Войнович Владимир

На пыльных тропинках

Владимир Войнович

НА ПЫЛЬНЫХ ТРОПИНКАХ

Не знаю, как насчет других искусств, а в литературе молодому дарованию очень важно, делая первые шаги, встретить поклонников, поощрителей, которым можно читать написанное днем и ночью, при встрече и по телефону и рассчиты-вать на их искреннее щедрое восхищение. У меня в начале моего писательства таких поклонников было два. Один - Камил Икрамов, о нем разговор когда-нибудь отдельно, и второй, о ком расскажу сейчас.

В литературном объединении "Магистраль" я читал что-то из своих первых стихов, а когда обсуждение кончилось ко мне подошел человек в красном пальто с желтым шарфом и протянул руку:

- Меня зовут Владимир Лейбсон. - Вы тоже член "Магистрали"? - Нет, просто любитель. Давай перейдем на "ты". Возьми мой телефон, звони, заходи.

У меня когда-то была исключительная память на телефоны. Я их никогда не записывал. Просто совсем никогда. Но всегда запоминал. Впрочем не все надол-го. Некоторые телефоны как входили в голову так и выходили. А телефон Лейб-сона застрял в памяти навсегда, и сейчас я его помню: К-9-44-11. Кстати, он практически никогда не менялся. Просто буква "К" была заменена на соответст-вующую цифру, а потом ко всему номеру спереди приставили двойку. Получи-лось 299-44-11.

Так и оставалось до самой смерти Владимира Ильича. Сочетание его имени и отчества было причиной многих нехитрых шуток и розыгрышей. Я ему, бывало, звонил и говорил с грузинским акцентом что-нибудь вроде: "Владимир Ильич, с вами говорит начинающий поэт Сосо Джугашвили, хотелось бы посоветоваться по поводу..."

Повод был обычно один: написав очередной опус, я хотел его немедленно прочесть и услышать, что это здорово, потрясающе или даже гениально. Просто гениально и все. И получал предвкушаемое.

Лейбсон жил с родителями в старом доме на Патриарших прудах, как раз почти на том самом углу, где трамвай отрезал голову булгаковскому Берлиозу. Отец Володи был старый большевик, с какими-то заслугами перед советской властью, за что сын его не уважал, а власть поощрила разнообразно, в том числе и отдельной трехкомнатной квартирой, что тогда было крайней редкостью. По-давляющее большинство моих тогдашних московских знакомых жили в комму-налках, одна комната на семью любого размера. Сейчас это трудно бывает пред-ставить, а тогда казалось нормальным, что в комнате человек, скажем, на шесть каким-то волшебным способом размещались, диваны, кровати (часто кресла-кровати), раскладушки, огромная библиотека, концертный рояль посредине да еще кадушка с каким-нибудь кактусом или фикусом. А тут три комнаты на тро-их. Причем средняя-самая большая гостиная- всегда пуста, родители, которых я редко видел, в своей комнате, а Володя - в своей со стенами ярко-красного цве-та..

- Как ты думаешь по какому принципу подобрана моя библиотека? -спросил он меня при первом моем посещении.

Я стал рассматривать книги, пытаясь по авторам понять принцип. Русская классика? Советская? Западная?

- По цвету,-сказал Лейбсон.- Я покупаю книги только трех цветов: красного, желтого и зеленого. Остальные цвета не признаю.

-А если какая-то очень нужная книга будет синяя?

-Значит, для меня она будет ненужной.

И в подтверждение своих слов подарил мне полное собрание сочинений Пушкина старинного издания только потому что переплет был серого цвета. Только тогда я сообразил, что и одежду он себе не покупает готовую, а шьет и задорого именно ввиду цветовых пристрастий. Костюм у него был зеленый, пальто красное с оранжевой подкладкой , ботинки желтые.

Его цветовая прихотливость и видимое безразличие к противоположному полу были причиной всяческих предположений относительно его сексуальной ориен-тации, но интереса такого рода к мужчинам он тоже не проявлял. Впрочем, вы-пивши, он мне однажды признался, что постельные отношения с одной женщи-ной у него когда-то были, но они его травмировали и шокировали своей очевид-ной бессмысленностью (если не для производства детей).

