Устинов Сергей

Проигрыш

Сергей УСТИНОВ

ПРОИГРЫШ

Повесть

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Не пугайте детей милиционером

Замки воздушные и пластилиновые

Директор мясокомбината

Губа не дура

"Змею рукою глупца ловят"

Заблудшая овечка

Домик в горах

Некто, проявивший инициативу

"Дяденька, купи кирпич!"

Домашняя заготовка

Вместо эпилога

________________________________________________________________

Не пугайте детей милиционером

Бог весть как попал в епифановский кабинет этот кусочек зрительного зала - четыре соединенных вместе кресла с откидными сиденьями. Но стояли они очень удачно в углу возле окна, и, сидя в этом первом и последнем ряду, можно было прекрасно обозревать "пространство сцены", на которой, я надеялся, вот-вот начнут происходить захватывающие события. Это милое совпадение (я ведь, в сущности, приехал сюда зрителем и сразу получил место в "партере") показалось мне хорошим предзнаменованием. Усевшись, я вынул блокнот, приготовился записывать. И почти целый рабочий день мне понадобился на то, чтобы уяснить, что записывать, собственно говоря, нечего.

Получив от редакции задание написать о работе уголовного розыска, решил: сначала никаких расспросов! Только слушать, смотреть, вникать. Нет, есть словечко даже получше: проникаться! И вот, оказывается, день бестолкового сидения в моем углу ни на шаг не продвинул меня по пути понимания загадочной милицейской работы.

Не видно было ни следа экзотики, ни краешка специфики. Все здесь больше всего напоминало самое заурядное учреждение: стучит пишущая машинка, входят и выходят какие-то люди с бумагами. Сам хозяин кабинета майор Никита Епифанов (габаритами и солидным видом больше под стать генерал-майору) горой возвышался над своим столом. Телефонная трубка, авторучка, зажигалка - все казалось игрушечным в его огромных и мягких, как у ватного Деда Мороза, лапах. Игрушечными казались и канцелярский стол, и сейф в противоположном от меня углу (я поглядывал на него с затаенным любопытством), и даже капитан Зураб Гольба - маленький стройный абхазец с большими пышными усами, то и дело заходивший к своему начальнику с какими-то мелкими, игрушечными проблемами: подписать запрос, заполнить очередную графу в очередном отчете. Короче, по сравнению с серьезностью задач, которые передо мной поставили, снаряжая меня в командировку, все выглядело ненастоящим. Вероятно, от скуки и ничегонеделания явилось вдруг воспоминание о первом моем знакомстве с милицией. Вспомнив эту давнюю историю, я сначала развеселился, а потом мне неожиданно пришло в голову: может, неспроста госпожа Мнемозина подсовывает мне сей бесславный забытый эпизод моей биографии? Ведь и тогда, кажется, началось с моих, мягко говоря, превратных представлений о работе милиции...

А было мне тогда совсем немного лет - десять. И летом, теплыми вечерами, мы в нашем дворе устраивали водяные сражения. Самые лучшие водометы получались из флаконов от шампуня или бадузана. Но в те далекие времена заграничные эти средства оставались еще редкостью, а потому наиболее распространенным оружием была у нас обыкновенная клизма. Суть игры состояла в том, чтобы, выскочив из засады или в открытом бою настигнув противника, попасть в него струей из водомета. И здесь в равной мере ценились такие качества, как хитрость, ловкость и быстрота ног.

Всеми этими достоинствами обладал мой закадычный друг Лешка, по прозвищу Колобок. Как чертик из шкатулки умел он выпрыгивать из-за стены гаража, прятаться в подвале или оборудовать огневую, то бишь водяную, позицию в ветвях дерева, и мы с ним не раз благодаря его хитроумию одерживали победу. Единственным его недостатком (впрочем, моим тоже) был возраст. В том смысле, что наши противники, будучи старше, а значит, физически сильнее, имели больше преимуществ в ближнем бою. Случалось, что какой-нибудь шестиклассник с соседней улицы, уязвленный нами в буквальном и переносном смысле слова, в запале выходил за рамки правил. Означало это, что нам попросту могли накостылять или того хуже - отобрать водомет, объявив его военным трофеем.

Надо отдать справедливость, именно Колобку принадлежала замечательная идея противопоставить грубой физической силе агрессоров оборонительное оружие сдерживания первого удара. Это он в тот день вышел во двор, имея в арсенале кроме обычного водомета еще один - заправленный чернилами. Средство секретным не было: Колобок благородно известил о нем противника и заявил, что не собирается никогда применять его первым. Он также разъяснил, что невиданное доселе оружие предназначено сугубо для обороны его, Колобка, а также его союзников от посягательств на их достоинство и неприкосновенность. И надо же, чтобы именно в этот день торжества благородства и справедливости чуть было не произошла самая большая несправедливость в моей тогдашней жизни!

Никто не мог потом вспомнить, как попал гражданин в шляпе в зону водяной перестрелки. Никто не мог объяснить, почему мы его не заметили. И уж во всяком случае никто не хотел брать на себя ответственность за то, что шляпа гражданина, сбитая струей, покатилась по пыльному тротуару. Но так или иначе, все это произошло, и гражданин - теперь уже без шляпы рассердился не на шутку. Надо ли говорить, что мы все, не раздумывая, бросились врассыпную? И тут мой друг Лешка Колобок оконфузился: он выронил на землю свое стратегическое оружие.

Наверное, из-за этого я и замешкался на какие-то доли секунды - так потряс меня вид беззащитно лежащей в пыли нашей былой мощи и славы. Но этих мгновений гражданину - снова в шляпе - оказалось достаточно, чтобы крепко схватить меня за ворот.

- Хулиган! - услышал я высоко-высоко над собой. - Шпана! Ну, сейчас ты у меня попляшешь! Пошли в милицию!

Я не знаю, что пугает сейчас нынешних третьеклассников, если их вообще что-нибудь пугает. Но мне в том возрасте попасть в милицию представлялось чем-то настолько ужасным, что даже думать об этом без содрогания я не мог. И вот меня ведут по улицам родного микрорайона, практически тащат безжалостной рукой за шкирку, другой рукой подняв для всеобщего обозрения злосчастную колобковскую чернильную клизму! Меня, дрожащего, ревущего, возводят по истерным ступенькам мимо стендов "Разыскивается опасный преступник", и тяжелая дверь бухает за моей спиной, отрезая путь на волю.

- Что случилось? - поинтересовался дежурный, увидев перед собой нашу живописную группу, состоящую из гражданина, шляпы, меня и клизмы с чернилами.

- Малолетний бандит! - торжественно доложил мой конвоир. - Ишь, взяли моду обливать людей на улицах! В колонию его надо.

В качестве иллюстрации он размахивал своим трофеем, а я замирал от ужаса, глядя на столь неосторожное обращение с этим чрезвычайно деликатным предметом. У меня появилось предчувствие, что добром это не кончится, но я не мог заставить себя вымолвить ни слова.

- Так, - устало протянул дежурный, обращая взор на меня. Время шло к вечеру. Наверное, у него был нелегкий день. - Нехорошо...

- И приобщите к делу вот это! - кипя священным негодованием, провозгласил облитый гражданин. Он подошел к столу дежурного и с размаху опустил на него клизму.

Нет, не обмануло меня предчувствие! Уникальный черниломет в первый и последний раз сработал: утробно булькнув, он косо плюнул в стенку рядом со столом дежурного, и я обреченно увидел, как по ней расползается огромная злорадная клякса.

Наступила пауза, которую мне потом пришлось наблюдать еще раз лишь однажды - на сцене, во время представления гоголевского "Ревизора". Затем дежурный задушевно поинтересовался, показывая на мой оттопыривающийся карман:

- А там у тебя что, мальчик?

Хорошо сознавая, что жизнь моя кончена, я покорно вытащил и отдал свой водомет. Дежурный осторожно перевернул его, вылил каплю на ладонь, зачем-то даже понюхал и убедился, что тут простая вода.

- Это тоже твое? - строго спросил он про чернильную клизму.

Отчаянно сжав зубы, глотая слезы, я отрицательно замотал головой.

- А чье?

Я молчал. Я понимал, что погиб, но все же выдать Лешку было выше моих сил. И тут мне показалось, что на лице дежурного мелькнула тень понимания.

- Вы где это подобрали, товарищ? - спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.

- На земле валялось, - пробурчал за моей спиной недовольный голос. Да все они одним миром мазаны! Хулиганье!

- Так, - второй раз подвел черту дежурный. - Вас лично чернилами обливали? Нет? Только шляпу водой? Ну что ж, спасибо за сигнал. Если хотите, оставьте заявление. Больше я вас не задерживаю.

Через час, выслушав две назидательные лекции - от дежурного и от спешно вызванной бабушки, я, шатаясь после пережитого, вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул воздух свободы. Естественно, в то время я не мог знать, что такое презумпция невиновности. Я не анал, что за этими словами стоит законом предоставленная мне гарантия не быть ни в коем случае обвиненным по одному лишь подозрению. Что недоказанная виновность означает одно - доказанную невиновность. Что все сомнения всегда трактуются в пользу обвиняемого. И что все это - один из основных принципов работы правоохранительных органов, а значит, и того усталого дежурного.

Нет, не думал я ни о чем подобном. Но и сейчас помню, что с высоты крыльца отделения милиции весь мир вокруг казался мне в тот миг добрым и справедливым...

Как это бывает, предавшись воспоминаниям, я отвлекся от настоящего. А между тем вокруг меня что-то изменилось. Витая далеко, я все же боковым зрением и каким-то верхним слухом фиксировал, оказывается, происходящее. Вот Епифанов, почему-то встав со стула, отрывисто поговорил с кем-то по телефону. Вот вбежал, схватил что-то со стола и сразу выбежал с озабоченным видом Гольба. Вот приоткрылась дверь, в ней мелькнуло нахмуренное лицо самого начальника уголовного розыска республики Котэ Абуладзе - и я вдруг остался один. Сцена опустела, все умчались за кулисы. Уж не туда ли, где и в самом деле происходят захватывающие события? Сказать, что мне стало обидно, значит ничего не сказать. Я сидел на своем первоклассном месте и с ненавистью глядел на бессмысленный блокнот у меня в руках, когда дверь снова распахнулась.

На пороге стоял Епифанов. Несколько секунд он задумчиво изучал меня и наконец изрек:

- Пошли в машину, корреспондент. Хотел посмотреть, что у нас за работа? Сейчас увидишь...

Замки воздушные и пластилиновые

Море начиналось в ста метрах от места происшествия. В ста метрах от поросшего кустами оврага, вокруг которого сгрудились наши автомобили, оно сверкало и серебрилось сквозь деревья под лучами предзакатного солнца, а его огромная чаша отражала, фокусировала и усиливала в вечернем воздухе прибрежные курортные звуки. Кто-то с размаху плюхался в воду, бухал методично волейбольный мяч, звенели невнятно голоса. Иногда на дорожке, ведущей с пляжа, показывались неторопливые, разомлевшие отдыхающие в шортах с сумками и надувными матрасами, но путь им преграждал сержант в форме. Оттуда, с моря, им были видны лишь машины и свет прожекторов, установленных в кустах по краям оврага. Наверное, они думали, что идет киносъемка.

Мальчишка лежал среди пустых консервных жестянок, арбузных корок и прочего мусора, уткнувшись лицом в землю, заострив под майкой худые острые лопатки. Приседая, щелкал затвором фотограф. Следователь прокуратуры, маленький человек с большим "дипломатом" в руках, на одной ноте, словно молитву, негромко бубнил помощнику то, что следовало записать в протокол осмотра. Ветерок с моря доносил взрывы смеха.

