Михаил Успенский

Три холма, охраняющие край света

- Свидетель, клянётесь ли вы говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды?

- Клянусь!

- Фи, какой вы скучный…

Судебные хроники

В аэроплан залезь, не глядя,

Начни роман со слов «Мой дядя »…

Михаил Щербаков

ГЛАВА 1

- Мой дядя, между прочим, умеет во сне пятистопным ямбом бредить! - воскликнула Леди, улеглась на скамейку и замахала в воздухе необыкновенными длинными ногами.

- Вряд ли этот факт может послужить препятствием нашему браку, - ответил невозмутимый Дюк и уселся рядом.

- Вечно ты норовишь добрым людям праздник испортить! Они, наверное, целый год готовились, старались… Вон, гляди!

Голова команданте неторопливо плыла над улицей, горящий взгляд её пронзал фризы и скульптуры портала Рождества и был устремлён в невидимые дали свободы, равенства, братства и других приятных сердцу вещей.

Столь же неторопливо двигались и четверо молодых людей в чёрном - они вели воздушный шар, словно гигантского коня, влекущего катафалк. Улицы Старого города были сегодня закрыты для автомобилей.

- Серьёзная работа! Старались люди! Выглядит, конечно, нелепо, но в контекст города вписывается, как тут и был. Ты ведь Василия Блаженного в Москве помнишь? Так вот, по-моему, эта Барселона вся такая! Тут зодчим свободу дали полную - на две тыщи лет! Строй не хочу! И вот они друг перед другом и начали выделываться: я вот так могу! А я вот так! А я этак! Денег в городе полно, ведь порт же был - и при римлянах, и при арабах, и при Беренгарах… Что ни здание - то шедевр! Лох цепенеет!

Леди Туркова лежала на скамейке напротив северного портала собора Саграда Фамилиа в обществе самого настоящего английского лорда. Вернее сказать, это лорд сидел в обществе самой настоящей Леди Турковой, поскольку лордов этих целая палата, а Лидочка Туркова одна на весь белый свет, и слава богу, потому что Боливар не выдержит двоих.

- Я когда на этот собор смотрю, мне всё кажется, что вот он сейчас осыплется в одночасье, и останется только груда песка. Если бы Гауди залудил свою хрень ещё в Средние века, непременно бы возникла легенда, что он продал душу дьяволу, и черти построили всё за одну ночь именно из песка. Хорошо ещё, что он не завершён. Лет через пятнадцать, правда, обещали сдачу под ключ - чертежи-то остались. А вот когда достроят, тут-то он и осыплется. Но всё-таки - лох цепенеет! А вы, англичане, вообще извращенцы! Мало того, что баранка с правой стороны, так у вас ещё Лондон-матушка стоит на берегу Темзы-батюшки! Ты наш батюшка славный тихий Темз!

Бедный лорд, сэр Теренс Фицморис, восемнадцатый герцог Блэкбери (а для Лидочки - просто Дюк), то и дело протирал очки полой джинсовой курточки, давая понять, что вот именно сейчас он водрузит очки на место и скажет нечто очень важное. Ночь была безветренная, и по конопатому лбу сэра Теренса из-под рыжих дредов сбегали капельки пота. К тому же ему приходилось время от времени отвечать на звонки матушки из далёкого Блэкбери-холла.

Подруга лорда перестала крутить в воздухе воображаемые педали и вдруг погрустнела:

- А у нас Гауди вообще бы ничего не дали возвести… Да и посадили бы… Лет на двадцать… За долгострой…

Сэр Теренс воспользовался паузой, набрал воздуха и выдохнул:

- Леди Лидия, я всё-таки ещё раз прошу вас дать мне однозначный ответ. Мама, всё в порядке. Здесь очень хорошо. Не беспокойся.

И побледнел, предчувствуя дальнейшее. Голос у него был низкий, почти бас. Зато у Леди был голосок - на всё побережье:

- Ага! Чичас! Только шорты подтяну! Ребята хвалили! Я тебе что - русская фотомодель? Как её - Водянникова? Ты что, думаешь, что все русские бабы спят и видят, как бы ваших принцев-герцогов захомутать? Вот смеху-то будет - леди Ти! А ты мне построишь в поместье хорошенький охотничий домик - любовников принимать? Я ведь замужем была! - не моргнув глазом соврала она. - У вас уже один король трон потерял из-за американской разведёнки. И ты хочешь?

Фицморисы, конечно, претендовать на престол Виндзоров не собирались, но сейчас сэр Теренс был готов пожертвовать и короной, и даже на охотничий домик согласился бы на хорошенький, но русская леди была неумолима.

- Тебя же другие лорды париками закидают! Международный скандал будет! У нас ведь с тобой полное социальное неравенство! Меня же весь честной гламур засмеёт! Гуленьки тебе! Теренс Фицморис пролепетал (басом!):

- Но ведь принц Уильям и… Да, мама, я не один. Здесь прекрасное общество…

- Ты мне своего принца не тычь! Его папу даже пони сбросил, и правильно сделал: нефиг такой дылде залезать на маленькую коняшку! Жалко, что одну только ногу сломал, защитничек природы… И вообще папаша у него… Да, он ведь Дайану загубил - все вы, мужики, такие! А у нас всё равно неравенство: папа мой в Бар хатной книге своего предка обнаружил. Князь Турков-Синюха! Он ещё у Ивана Грозного этим служил… как его… околоточным, вот! Род у нас старинный, а вы тогда ещё рожи синей глиной мазали, я кино видела… А что Фицморис? Как будто я не знаю, кому в Англии приставку «Фиц» давали. Незаконнорождённым! А у нас в России, что характерно, наоборот - от фамилии половину отчекрыживали. Отец Трубецкой - сын Бецкой! Отец Репнин - сын Пнин! Отец Волконский - сын просто Конский! Э, постой, как же тогда пушкинских-то суразят именовали?

И надолго, чуть ли не на всю минуту, задумалась о судьбе бастардов Александра Сергеевича.

Лорд Фицморис нимало не оскорбился, но воспользовался паузой:

- Леди Лидия, вы издевались надо мной в кампусе и продолжаете издеваться сейчас. Мы взрослые люди. В конце концов я ведь тоже… Нет, мама, мы не курим травку. И никто не курит. Сейчас будет петь старик Паваротти - кресло уже выкатывают на эстраду… Нет, показать не могу, видеоряд глушат! Да и слушать не стоит это хрипение…

- А-а! - радостно воскликнула Леди, да так радостно, что проходившие мимо японцы оглянулись - не оргазм ли у девушки. Лорд временно расцвёл.

- Ушкины они были! Вот кто они были! Пошли рамблежарить! Обоснуй, что ты пацан! Вон вроде наши идут! Эй, вы чьи? Челябинские? Мы с вами! А это что у вас за чучело? Я тоже такое хочу!

Чучело изображало русского министра атомной энергетики. Из задницы чучела валили пары жидкого азота, символизируя радиоактивное заражение.

И челябинских, и дижонских, и созопольских, и краковских ребят можно было встретить сегодня на бульварах ночной Барселоны. И была это отнюдь не толпа праздношатающихся туристов и местных бездельников, которые придумали для прогулок по бульварам Рамбла даже специальный глагол «рамблежар».

То есть все тут были сплошь туристы, но особого рода.

Прекраснейший город континента переживал нашествие варваров по случаю очередной встречи глав европейских правительств. Варвары были молоды, горласты и полны смутных надежд. Несколько часов назад вполне легально и чисто был ликвидирован с подачи их единомышленников последний «Макдоналдс», тихо догнивавший на окраине Праги, и эту ликвидацию транслировали на весь мир. Да и здесь над бульварами висели аэростаты нескольких телекомпаний. Было чем полюбоваться.

Антиглобалисты такой мелкой победишкой не обольщались и не собирались останавливаться.

Надутый и ведомый под уздцы Че как нельзя лучше соответствовал историческому моменту.

…Тысячекратно прав был унтер Пришибеев, который норовил разогнать любое скопление народа. Но славное имя его, к сожалению, было давно забыто даже в родной России. Времена изменились.

Европа катастрофически старела, а вожди её неуклонно молодели - молодые президенты, молодые премьеры, молодые короли и королевы, и даже новому Римскому Папе Сильвестру IV не исполнилось ещё и пятидесяти. Они не нюхали пороху, не съедали по пуду соли, не знали горюшка, не сеяли круп и не сулили своим народам крови, пота и слёз. Жареный петух и на милю не приближался к нежным их ягодицам.

Варвары прибывали на побережье отовсюду - суровые и вусмерть пьяные неовикинги Скандинавии и недоусмирённые парижские и марсельские арабы, горластые поляки и наголо, независимо от пола, бритые германцы, вечно похмельные ирландцы и хулиганствующие британцы, обкуренные голландцы и грозные в своей неожиданной, а потому зловещей сдержанности русские.

Людей объединяли не национальность, не религия, не возраст. В галдящей толпе то и дело попадались дедушки и бабушки, украшенные седыми «ирокезами» и неактуальным пирсингом, бунтари ушедших годов. Тут и там мелькали фанерные тортомёты - их притащили с собой те, кого поэт назвал «кондитерские ветераны, солдаты кремовой войны». Метать было нечего и не в кого.

Всё происходящее можно бы, пожалуй, назвать карнавалом. Были тут и традиционные скелеты, изображавшие грядущих жертв атомной войны, и белые мыши - мученики науки, и ребята в зубастых масках и полосатых накидках, что отстаивали попранные интересы аляскинского бурундука. Между группами, колоннами и кучками метался какой-то чудак, наряженный Ктулху - этот костюм вошёл в моду ещё в год Миллениума. Одно из щупальцев Ктулху обвивало дорогой чёрный портплед с золочёным гербом.

Неслышно грохотали почти в каждом ухе горошины-плейеры, крякали на разные лады минифоны. При этом ещё все умудрялись говорить - между собой и с разными странами света:

- В Индии уже стоят автоматы с коксом на каждом углу, а тут сплошное средневековье!

- Здесь очень прикольно! А, ты всё видишь? Я тебе рукой помашу!

- Если бы Че не лоханулся в Боливии, он бы точняком приехал в Чехию лечить астму в соляной шахте. И где бы тогда были ваши танки?

- Почему это наши? Это когда ещё было!

- А всё равно пидоров метелить будем!

- Они наши естественные союзники! За пидоров с ментуры головы снимут! Тогда и нас не посмеют тронуть…

- Противоестественные союзники…

- Говорят, сейчас испанский король прилетит на вертолёте. Предок его прилетал, и он прилетит.

- Ага, косяки будет раздавать… Сам Сильвестр Четвёртый тебе сюда приедет на папамобиле с мамаприцепом!

- Гиперборея, Гиперборея - заладил! Никакие вы не гиперборейцы, просто вы жопу отморозили!

- Месье Птижан, что вы можете сказать французским зрителям по поводу возможных беспорядков и вмешательства полиции?

- Я так скажу: нечего приравнивать активистов нашего движения ко всяким экстремистам, террористам и прочей сволочи! Они сознательно убивают живых людей и разрушают здания, а мы, А-глобо, в крайнем случае набедокурим малость, и то от широты души! Пусть нас снимают сейчас тысячи объективов! Нам нечего скрывать! Они не посмеют!

Столетней давности лозунг «Даёшь Европу!» незримо парил над полчищами, смешиваясь с дымом простых и непростых сигарет.

Зримые же лозунги были весьма разнообразны - от «Гринпис за смертную казнь!» до «Геть волошськiх та ляшськiх педофшв!». Попадались и старые: «Пора по грибы!», «Вино порабощает сознание!», «Каждый за свою родину и все вместе!», «Раньше, чем завтра!». Мотались над головами портреты неведомых широкому миру людей - особенно французских философов, окочурившихся от СПИДа, и прочих хабермасов-агюто-нов-годенов. Субкоманданте Маркое существовал аж в четырёх вариантах. Однозначно узнаваем 13 был только наш Ильич, но почему-то в очках, а портретоносец из Бельгии (гей, естественно) нагло утверждал, что это-то и есть самый натуральный Деррида. Эстонских однопольцев неожиданно осеняло изображение нового президента России - видимо, по причине очаровательной родинки над верхней губой. Это страшно возмущало бородатых неоказаков с их дозволенными пластмассовыми саблями. Безоружные же русские нонконформисты трясли портретом бунтаря Бакунина (натурал, естественно), которого англичане принимали за Майкла Муркока (вроде бы тоже натурал).

Всеобщим почётом пользовались аборигены - знаменитые барселонские анархисты, пробунто-вавшие почти полтора столетия, но и они даже не пытались установить какой-нибудь порядок. От междуусобных драк всё-таки воздерживались - перед лицом общей полицейской угрозы.

Сами участники саммита пребывали в полной безопасности на неназванном секретном балеарском островке, но Барселону им было всё-таки жалко: горестная судьба Эйфелевой башни ещё не забылась. Поэтому охранительные силы тоже стянулись отовсюду.

Каталонская «Гуардия сивиль» весело перемигивалась в переулках с римскими карабинерами, московские и вологодские менты братались с берлинскими шуцманами и подчиняться приказам всякой голубени не собирались, французские ажаны хвастались новыми электрошокерами перед польской «безпекой», стражи порядка из Нидерландов нагло пыхали травкой. Грозно раскачивались перья на беретах новозеландских командос, всю одежду которых составляли камуфляжные набедренные повязки, сумрачен был ритм боевых барабанов. Неизвестной нации мотоциклисты в масках проверяли канистры со слезогонкой. Урчали в узких переулках пожарные машины. Била копытами декоративная конная жандармерия в чёрных треуголках лаковой кожи.

В этих рядах никто не сомневался - трогать или не трогать.

Окна нижних этажей и магазинные витрины зажмурились стальными пластинами жалюзи под напряжением. С бульваров убрались продавцы птиц и цветов. Закрылись наглухо и сотни кафе, обычно работавших по всей ноченьке. Барселонцы, за две тысячи лет генетически привыкшие к набегам и погромам, пережившие и римлян, и мавров, и Карла Великого, и всяческих альфонсов и фердинандов помельче, и троцкистов, и франкистов, накрепко заперлись в своих жилищах: одни сделали вид, что умерли, другие - что не жили вообще.

Новый мэр Барселоны (гей, естественно) полагал, что город встретит нашествие во всеоружии: он распорядился очистить улицы от всякого действующего транспорта и выставить вдоль тротуаров разный хлам с автомобильных свалок - пусть поджигают вволю. Если сил хватит.

Силы же предполагалось истощить средневековым королевским способом. Он был недёшев, но давил в зародыше любые беспорядки.

Всего ожидали А-глобо от подлых буржуазных властей, но такого…

В полночь фонтаны Барселоны ударили красным и белым сухим вином. Все фонтаны, даже Каскада Монументаль, даже «Три грации», даже «Дама под зонтиком».

- Совсем как у нас на Поклонной! - обрадовалась Лидочка. - Зря мы на Каскаду не пошли - там фонтанов больше!

- О господи! - воскликнул измученный Теренс Фицморис.

- А пруды! А рыбки, а ненюфары! Какая средневековая дикость!

- Я никуда не пойду. И вас не пущу. Мама, мы сейчас уходим!

- То ли я столько много вина не видела! Да один мой Дядька за раз знаешь, сколько может, особенно здешнего? - обиделась Леди. - Да и вино, поди, восстановленное…

- Если учесть, что один только Фонтана Луминоса выбрасывает за секунду две тысячи четыреста тридцать литров жидкости, - сказал все знающий лорд Теренс, - то, конечно, восстановленное. Сколько же это будет в пинтах? Мама, здесь шведский стол без ограничений!

- Ой, много это было в пинтах! Натурального вина не хватило бы нипочём. Потому что к протестантам прибывало и прибывало из-под земли, поднимаясь на станции метро, подкрепление.

Самих-то чистых А-глобо гужевалось тут сравнительно немного - так некогда горстка монголов потерялась среди сотни других племён, поскакавших за Чингизом в поход к Последнему морю.

А на каталонском побережье данного Последнего моря в сезон собирается множество людей - это Ницца для студентов, Биарриц для пенсионеров, Канн для нищей богемы. Все, кому было нечего делать и нечего терять, прыгали в автобусы и электрички и отправлялись в город. Да ещё в Ла Пинеда как раз в это время проходил ежегодный съезд садо-мазо - эти ребята подскочили всей толпой, всегда готовые физически пострадать за правое дело.

Опустели двух- и однозвёздочные гостиницы и пансионаты на Коста-дель-Соль, Коста-Дорада и Коста-Брава. Облегчённо вздохнули приморские городки - Ситжес, Марбелья, Жерона, Салоу. Бедная старая Барса вдруг оказалась одна-одинёшенька супротив орды новых готов и сикамбров, забивших широкие, окаймлённые пышной зеленью и залитые светом бульвары Рамбла.

…Сперва-то не все сообразили, что произошло. Потом поплыл терпкий запах «тинто рохо» над буйными головами…

Супостаты глобализма готовились основательно - были у них и спальники, и палатки, и походные очаги, и рогатки, и шарикоподшипники для стрельбы, и арматура - а вот тарой они не запаслись!

Самые умные нонконформисты сразу прикинули, что винные потоки не навек, и срочно принялись опорожнять пластиковые бутыли с питьевой водой и стеклянные - с «коктейлем Молотова». А когда кинулись к фонтанам, поняли, что умные, да не шибко - к источникам халявы пробиться стало невозможно.

Это на пожаре люди выстраиваются цепочкой и передают друг другу спасительные вёдра. А тут каждый оказался за себя, и даже дружная гейня передралась, вот как им коварный собрат подгадил. К дерущимся бойко подскочили садо-мазо, норовившие принимать удары на себя.

В результате самые шустрые моментально напились и свалились тут же, преграждая своими телами дорогу жаждущим.

Не растерялась только бритая немецкая молодёжь. Быстро и без шума они растащили по газонам вырубившихся, жёстко подавили романо-славянскую анархию, вежливо усмирили гейню, наспех удоволили мазохистов и организовали-таки некоторое подобие орднунга, собрав в кучу все ёмкости и чётко деля по-братски море разливанное благодати. Только что карточки на вино не напечатали.

Если пить не подряд, а постепенно, так оно и ничего. Вино слабенькое, молодые желудки уёмистые… Скандинавы, к примеру, пьяней не стали, а ирландцы только пуще разозлились.

- Дядьки моего на них нет! - вздохнула Леди, принимая пластиковый стаканчик - цепочка кончалась как раз у скамейки, где они с Дюком отдыхали, высокомерно игнорируя ажиотаж.

Да ведь они не за этим и приехали. И кроме них воздержавшихся хватало - йоги, мормоны, вегетарианцы, прочие адвентисты седьмого дня. Но напрасными были их выкрики: «Товарищи, это империалистическая провокация!»

- Ну - токмо для запаха, а дури своей хватает! Хорошего - понемножку.

Ровно через час вино кончилось, пошла скучная вода. Подлец-мэр пожадничал (гей, естественно!), не поверил в творческие возможности масс, а город, против ожидания, всё ещё не был завален пьяными телами, которые предполагалось загружать в полицейские машины и развозить по заранее освобождённым портовым складским ангарам для вытрезвления и штрафования поутру. Скопидомные каталонцы ещё и наварить на беспорядках собирались! Некоторое время черпали из фонтанов, пока вино не разбавилось настолько, что от него отказались даже греки, потомки Алкивиада.

Со стороны Каскады донёсся разочарованный рёв тысячных глоток, перешедший в скандирование. Каждый скандировал своё, пока не сошлись на «Янки, гоу хоум!» - хотя америкосов тут было раз-два и обчёлся, и они-то орали на всякий случай громче всех, а то побьют.

- Вот как можно дискредитировать любую светлую идею! - воскликнул лорд Теренс и, не удержавшись, икнул. - Континентальные идиоты не видят разницы между глобальностью, глобализацией и глобализмом, а ведь это совершен но разные понятия! Дорогая, вернёмся в гостиницу, я предчувствую неприятности… Нет, мама, я даже не подходил к столам!

- Ага, напоил даму и думаешь, что вся она твоя! - сказала Леди, хотя стаканчик ей достался всего один, да и тот треснувший. - Гуленьки тебе! Руки прочь от меня! Может, у нас на глазах история делается. Надо покидать свою башню из слоновой кости хотя бы ненадолго, а то страшно далеки мы сделаемся от народа… Терентий-Терентий, я в городе была!

- Бу-бу-бу, была так была… - покорно от кликнулся выдрессированный сэр Теренс. Такую словесную игру в лису и тетерева Леди придумала ещё в студенчестве, чтобы натаскать своего бойфренда по-русскому. - Терентий-Терентий, я указ добыла!

- Бу-бу-бу, добыла так добыла, - вздохнул измученный страстью британец.

- Чтобы вам, лордам, не лупили по мордам, а кормили вас тортам и водили по рядам, веселили милых дам… Ты понял, что я замужем была?

- Никто не совершенен, - сказал сэр Теренс. - И какова же судьба вашего супруга? Я вчуже за него боюсь! Нет, мама, мы просто разговариваем!

- Правильно боишься! Нету его больше, от летел мой ангел, потому что не все груши одинаково полезны… Но, амиго, не русские мы! Отзынь! Я татарка, а он вообще каракалпак! А водку я ни разу не пью, земеля. Не тронь, сучонок, Терентия моего! Терри, дай ему по вербальнику, не бойся. Ты же просвещённый мореплаватель, лупи его в телесный низ! А ты иди бабку парить в красных кедах! И не пялься на меня, как баран на младшенького Гейтса! Да, вот такая я! Ребята хвалили!

Трудно было не пялиться на Леди, практически невозможно. Тут устоял бы разве что слепой Пью, да и то, пока не потрогал.

И не один земеля пялился в этот миг на Лиду Туркову, а миллионы людей доброй воли.

Сначала её высмотрел с высоты неизвестный швейцарский камерамен. Потом все телеоператоры на аэростате CNN, несговариваясь, направили на девушку восхищённые свои объективы, да так там и задержались, потому что выходила она сейчас ну чистая «Свобода на баррикадах» производства художника Делакруа, только что в шортах, да в ярко-розовой сутенёрской рубахе, завязанной узлом на пузе, да вместо дурацкого красного колпака на голове - красная же бейсболка козырьком назад. Взамен знамени она размахивала своей объёмистой разноцветной сумкой.

Долго потом ещё была Леди символом барселонского бесчинства, долго печатали портреты безымянной «Мисс Ребята Хвалили» на футболках и обложках. Правда, фотохудожники немилосердно расширили скулы и закурносили нос, считая, что русским так и положено. Образ её даже стал впоследствии основой для героини комикса «Капитан Бьюти спасает мир».

Наземные японцы сверкали блицами своих цифровых перстней и браслетов.

- Правильно, не век же с одной Фудзиямы сеанс ловить? - крикнула русская красавица.

Вряд ли японцы поняли, но дружно заулыбались на ширину плеч.

У многих в толпе были мини-телевизоры - надо же полюбоваться на себя со стороны - и все стали озираться в поисках чудесного видения: не пасётся ли оное диво неподалёку, не предложить ли ему, видению, нехитрые свои услуги, не наплевать ли на происки гнусных глобалистов да и не рвануть ли к цыганам? Даже некоторые геи пригорюнились, осознав, что явно поспешили с ориентацией. Зато унылого вида А-глобо-феминистки, плоские крыски в джинсиках, дружно объявили видение грязной буржуйской мужской подстилкой. Не миновало наваждение и ряженого Ктулху - размахивая портпледом, он безуспешно старался пробиться к удивительной девушке.

Скандинавы, недолго думая, подхватили Лидочку и понесли её над людской рекой, как русские лейб-гвардейцы императрицу.

Сэр Теренс Фицморис, герцог Блэкбери, старался держаться неподалёку и убедительно доказывал, что это есть будущая леди Блэкбери, но ему сурово объясняли, по Прудону, что собственность есть кража. За Дюком поспешал настырный Ктулху и старался зацепить его щупальцем.

Наконец у многотысячной армии А-глобо и сочувствующих появилось знамя!

Каждый в толпе утверждал, что прекрасная муза гнева и печали - его соотечественница и вообще землячка. Кто-то вкалывал в её обществе на виноградниках Оверни, кто-то тискал её в аудиториях Марбурга, кто-то передавал новой Пассионарии самокрутку в дублинском пабе, кто-то дрался из-за неслабой этой герлы кольями в сельском ночном клубе «Конопляный Джо» с дикой бандой проспихинских механизаторов, кто-то умирал, но не сдавался рядом с ней в рядах последних защитников острова Пасхи. И все знали Лидочку Туркову с детства, да вот имя, жаль, запамятовали…

Знамя появилось, а цели пока не было - только сейчас все это осознали.

Громить музеи - варварство, музеи нам ничего плохого не сделали. Грабить магазины пошло, товары там не штатовские, а один Китай.

Французские фермеры радовались, что на рынке возникнет теперь дефицит дешёвых вин и скандировали: «Бо-жо-ле! Бо-жо-ле!» - а больше ничего им и не надо было. Внезапно замаячила и цель.

Полуголый и сплошь татуированный старомодными драконами парень (местный анархист или провокатор) предложил заглянуть по дороге в Морской музей да и вытащить оттуда раззолоченный флагманский галеон адмирала дона Хуана Австрийского, победителя при Лепанто. Это будет не грабёж и не погром, а сплошная связь времён и поколений - пафосный галеон выполнен в натуральную величину, и туда поместится чёртова уйма народу.

Галеон предполагалось протащить по набережной, спустить на воду, прочесать весь Балеарский архипелаг и достичь тайного островка, где окопались проклятые глобалисты. Бить их не будут, но охрану точняком искупают в море…

Особенно по вкусу пришлась эта идея несунам-варягам, и они чуть было не уронили своё прекрасное знамя, но знамя так на них прикрикнуло, что потомки пенителей моря только крякнули, подняли Лидочку повыше и затрюхали дальше.

- Мама, мы гуляем! - неистово и натужно лгал сэр Теренс. - Тут народное гуляние! Фиеста, фламенко, сардана!

Кто-то кричал, что надо идти в Аквариум, освобождать томящихся там красивых рыбок, скатов и прочих морских тварей. Довольно им кривляться за бронированным стеклом на потеху туристам! А хлынувшая волна аккуратно и безвредно вынесет несчастных узников в море. Но возникла дискуссия насчёт акул, этих символов империализма: им тоже свободу или хрен им в зубы? Хрен победил, а цель опять пропала, хотя направление выбрали верное.

Но всё-таки не зря пустились в дальний путь посланцы Южной Америки со своим дутым символом. Латиносов было не так и много, зато они всех переорали:

- Абахо Кристобаль Колон! Абахо эль альмиранте! Леннон, Марли, Че Гевара!

- Йа-а! Шуб-Ниггурат! - одиноко гнул свою линию Ктулху.

Новая цель воодушевила всех, возникли стихийные регулировщики, направлявшие товарищей борцов на основные магистрали, ведущие в сторону портовой площади. Галеон и Аквариум убереглись. В самом деле, до каких пор этот сучий поработитель Нового Света, с которого, собственно, и начался весь глобализм, будет торчать на своей пятидесятиметровой колонне? Не по силам? Это как сказать! Ведь с нами фермеры Франции, хоть и без тракторов! В Эйфелевой башне было триста метров росту, и где теперь эта башня? Лифт отключён? С нами Ронни Абрахам - великий человек-муха, покоритель небоскрёбов и плотин, вечный геморрой всех полиций мира! Он заберется наверх, обвяжет истукана тросом… Ах, нету троса? Найдём! Гений народного гнева только обостряется в минуты испытаний!

Но миллионы телезрителей уже видели, что площадь Порталь де ла Пау надёжно огорожена стеной, состоящей из полицариев всех стран. За стеной набычились пожарные машины.

Охранители лупили дубинками по пластиковым щитам, как гориллы перед атакой. Новозеландские командос снова под стук барабана завели грозную боевую песню, призывающую к многочисленным человеческим жертвам. Бунтари приготовили рогатки и всякую метательную снасть. Затормозившие варяги потихоньку спустили Леди на землю, где её тут же подхватил Теренс Фицморис, герцог Блэкбери.

- Ну, слава богу! Уходим, дорогая, уходим! Мама, смотри, мы сейчас уйдём вправо от бульвара!

- Это что же я натворила? - ужаснулась Леди, привычно полагая себя виновницей любых - безобразий. - Правильно бабушка говорила: «Лидка, ты своей смертью не помрёшь - к тебе звездарики придут»… Я-то в детстве думала - это пришельцы такие…

Воинства Хаоса и Порядка медленно сближались - впрочем, не в первый и не в последний раз. И всегда такое сближение кончалось плохо, да иначе и быть не могло.

Никто в нынешней мутной Объединённой Европе, начиная с королей и президентов и заканчивая любомудрами Сорбонны, не хотел и не собирался брать на себя ответственность ни за что. Ни за башню Эйфеля, ни за сгоревшую Софию, ни за рухнувшие венские мосты через Дунай. Варвары жить по-старому не желали, а по-новому не знали как. Старые политические зубры отошли от дел, молодые бычки неизменно выказывали себя телятами. При этом все дружно дорожили постами, престолами, эполетами, окладами и электоратом. Лейтенант Бонапарт никак не мог появиться в этом мире, а «железного ажана» Франсуа Монкорбье, грозу арабов, подняли на воздух за компанию с Эйфелевой башней.

Но гуманизм требовал всё новых жертв, а Древо Свободы щедро поливалось известно чем. Предстояла очередная бестолковая бойня.

И тут прямо из анекдота пришёл лесник и выключил свет.

ГЛАВА 2

- Ты куда меня опять тащишь, лорд нерусский?

- Это вы меня тащите, дорогая. Мама, у меня всё в порядке! - Так это не ты? Отцепись, зараза!

- Уходим, товарищи! Это провокация! У них у всех приборы ночного видения! Нас перестреляют! - Йа-а! Шуб-Ниггурат!

Погасли даже огни на высотных зданиях. Только фары чёрных фургонов и пожарных машин выхватывали из тьмы разбегавшихся людей.

А вот бесстрашно шагать в эту тьму стражам правопорядка не хотелось - ни тамбовским ментам, ни римским карабинерам. На учениях никому такой вводной не давали. Потому что тьма была южная, основательная, и ошеломила она всех не хуже великанской фотовспышки. Обычных-то флэшей были тысячи, нынче все при мобильниках, но пробить густоту ночи они не могли, да и аккумуляторы быстро садились.

Что может противопоставить внезапной тьме современный человек? Гибкую светящуюся карнавальную трубочку? Брелок с крошечным огоньком, чтобы попасть ключом в скважину? Игрушечный световой меч? Зажигалку?

И прекрасно, что полиция не стронулась с места - иначе жертвы бы действительно исчислялись сотнями, как поспешили сообщить все мировые новости.

А-глобо, сбивая друг дружку с ног, с рёвом откатывались назад по бульварам в два потока - по Рамбла де Санта-Моника и последующим Рамблам и по Авингуда дель Паралель. Тут бы самое время подпалить буржуйские лимузины, чтобы озарить пути отступления, но бензобаки были безнадёжно слиты, а шину зажигалкой не подожжёшь. Ёмкости с «коктейлем Молотова» опустошили ради дарового угощения - сами виноваты.

Не работало даже аварийное освещение в магазинах и офисах. Такого затемнения в Барселоне не было со времён Гражданской войны. Только чёрные китовые туши аэростатов можно было разглядеть на фоне звёздного неба, но вверх никто не смотрел.

А-глобо натыкались на стены, спотыкались о бордюры, врезались в кустарники и в колючие стволы пальм и агав, падали в бездействующие фонтаны, отдававшие пронзительным кислым духом.

Самые умные пережидали в счастливо нашаренных переулках, прижимаясь к стенам домов.

В вожаки никто не вызывался - к счастью или несчастью, у бунтарей тоже было туго с Бонапартами.

Телезрители видели сейчас только светящийся полумесяц машин оцепления да разноцветные сигнальные огоньки катеров и яхт в заливе. На аэростатах, в том числе и полицейских, жарко молились, чтобы кто-нибудь внизу сослепу не оборвал тросы или не начал сдуру палить в небо. Полицейские вертолётчики струсили, и правильно сделали - при столкновении хотя бы одной машины с аэростатом поубивало бы кучу народу как в небе, так и на земле.

Связь работала как ни в чём не бывало, но толку-то? Чего стоит информационное пространство, погружённое во тьму? Разве что передавать личные ощущения…

- Мама, всё в порядке! Мы возвращаемся в отель! Да, прекрасно отдохнули! Что - по телевизору? Это где-то далеко! Какая стрельба? Нет никакой стрельбы!

Между тем была и стрельба - это самые невезучие из жандармов, подсвечивая себе фонариками, с обильными слезами и проклятиями пристреливали покалечившихся вороных лошадей. Лошади всегда страдают первыми из-за людской глупости.

- Мама, мама! - передразнила Леди. - Ты хоть прикидываешь, в какой стороне отель? Где набережная? Пойдём на зов моря, да? А вообще-то зря мы сюда пошли. Мы-то по делу вроде приехали… Сядь, прижмись!

Теренс Фицморис аж задохнулся. Его бы, сэрова, воля, он бы близко не подходил к этому долбаному плебсу с его долбаными протестами неизвестно против чего.

- Во - перила! Ступеньки! Садись, будем дожидаться утра. Разве могла мечтать простая русская девчонка из глубинки встречать рассвет на улицах Барселоны? А в гостиницу станем пробираться дворами… Да обними меня! Гуленьки тебе! Не рукой, а курточкой! А то я уже околела - не май месяц!

С этим лорд не мог согласиться. Был как раз май.

ГЛАВА 3

Они действительно приехали в Испанию по делу, но остановились не вместе с коллегами в недорогой «Игнатерре», а нашли хитрую маленькую гостиницу на набережной.

Потолки в номерах второго этажа были скошенные. Долговязому лорду Фицморису то и дело приходилось нагибаться, чтобы не оцарапать макушку. Вместо столов стояли крошечные конторки из красного дерева - то ли действительно столетней давности, то ли новоделы на заказ. И телевизоры махонькие, под стать остальному инвентарю.

Зато стоила вся эта миниатюрность чёрт знает сколько - за вид из окна ли, за скромный ли уют. Но платил за всё сэр Теренс (не говорите потом, что шотландцы жадные!), а Леди упиралась недолго - нажилась по общагам, спасибо!

У себя в номере она переоделась до неузнаваемости. Голову Лидочка повязала сувенирной красно-чёрной шалью так, что получился натуральный мусульманский хиджаб. Рукава у чёрной же кофточки были целомудренно длинные, с красными кружевными манжетами. Восхищавшие варягов ноги спрятались под мешковатыми штанами со множеством карманов и ремешков. Скромные кроссовки не мешали возможному бегству.

Довершал преображение кое-как замазанный синяк под левым глазом.

- Кто это вас? - воскликнул пораженный Дюк.

- А! - отмахнулась Леди. - Не бери в голову. Феминистка какая-нибудь, коблуха позорная. Темно ведь там было. Злобствуют, что у самих титьки, как у крокодилицы… А клёво тут! Только шоколадки на подушке нету. Я когда в первый раз в Неметчину попала, на биеннале в Бремен, поселили меня в «Маритиме». Сексодром огромённый, как у той принцессы на горошине. И я себе показалась как раз не принцессой, а этой самой горошиной. Катаюсь из угла в угол. И лежат на подушке два пёстрых фирменных пакетика. Вот он, думаю, настоящий сервис - позабо тились немецко-фашистские товарищи, чтобы неопытная девушка не залетела на их территории!

- Не утерпела поглядеть внутри - простой, с усами или в пупырышках? А там шоколадка! Дитя ещё ты, дескать, малое, а туда же! Умыли меня арийцы.

Теренс Фицморис терпеливо выслушал девичьи речи и сказал:

- Дорогая, вам сейчас только пояса шахидки не хватает.

- Да? - Леди встревожилась, метнулась в крошечную душевую и почти мгновенно вернулась - вторично преображённая.

Хиджаб перекинулся в лихую бандану с длинными хвостами. Третьим хвостом стали собственные пружинные волосы.

- С боков распустить - вообще всем страш но станет, - объяснила Леди особенности причёски. - Или кофточку белую надеть? Всё равно ведь заметут… И фингал…

- Странный всё-таки русский язык, - сказал Теренс. - Самый обычный кровоподтёк у вас носит имя древнего кельтского героя… Мы же не называем бородавки братьями Карамазовыми!

- У англичан, можно подумать, язык! - оби делась Лидочка Туркова. - Смеху подобно! Элек трочайник - «термо-пот»! Тепловой котелок! Это всё равно, что паровоз называть «шайтан-арба»! Туземцы синерожие! Ты ещё килт надень… Постой-постой! Вот килт ты как раз и наденешь! Фиг узнают! Терри, а вы трусы-то под килтами - носите? А то я в Эмиратах всё гадала - что там у них под галябией? И почему они всегда там чешутся?

- Вы уже спрашивали про килт, - устало сказал Фицморис. - На этот вопрос давно ответил королеве Виктории старый Тоби Макдиармайд: «А зачем, леди? Там и так всё работает!» А про галябию узнайте у вашего Салаха.

- Ты ещё мать вспомни!

Но тут наоборот, герцогиня Блэкбери вспомнила о сыне.

- Да, мама, сейчас еду в музей на брифинг. Почему так рано? Чтобы успеть до сиесты. Нет, конечно, никаких шортов. Я килт надену. Хорошо, хорошо, и гетры. Ты положила шёлковые гетры? А подвязки? Тогда всё в порядке. Журналисты лгут. Надо всей Испанией безоблачное небо, Гибралтар наш. Наша, говорю, Скала! Аста ла виста, мама. Дорогая, не беспокойтесь. Сейчас у вас менее вызывающий вид. Никто не признает в вас давешнюю фурию и вакханку. Кроме того, я всегда рядом.

Действительно, было в Лиде Турковой нечто, заставляющее стражников всего мира немедленно и бездумно делать стойку. В аэропорту Хитроу её арестовывали как активистку ИРА, в аэропорту Шеннон - как «тигрицу освобождения Тамил-Илама». По прибытии в Барселону русскую художницу тут же захомутали в качестве известной баскской террористки по прозвищу «Мама Сангре».

А когда, совсем недавно, черти понесли девушку попроведать подружку Софу Шлезингер, так её взяли прямо на трапе в «Бен-Гурионе» - агенты Ави Нехер и Семён Волкенштейн с ужасом узрели саму смертницу Зубейду из «Дочерей исламской революции», год назад увлекшую за собой в небытие чуть ли не сотню американских морпехов.

«Не понимаю, Лидочка, что на меня нашло, - оправдывался потом Волкенштейн, почти земляк, бывший новосибирский опер. - Знаю ведь прекрасно, что эту Зубейду по фрагментам составляли, а руки сами наручники застёгивают… Надо было тебе сразу, не дожидаясь, нас послать!»

«Нечего «кеглевича» жрать в жару, - ядовито отвечала Леди, - а то вам скоро и сама Фанни Каплан покажется!"

У лорда Фицмориса была противоположная особенность. Несмотря на его всегда скромный гардероб, любые полицейские начальники во всех странах сразу же начинали понимать, что из-за этого нескладного костыля могут случиться очень крупные неприятности - и всегда выпускали с жаркими извинениями. Даже после самых тяжких футбольных беспорядков. Так что вечно подозреваемой Лидочке было весьма удобно странствовать в его обществе.

- …А теперь тобой займёмся, - сказала девушка. - Уж больно ты приметный! И дреды твои мне надоели - так уже никто не носит… Они там вовсю землю роют, съёмки просматривают, плакаты печатают, в розыск объявляют…

- Разве вы парикмахер? - в страхе спросил сэр Теренс.

- Я, Дюк Терентий, художник! - строго сказала Леди. - А ты, Дюк Терентий, материал! Вот и помалкивай! Сейчас это быстро делается!

Лорд Фицморис сел на стул перед конторкой и мужественно закрыл глаза.

Но расселся он зря - художник Леди запихала его под душ и полила голову какой-то жидкостью непарфюмерного запаха, отчего дреды распрямились, а только потом уж приступила к творчеству.

Дюк не решался глянуть хоть одним глазком, что с ним вытворяют. Никогда не знал он за предметом своей давней мрачной влюблённости куафёрных талантов.

- Ножницы, а тупые, - ворчала Леди. - И тут Чайна! Слушай, Терри, ведь если паяльником пытают - значит, и плойкой можно? Принцип ведь тот же! Точно! Смотри - и напряжение появилось, молодцы! Завтра мы этому сибаритствующему компрачикосу плойку туда засунем! Хотя нельзя, жалко инструмент поганить… Плойка эта у меня еще бабушкина, трофейная… Знаешь, кем моя бабушка при штабе Ватутина была? Страшно сказать! О, вот и телик заработал! Ну, врать горазды: трое погибших! Так я и поверила! Правду скрывают! Никаких нарушений и аварий? Гуленьки! Сами, поди, кабель выкопали, всю медь сдали, а обвинят народ! Как-то мне не по себе становится…

А сэру Теренсу и без того было не по себе. И от страшной бабушки, и от странных и резких скачков Лидочкиного потока сознания. Рядом с ней джойсовская Молли Блум отдыхала. Кому куда чего совать, кто такой сибаритствующий компрачикос?

- В крайнем случае побрею голову, - поду мал он вслух.

- Ещё чего! Вон какой красавец получился! Кросафчег, как в старину говорили… Всё, можешь разуть айзы…

Сэр Теренс разул свои блекло-голубые айзы и глянул в зеркало.

Теперь его портрет можно было смело помещать в фамильную галерею Фицморисов. Волосы лорда были зачёсаны назад, а по сторонам завиты в аккуратные букли - по три на каждый висок. Лицо стало значительным. Признаки аристократического вырождения сгладились. Всё-таки не помешало бы какой-нибудь из прабабушек побаловаться с конюхом или там с лесничим, как Лидочка рекомендовала… -…продолжаются аресты зачинщиков, - охотно и жизнерадостно сообщил телевизор.

- А косичка-то! - торжествующе сказала Леди и задрала косичку кверху, чтобы Терри увидел. - Теперь в случае чего сможешь сам себя из мещанского болота вытащить…

- Вот дьявол… - восхищённо прошептал сэр Теренс.

- А ты точно теперь герцог? - вдруг ни с то го ни с сего посуровела художница. - Герцога-то не осмелятся схватить…

- Выходит так, - вздохнул Терри и помрачнел. - Если Джеффри до сих пор не объявился, то я - герцог Блэкбери… Только цена за титул очень высокая.

- Ой, извини, я дура, ляпнула что попало… А что, так никакой надежды и нет?

- Никакой, - сказал Терри. - Никто его не похищал. Выкупа не требовали. Маньяков в нашей местности не водится, медведей тоже. Ни с кем он не ссорился. И никуда не собирался - просто мы вышли погулять в холмах перед сном, и когда я отошёл… Прошу, не будем об этом. Зря я давеча разболтался. Столько лет молчал… Спасибо, дорогая. Не хватало ещё, чтобы и вы заподозрили меня…

- Терри, я что - больная? Ты бы скорее сам потерялся, чем… Правильно сделал, что рассказал. А вдруг бы нас обезумевшая толпа раздавила, и я бы осталась не в курсе? И знаешь что? Ты маме-то сам звони, да почаще. Она же беспокоится. Или даже лучше я позвоню…

- Нет! - слишком поспешно воскликнул сэр Теренс и почему-то добавил задумчиво: - Кто тётку пришил, тот и шляпку спёр…

Эту фразу Леди поняла много позже, и в неподходящий момент. А сейчас отнесла её на счёт непереводимого английского юмора.

Она подошла к окну и стала смотреть на рассветную набережную Пассейч де Колом - хорошо оплаченный пейзаж. Аэростаты убрались восвояси, только гордый надувной Че одиноко плыл в небе, гонимый утренним бризом, туда, где в нём срочно нуждались угнетённые.

- Ха, гляди-ка - точно, кого-то из наших повязали мусора испанские…

Но лорд Фицморис, восемнадцатый герцог Блэкбери, подойти к окну не пожелал: ведь ему пришлось бы согнуться в три погибели.

Набережная была завалена пакетами, бутылками, останками чучел и карнавальных костюмов, обгоревшими кульками импровизированных факелов - ветер выметал всё это добро из опустевших аллей.

Двое дородных каталонцев в одинаковых клетчатых рубахах - то ли бдительные дворники, то ли озверевшие от свалившейся работёнки мусорщики - волокли к полицейскому фургону бедного растерзанного Ктулху. Заснул, видно, где-нибудь на газоне или в фонтане. Сами полицейские не соизволили даже вылезти из кабины для торжественной встречи. Повелитель Грёз, олицетворявший по мере возможности Мировое Зло, изрыгал проклятия на совершенно незнакомом человечеству языке. Один мусорщик оторвал от наряда кусок поролона, покрутил, плюнул - и выкинул. Другой покопался в портпледе и разочаровался. Потом они раскачали Владыку Бездны и зашвырнули в фургон.

- Вот так и у нас в войну хохлы и латыши немцам евреев сдавали, - сказала Леди таким тоном, что герцогу Блэкбери снова стало не по себе…

И во тьме, в пучине мрака

Простодырый Тилипона

Пробудился, потянулся,

Раскатал губу пошире,

Разлетелся, размечтался -

И тотчас же был обманут

Хитрозобым Наморгалом!

ГЛАВА 4

Самым великим человеком Испании был не король.

Самым великим человеком Испании считался нападающий «Барселоны» Пабло-Эухенио де Мендисабаль-и-Пердигуэрра, которого вся страна называла просто «Льебрито-Паблито» - «Зайчик-Павлик».

А в Каталонии он обогнал в популярности даже покойную белую гориллу Снежинку из местного зоопарка.

Мало того, что он стал самым результативным игроком за всю историю мирового футбола. Мало того, что он никогда не бил мимо ворот. Мало того, что он не пил и не курил.

Мало того, что ни разу, ни в одной игре он не заработал жёлтой карточки, а о красной и речи не шло, хотя на теле героя живого места не было и коленные суставы пришлось поставить титановые.

Мало того, что он женился на самой настоящей принцессе - правда, лишь Люксембургской, - зато и в личной жизни зарекомендовал себя самым образцовым супругом и многодетным отцом, поскольку зайчик от кролика недалеко упрыгал.

Он ещё стал одним из богатейших людей Объединённой Европы. О безошибочном расчёте и немыслимой скаредности Пабло-Эухенио складывали песни. Из короткой футбольной карьеры он выжал всё, что только возможно. Ему теперь принадлежал не только родной клуб, но и сотни всяческих предприятий на континенте и далеко за его пределами. Его называли Говардом Хьюзом от спорта.

В одном из интервью Мендисабаль признался, что футбол для него был всего лишь стартовой площадкой для выхода в большой бизнес.

Когда его личный капитал перевалил за восемь миллиардов, настала пора заняться благотворительностью.

Понятно, что главной жертвой благодеяний Зайчика стал родной город.

…Получив в начале третьего тысячелетия самую широкую автономию, барселонский Женералитат первым делом запретил корриду. Бой быков здесь и раньше-то терпели как забаву для туристов, но считали чужеродным явлением, варварской забавой кастильских бездельников-оккупантов, на которых они, «побре каталанс», пашут, как дон Карлос. Абахо Эспанья! Напрасно неделями стояли в пикетах безработные скотопромышленники, пастухи и матадоры, зря гремела непрерывно из динамиков ария Эскамильо.

Последним гвоздём в гроб кровавой потехи стали слова трёхлетней русской девочки, побывавшей с родителями на бое быков, удачно зафиксированные местным телерепортёром. Девочка разревелась в камеру и сказала: «Нельзя коровку убивать!» Девушка-гид перевела. Зрители зарыдали. Русских в Барселоне уважали ещё со времён Республики, ведь они обещали Каталонии независимость и укоротили троцкистов.

Таким образом два стадиона - Пласа де Браус дель Арене и Пласа де Браус Монументаль - оказались выставлены на продажу. Первый и до сих пор пустует, ни к чему дельному не приспособлен, а второй приобрёл дон Пабло, незадорого.

И попал, как думали завистники, в ловушку! Оказалось, что это есть культурно-исторический памятник, в котором нельзя тронуть ни одного кирпича цвета запёкшейся крови, ни одной из белых и синих плиточек облицовки, а уж пасхальные яйца куполов на башнях - и думать не смей! Не замай! Чтобы там снаружи всё осталось по-прежнему! Было от чего растеряться.

Но дон Пабло-Эухенио сохранял хладнокровие даже при счёте 4:0 в пользу проклятых англичан в финале чемпионата мира. Не потерял он этого ценного качества и сейчас. Британцев тогда всё-таки побили. Побил он и нынешних злопыхателей, потому что стремился к цели, не считаясь ни с возможностями, ни со здравым смыслом.

Барселона, прославленная как древней, так и самой современной архитектурой, украсилась новым зодческим чудом, сразу получившим прозвище «Ла бомбилья» - «Лампочка». Стадион Пласа де Браус Монументаль стал всего лишь патроном для этой гигантской перевёрнутой лампочки. Помогли бывшему форварду никому не известный пока молодой гонконгский архитектор Эрик Пу и старый ас спецэффектов из «Коламбиа Пикчерз» Эзра Берковиц. Стройка шла десять лет.

«И на чём всё это держится?» - недоумевали поражённые барселонцы и туристы, когда при открытии чуда медленно упала дырчатая защитная сетка. Паблито и гениальный китаец торжествующе ухмылялись. Они-то знали, в какую сумму обошлись неведомые дотоле миру строительные материалы для орбитальных оранжерей. Космическим конструкторам по обе стороны океана было сделано предложение, отказаться от которого означало предать вековую мечту человечества и похоронить экспедицию на Марс. Теперь такой полёт стал реальным, и Зайчику пообещали что-нибудь там, на Марсе, назвать его именем.

Городская скульптура для Европы - дело весёлое и привычное. Где-то установили гигантский башмак, где-то - великанский большой палец, где-то - огромную канцелярскую скрепку, где-то ещё - здоровенную пивную бутылку. Да и в самой Барсе такого понатыкано… «Ла бомбилья» прекрасно вписывалась в этот ряд. Но лампочка у дона Пабло вышла непростая.

Она была, казалось, вся заполнена прозрачной зеленоватой жидкостью. В зелени этой качались два огромных плоских белых лебедя. Лебедей окружали стебли подводных растений, украшенных яркими красными и голубыми цветочками. Кроме того, величавые птицы с неестественно длинными шеями медленно, едва заметно, кружились под карусельную музыку. Цветочки колыхались в такт. Лох оцепенел. Сноб вознегодовал.

Паблито, стоящий на помосте и облачённый в полосатую сине-бордовую майку «Барселоны», поднял руки.

Лох и так безмолвствовал, а сноб притих, поскольку был малочислен.

- Друзья! - воскликнул Паблито и показал своего знаменитого «зайчика» - то есть улыбку, открывающую щель между передними зубами. - Возможно, вы удивлены. Сейчас я всё объясню. Давным-давно, чуть ли не век тому назад, мой дед, известный всем Франсиско «Пако» Мендисабаль, тогда ещё пятилетний мальчишка, был увезён из Барселоны на советском теплоходе в снежную страну большевиков вместе с золотым запасом Республики и тысячами других детей, спасаясь от озверевших победителей - кастильских и мавританских мятежников-фалангистов. Там он обрёл приют и разделил с русскими всю тяжесть Второй мировой войны - голод, холод и бомбёжки.

Однажды, уже после войны, его приёмная мать, достойнейшая сеньора Барбара Педровна, отправила юного Пако за продуктами на местный чёрный рынок, называвшийся по-русски ба-ра-холь-ка. Там мальчик и увидел высящийся сейчас перед вами волшебный сосуд - правда, совсем маленький. Необыкновенный и прекрасный мир, поместившийся в стекле, настолько потряс ребёнка, что он, не задумываясь, отдал за него все доверенные ему скудные русские песеты и прибежал домой, бережно прижимая к груди нежданную покупку и ожидая заслуженной грозы. Но сеньора Педровна оказалась настолько великодушна, что не стала наказывать приёмыша, а только вздохнула и сочувственно помянула его настоящую каталонскую матушку. Да мне и самому потом посчастливилось многократно услышать эти выразительные слова во время товарищеского матча в Москве. Парням фатально не везёт с тренерами, но это к слову.

Жизнь деда была нелёгкой. Постоянно приходилось драться, воровать и строить коммунизм. Но далёкая родина всегда влекла его, и когда это стало возможным, он одним из первых вернулся в дивную Барселону. Волшебную лампу он привёз с собой как символ другого, лучшего мира, укрыв его и от большевистских таможенников, и от ищеек генерала Франко. Так что неспроста среди почётных гостей нашего скромного торжества присутствуют русский посол сеньор Пупырев и моя вторая родня из До-ро-го-ми-ло-во.

Когда я научился попадать по мячу, дед показал мне своё сокровище, и я тоже влюбился в этих гордых величавых птиц, осенённых сказочными цветами и открывших мне всю красоту мира. Отныне искусство и футбол, футбол и искусство стали моими путеводными звёздами. Каждый раз, выходя на поле, я представлял, что веду по траве не мяч, а вот этот хрупкий стеклянный шар, и хочу подарить его вратарю противника, да только бедняга всё никак не может словить мой подарок.

Но мне всегда хотелось, чтобы источник моего вдохновения стал достоянием всех и был виден далеко отовсюду. И вот он перед тобой, дорогая моя Барселона! Прими…

Дальнейшие слова форварда пропали в рёве восторженной толпы:

- Абахо Эспанья! Вива Каталанс! Вива Женералитат! Индепенденсья!

Премьер-министр Испании поморщился. Русский посол сеньор Пупырев откровенно недоумевал. Мордатая и поддатая дорогомиловская родня в трёхцветных футболках лапала впрок шведских туристок, прибывших на открытие объекта прямо с пляжа - в стрейчах и топлесс.

Речь свою, написанную самим стариком Артуро Пересом-Реверте, косноязычный в жизни Пабло-Эухенио заучивал тоже, наверное, лет десять, но всё равно пришлось прибегнуть к фонограмме, которую начитал сам Антонио Бандерас - седой, но по-прежнему отчаянный… Тотчас засвистели и заорали снобы:

- Эль кич! Эль кич! Вергуэнца! Дезора! Примитиво!

В смысле - стыд и позор видеть в городе шедевров такой кич. А по-каталонски кричали ещё хуже.

Но каких только воплей не приходится слышать футболисту в свой адрес! Паблито и ухом не повёл, а подмигнул и принял в руку от верного китайца чёрный пенал.

Лох вторично оцепенел. Лебеди в титанической лампочке пропали, как не были, зато там заклубились разноцветные тучи, засверкали молнии, карусельная музыка сменилась раскатами грома. Снобы облегчённо вздохнули.

Но не успели зрители опомниться от красочной грозы, как навстречу им плавно поскакал вооружённый рыцарь, нанизавший на пику человек пять мелких мавров. Знатоки сразу узнали героя Реконкисты по имени Гифред эль Пилос - Волосатый. Граф был босым - должно быть, для того, чтобы показать знаменитые мохнатые пятки. Волосатому графу пособлял французский король Карл Лысый - маленький, как мавры, но действительно лысый. Заревели рога, зазвенели лютни, заблеяли трубадуры.

Ожившую средневековую миниатюру сменила выжженная кастильская степь, по которой неспешно поехали под гитарные переборы Жузепа Лоредана Рыцарь Печального Образа с оруженосцем на ослике - реверанс, понятно, перед ненавистным федеральным правительством, но ведь и заканчивал свой роман Сервантес неподалёку отсюда, в домике на набережной.

А затем в огромном волшебном фонаре заколыхался вычурный пёстрый герб команды, и толпа грянула гимн «Барселоны» на совершенно непонятном даже для испанцев языке: Tot el camp es un clan som la gent blau-grana… И так до последнего припева: Blau-grana al vent, un crit valent, tenim un nom el sap tothom: Barsa, Barsa, Ba-a-a-arsa!!!

Долго не расходился народ, высоко подлетали над толпой и сам футболист, и гонконгский архитектор, и даже голливудского мастера спецэффектов Эзру Берковица качали, несмотря на возраст. Под конец Зайчик взял микрофон и сказал: - Это… Смотрите… Мы старались… Только чтобы когда мой день рожденья - лебеди! И когда «Барса» побеждает - тоже лебеди! Красиво! А теперь того… прошу всех… в музей…

ГЛАВА 5

Барселона всего лишь маленький провинциальный городок. Но музеев в ней никак не меньше, чем общественных туалетов в Москве. Морской, Археологический, Зоологический, Этнологический, Музей Каталонского искусства, Музей искусства же, но Современного, Фонд Хоана Миро… да чего там, каждое второе здание само по себе обиталище муз.

Музейщики Барселоны, как и все прочие горожане, обожали своего центрфорварда, но не настолько, чтобы делиться с ним сокровищами. А уж если они зажались, то что говорить о всех прочих!

Поэтому при открытии в Музео Мендисабаль экспонатов было немного.

Во-первых, тот самый русский сувенир с лебедями. Треснувшее стекло лампового баллона заклеили скотчем, но подкрашенный спирт всё равно испарялся, восковые птички плоско плавали на поверхности, а искусственные растения безобразно скукожились от времени.

Во-вторых, спортивные трофеи самого Паблито - всякие кубки, вымпелы, статуэтки, «Золотой мяч», того же металла слепок левой, голевой, ноги, старые трусы, футболки «блау-грана» с номером 8 на спине, бутсы, мячи с автографами.

В-третьих, сильно увеличенные фотографии членов неисчислимого семейства Мендисабалей, причём самый первый снимок был сделан во время аутодафе - судя по обложенному хворостом бедолаге у столба на заднем плане. Это не значит, что испанцы раньше всех придумали «кодак» - просто они позже всех упразднили инквизицию. Предки яростно пучили глаза по причине долгой выдержки и показывали фамильную щель между передними зубами.

Особняком держался на пьедестале огромный каменный мяч, в котором с трудом угадывались черты дона Пабло-Эухенио. Это был подарок от каменотёсов собора Саграда Фамилиа, сделанный явно с дальним прицелом на могилку. Каталонцы бережливый народ. Зато как эта экспозиция охранялась!

Все технические достижения банковских казематов и правительственных бункеров, частных дворцов и диктаторских тюрем, тайных лабораторий и скрытых командных пунктов стяжал Паблито в старинном здании, и без того выстроенном в виде мавританской крепости.