-Очень глупое занятие,- сказал он и этим исповедь свою завершил.

Высоко ценя мои тогдашние (надо признаться, скромные) достижения в по-эзии он все-таки в некоторых моих способностях сомневался. Я, как большинст-во начинающих стихотворцев, относился с некоторым презрением и даже с вы-сокомерием к поэтам-песенникам, считая что их работа к настоящей поэзии от-ношения не имеет.

-Ты так говоришь,-сказал Лейбсон,-потому что так принято говорить. А на самом деле написать песню, такую, чтобы ее вообще пели люди, не так-то просто. Любой поэт, который ругает песенников, был бы счастлив написать хотя бы одну песню, чтобы ее запели. Но не каждый это уме-ет. И ты вряд ли сможешь.

-Смогу,-сказал я.

Но доказать, что смогу, никакой возможности не было. Для доказательства надо было не только написать текст, но найти еще подходящего композитора. Компо-зиторов знакомых у меня не было, и наш спор несколько лет оставался нерешен-ным.

1960 год я встретил в своей новой комнате в большой коммунальной кварти-ре так называемой коридорной системы. То есть главной ее особенностью был именно коридор, по обеим сторонам которого располагались 25 комнат, с про-живавшими в них двадцатью пятью семьями.

На всех жильцов - одна кухня (четыре плиты) и одна уборная (три "толчка"). Ванной конечно не было, был умывальник на кухне, с несколькими кранами и длинным цинковым корытом под ними. На стене у входа на кухню висел теле-фон, из-за которого между соседями велись бесконечные споры по поводу платы за него, кстати сказать, не очень большой. Поскольку никакого закона по этому поводу не было, жильцы пытались установить собственные правила. Одни пред-лагали платить посемейно. Но семьи были побольше и поменьше, и возникал спор, как же так, вас четверо, а я одна, почему же я должна платить столько, сколько вы четверо? Хорошо, говорили другие, тогда будем брать плату по коли-честву членов семьи. Ну уж нет, возражали третьи, у нас грудной ребе-нок, он по телефону не говорит. Тогда будем брать плату, начиная с детей школьного воз-раста. Однако в процессе спора выяснилось, что возраст у детей бывает один, а рост разный, и не все дети школьного возраста могут дотянуться до телефона. Было внесено предложение ввести плату за каждый звонок, после каждого звон-ка честно расписываться на стенке, когда кто звонил. Этот вариант тоже не про-шел, потому что встал вопрос, как считать звонки, они бывают короткие и длин-ные. Споры эти велись бесконечно, иногда вяло, а иногда страстно, но до драк все же не доходило.

В те годы я писал очень много,. упорно и фанатически. Писал, когда работал на стройке и когда ушел с нее, писал, когда поступил учиться в инсти-тут, в об-щем, писал все время, когда оно у меня было. Но часто писал лежа. Наша соседка пенсионерка Полина Степановна всегда все подмечала, а потом сооб-щала на кухне:

-Этот-то все лежит. Больной, что ли?

И она же иронизировала по поводу жалоб моей тогдашней жены:

- Клопы, говорит, замучили. И откуда у них клопы? Это у мене клопы, у мене ж мебель.

Лежал я все-таки не всегда. Иногда вставал и перепечатывал напи-санное на дряхлой машинке, у которой не было вопросительного и вос-клицательного зна-ка, что, как считал Лейбсон, влияло на мой стиль, делало его спокойным и урав-новешенным, без лишних вопросов и неуместных восклицаний. Перепечатав на-писанное, я разносил свои сочинения по редакциям, из которых потом на краси-вых бланках приходили вежливые ответы, что тему я затронул интересную и значительную, но исполнение, к сожалению, не достигло уровня замысла. И в конце следовали советы трудиться, учиться у мастеров, читать статью Маяков-ского "Как делать стихи" и книгу Исаковского "О поэтическом мастерстве". (Я впоследствии советовал самодеятельным стихотворцам то же самое).