- Заза Квициния, пятнадцать лет, - тихо сказал мне Епифанов. - Пропал вчера вечером, не ночевал дома, мать всполошилась.

Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне вполголоса бросил:

- Пойдем, поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.

Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор, как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа - десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.

Маленькая худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков двумя соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий полный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, то ли от смущения он постоянно тяжело отдувался, бухал, как паровоз, готовый к отправлению.

- Цуца - бух, бух - клянусь, не надо тебе здесь стоять! - убеждал он ее. - Потом поедешь в больницу и все сделаешь как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?

Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.

- Нестор Кантария, - представил мне его Епифанов. - Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.

- Бедная женщина, - вздохнул Кантария и покачал головой. - Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный...

Комната напоминала декорацию комнаты. Ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посредине, плюшевый мишка с бантом в углу дивана. "И мы не хуже других, - намекала обстановка, - и у нас все как у людей". Но холодно и неуютно показалось мне здесь, не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека. Квициния-старший, крупнокостный мужчина с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.

Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, и это имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа. Расспрашивать убитую горем женщину - это вам не бандитам руки выкручивать...

Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:

- Цуцунда, кем работал покойный муж?

- Крановщиком, - ответила она, поднимая глаза на фотографию. - Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала. - Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..

- Что, не справлялась с Зазой, да? - участливо спросил Кантария.

- Почему не справлялась? - удивилась она сквозь слезы. - Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело... Пятнадцать лет парню. Так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку "Адидас" надо? Надо! Кроссовки - сто рублей! - надо! При Нугзаре все было, в достатке жили. - Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо. - А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Через два дня вернул - не узнать. Все в царапинах, грязные. Я говорю: неси обратно. Пусть деньги возвращают. А у меня денег нет каждый день тебе новые кроссовки покупать.

- Отнес? - поинтересовался Епифанов.

- Сама отнесла! - гордо сказала маленькая женщина. - И все сто рублей до копеечки получила!

- Скажи, Цуца, были у Зазы враги? - наконец приступил к делу Кантария.

- Какие враги у парня в пятнадцать лет? - удивилась она.

- А у вашей семьи, у Нугзара?

- Нет. - Она покачала головой. - Разве вы не знаете, Серго Каличава наш родственник! А с таким родственником разве враги могут быть?

- Что-то, если мне память не изменяет, Нугзар этого родственника не слишком жаловал, а, Цуцунда? - спросил Кантария.

- Все равно, - упрямо ответила женщина. - Родственник есть родственник.

- Помогает он вам? - поинтересовался Епифанов.

- Помогает немного. Вот недавно купил Зазе магнитофон. Обещал моторку. Что он может? Сам только недавно пришел... оттуда...

- Это мы знаем, - со значением сказал Кантария и переменил тему: Ну, а друзья у Зазы были?

- Полный двор! - грустно улыбнулась Цуца. - С утра до вечера с друзьями во дворе. Приходит из школы - и туда.

- И чем они там занимались, во дворе?

- Кто их знает... - понурилась Цуца. - Иной раз идешь мимо, сидят кучкой, о чем-то разговаривают, а бывает - кричат. Подойдешь ближе замолкнут. Вроде пить не пьют, а что делают... Разве матери до того? Все на мне: дом, работа, Заза... А теперь ничего этого нет... - Она снова горько заплакала. - И ведь какой хороший мальчик был мой Заза! продолжала жалобно сквозь слезы. - Бывало, говорит мне: вот вырасту, мама, заработаю много-много денег, заживем с тобой как люди! А как он рисовал, выпиливал, какие игрушки клеил! Ну кто, кто это сделал? - вдруг в отчаянии закричала она, сжав маленькие кулачки.

Мы не могли ответить на этот вопрос и неловко молчали. Цуца между тем вдруг словно очнулась и как-то нервно засуетилась.

- А вот я вам сейчас покажу, - приговаривала она, вскочив со стула. Вы должны посмотреть, какой был мой Заза. Пойдемте, пойдемте... - позвала она, и мы, не в силах перечить, смущенно поднялись со своих мест.

Комната, куда она нас привела, была гораздо меньше и принадлежала, видимо, ее сыну. Здесь было больше свободы: по стенкам висели портреты известных футболистов, даже целых команд, валялись сдутый мяч, велосипедный насос, стоптанные кеды. А одну стену занимали стеллажи, на которых чего только не было: спутанные провода, паяльники, инструменты, но самое главное, они были заставлены творениями рук Зазы. Макеты кораблей, самолетов, домики, башенки, человеческие фигурки - из бумаги, картона, фанеры, пластилина. А в углу на отдельной подставке стоял замок.

Видимо, Заза и впрямь был талантливым мальчиком. Во всяком случае замок у него получился отличный. За пластилиновым рвом с контрэскарпами вздымалась крепостная стена, склеенная из спичек с обрезанными головками. С равными промежутками выдавались из стены сторожевые башни, сложенные из маленьких кирпичиков. А за оборонительными сооружениями высился господский дом - с богатыми парадными дверями, со слюдяными витражами в овальных окошках, дымовыми трубами на покатой металлической крыше.

- И представляете, там, внутри, тоже все как настоящее, - продолжала, захлебываясь, Цуца. - Зала с камином, спальни с кроватями... Это Нугзар ему все покупал - и материалы, и инструменты. А когда не стало его, так и Заза... все забросил. Вы посмотрите, посмотрите!..

Потом Епифанов признался мне, что сделал это только из вежливости: не хотелось огорчать мать Зазы. Но так или иначе, а он наклонился над замком, взял крышу и снял ее. Так он и остался стоять с этой крышей в руках и в полном изумлении. А мы все тоже столпились вокруг и смотрели, совершенно не зная, что сказать. До тех пор, пока Цуцунда Квициния, тихо охнув, не начала вдруг оседать на пол - Нестор подхватил ее в самый последний момент.

Никаких спален и каминов под крышей не оказалось. Вместо этого в замке Зазы были грудой навалены пачки десятирублевок.

Директор мясокомбината

Зазу Квициния, мальчика, который мечтал когда-нибудь зажить "как люди", убили выстрелом в затылок около двенадцати часов ночи.

Десяток оказалось на двадцать семь тысяч рублей. (Спальни и камин все-таки обнаружились под ними, но были сломаны и смяты.)

При осмотре в кармане Зазы найдены две игральные кости.

Врагов, по словам матери, у него не было. Друзей - полный двор.

Над всеми этими фактами я бесплодно размышлял следующим утром, двигаясь по направлению к Министерству внутренних дел Абхазии. Фантазировать можно было сколько угодно, но вопросов все равно получалось гораздо больше, чем ответов. Как попала такая куча денег к пятнадцатилетнему школьнику? Предположим, игра в кости. Но у кого можно столько выиграть, да еще получить наличными? Или взять само убийство: эксперт еще вчера определил, что стреляли, видимо, из пистолета. Пистолет - не детская игрушка, значит, скорее всего, здесь замешан взрослый. Зазу убили, чтобы не отдавать долг? Но взрослый, да еще такой, который ходит с пистолетом, мог бы просто послать мальчишку куда подальше!

От гостиницы "Тбилиси", где меня поселили, до министерства полчаса ходу через весь центр Сухуми. К концу этого пути я вдруг неожиданно для себя ощутил, что наконец-то начал вникать в работу уголовного розыска и даже, кажется, проникаться ею: меня охватил азарт поиска ответов на вопросы.

Когда я открыл дверь в кабинет, глазам моим предстала удивительная картина: Епифанов с Гольбой сидели за столом напротив друг друга и с сосредоточенным видом кидали кости. Я вошел как раз на возгласе Зураба:

- Одиннадцать! Отлично, просто замечательно!

- Похоже, ты прав, - задумчиво прогудел в ответ Епифанов. Увидев меня, он воздел в приветствии свою лапищу, издали смахивающую на расправленную боксерскую перчатку, и довольно бесцеремонно сообщил Гольбе:

- А вот и наш летописец пожаловал. Что будем с ним делать?

Но профессия журналиста - приставать к занятым своим делом людям, и меня так просто не смутишь. Я на всякий случай пошире улыбнулся и заявил:

- Отправьте туда, где поинтереснее.

Епифанов поднялся со стула, заняв сразу полкомнаты, и сказал загадочно, указывая на стол, где лежали удачно выкинутые Гольбой кости:

- Самое интересное - здесь! Всё, - продолжал он, рассовывая по карманам авторучки, ключи, записную книжку, - я в прокуратуру. Кантария отрабатывает жилой сектор. Зураб едет в школу. И прошу учесть, чтобы потом не было претензий со стороны заказчика: вполне может так случиться, что ничего интересного в ближайшее время не будет. Всяких там гонок-перестрелок... Не кино. Работа у нас нудная, муторная и кропотливая. Копаем себе с разных сторон потихоньку, а бывает, выроешь здоровую яму, гору земли перелопатишь, а там - ничего. Шиш.

На этой мажорной ноте он удалился, но казалось, пол еще какое-то время дрожит под его шагами, как после прошедшего поезда.

Гольба задумчиво потеребил усы и осведомился:

- Со мной поедешь или отвезти тебя к Нестору?

- А что значит "отрабатывает жилой сектор"?

- Это значит, что он со своими оперуполномоченными ходит по квартирам и широким бредешком ловит мелкую рыбку: может, кто чего видел, может, кто чего слышал.

Поразмыслив, я выбрал школу. Но тут же самокритично отметил, что, наверное, пренебрегаю буднями милицейской работы. Что моя задача не след найти, а описать, как его ищут. Конечно, в школе можно узнать что-нибудь любопытное про Зазу и его окружение, но ведь по-настоящему копают, по выражению Епифанова, Кантария с помощниками... Отметив это, я все-таки слабовольно поехал с Зурабом.

Школа была на каникулах. И поэтому Циала Абасовна, классный руководитель восьмого (теперь уже девятого) "Б" вела экскурсию как по местам прошедших боев.

- Заза обычно садился за самый последний стол в ряду, вон там, у окна, - говорила она. - Последние два года он все хуже и хуже учился, ничего не хотел делать. - Это после смерти отца началось, как будто что-то сломалось в парне. Действительно, такая глупость! Нугзар совсем молодой был, сорок лет. И на тебе - инфаркт! Конечно, им с матерью тяжелей стало жить, но дело ведь не только в этом. Цуцунда ничего на сына не переложила, все на себя взяла, пальцем о палец ему ударить не давала. Вот и недавно: предлагали мы ему после восьмилетки в ПТУ пойти, все-таки стипендия, да и профессия сразу в руках. А она - ни в какую. Плакала тут: пусть дальше учится, может, в институт поступит, образование получит.

Циала Абасовна со скорбным изумлением, как бы и сейчас еще поражаясь материнской слепоте Квициния, выгнула брови:

- Какой институт, еле-еле на тройки вытягивал! Я уж его стыдила. Заза, говорю, отец твой уважаемый человек был, бригадир, передовик, а ты кем будешь! И знаете, что он мне однажды ответил?

- Космонавтом? - усмехнулся Гольба.

- Нет. - Учительница горестно сжала губы. - Директором мясокомбината!

Зураб сунул руку в карман, вытащил две костяшки, спросил будто бы между прочим:

- Никогда не видели у Зазы такого?

Лицо у Циалы Абасовны враз поскучнело.

