Андрей Константинов

Дело о дуэли на рассвете

(Агентство «Золотая Пуля» — 3)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перед вами — третья книга из цикла "Агентство «Золотая пуля». После успеха первых двух книг мы убедились: читатели ждут продолжения! И оно последовало.

Напомним: в этой книге, как и в предыдущих, все от начала до конца — вымысел. Герои книги — сотрудники петербургского агентства «Золотая пуля». Возглавляет «Золотую пулю» Андрей Обнорский, герой известных романов Андрея Константинова.

Книга состоит из новелл, рассказываемых от имени разных журналистов Агентства. Среди других персонажей книги — бизнесмены, братва, сотрудники милиции и спецслужб, олигархи и политики… Если кто-то из них покажется вам узнаваемым — что ж, возможно, вы и правы.

А возможно, и нет. Авторы всегда готовы, как говорится, ответить за свой «базар».

ДЕЛО О НЕСПРАВЕДЛИВОМ ПРИГОВОРЕ

Рассказывает Анна Лукошкина

"32 года. Закончила юридический факультет ЛГУ. Работала судьей в районных судах Санкт-Петербурга.

Член Городской коллегии адвокатов.

Представляет Агентство в качестве адвоката на судебных процессах.

В Агентстве также отвечает за «юридическую чистоту» публикуемых материалов.

Разведена. Воспитывает сына".

Из служебной характеристики

1

«Телесные повреждения, полученные коммерсантом, оказались несовместимыми с этой жизнью». Я еще раз прочитала эту фразу и, усмехнувшись, поняла, что меня смутило. В Агентстве собственно журналистов и филологов было не так чтобы много, поэтому отдельные индивидуумы с техническим образованием, ныне промышлявшие журналистикой, нередко сочиняли подобные перлы. Хмыкнув еще раз, я подумала, что на месте автора написала бы: «Телесные повреждения оказались несовместимыми с ТАКОЙ жизнью».

Впрочем, с той жизнью, которую мы имеем последние несколько лет, мало что можно совместить…

Я с тоской посмотрела на кипу текстов, которые в срочном порядке нужно было вычитать. Вот всегда так. Я неделями, как бедная родственница, клеюсь к расследователям и репортерам, чтобы они отдали мне свои шедевры, прежде чем те пойдут в номер «Явки с повинной» или в очередной бестселлер типа «Очерков коррумпированного Петербурга». Творцы отмахиваются от меня, многозначительно давая понять, что журналистика — это не моя занудная юриспруденция, здесь нужно работать с чувством, с толком, с расстановкой. Это у вас, адвокатов, говорят они мне, можно рот закрыть — и рабочий день закончен, а место убрано. У них же материи посерьезнее, требующие сосредоточения мыслительных усилий, благоприятного расположения звезд и вовремя выданной зарплаты. А потом, когда время сдачи поджимает, меня забрасывают текстами, как аллеи листьями в Летнем саду осенней порой. Правда, спустя почти год моей работы в Агентстве в качестве человека, «оказывающего юридическую поддержку», а проще говоря — буфера на пути истцов, возмутившихся материалами наших журналистов, ребята усвоили многие мои требования. Например, перестали называть подозреваемых преступниками и научились отличать разбой от грабежа, а последний — от кражи. И в этом я вижу свою несомненную заслугу. Судебные процессы по материалам Агентства теперь скорее исключение, нежели правило.

Но достичь этого удалось путем конфликтов с журналистским корпусом, хлопанья дверьми и надолго прилепившегося ко мне прозвища Цензор.

2

Очередной опус начальника отдела расследований Спозаранника, правового нигилиста и самого ярого моего противника, был испещрен галочками — шедевральное произведение главного расследователя вызвало у меня много вопросов.

Я набрала в легкие побольше воздуха и шагнула в кабинет расследователей.

— Глеб, так писать нельзя…

— Ну, госпожа Лукошкина, — в голосе Спозаранника появились металлические нотки, — мне все-таки виднее, как можно писать. — Глеб язвительно посмотрел на меня поверх очков, в которых фанатично отсвечивали блики настольной лампы. — Мы тоже университеты кончали, знаете ли.

— Воля твоя, Глеб, но я этот материал визировать не буду. — Я попыталась сказать это как можно строже, заранее зная о безнадежности своих усилий найти компромисс со Спозаранником.

— Вы угробите месяц работы нашего отдела, лишите газету сенсационного материала. Обнорский этого вам не простит.

Глеб был спокоен, как море в штиль.

Он отлично знал о моих, мягко говоря, прохладных отношениях с Обнорским.

Сейчас я с трудом могу себе представить, как однажды поддалась сомнительному обаянию этого классика, как за глаза называют в Агентстве шефа. Это было какое-то помутнение рассудка, выражаясь юридическим языком — аффект. Результатом стало мое появление в Агентстве в качестве вольнонаемного юриста, о чем, собственно, я не жалею. За исключением тех минут, когда встречаюсь с Обнорским.

А происходит это до печального часто — не только на летучках, которые у нас случаются два раза в неделю, но и по всяким другим поводам. Контракты, встречи с издателями, оформление уставных документов — Агентство пыталось, не роняя собственного имиджа, заработать деньги.

Юридическую поддержку в этом оказывала я — Анна Лукошкина, бывший народный судья, ныне адвокат, член Городской коллегии адвокатов.

— Аня! — зычный голос шефа застал меня в кабинете Спозаранника, где я считала до десяти, пытаясь не запустить в Глеба дыроколом. Я понимала, что мне с моим первым разрядом по стрельбе промахнуться не удастся, а потому в Агентстве может случиться «причинение тяжких телесных повреждений, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего».

— Лукошкина, черт тебя подери!

— Добрый день, Андрей… — мое приветствие осталось без внимания.

— Когда ты нужна, никогда тебя нет на месте. Подумай о служебном соответствии, Лукошкина.

Ну вот, опять за старое. И все потому, что я на какие-то полчаса ушла с лекции, которую читал в провинциальном городе криминальным журналистам Обнорский!

С некоторых пор, выиграв грант какого-то международного фонда, мы проводим семинары в разных регионах, посвящая тамошних журналистов в тонкости журналистских расследований. Коллеги Обнорского по перу, сидевшие на лекции и больше интересовавшиеся собственными насущными проблемами, нежели нравственными страданиями и профессиональными навыками г-на Бурцева, ловившего провокаторов в давние времена, стали задаваться какими-то юридическими вопросами. Как мне потом рассказали, Обнорский испепелил взглядом аудиторию и, не найдя меня, многообещающе сказал:

— Об этом у вас будет отдельная лекция нашего юриста.

Как только был объявлен перерыв, лекция состоялась — персонально для меня в исполнении шефа. Девочки-журналисты издали с завистью смотрели на меня с Обнорским, использовавшего весь лексический запас, почерпнутый из общения с блатными и милиционерами. Я же завидовала тем, кто еще не утратил благоговения по отношению к нашему шефу.

Как знать, пребывай я и дальше в состоянии священного трепета в присутствии Обнорского, может быть, в стенах Агентства я чувствовала бы себя менее дискомфортно, чем сейчас…

— Так вот, Лукошкина, тут гражданин объявился. Претензию, понимаешь, нам предъявляет. Он-де невиновен, а мы его якобы оболгали (конечно, Обнорский использовал более крепкое выражение) в книженции нашей. Умалили, так сказать, его честь и его, блин, достоинство. Опорочили его безупречную репутацию. Поверили слухам и сплетням. Оказали давление на суд и отягчили приговор. Словом, надо разобраться.

— Андрей, ты можешь выражаться яснее, без всяких «так сказать» и «понимаешь»? Ладно, я — адвокат, мне положены лирические отступления, но тебе не мешало бы научиться лаконичности. Кто такой этот твой гражданин?

— Бывший рубоповец. Поговори с Глебом, кто-то из его ребят материал готовил.

Я, конечно, не верю в невинность (невиновность, машинально поправила я) нашего клиента, но поговорить не мешало бы.

Ну, не мне тебя учить.

Вот это точно. Не вам меня учить, господин классик. Вы, конечно, своим восточным факультетом всем уже глаза искололи, но и мой юридический — не курсы кройки и шитья.

3

— Лукошкина, не забудь о нашем сегодняшнем разговоре. Меня этот рубоповец уже достал. Кто-то ему дал мой мобильник, разорву падлу. Записывай его телефон, пусть удавится. — Обнорский позвонил на мою трубку, нимало не задумываясь над тем, чем я в данный момент занимаюсь. А занималась я делом самым что ни есть безнадежным: глядя в зеркало, пыталась себя убедить, что «я самая обаятельная и привлекательная» и у меня еще все впереди. Улыбаясь кривой улыбкой, я напоминала себе, что у Скрипки с Горностаевой — роман. И у Завгородней с Шаховским. И у Соболина с кем-то. А значит, я тоже на что-то способна. Охмурить, что ли, знойного Гвичию… В комнату заглянул сын:

— Ма, ты суженого высматриваешь в зеркале? Так еще не Святки.

— Петр, не язви. Твои фольклорные познания замечательны, но шутки по отношению к матери все-таки грубоваты.

— Отец звонил, сказал, что попал в ДТП, хотел проконсультироваться.

Мой бывший муж, за которого я выскочила в семнадцать лет и от которого спустя несколько месяцев родила Петьку, работал в РУБОП.

«Да, слишком много рубоповцев за один день», — подумала я и стала набирать номер Сергея. Смешно сказать, но расстались мы не из-за его ночных выездов — рискованных и не очень — и вечной занятости, а из-за моей. Сережка если возвращался с работы, пусть и поздней ночью, уже делами не занимался. Не в пример мне, до рассвета писавшей мотивировочные части решений и изучавшей новые дела, — я тогда еще работала судьей.

— Ты хоть понимаешь, что я страдаю от недостатка твоего внимания, что пацан наш с матерью толком не общается? — не выдержал как-то Сергей. Не найдя меня ночью в нашей постели, он пришел на кухню, где я сидела, склонившись над документами. Сергей страшным шепотом перечислял мне все лишения, им претерпеваемые. Я, очумевшая от тяжелого дня и бессонной ночи, подняла голову и автоматически произнесла, словно находясь на месте председательствующего в зале суда:

— Можешь подавать на возмещение морального вреда.

— Ты… Ты… — Муж задохнулся от потрясения. — Ты — чудовище.

— Не суди и не судим будешь, — ответствовала я и сама поняла, насколько издевательски прозвучала эта фраза именно от меня, народного судьи.

— Я ухожу от тебя. В гробу я видал такую жизнь.

— Дурак, кто ж к ночи про гроб… Сереж, не мешай, мне нужно закончить. — Я не придала заявлению мужа большого значения. Как выяснилось, напрасно.

Но расстались мы по-хорошему и частенько звонили друг другу — не только по причине общего дитяти, но и просто так.

Я звонила, если мне нужна была кое-какая информация из РУБОП, он — если нуждался в юридической консультации сам или его товарищи. А еще — по праздникам. И даже в будние дни.

— Сергей, это я. Давай о твоем ДТП позже, мне сейчас кое-что по работе от тебя нужно.

— Здравствуй, бывшая половина. Твой Обнорский (тут я поморщилась) все воспитание в тебе искоренил. Что требуется от бедного оперативника?

— Ну, не прибедняйся, сам же на «форде» приглашал на залив съездить.

У вас гражданин один работал, попался на неблаговидном деле. Мы описали его подвиги, а он освободился и обиделся на нас. Просто для справки, не расскажешь, каков он, этот двуликий Янус?

— Ну, мать… — Сергей расстроился.

У них корпоративная солидарность — они даже о своих «бывших» плохого не говорят.

— Будь человеком! Мне же с ним работать, а я представления не имею, кто он и с чем его едят.

— Ладно. Кто такой? Нилин? Знаю.

Был. Странная с ним история вышла, но по нему работал другой отдел, поэтому я только краем уха слышал. Извини, не люблю говорить о том, чего не знаю. А теперь давай о моем наезде, в смысле накате. Тьфу, ну ты поняла…

4

Если бы к главе о рубоповце-взяточнике в наших «Очерках коррумпированного Петербурга» прилагалась фотография, я бы обо всем догадалась раньше.

И, наверное, стала бы действовать по-другому. Но фотографии не было, имя и фамилия главного героя мне ни о чем не говорили, и в свое время я завизировала материал, удостоверившись, что все необходимые для возможного суда документы наличествуют в папке расследователей.

История была, к сожалению, банальной для правоохранительных органов 90-х годов — взятка, сопряженная с вымогательством. Сотрудник РУБОП Нилин вымогал у гражданки Савватеевой 500 долларов, которые и были им получены в служебном кабинете. Через несколько секунд после того, как конверт с деньгами оказался в столе Нилина, его посетили коллеги, в том числе и из службы собственной безопасности РУБОП. На суде Нилин свою вину отрицал, для всех же остальных она была очевидной. Потому я совершенно спокойно использовала свой любимый «Паркер» для росчерка в строке «Виза юриста» под материалом расследователей.

5

— М-да…

— Ничего…

— Ну, в общем…

Эта летучка началась так же, как и всякая летучка, совпадавшая по времени с выходом в свет нашей ежемесячной газеты «Явка с повинной». Наши мужики внимательно рассматривали газету. Даже не глядя на страницу, я могла сказать, что именно так привлекло внимание представителей сильного пола. Это полоса «Честная девушка и страшилище». В роли честной девушки выступала Света Завгородняя — секс-символ репортерского отдела.

Обычно ее снимали в очень привлекательных с точки зрения мужчин ракурсах, а потому свежий номер газеты с разворотом про честную девушку пользовался бешеным успехом.

Дамы, имевшие несчастье ходить на летучку, в такие минуты сидели потупив глаза. Мы очень ясно ощущали свою никчемность, даже если для этого не было ни малейшего повода…

6

— Лукошкина, останься на минуту. Повзло и Шаховский тоже, — шеф был не в духе.

— Андрей, у меня встреча в консультации с клиентом, давай я тебе потом перезвоню, — я действительно очень торопилась, однако, взглянув на Обнорского, поняла, что лучше остаться. — Хорошо, только давайте по-быстрому.

— Этот урод — Нилин — пошел на то, что нам угрожает. Значит, башня у него окончательно съехала. Так что мы закрываем эту тему. Я сказал тебе, чтобы ты с ним встретилась, поговорила. Так вот, теперь я запрещаю тебе с ним встречаться. Если он будет тебе названивать или, не дай Бог, у подъезда караулить, сразу звони. Куда, куда… Куда надо — мне, по «02», мужу своему бывшему, наконец!

— Андрей, он же понимает, что это не мы его засадили, — мне почему-то стало жалко этого неизвестного мне Нилина. — Не будет он на нас отыгрываться. Давай я попробую все-таки с ним побеседовать. — Ну что за паранойя такая! И кстати, почему надо охранять именно меня?

— Я сам назвал ему твою фамилию, когда в первый раз беседовал с ним по телефону, — произнес Обнорский, — сказал, что ты у нас юрист, ты в его проблемах и разберешься. А теперь он спятил.

— Аня, — в разговор вступил Шаховский, — у Нилина действительно проблемы с головой («Да у вас у всех та же самая проблема!» — в сердцах подумала я). Он совершенно неадекватен. Он выбрал себе тех, кого винит в том, что с ним случилось, и методично им мстит. Но действует очень грамотно, и взять его сейчас просто не на чем. Тебе действительно не нужно лезть на рожон.

— Хорошо, — план действий у меня возник моментально. — Я не буду заниматься Нилиным. Я вообще ничем заниматься не буду. Я беру неделю отпуска и уезжаю. В Испанию. Буду смотреть на бой быков и думать, как это похоже на наше Агентство. Все!

— Вит и договорились. — Обнорский неожиданно легко согласился на мой ультиматум. Остальные тоже выдохнули с облегчением. — А до твоего отъезда рядом с тобой будут ребята, Шах, например. Они тебя и в аэропорт отвезут, и встретят, когда возвращаться будешь.

— А спать?

— Что — спать?

— Спать со мной тоже кто-то будет до отъезда? А то вдруг ненормальный Нилин решит меня выкрасть из моей собственной постели!

— Ты, Лукошкина, не ерничай. Ты лучше подумай, куда сына пока отправить.

7

Я до сих пор не могу понять, почему идея докопаться до истины в деле Нилина так захватила меня в тот момент.

Наверное, это был рецидив моей судейской практики. Как бы то ни было, наплевав на вполне серьезные предупреждения ребят, я решила заняться историей с рубоповцем. Сейчас мне кажется, что просто моя адвокатская жизнь показалась мне бесцветной по сравнению с бурной деятельностью расследователей, сидевших в засадах и мимоходом ловивших преступников. И очевидно, загубленное родителями на корню желание пойти после юрфака в следствие все-таки дало о себе знать.

Я стала «обставляться», подготавливая почву для проведения собственного расследования.

Убедившись, что из аэропорта джип Шаха вместе с ним и Родькой Кашириным двинулся в направлении города, я села в маршрутку и отправилась туда же.

У меня была всего неделя, чтобы выяснить, что к чему. Действовать нужно было быстро и незаметно, в том смысле, что Питер — город маленький, люди все время друг с другом встречаются. Представляю себе лицо Спозаранника, вдруг встречающего меня где-нибудь в городе, в то время как он точно знает, что я нежусь на пляжах Коста Брава. Я злорадно похихикала, потому что сомневающийся в собственном здравом уме и трезвой памяти Спозаранник — это явление уникальное, можно сказать, мимолетное. Теперь я даже забеспокоилась, как бы такая встреча не сказалась на психическом здоровье главного расследователя…

8

Вернувшись домой, я первым делом позвонила Нилину. Судя по голосу, он удивился моему звонку:

— Вы — Лукошкина из Агентства «Золотая пуля»? — Голос собеседника был лишен приветливости. — Ну что ж, лучше поздно, чем никогда. Нам нужно поговорить. Надеюсь, ваше начальство не против?

Я подумала, что не нахожусь с руководством Агентства в отношениях подчиненности. Я — адвокат, Агентство — клиент.

Мое настоящее руководство — в юрконсультации — ничего не знает о Нилине, а значит, и против быть не может. То есть я дам почти правдивые показания.

— Нет, мое руководство не против.

Я бы хотела, чтобы наша предметная беседа состоялась как можно скорее. Как насчет завтра? В удобном для вас месте, — я просто медоточила, стараясь расположить к себе этого уже обозленного на нас человека. — Хотя нет, — спохватилась я, — если не возражаете, давайте встретимся у вас дома.

— Договорились, записывайте адрес.

Жду.

9

Я не знала, что в тот момент, когда я разговаривала с Нилиным, секретарь Обнорского Ксюша прозвонилась в Пулково-2 и доложила шефу, что рейс на Барселону благополучно отбыл. В Агентстве завидовали моему недельному счастью. Шах и другие ребята, попеременно дежурившие рядом со мной вплоть до моего отъезда, занялись своими прямыми обязанностями.

Я оказалась предоставлена самой себе.

«Впрочем, — подумала я, — как бы внезапность моего отъезда не вызвала подозрения у наших расследователей. Вдруг кому-то из них придет в голову проверить, действительно ли я покинула пределы нашей Родины?» Поэтому остаток дня я не зажигала свет в квартире, передвигаясь по ней на ощупь и благодаря Бога за то, что успела к этому моменту закончить ремонт.

Иначе банки с краской и многочисленные балочки-реечки нанесли бы моему здоровью непоправимый вред.

10

Я стояла перед красно-кирпичной дверью и с отчаянием думала, что дважды наступить на одни и те же грабли могла только я. Эта дверь была мне знакома.

Очевидно, хозяин квартиры тоже. Я медлила, не решаясь нажать на кнопку звонка. Дверь внезапно открылась. Я закрыла глаза, молясь, чтобы все это оказалось сном. Но видение не исчезло.

— Вы… Ты…

Мужчина, по всей видимости, испытал не меньшее потрясение, чем я. На меня смотрели умные, но беспокойные глаза человека, мысли о котором посещали меня даже в самые счастливые времена замужества, не говоря уж о тех минутах, когда одиночество выгоняло меня на улицу, где среди людей я чувствовала себя по меньшей мере причастной к чужому счастью.

11

…Это случилось, когда я еще училась на первом курсе юрфака ЛГУ. Заканчивался второй семестр, в котором я успевала не только по учебным дисциплинам, но и в личной жизни — я вышла замуж. За окном был уже май, смотреть на который из окна аудитории на 22-й линии Васильевского острова становилось все труднее.

В перерыве между парами моя подруга Лера уговорила меня сачкануть с семинара по теории государства и права, пообещав, что я не пожалею. Для очистки совести я отпросилась у милейшего преподавателя теории Себастьяна Иоганновича и отдала себя во власть старшей подруги.

Как выяснилось, наш путь лежал на Лермонтовский проспект. Там нас уже ждали Леркин ухажер и хозяин квартиры — парень, только что вернувшийся из загранплавания. Нам, детям дефицита и пустых магазинных полок, было представлено все буржуинство заграничной продукции. Однако Юра совершенно не кичился этим великолепием и вел себя по-свойски.

Я же, как зачарованная оглядывая его евроквартиру, которой, однако, не хватало женской руки, даже жалела, что вышла замуж. И вовсе не квартира была тому поводом, просто Юра являл собой тот образ мужчины, о котором мечтаешь с детства…

Но вечеринка закончилась, и мы больше не встречались ни разу. Я даже не знала его фамилии.

Прошло около года. Мы ехали с мужем, опером РУБОП, на дачу. По дороге Сергею нужно было заехать к своему коллеге. Чтобы я не мерзла в машине, муж предложил составить ему компанию. Когда мы свернули на Лермонтовский проспект, я не придала этому значения. Когда машина въехала во двор, меня зазнобило. Когда лифт остановился на пятом этаже, а Сергей позвонил в дверь, я подумала, что все пропало. Юра открыл дверь.

— Юра, знакомься, это моя жена Аня.

— Здравствуйте, очень рад. — Хозяин квартиры ничем не выдал нашего с ним знакомства годовой давности.

Я стояла, как дура, не зная, радоваться ли мне тому, что факт вечеринки в моем замужнем положении остался тайной, или же разреветься оттого, что Юра оказался таким забывчивым. Нас пригласили войти и даже выпить чая с тортом.

Мне приходилось все время себя сдерживать, чтобы не пойти первой мыть руки в ванную (предполагалось, что я не подозреваю о ее месторасположении), не спросить у хозяина, цел ли полутораметровый орел из фосфора, которого я видела в прошлый свой визит. Но я все-таки прокололась. Нужно было достать тарелки для торта. Посторонний человек вряд ли нашел бы их сразу: они стояли в кухонном шкафу за стопкой чашек и бокалов. Но я ловким движением вытащила тарелку, еще одну… Потом с ужасом оглянулась на мужчин. Юра был сдержан, зато мой муж, расплывшись в улыбке от гордости, заявил:

— Вот, Юра, что значит быть женой опера!

12

И вот я снова стою на пороге этой квартиры…

— Ты… Ты… Проходи, — Юрий очнулся от неожиданности.

Господи, ну кто мог подумать, что матрос станет оперативником РУБОП, которого потом станут обвинять в вымогательстве, а я поставлю свою визу под текстом об этом процессе!

— Так твоя фамилия Лукошкина?

— Да, девичья.

— Аня, меня подставили. Ты должна мне поверить. Я тогда вел разработку одного чиновника из районной администрации. Мне посоветовали оставить его в покое. Но я продолжал работу. — Я как зачарованная смотрела на Юрия. Жесткий ежик с проседью на голове. Морщинки в уголках глаз и губ — но не от улыбчивости, а словно человек долго, напряженно всматривался во что-то и, упрямо сжав губы, шел к своей цели. — Сижу однажды в кабинете, звонит мой приятель. Говорит, сейчас ему потерпевшая по одному делу должна принести какие-то документы, а он стоит в «пробке» на Загородном. В общем, не мог бы я выписать ей пропуск, взять документы и оставить их пока у себя. Ну, я и выписал и конверт с документами взял. Положил в стол, тут врывается наш СОБР. В конверте — 500 долларов, номера переписаны. Вот тебе и состав.

Я потом только, после суда, узнал, что приятеля моего на наркоте поймали, на этом и зацепили, и вынудили меня подставить. Бог ему, конечно, судья. А вот моя судья не поскупилась, по полной программе срок вкатала…

— Подожди, — очнулась я. — А как же доказательственная база? Здесь же все белыми нитками шито!

— Ты знаешь, я так этим чиновником занимался, что ни о чем другом думать не мог. Потом, уже на зоне, думал — где у меня глаза вообще были? Уши? Да что там говорить…

Юра сидел передо мной, сцепив пальцы рук так, что костяшки побелели. Он поднял голову и, посмотрев мне в глаза, которые я поспешила опустить, констатировал:

— Не веришь…

— Я человек разумный, а потому сомневающийся. И что, ни кассация, ни надзор не помогли? — Во мне жестоко спорили бывший судья и нынешний адвокат, наперебой выдвигая аргументы.

— «Для отмены приговора в материалах дела не усмотрено оснований», — процитировал Юрий, усмехнувшись. — Но дело не в этом. Я совсем о другом хотел с тобой поговорить. Тут такая петрушка, твою мать…

Я слушала и холодела от ужаса. Встреча, начавшаяся как трепетное погружение во что-то светлое и многообещающее, вдруг разверзлась передо мной черной дырой отчаяния и безнадежности.

О беде судьи Ненашевой я уже слышала — пусть я уже не работаю судьей, но отношения с бывшими коллегами поддерживаю. У Ольги Владимировны пропала дочь. Возвращалась из школы, а до дома не дошла. Кто-то из одноклассников видел, как девятилетнюю Надю увозили на машине. Спустя месяц, когда Ненашева уже лежала в клинике неврозов, в почтовый ящик судьи была подброшена кассета. За Надю требовали выкуп — 50 тысяч долларов. Девочку снимали не в Петербурге — у нас еще снег лежал, а за ее спиной цвели деревья.

— Ненашева… Это она выносила приговор по твоему делу? Так это ты! — Мне отчаянно хотелось умереть. — Я не хочу больше ничего слушать. Я ухожу. И еще — я позвоню Сергею, в РУБОП. Ты не должен заблуждаться на мой счет.

Юра переменился в лице. Что-то неуловимо злобное и жестокое мелькнуло в серых глазах.

— Ты не уйдешь отсюда, пока не выслушаешь все до конца. Даже если тебе придется здесь сидеть неделю. Когда ваши вшивые журналюги писали о моем процессе, никто из них даже с адвокатом моим не встретился. Никто не попытался выяснить, что стоит за этим обвинением.

Со ссылкой на вас все центральные газеты меня пропечатали. Вы у меня в долгу. Вы должны мне помочь.

Я подумала, что целую неделю никто не будет меня искать — ведь официально я сейчас в Испании. История с девочкой-заложницей так повлияла на мои умственные способности, что я представила, как Юрий приковывает меня наручниками в батарее, прижигает мою белую кожу сигаретами, отрубает мне пальцы, и никто, никто не может мне помочь…

— Аня, тебе лучше? — сейчас даже голос Обнорского показался бы мне пением райских птиц. Но на меня смотрели глаза Нилина. — Я не хотел тебя пугать. Извини. Но об остальном я — серьезно. Я готов вернуть девочку обратно, но мне нужна помощь. В том числе и юридическая.

Снова на зону я не пойду. Я бы мог справиться сам, но когда ты позвонила, я подумал, что Бог снова повернулся ко мне лицом.

13

Плетясь домой, я думала, что, наверное, Юра был плохим опером. Или пребывание в колонии необратимо сказалось на его оперативной смекалке. Или же ненависть к судье, добровольно или под чьим-то давлением принявшей несправедливое решение, затмила не только чувство самосохранения, но и способность здраво рассуждать. Как рассказал мне Юра, через несколько дней после того, как он вернулся в Питер после отбытия наказания (безупречное поведение в колонии и очередная амнистия сделали срок короче), его остановил мужчина лет тридцати пяти.

— Вы Юрий Нилин?

— В чем дело?

— Меня зовут Игорь Комаров. Я — бывший муж Ольги Ненашевой. Это ведь у нее вы проходили подсудимым? Вам, если не ошибаюсь, лет шесть дали?

— Все что дали, все мое.

— Юрий, не подумайте ничего плохого, но у меня к вам предложение. Мы с женой несколько лет в разводе. Она и ее родители не хотят, чтобы я встречался с дочкой. Она судья, у нее большие связи, мне трудно с ней бороться. А дочь уже чужого дядю отцом зовет. Мне бы только неделю с дочерью побыть, без бабушки с дедушкой, без мамаши этой. Где-нибудь на югах, где она бы о новом отце забыла, а меня бы заново узнала. Помогите. Я знаю, что на чужой обиде играть нельзя, но, может быть, вам тоже легче станет?

Юра подумал, что все правильно. Что он с удовольствием поможет этому мужику, чтобы судья почувствовала, что такое боль, растерянность, отчаяние. Чтобы она неделями не спала, не в состоянии найти выход из тупика. Чтобы на этой жизни ей захотелось поставить крест.

— Что я должен сделать?

…Надю — дочку судьи Ненашевой — еще не довезли до места ее нового жительства, а везли ее куда-то на Кавказ, когда Нилину открыли правду. Игорь Комаров оказался не отцом девочки, а посредником в ее похищении. Заказчиком выступали родственники чеченца, которому, как когда-то Нилину, Ненашева вынесла обвинительный приговор.

14

— Юра, — осторожно спросила я, — зачем ты звонил в Агентство и угрожал Обнорскому?

— Я? — оторопел Нилин. — Да я о вашем Агентстве слышать ничего не хотел. Это сейчас, когда ты сама меня нашла, я подумал, что за вами должок. А так если и мыслил что-то, то в далекой перспективе.

— Подожди, мне шеф категорически запретил с тобой встречаться после того, как стали раздаваться звонки с угрозами в наш адрес. Ты же настаивал на встрече со мной, чтобы мы написали опровержение той статьи?

— Вот чудак человек, я же тебе объясняю — вы для меня были даже не на втором, а на десятом плане. Подожди-ка, а когда начались звонки?

— Месяца полтора назад. Так это не ты звонил?!

Когда-то мой преподаватель по криминалистике сказал, что из меня получился бы отличный следователь, если бы у меня было чуть меньше фантазии. Но в данном случае, думаю, именно фантазия дала толчок тем размышлениям, которые и привели нас к правильному выводу.

— Так, значит, кто-то знает, что ты участвовал в похищении девочки. Еще этот некто знает, что когда-то именно наши ребята писали про твой процесс, — и, значит, ты должен быть на них в обиде. И этот некто предполагает, что мы — то есть Агентство — готовы вступить с тобой в переговоры. Но ты — вернее, некто за тебя — переходит к угрозам, а значит, получить объяснение лично от тебя становится затруднительным. Все это должно привести к тому, что мы начнем искать информацию на стороне. Тогда снова возникнет этот некто, который и сдаст тебя со всеми потрохами. Тебя обвинят в похищении девочки, и ты пойдешь по этапу. А мы это дело в красках распишем. В общем, роль нам досталась незавидная…

15

Честно говоря, я не могу грешить на Нилина — это моя злополучная фантазия вывела меня на заклятого врага Юрия, того самого районного чиновника, с которого и начались его злоключения. Еще раз осмыслив сказанное, я пришла к выводу, что без участия Ивана Петровича Васильева (так звали чиновника) здесь не обошлось. Что именно он держит руку на пульсе этой истории с тех пор, как Юрий вышел из колонии. И что именно с его подачи были сделаны звонки в Агентство.

Мне и в голову не пришло, что у этого спектакля — режиссер другой, и к тому же мне знакомый.

— Он не учел одного — что ты «соберешься в Испанию», — выслушав мое «юридическое» заключение, сказал мне Нилин.

Впервые со времени нашей встречи Юра подошел ко мне близко-близко, взял мою руку и осторожно припал к ней губами. Я, вздохнув, положила другую руку ему на голову и стала ерошить волосы. Я поклялась, что никогда не пущу Юру в Агентство, где ходит эта дива Завгородняя, на которую западают все мужики, вне зависимости от возраста и уровня «IQ». И еще — что сделаю все возможное, чтобы эта наша встреча никогда не закончилась.

Тогда я не знала, что потом каждую ночь буду засыпать с мольбою, чтобы утро принесло мне полнейшее забвение об этой встрече.

16

Я проснулась от приступа удушья.

Мне снилось, что маленький обруч стального наручника пытаются застегнуть на моей шее злобные рубоповцы, почему-то мило улыбающиеся мне и ободряюще подмигивающие. Пробуждение не принесло облегчения: что-то тяжелое давило мне на грудь и шею. Я находилась в кольце рук Юрия.

Такое начало дня показалось мне зловещим, но я старательно гнала от себя дискомфортное ощущение. Проснувшийся Нилин помог мне в этом — бережным движением убрав упавшую челку с моего лба, он сначала по-детски звонко чмокнул меня в щеку, а затем со все возрастающей страстью стал целовать лицо, шею, грудь…

К плану действий мы перешли много позже. До конца моего отпуска оставалось пять дней.

За это время я со всеми возможными мерами конспирации и маскировки наведалась к представителю турфирмы в гостинице «Октябрьская». Этому человеку, о котором мне сказал Юра, я вручила фотографию Нилина и 800 долларов. Остальные деньги — 700 долларов я должна была передать агенту после того, как он отдаст мне новенький паспорт с фотографией Юрия, но на имя другого человека. С этими документами любимый собирался ехать в Чечню, чтобы за собственные деньги выкупить Надю Ненашеву. С настоящими документами Юрий ехать не хотел — он уверял меня, что с его судимостью поездка в зону конфликта могла обернуться неприятными осложнениями. О чем думала, совершая эти манипуляции с законом, бывшая судья и нынешний адвокат Лукошкина, для нее самой остается вопросом по сей день…

17

Через два дня мое и без того относительное спокойствие нарушил звонок Обнорского на сотовый телефон. Господи, он же уверен, что я в Испании!

— Ну, Анна Яковлевна, колись, как ты дошла до жизни такой, — Андрей, похоже, находился в хорошем расположении духа.

— Ч-что ты имеешь в виду? — от такого вступления (кстати, обычного для Обнорского, но в моем состоянии осознать это было очень сложно) меня бросило в жар, тут же сменившийся нервным ознобом.

— Да, мадам Лукошкина, совсем ты расслабилась, шуток не сечешь, — озадаченный моей реакцией, произнес Классик. — Как дела, говорю, как Испания?

— Испания как Испания. Что случилось?

— Случилось страшное («Что еще!» — простонала я мысленно). Я соскучился.

— Дурак ты, Обнорский!

— А нервишки-то шалят, шалят. Правильно сделала, что поехала отдыхать. Или чем ты там занимаешься?

— Андрей, милый, что тебе надо, а? — Я готова была называть Обнорского самыми ласковыми словами, лишь бы наш разговор, выбивший меня из колеи, поскорей закончился.

Заминка в ответе означала, что Обнорский, привыкший к нашим словесным перепалкам и приготовившийся выдержать еще одну, раздумывал, что означает мое непривычно ласковое к нему обращение.

— Ну ты, Лукошкина, ты уж совсем так, зачем же, — поток бессвязностей, изрекаемых Классиком, делал плохую рекламу восточному факультету. — Я же просто спросил, хотел поинтересоваться, а ты так сразу…

Я решила усугубить удар:

— Дорогой мой, единственный, мне сейчас некогда, я сама тебе перезвоню! — честно говоря, мне было жаль Обнорского. Так и вижу, как он проигрывает партию в шиш-беш Повзло, возвращаясь мысленно к этому бестолковому разговору.

— Я думал, ты захочешь услышать…

Мы тут пошерстили насчет нашего рубоповца…

— Мы же закрыли эту тему? — желание отключить телефон у меня резко пропало.

— Ну, — Обнорский подыскивал объяснения такой подлости, — мы передумали. И выяснили массу интересного. Часть материала пойдет в «Явку с повинной» в этом месяце, ребята уже все подготовили, нужна только твоя виза. Но там будет таа-акое продолжение, что наши доблестные правоохранительные органы утрутся. Это круто! Мы получили все свидетельства того, что гражданин Нилин, он же бывший сотрудник РУБОП, ранее судимый за вымогательство, участвовал в похищении малолетней дочери судьи Ненашевой. Материал практически готов, к завтрашнему дню будет закончен точно.

Земля стала уходить из-под моих ног…

18

Дальше события развивались стремительно. Я, забыв обо всех предосторожностях, прыгнула в свою «восьмерку» и помчалась к Нилину. По дороге мне показалось, будто со мной поравнялась машина Шаха, и я так рванула с места, что чуть не сбила зеркало припаркованной у края проезжей части иномарки. «Я успею, успею, — эта мысль сдерживала истерику, — все равно без моей визы материал не выйдет».

Юра, казалось, ждал моего приезда. Он выслушал мой сбивчивый рассказ, угрюмо опустив голову. А когда поднял глаза, меня будто обдало волной ненависти.

— Мы уезжаем. За город. Пока ни о чем не спрашивай. Поедем на моей машине («Откуда?» — удивилась я).

В машине работало радио «Северная Пальмира». Ведущий взволнованным, но хорошо поставленным голосом, со ссылкой на информацию нашего Агентства, сообщал о покушении на главу районной администрации Ивана Васильева. К днищу скромной «пятерки», на которой почему-то ездил Васильев, неизвестные преступники прикрепили взрывное устройство. По счастливой случайности СВУ открепилось от днища на повороте, и сидевшие в машине Васильевы — отец и дочь-школьница — получили только легкие осколочные ранения. Взрывотехники пожимали плечами и говорили, что это редкий случай везения.

Я посмотрела на Нилина — как он отреагирует на несчастье, случившееся с его врагом? Но Юра, не отрывая взгляд от дороги, вел машину. Странное умиротворение в чертах его лица я приняла как должное — мы брали передышку, мы уезжали из города. Я попыталась заснуть, и мне это удалось. Когда подъезжали к дому в забытом Богом месте, уже стемнело, поэтому я даже не представляла, где мы находимся. Света не зажигали. Я, несмотря на то что подремала в машине, сразу заснула, но часто просыпалась и только по тлеющей красной точкой в темноте сигарете понимала, что Юра не спит, а о чем-то напряженно думает. А сердце мне даже не подсказало, что этой ночью я видела Нилина в последний раз…

19

Кошмар прошлых ночей вернулся — меня снова мучил приступ удушья.

В этот раз он был настолько реальным, что я почувствовала настоящую дурноту.

Потом поняла, что это не сон. Каким образом на моем лице оказалась подушка?! Но руки, потянувшиеся сбросить «душегубку», встретили неожиданное сопротивление — отекшие кисти были скованы снившимися уже не одну ночь наручниками.

— Юра… Юра! — сипло крикнула я.

Тишина, царившая в доме, выстроила события этих дней в цельную картину будто разом собрался кубик Рубика.

Ненашева… Васильев… Звонки в Агентство. Юра, готовый к отъезду задолго до того, как я сообщила про разговор с Обнорским. Просто сюжет для очередного бестселлера нашего Классика. Мне вспомнился приступ, происшедший со мной в квартире Юры после того, как он рассказал мне про похищение Нади Ненашевой. Не хватает только сигарет, потушенных о мою кожу. Зато явственно присутствует запах газа. Тошнотворный, в радужных разводах, которыми заполнена вся комната.

— Воздух! Воздух! — зачем Обнорский так орет, что за дурацкая привычка, как в казарме!

При чем тут воздух, опять он со своими военно-морскими историями. Но воздуха действительно стало побольше. Я даже смогла расправить ставшие невесомыми руки и, взмахнув ими, подняться над этим страшным домом с заколоченными окнами, над криво улыбающимся Витей Шаховским, над почерневшим лицом Обнорского…

Только одного человека не увидела я среди хоровода знакомых лиц, хотя его присутствие я ощущала физически, и это рвало меня на части.

В общем-то, Нилин все рассчитал правильно. Его звонок в Агентство, несколько поспешный, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Правда, бомба, хотя и условная, должна была рвануть в другом месте. В доме с заколоченными окнами, заполняемом газом, который вдыхала я за неимением лучшего, нужно было только щелкнуть выключателем.

Случайная искра — и здравствуй, новый свет! Может, Нилин рассчитывал, что спасать меня прибежит вся орава (я, покатываясь со смеху, рассказывала ему о спасательной операции с Валькой Горностаевой, в которой приняли участие даже невозмутимый Спозаранник и сам Обнорский), и тогда нам мало не покажется.

Юрий не учел внезапно проснувшейся деликатности Обнорского (который решил не посвящать в суть проблемы не только народ из числа расследователей, но и отдельного индивидуума Спозаранника, смертельно обидевшегося потом на такое недоверие) и патологической осторожности Шаховского.

Запах газа, нейтрализуемый лесным воздухом, Шаховский почувствовал только у самого дома. Переглянувшись с Обнорским, Шах рванул дверь и предупреждающе остановил руку Андрея, ищущую на стене выключатель. Закрыв лица рукавами рубашек, ребята в темноте принялись ощупывать все, что попадалось под руку, в поисках недвижимого тела, то есть меня. (Я до сих пор заливаюсь краской, мысленно представив себе процесс моего обнаружения.) Первым нащупавший меня Обнорский, у которого от прикосновения ко мне и пережитых волнений, очевидно, сдали нервы, тогда-то истошным голосом и завопил «На воздух!» (хотя мне явственно слышалось только «воздух»).

20

Несмотря на то что на руках из зловещего дома меня вынес Классик, своим спасением я частично обязана и Шаховскому. Помните, мы с ним случайно столкнулись на светофоре? Шаховский, увидевший меня не в Испании, а Петербурге, решил, что у него открылся алкогольный делирий — «белая горячка», говоря простым языком. Однако Шах — мужик упертый, он так просто в свою болезнь не поверит. А поэтому решил проверить, это навсегда или пройдет? Мне никогда не научиться тем ухищрениям, с помощью которых Шах узнал о разговоре Обнорского со мной, а также о том, что мой мобильник в тот момент не был подключен к роумингу. Связав два эти факта, Виктор пришел к определенным выводам и наведался в квартиру Нилина через несколько часов после того, как мы с Юрой уехали. Зловредная соседка-алкоголичка, которой Нилин не дал на опохмелку, испитым голосом сообщила:

— Уехал. С какой-то блядью. Догонишь, вмажь, с меня стопарик.

Только инициатива Нилина с его звонком в Агентство не дала Шаховскому возможности завершить эту блестяще начавшуюся операцию самостоятельно. Обычно, напав на след, Витя идет за жертвой с маниакальной настойчивостью. Даже сейчас меня иногда берут сомнения — шел ли Шах, в первую очередь, спасать меня или же надеялся поймать Юрия (игнорируя настойчивость заявлений Обнорского о том, что ловля преступников — не наш профиль). Задержи Шах Нилина, Агентство, вероятно, могло быть в очередной раз представлено начальником нашего ГУВД Павлиновым к медали.

В связи со сложными отношениями подчиненности меня Агентству такие излюбленные начальственные меры со стороны руководства, как выговор и депремирование, обошли меня стороной. Зато народ непостижимым образом узнал о моих расследовательских упражнениях, несмотря на объявленный режим строжайшей секретности. И это стало козырной картой наших расследователей, дающих теперь мне понять — правда, очень тактично, что и у меня с доказательственной базой бывают проблемы. Только мой нежный враг Спозаранник не считает своим джентльменским долгом разводить по этому поводу церемонии и с каким-то сладострастным упоением перечисляет мне все допущенные мною прегрешения…

Нилин, наверное, все же добрался для Чечни. Он объявлен в федеральный розыск, который пока никаких результатов не дал. Я до сих пор нахожусь в неведении, что в этой истории было причиной, что следствием, что правдой, а что ложью:

«подстава» со стороны Васильева, несправедливый приговор, похищение девочки, о судьбе которой по-прежнему ничего не известно… По-моему, это тот редкий случай, когда неопределенность становится большим благом, чем ясность…

21

Дав последние показания в РУБОП, я плелась от особняка на Чайковского, где располагалось это опостылевшее мне ведомство, к своей машине, брошенной на проспекте Чернышевского.

Работавший здесь хлебозавод обдал меня теплым запахом сдобы. Все случившееся со мной — то, о чем старалась забыть я, но заставляли вспоминать в РУБОП, — стало медленно отступать перед этим запахом, таким родным и домашним, что на глаза навернулись слезы.

Запиликал пейджер. «Аня, идешь ли ты сегодня на паперть?» Девушка-оператор, принявшая сообщение, наверное, осуждающе поджала губы. Совсем обнаглели нищие, встречи на паперти назначают по пейджеру! А это Обнорский, от внезапно возникшего чувства ко мне (не его ли любимая фраза: от ненависти до любви — именно в такой интерпретации — один шаг) впавший в состояние легкой идиотии и соблюдая договоренность о конспирации в наших отношениях, приглашал меня провести с ним вечер… Или что-то еще? Придется сыну Петруше в очередной раз ужинать с бабушкой…

ДЕЛО О МАРСИАНСКОЙ ТИГРИЦЕ

Рассказывает Андрей Обнорский

"Обнорский Андрей Викторович (творческий псевдоним — Серегин), 37 лет, закончил восточный факультет ЛГУ, владеет арабским, ивритом, английским и немецким языками. Капитан запаса. С 1991 года работал в различных СМИ Санкт-Петербурга. Имеет многочисленные контакты в среде сотрудников правоохранительных органов и в преступной среде.

В сентябре 1994 года осужден по статье 218 часть 1 (незаконное хранение оружия), направлен для исполнения наказания в Нижний Тагил. По протесту прокуратуры освобожден из-под стражи на основании пункта 1 статьи 5 УПК РСФСР (отсутствие события преступления).

В 1998 году Обнорский возглавил Агентство журналистских расследаваний, более известное под названием Агентство «Золотая пуля».

Обнорский обладает лидерскими качествами, коммуникабелен, бывает вспыльчив и раздражителен.

Склонен к проявлениям авантюризма и необоснованного риска.

Холост (дважды разведен, детей нет)".

Из агентурных данных

Зима никак не хотела заканчиваться. Всю вторую половину марта Питер прижимало морозом. Днем температура поднималась иногда до нуля, но ночью прихватывало крепко. Хотелось тепла, но его все не было. Когда я объявил нашему высококвалифицированному юристу Лукошкиной, что мы летим на Урал проводить занятия с местными журналюгами, она всплеснула руками и заявила:

— Господи! Здесь замерзаем, а ты еще на Урал удумал. Там же, наверное, самая настоящая зима… бр-р.

— Не бойся, Аня, я тебя согрею, — ответил я.

— Размечтался, — юридически корректно ответила Лукошкина.

В пятницу, тридцатого марта, мы вылетели в Екатеринбург. Летели вчетвером:

Повзло, Соболин, Аня и я. Участие Соболина в семинаре не планировалось, но дня за три Володя сам ко мне подошел, помялся и говорит:

— Возьми, шеф, меня на Урал.

— С чего бы это вдруг? — спросил я.

Володя опять помялся немного, откинул рукой волосы своей «артистической» прически и ответил:

— Встряхнуться надо. Совсем я что-то закис, старуха загрызла и это… творческий кризис у меня.

— Творческий?

— Творческий, — подтвердил Соболин. — Глубокий.

Творческий, да еще и глубокий — это, конечно, аргумент. Я решил проявить мужскую солидарность и дать Володе возможность встряхнуться. И взял. Знал бы, во что это выльется — ни за что!

Короче, мы прилетели в Екатеринбург, а там нас уже встречал местный организатор семинара Евгений Танненбаум. Он приехал на шикарном микроавтобусе «мазда», и мы покатили в районный городок N-ск. Ехать до N-ска предстояло около восьмидесяти километров, а потом еще двадцать до базы отдыха райкома ВЛКСМ. ВЛКСМ, конечно, давно уже нет, но база осталась. Кстати, ее и прихватизировали бывшие комсомольские вожаки. Теперь там оттягиваются новые русские: бандюганы и коммерсанты… то есть те же самые «комсомольцы». Это нам Танненбаум по дороге рассказал.

Евгений Кириллович («для друзей — просто Женя») был главным редактором «Вестника N-ска». Он производил впечатление жизнерадостного оптимиста, был лыс, как бильярдный шар, и говорил без умолку… В комфортабельном автобусе, по хорошей дороге, с музыкой и несмолкающим Женей Танненбаумом до N-ска доехали быстро. Смеркалось, синел снег, испятнанный заячьими следами, молчаливые стояли деревья. Красиво — безумно.

Весной девяносто шестого я уже проезжал по этому шоссе, но тогда красоты не замечал.

Мы миновали N-ск — маленький, уютно лежащий в сугробах городок, дальше поехали по укатанной грунтовке. Сумерки загустели, снег в свете фар искрился, вдоль дороги стояли мощные ели… Трепал языком Женя. Мне хотелось дать ему «в башню», так, чтобы его «заклинило». Но не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями.

— Моя фамилия, — сказал Танненбаум, — в переводе с немецкого означает ель.

— Ельцин, значит? спросил Соболин.

— О! Борис Николаевич! Великий реформатор! Великий. Я перед ним преклоняюсь, — ответил Женя и продекламировал:

— О Tannenbaum! О Tannenbaum! Wie grun sind deine Blatter.

Сам же и перевел:

— О ель! Как зелены твои листья… то есть, конечно, иголки. Прекрасное, могучее дерево. Я, знаете ли, испытываю с ним некое родство. Чувствую его дремучую языческую лохматость.

— У вас не только родство, — сказала, разглядывая лысую танненбаумановскую голову, Аня, — у вас и внешнее сходство несомненное.

— Могучее дерево, могучее, — согласился Женя. — Устремленное ввысь.

Я подмигнул Лукошкиной и показал ей большой палец.

— Да, — продолжал Женя, — устремленное ввысь, как… э-э…

— Фаллос, — сказал я.