За хрупкими решётками арочных входов на бывшую арену путь злодею преграждали толстые стальные плиты на роликах.

Помещение главного входа походило на проходную сверхсекретного завода и могло быть мгновенно перекрыто бронированным прозрачным композитом, изобретённым умельцами из города Гусь-Хрустальный.

Проникнуть сверху грабители не сумели бы - космическое стекло, по уверениям Зайчика, выдерживало «прямое попадание кометы».

Сам же музей находился под землёй, и начинать осмотр нужно было, опустившись в скоростном лифте на глубину чуть не в полкилометра.

Пандус медленно двигался по пологой спирали вокруг гигантского столба, на котором и предполагалось разместить грядущие полотна и скульптуры в соответствующих нишах. А кто пожелает наслаждаться подольше - пожалуйста, отойди к стене, где пол неподвижен, и любуйся. Зато ночью или в выходные дни, когда включался особый режим, при попытке пошевелить любой экспонат движение пандуса мгновенно ускорялось, и коварная дорожка уносила кувыркающегося грабителя прямо в лапы охранников, а осквернённая ниша закрывалась стальной шторой.

По слухам, заготовлены были и ловушки в духе египетских гробниц - газы, кобры, бамбуковые колья, вымазанные трупным ядом… Одна беда - охранять было нечего.

Но недолго глумились всякие там искусствоведишки и журналистишки над незадачливым барселонцем. Охранитель по определению существо консервативное, а террор есть живое творчество масс.

«Плохие парни» всего мира завели себе новую моду - брать в заложники не живых людей, а шедевры. Шедевры есть не просят, не голосят, не сопротивляются, а ценность их неизмерима. Представьте себе главу государства, которому присылают кусочек полотна Эль Греко, Рубенса или какой другой национальной гордости, а взамен требуют выпустить на свободу очередного за неё, свободу, борца, томящегося в застенках. Или, скажем, отозвать войска… Тут не то что борца - Джека-потрошителя выпустишь и самый ограниченный контингент отзовёшь! Иначе ЮНЕСКО такой хай поднимет…

Да и охраняются музеи всё-таки похуже, чем президенты…

Шутки кончились, когда среди бела дня умыкнули из Лувра Венеру Милосскую - увы, это уже не кинокомедия была, не мультфильм, - и потребовали от Франции чудовищный выкуп за все страдания бывших её колоний.

Президент отказался - и ему прислали мешок толчёного мрамора. Тут и кончилось его президентство. Причём громче всех орали правоверные избиратели. Их искренне возмутила гибель кощунственного языческого идола с такой, слушай, прекрасной задницей.

А что сказали страховые компании, и так понятно…

И началось: «Сеньор Мендисабаль, не возьмёт ли ваш музей на хранение пару небольших полотен… Не найдется ли местечка для нашего Дюрера… Для нашей ма-аленькой Мадонны и благовествующего ей архангела… Дать кров Спасителю нашему… Приютить нагих Адама и Еву… Не будет ли любезен сеньор Мендисабаль принять в стенах своей сокровищницы бедную Лизу, а то её уже дважды воровали… Примите на хранение нашу «Девушку с кирпичом во рту»… Не откажите…"

Сеньор Мендисабаль неизменно был любезен принять - правда, платить приходилось побольше, чем за аренду банковской ячейки. Но ведь нужно окупить строительство!

И набралось! И шедевр повалил косяком. И был тот шедевр в полной неприкосновенности и недосягаемости. Террористы пару раз попались - и более не покушались на «Ла бомбилью». Даже смертники там взрывались не где попало, а только в специальных свинцовых камерах, обитых изнутри свиной шкурой.

При таких обстоятельствах никакие гурии им не светили.

Мечта центрфорварда сбылась. Затраты окупились, пошла денежка. Приходилось даже отказывать - «Лампочка» не резиновая. И цены на билеты вовсе не элитные: посетителей хватает с избытком. И бесплатные экскурсии есть для сирот, нижних чинов и полицейских. Только скорость пандуса увеличили, но туристы не жаловались. Для американцев даже установили скоростной режим - «Весь мировой топ-арт за три минуты». Дух захватывало.

Что ещё хранилось в подземельях «Ла бомбильи» в приватном порядке - о том только догадывались. «Ватикан отдыхает», - гордо и кратко отвечал Зайчик Паблито.

Не забывал он и меценатствовать, то и дело устраивая всемирные выставки молодых талантов. Попасть «к Зайчику на столб» означало для безвестного художника мировое признание со всеми вытекающими.

Ну, почти мировое, потому что выбирал-то сам форвард, а вкус у него был своеобразный. Искусствоведы дружно роптали.

Не роптал один сэр Теренс Фицморис. Он был не только искусствовед, но и футбольный фанат. Он собирался написать книгу о нелёгком пути дона Пабло-Эухенио Мендисабаля-и-Пердигуэрра, хотя сам-то болел, естественно, за «Глазго Селтик».

А Лидочка Туркова удостоилась чести выставить в «Ла бомбилье» свои иллюстрации к «Илиаде». Выполнены они были в виде обломков древнего барельефа, но не из мрамора, а из разноцветного «вечного» пластилина. Получилось изрядно.

Завистники (и, в особенности, завистницы) из русских творческих кругов объясняли выбор Паблито вовсе не талантом Леди, а тем, что «этот тупой неандертальский грызун» обратил внимание на фотографию русской художницы.

ГЛАВА 6

Подъехать к «Бомбилье» было невозможно.

Бывшую арену окружили столбики с жёлтой лентой, стояли десятки полицейских машин, «амбулансы», лимузины начальства. «Гуардия сивиль» гоняла туристов и журналистов. Галдёж на площади стоял вселенский, и галдели по-каталонски, так что даже из выхваченных реплик ничего нельзя было понять. Подпрыгивали папарацци.

Но герцога Блэкбери суматоха в заблуждение не ввела.

- Всё понятно, - сказал Дюк. - Так вот кому мостили дорогу несчастные антиглобалисты! Чтобы отвлекли полицию, а под шумок ограбили музей! Для того и электричество отключили… Хотя ведь есть аварийное! Там такое хозяйство…

- Ну, если мою «Илиаду» тронули, я с этого Зайчика с живого не слезу! - двусмысленно по обещала Лидочка.

Зайчик тем временем прилюдно тряс мэра-содомита за грудки и сулил тому куда менее приятную кончину, хотя трясти следовало начальника охраны музея. Но сеньор Понсиано Давила был очень большой и тяжёлый, он сам тряс своих сотрудников - тех, кто успел прийти в себя.

- Паблито, я здесь! - закричала Леди, замахала платком.

Вместо того чтобы с понятной досадой отмахнуться, Паблито отпустил несчастного градоначальника и приветливо улыбнулся - словно при случайной встрече:

- Сеньорита артиста фермоза! Как я рад, что с вами ничего не случилось! Эй, ребята, пропустите девушку, она ко мне…

Папарацци тут же, не сговариваясь, поделились на две группы: одна снимала, как дон Мен-дисабаль-и-Пердигуэрра жарко обнимает русскую фермозу, другая помчалась к особняку Зайчика, чтобы сообщить об этом люксембургской принцессе и запечатлеть её реакцию.

Теренс устремился за Леди, неубедительно изображая телохранителя - выставлял вперёд челюсть.

- Ну и выдержка у тебя, Паблито, - сказала Лидочка, выскальзывая из объятий. - Я бы уж давно всех поубивала!

- А, пустяки, - отвечал форвард. - Фигня, как говорил дед. Жулики сами со страху того… ну… в общем… да цело всё! Да чтобы меня! В моём городе! В моём доме! Какая-то шпана! Хай, Терри! Беседы сегодня не получится. Того… сам видишь. Кум Понсиано, проведи людей внутрь, им можно… А ты заткнись, Педрито! Экспертизу ему… Здесь твоё войско должно было того… Костьми… Иди Кристобаля своего теперь охраняй… А про выборы забудь! Вечером поговорим… В ресторанчике… Да нет, петушатина, не тебе это! Сеньорите это! С тобой-то мы в другом месте по толкуем! Я его величеству так и скажу…

- А интересно, что скажет он молодому ве личеству, - задумчиво молвил Дюк.

- Да уж скажет! - мстительно прошипела Леди. - Как людей хватать, так они первые, а как шедевры стеречь, так их нет. Господи, сделай так, чтобы если что и сперли, так «Чёрный квадрат»!

- Отчего же вы так строги к полотну своего соотечественника, дорогая?

- Отчего, миленький? Уж больно картина удобная: и выставить не стыдно, и украдут - не жалко. Их ведь штук пять или шесть, этих квадратов. Копируется на раз. Да, господи, чтобы ещё заодно у Глускера всех курей сожрали!

Главным соперником из россиян у Лидочки Турковой был только великий Демид «Зюзя» Глускер, выставивший в Музео Мендисабаль сотню замороженных тушек бройлеров. Каждая тушка была украшена татуировкой, как правило, традиционной: «Родные спят, а сын страдает», «Они устали, но к любимой дойдут», «Вот что нас губит», а также сердца, соборы, тигры и прочие драконы.

- Увы, в вас говорит обычная зависть, - подколол Терри. - Какая зависть? Рисую-то я лучше! Сеньор Понсиано понял, что этаким манером русская «артиста» скоро доберётся до самой «Девушки с кирпичом», и сказал:

- А вы всё-таки гляньте, сеньорита, сами, не предвзято, свежим взглядом. Я бы искусствоведшам этим… А вам хозяин доверяет. Поедем вниз?

Они поехали вниз и начали осмотр под косыми взглядами полицейских и экспертов с приборами.

Буклет «Музео Мендисабаль» толщиной не уступает Библии, так что осмотр занял часа три.

«Чёрный квадрат» уцелел. Курей Глускера не сожрали, зато они успели завонять, пока не работала холодильная установка. Но главное - «Илиада» была в целости и сохранности.

- А этот придурочный румын говорил - некрофилия, некрофилия, - ворчала Леди. - Гуленьки ему! Дюк, ну где тут некрофилия? Просто Ахилл убивается по своему любимому Патроклу, они же древние греки или где? Переживает человек… И тебе, профессионалу, надо объяснять, что без этого дела сейчас не обойтись? Никто и не глянет…

- Но не с такими же подробностями! - скромно восстал Дюк.

- Тогда сам бери да лепи! Обоснуй, что ты пацан! Руки дырявые! Так и доехали до верху, к свету и пальмам.

- Да всё вроде нормально… - сказала Лидочка ожидающему сеньору Понсиано. - Ложная тревога.

- Ложная-то ложная, - сказал сеньор Давила. - А кто ворота вынес? Кто охранникам глаза закрывал?

- Какие глаза? - вскричала Леди. - Я ничего не знаю!

- Да все охранники, сеньорита, в один голос твердят: перед тем, как потеряли сознание, ктото сзади закрывал им глаза холодными, мокрыми, липкими лапами…

- Фридо, умедо, глутинозо патас… - повторила поражённая Лидочка. - Надо же! Бр-р!

- Может, они в темноте сослепу газ пустили? - предположил Дюк.

Сеньор Давила недаром считал проклятых британских оккупантов Гибралтара сведущими в дедукции, тем более, что Ярд ихний не простой, а Скотланд:

- Ну и нюх у вас, дон Теренсио! Но ловушки-то не сработали! Словно все аккумуляторы разом сели! Потом-то газ пошёл, в самый неподходящий момент. Ладно, я догадался вытяжку включить на полный ход… Нет, мои люди тёртые, на службе не выпивают, дурью не балуются… Если они говорят, что лапы были мокрые и холодные - значит, были они мокрые и холодные! - И липкие, - уточнила Леди.

- И липкие, - согласился главный охранник. - Выдумать такого они не могли, не та публика. Нелепый какой-то взлом… Хулиганский…

- Когда погас свет, - сказал Дюк, - начался такой рёв… Нет, в такие минуты человек старается быть поближе к толпе. Честно скажу, сеньор Давила, я бы не осмелился шагу ступить в сторону. Потом уж, когда все побежали… А вероятность того, что среди А-глобо были никталопы, равняется… равняется…

- Это что за гадость? - ужаснулся сеньор Понсиано.

- Это которые видят в темноте, - объяснил сэр Теренс.

- Ага… А этих… никталопов… их в Англии ставят на полицейский учёт? - Вряд ли. Они же не дальтоники.

- Ну, тогда всё обошлось. Разве что в холле у выхода поглядеть… Но на что там глядеть? Там нынче только детские рисунки - кстати, с вашей, сеньорита, родины…

- Да вы что? - воскликнула Леди. - Вот не знала… Дюк, пошли!

В холле обычно выставляли (совершенно бесплатно) местных примитивистов, безнадёжных реалистов да вот такие, как сейчас, трогательные ребячьи почеркушки - «Дети мира против глобального потепления», «Дети мира против трансгенной порнографии», «Дети мира против Ста Сказок Мадонны», против старения и приапизма, против абортов и перенаселения, против виртуальных продуктов и повышения учётной ставки…

Нынешняя выставка, однако, носила название «Дети России рисуют свою малую родину».

- Глупости, дорогая! Что там смотреть? Ну, мило… Не более того…

За долгие годы своего безнадёжного ухаживания мрачный шотландец так и не научился простому приёму: не настаивать на том, что Лидочка Туркова, по его мнению, делать не должна. Ну и добился:

- Гуленьки тебе! У меня, может, припадок ностальгии!

Рисунков было около сотни, и об их-то сохранности беспокоились менее всего - пост охраны рядом, да и кому придёт в голову тырить весёлые картинки?

Русские дети рисовали и свои родные типовые коробки, и ограждённые кирпичными стенами пылающие барские особняки, и ветхие крестьянские подворья, и заливные луга средней полосы с табличками «Частное владение», и сахалинские сопки, утыканные нефтяными вышками, и степи в тюльпанах и терриконах, и тундру с оленями, запряжёнными в крошечные «Вольво Арктик», и памятники на площадях, тычущие пальцами в разные стороны, и берёзку, и рябину, и куст ракиты над рекой, и самолёты с кораблями, и тайгу с китайскими лесорубами, и собачек с кошечками, и орлов на кремлёвских башнях, и папу с кейсом, и маму с коровкой, и школу с огромной училкой, и Ваню Золотарёва, с которым я опять помирился, и Веру Титову, мою лучшую подругу, и Пушкина с котом учёным и русалкой на ветвях, и много чего ещё.

- Видишь, цвета какие? В пять-то лет! Лох цепенеет! Только бы ему толковый учитель попался… Вот нигилистка юная - какого кадавра из лучшей подруги заделала! Да, Терри, ваши так не могут. У вас всё по самоучителям - как нарисовать лошадь, как нарисовать дракона… Так, а этого котика я, пожалуй, скопирую, пригодится для панно… Ну и что же, что с одним глазом? Может, просто он пиратский котик… Вот молодец! Пальчиками, пальчиками, а что это у нас? А, это мы с папой в пейнтбол играем! Прямо Петров-Водкин, «Смерть комиссара», ты не находишь? Хорошо, что подписи есть, с бодуна и не догадаешься… Я тоже в пятом классе забабахала инсталляцию из старых фоток… Из вирированных… Не поверишь, в натуральном мусоре копалась! Тогда как раз деревянные дома сносили, много всякого добра выкидывали… А это как понимать? Нашла! Я бы, да не нашла! Дюк, зови нашего мента! Ограбление века! Да, пора было звать сеньора Давилу.

Вместо очередного стандартного альбомного листа зияла дыра, сквозь дыру белела стена - рисунок вырезали прямо с куском картонного щита, на котором крепились детские работы.

Осталось только название на приклеенной внизу бумажной ленточке: «ТРИ ХОЛМА, ОХРАНЯЮЩИЕ КРАЙ СВЕТА».

Катя Беспрозванных, 2-й «г» класс, г. Малютин…

Почесал себе затылок

Простодырый Тилипона

И сказал: «Однако, искры

Из моих же глаз летели!

Между тем, открытье света

И победу надо тьмою

Приписал себе тотчас же

Хитрозобый Наморгал!»

ГЛАВА 7

У двери в кабинет Паблито тоже толпились какие-то мужики и бабы в синих моно с гербом «Барселоны».

- А этих почему пустили? - спросила Леди, словно она здесь главная.

- А это родня хозяина, - пояснил сеньор - Понсиано Давила. - Дон Пабло тут пристроил на работу всех кузенов, кумовьёв, тёток, племянниц… Всякие там электрики, сантехники, грузчики, уборщицы… Семейное предприятие, словом. Деревенщина из глухих углов. Зато работящая и без профсоюзов… Теперь им на месяц разговоров хватит…

Среди работящей деревенщины выделялась древняя старушка во всём чёрном. Старушка сидела в кресле на колёсах, а за спиной у нее стояла совсем юная девушка - тоже во всём чёрном.

- Это бабка Канделария, - пояснил Давила. - Ей чёрт знает сколько лет, но она всю эту публику вот так держит! И у нас в Клаверо держала, и здесь! У бабули не забалуешь! Она даже свою праправнучку, дурочку Ампаро, к делу при строила - за собой ухаживать… Дурочка, а жалованье-то идёт! Потрошат хозяина почём зря все эти Мендисабали да Пердигуэрры! Леди посмотрела на бабку с уважением:

- Какое лицо! Ух, какое лицо! Недаром Рембрандт любил рисовать стариков… На ней же настоящая мантилья!

- Ну, мы пойдём, - сказал Дюк.

- Обождите малость, - сказал начальник охраны. - Я пойду спрошу у хозяина. Невозможно думать, чтобы он вас отпустил без угощения. Подозреваю, что вы примчались с утра без молитвы, на пустое брюхо, а это непорядок. То, что подают в гостиницах…

- Да в гробу я видела эти жареные зелёные помидоры, - пояснила Леди. - И рыбу у вас не умеют готовить… Сеньор Понсиано побагровел:

- Прекрасная сеньорита, в Каталонии умеют готовить рыбу, уж будьте спокойны. Не судите о нашей кухне по гостиничным ресторанам. Просто нужно места знать… А туристы всё равно ничего не понимают, и вы в этом убедитесь. Подождите вот здесь, покурите, вам можно. А я вернусь мигом.

- Подождем, Терри, - распорядилась Лидочка.

Герцог Блэкбери мрачно промолчал. Паблито нравился ему всё меньше.

Они прошли к расставленным у окна креслам и расположились под сенью пальм. - Ну и чего мы будем ждать?

- А куда спешить? - сказала Леди. - Не в кафешку же идти - чашечка бурды за двадцать евро! И вообще я спать хочу… У меня джет-шок ещё не прошёл…

- Тем более! - воскликнул Дюк.

Ему бы давно потерять всякую надежду, но герцог Блэкбери был упорен. С горя он запалил сигару.

- Я же сказала! - зевнула Леди и прикрыла свои зелёные длинные глаза. А когда открыла, перед ней уже сидела старуха в чёрном и что-то говорила - жарко и непонятно.

- Пэрдони, сеньорэ, - разом проснулась Лидочка. - Но парлу катала. Эн эспаньоль, пор фавор.

Старая Канделария немедленно перешла на испанский - словно в ней регистр переключили:

- Вот я и говорю - это неспроста! Неспроста украли картинку! Это очень, очень хорошая картинка, а вор очень, очень плохой… Его никогда, никогда не поймают! А станут ловить - пожалеют, пожалеют! Скажите Паблито, чтобы не ловил его, не ловил… Паблито добрый, но он дурачок, дурачок. А вас, вас он послушает. Иначе будет беда, беда. И не ищите того, кто сделал эту картинку, сделал… Он бедный, но вы ему не поможете, нет, не поможете…

Леди напряглась - старуха неожиданно схватила её за руку своей жёлтой лапкой в бурых пятнышках.

- Успокойтесь, бабушка, - ласково сказала Лидочка. - Картинка самая обыкновенная, и на рисовала её одна маленькая русская девочка из одного маленького русского города. Никто её не будет искать - зачем огорчать ребёнка? Всё в порядке. Дорогие картины на месте. Всё хорошо…

Канделария убрала лапку и поправила чёрные кружева.

- Нет, русская девочка так не рисует, не рисует. Потому что картинка была кон дуэнде! Это вам всякий, всякий скажет, кто видел! Для кого-то она дороже самых дорогих картин, дороже десяти тысяч песет…

- О чём она вам толкует, дорогая? - встревожился сэр Теренс. Всякий шотландец суеверен, будь за ним хоть десять Оксфордов и двадцать Кембриджей, а почтенная донна Канделария казалась ему натуральной недожжённой ведьмой с офорта Гойи.

- Кон дуэнде - значит, с чертовщиной, - досадливо обернулась к нему Леди. - Ну, в смысле… Я даже не знаю, как тебе объяснить… Дюк пожал плечами.

- А что там было нарисовано? - спросила художница. - И почему кон дуэнде?

Бабка взмахнула руками. Девочка, стоявшая за спинкой кресла, вздрогнула, но её тупое личико не изменилось.

- На ней было видно больше, много больше, чем нарисовано!

- Да что нарисовано-то?

- Как что, фермоза? Да три холма, охраняющие край света! Три холма!

Тут и Лидочка поняла в собеседнице ведьму: вряд ли кто из деревенской родни сеньора Мендисабаля мог бы перевести старухе подпись под картинкой, они, поди, и по-испански-то не все разумеют…

- Трес колинос… - медленно повторила она.

- Да, девочка, да! Там, за тремя холмами, совсем другая страна, но туда нельзя, нельзя! Паблито не должен узнать ничего, не должен, но он же упрямый, как ослик Пахеро! Молчи, молчи, не сказывай ему! - Так почему же вы мне это говорите?

- А тебе можно, можно. Ты уедешь домой, и он не узнает. Только не говори, не говори ничего. Скажи, что картинка простая. Хорошо хоть, ты сама её не видела… Хорошо…

- Ну а если бы и увидела? Я и сама с детства рисую…

- Если бы увидела - то потеряла бы покой навеки, навеки… Ты бы тоже, тоже увидела больше, чем нарисовано, да… Потому что ты сама - кон дуэнде. Мужики глупы, они вообще ничего, ничего никогда не видят, да и женщины - одна из тысячи… Здесь крутился коко, но его тоже никто не увидел, не мог увидеть… Он плохой, злой, и лапы у него…

- Оле, я знаю! - воскликнула Леди. - Лапы у него липкие, мокрые и холодные!

- Вот видишь, какая ты умница! Всё, всё поняла! - Канделария снова ухватила Лидочку. - Коко чёрный, маленький, лёгкий… Я его видела краем глаза! Смотри, чтобы не увязался он за тобой! Беги, беги, путай следы! Я не цыганка, мне карты ни к чему, я и так вижу… Берегись, господь с тобой! Старая Канделария перекрестила Лидочку, поцеловала невидимый крестик и скомандовала что-то по-каталонски.

Дурочка Ампаро лихо развернула кресло и покатила его по проходу - навстречу летящему сеньору Понсиано.

- Ну, пошли! - воскликнул шеф охраны. - Паблито злой, но он всё-таки всех разогнал - и сыщиков, и журналистов. Нечего здесь ошиваться кому попало! А о чём это старуха с вами толковала?

Дюк собирался что-то сказать, но Леди наступила ему на кроссовку.

- Старая сеньора вспоминала о том, как за ней ухаживал один русский пилот, - объяснила Лидочка. - Как он специально ей крыльями махал… Интересовалась, не знаю ли я, что с ним сталось, не расстрелял ли его камарада Жусеп Эсталин по своей привычке? Я наврала с три короба, что заделался, бабушка, твой Мигелито аж маршалом авиации - жалко, что ли? Не понимает, что Россия большая, не все друг друга знают…

- Да она вообще ничего не понимает! Но хозяйство знает туго. Пойдёмте, господа, в кабинете уже всё готово…

- Романтичная какая бабушка попалась, - сказала Лидочка Теренсу. - Предсказание ведьмы! Три холма! Только как она название угадала? Дюк, не прячь сигару в карман! Опять ведь дыру прожжёшь!

В кабинете с раззолоченной и раскоряченной мебелью действительно было всё готово.

Сеньор Мендисабаль-и-Пердигуэрра продолжал махать руками, но уже остывал:

- Какая наглость! Вроде того, что они сами тоже того… что-то понимают в живописи! Да ни хрена они не понимают! И в своём деле тоже… того… Сами, говорю, разберёмся! Нам, того, советчиков хватает! Лучше надо смотреть, что на улицах делается! Как будто «Селтик» играть полуфинал приехал! На что тут смотреть? Сеньор Понсиано гулко высморкался.

- На чём порешили-то? - спросил он. Паблито глянул на него, потом на Лидочку, сконфузился и спрятал черноволосую грудь, застегнув гавайку.

- Сказал им, что, того… разобрался! Сказал, что это дед Балагер, пьяная рожа, там… это… на погрузчике в ворота въехал! Приволокли деда. Я ему, придурку, моргаю, киваю, того… Соглашайся, мол. До-олго моргал, пока до него это… Сообразил! Въехал! Хорошо ещё, что у него бельма действительно, того… Не проспался. Ну, того… поверили вроде. Лучше бы вы за городом лучше смотрели! А то понаехали эти… Да я это не про вас! Я это про мэра. Вот же скотина голубая!

Он ещё долго критиковал градоначальника, шефа полиции, тупых следаков и безмозглых искусствоведов с журналистами («Это не к вам, сеньор Теренсио»), и меньше всех у него выходил виноватым начальник охраны.

Только после того, как разлили по кружкам домашнюю мадеру, Паблито действительно успокоился и провозгласил тост за всё хорошее - за футбол, за живопись и лично за русскую артисту фермозу. Без люксембургской жены он мог себе позволить.

Артиста фермоза тем временем убеждалась, что кое-где тут рыбу действительно умеют готовить - деревянная дощечка перед ней быстро опустела.

- Это рыба-монах, - объяснил сеньор Понсиано. - Ещё на рассвете в море своему богу молилась. А это - кролик, тушенный с улитками…

- Терри, миленький, - негромко, но зловеще сказала Леди. - Не капай вином на рубашку. Мадера не отстирывается. Руки дырявые, так ещё и рот дырявый… Короля позоришь…

Лорд Фицморис хотел было вслух сказать, что мадера к рыбе вообще не подаётся, а домашней мадеры и вовсе не бывает, но сказал про себя.

Когда было выпито-поедено, сеньор Мендисабаль перешёл к делу:

- Друзья, вы, это… Просил бы вас не распространяться… Ни к чему это. Никто сюда не вломился. По официальной версии. Не засчитано. Но я ему… Он у меня… Он проглотит свои… И чужие… И ведь спёр не Шагала, не Сурбарана! Не этого, как его… Продемонстрировал класс! Я вот тоже того… Любил, это… Когда ведёшь с сухим счётом… И в верхний угол! Штанга! В смысле того… Мог бы и ещё заколотить, но жалею… Вот и мне так же…

- Не парься, Зайчик, - ласково сказала Леди. - Нешто мы не понимаем? Надо об этом забыть.

- Ну уж нет, - сказал Паблито и грохнул кулаком по столу. - Я найду! Кум, ты у меня землю будешь, это, грызть! Это кто-то из местных - или Джорди Ласточка, или того… молодой Жужоль! Больше это такое дело некому… Опозорить меня, того… в глазах…

- Точно, - робко поддакнул Давила. - Разберёмся. Но нашим гостям это уже не интересно. Главное - шедевры целы.

- Да я уж всё забыла, - сказала Лидочка. - Глупости какие… А теперь, Дюк, нам действительно пора! Пресс-конференция, доклад на секции… Сеньор Пабло, нам и в самом деле нужно идти. Спасибо, что спасли нас от голодной смерти. Всё было очень вкусно.

- А, это, ресторан? - вскинулся Паблито. - Сеньорита, вы ещё не ели по-настоящему! Я повезу вас в «Эль Булли», к Феррану…

- Посмотрим по обстоятельствам, - развела руками Леди. - До вечера, парни! Адэу!

Она подняла Дюка, бегло его осмотрела на предмет пятен и крошек, осталась довольна и потащила лорда к дверям.

- Правильно! - воскликнул Паблито. - Конференцию никто не отменял! Это… Из-за пустяков… А то разговоры пойдут…

- Я провожу! - вскочил сеньор Понсиано. Вот уж кого пятна и крошки нисколько не заботили.

Когда начальник охраны вернулся, богатый форвард уже сидел за чистым столом.

- Вот это, кум, - сказал он. - Мы не дети. Того. Оно не простая картинка была. Наши двери ведь не то что погрузчиком, а на танке… И то… Так не бывает, чтобы это… озорство. Сегодня картинку, завтра меня самого… туда… А! Это! - осенило его. - Там, наверное, на обороте что-то… Типа телефон или номер банковского счёта… Или ещё важнее…

- У русской фермозы? - не поверил Давила.

- Ну, есть же у неё этот… того… отец там или дед… Русские ведь очень богатые попадаются… Один меня приглашал на яхту - я тебе дам!

- А то тебе, кум, денег не хватает, - вздохнул Давила.

- Не деньги! Вот! Это… Обидно! Деньги всплывут - себе возьми. А мне, это… Найди! Они у меня яйца проглотят! Найди! Все связи свои… Напрягись, в средствах не стесняйся… Да, а это… О чём сеньорита болтала с бабкой Канделарией?

- Говорит - о боевом прошлом, о каком-то русском пилоте… Но я узнаю. Ампаро не такая уж дурочка, за то и деньги платим… Словлю я - тебе этого самого никталопа, кум… Уже бегу… Вот, кстати - на всякий случай…

И положил на стол бумажную ленточку, которая сопровождала украденную картинку.

ГЛАВА 8

Народу в конференц-зале было довольно много, и все обсуждали ночное происшествие, причём слухи были самые дикие. Стальные плиты прожжены кислотой… Все охранники зверски задушены… Нет, охранники заснули… Спустились по лифтовым тросам… Улетели на дельтаплане… Всё отменяется, музей закрыт на ревизию… Шейх Зия выдвинул ультиматум… Нет, это конкуренты в целях дискредитировать… Нет, это чтобы отвлечь внимание от несчастных А-глобо, которых тут положили не менее сотни… Нет, это баски ревнуют к каталонской автономии…

- Кажется, мы попали в крупные неприятности, - сказал Дюк.

- Ну, мы-то знаем, как всё на самом деле, - ответила Лидочка. - Меня только картинка смущает…

- Да нет, я не о том, - отмахнулся Дюк. - Странно, что Паблито вообще нас живыми выпустил. Я только сейчас сообразил. Детский рисунок - демонстрация возможностей грабителя. Все бросятся изымать шедевры назад. Ему огласка ни к чему. А что? Вполне возможно. На этого - сеньора Давилу только глянешь, и жить расхочется… Наши трупы потом подбросили бы в общую кучу - вроде задавили ночью в панике… У них же всё схвачено.

- Ну да! - воскликнула Леди. - Ты вечно трагедии на пустом месте разводишь. Во-первых, нас толпа народу видела, и тут, и в отеле. Во-вторых, твоя маменька им бы такое устроила! В-третьих, ты вообще мой ангел-хранитель. Я тебя за это со временем даже поцелую. Вероятно. Большие шансы… Но картинка… Рисунок…

Когда пропадает некая вещь - хоть даже пустяковая, - человеку начинает казаться, что вот она-то и была самая главная, что он без неё жить не может. Серебряная ложечка, швейцарский нож, аптечный рецепт - не имеет значения. Статус пропажи в сознании резко возрастает и грозит перерасти в манию. Сказано же: «Потерявши - плачем»…

Лорд Теренс приободрился. В его положении даже одиночный грядущий поцелуй был целой неистовой оргией, безудержным праздником чувств и песнью торжествующей любви.

- Всё кончено… ласточка, - осмелился сказать он. - Мы сегодня же улетим в Лондон - и ко мне. Вы не представляете, как там здорово!

- Ага, неброская красота шотландского сельского ландшафта, - якобы согласилась Леди. - Вересковые поля, пронзительный звук волынки… Гуленьки. Мы картинкой как раз и займёмся. Вдруг - да откроем гения? Катя Беспрозванных… Да мы и откроем! Лох цепенеет… Я ведь тоже, между прочим, русская девочка из маленького города была, а нынче…

И осеклась, поскольку и нынче продолжала оставаться не бог весть кем в мировом рейтинге изящных искусств.

Художница погрустнела, отчего сделалась ещё привлекательней для лорда Теренса. Только парнишка забыл, что грусть его русской «zaznoba» никогда не продолжалась более минуты.

- Сейчас я её найду, пока не начали!

- Кого? - опешил Дюк.

- Так ведь наверняка к этой детской выставке толпа чиновников из нашего минкульта прилипла! Кто-нибудь что-нибудь да знает!

И повлекла титулованного ухажёра за собой, в гущу международной богемы. В этой гуще она чувствовала себя уверенно - обнималась с мышиными жеребчиками, говорила комплименты по поводу туалетов экстравагантным старушкам, болтала на чудовищной смеси языков с коллегами-ровесниками, успевала у них затянуться тайком переходящей самокруточкой, подставляла бюст под камеры репортёров, показывала им же язык, весомым русским словом гвоздила завистниц, летала из угла в угол обширного холла, двигалась хаотично, словно хорошо заряженная элементарная частица в камере Вильсона, так что Дюк еле поспевал за ней.

- О! Ленка! Ты, что ли, тут у наших старшая?

Ленке стояло крепко под полтинник даже на некритический взгляд, что не мешало московской культурдиве гулять облачённой в ярко-жёлтое пончо под цвет измученных мокрой химией волос. Лорд кое-как разобрал фамилию дамы на бэдже. Фамилия состояла в основном из шипящих, легче было бы на русском прочесть.

- Это Терри, - объясняла Леди. - Он герцог. Это не Ник! Это Дюк! Герцог в натуре! Мы учились вместе. А это наша Елена Кондрать…

- Можно просто Элен, - разрешила дама. - Очень приятно. Лидочка, кто это тебя так?

- А, ерунда! С трансвеститами в ихней лавочке поцапалась из-за туфель. Тридцать шесть им самим-то не налазит, золушкам хреновым, а ей, мне то есть, кричат, не продавайте, она не наш! А они в лавочке всего сорок евриков вместо трёх сотен! Так что ты в «Эль Корте Инглез» не ходи. Какой там Инглез? Чайна без продыху! Ленка, это ты детскую выставку привезла?

- С оказией, - туманно ответила Ленка. - Больше некому было.

- Ага! - напоказ поверила Леди. - Там есть что-нибудь интересное?

- Чтоб я так знала! - возмутилась Ленка. - Девочки в отделе отбирали… Тебе она зачем?

- Да вот Терри книжку пишет. А буклет есть?

- Какой буклет? Кое-как на билеты наскребли.

- Понятно, проехали… Ты вот что, ты сходи - в ту лавочку. Вот где они вещи от добрых людей прячут! Это, значит, как идёшь в Бари Готик, так возле рыбного ресторанчика. Там ещё такая бронзовая коряга стоит, классик какой-то или герой… С трансами не церемонься, они только страх понимают! Ну, мы пошли, нас люди из «Космополитен» ждут…

И снова потащила спутника искать воображаемых людей.

- Завотделом она, - ворчала Лидочка по дороге. - Ничего она не знает. Ты, Дюк, как будешь в Москве, этих завотделом не щади: они сволочи. Я ей нарочно про лавочку сказала: уж Ленке там наверняка навешают! Но ведь кто-то же и эту выставку фотографировал, снимал…

- Там, в холле, даже видеокамеры есть, - вспомнил Дюк. - Как раз напротив. Но вот воз вращаться туда… Нельзя туда возвращаться. Мы же обещали ничего не рассказывать, не привлекать внимания.

- Обеща-али? Это Зайчику-то? - задохнулась Леди.

- Я. Дал. Ему. Слово, - веско сказал лорд Теренс Фицморис. Всегда податливый, он насмерть держался неких очерченных им границ и принципов, и здесь его было не сдвинуть. Лидочка тоже это знала и задумалась:

- Как же мы девочку-то раскрутим без скандала? Ну, ладно, была бы девочка, а скандал создадим. Только почему же бабка сказала, что не девочка? Мистику развела… Кон дуэнде… Чёрненький бегает…

- Да мне вся эта история не нравится, - вздохнул сэр Теренс. - Проникновение имело место. Укреплённый вход - раз. Пост охраны - два. Дверь лифта под кодом - три. Код в самом лифте - четыре. Ну, пандус они без проблем могли проскочить, допускаю. Лазеры погасли. Но дальше ещё одна дверь и пост на выходе! Двухдюймовые плиты, и при отключении сигнализации они закрывают проходы! Да ведь тогда и экспонаты становятся недоступны! Вот грабители и вырезали со зла первую попавшуюся… Но они ведь и выйти не могли! И охранники… И старуха… Ни один человек физически не мог украсть рисунок!

- Терри, скажи честно - ты не держишься подальше от торфяных болот, особенно в ночное время, когда силы зла господствуют безраздельно? - спросила Леди. - Или это у вас национальное? Женщина не обязана разбираться во всякой ерунде с лазерами. Женщина обязана использовать любой шанс, чтобы засветиться. И я его использую - не так, так этак… Опа! Смотрика - сеньор Давила! Даже рубаху не сменил… Что ему тут делать?

Начальник охраны Музео Мендисабаль стоял у двери в конференц-зал и мучительно перебирал глазами гламурную богему. Он возвышался как скала Гибралтара в море тщедушных разноцветных извращенцев от искусства. Он олицетворял силу, здоровье и здравый смысл. Рубаха сеньора Понсиано рекламировала местную кухню и виноделие. Сам же он был в этой толпе одинок и потерян, словно инфанта Веласкеса в вертепе разбойников Сальватора Розы.

- А ведь он нас ищет, ментяра позорная! - догадалась Леди. - Дюк, давай-ка на выход. Он нарочно встал у двери, чтобы нас перехватить. Гуленьки ему! Нужна нам больно эта конференция!

- Вы делаете успехи, дорогая, - обрадовался Дюк. - Мы сейчас же соберём вещи - и в Эль Прат. Хоть до Лондона, хоть до Москвы.

- Мы полетим в Малютин, - мрачно сказала Леди. Она ни на секунду не сомневалась, что лорд последует за ней куда угодно. - Что это за город - Малютин? - Это город, где убили моего папу… Вот так. Не «город, где я родилась». Не «город, в котором я выросла». Не «город, где я бегала в школу, кружила головы, капризничала, блистала, научилась рисовать, курить и целоваться, дружила со всеми и ни с кем, рыбачила с Дядькой Серёгой, срывала уроки, дралась и плакала, разбила двухместный «БМВ» Генки Синеокова и витрину магазина «Саламандpa», получила золотую медаль и лишилась ее из-за скандала на выпускном вечере…"…«Город, где убили моего папу».

ГЛАВА 9

- …Ну, Синеоков знал, что у отца проблемы с сердцем. Поэтому всё и подстроил. А никакого аудита не было, и на «Твердь» никто не наезжал. Попробовали бы они! И вагоны никуда не пропадали. И время нарочно подгадал, когда мы с ним на даче были. И дачу разорили тоже синеоковские гоблины. И нагадили ещё нарочно, чтобы на деревенских подумали. У нас дача-то не охранялась, зачем? Никто бы туда не осмелился сунуться, никакой отморозок. Антон Иваныча тронуть - дурных нема. После одной разборки с басмачами… Самые страшные слова в городе были: «Антон Иваныч сердится!» Гром в небе прогремит, и то - Антон Иваныч сердится, говорили… У папы и бодигардов не водилось, считал ниже своего достоинства. Синеоков-то думал, что всё ему автоматом достанется. Чтобы вам всем провалиться с вашим капитализмом! Дядька Серёга папе сто раз говорил: всё равно гугол денег не заработаешь. А папа ему: я всегда привык быть первым - что в классе, что на флоте, что в тюрьме, что в партии, что в бизнесе. И меня в этом же духе воспитывал. Вот и стал первым. Прослушал звонок Синеокова, поглядел на разор - и упал. Так у меня на руках… Если бы реанимобиль приехал, а не простая «Скорая», то, может быть, и откачали. А так… Пронадеялся мой папочка на свои таблеточки шарлатанские. Десять лет в эту кубинскую клинику собирался. Вот, говорил, получишь аттестат, я и поеду. Вставят мне там, говорил, заместо сердца пламенный мотор, и станут меня кликать не Парторгом, а Киборгом… Он ведь у меня правда парторгом был при коммунистах! Скрыл судимость. Нет, статья не позорная была - он в клубе на танцах одному каплею челюсть сломал, а потом в бега… Двадцать лет же было пацану! Ну, заделал ему друг-Синеоков мотор! Матушка тогда в Доминикане прохлаждалась, еле на похороны успела. Отпевали в соборе, она его заставляла кучу бабок жертвовать. Поп кадилом машет, а у меня дурацкая мысль в голове - на бармена с шейкером похож! Чуть не засмеялась! А слёз моих всё равно так никто и не увидел - гуленьки им всем! Дочь Туркова позориться и причитать не будет! Положили папу между главным бандитом и генеральным конструктором по спутникам связи. Глина рыжая, страшная, вообще погост у нас там неуютный… Погост, Терри, это кладбище.

Прошло месяца два. Юристы, хренисты, нотариус, хренариус. Я в этом ничего не понимала, да мне и не говорили. Дядька Серёга вылез из своего подвала, выпил бочку рассолу, сменил тельник на смокинг и подался в столицу. Синеоков каждый день бегает, требует отказа - папа, мол, у него в долгах, как в шелках, ему «Твердь», а нам бабкин сундук с календарями за сто лет. Матушка подсуетилась, за три дня продала квартиру - и тоже в Питер. Я, говорит, ещё ни фига не старая, а ты уже девочка большая. В интернате последний год перекантуешься. Мать у меня красивая - ведь у Антон Иваныча всегда всё самое лучшее! Барыня прислала вам голик-веник да сто рублей денег. И ни в чём себе не отказывай. Ух, как я их всех ненавидела тогда - и Синеокова, и матушку, и Дядьку Серёгу!

Ну, тут начинается душещипательный сериал «Маленькая принцесса». Да это же ваша классика! И теперь на мне, девчоночке, родимый город Малютин отыгрывается за папу по полной программе! Статейка в коммунячьей газетке - «Фоллаут угольной царевны». Гетры серые носила, шоколад «Миньон» жрала? Носи, буржуйская доченька, казённый секонд-хэнд, жри, буржуйская доченька, казённую перловку. Это вроде вашей овсянки, только ещё страшнее. Классовое чутьё вдруг у них у всех обострилось по самые картохи. Вот тебе и ночные клубы, вот тебе и гавайский загар, а вот тебе и шубка от Фенди. Ношу. Жру. Молчу. Физрук интернатовский за пазуху лезет - страсть ровесников не ищет! А годиков мне, лорд нерусский, четырнадцать - я же дважды через класс перескакивала. Нет, девушка, нынче никакого тебе экстерна - выпускной класс! Вообще скажи спасибо, что в школе оставили той же самой! Сколько им папа денег перетаскал - больше, чем попам. И те самые учителя, что мне в рот заглядывали, тоже начинают меня грубо прессовать. И директриса, Мотькина Аэлита Панкратовна, мимо не пройдёт без замечания и взыскания. Мало того, друг-Синеоков и художественную школу прикончил - аренду им повысил. Из-за меня, представляешь? И пошли мои седые алкаши-наставники солнцем палимы - и Шепелевич, и Капеля, и Виктор Леонтьевич Герц - а кто он такой, не тебе объяснять. Из-за меня! И кем я себя должна чувствовать? Ну, от чудных стариков я никаких упрёков не слышала, не те они люди. А ребята косяка давят - вчера им Леди была прелесть, а нынче Леди им геморрой. Из секции тоже попёрли за то, что физруку пальцы сломала. Сэнсэй сказал, что я порчу всему коллективу карму. Я и виноватая вышла, что он не умеет правильно блок ставить! Зато в гипсе за пазуху не полезешь, и вторую руку ему жалко. Ну, а что подруги бывшие вытворяли - ты не поймёшь ни как герцог, ни как мужик… Но слёз моих всё равно никто не увидел, даже казённая подушка. Только шпана и вела себя порядочно.

Тут я вплотную задумываюсь, не заглотить ли мне двадцать стандартов седуксена и не запить ли их уксусной кислотой. Кругом семьсот, как папа говорил. Но ещё он говорил, что самоубийца - это тот, кому надоело служить санитаром в дурдоме, а людей без присмотра оставлять нельзя, иначе они всё здесь разнесут. Ладно, возьму подожгу я напоследок ихний сиротский приют, как положено Злодейке Злодеевне из сериала…

Но не дошло у меня до пакли с керосином, хоть они и имели место. Возвращается Дядька Серёга. Трезвый, как аятолла Ибани! Я ему чуть морду не расцарапала, а он меня из интерната забирает, физруку вторую руку ломает, переселяет меня на дачу, которую я видеть, сам понимаешь, не могу. Дача, оказывается, на него была записана, и теперь он не бомж-краевед, а законный домовладелец. И он каждый божий день возит меня в школу на своём страховидном «Додже». И ждёт, когда я там отмучаюсь. Настоящий «додж три четверти»! Иначе до города не добраться. Где взял колёса - молчит. Видно, нашёл какую-нибудь папину заначку. Они же иногда тут гудели по-холостяцки. Вертикалка у него меркелевская на заднем сиденье, потому что Синеокова с претензиями никто не отменял. И я тут начинаю понимать, что Сергей Иваныч Турков, когда не пьёт, ни в чём своему младшему братику не уступает, а за племянницу порвёт любого на ваш британский «Юнион Джек».

Потихоньку жизнь моя проклятая налаживается. Научилась стряпать, полы шоркать, тельник штопать, по бутылкам стрелять, машину водить. Секонд-хэнд спалила в камине. Хожу в своём, то есть в бабушкином из сундука. Ни минуточки свободной - учебники, хозяйство, кролики, поросята, курс на золотую медаль. Телевизор вынесли в стайку. Стайка, Терри, это сарайка. Какой там ночной клуб «Страстная Заба»! Какой «экстази»! Фэйс-контроль без мэйк-апа мне не пройти, а уж дресс-код… Но всё же не так обидно, самооценка восстанавливается. В свободные минуты беру кисти, работаю на пленэре. Тут Генка Синеоков приехал, ему фазер «Ауди» купил вместо разбитой. Я и разбила, кстати. Говорит, отцы наши нас ещё во младенчестве помолвили, так что сразу после выпускного бала и сочетаемся по особому разрешению мэрии, Синеочиха справку достанет, что я безнадёжно беременна. Ты бы видел эту Синеочиху! Барбру Стрейзанд помнишь? Умножь на десять! Свекровушка милая! Диана моя Потаповна! Дядьки дома не было, а я как раз кабанков кормила, затируху им запарила. Это как ваша овсянка, только вкуснее. Пришлось за компанию и гостенька накормить - некоторые любят погорячее, приговариваю. И провожаю его, всего ошпаренного и в отрубях, с вертикал-кой наперевес, потому что в «Луди» телохранитель сидит и понимает, что ему от хозяина светит. Куда торопишься, суженый, кричу, обоснуй, что ты пацан, пойдём кроликов проведать - хоть посмотришь, как настоящие мужчины себя с дамами ведут! То ли Дядька всё замял, то ли гоблин угово рил парнишку молчать, не знаю, но в школе продолжаю вести себя тихо, коленки прикрыты, бюстье не выглядывает, глазки потуплены. Учителя мои незабываемые уже не прессуют, ласковость в голос припускают. Ах, Лидочка, неужели ты сама этот свитер связала? Ах, Лидочка, что от мамы слышно? А мама и вправду пишет - из Льежа, из Канберры, из Крыжополя. Отовсюду пишет, только я ниоткуда не читаю, а камин ими растапливаю. Лишь на одну вложенную фотографию глянула, где она с бойфрендом. Ненамного меня старше бойфренд, надо сказать. Хотя у чёрных не разберёшь. Не простила я её, Дюк. До сих пор. Ну зачем тебе спутница жизни с таким сволочным характером?

Зима, хоть и поздно, а кончилась. Надо к первому балу Наташи Ростовой готовиться. С валютой у меня никак, хозяйство натуральное. У Дядьки просить - засада. И тут меня осеняет инсайд. Каждый уик-энд еду в город на развал, беру с собой свои бессмертные полотна, ещё и керамику наловчилась обжигать в русской печке по собственной уникальной технологии. Ноу хау. Багет для рам делаю сама на берёзовой золе, как алкаши-наставники показывали. Иностранцам нравится. Покупают! Фотографируют меня - в плюшевой бабкиной жакетке, в полушалье. Экзотика. Потому что у нас, Терри, есть шаль, а есть и полушалье. Такова загадочная русская вечно женственная душа. И в будние дни кую бабло, занимаюсь репетиторством. С подружек, которые надо мной изгалялись недавно, деру три шкуры.

Накопила к Дню Победы гугол рублей. То есть это для меня гугол, а на самом деле гугол - ровно сто нулей после единицы. Это у папы с Дядькой было такое присловье, про гугол. А по жизни столько денег не бывает. И говорю - вези меня, дядечка Серёжечка, в Новосибирск на барахолку, чтобы ни у кого не было такого платья, как моё. В каком сама царица ходит. Или дай ключи от машины, а с ментами я сама разберусь. Если снег не пойдёт, обернусь за сутки. Да, Дюк, снег в мае у нас бывает. Не май месяц!

И тут мой дядечка Серёжечка конкретно плачет, как пьяный не рыдал. Лезет в тот самый бабушкин сундук, достаёт из-под календарей бумаги. Оказывается, папочка мой ненаглядный все капиталы держал в Сити-банке, а Синеокову причитается шиш да маленько. Пусть подавится своими бурыми углями, которых и осталось-то на пару ковшей. У меня теперь и алмазы, и золото, и вся таблица Менделеева в акциях. Владелица заводов, газет, пароходов… И Дядька теперь мой опекун, пока не стану я двадцатипятилетней старушкой. Ни в какой Новосибирск мы не поедем, тем более вон какие нехорошие тучи собрались, а полетим мы в Лондон за платьем к выпускному балу. Но не за тем, в котором ваша нынешняя королева всё время ходит! Такого я и кухарке не подарю на Восьмое марта! Ну, как я платье искала, тебе неинтересно. Ты же провинциальный аристократ. Три дня как во сне. То есть как при папе.

А тогда, на даче, я на Дядьку забралась, колочу его по спине: что же ты, чёрт седой, помалкивал, пока я Крошечку-Хаврошечку изображала? Он говорит - хотел, деушка, поглядеть, достойна ли ты своего отца…

Золотую медаль я получила бы и по-честному, но в наших школах, чтоб ты знал, тендер на это дело. Тендер мы с Сергей Иванычем, конечно, выиграли. И, как в песне поётся, двадцать второго июня, ровно в четыре часа вылезла из-за баранки грязного «Доджа» графиня Монте-Кристо и почапала на бал. «Додж», врать не смею, новодел оказался. Немецкий, модель «Калибр». Самый топ, если кто понимает! Туфельки не хуже тех, что я в Барсе выцарапала давеча у трансвеститов, а платье… Лох цепенеет, но ты всё равно не поймёшь, что такое Маленькое Чёрное Платье.

Все однокласснички мои, сучки-пидоры, при родителях. Синеоков Никон Павлович почему-то во фраке из красной лаковой кожи, его Синеочиха сама одевала, он голоса не имел по этой части. Синеочиха в костюме из аналогичного материала, на голове красное колесо, на котором и танки, и тачанки, и каппелевская психическая атака. Такие она себе шляпы придумывала! То джунгли у ней на башке с мартышками, то айсберг с медведями и пингвинами, то ГЭС работает и лампочка горит… Нынче они, видимо, красных дьяволят изображали. Сынка своего прикинули примерно тысяч на двести евриков, жмоты несчастные. Пиджачок «Бальдессарини» с подвёрнутыми рукавами, чтобы честной пипл видел золотой «Патек Филипп» на левой руке и платиновый «Юлисс Нарден» на правой. Помнишь - тогда все крутые так носили? Сорочка «Стивен Ален». И белые леггинсы на кривых тощих ножках. Одна туфля от Гуччи, другая от Сантони… Да ну тебя, Дюк! Не сбивай меня! Это для красоты! Так эффектней! Кожа хорошая, мягкая, а я, когда стала из ряда вылезать, чтобы за медалью на сцену идти, шпилечкой ему ножку придавила. Он завизжал, а все подумали, что визжу я - оттого, что Генка мне полез под юбку, его же и устыдили. Директриса в микрофон рассказывала, какая я хорошая девочка была все эти нескончаемые школьные годы - об отце, правда, не упомянула. Не хотела расстраивать сиротку. Да и вообще в ихнем городе Малютине говорить об Антон Иваныче стало не принято.

Спиртного у нас не полагалось, а за прочим не уследишь. Дети травку палят по-тихому в туалетах да колесиками закидываются, отцы-начальнички прихлёбывают внаглую из фляжечек. Из Москвы приехало небольшое созвездие - звезда горлового пения Сара Терц-Оол и звезда конотопского кардиостриптиза Данко, он же Олекса Гнидюк. Типа, поют и пляшут. Народ, типа, веселится.

Ко мне бросились было ухажёры из прежней компании, а я прошла в угол, где отстой стеночки подпирал, и пригласила Саню Микрюкова из «г» класса. У нас, Терри, в «а» классе учится элита, а в «г» - наоборот. Этот Саня пришёл чуть ли не в школьной форме. Мать его одна тащила. Тащила - значит воспитывала! Учился он, пожалуй, получше меня, но фиг бы ему медаль увидеть. Он тоже репетиторством подрабатывал. Вот мы с ним весь вечер и протанцевали и процеловались по углам.

Тут застонала моя мини-мобила. Я останавливаю музыку и говорю в микрофон, что хочу вручить родной школе ценный подарок на вечную память. И четверо грузчиков вносят в зал огромное полотно в роскошной раме. Ставят на стулья, закрывая сцену. Помнишь «Девятый вал»? Мой любимый размерчик. И я величавым жестом срываю покров…

Лох оцепенел. Минут пять цепенел, а потом озверел.

До сих пор жалко мне эту картину. Там одних красок… Запечатлела моя шаловливая кисть всех учителей моих и товарищей моих. Только нарисована там вечеринка немецко-фашистских оккупантов в сельском клубе. Посреди стоит директриса Мотькина Аэлита Панкратовна в эсэсовской форме и шарит на аккордеоне «Вельт-майстер». Но, кроме кителя и сапог, на ней ничего нет. А вокруг - и физичка, и химичка, и физрук, и прочие господа педагоги в непристойном виде и в неприличных позах, ухажёры мои да подруги. В стиле Отто Дикса. Никто не забыт, ничто не забыто! Это подпись на табличке готическим шрифтом… Пока они опомнились, я уже далеко была.

Ну, бессмертное полотно эта публика растерзала в пять минут, раму разломали, клочки с обломками вытащили на школьный двор и устроили артековский костёр - на моё дурацкое счастье. Потому что в суд-то теперь не подашь! Осталась только худая молва, которую ребята из других классов разнесли по всему городу. А молва вышла ещё черней картины. Им же хуже. Директрису потом сняли и перебросили в интернат к дурачкам. Одно хорошо - медаль досталась-таки Саньке Микрюкову.

Мне-то, конечно, и волчий билет уже был не страшен, так как ждали меня на туманном вашем Альбионе - не зря я столько лет на языковых олимпиадах блистала. Только возвращаться в город Малютин стало нельзя. Дядька Серёга сам приезжал навещать. С тех пор живу между Лондоном и Москвой.

Остальное ты знаешь и даже видел. А почему раньше не рассказывала - да всё случая не было. У тебя своих заморочек выше крыши…

- Внимание! Господа пассажиры! Самолёт компании «Иберия» совершил посадку в объединённом кольцевом аэропорте «Домодедово-омни» транспортного узла «Старая Москва». Убедительно просим не делать резких движений и не вставать после дефиксации вплоть до полной остановки самолёта. К выходу мы вас пригласим. Свою одежду и обувь можете получить в здании аэровокзала вместе с багажом после предъявления нательного медальона и выданных вам накидок и тапочек. Убедительная просьба памперсы оставлять прямо на ваших креслах. Желающие могут пройти трёхдневный бесплатный послеполётный курс психологической реабилитации. Эттеншен, плиз! Лэдиз энд джентлменз!..

По проходам пошли воздушные надзиратели, специальными ключиками отстёгивая прикованных к сиденьям пассажиров. Стюардессы энергично и сноровисто растирали страдальцам затёкшие за четыре часа запястья и лодыжки. Резко запахло нашатырём - в полёте, как обычно, не обошлось без обмороков.

- Терри, так у тебя и спина конопатая? - захихикала Леди.

Кто-то отпустил дежурную шутку про нудистское лобби. Накидки были прозрачные.

…А когда взошло светило,

То на деле оказалось,

Что достались Наморгалу,

Хитрозобому Кондолу,

Вся вода, земля и воздух,

А на долю Тилипоны,

Простодырого Дардура,

Вместо мёда и оливок

Лишь одна осталась грязь!

ГЛАВА 10

Квартира-студия Лидочки располагалась в последней трети восточной башни жилого комплекса «Стрела мечты». Мебели было немного - громадный диван в половину стены, старомодный рабочий стол «Дакота Уингчип», переделанный из хвостового оперения настоящего транспортного «Дугласа», пара массивных кресел, кухонный гарнитур в углу, длинная вешалка с нарядами. Вдоль стен стояли картины и чистые подрамники, многочисленные эскизы разбросаны были по полу. Возле широкого, во всю наружную стену, окна торчала стереотруба на треноге.

- Почти всё вывез, хилиаст бруцеллёзный, - пожаловалась Леди на бывшего владельца. - А многие оставляют. Дешевле бросить, чем спускать. Да и не втиснуть такую мебель в элитные жилища…

- У вас всё наоборот! - воскликнул сэр Теренс. - Как вы живёте? Должно быть, этот дворец обошёлся вам недёшево… Нет, мама! Это не то, что ты подумала!

Герцог Блэкбери только-только отдышался после бесконечного подъёма на тридцатый этаж. Воспользоваться услугами дежуривших внизу носильщиков ему не позволила гордость истинного хайлендера. Сама Лидочка была уже вполне свежа и весела.

- Да в копейки обошёлся, - сказала она. - Они тут, собственно, и не жили. Чуть не половина квартир стояла пустая. Теперь они в шикарном районе кайфуют, в Тушино. Дом там старый, зато ещё сто лет простоит. Третий этаж! Мечта! Свет всегда, вода всегда, сортир нормальный, а не эта биомерзость. Ванна в любое время! Лох цепенеет!

