. Все звуки куда-то исчезли. Только дождь стучит по жести, что-то шуршит в желобах водосточных труб.

Он вытащил из кармана связку ключей, выбрал нужный ключ и повернулся лицом к двери. Чудило этот Сычев, даже не догадался замки на дверях поменять, важное дело, а он его отложил, рассудив, видно, что из пустых комнат нечего вынести. Длинный фигурный ключ вошел в замок легко, будто маслом смазанный. Денисов повернул его один раз и уже собрался повернуть снова, как услышал за дверью ещё далекие, но быстро приближающиеся голоса. Денисов замер и так, зажав в ладони связку ключей, чтобы не звякнула, простоял минуту, прислушиваясь к этим голосам.

Сперва слов было не разобрать, но, когда говорившие приблизились, незнакомый мужчина произнес какую-то фразу, а Сычев ответил: «Само собой» – и чему-то засмеялся. Голоса, наконец, и стихли. Не понятно, то ли Сычев со своим гостем поднялись по лестнице наверх, то ли остались на первом этаже. Сделав последний, второй поворот ключа, Денисов опустил связку в карман и поправил на плече ремень сумки. Он нажал на металлическую ручку, надавил на дверь плечом и услышал скрип петель, показавшийся неестественно громким. Денисов замер, выругался про себя, придержал сумку, чтобы не зацепилась ремнем о металлическую ручку, и проскользнул в дверной проем. Тишина, ни голосов, ни других звуков. Может, он опоздал, и Сычев уже ретировался. Денисов закрыл за собой дверь, до боли сжимая зубы от скрипа петель. Вот та самая мелочь, тот самый пустяк, который может сорвать любой план, самый четкий, отработанный.

Он огляделся. Отсюда, из этого закутка, оставался видимым лишь участок противоположной свежеокрашенной стены, плоскость поднимающейся над головой лестницы. Темно, лучи света проникают сюда то ли из соседней комнаты, то ли из окна над лестницей. Захотелось курить, и Денисов инстинктивно похлопал себя по карманам плаща, нащупывая под тканью пачку сигарет. Подумав, что от этого удовольствия пока придется отказаться, он снова прислушался. И все-таки голоса были слышны, совсем слабые, они доносились откуда-то сверху. Значит, его расчет оказался правильным, посетители действительно сначала осмотрели первый этаж особняка и затем поднялись наверх. Прекрасно, сейчас эта мышеловка захлопнется.

Денисов спустил с плеча ремень сумки, поставил её на пол, одним движением скинул плащ, выпростал из рукавов руки. Оставшись в темном поношенном пиджаке, он сложил плащ вдвое и опустил его на керамические плитки пола. Затем снова повесил на плечо ремень сумки, вышел из-под лестницы и, быстрыми шагами преодолев её первый пролет, остановился. Голоса наверху сделались ясными, различимыми. Денисов, схватившись рукой за перила, слушал раскаты смеха Сычева. Да, вопрос, кто смеется последним, пожалуй, уже решен. Он наклонился к сумке и взвел один за другим курки обреза.

* * *

Сычев поставил на подоконник большой, плотной бумаги пакет с бутылкой шампанского, пластмассовыми стаканчиками и парой спелых наливных яблок, выглянул за окно и поцокал языком.

– Что-то Бог сердится на нас сегодня, – он вытащил из пакета бутылку, сорвал фольгу и раскрутил проволочку. – Конечно, это не «Дом Периньон» и даже не «Шато-де-Блиньи», просто никакой другой бутылки шампанского не оказалось под рукой. Выпьем эту шипучку. Чисто символически, – он вытащил из горлышка плотно засевшую в нем пробку, поставил на подоконник пластмассовые стаканчики и наполнил их до середины. Пузырьки углекислоты образовали неустойчивую, мгновенно осевшую пенку. – Ну, теперь осмотр закончен. Что скажешь?

– Недвижимость – великое дело, – Чикин взял с подоконника стаканчик. – Хорошо вложил деньги, – осматривая первый этаж особняка, Чикин уже израсходовал все заранее приготовленные комплименты, даже начал повторяться и теперь с трудом подыскивал новые слова.

– Да, этот домишко для себя люди строили, – Сычев поставил бутылку на подоконник и поднял свой стаканчик. – Не то, что теперь лепят. Ширпотреб, безвкусица. А это, – Сычев пару раз стукнул ладонью по стене, – индивидуальное исполнение, как костюм от хорошего модельера. Для состоятельных людей со вкусом, для элиты, – самодовольство распирало Сычева.

«Чиновников, людей с государственным положением ты к элите не относишь, – со злостью подумал Чикин. – Для тебя элита – это такие пузаны вроде тебя самого, те, у кого деньги из задницы сыплются. Тоже мне, элита… Дерьмо на лопате, а не элита. Все чиновники, создающие тебе условия для роскошной жизни, в твоем понимании ничтожества». Чикин, не желая показать внутреннего раздражения, сделал глоток из стаканчика. Шампанское отдавало живыми дрожжами и ещё какой-то неизвестной гадостью, кажется, сырой рыбой. Он поморщился, осушил стаканчик до дна и поставил его на подоконник.

Возможно, это раздражение и не возникло бы в душе Чикина, если бы Сычев рассчитался с ним за все услуги ещё на пороге особняка, как только они остались один на один, а не отложил главное дело на потом, не таскал Чикина по всем углам и закоулкам своего особняка. Чикин, не в правилах которого напоминать людям о денежных счетах, полагавшего, что о долгах обязаны помнить сами должники, на этот раз решил своему правилу изменить. Но все как-то не подворачивалось момента вставить слово, и он только больше раздражался.

Последние слова Сычева о богатых людях, якобы составляющих элиту общества, только подлили масла в душевный огонь. Чикину вдруг вспомнились отзывы Сычева, походя данные им об одном общем знакомом, большом человеке в правительстве. «Да кто он такой без своей должности? – сказал тогда Сычев. – Вынь сегодня из-под него это чиновничье кресло, завтра никто не вспомнит, что такой человек вообще есть на белом свете». А ведь тот мужик, получивший столь унизительную характеристику, многое сделал для Сычева, помогал ему едва ли не безвозмездно. Интересно, как Сычев за глаза отзывается о нем, Чикине? В лучшем случае называет прыщом на ровном месте или хреном с высокой горы. Неприятно, а что сделаешь… От этих мыслей на душе Чикина стало ещё тяжелее.

– Ты меня не слушаешь совсем, – Сычев тронул Чикина за плечо. – Витаешь где-то в облаках. Я говорю, как, на твой взгляд, нужно фасад перекрасить?

– А я вот о другом думаю, – Чикин сделал глоток из стаканчика и выдержал паузу. – Совсем о другом. Вот я оказался на мели, а жена мечтает кое-что купить, так, по мелочам. Вот я и думаю: напомнить некоторым собственникам, – он зло глянул на Сычева, – об их обязательствах или подождать с этим? Подождать, когда сами вспомнят.

Сычев выпятил нижнюю губу и развел руки в стороны.

– А, вот ты о чем, – он поставил свой стаканчик на подоконник, запустил руку во внутренний карман пиджака и вытащил пачку денег, перехваченную резинкой. Он протянул деньги Чикину. – За помещение под склад спасибо. Я там все вчера осмотрел, на днях перекину туда партию товара.

Чикин взял пачку денег, взвесил её на ладони и опустил в карман. Все-таки Сычев по натуре неисправимый самоуверенный болван, но, надо отдать ему должное, не жмот. А то другие начинают прибедняться, хоть милостыню им подавай. Человеческая щедрость искупает многие недостатки, даже пороки. Морщинки на лбу Чикина разгладились. Он даже улыбнулся и со вкусом допил шампанское.

– Ты знаешь, для меня долг денежный – святая вещь, – Сычев разлил по стаканчикам остатки шампанского. – Ну, скажи сам, когда-нибудь я забывал добро?

– Вроде за тобой не замечалось, – Чикин почувствовал, как градус его настроения заметно поднялся. – Я ведь так напомнил, к слову. Без намеков, люди – существа забывчивые.

Шампанское в стаканчике перестало горчить. Пачка денег приятно терлась о грудь, чуть оттягивала карман. Вот так-то бы сразу, с этого и нужно было начинать. Пожалуй, можно бы купить жене какую-нибудь побрякушку.

– Хочу жене позвонить, – сказал Чикин. – Сегодня с утра поцапались. Надо загладить, пока она ещё в парикмахерскую не ушла.

– Ну, спустимся сейчас, в машине телефон, позвонишь, – кивнул Сычев. – Я вот уж два года, как в разводе, а кажется, только это время и пожил по-человечески. Оправдываться мне теперь не перед кем.

– Я уж свое наразводился, поздно мне с Таней расставаться, – неуверенно сказал Чикин.

– Для хорошего дела понятия «поздно» не существует.

* * *

Сычев застыл с бутылкой в руке. Остановившимися глазами он смотрел куда-то за спину Чикина. Тот обернулся взглянуть, что же там у него за спиной. В нескольких шагах от себя Чикин увидел незнакомого человека в темном костюме с переброшенным через плечо ремнем спортивной сумки. В правой руке он держал обрез охотничьего ружья.

Чикин не успел ни испугаться, ни подумать о чем-то. Он только перевел взгляд на Сычева, вдруг заметно побледневшего. Уже через секунду Чикин понял, что оказался не в том месте и в неподходящее время. Сычев тяжело дышал, сжимая пальцами горлышко пустой бутылки из-под шампанского. Человек с обрезом тоже не произнес ни единого слова. Возможно, эта немая сцена длилась ещё минуту, или час, или целую вечность. Но Чикин, уже интуитивно сообразивший, что к чему, прервал молчание.

– Я тут, тут я случайно оказался, – сказал он полушепотом, чувствуя, как губы сделались сухими и непослушными. – Я тут, извините, – он перевел взгляд на свой стаканчик с шампанским, предательски задрожавший в руке. – Извините, – он поставил стаканчик на подоконник. – Извините, – снова повторил Чикин.

В эту секунду ему показалось, что этому человеку с обрезом нужно все толково объяснить, рассказать, что он, Чикин, человек случайный, попал в этот особняк лишь на минутку и сейчас же готов уйти, чтобы Сычев с незнакомцем спокойно выяснили отношения в его отсутствие.

– Я просто… – Чикин, стараясь начать объяснения, разлепил сухие губы. – Я готов…

– Ты, задница грязная, – Денисов внимательно посмотрел на Чикина, – вынь деньги из кармана и положи на подоконник. Так… Теперь четыре шага назад и встань на колени.

– Деньги, конечно, – пробормотал Чикин, положил на подоконник стянутую резинкой пачку из внутреннего кармана. – У меня ещё часы золотые, – начал он, но Денисов не дал ему продолжить.

– Четыре шага назад и на колени, – рявкнул он, и ствол обреза мотнулся из стороны в сторону.

Чикин опустился на колени, решая, что делать с руками, поднять вверх или опустить вниз. Ему сделалось легче на душе, когда деньги оказались на подоконнике. Возможно, этой суммы хватит, чтобы рассчитаться за жизнь, решил он. Надежда на то, что все для него кончится благополучно, одним испугом, ещё оставалась.

– Так часы снимать? – спросил он раболепным голосом.

– Заткнись ты лучше, – Денисов сделал полшага к Сычеву. – Что, выпил за мой упокой?

– За упокой? – переспросил Сычев, все ещё пребывавший в состоянии столбняка.

Он стоял, толстый и нескладный, посредине комнаты, держа в опущенной руке бесполезную пустую бутылку. Чикин разглядывал спину Сычева, эту бутылку, снимая с руки золотые часы. Ему казалось очень важным отдать эти часы, казалось, этот добрый жест даст ему лишний шанс, лишнюю каплю надежды. Расстегнув браслет, он бросил часы к ногам мужчины в черном костюме. Денисов посмотрел на часы, на секунду опустив ствол обреза к полу.

В это мгновение пришедший в чувство Сычев, сделав отмашку рукой назад, запустил бутылкой в переплет окна. Пробив двойные стекла, посудина вылетела наружу и разбилась на тротуаре перед самым радиатором «Мерседеса».

– Ну и сука ты, – сказал Денисов и нажал на спусковой крючок.

Чикин застыл в оцепенении на коленях. Никогда ещё смерть не подбиралась к нему так близко. Грохнул выстрел. Он увидел, как Сычева отбросило на несколько шагов назад. С огромной кровоточащей раной в животе он упал на спину, и, казалось, тут же умер. Сквозь голубоватый пороховой дым Чикин наблюдал, как убийца сделал шаг в его сторону и произнес какие-то слова. Эти слова Чикин не разобрал. От слишком громкого выстрела у него заложило уши.

– Что, простите, я не понял? – переспросил Чикин.

– Стой, говорю, как стоишь, – повторил мужчина, резко повернулся, сделал несколько длинных прыжков к лестнице на звук шагов поднимавшегося по лестнице водителя Володи.

Чикин, к которому уже вернулся слух, подумал, какой же непроходимый дурак этот водитель, если бежит сюда, навстречу своей смерти. Чикин услышал какой-то новый звук, похожий на стон, повернул голову. Сычев, лежавший в луже крови, перевернулся со спины на бок, прижал руки к животу и подтянул вверх колени. Чикин потряс головой, словно отгоняя наваждение. Он подумал, что с такой огромной чудовищной раной в животе человек не сможет прожить и мгновения.

Но Сычев жил. Он ворочался на боку, словно старался лечь поудобнее, и тихо постанывал. Вот Сычев поднял голову и посмотрел на Чикина. Вздрогнувший под этим взглядом Чикин отвернулся, столько страдания было в этих белых от боли глазах. Прошло ещё пару секунд, он услышал выстрел на лестнице, звук падающего и скатывающегося вниз тела. Он подумал, что Володя только что умер самой глупой смертью, какую только можно придумать. Мужчина в темном костюме вернулся в комнату, снял с плеча и поставил на пол сумку, небрежно бросил в неё пачку денег и обрез ружья, застегнул «молнию». Чикин подумал, что самое страшное позади. «Неужели пронесло?» – спросил он себя и побоялся ответить утвердительно, ещё не веря до конца в собственное спасение.

Денисов подошел к свернувшемуся на полу Сычеву.

– Ты, сукин сын, ещё не сдох? – он наклонившись над телом.

– М… Да… Мы… Мир… Мы…

Сычев не мог говорить, из его рта тек кровавый ручеек. Денисов вытащил из-за брючного ремня пистолет, прижал дуло к виску Сычева и спустил курок. Чикин понял: все его худшие надежды сбылись, пришла и его очередь умереть. Чикин скосил глаза и увидел, как мужчина поднял с пола стреляную гильзу. Сычев с лицом залитым кровью, свернулся на полу калачиком, прижав руки к животу, но больше уже не двигался и не стонал.

Мужчина опустил гильзу в нагрудный карман пиджака.

– Прошу вас… – сказал Чикин и запнулся, он не знал, о чем попросить убийцу.

Почему– то он с благодарностью вспомнил о жене, о том, что не успел позвонить и поговорить с ней перед смертью. Еще он подумал, что жена не знала, а теперь до конца своих дней не узнает банк и номер счета, на котором он хранил свои сбережения. А если каким-то чудом и узнает, все равно не сможет эти деньги получить, никогда не сможет.

– Пожалуйста, не надо, – сказал Чикин первое, что пришло в голову. – Я не хочу умирать.

Он вздрогнул, когда почувствовал холод металла на своем затылке. Чтобы сказать последние, может быть, спасительные слова, уже не осталось времени. Чикин закрыл глаза и мгновенно умер. Пуля пробила затылочную кость и вышла из левого глаза. Денисов поднял с пола горячую гильзу и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Миновав первый марш, он перешагнул через лежавшего на животе поперек площадки человека, заспешил дальше. Под лестницей он нашел плащ, не застегивая, надел его и вышел из особняка той же дорогой через черный ход.

Когда он садился в «Жигули», улица оставалась пустой. Моросил дождь. Перед особняком на тротуаре, на том самом месте, где упала брошенная Сычевым бутылка, топталась старуха в сером плаще. Запрокинув голову кверху и сдвинув за спину раскрытый зонт, она разглядывала разбитое окно на втором этаже.

Глава девятнадцатая

Телефонный звонок разбудил Мельникова, но он не подумал подняться с кровати и подойти к аппарату. Проснувшись, он посмотрел в окно, но который час определить не смог. Будильник с тумбочки бесследно пропал. Мельников перевернулся на спину и стал считать телефонные звонки: восемь, девять. На двенадцатом он не выдержал.

– Кто-нибудь есть в доме? – крикнул он. – Кто-нибудь возьмет трубку?

Ответом ему было молчание, телефон продолжал надрываться. Мельников сел на кровати, но в эту секунду звонок оборвался. Накануне он лег в постель под утро, когда уже начало светать, лег с твердым намерением выспаться. Но, черт побери, жена и дети куда-то исчезли с самого утра, взять трубку некому, а выспаться так и не удалось. Отбросив одеяло, Мельников спустил ноги с кровати, ступнями нашарил шлепанцы.

Как он мог забыть? Сегодня же первое сентября, жена повела ребят в школу. А он, тоже отец называется, храпел, закрывшись с головой одеялом, даже не встал проводить мальчиков. Эта школа, надо же, совсем из головы вылетела. А жена играла в деликатность, не стала его будить, мол, пусть наш папа спит и видит сны. Мельников ощутил нечто вроде укола совести. А ведь следовало подняться, сказать Петьке и Антону пару напутственных слов. Ладно, этот пробел в воспитательном процессе он восполнит сегодня.

«Что ни говори, – скажет он пацанам за чашкой вечернего чая, – что ни говори, ученье – свет. Это утверждение ещё никто не опроверг. Вот я учился, стремился к знаниям…» Нет, пожалуй, своим примером лучше не оперировать. Лучше подобрать другой, более убедительный и яркий пример. Ополоснув лицо, он снял с крючка полотенце и поспешил в комнату. И тут телефон снова зазвонил. Вежливый мужской голос пожелал Мельникову доброго утра.

– Это Дюков Вячеслав Игоревич, – трубка кашлянула. – Директор завода полимеров.

– А, это вы. Чем обязан?

– Вы просили, – трубка кашлянула. – То есть вы сказали, если мне что-то известно о Ярцеве… Словом, просили меня связаться с вами в этом случае.

– Так-так, что вам стало известно? – Мельников почувствовал, как напряглась его спина.

– Вчера вечером в ресторане я встретил Ярцева и с ним ещё одного человека, незнакомого, – трубка снова кашлянула. – То есть Ярцев ужинал в компании этого незнакомого мужика. А я был там с дамой.

– Спасибо, что позвонили, Вячеслав Игоревич, – горячо поблагодарил Мельников. – Не перевелись ещё у нас сознательные люди. Вы сейчас на месте? Смогу приехать к вам уже через час. Разговор, сами понимаете, не телефонный.

– Лучше бы на нейтральной территории.

– Хорошо, где вам удобно?

– Я думаю, – Дюков замолчал на несколько секунд. Мельников, прижав трубку к уху, слушал какие-то потрескивания и неясные шорохи, будто на другом конце провода перед самой мембраной перелистывают книжные страницы. – Если в сквере на Тверской, на бульваре там памятник какой-то перед зданием ТАСС. Вот в этом сквере.

– Годится, – Мельников уже стоял на ногах. – Через час?

– Лучше бы через полтора, – помялся Дюков.

* * *

Мельников появился в сквере на бульваре минут на десять раньше назначенного времени, но Дюков уже сидел на лавочке, поджав под сиденье ноги, и так пристально разглядывал цоколь памятника Тимирязеву, словно увидел на полированной поверхности камня неизвестные послание внеземной цивилизации человечеству, и теперь старался заучить это послание наизусть. Мельников сел рядом и, чтобы обратить на себя внимание, кашлянул. Рукопожатие директора оказалось вялым, безжизненным. Посмотрев на Мельникова, он поднял голову к небу и тяжело вздохнул.

– Так, значит, вы, Вячеслав Игоревич, встретили Ярцева вчера вечером в ресторане, – прервал Мельников молчание. – Встретили. И дальше…

– Дальше позвонил вам, хотя не знаю, правильно ли я сделал, – Дюков достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. – Я, видите ли, никогда не сотрудничал с милицией по таким, так сказать, вопросам.

– Ну, Вячеслав Игоревич, в кои-то веки раз вы совершили гражданский, мужественный поступок. И, сделав шаг в правильном направлении, вдруг раскисли. Ведь вы пришли сюда не родину продавать, а рассказать некоторые подробности встречи с убийцей.

– Так-то оно так, – кивнул Дюков. – Вообще-то судьба этого Ярцева меня мало беспокоит. Я обратился к вам только для того, чтобы вывести из-под возможного удара себя самого. Хочу чтобы мне поверили: лично я в аферах этого типа не замешан. Я оказался пострадавшей стороной, а не соучастником его махинаций.

– Считайте, после того, как вы обратились ко мне, все подозрения в связях с Ярцевым отпали сами собой, – сказал Мельников.

– Ну, уж коли так случилось, коли так произошло… Учитывая опыт нашей предыдущей встречи, я решил, что нам лучше увидеться не в кабинете или заводском цехе один на один, а встретиться где-нибудь в людном месте. Чтобы избежать тогдашних эксцессов.

– Простите, я был тогда излишне резок, – кивнул Мельников, ему не терпелось услышать рассказ Дюкова. – Потом очень жалел, ругал себя. Ошибся в вас, с кем не бывает? Поставьте себя на мое место. Но теперь это недоразумение окончательно исчерпано, – Мельников похлопал Дюкова ладонью по предплечью. – Итак, вы встретили Ярцева в ресторане. В каком?

– Я расскажу все по порядку. Мне легче без наводящих вопросов. Так вот, если это важно, ресторан называется «Русские узоры». Небольшое такое заведение, уютное. Там люди собираются, чтобы хорошо, со вкусом поужинать, ещё там оркестр приличный. Мы со знакомой пришли туда вчера около десяти часов вечера, столик я заказал заранее. Можете проверить, если хотите. Наш столик в самой середине зала. Когда мы немного перекусили, я надумал выйти в туалет. Когда возвращался, увидел Ярцева со спины, сразу его узнал и изменил свой маршрут, чтобы не попадаться ему на глаза. Вернувшись, продолжил ужин, периферическим зрением наблюдая за Ярцевым. Он сидел за столиком с каким-то мужиком лет сорока. Они ели, по сторонам особенно не смотрели и о чем-то разговаривали, так, неторопливо, себе в удовольствие. Где-то около двенадцати они заказали кофе, ясно, собрались уходить. Минут через десять Ярцев расплатился с официантом. Потом они встали и пошли на выход. Я поднялся следом, вышел за ними, свернул за угол. Там находится небольшая автостоянка для посетителей. Они вошли на её территорию, а я остался стоять под деревом.

– Ярцев вас точно не заметил?

– Я сделал все, чтобы меня не заметили, – Дюков откашлялся и, сплюнув под ноги мокроту, растер плевок носком ботинка. – Я стоял под деревом и ждал, когда они сядут в машину. Стоянка хорошо освещена, а я находился в тени дерева, далеко от фонарей. Наконец, выехали на улицу – и привет. За рулем сидел тот незнакомый мне мужчина. А Ярцев занял сиденье рядом с водителем. «Форд-скорпио», распространенная модель, вот номер.

Дюков вытащил из нагрудного кармана пиджака сложенную вдвое бумажку. Мельников развернул бумажку, снова свернул и спрятал в карман.

– Вы, Вячеслав Игоревич, даже не представляете себе, как помогли следствию. Спасибо. Кстати, как выглядит Ярцев?

– Выглядит? – переспросил Дюков и пожал плечами. – Он следит за своей внешностью. Дорогой костюм, перстень с алмазом.

– Все это временно, весь этот лоск, перстень с алмазом и все прочее, – философски заметил Мельников.

Дюков поднялся.

– А тот второй, спутник Ярцева, что из себя представляет?

– Встретишь такого – и взгляда на нем не остановишь. Среднего роста, средних лет, лицо невыразительное. Я к нему особенно и не приглядывался.

* * *

На работу в охранное агентство Мельников приехал в первом часу дня и, не заглядывая в свою комнату, прошел в кабинет своего непосредственного начальника, бывшего подполковника КГБ Олега Павловича Федотова. Тот, покончив с утренними делами, решил начать обеденный перерыв со стакана чая и кроссворда, опубликованного в газете недельной давности.

– Заходи, Егор, – сказал Федотов, увидев в дверном проеме голову Мельникова. – Что-то ты припозднился на службу. Ты сейчас где должен находиться? А ну-ка, коли пришел, назови мне автора романа «Сто лет одиночества».

Накануне, появившись на службе в первый послеотпускной день, Мельников был приставлен к жене банкира Горшкова Зое Леонидовне, целый день сопровождал её по магазинам, а поздним вечером очутился в компании двух старых подруг Горшковой, до поздней ночи вспоминавших в его присутствии молодые годы. Проводив из ночного ресторана госпожу Горшкову до дверей её квартиры, Мельников поставил машину банкирши на платную стоянку, добрался до дома на леваке и, укладываясь в кровать, обнаружил, что за окном уже светает.