Жизнерадостно заржали Повзло и Соболин. «Фи!» — скривилась Лукошкина.

— Как фа?… — изумленно спросил Танненбаум. — Странно… я хотел сказать: как ракета.

— И я тоже. Фаллос. Так штатники называют свою новую ракету-носитель. На Венеру полетит. Фаллос — он всегда на Венеру.

— А-а, — уважительно произнес Женя, — я не знал… Фаллос.

***

Бывшая комсомольская база отдыха находилась на большой поляне посреди соснового леса. Посредине стояло двухэтажное строение в форме буквы "Т", поодаль были разбросаны отдельные домики, стилизованные под швейцарские шале. Светились окна, на стоянке сбились в стаю несколько автомобилей разной национальности и цены: от моей любимой отечественной «Нивы» до навороченной «тойоты-лэндкрузер».

— Уже собирается народ, — сказал, кивнув на машины, Танненбаум. — Коллеги-журналисты… акулы, так сказать, пера.

Мы тут, конечно, не столица… провинция.

Но есть очень острые перья. Очень острые.

Как… э-э…

Я уже собрался подсказать Танненбауму, на что похожи острые журналистские перья, но Лукошкина сделала мне страшную морду.

— …как шпаги, — закончил свою мысль Женя. Он — определенно — любил глубокие, небанальные метафоры. Острые, как… фаллос.

***

Нас с почетом разместили в шале. Однако наши коттеджи только снаружи были загранично-буржуазными. А вот внутри они отражали ностальгию нынешних хозяев по своей комсомольской молодости.

В прихожей меня встретил плакат: «Привет участникам комсомольско-молодежного слета!» В гостиной количество ностальгической атрибутики было вообще безмерным — на стенах висели шелковые и бархатные вымпелы: «Ударник X пятилетки», «Победитель соцсоревнования», «Лучшая комсомольско-молодежная бригада». На телевизоре «Панасоник» стоял небольшой бюст поэта Маяковского, а на журнальном столике лежали номера журнала «Молодой коммунист». На прикроватной тумбе в спальне — томик речей Леонида Ильича Брежнева. Даже с трогательной закладкой… Да, с юморком бывшие комсомольцы оказались.

Но в целом номер был весьма комфортабельный, в холодильнике даже напитки нашлись. В ассортименте от «Столичной» до «Мартеля».

Я только успел осмотреться, разложить вещи и выкурить сигарету, как пришел Танненбаум и объявил, что пора на ужин.

И что все местные коллеги горят от нетерпения, ожидая встречи со мной… Вот ведь дурак этот Женя, а слова сказал хорошие. Правильные сказал слова. Ну, насчет встречи со мной.

Я подмигнул бронзовому Маяковскому и, накинув на плечи куртку, пошел за Танненбаумом. На улице было чертовски хорошо… И подумалось, что лучше бы не ходить ни на какой ужин, а пойти к Лукошкиной в ее шале, выпить чуть-чуть «Мартеля» и…

— Вот мы и пришли, — сказал Женя Танненбаум.

***

— Ну, вы попали, — сказал Женя Танненбаум… Нет, это он потом сказал. А тогда он сказал:

— Вот мы и пришли.

В зале на стенах светились бра в виде канделябров, а на столах колыхались огоньки живых свечей. Акулы пера стояли парами, тройками или стайками. Когда мы вошли, к нам обернулись. Танненбаум громко и торжественно объявил:

— Коллеги! Прошу любить и жаловать — Андрей Серегин. Звезда, так сказать, криминальной журналистики.

Мне захотелось дать Жене в морду.

Вполне, кстати, нормальное желание. Но все-таки в морду я ему не дал, а только буркнул зло: аплодисментов, мол, не слышу. И Танненбаум, огорчившись безмерно, тут же и откликнулся:

— Поприветствуем нашего гостя аплодисментами!

И я до конца прочувствовал танненбаумовскую «дремучую языческую лохматость»… Раздались аплодисменты. Я посмотрел в ту сторону, откуда они прозвучали, и увидел Аню Лукошкину. «Ну, Анька, — подумал я, — вот вернемся в Питер, я тебе все припом…» Но до конца недодумал: Лукошкина была чудо как хороша. В очень простом, длинном, черном платье, с ниткой жемчуга на груди.

Потом начался ужин. Знакомство. Тосты. Упражнения в остроумии и красноречии. Больше всех, конечно, старался наш друг Ельц… тьфу! — Танненбаум. Это меня раздражало. Но еще больше раздражало то, что этот лысый пень все вился вокруг моего юриста. Я подозвал Колю Повзло и дал ему поручение.

— Легко, — сказал Коля. — Нокаутом в третьем раунде.

— Легко? — переспросил я. — Вы же в разных весовых категориях, Коля… Он килограммов на тридцать-сорок больше тебя весит.

— Ты, Обнорский, дилетант, — очень солидно сказал Коля. — Я же с депутатами ЗакСа и чиновниками из Смольного пью.

Этот аргумент показался мне убедительным. И, забегая вперед, скажу, что Коля с поставленной задачей справился. Геройски, нисколько не щадя себя.

Ужин потихоньку приобретал все более непринужденный характер. Господа журналисты вели себя раскованно. Начались танцы… стал затеваться поход в сауну смешанным коллективом. («Разнополым», — сказал Юрий Львович, немолодой главный редактор газеты «Скандалы и светская жизнь N-ска». Любознательный Повзло спросил у него: «А какой у вас тираж, коллега?» — «Шесть тысяч, коллега». — «Помилуйте, в N-ске все население — тридцать тысяч, — возразил Повзло. — Как же вам удается реализовать шесть тысяч?» — «Люди, — возразил Юрий Львович, — очень интересуются светской, знаете ли, жизнью…» Ошеломленный Коля сильно зауважал Юрия Львовича.)

Вечер вошел в ту стадию, когда уже царит всеобщий и всеохватный восторг, алкогольное парение души у одних и страстный поиск амуров у других… Так ведь весна! Взгляд Володи Соболина упал — ах, весна! — на некое создание женского полу с грудью и попкой. Взгляд Володи упал в глубочайшее декольте… да там и остался. Володя оставил Повзло с Танненбаумом и как самонаводящаяся ракета пошел на цель…

Весна. Весна! Неслышный гимн любви волнует кровь. Бушуют гормоны.

Повзло старательно выполнял мое поручение и «язычески-лохматый» бильярдный шар Танненбаума уже склонялся к Коле на плечо. Звучала музыка, перекрывая ее, из сауны летел женский визг. Визг был голым.

— Обнорский, — сказала, подходя ко мне, Аня. — Обнорский, пригласи меня танцевать.

Я пригласил, и мы пошли танцевать.

Как же это я раньше не обращал внимания, какие у нее глаза? Беда, а не глаза!

Музыка кончилась, но мы так и стояли посреди зала.

— Аня, — сказал я.

— Что?

— Анька, пойдем ко мне, — шепнул я.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — спросил я.

— Потому что мы с тобой мало знакомы, — ответила она.

— Мы! С тобой! — изумился я. — Да мы с тобой вместе работаем уже сколько лет.

— И это повод для того, чтобы идти к тебе?

— Конечно, — уверенно сказал я. — Пойдем. У нас будет свидание.

— Свидание — это прежде всего романтика, — юридически точно сформулировала Лукошкина.

— Романтики будет столько, сколько у тебя никогда не было. Пойдем ко мне.

— Хорошо, — наконец сдалась Аня. — Встретимся через полтора часа у второго коттеджа.

***

В тот вечер и произошла первая кража.

Но до утра никто об этом не знал.

Я пошел в свое шале привести себя в порядок, прилег на кровать и представил, как все у нас будет… Вж-ж-жи-икк «молнии» по спине платья, шелест ткани, скользящей по телу. Ломкий, призрачный свет луны в небе и бронзовый взгляд бюста В. В. Маяковского с телевизора…

За окном серебрился снег и долетали иногда голоса коллег журналистов. Семинар!

***

…В свое шале я вернулся — совершенно замерзший — только в пятом часу утра. Или, если хотите, ночи. Два часа я прождал Лукошкину у второго коттеджа, но она не пришла. Несколько раз я порывался пойти в ее домик и устроить скандал, но каждый раз останавливал себя.

Я заставил себя уйти с места назначенного, но почему-то несостоявшегося свидания, только когда понял, что еще десять минут — и с обморожением всех конечностей меня доставят в местную больницу, где какой-нибудь энский лекарь радостно приступит к ампутации…

Злой — нет, даже не злой, а совершенно обескураженный поведением Лукошкиной я дошел до своего коттеджа и удивленно обнаружил, что в моей комсомольско-молодежной обители горел свет и был слышен голос. «Аня!» — подумал я и тихонько вошел.

Дверь из прихожей в гостиную была приоткрыта. Сквозь щель я разглядел Володю Соболина. Соболин расхаживал по ковру и что-то бормотал себе под нос…

Интересно!

— И что же вы здесь делаете, господин репортер? — входя, спросил я строго.

Володя медленно обернулся, посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Губы его шевелились.

— Соболин! Ау! Очнись.

— А, Андрей! Ты не можешь себе представить, что это за женщина, — сказал Соболин. — Марсианка… Марсианка!

— Лукошкина? — со злостью спросил я.

— Какая Лукошкина? — не понял Соболин.

Я успокоился, поняв, что соболинская марсианка — это какая-то другая особь женского пола.

— Ты что здесь делаешь, Вова? — спросил я уже спокойно.

— Тигрица! — сказал Вова.

Я сел в кресло, вытянул ноги и посмотрел на бронзового Маяковского. Владимир Владимирович скорбно опустил глаза.

— Так тигрица или марсианка? — продолжал я допрос Соболина.

— Марсианская тигрица, — ответил он.

— А может, тигровая марсианка?

— Нет, нет… Марсианская тигрица. Именно так! Да! Так!

М— да, подумал я, худо дело-то… я громко щелкнул пальцами, и Вова, кажется, пришел в себя. На меня посмотрел слегка изумленно.

— Ну так что случилось-то, господин Соболин? И как ты, друг мой, оказался здесь?

— У тебя, Андрей, дверь была открыта.

— Возможно, что и открыта. Забыл.

А ты— то что здесь делаешь?

— Да я вот… Виктория. О, она тигрица!

— Ага, — сказал я, — понял. Виктория — эта та, у которой бюст из декольте выпрыгивает?

— Она… она! Ты очень точный дал образ, Андрей.

— Так ты ее трахнул?

— Нет.

— Фу, Соболин… Как это низко! Женщина хочет любви, а ты…

— Она меня трахнула, — победно сказал Вова. — Тигрица!

— Ну, это в корне меняет дело, — согласился я и повернулся к Маяковскому. Владимир Владимирович кивнул. — А ко мне-то ты чего приперся среди ночи?

— Повзло пьяный храпит — невозможно… Нас же вдвоем поселили. Это только ты, Анька, Танненбаум и Виктория отдельные коттеджи занимаете. А мы — рядовые бойцы — живем парами. Так Повзло — сволочь! — храпит… работать невозможно.

— Ну, иди тогда к своей тигрице.

— Не могу… Она меня после пяти выставила.

Я посмотрел на часы — было всего-то половина пятого.

— Еще нет пяти, — сказал я. — Что ты несешь?

— После пяти раз, — ответил Вова, скромно потупив глаза.

Я зааплодировал, Маяковский за отсутствием рук просто кивнул. Но одобрительно.

***

Утром было солнце и… скандал. Выяснилось, что у одной из дам пропал парик.

Дама была расстроена, едва сдерживала слезы и говорила, что парик куплен ею в Лондоне, дорогущий — стоит черт те сколько валютных фунтов: «Это какая же сучка его спи…ла? А еще интеллигентные люди!»

Страдающий тяжелым похмельем господин Танненбаум обошел коллег, расспрашивая: не видел ли кто английского парика? Никто ничего не видел… А еще интеллигентные люди!

Перед завтраком ко мне подошел сияющий светский хроникер Юрий Львович и, подмигивая, рассказал, что, мол, не только пропажи случаются, но и находки.

— Что же за находки? — поинтересовался я механически, без интереса.

— Вот! — торжественно сказал Юрий Львович и вытащил из кармана пиджака ажурный кружевной комочек. — Вот, извольте… хе-хе… в бильярдной нашел.

Кто— то из дам… хе-хе… забыл… на бильярде.

— Бывает, — пожал я плечами и хотел отойти, но Юрий Львович схватил меня за пуговицу и продолжал:

— Разврат. Скандал. Аморалка. Горячий, знаете ли, материал для моего издания… хе-хе…

— Вы что же, — удивился я, — собираетесь об этом написать?

— Есь-тесь-ств… А про парик Галька врет, врет. Она его на «секонде» нарыла за полтаху… Говно — хе-хе, — а не английский.

В зал вошли Лукошкина и Повзло.

Я все еще не мог решить, как вести себя с Аней — устроить скандал или просто мило поинтересоваться, где она была этой ночью?

Юрий Львович продолжал бубнить:

— Я ее, прошмандовку старую, знаю — она с начальником милиции еб…ась — хехе! О, я ее знаю.

Он был мне крайне неприятен. Я извинился и поскорее ушел от «светского хроникера».

Поздоровались мы с Лукошкиной весьма сдержанно.

Наконец я решился:

— Аня, я тебя ждал…

— Я тоже, — сказала Лукошкина. — Но тебя там не было. Я прождала тебя десять минут и пошла спать. А где был ты?

— Я — я два с лишним часа стоял на морозе…

— С цветами? — в глазах Лукошкиной мелькнули искорки.

— Откуда я тебе цветы возьму ночью в этой глухомани.

— Какое же свидание без цветов?

— Два часа… на морозе… — бессвязно — что это со мной? — продолжал я.

— И где ты стоял?

— У второго коттеджа. Два часа. Холодно. Замерз.

— Места свиданий и встреч надо записывать, — назидательно сообщила Лукошкина. — Я, например, всегда записываю, где и с кем встречаюсь, и поэтому со мной таких историй не бывает.

Я же тебе сказала — у двенадцатого коттеджа.

— По-моему, у второго? — неуверенно сказал я.

— У двенадцатого, — твердо заявила Лукошкина.

Осознав, что выяснить истину о неудачном ночном свидании мне вряд ли дано, я переключился на Колю Повзло, который присутствовал при нашем диалоге, но по его внешнему виду было понятно, что он вряд ли что-нибудь понял.

— Как самочувствие, камикадзе?

— Да я, — ответил Коля, — в ЗакСе бухаю… с депутатами! Закалка! Тренировка… как огурчик, шеф.

В общем, приврал Коля, — от него уже пахло свеженьким.

***

Днем мы читали лекции по расследовательскому ремеслу. Слушали нас на удивление внимательно, задавали много вопросов. Изрядную активность проявляли Юрий Львович и его супруга — смазливая бабенка лет на пятнадцать моложе мужа. Вопросы они задавали специфические — все про проведение тайной фотосъемки и видеозаписи… Каждому свое.

Потом был трехчасовой перерыв на обед. Я собрался сходить в гости к Ане Лукошкиной, но ворвался Соболин и начал рассказывать, какая Виктория изумительная, тонкая и страстная. А отец у нее — генерал-майор, но, конечно, не в этом дело…

— А в чем? — перебил я с досадой.

— Она — необыкновенная женщина, Андрей. Ты не понимаешь. Я хочу посвятить ей стихи… или романс… или крутой шлягер.

— Посвяти ей поэму, — посоветовал я.

— Поэму? — ошеломленно спросил Володя.

— Поэму, поэму… Шел бы ты лучше к ней, Володя. К тигрице.

— Да ее нет, ушла куда-то… Ты думаешь — поэму?

Насилу я от Володи освободился и долго смотрел ему вслед. Соболин медленно брел по широкой, расчищенной от снега дорожке и что-то бормотал в диктофон… Совсем крыша поехала у мужика.

Я пошел к Лукошкиной. По пути я представил, как задерну шторы, чтобы до нас не добрался похотливый взгляд Юрия Львовича — сторонника скрытого фотографирования. Как сквозь золотистые занавески будет пробиваться солнечный свет, и в этом свете тело Анны будет…

Дойдя до домика, где обитала Лукошкина, я постучал.

— Заходите, открыто! — раздался ее голос.

Я зашел.

Аня сидела на кровати и изучала какие-то бумаги.

Я присел рядом. Взял ее за плечи, потянул к себе…

— Ты мне мешаешь, Андрей! — произнесла Лукошкина, не отрываясь от документов. — Извини, но я страшно занята.

Надо все это, — показала она на огромную пачку бумаги, — прочитать за час и сообщить в Питер клиенту, что я обо всем этом думаю.

— Мы же на отдыхе, Аня!

— Во-первых, мы не на отдыхе, а на семинаре. Во-вторых, у меня кроме Агентства, как тебе известно, есть клиенты, которые нуждаются в моей помощи. Юридической. И я не могу их подвести.

— Хорошо, — согласился я. — А вечером? Вечером ты будешь свободна?

— Вечером — буду.

— И мы увидимся?

— Увидимся.

— Где? — спросил я. — Здесь?

— Нет, не здесь.

— Значит, у меня.

— И не у тебя.

— На мороз больше не пойду, — максимально жестко заявил я.

— Давай, — задумалась Аня, — давай встретимся в сауне. Там тепло.

— А сауна в этой комсомольской зоне одна? — спросил я недоверчиво.

— Одна-одна. Значит, в сауне, в одиннадцать. Нет, лучше в одиннадцать тридцать. А то я не успею все свои дела доделать.

В обед случилась еще одна кража.

После обеда читал лекцию Соболин.

Блеснул. Превзошел самого себя. Обращался он, правда, только к Виктории.

Приводя примеры из практики, изрядно… э-э… ошибался в оценках своей роли и дважды почему-то упомянул планету Марс и тигров. Но очень даже ничего выступил. Вдохновенно.

***

О краже стало известно только ближе к вечеру. Мы с Лукошкиной сидели в малом зале, я наблюдал, как Танненбаум разжигает камин… Аня продолжала читать свои бумажки и что-то отмечать в блокноте. Вечерело, на соснах за окном золотилась кора в лучах садящегося солнца.

Я думал о том, как вечером — в одиннадцать часов тридцать минут по местному времени — я возьму Аню за руку, и мы…

Но тут влетел Соболин.

— Андрей! — горячо сказал он. — Андрей, послушай.

Он сказал это и встал «в позу драматического актера». «Поэма, — догадался я. — Поперла поэма, и сейчас придется ее слушать». Камин затрещал, языки пламени лизнули поленья, отсветы упали на Володино лицо — отрешенное и трагическое.

Настал миг откровения, большого искусства… Танненбаум смотрел на Соболина, открыв рот.

Володя отвел правую руку в сторону и завыл:

Тигрица ты! На Марсе день сгорает.

В загадочной небесной высоте.

Душа моя страдает и блуждает,

Как будто в лабиринтах декольте.

Лукошкина оторвалась от своих документов и прыснула, Володя осекся. Да, художника может обидеть каждый!

— Что? — спросил Володя. — Что вы сказали, Анна Яковлевна?

— Я?… Я ничего.

— А мне показалось, что вы сказали.

Извольте…

— Я, Владимир Альбертович, ничего не сказала, я только подумала, что ваш… э-э… текст не совсем оригинален.

— Как? — воскликнул Володя. — Вы хотите сказать?…

— Нет, нет, Владимир Альбертович.

Боже упаси. Просто мне вспомнился один текст с очень созвучным началом, — успокаивающе сказала Лукошкина.

— Автор? — со сталью в голосе произнес Володя. Дрова в камине уже разгорелись, и свет от них падал на трагическое Володино лицо — Гамлет, да и только.

— Лоханкин, — сказала Аня. — Васисуалий Лоханкин.

— Как?

— Своей супруге… Кстати, если вы помните, ее зовут Варвара, и она имела два существенных достоинства: большую белую грудь и службу… Так вот, обращаясь к Варваре, Лоханкин говорил так: «Волчица ты! Тебя я презираю. К любовнику уходишь от меня…»

И так далее. Мне показалось, что есть некоторое сходство. Разумеется, случайное…

— Так, — сказал Володя. — Так…

Он сделал шаг к камину, легко отодвинул рукой стокилограммового Танненбаума.

— Закройте рот, Танненбаум, — саркастически, горько сказал не понятый современниками поэт.

Танненбаум послушно закрыл рот. Володя вытащил из заднего кармана джинсов несколько листочков бумаги и бросил их в огонь. Они сразу же вспыхнули и сгорели.

Володя был по-своему прекрасен в этот момент. Черные лохмотья сгоревшей поэмы поднялись на языках пламени и исчезли в жерле каминной трубы… Володя вышел вон. Его шаги отдавались эхом в марсианских лабиринтах декольте.

Трещали дрова в камине. Трагический поэт вышел вон, мы трое сидели и молчали… Ах, Аня! Юрист убил поэта…

Тут в комнату возбужденно влетел Юрий Львович. Влетел и ухватил Танненбаума за пуговицу… До чего же любит за пуговицу хватать!

— Караул, — сказал светский хроникер.

— Что? — сказал Танненбаум.

— Караул, господин Танненбаум. Кругом — ворье!

— Как?

— Так! Бинокль спи… украли.

Мы с Анной переглянулись: вторая пропажа — это уже случайностью не назовешь. Это уже интересно. После того как хроникер слегка успокоился, мы смогли совместными усилиями расспросить его. Выяснилось, что у Юрия Львовича был взят с собой бинокль (хороший, полевой, корейский, шестикратный). Так вот, этот бинокль пропал. Мы расспросили Юрия Львовича: а точно ли был бинокль? Может быть, Юрий Львович забыл его дома? — Нет, не забыл. И не далее как в обед достал его из саквояжа. Держал его вот этими самыми собственными своими руками. — А может быть, обратно в саквояж положили? Или жена ваша куда убрала? — Нет, не положили. И жена ничего не трогала. А бинокль украден какой-то сукой. И футляр украден. Осталась только замшевая салфеточка для протирания оптики…А еще интеллигентные люди! Ворье! У Галины Павловны — английский парик! Ему цены нет! Ворье! Какие меры вы собираетесь предпринять, гражданин Танненбаум?

Танненбаум громко икнул и быстро вышел. Покачивая головой, Юрий Львович опустился в кресло.

— А зачем вы взяли с собой бинокль? — приветливо спросила Анька.

— То есть как — зачем? — удивился Юрий Львович. — Здесь же семинар!

— Вот именно. Я спрашиваю: зачем на семинаре бинокль?

— Э-э, коллеги… А вы знаете, как переводится с латыни слово «семинар»?

Мы с Лукошкиной не знали, о чем и сообщили Юрию Львовичу.

— То-то, — ответил он удовлетворенно. — Слово семинар на латыни означает — рассадник!… А вы что себе думали?

И Юрий Львович торжественно поднял указательный палец.

— А что еще украли? — спросил я.

— Еще? Да, кажется, ничего.

— Вы уверены?

— Э-э… нужно проверить.

Юрий Львович ушел. А я задумался.

Я задумался, но ничего путного в голову не приходило.

***

Ничего путного в голову не приходило.

Аня сказала:

— Плюнь, Андрей… Пусть сами разбираются, кто тут у них такой шустрый. А нам еще денек отмучиться, да и домой.

Она все правильно сказала: ну что в самом деле голову ломать?… Парик… бинокль… Какое мне дело? Отбарабаним завтра лекции, попрощаемся с коллегами, а послезавтра утром господин Танненбаум отвезет нас в аэропорт.

— Пошли танцевать, — предложил я Ане.

— Нет, я еще не все сделала. Пойду к себе — поработаю, тут слишком шумно стало.

Я проводил Анну до ее коттеджа. Напоследок еще раз уточнил место нашей встречи. Сауна? Сауна!

Когда я вернулся, тусовка была в самом разгаре. Господа журналисты активно оттягивались. Коля Повзло пил с Юрием Львовичем. Как только Юрий Львович увидел меня — сразу вскочил. Сейчас будет пуговицу крутить, понял я и оказался прав. Он вцепился в пуговицу моего пиджака и сказал, тараща глаза:

— Нам нужно поговорить, Андрей Викторович.

— Может быть, завтра? — спросил я, пытаясь освободить пуговицу.

— Нет, немедля, — сказал Юрий Львович и решительно пуговицу дернул. Она оторвалась. Юрий Львович недоуменно на нее посмотрел и протянул мне:

— Возьмите. Это ваша.

— Спасибо, — сказал я.

Юрий Львович был уже изрядно нетрезв, глаза у него блестели, залысины сделались цвета кумача.

— Нам нужно поговорить тет-а-тет.

— Я слушаю вас, Юрий Львович.

Хроникер ухватил меня за локоть и потащил. Я грустно посмотрел на Аньку, она подмигнула.

— Я знаю, кто совершает кражи, — громким шепотом заявил Юрий Львович.

— Это интересно, — сказал я, а про себя подумал: «Дурдом…»

— Я подозреваю господина Танненбаума.

— Да? И почему же вы его подозреваете?

— Сволочь!

Дурдом. Нужно будет сказать Повзло, чтобы больше не пил с этим скандалистом-хроникером.

— Сволочь законченная и на руку нечист. Еще при коммуняках попадался на растрате. Да и сейчас, знаете ли…

— Что — сейчас?

— Барабанит. И в ментовку, и в ЧК.

О, я его знаю.

Я пожал плечами, а Юрий Львович взялся за вторую пуговицу… Нет, это слишком! Я резко отодвинулся, спас пуговицу.

— Скажите, Юрий Львович, — спросил я, — зачем вы мне все это рассказываете?

— Как — зачем? Нужно разоблачить Танненбаума.

— Разоблачайте на здоровье. В милицию, кстати, сообщили о кражах?

— В милицию?! Вы смеетесь?

— Нет, нисколько.

Хроникер снова нацелился на пуговицу, но я предусмотрительно накрыл ее ладонью, а ему протянул другую, уже оторванную.

— Что? — спросил он. — Что это?

— Пуговица, — ответил я. — Если уж вам непременно нужно что-то крутить — крутите эту. Я вам ее дарю.

— Спасибо… В милицию, говорите вы? Мафия, голубчик! Все повязаны. Круговая порука! Вы видели, на чем ездит эта проститутка Виктория? На джипе, Андрей Викторович!

— А при чем здесь Виктория?

— Ее папочка — начальник милиции N-ска. На какие шиши начальник милиции подарил доченьке «лэндкрузер»?

— Папа Виктории — начальник милиции? — изумился я. — Генерал-майор?

— Майор. Без генерала. Сволочь.

Дочь — проститутка. Мафия.

— Ладно, — сказал я. — Хорошо. Хорошо, я все понял. Но от меня-то вы чего хотите, Юрий Львович?

— Вы же криминалист, дела раскрывали. Пойдемте — разоблачим этого Танненбаума. Припрем его к стенке, заставим вернуть украденный бинокль!

«Ну, это уж слишком, — подумал я. — Это уже просто бред какой-то. Может, сплавить Юрия Львовича в надежные руки Коли Повзло?» Я оглянулся. Коли нигде не было.

— Вот что, Юрий Львович, я вам скажу. Как я понял, никаких фактов, свидетельствующих о возможной причастности господина Танненбаума к кражам, у вас нет. Так?

— Есть! воскликнул хроникер. — Еще и как есть!

— Какие же?

— Во время обеда я видел его возле своей двери. Что-то он вынюхивал.

— Ну, знаете ли… несерьезно.

— Вы отказываетесь мне помочь?

— Разумеется, — ответил я, подводя черту под нашим разговором.

— Зря, Серегин, — бросил мне в спину Юрий Львович. — Вы в этой истории самое заинтересованное лицо. Вы еще пожалеете.

***

— …Вы в этой истории самое заинтересованное лицо. Пожалеете.

Я остановился. Я обернулся к хроникеру и… взял его за пуговицу. Он мне уже изрядно осточертел, но его последние слова…

— Что вы имеете в виду, Юрий Львович? — строго спросил я.

— Что имею, то и введу… хе-хе…

— Прекратите. Что вы имели в виду, когда сказали, что я самое заинтересованное лицо?

— Пуговицу отпустите.

— Не отпущу. Колитесь, Юрий Львович, что хотели сказать. За базар, как говорится, надо отвечать.

— Замашки у вас, однако… Неинтеллигентно, Андрей Викторович.

— Ну не всем же светской хроникой заниматься… Колитесь.

Юрий Львович повертел головой по сторонам и злорадно сказал:

— В кражах-то вас подозревают.

— Меня?

— Ну, не вас лично, а вообще — вас, питерских. Вашу банду.

Сказать, что я был удивлен — не сказать ничего. Я даже пуговицу из рук выпустил.

— Вас, вас, Серегин. Вместе с вашей шайкой… хе-хе…

— Но почему? Объясните почему?

— Потому, что вы приезжие. Все остальные — свои. Мы не первый раз сабантуйчики-междусобойчики проводим.

И никогда ничего не пропадало. Все друг друга знаем. Все всегда достойно, интеллигентно. Бонтонно… А вы из северной столицы приехали и — нате, пожалуйста! — кражи. Кроме того, Танненбаум раскопал, что вы срок мотали. Каково?

Вот и пошли среди наших разговоры. Танненбаум же их и подогревает.

— Понятно, — сказал я. — А где сам господин Танненбаум?

— Черт его знает. Наверное, у себя, в своем барском коттедже. Оторвался, сволочь такая, от коллектива. Жирует.

***

В окнах шале, которое занимал Женя Танненбаум, горел свет. Едва слышно доносилась музыка. «В гости» к организатору нашего семинара мы пошли втроем: я, Повзло и Юрий Львович. Хроникера я брать не хотел, но избавиться от него не представилось возможным. Я был разгневан и шел к Танненбауму объясниться…

А Юрий Львович шел его «разоблачить».

Ну— ну…

Я постучал в дверь. В вечерней тишине звук разносился далеко. Казалось, он достигает луны… Я снова постучал. Послышались шаги и затем голос Танненбаума:

— Кто?

— Откройте, Евгений Кириллович, — агрессивно рявкнул Юрий Львович. — Общественность.

— Обще… Какая еще общественность?

Я сплю. Я устал. Все — утром.

— Врете, не спите. Откройте прессе.

— Да что вам нужно? Я… не одет.

— Глупости какие говорите, — пролаял Юрий Львович. Слова вырывались вместе с облачками пара. — Женщин тут нет.

Я понял, что препираться через дверь можно долго, и решил вмешаться:

— Евгений Кириллович, есть серьезный разговор. Извольте нас впустить.

— Это вы, Серегин?

— Я. И не только я. Со мной мои коллеги. Откройте, нам нужно поговорить.

— А зачем с вами эта старая сволочь?

— Это кто, извините, старая сволочь? — взвился Юрий Львович.

— Спокойно, — сказал я. — Так вы собираетесь нам открывать?

— Открою, — после паузы ответил Танненбаум. — Подождите минутку, я хотя бы оденусь. Я вас не ожидал. Я нездоров.

Мы стояли на крыльце. Настроение было довольно-таки поганым… А каким же оно должно быть в такой ситуации?

Юрий Львович вдруг быстренько соскочил с крыльца и убежал за угол дома.

Я подумал, что ему приспичило помочиться, и ошибся. Секунд через тридцать возбужденный хроникер вернулся и зашептал:

— Он! Точно он! Я в щель между шторами подсмотрел: что-то он в стенном шкафу подшустрил… поди — улики прятал. Перепуганный — сам с собой говорит. Щас узнаем, щас правда-то вся вылезет.

Я молчал, смотрел в сторону. Было очень противно. Снова раздались шаги, распахнулась дверь, и лысый шар танненбаумовской головы блеснул в проеме.

— Прошу вас, коллеги… Не ждал, не ждал.

Первым вперед рванулась «старая сволочь». Поравнявшись с Танненбаумом, Юрий Львович остановился, пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

— Хе-хе, дружище… Видим, что не ждали.

Один за другим мы вошли в гостиную.

Все здесь было так же, как в моем шале:

«Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым». Вымпелы, почетные грамоты, бюст Гагарина на телевизоре…

— Чем обязан, господа? — спросил Танненбаум. — Я, признаться, нездоров и намеревался лечь спать…

— У нас есть к вам, Евгений Кириллович, несколько вопросов, — сказал я.

— Если я смогу на них ответить…

— Сможете, дорогой, сможете, — штопором ввинтился между мной и Повзло Юрий Львович. — Придется ответить-то… хе-хе.

Сказав так, хроникер облокотился на дверцу стенного шкафа и побарабанил по нему пальцами. Танненбаум смотрел на него странными, напряженными глазами.

Я бы сказал даже: со страхом… А Юрий Львович смотрел торжествующе.

— Однако извольте все-таки объясниться, — неуверенно сказал Танненбаум, обращаясь ко мне. Но я ответить не успел.

— Что в шкафу прячешь, сволочь бритая? — рявкнул Юрий Львович.

— Я? В шкафу? Прячу?

— Ты! В шкафу! Прячешь! Краденое! Парик! И бинокль!

Неожиданно Евгений Кириллович захохотал и хлопнул себя по ляжкам. Он хохотал, а мы оторопело смотрели на него. Я, признаюсь, ничего не понимал и ощущал себя дураком. Или — напротив — нормальным, но в стране дураков… Еще неизвестно, что хуже.

— Открой, — сказал, отсмеявшись, Танненбаум. — Открой и посмотри. Видит Бог, я этого не хотел, но… судьба!

— Судьба… хе-хе. Тебя посодют, а ты не воруй! — произнес Юрий Львович и торжественно распахнул створки стенного шкафа.

А дальше было как у классика — «немая сцена». Я, во всяком случае, точно онемел на некоторое время… В шкафу стояла и улыбалась неестественной улыбкой супруга Юрия Львовича. Из одежды на ней были одни колготки.

— Здрасьте, — сказала супруга несколько застенчиво.

***

Что было дальше — трудно описать.

Давясь от хохота, держась друг за друга, я и Повзло вывалились в прихожую. Вслед нам летели голоса:

— Сука! Потаскуха! Блядь вокзальная!

— Руки! Руки убери, импотент… мерзавец… рогоносец…

— Тварь! Развратная сука.

— Извращенец! Импотент! Цирюльник!

Затем мимо нас с криком и визгом пронеслись супруги. Впереди — голая Маргарита, за ней — одетый Юрий Львович.

В лунном свете бег голой женщины по снегу отдавал чем-то колдовским… или, как сказал бы Танненбаум, — «дремучей языческой лохматостью».

Разбираться с Евгением Кирилловичем сил у меня уже не было. Я увел Повзло к себе с целью держать военный совет. Однако же сразу приступить к обсуждению ситуации мы не смогли. Нас все еще душил смех. Достаточно было произнести:

«Ты! В шкафу! Прячешь! Краденое!» — и мы начинали хохотать. У нас уже болели щеки от смеха, но приступ не проходил.

В конце концов явился Соболин с диктофоном. Он посмотрел на нас и сказал застенчиво:

— Здрасьте.

Нас опять пробил хохот. Бедный Володя ничего не мог понять. Он растерянно смотрел на нас и молчал. Наконец мы успокоились, и я объявил своим сотрудникам пренеприятнейшее известие: нас подозревают в кражах.

— Слышал уже, — буркнул Соболин.

— От кого? — спросил я.

— Виктория рассказала, что, мол, ходят такие слухи… Да и этого мало — они уже друг друга подозревают.

Я на это ответил:

— То, что они подозревают друг друга, — это, как говорится, их внутреннее дело. Меня волнует, что тень подозрения упала на нас и на Агентство. Предлагаю, господа инвестигейторы, мобилизоваться и попробовать вычислить супостата.

Около часа мы сидели и обсуждали ситуацию, прикидывали «оперативные мероприятия». Вообще-то было очевидно, что дело тухлое. На семинаре собрались двадцать семь человек, плюс шесть человек обслуги. Всего, таким образом, тридцать три. Если откинуть нашу четверку да еще двоих пострадавших, все равно остается довольно большой список и минимум времени.

— Я думаю, — сказал Повзло, — что краж больше не будет. Если, конечно, преступник не клептоман.

Я тоже так подумал.

Забегая вперед, скажу: мы оба ошиблись — утром стало известно об очередной краже.

***

После совещания мы вышли на свежий воздух. И дивную увидели картину: в салон стареньких «Жигулей» грузили багаж Юрий Львович и Маргарита. Поскольку путь наш к главному корпусу все равно лежал мимо стоянки, мы подошли.

— Уже уезжаете, Юрий Львович? — участливо-огорченно спросил Коля акулу скандально-светской хроники.

— Дела, голубчик… Срочные дела.

Щека у Юрия Львовича была расцарапана. У Маргариты под глазом проступал сквозь слой косметики синяк. Супруги сели в автомобиль, рыкнул двигатель… уехали. А мы пошли проводить «оперативно-розыскные мероприятия» среди коллег-журналистов. В этот вечер мы так ничего и не надыбали. Коля Повзло изрядно принял на халяву, Володя убежал к своей марсианской тигрице, а я пообщался с буфетчицей, поваром и сторожем. Ничего интересного не узнал.

В одиннадцать пятнадцать я пошел в сауну, разделся, завернулся в простыню и стал ждать. Было тепло. Лукошкиной все не было. Я заснул…

***

Проснулся я утром оттого, что стал замерзать. Долго не мог понять, что я делаю в простыне на деревянной полке. Потом вспомнил: сауна, свидание, Лукошкина.

«Обманула!» — понял я. Оделся и пошел в свой коттедж.

Там меня уже ждал Соболин. Мрачный, бледный, нервный… М-да, не на пользу Володе наша поездка, не на пользу. Я предложил ему кофейку и за кофе провел профилактическую беседу об отношениях с женщинами. Впустую, Володя слушал невнимательно, а в заключение сказал:

— О бабах ты, конечно, правильно говоришь, шеф. Вот только она не баба.

— А кто же она? — удивился я.

— Тигрица.

Сказав так, он ушел и забыл от расстройства свой диктофон. Я машинально нажал кнопку «воспроизведение». Из черной коробочки потек Володин голос. Текст определенно был положен на классическую «битловскую» мелодию. Володя пел светло, трагически, задумчиво:

Жаркий взгляд…

Как опасен твой тигриный взгляд…

И костры в моей душе горят… этот взгляд!

Я осознал вдруг, что делаю совершенно неприличное дело, вторгаюсь туда, куда вторгаться постороннему нельзя. Я поспешно выключил диктофон, положил его в карман и пошел на завтрак. Однако не дошел.

В главном корпусе, возле лестницы, ведущей на второй этаж, меня встретил Евгений Кириллович Танненбаум. Выглядел Женя несколько взволнованным, из-за его плеча выглядывала молоденькая журналистка из районной газеты. Кажется, ее имя — Света.

— Доброе утро, — сказал я.

— Похоже, что доброе, — быстро произнес Танненбаум и, нагнувшись ко мне, добавил:

— Похоже, мы обнаружили вора.

— Да ну?

— Ну да! Светлана (кивок на журналистку) видела, как Татьяна прячет ее платье в свой шкаф…

"Господи, — подумал я, — опять шкаф?

Какой еще шкаф? Разве мало одного «сюрприза» в шкафу?"

— Какой еще шкаф? — спросил я, и Танненбаум, поняв, о чем я подумал, усмехнулся.

Света затараторила и рассказала, что она с Валей живет в номере семь… счастливый номер, правда?., а напротив, в номере восемь, живет Татьяна. Она одна живет. Сегодня утром, буквально пять минут назад, Света заглянула к Тане, чтобы попросить утюг.

И вдруг увидела, что Таня поспешно прячет в шкаф ее, Светино, платье… понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — А вы, Светлана, не ошиблись?

— Ну что вы! Тут ошибиться невозможно. Платье — эксклюзив, сшито в единственном экземпляре, в мастерской Козлевича.

— Это наш местный, екатеринбургский Юдашкин, — сказал Танненбаум. — Талант, талант! Гений. Его работами Запад восхищен. Какие письма он получает от ведущих кутюрье мира! Какие приглашения! Но — патриот! Патри-о-от. Никуда не едет, работает для своих!… Пойдемте?

— Куда? — спросил я.

— Как же… к подозреваемой Татьяне.

Найдем платье — решится вопрос. Отпадут ненужные сомнения.

— А если не найдем?

— Найдем! ~ горячо сказала Света. — Обязательно найдем. Ей деть-то платье некуда: дверь Валя караулит. Если только в окно выбросить, но ведь все равно платье далеко не улетит… верно?

Я пожал плечами, подумал: «Опять шкаф», — и мы пошли наверх.

Напротив двери восьмого номера стояла Валя — караулила. Вид у нее был решительный, чувствовалось, что она готова задержать воровку драгоценного, уникального платья любой ценой. Я был настроен скептически. «Скорее всего, — думал я, — показалось платьишко-то Свете в условиях всеобщей подозрительности…»

Танненбаум постучал в дверь с латунной цифрой восемь, и дверь сразу распахнулась.

Я стоял последним, участвовать в этом фарсе мне не хотелось… Дверь распахнулась, и в проеме показалась Татьяна — миловидная блондинка лет тридцати. На лице у нее была улыбка, которая, впрочем, сразу же и пропала. Еще бы! Лица Танненбаума и двух журналисток из седьмого номера не предвещали ничего хорошего.

— Татьяна, — строго, как комиссар продотряда кулаку, сказал Женя. — Нужно объясниться.

— Объясниться?

— Да. Скажите, Татьяна… э-э… Марковна, есть ли в вашем номере не принадлежащие вам предметы? — строго спросил Танненбаум.

— Не принадлежащие мне? Полно! Перечислить?

— Да уж, будьте так любезны.

Татьяна Марковна ухмыльнулась. Толковая, видно, тетка и сразу просекла, что к чему. И теперь издевалась.

— Буду так любезна, Евгений Кириллович. В этой комнате мне не принадлежит диван, кровать, телевизор, стол и стулья, ваза… с цветами вместе, шторы, люстра, торшер, шкаф…

— Стоп! — сказал Танненбаум зло. — Давайте-ка на шкафу и остановимся.

— Ага, — ответила Татьяна, глядя с прищуром, — на шкафу? Мы с вами? Или все вместе?

— Вопрос серьезный, Татьяна Марковна. Дело, собственно, в том, что есть основания… есть, видите ли, серьезные основания…

— Ну что же вы, господин Танненбаум? Наберитесь решимости. Вы же мужчина… Про что вы хотите спросить? Про бинокль? Про парик?

Танненбаум кашлянул в кулак. Я подумал, что он испытывает неловкость, вспоминая, как мы воровались к нему накануне вечером.

— Про платье, милочка, — сказала, выдвигаясь вперед, Светлана. — Про мое платье, которое ты прячешь в этом самом шкафу.

Пришла очередь удивляться Татьяне Марковне.

— Про платье? — спросила она удивленно.

— Про платье. Когда я зашла за утюжком, ты как раз поспешно прятала его в шкаф.

— Я действительно вешала платье в шкаф. Поспешно? Не думаю, чтобы я куда-то спешила… Зачем мне спешить, если я убираю в шкаф свое платье?

— Твое платье? Твое?!

— Мое, милочка, мое… не твое же.

— Может, посмотрим в конце концов на это самое платье? — вмешался я. — И все станет ясно.

— Действительно, — сказал Танненбаум.

Татьяна Марковна кивнула, распахнула створку и извлекла платье на плечиках.

Я в моде ни фига не разбираюсь, для меня что Парфенова, что Юдашкин… но платье производило впечатление. Я даже подумал, что Анька была бы в нем изумительно хороша. Впрочем, она в любом платье хороша. Да и без платья, наверное, тоже.

— Оно! — закричала Светлана. — Оно!

Мой эксклюзив от Козлевича.

И так искренне она это прокричала, что я понял: это так и есть! Платье нашлось. Значит, нашелся и парик, и бинокль… Странно, никогда бы не подумал, что эта улыбчивая и обаятельная Татьяна Марковна способна на воровство. Тем более — у своих коллег. Впрочем — какая разница: у своих или нет? Кража все равно останется кражей.

— И ты можешь доказать, что это твой эксклюзив? — спокойно спросила воровка. Ее спокойствие ошеломляло.

— Еще бы! — победно ответила Светлана. — Минутку.

Она вышла из номера. Мы — оставшиеся — испытывали неловкость… Через минуту вернулась Светлана, в руке она несла лист бумаги. На вид очень солидный, свернутый в трубку.

— Вот! Извольте! Прочитайте, пожалуйста, вслух, Евгений Кириллыч.

Танненбаум взял лист в руки, развернул, прочитал вслух:

— Ателье авторской модели Эмилия Козлевича… настоящим подтверждаю, что платье «Каролина-изумруд» выполнено мною… по собственным эскизам… в единственном экземпляре… для Светланы Петрученко… дата. Подпись. Печать.

— Вот тварь! — сказала Татьяна.

— Сама ты тварь! — быстро отозвалась Светлана.

— Не кипятись, девочка. Я не про тебя, а про Козлевича.

— Не смейте. Не смейте так про Эмилия Вольфовича. Он — художник, — звенящим голосом сказала Светлана. — Он — гений!

— Тварь он, деточка, а не художник.

У меня ведь тоже есть такая же бумажка:

«в единственном экземпляре».

— И вы можете ее нам показать? — спросил Танненбаум.

— Сейчас не могу. Я ее дома оставила.

— Конечно, — сказала саркастически Светлана, — дома. На рояле, где бумажник Бендера.

— Дома, — спокойно подтвердила Татьяна. — Но даже без всяких бумажек с подписью и печатью легко убедиться, что это мое платье.

«Нет, — подумал я, — голова у тетки все-таки пришита как надо, соображает».

— Как это понимать? — спросил Танненбаум.

— Буквально, Женечка, — вздохнула Татьяна. — Пусть Светик примерит мое платьишко-то. Можно прямо поверх свитера.

Все посмотрели на Светлану — на Татьяну — на платье. И все стало ясно. Нелепость ситуации стала очевидной. Танненбаум кашлянул. Валентина сказала: «Ой! Как же так?!» А Светлана опрометью выскочила из номера. Сквозь открытую дверь я увидел, как она извлекла из своего шкафа… «Каролину-изумруд», выполненную «в единственном экземпляре». Танненбаум густо покраснел.

Татьяна Марковна закурила и сказала Светлане то ли насмешливо, то ли участливо:

— Если у тебя, Светик, лифчик пропадет — приходи ко мне, дам взаймы. Подложим ватки — будет в самый раз.

Я пошел по коридору в сторону лестницы. Остановился, прикуривая. Ко мне подошел Евгений Кириллович.

— Андрей Викторович, — сказал Танненбаум.

— Талант ваш Козлевич, господин Танненбаум, гений! А главное — патриот. Никуда не уезжает, работает для своих… вот повезло-то.

— Да, неувязочка.

— Я вам, Евгений Кириллыч, скажу по секрету: я сам собирался в Екатеринбурге посетить Эмилия Вольфовича Козлевича.

— Зачем? — удивленно спросил Танненбаум.

— Пуговицу мне пришить нужно. У меня — видите? — всего одна. Но теперь не пойду к Козлевичу.

— Не пойдете?

— Не пойду. Где же он найдет мне две одинаковые пуговицы, раз у него все «в единственном экземпляре»? Нет, не пойду к Козлевичу.

***

Из— за истории с «эксклюзивными» платьями я опоздал на завтрак. «Ну и хрен с ним!» -подумал я. И решительно направился к домику Лукошкиной. Надо было разобраться, что за чертовщина у нас с ней такая получается.

Аню я встретил уже в дверях.

— Почему ты не пришел? — огорошила она меня вопросом.

— Куда? — не понял я.

— На свидание. С цветами.

— Да где я здесь цветы возьму? — в очередной раз возмутился я. Потом понял, что какой-то дурацкий разговор у нас с Лукошкиной получается. — Да при чем здесь цветы! Я тебя ждал, как договорились, а ты меня за нос водишь.

— И я ждала.

— Где? — я постарался вложить в вопрос максимальное ехидство.

— В бане, то есть — в сауне.

— Когда?

— В одиннадцать тридцать, как договорились. Погрелась полчаса в гордом одиночестве и ушла.

— Не может быть, — запротестовал я. — Я был там и в половине двенадцатого, и в половине первого. И даже в семь утра. — Я умолчал, что в это время я находился в сауне в бессознательном, то есть сонном, состоянии. Да и какое это имело значение!

— Хорошо, — сказала Аня. — Давай сверим часы. Может, у тебя какие-нибудь проблемы с определением времени. С гениями это бывает.

По поводу особенностей гениев я с ней спорить не стал, но руку с часами протянул.

— Все понятно, — весело сказала Лукошкина. — Ты опять ошибся. Ты пришел на свидание в 11.30 по местному времени, а я там была в 11.30 по московскому.

Я не стал ничего говорить нашему высококвалифицированному юристу. Просто повернулся и пошел.

Настроение было похабное. Тем более что очередная — третья по счету — кража, несмотря на прогнозы, произошла. У Виктории украли сумочку. Там были деньги, документы, косметичка. Украли прямо из шале, в тот момент, когда Виктория была у себя. Не слышала ничего только потому, что принимала душ.

— А дверь? — спросил Володя тигрицу. — Дверь наружную ты оставила открытой?

— Я как-то не подумала. Я забыла, Вовик.

— О Господи! Вика, нельзя быть такой беспечной! Ведь тебя же могли даже изнасиловать.

— Ах! — ответила Виктория. — Конечно, могли бы… ах!

Володя Соболин стал крутой, как Уокер, и каменный, как Брюс Ли.

— Найти вора — дело чести. Теперь я отсюда никуда не уеду, пока не найду, — сказал он.

Лукошкина, на которую я старался не смотреть и вообще всячески демонстрировал ей свою холодность, округлила глаза и невинным голосом произнесла:

— Хорошо, хоть не изнасиловали. Вика этого бы не перенесла.