- Жизнь, как во время войны, - проворчал Дюк.

- Зато двести квадратов! И все мои! Доставай шампанское!

- Лучше бы мы остановились в «Президентотеле», - вздохнул лорд.

- Экономить надо! - подняла палец Леди. - Мне ещё повезло, что народ вокруг подобрался дружный, с выдумкой. Только с погодой никогда не угадаешь. Если цистерна наверху полная - значит, солнечные батареи не фурычат. Если ток есть - с водой худо… Но справляемся! Не забыл ещё народ жизнь в коммуналке. Не в смысле комьюнити, а… вроде общежития.

Лорд Терри поражённо мотал рыжей косичкой. Чуть не заставили его в барселонском аэропорту Эль Прат расплетать эту косичку - а вдруг она бикфордов шнур? Еле-еле отмазался.

- Ни один город в мире такого бы не выдержал, - сказал он. - Ни одна страна…

- А это ещё одно русское чудо, - сказала Леди и выстрелила пробкой. Потолок был такой высокий, что пробка не долетела.

Это действительно было очередное русское чудо.

За пятнадцать лет строительного бума в Москве понастроили огромное количество элитных жилищных комплексов - многоэтажных, избыточно роскошных, строго, по-военному, охраняемых, с магазинами, соляриями, тренажёрными залами, зимними садами, камерами слежения - и чудовищно дорогих.

А теперь посмотрим, господа пассажиры, как эта хреновина взлетит…

Кончилось всё очень плохо - что и предсказывали умные люди.

В течение одной злосчастной недели один из таких жилых дредноутов съехал в Москву-реку и обрушился, запрудив её. К счастью, дело было днём, да и рассыпался комплекс не вдруг - жильцы успели выбежать почти все, так что спасаться им пришлось от наводнения. Только сумели кое-как растащить нежданную плотину, как на другом конце города другая башня, ещё незаселённая, провалилась в карстовую полость - из-под столицы уходила артезианская вода, обрекая жителей на жажду. Начался обратный отсчёт.

Цены на дворцы стремительно пошли вниз. Взлетели цены на хижины.

Продав за немыслимо шальные деньги конуру с крошечным санузлом где-нибудь в Толстопальцеве или Бирюлёве, можно было спокойно уехать в недальнюю провинцию и там приобрести что-нибудь приличное. Или за чисто символическую плату переехать в какой-нибудь «Континент».

Вместе с людьми стали уходить из столицы и деньги. Грянул Майский облом, но такие обломы повторялись каждое пятилетие, и народ воспринимал их на уровне обычного урагана.

Процвели города Золотого кольца, словно бы мстя столице за многовековое унижение и ордынские набеги по наветам московских владык. Мэр Суздаля публично назвал своего престарелого московского коллегу «керосинщиком», и тот смолчал.

Над памятником Юрию Долгорукому среди бела дня надругались особо циничным способом.

Подмосковному крестьянству и пролетариату менять было нечего, и началось повальное бегство буржуев из горящих особняков на Рублёвке. Гражданскую войну предотвратило лишь то, что как раз в это время закончился…

Впрочем, стоит ли пересказывать школьный учебник новейшей истории - всё равно какой его вариант?

Вышедшую из-под всякого контроля Москву волей-неволей пришлось зачислить в порфироносные соломенные вдовы. Померкший от горя Петербург угрюмо встречал переезжающие министерства, управления, фонды, банки, танки и банды. На долю Белокаменной досталась мелочь вроде Министерства культуры, да ещё своенравный патриарх Владимир не пожелал покинуть свой Сергиев Посад. Питер в ответ учредил Правительствующий Синод.

Дорога, косноязычно воспетая печальником Радищевым, превратилась в многодневную автомобильную пробку. Незадачливый град Петров принимал высокопоставленных беженцев.

А московские Башни заселялись стихийно: по национальностям, по конфессиям, по интересам - Вьетнамская Пагода, Казачья Вежа, Вольный Эльбрус, Чайнатауэр, Сторожевая Башня (это баптисты), Академическая (это учёные), Первая, Вторая и так далее Беженские (это все подряд), Молодёжная, Учительская, Первые Долевики, Вторые Долевики, Тушинская Богадельня, Пик Коммунизма (это альпинисты), Свободный «Вилланж»…

Недостроенный «Москва-сити» освоили цыгане всего мира.

В семёрке сталинских «высоток» обосновался вообще чёрт знает кто.

Произошло окончательное решение квартирного вопроса. С москвичей была наконец-то снята столетняя порча.

Мир в ужасе взирал на безумный русский мегаполис и гадал, много ли там останется народу после первой зимы. Обильную гуманитарную помощь едва успевали разворовывать. Братскую руку протянула даже Монголия…

Но никто не мог представить, сколь хитра на выдумки голь, если её оставить в покое и предоставить самой себе.

«Как вы там живёте?» - ужасались москвичи, застрявшие в обычных домах с обычной инфраструктурой, то есть Кварталах, по-простому - Низовка.

«Нет, как вы-то в своих конурах существуете?» - ужасались обитатели Башен в ответ.

Из жалости взаимной проистекла большая польза.

«Счастье России в том, что мы умеем жить бедно», - сказал некогда академик Лихачёв.

Пошли в ход все альтернативные технологии, которым не давали дороги в прежнее время - селитро-кадмиевые обогреватели, термоцефалоиды, нанокрекинг, ламинарные биофильтры для атмосферной влаги, некробные культуры в переоборудованных бассейнах, теплоизоморфы, бестактные парадвигатели инженер-полковника Крюкова, селеновые гелионакопители, псевдодинамические полуподъёмники, капельное квазиосвещение. Пресловутая «машина Дина», воплощённая в металле, на практике научилась поднимать не только самоё себя, но и двух пассажиров. Некому было тормозить народную смекалку.

Между Башнями вёлся усиленный натуральный обмен опытом и научно-техническими хитрушками. Секретить тоже было некому, а жить хотели все. Возникла новая цивилизация, для которой всё никак не могли найти определения. «Дождался русский народ наконец самоуправления! - воскликнул в своём подмосковном имении прославленный мудрец и пророк. - Теперь и помереть не обидно!»

По весне притихшая Россия с удивлением и восторгом поняла, что сердце её продолжает биться, хоть и в некотором отчуждении от прочего организма. Чиновный столичный Петербург весьма огорчился и даже начал дерзко намекать на уплату налогов. Министрам надоело ютиться в сырых коммуналках и на задворках дворцов. Никаких налогов, конечно, не последовало. Питерская милиция получила приказ отлавливать и штрафовать «лиц московского происхождения».

«Скромнее жить надо, тогда и деньги будут!» - прозвучал ехидный ответ Объединённого Совета Башен и Кварталов.

Пробовали высадить десант на крыши некоторых зданий. Спецназовцы не вернулись - то ли сгинули на верхних этажах, то ли прельстились незнакомым стилем жизни и попросили убежища, занявшись охраной.

И великий город продолжил жить обычной жизнью, разве что с некоторыми поправками на невероятность.

- Я каждый раз словно в новую страну возвращаюсь, - сказала Леди. - Даже плакать хочется, оттого что всё это ненадолго…

- Почему же ненадолго? - спросил лорд Фицморис. - У вас даже удивительней, чем я представлял…

- А, - Лидочка махнула рукой. - Найдутся деятели, подгребут всё под себя. Так всегда было. Уже в официальной прессе пишут: «Махновщина», «Православные джамааты», «Корпоративная вольница», «Анархо-синдикализм»… А сперва дифирамбы пели - «Технологический прорыв без войны», «Ростки будущего»… Скоро, поди, крестовый поход объявят, а ваши буржуи нашим помогут! Вы все заодно, принцы-герцоги… Антанта проклятая…

- Почему вы всё время хотите меня обидеть, ласточка? - вздохнул Дюк.

- Потому что ты всё понимаешь, миленький, - сказала Леди. - Мы по-прежнему живём в ожидании жизни, ищем мужицкий рай и Страну Муравию… А теперь ещё и Три Холма, Охраняющие Край Света. Хочешь, в Кремль сходим, когда дела сделаем? Ты ведь не был в Кремле?

- Не был, - сказал Дюк. - То есть был, но подростком…

- Там теперь интересно, - зажмурилась Лидочка. - Смена караула у Мавзолея. Мавзолей, правда, пустует, и солдатики - голограмма, но всё равно впечатляет. Концерты постоянные, вернисажи… Лох цепенеет, Гайд-парк отдыхает… Вечерами цифровые фейерверки, хэппенинги, перформансы… Кучу знакомых встретим! Погужуемся хоть денька три! Герцог Блэкбери вспомнил бесконечные лестничные пролёты и застонал - ноги ещё гудели. Леди утешила его:

- Когда вернёмся, и подъёмники Диназара ботают. Только они медленно идут, на каждом этаже отдыхают… У меня никогда терпения не хватает, я предпочитаю ножками. Мы же не старики и не дети, правда, Терри?

- Наши отношения говорят об обратном, - Дюк воспользовался случаем поднять проблему.

- Глупенький! Постель-то у меня одна. Правда, большая, от старых хозяев. Если лапы распускать не будешь - нормально выспишься. Терпи! Ждать и надеяться, как завещал Эдмон Дантес! Ещё одно усилие, французы, и вы станете настоящими республиканцами, как сказал Жан Жак Руссо!

- Маркиз де Сад это сказал, - грустно поправил Дюк.

- Тем более! - воодушевилась Лидочка. - Но лучше я тебе всё-таки антиэротический массаж сделаю… Смотри - красота-то какая! Ни дымов, ни факелов! В Капотне, и то безотходка! И пожаров не стало, главный поджигатель в женском платье удрал в Бологое… Да ты погляди: даром, что ли, я стереотрубу покупала!

С великим усилием лорд Теренс восстал из кресла и приник к окуляру.

- Ты в своём Глазго зачуханном такое видел? И не увидишь! Во-он туда глянь! И это не парк, а был вполне пролетарский район, людей резали…

Мегаполис расстилался, сколько глаз хватало. Башни, опутанные яркими трубами различных коммуникаций, увенчанные воронками для сбора атмосферной влаги, сверкающие солнечными батареями и лопастями ветряков, щетинящиеся устройствами вовсе неизвестного назначения, торчали над серо-зелёной Низовкой, как печные трубы над спалённым селом, но картина эта не вызывала ни уныния, ни подавленности, а сплошное удивление и восторг, словно переданная каким-нибудь «Вояджером» панорама инопланетной, но, несомненно, разумной жизни.

Пейзаж не портили даже развешанные то тут, то там останки пойманных квартирных воров.

Лорд же Теренс рассматривал объекты поближе.

- Дорогая, посмотрите - это не наш ли барселонский приятель за нами пожаловал?

- Зайчик, что ли? - не поверила Леди.

- Нет, цербер его, сеньор Понсиано…

- Где?

- Да вот, за оградой стоит, с девицей… Лидочка подскочила к треноге.

Верно, за шоковой сеткой, окружающей башню, стоял величественный усатый мужчина в седых кудрях, сложением и вправду напоминавший главного охранника «Бомбильи». Левой рукой он прижимал к пузу молоденькую девчушку в пёстром балахоне, правой плавно показывал на окна и что-то говорил. Девчушка внимала. Леди махнула рукой:

- Обознался, лорд нерусский! Понсиано ещё не седой, но уже лысый. А это наш знаменитый поэт Лыков с новой подругой. Ванной девку завлёк! Он как раз напротив живёт, в девятиэтажке со всеми удобствами. То ли стихи читает, то ли объясняет, какие светила искусства тут проживают. Нашу башню ведь в простом народе Монмартром кличут!

Дюк подивился популярности парижского района в простом русском народе, но сказал другое:

- По крайности, он не к вам собрался, и это меня утешает.

- Пробовал! - с гордостью поведала Леди. - Но не дошёл. Всё-таки годы не те, а подъёмников тогда вообще не было. Значит, не судьба. Только не больно-то он огорчился, мерзавец! Никогда ему не прощу! Нарочно эту гадину притащил под - мои окна! А ещё ведь стихи написал - «Художнице с Монмартра, как если бы она домогалась моей любви»…

Дюк прикинул, что седой стихотворец вряд ли мог знать о внезапном возвращении Лидочки, но спорить не стал. Она и так его утешила:

- Далеко не пойдём: девки-то минкультовские почти все в нашей башне живут, у кого богатых любовников нет. Да ещё и выходной, не успела, поди, ускакать… Богема поздно просыпается!

ГЛАВА 11

Богема и вправду просыпалась поздно.

- Туркова, это ты в такую рань? Ты откуда? Из Барселоны? Ты и там успела отметиться? Ну ты даёшь! А Розина с Грищуком там замели, не при тебе? С прочими евразийцами?

Маленькая стриженая женщина в громоздком халате надела наконец очки и уставилась на Дюка. - О, и лорд здесь! Леди тоже вопросительно глянула на спутника.

- Да не парься, Туркова! Я же в Тейт-галлери стажировалась!

- Здравствуйте, леди Клаудиа! Рад вас видеть! - взмахнул косичкой Дюк. - Сомневаюсь, - вздохнула Клавдия. - Извините за то, что принимаю в таком виде… Вода ещё не согрелась…

- Русланчик внизу, в садике? - спросила Лидочка.

- Русланчик на Полтавщине, с отцом, - сказала Клавдия. - Всё летичко будут. Сейчас, поди, черешню лопают прямо с дерева, бездельники. А я, как падла, в Сан-Франциско торчала, вы ставку Баббы Бейкера привезла, в Черномырдинке открытие будет… Отдали ведь они, Туркова, нам помещение! Плакали, кололись, а деватьсято некуда! Декрет о жилье! Декрет о музеях! Перетащились газовые бароны в какую-то халупу на Охте… Была у собаки хатка!

- Поздравляю! - сказала Леди. - Клав, прости, мне, собственно, Рогнеда нужна. Она же выставку детских рисунков для Барселоны собирала? Только вот не открывает Рогнеда - то ли дрыхнет, то ли мужика завела…

- Проходите, - сказала Клавдия. - Не через порог же… Только у меня тут… Не распаковалась ещё… Руки не доходят…

Всё равно огромная квартира казалась уютной после Лидочкиной суровой казармы - так много в ней было всяких весёлых фигурочек, тряпочек, масочек и прочих малых форм по стенам. - Немного виски? - спросила хозяйка у лорда.

- Немного репы? - передразнила Лидочка. - Немного борща?

- А есть и борщ! - обрадовалась Клавдия. - У меня его ведро, а хорошему борщу что сделается? Только вкуснее станет. Но хоть в лавку не спускаться! Давайте за стол, а то ты юношу, поди, и не покормила, я тебя знаю… На дальних рейсах хоть через трубочку питают…

- Он сыт своей любовью, - сварливо сказала Леди.

Но всё-таки Дюка было жалко, и они сели за стол.

- Идёт, идёт вискарь под борщ, - подбодрила она растерявшегося было аристократа. - Можно. Особенно ирландский. И под вареники идёт.

- …А Рогнеда бы вам одной корейской лапши заварила, и то вопрос, - подытожила хозяйка щедрый то ли завтрак, то ли уже обед.

- Что ты из-под неё хотела, Туркова?

- Я насчёт детской выставки, - сказала Леди. - Был… Есть там один рисуночек, вот он меня как раз интересует… - Три холма, что ли? Лидочка поперхнулась компотом: - А как ты догадалась?

- Да Рогнедка по всей конторе эту картинку таскала! Она на ней шизанулась! Бона сказылась! Музыку слышала! И всё! Только мы нашу Рогнедку и видели! Взяла отпуск за свой счёт и умотала! - Куда? - Место это искать! У них чуть ли не секта образовалась. У туристов этих, байдарочников, двадцатый этаж, с которыми она тусуется. Рисунок она скопировала, показала своим друзьям, так они даже раскололись - одна группа рванула в Карелию, а другая, наоборот, на Кавказ. Господи, на чём только люди не заморочиваются, лишь бы нормально не жить…

- Прямо так на людей действует?

- На нормальных, конечно, не действует. Но Рогнедка ведь у нас с большо-ой призвездью! И друзья такие же.

- А ты этот рисунок… видела? - спросила Леди, и голос у неё дрогнул.

- Конечно. Я же говорю, она по всем кабине там листком трясла. Хорошая картинка, не по возрасту. Примитив, но не Пиросмани, не бабушка Мозес. Папа, наверное, для дочки нарисовал. Три холма, небо, на небе надпись. Что-то в ней есть, но не настолько, чтобы всё бросить и в Карелию мчаться, летичко портить! А я из-за Рогнедки в Штаты потащилась, как молоденькая! Да я тебе покажу, она Русланчику тоже копию подарила…

Клавдия поднялась и, неспешно колыхаясь, побрела в детскую.

- Дюк, я волнуюсь, - сказала Лидочка и взяла Терри за руку. - Какие всё-таки квартиры тут большие, пока дойдёт…

- Типично шотландский мистицизм, - сказал Дюк. - А окажется всё полной ерундой…

- Ты сам в это не веришь, - прошептала Леди. - Я чувствую, что это… что мы… что нам… Такого со мной ещё не было!

- И слава богу, что не было, - Дюк помрачнел. - Мне это не нравится.

- Ну и поезжай к мамочке! - И Лидочка резко убрала руку.

Вернулась Клавдия и развела широкими рукавами:

- Русланчик, чертёнок, с собой упёр в незалэжную. Ему тоже очень понравилось. Это как раз возле бабушкиного хутора, говорит. Вчера звонил, доложил, что нашёл, и что там живут вячки, вячата и солохи.

- Это кто такие? - тревожно спросила Леди.

- Да так, - отмахнулась хозяйка. - Свекровь моя тоже выдумщица, не хуже Рогнедки. Народная целительница. Но, по крайней мере, мальчик на природе бегает, а не уткнулся в компьютер… Туркова! Не лги! Ты что-то знаешь! За чем тебе копия, если ты сама в Барселоне видела оригинал? Что такого в этой картинке? Это пароль?

Лорду Фицморису выпала редкая удача - увидеть растерянную Лидочку.

- Да я… Да мы… Какой пароль? Это Терри хочет статейку… Какой пароль?

- Врёшь ты много, а врать так и не научилась, - с удовлетворением сказала Клавдия. - Конечно, пароль. Вроде цветочного горшка на - окошке. Иначе почему в министерство этот красавчик приходил?

- Какой красавчик? - окончательно побледнела Леди.

- Из органов красавчик! - победно воскликнула Клавдия. - Он даже обыск в Рогнедкином кабинете хотел сделать, и девки чуть его не допустили, такой обаятельный, но кто-то стукнул министру, и Корсаков его выпер. В Питере у себя будете беспредельничать, сказал. И кулачищи показал - он же раньше скульптор был! Ну, красавчик и слинял…

- Тебе, Клавочка, самой в органах бы служить, - ожила Леди. - Корсаков просто увидел, что у парня липовые корки. А картинка - точно, с фишкой. И в чём фишка, непонятно.

- И где картинка, непонятно, - в тон сказала хозяйка.

- Как-то мне за Русланчика тревожно… - вздохнула Леди и угадала.

- Я сперва тоже перепугалась, - призналась Клавдия. - Но у него же копия, а красавчику копия не нужна, у него своя была. Там всё дело в оригинале… В Барселоне что-то произошло, хоть я и не верю всей этой интернетовской дури… А-глобо музеи не потрошат! А вы, наверное, в розыске. Вот в чём дело-то… А он: картинка, картинка… Нэ журысь, нэ турбуйся: из Башен выдачи нет!

- Ты уж молчи на работе-то, - сказала Лидочка. - Мы с Дюком тоже обещали молчать Мендисабалю… Терри, не встревай, я лучше знаю! Это Россия, а не Скотланд, хренов, Ярд… И это детский рисунок, а не чертёж секретного агрегата! Совсем эти ребята ополоумели! Ты, Клав, вот что… Ты поезжай-ка к свекрови! Так спокойней будет. Ну их, красавчиков этих… Бабба Бейкер не пропадёт, он в трущобах вырос. А как приедешь, сбрось картинку мне на трубу. Потом сожги копию…

- Расскажешь, чем всё кончилось? - прищу рилась из-за очков хозяйка.

- Живы останемся - расскажу, - подмигнула Леди.

ГЛАВА 12

- В общем, куманёк, самолёт мне хвост покзал, - закончил сеньор Понсиано свою трагико мическую эпопею о допросах дурочки Ампаро, зловредной старухи Канделарии и всех остальных уроженцев городка Клаверо, закончившуюся бесчинствами в пробке на шоссе.

- А говорил, у тебя везде свои люди, - мрачно сказал Паблито. - Значит, моё имя, того… Не все двери? Кум, я тебя зачем из деревни вытащил? Мне нужно, это… Чтобы утечки… И что бы нашёл! Кто ворота!

- Так я и нашёл! - обрадовался сеньор Понсиано. - Всю ночь плёнки смотрел…

По рубахе было видно, что Давила просматривал съёмки музейных видеокамер, поедая яичницу и запивая её сангрией

- Вот он, гляди… Я сперва не сообразил, а потом… Вот он! Так его не видно, а когда застопоришь…

- Ребёнок, что ли? - спросил Мендисабаль. - Негритёнок? И он что, днём приходил? Почему голых пускают?

Сеньор Понсиано терпеливо, как больному, объяснил:

- Его же не видно просто так! Глаз не поспевает! И он не негритёнок, он белый, только чёрный. А голый, должно быть, от того, что на нём одежда не держится, такой шустрый… И ворота! Как соврали, так оно и было: дед Балагер! Только не на погрузчике, а на «Гелендвагене». На спор.

Паблито напряг все свои травмированные мячом мозги и обхватил голову, чтобы удержать их, мозги, в равновесии.

Как известно из многочисленных детективов, провинциальный легаш, не ловивший дома добычи крупнее конокрада, в большом городе способен распутать самое сложное преступление, посрамляя тем городских криминалистов со всей их техникой.

Сеньор Понсиано Давила таким и был. Слово «дедукция» он слышал, но смысла в нём не искал, дактилоскопию откровенно презирал, баллистику в грош не ставил, группу крови определял по цвету, на следы обуви не обращал внимания, так как ему трудно было согнуться, а ползать на карачках он не нанимался. И уж тем более не копался в документах - указательный палец его, подобный патрону крупнокалиберного пулемёта, безошибочно указывал на виновника кражи ли мула, растраты ли церковных денег, избиения ли туристов, совращения ли малолетней. Он с ходу называл имя преступника и более в дело не вмешивался. Так гениальный математик выводит сразу готовое решение, предоставляя тупым коллегам искать все промежуточные. Для пиренейского городка Клаверо этого было вполне достаточно.

Хватало до сих пор и для «Музео Мендисабаль» - в сущности, это же обычный склад, только почуднее и позабавней.

Паблито успокоил мозги, улыбнулся не по-хорошему и сказал:

- Кум, так снято-то днём! Вон - люди ходят! Это… А вырезали ночью!

- Верно, в затемнение камеры не работали. И ничто не работало. А что толку? Негритят всё равно в темноте не видно. Днём он присмотрел, как у них водится, а ночью и нагрянул. Через ворота. - А дед Балагер, того… Нарочно? Ворота?

- Нет, кум, - с тем же небесным терпением сказал Понсиано. - Дед Балагер отдельно. Он - как раз в кабину залез, когда свет пропал. Но не идти же на попятный! Слово чести! А «Гелендваген›, это же такая сволочь… Это же мирный танк… А наш чёрненький того и ждал.

- Голый! - уточнил Паблито.

- Ну, может, к ночи он и приоделся, - не уверенно хмыкнул Понсиано. - Старая Канделария говорит, что это коко. Откуда, говорю, в городе возьмётся коко? В деревне - понятно, он там всегда имеется, но чтобы в городе… Но она же неграмотная! Какой же может быть коко, когда я его вижу? Кто бы его, видимого, боялся? А когда Ампаро мне пересказала разговор с русской артистой, я и помчался в Эль Прат.

Паблито представил мчащегося сеньора Давилу и завёл глаза: - Позвонил бы! Пусть бы, это… задержали!

- Эх, куманёк! Кто бы с ней связывался! Они этих ловили… мятежников. Между прочим, денег у твоей сеньориты полно. Угадал. Может, по меньше твоего, но навалом. Это видно. - Ты что, счета её проверял?

- Ещё не хватало! Но ведь сразу видно, кто чего стоит. Голодранца узнаешь за километр, хотя бы и во фраке. Вспомни, как сам молодой форсил! Плюнь, кум! Таких картинок даже я тебе сто нарисую. Приклеим, и всех делов. Другое дело, что ты к ней неровно дышишь. Правильно Тереза твоя частных легашей нанимает, только я - их, кум, сразу вижу и по-простому окорачиваю… На этот счёт будь спокоен. Она сюда ещё вернётся, сеньорита твоя. Ну, произошла какая-то глупость непонятная, так ведь вреда от неё нет! И «Гелендваген» восстановят, ребята обещали. В общем, закрыли дело за отсутствием всего, чего бы то ни было. Полицию я успокоил, журналистам всё равно никто не верит… А чёрного вроде бы поймали, то есть нашли дохлого, а он потом к ночи ожил и убежал. Городские всё делают не как люди…

Сеньор Понсиано помнил, как вся родня уговаривала Паблито не затеваться со строительством музея. Не уговорила.

- Вот это, кум! - и сеньор Мендисабаль хлопнул по столу ладонью. - Ты не сиди. Не вы думывай, за тебя я буду, это… А ты, того… Ты давай! Тут, это… Тут что-то не то! Так не озор ничают! Дорого! Почему у него ноги и, это… руки такие?

- У кого? - опешил Давила.

- У того! У чёрненького!

- А, у коко? Так это же коко. Его же нет, он только мерещится.

- Видеокамере мерещится?

- На плёнке брак! Он и легавым померещился! Вот они и плетут что попало - воскрес, мол…

- Кум, ну ты ненормальный. Уже сто лет не ту, это… вместо плёнки сейчас, это… Ну, не пленка. Не обязан я знать, как оно называется! Я тебя для чего? А ты? Я бы мог этих… целую дивизию… с приборами… Только оно дело семейное. Крутись! Как этот город называется, откуда? Русский город? Ампаро перевела?

- Мальютин, кум, а ты на что намекаешь? А девочку мне не выговорить!

- Я не это! И ты не это! Не сиди! Давай в Мальютин! Ищи девочку! Скажи, это… Первое место за картинку! Сто тысяч евро!

Сеньор Понсиано тяжело вылез из кресла и осторожно опустился на колени:

- Я так прямо и знал, чем это кончится! Куманёк, да не могу я летать с нынешними порядками! Это же тюрьма с крылышками! Стыдно от добрых людей! Мне же там трубку с бульоном на обед вставят! Пластид в заднице будут искать! А поездом нельзя?

- Каким, того, поездом? Какая, это, задница? Возьмёшь мой «Фалькон» и с комфортом… Ты у кого работаешь? Ты… это… страж лучшего музея в мире! Только рубашку… Вообще, следи!

Сеньор Понсиано вернулся в кресло и совсем было успокоился, но тут же встрепенулся всем пузом:

- Это же в Россию! Нас там собьют! Я же помню, они сбивают…

Настал час терпеливого объяснения и для Паблито.

- Ты, это… По закону же! Честь по чести! Да! В этом… Мальютин… Ведь есть футбольная команда? Хоть одна?

- Наверное, есть, - предположил Давила. - Хоккейная точно есть - лёд ведь у них даровой.

- Какой лёд? Я про того, футбол. Скажешь там, что прилетел, это… «Барселона» хочет товарищеский матч… Сам придумай. И того… девочке приз… Сообразишь!

- Видно, бабка права. Ты картинку даже не видел, а уже тронулся… Если на твоём «Фальконе», тогда ничего… Но я по-русски…

- У них федерация футбола есть? Есть. В Москве. Скажешь, что от меня. Там у них этот… Алехандро «Козьоль» Тер-тыч-ны. Два года в «Аяксе» был - помнишь? Русская трибуна на «Уэмбли»: «Козьо-о-оль!» И весь стадион: «Козьо-ооль!»

- Помню, - заулыбался Давила. - Помню сеньора Козьоль: «Таганька, зачьем сгубиля ти менья?»

- Во-во. Таганька. Он поможет - скажет, как долететь в Мальютин…

Только правда победила:

То, что добрый Тилипона

Налепил из чёрной грязи,

Вдруг задвигалось, запело,

Побелело, заплясало,

Застучало в барабаны,

Стало жить да поживать!

ГЛАВА 13

Герцог Блэкбери от самолёта отказался: за три дня шлянья и веселья он смертельно устал.

- Дорогая, я давно хотел поглядеть на Россию во всём её, так сказать, просторе. Неужели вам нравится этот массовый воздушный стриптиз? - Смотри - тебе жить! - предупредила Леди. Взял Теренс, конечно, СВ - и промаялся трое суток от близости любимой и невозможности чего-то более. Пресловутый антиэротический массаж укрощал только тело, но не душу. Выспаться толком не удалось. Кроме того, в вагоне-ресторане ему пришлось столкнуться с поздними и оттого лютыми омскими дембелями, ушедшими на гражданку прямо с гауптвахты. Да ещё на каждой остановке Лидочка выгоняла лорда за экзотическими продуктами и напитками: подтверждала свой невозможный характер, чтобы похерил бедный Терри беспочвенные мечтания.

Когда поезд миновал мост через реку Алду, она привела лицо влюблённого в относительный порядок, а сама напялила на голову белокурый парик:

- Ты правильно придумал, что на поезде, а то Синеоков сразу бы узнал, кто сюда летит! У него везде схвачено… Так что в город мы не поедем, а мы поедем прямо к Дядьке! Дядька тебе сразу в репу даст, но ты не смущайся - он со всеми так знакомится… Посмотрела на Дюка и добавила:

- А может, и пожалеет: не даст в репу. При таксисте говорим только по-английски! И за чемоданами приглядывай!

Но таксист всё равно удивился, когда пара явных иностранцев пожелала отправиться не в «Рэдиссон-Сайбериа», но в сторону Шалаболихи.

Дюк так и не успел как следует рассмотреть малютинский вокзал, напоминавший вычурный, дорогой, но явно несъедобный торт. Над привокзальной площадью качался громадный плакат, на котором изображён был обесцвеченный молодой человек. В каждую его щёку было вшито по застёжке-молнии. Подбородок украшала интимная стрижка. Подпись гласила: DJ GONDON PROEZDOM.

- Смотри-ка - мой бывший жених! Большим человеком стал! - сказала Леди.

…А вот дача Турковых напоминала гнездо средневекового барона-разбойника - правда, разбойника доброго, старшего брата своим вассалам и отца родного своим крестьянам. «Если бы Гауди хоть раз в жизни напился, - пояснила Леди, - он бы примерно что-нибудь такое и напроектировал». Дюк только хмыкал да охал, всерьёз ожидая получить от неведомого Дядьки в репу.

В репу он не получил, но потрясение было нешуточное.

Едва они прошли за калитку, как по выложенной камнями дорожке промчалось что-то огромное и лохматое. Лохматое встало на задние лапы и, оказавшись выше Лидочки, едва не опрокинуло её на землю. Герцог бросил чемоданы (один жалобно звякнул), кинулся на выручку. Нападавший переключился на Дюка и разом слизал с его лица всю маскировочную косметику языком шириной с сапёрную лопатку.

- Дядька! - заорала Леди. - Ты чего тут развёл? Брысь! Брысь!

- Это, деушка, твой Чуня! - послышалось с высоты крыльца.

Сергей Иванович Турков был высокий крепкий мужик с обветренной рожей и седой бородкой по её краям. Глаза у Дядьки были маленькие, чёрные и пронзительные. Одежду его составляли просторная тельняшка и фирменные кремовые пижамные штаны «Поло», в знак полного презрения к ним заляпанные чёрным кузбасс-лаком.

Гигант Чуня успокоился, сел, завилял хвостом и вопросительно глянул на хозяина точно такими же хитрыми глазками.

- Какой Чуня, Дядька? - Лидочка успокоилась и вытерла лицо. - Издеваешься?

- А тот Чуня, какого ты мне навязала в Лондоне!

- Дядька! Лох цепенеет! Чуня не может быть такой!

Дюк тоже опомнился и пролепетал: - Постойте, но ведь это же… Невероятно!

В принципе герцог Блэкбери был прав. Йоркширские терьеры, эти непременные атрибуты светских дам, должны в дамской же сумочке и умещаться. Британские углекопы в своё время вывели эту породу для того, чтобы крошечные друзья охраняли под землёй от крыс шахтёрские тормозки с обедом. Но леди Тэтчер в своё время ликвидировала шахтёров как класс, а собачек пристроили на житьё в аристократические семьи.

- Так он у меня первые дни за пазухой и жил! - пояснил Сергей Иванович. - А потом я вспомнил, что размер аквариумных рыбок зависит от величины водоёма. Что он, думаю, на диване будет скучать!

- Ты что его, стероидами кормил? Или пищей богов?

- Мясом я его, деушка, кормил, мясом! А чего это твой молодой человек весь с лица сбледнул? Когда я Чунину родословную нашим собачницам показал, они вот тоже в отключке были. Вязать его хотели со своими микробами! Будет Чуня с ними вязаться! От него все овчарки без ума, даже некоторые волчицы. А чего? Рос на вольном воздухе, за кроликами гонялся, на дворе зимовал - шуба-то вон какая! Чуня, как видно, любил такие речи, но проявил личную скромность. Он встал, безошибочно выбрал самую тяжелую сумку, взял ремень в зубы и потащил груз на крыльцо.

- Это он ради тебя, - сказал Дядька. - А вообще ленивый фантастически. Как русский витязь, что спит в кургане до тревожного часа. И лишь в минуту испытаний встаёт лицом к врагу. Прошлой зимой молочную ферму в Шалаболихе от волков отстоял. Задавил шестерых - я только у мужиков ружья отнимал, чтобы его не подстрелили. Тогда оставшиеся волки что делают? Они тогда нанимают за две бараньи туши медведя-шатуна…

- Дядька, ты гонишь… - растерянно сказала Леди. - Это же кавказон, только лапы покороче, а не Чуня…

- Кавказон нам не противник, - гордо сказал Сергей Иваныч. - Кавказонам он всю психику ломает на расстоянии. Чуня вернулся за другой поклажей.

- Смотри-ка - вечный труженик… Лицемер! - воскликнул Дядька. - Значит, молодой человек, вы и есть та самая бледная британская спирохета, о которой настырно сообщала моя племянница?

- Дядька! Ты негодяй! - Лидочка чуть не за плакала. - Терри, он врёт! Он всё время врёт! У Турковых вся порода такая!

- Ну полно, полно, - и Сергей Иваныч обнял племянницу, а она в бессильной злобе выбивала кулачками дробь на полосатой спине. - Нет, зря ты так молодого человека трактуешь. Порода есть, а мышцу мы нарастим…

Дюк выпрямился и бесстрашно протянул Чуне очередной Лидочкин чемодан:

- Лорд Теренс Фицморис, восемнадцатый герцог Блэкбери, к вашим услугам, сэр, - и с достоинством поклонился - то ли псу, то ли человеку.

- Это хорошо, - сказал Дядька. - У вас прекрасное произношение, герцог. Сергей Иванович Турков-Синюха, лицо без определённых занятий. Домовладелец. Можно сказать, даже эсквайр… Герцог и эсквайр застыли в рукопожатии.

- Ты кормить нас думаешь, эсквайр? - сказала Леди.

ГЛАВА 14

…Сибирские города молоды - их история насчитывает самое большее четыре века. У американцев и того меньше - поэтому они относятся к былому трепетно, любую перестрелку в салуне считают судьбоносным событием и посвящают ей песни и фильмы.

Бедный город Малютин был лишён даже куцей истории Томбстоуна. Начались его несчастья вместе с революцией.

Ещё в марте 1917 года освобождённые уголовники и ссыльнопоселенцы первым делом уничтожили полицейские архивы, а заодно и тех, кто эти архивы составлял.

«А ведь называли нас каторжной столицей!» - сокрушались местные краеведы. Им пришлось восстанавливать всё с нуля, под взрывами, картечью и пожарами Гражданской войны. Подшивки старых газет шли на растопку и самокрутки, жалованые грамоты - на сапожные стельки, письма и семейные альбомы разлетались по улицам, а сами улицы приобрели новые имена.

От тяжкого труда краеведов избавило ГПУ, эту категорию граждан выводившее в расход в первую очередь.

- А как же им было не выводить? - объяснял Дядька Серёжа. - Ведь краевед - он что? Он же не только про природу и окрестности всё знает, он же и людьми интересуется! Он, проклятый, помнит, кто чей сын, кто чей внук и правнук, кто на ком женился и при каких обстоятельствах. Он, окаянный, ведает, что красный трибун товарищ Орлов-Соколов - это бывший Барух Гуральник, у которого была своя аптека на углу Крестовоздвиженской и Кандальной! Он, контра недобитая, не забыл, что начальник пароходства Артём Капидонов ходил в левых эсерах! Ему, гидре капитализма, известно, что первый секретарь губернии товарищ Оськин женат на старшей поповской дочке! Он, белогвардейский недобиток, знает, что партизанский командир Кулешов и налётчик Егоза - одно и то же лицо! У него, у гада, картотека! Нет, милый, пожалуй бриться! Много будешь знать - мигом состаришься! Как же было краеведов не трогать? Вот их и тронули…

Но такое водилось по всей стране. Настоящая же, бесповоротная беда случилась позже, уже во время большой войны.

Тёмной зимней ночью 1942 года, когда над городом бушевала небывалая пурга, маленький Малютин потрясён был взрывом, взметнувшимся на площади Красных Жертв, бывшей Колокольной.

Поднятые по тревоге чекисты, милиционеры и пожарные не сразу сообразили, что произошло, - искали вредителей и поджигателей, причём довольно успешно.

На самом деле это была не вражеская мина, но дружеская помощь по ленд-лизу. «Бостона» перегонял с Чукотки не шибко опытный экипаж, ветрище дул неистовый, мороз был ему под стать, ребята заблудились среди бушующей бездны… Такое случалось обычно над тайгой, но тут груда металла с остатками высокооктанового бензина обрушилась на малютинский краеведческий музей. Золотопромышленник Балашов, большой оригинал и меценат, возжелал построить здание в виде египетского Сфинкса, чтобы простояло века и зоны. Но хватило и тридцати лет. Спасать было некого и нечего.

Мало того. Первый секретарь малютинского обкома партии товарищ Задерихин от взрыва малость тронулся и вообразил, что враг у порога. Он ни на секунду не растерялся: приказал собрать все партийные архивы и вообще документы всех госучреждений, свезти собранное в ближайший овраг и там сжечь, обеспечив оцепление.

Безумие первого лица по цепочке передалось всем остальным. Для любой бумаги настала Варфоломеевская ночь. Спалили всё, что не было уничтожено в предыдущие лихие годы. Три дня носился над Малютином пепел… Город, как человек, до срока поседел и утратил память окончательно…

Дурака Задерихина расстреляли, но и на том свете не было ему покоя.

Взвыли не по-хорошему малютинцы, когда после Победы пришлось им восстанавливать все справки, прописки, права и прочие документы. Жизнь и без того была тяжёлая, а задерихинское художество сделало её и вовсе невыносимой.

Город приходил в себя, словно боец после тяжкого ранения с амнезией. Он вырос, распространился по обоим берегам реки Алды вдоль железной дороги, оброс тяжкими корпусами эвакуированных заводов, временно-вечными бараками, сталинским ампиром, потом штампованными пятиэтажками. Восстановили и музей, только вместо Сфинкса встала типовая унылая песня стекла и бетона. Уныние царило и внутри: вымпелы передовых бригад, групповые портреты с партконференций, чучело росомахи, небольшая пушка, якобы собственноручно отлитая Петром Великим… Но должна же быть хоть какая-то история!

Место фактов нагло, по-хозяйски, заняли легенды. «Полнится легендами земля малютинская!» - писали журналисты и ничуть не преувеличивали.

Основателю города, казачьему атаману по имени Агафон Басалай, приписывали сперва самое пролетарское, а потом и самое княжеское происхождение от Всеволода Большое Гнездо. Видно, Басалай, выпав из этого самого гнезда, крепко приложился головой, коли дал острогу название в честь заплечных дел мастера Малюты Скуратова - ведь время называть русские города именами палачей ещё не настало.

Всякий уважающий себя коренной, матёрый малютинец выводил свою родословную от первопоселенцев; выходило, что атаман привёл на берега Алды не меньше, чем группу армий. В доказательство малютинец обычно показывал новенькую нагайку, переходившую от отца к сыну в течение нескольких поколений. Особенно хороша была форменная одежда малютинских казаков: околыш кубанский, погоны терские, лампасы уссурийские, папахи даурские…

Малютинцы же некоренные либо принимали всё на веру, либо слагали свои легенды, принесённые со всех концов Советского Союза.

Так, почти в каждом доме среднего возраста утверждали, что строившие его заключённые замуровали в стену живого злодея-прораба либо, из вредности, спичечный коробок со спящими клопами. Блочные хрущёвки похвастаться замурованным прорабом уже не могли, но клопы их тоже не миновали.

В любой из школ некогда учился незаконный внук Кагановича.

Во всяком предместье существовал свой пьяница-отец, пропивший валеночки сына, отчего малютка отморозил конечности и кричал: «Папа, папа! Отдай мои ножки!»

В тех же местах в погребе под воздействием радиации вырос гигантский маринованный гриб-мутант, начисто растворивший оплошавших хозяев.

Каждый мало-мальски приличный особняк в стиле модерн считался подарком пламенного купца Герантиди своей любовнице.

Одна из улиц носила имя не менее пламенного Ладо Кецховели; чем пламенел товарищ Ладо, уже никто не помнил, зато сложили историю о девочке Ладе Кецховели, которая подслушала разговор папы-вредителя с турецкими шпионами и доложила куда следует. В доказательство показывали небольшую статую пионерки в шароварах и с лыжами - она же ведь не просто так поставлена посреди цветочной клумбы! Статуя была выкрашена бирюзовой масляной краской - говорили, что для секретности, потому что чудо-девочка всё ещё живёт и активно действует среди нас.

Малоизвестный здешний бандит Игуля Расписной считался королём всех воров в законе союзного масштаба. Известен был даже номер камеры, в которой он томился и которую загадочно покинул, нарисовав угольком на стене автомобиль «Победа». Кроме того, он проиграл в карты всех женщин города, носивших чёрные чулки. Много чего можно наплести на пустом месте!

Всё это Дядька Серёга излагал молодому герцогу, стосковавшись по внимательному слушателю, пока Лидочка летала на хозяйстве и безжалостно колотила об пол не поддававшиеся отмытию тарелки.

- Женю я тебя, Дядька! - то и дело вопила Леди. - Или «умный дом» закажу в Японии, чтобы само всё делалось, а ты только чипами в голове перебирал! Одни кролики на уме - от них уже проходу нет! И на грядках ничего нет - всё на корню сжирают!

- Что я их - убивать должен? - возмущался Сергей Иванович.

А в остальном всё было хорошо и уютно, и камин сейчас, в дождь, горел уместно, и какой-то «нью-эйдж» негромко лился из динамиков, и вискарь шёл под пельмешки за милую душу.

- Историю, в конце концов, можно заказать, - задумчиво молвил Дюк.

- Глагол «заказать», мой бедный молодой друг, имеет сейчас в России совсем иное значение, - вздохнул Дядька. - И вот в этом смысле заказ выполнен на двести процентов. Нашу скромную историю уже не только заказали, но и исполнили. Вы, вероятно, помните своих предков чуть ли не с времён Крестовых походов…

- Немного раньше, - скромно сказал герцог. - Примерно с девятого века.

- Надеюсь, нашей эры?

Дюк рассмеялся. Физиономия его покраснела.

- Ага! Теперь я вижу, от кого Лидия унаследовала язычок! Блэкбери по женской линии восходят к Маккормикам, а по мужской - к тану Атаульфу, в чьём существовании я лично не сомневаюсь.

- А я, увы, во всём сомневаюсь, - сказал Сергей Иванович и погладил длинными узловатыми пальцами седую шкиперскую бородку. - Ибо наступила эра мифотворчества, и ни один источник нельзя считать достоверным, разве что Библию, да и то…

- А тут и мы с вашей племянницей привозим очередной миф! - сказал Дюк.

- Деушка! Хватит бегать, садись за стол! - вспомнил Дядька. - Нет еды страшнее и гаже хорошо охлаждённого пельменя! А ваши барселонские похождения… Что ж, вписываются они в одну системку…

Вернулась Леди - злая, растрёпанная, в дурацком переднике, на котором изображался полосатый галстук.

- Дядька, я тебя убью! - бухнулась на стул, набуровила в стакан граммов десять «Баллантайна» и выпила залпом. - Как ты мои ранние шедевры хранишь? «Мальчика, поедающего шоколад» чуть самого мыши не сгрызли! Куда Чуня смотрит?

- Так ведь не сгрызли же, - невозмутимо сказал Сергей Иванович. - А на мышей Чуня ноль внимания, он и кроликов уже не трогает, несолидно…

- Это центральная часть триптиха «Счастли вое детство», - пояснила Леди захорошевшему Теренсу. Он на какое-то время избавился от маминой опеки, удачно объяснив, что в Сибири космическая связь то и дело глохнет по причине северного сияния. - Дядька, а чего они вокруг ходят, как бы примериваются, хвостиками машут?

- Мыши - побочное следствие кроликов, - сказал Дядька. - Они у них вроде домашних любимцев.

- Фифефа фы фафуффа, - вздохнула Леди сквозь пельмень. - Ответишь перед потомками!

- Настоящие художники - они, деушка, щедрые. Вот тибетские монахи - восемь дней строят мандалу, часок полюбуются - и метёлкой! Не стоит заводить архива, как сказал поэт, бережно вкладывая в особую папочку квитанцию из прачечной… Спать пора, господа хорошие! Вас где уложить?

- Меня - наверху, Дюка - на диван! - распорядилась Лидочка. - Замучилась я его пламень массажем гасить… Я лучше твою, дядюшка, хребтину потерзаю, а то ходишь у меня, как горбун Парижской богоматери, а тебе ведь ещё жениться! Дядька Серёга застонал.

…Россказни о невероятной русской массажистке до сих пор звучат среди оксфордских студентов - вплоть до танцевания хромых, прозревания слепых и озвучания немых. Даже китайцы завидовали.

Особенно популярна была история про принца Салаха.

Никакого Салаха в природе не существовало - Лидочка с первых дней пребывания в Оксфорде наспех выдала историю про жутко богатого, жутко горячего и жутко ревнивого знатного араба, который преследует её уже много лет и грозится зарезать любого, кто посягнёт; и есть зарезанные. Посягающие, кроме Терри, рассосались, и всё было хорошо до тех пор, пока невыдуманный сын султана Бабурин, действительно Салах, не прибыл для процесса обучения. Видимо, к реальной жизни его призвала мощная Лидочкина фантазия.

Лорд Теренс на ту пору как раз отбыл в родовой замок по семейным обстоятельствам, а то было бы делов со стрельбой и поножовщиной!

Знатный нефтяной повеса хоть и приволок с собой небольшой походный гарем на четыре койкоместа, уместившийся в минивэне, но на Лидочку тут же запал и в первую же ночь забрался к ней в окно по стеблям плюща. Соседки по комнате с визгом и свежайшими сплетнями разбежались, оповещённые ими парни разных народов дружно струсили, а начальству не донесли, страшась ужесточения и без того средневековых правил. Лидочка осталась один на один с яростным принцем, который сверкал глазами и швырялся крупным жемчугом.

Леди потупила очеса, закрыла простынёй нижнюю часть лица и покорно предложила благородному соискателю отведать её искусства - ребята-де хвалили! Салах тут же скинул с себя всё и предоставил чаровнице спину, поросшую щетиной.

Тут-то и припёрся в мир знаменитый антиэротический массаж, которым старшекурсники Оксфорда пугают шёпотом хорошеньких новичков…

…Лидочка вышвырнула голого и сконфуженного султанёныша за дверь, громко обличая на трёх языках за недееспособность (не хотелось прослыть меж товарками недотрогой или, упаси бог, девственницей), проводила сатанинским хохотом («Обоснуй, что ты пацан!») и швырнула вслед горсть жемчужин. Одежда бедолаги полетела в окно, но до земли не долетела, застряв в плюще.

Нагой Салах поплёлся за утешением к походному гарему, но и там ничего не добился от своего юного горячего тела. Евнух-телохранитель, делая невинные глазки, предлагал господину различные афродизиаки, чем вводил в пущий гнев.

Наутро Салах покинул кампус, на ходу изымая все отцовские взносы в университетский фонд. Он поклялся страшно отомстить русской колдунье и, по слухам, осаждал праведного аятоллу Ибани мольбами издать соответствующую фетву, чтобы всякому правоверному повадно было бы зарезать на фиг оскорбительницу истинной веры за приличное вознаграждение. По слухам же, аятолла впервые в своей праведной жизни произнёс несколько неподобающих его сану слов, среди которых попадались и русские, оставшиеся в памяти с тех времён, когда будущий духовный вождь ещё шоферил в Коканде. Какая уж тут фетва!

Султанёныш сидел сейчас в своей знойной Бабурин, лелея месть и лечась лазером и кабарожьей струёй.

А вот на лорда Фицмориса коварный массаж действовал слабо и недолго, потому что Лидочка всерьёз на него не сердилась…

Перед тем как подняться в девичью свою светёлку, Леди спросила: - Дядька, а как тут Синеоковы?

ГЛАВА 15

- Это, молодой человек, фигура серьёзная, - говорил Сергей Иваныч, то и дело прикладываясь к «Баллантайну». - Правильно вы решили не отпускать Лидочку одну. Одному мне не доглядеть… Чуня, ступай на двор! Да не мотай хвостом! Бутылку опрокинешь!

Всем троим не спалось: с одной стороны, дело стариковское, с другой - дело молодое, с третьей - вообще собачье.

Лорд Теренс, уютно расположившийся на старой Чуниной оттоманке, чувствовал себя чеховским персонажем - ночь, усадьба, верный пёс, что ж, камин затоплю, буду пить, шорох листьев и дождя за окном, обильное угощение, безответная любовь, бесконечные разговоры ни о чём, разрешение судеб России и прочего мира…

- Зовут его Никон Павлович Синеоков, а происхождения он самого неизвестного. Интерес нейшее было время - заря перестройки! Такие монстры повылазили! Гоголь был пророком: «Показался какой-то Сысой Пафнутьевич и Макдональд Карлович, о которых и слышно не было никогда…» Особенно насчёт Макдональда угадал. У Синеокова нашего тут ни родни, ни однофамильцев. Поначалу он промышлял извозом на горбатом «Запорожце», снимал комнату в бараке. Бутылки сдавал - чужие. Потом как-то незаметно переехал в квартиру, кстати, помершего профессора-археолога - сомнительная история… Организовал кооператив. А через год под ним все городские бандиты ходили, хоть и ругались. Так что с моим братишкой Антоном не мог он не пересечься. Антон со своим заводом тоже в силу входил в те поры. Ждали войны, но они неожиданно закорешились. Я часто брата спрашивал: ну что между вами общего?.. Никон Павлович производил впечатление полного идиота. По большей части он молчал, иногда совершая совершенно неожиданные и нелепые, на первый взгляд, поступки. Но после этого всё складывалось в его пользу, словно он повелевал случаем. Покупал, продавал, валюта, семечки, титановые лопаты. Ну да вам неинтересно, герцог, вот если бы вы были деловой… Страшненькая была жизнь, вам такого вовек не знать. Смешались в кучу кони, люди, львы, орлы и куропатки… Ах, вы понимаете? Специализировались по этому профилю или от Лидочки?

Лорд Теренс меж тем никаких реплик не подавал, только внимал с открытым ротом: знаменитый русский ночной монолог! Пьяненький Мармеладов! Умненький Карамазов! Четвёртый сон Веры Павловны!

- Словом, братишка мой объясняет свою неожиданную дружбу так: ах, это человек-загадка! Поразительный талант! Чутьё! Самородок! Вот что значит свободный русский человек! Умный был у Лидочки папа, что и говорить, «но чёрт, друзья, был умней его, умней и хитрей его!» Узнали? Хоть это и малоизвестный перевод. Так и живём. Я себе пью потихоньку, хотя какое там потихоньку. Никуда не лезу, и все подробности проходят мимо меня, кроме обрывков. Антон, оказывается, отрядил одного толкового адвоката из ментов узнать о прошлом партнёра. На всякий случай. Адвокат постарался и даже съездил на историческую родину нашего героя, в казахские степи у самой границы с Монголией. Посёлок Коксоугли. Только оказалось, что никакого посёлка с таким названием нет. То есть, сообщили шёпотом, был, но его сожгли в своё время из огнемётов, потому что там случилась чума и никто не уцелел. Если вы, Терри, полагаете, что ваше гуманное правительство поступило бы другим образом, вы сильно ошибаетесь. Другого образа попросту не существует. Но это уже отдельный разговор. Откуда-то нарисовалась и супруга господина Синеокова, тронутая на паблисити. Сама наряжается, как… Во! Даже и сравнить не с кем! И супруга наряжает то в ковбойском стиле, то в кимоно с драконами, то в эфиопскую полосатую хламиду. Сам-то он весь век ходил бы в одном драповом пальто, ему одежда без разницы. И пиар без разницы, и всякие там светские сборища. Ненавижу слово «тусовка»! Кто срок тянул, никогда так не скажет, ибо западло… Притащит она его на какую-нибудь московскую презентацию с олигархами и визажистами, а он молчком простоит в углу. Но чувствовал Антон, что от этого скромника великий вред воспоследует, только не чувствовал, когда. Зато я чувствовал, потому и… Ну, это опять неинтересно, да и знать не надо. Ухожу это я себе в очередной запой с чистой совестью, а выхожу… Признаюсь, никак я не ожидал, что он брата того… Грязная история. Но племянницу я уберёг, и наследство её. Не бесприданница!

- Сергей Иванович, неужели вы могли подумать… - начал Дюк.

- Да я в другом смысле, - вздохнул Дядька. - Лидке человек нужен. Мужик настоящий, а герцог там, механизатор… Тогда загулял бы я напоследок, попрощался бы… С внучатыми племянниками…

- Совершеннолетними… - в тон продолжил Терри.

- Ожил! Хвалю! - сказал Сергей Иванович. - Не спирохета, выходит… Тяжело вам будет, герцог, но, как говорится, ты ходи, ходи, ты свово добивайся! А давайте на брудершафт и будемте на «ты»! Заодно и второй сосуд приговорим… Найт-кэп…

Терри вздохнул, поднялся и подошёл к дивану со стопкой. Чуня, лишённый привычного лежбища, тоже завозился у себя в углу.

- В твои годы знать похмелье вообще не положено, - сказал Дядька. - Ну, за знакомство!

Выпили за знакомство. Сергей Иванович с неудовольствием потряс бутылку и вздохнул.

- Мужик, говорю, ей нужен! А мужиков во всём мире осталось на сегодняшний день только трое: мы с тобой да ещё один японец. Куды бедной бабе податься? Матриархат наступает на всех фронтах. Возвращение Белой Богини. Сам суди - сколько женщин-президентов развелось? А бизнес-вумены? А первая в мире суданская женщина-палач? Вот то-то! А дальше хуже будет. Или лучше. Кур полон двор, а петух один. От природы не уйдёшь. Так и будем жить: самцы, не приходя в сознание, лежат в стеклянных ящиках, подключённые к аппаратам искусственного доения, поскольку ни на что большее не годятся. Потом запьют, как водится, аппаратчицы, и вообще всё кончится… И тут погас свет…

Десять дней они боролись

И барахтались в болоте,

Десять дней заря вставала

И садилася обратно,

Десять дней змея Гургура

Всё вилась и вырывалась,

Но поддалась Тилипоне

На одиннадцатый день!

ГЛАВА 16

То есть света и без того было мало - ночничок под плотным абажурчиком да индикаторы-неонки на стенных выключателях. Заткнулся негромкий «нью-эйдж» в динамиках, прекратилось гудение холодильника. Темно и тихо стало, как двести лет назад.

- Опять кто-нибудь из проспихинских въехал на тракторе в будку трансформатора, - решил Дядька. - Сколько раз говорил Филимонычу - перекрой им дорогу, брёвна положи… Стой, а генератор? Там же у меня автоматика… Дюк подскочил.

- Вон из дома! - закричал он. - Лида, беги! Анкл, дог, гоу эвэй!

Анкл удивлённо заругался, а дог среагировал немедленно - он из своего угла перемахнул через оттоманку, распахнул башкой дверь и выскочил во двор.

Люди были не так расторопны - Дядька ничего не понимал, герцог не мог решить, одеваться или не надо, Лидочка чем-то гремела наверху и выкрикивала нечленораздельные, но увесистые слова.

Дюк примерно помнил, где лестница, и довольно неудачно бросился спасать любимую - аж взвыл, споткнувшись о ступеньку. Любимая тоже оступилась с отвычки и состукала попкой с лестницы, опрокинув воздыхателя на столик с неубранной посудой. Столик только крякнул, посуда отозвалась вразнобой, Терри подхватил Лидочку на руки, чтобы поспешно эвакуировать, и оба врезались в Дядьку, неожиданно выказавшего стариковскую бестолковость.

На террасе было посветлее, но Дюк продолжал подталкивать Дядьку к выходу - дверь на крыльцо Чуня, понятно, не закрыл.

- Вы сумасшедшие! - кричала Леди, не желавшая лезть в ночной рубахе под дождь. - По думаешь - свет погас! Поставь меня на место, наглец! Прими руки!

- Дорогая, свет ОПЯТЬ погас! СНОВА погас! - отвечал герцог.

- Чего паникуешь, крэйзи? - рявкнул Сергей Иванович. - Спокойно! Не война! Пить не умеете!

На дворе было не только сыро-темно, но и прохладно, поскольку во тьме цвела невидимая черёмуха. Где-то рычал и взлаивал столь же невидимый Чуня.

- Господи, кого он там гоняет? - сказал Дядька. - Уж не волка ли? Ну-ка…

Он отодвинул Терри и прильнувшую к тому Лидочку, вернулся на террасу.

- Чуня, ко мне! Терри, они его загрызут! - вопила Лидочка.

- Обосновать, что я есть пацан? - хладнокровно спросил герцог Блэкбери и шагнул с крыльца.

- Терри, назад! Сумасшедший! - На Лидочку было не угодить.