- Видела ли я? Да вы лучше спросите, был ли у меня в том учебном году хоть один день, когда я этих проклятых костяшек не видела! Начиная с прошлой осени полшколы просто с ума сошло! С пятого по десятый - все играют. Как зараза какая-то... И кто только принес это к нам? У них это называется "зари".

- Значит, вы были в курсе, что ваши ученики занимаются игрой в кости? - уточнил протокольным голосом Гольба.

- А как же! Да у меня их дома - целая коллекция! Но сколько ни отбирай, они новые приносят. Наверное, во всем Сухуми уже ни одной детской игры с костяшками не осталось, которую бы они не разорили.

- А в чем причина такого повального увлечения? - спросил я.

Она окинула меня задумчивым взглядом и ответила нехотя, словно я вынуждал ее признаться в собственном грехе:

- Причина та же, что для всех прочих азартных игр: надежда выиграть.

- Ну, азартные игры не сегодня придуманы, - продолжал я настаивать. А ведь вы говорите, это только недавно началось. Не в "ножички" же играют, не в "слона", не в "молчанку"... Может быть, это и среди взрослых так же распространено? - повернулся я к Гольбе.

Он отрицательно покачал головой.

- У нас в республике за азартные игры на деньги предусмотрена уголовная ответственность. Но наступает она только с шестнадцати лет.

- Так в чем же причина? - снова спросил я у учительницы. И добавил, пытаясь скрасить свою настырность улыбкой: - Извините, профессиональная привычка - желание обязательно докопаться до корней.

Циала Абасовна молчала, опустив глаза. Я видел, что ей тягостен этот разговор.

- Причина... - сказала она наконец. - Я ведь не социолог, всего лишь учительница... Вам, приезжему, это, наверное, трудно будет понять, но у нас, на юге, встречаются люди, которые не считают нужным скрывать, что у них есть деньги. Много денег. Потому что, кажется им, деньги и нужны для того, чтобы другие люди видели, как их у тебя много... Я вам не буду сейчас говорить, что они позорят нашу республику, что из-за таких, как они, чуть не каждого грузина, абхазца, свана, мегрела заведомо считают жуликом и подпольным миллионером. Я вам только скажу, что не все у нас такие. Что других гораздо больше. Тех, кто строит дома, пашет землю, работает на заводе! - Она подняла на меня гневный взор, на щеках ее горели два пунцовых пятнышка. - Вам я это могу объяснить, детям - нет. Когда у одного отец, как у Зазы, крановщиком работает, а у другого...

- Директором мясокомбината, - тихонько подсказал с ироничной усмешкой Гольба.

- Да, - с вызовом согласилась она. - И этот самый директор, между прочим, не за решеткой сидит, а в своем кресле, процветает и благоденствует. И сыночек его с первого класса ходит с японскими часами, а к пятнадцати годам у него есть все: мопед, моторка, импортный магнитофон. И карманные деньги. Я ответила на ваш вопрос?

- Не совсем. - Я пожал плечами. - Мне неясно только, зачем играет сын директора мясокомбината?

Циала Абасовна посмотрела на меня в упор и горько усмехнулась.

- У нас так говорят: беден не тот, у кого ничего нет, а тот, кому мало того, что у него есть...

- Ну хорошо, - прервал нашу философскую беседу Зураб. - Меня, например, сейчас другое интересует: по каким правилам они играют, на что, какие ставки?

- Правила простые - дальше некуда. И это самое отвратительное, устало ответила учительница. - Потому что даже здесь им не приходится думать, напрягать мозги. Кидают две костяшки по очереди, у кого больше, тот и выиграл. А на что играют... Началось вроде бы с пустяков. Знаете, есть такой польский, кажется, журнал - "Стадион"? В нем перед прошлым футбольным чемпионатом печатали коллективные портреты знаменитых сборных команд. Ну, мальчишки у нас все помешаны на футболе, покупали журналы в киосках "Союзпечати", вырезали картинки, вешали на стенку. Потом одно время все про них забыли, а тут вдруг вспомнили опять - и началось. Сначала менялись ими, потом стали менять картинки на футбольные мячи, на книжки, да мало ли на что! А потом стали и продавать. Закон рынка: спрос определяет предложение. У меня волосы дыбом поднялись, когда я первый раз услышала эти цены: по тридцать, по сорок рублей за картинку! Ну, разумеется, больше всех картинок оказывалось у тех, у кого больше денег. Вернее, кому больше денег доставалось от родителей. Короче, при продаже один получал картинку, другой - деньги. Но обоим хотелось и деньги, и картинку. Вот тут, кажется, и началась игра в "зари"...

- С кем играл Заза? - спросил Гольба.

Она пожала плечами.

- У меня в классе восемнадцать мальчиков. И половина, по-моему, этим занимается. За всеми ведь не набегаешься: сидят где-нибудь в углу на заднем дворе, а подойдешь - раз, и кости у кого-нибудь из них в кармане!

- Одного хотя бы назовите, - попросил Гольба. - А уж мы от него об остальных узнаем.

- Пожалуйста. - Она снова пожала плечами, всем своим видом выражая неверие в успех этой затеи. - Например, Гоча Ахуба. Только вряд ли он вам про других что-нибудь скажет. Пять лет твержу им, что сказать правду далеко не всегда значит совершить предательство...

- И как результат? - не удержался Зураб.

Циала Абасовна тяжко вздохнула.

- Увидите сами...

Губа не дура

Гоча Ахуба был занят тем, что поливал из шланга белый "мерседес". Он делал свое дело сосредоточенно, стараясь, чтобы влага по справедливости доставалась каждому квадратному сантиметру роскошного тела машины. В левой руке Гоча держал наготове тряпку. Если на полированной поверхности обнаруживалось пятнышко, он пускал ее в ход мягкими круговыми движениями. Глядя со стороны на упоенного работой Гочу, я подумал, что эту обязанность - мыть на глазах у всего двора белый "мерседес" - он, пожалуй, никому не уступит. Ни за серединку от яблока, ни за алебастровый шарик. Автомобиль сверкал под солнцем, как драгоценный камень.

Зрителей Гоча заметил давно, но показать это считал, наверное, ниже своего достоинства. А может быть, он просто привык к зрителям. Парень сунул шланг в пластмассовое ведро, туда же кинул тряпку, а сам отошел на шаг и склонил голову на плечо, словно оглядывая только что созданное им произведение искусства.

- Папин? - дружелюбно поинтересовался Гольба.

Гоча наконец соизволил обратить на нас внимание. Кинул в нашу сторону холодный, полный сознания собственного достоинства взгляд и хотел было молча отвернуться, но тут заметил в руках Гольбы красную книжечку.

- Дедушкин... - пробормотал он неуверенно.

А я отметил, что уже самый вид сотрудника милиции привел Гочу в некоторую растерянность. И поразился: неужели генетическое?

Мы пересекли двор и уселись за некрашеный так называемый "пенсионерский" столик в тени огромного платана. Платан был старый, тоже пенсионного возраста, с облетевшей от старости корой. Полуденное солнце путалось в его густых ветвях и застревало где-то, не добравшись донизу. От толстого и гладкого, как колонна Большого театра, ствола исходила прохлада. Я вспомнил предостережения Циалы Абасовны и подумал, что это удачная обстановка для изнурительной беседы, которая, видимо, предстоит нам с представителем поколения, почитающего упрямство одной из основных человеческих добродетелей.

Мне хотелось угадать, с чего начнет разговор Гольба. Самое главное для него сейчас, это я понимал, установить с мальчишкой контакт, вызвать его на откровенность. Я пытался прикинуть, что бы я сказал на его месте. Ну, например, так, проникновенно: "Старик, мужской разговор. Ты можешь помочь нам найти убийцу?" Но тут же я ставил себя на место Гочи и размышлял так, настороженно: "Знаем мы эти штучки! Ишь чего захотел: расскажи ему про все наши дела! Найдут они убийцу, не найдут, а мне больше во двор не выйти до конца жизни..."

Я всматривался в напряженное лицо Гочи Ахуба, видел тяжелый, застывший взгляд, упрямо выпяченную вперед нижнюю губу и с сочувствием думал, что Зурабу и впрямь предстоит нелегкая задача. Но когда я перевел глаза на Гольбу, то увидел, что Зураб глядит на Гочу с безмятежной улыбкой. Потом он опустил руку в карман и извлек "зари". Костяшки небрежно покатились по шероховатым доскам стола. Выпало 2 и 4.

- Сыграем? - все с той же улыбочкой предложил Гольба.

В лице Гочи появилось что-то, если можно так выразиться, барановоротное. Рот бессмысленно приоткрылся, глаза забегали. Он явно ждал чего-то совсем другого. Впрочем, надо честно признать - я тоже. Зураб между тем продолжал, лихо раздувая усы:

- Десять партий, на "американку". Условия такие: мне надо выиграть восемь, тебе две, ничьи не в счет. Давай, не трусь!

Теперь и Гоча наконец улыбнулся в ответ. Сначала в улыбке была осторожная недоверчивость: шутит дядя? Потом в ней проскользнуло хитровадское торжество: восемь к двум, вот это фора! Робкая рука его протянулась над столом и сгребла "зари", уже откровенно широко блеснули мелкие зубы.

- На "американку"?

- На "американку"!

Гоча хорошенько потряс кости в ладонях и размашисто выкинул на стол. 4 и 5.

Гольба сосредоточенно взял "зари" в щепотку тремя пальцами, катнул недалеко. 5 и 6.

- Считай! - кивнул он мне, и я, так и не поняв еще, на что он рассчитывает, но уже включившись в его игру, громко и уверенно объявил:

- Один - ноль!

Гоча выкинул 1 и 6. Зураб - 6 и 6. Гоча попытался кинуть тихонько: 2 и 4. Зураб - 6 и 5.

Когда я, не веря своим глазам, объявил: "Семь - ноль", у Гочи пылали щеки, а на верхней губе, в пробивающихся усиках, блестели капельки пота. Неверной рукой он последний раз потянулся к костяшкам, и в этот момент Гольба прикрыл их своей ладонью.

- Стоп! - сказал он. - Тайм-аут. А то ты сейчас проиграешь мне "американку", и что я буду с ней делать? Если только заставить тебя влезть на этот платан и оттуда прокукарекать на все Абхазию? Вот он я какой, Гоча Ахуба, смотрите на меня, проиграл - плачу! А, нравится?

Парень засверкал глазами, у него на скулах заходили желваки.

- Ты зубы-то не сжимай! - жестко и насмешливо продолжал Гольба. Лучше скажи: узнаешь, чьи это "зари"?

Гоча во все глаза глядел на кости. Наконец произнес неуверенно:

- Зазы?..

- Молодец! - похвалил Гольба. - Ну, а раз узнал, тогда продемонстрируем маленький опыт, хорошо известный нам из курса физики за седьмой класс средней школы.

С этими словами он вытащил из кармана магнит - металлическую дугу, одна половина которой была выкрашена в красный цвет, другая в синий. Я, кажется, уже обо всем догадался. Гоча - определенно нет.

Гольба поднес магнит к "зари". Костяшки легко встрепенулись, подскочили вверх и прилипли. "Вуаля!" - сказал Зураб и перевернул магнит. Прямо на нас смотрели две шестерки.

- Заза вплавил кусочки металла в пластмассу там, где "единичка" и "двойка", а потом опять закрасил их краской, - деловито объяснял Гольба, но я не был уверен, что Гоча его слышит: такой у него был потерянный вид. - Дальше дело техники. Я, например, за один вечер научился бросать так, чтобы все время были "пятерки" с "шестерками". Игра - тот же спор. А в споре, как известно, часто бывает, что один глупец, другой подлец. Неприятно, конечно, чувствовать себя глупцом... Так сколько Квициния выиграл у тебя таким способом?