– Моя работа сегодня обещала проснуться не раньше часу дня, – сказал Мельников. – Вчера я целый день носил ей сумки с покупками, а потом полночи слушал отчеты подруг госпожи Горшковой о том, где и как они отдыхали этим летом. Очень содержательно. Я чувствую себя нравственно изнасилованным.

– Какой ты, оказывается, нежный, – Федотов опустил в стакан ложечку и начал сосредоточенно размешивать сахар. – Мне бы твои заботы. Сидишь в приличном обществе, слушаешь рассказы о путешествиях. Сказка, не работа. А ты пыхтишь, словно всю ночь мешки грузил.

– Почему-то я устаю от этого общества. Горшкова любит, когда её слушают, а я устаю делать вид, что слушаю.

– Ладно, не возбухай, – Федотов шумно хлебнул чая. – Выйдет из отпуска Комаровский, заменит тебя. А пока оставайся с этой бабой предельно вежливым. Скажет: неси мою театральную сумочку, значит, будешь нести её театральную сумочку. Ее муж, если тебе известно, один из самых выгодных клиентов. У нас с ним договор о комплексном обслуживании, а один из пунктов договора – охрана его пассии. Горшков платит по самому высокому тарифу. И надо эти деньги отрабатывать.

– Надо отрабатывать, – повторил Мельников. – Кстати, автор этого романа Маркес.

– Ну вот, я всегда говорил, что у тебя светлая голова, – Федотов взял ручку и аккуратно вписал буквы в клеточки кроссворда. – Давай, шагом марш на боевое задание.

– Одна просьба. Деликатного свойства. Вот номер машины, – Мельников вытащил из кармана и протянул Федотову сложенный вдвое кусочек бумаги. – Мне нужен владелец этой тачки. Фамилия, адрес, в общем, вся объективка. Если я сам залезу в компьютер, ничего не получится. Мой пароль не дает доступа к этой информации. Сделай, Олег Павлович, не в службу, как говорится.

Федотов повертел в руках бумажку и, сложив губы сердечком, причмокнул.

– Левые заработки? Эх ты. Приводи своих клиентов в коммерческий отдел, заключай договор. Все, что нужно твоим друзьям, они получат: инкассация, вооруженная охрана, проверка платежеспособности партнера. Все, что угодно, но за деньги, – не переставая ворчать, Федотов повернулся на вращающемся кресле к компьютеру, включил его и выбрал программу. – И в тебе не вижу заинтересованности, – ворчал Федотов, хмуря густые кустистые брови, – за каждого нового клиента ты получал бы свой процент. Нет, ты работаешь на свой карман, – он ввел в компьютер номер автомобиля и включил функцию поиска. – Любая информация стоит денег. Информация такой же товар, как, скажем, детские подгузники или макароны. Люди почему-то не хотят этого понимать.

– Эта информация нужна лично мне, – сказал Мельников. – То есть очень нужна, – Мельников знал Федотова, как человека внешне сурового, ворчливого, но мягкосердечного по натуре.

Поговаривали, что Федотов не получил на Лубянке генеральские погоны именно из-за того, что проявлял либерализм и уступчивость там, где требовались качества совершенно противоположные и был уволен по сокращению штатов в числе первых.

– В следующий раз внесешь в кассу полторы штуки и узнаешь о своих контрагентах все, что захочешь. Кстати, знакомая личность, – он кивнул на экран монитора, остававшегося невидимым для Мельникова. – Крючковский Всеволод Алексеевич. Да, знавал я его в прежние годы. Во времена нашего знакомства господин Крючковский заведовал постановочной частью в одном второразрядном театре и одновременно являлся нашим стукачом по пидрежным делам. Теперь он дорос до учредителя и генерального директора акционерного общества открытого типа «Новый век». Тут данных об уставном капитале нет, но, думаю, мелочь какая-то. Ничего об этом «Новом веке» не слышал, – Федотов славился острой памятью на имена и названия. – Если у фирмы громкое название, почему-то она быстро загибается. Вот данные на твоего Крючковского, – он нажал кнопку, принтер пискнул, начав распечатывать данные с экрана на бумагу.

– Если тебе потребуется более обстоятельная информация, скажешь мне, – Федотов взялся за ручку серебряного подстаканника. – Устав фирмы, справка из банка о финансовом состоянии «Нового века», проверка этой лавочки через регистрационную палату, а Крючковского через паспортный стол… Такие вещи тебе требуются?

– Спасибо, не требуются, – улыбнулся Мельников. – Достаточно общих данных. А в настоящее время этот Крючковский с гэбешниками не сотрудничает?

– Кому он нужен? – Федотов поморщился. – Тогда его взяли с валютой в кармане, сажать не стали, предложили сотрудничество. А потом сами толком не знали, как Крючковского использовать. Но поскольку он вращался в актерских кругах, где полно гамаков, решили пустить его по этой линии. Раз в месяц он составлял подробные отчеты о своих друзьях. Кто с кем. Кто за любовь, кто за деньги. Толку от него мало было, этим пидрежным делам все равно хода не давали, их не клеили, если не было за человеком чего-то более серьезного. А потом вообще из УК эту статью изъяли. Услуги Крючковского больше не требовались. Позднее он ушел из театра.

Федотов аккуратно оторвал от бумажного рулона распечатку. Пробежал глазами текст, Мельников сложил бумагу вдвое и спрятал в карман.

Федотов выключил компьютер и склонился над кроссвордом.

– А вот тебе ещё вопросик по литературной части, раз ты такой начитанный. Рассказ Чехова на букву «с». «Стрекоза» не подходит.

– Значит, «Стрекозел», – ответил Мельников бездумно. – Это должно подойти.

– Сам ты это слово, – Федотов в позе роденовского мыслителя застыл над столом. – Я в молодые годы, между прочим, только и делал, что повышал свой умственный потенциал. Ну, и физический, это само собой. Работа, библиотека, спортзал – вот три точки, где я дневал и ночевал.

Мельников представил себе подвал Лубянки, где на жестком топчане, накрыв лицо книгой, ночевал молодой Федотов. Сделалось смешно.

* * *

В квартире банкира Горшкова Мельников побродил из кухни в кабинет хозяина и обратно, рассказал пару анекдотов домработнице Дусе. Хозяин дома разрешил Мельникову в свое отсутствие рассматривать книги, художественные альбомы из своей библиотеки, а также пользоваться видеомагнитофоном в кабинете. Мельников, погруженный в себя, блуждал по квартире банкира, лучшие мысли всегда приходили на ходу. Дуся шинковала капусту на кухне. Мельников, так и не озаренный интересной мыслью, сделал ещё несколько ходок по квартире, присел на табурет.

– Зоя Леонидовна ещё не встала? – спросил Мельников.

– Встала, я ей завтрак наверх отнесла, – Дуся переложила капусту в эмалированное ведро, взяв со стола новый вилок, разрезала его на две равные половины. – Чего-то она без аппетита сегодня. Ничего, после трех часов разойдется.

– Не говорила, не собирается она куда?

– Она мне не докладывается, – вздохнула Дуся и согнулась над разделочным столиком. – Сказала, чувствую плохо и легла в кровать. Хочешь, супу разогрею, пока она лежит? А ты ходишь, небось, целый день не жрамши?

– А чего у тебя за суп? Щи, наверное?

– Горох, – ответила Дуся, не отрываясь от капусты. – Александр Анатольевич велел горох приготовить.

Отказавшись от еды, Мельников прошел в комнату хозяина, упал в низкое кожаное кресло и бездумно уставился на противоположную стену. Эту стену украшали четыре охотничьих ружья с резными прикладами, несколько кинжалов ручной работы с рукоятками, инкрустированными золотом и какими-то камнями, а также сабля в дорогих блестящих ножнах. Прежде рядом с этой саблей висела другая, по утверждению Горшкова, настоящий гусарский палаш. Однажды хозяин пригласил в гости известного специалиста по холодному оружию, чтобы продемонстрировать тому свою коллекцию и узнать её ориентировочную стоимость. Но специалист категорично заявил, что гордость Горшкова, гусарский палаш, есть не что иное, как обычная полицейская селедка, сабля, которой до революции вооружали московских городовых.

Мельников взял с журнального столика альбом с репродукциями музея «Метрополитен», перелистав несколько страниц, задержал взгляд на картине, изображавшей негра, терпящего бедствие на плоту среди бушующего океана. Глаза негра, вылезшие от страха из орбит, молили о помощи. Но спасения чернокожему мореплавателю ждать было неоткуда. Мельников пожалел негра и захлопнул альбом. Встав на ноги, он снова принялся расхаживать по просторному кабинету, заложив руки за спину.

Минут через десять он перебрался в гостиную, самую большую комнату в доме, и стал мерить её шагами, стараясь сосредоточиться. В углу гостиной, возле окна, помещалась винтовая лестница, ведущая на второй этаж. У торцевой стены сверкал изразцами большой декоративный камин, стилизованный под старину.

Устав от бесцельного хождения, Мельников сел на диван и начал разглядывать фотографии на каминной полке, в золоченых рамках. Похожий камин, большой, с медной решеткой, отделанный изразцами, Мельников уже где-то видел. Точно, на даче покойной Ледневой. И фотографии на каминной полке стояли, тоже под стеклом. Мельников встал с дивана, подошел к камину, стал внимательно рассматривать карточки. Взрослая дочь банкира Горшкова в обществе какого-то молодого человека пьет коктейль из высокого стакана. На заднем плане синеет полоска моря. На Вере бежевые шорты и синяя майка с коротким рукавом, девушка улыбается. Молодой человек в белых брюках и тенниске тоже сжимает в руке высокий стакан. Весь вид молодого человека говорит о том, что он глубоко несчастлив и не испытывает никаких надежд на взаимность сидящей напротив девушки.

На другой карточке Горшков обнял Зою Леонидовну за плечи. Супруги стоят возле входа то ли в отель, то ли в магазин. Реклама на втором плане говорила о том, что снимок сделан за границей. Жена Горшкова, видимо, только что сделавшая немало удачных приобретений, улыбалась счастливой улыбкой. На другой карточке Горшков запечатлен в одиночестве. На этот раз, положив руки на массивный парапет, он с видом искушенного оценщика рассматривает панораму Нью-Йорка со смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинга. Солнце высвечивает далекую городскую перспективу, но, кажется, Горшкову не по вкусу эта урбанизированная красота. Он выпятил вперед нижнюю губу и прищурился.

Мельников, рассмотрев все фотографии по порядку, отошел от камина, побродил по комнате и снова пристроился в углу дивана. А что запечатлели те снимки, которые он видел на ледневской даче? Елена Викторовна вместе с сыном Юрой стоят в полный рост, взялись за руки, на заднем плане, кажется, сарай. Нет, на заднем плане дощатая кабинка душа с окрашенной темной краской бочкой на крыше. Леднев копается на грядках на фоне старого душа. А другой снимок? На нем один Юрка, ему на снимке лет пятнадцать, он сидит под солнцем на табурете и улыбается. Мельников похвалил себя за хорошую память. А что на заднем плане того снимка? Этого Мельников никак не мог вспомнить, сколько ни старался. Была и ещё какая-то карточка…

Сейчас Мельникову показалось, что очень важно вспомнить эту последнюю карточку. Он, потирая лоб ладонью, напряг память, но вспомнить ничего так и не смог. Эти карточки, отнюдь не лучшие, не самые удачные, любительские черно-белые, место которым на задних страницах семейного альбома, стояли в самой большой комнате дома, на самом заметном месте. Они явно не украшали интерьер гостиной и, тем не менее, стояли на самом почетном месте. Почему? Добросовестному, внимательному сыщику следовало задуматься над этим вопросом ещё тогда, во время поездки на дачу вместе с Ледневым, – упрекнул себя Мельников. Задуматься и задать Ледневу несколько вопросов.

Разозлившись на свою беспамятность, Мельников потер шею. За этим занятием его застала домработница Дуся. Она, стоя за спиной Мельникова, долго и внимательно наблюдала за его манипуляциями.

– Ну что, горох-то тебе наливать? – спросила она, дождавшись, когда Мельников закончил растирание шеи.

Мельников обернулся на её голос и несколько секунд помолчал, стараясь сообразить, о чем, собственно, его спрашивают.

– Давай наливай.

Кулинария – слабая сторона Дуси, готовившей невкусно и неряшливо. Правда, её блюда всегда оказывались очень сытными. Мельников плохо понимал, почему Дусю до сих пор держат на этом месте. Может, потому что Горшков, вечно погруженный в свои дела, ел все без разбора, все, что поставят перед ним, кажется, не придавая никакого значения вкусовым качествам пищи. А Зоя Леонидовна, дома питавшаяся готовыми деликатесами из магазина, никогда не прикасавшаяся к Дусиной стряпне, следила лишь затем, чтобы домработница время от времени убиралась в квартире.

Мельников подумал, что вот пришла Дуся и не дала ему додумать важную мысль, а ведь он, кажется, вспомнил то, что хотел вспомнить. Мельников встал с дивана и отправился на кухню. Дуся поставила на стол перед Мельниковым клубящуюся паром тарелку горохового супа, подвинула ближе к нему плетеную корзиночку с толсто нарезанными ломтями хлеба. Мельников проглотил несколько ложек пюреобразного густого супа с плавающими в нем кусочками сала и подумал, что гороховый суп у Дуси всегда получается.

– Картошку жареную с колбасой хочешь? – подойдя к плите, Дуся сняла крышку со сковородки, – Александр Анатольевич ни крошки с утра не съел, – Дуся вздохнула. – Спешил куда-то. Шофер чуть свет за ним приехал и дудит снизу, сюда ему лень подняться.

– Суп вкусный был, – Мельников отодвинул пустую тарелку.

Дуся поставила на стол тарелку с картошкой и мелко нарезанной колбасой. Мельников подумал, что сейчас ест на обед завтрак банкира Горшкова. Он взял с блюдечка помидор, порезал его на ломтики и обильно посолил. Дуся налила Мельникову яблочного компота, помыла тарелку и вытерла руки о фартук. Она села напротив Мельникова и, поставив локти на стол, стала смотреть, как он расправляется с картошкой и колбасой. Дусе нравилось, когда мужчины едят много и с аппетитом. Мельников в три глотка выпил стакан компота и попросил налить еще.

– Дуся, это я, – сказал голос Зои Леонидовны из-за решетки переговорного устройства, вмонтированного в кухонную стену рядом с выключателем света. – Егор Владимирович пришел?

– Пришел, – ответил Мельников за Дусю.

– Хорошо, возможно, вы мне скоро понадобитесь. – Я уже встала, – раздался щелчок, и голос хозяйки исчез.

– Барыня уже встала, – передразнила Дуся Зою Леонидовну, нарочито растягивая гласные звуки. Чувство противоречия между наемным трудом и капиталом, давно угнездившееся в сердце Дуси, не мешало ей по-своему любить хозяев и снисходительно, без классовой ненависти относиться к их стилю жизни.

– Время – уже скоро вечер, а она уже встала.

Глава двадцатая

Мельников вышел из кухни, миновал коридор, гостиную с камином и, поднявшись наверх, уткнулся в дверь так называемого будуара. Он постучал и вошел в него, осмотревшись по сторонам. Наверху он бывал нечасто, может, всего раза два или три. Сам будуар представлял из себя нечто среднее между театральной гримерной и небольшим залом частного художественного салона. Обилие картин на стенах, зеркальное трюмо в стиле ампир, пара кресел под старину.

Еще полтора месяца назад будуар украшали два круглых зеркала в человеческий рост, создававшие иллюзию бесконечно большого пространства. Но Зоя Леонидовна распорядилась их убрать, сказав, что в её возрасте зеркала только портят настроение. Горшкова сидела на пуфе и листала журнал мод, лицо её оставалось унылым. Мельников поздоровался и спросил, собирается ли сегодня Зоя Леонидовна выходить из дома.

– Собираюсь, – ответила Горшкова. Мельников понял, что сегодня банкирша не в духе и лучше не приставать к ней со своими просьбами. – А вы, наверное, хотели попросить отгул и отправиться куда-нибудь по своим делам?

Мельников беспомощно развел руками.

– Сегодня отпустить вас никуда не смогу, – Горшкова отложила журнал. – В половине шестого у меня сеанс у художника этого, как там его… Ну, который уже два месяца пишет мой портрет и все ни с места. Метельский… Этот маляр меня продержит часа полтора. Сегодня я ему скажу: или заканчивай в течение трех дней или бывай здоров. Приличный художник делает портрет в два сеанса, а Метельский только резину тянет. Ладно, Егор, – Горшкова раздраженно махнула рукой, – ждите меня внизу.

Мельников кивнул. Сеанс у художника, как правило, заканчивался чаепитием, длинными бестолковыми беседами на темы отечественной и зарубежной живописи. По окончании этих бесед, Метельскому всегда удавалось за хорошие деньги всучить Горшковой что-нибудь из своих картин.

– А вечером я собираюсь на минутку заглянуть к Маргарите Эдуардовне, – сказала Горшкова, когда Мельников уже взялся за ручку двери, чтобы уйти.

Ясно, весь вечер и часть ночи можно вычеркнуть из жизни. Мельников тяжело вздохнул. Злиться на Горшкову за свое бестолково убитое время, конечно, не стоит. Это её жизнь, а это его работа.

* * *

Зоя Леонидовна, одетая к выходу, спустилась вниз через полчаса. Если в этом городе вообще существуют настоящие дамы, светские львицы, то я одна из них – об этом говорил весь облик Горшковой, её высоко вздернутый подбородок. Именно светская львица, ни больше, ни меньше, уже немолодая и немного усталая от своих забот, но от этого не менее породистая.

– Дуся вас покормила? – подбородок Горшковой повернулся в сторону Мельникова.

Он поднялся с дивана, сказал, что обед был очень вкусным.

– Это вы врете, – сказала она. – Дуся сроду ничего вкусного не приготовила, – последняя фраза была произнесена так громко, что, конечно же, оказалась услышанной на кухне.

– Можно подавать машину?

Мельникову подумал, что сейчас Дуся наверняка вытирает слезы фартуком. Игр своих хозяев она не понимала, но обиды больно ранили её прямо в сердце.

– Нет, сегодня давайте спустимся вместе, – сказала Зоя Леонидовна и повела носом, раздувая тонкие ноздри. – В квартире пахнет, не поймешь чем. Коровяком гнилым пахнет. Лучше на воздухе постою.

Она прошла в распахнутую Мельниковым входную дверь.

Через двадцать минут они уже подъехали к дому Метельского. Развернувшись во дворе, Мельников подал машину к самому подъезду, распахнув перед Горшковой заднюю дверцу, вместе с ней поднялся на четвертый этаж, проводив банкиршу до двери Метельского.

– Посижу в машине, – сказал Мельников, – позвоните мне, когда освободитесь, я поднимусь.

Мельников кивнул открывшему дверь художнику, спустился вниз. Отогнав машину от подъезда, он удобно устроился в кресле и даже побаловался стеклоподъемниками. Закурив, взял трубку сотового телефона и набрал номер Леднева.

– Ты что, спал? – спросил Мельников и посмотрел на наручные часы.

– Дремал, – ответил Леднев и зевнул. – Я всю ночь переписывал сценарий, а днем сон сморил.

– Слушай, писатель, – Мельников опустил стекло и стряхнул пепел на асфальт, – постарайся вспомнить одну вещь. Это важно. Мы тогда, ещё давно, были на даче Елены Викторовны. Так? После нашего визита на месте побывала милиция. Так? Они осмотрели помещение и отбыли. Теперь вспомни. Может, кто-то побывал на даче после визита милиционеров, убрался в комнатах? Вспомнил?

– Кому там нужно убираться? – ответил вопросом на вопрос Леднев. – Не говори глупостей. Дача заперта, там никого не было. Ни меня, ни Юрки. А если бы кто чужой пришел, соседи мне позвонили бы. А что это ты вдруг про дачу вспомнил?

– Вопрос считаю преждевременным, поэтому он останется без ответа, – голос Мельникова стал бодрее. – Сейчас я на службе, делаю вид, что охраняю одну дамочку. В общем, я занят и думаю, буду занят до ночи. Поэтому не удивляйся моему позднему визиту. Заеду к тебе, когда освобожусь, то есть ночью, за ключами от дачи. Мне срочно нужны ключи. А теперь вспомни ещё и такую штуку. Где именно Елена Викторовна держала альбом с семейными фотографиями? Я точно помню, что такой альбом в красном сафьяновом переплете существовал. И в нем множество разных карточек. Юркины фото, твои и ещё Бог знает чьи, кажется, даже моя там была.

– А альбом Лена держала в спальне на первом этаже. Там такая тумбочка вроде бельевой, только не бельевая.

– Альбом точно там?

– Раньше был там, теперь не знаю, – когда Леднев чего-то не понимал, он начинал раздражаться. – Лично я его сто лет не видел. И кому он нужен, кто станет его трогать?

– Вот видишь, мне он понадобился. Значит, я заеду часа в два примерно, плюс-минус сколько-нибудь минут. Отмени все мероприятия, если они у тебя есть.

– В такое-то время мероприятия? – удивился Леднев. – Мне поехать с тобой?

– Вот этого как раз делать не следует, – Мельников выбросил окурок. – Ты будешь спать дальше. Просто одна мыслишка шальная в голову пришла. Если ты станешь вместе со мной проверять каждую мою идиотскую мысль, тебе некогда будет снимать фильмы. Чао.

Положив трубку, Мельников включил радио, удобнее устроился на опущенной спинке сиденья и закрыл глаза.

* * *

Через ветровое стекло припаркованных в дальнем углу двора стареньких «Жигулей» за Мельниковым наблюдали глаза Сергея Сергеевича Денисова. Он курил уже третью сигарету подряд и думал, что следить за этим идиотом Мельниковым далеко не лучшее времяпрепровождение. Хотелось подъехать вплотную к «Мерседесу» Мельникова, выйти из своего «жигуленка», держа за спиной пистолет, распахнуть дверцу и вежливо поздороваться с бывшим соседом. Сказать ему: «Надо же, вот так встреча. Кто бы мог подумать». Можно ещё передать привет от тети. Сказать: «Моя тетя все время вспоминает вас добрым словом». Или сказать: «На новой квартире старушке так не хватает вашего общества». Сказать ещё какую-нибудь хреновину, не важно, какую именно.

А этот Мельников все будет сидеть, как истукан, и удивленно моргать глазами. Это будет весело. Он сидит и моргает глазами, никак не может сообразить, что ответить. Не может сообразить, откуда вообще свалился Денисов и что делает в этом дворе. Сидит и моргает глазами. А Денисов достает из-за спины пистолет и пускает пулю между этих глаз. Потом захлопывает дверцу «Мерседеса», садится в свою консервную банку и уезжает. Можно проехать два-три квартала и бросить «Жигули» в каком-нибудь дворе, эта развалюха свое отбегала.

Да, эффектная сцена. Но к внешним эффектам стремятся разве что патологические типы, стремящиеся что-то доказать самим себе. Конечно, Мельников умрет. Не сегодня, так завтра. Не в этом дворе, так в другом. Не белым днем, так темной ночью. Все равно умрет. Двигается секундная стрелка, ползет минутная, отмеряя последние вехи жизни этого гнусняка Мельникова. С ним можно покончить сейчас, сию же минуту. И риск, по большому счету, не так велик, как кажется на первый взгляд. Но кто может предугадать, предусмотреть сотни случайностей, разглядеть все камушки на вроде бы гладкой дорожке? Денисов проделал долгий и опасный путь. И теперь на его исходе бухнуться в яму? Нет. Импровизация хороша там, где её оценит зритель. А он, Денисов, не в самодеятельности выступает.

Лучше выждать, чтобы потом действовать наверняка. Нет, рука его не дрогнет, возможно, он даже не почувствует пьянящего волнения. Он боялся, что болезнь, сидящая в нем до поры, до известного лишь ей самой времени, вылезет наружу и нанесет свой удар в самый ответственный, самый решительный момент. Приступ начнется именно в ту секунду, когда придется действовать, когда он уже сделает первый шаг и дороги назад не будет. Одна лишь мысль об этом пугала Денисова, он сжимал пальцы в кулаки до боли в суставах. «Значит, в этом случае я потеряю все?» – спрашивал себя Денисов. И отвечал себе: «Значит, потеряешь все». Денисов нервно зевнул и закурил следующую сигарету.

Вот, оказывается, чем занят на службе этот крутой мужик, героический мент Мельников. Всей его крутизны хватает лишь на то, чтобы распахивать перед дамочкой дверцу автомобиля, а потом отвезти эту дамочку к какому-нибудь жеребчику. Холуйская работа, хуже, чем у швейцара, честное слово. При мысли о том, как низко пал Мельников, Денисов чуть не рассмеялся в голос. Вот они повороты судьбы. Нет, не дай Бог оказаться на таком скользком вираже, вылететь с широкой дороги на заплеванную грязную обочину. Бегать на цирлах перед какой-то раскрашенной проблядушкой, дверцу ей раскрывать и улыбаться от удовольствия. Крутой мужик, нечего сказать. Денисов сладко потянулся. Правильно, сторожевая собака никогда не станет охотничьей, сколько её ни натаскивай. А из охотничьей не выйдет сторожевой. Так и человек, всяк на разное способен.