Володя взвел курки обоих «смит-вессонов» и вышел. В нем была неотвратимость мстителя… ой-ей-ей!

***

А настроение все равно было похабным. День сверкал, с крыш барабанила капель… и — весна. Весна! Но настроение — дрянь. Лекции до обеда мы отчитали кое-как. Плохо отчитали. Да и у слушателей настроение было никакое. В воздухе витала бацилла недоверия… Я и сам все время ловил себя на том, что, вглядываясь в лица, спрашиваю: кто? Кто из этих славных на вид людей — вор?

Ответа не было. Из собравшихся на базе комсомолии тридцати трех человек с уверенностью можно было исключить шесть человек обслуги. Я выяснил, что все они работают давно, за место держатся и вообще никаких эксцессов ранее не случалось. Можно исключить нас четверых.

Можно исключить троих пострадавших. Да еще, пожалуй, Танненбаума, Свету и Светину подружку Валю… Я присмотрелся к ним во время недоразумения с «Каролиной» — они явно не способны украсть. Ну и, разумеется, можно исключить уехавших супругов. Всего, таким образом, вне подозрений оказалось восемнадцать человек.

Впрочем, неверно — семнадцать: Юрия Львовича я включил в список дважды. Как пострадавшего и как уехавшего.

Итак, круг подозреваемых сократился вдвое. С этим списком работать уже реально. Я был уверен, что вора вычислить можно, но для этого нужно время. А вот его-то почти не осталось. Менее чем через сутки нам предстояло уезжать.

«Да и черт с ним, — решил я зло. — Детей мне с воришкой не крестить. Мы улетим, а вы тут сами решайте свои проблемы». Так я размышлял, слушая, как Повзло читает лекцию. Это было до обеда.

А в обед приехал мотоциклист…

***

В обед приехал мотоциклист из N-ска.

И привез пачку экземпляров газеты «Скандалы и светская жизнь N-ска». Экстренный выпуск. Главный редактор Бодрящий Ю. Л. Тираж — 200 экземпляров. Газета представляла собой обычный лист бумаги формата А4, отпечатанный с обеих сторон на ксероксе. Бумага выглядела слегка грязноватой из-за некачественного ксерокопирования и совершенно грязной из-за содержания.

Статья в «Скандалах» называлась «Рассадник разврата, пьянства и воровства в бывшем комсомольском борделе». Она мигом разошлась по рукам и вызвала интерес больший, чем наши сегодняшние лекции.

Пересказывать содержание не буду. Скажу только, что нам были посвящены три абзаца с подзаголовком «Бригада из бандитского Петербурга». Там упоминалось о моей судимости. О том, что на бильярдном столе «наш корреспондент» нашел дамские трусики и «…известно, что господин Обнорский-Серегин очень любит играть на бильярде. Интересно, в какие игры он играет?» Были еще и слова о том, что Повзло «пьет водку, как извозчик». У Лукошкиной — «глаза проститутки с Невского», а Володя Соболин — «фигляр из провинциального ТЮЗа». И, разумеется, намеки о нашей причастности к кражам.

В обед я собрал наш маленький коллектив в своем шале. Каждый пришел с экземпляром «Скандалов». Настроение было паршивое. Только Аня улыбалась. А Соболин энергично ходил из угла в угол, курил, ронял пепел на палас. Что-то бормотал.

Разобрать можно было только отдельные слова: из ТЮЗа… фигляр… едва не изнасиловали… светская жизнь!

— Да я Гамлета, — сказал вдруг Володя громко, вскидывая голову, и тише добавил:

— Мог бы сыграть.

— Володя! Мы работать собрались, а не рефлексировать, — заметил я и изложил свои соображения о «круге подозреваемых». Все согласились со мной, что вычислить супостата в принципе можно, но — времени мало. Значит, необходимо еще больше сократить список.

— А как? — спросил Володя.

— Просто, — сказала Лукошкина. — Почему, как ты думаешь, они косятся на нас?

— Потому что мы чужие, приезжие.

— Верно, — кивнула Анька. — Но это еще не все. Есть еще один фактор.

— Какой? — спросил Володя.

А Лукошкина ответила:

— Мы здесь новые. До нас здесь ничего подобного не было. Я узнавала у девчонок. Но не только мы здесь новенькие.

— А кто? Кто еще, Аня? Не томи!

Анна улыбнулась загадочно. Володя смотрел на нее пронзительным взглядом сицилийского мстителя.

— Сюда впервые приехали два человека, ранее в эту тусовку не вхожие, — Татьяна, которая с «Каролиной», и…

— И? спросил Володя нетерпеливо.

— И Виктория.

Володя уронил длинный столбик пепла на палас.

— Ну, — сказал он, — я ее за вымя-то возьму. Дело чести!

— Кого? — спросил Повзло. — Татьяну или Викторию?

— Коля, — ответил Соболин, — я вижу, что ты предвзято относишься к Виктории. Но повода для оскорблений она тебе не давала. Тем более что она сама стала жертвой. Так?

— Так, дружище, так… извини.

***

Мы отстрелялись — прочитали вторую, послеобеденную часть лекций. Я сказал несколько заключительных слов, и мне даже чуть-чуть жиденько похлопали. Женя Танненбаум с кислым видом объявил, что программа нашего семинара завершена.

Что все мы поработали очень конструктивно. Что через три часа здесь, в большом зале, состоится ужин. Из кармана Жениного пиджака торчала газета «Скандалы и светская жизнь N-ска». Экстренный выпуск.

***

Мы с Повзло сидели в шале у Лукошкиной. Потихоньку пили коньяк, разминаясь, как сказал Коля, перед прощальным ужином. Сквозь щель в шторах была видна стоянка. Огромный «лэндкрузер»

Виктории и сама Виктория вместе с Соболиным возле машины. Наш сицилийский мститель что-то горячо говорил, размахивая руками.

— А разбить бы морду этому Юрию Львовичу, — мечтательно сказал Повзло, разглядывая на свет бокал с «мартини».

— Бесполезно, — отозвалась Лукошкина, — ему уже сто раз били.

— А ты откуда знаешь? — спросил Повзло.

— С Танненбаумом поговорила. Меня, помню, удивил тираж этого сортирного листка — шесть тысяч! Я стала интересоваться. Танненбаум мне объяснил, что шесть тысяч — это годовой тираж! Пятьсот экземпляров на двенадцать месяцев — вот тебе и шесть тысяч. Но даже по цене один рубль тираж не раскупают. Он его наполовину бесплатно раздает в пивнухе да в своей парикмахерской.

— У Юрия Львовича своя парикмахерская? — удивился я.

— Да, у них с Маргаритой — парикмахерская тире массажный салон. А сам Юрий Львович и есть парикмахер. А «журналистика» — это его «призвание», — ответила Лукошкина.

Нашим любовникам возле джипа, видимо, стало прохладно. Или им захотелось заняться любовью в просторном салоне авто… Так или иначе, но они сели в машину, спрятались за тонированными стеклами. Из выхлопной трупы «лэндкрузера» вырвалось облачко белого пара.

— Очень интересно, — пробормотал Повзло.

— Да, — согласилась Лукошкина. — Призвание у Юрия Львовича такое — сплетни собирать. «Светской жизни» в N-ске, разумеется, никакой нет, если не считать каких-нибудь «звездных браков»… типа: дочь прокурора вышла замуж за сына агронома.

Но скандалов и сплетен хватает. Вот их-то Юрий Львович вместе с супругой собирает и размножает на корейском ксероксе. N-ск — город небольшой, все друг друга знают.

Сплетни про знакомых читают с удовольствием, а про себя… Так что, говорят, били уже Юрию Львовичу и лицо, и стекла в парикмахерской, но он дядька-кремень. Журналист, можно сказать, с большой буквы.

— Да, Анна Яковлевна, — резюмировал я. — Битье морды тут не поможет. Так что предлагаю выпить за стойкость «журналистского» характера.

Мы выпили. Спустя минут пятнадцать-двадцать к нам присоединился Соболин. Был он, как всегда в последние сутки, мрачен.

— Садись, Володя, выпей с коллективом, — предложил Повзло. — Брось ты голову себе забивать… плюнь на все — завтра уже домой летим.

Володя решительно выпил граммов сто коньяку, проигнорировал предложенный Анной шоколад и заявил:

— Я никуда не лечу.

— Ну, ясен перец. Дело чести! — с готовностью отозвался Повзло.

— Я остаюсь потому, что встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь.

Я не хочу возвращаться в это болото, в котором…

— Соболин! — прервала его Аня. — Соболин, ты пьян или ты дурак?

— Он трезв как дурак, — глубокомысленно сказал Повзло. — Но это дело поправимое. Я вообще-то давно заметил, что трезвый человек абсолютно некритичен и иррационален. А по большому счету — опасен для самого себя… В философском же смысле…

— Стоп! — сказал я. — Стоп! Вы, ребята, посидите тут, а мы с Володей пойдем погуляем.

Мы с Соболиным вышли. Воздух бодрил, запускал холодные пальцы под одежду. Мы остановились на крыльце. И я начал говорить слова, которые мне говорить вовсе не хотелось, но сказать их я был обязан.

Я представил себе лицо Ани Соболиной…

Я говорил про семью. Про долг. Про то, что мужик, конечно, имеет право сходить налево — для того и командировки, но…

Володя слушал меня безучастно. А может, вообще не слушал. Но я все равно говорил, потому что это именно я взял его в эту поездку и ощущал теперь некий «долг и ответственность руководителя». А если по-честному: мне было жалко Аню Соболину.

— Послушай, Андрей, — перебил меня Володя, — я у тебя диктофон забыл.

— Что?

— Диктофон, говорю, забыл.

Я понял, что убеждать дурака бесполезно. Видимо, человек так устроен: сколько ему ни говори, что стенка твердая — он не успокоится, пока не расшибет лоб… А в случае с «тигрицей» все именно так и будет.

— Диктофон? Пойдем, отдам я тебе твой диктофон, — буркнул я, и мы пошли к моему коттеджу.

Дорожка за день оттаяла до камня, но сейчас вновь подмерзла, и мы шли по скользкой ледяной корочке с вмерзшими в нее хвоинками… Когда мы проходили мимо джипа Виктории, я вспомнил, что диктофон еще утром собрался отдать Володе и положил его в наружный левый карман пиджака. Я хлопнул рукой по карману… Он был пуст.

***

Хотелось курить, но пришлось терпеть, чтобы не нарушать правил светомаскировки. Было холодно — в салоне танненбаумовской «мазды» мы просидели уже минут двадцать. Я уже начал сомневаться в правильности своих выкладок.

— Идет, — сказала Аня. Слух у нее оказался лучше, чем у Танненбаума или у меня.

Спустя секунд десять на дорожке появилась тень. В темноте разглядеть детали было невозможно, но это и не требовалось: мы знали, кто идет к джипу Виктории.

— Как только распахнет дверцу — выходим, — сказал я.

«Лэндкрузер» и «мазду» разделяло всего метра полтора. Человек с сумкой в руке вошел в узкое пространство между автомобилями. Пискнула сигнализация, распахнулась дверь. Танненбаум резко откатил широкую боковую дверь микроавтобуса. Я включил фонарь. Одновременно Аня щелкнула затвором «кэннона». Виктория вскрикнула, обернулась и выронила сумку. Из сумки на лед стоянки вывалился диктофон и запел голосом Соболина:

Жаркий взгляд…

Как опасен твой тигриный взгляд!

В салоне танненбаумовской машины было тепло и уютно. Под колесами шуршало сухое чистое шоссе — мы ехали в Екатеринбург.

— Может быть, расскажете, Андрей Викторович, как все-таки вы ее вычислили? — спросил Женя Танненбаум. — Никому и в голову не могло прийти, что дочь милицейского начальника — воровка.

Соболин с ненавистью посмотрел в бритый затылок Танненбаума, затем отвернулся и стал глядеть в окно.

— Клептомания, — сказала Лукошкина, — это болезнь. А болезнь не разбирает, кто дочь министра, а кто — дворника.

— Согласен, — кивнул Женя. — Но как все-таки вы ее вычислили?

А как, действительно, мы ее вычислили?

…Я вспомнил, что еще утром положил диктофон в левый карман пиджака, собираясь вернуть его Володе. Сейчас диктофона в кармане не было. Машинально я похлопал себя по правому… Я отлично ПО знал, что положил диктофон в левый, но все же похлопал себя и по правому. Чуда, разумеется, не произошло — правый тоже был пуст. Парик — бинокль — сумочка — диктофон…

Мы стояли возле джипа Виктории, и я, как дурак, хлопал себя по карманам. "В какой же момент, — думал я, — это произошло? Весь день я был в пиджаке и… Стоп!

Стоп, я его снимал, когда мы читали дообеденные лекции. Я снял его, повесил на спинку стула. Видимо, именно тогда у диктофончика и выросли ноги".

— Володя, — сказал я. — Ты извини, но… я, кажется, потерял твой диктофон.

— Как потерял?

— Как потерял? Как все теряют — по не внимательности.

— Ну, шеф, ты даешь! — сказал Володя, резко повернулся и пошел прочь.

А я остался возле джипа. На «торпеде»

«лэндкрузера» тревожно вспыхивала красная точка сигнализации… И я вдруг все понял!

***

Я быстро вернулся в шале. Повзло посмотрел на меня и спросил:

— Ну, провел воспитательную беседу? Спас семью Соболиных?

Не отвечая ему, я обратился к Ане:

— Аня, ты где носишь ключи от машины? В сумочке или в карманах?

— А при чем здесь ключи? — удивилась Анна.

— Ответь: в сумочке или в карманах?

— Ну, в сумочке… А что?

— Нет, ничего. Это я так, — ответил я и вышел.

Я пошел в шале к Виктории. Проходя мимо джипа, снова увидел яркую точку на «торпеде»… Доказательство или нет?…

Нет, не доказательство. Лукошкина носит ключи в сумочке, а Виктория, допустим, в кармане… Нет, не доказательство. Фигня, а не доказательство… Я думал, что Соболин окажется у тигрицы, но его там не было. Может, и к лучшему.

— Открыто, — сказала Виктория, когда я постучал в дверь. — Открыто, войдите.

Я вошел, и она, кажется, нисколько не удивилась.

— Если вы ищете Вовчика, — сказала она, — то его нет.

— А я, собственно говоря, к вам, Виктория. Можете уделить мне минут пятьдесять?

— Да, конечно. Проходите, Андрей… Кофейку или чего покрепче?

— Кофейку, если не затруднит, — ответил я, усаживаясь в кресло.

— Какие же тут могут быть затруднения? Напротив, мне весьма приятно попить кофе в обществе знаменитости.

Виктория прошла в крохотный кухонный «отсек», примыкающий к гостиной.

Она была в футболке и плотно обтягивающих кремовых джинсах… А обтягивать было что! Тигрица звякала посудой и что-то мурлыкала. Через пару минут на столике дымились две чашки с кофе. Насыпая мне песок в чашку, Виктория нагнулась, и я смог заглянуть в лабиринты декольте. Лабиринты впечатляли. И она отлично знала, куда я заглядываю.

Песок она насыпала долго. А когда выпрямилась, посмотрела на меня с довольно откровенной улыбкой… Но это ты, тигрица, зря. Этот номер не катит.

— Вы, наверное, о Володе хотели поговорить, Андрей?

«Не столько о Володе, сколько о тебе, тигрица», — подумал я, но говорить стал о Володе. Я стал говорить о том, что Соболин — человек неплохой, но несколько импульсивный, увлекающийся. Что он женат, что немножко устал за последнее время… Виктория слушала с улыбкой, иногда кивала…

«Зачем тебе этот парик? — подумал я. — У тебя прекрасные волосы…» Я говорил, она улыбалась и кивала. Я пытался вспомнить, что я знаю о клептомании. Главным образом меня интересовало: что клептоман делает с украденным? Выбрасывает или оставляет «на память»?… Выбрасывает или оставляет? Но так ничего и не вспомнил.

— Еще кофе? — спросила Виктория.

— Нет, спасибо…

— А я, пожалуй, сделаю себе еще, — сказала она и снова прошла в кухонный «отсек», демонстрируя «вид сзади». Снова поколдовала с посудой, что-то напевая… Я прислушался, и мне очень понравилось.

Виктория вернулась с чашечкой кофе, села:

— На чем мы остановились?

— На том, что Володя — человек увлекающийся. Он даже собрался посвятить вам стихи. Или, вернее, шлягер… Не слышали?

— Нет, не слышала… Если вы, Андрей, пришли спасать семью вашего увлекающегося Вовчика, то я могу вас успокоить: он мне на хер не нужен. Он же нищий?

— Весьма не богат, — подтвердил я.

— Так что зря вы беспокоитесь… Я сама скажу ему вечером, чтобы летел к своей кастрюле. О'кей?

— О'кей, — ответил я и поднялся. — Спасибо за кофе. Надеюсь, еще встретимся на ужине.

— Конечно. Я рассчитываю, Андрей, что вы пригласите меня танцевать.

— Разумеется… Буду счастлив.

Виктория вышла вместе со мной в прихожую… Невзначай прижалась грудью.

— Так что зря вы, Андрей, беспокоились. Ну, пошалили немножко, приятно провели время… А завтра разъедемся. И — никаких слез!

— Да, — подтвердил я. — Завтра разъедемся… Кстати, как вы, Вика, поедете?

— У меня джип, — сказала она.

— Я знаю. «Лендкрузер», шикарный аппарат… Я имел в виду, что у вас украли сумочку. Видимо, и ключи тоже украли?

Виктория осмотрела меня внимательно… «Жаркий взгляд… Как опасен твой тигриный взгляд!»

— Нет, — сказала она, — ключи, слава Богу, не украли. Я их в кармане куртки ношу.

— Вот и замечательно, — ответил я и вышел. Воздух на улице был бодрящим и свежим. Замечательно, но… не доказательство.

***

— Вот теперь понял, — сказал Танненбаум. — Вы решили, что Виктория имитировала кражу сумочки с целью отвести подозрения от себя, но не учла одного момента: ключи должны были пропасть вместе с сумкой. Так?

— В общем — да. Однако доказательством это быть не может. Аня носит ключи от своей машины в сумочке, а Виктория — в кармане. Реально? Вполне… Доказательством ее… э-э… болезни стал другой факт.

— Какой же? — спросил Женя крайне заинтересовано.

— Песня, которую она мурлыкала, когда делала кофе.

— Песня? Что же такое она пела?

— Она пела песню, которую не могла слышать. Текст существовав только на кассете диктофона, украденного у меня.

***

Воздух на улице был бодрящим и свежим. Я прошел мимо джипа, подмигнул ему, и он подмигнул мне в ответ огоньком сигнализации… «Жаркий взгляд… Как опасен твой тигриный взгляд!»

Я вернулся в коттедж Лукошкиной, отобрал у Коли Повзло коньяк и наказал больше не пить. Потом изложил ситуацию. Потом мы отправились на прощальный ужин.

Первым делом я поймал Соболина, еще раз извинился за «потерянный» диктофон и поинтересовался между делом: не давал ли Володя послушать свой бессмертный шлягер марсианской тигрице? Володя ответил: нет, не давал. Текст сыроват, да и вообще… хочу сделать сюрприз. Ну-ну, сказал я, сюрприз — святое дело. Сам люблю делать сюрпризы. Сомнений у меня больше не было — тигрица! Осталось только поймать ее в ловушку. И я построил эту ловушку.

После того как отзвучали дежурные тосты за гостей и за хозяев, и обстановка сделалась непринужденной, а зал заполнился голосами, я попросил слово. Слово мне дачи и начали наполнять рюмки и фужеры напитками.

— Коллеги, — сказал я, — я отвлек ваше внимание не ради тоста, а для того, чтобы сделать небольшое объявление. Мы с вами не худо поработали и не худо повеселились… Все это здорово, но наш семинар был омрачен некоторыми известными вам происшествиями крайне неприятного свойства. (После этих слов слушать меня стали гораздо внимательнее.) Я знаю, что кое-кто из вас, коллеги, склонен был подозревать нас… Для нас это было крайне неприятно, но… Мы, дорогие друзья, провели свое собственное расследование и вычислили вора.

По залу прокатился гул. Быстрый, неразделимо-слитный, как накат волны на галечный пляж. А потом несколько голосов почти одновременно выкрикнули:

— Кто?

— Имя! Назовите имя.

— Не назову, — ответил я.

— Почему? — выдохнул зал.

— Потому, — ответил я, — что я хочу дать ему шанс… (Гул.) Да, я хочу дать ему шанс. Сейчас двадцать один ноль три. Ровно в полночь я назову имя… Если до этого времени похищенные вещи не будут возвращены, я назову имя. Ровно в полночь.

Некоторое время за столом царила тишина. Затем зазвучали голоса:

— Назовите сейчас!

— Серегин, вы даете преступнику шанс избавиться от украденного.

"Правильно, — подумал я, — даю… или, во всяком случае, предлагаю это сделать.

А уж как он поступит — одному Богу известно". Голоса звучали, я молчал. Я молчал до тех пор, пока не прозвучал главный вопрос — тот вопрос, которого я ждал.

— Ну, допустим, Андрей, вы назовете имя… А чем вы подтвердите свои обвинения? — спросил какой-то бородач. Молодец! Умница! Я ждал, чтобы кто-то задал этот вопрос.

— Хороший вопрос, коллеги, — ответил я. — Очень правильный вопрос. Итак, чем я подтвержу свои обвинения?… Украденными вещами, коллеги. Но при одном условии.

— При каком? — спросил один голос.

— Что за условие? — спросил другой.

— Почему вы навязываете нам какие-то условия? — выкрикнул третий.

— Я не навязываю, я предлагаю. А условие простое: мы должны разделить ответственность, — сказал я и обвел взглядом зал.

На меня смотрели глаза: заинтересованные, насмешливые, удивленные, негодующие…

Виктория смотрела с ироничной улыбкой, и я вдруг подумал: «А если сорвется? Если я не прав и — сорвется?»

— Какую ответственность? — спросил бородач. — Объясните, Андрей.

— Охотно. Я знаю, коллеги, где лежат похищенные вещи. Точно знаю, наверняка. Но — коли воришка не захочет сам их вернуть — нам придется провести обыск.

Абсолютно незаконный обыск. Я, со своей стороны, гарантирую, что вещи окажутся именно там, где я скажу. Но нам, однако, придется проголосовать.

Проголосовали единогласно. Вот так.

***

Наш прощальный ужин продолжался.

Ко мне парами, группами или поодиночке подходили коллеги и задавали вопросы: а кто же все-таки вор, Андрей?… Расскажите, как вы его вычислили?

Но чаще всего говорили: зачем вы загодя предупредили злодея? Он сумеет спрятать награбленное!

Я отвечал, что имя назову в полночь. Что обязательно расскажу, как мы его вычислили. Но — опять же — в полночь. Что же касается «предупреждения», то я надеюсь, что воришке хватит здравого смысла вернуть вещи, и тогда инцидент будет исчерпан…

Кто— то со мной соглашался, кто-то нет.

Вечер продолжался, горячительные напитки текли рекой, и о моем заявлении вспоминать стали реже. Вот тогда-то ко мне подошел Володя Соболин. Мы с ним выпили по рюмке, и Володя задал мне те же самые вопросы: кто? Как? Зачем я предупредил?

Я напустил туману, обещая раскрыть суть дела чуть позже, а на последний вопрос ответил:

— Это ловушка, Володя. Вор, конечно, захочет избавиться от краденого. Но сделает это ближе к полуночи, когда все будут основательно пьяны. А мы до полуночи ждать не будем. В двадцать три часа мы с Танненбаумом неожиданно и негласно произведем обыск. Просек?

— Просек, — серьезно ответил Володя и стал набиваться в помощники.

Я отказал. Я довольно язвительно и жестко ему отказал, и он пошел к Виктории… Честно сказать, мне было его очень жалко.

***

Из сумки вывалился диктофон и запел голосом Соболина: «Жаркий взгляд… Как опасен твой тигриный взгляд…» Щелкал затвор фотоаппарата, и пыталась отгородиться от него рукой марсианская тигрица… или, вернее, марсианская гиена.

На этом можно было бы поставить точку. Вполне можно было бы, но какая-то незаконченная у нас получается история, усеченная, оборванная… не хватает какого-то штришка, что ли?

Мы попрощались с Танненбаумом в зале аэропорта. Нормально попрощались, по-дружески вполне.

— Ну вы, ребята, не обижайтесь, — сказал Женя.

— Брось ты, Женя, — ответил Повзло за всех. — Плюнь. Всякое бывает. Езжай себе домой со спокойной душой.

— Нет, — сказал Женя, — я сейчас не домой. Я сейчас в парикмахерскую к Львовичу заеду.

— Зачем вам, Женя, в парикмахерскую? — спросила Анька. — У вас с прической все в порядке.

— Это только на голове порядок, — отозвался Танненбаум и провел ладонью по бритому черепу. — А вот кулаки сильно заросли.

Он сжал и показал кулак, покрытый рыжеватыми волосками. Хороший у него кулак, вызывает уважение.

— …кулаки сильно заросли. Заеду к Львовичу — побрею.

И он весело засмеялся.

И только Володя Соболин стоял молча.

***

В самолете мы сидели с Лукошкиной рядом. Я молчал. Закрыл глаза и думал о том, что семинар получился какой-то суматошный. Да и Лукошкина оказалась девушкой стервозной. «Ну и Бог с ней, — решил я. — Будут деловые отношения: я — начальник, она — юрист. Третировать я ее не буду, но и спуску не дам…» Неожиданно я почувствовал, что Аня придвинулась ко мне. Я не стал открывать глаза. Она осторожно поцеловала меня в щеку и тихо спросила: «Ты на меня не сердишься?» И я тут же, совершенно не задумываясь, ответил: «Конечно, нет».

ДЕЛО О БЕГЛОМ МИЧМАНЕ

Рассказывает Георгий Зудинцев

"Зудинцев Георгий Михайлович, корреспондент отдела расследований. До прихода в Агентство журналистских расследований служил в органах внутренних дел, подполковник милиции, уволился в запас по выслуге лет в 1998 году с должности начальника отдела уголовного розыска Правобережного РУВД.

В 1995 году заочно закончил юридический факультет СПбГУ.

Тяготея к творческой деятельности, реализовал себя в Агентстве, успешно сочетает навыки оперативно-розыскной работы и журналистики. Благодаря многочисленным связям в правоохранительных органах является ценным сотрудником АЖР. Работоспособен.

Качество текстов в последнее время заметно улучшилось.

По характеру целеустремлен.

Склонен отстаивать свою точку зрения, часто бывает резок и эмоционален в полемике. С трудом избавляется от многих чисто «ментовских» привычек".

Из служебной характеристики

Когда у тебя жена опер, о нормальной семейной жизни приходится только мечтать. Обнаружив, что Галка ни свет ни заря куда-то умчалась по своим неотложным милицейским делам, я поплелся на кухню жарить традиционную утреннюю яичницу. Традиционную для меня, ибо ничего другого я готовить так и не научился.

«Дочка, Наташка, скоро заневестится, — размышлял я, ставя на конфорку сковородку, — а ведь растет, если разобраться, почти без родительского присмотра. И возраст-то самый переломный — дискотеки, мальчики, шмотки… Не успеешь оглянуться, как окажется в плохой компании. Слава Богу, что хоть на лето отправили ее к моим старикам в Ялту…»

Я с трудом отогнал мысли о наркоте, наводнившей в последние годы Питер, и о том, что дочь при папе, бывшем менте, и матери, продолжающей служить в ОБЭП, может стать наркоманкой. Открыл холодильник, достал кусок колбасы и пару яиц.

Готовя немудреный завтрак, я включил стоящий на холодильнике портативный телевизор и глянул на часы: без десяти девять — по российскому каналу вот-вот начнутся питерские новости… При первом же сообщении я так и застыл со сковородкой в руке: "…Вчера вечером в парадной дома по набережной Адмирала Колчака тремя выстрелами из пистолета убит президент Северо-Западной нефтяной компании Илья Пупыш. Пистолет «вальтер» бельгийского производства убийца бросил на месте происшествия, что свидетельствует о заказном характере преступления…

Розыск преступника по «горячим следам» пока результатов не дал…"

Я потер лоб левой рукой, отставил сковородку с глазуньей и на несколько секунд задумался: «Это ж Правобережный район — моя земля, исхоженная вдоль и поперек. Так-так, Пупыш… Фамилия известная — один из богатейших людей города. Сволочь редкостная. Был…»

***

— Как вы думаете, Георгий Михайлович, чем вам придется заниматься? — Спозаранник посмотрел на меня сквозь очки.

— Да я уж понял, Глеб Егорыч, что попал с этим Пупышем — не отвертеться! — усмехнулся я. — Мой район, куда ж я денусь?

— Я рад, что данное физическое лицо, а точнее, покойник, вам известно. Надеюсь, что с «убойщиками» в вашем родном РУВД у вас не будет никаких проблем? — Спозаранник пробежался пальцами по клавиатуре компьютера, глянул на экран и повернулся ко мне.

— Конечно, Глеб Егорыч. Есть парочка парней, мои бывшие подчиненные. Они пацанами у меня начинали… Встречаемся теперь, правда, нечасто. — Я вытащил из кармана папиросы, но, вспомнив, что в кабинете Спозаранника не курят, повертел пачку и сунул обратно в карман. — Ну, с Днем милиции регулярно поздравляют.

— В общем, срочно свяжитесь с ними и получите подробнейшую информацию, — Глеб повернулся к монитору и быстро пощелкал клавишами. — Не мне вас учить, товарищ подполковник милиции.

— Бывший подполковник, — усмехнулся я.

— Мент всегда остается ментом, Георгий Михайлович. Разумеется, в лучшем смысле этого слова. Я имею в виду лично вас. — Спозаранник оторвал взгляд от экрана. — Так, вся имеющаяся архивная информация по Пупышу и его фирмам уже в вашей папке. Немного, правда, но чем богаты… Распечатайте, если нужно — и вперед. За орденами.

***

Мои отношения с Глебом Спозаранником складывались весьма непросто. Когда в 1998 году Андрей Обнорский привел меня в отдел расследований, первая фраза, которой меня встретил Спозаранник, была потрясающей: «Запомните, Георгий Михайлович, я — зверь!» Я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в лицо этому щуплому очкарику… Ну, блин, напугал!

Однако вскоре я понял, что Спозаранник в чем-то оправдывает свое прозвище «железный Глеб».

Ругались мы по-страшному! Это теперь мне ясно, что первые написанные мною тексты только в пьяном бреду можно было назвать журналистскими материалами.

Хоть я и корпел над каждой заметкой часами, журналистика там и не ночевала.

Сейчас я это понимаю… А в те дни — вскипал от злости, когда мой новоиспеченный «шеф» снисходительно выговаривал мне за мой протокольный язык и, сверкая очками, читал мне лекцию по азам журналистики. Он даже получал какое-то наслаждение от того, что елозил меня «мордой об стол». Мне хотелось бросить мальца в «обезьянник» и самого его поучить уму-разуму!

И если б только это. Спозаранник буквально задолбал меня своей «штабной культурой». Где справка о беседе с источником? — Вот вам справка, Глеб Егорыч… — Почему страницы не пронумерованы, где оглавление? Почему этот документ в папочку не подшит?…

Твою мать! Ну как ему было объяснить, интеллигенту хренову, что я как раз из-за этого идиотизма ментуру покинул…

Всю жизнь я боролся с написанием бумаг, сколько раз меня таскали на ковер, грозили увольнением… Если б не бумаги, не галочки в отчетах, не дурацкие эти цифры, я б продолжал пахать в своем РУВД, невзирая на грошовую зарплату. И вот — с чем боролся, на то и напоролся?

Как— то я не сдержался, злость из меня выплеснулась, и я выдал Глебу по первое число, все ему популярно объяснил -и про «штабную культуру», и про бюрократов, и про то, что яйца курицу не учат.

Спозаранник тогда очень внимательно меня выслушал, не перебивая. А потом сказал: «Я крайне благодарен вам, Георгий Михайлович, за критику моей манеры общения. Буду следить за собой. Я очень ценю ваш опыт оперативной работы. Но мы здесь занимаемся другим делом — журналистским расследованием. От штабной культуры отказываться мы не будем, и вот почему…» После этого он мне снова полчаса читал лекцию, и теперь уже я был вынужден слушать его, не перебивая.

Впрочем, все это в прошлом. В работу я давно втянулся, справедливость многих претензий Глеба ко мне осознал. Тексты вроде научился писать нормальные. С Глебом, кстати, мы давно уже не ругаемся. Но все же наши отношения теплыми никак не назовешь… Так — ровные, деловые.

С этими мыслями, наконец закурив папиросу, я направился в кабинет отдела расследований.

— Что, начальник, никак не можешь отвыкнуть от «беломора»? — съязвил встретившийся в коридоре Шаховский. — Горелыми портянками воняет!

— Эх, братан, — прищурился я, пожимая руку бывшему бандиту. — Знал бы ты, какие люди раньше у меня в кабинете в РУВД сидели! Только «честер» курили или «Мальборо». Теперь многие из них мне письма пишут, махры в зону просят прислать. Так-то…

Не дожидаясь ответной реплики Шаха, я шагнул в комнату нашего отдела.

— Здравия желаю, господин подполковник! — двухметровый Зураб Гвичия поднялся из-за стола. — Слышал новый анекдот? Армянское радио спрашивают…

— Погоди, Зурабик, со своим анекдотом. Ты, майор, разве забыл, что в армии и в милиции осталось прежнее уставное обращение — «товарищ»?

— Наше слово гордое «товарищ»… — стала напевать Нонна, не отрываясь от экрана.

Я сел за свой компьютер, нашел файл «СЗНК» — по названию основной фирмы Пупыша — и вывел его на принтер.

— Давай анекдот, Зураб. Только в темпе — мне уже пора выруливать в район.

Листая записную книжку, я вполуха слушал анекдот Зураба, смысл которого, как и многих предыдущих, сводился к тому, что самый хитрый и находчивый человек на свете — это грузин.

«Волка ноги кормят», — подумал я, услышав длинные гудки в телефонной трубке. Никого из убойного отдела на месте не оказалось.

***

— Антон, ради Бога, перестань дергаться. Ты что, первый день замужем? Никакой утечки не будет. — Мы сидели с Никулиным, бывшим моим подчиненным, в маленькой кафешке возле нашего РУВД и пили «эспрессо». — Более того, глядишь, и я тебе помогу советом, а то и поделюсь информацией. — Я смял картонный мундштук папиросы и в упор посмотрел на опера.

— Михалыч, да у меня и мысли такой не было! Мы с Димкой всегда готовы тебе помочь. Но, клянусь, пока что нечем! Три выстрела в упор, контрольный — в голову. Умер Пупыш мгновенно. Нашли рядом ствол с самодельным глушителем, в обойме три патрона, калибр 7,65. Свидетелей нет, выстрелов, понятное дело, никто не слышал… Прости, Михалыч. — Антон достал из кармана зазвонивший мобильник.

«Неплохо стали жить опера, — заметил я про себя. — Я вот даже пейджер позволить себе не мог. Подрабатывают ребята… Впрочем, грех их судить, жизнь сложна…»

— Там вроде ствол необычный? — спросил я, когда Никулин закончил разговор.

— Да, ствол редкий — бельгийский «вальтер» 1935 года.

— «Черные» следопыты?

— Нет, Михалыч, не похоже. Абсолютно новый пистолет, ни пятнышка ржавчины. Эксперты говорят, что такой ствол к ним попал впервые. Проконсультировались даже с одним дедом, ветераном криминалистики, он вспомнил, что такие трофейные «игрушки» у нас после войны появились — офицеры из Германии привозили.

— Ну а охрана где была?

— А-а! В том-то и дело, что Пупыш своих пацанов отпустил. Он в Зеленогорске был с небольшой мужской компанией — бильярд, сауна, девочки… Короче, культурный отдых. Вот и не захотел, видать, чтобы были лишние глаза.

И Антон рассказал, что Пупыш с друзьями развлекался в частном пансионате «Ривьера», но съездить туда у ребят пока нет времени, так как они опрашивают жильцов дома по набережной Колчака. Вдова нефтяного магната, Ольга Викентьевна, пребывает в стрессовом состоянии, и с ее допросом решили немного повременить. Он сказал также, что к оперативному обеспечению следствия подключились Вадим Резаков и Леонид Барсов из РУБОП, мои старые знакомые.

На «вальтере», кстати, обнаружили пальчики. Однако их хозяин в базе Управления не нашелся.

***

Уютный коттедж из красного кирпича спрятался среди сосен на берегу Финского залива. Туда мы и направились вместе с Антоном и Димой. Хозяйничали в коттедже отставной мичман Валера Воскобойников, мастер на все руки, и его жена, Нина Васильевна. «Корочкам» ребят морячок не удивился. Или не подал виду.

Как мы и предполагали, об учредителях «Ривьеры» супруги даже не слышали…

Устроил их сюда давний приятель Валеры, который давно куда-то пропал.

— Валерий Сергеевич, кто же хозяин этого дома? — спросил я мичмана, когда мы устроились в беседке, сквозь ажурные стенки которой виднелось свинцовое море. — Может, этот человек? — И я протянул Валере фотографию Пупыша.

— Нет, не он, — мичман внимательно всмотрелся в изображение нефтяного магната, — хотя этот бывал здесь… Знаете, мое дело маленькое — подготовить сауну, бухалово, мангал для шашлыка. Потом меня отправляли — типа, займись своими делами, а будешь нужен — позовем. Конечно, видел я всех гостей и ихних девок — глаза-то мне не закроешь. Так вот, по моему разумению, главных здесь двое. Одного зовут Михаил Иванович, чернявый такой мужичок, жилистый… — Мичман задумался. — Все к фляжке кожаной присасывался, а ничего другого не пил. Серьезный, видать, человек. А охрана какая — громилы под два метра! Даже на флоте таких шкафов за всю службу не встречал…

Так— так, уже интересно… Неужели сам Лом сюда наведывался? Точно он, Михаил Иванович Ломакин, олигарх наш уважаемый. Впрочем, какой он, на хрен, олигарх? Скорее я буду танцевать в кордебалете Мариинского театра, чем бандит превратится в добропорядочного бизнесмена!

Не бывает бывших бандитов. Как и бывших ментов…

— Ну а второй кто? — достал я из пачки очередную «беломорину».

— Второй, можно сказать, барин. Полный такой мужик, представительный, бородатый. На старпома моего похож, царство ему небесное… Звали его, дай Бог памяти, имя-то редкое… — Валера вновь задумался и почесал затылок. — Кажись, Роберт. Или Рудольф. Ага, точно — Рудольф Евгеньич. Тоже к нему с большим почтением относились…

Валера улыбнулся, набил трубку и пустил ароматный дымок. Я удивился, увидев у него на предплечье необычную татуировку — пингвина. Вокруг птицы полукружьем было еще зачем-то вытатуировано слово пингвин. Для самых тупых, что ли…

— В Арктике плавали, Валерий Сергеич? — полюбопытствовал я.

Улыбка исчезла с его лица.

— Где я только не плавал, — буркнул мичман.

Глупый пингвин робко прячет…

Что— то меня резануло в его взгляде. Закуривая очередную «беломорину», я незаметно присмотрелся к Валере. Но он, хитрец, почуял -и тут же вернул своему лицу широкую улыбку. Не прост этот мичман, ох как не прост…

Осмотрев напоследок сауну, бильярдную, бар, мы откланялись. На прощание предупредили Валеру, чтобы никому о нашем визите не говорил.

***

— Вадим, брось темнить, что ты как не родной? — не выдержал я после получасовой беседы с Резаковым.

Мы сидели в его кабинете, и я уже успел выкурить полпачки «беломора», но пока так ничего и не узнал от Вадика.

Резаков тяжело вздохнул.

— Жора, был бы ты опер…

— Вот те на! А кто ж я, по-твоему? — удивился я.

— Я тебя уважаю, Михалыч, ты же знаешь, — сказал Резаков после паузы. — И Обнорского, и других ваших ребят… Но, во-первых, есть у вас люди, с которыми я никогда даже на одном гектаре не сяду. Понимаешь, о ком я говорю? Верно, о Шаховском.

— Вадик! Но я-то не Шаховский.

— И еще один момент, — продолжил Резаков. — Сколько раз такое было — с вами поделишься, а потом, блин, к прокурору на ковер поволокут. Стоит только появиться вашей «Явке с повинной», сразу вопли — опять Резаков с Барсовым слились друзьям-журналюгам!

— Вот видишь, — подхватил я, — хоть сливайся, хоть нет — а все равно вопить будут! Так что давай, колись! По крайней мере, когда тебе вставят, будешь знать — есть за что…

— Нет, Михалыч… После некоторых ваших поступков — это исключено. Вот на хера, скажи, Макс Кононов в больницу к раненому Рустаму Голяку заявился интервью брать, да еще пузырь прихватил?

У Рустама язык без костей, он хоть и при смерти лежал, но такого наговорил… А вы опубликовали, молодцы! Знаешь, как нас начальство после этой статьи дрючило?

Барсов чуть с инфарктом не слег.

— Так, — усмехнулся я. — А скажи мне, дорогой, куда ваш СОБР смотрел, который Голяка охранял?

— Нет, Жора, — сказал Вадим. — Извини… Ничего не скажу. То, что Ломакин с покойным Пупышем в «Ривьере» развлекались, — ты и сам знаешь. Мне ребята доложили, что вы туда вместе ездили.

О том, что Лом и Пупыш при всем том люто друг друга ненавидели, — весь город знал. Сколько они друг другу бензоколонок повзрывали, сколько раз налоговую друг на друга натравливали… А потом — взяли и помирились! Не верю я в это.

— А вдруг? — предположил я. — И потом, ведь были в той компании еще любопытные люди…

— Ты это о ком? — настороженно спросил Резаков.

— Рудольф Евгеньевич, например.

— Ох, Жора, — вздохнул Вадим. — Ну вот куда вы лезете? Неймется вам. Мы уже всей бригадой думаем, как его допросить, чтобы нас при этом начальство не взгрело.

— Да что он за птица такая? — удивился я.

— А ты не знаешь? Совсем, подполковник, от жизни отстал. Вице-губернатор это, Войнаровский его фамилия. В топливной компании Ломакина он город представляет. А заодно интересы Лома в правительстве лоббирует. Такой вот кадр…

Да ваш Спозаранник о нем столько уже понаписал — книгу издавать можно. В серии «Жизнь замечательных людей»…

***

Правильно говорит Спозаранник «шерше ля фам»! Правда, он почему-то считает, что от этих исчадий ада только зло одно. Однако ведь и польза бывает тоже.

Как— то к нам в Агентство пришел молодой человек, назвавшийся Виктором.

Он чертовски напоминал бандита, старающегося казаться бизнесменом, что у него получалось довольно плохо. Как ни смешно, он пришел пожаловаться нам на своих конкурентов — сутенеров из Ставрополя, которые партиями завозят в наш город своих дешевых проституток и оставляют без работы наших девочек. Оказывается, весь Питер наводнен ставропольскими шлюхами. Мало того, что они дешевые, так еще и пренебрегают регулярным медицинским обследованием, отчего клиенты стали чаще подхватывать заразу. Короче, сутенер Виктор взывал к нашему патриотизму и надеялся, что мы поддержим питерских представительниц древнейшей профессии в их борьбе с заезжими «лимитчицами».

Спозаранник счел, что тема интересная. Гвичия с Модестовым под видом клиентов посетили целый ряд злачных мест для изучения рынка интимных услуг. Зураб при этом горячо убеждал Глеба Егорыча, что для написания статьи нужно эксперимент довести до конца и клянчил на это дело двести баксов. Нонна же заявила Модестову, что просто убьет его, если узнает подробности эксперимента…

Насколько далеко Зураб и Миша зашли в изучении предмета — история умалчивает. Но по крайней мере они стали главными специалистами по проституции в нашем Агентстве. И когда я спросил ребят, нельзя ли найти девочек, обслуживавших дом отдыха «Ривьера», Князь уже через пару дней торжественно вручил мне подробный список — с именами, фамилиями, паспортными данными и даже особыми приметами.

День я потратил на то, чтобы обзвонить девчат. На встречу согласилась лишь одна из них — Татьяна по прозвищу Мерилин Монро.

***

— Георгий Михайлович? — Я чуть не поперхнулся от неожиданности, когда длинноногая ухоженная блондинка внезапно оказалась у моего столика. — А я вас сразу узнала. — Татьяна, не дожидаясь приглашения, села рядом и достала из изящной сумочки плоскую коробочку сигарет «Вог». Вот только ее южнорусский акцент с этим всем никак не вязался…

Пришлось взять шампанское. Здесь, в баре гостиницы «Москва», оно было, конечно, дороговато. Ничего, завтра потребую у Спозаранника компенсировать мои оперативные расходы.

— Татьяна, я прошу вашей помощи, — начал я. — Не общались ли вы в «Ривьере» с человеком по имени Рудольф Евгеньевич? Бородатый мужчина, полный, представительный… — Я показал ей фотографию Войнаровского.

— А если и да, то что из этого? — Татьяна мельком взглянула на фото и глотнула из бокала. — И вообще, Жора, ты не из ментовки случайно?

— Нет, Таня, я — журналист… Не знаю, правда, как тебе это доказать. Но, пойми, речь идет об убийстве крупного бизнесмена по фамилии Пупыш. — Я показал ей еще одну фотографию. — Он тоже бывал в «Ривьере», может быть, и с ним встречалась?

Татьяна фыркнула, услышав фамилию покойного бизнесмена.

— Нет, этого пупсика я не знаю. А что касается Рудольфа… Ладно, все равно я скоро уезжаю домой, надоело все. — Она повертела зажигалкой, подождала, пока я налью ей шампанского. — Рудика знаю, он жлоб и скупердяй. И так ему стань, и этак… Наклонись, повернись — порнухи, наверное, насмотрелся. Я-то, дура, губы развесила, думала, заплатит за свои дурацкие фантазии. Как бы не гак. — Она нервно вмяла дымящийся окурок в пепельницу. — Отстегнул, как нищий студент. Еще и возмущался при этом — много, мол, берешь, блядь провинциальная!

— Таня, — усмехнулся я. — Разделяю твое возмущение, но мне интересно другое. С кем он был в «Ривьере»?

— Сейчас вспомню… С мужиком, которого он называл Мишей. Брюнет, хорошо сложен, спортсмен, наверное. Глаза у него какие-то жуткие… Так вот, этот Миша уговаривал Рудика разобраться с каким-то Илюшей. Про тебя, говорил он, ни одна сука даже не подумает. Ты же высоко сидишь…

— Танька, вот этот, что ли, не заплатил? — Плотный «браток» навис над столом и сжал рукой мое плечо. — Гони бабки, козел!

— Не понял юмора, молодой человек, — попытался я встать.

— Че, урод, не врубился? — «Браток» убрал руку. — С бабой посидел — бабки гони!

— Игорь, оставь его в покое, — вмешалась Татьяна, — это мой знакомый. И ничего он не должен.

— Это тебе, Танька, не должен. — Накачанный «бычок» сверлил меня глазами и дышал перегаром. — А мне такие, как он, по жизни должны…

Я пожалел, что нет со мной, как раньше, милицейской ксивы, наручников и «Макарова» в наплечной кобуре.

— Может, мирно разойдемся, а? — Как назло, вокруг никого из моих бывших коллег-ментов не было. Только бармен, почувствовав назревающий конфликт, молча смотрел на нас.

— Не, мужик, здесь наша территория, — «бычок» с трудом выговорил последнее слово, — надо платить! — Он схватил правой рукой мою рубашку на груди.

Отработанным движением я мгновенно завернул запястье его руки за спину, провел болевой прием — раздался поросячий визг Игоря. Нанес удар коленкой в пах — визг перешел в глухой вой. «Бычок» упал на колени, схватившись за яйца…

Я оглянулся — Татьяны уже не было, люди вокруг застыли, бармен лихорадочно набирал номер телефона. Но внезапно мощный удар в висок вырубил меня, ускользающим сознанием я ухватил последний кадр: менты нацепляют мне на руки «браслеты»…

Где ж вы были раньше, ребята?

***

— Считаю, что Зудинцев поступил правильно, — подвел итог дискуссии на «летучке» Андрей Обнорский. — Эти мудаки другого языка не понимают.

Я осторожно повел головой. М-да, легкое сотрясение имелось. А вдобавок мы еще в «дежурке» с ребятами накатили по двести граммов за знакомство… Я не хотел об этом рассказывать в Агентстве, но замначальника РУВД сам утром позвонил Обнорскому, извинился за своих ребят, которые меня вчера повязали.

Обнорский зажег сигарету, посмотрел на присутствовавших поверх очков, задумался…

— Полагаю, что есть необходимость пройти всем сотрудникам Агентства курс боевого самбо. Исключение пока делаю только для Нонны Железняк.

— Андрей Викторович, — подняла руку Агеева, — я понимаю, что Нонне это противопоказано. Но в моем возрасте…

— Марина Борисовна, — перебил ее Обнорский. — Знание нескольких приемов в любом возрасте полезно. Будете себя чувствовать уверенней, заходя в свой темный подъезд… — Андрей посмотрел на меня. — Георгию Зудинцеву за правильные действия при выполнении задания объявляю благодарность.

***

…После «летучки» мы долго обсуждали с Глебом Спозаранником, что делать с убийством Пупыша. Ну, допустим, были они вместе в сауне с вице-губернатором Войнаровским и бандитом-олигархом Ломакиным. Ну, слышала одна шлюха в бане, как Войнаровский просил Лома разобраться с каким-то Илюшей. И что? У оперов и журналистов, как я всегда говорил, результат один и тот же — статья. Так вот, наша информация не то что на уголовную статью — даже на скромную статеечку в газете не тянет.