Гоча молчал, разглядывал сучок на поверхности стола.

- Парень, - сказал ему тогда проникновенно Зураб. - Запомни: чем прикидываться дураком, лучше прикидываться умным. Заза у всех вас брал фору, только вы про это не знали. Ну?

- Восемьсот... - начал Гоча и дал петуха. Прокашлялся и сипло повторил: - Восемьсот рублей.

- Где взял? - строго спросил Гольба.

- Бифоник продал. "Хитачи"...

- Что объяснил родителям?

- Сказал - украли...

- Ну что ж, - подытожил Зураб, открывая блокнот. - Теперь давай поговорим про тех, кто еще проигрывал Зазе...

- Бух! - выдохнул Кантария два часа спустя, увидев записи Гольбы. Вот этот вьюнош, Русик Матуа, был последним, с кем видели Квициния. В десять вечера, около кафе "Ветерок". Они о чем-то спорили, громко ругались.

Он продолжал изучать список и наконец снова издал свое "бух".

- У нашего Зазы губа была, оказывается, не дура! Ты только посмотри, Зурико! Шесть человек, но какие люди. Я не мальчишек имею в виду, я про родителей говорю. Смотри, - он принялся, глядя в список, загибать пальцы: - Директор гастронома - раз! Заведующий производством в хинкальной - два! Мастер на станции обслуживания автомобилей - три!

- А у этого Русика кто родители? - поинтересовался я.

- Раньше Харлампий Матуа шашлычником был, - ответил Нестор. Шашлыками в Эшерах торговал. Потом уволился. А сейчас, говорят, пошел рабочим на ремонтный завод. Но что-то не очень в это верится...

Я слушал его и думал вот о чем. Оказывается, до того, что Циала Абасовна стыдливо боялась сказать своим ученикам, они давным-давно дошли собственным умом. И даже сделали кое-какие выводы.

"Змею рукою глупца ловят"

Наверное, я смотрел умоляюще, потому что меня все-таки взяли с собой на совещание к Абуладзе.

Просторный кабинет начальника угрозыска республики удивил тем, что в нем не было решеток на окнах. Как же так, ведь сюда, вероятно, приводят опасных преступников. Да и положено, кажется. Когда я спросил об этом потихоньку Епифанова, он округлил глаза:

- Преступник от Котэ убежать не может. Наш начальник их гипнотизирует. Как удав кроликов.

Так я и не понял, серьезно он говорит или шутит.

Гольба и Кантария докладывали о результатах своей работы. Зураб сухо, как-то серо и невыразительно рассказал про нашу встречу с Гочей Ахуба, "Побеседовали... Дал фамилии ребят, с которыми играл Квициния..." Мне даже стало слегка обидно. Ведь какой тонкий и точный ход, беспроигрышный во всех смыслах, нашел он с этим парнем! Ах, была б моя воля, как бы я сейчас "доложил" его Абуладзе! Уж я бы, будьте спокойны, нашел бы способы, как сделать это поэффектней, чтобы ни одна творческая находка даром не пропала. И тут мне в голову пришло, что в том-то и есть между нами разница: моя работа - покрасивей описывать, его - находить беспроигрышные ходы. Слушая потом доклад Нестора про то, как "нашли двух свидетелей, которые видели Квициния и Матуа в одиннадцатом часу возле кафе "Ветерок"", я пытался представить, что за всем этим стоит. Сколько встреч, разговоров, быть может, тех же "тонких ходов" - и все пусто, пусто, пусто... Чтобы потом можно было сообщить одной фразой: нашли двух свидетелей.

Кантария закончил говорить, но не садился. Он переминался с ноги на ногу, желая, видимо, что-то добавить. Наконец решился.

- Тут еще вот какое дело, Котэ Владимирович. Серго Каличава бузит...

Абуладзе поднял на него каменное лицо, сдвинул брови. Я увидел взгляд такой тяжелый, что, казалось, он с трудом отрывает его от стола, взгляд, которым, наверное, можно было бы крушить головы врагов, как некогда в горах Сванетии крушили их своими дубинками далекие предки начальника угрозыска. Мне стало понятно теперь, что имел в виду Епифанов, и я подумал: окажись сейчас перед Котэ Владимировичем неведомый Серго Каличава, он немедленно перестанет бузить, что бы ни имел в виду под этим словом Кантария.

- Люди говорят, - объяснил Нестор, - Серго поклялся, если милиция не поймает, сам отомстит убийце. - И добавил, словно оправдываясь: - Он ведь Квициния родственником доводится.

В кабинете повисло молчание, смысл которого я в тот момент оценить еще не мог.

- Поезжайте с Епифановым, - нарушил его в конце концов Абуладзе. - И поговорите. А если нет... - Он грозно замолчал. - Скажите ему: Котэ сам с ним побеседует.

Когда совещание закончилось, я спросил у Епифанова:

- Кто такой этот Каличава?

- Бандит и мерзавец, - автоматически ответил он. А потом прибавил задумчиво: - Хотя в последнее время вел себя смирно. Если хочешь, поехали с нами. Посмотришь на это наследие тяжелого прошлого.

"Наследие тяжелого прошлого" обитало в прелестном доме, розовевшем облицовочной плиткой в глубине пышного сада, отделенного от улицы затейливой решеткой. Мы позвонили в изящный звонок, и, когда на дорожке из битого кирпича показался маленький, почти совсем лысый человечишка, несмотря на жару одетый в козью безрукавку поверх байковой рубашки, с большими садовыми ножницами в руках, я решил, что это, вероятно, папа "бандита и мерзавца". Но оказалось - сам.

Прикрывая глаза от солнца ладонью, он приблизился к калитке, всмотрелся в гостей, и его мелкое бесцветное личико вдруг подернулось рябью, как поверхность лужи при легком ветерке, а тонкие бескровные губы криво разъехались в разные стороны - надо полагать, Серго Каличава приветственно заулыбался старым знакомым.

- Какой радостный день! - воскликнул он, в преувеличенном восторге воздевая к небу секатор. - Какие люди пришли ко мне в дом!

Каличава отпер калитку и отошел в сторону, пропуская нас. Его колючие вблизи глазки ощупывали меня - незнакомое, а потому таящее возможную опасность лицо.

- Гость из Москвы, - скупо отрекомендовал меня Епифанов, не вдаваясь в подробности.

- Гостям рад, проходите, проходите, - бормотал за нашей спиной хозяин. - А я тут садом занимаюсь...

Дорожка кончалась крыльцом, поднявшись по которому мы оказались на большой застекленной веранде. Через полминуты к нам присоединился Каличава, уже без секатора, но с большой вазой, полной персиков.

- Садитесь, дорогие, - говорил он. - Сейчас закусим, передохнем...

Но Епифанов сурово отрезал:

- Есть не будем. Мы по делу.

Каличава, однако, эту суровость полностью, кажется, игнорировал. Все так же бодро и ласково поинтересовался:

- Как здоровье Котэ Владимировича? Что сам не пожаловал? Забыл? Не уважает больше?

- Это за что же ему тебя уважать - бух, бух? - не удержался Кантария.

- Э, начальник, - лукаво покрутил пальцем в воздухе Каличава. Хороший человек всегда найдет, за что уважать другого. Значит, закусить не желаете?

- Нет.

- Жаль. - Личико его снова стало гладким и жестким. - Я ведь вас с утра ждал. Готовился.

Епифанов с Кантария коротко переглянулись. А я догадался, что своим неожиданным заявлением Каличава, как видно, поломал сотрудникам милиции "домашнюю заготовку". И сейчас Епифанову, наверное, придется на ходу придумывать новое начало для беседы.

- Ну, раз ждал... - раздумчиво проговорил Никита. - Раз готовился... То давай начинай первым, рассказывай.

- Что рассказывать? - удивленно поднял брови хозяин.

- А вот хоть про то расскажи, почему ты знал, что мы к тебе приедем, - напористо включился Кантария.

Каличава вздохнул и с простодушным видом развел руками.

- Известно всем: дерево держится корнями, а человек - родственниками. Нугзар Квициния двоюродным братом мне приходился, а как не стало его, я у мальчика вместо отца был. Вот и подумал: как можете вы не заехать ко мне, не спросить про Зазу - чем жил, чем дышал?

Говорил он вроде серьезно, а смотрел с хитрым прищуром, как бы приглашая поиграть в некую игру. И Епифанов, похоже, правила принял, уселся поудобней, спросил:

- Ну и чем?

- Хороший был парень, - ответил Каличава, возводя очи горе, - но беспутный. Сколько раз я ему говорил: брось это "зари", не доведет тебя игра до добра. Нет, не послушал он меня...

- Всё? - выдержав паузу, холодно осведомился Епифанов.

- Всё, - с тем же хитрым прищуром ответил Каличава.

- И ты думал всерьез - бух, бух, - что мы за этим к тебе приедем, да еще Котэ с собой возьмем? - возмущенно вскричал Кантария.

Но Епифанов досадливо остановил его:

- Погоди, Нестор. Все он прекрасно понимает. - И вдруг заговорил несвойственным ему скучным голосом: - Гражданин Каличава, вы подтверждаете свое вчерашнее заявление, что, если органы милиции не найдут убийцу, вы сделаете это сами, чтобы отомстить за своего родственника Зазу Квициния?

- Я? Какое заявление? Где? Кому? - замахал руками Каличава, а в глазах его сверкала откровенная издевка.

- У вас так, кажется, говорят: репейник растет на скале, а слух на площади, - продолжал спокойно Епифанов. - Хорошее место выбрали вы, гражданин Каличава, для своего заявления - колхозный рынок, мясные ряды. Сегодня о нем уже половина города знает.

- Зачем тебе это понадобилось? - сурово спросил Кантария.

Но Епифанов издевательски-вежливо продолжал, не дожидаясь ответа:

- Если бы вам, гражданин Каличава, и впрямь пришла в голову безумная идея кому-то мстить, то, думаю, вы бы о ней на каждом углу не кричали. Но если, гражданин Каличава, вам что-нибудь известно про убийцу Квициния, а вы молчите, предполагая использовать это в своих целях - например для шантажа, то вы ведь законы не хуже нас знаете. Мы свое образование пять лет получали, а вы, если память мне не изменяет, все двенадцать, а? Ну а если, гражданин Каличава, вы просто-напросто решили на этой печальной истории авторитет себе заработать среди определенной части населения, и особенно молодежи, то должен предупредить, что мы этот авторитет постараемся в два счета развеять. Как опять же у вас говорят: куда бы лиса ни шла - хвост за нею.

Епифанов поднялся во весь свой огромный рост, расправил богатырские плечи и посмотрел на Каличаву презрительно.

- Ишь абрек нашелся!

Каличава тоже вскочил, тонкие губы его ходили ходуном, от бешенства побелел кончик носа. Видно было, что теперь слова Епифанова задели его по-настоящему.

- Посмотрим, посмотрим, гражданин начальник, - забормотал он лихорадочно и вдруг закричал: - У нас еще так говорят - змею рукою глупца ловят!

Когда мы сели в машину, я спросил Епифанова, что это за "дешевый авторитет", про который он говорил. Никита ответил:

- Лет пятнадцать назад Каличава сколотил банду. Занимались тем, что вымогали деньги у людей, которые тоже добыли их преступным путем, в основном в торговле, в сфере обслуживания. Те, конечно, в милицию сами не могли заявлять и платили Каличаве, потому что боялись. А боялись потому, что Каличава сумел создать о себе такое мнение: дерзкий, бесстрашный, но главное - если пригрозил что-то сделать, сделает обязательно. Вот это и есть его "авторитет".