Но Мельников, этот превзошел все ожидания. Он, кажется, даже не понимает всю глубину своего падения. Ходит на задних лапках и доволен такой жизнью, словно для неё и рожден. Отрыжка общества, не человек. Денисов стал наблюдать, как два пацана в скверике в тени желтеющих лип погоняют пустую жестянку, мысли о Мельникове ему надоели. В этой истории с бывшим ментом все уже обдуманно до конца, известно на несколько ходов вперед, вплоть до последнего хода. Полезнее и куда приятнее подумать о самом себе, о собственном будущем хотя бы. Будущее рисовалось Денисову в розовых тонах и не потому, что он самообольщался, нет. Все дела в Москве завершены или почти завершены. Две квартиры на городской окраине, которыми он владел, за последний год поднялись в цене выше и теперь ушли по хорошей цене. Денисов приплюсовал к этой сумме выручку за третью квартиру, ту, в которой до недавнего времени проживал вместе с теткой. Всю сумму он перевел за границу.

В общей сложности весьма приличный капитал. Конечно, он мог быть куда больше, если бы не тот досадный просчет с продажей особняка. Именно досадный просчет, а не катастрофа, успокоил себя Денисов. Действовать следовало иначе, главное, не связываться с Сычевым. Но задним умом все умны, а с Сычевым они квиты. Эту свинью закопали на кладбище, где в прежние времена не хоронили никого рангом ниже академика. С помпой, оркестром и торжественными речами.

На похороны явились не только коммерсанты, но даже и деятели искусства, которым, как выяснилось на кладбище, Сычев чем-то помогал. Смешно, дешевый фарс. Если судить по выступлениям возле могилы, впору хоть национальный траур объявлять только из-за того, что пристрелили Сычева. В день похорон Денисов пришел на то самое кладбище, в темном строгом костюме, с цветами, он постоял вдалеке от процессии. Неосмотрительный, на первый взгляд, даже рискованный шаг, но Денисов не мог выкинуть из жизни эту минуту торжества.

Он постоял в нескольких десятках метров от этой процессии, похожей на демонстрацию, и возложил свой букет к подножью бюста некого Цибина, усопшего, судя по надписи на цоколе ещё в ту пору, когда Денисов посещал ясли. С этой позиции было хорошо видно все, что происходило у могилы Сычева. Долго с грустным лицом он слушал всю эту говорильню и разглядывал профиль Цибина, лысого и востроносого. Бюст, выполненный из черного гранита, позволял предположить, что Цибин имел некоторое отношение к негроидной расе. Постояв приличествующее время возле памятника незнакомому человеку, Денисов, всем своим видом изображая, что боль утраты ещё жива в его сердце, удалился и, попетляв по городу, пообедал в прокуренной забегаловке.

Там среди множества людей он вдруг почувствовал себя таким одиноким, будто оказался на Луне. На следующий день он прочитал в газете, что милиция связывает смерть Сычева с его коммерческой деятельностью и изучает сразу несколько версий его гибели. Значит, нет ни одной версии, решил Денисов. Об убитом чиновнике и телохранителе газета упомянула лишь двумя короткими фразами. С ними все ясно, им просто не повезло, смертельно не повезло. Такое случается сплошь и рядом.

Денисов раскрыл сигаретную пачку и потянулся в нагрудный карман рубашки за зажигалкой, увидев, что пачка почти пуста, решил пока не закуривать. Ничего не оставалось, как наблюдать за пацанами, гонявшими банку в пустом дворе. Он вспомнил Ирину, и на душе сделалось тоскливо. Три дня назад Денисов разговаривал с ней по телефону.

«Сергей, почему тебя до сих пор нет в Москве? – в голосе Ирины прорвались высокие ноты. – Мы же волнуемся». При слове «мы» Денисов представил себе Ирину в окружении будущей тещи, тестя Станислава Николаевича. Почему-то подумалось, что вот Станислав Николаевич в жизни, похоже, вообще ни о чем не волнуется. «Я тоже за вас беспокоюсь, – сказал Денисов. – Всегда беспокоюсь, когда нахожусь далеко», – Денисов звонил с Центрального телеграфа, из отдельной кабинки. Он находился в сорока минутах езды от Ирины.

«Так когда же ты вернешься? – в голосе Ирины слышалось неподдельное волнение. – Я чуть с ума не сошла. Звонила твоя тетя, её приглашали в милицию для опознания каких-то человеческих останков. Будто бы твою машину нашли сгоревшей за городом. Так ей сказали, а в машине этот труп. В общем, всего по телефону не расскажешь». «Тут какая-то ошибка, – сказал Денисов, моя машина на платной стоянке в аэропорту, но если потребуется, – он улыбнулся, – если потребуется, вышлю денег на собственные похороны». Денисов тут же пожалел о своей шутке. Он собирался сказать совсем другие слова, он собирался сказать о своей любви, а не отпускать мрачные остроты. «Я не могу долго разговаривать, – сказал он. – Послушай, всего этого сейчас не объяснишь, но я не могу скоро вернуться в Москву. И звонить часто тоже не могу. У меня неприятности, но все это временно. Они скоро кончатся». «Я понимаю», – ответила Ирина. Ясно, что она ничего не понимала. «Я больше не могу говорить, – сказал Денисов. – Ответь мне на один вопрос. Ты готова вылететь ко мне за границу? Там мы поженимся». Ирина на минуту замолчала.

«Скажи, ты совершил преступление?» – спросила она после паузы. «Нет, просто у меня неприятности, – Денисов начинал психовать, но голос его оставался ровным. – Ты вылетишь ко мне?» «Я не думала об этом», – Ирина готова была заплакать. «А ты подумай, – сказал Денисов. – Я ещё позвоню, через несколько дней, а ты подумай». Черт, она никак не может избавиться от своей канцелярской застенчивости.

* * *

Весь вечер и часть ночи Денисов колесил по городу вслед за Мельниковым, сохраняя почтительную дистанцию и, уговаривая себя не впадать в кураж, действовать осторожно и все отмерять по семь раз. Он поборол в себе охотничий азарт. За вечер у Денисова был шанс покончить со своим делом, но он ещё раз сказал себе: не торопись. Около двух часов ночи Денисов потерял машину Мельникова на выезде из города, потерял в то время, когда представилась идеальная возможность в загородном поселке, возле дачи Леднева реализовать свой план без спешки и суеты, а потом спокойно скрыться.

Денисова остановил мент с полосатой палкой, проверил права, техталон и не отвязался до тех пор, пока не получил деньги. Денисов, матерясь в полный голос, вдавил в пол педаль газа, но машины Мельникова уже не было на шоссе.

К себе на квартиру Денисов вернулся, когда рассветные сумерки осветили мутным светом убогую комнатенку в новостройке. Не раздеваясь, он лег на тахту, тут же почувствовал запах тухлого мяса, предвещавший новый приступ. Он очнулся от беспамятства только под вечер. С разбитыми коленками Денисов лежал на полу и мучительно соображал, что нынче за число и что за день недели.

Глава двадцать первая

Банкир Некрасов ждал Леднева на улице перед входной дверью в свой офис. Накрывшись от дождя черным зонтом, Некрасов стоял почему-то не под козырьком подъезда, а на тротуаре, повернув неподвижное лицо к чахлым деревцам на другой стороне улицы.

– Что-то вы опаздываете, – сказал он Ледневу вместо приветствия, руки не подал.

– Разве? – спросил Леднев и посмотрел на наручные часы. – Если они не опаздывают, я появился вовремя.

– Конечно, они опаздывают, впрочем, это неважно.

Сопротивляясь порыву ветра, Некрасов крепче сжал рукоятку зонта.

– Вы на машине? Тогда оставьте вашу машину здесь. Обратно я вас подброшу. Есть прекрасная идея, – не дожидаясь вопросов, Некрасов объяснил. – Хочу купить у знакомого японский внедорожник, совершенно новый. Но пока окончательно ещё не решил. Так вот, знакомый дал мне эту тачку, чтобы я поездил пару дней и влюбился в неё окончательно. Приглашаю совершить пробную поездку. Может, что посоветуете, вы же автомобилист со стажем. А в дороге обсудим дела.

– Поехали, – пожал плечами Леднев. Он оставил зонт в своей машине, но возвращаться из-за такой мелочи не хотелось. – Поехали, а то я здесь совсем промокну.

Некрасов повернул голову и кивнул высокому плотному мужчине, прятавшемуся от дождя возле подъезда.

– Мой телохранитель Николай, – пояснил он Ледневу и направился к серебристому внедорожнику.

Некрасов сложил зонт, достал из кармана ключи и распахнул перед Ледневым переднюю дверцу, сам обошел машину и сел за руль. Николай, смахивая с лица дождевые капли, устроился на заднем сиденье, за спиной Леднева, буркнув себе под нос нечто похожее на «здрась». Леднев обернулся и поздоровался. Некрасов тронул машину с места и в течение нескольких минут не сказал ни слова, упрямо сжав губы, смотрел вперед. Леднев расстегнул обе пуговицы пиджака и скрестил руки на груди.

– Ну, как? – спросил Некрасов.

– Добрая машина, – ответил Леднев, уже успевший оценить преимущества высокой посадки автомобиля.

– Да я не о машине, – Некрасов произносил слова почти не разжимая губ. – Я говорю, вообще как? Как дела? Как творческие успехи? В этом смысле…

– В этом смысле я, по-моему, все рассказал вам по телефону, – Леднев пригладил ладонью чуть влажные волосы. – Сценарий будет скоро переделан, это совершенно новый оригинальный сценарий. Вы мне сказали, что ничего не имеете против этого.

– Значит, все начинаем по новой? – Некрасов бросил на Леднева быстрый взгляд. – Все по новой – это слишком долго.

– Я думал, лучше потратить лишнее время, но сделать хороший фильм, чем быстро снимать проходной.

– Лишнего времени, как и лишних денег, в природе не существует, – Некрасов чуть наклонил голову вперед. – У вас был сказочный шанс сделать фильм, были большие деньги под ваш проект. По существу, вы могли снимать все, что заблагорассудится. Могли реализовать любую затею, любую прихоть. Такой шанс выпадает режиссеру раз в жизни. И то далеко не всякому режиссеру, нет, не всякому. И вы сами искренне считали себя баловнем судьбы. Это не вопрос, а утверждение. И вам действительно везло. До поры до времени. Все в жизни до поры до времени, до какого-то предела, до какой-то границы. Тем более человеческое везенье.

– По-моему, вы заблуждаетесь насчет меня, – Леднев покачал головой. – Мое везенье кончилось не сейчас. Уже давно кончилось.

– Ну, это общий разговор, – Некрасов поморщился. – Я считал вас практическим человеком. Способным поймать на лету пулю, не упустить шанс, тем более, когда с неба сыплются деньги, а вам остается только запастись мешками и подставить пустую тару под этот поток. А вы вместо этого…

Некрасов резко затормозил, когда на светофоре вспыхнул красный свет. На мокром асфальте машина встала, как вкопанная. Он не стал продолжать оборванную на середине фразу.

– Я решил, если фильм получится, это будет нашим общим успехом, – сказал Леднев. – Успех стоит некоторого времени. Лучше сейчас начать сначала, чем потом делать отчаянные усилия и пытаться спасти заведомо провальный фильм. Понимаю, что в чем-то не оправдал ваших ожиданий.

– М-да, в чем-то не оправдали, – Некрасов резко взял с места. – Вы больше занимались собой, своими личными проблемами, чем нашим общим проектом. Еще недавно вы убеждали меня в том, что сценарий хорош, а теперь вдруг изменили о нем мнение, – Некрасов вырулил в левый ряд и прибавил газу. – Где же логика? Или это ваша обычная манера общения: сегодня вы называете белое черным, а завтра черное белым?

– Кое-что изменилось во мне самом, – Леднев коснулся ладонью груди.

– Завтра снова что-то изменится в вас самом, – передразнивая жест Леднева, он прижал ладонь к груди. – Нет, уважаемый, так дела не делаются.

Этот разговор показался Ледневу бесконечно долгим, он повернул голову в сторону и стал разглядывать новостройки. Но вот и они закончились. Некрасов, не сбавляя скорости, проскочил пост ДПС и какое-то время молча ехал по окружной дороге. Леднев начинал испытывать беспокойство. Молчание Некрасова, плотоядное похрюкивание этого верзилы телохранителя на заднем сиденье, неизвестно ради чего начатая и явно затянувшаяся автомобильная прогулка.

Ясно одно: Некрасов заманил его в машину не ради того, чтобы продемонстрировать ходовые качества джипа, якобы предложенного знакомым. Тогда ради чего? Чтобы выяснить отношения? Расплеваться до конца? Дорога мало подходящее место для выяснения отношений. Не нужно было садиться в машину. Некрасов позвонил утром, попросил прийти к нему в кабинет. «А дальше?» – спросил себя Леднев, успевший выбросить из головы подробности короткого телефонного разговора. А дальше он здесь, в этой машине, мчащейся куда-то за город.

– Значит, вы хотите откровенности? – переспросил Некрасов в тот момент, когда Леднев, сосредоточившись на других, мелькавших в голове невеселых, уже забыл о своих последних словах. – Откровенно говоря, когда мы повстречались в первый раз, я принял режиссера Леднева за другого человека. Переоценил вас. Подумал, вы деловой человек, не способный на всякие сомнительные выкрутасы. Вам дали денег, вы сделали фильм. И все. Еще я подумал: у вас не то положение, чтобы капризничать. Думал, вы будете стараться. Я думал, вы умный, опытный человек.

Некрасов не поворачивался к Ледневу, а смотрел вперед на дорогу, оттого его слова звучали странно, будто речь шла о третьем лице.

– Думал, вы набили много шишек на лбу. И хорошо, научились, значит, понимать, кто есть кто в этой жизни. Например, кто есть вы и кто есть я. Но вы или действительно не понимаете разницы или делаете вид, что ничего не понимаете.

– Что конкретно я должен был понять?

Леднев начинал злиться. Он не мог вспомнить, чтобы кто-то в давние и недавние времена, даже люди, от которых он зависел почти абсолютно, позволяли себе так с ним разговаривать, цедить через губу унизительные слова. Леднев почувствовал, что у него вспотела спина. Он попросил себя остаться спокойным.

– Бросьте притворяться, – Некрасов скривил губы. – Это вы простакам, что собираются в Доме кино, можете рассказывать чушь о творческом поиске, режиссерских находках и всякой такой хреноте. А у нас разговор деловой, утилитарный. Вы отдаете себе отчет, для чего я давал денег на фильм? Ну, конечно, не для того, чтобы вы на эти деньги самовыражались. Мне плевать на ваши амбиции. Я смотрю несколько, пять-шесть, отечественных фильмов в год. Лучшие образцы. Этого достаточно, чтобы понять: наше кино находится в такой глубокой заднице, из которой ещё очень долго придется выбираться. Поэтому творческие амбиции стоящих на коленях кинематографистов, – Некрасов быстро посмотрел на Леднева и снова уставился на дорогу, – меня не интересуют.

– Я хотел…

– Мне тошно слушать весь этот треп про творчество. Я согласился дать денег только потому, что такова странная прихоть моей любовницы. Только поэтому. Попросила бы она меня купить ей, например, лошадь. Я бы купил лошадь. Но она попросила роль в кино. Это её желание. А вы что, возомнили, что я питаю какие-то теплые чувства к нашему беспомощному кино? Или к тем лентам, что снимали вы лично?

– Я хотел сделать хороший фильм.

– И делали бы свой хороший фильм, – Некрасов достал сигарету и прикурил. – Вы сами виноваты во всех своих неприятностях. Только сами, никто другой.

– У меня дела, мне нужно возвращаться обратно.

– Успеется, – отрезал Некрасов. – Все главные дела здесь, в салоне этой чертовой машины. Главные дела у вас со мной, все остальное – пустяки. Дерьмо собачье. Есть возражения?

– Возражения есть.

Ледневу хотелось курить, он пошарил в карманах и вспомнил, что оставил сигареты в своей машине. Просить сигареты у Некрасова казалось слишком унизительным. Некрасов тоже злился и вымещал свое зло на машине, гнал и гнал её вперед, забыв о правилах и дорожных знаках.

– Я не люблю, когда у меня воруют, – сказал Некрасов. – Какая разница, что именно воруют. Какую-нибудь безделицу с моего письменного стола или человека, которого я люблю. Все едино, кража есть кража.

– А, вот вы о чем…

– Наконец-то до вас дошло, – Некрасов с шумом и свистом выпустил из себя воздух, казалось, в его груди бурлит и клокочет готовый взорваться паровой котел. – В вашем испорченном киношном мире, может, так принято, чтобы артистки обязательно облазали постели всей съемочной группы. Первая ночь, конечно же, за режиссером. А потом уж все остальные, по старшинству. И так вплоть до последнего ханыги, какого-нибудь помощника осветителя. Но в моем мире другие законы. И первый из них: мое воровать никто не смеет. Руки к моему добру многие протягивали. А потом плакали, потому что оставались без рук, – Некрасов выпустил из себя воздух.

– Я ничего у вас не воровал, – сказал Леднев, хотелось курить. – Я действовал открыто, ни от кого не прятался. И от вас не прятался.

– Не прятался, – передразнил Некрасов. – Лучше бы прятался. Закон любовного союза: ты не знаешь, я не знаю – и всем хорошо. Но вы очень хотели, чтобы я все узнал. Вы даже не захотели создать какую-то видимость приличия. Одной рукой гребли мои деньги, другой рукой лапали мою любовницу. Скажу честно: редко мне встречались такие хамы.

* * *

Некрасов сделал правый поворот, такой крутой, что завизжали покрышки. Леднев меланхолично наблюдал, как «дворники» смахивают с лобового стекла дождевые брызги. Некрасов молча гнал машину вперед и вперед, продолжая дышать тяжело и неровно. Он справился со своим дыханием минуты через три.

– Надеюсь, вы понимаете, что наше, так сказать, творческое сотрудничество закончилось. Я поговорил с Надей, поставил её в известность о своем решении, – Некрасов прикурил следующую сигарету и тут посмотрел на Леднева, ожидая какой-то реакции на последние слова. – Я-то думал, вы станете у меня в ногах валяться, прощения просить и давать обещания. Но вы и сейчас не хотите ничего изменить, не желаете воспользоваться последней возможностью что-то исправить.

Леднев молчал, смотрел вперед на дорогу и гадал, на какой край света их занесло. Голос Некрасова теперь звучал спокойнее.

– Тем лучше. И для меня и для вас самих. Наде, если это вам интересно, я найму другого режиссера. Без претензий. На этом кончим эти дебаты. Но под свой будущий фильм вы получили с меня деньги. Как вы думаете возвращать долг? Сумма для вас, конечно, ничтожная, – Некрасов сладко улыбнулся. – Если я не ошибаюсь, вы получили с меня двадцать тысяч долларов на первичные расходы. Понимаю, траты у вас были. Личные траты. Но тратили вы мои деньги. Итак, двадцать штучек. За три с лишним месяца на эту сумму набежало сто процентов. Такова моя ставка. Кроме того, вы пользовались Надей, так сказать, брали её в аренду. И мне полагается плата, – Некрасов расхохотался фальшивым смехом. – Но я не сутенер. Этот должок я прощу. Но учту моральные издержки. Их я оцениваю не слишком высоко. Вы ведь больше навредили себе, чем мне. Еще двадцать тысяч для ровного счета. Итого шестьдесят тысяч.

– Не много ли? – спросил Леднев.

– В самый раз, – Некрасов недобро покосился на него. – Думаю, десять дней вам хватит, чтобы собрать требуемую сумму. Лучше для вас, если не станете тянуть с этим долгом. Будут капать проценты и проценты на проценты. А если не вернете деньги через месяц, я продам ваш долг другим людям. И они получат с вас все. Сам я деньги выбивать не умею. Так что, вам выгодно уладить эти проблемы лично со мной.

– У меня нет и быть не может таких денег, – сказал Леднев. – И вы это знаете.

– У вас есть имущество, недвижимость, – Некрасов кашлянул. – Квартира есть. Значит, вы платежеспособны. Всегда можно договориться.

– Вы очень добры, но юридически безграмотны. Сумму морального ущерба определяет суд, а не потерпевший. А шантажисты, они часто заканчивают свои операции в СИЗО.

– А умные режиссеры часто заканчивают на кладбище, – Некрасов съехал на обочину и остановил машину. – Или в дорожной канаве. До сих пор вы находитесь в добром здравии только потому, что я не люблю крови.

– Не разыгрывайте из себя Бога, эта роль не для вас, – Леднев достал из кармана платок и тщательно высморкался. – Я верну вам деньги через десять дней. Не знаю, где их возьму, но верну. Ровно двадцать тысяч. Столько я у вас брал под будущий фильм. И никаких процентов и никаких компенсаций. Моральные издержки есть и у меня.

– Убирайтесь.

Некрасов уставился на Леднева тяжелым взглядом. Левое веко Некрасова подергивалось.

– Вы обещали отвезти меня в Москву.

Леднев понимал, что нужно уходить, но упрямо не двигался с места. Он наблюдал, как левое верхнее веко Некрасова поднималось и снова падало. Всю дорогу не напоминавший о себе телохранитель завозился на заднем сиденье. Телохранитель поднес свои губы ближе к уху Леднева.

– Ты сам выйдешь, сука, или тебе помочь? – спросил он в полголоса.

– Сам выйду, сука, – ответил Леднев.

Распахнув дверцу, он тут же утопил замшевый ботинок в грязной луже. Чертыхнувшись, выбрался на дорогу и зашагал по кромке асфальта в обратном направлении. Машина развернулась, обогнала Леднева и через несколько секунд исчезла за дальним поворотом.

Леднев шел по обочине, хлюпая промокшими ботинками и то и дело вытирая с лица дождевые капли. И слева и справа уходили от пустой дороги к дальнему лесу поля, засаженные свеклой. Неподвижное в серых тучах небо нависло над землей. Леднев остановился, снял ботинки, отжал и сунул в них носки, засучил брюки. Асфальт оказался неожиданно теплым. Через километр Леднева обогнал бесшумный велосипедист в прорезиненном черном плаще с капюшоном, похожий на персонаж черно-белого фильма, нечаянно съехавший с экрана. Запоздало Леднев что-то крикнул ему вдогонку, но велосипедист не остановился, продолжил свое немое путешествие.

Навстречу из-за поворота показался трактор с пустым громыхающим прицепом, и Леднев, выйдя на середину дороги, помахал водителю рукой, чтобы остановился. Трактор съехал на обочину, открылась дверца кабинки и показалась чумазая стариковская физиономия. Старик поправил глубоко сидящую на голове кепку и подозрительно уставился на босые ноги Леднева.

– Слышь, дед, тут до станции далеко? – спросил Леднев, подняв голову кверху.

– Смотря до какой станции, – дед не отрывал взгляда от босых ног Леднева.

– До той, откуда поезда до Москвы идут, – пояснил Леднев и подумал, что дед вовсе не дед, а мужчина примерно одного с ним возраста. Просто его старит трехдневная седая щетина и эта дурацкая кепка, натянутая на самые уши.

– А то я думал до сельхозстанции. А до железки километров пять. Только идти вам в другую сторону.

– Довези. На бутылку заработаешь.

В Москву Леднев добрался вечером и решил не забирать машину от офиса Некрасова, а отложить это дело до завтра, а пока отправиться домой, напиться горячего чая с коньяком и залезть в ванную. Но придя домой, он только переоделся в махровый халат и почувствовал такие властные позывы ко сну, что не нашел сил им сопротивляться. Выключив телефон, Леднев повалился на кровать и проспал до глубокого вечера.

* * *

Перед тем как начать стряпать яичницу, Леднев посмотрел на часы и чертыхнулся. Начало двенадцатого, а Мельников обещал позвонить в одиннадцать. Телефон все ещё оставался отключенным. Леднев прошел в большую комнату, включил телефон и хотел было возвращаться обратно на кухню, но тут раздался звонок. Голос Мельникова казался слишком возбужденным.

– Ты что, выпил? – спросил Леднев.

– Точно, я выпил, – подтвердил Мельников. – Но у меня есть уважительный повод.

– Хорошие новости? – Леднев, давно не получавший хороших новостей, разучился им радоваться. – Ты съездил на дачу?

– Конечно, съездил, иначе, зачем я приезжал к тебе среди ночи за ключами от дачи? – Мельников хихикнул.

– Так что у тебя за новость? – Леднев взял со столика сигареты и зажигалку.

– Сногсшибательная новость, но это не для телефона, – ответил Мельников. – Я звоню из людного места, нас смогут услышать полгорода. Поэтому завтра в это же время оставайся дома, никуда не выходи. Пока у меня только одна хорошая новость, возможно, завтра будет две новости. Это много для человека, сразу две хороших новости.

– Ничего, я выдержу.