Внезапное сияние охватило долговязую фигуру лорда Фицмориса - то Дядька вернулся с лампой «летучая мышь» в одной руке и с ружьём в другой.

- Не стреляй, там Чуня! Там Терри! - завизжала художница.

- А в кого стрелять-то? - растерянно сказал Сергей Иванович.

У кирпичной ограды метались две тени - одна косматая, другая чёткая. Они почему-то кружились, норовя схватить то ли незримого противника, то ли друг дружку. Это выглядело, как ритуальный танец шамана в шкуре и обнажённого воина. Чуня грозно хрипел, герцог выкрикивал нечто непонятное - может быть, боевой клич Маккормиков. Дядька водил стволом туда-сюда.

- Да ну, волк, - сказал Дядька. - Чикался бы он с волком…

Сергей Иванович поднял лампу повыше, зато ствол опустил.

Внезапно Терри выпрямился, покачнулся и грохнулся навзничь. Лидочке показалось на мгновение, что лорд был в чёрных зеркальных очках. Чуня перестал кружиться, застыл, прыгнул и пропал из круга света. Слышно было, как он сквозь кусты ломится за дом. Вскрикнуло и зазвенело, рассыпаясь, стекло.

- Они убили Терри! Сволочи! - закричала Лидочка и бросилась с крыльца. Плиты, покрывавшие двор, были мокрые и шершавые.

- Стой, дура! - гаркнул Турков и устремился за ней.

Леди уже сидела на плитах, держа на коленях голову кавалера в нелепом рыжем причесоне. Она раскачивалась, как Рахиль, потерявшая детей своих.

- Спокойно, деушка, - сказал Сергей Иванович. - Может, он ещё живой…

Дядька аккуратно положил ружьё на скамейку, исчез, лязгнули двери гаража, щёлкнула дверца машины, свет галогенных фар пролился на племянницу и лежащего гостя.

Хозяин разбойничьего замка подошёл, присел, прикоснулся длинными умелыми пальцами к шее герцога.

- В обмороке он, - сказал Дядька через некоторое время. - Нежный парень! Хотя и лихой. Цени. Редко бывает. Ха, в чём у него морда-то? То ли кисель, то ли студень… Воняет…

- Живой? - повеселела Леди. - А это… Я знаю! Тогда, в музее… Лапами!

В кустах снова затрещало, и Турков потянулся было к скамейке, но это всего лишь воротился Чуня. Вид у йорка-переростка был виноватый.

- Лиса? - укоризненно спросил Дядька. - Упустил, охотничек? Из-за простой лисы… Три взрослых человека… Ах, в какое время мы живём! Я-то боялся, что Синеоков ниндзю выписал! Да таких ниндзей…

- Дядька, он живой, живой! - плакала Лидочка.

- Живой, конечно, - согласился Турков. - Между прочим, и никакая твой хайлендер не глиста… Чего, деушка, кочевряжишься? Негра тебе - подавай из джунглей с бамбуковым фаллокриптом?

Леди положила голову обеспамятевшего восемнадцатого герцога Блэкбери на камень, подолом длинной ночной рубахи вытерла лицо сначала ему, а потом себе.

- Дядька, какой ты грубый и ни фига не женственный, - сказала она в своей обычной манере.

ГЛАВА 17

Любой холуй из свиты Никона Павловича Синеокова, выслушав очередной приказ шефа, первым делом думал: «В рот меня побери, зачем я этого придурка слушаюсь?» Но эта здравая мысль тут же терялась в куче других - бежать, отличиться, землю рыть…

Да что холуи - в приёмной перед массивной эбеновой дверью с дешёвыми позолоченными египетскими ручками томились на одном бесконечном диване, покрытом казённой чёрной клеёнкой, и главный милиционер Малютинской области господин Лошкомоев, и заезжая певица Зина Тренд с подтанцовкой, и ветеринар Курейчик, и директор местной «Икеа» херр Сандер-лунд, и владыка Плазмодий, и даже сам городской сумасшедший - инвалид Афгана Валетик, ещё с советских времён считавшийся символом свободы и независимости. Они поглядывали друг на дружку с недоумением, быстро перераставшим во взаимную ненависть. Валетик, впрочем, был углублён в свою неизменную затёртую «Юманите», хотя держал газету вверх ногами. Время от времени Валетик поднимал голову и перемигивался с портретом композитора Кабалевского на стене. Вдоль стены стояло десятка полтора пар разноцветных резиновых сапог.

- Совсем обнаглел, - сказал генерал Лошкомоев, ни к кому конкретно не обращаясь. - Третий час…

Секретарша Нина Сергеевна строго зыркнула на дерзкого поверх очков, и тот нишкнул. Ветеринар Курейчик поднялся было с намерением размять ноги, но и он удостоен был свирепого взгляда. Нина Сергеевна многозначительно показала ветеринару вязальную спицу и тем самым посадила на место.

Наконец чёрная дверь распахнулась, и в приёмную вылетел губернатор Малютинской области господин Солдатиков, красный и мокрый, словно из бани - хотя и в костюме. Он встряхнулся, как пёс, обдав ожидающих брызгами пота, наклонился к милицейскому, зашипел и грубо на пальцах показал генералу, что ждёт того в кабинете шефа. Прочие поглядели сочувственно - ну кто такой губернатор по нынешним временам? Великомученик, и всё.

Лошкомоев покорно поднялся, подошёл к Валетику и обнял его, словно прощаясь навеки. - Бырики, бырики, утопа кулькуля! - утешил генерала безумец, оторвал от своего рубища лоскуток и вложил в лапищу Лошкомоева - видно, на удачу.

Губернатор оглянулся, запоздало застегнул ширинку, вздохнул и пошёл прочь на неверных ногах.

- Словил, Шепелявый? - отчётливо раздался чей-то голос - не мужской и не женский, хотя никто рта не раскрывал. Все сделали вид, что реплика исходила от композитора Кабалевского.

Генерал строевым шагом подошёл к двери и решительно пересёк страшный рубеж.

Кабинет Никона Павловича был намного меньше приёмной, даже потолок там был низкий, как в таёжной зимовейке. Сам хозяин сидел на топчане за пустым раскладным столиком на колесиках. Одет был Никон Павлович в полосатую суданскую галябию, а голову его венчал форменный берет новозеландских командос, украшенный перьями райской птицы, - очередная причуда Дианы Потаповны. Взаимных приветствий не последовало.

Мутные глазки дауна внезапно пронзили генерала ледяной молнией. Синеоков тяжко вздохнул, вытащил из-за топчана алюминиевый кейс, грохнул его об столик и жестом предложил Лошкомоеву открыть. Генерал возвёл зрачки к потолку, пошевелил губами, уточняя шифр, потом негнущимся пальцем покрутил замок.

Крышка чемоданчика подлетела вверх, явив содержимое - ворох крупных красных пятипалых листьев. Некоторые плавно слетели на пол.

- Какой державы валюта? - спросил Никон, не разжимая бледных губ.

- Было согласно расписке, - решительно ответил генерал. - Сам же пересчитывал. Принимали под видеосъёмку. Это твои подменили.

Синеоков метко плюнул чуть-чуть левее генеральского уха.

- Наши, - веско сказал он. - Все люди - наши. Вообще - все. Понял?

- Так точно, экселенц, - просипел милицейский.

- Наши. Это Филимоныч! - страшно закричал он вдруг. - Филимоныч!

- Филимоныч тебе еврики отгрузил, а не гербарий, - заметил Никон.

- Он же у вас был… - завыл генерал. - Моя ответственность кончилась…

- Никогда… - Синеоков закрыл глазки. - Никогда твоя ответственность не кончается, Аврелий Егорыч. Ты будешь двор мести, Аврелий Егорыч. Будешь Муму утоплять. Потому что станешь глухонемой, как демон… Слышал ведь, что демоны - глухонемые?

Лошкомоев покорно закивал. Предательская жгучая влага затекала ему в рот.

- А вот и слёзки на колёсках, - слегка улыбнулся Никон. - Значит, не потерянный ты ещё для меня человек, Аврелий Егорыч, нет, не потерянный… Рано тебе в демоны… Но посидишь без конвертика. Вот когда разъяснишь мне этот гербарий, тогда пятёрка тебе… По ботанике… Нет, никуда ещё не иди! Сам понимаешь, виноват. Не прогневайся, ты знаешь, что тебе полагается… Губернатор держался молодцом! Покажи и ты, как настоящий патриот мамку-родину любит!

Генерал Аврелий вытер лицо рукавом, подошёл к облупленному зелёному сейфу и открыл дверцу. Потом вытащил из кармана документы и положил их на полку. Туда же отправилась орденская колодка.

- Да-да, - поощрил его Синеоков. - У меня ничего не пропадёт.

Генерал яростно сорвал галстук. В кабинете хозяина имелась и вторая дверь, совсем уж неказистая, кое-как сколоченная и плохо побелённая, явно снятая с деревенского сортира. Оттуда шёл запах нехорошей медицины. Возле позорной двери к стене прислонилась, лицемерно горя призывной улыбкой, резиновая баба из секс-шопа; на бабу напялили кокошник, расшитый настоящим жемчугом, и красный шёлковый сарафан.

Сгорбленный от горя Лошкомоев ухватил секс-чучело под мышку и проследовал за страшную дверь. Дверь затворилась под мерзкий скрип собственных петель. В тон ей лязгнул засов.

Синеоков опять впал в прострацию, пристально вглядываясь в бездну, что видна была ему одному.

Бездна же не успела учинить ответное действие, потому что в кабинет впорхнула Диана Потаповна, в задорном настрое, в чёрной кожаной косухе и балетной пачке. Голова хозяйской супруги венчалась кокетливой бескозыркой с алыми гюйсами и надписью «Нечаянный».

- Никас, пора переодеваться к обеду! - воскликнула Диана Потаповна. - У тебя радость: Флюра отчистила адмиральский мундир, грязнулечка мой! Вставай, животное! Ко мне два дедушки приехали - Дольче и Габбана!

Никон Павлович покорно поднялся и поплёлся за супругой.

Вслед им доносились сквозь дверные щели и прорезанное сердечко пронзительный равномерный резиновый свист, глубокие стоны и плач милицейского генерала.

ГЛАВА 18

Сеньор Понсиано был в отчаянии.

Во-первых, их «Фалькон» действительно чуть не сбили, как он и опасался, но не потому, что границы России были так уж священны и неприкосновенны, а по причине обычного армейского бардака. Но обошлось.

Во-вторых, выяснилось, что полёт на том же «Фальконе» до Малютина возможен чисто теоретически. На деле же пилот сообщил, что и до Москвы-то еле дотянули. «Словно какая-то тварь на хвосте сидела и горючее отсасывала всю дорогу!» - рассказывал пилот, неробкий астуриец.

В-третьих, и хлопотать насчёт поездки в Малютин никто не собирался. Сеньор Алехандро «Козьоль» Тертычны, на вечную дружбу которого рассчитывал Паблито, исчез вопреки всем предварительным договорённостям, причём исчез не по-хорошему, а с какими-то деньгами.

В-четвёртых, старшему охраннику сильно не нравилась история с пропавшим негритёнком, который то ли был, то ли нет.

Сеньора Давилу и пилота долго мурыжили чины в мундирах и в штатском, и мурыжили на плохом английском. Все попытки связаться с футбольной федерацией тоже ни к чему не привели: «Мистер Давила, да у нас идёт полная реорганизация, русский футбол в очередной раз сосредоточивается, скоро вы не узнаете русский футбол, а теперь не до вас, всего хорошего…» Серьёзные там, видать, дела творились, если пренебрегли посланцем великого и богатого Мендисабаля! Правда, бедный кум Понсиано ни словом не обмолвился о деньгах - и кто бы после этого с ним в Москве разговаривал?

Менты домодедовские в футболе разбирались, потому что слова «Барселона» и «Мендисабаль» для них не были звуком пустым - посланцев прославленного клуба даже не отправили в кутузку. Более того, их отпустили и пожелали всего хорошего. Но цацкаться с ними в России никто не собирался. Напротив - иностранцам с недавних пор стали откровенно хамить, чтобы не заподозрили в низкопоклонстве перед Западом.

Пилот связался с хозяином. Мобильник Паблито не отвечал, а секретарь шефа сказал, что не в курсе, но чтоб самолёт был в целости и сохранности! Пилот неискренне посочувствовал сеньору Понсиано и убежал заправляться и согласовывать курс. Испанское посольство тоже устранилось - узнав, что граждане Давила и Кастаньяр не задержаны, посол посоветовал разбираться самостоятельно.

Сеньор Понсиано Давила остался один-одинёшенек в громадном комплексе Домодедовского Кольцевого, не нужный никому, в том числе и самому себе.

В своё время даже переезд из родимой деревни в развратную Барселону был для него тяжким испытанием, а уж в чужой стране он и подавно не бывал. Конечно, Зайчик звезда, богач и всё такое, откуда простому великому футболисту знать подлинную суровую российскую действительность, но так-то тоже нельзя! Бросить земляка всё равно что к папуасам! Ладно ещё, что деньги есть…

Возвращаться домой вместе с пилотом было стыдно. Хорош мачо, растерявшийся перед первым же препятствием! Вот уж ехидный дед Балагер над ним посмеётся! Дед вообще над всеми издевается, кроме старой Канделарии!

- Ну, не все же здесь сумасшедшие, - вслух решил сеньор Понсиано. - Как-нибудь доберусь.

Именно что как-нибудь - в здешних гостиницах уже куковали за счёт фирмы пассажиры двух малютинских рейсов по причине неприбытия самолёта. Да и не хотелось самолётом…

Но для начала следовало заесть и запить неприятности.

Цены в аэровокзальных барах и буфетах были невероятные. Скажем прямо - несовместимые с высоким званием пусть провинциального, но всё-таки идальго. А в извечной битве человека с жабой побеждает, как правило, жаба.

Сеньор Понсиано опустился в ближайшее кресло. Пришла ночь, и все самолёты разлетелись. Пару раз к нему всё-таки подходили милиционеры, проверяли документы. Слова «Айм полисмен туу» и «Барселона клаб» действовали и на них: «Смотри ты - не чурка!» Козыряли, улыбались, извинялись, что ничем не могут помочь коллеге, советовали беречься карманников и прочих. Он поставил дорожную сумку на колени и прикрыл глаза… - Перекусить не желаете?

Слова были незнакомые, но сопровождал их такой умопомрачительный запах стряпни, что и так всё понятно.

Перед сеньором Понсиано стояла бабулька в круглых очках, сгорбленная и одетая в старенький джинсовый костюм. Волосы бабульки скрывала антикварная косынка с эмблемами Шестого Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Москве. А запах исходил из вместительной сумки-холодильника на колёсах. - Си, сеньора! - обрадовался Давила. Бабулька стала открывать отделения сумки, потом расстелила газету на соседнем кресле. На газете появилась горка пирожков, нарезанные сыр и колбаса, две бутылки пива… Пирожки были горячие, пиво - ледяное. - Рапидо, рапидо, - сказала бабулька. Сеньор Понсиано подавился.

- Я преподавала иностранные языки, - пожала плечами спасительница. - Не удивляйтесь. А тороплю вас потому, что мою деятельность не одобряют хозяева аэровокзала. Менты, как зовут у нас полицейских, напротив - жалеют, не трогают. Они берут взятки пирожками. Каждый зарабатывает, как может.

- Я вас не выдам, сеньора! - с чувством сказал Понсиано. - Понсиано Давила, полномочный представитель футбольного клуба «Барселона» к вашим услугам.

- Вера Игнатьевна Попова, - представилась бабулька и даже сделала забавный реверанс. - Свободная предпринимательница. Знаете ли - очень прибыльное дело торговать здесь по демпинговым ценам. Правда, бегать приходится, мгновенно мой товар разбирают… Десять евро для вас не дорого?

- Да это даром, сеньора! - заревел старший охранник. - Благослови вас бог!

- Вы опоздали на рейс? - сочувственно сказала Вера Игнатьевна. - Или приехали слишком рано?

- Мой путь лежит в город Малютин, - горестно сказал сеньор Давила.

- Это же Сибирь! - с искренним ужасом вскричала бабулька.

- Вот видите - даже для вас там край света… И ещё эти новые порядки для пассажиров… - Понсиано зажмурился и присосался к бутылке.

- А пиво вполне приличное, - удивился он.

- Места надо знать, - сказала Вера Игнатьевна. - Живое пиво. Билет вы уже взяли?

- Там какая-то неразбериха с рейсами…

- Понятно. Бордель, усугублённый электроникой. Обычное дело. Но почему вы один? Где ваш гид? Вы же официальное лицо!

- Эх, - махнул рукой сеньор Давила. - Что у вас, что у нас… Никому нет дела ни до чего. Куда катится мир? Ладно, потерплю я этот воздушный стриптиз… Если выдержу…

- Мир уже прикатился, благородный дон, и сам этого не заметил… Кстати, если услышите эти слова - «благородный дон» - по-русски, знайте, что перед вами достойный доверия человек. Наш человек. Как правило, наш ровесник. Это как бы пароль, понимаете?

- Странно, почему в России так выражаются. С какой стати? Или у вас мода на Испанию?

- Нет, просто есть такая книга… Не вижу, почему бы одному благородному дону не помочь другому - дословно. Это долго объяснять. Так, значит, вы отправляетесь в этот самый Малютин - без языка, без проводника… Или вас там ждут?

- Никто меня нигде не ждёт, - с великой тоской сказал Давила. - Вот ещё мне дали адрес и телефон в До-ро-го-ми-ло-во… Правда, шефу там на вызов не ответили, но мало ли что… Ушли на балет…

- Дорогомиловских, - задумчиво сказала бабулька, - постреляли ещё в прошлом году.

- Всех? - подскочил Давила.

- Всех, с кем стоило считаться, - уточнила Вера Игнатьевна. - Там карантинный район. Но лучше не углубляться вам, сеньор, в московскую геополитику. И на балет не ходите, русский балет нынче уж не тот… Где Лопаткина, где Цискаридзе? Разрешите, я отряхну вашу рубашку…

- Сеньора Вера, - проникновенно сказал очищаемый Понсиано. - Я, в сущности, простой сельский жандарм, хоть и знаком по службе с кучей мировых знаменитостей. Толку от этого чуть. Да и не могу я так - здравствуйте, сеньор академик, вы помните мою мадеру?

- Понимаю, - сказала Вера Игнатьевна. - Анискин приехал в большой город… Не обращайте внимания. Анискин - это такой типический образ русского сельского жандарма… Пропадёте вы в Сибири, сеньор Давила! Кстати, за вами следят. Я-то сперва подумала - за мной… Не верти те головой. Довольно неприятный тип с вашего же рейса. Такси не взял, все электрички пропустил… У вас есть враги?

- Только не с нашего рейса! - отказался Давила. - Я на частном самолёте. Он, этот… хотя бы белый?

- Серый, - сказала бабулька. - Без особых примет. Я скажу, когда вам на него посмотреть.

- Не маленький, не голый?

- Голые у нас пока ещё не гуляют по аэровокзалам… А тем, у которых в полёте одежда потерялась, секонд-хэнд выдают.

- Ужас какой, - сказал Понсиано. - И часто теряют одежду?

- На международных редко, но на внутренних…

- Вот что, сеньора Вера, - решительно сказал охранник. - Я окончательно решил не лететь самолётом. Голый в Сибири! Без документов, без денег! Среди волков и медведей!

- Ну, с медведем средней величины вы бы сладили при известной сноровке…

- Сеньора Вера, я хочу нанять вас в качестве переводчика. Могу себе позволить. Вы сейчас же - получите аванс. Я разбираюсь в людях. Так будет спокойней. У меня сугубо частное поручение, и обращение к официальным властям весьма нежелательно. Сама Чёрная Мадонна Монтсерратская послала мне вас, не зря я съездил к ней помолиться…

- Я атеистка, - гордо сказала Вера Игнатьевна. - Хоть это у нас и не приветствуют. Что ж… Только вот дело жалко бросать, верное и прибыльное… Но хоть есть кому передать… Дьявол, Анжелка на нас глаз положила! Только её здесь не хватало! Мало нам одного шпиона!

- Какая Анжелка?

- Ляпина Анжела из полиции нравов… Подозревает, что я на самом деле проституцией здесь занимаюсь в особо извращённой форме…

- Вы - проституцией? - выпучил глаза Понсиано. Бабулька недовольно хмыкнула.

- Здешние девки ещё не так маскируются, - сухо сказала она. - Но ваш возраст…

- Действительно, Анискин, - вздохнула Вера Игнатьевна. - А никакой не идальго и не кабальеро. Впрочем, как раз такие слова и убеждают меня в вашей искренности. Эти мозги не могут лгать. Пошли, Анискин. Хвосты мы сейчас обрубим.

Вера Игнатьевна быстро спровадила следы пиршества в урну, бросила: «За мной! Дистанция десять шагов! Быстро!»

Сеньор Понсиано неуклонно следовал за странной бабулькой по безлюдным ночью лабиринтам Домодедова, спускался по лестницам, поднимался в одиночку на лифтах (Вера Игнатьевна показывала номер этажа на пальцах), потом наконец остановился - проводница скользнула в женский туалет, жестом приказав ему ждать.

Да, пустовато было в бесконечных коридорах, потому и преследователей он сразу определил: они, бедные, словно запнулись, но сразу же опомнились. Мужчина среднего роста в сером фланелевом костюме и такой же кепке слишком поспешно последовал вперёд. Весь его багаж состоял из чёрного и безобразно раздутого портпледа с золотой нашлёпкой. Дама же в форменном халате уборщицы поставила ведро и ни с того ни с сего начала яростно стирать шваброй видимую только ей грязь.

Сеньор Давила не любил полицию нравов: ловить и лупить надо только сутенёров! А уважающий себя мужчина сам выбирает - кого, когда, где, каким способом и сколько раз. Да и как эта крашеная толстая тётка смеет подозревать его нежданную благодетельницу в аморальном поведении? Что за порядки в этой России? - Чего встал? Пошли быстрее!

Знакомый голос принадлежал совершенно незнакомой женщине элегантного возраста и вида в безупречном бежевом костюме, в скромной, но дорогой шляпке из английской соломки, в туфлях на шпильках. Очки в золотой оправе, скупо, но умело наложенный макияж…

- Да, да, да! Не удивляйтесь! А если у вас появятся замечания насчёт возраста, я брошу вас на растерзание медведям! Вперёд, дедуля! Нас ждёт край света!

- Но как же мы туда доберемся?

- Спокойно! В те времена, когда гражданская война казалась неминуемой, умные люди организовали подпольную систему перевозок - нечто вроде «подземной железной дороги» для негров в США перед их заварушкой. Там и дальнобойщики, и рейсовый транспорт… Внесена была даже предоплата!

- Так ведь не случилось у вас никакой гражданской войны!

- А мы им об этом не говорим…

Как пойдёте на охоту,

Поплывёте на рыбалку -

Пойте Песню удвоенья,

Чтобы стало вдвое рыбы,

Чтобы было вдвое дичи.

А когда домой вернётесь -

Пойте Песню разделенья,

Чтобы каждому досталось!

ГЛАВА 19

Маленькие собачки движутся по жизни весьма целеустремленно - они чётко знают, куда и зачем семенят. Такое создаётся впечатление. Тогда как представители крупных пород в отсутствие хозяйских приказов кажутся бестолковыми и потерянными.

Чуня, благодаря размерам, тоже казался бестолковым и потерянным - он кружил по двору, то и дело наведывался в крольчатник, заглядывал к поросятам, на которых грозно рычал, словно подозревая их в преступных связях с ночным посетителем. Своё следствие он вёл активно, но бессистемно.

Зато Дядька оказался въедливым и занудным дознатчиком. Сперва он проверил и прозвонил всю электропроводку, включил генератор в подвале и убедился в его дееспособности, даже лампочки осмотрел с пристрастием. Потом принялся за разумных свидетелей - выспрашивал мельчайшие подробности барселонского затемнения и взлома музея. Его интересовало всё - слухи, сплетни, поведение живого пламени, тактика полицейского кордона, имена самых активных А-глобо, даже тексты бунтарских песен. Особенно утешили его речи бабки Канделарии.

- Всё совпадает, - туманно подытожил Дядька. - Дюк, ты сразу потерял сознание?

Герцогу Блэкбери было стыдно вспоминать ночь, но пришлось:

- Мистер Турков, вы не представляете! Эта штука вращалась перед нами, как колесо с чёрными спицами! Руки, ноги, голова! Это, несомненно, было человекоподобное существо. Потом этот… это… оказалось у меня за спиной, и холодные, мокрые, липкие… А дальше я ничего не помню…

- Вращение стробоскопа может оказать гипнотическое действие, - сказал Турков. - Значит, это не шок от страха? От неожиданности?

Леди хотела что-то добавить, но Сергей Иванович жестом утишил её.

Все трое сидели на веранде за банкой домашнего кваса, все трое кутались в махровые банные халаты, почему-то камуфляжной раскраски.

- Да нет, - уверенно сказал Дюк. - Какая неожиданность? Я сразу понял, что здесь то же явление, что и в Барселоне. И про холодные лапы помнил. Мистер Турков, да я в Кении от носорога не бегал!

- На баобабе просидел! - успела встрять Лидочка. Дядька показал ей кулак и продолжал допрос:

- А два часа обморока имели место. У тебя в родне эпилептиков нет? Не обижайся, но в древних родах…

- Родители не сумасшеччили? - вякнула Леди. Дюк вздрогнул.

- Лидка! Замолчь, когда джигиты разговаривают! Терри, но ведь вращение может вызвать…

- Мистер Турков, Фицморисам только эпилепсии не хватало для полного счастья, - сказал Дюк. - Нет, сэр, я себя хорошо знаю. Вырос, можно сказать, среди привидений и мрачных пророчеств. Сверхъестественное - это часть шотландского и вообще кельтского менталитета. Поэтому вместо Достоевского у нас сэр Уолтер Скотт, мастер интриги и действия. Нет, мистер Дядька. У меня добрая дубовая каледонская голова. Но ведь даже хлороформ не вырубает мгновенно!

- Значит, эта штука посильнее хлороформа доктора Но, - мрачно сказал Сергей Иванович. - Но и в наших палестинах приключается немало диковинного. Лидка, ты привезла то, что я просил?

- Естессно, - Леди потупила очи. - Дядька, оно дорогое! Со склада! Еле выпросила! Королевский суд лет десять впаять может и мне, и сержанту!

Дюк привычно поёжился. Что за диво с армейского склада любимая возила в чемодане по всей Евразии?

- Привыкай, - покровительственно сказал Дядька. - На нас, Турковых, вся Россия держится…

- Бедная Россия, - вздохнул Дюк.

- Посмотрим, - хмыкнул Сергей Иванович. - Неси, деушка, добычу. Ответственность беру на себя. Дедушка старый, ему всё равно…

Добыча оказалась прекрасно сделанным чучелом сокола со сложенными крыльями. К соколу прилагался пульт управления и экран, скатанный в рулончик.

- Аккумулятор? - по-военному рявкнул Турков.

- Обижаешь! - отрапортовала художница.

- Настроение?

- Спрашиваешь!

- Тогда поехали, - скомандовал Дядька и встал. - Давай, давай, парень.

- Как - в халате? - ахнул Терри.

- Возможно, придётся прятаться в складках местности, - пообещал Дядька. - И вовсе не дураки эти тряпки выпустили. Думали, что для смеху - ан вышло к пользе… И расцветка летняя… Но не в тапочках! Обувь в разведке первое дело… Как и чистое бельё…

Было видно, что герцога ломает - чуть-чуть, но всё-таки.

Гигантский йорк тоже просился в машину. Ему отказали, утешив высокой ответственностью за дом, кроликов и прочих беззащитных.

- Пока вы баньку топили, - ухмыльнулся с неуместной игривостью Турков, - я с Филимонычем переговорил. К нему сейчас целая делегация приехать должна - и менты, и бандиты, и чуть ли не губернатор. Что-то с деньгами у них стряслось, с ясачными…

- Ясачными? - переспросил Дюк. - Незнакомое слово.

- Дэйн гелд, - охотно пояснил Дядька. - Датская дань. У Филимоныча процветающий колхоз - эрго, подлежит неформальному обложению.

- Но ведь нельзя без налогов! Это святое!

- Налог, Терентий, они тоже платят. Но это государству, а у Никона свой налог, он посерьёзнее будет… - Это же рэкет!

- Он самый. Но всё честь по чести, в присутствии официальных лиц…

- Это же коррупция!

Сергей Иванович досадливо крякнул и устремил на тупого герцога всеобъясняющий перст:

- Терри! Ты только при людях не вздумай употребить это слово! Штраф дадут или даже срок. Запомни: согласно Закону о терминах и понятиях, никакой коррупции в России не было, нет и не будет. У нас есть тра-ди-ция! Британия ведь чтит свои традиции, а мы что - рыжие? Раньше у нас была безудержная демократия, потом суверенная, а вот сейчас - традиционная точечная! Лидуха! Могла бы и объяснить далёкому зарубежному другу!

Леди с упоением нажимала сенсоры на пульте, отчего чудо-соколоид то расправлял, то складывал крылья.

- За вами не поспеешь! - сказала она, не отрывая взгляда от волшебного устройства. - То у вас на дворе этническая гибкость, то избирательная толерантность. Весело живёте! То вставите в гимн Аллаха милостивого, то выбросите…

- Вах, женщина, ничего не понимаешь умом, а верить не хочешь… Все пороки от праздности, поэтому - едем! Не мучай птичку! Уже в кабине Лидочка пожаловалась Дюку:

- У Дядьки ничего не поймёшь - когда правда, когда гон…

- Кто бы говорил, - простонал Терри.

«Додж» выехал за ворота. Дюк с большим интересом наблюдал, как Чуня закрывает створки лохматой башкой.

Они миновали рощицу, окружавшую разбойничий замок, и поехали по грунтовке.

- В пейзаже нашем никакой геометрии не наблюдается, - объяснял Сергей Иванович гостю. - Поля и колки, поля и колки - вот эти самые мелкие лески. Их ещё зовут лесными островами - не правда ли, точное определение? Даже песня есть - «В островах охотник целый день гуляет, если промахнётся, сам себя ругает»… А где ему ещё гулять? Там как раз вся дичь собирается… Птицы, зайцы…

- Эта земля кому-нибудь конкретно принадлежит? - на всякий случай поинтересовался Дюк.

- Эта земля за десять лет сменила столько хозяев… - Дядька махнул рукой. - Раньше была колхозная, отчего Филимоныч на неё и претендует: то, что до речки, моё, да и то, что за речкой, - моё же…

- Но вы же отменили колхозы… - неуверенно сказал Дюк.

- Но не отменили Филимоныча! - с удовольствием сказал Дядька. - У него и при коммунистах был порядок, и теперь… Хозяин! Величина! Трижды Герой Социалистического Труда! У него даже своя теоретическая база была подведена - трудизм-неленизм! Чуть из партии не выгнали, из старой, а в новые он и не вступал. Познакомлю обязательно, коли всё обойдётся нынче… Лидка в детстве любила в Шалаболихе арбузы жрать! Представляешь - бегает голый ребёнок по пыльной дороге с громадной скибкой, сколько жидкости в организм втекает, столько и вытекает… Присядет и грызёт…

- Дядька! - Леди взмахнула чучелом на заднем сиденье. - Ты что клевещешь? Я в трусиках бегала! Фотка есть!

- Пришлось снять! - невозмутимо парировал Сергей Иванович. - Иначе не настираешься. Чумазая, как дьявол, - сок-то сладкий. Вот в каких тяжёлых условиях формировалась девичья красота!

Дюк отогнал жуткое педофильское видение и спросил, желая поменять тему: - А… разве в Сибири растут арбузы?

- То в Сибири, а то у Филимоныча! Захотел бы - и дурианы вырастил, только, увы, не нуждалась никогда наша Родина в дурианах. А называется его держава колхозом имени Кири Деева. Ни разу не переименовывали! - Я даже стихотворение про Кирю написала - во втором классе! - похвалилась Лидочка. - И со сцены читала: «Карателей белых позорный отряд реально к деревне крадётся. Но юный разведчик не знает преград, в нём что-то там с чем-то там бьётся…» Вот, уже забыла… Дядька! Не цитируй! Ты всё равно какую-нибудь похабщину вставишь! Но Дядька был неумолим:

- «На хитрую пулю патрон есть с винтом, обломятся белые гады! Стал Киря заслоном, не хилым притом, восьмой партизанской бригады!» Вот видишь - и где твоя похабщина? А на самом деле парнишка завёл карателя ротмистра Радишевского в Синие Горушки, где оба они и сгинули бесследно - каждый за своё правое дело…

- В болоте? - с ужасом спросил Терри.

- Если Горушки - откуда болото? Просто место такое… Так, а теперь без паники!

У герцога и времени не хватило бы на панику: взревел двигатель, и хилый мосточек остался позади. Только теперь Терри увидел, какой он был ветхий и через какую неприятную речушку перекинут. Дюк выдохнул и сказал облегчённо:

- Джеффри тоже подобные стихи сочинял. На гэльском. «Зарезал англичанина шотландский паренёк, простой народ на площади ликует…» Называется «Баллада о том, как Тэм Макдугал съездил на ярмарку в Ньюхо». У нас тоже есть национальные герои, сэр! Куда это вы? По траве?

- Тут же колея, парень! Разъездили! Парочки приезжают в лесок, или там выпить кто со берётся…

В колке было прохладно и пахло папоротниками.

- Ну, здесь уже никто не увидит, - сказал Дядька и заглушил двигатель. - Ну-ка, разбирайте оптику и следите за большаком. Теперь посмотрим, на что британская птичка способна и почему её так любят новозеландские командос…

ГЛАВА 20

Перемены в державе Вера Игнатьевна стала замечать, лишь когда учителям и врачам вовсе перестали платить, а на сэкономленные деньги воздвигли храм Христа Спасителя. Подобно тысячам своих товарок, она подалась в торговлю, где знание языков очень даже пригодилось. Поэтому субтильной преподавательнице не пришлось самолично тягать многотонные клетчатые сумки - она вступала в долговременные и разовые союзы со всякими фирмами, разбиралась в коварстве венчурных договоров, побывала за два года на всех континентах, кроме Антарктиды, ничего не успела толком рассмотреть, зато заговорила практически на десяти языках, столкнулась со всеми слоями зарубежного общества и бесстрашно заглянула капитализму прямо в звериное его лицо. Причём на равных. Лицо поморщилось, но стерпело.

Она с удовольствием переехала из коммуналки в отдельную «хрущёвку» и стала подумывать о своём собственном деле. Тут подвернулась одна провинциальная фирмочка по производству косметики, и госпожа Попова поехала во Владивосток за сырьём.

Сырьё было редкое и стыдно звучащее - сперма морских ежей. «Вот даёт тётка!» - хохотали рыбаки, глядя, как столичная дама очумело крутит в пальцах колючие шарики. Разумеется, они щедро давали смелые и двусмысленные советы по повышению добычи морского продукта. Но плохо они знали Веру Игнатьевну!

Она обратилась к товарищам по несчастью - научным работникам из института океанографии. Ещё не всех запугали менты и уголовники, не всех подрядили на оформление псевдонаучных квот вылова, и крошечный арендованный катерок вышел в Японское море.

Учёные мозги так поставили дело, что недоверчивые обычно моллюски чуть ли не в очередь становились со своими дарами! Вера Игнатьевна с гордостью отмечала, что во время кампании ни один морской ёж не пострадал. Это уж потом несчастных колючек капиталистические хищники перемалывали на шаровой мельнице, крутили на центрифуге и осаждали продукт кислотой. Щадящая технология быстро была забыта, да и знали её немногие. А тогда слухи ходили самые разные - например, утверждали даже, что для ежей специально опускали под воду стенды с крошечными порнографическими фотографиями, сделанными в период спаривания.

Первые результаты Вера Игнатьевна опробовала на себе, словно Пастер какой. И сделалась, словно Софи Лорен какая. Если бы Азазелло был физическим лицом, он бы со своим жалким дьявольским кремом от зависти окривел и на второй глаз.

И тут все поняли, что тридцатилитровая фляга-термос с дарами моря стоит столько долларов, сколько всем русским людям, вместе взятым, и не снилось.

Но было это в те баснословные времена, когда на улицах Владивостока открыто сияли неоновые вывески «Скупка краденого», а фирмы по взысканию долгов попросту вывешивали над входом утюг и паяльник.

Косметическим чудом заинтересовался тогдашний бандитствующий губернатор (это потом его сменил губернаторствующий бандит) - точнее, супруга вышеупомянутого. Мигом появились щедро татуированные японцы. Уже к шапочному разбору подгреблись всякие «Кливены» и «Лореали». Все совали пачки долларов и отказа не принимали. Фирма, не успев толком просуществовать, была четырежды продана. Вера Игнатьевна поняла, что пора линять.

Она отлила из ставшего смертоносным термоса в тёмную пивную бутылку немного драгоценного компонента и, прикинувшись прежней старой девой, в наколке горничной покинула свой полулюкс и вышла из гостиницы через кухню.

Никто не успел даже влюбиться в преображённую госпожу Попову…

Ровно через пять минут в её номере вспыхнул спор хозяйствующих субъектов.

Ещё через десять минут отель «Золотой Рог» перестал существовать среди пальбы, огня и дыма. Вера Игнатьевна была уже на вокзале и без труда затерялась в толпе юных туристов.

У неё хватило ума не заходить в собственную квартиру. Началось нелегальное существование, требовавшее куда больших затрат, чем легальное. А решиться уехать куда-то далеко не было сил.

В общем, если увидите на прилавке крем «Любовный сок наяд морских», не бросайте на ветер две тысячи евро. Это фуфло.

- Да я и не собирался, - виновато сказал сеньор Понсиано. - Зачем только я втянул вас в это сомнительное дело…

- Ну, кто кого втянул, ещё вопрос, - сказала госпожа Попова. - Надоели мне эти воздушные ворота России. Людей мучают, и больше ничего. Пока водитель фуры заправлялся, они курили возле очередного монумента, обозначающего якобы середину России.

- Интересно, когда они нас грабить начнут, - ухмыльнулся сеньор Давила. В том, что дальнобойщики предпримут такую попытку, он не сомневался и был готов к ней в любую минуту. - Когда этот Виктор Евгеньевич хлопнул вас по… Клянусь, я чуть не сорвался! А напарник! Чистый монгол! У него моток бошевского провода заткнут за ремень. Тоже мне, валенсийский душитель! То-то он удивится!

- Здесь всегда народу много, пока не посмеют… А ведь мы уже дважды помогли им отбиться, - вздохнула Вера Игнатьевна. - И ментам башляем на каждом посту… Нет, прав Достоевский! Широк русский человек, да руки коротки… Не на той он улице родился… Тесна ему улица…

- Ну, если бы Испания была такая же обширная, мы бы вообще с навахами в зубах друг за дружкой бегали, - утешил её Давила.

К заправке подъехал очередной рефрижератор. За ним тянулась нетерпеливая вереница легковушек. Из кабин полезли люди…

Сеньор Понсиано вдруг подхватил Веру Игнатьевну под руку и потащил в сторону, туда, где их не было бы видно.

- Снова тот тип в сером! - шёпотом воскликнул он.

- Да ты что! - обрадовалась госпожа переводчица. - Как кстати! Вот на него мы стрелки и переведём!

ГЛАВА 21

Всякий уважающий себя джентльмен в детстве был изнасилован отчимом, что превосходно объясняет дальнейшее его поведение.

Я был лишён даже этой горькой радости, поскольку вырос в приюте. Жалкие люди не знали, кто я такой, - или умело прикидывались.

Но прикидывался и я. Ведь я Повелитель Грёз. Для меня не составляло труда выдумать себе прошлую жизнь или напрочь забыть её. Кем я был? Портовым грузчиком? Солдатом-наёмником? Мелким восточным владыкой? Китайским художником? Австралийским кенгуру? Или вообще женщиной? Кажется, я собирался стать профессиональным танцором, но что-то мне помешало…

Помню только, как всё вокруг приобретает желтоватые, зыбкие, призрачные очертания. Тень от деревьев, ленивая или стремительная, пробегает, крадётся, снует, распластываясь, стелясь по земле изменчивыми фигурами. Стонущий ветер струит сквозь листву свои томные ноты, и сова голосит заунывную жалобу так, что у слышащих встают волосы дыбом. Тогда собаки приходят в неистовство и, сорвавшись с цепей, бегут прочь с отдалённых ферм; во власти безумия они носятся беспорядочно среди природы. Вдруг они замирают, озираясь в дикой тревоге, с пылающим взглядом; и, как слоны перед смертью, опустив уши, отчаянно вытянув хобот, обращают в пустыне последний взор к небесам, так и собаки, с опущенными ушами, вытягивают голову, вздувают страшную шею и принимаются лаять одна за другой, - то подобно ребёнку, надрывающемуся от голода, то подобно кошке, раненной на крыше в живот, то подобно женщине в родовых схватках, то подобно чумному в больнице, перед агонией, то подобно девушке, поющей возвышенную песнь, - на звёзды севера, на звёзды востока, на звёзды юга, на звёзды запада; на луну; на горы, схожие вдалеке с чудовищными утёсами, покоящимися во тьме; на стылый воздух, который впивают они полной грудью, отчего ноздри их в глубине становятся алыми, пламенеющими; на безмолвие ночи; на сов, пролетающих вкось, несущих в клюве лягушку иль крысу; на деревья, где каждый листок являет им, вяло колышась, ещё одну необъяснимую тайну, и на человека, который обращает их в рабство. Беда запоздалому путнику! Любители кладбищ на него бросятся, его растерзают, погребут его в своей пасти, откуда капает кровь…

Мои ли это слова? Или я вычитал их в старинной французской книге? Но с тех пор во мне, как и во всех прочих людях, бледных и длиннолицых, живёт неутолимая жажда безмерного.

О нет, нет! Лучше б уж стал я сыном акульей самки! Это была не жизнь, а жалкая декорация в полусгоревшем театре. Повелителя Грёз пробудил от неё собственный пронзительный вопль:

- Йа-а! Шуб-Ниггурат! Тёмный Козёл Чернолесья и тысяча отроков его!

Но я опоздал. Каждый шаг мой стерегли по велению Азатота его безгласные и жестокие стражи Элигор и Алгор. Их мощные лапы крепко держали моё, по-прежнему человеческое, тело, а зазубренные шипы вливали в чистую чёрную кровь сладкий яд, погружающий в дремоту.

Они перевезли меня в замок из багрового гранита, окружённый безмолвными садами красно-лиственных деревьев. Они часами заставляли меня гулять по аллеям и вдыхать эти усыпляющие миазмы. Клевреты Азатота погружали меня в ледяную воду, и она превращалась в пар, соприкасаясь с моей кожей. Я отказывался от еды и питья, которые предлагал мне соперник и пленитель мой; Элигор и Алгор силой размыкали мои уста, чтобы насытить угасающую плоть нектаром забвения. Они облачали меня в просторные одежды с длинными рукавами и переплетали эти рукава заговорёнными наузами.

Пытками руководил лично Азатот. Я узнал его даже в человеческом облике. И я сдался. Это они так думали.

Я стал поддерживать бессмысленные разговоры обитателей замка, начал смотреть телевизор и рассматривать подшивки старых журналов. У меня даже появилась любимая футбольная команда.

И, наконец, я понял, кто я. Вернее, кем я должен быть и оставаться до полного и окончательного пробуждения, коего так страшились мои тюремщики.

Я увидел фотографию семнадцатого герцога Блэкбери, сэра Родерика Фицмориса, пэра Британии. Лорд Фицморис бессмысленно улыбался, рядом с ним стояли, выпучив тупые водянистые глаза, двое сыновей-близнецов и жена, похожая на мокрый сложенный зонтик.

Томимый жаждой безмерного, я бросился к зеркалу. Поразительное сходство с сэром Родериком объяснило мне всё. Я бастард, жалкий бастард, дитя мимолётной связи великосветского хлыща и какой-нибудь несчастной наркоманки из Сохо! Девки с континента, а то и американки - я допускал даже такую омерзительную возможность. Мама! Бедная мама! Я помню груди твои. Меня вырвали из нежных ласковых рук и бросили в гнойное море жизни, обездолив навеки! Это они так думали. Но Повелитель Грёз думает иначе.

Я перестал сопротивляться, когда меня брили и купали. Я научился самостоятельно чистить зубы, свободно перекусывавшие стальной трос. Я стал живо интересоваться окружающим миром. Я соглашался с любым бредом, который меня заставляли выслушивать. Я читал газеты и молниеносно освоился в Интернете. Стражи Элигор и Алгор, лицемерно улыбаясь, поощряли мои занятия. Они далее пытались разговаривать со мной! Я понял всё. Прежде, чем восстать из бездны сна, мне предстояло сделаться восемнадцатым герцогом Блэкбери, наследником одного из крупнейших состояний Империи. Мне, а не кому-то из этих пащенков - Джеффри или Теренсу!

Я узнал об этой семейке всё, что возможно. Выучил наизусть обширную историю проклятого рода. Начертил на скреплённых скотчем листах ватмана раскидистое генеалогическое древо Фицморисов и Маккормиков (безмозглые стражи сняли запрет на письменные принадлежности). Во мне текла кровь Шелби, Латимеров и Йорков. При удаче и желании я мог бы претендовать даже на королевский престол.

Мне вторил подчинившийся моей воле телевизор:

Побочный сын! Что значит сын побочный?

Не крепче ль я и краше сыновей

Иных почтенных матерей семейства?

За что же нам колоть глаза стыдом?

И в чём тут стыд?

В том, что свежей и ярче

Передают наследственность тайком,

Чем на прискучившем законном ложе,

Основывая целый род глупцов

Меж сном и бденьем?

О стратфордский лебедь! Как ты угадал! Ты был таким же, как я, высшим существом, но так и не успел раскрыть свою подлинную суть.

Но сперва предстояло расправиться с узурпаторами и самозванцами.

Для начала следовало уничтожить сэра Родерика.

Я умею убивать на расстоянии. Для этого достаточно вырезать из фотографии фигуру врага, натереть её чёрным воском, взять унцию голубиного помёта, смешать его с хлористым кальцием, добавить каплю… Нет, полного рецепта я никому не открою - одному мне решать отныне, кто будет жить, а кто рухнет в небытие.

Оставшись один в своих покоях и подождав, когда стихнут песни и вопли прочих насельников замка, когда Алгор и Элигор вволю напьются лиловой росы с алых листьев, я произвёл обряд и вонзил шип, тайком отломленный с хребта одного из моих жалких стражей, в ненавистное изображение.

Где-то там, далеко-далеко, приготовляясь ко сну на супружеском ложе или коротая ночь в грязном притоне (вот уж эти подробности меня нисколько не интересуют), семнадцатый герцог Блэкбери, мерзостный оскорбитель невинности и делатель сирот, взмахнул праздными своими руками, тщетно возопил к безразличным небесам о ничтожнейшей своей судьбе и перестал существовать.

Так и должно было случиться. Ненавистный Азатот, желая усыпить меня окончательно, всячески поощрял моё увлечение семейством проклятых Фицморисов и даже устроил встречу с ними. Моя нечеловеческая воля превозмогла все печати и заклинания этого монстра.

Когда весёлые и довольные Элигор и Алгор с великим почтением доставили меня в Блэкбери-холл (который я тут же узнал по снимкам), никакого герцога там действительно не было. Напрасно обошёл я весь дом, заглядывал в подвалы и кладовые - а вдруг папаша-узурпатор всё ещё жив и лелеет подлые планы - сэра Родерика не было нигде. И не будет…

«Почему, скажи, народы

Свою родину-отчизну,

Дорогую Индарейю

Именуют Краем Света?»

«Потому что во Вселенной

Не найдёшь ты идиотов,

Чтоб свою родную землю

Называли Краем Тьмы!»

ГЛАВА 22

Театр возможных военных действий разместился на капоте «Доджа».

- Семь моторов! - присвистнул Дядька. - Серьёзная делегация. Но всё это я и с ёлки мог бы увидеть. А вот какие у птицы микрофоны…

- Дядька… - дрожащим голоском сказала художница.

- Что ещё? - повернулся Сергей Иванович.

- Мы их не услышим…

- Это почему?

- Это специальная модель, не серия…

- А какая разница?

- Такая! Процессор сразу переводит!

- Ну так вы английский лучше меня знаете!

- Он не на английский переводит, а на язык маори - это же специально для новозеландских командос… Они там все маори. Это самые лучшие бойцы в Британском содружестве…

- Если не единственные, - с горечью добавил Дюк.

- Ах ты беда! - воскликнул Дядька. - Так отключи перевод!

- Говорю же - нельзя! - в голосе Леди послышалось даже некоторое отчаяние. - И сам не пробуй! Если полезешь перенастраивать, птичка самоликвидируется! Это же для папуасов! А инструкция на маори…

- Ну, и что же мы услышим? «Алохаоэ»?

- Нет, «алоха» - это таитянский. Но я маленько помозговала, а Терри подсобил. В нём ещё вспомогательный переводчик есть для допросов военнопленных. Вот он с маори на русский может. И наоборот. Только…

- Добивай, - махнул рукой Сергей Иванович.

- Только он с учётом гуманности и политкорректности… Такое выходит…

- Эх! - воскликнул Дядька. - Вот уж истинно: мечта сбылась, а счастья нету! И так всегда… Но тихо! Слушать желаю!

- Леди и Дюк внимательно смотрели на экран.

- Я поновей хотела… - виновато прошептала Лидочка.

Семь чёрных гангстерских джипов подъезжали к давешнему мостику. Машины были разных типов, но все дорогие и новенькие. Головной «Хаммер» затормозил прямо перед мостом, остальные стали разъезжаться, образуя полукруг.

С другой стороны речки подкатился старенький председательский «газик» с брезентовым верхом.

- Форсит Филимоныч, - улыбнулся Турков. - У самого в гараже два трофейных бэтээра скучают, а он по-простому решил… И за шофёра сам! Узнаёшь Филимоныча, деушка? Укатали сивку…

Изображение было чётким, ракурс плавно менялся сообразно движению парящего в высоте разведчика.

Филимоныч был осанистый пожилой мужик с красным выбритым лицом и кустистыми бровями. Папироса в углу рта мирно дымилась. На Фили-моныче был классический костюм председателя колхоза, ныне выглядевший карнавальным: сапоги, галифе, застиранная голубая майка под пиджаком, украшенным одиноким орденом Трудового Красного Знамени. Только голову прикрывала не традиционная кепка, а розовая бейсболка с пропеллером. Из джипов полезли разные люди.

- Ага! Весь синклит прибыл! - обрадовался Сергей Иванович. - Так, сам губернатор с охраной… Главный мент… Референт Ценципер… Ну дела! Зачем они сюда владыку-то притащили? Владыка, герцог, это такой рашен ортодокси бишоп…

- Это хорошо или плохо? - обеспокоился Дюк.

- Скорее хорошо - стрелять, значит, не собираются…

- А Валетик им зачем? - подала голос Леди, узнавшая с детства знакомую фигуру в рубище.

- Плазмодий всегда Валетика берёт.

- А зачем? - привязалась племянница.

- Хм, зачем… А зачем в девятнадцатом веке просвещённые москвичи ходили за советом к юродивому Корейше? С Валетиком они себя вроде как увереннее чувствуют. Для того же, видно, и владыка… Где ж он сам-то?.. А, вот. Теперь помалкивай! Слушать желаю!

- Как вы здоровы мой дорогой прокопий филимоновитч вопрос, - раздалось совсем рядом.

Голос был женский, но глухой, неживой, без интонаций и ударений и производил он жутковатое впечатление.

- Вот это микрофон… - тихо сказал Дядька.

- Соколоид ещё нанчики вокруг разбрасывает, - пояснила Леди, но шёпот её заглушён был тем же мерзким голосом:

- Мы видели более здоровых персон кекс не приехали ли вы за продуктом выработанным от - пчёл олег максимовитч кекс вопрос но сезон сбора ещё не наступил кроме того я не вижу в ваших кекс руках ёмкостей для этого могу наполнить их кекс только продуктом жизнедеятельности крупного рогатого скота кекс данного продукта имеется здесь до фаллического символа в превосходной степени ирония восклицание…

- При чём тут кекс? - пискнул герцог.

- Кекс значит «блин» - пояснила Леди. Изображение переместилось на губернатора Солдатикова:

- Прекратите кекс свои занятия зоофилией с партнёром животного происхождения по имени муму кекс прокопий филимоновитч вы альтернативно обволошенная персона более зрелого возраста страдающая метеоризмом восклицание кекс никои возможно японский бренд павловитч в состоянии сильного душевного волнения кекс поручил мне обрыв потока… Председатель отвечал губернатору:

- Видимо без японский бренд кекс вы не способны даже осуществить акт дефекации в примитивном сооружении общественного пользования ирония вопрос… Губернатор не смутился:

- Видите кекс вы персона более зрелого возраста кекс фаллосимвол вам в орган зрения некое финансовое напряжение он хотел бы знать где женские персоны более зрелого возраста в количестве двух миллионов евро вопрос как кекс получилась такая связанная с фаллосимволом субстанция вопрос он сказал что ваш орган зрения переместит на орган выделения и все ваши затронутые сексом кекс жилища пониженной комфортности термически обработает на фаллосимвол а все женские персоны будут затронуты сексом до приобретения ими глубоко голубой окраски а крупный рогатый скот его контингент затронет сексом до отторжения рогов восклицание это не мои слова пусть я буду женская персона повышенной доступности это японский бренд обрыв потока…

Филимоныч захохотал. Он смеялся так долго и весело, что Дядька успел сказать:

- Ну, я-то всё понял. Только она ведь до ночи так переводить будет…

- Дядька, можно ведь фильтр включить, он любой шум отсеивает, информационный тоже! Матюки он за информацию не считает. Хотя русифицированная модель! Мы ведь потенциальный противник…

- Ну, тогда любимый город может спать, деушка… Включай, но, боюсь, вообще ничего не ус лышим…

- Закончена ли речь… губернатора вопрос, - отсмеялся Филимоныч на экране.

- Скажите этому… семипалатинскому… что Кабанов кекс никому кукол не подкладывал а дважды незнакомый термин ни… не намерен восклицание…

- Но ведь там и мой кекс процент восклицание, - возмутился губернатор.

- Сами смотрите… персона более зрелого возраста затронутая сексом восклицание…

Повинуясь властному жесту, подскочил охранник и продемонстрировал алюминиевый кейс, из-под крышки которого торчал красный кончик кленового листа.

- Открывайте… с ручкой восклицание, - потребовал председатель. Губернатор открыл чемодан. Никаких листьев не было в нём - сплошные пачки в банковской упаковке.

- И это вам ещё не деньги вопрос какие тогда тебе… обволошенная… деньги вопрос… тебе кекс вопрос… тебе кекс вопрос или… тебе кекс вопрос не… людей от дела… я тут целыми кекс днями… вращаюсь как… в… день год кормит восклицание делать… вам не… друг друга взаимно… стараетесь а на заслуженную кекс персону… такую субстанцию… Не! А японский бренд я затрону в… и в… и в… и его женскую персону восклицание речное млекопитающее… и полисмена кекс… доставил силой восклицание и кекс… священника восклицание от него… молоко ферментизуется он… знает восклицание… феномен восклицание…

- Прокопий филимоновитч восклицание, - закричал генерал Лошкомоев. - Из-за вас я вчера был вынужден целый час… как некий кадет… это была модель «Алиса» с вакуумной приставкой восклицание отчаяние…

А когда заговорил владыка Плазмодий, бесстрастная переводчица и вовсе забастовала, вражья сила! Не превозмогла!

- Рождённые мной персоны обращение восклицание, - только и могла выдать горе-переводчица, - сакральный термин… сакральный термин… сакральный термин… совершенно непереводимый сакрально-анальный термин… высшее существо душа материнская персона восклицание…

Но и без неё стало понятно, что как-то он их примирил.

- Видите, какое у нас духовенство культурное, - сказал Дядька.

- Я кекс стройматериалом отдам, - сказал владыке Филимоныч. - Это все… японский бренд наличными наличными пародирование восклицание не умеете с валютой обращаться восклицание обрыв потока.

С этими словами председатель колхоза им. Кири Деева повернулся к визитёрам спиной, решительно прошагал к «газику», отъехал от мостика, лихо развернулся и покатил в свою вотчину. Охрана опустила стволы.

Визитёры набросились друг на дружку с такими яростными словами, что фильтр равнодушной переводчицы забился окончательно и пропускал только отдельные слова и предлоги из бушующего океана брани:

- А… на… так… восклицание гнев… и… и… пафос негодование… ему… японский бренд павловитч… ему… пафос разрушение… в жопу восклицание восклицание восклицание обрыв потока…

Молодые люди сидели тихо: видимо, совсем офаллосимволели.

- Не тронули Филимоныча, - сказал Дядька и вытер лоб.

- Я только не понял про японский бренд, - сказал Дюк.

- Потому что Никон! - сказала Лидочка. - Что, возвращаем птичку?

- Погоди, пусть уедут… Ах ты, окаянный!

Там, на экране, безумный Валетик что-то вопил по-своему и тыкал свёрнутой газетой в небеса, выдавая птицу-разведчика.

- Ну и чего он прыгает? - не понял Сергей Иванович.

Водители тем временем разворачивали джипы и выстраивались в колонну. Потом кто-то из охранников - то ли Никона, то ли губернатора - наставил в указанном направлении ствол автомата и начал целиться.

- Догадались! - ахнула Леди.

- Вряд ли, - сказал Дядька. - Просто всегда ведь найдётся какая-нибудь сволочь, не утерпит: доколе, дескать, коршуну кружить? Что он, сексом тебя затрагивает, наш соколоид? Может, гоблина хоть мент одёрнет? Но генерал Лошкомоев и сам достал служебный пистолет, решив показать всем класс. Грянул первый выстрел.

- Возвращай птичку, Дядька! - закричала Леди. - Жалко птичку!

- Ты что? Они же нас найдут, я не могу вами рисковать… Я её лучше подальше… Или, может, у неё своя программа?

- По умолчанию, наверное, - пожала плечами девушка.

- По умолчанию так по умолчанию… Стрелки хреновы…

Может, оно и так, но частота пальбы резко возросла. К охране присоединились водители.

Сергей Иванович был уверен, что уж по умолчанию-то крылатый шпион рванёт подальше на аварийном турбо, но птица попалась гордая. Видимо, она считала, что татуированные воины-маори не простят ей позорного отступления и лишат пайки в виде печени врага.