Однажды я шел в очередную редакцию со своим тогдашним приятелем Костей Семеновым и в каком-то из переходов мертолим встретился нам приятель Семе-нова Ян Полищук, известный в те годы писатель-юморист. Он работал замести-телем главного редактора редакции сатиры и юмора всесоюзного радио. (Не представляю, как сказать это короче.) Редакция выпускала в эфир юмористиче-ские програм-мы "Веселый спутник" и "С добрым утром".

- Слушайте, ребята, - сказал Полищук, - мне нужен срочно младший редак-тор. Нет ли у вас хорошего молодого человека, но без больших претензий?

- А вот, - отреагировал Костя, показывая на меня, - вот хороший молодой человек без больших претензий.

- Ты бы пошел младшим редактором? - Полищук смотрел на меня с недовери-ем.

Боясь не упустить возможность, но в то же время не уронить себя, я сказал лениво, что в общем мог бы поработать.

- Да, - сказал он, - но зарплата, к сожалению, только тысяча рублей. Потом, может быть, прибавим. А пока только тысяча.

Тысяча рублей! Каждый месяц тысяча рублей! Этот человек даже не пред-ставлял, какой баснословной казалась мне тогда эта сумма. (Это было накануне денежной реформы, после которой тысяча превратилась в сто).

На следующий день чуть в начале одиннадцатого утра, я вошел в новое, толь-ко что построенное здание радиокомитета у метро "Новокузнец-кая". У входа ми-лиционер, проверял пропуска.

- Ты что опаздываешь, - накинулся на меня Полищук, нетерпеливо вышаги-вавший по коридору этажа. На котором мы условились встретиться . - Я тебе ска-зал в десять, значит, в десять. Ладно, пошли.

Я не успел пробормотать что-то в свое оправдание, как он распахнул обитую черной кожей дверь, на которой было написано: "Н.Т.Сизов"

Мы оказались сначала в большой приемной, а потом еще через две черные двери попали в кабинет, в каких я до того никогда в жизни не бывал.

Самый большой кабинет, в котором мне приходилось бывать был кабинет председателя Приморского райисполкома в Крыму, но разве можно сравнить то помещение с тем, которое я увидел сейчас?

Паркет, старинная мебель, хрустальная люстра, за широченным столом сидит какой-то видимо, очень важный начальник и пишет что-то, наверное, тоже бе-зумно важное.

- Здравствуйте, Николай Трофимович! - радостно приветствовал начальника его Полищук. - Вот, пришли.

Я оробел и невольно скосил глаза на свою одежду. Пиджак у меня был в об-щем более или менее еще ничего, но брюки, брюки... Даже сейчас страшно вспомнить. Внизу бахрома, колени пузырят-ся. Ботинки стоптаны. Подобно ге-рою одного из рассказов О'Генри, я быстро пересек широченное пространство кабинета и стал перед начальником, загородив свою нижнюю часть столом, го-товый перегнуться через крышку и пожать руку, если она мне будет протянута. Впрочем, я бы не удивился, если бы сидящий за столом просто кивнул мне голо-вой, как это делали другие начальники, например, тот же председатель райис-полкома .

Но этот повел себя совсем неожиданно. Что-то там дописав, он отложил ручку и, цветя дружелюбнейшей улыбкой, поднялся и стал медленно огибать стол, чтобы приблизиться ко мне. Демонстрируя свою демократичность, он при этом выглядел очень внушительно и даже показался мне немного похожим на Стали-на, хотя был без усов и без трубки.

- Ну, здравствуйте, - сказал он, сердечно пожимая мне руку. - Мне о вас уже говорили. Значит, вы согласны у нас работать?

- Ну да, - сказал я, - мне это было бы интересно.

- Но вы знаете, что зарплата у нас небольшая?

Да, я слышал, но меня зарплата не интересует, - сказал я, давая понять, что явился сюда исключительно ради высших идейных соображений.

Кажется, я попал немного впросак. Услышав мои слов он слегка нахмурился и посмотрел на меня внимательно.

- Ну почему же не интересует? - сказал он. - Мы материалисты, и нам неза-чем лицемерить.

Я смутился. Мы, конечно, материалисты, но когда я, работая на стройке, вы-ражал (очень редко) недовольство оплатой труда, меня попрекали отсутствием коммунистической сознательности и говорили, что мы, со-ветские люди, родине служим не за деньги.