– Тогда до завтра. Моя банкирша отпустит меня ради такого случая, – Мельников повесил трубку.

Леднев подумал, что в такое время Надя, пожалуй, ещё не спит. Он набрал её номер и попросил о встрече завтра днем.

– А где мы встретимся? – голос Нади звучал сонно. Леднев назвал адрес открытого кафе на берегу Москвы-реки.

– А почему так далеко? – спросила Надя.

– Это совсем не далеко, – ответил Леднев. – И тебе там понравится, если погода будет хорошая.

Глава двадцать вторая

Первое осеннее ненастье сделало неуютным открытую веранду летнего кафе на берегу реки. Леднев сидел за круглым белым столом из пластика, смотрел то на Надю, сидящую напротив, то на чахлые сосны и тополя за её спиной. С его места просматривалась и река, и пустая автомобильная стоянка, и дальняя панорама города. Асфальтовая дорожка, мокрая после недавнего дождя, залепленная желтыми листьями, вела от кафе вниз по береговому склону к самой реке. По дорожке поднимался старик в плаще и шляпе. У его ног семенила рыже-черная такса, выставившая вперед длинную умную морду. Красно-белый брезентовый тент, укрепленный над верандой, хлопал, как парус, поймавший попутный ветер.

– Может, пойдем в помещение? – спросил Леднев, кивнув на павильон, за стеклами которого стояли такие же, как на веранде, круглые столики и белые стулья, с вычурно изогнутыми спинками.

– Нет, лучше посидим здесь, – ответила Надя.

Теперь Леднев жалел, что выбрал для встречи именно это место. Холод, тянувший с реки, не располагал к задушевной беседе. Следовало встретиться в одном ресторанчике с нарочито простецкой обстановкой и хорошей домашней кухней. Но главное, это он понял только здесь, на открытой всем ветрам веранде летнего кафе, говорить было не о чем. Все обдуманные, приготовленные заранее фразы рассыпались, как только он увидел Надю. Стало ясно: каких бы спасительных слов он ни наговорил, свое решение она уже приняла.

– Неудачное место я выбрал, – сказал Леднев, словно отвечая на своим мысли.

– Почему же? – Надя пожала плечами, обтянутыми свитером и ветровкой. – Наверное, летом здесь очень хорошо.

– М-да, хорошо, – Нацепив на зубцы вилки кусочек остывшего шашлыка, Леднев принялся его разжевывать. – Этот шашлык мне не по зубам, – сказал он и подумал, что фраза оказалась двусмысленной.

– Веранда словно создана, чтобы здесь снять какую-нибудь сцену из современной мелодрамы, – сказала Надя, осматриваясь. – Сцену прощания, например. Никаких декораций не нужно, все готово. Осень, светлая летняя обстановка кафе, рядом серое небо. Не хватает только поездов, уходящих куда-то вдаль. В какие-то теплые края, в какие-то страны, где нам никогда не побывать.

– Поезда, их шум и все такое можно смонтировать, – сказал Леднев. Он хотел сказать, что на фоне этих декораций происходит настоящая, а не вымышленная сцена расставания. Но он сказал совсем другое. – Ты знаешь, два своих первых фильма я снял как оператор. Ну, тогда были годы поисков новых кинематографических, в том числе операторских решений. Впоследствии эти поиски ни к чему не привели. Но из своей операторской карьеры я вывел одно такое простенькое правило. Никакие интересные операторские решения не спасут фильм, если сценарий слаб.

– Последний свой фильм ты сделал по слабому сценарию, – сказала Надя.

– Да, поэтому он и провалился, – ответил Леднев. – Я сам нарушил свое правило, поэтому фильм провалился. И не только поэтому. Вмешались всякие обстоятельства. Всякие неожиданности, – он взял стакан с красным вином и сделал пару глотков.

– Ничего, за всяким провалом следует подъем.

– Это в каком учебнике написано? – Леднев допил вино и налил себе ещё полстакана из бутылки. – В моем своде правил такого нет, что за провалом следует подъем. Мне лучше знакомы обратные примеры. За одним провалом следует другой, ещё более оглушительный и болезненный. Следом третий и четвертый. А потом уже вообще ни встать, ни подняться.

Река перекатывала с боку на бок свои тяжелые серые волны. Пахло соснами и этой рекой.

– Я думала, ты оптимист, – сказала Надя.

– А думал, что твой поклонник Некрасов не откажется в последний момент финансировать фильм. Рассказали ему о нас с тобой. Мир не без добрых людей.

Леднев протянул Наде пачку сигарет, но она отрицательно покачала головой, тогда он придвинул к себе красно-белую пепельницу и закурил сам.

– А со мной, что будет со мной? – спросила Надя таким равнодушным голосом, будто вела разговор не о себе.

– Это ты насчет своей кинокарьеры? Твой банкир Некрасов посердится немного, устроит сцену ревности, а потом купит нового режиссера, который сделает фильм под тебя, – Леднев затянулся сигаретным дымом. – Многие люди мечтают продать свой талант, но это товар неходовой. В этом фильме ты одна станешь блистать красотой. Много крупных планов, прекрасные туалеты, декорации и все такое. В конце концов, ты останешься довольна тем, что съемки нашего фильма закончились, не начавшись.

Выплыл из стеклянного павильона и подошел к их столику официант в красно-белом фартуке поверх белой хлопковой куртки. Он спросил, будут ли ещё какие заказы. Леднев попросил принести ещё одну бутылку такого же вина и сделать две большие чашки горячего кофе.

– У нас кофеварка не работает, – сказал официант. – Вино сейчас будет, а кофе могу предложить только растворимый.

– Пусть растворимый. Только погорячее.

– Хорошо, – сказал официант. – Может, хотите выпить кофе в павильоне? Там тепло.

– Нет, посидим здесь, – сказал Леднев.

Официант поправил свой фирменный красно-белый фартук и удалился, напоследок окинув взглядом пустую веранду. Новых посетителей за столиками не оказалось.

– А что твой соавтор, Виноградов?

– Странно, что ты о нем вспомнила. Скорее всего, вместе с Виноградовым мы больше работать не будем. Больше мы не получаем удовольствия от общения друг с другом. Как это тебе объяснить, не знаю. Ну, можно выпить шампанское из туфельки, которую первый вечер надела юная девушка. А можно выпить шампанское из туфельки, которую долгое время не снимала женщина потливая и к тому же страдающая подагрой. То есть шампанское, конечно, выпьешь, но удовольствие ещё то.

– Ты слишком образно выражаешься, – Надя улыбнулась. – Я про Виноградова спросила, а не про женщину с подагрой, – глаза Нади оставались какими-то странными. Не понять, чего больше в этих глазах, смеха или слез. – Черт побери, Иван, черт побери, – сказала Надя. – Как жаль. Все так хорошо начиналось.

– Что хорошо начинается, не всегда так же хорошо заканчивается, – сказал Леднев только для того, чтобы вообще что-то сказать. – Все, что может случиться, то случится. Все, что не может случиться, того не произойдет. Закон жизни. Приключение закончено. Нужно возвращаться к нормальному существованию. Каким бы оно скучным ни казалось. Впрочем, – Леднев кашлянул в кулак, обрывая фразу.

– Что «впрочем»?

– Вообще-то выбор за тобой.

Леднев смотрел, как к их столику причалил официант, составив с подноса уже открытую бутылку вина и две чашки кофе. Вынув из кармана фартука выписанный счет, он положил бумажку на стол, хотел уйти, но Леднев остановил официанта и расплатился.

– Спасибо, – сказал официант и, спрятав деньги в карман фартука, спросил, не принести ли ещё и пирожных. Надя отказалась, и официант исчез. – Выбор за тобой, – повторил Леднев. Эти слова он приготовил ещё вчерашним вечером, когда договаривался с Надей о встрече по телефону. Тогда он решил, нужно сказать Наде эти слова: выбор за тобой. – Да, выбор у тебя есть. Выбор всегда есть.

– Это только кажется, что у человека есть выбор, – ответила Надя. – Тем более у женщины. Может, выбор есть у людей независимых, но я не из таких. И вообще, за свою жизнь мне независимых людей встречать почти не приходилось. Независимый человек – это, наверное, такая же редкость, как белый носорог.

Леднев понял, что говорить больше не о чем. Сразу, как только они встретились, ясно было, что разговор обречен. Взяв со стола бутылку, принесенную официантом, он подлил вина Наде, а себе налил почти полный стакан. Почему-то вино не действовало или действовало как-то не так.

– Проблемами выбора и вообще всеми человеческими проблемами, кажется, кто-то занимается там, наверху, – Надя показала пальцем на двухцветный красно-белый тент над их головами. – А мы, люди, только делаем вид, что обладаем свободой выбора.

– Выбирать действительно нелегко, но не надо всю ответственность перекладывать на небесную канцелярию, – Леднев взял с блюдца и положил в кофе кусочек сахара.

– Не из чего мне выбирать, – Надя тоже положила сахар в кофе, взяв ложечку, помешала ею в чашке. – Что было, то было. Я ни о чем не жалею.

– Я тоже ни о чем не жалею, – Леднев пил кофе и наблюдал, как старик с собакой спускается к реке.

Леднев проводил Надю до её автомобиля.

– Что ж, прощай, – сказал он, когда Надя открыла дверцу, собираясь сесть за руль.

– Почему прощай, мы ведь ещё увидимся? – Надя чмокнула Леднева в щеку. – Обязательно ещё увидимся. А ты так говоришь, будто мы на всю жизнь расстаемся.

– Конечно, увидимся, – сказал Леднев и постарался улыбнуться. Улыбка вышла кислой.

Леднев проводил автомобиль глазами, закурил. С порывом ветра к Ледневу прилетел запах хвои и холодной реки. Бросив в лужу недокуренную сигарету, он открыл дверцу и тяжело опустился в водительское кресло. Леднев почувствовал себя уставшим и никому не нужным.

* * *

Мельников, вернувшись домой среди ночи, думал, что заснет, едва коснувшись головой подушки, но ошибся. Проворочавшись в постели битый час, он решил, что переутомился, поэтому не может заснуть. Зажигать свет и искать в тумбочке снотворное он не стал, не хотелось будить жену. Забывшись лишь под утро легкой дремотой, проснулся от звука громко тикающего будильника и, чтобы не провалиться обратно в дремоту, сел на кровати. В квартире стояла такая тишина, что звенело в ушах. Мельников потряс головой, проснулся окончательно и поплелся в ванну. Там он побрился безопасной бритвой, принял душ, растер грудь и спину полотенцем. Когда он вошел на кухню, увидел спину повернувшейся к плите жены.

– А я думал, тебя дома нет, – сказал Мельников, подошел к жене и поцеловал её в шею. – Такое впечатление, что в квартире никого.

– Ты знаешь, у меня точно такое же ощущение, – сказала Галина и перевернула сырники на раскаленной сковородке. – Причем уже давно. Кажется, никого дома нет, только я и ребята.

– Ты о чем-то хочешь со мной поговорить? – спросил Мельников, хотя хорошо понимал, о чем хочет поговорить жена. Он сел за кухонный стол и вытянул из пачки сигарету.

– Мне не с кем разговаривать, – сказала Галина, не поворачиваясь. – Тебя не бывает дома ни днем, ни ночью. А если и приходишь, то усталый, от тебя пахнет спиртным. Разговаривать с тобой в таком состоянии просто бессмысленно.

– От меня иногда пахнет спиртным – это да. Но ведь не женскими духами пахнет.

– Не в этом дело. Просто мы становимся чужими людьми. У тебя какая-то своя жизнь, о которой мне ничего не известно. Ты возвращаешься под утро. Встаешь, когда я уже на работе. И так изо дня в день, из недели в неделю. Первое время, когда ты перешел в это сыскное агентство и стал возвращаться за полночь, я не могла заснуть, пока ты не переступишь порог. А теперь не знаю… Я сплю спокойно, я привыкла к тому, что всегда одна. Я разучилась волноваться за тебя.

– И правильно, – одобрил Мельников. – Чего за меня волноваться? Сейчас я охраняю одну немолодую банкиршу. Ее жизни, а значит и моей, ничто не угрожает. Личных врагов у банкирши нет, кроме разве что собственной домработницы.

– Ну почему с тобой невозможно разговаривать серьезно? Я думала, когда ты возьмешь отпуск, мы поедем хоть куда-нибудь. Мы три года не отдыхали вместе. И ты взял отпуск, прибавил к нему все свои многочисленные отгулы. И что? Просидел все лето в Москве. Каждый день мотался неизвестно куда, даже не отвел ребят на аттракционы в Сокольники. А ведь обещал, они ждали.

– Виноват, исправлюсь.

– Твое «исправлюсь» я слышала сто один раз и даже больше, – Галина сняла с огня сковородку и поставила на её место чайник.

– Ты знаешь, что у Ивана Леднева убили жену, – сказал Мельников и посмотрел на оконное стекло, покрытое дождевыми каплями. – Иван просил меня кое в чем помочь. Я помогаю. Если рассказывать эту историю от начала до конца, ты заснешь прямо у плиты, на ногах.

– Конечно, зачем мне истории рассказывать? – Галина переложила сырники со сковородки в тарелку. – Если бывшую жену Леднева действительно убили, как ты говоришь, пусть этим занимается милиция или прокуратура. При чем здесь ты?

– Я иногда сам не понимаю, при чем здесь я, – Мельников почесал затылок. – Но это не имеет значения. Кстати, почему ты не на работе?

– Кстати, об этом я тебе сказала ещё три дня назад, – Галина поставила перед мужем тарелку с сырниками и чашку черного кофе. – Но дело, как всегда, было ночью. Возможно, ты уже спал. Я говорила тебе, что сегодня придут маляры посмотреть квартиру. Завтра у нас ремонт начинается, если это тебя интересует.

– Надеюсь, не капитальный ремонт.

– Не волнуйся, косметический. Я обои купила в обе комнаты. В детскую очень красивые, ребятам понравились. А маляры обещают управиться дня за четыре. Сделают потолки и обои поклеят. В кухне пока все пусть так остается.

– За четыре дня – это быстро, – хотелось сказать жене приятные слова. – Это ого-го за четыре-то дня. И где ты только мастеров таких сноровистых нашла? За четыре дня…

– Петька просил тебя отвести его в атлетический зал. Сам отца неделями не видит, так через меня передал. Правда ведь, парень хилым растет, плечи узкие, сутулится. Ему бы в атлетическом зале вместе с тобой позаниматься.

– Рано ему еще, кости слишком мягкие, – Мельников наблюдал, как на кухню вошел пес Гуслик, обнюхал углы, вильнул хозяину хвостом и, пожевывая, уселся на полу. – Я куплю ему легкие гантели, пусть пока дома занимается. А чтобы плечи расширить, надо ему на полу спать, а не на кровати. Мельников понял, что его последние слова почему-то огорчили жену.

– Ребята тянутся к тебе, а ты их отталкиваешь, – сказала Галина. – У Петьки такой возраст, сейчас ему отец нужен. Пример хороший должен быть у него перед глазами. И Антон каждый вечер спрашивает, почему папа так долго работает?

– Буду делать выводы, – Мельников дожевал сырники, склонился к собаке, потрепал её по шее, провел ладонью вдоль спины. Гуслик лизнул руку Мельникова. – Гуслик хороший, – сказал Мельников. – Хороший Гуслик.

Мельников и вправду испытывал вину перед детьми, перед Галиной и, поглаживая собаку, думал, в какую сторону лучше повернуть этот неприятный разговор. Может, ещё раз похвалить Галину за то, что нашла расторопных маляров, взявшихся за четыре дня закончить всю работу? Нет, это слишком фальшиво. Может, обои посмотреть и похвалить Галину за удачный выбор?

– Я вот что скажу, Егор, – Галина придвинула табурет ближе к столу. – Леднев эксплуатирует тебя как наемную силу, пользуется твоими связями. А совести у него нет. Вспомни, когда тебя выгнали из милиции, и ты болтался без работы, разве Леднев тебе как-то помог? А тебе детей нужно было кормить. А теперь, когда припекло, он свистнул тебя. «Егор, помоги, а то милиция плохо работает». Когда что-то нужно лично ему, только тогда он появляется. А так его нет.

– Чем он мог мне тогда помочь? – свой вопрос Мельников обратил к собаке. – Он ведь не начальник ГУВД. Правильно, Гуслик?

– Мог хотя бы морально поддержать.

– Тогда он ничего не знал о моих неприятностях, – Мельников почесал собаку за ухом. – А узнал, только когда я устроился в агентство. И вообще, все это дела давно минувших дней, – он поспешил выпить кофе и встал из-за стола.

* * *

Галина встала и вслед за мужем отправилась в спальню. Она явно что-то хотела добавить к сказанному. Гуслик побежал за хозяйкой. Мельников сел на кровать, вправил ноги в штанины и просительно посмотрел на жену, возникшую на пороге комнаты.

– Галочка, если у тебя ко мне разговор, давай перенесем его на завтра, – сказал он. – У меня сегодня дела и, как на зло, все важные. Скоро у меня появится свободное время. Я заработаю неделю отгулов и увезу тебя в Болгарию. Или ещё куда-нибудь, где тепло и море.

Галина махнула рукой. Гуслик, решивший, что с ним играют, подпрыгнул на месте.

– На этот раз не обману, – Мельников застегнул брюки и, встав перед зеркалом, стал завязывать галстук. Рассматривая свое отражение, он решал, надеть ли подплечную кобуру или сунуть пистолет сзади за брючный ремень. – Поедем в Болгарию, ляжем на песочке, и все твое пройдет, как дым с белых яблонь.

Мельников потуже затянул узел галстука и решил, что оружие, весь день причиняющее неудобства, сегодня можно и не брать с собой. Галина, поняв, что серьезный разговор все равно не состоится, опустила руки и обмякла на стуле.

– Ты сегодня увидишь своего Леднева? Тогда вот что, отдай ему обратно это гениальное произведение искусства, картину «Избушка сторожа» или «Сторожка сторожа». Как она там называется? После ремонта нам её некуда вешать. Ребятам я эту картину показала, они говорят: нам избушка на курьих ножках в комнате не нужна. Забери ты эту картину, Бога ради. А места на антресолях даже для стирального порошка не осталось.

– Конечно, без проблем, – тут же согласился Мельников, – Завтра же отдам или послезавтра.

– Нет, сегодня же, – Галина опять скрестила руки на груди. – Завтра уже начнут работать мастера. Картина в прихожей.

Мельников надел пиджак, поцеловал жену и вышел из квартиры, держа картину обеими руками перед собой. Пристроив полотно на заднем сиденье «Жигулей», он выбрался из салона, поднял голову вверх и помахал рукой Галине, стоявшей у окна. Галина помахала ему в ответ. «Все-таки ты самый настоящий дипломат», – похвалил сам себя Мельников и сел за руль.

Глава двадцать третья

Вход в офис акционерного общества «Новый век» находился на заднем дворе старого жилого дома в районе Замоскворечья. Мельников выкинул сигарету возле парадного, внимательно осмотрел зарешеченные окна и вывеску «Нового века», черного стекла с отколотым нижним уголком, словно ещё раз хотел убедиться, что попал по адресу. Во дворе скверно пахло из контейнеров с мусором. Заехав передними колесами на бордюрный камень, мок под дождем светлый новенький «Форд».

Мельников вошел в подъезд, первый этаж которого занимало акционерное общество, распахнул обитую дерматином дверь и двинулся извилистым полутемным коридором, пока не уперся в дверь с прикрепленным к ней листком ватманской бумаги. Каллиграфическим почерком кто-то вывел на нем: «Президент АО „Новый век“ В. А. Крючковский». Мельников толкнул дверь и очутился в приемной, настолько тесной, что в ней едва помещались кособокий канцелярский стол с запыленной механической машинкой, пара разномастных мягких стульев и тумбочка, кажется, позаимствованная из спального гарнитура. Боком к Мельникову стоял среднего роста довольно молодой человек с большой розовой лысиной. Человек смотрел на письменный стол, где по соседству с машинкой стояла литровая банка с водой и опущенным в неё кипятильником. Вода в банке начинала мелко пузыриться. Дверь скрипнула, человек повернул голову и встретился взглядом с шагнувшим в комнату Мельниковым.

– Может лопнуть, – сказал Мельников, кивнув на банку с водой. – Тут осторожно надо.

– Не лопнет, всю дорогу в ней чай завариваю, – ответил мужчина.

Дождавшись момента, когда вода закипела и забулькала в банке, он выдернул вилку кипятильника из розетки. Бедность офиса «Нового века» идеально гармонировала с интерьером сырого вонючего двора. Мельникову сделалось скучно.

– Вы насчет предоплаты за промышленные морозильники? – спросил мужчина, обмотал широкое горло банки кухонным полотенцем, прихватил кипятильник и открыл дверь в кабинет.

Мельников не ответил ни «да» ни «нет», издав какой-то неопределенный звук, прошел вслед за мужчиной.

– А вы Крючковский Всеволод Алексеевич? – спросил Мельников, прикидывая, где бы удобнее разместиться в крошечном, под стать приемной кабинете. Здесь едва хватало места для хозяина комнаты и одного-двух посетителей. Два стола, составленных буквой «т», кресло Крючковского, два стула, платяной шкаф, календарь на стене. Узкоглазая женщина с идеальными зубами завернулась в цветное кимоно.

– Крючковский, он самый, – подтвердил мужчина, достал из письменного стола раскрытую пачку чая и щедро сыпанул в кипяток заварки.

– Вот и прекрасно, – обрадовался Мельников. – Странное дело, именно таким я вас себе и представлял. Вот и говори после этого, что на свете нет телепатии.

Крючковский сел за стол, размешал ложечкой чай в банке и дружелюбно взглянул на Мельникова голубыми навыкате глазами.

– Как будто и вы мне знакомы, – Всеволод Алексеевич прищурился. – Точно, где-то мы с вами встречались. Так вы насчет морозильников? Чаю хотите?

– Можно, вот чаю с удовольствием, – Мельников заулыбался. – Я, знаете, люблю вот так с людьми посидеть. В доброжелательной обстановке, – частил Мельников. – В такой обстановке все дела самые сложные, все проблемы решаются как дважды два, сами собой решаются.

– Это верно, – Крючковский, оживившись, достал из письменного стола два стакана в металлических подстаканниках и кусковой сахар на блюдце. – Чай – это вещь. Полезно, практично и, главное, недорого. Вроде наших промышленных холодильников. Вещь абсолютно незаменимая, особенно для периферийных магазинов, и недорогая. Отечественное производство, очень надежно, – прихватив банку полотенцем, Крючковский разлил чай и, подав стакан Мельникову, придвинул к нему блюдце с сахаром. – В прежние годы за такими холодильниками директора магазинов годами в очереди стояли. Голубая мечта. А доставались они только за большие взятки, ну, если твой собутыльник очень большой начальник, тогда получишь холодильник. Да, вспомнишь и вздрогнешь.

Мельников размешал сахар и отхлебнул из стакана крепкого вяжущего рот чая.

– Эти агрегаты быстро окупаются, – добавил Мельников бездумно. – Кстати, я знавал одного завмага, который дал взятку, чтобы получить новый промышленный холодильник. Его осудили по сто семьдесят четвертой, а потом выяснилось, что в отношении этого завмага имело место вымогательство. Правда, к тому времени он успел отсидеть уже четыре года, окончательно испортил себе зрение, заработал туберкулез, паховую грыжу, язву двенадцатиперстной кишки и ещё кучу всяких болезней. Встретил его как раз через месяц после освобождения. Весна, солнышко, а он весь зеленый, идет, от ветра качается. Узнал меня, сморщился весь. Стоит, моргает глазами и плачет, бедняга. Постарел. Вообще, тюрьма быстро старит человека. А этот мой знакомый и полгода на воле не прожил. Ясно, никакой поддержки. Жена развелась, пока он сидел, родственникам он, такой хворый, не нужен. Ну и, ясное дело, умер.

Крючковский поморгал светлыми глазами.

– М-да, грустная история, – сказал он. – Очень грустная. Сажают людей почем зря. Без разбору.

– Знаете, наш следственный аппарат, судебная система – это такие бюрократические институты, – Мельников мрачно покачал головой. – Одному моему знакомому предъявили обвинение по девяносто второй статье в части растраты. Так он дожидался суда почти полтора года. Месяц продержали в изоляторе временного содержания, там его по вторникам и пятницам били менты. Ногами, резиновыми дубинками со свинцовым наполнителем, чем придется. Уже через две недели он мочился кровью. Потом перевели в следственный изолятор, в тюрьму то есть. Там били и контролеры и блатные, которые проиграли в карты его золотые коронки. Кстати, до суда он дожил, правда, без зубов, без одного глаза и, по сути, уже без одной почки. Удивительно: полтора года ждать суда. Он мечтал только об одном, о колонии. Там не бьют, если вести себя нормально. И знаете, суд его оправдал. Выяснилось, что растраты как таковой не было.

– И что, этот ваш знакомый тоже скончался на свободе, всеми брошенный? – спросил Крючковский и кончиком пальца вынул из глаза соринку.