- А как он попался?

- Один армянин отказался дать ему деньги. Это было самое страшное для Каличавы: сегодня один откажется, завтра все. Ему надо было поддержать свой "авторитет". Они с двумя дружками приехали к армянину на дачу ночью, избили его, жену и детей выгнали на улицу, а дачу сожгли. Они думали, армянин не захочет жаловаться, потому что его спросят, откуда у него столько денег, но тот был так зол на Каличаву, что пошел в милицию. А на следствии Каличава первым делом заложил своих дружков. Я ему сегодня на это и намекнул, то-то он взвился! В общем, тип мелкий, но подлый. И поэтому опасный.

- А не может он все-таки начать мстить? - спросил я на всякий случай. Ответил Нестор:

- Кровная месть - обычай наших предков. Сейчас, слава богу, такое почти не случается. Да и не тот он человек - лезть в петлю из-за двоюродного племянника.

Всю оставшуюся дорогу я размышлял над словами Каличавы. Что это могло значить: змею рукою глупца ловят?

Заблудшая овечка

Гольба чуть не налетел на нас в коридоре.

- Вот здорово, что вы приехали! Пошли ко мне в кабинет, там мамаша Квантаришвили с сыночком сидит, требует, чтоб ей отдали деньги.

- Какие еще деньги? - удивился Епифанов.

- Пошли, сам увидишь.

Я вспомнил, что Гено Квантаришвили был одним из тех пяти ребят, с которыми, по словам Ахубы, играл Заза. Кажется, это у него отец работает заведующим производством в хинкальной.

На стуле перед Зурабовым столом сидела и старательно выводила что-то на бумаге огромная костлявая женщина с растрепанными седыми волосами. В углу комнаты, не замеченный мною в первый момент, маялся кудрявый мальчишка, толстоносый, толстогубый и волоокий, похожий на заблудившуюся овечку. Когда наша компания вошла, женщина, отложив ручку, поднялась и сходу, видимо по росту определив в Епифанове старшего, обратилась к нему с речью. По-русски она говорила плохо, к тому же волновалась, путала слова, иногда переходила на родной язык, тогда Кантария ей помогал. Общий смысл речи сводился к следующему.

Ее олух-сыночек связался с этим самым Зазой, и тот обыграл его на большую сумму. Теперь все знают, что Заза играл нечестно. Все говорят, что у него дома нашли сто тысяч. Эти деньги все равно что ворованные. Надо вернуть их тем, у кого украли.

- Сколько ваш сын проиграл?

Мать ухватила Гено длинной рукой за плечо и подтолкнула на середину комнаты.

- Гавары!

- Тысячу шестьсот рублей, - пролепетала заблудшая овечка.

- Когда это было?

- Месяц назад.

- Где ты взял деньги?

- Отец дал...

- Ничего при этом не сказал тебе?

Гено молчал, понурив кудрявую голову.

- Видрал! - свирепо вмешалась мать. - Как сыдорова козла!

- А когда и где ты передал деньги Зазе?

- Через три дня. Возле кафе "Ветерок".

- Он был один?

- Один...

Епифанов хотел спросить что-то еще, но ему помешало появление нового персонажа. Лицо этого персонажа, необыкновенной конфигурации, все скошенное на одну сторону, а с другой будто обрубленное топором, похожее благодаря этому на чебурек и такого же золотисто-жареного цвета, просунулось в дверь и быстро оглядело присутствующих. Потом дверь открылась пошире, и в кабинет проникло пухлое тело, принадлежащее Квантаришвили-старшему.

В последующие несколько минут мы стали свидетелями поразительного феномена, уникального явления в области физиогномики. Старый хинкальщик ухитрялся одновременно грозно кричать по-грузински на жену, даже ногами топать в неподдельном гневе и при этом бросать на всех остальных присутствующих стеснительные, извиняющиеся взгляды, молящие о прощении за столь бесцеремонное вторжение. Его костлявая половина сначала пробовала вяло сопротивляться, но потом покорно затихла.

- О чем он говорит? - спросил я у Кантария.

- Костерит ее на чем свет стоит за то, что пошла в милицию, не посоветовавшись с ним. Он глава семьи, имеет право на уважение, конспективно перевел Нестор.

Квантаришвили между тем закончил свой монолог и перевел дух.

- Извините, - сказал он по-русски, довольно отдуваясь. - Если не укажешь жене на ее недостатки, она найдет их в тебе. - И приказал: Пойдем, Манана, и ты, Гено, тоже.

- Погодите, - остановил их Епифанов. - Если я правильно понял, ваша жена пришла сюда с просьбой вернуть мошенническим путем выигранные у вашего сына деньги. А вы, стало быть, отказываетесь от них?

Квантаришвили замер на пороге.

- Я? - спросил он с огромным изумлением и даже ткнул себя толстым пальцем в грудь, чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто он ведет речь о ком-то другом. - Я отказываюсь от денег?

Потом он несколько секунд молчал, растерянно переводя глаза с одного из присутствующих на другого. И наконец торжественно выдал:

- Да, я отказываюсь от этих грязных денег! Мы люди не богатые, но и не настолько бедные. Пусть это будет для мальчика уроком на всю жизнь! - С этими словами он довольно крепко треснул по кудлатому затылку.

Епифанов недоуменно потряс головой и спросил:

- У вас есть еще дети?

- А как же! Старший сын в армии и дочка в третьем классе.

- Ну а если завтра ваша дочка проиграет подружке небольшую сумму, скажем, тысячи три-четыре, отдадите?

Квантаришвили молчал с непроницаемым лицом, будто не понял, о чем его спрашивают.

- По-другому спрошу, - сдался Епифанов. - Вам в голову не приходило вместо того, чтобы за одного мальчишку платить другому мальчишке такие деньги, взять да и надрать обоим уши, а? Чтоб неповадно было!

В глазах хинкальщика что-то дернулось. Тень то ли сомнения, то ли страха. Во всяком случае мне показалось, что этот простой с виду вопрос очень ему не понравился. Но уже мгновение спустя он заносчиво вздернул пухлый подбородок, развернул к нам голову необрубленным флангом, так что даже стал выглядеть молодцом - ни дать ни взять джигит, сын гор, - и гордо сообщил:

- Мужчина всегда должен отдавать свои долги. А если он не может отдать, за него платят родственники. Таков обычай.

И тут после долгого перерыва снова осмелилась открыть рот его жена. Она сказала:

- Ми нэ Матуа какая. За денги лудэй убиват!

Я увидел, как одновременно встрепенулись Епифанов, Кантария и Гольба. Честно говоря, я тоже встрепенулся.

- Причем здесь Матуа? - спросил Кантария.

- Э, - досадливо махнул рукой хинкальщик, укоризненно поглядев на жену. - Бабьи разговоры! Сегодня с самого утра болтают по дворам, что будто бы Русик Матуа за неделю проиграл Зазе чуть не восемьдесят тысяч, вот они с Харлампием и убили его, чтобы не отдавать деньги. Бабьи разговоры! - еще раз для убедительности повторил он.

Увидев, что больше никто никаких вопросов им задавать не собирается, семейка Квантаришвили торопливо ретировалась.

- Очень, очень странно, - задумчиво протянул Епифанов, глядя в окно. Гольба и Кантария согласно кивали.

- Что странно? - робко осмелился спросить я.

И мне был дан самый исчерпывающий из возможных ответов:

- Всё!

Домик в горах

Дорога носила гордое название "шоссе", но это был обычный пыльный проселок. Как видно, в пору осенней и весенней распутицы он представлял собой глиняное месиво, в которое кидали для укрепления камни. И теперь, когда раствор скрепило летнее солнце, мы ехали словно по стиральной доске, да еще поставленной под углом градусов тридцать к горизонту. Мотор ревел, пыль столбом поднималась за нашей спиной. Кантария, сидевший за рулем, болезненно ухал и бухал, каждый раз вместе с рессорами и подвесками тяжело переживая очередную яму. Епифанов бесконечно стукался макушкой о крышу, но оптимизма не терял.

- Я знаю эту дорогу, - уверенным голосом говорил он Нестору. - Через два километра она заканчивается, и начинаются девственные альпийские луга. Вот по ним покатим как по асфальту!

Мне он, однако, объяснил серьезно со вздохом:

- Не хватает на все средств у республики. Главное - курорты, там надо в первую очередь строить, благоустраивать...

Вчера мы были у Никиты дома, он позвал меня на ужин. Епифанов, даром что не грузин и не абхазец, местный житель, родился и всю жизнь прожил на этой благодатной земле. Меня угощали мамалыгой - кукурузной кашей (в ней, оказывается, самое вкусное - хрустящая золотистая корочка" в которой эта каша печется), вяленым мясом, козьим сыром, другими местными излюбленными блюдами. После ужина пошли купаться на близкое, но невидимое в темноте море. Потом опять вернулись и допоздна сидели, тихонько разговаривая. Никита с Нестором вспоминали разные истории из своей практики.

А тихонько мы разговаривали потому, что рядом, за фанерной стенкой, спали жена Епифанова и двое его детей. Маленькая полуверанда-полукомната, стеклянной перегородкой отделенная от крошечной четырехметровой кухоньки, да смежная с ней комнатушка, где спит семья, - это и есть постоянное жилище руководителя группы по борьбе с особо опасными преступлениями. Обещают скоро дать квартиру, но пока... А еще раньше Нестор Кантария смущенно извинялся, что не может позвать к себе в дом, потому что дома нет: с тех пор как женился да ребенок родился, живет на частной квартире, снимает комнату. Не хватает у республики сил, не хватает средств, рабочих рук мало, стройматериалы в дефиците...

Обо всем этом я вспомнил, когда дорога действительно кончилась. Мы свернули направо и легко покатили по небольшому, длиной метров в двадцать пять, ее отростку, покрытому самым настоящим асфальтом. Асфальт упирался в чугунные литые ворота. А за воротами возвышался дом, при виде которого сразу становилось ясно, что на него-то хватило сил, средств, рабочих рук и даже дефицитных стройматериалов. Этот дом и был целью нашего путешествия. Мы приехали в гости к бывшему шашлычнику, а ныне рабочему ремонтного завода Харлампию Матуа.

Но прежде чем толкнуть затейливую калитку, необходимо сделать отступление назад во времени и вниз с горы, на которую мы только что взобрались.

Вчера после ухода семейства Квантаришвили Епифанов, Кантария и Гольба побывали у остальных трех мальчишек, с которыми играл Заза. (Я ездил с Нестором.) Когда все снова, уже под вечер, собрались в министерстве, обнаружилось удивительное однообразие обстоятельств.

В каждом случае Квициния сам находил будущего партнера и небрежно предлагал сыграть на какую-нибудь мелочь, но мелочь реально осязаемую. Не просто абстрактные деньги, а нечто, что можно потрогать, что можно пожелать иметь: картинку с портретом сборной Бразилии, например, или импортный перочинный ножик. "Мелочь", впрочем, имела денежный эквивалент, который заранее оговаривался. Естественно, выигрывал Заза. И чем больше оказывался его выигрыш, тем сильнее было желание партнеров отыграться, тем выше становились ставки.