Я попытался переориентироваться и сказал, что зарплата меня конечно инте-ресует, но и творческая сторона дела мне тоже не безразлична, тем более, что я сам склонен к сатире и юмору и тут я выложил на стол два своих весьма убогих стишка, у которых были однако те достоинства, что одно из них было опублико-вано в "Юности", а другое в "самой" "Правде".

Тот факт, что я печатался в главной партийной газете (это было один раз в подборке "Стихи рабочих поэтов" убедил Сизова в том, что он имеет дело с "нашим" человеком, он опять заулыбался и вопросов анкетного характера почти не задавал. Только спросил, кто мои родители. Я сказал; мать - учительница, отец - журналист, работает в городской газете в Керчи. - Коммунист? - спросил Сизов.

Я замялся. Мой отец когда-то был коммунистом, но только до 36 года, когда его перед арестом и посадкой в тюрьму исключили из партии за преступление заключавшееся в том, что он не верил в построение полного коммунизма в одной отдельно взятой стране, считая, что это может случиться только во всех странах одновременно после мировой революции.

- Ну, это вовсе не обязательно вашему отцу быть членом партии, - заметив мои колебания, опять демократично улыбнулся Сизов.

Владимир Николаевич имеет в виду, - пришел мне на помощь мой Полищук, что если его отец работает в газете, то, конечно же, он коммунист.

- Да, да, да,- торопливо подтвердил я, хотя конечно это была неправда.

На этом прием был окончен. Мое дальнейшее оформление на работу прошло почти гладко, если не считать, что начальник отдела кадров пытался выяснить у моих будущих сослуживцев происхождение моей фамилии, которая имела по-дозрительное окончание на "ич". Ему объяснили, что на "ич" оканчиваются не только ев-рейские фамилии, но и нееврейские, например, Пуришкевич. - А кто этот Пуришкевич? - заинтересовался кадровик. - Известный дореволюционный антисемит, - объяснили ему. Кадровик успокоился, и на следующий день я при-ступил к своей новой работе.

Хотя евреев принимали на радио неохотно, тем не менее (правильно замечали бдительные товарищи) они там были. В нашей редакции сатиры и юмора из де-сяти, примерно, человек не меньше чем половину составляли евреи и, как приня-то было тогда выражаться, полукровки вроде меня, У меня мама еврейка, но фа-милия была папина.

Один из полукровок, сейчас известный писатель и режиссер Марк Розовский при поступлении на работу тоже принимался высоким начальством. На вопрос о национальности родителей Розовский ответил, что его мама - гречанка.

- А папа? - спросило начальство.

А папа инженер.

Так что позднейшее сообщение Жириновского о том, что у него мама русская, а папа юрист некоторым образом является плагиатом.

Само собой разумеется, мое поступление на работу было всесторонне обсуждено на нашей коммунальной кухне.

- Нет, - сказала Полина Степановна, - этот долго работать не будет. Зачем ему работать? Лежать-то лучше.

Ее скептицизм был основан не на пустом месте. Дело в том, что незадолго до того я уже поступал на работу в газету "Московский водопроводчик" орган тре-стов Мосводопровод и Москанализация. Редактором газеты был алкоголик (фа-милию не помню), которому зарплаты на пьянство и на семью не хватало, по-этому он не только редактировал газету, но еще шил модельную обувь. Запирал-ся в своем кабинете, пил водку и шил обувь, как ни странно, довольно хорошую и имевшую спрос. Газетой же он практически не занимался, все дела передове-рил ответственному секретарю Всеволоду Абрамовичу Лившицу. А тот дал большую свободу мне. А я писал фельетоны на местные темы. О том, что где-то кому-то недопоставили трубы. Или поставили, но ржавые. Или не запасли дров на зиму. Или оставили на дороге открытый колодец. Или выпили спирт, отпу-щенный на лабораторные цели.