– Этот жив, – Мельников со вкусом хлебнул чая. – Слава Богу, жив. Пенсию получает по инвалидности, подрабатывает на стройке сторожем. Недавно новые зубы вставил, из нержавейки. Доволен, что жив остался. Впрочем, что это я все о грустном? – Мельников хлопнул себя ладонями по бедрам и широко, приветливо улыбнулся. – Начал за здравие, кончил за упокой.

* * *

– Разговор у нас действительно невеселый, – Крючковский улыбнулся печально и трогательно. – Так что-то я не понял, вы насчет промышленных холодильников? Или по другому вопросу?

– Конечно, по другому вопросу, – сказал Мельников. – Ну, скажите, разве я похож на человека, готового купить промышленный холодильник? Да и зачем мне этот агрегат? Сам я не по торговой части, значит, и холодильник этот промышленный мне ни к чему.

Крючковский насторожился. Отставив в сторону недопитый стакан, он, прищурившись, посмотрел на Мельникова.

– А, вот как. Тогда чем обязан?

– Сперва позвольте представиться, – Мельников вытащил из нагрудного кармана пиджака красную милицейскую книжечку и, раскрыв её, поводил давно просроченным документом перед носом Крючковского. – Мельников Егор Владимирович. Уголовный розыск.

– Так-так, понятно, – растерянный вид Крючковского свидетельствовал о том, что ему решительно ничего не понятно.

– Вот решил вас проведать, поближе познакомиться, – Мельников убрал книжечку обратно в карман. – В свое время вы, так сказать, на добровольных началах, внештатно сотрудничали с бывшим КГБ и позднее с московской милицией.

– Мое, так сказать, добровольное сотрудничество с милицией давно закончилось, – Крючковский поерзал на стуле. – Как бы осталось в другой жизни. Вы знаете, я тогда работал в театре, ну, давал органам кое-какую информацию. Сущие пустяки. И разговору не стоит. Все контакты с московским театральным миром у меня оборвались. Теперь у меня другие интересы.

– Понимаю-понимаю, – кивнул Мельников. – Это ничего, что интересы ваши изменились, это даже хорошо. Театральный мир… Ну, что там теперь может быть интересного для милиции? Мелочь всякая. На коммерческом поприще вы способны принести куда большую пользу. Размах, обширные знакомства и все такое.

– Значит, как вас, Егор Владимирович, – голос Крючковского стал тверже, – давайте сразу поставим все точки, где положено. Действительно, я какое-то время, если можно так выразиться, сотрудничал с органами. Меня тогда прижали с валютой. Мне пришлось согласиться давать кое-какую информацию только потому, что я не хотел зазря сидеть. От меня давно отмотались, меня забыли. Я стал не нужен ни милиции, ни гэбешникам. И теперь наше сотрудничество меня никто не заставит возобновить. Никто и никогда. Сказать честно? Это было позорной ошибкой молодости. Теперь я другой человек и своих ошибок не повторю.

– Хорошо-хорошо, – горячо закивал Мельников. – Это ведь добровольное дело, заставлять вас никто не станет. Прав у нас таких нет. Еще чайку можно? – Мельников протянул Крючковскому свой стакан.

Тот, взявшись за края банки, наполнил стакан до краев. Его пальцы слегка подрагивали.

– Спасибо, чай у вас больно хорош, – Мельников добродушно улыбнулся, положил в стакан три куска сахара и стал сосредоточенно размешивать его ложечкой, будто пришел сюда на правах старого приятеля поболтать о том, о сем. – Заварки не жалеете. Я и жене все время говорю: не жалей заварку. А то не чай, ей-богу, а слезы официантки.

– Простите, но сегодня я временем не богат, – Крючковский заговорил отрывисто, с раздражением. – Если у вас дело какое, говорите.

– Дело? – Мельников достал сигареты и без спросу закурил. – Пепельницу мне с подоконника передайте, – он взял пепельницу из рук Крючковского и вспомнил старую шутку. – Дела все у прокурора, у него дела-то. Мы с ними быстро закруглим, с делишками нашими.

Вытащив из кармана фотографию Ярцева, Мельников показал снимок хозяину кабинета.

– Узнаете этого человека?

– Нет, а кто это? – Крючковский, прищурившись, смотрел на фотографию. – Нет, такого не знаю.

– Почему-то так я и думал, – Мельников спрятал карточку в карман и с видимым удовольствием хлебнул чаю. – Так и думал, что не узнаете. Выходит, на днях вы ужинали в ресторане с совершенно незнакомым человеком. А после ужина подвезли незнакомого человека на своей машине.

– Да, вроде бы похож на того, – Крючковский погладил лысину. – Может, действительно с ним я ужинал? Похож, черт возьми. Приятный, кстати, человек.

– Да-да, человек он приятный, – улыбнулся Мельников. – Профессиональный аферист. А с недавнего времени ещё и убийца. Одну женщину отравил, другую задушил бельевой веревкой.

– Вот как? – Крючковский поморщился. – Ну, каждому в душу не заглянешь. Он просто сидел за моим столиком. Пару анекдотов рассказал, выпили. И на этом точка.

– Да уж, с кем только не встретишься в этих кабаках, – Мельников поцокал языком. – Всеволод Алексеевич, дорогой вы мой человек, у меня со временем тоже не густо. Поэтому дальнейший разговор давайте построим по-деловому. Я задаю вопросы, а вы мне честно отвечаете. Даете мне конфиденциальную информацию. Это хороший сценарий нашей беседы. И есть плохой вариант, болезненный. И в том и в другом случае вы мне ответите честно. Но во втором случае мне придется выполнить неприятные процедуры. Не хочется этого делать, поверьте. Запах всегда такой ужасный, тошнотворный запах. Но почему-то грязная работа мне часто достается. И, сжав зубы, я это делаю. У меня, Всеволод Алексеевич, некоторый опыт по этой части. Выбирать вам, плохой вариант или хороший. Вам выбирать.

Мельников быстро встал, сделал шаг к двери и повернул ручку накладного замка. С тяжелым вздохом он опустился обратно на стул.

– Так что, по-хорошему или по-плохому?

– Что значит «по-плохому?» – голос Крючковского сделался тонким.

– По-плохому, например, так, – Мельников снял пиджак и повесил его на спинку стула, – я заклеиваю вам рот лейкопластырем. Потом кладу лицом на этот прекрасный канцелярский стол. Потом спускаю с вас брюки. Потом засовываю в анальное отверстие кипятильник, включаю его в розетку, и мы начинаем веселиться. Тебе, фантик, ведь не привыкать к таким процедурам. Тебе ведь время от времени засовывают в зад всякие штучки. Но кипятильник… Фу, это негигиенично. И слишком горячо для неподготовленного человека. У меня мало подручных средств, но постараюсь обойтись этими немногими. Кипятильник, графин, несколько шариковых ручек, ножницы… Хватит пока и этого, все сгодится, что есть под рукой. Дело ведь не в предметах, а в фантазии человеческой.

Крючковский сидел бледный, занемевшими руками он вцепился в подлокотники кресла и беззвучно открывал рот, хватая воздух. Напрягая тонкий голос, он вдруг закричал:

– Что вы несете? Что такое вы несете?

– Не ори. И не думай проткнуть меня своими конторскими ножницами. Положи их, где лежали. Вот так. А теперь решай, как ты выберешься из этой каморки: живой и здоровый или в разобранном виде, – Мельников расслабил узел галстука, встал и шагнул к столу. – Шансов у тебя ноль целых и сотых тоже ноль. На окне решетка, дверь заперта, в офисе твоем никого. Ты весишь килограммов на двадцать меньше моего, и никакого опыта рукопашного боя. А я сейчас в хорошей форме. Куражу, правда, нет. Но аппетит во время еды приходит, по себе знаю. Я вообще при виде крови зверею. Ну, что-то вроде вдохновения испытываю.

– У меня слабое сердце, – Крючковский почувствовал, как дрожат его губы. – Я не переношу боли. Вы станете убийцей. Вы ответите перед судом. Вы не понимаете, – он опустил руки на стол, положил на них голову и всхлипнул. – Вы не смеете…

– Ну, давай без соплей, – сказал Мельников. – А насчет сердца, правильно, что предупредил. Учту. Если есть лекарство, лучше выпей сразу, мотор поддержать. Нужно, чтобы хотя бы полчаса ты пожил. А после твоей кончины все твои знакомые узнают: Крючковский был стукачом. Все твои педики об этом узнают. И придут плюнуть на твою могилу.

* * *

– Что вы от меня хотите? – подбородок Крючковского задрожал.

– Это уже разговор. Несколько вопросов и несколько ответов, всего-навсего. Я знаю, что ты с Ярцевым что-то затеваешь. Но у вас все равно ничего не выйдет. Твой приятель на мушке у милиции. Скоро его прихлопнут. И тебя вместе с ним. Итак, давно ты знаешь Ярцева?

– Этого человека на фотографии в смысле? – переспросил Крючковский. – Я его знаю как Никитина Максима Семеновича. Года два назад познакомились. У нас был один общий знакомый – администратор цирка. Сейчас он живет за границей. А пару недель назад Никитин или Ярцев, как вы его называете, нарисовался, сказал, что недавно из Питера приехал. Позвонил мне домой и пригласил поужинать в ресторан.

– Адрес, телефон Ярцева.

– Честное слово, не знаю, – Крючковский замахал руками. – Слово чести. Я подвез его до станции метро «Белорусская». Он вышел – и все. Он своих координат не оставлял, сказал, сам позвоню, когда все будет готово.

– Что именно будет готово?

– Я ему обрисовал свое положение. Дела не блестяще идут. Ярцев предложил быстро заработать и без всякого риска.

– Как заработать, говори короче.

– Тут объяснить кое-что надо, – сделав пару глотков прямо из банки с чаем, Крючковский откашлялся. – Вот что я понял из нашего разговора, – он вытер губы ладонью. – Ярцев предложил фирме «Агроконсалтинг» приобрести у его фирмы «Орбита-статус» десять тысяч тонн солярки и показал им липовые документы. По ним получается, что солярка у Ярцева действительно имеется.

– А что это за «Орбита-статус»?

– Какая-то левая фирма, скорее всего зарегистрированная по подложным документам. Обычная история. Короче, эта «Орбита» заключила с «Агроконсалтингом» договор на поставку солярки. Расчеты путем выставления аккредитива в одном из московских филиалов Сбербанка. В каком именно, точно не знаю. В этом филиале работает управляющей знакомая Ярцева. Он вообще предпочитает иметь дело с женщинами. Туда «Агроконсалтинг» переводит деньги. Но есть одна тонкость. Снять деньги с аккредитива можно только по предъявлении акта сдачи-приемки солярки и телеграммы с нефтеперерабатывающего завода, что топливо отгружено потребителю. Вообще-то незаконное это дело, – вскрытие аккредитива по предъявлению телефонограммы. Но знакомая Ярцева обещала это уладить.

– А тебе здесь какая роль отведена? – Мельников потушил сигарету.

– Эпизодическая, – Крючковский, почувствовав, что ему верят, заговорил увереннее. – Ярцев приходит к своей знакомой и предъявляет ей письмо с просьбой перевести деньги в другой банк и липовый акт приемки-сдачи солярки, словом, все документы, которые предусмотрены в договоре. На основании этого акта Сбербанк перечисляет деньги за солярку в один коммерческий банк, который обслуживает счет моей фирмы, – со вздохом Крючковский назвал банк. – Я только обналичиваю деньги и передаю их из рук в руки Ярцеву. Десять процентов со всей сделки мои. Большие деньги. Но, если разобраться, в этой афере я рискую больше других.

– Это почему?

– Ярцев уходит в бега, – ответил Крючковский. – А там, за границей, ищи его. Знакомая Ярцева тоже мало, чем рискует. Она делала свое дело. Откуда ей было знать, что акт приемки-сдачи солярки фальшивый? На экспертизу его что ли отдавать? Ну, потягают её в милицию, да и отпустят с Богом. А вот как я объясню свои действия? Это вопрос.

– А Ярцев что посоветовал?

– Говорит, до тебя ещё не скоро доберутся, – Крючковский, сказав главное, упал спиной на спинку кресла. – Мол, будет время смотаться. А, в крайнем случае, ты знать ничего не знаешь: обналичил чужие деньги, передал их владельцу.

– Почему он не хочет обналичить деньги в Сбербанке?

– Это очень крупная сумма, её надо заказывать, ждать несколько дней. И знакомая Ярцева подставляться не хочет. Впрочем, насколько я понял, он не очень беспокоится о судьбе этой бабенки. А о моей судьбе тем более.

– Ты согласился участвовать в этой операции?

– Я не ответил ни «да» ни «нет», честно. В пиковом случае у меня могут быть крупные неприятности, вплоть до срока с конфискацией. Я к этому не готов. Мне надо переоформить имущество. Я весь на виду. В общем, я сказал, что мне надо подумать. Он ответил: времени у тебя мало. Мол, если откажешься, найдется много людей, которые согласны выполнить мелкую работу и за три процента и ещё в зад поцелуют.

– Так что ты все-таки ответил?

– Сказал примерно так: скорее «да», чем «нет», но мне надо все обдумать, – Крючковский кашлянул. – Это ведь действительно большие и легкие деньги. Я подумал, милиции будет нелегко доказать мое участие в этой афере. Я ошибся.

– Это верно, ты ошибся, – кивнул Мельников. – Как договорились поддерживать связь? Он будет тебе звонить?

– Тут лучше без звонков, – Крючковский потер лоб. – Мы должны встретиться, обговорить все детали, обкашлять все дело. В общем, мы договорились о встрече. Ярцев сказал, если он не явится, будем считать, что разговора между нами не было, предложение отменяется.

Мельников почувствовал странный зуд в ладонях. Он волновался. Он ожидал чего угодно, но только не такой удачи, не такой крупной удачи. Мельников закурил новую сигарету, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения.

– Ярцев сказал, что будет ждать меня ровно пять минут, потом уйдет. Можно сигарету? Я не курю, но иногда позволяю себе, – Крючковский вынул из пачки Мельникова сигарету, прикурил и закашлялся. – Вот черт, с непривычки.

– Говорите, Всеволод Алексеевич, не тяните из меня душу, – вкрадчивым голосом попросил Мельников. – Когда и в каком месте Ярцев назначил встречу?

– Сегодня у нас что, среда? – Крючковский поморщился от табачного дыма, бросил сигарету в банку с остатками чая. – Так вот, мы встречаемся во вторник на следующей неделе. Ровно в шесть вечера. Странное местечко он выбрал. Камышинская улица в сквере возле входа в туберкулезный диспансер, возле бюста Сеченову. Это учреждение сейчас закрыто то ли на капитальный ремонт, то ли навсегда. Не знаю.

– Почему именно там?

– Нет поблизости лишних людей. Если кто и будет меня пасти, Ярцев сразу просечет. Старый район, там много проходных дворов, в одном из них он наверняка оставит машину.

– Ярцев нервничает, чего-то опасается?

– Он уверен в себе, держится очень независимо. А уединенное место для нашей встречи, что ж, это простая предосторожность. Не лишняя в его положении. Вы хотите его встретить там? Уже понимаю вашу возможную просьбу. Если Ярцев все-таки позвонит, я скажу, что приеду в назначенное время к бюсту Сеченова.

– Вы оказываете огромную помощь следствию, – Мельников прижал руку к сердцу. – Милиция будет вам очень признательна. Это поступок гражданина. Примите мои извинения, я был не корректен.

– Простите, но мне не нужны никакие извинения и благодарность, тем более от милиции, – Крючковский склонил голову набок. – Если это выполнимо, прошу только об одном: оставьте меня в покое. Раз и навсегда. Пожалуйста.

– Это я могу пообещать твердо, – Мельников поднялся и, надев пиджак, вырвал из записной книжки листок. – Вот несколько телефонов. По какому-то из них меня всегда можно найти. Звоните, если будут изменения в программе. А можете просто так позвонить, поболтаем.

* * *

Уже стемнело, когда Мельников проводил банкиршу Горшкову до дверей её квартиры. Зоя Леонидовна, с трудом выдержавшая ещё один сеанс у художника, была не в духе, всю дорогу молчала. Почти готовый портрет «Дама в черном с алой розой» банкирше не понравился. «Вы состарили меня на десять лет, спасибо, – сказала она художнику. – Если вы все не исправите до завтра, картину я не беру». И только переступив порог квартиры, она, всю дорогу злившаяся на бездарного тупого маляра, обратилась к Мельникову.

– Егор, может, зайдете на чашку кофе или чая? – спросила она. Впереди маячил пустой длинный вечер, более интересной компании не предвиделось. – Зайдите, а то вы целый день за баранкой, – она вошла в прихожую и включила свет, Мельников остался стоять по другую сторону порога.

– Спасибо, с вашего разрешения пойду, – он покачал головой. – У меня сегодня вечером важная встреча.

– Надеюсь, встреча с дамой? – Горшкова была слишком воспитана, чтобы дважды не просить о чем-то своего телохранителя. – Тогда всего хорошего. Жду вас завтра в десять утра.

Спустившись вниз, он отогнал «Мерседес» Горшковой в гараж, а сам пересел в свои «Жигули». К дому Леднева он подъехал с опозданием в полчаса, уже запер дверцу, но тут вспомнил о лежавшей на заднем сиденье картине. Пришлось снова открывать машину. Оберточная бумага порвалась, блеснула золоченая рама.

– Черт, сегодня день живописи, – сказал вслух Мельников и захлопнул ногой заднюю дверцу.

Поправив на ходу оберточную бумагу, он понес картину впереди себя, как носят во время крестного хода иконы. Мельников вошел в ярко освещенный подъезд. Две старушки, беседовавшие на ведущей к лифту лестнице, посторонились к перилам, давая ему дорогу, проводили золотую раму любопытными взглядами и перекрестились. Поставив картину на пол, Мельников вызвал лифт. Старухи молча смотрели на него скорбными глазами.

Двери раскрылись перед Мельниковым, он вошел в кабину, нажал кнопку этажа Леднева. «Может, эти бабки и вправду подумали, что это икона?» – спросил себя Мельников. Глухим вечером двум старухам попадается на лестнице мужик с огромным иконостасом. Не иначе как из храма унес? Что ещё они могли подумать? Надо бы эту «Избушку сторожа» Горшковой подарить. Нет, не взяла бы. Пусть уж Леднев сам мучается с избушкой, если имел неосторожность его купить».

Лифт остановился. Подняв картину двумя руками, Мельников шагнул вперед, развернулся к нужной двери и, сделав ещё пару шагов, остановился и замер на месте.

Посередине лестничной клетки впереди Мельникова стоял его бывший сосед по подъезду, по слухам трагически погибший, Сергей Денисов. Под глазами Денисова обозначились темные круги. Он выглядел уставшим, а может, так только показалось Мельникову из-за яркого света люминесцентных ламп под потолком и черной куртки, старившей Денисова. Мельников, не успев даже удивиться, стоял и смотрел на соседа, пока не увидел в его правой опущенной руке длинный ствол пистолета.

– Ты думал, я уже сдох? – спросил Денисов безразличным голосом.

Так спрашивают о самочувствии или о погоде постороннего человека. Ствол пистолета начал медленно подниматься от пола вверх. Мельников остолбенело смотрел на ТТ, стараясь понять, не шутка ли все происходящее. Его рот сам собой приоткрылся, Мельников хотел что-то спросить, но продолжал тупо смотреть на пистолет в руке Денисова.

– А я, как видишь, жив, – сказал Денисов. Он повернулся вполоборота к Мельникову, локоть полусогнутой руки уперся в бок. – В отличие от тебя… Я жив…

– За что? – спросил Мельников.

Выйдя из столбняка, он решил выиграть хотя бы пару-тройку секунд.

– А просто так, – сказал Денисов.

Он хотел сказать нечто другое, злое и веселое. Он не ожидал никаких вопросов от своей жертвы. Денисов подумал, что из пистолета можно сделать четыре, максимум пять выстрелов. Потом ствол из незакаленной стали, скорее всего, просто разорвет на части. Но хватит и одной пули.

– Теперь тебе легче?

Выстрел, оглушительный в небольшом замкнутом пространстве, прокатился эхом по всему парадному, по лестничным маршам и этажам. Пуля раздробила золоченую раму картины, Мельников чуть не выронил полотно, но все же удержал его, защищаясь картиной, как щитом.

– Легче тебе? – заорал Денисов. – Так легче?

Мельников бросил картину вперед от себя, к Денисову. Вторая пуля, пробив полотно в середине, разбив двойные стекла, вылетела на улицу через окно парадного. Денисов увернулся, картина грохнулась к его ногам. Мельников, ничем не защищенный, сделал два шага назад и закрыл лицо руками.

– Мать твою, – сказал Денисов, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

Пуля, попав в правое предплечье Мельникова, застряла между локтевой и лучевой костями. Удар пули заставил Мельникова снова отступить назад, ноги подогнулись, он опустился на колени. Мельников разогнул руку, посмотрел на рану, на капли крови, падающие на бетонный пол. Он сказал:

– Ах, черт, вот черт.

Следующая пуля, содрав кожу и волосы с головы, задела по касательной теменную кость и застряла в коробке чьей-то двери. Мельников с залитым кровью лицом сел на пол, он поднял глаза кверху, но ничего различить не мог, только режущий свет люминесцентной лампы. Красный-красный свет. Подняв пистолет, Денисов сделал пару шагов вперед, к сидящему на полу Мельникову. Сейчас он опасался, что пистолет разорвет. Лучше не рисковать, добить Мельникова из спрятанного под курткой обреза.

– Хрен с ним, – сказал Денисов. – Рискнем.

Он спустил курок. Пистолет остался цел. Пуля, разорвав Мельникову грудь, прошла навылет. Денисов распахнул куртку, сунул пистолет под ремень и, собрав с пола четыре стреляные гильзы, опустил их в карман. Он отстегнул ремешок с левого плеча и вытащил из-под куртки обрез.

– Твою мать, – выругался Денисов: он не смог найти пятую гильзу.

Нужно уходить, немедленно. Он и так слишком долго копается. Денисов оглянулся на шорох. В дверях ближней к нему квартиры стоял голый по пояс мужик со щегольскими усиками, и круглыми глазами ошалело смотрел куда-то в пространство. Ветеринар Голубцов, разбуженный грохотом на лестнице, решил посмотреть, что же там происходит.

– Твою мать, – повторил Денисов.

Он поднял обрез и выстрелил голому мужику в живот. Сперва из одного потом из другого ствола. Денисову показалось, по лестничной клетке поплыл кровавый туман. Открылась и захлопнулась дальняя дверь, в наступившей тишине явственно слышались чьи-то голоса. Разбуженный подъезд напоминал о себе. Бросив беглый взгляд на Мельникова, лежащего с простреленной грудью и головой на бетонном полу в луже собственной крови, Денисов шагнул к лестнице.

* * *

Мельников открыл глаза, но ничего не смог разглядеть. Казалось, в грудь ему вогнали кол, а потом высыпали на рану стакан толченого стекла. И это стекло режет и режет грудь, причиняя боль. Но голова ещё оставалась ясной. Этой ясной головой Мельников сообразил: если сейчас он потеряет сознание, скорее всего, умрет здесь, на этом месте, от потери крови минут через двадцать, а может, скорее.

«Почему не открываются двери? – спросил он себя. – Почему на лестничную клетку не выходят люди? Или они не слышали выстрелов? Где Леднев?» Он приподнял голову, рукавом стер с глаз кровь и посмотрел на свою грудь. На секунду Мельникову стало страшно. Он хотел крикнуть и позвать людей, но вместо крика издал клокочущий, ни на что не похожий звук. Кричать – значит попусту тратить силы, которые и так убывают с каждой минутой. Едва Мельников закончил эту мысль, как сознание ушло от него. Мельников провалился в глубокий колодец темноты.

Уже через несколько секунд он пришел в себя. Вокруг не было ни души. Мельников застонал от бессилия, его голова безжизненно упала на бетонный пол.

Глава двадцать четвертая

На журнальном столике перед Ледневым лежали две стопки фотографий, одна высокая, другая совсем тоненькая. Он брал фотографии из высокой стопки, рассматривал каждую несколько секунд и перекладывал в другую тоненькую стопку. Вся семейная жизнь, вся кинематографическая карьера уместилась в пачку снимков. Вот он и жена Лена провожают сына Юрку в первый класс. Все трое на снимке, Юрка посередине, половина его лица закрыта высоким букетом гладиолусов.

Но все равно можно догадаться, что Юрка не в восторге от своего будущего. Придется идти в какую-то школу и лучшие часы детства провести за партой в казенном доме. Ученик из сына получился не образцовый, кажется, в шестом классе его даже хотели оставить на второй год. Лена тоже выглядит невеселой и немного растерянной. А сам Леднев в темном строгом костюме и белой сорочке, застегнутой на все пуговицы, улыбается в объектив. Все-таки интересно, чему он тогда улыбался? И кто делал этот снимок? Сейчас уж не вспомнить.