— Обратите внимание, Георгий Михайлович, — рассуждал Спозаранник, посверкивая очками, — что устранение Пупыша все же на руку обоим — и Ломакину, и Войнаровскому. Теперь наш вице-губернатор сможет без особых проблем лоббировать интересы ломакинской компании, гарантировать ее победу в тендерах. И никто его не будет в этом публично обвинять… И гонорары его возрастут.

— Да уж, конечно, его гонорары журналистам не снились, — усмехнулся я.

— Кто ж говорил, что будет легко, Георгий Михайлович? — задумчиво произнес Спозаранник. — И все же, я думаю, вы согласитесь, что продвинулись вы маловато. Более того, если не считать набитой морды гостиничного сутенера, то похвастаться вам особо нечем.

Я вспылил.

— Вы, Глеб Егорыч, просто не знаете, что такое с преступником лицом к лицу встречаться. Когда не светские беседы с ним ведешь, как вы с Васей Пензенским, а колешь его, гада…

— Георгий Михайлович, — внимательно посмотрел на меня Спозаранник. — Я всегда говорил, что ценю ваш опыт оперативной работы. Однако статья нужна в наш номер «Явки с повинной» через неделю. Вопросы есть? Прошу прощения, я собираюсь ввести в организм пищу, — приподнялся Глеб с кресла.

Я вышел, резко махнув рукой. Спорить? Бесполезняк. Но по большому счету он прав — нужна ведь статья-то…

***

— Михалыч, к тебе гости, — заглянул в кабинет охранник, — Ольга Викентьевна Пупыш.

Я вышел в коридор и увидел симпатичную женщину средних лет в светлом брючном костюме.

— Проходите, присаживайтесь. — Я пропустил вдову нефтяного магната в кабинет. — Чай, кофе?

— Георгий Михайлович, — посетительница посмотрела на сидящих за своими компьютерами Нонну и Зураба, — я хотела с вами поговорить наедине. Прошу извинить, для меня это крайне важно.

Зураб понимающе глянул на меня, пошептался с Нонной — и они удалились.

— Если можно, стаканчик воды, — вдова присела и поправила прическу. — Я прошу прощения, что резко с вами говорила по телефону, когда вы мне позвонили…

— Геша, будь добр, принеси из буфета сок, — крикнул я охраннику. — Извините, Ольга Викентьевна. Это вы должны меня простить за бестактность. Вы не против, если я закурю?

— Ради Бога…

Ухоженная дама, минимум косметики, душноватый запах дорогих французских духов, глаза… Глаза какие-то отсутствующие. И очень неспокойные руки. То поправляет брюки на колене, то открывает и закрывает сумочку. Волнуется.

— Георгий Михайлович, я почему-то очень вам верю. — Женщина пригубила апельсиновый сок. — Вам и вашему Агентству. Потому и пришла. С чего же начать?…

— Вы, главное, не волнуйтесь, — я нутром оперативника почуял: будет что-то интересное. Выдвинул верхний ящичек стола, нажал кнопку записи цифрового диктофона.

В глазах вдовы заблестели слезы. «Ну вот, — подумал я, — только женской истерики мне не хватает».

— Георгий Михайлович, хочу вам признаться — Илья погиб из-за меня…

— Не понял… При чем здесь вы?

И вдова рассказала мне о многочисленных любовницах своего покойного супруга, о том, как она дважды заставала его с девицами прямо в квартире, в кабинете… После очередного семейного скандала она поехала снять стресс в ресторан «Санкт-Петербург» на канале Грибоедова и познакомилась там с бывшим офицером, воевавшим в Чечне. Случайный знакомый по имени Иван нуждался в деньгах. Ольга Викентьевна предложила ему за деньги убить мужа. Иван согласился…

Вдова подошла к окну, продолжая утирать слезы. И вдруг положила руки мне на плечи.

— Э-э, — опешил я. — Мадам, вы что?

— Георгий, — горячо зашептала мне в ухо Ольга Викентьевна. — Вы как раз тот мужчина, о котором я мечтала…

Так, попал! Главное, не дергаться, это провокация.

Заглянувшему в кабинет Шаховскому предстала занятная картина: заплаканная вдова обнимает за шею сидящего подполковника Зудинцева и гладит ему волосы.

— Во дает, опер! — присвистнул Шах и, громко расхохотавшись, пошел делиться новостью по кабинетам.

Ну, погоди ты у меня…

Внезапно вдова резко отшатнулась.

— Простите, Георгий… Михайлович.

Это все нервы…

И рассмеялась. Резко, истерично…

***

«Итак, убийство раскрыто», — думал я, провожая вдову Пупыша до автомобиля.

Слез на лице Ольги Викентьевны как не бывало. Она спокойно села за руль шикарного «лексуса», надела темные очки, махнула мне рукой и, лихо развернувшись, вырулила в узкую арку.

Нет, что-то здесь не так. Ведь Ольга Пупыш, по сути, ни о чем меня не просила. Пришла, чтобы исповедаться, снять грех с души. По идее, я обязан сейчас передать ставшую мне известной информацию следствию. Нет, не надо торопиться.

В коридоре Агентства витал приторный запах французских духов вдовы. Я подошел к окну с видом на большой питерский «колодец». Вдова…

— Родион, возьми тачку и срочно дуй в психдиспансер, — поймал я за рукав куда-то спешившего Каширина, — это на Старо-Петергофском проспекте…

— Михалыч, у меня другое задание. Тоже срочное! — Каширин попытался вырваться. — Ей-богу, не вру…

— Родя, ты что, хочешь получить указание лично от шефа? Слушай внимательно и записывай: Пупыш Ольга Викентьевна…

— Но, Михалыч, это ведь врачебная тайна! Кто ж мне расскажет?

— А ты захвати с собой пару наших книг — что я тебя учить буду? Купи, наконец, коробку конфет — вот тебе полтинник…

***

Чутье опера вновь меня не подвело — действительно, наша вдова несколько лет состояла на учете в ПНД с диагнозом «вялотекущая шизофрения». А потом, когда у нее возникла необходимость оформить водительские права, карточка ее куда-то исчезла. Видимо, все решили деньги нефтяного магната. К счастью, Родион сумел во всем разобраться.

О визите вдовы мы забыли. Психов вокруг и так полно, не хватало еще расследовать их бредни. Статья об убийстве Пупыша получилась так себе, средняя… Версии, версии — и ни одного факта.

***

…Через неделю после выхода «Явки с повинной» в Агентстве раздался звонок.

— Вас беспокоят из областной прокуратуры, зовут меня Сергей Петрович Середа. Прокурор-криминалист.

— Так, слушаю вас…

— Прочитал я материалы об убийстве Пупыша и готов вам кое-что предложить.

Не хотелось бы по телефону, но тему могу обозначить — внутренняя жизнь нефтяной империи покойного Пупыша. Уверяю вас — это безумно интересно…

***

…Трасса Санкт-Петербург-Таллин. Поселок Лялицы. Взмах жезла гаишника. «Шестерка» тормозит.

Сейчас или никогда!

В бок Дроздову уперся ствол. «Сиди тихо, дурень!» — прошипел Кривой. Скиф приготовил права и десятидолларовую купюру.

Только сейчас, другого шанса не будет…

Гаишник приближается… Ударить в зубы Кривому, распахнуть дверцу… А дальше? Спасение ли это? Они ведь все равно из-под земли достанут, у них все схвачено, все менты куплены.

— Помогите!

Дроздов рванул к посту ГАИ, за ним выскочил один из пассажиров «шестерки», хватаясь за кобуру. Но «гаишников» оказалось много. Обошлось без стрельбы.

Пассажиров «шестерки» и водителя ткнули мордами в капот. Скоро уже подъехала опергруппа из Кингисеппа.

— Дрозд, — негромко сказал закованный в наручники Скиф. — Ты подписал себе приговор…

И тут же Скиф получил прикладом по спине…

Дроздову тоже на всякий случай нацепили «браслеты». Он трясся на ухабах в милицейском «газике», дремал и вспоминал весь кошмар последних дней.

***

Менеджер Северо-Западной нефтяной компании Валентин Дроздов ни разу не видел своего шефа Илью Пупыша. Но относился к нему с огромным уважением. Да и как могло быть иначе, если Валентин ежемесячно получат в конверте две тысячи долларов, а иногда, кроме них, и премии? Конечно, слухи вокруг Пупыша ходили разные, но… Меньше знаешь — крепче спишь.

И вот в Кириши, где Дроздов находился в командировке по делам компании, вдруг приехали двое парней из службы безопасности Пупыша — Скиф и Кривой.

Настоящие их имена Валентин не знал, да и никогда не стремился узнать. «Бросай все, шеф вызывает», — заявили парни.

Что ж, надо так надо… Но дальше начались странные вещи. В машине Дроздову завязали глаза. Когда он пытался возражать — ударили по голове. После «отключки» Дроздов обнаружил себя лежащим в сарае со связанными руками.

Скиф вылил на него ведро ледяной воды.

— Зачем заложил хозяина? — спросили его на первом допросе.

— Вы что, мужики, с дуба рухнули? — пробормотал разбитыми губами Дроздов.

И получил в челюсть.

Дроздова, действительно, неделю назад вызывали в Главное следственное управление, допрашивали по одному из уголовных дел, связанному с компанией. Но Валентин заранее согласовал все свои ответы на предполагаемые вопросы следователя с одним из замов Пупыша и от этой линии на допросе не отступал.

Ошибка? Ложный донос? Проверка?

Объяснить что-то парням оказалось невозможно. После серии избиений Дроздову объявили, что он приговаривается к месяцу исправительных работ…

Каких работ? Кем приговаривается?

Валентину даже не дали позвонить жене. Сказали: она в курсе, что командировка мужа задерживается. Целый месяц Дроздов вместе с двумя десятками таких же бедолаг — проштрафившихся работников компании из разных филиалов — пахал на ферме, как раб на плантации где-нибудь в Южной Америке. Копал ямы, клал кирпичи, рубил кустарник… Кормили работников вонючей баландой. Территория фермы охранялась часовыми. За плохую работу прилюдно пороли розгами.

Приезжал сюда и барин, Илья Пупыш.

Он вскользь глянул на своих рабов, и по губам его проскользнула брезгливая усмешка. С Пупышем были гости — пара известных депутатов Госдумы. Приехали они поохотиться. Жили Пупыш и гости в огромном тереме, к которому «рабам» запрещалось даже приближаться…

— Почему вы решили, что вас везут убивать? — спросил следователь у Дроздова.

— Я уже знал, что некоторые сотрудники фирмы бесследно пропали… Мне была уготована та же участь…

***

Конечно, я в своей оперской практике с чем только не сталкивался… Но то, что я услышал, показалось мне невероятным.

— Что ж не арестовали Пупыша, Сергей Петрович? — спросил я.

Середа развел руки.

— А как вы думаете, Георгий Михайлович, почему?

— Думаю, что свидетели куда-то подевались. Или отказались от своих показаний…

— Мыслите правильно.

И Середа рассказал, что на ферме оперативники не обнаружили ни одного раба… Что Валентин Дроздов после допроса в Кингисеппском РУВД больше нигде ни разу не появлялся. Жена его говорит, что с мужем давно не живет — но это не правда, в командировку в Кириши Дроздов уезжал из дому. А в следственном отделе в Кингисеппе случился пожар, и протокол допроса Дроздова сгорел с другими бумагами.

— Даже фотографии его нет ни одной, — сокрушенно вздохнул Середа.

— Быть не может! — удивился я. — А в паспортном столе?

— А он не был в Питере прописан, с Украины прибыл. Послали туда запрос, но он затерялся.

— Ну а приметы у Дроздова какие-нибудь есть? — допытывался я.

— Примета одна — татуировка. Птичка пингвин… Когда малолеткой был — в зону по дурости угодил, там и отметили его.

Так— так-так…

— Интересно, Сергей Петрович… А мне почему-то казалось, что пингвин — это что-то с морем связанное, с севером.

— Я тоже так раньше думал, Георгий Михайлович. Но я специально к Валдаеву обратился — знаете, наверное, нашего знатока тюремного фольклора?

Я кивнул — кто ж не знает легендарного опера…

— И Валдаев мне все объяснил.

«Пингвин» расшифровывается просто — прости и не грусти, виноватого искать не надо.

***

— Что с тобой? — тревожно спросила Галина, поставив подогревать ужин.

— Понимаешь, Галка, произошла страшная для меня вещь… Я перестал быть опером.

— Вот новость-то, — вздохнула жена.

— Нет, ты не поняла, дорогуша… Осталась у нас водка?

Галина недоуменно вынула из холодильника початую бутылку «Пятизвездной» и налила мне рюмку. Я выпил залпом и хрустнул огурцом.

— Я сейчас пять раз набирал номер Вадима Резакова, чтобы сообщить ему имя убийцы Пупыша. И не смог.

— Почему, Гоша? — удивленно спросила Галина.

— Вот и я о том же — почему? Наверное, потому что я уже не опер. Налей мне еще. И себе тоже…

Жена слушала мой рассказ полночи…

— Никогда бы не поверила, что ты будешь укрывать преступника, — вздохнула она. — Но тебе не нужен мой совет, ты уже все решил.

— А если нужен? — улыбнулся я.

— Ты все решил правильно. Пора спать, Гоша…

И я заснул.

***

— Я знал, что вы за мной придете, — вздохнул Дроздов, когда мы присели в беседке у моря. Накрапывал дождик, волны пенились.

— Скажите, Валентин…

— Павлович.

— …ведь Лом вас и пристроил сюда? Наверняка он решил использовать вашу ненависть к Пупышу и помог вам организовать убийство?

— Считайте, как хотите, — махнул рукой Дроздов. — Все равно на следствии я ничего не скажу.

— Пупыш узнал вас, когда приезжал сюда перед убийством?

— Думаю, что да… Поэтому я понял, что откладывать задуманное не стоит. Иначе он бы сам меня убрал.

— А где вы взяли «вальтер»?

— Когда-то давно ремонт в квартире делал… — Дроздов поднял опущенную голову. — Дом «сталинский», раньше в нем жили комитетчики… В ванной менял решетку вентиляции, старую снял, сунул руку в отверстие, а там тяжелый сверток.

Думал, что золото. Развернул, вижу — пистолет и пачка патронов… Я его спрятал в укромном месте на всякий случай.

Вот он мне и пригодился.

— И вы поехали за Пупышем сразу же, как только он покинул сауну? Как вам удалось опередить его и подстеречь у дома?

— Я просто выехал раньше… Гнусный мерзавец… Я ни о чем не жалею. Вас когда-нибудь трахали в задницу черенком лопаты? Нет? Как бы вы поступили на моем месте?

Я пожал плечами.

— Так вы никогда не были мичманом?

— Нет, но мечтал о море. Поступил в мореходку, но закончить не смог — залетел в колонию по глупости… Вы дадите мне попрощаться с Ниной?

— Жена?

— Можно сказать — да. Когда-то, в молодости, я ею увлекался. Потом мы расстались на долгие годы. И вот случайно встретились, когда мне пришлось скрываться.

Жизнь у нее не сложилась, семьи нет. Я ей рассказал обо всем. Она решила, что будет со мной до последнего… Мы ведь уже не молоды, а счастья у нас так и не было.

— А я не собираюсь вас задерживать, Валентин Павлович…

— Почему? — спросил Дроздов после паузы.

— Потому что я не опер…

— Не хитри, начальник, — усмехнулся Дроздов. — Я опера за версту чую, я ведь еще с малолетства ваше племя хорошо узнал…

— Был опер, да весь вышел, — объяснил я озадаченному Дроздову. И поднялся. — Советую вам, Валентин Павлович, побыстрее собраться и исчезнуть отсюда.

— Мне уже некуда бежать, Георгий Михайлович, — вздохнул Дроздов, пожимая мне руку. — Спасибо…

Служебную «четверку» я спрятал в кустах, на обочине. Уже открывая дверцу, я услышал шум приближающегося автобуса. За ним притормозила черная «девяносто девятая». Выскочили вереницей собровцы, Леня Барсов и Вадим Резаков негромко инструктировали их. Кажется, меня не заметили…

Осторожно проехав метров сто по обочине, я вырулил на дорогу и помчался в сторону города.

***

"…Как только что сообщило Агентство журналистских расследований, человек, подозреваемый в убийстве Ильи Пупыша, застрелился сегодня на территории частного дома отдыха «Ривьера»при попытке его задержания сотрудниками РУБОП и уголовного розыска Правобережного РУВД. Киллера звали Валентин Дроздов, когда-то он работал менеджером Северо-Западной нефтяной компании, возглавляемой Пупышем. Последние два года находился в розыске, работал в «Ривьере» разнорабочим, имел при себе поддельный паспорт на имя Валерия Сергеевича Воскобойникова.

А теперь о других новостях…"

ДЕЛО О КРОВАВОЙ МЭРИ

Рассказывает Светлана Завгородняя

"Работает 2,5 года корреспондентом репортерского отдела. До прихода в Агентство журналистских расследований пять лет была фотомоделью и манекенщицей.

Имидж «секс-дивы» часто и очень успешно использует для добывания оперативной информации. Сверхкоммуникабельна, но доверчива. Натура творческая, хотя часто увлеченность Светланы разными темами сказывается на ее производственной дисциплине.

27 лет. Не замужем…"

Из служебной характеристики

…А потом этот придурок мне и говорит:

— Светик, ну возьми меня в мужья! Ну что тебе стоит, а?…

А мне этому придурку даже отвечать лень. Сосновая лапа от ветерка — туда-сюда, и солнце сквозь лапу — то за ухо, то в глаз: ну ничего не вижу. Чувствую только — Марэк приподнимается на локте и, склоняясь надо мной, прячет солнце.

И я снова вижу эти его размыто-синие глаза — точь-в-точь такие же, как отцветающие подснежники на этой полянке, изогнутые в вечном удивлении брови и страдальческую морщинку у рта.

— Возьми меня!… Я ведь здесь пропаду.

— Вообще-то просятся не в мужья, а замуж. И в основном — женщины уговаривают. — Л пытаюсь ладонью занавеситься от этой сини. — Тем более ничего не выйдет, что я — уже замужем.

Я вру. Потому что не понимаю, как можно выходить замуж, когда кругом столько интересных мужчин. Как выбрать-то? Мама расстраивается, говорит, что пора ей внуков иметь. Однажды зашла к нам в Агентство, посмотрела на всех и говорит дома: «Светочка, вот и Леша Скрипка — хороший парень, и Витек — не женат, и — Родик…» — «Мама, — говорю, — да они же — коллеги, друзья. Кто же за друзей замуж выходит?» — «За кого уж тогда и выходят-то?» — удивляется и вздыхает моя мама.

…Марэк — вот достал! — продолжает канючить:

— И что — что замужем? Разведешься.

Твоему мужу и так хорошо: в Питере живет, по улицам красивым ходит. А я здесь — пропаду…

Господи, навязался-то!

— Да я ведь старше тебя!

— А сколько тебе? — Марэк удивленно садится на смятой штормовке.

— Нисколько. Я просто всегда кажусь моложе, чем на самом деле.

— Счастливая! А вот я всегда выгляжу старше, чем есть, — говорит он невпопад (хам пещерный!) и кладет руку мне на талию.

И я снова таю, как последние льдинки в Ладоге, оттого, что возле моего бедра пульсирует и зреет на глазах восхитительная длинность этого островного аборигена…

***

Все было бы иначе, если бы в понедельник утром у меня не убежал кофе.

(Как заметила бы наша Агеева, Аннушка уже пролила свое масло. Или она все-таки постоянно кого-то цитирует?) В общем, лишних десять минут провозилась у раковины, отмывая джезву. Соседка Вера Никитична позвонила, когда я в дверях куртку натягивала.

— Светочка, а Юрка-то наш — пропал…

Юрка — мой тридцатидвухлетний сосед сверху. Любимец всего подъезда: за то, что — сирота, за то, что, тихо горюя, пьет на затянувшихся поминках матери, за то, что добрый и всегда поможет по хозяйству. Мы, конечно, не ставили целью его спаивать, но десятку-другую за мелкий ремонт всегда в карман совали.

Но тихое пьянство — еще полбеды. Беда пришла позже — Юрка «сел на иглу».

Мне еще по осени подруга Василиса как-то намекнула: что-то, мол, твой «электро-сантехник» смотреть стал, не мигая. А Васька, между прочим, биофак закончила, психотерапевт приличный. Ну а потом и все всё поняли.

Тетки с лестницы (в том числе моя мама) пытались его увещевать. Но героин ведь голыми руками не возьмешь. Один раз даже «скорую» вызывали. Но через две недели Юрка вышел из наркодиспансера, и все покатилось по-прежнему. Да и сами врачи в диспансере особых надежд на полное излечение не питали: из ломки, сказали, выведем, а там уж — как будет. Правда, одна сердобольная докторица адрес нашей соседке дала. Есть, мол, один хороший реабилитационный центр «Очищение»: там и лечат незадорого (дешевле, чем на коммерческих койках в гордиспансере), и кормят вкусно, и беседы беседуют, и на природе выгуливают.

Парня пожалели, всей лестницей скинулись и отправили Юрку в «Очищение».

Месяц прошел, а он и не вернулся.

— Ты бы, Светочка, заехала на Петроградскую после работы, навестила бы парня, — попросила соседка. — Ведь мы с его матерью-покойницей дружили, неловко как-то.

Ехать к черту на рога не хотелось. Тем более что еще в пятницу Соболин намекал, что в понедельник у него свободный вечер, а друзья позвали в гости, а приезжать — как договорились в той компании — нужно с красивыми девушками…

После того случая, как из-за Обнорского у нас с Вовкой ничего не получилось, Соболин делает всяческие попытки остаться со мной наедине, но все никак не удается.

Обижать соседку, однако, тоже не хотелось.

— Ладно, Вера Никитична, заскочу — проведаю.

И я помчалась на работу.

***

Конечно — опоздала.

— Ну, Светка, молись! — Соболин встречал меня аж в подъезде. — Шеф тебя уже минут сорок разыскивает.

— Да если бы не кофе и не соседка…

— Это ты Обнорскому и расскажешь.

А он — послушает. Если захочет… — вставила проходящая мимо Горностаева.

Начинать неделю в кабинете Обнорского… Бр-р!

Я отправилась на ковер. Из соседнего кабинета, как черт из табакерки, выскочил Скрипка:

— Ты только, Света, не волнуйся. Купи себе таблетки от качки. Одну мою девушку тоже все время тошнило и прямо — на палубу. Оказалось — и вовсе она не беременна. Это просто болезнь такая — морская…

— Леша, ты — псих?

Обнорский, как ни странно, был в хорошем расположении:

— Ну и повезло же тебе, Светлана Аристарховна! Сам бы поехал, но — не могу. Проблемы, видишь ли, дела государственной важности… Да ты все равно не поймешь.

— Так, может, Спозаранника послать?… Если это так важно. — Я еще не понимала, о чем речь, но чувствовала, что поездка в гости с Соболиным отменяется.

— Да нужен Егорычу этот остров, как собаке пятая нога.

Так, значит — остров. Спасибо, что не монастырь.

— Андрей Викторович, я понимаю, что иногда нарушаю дисциплину, в смысле — на работу опаздываю, пару убийств вот еще проморгала в прошлом месяце…

— Зав-го-род-няя! Если я сказал — Валаам, значит — Валаам!

Все— таки монастырь…

— И прошу тебя — тело-то прикрой.

Там, конечно, монахи на туристские тропы стараются не выползать. И — все-таки — монастырь. Не мучай ты отцов Сергиев понапрасну. Иди, все инструкции — у Соболина.

В репортерском меня встретили дружным хохотом.

— Что, напугалась? — Соболин, словно извиняясь, заглядывал мне в глаза. — А теперь слушай.

Оказалось, что каждый год в мае (вот уже лет пять-шесть) городские медики весьма своеобразно отмечают начало речной навигации. Фрахтуют на целых три дня теплоход и отчаливают в сторону Валаама. И там, под шумок ладожских волн, обсуждают важнейшие проблемы здравоохранения. Все это называется международными семинарами. Вот и нынче таких семинаров будет аж три: об эффективности лучевой терапии в лечении онкологических больных, о возрастающей роли медицинской сестры в условиях перехода на систему врачей общей практики (домашних врачей) и о проблемах наркологии на современном этапе.

— Вовка, да я ж в этом ничего не понимаю!

— А красивым женщинам и не надо ничего понимать. И тебя же туда в конце концов не за сертификатами посылают.

В двери просунулась голова Скрипки:

— Светочка, слышала такую песню:

«И от любви качался теплоход…»?

Коробка со скрепками ударилась о уже закрытую дверь.

— Лучше бы меня послали, — ввернула Горностаева. — Я ни на Валааме, ни в Кижах не была.

На завистливую Валюшу никто не обратил внимания.

— Ты, Света, туда едешь от-ды-хать, — продолжал объяснять мне Соболин. — Скрипка в чем-то прав: медикам тоже отдых нужен. После трудной зимы. Перед тяжелым летом. Вот они и придумали себе эти майские Валаамы. И ты отдыхай. А заодно покрутись там, повертись, как ты умеешь… — Соболин вздохнул. — С людьми пообщайся. Может, какое «дело врачей» назревает. Или — сплошь «ошибки врачей». Руководство Агентства решило расширять тематику «Явки с повинной», понадобится много социальных расследований. И тут ты — вся в белом.

— «Дело врачей» — это, конечно, круто. Но я действительно даже анальгин от аспирина не отличу.

— Опять — двадцать пять! Тебя туда что — лечиться посылают? — в кабинет вплыла Агеева. — Сказано — отдыхай!

И — слушай. Эх, Светка, — как-то очень уж откровенно потянулась Марина Борисовна, — счастья ты своего не понимаешь.

Люди давятся за такие путевки, а тебе так в руки идет. И — представь еще: целый теплоход — одни врачи! Эти хирурги с умными глазами, эти их трепетные пальцы…

Ага, со скальпелем. И — в намордниках. Но я уже выходила из кабинета бывшего артиста Соболина.

***

…С Василисой мы встречались за час до моего отплытия у Речного вокзала. Я еще издали увидела ее красное узкое платье с разрезом на бедре и испанскую соломенную шляпку с красными же лентами. Как только она, бедная, в таком платье и шляпе мою сумку спортивную дотащила?

Васька еще издали помахала мне пластиковой папкой, и у меня отлегло — во, подруга!

До этого, днем, понимая, что отчет о поездке потом все равно потребуют, я без всякого энтузиазма отправилась к Спозараннику.

— Глеб, нет ли у вас чего завалящего на врачей?

— У нас, Светлана, ничего не валяется: вы штабную культуру моего отдела знаете — у нас все по полочкам, в смысле — по файлам.

— Да это я к слову… Меня Обнорский на Валаам к медикам засылает. Так я думала, может, у вас что зава… в файлах зависло.

— Ничего особенного. Так, прошлым летом еще заходила одна докторша, незаслуженно уволенная из наркодиспансера. Чайка ее фамилия. Мы разбираться не стали — таких увольнений по городу несть числа. Но заявление, естественно, оставили. И — справку о ходе разговора. Посмотрите, но вряд ли вам это пригодится. — И Спозаранник протянул два листка бумаги.

Не понимаю тех, кто мечтает работать в отделе Спозаранника. От читки одних только этих документов можно зачахнуть на корню… Заявление самой Чайки в Агентство, копии исковых заявлений в суд о незаконности увольнения. Скука. А что в справочке? В устном разговоре с расследователем из отдела Спозаранника Нинель Викторовна Чайка сообщала, что с приходом на должность главврача Высочанской Татьяны Павловны дела в диспансере пошли из рук вон плохо. И стены стационара разваливаются. И пациентов плохо кормят.

И толком не лечат… «Ну, это все — как везде», — подумала я, вспомнив одну из городских больниц, в которой недавно лежала моя мама. Так, что еще? А еще Высочанская, мол, насоздавала по городу частных структур, куда перенаправляет поток пациентов из государственного диспансера (у коммерсантов и детоксикация дешевле, и психотерапевтов навалом).

Интересно, что представляет собой эта Высочанская? Наверное, некрасивая стареющая стерва в толстых очках. И — безбожно жадная. А я, стало быть, ее разоблачаю. И меня Спозаранник приглашает на работу в свой отдел… От абсурдности всего этого мне стало просто смешно. Тем более что я тут же вспомнила про нашу юристку Лукошкину. Ане ведь на каждое слово — справочку подавай, запись диктофонную. А пересказ устной речи Чайки к делу не подошьешь.

На всякий случай заглянула к Каширину.

— Родик, ты мне про Высочанскую Т. П. — в радиусе тридцати лет — по своим каналам не выяснишь? Проверь, нет ли в городе коммерческих структур, где она — в учредителях.

Родион послал мне воздушный поцелуй и уткнулся в монитор, а я пошла звонить Чайке. Телефон (редкий случай!) сразу откликнулся. Нинель Викторовна вспомнила о собственном приходе в Агентство и пожаловалась, что суды-волокитчики до сих пор не могут рассмотреть ее вопрос и она так безработной и числится. Жаловалась она и на Высочанскую, и на комитет по здравоохранению, который — по всему — специально попустительствует всем безобразиям в наркодиспансере… Я еле-еле слово вставила:

— Нинель Викторовна, а документов, подтверждающих факт этих безобразий, у вас, случайно, нет?

Оказалось, есть — копия акта КРУ о комплексной проверке. Тут я уже с интонацией Спозаранника строго сказала, что документ этот мне нужен сегодня же и не позднее 20.00. Чайка сразу согласилась подвезти. Я выспросила ее приметы и велела к восьми вечера, как штык, стоять на выходе с эскалатора метро «Пролетарская».

В кабинет заглянул Каширин:

— В городе двенадцать Высочанских, три из них — Татьяны Павловны, одна из них — древняя старуха. Интересующие тебя две оставшихся — чисты: ни фирм, ни фондов.

— Родион, а ты хорошо проверил?

— Хорошее некуда.

— А тогда, может, ты посмотришь какие-нибудь фирмы, где в названии есть слова «наркомания» или «кровь»?

— Света! — Каширин у нас заводится с полуоборота. — Сколько раз тебя учить, что задания нужно давать конкретные. Знаешь, сколько этой «наркомании» и «крови» в городе? Ты хоть что расследуешь-то?

Ну что за люди! Сначала с утра посылают незнамо куда, требуют найти незнамо что, потом еще все раздражаются. А у меня еще сумка не собрана. И мама не знает, что я уезжаю. И Юрку обещала проведать…

В этот момент — как спасение — позвонила Васька. Милая моя подружка, выручай: надо заскочить ко мне домой, побросать кое-что в сумку. Потом к восьми часам подъехать к «Пролетарской», найти по приметам женщину — Чайку, прикинуться Светланой Завгородней, забрать документы и к девяти — не позже! — быть на Речном вокзале. Васька взамен вытребовала с меня что-то несусветное, но я согласилась, не вслушиваясь.

Было уже после семи вечера, когда в кабинет снова заглянул Каширин (я думала, они с Князем давно свалили пиво пить) с пачкой листков.

Я заглянула в компьютерный вывод. Батюшки, тут тебе и клиника эфферентной терапии, и фонды «Против наркоманов!» и «Жизнь без наркотиков», и центр экстракорпоральной гемокоррекции…

— Родион, ты — гений! А центр «Очищение» случайно там не попадался?

— Ну знаешь, Света… — Представляю, что бы он сказал, если бы я была Горностаевой. — Ты же два часа назад просила все со словами «наркотики» и «кровь» в названиях. При чем тут «Очищение»?

Уже собираясь выходить, я все-таки взглянула на списки учредителей. Высочанской действительно нигде не было (приснилось все Чайке на нервной почве). Были другие фамилии: Лившиц, Гуренкова, Блад, Арсеньев, снова Лившиц, снова — Блад, Чернов, снова Гуренкова, снова — Блад… Ну что ж, значит, не быть мне никогда расследователем. Да и черт с ним! Других, что ли, радостей на свете мало? Главное, что я еду на Валаам! И целый теплоход — одни врачи! Ах, эти хирурги с умными глазами, эти их трепетные пальцы…

Я уже красила губы.

— Вот твое «Очищение», и надеюсь, что в ближайшие дня три ты не будешь обращаться ко мне с такими глупостями.

Каширин, просидев целый день за компьютером, даже и не знал, как он прозорлив.

***

Василиска всучила мне папку с документами Чайки («Все прошло о'кей, тетенька считает, что я — и есть Завгородняя»), двинула ногой тяжеленную сумку:

— Беги. Там, по-моему, тебя уже обыскались.

По трапу «Острова Котлин» действительно бегал пресс-секретарь комитета по здравоохранению Петриченко и нервно поглядывал на часы.

— Завгородняя? «Золотая пуля»? Слава Богу! Через пять минут отчаливаем.

Уже подходя к рецепшен, краем глаза заметила, что не я последняя. По трапу поднималась не женщина — вамп. Я даже не успела головой дернуть, как меня просто прошили насквозь два зеленых луча.

Таких глаз я не видела никогда.

Журналистов поселили, конечно, на самой нижней палубе. Я поняла, что никогда в жизни не дотащу до каюты свою сумку. И вдруг ручки натянулись, их потащило вверх. Рядом стоял веселый белозубый мальчик в синей робе, из-под которой виднелась тельняшка.

— Разве можно изящным девушкам носить такие тяжести?

Матрос Сергей был смешливым и бесшабашным. Настоящий мореман круизного судна.

Поездка, по всему, обещала быть нескучной.

— Ты — Света, мне уже Петриченко сказал. Нас тут пятеро — журналистов.

Парень с радио, две девки из ежедневных газет, а я — Кира из «Питерского доктора». Медициной интересуешься? — Моя соседка по каюте была примерно моего возраста и выглядела очень доброжелательной.

— По необходимости, — пробормотала я.

— Если что — спрашивай. Я этой темой лет семь занимаюсь, уже сама почти как доктор. Хотя надоели они мне со своими примочками и реформами. Ладно, хоть на Валаам взяли, можно три дня оттянуться. Но баб набрали! Видела на пристани? Как будто все — на семинар по сестринскому делу.

— А ты сюда. — отдыхать? — Кира мне уже нравилась.

— Ты, что ли, работать? Кто ж здесь работает? Слышала песню: «И от любви качался теплоход»?…

Я фыркнула, вспомнив утреннего Скрипку, и полезла в сумку за свежей блузкой, так как по местному радио объявили об отплытии и о начале банкета по случаю открытия трех международных семинаров (пардон — симпозиумов).

***

Уже возле огромного П-образного стола Кирка, критически осмотрев меня, жарко зашептала на ухо:

— С тобой тягаться, конечно, трудно.

Поэтому учти: любого мужика выбирай, а вон того — пепельного блондина — не трожь! Это — мой онколог, я у него буду эксклюзивное интервью брать.

Чего ж не понять. Я вообще девочка с понятиями. Но на всякий случай проследила за взглядом Киры. Батюшки, это ж каким воображением надо обладать, чтобы на этом плешивом футбольном мяче разглядеть остатки пепельноволосости!

А рост! Да я с такими маломерками со времен ясельной группы не общалась. Так что спи спокойно, дорогая подружка. Бери свое эксклюзивное интервью.

Произносились речи. Кукушки хвалили петухов. Весь стол гордился достижениями городского здравоохранения в деле профилактики, лечения, реабилитации… Говорили в основном мужчины. Если их можно было так назвать. Бледные, обрюзгшие. Хилые потомки древних костоломов и травников…

В общем, глаз положить было не на кого.

А обещали хирургов с умными глазами…

Недалеко от главных чиновников комитета я вдруг заметила зеленоглазую даму, что прибыла на «Котлин» сразу за мной и стала ее разглядывать. Бесспорно, она была красавицей. Гладкие черные волосы над высоким лбом, белая кожа. Но главное — эти странные, пронзительные — цвета бутылки из-под советского пива — глаза. Я не могла издали определить ее возраст: она могла быть и моей ровесницей, и погодком Агеевой. Величественная осанка, чуть снисходительная усмешка. Ну — королева.

Народ у стола как-то перегруппировался, и она исчезла за чужими головами.

— Кира, кто эта дама? — я кивнула в сторону «шишек».

— Которая? Кира проследила за моим взглядом. — А-а, Мэри… Что, зацепила она тебя? Смотри, Светка, она ведь — лесбиянка. Берегись!

— Да кто она?

— Мэри-то? Профессор. Докторскую, между прочим, защитила раньше всех питерских баб-медичек. То есть самая молодая женщина-профессор. Коммерцией занимается. Крупный спонсор. Говорят, что за полтеплохода она деньги внесла. (Из-за этого чиновники из комитета по здравоохранению перед ней на цирлах.) Может, и мы с тобой на ее денежки катаемся. Бога-тая женщина… — Кирка, не договорив, бросилась к другому концу стола: видно, заметила своего пепельноволосого.

Я осмотрелась. Медсестер действительно было много. В лучших своих турецких платьях до пят с Апрашки, в немыслимых боа, громко говорящих, громко хлопающих любому тосту. Мне как-то быстро этот банкет надоел, и я вышла на палубу.

А вот на реке — хорошо. Ночь, хоть и белая, уже наступила. Город остался позади. С берега доносились запахи первой черемухи. Несмотря на плеск волн, соловьи были все равно слышны. Кое-где на берегу мелькали огоньки. Надо же — и здесь люди живут! Хорошо…

И все-таки, если бы я выбирала, где жить, жила бы в Шотландии. Да я вообще уверена, что в той жизни там и жила.

В замке из корнуэльского камня. Бродила среди вересковых лугов (говорят, на Валааме — такие же). Слушала вечерами птиц в зарослях рододендронов. Носила платье из зеленого органди на лиловом чехле (интересно, органди — это что-то вроде креп-жоржета или все-таки панбархат?). И была возлюбленной руководителя богатого и величественного клана. Он мне на волынке играл. А я ему гольфы в цвет основной клетки на юбке подбирала…

Я не заметила, как задремала на белом металлическом стуле у перил, а проснулась от громких голосов и от холода. Наверное, банкет закончился. Надо бы спуститься в музыкальный салон: там, как предупреждала всезнающая Кира, все и начиналось. Первая ночь освобожденных медиков на теплоходе — это вам не фунт изюма. И я, дрожа от ночной сырости (на горизонте уже проступал Орешек), направилась искать где-то внизу свою каюту.

— Замерзли? — грудной женский голос раздался за спиной так неожиданно, что я чуть не выронила ключ. — А вы зайдите на секунду в мою каюту, я вас грогом угощу. Грог, как известно всем, — лучшее средство отогреть душу и кровь в те ночи, когда дует норд-ост с Ладоги.

***

Как у нее в совершенно пустой каюте оказался горячий ром с водой — это мне и много дней спустя не давало покоя. Но грог был великолепный: я почувствовала, как что-то горячей волной действительно ударило и в душу, и в кровь.

— Давайте знакомиться: я — Мария Эдвардовна, — сказала зеленоглазая.

— В смысле — Эдуардовна?

— Ну, если вам так легче… А вообще-то — Эдвардовна.

— Странное отчество.

— Почему же? В Англии, например, за сто лет до Елизаветы Тюдор (сильная и властная, между прочим, была женщина) правил такой король — Эдвард IV.

— А-а, а вы, стало быть, — его дочь…

Я, кажется, начинала хмелеть. На банкете пила только сок, а тут от одного бокала горячего рома стала «уплывать».

Мэри внимательно смотрела на меня.

Я с удивлением поняла, что мне трудно выдержать ее взгляд. И я перевела свой — на ее странно-красивые серьги, переливающиеся зелеными (изумруды?) и бриллиантовыми искрами. Наверное, Эдвард подарил.

— Конечно — не дочь, — Мэри улыбнулась снисходительно. — Но — дальняя-дальняя родственница. Ветка моего рода началась от женщины-ирландки, родившей девочку вне брака от короля Эдварда.

С тех пор почти всем мужчинам нашего рода давали это имя.

— А, так вы — ирландка? — спросила я как о само собой разумеющемся.

— Вас это не удивляет? Ну да, вы же сами уверены, что когда-то жили в Шотландии.

Я почувствовала, что пропустила удар.

Поэтому схватилась за бокал, чтобы была возможность уйти из-под сверления ее зеленых глаз. Откуда она знает про мою Шотландию? Телепатия? Или я бредила на палубе? Или — говорила вслух?… Голова была тяжелой, а руки и ноги ослабли.

Теплоход качнуло, я дернулась, и вдруг, как в замедленном фильме, увидела осколки бокала, которые, крошась в моей руке, стали сыпаться на пол. Я тупо уставилась на свои пальцы, которые еще сохраняли форму пузатого бокала из хрупкого стекла: по мизинцу гранатовой змейкой вилась тоненькая струйка.

И я, и Мэри, как загипнотизированные, смотрели на мой палец. Мэри медленно шагнула навстречу, взяла мою руку, поднесла к лицу и втянула палец в рот.

При этом, не мигая, продолжала смотреть мне в глаза.

Я почувствовала ее горячий язык и снова дернулась.

— Не бойтесь, — Мэри опустила глаза. Ее дыхание участилось. — Сейчас кровь остановится.

Мне стало холодно, словно вся кровь вытекла из моего тела через этот маленький разрез на пальце. Я в последнем отчаянии выдернула-таки свою руку из Мэриной пасти. Та только грустно улыбнулась.

— А вы не замечали, милая, что люди очень боятся вида крови? Вот выдери у человека кусок тела, но оставь рану бескровной, и — ничего. А стоит появиться лишь капелькам крови на царапине и человек бледнеет, теряет сознание…

Да, замечала, но не хотела обсуждать это с Мэри. С этой кельтской ведьмой. Или кельты жили в другой стране?

А она продолжала:

— Знаете, как раньше врачевали древние? Кровопусканием. Моя дальняя — в веках — родственница была монахиней, и она именно кровопусканием лечила сельских ирландцев. Это был тогда чуть ли не единственный метод: считалось, что болезнь уходит через рану вместе с «дурной» кровью, а взамен организм вырабатывает новую, здоровую. Потом появились пиявки.

Только здесь уже не просто отсасывание крови. Пиявки — существа очень разумные и «дурную» кровь пить не будут. Поэтому сначала в ранку они «выплевывают» специальное вещество, которое меняет состав человеческой крови, а потом эту кровь и сосут… И только спустя много столетий уже появилась современная гемосорбция.

Мне было противно одно только упоминание о пиявках. А Мэри, видно, села на своего любимого конька:

— Как вы считаете, а где у человека находится душа?

— Ну, в сердце, наверное, — обрадовалась я, что пиявок мы благополучно обошли стороной.

— Многие так думают. Однако если вы спросите любого известного кардиохирурга, что такое сердце, то в ответ услышите, что «это — мускульный орган, толкающий кровь по сосудам». Вы представляете, сердце — всего лишь банальная мышца, придуманная Создателем для перекачки крови.

— Ну, тогда — в мозге. — Мне не хотелось говорить о душе с этой странной женщиной.

— Академик Бехтерева тоже так считает. Эта старая бестия в своем институте Извилин многое, думаю, поняла про мозг.

Но мало что говорит, отделывается лишь туманными намеками на какое-то Зазеркалье. И все-таки, несмотря на ее гениальность, она — не права…

— …Потому что душа — в крови, — мне интуитивно хотелось сопротивляться Мэри, и я решила, что съязвила.

— Конечно! Кровь — это все! Почему, чтобы поставить диагноз, нужно делать анализ крови? Почему некоторые секты запрещают переливание крови? Почему очистка крови с помощью сорбентов помогает излечивать тяжелейшие заболевания? Почему про красивых девушек говорят — «кровь с молоком»?…

— …Почему у красивых и некрасивых раз в месяц бывает менструация? — Я казалась себе очень остроумной. Но Мэри подхватила «шар».

— Да-да! Почему яйцеклетка, не встретившаяся со сперматозоидом, проливается кровью?…

Мне, честно говоря, все это изрядно поднадоело. Я, в конце концов, приехала сюда отдыхать, а не слушать бредни сумасшедшей ученой. Хоть и родственницы короля. И тогда я решительно направилась к двери. Но Мэри меня тормознула:

— А мы ведь с вами так и не познакомились. Как вас зовут?

— Светлана Завгородняя.

Было такое ощущение, что Мэри ударили по лицу.

— Вы — из «Золотой пули»? От Обнорского?

— Да. А что?

Мэри о чем-то на секунду задумалась.

— Мне просто казалось, что Светлана Завгородняя должна любить красные платья и соломенные шляпки.

Я пропустила второй удар. Так, в чем дело? При чем тут платье Василиски? За ней следили у «Пролетарской»? То есть — вдруг дошло до меня — за мной? Но кто?

Вдруг стало страшно. Но интуитивно я понимала, что нужно что-то говорить:

— Да, я действительно люблю испанскую соломку. Но не на банкет же в шляпке приходить…

— Пойдемте лучше в музыкальный салон, — вдруг быстро засобиралась Мэри.

С собой она зачем-то взяла изящный ноутбук. Краем глаза я заметила, что в каюте стояла спутниковая антенна. Такую до этого я видела только у Аркадия. Только Аркадий сейчас в Америке, а я вот здесь — незнамо с кем.

***

— Ну, что? Не трахнула тебя еще Мэри? — хихикнула Кирка, подсаживаясь к моему столику с бокалом пива.

Вокруг нас танцевали. Медсестры в перьях, закатив глаза, висели на своих считанных кавалерах. В салон заглянул Сергей и, грустно разведя руки, куда-то ушел: наверное, нести вахту. В динамиках мило коверкала язык Вайкуле: «Я не помню лицо утонувшего юнги…» Для теплохода в штормящей Ладоге — очень актуальная песня.

— А с чего ты взяла, что она — лесбиянка? — я сначала спросила, а потом поняла, что краснею, вспомнив свой собственный палец во рту Мэри.

— Так это все знают. Она Таньку Высочанскую совсем затрахала. Вцепилась в нее просто мертвой хваткой. Хотя, как говорят, от Мэри она погуливает с мужиками. Даже кто-то в Смольном есть.

— Высочанская… Это — главврач наркодиспансера?

— Она — она. Она и главврачом-то стала с подачи Мэри. Сначала Мэри написала за Таньку кандидатскую, параллельно — докторскую за ее отца (отец работает в Военно-медицинской академии, и чтобы стать начальником кафедры, ему понадобилась степень; ну Мэри и написала что-то о том, как «обкумаривать» солдат, чтобы подымать их в атаку). А поскольку папаша — человек влиятельный и дружит с министром, Таньку и пристроили в наркодиспансер главврачом.

— Получается, что Мэри — специалист по наркологии?

— Здра-а-сь-те! Еще какой! Да она на детоксикации собаку съела. И главный в городе специалист в экстракорпоральной гемокоррекции.

Мне показалось, что этот набор слов я уже сегодня где-то слышала. Или — вчера? Как-то уж слишком давно я уехала из Питера.

— Экстра… какая коррекция?

— Ну ты даешь! Гемокоррекция — это корректировка крови. Экстракорпоральная — внеорганизменная. То есть кровь последовательно выводится из организма, проходит очистку с помощью всяких мембран и сорбентов и возвращается обратно. Гениальная придумка!

Влюбленная в медицину Кирка продолжала что-то трещать о современных методах очистки крови, но я ее не слушала.

Я пыталась найти глазами в зале хоть одного мало-мальски приятного мужчину, а вместо этого новые имена и фамилии сами соединялись в моем мозгу, разлетались в разные стороны, создавали новые группы.

Значит, Мэри — покровительница Высочанской? Вот тебе и уродина с толстыми очками! И за этой Высочанской — раздолбанный наркодиспансер с многочисленными замечаниями. Она, эта Танечка, не проста: собираясь в музыкальный салон, я успела бегло пролистать Акт проверки наркодиспансера КРУ. Там было столько замечаний и таких, что оставалось непонятным, как Высочанская еще на свободе. Самым любопытным был такой факт: чтобы попасть в наркодиспансер, нужно отстоять очередь в несколько месяцев; при этом бюджетные койки стационара постоянно незаполненные. По всему госпожа Чайка была права: кто-то перенаправляет потоки наркоманов из государственного центра — в коммерческие. За Высочанской никаких центров нет. Значит — за ее друзьями? Может, за Мэри?

В этот момент к нашему столику, от которого Кирка постоянно отгоняла мужиков (она ждала, когда объявится ее пепельноволосый), подошел мрачного вида мужик.

— Мария Эдвардовна приглашает вас за свой столик.

Кирка присвистнула:

— Нет, бьюсь об заклад, все-таки трахнет она тебя до конца поездки.

— Почему меня, а не тебя? — полюбопытствовала я.

— Мэри абы кого своим вниманием не жалует. Есть, видно, в тебе что-то… Завидую. Глядишь, скоро колечко тебе какое подарит. Ты какие камни больше любишь?

Ну не могла я признаваться словоохотливой Кире, что сама Мэри меня интересует лишь с некоторых пор и по совершенно непонятным мне причинам.

Мы встали и направились к угловому столику, где Мэри, завидев нас, сразу отложила ноутбук.

— Угощайтесь.

Я точно знала, что в баре ничего подобного не продавали. Но стол Мэри ломился. Мидии, маслины, сыр с плесенью, орехи, фрукты…

— Что будете пить, девочки?

— А что есть? — влезла Кирка.

— Что хотите, то и будет.

Кирка заказала финскую водку, я — джин с тоником.

— Шотландский, — кивнула Мэри одному из своих прихлебателей. — «Гордоне».

Один к трем.

Уже через минуту на столике стояли высокие бокалы с напитками.

— А почему вы занимаете каюту на нижней палубе? — Я не могла понять, но эта женщина просто заинтриговывала. — Вы же вроде могли выбрать себе любую.

— Я, Светочка, люблю иллюминаторы: тогда полное ощущение, что ты на море. Ведь часть моих древних родственников пиратствовала у берегов Испании и Алжира. Так что у меня — морская душа.

А на верхних палубах — окна, как в поезде, мне же поезда не нравятся. А вам не нравится внизу? Я могу переселить вас наверх, в отдельную.