Соколоид развернулся, оптика взяла панораму, и на каждом из семи джипов обозначился кружок мишени. Первый и последний кружки загорелись красным.

- Грамотное решение, - похвалил Дядька. - Кекс! Я же по-тихому хотел!

Шальная пуля ударила, видимо, в крыло разведчика, всё на экране стремительно закрутилось, но быстро вернулось в прежнее положение.

Соколоид выбросил удлинившиеся лапы вперёд - их стало видно на экране. По лапам, как по направляющим, скользнули снарядики, похожие на сигареты.

Лидочка непроизвольно обняла Дюка, но он даже не обратил на это внимания.

Сигареты сорвались вниз и со свистом, прекрасно доносимом акустикой, устремились к целям.

Через бесконечную секунду головная и замыкающая машина вспыхнули и раскрылись багровыми кувшинками. Люди попадали в траву. Самые умные старались откатиться подальше.

Не успели они, на своё счастье, подняться, как рванули ещё два джипа, рядом с поражёнными.

- Да сколько в нём зарядов-то? - сказал Дядька. - Лидка, почему не предупредила? - А ты инструкцию читал? - На маори?

Потом экран почернел и украсился надписью «Game over» - программист был шутник. Они поглядели вверх.

Отважная электронная птица сложила крылья и сама превратилась в убийственный снаряд. С нестерпимым свистом она рухнула вниз и скрылась из вида. Грохнуло сильнее, чем прежде.

- Среднюю из трёх, - уверенно сказал Сергей Иванович. - Возможно, и двум соседним досталось. Бежим глянем, только мне из колка не высовывайтесь… Вот и банные маскхалаты пригодились… Если они начнут искать… А у меня только картечь… Но… «брёвна в тумане похожи на пушки, запомните это, друзья!»…

Всё было по-дядькиному. Горели шесть машин. Одну отчаянный водила отогнал в поле. В неё и полезли переговорщики, отталкивая друг друга, но вошли не все - часть гоблинов и безлошадные шофёры побежали вслед хозяевам по дороге в сторону города.

- Сейчас вызовут милицейские вертолёты… Лидка, герцог, вы чего? Без крови обошлось! Но птичка-то какова! Пускай ты умер, но в битве жизни… Иль в сердце смелых… Призывом стра стным… Живым примером… Рукою верной… Индейцев другом…

- Следы, - сказал лорд Фицморис. - На траве. Протекторов.

- Ух ты! - сказал Сергей Иванович. - Грамотный!

- Сандхёрст, - скромно ответил восемнадцатый герцог Блэкбери.

ГЛАВА 23

…Между мною и наследием рода Фицморисов оставались трое: герцогиня и её ублюдки. Потом-то, разумеется, вылезут изо всех глухих уголков провинциальной Британии тётки, дядья, разнообразные кузены, представители побочных ветвей, бастарды и, возможно даже - брр! - американские родственники.

Но я, Владыка Бездны, Повелитель Грёз, Ужас Безмолвия и Леденящий Перст Угольных Полей Херакса, выше какой бы то ни было морали. Я попираю убогие установления этой гнилой и смердящей колонии простейших, самонадеянно именующей себя человечеством, своими тяжкими бронированными ступнями.

Йа-а! Йог-Сотот! Йа Кингу! Йа Азбул! Йа Азабул!

Ничто меня не остановит. Нужно только выждать.

Как некогда дожидался граф де Бюсси Варфоломеевской ночи, чтобы, воспользовавшись кровавой неразберихой, уничтожить три десятка своих родственников и унаследовать их сокровища. Насколько же велико было обаяние благородного чудовища, если и после этой гекатомбы он продолжал считаться первым рыцарем Франции! Но он был человек, всего лишь человек - оттого и повис мешком багрового тряпья на копьях ограды своего парижского особняка.

Да, следовало затаиться до поры. Я вставал к завтраку, катался верхом, играл в крикет, пил чай с какими-то старухами в розовом. Я улыбался ублюдкам, восхищался их примитивными достижениями в школе, трепал по жидким вихрам, столь непохожим на мои роскошные чёрные локоны, и думал о том, как бесконечны каникулы. Я читал им на ночь запретные страницы Фолиантов Бездны, пока герцогиня с проклятиями не сожгла все мои книги в камине. Мне даже порою приходилось, содрогаясь от унижения, выполнять не только отцовский, но и супружеский долг вместо уничтоженного герцога! Ибо не смог покуда я преодолеть силу, некогда помешавшую мне стать профессиональным танцором! Ужасна участь обычного смертного!

Какова же была моя радость, когда один из уродцев исчез! Радость удвоилась, когда стало ясно, что Джеффри был попросту ликвидирован своим родным братцем Теренсом! Жалкий лепет насчёт вечерней прогулки в холмах мог убедить полицию, но только не меня, читающего в умах и душах! Я обошёл все окрестности усадьбы в поисках зарытого тела, но маленький мерзавец хорошо знал своё дело. Достойное же семя вышло из тощих чахлых чресел герцога Блэкбери, безжалостно бросившего своего незаконнорожденного малютку, даже не ведая о его существовании! Как страшно жить!

Но и на Владыку Вечности бывает проруха. Ожидание становилось нестерпимым. Однажды, оставшись наедине с маленьким негодяем и узурпатором, я отбросил всякую осторожность и решился поторопить неизбежное. Чтобы отвести от себя всякие подозрения, я завёл гнусного братоубийцу в сарай, где сушилось сено, под предлогом того, что хочу научить юного наследника разводить костёр по обычаю древних пиктов. Я знал, что никакой огонь не в силах повредить мне, Распорядителю Стихий. Но Азатот не дремал! Проклятый мальчишка непостижимым образом разгадал продуманный до мельчайших подробностей план, покрутил пальцем у виска и выскочил за дверь. Ему удалось - явно не без помощи самой чёрной некромантии - вызвать из бездны мучителей моих, Элигора и Алгора. Они же, воспользовавшись внезапностью, привычно скрутили меня и доставили, на потеху Азатоту, в прежнее узилище, окружённое дурманящими деревьями. Там я и провёл то ли месяцы, то ли годы, то ли десятилетия. Но рано или поздно бдительность моих стражей должна была притупиться…

Я снова оказался в Блэкбери-холле, лицемерно улыбался герцогине, делал вид, что узнаю старых добрых слуг, благосклонно выслушивал возмужавшего узурпатора Теренса и всё надеялся, что парень сам управится с мамашей, выполнив половину моей работы. А он, исполненный коварства, отделывался болтовнёй о муштре в военной школе Сандхёрста и о радостях студенчества в Сент-Эндрюсе и Оксфорде. Он даже имел наглость заикнуться о какой-то там девице - только конкурирующих младенцев мне не хватало!

Профан ждёт случая,

Повелитель Грёз сам повелевает случаем!

Кроме того, в жалкой лавчонке, затерявшейся среди кучи подобных на окраине Эдинбурга, я встретил… самого себя!

Да, я увидел свой истинный облик, давно утраченный, украденный у меня завистливым Азатотом, тот самый, из которого он исторг меня и поместил в тленную человеческую оболочку. Некогда наполнявший ужасом Вселенную, ныне он беспомощно висел на стене, словно снятая со зверя шкура или чучело. Многочисленные, видевшие Начало Мира, очи потускнели, стальные щупальца, сокрушавшие тела Молодых Богов, размякли, но суставные когти и клыки в пасти по-прежнему сочились смертоносной влагой, а хвост готов был дробить кости и черепа!

На какое-то время мне изменила обычная каменная невозмутимость, ибо я трижды воззвал к Шуб-Ниггурату и сплясал бешеный хармамут иннуитов, населяющих ледяные пустоши Лэнга.

Должно быть, хозяин лавчонки заметил моё возбуждение, потому что потребовал с меня десять фунтов, десять фунтов! Да все богатства туманного Кадата был готов я отдать за вновь обретённую сущность!

Ад, гнездившийся в моей груди, ликовал. Отныне для Повелителя Грёз не существовало запретного.

Элигор и Алгор, неотступно сопровождавшие меня, изобразили на своих звериных мордах нечто вроде усмешек. Пригрозив хозяину безмерными муками Скрытых Казематов Дагона, они заставили его сбросить пару фунтов. Да ещё потребовали в качестве бонуса пару боевых перчаток КГБ с канавками для стока крови! Такая мелочность могла бы показаться мне трогательной, когда не была столь отвратительна.

Всё вершилось по моей воле в решающий день.

Герцогиня поехала к Уотт-Эвансам; у слуг был выходной; надзиравшие за мной гиганты предались любимому занятию - слизывали утреннюю росу в старом розарии. В довершение всего ненавистному наследнику позвонила та самая девица, чьи сомнительные достоинства он мне простодушно расписывал, и предложила сопляку совместную поездку на континент, в Барселону, ради праздного и дорогостоящего участия в каком-то бессмысленном людском сборище. Безмозглый транжир моих сокровищ, он собрался за несколько секунд.

Там он и останется - в Барселоне. В древнем городе, населённом сочувствующими мне духами.

Сперва я у него на глазах в клочья растерзаю девицу; потом…

Я поднялся в кабинет уничтоженного герцога Родерика и открыл потайной сейф. Шифр я знал, потому что отныне для меня не было тайн. Из сейфа я извлёк всё, что могло мне пригодиться в дальнейшем.

Смертоносную оболочку я тщательно свернул и убрал в портплед вместе с несессером. В обширном гардеробе герцога выбрал скромный костюм - такой, чтобы не отличаться от семи миллиардов других людей. Блэкбери-холл остался позади.

Беспечный немолодой байкер за одну упаковку пива «Килкенни» взялся подвезти меня до станции. Бедняга. Йа-а! Хастур! Хастур! Хастур!

ГЛАВА 24

Многие, многие места на свете претендуют на высокое звание Пупа Земли. Среди них и Великая Пирамида, и Вавилон, и Элефсин, и Гладстонберри, и Мачу-Пикчу, и Геок-Тепе. Всякому лестно в таком месте обитать, особенно в разгар туристического бума.

Куда меньшее количество географических точек хотели бы назваться Центром России, но их тоже штук пять минимум.

Вот в одной из таких точек, прозванной дальнобойщиками Ашотовым Пятачком, и находились сеньор Понсиано и Вера Игнатьевна. Точка эта расположена чуть дальше Перми, но чуть ближе Улан-Удэ.

Уфологи и газетчики поспешили объявить её некой феноменальной Зоной, где отказывают геодезические приборы, а люди начинают видеть маленькие зелёненькие тарелочки и вступать в неформальную связь с Космосом.

Если это и впрямь феномен, то он административно-территориального происхождения. Вот уже в течение многих лет две сопредельные республики, две сопредельные области и два сопредельных района не могут определить, кому именно из них принадлежит данный участок автомобильной трассы евразийского значения. За последние годы менялись не только границы, менялась и сама трасса: она постоянно ремонтировалась, петляла, спрямлялась, объезжала самоё себя и даже чуть было не превратилась в настоящую ленту Мёбиуса, да люди вовремя спохватились, потому что жизнь и без того непонятная.

Разумеется, ни обе республики, ни обе области, ни оба района вовсе не горели желанием объявить данный участок своим - ведь тогда придётся делать ямочный ремонт и разбираться со всеми происшествиями, ставить новую таможню, дорожные посты и всё такое.

Поблизости не было даже населённого пункта, который кормился бы с проезжающих.

Наконец окутанный легендами человек по имени Ашот воздвиг на обочине шофёрскую чайную из лёгких конструкций. Так было положено основание Ашотову Пятачку. Преемники Ашота построили в этой дорожной Швейцарии автозаправку, гостиницу с девочками, центр техобслуживания и казино, медпункт, филиал банка и всё, что полагается уважающему себя городу порто-франко. Потом гордость повелела им воздвигнуть и монумент, обозначающий Центр России.

Известный дорожный душегуб Салават даже соорудил на ближайшем пригорке часовенку, и часовенка вышла такая белая и пригожая, что, казалось, её обронил, пролетая, какой-то растяпа-херувим. Душегуб же, заручившись небесным покровительством, продолжил свои дела с удвоенной силой.

Как порадовался бы легендарный Ашот-основатель, если бы смог выбраться из-под асфальта! Хотя по сравнению с параллельно идущими московскими событиями это выглядело совершенной мелочью.

Ашотов Пятачок исправно платил всем властям, всем бандитам и всем автоинспекторам, и ещё на жизнь хватало.

Тут заключались сделки, тут разбивались сердца, тут тратились и приобретались состояния, тут много чего творилось.

Безнаказанно и беспошлинно миновать бойкое место смогла бы разве что крупная банда байкеров, да и то не всякая. Даже пресловутый Соловей Одихмантьевич со своим пресловутым свистом смог бы тут устроиться разве что подсобным рабочим на ресторанной кухне.

Тут вполне могло окончиться и совместное странствие каталонского жандарма с русской учительницей. Слишком щедрыми были пассажиры, слишком темны ночи на российских дорогах…

- …Вот на него мы стрелки и переведём! - радостно сказала Вера Игнатьевна. Сеньор Давила тем временем внимательно разглядывал лимузин, из которого вылез его преследователь.

Такого автомобиля на Ашотовом Пятачке ещё не видали.

Это был длинный розовый «Кадиллак-Дилдо», он же «членовоз», оборудованный в своё время специально для лесбийских свадебных путешествий кинозвёзд и миллионерш. Эмаль цвета нежной древнегреческой зари покрывали грубые бурые изображения - пентаграммы, тринакрии, руны, раскоряченные чёртики, алхимические символы. Да, без их могучего покровительства «Кадиллак» нипочём не заехал бы так далеко по российским дорогам.

Но не один сеньор Понсиано дивился чуду - все собравшиеся на Ашотовом Пятачке дальнобойщики с подругами, гостиничная прислуга, водители и пассажиры, банковские клерки и поварята, дорожные грабители в мундирах и без мундиров стояли с открытыми ртами, а из заправочных пистолетов лился впустую бензин.

Только огнеопасный запах и привёл людей в чувство.

Странный то ли водитель, то ли пассажир лесбийского дворца на колёсах стоял посреди образованного фурами и легковушками круга и озирался, хищно вскинув руки. Его серый фланелевый костюм был весь помят и покрыт зловещими пятнами. Чудак что-то выкрикивал, но слов было не разобрать за рёвом двигателей.

- Учись, Анискин! - воскликнула Вера Игнатьевна, поправила шляпку и решительно перешагнула через ограждение. В руках у неё была яркая коробка из-под какой-то техники.

- Куда, сеньора… - начал было сеньор Понсиано, но смолк.

Все ротозеи с грабителями внимательно смотрели, как решительная женщина походкой модели приблизилась к фланелевому чудаку и сунула ему в скрюченные пальцы разноцветную коробку.

Фланелевый лесбиян принял дар, старомодно поклонился, подпрыгнул, развернувшись в воздухе, вернулся к розовому кадиллаку и залез в салон.

Вера Игнатьевна отряхнула ладони и тоже вернулась на прежнее место, где трепетал в худших ожиданиях сеньор Давила. - Ну, мы чистые, - сказала учительница. Барселонец ничего не понимал.

Он не понимал, наивное дитя цивилизованной Европы, что в таких местах все следят за всеми и ничего никому не передают просто так.

Понимать не понимал - но чувствовать чувствовал.

Фура с эмблемой «Икеа», довёзшая парочку до бойкого места, заправилась, описала положенный круг, выкатилась на трассу и остановилась у обочины.

- Поехали! - закричал тощий мужичок в гавайке и приглашающе махнул рукой.

Вера Игнатьевна потащила упирающегося Давилу к автобусной остановке.

- Всё, Виктор Евгеньевич! - воскликнула она. - Спасибо! Мы все свои дела сделали!

Виктор Евгеньевич не понял и вылез из кабины. Вслед за ним спешился и напарник Асхат - дюжий восточный мужчина с лицом каменной бабы.

- Не понял, - сказал Виктор Евгеньевич и почесал щетину. - Вы же говорили - до самого Малютина…

- Мало ли чего я говорила! - сказала загадочная тётка. - Вы же не мальчик, Виктор Евгеньевич, сами понимать должны… В дороге всякое бывает!

- Это так, - растерянно согласился дальнобойщик.

Асхат же не говорил ничего, а только крутил в толстых пальцах петлю из бошевского провода.

- У вас свой груз, у нас - свой, - продолжала Вера Игнатьевна. - Теперь дождёмся по путного автобуса, вернёмся, расчёт получим… Асхат Муминович, вы больше не покупайте никогда помидоры у китайцев - мало ли чем их опрыскивали! Дизентерия кругом, желтуха!

- Ну, хозяин - барин, - разочарованно смерил взглядом ладную фигурку учительницы Виктор Евгеньевич и совершенно искренне добавил: - Вы сами-то себя берегите! А то народ тут всякий!

Потом сделал озабоченное лицо и спросил, кося под простого: - А кто этот-то? Розовый?

- Про то нам лучше не знать, - вздохнула Вера Игнатьевна. - Может, у него в салоне автоматчики сидят! Счастливого пути!

Виктор Евгеньевич, судя по всему, и сам был не абы кто. Он решительно заглушил двигатель и направился в сторону гостиницы и прочих зданий, на ходу отдавая напарнику распоряжения - слова были явно тюркские.

- Пошёл старшим наколку давать, на процент надеется, - определила переводчица. - Велел Асхату нас постеречь на всякий случай. Давай потихоньку-полегоньку отходить во-он туда…

И показала подбородком в сторону ветхой казённой автобусной остановки, за которой начинался лес.

- Я под сиденьем тоже нашарил кое-что, - сообщил сеньор Понсиано. - Не наваха, конечно, но пригодится…

И они стали действительно потихоньку-полегоньку продвигаться к полуразрушенному бетонному навесу. Немудрящий Асхат приставными широкими шагами последовал за ними.

- Я поссать! - на ходу сложил азиат легенду.

Тем временем на Ашотовом Пятачке кое-что происходило.

Во-первых, розовый «Кадиллак» был пропущен к заправке вне очереди. Во-вторых, выезд ему, в обе стороны, перего родили неприметная серая «Тойота Камри» и патрульный милицейский «газик» с казахстанскими номерами.

В-третьих, почуяв тревогу, стали потихоньку разъезжаться кто куда случайные проезжие, тихо радуясь, что уходят безвредно.

- Теперь смотрите, Анискин! - воскликнула Вера Игнатьевна и азартно раздула ноздри. - Возможно, сейчас мы узнаем, кто вас преследует!

Но барселонский кабальеро исчез - равно как и шпионящий Асхат.

Удивительная учительница досадливо охнула, но искать спутников в быстро темнеющем лесу не пошла - она достала из сумочки маленький китайский бинокль и продолжила наблюдение.

На крыльцо гостиницы вышли несколько мужчин - судя по всему, здешнее руководство, все немолодые, невысокие, в белых рубашках с галстуками. Кто-то из них, склонив голову, разговаривал по минифону, кто-то указывал пальцем направление главного удара, кто-то величественно стоял, скрестив на груди волосатые руки.

Ударная группа, состоящая из двух милиционеров и двух явных гоблинов, обошла «Кадиллак». Автоматные приклады заколотили в дверь. Дверь отъехала, явив невыразительную пустоту.

Менты и гоблины некоторое время уступали друг дружке честь первопроходцев. Наконец, тот гоблин, что поменьше, полез внутрь. Прочие делали вид, что страхуют отважного коллегу.

Дикий, нелюдской вопль потряс вечерний воздух. Он легко перекрыл ворчание двигателей и прочие посторонние шумы.

Сначала Вера Игнатьевна решила, что в салоне лесбовозки рванула бомба - с такой силой вылетел оттуда смелый бандит. В полёте он не прерывал крика, даже, напротив, добавил к нему дополнительные краски и обертоны.

Остальные решительно поддержали товарища: заорали ещё громче. Орать было с чего.

Немыслимое, невероятное создание вылезало из розового обиталища сапфических утех. Сверкала жемчужная чешуя; тускло блистали лезвия зубов; выстреливали и снова свивались в кольцо щупальца, покрытые омерзительными присосками и когтями.

Мужики на крыльце тыкали в тварюгу пальцами, понуждая охрану к стрельбе. Один выстрел действительно грянул; трудно было сказать, поразил он лесбийскую гидру или только разозлил. Скорее последнее, потому что все шесть щупальцев одновременно разоружили шестерых, беспощадно скручивая стволы автоматов. Охранники и милиционеры разбегались в разные стороны.

Только водитель патрульного «газика» не растерялся: бросив коллег на растерзание монстру, он развернулся на месте, смял, расталкивая, капоты двух легковушек, выехал на шоссе и понёсся в сторону спасительного суверенного Казахстана.

Рядом с чудовищем возникла фигура фланелевого чудака. Кепка его куда-то пропала, длинные чёрные волосы были всклокочены, бледное лицо искажала дикая гримаса, алый рот, обрамлённый скобкой усов, исторгал вопль:

- Йа-а! Шуб-Ниггурат! Тёмный Козёл Чернолесья и тысяча отроков его!

К фланелевому плечу припала фигура в сером милицейском мундире. Мадам из полиции нравов аэропорта Домодедово тоже что-то визжала - правда, менее изысканное.

- Вот же стельная дрофа вроттердамская! - только и сказала поражённая учительница.

Тяжело заворочались грузовые динозавры, тоже норовя сбежать, но удалось это не всем. Дальнобойщики в своих кабинах чувствовали себя относительно безопасно, зато мешали друг дружке, били фары, заклинивали двери и разъехаться в панике никак не могли. Только один хладнокровный водитель «Мака», гружённого, судя по эмблеме, «Кока-колой», сумел отцепить фуру и умчался налегке в западном направлении, обдав Веру Игнатьевну горячим воздухом.

- Всё в порядке, сеньора, - раздалось за спиной.

Вера Игнатьевна обернулась. Кум Понсиано листом лопуха вытирал монтировку.

- Вы его… - с ужасом начала сеньора Попова.

- Эти странные забавы с проводом всю дорогу действовали мне на нервы, - вздохнул Давила. - У нас в Клаверо нашёлся один такой - Падилья-цыган. Три месяца отсидел в кутузке и возомнил себя королём преступного мира! Видал я его матушку! У здешнего монгола тоже башка крепкая, не сдохнет. Э, куда это они все?

Вера Игнатьевна снова уставилась на поле боя.

Мимо неё в ту и другую сторону проносились то и дело грузовики и «Ниссаны», «уазики» и мотоциклы, автобусы и скотовозки - никто не решался притормозить возле Ашотова Пятачка и посмотреть, в чём там дело, поскольку дело было явно не их собачье.

Монстр метался от машины к машине, преследуя охранников и норовя поразить их ударами хвоста. Дальнобойщики всё-таки вылезли из кабин, наплевав на машины и груз. В отличие от гоблинов, они своих не бросали - тех, кого задело щупальце или хвост, подхватывали и тащили в сторону гостиницы и дальше, к часовенке, потому что сейчас она казалась единственным местом, недоступным для разбушевавшейся твари, - вряд ли нечисть туда сунется. Мужики в белых рубашках, полуголые гости и девки, кутаясь в простыни, тянулись в том же направлении.

Фланелевый декадент с милицейской спутницей, казалось, старались усмирить своего ужасного слугу - показывали ему, чтобы возвращался в розовое прибежище любви.

Только один наводчик Виктор Евгеньевич растерялся - его гавайку было хорошо видно в вечереющем свете. Он залез на крышу чьей-то брошенной кабины и простирал руки, чая спасения. Выкрикивал при этом оскорбления в адрес грёбаного дракона.

Грёбаный же дракон угомонился наконец. Вся троица полезла внутрь порочного лимузина, и «Кадиллак» начал аккуратно лавировать среди брошенных машин.

Виктор Евгеньевич слез с кабины и помчался к часовенке, откуда уже гремели выстрелы - видно, все желающие не помещались на освящённой земле.

- Вот не вовремя, - откликнулся сеньор Понсиано на неслышный вызов минифона. - Кум, у нас весело! Совсем как в ту ночь! Только свету побольше! Россия славная страна, Паблито! Брось, какой суд, какие штрафы? Нет, до Мальютин ещё не добрались. Сам? А разве раньше ты мне помогал? Где твой Тыр-тыч-ны? Зато какую девчонку я тут себе оторвал! Это тебе не шлюхи с табачной фабрики…

- Спасибо, кабальеро, за столь высокое мнение, - сквозь зубы сказала Вера Игнатьевна.

- Ох, - охнул Давила, обращаясь то ли к ней, то ли к шефу. - Конечно, зачем уж теперь возвращаться… К чёрту-то в зубы… Потом расскажу…

- У хозяина неприятности, - начал он. - Такой скандалище, словно самого Сальвадора сперли… Сеньора Вера, я нечаянно! Вырвалось! Простите деревенского недоумка!

Но Вера Игнатьевна, выказывая самую что ни на есть кастильскую гордость, не слушала его.

- Сейчас, - говорила она самой себе. - Сейчас. Так всегда бывает. Не дрожите, кабальеро. Я проклята. Сейчас начнётся…

- Я не дрожу! - отрёкся Давила. - Где же наш розовый шпик?

- Огонь! - страшным голосом воскликнула учительница. - Огонь, которым всё начинается и всё кончается! И вспыхнул огонь-то.

Ревущее пламя забушевало, как давешнее чудовище, поглотив и машины, и здания, и, возможно, людей, не успевших перебраться в безопасное место.

- Отцепляй фуру, - приказала Вера Игнатьевна прощённому спутнику. - Надо сматываться отсюда к чёртовой…

И не договорила, потому что кто-то закрыл ей глаза холодными, мокрыми, липкими лапами.

…Горько плакал на рассвете Простодырый Тилипона:

«Наморгал,

Кондол проклятый,

Хитрозобая гагарка,

Возврати мою невесту -

Чудо-рыбу Намотону,

Отдавай мои доспехи,

Три волшебные предмета:

Боевую мужебойку,

Баррагун и рукавички!»

ГЛАВА 25

- Не знаю, стоит ли нам возвращаться в Турков-холл, - сказал герцог, когда Дядька решился вывести «Додж» на дорогу. - Вероятно, наши враги уже вызвали подкрепление из города…

- Никого они не вызвали, - уверенно сказал Сергей Иванович. - Никому не хочется светиться в сомнительной компании. В худшем случае пришлют таджиков расчищать дорогу, но, скорее всего, и того не сделают. Но ты заметил, Терентий, что Лидка помалкивала? Как не лопнула, бедная? Леди обрадовалась и затрещала:

- Конечно, вернёмся! Не в халатах же нам на люди ехать? Боюсь, там уже журналистов полно! Нынче тайны долго не хранятся! - На какие люди? - не понял Дюк. - Девочку искать! Катю Беспрозванных! - Это без меня! - решительно сказал Турков. - Разве что до Покровского рынка подброшу. Оденьтесь соответственно. Ну, скажем, знатный иностранец и переводчица…

Хотели обернуться по-быстрому, но не получилось.

- Вот вам, Терентий, типично русский расклад, - сказал Сергей Иванович. - В точности бессмертная опера «Вампука». Все поют: «Бежим! Спешим! Преследователь близко!» - и не сходят с места в течение второго акта. Вот точно так же прособирался вор на ярмарку, а она закрылась, точно так же схватился поп за яйца, когда Пасха прошла…

- Выходит, для вашего народа главное - не поспеть вовремя, а метафорически вербализировать ситуацию, - вздохнул Дюк.

Потому что за сборами и готовкой обеда-ужина незаметно прошёл день, хотя был уже он длинный и летний.

Чуня, изгнанный на подстилку, всем своим видом показывал, что вот его, собачий, век будет покороче людского, а он, Чуня, тем не менее не торопится никуда, не суетится, повышает художественность храпа…

- Собрался всю ночь колобродить, - кивнул Дядька. - Предчувствует, что будет неспокойно. Отпадает ваша девочка, ей, поди, тоже надо режим блюсти… Да и я весь изведусь: как вы там, в городе?

Вернувшаяся с кухни Леди подошла к креслу сзади и обвила Терри прекрасными, но мокрыми руками: - Да, любимый! Мы погибнем вместе!

- Лидка! Нельзя об гостя руки вытирать! А ноги, поганка, ты об него уже сто лет вытираешь! Терентий, ты её побей. Наши предки ведь что завещали: башку бабе отнюдь не проламывать, а, крепко за руки взяв, вежливенько поучить! Вежливенько!

- Чем? - заинтересовался Дюк.

- Плёткой, конечно, - сказал Сергей Иванович. - Значит, именно русские открыли садо-мазо?

- Больше-то некому, - развёл руками Дядька. - Обычно боярин надевал на себя кожаную сбрую, эсэсовскую фуражку, брал хлыст и гонял боярыню по всему терему. Потом они менялись ролями. Правда, боярин к тому времени должен быть уже невменяем…

- Вот вы пустяки болтаете, - с упрёком сказала Лидочка, - а мы тем временем ничего не знаем - что там происходит в мире…

- Не позволю! - вскричал хозяин. - Тем более всё мыши сожрали…

Художница не удостоила его взглядом, а взяла старомодный красненький мобильник и принялась набирать номер.

Воспользовавшись этим, Сергей Иванович под столом наполнил стопки и одну сунул гостю.

- И почему мы летом свинину жрём, когда свежих кроликов полно? - пожаловался он неведомо кому. - Чуня! Задавил бы парочку, ты, хищник-гуманист…

Йоркширский терьер, не просыпаясь, отмахнулся хвостиком.

- Не отвечает Клавка… - растерянно сказала Леди. - Она ведь должна была мне картинку скинуть… А она где-то вне зоны…

Потом она столь же напрасно позвонила ещё в два-три места.

- Можно подумать, что вся Москва разъехалась…

- А что, ваших опять стали пускать в Турцию? - оживился Дядька. - Дядька, всё серьёзно! Тащи телик!

- Нам, баптистам седьмого дня, не положено… - начал Сергей Иванович, но понял, что не переспорить ему племянницу.

- Пошли в стайку, Терентий! - скомандовал он. - Вот если бы ты её, лахудру, поучил, то сидела бы она сейчас в уголку и вышивала гладью… Телик ей подавай… Прибамбасы диавольские…

Дюк сперва решил: ага, русские телевизоры такие тяжелые, что таскать их можно только вдвоём, но заметил, что хозяин прячет в складках халата бутылку, - и всё понял.

Вернулись они не вдруг и оживлённо при этом хихикали.

- Бесстыжий ты, Дядька! - сказала Леди. - Я сперва думала, что он в стайке все эти годы томился, а телик-то другой, новенький! И пыли мало! Сам смотришь тайком, а для меня… Сергей Иванович погрустнел.

- От кого бы мне таиться, - вздохнул он. - Просто когда футбол… Человеку ведь свойственно надеяться, правда? Вот и я всякий раз чуда жду, когда наши на кубок или чемпионшип вылезут. А потом с досады снова аппарат пинками в ссылку загоняю. Китай, что ему сделается…

С этими словами он повесил лёгонький экран на стену и взял пульт.

- Я ничего не записывал, один свежак пойдёт! - предупредил хозяин.

- Не мудри, CNN с нас хватит, - сказала Леди.

Некоторое время они безмолвно смотрели, слушали и узнавали, чем живёт бедная планета.

Правительство Курдистана выкатило очередную ноту Ираку, Ирану и Турции, строго предупредив при этом Армению.

По Амуру плавали туда-сюда автономные ныряющие мины, что чрезвычайно возмущало Мандаринат Северного Китая.

Испанский признан вторым государственным языком США.

Значки с надписью «Я разорён» достигли пика продаж. Три одновременно пропавшие в разных частях страны туристические группы до сих пор не найдены.

В окрестностях города Бобруйска снова видели неизвестное науке животное.

Косметика Мёртвого моря! Мёртвые не стареют!

Фидель Кастро заявил корреспонденту «Хастлера», что домыслы западных журналистов, касающиеся его ночного образа жизни, попросту смехотворны.

Аятолла Ибани объявил страны Бенилюкса «маленькими вшами на теле большого шайтана».

Папа римский Сильвестр IV всё-таки принял в своей резиденции на вилле Кастельгандольфо два миллиона молодых христиан. Памятникам архитектуры и искусства, равно как и парковым зелёным насаждениям, нанесён непоправимый ущерб.

(- Дежавю сплошное, - вздохнул Сергей Иванович.)

Султан Бабурин Салах бен Омар прибывает в Россию для установления деловых и торговых связей.

Самый старый кинорежиссёр планеты Тинто Брасс приступил к экранизации «Тёмных аллей» по книге новелл Бунина.

Вы можете получить высшее образование в СМС-режиме! Ответственность за недавний теракт на Евразийской трассе взяла на себя неизвестная до сих пор организация «Зоофилы Бургундии».

Новозеландские командос в очередной раз освободили Косово. Независимые источники не подтверждают случаев каннибализма. «Сепаратисты Али-Паши попросту исчезают бесследно, - сказал нашему корреспонденту генерал-миротворец Лех Парандовски. - Я отдал солдатам приказ больше не учить албанский».

Растёт и ширится скандал, связанный с кражей в барселонском Музео Мендисабаль. Представитель ЮНЕСКО требует немедленно передать «Ла бомбилью» под международный контроль. Сам Пабло Мендисабаль скрывается где-то в горах…

- О как! - воскликнул Дядька. Но это было ещё не всё.

…Копии похищенного рисунка расходятся в мире миллионными тиражами…

- Вот они, три холма… - прошептала Леди. - Теперь, Дядька, введи их в поиск…

ГЛАВА 26

Йа-а! Барра! Барра! Ишнигарраб!

Я шёл за ними по пятам. Ничто не могло остановить Повелителя Грёз - ни границы, ни таможни, ни жалкие попытки досмотра. Кажется, случайные попутчики даже смеялись надо мной! Я запомнил их лица. Виновны все, и отвечать будут все - таким станет багряный девиз моего правления.

И я настиг этого псевдонаследника с его девкой на барселонском бульваре! В городе, где каждая каменная горгулья и химера готовы прийти мне на помощь по первому зову!

И так велика была сила испускаемых мной эманации, что привлекла на древние улицы, поросшие зловещими олеандрами и желтофиолями, множество случайных людских существ - праздных, тупых, порочных, переполненных суевериями, туманными желаниями, кровожадных и трусливых, тщеславных и погрязших в самоуничижении, равно готовых и к любому преступлению, и к немедленному покаянию, пьяных, отравленных дурманом, жаждущих только приказа вождя…

Это и понятно - ведь Владыка Хаоса сам создаёт для себя питательную среду, многократно умножающую его силу.

Я даже позволил себе принять свой истинный облик. Разумеется, это было встречено воплями ликования. Многие узнавали меня и величали тайным запретным именем, ибо Древняя Память неистребима! Многие - но не дебильный мальчишка Теренс. Ему бы ужаснуться моего облика…

Что ж - даже эти двуногие бактерии достойны Алой Тризны…

Я воззвал к Хастуру - и фонтаны дряхлого Барсино забили кровью! Расфрантившиеся макаки поглощали её в неимоверных количествах, дрались, хохотали, совокуплялись прямо тут же, распевали нелепые гимны Молодым Богам… Я царил над людским муравейником, готовым повиноваться малейшему движению любой из моих многочисленных конечностей.

Рвение безумцев было столь велико, что я никак не мог пробиться сквозь толпу к своей цели. Молодой узурпатор и его девка - наверняка тупая американка - оставались покуда безнаказанными.

Но безмозглая людская масса уловила невысказанные желания своего повелителя.

Моя бессознательно сформировавшаяся гвардия (к счастью, среди безнадёжных выродков попадались и те, кто сохранил в себе частицу Древней Крови) схватила девку и потащила вперёд, чтобы доставить к жертвенному алтарю, на котором вскоре и закончит она в моих когтях своё никчёмное существование. Напрасно вырывалась бедняжка, напрасно спешил за ней обречённый Теренс Фицморис Блэкбери. Никому не дано стереть знаки, начертанные на Ониксовых Скрижалях Рлехха.

Но слишком многочислены соборы Барселоны, слишком сильны в ней нелепые нынешние суеверия - чем и воспользовался коварный Азатот.

Он прибегнул к услугам некой твари из своей свиты - той самой, которая обладает способностью поглощать свет.

Тьма - моя стихия, но, к сожалению, она делает бесполезной ослепшую человеческую массу. Я-то видел всё ясно и даже насквозь, а вот перепуганные обезьяны совершенно растерялись и в ужасе стали терзать друг друга, разрывая на части. Мостовая превратилась в кровавую реку. Дикие вопли вспарывали воздух. Я метался туда и сюда, потеряв из виду свою цель, перешагивал через людские тела, топтал их, падал сам, поражал сопротивлявшихся шипами и когтями. Видно, сам Азатот укрыл своим плащом моих жертв, чтобы уязвить меня. Но я сорву этот ненадёжный покров, чего бы мне это ни стоило!

Не в первый и не в последний раз вступил я в схватку с Хозяином Запредельного, чтобы выяснить наконец, кто из нас более искренен в любови к Злу. Я Совершал Знаки. Я Называл Слова: - Калдулех! Далмалей! Чухчух! Тцукка! Азатот Ставил Защиту: - Олеарам! Орасим! Ирион! Тцуккассамм! До рассвета продолжалась эта невидимая смертным битва за власть над миром.

Но вместе с Тьмой ушло и Могущество - моё и моего ненавистника.

Я возлёг на возвышение у берега моря, чтобы в одиночестве оплакать нынешнюю неудачу и набраться сил для дальнейшего преследования.

Но Хозяин Запредельного осмелился нарушить и Боевые Ритуалы, и Турмалиновый Кодекс Чётности, которые я всегда старался соблюдать. Ведь у Зла существуют определённые ограничения - чем иначе оно будет отличаться от размазни Добра?

Ничуть не смущаясь встающего светила, на меня набросились Анабот - Жёлтая Жаба Коммаза и Сефон - Обладатель Зелёного Лика. Они стали чего-то требовать от меня на своём ужасном булькающем наречии.

Как полагается, я совершил знак «Киш», выставив средний палец левой руки, чтобы обозначить свой высокий ранг в Потустороннем.

Усмиряющий Ритуал отчего-то привёл клевретов Азатота в неистовство. Они безжалостно принялись терзать мою уязвимую земную плоть и топтать моё человеческое тело, а потом потащили в свою повозку.

Набережная была пуста, людишки попрятались - Битва за Мироздание надолго испугала их. Возможно, некоторые всё же подглядывали, слегка отведя занавеску.

Возможно также, что среди прочих моё поражение наблюдали и те, чьей гибели я напрасно искал сегодня. Йэ-эх! Хастур, Хастур…

ГЛАВА 27

Образованные люди полагают, что известная фраза «Мавр сделал своё дело - мавр может уходить» была произнесена венецианским генералом Отелло из соответствующей трагедии Шекспира. Дескать, изменщицу я придушил, а дальше сами разводите свою непонятку.

Представьте же их удивление при известии, что сказаны эти крылатые слова совсем в другой трагедии, принадлежащей не Шекспиру, но Шиллеру. Называется пьеса «Заговор Фиеско в Генуе». Заговоры возникают внезапно.

Идёт человек по улице, идёт себе, никого не трогает, но что-то происходит, незаметное для глаза, - и вот он уже заговорщик.

Примерно так же, должно быть, в древнеримской таверне за кружкой скверного, по нынешним меркам, вина раздался безвестный голос: «А кто он, собственно, такой, этот Гай Юлий?» И понеслось…

…Уцелевший после птичьей атаки джип «Чероки» катился по бездорожью, наугад, ополоумевший водила едва успевал объезжать кусты, ржавеющие комбайны и прочие препятствия - а вдруг налетит целая стая таких вот…

Высокопоставленные лица молча тряслись, только юродивый Валетик спокойно продолхол изучать свою перевёрнутую «Юманите-диманш». Референт Ценципер, человек с неестественно умным лицом, пытался поправить галстук - не выходило, руки тряслись. Гоблины-охранники, напротив, возбуждённо галдели и спорили, какими именно снарядами поражены были менее везучие внедорожники.

- Тихо! Стой! - рявкнул сидевший рядом с водителем владыка. Шофёр, превозмогая страх, затормозил. Все уставились на епископа.

- Вон там! - указал Плазмодий вправо от себя.

Ничего, кроме разваливающейся свинофермы, там не наблюдалось.

- Мелькнуло! - сказал владыка. - Подавить! А то вдарят по нам из подствольного, дабы добить!

Командовать, конечно, полагалось бы генералу Лошкомоеву, и такой смертельно дурацкий приказ уж наверное не прозвучал бы, но Аврелий Егорович был настолько подавлен всеми предыдущими событиями, что промолчал, уповая на вышнюю волю.

Гоблины повыскакивали в чистое поле и побежали в направлении главного удара.

- И ты! Прикроешь, коли что! - велел Плазмодий водиле.

Тот подчинился и вылез, передёргивая затвор. Не успели остальные и рта раскрыть, как преосвященный сам перескочил за баранку и дал по газам.

- Куда… - пискнул губернатор. Он хотел, видно, показать, кто тут главный, но не случилось.

Страх вообще творит с людьми удивительные вещи, подвигая то к славе, то к позору. Хотя к позору всё-таки чаще.

Выходило по всему, что владыка не хуже любого водилы знает окрестности: «Чероки» не перевернулся, не врезался в сосну, не наехал на брошенную борону, не столкнулся со стареньким «Феррари», который надсадно волочил по грунту прицеп с навозом, а выкатился в конце концов на берег могучей реки Алды.

- За мной! - продолжал распоряжаться Плазмодий. - Бегом по одному! Они могут быть рядом!

Губернатор, главный милиционер, референт Ценципер и дурачок Валетик, несмея возразить, стали спускаться вниз по крутому склону. Хуже всех приходилось главе области, ведь он никак не мог расстаться с денежным кейсом, потому и вывозился в красной глине больше прочих. Наконец вождь остановился.

- Всё, - сказал он. - Теперь потолкуем. Теперь можно.

- Но почему именно здесь? - обрёл голос губернатор. - Место узнаёшь? - спросил владыка.

- Как не узнать… - впервые за день улыбнулся генерал Аврелий. - Но ведь сколько лет прошло…

- Вот и вспоминайте, кем вы были и кем вы стали, - сурово заявил иерарх.

- Как будто сам лучше, - обиделся губернатор.

- Я вообще червь смрадный, - махнул рукой епископ. - Только у Никона везде уши. У него и в машине такое понатыкано… Ну, полезли, что ли… - А вдруг? - сказал генерал.

- Если за столько лет не обрушилась, то и сегодня с божьей помощью уцелеем, - утешил епископ.

Пещеру, вырытую в глине и углублённую в своё время несколькими поколениями юных малютинцев, увидеть можно было только с фарватера. Когда-то здесь были и штаб, и клуб, и распивочная, и прибежище первых поцелуев, и вообще всё, что полагается подросткам разной степени трудности. А нынешние детки, видно, брезговали вылазками на природу, навсегда отныне прикованные к стрелялкам, порносайтам и чатам.

- Тут ему нас не засечь, - сказал Плазмодий. - О, и лавка даже не сгнила! Садитесь, чада, и оплачьте участь свою…

- А как же он? - показал генерал на референта Ценципера.

- Он - умный еврей при губернаторе, - сказал владыка. - Ему можно и даже положено. Верно, Саввушка? Вот вам и место укромне, злачне и прохладне… Даже шприцы не валяются! Вот для того-то отшельники фиваидские в пещерах и - селились! Они знали дело! Вы хоть сообразили, что смерть наша близка?

- Но ведь пронесло же, - сказал губернатор Солдатиков.

- Не знаю, я так удержался, - язвительно парировал иерарх. - Вы что, подумали, что это Филимоныч, во тьме язычества блуждающий, нас прикончить собирался с помощью богомерзкого устройства? Тот самый Прокопий Филимоныч, который всякую павшую пчёлку оплакивает? Над телятами трясётся? У симменталок лично роды принимает? Никон это! Отработал он нас, и теперь истлит, яко гагрена жир… Лошкомоева передёрнуло: - А кто он без нас?

- Без нас-то он превосходно обойдётся! На наши-то места много желающих! А вот что нам теперь делать? Куда бежать, кому плакаться? Москве али Питеру? Гаранту али Всенародному? Даже я не знаю, кто мне теперь настоящее начальство - то ли святейший и блаженнейший Владимир, то ли обер-прокурор… К Пасхе обещали прояснить…

- Ну, ты ещё скажи, что в России двоевластие! - попробовал одёрнуть дерзкого попа губернатор Солдатиков. - Я же вам сто раз объяснял, что такое традиционная точечная демократия: это когда вертикаль власти пересекается гори зонталью самоуправления…

- Словоблудие, произвол покрывающее! - - воскликнул Плазмодий, и лик его даже слегка озарился в полумраке пещеры аввакумовской страстью, но никто этого не заметил.

- Эк тебя на совесть-то пробило, эпидиаскоп хренов, - сказал генерал. - Не поздно ли?

- Благоразумный разбойник на кресте раскаялся, - как-то неуверенно возразил епископ.

- И что, под амнистию попал? Или статейку ему поменяли?

- А, - махнул рукой владыка. - Не буду к вашим заблудшим душам обращаться и бисер метать, воззову к мерзкой плоти: жить охота? Вопрос был чисто формальный.

Все, собравшиеся в штабной пещере детства, не просто хотели жить. Они хотели жить всё лучше и лучше. С каждым днём.

- А вот Никону неохота, чтобы мы жили, - продолжал иерарх. - И коли уберёг нас сегодня господь от лютыя смерти, то даёт он нам знамение…

- Ну а что мы можем? - с отчаянием спросил губернатор. У него не только костюм, у него и нос был в глине.

- Мы ведь жили без Никона? - задал владыка ещё один излишний вопрос. - Жили. Другое дело - как? Ты, Аврелий Егорыч, нормальный был мент, даже героический, маньяка Девочкина повязал…

- Ага, а наградили Толстоёмова! - огрызнулся Лошкомоев и невольно прикрыл глаза, вспоминая свой звёздный час.

Этого Девочкина журналисты прозвали маньяком-джентльменом, потому что он, потроша очередную бизнес-вуменшу, приговаривал: «Ничего личного, чистая физиология».

- И ты, Олег Максимович, - воззвал поп к губернатору, - хоть и не геройствовал, но дело знал, китайцев из леса выгнал…

- А на лес всё тот же Никон сел, - буркнул Солдатиков. - Отечественный производитель…

- И ты, Саввушка-референт, надежды подавал, за бугор не уехал, только гранта тебе не хватало… Ну, дал тебе Никон грант. Куда ты его дел? То-то. И так во всём. Говорил же апостол иудейской вашей братии: «И не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и обличайте»! Не к душам опять же взывал, а к мошне - дела тьмы, дескать, бесплодны, отката не ждите… И я, многогрешный… А! У меня свой судья, и страшусь я его много больше, чем Никона…

Потом в пещере, которая стала удивительно тесной, забушевала такая достоевщина, какую и представить себе не смог бы герцог Блэкбери. -…и ведь прекрасно я знаю, что никогда не начинал проповедь словами «В раю зае..сь», что никакого ротвейлера не отпевал, никакую резиновую бабу не крестил, никаких греко-римских борцов не венчал, - с рыданием толковал иерарх. - А как увижу никоновскую образину, тотчас чудится - и начинал, и отпевал, и крестил, и венчал! Он ведь документами грозится, видеосъёмками! И не превозмочь мне морок!

- А молебен во здравие Ходорковского? Было ведь по факту такое мероприятие? - напомнил Аврелий Егорович. - Никон тебя отмазал…

- В конечном счёте - верный оказался экшен, - сказал референт.

- Это всё потому, что религиозную пропаганду разрешили и научный атеизм разогнали, - мрачно сказал губернатор. - Вот и полезли в нагрузку всякие чудотворцы и ясновидцы, колдуны России…

- Одного без другого не бывает, - снова подал голос референт Ценципер. - У меня же в его присутствии одна только мысль: Россию продал, Россию продал… Христа опять же распял… Младенцев избил…

- Вот так помалу Никон и претворил мелкие страстишки и предрассудки в грехи лютые, смертные, - подытожил внезапные исповеди владыка. - А знаете, что самое страшное?

- Ну? - ахнули все, хотя страшнее было бы вроде и некуда.

- А то, что вот выползем мы из укрывища на белый свет, залезем в его машину, и снова поверим в тяжкие свои прегрешения и во власти сатанинской окажемся! Вот что непереносимо!

- Мудак он, а не сатана, - проворчал генерал. - Много чести…

- А сатана-то кто, по-твоему? - вскричал владыка. - Это потом люди придумали - Люцифер, Денница, Падший ангел… Чтобы не так обидно было, что обычный…

- Ну, пока что мы в своём уме, - сказал референт Ценципер. - Ваше преосвященство… или как у вас положено?

- А, зови меня просто: ребе Плазмодий, - сказал владыка.

- Вот вы уже шутите, - сказал референт. - Это хорошо. Так вот, господа, пока мы из этого ума не вылезли, давайте здраво размыслим и решим, что будем делать… Век нам в этой пещере не просидеть, у меня, например, клаустрофобия…

- Ты и маленький ссыкун был, - заметил губернатор.

- Спасибо, патрон, - сказал Ценципер. - Можно, конечно, симулировать собственную гибель: пещеру завалить, подбросить что-нибудь из личных вещей; давай, давай, главмент, соображай, это по твоей части. А сами разбежимся по дальше. Деньги на первое время есть…

- Всё бы ты деньгами мерил, Саввушка, - горько сказал губернатор, словно сам прожил век бессребреником.

Но разжал наконец кулак, положил кейс на колени и раскрыл. Вместо положенных денег…

- Опять гербарий… - растерянно сказал Лошкомоев. - Севка, а ты как-нибудь заклясть бабло можешь? Ну, освятить?

Владыка, мирское имя которого воистину было Всеволод, руками развёл:

- Я же поп, а не колдун… Давайте отмотаем назад и разберём всё по порядку. Что мы знаем про Филимоныча? И чем это может нам помочь?

- Пацаны, я знаю! - раздался незнакомый голос.

Хотя голос-то был как раз знакомый. Просто очень давно уже не слыхали беглецы-заговорщики человеческих слов от дурачка Валетика.

- Валька! И ты в ум вернулся! - радостно вскричал Плазмодий. - Вот что значит - весна кончилась!

И, как много лет назад, снова зазвучали в разбойничьей пещере детства страшные сказки про деревню Шалаболиху…

И с тех пор никто на свете

От равнины Гулу-Гула

До долины Иллигару,

От вершины Фоэлору

И до озера Гувира

Не укажет, не подскажет,

Где могила Тилипоны -

Одинокого героя,

Простодырого Дардура.

ГЛАВА 28

…Падение всегда предшествует возвышению - потусторонняя жизнь давно меня в этом убедила.

Моя новая тюрьма не походила на замок из багрового гранита. Здесь были теснота, полумрак, тошнотворно пахло людской жизнью и плодами её бессмысленной деятельности.

Анабот и Сефон предали меня в руки обычных полицейских. Ну, не совсем обычных, поскольку один из них владел Жезлом На-Хага, который и обрушил на мою голову. Никакое другое оружие в мире не могло бы повергнуть меня в беспамятство, да такое глубокое, что эти невежды посчитали меня мёртвым и кинули в склеп к остальным покойникам. Я понял это впоследствии.

Когда я очнулся от холода, скорбное помещение уже пустовало. Как были использованы Азатотом тела сотен погибших в эту несчастную ночь, меня мало интересовало. На полу рядом со мной чернело какое-то тряпьё. Но Повелитель Грёз и Владыка Хаоса не нуждается в пуховых перинах. Ему достаточно малого…

Через некоторое время, согревшись, я почувствовал, что подушка моя шевелится! Неужели Азатот и после случайной своей победы не даст мне времени, чтобы восстановить свою мощь? Кто этот неведомый враг?

Я вскочил и угрожающе выкинул щупальца вперёд. Чёрное тряпьё поднялось и приобрело форму.

Я узнал его - это был шоггот! Один из бесчисленного сонма рабов, подчинявшихся Древним Богам, порождение тьмы, могущее приобрести любой облик. Так вот кто пожрал свет на бульварах Барселоны!

А мудрецы полагали, что их и на Земле-то не осталось…

Но Леденящий Перст Угольных Полей Херакса знает, как обращаться с шогготами. Он вообще знает всё.

Подчиняющий Знак «Вур» у профанов зовётся «рожками».

Вскоре я милостиво удостоил бедного последыша Древней Тьмы своей беседой. Мы общались на языке столь забытом и сложном, что человеческая гортань не в силах воспроизвести его причудливых фонем.

Выполняя приказ прежнего случайного повелителя (наверняка никчёмный и бессмысленный по сравнению с моей грандиозной Миссией), шоггот истратил слишком много сил и потому, как и я, был принят за труп. Сейчас он напоминал истощённого арапчонка, тысячи которых каждый день гибнут от голода в засоленных африканских саваннах, только черты его физиономии были другими - ни мясистых губ, ни белоснежных зубов, ни плоского носа с вывороченными ноздрями, ни светлых ладошек.

Но я-то знал, на что способны его паучьи конечности!

Я согрел подыхающего шоггота своим телом, и в благодарность он обязан был отслужить мне. В ответ я снизошёл до клятвы и пообещал отпустить его, когда покончу с Теренсом Фицморисом. А Властелин Хаоса, в отличие от вероломного Азатота, выполняет обещания! Хотя, скорее всего, бедняжка-шоггот и сам не захочет покинуть своего нового хозяина, ибо нет выше чести для всякой твари, чем служить Разводящему Стражей Полуночи!

Я снял с себя грозное истинное облачение, которое теперь могло только привлечь ненужное внимание, и с удовольствием отметил, что портплед, в котором я хранил его вместе с прочей мелочью, тюремщики не тронули. Видимо, они не поверили, что украшающий герб выполнен из чистого золота. Проклятый герцог не экономил на деталях!

Верхняя конечность моего нового раба скользнула в замочную скважину (тьма пройдёт повсюду), и дверь распахнулась. Отныне мне не придётся тратить своё могущество на подобные мелочи.

Встретившихся нам на пути служителей склепа маленький шоггот успешно повергал в обморок, молниеносно закрывая им глаза своими холодными, мокрыми и липкими лапами.

Думаю, что покойный дилетант Сальвадор Дали не отказался бы пройтись по улицам Барселоны с настоящим шогготом на поводке, но тщеславие я оставляю жалким людишкам. Поэтому я приказал рабу занять своё место в том же портпледе и подумал, что было бы забавно нарядить малыша в мой истинный облик. Но всему своё время.

Отныне мне нет нужды искать след Теренса Фицмориса и его злосчастной спутницы. Шоггот сам найдёт негодяя. Или того, кто выведет нас на этот след… И он нашёл!

Не знаю и не хочу знать, что ещё натворил этот сопляк Терри, только по следу его уже шли. По виду преследователь был типичный каталонский отец семейства - толстый, усатый, лысеющий и одышливый. Не исключено, что похотливый Фицморис, по примеру нашего покойного предка, обрюхатил его дочку. Что ж, кабальеро, я вам сочувствую, но месть принадлежит мне…

Проклятье, разгневанный папаша воспользовался частным самолётом! Шоггот, конечно, отыщет его повсюду, но сколько времени будет потрачено зря!

Однако моя живая пригоршня тьмы оказалась на редкость сообразительной. Лишь на мгновение погасли аэродромные прожекторы, а мы со слугой уже оказались в багажном отделении «Фалькона». Кажется, кто-то из друзей герцога Блэкбери владел похожей машиной…

Теперь уже шоггот спасал меня от холода, переливая в моё земное тело тепло из самолётной турбины. Положительно, не так уж всё плохо в этом Добре… По крайней мере, мне не пришлось лететь на самолётном хвосте, уподобившись сельской ведьме.

Но в аэропорту варварской столицы гипербореев преследуемый жирный подонок застрял и не желал двигаться вообще никуда! Меня так и подмывало поторопить его пинками!

Наконец к нему подошла какая-то старуха - вероятно, частный сыщик или агент. Беседовали они тоже непозволительно долго, так что ко мне дважды подходили полицейские и дерзко вопрошали, какой именно мужской член я пытаюсь найти. Вероятно, болваны приняли меня за содомита. Это им дорого обойдётся в своё время…

В условленном месте (вечно эти шпики оккупируют туалеты) старушку сменила другая женщина - моего кабальеро передавали по эстафете.

Самое время было выйти на новый этап преследования, но поведение московитов непредсказуемо. У кабальеро и его женщины тоже был преследователь! Вернее, преследовательница…

И тут снова дала о себе знать та неодолимая сила, которая помешала мне стать профессиональным танцором… Йа-а… Йа-а…

ГЛАВА 29

…Изображение оказалось скверное, чёрно-белое, да ещё и сделанное под углом - система видеослежения в «Ла бомбилье» была хоть и надёжная, но старенькая.

И тем не менее Три Холма, Охраняющие Край Света, нарисованные неуверенной детской ручкой, произвели на мировую общественность такое неожиданное впечатление, что и сравнить-то не с чем - «Герника» Пикассо? Туринская плащаница? Кубик Рубика? Или даже пресловутая «Девушка с кирпичом во рту» неистового делийца Чучундры Даса?

Как проходит земная слава, все хорошо знают. А вот как она приходит?

Барон Вильфред фон Квинке, признанный законодатель вкусов Старой Европы, едва увидев этот рисунок даже в такой приблизительной передаче, уверял окружающих, что немедленно уловил звон отдалённых колокольчиков и почувствовал, что отныне в жизни его произошла кардинальная переоценка ценностей. Всей трепетной душой барон устремлялся туда, где открывалась ему невидимая для прочих страна, расположенная за пределами доступных нам полей.

- Нет, там не сбываются мечты, - снисходительно улыбался на экране сухопарый старик с роскошной раффлезией в петлице. - Просто они начинают казаться такими же убогими и примитивными, как и наше воображение. Безответственный выскочка сеньор Пабло Мендисабаль-и-Пердигуэрра проявил преступную халатность и выказал полное своё невежество. Его имя теперь по праву стоит в одном ряду с Геростратом, вождём вандалов Гезенрихом и халифом Омаром, спалившим Александрийскую библиотеку. Он должен быть объявлен преступником всемирного масштаба! Что из того, что ему удалось трижды обойти несравненного Уве Зибеля и поразить ворота гениального Райнера Шпицвега? Эта победа была чисто случайной и не даёт всякому нуворишу право распоряжаться мировыми шедеврами. В его руках было подлинное сокровище, и где оно теперь? Дверь в Неведомое на мгновение приоткрылась перед человечеством, чтобы сразу захлопнуться - возможно, навсегда… Я рыдаю вместе с вами, друзья мои…

Отставать от барона никому из приличных людей не хотелось. Газеты наперебой обличали затравленного Паблито. Футбольные фанаты всего мира вставали на защиту любимца, поскольку видали-перевидали они эти долбаные картинки. Музео Мендисабаль был закрыт и взят под охрану войсками ООН, пусть и запоздало. Ватикан покуда молчал, а сам папа Сильвестр IV пыхтел и готовился вот-вот разразиться внеплановой энцикликой. Поговаривали, что понтифик рассматривает рисунок как аллегорию Троицы.