А вот Леднев с оператором Рыбиным на съемках фильма «Провинциальный аптекарь» в Рязанской области. Рыбин, хмуря брови, смотрит куда-то в сторону, отягощенный своими невеселыми мыслями. Леднев в привезенной из-за границы кожаной куртке со множество молний, шикарной куртке, вещи по тому времени редкостной, выглядит свежим и беззаботным. Работа над фильмом шла на всех парах, только запустились в производство, а уже успели выехать на натуру и отснять пленки уже метров шестьсот – семьсот. По-стахановски работали. Уже через пару дней Рыбин испортит ему настроение, запьет по-черному, так запьет, что придется отстранять оператора от съемок, ездить в Москву, чтобы найти замену.

Выигранное время окажется растраченным на всякие пустяки. Когда новый оператор приехал на место, зарядили такие дожди, что съемочная группа месяц не вылезала из рязанской гостиницы, ожидая погожих дней, у Леднева украли кожаную куртку с «молниями», он, окончательно озверев от пьянства актеров, успел переругаться с исполнителями двух главных ролей и всерьез собирался бросить все и уехать к чертовой матери в Москву. Но тут дожди кончились, и все сказочным образом переменилось. Актеры перестали пьянствовать, с исполнителями главных ролей пошли на мировую. Вот только куртку, как ни искал её Леднев, найти так и не удалось.

Взяв другую фотографию, Леднев не стал её долго рассматривать, лишь бегло взглянул на неё и отложил в сторону, решив выбросить. Юрка с очередной своей девицей. А вот снова Леднев, на этот раз на даче, стоит в полный рост, держится одной рукой за черенок воткнутой в землю лопаты. Очевидно, снимала Лена, одно время она увлеклась фотографией, правда, увлечение быстро прошло. Точно такую же фотографию Лена поставила на каминную полку на даче. И ещё там была пара-тройка фотографий, сделанных в дачном интерьере, кажется, тоже на улице, точнее, на участке.

Мельников ещё заинтересовался этими снимками, брал ключи от дачи, чтобы посмотреть стоящие на камине карточки, перелистать семейный альбом. Все-таки интересно, почему именно эти фотографии тогда его заинтересовали? Леднев, не досмотрев до конца лежащие на столе снимки, рассовал их в объемистые конверты из толстой грубой бумаги и убрал в письменный стол.

За окном все шел начавшийся ещё ночью дождик. Леднев надел темный костюм, светлую сорочку, долго возился, выбирая строгий галстук. Те, что висели в шкафу, как назло, оказались веселых ярких тонов и расцветок. Нет, такие сейчас не годятся. В них можно завалиться на вечеринку или сходить в ресторан, но не на кладбище ведь. На полке с бельем Леднев нашел то, что искал. Совершенно новый, в упаковке, темный, в цвет костюма шелковый галстук. Уже завязав перед зеркалом аккуратный узел, услышал звонок в дверь и пошел в прихожую.

* * *

Посмотрев в глазок, он увидел то, что ожидал увидеть. Печальное, какое-то помятое лицо Виноградова. Час назад тот позвонил по телефону и сказал: «Я обязательно должен зайти. Обязательно. И не пытайся возразить, все равно приду». «Только поскорее, я на кладбище собираюсь», – ответил Леднев и положил трубку. Виноградов всегда появлялся в неудобное время и в неподходящем месте, тут уж ничего не поделаешь. Леднев распахнул дверь.

– Приветствую, – сказал Виноградов, но остался стоять на пороге, вращая головой из стороны в сторону.

– Ну, ты что, в музей на экскурсию пришел? – Леднев едва не застонал. – Или проходи, или изучай обстановку с другой стороны, а я дверь закрою.

– Подожди, – попросил Виноградов. – Не каждый ведь день такое видишь. Пять дней назад на этой лестнице было настоящее побоище.

– Да, здесь было настоящее побоище, – Леднев взял Виноградова за мокрый рукав плаща и втянул в квартиру. – И можешь не расспрашивать меня о подробностях. Во-первых, говорить об этом я не хочу.

– А во-вторых? – поинтересовался Виноградов.

– Во-вторых, не хочу говорить об этом с тобой, – ответил Леднев. – Как-нибудь потом все обсудим, когда пройдет время.

– Хорошо, как скажешь, – Виноградов понимающе кивнул. – Может, в комнате поговорим?

– Проходи, – Леднев посмотрел на часы. – Времени у меня хрен да маленько.

Виноградов повесил на крючок мокрый плащ и, пройдя в комнату, с хмурым видом уселся в кресло и закурил. Ледневу пришлось занять другое кресло и снова поторопить гостя. Виноградов решал, с чего начать, застегнул и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Значит, наша затея с фильмом окончательно лопнула? – спросил он, хотя знал ответ. – Ну, Бог с ним. Сколько у нас было неснятых фильмов… Не сосчитать. Задумаем что-нибудь, обговорим. А потом все летит в тартарары. Одним проектом больше, одним меньше. Ничего, выдержим.

– Ты меня что – утешать пришел? – только того и не хватало, чтобы Виноградов его успокаивал. Да, выбрал время для неуклюжих реверансов. – По этому поводу меня не нужно успокаивать. Это я уже пережил. Нет тут никакой трагедии, ну, не получилось, значит, не получилось.

– Правильно, Иван, так и нужно к неудачам относиться, философски, – кивнул Виноградов и внимательно рассмотрел свои носки в красную клетку. – Ноги вот промочил. Простуды боюсь, а ноги вот промочил.

– Закаляйся, – посоветовал Леднев. – Если у тебя все, может, пойдем?

– Я другое хотел сказать, то есть я за другим пришел, – Виноградов достал из кармана платок и высморкался. – Точно, уже простудился. Я вчера по телефону с твоим Юркой разговаривал.

– И до чего вы договорились? – Леднев потушил сигарету.

Накануне забрать какие-то свои тряпки заезжал сын. Леднев в минуту душевной открытости рассказал ему, что остался должен одному человеку крупную сумму и хочет эти деньги вернуть в срок. Сейчас Леднев жалел о том, что был слишком откровенен с сыном. Этих вещей Юрке знать не следовало. Значит, сын поделился информацией с Виноградовым.

– Вообще-то я в курсе твоих дел, – Виноградов скомкал платок в ладонях. – Знаю, кому именно ты должен деньги. Я все понимаю, у тебя в последнее время были большие траты, расходы были, – последняя фраза прозвучала двусмысленно. – Ну, я имею в виду похороны Елены Викторовны. Ты раздал её долги, рассчитался со всеми её кредиторами, даже теми, кто не настаивал на возвращении денег. Я ведь знаю, у Лены были долги. Ты поступил правильно. Если я завтра умру, мои долги будет некому отдать за меня. Ты правильно поступил.

– Как поступил, так поступил, – Леднев нахмурился. – Сейчас уж ничего не переменишь.

– Собственно, я хотел сказать тебе одну вещь, – Виноградов закашлялся. – Да, одну вещь.

– Так говори, не тяни резину, – Ледневу показалось, что бестолковость Виноградова именно сейчас достигла своего пика. – Что ты ходишь вокруг да около?

– Конечно, – Виноградов погрузил руку во внутренний карман пиджака и вытащил плотный конверт, перехваченный посередине резинкой. – Мы с женой посоветовались, да… Сам понимаешь, деньги-то у нас с ней общие. Посоветовались и решили тебе помочь. Откладывали на черный день. Но пока черный день не наступил, деньги нам не нужны, – Виноградов положил конверт на стол между собой и Ледневым. – Жена сказала, Иван не будет брать деньги, он слишком гордый. Она сказала, что я должен убедить тебя взять деньги. И я тебе вот что скажу: сейчас у тебя неприятности, но тут не до тонких материй, гордости и всего такого.

– Так что, ты мне деньги принес? – Леднев озадаченно захлопал ресницами. – Что-то я не понял…

– Что же здесь понимать? – Виноградов подвинул конверт к Ледневу. – По-моему, все ясно. Мы хотим тебе помочь, вот и все. Жена сказала, я должен убедить тебя взять деньги. Я говорю тебе: отдашь, когда появится возможность. Нам ведь не к спеху.

– А если у меня такой возможности ещё долго не появится?

Леднев посмотрел на конверт и решил, что перед ним на столе лежат все сбережения четы Виноградовых. Деньги деньгам рознь. За последние годы к Виноградовым легких денег не приходило. Значит, и расставаться с ними было трудно.

– Ничего, можно потерпеть, – Виноградов кивнул на конверт, – не так много. Но это лучше, чем ничего. Это вроде как начало. Курочка по зернышку клюет. У одного, у другого займешь, глядишь, вся сумма и наберется.

– Спасибо, конечно, большое, – Леднев покачал головой. – Мне бы и в голову не пришло занять деньги у тебя. У меня есть на примете пара-тройка состоятельных людей, у которых можно одолжиться.

– Стоит только человеку попасть в какой-нибудь переплет, как люди, у которых ещё вчера можно было одолжиться, вдруг пропадают, – сказал Виноградов. – И ты этот закон знаешь. Это ещё большой вопрос, дадут ли тебе денег.

– Да, это вопрос, – согласился Леднев.

Сегодняшним утром он сделал несколько звонков тем людям, которые, кажется, не могли отказать. Одного не оказалось в Москве. Другой купил на прошлой неделе дорогую иномарку. Третий выдавал дочь замуж. Телефонная книжка полна номеров, можно обзвонить всех по порядку, каждому сказать нужные слова, авось, не откажут.

– И потом, я подумал, – Виноградов почесал затылок, – мы же с тобой друзья. Старые друзья мы с тобой. Я должен тебе немного помочь. Ты ведь сколько раз мне помогал. Мы же друзья.

Леднев был так растроган, что минуту не отвечал, боясь, что голос дрогнет.

– Да, мы друзья, – наконец сказал он. – И сейчас я не отказываюсь от дружбы, пойми правильно, отказываюсь только от денег. И пожалуйста, не уговаривай меня, как девицу. И не говори, что друзья проверяются в беде – знаю. Всякое может со мной случиться. Я не уверен, что смогу вернуть тебе долг.

* * *

У ворот кладбища Леднев, спасаясь от мелкого дождя и промозглого ветра, поднял воротник плаща, потуже обтянул шею шерстяным кашне и сдвинул кепку на самый лоб. У старухи, спасающейся от непогоды под жестяным навесом, он купил букетик мелких розочек на коротких ножках. Выбор цветов был совсем небогатый, а других торговцев давно разогнала непогода.

– Вот ещё хорошие цветочки, последние, – бабка показала пальцем на картонный ящик у своих ног, в углу которого съежились фиолетовые хризантемы. – Недорого, милок, отдам, – она с надеждой посмотрела на Леднева. – А то ревматизма замучила стоять тут.

Леднев спросил цену и расплатился. Старуха спрятала деньги за пазуху, подняла картонный ящик и заковыляла прочь, переваливаясь, как гусыня. Сунув букетики цветов под мышку, Леднев нашел в кармане плаща сигареты и прикурил. На пустой кладбищенской аллее попалась только тощая собака с всосанным животом и выпирающими ребрами. Вильнув хвостом, она побежала по своим делам, не надеясь на подачку одинокого посетителя. Пройдя мимо церкви, Леднев свернул на боковую аллею и прибавил шагу. Со старых высоких деревьев на асфальтовую дорожку летели крупные прозрачные капли. Где-то вверху, скрытая листвой дубовой кроны, закричала ворона.

Он поднял голову кверху и получил по носу тяжелой каплей, слетевшей с ветки. Вздохнув, Леднев вытер нос, решив не обращать внимания на коварную ворону, а идти своей дорогой. Он свернул на узкую тропинку и увидел сына. Засунув одну руку в карман короткой кожанки, Юрка, высокий и сутулый, шагал ему навстречу, раскрыв купол черного зонта. Увидев отца, Юрка остановился, дожидаясь, пока Леднев подойдет.

– Привет, – Леднев протянул руку. – Что-то ты мне не сказал, что сюда собираешься.

Кисть Юркиной руки оказалась холодной и влажной.

– Случайно заехал, – Юрка посмотрел на отца, прищурившись. – Что-то неважно ты выглядишь. Или день просто такой серый.

– Спал плохо, – ответил Леднев.

– Ясное дело, когда на твоем пороге людей убивают, сон пропадает, – Юрка усмехнулся. – Ну, пойдем, чего стоять мокнуть.

Развернувшись, Юрка зашагал рядом с отцом.

– А почему похороны этого ветеринара, как его, Голубцова отложили? – спросил он.

– У Голубцова брат на Севере живет, – Леднев переложил цветы из рук в руку. – Пока брата отыскали, то да се. Не хотели без него хоронить. А брат только завтра к вечеру прилетит. Вот и отложили это дело.

– Ясно, – Юрка шагал вровень с отцом, держа над ним зонтик. – И как он только оказался в ту минуту на лестничной клетке? Мусор что ли пошел выносить?

– Кто его знает, – Ледневу не хотелось говорить о смерти. – Картечь превратила Голубцова в сито. Но в морге его привели в божеский вид. Когда приходил следователь, он спрашивал, что я обо всем этом думаю. Он говорит, вернее предполагает, что эти кровавые события как-то связаны со смертью Лены. А Голубцов просто нежелательный свидетель. Это, как я понял, одна из версий. По-моему, не самая удачная. Хотя черт его знает. Я сам так во всем запутался, растерялся как-то, ничего умного сам придумать не могу. Пока убийца матери гуляет по городу, где-то среди нас, я во все готов поверить, в любую чепуху. Они в МУРе создали следственную бригаду, дело на контроле в областной прокуратуре. Но кого искать они, по-моему, и сами не знают.

– Мельников – бывший муровец, они должны постараться, – Юрка шмыгнул носом.

– Постараются, – Леднев тряхнул цветами и дождинки веером разлетелись с целлофановой обертки. – Давай не будем об этом.

Они остановились возле могильной ограды, окрашенной черным лаком и серебрянкой. На высоком, ещё хорошо не осевшем холмике земли лежали четыре красные розы, видимо только что оставленные Юркой. Воткнутая в изголовье могилы металлическая табличка немного покосилась на сторону. Леднев поправил её, освободил цветы от обертки и положил их на землю.

– Вот я и пришел, Лена, – сказал он. – Сегодня у тебя день посещений.

Он скомкал в кулаке целлофан в хрустящий круглый шарик и сунул этот шарик в карман плаща. Карман смешно оттопырился.

– Все-таки хорошо, что мать похоронена здесь, на старом кладбище, – сказал Юрка. – Рядом с бабкой. Это правильно.

– Конечно, где же ей ещё лежать, – кивнул Леднев. Не зная, чем себя занять, он поправил на могиле цветы. – Здесь её мать похоронена, и она здесь, – Леднев потеребил кепку. – Да, вот мы и пришли, вместе, оба пришли с тобой повидаться. Мы виноваты перед тобой. Каждый по-своему виноват. Прости нас.

– Да, прости нас, – повторил Юрка.

– Скоро здесь поставят большую плиту и цоколь из полированного гранита, – сказал Леднев. – Я выбрал самый лучший камень. Тебе бы понравилось. Тебе понравится. Высокий такой. Скоро в мастерской все закончат. Это будет красивый памятник.

Юрка стоял молча, крепко сжав пальцами ручку зонта.

– Это будет хороший памятник, – повторил Леднев, комкая в кармане шарик из целлофана. – Он тебе понравится, – он провел по лицу ладонью и, замолчав, постоял так несколько минут. – Сейчас, Лена, у меня нет для тебя хороших новостей, – снова заговорил Леднев. – Мой новый фильм полетел к черту. А про другие вещи я даже рассказывать не хочу. Просто черная полоса. Но в следующий раз, когда я приду, то обязательно скажу что-нибудь хорошее. Все изменится. Жаль, что тебя не вернуть. Но знай, что ты всегда со мной. А в следующий раз я приду с хорошими новостями. Скоро я снова приду, – Леднев постоял молча ещё пару минут.

– Пойдем, отец, – Юрка тронул его за плечо.

– Да, пойдем, – кивнул Леднев.

Он повернулся, вышел вслед за сыном за ограду, закрыл за собой калитку и оглянулся. Цветы мокли под дождем на земляном холмике. Леднев зашагал по дорожке к выходу.

– Да, Юрка, осиротели мы, – сказал он сыну. – Но надо жить. Надо жить дальше.

– Осиротели, – повторил Юрка.

Выйдя на центральную аллею, Леднев закурил и промолчал до самых ворот кладбища. Перед аркой он выбросил намокшую сигарету.

– Вот и проведали мать, – сказал он Юрке. – Звони, не пропадай.

– И ты не пропадай, – Юрка крутанул на пальце ключи от своей машины. – Если у тебя совсем хило с деньгами, мою тачку можно продать. Ты скажи.

– Ладно, катайся, – Леднев махнул рукой. – Будь здоров.

Леднев перед тем как сесть за руль, посмотрел, как отъезжает сын. Сняв руку с руля Юрка помахал отцу ладонью.

– Сын хочет мне помочь, надо же, – сказал Леднев самому себе. – Очень трогательно.

Привычка разговаривать с самим собой появилась уже давно. Он разговаривал сам с собой, когда подолгу оставался один или волновался. Сейчас он волновался.

Глава двадцать пятая

Поднявшись лифтом на третий этаж больничного корпуса, Леднев без труда нашел в конце коридора дверь с табличкой «Дежурный врач» и, переступив порог кабинета, остановился. Седой мужчина в белом халате, заполнявший за столом какие-то бумаги, поднял голову и посмотрел на Леднева через толстые стекла очков. За этими стеклами глаза врача казались неестественно большими.

– Заходите, – врач кивнул Ледневу. – Вот оно, тяжкое бремя славы. Сразу вас узнал, – врач встал из-за стола, пожал Ледневу руку. – Не часто городскую больницу посещают знаменитые кинорежиссеры. Видел вас недавно по телевизору.

– Приятно, Александр Николаевич, что меня ещё кто-то помнит, – скромно заметил Леднев и подумал, что хорошая память на имена не последнее дело. Врач звонил ему рано утром и, представляясь, назвал не только имя и отчество, но и фамилию. «Запомнить легко, Алябьев, как композитор», – сказал врач.

– Почти все ваши фильмы смотрел, – врач придвинул Ледневу стул, а сам сел на прежнее место, – кроме последнего. Кино и книги – моя страсть. Позвонил я вам вот почему. Наш больной Мельников, которого доставили с огнестрельными ранениями, просил о встрече с вами. Редкий случай. Обычно больные, когда приходят в себя в отделении интенсивной терапии, просят пустить к ним жену, подругу, мать. Ну, кого-то из близких людей, родственников. А Мельников, если я не ошибаюсь, просто ваш знакомый.

– Мой близкий друг, – поправил Леднев.

– Ну, друг, не важно, – Александр Николаевич потер лоб ладонью. – К Мельникову несколько раз приходили с Петровки, из какого-то сыскного бюро. Но я всех посетителей заворачивал. На меня, знаете ли, корочки не действуют. А вот имя знаменитого режиссера, наоборот, открывает многие двери. Это против наших правил – разрешать посещения больных в реанимации. Тем более, уже завтра вашего друга переводят в обычную палату. Вот тогда милости просим.

– Уже завтра в палату? – удивился Леднев.

– Пять дней в реанимации – это более чем достаточно. – Врач поставил локти на стол. – А если он станет очень уж проситься домой, выпишем через месяц под расписку. Если не станет проситься, будет гостить у нас месяца полтора.

– Значит, его жизнь сейчас, как говорится, вне опасности?

– С ним все хорошо, – врач откинулся на спинку стула. – Операция прошла нормально. Выпилили ему три ребра и ушили легкое. Он физически сильный человек, правда, большая кровопотеря… А кто догадался заклеить ему входное и выходное пулевое отверстия клейкой лентой? Почему не забинтовали или не воспользовались лейкопластырем?

– Ничего под рукой не оказалось, схватил клейкую ленту, – ответил Леднев. – Мы договорились о встрече тем вечером. Перед его приходом я поднялся на двенадцатый этаж к знакомому одолжить бутылку коньяка. То есть сперва я пришел к Голубцову, соседу покойному, попросил бутылку у него. Не оказалось. Тогда я оставил записку в двери и поднялся наверх. Спустился вниз, когда все уже кончилось. Но у Мельникова билось сердце, он дышал. Я разорвал его рубашку и стал метаться по квартире в поисках бинта, так его и не нашел. Стер тряпкой кровь с его груди и спины, оторвал зубами куски скотча и заклеил эти дырки от пуль. Где-то я слышал, что в легких не такое давление, как в атмосфере.

– Правильно сделали, – кивнул Александр Николаевич. – Иначе он мог захлебнуться кровью до того, как приехала «скорая». В общем, разрешу вам повидаться минут десять в порядке исключения. Даже жену к вашему другу не пускал. Только вас. Но не злоупотребляйте моим добрым отношением к кино и вам лично. Десять минут. Обещаете?

– Десяти минут нам вот так хватит, – ребром ладони он провел по горлу.

Врач встал, придвинул стул вплотную к столу и кивнул на дверь.

– Тогда пойдемте. Возьмите с вешалки халатик. Возле двери в интенсивную терапию два милиционера с автоматами. Охраняют Мельникова.

Врач вышел в коридор и зашагал так быстро, что Леднев едва поспевал за ним. На ходу, не сбавляя шага, Александр Николаевич раскланялся с полной женщиной в белом халате, скороговоркой выпалил какую-то любезность и заспешил дальше. Выскочив на лестничную площадку, врач стал подниматься на верхний этаж.

– Основная работа с огнестрельными ранениями достается Склифу. Но и нам привозят время от времени. Но чаще всего пули здесь, – Александр Николаевич ткнул пальцем в свой висок. – У вашего друга есть ангел-хранитель. Видимо, стрелявший решил, что одна из пуль попала в голову, а не прошла по касательной. Эта пуля скальпировала кожу на теменной кости. Преступник увидел эту кость и решил, что ваш друг готов.

Пройдя половину коридора на верхнем этаже, Александр Николаевич остановился перед белой, наглухо закрытой дверью. Из-за стола дежурной медсестры им навстречу поднялся лейтенант милиции с расстегнутой кобурой на правом боку. Стоящий за лейтенантской спиной сержант побарабанил пальцами по ложу висящего на плече автомата.

– Все в порядке, лейтенант, это мой коллега, – Александр Николаевич кивнул в сторону Леднева. – Он посмотрит больного.

Лейтенант внимательно взглянул в лицо Леднева и молча сел на место. Врач распахнул дверь, пропуская посетителя вперед себя. Миновав тесный тамбур и вторую, уже стеклянную дверь, они прошли в узкую двухместную палату, надвое разделенную белой матерчатой ширмой. Медсестра, сидевшая у двери, поднялась на ноги, захлопнула недочитанную книжку.

– Так, Юлечка, все детективы штудируете? – Александр Николаевич, не дожидаясь ответа, проследовал за ширму.

Леднев остановился рядом с врачом и, забыв о приветствиях, уставился на сидящего в койке Мельникова. Тот, пытаясь улыбнуться, лишь растянул бледно-серые губы. Леднев не сводил глаз с большого кровавого пятна на нательной рубахе Мельникова.

– Что вы так смотрите? – спросил Леднева врач. – Кровь? Пока у вашего друга в груди дренаж. Через катетер выходит ненужная жидкость. Садитесь на этот стул и не заденьте штатив капельницы. Через десять минут я за вами зайду.

* * *

Александр Николаевич повернулся на каблуках и исчез, будто его и не было. Леднев осторожно присел на край стула. Мельников кивнул головой. Эта голова под слоем бинтов казалась большой, а шея истончившейся. Леднев посмотрел на иглу капельницы, сидевшую в локтевом сгибе здоровой левой руки, на закрепленный горлышком вниз пузырек физраствора в лапках штатива, на кроваво-желтое пятно на рубахе Мельникова, ощущая внутри себя странную сосущую пустоту.

– Подстрелили меня слегка, – Мельников говорил очень тихо, покачивая из стороны в сторону своей большой головой.

– У нас только десять минут, – сказал Леднев. – Потом меня отсюда выпрут. Кто в тебя стрелял?

– Не важно, – Мельников пошевелил забинтованным правым предплечьем.

Чтобы услышать, разобрать все слова, Ледневу пришлось придвинуть стул ближе к изголовью кровати, чуть повернуться к Мельникову ухом.

– Я его знаю. Но это не твоя забота, – он замолчал и с усилием сглотнул слюну. – Елена Викторовна перед смертью расставила фотографии на камине так, чтобы ты кое – что понял. Деньги, снятые с банковского счета, лежат в твоем старом душе на даче, – выговорив трудные длинные фразы, Мельников закашлялся. – На всех этих фотографиях есть одна общая деталь. Старый душ на заднем плане.

– Что-то, я не понял? – Леднев заволновался. – Ты хочешь сказать…

– Деньги в душе. Войдешь в кабинку. Поднимешь деревянный люк рядом с вентилем крана, на потолке. Там деньги, в пакете.

– Сколько там денег? – Леднев провел ладонью по сухому лбу.

– Много, – Мельников засопел. – Я светил фонариком. Было темно. Тысяч двести пятьдесят зеленых. Как минимум. Может, больше.