— Нет, нет, мне нравится с Кирой, — по-моему, я сказала это слишком поспешно, потому что Мэри в который раз снисходительно улыбнулась.

Кирка заказала еще одну рюмку. Я двинула ее под столом ногой, потому что она хмелела на глазах: подперла щеку рукой и зло смотрела, как ее любимый онколог в танце без зазрения совести лез носом в лифчик какой-то медички.

— Прекрати надираться! прошипела я.

— Отвяжись…

Мэри внимательно посмотрела на Киру.

— Да вы, Светочка, не волнуйтесь. Это дело — поправимо. — Она повернулась к одному из опекавших ее мужиков. — Принеси «синюю радиолу».

Мужик исчез, но через пару минут вернулся с маленьким флаконом. Почему «это» называлось «синей радиолой» я не поняла, потому что Мэри капнула в стакан с «росинкой» три коричневые тягучие капли. Над столом поплыл сладкий запах щербета. Перехватив мой испуганный взгляд, Мэри капнула три раза и в свой бокал, а потом, весело рассмеявшись, выпила его до дна.

— А теперь вы, Кира.

Кирке, по-моему, было уже все равно, что пить, и она быстро осушила свой стакан.

Все замолчали. Мэри смотрела на часы, а я на Киру. С коллегой на глазах вдруг стала происходить замечательная метаморфоза. Она подняла голову с подпиравшей ее ладони, встряхнула головой, дважды моргнула. Осоловевший было взгляд вдруг прояснился, глаза блеснули прежней веселостью.

— Я, кажется, задремала? — Кира одарила нас улыбкой-извинением.

— С тобой все в порядке? — Я все еще не верила своим глазам.

— Да, как будто и не бодрствовала всю ночь.

Я покосилась на окно. Было около пяти утра. Белая ночь разливалась над Ладогой. Светлое небо, светлая вода до горизонта, которого на самом деле не было видно вообще: небо совершенно непонятно в каком месте сливалось с прозрачной гладью. Через какое-то время, там, впереди, прямо из этой глади должны появиться первые скалы острова.

— А абстинентный синдром так же легко снимается? — услышала я свой собственный голос. — Из такого же пузырька?…

Мэри внимательно посмотрела на меня.

— Ну, не из такого… И не. так просто.

Поскольку отравление наркотиками и алкоголем — все-таки очень разные вещи.

Но — можно. Если никто не мешает.

— А — мешают?

— Конечно. Разные остепененные бездари от науки. Разные чиновники, севшие за взятки в высокие кресла. Да мало ли еще в жизни разных тупоголовых мужчин, не способных ни на что. Разве что стоять на пути всего нового. И — не пущать. Особенно если на их пути — женщина, особенно — если талантливая, умная и предприимчивая. Тут уж они не будут снисходительными. И про галантность свою фальшивую в момент забудут. Одного только эти глупцы не понимают: что на их оружие — есть оружие посовременнее, на их силу — сила еще более сокрушительная… На войне — как на войне.

Глаза Мэри сверкали. Она выплевывала эти гневные фразы, как будто действительно объявила половине рода человеческого войну не на жизнь, а на смерть.

Она была прекрасна в своем бешенстве.

Она была страшна.

***

Ложиться спать или уже бесполезно?

Теплоход стоял в ледяном крошеве возле скалистого берега, а солнце золотило на пригорках первые примулы, тянуло к небу другие, невиданные до этого первоцветы.

Такой май, говорят, бывает только на Валааме.

В динамике раздалось пение лесных птиц, где-то далеко кричали петухи. Это сейчас такая на теплоходах побудка — вместо идиотского «Подъем!».

Кирка, ушедшая в каюту за пару часов до меня, села на койке.

— Ты действительно себя хорошо чувствуешь? — Я все никак не могла прийти в себя от увиденного.

— Как никогда! Словно и мозги, и кровь мне прочистили.

Что— то слишком часто я слышу слово «кровь» в этой поездке.

— А что хоть ты чувствовала?

— Знаешь, даже не могу тебе объяснить… Как будто сон снился. Какой-то цветной, хороший. Люди какие-то возле меня. А вот о чем говорили — не помню.

Как за минуту все пролетело. Потом — вспышка, и я снова с вами за столом.

Я вспомнила, что «просыпалась» Кира от своей хмели действительно ровно минуту.

— На семинар пойдешь? — уточнила я.

— Еще чего! — фыркнула Кира. — Я и так знаю, что там будет. Будут обсуждать метадоновую программу. Кто-нибудь, как всегда, будет орать, что надо, мол, надо внедрять, что на Западе она давно действует, и очень эффективно. Другие будут топать ногами и кричать, что метадон — это наркотик, а лечить наркоманов наркотиками — нельзя… В общем, поорут и ни до чего не договорятся…

— Понятно, тогда и я не пойду. Ты мне уже и так все популярно объяснила.

Я надела шорты, кроссовки, куртку (именно такая экипировка как нельзя лучше подходит для третьей майской декады на Валааме) и сошла по трапу на берег.

…Как хорошо, что начальники из Агентства все-таки вытолкали меня в эту поездку. Пахло водой, снегом, солнцем, травой, шишками, корой, первыми листочками.

Я зажмурилась от солнца, просто захлебнулась от этого — из другой жизни — воздуха.

Да и сойти на твердую землю после палубы — тоже было очень приятно.

На взгорке, куда прямо, от трапа вилась широкая, вытоптанная еще с прошлого года тропинка, я заметила парня. Вернее, сначала я увидела лайку, скрещенную с дворнягой, а потом уже аборигена рядом.

Незнакомых собак я побаиваюсь, а потому остановилась, разглядывая ее хозяина.

Высокий, широкоплечий, с копной светлых волос. Лицо уже не по-весеннему бронзовое, от этого его синие от природы глаза казались просто фиалковыми. Нет, все-таки в этих сельских молодых мужичках что-то есть…

— Не бойся, Холм не кусается.

Странно: ничуть не коробило, что этот улыбчивый, пожирающий меня глазами, с первой минуты — на «ты». Холм, видно, понял, что о нем речь и дружелюбно завилял своим хвостом-колечком.

— А я и не боюсь, — шагнула я навстречу. — А что это ты ему такой странный ошейник надел?

На шею полулайки была повязана шелковая синяя косынка на манер пионерского галстука (такой вот пес — пионер-тельмановец). Холму ошейник явно не нравился, и он все время пытался лапой высвободить шею.

— А чего? Синенький скромный платочек… Мне — нравится.

А мне уже — не знаю, чем — этот абориген.

— Ты ведь — местный? Покажешь мне остров?

Парень как-то нервно вдруг глянул мне за плечо, в сторону теплохода. Ждал кого-то? Я почувствовала легкое разочарование.

— А впрочем, я и одна могу погулять.

— Да нет же, я с удовольствием тебе все покажу. Как тебя зовут?… А меня — Марэк: Просто, Света, я подумал, что ты ведь не завтракала. А потом в поселке негде будет. Ты сходи, а я тебя подожду.

— Так пошли вместе, там и подождешь.

Марэк снова как будто испугался чего-то:

— Нет-нет. Местным на туристский теплоход не положено. Я тебя здесь подожду. — Потом вдруг о чем-то вспомнил и, слегка смутившись, добавил:

— А вот если ты мне из бара пива принесешь… импортного… это было бы здорово.

Вот хитрый нищий!… Захотелось послать подальше этого островного альфонса, но — с другой стороны — за экскурсию надо платить.

— Ладно. Жди. Скоро вернусь.

Я заспешила по тропинке вниз. Уже взбегая на трап, боковым зрением вдруг заметила, что возле одного из иллюминаторов нижней палубы (возле моего?) трепыхало на ветру что-то синее, похожее на косынку Холма, только чуть меньших размеров. Или мне так показалось издали.

Я оглянулась, чтобы махнуть Марэку рукой. Он сидел на корточках, обхватив пса за шею. Потом потрепал его по холке и крикнул: «Домой!». Холм стремглав бросился вверх по тропинке. На его массивной шее… не было косынки-ошейника.

***

Я даже не заметила, как в первый раз, словно случайно оскользнувшись на прошлогодних листьях, его качнуло в мою сторону, и он обхватил мою талию. Я не отдернула его руку.

— У тебя красивые ноги, — покосился он на мои шорты. — И — грудь…

Еще бы. Эта грудь в свое время самого Обнорского потрясла: сразу по окончании конкурса «Мисс Бюст-98», где Андрей Викторович был в составе жюри, он и позвал меня в «Золотую пулю». А вот романа у нас с Обнорским не было, хотя многие в Агентстве считают по-другому. Просто как раз в то время он крутил с Машкой — дочкой Агеевой, и ему было ни до кого.

Мы свернули с тропинки и пошли по широким гранитным плитам. Казалось, что эти плоские, ровные камни уложены здесь кем-то огромным специально, но я понимала, что на самом деле так виртуозно поработала сама природа. Мы присели на поваленное замшелое дерево. Марэк без слов затянул что-то заунывное, грустное.

— Что это за песня такая? Никогда не слышала.

И тогда Марэк завел речитативом:

"…В дальних северных полянах,

На просторах Калевалы,

Их певал отец мой прежде,

Топорище вырезая;

Мать меня им научила,

За своею прялкой сидя…"

…и что-то еще про страну Похъелу, ее хозяйку — хитрую Лоухи, про мельницу Сампо…

Мне отчего-то стало грустно-грустно.

И вроде как жаль этого синеглазого парнишку.

— Так ты — карел?

— Нет, вепс.

Где— то далеко-далеко, словно в другой жизни, были Питер, «Золотая пуля», мои коллеги. А я сидела в траве на необитаемом острове в центре океана и утешала, не знаю от какой тревоги, представителя гордого, но вымирающего клана. Кругом рос вереск. Пахло рододендронами. С моих плечей сползало платье из зеленого органди. Где-то пел то ли пастуший рожок, то ли волынка. К моим губам прикасались другие -горячие — губы, которые совсем не были чужими…

А потом — началось:

— Светик, ну возьми меня в мужья…

Я ведь здесь пропаду.

Мы сидели на куртке и штормовке, обхватив колени, потягивали баночное пиво и говорили о жизни на острове.

Марэк уверял, что с момента, как единоличными хозяевами Валаама стали монахи, жизнь для поселковых стала просто невыносимой. Раньше все здесь принадлежало им, местным. Его ровесники еще с детства знают здесь каждую тропинку, каждое дерево, каждый мостик через ручей. А сейчас сюда — не ходи, туда — только с благословения. Да что люди, коров пасти негде, повсюду — монастырские выпасы. Хотя сами монахи — хозяева никудышные. Вот нынешней зимой даже лунки во льду внутренних водоемов не удосужились прорубить — вся рыба и задохнулась. А какая рыба!

Да с чего им быть хорошими хозяевами, рассуждал Марэк, ведь и не монахи они вовсе. Как кто? Разбойники и убийцы. Что значит — мифы Острова? А кто тогда местных убивает? Что ни полгода, то — труп. Толика вон Костияйнена мертвым в лесу нашли. А Ольгу Кирски кто убил? Ну кому навредила девятнадцатилетняя девчонка? Причем, гады, сначала изнасиловали, а потом убили.

— А кто по ночам, когда туман, к острову причаливает и втихаря в монастыре скрывается? — продолжал мой гид. Конечно, подрасстрельные. Марэк сам в тюрьме год сидел и слышал, как некоторые про рецидивистов говорили: им легче в монастыре отсидеться, чем под «вышку» идти. Вот они и скрываются…

Чем больше и тише шептал он про всякие ужасы Острова, тем неуютнее становилось мне в этих редких кустах.

***

…Мы вздрогнули одновременно. В нескольких метрах от нас по тропинке шли люди. Они были недостаточно видны (зелень распустилась уже прилично), но чувствовалось — не туристы. Туристы (в том числе — наши медики с «Котлина») ходят не так: говорят громко, фотографируются, ахают-охают по поводу местного воздуха и редкой флоры, от вида любой деревянной лавки, гармонично «вписанной» в пейзаж.

Эти трое шли не так. Молча, сосредоточенно. Казалось, что они специально стараются идти тише, на всякий случай жмутся к обочине. В руках несли тугие пакеты из полиэтилена. Мне показалось, что Марэк побледнел, всматриваясь в их спины. Я тоже, пригнувшись, подползла к тропинке и раздвинула кусты. Один из них оглянулся прямо в нашу сторону. Я вдруг не к месту вспомнила, как в одной операции «Золотой пули», которую проводили Каширин и Горностаева в Тайцах, мне велели голой выйти перед теми, за кем они следили. Вот бы сейчас выйти в чем мама родила из кустов! Я хихикнула, и Марэк испуганно прижал меня к земле. Но еще раньше, чем я скрылась за ветками, успела заметить лицо одного мужика. Да это тот же, из музыкального салона, который приносил Кирке «синюю радиолу».

Я оглянулась на Марэка:

— Они?

— Кто — они? — опешил тот.

— Разбойники-убийцы?…

— …Да нет, те — по ночам…

— Но эти тоже какие-то противные. — Я была почти уверена, что Марэк до этого уже видел этих троих, хоть и не был на теплоходе. И — узнал.

От всех этих тайн мне стало совсем нехорошо. Я молча стала натягивать одежду, Марэк последовал моему примеру.

Он уже застегнул джинсы, когда я, в очередной раз любуясь на его загорелый торс, скользнула взглядом по мышцам. И вдруг — замерла. На сгибе его руки были отчетливо видны следы от шприца. Марэк поймал мой взгляд и стал быстро натягивать рубашку.

***

Солнце сделало огромную дугу по небу (сейчас оно светило уже с другой стороны), на траву упали первые тени. Я не знаю, сколько минут прошло с того момента, как я увидела эти дырки в его венах, а мы все молчали. Наконец я не выдержала:

— Колешься?

Он издал какой-то странный звук — то ли кашлянул, то ли всхлипнул.

— Света, я боюсь!… Их боюсь, — он кивнул в спину ушедших мужиков, — ее — еще больше! — Кивок по направлению к причалу.

— Кого — ее? — мне показалось, что я неожиданно осипла.

— Блад!

Не может быть, чтобы я ослышалась.

Перед глазами — как наяву — всплыли листочки с компьютера, которые, уходя из Агентства, всучил мне Каширин. Листочки со списками учредителей разных коммерческих антинаркотических клиник и центров: Лившиц, Гуренкова, Блад, Арсеньев, снова Лившиц, снова — Блад, снова — Гуренкова, снова — Блад… Так, значит, Блад — на теплоходе?

— А как она выглядит?… — Я еще не договорила фразу, а ноги уже сами подкосились от страха.

— Да она же там — главная. Мария Эдвардовна.

Идиотка! Боже, какая я идиотка! Не удосужиться у Кирки даже фамилию Мэри уточнить! Кажется, я говорила вслух. Кажется, я материлась на весь Остров. Кто бы слышал, как я материлась!

— У Киры? — прервал меня Марэк. — У Гуренковой, что ли?

Меня чуть столбняк не разбил от этого его вопроса.

— Ты что, Киру знаешь? Журналистку из «Питерского доктора»? — Я даже дышать перестала.

— Я не знаю, есть ли такая газета, только Кира Гуренкова — не журналистка. Она — в «шестерках» у Блад. Когда-то училась в Первом медицинском, ее отчислили. Работала медсестрой в наркодиспансере, там ее Мэри и подобрала.

Я ничего не понимала.

— А что она у Мэри делает?

— Ну… разное. Вот девиц иногда красивых, вроде тебя, ей «подтаскивает». А так — на разных мелких поручениях.

Я лихорадочно стала вспоминать все наши разговоры с Киркой. Ничего особенного. Мэри она подхваливала, иногда — с иронией, иногда — снисходительно. Она ведь и не скрывала, что все про нее знает… Кирка! Ну какова же сука!

— Так, стоп! А «синяя радиола» — это что же, тоже — игра, блеф?

— Капельки такие коричневые? Сладким пахнут? Так Мэри их Кирке периодически капает: Гуренкова ведь — алкоголичка. У Блад таких капель, знаешь, сколько? Разного цвета. И не только капель…

Марэк вдруг как-то неожиданно обмяк, присел на траву. Он как будто уже не замечал меня.

— Что с тобой?

— Света… Мне плохо…

Он не успел договорить, как я догадалась сама. Ломка!

Марэк обхватил руками плечи, начал раскачиваться из стороны в сторону. Казалось, что каждая пересохшая клеточка его организма разрывалась от боли и от жажды.

— Света, мне надо в одно место… Там мне помогут. Там все есть… — Он устало провел дрожащей рукой по лицу.

Низкое солнце еле просвечивало из-за соседнего холма. Под деревьями уже лежали глубокие синие тени. Похоже, что было около девяти вечера.

— Что это за место?

Марэк как будто задумался. А потом посмотрел на меня пустыми глазами.

— Знаешь, Света… Ведь у Мэри на острове — клиника тайная… Она там опыты над наркоманами проводит.

***

— Пошли!

— Нет, Света. Ты — оставайся. Тебе туда нельзя. Тем более что это — далеко: по дороге — километров двенадцать.

Я даже рот открыла. Проведя целый день на полянке в трех километрах от пристани, я была убеждена, что нахожусь в центре острова.

Теплоход отчаливал в пять утра. Вообще-то, как правило, на Валааме туристы проводили день, отплывали вечером, а утром шли в сторону Онеги — на Кижи. Но нынче вышло так, что в Онегу «Котлин» заходить не мог из-за больших нерастаявших льдин. И руководство семинаров, пообщавшись с командой теплохода и диспетчером в Питере, приняло решение изменить маршрут: с Валаама выйти позже, а потом, после Ладоги, сделать «зеленую стоянку» в Нижних Ветлугах. Там, на красивом берегу Свири, один из питерских бизнесменов (в частности владелец ресторана, в который якобы любил захаживать будущий последний президент России) задумал новую деревню. Понастроил бревенчатых изб с наличниками в стиле «а-ля рус», проложил дорожки из чурок, посадил цветы. В одном из домов устроил выставку предметов старого быта, в другом — музей самогоноварения, в третьем открыл сувенирную лавку.

Предполагалось, что иностранные туристы на этой «зеленой стоянке» будут оставлять много зеленых денежек…

Получалось, что до клиники туда и обратно — двадцать четыре километра.

Успеть к отплытию можно, но — рискованно.

— А если — напрямую?

— Восемь километров. Но — лесом.

— Бежим! Все равно я без тебя дорогу к теплоходу не найду. У меня, как говорит мама, — географический кретинизм.

В поселке, как рассказал по дороге Марэк, для местных жителей фактически нет работы. Живут, можно сказать, на подножном корме. Делать мужикам нечего, а выпить от тоски хочется часто.

Однажды в поселок пришел незнакомый мужчина, прилично — по-городскому — одетый. Поговорили хорошо за жизнь, угостил их приезжий в тот день тоже хорошо. Заодно сказал, между прочим, что бывает кайф и получше, чем от водки. Снова пришел (вкрадчивый такой, убедительный), снова угостил.

Через неделю Марэк с другом опять встретились с ним — уже в условленном месте: в отремонтированном здании бывшего скита. Тогда-то первый раз они с приятелем и укололись. Понравилось. И стали захаживать.

Уже через пару месяцев желание получить «дозу» стало невыносимым. А тут и «ломки» начались.

А незнакомец — «Сергей Кириллович» — вдруг из ласкового и обходительного стал жестким, несговорчивым. Сказал, что может помочь, но — теперь уже за услугу. Услуга заключалась в том, что за получаемую «дозу» парни должны периодически ложиться в новую маленькую больничку на так называемое «обследование». И никому ничего не рассказывать, иначе — им же хуже будет.

С того самого дня Марэк и живет в постоянном страхе. Потому что не ходить в больничку не может («ломает»), а ходить — страшно.

— А как происходит это «обследование»?

— Ложишься в больницу. Сначала вколят «дозу», потом дадут что-то выпить, потом подключают к голове какие-то электроды (там у них — супертехника: и компьютеры, и сканеры). Параллельно делают анализы с кровью. Но главное, что ты в тот момент — в полной отключке и не знаешь, что делают с твоей головой.

— И что, совсем ничего не помнишь?

— Да в том-то и дело, что воспоминания странные. Какие-то видения, люди незнакомые, разговоры. Иногда «картинки» повторяются. Иногда они добрые, иногда страшные. Мэри мне говорила, что это подкорка «выплевывает» самое потаенное. Она вообще считает, что и при алкогольном опьянении, и при наркотическом «закрываются» какие-то одни участки мозга, а «открываются» другие. И что все эти механизмы «захлопывания форточек» надо изучать, что это очень важно для науки. Но ей — для самого главного — надо заглянуть в мозг. И нужна особая аппаратура… Света, а вдруг однажды они вскроют мне череп?…

Мы быстро шли по лесу, иногда переходя на бег. Если бы не Марэк рядом, я бы уже сто раз умерла и от вскриков ночных птиц, и от падающих шишек.

— И много у нее таких подопытных?

— Человек десять — всегда. Их привозят сюда из Питера, из разных центров и фондов.

Об этом я уже догадалась.

Прошел где-то час нашей ходьбы-бега.

Марэк замедлил шаг:

— Уже близко. Надо идти осторожнее.

Они не должны тебя увидеть Последний километр мы шли совсем медленно, боясь выдать себя треском сухих веток под ногами. От такой ходьбы я быстро замерзла (черт дернул меня одеть с утра шорты). Я с тоской подумала о далеком утре уходящего дня, о своем радостном настроении, об ощущении новых открытий. Вот и наоткрывала…

Лес кончился неожиданно. Из-за низких кустов виднелась широкая поляна с крепким домом на высоком старинном фундаменте из огромных булыжников. Фундамент переходил в высокий цоколь, и я с тоской поняла, что — окна дома находятся слишком высоко над землей. Кругом не было ни души. Дом показался бы совсем мертвым, если бы не слабый свет, сочившийся сквозь занавески из двух окон.

Я взглянула на Марэка. Его взгляд стал совсем отсутствующим. Надо было спешить.

«Пошли!» Мы быстро и бесшумно пересекли поляну и оказались под стеной больницы. Прямо над головой тускло светило окно с отдернутой занавеской. «Иди», — шепнула я ему. И он медленно пошел вдоль стены по направлению к дверям.

У стены — чуть в стороне — я заметила березовую чурку и, легко подкатив ее под окно, встала на цыпочки и дотянулась до нижнего наличника.

Это напоминало обычную больничную палату. Шесть коек в два ряда со спящими молодыми мужчинами. За столом, под настольной лампой, сидела женщина в темной одежде и таком же платке. Вдруг она подняла голову от компьютерного монитора и посмотрела в окно — прямо на меня. Я втянула голову в плечи и чуть не полетела на землю. Минуты через три я снова заглянула в окно. Женщина уже стояла у одной из кроватей. Одеяло было отброшено, и я увидела, что к телу и голове пациента подключено множество каких-то датчиков. Женщина передвигала их с места на место, поглядывая куда-то в сторону (возможно, там стояла какая-то невидимая мне аппаратура).

Я спрыгнула на землю. Заглядывать в соседнее окно было бесполезно (занавески были задернуты слишком плотно, возможно, за ними был Марэк). Я медленно пошла вдоль дома. В пяти метрах от меня почти бесшумно открылась дверь; я вжалась в стену, к счастью, меня скрывала тень от фронтона крыши. На крыльцо вышли трое мужчин. Причем тот, что в центре, шел как-то странно, как сомнамбула или лунатик. Движения его были неуверенными, поэтому те двое поддерживали его за локти. Они сделали несколько шагов и остановились. Парень в центре что-то невнятно говорил. Мне показалось, что один из его сопровождающих записывал его речь, поскольку в руках он держал какой-то прибор.

Вдруг средний парень развернулся в мою сторону и поднял лицо к небу. «Мама! — услышала я жалобное. — Один… Зачем?… Мама!…» Голос показался мне очень знакомым. Было в нем что-то такое отчаянное, безнадежное: еще секунда, казалось, и он завоет на Луну. Я напряглась, всматриваясь. Он чуть опустил голову, и я ахнула: Юрка! Сосед!

Я попятилась назад, возвращаясь к той стороне дома, откуда мы с Марэком начали свой путь. Через полчаса появился и он. И бодрый, и смущенный одновременно. Поляну в обратном направлении мы пересекли незамеченными. Но я отдышалась лишь тогда, когда деревья скрыли из виду эту страшную клинику.

Как преодолели мы по ночному лесу обратный путь, я помню с трудом. Ноги гудели от непрерывного бега. Пару раз я так навернулась на скользкой тропинке, что чуть не свернула шею. Ветки хлестали по лицу. Живот сводило от голодных спазмов.

К тому же было совершенно очевидно, что я простудилась: горло раздирало кашлем, глаза слезились, горели лоб и щеки.

За полкилометра до пристани мы сбавили шаг.

— Зайдешь на теплоход? — спросила я Марэка. — Хоть накормлю тебя чем-нибудь.

— Нет, Света. Я же сказал — мне нельзя.

— Со мной можно. У меня вахтенный знакомый, он пропустит.

— Дело не в матросе… — Марэк опустил голову и крепко прижал меня к себе. — Помнишь, ты спросила про ошейник Холма. Эта косынка — условный знак. Таким образом я сообщил, что все в порядке, опыты идут успешно и можно менять пациентов. Кирка выбросила свой «флаг» в иллюминатор: это означало, что информация принята. Тогда я снял косынку с Холма. Я, Света, — связной Мэри с Островом.

Тишину ночи разорвало резким шлепком. Такой отчаянной и злой пощечины я не влепляла никому и никогда.

***

Я молила Бога, чтобы Кирки не оказалось в каюте (я не смогла бы объяснить причины своего столь ужасного внешнего вида). Тенью кошки прошмыгнула по изогнутым лестницам, соединявшим три палубы, дрожащими руками повернула ключ.

Никого. По каюте расплывался стойкий запах сладкого щербета: похоже, Кирка не раз за эту ночь принимала капли «синей радиолы».

Я за секунду разделась и бросилась в душ. Только там, стоя под струями горячей воды, под ее сильный шум я смогла наконец разрыдаться в голос. Я выла, кусала губы и зажимала рот ладошкой. Господи, как мне было страшно! Мне казалось, что я попала в капкан в центре волчьей стаи. Кругом меня окружали страшные, циничные люди. В любой момент любой из них мог просто раздавить меня, уничтожить.

Надо было бежать. Но — куда? С одной стороны скалистый, страшный остров, с другой — бескрайняя, холодная Ладога.

Я вспомнила Агентство и зарыдала пуще прежнего. Какими дорогими и милыми показались мне в эту минуту мои коллеги: вечно ехидная Агеева, Скрипка со своими неиссякаемыми, дурацкими историями про каких-то его девушек, темпераментный Князь, угрюмый Шах… Как бы я сейчас за ними — как за каменной стеной…

И все-таки делать что-то надо. Иначе, как я стала рисовать себе страшную картину, я могла никогда не оказаться среди вернувшихся на Речной вокзал.

«Хватит реветь!» — приказала я себе. От этого личного приказа неожиданно стало легче. Я отключила воду, завернулась в полотенце и вышла из душа. Открыла папку с бумагами, переданными мне Чайкой и Кашириным, достала последнюю справку Родиона про фонд «Очищение» и прочла то, о чем должна была прочесть давно и о чем догадалась только сегодня: в учредителях «Очищения» значилось одно физическое лицо — Мария Эдвардовна Блад.

Захлопнула папку и сунула ее на прежнее место — под дерматиновое дно спортивной сумки. Потом бросила взгляд на стол в поисках какой-нибудь еды. Под старой газетой лежал мой мобильный телефон. До этого я уже делала несколько попыток дозвониться до Питера, но — безрезультатно. В последнем отчаянии я стала нажимать кнопки знакомых номеров. Была ночь, и я звонила по домашним телефонам. Ни мама, ни Соболин, ни Агеева не соединялись. У меня дрожали руки.

Я — не надеясь ни на что — набрала Ваську. Вдруг пошли длинные гудки. Господи, если ты есть!…

Далеко-далеко, как будто на другой планете, раздался сонный и недовольный голос Василисы: «Алло!» — успела выкрикнуть я и в ту же секунду почувствовала, как дверь каюты открылась. Я резко обернулась и увидела Киру. Еще вчера утром этот ее взгляд я бы определила как «вопрос-облегчение», а сегодня — как «вопрос-подозрение».

Я соображала какие-то доли секунды.

И начала опасную игру.

«Алло! Мама, ты меня слышишь? Это я, Света». На том конце провода ощущалось замешательство: "Света, это — Василиса.

Ты — выпила?" — «Мамочка, я тоже очень соскучилась. И очень-очень хочу домой». — «Света, что-то случилось? Говори». — «Мам, поздравляю тебя с днем рождения… Позвони, пожалуйста, Родику, скамей, что накануне отъезда я получила все его открытки. И очень ему благодарна. Особенно за последнюю. Так и передай: особенно — за последнюю! Я с ним совершенно согласна». — «Света, я ничего не поняла, но все запомнила. Что еще?» — «И пусть без меня там поменьше водки с томатным соком пьет, приеду — разберусь». — «Дальше». — «А Вере Никитичне передай, чтобы за Юрку не беспокоилась: все будет в порядке». — «Это все, Света? Ты там держись!» — «Умница ты моя! Как я тебя люблю! Пока».

Я нажала на кнопку и положила мобильник.

— Ты где была? Я весь теплоход облазила! — Кирка жала меня к столу.

Я облегченно выдохнула: мои слова по телефону не вызвали у нее никакого подозрения.

— Ой, Кирка, не спрашивай! «Затрахали, замучили, как Пол Пот Кампучию», — процитировала я «Интердевочку». — Кирка, у меня — роман, да какой! — сочиняла я на ходу.

— С кем? — обалдела она искренне.

— С капитаном! — врала я, будучи уверенной, что на «Котлине», как и на любом судне, непременно должен быть капитан.

— Рыжий такой, с усами? — сузила глаза Кирка.

— Он! — Я с облегчением села на койку.

— То-то, я смотрю, — видок у тебя совсем затраханный.

— Еще бы: целый день и полночи из койки не вылезать…

Я подумала, что выиграла этот раунд и мысленно похвалила себя. Главное — не совершать ошибок впредь: я их и так наделала чересчур много.

Но Кирка вдруг улыбнулась какой-то ненормальной, хищной улыбкой и двинула меня по плечу так, что я чуть стену не пробила головой.

— Ты что — пьяная? — Я вдруг испугалась такой Кирки.

— Я — пьяная, я и протрезвею. А вот тебе, милая, душ бы холодный не помешал. — Она подошла к столу, взяла мой мобильник и засунула в карман. — Это чтобы тебе не пришло в голову Обнорскому звонить…

— Кира, что с тобой? — Мне стало совсем страшно.

— Говоришь, «затрахали — замучили»? Милочка, знать бы тебе надо, что капитана теплохода «Остров Котлин» зовут… Эмма Владимировна Верещагина. Единственная женщина капитан на все пароходство!…

Она решительно направилась к двери.

— И попробуй пикнуть до Питера. Ты Мэриных горилл видела…

Мне показалось, что это не дверь за Киркой закрылась, а крышка гроба моего захлопнулась.

***

Так я сидела — в ступоре — минут пятнадцать. Может, спала даже, потому что температура у меня поднималась с каждой минутой.

Плакать уже не могла: обессиленная от недосыпа, голода и простуды, еле держалась на ногах. В это время мой теплоход, пройдя Ладогу, подходил к Нижним Ветлугам. Но как бежать? За дверью не раздавалось ни звука.

Я снова зашла в душ, склонилась над раковиной: кажется, меня даже вытошнило…

Вдруг за стеной я услышала голоса: мужской и женский. С трудом сообразила, что там — душевая Мэри. Да и голос, похоже, был ее, Я напряглась.

«Это катастрофа!… Я его знаю… Хохлов… Я за что вам плачу?… Жесткий государственник!… Не могли Таньку прикрыть!… Он через ЗакС закроет фирмы… Только не Хохлов!… Я сказала — устранить!…» В ответ мужской голос бубнил что-то невнятное. Потом кто-то за стенкой включил воду, и голоса перестали быть слышны.

Думать над всем этим я не могла. Звать на помощь — нельзя. Тогда я накрасила алой помадой губы (кровавые губы, кровавая Мэри, кровавые круги перед глазами…), сделала жирный отпечаток на чистом листе бумаги (такие поцелуйчики дарят на открытках-валентинках) и просунула его под дверь. Легла на койку и, кажется, уснула.

В себя пришла от шепота за дверью:

— Све-та! Ты — здесь?

Я бросилась к дверям, узнав голос вахтенного:

— Сереженька; только — тихо. Меня — заперли.

— Потерпи, я сейчас.

Его не было довольно долго. Теплоход уже стоял какое-то время у причала. В иллюминатор было видно, как по лугу гуляли в венках из одуванчиков стареющие медсестры.

Вдруг дверь тихо приоткрылась, и в каюту прошмыгнул Сергей.

— Украл «запаску». Что тут у тебя происходит?

В руках он держал бумажный слепок моих губ. Схватил меня в охапку, запрокидывая голову, ища губы.

— Сергей, только не сейчас. Мне надо бежать…

Я в двух словах, переврав всю суть, нарисовала жуткую картину со злодеями и преследованиями.

— Помоги мне незамеченной сойти на берег.

Сергей кивнул и снова куда-то исчез.

А вернулся… с комплектом мужской матросской одежды. Совсем не стесняясь, я переоделась при нем, стерла помаду.

— Пошли.

Он секунду потоптался у дверей.

— А потом… в городе?…

— Дай сначала до него добраться.

Он вышел первый, пряча на груди пакет с моими документами. Я тоже прошмыгнула на луг, где быстро затерялась в толпе праздношатающихся и, обогнув бревенчатые домики, скрылась в лесу.

Там, как я знала, была дорога. Мне предстояло чуть не пол-области проехать на попутках, чтобы часов на десять раньше теплохода оказаться в Питере.

***

Потом я узнаю, что в это раннее время в Питере Василиса, переполошив все Агентство, мчалась в такси на Зодчего Росси, где Обнорский намеревался проводить экстренное совещание. Но еще до этого он обложил Ваську таким матом, что она даже мне потом стеснялась передать его слова.

В общем, если его ненормативную лексику переводить на привычный язык, это звучало примерно так:

— Что-о? Опять Завгородняя? Опять в «мерседесе», а мимо мужики с наганами бегают? Я разорву ее на части, пусть только появится в Питере!…

Васька поначалу даже слово вставить не могла. А потом тоже стала орать и вроде даже два раза Шефа «козлом» обозвала.

Когда они наорались, она сумела-таки вкратце передать ему мои слова.

Обнорский пришел в себя, подумал и разбудил Каширина:

Тут Светлана Аристарховна «маляву» с Острова прислала, надо бы мужиков собрать, покумекать…

И они поехали в Агентство. Васька тоже туда примчалась. Она, как мне потом долго все будут красочно живописать во всех деталях (причем деталей раз от разу становилось все больше), как фурия влетела в кабинет Шефа, вопя и продолжая размазывать слезы по щекам. Василиса обвиняла всех сразу. Сидят, мол, здесь, отъевшиеся бугаи, а бедную несчастную девочку сослали на Остров в какое-то бандитское логово. Там ее, конечно, пытают: белые рученьки небось наручниками прикованы к корабельным переборкам, о роскошную грудь тушат сигареты…

Васька взвинтила себя так, что ее пришлось отпаивать коньяком. Когда ее более-менее успокоили, мужики начали совещание.

Каширин доложил об «открытках», которые он «послал» Завгородней (то есть — мне) накануне отплытия на Валаам. Фамилия Блад была «запеленгована» сразу. Зураб сообщил, что Вера Никитична — моя соседка, что Юрка — не ее сын (как подумали они сразу), а тоже — сосед, которого мне было велено навестить в «Очищении».

Каширин представил последнюю открытку про «Очищение» — с Блад в учредителях.

Обнорский, хорошо знающий английский, моментально сопоставил водку с томатным соком с «кровавой Мэри» и с Марией Блад (это только я через двое суток на Валааме сообразила, что Блад с английского — «кровь»)…

Кстати, когда на первом этапе они расшифровали мой телефонный звонок, сам Обнорский произнес фразу, которую потом для меня и по моей же просьбе долго цитировало все Агентство: «А что, мужики, растет наша Завгородняя!…»

Естественно, что никакого труда им не стоило выяснить, что «кровавая Мэри» находится в эти часы со мной на теплоходе.

И что, скорее всего, мне грозит опасность с ее стороны. И они стали думать…

***

Водитель грузовика уже на второй минуте пути прекратил свои домогания, потому что я сунула ему в нос редакционное удостоверение и сказала, что если он не будет гнать и я умру «от температуры сорок» в его машине, то он — тоже труп.

Как мы ехали, не помню совсем. Я засыпала или впадала в бессознательное состояние, голова моталась из стороны в сторону. Кажется, я даже бредила.

…Когда наконец увидела на горизонте спальные массивы Питера, мне показалось, что прошло где-то полгода с того момента, как я покинула родной город.

— Встаньте где-нибудь на видном месте и вызовите «скорую». — Это последнее, что я реально запомнила из окончания поездки. Все остальное было нереальным: белые тени, запах лекарства, противный вой сирены…

***

— Света, ты меня слышишь?

Голос был очень знакомый, но постоянно ускользал из сознания. Я попробовала открыть глаза: веки были налиты каким-то металлом. Потом сквозь пелену проступили лица: Васькино, Шефа, Соболина, Каширина…

Они все были здесь. Я почувствовала, что слезы сами катятся по щекам. Наверное, вот так умирают от счастья…

— Света, ты меня слышишь? — снова спросил Обнорский.

Я кивнула.

— Тебе нечего больше бояться. Мы — с тобой. Кризис миновал, ты быстро поправишься.

Я снова кивнула.

— А теперь — о деле. Несколько часов назад в Мельничном Ручье у подъезда собственного дома убит только вчера назначенный новый главный врач наркодиспансера Хохлов…

У меня потемнело в глазах. Я пыталась собрать воедино разлетающиеся мысли.

…Мельничный ручей. Мельница. Мельница Сампо. Марэк. Холм. Хохлов…

— Света, — пробивался сквозь мое уплывающее сознание Обнорский, — через два часа к пристани подойдет теплоход «Остров Котлин». Мы будем его встречать.

К тому, что ты сказала Василисе по телефону, ты можешь еще что-то добавить?

— Мэри Блад! Это — она…

Обнорский уже кому-то звонил по телефону: "Завгородняя все подтверждает.

У нее много других реальных фактов. Приступайте к операции…"

Сознание уплывало. В лихорадочном мозгу мелькали разрозненные слова и картинки. Зеленые кошачьи глаза кельтской ведьмы. Синий пионерский галстук на шее пса. Чайки в иллюминаторе. Плачущий мальчик с горящей щекой на пристани.

Грустная песня Калевалы:

Если кто там поднял ветку,

Тот нашел навеки счастье.

Кто принес к тебе верхушку,

Стал навеки чародеем…

ДЕЛО О «ГРОБОКОПАТЕЛЯХ»

Рассказывает Зураб Гвичия

«Гвичия Зураб Иосифович, 40 лет, корреспондент отдела расследований. Закончил Рязанское высшее военное воздушно-десантное училище, участник боевых действий в Афганистане. После увольнения из ВС в 1996 году работал в частных охранных структурах. Квалифицированный и надежный сотрудник АЖР, настойчив в поиске информации, коммуникабелен. Женат четвертым браком. В последний год качество его текстов заметно улучшилось».

Из служебной характеристики

Выборг мне всегда нравился.

Уютный маленький городишко. Тихие улочки, приятные дома. Старинный замок, наконец.

Одним словом, Выборг мне всегда нравился. Но…

Только не в полночь, когда льет проливной дождь.

Я стою у памятника Ленина на площади его же имени. Жду человека. Посредника.

Он сообщит мне место встречи с покупателем.

Где— то неподалеку часы бьют половину первого ночи. Всего один гулкий удар.

Я стою под дождем и на всех известных мне языках поминаю добрым словом Глеба Спозаранника и Нонну Железняк, которые меня в эту историю втравили.

А началось все с того, что я пришел к Глебу Егоровичу проситься в отпуск…

1

— Вы с аквалангом плавать умеете, Зураб Иосифович?

Я оторопело уставился на шефа. Но — Спозаранник не шутил. Он был серьезен.

Как всегда.

— В принципе, — неуверенно отозвался я.

— Это не ответ, — Глеб Егорович всегда требовал четкости. Прямо как сержант в Рязанском училище ВДВ, который терзал наш взвод все время учебы.

— Когда-то меня посылали на курсы повышения квалификации… — начал я и осекся: акваланг? При чем здесь акваланг, я ведь об отпуске пришел разговаривать! — В чем, собственно, дело, Глеб Егорович? — Ну не могу я отчество шефа фамильярно-запанибратски выговаривать:

«Егорыч». Стараюсь, тянусь, чуть не по буквам выговариваю: «Егорович».

— Есть одна тема… — впервые я видел, как Спозаранник мучительно подбирает слова. — Она требует своего рода специальных навыков.

— А отпуск? не удержался я. — Июль на дворе…

Спозаранник посмотрел на меня страдальчески:

— Зураб Иосифович, вы должны понимать ситуацию. Наш отдел выполняет ответственное задание. Кадров не хватает.

И я уверен, что тема вам понравится.

«Что— то с шефом неладно», -подумал я. Он никогда прежде категориями «понравится — не понравится» не пользовался.

Съел что-то на завтрак не то? Если же о ситуации говорить, то — прав шеф. Крыть нечем: тема действительно «рисовалась» серьезная. Коля Повзло, Родик Каширин и Жора Зудинцев — почти два месяца уже работают на Ставрополье, помогают местным товарищам в борьбе с коррупционерами. В Питере у Спозаранника только два человека остались: Нонна Железняк и я.

И тут еще эта тема. С аквалангом.

— В восемнадцать ноль-ноль придет Нонна, — подвел шеф черту под разговором. — Она вам все объяснит. Я уверен: тема вам понравится.

Вот! Опять это — «понравится»!

2

После истории с «воскресшим мертвецом» отношение ко мне Спозаранника изменилось.

Не могу сказать, в чем именно.

Просто стало иным. Меньше придирок не по делу.

Хотя за «проколы» в моих материалах — особенно логические — он по-прежнему громил меня нещадно.

К самой же истории с воскресением Юры Сметанина, ныне уже покойного сотрудника фирмы «Сенат», мы никогда не возвращались. История закончилась в кабинете Обнорского, которому я рассказал все.

Костю Пирогова мы перехоронили. Он теперь лежит на Северном кладбище, рядом с женой и дочкой. Мать Сметанина умерла вскоре после пожара, в котором погиб ее сын. Слишком она сына любила.

Какой-то дальний родственник — не то бизнесмен, не то мелкий чиновник в большой организации — похоронил мать и сына Сметаниных на Богословском кладбище. Мол, так мать Юры Сметанина хотела.

Пусть так.

Покойтесь с миром.

3

Нонна опоздала на тридцать минут. С порога объявила, что задержалась у врача. Что у нее будет девочка. Что она очень меня любит, а потому не сомневается, что…

— Спасибо, конечно, — сказал я. — Что за тема-то?

Нонна выдержала эффектную паузу:

— «Гробокопатели».

— Кто? — переспросил я. — Какие такие «гробокопатели»?

— «Гробокопатели», — медленно и с нажимом повторила Нонна, наслаждаясь эффектом. И пояснила:

— Ну, знаешь, которые из моря достают разные старинные предметы на продажу.

— Это кому-то интересно? — спросил я.

Железняк тяжело вздохнула:

— Один прощелыга оценил все, что лежит на дне Финского и Выборгского заливов, почти в миллиард долларов.

— А что там лежит? — спросил я.

— По крайней мере — 10 тысяч кораблей. Это и драккары викингов, и новые яхты. Много всякого.

— Ни фига себе! — присвистнул я.

— Эти ребята работают по следам одной небольшой общественной организации. Называется она «История моря».

— А кто работает?

— Я же говорю — «гробокопатели».

— Но — кто именно?

— Не всё сразу, — Нонна сделала себе чай, устроилась в кресле. — Есть такой человек — Кирилл Анатольевич Шаталов…

***

Нонна говорила долго. Но при этом ни разу не заглянула в блокнот. Вот это память!

В 1989 году Кирилл Анатольевич вышел в отставку. Уволился из ВМФ в звании капитана первого ранга. До этого года три-четыре командовал на навигационном факультете одного из училищ в Питере.

А до этого был на Северном флоте. Последняя должность на Севере — начальник штаба дивизиона атомных подводных лодок. И вот — отставка.

Поначалу Кирилл Анатольевич заскучал. Затосковал.

Потом случайно услышал о команде ДОСААФ, которая в Выборгском заливе нашла бронекатер времен Великой Отечественной. Шаталов очень хорошо помнил такие бронекатера. Мальчишкой еще он их видел в Кронштадте, где служил его отец.

Кирилл Анатольевич засобирался в Выборг, где тогда еще работали поисковики из ДОСААФа. Он разыскал их в порту, на одном из старых причалов. Ребята ходили в море на старом баркасе.

У них как раз неприятность случилась: оперативный дежурный-погранец не давал «добро» на новый выход. Шаталов взялся уладить проблему. Доехал до Высоцка, пришел в штаб пограничного дивизиона, добился встречи с оперативным дежурным.

Это был один из его выпускников. Тот объяснил, что у ребят нет штурмана. Поэтому и не выпускает. Шаталов спросил: если я штурманом пойду — выпустишь?

Выпустили поисковиков в Выборгский залив. Кирилл Анатольевич привел их на место. Сидел на борту, пока ребята ныряли. И вдруг один из них предложил Шаталову тоже нырнуть, самому посмотреть на катер.

С этого для Шаталова и началась подводная археология.

Пару сезонов он работал под Новгородом, на Волхове, с археологами из Академии наук. Искали тогда не то ганзейский когг, не то — русскую ладью. И нашли!

Потом решил попробовать поработать самостоятельно. Благо, двое из «его» поисковиков остались в Выборге и продолжали нырять. Некто Слава Немчук и Паша Савельев. Они в порту Выборга работают, в доках. А в выходные и во время отпуска продолжают нырять. Они мне и подсказали, где можно посмотреть что-нибудь интересное…

(— Бухта Дальняя? — спросил я.

Нонна посмотрела на меня с интересом:

— Она самая. Откуда знаешь?

— Читал. По-моему, в «Смене».

— Было дело…)

Шаталов получил открытый лист такой уж порядок — на подводные разыскания на двух объектах в бухте Дальняя от Академии наук. Собрал команду таких же, как он сам, подводников-отставников. Они вышли в море на старом баркасе. Начали нырять.

— И нашли. Нашли! — Голос Нонны звенел от восхищения. — Это был шведский брандер. Потом уже выяснили, что этот корабль затонул во время морского сражения в Выборгском заливе в 1732 году. А тогда была эйфория: нашли! Под этим делом подняли с брандера пригоршню медных гвоздей и пару ядер. И только потом задумались: куда находки девать?

Был тогда в экспедиции человек из Института археологии АН. Вадим Петрович Нерпов. Он предложил оставить находки на память. Себе то есть. Шаталов отказался и сдал все в музей в Выборге.

***

— Все было хорошо до прошлого года. — Нонна сделала эффектную паузу.

Я не удержался, спросил:

— А что случилось?

— Я говорила: «гробокопатели».

— И при чем здесь Агентство? Мы же не сыскное бюро…

— Помнишь, с месяц назад в Выборге задержали двоих юношей?

— Мало ли кого в Выборге задерживают!

— Об этом еще Витя Шаховский писал. У них изъяли старинную шпагу. Примерно XVIII века.

— Припоминаю… — многозначительно пробормотал я, чтобы не казаться совсем отсталым. Я помнил, что Витя ездил в Выборг, но зачем — не выяснял. У меня как раз дома кое-какие семейные неприятности случились. Нужно было ими заниматься.

— Шаталов утверждает, что это шпага с одного из кораблей, которые затонули в Выборгском заливе во время сражения между нашими и шведами в тысяча семьсот… Ну, в общем, давно дело было.

— Но он же и без того знает, что кто-то по кораблям шарит…

— Это не он у нас помощи попросил.

Мы его разыскали: Витя и я. И предложили ему план.

— Гениальный?

— Хотелось бы думать. Мы предложили ловушку устроить. Пустить слух по Выборгу, что на таком-то корабле нашли то-то и то-то. А уже на месте изловить нехороших мальчиков.

— Вот так? Просто и конкретно? — хмыкнул я.

— Все получилось. Шаталов уже ловушку приготовил.

— А я здесь при чем? Витя в деле, все знает.

(Море. Я ощутил, как подо мной плавно колышется палуба катера. Солнце светит волны шумят, ветерок легкий обдувает…)

— Шаху нельзя. Он слишком давно в Выборге мелькает. Его многие знают. А тебя — нет. Пойдешь с Шаталовым.

— Я вообще-то об отпуске думал…

(Море…}

Нонна была терпелива. Она помолчала пару минут, а потом задала вопрос, что называется, «в лоб»:

— Так ты едешь или нет?

Я колебался.

(«Гробокопатели», корабли, акваланги…)

Когда-то мой дед, бывший начальник НКВД Грузии, говорил мне: «Тебя, Зураб. погубят не женщины. Тебя жажда приключений в могилу сведет».

(Море…)

— Еду!

4

Бывает такое: первый раз встречаешь человека и понимаешь, что он тебе уже нравится. Нечасто, но бывает.

Когда на следующий день я к вечеру добрался до ворот старого порта Выборга, Шаталов меня уже ждал. Мужчина чуть старше средних лет, невысокий, сухопарый.

Рукопожатие Шаталова было крепким и решительным.

— Кирилл Анатольевич Шаталов.