Но гималайские махатмы опередили его - очередное их послание принял, как всегда, ясновидящий гуру Катаракта из Мумбая. Махатмы заявили, что всегда предсказывали: спасение миру придёт из России, вот оно и пришло, но погрязшие в мелких страстишках европейцы ничего не поняли, и, разгневанные их небрежением, Владыки Агартхи решили, что Весть была обнародована слишком рано.

Нечёткая волнистая линия, доставшаяся лоховатому человечеству вместо чудесного оригинала, тут же размножена была в миллионах экземпляров, украсила плакаты, значки, ткани, знамёна и транспаранты.

От России потребовали немедленно назвать имя поразительного ребёнка. Русские долго молчали, но потом министр иностранных дел заявил, что правительство Федерации давно уже располагает гораздо более качественной цветной копией искомого шедевра и что группы специалистов мудро и своевременно были направлены на поиски места, соответствующего изображённому на рисунке, которому Европейский союз поспешно придаёт чересчур большое значение. Но топонимов, содержащих понятие трёх возвышенностей, слишком много - взять хотя бы Тригорское… Кто знает, какие дали открывались там Александру Сергеевичу? Талантливых детей же становится всё больше и больше благодаря усилиям государства…

Имя Кати Беспрозванных из города Малютина так и не прозвучало. Его знали во всём мире только пятеро - если, конечно, кум Понсиано не разболтался перед русской подругой. Ну и, конечно, сама Катя…

Зато объявилось множество юных российских самозванцев, наущаемых родителями, ибо за оригинал обещана была огромная награда. Только вот подтвердить своё авторство они ничем не могли…

«Мы явно имеем дело с типичным случаем нейрографического программирования», - сухо отозвалась из-за океана группа нобелевских лауреатов. Штатам было обидно и досадно, что не они замутили дело, но и там зашевелился кое-какой впечатлительный народ, засобирался в Новый Новый Свет, расположенный за пределами ведомых нам полей.

Ассамблея ООН постановила направить на поиски похищенного рисунка подразделение всё тех же незаменимых новозеландских командос, предоставив им неограниченные полномочия. Вождь маори пообещал заодно вырвать печень у бедного экс-капитана «Барселоны» - так полагается поступать с воином, заснувшим на посту. В ответ на это футбольные фанаты пообещали вырвать у вождя…

- Ну, вяканья твоего я довольно слушал, - постановил Турков, обращаясь к экрану. - По молчи. Вижу, что ума ты не набрался. Придётся тебя опять в бессрочную ссылку…

- Гнобят нашего Паблито, как бурундучка аляскинского! - возмущалась Лидочка перед экраном, откуда, словно из поганого ведра, лились непрестанным потоком новости. - Зря я, дура, шум подняла! Кто бы и внимание обратил!

Экран жалобно поморгал и погас.

- Однако обратил же! - сказал Дядька. - Хорошо, что ты эту картинку не видела, а то бы совсем рехнулась, я тебя знаю…

- Да проще простого, - сказал Дюк. - Нашёл какой-нибудь щелкопёр старуху, расколол её или внучку…

- Господа, - сказала Леди. - Вот мы сидим, а ведь надо девочку найти!

- Её, наверное, уже нашли через организаторов выставки, - сказал герцог. - Где-то она ведь учтена…

- Да менты на раз вычислят, - уверенно заявил Сергей Иванович.

- Ну да! Много вы знаете! - воскликнула Леди. - Вы в Министерстве культуры хоть раз бывали? Там никаких концов сроду не найдешь! Они у меня три работы так и замотали с приветом от батьки Махно, и уж если я не нашла…

- Тогда да, - важно молвил Дядька. - Тогда конечно…

- И Клавка молчит, - перескочила Леди. - А Рогнеда… Подалась ведь куда-то Рогнеда с этими… серфингистами, что ли?

- Байдарочниками, - поправил внимательный Терри. - Искать пейзаж, насколько я понял. Но таких пейзажей много - хотя бы в окрестностях нашего Блэкбери-холла. Хотя бы…

- Интересно, кто всё-таки вырезал рисунок… - задумался Дядька. - Вряд ли у молодого дарования Кати Беспрозванных есть завистники… И вряд ли это шедевр… Что-то не знаю я великих художниц среди женщин… Разве что новая Надя Рушева нашлась, так она бы сперва здесь прогремела… Леди надулась и зашипела.

- Сама в конце концов нарисую! - рявкнула она. - Ещё лучше выйдет!

- Это скорее пароль, условный знак, - поспешно предположил Дюк.

- Кто услышал раковины пенье, бросит берег и уйдёт в туман… - сказал Сергей Иванович. - Сигнал, которого бессознательно ждали… При чём сигнал такой силы, что действует даже в сильно искажённом виде… Почему же только сейчас задумались? Странно… Отчего, к примеру, родители этой Кати не шизанулись? Учителя? Работники барселонского музея?

- Там уж такие работнички, такие эстеты, - махнула Лидочка рукой. - Кампесинос. Крестьяне и дети крестьян. Сказано же тебе - только люди с тонкой душевной организацией!

- Типичная недооценка роли беднейшего крестьянства…

- А Рогнеда же среагировала! И бабка Канделария среагировала, только она же на колесиках… Ну, Клавка, ну, убью! Обещала ведь, как человек - сброшу, сброшу картинку…

- Ишь как деушку заусило! - сказал Дядька герцогу. - Идея овладевает массами. И ведь верно сказал поэт: «…за одни ещё толки об этом заплачено такими морями крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства». Гроб Господень, Эльдорадо, Незримый Халифат…

- Хай-Бразил и Авалон, - подхватил Теренс.

- Если кто-нибудь вспомнит Шамбалу и Беловодье, - сказала Леди, - зарэжу. Пошляки. Стандартное мышление. Да ведь там… Я уже знаю, как её восстановить…

- Вот! - сказал Дядька. - Началось! Вот какие мы впечатлительные - заочно обольщаемся… Хотя заочно-то, пожалуй, сильней обольщаются… Не печалуйся! До Малютина это дойдёт нескоро, если вообще дойдёт.

- Дойдёт, - с тоской сказала Лидочка. - В Сети, небось, такой тарарам стоит…

- Не интересуюсь, - сказал Сергей Иванович. - Многабукаф малатолку. Тивисеть и то пристойней…

- Тогда поехали, Дядька! - подскочила Леди.

- На ночь глядя? - удивился Турков. - Это ведь ребёнок…

- И правда, - сказала художница. - Ещё один день псу под хвост с вашим Филимонычем и прекрасной болтовнёй…

- Скоро только слепых поводырей делают, - возразил Дядька. - Но стоит ли удивляться, что люди так реагируют при первом намёке на какую-то иную жизнь? Разве впервой человечеству устремляться за символом? Расплодилось - нас без меры, свой мир мы загадили и высосали, подавай нам новый. Лемминги вот тоже…

- Протестую, сэр, - сказал Терри. - Лемминги вовсе не склонны к массовому суициду, это распространённое заблуждение. Жалко, что не удалось мне посмотреть на эти Три Холма в музее. Рядом шатался, а в это крыло зайти и не подумал.

- Сейчас тоже рвался бы неведомо куда - вперёд и с песней, - сказала Леди. - Ты же у меня впечатлительный. А лемминги - скверное название, техническое какое-то. Лемминги, молдинги… Евражками их зовут!

- Я ведь говорил, что у меня добрая дубовая каледонская голова, иначе я давно бы уже спятил, как… Нет, не думаю.

- Так ведь это вроде горного обвала, - сказал Сергей Иванович. - С массовым психозом не шутят. Эффект «золотой лихорадки». Тех, кто не поверит в Три Холма, объявят извергами рода человеческого.

«Моряк забудет моря соль,

Солдат забудет битву,

Масон забудет свой пароль,

Монах - свою молитву…»

Дежавю, друзья, дежавю.

- Если бы царь Соломон знал французский, - сказал герцог, - то вместо целого «Экклезиаста» он мог бы ограничиться одним этим выражением. Одно меня удивляет, откуда в Сибири берутся люди с такой чудовищной эрудицией. Как если бы эскимосы…

- Терри, не хами, - строго сказала Лидочка. - На континенте встречаются грамотные люди, это признавал даже Черчилль.

- Точно! - обрадовался Дядька. - Видите ли, герцог, в нашей областной фундаментальной библиотеке хранятся всего две книги: «Арифметика» Магницкого и «Грамматика» Смотрицкого. Пётр Великий, по милосердию своему, прислал их в дар непросвещённым казакам. Зато в этих книгах есть всё!

- Прошу экскьюзу, - замахал руками Дюк. - Но почему человек с такой головой не сидит в губернаторском кресле? Даже не входит в элиту?

- Злые они. Ушёл я от них, - признался Сергей Иванович. - Я свободный эсквайр. А в элиту не вхожу по той простой причине, что маменька ещё в детстве не велела мне водиться со всякой швалью. И вдруг немелодично возопил:

Не ходи на тот конец,

Не водись с ворами -

В Сибирь-каторгу сошлют,

Скуют кандалами!

- Дядька, тебе хватит, - сказала Леди. - И кавалера моего спаиваешь. Мне с обоими не управиться! Спокойной ночи! Она поднялась и поскакала по лестнице наверх.

- Счастливый народ женщины, - завистливо сказал Дядька. - Может, из-за этой картинки Апокалипсис грядёт, а ей надо, чтобы назавтра морда не была опухшая… Чуня! Марш на пост! Выспался, поди!

Верный страж выспался, а люди, напротив, заснули так крепко, что не услышали никакого шума вокруг дачи и не узнали, что происходило этой ночью.

Утром, когда Сергей Иванович собрался на веранду, чтобы сделать нечто вроде физзарядки, а молодёжь ещё нежилась в постели - увы, по отдельности (что в который уже раз лишает нас великолепной, яркой, потрясающей, воистину незабываемой и непередаваемо возбуждающей эротической сцены), - мега-йорк-терьер вернулся в дом с добычей.

Это был замурзанный чёрный портплед, украшенный золотым гербом.

ГЛАВА 30

Деревня Шалаболиха существовала всегда. Деревня Шалаболиха всегда процветала.

Декабрист Юренёв, сосланный туда, после прощения не вернулся в родной Петербург, а придумал совершенно оригинальный сепаратор, каких и в самой Англии не водилось.

Эсеры и большевики, угодившие на поселение в странную деревню, быстро утрачивали связь с партией и не могли уже отличить Маркса от Энгельса даже в трезвом виде. В Гражданскую Шалаболихе грозило быть спалённой анненковцами, но она уцелела благодаря подвигу юного партизана Кири Деева, а исчезновение единственного добравшегося туда красного продотряда списали на недобитых белогвардейцев. Никого из её насельников не раскулачили. Никого не репрессировали.

Все тамошние мужики, ушедшие на Великую Отечественную, вернулись невредимыми за исключением пастуха Тихона, который проиграл ногу блатным штрафникам в «чику» на разбомблённом лейпцигском вокзале.

Шалаболиха всегда торговала - вне зависимости от того, рыночная была экономика или наоборот. И откупалась практически от всего и всегда.

Даже кукуруза, навязанная-таки колхозу, давала там урожаи чисто молдавские или, забирай выше, арканзасские. Именно из-за кукурузы всё остальное малютинское крестьянство искренне ненавидело шалаболихинских председателей.

Главной ненавистницей Шалаболихи была Проспиха. В драках как по престольным, так и по советским праздникам проспихинские бывали неизменно битыми. Проспиха заливала горе плохим самогоном, а потом совсем обленилась и перешла на синюю жидкость для чистки стекла: гепатит не гепатит, а орёликом летит! Художественная самодеятельность в Шалаболихе дошла до того, что своими силами поставила мини-балет «Тщетная предосторожность».

Шалаболиху никто не покидал навсегда - за её пределами люди чувствовали себя неуютно, тосковали и плакали.

Ни один призывник из Шалаболихи не погиб в армии и не повесился.

После несчастья, приключившегося с Советской властью, никому из расплодившихся бандитов не удалось подмять деревню под себя. Даже чеченцы, легко покорившие Проспиху и нацелившиеся на её богатых соседей, в Шалаболихе с пугающей быстротой обрусели, свирепо гоняли посторонних, особенно журналистов, и научились на все вопросы пришельцев отвечать фирменным: «Чаво-о?»

По субботам в Шалаболиху стремилась малютинская молодёжь - там был знаменитый ночной сельский клуб «Конопляный Джо», в котором дважды выступал самый настоящий Стинг. Зал не мог вместить всех желающих, и неудачники возвращались в город, в надоевшие клубы «Страстная Заба», «Дедушка Пихто» и «Полковник Редль» - альтернативное заведение для геев.

В Шалаболихе не то что геев - мирных буколических скотоложцев не водилось, хотя молочные стада колхоза были неисчислимы и неучтённы.

Правда, тамошнего молока никто на рынке не видел.

Нельзя сказать, что власти не имели совсем уж никакого контроля над этим населённым пунктом - ездили комиссии, работали участковые. Но комиссии уезжали в блаженном состоянии, участковые же сперва слали совершенно бредовые рапорты, а потом и вовсе замолкали, боясь потревожить своё нечаянное счастье.

Ну как можно было всерьёз принять донесение о том, что водитель японского молоковоза-холодильника никогда не покидает родимых окрестностей, а, налившись молочком по самые люки, заезжает в одну и ту же берёзовую рощицу, где сливает ценный продукт прямо в траву? Тем более что эксперты не нашли в помянутой рощице никаких следов молока.

- А ещё там никогда не было церкви! - подытожил разрозненные воспоминания заговорщиков владыка Плазмодий. - Потому она всегда считалась деревней, а не селом. В том и корень.

- Не только церкви - там и медпункта сроду не было. А деньги там на дереве растут, оттого и обращаются в листья, - сказал Валетик.

- Это точно, - поддержал губернатор Солдатиков. - Ещё когда я простым инструктором сельхозотдела работал, то замечал: когда из Шалаболихи с актива возвращаешься, схватишься по привычке за карманы - а они битком набиты. Не валютой, конечно, тогда мы даже живого - доллара не видели… Но никаких штучек с листьями не позволяли.

- Проверяли купюры - чисто, - кивнул генерал.

- Насчёт листьев, - сказал референт Ценципер. - Их в сельхозакадемии профессор Пуляев атрибутировал. Обыкновенный канадский клён, можно сказать, брендовый. Только крупный очень. Этот клён у нас не растёт даже в дендрарии - холодно ему.

- А там - растёт, растёт! Там всё растёт! - горячо зачастил Валетик. - Там на Ивана Купалу балерины в воздухе пляшут с чертями! Зелёная Бабушка младенцев своих загорать под луной выносит! Сяка, сяка, чичибу! Едет милая в гробу! Едет, едет милая - морда крокодилая…

- Ну, недолго ремиссия играла! - огорчился епископ. - Я-то надеялся… Ты лучше помолчи, чадо неразумное…

Но Валетик ради прощания с разумом ещё немного попророчествовал - заявил, что к Концу Времён на всей Земле останется только два народа: русские и нерусские, после чего понёс привычную безлепицу.

- Один среди нас человек, и тот дурак, - грустно сказал иерей. - Ладно. Не втуне провели мы брэйнсторминг сей. Кое-что мне в голову пришло. Только один человек может нам помочь, но…

- Да какое «но»! - закричал Лошкомоев. - Мы его золотом осыплем!

- В деньгах он не нуждается, - вздохнул владыка. - Это Серёжа Турков. Только вы ведь, аспиды, брата его Антона по-настоящему сдали Никону со всеми потрохами. А я смолчал…

Из-за жалкой плошки мёда…

И лепёшки зачерствевшей,

Племена, что населяли

Дорогую Индарейю,

Благодатнейший Край Света,

Этой ночью роковою

Разошлись и разделились

На ульванов и людей!!

ГЛАВА 31

Путешествие было мучительным.

Фланелевый преследователь и сопровождавшая его стражница аэропортовской нравственности под дулом пистолета надели наручники на кума Понсиано и Веру Игнатьевну и загнали их в просторный салон розового лимузина. Там были и роскошное ложе страсти, и лампы эротопод-светки, и порновизор, и сексонатор, и зеркало на потолке, и холодильник с возбуждающими яствами, и кондиционер, и прочее необходимое для свадебного путешествия - всё, о чём могла бы мечтать влюблённая парочка.

Но, как было сказано в другом месте, мечта сбылась, а счастья нету. В путах не покайфуешь. На редких привалах пленников выпускали по одному: размять ноги и всё такое. Рты у них были заклеены скотчем. Но и это не самое плохое.

Сеньор Давила в конце концов смог бы совладать со знакомыми оковами и освободить себя и подругу. Но в этом случае проклятый чертёнок мгновенно оглушил бы свободолюбцев и надолго поверг в беспамятство. А русская учительница и каталонский жандарм хотели знать, где они находятся в данный момент, поскольку были люди опытные.

Чертёнок - а как его иначе назвать? Только рожек и хвоста не хватало.

Милицейский мундир и документы Анжелы Ляпиной открывали похитителям все дороги. Столичная ментовка сопровождает знатного иностранца и его русскую избранницу в свадебном путешествии - для любого дорожного инспектора этого было вполне достаточно. В тонкостях и расцветках однополой любви разбирались немногие. В салон никто подробно не заглядывал, да и прикрыты узники были одеялом до самых глаз. Глаза сверкали от негодования, но гаишники охотно принимали их блеск за признак подлинного чувства, а документы были в порядке. Дорожные стражи козыряли и давали похабные советы. Правда, водила попался какой-то чудной, но что уж тут поделаешь - басурманин! Трезвый, и ладно. «Кадиллак» летел так быстро, как ему по функции вроде бы и не полагалось - словно этот чёртик ему помогал, думалось злосчастной парочке. Иногда это существо полностью растворялось в полумраке, и тогда за притенёнными окнами пейзаж менялся с особенной скоростью. И при этом лесбовоз ни разу не заправлялся!

Всё шло гладко вплоть до встречи с вечным сержантом Сысоевым.

На девятьсот девяносто девять умных евреев приходится один глупый, на девятьсот девяносто девять дорожных мздоимцев - один честный.

Саня Сысоев и был таким ходячим промилле. Его напарник-водитель Дима Подопринога страшно из-за этого горевал. Работать с Сысоевым считалось у них в отделе строгим взысканием.

Анжела Ляпина напрасно кричала, что она капитан и почти майор - сержант Сысоев был неумолим. Фланелевый кавалер капитана тихо рычал и скрежетал.

Сержанту приспичило проверить розовый храм любви на предмет оружия и наркотиков, а его пассажиров - на предмет сравнения со словесными портретами странствующих супругов-аферистов из Симферополя.

Анжела Ляпина обернулась к заложникам. Ствол её «Макарова», высунувшийся между передними креслами, направлен был на Веру Игнатьевну. Раздался шипящий шёпот:

- Токо пикни не по делу, бикса чертановская! Я вашей сестры уже херову тучу перестреляла и закопала на Каширке! Ты, Шагов, или как тебя там! Не сиди, немытый! Делай что-нибудь!

Для неё-то путешествие с фланелевым мистером было воистину свадебным. Когда ещё так повезёт? Красавицы в полицию нравов не идут - обычно их туда доставляют под конвоем..

Чертёнок стремительно освободил пленников, оторвал скотч чуть не вместе с кожей и спрятался - да так дерзко и хитро, что Вера Игнатьевна даже испугаться не успела.

- Не дурней тебя, долблёнка козлогвардейская! Факуха чмарошная! Я заслуженный работник просвещения! Нам тоже светиться ни к чему! И шмон всякому в лом! - достойно ответила сеньора Попова врагине.

Она решительно отбросила вздувшееся одеяло, поднялась, откатила дверь и вышла наружу.

- Миленький! - заголосила она. - Ты что, не видишь - рожаю я! Сейчас воды отойдут! А муж испанец - у них там всё по-другому. Не позорь меня, не позорь отчизну, пропусти! Денег осталось - только врачам сунуть, чтобы ребёночка вниз головкой не роняли!

Громадный живот женщины не позволил сержанту заметить ни следов от наручников на запястьях, ни других подозрительных деталей.

В довершение всего из страшного живота раздался звук, чрезвычайно похожий на первый крик младенца!

Никакого опыта в таких делах у сержанта Сысоева не было. Во-первых, работник органов - не шериф какой-нибудь драный, чтобы у граждан роды принимать, во-вторых, за него, честного, замуж никто не шёл, а даром тем более не давали. Он покраснел и забормотал:

- Так бы и сказали, товарищ капитан! Раз такое дело - как тут не понять! Езжайте, граждане и гражданочки, быстрее! Через двадцать километров будет поворот на секретную воинскую часть, там медицина нормальная. Объясните - примут, они тоже люди…

Он откозырял, повернулся и пошагал к своей машине, где бился и бесился несчастный Подопринога от сознания, что такой роскошный клиент уходит по-гусарски - не заплатив.

Инспекторский «газик» стоял аккурат возле синего указателя со стрелками и надписью: «Новосибирск 250 км. Малютин 700 км».

Вера Игнатьевна с видом победительницы вернулась в салон, уселась на ложе страсти и крепенько стукнула себя кулачком по животу: - Вылазь, тварюга бесстыжая!

Чертёнок обиженно выскочил из-под юбки и вопросительно поглядел на хозяев.

- И ты, Анжелка, будь человеком! - продолжала развивать успех сеньора Попова. - Кончай стволом трясти! Я бы вас сто раз успела сдать, пусть и ценой собственной жизни… И никакой чёрт не помог бы! Кроме того, без меня ты со своим брюнетиком не столкуешься, ведь языку-то вас небось по методу разоблачённой Илоны Давыдовой обучали!

- Не такая я дряхлая, чтобы Илону Давыдову помнить, как некоторые! - воскликнула Анжела Ляпина и крепко обняла в доказательство своего желанного. Фланелевый колдун вздрогнул, но стерпел.

- Ладно, - сказала стражница морали. То ли нравственный подвиг сержанта Сани Сысоева подействовал на неё, то ли сотрудничество заложницы, то ли заработал стокгольмский синдром. - Но чтобы тихо мне сидели! Да малой наш и не даст вам баловать. Возможно, впоследствии мы вас и освободим… Если товарищ прикажет…

Кум Понсиано вообще толком не понял, что произошло, но жизнь явно улучшилась.

Вскоре Вера Игнатьевна кормила каталонца всякими вкусностями из холодильника. Кое-что перепадало и чертёнку-пленителю - он лопал всё подряд не жуя. Да и не видно у него было зубов. Перепелиные яйца вообще глотал в скорлупе. А уж ласки ему досталось не по чину…

- Кушай, кушай, бушменчик, - приговаривала Вера Игнатьевна, гладя малыша по ледяной влажной головке. - Они тебя, поди, и покормить ни разу не догадались… У-у, они какие… Это икра, маленький, вот такая называется чёрная, а такая красная… Кэвиар по-вашему… Кто ж тебя голодом морил? Наверное, поработители африканского народа… Расти большой-большой…

Тотчас чертёнок раздулся до размеров настоящего чёрта. Сеньор Понсиано поперхнулся пивом «Спэниш флай» и выпучил глаза.

- Ты, коза! Следи за базаром! - скомандовала Анжела Ляпина. - Он всякий бывает…

Фланелевый хозяин, не оглядываясь, выдохнул нечто шипящее, отчего взрослый чёрт снова стал маленьким.

- Вот мы какие! - ворковала учительница. - Мы, оказывается, как леший: то мы ниже травы, то мы выше сосны… Молодец! Ну, хватит, хватит, а то животик заболит… Много лавбургеров вредно с голодухи…

Чертёнок прекратил питаться и переключил всё внимание на внезапно заработавший порновизор. Виртуальный японский секс настолько потряс маленького разбойника, что он вцепился в джойстик обеими лапками и завибрировал. Но педагог - он и в Африке педагог.

- Анжела Петровна! Чем у вас ребёнок занимается? - строго сказала Вера Игнатьевна. - Прекратите сейчас же! Кто потом из него вырастет? Маньяк Девочкин? И сами ведите себя пристойно! Я же не слепая! В конце концов, кто из нас служит в полиции нравов? Я к вам обращаюсь! А то наш водитель во что-нибудь врежется! Хмельная от счастья Анжела подняла голову:

- Не такой уж он маленький, Верка… - хихикнула она и облизнулась. - Не прессуй чёрного. Он вне нашей кон… компетем… ции… И снова предалась изнеженности нравов.

- Хиха де пута манчада, - злобно процедила учительница. - Вергуэнца!

- Не связывайтесь с ними, сеньора Вера, - сказал кум Понсиано, покончивший с угощением. - И с этим парнем тоже зря возитесь. Это же обыкновенный коко, только во плоти. Он бродит ночью по деревне, бесит скотину, пугает парочки после танцулек, орёт, гадит в квашню хозяйкам - отвратительный тип. Такой жил у нас в кладовой, и я лет до семи в него верил и боялся, а потом взял оглоблю да ка-ак…

Но сердобольная Вера и письменным-то характеристикам не придавала значения, уповая на индивидуальный подход:

- Маленький! Это дрянь! Я тебе лучше песенку спою!

Малыш неожиданно легко отказался от растлевающего устройства и присел у ног Веры Игнатьевны на какую-то бесформенную кучу.

- Куда это мы залезли? А, знаю! Наши балбесы на выпускной в такие наряжались! Это то же дрянь. Ты лучше слушай:

Баю-бай, баю-бай,

Поди, бука, под сарай,

Поди, бука, под сарай,

Коням сена надавай.

Кони сена не едят,

Все на буконьку глядят.

Баю-бай, баю-бай!

К нам приехал Мамай.

К нам приехал Мамай,

Просит - буконьку отдай.

А мы буку не дадим -

Пригодится нам самим.

Буке некуда легчи:

Под сараем кирпичи…

Первым захрапел кум Понсиано.

ГЛАВА 32

Никогда не понимал женщин.

Что им нужно? Что им всем нужно? Что им всем нужно от меня?

Неужели дремлющий в них первобытный инстинкт позволяет разглядеть сквозь ветхую телесную оболочку настоящего меня - Повелителя Грёз и Владыку Хаоса? Неужели в мешке нельзя утаить не только шило, но также и мыло?

А, может быть, эта гиперборейская жрица варварского культа Кибелы или Иштар-Ашторет лишь случайно воспользовалась моей минутной человеческой слабостью там, в полумраке отхожего места, подобно коварной вдове уничтоженного мной Родерика Блэкбери?

О нет! Я узнал её! Я узрел стоявшую у её ног Чашу Танит, выкованную из освящённого цинка, а в руках она держала Посох Танит, вырезанный лично Хастуром из самой тонкой ветви вековечного ясеня и увенчанный перекладиной, поддерживающей влажный Покров Богини.

Узкий язык пламени, вспыхнувший между нами, сделал всё очевидным. Это она, моя Вечная Супруга, похищенная мстительным Азатотом ещё в те далёкие зоны, когда по Земле бродили только одинокие эласмотерии, а вулканы не могли вырваться из своих узилищ. Все эти бесконечные тысячелетия ждала она меня на бескрайних зимних просторах…

Моя верная Танит! Так вот что означали твои странные телодвижения и нарочито грубые троглодитские выкрики! Ты пыталась с помощью Посоха и Покрова, смоченного в Источнике Забвения, стереть мои следы! Ты думала, что твой Леденящий Перст Угольных Полей Херакса - всё тот же жалкий беглец, преследуемый нашим гонителем и разлучником! Ты решила спасти меня!

Но я произнёс несколько слов - и свершилось преображение.

О нет, моя Танит, насколько я понял, не утратила своей силы, напротив - ей даровано было право преследовать тех самых жриц Кибелы, что ритуально торговали своими телами в воздушном порту, стараясь, в угоду Азатоту, помешать моему визиту. Вот почему нас так страшно болтало в воздухе!

Даже шоггот сразу же признал власть Госпожи Снов, но старался держаться подальше от цинковой Чаши и смертоносного Посоха.

Теперь она, как и я, предстала во всей силе. Вредоносные жрицы Кибелы разбегались при виде серого одеяния, украшенного пентаклями на серых нараменниках.

Она сразу же поняла свою задачу. И экипаж, выбранный ею, был воистину достоин меня - её Вечного Супруга и Господина. Водитель, мерзкий трус, был настолько потрясён маленьким шогготом, шутки ради напялившим мою истинную оболочку, что сделался невменяем, и его можно понять. Пришлось взять управление в собственные руки - правда, для этого понадобилось поймать крысу и оторвать ей голову, чтобы нанести на поверхность машины соответствующие Знаки. Моя Танит выразила искреннее удивление - бедняжка! Она успела забыть так много!

Азатот в бессильной ярости пытался преграждать нам путь, то и дело выставляя на дороге препоны в виде красных огней. Вотще! Рубиновый Запрет после пары весьма несложных заклятий претворялся в Изумруд Благоприятности.

Чутьё подсказывало моему рабу шогготу, что рано или поздно мы настигнем барселонского беглеца и его ведьму.

День сменялся ночью - даже мне не всегда удаётся восторжествовать над Временем. Иногда, чтобы отвлечься и дать волю обуревавшим нас чувствам, я передавал управление слуге. При виде его стражи Азатота, явно имевшие приказ преступного владыки задержать нас, шарахались в стороны и пытались спастись, выставляя примитивные Жезлы Афтамота с чёрно-белыми полосами. Здесь, в Гиперборее, слуги моего врага на удивление мелки и кривоноги. Некоторые из этих примитивных существ, впрочем, узнавали Серую Танит и отдавали ей несуществующую честь. Первобытные рефлексы ещё работали…

Настигнутая ведьма даже попыталась отделаться от меня ритуальным приношением. Жертвенное блюдо приготовлено было по всем правилам и в иное время могло быть принято с благосклонностью, но сейчас цели изменились. Впрочем, шогготу пирожки пришлись по вкусу, и он, согласно правилам, не станет причинять ей вред. Придётся задушить колдунью самому. Это будет даже забавно.

Вскоре нам попробовали оказать нечто вроде сопротивления - как раз в тот момент, когда промежуточная задача была решена. Надеюсь, все наглые мятежники эти сгинули в бушующем водовороте всеочищающего пламени.

Барселонец и его спутница понадобились нам скорее как проводники - хотя внешне они и сопротивлялись, но можно ли противиться могуществу и обаянию высших существ? Скоро они сделались покорными нашими помощниками…

ГЛАВА 33

- Ну, долго мы ещё будем колесить вокруг этого хутора? Анжела Петровна, ежиха цементовозная, ведь твой хахаль не круги мотает - это он срок тебе наматывает!

- Верка! Ты блядь, но ты ведь советский человек! Имей совесть!

- Ага, про совесть вспомнила! Машина чужая - так? Через посты мы только благодаря дурацкому счастью проезжаем - так? А счётчикто тикает - так?

- Тик! Не борзей! Не серди Катульку! Он на Джонни Деппа похож!

- Да! Я советский человек! Хуже того - я советский учитель! А вот твой Катулька, боюсь, террорист или шпион. Если не хуже. Сама подумай, что потом фээсбэшникам скажешь, они ментов не любят… А я молчать не буду! И сеньор Понсиано тоже - он, между прочим, и сам в прошлом из органов!

- Квашня ты колхозная, а не учительница. Темнота! У нас теперь не фээсбэ называется, а, это… Неважно! Катулька большой вип - разве не поняла? Только он с неофициальным визитом, как принц Флоризель.

- Флоризель с ряженым ручным чёртом - ну-ну… Где вы его взяли? Это же похищение ребёнка! Африканца из дикого племени бушменов! Ты соображаешь, во что влипла? Здесь хоть и Сибирь, но власть кое-какая наверняка сохранилась. Не век вам гулять.

- Вот они вернутся, тогда узнаешь - век или не век! Какой он тебе бушмен? Он, может быть, и не человек вовсе! Видела же, как он на заправке мужиков кидал? А Катульку он слушается, вот и соображай, что Катулька сам-то может сделать.

- Ещё вернутся ли? В первый-то заход еле ноги унесли твои шпионы. Штаны ведь штопала своему Катульке! Нет, на супермена он не похож, а вот на сумасшедшего - вполне.

- Ох, Верка, ты лучше сама подумай. Ежели чего - я всегда отбрешусь. Скажут - опытная работник милиции не растерялась, установила плотное наблюдение над субъектом, могущим представлять общественную опасность, и взяла его под свой контроль. Катулька меня почему-то Таней зовёт. Наверное, для него все русские - Тани. Как для турка вот такие, как ты, - все Наташи. - Анжела Петровна, я не позволю…

- Позволишь-позволишь! Кому поверят - тебе или мне? Так и вот.

- Тогда я скажу, что мы с тобой на пару работаем: сняли парочку форинов и загуляли на - всю Россию. У меня заснято, как ты с Юсуфа бабки снимаешь… Нет, не дёргайся. Снимки у надёжной буфетчицы, там, в порту. Если я ей в назначенное время не позвоню… Там ведь непонятно - то ли ты с него еврики берёшь, то ли сама ему отдаёшь позорный нетрудовой заработок. И в газетку «Ночная жизнь». Так что, Анжела Петровна, уберите пистолет и обсудим по-хорошему, как нам дальше жить…

- Кому жить, кому не жить…

- Сеньора Вера, о чём вам толкует эта измученная перекисью водорода шлюха - позор все мирного полицейского братства? - спросил сеньор Давила и окончательно проснулся.

- Пока упорствует, - сказала Вера Игнатьевна. - Запугал он бедняжку, она аж бредит… Гипнотизёр, наверное.

Они совещались в салоне «Кадиллака», прикованные наручниками к стойке порновизора. Капитан полиции нравов сидела в развёрнутом к пленникам кресле, играясь пистолетом.

Фланелевый оборванец с негритёнком снова ушли в ночной поиск - Вера Игнатьевна давно сообразила, что странный бушменчик ловчее всего чувствует себя по ночам. В прошлый раз оба вернулись злые - то есть злился-то мистер Катулька, чьи брюки основательно пострадали, а по бушменчику не поймёшь. Минувший день прошёл в такой же, как сейчас, бесплодной женской ругани, до которой Катулька не снисходил, а кум Понсиано, к его счастью, ничего не понимал. Эротические припасы в холодильнике подходили к концу и ничего, кроме взаимного раздражения, не вызывали…

- Деньги и документы наши этот негодяй опять забрал с собой, - сказал сеньор Давила. - Чокнутый, а соображает, как ласково в вашей Сибири примут иностранца без визы и паспорта, к тому же ещё и с краденой машиной! Боже милосердный, да ведь этот катафалк никаких шансов не имел добраться сюда по таким дорогам, хотя у нас в Клаверо тоже, прямо скажем, не хайвэй…

- Да ещё с такой скоростью, - добавила учительница. - Хотя первые сутки мы фактически проспали…

- Ну-ка, по-русски! - рявкнула женщина-капитан. - Нехер шептаться по-своему!

- Не знает он по-русски! - рявкнула в ответ женщина-педагог. - Из Интерпола он, к вашему ментовскому министру дверь пинком отворяет! Тогда узнаешь, когда чукотский придётся учить!

- Врёшь ты всё… - привычно ответила Анжела Петровна, но всё же как-то нетвёрдо, словно вместе с желанным Катулькой ушли в ночь и все его любовные чары. - Там увидим, - пригрозила Вера Игнатьевна.

- Ну, достаточно! - воскликнул сеньор Давила. - Надоело мне каждый раз перед этой сукиной дочкой унижаться! Довольно ей и над вами глумиться, сеньора Верита! Жандарм жандарма не обидит, как-нибудь разберутся тут с нами!

Кум Понсиано поднялся, и оказалось, что был он страшен - даже капли пота на лысине, отражавшие приглушённый огонь светильников-фаллосов, горели зловеще, не говоря уже о чёрных каталонских очах.

Никелированная стойка порновизора крякнула и оторвалась от пола.

Женщина-мент тоже вскочила, направив в грудь пленника своё оружие. - Убью, нерусь!

Вера Игнатьевна, которую наручники заставили подскочить, завизжала: - Дура! Опомнись!

Но освобождённый кум Понсиано уже бесстрашно шёл навстречу возможной гибели, вытянув вперёд лапы. Ствол упёрся в широкую волосатую грудь.

- Мне терять нечего! - заверещала Анжела. - Я за свою любовь сдохну - и не пожалею!

Вера Игнатьевна безуспешно соображала, что же ей-то делать, и не заметила, как сеньор Давила от всей деревенской душеньки врезал озверевшей тётке промеж глаз - как врезал бы любой каталонский мужик любой каталонской бабе в подобных условиях.

Вере Игнатьевне померещился выстрел, и она сомлела.

- …Да нет, Верита, это я вашу стойку сгоряча рванул, - объяснял кум Понсиано. - Не выстрелила она, прав оказался Грязный Энрике…

- К-какой Энрике? - очумело спросила бедняжка.

- Грязный! Клинт Иствуд! Он сказал, что женщины всегда забывают снять оружие с предохранителя. Думал - киношные понты. Оказалось - правда!

- Господи! Дурачок! Она же могла тебя убить!

Вера Игнатьевна бросилась к нему на грудь и зарыдала.

- Ну всё, всё, - утешал её кабальеро. - Не хватало ещё, чтобы меня застрелила бешеная русская баба! Представляю, что сказал бы дед Балагер на поминках! Уж он бы поплясал на моих косточках… Уймись, Верита! Живой я, живой!

Не сразу сеньора Попова вспомнила о давней врагине: - Эта… Что с ней? Да она мёртвая!

- Не мертвей того монгола на трассе. Реакции, правда, никакой. Вот если бы она не порола горячку, а выскочила наружу, включила соображаловку, тогда бы… М-да…

- Контрольный выстрел! - потребовала, раздувая ноздри, заслуженный работник просвещения и наставник юношества.

- Обойдётся, - сказал кум Понсиано, вылез из салона, обошёл осточертевший лимузин и уселся в кресло водителя.

Вера Игнатьевна не хотела оставлять Анжелу Петровну в тылу - вдруг очухается и начнёт вредить?

- Не начнёт, - сказал сеньор Давила. - Дай-ка его сюда.

Он взял пистолет, выщелкал патроны в траву возле колёс и зашвырнул оружие подальше во тьму.

- Торопиться надо, - сказала боевая сподвижница. - У нас летние ночи короткие, а бушменчик ведь и при свете кое-что может. Жалко оставлять ребёнка под тлетворным влиянием, но делать-то нечего. Куда ехать - помнишь?

- Разберёмся, - сказал кум. - Нам бы до шоссе. Там бросим наконец колымагу эту проклятую, запах этот… До смерти помнить буду… А пока по своим следам… Смотри - бензина мало, а не должно бы вообще остаться. Но мы не волшебники.

- Правильно, Паня. Мы только учимся. А с Анжелкой мы вот что сделаем… - сказала Верита, поправляя перед водительским зеркальцем изрядно помятую шляпку из английской соломки. Но до шоссе они не добрались.

…«Люди хуже, чем ульваны!» -

Наморгал твердил упорно.

«Чем же, чем? - кричали люди,

Оскорблённые сердечно.-

Чем мы хуже? Чем мы хуже?»

Наморгал же хитрозобый

Каждый раз им неизменно

«Чем ульваны!» отвечал.

ГЛАВА 34

Только когда Лидочка Туркова соизволила пробудиться, привести себя в божеский вид и спуститься вниз, она кое-как растолкала Терри. Он, смущаясь, поднялся и натянул джинсы. Его наспанное место на оттоманке немедленно занял Чуня: пост сдал - пост принял.

- Дядька ушёл, - определила Леди. - При нём он всё-таки ведёт себя не так нахально. Чуня, покажи, как крыска делает?

Чуня поднял морду и вроде как улыбнулся, потом издал задушенный хрип. - Молодец! Помнит! Куда же эсквайра унесло?

- Я ничего не слышал, - признался герцог и покраснел. - Конечно! Ты же не сторож Дядьке моему.

Дядька обнаружился на дворе в летней кухне. Он сидел на табурете и раскачивался, обхватив седую стриженую голову. На плите в громадной чугунной сковороде обугливалось что-то недавно вкусное. Дядька старательно, но почти беззвучно выводил:

«Сижу и целый день скучаю,

В окно тюремное смотрю.

А слёзы катятся, братишка, незаметно

По исхудалому мому лицу!»

- Вот тебе и каторжная экзотика, - вздохнула Леди. - Сорвался всё-таки! Не мог потерпеть!

На столе перед Турковым стояла огромная витринная бутыль «Клонтарфа», но сколько в ней осталось, скрывало тёмное стекло. Рядом валялся на газете среди рыбьей чешуи истерзанный портплед. Тут же разложено было и его содержимое - нарочито скромный сенлорановский несессер сафьяновой кожи, пачки денег, нестираные носки, какие-то документы, свежий номер «Эсквайра».

- Интересуется, пень старый! - злобно сказала Леди. - Сергей Иванович! У тебя совесть есть?

Старый пень поднял повинную голову, поглядел воистину заплаканными выцветшими глазами и нараспев ответил:

«Меня заметят часовые,

Вскричат мне «Раз!», вскричат мне «Два!».

Потом нажмут они курки свои стальные,

И враз убью-ут они меня!"

- Вот так всю жизнь! Ни семьи, ни детей, ни карьеры! Его вот такого же светлого приносили докторскую защищать… Интересно, где он эту суму перемётную подобрал, - сказала Леди герцогу. - Вещь дорогая, а выглядит, как рюкзак заслуженного туриста или геолога… Впрочем, Сергей Иванович у нас и под машиной в карденовской тройке от кутюр лежал и масло менял… Сергей Иванович, ты хоть помнишь, кто я тебе? Сергей Иванович оскорбился. - Помню, - уверенно икнул он.

- И кто?

- А Нина Зырянова с фермы! - весело сказал Дядька и как бы оттолкнулся от земли воображаемыми лыжными палками.

Но Теренс Фицморис не глядел ни на Леди, ни на загулявшего хозяина. Он бросился к портпледу, перевернул его и уставился на золотой знак.

- Этого не может быть, - сказал он. - Простите, я должен позвонить герцогине-матери.

- Вот видишь, горюшко ты наше - даже гостю тошно стало, маму зовёт! - продолжала Леди. - Что он теперь о нас подумает? Свою личную жизнь разрушил, теперь мою хочешь? И ведь всегда в самый неподходящий момент! Отец рассказывал, что ты на его свадьбе учудил! Вот вызову сейчас алкобригаду, поставят тебе капель ницу… И клизму семиведёрную - от меня лично! Только-только племянница прославиться собиралась - и гуленьки! Ты же на меня водительскую доверенность так и не оформил? По глазам бесстыжим вижу, что нет. Я что - пешком в город пойду?

Дядька хватал воздух и мучительно искал слова оправдания.

Вернулся Терри - он был гневен не меньше возлюбленной.

- Ларкин и Макмерри! - приговаривал он, тараня воздух кулаками. - Ларкин и Макмерри!

- Это кто такие? - хмуро спросила Лидочка. Герцог Блэкбери опомнился.

- Так, два потомственных дармоеда, - махнул он рукой. - Одно из многочисленных проклятий рода Фицморисов. Не обращайте внимания.

- Терентий! - оживился Дядька. - Смотри - вот что тебя ждёт, Терентий! Вечные упрёки и подозрения! Что такое жена? Балласт жизни! Это пока она в невестах такая смирная, а потом! Чекушки ведь будешь прятать в унитазном бачке! По одной половичке ходить! Подумай!

Но перспектива прятать в унитазном бачке чекушки, казалось, нисколько не ужасала британского лорда. Он подошёл к столу, опустился на лавку и начал рассматривать бумаги, не слушая, о чём именно спорят между собою славяне.

- Дорогая! - поднял он голову. - Всё гораздо хуже, чем я думал. -…а Нинке с фермы ноги вырву, чтобы не бегала тебе в сельпо за виски! Терри, что такое? - встревожилась художница. - Это паспорт милейшего сеньора Понсиано! - С визой! А тут ещё послание от Паблито… И какая-то русская дама Попова…

- Не знаю никакой Поповой, - отреклась Леди.

- Я ничего не понимаю, - тоскливо сказал Дюк. - Всё это никак не укладывается в логическую схему. Допустим, барселонский охранник преследует нас - но зачем? Какой смысл? И почему его паспорт оказался… Откуда вообще взялся портплед сэра… Портплед. Вот именно!

- А-а, портплед? - совершенно осмысленно сказал Сергей Иванович. - Так это Чуня принёс. Он хозяйственный собак - всё в дом, всё в дом…

- Дорогая, дайте ему нашатыря и облейте холодной водой, - решительно сказал герцог.

Сергей Иванович Турков после предписанных процедур вернулся к окружающей действительности - нехотя и не целиком.

Первым делом он предложил Чуне разобраться с содержимым сковороды и отыскать на ней что-нибудь съедобное. Йоркширский акселерат глубоко оскорбился и ушёл в дом, укоризненно помахивая хвостиком.

Леди и Дюк терпеливо дожидались объяснений - но Лидочка слишком оторвалась от российской жизни, а Теренс Фицморис и не привыкал.

- Я пойду один, - сказал Дядька. - Я пойду туда один. Дедушка старый… впрочем, я уже это говорил. Вам… не надо. Пока. Вдруг это иллюзия? Для меня - одним разочарованием больше, для вас это может быть потрясением. Но если всё, что обещано, правда, мы уйдём туда все. Все, кому нет места в этом мире. Поэты, художники, прожектёры, бродяги и другие романтические маргиналы. Когда стало ясно, что никакая космическая экспансия роду людскому не светит, что-то произошло. Земля незаметно превращается в аэровокзальный накопитель - мерзкое слово, как и «отстойник». И число накопляемых всё возрастает, несмотря на то, что все возможные рейсы навеки отменены, да и сам принцип воздухоплавания тоже. Яблони не зацветут на Марсе. Скоро начнётся драка за жалкие остатки воды и продуктов в буфете - да, собственно, она уже идёт. Единственный незаселённый материк покрывают льды. Если же они растают, станет ещё хуже.

Такое уже было перед открытием Америки, только народу на свете жило поменьше. Слишком слабым был ручеёк переселенцев, и те, кто не сумел или не захотел в Новый Свет, со страшной силой принялись резать друг друга и занимаются этим с краткими перерывами до сих пор. Людям стало некуда мечтать. Крылья и жабры так и не выросли. Ни в небо, ни в море ходу нет. И вот, наконец, замаячило нечто, чего можно достичь при жизни. Нет, даже не свет обозначился в конце тоннеля, а просто ветерком потянуло, но и того хватило, чтобы мир сошёл с катушек.

Сколько нас на земле - тех, для кого невыносима бессмысленность существования? Тех, кто устал барахтаться в море информации, каждый бит которой похож на другой и на триллионы прочих? Тех, кто не желает жить даже в фаланстере себе подобных с патриархальными порядками? Тех, чей гений не то что невостребован, а просто неразличим в хаосе, возомнившем себя космосом? Миллион? Два миллиона?

Все сочетания знаков, звуков и цветов исчерпаны. Вот что имел в виду Иоанн, когда говорил, что Времени больше не будет. Его уже нет. Нет возраста, нет ранга, нет функции, нет даже пола. Скоро они упразднят самоё смерть. Вечная лягушачья икра. Ваше здоровье.

Новое Средневековье? Если бы! Никуда нельзя вернуться. Там всё занято, вытравлено, исчерпано. Мы там уже были.

Но мы уйдём! Я поведу вас туда, за Три Холма, где открывается мир уж никак не худший, чем наш, ибо хуже некуда. За нами пойдут те немногие, которых этот свет отвергает…

Леди слушала монолог Сергея Ивановича с ужасом, но герцог имел своё мнение:

- Увы, дорогой мистер Дядька! Первыми туда ворвутся военные и политики. Так было всегда… Сергей Иванович не ответил, тяжело поднялся и пошёл к плите. Там он, как ни в чём не бывало, занялся приготовлением еды вместо загубленной.

- Терри, - прошептала Лидочка испуганно. - Терри,ты понял? - Что ещё? - простонал герцог Блэкбери.

- Он видел картинку! Там, в портпледе, была наша картинка! Где же ей ещё быть? Сумка принадлежит похитителю! Вот почему там паспорт охранника! Они сообщники!

- Да нет, невозможно… Не бывает таких совпадений, дорогая.

- Бывает, бывает! Сергей Иванович! - рявкнула она. - Где картинка? Где Три Холма?

Сергей Иванович оглянулся через плечо и показал на топящуюся плиту.

- Врёшь! Ты её от меня спрятал! Она где-то в доме! Терри, пойдём искать!

Герцог закурил сигару и даже попытался развалиться на табуретке, но не тут-то было…

- Безнадёжно, - сказал он, поднявшись. - В доме три тысячи книг, не считая журналов. Мебель. Чердак, забитый хламом и старыми газетами. Сарай в том же стиле. Земля, наконец. Сейчас Сергей Иванович скажет, что зарыл рисунок и запамятовал, куда именно. И мы перекопаем ему все грядки. В Блэкбери-холле садовник дважды сыграл со мной и братом такую шутку. Дважды! Мы искали Кровавый Клеймор Маккормиков. Нет, дорогая, я вижу только один способ узнать правду.

- Давай! - завопила художница, готовая решительно на всё.

- Следует поджечь дом и все строения. Тогда Сергей Иванович будет вынужден спасать своё сокровище и невольно выдаст тайник…

- Ага! «Побольше дыма, Ватсон!» Не канает. Я ещё детей тут растить хочу…

- Остаются пытки! - оживился герцог, робко надеясь, что дети будут совместные.

- Пытки… - погрустнела Леди. - Нет, пытки - это долго. Во-первых, ему проспаться нужно, во-вторых, всю выпивку ликвидировать… Тогда он нам за одну рюмку… Но у них с папой тут столько заначек было! Эй, а чего это ты расшутковался? Тоже вмазал? Уволю!

- Началось, - заметил Дядька. - Отдай! Алкаши проклятые!

- Вам не убедить его, леди Лидия, - вздохнул Дюк. - Он так же упорен, как и вы. И, честно говоря, он прав: незачем нам это видеть. Давайте лучше искать девочку. Выйдем на дорогу, поймаем такси…

- Дети каледонских крестьян, - презрительно сказала Леди. - Такси сюда обычно не ходят. Все сами на колёсах, да хрен подвезут. Можно, конечно, сходить наверх, в Шалаболиху и попросить Филимоныча, но ведь Филимоныч нас живыми не выпустит…

- Боже! Он-то за что?

- За то! Не выпустит, пока медовухой не напоит, а медовуха - это такая коварная вещь… Не зря из-за неё король шотландский, безжалостный к врагам, дедушку с пацаном замучил…

- Зато утром голова ясная! - заступился за медовуху Дядька.

- Ты молчи! Мучитель! Вот синеоковские меня узнают в городе и похитят! Тогда будешь знать!

- Оденься достойно, вот никто и не узнает, - пожал плечами Сергей Иванович. - Поменьше порнографии, побольше личной скромности, и ни одна собака, кроме Чуни, не почешется…

- Какой шотландский король? - вскричал Терри. - При чём тут король?

- Вечно нам, русским, больше всех надо, - вздохнула Лидочка. - Ну почему мы должны знать вашу собственную культуру лучше вас?

- Потому что всю так называемую великую западную литературу создали русские переводчики, особенно Моисеева закона, - откликнулся Дядька и часто-часто застучал ножом по разделочной доске. - А в натуре там читать нечего. Это вам любой патриот скажет. И позавтракать лучше дома, потому что все кафешки в городе принадлежат Синеокову… Отравят ещё…

- Он шутит? - посмотрел Дюк на художницу.

- Он дошутится, - зловеще сказала Леди. - Ох, ты у меня дошутишься, Сергей Иванович!

- Лопай, а то совсем озвереешь, - сказал Дядька, подходя с другой сковородой - тоже огромной.

- …Спасибо, Дядька, - сказала через некоторое время Лидочка. - Ты только не пей больше, ладно? А мы пойдём. Я косыночку повяжу, очки круглые напялю, как эта… Мэйкап сведу к минимуму… Вот только у Терри акцент…

- А пусть он себя за финна выдаёт, - посоветовал Сергей Иванович.

- Как? Каким образом?

- А помалкивает!

- Правильно! А тормозит он и сам по себе! Ну, мы пошли собираться! Не пей!…

Но они тоже не добрались до шоссе.

ГЛАВА 35

Кто бы мог подумать?

Кто мог хотя бы предположить, что у Блэкбери-младшего окажется покровитель, не уступающий мне в могуществе?

Кто это такой? Неужели один из Стражей Земли, с помощью которых Азатот сумел погрузить меня в бездну забвения? Отчего же тогда он не отошёл со своими сородичами за пределы Сферы?

А, может быть, это сам Ньярлатотеп? Неужели Азатот отважился выпустить сие творение Бесформенного в мир только для того, чтобы остановить меня? Как в таком случае он рассчитывает загнать его обратно в Море Неопознанного?

Увы мне, это именно Ньярлатотеп. И у него свой шоггот, опытный, матёрый, искусно принявший форму доисторического лохматого зверя, неуязвимого, беспощадного, обладающего абсолютным обонянием и смертоносными клыками.

Да, в этом примитивном кирпичном строении угнездился Ньярлатотеп. Я узнал его по голосу, выкрикивающему Слово Управления: «Тчуния! Тчуния!» - с помощью которого он помыкает косматым шогготом. Проклятая тварь оказалась слишком сильной. Она не дала мне даже приблизиться к строению, в котором трусливо скрывался Теренс Фицморис со своей злосчастной подругой. Как удалось этому герцогскому выродку заслужить покровительство Ньярлатотепа, какие чудовищные жертвы он принёс Углубителю Бездны? Неужели эта смазливая американка оказалась девственницей? Отчего же тогда я не услыхал её душераздирающих предсмертных воплей?

Только здесь, в полях и дебрях ледяной Гипербореи, сохранивших силу Первозданной Материи, Ньярлатотеп мог обрести могущество, подобное моему. Только здесь его косматый пособник в силах противостоять мне и даже нанести некоторый ущерб - впрочем, моя верная Танит без труда устранила его последствия с помощью Иглы Времени и Нити Мрака. Мой маленький верный раб действовал более успешно - не зря я отвлёк на себя силы Покровителя. Моему шогготу почти удалось прикончить Теренса Фицмориса, но слишком силён и закалён в сражениях оказался его лохматый соперник. Малютка вернулся, сотрясаемый бессильной злобой - он уже всецело разделял мои интересы.

Впрочем, я и не надеялся на лёгкий успех. Что ж, тем слаще будет победа, сомневаться в которой я не позволю никому!

Весь наступивший день мы провели во враждебном лесу, сберегая силы для повторного нападения. Наши пленники робко возражали и даже предлагали свои никчёмные услуги. Это звучало трогательно, но не дело смертного вмешиваться в Священные Разборки Хаоса и вносить в них сумятицу. Покуда они со стыдом осознавали своё ничтожество, я творил Ритуал и направлял в сторону крепости моего врага усыпляющие и расслабляющие потоки вырожденной энергии. Когда наступит ночь, Ньярлатотеп окажется бессильным, и я возьму его наивных подопечных прямо на их ложе, которое станет для них Ложем Трёх Погибелей.

Как мудро устроен мир - всякий день непременно уходит в ночь!

Когда над нашими головами засияли чужие гиперборейские созвездия, мы с боевым рабом отправились в путь, ища новой битвы. Ах, если бы я мог взять с собой мою верную Танит! Увы, ей надлежало стеречь пленников, ибо они играли не последнюю роль в моём чудовищно жестоком замысле.

Ритуалы, произведенные днём, возымели, как и следовало ожидать, сокрушительное действие: ещё на подходе к вражескому лагерю я отчётливо различил среди прочих воздушных вибраций знаменитый Храп Ньярлатотепа, возникший в Природе прежде всех прочих звуков. Слабые духом и сердцем, почуявшие его, падают замертво.

Но я не таков. Повелитель Грёз, Владыка Хаоса, Леденящий Перст Угольных Полей Херакса почивает в своих глубинах бесшумно.

И тем страшнее его пробуждение, когда твердь содрогается и океаны выплёскиваются на берег! Мозг смертного человека вскипает, а душа сворачивается, подобно яичному белку!…Мне не хочется вспоминать о дальнейшем.

Косматый шоггот Ньярлатотепа напал внезапно, вероломно, вопреки Правилам, Ритуалам и Верховным Понятиям Чести. Его повелитель, несомненно, понесёт за свой преступный приказ заслуженное наказание, но это, увы, произойдёт лишь после победы… Никогда она не была ещё так далека!

Косматый гигант опрокинул меня на спину. Мой верный раб кинулся на него сверху и попытался закрыть Зверю бельма своими губительными лапками, но слишком густ и спутан был покров его: Ньярлатотеп, на своё проклятое счастье, не расчёсывал питомца ежедневно - плебеи вообще редко заботятся о внешнем виде своих приспешников. Это и спасло окаянную тварь, едва не погубив меня.

Зато тварь сорвала с моего плеча заветное хранилище моих дорожных сокровищ и амулетов, взяла его в зубы и умчалась в ночь!

Мой бедный шоггот разочарованно завыл и даже не попытался преследовать соперника, вопреки моим командам. Шогготы расходуют свою энергию быстро и нерасчётливо, особенно молодые.

Я мог бы, конечно, действовать и обычными человеческими силами, но треволнения последних дней истощили бренное тело - оно нуждалось в пище, воде и отдыхе. Всё это даст мне верная Танит…

Мы разочарованно направились к своему биваку. Ветви хрустели под моей мощной поступью. Кричала безумная ночная птица…

О нет! Ньярлатотеп не дремал, и Храп его был не более чем гнусным обманом, усыплением бдительности!

Наш экипаж исчез с лесной поляны. Вместе с Танит и пленниками.