А потом наступала расплата. Только один из ребят попытался было добыть деньги обманом: попросил у отца тысячу рублей якобы для того, чтобы послать дяде с материнской стороны, который попал в аварию. Скоро он был разоблачен, но деньги ему уже были выданы. Епифанов только закатывал глаза и мотал головой: родители всех проигравших оплатили их долги на общую сумму около четырех тысяч рублей! Ни один почему-то не воспротивился, не заявил в милицию, даже к матери Зазы не сходил пожаловаться. Но что еще более странно, еще более поразительно - все они, словно сговорившись, не желали хотя бы теперь получить свои деньги назад! В их рассуждения о долге и чести Епифанов верить категорически отказывался.

Немало пришлось поудивляться и Нестору Кантария. Еще вчера ему с помощниками надо было целый день бегать по квартирам, чтобы раздобыть хотя бы несколько крупинок информации, а сегодня она лилась прямо на голову потоком! Правда, никто почти не мог утверждать, будто сам был свидетелем, но зато все охотно рассказывали, что "многие видели", как все три последних перед смертью Зазы дня он с Русиком Матуа играл в "зари" тут и там: на задворках школы, во дворе, на пляже. Назывались самые разные, чаще всего астрономические, суммы, которые якобы проиграл Русик. А еще говорили, будто у Матуа в семье еще чуть ли не со времен гражданской войны хранится дедовский пистолет. И все давали решительное резюме, которые мы уже слышали от Квантаришвили-мамы: Русик Матуа убил Зазу Квициния, чтобы не платить долг.

Кантария тяжко вздыхал, ухал и бухал:

- Вот бы найти того, кто первым эти слухи пустил! А то получается все знают, а свидетелей нет! Но разве поймаешь слух за хвост. Всякий говорит - от соседа слышал...

Одно обстоятельство, впрочем, слухам противоречило: деньги, найденные у Зазы. Пять человек, считая Ахубу, проиграли ему примерно шесть тысяч. Десяток же, как мы помним, было гораздо больше. Выходит, Русик все-таки расплатился?

К Матуа домой мы приехали в последнюю очередь, оставив их, по выражению Епифанова, на закуску. Но закусывать оказалось нечем: их трехкомнатная квартира, или, как в Сухуми говорят, секция, была заперта, в окнах темно. Вот тогда соседи и рассказали нам про дом на горе.

Несколько лет назад Харлампий Матуа развелся с женой. Соседи, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщили, что развод был фиктивным. Зато он дал "обездоленному" трудящемуся шампура формальное право просить у горисполкома земельный участок за городом под застройку. На участке в поражающие сроки выросла дача - практически вторая квартира семьи Матуа. Сегодня утром мать, отец и трое детей, включая Русика, погрузились в машину и отбыли. Наверное, считали соседи, туда, в горы.

...Мы толкнули калитку, и дом предстал перед нами во всей красе. Двухэтажная громада из белого силикатного кирпича сверкала многочисленными окнами в лучах утреннего солнца. Матово отсвечивала крашеная металлическая крыша. Но лично меня больше всего поразила наружная лестница, ведущая, видимо, на второй этаж: совершенно бесстыдным образом она представляла собой не что иное, как два обычных пролета и площадку между ними из тех, которые устанавливаются в стандартных многоквартирных домах!

Чтобы пройти к крыльцу, следовало миновать тенистый дворик. Тень создавали большое шелковичное дерево и две или три груши. Два хилых персиковых деревца отступили на задний план, к забору. Посреди дворика умиротворяюще журчала вода: выложенная гранитными плитками дорожка огибала небольшой, но изящный бассейн с мраморными краями. Проходя над ним, я увидел, как, по-змеиному извиваясь, среди камней ходит кругами форель.

С громким сердитым лаем нам навстречу выскочила припозднившаяся собачонка, она заливисто гавкала и даже грозно рычала, не подпуская нас к крыльцу.

- Назад, Худыш! - послышался уверенный голос, и в дверях появился хозяин. Харлампий Матуа смотрел на нас с высоты своего крыльца - чуть было не сказал: положения. И никакой радости не отражалось на его скуластом и смуглом, словно прокопченном на углях мангала, лице при виде нежданных гостей.

- Привет, Харлампий! - помахал ему снизу Кантария. - Почему в дом не зовешь, держишь на улице?

- Проходите, - угрюмо посторонился Матуа.

Комната, в которой мы оказались, была просторной, но с очень уж низкими сводами. Епифанов едва не задевал головой потолок. Потом мне объяснили, что это распространенное здесь явление: помещение с потолками меньше двух метров по каким-то неведомо кем придуманным правилам считается уже подсобным и оплате как жилое не подлежит. Свое "подсобное помещение" Матуа превратил в гостиную: здесь была мягкая финская мебель, горели по стенам светильники, посредине стоял огромный, персон на двадцать пять, обеденный стол. В углу на специальной подставке помещался видеомагнитофон "Панасоник", а над ним почему-то сразу три цветных японских телевизора разных размеров, установленных пирамидкой один на другом.

- Зачем три? - не удержался, спросил удивленно Кантария.

- Бывает, по разным программам интересные передачи в одно время идут, - нехотя пояснил хозяин.

Нестор только в затылке почесал.

- Ну ладно, - сказал он, усаживаясь за стол. Мы сели рядом. - Знаешь, почему приехали?

Харлампий угрюмо молчал.

- Позови сына, - сурово потребовал Кантария.

Лицо Матуа застыло. Он сжал кулаки на полированной поверхности стола и вдруг со всего размаху ударил ими себя по лбу.

- Мамой клянусь! - закричал он, и в голосе его была неподдельная мука. - Не трогал Русик этого шакала!

- Разберемся, - прогудел Епифанов. - Но для этого одних клятв мало.

- Вы разберетесь... - с тоской и угрозой процедил Матуа.

Несколько секунд он еще сидел, прижав к лицу кулаки, потом крикнул:

- Мзия! Позови Русико.

Сын был точной копией отца: такой же скуластый, копченый, только без харлампиевой заматерелости. Он остановился на пороге, глядя на нас исподлобья. Невозможно было не заметить - в глазах его прыгал страх.

- Подойди, сынок, - с болью сказал отец. - Сядь...

- Скажи, Русик, - неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, - сколько выиграл у тебя Заза?

Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.

- Пятьсот рублей, - еле слышно пролепетал отрок.

- Так, пятьсот рублей, хорошо, - ободряюще повторил Епифанов. - Отдал ты их ему?

Русик кивнул.

- А где взял?

- Я, я дал, - проворчал сквозь зубы Харлампий.

- Долг чести, да? - с плохо скрытым ехидством поинтересовался Кантария.

- Сколько времени вы с ним играли? - продолжал доброжелательно расспрашивать Епифанов.

Парень молчал. Наверное, к этому вопросу он не был готов заранее. Он кинул отчаянный взгляд на отца, но тот сидел, обхватив голову руками.

- Люди говорят - три дня вы играли, так?..

Русик наконец кивнул.

- И за три дня ты проиграл пятьсот рублей?

Еще один кивок.

- Когда и где ты их ему передал?

- Два дня назад. У кафе "Ветерок"...

- Он был один?

- Да.

- А о чем вы так спорили с ним, ругались?

Русик снова отчаянно посмотрел на отца.

- Скажи им, - обреченно процедил Харлампий.

- Я просил дать отыграться...

- А-а! - вдруг по-звериному завыл отец, раскачиваясь из стороны в сторону. - Отыграться хотел! - Он вскочил и, потрясая кулаками, начал выкрикивать сыну какие-то слова по-абхазски. Я понял, что это ругательства. - Отыграться хотел! - снова перешел Матуа на русский. - Мало было, да?

Сын сидел, вжав голову в плечи.

- А что было потом? - спросил Епифанов.

- Ничего, - еле слышно ответил Русик. - Разошлись по домам...

- Ладно. - Никита откинулся на стуле. - Давайте теперь про другое поговорим. Про пистолет.

Харлампий замер.

- Только не говори, что у тебя его нет, - предупреждающе поднял палец Нестор. - Разве ты хочешь, чтобы обыск в доме делали?

Матуа безнадежно махнул рукой, сгорбившись поднялся из-за стола и вышел, тяжело шаркая ногами. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то завернутое в тряпку. Положил на стол, развернул дрожащими пальцами. Перед нами лежал наган. Без ствола.

Епифанов осторожно взял оружие, осмотрел его, передал Кантария. Тот заглянул внутрь, поцокал языком.

- Харлампий - бух, бух, - жадность тебя сгубила! Весь револьвер пожалел выкинуть, да?

- Дедова память! - прохрипел Матуа.

- Где ствол? - жестко спросил Епифанов. - Если в туалет выкинул, придется ломать.

Харлампий, кажется, понял наконец, что сопротивляться бесполезно.

- В навозную кучу сунул. На соседском участке.

- Пошли, покажешь, - поднялся Кантария.

Вернулись через минуту.

- Сосед еще вчера растащил кучу по всему саду, - обескураженно пояснил Нестор.

- Ну что ж, - Епифанов хлопнул по столу ладонью. - Поедем в министерство за металлоискателем. Когда найдем ствол, продолжим...

И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Дрожа всем телом, поднялся Русик. У него прыгали губы, и мы не сразу даже поняли, что он говорит.

- Возь-ми-те ме-ня... Эт-то я у-бил...

Некто, проявивший инициативу

- Да никого он не убивал! - досадливо сказал Епифанов. - Это и раньше было понятно, а уж после баллистической экспертизы... Собственно, и экспертизы-то никакой не было - эксперт проводить ее побоялся. Еще, говорит, разорвет ствол в руках к чертовой матери, настолько там все заржавело. Он считает, что из этого нагана никто не стрелял лет шестьдесят как минимум.

Никита в возбуждении бегал по кабинету, половицы жалобно скрипели под его ногами.

- Но почему Русик... - начал я удивленно, и Епифанов остановился передо мной. Спросил:

- Помнишь старый анекдот про сумасшедшего, который думал, что он кукурузное зерно, и поэтому безумно боялся петуха? Так вот, положили его в больницу, подлечили, спрашивают: "Ну что, теперь знаете, что вы не зерно?" Он отвечает: "Знаю!". Отпустили его домой. Он выходит во двор, а там петух. Больной - назад, прибегает к врачам, весь трясется от страха: "Я-то знаю, говорит, что я не зерно, но ведь петух-то не знает!"

Я все еще непонимающе смотрел на него, и Епифанов, вздохнув, объяснил:

- Ты представь, там, под горой, вовсю петушится бандит и мерзавец Серго Каличава. Он ходит, распушив хвост, и публично заявляет, что, если милиция не арестует убийцу, он сам отомстит за племянника. А убийца, по общему мнению, кто? Русик Матуа! Это он за три дня проиграл Зазе кучу денег, это их видели ругающимися за два часа до убийства. И последний штрих: когда я сказал про металлоискатель, парень, наверное, живо себе представил, как понаедут из города милиционеры, как будут искать на участке у соседа ствол - и найдут. Максимум через полдня об этом будет известно всем внизу, и... Ты же видел, его прямо трясло от ужаса. Он с детства слышал, какой лихой человек Каличава, как он всегда держит свое слово. Ну и прикинул в отчаянии, что лучше признаться в убийстве, чем самому быть убитым. Мы-то с тобой знаем, что это не так, а он на самом деле боялся!

Епифанов удрученно покрутил головой.

- И знаешь, что самое неприятное? На мальчишку действительно могло при неблагоприятных обстоятельствах пасть подозрение. Если бы, например, они наган не сохранили, а выкинули куда-нибудь в речку. Ну и, конечно, если бы мы не предполагали, кто убийца на самом деле.