— Зураб Гвичия.

— Новороссийск? — спросил Шаталов.

— Не понял?

— Училище в Новороссийске?

— Рязань. Рязанское училище ВДВ.

— Разведка?

— Да.

Мы прошли ворота.

— Вы меня извините, Зураб, что спрашиваю. Привычка.

— Понимаю, — кивнул я, невольно перенимая неторопливый и размеренный стиль общения Шаталова.

— Нонна вам уже объяснила, в чем дело?

— В общих чертах.

— Вы сами все увидите…

***

Выйти в море сразу нам помешал шторм: малым судам запретили покидать порт.

Мы отсиживались в небольшом сарае рядом с Выборгским портом. Халупа (она же — эллинг) принадлежала Паше Савельеву, молодому еще парню. В свободное от погружений время (его выражение!) Паша работал менеджером в одной солидной фирме при порте в Высоцке. О своем особом увлечении, как я понял, ни он, ни Слава Немчук старались не распространяться.

Уже давно они умудрились выкупить у ЛенВМБ тот самый баркас «Стремительный», на котором ходили в море еще поисковиками. Суденышко они малость переоборудовали. Поставили декомпрессионную камеру, установку для зарядки аквалангов. Чуток переделали тесные каюты.

Пока Паша дорабатывал до отпуска, Слава Немчук не терял времени и ходил на баркасе в море: возил туристов, желающих понырять. Бизнес не совсем правильный, но и вроде бы не запрещенный.

Похоже, исключение и Паша, и Слава делали только для Шаталова.

***

Наше ожидание закончилось на третьи сутки. Под вечер.

Когда я уже засыпал, меня растолкал Слава:

— Вставай, Князь! Отходим!

— Что? — спросонья я не очень понимал, о чем Немчук толкует.

— Шторм заканчивается. Запрет отменили. Выходим!

Сон слетел. Я торопливо засобирался: затолкал в сумку вещи, которые успел уже вытащить.

Через час мы были в море.

5

С запада, севера и востока небольшую бухту закрывали скалистые берега.

Она была открыта только на восток. Вход в бухту перекрывали два каменистых острова.

Баркас малым ходом вошел в нее.

— Четыре года назад мы нашли здесь линейный корабль. Шведский, — объяснял мне Шаталов. Мы стояли на носу баркаса. — Пока руки не доходят его обследовать.

— Какая здесь глубина? — спросил я.

После открытого простора Выборгского залива в замкнутом спокойствии бухты я чувствовал себя зажатым.

— У северного берега — метров семь, у западного — около восьми, а вот там, — Шаталов показал на гряду камней у южного берега бухты, — до пятнадцати метров. Там мы линкор и нашли. Похоже, во время сражения корабль пытался укрыться здесь, но налетел на подводные камни, разломился и затонул.

Я еще раз оглядел бухту.

— Это и есть ловушка?

— Она самая, — Кирилл Анатольевич показал за корму. — За вот тем большим островом мы спрячемся. И будем ждать…

«гробокопателей».

— А если у них есть радар?

— Вряд ли.

— Вы уверены, что они появятся?

— Конечно. Я им такую «конфету» подсунул.

— «Конфету»?

— Примерно неделю назад мы с ребятами пустили в городе слух о ценности этого линкора.

— И все?

— Кое-кто уже «клюнул». Я знаю.

— Откуда?

— Вы задаете слишком много вопросов, Зураб.

— Вы даете слишком мало ответов, — парировал я.

6

Я инстинктивно зажмурил глаза, когда уходил под воду. Потом решился их чуть приоткрыть.

Маска! Она для того и сделана, чтобы тебя защитить!

Я осторожно вдохнул-выдохнул, чувствуя, что за моей спиной вверх, к поверхности, поднимаются пузырьки воздуха.

Шаталов нырнул первым и уже ушел вниз. Я видел только свет фонаря и его смутный силуэт.

И вдруг испугался одиночества. Глянул наверх, туда, где темнело днище «Стремительного», потом перевернулся головой вниз, неловко ударил ластами и пошел вдогонку за Шаталовым.

Он ждал меня рядом с чем-то большим и темным. Жестом показал, чтобы я приблизился. И… взял меня за руку. Я едва не отпрянул: что это? зачем? Шаталов потянул меня за собой, чуть вперед и вниз, вдоль темного предмета, к странному выступу. Заставил меня коснуться этого нароста.

Пушка! Настоящая пушка! Сколько ей лет? Кто ее сделал?

Я осторожно провел рукой по стволу, который сделал свой последний выстрел еще до рождения моего прадеда.

Кирилл Анатольевич дернул меня за руку и показал: наверх! Поднимайся наверх!

Я нехотя подчинился. Поднимался я медленно. Как меня и учили на курсах повышения квалификации.

Странные это были курсы: мы, трое офицеров из ВДВ, попали в одну группу с морпехами. Три недели нас учили мокрым делам. Именно так — мокрым. Мы заделывали «пробоины» в корпусе надводного корабля и подводной лодки, учились нырять с аквалангом. И прочим другим премудростям. Например, как пить водку по-ихнему, по-морскому. Странные это были курсы.

Я вынырнул метрах в десяти от борта «Стремительного». Слава Немчук и Паша Савельев помогли мне подняться на палубу и снять акваланг. Как ни хорошо было внизу, на глубине, пусть и небольшой, но воздух показался свежим и пьянящим.

— Ну как? — спросил Паша.

Я ничего не ответил. Слова могли только все испортить. Он больше ничего не спрашивал, улыбнулся: понял, мол, что ты думаешь.

Шаталов поднялся минут через десять после меня. Сам вскарабкался на борт.

Стянул маску. Его лицо светилось от предвкушения.

— Порядок? — спросил я.

— Полный. Самый полный! — Кирилл Анатольевич вскинул большие пальцы на руках.

7

Не люблю ждать и догонять… Кто это сказал? В какой книжке я мог такое прочитать? В каком фильме услышал? Название крутилось совсем рядом.

Но никак не удавалось его ухватить.

8

Мы заперли Славу Немчука и Пашу Савельева в разных каютах. На всякий случай. Паша сидел под замком тихо, а Немчук барабанил в дверь и громко матерился.

— Молодец, Зураб, — Шаталов удовлетворенно потирал руки. Но тут же запечалился:

— Не думал, что Слава и Паша в этом замешаны.

***

Я почувствовал что-то неладное утром, на второй день засады. Немчук и Савельев о чем-то тихо переговаривались в рубке. Слава горячился, а Паша вяло возражал.

Они замолчали, когда я вошел в рубку:

— Что нового? — спросил я.

— Шторм приближается, — ответил Слава. — Уходить надо.

— Шторм? — Я оглядел безоблачный горизонт.

— По радио только что передали, — пояснил Слава.

— Понял.

Я вышел на палубу и сел на носу. Солнце едва поднялось над горизонтом, но уже припекало. Думать было лень.

Шторм приближается… По радио только что передали… Но… Радиостанция еще не работает!

Накануне вечером Шаталов заметил, что аккумуляторы у переносной станции сели. Слава предложил подсоединить радио к сети баркаса, но Кирилл Анатольевич отказался. Он уже подозревал? Или — опасался?

Шаталова я нашел внизу, он заканчивал зарядку аквалангов.

— Кирилл Анатольевич, давайте поговорим начистоту.

— Что-то случилось?

Я глубоко вдохнул и выпалил:

— Вы своих ребят тоже подозреваете?

— Не понял? — Он аккуратно положил акваланг в специальный шкаф и взял следующий. — С чего вы взяли?

— Радио можно было к сети подключить. Пока аккумуляторы заряжаются.

— Конечно.

— Почему вы этого не сделали?

— Не подумал.

— Знаете, что самое интересное?

— Что?

— Я вам не верю.

— И правильно делаете. Зачем старику верить. Вдруг я свихнулся?

— На сумасшедшего вы не похожи.

— И на том спасибо. — Шаталов присоединил акваланг к аппарату. — Что-нибудь еще… — Кирилл Анатольевич не договорил. Прислушался. Показал рукой на трап в дальнем конце небольшого коридора. И я тоже услышал приглушенные шаги, а потом мелькнула тень.

Или мне показалось?

Мы переглянулись и стали молча пробираться на палубу. Вылезли наверх через люк на носу. Немчук и Савельев были в рубке.

— Они стащили аккумуляторы, — гневно прошептал Шаталов. — Пока мы с вами трепались, они стащили аккумуляторы!

— Значит…

— Ничего это не значит!

***

Шаталов бросился вперед, к рубке.

Я старался от него не отставать. Мы застали Славу и Пашу в тот момент, когда они уже включили рацию и пытались ее настроить на нужную волну. Савельев заметил нас первым: толкнул Немчука — смотри! берегись! Слава резко обернулся и попытался с ходу атаковать Шаталова.

Кирилл Анатольевич увернулся и сбил Славу с ног, навалился сверху. Савельев прыгнул на меня. Он был моего роста, но намного тяжелее. Я с трудом увернулся, отступил назад и споткнулся о порог двери. Паша с мрачным и сосредоточенным лицом навалился на меня, прижал к дощатому настилу палубы.

Я напрягся, выгнулся всем телом — вот они, рефлексы! — и перебросил Савельева через себя. Паша нелепо взмахнул руками, сдавленно вскрикнул — аи! — и полетел в воду.

Шаталов по-прежнему прижимал Славу к полу в рубке. Оглянулся через плечо, увидел, что я уже «освободился», бросил сквозь сжатые зубы:

— Князь!

Я поднялся на ноги, помог встать Шаталову. Вдвоем мы оттащили Немчука вниз и заперли в каюте. Он сразу принялся барабанить в дверь.

Паша забрался на палубу сам. Он сидел на носу, судорожно ухватившись за фальшборт. Мы помогли ему подняться.

— Чья была идея? — спросил Шаталов.

— Его, — Паша мотнул головой вниз. — Славы.

— Кто? Кто должен сюда прийти?

— Воронцов.

— Откуда вы его знаете?!

— Вы же сами нас познакомили. Три года назад. В прошлом сезоне, когда ваши ребята уже закончили работу, Воронцов приехал в Выборг и нашел меня. Предложил подзаработать.

— Он был один?

— С ним какой-то Лукин Саша приехал.

— И сколько они вам предложили?

— По — двадцать процентов. Мы тогда со Славой по семь с половиной тысяч заработали.

— Воронцов продавал?

— Лукин. У него старые знакомцы в Выборге. Он им и продал.

— Когда они должны появиться?

— К вечеру.

— Откуда знаешь?

— Немчук говорил.

Мы проводили Пашу вниз. Он шел сам и не сопротивлялся. Только в дверях каюты остановился:

— Что со мной будет?

— Поживем — посмотрим, — провор чал Шаталов.

— Это… Я сяду в тюрьму?

— Иди. — Шаталов подтолкнул Паил внутрь и с силой захлопнул дверь. Из своей каюты продолжал вопить Немчук.

Мы вернулись на палубу. Шатало! включил рацию, настроился на канал пограничников. Но в эфир не вышел. Заметил мой удивленный взгляд и пояснил:

— На всякий случай. Погранцы обещали помочь, если что будет не так.

— И что теперь?

— Будем ждать. Ничего другого нам не остается.

— Кто такие Воронцов и Лукин?

— Воронцов — археолог. Он с Нерповым начинал. Когда тот умер, Воронцова ко мне в экспедицию отрядили.

— А Лукин?

— Авантюрист, — не сказал, а выплюнул Шаталов. — В начале девяностых раздобыл где-то военно-морские карты с промерами дна. Там все объекты указаны. Саша поприкидывал и отметил самые интересные. Пытался с Нерповым подружиться, но ничего не получилось — не успел. Потом познакомился с Воронцовым. Они сначала одну туристическую фирму в дело хотели втянуть: подводные туры и прочее. Но пограничники «зарубили»: потребовали дополнительные согласования и прочее, — Шаталов улыбнулся словно бы про себя. — А сейчас вот так промышлять стали.

— Семь с половиной тысяч — это много?

— За три-четыре дня работы? — спросил Шаталов. — По-моему, нормально.

9

Ждать пришлось почти пять часов.

Каждый час мы с Шаталовым менялись: один вставал в рубке с биноклем, второй шел отдыхать. Море казалось тихим и безмятежным. Эта картина успокаивала. Клонило в сон.

Около пяти часов Шаталов меня, уже задремавшего, растолкал:

— Начинается! — Он протянул мне бинокль.

В бухте, у южного берега, я разглядел небольшую посудину.

— Это они?

— Точно. Вот тот, высокий — Воронцов.

— А второй — Лукин?

— Да.

Я еще раз оглядел палубу небольшого судна.

— Их только двое?

— Похоже на то. Я знаю этот катер Он одному отставному менту принадлежит. Мент сейчас в областном ЗакСе работает. А Лукин у него катер по дружб" берет.

— Они сейчас нырять будут?

— По очереди. Видите, Воронцов акваланг надевает.

Я подивился острым глазам Шаталова.

— Вижу. Что мы делать будем?

— Подождем, пока Воронцов нырнет.

Тогда подойдем и поговорим.

— Вот так, запросто?

— Именно. — Шаталов ушел в рубку.

Я остался на носу и продолжал разглядывать палубу небольшого катера. Воронцов начал спускаться по небольшому блестящему трапу. Скрылся под водой.

— Нырнул!

— Вижу! — Шаталов завел мотор и осторожно повел катер вокруг острова. Лукин смотрел на воду и пока нас не заметил.

10

Что случилось с Воронцовым под водой, мы так до конца и не узнали. Потом, уже в больнице Приморска, врачи сказали, что он получил баротравму легких.

Мы были метрах в трехстах от катера, когда Воронцов вдруг выскочил на поверхность, кинул что-то на палубу и сразу ушел вниз, под воду. Ветер донес до нас обрывки крика Лукина.

— Зураб! — позвал меня Шаталов. — К штурвалу.

Я бросился в рубку, перехватил рулевое колесо.

— Что случилось? — крикнул я Шаталову.

— Не знаю! — Он бросился вниз. Меньше чем через минуту он выскочил на палубу с аквалангом в руках. — Подходи к катеру!

Лукин заметил нас. «Стремительный» ударил катер бортом, Шаталов перепрыгнул через леер. Повернулся ко мне.

— Не глуши мотор!

— Кирилл Анатольевич? — обалдело пробормотал Лукин, шагнул навстречу.

Шаталов оттолкнул его:

— С дороги, идиот!

Шаталов быстро надел акваланг, нацепил маску, продышал клапаны и бросился в воду.

Уже потом он мне рассказал, что нашел Воронцова на самом дне, рядом с пушкой. Той самой, которую он показывал мне накануне. Парень был без сознания, но дышал: над ним поднимались пузырьки воздуха. Шаталов начал медленно подниматься.

Только через пятнадцать минут Шаталов и Воронцов показались над водой. Кирилл Анатольевич подтолкнул Игоря наверх. Мы с Лукиным втащили Воронцова на палубу катера. Помогли выбраться Шаталову.

— Одеяло! — рявкнул он, как только сорвал маску. — Заверните его в одеяло.

Пока Шаталов стаскивал акваланг, Лукин сбегал за одеялом.

— Плотнее! — командовал Кирилл Анатольевич, стаскивая ласты. — Несите его на «Стремительный».

— А катер? — спросил Лукин и получил тяжелую затрещину от капитана первого ранга:

— Идиот! Он сейчас помрет!

Мы перетащили Воронцова на борт баркаса. Шаталов разворачивал «Стремительного» к выходу из бухты. Включил рацию:

— Внимание! Шаталов вызывает оперативного дежурного! Шаталов вызывает оперативного дежурного! Шаталов…

— Слушаю, Кирилл Анатольевич. Самарин на связи.

— Имею на борту пострадавшего. Направляюсь в Приморск. Нужна барокамера.

— Понял, Кирилл Анатольевич. Я предупрежу больницу. До связи.

— Отбой.

Вот это была гонка! «Стремительный» оправдал свое вычурное название. Машины баркаса выдали полную свою мощность.

В Приморске мы были через полтора часа.

11

На входе в гавань нас встретил пограничный катер и повел к причалу, где уже ждала «скорая». Там были милицейский «газик» и пара машин пограничного отряда.

Мы с Лукиным передали Воронцова санитарам. Игорь был жив. Его положили в машину. «Скорая» взвыла сиреной и резко взяла с места. Лукин спрыгнул назад, на палубу. Опустился на доски и… зарыдал.

На борт поднялись офицеры пограничной службы и милиционеры. Были там еще и мужчины в штатском, которые демонстративно держались в стороне.

Я посмотрел на Шаталова. Он сидел на пороге рубки. Похоже, гонка его вымотала. Кирилл Анатольевич поднял голову, вяло улыбнулся майору-пограничнику:

— Привет, Витя.

Вперед выступил капитан милиции:

— Кирилл Анатольевич, майор сказал, что у вас на борту еще двое…

— Они внизу. В каютах. Зураб покажет.

Мы спустились вниз. Я отпер каюты.

Савельев сидел на койке и не сразу заметил, что дверь каюты открылась. Немчук, напротив, сразу бросился к двери, но остановился, когда увидел милицейскую форму.

— Все кончено, — сдавленно пробормотал он.

ДЕЛО О ДУЭЛИ НА РАССВЕТЕ

Рассказывает Марина Агеева

«46 лет. Работает в Агентстве со дня его основания. Возглавляет архивно-аналитический отдел. Характер капризный, вздорный. Часто вступает в конфликты с начальством. Любит веселые компании, рестораны и кабацкие песни. Влюбчива. Последнее время объектами ее внимания все чаще становятся молодые мужчины…»

Из служебной характеристики

В знаки судьбы я не верю. И скрипка отнюдь не мой любимый инструмент.

Но человек по фамилии Скрипка сыграл для меня одну из самых захватывающих мелодий в моей жизни. Кто бы мог подумать?…

Сначала в лобовом стекле маршрутки, на которой я ехала на работу, появилась гигантских размеров скрипка со смычком.

С ее помощью чистоту звука своих автомагнитол рекламировала некая фирма.

В вагоне метро, заглянув в развернутые во всю мощь формата «Известия», я первым делом наткнулась на заголовок «Скрипка творит чудеса».

В гардеробе Публички юное очкастое существо поставило мне зацепку на колготках. Чем бы вы думали? Зачехленной скрипкой!

— Не расстраивайтесь, Марина Борисовна, — завхоз нашего Агентства Алексей Скрипка принял деятельное участие в разглядывании моей уже небезупречной ноги. — Одна женщина постоянно носила колготки «Sanpellegrino», потому что ей очень нравился Антонио Бандерас. Потом ее бросил муж, а РУБОП накрыл подпольный цех по изготовлению «левых» итальянских колготок. Самое неприятное для женщины — быть обманутой за свои же собственные деньги. А зацепка — это сущий пустяк.

Быть отравленной за свои собственные деньги тоже очень неприятно. Об этом Леша Скрипка, возможно, сочинит свою следующую байку.

К вечеру в желудках сотрудников агентства «Золотая пуля» зазвучала тревожная увертюра. Судя по тому, что солировали Валя Горностаева и я, недоброкачественный продукт входил в состав мясного рагу. В течение дня мы съели по две порции. К половине шестого вечера в Агентстве оказалась полностью парализована работа репортерского, архивно-аналитического, расследовательского отделов и секретариата. Первую помощь пострадавшим оказывали постившийся завхоз Алексей Скрипка и еще не успевший вкусить отравленной стряпни Зураб. Меня и Горностаеву Скрипка взялся собственноручно доставить до дому на служебной «Волге». Поскольку в пути Валентина, стеная, призналась, что теряет контроль над своим организмом, Алексей повернул в сторону ее дома, хотя до моего было рукой подать.

— Горностаева, дыши глубже, — командовал он, закладывая на поворотах так, что мы с Валькой становились зеленее светофора, — сожми ягодицы, Горностаева!

Это представительская машина. Химчистка салона стоит бешеных денег, если что, я потребую у Обнорского вычесть их из твоей зарплаты.

— Негодяй, я не верю в твою непричастность! — катаясь затылком по подголовнику, шипела Валька. — Завхоз, и никто другой, закупает продукты для буфета.

Ты хотел отделаться от меня.

— От тебя, может, и хотел бы, — отвечал Скрипка, — но подвергать опасности жизнь Марины Борисовны и еще тридцати ни в чем не повинных человек я бы не стал.

Сдав Горностаеву причитающим родственникам, Скрипка помчал «Волгу» к моему дому. В лифте Алексей придерживал меня за то место, где когда-то была талия, и сочувственно пыхтел в затылок:

— Щас-щас, потерпите, щас-щас.

В прихожей он замялся, словно ожидал приглашения на чай.

— Ах, Алексей, — вовремя спохватилась я, — муж и дети на даче. — Скрипка некстати просиял. — Не поможете ли вы мне набрать ведро воды и поставить его в туалете. Вот уже неделю я живу с разобранным бачком. А как вы, наверное, догадываетесь, в моем нынешнем положении без запаса воды и не туды и не сюды.

— У вас не работает бачок?! — Скрипка, не медля ни секунды, скинул куртку и направился в санузел. — Прилягте пока, Марина Борисовна, — долетел до меня его отраженный стенками пустого бачка голос. — Сейчас я все исправлю.

«Сейчас» растянулось минут на двадцать, в течение которых я старалась дышать глубже и сжимать ягодицы. Потом раздались победный клич Скрипки «Готово!» и характерное журчание.

Наладив водоснабжение, Скрипка, по всему было видно, уходить не торопился.

Он рассчитывал на благодарность.

— Чайку бы, Марина Борисовна, — довольно потирая руки, попросил он. — И вам не повредит.

С трудом переставляя ноги, я включила чайник и придвинула к Скрипке вазочку с печеньем.

— Одна моя знакомая, — захрустев угощением, начал Скрипка, — отравилась на работе. Ей было так плохо, что она была уже готова вызвать «скорую» и отправиться в Боткинские бараки. Но тут ей подставил свое крепкое плечо, крепкую руку и вообще все крепкое коллега по работе. Вполне достойный мужчина, на которого она никогда раньше внимания не обращала. Он отвез ее домой, довел до постели, помог расстегнуть пуговки, крючочки, замочки…

На своей коленке я почувствовала руку завхоза. В животе у меня нарастала тупая боль. Промокнув салфеткой капельки пота над верхней губой, я ненавидящим взглядом уставилась на Скрипку.

— Хотите, Леша, я угадаю, что было дальше? — ледяным тоном спросила я у завхоза.

Скрипка перестал хрустеть, отдернул руку и начал медленно подниматься со стула.

— Кажется, вы угадали, Марина Борисовна, он пожелал ей скорейшего выздоровления и… и все, ушел домой.

Неловкое молчание нарушила трель телефона. Скрипка протянул руку, снял трубку, но почему-то вместо того, чтобы передать ее мне, приложил к своему уху.

— Алло, алло… короткие гудки, — растерянно пробормотал он.

— Дождался! — Окончательно разозлившись, я перешла на «ты». — Наверняка это была Горностаева. К расстройству желудка ты добавляешь ей головную боль и буйное помешательство. А у меня сейчас случится разрыв кишечника, и ты попадешь в дерьмовую ситуацию! — кричала я, вытаскивая Скрипку в прихожую.

Пока он трясущимися руками зашнуровывал ботинки, я немного остыла.

— Послушайте, Алеша, — уже довольно миролюбиво спросила я, — вы сами верите в то, что рассказываете?

— Был у меня один знакомый, — не поднимая глаз, заговорил Скрипка, — которого спросили, верит ли он в то, что рассказывает. Так вот, в ответ он рассказал про то, как в Турции купил шикарные водонепроницаемые часы за два доллара.

Он их купил, надел и нырнул. А когда вылез на берег, увидел, что часы наполовину заполнены водой. «Ну я и нырнул!» — сказал он.

— По логике мне в институте едва натянули тройку, — сказала я и распахнула входную дверь. — Зато курсовик по ненормативной лексике получил высший балл.

Всего доброго, Скрипка.

Едва дверь за завхозом захлопнулась, я, цитируя вслух избранное из курсовика, влетела в свой кафельный кабинет и разжала наконец ягодицы.

***

К понедельнику все мои коллеги благополучно справились с последствиями отравления и явились на работу. Горностаева при виде меня одной затяжкой до самого фильтра испепелила сигарету.

— С добрым утром, Валюта! — приветствовала я ее.

Горностаева, видимо, хотела пожелать мне того же, но захлебнулась дымом и зашлась надрывным кашлем. Я ласково похлопала ее по спине.

На дверях нашего буфета висела табличка: «Не хлебом единым. Закрыто до окончательного выяснения обстоятельств происшествия». Через капитальную стену в мой отдел долетал грохот кастрюль и звон посуды — завхоз Скрипка проводил оперативно-розыскные мероприятия в рамках собственного расследования.

В начале третьего в мой кабинет попыталась протиснуть бюст Света Завгородняя.

— Марина Борисовна, а не махнуть ли, нам в Рио?

— Света, не ущемляйте дверью свои несомненные достоинства, заходите целиком, — предложила я. — Вы имеете в виду Рио-де-Жанейро в Бразилии, Рио-Мулатос в Боливии или Рио-Гальегос в Аргентине?

— Я имею в виду пожрать. В кафе «Рио» на Садовой.

Мысль была аппетитная и своевременная. Горностаеву предложение пообедать застало в курилке. Консервная банка уже наполовину была заполнена хабариками со следами горностаевской помады. Даже по дороге в кафе она умудрилась выкурить сигарету.

— Смолишь без остановки, Скрипка этого не любит, — на всякий случай напомнила я.

Валентина сжала губы и сунула руку в карман сумочки. Если бы в тот момент мы не оказались на пороге «Рио», она, по-моему, достала бы из пачки очередную «мальборину». Очень строптивая девушка.

Рассольник и бефстроганов с рисом нисколько не смягчили ее. Не в Горностаеву корм.

— А ты заметила, Света, как раздевает Агееву взглядом вон тот парень за соседним столиком? — ехидно поинтересовалась Валька.

К моему великому удивлению Завгородняя согласно кивнула.

— Правда-правда, Марина Борисовна, вон он, напротив меня сидит. Последние двадцать минут с вас глаз не сводит.

Я провела прямую линию от ее бюста и встретилась глазами с довольно приятным молодым человеком. «Может быть, он слепой», — предположила я. Когда по соседству колышется Светкина грудь, трудно найти более приемлемое объяснение не сфокусированному на ней мужскому взгляду.

Завгородняя заметно поскучнела.

— Мне никогда не нравились молокососы, — заявила она.

— На вид ему лет тридцать пять, вполне зрелый возраст, — возразила я.

— Да, но мне кажется, вам, Марина Борисовна, с ним совершенно не о чем будет говорить.

— Как-то раз одна моя знакомая, — заговорила Горностаева с выражением отчаянной решимости на лице, — почувствовала себя на работе плохо. Не задумываясь, она попросила коллегу, который был значительно младше, подвезти ее до дому. Он удивился, но отказать солидной даме, к тому же начальнику отдела, не решился. Она заставила его уложить ее в постель, а потом, сославшись на слабость, попросила помочь расстегнуть кнопочки, пуговички и крючочки на своей одежде.

Чем старше женщина, Светуля, тем меньше ей требуется слов.

— Где-то я уже слышала эту историю. — Потирая изящным движением висок, я пыталась стимулировать мыслительный процесс. — Ну, конечно, мне ее рассказывал Скрипка!

Горностаева вскрикнула нечеловеческим голосом, и тут до меня дошло.

— Валентина! Ты с ума сошла! Неужели ты подумала, что я и завхоз?! Что завхоз и я, что мы со Скрипкой?! Это же просто не передать словами! Ты обезумела, Валентина!

— А что я должна была думать?!

— Все что угодно, только не это!

Лицо Горностаевой приняло совершенно не подобающее для общественного места выражение. Хорошо еще, что неумеренное табакокурение сказалось на тембре ее контральто, и бредовый монолог не долетел во всех подробностях до соседних столов. Валентина бормотала, что не верит ни единому моему слову, живописала меня как коварную соблазнительницу, приплела для образности мать Эдипа и еще одну, более известную широким слоям народонаселения, мать. Кроме того, она обвинила меня в использовании физиологических ресурсов Скрипки с корыстной целью омоложения. В итоге воодушевленная собственным красноречием Горностаева разревелась и убежала, так ни разу не откусив душистую слойку.

— Хотите, поделим пополам? — как ни в чем ни бывало спросила Светка.

— Боюсь, — честно призналась я. — Горностаева все вокруг забрызгала ядовитой слюной.

Завгородняя с сомнением посмотрела на слойку и с несомненным уважением на меня.

— А знаете, Марина Борисовна, доживи я до ваших лет, была бы счастлива, что мне закатили такую сцену ревности.

Комплимент показался мне весьма сомнительным, но я нашла в себе силы улыбнуться.

Покидая «Рио», я спиной чувствовала телячий восторг молодого человека, провожающего меня глазами.

«Ха! — сказала я себе. — Два-ноль в пользу ветеранов!»

***

Горностаевой в конторе не оказалось.

Не явилась она на работу и в последующие два дня. Зато Скрипка, как нарочно, постоянно попадался мне на глаза. В среду он пригласил меня в «Рио», опередив Завгороднюю, — еще бы, его приглашение отобедать вместе последовало, когда нормальные люди еще переваривают завтрак.

— Это потому что мне нужно заручиться вашим согласием заранее. Я готовлю для вас сюрприз, — тоном дипломатического посланника объяснил он.

Я подумала о Горностаевой. Имея Скрипку в поклонниках, так и тянет закурить в неположенном месте.

В кафе, усадив меня за столик, Скрипка скрылся в неизвестном направлении на долгих десять минут. Я уже не была так непростительно беспечна, как в прошлый раз, и сразу заметила устремленный на меня пылкий взгляд. Устремлял его все тот же приятный молодой человек. Теперь я занимала даже более выгодную позицию — спиной к окну, когда второй подбородок явно проигрывал в выразительности глазам. Я позволила себе пару раз наградить кавалера мимолетной улыбкой, а заодно получше его разглядела.

Судя по всему, невысокий, но крепкий. Нос с горбинкой. Волосы русые.

Одет неброско — темные брюки, пиджак. Клерк? Бизнесмен? В любом случае третьей чарующей улыбки он от меня не дождался, потому что был заслонен завхозом Скрипкой.

Запыхавшийся Алексей протянул к моему лицу гигантский букет дико вонючих лилий, перевязанный немыслимыми бантами и осыпанный безвкуснейшими блестками.

— Это вам, Марина Борисовна, — сказал он и еще ближе придвинул букет к моему носу, чтобы я до полуобморока могла насладиться вонью.

Либо это злонамеренная провокация, либо Скрипка — единственный сотрудник Агентства, который до сих пор не знает, что я не переношу запаха лилий!

— Свежайшие, — самодовольно продолжил завхоз, — только что со склада. — В Агентстве я выделю вам под них вазу из представительского сервиза. Дома подрежете им стебли под струей холодной воды и расщепите концы. Тогда цветы гарантированно простоят дольше недели и…

— Алексей, а, собственно, по какому поводу? — перебила я завхоза.

— А-а, это по поводу того вечера, который мы с вами провели вместе. Того незабываемого вечера, когда я понял, что без вас два доллара цена всем моим историям и всей моей жизни. Марина Борисовна, вы та женщина, которую я нашел…

— Перебрав полгорода, — вставила я.

— Это не важно, главное, что нашел.

Вы — моя женщина! — ничуть не смутился Скрипка. — Ваш муж еще на даче? Я к вам приеду сегодня вечером.

Ужасно не люблю глупо выглядеть. Глупее, чем с лилиями под носом и Скрипкой, набивающимся в любовники, я еще, по-моему, не выглядела никогда.

— Алексей, забирайте цветы и ступайте к Горностаевой. Она из-за вас зарабатывает рак легких и прогулы на работе. — Я старалась говорить как можно спокойнее. Возможно, именно поэтому Скрипка меня плохо понял.

— Не волнуйтесь, Марина Борисовна, Горностаева лежит дома с мигренью и между нами не встанет. Я расстался с нею раз и навсегда. Я знаю, у вас обстоятельства, но мы что-нибудь придумаем.

Под обстоятельствами Скрипка, судя по всему, подразумевал моего мужа Романа и двоих детей — Машку и Сережу.

— И что же мы придумаем?

— До возвращения родственников мы можем встречаться у вас.

— А потом? — Я хотела выяснить, насколько далеко идущие планы у завхоза.

— Обстоятельства всегда пасуют перед высокими чувствами, — с пафосом произнес Скрипка. — Главное, что мы будем вместе. Время от времени.

М— да, вечную любовь он мне не обещал, я окончательно расстроилась и сказала:

— Забирай свой бездарный веник, Леша, и не попадайся мне больше на глаза.

И запомни, никогда не старайся набить себе цену за счет женщин. А пока два доллара тебе красная цена.

— Вы об этом еще пожалеете, Марина Борисовна, — выдохнул завхоз, прижимая к груди отвергнутый букет. — Один раз я уже ударил женщину, в которой обманулся.

Леша Скрипка высоко над головой занес зловонный букет. Не берусь предугадать, что он собирался сделать дальше.

Что бы это ни было, намерениям его помешали. Передом к завхозу, ко мне задом встал мой заочный поклонник. За что и получил по морде от завхоза. Я бы добавила. Не фиг к дамам поворачиваться спиной. Хотя, по всей видимости, у Скрипки была другая мотивировка отвешенной оплеухи. Уточнить я не успела, потому что Алексей стремительно выбежал из "Рио прихватив лилии.

***

Заступника моего звали Миша. Ликвидацию Скрипки он счел достаточным поводом, чтобы усесться за мой столик. Начались стандартные расспросы, от которых меня за сорок пять лет работы женщиной уже начинает поташнивать. Миша казался помоложе меня лет на десять, поэтому, ответив на три-четыре пункта опросного листа, я перехватила инициативу в свои руки, то есть сама стала спрашивать. Позже я, гадая, на чем же все-таки прокололась, пришла к выводу, что для дальнейших действий Михаилу хватило моего полного отчета о месте работы. Ничего не могу с собой поделать. Ну, очень люблю с загадочным видом произносить: «А работаю я Агентстве журналистских расследований Андрея Обнорского». Причем даже если меня не спрашивают о работе, я найду способ, как эту фразу ввернуть. Моя дочка Машка говорит, что мой пафос ее прикалывает.

Миша представился сотрудником правоохранительных органов. А издалека выглядел вполне прилично. Я, правда, невольно оживилась, когда он предложил мне в качестве компенсации за испорченное Скрипкой настроение, сенсационный материал. Миша обещал назвать мне заказчиков и исполнителей убийства президента Северо-Западной нефтяной компании.

— Велика тайна, — пренебрежительно махнула я вилкой, — все и так знают, что Михаил Иванович Ломакин Пупыша завалил.

В ответ Миша так многозначительно хмыкнул и вдобавок-потряс головой, что я вся обратилась в слух. Но он ничего мне не сказал, кроме как:

— Встретимся с вами завтра вечером, поужинаем, а заодно кое-какие документики полистаем.

***

В обязанности начальника архивно-аналитического отдела не входит расследовательская деятельность и работа с конфиденциальными источниками. Но во славу родного Агентства сотрудникам разрешалось время от времени переквалифицироваться. Иногда перед сном я грезила об эксклюзиве. Лавры Спозаранника не давали мне покоя. Так вот, я мечтала, что в один прекрасный день мне попадет в руки сенсационная информация. Самостоятельно проведя расследование, я положу на стол редактора «Явки с повинной» виртуозно написанный текст. Обдумывая возможные последствия своего трудового подвига, я обычно засыпала. Случайный знакомый Миша предоставил мне шанс утереть нос Спозараннику наяву. Многообещающий ужин был назначен на восемь часов вечера следующего дня. Я выбрала рыбный ресторанчик недалеко от дома.

Уже через полчаса после начала ужина я поняла, что до носа Спозаранника мне дотянуться не удастся. Мишаня поймал меня на «интерес», чтобы подвергнуть гнусным домогательствам. Никаких документов не существовало и в помине. Неужели этот сопляк, обещая вручить мне компромат после ночи любви в загородной гостинице, надеялся, что я поверю в их существование?

Раскусив ложь, я потеряла аппетит.

— Что тебе заказать? — раз двадцать спросил меня несостоятельный информатор.

— Ничего!!! — Каждый раз я добавляла к этой исчерпывающей реплике еще один восклицательный знак. — Выпусти меня из-за стола, я ухожу домой!

— Никуда ты не пойдешь. Что тебе заказать?

После двадцатого раза мне стало страшно, одиноко и захотелось плакать.

— Хорошо, пойдем, я провожу тебя, — неожиданно согласился он.

Если бы я знала, что меня ждет, я заночевала бы в ресторане под барной стойкой. Чем ближе мы подходили к моему дому, тем агрессивнее становился Миша.

Каждый метр пути я преодолевала долго и трудно. Миша то загораживал мне дорогу грудью, как петух, отбрасывая меня на несколько шагов назад, то выкручивал мне запястье, чтобы я сама, избавляясь от боли, прижималась к нему.

— Огонь! Ты чувствуешь огонь? Прижмись ко мне, почувствуй мой брандспойт.

— Миша, вы меня обманули!

— Это в чем же?

— Вы сказали, что работаете в милиции, а на самом деле вы пожарный.

— Не опошляй, девочка, наших желаний.

Вот оно, подтверждение старинной русской мудрости: в сорок пять — баба девочка опять.

— Оставьте меня в покое. — Руки ломило от бесполезных ударов, которыми я осыпала тренированное мускулистое тело. — Уже завтра вы об этом пожалеете!

— А что ты мне сделаешь? Давай, вызывай сюда ОМОН, СОБР, Обнорского.

Я никого не боюсь. Посмотришь, как я с ними разделаюсь. — Миша отогнул левую полу пиджака. Из кобуры под мышкой торчала рукоять пистолета. — Пупыш, девочка, тоже на всяких обормотов надеялся. И где теперь этот Пупыш?

Намеки на Пупыша уже не вызывали у меня охотничьего азарта. В глазах копились слезы, в ушах звенело отчаяние. Был еще не поздний час. По противоположной стороне улицы шли люди. Возможно, кто-то шел впереди и позади нас. Но я не могла позвать на помощь. Этот парень с пистолетом под мышкой и брандспойтом в штанах внушал мне панический страх.

Я не видела вокруг никого и ничего, кроме буклированного лацкана его пиджака, в который изо всех сил упиралась рукой, чтобы пройти еще шаг к дому.

«Никто тебе не поможет, никто тебе не поможет», — рефреном стучало в мозгу.

— Йоу, папаша, ты же позоришь наш город перед иностранцами, — долетел до меня ломкий мальчишеский голос. — Оставь тетеньку в покое. Пойдем лучше с нами, пивка выпьем.

Я уцепилась за этот голос, неожиданно прозрела и обрела дар речи. Рядом с Мишей стояли двое мальчишек типа Децл: безразмерные штаны, африканские косички, розовые прыщики.

— Валите отсюда, недоноски. — Миша наградил моих защитников тяжелым взглядом исподлобья.

— Мальчики, я вас умоляю, — залепетала я, — помогите мне добраться вон до того дома и зайти в подъезд. Он на кодовом замке. Дальше я уже сама.

— Нет проблем, тетя, — согласно кивнули мальчишки, и вся процессия двинулась к моему дому.

Миша не отставал от меня ни на шаг, угрожающе посматривая на беззаботных Децлов.

— А если я их сейчас на. твоих глазах пристрелю? — зловеще прошептал он мне на ухо.

Во мне шевельнулось задавленное страхом материнское чувство. Мальчишки были немногим старше моего Сережи. До двери парадной оставалось ровно два шага. «Он этого не сделает, во всяком случае, не на моих глазах», — подумала я, поразившись собственному цинизму. Одним прыжком я преодолела эти два шага и, успев крикнуть благородным Децлам «спасибо», скрылась за массивной железной дверью. Выстрела не последовало. Перескакивая через ступеньки, я взлетела на восьмой этаж, в рекордные секунды расправилась с тремя замками и обессиленно сползла на пол по стене родной прихожей. Прийти в себя мне не дал телефонный звонок.

— Из-под земли тебя достану. Слышишь? — зловеще прозвучало из трубки. — Завтра, как обычно, в «Рио».

Я нажала отбой и разрыдалась. Полночи я металась по квартире, не находя себе места. Мне было по-настоящему страшно. От преследований милиционера-маньяка меня мог избавить Обнорский. Но объяснить шефу без ущерба для собственной репутации, как я влипла в очередную историю, простительную разве что малолетке по недомыслию, я не могла. Аудиенцию у Андрея Викторовича сотрудники Агентства используют только как крайнее средство. А пока я приняла решение действовать согласно неоспоримому умозаключению: лучше Скрипка с букетом, чем мент с пистолетом.

***

Завхоз, похоже, немало удивился, когда я поманила его из буфета, где он до сих пор копошился в надежде выйти на след отравителя.

— Вы меня? — с сомнением в голосе спросил он.

Втащив Скрипку в свой кабинет, я усадила его в кресло и повернула ключ в замке. Скрипка мигом вскочил и принял стойку футболиста, готовящегося защитить ворота от штрафного удара.

— Алексей, мне нужна ваша помощь, — сказала я. — Вопрос жизни и смерти.

В весьма общих чертах я описала Скрипке события прошедшего дня, без упоминания о средствах пожаротушения и подвергавшихся смертельной опасности детях.

— Все, о чем я вас прошу, это сходить со мной сегодня в «Рио», вручить мне в присутствии маниакального молодого человека еще один букет и стерпеть пару благодарственных поцелуев.

— Еще один букет?! — негодующе воскликнул Скрипка.

— Конечно-конечно, вы правы. — Я достала из кошелька 150 рублей и протянула их завхозу.

— Я считал, что вы достойны большего, — сказал он, покосившись на купюры.

— Возможно, у меня заниженная самооценка, — согласилась я. — Только очень прошу, пусть это будут не лилии.

Скрипка покорно сунул деньги в карман рубашки.

***

Сцена в кафе разыгралась точно, как по нотам. Скрипка, съежившись, чахнул над бифштексом. Я нежно ерошила его светлые волосы и перебирала лепестки оранжевых герберов. Миша за столиком напротив нервно катал хлебные мякиши. Я уже считала его навеки психологически сломленным, как вдруг он сорвался с места и, опрокинув по пути пару стульев, навис над Скрипкой.

— Ты мне ответишь за эти ромашки! — прорычал он, метнул хлебный мякиш Скрипке в компот и зашагал к выходу.

Скрипка проявил выдержку и не стал преследовать осквернившего его трапезу психопата.

— Я думаю, вам не о чем больше беспокоиться, Марина Борисовна, — сказал Скрипка, с грустью заглядывая в компот.

А ведь как в воду глядел: все остальные неприятности в этой истории достались самому Алеше Скрипке.

***

Я уже и думать забыла о Мише, когда в Агентстве случился переполох. Завхоз Алексей Скрипка получил по почте вызов на дуэль. «Рыжие ромашки стучат в мое сердце, — говорилась в напечатанном на компьютере письме. — Если ты не трус, приходи на рассвете к железнодорожному мосту через реку Тосно. Оружие рассудит, кому из нас достанется Марина». Скрипка носился с посланием по кабинетам и заливисто хохотал, добавляя к рассказу о заступничестве за Агееву:

— Ни с одним из моих знакомых, честно вам скажу, ничего подобного не случалось.

Десятый по счету, отточенный до блеска пересказ, прервала секретарша Ксюша. Скрипку вызывал к себе Обнорский.

— Придется драться, Алексей, — без тени улыбки сказал шеф. — Мы не можем позволить какому-то психу безнаказанно разгуливать по улицам, да еще с оружием.

— Но ведь дуэли запрещены, — промямлил вмиг побледневший Скрипка.

— В том-то и дело. Ты должен будешь явиться к месту дуэли и определить, насколько состоятельны угрозы этого человека, назвавшегося сотрудником милиции, применить оружие в противоправных целях. Это же первополосный материал! Если все обойдется, отпишешься в следующий же номер «Явки с повинной».

— В каком смысле «если все обойдется»? — спросил Скрипка.

— Повторяю — с учетом того, что ты, Леша, завхоз: милиционер должен представлять реальную угрозу. Только тогда наше участие в этом мероприятии имеет смысл. Блестящий сюжет, — восхитился Обнорский, — лучшей иллюстрации к аналитической справке Спозаранника о психических отклонениях в поведении сотрудников правоохранительных органов не придумаешь! Дело рискованное, Алексей.

Принимать в нем участие или нет — решать тебе. Вместе с тобой к железнодорожному мосту поедут Гвичия и Шаховский.

Привлечем РУБОП. Естественно, они будут присутствовать незримо, то есть организуют засаду. Как только ты встретишься с соперником и убедишься, что он вооружен, подашь условный сигнал. И это будет уже пятое задержание на счету нашего Агентства! — довольно потирая руки, добавил Обнорский.

— Я согласен, — решительно заявил Скрипка, вдохновленный долгой речью шефа.

— Иди, Алексей, собирайся с духом, а я позвоню Ложкину, попрошу раздобыть для тебя бронежилет.

***

В два часа ночи в Агентстве было светло и оживленно, как днем. Никто не хотел пропускать проводы дуэлянта. Горностаева, шмыгая носом, шнуровала бронежилет.

Завгородняя, роняя крошки в вырез платья, готовила бутерброды. Шаховский, Зураб и двухметровый рубоповец обсуждали свое незримое присутствие, разложив на подоконнике рисунок железнодорожного моста, выполненный от руки проводником поезда «Аврора» Санкт-Петербург-Москва на скорости сто километров в час. Бледный Скрипка, увешанный броней и радиомикрофонами, безропотно принимал последние наставления.

Ровно в четыре Каширин и Соболин взяли завхоза под руки и повели вниз. Во дворе уже урчала служебная «Волга», на которой беременная Железняк, высунув язык, весь вечер рисовала опознавательные шашечки такси. Нонна уверяла, что, по данным исследований американских ученых, запах краски — лучшая профилактика послеродовой горячки.

Я уже собиралась воспользоваться предложением Каширина подбросить меня до дома, как ушей моих достигли чудовищные откровения Обнорского. Они просочились в коридор через неплотно прикрытую дверь его кабинета.

— Как тебе сюжетец? — возбужденно говорил шеф невидимому мне собеседнику. — Я ждал такого не один год. Это будет бестселлер. Журналист один на один с маньяком. Но благополучный финал меня не устроит. Журналист должен погибнуть. Я уже придумал, как устроить, чтобы подмога задержалась в пути…

"Какое гнусное коварство. — Сердце оборвалось у меня в груди и рванулось вслед Скрипке, которому наш шеф, движимый тщеславием и корыстью, готовил страшную участь. — Надо предупредить!

Есть еще время. Мы должны успеть!"

***

С Горностаевой мы не разговаривали и даже не здоровались с того самого злосчастного обеда в «Рио». Но настало время забыть обиды. Бледная и неотвратимая, я возникла на пороге Валькиного кабинета и сказала:

— Горностаева! Скрипка в опасности.

Собирай монатки — мы едем его спасать.

Водителю дребезжащего «козла» мы заплатили 300 рублей за то, чтобы он мустангом домчал нас до железнодорожного моста через реку Тосно. Но, не доехав как минимум пяти километров до места назначения, отечественный джип закозлил и выкинул нас на предрассветную обочину Московского шоссе.

Где— то рядом просвистел поезд, и мы с Горностаевой, не щадя колготок, ломанулись прямиком через кусты. За ними простиралась унылая и пыльная промзона. Рельсы скрещивались и расходились у нас под ногами десятками узкоколеек.

Я совершенно растерялась, потому что, сколько себя помню, всегда перемещалась самолетами «Аэрофлота». Но Горностаева, раздувая ноздри и встряхивая рыжей гривой, уверенно шагала по шпалам. У запасных путей, на которых громоздились зеленые, красные и вовсе потерявшие цвет от старости вагоны, она остановилась.

— А вот на этом мы поедем дальше! — сказала она, ловко запрыгивая на небольшую проржавленную тележку.

— Да, но ведь это же…

— Это дрезина, Марина Борисовна.

Сразу видно, что у вас не было босоногого детства в деревне Большая Лужа, что у железнодорожной станции Жабино. Давайте руку.

— Это безрассудство, граничащее с безумием, Валентина! — бормотала я, раскладывая на мокрой скамейке дрезины приготовленную для Спозаранника справку о клонировании овечки Долли на восьми листах. Валентина уселась рядом и потянула на себя торчащий впереди рычаг.

Дрезина издала протяжный скрежет и тронулась.

Через десять минут пути я немного расслабилась. Через пятнадцать, развив крейсерскую скорость, мы с Валентиной окончательно успокоились и закурили. Доверив мне на время рычаг, Горностаева нырнула под скамью и выгребла из-под нее груду железяк — инструмент путевого обходчика.

— Вооружайтесь, Агеева, — порекомендовала Валентина.

Я посмотрела под ноги и протянула руки к красному флажку.

— Какой от него прок? — фыркнула Горностаева.

Сама она выбрала массивный разводной ключ.

— Зато он подходит по цвету к моим ногтям и сумочке. А ты Горностаева, пока не поймешь, что женщина все должна подбирать в тон, о Скрипке и не мечтай. Вот, например, этот моток медной проволоки очень подойдет к твоим волосам. — Горностаева ничего мне на это не ответила, но я видела, как она украдкой сунула проволоку в карман.

***

Я первая увидела их: две фигуры, застывшие друг напротив друга, беззащитный Скрипка и вооруженный маньяк. Мы спрыгнули с дрезины и побежали со всех ног, но не успели. Раздался выстрел, и завхоз упал. Второй дуэлянт пустился наутек. Вдруг, как из-под земли, на железнодорожном полотне возникли люди.

Спортивного телосложения мужчины резво неслись по шпалам, с каждой секундой приближаясь к беглецу.

Перед тем как наручники обхватили его запястья, Миша успел сделать прощальный жест. Блеснув в лучах восходящего солнца, его пистолет проделал сальто в воздухе и перелетел через опору моста.

Пока мы с Горностаевой, открыв рот и затаив в душе боль, следили за происходящим, на мосту возникла новая мизансцена. На месте дуэли появился Обнорский! Он неспешно перешагнул рельсы и склонился над телом Скрипки.

— О! Этот вздох изумления вырвался у нас с Горностаевой одновременно, потому что поверженный завхоз вдруг поднялся во весь рост и пожал Обнорскому руку.

Издавая нечленораздельные звуки радости, размахивая флажком и разводным ключом, мы с Валькой устремились к живому Скрипке. Неожиданно меня тормознул Обнорский.

— У-тю-тю, какие мы прыткие! Ни минуты не сомневался, что увижу вас здесь. Вы, что, Агеева, думаете, я не видел, как вы под дверью кабинета подслушивали мой разговор с режиссером Титькиным? Господи, до чего мне надоело работать с бабами! — проговорил Обнорский, устало присев на кочку.

***

На самом деле операция была разработана блестяще. И все было не совсем так, как слышалось нам с Горностаевой на расстоянии. Сначала, подав условный сигнал, упал Скрипка. И только после того как он распростерся на земле, один из рубоповцев нажал на курок. Это был предупредительный выстрел для убегающего преступника.

Кроме того, выяснилось, что засада приехала к мосту еще раньше дуэлянтов.

А «коварные» замыслы Обнорского касались литературного героя, в которого должен был воплотиться Скрипка на страницах очередного бестселлера нашего шефа.

Несмотря на то, что Мишу повязали, Обнорский выглядел расстроенным.

— Вещественное доказательство — пистолет — Мишаня в реке утопил, — объяснил нам Скрипка неудовлетворенность шефа.

— Валентина, — обратилась я к Горностаевой, — одолжи-ка мне моток медной проволоки, который у тебя в правом кармане куртки припрятан.

Может быть, я не все как следует расслышала в этой истории, но зато разглядела, похоже, больше, чем все остальные.

Никто кроме меня не заметил, как Мишин пистолет, вылетев за пределы моста, зацепился за неизвестно как укоренившийся в железной конструкции куст ракиты и повис на ветке. Мне только и нужно было, что подцепить его проволокой и вручить Обнорскому.

— Ну вот, Агеева опять на премию напросилась, — пряча в усах улыбку, проворчал Андрей Викторович.

Я скрутила проволоку и хотела вернуть ее Горностаевой. Но Валентина не обратила на меня никакого внимания. Ей навстречу шел и улыбался Скрипка.

— Очень, очень рад тебя видеть Валюша, — сказал завхоз, обнимая зардевшуюся Горностаеву.

Скрипка сиял как медный таз и выглядел настоящим героем. «А ведь не так уж и плох этот Скрипка», — подумала я с легким сожалением.

***

В тот же день в сводке новостей Агентства «Золотая пуля» появилось сообщение о задержании за незаконное ношение оружия Михаила Завьялова.

Пистолет, которым он запугивал меня, отправили на баллистическую экспертизу.

Через несколько дней экспертиза установила, что это оружие никакого отношения к убийству нефтяного магната Ильи Пупыша не имеет.

ДЕЛО ОБ ОТРАВЛЕНИИ В БУФЕТЕ

Рассказывает Алексей Скрипка

"Скрипка А. Л., 1970 г.р., заместитель директора Агентства по административно-хозяйственной части, убежден, что обладает врожденными талантами не только в области коммерции, но и в сфере расследовательской журналистики.

Известен своими беспорядочными связями с представительницами противоположного пола. В последнее время безуспешно пытается прекратить служебный роман с сотрудницей Агентства Горностаевой В. И.".

Из служебной характеристики

Я сразу понял, что день будет плохим. Так оно и вышло. День оказался мерзопакостным.

Утром по коридорам Агентства бродила толпа незнакомых мне людей.

«Стажеры!» — ужаснулся я, вспомнив, что именно сегодня ожидался большой заезд собиравшихся постажироваться в «Золотой пуле» журналистов. Обнорский, объездивший уже почти всю страну со своими лекциями о том, что такое настоящий расследователь, что он ест, с кем спит и как работает, всегда в конце семинаров приглашал слушателей — а особенно слушательниц — приезжать в Петербург посмотреть на то, как устроена жизнь в Агентстве. Вот они и приезжали.

Нам с Повзло с трудом удавалось направить этот поток в более-менее организованное русло. Сегодня по плану должны были приехать шестеро стажеров — по-моему, из Хакасии, Удмуртии, Магадана и Эстонии.

— А где Повзло? — спросил я у секретаря Обнорского.

— Болен. Сегодня не появится.

Это была очень несвоевременная болезнь. Поскольку именно Повзло и должен был заниматься стажерами — по крайней мере распределить их по отделам.

Впрочем, я решил эту проблему за пять минут. Двоих отправил к Спозараннику.

Двоих — к Соболину в репортерский отдел. Одному велел дожидаться Агееву.

Только с последним стажером возникла заминка. Он решительно не хотел говорить по-русски.

— Вы кто? — спросил я молодого человека (правда, определить, молодой это мужчина или молодая женщина я с первого взгляда не смог, ну да какая, в конце концов, разница, подумал я).

— Тере, — ответил он.

— Значит, ты — Тере, а я — Леша. Насколько я понимаю, ты из Таллина. И как там у вас?

— Кюльм.

— Это хорошо, что у вас кюльм. Вот моему приятелю недавно подарили собаку — какой-то жутко редкой китайской породы. С родословной, все честь по чести. И в этой родословной уже было написано имя собачки — что-то типа твоего кюльма, только в три раза длиннее. Так вот он это слово выговорить не мог.

И звал собачку то ли хунвейбином, то ли хуйвенбином. В общем, тоже не по-русски, но приятелю моему почему-то нравится. Его, правда, один раз пытались в милицию забрать за оскорбление общественной нравственности, но милиционеры оказались ребята лингвистически подкованные, водки с ним выпили и домой отпустили. Вот у тебя в Эстонии как собак называют?

Стажер не ответил. То ли своим рассказом я задел какие-то струны его души, то ли он действительно не знал русского языка.

Тут меня осенило. Я понял, что единственным человеком в Агентстве, который мог методически правильно провести стажировку лица, не владеющего русским языком, был Глеб Спозаранник — потому что всем известно, что у Спозаранника разработаны методики на все случаи жизни.

Но главный расследователь Агентства оказался хитрым евреем, хотя по паспорту и значился молдаванином. Он начал торговаться.

— Конечно, Алексей Львович, — оказал Спозаранник, — я могу пойти вам навстречу и взять на стажировку еще одно физическое лицо, но и вы должны выполнить мои просьбы, которые я излагал в служебных записках за исходящими номерами 22-4 и 143-5. А именно: во-первых, обеспечить меня пейджером и, во-вторых, разрешить мне взять на работу в отдел референта.

— А зачем вам референт? — не удержался я, хотя знал, что задавать подобные вопросы Спозараннику глупо, он сейчас начнет говорить про пользу, которую данный референт будет приносить Агентству.

— Референт, о котором я говорю, будет приносить пользу мне, а значит, и моему отделу, а следовательно, и всему нашему Агентству, и, в частности, вам, Алексей Львович, — сказал Спозаранник.

— А какой пол будет у этого референта — мужской или женский?

— Какое это имеет значение?

— Один мой знакомый — большой, кстати, в прошлом начальник, постоянно менял секретарш. Поработают они у него от силы месяца два, и он их увольнял — говорил, что пользы от них никакой, сплошной интим, а через это постоянные скандалы в семье. И вот решил он взять на работу не секретаршу, а секретаря, то есть мужчину. И что вы себе думаете, Глеб Егорович? Буквально через месяц у них начался жуткий роман, знакомого моего уволили из больших начальников, и теперь он показывает свой безволосый торс в клубе «96». Поэтому я ваше желание обзавестись референтом не одобряю, о чем и сообщил Обнорскому. И пейджера вам тоже не дам.

Потому что я отвечаю в Агентстве за хозяйственную безопасность, что означает неуклонное стремление к повышению рентабельности и вытекающей отсюда экономии средств. К тому же один пейджер у вас уже есть.

— Если так, — сказал молдаванин Спозаранник, оказавшийся при ближайшем рассмотрении лицом иной национальности, — ничем не могу вам помочь, стажируйте своих иностранцев сами.

Так Тере стал моим личным стажером.

***

Потом появился Обнорский. Он не поздоровался и сухо предложил проследовать в его кабинет, — это не предвещало ничего хорошего.

За мной в кабинет Обнорского зашел и мой стажер. Теперь он не отходил от меня ни на шаг.

— Это кто? — хмуро спросил Обнорский.

— Стажер. Он по-русски не понимает.

Обнорский тут же перестал обращать на стажера внимание. Он сказал, что вчера в агентском буфете получили отравление четыре сотрудника — три отравились серьезно. Соболин вообще лежит в реанимации.

Об отравлении я знал, поскольку вчера сам отвозил по домам страдавших животами Агееву и Горностаеву. Оказалось, что ночью Агеевой стало хуже — ее отвезли в больницу. Так же были госпитализированы Повзло и Соболин. Все они обедали в нашем буфете.

— Если с ними что-то случится, я тебя под суд отдам, — заявил Обнорский угрожающе.

Я понял, что Обнорский говорил совершенно серьезно.

Шеф считал, что в отравлении виноват я, поскольку именно я отвечал за закупку продуктов в буфет. Естественно, соблюдая режим экономии, я старался покупать продукты по самым низким ценам. И вот теперь Обнорский кричал, что именно это мое крохоборство и привело к столь ужасающим последствиям.

Я пытался объяснить шефу, что дешевые продукты еще не значат некачественные, но он ничего не слушал.

Я решил, что дальнейший спор только усугубит мое положение и лучше уйти.

Стажер вышел вслед за мной.

— Ну, что скажешь? — спросил я его.

— Коле лугу, — сказал он.

Надо было что-то делать. Надо было спасать мое честное имя — имя главной хозяйственной опоры Агентства «Золотая пуля». То есть проводить собственное независимое расследование.

Сам я в нашем буфете не питаюсь, поскольку давно исповедую принцип: не пей, где живешь, и не ешь, где работаешь.

Тем не менее я ни на секунду не верил, что столь массовое отравление могло случиться из-за меня.

— Надо выяснить, кто и что вчера ел, — сказал я своему стажеру.

Он кивнул, как будто что-то понял.

***

Итак, мне надо было поговорить с отравившимися: Горностаевой, Агеевой, Соболиным и Повзло.

Ехать домой к Горностаевой мне не хотелось. Наши отношения длились уже слишком долго, впрочем, Горностаева, в отличие от меня, явно не собиралась их заканчивать. Поэтому я попросил проведать Горностаеву Шаховского, сказав, что Валя замечательная девушка и, по моим наблюдениям, давно смотрит на него с вожделением. «А рыжие девушки (Горностаева, как известно, была рыжей), — сказал я ему, — жутко страстные особы».

И рассказал ему историю про одну рыжую женщину, которая имела мужа, трех любовников, четырех телохранителей и шофера с «мерседесом» в 140-м кузове и успешно справлялась со всей этой небольшой армией.

Шаховский выслушал весь этот бред и радостно попрыгал к Горностаевой. Я пожелал, чтобы все у них получилось.

А сам поехал в 46-ю больницу, где одновременно, хотя и в разных палатах, лежали Повзло и Агеева.

Николай чувствовал себя неплохо, рассказал, что вчера ел куру-гриль и салат оливье, запивая все это томатным соком из пакета.

Агеева, в отличие от Повзло, почему-то лежала в индивидуальной палате. Она была одета в цветастый халатик, разрисованный неизвестными мне, но, видимо, известными Агеевой животными, и была похожа на домработницу, прилегшую отдохнуть после протирки рояля.

— Ах, Лешенька! — сказала она. — По-моему, я умираю.

— Понос? — спросил я участливо.

— Сердце. Тахикардия, наверное. Дайте вашу руку. Вы должны это почувствовать.

Она взяла мою руку и положила себе на грудь.

— Чувствуете? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Ну, как же, — сказала Агеева, — это, наверное, халат мешает. — И убрала мешавшую правильной диагностике болезни ткань.

— Чувствую-чувствую, — сказал я, испугавшись, что мое независимое расследование может остановиться, едва начавшись, — ужасная тахикардия. Но вы мне лучше скажите, что вы вчера ели?

— Разве я ем, — ответила Агеева. — В моем возрасте есть нельзя.

Я попытался вспомнить возраст Агеевой — что-то за сорок. Решил, что еще в самый раз, но взял себя в руки — настоящий расследователь, как учит Обнорский, должен помнить, что сначала расследование, а бабы — потом, так сказать, в качестве приза.

— Марина Борисовна, не отвлекайтесь, — попросил я. — Так что вы вчера ели?

— Рагу. Немножко. Два раза. Салатик витаминный. Две оладушки. Пирожок с мясом.

— А кто с вами обедал?

— Да масса народу. За моим столиком — Горностаева, Соболина и Соболин.

За соседним — Повзло с какими-то мужиками. Еще, по-моему, Спозаранник с Гвичией заходили…

***

В реанимацию к Соболину меня не пустили, хотя и сказали, что его состояние уже не внушает опасений и уже завтра его переведут в общую палату. Я попытался выяснить, чем отравился Соболин, — мышьяк, там, цианистый калий или еще какая гадость? Но мне сказали, что никаких мышьяков или цианидов в Соболине сроду не было. Простое пищевое отравление, ну, в крайнем случае, какой-нибудь органический яд.

— Жалко, — сказал я по-прежнему сопровождавшему меня стажеру Тере, — что это не мышьяк.

— Яа, — сказал стажер.

— Вот если бы это был мышьяк, — продолжил я свои размышления вслух, — мы бы с тобой в два счета доказали, что это было преднамеренное отравление.

Но надо было выяснить, чем же все-таки вчера питался Соболин и почему не отравилась его жена?

Я решил идти напролом и, прижав Аню Соболину к стенке, спросил страстным шепотом:

— Вы что вчера ели?

Соболина не пыталась сопротивляться и ответила тоже шепотом:

— Соболин борщ и жареную печенку.

Я — борщ и салат.

Следующий допрос я учинил Шаховскому:

— У Горностаевой был?

— Был.

— Получилось?

— Не получилось.

— Так ты небось с ней о культуре говорил?

— Не говорил я с ней о культуре — я о ней ничего не знаю.

— Это ты зря, брат. Горностаева, она хоть и рыжая, а о культурных вещах — про Мопассана, например, или про Таню Буланову — поговорить любит. Она после таких разговоров страстная становится — жуть. Уж я-то знаю.

— Так Таня Буланова — это тоже культура, — обрадовался Шаховский.

— А ты думал! — подтвердил я. — Ну ладно, выяснил, что она вчера ела?

— Выяснил: рагу и лимонный пирог.

***

Кто— то потянул меня за рукав. Оглянулся -стажер.

— Кус ма саан сюйа? — о чем-то своем спросил он.

— Кушать хочешь, — понял я. — Сейчас зайдем в кафе, а потом — по домам. Ты, кстати, где устроился?

— Ма тахан магада.

— Понял — нигде. Ладно, пока можешь пожить у меня.

Стажер оказался на редкость хозяйственным человеком — посуду помыл и на кухне подмел пол.

— Ну, садись, — сказал я ему, когда он закончил занятия домоводством. И достал из холодильника бутылку водки. — Сейчас составим план расследования, как учит наш великий учитель Андрей Викторович Обнорский.

Стажер поднял стопку с водкой и сказал:

— Тервисекс!

— Э, брат, ты загнул, — тут же отреагировал я. — Это, может, у вас в Эстонии секс между малознакомыми молодыми людьми — дело плевое. А я человек с устоями. Я не могу так — первый день и сразу секс.

Что обо мне в Агентстве скажут? Да и ориентация у меня вроде другая. По крайней мере, была.

Но водку мы все же выпили. И я быстро набросал план расследования.

— Значит, Тере, — пояснил я стажеру, — знаем мы с тобой пока немного. Отравились четыре человека. Они ели: двое рагу, двое — борщ, один — печенку, один — куру-гриль, трое — салаты. Ну, скажи, не мог же я купить все это некачественное — и печень, и куру, и свеклу для борща.

— Кус мина маган? — о чем-то своем спросил стажер и клюнул носом в стол.

— Ты не спи. Ты стажируйся. Нам надо будет завтра отыскать какой-то общий отравляющий ингредиент. Придется опять говорить с нашими больными. И заодно выяснить, что это за мужики обедали вместе с Повзло.

Утром в Агентстве меня ждал сюрприз в виде Глеба Спозаранника, который сообщил, что Обнорский уехал в Москву и поручил ему, Спозараннику, довести до моего сведения, что теперь закупка продуктов в буфет будет контролироваться лично Спозаранником.

— Так ты, Глеб, и закупать все это будешь?

— Нет, — сказал Спозаранник, — закупкой продовольствия будешь по-прежнему заниматься ты, а я буду контролировать твои действия.

Я уже решил было расстроиться и пойти в свой кабинет написать длинное — страницы на три — заявление об уходе, где ненавязчиво упомянуть все недостатки Обнорского и его пса-рыцаря Спозаранника. Но потом решил повременить.

— А Обнорский разъяснил вам, Глеб Егорович, методику осуществления контроля за качеством закупаемого мною продовольствия?

— Нет. Я думаю, что мы сейчас с вами найдем взаимоприемлемую формулу.

— Я ее уже нашел. Как заместитель директора Агентства по административно-хозяйственной части я поручаю вам, господин Спозаранник, лично пробовать все продукты, которые я буду покупать для буфета. Сейчас напишу соответствующий приказ.

Я уже предвкушал, как Спозаранник будет пробовать на зуб сырую свинину и нечищеную картошку, а потом с периодичностью в десять минут бегать в туалет, но Глеб почему-то отказался выполнять мое распоряжение и пошел писать докладную шефу.

Я со своей сторону тоже написал докладную на Спозаранника. Мы положили их на стол Обнорского, чтобы он, когда приедет, рассудил нас. А до этого момента я повесил на двери буфета большое объявление: «Закрыто в связи с проведением независимого расследования».

Мой стажер, естественно, присутствовал при нашем разговоре со Спозаранником — на него теперь никто не обращал внимания, в Агентстве, наверное, считали, что мы с ним что-то вроде единого организма — Скрипка с эстонским имплантантом.

— Ну что скажешь? — спросил я у стажера.

— Мулле эй меэльди сеэ инимене.

— Точно. Но нам надо ускорить наше расследование. А то вернется Обнорский и за шутки со Спозаранником нас по головке не погладит.

Впрочем, все было не так плохо. Горностаева уже окончательно поправилась и даже вышла на работу (впрочем, я старался не заглядывать в ее кабинет). Агеева перебралась из больницы домой. Соболин шел на поправку.

Я проинструктировал Шаховского, что надо выяснить у Горностаевой, а сам вместе со стажером отправился к прочим пострадавшим.

Я долго мучил Повзло на тему позавчерашнего обеда. К уже известному добавилось лишь то, что он активно солил и перчил все потребляемые блюда.

А в буфете он был с двумя мужиками — хозяевами фирмы «Рита», которые предлагали Агентству расследовать историю с угрозами, которые они периодически получают.

— Расследовать там было особенно нечего, — пояснил Повзло. — Ничего интересного — кто-то звонит, что-то говорит.

Я предложил им вариант расследования на коммерческой основе, они сказали, что подумают, и ушли.

Володя Соболин тоже ничего интересного не рассказал: пообедал, почувствовал себя плохо, никого не подозревает, считает, что отравление — случайность.

— А перцем или солью ты пользовался? — решил спросить я у него для очистки совести.

— Конечно.

***

К Агеевой пришлось ехать домой в ее огромную квартиру в центре. Начальница архивно-аналитического отдела была одна — муж с детьми на даче, объяснила она. Халатик на ней был уже другой — поскромнее и, видимо, подороже.

Стажера мы посадили в уголке на кухне, а я начал процедуру допроса:

— Прошла ли тахикардия, Марина Владимировна?

— Прошла, но чувствую себя ужасно.

А во всем виноваты вы, Алексей, — зачем вы купили такое мясо для рагу?

— А зачем вы его ели два раза? — парировал я. — Вот одной моей знакомой сказали, что если питаться кактусами, то можно сбросить килограммов двадцать за неделю.

— Разве мне нужно худеть? — спросила Агеева. — Давайте я вам покажу, у меня все в норме.

— Покажете — но потом, сейчас у меня расследование. Так вот, эта моя приятельница стала лопать кактусы, стала зеленая и противная. И только потом выяснилось, что она их ела не правильно — надо было запивать текилой и не вынимать колючек.

— У меня кактусов нет, — отреагировала Агеева, — а текилой могу напоить.

— Что ж, можно и выпить, — согласился я.

Агеева ловко разлила текилу. Стажер поднял свой бокал и произнес:

— Тервисекс!

Я посмотрел на него с удивлением:

— Ну ты, Тере, просто половой гигант.

Я же тебе объяснял, что сейчас не до секса, сейчас надо расследованием заниматься.

— Ну-ка, Марина Борисовна, перечислите еще раз, что вы ели позавчера, — попросил я.

Агеева перечислила. Выяснилось, что вчера она забыла упомянуть две трубочки с шоколадным кремом и бутерброд с ветчиной. Я поразился ее прожорливости, но деликатно спросил:

— Перец, соль?

— Что?

— Употребляли?

— Я ем только пресную пищу. А перцем, по-моему, немножко посыпала.

Напоследок я спросил, нет ли в домашней библиотеке Агеевой какой-нибудь книжки про яды.

— Конечно, есть, — с радостью сказала она и повела меня в недра своей квартиры.

Она поставила изящную лесенку около уходящей к недоступным высотам потолка книжной полке и ловко забралась по ступенькам.

— Держите меня, — крикнула она сверху, — это на самом верху.

Я обхватил ее за лодыжки, Агеева потянулась вверх. Халатик стал коварно подыматься. Я внимательно осмотрел колени Агеевой — они мне понравились. Открылись бедра что-то внутри меня заволновалось. Я запрокинул голову и стал смотреть на главного архивного аналитика Агентства снизу, забыв о необходимости удерживать Агееву в нужном положении. Впрочем, она тут же напомнила мне об этом:

— Леша, вы меня плохо держите. Держите выше и крепче!

Я переместил свои руки выше. Агеева, видимо, осталась довольна, потому что на время указания сверху перестали поступать.

Наконец Марина Борисовна закончила свои поиски и скомандовала:

— Держите крепче, я спускаюсь.

Через пару минут спустившаяся с потолочных вершин Агеева оказалась у меня в руках. «Пора реализовывать советы стажера. Немного секса хорошему расследованию не помеха», — подумал я, и тут на пороги библиотеки показался мой стажер:

— Ма тахан сюйа, — сказал он.

Я отпустил Агееву. Я не мог допустить, чтобы у стажера сложилась не правильное восприятие расследований по методу Обнорского.

— А мы тут книжками балуемся, — пояснил я стажеру наше поведение.

— Торе, — сказал он.

— Кстати, Марина Борисовна, где та книга, которую мы искали, — спросил я, заметив, что в руках у Агеевой ничего нет.

— Я вспомнила, Алексей Львович, — сказала она официально, — я эту книгу кому-то отдала.

— Кому?

— Кому-то из наших. По-моему, Соболиной.

***

Первым, кого я встретил в Агентстве, был Шаховский.

— Все получилось! — сообщил он мне возбужденно.

— У вас с Горностаевой была радость секса? — уточнил я.

— Нет, до этого еще далеко. Но я поговорил с ней о культуре, как ты и советовал.

— И что ты сказал?

— Я сказал, что Буланова — это круто.

— А она?

— Она кивнула.

— Да, я вижу ты на правильном пути.

В следующий раз поговори о Сорокине.

— Я его знаю, — обрадовался Шаховский. — Это бригадир такой у Лома был, его застрелили два года назад в Зеленогорске.

— Нет, про этого можешь поговорить с Завгородней. А с Горностаевой поговори о другом Сорокине — он книжки пишет, про сало и всякое такое.

— Ага, — кивнул Шаховский.

— Так ты выяснил у Горностаевой про отравление?

— Выяснил: сок, рагу, перец…

Я открыл дверь буфета и в течение часа обыскивал помещение. Банки с перцем мне найти не удалось. Я опечатал дверь, чтобы никто не мог проникнуть на место происшествия и отправился писать служебную записку Обнорскому. Расследование было закончено, а преступление раскрыто.

***

В отчете для Обнорского я написал, что картина отравления мне совершенно ясна: преступник подсыпал в баночку с перцем какой-то органический яд, в результате чего и пострадали несколько сотрудников Агентства. После этого преступник забрал орудие преступления с собой. Таким образом, очевидно, что преступление совершил или сотрудник Агентства, или человек, регулярно бывавший в агентском буфете.

Анализируя личности потерпевших, я пришел к выводу, что злоумышленниками могут быть или Валентина Горностаева, или Анна Соболина. Возможные мотивы: у Горностаевой — месть Скрипке А. Л. (то есть мне), в связи с тем, что наши внеслужебные отношения переживают кризис.

У Соболиной — попытка ликвидировать или мужа Соболина В. А., или бывшего любовника Повзло Н. С., или их обоих.

Кроме того, писал я, мне удалось выяснить, что Соболина интересовалась специальной литературой о действии различных ядов, что является косвенной уликой, подтверждающей ее причастность к данному преступлению. Также стоит обратить внимание на то, что Горностаева сама оказалась жертвой отравления, а Соболина, хотя и питалась одновременно с отравившимися в буфете, не пострадала.

В конце своего послания Обнорскому я резюмировал: «таким образом предлагаю снять с меня все обвинения в закупках недоброкачественных продуктов. Судьбу Соболиной предлагаю решить, не предавая делу огласки…»

— Нравится? — спросил я у стажера, зачитав ему написанное.

— Яма, — сказал он.

Я понял, что он восхищается мной.

Для очистки совести я попросил Родиона Каширина выяснить, кто является учредителями фирмы «Рита». Через двадцать минут он сообщил, что учредителей у этой «Риты» всего двое: Виктор Михайлович Петров, 1969 года рождения и Борис Львович Штатенбаум, 1965 года рождения.

***

Обнорский вернулся только через два дня. Все это время я скрытно следил за Соболиной и поражался ее самообладанию — чуть не убила четырех человек, а на лице ни тени страдания и раскаяния. Впрочем, чего страдать — все живы-здоровы.

— Может быть, это была репетиция? — поделился я соображениями со своим стажером. — Надо удвоить бдительность.

Наконец Обнорский появился на работе, я отдал ему свой отчет, ожидая если не благодарности, то хотя бы снятия подозрений в профессиональной непригодности. Благодарности я не дождался. Обнорский орал как недокастрированный кот:

— Сколько раз я тебе говорил, что твое дело — хозяйственное. Не лезь в расследователи, если в этом ничего не смыслишь!

Провинился — получи пару затрещин. Кормил людей дерьмом — повинись, обещай исправиться, может, я и прощу! И нечего спихивать с больной головы на здоровую. Не трогай Соболину!

Я подумал, может, у него роман с Соболиной, а я про это ничего не знаю. Может, даже Соболина травила мужа и любовника по прямому указанию Обнорского?

Я попытался отстоять свою точку зрения: упомянул о книге про яды, которую Соболина взяла у Агеевой, и про то, что баночка с перцем таинственным образом исчезла из буфета…

Обнорский вроде немного успокоился и сказал, что Соболина пишет справку по ядам по его, Обнорского, поручению — в издательстве ему заказали написать книжку про отравления всех времен и народов.

А баночка с перцем могла и сама собой затеряться. В общем, он по-прежнему был уверен в том, что причиной отравления были недоброкачественные продукты.

Итогом нашей беседы стало объявление мне выговора и наложение на меня штрафа в размере одного месячного оклада. Продукты теперь я должен был закупать только те и только там, где мне скажет Глеб Спозаранник и под его личным визуальным контролем.

Впрочем, с должности заместителя директора меня не сняли. Обнорский сказал, что была у него такая мысль, но, все обдумав, он решил пока ограничиться этими наказаниями. А пока Коля Повзло — другой заместитель Обнорского — продолжает лежать в больнице, я должен подумать над вариантами реструктуризации Агентства.

Грядущая реструктуризация была любимым развлечением Агентства последние полгода. Что это такое, толком никто не знал, но слово было красивое и — главное — нужное. «Застоялись мы что-то, — сказал однажды Обнорский, — как-то все слишком тихо в нашем Агентстве, слишком спокойно. Просто застой какой-то. Надо что-то делать, реструктурироваться как-то».

Нам с Повзло идея с реструктуризацией понравилась. Каждый из нас написал по своему варианту реорганизации Агентства, правда, они кое в чем противоречили друг другу. Например, Повзло предлагал создать один большой расследовательский отдел, естественно, во главе со Спозаранником, утверждая, что это улучшит управляемость сотрудниками, добавит штабной культуры и трудовой дисциплины.

Я считал, что при таком варианте реструктуризации главным в Агентстве станет Спозаранник, и скоро и мы с Повзло, и даже сам Обнорский окажемся просто не нужны. Кроме того, лично я терпеть не мог штабной культуры, хотя и понимал всю ее необходимость в ограниченных объемах — например, в объемах кабинета Спозаранника.

Я предлагал другой вариант реструктуризации, предполагавший разукрупнение отделов и создание массы новых подразделений по самым разнообразным направлениям (например, отдел расследований в области шоу-бизнеса, отдел расследований в сфере туризма, репортерская экономическая служба и так далее. Особенно мне нравился придуманный мной отдел сельскохозяйственных криминальных новостей).

Слухи о грядущей реструктуризации будоражили Агентство и порождали самые немыслимые альянсы — например, в борьбе с этим мероприятием объединились Агеева и Спозаранник, которых периодически стали видеть вместе обсуждающих что-то возле туалета. Однажды за этим неприглядным занятием их застал Обнорский, и они сменили явки — я подозревал, что они стали запираться в туалете, впрочем, доказательств у меня не было.

Сейчас — после получения выговора и установления контроля за моей деятельностью со стороны Спозаранника — моя прежняя идея реструктуризации мне уже не нравилась: хотелось придумать что-то более радикальное. Я сел и быстро написал:

"С целью улучшения качества менеджмента, повышения рентабельности отдельных подразделений и Агентства в целом, повышения актуальности и оперативности проводимых расследований, необходимости ведения борьбы с застойными явлениями в «Золотой пуле» и учитывая западный опыт маркетинга, факторинга и проведения фьючерсных сделок, считаю необходимым:

— в кратчайшие сроки провести полную ротацию сотрудников Агентства;

— ни один сотрудник не должен остаться на прежней должности (за исключением руководящего звена, как оплота стабильности и процветания Агентства)…"

Под руководящим звеном я понимал Обнорского, себя и Повзло. Главное, что надо было придумать, — куда определить Спозаранника? Сначала я хотел предложить ему должность охранника, но, представив, что мне придется каждое утро сталкиваться с ним на входе в Агентство, я ужаснулся. И написал: предлагаю назначить Спозаранника на должность руководителя службы «скорой расследовательской помощи» для оказания содействия журналистам-расследователям в удаленных регионах России и СНГ. Сначала я думал передать в распоряжение Спозаранника Валю Горностаеву, но потом решил, что это будет слишком жестоко по отношению к ней — может, полюбит она Шаховского, и наш законченный роман перестанет ее волновать?

***

Закончив с планом реструктуризации, я решил продолжить расследование отравления в буфете.

— Только теперь делать все будем тихо, чтобы не узнал Обнорский, — пояснил я своему эстонскому доктору Ватсону.

Он, как всегда, отреагировал положительно:

— Сеэ метсик маа!

Итак, Обнорский запретил мне заниматься Соболиной. Что ж, не будем ей заниматься. Но в запасе есть мужики из фирмы «Рита» — может, они что-то видели или слышали, когда обедали в Агентстве?

Быстренько выяснив их телефоны, я позвонил сначала Штатенбауму — его дома не было, просили перезвонить ближе к ночи, потом Петрову — он оказался в больнице.

— С каким диагнозом?

— Отравление.

Схватив стажера в охапку, я помчался в больницу к Петрову.

Учредитель фирмы «Рита» Виктор Петров оказался бугаистым молодым человеком. Как и совсем недавно Агеева, он лежал в индивидуальной палате с кондиционером и телевизором, но — в отличие от Агеевой — послушать, как бьется его сердце, мне не предложил. Впрочем, я не расстроился и взял быка за рога:

— Что ели? Что видели? Что слышали? Кого подозреваете?

Петров подробно ответил, что ел мясо, использовал ли перец — не помнит. Считает, что отравление было не случайным.

И что жертвами его должны были стать не сотрудники Агентства, а он и его компаньон Боря Штатенбаум. Им уже неоднократно угрожали — и по телефону, и письма приходили. У Петрова в квартире выбили все стекла — кто-то дал по окнам очередь из «Калашникова» — в милиции сказали, что обычное подростковое хулиганство. А у Штатенбаума пытались спалить машину.

— И кто все это делает?

— Люди Лехи Склепа.

— А зачем?

— Хотят, чтобы мы продали им «Риту».

— А что в этой «Рите» такого особенного?

— «Рита» — владелец крупных пакетов акций в уставных фондах двух промышленных предприятий — «Петроэлектроконтакт» и Ленинградский железный завод. Раньше эти заводы были никому не нужны, а теперь все хотят стать промышленниками.

— А кому достанется ваша доля в «Рите» в случае вашей гибели? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— Наверное, Штатенбауму. Это лучше у него спросить. Делами фирмы ведь фактически занимается Боря. Но он мне говорил, что все оформлено так, чтобы в случае смерти одного компаньона, все досталось второму.

— А как же родственники?

— Они могут получить денежную компенсацию. Но у меня родственников нет.

***

Вечером я добрался и до Штатенбаума. Оказался очень интеллигентный человек — два высших образования — философ и что-то вроде бакалавра менеджментских наук.

— Да, — сказал он. — Угрожали. По телефону звонили противным голосом, говорили, что лучше с ними не ссориться. Машину подожгли.

Про Леху Склепа Штатенбаум знал мало, но если Витя Петров говорит, значит, так оно и есть — он специалист по таким делам.

***

Конечно, лучше всего было обратиться к Обнорскому и попросить его по своим каналам выяснить, какой интерес Леха Склеп имеет к фирме «Рита» и к этим железным заводам. Но к Обнорскому обращаться было нельзя.

На счастье, на глаза попался Витя Шаховский. Но оказалось, что я ему тоже нужен.

— Помоги, — сказал он. — О чем дальше-то с ней говорить?

— С кем? — не понял я.

— С Горностаевой.

— О Сорокине поговорил?

— Поговорил.

— И что сказал?

— Сказал, что Сорокин — просто супер!

— А про сало сказал?

— Сказал. Сало, говорю, у него что надо. Настоящее.

— А Горностаева что?

— Она посмотрела на меня с интересом. В общем, все на мази. Надо еще о чем-нибудь поговорить.

— Поговори про Баскова.

— В смысле Басков — это круто?

— Нет, в смысле Басков — это дерьмо.

— Угу, — согласился Шаховский, — поговорю.

— У меня к тебе просьба, Витя, как к бывшему бандиту.

— Зачем оскорбляешь, Леша!

— Виноват, — исправился я, — как к бывшему представителю неформальных бизнес-группировок. Поузнавай у своих ребят, Леха Склеп имеет какой-нибудь интерес к фирме «Рита», «Петроэлектроконтакту» и Ленинградскому железному заводу?

Оставалось ждать известий от Шаховского — чтобы скоротать время, я решил заехать к Агеевой. Конечно, придется тащить с собой эстонца, но куда ж теперь мне без него?

Однако свидания не получилось.

— Ах, — сказала Агеева на пороге, — мне некогда, у меня деловая встреча, меня ждет замминистра.

— Какой зам какого министра?

— Не знаю какого, но министра. Он уже приглашал меня на остров Фиджи, но пока я согласилась только на ресторан «Флора».

— Одна моя знакомая — очень милая женщина в бальзаковском и даже постбальзаковском, заметьте, возрасте — все время путала флору и фауну, хотя и была замужем за доктором биологических наук…

— Леша, расскажете потом, замминистра меня уже заждался. Я и так опаздываю на полтора часа.

— Вот такие обломы, — сказал я стажеру, когда Агеева улетела к своему явно коррумпированному чиновнику.

— Курат, — ответил мой стажер.

И я с ним согласился.

***

Обнорский был зол. Иногда это с ним случается. Особенно в те дни, когда его не одолевают студентки и интервьюерши.

Сегодня у него никто не спрашивал автографов и не интересовался его мнением о том, где располагается криминальная столица России. Это пагубно сказывалось на настроении директора «Золотой пули» и, как следствие, на самочувствии его подчиненных.

Мне Обнорский зарубил проект реструктуризации Агентства, сказав, что большего бреда он еще не встречал.

Я благоразумно промолчал.

Затем Обнорский заявил, что с недавних пор дисциплина в Агентстве упала до критической отметки. В частности, недавно он встретил сотрудника — фамилии которого он, впрочем, не назвал, — который имел на лице явные признаки посталкогольного синдрома (как известно, пьянство было самым страшным прегрешением, которое мог совершить человек, работавший в «Золотой пуле»).

Обнорский потребовал от меня срочно — в течение часа — подготовить приказ о борьбе с пьянством и алкоголизмом в Агентстве и немедленно — с момента опубликования на двери туалета — внедрить его в жизнь.

Я мысленно отдал под козырек и сел писать приказ.

Инструкция получилась на диво хороша. Там говорилось о запрете потребления сильно и слабоалкогольных напитков на рабочем месте и в рабочее время. Далее в инструкции содержался запрет на пребывание на рабочем месте в посталкогольном (похмельном) состоянии. При этом каждый сотрудник Агентства должен был осуществлять функции самоконтроля, используя подручные средства в виде зеркала. Сотрудники, отправляясь на работу, должны были тщательно изучить свои реакции и свой внешний облик. Признаками, относящимися к посталкогольному (похмельному) синдрому, считались:

— красный (вариант — синий) нос;

— увеличенные зрачки;

— возбужденное состояние;

— отсутствие координации движений;

— запах изо рта.

Уточнять, какой запах и прочие мелочи я не стал, поскольку ответственным за исполнение инструкции был назначен Спозаранник, а он уж и сам разберется, кто, что и с кем пил.

До Агеевой я решил донести текст новой инструкции лично — хотелось посмотреть, как она выглядит после встречи с замом министра.

— Вы еще не на Фиджи, Марина Борисовна? — спросил я с порога.

— Ах, Лешенька, этот вредный чиновник хотел затащить меня в постель. Но я отбилась. К тому же я все время думала о вас.

Я понимал, что это была ложь, но она была так приятна, что я забыл — на время — обиды.

— Леша, — сказала Агеева серьезным тоном, — у меня к вам конфиденциальная просьба. — У меня, по-моему, порвались колготки. Посмотрите, пожалуйста — вон там, внизу. Нет, наверное, выше…

За этим занятием — ползаньем под юбкой у Агеевой — меня и застала Горностаева.

Она только и сказала: «Ах!», повернулась и хлопнула дверью.

В общем, я так и не нашел дырку на агеевских колготках.

***

— Я поговорил с ребятами Лехи Склепа, — рассказывал мне Шаховский, — они первый раз слышат о фирме «Рита». И вообще они клянутся, что всеми этими заводами, которые ты называл, они не занимаются. Они говорят, что недавно Леха Склеп заключил пакт о ненападении с Ломакиным. Они поделили сферы влияния.

Конечно, долго все это не продержится, но пока все соблюдают условия договора.

Так вот, и «Петроэлектроконтакт», и Ленинградский железный завод относятся, скорее, к сфере интересов Лома.

Информация Шаховского ставила под сомнение рассказы хозяев «Риты». Я попросил Шаховского узнать, было ли нападение на квартиру Петрова и поджигали ли машину Штатенбаума.

К вечеру он сообщил, что обстрел из автомата квартиры Виктора Петрова имел место — это подтвердили в местном отделе милиции, а вот с машиной Штатенбаума какая-то неувязка. Об этом происшествии, во-первых, в милиции не знали — но это еще полбеды, может, не захотел бизнесмен иметь дело с органами правопорядка, но и, как уверяют соседи, он вообще не менял свой автомобиль последние два года.

Выходило, что Штатенбаум врет. И от отравления он не пострадал. И Леха Склеп тут ни при чем.

У меня появилась версия: обладатель двух высших образований Боря Штатенбаум решил избавиться от своего прибандиченного компаньона — времена изменились, он был ему уже не нужен. Штатенбаум организовал звонки с угрозами якобы от Лехи Склепа и обстрел окон квартиры Петрова. Чтобы обезопасить себя, придумал историю про подожженный автомобиль, но, наверное, пожалел машину и не стал организовывать настоящий поджог…

Тут я решил, что неплохо было бы получить копии записок с угрозами, которые получал Виктор Петров. Быстро написал ему письмо, вручил его своему стажеру и жестами объяснил, что хочу, чтобы Тере сгонял в больницу и передал письмо Петрову.

Стажер вроде понял — по крайней мере взял мою записку и куда-то исчез.

***

Разобравшись с хозяйственно-административными делами, я понял, что пришла пора выводить Штатенбаума на чистую воду. Для начала — решил я — неплохо еще раз поговорить с ним. Позвонил ему домой. Ответил женский голос.

— Его нет.

— А когда он будет? — вежливо спросил я.

— Никогда!

— Он уехал?

— Он умер.

— Как?

— Его сбила машина. Насмерть.

— Когда?

— Два часа назад.

К вечеру о смерти Штатенбаума мне все уже было известно. Он, как обычно, в 14.45 вышел из своего офиса, чтобы пообедать в ресторанчике напротив. Дорога там тихая, движения почти никакого. Неожиданно откуда-то вылетел грузовик — обладатель двух дипломов Штатенбаум скончался практически мгновенно. По крайней мере врачам «скорой», которая приехала на удивление быстро, делать было уже нечего.

Грузовик нашли в километре от места трагедии — его угнали с соседней стройки. Сделать это было несложно. Очевидцы наезда были, но никто не запомнил лицо водителя грузовика…

Несмотря на поздний час, я отправился в больницу поговорить с компаньоном убитого. Петров ничуть не удивился моему ночному визиту.

— Я все знаю, — сказал он. — Борю убили люди Склепа. Теперь жду, когда придут ко мне. Но я готов. — Он откинул одеяло и показал мне пистолет. — Я живым не дамся, хотя моя смерть им не выгодна — мертвый не сможет продать фирму.

— Вы получили мою записку?

— Какую записку?

— Я посылал вам мальчика-стажера.

— Не было никакого стажера.

«Странно, — подумал я, — наверное, Тере заблудился или вообще меня не понял».

Стажер ждал меня в Агентстве.

— Ты где был? — закричал я на него.

— В больнице, — неожиданно по-русски ответил Тере.

— Ты что, по-русски говоришь? обалдел я.

— Мало.

— А почему раньше не говорил?

— Не люблю.

— Петров говорит, что тебя в больнице не было.

— Врет.

— Тогда почему ты ему не отдал записку?

— Его не было.

— Не было в палате?

— Да.

— А потом где ты был?

— Ждал.

— Петрова?

— Да.

— Когда он пришел?

— В 15.20.

— Значит, в момент нападения на Штатенбаума Петрова не было в палате.

А он врет, что был. И валит все на Леху Склепа. Значит, так, Тере, ситуация меняется: это Петров все устроил — и отравление, и убийство. Зачем ему нужно было устраивать отравление? Черт его знает, наверное, хотел продемонстрировать своему компаньону, что им действительно угрожают. Но мы его поймаем.

Стажер почему-то удивленно посмотрел на меня.

— Все очень просто — его надо спровоцировать.

— Ныус, — опять перешел на эстонский стажер.

— Значит, так, — решил я, — мы напишем ему письмо: мол, мы знаем, что ты причастен к убийству, у нас есть неопровержимые доказательства. Если ты принесешь две, нет три тысячи долларов к такому-то месту, то мы будем молчать. Хорошо придумано?

— Сеэ он охтлик, — ответил стажер.

— Вот и я думаю, что хорошо.

***

Этой же ночью я с помощью трафарета изобразил письмо шантажиста и бросил его в почтовый ящик Петрова. Стрелку назначил на одиннадцать вечера за концертным залом «Октябрьский».

— Ты, Тере, не беспокойся, — я к нему подходить не буду. Увижу, что пришел — значит виноват. Если не придет, будем дальше думать. Да и место там неопасное центр города, люди ходят. Иногда.

За час до свидания я уже был на месте и спрятался во дворе на другой стороне Греческого проспекта. Тере я оставил дома, чтобы не мешал своей эстонской медлительностью. В одиннадцать у «Октябрьского» никто не появился. Я решил подождать еще полчаса — на всякий случай. Тридцать минут прошло. Я подождал еще десять. Потом вышел из укрытия и направился к метро.

— Я так и думал, что это ты, — услышал я голос за спиной.

Обернулся. Сзади стоял Петров с пистолетом в руках.

— Ну, какие у тебя доказательства?

— Тебя видели, — решил врать я. — В грузовике.

— И за это ты хочешь три тысячи? — удивился он.

— Не только, — смело сказал я, судорожно пытаясь придумать что-нибудь похожее на правду.

— Ну прощай, брат, — сказал похожий на бандита Петров и поднял пистолет.

Сам не желая того, я зажмурил глаза.

Выстрела не было. Я приоткрыл правый глаз. На месте Петрова стоял мой стажер.

Я открыл оба глаза: действительно — стажер стоял, Петров лежал. В руках у стажера была довольно длинная и, наверное, тяжелая труба. В голове у Петрова небольшая дырка.

— Он живой? — спросил я.

— Не знаю, по-русски ответил стажер.

— И что теперь делать? — глупо спросил я у стажера, хотя спрашивать подобные вещи должен был он.

— Политсей, — ответил он.

Тут силы вернулись ко мне. Я оставил Тере охранять Петрова, быстро подогнал к месту происшествия наряд милиции, объяснив милиционерам, что на нас напал человек с пистолетом. Защищаясь, нам пришлось в пределах самообороны шмякнуть его трубой по голове…

***

Петров сидит в «Крестах» в ожидании суда. Ему предъявили обвинение в незаконном ношении оружия. Доказать его причастность к убийству Штатенбаума вряд ли удастся, хотя я рассказал следователю все, что знал.

Обнорский по-прежнему не верит в то, что в отравлении в агентском буфете вино-, ват бизнесмен Петров. В последнее время в этом начинаю сомневаться даже я. Может, действительно, мясо тогда некачественное попалось? Но где же тогда банка с перцем? Возможно, эта тайна не будет раскрыта никогда.

Шаховский недавно сообщил мне расстроенно, что, наверное, у него с Горностаевой ничего не выйдет, поскольку он дал маху на культурном фронте. Он сказал ей, что Борхес — это круто. А она спросила, что он написал. Шаховский брякнул: симфонию, мол, ля минор. Горностаева перестала ему улыбаться.

А я подумал: «Может быть, культурный досуг с Горностаевой лучше поиска зацепок на колготках Агеевой?» Но это была минутная слабость.

Наконец-то выписавшийся из больницы Повзло нашел бумаги на наших стажеров.

— Ты знаешь, — спросил он меня, — как зовут твоего Тере?

— Тере его и зовут, — ответил я, улыбаясь.

— Его зовут Эвита.

— Разве есть такое мужское имя?

— Нет, это женское имя.

— Значит, у них в Эстонии мужчинам дают женские имена?

— Как раз наоборот — у них в Эстонии женские имена дают женщинам.

— Но мы же с ним — то есть с ней — уже десять дней спим валетом на одной кровати! — ужаснулся я.

Повзло ехидно улыбался.

— А что такое Тере? — решил спросить я напоследок.

— Насколько я понимаю, тере по-эстонски — «здравствуйте».

Теперь я сижу и думаю, что значит по-эстонски тервисекс?

***

Краткий эстонско-русский словарь:

Terviseks — За здоровье! (традиционный эстонский тост).

Тоrе — хорошо.

Halb — плохо.

Jaa — да.

Nous — согласен.

Кulm — холодно.

Kurat — черт.

Ma tahan shuua — Я хочу есть.

Kus ma saan suhua? — Где я могу поесть?

Ma tahan magada — Я хочу спать.

Kus mina magan? — Где я буду спать?

See metsik maa — Эта дикая страна.

Mulle ei meeldi see inimene — Этот человек мне не нравится.

Politsei — полиция.

Kole lugu — ужасная история.

See on ohtlik — это опасно.

Jama — чушь.

ДЕЛО О ПОЖАРЕ В РЕДАКЦИИ

Рассказывает Валентина Горностаева

"29 лет. В Агентстве работает четыре года. Имеет как ряд благодарностей за успешно проведенных расследования (последнее — внедрение в структуры Бюро Региональных Расследований — БРР), так и несколько выговоров за нарушение трудовой дисциплины, пререкания с начальством и утерю вещественного доказательства.

Незамужем. Имевшие место неформальные отношения с заместителем директора Агентства Скрипкой А. Л. в последнее время практически прекратились, что негативно сказалось на творческом потенциале Горностаевой".

Из служебной характеристики

Мне снилась река. Вода была в ней такой синей, а трава на крутых высоких берегах такой изумрудно-зеленой, как бывает только во сне.

По реке плыли лошади. Их рыжие гривы разметались по синей воде, а головы были высоко подняты. Светило солнце, а лошади все плыли и плыли — тихо, почти беззвучно, они даже не фыркали.

— Валентина, вставай! — нарушил эту идиллию негромкий голос матери.

— Мама, мне такие красивые лошади снятся.

— Лошади? удивленно сказала мать. И зачем-то добавила:

— Это ко лжи.

«Какая глупость, — думала я, стоя под душем. — Лучше бы и не спрашивала, только испортила все».

Но мать оказалась права. «Лошади снятся ко лжи», — как заклинание повторяла я по дороге домой вечером того же дня, пытаясь понять, почему все хорошее, что случается в моей жизни, непременно оказывается ложью.

— Александра! У нас в доме есть водка? — с порога огорошила я сестру.

Она смерила меня оценивающим взглядом и безошибочно определила:

— Тебя бросил Скрипка?!

Я неопределенно пожала плечами и прошла на кухню. Следом за мной из комнаты прибежала Машка.

— Валя, погляди, какая у меня шляпа и еще туфельки на каблучках, — затараторила она. — Это мне папа привез!

— Миша приезжал? — спросила я, глядя на племянницу, которая кокетливо вертелась передо мной в малиновой бархатной шляпе.

— Угу, — буркнула Сашка, доставая из холодильника початую бутылку.

Мой зять, а Сашкин муж был преуспевающим банкиром в одном из преуспевающих банков, владельцем иномарки с тонированными стеклами и огромной квартиры в историческом центре города. Всему этому великолепию моя строптивая и глупая сестра предпочитала жизнь в нашем малогабаритном раю.

— И кто же новая избранница твоего ненаглядного Лешеньки? — спросила Сашка, разливая водку.

— Агеева.

Сашка расхохоталась. Она смеялась долго и цинично.

— Ну, дает твоя Марина. Полтинник во лбу, а все туда же!

— Прекрати свой идиотский смех, — сказала я и залпом выпила свою рюмку. — Ты же ничего не знаешь. Агеева тут совершенно не виновата, она мне рассказывала, что Скрипка сам воспользовался ситуацией.

— А ты и уши развесила. Самка не захочет, самец не вскочит, или ты забыла, как начинался ваш роман?

— Какая ты грубая, Саша, — поморщилась я.

— Зато справедливая. Ведь говорила тебе — не связывайся ты с этим Скрипкой. Он всех баб в вашей «Золотой пуле» перебрал, пока ты грезила о большой и чистой любви. Нашла по кому убиваться, охмури, вон, лучше Обнорского, все не так обидно будет, когда он тебя бросит, а еще лучше — выходи замуж, — закончила она свою тираду.

— Ты уже вышла, — съязвила я. Но тут же пожалела об этом, потому что на Сашкиных глазах показались слезы. Мне стало стыдно. — Да, ладно, — сказала я — не реви. Ты же сестра мне, мы всегда вместе.

Ну их к черту, всех этих мужиков. Остаток водки мы допивали под бессмертный хит Тани Булановой «Почему меня ты, милый, бросил?» и рассуждали на тему, почему в нашем доме не приживаются мужчины.

С тех пор как пятнадцать лет назад ушел отец, все население нашей крохотной квартиры состояло исключительно из женщин. Даже кот, приобретенный на рынке за особь мужского пола и названный Гамлетом за черно-белый окрас, оказался кошкой, в связи, с чем был переименован в Гекату, или сокращенно в Геку. Во всем этом, несомненно, была какая-то странная закономерность, которую мы с Сашкой безуспешно пытались разгадать всякий раз, когда нам случалось разговаривать вдвоем на кухне. В последнее время это случалось все реже. Каждая из нас предпочитала жить своей жизнью: у Сашки был институт, у меня — «Золотая пуля». Мы потихоньку отстранялись друг от друга. Но сегодня нас словно прорвало, культовая фраза «ты ведь сестра мне» обрела неожиданный смысл.

Когда мы наконец наговорились, Сашка переключила магнитолу на «Радио-максимум» и предложила: «А не станцевать ли нам?» Танцы ночью на пятиметровой кухне — это сильно, но что не придет в голову двум подвыпившим сестрам с неудавшейся личной жизнью. Конец нашему веселью положила мать, которая возникла перед нами, как привидение в длиной ночной рубашке.

— Вы что с ума сошли? — поинтересовалась она. — Посмотрите на часы.

Часы показывали половину четвертого, так что вопрос был задан вполне резонно.

На другой день я пришла в Агентство с твердым намерением забыть Скрипку и начать новую жизнь.

Агеевой еще не было. Вот уже полгода я работала в архивно-аналитическом отделе под ее руководством. Применять свои дипломатические способности Марине Борисовне не понадобилось: после моего злополучного купания в заливе Обнорский согласился на этот перевод легко. Работа здесь оказалась куда менее спокойной, чем мне думалось, но до вчерашнего дня я не жалела о том, что перешла сюда. Я и теперь не жалела. Чтобы там ни говорила Сашка — я ни в чем не винила Агееву, с которой мы за это время успели подружиться. Состояние влюбленности было необходимо ей, как воздух. Марина Борисовна привыкла нравиться и коллекционировала своих поклонников так же заботливо, как энтомолог собирает жуков или бабочек. Скорее всего, Скрипка на фиг был ей не нужен, но репутация роковой женщины требовала постоянной подпитки. Обижаться на Марину было просто смешно — ей и в голову не приходило, что это очередное маленькое приключение может доставить мне боль.

«Интересно, что она скажет мне сегодня», — думала я, раскладывая на компьютере пасьянс.

— Валюша, ты уже здесь — раздался щебечущий голос Агеевой. — Вот умница.

А я боялась, что ты опоздаешь.

Марина Борисовна была только что из парикмахерской. Новая стрижка молодила ее красивое породистое лицо, а глаза сияли озорным блеском.

— Обнорский меня не искал? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — И никто не искал.

Марина никак не отреагировала на это мое «никто» и отправилась к выпускающим за сводкой.

Ежедневная сводка «Золотой пули» заносилась в электронную базу данных. Это была только часть нашей работы. Другая состояла из бесконечных поисков, просмотра газет, составления аналитических справок, мониторингов и досье. Сводка, которую нам предстояло заносить сегодня, удручала количеством информации.

Я горестно вздохнула, и мы с Агеевой уселись за компьютер. Рабочий день начался.

Марина Борисовна привычно диктовала: «Героин. Лифты. Убийства. ОПГ. Новорожденные. Трупы. Расчлененные трупы». Со стороны это выглядело сплошным бредом. Но для нас это была привычная терминология для обозначения рубрик, по которым проводился поиск по сводкам.

Гудел ксерокс, репортеры забегали за справками — творилась привычная ежедневная суета. Не успели мы покончить со сводкой, как с кипой заявок, оформленных по всем правилам штабной культуры, явился Спозаранник. Как обычно, ему требовалось, чтобы мы отбросили другие дела и срочно занялись поиском одному ему ведомой информации.

— Глеб, тебе приходилось когда-нибудь вручную смотреть газету за год? — спросила я.

Спозаранник поправил очки и ответил, что это не входит в его функциональные обязанности.

***

Скрипка заглянул к нам только после часа дня.

— Здрасьте! — по обыкновению произнес он. — Обедать пойдете?

Непонятно, кому был адресован этот вопрос, но откликнулась на него одна Агеева.

— Через десять минут, только справку закончу, — сказала она.

Столовая в «Золотой пуле» не работала.

После того как странные признаки пищевого отравления испытали на себе некоторые сотрудники Агентства — в том числе и мы с Агеевой, Обнорский обрушил свой гнев на завхоза. Уже который день Скрипка пытался разобраться в этой запутанной ситуации. Сегодня Скрипка, который начал с того, что принес в архивно-аналитический отдел запрос о действии различных ядов, сумел разобраться только со сливным бачком в квартире Агеевой.

— Валентина, пойдем с нами, — предложила Марина.

Идти с ними мне не хотелось, но я подумала, что отказ будет выглядеть демонстративным и глупым, и мы пошли в «Рио».

По дороге Скрипка, как ни в чем не бывало, рассказывал свои бесконечные истории, Агеева смеялась, а я молчала.

— Горностаева, ты сегодня какая-то неадекватная, — говорил Алексей. — Хочешь послушать историю про одну женщину, которая любила жареные пирожки…

— Ох, не надо про пирожки, — взмолилась Агеева, — а то мне опять станет плохо.

Тогда Скрипка поинтересовался тем, нормально ли функционирует исправленный им бачок. Марина выразительно посмотрела на меня и сказала, что все, что делает Леша, заслуживает самой высокой оценки. Я подумала о том, что напрасно согласилась пойти вместе с ними.

В кафе Агеева заказала себе только свежевыжатый сок — с некоторых пор она особенно тщательно следила за своей фигурой, Скрипка — блинчики и сырники, а я — фирменную котлету, вкусовые качества которой явно уступали цене. Обед проходил в молчании, а когда мы вернулись в Агентство, Марина спросила:

— Ты видела, как мужчина за соседним столиком смотрел на меня?

— Какой? — не поняла я.

— Ну, тот, в костюме от Валентине, с выразительной внешностью?

— Не видела.

— Тьфу, вечно ты смотришь не туда! — в сердцах сказала Агеева, утратив ко мне интерес.

***

По дороге домой я раскрыла акунинскую «Пелагию», но таинственные события в городе Заволжске не могли отвлечь меня от грустных мыслей. Я думала о коварстве Агеевой, о том, что лучшим лекарством от любви является новая любовь, и пыталась найти замену неверному Скрипке среди мужчин «Золотой пули».

Обнорского я отвергла сразу: пробиться сквозь его толпу почитательниц было практически нереально. Повзло переживал разрыв с Аней Соболиной. А Володя Соболин стал вдруг ценить домашний уют. Модестов недавно женился, а уводить мужа от беременной Железняк было бы верхом подлости. Есть, правда, Гвичия и Шаховский, но и здесь меня подстерегали трудности. Грузинский князь в мою сторону даже не смотрит, а Витька Шах, который, несмотря на свой роман с Завгородней, предлагал мне вечную любовь на кожаном диване в своем кабинете, никогда не нравился мне. К тому же именно он распустил по Агентству слухи о моей нетрадиционной сексуальной ориентации.

Вот придурок! Как будто этот бывший бандит умеет отличать любовь от продавленного дивана.

«Нет, — решительно сказала себе я. — Поэт Евтушенко был совершенно прав: лучшие мужчины — это женщины!»

***

— Тебе звонил мужчина, — заявила Сашка. — Не надейся: не Скрипка. Голос незнакомый, томный и излишне вежливый. Судя по всему человек — положительный. Просил разрешения перезвонить.

— Скажи ему, что меня нет — уехала в командировку, умерла, придумай, что хочешь.

— Не стану я ничего придумывать! Тем более что я уже сказала, что ты скоро будешь дома.

— Ты мне не сестра, а ехидна, — сказала я.

Я чувствовала себя усталой и разбитой.

Ощущение было таким, будто кожи на мне не было совсем. Хотелось лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Но не успела я дойти до дивана, как зазвонил телефон.

— Это он, — сказала Саша, передавая мне трубку.

Я смерила ее злобным взглядом и приготовилась слушать томный голос.

— Добрый вечер, Валенька! Это Вронский, если вы меня помните…

***

Меньше всего сейчас мне хотелось разговаривать с Василием Петровичем Вронским, редактором газеты «Сумерки Петербурга». Мы познакомились зимой на рождественском балу прессы в Доме журналиста. Эта тусовка, где правилом хорошего тона считалось бесконечное братание и перемещение с бокалом или рюмкой в руках, отличалась от прошлогодней только неимоверным количеством пива. Как всегда было шумно и бестолково, каждый слушал только себя, а количество добрых слов измерялось объемом выпитого шампанского.

В ту ночь меня раздражало все. Скрипка в очередной раз распустил хвост перед какой-то смазливой девицей в баре, рассказывая ей свои дурацкие случаи. Девица томно похохатывала, пепел от ее сигареты падал на его джинсы, разжигая то, что уже не требовалось разжигать. Смотреть на эту сексуальную прелюдию было выше моих сил, поэтому я поднялась наверх и стала бродить, перемещаясь от одной шумной компании к другой. Но сегодня это веселье казалось мне натужным и каким-то искусственным.

Я подошла к окну и стала смотреть на Невский, сожалея о том, что метро уже закрыто и деваться мне некуда, и, стало быть, придется ждать, пока кто-нибудь из моих собратьев по перу окажется в состоянии вести машину.

«Сегодня я вижу, особенно грустен твой взгляд», — раздался за моей спиной незнакомый мужской голос. Я обернулась на любителя поэзии и узнала забавного человека, которого сегодня уже встречала, На вид ему было лет сорок, и главной его достопримечательностью был синего цвета галстук, на котором умещались штук шесть стоящих в ряд забавных и тощих Дедов Морозов. Этот странный галстук удивительным образом шел к его костюму и светлым, чуть длинным волосам и даже к очкам в тонкой золотой оправе.

— Василий Петрович Вронский, — церемонно поклонился он. — Простите мне эту цитату, но мне показалось, что она удивительно к месту.

Это точно, — согласилась я, снова отворачиваясь к окну.

— А давайте удерем, — предложил обладатель замечательного галстука.

— На озеро Чад? — поинтересовалась я.

— Туда, пожалуй, не доберемся, — засмеялся он, — но что-нибудь придумаем.

Красивые девушки не должны скучать в такую ночь.

«Скрипка никогда не говорил мне, что я — красивая», — с грустью подумала я, сознавая, что моего отсутствия здесь никто не заметит. В лучшем случае Алексей позвонит завтра и расскажет очередную байку. А может, и не позвонит, если девица окажется слишком настойчивой. От этих мыслей мне сделалось совсем тошно.

И мы ушли.

Это была странная ночь, в продолжение которой меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Мы бродили по городу, пили водку в компании тинейджеров на Дворцовой. Вронский непрестанно разглагольствовал, хвалил «Золотую пулю» и Обнорского. В какой-то момент мне даже показалось, что эта тема интересует Василия Петровича куда больше, чем моя скромная персона. Но едва я сказала об этом, как Вронский снова стал дурашливым и переключился на поэзию.

Уже под утро мы оказались в его квартире на Васильевском острове. «Вау!» — вырвалось у меня, когда Вронский включил свет и, отворив дубовую дверь, галантным жестом пригласил меня в комнату, являющую собой нечто среднее между залом Эрмитажа и аудиовидеосалоном. Василий Петрович скромно потупился и пошел варить кофе, оставив меня наслаждаться всем этим великолепием. Мы пили кофе и диковинный коньяк из хрустальной фигурной бутылки, который Вронский выдавал за настоящий «Hennessy».

Из всего, что было потом, я помню только пробуждение. Оно было ужасным.

Обретя себя на огромной постели в чужом доме, я подумала, что все еще сплю или брежу. Но, увидев рядом с собой Вронского, поняла, что это, к сожалению, не сон и содрогнулась от отвращения к себе. «Боже мой! — приговаривала я, собирая предметы своего туалета, разбросанные по полу. — Такого я не позволяла себе со студенческих времен. Интересно, что тут было?»

Больше всего меня удручало то, что я абсолютно ничего не помнила — такого со мной еще не бывало. Дико болела голова, а тело ломило так, будто на мне пахали.

«Не иначе, как этот сексуальный маньяк и садист подсунул мне какую-то отраву», — думала я, с ненавистью глядя на спящего Вронского. Не найдя на своем теле следов явных повреждений, я кое-как оделась и, осторожно ступая, направилась к выходу. Но открыть входную дверь, снабженную системой хитроумных замков, мне было явно не под силу. Пришлось вернуться и разбудить Вронского. Открыв глаза, Василий Петрович посмотрел на меня явно удивленно, но быстро врубился в ситуацию.

— А, Валечка! — произнес он. — Как вы себя чувствуете?

— Отвратительно, — сказала я. — Выпустите меня.

Вронский встал и накинул шелковый халат, висевший в изголовье кровати на специальной деревянной распорке.

— Погодите, сейчас я сварю кофе, а потом отвезу вас.

— Не нужно, я не хочу. Выпустите меня.

Василий Петрович посмотрел на меня сочувствующим взглядом и продекламировал: «Прекрасно в нас влюбленное вино и добрый хлеб, что в печь для нас садится. И женщина, которою дано, сперва измучившись, потом нам насладиться…» — «Мороз и солнце, день чудесный!» — со злостью оборвала его я. И Вронский открыл дверь.

С тех пор мы больше не виделись. Сейчас, судя по его встревоженному голосу, он звонил мне явно не для того, чтобы читать Гумилева.

***

— Что-нибудь случилось? — спросила я Вронского, стараясь, чтобы мой голос звучал достаточно вежливо.

— Случилось!!! Разве вы ничего не слышали о вчерашнем пожаре в редакции «Сумерек Петербурга»?

— Да, конечно, — пробормотала я, вспомнив, что видела в сводке информацию о пожаре. — Примите мои соболезнования, но рукописи, как известно, не горят.

— Ах, Валя, мне не до шуток. Кому-то очень хочется сделать из меня поджигателя. Вот вы верите в то, что я мог совершить этот гнусный поступок?

Я представила Вронского, который в галстуке с Дедами Морозами ночью крадется с канистрой бензина, чтобы спалить родную редакцию, и твердо ответила: «Не верю».

— Вот видите, — обрадовался он. — Валенька, может быть, вы по старой дружбе смогли бы организовать материал в «Явке с повинной». «Золотая пуля» имеет вес в городе, словом, вы меня понимаете?

Я понимала Василия Петровича, хотя намек на «старую дружбу» вонзился в мое сердце занозой.

— Но почему именно я? Почему вы не хотите обратиться к Обнорскому, которого, если мне не изменяет память, глубоко уважаете?

Вронский стал говорить, что это не совсем удобно, и никто, кроме меня, у которой так сильно развито чувство справедливости, не сумеет разобраться в этой нестандартной ситуации. Говорил он не очень убедительно и все больше какими-то полунамеками, но его лесть рождала в моей душе неосознанное чувство вины и возвращала к воспоминаниям, которые я хотела забыть. Чтобы поскорее отделаться от него, я пообещала Вронскому все выяснить. Это была моя первая ошибка.

***

На другой день я еще раз внимательно перечитала сводку. Ничего особо интригующего в ней не было. В качестве возможной причины пожара называлось неосторожное обращение с огнем при курении. Единственным, что наводило на некоторые размышления, было упоминание о том, что пожар случился после того, как было принято решение о назначении нового главного редактора. Вронский об этом почему-то мне не сказал. Что-то во всей этой истории мне определенно не нравилось, и я решила пойти к Спозараннику.

— Глеб, что ты думаешь про пожар в «Сумерках»?

— Думаю, что Вронский плохо сумел скрыть свою радость по этому поводу.

— Ты уверен в том, что он причастен к пожару?

— В этом уверены все, хотя прямых доказательств нет. Сработано чисто.

— И что — других версий нет?

— Конечно, есть — пожар действительно мог быть случайным. Или — его мог устроить новый редактор «Сумерек»

Андрей Грустнев, чтобы потом свалить все Вронского.

— Может, стоит заняться этим делом? — спросила я.

— Наш отдел заниматься этим не будет, — отрезал Глеб. — Василий Петрович Вронский, кстати, уже звонил Обнорскому, просил помощи.

— Тогда почему ты не хочешь об этом писать?

— Валентина Ивановна, вы, кажется, нынче в архивном отделе работаете? — поинтересовался Спозаранник. — Вот идите и архивируйте то, что положено. В роли расследователя вы проявили себя достаточно, а ваше личное знакомство с Вронским — еще не повод для того, чтобы писать о нем в газете.

«Уже пронюхал», — в ужасе подумала я и тут же успокоила себя тем, что всего Глеб знать не может. Поэтому вслух сказала:

— Твои секретные источники работают безукоризненно.

— На том стоим, — отчеканил Спозаранник, давая мне понять, что наша беседа подошла к логическому завершению.

***

В архивно-аналитическом отделе Агеева в одиночестве сидела над сводкой.

— Помочь? — спросила я.

— Да нет, — ответила Марина Борисовна. — Уже почти все. Займись лучше газетами.

Ежедневный, обязательный просмотр газет был мукой для меня. Количество вырезок и ксерокопий, которые следовало разложить по многочисленным папкам и завести в компьютер, наводили на меня безотчетную тоску.

— Валя, — обратилась ко мне Агеева, — как ты думаешь, какую рубрику следует поставить к такой информации: мужик топором разрубил жену на части, а сам сиганул в окно с шестого этажа?

— Окна. Расчлененные трупы. Любовь, — без запинки продиктовала я, просматривая очередную газету.

Внезапно мое внимание привлек броский заголовок «Пожар получил наименование циничного». Нет, в статье шла речь не о редакции «Сумерек Петербурга», а о неведомом фонде социальной защиты, но слово «циничный» прочно засело у меня в мозгу. Я опять вспомнила Вронского, его звонок и то, что он солгал мне, сказав, что не звонил Обнорскому. Но зачем?

— Марина! Ты знаешь Вронского? — спросила я Агееву.

— В каком смысле? — Моя начальница оторвала взгляд от компьютера и сладко потянулась.

— Не в этом, — сказала я, глядя на ее высокую грудь, плотно обтянутую фирменной блузкой.

— Фи, — поморщилась Марина Борисовна. — В этом смысле Вронский меня никогда не интересовал. Думаю, что в постели от него толку немного.

Я почувствовала, что мои щеки заливает предательская краска, и поспешила перевести мысли Агеевой в нужное русло.

— Что он за человек?

— Забавный. Любит быть в центре внимания. Был неплохим редактором.

— Почему был? — прикинулась я наивной овечкой.

— Валентина! Где ты работаешь? — изумилась Марина Борисовна. — Ты всегда умудряешься последней узнать то, что знают все вокруг. Вронского — благодаря интригам Грустнова, который очень хотел стать редактором, сняли с должности за четыре часа до того, как в «Сумерках» случился пожар.

— И Вронский спалил редакцию от обиды? — брякнула я.

Марина рассмеялась и сказала, что если Вронский и сделал это, то кроме обиды у него должны были быть и более веские причины для такого поступка.

— Например, сжечь труп убитой любовницы, — не унималась я.

— Сжигают не только трупы, — назидательно сказала она.

Продолжения этой загадочной истории я не услышала, потому что Повзло привел в нашу комнату очередных практиканток.

По установившейся традиции знакомство с деятельностью «Золотой пули» начиналось с архивно-аналитического отдела. На сей раз практиканток было двое, они приехали в наше Агентство из далекого южного города и испытывали священный трепет перед личностью Обнорского. Марина Борисовна в очередной раз стала рассказывать о том, какое важное место в работе расследователя занимают открытые источники информации. Она подробно расписывала достоинства наших баз данных, демонстрировала папки, картотеки, сводки. Это было надолго. И чтобы не мешать молоденьким и очень симпатичным девчонкам вникать в премудрости архивно-аналитической работы, я решила пойти в библиотеку. Там меня давно уже дожидались толстенные монографии по токсикологии, с помощью которых я надеялась удовлетворить интерес Скрипки о действии ядов на человеческий организм.

На улице шел дождь пополам со снегом, а на дверях Российской национальной библиотеки красовалась табличка, извещающая о том, что она закрыта на санитарный день. «Вот черт! — разозлилась я. — И как я могла забыть, что сегодня последний вторник месяца. Теперь Скрипка, чего доброго, решит, что я из ревности умышленно срываю выполнение его производственного задания. А впрочем, пускай сам расхлебывает свои отравления», — думала я, с сожалением глядя на насквозь промокшие туфли и размышляя над тем, возвращаться ли мне в Агентство или под видом библиотечного дня закосить рабочий день и поехать домой. Способность к непредсказуемым поступкам всегда была отличительным свойством моей натуры.

Поэтому из двух возможных вариантов я выбрала третий и решительно направилась в редакцию «Сумерек Петербурга».

***

Объяснить причину этого внезапного решения я вряд ли сумела бы даже себе.

Сгоревшая редакция выглядела ужасно: выбитые стекла, обугленные столы, свисающие с потолка провода с разбитыми лампочками. На фоне почерневших стен белым пятном выделялось грозное объявление «Курить воспрещается!».

В коридорах было пусто, я прошла в кабинет Вронского, откуда, если верить нашим репортерам, и начался пожар. На полу плотным слоем валялись обгоревшие бумаги, которые я зачем-то — сама не знаю зачем — стала ворошить ногой.

Из— под бумаг показалось что-то блестящее -я нагнулась. Это была ручка. «Паркер». Я оттерла ее от грязи — и увидела выгравированную надпись «Чарлику в день рождения». Смешно.

Я продолжила бессмысленно бродить по кабинету и под очередной грудой мусора наткнулась на пачку документов. Каким-то чудом они обгорели совсем немного, но текст был основательно испорчен водой, и разобрать написанное было почти невозможно. Зато шапка — Бюро региональных расследований — сохранилась отчетливо.

Это Бюро доставило немало неприятностей «Золотой пуле» и именно с ним было связано мое предыдущее приключение, когда волею судьбы я оказалась «внедренной» в него. Результатом этого внедрения стало мое купание в Финском заливе…

Повинуясь внезапному импульсу, я сунула найденные бумаги в сумку и, выходя из кабинета, столкнулась с Женей Бахтенко. Мы не виделись с ним с тех самых пор, как он помог мне «внедриться» в Бюро региональных расследований.

— Ты здесь? — удивилась я.

— Теперь спроси меня — почему? — зло ответил Женя.

При этих словах моя нечистая совесть болезненно екнула, потому что своей загубленной карьерой в Бюро мой бывший сокурсник был обязан исключительно мне.

— Женечка, — начала я, — я очень виновата перед тобой. Я знаю, что подставила тебя, но ты прости меня! Ты ведь ко мне хорошо относишься?

— Ладно, проехали, — немного помягчел Женя. — Сюда-то ты зачем пожаловала? Опять пришла внедряться по заданию своего шефа?

Мне сделалось стыдно, а еще я подумала о том, что старая любовь действительно не ржавеет, и этот повзрослевший мальчик до сих пор относится ко мне хорошо. И я честно рассказала ему про звонок Вронского, про свое странное ощущение по поводу пожара в редакции, про то, что собиралась в библиотеку, а пришла сюда. Единственное, о чем я не смогла рассказать Женьке, была та ночь, которая не давала мне покоя.

— Знаешь, Рыжая, — окончательно простил меня он. — Не суйся ты сюда.

— Это почему?

— Потому, что кончается на "у". — Голос Жени снова стал суровым. — Объяснять ничего не буду, но если хочешь спокойно жить — забудь про Вронского и по пожар тоже.

— А если не забуду?

— Делай, как знаешь, но я тебя предупредил. — С этими словами Бахтенко со слался на занятость и ушел.

Я осталась одна и стала думать, что делать дальше. Здравый смысл подсказывал мне, что к Женькиным словам стоит прислушаться, но какой-то вредный бес уже прыгал внутри меня, убеждая в обратном. В раздумье я побродила по пустому коридору и полезла в сумку за сигаретами. Потом вспомнила о грозном предписании и, чтобы не нарушать правила противопожарной безопасности, вышла на улицу.

***

Я сидела в Агентстве и пыталась разобраться в документах, обнаруженных мной в редакции «Сумерек». Всего документов было девять. И только один относился заинтересовавшему меня Бюро региональных расследований. Насколько я смогла понять, это было какое-то деловое письмо главному редактору Вронскому, но основной текст письма был почти безнадежно испорчен — мне не удалось разобрать ни чего даже с помощью лупы. Еще три бумажки, насколько я поняла, были расписками — в получении каких-то (каких, было опять-таки непонятно) сумм Вронским.

Кроме того, среди найденных документов находились три счета и несколько платежных поручений. Деньги редакция «Сумерек» направляла каким-то ООО «Марта» и «КДК». В одной из платежек я разобрала отправленную со счета редакции сумму — 540 тысяч рублей. «Очень крупные для газеты деньги, — подумала я, — почти двадцать тысяч долларов. Откуда в „Сумерках“ такие деньги?» В журналистской среде постоянно ходили слухи о тяжелом финансовом положении редакции вечерней газеты.

***

Нового редактора газеты Андрея Грустнова — я шапочно знала по его работе пресс-секретарем петербургского отделения Общего банка — главного акционера «Сумерек». Я позвонила ему и без проблем договорилась о встрече.

Я сложила найденные документы в сумочку и отправилась обратно в редакцию «Сумерек», благо, идти было недалеко.

Грустнов принял меня в маленьком кабинете возле туалета.

— Извините, Валентина, — сказал он, — что принимаю вас в такой обстановке, но сами понимаете, половина помещений редакции сгорела, вот пришлось временно заселиться в этот кабинетик. Вы наверное, хотели поговорить со мной о пожаре.

— Да, — подтвердила я. — О пожаре и об обстоятельствах смены руководстве в «Сумерках Петербурга».

— Почему сняли Вронского? Это собирались сделать давно. И, на мой взгляд, сняли его совершено справедливо, хотя и несколько запоздало. Во-первых, газета не развивалась. Тираж падал. План по доходам не выполнялся. Во-вторых, банк давал газете деньги — на покрытие убытков. И деньги, заметьте, очень немаленькие. Но куда они исчезали, попав в газету, — никому неизвестно. Сотрудники получали мизерные зарплаты. А Вронский катался по заграницам. В итоге банк решил, что на месте редактора хорошо бы иметь человека, которому можно доверять. Так главным редактором назначили меня. То есть вы утверждаете, что Вронский воровал?

— Я ничего не утверждаю. Но и у меня, и у руководства банка есть подозрения.

Эти подозрения чем-нибудь подтверждены?

— К сожалению, практически все финансовые документы сгорели.

— А пожар — это случайность?

— Возможно, и случайность. Но как-то все очень вовремя случилось. Только Вронскому объявили, что он больше не редактор, как бац — и все сгорело.

— Вы собираетесь сообщать куда следует о своих подозрениях относительно Вронского? — спросила я.

— У нас нет документов, подтверждающих хищения. Если они найдутся — вопрос об обращении в органы будет решать совет директоров банка.

«Отдавать или не отдавать Грустнову найденные мной документы?» — вот какой вопрос мучил меня. Может быть, это именно те доказательства, которых недостает банкирам, чтобы обвинить Вронского в нечистоплотности. Я немного посомневалась, но мне стало жалко Вронского. А вдруг его посадят? Он же не выдержит тюрьмы! Нет, пусть лучше документы пока полежат у меня.

***

Я вышла на улицу. Было отвратительно холодно. Несколько минут я безуспешно боролась с зажигалкой, которая гасла на ветру, а когда наконец прикурила, передо мной резко затормозила красная «вольво». Дверца распахнулась, и я услышала голос Вронского: «Садитесь, Валечка!» Если бы не мерзкая погода, я никогда не приняла бы его приглашения.

Василий Петрович был настроен меланхолично.

— Ну как, вам удалось что-нибудь выяснить? — спросил он.

— Ничего такого, из чего я могла бы вылепить ваш светлый образ, — ответила я.

— Я не имею никакого отношения к этому пожару, и мне же приходится оправдываться, — горестно вздохнул Вронский.

— Почему вы не сказали мне, что звонили Обнорскому? — взвилась я.

Вронский промолчал, и в его молчании было что-то тревожное. Я вспомнила слова Бахтенко и почему-то испугалась.

— Остановите машину!

— Что с вами, Валя? Я что, похож на похитителя? Взгляните, что творится на улице, или вы хотите простудиться?

— Куда мы едем? — спросила я, успокаиваясь.

— А куда бы вам хотелось? — поинтересовался Василий Петрович.

— В Агентство или к ближайшей станции метро.

— Я довезу вас до дому, — сказал Вронский. Озеро Чад сегодня явно не входило в его планы.

В салоне «вольво» было тепло и уютно.

Из динамиков слышалась негромкая музыка. Я зажгла сигарету, и моя тревога рассеялась окончательно. Машина постоянно попадала в пробки, она то ползла, как черепаха, то легко и стремительно вырывалась из плена. Вронский по-прежнему молчал, а я внимательно наблюдала за работой «дворников», которые неутомимо очищали стекло от тут же налипающего снега.

— Я говорила с Грустновым, — наконец прервала молчание я.

— И что? — мрачно спросил Вронский.

— В банке считают, что вы — вор.

— Бред!

— Они говорят, что если появятся документальные подтверждения растрат, они могут заявить об этом в милицию.

— Вряд ли, — я поразилась спокойствию Вронского, — они не будут ничего делать.

— Почему?

— Потому что… Потому что деньги в основном давались налом — в чемоданчике. Не думаю, что они захотят об этом рассказывать в милиции или прокуратуре.

— Кому выгодно обвинить вас в поджоге?

— Грустнову, — четко ответил Вронский. — Он всегда мечтал стать главным редактором. Я уверен, это он распространял в банке слухи о том, что в «Сумерках» воруют. И о том, что главный вор — я.

А теперь, когда случился этот пожар, он сделает все, чтобы все думали, что это именно я поджег редакцию, заметая следы.

— А куда исчезали деньги, которые давал газете банк?

— Никуда они не исчезали. Мы их тратили. На производственные нужды: типография, знаете ли, бумага, зарплата опять-таки.

— Говорят, зарплаты в «Сумерках» были просто мизерные.

— Так денег на большее не хватало…

Мы опять замолчали. Убаюканная равномерным движением машины, я погрузилась в некое подобие нирваны. Разговаривать не хотелось.

Наконец «вольво» остановилась.

Прежде чем выйти из машины, я сурово спросила Вронского:

— Скажите честно, вы воровали?

— Нет, — твердо и, как мне показалось, искренне ответил Вронский.

— Поклянитесь!

— Клянусь!

— А что такое ООО «Марта»?

— «Марта»… — Вронский задумался. — Что-то знакомое. По-моему, Лейкин упоминал как-то что-то похожее.

— Кто такой Лейкин?

— Коммерческий директор такой у меня. В смысле в «Сумерках». Очень способный молодой человек. Финэк закончил…

Я сухо попрощалась с Вронским и вышла. Но дойти до дома мне не удалось. На моем пути неожиданно оказался бандитского вида верзила в куртке с капюшоном.

Сомкнув на моем запястье стальные пальцы, он затащил меня в стоящую с заведенным мотором «девятку». Не знаю, почему, но я не кричала. Я сидела молча рядом с верзилой и думала только о том, какая гадина Вронский — он же фактически сдал меня этим бандитам. Специально повез домой… Минут через десять я вдруг осознала, что не понимаю — зачем? Зачем Вронскому отдавать меня этой братве? Я же ничего ему не сделала. Я же ничего не знаю…

Машина заехала в какой-то двор и остановилась. Только в лифте верзила наконец отпустил мою руку, и я успела заметить, что он хоть и бандит, но симпатичный.

Дальнейшие события напоминали полную фантасмагорию. Дверь в квартире на шестом этаже открыл Бахтенко. Он молча посторонился, придерживая огромного рыжего с белым бассета, который бросился к нам с хриплым лаем. Увидев Женю я вздохнула с облегчением и подумала, мое убийство с последующим расчленением в его присутствии не состоится. Мы чинно разделись и прошли в комнату, где царил идеальный порядок, а количество книг вызывало законное уважение. Около дивана на низком стеклянном столике стоял коньяк, минералка и раскрытая коробка конфет.

— Садись, — предложил Бахтенко.

— Ты всегда приглашаешь гостей подобным образом? — не выдержала я.

— Это не мой дом, — хмуро ответил Женя.

— А чей?

Мой вопрос повис в воздухе, и тут же разрешился сам собой. Потому что в комнату вошел человек, при виде которого я невольно вздрогнула. Это был начальник отдела расследований Бюро региональных расследований — Виктор Эммануилович.

***

— А, Валечка, здравствуйте! — загнусавил он, весьма довольный произведенным эффектом. — Сколько лет, сколько зим! А ловко вы меня тогда облапошили.

Ведь я чувствовал, что неспроста вы появились у нас в Бюро. Но каюсь — провели старика. Читал, читал в «Явке с повинной» ваше, с позволения сказать, расследование. Написано ловко, я бы даже сказал неплохо, вот и Женечка подтвердит, — кивнул Виктор Эммануилович на Бахтенко, который стоял, прислонившись к дверному косяку. — Только теперь, Валечка, должок за вами, а долги платить нужно, так ведь, или вас Обнорский иному учит? Что же вы молчите, словно аршин проглотили, или я не прав?

— Чего вы хотите? — спросила я, чувствуя предательский звон в ушах и отчетливо сознавая, что влипла.

— Покажите мне бумаги, которые вы забрали в «Сумерках».

— А если я откажусь?

— Мы ведь можем и сами их забрать.

Но мы люди демократичные, любим, чтобы все было добровольно.

Я гордо молчала.

— Не хотите добровольно. Ладно. Женечка, — обратился Виктор Эммануилович к Бахтенко, — принеси, пожалуйста, сумочку нашей гостьи.

Женя поставил перед Виктором Эммануиловичем мою сумку. Зловредный старикашка достал из нее пачку грязных бумаг и положил их на стол.

— Большое спасибо за документики, я их внимательно изучу, — сказал Виктор Эммануилович. — А у меня к вам, кстати, есть еще одно дело: не хотите ли вы, Валентина Ивановна, стать нашим человеком, так сказать, агентом влияния в «Золотой пуле». Иногда — уверяю вас, очень редко — я буду обращаться к вам с просьбами, в которых вы, я надеюсь, мне не откажете. Это будут очень несложные просьбы: опубликовать убедительной материал в «Явке с повинной» на ту тему, которую мы вам подскажем, или просто рассказать, что творится в вашей «Золотой пуле». Деньгами мы вас не обидим — вам ведь нужны деньги, правда?

— Благодарю вас, я хорошо зарабатываю.

— Где-то я уже слышал это, — поморщился великий инквизитор. — Вы когда-нибудь задумывались о мотивах предательства?

— А эту фразу я уже где-то читала!

— Что ж, похвально, Валечка, похвально. Радует и то, что Андрей Викторович Обнорский старается брать к себе в Агентство людей образованных. Ну так что, согласны?

— Не согласна.

Виктор Эммануилович задумчиво посидел, потом вскочил с места — довольно резво для его возраста, я зажмурила глаза, ожидая, что сейчас он ударит меня по лицу. Но ничего не произошло.

Я открыла глаза. Виктора Эммануиловича уже не было в комнате.

— Ты можешь идти домой, — хмуро сказал мне Женя Бахтенко, — метро здесь рядом.

Бахтенко открыл дверь. Я кубарем скатилась с лестницы. В поисках выхода я долго блуждала по лабиринту дворов, пока не оказалась в крошечном тупиковом дворике с трансформаторной будкой. Неожиданно я поняла, что меня окружают одни предатели: Скрипка, променявший меня на Агееву, Вронский, сдавший меня этим бандитам из БРР, Женя Бахтенко, рассказавший о найденных мною документах Виктору Эммануиловичу. Я дала волю душившим меня слезам, а отрыдывшись, обрела способность соображать и выбралась на набережную. Метро действительно было рядом. Я шла, не замечая снега, который слепил глаза, и пыталась думать. Наверное, мне следовало утопиться. «Утопление. Черная речка. Горностаева», — представляла я рубрики завтрашней сводки, глядя на черную воду. Внизу по гранитному бортику, смешно перебирая лапами, бежала ворона. Перья ее были взъерошены на ветру.

***

Домой я пришла в состоянии полной раздрызга.

— Где ты ходишь? — напустилась на меня Сашка. — Звонила Агеева. Она хотела узнать, что тебе удалось найти в библиотеке по запросу Скрипки. Я не стала говорить ей, что сегодня последний вторник месяца и библиотека закрыта.

— Я была в гостях. Включи мне, пожалуйста, воду в ванной. Я немного погреюсь, а потом все тебе расскажу.

Сашка подозрительно посмотрела на меня и отправилась в ванную. Я заглянула в комнату, где мать укладывала Машку спать. Увидев меня, маленькая мартышка выбралась из кровати и закричала: «Хочу к Вале». Я взяла ее на руки прижала к себе худенькое тельце и пообещала, что в воскресенье мы обязательно пойдем в Сосновку кататься на большой лошади.

Зазвонил телефон, и Сашка принесла мне трубку.

— Слушай, Горностаева, — услышала я голос Скрипки. — Что ты себе позволяешь? Когда ты наконец принесешь мне материалы про отравления и яды? Ты что, не понимаешь, что из-за твоей безответственности мое расследование оказывается под угрозой срыва?

— Я тебя ненавижу, — нажала я на кнопку отбоя.

Потом я лежала в горячей воде и думала. Вернее, я пыталась думать, но выходило у меня плохо.

Что же это получается? В редакции «Сумерек» я нахожу документы, вроде бы подтверждающие факт растраты Вронским казенных денег. Кстати, как-то слишком легко я нашла эти документы. Что же они там лежали почти у всех на виду, и никто их не замечал, а пришла глупая Горностаева, поковыряла ножкой — и вот они, документики! А потом эти документы у меня отнимают ребята из БРР. Зачем они им?

Там про БРР — одна невнятная бумажка.

И что же у нас выходит? А выходит все очень даже просто и понятно. Новый редактор «Сумерек» Грустнев мечтает смешать Вронского с грязью и подкидывает порочащие его документы, чтобы их обнаружили дознаватели. Но их нахожу я.

И тогда Грустнев задействует ребят из Бюро региональных расследований, чтобы их вернуть и снова подкинуть.

Придется, наверное, идти к Обнорскому и все ему рассказать. Пусть скажет, что теперь со всем этим делать.

— Валь! Ты там жива? — постучала в дверь Сашка.

Поздно вечером мы опять сидели на кухне и разговаривали.

— Не впадай в кому, — утешала меня сестра, применяя свою медицинскую терминологию. — Иди ложись. Выспись хоть, а то на черта похожа, и отключи телефон в комнате, мне звонить будут…

Удивляясь способности нынешних студентов учиться по телефону, я пошла стелить диван. Зазвонил телефон, и через минуту на пороге возникла Сашка.

— Это тебя. Незнакомый мужской голос. Будешь говорить?

— Рыжая, не спишь? — раздался из трубки бас Женьки Бахтенко.

— Что я должна сделать еще в угоду твоему Виктору Эммануиловичу? — прокричала я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Взорвать «Золотую пулю»? Убить Обнорского?

— Ничего. Ничего делать не нужно.

Я хочу объяснить тебе, что ничего страшного не произошло, если хочешь — я отдам тебе документы, которые у тебя забрали.

— Ты что, их украл?

— Нет. Просто они нам не нужны.

— Объясни мне, Женя! — взмолилась я. — Разве тебя не выгнали из Бюро после той истории с моим внедрением?

— Выгнали. Но из Бюро не уходят.

Если им надо, найдут и заставят работать.

— Так это вы подожгли «Сумерки»?

— Нет.

— Значит, Вронский?

— Нет.

— Тогда кто — Грустнов?

— Не знаю я, кто поджег. Я думаю, что пожар был случайным.

— А зачем вы меня похищали?

— Никто тебя не похищал. Тебя просто привезли на деловую встречу.

— И зачем?

— Чтобы посмотреть, что ты там нашла. Понимаешь, Бюро довольно плотно работало с «Сумерками», и новому редактору газеты, да и акционерам об этом знать не стоило. Другое дело, что ничего компрометирующего Бюро в твоих бумажках не оказалось. Так что можешь их забрать. Если хочешь, я пошлю их тебе в Агентство с курьером…

Утром я обнаружила на своем столе запечатанный пакет, в котором лежало все семь найденных мною в редакции «Сумерек» документов. Не хватало только бумажки с логотипом БРР.

Я опять разложила перед собой все эти счета, платежки и расписки и задумалась.

Схема получалась другой — не той, что возникла у меня в голове вчера вечером, кто-то подкинул эти бумаги на пожарище.

Этот кто-то явно не Вронский. И не сотрудники БРР. Грустнов? Но зачем ему изобретать такой дикий способ обнародования документов? Мог бы и просто отдать их куда следует.

Я пошла к Каширину и попросила её выяснить, что такое ООО «Марта» и ООО

«КДК». Вскоре он сообщил, что с точки зрения учредителей эти фирмы вряд ли меня заинтересуют, скорее всего — это компании, через которые «Сумерки» обналичивали деньги.

«Странно, — подумала я, — зачем Вронскому было обналичивать какие-то деньги со счета „Вечерки“, если банк и так давал ему „наличку“?»

О ком там говорил Вронский — о каком-то молодом экономисте Лейкине, который зачем-то пришел работать коммерческим директором в убыточную газету.

Я попросила ребят выяснить, что это за Лейкин.

Ага: Лейкин Ефим Борисович, 25 лет, экономист, работал в представительстве Фонда Хаммера, потом ушел в «Сумерки».

Не женат, живет с мамой — Лейкиной Агнессой Михайловной.

Теперь мне все стало понятно: этот самый Лейкин обманывал несчастного интеллигентного и доверчивого Вронского и воровал деньги, которые газета зарабатывала на рекламе и подписке. Когда Вронского сняли, Лейкин испугался, что его преступную деятельность могут разоблачить и решил незаметно подкинуть документы, свидетельствующие о том, что к исчезновению редакционных денег имеет отношение исключительно главный редактор Василий Петрович Вронский. Однако документы нашла я…

Этого Лейкина надо разоблачить, а репутацию Вронского восстановить. В этом я не сомневалась. Но одной мне это вряд ли под силу. Собравшись с силами, я пошла к Обнорскому, но секретарь мне сообщила, что Андрей Викторович еще утром убыл в командировку в Тобольск и вернется только через неделю.

Я прошла по коридору и решительно толкнула дверь кабинета Скрипки.

— Алексей, — сказала я как можно более официальным тоном, — я не считаю, что наши с вами отношения — не бойтесь, Алексей Львович, прошлые отношения! — должны препятствовать нашей профессиональной деятельности.

— Не должны препятствовать, — радостно подтвердил Скрипка.

— Так вот, я прошу вас помочь мне.

Я рассказала Скрипке историю с «Сумерками Петербурга», показала найденые мною документы. И изложила выводы к которым пришла.

— Да-а, — сказал Скрипка, — негусто.

С этим Лейкина не посадишь.

— Я не хочу его сажать, — объяснила я. — Я вообще не хочу никого никуда сажать. Я хочу помочь Вронскому. Мне жалко его доброе имя.

Скрипка посмотрел на меня удивленно:

— Ладно, — сказал он, секунду поразмыслив, — собирайся, пойдем к Лейкину, посмотрим, что это за фрукт.

***

Ефим Лейкин оказался довольно милым молодым человеком. Мне такие нравятся. Вернее — нравились раньше.

Мы со Скрипкой ввалились к нему домой без предупреждения, а он как ни в чем не бывало поил нас кофе и рассказывал о своей работе в Фонде Хаммера.

Скрипка о пожаре в «Сумерках Петербурга» не заикался, я тоже не знала, как начать разговор на нужную нам тему, и занималась тем, что гладила развалившегося у моих ног кокер-спаниеля.

Я услышала, как открылась входная дверь и кто-то вошел в квартиру.

— Чарлик, ты дома? — из коридора раздался противный женский голос.

Я думала, что сейчас на зов вскочит собака, но она продолжала спокойно лежать. Зато Ефим Лейкин быстро поднялся:

— Я дома, мама. У нас гости.

Тут я все поняла. Я порылась в сумке и довольно скоро обнаружила найденный в обгорелом кабинете Вронского «Паркер» с забавной надписью «Чарлику в день рождения».

Пока Чарлик Лейкин общался со своей мамой, я быстро поделилась своим открытием со Скрипкой. Скрипка расцвел. Теперь он знал, что делать…

***

Под Скрипкиным напором — уж я-то знаю, как трудно перед ним устоять, — Лейкин быстро раскололся. Он признался в том, что, узнав о снятии Вронского с поста главного редактора, поджег его кабинет и случайно потерял там свой «Паркер». Зачем Лейкин устроил этот пожар?

Потому что испугался, что, изучив финансовые документы, новое начальство поймает его за руку.

Единственное, в чем категорически не хотел признаваться Чарлик Лейкин, — то это в том, что он специально подкинул компрометирующие Вронского документы в его кабинет после пожара. «Я вообще в редакции с момента пожара не был», уверял он. Видимо, в моих логических построениях была допущена ошибка, и документы нашлись действительно случайно.

Мы со Скрипкой понимали, что доказать причастность Лейкина к финансовым махинациям вряд ли возможно. Тем не менее какое-то наказание он должен понести. Наконец Скрипка сказал Лейкину:

— Вы должны перевести все украденные вами деньги в Фонд защиты диких животных. Если в течение недели вы этого не сделаете, мы дадим делу официальный ход.

— Почему на защиту животных, — удивилась я. — В фонд защиты журналистов.

Пять минут мы спорили со Скрипкой и наконец пришли к консенсусу: половину денег — на животных, половину — на журналистов.

Перепуганный Лейкин обещал все сделать.

Мы уже уходили, когда я вспомнила про несчастного Вронского.

— Мы должны реабилитировать Василия Петровича! — закричала я. — Вы, — повернулась я к Лейкину, — должны опубликовать в какой-нибудь крупной газете статью о том, что Вронский — хороший человек, профессиональный редактор и…

— И красивый мужчина, — добавил Скрипка.

Самое удивительное в этой истории то, что Ефим Лейкин все наши требования выполнил.

Content

Андрей Константинов
Дело о дуэли на рассвете
(Агентство «Золотая Пуля» — 3)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕЛО О НЕСПРАВЕДЛИВОМ ПРИГОВОРЕ

ДЕЛО О МАРСИАНСКОЙ ТИГРИЦЕ

ДЕЛО О БЕГЛОМ МИЧМАНЕ

ДЕЛО О КРОВАВОЙ МЭРИ

ДЕЛО О «ГРОБОКОПАТЕЛЯХ»

ДЕЛО О ДУЭЛИ НА РАССВЕТЕ

ДЕЛО ОБ ОТРАВЛЕНИИ В БУФЕТЕ

ДЕЛО О ПОЖАРЕ В РЕДАКЦИИ