Йа-а! Йа-а! Кто-то ответит за это! Азбул! Азабул! Ко мне, Силы Ужаса и Демоны Гибели!

ГЛАВА 36

- Как всё-таки много у вас земли, - сказал Терри. - И какая она вся… - Ну, какая? Какая? - спросила Леди.

- Ну, какая-то… Нежилая, что ли… Как в первый день творения. Но всё равно впечатляет.

Они шли по грунтовой дороге - той самой, над которой совсем недавно геройствовал самоотверженный соколоид. Кругом царил сплошной простор.

- Мы тут как две черничники на блюдечке, - пожаловалась Леди. - Я вообще без Дядьки себя чувствую беззащитной… Герцог, конечно, обиделся, но виду не подал.

- Сергей Иванович был прав, - сказал он. - Сгоревшие машины никто и не подумал растаскивать. Мало того - там появилась какая-то новая!

- Где? - Лидочка сняла зеркальные очки, чтобы лучше видеть.

- Её трудно не заметить… Чёрт, да это же настоящий «лонг пинки кар»!

Поражённые ракетами боевого соколоида внедорожники действительно дотлевали на другом берегу, и земля вокруг них была чёрной. Зато посередине ветхого моста торчал, задрав корму, розовый лесбовоз. Капот его, проломив серые брёвна, повис над неспешными водами ерундовой реч- ки Шалаболихи. Створки задних дверей были полуоткрыты.

Дюк и Леди осторожно передвигались вдоль перил и безуспешно пытались разглядеть сквозь тонированные стёкла, есть ли кто живой в машине.

- Кажется, вылезли, - сказал герцог. - Машина застряла надёжно, не рухнет… Нет там никого… Странно, что они помощь не вызвали, да и с шоссе тут всё просматривается, вон какое движение…

- Бойтесь равнодушных, - горько сказала Лидочка. - У вас переняли - моя вилла с краю!

- Вот уж нет! - страстно вскричал оскорблённый герцог Блэкбери. - Вот у нас в Мидлотиане тут собралась бы уже куча спасателей с техникой и мешающих им зевак, а знающие старики обвиняли бы во всём подмостных хобов. Но что я говорю? Такой ветхий мост в Шотландии попросту невозможен! Пусть сассенахи дразнят нас варварами, но мосты у нас каменные!

- Сердца у вас каменные! - нашлась Леди. - Там кто-то есть! И действительно, «Кадиллак» вздрагивал.

Дюк без лишних слов подошёл к машине сзади (задние колёса висели в воздухе примерно на уровне его поясницы), распахнул двери и заглянул внутрь. И тотчас отпрянул. Художница закрыла глаза и сказала шёпотом: - Мёртвые?

- Не смотрите, дорогая! Там… Там… Шевелится! Ползёт!

- Помоги ему! - приказала Леди, не размежая очей.

Другой бы сказал: «Вот сама бери и помогай!» Но восемнадцатый герцог Блэкбери, лорд Теренс Фицморис, не нашёл смелости испугаться. Он всем длинным телом навалился на машину, отчего кормовая часть приопустилась, простёр вперёд свои длинные руки и вытянул наружу поистине жуткое создание. - Крови много? - голос у Лидочки дрожал.

- Да нет, можете смотреть, - несколько раз очарованно сказал Дюк.

Жуткое создание мотало щупальцами, сверкало многочисленными стеклянными глазками, кололось шипами, угрожало клыками и мычало. Хвост его уныло покоился в дорожной пыли.

- Оно искусственное, - сказал Терри. - Точно! Где-то он нам определённо встречался… Леди открыла глаза.

- Ряженый! - воскликнула она радостно. - Мы такого зверя уже видели в Барселоне! Вот и до Малютина мода дошла…

- Мода… - проворчал Дюк. - А вот почему он в наручниках?

- А ты их умеешь снимать? - забеспокоилась Лидочка.

- Постараюсь, - сказал Терри и вытащил складной универсальный нож.

Как только лапы спасенного существа оказались свободными, оно рвануло скрытые застёжки, вышагнуло из чудовищного комбинезона и вытащило изо рта кляп, но слова молвить пока не могло - хватало воздух кровавым ртом, трясло белыми кудрями.

- Я знаю! - воскликнул герцог. - Вы мадам Попова!

- Вот чижик тебе - я капитан милиции Ляпина! - вскричало существо. - А Попова твоя - преступница! А вы - соучастники похищения иностранного гражданина и сотрудницы органов! Вы арестованы! Вызывайте милицию!

- Дорогая, она и вправду в форме… - растерянно сказал герцог.

- И при исполнении! - рявкнула Анжела Петровна. - Где у вас тут власть? Не усугубляйте своего положения!

Но на художницу форма никакого впечатления не произвела.

- Потише, - сказала она. - Без эмоций. Мы, между прочим, могли бы и мимо пройти, а вы, женщина, весь день на жаре бы пролежали… Дюк, засунь её взад. А то мы с тобой как тот арабский рыбак, что вытащил сосуд с неблагодарным джинном… Ну-ка без рук!

Леди легко выскользнула из милицейского захвата, печально знакомого всем домодедовским путанам. Анжела Ляпина бесплодно захлопала рукой по пустой кобуре.

- Нападение на сотрудника милиции. Намерение к оставлению в опасности. Кража оружия у должностного лица, - оживлённо вела она счёт грехам парочки.

- Пожалуй, мы пойдём, - сказал Терри. - Мадам, вон в той стороне имеется селение. Там вам окажут помощь. А нам недосуг.

- Вызывай милицию, обсосок!

- Не надо вызывать, - мрачно сказала художница. - Накаркала уже, змея осьминогая…

В самом деле на просёлок с трассы дружно сворачивала целая автоколонна - пара пожарных машин и «Скорые помощи», сине-белые милицейские патрули, краны, грузовики, кунги…

- Если побежим - будет подозрительно, да и догонят, - вздохнула Лидочка. - Эх, Дядька, Дядька…

…Вскоре таджики уже растаскивали чёрные обломки, грузили их в кузова, гражданское начальство ожесточённо спорило с возмущёнными криминалистами, милицейское же - разбиралось с живыми.

Лидочке удалось-таки внушить шотландскому другу, что передвигаться по российской территории без документов нельзя, - и документы у них были в порядке.

- Гражданами Великобритании заделались, значит? - ласково спросил господин в штатском, который командовал милицейскими. - Отчего же сразу нас не вызвали? Есть, есть ещё недостатки, что греха таить… А где водительское удостоверение?

- Это не наша машина, - сказала Леди. - Тётка там, внутри была…

Визжащую Анжелу Петровну тем временем влекли в карету «Скорой помощи». Она упиралась и звала какого-то Катульку.

- Не ваша… Бедная баба, - вздохнул господин и представился: - Генерал-майор Лошкомоев, к вашим услугам.

Только в провинции сохранялось ещё какое-то почтение к иностранцам!

- Совсем крыша поехала, - продолжал генерал. - То она Анжела, то она Таня… Вообще наша служба калечит людей, а женщин в особенности. Это какие же нервы надо иметь!

- Мы свободны? - спросил Терри.

- Конечно, - сказал генерал. - Вот майор Одинцов у вас показания возьмёт, и всё, гражданка Туркова и гражданин Фицморис. А если вы в город, то и подвезёт. Подпишете протокол не на коленке, а как люди, в кабинете, за столом, и гуляйте! У нас есть на что посмотреть. Коля, отвези молодых людей в управление! Не изжили мы ещё бумажную волокиту, да ведь и у вас не лучше! Я сам в Лидсе на стажировке был, когда пакистанский квартал… Но вы, пожалуй, не помните, и слава богу. Это, наверное, маньяка какого-нибудь машина - вон как размалевал! Уж я - про маньяков всё знаю! Словом, всего вам доброго, Теренс… э-э…

- Родерикович, - подсказал Дюк.

- Прилично русским владеете, Теренс Родерикович, а вы, стало быть, Лидия Антоновна? Туркова? Знаменитая фамилия… Ну, не смею вас задерживать… Одинцов!

Генерал отдал необходимые распоряжения на ухо майору.

- Очень кстати, - сказала Леди. - Нам ещё один адресок пробить надо…

- Одинцов пробьёт! - весело сказал Лошкомоев. - Всегда рады помочь!

Он помахал вслед молодым свидетелям и схватился за мобильник.

- Максимыч, - торопливо заговорил он. - Хорошие новости. Есть у нас теперь подход к Туркову. Надёжный. Подробности лично. Оповести всех, кого следует… Потом натыкал другой номер и заорал:

- Козлы! А если султан этот обдолбанный захочет на сельское хозяйство посмотреть? Всех же к Филимонычу возят… Вытаскивайте эту розовую колымагу, на штрафплощадку её, а брёвна сносите! Кулько! Звони военным, пусть они понтонную переправу наводят! А сверху асфальт! Ах, так не делают? А у нас делают! У нас ещё и не так делают! Вот уж это была правда…

…Для своей же пользы люди

Покидали Индарейю -

Слишком тяжко человеку

Ощущать несовершенство,

Слишком тяжко человеку

Видеть доблести ульвана -

Пятьдесят зубов обычных

И четыре боевых!

ГЛАВА 37

- Кто бы мог подумать, что в Сибири так жарко! - воскликнул кум Понсиано, входя на веранду.

- Хозяева! Есть кто дома? - позвала Вера Игнатьевна. Ответом ей был храп.

Храпел мужчина в тельняшке и пижамных штанах, лежащий на диване. Лицо мужчины закрывала от любопытных старая газета - она вздымалась и опускалась сообразно дыханию.

- Книг-то сколько! - уважительно заметил сеньор Давила. - Учёный, должно быть… А мы вваливаемся…

- Разбудим его, - сказала Вера Игнатьевна. - Тут и телефон есть…

- Обождите, Верита, осмотримся… Да вы, пожалуй, не скоро добудитесь - парень заправлялся основательно.

- Типичный мужской бардак! - сказала учительница. - Третьи сутки гуляет. Хотя на столе порядок…

- Во дворе тоже порядок, - сказал кум Понсиано. - А на столе… Выясним-ка пока, с кем имеем дело! Ага! Это мы удачно зашли! Пожалуй, хозяин дома заодно с сеньором Катулькой. Вот сумка нашего похитителя. Вот мои деньги. А вот и наши документы!

- Откуда взяться мыслям поутру? - раздался низкий голос из-под газеты. - Они летят стремительным домкратом. Не остановят их ни мор, ни глад, ни скромные потуги человечьи. Федон, прикинь и сам: из недр темницы Зевесовой главы, ломая кость, стремится легкобёдрая Афина! О, мысли никому не удержать! Она парит, весёлая сова, не только ночью, ибо нет преграды и срока для того, кто в силах мыслить! Ей Гелиос не вправе помешать - ведь он слуга, покорный раб Ньютона…

- О чём он говорит? - прошептал сеньор Давила.

- Это… что-то вроде стихов… - вымолвила Вера Игнатьевна. - Но он хотя бы перестал храпеть…

- Вот незадача! Ещё один сумасшедший! - огорчился барселонец. - Везёт нам на них! Вот я и говорю - не надо его пока будить…

- …Безумья нет! - взлетела газета над лицом хозяина. - Безумье - только сон, превратно истолкованный жрецами. Оно - зипун на зябком теле правды. Оно - типун на дерзком языке. Проклятый Главк! В пятнадцатой главе - его полузабытого «Канона» так сказано: «Вещать и предвещать о чём-нибудь - удел умалишённых, гуляки праздного и девки площадной»… О нет! Он гонит, краснобай родосский! Он гонит, как обычно, здравый смысл, чтоб заменить очередным софизмом…

Давила, конечно, ничего не понял, но глубоко задумался.

Вера Игнатьевна деликатно кашлянула, чтобы обозначить своё присутствие.

- …Уж сколько раз твердили: миру - мир! - продолжал безликий хозяин. - Но множатся деяния Ареса, и тщетно тащит свой извечный груз - увядшую оливковую ветку - над полем нескончаемых сражений безмозглая голубка Пикассо…

- В школе нам говорили, - сказал кум Понсиано, - что именно так, во сне, сочинял свои шедевры великий Лопе де Вега. Вернее, и во сне тоже, иначе никогда бы ему не написать ровно тысячу пьес. Кастильцы страшно гордятся, что хоть в этом всех обошли. Правда, во сне за сеньором Вегой записывали две монашенки…

В монашенках или в самом драматурге учительница усомнилась и кашлянула ещё разок - погромче. Спящий среагировал мгновенно:

- Не спрашивай, о ком и что звенит! Всемирной славы сладкого нектара пятнадцать полагается минут любому, кто решится обнажить в присутствии бесстрастных олимпийцев…

- Ну, хватит, - шепнул Давила. - Забираем паспорта, деньги - и уходим. И не важно, как они сюда попали… И протянул руку к столу.

- Гр-р-р! - послышалось в комнате. Жандарм и учительница мгновенно повернули головы.

У выхода на веранду лежал огромный лохматый пёс. Но это было ещё полбеды.

Верхом на собаке, погружённый в густую шерсть, вертелся, словно древнегреческий мальчик на дельфине, окаянный чертёнок, бушменчик, бука или как его там. Бушменчик беззвучно веселился.

- Попались, - выдохнул Давила. - Во влипли-то… Да тут в Сибири все заодно, как я погляжу… Сговорились… Сейчас Катулька пожалует…

- Сеньор! - закричала Вера Игнатьевна. - Вернее, мужчина! Гражданин! Господин! Товарищ! Соратник! Сударь! Хватит спать! К вам пришли!

- Гр-р-р! - сказал пёс, охраняя покой хозяина.

- Хоть пифосом форосским назови, - охотно откликнулся из-под колеблемой газеты хозяин, - хоть кратером, хоть крынкою базарной, но умоляю - только не в очаг! Несносен жар увечного Гефеста, он жуткой гемикранией грозит, - отмщеньем абстинентного синдрома… Простого пива - пусть оно напиток рабов и слуг, но в час, когда в садах, верней сказать, в аллеях Академа уже умолкли речи мудрецов…

- Я в холодильнике погляжу, - поспешно сказала Вера Игнатьевна и покосилась на лохматого стража, заискивая - дескать, ты же сам лапками-то не сумеешь?

Лохматый не снизошёл до обслуживания хозяйского бодуна - он действительно мотнул башкой в сторону холодильника. Чертёнок сорвался со спины, подскочил к огромному шкафу, без труда открыл дверцу, вытащил, после некоторого раздумья, банку, дёрнул за кольцо, подкрался к ложу и сунул яркий цилиндр под газету. Там забулькало.

Потом банка звякнула об пол и покатилась к порогу.

- Прославлю день, неделю, месяц, год… - проснувшийся поднялся и сел на ложе. Газета слетела к его ногам…

- Серёжа! - отчаянно вскричала Вера Игнатьевна.

ГЛАВА 38

- Принесли же черти этого султана, - ругался губернатор Солдатиков. - Как я его должен принимать? Официальный это визит или частный? Имею я право с ним договоры подписывать? Почему нет чиновника из МИДа? Может, это и не султан вовсе, а простой чечен прилетел…

- Простые чечены так не летают, - хмуро сказал референт Ценципер и почесал подбородок о каравай.

Вообще-то каравай, увенчанный берестяной солонкой и стоящий на серебряном подносе с рушником, должна была держать дама-конферансье из местной филармонии, одетая в подлинно национальный костюм, но о визите Салаха бен Омара объявили столь внезапно, что разыскать её в выходной день было немыслимо.

- Олег Максимович, - добавил Ценципер, - ведь мы уже который год вот так - на свой страх и риск. Пора бы и привыкнуть. За федеральную власть не спрячешься.

- Сплошной страх и постоянный риск, - вздохнул губернатор. - Как мы его посадили-то ещё… Как он бетонку не проломил…

Громадный «Боинг-дримлайн», доставивший в Малютин высокого гостя, медленно подплывал к зданию аэровокзала.

Ценципер подхватил поднос с караваем в левую руку, а правой быстро высморкался в рушник с петухами.

- До чего же крепко вы арабов не любите! - подивился Солдатиков.

- Протоколам не обучены! - глумливо сказал референт. - Ну, держись, Сеня, - сказал губернатор. - Двое нас, все остальные в разгоне. Ещё обидится, что мало народу встречает… Где я ему летом народ возьму?

- Как бы он на бэтээрах не приехал, - вздохнул референт. - А то помнишь товарища Иосипа Броз Тито? Нашу школу его тогда встречать выгнали с флажками. Югославские автоматчики из-за брони выглядывают, всегда готовые стрелять в советских людей на их же территории… Ты смеяться будешь, но так мне за Родину тогда обидно стало!

- Я и товарища Ким Чен Ира помню на бронепоезде, - сказал губернатор. - Когда не надо, мы гордые, как Кармен, а когда надо… Но султан Салах приехал не на бэтээрах.

Опустился грузовой пандус, и по нему неспешно пошагали белые одногорбые верблюды-альбиносы - небольшой караван. На каждом горбу покачивался хорошо вооружённый бедуин. Синие тюрбаны воинов пустыни топорщились всякой армейской электроникой, стволы разного калибра шарили по лётному полю в поисках злоумышленников.

Замыкал шествие белый ишак - всадником же был маленький старик в огромной чалме и драном чапане.

- Коллега, видно, твой, - хмыкнул губернатор. - Великий визирь. А где же сам? Неужели на лихом коне? Коню бы он не удивился. Подбежал мертвенно-бледный генерал Лошкомоев.

- Неужели они так по улицам пойдут? - простонал он. - Надо же договориться было о порядке! А вдруг с балкона пацан из воздушки пульнёт ради смеху? Они же весь город разнесут!

- Соскучился по мелочной опеке Москвы? - спросил референт.

- Ну, снайперов-то у нас хватит, - сказал генерал. - Если что. Где же этот султан?

Верблюды и всадники выстроились вдоль красной ковровой дорожки в ожидании.

Из тёмной бездны «дримлайна» показалась процессия.

Чёрные босые гиганты, чьи чресла препоясаны были шкурами леопардов, несли на плечах огромный паланкин. Стёкла паланкина, наверняка бронированные, изнутри затянуты были узорными занавесками.

Губернатор и присные ожидали, что процессия возле них остановится, но гиганты даже не удостоили никого взглядом и продолжали двигаться дальше, сопровождаемые по бокам боевым бедуинским охранением. Направление они держали, в общем, правильное.

- Неужели все сорок километров пешком пойдут? - ужаснулся губернатор. - Эй, эй! Уважаемые! Мы здесь! Уэлкам! Салам алейкум!

- Не стоит унижаться, - сказал референт. - Видимо, он не к нам. Не по нашей части…

- Неужели… к Никону? - спросил Солдатиков.

- А кто ещё тут власть, - вздохнул Ценципер. - Но мог бы и не опускать старых соратников…

- Кошка скребёт на свой хребет! - вспомнил о заговоре губернатор.

Только ишак «великого визиря» задержался возле малютинского начальства.

- Скажи, о неверный пёс, - ласково, но порусски обратился старичок в чапане к Солдатикову, - как моему повелителю быстрее добраться до обиталища Матери Всех Пчёл? Губернатор побагровел.

- Почему… на каком… вы на российской земле! - вскричал он довольно жалким фальцетом. - Извольте вести себя!

- Сейчас я прикажу слабоумному палачу Махфузу публично изнасиловать тебя, - всё так же ласково продолжал старичок. - И тогда ты сразу вспомнишь дорогу.

- Где же Никон? - затосковал губернатор. - Пусть бы сам и встречал! Уважаемый! - заорал он старичку.

- Тебе чего надо? Какой тебе матери? - Мой повелитель направляется туда, где реки текут молоком и мёдом. Это Сибирь?

- Сибирь, Сибирь, - губернатор неожиданно для себя прижал руки к груди и дважды поклонился.

Референт Ценципер, человек с неестественно умным лицом, произнёс несколько гортанных слов.

Старичок в чапане встрепенулся и прошипел ответные слова.

Генерал Лошкомоев тупо глядел вслед удаляющейся процессии и конвою, потом выхватил мобилу и заорал:

- Движение не возобновлять вплоть до моих распоряжений! А я почём знаю? Пусть вертолётом добираются или через Сухарево!

Ценципер и «великий визирь», источавшие ненависть, обменивались информацией, помогая себе пальцами и используя каравай да солонку в качестве наглядных пособий по географии. Голоса их становились всё громче, покуда не возвысились в откровенный визг.

Визг внезапно оборвался, собеседники развели руками и раскланялись.

Дедушка в чалме ударил ишака пятками и помчался догонять своего повелителя.

Губернатор и генерал вопросительно глянули на референта.

- А, старинный спор семитов меж собою, - махнул рукой Ценципер. - Короче, султан этот точно, как и предполагали, к Филимонычу приехал, хочет его пчёлами лечиться.

- Да, нестоячка в таком возрасте - это трагедия, - задумчиво сказал генерал. - Вот почему он с нами толковать не стал: стеснялся парнишка! Олег Максимыч! Пока они туда доползут, асфальт на мосту уже уложат! Не к нам султан - и ладно! У нас своих дел хватает. Значит, турковская племянница с ухажёром у меня в управлении… Дай-ка сюда! С утра пожрать по-человечески не могу!

С этими словами милицейский генерал вырвал у референта хлеб-соль и принялся терзать каравай.

ГЛАВА 39

Майор Одинцов изо всех сил разглядывал гражданина Великобритании и напряжённо размышлял, о чём бы ещё его спросить.

Всё, всё в майоре твердило ему, что парня следует немедленно отпустить, извиниться на всякий случай, лучезарно улыбнуться и пожелать как можно больше всего хорошего. Иначе не оберёшься неприятностей. Кроме того, парень действительно ни в чём не виноват - хотя вот уж это в России никогда не являлось смягчающим обстоятельством.

Но приказ генерала Лошкомоева был определённым - Туркову Лидию Антоновну не отпускать ни под каким предлогом до особых распоряжений, будь она хоть гражданкой Зимбабве.

Но эта же английская сволочь никуда не пойдёт без девки!

Вообще точечная демократия с её плавающим регламентом обрекает служивого человека на постоянные страдания. Он разрывается между неподчинением закону и непроявлением инициативы.

Здание УВД в Малютине было старое, довоенное, выкрашенное изнутри составом чудовищного фисташкового цвета, с узкими коридорами, высокими и тесными кабинетами, заставленными довоенной же мебелью. Средства, отпускаемые на ремонт и модернизацию здания, здесь всегда разворовывались с отчаянным, запредельным, безудержным сладострастием.

Зато в этих стенах всякий посетитель, хотя бы и столичный проверяющий, чувствовал себя преступником - чему, собственно, и должен способствовать настоящий милицейский интерьер.

Теренсу Фицморису тоже помаленьку начинало казаться, что он проник на территорию России незаконным путём, прихватив при этом мешок марихуаны и пару пулемётов. Он уже пожалел, что, по совету Сергея Ивановича, не прикинулся молчаливым финном. Майор Одинцов, потеющий по ту сторону стола, представлялся ему актёром, забывшим свои реплики и мучительно тянущим время, сооружая неуклюжие импровизации.

- Нет, с гражданкой Турковой мы познакомились не в Интернете, - в который раз уже ответил герцог. - Мы познакомились на вечеринке у Дональда Блэквуда-младшего по случаю его развода с Кацуко Мисаки. Надеюсь, вам известны их имена. Какое это может иметь значение?

- Может, не имеет, а может, очень даже имеет, - сказал майор. - Вот у нас в Малютине недавно разоблачили группу девушек-аферисток. Они выманивали деньги вот у таких же иностранцев, как вы, посылали им чужие фотографии кинозвёзд вместо своих, на деле будучи по жилыми старушками и даже некоторыми вдовами героев…

- Ну и что?

- А вы уверены, что Лидия Антоновна - именно та, за кого себя выдаёт?

- В каком смысле?

- А в таком, что вы можете не знать о её преступном прошлом! Вот у нас в Малютине в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году известен случай, когда преподавательница домоводства оказалась в годы немецко-фашистской оккупации переводчицей в гестапо!

- Господин майор, - сказал Теренс Фицморис и встал. - Леди Лидию я знаю в течение пяти лет. И если вы попытаетесь каким-либо образом опорочить имя моей невесты…

- Да нет же! - Майор Одинцов тоже вскочил. - Мы же о вашей же безопасности думаем! Вы же как дети малые! В России же всё не так, как у вас! Сами же потом спасибо скажете!

- Вот что, - сказал герцог. - Если мы с леди Лидией не покинем ваш застенок через пять - минут, моя герцогиня-мать поднимет на ноги всё Соединённое Королевство…

Майор Одинцов точно знал, что так всё и кончится. Он вздохнул и открыл сейф.

- Может, выпьем на дорожку? - с надеждой спросил он.

- Вы очень плохой психолог, - сказал Дюк. - Если бы вы предложили мне выпить с самого начала - то, возможно, спасли бы себя от множества неприятностей. Я бы знал уже наизусть вашу биографию. А вы - мою. Мы обнимались бы, пели и кричали, что все женщины - дуры. Я изучал русские обычаи. Что вам от нас нужно? Деньги?

- Я не знаю, - страшным шёпотом сказал майор. - Не знаю. Может, и деньги. А может, и не деньги. У вашей невесты много врагов - точнее, у её отца. Может, генерал решил её обезопасить. А может - наоборот. Только я сделал всё, что мог. И я не знаю, что ждёт вас за порогом. Побыли бы вы на моём месте! Вы бы вообще с ума сошли! Я, конечно, дам вам машину, но… пока не проехал этот хренов Салах…

- Салах? - насторожился Дюк.

- Ну да. Султан Салах бен Омар. Будто своих чурок не хватает! Это от вас, британцев, мода пошла - с чурками церемониться…

- Салах… - повторил герцог.

В ухе у майора зазвонило. Он дёрнул головой.

- Да? С документами? Оказывали? Англичане? Ага! Конечно! Он повернулся к Теренсу.

- Господин Фицморис! Последняя просьба! Выручите, ради бога! Мои орлы задержали двоих ваших соотечественников. Переводчика искать некогда. Пять минут! Пять минут, не больше! Вы очень умный парень, сразу поймёте, что это за птицы и как нам с ними себя вести. Вы не одному мне, вы многим людям поможете! Мы работаем без инструкций, а за ошибки карают нещадно. Вы же демократ! У наших сотрудников семьи! Вдруг это випы какие-нибудь, и нам головы поотрывают? Теренс Родерикович, выручи! По-мужски, по-русски! Обоснуй, что ты пацан!

Герцог расхохотался. - Хорошо, майор… Как ваше имя?

- Славкой кличут! - радостно выкрикнул Одинцов.

- Хорошо, майор Славка. Давайте ваших пленников, после чего разойдёмся по своим сторонам…

В дежурном помещении на лавке сидели двое - сидели, а казалось, что стояли, потому что за их спинами не видать было ни стенгазеты, ни портрета Дзержинского, ни непременного плаката с Семью правилами точечной демократии.

Один был толстомордый негр со скобкой седых усов, другой - краснолицый бородач. Оба в старомодных чёрных котелках и чёрных же костюмах, хоть и босиком. Огромные свои лапы, скованные пластиковыми наручниками, они держали на весу перед собой, и бледно выглядели при этом наручники, никакой надежды на них не было. При виде вошедших великаны вскочили.

Майор Славка услужливо протянул герцогу изъятые документы, но Дюк отвёл его руку:

- Майор, с этими всё ясно. Питер Ларкин и Джо Макмерри. Это мои служащие. Они ищут в России… своего подопечного.

Ларкин и Макмерри подавленно молчали - то ли им воистину было нечего сказать, то ли не хотели срамиться перед русскими.

Терри отвёл майора Одинцова в сторону и стал что-то объяснять ему на ухо. Майор Славка понимающе кивал, потом строго глянул на Ларкина и Макмерри и погрозил им кулачишком.

- Ну ты смотри - везде разгильдяй на разгильдяе! - воскликнул он. - Никому доверять нельзя, только лично, только лично! Ладно, сами с ними разбирайтесь, да потачки не давайте! Царенко! Сходи к Татьяне, приведи девушку, скажи - я велел!

Дежурный снимал с провинившихся великанов ненадёжные оковы. Ларкин и Макмерри шмыгали носами, выражая раскаяние. Вернулся сержант - один и бледный.

- Нету там никакой девушки! - растерянно доложил он. - А капитан Артемьева сидит плачет…

…И когда холмы сошлися

За последним человеком,

Спохватился Юнекара,

Что чего-то не хватает.

Трижды он себя ощупал,

Трижды весь народ ощупал,

Руки посчитал и ноги,

Луки, копья и скотину,

Все горшки, мешки, корзины -

Всё осталось в Индарейе,

Кроме на небе Луны!

ГЛАВА 40

Июньский вечер был такой тихий, пронзительный и ясный, что всякое человеческое сердце заходилось от тоски, от любви к самому себе и от невозможности удержать это состояние.

- Никогда в жизни мне не было так хорошо, чтобы захотелось жить вечно, а вот теперь, кажется, накрыло…

Во дворе разбойничьей усадьбы сидели за столом трое печальных людей в тельняшках. Другой подходящей одежды после бани у Дядьки для гостей не нашлось. Кум Понсиано сразу же стал походить на бывшего десантника в День Победы, а Вера Игнатьевна резко помолодела, вспомнив, что много лет назад она вот так же бегала по общежитию МГУ в тельняшке студента-историка Серёжи Туркова, и кликали они друг дружку «котиком» и «зайчиком», и дико при этом хохотали…

- Я был уверен, что ты за цеховика своего замуж пошла, - сказал Сергей Иванович. - Да, сеньор Понсиано - кто бы мог подумать, что первая университетская красавица пойдёт в школу преподавать? В пригороде?

- А это чтобы котик не думал, что за понтами погналась, - устало сказала Вера Игнатьевна. - Представляете, кабальеро, этот дурак мне всё время твердил, что я слишком хороша для него, провинциала, что меня непременно или кавказец, или мгимошник у него отобьёт, а он-де не перенесёт такого позора… Трус ты, Серёжа! Я сперва вообще хотела с одним парнем с биофака на камчатскую станцию уехать - вот мол, как я светской жизнью дорожу, да его браконьеры застрелили…

- Комплекс титулярного советника, - развёл руками Дядька. - Ну по всем статьям мне такая женщина не полагалась! Другой класс! Тебя художники рисовали, скульпторы лепили! Зайчик, ну что бы тебя со мной ждало? Конура в коммуналке? Меня к тому же за самиздат доставали, не мог я в Москве остаться…

- И так, и так была конура, - сказала учительница. - Нет, думаю, не дождёшься, котик, что я за гражданина начальничка выскочу или за авторитетного вора. Никакой женщине не нравится, когда о ней как о шлюхе судят. Даже самой шлюхе. Гордые мы были, кабальеро, а в те годы гордость не предусматривалась…

- Ни хрена это не - гордость, а слабость, - сказал Сергей Иванович. - Можно было и тогда совестью не торговать, только трудно. Оттого и пили в три горла…

- Вот оно, русское оправдание! Наконец-то! Обосновал!

- А что? Пришлось бы мне всю жизнь смотреть, как ты копейки считаешь да платья перешиваешь?

Кум Понсиано слушал бессвязные, но почти понятные речи, и перед глазами его вставал никогда не виданный им перрон Ярославского вокзала, поливаемый трёхдневным дождём, и глядела вслед уходящему поезду тоненькая светловолосая девушка в офицерской плащ-палатке, накинутой поверх роскошного платья, в котором она сбежала накануне из ресторана «Арагви» со своей собственной свадьбы… Ехать ей самой было некуда, возвращаться - тоже некуда…

По двору бегали Чуня с новообретённым товарищем, развлекались какой-то непонятной людям игрой с применением камешков, живых цыплят и пустых консервных банок. Друг Чуни походил одновременно и на чёрного лемура-руконожку, и на французского бульдога.

Кум Понсиано сообразил, что древняя ссора влюблённых вот-вот вспыхнет по новой, кашлянул и сказал:

- Сеньор Серхио, вы учёный человек - как нам объяснить это чудо?

Вера Игнатьевна проглотила очередной упрёк и перевела.

Дядька поглядел на чертёнка без всякого почтения.

- Разве это чудо? Вот то, что мы с Верой встретились, действительно чудо, рука провидения и всё такое… А он… Мало ли феноменов? Теперь думать надо, как его от передовой науки уберечь… Не было забот…

- У него ведь были хозяева, сеньор Турков, это опасные люди!

- Мне вот что опасно - Лидка не звонит! Знает, окаянная, что я тут психую - и не звонит! И герцога своего выстроила - ни слова поперёк…

Сеньор Давила уже разглядел снимки на стенах и понял, в чей дом они попали. Нет, не прав учёный сеньор Серхио, это вовсе не провидение, а нюх старого сыщика…

- Значит, тут ты всю свою жизнь и прокантовался? - спросила Вера Игнатьевна.

- Не всю - семь лет под Пермью советской власти на память оставил, - сказал Сергей Ива нович. - И жил не тут, а в подвале музея… И дача, в сущности, Лидкина… Ну и что? Набоков, и тот дома не построил…

- Вложила бы я ума твоей племяшке, - сказала Вера Игнатьевна. - Видно, такая же вот самолюбивая идиотка выросла…

- Да, характерец вроде твоего, - согласился - Дядька. - Герцога мы кинем, а выйдем мы за слесаря, чтобы пил-колотил…

Кум Понсиано смотрел-смотрел на йорка с бушменчиком, потом встал, подошёл к ним и присел на корточки, вникая в игру.

- Славный мужик, - кивнула Вера Игнатьевна. - Занесли же его черти в вашу глушь…

- Ну, он-то как раз по делу, - сказал Дядька. - Премию девочка заслужила, раз такой вой поднялся… Представляешь, зайчик, меня чуть самого туда не утянуло, в эти Три Холма… И мелодия эта заразная… Но полечился, проспался - и ничего…

Кум Понсиано уже упоённо декламировал Чуне и чертёнку какую-то испанскую считалку, а те внимали, задрав морды.

- А сам-то ты как считаешь - это опасная вещь? - спросила учительница.

- Была бы опасной, кабы в Малютин не вернулась, - сказал Сергей Иванович. - Такая уж тут местность, что астероид Икар врежется - и никто не заметит, только болотина сбулькает. Стоило Тунгусскому метеориту над нами мелькнуть - и где тот метеорит? Один пшик…

- Вся жизнь… - сказала Вера Игнатьевна и взяла Дядьку за руку. - Вся жизнь могла пролететь, как один день, а я эти дни проклятые считала, как Робинзон Крузо… Кто мне их вернёт?

- Хорошо, что ты эту картинку не видела, - сказал Сергей Иванович. - А то вообразила бы, что всё можно и вправду вернуть.

- А разве нельзя? - Вера Попова сняла очки и положила на стол.

- Нельзя, зайчик, - еле слышно сказал Дядька. - Хотя теперь многие решат, что можно. И всё вернуть, и всюду вернуться. Вредная картинка. Смерть безумцу, который навеет человечеству сон золотой…

- Котик! Ты жестокая, расчётливая и вечно правая свинья! - начала Вера Игнатьевна, но её прервал звонок.

- Так, - сказал Сергей Иванович. - Так. Лошкомоеву я выдерну ноги, передай дословно. Нет, не буду я с ним говорить. Жди. Сейчас приедем. Людей своих никуда не отпускай. Там и ждите!

- Лидку похитили, - растерянно сказал он в пустоту. - Говорил же - оденься поскромнее…

Раздалось нежное дребезжание. Это чертёнок с головой французского бульдога напевал испанскую песенку-считалку.

ГЛАВА 41

Йа-а! Магума эшул!

Всё кончено для этой несчастной планеты. Для всего измерения в целом. Для ощущаемой Вселенной.

Третьей попытки Мироздание не выдержит. Третье моё пробуждение будет полной катастрофой.

Казалось бы, Владыку Хаоса такая перспектива должна приводить в восторг, однако не приводит. Не такая уж это радость - владычествовать над Хаосом.

Всякое разумное существо, сколь бы могущественным оно ни было, тоскует по прежнему порядку. Порядку! Никому не приходит в голову сожалеть о прежнем Хаосе.

Но никогда больше не укажет Леденящий Перст Угольных Полей Херакса на кровавое светило в созвездии Малого Мертвеца. Никогда не слетятся на свой отвратительный пир пятнистые эфталиды. Никогда не пройдёт по потрохам павших матросов Костяная Гадалка со своими медными граблями. Мир упустил свой шанс.

Косматый шоггот Ньярлатотепа победил моего маленького солдата. Верная Танит похищена или уничтожена. Я был слишком горд и самонадеян.

Да, Хаос восторжествует - только без меня, своего Владыки. Да я и не нужен.

Коль скоро Хаос отрицает само понятие иерархии, то возглавлять его попросту некому, и мой освящённый миллиардами эонов титул оказывается лишённым смысла.

Остаётся лишь звание Повелителя Грёз, и вот уж его-то никто у меня не отнимет! Нет такой силы во Вселенной! Люди слишком тупы и ограниченны, их собственные мечты убоги и корыстны, и только я могу навеять им видения иных измерений, внушить желания иных реальностей.

Не будь меня - они бы до сих пор вылавливали друг у дружки блох под деревьями, воспевая власть Азатота и не желая придумывать колесо.

Теперь я ухожу навсегда, и они рано или поздно вернутся к этому увлекательному занятию, досадуя, что им помешали.

Далеко-далеко слышу я тяжкую поступь своих преследователей Элигора и Алгора. Вижу, как плетут они и раскидывают над моей головой липкие и грязные сети. В конце концов они поймают меня. Вернее, поверят, что поймали. Но в лапы им попадётся не чудовище, перед которым содрогалось Мироздание, а обыкновенный несчастный больной человек, один из семи миллиардов таких же больных и несчастных. Как страшно пробуждение! Йа-а. Шуб-Ниггурат.

ГЛАВА 42

Чуню с новым другом, разумеется, оставили в «Додже», открыв до отказа все окна, потому что ночь намечалась тёплая. Да и без того никто не покусился бы на автомобиль, стоящий у входа в Управление внутренних дел. К тому же бушменчик немедленно высунул в люк свою круглую башку, и башка эта начала стремительно вращаться - к ужасу дежуривших у входа милиционеров.

Сергея Ивановича с компанией встречал внизу сам генерал Лошкомоев. Аврелий Егорович был при полном параде, вид сохранял, по завету царя Петра, лихой и придурковатый, но постоянно оглядывался, потому что коварный Никон всё никак не давал о себе знать - хотя, несомненно, следил за каждым шагом своих расхрабрившихся подельников.

Дядька, сеньор Давила и Вера Игнатьевна в своих тельняшках походили сейчас на революционных матросов, ворвавшихся в гнилое царское министерство.

- Сергей Иванович, дорогой! - раскинул руки генерал.

Да только пришло время уклоняться от объятий.

- Прекратите комедию, - холодно сказал Дядька, - а то этот достойный испанский сеньор решит, что вы мой друг, и перестанет меня уважать… Вера, этот тип в бытность свою начальником вытрезвителя…

- Бога побойся! - закричал Лошкомоев. - Всего-то три месяца!

- Я и удивляюсь, - сказал Турков. - Всего - за три месяца четыре квартиры оформил. Одиноких алкашей у нас обычно в трезвяке забивают, а освободившуюся жилплощадь… Со мной вот неувязочка вышла - выжил… Теперь даже в друзья лезет… В общем, понимаешь ты, Лошкомоев, чем сейчас дело пахнет и с кого голову снимут. Лидка у Никона, это понятно, а уж как ты её оттуда выцарапывать будешь - это твоё дело. Скоро в Малютине много народу соберётся со всего света, и министры всякие, и гаранты, только ты их не бойся, ты меня бойся. Понял?

Лошкомоев выпучил глаза и кивнул: - Штаб уже организован… В моём кабинете…

- Штаб - это хорошо. Это прямо как в детстве - штаб, кусты, крыша из старой двери, бинокль с одним стеклом… Вот, кстати, сеньор Давила посмотрит, как его российские коллеги ра ботают… Генерал сглотнул. - Там… эти…

- Кто? - удивился Дядька. - Неужели федералы прискакали?

- Хуже! - воскликнул Аврелий Егорович, обрадованный тем, что Турков вообще с ним раз говаривает. - Эти… Маркин и Ларкин… Нет, Меркин и Маркин…

Штаб действительно работал вовсю. Клубился сизый сигарный дым, зелёные дорожки засыпаны были пеплом, как и разложенная на полу карта города Малютина. Карта была грубо расчерчена на квадраты и украшена стрелами предполагаемых ударов. Поперёк кабинета провисла бечёвка, на которой развешаны были с помощью бельевых прищепок цветные фотографии каких-то трупов, аварий и карнавала в Рио. Фотографии были прилеплены и на оконных стёклах. В межоконных промежутках висели свеженачерченные графики и диаграммы. На генеральском столе благоухали рассыпанные коричневые цилиндры - щедрый дар кубинских милисианос русским коллегам, неприкосновенный запас Лошкомоева для высоких гостей - но сейчас всякому вольно было угощаться, так что смолили даже некурящие. Ходила по рукам литровая фляга с мутной жидкостью. Пострадавшая при похищении Лидочки капитан Артемьева, уже вполне утешенная и даже весёленькая, чистила бананы и, не глядя, передавала соседу. В конце концов банан доходил до седоусого негра в котелке, который, собственно, и заправлял тут всем на пару с медно-рыжим бородачом в точно таком же головном уборе.

Седоусый размахивал бананом в одной руке и сигарой в другой, а единственный англоязычный лейтенантик переводил для коллег его непрерывный словесный поток. Время от времени седоусый так увлекался, что пробовал раскурить банан и пожевать сигару, отчего мусора на полу всё прибавлялось, а транс углублялся. Всё это походило на сеанс вуду.

Негр притоптывал босыми ногами, выбивая ритм, и непрерывно бормотал что-то вроде:

- …если ты не лох, не калека, сумеешь отыскать любого человека, хоть у нас не аптека, не библиотека, не дискотека, так заведено от века, что от них никакого толку, словно в стоге иголку, сам найдёшь любого чувака и любую тёлку, иначе клади зубы на полку, как подобает степному волку, не слушай ни кандидата, ни депутата, ни кастрата, ни директора интерната, ни главно командующего НАТО, ни даже родного брата - дели всю Землю на шестьдесят четыре квадрата, не скрыться нигде ни твоему папашке и ни твоей милашке, когда Ларкин и Макмерри играют в шашки, не зря они отъедают ряшки, не зря носят шёлковые рубашки, хоть грехи наши тяжки, но отыщем даже адрес Христа, потому что знаем места, каждому из нас годов полета, а жизнь весьма не проста, и гедеонова Библия слишком толста, но гласят божественные уста, что симфонию не сыграешь с листа…

- Они уже нам самого барсеточника Гурама Ферганского нашли в общежитии сельхозтехникума у Зинки Битюговой! - восторженно доложил генерал Лошкомоев. - Метод действует!

- Вот как! - холодно сказал Сергей Иванович. - И что же прикажете мне делать с вашим Гурамом? Генерал смутился. Толмачом бородатого работал молодой герцог, и работал столь самозабвенно, что Сергею Ивановичу пришлось его тормошить.

- А? Кого? Танки вокруг церкви! Оцепляйте Покровку! Красномундирники не пройдут! Дугласы нас предали! Круахан! Круахан! Подымайте северные кланы! Чтобы ни одна живая… Сергей Иванович! Наконец-то!

- Что здесь происходит? - воскликнул Дядька. - Что это за шуты гороховые?

А у кума Понсиано и Веры Игнатьевны от ужаса даже вопросов никаких не возникало.

- Я же говорил вам - Ларкин и Макмерри! - воскликнул Дюк. - Проклятье рода Фицморисов! Мы не можем от них избавиться вот уже более трёхсот лет…

Оставшийся без толмача Макмерри тем не менее продолжал вкладывать ума малютинским ментам, а те внимательно ловили каждое его нечленораздельное слово. Кажется, теперь он разучивал с ними шотландский боевой пиброх.

- Это их обычный приём - провалив одно дело, немедленно и активно начать следующее, чтобы хозяин слова не успел сказать…

- Но кто они - полицейские?

- Можно и так назвать… Частная полиция… Стражи Блэкбери-холла. Первый Ларкин и первый Макмерри приняты были нашим предком на службу после Славной революции. До того, говорят, мерзавцы подвизались у Кромвеля. Видите ли, мистер Турков, в каждом поколении Фицморисов рождается человек, за которым необходимо… ну, присматривать…

- Понимаю, - кивнул Дядька.

- Вот они и… ну, присматривали. И дети их. И дети их детей. Ларкины даже постепенно цвет кожи поменяли - всё их, Ларкинов, на мулаток тянуло… Но ни на какую другую работу их по ставить нельзя - они вам насадовничают, наегерствуют: сады зачахнут, кони падут, гончие околеют… А попробуй уволь - сами видите, как они народ строят и зажигают! Меня, мастера своего, за выпивкой сгонять успели! Была возможность избавиться от очередных Ларкина и Макмерри во время Восточной войны, но в Севастополе сэру Элджернону помешал какой-то русский матрос. Легенда гласит, что этот матрос умел оборачиваться кошкой, вот он и… Мисс капитан, не позволяйте Ларкину расслабляться! Не расстёгивайте ему штаны! Это плохо кончается! Вот, я же говорил!

- А почему они босиком? - спросил Сергей Иванович.

- Так их всё равно люди каждый раз разувают - проверяют, нет ли копыт… Да-да, так! Через котелок! Он не почувствует!

- Ну, почему мы-то, русские, такие безынициативные? - с тоской и завистью сказал генерал Лошкомоев. - Терентий Родерикович, вы их нам не оставите недельки на две? А то, чувствую, скоро в городе такое начнётся…

Дядька повернулся к куму Понсиано:

- Сеньор Давила, как вы думаете - вашего шефа ещё не накрыли?

Кум Понсиано сказал:

- Телефон он отключил и бросил в горный поток. Паблито надо знать. У него не только суставы титановые. У нас в Пиренеях иные ребята партизанили до тех пор, пока в Мадриде не сдох каудильо. А Мендисабали из этой же породы. Так что если девочку вычислят, то не по его вине.

- Кстати, - сказала Вера Игнатьевна. - Вот только рассветёт - и мы поедем к ней. Быстро нам тут адресок нашли… Всё-таки польза от нас будет… Правда, мы в тельняшках, зато нас мало, не напугаем…

…Шотландская парочка готова была уже покончить со всей малютинской преступностью разом, когда двери кабинета распахнулись и в штаб ворвался загнанный майор Одинцов.

Не говоря худого слова, он выхватил табельное оружие и выстрелил в потолок, потому что иначе на него не обратили бы никакого внимания до самого утра.

Дальше ему полагалось бы воскликнуть: «Запасайтесь, дьяволы, гробами!» - но майор не читал Зощенко.

- Участковый Демидов доложил: девушку увезли в Китайскую Стену, - только и сказал он.

…«Горе! Горе! - закричала

Пенобёдрая Алкира,-

Горе нам - с тех пор, как люди

Вероломно убежали,

Подло кинувши ульванов,

Молоко, едва оставив

Вымя козье иль коровье,

В пищу боле не годится -

Желчью сделалось оно!»

ГЛАВА 43

У-у-у, Чуня!

Разве это имя для бойца? Да с такой кличкой действительно можно провести всю собачью жизнь на диванной подушке.

Я знаю, что у меня есть настоящее имя, и оно записано в настоящем паспорте, и знаю, где хранится этот паспорт, но не умею читать. Собачьи глаза для этого не предназначены.

К сожалению, имя у меня такое длинное, что в жизни им пользоваться никак нельзя. Поэтому его сократили. Отсюда Чуня. Имя с бантиком.

Когда появилась Лидочка, жить стало веселее. Нет, раньше тоже было неплохо - лисы, волки, волчицы, погони, схватки. Этот взбесившийся медведь, скелет смердящий. Не спится ему, видите ли! Но всё равно его жалко. У него нет хозяина. Даже такого, как мой.

Поэтому моя главная забота - дом. Без меня хозяин давно бы уже сгорел, замёрз, задохнулся, околел от голода и утонул в бочке с дождевой водой. А следом за ним все эти цыплята, утята, поросята и кролики. Всё на мне. Хозяин иногда бывает хуже слепого щенка.

Часто он забывает, что собаке нужно чесать пузо. Собака, которая чешет пузо сама себе, выглядит противоестественно. У неё нарушается психика.

Лидочку я помню, хотя и не должен бы. Она была тогда маленькая, а я, считай, и вовсе чутельный. Но хозяин поверил мне, а не книжкам и кинологам. Я хищник. А хищники не сидят у людей на руках, хотя некоторым очень хочется.

Ещё веселее стало, когда появился Трорд. У него тоже был хозяин, но хозяин этот ничего не умел, а Трорд умел многое - глотать свет, глушить темнотой, катиться на растопыренных лапах и уходить от человеческого глаза. Сперва я думал, что они воры.

Хозяин Трорда кричал страшные слова, но на самом деле он не страшный, а больной, и несло от него болезнью. Трорд тоже воняет нестерпимо, но он-то здоров. Просто он так пахнет.

Нам понравилось бороться. Если бы Лидочкин Дюк не полез бы нас разнимать, мы боролись бы до света. Но Лидочка так перепугалась, что мне пришлось шугануть Трордова хозяина. Только не сильно, а чтобы мог вернуться.

Они и вернулись. Трорд не умел мне объяснить, что его хозяину нужно, потому что и сам не знал. Поэтому я отобрал у них сумку, чтобы показать своему хозяину - может быть, он поймёт, что и зачем. Но повозились мы на славу.

А на третий раз Трорд остался со мной, потому что от его хозяина перестало пахнуть болезнью и теперь он сам мог о себе позаботиться. А мой новый друг стал свободен.

Трорд лучше всяких кроликов и поросят, потому что он настоящий драу. С ним можно бороться, разменивать цыплят и вести умные беседы.

Я даже рассказал ему, что у людей тоже есть хозяин, только он живёт где-то в другом месте. Никто его не видел. Драу поднял меня на смех и сказал, что всё устроено совсем не так.

А как - я узнать не успел, потому что случилась беда с Лидочкой.

ГЛАВА 44

- Я вас буду ждать, - сказал сержант-водитель. - Тут район нехороший, вы сразу вниз, если что. Тут по пьянке убьют и не заметят. Лучше бы мне с вами пойти…

- Спасибо, Алёша, - сказала Вера Игнатьевна. - Не будем людей пугать. Всё-таки раннее утро…

- Айм полисмен туу, - сказал кум Понсиано. Его не удивляли ни презервативы, свисающие с перил, ни хрустящие под ногами шприцы, ни чёрные провалы в ступеньках, ни граффити на стенах. Впрочем, один лозунг его спутница перевела:

- «Власть рабочим. В крайнем случае - студентам!»

Сеньор Давила захохотал. От него шарахнулся спускавшийся вниз мужичок с авоськой. У кума Понсиано одна ляжка весила больше, чем весь этот мужичок.

Дверь искомой квартиры нашлась на четвёртом этаже, залатанная фанерой, без номера и без звонка.

На стук почти сразу же открыли. За дверью стояла девочка лет восьми, светленькая, маленькая, в белой застиранной кофточке и шортах.

- А мамка не пьёт! - радостно сообщила она первым делом.

- Ты Катя Беспрозванных? - спросила учительница.

- Я! А вы матросы? Я рано встала. Я знала, что вы приплывёте…

- Матросы! - весело сказала Вера Игнатьевна. - Я морячка - он моряк. Веди в дом, хозяйка, знакомиться будем…

- Мамка скоро со смены вернётся, - сказала Катя Беспрозванных и сделала шаг в сторону, пропуская взрослых.

Ни Веру, ни кума Понсиано нельзя было напугать нищетой. Но когда нищета чиста и аккуратна, она поражает особенно сильно. Диван здесь сложен был из картонных коробок, застланных дырявым гобеленом с оленями и немецкими охотниками. На коробке же стоял ламповый приёмник «Балтика» и вполне себе работал, подмигивая зелёным глазом. На приёмнике сидела ворона в жестянке из-под киноплёнки. Одна лапка у птицы была перевязана. Что интересно, рыже-белая кошка не обращала на ворону никакого внимания. На кошку, в свою очередь, не обращал внимания бородатый, лохматый и хромой пёсик, пересекавший комнату. На гостей он тявкнул, но как-то формально, без души. На подоконнике стояла банка с водой, и там тоже кто-то жил…

А кислого запаха беды не было, наоборот - из кухни тянуло чем-то вполне привлекательным. Там трясся обшарпанный холодильник «ЗиС» со скважиной для ключа на дверной ручке…

- Столько не работают… - пробормотала поражённая древней техникой учительница.

- Садитесь, будьте как дома, - нараспев, словно играя в кукольный домик, сказала Катя. - Раньше у нас большая квартира была. Там теперь риэлторы живут. Как ещё не убили! Нам, говорят, повезло… Кошку зовут Люська, собаку Никифор, а ворону никак не зовут, она у нас на временном излечении. Мамка вечно кого-нибудь домой притащит! Вот и сейчас в кладовке…

- Катя, говори, пожалуйста, «мама», - поморщилась Вера Игнатьевна. - Так душевнее будет. А мамкают только эти…

- Знаю! - вскричала Катя. - Деревенские мамкают! Но я зато уже не матерюсь! Я знаю, что материться можно только в деревне, а в городе нельзя! Мамка… мама всех несчастных домой тащит. Вчера с мужиком пришла, он в кладовке спит. Страшный!

- Как же твоя мама не побоялась тебя с чужим человеком оставить?

- Так его, вы знаете, как жалко? - сказала Катя.

Кум Понсиано раздавить картонный диван не решился, а присел рядом на корточки и, не понимая разговоров женщин, общался с Никифором. Так ему было проще.

- Меня зовут Вера Игнатьевна, - перешла наконец к делу госпожа Попова. - А это сеньор Давила из Барселоны. Твой рисунок занял первое место на выставке, и тебе полагается премия. Жалко, что учебный год кончился и нельзя тебе вручить её при всех, но… может, оно и к лучше му. Ты любишь рисовать?

- Нет, - сказала Катя. - Я готовить люблю. Я вас скоро кормить буду. Когда мама вернётся, а мужик проснётся - не греть же каждому в отдельности! Получилось, получилось, как он и говорил! Только… вдруг его уже забрали? Нас к нему не пускают…

- К кому?

- К Муллиану!

- Верита! - напомнил о себе кум Понсиано.

Тут она и сама сообразила, что барселонец остался не удел, и начала переводить ему рассказ Кати Беспрозванных о том, откуда взялись Три Холма.

Мама Аля всегда была очень добрая, даже когда пила. Только она теперь не пьёт, потому что Муллиан всё объяснил. Она такая добрая, что старую квартиру отдала риэлторам, которым негде было жить. Риэлторы убивают людей, чтобы самим у них жить, поэтому мама Аля сама отдала им хорошую квартиру. Если бы папу не убили китайцы, так бы никогда не было.

Вот. Мама Аля всегда всех подбирала - собак, голубей, мужиков, детей. Она так однажды подобрала Муллиана. Муллиан лежал вот в этой коробке, он тогда был ещё меньше, чем сейчас, хоть Катя его давно не видела.

Муллиан не мальчик, потому что мальчики не бывают такие умные. Он такой человечек. Он принц ульванов. Нет, он всё-таки мальчик, потому что не послушался отца и провалился к нам. Отец у него царь Индарейи Наранадр.

Муллиан сказал маме, что не надо пить, и она послушалась. Муллиана всем надо слушаться, он принц. Его слушаются даже почки и печень, и сердце, и рак лёгких у Клары Ефимовны, не то что сами люди. Но он маленький. Он хочет домой. А хватятся его не скоро, только Катя не поняла, почему. Наверное, они тормозят.

Когда в доме живёт Муллиан, жить очень хорошо. Никто не болеет. Соседи не орут песни и не дерутся, а выпьют и сразу засыпают. Он играет на нулле, это такая круглая дудка. Если пойти с Муллианом в магазин, то кассирша всегда обсчитается в твою пользу. А если бросить пятак в автомат, то всегда выиграешь. Только это надо делать один раз в одном месте, чтобы не заметили.

Нет, он всё-таки маленький, потому что не знает свой адрес, а то бы можно было послать письмо или эмейл из кафе.

Кормить Муллиана можно одним молоком. У него нет зубов. Зубы вырастут, когда он станет воином. У каждого воина пятьдесят простых зубов и четыре боевых - их имена Апанол, Сетол, Гадда и Катура.

Он сделал так, что маму Алю опять приняли на работу. Непонятно как, но сделал.

Когда по радио сказали про конкурс детского рисунка, Муллиан взял Катин альбом и карандаши и нарисовал картинку. И велел послать её по указанному адресу. Катя сказала, что нельзя обманывать, но Муллиан сказал, что так надёжнее. С ним не поспоришь. Он сказал, что о картинке узнают по обе стороны мира, и за ним придут воины Края Света.

Но они всё не шли и не шли. Тогда Муллиан решил сделать себе драу. У каждого взрослого ульвана есть драу. Это его тень. Она сильная, быстрая, хитрая. Она может всё. Но маленькому ульвану рано иметь драу, он может заболеть.

Драу он делал на чердаке, чтобы не испугать Катю с мамой и животных. Не показал никому. Муллиан назвал своего драу Трорд и послал вслед за картинкой, чтобы наделать вокруг неё шуму. Муллиан очень умный, но всё-таки маленький, и поэтому он заболел. Теперь ему трудно лечить других и приносить удачу. А всю свою удачу он извёл на драу.

Но пока что за ним пришли не воины Края Света, а тётки из детской комнаты и забрали в детдом. А нас с мамой Алей к нему не пускают, и Катя знает, почему.

Они хотят продать его за границу. А может, уже продали, потому что Муллиан каждому нужен. А маме пригрозили, что лишат её родительских прав: детдому надо выполнять национальный проект «Сироты вместо нефти». А если она станет шуметь, то продадут и саму Катю арабским шейхам…

- А знаете что? - сказала Катя. - Мы лучше на эту премию у них Муллиана выкупим! Это будет по справедливости!…Хлопнула входная дверь.

- Здравствуйте, люди добрые! Это хорошо, когда с утра гости, - сказала маленькая, чуть побольше Кати, женщина в какой-то чёрной униформе. - Алевтина Анисимовна меня зовут. Катя! Почему людей не кормишь?