Писал я, между прочим, под разными псевдонимами. Иногда под псевдони-мом В.Нович. Порой в качестве псевдонима брал фамилию кого-нибудь из своих реальных друзей. Одним из моих псевдонимов был О. Чухонцев. (С ныне знаме-нитым поэтом Олегом Чухонцевым я учился вместе в педагогическом институ-те). Иногда на мой фельетоны поступали опровержения (напрасные, потому что факты я всегда тщательно проверял), что товарищ Чухонцев не понял, товарищ Чухонцев, товарищ Чухонцев не разобрался. Эти опровержения я пересылал Чу-хонцеву с сопроводительным письмом на редакционном бланке, в котором предупреждал, что если товарищ Чухонцев и дальше намерен писать, не разо-бравшись, редакция будет вынуждена рассмотреть вопрос об отказе от услуг то-варища Чухонцева. Конечно, это было с моей стороны некоторым хулиганством, но меня уволили не поэтому. А потому, что управляющему треста Мосводопровод понадобилось устроить в газету племянника, а редактор газеты управляющему, естественно, отказать не посмел. Как всякий регулярный пьяница, он был трусоват, пил и знал, что его самого чуть что, если не будет покладистым, выгонят. Поэтому он выгнал меня, как не выдержавшего испытательный срок. Несмотря на сопротивление Ливши-ца. Который советовал мне жаловаться, а потом, когда слышал по радио мои песни, говорил редактору: "Видишь, пьяная рожа, кого ты выгнал". И редактор терпел, зная, что если выгонит Лившица, то и сам вряд ли долго в газете удер-жится.

На радио я тоже был взят с испытательным сроком и тоже волновался, что больше месяца не продержусь.

Юмористические передачи нашей редакции составлялись из сочинений авто-ров, писавших, в основном, скетчи, фельетоны и юморески для эстрады и цирка. Мате-риалов было очень много, но трудность для меня заключалась в том, что мои коллеги одни материалы выбрасывали в корзинку, а над другими хохотали, как сумасшедшие. Мне же все эти тексты казались одинаково ужасными, и я ни-как не мог понять, в чем состоит разница между плохим и хорошим Готовя первую передачу "Веселого спутника", я пытался ориентироваться на господствующий в редакции вкус и выбрал из кучи материалов то, что, как я ду-мал, должно понравиться другим редакторам и начальству.

- Какой кошмар! - сказал, прочтя этот текст, мой ближайший начальник. -У тебя, что, совсем нет чувства юмора?

Одна из наших редакторов Наташа Ростовцева готовила в это время передачу из стихов африканских поэтов, и предложила мне написать вступление. Я взял сти-хи, прочел их и приуныл. Это была просто какая-то абракадабра, во всей подбор-ке я не нашел ни одной живой строчки. Что хорошего мог я об этом напи-сать? Тем не менее я отнесся к заданию очень ответственно, трудился два дня и в кон-це концов выдавил из себя полстраницы текста, который по бездарности мог вполне соперничать с этими самыми стихами. "Черная Африка, спящая Африка пробуждается от вечного сна", - так, помню, начиналось это мое творение.

Испытательный срок подходил к концу, и я с тревогой ожидал момента, когда мне объявят, что в моих услугах редакция сатиры и юмора больше не нуждается. Судьба, однако, на этот раз оказалась ко мне более благосклонной, чем раньше. Как-то к концу рабочего дня я заметил, что другая наша Наташа - Сухаревич о6званивает подряд всех известных поэтов-песенников и просит их написать песню на "космическую тему". На вопрос, через какое время нужна эта песня, Наташа отвечала: "Через две недели".

Поэты были возмущены. Очевидно, что к этому жанру наша редакция отно-сится несерьезно. Настоящая песня впопыхах не пишется, она должна быть за-думана, выношена, выстрадана. После того как ее обругал последний из знаме-нитостей поэт Лев Ошанин, Наташа совсем расстроилась и продолжала листать справочную телефонную книгу Союза писателей уже почти без всякого смысла. И тут я решился сказать ей, что если у нее под рукой все равно никаких поэтов нет, то я могу попробовать написать эту песню.

- Ты - Она посмотрела на меня с недоверием.-А ты что, пишешь стихи?

- Пописываю,- признался я.

- Но ведь песни ты никогда не писал?