– А сейчас где они, где деньги эти?

– Деньги лежат в душе, – повторил Мельников.

– Ты их что, не забрал оттуда? – Леднев не верил своим ушам. – Ты оставил в старом душе такие деньги?

– Я подумал, – Мельников перевел дыхание, – я подумал, они лежат там четыре месяца. Почему им не полежать там ещё день-другой?

– Это деньги Ярцева? – во рту Леднева стало сухо. – Чьи это деньги?

– Наверное, теперь твои, – Мельников дышал ртом, как дышат астматики, часто и тяжело. – Елена сделала все, чтобы они стали твоими. Перед смертью она думала, как сообщить тебе о месте тайника. Возможно, хотела оставить записку. Побоялась, что её найдут. И точно, Ярцев после убийства обшарил все углы. Она придумала… Придумала поставить на камин и на журнальный столик эти снимки. А мы не поняли сразу. Не поняли.

Леднев посмотрел на часы, ещё минуты три в запасе оставалось.

– Но ты ведь сумасшедший, – сказал Мельников. – Я даже знаю, что ты сделаешь с ними. С этими деньгами. Ты постараешься снять новый фильм. Ты все деньги всадишь в кино, – Мельников на секунду задумался. – Возможно, именно этого и хотела твоя Елена Прекрасная? От себя она уже ничего не ждала. А от тебя хотела шедевра. Может, этого и хотела.

– Не знаю, – Леднев посмотрел на закрашенное оконное стекло. – Кто сейчас скажет, чего она хотела?

– Попроси у сестры воды, – дыхание Мельникова успокаивалось. – Пить хочу.

Леднев встал, обошел ширму, надеясь увидеть на прежнем месте сестру с раскрытой книгой, но стул оказался пуст. Подойдя к тумбочке у двери, Леднев налил из графина полный стакан воды и, бережно неся его перед собой, вернулся к кровати. Сев на стул, он поднес стакан к губам Мельникова. Несколько капель скатилось по подбородку, упало на окровавленную рубаху. Леднев поставил недопитый стакан на подоконник и вытер влажные губы Мельникова носовым платком.

– Слушай, – сказал Мельников, – слушай, сколько у нас ещё времени?

– Времени? – Леднев взглянул на часы. – Времени больше нет. Сейчас врач вернется.

– Тогда слушай, – Мельников вобрал в себя побольше воздуха.

Леднев услышал тихий скрип дверных петель: возвращался врач.

– Слушай, – Мельников облизнул губы кончиком языка. – Я просил позвонить тебе не из-за денег. Ярцева ты сможешь встретить завтра на Камышинской улице возле входа в туберкулезный диспансер рядом с бюстом Сеченова. Он будет ждать одного человека. Минут пять будет ждать. Потом уйдет.

Кто– то сзади потрогал Леднева за плечо.

– Пора, батенька, – Александр Николаевич выразительно смотрел на наручные часы. – Пора и честь знать.

Леднев встал.

– Пожалуйста, ещё одну минуту, – сказал он. – Только одну минуту.

– Хорошо, ещё одну.

Врач с недовольным видом ушел за ширму и занял стул сестры. Леднев шагнул к Мельникову, приблизив ухо к самым его губам. Мельников снова задышал неровно и тяжело.

– Теперь тебе решать, – сказал он с усилием, – все устроишь сам или Ярцева возьмет милиция. Но эпизоды убийств Елены и Агафоновой вряд ли смогут доказать в суде. У Ярцева, должно быть, уже есть хороший адвокат. Годика через четыре он освободится, – Мельников проглотил застрявший в горле комок. – Тебе решать. А сроку у тебя до завтра. Если надумаешь действовать сам, позвони врачу. Попроси передать мне, что тетя жива-здорова. Или ещё что-нибудь. Если не позвонишь до трех часов, успею переговорить с Шатровым. Тогда Ярцева прихватит милиция, – Мельников с трудом справился с дыханием. – Решай, Иван. Делай выбор, – Мельников откинул голову на железную спинку кровати, поднял рот кверху.

– А теперь иди, – сказал он громко.

– Да, конечно, – пробормотал Леднев. – Спасибо.

* * *

Выйдя из больничного корпуса и сев за руль, Леднев решил сейчас же немедленно ехать на дачу и забрать деньги. Но вместо этого поехал домой. Если деньги действительно там, в этом почерневшем некрашеном душе, дверь которого заперта лишь на ржавую щеколду, если деньги лежат там уже несколько месяцев, пролежат и ещё день. И год пролежат, и пять, и десять, пока не сгниют от сырости. Старый душ, если разобраться, совсем неплохой тайник.

«А сколько дают за умышленное убийство? – спросил себя Леднев. Сколько дают, если убийцу ловят с дымящимся пистолетом в руке? Учитывая смягчающие обстоятельства, отсутствие судимостей? Много, как ни крути, много. Убийство есть убийство, мокрое дело. Притянут и Мельникова, как соучастника. Это вполне возможно. А в колонии, если повезет, можно пристроиться руководить самодеятельностью. Это если повезет. А Мельников? Его дети, жена его? Да они проклянут тебя, потому что нельзя восстанавливать справедливость подсудными методами. И в рожу плюнут. И окажутся правы. Жертвуй собой – это пожалуйста. Но зачем отнимать у детей отца, а у жены мужа? И во имя чего? Во имя жгучей ненависти к убийце. А есть ли, говоря по правде, эта жгучая ненависть в твоей душе, осталась ли она там, в сердце?»

Леднев прислушался к себе, чутко, как прислушиваются к себе люди, перенесшие тяжелый недуг. Он не услышал ни частых ударов сердца, ни свирепого хищного клокотания в груди. Ничего, что, казалось бы, должен почувствовать в эту минуту. Он спокойно ехал к дому, механически переключая передачи, размышлял спокойно и обстоятельно, будто думал не о себе, не о своей собственной судьбе, а о каком-то третьем лице, чужом человеке.

Это ведь Москва, современный урбанизированный город, а не пустоши каменного века, не Дикий Запад. Есть закон, плох он или хорош, но это реально существующий закон. Есть следствие, суд, пенитенциарные учреждения. В одном из недавно виденных фильмов главный герой – следователь, судья и палач в одном лице. Ну и что из этого? Ровным счетом ничего. Это кино, просто развлечение, не более. А это жизнь. И кровь здесь настоящая, красная, живая, не свекольный сок.

«Интересно, этот Ярцев действительно придет на то самое место?» – спросил себя Леднев. Подойти туда, и перед тем как его возьмут… Нет, это просто мальчишество, глупость непроходимая. Нужно все сделать самому или вообще не ходить к этому чертову диспансеру. Два варианта и никакой отсебятины, никакой самодеятельности. Нужно выбрать самому. Или кинуть монету. «Да, сомнений у тебя целый мешок, сомнений больше, чем у Родиона Раскольникова, – сказал себе Леднев. – А ведь ты не старуху собираешься топором зарубить. В отличие от Раскольникова тебе не нужно самоутверждаться за счет смерти невинного человека. И свою душу, убив, ты не погубишь. И совесть не замучает».

Нет, стоп, в этих рассуждениях можно зайти далеко. Обычная демагогия, самообман, причем опасный. Чтобы отвлечься от мыслей, Леднев включил радио. «Завтра ожидается теплая безветренная погода, около двадцати градусов тепла, – молодой голос дикторши источал оптимизм. – У многих горожан появится ощущение, что ушедшее лето вдруг вернулось. Кстати, теме вернувшегося лета посвящает свою новую песню автор и исполнитель…» И погода завтра, как на заказ, не замерзнешь, ожидая этого хрена возле диспансера, все в масть, подумал Леднев и удивился этой мысли. Он ведь только что решил не появляться завтра на той поганой улице возле диспансера.

От греха подальше нужно уехать на дачу, убедиться, что деньги на месте. Леднев представил себя на даче, в доме, закрытом на все замки. Он сидит на полу и все пересчитывает, пересчитывает купюры. Денег много, он счастлив, и все повторяет себе под нос: «Не было ни гроша, и вдруг алтын». И считает дальше. Смешно.

– Нет, куда проще Красную площадь на руках пройти, чем с самим собой договориться, – сказал вслух Леднев, – Завтра же сяду в машину и уеду из города. Иначе здесь с ума сойдешь.

Он уже подъезжал к дому, решив, как приедет, выпить водки. Но как только Леднев вошел в квартиру и переоделся в старый халат, то почувствовал непреоборимый приступ сонливости. Даже не перекусив, он повалился на диван лицом к стене и проспал до темноты. Поднявшись, он нашел в холодильнике сырые яйца и приготовил холостяцкий ужин.

* * *

В десятом часу, когда Леднев занял кресло перед телевизором и бездумно уставился на экран, позвонил Юрка.

– Слушай, отец, – сказал он. – С тобой все в порядке?

– А что со мной может быть не в порядке? – Леднев старался говорить веселым голосом, скрывая раздражение.

Юрка может не звонить неделями, а в самый неподходящий момент вдруг решит проявить трогательную заботу.

– Да я так, решил позвонить, узнать, как ты себя чувствуешь, – Юрка пошмыгал носом в трубку. – Какой-то ты сегодня сам не свой.

Леднев хотел сказать, что он плохо себя чувствует, простудился, но передумал и промямлил что-то невразумительное, мол, погода сырая и вообще гадостно на душе и повесил трубку. Он послонялся по квартире, ответил на пару пустых телефонных звонков, несколько раз перелистал телевизионные программы, остановив выбор на какой-то новой викторине и попытался сосредоточиться, чтобы понять её смысл.

Казалось, нечто подобное он уже видел несколько лет назад, но совсем в другой стране, кажется, в Америке. Ведущей то и дело снимал и надевал широкополую шляпу и очки, преображаясь до неузнаваемости. Наблюдая за ведущим, Леднев думал о своем. Вот явится он завтра к бюсту Сеченова, и Ярцев тут же его узнает. Наверняка видел Леднева в жизни и уж точно на фотографиях. Узнает – и след его простыл. Может, надо загримироваться? Седой парик, кустистые седые брови, усы, можно пару шрамов наклеить. Изменить походку, сильно ссутулиться, взять палку, нарядиться в старый плащ. Этакий ветхий дедок выполз глотнуть воздуха перед смертью. А потом в решающую минуту сдернуть парик. Вот он я, узнал? Какая встреча.

Нет, это мальчишество. И потом он же решил: ни ногой на встречу с Ярцевым. Мельников сделал за милицию и прокуратуру всю работу, самую трудную, черновую. Преподносит им преступника на блюдечке. Милиция его упакует. Дальше следствие и суд. Леднев придет и с удовлетворением выслушает резолютивную часть приговора на последнем заседании. Он взял со стола монетку, подбросил и поймал её в кулак.

Орел – идти. Глупо, конечно.

Он раскрыл ладонь. Решка.

Значит, не судьба. Такова воля случая…

Глава двадцать шестая

Все утро Леднев пролежал на диване, закинув руки за голову, с мрачной сосредоточенностью рассматривал потолок. Иногда смотрел на часы и думал, что пора бы вставать, но не двигался с места. Три раза звонил телефон, но он не брал трубку. Леднев старался сосредоточиться на каком-то отвлеченном вопросе или предмете, по возможности приятном, но он не мог придумать, в каком направлении обратить мысли.

Эти мысли носились по замкнутому кругу, стоило только закрыть глаза, и возникало лицо Ярцева с фотографии, лицо доброжелательного и неглупого человека. Неожиданно Леднев утратил способность критически оценивать собственные рассуждения. Вспомнились слова Нади о том, что человеческой волей управляет кто-то свыше, кто-то оттуда. Леднев разглядывал потолок и решал, кто именно оттуда управляет его волей.

Понятие «оттуда» Леднев связал с семьей известного химика Шмулина, проживающей в верхней квартире. Конечно, Шмулин – профессор, интеллектуал, уважаемый всеми, признанный ещё при жизни авторитет научного мира. Леднев вспомнил, что Шмулин слывет человеком тихим, безобидным и позволяет себе ругаться с собственной невесткой один лишь раз в неделю, не чаще, как правило, по субботам, с утра. Тонкий голос ученого был хорошо слышен в квартире Леднева.

Вспомнилась и благообразная физиономия химика, тронутая на щеках старческим румянцем. Шмулин носил шляпу и приподнимал головной убор, когда приветствовал Леднева в лифте или на подступах к подъезду и произносил фальцетом одну и ту же фразу: «Привет отечественной кинематографии». «Взаимно», – отвечал Леднев. Закончив с церемониями, Шмулин вкрадчивым голосом рассказывал очередную гадость о своей невестке.

«Вот сука, – заключал рассказ Шмулин. – В жизни сама ничего не сделала, все блага на неё с потолка свалились. Да. И главное, работать не хочет, тварь. Отговаривается, что с детьми сидит». Щеки Шмулина розовели.

Несомненно, Шмулин – учтивый человек, деликатный, даже совестливый, – решил Леднев, не сводя глаз с потолка. Перебивается старик, пыхтит на свою пенсию и не жалуется на бедность, на всякие тяготы, как жалуются другие. Но почему-то в эту минуту Ледневу совсем не хотелось, чтобы его волей руководил даже такой уважаемый человек, как химик Шмулин. Совсем не хотелось.

Зазвенел телефонный звонок. Леднев решил не подходить. Он потер лоб ладонью, медленно выходя из умственного оцепенения.

– Какая чушь несусветная в голову лезет, – сказал вслух Леднев. – До чего додумался. Этот маразматик Шмулин руководит моей волей. Три раза заливал меня водой по забывчивости. Тоже мне, ученый. Так, лежа на диване, и сбрендить недолго.

Со вздохом Леднев поднялся и занялся обычными утренними делами. Листок с телефоном врача Алябьева он положил на видное место, на самую середину журнального столика, поставив на край бумажки телефонный аппарат. Принимая душ, Леднев думал, что хорошо бы прямо сейчас, не откладывая, сразу после завтрака, поехать в Союз кинематографистов, взять горящую путевку, какую предложат, в подмосковный дом отдыха. Завалиться туда на две недели, запастись детективами. Полеживать на диване, не зная своих соседей сверху даже в лицо, ходить за грибами, четыре раза в неделю посещать тренажерный зал и бассейн.

Возможно, завести короткую интрижку, не отягощенную клятвами в любви и верности. Погостить, так сказать, в оазисе бескорыстной любви. «А посидеть с удочкой на зорьке? – подзадоривал себя Леднев. – Это тоже годится». Сонная, темная речка, отражающая в своих водах лес на другом берегу. Надо бы прорезиненный плащ прихватить, само собой, высокие сапоги, носки шерстяные и пару складных удочек. Еще свитер, белье теплое…

А водку из чувства противоречия он будет пить только тамошнего розлива, забористую, с опилочным духом. Подходящий дом отдыха есть на Десне. И от Москвы далеко, не повадно будет в Москву мотаться, изобретая всякие неотложные дела. А ещё лучше туда, никого не предупредив, сгинуть на все двадцать четыре дня. По полной программе отдохнуть, аж до заморозков, до самых холодов. Чтобы забыть хоть немного это долгое кошмарное лето. Эти месяцы, в течение которых вся жизнь по зернышку растерялась.

* * *

Обтеревшись полотенцем, прошел в комнату, открыл секретер, взял с верхней полочки пистолет. Сев на диван, он вытащил обойму и вылущил из неё один за другим все патроны, положил их на журнальный столик. Патронов в обойме оказалось семь. Счастливое число. Леднев передернул затвор и, направив ствол в угол комнаты, нажал на спусковой крючок. Пистолет щелкнул. Леднев снова снарядил обойму, зарядил пистолет.

«Сколько раз люди убивали друг друга в твоих фильмах?» – спросил себя Леднев. Сразу не скажешь, но, приложив усилие, можно сосчитать. – Конечно, ты не Джон Ву, чтобы покойников в твоих фильмах считать с помощью двенадцатиразрядного калькулятора, а сам фильм, скорее по собственной тупости, чем в угоду публике, превращать в мясную лавку. Нет, ты не тупой Джон Ву, но и в твоих фильмах льется кровь. И что? А то, что легче снять сто тысяч убийств, чем поднять руку и разрядить пистолет в живого человека. Для тебя, во всяком случае, потому что так ты устроен. Кто-то устроен иначе, а ты устроен именно так.

Он отодвинул пистолет на дальний край стола, хотел тут же набрать номер врача Алябьева, но передумал. Должно быть, в это время у Алябьева ещё не закончился обход, удобнее позвонить позже. Времени до трех ещё много. Он позвонит в больницу, как только позавтракает. Справится о самочувствии Мельникова, но передавать ничего не станет. А потом отправится на дачу. Старый душ, возможно, неплохой тайник, в нем можно, например, сделать заначку от жены, спрятать бутылку спиртного на черный день. Но для трехсот тысяч долларов эта будка не годится. Для такой суммы приличнее абонировать в банковскую ячейку.

Итак, решено окончательно, у бюста Сеченова он не появляется. Пусть Ярцевым занимается милиция.

– Не еду – и точка, – сказал вслух Леднев. – Черт побери, почему это вдруг я не еду?

Все выстроенные планы, все слова, сто раз сказанные себе, разлетелись, как по ветру разлетается шелуха от семечек. Леднев достал из секретера и разложил перед собой на журнальном столике карту Москвы, склонился над ней, отыскивая нужную улицу. Примерно час езды общественным транспортом до места. Поводив пальцем по карте, Леднев поднялся. В углу комнаты стояла картина с пробитым пулей холстом и расщепленной рамой. Хорошая все-таки картина, решил Леднев и отправился на кухню.

* * *

Бюст Сеченова на покосившемся мраморном цоколе помещался в середине круглой асфальтовой площадки на территории диспансера, отгороженной от улицы металлической сеткой на ржавом каркасе. В глубине двора темнела старая кирпичная кладка двухэтажного здания диспансера с наваленными перед фасадом строительными лесами, ригелями и крепежом. Ремонт здесь начали с того, что побелили изнутри оконные стекла, на том и бросили. Уже через неделю после исчезновения строителей завезенные на объект материалы оказались разворованными, а крашеные стекла перебитыми. Хозяевами диспансера стали местные мальчишки и бомжи, по ночам разжигавшие в помещении костры. Изредка милиция устраивала облавы на бродяг, но через день-другой те появлялись снова.

Последние пару недель в бывшем диспансере царила тишина. Мальчишки здесь не показывались, испуганные слухами о том, будто на первом этаже здания в самой большой комнате, где в лучшие времена размещался кабинет оздоровительной физкультуры, нашли висящего на крюке люстры бродягу. То ли повесили, то ли сам голову в петлю сунул. Поговаривали, будто живот бродяги оказался вспоротым, а внутренности, неизвестно для чего запакованные в целлофановый пакет, нашли в подвале диспансера. Жители окрестных домов, протоптавшие через запущенный парк короткие дорожки, стали обходить опасную территорию окольными путями.

Леднев, не посвященный в зловещие тайны заброшенного кирпичного здания, сделав круг почета у бюста Сеченова и, прочитав похабные надписи на крашеном цоколе, только подивился, как здесь пусто и тихо. В прозрачной листве старой липы закричала схоронившаяся среди узловатых ветвей птица. Леднев дал ещё один круг, сел на лавочку, облезшую от краски, но весьма чистую, полез во внутренний карман черной куртки на пуговицах, вытащил свернутый трубочкой номер вчерашней прочитанной по дороге газеты и, развернув газету первой полосой к себе, стал косить взглядом на дорожку, спускавшуюся от тротуара к диспансеру.

Если Ярцев и придет, то ровно в назначенное время, решил Леднев и подумал, что сейчас он похож на персонаж старомодного детектива. Этакий только-только засланный шпион, развернув газету, ждет с трепещущим сердцем появления резидента. На мента он тоже похож. Уж лучше было загримироваться. Куда естественнее на этой лавке выглядел бы потрепанный мужчина неопределенных лет, сжимающий горлышко полупустой бутылки красного. Ханыга, ясно, зачем пришел. «А вот что здесь делает этот мужчина в приличной одежде, он-то что забыл на этой лавке?» – спросит себя Ярцев. И уже в следующую секунду, разумеется, узнает Леднева. И бросится бежать? Или сделает отчужденное лицо и пройдет мимо расслабленной походкой гуляющего денди?

Леднев надвинул на глаза козырек кепки-шестиклинки и поднял воротник куртки. Уже без двух минут, если часы не врут. А он выбрал самое неподходящее место, эту лавочку. Самую неподходящую позу… Леднев сложил газету, бросил её куда-то себе за спину и встал. Он поднял глаза на асфальтовую дорожку, по-прежнему пустую, повернул голову к диспансеру.

Человек в зеленой замшевой куртке и черных брюках шел, глядя себе под ноги, от левого угла кирпичного здания прямо на Леднева.

Кажется, у Ярцева братьев-близнецов не имеется. Высокий лоб, немного уставшее умное лицо. Кашлянув в кулак, Леднев поднялся и пошел навстречу. Тропинка от угла здания к асфальтовому пятачку с бюстом посередине оказалась узкой для двух взрослых мужчин. Трудно разойтись, не задев друг друга. Кто-то должен отступить в сторону, на газон. Мужчина в замшевой куртке оценил обстановку слишком поздно. Идущий навстречу Леднев сильно толкнул его плечом. Мужчина поднял на Леднева голубые внимательные глаза, казалось, готов был выругаться, но сказал только:

– Извините.

И сделал пару шагов вперед. Леднев в один прыжок догнал мужчину и, ухватив за рукав куртки, повернул лицом к себе.

– Узнал? – спросил Леднев. – Узнал меня, Ярцев?

– Вы обознались.

Мужчина испуганно попятился назад. Его глаза округлились. Леднев размахнулся и ударил в это открытое приятное лицо кулаком, метя костяшками пальцев в передние в верхнюю челюсть. Мужчина чуть наклонил голову вбок, и удар пришелся в основание носа. Ярцева шатнуло в сторону.

– Я не я… Не Яр… Не Я… – сказал человек, проглотив остальные слова, зажал сломанный нос ладонью.

Он размазал кровь по подбородку, между сжатых пальцев ладони появились красные капельки. Леднев ударил мужчину слева в ухо и правой в нижнюю челюсть.

Ярцев сидел на газоне, одной рукой упираясь в асфальтовую дорожку, другой, окровавленной, рукой держась за разбитое лицо. Из его глаз лились слезы боли.

– Оставьте, – бормотал мужчина, – я не…

– Да-да, ты не ты, – Леднев заскрипел зубами.

Он занес ногу, чтобы ударить носком ботинка в это источающее слезы лицо. Но сидящий на земле мужчина, мгновенно подтянул колено к груди и врезал Ледневу каблуком ботинка в щиколотку опорной ноги. Успев выбросить вперед ладони, Леднев крякнул и тяжело упал на землю. Спрятанный жухлой травой осколок бутылки косо порезал ему большой палец правой руки.

– Черт, мать твою.

Леднев сел почти на то же самое место, где только что сидел его враг и инстинктивно потер ладонью щиколотку. Попытавшись встать, Леднев охнул и снова опустился на траву. Нога не слушалась. Ярцев быстрым шагом уходил по дорожке в сторону диспансера. Леднев застонал от бессилия. Он сунул руку в карман куртки. Вытащив пистолет, обеими ладонями обхватил его рифленую рукоятку и, прицелившись Ярцеву в бедро, дважды выстрелил. Ярцев на секунду остановился, оглянулся через плечо и бросился бежать.

Снова прицелившись, Леднев дважды плавно нажал спусковой крючок. Правая нога Ярцева дернулась в сторону, он повалился на бок, затравленно обернулся, лег на живот и пополз за угол здания.

– Все, – сказал вслух Леднев. – Теперь все.

* * *

Превозмогая острую боль в щиколотке, он поднялся на ноги и заковылял к Ярцеву. Тот перестал ползти, перевернулся на спину и громко застонал. Леднев оглянулся назад. Показалось, за кустами, за проволочным забором, услышав выстрелы, стали останавливаться прохожие. Ярцев приподнялся на локтях, посмотрел на разорванную ниже колена брючину, на её материю, быстро вбирающую в себя черную кровь. Он пощупал пальцами, цела ли кость и сказал: «Ох». Леднев встал над Ярцевым, держа пистолет в опущенной руке. В кроне ближней к Ледневу липы прокричала ворона.

– Я ни в чем не виноват, – сказал Ярцев. Капля крови с его подбородка упала на грудь белой сорочки. – Я не виновен. Вы ошибаетесь. Давайте разберемся, я не виновен.

– Я знаю, – сказал Леднев. – Я все знаю.

Он поднял пистолет.

– Я не виновен, – Ярцев упал спиной на траву и закрыл лицо руками.

– Сука, – вдруг заорал Ярцев в полный голос.

– Люди, убивают!