- Кто?! - выпрыгнул я из своего зрительного ряда.

Епифанов ухмыльнулся, довольный произведенным впечатлением, и сказал с грузинским акцентом:

- Пагады, дарагой! Нэ всо сразу. - И продолжал: - Прежде чем утверждать, надо еще уточнить кое-какие детали. Например, почему Харлампий Матуа так не хочет, чтобы мы узнали, сколько на самом деле проиграл Русик Зазе, а?

- Может быть, опасается, что его спросят, откуда такие деньги? предположил я.

Никита с сомнением пожал плечами.

- Вряд ли. Если бы такие, как он, боялись людского мнения или подобных вопросов, никто каменных особняков с бассейнами не строил бы. Они, к сожалению, здорово приспособились: не пойман - не вор. Нет, тут другое. Есть у нас некоторые соображения, я тут попросил кое-кого кое-что проверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел Гольба, а с ним еще один молодой человек лет двадцати пяти с тонким, почти девичьим лицом.

- Ага! - обрадовался Епифанов. - Вот и наш друг из соседнего отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Познакомься, сказал он мне, - гроза махинаторов и расхитителей капитан Валерий Бегвая.

Рука у капитана была неожиданно твердой, и таким же твердым был взгляд, который с лихвой компенсировал избыточную тонкость черт.

- Готовы? - поинтересовался Епифанов. - Ну, поезжайте. И корреспондента возьмите с собой, ему любопытно будет.

- Куда? - удивился я.

- А вот увидишь!

Вывеска на проходной оповещала, что здесь находится цех ширпотреба Сухумского ремонтного завода. Ворота были открыты настежь - входи кто хочет. Мы и вошли.

Территория представляла собой пустырь, окруженный высоким забором, вдоль забора притулились пять или шесть одноэтажных зданий довольно убогого вида. Но когда мы толкнули дверь в одно из них, то убедились, что внешность обманчива. Здесь развернулось вполне современное производство.

Пыхтел, сверкая никелем, новенький пресс явно импортного происхождения, из-под него неумолимой чередой сыпались в большую корзину какие-то детали. В просторных емкостях булькали красители, коротко прыскал пульверизатор, за перегородкой гудели комарами сверла. Перед большим столом посередине сидели человек семь-восемь мужчин и женщин, они, как я понял, занимались сборкой готовой продукции.

Едва мы успели осмотреться, как рядом с нами словно из-под земли выросла миловидная женщина с улыбкой, которая была не столько гостеприимной, сколько натянутой.

- Начальник цеха, - отрекомендовал ее нам Бегвая, а ей сообщил: Товарищи из министерства, интересуются вашей работой.

Поняв, кажется, что это не ревизия, начальник цеха улыбнулась естественней и сказала:

- Пойдемте, я вам все покажу. В этом цехе у нас делают солнцезащитные очки. Стараемся следить за модой. - Она взяла одно изделие, протянула нам. - Видите, и форма, и расцветка - все как в последних импортных журналах. Отдыхающие покупают их с большим удовольствием, прямо расхватывают. Давайте перейдем в следующий цех.

В следующем цехе делали волосодержатели в виде огромных цветастых бабочек, заколки для волос, веера. В соседнем - "пекли" клипсы, серьги, штамповали ажурные пляжные сумки. Еще дальше затейливой конфигурации ткацкий станок плел из разноцветных капроновых нитей плотную рогожку здесь шили модельную летнюю обувь.

При очередном переходе из цеха в цех я поотстал и тихонько спросил Бегвая:

- Послушайте, что за бред?! Ширпотреб должен ведь изготовляться из отходов производства! Это что - все отходы ремзавода?

Валерий тонко усмехнулся:

- В этом-то и вся загвоздка. Потом объясню...

Он догнал миловидную начальницу и попросил:

- Покажите нам, пожалуйста, склад сырья.

Вероятно, Бегвая знал, чем поразить мое воображение. И добился результата. Я, не веря своим глазам, смотрел на горы мешков в фирменной упаковке, на которых крупными буквами было написано: "Союзхимэкспорт. Полиэтилен высокого давления. Вес нетто 25 кг". А чуть ниже - знак качества...

Мы распрощались с повеселевшей начальницей цеха и вышли за ворота.

- Насмотрелись? - поинтересовался Бегвая. - А теперь небольшой комментарий. Как видите, ширпотреб имеется, а отходы никакие не нужны. Продукция изготавливается из самого высококачественного сырья. Собственно говоря, это совершенно самостоятельное предприятие, ремонтный завод всего лишь крыша. Так же как эта милая женщина - всего лишь подставное лицо.

Мы сели в машину.

- Некто решил проявить инициативу, - продолжал Валерий, - сам при этом оставаясь в тени. Надо полагать, при организации этого цеха большие суммы перешли из рук в руки, но это нам еще предстоит уточнить. Не за красивые глаза поступает сюда и все это дефицитное сырье. Но вот что интересно: сырье поступает не только по накладным, есть и "левое". Из "левого" сырья изготавливается, само собой, левая продукция. Поскольку товар расхватывается быстро: модно, красиво, они очень ревниво следят за модой, в этом залог успеха, - то на место раскупленного товара по тем же накладным заводится неучтенная продукция. Этот некто, проявивший инициативу, вместе со своими людьми гребет деньги лопатой. Но мы их пока не трогаем, хотим до конца изучить все связи, все каналы получения сырья и сбыта товара.

- И этот некто... - начал Гольба.

- Человек, который оформлен здесь якобы рабочим, но на самом деле заправляет, по нашим наблюдениям, всем бизнесом. Его зовут Харлампий Матуа.

"Дяденька, купи кирпич!"

Епифанов встретил нас вопросительным взглядом. Гольба коротко, но значительно кивнул:

- Да, у него вполне могли быть такие деньги. И его было на чем прижать.

- Отлично, отлично! - потер руки Никита. - Я его как раз попросил зайти, сейчас он должен явиться.

В дверь постучали. На пороге стоял Харлампий Матуа собственной персоной и испытующе оглядывал нашу компанию.

- Проходите, садитесь, - предложил Епифанов. - У нас к вам, Харлампий Джемалович, всего один вопрос. Но сначала небольшое сообщение - быть может, оно поможет вам сориентироваться в обстановке. Сегодня утром родители остальных обыгранных Зазой Квициния мальчиков уже дали следователю прокуратуры письменные показания о том, как Серго Каличава требовал у них отдать деньги, объявив, что переводит долг этих мальчиков его племяннику на себя. Так что, думаю, с этим гражданином скоро наступит полная ясность. Хочу предупредить, у нас сейчас не допрос, так что вы имеете право и не отвечать. Отвечать вы будете только у следователя. Но все-таки вот наш вопрос: сколько в действительности проиграл ваш сын?

Матуа смотрел перед собой, ничего, кажется, не видя. Потом решился и сказал с некоторым даже вызовом:

- Двадцать семь тысяч рублей, чего уж скрывать...

- А не припомните ли, в каких купюрах вы отдали деньги?

- Почему не помню? Десятками.

- Спасибо, - Епифанов поднялся во весь свой огромный рост. - Можете идти.

И только когда дверь за Матуа закрылась, он перевел на нас откровенно ликующий взгляд.

- Ну вот и мотив убийства наконец полностью прояснился! - воскликнул он.

- Да, ты был прав, - согласился Гольба.

Я смотрел на них, ничего не понимая. А они обсуждали свои профессиональные дела, полностью, кажется, забыв про меня.

- Первые шесть тысяч, собранные из относительно небольших сумм, Заза отдал сразу. А когда ему попали в руки двадцать семь тысяч, он, наверное, ошалел и не захотел отдавать все. Видишь, кроме этой суммы десятками в доме ничего не было. А тут еще Заза отказался дать Русику отыграться, из-за этого они и ссорились там, у "Ветерка". Я допускаю, что он вообще решил выйти из этого дела, не играть ни с кем больше. Вот тут они и схлестнулись, там, у оврага...

- Когда два вора ссорятся, обнаруживается пропажа, - изрек Гольба.

- Ты не прав, - заспорил с ним Епифанов. - Заза не вор. Думаю, этот бандит просто заморочил ему голову и использовал его в своих целях. К сожалению, мальчишка не первый, кого поймали на желании жить получше, не тратя слишком много времени и сил.

- Так значит, это Каличава... - догадался я наконец.

- Разумеется, - согласился Епифанов. - У меня, например, первые подозрения появились, еще когда я услышал про магнитофон и про моторку. Уж очень непохоже было на старого разбойника - делать такие подарки двоюродному племяннику. Теперь-то понятно, что это он такую долю выделил Зазе. Прямо скажем, не густо...

Вот, оказывается, что это значило - змею рукою глупца ловят! Каличава занимался все тем же: вымогал деньги у тех, кто сам заработал их не слишком честным путем. Но только теперь он решил, как видно, себя дополнительно обезопасить. Теперь он как бы не чужое отнимал, а наоборот даже, за справедливость вступался - требовал отдать родственнику долг чести. Хотя суть-то оставалась неизменной: примитивный шантаж...

И все-таки ловко он рассчитал. Все эти хинкальщики и шашлычники прекрасно, разумеется, понимали, кому на самом деле они отдают свои денежки. Потому и молчали о нем, отговариваясь древними законами чести и тому подобными штучками. Как же, вспомнили бы они про эти обычаи, если бы за деньгами явился к ним один пятнадцатилетний мальчишка.

Я вспомнил бородатую шутку. Поздно вечером на улице к хорошо одетому гражданину подходит щуплый паренек и говорит жалобно: "Дяденька, купи кирпич за десять рублей!" А когда гражданин начинает возмущаться, из-за угла появляется громила с дубинкой: "Купи кирпич, не обижай ребенка!"

И теперь, хотя мальчишки уже не было, за углом осталась тень громилы. Вот почему никто из родителей проигравших не претендовал на то, чтобы даже после смерти Зазы им вернули проигрыш. Вот почему Харлампий Матуа не хотел, чтобы в милиции узнали, сколько проиграл на самом деле его сын. Матерый делец, он справедливо предполагал, что никто не поверит в его разговоры о чести и обычаях предков, когда речь пойдет о двадцати семи тысячах. Матуа боялся, что умные люди зададутся вопросом, чем можно было так прижать скромного рабочего ремонтного завода, чтобы заставить расстаться с такой суммой. И оказался прав: задумались...

А Каличава и второй раз хотел поймать змею чужими руками. Он объявил, что собирается мстить, а сам стал потихоньку распространять слухи, будто убийца - Русик Матуа. И если бы не Епифанов, Гольба и Кантария...

- Сейчас поедете его арестовывать? - деловито поинтересовался я.

Но Епифанов решительно ответил:

- Нет. Арестовывать рано. Котэ прав: Каличава старая лиса, вывернется. Мы пока можем предъявить ему обвинение лишь в мошенничестве и вымогательстве. А он нам нужен как убийца. И причем с поличным.

Домашняя заготовка

Наша машина стояла в засаде возле здания Министерства внутренних дел. Было около двух часов дня, город терзала нестерпимая духота. Мы открыли все четыре дверцы, но это мало облегчило наше положение. Я с тоской думал о том, что всего в каких-нибудь восьмистах метрах отсюда море, пляж... Епифанов на переднем сиденье томно обмахивался газетой. Гольба, кажется, дремал, опустив голову на руль. Кантария со страдальческим выражением периодически одной рукой стирал пот с лица. Другой рукой он осторожно, словно хрустальную вазу, придерживал на коленях рацию. Рация сдавленно попискивала и потрескивала. Ей тоже была невмоготу эта жара.