- Не писал,-согласился я,- но могу попробовать. Она смотрела на меня, долго молчала, думала. -Ну, хорошо,-произнесла наконец.-А сколько време-ни тебе нужно?

-Завтра принесу,-сказал я. -Завтра?-не поверила она. -Если тебе нужно, могу постараться сегодня.

- Сегодня не надо, - сказала она,-а завтра... Неужели к утру напишешь?

- Но ты же все равно ничего не теряешь,- резонно заметил я.

- Ну да, ты прав.. Ну что ж, дерзай.

И я дерзнул. Не только в надежде удержаться на работе и убедить в чем-то Лейбсона!. Мне было важно доказать самому себе, что не зря я взялся вообще за перо, что люди, не принявшие меня в литературный институт и отвергавшие мои стихи в журналах, не правы, я не графоман, я поэт и могу работать в этом жанре на достаточно высоком профессиональном уровне.

Утром следующего дня я принес обещанный текст и пока Наташа читала сле-дил за ее реакцией со страхом. А реакции никакой не было. Она читала текст словно проходную газетную заметку, без всякого выражения. А потом придвину-ла к себе телефон и набрала номер:

-Оскар Борисович, у меня для вас есть потрясающий текст.. Пишите: "Заправ-лены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз мар-шрут. Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом, у нас еще в запасе четырна-дцать минут". Записали? Диктую припев: Я верю, друзья караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды..." Что? Рифма? У вас, Оскар Борисович, испор-ченное воображение. Наши слушатели люди чистые, им такое и в голову не при-дет. "На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы", Оскар Бо-рисович, следы, а не то, что вы думаете.

Оскар Борисович Фельцман был уже очень известный к тому времени компо-зитор, автор шлягеров, распеваемых в кино, на улицах, в поездах и ресторанах. Неужели он в самом деле напишет музыку и превратит мои, слова в настоящую песню? Я настолько привык к неудачам, что еще одну принял бы со смирением...

К концу дня Фельцман позвонил: музыка готова, кто будет петь? Я сказал: Предложите Бернесу.

Бернеса не нашли, нашли Владимира Трошина. Песню записали на пленку, пустили в эфир и она сразу стала знаменитой.

Мое материальное положение резко переменилось.

Я потом имел повод шутить, что денежная реформа 1961 года, когда стоимость рубля возросла в десять раз, меня никак не коснулась. Я как зарабатывал пятьсот-шестьсот рублей до реформы, так продолжал зарабатывать и после нее. А по-том и побольше.

Стремительный рост моего материального благополучия на нашей кухне не-замеченным не остался.

- Интересно,- говорила Полина Степановна, обращаясь к своей постоянной аудитории,-как люди исхитряются на одну зарплату столько всего покупать. Ну пусть он даже сто пятьдесят получает. Так все равно ж столько не купишь. А он себе пальто купил, жене пальто купил, вчерась телевизер пронес, как сундук.

Когда же я купил и для начала поставил в коридоре смазанный тавотом мото-цикл (впрочем довольно скромный -"ковровец"), Полина Степановна замолчала и пренебрегать мною уже не решалась. Наоборот, при каждом моем появлении заискивающе улыбалась и торопилась поздороваться первой. И другие соседи тоже, воспринимая меня теперь как большого начальника, вели себя не без подо-бострастия, 0со6енно,если моему отражению удавалось мелькнуть в телевизоре. Когда я (обычно поздно и в некотором подпитии) возвращался домой и шел по нашему длинному коридору, двери на моем пути поочередно приоткрывались и из них шелестело почтительное "здравствуйте". А я, не замедляя движения, ки-вал налево и направо и отвечал:

-... ссте, ...ссте, ..с,сте.

И так было до самого того момента, когда в газете "Известия" появилась раз-громная статья по поводу моей повести "Хочу быть честным". Статья называлась "Точка и кочка зрения". Она была подписана каким-то инженером из города Горького, но соседи правильно поняли (все-таки советские были люди), что эта-кие статьи простые инженеры, по своей воле не пишут, а значит, есть определен-ному указание сверху. Статья была внимательно прочтена и всесторонне обсуж-дена. Итог обсуждению подвела Полина Степановна.