- Тебя ждём, - сказала Катя. - Этот не просыпался, бедолага? - Кричал всю ночь…

- Ну, ладно, пусть встаёт да за стол…

Алевтина Анисимовна двигалась стремительно: живо переставила коробки так, что из дивана получился стол, положила доску на два чурбачка… Катя гремела посудой на кухне.

Вера Игнатьевна и кум Понсиано ошарашенно стояли у стенки, пытаясь осмыслить рассказ девочки. Но им суждено было ещё одно испытание.

Из кладовки, пошатываясь, вышел их жуткий преследователь Катулька. И смотреть на него было действительно жалко.

ГЛАВА 45

Пассажирам теплоходов, проплывавших по реке Алде, Китайская Стена представлялась величественным, монументальным, беломраморным сооружением с огромными хрустальными окнами, за которыми, несомненно, велась какая-то исключительно красивая жизнь.

Зато сзади люди видели всего лишь типичный недострой - огромное серое многоподъездное шестнадцатиэтажное здание, в котором все окна и балконные проёмы кое-как заложены были кирпичом и не оштукатурены.

Подступы к Стене затруднялись канавами, траншеями, рытвинами, курганами грунта, брошенными бетонными плитами, мотками спирали Бруно и простой колючки, и даже подъездная дорога представляла собой реку полужидкой глины, потому что из порванных ниток водопровода постоянно сочилась вода.

- Возводить сие чудовище стали в конце восьмидесятых, - рассказывал Сергей Иванович герцогу. - Предполагалось, что будет дом для элиты. Повышенная комфортность, панорама великой реки… А потом оказалось, что берег имеет тенденцию к обрушиванию. То есть специалисты это, конечно, знали, только их никто не слушал. Рухнуть всё это хозяйство может в один момент, хоть и проливают склон бетоном. Да ещё в стройматериалах какой-то фенол прорезался… В общем, Никон его купил за гроши. И с тех пор никто не знает, что делается внутри. Нет, люди там бывают, но рассказывают… как-то неохотно. Банкетные залы, бассейны, лепнина, позолота, чёрное дерево, искусственный каток… Заезжие бригады там работали, специалисты всякие… Принято считать, что их никто больше живыми не видел. Врать не стану, не знаю - то ли правда это, то ли слухи для острастки. Говорят и о системе подземных ходов, которые неведомо где заканчиваются. Короче, чужие здесь не ходят… Лошкомоев!

- Я, Сергей Иванович! - охотно подскочил генерал.

- У тебя что, действительно там агентуры нет? - спросил Дядька строгим маршальским голосом.

- Так ведь Никон… Какая агентура? Сам там был сто раз, а что видел? Приёмную только да это… эту… И генерал чуть было не зарыдал.

Поскольку дом стоял на берегу, то и оцепить его можно было только с одной стороны. Отряды спецназовцев, гордясь друг перед другом красивыми нашивками, глядели, задрав головы в шлемах, на слепую стену. Самые смелые показывали невидимому противнику фиги, дули и кукиши. Небольшая группа местных скалолазов трясла связками репшнура и звенела карабинами.

- В случае чего подтянем орудия, - пообещал Лошкомоев.

- Это ты меня утешил, Аврелий Егорыч, - сказал Турков. - Это прямо как бальзам. Может, у тебя и огнемёты имеются?

- Может, и огнемёты, - сказал генерал. - Может, и что получше.

Он отдал распоряжение в микрофон шлемной гарнитуры, и из рядов ментовского воинства вышел человек в оранжевом дорожном жилете поверх камуфляжа и с мегафоном.

- Господин Синеоков! - прокричал он жестяным казённым голосом. - Пожалуйста, сдавайтесь, будьте любезны! Освободите за… вашу гостью, и вам тут же ничего не будет! Разве мы не понимаем, кто вы и каково ваше всемирно-историческое значение? Это слишком мелко для деятеля такого масштаба. Пусть за… ваша гостья выходит по одному с поднятыми руками так, чтобы мы их видели…

Под ноги переговорщику сверху пустили короткую очередь. Он поспешно отбросил мегафон и затерялся в рядах героев.

- Ну, этот твой специалист даже девку с текстилки на пистон не уговорит, - сказал Сергей Иванович. - Дай-ка я…

Поднимать мегафон из грязи он не стал, а сложил собственные ладони рупором и рявкнул:

- Никон, чмо болотное! Ты здесь всё равно век не просидишь! Говори условия! Хрен с тобой! Китайская Стена молчала.

Сергей Иванович сделал шаг вперед. Потом другой - прямо в дорожную лужу. И тут же скрылся в облаке внезапного пара. Когда пар рассеялся, лужа под ногами Дядьки исчезла..

- Боевой лазер! - взвизгнул генерал Лошкомоев и запоздало подпрыгнул на месте. То же самое сделали и все спецназовцы.

- Условия ты и сам знаешь, - раздался бесцветный, хоть и многократно усиленный голос. Он исходил, казалось, отовсюду, хотя все окна были замурованы. - Картинку давай да катись куда хочешь. И убери ментов, а то всех пожгу…

- На смерть не договаривались! - закричал генерал. - Не было такого уговора! Никон на тебя положил, получается, - значит, и мне ты не указ!

- Ну и гуляй отсюдова! - заорал Сергей Иванович. - И дружину забирай! Всё равно город бандитам отдали, так и нечего из себя центурионов изображать! От Ларкина с Макмерри и то больше толку!

Герцог с ужасом смотрел, как разбегается пятнистое воинство, как рассаживается по автобусам и облегчённо отстёгивает рожки автоматов.

Дюк и Турков остались вдвоём на заброшенной стройплощадке.

- Где твои орлы? - устало сказал Сергей Иванович, потому что Ларкина и Макмерри тоже куда-то унесло.

- Я… я их отправил… Пусть выполняют свои обязанности, - сказал Терри. - Сергей Ивано вич… Может, имело бы смысл обратиться к федеральному правительству? Турков покачал головой.

- Не-ет, - сказал он. - Не имеет смысла. Ни к нашему, ни к вашему. Никон победил. Возомнившая о себе интеллигенция в моём лице, как всегда, опозорилась. Никону, выходит, не нужны деньги, а нужны ему Три Холма… И хорошо, если за этим стоит только Никон…

- А кто ещё? - с ужасом спросил Дюк.

- Да та сила, которая, стремясь ко благу, вечно творит зло, потому что ничего другого делать не умеет, - ответил Турков. - Ты всё правильно тогда сказал. Простым людям туда, за Три Холма, шагу сделать не дадут. Синие Горушки и Шалаболиху опояшут проволокой, объявят карантинной зоной… Кстати, у вас в Ньюхо произошло бы то же самое. Терри, ты же ведь знал… Ну, догадывался, что здесь найдёшь? Терри кивнул.

- Думал брата вызволить? Терри кивнул.

- А чего же сразу не сказал? Мы бы Филимоныча живо отрядили, он бы запрос сделал…

- Боялся, что она поднимет меня на смех, - сумрачно пробормотал Дюк. - Да и кто бы поверил? Вот вы, к примеру…

- Я-то поверил бы, - сказал Сергей Иванович. - Да чего там поверил - я и так давно догадался. Думал, обойдётся, никто не узнает, ни кто не потревожит… Не обошлось.

- Может, нам лучше отойти отсюда? - ска зал герцог.

- Захотел бы Никон, так давно бы нас сжёг… Так что тоже не имеет смысла…

- Отдадим им всё, - сказал Дюк. - Чёрт с ними. Лишь бы она… Лишь бы с ней…

- Значит, зачем-то она нужна во всей этой истории, - сказал Дядька. - И вы с ней не просто так встретились. И в Англию она отправилась не просто так… Поехали, Терентий. Всё равно мы сейчас ничего не сделаем.

- Никуда я не поеду, - сказал герцог. - Мистер Турков, это тоже не имеет смысла. Я потерял брата - и многие полагают, что я его… Я потерял любимую девушку - и ничего не делаю, чтобы спасти её, потому что ничего не понимаю в вашей проклятой стране, где не действуют никакие законы, вплоть до физических. Вероятно, я тоже безумен. Я стою на этой долбаной бетонной плите, гляжу на этот долбаный дом и беседую с этим долбаным русским Карамазовым о предстоящей оккупации и колонизации Фэйриленда. Я… Я просто не смогу с этим жить!

- Сможешь! - Сергей Иванович махнул рукой. - Ну разве что душа скукожится, как печень алкоголика… Многие так живут, почти все… А вот предупредить твой Фэйриленд насчёт оккупации… Это ты правильно, это ты хорошо… Хватит чертёнку хулиганить, пусть делом занимается! Пошли!

- Куда?

- В машину! Не все нас бросили, есть ещё люди…

Но в «Додже» не было ни людей, ни собак, ни бушменчиков…

- Ладно, - сказал Сергей Иванович. - В конце концов доктор Ливси тоже отдал карту острова Сильверу…

Он повернулся и зашагал напрямик по грязи обратно к мрачной громаде здания.

- Никон! - заорал он. - Я согласен! Забирай картинку свою сраную, но если с Лидкой что-нибудь…

Голос его заглушён был страшным ржавым скрежетом. В проёме, разделявшем стену примерно пополам, стали подниматься ворота - собственно, это был театральный противопожарный занавес. Должно быть, Никон купил его по дешёвке в трудные для Мельпомены времена.

Из проёма один за другим потянулись автомобили.

Видно, весь солидный автопарк Синеокова уничтожил герой-соколоид, потому что «Хаммер» был среди них только один, остальные же машины были исключительно понтовые итальянцы - «Альфа-Ромео», «Ламборгини», «Феррари».

Белый «Хаммер» остановился возле Дядьки. Окно опустилось, оттуда высунулась рука.

- Обожди, - сказал Сергей Иванович. - Лидка где?

- Я её в Дианкиных комнатах поселил, хоть и под замком, - сказал невидимый Синеоков. - А она сама там заперлась, шкафы придвинула, кровати… Боевая у тебя племянница! Только ради сына её и пожалел, потому что мучается мальчик… Давай картинку!

- А с чего это я тебе верить буду?

- Так у тебя выхода нет. Вот ключи. Охране покажешь, пропустят, я распорядился. Тебе она откроет…

Сергей Иванович задрал тельник и вытащил из-за пояса лист бумаги в прозрачной пластиковой папке.

- На что он тебе, Никон? - спросил Турков.

- Перспективы кое-какие открываются, - сказал Никон, забирая рисунок.

Тотчас же машина рванула с места, обдав Туркова и герцога взрывом грязи, а остальные участники кавалькады добавили…

- Так нам и надо… - мрачно сказал Дядька. - Пошли, пока ворота не закрыли…

Но в подворотне их ждало препятствие иного рода.

Чуня, грязный и грозный, сверкал очами и рычал. Оседлавший его бушменчик размахивал лапками…

- Вот вы где, дезертиры, - сказал Сергей Иванович. - Как вас там не пришибли только… У меня для вас дело есть.

Но Чуня продолжал рычать, потом обежал Дядьку, крепко ухватил его за штаны и потянул прочь из ворот.

- Чуня, ты чего? Там же Лидочка!

Верещащий бушменчик соскочил со своего рысака, подбежал к герцогу и стал пребольно колотить его лапкой по заду, направляя подальше от дома.

- Они что, спятили? - сказал Турков.

Тут Терри разглядел, что у бушменчика в другой лапке блестящая коробочка. - Дай! - сказал он.

Чертёнок отдал мультимобильник и с удвоенной силой принялся выталкивать герцога из подворотни.

- Ну ладно, ладно, вышли уже, - с неудовольствием сказал Дядька. - Что там у тебя, Терентий?

- Видимо, послание…

Где-то далеко, внизу, под обрывом, загрохотало. Послышался явственный треск. Чуня помчался к машине, потом остановился и вопросительно глянул на людей.

- Ах, сволочь, Никон… - простонал Сергей Иванович. - Бежим, Терри!

- Куда? - вскинулся Дюк.

Вместо ответа Сергей Иванович схватил его за загривок и потащил. Герцог ничего не понимал и потому не сопротивлялся. Впереди чёрным колесом катился бушменчик.

Они были уже возле «Доджа», когда гигантский дом-стена стал медленно, торжественно и почти бесшумно оседать и складываться…

…«У заносчивых ульванов

Ты не выпросишь лепёшки,

То ли дело человеки -

И накормят, и напоят!»

Оттого-то смерть-старушка,

Редко ходит в Индарейю,

Оттого-то смерть-старушка

Часто пользует людей.

ГЛАВА 46

Оказывается, драу не чувствуют запаха.

Оказывается, драу его видят. Днём, ночью - всё равно. Трорд говорит, что так надёжнее. Конечно - у них зрение лучше! Никто же не скажет - «зоркий, как собака». Как говорится: «Любят нас не за это».

А вот порядка драу не знают и знать не желают! И команд не слушаются! Что хотят - то и творят!

Мало того - подбивают на самочинные действия серьёзных, солидных, дисциплинированных и хорошо воспитанных собак вроде меня. Сказано же было - сидеть и ждать! Не было сказано искать Лидочку!

Но не мог же я отпустить Трорда одного. Во-первых, он гость и даже иностранец. Во-вторых, там могут быть крысы. Во-от такенные. Загрызут ведь, а я буду в ответе. В-третьих… в-третьих, собака не обязана считать даже до трёх! Это не её дело!

Драу помог мне протиснуться в окно машины. Он сильный. Он сильней любого человека, даже человека с ружьём. Должно быть, поэтому Трорд никого и не слушается. Включая своего хозяина.

Хозяин у него есть, но он как бы и не совсем хозяин. Понять это невозможно, объяснить - тем более. И этот не совсем хозяин тоже в беде, хоть и не в такой, как Лидочка. Поэтому Лидочку надо выручать раньше. Ну так бы и сказал!

Ну мы и пошли. По норам, по дырам. Кто меня потом будет мыть? И крысы были. И люди с ружьями.

Смешные! Они думали, что стерегут дом. Но их было немного для такого большого дома. Остальные куда-то убегали.

Драу положил пятерых, а я только одного. Ага! Если я так, как Трорд, не умею, если у меня лапы не так устроены, так нечего ему и хвастаться. Зато те, кого положил он, полежат да поднимутся, а мой никогда не встанет.

Драу сказал, что мой был у сторожей главным и обижал Лидочку. А я зажмурился и представил, что он крыса - и всё.

Потом драу сказал, что надо спешить, потому что внутри больше оставаться нельзя. Если бы я долго жил в этом доме, я бы и сам догадался. Почувствовал. Драу чуют такие вещи сразу.

Дом был большой. Очень большой. В таком можно искать след до нового снега. Если бы не драу… Вот ещё сидел бы он на спине спокойно!

Та дверь, за которой Лидочка, тоже была заперта, но у Трорда когти, как ключи.

Здесь сильно пахло жиром и цветом. У нас в доме так бывало, когда к хозяину приходили подруги. Они мазали этим морды и даже губы. Я попробовал однажды. Мне не понравилось. Упаковка красивая, а внутри невкусно.

Но в этой комнате Лидочка мазала не морду, а стену. Это у неё называется картина.

Драу смог уйти в стену, а я не смог. Поэтому он сразу же вернулся, чтобы мне не оставаться одному.

Значит, Лидочка тоже смогла уйти в стену. Но она оставила одну вещь…

Надо скорее отнести её хозяину. Рассказать-то что получится. Драу торопит. Скоро в доме будет очень плохо. Хорошо, что Лидочки там уже нет.

ГЛАВА 47

- Да помню я вас прекрасно, сеньор Родриго! - сказал кум Понсиано на своём кое-каком английском. - Вы к нам ещё с двумя своими мальчишками приезжали. Игра удалась. Три - один, всё по-честному. Я тогда не музей охранял, а одного Паблито.

- Да-да, - кивнул семнадцатый герцог Блэкбери. - Я тоже помню вас, Понсиано. Хотя… Меня, вероятно, трудно было узнать?

- Врать не стану, экселенц, даже для старой ищейки вроде меня это было нелегко…

В самом деле, вместо блестящего светского льва, спортсмена и оратора на колченогом табурете (единственном в квартире) сидел обычный тощенький бомжик в растянутой выцветшей футболке с эмблемой 350-летия города Малютина, каковой юбилей прошёл ещё чёрт знает когда. Довершало наряд лорда синее трико с пузырями на коленях.

- Ну, проклятые припадки меня ещё и не в такие места заносили, - сказал герцог-папа. - В Дарфуре было погорячей. Я там, оказывается, какие-то племена поднял, мне поклонялись и да же, кажется, приносили жертвы. Да, порой экстравагантность заводит нас слишком далеко… Не много пива, сэр?

Вера Игнатьевна в это время объясняла Кате и Катиной маме, кто такой их внезапный постоялец.

- Он у себя в Англии очень большой человек. Знатный. Только он больной, а когда он больной, ему, Аля, кажется, что он вовсе не он, а другой, ещё неведомый изгнанник…

- Пьёт в три горла, - понимающе кивнула Алевтина Анисимовна. - Хуже! - искренне воскликнула учительница. - Книжек начитался! Как Дон Кихот. Только книжки были другие. А потом у них сын пропал, он и вообще с катушек съехал… Другого сына чуть не прикончил. Я про него в Сети читала, но вот не думала, что живьём увижу…

- Жена-то как мучится, - пожалела малютинская алкашка далёкую британскую герцогиню.

- И не говори, - махнула рукой Вера Игнатьевна. - Во всём мире наше бабское счастье одинаково.

- Я его в роще нашла, - сказала Аля Беспрозванных. - Думала - мужики наши его вы рубили, раздели и бросили. Слышу - нет, вином не пахнет. Может, он диабетчик, думаю. Нет, ацетоном тоже не пахнет. Но не бросать же человека!

- Жалостливая больно, - поджала губки Катя. - Зверей без меня хватает, - хмыкнула мать.

- Ой, нельзя мне вас так оставлять! - воскликнула Вера Игнатьевна. - Эти деньги у вас мигом вытянут. Нет, надо что-то придумать. Может, вам вообще отсюда уехать?

- Да куда отсюда уедешь… - с великой тоской сказала Алевтина Анисимовна. - Отсюда никуда не уедешь…

- Вот так я себе всю жизнь и твердила, - вздохнула Вера Игнатьевна. - Вот и просидела лучшие годики. А ты меня чуть не вдвое моложе, Алька! Слушай! Испанец-то мой - разведённый!

- Не смотри, что из ментов, он по жизни безобидный и детей любит. Бери его за хобот, пока загранбраки опять разрешили… Только смотри - винища в Испании хоть залейся, и если ты снова начнёшь…

- Не начнёт - она Муллианчика боится, - сказала Катя. - А так - он правда симпатичный, толстый такой… Только чур Люську и Никифора мы с собой возьмём! Мама! Тётя Вера! Мы про Муллианчика забыли! Вдруг его уже продали иностранцам или учёным на опыты - ему нельзя! Ему даже креститься нельзя, не то что к учёным!

- В самом деле, - сказала учительница. - Девочка права. Только как же мы в таком виде в сиротский дом попрёмся? Психа нашего придётся взять с собой… Всё-таки герцог, так будет солиднее… Аля! Я, конечно, понимаю, что готовое платье - это ужасно, но где у вас ближайший магазин?

Тут раздался страшный, с треском, удар в дверь.

- Это за мной, - сказал лорд Родерик Блэкбери и втянул голову в плечи.

ГЛАВА 48

«Терри, дядя Серёжа. Если вы меня слышите, значит, я ушла. Дядька, не устраивай, пожалуйста, самосуд. Тебя просто сразу пристрелят, и Терри за компанию. Никон тоже по-своему несчастный человек. Его хозяева куда страшнее.

Я вот всё не понимала, Дядька, за что ты не любишь власть. Я на нее ложила - и всё. А теперь понимаю. Они живут для того, чтобы всё испоганить. Как ты и говорил, больше они ничего не умеют делать ни головой, ни руками. Они живут для того, чтобы мы сдохли. У них такая задача. Поэтому они - власть.

И они давно, очень давно знают про Три Холма. И очень хотят, чтобы их туда пропустили. Они думают, что рисунок - это пропуск. Они будут его с тебя требовать в обмен на меня. Но теперь ты знаешь, что меня здесь нет. Надеюсь, что ты сожжёшь эту проклятую картинку, нарисованную неизвестно кем и неизвестно зачем. Три банана им в иллюминатор, а не Край Света.

Терри, успокойся. Ведь твой брат тоже пропал, но ты же веришь, что он вернётся? Скорее всего, мы с ним встретимся, и я скажу ему, чтобы шёл домой. Не грусти, герцог. Потерпи. Не суй никому в вербальник. Это Россия. Она сегодня вот такая.

Прости, что я над тобой смеялась, и вообще. Это я так люблю. Вообще-то я не хочу никуда уходить. Но ее ли так получается. Если жить не дают, то и не надо.

Мне говорили, что я предала Родину, раз уехала учиться за рубеж. Предала Родину, если не хочу добровольно отдать свои деньги. Предала, если не помогаю им заполучить эту картинку - провалилась бы она. Раньше я думала, что такие люди только в книжках Солженицына бывают. А их, оказывается, до фига. И у них всё по-прежнему.

Потом у них начался какой-то кипеж, и все разбежались. А меня заперли в покоях Дианы Потаповны.

Но я же не зря сказала, что сама могу нарисовать эту картинку. Есть чистая белая стена и куча разноцветной косметики.

Идиоты! Это не пропуск. Это сигнал бедствия. У меня должно получиться. Если я ушла - значит, я чего-то стоила. Я вернусь, когда смогу. Прощайте»

…Каждый день, о Юнекара,

Очищайся от дурного!

Каждый день, о Юнекара,

Побеждай несовершенство!

И тогда всё зло, что в теле

Благородного ульвана,

К сожалению, гнездится,

Воплотится в чёрном драу -

Ты же будешь бел и чист!

ГЛАВА 49

- Нехорошо с девочкой получилось, - сказал губернатор. - Всё остальное очень удачно, а вот с девочкой нехорошо… Как ты её из виду упустил, Аврелий Егорыч?

- На совести Никона ещё одна безвинная жертва, - вздохнул владыка Плазмодий. - Но уж и ему зачлось…

Заговорщики сидели в кабинете губернатора и смотрели на стену, увешанную множеством мониторов. Экраны показывали, что творится в интересующих компанию местах.

Референт Ценципер непрерывно курил свой «Беломор» - зажигая папиросу от папиросы.

- Развязал, - с осуждением сказал епископ. - Зарекалась свинья… - и с удовольствием отхлебнул водки.

- Жаль, Никоновы глушилки не дали посмотреть, как его дворец гавкнулся, - сказал Олег Максимович. - Хоть на развалины полюбоваться… Не будет больше предбанника этого гадского, вызовов этих…

- Апаросики карасики! - воскликнул дурачок Валетик сквозь два леденца «Чупа-чупс», торчащие у него изо рта.

- Да что ж я мог с девочкой? - сказал генерал Лошкомоев, вытирая губы салфеткой - в кои-то веки довелось поесть по-человечески. - Если они решётку на окне в кабинете шутя вынули. Кто же мог знать… Я-то думал, Никон по-нормальному попросит девчонку ему передать… Тоже ведь вариант! Почему мы Туркову кланяться должны? Пусть между собой разбираются…

- Всё равно - браво, Аврелий! - воскликнул Солдатиков. - Я-то полагал, что ты службист от и до, а ты такую инициативу проявил…

Генерал чуть не подавился непрожёванным огурцом.

- Олег Максимыч… - он выпучил глаза, да так и не вернул их на место. - Мужики, вы что? Вы думаете - это я? Китайскую Стену?

- А кто же? - сказал губернатор. - Ты у нас генерал, тебе и шашки в руки… Динамитные… Хотя мог бы и предупредить: мы не дамы, нас сюрпризы не впечатляют!

- Не, мужики… Не я это… - отказался Лошкомоев. - Хотя решение в принципе правильное… А я-то думал - это Турков! Воцарилась тишина, как от удара колуном.

- Да-а, - сказал наконец владыка. - Это уж точно не ты. Убедил в сто пудов. Ох ты и облом, Аврелий. Зачем бы Туркову родную племянницу под развалинами хоронить? Он же в ней души не чаял, мы же на его помощь против Никона рассчитывали… Помянем, братья, невинноубиенную отроковицу… Помянули и уставились в монитор, на котором спасатели понагнали уже свою технику к развалинам.

- Скорей бы опознание ихних поганых тел провести! Просто не терпится, - сказал генерал. - Кто же тогда заряд заложил? Хотя… Может, и не было заряда? Ведь эта халабуда и так на соплях держалась, в любой момент…

- Вовсе нет, - подал голос референт. - На соплях у нас много чего держится сотнями лет. Это был маленький, очень экономный, очень хорошо рассчитанный взрыв. Я же физик, не забывайте! Работа была экстра-класса…

- У меня в управлении таких специалистов нет, - открестился Лошкомоев. - Есть один орёл, так он даже учебную гранату обезвредить не может, чтобы палец себе не оторвать. Перевелись нынче умельцы…

- Ну, кое-кто остался, - сказал Ценципер. - Валетик наш, например. Он же сапёром был, пока не ошибся… Валя, это ты бух-бух сделал?

Валетик покончил уже с леденцами и гремел сейчас шоколадной фольгой.

- Алюль, булюль, хиштаки, саританур, - ответил он причитанием из полузабытой сказки на родов СССР.

- Чей бы бычок не прыгал, а телятки наши, - подытожил дискуссию владыка Плазмодий. - Покарало Никона провидение, поскольку, Бог и фраер - две вещи несовместные… Стой, а ведь Турков всё равно на нас подумает!

- Пусть думает, - отмахнулся губернатор. - Что он может? Кто он? Главное - Никона над нами нет…

- Никона нет, - вздохнул епископ. - А легче не становится, что-то тяготит душу… Помянем гада, всё же и он человек был…

Референт этого тоста не поддержал, а вывел картинку с одного из мониторов на большой экран.

- Господа, - торжественно объявил он. - Наш великий арабский друг после намаза в Покровской мечети добрался наконец до врат Шалаболихи… Все с интересом уставились на изображение.

Вместо прежнего ветхого мостика через речушку уложены были три понтона, причём крайние пришлось вкопать в землю.

А поверх понтонов действительно положили асфальт, уже побежавший трещинами.

- Ну, сейчас комедия будет… - сказал губернатор и хихикнул.

- Только зрителей многовато, - заметил Ценципер.

Действительно, на рубеж речушки Шалаболихи, несмотря на будний день, начал подтягиваться, как на гулянье, народ из города - на автобусах, на машинах, а кто и пешком. Переехать через новоявленный мост никто не решался - неумолимый Филимоныч пропускал за реку только колхозные машины да кое-кого по знакомству.

Караван бабурского султана приближался к мосту, сопровождаемый толпой зевак. Паланкин почти неподвижно плыл на плечах умелых чёрных невольников. Белые верблюды эскорта неотступно шагали следом.

Внезапно понтоны вздрогнули и двинулись, подобно огромной трёхзвенной гусенице или связке гигантских сарделек. Асфальт вздыбился чёрными льдинами…

- Кто там старший? Старший кто у военных? - завизжал губернатор.

- Так они уехали все, Олег Максимович, - доложил невидимый секретарь. - Они свою какую-то делегацию встречают… Натовскую…

Понтоны начали медленно раскачиваться, словно стараясь отцепиться друг от друга. Куски асфальта плюхались в реку. Невольники старались удержать равновесие - нет чтобы им попросту сдать назад. Средний понтон резко завалился набок - и все четверо гигантов полетели в воду вместе со своим драгоценным грузом.

Верблюды сопровождения, которых всадники бросили было вскачь, словно наткнулись на невидимую преграду, заревели и побежали прочь, несмотря на крики возмущённых бедуинов.

- МИД за всё отвечает, - внушал себе губернатор, - МИД за всё отвечает…

- Народ отгоните! - кричал своим генерал Лошкомоев. - Спасайте народ! Смотрите, чтобы народ не совался!

- Ещё один заботник! - воскликнул владыка. - Однако не утоп бы парнишка, даром что басурманин…

Султан Салах, выбравшись каким-то образом из своего бронеаквариума, показался на поверхности. Почему-то он был уже в надутом спасательном жилете. Спешившиеся бедуины толпились на берегу, протягивая своему владыке приклады винтовок. Верблюды-альбиносы смятенно носились по полям и усиливали панику. А бедные носильщики так где-то и сгинули в глубинах речки Шалаболихи. Пуще смерти им был гнев господина. Во всяком случае, больше их никто не видел…

Салах бен Омар выкрикивал своим подчинённым какие-то суровые, но справедливые упрёки. Референт Ценципер, понимавший их язык, блаженно улыбался. Потом султан вырвался из заботливых рук телохранителей и отшвырнул белый бурнус, в который его пытались закутать, чтобы не ознобился. Тонкий и звонкий парнишка попрыгал на месте, вроде как разогрелся - и легко помчался, огибая асфальтовые торосы и надолбы, по успокоившимся понтонам на другой берег.

- Ишь ты - пропустил его Филимоныч! - подивился референт.

- Это потому что у него в колхозе уже всё есть, кроме султанов, - сказал Плазмодий.

- А на что ему султан? - не унимался Ценципер.

- Перед соседями хвастаться, - предположил владыка. - Пристроит его к делу, тунеядствовать не даст. Будет за Нинкой Зыряновой подойник да скамейку носить - глядишь, и болезнь пройдёт. Трудотерапия!

- А не сочтёт арабский мир, что мы его похитили? - забеспокоился губернатор.

- Сиди уж, похититель… Э, а это кто?

Действительно, владыка не был ещё знаком со старичком в чапане, оседлавшим ишака.

- Это… - от волнения губернатор не мог набрать подходящих слов. - Это… Это сволочь вроде ихнего Никона!!! Изнасиловать меня грозился, Насреддин Хоттабыч факаный!

Мост под копытами ушастого скакуна не дрогнул, а вот сам ишак, видимо, разделял мнение губернатора о своём всаднике. Он подошёл к краю понтона, сделал неуловимое движение крупом - и стряхнул мерзкого старичка в Шалаболиху. Сам же весело помчался догонять молодого Салаха.

- Выходит, там не только султаны нужны, - Сказал владыка.

- Лизунов! - заорал губернатор. - Когда этого деда вытащите, скажите ему, что я его прощаю, но чтобы в двадцать четыре часа не видел!

Оставшиеся без руководства бедуины не сидели сложа руки - составили своё оружие в пирамиду, назначили часового, переловили и успокоили верблюдов, принялись разбивать шатёр…

- Ну почему мы-то, русские, такие неорганизованные? - завистливо простонал генерал Лошкомоев.

- Никона нет - и мне всё пофиг! - мечтательно сказал Солдатиков. - Пусть теперь хоть папа приезжает, хоть аятолла Ибани…

- Аятолла точно не приедет, - сказал владыка.

- Почему?

- А он уже приехал. Вон, на бережок выползает…

- Где?! - в ужасе вскричал губернатор.

- Да пошутил я, Олежек, пошутил, - сказал епископ. - Чего это он в чужой свите поедет? Он сам главней всякого султана… Из-за темноты своей купился!

- Вы опять шутите, ребе Плазмодий, - сказал Ценципер. - А ведь плохи наши дела. Гляньте-ка!

По дороге к мосту, сметая милицейские кордоны и отчаянно сигналя прочим экипажам, катила весёлая колонна - белый «Хаммер», а за ним куча красных спортивных итальянцев. Жёлтой была только знаменитая машина Дианы Потаповны.

- Так выходит, Никон… Это как же? Он же… Он ведь на нас подумает! Он ведь нас… Аврелий, как это получилось? Кто же тогда дом обрушил?

- Я знаю, - сказал референт Ценципер, встал из-за стола и выплюнул очередную «беломорину».

В руке у него был пистолет, и ствол смотрел в сторону городского дурачка-инвалида.

- Сапёр, ты ещё раз ошибся, - сказал Ценципер. - Не на того поставил…

Поднялся и бледный Валетик - сука и крот в одном флаконе.

- Мосад - это фирма! - уныло сказал он и развёл руками.

ГЛАВА 50

- …Это явная несправедливость всё же - ведь мастер сам велел в болезни быть с ним по строже, но мы же мастера не лупили же по роже и по жизненно важным органам тоже, ни минуты не спали ни сидя, ни лёжа, а если и вздремнём - и то в одёже; мы же, к тому же, профессиональных санитаров нисколько не хуже; мы всегда держали вас на контроле, как и положено нам по роли - и в Глазго, и в Абердине, и в Бристоле, увы, не позавидуешь нашей доле, сэр, уж вы бы простили нас, что ли - ошибочка вышла, херню спороли; а главный виновник, что заманил малых пташек в колючий терновник, - старый Макдоннеган, горе-садовник; он целую флягу зарыл от бабы в теплице, как же нам было слегка не причаститься, ведь молекула виски совсем небольшая частица, я-то знаю, я в школе успел поучиться, да и много ли в такой фляге уместится? Думаем, куда торопиться - пока-то там мастер проспится, встанет, умоется, побреется… Возвращаемся в дом - а там вон чё деется!

Всё это излагал Питер Ларкин в своём жалком рэпе оправдания, не забывая приплясывать так, что все предметы в квартирке гражданки Беспрозванных подпрыгивали, а в питьё и закуску соседей снизу падали куски штукатурки и домашние насекомые. На своё счастье, соседи забылись здоровым пьяным сном.

Джо Макмерри рэпом не баловался, зато он нажимал воображаемые клапаны у себя на животе, а голосом искусно имитировал звуки волынки, взывая к патриотическим чувствам герцога Блэкбери-старшего. Пёсик Никифор ему старательно и, главное, в тон подвывал. Катя Беспрозванных изнемогала от хохота.

- Они ведь лучше Деда Мороза со Снегурочкой, правда, мам? Можно, мы оставим их у себя?

Это безумное предложение развеяло чары и вернуло всех присутствующих в разум - Ларкин и Макмерри занимали практически весь объём этого странноприимного дома, вытесняя даже воздух…

- Не хотелось бы мне туда ехать, - сказала Алевтина, - но сами вы не местные, трудно вам будет…

- А без меня они Муллиана вообще не найдут, - сказала Катя. - Если он сам не захочет.

- Пошли - нам ещё в магазин надо, - скомандовала Вера Игнатьевна. - Сэр Родерик, вы, как говорится, только щёки надувайте. Вы не знаете, как с этой публикой разговаривать, а я ой как знаю… И предупредите своих бодигардов, чтобы не вздумали в сиротском доме свой номер показывать! Они хоть о транспорте-то позаботились?

…Ларкин и Макмерри уж так позаботились о транспорте, что кум Понсиано похолодел: у подъезда стоял проклятый розовый лесбовоз, и глядеть на который с души воротило. Правда, зловещие символы были смыты заодно с дорожной грязью, и на капоте сияла искусно привинченная латунная табличка с гравировкой: «Питеру Ларкину и Джозефу Макмерри на память о совместной борьбе с бандитизмом - от коллектива Малютинского областного УВД».

Вера Игнатьевна перевела, и барселонец со старшим герцогом поглядели на босоногих негодяев с невольным уважением.

Внутри, правда, всё эротическое оборудование растащили, зато теперь в лимузин могло уместиться множество людей - только что сидеть приходилось на полу. На смену прежнему гнусному запаху пришёл бодрящий аромат свежевыпитой здесь водки. С таким же бодрым настроением покатили в ближайший торговый центр…

Без проводниц учительница и барселонец нипочём не нашли бы нужное заведение - детский дом находился на самой окраине Малютина, с одной стороны теснимый строящимся небоскрёбом, с другой - кирпичными особняками, которые здесь, в глубинке, ещё и не жгли по-настоящему. Видно было, что сроки его сочтены - березняк, окружавший старое двухэтажное здание, уже вовсю вырубали. Катя сидела рядом с шофёром (герцог, вздохнув, признался, что у него есть опыт вождения этого дива) и давала указания, то и дело путая левую и правую руки.

Здоровенный вахтёр, что сидел внизу, хотел было сказать что-то очень грубое, но проглотил несказанное, поглядев на Ларкина и Макмерри. Получив от герцога-папы очередное отпущение грехов, они тут же обнаглели, сменили стиль, купив себе джинсы и ковбойские шляпы, и ходили теперь в обнимку, хватая друг друга за задницы - пародировали героев полузабытого фильма «Горбатая гора». Но и в таком виде обуви они не признавали.

Вахтёр бурчал вслед что-то о совещании у директора. Как будто это могло кого-то остановить!

В доме пахло чем-то неистребимо казённым и малосъедобным - в нормальных условиях такой запах не существует. Должно быть, баллоны с этим зловещим газом, заправленные в некоем тайном бункере, развозят потом по всей стране - по тюрьмам, по больницам, по богадельням, по благотворительным столовым…

- Верита, у нас дома для сельского мальчишки не было страшней угрозы, чем отдать на воспитание в монастырь, - сказал сеньор Давила. - И вижу, что правильно мы боялись…

Герцогу с его воображаемым сиротством тоже было не по себе, он страшно жалел, что не остался в машине, и всё норовил спрятаться за мать и дочь Беспрозванных, а они - за него.

Вера Игнатьевна осталась недовольна своим туалетом, хотя в магазине копалась часа два, так что даже кум Понсиано возроптал, - но всё равно выглядела она сейчас минимум на депутатку с бурным комсомольским прошлым.

- Учитесь! - воскликнула госпожа Попова, неизвестно к кому обращаясь.

Потом пинком распахнула дверь директорского кабинета и рявкнула:

- Что, пр-ритихли, р-растлители малолетних?!

Дверь захлопнулась.

Оставшиеся ждали, что Веру Игнатьевну немедленно выкинут в коридор, Ларкин и Макмерри даже закатали рукава клетчатых рубах для своего собственного захода, но у директора всё было тихо. Алевтина Анисимовна беззвучно молилась, Катя сжимала кулачки на счастье…

Потом дверь бесшумно отворилась, и оттуда, храня молчание, стали выходить мужчины и женщины - они расходились, втянув головы в плечи и не глядя ни на кого…

- Ой-ой, - сказала Алевтина.

Наконец вышла и сама Вера Игнатьевна, рассыпая искры.

- Чтобы через пять минут все были в спортзале! - сказала она на прощание невидимому (или невидимой) директору.

Воспитанников было немного, всего три десятка - видимо, проект «Сироты вместо нефти» здесь выполнялся на совесть. Обыкновенные мальчишки и девчонки, от семи до примерно тринадцати, чисто одетые, не выглядевшие несчастными… Белые, чёрные, рыжие, славянские, узбекские, бурятские рожицы…

- Зови своего Муллиана, - сказала Вера Игнатьевна Кате.

Катя подбежала к баскетбольному щиту, стала здороваться с ребятами, о чем-то совещаться…

- Аля, где же он? - сказала учительница. - Быстрее надо, пока они не опомнились…

- Не знаю, - растерянно сказала Алевтина. - Только что ведь перед глазами стоял, всё равно как вчера расстались, а сейчас вспомнить не могу…

- Ну, приметы у него какие? - нетерпеливо спросила Вера Игнатьевна.

- Приметы? Да он вообще не такой…

- Аля, не время шутить…

Тут вернулась Катя.

- Муллиан передал, что не хочет выделяться из коллектива, - радостно доложила она.

- Как это? Покажи мне его!

- Не выйдет, - вздохнула Катя. - Я покажу, а он уже другой или другая… Он по-всякому может…

- Муллиан! - строго сказала Вера Игнатьевна. - Мы пришли тебе помочь. Времени у нас немного. Искать тебя по личным делам некогда. Если хочешь здесь оставаться - нечего было весь этот шум затевать…

- Мы все пойдём, - сказал самый старший на вид парнишка. - Так будет вернее.

- Вас же не выпустят… - растерялась Вера Игнатьевна.

- Никуда они не денутся! Выпустят как миленькие! - загалдели дети.

Вперёд выступила стриженная наголо девочка и сказала:

- Если мы Муллиана сейчас домой не отведём - за ним сюда придут, и где мы потом будем жить?

- Кто придёт? - спросила учительница.

- Воины Ночных Журавлей! Пастыри Тумана! Погонщики Южного Ветра! Немые Всадники! - вразнобой закричали сироты, а стриженая девочка вытащила из-за спины нечто вроде бублика и поднесла ко рту.

Странные звуки заполнили спортзал - словно где-то в немыслимой дали плакала и хлюпала носом огромная деревянная кукла.

- Это нулла, - сказала Катя.

- Эх, - сказала Вера Игнатьевна. - Нулла так нулла. Пошли в машину - в тесноте, да не в обиде. Веди своих, Муллиан!

Но хитрость не удалась - никто не обозначился лидером, нулла переходила из рук в руки, продолжала она звучать и в розовом лимузине.

- Тридцать два, - пересчитала сирот Попова.

- Ничего, уместимся, - сказала Аля.

- Девочек восемь, - сказала Вера Игнатьевна. - Их быстрее разбирают, удочер-рители эти, гумберты новодрищенские… Ох, куда же мы их повезём?

- В Синие Горушки! - хором, как на новогодней ёлке, сказали дети.

ГЛАВА 51

- …А после всего я их пересчитала - тридцать один. Только я никак вспомнить не могу - Катя с детьми была или рядом с нами стояла? И Аля не помнит, мы как только эти фигуры увидели…

Контора у Филимоныча походила на любую колхозную контору пятидесятилетней давности - правда, помнят такие интерьеры немногие. Столы под выцветшим зелёным сукном, расположенные буквой Т, скрипучие стулья, выкрашенные морилкой, классический гранёный графин без пробки, переходящее красное знамя с грустным Ильичом, растянутое на стене, мутное зеркало, плакаты, призывающие выиграть битву за урожай у незримого противника. У стены стоял застеклённый книжный шкаф с пожелтевшими подшивками газет и одиноким спортивным кубком под малахит.

Из стиля выбивался лишь компьютер на председательском столе - почему-то это был чёрный «Макинтош». Сам Прокопий Филимоныч, ни на кого не глядя, порхал указательным пальцем по клавишам. На экране виднелись обыкновенные бухгалтерские счёты, и условная зелёная рука гоняла туда-сюда костяшки - со страшной скоростью и звоном.

За столом сидели Сергей Иванович с Верой, кум Понсиано и Терри. Молодой герцог лежал головой на сукне и спал.

- Зрелище было невероятное, - говорила Вера Игнатьевна. - Рост - под два с половиной метра. Цвет кожи, представьте - оливковый «металлик». На головах какие-то венки из птичьих перьев. Копья с каменными наконечниками. Чешуйчатые шкуры вокруг бёдер. Ожерелья из клыков и когтей. Аля ко мне прижалась, Ларкин и Макмерри вообще стоят на коленях и даже не пытаются валять дурака, герцог Родерик, бледный весь, выступил вперёд, словно может нас защитить, а дети нисколько этих чудовищ не боятся - тормошат, теребят, сувениры какие-то требуют… Потом они развернулись и пошли в холмы. Дети машут вслед, словно с кем-то прощаются, а я ничего понять не могу…

- И не пытайтесь, сударыня, напрасный труд! - раздался чей-то голос.

Сергей Иванович и сеньор Давила повернули головы и открыли рты. Из-за шкафа вышел высокий мужчина средних лет с фатовскими усиками и в выцветшей,, побелевшей полевой форме - в мятой фуражке, с погонами, с портупеей и даже с шашкой на боку. Зазор между шкафом и стеной был сантиметра два.

- Ротмистр Радишевский Юрий Ананьевич к вашим услугам, - сказал человек. - Принц Муллиан благополучно доставлен в Индарейю, вождь Нарадарн благодарит всех, споспешествовавших этому благому делу, и заверяет, что ни кто не будет обделён наградой. Вот уж у них буквально служба за царём не пропадёт. Поздравляю вас, господа, с тем, что всё кончилось без шума. Ещё немного, и отряд Динабаррады вышел бы на поиски. Со всеми вытекающими последствиями… Прокопий! Здорово! Филимоныч равнодушно повернулся к офицеру.

- Здоровей видали, - сказал он. - Знакомься, это вот наш испанский гость, погоняло у него мощное - Давила, это Серёга Турков, ты про него сто раз слышал, который спит - это Лидкин хахаль Терентий, переживает, медовухи не сдюжил, а это Верочка Попова - собственно, если бы она не подсуетилась…

- Даму, Прокопий, представляют первой, - сказал ротмистр. - Кирила Иннокентьевич! Где ты там?

Из-за того же шкафа показался коренастый молодой парень с заспанной физиономией, кудрявый и в такой же курчавой папахе на голове. Папаху пересекала алая атласная лента. На гимнастёрке парня красовался чудовищных размеров орден Боевого Красного Знамени - явно самодельный. Кроме шашки, он вооружён был маузером в кобуре. Парень обеими руками обнимал здоровенный глиняный жбан.

- Вот, господа, напарник мой и вечный антагонист - юный партизан Киря Деев, - сказал офицер. - Вождь Нарадарн кланяется вам ведром священного туртука - большая, доложу вам, честь…

Парень поставил жбан на зелёное сукно, выдвинул свободный стул, развернул его спинкой вперёд и уселся.

- Кирила, - строго сказал Радишевский. - Приличные люди прежде спрашивают у дамы разрешения садиться… Вы позволите, сударыня?

Разрешения сесть у Веры Игнатьевны попросили первый раз в жизни. Она машинально кивнула.

- Может быть, и закурить дозволите? Сами пахитоску не желаете?

Она снова кивнула.

Видно было, что этот человек привык всегда и везде распоряжаться по праву хозяина.

Офицер сел, вложил в рот папиросу из тяжёлого латунного портсигара, угостил даму, дал ей огоньку, с удовольствием затянулся, обвёл взглядом присутствующих и остановился на Сергее Ивановиче.

- Сударь, тот Женька Турков, который в штабе у Трилиссера, вам не…

- Дед, - сказал Сергей Иванович.

- Де-ед, - сказал офицер. - Женька - дед… Боже мой! Так до сих пор и не могу я понять, какая сила нас развела по разные стороны! Но, впрочем, для вас это дела давно минувших дней и так далее. Но хоть вы и Турков, а за собакой приглядывать надо! Бегает где попало!

- Где? - испугался Дядька.

- Почём я знаю? Должно быть, где-то в Европе… А теперь к делу, потому что времени у нас немного, из наших увольнений принято возвращаться в срок… Так, Кирила Иннокентьевич?

- Вождь Белая Гидра сказал правду! - важно ответил юный партизан.

- Зато вождь Красная… кхм… До сих пор в индейцев играем, - сказал ротмистр. - Тем более что обстановка располагает… Значит, так. Племянница ваша жива и здорова, хотя и находится весьма далеко отсюда - во всех смыслах. Она сумела самостоятельно пройти в Индарейю, что дано немногим - только тем, кто приносит в дар самое дорогое…

- Жаль, что он не слышит, - сказал Турков, кивнув на Дюка.

- Ну и в другом смысле дар… Талантливая девица, ничего не скажешь, знаки схватывает… Кирила! Дай англичанину глотнуть туртука! Царство небесное проспит!

- Она… вернётся? - спросил Дядька.

- А это уж как сама пожелает. Сейчас она на землях вождя Гиджеригара - это, по нашим меркам, всё равно что в Швейцарии. Дорога ей предстоит дальняя, но относительно безопасная, тем более, что и провожатый найдётся…

- Вот же присосался, Антанта окаянная! - воскликнул Киря Деев и отпустил голову герцога. Терри поднял глаза - всё ещё мутные, но уже осмысленные. - Туртук не водка, много не выпьешь…

- Ага! - сказал ротмистр. - Для вас лично - только хорошие новости. Пассия ваша жива и здорова, брат ваш выслужил у вирикуна Гиджеригара положенный срок и теперь свободен. Правда, не знаю, как там у вас получится по закону - он вам хоть и близнец, а на вид всё ещё подросток. Зато старый зануда снял с вашего рода проклятье безумия! Можете спокойно заводить детей и не тревожиться за отца. Переведите сеньору испанцу, что Барселона уцелела исключительно благодаря тому, что сэр Родерик не дал окочуриться драу принца Муллиана. Дело в том, что драу приходят за телами своих покойников всем кагалом, а вы видели, на что способен малыш Трорд в одиночку… И сами-то ульваны буйные, но их драу…

- Простите, - подала голос Вера Ивановна. - А вы-то каким образом…

- О, сударыня! - махнул рукой офицер. - История забавная, но очень длинная. Временами страшная, временами весёлая, временами печальная. Свои записки я оставляю вот ему - внуку однополчанина моего незабвенного… Только не спрашивайте, сколько мне лет! В Индарейе другой счёт, и считают там отнюдь не годы. Прокопий! Бокалы всем присутствующим!

Странная жидкость, именуемая туртуком, успокоила людей - даже рассказ ротмистра теперь казался им вполне житейским, обыкновенным откровением вагонного попутчика.

- …А куда мне, собственно, возвращаться? К кому? Вот Кирила, он тут бывает чаще меня, но это понятно - желает возмужать, заматереть, а то ведь совсем юнец был! А мне стариться ни к чему, у меня еще в Крае Света дел полно - экспедиции, топографические съёмки, составление карт, племенные войны… Во время Первой мировой лежал я в госпитале с одним удивительным человеком, да вы его знаете, можно вам его теперь знать, Николеньку… О дальних странах мечтали. Вот он бы сейчас стихи слагал про Индарейю, да не судьба.

- А у вас, ротмистр, родственники в России остались? - спросил Турков.

- Ну да, - вздохнул ротмистр. - Жена, двое сыновей. Одного она увезла в Стамбул, другой потерялся. Один мой правнук живёт сейчас в Австралии. Лесоруб, мормон, бородища, как у раскольника… О чём мне с ним говорить, когда Майн Рид учит нас отстреливать этих самых мормонов на месте преступления? Так что поживу, постранствую… Кто бы мог представить, что на самом деле эльфы - сущие дикари, Монтигомо, Умслопогасы, даяки и семинолы? Вокруг озера Улавар такие живут, что даже хижин не строят и оружием не пользуются! Выхватил рыбу из воды, слопал - и дальше живёт! А есть и вовсе неведомые земли… И знаете, господа, я давно не чувствую себя наёмником! Ваша Россия - уже не моя, - а вот за Индарейю костьми лягу… Нечего людям там делать…

- Ага, а для чего ж ты на Вторую германскую ходил? Не за Россию? - меланхолично спросил Киря Деев.

- А ты сам для чего? - поинтересовался офицер.

- Коммунар - дак и ходил, - буркнул юноша.

- Нам ульваны на время войны отпуск дали, - пояснил Радишевский. - Это у них святое, отказать не могли. Но мы честно вернулись, хвоста не притащили…

- Так зачем вы им нужны? - спросил Терри. - Какой им от вас толк?

- Мы хранители. Часовые, - сказал ротмистр. - И Филимоныч тоже. И колхозники его. Хоть они и паразиты…

- Это кто паразиты? Паразиты - никогда! - взвился из-за «Макинтоша» председатель. - Мы вот детдомовских на содержание берём, в фонды всякие вкладываемся…

- Пользуетесь, что ульваны за молочко по следний виунгар отдадут, - сказал Радишевский.

- Рынок есть рынок, - сказал Филимоныч. - Ты лучше скажи, когда от меня Никон отвяжется? Сил моих нет - и сосёт, и сосёт…

Ротмистр поглядел на карманные часы.

- Скоро, - сказал он. - Очень скоро. Тащи Чашу Эрейримара.

- Киря, - засопел Филимоныч. - Подсоби. Одному мне не допереть…

- Сейчас, внучок, - сказал Киря, подмигнул и пояснил: - Прокопий мне внучатым племянником приходится…

Оба удалились за шкаф, откуда с большим кряхтением вытащили широкую каменную чашу, наполненную бурой жидкостью, и поставили её на табуретку, стоящую неподалёку от зеркала.

- Гранит из скалы Мутикутара, - с гордостью сказал ротмистр. - Вода из источника Гуна-гула. Куда там зеркалу вашей Галадриэли!

- Вы и это знаете? - воскликнула Вера Игнатьевна.

- Вынуждены следить, сударыня, чтобы утечки не было… Мало ли какое просветление найдёт на господ сочинителей! Извольте - приходится боевому офицеру в охранке работать, подрывную литературу читать… Нет, сия эпопея настолько далека от действительности, что даже смешно. Зато сейчас вы увидите завершение одной реальной операции…

С этими словами Радишевский извлёк откуда-то пёстрое птичье перышко и бросил его в чашу.

- В зеркало, в зеркало смотрите, - поспешно сказал он. - Не на чашу. Туда нельзя, ослепнуть можно…

В зеркале отражались показываемые чашей луг, холмы, далёкие скопления народа.

- Это хорошо, что зеваки остались у моста… - говорил офицер. - Мост нынче - демонстрация, отвлекающий манёвр… Настоящие дела начнутся сейчас… Господин Синеоков у нас сейчас бесприютный странник, ха-ха…

- Так это вы взорвали его крепость? - сказал Терри.

- Мой человек, - ответил ротмистр. - Его, конечно, уже разоблачили, что нам и требовалось… Извините, что вашу электронную птичку пришлось того-с… Запаниковали, опять же утечку заподозрили - не балуется ли кто из наших, не запустил ли киркалона? Это, считай, тот же сокол, только живородящий. Верно замечено, что высокая технология внешне не отличается от магии… Валетик у меня тройной агент, сдаёт всем всех… О, вот они! Вот они, мои хорошие, вот они, мои желанные…

Действительно, по лугу в направлении холмов катила яркая кавалькада Никона. С противоположной стороны ехали строгие чёрные автомобили администрации, возглавляемые бронетранспортёром. Из люка торчала голова генерала Лошкомоева в фуражке с очень высокой тульёй. Вокруг бежали спецназовцы. Перед бэтээром пятился спиной Валетик, делая руками приглашающие знаки - на меня, мол, на меня, мин нет…

А с третьей стороны, будто их здесь только и не хватало, приближались ритуальными прыжками бесштанные и татуированные новозеландские командос, без которых в последние годы не обходилась ни одна заварушка на земле. Над ними развевался флаг ООН.

- Ничего не понимаю! - воскликнул Сергей Иванович. - Это же на весь мир! Как вы допустили?

- Не беда, - хладнокровно сказал ротмистр. - В пятьдесят третьем действительно серьёзное вторжение было, да кто теперь о нём вспомнит? Иосифу хватало ума не соваться, а Лаврентий рискнул… Пришлось потом врать про восстание заключённых… Так и здесь. Вы не представляете, друг мой, какая у людей короткая память! Вот у вас в городе есть улица Декабрьских событий. Кто помнит эти события?

- Ну, я помню, - сказал Дядька.

- Вы историк, вам положено. А остальные не представляют, сколько пролилось тогда кровищи. Ох и скоро же она высыхает!

- Я здесь человек чужой, - сказала Вера Игнатьевна. - Но чувствую, что этим людям грозит беда. Страшненькие у вас воины!

- Сударыня! - воскликнул ротмистр. - Вот уж о ком не печальтесь! Да ни один взрослый ульван не станет связываться с этой мелочью, уверяю вас…

- Ну, - сказал юный партизан. - Захлопнут их сейчас там, как нас с ихним благородием за хлопнули в одна тысяча девятьсот двадцатом аккурат на Радуницу…

- И что? - спросила учительница.

Офицер вздохнул.

- А то, голубушка вы моя, что мы с этим вот юношей неведомо сколько лет потом поединствовали до смерти, а каждое утро воскресали, и патроны были набиты, а шашки наточены. Этакую Вальхаллу нам устроили, только без банкета. Пока не дошло до нас, что нами играют… Или в нас играют…

- Кто?

- Дети ульванские! - с обидой сказал Киря. - Совсем сопленосые. У них в Синих Горушках вроде полигона или, лучше сказать, компьютерной игры типа «Сёгун». Вот у пацанов нынче праздник - подвалило юнитов разного вида! И блатные, и менты, и чекисты, и людоеды! Этих надолго хватит! Им же в голову не придёт замириться!

- Значит, вам пришло? - спросил Турков.

- Дак если вы над Россией эвон чего учуди ли, - сказал партизан. - Треисподнюю задела ли заместо коммуны… Поглядели, и оба-два возрыдали…

- Да, не завидуйте нам, господа, - кивнул Радишевский.

Он еще раз посмотрел в зеркало, не глядя сунул руку в чашу, вытащил перышко и сказал:

- Финита. Дальнейшая их судьба меня не интересует. Сергей Иванович, прошу вас, присмотрите за Валетиком, когда будете возвращаться. А вы, молодой человек, - указал он пальцем на герцога, - наберитесь терпения. Девушка ваша вернётся, но сколько лет пройдёт для вас, определить не берусь…

- Придёт и скажет: «Здорово, дедуся!» - заржал юный партизан.

- Кирила! Пощади его чувства! Ты же сам молод и влюблён! - воскликнул офицер. - Сделаем, что можем… Поторопим…

Кум Понсиано сидел и даже не пытался что-нибудь понять, поскольку не видел смысла: дед Балагер в любом случае ославил бы его брехуном…

Зазвенели первые такты «Чардаша» Монти. Герцог Блэкбери встрепенулся и вытащил Лидочкин мобильник.

- Слушаю! - пискнул он, потеряв от волнения голос, словно звонила сама Леди.

- Лидка! - заорала мобила. - Лидка, это я, Клава! Тут у нас в Полтаве такое творится, такэ робыться! Даже Русланчик сегодня видел самого настоящего чёрта верхом на собаке!…

Может, люди и вернутся

На Край Света, в Индарейю,

Но не раньше, чем поймают

Чудо-рыбу Намотону,

Но не раньше, чем отыщут

Три волшебные предмета -

Золотую мужебойку,

Шерстяные рукавички

И железный баррагун!

ОТ АВТОРА

Детский рисунок с подписью «Три холма, охраняющие край света» действительно висел на стене одного из кабинетов редакции красноярской еженедельной газеты, с которой я сотрудничаю. Подпись эта не давала мне покоя, покуда не начал писаться этот текст. Потом мне вздумалось посвятить эту книгу неизвестному ребёнку, нарисовавшему картинку, а саму её выпросить на память. Увы! Никакой картинки уже не было, никто не знал, куда она подевалась и кто её вообще принёс. Все дружно отказывались. Вот так.

Кроме холмов, на ней бесхитростно были изображены три предмета, которые, при известной доле воображения, действительно очень напоминают мужебойку, баррагун и рукавички.

Май - декабрь 2006 г., Красноярск - Санкт-Петербург

Content

Михаил Успенский
Три холма, охраняющие край света

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ОТ АВТОРА