Это была не простая засада, а радиозасада. Термин мой собственный. Уже больше часа мы не вылезали из раскаленной машины, потому что не знали еще, куда придется ехать. Но что ехать придется - знали точно.

И тут рация на коленях у Нестора откашлялась и сказала далеким хриплым голосом:

- Шестой, шестой, я девятый. Второй вышел из дома, стоит сейчас на автобусной остановке. В руках - желтый полиэтиленовый пакет.

И почти сразу за этим послышался другой голос, поближе и почетче:

- Шестой, шестой, я восьмой. К дому первого подъехало такси. Первый вышел с чемоданчиком в руках. По сторонам не смотрит. Садится в такси. Следуем за ними.

Четыре дверцы хлопнули одновременно. Епифанов откинул газету. Гольба запустил двигатель. Кантария прижал рацию к уху. Я забыл про море. И мы поехали.

Вчера утром у Абуладзе снова было совещание.

- К тому, кто лягается, подходи спереди, к тому, кто бодается, подходи сзади, - сказал начальник уголовного розыска. - Грош нам цена, если не перехитрим Каличаву. Давайте все вместе думать, как он будет себя вести.

Больше всего это напоминало обсуждение отложенной шахматной партии. "Если мы так, то он может так... так... и так... Но скорее всего, вот так. А тогда мы сюда, он сюда, мы - шах и мат!" Как всякая домашняя заготовка, она выглядела безупречно. При условии, что противник не окажется умнее и хитрее, чем ему полагалось по расчетам.

А полагалось вот что. Самой существенной уликой против Каличавы могло бы стать оружие, из которого совершено убийство. Конечно, хитрый преступник должен был бы его уничтожить. Но те, кто сейчас вступал с Каличавой в единоборство, исходили из того, что Каличава не только хитрый, но, во-первых, еще и жадный, а во-вторых, и это главное, самоуверенный. Что благодаря этой своей самоуверенности, благодаря наглой уверенности в том, что он в состоянии перехитрить всех на свете, бандит может не выбросить пистолет, а лишь спрятать его до поры до времени.

Это была, так сказать, теоретическая разработка. Из нее вытекали вполне конкретные практические шаги. Мало обнаружить тайник, надо еще доказать, что оружие принадлежит Каличаве. А для этого хорошо, чтобы пистолет оказался при нем в момент задержания. Взять с поличным - так, кажется, говорил Епифанов. Это, конечно, повышает опасность самого задержания, но зато значительно облегчает изобличение убийцы. Итак, нужно добиться, чтобы Каличава извлек из неведомого нам тайника пистолет. Как?

Я сейчас сжато, почти конспективно излагаю результаты того совещания. А было оно трудным и бурным, высказывались противоречивые мнения, каждое предложение рассматривалось с учетом всех возможных последствий. Сейчас уже не помню, кто именно предложил использовать против Каличавы его собственный метод, которым он пытался затравить Русика Матуа. Кажется, Кантария. Да это и неважно. Важно, что идею, рассмотрев со всех сторон, наконец одобрили.

В тот же день на допрос к следователю были приглашены свидетели по делу об убийстве Зазы Квициния. Их расспрашивали об одном: какие отношения были между убитым и Каличавой. От них не очень скрывали, что следствию известна роль Каличавы в мошенничестве с "зари" и особенно в получении долгов с проигравших. Их не просили никому не рассказывать об этом разговоре. И можно было не сомневаться, что уже к вечеру Каличава узнает, что он на подозрении.

Дальше предполагалось, что Каличава, не дожидаясь ареста, постарается скрыться. При этом он, возможно, прихватит с собой оружие. Ну, а если преступник окажется осторожнее, чем о нем думают, и пистолета с ним не будет... В таком случае, как выразился Епифанов, мы, конечно, ничего не приобретем, но уж ничего и не потеряем.

И последнее. То, что дома Каличава держать пистолет не будет, признавалось за аксиому. Или у кого-то, кому он доверяет, или в тайнике. Из близких родственников у него есть только родная сестра, которая живет в поселке Бабушары на другом конце города. Поэтому со вчерашнего вечера было установлено наблюдение за ее домом и за домом самого Каличавы.

- Шестой, я девятый. Второй сел в автобус, который идет к центру.

Епифанов взял у Нестора рацию.

- Девятый, я шестой. Обгоните автобус. Пусть на следующей остановке в него сядет наш сотрудник.

Такси с Каличавой и автобус с его сестрой неторопливо двигались навстречу друг другу. В сторону их возможного рандеву ехали и мы.

- Я девятый. Второй вышел возле универсама, стоит на ступеньках у входа. В автобусе женщина вела себя спокойно, не нервничала, разговаривала со знакомыми, смеялась. Мне удалось коленкой прижаться к пакету. Там что-то продолговатое, но мне показалось - мягкое, пружинит слегка. Как поняли?

- Хорошо понял, - проворчал в микрофон Епифанов. А Гольбе бросил: Давай быстрее к универсаму.

Мы остановились метрах в ста, на другой стороне улицы. Отсюда было не очень хорошо видно, что происходит перед магазином: все время подъезжали, заслоняя вход, троллейбусы и автобусы. Впрочем, как я понял, в задачу Епифанова входило не столько видеть, сколько слышать.

- Я восьмой! - взволнованно сообщила рация. - Они встретились! Идут по улице!

И тут мы их увидели. Сестра оказалась на целую голову выше брата. Они прогулочным шагом шли в нашу сторону, о чем-то беседуя. Остановились. Женщина погладила мужчину по голове. Наклонилась, поцеловала в щеку. Повернулась и пошла. Желтая сумка была теперь в руках Каличавы. Он с полминуты задумчиво смотрел вслед сестре, потом вдруг быстро оглянулся по сторонам и, резко повернувшись, вошел в ближайший подъезд. Мы даже ахнуть не успели.

- Готово... - выдохнул Гольба.

Через минуту Каличава вышел на улицу. Пакета с ним больше не было.

- Шестой, какие будут указания? - загалдела рация на два голоса.

Мы все смотрели в эту минуту на Епифанова. Я заметил, как обострились черты его крупного лица, как плотно сжались бескровные губы. Он полуприкрыл глаза. Огромная лапища поднесла рацию ко рту.

- Ждать.

"Чего ждать? - не понял я. - Сейчас вооруженный преступник сядет в такси, которое стоит возле магазина, и..."

Каличава между тем вел себя более чем беспечно. Он, кажется, не торопился к оставленному такси. Встал в очередь за мороженым, купил стаканчик. Перешел через дорогу, уселся в сквере на лавочку, принялся есть.

- Девятый, я шестой, - нехотя, словно в задумчивости, сказал в микрофон Епифанов. - Осмотрите-ка подъезд, куда он заходил.

Каличава доел мороженое. Поднялся со скамейки. Не оглядываясь пошел к такси.

- Шестой, я девятый. Ничего интересного. Только... круг сулугуни валяется под лестницей.

- Отлично! - воскликнул Епифанов. Теперь глаза его сверкали. - Дайте ему сесть в такси. Соблюдайте максимальную осторожность, чтобы он вас не увидел. - Он повернулся к нам и сказал с восхищением: - Вот лиса! Чуть было не перехитрил нас все-таки!

И тут я тоже, кажется, понял, что к чему. Каличава предугадал наш ход. Вернее, так: предусмотрел. И подготовил контригру. Если уголовный розыск следит за ним и хочет взять его с пистолетом в кармане, он предоставит милиции такую возможность. Пожалуйста, как бы говорил он, беспечно поедая мороженое в сквере, бросайтесь на меня, задерживайте! Кроме пустого желтого пакета, в котором сестра привезла сулугуни, вы у меня ничего не найдете. Милиция не бросилась. Что будет теперь делать Каличава?

Такси подъехало к зданию железнодорожного вокзала. Каличава вылез и легко взбежал по ступенькам.

- Бегает из зала в зал. Осматривается, - тихо скороговоркой докладывала рация. - Вошел в автоматическую камеру хранения. - И через минуту: - Выходит обратно!

- Теперь приступайте, - жестко скомандовал Епифанов.

С другой стороны площади мы видели, как маленький лысый человечек появился в дверях вокзала. Набычившись, он оглядел площадь и быстро стал спускаться вниз. Вдруг я заметил, что возле такси, ожидающего его, что-то происходит. Трое курортников - двое парней и девушка - с чемоданами и сумками, из которых торчали теннисные ракетки, открыли обе дверцы и разговаривали с водителем - видно, просили подвезти. Ребята жестикулировали, девушка кокетничала с водителем. Каличава подошел и остановился у них за спиной, засунув правую руку в карман брюк. Я перестал дышать.

Курортники о чем-то коротко переговорили с подошедшим. Один широко улыбнулся и развел руками: дескать, занято так занято. Каличава вынул руку из кармана и взялся за дверцу. Дальнейшее произошло мгновенно.

Один из парней вдруг перехватил руку Каличавы, лежащую на дверце машины, второй вывернул ему другую. Девушка отскочила в сторону. Коротко скрипнув, рядом тормознула "Волга", на мгновение закрыв от нас происходящее, а когда она отъехала, на тротуаре остались лишь сумки курортников. Следующая "Волга" втянула их в себя и умчалась. Епифанов ладонью задвинул антенну в рацию, сказал устало:

- Все. Поехали в министерство.

Я понял, что карьера "змеелова" Серго Каличавы закончена.

Вместо эпилога

Журналистские дела требовали от меня перед отлетом в Москву заехать в Гагринский район. Распрощавшись с моими новыми друзьями, я стоял на остановке и ждал автобуса. Рядом со мной затормозили ярко-красные "Жигули", сквозь сверкающее под солнцем лобовое стекло неясно виднелись смутно знакомые лица. Ба! Да это же Матуа - отец и сын! Последний раз, когда я их видел, оба находились в весьма угнетенном состоянии. А сейчас...

- Какая встреча! - радостно размахивал руками, выскочив из машины, бывший шашлычник. - Какие все-таки люди работают в нашей милиции: честные, справедливые! Настоящие бойцы невидимого фронта, мамой клянусь! Русик, вылезай, поздоровайся с товарищем.

С кривоватой, но тем не менее самодовольной ухмылочкой младший Матуа выбрался на тротуар. Я подумал, что, раз сама судьба делает мне этот маленький подарок, грех им не воспользоваться, и спросил:

- Можно я задам вашему сыну один вопрос?

- Хоть два! - щедро согласился Харлампий.

- Скажи, Русик, на что ты рассчитывал, садясь играть на такие большие суммы?

Но отец не дал ему ответить. Сказал, нахмурившись:

- На меня рассчитывал. На эту вот шею, - он крепко похлопал себя по затылку. - Щенок, сопляк, цены деньгам не знает! Моя вина, не воспитал как надо. Ну ничего, поймет еще.

Я слушал, кивая. Я был согласен с каждым словом. И что Русик не знает цены деньгам. И что виноват в этом его отец. И с тем, что ему предстоит кое-что понять, я, вспомнив недавнюю экскурсию в цех ширпотреба ремонтного завода, тоже согласился. Только, боюсь, разный смысл вкладывали мы с Харлампием Матуа в эти слова. Надеюсь, когда я смотрел на его наследника, на моем лице не слишком отражались чувства, которые владели мной в эту минуту: жалость и сострадание.

- Так, может, вас подвезти? - радушно предложил хозяин автомобиля.

- Спасибо, вон автобус идет, - ответил я.

Content

Устинов Сергей
Проигрыш