- Ничего, - сказала она с таким чувством, словно мой ошеломительный и неза-конный успех приносил лично ей крупные неприятности. - Ничего. Скоро Хру-щев погонит его из писателей.

Но времена, как мы помним, были либеральные, оттепель, меня из писателей пока еще не погнали ( через десять лет еще как погонят!), моя фамилия где-то продолжала мелькать. Полина Степановна примирилась с суровой реальностью, и однажды, приблизившись ко мне в коридоре, утешила:

- Ничего. Хрущев тоже напустился на Жукова. И что? Ничего. Хрущев злобит-ся, а тот себе ходит, покряхтывает, попердывает, живет..

Но это она мне скажет года через четыре после описываемых событий, а тогда, осенью 1960 года, у меня все шло хорошо. Можно сказать был год сплошного везения. В сентябре я написал первую песню, стал очень хорошо зарабатывать и тогда же в "Новом мире" у меня приняли (и можно сказать, "на ура") мою пер-вую повесть "Мы здесь живем". На радио я уже не боялся, что меня выгонят с работы, к своим редакторским обязанностям относился чем дальше, тем безот-ветственней и по существу скоро вообще от исполнения их отказался. Я писал тексты песен и в этом качестве оказался очень удобным кадром. Любой редактор нашего отдела, со-ставляя ту или иную программу, мог всегда заказать мне песню на нужную ему тему и мог не сомневаться, что она будет готова в нужный срок. Если надо зав-тра. Если надо, даже сегодня. В день, когда был запущен в космос Юрий Гага-рин, мне позвонили через несколько минут после старта. Когда Гагарин спустя девяносто минут вернулся на землю, Оскар Фельцман уже писал музыку к моим словам, по-свя-щенным этому событию.

Я проработал на радио около полугода и за это время написал десятка четыре песен. Были среди них однодневки, были и широко известные. Но сам я, едва на-чав работать в этом жанре, сразу же потерял к нему интерес. Я доказал себе, что могу писать и так, и теперь меня волновало другое.

Однако история моей "космической" песни на этом не кончилась. Несмотря на то, что она действительно очень быстро стала популярной и скоро ее стали даже называть "Гимном космонавтов", многие люди продолжали ее редактировать и переделывать. С самого начала один редактор заменил в песне эпитет, вместо "планета голубая" написал "планета дорогая". На вопрос, почему он это сде-лал, он сухо ответил, что так лучше. Потом мне позвонили из музыкальной редак-ции.

- Владимир Николаевич, мы хотим вашу песню про космонавтов записать на плас-тинку.

- Очень хорошо, - сказал я. - Давно пора.

- Но у нас к тексту есть одна претензия. Там у вас написано: "На пыльных тро-пинках далеких планет останутся наши следы". Почему эти тропинки пыльные?

- Видите ли, - взялся я объяснять. - На этих планетах дворников нет, а пыль оседает. Космическая пыль.

- Ну да. Может быть, оно и так, но вы как-то этим снижаете романтический об-раз. Давайте лучше напишем "на новых тропинках"

- Нет, - возразил я. - Это никак не годится. На новых можно написать, только если имеется в виду, что там еще были и старые. - Ну хорошо, тогда напишите "на первых тропинках". - Не напишу я "на первых тропинках". - Почему?

- Потому что на пыльных тропинках это хорошо, а на первых это никак. Совет-ские редакторы удивляли меня всегда не своей политической бдительно-стью, а способностью находить в тексте и убирать из него как раз те слова, строки и аб-зацы, которые делают его выразительным.

Я отказался менять эпитет, музыкальная редакция отказалась издавать пла-стин-ку. Но потом, летом 1962 года, песню дуэтом спели в космосе космонавты Нико-лаев и Попович. А Никита Сергеевич Хрущев устроил им грандиозную встречу и, размахивая руками, прочитал с выражением с трибуны Мавзолея:

- На пыльных тропинках далеких планет 0станут...- Тут он запнулся, подумал и исправил ударение: -Останутся наши следы.

Быть процитированным советским вождем - это больше, чем получить са-мую высокую премию.

Вокруг песни и ее авторов начался ажиотаж. "Правда" напечатала песню в двух номерах подряд. Сначала красным шрифтом в вечернем экстренном выпус-ке и затем будничным черным шрифтом в утреннем номере. После этого мне по-звонила та же дама из музыкальной редакции: - Владимир Николаевич, мы не-медленно выпускаем вашу пластинку.

- Что значит немедленно выпускаем?- сказал я.-А вы спросили разрешения у автора?

-А вы можете не разрешить?-удивилась она.

- Нет, почему же. Я разрешаю, но у меня есть поправка.

- Какая поправка?- спросила она настороженно. - Небольшая,- сказал я.-Там есть строчки насчет пыльных тропинок, так я бы хотел их как-нибудь пере-делать.

- Вы смеетесь! - закричала она.- Вы знаете, кто цитировал эти строки?

-Я знаю, кто их цитировал. Но я тоже знаю, кто их написал. Так вот написав-шему кажется...

Конечно, я над ней издевался. Но поиздевавшись, разумеется, уступил.

Пластинка была выпущена, но покушения на текст на этом не кончились После встречи на Красной площади и в Кремле Николаеву и Поповичу было устроено чествование и на телевидении. Героев приветствовала голпа, состоявшая из так называемых передовиков производства, артистов, воен- иых, поэтов, композиторов и секретаря Чувашского (Николаев - чуваш) обкома КПСС. Космонавты совсем ошалели от свалившихся на них почестей. Но вели себя по-разному. Николаев как будто даже стеснялся, а Попович. В упоении славой выпячивал грудь, принимал импозантные позы и строил глаз-ки актрисе Алле Ларионовой. А когда Владимир Трошин спел теперь уже спе-циально для них песню пыльных тропинках, он решил показать, что и в этом де-ле тоже кое-что понимает.

-Вот у вас там поется "закурим перед стартом", - сказал он, - а мы, космонав-ты, не курим.

-Это мы исправим! - закричал кто-то.

И исправили.

Хотя я доказывал исправителям, что писал вовсе не о Поповиче, который до пыльных тропинок не долетел, а о космонавтах отдаленного будущего, для кого полеты в космос станут делом обычным, будничным. Покурил, растоптал окурок, полетел. Тут уж меня никто не послушал, потому что космонавты тогда заживо причислялись к лику святых. Их критиковать было нельзя, а они могли себе по-зволить многое, в том числе, естественно, могли и сколько угодно вмешиваться в литературу и давать указания .авторам, что, впрочем, позволялось делать всем. кому ни лень- партийным .функционерам, кагебешникам, сварщикам, банщи-кам, токарям, пекарям и дояркам: Песню исправили и вместо "Давайте-ка, ребя-та, закурим"..., пели "споемте перед стартом".

Как-то, будучи в Доме литераторов, я услышал, что в одном из залов перед пи-сателями выступаю Николаев и Попович.

Я пошел туда и у ведущего Евгения Рябчикова попросил разрешения сказать кое-что. Тот, думая, что я, очевидно, пришел сказать гостям что-то приятное, охотно предоставил мне слово. Я выступил и сказал, что когда-то учился в аэро-клубе и умею летать на самолете По-2 (знаменитом "кукурузнике").

Так что,- сказал я космонавтам,- я в вашем деле понимаю, примерно, столько же, сколько вы в моем. Но я же вас не учу, как надо летать на космиче-ских аппаратах, а вы меня учите, что и как я должен писать. Разумеется, космо-навтам мое замечание не понравилось, но песня продолжала звучать в исправ-ленном виде.

За полгода своих усилий в песенном жанре я был весьма продуктивен, но из всех сочиненных мной песен, самой знаменитой оказалась самая первая. Успех ее меня немного смущал, но это продолжалось недолго. Когда меня начали нака-зывать за плохое поведение, то мои книги, пьесы и киносценарии сразу запрети-ли. А песни разные, но эту дольше других продолжали исполнять. Правда, без упоминания имени автора текста. А потом и вовсе убрали слова, оставили только музыку. Лет через двадцать, когда я стал опять разрешенным писателем, на пес-ню эту тоже опала окончилась. Но уже наступили новые времена. И народ запел новые песни.

Content

Войнович Владимир
На пыльных тропинках