Леднев выстрелил. Ворона, взлетев с дерева, отчаянно закричала, захлопала крыльями и улетела прочь. Пуля, пробив насквозь горло Ярцева, вырвала позвонок. Тело дернулось, изогнулось в предсмертной конвульсии. Замшевая куртка и сорочка задрались вверх, обнажился белый волосатый живот. Леднев взял чуть выше и пустил следующую пулю в лицо, такое умное и немного усталое, между двух голубых глаз. Леднев успел подумать, что так хладнокровно в людей не стреляют. Так загоняют гвозди, одним ударом молотка по самую шляпку. Последний выстрел он сделал в грудь уже мертвого Ярцева, опустил пистолет и стал смотреть, как на белой сорочке, быстро увеличиваясь в размерах, расплывается багровое пятно с черной дыркой посередине. Леднев стоял над телом, не двигаясь, словно пришел сюда слушать тишину.

– Иван Сергеевич, он готов.

Чья– то рука опустилась сзади на плечо Леднева. Он вздрогнул от неожиданности, обернулся. Незнакомый мужчина, больно ухватив Леднева за локоть своей сильной кистью, потащил за собой, за угол диспансера. Леднев, плохо понимавший, что с ним происходит и куда его тянет этот незнакомец, попытался вырваться.

– Я Шатров, друг Мельникова, его бывший сослуживец, – сказал мужчина на ходу. – Пойдемте же. И давайте сюда пистолет.

Незнакомец легко выхватил из руки Леднева уже бесполезное оружие, спрятал его где-то за пазухой. Быстрым шагом они обошли здание диспансера, прошли территорией заброшенного парка, миновав какие-то одноэтажные хозяйственные постройки, через ворота, створки которых, снятые с петель, показывали свои ржавые углы из канавы. Леднев, превозмогая боль в ноге, шагал быстро, почти бежал. Глухой длинный двор, поворот, арка под домом.

– Не бегите, – сказал Шатров. – Идите быстро, но не бегите.

Оказавшись в узком переулке, Шатров снова схватил за рукав свернувшего не в ту сторону Леднева.

– Там машина, нам туда.

– Это же Мельникова «Жигули», – от слишком быстрой ходьбы у Леднева началась одышка.

– Мельникова, – ответил Шатров.

Он залез в машину, открыл дверцу Ледневу и рванул с места. Переведя дух, Леднев вытащил непослушными пальцами сигареты и спички.

– Вы-то как здесь оказались? – спросил он, глубоко затянувшись. Леднев ещё плохо соображал, его мутило, тошнота подкатывала к горлу и снова проваливалась в желудок.

– Мельников просил присмотреть за вами, – сказал Шатров. – Ну, во избежание всяких неожиданностей, недоразумений всяких. – Этот Ярцев мог прийти не один, да мало ли что…

– Или я мог дело испортить, до конца не довести, – продолжил мысль Леднев.

– Точно, – кивнул Шатров. – Все-таки первый раз всегда трудно… Могли не справиться с волнением. Но вы ничего, молодцом.

– А что мне теперь делать?

– Что хотите, – Шатров пожал плечами. – Только не приходите ко мне на Петровку оформлять явку с повинной.

– Не приду, – пробормотал Леднев. – А с этим, ну, убитым, как все…

– Понимаю вас, – Шатров сделал поворот на широкую в восемь рядов магистраль. «Жигули» затерялись в потоке машин. – Убийцу Ярцева станут искать. Дело-то серьезное, убийство сразу в архив не спишешь. Милиция постарается, это уж точно. Но и в милиции не боги служат, люди. Не все нам по силам. А здесь, скорее всего, убийство заказное, действовал опытный исполнитель, – Шатров бросил на Леднева косой взгляд. – Такого голыми руками не возьмешь. Скорее всего с Ярцевым свели счеты обманутые им коммерсанты. А таких, – Шатров присвистнул, – таких много, обманутых. Некоторые в арбитражах, а некоторые разбираются по-другому. На этот раз Ярцеву не повезло. Всегда везло, а тут не повезло. Бывает.

– Значит, Мельников попросил вас присмотреть за мной? – Леднев выдвинул пепельницу и потушил в ней окурок сигареты. – Забавно.

– Мы просто не могли его упустить, – сказал Шатров. – За ним долго гонялись, но он всегда уходил. Способный, между прочим, был человек. Но сегодня на молоке обжегся. Сам притопал на эту встречу. Никаких сюрпризов не ждал. Даже осторожность иногда притупляется. С утра Ярцев позвонил своему знакомому, с которым договорился о встрече. Спросил: все без изменений? Тот ответил: да. И Ярцев пришел. Я до последнего думал, не придет.

– Значит, все прошло нормально?

– Нормально, – Шатров усмехнулся. – Только слишком много грохоту. Почему вы не стреляли в тот момент, когда приблизились к нему на расстояние вытянутой руки?

– Не смог, – честно признался Леднев. – Духу не хватило. Только тогда смог, когда понял: он уходит.

– Неужели к Ярцеву у вас осталась какая-то жалость?

– Выстрелить сразу я не смог. Не знаю почему. Высадите меня там, возле метро.

Шатров остановил машину возле входа в подземный тоннель, протянул Ледневу руку.

– Прощайте, Иван Сергеевич, – сказал он. – Да, кстати, вы не заметили, как легко дышится?

Леднев повел носом.

– А что, разве дождь собирается?

– Нет, просто после того, что вы сделали… – Шатров улыбнулся, – как бы это сказать, воздух в городе стал чище.

Эпилог

К концу рабочего дня, в пятницу, небрежно одетый, по виду пьющий человек вошел в подъезд министерства, где работала Ирина Привалова. Бесшумно он прошагал мимо склонившейся над книгой вахтерши, поднявшись на второй этаж и попетляв по коридору, нашел дверь с надписью золотым по черному: «Канцелярия». Мужчина приоткрыл дверь, заглянул в длинную комнату заставленную письменными столами, с единственным окном в торцевой стене, и несмело переступил порог.

Сотрудников канцелярии не оказалось на рабочих местах. Кто-то, пользуясь отсутствием заведующего, отпросился домой, другие женщины пили чай в соседнем, тоже собрались расходиться. Лишь старший инспектор канцелярии, Елизавета Ильинична Феофанова, уже отпившая чай, томилась за своим столом, не зная, чем занять себя оставшийся до конца рабочего дня час, перебирала старые папки документов, рвала ненужные бумаги и бросала белые ошметки в пластмассовую корзину.

– Простите, – мужчина поправил на шее вытертое кашне, – а Ирину Привалову могу я видеть?

Феофанова подняла глаза на посетителя. Рвать бумаги ей уже надоело. После чая с сытными бутербродами и пирожками тянуло на разговор.

– А вы по какому вопросу?

Феофанова подозрительно посмотрела на старый плащ незнакомца, стоптанные, давно не знавшие щетки ботинки. Мужчина, видимо заранее не подготовившийся к каверзным вопросам служащих канцелярии, замялся на пороге.

– Да я, собственно, – он потоптался у двери. – Собственно, по частному делу, дельцу. То есть по личному вопросу. Мне её только на минутку. Моя фамилия Липатов, – сказал мужчина, хотя представляться его не просили.

Феофанова кивнула мужчине на стул у противоположной стены.

– Липатов? – она закатила глаза к потолку. – Кажется, на вас пропуска не заказывали.

– Я так прошел, – Липатов заискивающе улыбнулся. – Вахтерша там и не смотрит, кто идет.

– У нас без пропуска не положено, это ведь министерство, а не шарашка, – твердым голосом сказала Феофанова, но передумала выпроваживать незнакомца. Хотелось узнать, что за дело привело этого Липатова к их Ирочке. – Садитесь. Пришли, что ж теперь, не возвращаться же.

Липатов сел на стул, положил ладони на колени и уставился в пол.

– Ирочка сейчас придет, – сказала Феофанова. – Она пошла на четвертый этаж, на ксерокс. А что у вас за личное дело к ней в рабочее время?

– Да так, – мужчина быстро посмотрел на Феофанову и снова опустил глаза вниз. – Это личное дело, тет-а-тет, можно сказать.

– А-а, – Феофанова, поняв, что прямыми вопросами многого не добиться, решила узнать правду окольным путем. – Бедная Ирочка, – сказала Елизавета Ильинична и подняла глаза к потолку. – В последнее время она совершенно опустошена. Она так сильно страдает. Если бы вы знали, как она страдает.

Слова «страдать» и «страдания» были любимыми и самыми ходовыми в лексиконе Феофановой. Мужчина равнодушно похлопал ресницами и постарался изобразить горестную гримасу на лице. Он никогда в жизни не видел Ирину и, конечно же, представления не имел о природе её страданий. Не зная, что ответить собеседнице, Липатов поерзал на стуле и, наконец, придумал общую подходящую к месту фразу.

– Сейчас все страдают, – сказал он. – Сейчас время такое, что все страдают.

– Да, время сейчас тяжелое, – согласилась Елизавета Ильинична. – В этом году мы с мужем отдыхали в Италии. Как там люди живут, с каким шиком, Боже мой! И как мы прозябаем…

– Да, в Италии хорошо живут, – согласился Липатов, сроду не бывавший за границей. – Там жить умеют, не то, что у нас. А мы привыкли, как свиньи…

Липатов подумал, что его последние слова, пожалуй, чересчур резки, и пожалел о сказанном.

– Вы не родственник Ирочке будете?

– Нет, не родственник, – Липатов качнул головой.

Приятная Феофанова внушала ему, оробевшему в министерских коридорах, чувство человеческой симпатии. Липатов решил, что этой доброжелательной женщине можно сказать правду.

– Один знакомый попросил меня передать Ирине письмо. Вот и все. А мне что? Мне письмо отнести нетрудно.

– А-а, – разочарованно протянула Феофанова. – Ясно. Просто письмо принесли. А почему по почте нельзя было послать?

– По почте долго, – сказал Липатов. – Хотелось поскорее.

– Странно, из Москвы в Москву письмо писать? – Феофанова, обожающая разгадки чужих тайн, внутренне напряглась. – Неужели нельзя по телефону? Письмо… Это так старомодно.

– Я не знаю, – Липатов чувствовал себя виноватым, он действительно не знал ответа. – Меня только попросили письмо передать. А там не мое дело, почему он звонить не стал. Это меня не касается.

– Конечно, наше дело – сторона.

Феофанова улыбнулась мужчине тепло и чуть лукаво. Про себя она уже решила, что этот Липатов, полный кретин и ничтожество. И главное, человек случайный, им воспользовались как пешкой.

– Наше дело стариковское. Вот мой муж в пору нашей юношеской влюбленности тоже писал мне письма. Я храню их до сих пор. Это так романтично. Бедный, он очень страдал. Боялся, что я не отвечу ему взаимностью. У меня и, правда, тогда был большой выбор. За мной ухаживали такие завидные женихи. Один футболист. Высокий блондин с синими глазами. Я была от него без ума, мучила его. Он тоже очень страдал. Но, в конце концов, я предпочла своего теперешнего мужа. Умный, способный обеспечить женщине достойную жизнь. Вы меня понимаете?

– Понимаю, конечно, – тупо кивнул Липатов и уставился в пол.

– Романтика писем – это сильное ощущение, – сказала Феофанова, опасавшаяся теперь только одного: преждевременного возвращения Ирины. – Интересно, а как выглядит Ирочкин поклонник?

– Высокий такой, чернявый, одет хорошо, – сказал Липатов и добавил. – И при деньгах видать. – Липатов почесал за ухом. – Представительный человек, в общем.

– Ну, дай ей Бог, Ирочке, – Феофанова вздохнула в голос, – хорошего жениха. Для меня внешность мужчины значения не имеет. Я свое пожила, повидала. А эти представительные мужчины вскружат девчонке голову за минуту, оставят, а ей маяться. И возможно, уже не одной, с ребенком. Главное – что тут, – Елизавета Ильинична прижала руку к сердцу.

– Еще неплохо, чтобы деньги водились, – вставил Липатов. – Без денег сейчас никуда.

Он снова почесал за ухом и подумал, что без денег сейчас действительно никуда. Это чистая правда. Но хоть сегодня ему повезло. В пивнушке, куда Липатов, одевшись получше, заглянул пропустить пару кружек, к нему подошел молодой, хорошо одетый мужчина и резонно заметил, мол, пивом-то все равно не похмелишься, только деньги переводить зря. Молодой человек, назвавшись Игорем, отвел Липатова в чебуречную, накормил обедом и поставил бутылку вина, а в довершение предложил хорошо заработать. Дело действительно пустяковое. Дойти квартал до министерства, подняться на этаж и в канцелярии передать письмо девушке по имени Ирина Привалова. Игорь дал Липатову крупную купюру и пообещал дать вдвое больше, если он вернется в условленное место с ответом.

«Главное, пусть ответ напишет, – сказал Игорь. – Буквально несколько слов, пусть долго не расписывает». «А как же меня в министерство пустят? – нервничал Липатов. – Может, лучше на улице её подождать?» – таких легких и больших денег ему давно не перепадало. «На улице ждать негде, – нахмурился Игорь. – А в министерстве ты сделай морду лопатой и шагай мимо вахтерши. Меня всегда пускали». Липатов принял из рук Игоря письмо и оставил своего нового друга в сквере на скамейке под старым тополем.

– Я одного Ирочкиного поклонника знала, – сказала Феофанова. – Он как-то ей тоже письмо написал: люблю, но семью, детей оставить права не имею. Может, опять он объявился. Он с усиками?

– Нет, без усов, – покрутил головой Липатов.

– Боже, как интересно, – Елизавета Ильинична встала из-за стола и, подойдя к Липатову села рядом на свободный стул. – А можно взглянуть на письмо?

– Оно вообще-то запечатано, – помялся Липатов и, вытащив из внутреннего кармана плаща успевший смяться конверт, протянул его Феофановой. – Тут ничего такого нет. И запечатан он.

Елизавета Ильинична взяла конверт, повертела его в руках, понюхала и даже посмотрела на свет, как сомнительную купюру. Обычный почтовый конверт, нет имени адресата и отправителя. Пахнет табаком и дешевой бумагой.

– Как интересно, – Феофанова разочарованная вернула письмо. – Вы Ирочке только не говорите, что я конверт у вас просила.

– Могила, – Липатов сунул конверт обратно в карман. – Я ведь ещё ответа дождаться должен. Чтобы Игорю его передать. А то он в сквере ждет, волнуется.

– Ах, так его Игорем зовут? – Феофанова всплеснула руками. – Я его понимаю. Должно быть, он так страдает. Ирочка – неприступная девушка, строгих правил. А где Игорь вас ждет?

– Да тут рядом, в ближнем сквере, – Липатов махнул рукой.

– Надо же, погода плохая, а он ждет, страдает, – Феофанова провела подушечкой указательного пальца по сухому веку. – Вот что любовь с людьми делает. Настоящее чувство.

– Да уж, – кивнул Липатов. – Можно воды у вас попить? – он показал пальцем на графин с желтоватой водой.

– Конечно, пейте, сколько хотите, – великодушно разрешила Феофанова. – А то мне пора сумку собирать. Рабочий день заканчивается. А муж сегодня в отгуле. Торчит дома и себе даже, лентяй этакий, сосиски не сварит. – Феофанова поднялась. – Вы тут пока посидите. Может, хотите газетку почитать?

– Спасибо, – сморщился Липатов.

Он тоже встал, налил из графина полный стакан воды и выпил с видимым удовольствием. Феофанова, повздыхав, полезла в сумочку, вытащила оттуда ключ от двери начальника канцелярии и сложенную вдвое бумажку, вышла в коридор, отперла замок кабинета напротив. Там, в маленькой комнате с окном во двор министерства, Елизавета Ильинична села за стол начальника и, расправив перед собой листок, накрутила номер записанного на нем телефона.

– Будьте добры, следователя Шатрова, – Елизавета Ильинична крепко прижала трубку к уху, услышав знакомый голос, заговорила быстро и горячо. – Здравствуйте, это Феофанова из министерства. Вы просили позвонить, если… Да, понимаю. Только что мужчина сомнительной наружности принес Ирине письмо. Я думаю, письмо это передал тот самый человек, которым вы интересовались. Мужчина? Он ждет Ирину в нашей канцелярии. А тот, кто передал письмо, возле министерства околачивается, в ближнем сквере. Нет, не нужно меня благодарить. Это мой долг. Да, я постараюсь его задержать, сколько могу, – Феофанова положила трубку.

– Это мой долг, сказала она вслух. И пусть я потом буду страдать. Но это мой долг.

Шатров и ещё один следователь с Петровки по фамилии Гущин уже дважды посещали канцелярию для доверительных бесед с начальником Прошиным и старшим инспектором Феофановой. Прошин – человек осторожный, но добрый, отнюдь не бумажная душа, после окончания первой беседы за запертыми дверями своего кабинета подвел краткий итог. «Значит, наша Ирочка связалась с преступником, точнее сказать, убийцей?» – он перевел вопросительный взгляд на Гущина, затем на Шатрова, но так и не дождался ответа. Все слова уже были сказаны. Прошин потер седеющие брови: «Жаль, очень жаль. Способная девушка, аккуратная, жаль. Конечно, если нам с Елизаветой Ильиничной хоть что-нибудь станет известно, мы тут же дадим вам об этом знать».

«Это мы и хотели от вас услышать, – улыбнулся Шатров. – Спасибо». «Положение у нас, надо сказать, щекотливое, – продолжил Прошин. – Держать в канцелярии министерства человека, связавшегося с преступником… Пусть по молодости, по ошибке… Нет, такого мы себе позволить не можем. Это министерство. Каждый год мы сокращаем несколько работников. Знаете, борьба с бюрократией в свете новых веяний, – Прошин поднял глаза к потолку. – Это болезненный, скажу вам, процесс. Правда, чаще всего мы сокращаем вакантные ставки, по живому не режем. Но на сей раз… Вы меня понимаете… Все законно, под сокращение попадают в первую очень самые молодые сотрудники. А Ирина как раз молодой сотрудник», – Прошин тяжело вздохнул.

«Уволить Привалову не самая лучшая идея, – сказал Шатров. – Но и помешать вам я не могу». Шатров встал, разговор был закончен…

* * *

Елизавета Ильинична заперла кабинет начальника канцелярии и на несколько секунд остановилась перед полуоткрытой дверью своей комнаты, прислушалась. Звякнул стакан, послышались звуки льющейся воды, видимо, Липатов опять утолял жажду. Феофанова покашляла в кулак и вошла в комнату, сохраняя доброжелательное выражение лица. Оказалось, воду из графина Липатов наливал не себе.

За столом, положив на стол локти и прижав ладони к вискам, сидела Ирина, уставившись в листок бумаги. Ирина всхлипывала, давясь слезами. Липатов поставил перед ней стакан воды, а сам сел поодаль, сжался, словно стремясь вдавиться в стену. Елизавета Ильинична застонала в голос, подошла к Ирине и встала за её спиной.

– Что с вами, Ирочка? – Феофанова чуть наклонилась вперед и погладила Ирину по волосам. – Вы плачете?

Письмо было написано крупным разборчивым почерком. Феофанова теребила Ирину и быстро читала строки.

«Здравствуй, дорогая Ирочка!

По понятным, причинам не могу появиться, да и позвонить тебе боюсь. Наверняка твой телефон слушают. Поэтому решил передать тебе эту записку с оказией. Напиши ответ, хотя бы пару строчек, отдай человеку, который принес письмо. Твой ответ он передаст моему знакомому, и так твое письмо дойдет до меня. Ирина, меня разыскивают за преступления, которых я не совершал. Почему так получилось – рассказывать долго, да и бумаге всего не доверишь. Главное – ты должна мне верить. Должна верить в мою невиновность. Все остальное – детали, о них поговорим при встрече. Спасаясь от милиции, я был вынужден покинуть страну. Перебраться в Германию. Но по ряду причин эта страна не годится для моего в ней пребывания.

Сейчас я переехал в Финляндию. Думаю пожить здесь некоторое время, купить квартиру. Кстати, покупателю жилья здесь автоматом выдается вид на жительство, что мне и нужно. Хорошую квартиру для нас я уже присмотрел, а все документы на неё можно оформить буквально за один день. Теперь решение за тобой. Если ты меня любишь, приезжай. Здесь мы поженимся. Не понравится Финляндия, переедем в другую страну. Мир велик. А теперь уничтожь это письмо и напиши мне пару строчек. Согласна ты или не согласна. Если да, остальное я устрою, через неделю ты узнаешь мои координаты.

Целую, люблю. Твой Сергей».

– Ну, Ирочка, что вы убиваетесь?

Елизавета Ильинична снова погладила Ирину по голове, выпрямилась и пошла к своему столу. Ирина не отвечала. Она взяла со стола прочитанное письмо, порвала его в мелкие клочки и бросила бумажный мусор в корзину. Феофанова достала из своего стола пузырек и щедро плеснула из него валерьяну в стакан, разбавив капли глотком воды из графина. Комнату заполнил густой аптечный дух.

– Ирочка, вам надо выпить валерьянки, – сказала Феофанова, но не встала, чтобы отнести стакан, наблюдая, как Ирина взяла лист бумаги и что-то на нем стала писать.

– Да, валерьянки можно бы выпить, – не поднимая головы, ответила Ирина. – Это в самый раз.

– Это успокаивает, – отозвался загробным голосом Липатов со своего стула.

Феофанова медленно поднялась с места, переложила на край стола какие-то бумаги, давая Ирине возможность закончить с ответом. Наконец, грея стакан теплом ладони, Феофанова подошла к Ирине и, снова встав за её плечами, скосила глаза на бумагу.

«Сергей! Я не знаю, что ты натворил, наверняка что-то серьезное. Но сейчас все это уже не имеет значения. Я люблю тебя и верю тебе, а не милиции. Я приеду к тебе, где бы ты ни находился. Жду нашей встречи. Обнимаю и целую. Ира».

Феофанова поставила стакан перед Ириной и удалилась на безопасное расстояние. Елизавета Ильинична увидела все, что хотела увидеть.

– Ирочка, выпейте же лекарство, – сказала Феофанова и погрозила Липатову пальцем. – Кажется, вы принесли плохие новости. В следующий раз так не поступайте.

– Да мне что, – Липатов вобрал голову в плечи. – Мне откуда знать? Мне сказали, я сделал.

– Ничего-ничего, – Ирина выпила жидкость из стакана и теперь смотрела на Липатова воспаленными глазами с опухшими от слез веками. – Все хорошо. Все просто замечательно, – сложив втрое свое письмо, она сунула его в казенный конверт, запечатав, передала его Липатову. – А вам спасибо за валерьянку, – сказала Ирина Феофановой. – Я и вправду как-то сразу успокоилась. Мне уже лучше. Мне хорошо.

Феофанова посмотрела на Ирину с сожалением. Как только начальник канцелярии Прошин выйдет с больничного на работу, девушку уволят по сокращению штатов. Жаль, конечно, но такая наука должна пойти ей на пользу.

* * *

Денисов успел промерзнуть в открытом всем ветрам сквере. Он вытащил из кармана свежую газету, попытался её читать, но не смог сосредоточиться. Мимо него проходили редкие прохожие, продефилировали взад-вперед два молодых парня, видимо студенты, ожидающие девушек или приятелей, а Липатов все не появлялся. Интересно, почему его до сих пор нет? Не пустили в министерство? Нет, в этом случае он давно бы вернулся. Значит, Ирина на месте, наверное, думает над ответом. Денисов поежился. Гадать бесполезно, нужно просто набраться терпения. Двое студентов прошли мимо Денисова, один из парней громко рассмеялся. «Молодость, молодость», – снисходительно подумал Денисов и тут же поднялся на ноги.

В сквере появился Липатов, повертел головой и направился прямо к нему. Сделав несколько шагов навстречу, Денисов остановился. Чувство опасности набежало на душу, как облако. К черту, откуда взяться опасности, все чисто вокруг. Липатов улыбался.

– Принес ответ? – громко спросил Денисов.

От Липатова его отделяло несколько шагов.

– Ответ имеется, – Липатов полез за пазуху.

– Извините, который час? – один из студентов стоял рядом с Денисовым.

– Сейчас посмотрим.

За короткое мгновение Денисов понял все. Он тянул время, поднимая левый рукав плаща, прикидывал лучший путь для отступления.

– Время…

Он посмотрел на свое запястье, развернулся, пытаясь ударить парня кулаком в лицо. Но сзади кто-то заломил ему руку, ударил в шею. Денисов попытался лягнуть нападавшего ногой, но получил удар в живот спереди. И ещё один. Какие-то люди бежали к нему через сквер, много людей. Денисов взвыл от боли в заломленной руке и повалился на влажный асфальт. Чье-то колено уперлось ему в спину. Из внутреннего кармана пиджака выскочило золотое колечко с камушком, покатилось по асфальту.

Липатов уже лежал лицом вниз, на запястьях закрученных за спину рук защелкнулись стальные браслеты. Повернув голову к Денисову, он разжал губы.

– Ну, и влип я с твоим письмецом, – сказал Липатов.

Денисов застонал и получил сзади кулаком в шею. Он застонал громче, он готов был завыть по-звериному. Золотое колечко с камушком катилось и катилось по асфальту.

Денисов закрыл глаза, ему хотелось умереть.

Content

Андрей Троицкий
Суд Линча

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая