Майкл Корда

«БЕССМЕРТНЫЕ»

Посвящается Маргарет и памяти Джин Бернкопф

И я говорю вам: в жизни вы испытаете боль и страдания. Они не направлены ни на кого конкретно, но вас они не минуют.

Тед Розенталь

Помолитесь за Норму Джин. Она умерла.

Джим Доуэрти

История семьи Кеннеди повествует о людях, которые попрали неписаные законы и в конечном итоге поплатились за это.

Крис Лофорд

Большие груди, большая задница — ну и что?

Мэрилин Монро

Пролог

«Камелот»

На вечернем приеме в Белом доме струнный оркестр морской пехоты США играл отрывки из “Камелота”. Было уже поздно. Гостям подали кофе и ликеры. В этот момент я заметил, что президент смотрит на меня. Адъютант президента, морской офицер в синей парадной форме, только что передал ему записку.

Бланк, который он держал в руке, был мне знаком. Президент извинился перед гостями, шепнул что-то Джеки и вышел. Выждав несколько минут, я поднялся и незаметно покинул зал.

У дверей Голубой комнаты меня ожидал все тот же адъютант. Он пригласил меня следовать за ним. К моему удивлению, мы не стали подниматься наверх, в личные покои семьи президента, где у Джека был рабочий кабинет. Вместо этого, покружив по пустым коридорам, мы подошли к Овальному кабинету. Адъютант предупредил стуком о нашем приходе и распахнул передо мной дверь.

Джек наливал себе что-то в бокал — судя по цвету, что-то крепкое. Он вопросительно взглянул на меня, я в ответ кивнул. Он налил еще один бокал и протянул мне. Мы устроились в креслах друг против друга. Джек сидел неестественно прямо в кресле-качалке, не шевелясь. У него был отрешенный вид, и даже я, один из близких ему людей, не мог понять, о чем он думает.

В последние месяцы Джек стал походить выражением лица на римского императора. Тяжелый подбородок, глубокие морщины, взгляд — печальнее, чем раньше. Власть развращает людей, об этом часто напоминают нам политические обозреватели, но она также и закаляет. Передо мной сидел человек, который, казалось, претерпел все муки ада, — да так оно и было, ни один президент не избежал этой участи.

— Боже мой, терпеть не могу “Камелот”! — проговорил он устало. — Я умолял Джеки, чтобы она попросила их сыграть что-нибудь другое, но все как об стенку горох…

Джек отпил из бокала. Чувствовалось, что ему не хочется говорить о том, из-за чего он меня вызвал.

— Я только что разговаривал с Питером, — вымолвил он наконец.

— С Лофордом? — Я недоуменно поднял брови, не понимая, зачем он так срочно вызвал меня после разговора с зятем.

Президент кивнул мне в ответ, лицо его выражало отвращение. Я знал, что Джек глубоко презирает Лофорда. Несколько лет назад Лофорд познакомил его со своими голливудскими друзьями — с Синатрой и прочими, — предоставил в его распоряжение свой особняк на берегу океана в Малибу — “любовное гнездышко” на Западном побережье — и стал снабжать его бесчисленными молодыми актрисочками, — короче говоря, назначил себя личным сводником президента. За это Джек откровенно презирал его.

Как и его отец, Джек ненавидел продажных людей, особенно тех, кто старался ему угодить по части увеселений. В некотором роде он был приверженцем пуританской морали, но только в отношении других людей.

Джек посмотрел на меня таким взглядом, что я больше не сомневался: мне предстоит услышать плохие новости.

— Она умерла, — коротко бросил он.

Я сразу понял, о ком идет речь.

— Умерла? — тупо повторил я.

— Очевидно, это самоубийство. Большая доза снотворного. Алкоголь. — Джек недоуменно покачал головой. Никто из Кеннеди не понимал, как можно решиться на самоубийство, — они все отчаянно любили жизнь.

— Так. А где Бобби?

— Возвращается в Сан-Франциско. — Голос Джека звучал безучастно. — К Этель и своей замечательной семейке, — грубо добавил он.

Я кивнул. Если он не желает вдаваться в подробности, то нечего о них и спрашивать.

— Слетаешь в Калифорнию? — спросил Джек. Он знал, что я не хочу туда лететь, поэтому добавил: — Пожалуйста, Дэйвид.

— Можете положиться на меня, господин президент. — В такой момент официальный тон казался мне более уместным.

— Спасибо. — Он помолчал. — Я должен послать туда человека, которому доверяю, у которого там есть связи. Возможно, придется кое-что утрясти.

— Успокоить прессу.

— Да. — Джек отпил из бокала. Он выглядел ужасно усталым. — Договориться с полицией, с коронером. — Он помолчал. — И так далее.

— У меня в Лос-Анджелесе надежные связи, — успокоил я его. — Там у меня работают настоящие профессионалы.

— Я хочу, чтобы ты занялся этим лично, Дейвид.

— Разумеется. — Я вдруг осознал, что произошло. — Бедная девочка, — сказал я.

— Все это ужасно, — произнес Джек, и мне стало жалко его. Глаза его наполнились слезами. Он потер их, как будто прогоняя усталость, и снова сосредоточился на практической стороне дела. На большее проявление чувств с его стороны рассчитывать не приходилось — даже ей. Как и его отец, Джек не мог долго предаваться скорби.

— На базе ВВС Эндрюс тебя ждет военный самолет, — сказал он. — Ты можешь вылететь немедленно?

“Конечно, господин президент”, — хотел ответить я, но неожиданно почувствовал, что не могу произнести ни слова. Я вдруг ясно представил себе Мэрилин, и глаза мои наполнились слезами.

Часть первая

«Звонит блондинка»

1

С того самого мгновения, когда Джек и Мэрилин впервые увидели друг друга, я знал, что это плохо кончится.

Они познакомились летом 1954 года на приеме у Чарльза Фельдмана в Беверли-Хиллз. Джек выехал тогда на “побережье” (как он с ироничной ухмылкой называл свои визиты в Калифорнию), чтобы придать новые силы калифорнийским сторонникам демократической партии, используя все свое очарование и — что более важно — всю энергию, которые были свойственны всем Кеннеди. На выборах 1952 года Эйзенхауэр победил Эдлая Стивенсона с огромным преимуществом. Айк пользовался огромной популярностью, и на выборах в 1956 году у его соперников также не было никаких шансов. Поэтому Джек, приехав в Калифорнию под предлогом сплочения сил демократов, в действительности имел другую цель — дать понять, что он собирается выставить свою кандидатуру на выборах 1960 года — и победить. Кроме того, он ехал туда поразвлечься с женщинами; в те годы, как, впрочем, и сегодня, Лос-Анджелес считался центром сексуальных развлечений, как Вашингтон — центром политической жизни.

Я сопровождал его в поездке, потому что мой старый друг Джо Кеннеди попросил меня об этом — именно попросил , а не приказал; ни Джек, ни его отец не обладали такой властью, чтобы приказывать мне. Нас со Стариком (все, включая Джека, за глаза называли посла Кеннеди Старик) связывали давние дружеские отношения; у нас было много общих тайн, хотя отец Джека старше меня на целое поколение.

Я познакомился с Кеннеди-старшим в Голливуде, в тот период его жизни, когда он вел борьбу с Мейером, Коуном, Зануком и братьями Уорнерами, пытаясь победить их всех их же оружием, а я, в свою очередь, старался доказать им, что искусство “пропаганды и рекламы” заключается не только в том, чтобы суметь нанять агента по связям с прессой.

Владельцы кинокомпаний так и не усвоили этот урок, а Джо усвоил. Этот своенравный ирландец, известный своими связями с подпольными торговцами спиртными напитками, а также любовными похождениями, имел скандальную репутацию финансового бандита за то, что устраивал сомнительные махинации на бирже. Через несколько лет, когда президентом стал Рузвельт, он возглавил Комиссию по ценным бумагам и биржам, был назначен послом США в Великобритании. Позже он стал ключевой фигурой при выдвижении кандидатов в президенты от демократической партии, а также основателем одной из самых фотогеничных политических династий Америки. Должен признаться, что все это произошло не без моего участия.

Джо был многим обязан мне и понимал это. Со своей стороны он тоже немало сделал для меня, и я был ему благодарен: без его помощи в мрачные тридцатые годы мне было бы трудно добыть деньги в банках на Уолл-стрит для того, чтобы основать компанию, которая впоследствии стала самым крупным международным рекламным агентством в мире. Кроме того, — и это, пожалуй, самое главное — мы испытывали друг к другу симпатию . Меня восхищали в нем упорство и нескрываемая жесткость. А он , по-моему, ценил во мне такие качества, как вежливость, учтивость и способность к достижению компромисса. Старина Джо Кеннеди любил оказывать давление на людей, но он никогда не пытался давить на меня.

Полагаю, теперь самое время рассказать о себе. Меня зовут Дэйвид Артур Леман. Отец мой писал нашу фамилию “Лерман”, но когда я завел собственное дело, то решил несколько упростить ее — ради тех клиентов (а таковых в те дни было немало), которые предпочитали, чтобы их агента звали Леман, а не Лерман. Но, между прочим, никто, даже в порядке упрощения, никогда не осмеливался называть меня Дэйвом. Все без исключения, даже моя мать, мои жены и Джек Кеннеди, называли меня Дэйвидом.

Родился я в Нью-Йорке, в довольно богатой семье немецко-еврейского происхождения, в которой не поощрялась фамильярность, как, впрочем, и выражение нежных чувств. Я был единственным сыном, которого любят и балуют, но в то же время безжалостно заставляют трудиться, чтобы добиться успеха в жизни. Мой отец — с ним, как мне кажется, мы за всю жизнь не обменялись и парой ласковых слов — был владельцем процветающего издательства книг по искусству. Но я еще в раннем детстве решил, что не пойду по его стопам.

Я вырос в огромном особняке, набитом всевозможными антикварными вещицами, в западной части Сентрал-Парк-авеню, окончил с отличием одну из средних школ в Нью-Йорке (в те годы и в обычных школах можно было получить превосходное образование), а затем с такими же результатами и Колумбийский университет. По окончании университета я стал работать рекламным агентом у Джеда Харриса, продюсера одного из бродвейских театров, — к явному неудовольствию моего отца, хотя удивляться было нечему: мать моя безумно увлекалась театром, и я с большой теплотой вспоминаю то время, когда мы ходили с ней на спектакли.

Оглядываясь назад, я понимаю, что поступил так из желания окунуться в романтику и волнующую атмосферу театральной жизни, — мне хотелось уйти от окружавшей меня респектабельности. Теперь я могу точно сказать, почему меня потянуло к Джо Кеннеди, он и его семья были полной противоположностью моему отцу: шумные, агрессивные, без стеснения сентиментальные, они всегда говорили то, что думали, и были страстно преданы друг другу.

Кроме всего прочего, для меня, питавшего тайную страсть к политике, Джо являлся незаменимым другом и наставником. Тогда, в тридцатые годы, он был ближайшим сподвижником Ф.Рузвельта — другого такого соратника у Рузвельта не было ни до, ни после Кеннеди. Именно он приложил больше всего усилий для выдвижения Рузвельта в президенты в 1932 году. В то время он все еще не расставался с надеждой, что в один прекрасный день он сможет и сам сесть на президентский трон. Но в 1939 году Джо Кеннеди, ярый сторонник политики изоляционизма и умиротворения гитлеровской Германии, вступил в конфликт с историей и с позицией самого Рузвельта. Вот тогда Кеннеди и решил, что его честолюбивую мечту должен осуществить его старший сын.

Сейчас я уже стар; так долго просто не живут. С фотографий тех лет на меня смотрит совсем другой человек, я с трудом узнаю в нем себя. Вот передо мной снимок: я и Мэрилин сидим на знаменитом диване, обитом шкурой зебры, в “Эль-Марокко” и улыбаемся фотографу. У Мэрилин просто ослепительная улыбка — только кинозвезда способна при виде фотографа изобразить такую сияющую улыбку, излучающую беспредельное счастье и обворожительную чувственность, хотя, помнится, за минуту до этого Мэрилин чем-то была расстроена до слез. На ней белое вечернее платье. Она любила белый цвет — вероятно, потому что это цвет девственности. Однако в этом платье Мэрилин отнюдь не походила на девственницу: глубокий вырез до пупа выставляет напоказ плечи и большую часть ее груди; в правой руке она держит бокал шампанского.

Рядом с ней, радостно улыбаясь, сидит высокий, широкоплечий молодой человек. Он великолепно сложен, но у него не спортивная фигура. Сегодня его лицо мне кажется симпатичным, хотя и несколько самодовольным и самоуверенным — массивный нос, решительный подбородок, густые волосы, чуть длинноватые, подстриженные на английский манер щегольские усы, как у армейского офицера.

Этот незнакомец одет в модный элегантный костюм в светлую полоску, полосатую рубашку с белым воротником и манжетами, темный шелковый галстук с вышитым узором и белый шелковый жилет с отворотами и перламутровыми пуговицами — символ его стиля. На лацкане пиджака — миниатюрная белая гвоздичка. Сразу видно, что он очень заботится о своей внешности.

Того молодого человека, увы, давно уж нет. Я вдруг подумал, что Мэрилин сейчас было бы шестьдесят шесть лет. Джеку — семьдесят пять. А мне — Боже мой — перевалило за восемьдесят.

Ну что ж, я прожил интересную и долгую жизнь, и сегодня я понимаю, что самые интересные годы — это годы моей дружбы с Джо и его сыновьями. Я готов вновь прожить это время, не пропуская ничего, несмотря на то что мы пережили немало мучительных и трагических событий. Более двадцати лет мне потребовалось на то, чтобы принять истину и оценить мою собственную роль в том, что произошло. Но я уже стар, и, если не расскажу обо всем сейчас, другого времени у меня не будет.

Как странно устроена жизнь! Если бы не Джо, я бросил бы все, чем занимался, переехал жить в Англию еще в пятидесятые годы и ничего бы не знал обо всем этом. Я был богат, только что женился во второй раз, работа моя мне опротивела, маккартизм вызывал отвращение. А Англия мне всегда нравилась — во время войны я провел там три лучших года моей жизни в качестве офицера по связям с общественностью ВВС США. Я был тогда в звании полковника и жил в номере “люкс” в отеле “Клариджез”. Я всегда мечтал жить в Англии. Я уже присмотрел для себя небольшой симпатичный дом в Уилтон-Мьюз и собирался начать переговоры с агентами по продаже недвижимости о приобретении какого-нибудь особняка в георгианском стиле, но Джо узнал о моих планах и пригласил меня отужинать с ним в ресторане “Ле Павильон”, чтобы разрушить эти планы.

— Не порти себе жизнь, Дэйвид! — умоляюще заговорил он.

— О чем ты, Джо? — спросил я. — Я всегда хотел жить, как английский аристократ.

— Чушь. В том-то и дело, что ты не английский аристократ. Прикрываясь своей чертовой учтивостью, англичане в глубине души все равно будут презирать тебя. Не забывай, я был послом в этой стране. Я знаю этих людей, Дэйвид.

Джо перегнулся через стол и дотронулся до моей руки — то было на удивление ласковое прикосновение, никак не вязавшееся с холодным гневом в его глазах.

— И еще, Дэйвид, — продолжал он мягко, — не надо бежать с корабля, когда он уже у родных берегов. Джек будет баллотироваться в президенты, обещаю тебе. И он победит на выборах. Ты мне нужен, Дэйвид. И ему ты нужен. А когда он станет президентом, всякое может случиться. — Он покачал головой. — Рузвельт был коварный мошенник, но знаешь, Дэйвид, я ни на что не променял бы то время, когда входил в число его приближенных, и уж, конечно, не променял бы это время на жизнь в стране гундосых, где шесть дней в неделю льет дождь.

Конечно же, Джо убедил меня — он и не сомневался, что сможет сделать это. Больше всего я завидовал тому, что он был близок к Рузвельту и служил послом в Великобритании, хотя для него это плохо кончилось. Кроме того, я знал, что он говорит правду. Я не считал Джека подходящей кандидатурой на пост президента, да и никто, кроме его отца, не мог представить себе Джека в этой роли, но, если Джо сказал, что его сын будет баллотироваться, я готов был этому поверить. И Джо был прав: быть непосредственным участником президентских выборов — это самое интересное, что есть в Америке. Мы оба знали, что я не устою перед такой перспективой.

Уже там, в ресторане, с наслаждением обгладывая бараньи ребрышки, я знал, что мне не придется покупать домик в Уилтон-Мьюз. Я помню, как рассмеялся Джо, когда понял, что победа осталась за ним. Он смеялся так громко, на весь ресторан, что люди перестали есть и стали оглядываться на нас. Такой же смех я слышал, когда мы сидели в ресторане “Браун Дерби” в Голливуде, и он впервые попросил у меня совета о том, что нужно сделать, чтобы изменить представление о себе в глазах общественности; уже в то время он думал не столько о себе самом, сколько о сыновьях. Я рассказал тогда, что Джон Д. Рокфеллер задал тот же самый вопрос Уолтеру Айви, основателю “связей с общественностью” как отдельной сферы бизнеса, и получил блестящий совет, подкрепленный небольшой проповедью о преимуществах бережливости. Айли посоветовал старому магнату-грабителю дарить всем детям на улице по десять центов. Это был поистине удачный совет, и, верно следуя ему, Рокфеллер-старший, можно сказать, еще при жизни был причислен к лику святых. Джо Кеннеди помолчал несколько минут, обдумывая услышанное, затем откинулся на спинку стула и расхохотался, выставляя напоказ неровные белые зубы.

— Нет уж, к черту, — произнес он наконец. — Я не собираюсь раздавать мои деньги кому попало.

Многим людям нравилось думать о Кеннеди — и об отце, и о сыновьях, — что в них живет дух ирландских политиков старых времен, каким, к примеру, был Хани Фиц, отец Розы Кеннеди, но я-то знал, что это не совсем так. Те ребята искренне любили людей, во всяком случае, тех, кто был на их стороне. Когда они смеялись, их смех был безыскусным и счастливым, а Джо смеялся от всей души, только когда ему рассказывали о несчастьях других. Джек был гораздо более приятным человеком, чем его отец, но и он не умел вести себя как истинный политический деятель; он ставил себя выше других людей, и ему никак не удавалось это скрыть.

В доме Фельдмана была огромная гостиная, из нее через большие стеклянные двери можно было выйти прямо к бассейну. Помню, как в тот день Джек смеялся, разговаривая с кем-то, а я разглядывал картины импрессионистов, которые непременно имеются в таких домах. Это были далеко не шедевры — лучшие полотна редко попадают к голливудским менеджерам, и вовсе не потому, что у них мало денег.

Слушая, как смеется Джек, я понимал, что Фельдман и его гости нравятся Кеннеди не больше, чем мне нравятся картины в этой гостиной.

Дело в том, что у Фельдмана собрались люди, многие из которых хорошо помнили Джо Кеннеди и не питали к нему дружеских чувств. Во время своего короткого пребывания в Голливуде Джо здорово насолил магнатам кинобизнеса, и трудно было ожидать, что они встретят с распростертыми объятиями его сына. Прежде всего Джек должен был убедить их в том, что он совсем не такой, как его отец.

Джек сидел неестественно прямо в самом центре комнаты, держа в руках бокал виски. Наблюдая, как он поочередно вытягивает вперед ноги, я понял, что спина у него болит сильнее, чем обычно. Рядом с ним стоял Фельдман.

Время от времени он подзывал кого-нибудь из гостей и представлял их сенатору.

Вот Фельдман наклонился к Джеку и что-то сказал. Джек опять рассмеялся, еще громче, чем прежде. Вдруг в гостиной воцарилась тишина, прямо немая сцена в театре, и все, кроме Джека, обратили свои взоры к стеклянным дверям, выходящим к бассейну. Я тоже повернул голову: как раз в этот момент в гостиную входила Мэрилин.

Джек не сразу осознал, что внимание присутствующих обращено уже не к нему, — даже здесь, среди самых богатых и влиятельных людей Голливуда, появление Мэрилин Монро сразу же вызвало немое изумление и возбуждение. Затем повернулся и Джек — хотя и не без труда, — чтобы посмотреть, кто это сумел затмить его. Увидев Мэрилин, он поднялся со своего места. Фельдман покинул сенатора и направился к двери, чтобы поприветствовать гостью. Она казалась трогательно беззащитной, прямо как маленькая девочка, которая по ошибке забрела в комнату, где веселились взрослые.

На Мэрилин было облегающее черное платье из блестящей материи (казалось, оно мало ей), модные, но недорогие сережки с камнями, горжетка из белой лисы; в руках она держала дешевую лакированную сумочку. Создавалось впечатление, что и свой наряд, и аксессуары к нему она приобрела в магазине уцененных товаров. Но это не имело никакого значения — ведь когда речь шла о Мэрилин, никто не думал о том, хороший у нее вкус или плохой. В то время Мэрилин была, пожалуй, самой знаменитой кинозвездой Голливуда: недавно вышел фильм с ее участием “Река, откуда не возвращаются”, только что были закончены съемки фильма “Что может сравниться с шоу-бизнесом”. Полгода назад Мэрилин вышла замуж за Джо ди Маджо.

Я подошел к Джеку. Он стоял как завороженный, будто впервые увидел Большой Каньон или Эверест. С нескрываемым изумлением он созерцал это чудо, о котором уже ходили легенды.

— О Боже ! — прошептал он.

— И не думай об этом, Джек, — отозвался я тоже шепотом.

У него на лице появилась озорная улыбка.

— Не понимаю, о чем это ты, Дэйвид.

— Ее жизнь проходит на виду у всей Америки, — предупредил я, оставив его реплику без внимания.

Он кивнул.

— Да, это, конечно, рискованное приключение.

— Она замужем.

— А я женат. И ты тоже.

— Ходят слухи, что у нее роман с Чарли Фельдманом.

Джек посмотрел на Фельдмана так, будто впервые увидел хозяина дома, затем в недоумении покачал головой. Фельдман уже достиг преклонного возраста. Это был тучный мужчина, а его кожа от загара приобрела цвет копченой ветчины. Он носил искусно сделанный парик.

— А зачем ей это нужно? — спросил Джек. — Он не может сделать из нее знаменитость. Она и так звезда.

— Кто знает, что у женщины в голове?

С этим Джек согласился.

— И правда, кто? — повторил он.

Поддерживая Мэрилин под локоть, Фельдман вел ее к нам, а она шла как-то неохотно, словно испытывая робость. Помнится, тогда я подумал, что Мэрилин гораздо лучше играет в жизни, чем перед камерой. Я и по сей день так считаю.

Джек двинулся им навстречу, чтобы опередить меня, взял ее руку и не пожал, а легонько сжал ее, затем улыбнулся своей обворожительной улыбкой. Она улыбнулась в ответ.

— Неужели вы сенатор? — проворковала она тонким голоском; ей как будто не хватало дыхания. У Мэрилин была восхитительная манера заканчивать каждое предложение на вопросительной ноте. — Я думала, все сенаторы старые?

Она не отняла у него своей руки, и я заметил, как на лице Фельдмана появилось смешанное выражение сожаления и смятения. Должно быть, он раскаивался в том, что пригласил Джека, или в том, что пригласил Мэрилин.

— Вы и вправду сенатор? — хихикая, спросила она. — Вы же совсем мальчик .

Вряд ли она могла придумать более верные слова, чтобы очаровать его. Джек оценивающе оглядел ее с головы до ног, не в силах оторвать свой взор от этой невероятной, одурманивающей чудо-красоты.

— В таком случае, — произнес он наконец, — вы совсем девочка.

Я прочувствовал ситуацию и решил дать Джеку возможность пообщаться с Мэрилин несколько минут без посторонних. Увидев, что прибыли новые гости — влиятельные сторонники демократической партии, — я попросил Фельдмана познакомить меня с ними.

О том, что произошло между Джеком и Мэрилин, я узнал только на следующий день, хотя догадаться было нетрудно.

На следующее утро я нашел Джека в бассейне отеля “Бель-Эйр”. Я направлялся в свой офис, который находился в принадлежащем моей компании здании на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе. Джек, в плавках и темных очках, лежал на солнце и курил сигару. Он не любил показываться с сигарой на людях, отчасти потому, что боялся потерять голоса женщин на выборах, а еще потому, что пристрастие к сигарам, по его мнению, — это привычка богатых стареющих мужчин, а Джек хотел, чтобы молодые сограждане как можно дольше любили его и считали своим. Но в то время отель “Бель-Эйр” давал возможность укрыться от посторонних глаз, поэтому мы и остановились там, а не в Беверли-Хиллз.

Я сел возле него и заказал завтрак. Джек уже позавтракал и пил кофе; на коленях у него лежала газета “Лос-Анджелес тайме”. Еще с полдюжины газет были разложены вокруг него. Он любил читать газеты и прочитывал их от начала до конца; он не пропускал ни одной, даже самой пустячной статейки — а вдруг она может оказаться для него полезной.

— Ты вчера куда-то пропал, — сказал я. — Как ты провел вечер?

— Гм… интересно. Очень интересно. — Он одарил меня такой улыбкой, что я в очередной раз подумал: и как это некоторые люди могут голосовать против него? — Кстати, ты был прав насчет Фельдмана.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Она и вправду спит с ним.

— Это она сама тебе сказала?

— Она очень… э… откровенная женщина.

— Понятно. — Я попытался сообразить, зачем Мэрилин Монро понадобилось рассказывать Джеку о своих отношениях с Фельдманом при первом же свидании, — если, конечно, их встречу можно было назвать свиданием, — но так и не сообразил.

— Она хотела, чтобы я знал, — продолжал Джек. — Она считает, что между нами не должно быть никаких тайн. — Он улыбнулся. — Я сидел рядом с ней во время ужина…

— Да, я заметил.

Джек не любил выслушивать критику, даже в форме намеков и даже от меня.

— Дэйвид, я же не могу все время работать только в интересах партии, — вскричал он, в эту минуту очень напоминая своего отца. — Мы же не в советской России… Так вот, в общем, за ужином я сидел рядом с ней и случайно положил руку ей на колено. Дружески так похлопал, понимаешь?..

— Понимаю. — У меня не было ни малейшего желания добавлять, что почти все влиятельные демократы Голливуда отметили для себя тот факт, что во время ужина правая рука сенатора находилась под столом, и он вынужден был есть левой.

— Я передвинул руку выше, поближе к бедру, и, ты знаешь, она не возражала, будто и не заметила ничего. А потом все-таки повернулась ко мне и сказала: “Прежде чем вы продолжите ваши исследования, сенатор, хочу предупредить вас, что я не ношу трусиков, так что не удивляйтесь”. Она произнесла эти слова с самым невинным видом…

— Ну и что, не солгала?

— Что ты! Так оно и было.

— Она еще здесь?

Он помотал головой.

— Она ушла рано утром, когда еще все спали.

“Слава Богу”, — подумал я. Работники отеля “Бель-Эйр” обычно не сплетничали о поведении постояльцев, но Мэрилин была слишком заметной фигурой.

— Ну, в общем, ты неплохо провел время?

Джек смотрел куда-то вдаль. Я не мог разглядеть выражения его лица — мешал дым сигары.

— Она гораздо умнее, чем кажется на первый взгляд, — произнес он наконец, однако это не было ответом на мой вопрос.

— Что, не просто белокурая глупышка?

— Совсем не глупышка. Знаешь, она собирается развестись с ди Маджо.

Для меня это было новостью.

— Но ведь они только что поженились?

Джек пожал плечами. Он пристрастно, хотя и с пониманием, судил о поведении людей, но свою жизнь устраивал так, как ему было удобно.

— Ди Маджо ревнует ее. — Джек стал рассказывать ее историю. — Он хочет, чтобы у них были дети, чтобы она отказалась от своей карьеры. Больше всего на свете он любит смотреть по телевизору спортивные передачи, сидеть со своими дружками в “Тутс Шорз” и болтать о спорте. Что касается их интимных отношений, то первое время все было прекрасно, но теперь она в нем разочаровалась. — Джек с удовольствием затянулся сигарой. — Она говорит, что боится его.

— В Калифорнии женщины всегда так говорят, когда намереваются разводиться. Ведь когда дело доходит до суда, наиболее верным основанием для развода считается рукоприкладство.

— Мне показалось, что она говорила правду. Хотя, конечно, женщины могут наговорить все, что угодно.

— Похоже, у вас получился душевный разговор, — заметил я, пытаясь скрыть свою зависть.

Джек снял солнцезащитные очки и подмигнул мне.

— Да, она довольно разговорчивая.

— Наверняка у нее есть и другие достоинства.

— Да, пожалуй, Дэйвид. Это уж точно . — Он усмехнулся. — Знаешь, что она еще рассказала? Когда она подписала свой первый большой контракт с компанией “XX век — Фокс”, она с очаровательной улыбкой на лице сказала Даррилу Зануку: “Что ж, полагаю, мне больше не придется пробовать на вкус еврейские прелести?”

Он громко расхохотался, и его здоровый смех эхом разнесся по всему бассейну, заглушая шум брызг и доносящийся с улицы гул автомобилей.

Я дал Джеку выговориться, но не стал уточнять, почему же Мэрилин спит с Чарли Фельдманом, если, конечно, это действительно так.

Я решил, что не стоит лишать Джека его иллюзий.

В этот же день мы с Джеком вылетели из Лос-Анджелеса в Вашингтон на самолете авиакомпании “Америкэн”. Мы сидели в салоне первого класса. Джек, как всегда, устроился на первом ряду у окна по правому борту самолета. Он всегда садился на первый ряд, так как впереди было больше места и он мог свободно вытянуть ноги, чтобы уменьшить боль в спине. Но вот почему он предпочитал сидеть с правой стороны и у окна, я не знаю. Возможно, то была просто привычка, а может быть, он считал, что это приносит ему удачу. Он очень верил в удачу.

Сняв плащ, туфли, ослабив узел галстука, он удобно устроился в кресле и тут же бросил оценивающий взгляд на стюардесс. Одна из них привлекла его внимание, и он одарил ее своей знаменитой улыбкой. Я знал, что во время рейса она получит визитную карточку — маленькую, с золотой рамочкой, с синей надписью: “Сенат США”, а под ней — номер телефона Джека, написанный его твердым, размашистым почерком, номер, которого нет в справочниках. Джек был одним из тех людей, которые уже за обедом думают о том, что они будут есть на ужин.

— Все эти киношники, — произнес он, возвращаясь к разговору о делах, — что они думают обо мне?

— Полагаю, ты их заинтересовал.

Он окинул меня холодным взглядом — прямо как его отец, — как бы давая понять, что это ему и без меня известно.

— Однако Эдлай им нравится больше, — заметил я. — Он напоминает им Джимми Стюарта в фильме “Мистер Смит едет в Вашингтон”. Простой, честный парень из провинции утер нос столичным политикам. Киношники любят, чтобы в жизни все было, как в кино.

— Губернатор Стивенсон вовсе не мальчик из провинции. О честности и простоте тоже говорить не приходится. Он богатый человек и ужасный сноб.

— Я знаю это, Джек. И ты знаешь. Но большинство людей думают иначе. Может быть, это из-за той фотографии, где он запечатлен в дырявом ботинке.

— Вот еще что, — продолжал он. — Я, конечно, не самый наблюдательный человек в мире, но я заметил некую… сдержанность, осторожность в поведении людей, которые были у Фельдмана.

— Ну, начнем с того, что многие из них помнят твоего отца…

Лицо Джека стало суровым.

— Меня не интересует вся эта чушь, — резко оборвал он. Всю жизнь Джек чувствовал, что к нему относятся, как к сыну Джо Кеннеди, и его это неизменно раздражало.

— Есть и другая проблема, — продолжал я, с радостью меняя направление разговора. — Джо Маккарти.

— Да, вот это серьезно, — заметил со вздохом Джек и отпил немного виски; он всегда пил виски “Баллантин”, потому что фирма, продававшая это виски в Америке, принадлежала его отцу.

Сенатор Джозеф Маккарти, развернувший кампанию по удалению “красных” с ответственных постов в правительстве, сосредоточил в своих руках невиданную власть. Спекулируя на страхе народа перед холодной войной, Маккарти прославился (а по мнению других, приобрел печальную известность), выискивая людей, занимающихся диверсионной деятельностью или подозреваемых в симпатиях к коммунистам (для таких даже придумали специальное словечко “комсимп”), причем многих обвиняли безо всяких на то оснований. Особенно не любили Маккарти в Голливуде, где многие люди потеряли работу и потом не могли никуда устроиться, а некоторые даже угодили в тюрьму из-за выдвинутых против них обвинений.

Я считал (и таково было мнение многих “либеральных” членов демократической партии), что Маккарти — это большое несчастье для страны, а вовсе не ее спаситель. Но для Джека главная трудность состояла в том, что большинство его избирателей, не говоря уже о его отце и брате Бобби, твердо поддерживали “крестовый поход” сенатора. Бобби был юрисконсультом в подкомиссии, возглавляемой Маккарти, и отчаянно боролся с Роем Коуном, столь же честолюбивым адвокатом из Нью-Йорка, чтобы заслужить благосклонность сенатора. Бобби преклонялся перед Маккарти, был предан ему до глубины души; он преследовал “подрывные элементы” с не менее безжалостным и порочным усердием (таково мое мнение), чем его наставник.

Джек знал, что я не поддерживаю его в этом вопросе, я же, со своей стороны, понимал, что он оказался в ловушке, и нам незачем было подробно все это обсуждать.

— Ты должен заставить Бобби бросить это дело, — сказал я. — Пока не поздно.

— Я понимаю. Но это не так-то легко сделать. Ему нравится быть в центре внимания. Кроме того, он любит драться.

Да, я знал, что Бобби любит драться. Однажды, отмечая свой день рождения в одном из бостонских баров, он ударил бутылкой по голове какого-то мужчину, потому что тот не хотел петь “С днем рождения”, и даже не стал извиняться. Бобби был из тех парней, с которыми не хочется ссориться.

— Подкинь ему какое-нибудь расследование, — посоветовал я. — Пусть, к примеру, займется проверкой Комиссии по ценным бумагам и биржам. На Уолл-стрит полно всяких мошенников.

— Многие из них — друзья отца. Это не совсем удачная идея, Дэйвид. — Джек потянулся, и его лицо неожиданно исказилось от боли. — Понимаешь, мне нужно придумать что-нибудь для себя — желательно без антикоммунизма, — чтобы было с чем выступать на съезде в пятьдесят шестом году.

— Надо найти что-нибудь такое, что привлечет внимание телевидения, — предложил я. — Вспомни, как вознесся Кефовер после слушаний по проблеме организованной преступности.

Сенатор Эстес Кефовер долгое время прозябал в безвестности. Но после того как по телевидению показали допросы многочисленных бандитов в подкомиссии, которую возглавлял сенатор Кефовер (причем многие преступники отказывались отвечать на вопросы, прикрываясь пятой поправкой к конституции), он стал национальным героем; его даже прочили в кандидаты на пост вице-президента перед выборами 1956 года.

Так уж случилось, что я был знаком с некоторыми из тех серьезных парней с суровыми голосами, которые отказывались отвечать на вопросы из боязни повредить себе; вспомнив об этих людях, я придумал тему для расследования, которая прекрасно подошла бы Джеку, да и Бобби тоже.

— А что, если тебе заняться коррупцией в профсоюзном движении? — сказал я.

Джек удивленно взглянул на меня.

— Это серьезная проблема. Например, профсоюз водителей. Там же коррупция на всех уровнях…

— Дэйвид, — терпеливо начал Джек, — мои избиратели — в основном рабочие, члены профсоюзов. Мне нужна поддержка АФТ—КПП.

— Поверь мне, Джек, АФТ—КПП тоже хочет навести порядок в этом профсоюзе.

— Надо подумать, — ответил он как-то неуверенно. — Прежде чем я решу что-нибудь предпринять, я должен иметь клятвенные заверения Джорджа Мини, что он не возражает.

— Это вполне возможно, — ответил я.

— Вот тогда и начнем. — Стюардессы начали разносить ужин. Джек смотрел, как они, нагибаясь, расставляют подносы, и его мысли от профсоюзов обратились к более приятным вещам. — Ладно, неважно, что думают обо мне друзья Фельдмана, — заговорил он, — все равно поездка была удачной, ведь я познакомился с Мэрилин.

Я потягивал свой напиток, наслаждаясь той особой атмосферой непринужденности и дружеского взаимопонимания, которая возникает во время долгих перелетов.

— А все-таки почему она согласилась быть любовницей Фельдмана? — поинтересовался я.

Джек рассмеялся.

— По его просьбе.

— По его просьбе ?

— Они познакомились у кого-то в гостях. Фельдман стал говорить ей, что он уже далеко не молод и его единственное и последнее желание — переспать с ней, и тогда он умрет со спокойной душой.

Он задумался.

— А знаешь, неплохо сказано. Я и сам не прочь воспользоваться этой тактикой. Только я, конечно, не буду ссылаться на возраст.

— И ему такая тактика принесла успех?

— Принесла. Мэрилин была растрогана. Мне она объяснила, что ее тронули его прямота и честность. Ну и, наверное, она решила, что от нее не убудет. Если таково его последнее желание в этом мире, что ж, почему бы не пойти ему навстречу? Вот она и согласилась.

— А что потом?

— Потом, очевидно, она не могла придумать, как отвязаться от него, чтобы он не обиделся.

— Потрясающая женщина.

Стюардесса спросила Джека, не подлить ли ему виски. Лучезарно улыбаясь, она перегнулась через меня, насколько это было возможно, и склонила к нему свое симпатичное личико, но Джек, будто бы не замечая ее, отвернулся и стал смотреть в иллюминатор на горы юго-запада, над которыми сгущались сумерки.

— Да, потрясающая, — тихо произнес он; можно было подумать, что он и вправду влюбился, но я знал его слишком хорошо.

2

Я люблю Нью-Йорк; здесь я родился, и этот город близок мне по духу. А вот Вашингтон мне не нравился никогда. Как и в Беверли-Хиллз, в этом городе существует только одна сфера деятельности, люди здесь рано ложатся спать и трудно найти приличный ресторан. Тем не менее в самом начале своей карьеры я открыл контору в Вашингтоне, ведь многие из моих клиентов считали, что “общественные связи” это и есть лоббирование. Среди моих клиентов никогда не было политиков — они не платят вовремя, а некоторые не платят вообще. Я работал, и весьма успешно, в той области, где сходятся интересы политиков и большого бизнеса.

Поэтому мне часто приходилось бывать в Вашингтоне. В те годы мне вообще много приходилось ездить — такая у меня была работа. С появлением реактивных самолетов передвигаться стало значительно легче и удобнее, но и раньше я не сидел на месте. В поисках новых клиентов я спешил то в Калифорнию, то в Европу, снова возвращался в Америку. Я создал фирму всемирного масштаба, в которой работали тысячи служащих, и я должен был загрузить их работой. А для этого иногда приходилось в течение одной недели лететь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, оттуда в Токио, затем обратно в Нью-Йорк — что ж, так и летал. Мой первый брак не выдержал такой нагрузки, и через некоторое время я развелся. К счастью, у нас еще не было детей, и мы с моей первой женой расстались друзьями. Я женился во второй раз, но, увы, и этот брак по той же самой причине начал давать трещины. Через некоторое время я заметил, что моя жена Мария уже не так бурно протестует против моих частых командировок, а это, судя по моему опыту, плохой знак.

Приезжая в Вашингтон, я каждый раз непременно наведывался к Джеку Кеннеди — отчасти потому, что нам нравилось бывать вместе, а еще потому (и это не было секретом для Джека), что меня просил об этом его отец, чтобы потом я мог рассказать ему о делах сына. С годами мы по-настоящему сдружились (несмотря на разницу в возрасте), и Джек стал не только прислушиваться к моим советам — они все чаще оказывались для него полезными в конечном итоге, — но и доверять мне, зная, что я не стану передавать его отцу то, чего он не хочет ему сообщать.

У нас с Джеком было много общего, но были и различия, что позволяло нам сохранять интерес друг к другу. Удивительно, но Мария была очень похожа на Джеки Кеннеди — еще задолго до того времени, когда похожесть на Джеки вошла в моду, — так что Джек даже однажды заметил полушутя-полусерьезно, что было бы интересно обменяться женами и проверить, как он выразился, можно ли их различить в постели. Марии Джек очень нравился, и, думаю, такое предложение ее шокировало бы гораздо меньше, чем меня, и, по-моему, ее совсем нетрудно было бы уговорить.

Мария и Джеки были похожи не только внешне: они выбирали один и тот же стиль одежды, пользовались услугами одних и тех же декораторов и парикмахеров, имели много общих друзей. Позже Мария жаловалась, что “стиль Джеки Кеннеди” придумала на самом деле она , а Джеки просто скопировала его. Возможно, так оно и было, и Мария справедливо чувствовала себя ущемленной: ведь до 1960 года, когда Джеки стала первой леди, Мария считалась одной из самых красивых женщин в Америке.

Мы с Марией давно развелись. Вскоре после убийства Джека она ушла от меня к бразильскому мультимиллионеру по имени Д'Соуза, и я могу спокойно признаться, что всегда подозревал Марию и Джека в любовной связи. Он не стеснялся спать с женами своих друзей. А также с подругами своей жены.

Секретариат Джека Кеннеди находился на втором этаже здания сената. Атмосфера здесь мало изменилась с тех бурных дней, когда Джек еще не был женат, но уже являлся членом конгресса. Та же атмосфера дружелюбия, шумная, беспорядочная активность, вокруг суетились молодые симпатичные секретарши и политические сподвижники ирландского происхождения из Бостона; сподвижников звали Магси, Кенни, Ред и т.п., и походили они на бывших боксеров или священников-иезуитов. Здесь ничто не напоминало о Джеки и ее любви к изящному; да, по-моему, она ни разу и не заходила на работу к мужу — и слава Богу, ей бы тут не понравилось.

В секретариате был принят весьма неформальный стиль общения. Когда я пришел, один из ирландских телохранителей Джека — великан по фамилии Риэрдон и по прозвищу Бум-Бум, кажется, бывший полицейский из Бостона — хлопнул рукой по двери, за которой находился личный кабинет Джека, и заорал:

— Джек, просыпайся, к тебе пришли.

Я услышал какие-то приглушенные звуки — возможно, это Джек просил меня подождать; в старом здании сената были массивные дубовые двери, ведь раньше американцы строили на века.

Мне не верилось, что Джек может спать в это время. Я подошел к окну и увидел, как через несколько минут из здания вышла молодая женщина и направилась к стоянке, где ее ожидала машина сенатора. Я ничуть не удивился, но отметил про себя, что где-то видел эту женщину. Магси О'Лири открыл перед ней дверцу машины, и она села на заднее сиденье. Тут я вспомнил: это была та самая стюардесса, которая привлекла внимание Джека, когда мы летели из Лос-Анджелеса несколько дней назад.

Раздался щелчок открываемого замка, и Бум-Бум распахнул передо мной дверь.

— Извини, что заставил тебя ждать, Дэйвид, — сказал Джек, зевая. — Решил прилечь ненадолго. В такую погоду быстро устаешь. — Он застегивал рубашку, и я сразу заметил, что это одна из рубашек, сшитых на заказ у парижского портного Ланвэна, любимого портного Джека Кеннеди. Больше всего в Джеке мне нравилось то, что он всегда держался с достоинством, проявляя изысканный вкус, хотя и умел изображать из себя простого парня и безбожно ругался, если в нем вдруг закипала ирландская кровь. Эту свою утонченность он старался скрывать от большинства своих ближайших соратников, от тех, кто сражался за него в жестоких политических баталиях в Бостоне.

— Ты едешь домой? — спросил я.

Джек неуверенно кивнул головой.

— Джеки ждет меня, — ответил он. — Скоро поеду. А что?

— Да ничего, просто тебе не мешало бы сменить рубашку. Воротник испачкан губной помадой.

Он покраснел, но потом расплылся в улыбке. Эти кенни, магси, бум-бумы не обращали внимания на подобные мелочи. Возможно, они давно привыкли к этому, а может быть, как истинные католики, просто старались не видеть того, чего не хотели знать. Невозможно было понять: то ли они действительно не замечали многочисленных увлечений Джека, то ли лукаво закрывали на это глаза. Однако, зная натуру ирландцев, можно предположить, что верно и то и другое.

— За весь день это самый лучший совет, — сказал он. — Спасибо тебе.

— Я сейчас тебе дам еще лучше, — твердо произнес я. — Пожалуйста, выслушай меня.

Не надевая пиджака, он, как был в носках, сел за письменный стол и закинул ноги на кожаную оттоманку. Упершись локтями в стол и сложив вместе ладони, он уставился на меня тяжелым взглядом — так смотрел он всегда, когда знал, что сейчас услышит новость или получит совет, которые ему не хочется слышать.

— Ну? — произнес он.

Я подался вперед.

— Завтра в газетах напишут, что Бобби накинулся на Роя Коуна у дверей зала заседаний.

— А, черт.

— Зачем он это сделал, Джек?

— Все было как раз наоборот, — сказал он. — Это Коун полез драться. А Бобби повернулся и ушел.

— Но в газетах-то напишут по-другому. Видимо, Коун первым сообщил свою версию журналистам. А может быть, это сделал Маккарти, чтобы поставить Бобби на место.

— Возможно…

— Все они замечательные парни, Джек, но тебе эта шумиха ни к чему.

— Я не собираюсь учить Бобби, как себя вести. Он не ребенок.

Это была просто отговорка. Когда нужно, Джек, не задумываясь, указывал Бобби, что тот должен делать, и Бобби иногда страшно злился на него, но в конце концов повиновался. Кеннеди подчинялись закону первородства, а не законам политической веры. Кроме того, в семье Кеннеди родственные связи ценились выше политических убеждений. Любой выпад против Бобби Джек рассматривал как выпад против самого себя.

— Этот случай — лишнее доказательство того, о чем мы беседовали с тобой, когда летели из Лос-Анджелеса. Ты должен заняться какой-нибудь важной проблемой. А Бобби надо сменить друзей.

— Знаю , — нетерпеливо оборвал он меня. — Ты думаешь, почему я так активно выступаю за вывод французских войск из Вьетнама?

— Джек, в нашей стране никому нет дела до Вьетнама. За пределами Вашингтона люди не знают даже, где он находится, и им плевать, есть там французы или нет. Твои выступления, касающиеся Франции и Вьетнама, по телевидению показывать никто не будет. Совсем другое дело — коррупция в профсоюзах. Тут легко можно прославиться, это асе золотая жила. Все очень просто: существуют преступники и негодяи — да еще какие…

— Да, да, я понимаю, и тем не менее настаиваю…

Я кинулся в атаку.

— Я помню твои слова. Ты должен заручиться поддержкой Джорджа Мини. Хочешь, чтобы он поклялся на крови. Ну так вот, я был у Мини, Джек, и вот что он просил передать тебе. Он сказал: “Передай Джеку, что мы поддержим его на все сто процентов. Если ему удастся свалить Дэйва Бека и разоблачить преступную деятельность лидеров профсоюза водителей, он может всегда рассчитывать на нашу поддержку. Мы готовы поклясться кровью, если нужно”. Вот что он сказал мне, Джек.

Джек задумчиво посмотрел на меня.

— Но никаких письменных заверений он, конечно, не дал? — спросил он.

— Конечно, нет. Но он готов поклясться кровью.

— Значит, если я правильно понял, мы припрем к стенке Бека и его банду, а Мини и АФТ—КПП поддержат мою кандидатуру на выборах 60-го года, так?

— Именно. Джек, они боятся Бека и других лидеров профсоюза водителей. Во-первых, эти ребята подрывают авторитет профсоюзов. Во-вторых, с помощью мафии они разрастаются быстрее, чем любой другой профсоюз.

— Но если Мини так решительно недоволен ими, почему он сам ничего не предпринимает?

— Собака не ест собачье мясо. Профсоюзные лидеры не любят публично выяснять отношения друг с другом. Мини хочет избавиться от Бека и его команды, но так, чтобы это сделал за него сенат. Вот тут-то им и понадобится твоя помощь. А также помощь Бобби. Пусть он займется Беком, Джек. Бобби станет героем, и все забудут, что он вместе с Коуном и Маккарти преследовал несчастных конторских служащих, которые когда-то имели неосторожность подписаться на “Ныо мэссиз”.

Джек поднял руку.

— Прекрати! — решительно произнес он. — Я не позволю тебе смеяться над Бобби, Дэйвид. Возможно, некоторые из тех конторских служащих — агенты коммунистов…

Он взглянул на меня и тяжело вздохнул. По этому вопросу у нас с ним всегда были разногласия, как, впрочем, и с его отцом. С другой стороны, Джек прекрасно умел оценивать шансы того или иного предприятия и ясно понимал, что у Маккарти нет будущего.

— А что, в профсоюзе водителей совсем плохи дела? — спросил он.

— Совсем. Коррупция, сделки с мафией, фиктивные организации на местах и даже убийства. Как в романе ужасов, Джек. Я узнал об этом от одного парня. Его зовут Молленхофф. Он решил в одиночку бороться с ними…

Какое-то время Джек смотрел в окно, потом опять повернулся ко мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую сделать что-нибудь. Передай этому Молленхоффу, Дэйвид, пусть свяжется с Бобби.

Джек с силой вонзил правый кулак в ладонь левой руки. Настроение у него поднялось, как с ним это бывало всегда в предвкушении битвы.

— Честные профсоюзы. За это стоит побороться, как ты считаешь?

Большинство людей согласились бы, что стоит; и пресса описала бы все как надо. “Бороться, конечно, стоило, но погибать — нет”, — заметил я про себя и решил предостеречь его.

— Вообще-то эта кампания чревата опасностями, Джек, — предупредил я. — В этом единственная загвоздка. Он рассмеялся.

— Опасности начнутся, когда Бобби за них возьмется, — сказал он. — Давай-ка лучше выпьем. — Он вызвал Бум-Бума.

— Не возражаю. — Я поздравил себя с тем, что наконец-то сдвинул Джека с мертвой точки. За это можно и выпить.

В комнату неуклюже ввалился Бум-Бум. Он весил никак не меньше трехсот фунтов[1] и состоял почти из одних мускулов. Джек как-то рассказывал мне, что Бум-Бум когда-то служил в конной полиции, пока не растолстел, и в течение многих лет его фигура верхом на белой лошади являлась непременным атрибутом парадов, проводимых в Бостоне в честь Дня святого Патрика. И я охотно этому верю.

— Ты уверен, что тебе нужно пить, Джек? — спросил великан. — Тебе же пора домой к своей хозяйке.

— Когда мне понадобится твой совет по вопросам семейной жизни, я дам тебе знать, — беззлобно оборвал его Джек.

Бум-Бум наполнил бокалы и подал нам. Я не мог отделаться от чувства, что, попроси его Джек пристукнуть меня рукояткой пистолета, который Бум-Бум носил под пиджаком (не имея на то разрешения), он, не задумываясь и без суеты, сделал бы это. Джек относился к этим своим оруженосцам из эпохи каменного века, как феодал к вассалам. Он был для них вождь и господин, и они были слепо преданы ему.

Бум-Бум вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Вообще-то, он прав, Джек, — заметил я.

— Ну хоть ты-то не капай на мозги, Дэйвид. Бобби и так мне все уши прожужжал. Как будто хочет, чтобы я стал победителем конкурса “Муж года”. — Он расхохотался. Джеки так и не смогла до конца простить ему того, что он не объявлял об их помолвке до тех пор, пока в “Сатердей ивнинг пост” не появилась статья, в которой Джек был назван “холостяком года”.

— Я просто хочу сказать, что ты слишком веришь в порядочность прессы, вот и все.

Он издал короткий смешок.

— Я не верю газетчикам ни на грош, Дэйвид. Но есть вещи, о которых они ни за что не станут писать. Ты и сам это знаешь.

В какой-то степени он был прав. В те благопристойные времена, задолго до уотергейтского скандала, репортеры не лезли в личную жизнь президентов. Газеты не писали о том, что Кей Саммерсби, которая была личным шофером Эйзенхауэра во время войны, была еще и его любовницей, и о том, что Франклин и Элеонора Рузвельты не жили как муж и жена. Вашингтонские газеты были прекрасно осведомлены о любовных похождениях Джека, но писать об этом никто не собирался. Разумеется, из этого неписаного правила бывали исключения, и я счел своим долгом напомнить ему об этом.

— Верно, они не станут писать о твоих шашнях с простыми девицами, — сказал я. — Однако тебе следует быть осторожнее, если твоя дама знаменита и ни один ее шаг не остается без внимания прессы. Или если она не считает нужным скрывать свою личную жизнь.

Он задумчиво посмотрел на меня поверх очков.

— Ты имеешь в виду Мэрилин? — спросил он.

— Мэрилин.

Последовала длительная пауза; затем он откашлялся и спросил:

— Скажи-ка мне вот что, Дэйвид. Как моему отцу столько лет удавалось скрывать, что Глория Свенсон его любовница?

Это был хороший вопрос. В свое время Глория Свенсон была не менее знаменита, чем Мэрилин.

— Начнем с того, что он не собирался баллотироваться в президенты, когда он и Глория… э… жили вместе, — ответил я.

— Да, но отец был известным политиком.

Если честно, то я и сам не знаю, как Джо удалось избежать огласки. Однажды он даже отправился в Европу вместе с Глорией Свенсон и своей женой Розой. Они плыли на одном корабле в смежных каютах, и это, конечно, не могло остаться без внимания.

— Мне кажется, твой отец избежал скандала вот почему: ему всегда было наплевать на то, что о нем думают другие, — предположил я. — И еще ему просто повезло. Ну и, конечно же, твоя мать — святая женщина.

— Ну, мне тоже плевать на то, что обо мне думают другие, Дэйвид. И, видит Бог, фортуна улыбается мне. Мне почти сорок. И вот что я понял за все эти годы: надо брать от жизни все, что можешь, пока есть возможность. Как знать, что ждет нас завтра…

Его глаза смотрели отрешенно. Джек не был мистиком, но я знал, о чем он думает. Даже спустя десять лет смерть его брата Джо все еще не давала ему покоя. Джо-младший считался прямым наследником Джо Кеннеди. Он был старшим сыном в семье Кеннеди, и с ним связывали большие надежды: он мог бы стать первым президентом США из числа ирландцев-католиков. Джек обожал своего старшего брата; его все любили. Он обладал многими достоинствами, которые позже проявились и у Джека — обаянием, тонким умом, приятной внешностью, мужеством, поразительным успехом у женщин. Все это погибло, когда бомбардировщик Джо взорвался над Ла-Маншем.

Известие о смерти сына настигло старика Джо в Хианнисе. Я тоже был там и до сих пор помню выражение его лица. На нем отразились не горе и скорбь, а холодный, неистовый, убийственный гнев. Джо Кеннеди воспринимал любое несчастье как личное оскорбление. По его реакции я понял, что он считает Рузвельта лично ответственным за смерть своего старшего сына, как будто Рузвельт втянул Америку в войну лишь для того, чтобы наказать его, Джо. Собственно, он так и заявил в тот вечер, после того как сообщил о трагедии Розе и немного подпил. В руке у Джо была телеграмма с соболезнованиями от Рузвельта. Скомкав ее, он яростно швырнул бумажный шарик в окно.

— Он убил моего мальчика, этот чертов паралитик! — прорычал Джо и ушел в спальню, хлопнув дверью.

Этот случай частично отвечал на вопрос Джека, как его отцу удалось избежать скандалу из-за своей связи с Глорией Свенсон, но я не хотел ему рассказывать об этом. Джо Кеннеди не признавал компромиссов и всех людей делил на друзей и врагов. И если вы против него, он уничтожит вас, даже если на это уйдет вся его жизнь или целое состояние. Люди боялись Джо Кеннеди, и не без оснований; даже Рузвельт побаивался его. Зато Джека не боялся никто; на мой взгляд, он не тот человек, который мог внушать людям страх.

Джек поднялся. Он был худой как жердь. Кеннеди тщательно скрывали от всех, что у Джека слабое здоровье. Джо хранил эту семейную тайну не столько от людей — дабы они не посчитали его сына неподходящей кандидатурой на пост президента, — он и сам упрямо не хотел верить в это. В детстве Джек страдал от астмы; в результате травмы, полученной во время игры в футбол, и боевого ранения у него был поврежден позвоночник, и он постоянно испытывал боль в спине. Врачи опасались, что он даже может быть парализован. Кроме того, у него была болезнь надпочечника, и любая операция могла иметь опасные последствия.

Кеннеди решили для себя эту проблему, просто перестав говорить о здоровье Джека. Точно так же они вели себя в отношении сестры Джека Розмари. Она была умственно отсталой, но Кеннеди упрямо не хотели признаваться в этом ни себе, ни другим. Сколько бы Джек ни ел — а он любил хорошо и вкусно поесть, — из-за болезни надпочечника он постоянно худел. Все, кроме его семьи, были уверены, что он смертельно болен; эта болезнь считалась неизлечимой, пока не изобрели кортизон.

— Значит, ты полагаешь, Дэйвид, если я займусь профсоюзом водителей, победа на выборах мне обеспечена? Ты и впрямь так думаешь? — Похоже, он все еще сомневался.

— Мне кажется, для тебя это самое верное средство. Тема более чем актуальна, и не надо ничего изобретать. Если ты не ухватишься за это дело, кто-нибудь другой воспользуется им. Например, Стью Саймингтон.

— К черту Саймингтона. Ты прав.

Джек прошел в ванную переодеть рубашку. Мой взгляд задержался на его столе, где лежала “Дейли ньюс”. На первой странице была помещена фотография Мэрилин Монро. Она спускалась по трапу самолета, приземлившегося в аэропорту Айдлуайлд. За ней, сердито сверкая глазами, возвышался Джо ди Маджо. Мэрилин приехала в Нью-Йорк на съемки фильма “Зуд седьмого года”.

3

Нью-Йорк ей никогда не нравился. В ее представлении это был шумный город, весь состоявший из подлости, грубости, испарений и грязи, где жили одни только уроды, постоянно толкающие друг друга локтями на переполненных улицах. Она же любила широкие, просторные улицы с пальмами, привыкла к окружению приветливых людей и сверкающему блеску машин.

На самом деле она просто боялась Нью-Йорка. Ей казалось, что этот город не принимает ее, даже в качестве гостьи. Она не вписывается в его жизнь: одевается не так, как принято здесь, не похожа на местных жителей, неправильно ведет себя. Ей не нравились роскошные рестораны, громадные универмаги, где она всюду сталкивалась с грубостью.

Гостиницу, в которой ее поселили, она тоже ненавидела. Высоких гостей кинокомпании всегда размещали в “Сент-Режи”: наверное, потому, что у киностудии с этой гостиницей была договоренность, а может, потому, что там любил останавливаться Даррил Занук. Джо был доволен, она понимала это: в пяти минутах ходьбы от гостиницы находился ресторан “Тутс-Шорз”, где его всегда ждали приятели. Но она не могла даже спуститься на первый этаж: в узком, тесном вестибюле вокруг нее сразу собиралась толпа поклонников.

В Лос-Анджелесе появление кинозвезд никогда не вызывает ажиотажа, но в Нью-Йорке ей просто не давали проходу. В первый день она даже не смогла пробраться сквозь толпу из “Сент-Режи” на улицу и была вынуждена укрыться в темном пустом баре “Кинг-Коул”, пока для нее не расчистили проход. Кроме нее в баре сидел еще один человек. Он показался ей очень странным. У него были сумасшедшие вытаращенные глаза, прилизанные назад крашеные черные волосы, смазанные воском усы, острые концы которых поднимались чуть ли не до бровей, словно миниатюрные радиоантенны; на всех пальцах у него были перстни с крупными камнями. Рядом сидел гепард. Мужчина держал его за золотую цепь, которая тянулась от ошейника, украшенного драгоценными камнями. Так она познакомилась с Сальвадором Дали. Целых полчаса она сидела как зачарованная, а в это время Джо, рекламные агенты кинокомпании, сотрудники охраны гостиницы и полицейские пытались расчистить для нее узкую дорожку к выходу.

Так уж случилось, что раньше она не слышала о Дали, но он без ложной скромности сообщил ей, что он самый великий из ныне живущих художников, более великий, чем Пикассо. С важной учтивостью, присущей испанцам, он сказал, что хочет нарисовать ее в образе Венеры, поднимающейся из морской пучины, и это было самое приятное предложение, которое она услышала в Нью-Йорке с тех пор, как приехала сюда. Поначалу она боялась гепарда, но когда все же набралась смелости и погладила его по спине, зверь отреагировал, как самая обычная кошка, — заурчал от удовольствия.

Наконец за ней пришли и проводили к Джо. Он ждал под сводом гостиницы, бросая сердитые взгляды на толпу поклонников, фотокорреспондентов и просто зевак, которые полностью заблокировали Пятьдесят пятую улицу. Она рассказала ему о своей встрече с Дали и гепардом, но он не выразил интереса. Возможно, Джо подумал, что она шутит.

— Долли кто? — нетерпеливо переспросил он, вталкивая ее в ожидавший их лимузин с такой силой, что она чуть не упала.

Когда она думала о Джо, у нее сразу же начинала болеть голова; кроме того, ее мучили резкие боли в животе. Ей казалось, что другие женщины легко переносят менструации, а у нее, как и у ее матери, они протекали так бурно и болезненно, что она каждый раз со страхом ожидала приближения очередной менструации. Она была уверена, что ее мать попала в сумасшедший дом отчасти из-за этих приступов, и поэтому очень боялась, что в один прекрасный день с ней может случиться то же самое.

Что касается Джо, она уже не считала его своим мужем и, самое главное, вычеркнула его из своего сердца . Но он приехал с ней в Нью-Йорк и постоянно был рядом (только иногда убегал в “Тутс-Шорз”), как всегда указывал, как себя вести, что надеть, — совсем как настоящий, полноправный муж, а ведь она уже не считала его таковым. Она настолько свыклась с этой мыслью, что иногда, просыпаясь по утрам, удивлялась, что спит с ним в одной постели.

Что ж, так уж она устроена, подумала она, не испытывая угрызений совести. Ожидание было для нее невыносимым, как и длинная процедура бракоразводного процесса. Несколько лет назад, когда она приняла решение развестись с Джимом Доуэрти, она просто ушла из дома его родителей и стала жить, как незамужняя женщина, — ходила на свидания, развлекалась, словно Джим, который в то время плавал где-то в Тихом океане, не существовал вообще. В ее представлении так оно и было.

Бейсболист, который был сейчас ее мужем, тоже начал исчезать из ее жизни — просто она пока не набралась смелости сказать ему об этом, а он, не очень проницательный по натуре, и не догадывался, что она уже перестала считать себя его женой.

Она многое скрывала от Джо; казалось, голова ее гудит от переполнявших ее тайн. Она почти ничего не сообщила ему о своих планах, — вернее, сказала то, что, как она предполагала, он хотел бы услышать.

Джо ненавидел “пустозвонов” и “знаменитых киношников”, которые, по его мнению, эксплуатировали ее. Поэтому он отнюдь не расстроился, когда она объявила ему, что собирается расторгнуть контракт с кинокомпанией “XX век — Фокс”, особенно когда сообразил — не без ее подсказки, — что у него появляется возможность насладиться радостями семейной жизни: она на некоторое время станет примерной домохозяйкой, они навестят его родителей в Сан-Франциско и, может быть даже, у них родится ребенок…

Она не сказала ему, что уже дала согласие Милтону Грину, ее фотографу, открыть совместно с ним собственную компанию, а также то, что ей придется работать еще больше, когда она расторгнет контракт с Зануком и “Фоксом”. Даже в мелочах она умудрялась создать себе большие проблемы. Джо пришел в ярость, когда, ознакомившись со сценарием фильма “Зуд седьмого года”, обнаружил, что она должна появиться в кадре с задранной юбкой, и не потому, что все увидят ее трусики — хотя от этого он тоже был не в восторге, — но прежде всего потому, что она будет демонстрировать их в Нью-Йорке, “его городе”, где в течение многих лет его знали как лучшего игрока “Янки”.

Все нью-йоркцы, кипел он, его болельщики, будут смотерь, как его собственная жена оголяет свою задницу прямо в центре Лексингтон-авеню! Он ворчал несколько дней подряд, распаляя себя, готовый взорваться в любую минуту, пока она наконец не пообещала ему, что сцену несколько изменят, так что видны будут только ее колени. Вот только она ни словом не обмолвилась об этом режиссеру фильма Билли Уайлдеру, и тот продолжал работать над сценой, как и было запланировано.

А тем временем она, “самая знаменитая кинозвезда со времен Гарбо” (так называл ее Уайлдер, хотя она считала, что больше похожа на Харлоу), вынуждена была сидеть в этом фешенебельном номере, словно зверь в клетке!

Она беспокойно ходила по комнате с бокалом шампанского в руке. Иногда от резких движений шампанское выплескивалось из бокала, покрывая мокрыми пятнами ее и без того грязный старый махровый халат, который она всегда надевала, когда ей накладывали на лицо макияж. Уайти Снайдер, ее личный гример и лучший друг, жил в этой же гостинице; она настояла, чтобы его поселили в номере на одном этаже с ней. Несколько часов назад, колдуя над ее внешностью, он, как всегда, сообщил ей все последние новости и сплетни, рассказал про погоду. Он давно закончил свою работу, но она понимала, что не сможет выйти из гостиницы незаметно для поклонников.

Она сбросила халат на пол и, нагая, продолжала мерить шагами комнату. Она никогда не подбирала с пола свою одежду, и эта привычка тоже бесила Джо…

Джо любил чистоту и порядок, а она за два дня захламила элегантный номер до неузнаваемости. На полу были разбросаны газеты и журналы; вся мебель в комнате завалена ее одеждой, обмазана косметикой; грязные подносы и ведерки для льда просто не успевали убирать. Всюду в номере стояли цветы; их было так много, что ей становилось не по себе. Такое скопление цветов напоминало ей похороны, точнее, похороны ее давнего друга Джонни Хайда. Ее не интересовало, от кого были эти цветы, но один скромный букет роз все же привлек ее внимание. К нему была прикреплена маленькая визитная карточка с золотыми краями, на которой синим шрифтом отпечатано “Сенат США”, а внизу четким почерком было написано: “Добро пожаловать в Нью-Йорк! Джек”. Но это был не его почерк. Утром, как только Джо ушел, она позвонила ему. Секретарша ничуть не удивилась, что звонит Мэрилин Монро, и немедленно соединила ее с сенатором. Джек был рад ее звонку, но говорил очень осторожно, будто находился у себя в кабинете не один. Он объяснил ей, что торопится на важное заседание (она, правда, не поняла, что это за важное заседание), и обещал позвонить, как только освободится.

Она спросила, когда он собирается приехать в Нью-Йорк, хотя, по ее мнению, он должен был заговорить об этом первым. На что он коротко и резко, как бы не желая дальше обсуждать этот вопрос, ответил: “Очень скоро”. Когда она пожаловалась, что не может выйти из гостиницы, он решительно сказал: “Об этом я позабочусь”, — и, коротко попрощавшись, повесил трубку.

“Так чего же я ожидала?” — спрашивала она себя. Ведь они провели вместе всего одну ночь. Что он, как сэр Галахад[2], бросив все, примчится на помощь? В конце концов, Джек Кеннеди — занятой человек. Он сенатор, а у сенаторов много дел. И конечно, более важных, чем у киноактеров… или бывших звезд спорта.

Зазвонил телефон, и она сняла трубку. Она держала ее в руке, не отвечая. По своему опыту она знала, что даже гостиницы высшего класса не могут оградить ее от оголтелых поклонников. Лучше подождать, пока заговорит тот, кто звонит. После короткой паузы она услышала голос дежурного портье:

— Извините за беспокойство, мисс Монро, но здесь в вестибюле находится господин Дэйвид Леман. Он хочет поговорить с вами. — Он произнес имя Дэйвид Леман с благоговейным трепетом.

Это имя показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, кто этот человек. Как бы то ни было, знакомые фамилии — дело ненадежное. Журналисты готовы представиться кем угодно, лишь бы проникнуть к ней. Когда она проводила медовый месяц с Джо, ей сообщили, что звонит ее любимая тетя Эна по какому-то срочному делу. Взяв трубку, она обнаружила, что с ней разговаривает не тетя Эна, а некий внештатный журналист, работающий на Уолтера Уинчелла; его интересовали ее впечатления по поводу брака с ди Маджо.

— Господин Леман говорит, что он друг… м-м… Джека, — добавил портье.

Вот тогда-то она его и вспомнила. В ее памяти всплыл образ высокого темноволосого мужчины в элегантном костюме с белой жилеткой. У него были усы, как у Кларка Гейбла, и он сопровождал Джека на званом ужине в доме Чарли Фельдмана. Казалось, все знаменитые и влиятельные люди — его друзья.

— Пусть пройдет наверх! — сказала она, быстро натягивая халат. Вдруг ей в голову пришла мысль, что Дэйвид Леман не из тех людей, перед которыми можно появиться в грязном старом махровом халате. Она пошла в спальню и переоделась в шелковый халат и надела атласные тапочки, чувствуя, что в этом наряде стала похожа на Джоан Кроуфорд — эту сучку , которая, как она полагала, в глазах Дэйвида Лемана была эталоном кинозвезды.

Она пожалела, что нет времени прибраться в номере, — только теперь она заметила, какой вокруг беспорядок . Она немного побрызгала вокруг своими любимыми духами “Шанель № 5” и положилась на судьбу.

Открыв дверь, она улыбнулась ему самой обворожительной и радостной улыбкой.

Когда-то давно я поинтересовался у своего старого друга Эрона Дайамонда, одного из талантливейших голливудских менеджеров, почему он перестал заниматься актерами и стал агентом популярных писателей и литераторов, пишущих биографии знаменитостей “из первых уст”.

— Мне надоело не спать по ночам, — пожаловался он. — Я ужасно устал от всех этих телефонных звонков, которые поднимают тебя среди ночи.

Я тоже пришел к такому выводу, еще когда был новичком в Голливуде. У кинозвезд очень хрупкие души, и они требуют к себе постоянного внимания.

Мэрилин не была исключением. Только она, в отличие от многих других, даже не пыталась скрывать свою незащищенность. Ее внутреннее “я” высвечивалось во всей ее фигуре и облике: удивленный, вопрошающий взгляд, обращенный в себя, не знающие покоя руки. Я не мог оторвать глаз от ее рук. Она то сжимала их, то вдруг схватила пилочку для ногтей, затем стала теребить края своего шелкового халата, дергая болтающиеся нитки, как будто поставила перед собой цель вытянуть их все до одной. Она сидела сгорбившись, как бы обнимая себя, и совершенно не подозревала, что ее руки, нервные и энергичные, живут отдельной от нее жизнью.

Она обладала удивительной, врожденной чувственной грациозностью — я не знаю другой такой женщины. Я сидел в кресле в номере Мэрилин и наблюдал за ней. Сквозь тонкий шелковый халат ясно выделялись ее груди, но у меня ни на секунду не мелькнула мысль, что она пытается обворожить меня. Я не подумал об этом даже тогда, когда она, скинув атласные тапочки, стала растирать кончики пальцев на ногах, выставляя напоказ бедро. Позже я понял, что наивно заблуждался. Мэрилин всегда четко сознавала, какой эффект она производит на мужчин, и, как хорошая актриса, мастерски исполняла свою роль. Она играла невинность, в душе оставаясь целомудренной.

— Хотите шампанского? — проворковала она тонким голоском, как бы выдыхая слова.

Я принял ее предложение, хотя еще не было и двенадцати часов. Помимо необыкновенного изобилия цветов, в комнате тут и там стояло по крайней мере с полдюжины ведерок со льдом, и из каждого выглядывала открытая бутылка шампанского. Должно быть, Мэрилин просила открывать бутылки с шампанским сразу же, как только их вносили в номер, а потом забывала про них, и шампанское выдыхалось. Одна открытая бутылка стояла у ее ног; от нее на ковре образовалось мокрое пятно. Она налила шампанское в бокал и, заметив, что оно не пенится, очаровательно дернула плечиком, выражая тем самым то ли удивление, то ли раздражение. Отшвырнув в сторону тапочки, она поднялась и попробовала налить еще из двух бутылок. Найдя наконец бутылку с еще пузырившимся шампанским, она подала мне бокал и снова села, сильно оголив одну ногу. При этом невозможно было не заметить, что она была без трусиков. Джек говорил правду, отметил я про себя.

— Ненавижу, когда оно не шипит? — сказала она, морща нос от поднимавшихся пузырьков. — Когда я начала пить шампанское, кто-то подарил мне золотую палочку, которой мешают напитки? — У нее была привычка выделять самые неожиданные слова; от этого ее речь приобретала какой-то своеобразный, только ей присущий ритм. — Ее надо опустить в бокал и поводить по дну, и тогда пузырьки исчезают? — Она показала, как это делается, окунув в бокал с шампанским указательный палец. — Не понимаю, зачем это делать? Ведь пузырьки в шампанском — это то, что нужно.

Неожиданно мне пришла в голову мысль, что, возможно, Мэрилин была пьяна, но, присмотревшись, я не заметил никаких признаков опьянения. Создавалось впечатление, что для нее шампанское — это часть декорации, как на съемочной площадке: в разных местах комнаты можно было видеть несколько почти полных бокалов со следами губной помады, от которых на мебели оставались липкие круги.

Уверен, миллионы мужчин согласились бы пожертвовать своей правой рукой, лишь бы оказаться в этот момент на моем месте. Но, честно говоря, звонок Джека несколько нарушил мои планы. В моем кабинете меня ждали люди. Я проводил совещание с представителями “Форд мотор компани”, и мне пришлось прервать встречу только из-за того, что Мэрилин распорядилась не соединять ее ни с кем по телефону.

— Джек сообщил мне, что у вас возникли какие-то трудности, — сказал я. — Он попросил меня помочь вам.

Она нахмурилась.

— О Боже, вы еще спрашиваете! Я не могу выбраться из гостиницы!

Я участливо кивнул.

— Да, я видел, какая толпа внизу.

— Это не просто толпа. Это журналисты. Они повсюду преследуют меня. Целый караван, а в автомобилях прячутся фотографы? — Казалось, она вот-вот расплачется. Мне не приходилось встречать ни одного человека, даже из тех, кто занят в шоу-бизнесе, кто выглядел бы таким несчастным, как Мэрилин, когда она огорчалась.

— У меня запланирована деловая встреча, — сказала она. — Мне нужно встретиться с одним человеком, и я не хочу, чтобы его имя попало в газеты? Не понимаю, почему не работает телефон? Я могу отсюда звонить, но никто не может дозвониться до меня?

— Вы попросили телефонистку ни с кем вас не соединять. Она и меня не стала соединять с вами. — “Интересно, с кем это Мэрилин собирается встретиться?” Я еще ничего не знал о ее намерении расторгнуть контракт с компанией “XX век — Фокс” и о ее договоренности с Милтоном Грином.

— Не соединять меня? Я просила, чтобы меня не беспокоили только вчера вечером.

— Да, но вы должны были отменить свое распоряжение утром, чтобы вам могли звонить сегодня, — объяснил я.

— Так вот почему вы приехали сюда? — Она прикусила губу, затем закрыла лицо руками. — О Боже, простите , — простонала она. — Вам пришлось уехать из дому и мчаться через весь город…

— Послушайте, сейчас уже почти обед. Если честно, я не прочь немножко подкрепиться.

— Правда? — Она убрала от лица руки.

— Чистая правда.

Она неожиданно наклонилась вперед и чмокнула меня в щеку — так обычно поступают дети, когда кто-нибудь из взрослых родственников дарит им подарок, который они не ожидали получить.

— Вы просто чудо , — сказала она. — Не знаю почему, но я вдруг представила , как вы сидите и завтракаете у себя дома, и рядом с вами ваша жена, а у ног — собака. …Вы женаты?

— Да, — ответил я. — И собака у нас есть. Даже две.

— Какой породы?

— Мопсы. Кобель и сучка.

— Что за чудо! Как их зовут?

— Эдвард и миссис Симпсон, — сообщил я. Она никак на это не отреагировала, и я добавил: — В честь герцога и герцогини Виндзорских.

Мэрилин как-то неопределенно кивнула, но не улыбнулась. Было очевидно, что это ни о чем ей не говорит, если она вообще знала, кто такие эти герцог и герцогиня.

Взгляд ее затуманился.

— В детстве у меня тоже была собака, — прошептала она. — В Хоторне, где я жила у приемных родителей? Ее звали Типпи?

— Замечательное имя.

Она кивнула.

— Наш сосед пристрелил ее как-то ночью за то, что она лаяла.

Я не знал, как вести себя в такой ситуации.

— Мне очень жаль, — произнес я наконец.

Казалось, большего ей и не нужно.

— Спасибо, — прошептала Мэрилин и, взяв мою руку, стиснула ее. У нее были на удивление сильные пальцы.

Какое-то время мы так и сидели, держась за руки, глядя друг другу в лицо и размышляя о смерти Типпи. Мне показалось, что прошла целая вечность. Вот уж не ожидал очутиться в такой ситуации в середине дня.

— Так вот, — кашлянув, начал я, — что касается вашей проблемы…

Огромные глаза Мэрилин смотрели на меня непонимающе.

— Какой проблемы? — спросила она, очевидно, все еще думая о Хоторне и Типпи.

— Ну вам же надо выбраться из гостиницы.

— Ах да, — произнесла она, как бы во сне, все еще сжимая мою руку. Я заметил, что она без обручального кольца, и подумал, что бы это значило. — Скажите, — продолжала она, — а чем вы все-таки занимаетесь?

— Я владелец рекламного агентства.

Мэрилин проявила к моим словам живейший интерес. Кинозвезды редко бывают полностью довольны своими рекламными агентами.

— Значит, вы создаете рекламу для своих клиентов? Я покачал головой. Эта ошибка была свойственна многим. Я не создаю рекламу и никогда этим не занимался. Я формирую образ своих клиентов в глазах прессы и общественности. Обычная реклама — это удел рядовых бойцов в нашем бизнесе; а я всегда был стратегом.

— Я не рекламирую личные качества моих клиентов, — объяснил я. — Я пытаюсь “выделить их положительные черты”. — Я засмеялся, но Мэрилин, должно быть, не поняла юмора. — Моя задача заключается в том, чтобы представить деятельность моих клиентов в наилучшем свете.

— А кто ваши клиенты?

— Си-би-эс. Израиль. Торговая палата Лас-Вегаса. Форд. Фонд Джозефа Кеннеди…

Она вытаращила глаза.

— Вы не шутите? Отец Джека — ваш клиент?

Я кивнул.

Теперь Мэрилин окончательно забыла о Типпи. Разговор перешел в деловое русло.

— Джо Шенк, — начала она, — говорил мне, что он — самый дерьмовый руководитель, который когда-либо заправлял киностудией.

Я совсем забыл, что на заре своей карьеры, когда Мэрилин считалась всего лишь одной из начинающих честолюбивых актрис, работавших на киностудию “XX век — Фокс”, она была любовницей Шенка. Шенку тогда, должно быть, уже перевалило за семьдесят. Его только что освободили из федерального исправительного учреждения, которое находилось в Данбери, в штате Коннектикут. Просидев в тюрьме всего несколько месяцев, Шенк получил амнистию от Трумэна, хотя был осужден на пять лет за то, что платил профсоюзным вымогателям за обещание не проводить забастовки на киностудии, и за то, что на суде дал ложные показания против самого себя. Долгое время он и Даррил Занук вели между собой жестокую борьбу за контроль над киностудией, и к тому времени Занук уже почти победил.

— Надо же, — заметил я, — Джо Кеннеди придерживается о нем такого же мнения.

— Джо Шенк — крепкий старик, — сказала она, и в ее голосе послышалось явное восхищение. — Знаете, первое время я очень боялась его, но в нем было столько энергии . Другого такого человека я не встречала, пока не познакомилась с Джонни Хайдом… — В первые годы актерской карьеры Мэрилин Хайд был и ее менеджером, и наставником, и любовником. Она отпила из бокала. — А знаете, как я познакомилась с ним?

Я отрицательно покачал головой.

— Он сидел в своей машине. Собирался уезжать из студии. Он только что вышел от Занука и был очень зол . А я шла в столовую обедать. Увидев меня, он приказал своему водителю остановиться, открыл дверцу и сказал: “Садись в машину, красотка!”

Последние слова она произнесла низким, гортанным, отрывистым голосом, с нью-йоркско-волжским акцентом. Так рычат люди, которые всю жизнь курят сигары и привыкли кричать на подчиненных. Мне впервые пришло в голову, что Мэрилин и впрямь неплохая актриса, во всяком случае, она могла бы стать неплохой актрисой, если бы попала в хорошие руки.

— А Джек, он что, такой же, как его отец? — спросила она.

На такой вопрос надо было отвечать честно.

— Пока нет, — ответил я. — Но, возможно, когда-нибудь он станет таким же.

Она вскинула брови.

— Многие думают, что Джек несерьезный человек, — объяснил я. — Видите ли, у Джека врожденное чувство такта , чего всегда недоставало Джо. Некоторые считают, что это признак слабости. Это неверно.

Мне показалось, что она поняла.

— А к женщинам он относится так же, как его отец? — спросила она.

— Джек не такой циник, как его отец, — ответил я, глубоко вздохнув. — Джо любит выигрывать. Эта страсть в нем сильнее любви к женщинам. Джек может влюбиться. До войны он был влюблен в Ингу Арвад, но отец заставил Джека бросить ее.

— О Боже. Почему?

— Ну, во-первых, в ФБР считали, что Инга — немецкая шпионка. Так что, возможно, Джо поступил правильно…

— А Джек любит Джеки?

Я ответил откровенно.

— Пока нет. Но, думаю, со временем полюбит.

Мэрилин замолчала, очевидно, думая о будущем.

— Вы не поверите, — произнесла она со вздохом, — но я никогда не сожалела о своих связях с мужчинами. Даже когда я страдала из-за мужчин, это было прекрасно. Вы понимаете меня?

— Это абсолютно нормально, — заметил я. — Я слышал что-то в этом роде и от Джоан Кроуфорд.

По ее лицу пробежала тень, в глазах появился злобный огонек.

— Джоан Кроуфорд! — фыркнула она. — Вы дружите с ней?

— Да нет, — осторожно ответил я, чувствуя, что иду по краю пропасти. — Джоан как-то пригласила меня пообедать с ней в “Шамборде”. Она хотела посоветоваться по поводу рекламы фирмы “Пепси-кола”. Напилась там водки и стала предлагать мне себя, прямо на виду у всех.

— А вы что?

— Я тактично отказался, отвез ее домой к мужу, Альфреду Стилу. В благодарность за это она распустила сплетню, что я гомосексуалист. Что, конечно же, неправда. Просто я не люблю ложиться в постель со стареющими дамами, которые выставляют себя на посмешище или хотят, чтобы я снизил плату за свои услуги.

— Значит, мы с вами товарищи по несчастью, — тихо произнесла Мэрилин, а затем начала безудержно хихикать.

— Мы с вами?

— Ко мне она тоже приставала. Сразу же после фильма “Демон просыпается ночью” мы подружились. И я была на седьмом небе от счастья. Вы же понимаете, тогда я была никто, а она — знаменитость, и так добра ко мне… У меня тогда был не очень богатый гардероб, и она часто приглашала меня к себе домой, чтобы я могла выбрать себе что-нибудь поносить. Но поскольку, как вы знаете, она в два раза тоньше меня, я не могла влезть в ее наряды. А потом, месяца через два, она однажды стала приставать ко мне, прямо в комнатке для переодевания, где я пыталась втиснуться в одно из ее платьев. Вот стерва?

— Ну, а вы что?

— Убежала. Приехала домой как была, без туфель — они остались у нее в шкафу. Потом, когда в пятьдесят третьем меня назвали лучшей молодой актрисой года и я получила золотую медаль журнала “Фотоплэй”, она сказала какому-то репортеру: “Мои груди ничуть не хуже, однако я не сую их в лицо всем подряд!” — Мэрилин сидела, зло насупившись. — И это клеймо пристало ко мне.

— И как вы на это отреагировали?

Она одарила меня прелестной ангельской улыбкой.

— Я сказала Луэлле Парсонз, что меня очень расстроили слова Джоан: ведь я росла без родителей и поэтому так восхищена тем, что Джоан стала прекрасной матерью четверым приемным детям.

Она рассмеялась.

— После этого она заткнулась и больше никогда не разговаривала со мной. И обо мне тоже перестала сплетничать. Между прочим, если хотите знать, я считаю, что у нее плоская грудь.

Я был восхищен тем, как умело Мэрилин разделалась со своей соперницей, как грациозно она нанесла этот сокрушительный удар. Все в Голливуде знали, что Джоан Кроуфорд жестоко обходилась со своими детьми, но никто об этом вслух не говорил, и поэтому этот факт не был известен широкой публике.

— Да, вы неплохо ей отомстили, — заметил я.

Мэрилин передернула плечами.

— Меня смешали с грязью? Такое случается не часто, но если уж кто-то осмелится опорочить мое имя, тогда берегись ! А вы отомстили ей?

Я кивнул.

— Можно сказать, что отомстил. Моим клиентом стала “Кока-кола”.

Мэрилин пронзительно расхохоталась и поцеловала меня — на этот раз по-настоящему, вымазав весь рот губной помадой.

— Вот это да! — воскликнула она. — Похоже, мы с вами поладим , Дэйвид! А теперь звоните кому надо и помогите мне выбраться отсюда. У меня куча дел!

Студия Милтона Грина ей нравилась не меньше, чем сам Милтон. Она была похожа на детскую площадку, только для взрослых. Милтон Грин устроил свою студию на крыше огромного старомодного здания, в котором располагалось какое-то учреждение; вокруг возвышались каменные колонны. Снаружи, на выложенной каменными плитами плоской части крыши, стояла увитая виноградом беседка, а вокруг — садовые скамейки и столики. Прямо итальянский пейзаж. В просторном, с высокими потолками помещении студии царил полумрак; здесь было много красочных декораций и странных предметов реквизита: на вешалках висели старинные костюмы, плетеные корзины были доверху наполнены шляпами, всюду стояла какая-то невиданная мебель и самые разнообразные антикварные безделушки.

Каждый раз при виде Милтона ей на ум приходило выражение “сияет как пятак”. У него были темные печальные глаза, круглое лицо, и он напоминал ей задумчивого маленького мальчика. Но таким он казался только на первый взгляд. Сама не зная почему, она решила, что именно Милтон сможет спасти ее от Голливуда или поможет расторгнуть контракт с киностудией. “XX век — Фокс”.

Для заправил киностудии “XX век — Фокс” она навсегда останется “белокурой глупышкой” — такое уж у них сложилось представление о ней, и тут ничего не поделаешь. Занук ненавидел ее, и не только потому, что она отказалась с ним переспать, а он считал, что имеет на это полное право. Но она когда-то была любовницей Джо Шенка, а Даррил до смерти ненавидел Джо.

В Голливуде всем было известно, что Занук ненавидит ее и что в компании “XX век — Фокс” ей приходится нелегко. Она получала массу предложений от других киностудий — от людей, у которых и денег, и опыта, и связей было гораздо больше, чем у Милтона. Правда, такое сравнение ни о чем не говорило: ведь у Милтона денег не было вообще, опыта — почти никакого, а что касается связей, с ним никто и разговаривать не желал, пока он не упоминал ее имя.

Может быть, она поверила ему как раз потому, что он не был ни известным продюсером, ни знаменитым менеджером, ни адвокатом. Любой из таких агентов стал бы навязывать ей свою волю после ее ухода из компании “XX век — Фокс”…

Скинув туфли, она прошла в комнату для переодевания, сняла платье и надела халат. Друг и помощник Милтона, Джо Юла — смуглый, тщедушного вида, но неимоверно энергичный человек — просунул в дверь голову и подмигнул ей.

— Примерь-ка вот это, куколка, — сказал он, бросая ей черные чулки.

Джо и Милтон являли собой полную противоположность друг другу. Джо — подвижный, эмоциональный, Милтон — невозмутимо спокойный; более уравновешенного человека ей встречать не приходилось. Говорил он мало и так тихо, что приходилось напряженно вслушиваться, чтобы понять его. Казалось, прежде чем высказать даже самую простую мысль, он способен думать над ней целую вечность. Мэрилин надеялась, что Милтон человек не глупый, — ведь она согласилась доверить ему свое будущее. Одевшись, она вышла к мужчинам.

Милтон протянул ей какие-то бумаги.

— Я должна подписать их? — спросила она.

Он долго молчал, обдумывая ее вопрос, а может, еще что-нибудь.

— Может, тебе лучше сначала показать их адвокату? — предложил он. Как и она, Милтон произносил все фразы с вопросительной интонацией. “Возможно, поэтому он мне и нравится”, — подумала она. А еще потому, что он расплакался, когда она рассказала ему про Типпи.

— У меня сейчас есть только один адвокат — Джерри Гислер? — сказала она.

— Джерри? Но ведь он же занимается бракоразводными процессами.

— Я знаю.

Последовала длительная пауза. Не было человека мрачнее Милтона, когда он хотел казаться мрачным, подумала она.

— Ты еще не говорила с ди Маджо о наших планах? — спросил он наконец.

Она покачала головой.

— Оу vey .

— Он здесь ни при чем, — сказала она.

— Да, конечно. — Но его лицо выражало уверенность в том, что на их планы может повлиять что угодно: и погода, и ее месячные, и ее любовные дела, и, безусловно, развод с ди Маджо. — Тебе не нужно так ярко краситься, — сказал он, переводя разговор на другую тему, которая была ему ближе. Он махнул рукой Джо, и тот направился к ним, неся бутылку шампанского и коробку с косметикой. Накрыв полотенцем ее грудь и плечи, Джо принялся за работу, время от времени поглядывая на Милтона, который или пожимал плечами, или согласно кивал. — Пожалуй, тебе лучше обратиться не к Гислеру, а к другому адвокату? — как бы размышляя, заметил Милтон. — Он в этом деле не специалист.

— Я могу обратиться к Айку Люблину? Или к Мики Рудину?

— К адвокату Фрэнка? Пожалуй. Ты можешь обратиться к Мики… — У Милтона была привычка повторять ее слова, причем она не могла понять, согласен он с ней или не согласен, или вообще не пришел ни к какому выводу.

— Мне важно заполучить половину акций, — сказала она, — остальное меня не интересует.

Милтон взял фотоаппарат и посмотрел на нее через видоискатель. Чем бы он ни занимался, он всегда помнил, что в первую очередь он фотограф.

— Не знаю, Джо, — прошептал он. — Может, волосы по-другому уложить?

— Сам вижу. Не ворчи! Я уже думал об этом. — Она почувствовала, как пальцы Джо впились ей в голову. Он распустил ей прическу и стал заново укладывать волосы, переделывая все, над чем Кеннет так усердно бился утром в гостинице.

— Вот так лучше, — заметил Милтон дважды щелкнув фотоаппаратом. — Так лучше. — Он тихо повторил это еще несколько раз. Джо налил два бокала шампанского, и вдвоем они изучающе уставились на нее.

— Натяни-ка чулки, крошка, — сказал Джо. — Так, чтобы они играли на тебе. — Он поправил освещение, затем обошел ее сзади и поставил задник, обтянутый черным бархатом.

Милтон хмуро кивнул.

— Ты получишь не пятьдесят процентов, — произнес он, беря в руки фотоаппарат.

Откинувшись на изогнутую спинку деревянного стула и вытянув вверх ногу, она натягивала черный чулок. Услышав, что сказал Милтон, она замерла в напряженном ожидании.

— Что это значит, черт побери? — спросила она, неожиданно придя в ярость.

Милтон ухмыльнулся.

— Ты получишь пятьдесят один процент акций, Мэрилин, — успокоил он. — Я хочу, чтобы контрольный пакет принадлежал тебе.

— Значит, ты хочешь, чтобы я управляла компанией “Монро-Грин продакшнз”?

— Мы назовем ее “Мэрилин Монро продакшнз”. Это твоя компания, Мэрилин. Вот что это значит.

Она резко откинулась на спинку стула, чуть не опрокинувшись вместе с ним назад, и засмеялась счастливым смехом. Она радовалась не столько тому, что наконец-то станет самостоятельной женщиной, но больше всего тому, что такую возможность ей предоставил Милтон, а значит, она сделала правильный выбор. Послышалось жужжание фотоаппарата, потом щелчок.

— Пре-крас-но! — прошептал Милтон с типичным нью-йоркским акцентом. И она не сомневалась, что на этих фотографиях она будет выглядеть более сексуальной и счастливой , чем когда-либо раньше.

— Возьми-ка телефонную трубку, — сказал ей Джо. — Как это делают девочки Варгаса из “Эсквайра”.

Она послушно поднесла к уху телефонную трубку. Потом вдруг, просто так, из озорства, набрала номер, который оставил ей Джек. Милтон продолжал снимать ее. В трубке послышались гудки, затем густой раскатистый голос с явным бостонско-ирландским акцентом произнес:

— Секретарь сенатора Кеннеди.

Она попросила соединить ее с сенатором и тут же почти физически ощутила негодование, исходившее с другого конца провода, — должно быть, ирландец, ответивший на ее звонок, будучи истинным католиком, не был в восторге от ее знаменитого имени и не одобрял ее поведения. Она услышала, как он тяжело, будто припечатав, положил на стол трубку; до нее донеслось приглушенное жужжание разговора на другом конце провода — ей показалось, что она услышала женский смех, — затем чей-то громоподобный голос выкрикнул:

— Джек, тебе звонит блондинка.

Звонит блондинка? Она чуть не задохнулась от возмущения. К телефону подошел Джек.

— Ну что, Дэйвид помог тебе выбраться из гостиницы? — спросил он. Он говорил шепотом, и она с трудом слышала его.

— Да, спасибо. Я на свободе, сердце мое свободно, и я свободно гуляю по городу. — Она хихикнула. — Только тебя почему-то здесь нет?

— Я немного замотался здесь…

— Вот как. Помнится, в Лос-Анджелесе ты намекал, что бросишь все свои дела, как только я приеду в Нью-Йорк? Ну вот, я здесь?

— Я приеду завтра.

У нее чуть не сорвалось с языка, что она — не просто “блондинка” и ждать не привыкла, что завтра, возможно, у нее будет другой, и вообще, пусть он не беспокоится. Но что-то ее остановило.

— Угадай, что я сейчас делаю? — произнесла она завлекающим тоном.

— Ну, э-э… не знаю…

— Я сижу на стуле, слегка запрокинувшись назад, и, вытянув вверх ногу, натягиваю черный нейлоновый чулок и пристегиваю его к поясу. И между прочим, на мне нет трусиков.

Последовало длительное молчание; она услышала, как он возбужденно сглотнул слюну.

— Мне бы хотелось на это посмотреть, — произнес он.

— Ну, если бы ты, парнишка, был сейчас здесь, ты бы все это увидел.

— Может быть, ты сможешь… м-м… повторить эту сцену для меня завтра?

Она послала в трубку сочный поцелуй.

— Ох, терпеть не могу повторяться, ласточка, — ответила она. — Куй железо, пока горячо; бери, пока дают — вот тебе мой совет.

— Откуда ты звонишь, черт побери? — воскликнул он раздраженно, и она поняла, что попала в цель, пробудила в нем дремавшее в глубине души желание обладать ею. Она проучит его: пусть представит, что он теряет, пусть знает в следующий раз, что ее любовь надо заслужить.

— Я сижу в компании двух божественных мужчин. Мы пьем шампанское и развлекаемся .

— Что?

— Я развлекаюсь с двумя мужчинами. — Она рассмеялась. — Все в порядке, радость моя. Меня фотографируют.

Он натянуто засмеялся.

— Ну, конечно. Как я сразу не понял.

Никому другому она не простила бы этого самодовольного тона. Пару раз, разозлившись на Джо, она звонила ему по телефону и осыпала ласковыми словами, находясь в это время в постели с другим мужчиной. Это позволяло ей ощущать себя независимой женщиной, хозяйкой положения. Она представляла, как он сидит у телевизора и, приглушив звук, рассказывает ей, как он долетел, в какой гостинице остановился, и даже не подозревает, что в этот самый момент она лежит в постели с другим.

— Ты поужинаешь со мной завтра? — спросил он, прервав ее размышления. — В “Карлайле”?

— Конечно.

Это было нетрудно устроить. Она скажет Уайлдеру, что ей нужно побыть вечером с Джо, а Джо — что будет ужинать с Уайлдером (им нужно обсудить ее роль в фильме); вряд ли они встретятся друг с другом. Правда, когда начнутся съемки, видеться с Джеком будет труднее.

— Мне надо бежать, — сказал он все еще шепотом. — До завтра.

Она послала в трубку еще один поцелуй.

— Жду с нетерпением. — Она нажала на рычаг и широко улыбнулась Милтону. — Где находится “Карлайл”? — спросила она.

Он ответил не сразу, как будто она задала ему трудный вопрос. Сменив линзы, он перезарядил фотоаппарат, проверил выдержку и только тогда посмотрел на нее.

— На углу Мэдисон-авеню и Семьдесят шестой улицы, — ответил он. В его глазах резко блеснул понимающий огонек; они смотрели на нее, как две точки от восклицательных знаков. — Номер Джека Кеннеди на двадцатом этаже, — добавил он тихо.

На мгновение она почувствовала, что теряет самообладание: очень уж он умный этот господин Сияет Как Пятак. Но он улыбнулся ей своей по-детски печальной улыбкой, и она счастливо расхохоталась. Фотографии будут изумительными, впереди ее ждет новая любовь и заманчивое будущее.

“Я и впрямь самая везучая девчонка на свете”, — подумала она, скрещивая пальцы, чтобы не сглазить.

Любовь каждый раз вселяла в нее оптимизм и новые надежды.

Она вошла в зал, обставленный дорогой мебелью, как в старинном английском клубе (правда, ей самой никогда не приходилось бывать в таких клубах, но так они выглядели в фильмах). На стенах висели старинные гравюры с изображениями кораблей. Темная полированная мебель из красного дерева, диваны и стулья, обтянутые блестящей узорчатой кожей, напоминали ей ресторан “Браун-Дерби” в Голливуде, где у них с Джонни Хайдом был свой столик.

В дальнем конце зала она увидела чуть приоткрытую дверь и прошла туда. Джек лежал в постели и читал финансовый раздел “Нью-Йорк таймс”. К ее удивлению, он был в очках, но тут же снял их. Рядом е кроватью на тумбочке в ведерке со льдом стояла бутылка шампанского. Он налил ей бокал, и она села на кровать рядом с ним.

— Значит, поужинать мне сегодня не удастся? — произнесла она чарующим голосом. — Если бы я знала, что останусь без ужина, я заказала бы себе бутерброд с мясом и овощами.

— Ты хочешь есть?

— Девушки любят, когда их кормят. Помнится, раньше мне удавалось прилично поесть только во время свиданий. И тогда я наедалась на несколько дней вперед.

— Ну, вообще-то в гостиной накрыт стол.

Она прошла в гостиную, взяла со стола тарелку с креветками в соусе и вернулась с ней в спальню. Сев на кровать возле Джека, она принялась осторожно есть креветки, обмакивая их в соус и наклоняясь над тарелкой, чтобы не закапать платье. Она предложила одну креветку Джеку, но он отказался.

В душе она желала, чтобы сначала они поужинали при свечах, поговорили о том о сем, но по своему опыту она знала: есть мужчины, которые могут есть или вести беседу только после того, как побывают в постели с женщиной. Джек Кеннеди, очевидно, относился к такому типу мужчин.

Залпом осушив бокал с шампанским, она наклонилась и поцеловала его в губы, глубоко вонзая свой язык.

Она почувствовала, как он обхватил ее руками и пытается расстегнуть молнию платья на спине, но она выскользнула из его объятий. На этот раз все будет так, как хочет она! Сдернув с него простыню, она развязала на нем халат, затем скинула туфли, забралась на кровать и, подняв платье как можно выше, опустилась на него, прижимаясь коленками к его стройной талии. Она держала его за кисти рук, не давая ему двигаться, так что он просто лежал на спине, отдаваясь во власть ее движений. Она была возбуждена: сознание того, что она возвышается над ним , заставляет его подчиняться своим желаниям, использует его, — все это распаляло ее. Она испытывала дикий восторг: ведь он лежал перед ней голый, а она оставалась в полном наряде — в чулках, сережках, платье, горжетке. Это была ее месть за те дни, когда она должна была раздеваться перед мужчинами, а те снисходили только до того, чтобы расстегнуть штаны, да и то иногда настаивали, чтобы даже это она делала за них.

Он громко застонал. Она почувствовала, как он бьется внутри нее, и замедлила движения, не давая ему подняться.

— Подожди, еще нельзя, — выговорила она, и это прозвучало как приказ, а не мольба. Когда она наконец почувствовала, что не может больше терпеть, она крепко прижалась к нему и тут же ощутила, что он больше не сдерживает себя. Ее охватила волна жгучего наслаждения. Закрыв глаза и запрокинув назад голову, она неистово закричала, будто все ее существо было охвачено пронзительной болью. Ее крик эхом разнесся по всему залу, а может быть, отозвался и в коридоре.

— О Боже! — произнес он. Он был преисполнен благоговения. “Еще бы, — подумала она, — даже Джек Кеннеди не часто испытывает подобное наслаждение!”

Она удовлетворенно потянулась. Сегодняшняя встреча доставила ей даже больше удовольствия, чем первый раз, в Калифорнии. Она чувствовала себя великолепно и теперь по-настоящему проголодалась. Неохотно оторвавшись от него, она встала с кровати, расстегнула платье и скинула его на пол. Затем прошла в ванную, взяла там махровый халат и надела его. Увидев себя во весь рост в зеркале, она ужаснулась: лицо и волосы в беспорядке, чулки сползли.

— Боже мой, на кого я похожа! — застонала она.

В дверях появился Джек. Он был в шелковом халате, в руках держал бокалы: в одном шампанское для нее, в другом — что-то покрепче.

— А мне нравится, — сказал он, протягивая ей бокал с шампанским.

— Ты очень любезен, но я же не слепая.

— Скажи мне, — попросил он, — о чем ты думала, когда закрыла глаза, перед тем как кончить?

Она знала, что он хотел спросить: “О ком ты думала?” Мужчины всегда хотят это знать, да и женщины, честно говоря, тоже.

— Я думала, дорогой, что ты самый лучший мужчина на свете, — ответила она, глядя ему в глаза.

Если бы она решила честно ответить на вопрос, который он не посмел задать, он бы очень удивился, впрочем, как и многие другие. В минуту любовной близости она почти всегда думала о своем бывшем муже, Джиме Доуэрти. Она вышла за него замуж в шестнадцать лет и была самой девственной невестой, по-детски невинной и неопытной. В то время они жили в крошечной квартирке в Шерман-Оукс. Джим вообще-то не отличался изобретательностью, но действовал очень деликатно и умело, пытаясь разбудить в ней женщину, и очень скоро она уже не могла обходиться без его ласк, и его чуть не уволили с работы, потому что он все время ходил полусонный. В один прекрасный день бедный Джим обнаружил, что перестарался, но она навсегда останется ему благодарной за то, что он раскрыл ее сексуальность.

— У тебя часто бывают такие встречи? — спросила она, решив, что заслужила право задать ему несколько вопросов.

Он помолчал в нерешительности.

— Как тебе сказать? Часто — понятие относительное.

— А как на это смотрит Джеки?

Он опять задумался.

— Мы с Джеки… э… относимся друг к другу с пониманием. — Он не стал объяснять, что это значит.

— Ты хочешь сказать, ей все равно ? — Слова Джека ее озадачили. Уж она-то не стала бы терпеть, если б узнала, что Джо путается с другими женщинами. Конечно, это было несправедливо — ведь она изменяла ему, но иначе она не могла.

— Я не сказал, что Джеки все равно . — Он замолчал, подбирая нужные слова. — Видишь ли, почти все люди с положением в обществе в какой-то степени обманщики. Вот я, например: иногда мне кажется, что я совсем не сенатор…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, дорогой. Иногда мне кажется, что я не Мэрилин Монро.

— Значит, ты понимаешь меня. Так вот, Джеки — исключение. Из всех, кого я знаю, только она во всем соответствует своему внешнему облику. — Он помолчал, размышляя. — Вообще-то нет, — продолжал он. — Это неправда. Мой брат Бобби такой же. Он по-настоящему верит.

— Во что?

— В меня.

Боже, как бы ей хотелось, чтобы кто-то по-настоящему верил в нее! Люди, которые любили ее, хотели видеть в ней совсем не то, чем она была на самом деле. Джо, например, спит и видит, что она станет домохозяйкой. Однако в данный момент ее интересовал совсем не Бобби.

— Ну а Джеки, что она собой представляет? — спросила она.

— Гм… вы с ней очень разные…

Она чувствовала, что он хочет поскорей закончить этот разговор, но продолжала держать его на крючке.

— В чем?

— Ну, она… э… тоньше, чем ты.

— Меня интересует, чем мы отличаемся в постели.

Джек молчал, явно не желая отвечать. По его лицу она поняла, что отвечать он не собирается. Он и так сказал больше, чем хотел. В любую минуту он мог рассердиться на нее за то, что она вынудила его отвечать на эти вопросы. Поэтому она поцеловала его в щеку, обвила руками и крепко прижала к себе. Через некоторое время Джек вздохнул свободнее.

В детстве она почти не знала ласки и поэтому, став взрослой женщиной, очень любила целоваться и обниматься. Они сели за стол друг напротив друга. Она потерлась ногой о его ногу, наслаждаясь ощущением близости их тел, затем поднесла ко рту кусок холодного цыпленка и впилась в него зубами, как будто не ела несколько дней. Джек разломал на небольшие кусочки булочку, затем положил на тарелку ломтик ветчины и, аккуратно убрав с краев жир, разрезал его на такие же точно кусочки, что и булочку. Она вытерла с губ майонез.

— Ты так мало ешь, — заметила она. — Поэтому ты такой тощий.

— Я не хочу есть. Когда я голоден, я ем, уж не сомневайся.

— Думаю, что это не так. Видишь ли, я росла без родителей? Я всегда ем, когда дают, потому что не знаю, когда появится возможность поесть в следующий раз. — Она сделала себе бутерброд и с наслаждением откусила его. — Все в “Фоксе” за голову хватаются, когда видят, как я ем, — сказала она, жуя бутерброд. — Они боятся, что я поправлюсь и не влезу в костюмы! Знаешь, как я собираюсь жить, когда состарюсь?

Он покачал головой.

— Я перестану следить за своей фигурой. Буду есть, что хочу, и стану толстой, как свинья. Я стану толстой, жирной и рыхлой, и мне нисколечко не будет стыдно. Я все уже продумала; впереди у меня счастливая старость. А ты что собираешься делать?

— Если честно, я об этом как-то не думал.

— А я думаю все время. — Расправившись с бутербродом, она взяла из его тарелки маринованный огурец. Ей нравилось есть из чужих тарелок: так было вкуснее.

— Я хочу жить в большом доме, — продолжала она. — Где-нибудь на побережье — в Малибу или в Санта-Барбаре. И чтобы у меня было много собак. И кухарка, которая умела бы готовить мексиканские блюда из черепах, обезьян, цыпленка в шоколадном соусе и прочие деликатесы… Я буду греться на солнышке и читать книги, те, которые я не успела прочитать раньше, а может, займусь живописью или еще чем-нибудь в этом роде…

Он рассмеялся.

— Просто не могу себе этого представить.

— А я могу. — Она протянула бокал, и он налил ей шампанского. — Старость, — произнесла она. Сделав маленький глоток, она поморщилась: пузырьки от шампанского ударили ей в нос. Она подалась вперед, подперев кулачком подбородок и с обожанием глядя ему прямо в глаза. Казалось, она воображала, что они — обычная семейная пара, сидят за столом у себя дома, завтракают, а может быть, ужинают, и он рассказывает ей о своих делах на работе. — Поговори со мной еще о чем-нибудь. Расскажи, чем занимаешься. О чем хочешь, только не о кино. — Она передернула плечами. — И не о спорте.

— Последнее время мне часто приходится спорить с Бобби, — сказал он. — И с отцом тоже. — Он помрачнел. — О сенаторе Маккарти. — Он особо выделил слово “сенатор”, подчеркнув свое уважение безупречным произношением истинного бостонца и выпускника Гарвардского университета.

— Джо Маккарти? Терпеть его не могу .

Казалось, он был немного расстроен. Ему явно не хотелось говорить с ней о политике. Пальцами ноги она больно ущипнула его ногу (она всегда гордилась, что у нее такие сильные пальцы ног), и он поморщился.

— Не заговаривай мне зубы, Джек, — предупредила она. — Я тебе не Джеки. И не какая-нибудь шлюха.

У него хватило такта изобразить смущение.

— Я никогда не говорил, что ты шлюха.

— Конечно, нет, но ты так думал .

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал он, поднимая вверх руку, показывая, что сдается. — Почему тебе не нравится сенатор Маккарти?

— А тебе он разве нравится?

Он задумался, и его молодое красивое лицо сразу помрачнело.

— Если честно, то не очень. Я знаю, что он много пьет, и подозреваю, что он мошенник. Да к тому же, наверное, и гомосексуалист. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Он приносит людям вред. Я знаю многих в Голливуде, которым Маккарти сломал жизнь; он или его последователи… И многие из них — хорошие люди.

— Возможно, некоторые из них — коммунисты.

— Ну и что же, что коммунисты. Люди, которых лишили работы, не подкладывали бомбы и прочее. Они снимались в фильмах, писали сценарии, сочиняли музыку, а теперь они превратились в ничто. У них нет ни работы, ни денег, ни надежды.

Она видела, что он недоволен, — наверняка не предполагал, что все так обернется и весь вечер полетит к чертям, — но теперь ей было наплевать. В Голливуде антикоммунистическую “охоту на ведьм” возглавляли Даррил Занук, Гарри Коун, Джек Уорнер — в общем, хозяева компаний; часто они просто сводили старые счеты. Она считала, что антикоммунистическая истерия — это очередной способ запугивания рабочих и прочих маленьких людей, к которым она причисляла и себя.

— Ты не права, — сказал он. — Коммунизм опасен. Я не в восторге от сенатора Маккарти как личности, но убежден, что свобода нации в опасности. — Казалось, он был смущен собственной тирадой. Ей пришло на ум, что, возможно, он повторяет слова своего отца. — Мой отец и Бобби считают, что он борется за правое дело. Так же думают и многие избиратели в штате Массачусетс. Бобби готов следовать за Маккарти даже в ад. Возможно, скоро ему представится такой случай, потому что (но пусть это останется между нами) Маккарти — конченый человек. И, откровенно говоря, я больше всего обеспокоен тем, как вытащить Бобби с корабля Маккарти, пока корабль еще не затонул.

— А Бобби не хочет покидать корабль?

— Вот именно. Хочет пойти ко дну вместе с капитаном. Но это никому не нужно. Уж я-то знаю. Когда наш катер РТ—109 начал тонуть, я вместе со всеми оказался в воде и, как и все, старался спасти свою жизнь. Конечно, Бобби не пришлось воевать, поэтому у него более возвышенное представление о героизме, чем у меня.

Она удивилась.

— Но ведь ты был настоящим героем, — возразила она. — Я читала об этом в “Рндерз дайджест”.

Он пожал плечами.

— Нас протаранил японский эсминец. Это было похоже на столкновение спортивного автомобиля с грузовиком. Когда генералу Макартуру стало об этом известно, он приказал отдать меня под трибунал. Но вмешался отец, и вместо трибунала меня наградили медалью.

— Но ведь ты спас команду катера.

— Да. Но я не уверен, что они этого заслуживали . Эсминцу не удалось бы протаранить нас, если бы команда была начеку. Что ж, — философски заключил он, — такова жизнь, не так ли? Можно совершить глупость и стать героем, а можно действовать умно и все равно погибнуть.

— Ты ведь не возводишь Бобби затонуть вместе с Маккарти? Он же твой брат.

Джек удивленно посмотрел на нее. Он был искренне предан своей семье. Семейные узы — это, пожалуй, единственное, к чему он относился серьезно. Но он не любил сентиментальности.

— Я постараюсь убедить Бобби бросить Маккарти. Думаю найти ему работу в подкомиссии Макклеллана.

Ей хотелось спросить, неужели сенат состоит из одних ирландцев, но она сдержалась. Ей интересно было слушать про политические игры, и она не хотела уводить разговор в сторону. Продолжая есть руками картофельный салат, она кивнула.

— В подкомиссии Макклеллана, — повторила она задумчиво. — А чем она занимается, эта подкомиссия?

— Она… м-м… будет проверять деятельность профсоюзов. Надеюсь, Бобби сумеет создать себе репутацию, не связываясь с такими типами, как Рой Коун. — На его лице отразилось отвращение, и она подумала, что, несмотря на довольно молодой возраст, он умел напускать на себя высокомерие истинного аристократа. Вот сейчас он с готовностью выражает презрение к Коуну, а ведь, говоря о коллеге-сенаторе, был весьма сдержан.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Чем же провинились профсоюзы? За какими из них будет охотиться Бобби?

— Какая тебе разница?

— Большая. Держу пари, что ни ты, ни твой брат никогда не состояли в профсоюзе. Лично я являюсь членом гильдии киноактеров и наверняка знаю о профсоюзах гораздо больше, чем Бобби.

— Возможно. Уверен, он будет рад, если ты согласишься просветить его на этот счет. — Он положил руку ей на бедро. Она заметила, как он при этом бросил взгляд на часы. “В следующий раз надо сделать так, чтобы он снял часы”, — решила она. — Не думаю, что Бобби заинтересует гильдия киноактеров, — сказал он. — Он будет заниматься профсоюзом водителей. В частности, его интересуют Бек и Хоффа.

Она зябко поежилась, хотя от руки Джека, поглаживающей ее бедро, исходило тепло.

— Я много слышала про этот профсоюз, — сказала она.

Он налил кофе в маленькую чашечку и стал помешивать его, не отрывая глаз от Мэрилин.

— Я знаю, они опасные ребята. Дэйвид Леман тоже предупреждал меня об этом. Но чем больше Бобби рассказывает мне про них, тем больше мне хочется их прижать. Мне нужно какое-нибудь громкое дело. Возможно, это то, что надо.

— Значит, и Дэйвид здесь замешан? Я думала, он занимается рекламой?

— Он много чем занимается. Мой отец доверяет ему. И я тоже. Он умница; у него большие связи, и не только здесь, но и в Англии. И в Израиле…

— Дэйвид — хороший парень, — сказала она. — Он мне нравится.

Он вскинул брови.

— Неужели? — спросил он. Настроение у него поднялось. — Очень нравится?

На ее лице появилось мечтательное выражение.

— Он очень сексуален, — ответила она, глядя на него из-под полуприкрытых век, как бы погруженная в воспоминания о Лемане. — Я обожаю усатых мужчин… — Скрестив на груди руки, она задрожала, будто в экстазе. — Мой идеал — Кларк Гейбл.

— Ты полагаешь, Дэйвид похож на Кларка Гейбла?

— Гм…

— Странно. Джеки тоже так считает… А я не нахожу между ними никакого сходства. Как бы то ни было, Дэйвид — еврей.

— Дорогой мой, я знала нескольких мужчин-евреев, и они были очень сексуальны. Евреи очень сексуальны, поверь мне. Еврей, похожий на Кларка Гейбла… — Эта мысль привела ее в восторг.

Джек был явно раздосадован.

— Мне кажется, что Мария — жена Лемана — не разделяет твоего мнения насчет сексуальной привлекательности Дэйвида.

— Так ведь то жена. — Она хихикнула и толкнула его в бок. — Надо же, ты ревнуешь ! — воскликнула она.

— Вот еще.

— Ревнуешь! Знаешь, для меня это сюрприз? Вот уж не думала, что ты можешь ревновать.

— Да нет, не ревную… ну, может быть, только немножко. Мы с Дэйвидом дружим уже много лет.

— О, радость моя, не волнуйся. Я люблю , когда мужчины ревнуют.

— Любишь? А как же Джо? Ты всегда жаловалась, что он ревнив.

— Дорогой мой, ведь он мой муж . А ревнивый муж — это уже проблема. Вот ревнивый любовник — другое дело. — Она поцеловала его. — Ладно, не буду больше говорить, что Дэйвид похож на Гейбла.

Он поставил чашку на стол. Его рука скользнула вверх по ее бедру и стала нежно поглаживать ее лобок, перебирая волосы, в то время как она играючи отталкивала его, стараясь показать, что ничего не чувствует.

— Когда тебе надо уходить? — спросил он.

— Я должна быть в гостинице не позднее часа. В противном случае я окажусь под подозрением.

— Это имеет какое-то значение?

— Для меня, да , — твердо ответила она.

Его пальцы проникли глубже, продолжая ласкать ее, сначала едва касаясь, потом все более настойчиво и требовательно, пока она не стала совсем влажной, и он без труда смог продвинуть вглубь нее целых три пальца, осторожно вводя в другое отверстие указательный палец. Она все еще продолжала сидеть, улыбаясь, как воспитанная маленькая девочка во время чаепития (хотя в детстве ей ни разу не пришлось побывать на званом чае). Потом вдруг, неожиданно почувствовав, что не в силах больше изображать равнодушие, она скинула халат, опустилась на колени и начала целовать его, тяжело дыша от возбуждения. Он поднял ее на ноги и крепко прижал к себе. Казалось, они стоят так целую вечность, тесно прижимаясь друг к другу, обнаженные, сбросив на пол халаты.

Их губы слились в долгом поцелуе, и разговаривать было некогда. Наконец он разомкнул объятия и, сделав глубокий вдох, произнес:

— Пойдем в спальню. Я не могу стоя, спина болит.

Она последовала за ним в спальню и, когда он удобно устроился на кровати, легла рядом с ним, обвив его ноги своими.

— Видит Бог, мы прекрасно подходим друг другу, — сказала она. — Мы просто созданы друг для друга. Нежно покусывая его за ухо, она повернулась на бок, чтобы ему было удобно любить ее, направляя его движения и одновременно подчиняясь его власти.

— Я хотела бы остаться с тобой на ночь, — прошептала она. — Ты, должно быть, такой милый, когда спишь, свернувшись калачиком.

— Слушай, — произнес он хрипло, и она почувствовала теплоту его дыхания на своем лице; он старался говорить так, чтобы она поняла его. — Впереди у нас много таких ночей. Целая жизнь впереди. Наш роман будет длиться долго.

Она тихо засмеялась, приноравливаясь к ритму его движений. Он крепко прижимал ее к себе, впиваясь пальцами в ее плоть, и она знала, что на теле у нее после этого останутся синяки — кожа у нее нежная. Но она давно пришла к выводу, что мужья, как бы сильно они ни ревновали, редко замечают подобные вещи. Это очень странно, но, очевидно, мужу просто не интересно рассматривать собственную жену.

— Наш роман? — спросила она. — Значит, у нас с тобой роман?

Когда он ответил, в его голосе прозвучало удивление; он явно не ожидал, что их свидание может закончиться таким вот вопросом.

— А что? Пожалуй, роман.

Она тоже так думала.

4

Бар “Кинг-Коул” в отеле “Сент-Режи” мне никогда не нравился. Там было темно и неуютно, как в склепе Радамеса в опере “Аида”. К тому же в тот летний субботний полдень бар был почти пуст. Я приехал сюда по просьбе Мэрилин: она хотела угостить меня обедом в благодарность за то, что я “вызволил” ее из гостиницы, хотя я подозревал, не это было истинной причиной нашей встречи — она намеревалась расспросить меня про Джека. Видимо, ей надоело прятаться от поклонников в своем фешенебельном номере, и она сообразила, что в последней кабинке бара будет достаточно скрыта от назойливых глаз. В баре, как всегда, царил полумрак, что тоже было ей на руку, однако в качестве дополнительной меры предосторожности она надела темные очки и обвязала голову шарфом.

За столиком у самого входа во всем своем эксцентричном великолепии одиноко сидел Дали, если только можно сидеть “одиноко” в компании гепарда. Когда мы проходили мимо него, Мэрилин, к моему удивлению, вдруг хихикнула.

— Вот тебе и великий художник! — шепнула она мне, садясь за столик. — Два дня назад он говорил мне, что я — самая прекрасная женщина на свете и собирался писать меня в образе Венеры, а сегодня даже не узнал меня , потому что я обвязала голову шарфом. — Она вдруг помрачнела. — Даже гепард не признал меня.

— Гепард, может, и признал.

Она покачала головой.

— Нет. Он даже не приоткрыл глаза.

Мне показалось, что Мэрилин вот-вот заплачет. Позже я узнал, что самые грустные воспоминания связаны у нее с животными: сначала была бедняжка Типпи, потом Магси — нечистокровная колли, которая умерла от горя, когда Мэрилин развелась с Джимми Доуэрти; после смерти Джонни Хайда у нее отняли его собаку породы чихуахуа; самый последний ее питомец, Хьюго, остался с Артуром Миллером после того, как они развелись.

— Бог с ним, с Дали, — сказал я. — И с его кошкой. Я слышал, фильм будет замечательный.

Вообще-то я хотел подбодрить ее, но в моих словах не было неправды. “Зуд седьмого года” был одним из лучших спектаклей на Бродвее. Администрация кинокомпании “XX век — Фокс” поступила мудро, поручив Уайлдеру ставить этот фильм и пригласив на главную мужскую роль Тома Юэла, который исполнял эту роль на сцене. До того как Мэрилин предложили сниматься в этом фильме, она четыре года только и делала, что играла в голливудских мюзиклах глупых блондинок или украшала собой бездарные киноленты. Теперь у нее появилась возможность сыграть наконец что-то стоящее, и, насколько мне было известно, съемки шли очень успешно.

— Фильм? Да, думаю, получится неплохо. Это не такая дешевка , как последняя картина, где я снималась.

Я собрался было возразить, что получил большое удовольствие от фильма “Как выйти замуж за миллионера”, но она приложила к моим губам свой палец.

— Дэйвид, только не говори, пожалуйста, что тот фильм тебе понравился, а то я перестану тебя уважать. Знаешь, что написал обо мне Босли Краудер? В “Нью-Йорк таймс”? — Ее взгляд затуманился. — “Мисс Монро так корчится и извивается, что просто стыдно смотреть”.

Я успокаивающе погладил ее по руке.

— Ну и черт с ним! — сказал я.

Она покачала головой.

— Он прав. Я ненавижу этот фильм не меньше, чем господин Краудер. А может, еще сильнее. Но я знала, что “Зуд седьмого года” — это мой фильм. Почему так решила , сама не понимаю… Занук не хотел давать мне эту роль, а Чарли Фельдман предлагал мне еще один мюзикл. Поэтому, когда я узнала, что Чарли собирается сам ставить этот фильм, я сказала себе: “Что ж, крошка, ты должна любой ценой заставить его изменить свое решение”.

Я впился глазами в меню, как будто изучение меню требовало полной сосредоточенности. Джек удивлялся, почему Мэрилин спит с Фельдманом, а когда спросил ее об этом, она рассказала ему душещипательную историю о том, как ей жалко этого старика. Я подумал, что мне она сказала правду. Во власти Фельдмана было дать ей роль, о которой она мечтала всю жизнь, и она поступилась всем, чтобы получить ее. Чтобы добиться этой роли, она пустила в ход все свое очарование, представляясь наивной и невинной. Я был удивлен и разочарован.

Мэрилин была ослепительно красива; даже слабое освещение не умаляло ее блеска. Она пришла в бар в светло-голубом платье и такого же цвета коротком пиджаке, который просто накинула на плечи; на шее — нитка жемчуга. В ее наряде не было ничего вызывающего. Казалось, она выбрала этот ансамбль, чтобы доставить удовольствие ди Маджо. Несколько месяцев назад он заявил, что ей следует одеваться скромнее: носить длинные юбки и блузки с высоким воротом. Из-за этого ди Маджо стал объектом насмешек и даже карикатур, что, очевидно, было для него еще неприятнее, чем видеть свою жену на публике в платье с низким вырезом и голыми плечами. И конечно же, все это не имело никакого значения. Сексуальность Мэрилин можно было скрыть, разве что надев на нее брезентовый балахон, и если ди Маджо не понимает этого, подумал я, значит, он живет во власти иллюзий.

Весь обед мы с Мэрилин весело и непринужденно болтали о наших общих голливудских знакомых. На начальном этапе своей деятельности Мэрилин работала фотомоделью, потом начала сниматься в кино и считалась одной из самых красивых блондинок в Голливуде. Поэтому, разумеется, ее всюду приглашали, и она познакомилась буквально со всеми голливудскими знаменитостями задолго до того, как к ней пришла известность. Актерскому мастерству она училась у Чарльза Лоутона, одно время была любовницей Джона Хьюстона, иногда появлялась в обществе в компании миллиардера Хантингтона Хартфорда — владельца фирмы “Эй энд Пи”. Совсем недолго она работала на киностудии “Коламбия Пикчерз” и, возможно, была единственной начинающей актрисой, которая избежала участи побывать в постели с Гарри Коуном; он случайно узнал, что Мэрилин воспитана в духе учения “Христианская наука”, а его жена Роза и сам он тоже стали приверженцами этого учения.

В период с лета 1945 года (тогда Мэрилин работала на заводе компании “Радио Плэйн” в Ван-Наисе, распыляя лак на самолеты-мишени, и на нее обратил внимание военный фотокорреспондент) и по 1952 год, когда ее фотографии в обнаженном виде на популярном календаре “Голден герл” сделали ее знаменитой на всю страну, Мэрилин успела познакомиться со многими влиятельными и авторитетными людьми в кинобизнесе. Круг ее знакомств был поразительно широк — от Граучо Маркса, благодаря которому она впервые добилась настоящего успеха, сыграв в фильме “Счастливая любовь” (и который однажды на съемочной площадке так сильно ущипнул ее за мягкое место, что она вскрикнула), до Артура Миллера, с которым они однажды просидели в гостиной Чарли Фельдмана далеко за полночь, ведя задушевную беседу; все это время Миллер держался за ее ступню и слушал, как она читала ему биографию Линкольна, написанную Карлом Сэндбергом.

— Артур — хороший драматург, но, как человек, он, на мой взгляд, несколько нудноват.

Она прикусила губу.

— Ну, возможно, он и скучноват немного , — неохотно согласилась она, — но он очень талантлив и держится так величественно . Думаю, я смогла бы по-настоящему полюбить такого мужчину…

Мне показалось, что она говорила искренне. Бейсболист, сенатор и знаменитый драматург! Я не мог понять, чем могли заинтересовать Мэрилин эти три абсолютно разных человека. Потом мне пришла в голову мысль, что, как и она сама, каждый из них был звездой в своей области.

— Я пыталась объяснить Джеку, почему я ненавижу Маккарти, — сказала она. — Жаль, забыла упомянуть, что бредовые речи Маккарти о коммунистах направлены против таких людей, как Артур. Я сказала ему, что мне ненавистно все, что отстаивает Маккарти.

Я хотел сказать, что Джек во многом придерживается тех же взглядов, что и Маккарти, просто он действует не так прямолинейно, но благоразумно сдержался.

— Как Джек отнесся к этому? — спросил я.

— Ну… он выслушал меня. Думаю, он согласился со мной в какой-то степени, но не во всем. Говорит, что “охотой на ведьм” в основном занимается его брат Бобби?

— Позволь дать тебе совет, — предупредил я ее осторожно, становясь одним из многих людей, которые в течение долгих лет будут давать наставления Мэрилин, как угодить семье Кеннеди и вести себя с Джеком, чтобы сохранить роль его главной любовницы. — Если хочешь удержать Джека, не надо называть Бобби “охотником на ведьм”.

— А как же его называть?

— Ну, например, “патриот, душой болеющий за свою страну”, или просто Бобби, без всяких примечаний.

— Что ж, так и быть. Джек сообщил мне, что пытается переключить внимание Бобби на профсоюз водителей. Я ему сказала, что это большая ошибка.

— Так и сказала? — Я посмотрел на нее более внимательно. Широко открытые невинные глаза, прелестное личико, — но она отнюдь не была похожа на белокурую глупышку. Разумеется, напомнил я себе, она была любовницей Шенка, не говоря уже о Джонни Хайде и Чарльзе Фельдмане. То были не простые ребята, преуспевающие, достигшие власти и богатства своими силами, — ganze machers , как они сами себя называли. Наставниками Мэрилин были люди, которые прошли огонь и воду, и им-то хорошо была известна практика вымогательств в профсоюзах.

— Я знаю, что профсоюзом водителей заправляют суровые ребята, — сказал я. — Но Джек — сенатор. Я не вижу тут особого риска.

— А я вижу. — Она поежилась.

Мне бы тогда прислушаться к женской интуиции. Но я, к несчастью, посчитал своим долгом успокоить Мэрилин и отнюдь не собирался передавать Джеку ее предостережения.

— Его отец многое знает про этот профсоюз, — заметил я. — Когда действовал закон о запрете на продажу спиртных напитков, Старик финансировал многие фирмы по производству алкоголя. И кто же, по-твоему, занимался перевозкой? Члены профсоюза водителей. Он их нисколько не боится. Поверь мне, если бы это было опасно, Джо запретил бы Джеку и Бобби заниматься этим делом. Старик суров с виду, но он без памяти любит своих детей.

— Боже мой, как бы я хотела иметь такую семью! — с грустью промолвила она. В ее глазах стояли слезы.

— Да что ты, — возразил я. — Тесные семейные узы не обязательно приносят людям счастье.

— Я была бы рада иметь и несчастливую семью, Дэйвид.

— Это тебе так кажется.

— Милый мой! Рождество в сиротском приюте! Ты не знаешь, что это такое. Поверь, я согласилась бы на любую семью, которая пожелала бы взять меня к себе. Кому нравится получать рождественский чулок с подарками от мэрии Лос-Анджелеса?

Некоторое время мы сидели молча, едва заметно держась за руки; нам было хорошо вдвоем. Чем бы я не пожертвовал, чтобы оказаться на месте Джека, и в принципе считал, что для меня еще не все потеряно, если правильно вести игру. Но в данный момент мне нравилось просто сидеть вдвоем с Мэрилин. Она обладала способностью передавать свое настроение даже абсолютно незнакомым людям, особенно когда рассказывала о своем несчастливом детстве. И не важно, что в ее рассказах было немало выдумки, — все равно вы готовы были плакать вместе с ней.

Она легким прикосновением смахнула с глаз навернувшиеся слезы.

— Уверена, я понравилась бы отцу Джека.

— Еще бы, — ответил я. “Понравилась бы” — слишком мягко сказано!

— Жаль, что мы не встретились раньше. — На ее лице появилось мечтательное выражение. — Я была бы ему лучшей женой, чем Джеки, — уверенно заявила она. — Конечно, может быть, мы еще и поженимся… У нас были бы очень красивые дети…

Мэрилин с таким пониманием дела рассуждала о профсоюзе водителей, но в этом вопросе она явно заблуждалась.

— Мэрилин, — сказал я, — Джек — католик.

Она непонимающе посмотрела на меня.

— Католики не разводятся.

— Не разводятся?

— Нет, иначе их отлучают от церкви. А Джеку это ни к чему, ведь он собирается баллотироваться в президенты.

— Вот оно что. — Она была расстроена, но не до слез. Она жила в мире кино, и иллюзии были частью ее жизни. Думаю, поэтому она так часто натыкалась на острые камни реальной действительности.

Я посмотрел на часы. Мэрилин начинала проявлять беспокойство: то нервно теребила платье, то вдруг неожиданно бросала взгляд на дверь, будто ждала кого-то, а может, хотела уйти прежде, чем этот кто-то появится в баре.

— А где твой муж? — спросил я.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Кто?

— Твой муж. Джо.

— Ах, Джо. — Она на мгновение задумалась. — Кажется, он поехал на стадион “Янки” получать какую-то награду.

Я вспомнил, что в этот самый момент, пока мы с ней беседуем, на стадионе проходит торжественная церемония в честь ди Маджо.

— А почему он не взял тебя с собой? — поинтересовался я.

— Он приглашал меня. — По выражению ее лица я понял, что она ни за что не согласилась бы появиться с ним на стадионе “Янки” — скорее ад покроется льдом. — Кстати, я хотела попросить тебя кое о чем… — Она приблизила ко мне свое лицо — губы приоткрыты, в глазах мольба и отчаяние.

— Сегодня у меня натурная съемка, — сказала она. — В час ночи? Возле кинотеатра “Транс-Люкс”, на углу Пятьдесят первой улицы и Лексингтон-авеню?

Я кивнул. В Нью-Йорке об этом знали все; информация о съемке была напечатана в “Дейли ньюс” на первой странице.

— Я должна буду стоять на решетке тоннеля метро, понимаешь? Подо мной промчится поезд, и моя юбка взметнется ввысь?

Пару дней назад мы встретились с Билли Уайлдером в ресторане “21”, и он посвятил меня в свои планы по поводу этой съемки.

— Понимаешь, — продолжала Мэрилин, — я пообещала Джо, что этого не будет.

Должно быть, на моем лице отразилось недоумение, и она с раздражением посмотрела на меня.

— Ну, он был расстроен, и я сказала ему, что эту сцену изменили, и юбка на мне совсем немного поднимется от легкого ветерка…

— Но ведь все будет совсем не так?

Она помотала головой.

— Билли установит под решеткой большой вентилятор. Когда он включит его, моя юбка задерется аж до плеч. Я буду в плиссированной юбке и белых трусиках. Мне придется осветлить волосы, чтобы они не просвечивали.

Некоторое время я молчал, пытаясь сначала представить себе эту картину, а потом выбросить ее из головы.

— Ты думаешь, Джо рассердится? — спросил я сдавленным голосом.

— О Боже! Он всегда злится! Я надеялась, что он не придет на эту съемку, но теперь он хочет непременно быть там… Похоже, на этот раз я влипла по-настоящему.

— А чем я-то могу помочь? — Я надеялся, что Мэрилин не заставит меня играть роль миротворца в ее отношениях с ди Маджо. Я не представлял, как смогу объяснить ему, что его жена обманула его или что ему придется поделиться своими знаниями об интимных частях тела своей жены с миллионами любителей кино, а также с фотографами всех газет и журналов.

— Билли обещал мне, что зрителей поблизости не будет, — поэтому он и проводит съемку в час ночи, — но я не доверяю рекламным агентам киностудии. Им нужно разрекламировать фильм, и я думаю, они просто не послушаются Билли и позволят публике наблюдать за съемкой вблизи…

Да, она была права. На их месте я сделал бы то же самое. И еще заплатил бы полиции, чтобы они организовали оцепление как можно ближе к съемочной площадке. Чтобы о фильме написали все газеты, нужно устроить настоящий ажиотаж, но под контролем полиции.

— Чем больше там будет людей и чем ближе их подпустят к съемочной площадке, тем сильнее разозлится Джо, — сказала Мэрилин. — Он не очень-то будет рад, когда его болельщики станут пялиться на мою задницу, да еще с такого близкого расстояния.

— А какому же мужу такое понравится?

Ее взгляд стал холодным.

— Послушай, у него своя профессия, у меня — своя. Мне плевать , что он думает! Но мне приходится жить с ним, и поэтому я хотела бы, чтобы ты придумал, как удержать толпу на приличном расстоянии.

— Это будет не так-то легко сделать.

— Прошу тебя , Дэйвид! Постарайся сделать все, что в твоих силах, ладно? Может быть, поговоришь с кем-нибудь?

— С мэром. С представителем полиции. Я поговорю с ними обоими. Но все равно соберется огромная толпа. Я сделаю, что смогу, обещаю тебе. Кстати, возможно, придется заплатить полицейским. Немного, но придется.

— Делай все, что считаешь нужным, — сказала она. — Ну, мне пора. Меня ждет мой гример Уайти Снайдер.

Она поднялась и, нагнувшись, поцеловала меня в губы.

— Спасибо, Дэйвид, — поблагодарила она меня. — Ты просто чудо. — Она направилась к выходу. Ее походка была столь возбуждающей, что никто и внимания не обращал на скромное платье, под которым скрывалось ее чувственное тело.

Через два столика она остановилась и обернулась.

— О деньгах не беспокойся, — крикнула она. — Счет пришли Милтону Грину, в компанию “Мэрилин Монро про-дакшнз”. — Она прошла мимо ряда диванов, мягко покачивая бедрами; вокруг воцарилась тишина, какая возникала всегда и в любом общественном месте, когда появлялась Мзрилин Монро.

Тогда я впервые услышал и про компанию “Мэрилин Монро продакшнз”, и про ее знакомство с Милтоном Грином, и неожиданно мне подумалось, что, возможно, в ее голове копошатся более серьезные мысли о будущем, чем любовная связь с Джеком Кеннеди.

Мне почему-то представлялось, что Уайти Снайдер гомосексуалист, если учитывать его профессию, но, к моему удивлению, это был крупный седоватый мужчина среднего возраста, на вид — порядочный семьянин. Он был одет довольно небрежно, как одеваются в Калифорнии; на руке — массивный позолоченный браслет (подарок Мэрилин, с гордостью объяснил он мне). Всегда дружелюбный и добродушно веселый, Снайдер все время опекал Мэрилин; он принадлежал к той небольшой группе коллег-друзей и преданных Мэрилин людей, которые ради нее готовы были бросить вызов всему миру и остались верны ей до самой ее смерти.

А Уайти остался верен Мэрилин даже после ее смерти. Ведь именно он находился с ней в морге в ночь перед ее похоронами. Початая бутылка джина помогла ему пережить эту страшную ночь, когда он в последний раз гримировал Мэрилин, после того как ее обрядили в бледно-зеленое платье (она купила его в ту неделю, когда в последний раз в своей жизни была счастлива) и положили в гроб.

Мы стояли перед камерой на Пятьдесят первой улице. Мэрилин представила меня как “одного из хороших парней”, Уайти назвал себя. Я спросил, как идут дела. Он пожал плечами.

— Обычно режиссер бывает готов, а Мэрилин — нет, — ответил он. — На этот раз все наоборот: Мэрилин готова, а режиссер — нет. В последний момент полицейские принялись отодвигать ограждения — толпа стоит слишком близко.

Мне по-прежнему казалось, что толпа, огромная и бушующая, находится довольно близко от места съемок, но я был рад, что сумел сделать хоть что-то.

— Трудно снимать этот фильм? — спросил я и тут же осознал, как давно я не был связан с кинобизнесом. Это все равно что поинтересоваться у солдата, только что покинувшего поле боя, трудно ли ему воевать. Любой фильм — адова работа, просто некоторые фильмы снимать чуть легче, другие — чуть труднее.

Уайти нервно улыбнулся, сверкнув крупными белыми зубами.

— Труднее, чем “Реку, откуда не возвращаются”, — ответил он. — Мы снимали этот фильм на севере. Там все время лил дождь, Мэрилин простудилась и сломала ногу, и мне приходилось гримировать ее в деревянном бараке. Мы оба чуть не отморозили себе задницы. Да, то было трудное кино. Фильм ставил Отто Преминджер, этим все сказано.

— С ним тяжело было работать?

— Я — член профсоюза, — гордо сказал Уайти. — Он не мог создать мне особых трудностей, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Я подумал, что, возможно, Мэрилин немало узнала о профсоюзах от Уайти.

— Ответьте мне на один вопрос, — попросил я. — Он не относится к вашей работе. Как член профсоюза, что вы думаете о профсоюзе водителей?

Уайти посмотрел на меня несколько подозрительно, должно быть, спрашивая себя, а не стукач ли я.

— Они многого добиваются для своих членов. Не вижу в этом ничего плохого, разве не так?

— Так. — Жаль, подумал я, что нельзя познакомить Уайти с Джеком, который придерживался общепринятого мнения, будто профсоюзы — это рабочее крыло демократической партии.

Мы стояли плечом к плечу возле камеры и осветительной аппаратуры. С трех сторон нас окружали зрители и фотокорреспонденты; они тесно подступили к ограждениям, и широкоплечие полицейские с мокрыми от пота спинами следили за тем, чтобы толпа не снесла их. Только в Нью-Йорке можно собрать в час ночи такое скопище людей, и Уайлдер должен был это предвидеть. Если бы спросили моего совета, я предложил бы ему провести съемку в девять утра. В это время все горожане спешат на работу, и им ни до чего и ни до кого нет дела, даже до Мэрилин, у которой юбка задрана выше головы.

У фургонов, в которых переодевались актеры, возникло какое-то движение. Заглушая жужжание кондиционеров, установленных в них, с ревом заработали мощные генераторы и зажглись осветительные приборы. Заметив это, Уайти тут же нырнул в темноту.

Минуту спустя в круг света перед камерой вступила Мэрилин. Она была такая ослепительная, что я и по сей день помню всю ее до мельчайших подробностей — белая плиссированная юбка, открытые белые туфли на высоких каблуках, отливающие платиновым блеском белокурые волосы.

Она улыбнулась и застенчиво помахала толпе рукой, как бы говоря: “Да, это я”. Гул голосов на мгновение стих, словно собравшиеся не верили своим глазам. Затем все вокруг огласилось яростным шумом: толпа зааплодировала, засвистела. Люди выкрикивали ее имя, отталкивая и отпихивая друг друга локтями, висли на барьерах, пока перед ними не выстроились полицейские, угрожающе размахивая дубинками.

Но в этом яростном гомоне не чувствовалось враждебности. Для собравшихся здесь людей Мэрилин была воплощением их мечты, символом всего того недостижимого, о чем грезят обычные смертные, — символом чувственной нежности, очарования, славы, богатства, счастья. А может быть, она была для них живым доказательством того, что и простой смертный может достичь всего этого. О да, они видели в ней символ сексуальности, но не только. Рита Хейуорт была символом сексуальности, и Джин Харлоу — тоже, а Мэрилин была своя, соседская девушка, которая стала настоящей звездой. Она была для них той, которую желает каждый мужчина или которой мечтает стать каждая женщина. Притягательная сила Мэрилин заключалась не только в ее сексуальной неотразимости — она в какой-то степени являлась воплощением того всенародного, но неясного устремления, которое мы называем “американской мечтой”.

В этом ажиотаже не было ничего фальшивого. Мэрилин любила поклонников, поклонники любили Мэрилин — это был симбиоз в своем наиярчайшем выражении. Освещенная огнями, она сделала пируэт; она уже стала взрослой женщиной, и люди начали забывать, сколь грациозной она может быть. Не имея природного дарования танцовщицы, она упорно и много работала, чтобы ею стать.

Ей это удалось, и поэтому она никогда не сомневалась, что сумеет также стать настоящей актрисой.

Толпа зааплодировала. Мэрилин послала воздушный поцелуй в знойную, душную ночь, окутавшую Манхэттен; толпа была в восторге.

Позади нее в тени стояли какие-то люди. Я тщетно искал глазами ее мужа; оказалось, он стоит рядом со мной; его провели сюда как одного из зрителей, имевших особое разрешение. Джо был сердит и расстроен оттого, что его отодвинули в сторону. Он казался потерянным и несчастным. Я не испытывал к нему жалости. Ведь сам он вряд ли Позволил бы Мэрилин стоять рядом с ним во время бейсбольного матча, когда у него в руках бита.

Он ушел из спорта три года назад, но по-прежнему сохранял спортивное телосложение — неудивительно, что такие физические данные привлекли Мэрилин. Но при виде этой огромной толпы он дрожал от злости. Джо напряженно двигал желваками, пережевывая свою ярость, словно жвачку; глаза, потемневшие от гнева, тупо смотрели перед собой. От неимоверного напряжения руки у него тряслись, как у старика. Я отодвинулся от него — если бы ему вздумалось ударить кого-нибудь, я не хотел бы стать его жертвой.

К своему удивлению, я обнаружил, что рядом со мной стоит ребенок, мальчик десяти-одиннадцати лет, — я не мог точно определить его возраст, поскольку своих детей у меня не было. Я был поражен: что делал в такой чае на улице этот мальчик и как ему удалось пробраться сюда, на этот клочок пространства, где позволено было стоять только избранным зрителям, таким, как ди Маджо и я? Это был мальчик хрупкого телосложения, лицо — невинное и одновременно очень серьезное. Он был одет в бейсбольную куртку, на которой спереди было вышито его имя “Тимми”; в руках он держал красный блокнот. Мальчик не отрываясь смотрел на Мэрилин, с еще более яростным напряжением, чем ди Маджо, смотрел так, будто Мэрилин принадлежит только ему одному.

Обычно Мэрилин всегда очень нервничала во время съемок, но сейчас она казалась спокойной — возможно, потому, что демонстрировать ноги ей было легче, чем говорить по памяти текст. И конечно же, ее воодушевляла толпа зрителей.

Она шагнула из освещенного круга, обернулась так, будто только что вышла из театра с Томом Юэлом, застыв на мгновение в нерешительности, потом встала на решетку и засмеялась; из метро вырвался легкий ветерок, юбка на ней взметнулась вверх, оголив колени. Она застенчивым движением одернула юбку. Из толпы раздались крики одобрения и свист, не очень громкие, словно собравшиеся здесь ее поклонники ожидали чего-то большего. Ди Маджо, стоявший недалеко от меня, облегченно вздохнул.

По окончании съемок первого дубля наступило обычное бесконечное ожидание, пока Уайти подправлял на Мэрилин грим, а ассистенты готовились к следующей съемке, переговариваясь по рациям. Софиты выключили, чтобы можно было перенаправить их свет, опять включили, проверяя, правильно ли они установлены, снова выключили — Мэрилин терпеливо ждала. Уайлдер суетился возле нее, жестами объясняя ей что-то. Раз или два он продемонстрировал, как она должна двигаться и стоять, каждый раз в заключение чуть сгибая колени. Тимми что-то быстро писал в своем блокноте. Я понял, что он, совсем еще ребенок, принадлежит к тому типу людей, которые рождены быть поклонниками-фанатами.

Зажглись софиты. Мэрилин и Юэл вернулись под навес. Помощник оператора держал наготове “хлопушку”; Уайлдер возле камеры озорно улыбнулся, и она еще раз повторила ту же сцену — только теперь из-под решетки дул сильный ветер.

Она резко повернулась на каблуках, и юбка на ней, словно отпущенный парус, взлетела до плеч. Закинув голову, она засмеялась и попыталась одернуть юбку, явно наслаждаясь налетевшим вихрем и одуряюще душной знойной летней ночью, — она любила чувственные наслаждения.

Толпа заревела от восторга. Все утонуло в оглушающих криках, свисте, аплодисментах. В ответ Мэрилин закружилась, как балерина, затем, как показал ей Уайлдер, низко присела, чтобы юбка опустилась. Ее захлестнуло возбуждение толпы, и, кто знает, может, и сама она была на грани экстаза, ибо она не просто стояла в центре всеобщего одурманивающего волнения, но творила его. Мэрилин весело закружилась в ярком круге света. Том Юэл (он знал, что на него уже никто не обращает внимания) стоял рядом, глядя на нее застенчиво и восхищенно.

В эту ночь ей пришлось повторять эту сцену более тридцати раз — последний дубль сняли в пятнадцать минут пятого. Уайлдер включал “ветер” все сильнее и сильнее, пока юбка Мэрилин не поднялась выше головы. Уайти, надо отдать ему должное, хорошо поработал: несмотря на то что на Мэрилин был направлен яркий свет, под ее трусиками не было заметно и тени треугольничка, хотя ягодицы просвечивали четко, и с некоторых точек — особенно сзади — она казалась почти голой.

В ту ночь появилась и знаменитая фотография, которую впоследствии увеличили, чтобы вырезать контур Мэрилин Монро высотою в сто футов. Этот контур водрузили над зданием театра “Лоуз Стейт” на Бродвее. Эту же фотографию, но в натуральную величину, Джек Кеннеди попросил прикрепить на потолок над его койкой в больнице, где два месяца спустя ему делали операцию на позвоночнике. Эту фотографию многие годы печатали на футболках, кружках и сувенирах по всему миру. Наверное, это самая известная фотография Мэрилин — вечный всенародный символ сексуальности.

Мэрилин — символ, недосягаемая и в то же время маняще реальная мечта — сумела внушить людям, что секс — невинное развлечение. Это дано не многим. А ей удалось. В ту ночь перед кинокамерой на углу Лексингтон-авеню и Пятьдесят первой улицы Мэрилин вложила в свою игру всю душу без остатка. Я смотрел на нее, не отрывая глаз. Должно быть, зрители в толпе чувствовали то же самое — они постепенно затихли в возбужденном молчании, словно, как и я, погрузились в свои самые сокровенные мечты. В этот момент я понял, что люблю ее, и также понял, что это безнадежно.

Мне интересно было увидеть реакцию ди Маджо. Я обернулся в его сторону, но он уже ушел.

Он ушел, прежде чем Мэрилин по-настоящему вжилась в свою роль, дубль за дублем кружась перед камерой с отрешенностью танцовщицы стриптиза.

Ди Маджо не увидел самые интересные дубли.

Я подумал, что, может, так оно и лучше.

Домой я вернулся около пяти утра. Я говорил Марии, что Билли Уайлдер пригласил меня посмотреть, как будут снимать главную сцену фильма с Мэрилин Монро, но она не выразила желания пойти со мной, — и хорошо, что не пошла.

Мария всегда спала чутко, и, когда я, сбросив на пол пропахшую потом одежду, вытянулся на постели рядом с ней, она проснулась.

— Который час, дорогой? — пробормотала она.

— Очень поздно. — Духота и эмоции истощили мои силы, но я не хотел спать. Неосознанно я заключил ее в свои объятия и стал нежно поглаживать. Она сонно вздохнула — скорее от удивления, чем от возбуждения. Мария не любила — очень не любила — отступать от заведенного распорядка своей жизни, даже когда речь шла о любовных наслаждениях. Заниматься любовью в пять часов утра не входило в ее правила. Мне было все равно. Я редко чувствовал такое сильное желание. Мое возбуждение болью отдавалось в каждой частичке моего тела. Она лежала ко мне спиной, я тесно прижался к ее телу и со вздохом облегчения овладел ею.

— Боже мой, Дэвид, — произнесла Мария; ее голос оживился. — Что это на тебя нашло ?

Она легла поудобнее. Мы были женаты уже давно, я знал наизусть каждый изгиб ее тела, каждое его движение, так же как и мое тело не таило для нее никаких загадок, и это было скучно. Ее дыхание участилось, она погрузилась в свои ощущения — может, представила себя в объятиях кого-то другого. А я, обнимая ее в темноте, закрыв глаза, все еще видел ослепительно белокурые волосы Мэрилин, мелькающие в ярком свете в такт ее стремительному вращению, видел ее взлетающую юбку и воображал, что мои руки ласкают белые бедра и полные ягодицы Мэрилин…

В одиннадцатом часу меня разбудил телефонный звонок. Я заметил, что Мария подобрала с полу мою одежду. С ее стороны это был своего рода шаг к примирению: обычно она не утруждала себя подобными пустяками. Я думал, это звонит моя секретарша, чтобы узнать, почему меня нет на работе — ведь это был понедельник. Но в трубке раздался незнакомый голос (потом я понял, что это Уайти).

— Приезжайте немедленно, господин Леман.

— Что? Куда?

— В “Сент-Режи”. У Мэрилин неприятности. Она просит вас приехать.

В апартаментах Мэрилин царил полный беспорядок, будто здесь пронесся грозный смерч. На полу валялись перевернутые стулья и осколки стекла. На подоконнике сушился первый том книги Карла Сэндберга о Линкольне. Комната была наполнена пустотой — такое необъяснимое чувство возникает всегда, когда входишь в дом, откуда съехали жильцы. Еще не зная, что произошло, я предположил, что ди Маджо ушел от Мэрилин.

Она вышла из спальни, совсем не похожая на ту возбуждающую и сверкающую великолепием звезду, какой она предстала этой ночью; трудно было поверить, что это одна и та же женщина. В ней больше не было того романтического очарования, даже волосы потеряли свой ослепительный блеск и безжизненно висели тускло-серыми прядями. Должно быть, она плакала перед моим приходом — лицо отекшее, губы распухли. Глаз я не видел — она надела большие солнцезащитные очки с такими темными стеклами, что ей приходилось на ощупь двигаться по комнате, как ходят слепые. Мне захотелось обнять ее, но в тот момент она явно не желала, чтобы к ней прикасались, — даже для того, чтобы утешить.

— Я знаю, — произнесла она детским голоском. — Я похожа на чучело.

— Ну, что ты.

— Не надо меня успокаивать, Дэйвид.

— Ты работала всю ночь. Тебе нужно выспаться.

— Я получила большое удовольствие от съемок. Все было прекрасно, пока я не приехала домой. — Маленькими глоточками она потягивала что-то похожее на чай со льдом. Время от времени она вылавливала из чашки кубик льда и прижимала его к губам. Мне нечасто приходилось видеть более несчастное существо. — Я не успела поблагодарить тебя за то, что толпу зрителей отодвинули подальше, — сказала она. — Хотя это все равно не помогло.

— Я стоял рядом с Джо. Он был очень недоволен.

— Да, ничего не вышло. — Она покачала головой, потом наклонилась ко мне и чмокнула в щеку. — Извини, — сказала она. — Ты не виноват, что Джо это не понравилось. — Она смотрела перед собой, как бы не замечая меня. — Моей вины тут тоже нет. Я просто выполняла свою работу, так же как и он, когда играл в бейсбол. Если ему это не нравится, то и черт с ним, ведь так?

— Так. — Я чувствовал себя не очень уютно в роли подружки, с которой одинокие женщины делятся своими сердечными неурядицами, и не только из боязни, что это может войти в привычку. Я не находил ничего привлекательного в том, чтобы беседовать с женщиной, которую сам страстно желал, о ее мужьях и любовниках.

— Ты знаешь, он уехал в Калифорнию? — сказала она.

Я кивнул.

— Я предполагал что-то в этом роде.

— А в газетах напишут об этом? Тогда будет еще хуже.

— Я понимаю, для тебя это будет тяжело…

Она покачала головой.

— Я думаю о Бейсболисте, Дэйвид. Я-то переживу. А он только с виду крепкий, на самом деле я сильнее него.

Я поверил ей.

— По-моему, никто ничего еще не знает. Слишком мало времени прошло. Тебе тоже лучше исчезнуть на пару дней. Тогда создастся впечатление, что вы вдвоем поехали куда-нибудь.

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответила она, чуть повеселев. — Артур Миллер рассказывал мне, как замечательно в Коннектикуте. Там много маленьких деревушек, старых гостиниц… Ты знаешь, где там можно остановиться?

— Конечно.

— Ты можешь попросить кого-либо из своих людей заказать для меня двухместный номер в какой-нибудь гостинице? На имя мистера и миссис ди Маджо?

— Конечно, могу, но об этом тут же станет известно прессе. Может, лучше заказать на чужое имя…

Она перебила меня.

— Нет, — сказала она твердо. — Сделай, как я прошу, пожалуйста, Дэйвид. Ради меня. Я понимаю, что не должна просить тебя об этом, но мне не хочется обращаться к работникам киностудии, а мой агент — девушка из Лос-Анджелеса, она даже не сможет найти Коннектикут на карте…

— Как скажешь, Мэрилин, но Уолтер Уинчелл будет знать, в какой гостинице тебя можно найти уже через час после моего звонка. — Как я сразу не догадался, что Мэрилин готовит себе алиби и пытается направить прессу по ложному следу. Я еще не знал тогда, какой хитрой и изворотливой она может быть, если очень захочет чего-то добиться.

В дверь постучали. В комнату заглянул Уайти Снайдер.

— Пришел Милтон Грин, Мэрилин, — объявил он. — Он говорит, что у тебя с ним назначена встреча.

— О Боже, совсем забыла.

Я собрался уходить, но она схватила меня за руку и посадила на место.

— Останься, — сказала она. — Мне нужна твоя помощь.

Я немного был знаком с Милтоном Грином и его женой Эми, веселой, прелестной женщиной. А недавно я узнал, что он и Мэрилин собираются вместе вести дела. В Нью-Йорке это стало известно многим, так как Грин был вынужден искать финансовой поддержки у разных людей с Уолл-стрит, в том числе и у моего старого друга Роберта Даулинга, который проявлял интерес к миру кинобизнеса. Он что-то рассказывал мне об их планах, а также упомянул интригующую новость, что Артур Миллер проявляет ко всему этому делу “личный” интерес. О планах Мэрилин не знали только руководители киностудии “XX век — Фокс”. Эти люди были очень высокого мнения о себе и своей компании и просто не могли представить, что ведущая киноактриса способна покинуть их накануне заключения нового контракта, если только ее не переманит другая крупная киностудия.

Вошел Грин. Он был похож на утомленного жизнью школьника. Мы любезно поздоровались. Я работал с ним вместе несколько раз на банкетах и танцевальных вечерах, которые устраивались с целью сбора средств для демократической партии или в помощь Израилю; с ним было приятно работать. Он подготовил обо мне фоторепортаж для журнала “Лайф”, который, к моему удивлению, очень мне понравился. Правда, у него не было денег, и он никогда не снимал фильмов, но в остальном, можно сказать, что Мэрилин нашла себе очень симпатичного компаньона.

Мое присутствие несколько смущало Грина, чувствовалось, что он нервничает, и я понимал его. Бедняга! Он только еще ступил на длинную стезю, где ему предстояло общаться с адвокатами, бухгалтерами, консультантами и самозваными покровителями, которые все время пытались втиснуться между ним и Мэрилин и в конце концов едва не разорили его.

Он оглядел комнату. Мэрилин вышла, чтобы принести бутылку шампанского; она старалась быть примерной хозяйкой, хотя на душе у нее скребли кошки.

— А где Джо? Его нет? — спросил он.

Я покачал головой.

— Он уехал в Калифорнию.

— А-а. — Милтон побледнел, глаза потемнели и стали еще печальнее, хотя это трудно было себе представить. Личная жизнь Мэрилин, как полноводная река, в любой момент могла прорвать все плотины и смыть ее профессиональную карьеру с лица земли. Из-за разрыва с ди Маджо Мэрилин не сможет уделять достаточно внимания своей новой компании, а публика будет видеть в ней не актрису, а богиню любви, чье сердце разбито. Возможно даже, развод с ди Маджо отрицательно скажется на ее популярности.

— Она говорила вам, чем мы занимаемся? — спросил он, с тревогой глядя на меня.

— Я слышал кое-что, но не от нее.

— Руководство киностудии придет в бешенство, когда узнает.

— Разумеется. Занук не оставит вас в покое. У вас есть хороший адвокат?

Он передернул плечами, как бы говоря, что тут не поможет даже самый лучший адвокат в мире. Грин надеялся только на то, что Мэрилин позволят уйти без скандала, что киностудия не рискнет судиться с белокурой любимицей всей Америки.

— Если вам нужна помощь… — предложил я.

Грин кивнул.

— О да, еще как нужна, — тихо отозвался он.

— Этот скандал с ди Маджо постепенно утрясется, не беспокойтесь. — Я готов был нести всякую чепуху, лишь бы подбодрить его.

— Вы думаете? — Он недоверчиво посмотрел на меня и вздохнул. — Что ж, этого следовало ожидать, ясное дело, — добавил он. — Раз уж у нее появился новый мужчина.

Я кивнул.

— Интеллектуал, — задумчиво произнес Грин. — Не то что этот бейсболист.

Теперь удивился я. В молодости Джек написал книгу, — точнее, за него это сделали квалифицированные журналисты, которых подобрали мы с Артуром Кроком, — но никто никогда не считал Джека “интеллектуалом”.

— Поймите меня правильно, — сказал Грин. — Он мне в общем нравится . Но мне кажется, он слишком серьезная фигура для Мэрилин, понимаете?

— Джек? Серьезная фигура?

Он уставился на меня.

— Какой Джек? Я говорю про Артура Миллера. — Он наклонился вперед и прошептал: — У нее с ним роман. Ну это Бог с ним. Но ведь она собирается выйти за него замуж . Если честно, я не думаю, что из этого выйдет что-нибудь путное.

Интересно, говорила ли Мэрилин об этом Джеку. Миллер принадлежал к категории тех интеллектуалов-евреев с левыми взглядами, которых Джек презирал больше всего на свете, хотя и скрывал это.

Вернулась Мэрилин. Осторожно ступая по полу босыми ногами, она подошла к Грину и вручила ему шампанское. Он открыл бутылку. Она принесла из ванной три стаканчика. Шампанское было теплым, и мы потягивали его без особого удовольствия. Лицо Мэрилин как-то обвисло, взгляд был устремлен в пространство. Ей с трудом удавалось поднести стакан к губам. Я подумал, что она, наверное, приняла какие-то успокоительные лекарства, пока ходила за шампанским, — движения ее были замедленными, как у человека, который наглотался таблеток.

Грин, казалось, ничего не заметил.

— Я не займу у тебя много времени, — заговорил он мягким, успокаивающим голосом, каким обычно разговаривают с детьми. — Я просто хочу очертить круг вопросов, которые ты должна обговорить с Мики Рудином…

— С каким Мики?

— Он адвокат Синатры. Помнишь? Дорогая моя, ты собиралась дать ему посмотреть твои контракты?

— Мне нравится Фрэнк, — сказала она, как будто кто-либо из нас собирался спорить с ней.

— Мне тоже, — ответил Грин, вытаскивая из портфеля документы.

— С ним гораздо веселее, чем с Артуром.

— Никто с этим не спорит, детка.

— Но Артур умнее.

— Может, и так. Фрэнк тоже не глуп. — Он закатил глаза. — Мэрилин, дорогая, давай оставим это до другого раза?

— Нет. Я хочу покончить со всеми делами. Сегодня я избавилась от своего Бейсболиста. — Она хихикнула. — Избавлюсь еще от Занука и его студии. И начну новую жизнь, правильно я говорю, Дэйвид?

Она говорила замедленно, как пластинка, включенная не на ту скорость; глаза стали совсем сонными. Я не хотел мешать Грину, но чувствовал себя в какой-то степени ответственным за Мэрилин.

— Тебе нужно лечь в постель, — сказал я. — Мы с Милтоном отведем тебя в спальню.

— Но сначала я подпишу эти бумаги, — возразила она и, прежде чем Грин успел остановить ее, схватила ручку, склонилась над документами и подписала их. — Ух! — воскликнула она. — Вот и все!

Я видел, что Грин охвачен противоречивыми эмоциями. Мэрилин подписала документы, и это означало, что он заключил лучшую в своей жизни сделку, но, будучи осторожным и аккуратным деловым человеком, он понимал, что так дела не делаются. Однако интересы личной выгоды заглушили голос совести, и он угрюмо стал помогать ей подписывать остальные экземпляры документов, указывая, где она должна поставить свою подпись или инициалы. Я понимал Грина — такая возможность выпадает только раз в жизни, и теперь уже не придется тратить несколько месяцев на переговоры.

Взгляд у Мэрилин окончательно остекленел. Я надеялся, что мне никогда не придется давать показания о ее состоянии в тот момент, когда она подписывала эти документы.

— Ее нужно отвести к врачу, — сказал я Грину.

Она сидела на диване, всем телом навалившись на подлокотник. Глаза ее были полуприкрыты, руки лежали на коленях. Она не успела снять искусственные ногти, которые прикрепила для ночной съемки; на некоторых пальцах они обломались. Мэрилин дышала ровно, но очень медленно и громко.

Наклонившись к ее груди, Грин прислушался к дыханию Мэрилин.

— Врач не нужен, — произнес он.

— Может, все-таки нужен. Мы не знаем, что она приняла…

— Поверьте мне, Дэйвид, я разбираюсь в таких вещах. Мэрилин выпила пару успокоительных таблеток, и все дела. Ничего страшного. Она выспится, и все пройдет.

Я считал, что люди, не имеющие ничего общего с профессией врача, не могут поставить правильный диагноз, но его голос звучал так спокойно, хладнокровно и серьезно —

я не мог ему не поверить. Кроме того, вызывать врача было довольно рискованно. Возможно, ее пришлось бы увезти на “скорой помощи” в больницу “Бельвью”, чтобы там ей промыли желудок под пристальным вниманием сотен репортеров, которые наверняка будут дежурить у дверей больницы.

— Давайте отнесем ее на кровать, — сказал Грин, аккуратно складывая подписанные Мэрилин документы и убирая их в портфель.

Это было не так-то легко сделать. На фотографиях Мэрилин казалась больше, чем была на самом деле: рост — 5 футов 5 с половиной дюймов, вес — 117 фунтов, бюст — 37 дюймов, талия — 22, объем бедер — 36.[3] Я и сейчас помню эти цифры, потому что на мое пятидесятилетие она подарила мне серебряный портсигар, и на нем вместо инициалов были выгравированы ее вес и размеры — одно из доказательств того, что для Мэрилин ее фигура и внешность значили гораздо больше, чем она сама как личность. Однако не очень легко поднимать на руки женщину, заснувшую на диване, если перед ним стоит мраморный столик, который невозможно сдвинуть с места. Грин кое-как протиснулся между столиком и диваном и взял ее за ноги, я же перегнулся через спинку дивана и подхватил ее за плечи.

— Взяли! — скомандовал Грин. Мы стали осторожно приподнимать Мэрилин и в конце концов подняли ее с дивана. Не знаю, почему никому из нас не пришла в голову мысль обратиться за помощью к Уайти Снайдеру. Что касается Грина, я думаю, он испытывал явное нежелание подпускать кого-либо к Мэрилин, поскольку теперь она стала его главным достоянием. Как бы то ни было, мы перетащили ее в спальню и осторожно опустили на кровать.

В спальне повсюду были видны следы спешного отъезда ди Маджо; на полу валялись рваные пластиковые пакеты и картонные коробки, в которых Мэрилин по обыкновению держала свои вещи. На ночном столике лежал путеводитель по Вашингтону. Я взял его в руки и стал листать. Между обложкой и титульным листом была вложена квитанция на предварительный заказ номера в отеле “Хэй-Адамс” на имя миссис Доуэрти — это была фамилия первого мужа Мэрилин. Номер был забронирован на ближайшие выходные дни. “Значит, у нее назначено свидание, но не с Артуром Миллером”, — смекнул я.

Я положил путеводитель на место. Мэрилин зашевелилась во сне. Мы положили ее на спину, сложив на груди руки, но она повернулась на бок и свернулась клубочком, как ребенок, положив руки под щеку. Халат на ней слегка распахнулся, и я мог видеть ее груди — точнее, не мог оторвать от них глаз. Они были не очень большие, но безупречной формы, цвета бледно-розового жемчуга и такие упругие, что стояли торчком.

— Уйдем отсюда, — мягко сказал Грин.

Я помотал головой, чтобы прийти в себя; руки мои тряслись от прикосновения к ее коже.

Я повернулся и неохотно последовал за ним. Теперь я знал, где она собиралась провести выходные дни и почему просила меня заказать на ее имя номер в гостинице в Коннектикуте. Как только об этом станет известно прессе, репортеры займутся прочесыванием гостиниц в Коннектикуте и не станут искать ее в Вашингтоне.

Прежде чем закрыть дверь в спальню, я обернулся и еще раз посмотрел на нее.

“Боже мой, — подумал я про себя, — ну и повезло же Джеку!”

А все-таки — повезло ему или нет? Этот вопрос возник у меня сразу же, как только я приехал домой. В это время мне позвонил отец Джека.

— Что у Джека с Мэрилин Монро? — гневно спросил он. — Тебе что-нибудь известно?

Я признался, что известно, разбирая в этот момент почту.

— Ты должен был сообщить мне, — сказал Джо.

— Не думаю, что в мои обязанности входит информировать тебя о любовных похождениях Джека, — возразил я.

— Как бы не так! — Он говорил резко, в гневе повышая голос. — Это же не просто какая-то девка, это Мэрилин Монро.

— Я предупреждал Джека, что он рискует…

— Мне плевать, что ты предупреждал Джека ! Ты должен был предупредить меня ! А я услышал это от Бобби, который с ума сходит от беспокойства.

Я подозревал, что это не совсем так. Джек и до Мэрилин любил поразвлечься с кинозвездами, хотя, конечно, Мэрилин была самая знаменитая из всех. А у Бобби и без того хватало забот. Джо выдвигал все эти аргументы, просто пытаясь убедить меня в том, что он должен знать все о жизни Джека, — я всегда отказывался помогать ему в этом.

— Она гораздо благоразумнее, чем о ней думают, — сказал я. — Уверен, она не сделает ничего такого, что навредило бы Джеку.

Он фыркнул.

— Все кинозвезды — сумасшедшие. — “Уж он-то знает, что говорит, — подумал я про себя. — Глория Свенсон немало помучила его”. — Тон его смягчился — верный признак того, что он собирается о чем-то попросить меня. — Слушай, — начал он, — я не прошу докладывать обо всех делах Джека, но пригляди за ним, ради меня, ладно? Ведь Джек будет баллотироваться в президенты. Ему нельзя попадать в скандальные истории с кинозвездами.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я. — Не думаю, что их роман продлится долго. С Джеком такого не бывает. Да и с Мэрилин тоже, как я слышал.

Джо усмехнулся.

— Ну что ж, если это несерьезно, бояться нечего. Я и сам не прочь с ней познакомиться.

— Она тоже этого хочет.

— Да? Так, так… — Джо позволял себе заигрывать с любовницами Джека, и иногда ему это вполне удавалось, настолько сильно было в нем стремление побеждать. Раньше, когда дети Джо были моложе, о нем говорили, что он спит с дочерьми своих друзей и подругами своих дочерей, но он не делал исключения и для подруг своих сыновей. — Дай мне знать, если возникнут какие-то проблемы, Дэйвид, — сказал он. — В этом ты мне не можешь отказать.

Я согласился, хотя и без особого энтузиазма.

— А вообще-то надо отдать должное нашему Джеку, — добавил он с удовлетворением. — Никто не может устоять перед ним, так ведь?

Никогда я не слышал в голосе Джо столько отцовской гордости, даже когда Джек впервые стал сенатором, победив своего соперника Генри Кэбота Лоджа, — а Джо ненавидел Лоджей и всех их сподвижников в Бостоне.

Интересно, сказал ли Бобби своему отцу, что Джек собирается расследовать махинации профсоюза водителей. “Наверное, нет, — решил я, — иначе мне пришлось бы выслушать длинный комментарий и на эту тему”.

5

В одной руке она держала путеводитель, другой схватила руку Джека Кеннеди так, что их пальцы переплелись. Он был смущен таким открытым выражением чувств с ее стороны, но она не обращала внимания на его смущение. Она впервые была в Вашингтоне, и радость переполняла ее.

Они находились в здании сената. Было воскресное утро, и Джеку пришлось использовать весь свой сенаторский авторитет, чтобы уговорить швейцара пропустить ее с ним в здание.

По этому случаю она надела белое летнее платье в мелкий черный горошек и элегантную соломенную шляпу с лентой из той же материи, что и платье. Ее талию перетягивал узкий черный поясок в белый горошек. Увидев в зеркале свое отражение, Мэрилин подумала, что ее наряд слишком пестрый, и засомневалась, подходит ли такое платье для ее фигуры. Бросив взгляд на трибуну, она вздохнула.

— Подумать только, — вымолвила она, — с этой трибуны выступал Линкольн.

Он наморщил лоб.

— Знаешь, Мэрилин, мне кажется, он здесь не выступал. Президент выступает с ежегодным докладом о положении в стране в палате представителей, так было и раньше. — Он прочел на ее лице разочарование. — Здесь выступали Вебстер, Клэй, Калхоун. Так что это тоже историческое место.

— Да, конечно. — Она крепче сжала его пальцы и улыбнулась, чтобы скрыть свое разочарование: все-таки сенат сильно проигрывал в ее глазах, раз Линкольн здесь не выступал. Если бы только ей удалось продвинуться чуть дальше первых страниц книги Сэндберга, она бы не выглядела сейчас такой дурой, подумала она…

Надо отдать должное Джеку! Поначалу он, естественно, решил, что его персона — это единственная достопримечательность Вашингтона, которую она хотела бы увидеть, но как только он очутился в спальне ее номера в отеле “Хэй-Адамс”, он довольно благосклонно воспринял ее просьбу показать ей город. Она была тронута его желанием угодить ей. До этой встречи она и не подозревала, как сильно мучит его боль в спине, какие страдания причиняют ему малейшие движения. Ему тяжело было даже взбираться по ступенькам мемориала Линкольна. На переднем сиденье машины лежали костыли. Когда они останавливались где-нибудь, его водитель и телохранитель Бум-Бум предлагали их Джеку, чтобы тот мог выйти из машины. Чаще всего Джек отказывался и ходил без костылей, сильно хромая, превозмогая боль. Но если приходилось подниматься высоко по ступенькам, он иногда соглашался взять костыли, но при этом страшно злился на свою беспомощность.

Он подвел ее к своему рабочему столу. Она села, а он облокотился на него, упершись руками в стол, чтобы было легче держать свой вес.

— Вот за этим столом ты и работаешь? — спросила она.

— В основном приходится работать в комиссиях. Или когда собираемся вместе и выпиваем. Половина деловых вопросов в сенате решается после шести часов в кабинете Линдона Джонсона, где за бутылкой виски собирается кучка старых пердунов и начинается торговля взаимными уступками.

Она поняла, что Джеку очень хотелось бы быть одним из тех людей. Она заметила, что он вдруг побледнел. Он по-прежнему улыбался, но руками так сильно уперся в стол, что костяшки пальцев побелели.

— Очень болит? — спросила она, дотрагиваясь до него. — Спина?

Сжав губы, он покачал головой, как будто был раздражен ее вопросом. Но она видела, что ему больно. Ди Маджо долго играл в бейсбол и впоследствии часто испытывал сильные боли. Даже ежедневный массаж и горячие ванны не всегда помогали. Бывали дни, когда она видела на его лице такое же выражение, как сейчас у Джека, но он никогда не признавался ей, что испытывает адскую боль, даже если падал со стоном на пол. “Неужели все мужчины упрямы, как дети?” — подумала она.

— Тебе нужно лечь, — сказала Мэрилин. Она поняла, что он мучается по ее вине. Это она заставила его таскаться с ней по всему Вашингтону, а он слишком горд, чтобы пользоваться при ней костылями. Она чувствовала себя виноватой.

Он криво усмехнулся.

— Я уже лежал, помнишь?

Они провели ночь вместе в ее номере в “Хэй-Адамс”. Как всегда, они получили большое наслаждение в объятиях друг друга. Ей хотелось бы, чтобы их любовная игра была несколько разнообразнее. Она любила секс неистовый, энергичный, истощающий все силы — в стиле ди Маджо. Но Джек привык, чтобы женщины ублажали его, хотя это по-своему ее возбуждало. Кроме того, каждый раз возвышаясь над ним в постели, она торжествующе думала про себя: возможно, я ублажаю мужчину, который вскоре станет президентом Соединенных Штатов!

Правда, она была несколько разочарована, когда, проведя ночь с Джеком, обнаружила, что он, как и Джо, не сворачивался во сне калачиком. Она задергала весь персонал отеля, требуя, чтобы ей на кровать положили упругий матрас и доску, но для Джека это все равно было мягко, и он всю ночь напролет жаловался, что ему неудобно.

Она представляла себе, что будет крепко обнимать его во сне, обвивая его тело руками и ногами, ее губы будут касаться его губ, что, проснувшись, она увидит его лицо на подушке рядом со своим лицом. Вместо этого, наконец уснув, он лежал, тихо похрапывая, а она ворочалась и ворочалась подле него, потому что в суете любовных утех забыла принять снотворное и потом боялась встать, чтобы не потревожить его.

— Ну, хочешь еще что-нибудь посмотреть? — спросил он.

— Только одно , — ответила она застенчиво, будто маленькая девочка, которая просит взрослого сделать ей одолжение. “Так когда-то разговаривала Норма Джин!” — подумала она.

— Все, что пожелаешь, — сказал он, но она почувствовала, что он говорит не от всего сердца.

— Я хочу увидеть, где ты живешь.

Она с удовлетворением отметила про себя, что он удивлен, вернее, это было смятение. К этому времени она уже знала, что он старался никогда не выказывать своего удивления. Он кашлянул.

— По-моему, это не очень удачная идея.

— Замечательная идея. — Она мило надула губки. — Ведь ты же обещал.

— Я не обещал!

— Ты сказал: “Все, что пожелаешь”. Это означает: все, что я пожелаю, разве нет? А что, в чем сложность? Ты говорил, Джеки в Хианнис-Порте, а у слуг выходной?

— Да, но…

— Так в чем же дело? — Она посмотрела на него широко открытыми глазами. Он покраснел. — Ты что, боишься ? Ведь я-то приехала сюда? Не побоялась.

Она знала, что победила. Он был из тех людей, которые готовы принять любой вызов.

Он сердито посмотрел на нее, в глазах — лед. И вдруг расхохотался.

— Так что же мы стоим? — спросил он. — Поехали.

Они медленно ехали по сельским дорогам штата Виргиния. Было жарко. Бум-Бум вел машину молча, с явным неодобрением. Джек то и дело говорил, чтобы он ехал быстрее, но Бум-Бум действовал так, будто сдавал экзамен на водительские права, сбавляя скорость на каждом перекрестке футов за сто и с преувеличенным вниманием глядя по сторонам.

Мэрилин чувствовала себя чужой в этой местности с покатыми лесистыми холмами, окутанными знойной дымкой. Ей не нравился такой ландшафт. Леса, деревья, поля пугали ее; здесь она чувствовала себя, как в ловушке . Она любила простор, равнины, тянущиеся на много миль, согретые жарким солнцем, — как, например, в пустыне или на побережье Тихого океана.

— В жизни не видела столько ферм, — заметила она.

Джек посмотрел в окно на фермы, тянувшиеся вдоль дороги, как будто впервые видел их. Сельское хозяйство его не интересовало.

— Это в основном хозяйства фермеров-аристократов, — презрительно отозвался он. — Это ферма посла Макги. — Он указал на красный кирпичный дом в колониальном стиле, похожий на книгу. Дом стоял на холме в окружении могучих старых дубов. — Он владелец нефтяных и газовых скважин в Техасе, несколько лет назад стал послом, сейчас работает в ЦРУ. У него коровы какой-то ценной породы. Как она называется, Бум-Бум?

— Ангусская, босс.

— Правильно, ангусская порода. За какого-то отборного быка Макги заплатил, кажется, двести тысяч долларов. — Он в недоумении покачал головой. — Джеки частенько ездит здесь верхом с его девочками.

— Ей нравится здесь?

— Очень. Она выросла в такой обстановке. Лошади, охота и прочая ерунда.

Он угрюмо посмотрел в окно. Юг Франции ему нравился больше, чем сельская местность в Виргинии, но он не собирался объявлять об этом своим избирателям. Непонятно почему, но пресса благосклонно писала о том, как Джеки катается здесь на лошадях, — гораздо благосклоннее, чем, скажем, когда она ездит отдыхать в Иден-Рок на Антибском мысе. Как бы то ни было, ему это на руку: Джеки нашла себе занятие и почти не докучает ему.

— Тебе здесь не нравится?

Его лицо на мгновение отразило недовольство и гнев. Она затронула в его душе больную струнку.

— Наш дом такой огромный, — раздраженно ответил он. — Какой-то нелепый белый слон. А движение на дорогах сводит меня с ума. Утром и вечером невозможно ехать… Конечно, Джеки это все равно.

— Зачем же ты тогда купил этот дом?

Он вздохнул.

— Джеки захотела, чтоб с лошадьми и так далее. Я решил, что нам нужно иметь большой дом, ведь у нас будет много детей! — Он грубо расхохотался. — Жизнь посмеялась над нами!

— Джек, — сказала Мэрилин, — твоя жена не виновата . — Когда речь шла о бесплодии, любая женщина могла рассчитывать на ее сочувствие. Чего она только не предпринимала, говорила она себе, чтобы родить ди Маджо ребенка, — а он очень хотел, чтобы у них был ребенок, — но в глубине души она чувствовала свою вину и понимала, что ее желание родить не было искренним.

— Я и не говорю, что Джеки виновата. Я знаю, ей тяжело. Когда у нее случился выкидыш, врачи предупредили, что, возможно, она никогда не сможет иметь детей, никогда… А тут еще Этель то и дело рожает Бобби детей, одного за другим, и никаких проблем… От этого Джеки еще тяжелее, как ты понимаешь. — В его тоне сквозила горечь.

— Еще бы.

— Этот дом не приносит нам счастья. Только вот я никак не могу убедить в этом Джеки.

Машина сбавила ход. Они свернули на длинную дорожку, посыпанную гравием, по обе стороны которой росли высокие деревья. Они остановились возле большого красивого старого дома — Мэрилин никак не предполагала, что он окажется таким огромным. Джек прав: такой дом рассчитан на большую шумную семью, муж и жена без детей не могли здесь чувствовать себя счастливыми. Если Джеки не понимает этого, значит, она эгоистка.

— Какой старый дом, — прошептала она.

— Во время Гражданской войны здесь располагался штаб Потомакской армии. Так что это тоже памятник истории…

Джек взял костыли, ведь теперь он был у себя дома. С помощью костылей он передвигался легко, поднимаясь по ступенькам за счет силы плеч.

Мэрилин вошла за ним в просторную прихожую, и он захлопнул дверь перед красным и потным лицом Бум-Бума. Дом был обставлен именно так, как она себе представляла. Всюду стояла старинная мебель, было много антикварных вещиц — их явно выбирал человек, разбирающийся в антиквариате и знающий им цену. Сама она ничего в этом не понимала, но была уверена, что вещи, которые она видит здесь, действительно старинные и ценные.

Она почувствовала зависть и знакомый стыд — она была чужой в этом мире. У нее никогда не было собственного дома. Даже после того как она настояла, чтобы они с Джо уехали из Сан-Франциско, где жили с его родителями, они сняли дом в Беверли-Хиллз недалеко от бульвара Сан-Висенте. Дом был обставлен громоздкой мебелью, обитой твидом цвета авокадо с золотом; в гостиной стоял бар со спиртными напитками — вполне приличный дом для Норт-Палм-драйв. Но разве можно сравнивать его с домом Джека.

Казалось, в каждой комнате был большой камин, на полу лежали дорогие восточные ковры. Все в этом доме свидетельствовало о пристрастии хозяйки к охоте: в прихожей висели репродукции, изображающие сцены охоты, плети, охотничьи шапки, стояли охотничьи сапоги; в других комнатах — подушки с вышитыми на них лисами, ленты, свисающие с потолка, серебряные призы. Она провела рукой по мраморному столу, стоявшему посреди большого зала.

— Этот стол тоже старинный? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Кажется, восемнадцатый век. Из Франции. Стоит целое состояние. Том Хоувинг, один из друзей Джеки в мире искусства, говорит, что этот стол не стыдно поставить в музее “Метрополитен” или в Белом доме. Джеки разбирается в таких вещах.

— Ты, наверное, очень гордишься, что у нее такой хороший вкус.

— Да. — Он окинул гостиную таким взглядом, что стало ясно: он предпочел бы иметь здесь не изысканные вещи, расставленные строго симметрично, а обычную мебель, чтобы можно было задрать ноги на стол и поставить бокал с виски куда угодно, не беспокоясь, что останутся пятна.

— Ну как, довольна? — спросил он.

— Я никогда не бываю довольна, милый. Мы можем подняться наверх?

Джек молчал в нерешительности.

— Ну, пожалуйста, — попросила она. Это было подло с ее стороны, и она презирала себя за такое низменное любопытство. Но раз уж ей удалось уговорить его привезти ее в свой дом, отступать было незачем. Она не могла объяснить себе это страстное желание своими глазами увидеть , как ее соперница живет и одевается (а она уже считала Джеки соперницей) и где они спят, как будто без знания таких интимных подробностей она никогда не сможет полностью понять Джека.

Когда Мэрилин шел двадцать второй год, она страстно влюбилась в актера Джона Кэрролла и подстроила так, что он пригласил ее пожить у него. Она “подружилась” с его женой Люсиль и в один прекрасный день предложила ей развестись с Джоном, чтобы самой выйти за него замуж. После этого Кэрролл, хотя и не очень охотно, погрузил ее вещи в машину и отвез ее на Франклин-авеню, где она снимала квартиру.

Она и сама не понимала, зачем ей нужно было побывать в доме Джека. Может быть, чтобы лучше оценить свою соперницу? Или была более глубокая причина? Например, узнать, по возможности, почему он изменяет своей жене?

По узкой красивой лестнице она поднялась за Джеком в спальню. Он со стоном опустился на кровать. Настроение у него было мрачное. Она начала заглядывать в шкафы, где висела одежда Джеки.

При виде аккуратных рядов вешалок с элегантными нарядами она почувствовала острую зависть. Ей не подошло бы ни одно из этих платьев. Они могли украсить только худую женщину с плоской грудью; Джо Юла обычно называл женщин такого типа “жертвами моды”. Платьев в горошек в шкафах не было. Она вытащила одно из вечерних платьев. Оно было сшито просто, без прикрас, но вид у него был богатый, и она вдруг пожалела, что совсем не похожа на “жертву моды”. Надпись на ярлыке гласила: “Олег Кассини”. Она принесла платье в спальню и, приложив к себе, спросила у Джека:

— Как ты думаешь, мне это платье будет к лицу?

Он лежал, вытянувшись на кровати и закинув ноги на шелковое стеганое покрывало, прямо как был, в туфлях.

— Повесь на место! — отрывисто приказал он; его взгляд внезапно стал холодным.

Она повесила платье в шкаф и вернулась в спальню, сбрасывая на ходу туфли. Затем отвела руку за спину и расстегнула на платье молнию.

— Иногда я совершаю некрасивые поступки, — сказала она. — Возможно, я — нехороший человек. Суд присяжных еще не вынес решения.

— Кто входит в состав этого суда?

— Мой врач. Бейсболист. — Она помолчала. — Да и ты, наверное.

— Я отдаю свой голос за тебя.

Она не была уверена, что он говорит искренне.

— Даже несмотря на то, что я заставила тебя привезти меня сюда? Ведь я поступила ужасно по отношению к другой женщине, да? Я бы с ума сошла, если бы кто-то таким вот образом поступил со мной . — Она нагнулась и поцеловала его в губы. — И это ведь не в первый раз. Можно сказать, это вошло у меня в привычку . Как бывает с магазинными воришками.

Она расстегнула его брюки и примостилась у него в ногах. Он застонал от наслаждения. Ее голова находилась между его коленей. Взглянув на него, она хотела было спросить: “А Джеки делает так?”, но что-то в его лице остановило ее. Не то чтобы она прочитала в нем угрозу или предостережение во взгляде, — ничего такого. Она увидела в его глазах глубокую печаль, и это напомнило ей собственное детство. В детстве она часто видела эту тень пессимизма на своем лице, когда смотрелась в зеркало.

Она обхватила губами его плоть и медленно и умело довела его до оргазма. О, у нее были искусные учителя; она знала, как дарить наслаждение, и именно это давало ей власть над мужчинами.

Она осторожно подползла и легла рядом с ним, положив голову на его подушку. Он лежал с закрытыми глазами, но по выражению его лица она поняла, что он чем-то недоволен.

— Что случилось, милый? — спросила она нежно.

— Ничего.

Ей хорошо был знаком такой тон. Таким же точно тоном разговаривал и Бейсболист, когда хотел сказать: “Заткнись и не лезь не в свое дело!” Она протянула руку, обхватила его член и сжала — не до боли, но достаточно сильно, чтобы напомнить, кто в данном случае хозяин положения.

— Эй, — окликнула она его. — Это я! Ты еще не забыл?

Он фыркнул и со вздохом повернулся к ней, как любой мужчина, которого заставляют говорить о чем-то неприятном.

— Ну хорошо. У меня ужасно болит спина, — тихо произнес он. — Кажется, мне в конце концов придется согласиться на операцию, и это пугает меня до смерти.

— Но, милый, многим людям делают операции на позвоночнике… Это же не рак, в конце концов?

— Моя болезнь столь же серьезна. Нужно удалить раздробленные кости, восстановить межпозвоночные хрящи, если это возможно, и затем вставить стальные штыри… Если не сделать операцию, то я скорее всего стану инвалидом и наверняка всю жизнь буду страдать от дикой боли. Если согласиться на операцию, то, возможно, я буду парализован. Или вообще умру. Видишь, какой я везучий. Но у меня еще и другая беда. — Он горько рассмеялся. — Я страдаю болезнью надпочечника, и врачи говорят, что из-за этого я, возможно, никогда не оправлюсь после операции. — Он закрыл глаза, на его лице отразилась упрямая решимость противостоять невзгодам. — Прогнозы отвратительные. Мой врач говорит, что мои шансы на выздоровление намного ниже пятидесяти процентов, и она еще оптимистка ! Врачи хотят делать операцию в два этапа, но я им не позволю. Пусть уж лучше будет одна большая операция. Получится — хорошо, нет — и черт с ним.

“Интересно, — подумала она, — многие ли знают об этом? Говорил ли он об этом с Джеки?” Она была рада и благодарна ему за то, что он поделился своими проблемами с ней. Она прижалась к нему, сжала его в своих объятиях, как будто, если он всегда будет рядом с ней, его жизнь будет спасена.

— Я умру, если что-нибудь случится с тобой, дорогой, — сказала она.

Он засмеялся, но его смех затерялся в ее поцелуях.

— Нет, я серьезно , — сказала она. — Но все будет хорошо, поверь мне! Все будет прекрасно, я чувствую это, дорогой. Я никогда не ошибаюсь.

— Я верю тебе, — ответил он.

— Так-то лучше.

Она взобралась на Джека, касаясь грудями его лица, овладела им, искусно и энергично сжимая его своими внутренними мышцами, довела его до экстаза. Ее движения становились все медленнее, расслабленнее, пока последняя капелька печали не потонула в наслаждении ее тела.

— Если уж это не облегчит твою боль, радость моя, — прошептала она ему на ухо, ощущая его оргазм, — никакие другие средства не помогут!

6

— Это тебя, милая, — окликнула ее Эми Грин из дальнего конца просторной кухни с низким потолком.

В голосе Эми послышалось раздражение: Мэрилин целыми часами сидела на телефоне, ежедневно звоня в сто разных мест.

Она мило улыбнулась и взяла трубку. Эми ей нравилась: только эта женщина вела себя так, будто они с ней сестры, и себе она взяла роль старшей сестры.

Мэрилин и сама не знала, почему переехала жить к Милтону после развода с Джо и разрыва с компанией “XX век — Фокс”. Она была в восторге от того, что добилась двойной независимости, но после этого ее способность принимать решения как-то пошла на убыль. В Калифорнии она оставаться не хотела, но не хотела и заниматься поисками квартиры в Нью-Йорке.

Когда в ее жизни случались неприятности, она всегда искала прибежище в чьей-нибудь семье. В данной ситуации переезд к Гринам казался ей вполне логичным решением. У Милтона, надо признаться, кое-что стало получаться: он договорился с Бадди Адлером о том, что тот предоставит ей главную роль (Шери) в фильме “Автобусная остановка” по пьесе Билла Инджа у режиссера Джошуа Логана; он вел переговоры, чтобы ей предоставили главную роль в фильме “Принц и хористка”, где главную мужскую роль будет исполнять сам Лоренс Оливье. Она не была уверена, сможет ли сработаться с Оливье, но еще больше она запуталась в своих чувствах к Артуру Миллеру.

За последние месяцы ее дружба с Артуром почти превратилась в любовный роман, несмотря на отношения с Джеком. В присутствии Артура она чувствовала себя студенткой, в которую влюбился ее преподаватель. Это было непривычное ощущение.

Артур хотел жениться на ней, и она с какой-то фатальной отрешенностью, от которой не в силах была избавиться, вела себя так, будто разделяет его намерения. Ее жизнь превратилась в головокружительную карусель: сначала развод, который, как и все в ее жизни, получил широкую огласку в прессе, хотя сам бракоразводный процесс прошел довольно мирно — Джо, несмотря на свой гнев и обиду, вел себя как истинный джентльмен; затем роман с Артуром, развивающийся столь стремительно. Чтобы хоть как-то замедлить его ход, она попыталась объяснить ему, что не может даже начать думать серьезно об их браке, поскольку он еще женат. В ответ на это он ушел из семьи, чем привел в ужас своих друзей, да и, честно говоря, ее тоже.

Она взяла трубку. Ей негде было уединиться в доме Гринов, но она не придавала этому значения. Ей нравилось, что все в доме крутились возле нее , окружая ее теплотой и заботой. Ей казалось, будто она обрела семью.

— Э… это Мэрилин Монро? — Она вздрогнула. Голос в трубке был похож на голос Джека — то же бостонское произношение немного в нос, с ирландским акцентом, манера говорить отрывисто и в то же время тянуть гласные, что безошибочно выдавало в говорившем выпускника Гарварда и представителя аристократии. Но только этот голос был выше, чем у Джека, и говоривший произносил слова скороговоркой, как Багз Банни.

Мэрилин испугалась. Во-первых, она ждала звонка от Артура. Потом она подумала, что, может быть, это Джек разыгрывает ее, а шутки всегда заставляли ее нервничать — они редко “доходили” до нее. Была и еще одна маленькая деталь: она ничего не говорила Артуру о ее отношениях с Джеком, и от этого она тоже нервничала. Артур настоял на том, чтобы каждый из них без утайки рассказал о своем прошлом. Но прошлое Артура было довольно скучным, а у нее — наоборот, так что она подредактировала свой “честный” рассказ, опустив, в частности, всякое упоминание о Джеке.

— Это Джек? — спросила она шепотом, потому что рядом стояла Эми.

— Нет. Это… э… Роберт Кеннеди. Бобби. Брат Джека.

— О Боже! Джек так много рассказывал о вас. У меня такое чувство, будто мы с вами уже знакомы? Как дела у Джека?

— Так, значит… э… я как раз и звоню, чтобы сказать вам. — Бобби Кеннеди взвешивал каждое свое слово. В его чопорно-вежливом тоне проскальзывало глубокое неодобрение ирландца-католика. Как это сказал о нем Джек? “Никто не умеет ненавидеть так, как Бобби”. Джек считал, что для политика это полезное качество, но ее тогда пробрала дрожь от этих слов, и, возможно, вспомнив их сейчас, она опять вся похолодела. — Он ведь в больнице.

— Я знаю. — Джек находился в хирургической лечебнице в Нью-Йорке. Ему сделали операцию на позвоночнике, которая, как было объявлено, прошла успешно. Она послала ему цветы с карточкой, на которой указала свои инициалы и номер телефона в Коннектикуте. Однако он до сих пор не позвонил, и она чувствовала себя оскорбленной. — Как он себя чувствует?

— Скажем прямо, не очень хорошо. — Он помолчал. — А вообще-то неизвестно, чем все это кончится. — Бобби не смог скрыть своего волнения.

— Как это неизвестно ? Вы что, хотите сказать, что он умрет?

— Мне очень жаль, но именно это я и имел в виду, мисс Монро.

— Зовите меня, пожалуйста, Мэрилин. — Она закрыла глаза, вспоминая Джека, каким видела его в последний раз, его красивое лицо, когда он лежал на кровати, а она склонилась над ним. Она была воспитана в традициях “Христианской науки” и поэтому верила, что отдаться на милость врачей — это значит проявить слабость, потерять веру в Бога. — Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

Бобби прокашлялся.

— Да, думаю, что можете. Самое главное, пожалуй, то, что Джек совсем упал духом, хотя и без того все плохо. Операция прошла не очень удачно, а теперь у него еще и инфекционное заболевание, которое врачи не могут вылечить, и дыра у него в спине размером с кулак, черт побери. — Он произнес “черт побери” точно так же, как Джек. Его голос дрожал, как будто он вот-вот заплачет. — Он весь выдохся, — продолжал Бобби. — Я первый раз вижу, чтобы Джек окончательно потерял надежду… Его надо приободрить.

— Чем же я его приободрю, Бобби? — Она впервые назвала его по имени и от этого почувствовала, что как бы стала членом семьи Кеннеди.

— Э… — протянул Бобби. — Я уже придумал.

Услышав его план, она расхохоталась.

Она положила трубку.

— Ну что же, дорогая блондиночка. — Эми заговорщицки подмигнула ей. — Как дела у Артура?

Она вошла в больницу. На ней были темные очки, плащ, перетянутый в талии ремнем, вокруг головы повязан шарф.

Бобби и Бум-Бум ждали ее в вестибюле. Кажется, впервые Бум-Бум был рад, что она пришла. Бобби, несмотря на то что был отцом многочисленного семейства (сколько у него детей? — попыталась вспомнить она, — четыре? а может, уже пять?) и пользовался грозной славой в мире политики, был похож на робкого подростка: брюки ему были коротки, а рубашка велика в вороте так, что его шея казалась слишком тонкой. Подойдя ближе, она отметила, что он сложен как боксер легкого веса — жилистый и крепкий. Он был не так красив, как Джек, и не такой холеный, и все же он обладал незаурядной внешностью — бледно-голубые глаза, песочного цвета волосы, та же улыбка Кеннеди. Он крепко пожал ей руку.

— Ваша комната рядом с палатой Джека, — сказал он. — Там все приготовлено. — Он завел ее в лифт. — Просто замечательно, что вы согласились. Вас не приходится долго упрашивать.

— Да? Мне еще никто этого не говорил!

Он покраснел и показался ей еще моложе.

— Это я хотел сделать вам комплимент.

— Как он себя чувствует?

Он покачал головой. В глазах застыла печаль.

— Все так же. — Он вздохнул. — Сегодня приходил отец, но он пробыл недолго. Он не может видеть Джека в таком состоянии. Не больным, нет, но отчаявшимся . Отец не знает, что такое неудача или поражение, понимаете?

— Кажется, да. Моя бабушка исповедовала учение “Христианская наука”. Мама тоже. Они не верили, что существуют болезни.

— Им это помогло?

— Нет, — коротко ответила она.

Они молча вышли из лифта. Бобби проводил ее до комнаты и открыл дверь. Ее охватил страх. Она чувствовала себя как в ловушке, но постаралась скрыть это от Бобби. Она ненавидела больницы; странные запахи, болезни и смерть вызывали в ней отвращение.

При виде пустой больничной палаты ее ужас только усилился. На кровати был аккуратно разложен ее “костюм”: халат и головной убор медсестры, белые туфли и чулки — все вещи были ее размера. Она сообщила свои данные секретарше Бобби, которая, казалось, нисколько не удивилась, что ее послали покупать наряд медсестры для Мэрилин Монро. Очевидно, на Кеннеди работали люди, которые умели выполнять любые приказы. Она проскользнула за ширму, сняла свою одежду и надела форменный халат. Он был сшит точно по ее фигуре. Выйдя из-за ширмы, она распустила волосы и надела шапочку, закрепив ее булавкой.

— Ну как?

Бобби ухмыльнулся. От этого он стал казаться не таким строгим и правильным, и в нем появилось что-то от обаяния Джека.

— Если ваш вид не заставит Джека улыбнуться, тогда уж он точно не жилец на этом свете. Вы готовы?

— Еще нет. — Она вытащила из сумочки косметику и подошла к зеркалу. В конце концов, она была Мэрилин Монро, и ей предстояло играть роль.

— Вы обещаете, что Джеки не заявится сюда, пока я у него в палате? — спросила она.

— Откуда ж ей взяться.

— Тогда идемте, — сказала она.

Они вышли в коридор. Бум-Бум поднял вверх большой палец. Это означало, что врачей и настоящих медсестер поблизости нет.

— Что ж, действуйте, — сказал Бобби.

“Надо же, медсестра !” — произнесла она про себя. Она знала, что без труда сможет сыграть эту роль, если настроится. Она уверенно постучала в дверь — медсестра не должна стучать нерешительно, ведь это ее вотчина, она здесь хозяйка . Бодрым движением она открыла дверь, вошла в палату и чуть не задохнулась от неожиданности.

— Боже мой, Джек! — вскричала она, забыв про свою роль. — Что они с тобой сделали ?

Казалось, он ничего не слышит. Он лежал на спине, обмотанный какими-то проводами, в окружении различных механических блоков и противовесов; специальный шейный воротник поддерживал его голову в неподвижном положении. Она едва узнала это осунувшееся лицо. Кожа, всегда такая загорелая, сейчас была прозрачно-белой и туго обтягивала лицевые кости черепа. Волосы сальные, спутанные; от постоянной боли на щеках залегли глубокие морщины. Даже руки, лежащие поверх больничной простыни, казались хрупкими и высохшими, как у старика. В палате было много цветов, но они не перебивали запах едкого пота, лекарств и сладкой вони, исходившей от открытой гнойной раны.

Внезапно шутка перестала быть смешной. Невинная забава привела к трагедии, и шутникам осталось только молча смотреть на последствия своей веселой затеи, понурив головы от стыда. Видя его страдания, она почувствовала себя глупой и беспомощной.

Она заплакала, хотя по сценарию это не полагалось. Слезы градом текли по ее лицу, падали на грудь, покрывая крупными каплями накрахмаленный белый халат. Она долго стояла так и плакала, глядя на умирающего человека, — ей было ясно, что Джек умирает. Она любила его, она не сомневалась в этом, и ему суждено умереть, как и всем, кого она любила.

Она увидела, что Джек открыл глаза. Он смотрел на нее непонимающе. Поначалу его взгляд ничего не выражал, казался пустым, бессмысленным и мертвым. Но через некоторое время в его глазах засветился живой блеск, мутная пелена исчезла. С неимоверным трудом он улыбнулся; его губы раздвигались все шире и шире, пока улыбка не стала похожа на знакомую усмешку, которая сразу же стерла с его лица выражение безысходности, боли и страха.

— О Боже! — с трудом выдохнул он сквозь смех. — Кто это придумал?

— Бобби.

— Вот сукин сын! Значит, он еще не совсем пропащий человек! Как он провел тебя сюда?

— А как ты пробрался в “Хэй-Адамс”?

— Ха! — Он осторожно тряхнул головой и зажмурился от боли. — Я рад, что ты пришла.

Все еще беззвучно смеясь, он внимательно рассматривал ее, затем подмигнул.

— Знаешь, а из тебя вышла бы отличная медсестра. Ты способна и Лазаря воскресить, да еще и возбудить.

— Оставим Лазаря. Как твои дела?

— Это было ужасно. Да и сейчас не лучше. Эти проклятые врачи доконали меня. Боль дикая — хуже, чем когда я лежал в госпитале во время войны, а тогда я думал, что хуже не бывает.

— Неужели они не могут как-то облегчить твою боль?

— Пытались. Никакого толку. Теперь мне почти не дают болеутоляющих средств. Отец сказал врачу: “Не давайте Джеку слишком много болеутоляющих средств. Он должен сам справиться с болью”. — Его лицо исказила гримаса, но по его выражению она поняла, что он согласен с отцом.

— Садись, — сказал он, взглядом указав на стул рядом с кроватью. — Как твои дела?

— Я, можно сказать, помолвлена.

— С кем?

— С Артуром Миллером.

— Я кое-что слышал об этом. Тебя можно поздравить?

— Может быть.

— Похоже, ты не очень рада.

— О, он замечательный человек! — воскликнула она, как будто прежде всего хотела убедить в этом себя. — Правда! Он такой умный ! И серьезный — я имею в виду, относительно нашего брака . Мне повезло.

— Я рад за тебя.

— Угу, это не то что быть замужем за бейсболистом.

— Пожалуй. — Он закрыл глаза. — Если я когда-нибудь встану на ноги, — несмотря на усилия этих чертовых врачей, — давай съездим куда-нибудь вместе. Я буду думать об этом каждый раз, когда мне будет плохо.

— Обязательно, Джек. Поедем куда хочешь. Я всегда готова, дорогой.

— Даже если ты будешь замужем?

— Я и прежде была замужем, ты что, забыл?

Он устало улыбнулся; разговор утомил его.

— Дай мне чего-нибудь попить.

Она налила в стакан холодной воды и поднесла к его губам изогнутую трубочку — она видела в фильмах, как это делается. Он немного отпил, и она поставила стакан на тумбочку возле кровати. Рядом с термосом лежало маленькое полотенце. Она смочила его холодной водой и стала осторожно обтирать ему лоб и щеки. От удовольствия он тихо застонал и схватил ее свободную руку.

Джек задышал тише и спокойнее — видимо, засыпал. Он что-то пробормотал сквозь сон. Она наклонилась к его губам, и ей показалось, она услышала: “Я люблю тебя”. Затем он затих. Она так и не поняла, произнес он эти слова или они прозвучали в ее воображении.

Она продолжала сидеть возле кровати, не вынимая своей руки из его ладони, обтирая ему лицо. Из ее глаз текли слезы. Встревоженный долгим отсутствием Мэрилин, в палату заглянул Бобби. Она сидела и плакала в полумраке сумерек.

— Посол просил, чтобы ты позвонил ему во Флориду, — объявила Мария, как только я вошел в комнату, где она переодевалась.

Мы собирались в ресторан. Она красилась, сидя за столиком; под рукой у нее стоял бокал мартини, в пепельнице лежала сигарета. Когда я вошел, она даже не повернулась ко мне, спокойно продолжая заниматься своим делом. Так всегда бывает, когда люди женаты не первый год.

Мне стало грустно. Она была очень красивая женщина, но мы уже переступили ту грань в нашей супружеской жизни, когда секс сглаживает все острые углы в отношениях между мужем и женой; теперь он мог только вызвать дополнительные сложности. Несколько лет назад я заключил бы ее в свои объятия и овладел бы ею тут же на полу в ее комнате, или, во всяком случае, у меня возникло бы такое желание. Но я знал, что, если даже попытаюсь наклониться и поцеловать ее сейчас, она скажет: “Не надо , дорогой, пожалуйста, ты размажешь мой макияж, и мне все придется начинать сначала — и мы опоздаем”.

Итак, как всегда, мы шли ужинать в ресторан. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь проводили вечер дома, если только не принимали гостей. Разумеется, моя профессия обязывала меня все время бывать на людях, и, ко всему прочему, Мария не любила сидеть дома. Она была femme du monde , в полном смысле этого слова, и, если ей приходилось проводить вечер дома, она считала, что этот вечер прошел впустую. И все-таки у меня было такое чувство, что мы уходили из дому каждый вечер, чтобы не оставаться наедине друг с другом. По этой же причине мы возвращались домой поздно, уставшие, в состоянии только принять снотворное и улечься спать…

— Он не сказал, в чем дело? — спросил я.

— Переживает за Джека. Что же еще? — В ее голосе не было раздражения. Мария обожала не только Джека, но и его отца, который старался пофлиртовать с ней при каждом удобном случае. — Мне показалось, что он расстроен.

Я прошел в гостиную, налил себе мартини со льдом и набрал номер телефона Джо Кеннеди в Палм-Бич; этот номер был известен немногим. Он сразу же снял трубку.

— Где ты мотаешься?

— Добирался домой в час пик, Джо, — ответил я. — Чем могу помочь?

— Ладно, я не жалуюсь, — сказал он. — С Марией говорить приятнее, чем с тобой. Она симпатичнее и знает больше сплетен.

Это была правда. Мария знала все о жизни богатых, знаменитых и печально известных людей и много времени посвящала тому, чтобы держать Джо в курсе событий.

— Я могу позвать ее к телефону, если хочешь, — сказал я.

Он рассмеялся.

— Нет, по несчастной случайности мне нужен именно ты. Вы с Марией собираетесь на вечер к Кассини?

— Да.

— У этого сукина сына любовницы красивее, чем у Джека! А он всего лишь модельер!

— Наверное, поэтому они и соглашаются спать с ним, как ты думаешь? Женщины готовы пойти на все ради мужчины, который способен сделать их красивее.

— Должно быть, так… Слушай, ты читал всю эту ерунду про Джека? Газеты пишут о нем так, будто он почти умер! — Он повысил голос. — Они списали моего мальчика!

Он не преувеличивал. Несмотря на все мои попытки убедить прессу, что Джек перенес самую обычную операцию, газетчики пронюхали, что он находится в тяжелом состоянии.

— Я сказал им, что это все ложь…

— К черту! Я хочу, чтобы они заткнулись , ты слышишь меня? Что ты собираешься предпринять?

По крикливым ноткам в голосе Джо я определил, что гнев его вот-вот перейдет в ярость. Меня это ничуть не пугало, но для него самого это было опасно.

— Что-нибудь придумаю, — мягко ответил я, пытаясь успокоить его. — Как только он чуть оправится, ему нужно будет заняться каким-нибудь серьезным делом, которое заинтересует общественность и привлечет внимание к его имени… — Мой ум усиленно работал. Мне нужно было придумать что-то, чтобы успокоить Джо. — А пока, думаю, было бы неплохо, если бы он начал писать книгу, — предложил я.

— Книгу?

Джо на мгновение замолчал. Он уважал книги, но к писателям относился без уважения. Сделав несколько лет назад для себя открытие, что люди интересуются книгами, он приложил все свои усилия, чтобы небольшую брошюрку, написанную Джеком об Англии, заново отредактировали и опубликовали. “Джеку не помешает, если издадут книгу, на которой будет стоять его имя”, — сказал он мне тогда и оказался прав. Даже Элеонора Рузвельт, которую Джо ненавидел (и Джек унаследовал от него это чувство), одобрительно отозвалась о книге Джека.

— А о чем будет эта книга? — подозрительно спросил он.

— Ну, например, о душевном подъеме. О людях, которые стали инвалидами, но не сломались. Де Уитт Уоллас оценил бы такую книгу, и ее наверняка напечатают в “Ридерз дайджест”.

— Только не о калеках! — рявкнул Джо.

— Что?

— Не надо писать о физических недостатках, о Рузвельте и его инвалидной коляске. Нам не нужно, чтобы читатели думали, будто Джек пишет об инвалидах, потому что он сам инвалид, ты что, не понимаешь?

Мне пришлось согласиться. Джо, как всегда, правильно оценивал ситуацию, хотя выражался слишком резко.

— Тогда это будет книга о мужестве, — сказал я. — Вот о чем ему нужно писать. О людях, которые совершили что-нибудь выдающееся и тем самым повлияли на ход американской истории. — Я понимал, что мои слова звучат как плакатный лозунг, но в моей профессии без таких слов не обойтись.

— Да. Вот это мне нравится, Дэйвид. Подбери для него издателя. Помнишь того парня, как его — Соренсен? Джеку нравится, как он пишет для него речи. Пусть напишет эту книгу за Джека, почему бы нет? Только без либеральных завихрений.

— Но написать надо побыстрее.

— Что ж, пусть поторопится, — решительно заключил Джо с уверенностью человека, который привык покупать писателей и требовать, чтобы они писали то, что угодно ему, не спрашивая их мнения. Его друг Джек Уорнер однажды сказал про сценаристов: “Писатели — продажные сволочи, и цена им — десять центов за десяток”. Джо придерживался того же мнения.

— Я все устрою, — пообещал я.

— Хорошо. Джеку пока не говори об этом. — Теперь, когда у нас был план действий, он несколько успокоился. — Я слышал, его в больнице навестила Мэрилин Монро. Она переоделась медсестрой! — Он расхохотался.

Я ничего не знал об этом и встревожился.

— О Боже, зачем же так рисковать?

Но Джо презрительно фыркнул. Когда дело касалось женщин, Кеннеди не думали об опасности, и Джо гордился этим.

— Будет тебе, Дэйвид, — сказал он. — Пусть развлекается. — Он помолчал. — Ему это не повредит.

7

— Что ж, снимаю перед ней шляпу . Она вернула Джека к жизни быстрее, чем все мы, вместе взятые.

Мы только что позавтракали — сам посол, Бобби и я — и сидели возле бассейна в доме Кеннеди в Палм-Бич. Бобби уже успел искупаться в океане, и мокрые плавки висели на нем мешком, волосы спутались и стояли торчком. Джо по утрам играл в гольф и поэтому был одет в белые брюки гольф, несколько удлиненные, какие носили еще до войны, клетчатые шерстяные носки и кашемировый свитер. Нам с Бобби не очень хотелось принимать участие в “заседании по выработке стратегии” — так Джо называл утренние беседы со своими друзьями и сыновьями, во время которых он только и делал, что брюзжал на весь белый свет, — но в данном случае мы не могли избежать этого. Джека уже выписали из больницы, и Джо попросил меня приехать, чтобы обсудить его будущее.

— Да, Мэрилин вернула ему интерес к жизни, это точно, — сказал Бобби. — Но согласись, он еще очень слаб.

— Не соглашусь, Бобби. Джека уже поставили на ноги.

— На костыли, — возразил Бобби. Он всегда был реалистом. — И, возможно, он всю жизнь будет ходить на костылях.

— Но он жив. Его выписали из больницы. Если потребуется еще одна операция, значит, ему придется снова лечь в больницу.

— Не знаю, сможет ли он вынести еще одну операцию.

— Он — мой сын. Он вынесет, если нельзя иначе. Он выздоровеет, Бобби. Я не желаю слышать эту упадочническую болтовню в моем доме. Ни от тебя, ни от кого другого. А ты что скажешь, Дэйвид?

— Я считаю, что попытка соединить две операции в одну была ошибкой, — ответил я. — Врачи тоже так считали. Они поддались на уговоры Джека, и вы тоже. В следующий раз не позволяйте ему принимать решения за врачей.

Джо снисходительно хмыкнул.

— Джек способен очаровать кого угодно, к нему неравнодушны даже птицы в небе. Он очаровал врачей, как же иначе, и медсестер тоже. — Он озорно улыбнулся. — А также и Мэрилин Монро.

— Да, наверное. — Чем больше я слышал о ее визите в больницу к Джеку, тем больший ужас я испытывал: ведь это могло окончиться громким скандалом в прессе. Мы с Бобби поспорили из-за этого, но он упорно не хотел признать, что был не прав, пригласив Мэрилин. Он никогда не сомневался в правильности своих действий и поступков, даже если ему требовалось перевернуть все факты с ног на голову, чтобы доказать свою правоту.

— Говорят, она выходит замуж за этого жидовского писателя? — сказал Джо. — К тому же он “красный”?

Мы с Бобби обменялись взглядами. Бобби испытывал благоговейный страх перед отцом и никогда не спорил с ним о подобных вещах, хотя терпеть не мог таких выражений. Поскольку среди присутствующих я был единственный “жид”, полагаю, мне надлежало бы возразить ему, но я уже давно смирился с тем, что такие выражения — неотъемлемая часть словарного запаса посла Джо Кеннеди. Однажды в споре с кем-то он назвал кардинала Лии, своего старого друга из Бостона, “глупым ирландишкой с замашками мещанина”, а Берни Баруха — “послом Рузвельта к старейшинам Сиона”.

Я не принимал это на свой счет. Джо Кеннеди принадлежал к поколению тех американцев, которые без смущения называют еврея жидом, негра — черномазым, ирландца — ирландишкой (и в данном случае это доказывало, что Джо не вкладывал в эти слова пренебрежительный смысл). Я же был из тех американских евреев, которым было известно высказывание Отто Кана: “Пока еврей с вами в комнате, он — еврей; как только он ушел, он — жид”. Поэтому, в отличие от Бобби, который, сидя в шезлонге, буквально кипел от бессильного гнева, я спокойно реагировал на подобные высказывания Джо.

Я догадывался, что посол выразился так специально, чтобы отомстить Бобби за его неверие в выздоровление Джека; он всегда так обращался со своими детьми. Только в отношении Джека он не позволял себе подобных выходок: Джек должен был баллотироваться в президенты, и, по мнению Джо, его нужно было ограждать от устаревших предрассудков даже в семейном кругу. Джек был свободен от многих предрассудков. Он принимал людей такими, какие они есть, ценил в них красоту, талант, ум; цвет кожи не имел для него никакого значения.

— Не понимаю, почему она хочет выйти замуж за такого человека, — продолжал Джо, все больше воодушевляясь. Думаю, в Миллере Старика прежде всего раздражало не то, что он еврей, а то, что он “красный”.

— Может быть, она любит его, — заметил Бобби.

— Она любит Джека , — оборвал его Джо. — Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Некоторое время мы сидели молча. Джо размышлял над человеческими слабостями — насколько мне известно, он мог анализировать свои поступки только в такой форме. Бобби молча пережевывал свое недовольство. Джо посмотрел на часы.

— Где шляется Джек? — спросил он.

— Он, наверное, плохо спал ночью, — ответил Бобби.

— О Боже, уже почти половина десятого! — Сам посол вставал рано и требовал, чтобы никто не опаздывал к завтраку. С этой целью он приказал повесить в каждой комнате своего дома электрические часы, которые показывали бы одно и то же время с точностью до секунды, — чтобы никто не смел объяснить свое опоздание, ссылаясь на часы.

Бобби покачал головой. Он не часто осмеливался перечить отцу, но, когда речь заходила о Джеке, он бросался защищать его, как свирепый, но преданный пес.

— Пусть поспит, — спокойно произнес он.

— Твоя мягкость только вредит Джеку, Бобби. Он не поправится, если будет постоянно жалеть себя.

— Ему нужно время, чтобы поправиться. И время у него есть . До начала серьезной схватки еще целый год.

— Я уже говорил тебе, Бобби. На выборах пятьдесят шестого года Джек баллотироваться не будет.

— Я знаю, — нетерпеливо возразил Бобби. — Но на съезде партии он должен иметь поддержку хотя бы делегации Массачусетса, иначе его будут воспринимать как дилетанта. Ты знаешь, как называют его люди вроде Маккормака? “Сенатор-повеса”, ты только представь!

Я не мог видеть глаза Джо — они были спрятаны за старомодными темными очками с круглыми стеклами в черепаховой оправе, — но лицо его вспыхнуло. Конгрессмен Джон Маккормак был одним из его врагов.

— К черту Маккормака! — злобно выговорил он. — Кто его слушает?

— Очень многие в Массачусетсе.

— Чепуха! Я понимаю, что ты хочешь сделать, Бобби, и я не позволю, слышишь меня? Ты хочешь, чтобы Джек ввязался в борьбу с кучкой бостонских бездельников и проституток от политики, таких, как Берк по прозвищу Луковица и Фредди Блип. Боже мой, и когда только ты усвоишь своей башкой, что он будет бороться за пост президента страны, а не за место в муниципальном совете?

Я понимал, что он всячески старается втянуть меня в этот спор, но меня спасло появление Джека, который наконец-то вышел из дома, ковыляя на костылях. Он был в белых шортах и старой тенниске, худой, как скульптура Джакометти.

Джек осторожно опустился на стул, который был сделан специально для него — с прямой деревянной спинкой и ровным сиденьем, — и стал безучастно смотреть на море, как будто оно находилось где-то далеко-далеко и ему никогда до него не добраться и не искупаться в нем.

— Кажется, здесь был всуе упомянут Берк по прозвищу Луковица? — спросил он, слабо улыбнувшись.

— Я просто наставлял Бобби на путь истинный, — сказал посол и тут же изменил тему разговора. — Как себя чувствует Джеки?

Джек пожал плечами.

— Она еще спит, — коротко ответил он.

Джеки никогда не поднималась рано, когда жила в Палм-Бич или в Хианнисе, или старалась подольше “отдыхать” после обеда. Она не любила участвовать в грубых играх семьи Кеннеди. Ей претили злое соперничество между сестрами Джека и Этель, отстраненная, холодная надменность Розы Кеннеди и вульгарная неделикатность посла, когда он начинал допрашивать ее о беременности. Всем в доме это было известно, и, как правило, ее оставляли в покое. Джеки, как и я, не испытывала страха перед Стариком, и, наверное, поэтому он проявлял к ней больше уважения, чем к остальным своим домочадцам, но она его не любила. Она знала к нему подход, что было неудивительно, ибо Джо во многих отношениях напоминал ее отца, Джека Бувье, которого все называли Черный Джек, — только в Черном Джеке было гораздо больше обаяния, и он совершенно не умел делать деньги; он даже не умел распорядиться тем капиталом, который у него был.

Джо безжалостно насмехался над светскостью Джеки, но не в ее присутствии. Думаю, он решил, что если Джеки не будет поднимать шума из-за многочисленных любовных связей Джека и родит ему наследника, то Джек сделал удачный выбор, женившись на ней. Она благоразумно воздерживалась — во всяком случае, на людях — от обсуждения поведения Джека, и даже Джо понимал, что она делает все возможное, чтобы забеременеть и родить ребенка.

Джек посмотрел на Бобби холодным, тяжелым взглядом, как бы с высоты своего положения старшего брата, приказывая ему молчать.

— Что ж, — начал он, — в мои планы не входит ввязываться в эти идиотские склоки в Массачусетсе.

— Конечно, нет! — Джо посмотрел на часы. — Я свое мнение высказал. И теперь буду наблюдать со стороны, как Джек расправляется с Берком, а Бобби — с профсоюзами.

Бобби бросил угрюмый взгляд на отца.

— Я не собираюсь расправляться с профсоюзами.

— До меня дошли кое-какие слухи. Я ведь живу не на другой планете. Этот парень, Молленхофф, немало рассказал тебе о профсоюзе водителей.

— Возможно, — нехотя согласился Бобби.

— Для Молленхоффа это больной вопрос. Коммунистов в профсоюзе водителей нет — для меня это совершенно ясно. Этот профсоюз сделал гораздо больше, чтобы добиться переизбрания Рузвельта в 1944 году, чем все остальные профсоюзы АФТ и КПП, вместе взятые. А он потом пел им дифирамбы у них на съезде…

Бобби все это знал, но для него это не имело значения.

— Теперь они превратились в настоящих бандитов, — резко произнес он.

Посол умоляюще посмотрел на меня. Я пожал плечами. Я тоже знал, что профсоюз водителей превратился в гнездо вымогателей и бандитов. Бек был беспринципным, тщеславным и самодовольным чудовищем, которого давно пора было поставить на место; из-за своей жадности и самовлюбленности он потерял всякое чувство меры. Хоффа относился к другому типу людей — он был массивный, как те грузовики, на которых ездили члены его профсоюза, злой, проницательный и умел ненавидеть даже сильнее, чем Бобби.

— Этот профсоюз насквозь погряз в коррупции, тут уж ничего не скажешь, — произнес я. — Думаю, Джордж Мини и его окружение будут рады, если водителей выведут на чистую воду, хоть они и любят говорить о профсоюзной солидарности.

— Ты уже все продумал, не так ли? — саркастически заметил Джо.

— Это дело привлечет всеобщее внимание, — вставил Джек. Его голос был усталым.

— Борьба с Беком принесет Джеку много очков, — продолжал я. — И Бобби тоже.

Посол посмотрел на меня, как бы говоря: “Это я уже слышал” , но я знал, что ему глубоко безразлично, какого противника выберет Джек для своего расследования, главное — найти такого противника. Главное — чтобы Джек начал активно действовать и чтобы об этом писала вся пресса в доказательство того, что он жив и здоров. Джо доверял моему чутью, а инстинктам Бобби — еще больше, хотя и спорил с ним о том, должен ли Джек бороться за поддержку организации демократической партии штата Массачусетс.

— Я согласен, что Бек — это очень выгодная цель, — сказал Джо, провернув в своем уме все “за” и “против”. — Но ведь он будет отбиваться. И Хоффер тоже.

Он неправильно произнес фамилию Хоффы, но Бобби не стал поправлять отца.

— Пусть, — ответил он. — Мы им покажем, что такое настоящая драка.

— Гм… — Джо бросил предостерегающий взгляд на Джека.

Я достаточно давно был знаком с Джо и понял этот взгляд как предупреждение: Джеку следовало проследить, чтобы в пылу схватки Бобби не зашел слишком далеко. Несмотря на то что Джек неважно себя чувствовал, он понял его взгляд и кивнул.

Джо со вздохом поднялся.

— Пусть будет так, — сказал он. — Это будет на твоей совести, — добавил он; было непонятно, кого из нас троих он имел в виду. — Я иду играть в гольф. — Он направился к воротам, где его ждала машина. — Возможно, я буду обедать в клубе, — предупредил он. — Не ждите меня.

Некоторое время мы сидели молча. После ухода Джо всегда возникало ощущение какого-то вакуума.

— Как же, “буду обедать в клубе”, — насмешливо произнес Джек. — Он нашел себе девочку в Палм-Бич. К ней он и поедет после игры.

— Правда? — спросил я. — И кто она? — Я заметил, что Бобби как бы оцепенел; щеки его покраснели от смущения. Он боготворил своего отца и не любил, когда в его присутствии обсуждали человеческие слабости Джо.

Джек более реально смотрел на такие вещи.

— Она — полногрудая блондинка с фигурой в форме бутылки. Ей уже за сорок, имеет симпатичный небольшой домик в уединенном месте, сразу же за “Брейкерс”. Я слышал, что она… э… не живет со своим мужем. Приятная дама, между прочим. Если бы она не спала с отцом, я бы и сам подкатился к ней… Дай Бог всем нам быть такими же бодрыми в шестьдесят семь лет.

Настроение у него испортилось. Здесь, в Палм-Бич, он чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Джеки постоянно находилась рядом с ним. Может быть, впервые в жизни он принадлежал только ей, и я подозреваю, что именно по этой причине — из-за невозможности изменять своей жене — он и взялся писать книгу “Черты мужества”. Он работал над ней каждый день. Тед Соренсен снабдил его необходимыми материалами и сделал некоторые наброски, и Джек теперь переделывал эти наброски в книгу собственного сочинения. Он повернулся к Бобби.

— Отец прав, — сказал он. — Бек не сдастся без боя.

На лице Бобби появилось упрямое выражение — никто не мог изобразить упрямство лучше него.

— Пусть. Он мерзавец. Выродок, продавший себя и весь свой профсоюз гангстерам.

— Да, это так. Но он крепкий орешек.

— Я люблю крепкие орешки.

Джек улыбнулся. Он знал, каким дерзким и бесстрашным был Бобби и как ошибались те, кто недооценивал силу его характера.

— Ну что ж, — сказал он, немного помолчав, — если ты собираешься свернуть кому-то шею, думаю, Дэйв Бек — неплохой вариант. И Хоффа тоже.

Бобби поднялся и направился к дому. Он был похож на школьника. Мы с Джеком сидели некоторое время молча, прислушиваясь к шуму фонтанчиков, разбрызгивающих воду на газон.

— А ты что скажешь, Дэйвид? — спросил Джек. — Это останется между нами. Ведь это ты натравил меня на профсоюз водителей.

— Я тоже предупреждал тебя, что это опасно. Просто так ничего не дается.

— Не мудри, Дэйвид. Лучше скажи, насколько это опасно.

— Вряд ли они предпримут что-нибудь серьезное против сенатора США или против его брата. Если ты это имеешь в виду.

Сегодня я понимаю, что был очень наивным, но тогда все мы были такими. Я ошибался, бросая вызов мужеству Джека. Он выпятил подбородок, и его челюсти сжались сами собой.

— Я не боюсь ни Бека, ни Хоффу, ни их друзей, Дэйвид. Запомни это.

— Я и не говорю, что ты их боишься.

— Однако мне хочется знать, насколько глубоко нам придется копать. Вот ты свел Бобби с Молленхоффом, тот снабдил его информацией о всех преступлениях в профсоюзе водителей, и Бобби не терпится броситься в бой… Возможно, это как раз то дело, которое мне нужно. Только вот неизвестно, что мы раскопаем в ходе расследования. Итак, мы хотим вывести на чистую воду Бека и Хоффу? А что нам делать с мафией? Я хочу знать ответы на все эти вопросы, прежде чем мы начнем действовать.

Джек был смелым человеком, но его смелость не была безрассудной. Бобби был борцом за справедливость, а Джек просто хотел быть героем в глазах прессы. Для этого ему нужна была цель — такое дело, благодаря которому он смог бы во всеуслышание объявить, что хорошие парни, то есть братья Кеннеди, победили.

— Посади Бека за решетку, — сказал я. — Если тебе это удастся, ты станешь героем в глазах общества, АФТ—КПП и Джорджа Мини. Добейся, чтобы твое имя связывали с какой-нибудь серьезной реформой трудового законодательства, раз уж ты будешь заниматься профсоюзами, и тогда на съезде пятьдесят шестого года ты станешь главным претендентом на пост вице-президента.

— Я вовсе не хочу быть вице-президентом.

— Ладно. Но у тебя будет возможность отказаться от этого поста, когда тебе его предложат. Так даже лучше.

Он задумчиво глядел куда-то вдаль. Это был заманчивый план, но я видел, что он все еще колеблется.

— Допустим, мы посадим Бека, — произнес он. — А как насчет Хоффы? Он наверняка еще опаснее.

— О Хоффе будешь думать после того, как расправишься с Беком. А может быть, им займется кто-нибудь другой. Нам известно, что Бек строит себе особняк на профсоюзные деньги. Для Бобби он — самая удобная цель.

— Гм… — Джек все еще сомневался. — А как быть с мафией?

— На этот вопрос я не могу ответить, Джек, — честно признался я.

— А ты можешь это выяснить?

— Может, и могу.

— Попытайся. Ради меня. В конце концов, эта блестящая идея принадлежит тебе. Мне нужно верное дело, Дэйвид. Чтобы все было четко и ясно, и без сюрпризов. Если эта затея грозит большими неприятностями, можно придумать что-нибудь другое. Черт побери, у нас уйма времени до шестидесятого года, верно? Я хочу знать абсолютно точно, во что мы ввязываемся, ясно?

— Ясно. Хотя выяснить это не так-то легко.

— Я твой должник, Дэйвид.

Я махнул рукой. Я считал себя другом Джека и всей их семьи. Я всегда готов был помочь ему, — видит Бог, его отец немало помогал мне в прошлом. Когда-нибудь, когда Джек будет президентом, возможно, мне придется попросить его о чем-нибудь, но это будет потом. Я всегда мечтал стать послом США в Великобритании. Я считал, что хорошо справился бы с этой работой, но сейчас не стоило говорить на эту тему. Кроме того, я был уверен, что Джек догадывается о моем желании. Будучи умным политиком, он чувствовал, какие амбициозные чаяния скрываются в душах других людей, и ему не нужно было выспрашивать их об этом.

— Действуй осторожно, Дэйвид, — предупредил он. — Бобби ничего не должен знать.

Надо сказать, что просьба Джека была вполне обоснованна. В конце концов, искусство пропаганды и рекламы заключается в том, чтобы представлять людей и товары в более выгодном свете, чем они есть на самом деле, — если бы все были честными и добродетельными, моя работа была бы просто не нужна. Я много лет работаю в рекламном бизнесе, и среди моих клиентов были лидеры профсоюзов, владельцы казино в Лас-Вегасе и на Кубе, звезды эстрады, владельцы ипподромов, и зачастую мне приходилось создавать “красивые легенды”, как принято выражаться, по поводу их связей с мафией или же скрывать эти связи. Главари мафии тоже беспокоились о своем “лице” и делали все возможное, чтобы представить членов своих организаций людьми честными, респектабельными, по-старомодному добродетельными, хотя пока за дело не взялся Марио Пьюзо, им это никак не удавалось.

Время от времени мне тоже приходилось иметь дело с представителями мафии, и я быстро завоевывал их уважение в основном потому, что умел держать язык за зубами, когда в том была необходимость, никогда не обещал того, что было не в моих силах, и не лебезил перед ними. Со временем я познакомился со многими главарями мафии — с Лючиано, который был мне симпатичен; с Костелло, который мне совсем не нравился; с Лански, с которым я часто встречался во Флориде (он был самым умным из них) и с Моу Далицем из Лас-Вегаса (этот был истинный джентльмен).

Я не считаю, что подобные знакомства бросают на меня тень. Эти люди никогда не просили меня о чем-нибудь бесчестном, да я и не согласился бы ради них преступить закон. Как бы то ни было, бизнес зачастую граничит с незаконной деятельностью, и многие “легальные” бизнесмены, которые были моими клиентами или с которыми мне приходилось работать, такие, как, например, Говард Хьюз и Пол Гетти, представляются мне сегодня более безнравственными, чем боссы “мафии”.

Отец Джека знал об этих моих связях. Джек тоже о них догадывался и нередко проявлял любопытство — слово “мафия” производило на него магическое действие: он был склонен преувеличивать силу и влияние этой преступной организации. Джо знал истинную цену мафиози, знал, что они уличные хулиганы, охотящиеся на тех, кто не может дать им отпор, и использующие человеческие слабости в своих интересах. Джеку они казались зловещими и в то же время романтичными. Он, конечно, жестоко ошибался, а я, к моему стыду и к несчастью для Джека, даже пальцем не пошевелил, чтобы разубедить его.

— Поверь мне, Джек, — сказал я, — осторожность для этих ребят превыше всего. Попробую что-нибудь сделать.

— Хорошо. Спасибо, Дэйвид. Ты настоящий друг.

— Но учти: если мы попросим их о помощи, они потребуют что-нибудь взамен.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— А что они могут потребовать?

— Не знаю.

— Если они потребуют расплатиться деньгами, мы на это не пойдем. Это невозможно.

— Деньги им не нужны. Настоящие мафиози играют в открытую. Если они обещают что-то сделать, они это сделают. Но и ты должен быть готов выполнить свои обещания.

— Это понятно, — ответил он, но я видел, что он не отнесся серьезно к моему предостережению. Если Джек кого-то и боялся, так это только своего отца. Может быть, еще Джеки. Я должен был втолковать ему, насколько опасно иметь дело с мафией, но он выглядел таким измученным и усталым, что я не решился продолжить разговор, да он и сам изменил тему. Я тогда совершил непростительную ошибку.

— Боже мой, — произнес он, — как я устал сидеть без дела…

— Чем ты здесь занимаешься?

— Схожу с ума от безделья. Работаю над этой проклятой книгой — благодарю за эту блестящую идею, Дэйвид! Когда закончу, опять отдамся в руки врачей. Надо делать еще одну операцию.

Он на мгновение закрыл глаза, как бы отгоняя от себя всякие воспоминания о боли и неподвижности, которые ему опять предстоит пережить. И кто мог винить его за это?

— Вчера звонила Мэрилин, — объявил он.

— Сюда?

— Слава Богу, Джеки в это время купалась в море.

— Как у нее дела?

— Ну, ты же знаешь Мэрилин. Спрашивала, стоит ли ей выходить замуж за Миллера или не стоит. Как будто я могу ей тут посоветовать. Конечно, скорее всего этот брак — ошибка. С другой стороны, почти любой брак можно назвать ошибкой, верно?

Я кивнул. Я знал, что для него это больной вопрос.

— Она хотела приехать сюда, чтобы… э… увидеться со мной.

— Еще одна ошибка.

— Да. Хотя мысль интересная. Мне показалось, она не очень расстроилась, когда я объяснил ей, что ничего не получится. Она рассказала мне про Актерскую студию и про парня, который там заправляет, как его зовут?

— Ли Страсберг.

— Вот-вот. По-моему, сейчас у нее неплохое настроение. Во всяком случае, она довольна своей работой. Сказала, что сумеет поставить меня на ноги за пять минут! Сообщила также, как она это сделает! — Он рассмеялся.

На мгновение я почувствовал, как у меня внутри все бешено задрожало от зависти. Я представил, как пышные белые бедра Мэрилин заключают в объятия Джека.

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Как ты думаешь, у меня могут возникнуть проблемы из-за Мэрилин?

Я прокашлялся. Вообще-то говоря, я был уверен, что Мэрилин представляет для Джека не меньшую опасность, чем Бек и Хоффа — для Бобби.

— Ты же знаешь, как говорят, Джек: никогда не путайся с женщиной, у которой проблем больше, чем у тебя самого.

Мне показалось сначала, что Джек разозлился на меня, но он вдруг закинул голову и расхохотался. Таким веселым я его уже давно не видел.

— Ох, Дэйвид, — выговорил он, хватая ртом воздух. — А с другими женщинами и путаться не стоит!

8

Она пыталась сосредоточиться на том, что Милтон говорил ей о Ларри Оливье, который для нее был сэр Лоренс Оливье, величайший актер всего англоязычного мира.

Где-то в глубине души она чувствовала, что, в каких бы розовых красках ни расписывал Милтон ее будущего партнера, ей не суждено подружиться с Лоренсом Оливье. Милтон показал ей несколько фильмов с участием Оливье, но от этого она расстроилась еще больше — выяснилось, что она почти не понимает его речь.

Ей больше нравилось думать о том, что она будет сниматься у Джошуа Логана в фильме “Автобусная остановка”, — сначала ей предстояло работать над этим фильмом. Роль Шери была ей понятна, и, по крайней мере, Логан, с кем она уже встречалась раньше, говорил на том же языке, что и она, и о нем уважительно отзывались в Актерской студии.

— Ты не говорил мне, что сэр Оливье собирается сам ставить фильм, — сказала она.

— Не сэр Оливье, — уже в сотый раз поправил ее Милтон, — а сэр Лоренс. В том-то все и дело , что Ларри хочет ставить этот фильм. Поэтому нам и удалось заполучить его.

— Я думала, он согласился, потому что ему нужны деньги.

Он закатил глаза.

— И поэтому тоже. Он уже ставил фильмы, и неоднократно.

— Но он не ставил фильмы с моим участием, Милтон. И к тому же мы платим ему моими деньгами, разве нет?

На лбу у Милтона выступили капельки пота.

— Ну да, нашими, — согласился он.

— В основном моими.

Он вздохнул.

— В основном твоими, так и быть.

— Я просто пытаюсь расставить все на свои места, понимаешь? Если это мои деньги, я хочу быть в курсе всего. И я хочу, чтобы все делалось по-моему, а не так, как заблагорассудится сэру Оливье. В конце концов, я плачу ему, и он должен это понимать? Верно?

— Верно.

— Милтон? А ты уверен , что он поймет?

— Я постараюсь разъяснить ему, Мэрилин. Не беспокойся.

Но она все же беспокоилась. Ее начинало раздражать, что Милтон и Эми в последнее время только и говорили: “А вот Ларри…”, “А вот Вивьен…”. Милтон должен был заботиться о ее чувствах, а не об Оливье, и тем более не о Вивьен Ли, — и все потому, что Вивьен играла с Оливье в спектакле “Принц и хористка”; ее роль — роль Элси — Мэрилин предстояло сыграть в фильме.

— И еще, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: она говорит серьезно. — Я разговаривала с Полой Страсберг. Она будет работать у нас.

Милтон изобразил непонимание.

— Пола? Страсберг?

— Из Актерской студии.

— А, жена Ли, ну да. Гм… и чем она будет заниматься, Мэрилин?

— Она будет моим наставником по актерскому мастерству, детка.

— Гм. В чем будет заключаться ее работа, Мэрилин?

— Она будет ездить со мной на съемки и помогать мне играть. Слушай, Милтон, для меня это очень важно. Ли и Пола никогда не делали этого ни для кого, даже для Марлона и Монти. Честно говоря, я не думала, что Пола согласится. Ли — гений, а Пола — проводник его учения или последователь, понимаешь? — Она видела, что ее сообщение совсем его не обрадовало. — Пола — настоящий профессионал, — продолжала она. — Она понимает меня лучше, чем я сама. Если она велит мне выпрыгнуть из окна, я, не задумываясь, сделаю это — и уверена, что полечу.

Она вытянула в стороны руки, чтобы наглядно показать, как она полетит, задев при этом несколько своих фотографий, которые упали на пол. Все стены мастерской были увешаны ее фотографиями; хотя Милтон и стал компаньоном и продюсером Мэрилин, он продолжал фотографировать ее по нескольку раз в день.

— Гм, это замечательно, — пробурчал Милтон, бросив нервный взгляд по сторонам, как будто оказался запертым в комнате с сумасшедшей. — Ты говорила об этом с доктором Крис?

Марианна Крис была ее новым психотерапевтом. Ее рекомендовали Мэрилин Ли и Пола Страсберги. Они считали, что каждый, кто хочет освоить их метод, должен брать сеансы психотерапии, — об этом она ничего не сказала Милтону.

— Марианна согласна, — коротко ответила она. — Она полностью поддерживает эту мысль.

— Ты что, в самом деле собираешься взять Полу в Англию ?

— Конечно, радость моя. Куда я, туда и Пола. — Она сомкнула указательный и средний пальцы, показывая, как это будет.

— Знаешь, Ларри это может не понравиться.

— Тогда придется напомнить Ларри, кто оплачивает все счета, Милтон.

Он пожал плечами.

— А если он все равно будет возражать?

— Тогда пусть убирается к черту.

Последовала длительная пауза. Милтон пытался осмыслить неожиданно открывшиеся новые черты в характере Мэрилин.

— Хорошо, — согласился он, подчиняясь судьбе. — Значит, Пола работает у нас. Сколько мы ей должны платить?

Она бросила на него холодный взгляд.

— Сколько мы платим за ту старинную мебель, которую ты купил за счет компании?

Он удивленно поднял брови и печально улыбнулся.

— Милтон, запомни: возможно, я и похожа на белокурую глупышку, но я совсем не глупышка.

— Ясно. — Когда-то он считался самым тщедушным мальчишкой на улицах Бруклина и поэтому был вынужден постоянно доказывать свое “я”. Ему были известны все трюки — что называется, жизнь заставила, — но, если удача отворачивалась от него, он это четко понимал.

— Я все устрою, — сказал он.

— Это надо сделать немедленно, до того как я уеду в Лос-Анджелес. Пола должна быть со мной на съемках “Автобусной остановки”. — Она твердо посмотрела ему в лицо. — И не скупись, Милтон, — добавила она.

— Vey iz mir.

— Так-то лучше. — Бросив взгляд на часы, она издала пронзительный вопль. Она редко носила часы, потому что любые часы, даже самые дорогие, мгновенно останавливались у нее на руке, словно в ней был некий магнит, который блокировал движение стрелок. — Ой, мне пора! — воскликнула она. — Я опаздываю.

— Куда опаздываешь?

Она чуть было не сказала, что у нее назначено свидание с Джеком в отеле “Карлайл”.

— Опаздываю в парикмахерскую, — помедлив, ответила она, кляня себя за то, что не может убедительно солгать. — Мне нужно переодеться. Уже почти два. Можно я воспользуюсь твоей машиной?

— Моя машина всегда к услугам моих гостей.

Она засмеялась, открывая дверь.

— Милтон, радость моя, мне нравится быть твоей гостьей.

9

Если вы не любите азартных игр, в Лас-Вегасе вам будет скучно, но я приехал туда не развлекаться. Мне нужно было поговорить с Моу Далицем по поручению Джека.

Морис (Моу) Далиц, выходец из знаменитой детройтской преступной организации под названием “Багровая банда”, получил известность и заработал капитал в период сухого закона. В отличие от большинства гангстеров еврейской национальности, которые жестоко враждовали с разрастающейся сицилийской мафией, он разумно решил сотрудничать с итальянскими мафиози.

В те времена Моу закупал спиртные напитки на заводах, расположенных на территории Канады недалеко от границы с США. Эти заводы принадлежали Джо Кеннеди, который владел ими через подставных лиц. Потом Моу переселился в более теплый климат, на Западное побережье США. Как раз в это время Джо Кеннеди купил за бесценок киностудию “РКО”, и, конечно, эти два человека, недавно переехавшие в Калифорнию с востока США, время от времени негласно оказывали друг другу некоторые услуги, а я у них был посредником. Моу имел возможность попросить Вилли Биоффа не проводить забастовок в “РКО”, а Джо всегда мог договориться со своим старым другом Уильямом Рандольфом Херстом, чтобы имя Далица не упоминалось в газетах.

В итоге Моу добился на Западном побережье больших успехов, чем Джо, а позже стал одним из отцов-основателей Лас-Вегаса. В отличие от многих мафиози, он был человеком богатым, имел много денег, которые мог вложить в дело. Он был единственным из главарей крупных преступных организаций, кто, занимаясь нелегальным ввозом спиртных напитков в страну во время сухого закона, открыто указывал свои доходы в налоговых декларациях. Он мудро рассчитал, что, если будет платить налоги с доходов от своего нелегального бизнеса, его не посадят в тюрьму за незаконные операции. Он построил гостиницу “Дезерт Инн” и вскоре стал предводителем владельцев казино; местная пресса называла его Мистер Лас-Вегас. Именно Моу заставил городские власти проложить тротуары (хотя другие владельцы игорных домов считали неразумным давать игрокам возможность выходить на улицу во время игры, чтобы прогуляться) и соорудил первую площадку для игры в гольф, хотя поначалу эта идея казалась нелепой. Он считал, что казино — это не просто “помещение на верхнем этаже гостиницы, где несколько парней играют в покер”.

И именно Моу организовал на первом этаже своего казино шоу-программу, пригласив выступать в ней знаменитых артистов, чтобы придать незатейливому бизнесу выкачивания денег из карманов людей ореол блеска и очарования. Постепенно он стал своего рода перекидным мостиком между новым поколением гангстеров Чикаго и Среднего Запада (это такие люди, как Тони Аккардо, который унаследовал империю Аль Капоне, и Сэм Джанкана, который в результате кровавой борьбы стал преемником Аккардо) и звездами эстрады, крупными банкирами и политическими деятелями, без которых его бизнес не мог бы развиваться и процветать.

Моу никак не соответствовал сложившемуся представлению о главаре мафии как о полуграмотном уголовнике с перстнем на мизинце. Это был симпатичный мужчина пятидесяти пяти лет, плотного телосложения, с задумчивыми, проницательными глазами, резкими чертами лица (в профиль он был похож на Дика Трейси), всегда одетый в аккуратно отглаженный строгий костюм. У него были длинные пальцы, как у пианиста. Ходили слухи, что вот этими самыми пальцами он однажды задушил человека в подсобном помещении гриль-бара на окраине Детройта, но это было очень давно, да и немного найдется в Лас-Вегасе крупных бизнесменов, которые в свое время не совершили нечто подобное. Некоторые и по сей день не гнушаются такими поступками.

Мы договорились встретиться с ним в ресторане гостиницы “Дезерт Инн”. Он ждал меня, сидя на диване в центре зала. Метрдотель подвел меня к нему, словно кардинал, представляющий знатного гостя папе римскому, и, когда я сел, протянул мне меню в темно-красной с золотом обложке, размером с газету “Нью-Йорк тайме”, но Моу жестом показал, что меню не нужно.

— Повар знает, что нам приготовить, Фрэнки, — сказал он. Он говорил так тихо, что приходилось напрягать слух, чтобы понять его. — Ты доволен обслуживанием в гостинице, Дэйвид? — спросил он.

— Все отлично, — ответил я. В те дни Лас-Вегас еще не достиг пика вульгарности, что впоследствии сделает его знаменитым, но уже тогда он славился своей пышностью. Меня поселили в просторном фешенебельном номере с видом на пустыню. Ванная была выложена мрамором, огромная кровать вполне подошла бы для оргий в древнеримском стиле. На столике стояли вазы с фруктами и шампанское. В номере было много цветов.

— Я дал указание, чтобы денег с тебя не брали, — сказал Моу. — Если захочешь поиграть, в казино на твое имя внесен аванс.

— Незачем было так беспокоиться.

— Mi casa — su casa[4], как здесь говорят, Дэйвид. Отдыхай в свое удовольствие. — Перед нами на серебряной подставке стояла откупоренная бутылка “Хаут-Брион” 1947 года — Моу знал, что это мое любимое вино. Он не так давно научился разбираться в винах и даже уговорил Генри Суле, владельца ресторана “Ле Павильон” в Нью-Йорке, уступить ему своего метрдотеля, знающего толк в винах, чтобы тот заботился о его сокровищах.

Он наполнил бокалы, одобрительно втянул носом винный аромат, с наслаждением сделал маленький глоток, затем поднял свой бокал.

— Жизнь — хорошая штука, друг мой, — сказал он. — А ты доволен своей жизнью?

— Доволен.

— Я слышал, дело твое процветает.

— Не жалуюсь.

Он кивнул с серьезным видом. Хороший бизнес — серьезное дело; о нем так просто не говорят.

— Я заказал простую пищу, — объявил он. — Попросил повара приготовить для нас салат “Цезарь”, говядину на косточке — вкуснее ты еще никогда не пробовал, поверь мне, — и запеченный картофель.

— Замечательно, Моу. — Я не кривил душой. В Лас-Вегасе умеют готовить говядину, а Моу поставляли хорошее мясо. Несколько лет назад он установил свое влияние над профсоюзом мясников Кливленда, уничтожив конкурентов.

Принесли салат. Мы с Моу вели разговор о прежних временах, причем старались не болтать лишнего. Моу еще не успел спросить, что привело меня в Лас-Вегас, а нам уже подали мясо. Оно оказалось вкусным, как он и обещал.

— Мне нужна кое-какая информация, — перешел я к делу.

Глаза Моу сразу же утратили свое задушевное выражение. Но он кивнул головой, и я продолжал.

— Мне бы хотелось задать несколько вопросов о профсоюзе водителей.

— О профсоюзе водителей? — Он покачал головой. — И что это за вопросы?

Я наклонился к нему поближе.

— Ты знаешь Джека, сына Джо Кеннеди?

— Сенатора?

— Да.

Он кивнул, в глазах появилась настороженность. У Моу были обширные политические связи, как с местными политиками, так и с деятелями государственного масштаба, и некоторые сенаторы западного региона страны были многим обязаны ему, в том числе, по слухам, и Линдон Джонсон. Во всем, что касалось политики, Моу обладал великолепной памятью, как у слона.

— Отец Джека Кеннеди достаточно знает о профсоюзе водителей. Значит, Джек хочет узнать что-то еще? — спросил Моу. — Если он не станет их трогать, возможно, они отдадут за него свои голоса. Он католик, как и многие из них; он ирландец — с этим тоже все в порядке; и он — герой войны, а это им нравится. Он не “красный”, не то что этот деятель Стивенсон… И, кстати, водители раньше всегда поддерживали демократов.

— Я знаю, — быстро вставил я, пока он не вспомнил Рузвельта и его выступление на профсоюзном съезде. — Но Бобби будет главным обвинителем в подкомиссии Макклеллана, а Джек сам входит в состав комиссии, и они постоянно только и слышат: “Бек сделал то…”, “Хоффа сделал это…”. Эти ребята, должно быть, окружены доносчиками…

Я увидел на лице Моу выражение неодобрения.

— Не нужно имен, — прошептал он.

Я извинился. У каждой профессии свои законы, а деятельность Моу не позволяла ему ни на шаг отступать от них.

— Я хочу сказать, — продолжал я, — что все пытаются натравить Бобби на профсоюз водителей. Джек обеспокоен. У них там действительно не всё чисто? И как лидеры профсоюза отреагируют на то, что их деятельность будут проверять?

Моу скорчил гримасу.

— Не все чисто ? А как ты сам-то думаешь? Конечно, там полно всяких нарушений.

Моу расправился с мясом. Сделав последний глоток вина, он распорядился, чтобы принесли два кофе. Оглядев зал, он остался доволен. Почти за каждым столиком сидели денежные клиенты казино и длинноногие блондинки, от которых трудно было оторвать взгляд.

— Если сын Джо собирается раскручивать профсоюз водителей, желательно, чтобы у него кишка была не тоньше, чем у его отца. А может быть, и крепче.

— Думаю, с этим проблем не будет, — ответил я, похолодев. В отличие от многих гангстеров, Моу обычно выражался более или менее литературно. И если уж он сказал, что у Бобби должны быть крепкие кишки, значит, дело серьезно.

Впервые меня охватило чувство, что я, возможно, втягиваю Джека в более опасную игру, чем он предполагал. По лицу Моу я понял, что мои вопросы — неподходящая тема для послеобеденной задушевной беседы двух старых друзей. Меня охватил страх.

Вопросы, которые я задал, задели за живой нерв. Лучше бы я ничего не спрашивал, но, как известно (а Джеку в этом еще предстояло убедиться), слово — не воробей. Мне следовало бы тут же сесть в самолет, лететь к Джеку и сказать ему, чтобы он выбросил эту затею из головы. Я должен был бы сказать, что в этом море полно акул-людоедов. Если бы передо мной сидел не Моу Далиц, а кто-то другой, я бы немедленно ушел из ресторана, наскоро извинившись, но Моу был мне симпатичен, я дорожил его добрым отношением ко мне, и только поэтому я не ушел.

Размышляя над этим много лет спустя, я понимаю, что тогда загнал в ловушку и себя, и Джека. Своими вопросами о профсоюзе водителей я возбудил интерес мафии к фигуре Джека Кеннеди. Даже если бы я не пренебрег тогда своим чутьем (и не подавил охвативший меня страх), а сразу улетел бы из Лас-Вегаса, главари мафии все равно не оставили бы меня в покое. Им нужно было знать, чем они могут помочь молодому сенатору из Массачусетса — и, что более важно, чем он может быть полезен для них .

— Если тебе нужна информация о профсоюзе водителей, ты должен встретиться с одним парнем, — сказал Моу. — Он знает больше, чем я.

— Где его найти?

— Он сейчас в Лас-Вегасе.

— Ты можешь устроить мне встречу с ним?

— Конечно, — ответил он несколько легковесно. — Ты играешь в гольф?

— В гольф? Довольно редко.

— Нужно играть чаще, Дэйвид. Наслаждайся жизнью! Ты еще молод, тебе нельзя так много работать. Что касается меня, я плаваю, играю в гольф, когда не очень жарко, хожу на теннисный корт. У меня тот же размер брюк, что и в двадцать лет. — Он так близко перегнулся ко мне через столик, что я ощутил его дыхание на своем лице. — Интересующее тебя лицо назначит тебе встречу на площадке для игры в гольф.

— Почему?

Моу был слегка раздражен.

— Потому что он любит разговаривать с людьми на свежем воздухе, а не в помещении, ясно? В этом случае можно не бояться, что где-нибудь подложили микрофон или какое другое подслушивающее устройство, ведь так?

— Как я найду его?

Моу щелчком пальцев подозвал метрдотеля. Он принес два бокала с коньяком и подогрел их на горелке — похоже, так было заведено в Лас-Вегасе и Майами. Моу вытащил из нагрудного кармана две сигары “Монтекруз” и протянул одну мне.

— Он сам найдет тебя, Дэйвид, — сказал он. — Не беспокойся.

Подняв трубку, я услышал скрипучий голос, который в старомодных выражениях сообщил мне, что завтра в половине одиннадцатого утра я должен спуститься в вестибюль, где меня будут ждать.

Я сразу же заметил того, кто меня ждал. Он стоял возле крайнего стола — невысокий полноватый молодой человек в мешковатом летнем костюме, темных очках и мягкой шляпе. В вестибюле работали кондиционеры, но этот парень весь взмок от пота. Когда он повернулся в мою сторону, я сразу понял, что под пиджаком у него пистолет. В этом не было ничего особенного. В те дни в Лас-Вегасе вооруженных людей было гораздо больше, чем людей без оружия. Кроме того, этот парень не был похож на головореза — скорее, на мальчика на побегушках, подумал я. Мы пожали друг другу руки, и это рукопожатие подтвердило мое первое впечатление. Рука у него была вялая и потная. Меня охватило чувство омерзения, и я с трудом подавил желание вытереть руку носовым платком.

— Господин Леман? — спросил он сиплым голосом; у него был нью-йоркский акцент.

Я кивнул.

— Вы не взяли с собой клюшку?

— К сожалению, нет. — У меня не было и спортивного костюма для игры в гольф. Я был одет в серые широкие брюки из фланели, мокасины и рубашку с засученными рукавами и расстегнутым воротом.

Мы вышли из гостиницы. На улице стояла невыносимая жара, солнце палило нещадно. Он открыл передо мной заднюю дверцу “кадиллака”, а сам сел за руль и включил на всю мощность кондиционер.

— Здесь отличный климат, правда? — спросил он.

Я кивнул. У него был раздражающе заунывный пронзительный голос. Рядом со мной на сиденье лежала газета. Я взял ее в руки, чтобы положить конец разговору.

Несколько минут мы ехали по пустыне, затем свернули на дорогу и въехали на знаменитую площадку для гольфа, которую построил Моу Далиц, — символ торжества человека над природой. Это все равно что соорудить площадку с восемнадцатью лунками посреди Сахары: чтобы поддерживать эту площадку в приличном состоянии, ее нужно было поливать двадцать четыре часа в сутки. Мы вышли из машины и, минуя здание клуба, направились прямо на площадку, где нас ждал пожилой мужчина, невысокий, широкоплечий. Одет он был подчеркнуто небрежно, как одеваются люди, находящиеся на отдыхе; в руках он держал клюшку для гольфа.

— Ред, — сказал парень, который привез меня, — вот человек, которого ты хотел видеть.

Теперь я понял, к кому меня привезли. Это был Пол Дорфман по прозвищу Ред (Рыжий), ближайший помощник Сэма Джанканы. Дорфман уже много лет являлся главой профсоюза мусорщиков. Его предшественник на этом посту — основатель и секретарь-казначей этого профсоюза — погиб от рук убийцы.

В двадцатые годы Дорфман был чемпионом по боксу в легком весе, и до сих пор у него сохранилась походка боксера. Я вспомнил, что он был лишен чемпионского звания, когда его обвинили в том, что он избил до полусмерти (с применением кастета) работника конкурирующего профсоюза прямо в его кабинете. Потерпевший, конечно, не стал заявлять в полицию, поэтому за это преступление Дорфман так и не был привлечен к суду, как, впрочем, и за многие другие, включая убийства и подтасовку результатов голосования на предварительных выборах в Кук-Каунти, в штате Иллинойс.

Он помахивал клюшкой из стороны в сторону, а я не мог избавиться от ощущения, что он вот-вот ударит меня ею по голове. Знаменитые рыжие волосы уже посеребрила седина. Его раскрасневшееся лицо не выражало особой радости от встречи со мной.

— Что же вы без головного убора? — загрохотал он. — Тут такое солнце, нельзя ходить без шляпы. — Он обернулся к парню, который привез меня, и сказал: — Сходи принеси ему шляпу, Джейк. Возьми там в клубе.

Он щелкнул пальцами в сторону одного из мальчиков, подносящих клюшки и мячи, которые стояли на краю площадки, и тот подал мне клюшку.

— Играйте, — прошептал Дорфман, оглядываясь вокруг. — Если за нами наблюдают ребята из ФБР, пусть видят, что мы с вами играем в гольф, а не ведем беседу на свежем воздухе.

Я несколько раз взмахнул клюшкой, чтобы привыкнуть к ней, затем ударил по мячу, который улетел ярдов на пятьдесят, за пределы площадки.

Дорфман усмехнулся.

— Постарайтесь изобразить что-нибудь поприличнее, хорошо? — сказал он. — Мне следовало бы предложить играть по пять долларов за удар.

“Ах ты сукин сын! — подумал я. — Посмотрел бы я на тебя на горнолыжном спуске или за карточным столом, — хотя он наверняка не привык играть честно”.

— Вам нужно немного подучиться, — сказал он и послал мяч прямо в лунку. Почему-то гангстеры Лас-Вегаса считали, что имеют право читать мне лекции о пользе спорта и физических упражнений. Если уж на то пошло, я был гораздо крепче, чем любой из них. Сейчас все они уже умерли, а я вот живу.

— Хороший удар, Ред! — похвалил Джейк, подбегая к нам. В этой нестерпимой жаре он, как рыба, пронзенная острогой, хватал ртом воздух.

— Заткни свою пасть, Джейк. Тебя что, спрашивают? Дай ему шляпу.

Джейк подал мне безразмерную бейсбольную кепку с сетчатым верхом. На ней спереди золотыми нитками была вышита эмблема профсоюза водителей — колесо телеги и сверху две лошадиные морды. Над эмблемой надпись: “Профессиональный турнир по гольфу для избранных. Лас-Вегас”, снизу — красными прописными буквами: “ОБЪЕДИНЕННЫЙ СОВЕТ ПРОФСОЮЗА ВОДИТЕЛЕЙ ШТАТА НЬЮ-ДЖЕРСИ”.

Я осторожно надел ее на голову. Мы пошли по площадке.

— Моу говорит, ты интересуешься профсоюзом водителей, — произнес Дорфман. — Он считает тебя хорошим парнем. — Он окинул меня взглядом. — У меня ты особых подозрений не вызываешь.

Не обращая внимания на его слова, я сделал еще один удар, и снова неудачно.

— Идиот! — дружелюбно воскликнул Дорфман. Он с силой хлопнул меня по спине. Я поморщился. — Убить тебя мало за такой удар! — В его устах эти слова звучали неприятно.

— Моу объяснил вам, что мне нужно?

Он кивнул.

— Разумеется. Слушай, если комиссия Макклеллана займется профсоюзом водителей, они обязательно что-нибудь раскопают, это ясно. Когда речь заходит о профсоюзе водителей, всегда всплывают такие вещи, которые простым людям понять трудно. Ты понимаешь меня? Это не совсем обычный бизнес. Там другие правила, понимаешь? Я понимал. Конечно, не каждый сенатор способен уяснить, как профсоюзная работа может быть связана с убийствами, вымогательством и воровством. Большинство казино в Лас-Вегасе и половина новых гостиниц в Майами-Бич были построены на средства Пенсионного фонда профсоюза водителей Центральных штатов, а этим фондом распоряжались Дорфман и его друзья; пасынок Дорфмана управлял страховым фондом профсоюза. Часть этой работы имела некое подобие законности, но и эта законность таяла при более пристальном рассмотрении, а уж если взглянуть на незаконные сделки, я был уверен, это целая бездонная пропасть ужасов.

— Что будет, если комиссия начнет серьезное расследование, господин Дорфман? — спросил я.

— Зови меня Ред, ладно? — Он внимательно посмотрел на меня. — Это рассердит многих. Дэйва Бека. Джимми Хоффу. — Он помолчал. — Да и меня тоже.

— До какой степени они рассердятся?

Он пожал плечами.

— Это зависит от того, насколько глубоко будут копать, Дэйвид. Послушай, мы неглупые ребята. Мы все понимаем, как работает машина. Если нужно, чтобы нас время от времени немного трясли, пусть так и будет. Такая уж у нас работа, как говорится. Верно? Хорошо. Кто-то погибнет, кто-то попадет за решетку, бизнес на время будет свернут, политики добьются переизбрания — жизнь идет своим чередом. Qué será, será. — Он взглянул на меня. — Что будет, то будет, — перевел он на тот случай, если я не знал этой песни.

— У Бобби Кеннеди, возможно, другие представления. Qué será, será — это не его жизненная философия.

Дорфман нанес еще один удар по мячу, тоже меткий, затем посмотрел на меня.

— Хочешь совет, Дэйвид? Передай Джеку Кеннеди и его братишке Бобби, пусть не копают слишком глубоко.

— Бобби — суровый парень, Ред.

— Суровый? Да брось ты. Он — студентик.

— Поверь моим словам, Ред. Бобби — совсем не студентик. Он твердый, как гвоздь. И он из семьи Кеннеди. Его нельзя запугать или купить. И Джека тоже.

— Ну и что? Их можно убить. Если уж дойдет до этого.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я сомневаюсь в этом.

Он засмеялся.

— Поверь мне, Дэйвид, убить можно кого угодно. — Он произнес это как профессионал. — Даже президента. Да что тут говорить, Рузвельта чуть не убили в тридцать втором. Просто пуля угодила в мэра Чикаго, в этого придурка Сермака. Да и в Трумэна стреляли мексиканцы, прямо возле Белого дома, хотя вокруг него было полно людей из секретной службы! Если кого-то надо убить, друг мой, кто бы ни был этот человек, всегда можно найти способ.

Разговор ушел совсем не в ту сторону, но я особо не беспокоился. Мне приходилось и раньше слышать пустые угрозы. В прежние времена в Голливуде гангстеры вроде Вилли Биоффа и Мики Коуэна всегда угрожали смести с лица земли тех, кто мешал им. Насколько я помню, они убивали только своих коллег-гангстеров, решая таким способом споры из-за сфер влияния. К тому времени, когда они окончательно обосновались кто в Лос-Анджелесе, кто в Лас-Вегасе, кто на побережье озера Тахо, где прожигали свои неправедные доходы, эти люди уже ничего особенного собой не представляли; в большинстве своем это были “бумажные тигры”, живущие прошлой репутацией, когда они славились своей жестокостью.

— Убивать никого не нужно, — сказал я. — Мы ведем разговор о политике… и о бизнесе.

Дорфман вцепился в свою клюшку так, что побелели костяшки пальцев на его огромной веснушчатой руке.

— Ред, — продолжал я мягко, — выслушай меня, прошу тебя. В профсоюзе водителей есть люди, через которых, как через дуршлаг, информация просачивается в комиссию Макклеллана. Бобби, даже если и захотел бы, не может отмахнуться от этих сообщений, а Джек, поскольку он тоже является членом комиссии, не имеет права приказать своему брату не затевать расследования. Он в любом случае не пошел бы на такой шаг, поскольку это не в духе семьи Кеннеди.

Дорфман все еще был похож на разъяренного быка, готового ринуться в бой, если только возможно представить себе быка в туфлях для игры в гольф. Но он слушал меня, а при слове “просачивается” оживился.

— Просачивается как через что? — переспросил он.

— Как через дуршлаг. Это такая штука, в которой моют овощи.

— А-а. — Дорфман наблюдал, как я дважды пустил мяч мимо цели, но моя игра его уже не интересовала. — Проклятые стукачи. — Он вздохнул. — Когда я заправлял профсоюзом мусорщиков в Чикаго, у меня доносчиков не было, можешь мне поверить. Слушай, если хочешь, подтолкни мяч ногой, а то мы проторчим тут целый день.

Взбешенный его словами, я сильно ударил по мячу — настолько сильно, что Дорфман отскочил в сторону, — и мяч закатился в лунку. Я был доволен собой. Если уж ФБР снимает нас на пленку, то, во всяком случае, Эдгар Гувер (мы были знакомы, и я его терпеть не мог) увидит мой победоносный бросок.

— Послушай, Ред, — сказал я, приободрившись от своего неожиданного успеха, — я ведь только пытаюсь втолковать тебе, что скоро разразится буря, будет жарко. Джек — сенатор Кеннеди — не может это предотвратить, но ему хотелось бы удержать эту бурю в разумных пределах.

— То есть мы должны лезть из кожи, чтобы Бобби прославился, а Джек получил твердую поддержку профсоюзов. Ты предлагаешь такой вариант сделки?

— Ну, что-то вроде этого, — ответил я, испытывая неловкость, поскольку как раз это Джек и имел в виду. — Кстати, это не сделка. Это пока лишь предложение , которое ты должен передать кому следует.

Он задумался.

— Может быть, это и получится, — сказал он. — Но только если Бобби не станет слишком наседать на Хоффу. И если Хоффа не разозлится на Бобби. — Он замолчал, подбирая правильное выражение. — Вообще-то Джимми легко выходит из себя. У него отвратительный характер.

Я встречался с Хоффой. Он напоминал мне ручную гранату, из которой выдернули предохранитель, однако я считал (и был не прав), что он просто рисуется, что его поведение — один из тех приемов, которые многие общественные лидеры усваивают на пути к власти. Еще я подумал, почему это Дорфман больше заботится о чувствах Хоффы, чем о проблемах Дэйва Бека, — как-никак тот был лидером профсоюза водителей.

Дорфман подошел ко мне вплотную — так близко, что мне захотелось отодвинуться от него.

— В таком случае, может, передашь Бобби и Джеку мое предложение? Мы отдаем вам Бека, но Хоффу вы не трогаете, — его голос напоминал скрип наждачной бумаги.

Я не мог поверить своим ушам. Дорфман предлагал преподнести на тарелочке президента Межнационального братства, который, пожалуй, был самым могущественным профсозюным лидером в США. Я понимал, что Дорфману и его друзьям из профсоюза водителей не составит труда снабдить следователей документами и свидетелями, при помощи которых Бека можно будет упрятать за решетку до конца жизни.

— Почему вы хотите сдать Бека? — спросил я.

Дорфман пожал плечами.

— А вот это уже не твое дело. Передай братьям Кеннеди: если они хотят заполучить эту жирную свинью, они ее получат; улик будет достаточно, чтобы потопить корабль. Но на большее пусть не рассчитывают, ясно? Для солидности мы подкинем еще кое-кого, но эти жертвы мы выберем сами. По рукам?

Этого было более чем достаточно — вполне достаточно для Джека; но что касается Бобби, я сомневался, что даже Джеку удастся заставить его согласиться на эти условия. Выходило, что Хоффа и его сторонники избавятся от своих врагов внутри профсоюза руками комиссии Макклеллана, а сами будут продолжать безнаказанно заниматься своими махинациями. Бобби очень не любил такие сделки.

Однако посадить Дэйва Бека в тюрьму — это, несомненно, большой успех. Все профсоюзные лидеры, начиная с Джорджа Мини, будут рады увидеть Бека в наручниках и благодарны за это Джеку; сами они боялись выступить против него.

— Я передам, — сказал я, пытаясь скрыть свое волнение. — Это все, что я могу обещать.

— Передай. А теперь продолжим игру.

Я старался изо всех сил бить метко не потому, что хотел доказать Дорфману, что хорошо играю в гольф, — мне не терпелось поскорее закончить игру и уйти. Стояла нестерпимая жара, и, поскольку мы с Дорфманом уже обговорили все основные вопросы, мне не хотелось дольше оставаться в его компании. Видимо, ему тоже не терпелось избавиться от меня; он не предложил мне пообедать с ним в клубе или хотя бы выпить чего-нибудь. Меня это вполне устраивало. По окончании игры я с удовольствием уселся в прохладный “кадиллак” и только потом заметил, что забыл вернуть кепку.

По дороге в гостиницу мой водитель попытался завязать со мной разговор.

— Ред — парень что надо, верно? — спросил он.

Я кивнул. В зеркале над лобовым стеклом я видел бледное, сальное лицо с воровато бегающими глазками. Руки, державшие руль, были толстыми и волосатыми, с обломанными, неухоженными ногтями.

— Я многому научился, работая на него.

Если бы рядом был Ред Дорфман, он непременно приказал бы ему “заткнуть свою пасть”, но я не стал этого делать.

— Не сомневаюсь, — коротко ответил я.

— Нет, правда. Ред для меня как отец родной.

В этом я не был уверен. Насколько я успел заметить, Дорфман относился к этому парню с презрением.

— Знаете, у меня кое-что намечается. Меня больше привлекает увеселительный бизнес (он произнес “бизнус”), чем игорные дома. Ред нашел для меня работенку в Далласе — ночные клубы и все такое.

Я подумал, что Дорфман, должно быть, таким способом хочет избавиться от работника, который не подходит на роль телохранителя или наемного убийцы и недостаточно умен, чтобы заправлять игорным домом. На мой взгляд, получить работенку сводника в Далласе — это не ахти какое продвижение по службе, но этому парню такая перспектива очень нравилась.

— Будете в Техасе, — сказал он, откинувшись назад, — заходите в гости, если что понадобится. — Он вручил мне влажную измятую карточку. На ней золотом была вытиснена женская нога в чулочной подвязке; с ноги свисала туфелька. А на заднем плане красовалась огромная коричневая широкополая шляпа. Над шляпой витыми буквами в виде лассо было написано название заведения: “Голден Стриппер”.

Положив карточку в карман, я пожал протянутую мне потную руку.

— Позвольте представиться: Джейк Рубинштейн, — сказал он. — Друзья зовут меня Джек Руби.

10

Она полностью отдалась работе над фильмом “Автобусная остановка”. Это позволяло ей не думать о предстоящих совместных съемках с Оливье. Съемки всегда доставляли ей массу проблем, и фильм “Автобусная остановка” не был исключением, но, по крайней мере, она снова оказалась в Калифорнии, которая в какой-то степени все еще была для нее “родным краем”…

Она была приятно удивлена и тронута, когда Джош Логан объявил, что по окончании съемок устроит в ее честь большой прием. Она подумала, что решение Логана связано с ее новым положением в кинобизнесе: ведь теперь она — независимая кинозвезда, хозяйка своей судьбы.

Только Логан, театральный режиссер с Бродвея, интеллектуал из Нью-Йорка, мог набраться смелости попросить Билла и Эди Гёц устроить прием в честь окончания съемок фильма “Автобусная остановка” (ведь этот фильм был снят не на киностудии “Метро-Голдвин-Мейер”). Логан вызвал всеобщее изумление, решив пригласить на прием президента Индонезии Сукарно, который тогда сделал краткую остановку в Лос-Анджелесе по пути на родину из Вашингтона, где ему был оказан весьма холодный прием со стороны Эйзенхауэра и Даллеса. Вскоре после этого Сукарно переметнулся в советский лагерь.

Эди Гёц принадлежала к голливудской аристократии (она была дочерью Луи Мейера). Поэтому на приеме присутствовали все сливки общества — crème de la crè : влиятельные деятели кинопромышленности (Сэм Голдвин, Джек Уорнер, Дор Скэри), а также знаменитые актеры, которые прежде, когда Мэрилин была начинающей актрисой, даже не замечали ее; пришел даже ее кумир, Кларк Гейбл.

Этот вечер был ее триумфом, если угодно — ее местью. Она достигла вершины. Вся кинопромышленность лежала у ее ног; туристам показывали отпечатки ее ладоней на цементе у входа в китайский театр Громэна и бронзовую звезду в ее честь на тротуаре в Голливуде и Вайне; ее дом был обозначен на картах, которые старушки продавали приезжим, желающим посмотреть, где живут кинозвезды.

Но даже после шампанского настроение у нее оставалось отвратительным — ведь на этом приеме у нее не было кавалера. Она чувствовала себя одинокой, триумф ее больше не радовал. Она забилась в дальний угол зала, пытаясь спрятаться от шума и толпы. Ее новый пресс-агент, молодая девушка, заметив ее в стороне, стала пробираться к ней сквозь толпу.

— Пришел Тайрон Пауэр, — взволнованно объявила она. — Он непременно желает поприветствовать тебя.

После Кларка Гейбла из кинозвезд ей больше всех нравился Тайрон Пауэр. При других обстоятельствах ради встречи с ним она бросила бы все свои дела, но сейчас упоминание о нем вызвало в ней раздражение.

— Пусть идет к черту, — сказала она. — Когда я начинала работать в “Фоксе”, а он уже был знаменитым актером, он ни разу не предложил мне переспать с ним.

Эту фразу можно было бы расценивать как шутку, и впоследствии ее будут цитировать как пример чувства юмора Мэрилин. Но сейчас она произнесла ее с обидой, и молодая девушка — пресс-агент Мэрилин — отнюдь не глупая, тотчас же отметила это про себя и в недоумении посмотрела на актрису, понимая, что ее сообщение пришлось некстати.

Девушка ничего не успела сказать в ответ: расталкивая толпу, к ним приближался Логан, ведя за собой невысокого смуглого мужчину в нелепой кепке и пиджаке, как у Неру. За ним шла целая толпа маленьких смуглых азиатов, которые что-то невнятно тараторили и шипели. Мужчина, которого привел Джош, несомненно, был у них главным.

Она совсем забыла, что Джош пригласил почетного иностранного гостя; такие вещи ее просто не интересовали. Теперь они стояли лицом к лицу в окружении огромной свиты гостя, состоявшей из его телохранителей, агентов службы безопасности, репортеров и фотокорреспондентов. Было очевидно, что от нее ожидали каких-то действий. Она обхватила гостя руками и поцеловала.

— Всегда мечтала познакомиться с президентом Индии! — воскликнула она.

В зале воцарилась тишина. На лице президента промелькнуло раздражение, словно он решил, что его пригласили сюда, в это гнездо капитализма, специально для того, чтобы подшутить над ним, и, что самое отвратительное, предоставили сделать это женщине .

Логан нервно прокашлялся.

— Президент Сукарно является президентом Индонезии , Мэрилин, — сказал он.

— Никогда не слышала о такой стране, — ответила она. — Но это не важно. Привет, господин президент.

Опять раздался приглушенный гул голосов, и неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, Сукарно и его свита исчезли. По выражению лица Сукарно она поняла, что оскорбила его. Наверное, и Логан чувствовал себя оскорбленным. Она вспомнила, что Логан подробно инструктировал ее, как нужно разговаривать с президентом Индонезии; он с большим волнением готовился к приему столь высокого гостя.

Почувствовав неловкость от того, что попала в глупое положение, она открыла дверь и вошла в рабочий кабинет Билла Гёца — большую темную комнату в английском стиле, заставленную книжными полками и старинной мебелью, — и увидела Дэйвида Лемана. Он рассматривал коллекцию бронзовых статуэток работы Дега.

Дэйвид резко поднял голову, словно его застали за чтением личных писем хозяина дома. Увидев Мэрилин, он улыбнулся.

— Мэрилин, я никак не мог протиснуться к тебе, чтобы поздороваться.

Она чмокнула его в щеку.

— Я только что оскорбила президента Индонезии, — объявила она. — Наверное, это может быть расценено как дипломатический инцидент?..

Они сели на диван. Он протянул ей бокал шампанского. Она сделала глоток, и настроение у нее немного улучшилось.

— Тебе не о чем беспокоиться, — успокоил он. — Эйзенхауэр и Даллес уже отдавили ему все мозоли на встрече в Вашингтоне. Как только он вернется на родину, он сразу же организует демонстрации протеста, где будут сжигать американские флаги и забрасывать камнями окна библиотек агентства ЮСИА.

Дэйвид всегда о любом событии мог рассказать больше, чем было известно другим, и ей это очень нравилось.

— Джек встречался с Сукарно в Вашингтоне, — продолжал он. — Говорит, тот просил дать ему список телефонов девушек, которым он мог бы позвонить, когда будет в Лос-Анджелесе.

Она засмеялась.

— Надеюсь, Джек не дал ему мой номер.

— Вряд ли он считает тебя формой оказания помощи иностранным государствам. Кстати, я слышал, фильм получился великолепный.

Она кивнула. Если это говорит Дэйвид, значит, так думают на киностудии. В кинобизнесе его связи были столь же обширны, как и в политике. Вообще-то, подумала она, она могла бы увлечься таким мужчиной, но в ее представлении Дэйвид был тесно связан с Джеком Кеннеди. “А при чем тут Джек, — решила она про себя, — он же мне не муж”. Они не виделись уже несколько месяцев. Как бы то ни было, Джек, как и она сама, не принадлежал к тому типу людей, которыми можно владеть безраздельно. В этом и состояла одна из загадок его обаяния — во всяком случае, она пыталась убедить себя, что любит его именно за это. Однако в глубине души она по-прежнему верила в старомодную преданную любовь. Ей хотелось надеяться, что она сможет полюбить на всю жизнь, если встретит человека, достойного такой любви.

А пока — рядом с ней сидел Дэйвид, симпатичный и явно жаждущий ее; в этом она не сомневалась. Неожиданно для себя она почувствовала нежность к нему, по телу разлилась теплая истома — может, потому, что в этот вечер она была одна и ей нужен был мужчина, или потому, что в неярком освещении библиотеки Дэйвид и вправду был похож на Кларка Гейбла. Она наклонилась к нему, губы полуоткрыты, груди вот-вот готовы выпрыгнуть из низкого выреза платья — она как бы смотрела на себя со стороны, и ей было интересно, что произойдет дальше.

— А ты зачем приехал в эти края, Дэйвид? — спросила она, дыша чуть более учащенно, чем обычно.

На его лице отразилось беспокойство. Это ее несколько удивило.

— По делам, — ответил он. — У меня здесь филиал моей фирмы.

— Я знаю. У Джоша глаза на лоб полезли, когда я сказала ему, что знакома с тобой.

Он рассмеялся, но она видела, что ему приятно слышать это. “Как легко мужчины поддаются лести, — подумала она, — особенно умные мужчины”.

— Я только что из Лас-Вегаса, — объяснил он.

— Из Лас-Вегаса? Вот не думала, что ты увлекаешься азартными играми. Я сама не играю, но Лас-Вегас мне нравится. Я была там на открытии шоу-программы в “Дезерт Инн”. Фрэнк заказал столик для своих друзей, у самой сцены. Я просто не могла поверить своим глазам. Лиз Тейлор, Сид Чарис, Ава Гарднер и я — мы все сидели за одним столиком. Там не было ни одной женщины, с которой Фрэнк хоть однажды не переспал!

Она перехватила в его взгляде какой-то неясный огонек. Что это было? Зависть? Боль? “Ну давай же, Дэйвид!” — подумала она про себя. Ее губы находились совсем рядом с его лицом. Она видела, что-то удерживает его. Дружба с Джеком? А может, он боится, что кто-нибудь зайдет и увидит, как он обнимает ее на диване в библиотеке Гёца; но так даже интереснее. Она заметила, что время от времени он оглядывается на дверь, и тут же поняла, в чем дело.

— Ты здесь не один? — прошептала она.

Он покачал головой, его щеки порозовели. Неужели он покраснел?

— Э… да, не один. — Он запнулся. — Я здесь с Марией.

С Марией? Она напряженно пыталась вспомнить, кто такая Мария, потом поняла.

— Твоя жена! — воскликнула она. — Она здесь?

Он кивком головы показал на дверь, как будто за ней стояла его жена, готовая войти в комнату.

— Она… э… где-то тут. Здесь на побережье у нее много друзей.

— Она была с тобой в Лас-Вегасе?

Он покачал головой.

— Нет, я был там по делу… По просьбе Джека… — Он покраснел еще больше, должно быть, сожалел, что проболтался. Ей стало интересно: какие дела могут быть у Джека в Лас-Вегасе? Если бы у нее было время, она наверняка нашла бы возможность заставить Дэйвида рассказать ей об этом подробнее, прямо здесь, не поднимаясь с дивана.

Ей очень хотелось попытаться соблазнить Дэйвида. Ей всегда нравилось заниматься любовью в самых неожиданных местах, а опасность, что кто-то войдет и увидит, еще больше возбуждала ее. Она прикоснулась губами к губам Дэйвида, едва заметно, как бы невзначай, и подумала, хватит ли у него смелости овладеть ею прямо здесь, в то время как его жена в соседней комнате мило общается со своими многочисленными друзьями с Западного побережья.

Она решительно бросала ему вызов, всем своим видом как бы говоря: “Ты всегда хотел этого, мальчик, не упускай свой шанс!” Но она уже поняла, что ничего не произойдет: Дэйвид был не из тех людей, которые необдуманно рискуют, даже ради нее. “Ну и черт с тобой! — подумала она. — Ты упустил свой шанс!”

Все еще сохраняя на лице улыбку, она слегка отодвинулась от него.

— А я скоро поеду в Англию, — произнесла она, разрушая волшебное очарование близости.

Он тихо вздохнул. С сожалением? Или с облегчением?

— Да, я знаю, — ответил он. — Я встретился с Ларри Оливье в Нью-Йорке. Он очень доволен, что будет работать с тобой.

— Честно говоря, я ужасно боюсь всего этого, — созналась она. — Англия, Ларри, Вивьен и все прочее…

— Все будет хорошо.

— Может быть. Но сначала я поеду в Нью-Йорк.

— Да, я слышал. Значит, вас с Артуром можно поздравить.

Она кивнула без особого энтузиазма.

— Некоторое время мне придется пробыть там. Нужно найти жилье, — объяснила она.

— Если понадобится моя помощь…

Открылась дверь, и комната наполнилась людьми. Среди них — Пэт Лофорд, Джош и Недда Логаны, а также женщина, очень похожая на Жаклин Кеннеди. По выражению ее лица Мэрилин поняла, что это и есть Мария Леман. Потом ее опять увели к гостям, и через несколько минут она уже почти не помнила, что совсем недавно готова была заключить Дэйвида в свои объятия и подарить ему то, о чем он мечтал…

11

После того как Джек и Джеки наконец-то переехали в Джорджтаун, а свой огромный дом в Виргинии, Хикори-Хилл, продали Бобби и Этель, которые, имея многочисленное потомство, не чувствовали себя в нем одинокими, журналисты окрестили этот особняк Камелотом на Потомаке и стали писать, будто в нем каждый день устраивались приемы, где сподвижники президента Кеннеди и их миловидные дамы играли в футбол и сталкивали друг друга в бассейн прямо в одежде. Но мне этот старый дом всегда казался мрачным. Комнат было много, но одни казались чересчур просторными, другие — слишком тесными, и даже Джеки не удавалось создать в доме атмосферу радостного оживления. В Хикори-Хилл у Джека всегда был такой вид, будто он готов сбежать хоть на край света. В этот раз, когда я приехал, Джеки тоже была не в настроении.

Я вручил Джеку кепку с эмблемой “Профессионального турнира для избранных”, полученную от Реда Дорфмана. Широко улыбаясь, он нахлобучил ее на голову, но Джеки это не развеселило.

Когда она ушла узнать, готов ли обед, он снял кепку и положил ее на стол. Для смеха я приложил к ней карточку Джека Руби.

— Это на тот случай, если соберешься в Даллас, — сказал я.

— Боже упаси! Я отдам карточку Линдону. Не желаешь прогуляться перед обедом?

— А ты в состоянии?

Он кивнул.

— Да, далеко мы не пойдем. А ты понесешь мою трость, вдруг она мне понадобится. Однако я уже потихоньку выбираюсь из ямы. У меня теперь новый врач, Джанет Травель. Она просто волшебница. Показала мне несколько упражнений. Поначалу приходилось трудно, но они очень помогают. И я все время стараюсь ходить, двигаться как можно больше. Я как будто заново родился.

— И что, боль исчезла?

— Ну что ты, боль, конечно, есть, но, чтобы уменьшить ее, она делает мне уколы — новокаин. Кажется, прямо в мышцы. И, знаешь, помогает.

Мы вышли во двор. Стоял один из теплых дней раннего лета, какие в Виргинии не редкость. Джек передвигался медленно, с трудом, но я рад был видеть, что он снова может ходить. Мы подошли к бассейну.

— Я еще и плаваю по утрам. Вода должна быть нагрета до тридцати пяти градусов. Джеки жалуется. Говорит, это все равно что плавать в супе, но в холодной воде я просто помираю…

Он посмотрел вдаль.

— Я подумал, что нам лучше поговорить на улице, — сказал он. — На всякий случай.

Интересно. В этом случае Джек мыслил так же, как Дорфман. Неужели Джек и вправду думает, что в его доме установлено подслушивающее устройство. Затем я вспомнил о Эдгаре Гувере и решил, что такое вполне возможно.

— Мне пришлось играть с Дорфманом в гольф под палящим солнцем пустыни: он опасался, что нас могут подслушать, — сообщил я. — Вот откуда у меня эта кепка.

Джек задумчиво кивнул.

— Значит, он неглупый парень. Это хорошо. Если нам придется иметь с ним дело, желательно, чтобы он действовал… э… не слишком опрометчиво. Так мы будем иметь с ним дело?

— Возможно, Джек. Возможно.

Взгляд его застыл на пологих холмах у линии горизонта. Слушая внимательно мой отчет, он тем не менее сумел дать мне понять, что все решения принимает только он сам. Болезнь и две тяжелые операции закалили характер Джека, и многим предстояло в этом убедиться.

— Надеюсь, ты не дал им никаких обещаний? — спросил он.

— Никаких. Но они сделали нам серьезное предложение.

Он опять кивнул. Я не мог видеть выражения его глаз. Мы медленно вышагивали вокруг бассейна. Джек шел, сцепив руки за спиной; лицо его выражало решимость.

— Что мы получим, если согласимся на их предложение?

— Они отдадут нам Дэйва Бека.

Он присвистнул и взглянул на меня, как бы спрашивая, не шутка ли это.

— Этого гада! — с трепетом произнес он. — Они готовы его отдать?

— Со всеми потрохами. И еще нескольких его соратников, а также предоставят нам все необходимые материалы, которые помогут посадить его за решетку. Разумеется, это все не бесплатно.

Он отвернулся, как будто перестал слушать меня.

— Чего же они хотят?

Я объяснил ему.

— Вы не должны трогать Хоффу. — Я не стал говорить, что не нужно также трогать Моу Далица, Реда Дорфмана и их друзей. Если Хоффа будет в безопасности, значит, и они тоже. Кроме того, Джек прекрасно понимал, кто был тесно завязан с Хоффой и чего следует ожидать, если комиссия согласится принять Бека в качестве козла отпущения, — шумиха в газетах, поздравления профсоюзных лидеров, одобрение общественности, а Джимми Хоффа и мафия будут спокойно делать свое дело.

Если это и шокировало Джека, он не подал виду. Он задумчиво посмотрел на меня.

— Сознаюсь честно, Дэйвид, — произнес он, — хотя эта идея и принадлежала тебе, я не верил, что тебе удастся что-то сделать. Должен сказать, ты меня приятно удивил.

— С политиками и мафиози не так-то легко договориться, однако ты попробовал бы иметь дело с кем-либо из руководителей пятисот крупнейших компаний, с такими, как Боб Макнамара, Роджер Блау или Том Уотсон. Мне приходится общаться с ними каждый день.

— Отец говорит то же самое.

— А уж он-то знает.

Он помолчал.

— Наш многоуважаемый председатель комиссии сенатор Макклеллан будет вне себя от радости. Он ужасно боится, что, затеяв шумиху, вдруг окажется на бобах. Если мы сможем ему гарантировать, что его добычей станет Бек, он рьяно кинется в бой.

— А Бобби?

— Гм, Бобби? Интересный вопрос. Он не очень обрадуется. Ему почему-то не терпится припереть к стенке этого Хоффу. По мне, так Бек в самый раз — в некотором отношении он устраивает меня даже больше, но Бобби желает, чтобы именно Хоффа шил мешки или что там они еще делают в Льюисберге или Атланте. — Он вздохнул. — Что же, я поговорю с ним.

— Да, у тебя это получится лучше, чем у меня.

Джек нахмурился.

— Я знаю, с Бобби нелегко, Дэйвид, но он мой брат. И он командный игрок. Конечно, приличия соблюсти придется. Хоффа должен будет предстать перед комиссией и вести себя соответственно. Ему придется ответить на несколько малоприятных вопросов, даже очень неприятных, иначе никто не поверит, что мы ведем дело серьезно. Мы также не можем допустить, чтобы он, ссылаясь на пятую поправку, отказывался отвечать на наши вопросы. Ему придется пойти нам навстречу

— Но ведь не обязательно задавать ему вопросы, которые будут для него полнейшей неожиданностью, не так ли? Нельзя ли как-нибудь ограничить круг этих вопросов, скажем, заранее согласовать их с ним?

Джек сосредоточенно разглядывал цветы вокруг бассейна, как будто оценивал работу садовника.

— Нужно будет обговорить кое-какие детали, — сухо ответил он. — Это ты обсудишь с Кении или Дэйвом.

Мне не очень понравилось это предложение, и я решил для себя, что нужно поскорее выбраться из этой петли.

Джек посмотрел на ровную, спокойную гладь воды в бассейне. В дверях дома появилась Джеки и помахала ему рукой. Он не ответил ей.

— Идем обедать, — сказал он. — Ты передашь мое предложение?

Я кивнул. Мне казалось, в этом нет ничего опасного.

Я видел, что Джека разрывали внутренние противоречия: с одной стороны, он хотел знать, кому и каким образом я передам его согласие на сделку; с другой стороны, он понимал, что лучше ему не знать этого. Джека всегда интересовали подробности, этого у него не отнимешь. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем рассказы о всевозможных махинациях шпионов, преступников и прочих таинственных персонажей, о жизни которых мало что известно широкой публике. Но он четко понимал, когда не нужно задавать лишних вопросов.

Я ждал, но он ничего не сказал.

“Его отец может гордиться таким сыном”, — подумал я.

Мы обедали втроем. Холодная отчужденность в отношениях между Джеком и Джеки была столь явной, что я чувствовал себя неловко. Очевидно, в чем-то Джек вышел за рамки дозволенного.

Джеки спросила про Марию (она все еще находилась в Калифорнии). Весь обед она оживленно болтала со мной. Должен признаться, Джеки мне всегда нравилась. С ней приятно общаться: она обаятельная, обладает безупречным вкусом, умеет искусно поддержать разговор, не прочь немного пококетничать, а эти качества импонируют мужчинам любого возраста.

Мне кажется, Джек серьезно недооценивал твердость характера Джеки, когда решил жениться на ней. Его сестры и Этель зло подсмеивались над ее претенциозностью (когда она подчеркнула, что ее имя произносится “Жаклин”, они закричали: “Ну, конечно, рифмуется со словом “королева”[5]), но Джеки и ее сестра Ли не реагировали на подобные насмешки. Ведь их отец был одним из самых знаменитых (и очаровательных) донжуанов и пьяниц своего поколения, а их мать, Джанет, с таким искусством достигла высот социальной лестницы, что привела в восторг даже самого Джо Кеннеди, который, безусловно, мог по достоинству оценить ее способности. Девочки из семьи Бувье постигали жизнь в школе эмоциональных потрясений.

— Что новенького в Лос-Анджелесе, Дэйвид? — спросила она меня.

Я рассказал ей о приеме, устроенном Джошуа Логаном в доме Гёцов, описал наряд Марии на этом вечере (Джеки всегда это интересовало), сообщил ей последние подробности из жизни ее друзей, живущих на Западном побережье. Ее золовка Пэт год назад вышла замуж за Питера Лофорда. Джо Кеннеди не одобрял этот брак. Мало того, что его дочь выходит замуж за актера, возмущался он, так этот актер еще и англичанин .

Джеки поначалу благосклонно относилась к Лофорду, а тот изо всех сил старался угодить ей. Но когда она стала подозревать, что он устраивает Джеку свидания с молодыми актрисами, ее отношение резко переменилось. Однако он знакомил ее со многими уважаемыми деятелями кинобизнеса, а Джеки, как и любая женщина, не могла устоять против такого соблазна.

Я рассказал ей об инциденте между Мэрилин и президентом Сукарно (не упоминая, конечно, о том, что Сукарно попросил Джека дать ему телефоны нескольких актрис). Я знал, что ее это развеселит, и не ошибся. Она рассмеялась своим звенящим, как бы задыхающимся тихим смехом. Дочерям Кеннеди этот смех казался наигранным и притворным, но на меня он всегда действовал возбуждающе.

— Ты не находишь это смешным, дорогой? — спросила она Джека, потому что тот не смеялся. Возможно, в эту минуту он думал о предстоящем разговоре с Бобби.

— Всем известно, что дипломатия — это не ее удел, — сказал он раздраженно.

Джеки мило улыбнулась ему.

— О, Джек, дорогой, — воскликнула она, — ну зачем ты так! Мне казалось, она тебе нравится.

Она повернулась ко мне.

— Джек по крайней мере раза по два смотрел каждый фильм, где играет Мэрилин Монро, Дэйвид. Он просто без ума от нее. В следующий раз, когда будешь в Лос-Анджелесе, возьми у нее автограф для Джека. Он будет на седьмом небе … от счастья, не так ли, Джек?

Я слишком поздно понял, что Джеки, должно быть, каким-то образом узнала о романе Джека с Мэрилин, что мне не нужно было заводить этот разговор.

Джек бросил на нее гневный взгляд, губы вытянулись в упрямую складку; он не собирался принимать ее вызов, тем более в моем присутствии.

— Это было бы великолепно, — проговорил он сквозь зубы.

— Вот ты и попался, Дэйвид. Для тебя есть небольшое поручение. Может, ты найдешь способ познакомить с ней Джека?

Я кашлянул, чтобы скрыть неловкость.

— Думаю, это возможно, — ответил я, стараясь сохранять невозмутимый вид.

— Я в этом не сомневаюсь! — с яростью в голосе отрубила Джеки.

Воцарилось неловкое молчание. Нам принесли кофе. “Разумеется, Джеки сердится по праву, — подумал я, — но от этого ничего не изменится”. Она предприняла все возможное, чтобы заполучить Джека в мужья, хотя все вокруг — и отец Джека, и его однокашник и “придворный шут” Лем Биллингз, даже Роза Кеннеди и его высокопреосвященство архиепископ — кардинал Бостонский — предупреждали ее о пристрастии Джека к женщинам и о том, что он, как они тактично выражались, “слишком привык к холостяцкому образу жизни”, чтобы отказаться от него. Джеки это не отпугнуло. Напротив, эти предупреждения сделали Джека еще более привлекательным в ее глазах, и она решила во что бы то ни стало выйти за него замуж. Мне кажется, Джеки способна была полюбить только такого непредсказуемо опасного человека, каким был ее отец; надежный муж, который преданно любил бы только ее одну, был не в ее вкусе. Как-то она поведала Марии, что, будучи еще школьницей, всегда мечтала выйти замуж за “опытного” мужчину. Видит Бог, оба ее мужа были именно такими людьми.

Приняв решение стать женой Джека, она не увидела сочувствия со стороны семьи Кеннеди. Как я уже говорил, посла она уважала, но ненавидела Розу Кеннеди, которую она ехидно называла belle-mère[6] и часто очень точно и зло передразнивала, к явному неудовольствию Джека.

Я посмотрел на часы.

— Мне нужно идти, — произнес я.

— Возвращаешься в Нью-Йорк? — спросила Джеки. — Как бы мне хотелось тоже поехать туда, — она сделала многозначительную паузу, — и поразвлечься!

— Да, в Нью-Йорк. А завтра в Майами. У меня там дела.

— Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Майами — у тебя нескучная жизнь, Дэйвид. Бываешь в таких интересных местах. Я тебе страшно завидую.

— Я езжу по делам, Джеки.

Она улыбнулась.

— Ну, конечно . Мужчины всегда так говорят, не правда ли, Джек?

Я вздохнул с облегчением, когда наконец сел в машину и поехал в аэропорт.

Много лет назад, в феврале, когда температура в Нью-Йорке не поднималась выше нуля целую неделю, я полетел в Майами погреться на солнышке. Делать там было нечего, и я неожиданно для себя самого купил дом в Ки-Бискейн.

Мария заметила, что это лишняя трата денег, так как мне не придется часто бывать там, и оказалась права. Но, поскольку среди клиентов моей фирмы была в то время Торговая палата Майами-Бич, я решил, что неплохо иметь свой дом в Майами.

Теперь у меня больше нет клиента в Майами-Бич, и я могу признаться, что не люблю Флориду, — Кап д'Антиб, например, мне нравится больше. Однако приятно все же погреться на солнышке или, лежа на спине в воде, смотреть в чистое голубое небо над кронами пальм, зная, что всего лишь в двух-трех часах лету отсюда, в Нью-Йорке, люди скользят и падают на льду.

Я вышел из воды, обтерся полотенцем и только потом заметил Реда Дорфмана. Он сидел у меня на веранде за столиком, где я обычно завтракаю. Его телохранитель — на этот раз по-настоящему крепкий парень, не то что Джек Руби, — прятался в тени бугенвиллеи. Дорфман был одет в костюм для игры в гольф.

— Вижу, вы без труда нашли меня, — произнес я как можно более невозмутимо, хотя внутри у меня все сжалось. Я ожидал, что он позвонит мне и мы условимся о встрече.

— Нет ничего проще! Думаешь, если твоего телефона нет в справочнике, твой дом невозможно отыскать? Не смеши меня. — Он показал рукой на соседний особняк. — У тебя хорошие соседи. Вон в том доме живет Бебе. Я не раз бывал там, встречался с Никсоном.

Я поднял брови. Меня не удивило, что Никсон имел неофициальные связи с профсоюзом водителей (позднее это назовут “тайным каналом связи”), но я надеялся, что Дорфман не станет упоминать имя Кеннеди в разговоре с первым встречным.

— Ты неплохо здесь устроился, Дэйвид. — Он окинул оценивающим взглядом стол и одобрительно кивнул. — Красиво живешь.

— Стараюсь, Ред, стараюсь. — Я налил ему кофе и положил себе на тарелку несколько кусочков папайи.

— Если хочешь и дальше так жить, будем надеяться, что ты привез для меня хорошие новости.

Я спокойно доел папайю, вытер рот и посмотрел ему в глаза.

— Я всего лишь связной, Ред. Если ты будешь угрожать мне, ты не получишь никаких сообщений, ясно? — По своему опыту я знал, что таким людям, как Дорфман, ни на минуту нельзя показывать свой страх, иначе они не будут вас уважать.

Он недовольно посмотрел на меня.

— Ну ладно, ладно, — пробормотал он. — Что я такого сказал? Шуток не понимаешь?

— Так это была шутка? Что-то я не слышал, чтобы ты или твой дружок с кобурой под мышкой смеялись. Возможно, я не понял юмора.

— Хватит умничать, Дэйвид.

— Ред, давай договоримся раз и навсегда: я не умничаю. Я достаточно умен. Надеюсь, тебе нравится в Майами?

Он пожал плечами.

— Да ничего. Хожу на скачки, на состязания борзых, играю в “хай-алай”. Я остановился в “Довиле”, там ко мне неплохо относятся.

“Еще бы”, — заметил я про себя. Все гангстеры, приезжая в Майами, останавливались в гостинице “Довиль”. Идя на пляж или в бар, вы сразу попадаете в преступную среду.

Дорфман взял кусочек папайи.

— Так что сказал твой подопечный?

— В принципе, мой подопечный не возражает.

— Что значит “в принципе”?

— Это значит, что твой подопечный должен приехать в Вашингтон, как мы уже говорили, и ответить на кое-какие вопросы. — Я перехватил его взгляд. — Не волнуйся, — успокоил я. — С вопросами мы ознакомим его заранее. У него будет достаточно времени, чтобы состряпать нужные ответы.

— То есть это будет сплошная показуха, я правильно понял?

— Правильно. Хорошо сказано. Конечно, он, твой подопечный, должен добросовестно исполнить свою роль.

На лице Дорфмана не отразилось никаких эмоций. Я вдруг подумал, что, вопреки заверениям Моу, власти Дорфмана было недостаточно, чтобы заставить “его подопечного” вести себя подобающим образом. Вспыльчивость Хоффы, так же как и его белые спортивные носки, сразу бросалась в глаза, хотя единственный раз, когда мне пришлось иметь с ним дело, он вел себя пристойно, и мы тогда вполне смогли договориться.

Перед войной Джо Кеннеди, чтобы обеспечить будущее своих детей, приобрел в частную собственность чикагскую товарную биржу. В то время это было самое крупное торговое помещение в мире — насколько я знаю, оно остается таковым и по сей день, — и Джо Кеннеди постоянно заботился о повышении рентабельности биржи. Он очень встревожился, когда в начале пятидесятых годов профсоюз водителей попытался создать на бирже профсоюзную организацию. Зная о моих связях в профсоюзном движении, Джо попросил меня съездить в Детройт, откуда Хоффа управлял своей разрастающейся империей на Среднем Западе.

Как ни странно, Хоффа в то время считался представителем левого крыла в профсоюзном движении. Мне довелось узнать, что в начале своей деятельности он находился под влиянием Юджина Дебса, и многие ошибочно считали, что Хоффа — это американский вариант Троцкого. Уже через пять минут общения с ним в его конторе я понял, что это отнюдь не так. Из идеалиста Хоффа превратился в фанатика. В его штаб-квартире царила атмосфера коррупции и насилия, и там расхаживали головорезы — прямо как в штабе нацистского гауляйтера. Во время этого краткого визита я никак не мог избавиться от чувства, что многим из этих людей не хватает только коричневой формы со свастикой на рукаве.

Но сам Хоффа неожиданно оказался довольно-таки благоразумным человеком и даже по-своему обаятельным. Мне без труда удалось договориться с ним. Он тут же согласился с моим предложением и в свою очередь пообещал, что забастовок на Чикагской бирже не будет. Во всем остальном отношения между Хоффой и семьей Кеннеди складывались отнюдь не так гладко.

— А что значит “вести себя подобающим образом”? — спросил Дорфман, как будто впервые услышал о таком понятии.

— Пусть представит себе, что отвечает на вопросы комиссии по условному освобождению, — предложил я.

Дорфман запрокинул голову и расхохотался, да так громко, что его телохранитель вздрогнул от неожиданности.

— Так и передам, — сказал он. — Ему не приходилось сидеть в тюрьме, но он сообразит, как нужно себя вести. — Он поднялся, и мы пожали друг другу руки. — Я свяжусь с тобой, — объявил он.

— Возможно, Джек захочет, чтобы дальше этим делом занимался кто-то другой, — предупредил я. Я решил сделать все возможное, чтобы выпутаться из этого дела.

Он не выпустил моей руки. Вместо этого сжал ее крепче и покачал головой, все еще улыбаясь, но глаза смотрели холодно и серьезно.

— Ну нет, Дэйвид, — произнес он. — Ты для нас свой. Моу поручился за тебя передо мной. Я поручился за тебя перед Хоффой и моими друзьями в Чикаго, перед моими боссами.

— Меня это не вполне устраивает, Ред.

Он выпустил мою руку и по-медвежьи обнял меня.

— А ты парень с юмором, — сказал он. — Мне нравятся ребята, у которых есть чувство юмора. Я всегда читаю эту рубрику в “Ридерз дайджест”, она называется “Смех — лучшее лекарство”. — Он расхохотался, словно подтверждая, что умеет смеяться. — Ты повязан, малыш , вот и все. Ты же не хочешь, чтобы твое тело нашли в каком-нибудь бассейне, как тело того парня в начале бульвара Сансет, правда?

Я закрыл глаза, представив, как тело Уильяма Холдена покачивается на воде в бассейне Глории Свенсон.

— Ну что ж, как скажешь, Ред, — ответил я.

“Во что я втянул Джека Кеннеди?” — подумал я. Затем стал рассуждать более практично: — “И во что влип сам?”

— Не волнуйся. Все будет в порядке, — успокоил Дорфман. — Вот увидишь.

— Надеюсь, — ответил я, подавляя в себе дрожь.

— Вот-вот, надейся! — Он помедлил, поигрывая плечами, как боксер, — ведь он когда-то был боксером.

Я посмотрел ему в лицо. “Терять мне нечего”, — решил я.

— Ты рискуешь своей задницей так же, как и я, — ровно выговорил я.

Он окинул меня высокомерным взглядом, как бы говоря, что он не любит, когда его шантажируют, но в глазах его промелькнула неуверенность.

Я решил продолжить свой завтрак и, не глядя на него, стал намазывать маслом кусочек хлеба. Пока я украшал свой бутерброд джемом, Дорфман и его спутник исчезли; только слабый аромат едкого одеколона, словно запах серы, сопровождающий дьявола, напоминал об их недавнем присутствии.

Я налил себе еще кофе и взял в руки газету. На первой странице была помещена фотография Мэрилин в момент ее прибытия в Лондон. Она улыбалась, но каждый, кто знал ее, непременно заметил бы в ее глазах ужас. Рядом с ней, явно чувствуя себя не в своей тарелке, стоял Артур Миллер. Он поддерживал Мэрилин под локоть, будто боялся, что она вот-вот оступится и упадет.

Они совсем не были похожи на счастливых молодоженов.

12

Эми Грин опять постучала в дверь туалета.

— Мэрилин, милочка, — прошептала она, — ты хорошо себя чувствуешь? Все ждут тебя.

Она чувствовала себя ужасно. Запершись в туалете салона первого класса в самолете авиакомпании “Пан Америкэн”, выполняющем ночной рейс в Лондон, она пыталась уверить себя, что все это происходит не с ней: это не ее должны встречать супруги Оливье (теперь ей предстояло встретиться с ними в их собственной стране); это не она согласилась сниматься в фильме, где должна сыграть роль той самой белокурой глупышки, которой она быть не желала; что в этот день (везет так везет!) не она заливается месячными, не ее тело раздуто и охвачено тисками ноющей боли.

Представляя, как она будет спускаться по трапу самолета, Мэрилин замирала от страха. Она сидела на унитазе в серебристо-сером платье из шелковой ткани в рубчик из магазина “Бенделз”. Ей нравилось, как оно подчеркивает ее фигуру, но сейчас оно казалось ей до неприличия узким и неудобным. Белые открытые туфли на высоких каблуках она скинула. У ног ее лежала куча влажных скомканных салфеток. Разорвав на клочки еще одну салфетку, она бросила ее на пол.

Последние несколько месяцев, по словам доктора Крис, были для нее “напряженными и болезненными”. Она жила с ощущением, что вознеслась на самую вершину “американских горок” и вот-вот рухнет вниз. Разумеется, тому виной было счастье — с ней всегда так бывало: почувствовав себя счастливой, она тут же начинала представлять, что ее ожидает, когда счастье кончится. Первое время после свадьбы она всегда чувствовала себя счастливой — ей казалось, что она обретает новую семью. При первом же знакомстве с родными Артура дело дошло до искренних объятий (она очень старалась им понравиться), а в отце Артура, Исидоре — раздражительном, смешном, прямодушном старом еврее — она нашла отца, о котором всегда мечтала. Она подумала, что дочерью быть гораздо лучше, чем женой…

— Мэрилин! — На этот раз ее звал Милтон. Он произнес ее имя тихо, но с настойчивостью; в его голосе слышалась паника. Она встречалась с Оливье в Нью-Йорке; он прождал ее больше двух часов. Когда она наконец появилась, Оливье вел себя очаровательно, но она без труда заметила, что глаза его горели гневом, а на лице лежала тень сомнения, словно он говорил себе: “Боже мой! Во что я ввязался!”

Она не знала, чего ожидал от нее Оливье, но поняла, что не оправдала его надежд. Неуклюжая, неловкая, она нервно хихикала, будто какая-то школьница, ненавидя себя за то, что он внушает ей благоговейный трепет. Она тоже была звездой, но в присутствии Оливье эта звезда светила не ярче, чем перегоревшая лампочка. Он отчаянно пытался поддержать беседу, вспоминая их общих голливудских друзей, а она только и делала, что улыбалась, пока у нее не заболела челюсть. Собравшись наконец уходить, он взял ее за руку и попросил, чтобы в Англии она не опаздывала на встречу с журналистами.

— У нас так не принято, — предупредил он. — Там вам этого не простят, дорогая.

Она несколько раз пыталась завести с ним разговор об Актерской студии, о Страсбергах и их методе (для нее они были единым целым; когда она хотела объяснить все это Джеку, он пошутил: “Ну да, как Отец, Сын и Святой Дух”), но Оливье каждый раз со снисходительной улыбкой переводил разговор на другую тему, давая понять, что он не воспринимает Страсбергов (да и ее тоже) всерьез.

Она рассказала об этом Артуру, но лучше бы не рассказывала. Он не скрывал своего восхищения Оливье. Она только и слышала: “Ларри это…” и “Ларри то…”, пока не поняла: он надеется, что тот согласится сыграть в одной из его пьес, а возможно, они договорились, что он напишет пьесу специально для Оливье…

Ее мысли прервал обеспокоенный голос Милтона:

— Мэрилин, дорогая, может, привести сюда Артура?

— Не надо! — Артур и так уже, должно быть, думает, что она сумасшедшая. Оттого что она будет разговаривать с ним из туалета, через закрытую дверь, их отношения не улучшатся. — Там, наверное, беснуется толпа поклонников? — со страхом спросила она.

— Это Англия, Мэрилин. Здесь все держат под контролем.

— Миссис Оливье приехала?

— Леди Оливье, Мэрилин. Вивьен. Конечно, приехала. Она ждет тебя.

— Во что она одета?

— В твидовый костюм. Розовато-лилового цвета. Юбка плиссированная, пиджак — с большим отложным воротником.

“Молодец Милтон, — подумала она. — Кто из мужчин способен с такой точностью описать наряд женщины?”

— Она выглядит великолепно? — спросила она, наклоняясь ближе к двери, чтобы он услышал ее шепот.

Из-за двери до нее донесся вздох Милтона.

— Пожалуй, — согласился он. — Точнее сказать, она выглядит элегантно, но в английском стиле, как, например, королева или принцесса Маргарет, только гораздо симпатичнее, если ты представляешь, что я имею в виду.

Замечательно! Она кляла себя за то, что надела платье без выреза; оно смотрится как свитер с высоким завернутым воротником, скрывая ее прелести, которые непременно желала бы видеть английская публика. Вивьен Ли, которая была старше почти на двадцать лет, затмит ее.

— Она в шляпке?

Милтон задумался.

— Угу. Под цвет костюма, со свисающей ленточкой. На Ларри — темный костюм. Он улыбается, но вид у него не очень радостный. Пора идти, дорогая!

Шляпка! Надо было взять с собой шляпку! Как же ей раньше не пришло в голову, что Вивьен Ли непременно будет в шляпке? Собираясь в Лондон, она решила надеть короткие белые перчатки, которые будут гармонировать с туфлями, хотя боялась, что в перчатках ее руки станут похожи на лапы Микки Мауса. Теперь же она сомневалась, нужно ли их надевать.

— Мэрилин, сюда идет Артур, и у него несчастный вид.

Будь что будет, решила она, но сейчас у нее нет желания спорить с Артуром. Несмотря на то что Артур всегда оставался невозмутимо спокойным и преклонялся перед Мэрилин, он ни в чем не желал уступать ей (и заставлял во всем соглашаться с ним). Она наскоро припудрила нос, надела эти проклятые нелепые перчатки, открыла дверь и неуверенной походкой пошла по узкому проходу, поддерживаемая с двух сторон Милтоном и Эми, словно они были ее телохранителями. Артур стоял в темном уголке у двери самолета.

Милтон умоляюще улыбнулся.

— Возьми его под руку, дорогая, — сказал он. — Он твой муж . Не забывай. Ты должна сразить их!

— Скажи Артуру, чтобы держался свободнее, — услышала она шепот Эми. Мгновение спустя она уже стояла у раскрытого люка, держа под руку Артура. Подталкиваемые сзади Гринами, они рука об руку вышли из самолета под серые лучи утреннего солнца. Раздался жуткий рев — таких воплей и криков она не слышала с того самого времени, когда выступала перед солдатами в Корее в 1954 году.

Собралась огромная толпа; ряды лондонских полицейских едва сдерживали ее натиск. Репортеры и фотокорреспонденты с трудом пробивались в первые ряды, пассажиры поднимали на плечи своих детей, чтобы они могли увидеть ее; люди в толпе пихались, отталкивали друг друга, кричали. Перед толпой, маленькие и аккуратные, словно фигурки на свадебном пироге, стояли супруги Оливье. Он нервно улыбался, ее глаза горели бешенством.

Представитель администрации аэропорта подвел ее к ним, другой — вручил ей цветы. Сэр Лоренс пробормотал слова приветствия, которые она не могла понять из-за шума, и поцеловал ее в щеку; леди Оливье, едва касаясь, пожала кончики ее пальцев — она тоже была в перчатках, но ее перчатки — длинные, из розовато-лиловой замши — туго обтягивали ее руки. Затем толпа журналистов, сметая заграждения, налетела как ураган, окружив их плотным кольцом. Чьи-то руки дергали ее за одежду и за волосы, в лицо ей защелкали фотоаппараты, посыпались вопросы. Она прижалась к груди Артура, а сэр Лоренс и работники службы безопасности аэропорта стали расчищать для нее дорогу.

Они влетели в ожидавший их “роллс-ройс”, словно преступники, только что ограбившие банк. Она и Вивьен сели на заднее сиденье, Артур и Оливье устроились напротив них на откидных сиденьях. Вивьен, словно королева, едва заметно улыбаясь, помахивала толпе рукой. Это вызвало в Мэрилин раздражение, ведь эти люди пришли посмотреть на нее . Она все время почему-то чувствовала, что супруги Оливье затмевают ее. Она говорила себе, что это ее фильм, он принадлежит ей, что она платит сэру Лоренсу, но все бесполезно — он держался с таким видом, будто ему принадлежит весь мир: изящно откинувшись на спинку сиденья, Оливье вел серьезный разговор с Артуром. “Два гения”, — с обидой отметила она про себя.

Увидев их вместе, она осознала, как ужасно одет Артур — поношенный полосатый пиджак, обвислые брюки, грубые туфли. Не то что Оливье — здоровый цвет лица, длинные волосы аккуратными прядями зачесаны над ушами, элегантный костюм с двубортным пиджаком, узконосые, до блеска начищенные туфли. Он излучал на Артура миллионы вольт английского обаяния, а тот, явно очарованный своим новым другом Ларри, сидел неестественно прямо, упираясь головой в потолок салона, и глотал каждое его слово, не переставая улыбался, кивал головой.

В то время как их мужья, ничего не замечая вокруг, наслаждались обществом друг друга, они с Вивьен, устроившись на разных концах сиденья, ехали молча.

— Вы ведь исполняли роль Элси на сцене, не так ли? — спросила она наконец, ненавидя себя за то, что выговорила это тоном маленькой девочки, которая пытается угодить старшим.

Вивьен, которая, сидя с мрачным видом не переставая курила с того самого момента, как они отъехали от лондонского аэропорта, впервые подняла на нее глаза.

— Да, — резко произнесла она, глядя ей прямо в глаза. — Мы с Ларри вместе играли. Успех был грандиозный. — Выпустив дым ей в лицо, Вивьен, поморщившись, отвела от нее взгляд. — Жаль, что вы не видели нас в спектакле, мисс Монро. — Она произносила слова отрывисто и четко, будто отрезала ножом. — Тогда бы вы имели представление, как нужно играть Элси.

— Я буду играть, как сама считаю нужным , — ответила она, не скрывая злости.

— Что ж, я в этом не сомневаюсь. Желаю удачи.

Всю оставшуюся дорогу она молча жевала свою ярость, а Оливье, который, очевидно, осознал, что избегает ее, — или, как она думала, он просто вспомнил, что это она будет платить ему за участие в фильме, — без умолку болтал о коттедже, который он снял для нее и Артура. Вдруг он замолчал и выглянул в окно.

— Эти чертовы репортеры едут за нами, — произнес он. — Проклятье! Я надеялся, что они отстанут.

— Ларри терпеть не может журналистов, пишущих о кино, особенно фельетонистов, — объяснила Вивьен. — Он запретил подпускать их к съемочной площадке, когда ставил “Генриха V, не так ли, дорогой? Они не простили ему этого, мисс Монро.

Сама Мэрилин относилась к журналистам совсем по-другому. В Америке фельетонисты и репортеры были обычно на ее стороне, особенно после того, как она бросила вызов кинокомпании “XX век — Фокс”. В глазах прессы она была Давидом в женском обличье, который вышел на бой с Голиафом.

— Больше всего Ларри ненавидит Пола Тэнди, мисс Монро, — ласково продолжала Вивьен. — Правда ведь, дорогой? — Она улыбнулась ему. — Тэнди работает в “Мейл”. Это одна из самых популярных газет в стране — к несчастью для Ларри. Когда-то Ларри за большие деньги рекламировал на телевидении сигареты, и с тех пор Тэнди называет его в своих фельетонах не иначе как Сэр Пробковый Мундштук. — Она громко рассмеялась. — Боюсь, Ларри не находит это смешным. А у вашего мужа есть чувство юмора, мисс Монро?

— У Артура? Думаю, что есть. — Вообще-то Артур терпеть не мог, чтобы над ним подшучивали. У ди Маджо тоже не было чувства юмора, когда шутили на его счет: он считал себя одним из символов нации. Однако она не собиралась говорить об этом Вивьен Ли.

Вивьен бросила взгляд в сторону Артура и передернула плечами.

— Вам просто повезло, дорогая, — сказала она скептически.

Сэр Пробковый Мундштук мрачно взглянул на свою жену, но не успел ничего сказать: они уже подъехали к дому. Не обременяя себя любезностями, он первым вышел из машины, чтобы расчистить дорогу для нее и Вивьен: толпа репортеров уже успела окружить машину. Артур последовал за ним. Ей пришло в голову, что Артур и Ларри смотрятся на фоне друг друга, как Матт и Джеф. Она слышала, как Оливье уговаривал журналистов:

— Мэрилин устала, ей надо отдохнуть. Будьте благоразумны, ребята…

Очевидно, ему удалось в какой-то степени убедить их; он обернулся к машине и махнул им рукой. Вивьен с улыбкой на лице, словно королева, первая выбралась из машины под яркие вспышки фотоаппаратов. Затем вышла Мэрилин, и на какое-то мгновение огни вспышек ослепили ее.

При виде важно шествующей Вивьен толпа расступилась. Мэрилин так и не поняла, была ли то реакция на ее титул, или причиной явилось выражение на лице Вивьен, которая шла с таким видом, будто даже не видит журналистов, не замечает их, будто они недостойны ее взора. Как бы то ни было, толпа расступилась; только один высокий, хорошо одетый мужчина немного загородил им дорогу.

— Мисс Ли, — выкрикнул он; у него был голос английского аристократа, резкий и отрывистый — казалось, им можно резать стекло. — Как вы относитесь к тому, что сэр Лоренс будет сниматься в любовных сценах с мисс Монро?

Не замедляя шага, Вивьен ответила:

— Сэр Лоренс уже играл любовные сцены со мной , Пол. Вряд ли он узнает что-то новое о любовных сценах.

— Пол Тэнди, — объяснила Вивьен, когда они протиснулись мимо него. Загадочно улыбаясь, он что-то записывал в свой блокнот.

Она почувствовала, что краснеет. Вивьен даже не подумала о том, чтобы дать ей самой возможность ответить. Теперь и в Англии к ней будут относиться, как к белокурой глупышке — соблазнительнице чужих мужей, каковой ее всегда и считали.

Она быстрым шагом вошла в дом. Артур стоял в прихожей. На фоне старинной мебели и восточных ковров его фигура выглядела нелепой и несуразной. “Коттедж” представлял собой огромный старинный загородный дом, до отказа уставленный мебелью и элегантный, как павильон киностудии. От дома к лесу тянулся ухоженный английский сад.

— Очаровательный вид, — заметил Оливье, — вы не находите? — Он потянул ее в гостиную. — Здесь уютно, не правда ли?

У него на лбу выступили капельки пота. Казалось, он давал ей понять, что такая глупенькая американская кинозвезда, как она, вряд ли догадается, насколько ценные вещи в этом доме и как ей повезло, что она находится здесь. Она совсем не считала, что ей повезло. Парксайд-хаус не был похож на дом, где можно разгуливать голой по комнатам и ставить бокалы с шампанским и чашки с кофе где попало. Кроме того, ей приходится платить за аренду дома бешеные деньги. В ответ на его слова она выдавила из себя улыбку.

— Вы не хотите взглянуть на остальные комнаты? — спросил Оливье. — В спальне стены отделаны великолепно… Наверное, вы желает пойти и… э… освежиться?

Она кивнула. Она вдруг почувствовала, что очень устала; ей даже говорить было трудно.

Вивьен проводила ее в спальню на втором этаже и показала, где находится ванная комната. Она открыла дверь, желая поскорее уединиться, но Вивьен слегка придержала дверь рукой и, глядя на нее своими темными дымчато-серыми глазами, будто кобра на мангуста, произнесла хриплым шепотом, четко выговаривая каждое слово:

— Когда Ларри изъявит желание переспать с тобой, дорогая, — а я уверена, что он попытается это сделать, — будь с ним понежнее, хорошо? Мы уже сто лет не занимались с ним любовью, но я хорошо помню, что он, бедняжка, очень нуждается в помощи партнерши!

С этими словами Вивьен закрыла дверь, и Мэрилин наконец-то осталась одна.

13

Как и было условлено, темно-серый “форд” пятьдесят четвертого года выпуска стоял на автостоянке за рестораном “Акрополис Дайнер”; его наполовину загораживал грузовик с мусором.

Дорфман вылез из своей машины и, отпустив водителя выпить кофе, направился к “форду”, осторожно обходя грязные лужи. Открыв заднюю дверцу, он сел в машину. Хоффа не взглянул на него и даже не протянул ему руки.

Закурив сигарету, Дорфман внимательно посмотрел на затылок шофера. Этого человека он раньше не видел.

— Любой может забраться к тебе в машину, Джимми, и прострелить тебе мозги, прежде чем ты сообразишь, что происходит, — проворчал он. — Двери надо запирать, а на улице поставить двоих-троих ребят, чтобы наблюдали за обстановкой. Ты слишком рискуешь.

Хоффа разразился хохотом, похожим на скрежет запираемого засова, выражая тем самым безжалостное презрение ко всему миру. Его фигура напоминала бетономешалку, и, хотя он отнюдь не был толстым и высоким, его мускулистый торс, казалось, занимал почти все заднее сиденье, прижимая Дорфмана к дверце машины. Лицо Хоффы было цвета сырой телятины, рот похож на послеоперационный рубец; бледные глаза смотрели безо всякого выражения.

— Пусть только кто-нибудь попытается сделать это. Я вырву из его руки кусок мяса, засуну ему в задницу и пристрелю, как собаку. Как у тебя дела, Ред? Что ты мне хотел сообщить?

Хоффа повернул голову в сторону Дорфмана, чтобы хорошо видеть его, — вдруг и вправду тот решил сам попытаться убить его. Он знал: если хочешь оставаться в живых, не доверяй никому, даже Дорфману, хотя тот и не посвящен в тайны профсоюза. Вообще-то он уважал Дорфмана, но в его уважении проскальзывала некоторая доля презрения. Дорфман приехал на встречу, прямо как итальянский мафиозо — в новом серебристо-голубом “кадиллаке”, украшенном сзади широкими выпуклыми хромированными полосками в форме плавников, как у космических кораблей в мультфильмах. Такие автомобили Хоффа часто дарил людям, оказавшим ему ценные услуги, но сам никогда не испытывал желания ездить на подобной машине. Люди вроде Дорфмана, говорил себе Хоффа, согласны даже, чтобы за ними следило ФБР, но ни за что не сядут в старую, побитую машину.

Хоффа покупал себе костюмы и короткие спортивные носки (его излюбленные), которые всегда имелись в свободной продаже в магазине Дж.-С.Пенни. Дорфман был одет в серый шелковый костюм, сшитый на заказ, в чистейшей белизны рубашку и серебряного цвета галстук. Дорфман носил узкие итальянские туфли из мягкий кожи и элегантную шляпу с лентой под цвет галстука. Он так давно имел дело с итальяшками, что и одеваться стал так же, как они. Некоторые из лидеров профсоюза водителей тоже начали одеваться а таком же стиле, и Хоффе это не нравилось.

Дорфман наклонился к нему. В нос Хоффе ударил запах его одеколона, и он поморщился. Ему больше нравился дух трудового пота.

— Я обо всем договорился, Джимми, — прошептал Дорфман, бросая взгляд в сторону водителя.

Хоффа кивнул.

— Иди прогуляйся, — приказал он водителю. — Далеко не отходи.

Водитель вышел. Дорфман сообщил Хоффе условия сделки, которые он обговорил с Дэйвидом Леманом в Ки-Бискейн. Хоффа слушал его с бесстрастным выражением лица, уставившись в лобовое стекло, по которому текли струйки дождя.

Когда Дорфман закончил свой рассказ, Хоффа поднял мясистую руку, чтобы тот помолчал, и стал размышлять, Он и не сомневался, что Кеннеди согласятся на сделку. Весь вопрос заключался только в том, как к ним подступиться. Они богаты, а богатые люди продажны и ленивы. Старик Кеннеди был самым алчным из капиталистов, а следовательно, с ним всегда можно договориться, как это и произошло в пятьдесят втором году, когда они заключили сделку по поводу Чикагской биржи. Что же касается Джека, то он всего лишь развратный бездельник и согласится на все, лишь бы завоевать хорошую репутацию. А его младший брат Бобби — болтливый никчемный студентишка. К черту их! Некоторое время Хоффа сидел молча. Он весь кипел от яростного презрения к богатеям. Он был такой же убежденный антикоммунист, как Эдгар Гувер, если еще не злее, но все-таки в одном русским надо отдать должное: они прогнали всех богатых паразитов и передали власть в руки рабочих.

Сделка с Кеннеди ему все больше нравилась. Мысль о том, что жирный Дэйв Бек будет сидеть в тюрьме в Атланте или в Льюисберге, согревала его сердце, но гораздо важнее было то, что у профсоюза водителей появятся связи в демократической партии. Это необходимо на тот случай, если демократическая партия победит на выборах в 1960 году. Профсоюз водителей был единственным из профсоюзов, который всегда поддерживал кандидатов от республиканской партии, что не сулило никаких неприятностей, пока кандидатом республиканцев был Эйзенхауэр, потому что Эйзенхауэр всегда побеждал на выборах. А вот Никсон, Стассен, Рокфеллер или кто-то другой могут потерпеть поражение в 1960 году, и тогда профсоюзу водителей останется разве что палец сосать. Небольшая подстраховка не помешает. Но в первую очередь нужно избавиться от Бека и его дружков, напомнил себе Хоффа. Следующей целью будет Джордж Мини.

Он кивнул Дорфману.

— Ты хорошо поработал, Ред.

— Спасибо, Джимми, — произнес Дорфман. По его тону можно было предположить, что он не нуждается в похвалах Хоффы.

По лицу Хоффы пробежала тень сомнения.

— Однако мне не нравится вся эта чушь по поводу того, что надо ехать в Вашингтон и отвечать там на вопросы Бобби. С этим я не согласен, Ред. Перебьются.

Дорфман откашлялся.

— Это одно из основных условий сделки, Джимми. Леман был категоричен в этом вопросе. Это всего лишь спектакль, Джимми, чтобы Бобби выглядел героем, но ты должен быть там. Вопросы ты получишь заранее, и у тебя будет много времени, чтобы посидеть с адвокатами и подготовиться как следует… Тут нечего бояться, поверь мне. Зато они избавят нас от этого жирного индюка Бека.

Хоффа передернул массивными плечами. Дорфман, конечно, прав, но он почему-то испытывал тревогу. Внутреннее чутье подсказывало ему, что, возможно, он делает ошибку. С другой стороны, он давал Кеннеди потрясающий шанс, да и Старик был в долгу перед ним. Может быть, он слишком осторожничает…

“А, черт, — сказал он себе. — Кто не рискует, тот не побеждает!”

— Так и быть, Ред, — вымолвил он наконец. — Передай им, что мы согласны. Все вопросы должны быть согласованы со мной и Эдвардом Беннеттом Уильямсом, и чтобы без сюрпризов. Головой отвечаешь.

— В этом вся суть сделки, Джимми. С обеих сторон никаких сюрпризов. — Он помедлил. — Разумеется, ты должен постараться, чтобы все выглядело чин чином.

— Что это значит?

— Ну, ты должен изобразить уважение к сенатской комиссии, Джимми.

— Уважение?

— Ну да, знаешь, как перед судом присяжных. — Он хотел сказать “как перед комиссией по условному освобождению” (именно так выразился Леман), но решил, что у Хоффы вряд ли хватит чувства юмора, чтобы оценить эту шутку. — Ты должен вести себя… как бы это сказать… — он искал нужное слово, — почтительно .

Хоффа сердито взглянул на него.

— Ты что, хочешь, чтобы я жрал говно на виду у всех, прямо перед этими чертовыми телевизионными камерами?

— Жрать говно, ну что ты, Джимми! Просто будь вежливым, прояви уважение, речь только об этом… — Дорфман обливался потом, который, смешиваясь с запахом одеколона, волнами окутывал салон автомобиля. Он снял шляпу — такую же, как у Фрэнка Синатры — и стал обмахиваться ею, как веером. — Ты придешь туда, ответишь на вопросы — будешь вести себя с высоким чувством ответственности, а то в газетах пишут, что ты безответственный деятель. Только веди себя вежливо с этими чертовыми сенаторами. Разве это так уж сложно?

— Ну, хорошо, хорошо, — недовольно уступил Хоффа. — Я только хочу сказать, что все должно идти по плану.

Дорфман поднял вверх руки. Сбои возможны всегда, но это дело, на его взгляд, было надежным, поскольку в успехе заинтересованы обе стороны. Алчность и тщеславие, как правило, хорошие помощники, а в этом деле присутствует и то и другое. Влажными от пота руками он вытащил еще одну сигарету и закурил. Теперь, когда Хоффа, хотя и не очень охотно, но все же согласился, он хотел поскорее убраться отсюда.

— Знаешь, с кем сейчас кантуется Джек Кеннеди? — спросил он, меняя тему разговора. — Знакомый моего знакомого из Лос-Анджелеса говорит, что с Мэрилин Монро.

— Не врешь? Кто это говорит? — Голос Хоффы звучал безразлично; ему это было неинтересно. Когда заходил разговор о сексе, в нем оживал пуританин. Он всегда испытывал неловкость, когда в его присутствии смаковали грязные истории. Он также не любил сплетен про сексуальные связи известных ему людей, но, если считал, что такая информация может ему пригодиться для шантажа, он слушал внимательно, хотя и без удовольствия. По мнению Дорфмана, Хоффа был единственным человеком, который, приезжая в Лас-Вегас, умудрялся ни с кем не переспать.

Дорфман промурлыкал несколько тактов песни из репертуара популярного американского певца, подражая его пропитому и прокуренному голосу. Даже Хоффа, у которого не было слуха, понял, о ком идет речь.

— Что ж, — сказал он, — если это он сообщил тебе эту новость, он, наверное, знает, что говорит.

— Будь уверен, он знает. Может, приставить к ним нескольких ребят? Пусть заснимут Джека Кеннеди и Мэрилин вместе?

Хоффа пощелкал костяшками пальцев; он всегда так делал, когда размышлял о чем-то.

— Верни, что ли, попросить? Пусть посмотрит, что можно сделать. Если ему понадобится помощь на Западном побережье, ты поможешь ему, ясно?

Дорфман все понял. Верни Спиндел был секретным оружием Хоффы. Лучший линейный монтер в стране, он раньше консультировал ФБР и ЦРУ, но потом стал работать на Хоффу. Спиндел подчинялся только Хоффе, и ходили слухи, что он установил подслушивающие устройства в домах и конторах многих врагов Хоффы, а также и у его товарищей по профсоюзу.

До Дорфмана доходили многочисленные истории про мастерство Спиндела, и он не сомневался, что большинство из них — истинная правда. Например, во время одного из многочисленных судов над Хоффой по поводу его афер в профсоюзе Спиндел подбросил “жучок” в комнату, где совещались присяжные, и таким образом Хоффа точно знал, на кого из них нужно оказать давление; или как Спиндел отключил все подслушивающие устройства, которые ФБР установило в конторе Хоффы; или как ему удалось записать на пленку разговор между соперником Хоффы за пост руководителя профсоюза водителей в среднезападном регионе и агентом ФБР, который происходил в машине, — в результате, через некоторое время тело соперника было найдено в холодильнике мясокомбината; оно было подвешено за шею на крюке. Спиндел был предан Хоффе, а тот поручал ему только самые важные дела.

Дорфман обрадовался, что у него появится возможность услужить Спинделу.

— Я сделаю все, что попросит Берни, — сказал он Хоффе, пожалуй, более поспешно, чем следовало.

Хоффа повернулся и внимательно посмотрел на него своими бесцветными глазами — взгляд тяжелый, словно каменный.

— Выбрось это из головы, Ред, — предупредил он. — Берни мой. Руки прочь, ясно?

Дорфман широко улыбнулся, но в глазах сквозил гнев. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

— Ладно, Джимми, я понял, — ответил он.

Они пожали друг другу руки. Для человека, который любил похвастать своей силой перед посетителями, приходившими к нему в кабинет, — он давил руками грецкие орехи, — у Хоффы было вялое рукопожатие. Но Дорфман знал, что судить о человеке по рукопожатию глупо. Он давно пришел к выводу, что Хоффа просто не любит выражать свои чувства путем объятий и прочих прикосновений, не испытывает нужды в крепких рукопожатиях, хотя, по мнению большинства мужчин — преступных элементов и прочих, — крепкое рукопожатие является признаком твердого характера и добрых намерений.

С чувством облегчения Дорфман пересек автостоянку и подошел к своей машине. Он всегда испытывал это чувство после встреч с Хоффой. Хоффа, похоже, считал себя неуязвимым, а Дорфман знал, что для любого человека думать так — это непростительная иллюзия.

Хоффа не только считал себя сильнее сената Соединенных Штатов Америки — возможно, в этом он был и прав, — но он не хотел принимать в расчет и людей Дорфмана, таких, как Момо Джанкану, главаря чикагской мафии.

Дорфман знал, что случается с самоуверенными людьми, он видел их трупы. Он сел в машину и, не глядя на шофера, произнес:

— К Момо, и побыстрее.

— Наши люди без труда проследили за ним. Он был в серебристо-голубом “кадиллаке” пятьдесят шестого года. Высший класс. У Реда Дорфмана — все самое лучшее!

Директор не улыбнулся. С маской безразличия на лице он неподвижно сидел за большим письменным столом красного дерева, обхватив руками стоящее перед ним пресс-папье. Из-под рукавов пиджака ровно на один дюйм выступали белоснежные манжеты; аккуратно обработанные ногти покрыты бесцветным лаком. На правом запястье — тонкий золотой браслет с инициалами. Некоторые считали, что главный полицейский страны не должен носить подобные украшения; другие не преминули отметить тот факт, что такой же браслет носит и Клайд Толсон — заместитель директора, его близкий друг и сосед по дому, — но сам директор не обращал внимания на эти намеки.

Когда Киркпатрик, агент по особо важным делам, упомянул о “кадиллаке” Дорфмана, Толсон, сидевший за широким полированным столом, посмотрел на директора. Директор тоже ездил на “кадиллаке” пятьдесят шестого года выпуска, хотя, разумеется, его машина была черного цвета.

Он едва заметно кивнул Киркпатрику, и тот продолжил:

— Наблюдением установлено, что Дорфман встретился с Хоффой на автостоянке возле ресторана. Беседа происходила в машине Хоффы и продолжалась двадцать одну минуту.

Гувер пожевал губами. Он считал, что тратить время агентов на слежку за такими бандитами, как Дорфман, или за коррумпированными лидерами профсоюзов вроде Хоффы — это непростительное преступление. Конечно, подобные люди должны сидеть в тюрьме, это ясно. Но истинные враги — это безбожники-коммунисты. Агентам ФБР приходится заниматься организованной преступностью, в то время как людей и так не хватает для более важной работы по разоблачению советских шпионов и предателей из числа американских граждан.

— Затем, — продолжал Киркпатрик, — Хоффа вернулся в свою контору, а Дорфман поехал в ресторан “Ла Луна ди Наполи”, где встретился с известным главарем чикагской преступной группировки Сэмом (Момо) Джанканой. Они пили кофе по-итальянски.

— Это называется “эспрессо”, — поспешил объяснить Толсон.

Гувер смотрел в пустоту, как будто общался с каким-то невидимым божеством, парящим в дальнем конце его огромного кабинета.

— А мы не знаем, о чем беседовали Дорфман и Джанкана? — спросил он.

— Нет, сэр. Одно время в ресторане было установлено подслушивающее устройство, но, как вы помните, нам пришлось убрать его оттуда, когда наши специалисты по подслушиванию были переведены в Чикагский университет.

Гувер кивнул. Это было сделано по его приказу. В Чикагском университете вели подрывную работу агитаторы-марксисты из числа преподавателей; их там было больше, чем в любом другом вузе. Какой смысл круглые сутки подслушивать разговоры Джанканы и его друзей о скачках и планируемых ограблениях, если в это самое время в кулуарах Чикагского университета преподаватели обсуждают планы свержения правительства Соединенных Штатов и упразднения действующей Конституции?

Если бы он жил в идеальном мире, у него было бы достаточно средств для решения обеих проблем, но наш мир далек от идеального — им в основном управляют либералы, хотя в Белом доме сейчас республиканец, — и Гуверу приходится выбирать; из двух зол он решил бороться с наиболее опасным.

— Что говорят осведомители? — спросил Гувер.

Толсон заглянул в документы, которые держал в руках. Он был в очках. Он и директор старели вместе, словно супруги, каждый из которых давно уже свыкся со слабостями и характером своего партнера.

— Почти ничего, господин директор, — ответил он. В присутствии других он всегда называл Гувера по должности. — Ходят слухи, что Хоффа при поддержке мафии собирается выступить против Дэйва Бека.

Гувер рассмеялся.

— Это нам уже известно.

— Я слышал, Бобби Кеннеди планирует допросить на комиссии Бека и Хоффу, — сказал Толсон. — Дорфмана, возможно, тоже. Думаю, Кеннеди заключили сделку с профсоюзом водителей, — возможно, для того, чтобы пресса прославила Джека и Бобби.

Гувер вздохнул. “Очень похоже на правду”, — мрачно подумал он. Он отнюдь не обрадовался, узнав, что Бобби Кеннеди собирается расследовать грязные дела в профсоюзах, и прямо сказал об этом Джо Кеннеди. Бобби неплохо поработал в комиссии сенатора Маккарти, изобличая коммунистов в правительственных учреждениях, и, по мнению Гувера, он должен был продолжать работать в том же ключе. Посол согласился с ним, но в итоге пошел на поводу у своих сыновей. Похоже, он всегда и во всем потакал им.

Директор уважал посла Кеннеди, но держался с ним настороже. Джо Кеннеди всегда знал истинное положение вещей в стане левых, даже во времена “Нового курса” Рузвельта, когда “красные” и их “попутчики” проникли в самые высокие сферы правительства. В те годы Кеннеди неоднократно снабжал ФБР полезной информацией, а Гувер никогда не забывал оказанных ему услуг. И когда в 1941 году молодой Джек спутался с Ингой Арвад, красивой молодой датчанкой, которая прежде была замужем за венгерским летчиком-асом, Гувер с радостью согласился помочь встревоженному отцу, обвинив женщину в шпионаже в пользу Германии.

С тех пор Гувер считал, что они с послом в расчете и он ничем больше не обязан ему. С его стороны Джо Кеннеди мог рассчитывать лишь на вежливое уважение, которое он оказывал всем богатым людям консервативных взглядов с белым цветом кожи. Он не скрывал, что считает поведение Бобби грубым и оскорбительным по отношению к тем, кто старше его по возрасту и званию, в том числе и к самому Гуверу, а Джека — эгоистичным, несерьезным человеком, который из-за своего безнравственного поведения (а ФБР тщательно следило за ним) рано или поздно попадет в скандальную историю. Когда Джек Кеннеди станет президентом, если это вообще произойдет, Гувер наглядно докажет ему, что его не зря считают лучшим полицейским в Вашингтоне.

Гувер гордился своим политическим чутьем. Многолетний опыт обострил все его политические инстинкты и свел их к одной-единственной цели: при любом президенте оставаться на должности директора ФБР. Вообще-то к президентам он относился с презрением — не только потому, что знал все их грязные тайны. Президенты сменялись каждые четыре или восемь лет, а он, Эдгар Гувер, по-прежнему оставался на своем посту. Его назначили директором ФБР при Кулидже. Он перестроил всю работу этого учреждения, и с тех пор ни один президент не осмелился бросить ему вызов. Однако он не был уверен, что удержится на этой должности, если президентом станет Джек Кеннеди.

Джо Кеннеди время от времени звонил ему, любезно уверяя, что его сын Джек верит в него, восхищается его патриотизмом и тому подобное, однако Гувер выслушивал все эти льстивые речи со смешанным чувством безразличия и страха — он знал, что посол Кеннеди умеет красиво говорить.

Но ему было известно и то, что Джек Кеннеди острит на его счет — подшучивает над самим директором Федерального бюро расследований! — во время приемов в Вашингтоне, в присутствии журналистов, и что в числе его друзей и сторонников немало таких, которые безжалостно критикуют деятельность Гувера. Директору ФБР исполнилось шестьдесят лет — всего пять лет до пенсии. Как старый волк в окружении более молодых соперников, он инстинктивно понимал, что ему нечего надеяться на милосердие со стороны Джека Кеннеди, а тем более со стороны Бобби.

Поэтому он с пристальным вниманием следил за каждым, шагом семьи Кеннеди: сколько налогов платит посол, о чем они болтают на коктейлях; его интересовали связи Джека с женщинами, соперничество Бобби с Роем Коуном, махинации Дэйвида Лемана, рекламного магната из Нью-Йорка, связанные с публикацией похвальных рецензий на книгу Джека “Черты мужества”, интриги посла, благодаря которым он добился для своей многострадальной супруги награды от папы римского, — любая мелочь, связанная с семьей Кеннеди, не ускользала от внимания директора ФБР. Он обозревал будущее как бы с вершины горы, и единственная опасность, которую он видел на горизонте, исходила от Джека Кеннеди.

В сущности, ему было все равно, станет Хоффа главой профсоюза вместо Бека или нет и как он этого добьется — при поддержке или без помощи мафии, — хотя он тщательно скрывал это от своих подчиненных. Убери из руководства профсоюза водителей одного мошенника, его место тут же займет другой. Он понимал, что бессмысленно натравливать агентов ФБР на организацию, которую поддерживают вице-президент Никсон и многие сенаторы и конгрессмены: профсоюз водителей щедро финансировал их предвыборные кампании.

Встречи Дорфмана с Хоффой в Чикаго, а затем и с Джанканой заинтересовали его только потому, что Джек и Бобби собирались начать расследование деятельности профсоюза водителей. Грязь, как он любил говорить, всегда липнет к грязи.

— Есть какие-нибудь веские улики, подтверждающие наличие сговора между братьями Кеннеди и руководством профсоюза водителей, господин Толсон? — спросил он.

— Нет, но я нутром чую, господин директор, — ответил Толсон. — Джек и Бобби, похоже, не сомневаются, что им удастся посадить Бека за решетку. Я бы сказал, они даже слишком уверены в успехе… Но вот что самое интересное. Несколько дней назад наши люди видели, как Дэйвид Леман играл в гольф с Дорфманом в Лас-Вегасе. Они засняли эту встречу на пленку.

Гувер призадумался. Он знал, что Дэйвид Леман — могущественный богатый “могол” (как отзывался о нем журнал “Тайм”) империи рекламного бизнеса. В то же время Леман был одним из немногих, кто имел счастье, если можно так выразиться, пользоваться доверием Джо Кеннеди. Он быстро пролистал в уме досье на Дэйвида А.Лемана (Лермана) и пришел к выводу, что тот мог согласиться сыграть в гольф с Дорфманом только по личной просьбе Джо или Джека Кеннеди.

— Не знал, что Леман увлекается игрой в гольф, — заметил он. — Такие, как он, обычно не находят в этом удовольствия. — Он хмыкнул. — Вместо этого они делают деньги. — Гувер не считал себя антисемитом, но у него сложились четкие убеждения в отношении людей различных национальностей, и уже много лет по его негласному распоряжению евреев не принимали на работу в качестве агентов по особо важным делам.

— Мы можем прокрутить вам эту пленку, господин директор. Там у Лемана был один хороший удар. Случайно, должно быть.

— Посмотрим, господин Толсон, посмотрим. — Гувер нахмурился. — Значит, можно предположить, что Джек Кеннеди вступил в сговор с руководством профсоюза — по всей вероятности, с людьми Хоффы — и мафией, так?

— Так, господин директор, — хором ответили Толсон и Киркпатрик.

Гувер улыбнулся.

— Что ж, не очень приятное открытие, не так ли? Сенатор Соединенных Штатов находится в сговоре с такими бандитами.

— Приятного мало, — согласился Толсон. — Если об этом узнает пресса, им не поздоровится…

Гувер величественно поднял вверх пухлую руку, и Толсон замолчал.

— Нет, нет, в газеты сообщать не надо, — сказал он. — Пусть все идет своим чередом; наша задача — наблюдать и ждать. Мы ничего не выиграем, если все это станет достоянием гласности, ничего. Следите за мячом, господин Киркпатрик. Да повнимательнее.

Гувер имел обыкновение выражаться двусмысленно, отдавая приказания. Однажды на одном из донесений он начеркал: “Watch the borders!”[7], так как на этом документе были оставлены слишком узкие поля и ему негде было делать пометки, а несколько недель спустя он узнал, что сотни агентов ФБР патрулируют границы США с Мексикой и Канадой, пытаясь защитить страну неизвестно от чего. Вспомнив об этом, он откашлялся и добавил:

— Я должен быть в курсе всех деталей этого грязного сговора; эти сведения могут нам пригодиться. Вы хорошо поработали, Киркпатрик. Продолжайте в том же духе. — Он посмотрел ему прямо в глаза. Гувер знал, что такие знаки внимания со стороны директора ФБР имеют большое значение для его подчиненных; он был умным руководителем.

— Что-нибудь еще?

Киркпатрик закрыл папку с документами.

— Наш осведомитель в Голливуде передал нашим агентам, что у сенатора Кеннеди роман с Мэрилин Монро.

— Я думал, у него сейчас другая любовница, — сказал Гувер.

Киркпатрик покраснел.

— Здесь целый список женщин… Вообще-то за ним трудно уследить, он слишком часто меняет любовниц. Наш осведомитель — известный эстрадный певец — считает, что у них это довольно серьезно, поэтому я и упомянул об этом.

— Вы поступили правильно. — Гувер мрачно уставился на поверхность своего пустого стола. Обычно ему доставляло удовольствие слушать передаваемые его агентами сплетни о любовных увлечениях состоятельных людей, знаменитостей и влиятельных политиков, но он питал слабость к Мэрилин Монро, и ему грустно было думать, что она, как самая обычная потаскушка, связалась с таким развратником, как Джек Кеннеди. — Раньше такого не случалось, — сказал он. — Такие люди, как Луи Майер, умели приструнить своих актрис. — Он вздохнул. — Думаю, этого давно следовало ожидать. На мой взгляд, “Зуд седьмого года” — настоящая порнуха, что бы там ни писали кинокритики. А “Автобусная остановка”, говорят, еще хуже.

— Вам понравился фильм “Как выйти замуж за миллионера”, господин директор, — мягко заметил Толсон.

— Правильно. Этот фильм можно смотреть всей семьей. Сначала она соглашается сниматься во всяких декадентских фильмах, следующий шаг — она выходит замуж за члена коммунистической партии, а теперь она еще и изменяет мужу с Джеком Кеннеди. Все идет как по плану, все четко. Распад личности в наиболее коварной форме.

Гувер поднялся из-за стола — редкая честь — и пожал Киркпатрику руку. Он гордился своим рукопожатием, крепким и твердым. Он считал, что по рукопожатию человека можно определить его достоинства и недостатки, и он еще никогда не ошибался. Однажды, перед войной, на приеме он познакомился с Элджером Хиссом — у того была влажная, вялая рука; и он ничуть не удивился, когда узнал, что Хисс — предатель.

— Поручите это дело самым толковым из ваших людей, — приказал он.

Гувер перехватил выражение неуверенности на лице Киркпатрика.

— Может быть, вам кажется, Киркпатрик, — начал он, — что негоже нам устанавливать наблюдение за личной жизнью таких людей, как мисс Монро и сенатор Кеннеди. Что гораздо важнее бороться с подрывной деятельностью и преступностью. Это не так. От подобной информации может зависеть национальная безопасность. Когда имеешь полную картину — а я ее имею, — все встает на свои места. Тогда начинаешь понимать, что поступки Мэрилин Монро касаются не только ее лично, отнюдь нет. Оки… — он сделал паузу, как актер на сцене, словно подбирая нужное слово, — имеют последствия для многих . Ее поступки не проходят бесследно. Всю информацию докладывайте непосредственно мне. Вы свободны.

Киркпатрик кивнул и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

— Печальный случай, — произнес Толсон, когда Гувер снова занял свое место за столом.

— Да уж, — согласился Гувер, однако настроение у него улучшилось. Информация о сексуальных похождениях Джека Кеннеди — не такая уж надежная страховка от нападок в будущем, если Кеннеди станет президентом, но вот связь сенатора Соединенных Штатов с мафией, зафиксированная в документах, — это уже серьезно!

“Конечно, связь Кеннеди с Мэрилин Монро вряд ли можно расценивать как пустячный грешок”, — сказал он себе. В душе он ликовал: похоже, Джек Кеннеди нарывается на публичный скандал, как в свое время его отец с Глорией Свенсон.

Он сжал руки и улыбнулся Толсону.

— Что у нас там дальше, Клайд? — поинтересовался он.

14

Я люблю Лондон. Мне всегда казалось, что, живя в этом городе, я был бы счастлив. Поэтому в самом начале своей карьеры я открыл там филиал моей компании. Я всегда говорил Джо Кеннеди: единственное, в чем я ему завидую, так это в том, что он был послом США в Великобритании.

“Больше всего в жизни хотел бы я стать послом в Великобритании”, — признался я ему однажды за обедом в ресторане “Ле Павильон”; он тогда еще был в хороших отношениях с его владельцем в Сеуле.

“Да брось ты, Дэйвид, — ответил он. — Ты истратишь кучу денег, и госдепартамент не будет считаться с твоим мнением”.

Тем не менее с годами это желание стало неотъемлемой частью моей жизни. И оно вовсе не казалось мне неосуществимой мечтой, ведь по традиции любой состоятельный человек, если он был другом президента, мог стать послом США в Великобритании. Каждый раз, проезжая по Гросвенор-сквер, я смотрел на американское посольство с таким чувством, будто в один прекрасный день я стану хозяином этого здания.

Я был удивлен, увидев в баре гостиницы “Коннот” Бадди Адлера, — кинодеятели обычно останавливаются в “Клариджезе” или “Дорчестере”. Он помахал мне рукой, Я подошел и сел рядом с ним.

Несколько минут мы болтали, обмениваясь голливудскими сплетнями, потом я спросил у него про Мэрилин. Мне удалось прочитать о ней лишь то, что в день ее приезда в снятом для нее доме состоялась ужасная пресс-конференция, на которой журналисты просто истерзали ее. “Большая ошибка со стороны Оливье или Милтона Грина”, — подумал я. Чары Мэрилин явно не подействовали на британских журналистов — возможно, потому, что она пренебрегла предостережениями Оливье, выйдя к журналистам почти через два часа после назначенного времени. Когда Пол Тэнди спросил ее, какая из симфоний Бетховена ей нравится больше всего, она вспылила, а вскоре и вообще расплакалась и выбежала из комнаты.

Все это было печально, однако к фильму не имело никакого отношения. Я с удовольствием потягивал мартини.

— Как проходят съемки “Принца и хористки”? — спросил я.

Бадди закатил глаза.

— Ничего хорошего, — ответил он.

Люди всегда так отзывались о фильмах, в которых снималась Мэрилин. Постоянно можно было слышать кошмарные истории о том, что Мэрилин всегда опаздывает, не способна запомнить свои реплики, действует по указке Полы Страсберг или Наташи Ляйтесс, которая раньше была ее наставницей. Постоянно ходили слухи о том, что ее партнеры по фильмам вот-вот откажутся от съемок с ней, режиссер собирается бросить это дело, а киностудия намеревается закрыть картину. Однако работу над фильмами всегда удавалось успешно завершить и все фильмы с участием Монро делали большие сборы.

— Нет, нет, — сказал он. — Я знаю, о чем вы думаете, но на этот раз все так и есть на самом деле. Они выбились из графика съемок. Оливье приказал не подпускать Полу к съемочной площадке.

Это меня заинтересовало. Если уж Ларри был вынужден запретить Поле Страсберг появляться на съемках, он, должно быть, потерял всякое терпение и решил объявить Мэрилин настоящую войну. Во всяком случае, Бадди, в отличие от своих коллег в руководстве киностудии “XX век — Фокс”, не держал зла на Мэрилин. Он взял на себя неблагодарный труд, согласившись стать продюсером фильма “Автобусная остановка”, хотя практически все, начиная от Занука и ниже, желали ему провалить картину, чтобы проучить Мэрилин. Но ему, непонятно каким образом, удалось благополучно завершить работу, и фильм получился гораздо лучше всех прежних картин с участием Монро. Фильм был настолько хорош, что компании “XX век — Фокс” ничего не оставалось, как обеспечить ему солидную рекламу и выдвинуть на премию “Оскар”.

— Как дела у Мэрилин? — спросил я его.

Бадди помотал головой.

— Не очень хорошо, насколько мне известно. Самое смешное, все говорят, что в большинстве дублей она играет лучше, чем Оливье, и он злится, пытаясь понять, почему так происходит.

Мы оба рассмеялись. Ларри, конечно, великий актер, но кинокамера отдавала предпочтение Мэрилин, тут уж ничего не поделаешь.

— Как у нее дела с Артуром? — спросил я.

Мэрилин и Артур Миллер поженились всего несколько недель назад. Церемония бракосочетания проходила в Роксбери в штате Коннектикут, рядом с домом Миллера. Пригласили только нескольких знакомых и близких — Миллер хотел, чтобы свадьба прошла тихо и скромно. Как и Джо ди Маджо, он очень ошибался. Любые подробности личной жизни Мэрилин всегда становились известны широкой публике, да она и не желала жить по-другому, хотя и не всегда сознавалась в этом. Она принадлежала поклонникам ее красоты и мастерства, а не мужьям — и всегда помнила об этом.

Бедный Миллер! Вместо скромной церемонии он увидел перед своим домом более пятисот журналистов и фотокорреспондентов, которые ожидали его и Мэрилин под жарким июльским солнцем! По завершении обряда бракосочетания Артур и Мэрилин вышли к толпе, умоляя оставить их в покое. Но их появление вызвало такую суматоху и ажиотаж, что молодую симпатичную корреспондентку журнала “Пари-матч” Марию Шербатофф буквально вдавили в лобовое стекло машины. Торжественная церемония окончилась печально: бедная девушка умирала буквально на руках у Мэрилин, и платье невесты было перепачкано кровью. А когда Мэрилин побежала к дому, фотокорреспонденты — по газонам, по цветам — кинулись за ней, пытаясь заснять ее с близкого расстояния.

Конечно, такое начало семейной жизни не предвещало ничего хорошего, и неудивительно, что, когда я позвонил Мэрилин по телефону на следующий день после свадьбы, она была расстроена; но нельзя сказать, чтобы она была убита горем. Она успела привыкнуть к подобным печальным инцидентам в своей жизни: у нее была способность подставлять под удары своей судьбы не только себя, но и других.

Бадди тяжело вздохнул, и я понял все без слов. Я надеялся, что две недели уединения в загородном доме в Англии сотворят чудо с молодоженами, однако, судя по лицу Бадди, чуда не произошло.

— По ним не скажешь, что у них медовый месяц, — заметил он. — Это уж точно .

Я не успел расспросить его подробнее. К нам подошла подружка Бадди, и я, допив мартини, поднялся к себе в номер, чтобы переодеться к ужину.

Дел у меня было много, но все же я решил на следующее утро съездить к Мэрилин.

— Привет, Артур, — поздоровался я.

Миллер оторвался от своего занятия, и мы пожали друг другу руки. Он похудел и как-то высох, вид у него был измученный, как у человека, который, женившись в очередной раз, обнаружил, что сменял шило на мыло. Ларри снял для счастливых молодоженов огромный дом, и мебели в нем было так много, что это выглядело несколько вульгарно. Артур сидел за карточным столом в углу библиотеки — очевидно, он устроил для себя здесь рабочий кабинет — и работал. Поверхность стола была завалена газетными вырезками о Мэрилин, и Артур — величайший американский драматург — был занят тем, что вклеивал их в альбом. Удручающее зрелище.

На столе, рядом с раскрытым блокнотом, стояла в рамке великолепная цветная фотография Мэрилин. Она лежит на животе, подперев подбородок руками; восхитительные белокурые волосы закрывают часть ее лица, на котором почти нет косметики, шею и — совсем немного — грудь; сквозь завитки волос проглядывает розовый сосок. Рот приоткрыт в улыбке, глаза полузакрыты, лицо выражает тонкое чувственное наслаждение, почти на грани бесстыдства.

— Прекрасная фотография, — заметил я.

Он угрюмо кивнул.

— Она фотографировалась здесь, недели две назад. Мне эта фотография очень понравилась, и я попросил, чтобы одну отпечатали для меня.

Я его хорошо понимал. На этой фотографии Мэрилин просто потрясала своей возбуждающей чувственностью. Я поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в комнату Мэрилин.

— Войдите, — отозвалась она. Ее голос звучал уныло.

Она приспособила спальню под свои нужды. Мебель из комнаты вынесли, ковры и прочие украшения убрали; вместо них стояли сушилка для волос, косметический столик с ярко освещенным зеркалом, массажный стол, открытый шкаф с вешалками для ее платьев и костюмов и телефон на длинном шнуре, чтобы она могла разговаривать, расхаживая по комнате. Всюду царили хаос и беспорядок; только в такой обстановке Мэрилин могла чувствовать себя уютно. Она сидела на полу, откинувшись спиной на уложенные горкой подушки, которые сняла с дивана, и читала сценарий. На голове — бигуди, на лице — ни следа косметики. Одета она была в белую шелковую блузку и обтягивающие черные брюки, которые еще называли “велосипедными”. Я наклонился и поцеловал ее.

— Боже мой, Дэйвид, — воскликнула она, — как же я рада тебя видеть!

Я убрал со стула кипу журналов и осторожно присел на него. Это был один из тех хрупких антикварных стульев, которые делают, чтобы любоваться ими, а не сидеть.

— Осторожнее. Тут этих стульев целый гарнитур, но половину из них мы уже переломали. Сэр Пробковый Мундштук говорит, что они стоят целое состояние.

— Сэр Пробковый Мундштук?

— Этим прозвищем наградила Ларри одна из здешних газет за то, что он рекламировал сигареты. Оно ему очень подходит. — Она напустила на себя важный вид и надменным голосом произнесла: — Давайте попробуем еще разок, вы не возражаете, Мэрилин, дорогая?

— Что, все так ужасно?

Она поежилась.

— Даже хуже. Это сущий ад, милый Дэйвид.

— Внизу я видел твою фотографию на столе у Артура. На ней ты выглядишь просто счастливой. Отличная фотография.

— Да. — Она кивнула, затем одарила меня томной улыбкой. — Я переспала с парнем, который фотографировал меня. Наверное, поэтому получилось такое удачное фото.

Тогда понятно, почему у нее на фотографии такой блаженный вид. Я почувствовал неловкость — в конце концов, они ведь с Миллером только что поженились.

— Я поступила ужасно , не так ли, Дэйвид?

— Меня это не касается, Мэрилин, но вообще-то, конечно, не очень красиво. Но ты-то хоть не жалеешь об этом?

Она передернула плечами.

— О, Дэйвид, ты не думай, я и сама знаю, что поступила плохо. Но ты не представляешь, как мне здесь одиноко без Джека и каково постоянно видеть возле себя этого старого ворчуна…

— Старого ворчуна?

— Так Пола называет Артура. — Она понизила голос. — Он говорит, что у него творческий застой. Из-за меня. Ко всему прочему, он всегда становится на сторону Мундштука. Я только и слышу: “Ларри это…”, “Ларри то…”, и это от собственного мужа!

— Значит, ты решила ему отплатить. А он об этом знает?

— Ты ничего не понимаешь, Дэйвид, — сказала она. В ее голосе не было раздражения; она просто констатировала факт.

— Я не критикую тебя.

— Ну да, рассказывай. Между прочим, это не ты состоишь в браке с Великим Писателем XX века, который никуда не хочет ходить, никого не хочет видеть и вообще не любит развлекаться.

— Но в данный момент он сидит внизу и вклеивает в альбом газетные вырезки о тебе.

— Я не просила его об этом. Я думала, он будет писать замечательные пьесы, и мы вместе станем читать и обсуждать их. А вместо этого он просто с мрачной миной сидит дома и талдычит мне, что я не права, а Ларри прав. — Она промокнула глаза салфеткой, затем скатала ее в плотный шарик.

Я наклонился и взял ее за руку.

— Извини, — сказал я.

— Спасибо за сочувствие. — В комнате было тепло, но ее рука была холодной. Она вздохнула и покачала головой. — Нет, этот человек мне не подходит, — печально произнесла она. — И картина мне не нравится. И страна эта не нравится. Как я могла наделать столько ошибок?

— Может, это совсем и не ошибки. Ты просто сегодня не в духе. Бадди Адлер сказал мне, что ты работаешь потрясающе.

Она просияла.

— Не врешь? Сэр Пробковый Мундштук не в восторге от съемок. Это потому, что я переигрываю его. — Она хихикнула.

— А вообще, как тебе живется?

— Что вообще? Мой брак распадается на кусочки, я работаю с человеком, который ненавидит меня. Мы целыми днями торчим в этом огромном доме, и все здесь считают нас идиотами. Первые два дня мы катались на велосипедах, и мне это нравилось. Но потом газетчики стали преследовать нас, и пришлось от этого отказаться. Но, по-моему, Артуру и езда на велосипеде не доставляла удовольствия.

Я попытался представить себе, как Мэрилин с Миллером едут на велосипедах по проселочным дорогам Англии, но у меня ничего не вышло.

Я окинул взглядом большую неприбранную комнату. Весь пол был уставлен картонными коробками с вещами Мэрилин. Рядом со мной стояла коробка с книгами. Я заметил, что в путевой библиотечке Мэрилин к биографии Линкольна прибавилась еще и книга Джека Кеннеди “Черты мужества”.

— Почему бы тебе не уехать из этого дома? — предложил я. — Отпросись на пару дней. Слетай на выходные в Париж.

— Перестань строить из себя консультанта по семейным вопросам, Дэйвид. Тебе это не идет. — Она поднялась, налила два бокала шампанского и один протянула мне. Было одиннадцать часов утра. — Ты виделся с Джеком? — спросила она.

Глаза Мэрилин оживленно заблестели. Было ясно, что ей очень хочется поговорить с кем-нибудь о Джеке.

— Он в отличной форме, — ответил я.

— Я так скучаю по нему.

Я сочувственно кивнул. После второй операции в жизни Джека начался подъем. “Нью-Йорк таймс” назвала книгу “Черты мужества” бестселлером № 1, и ее усиленно выдвигали с моей помощью на Пулитцеровскую премию. С помощью Бобби — и вопреки мнению отца — он принял вызов своих соперников в Массачусетсе и вышел победителем в жестокой схватке; наконец-то он завоевал поддержку всей организации демократической партии в своем штате и — что более важно — ее делегации на национальный съезд. Дор Скэри попросил его прочитать текст от автора в фильме “Стремление к счастью”, который планировалось показать на открытии съезда 1958 года; в глазах делегатов съезда Джек затмил бы тогда своим могуществом и обаянием самого кандидата в президенты Эдлая Стивенсона. Дор был моим другом, и я, конечно, постарался, чтобы этот “лакомый кусочек” достался Джеку, хотя поначалу его одолевали сомнения. И в довершение всего, Джеки наконец-то забеременела.

Я коротко сообщил обо всем этом Мэрилин.

— Я разговаривал с Джеком пару дней назад, — сказал я. — Он в прекрасной форме, но сейчас ведет себя очень осторожно, будто ходит по тонкому льду, понимаешь?

Она покачала головой.

— Совсем не понимаю.

— Ну, во-первых, Джеки беременна. Ты же знаешь, что это значит для него. Раньше у нее никак не получалось…

Мэрилин кивнула: я не мог понять выражения ее лица. Я поспешил перейти к более нейтральной теме.

— Ну и потом, скоро съезд, — добавил я. — Многие делегаты считают, что Джек более подходящая кандидатура на пост вице-президента, чем Эстес Кефовер.

Она просияла.

— Ну конечно же, Джек подходит больше! Неужели кто-нибудь с этим спорит?

— Да. Сам Джек. И его отец; тот возражает еще сильнее. Эдлай не станет президентом, опять прогорит в пух и прах, и, если Джек будет баллотироваться в паре с ним, все станут говорить, что Стивенсон потерпел поражение из-за того, что Джек — католик. Если Джек согласится баллотироваться на пост вице-президента, он поступит, как камикадзе — это будет политическое самоубийство.

— Так в чем же дело? Он откажется.

— А дело в том, что ситуация может выйти из-под контроля. Меньше всего нам нужно, чтобы на съезде разразился “бум популярности Кеннеди”. Ты смотрела фильм Дора?

Она осушила свой бокал и хихикнула, как шаловливая девчушка.

— Смотрела, — ответила она. — Джек показывал мне его перед отъездом в Англию. Открою тебе секрет. Он объявил мне о своем решении выступить в фильме с таким безразличием, но я видела, что это его очень беспокоит, и попросила Полу помочь ему. Поле он так понравился, что она сказала Джеку: если у него возникнет желание бросить политическую деятельность, он может стать актером и работать в ее студии! Я тоже ему помогала.

Я был ошеломлен, что случалось со мной не часто. У меня захватило дух от рассказа Мэрилин, хотя бы потому, что она ответила на вопросы, которые мучили меня и Дора Скэри тоже. До недавнего времени выступления Джека были проникнуты обаянием, он искусно цитировал исторические документы, но в его речах не было истинного воодушевления. Ему, как правило, сразу же удавалось завоевать сердца женской аудитории, просто оставаясь самим собой, но в целом его выступления казались легковесными, а сам он — моложе своего возраста. А в фильме Дора Джек неожиданно выглядел зрелым: он старше, серьезнее, охвачен истинной страстью. Это было поразительное перевоплощение. Я решил, что такое чудо сотворили с ним две тяжелые операции, которые он перенес, или, возможно, его победа над политическими противниками в Массачусетсе.

— Как тебе удалось убедить его? — спросил я. Годами я пытался уговорить Джека взять несколько уроков ораторского искусства, но он все время упрямо отказывался, как я подозреваю, из боязни утратить некие черты, благодаря которым ему удавалось завоевывать голоса избирателей в Массачусетсе.

— О, я умею убеждать, — ответила она, подмигнув.

Я ни капли не сомневался в ее способностях и понимал, какие методы она использовала, чтобы убедить Джека.

— Как вы работали?

— Ну, Пола показала ему подряд несколько отрывков, чтобы продемонстрировать, какие приемы эффективны, а какие — нет. Он считал, что должен выглядеть в фильме таким, какой он есть на самом деле, но я объяснила ему, что в кино так не бывает. “Это самая трудная задача — предстать в фильме таким, какой ты есть в жизни”, — сказала я ему.

— Как он к этому отнесся?

— Он не любит, когда его поучают, но я втолковала ему, что это моя работа, я — профессионал в этой области, как есть профессионалы в банковском деле или специалисты по России и так далее. Особенно трудно было научить его правильно дышать.

— Дышать?

— Дорогой мой, это же самое главное. Джек не знал, в каком месте можно остановиться, чтобы перевести дух, а с этого как раз и начинается профессия актера. Сначала он говорил, совершенно не думая о дыхании, и оно кончалось как раз в том месте, где никак нельзя останавливаться… Мы с Полой попросили одного парня из Си-би-эс принести нам ленты с выступлениями Уинстона Черчилля, чтобы Джек посмотрел и понял, что умение правильно дышать — не просто актерский трюк. Черчилль умел дышать не хуже Ларри Оливье, это я тебе говорю. Вот тогда Джек сразу научился, ведь он готов перенимать у Черчилля буквально все. Понимаешь, нужно сделать очень глубокий вдох и задержать дыхание…

Она показала, как это делается, — сделала глубокий вдох и указала рукой на диафрагму. При этом тонкая материя блузки туго обтянула ее груди; я не мог отвести от них взгляд. Я прокашлялся. Даже если вам приходилось видеть Мэрилин каждый день, ее фигура неизменно вызывала благоговейное восхищение, словно редкое произведение искусства.

— Что ж, ты ему здорово помогла, — произнес я. — Он просто стал другим человеком. В этом, кстати, и состоит проблема. Мы идем к съезду с таким призывом: “Вот человек, который умеет побеждать. Он — самое яркое явление в жизни партии с тех пор, как Рузвельт предложил выдвинуть на пост президента Эла Смита. Но мы просим вас: не выдвигайте его кандидатуру на пост вице-президента!” Уезжая на все лето в Антиб, отец еще раз предупредил Джека: “Смотри, чтобы все это не вскружило тебе голову. Не поддавайся на уговоры!”, как будто Джек — юная девица, собирающаяся на свой первый бал.

Она засмеялась.

— Джек всегда слушается своего отца?

— Почти всегда. Тем не менее он ужасно занят в последнее время. И Бобби тоже.

— Как бы я хотела там быть, — мечтательно произнесла она. — Я ни разу в жизни не была на съезде.

— Значит, ты не знакома с целым пластом общественной жизни Америки.

— Все равно это интереснее, чем этот чертов фильм, поверь мне, Дэйвид. Ларри из кожи вон лезет, чтобы унизить меня. Ты знаешь, он пытался уволить Полу?

— Слышал.

— Я сказала ему, что уйду вместе с ней. Только поэтому ее и оставили. Потом он заявил мне, что я должна играть свою роль так же, как ее исполняла Вивьен! А я ответила, что я не Вивьен, ишь чего выдумал. Я — Мэрилин ! И, кстати, хочу напомнить, что ты работаешь на меня.

Она опять промокнула глаза салфеткой и наполнила бокал. “Интересно, — подумал я, — собирается ли она сегодня работать”. Она прикусила губу, затем вздохнула.

— Тогда-то я и узнала, что Милтон оставил за Ларри право выбирать дубли при монтаже! То есть, понимаешь, я финансирую этот фильм, а мое мнение никого не интересует! Я готова была убить Милтона!

У нее был такой вид, будто она и впрямь могла убить, а, возможно, и убила бы его.

— Вероятно, у него не было выхода, Мэрилин. Иначе Оливье не согласился бы.

— Да знаю! Но он должен был предупредить меня, будь они все прокляты, Дэйвид! Я никому не могу доверять, вот в чем все дело.

— Ты всегда можешь положиться на меня, — сказал я неожиданно для себя. В этот момент я сам верил в это и говорил искренне, а не просто для того, чтобы утешить ее.

— Я знаю, — ответила она, глядя мне прямо в лицо.

Меня смутил ее взгляд. Я тогда еще тешил себя иллюзией, что способен быть посредником между Мэрилин и всем остальным миром. Но по сравнению с этим посредничество между Джеком Кеннеди и мафией могло показаться детской забавой!

Некоторое время мы сидели молча.

— Я сожалею, что тебе так трудно сниматься в этом фильме, — заговорил я. — Ты и Ларри Оливье! Казалось, что вы созданы друг для друга.

Она горько рассмеялась.

— Эй, дорогой, если бы! Такого не бывает, во всяком случае, мне это не грозит. Это я знаю точно.

— А что, если я загляну как-нибудь на съемочную площадку? Может, мне удастся уладить твои отношения с Ларри?

— Конечно, почему бы нет?

— Извини, что спрашиваю тебя об этом, но разве ты не должна сегодня работать?

Она демонстративно подлила себе шампанского.

— Должна была, — ответила она. — Но, если честно, Ларри меня так достал. Я позвонила ему утром и сказала, что не могу приехать в студию, потому что из меня чудовищно хлещет кровь. Он был так смущен! Наверное, от Вивьен он ничего подобного не слышал, а?

Может быть, она и права, подумал я. Но все же, зная Вивьен, я не был в этом уверен. В свое время она делала все возможное, чтобы вогнать Ларри в краску, и, судя по всему, она и сейчас продолжает в том же духе.

Я решил при первой же возможности съездить на съемочную площадку и своими глазами увидеть, что там происходит.

— Ты выбрал не очень удачный денек для посещения! Мэрилин отказывается выходить из гримерной, дружище! С другой стороны, может, это и к лучшему. Может быть, тебе удастся договориться с ней. Я уже не могу.

Оливье явно нервничал; он был почти в истерике. Он снимался в сценах без участия Мэрилин — такой порядок работы порекомендовали ему Логан и Кьюкор, которые давно привыкли не обращать внимания на график съемок и, когда Мэрилин начинала капризничать, снимали сцены, в которых она не участвовала.

Он был частично в костюме своего героя — белые штаны из оленьей кожи и лакированные ботфорты с золотыми шпорами. С гладко выбритой шеей и с моноклем в глазу, он напоминал Эриха фон Штрогейма.

Я спросил, что произошло.

— Я ни черта не понимаю. Обычно она просто опаздывает, забывает свои реплики, так что в результате приходится делать еще несколько дублей, и целый день сидит в углу, а эта Страсберг шепчет ей что-то на ухо и пичкает ее таблетками. А сегодня она приехала вся в слезах, черт знает почему. Правда, она взяла себя в руки, и мы сняли два дубля наипростейшей сцены. Затем она разревелась, кинулась в гримерную и закрыла дверь. И с тех пор не выходит.

— Милтон с ней разговаривал? — На съемочной площадке его не было. И Миллера тоже.

— Она не хочет разговаривать с Милтоном, — ответил он. — Считает, что мы с ним в сговоре.

— Я пойду к ней.

Он сел и со вздохом стянул сапоги.

— Буду очень благодарен, если тебе удастся вытащить ее на площадку и мы сможем продолжить съемки. Я проклинаю тот день, когда позволил втянуть себя в этот кошмар. Не знаю, что тогда на меня нашло.

Когда человек по-настоящему страдает, это сразу видно. А Оливье сейчас было не до притворства.

— Я встретил Бадди Адлера в гостинице “Коннот”, — сказал я, чтобы хоть как-то отвлечь его от мрачных мыслей. — Он говорит, что текущий съемочный материал смотрится великолепно.

Запрокинув голову, он вскричал:

— О Боже! Еще бы! Дубль за дублем, десятки дублей, и с каждым разом она играет все лучше, а все остальные, в том числе и я, теряют все, что получалось в начале. В первом дубле я играю хорошо, а Мэрилин — просто безнадежно, совершенно не понимает, что нужно делать; а в последнем — она наконец-то находит свою игру и выглядит великолепно, а я — просто отвратительно. Интересно, с кем-нибудь такое случалось?

— Разве что с Граучо Марксом, Луи Калхерном, Джорджем Сандерсом, Полом Дугласом, Робертом Митчумом и Кэри Грантом. Ты не первый на это жалуешься, Ларри.

— Ясно. Сделай доброе дело, Дэйвид, сходи поговори с ней. Объясни, что в ее же интересах поскорее закончить фильм, не одному мне это нужно. Ведь это ее денежки прогорят, если у нас ничего не выйдет, а не мои. Я ведь тут работаю по найму.

Я направился в гримерную.

— Дэйвид, — окликнул Ларри. — Скажи, что она замечательно играет. Скажи, что это мое мнение.

Я понял, что он говорит искренне. Я миновал съемочную площадку и пошел по длинному коридору. Серовато-белые стены из шлакоблока отливают глянцем, пол покрыт потертым зеленым линолеумом — обычная британская киностудия, где вы не увидите нарядных интерьеров, как в Голливуде.

Я без труда отыскал Мэрилин. В конце коридора собралась небольшая группка людей, словно у дверей палаты смертельно больного человека. Миллер, видимо, в глубокой задумчивости, сидел на небольшом потертом диване. Милтон стоял с закрытыми глазами, прислонившись к стене; лицо у него было опухшее. Мне показалось, он сильно постарел со времени нашей последней встречи в номере Мэрилин в “Сент-Режи”.

Мы тихо поздоровались.

— Пойду поприветствую Мэрилин, — сказал я.

— Сделай одолжение, — произнес Милтон измученным голосом. Миллер промолчал.

Я постучал.

— Подите прочь! — отозвалась Мэрилин.

— Мэрилин, это я, Дэйвид.

Из-за двери до меня донеслись приглушенные голоса Мэрилин и Полы. Щелкнул замок, и я вошел в комнату. Маленькая группка возле двери не выразила особой зависти.

Шторы были задвинуты, поэтому в комнате было темно и душно. Вокруг стояла убогая старая мебель в английском вкусе. Мэрилин в костюме для съемок сидела в кресле. Пола, как всегда, в широком черном одеянии, устроилась рядом с Мэрилин, обхватив ее за плечи, словно защищая от моего вторжения.

Я сел, не дожидаясь приглашения.

— Ларри сказал мне, что восхищен твоей игрой, — заговорил я, стараясь, чтобы мой голос звучал весело. — Он просил передать тебе, что ты замечательно играешь. Так и сказал.

Пола фыркнула.

— Разумеется, она играет замечательно, но это не его заслуга. Мы и без него это знаем!

Слушать ее было не очень приятно.

— Что делать, Пола, если они никак не найдут общий язык, — довольно резко ответил я. — Такое тоже случается.

Лицо Мэрилин было скрыто за бесчисленными складками платья Полы. Просто удивительно, что такая маленькая женщина, как Пола, может занимать столько пространства. Но еще более странно было то, что до встречи с Мэрилин Пола всегда одевалась довольно элегантно, а теперь постоянно ходила в каком-нибудь черном балахоне, как будто собиралась сниматься в греческой трагедии.

Мэрилин подняла голову и посмотрела на меня поверх плеча Полы, глаза красные, наполненные слезами. Я решил, что она слушает меня.

— Неужели с Ларри работать сложнее, чем с Билли Уайлдером? — сказал я. — Помнишь, ты мне рассказывала?

Взглянув на Мэрилин пристальнее, я заметил, что ее глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Она смотрела в мою сторону, но как будто не видела меня. Столик ее был уставлен лекарствами, как витрина аптеки. Она хотела что-то сказать, но от долгого плача у нее пропал голос.

— Дэйвид, скажи, как ты поступишь, если тебя предадут? — спросила она хриплым шепотом.

— Ну, я не знаю, — пробормотал я. Мэрилин всегда умела заставить окружающих чувствовать себя виноватыми и не оправдавшими доверия. Мне показалось, что она в чем-то обвиняет меня, и я попытался понять, в чем именно. Но так и не понял.

— Он разочарован во мне, — всхлипнула она.

— Нет, нет, он только что сказал мне совершенно обратное, — попытался успокоить ее я.

— Не Ларри, — простонала Мэрилин. — Артур!

Я уставился на нее.

— Артур? — До меня наконец дошло, почему ее муж с несчастным видом сидит за дверью и почему все вокруг стоят в скорбном молчании, как на похоронах. — Что случилось?

— Я заглянула в его блокнот, — прошептала она.

— Он лежал у него на столе, — пояснила Пола.

Глупо читать чужие письма, дневники, блокноты, особенно если они принадлежат человеку искусства; в семейной жизни это все равно что позволять ребенку играть с заряженным ружьем.

— Это тот блокнот, который лежит у него на столе? — спросил я. — Рядом с твоей фотографией? — Я ясно вспомнил это место.

— Он был раскрыт, — сказала Мэрилин. — А я искала сценарий.

Я верил ей. Вообще-то Мэрилин не умела лгать, тем более о важных для нее вещах. Я подумал, каким образом — или, вернее, зачем — такой умный человек, как Миллер, оставил свой блокнот на видном месте, тем более оставил его раскрытым. Что это, небрежность? Одна из тех ошибок, о которых писал Фрейд? Или же, будучи писателем, он решил таким способом сообщить ей то, о чем не решался сказать лично?

— И что там было написано? — спросил я.

— Он думал, что я какой-то там ангел, а теперь получается, что он ошибся, — ответила Мэрилин. Слова ее трудно было разобрать из-за всхлипываний и стенаний.

— Он пишет, что Оливье считает ее “капризной бабой”, а ему нечего возразить, — язвительно выпалила Пола. Ее лицо было искажено яростью и гневом. Я невольно отодвинулся от нее вместе со стулом. Вены у нее на лбу взбухли, губы дрожали.

— Он сравнивает меня со своей первой женой, — сказала Мэрилин, шмыгая носом.

— Пишет, что дважды допустил одну и ту же ошибку, — добавила Пола, словно они с Мэрилин, заранее распределили реплики.

— О Боже, зачем мне жить, — всхлипнула Мэрилин.

— Ну, будет, будет, дорогая.

Я сидел, слушая завывания и причитания двух обнявшихся женщин. Мне казалось, что единственное разумное решение — это выйти за дверь и посоветовать Миллеру немедленно улететь в Нью-Йорк, чтобы избавить себя от всех этих мук, но я не мог заставить себя сделать это.

— Может, он просто работал над новым произведением, — высказал я невероятное предположение. — Над пьесой?

Обе женщины впились в меня глазами, будто неожиданно увидели перед собой врага.

— Даже если это и так, — поспешно добавил я, — все равно это страшный шок. Ты спросила его об этом?

Мэрилин покачала головой.

— Она не разговаривает с ним, — раздраженно ответила Пола. — С какой стати она будет спрашивать у него?

Я собирался сказать, что он ее муж и Поле нечего лезть в чужие дела.

— Пола, дорогая, — попросила Мэрилин, — мне нужно поговорить с Дэйвидом. Оставь нас, пожалуйста, на минуту одних.

Пола бросила на меня взгляд, полный ненависти, но все же схватила свою большую сумку и вышла в соседнюю комнату — не могла же она выйти в коридор и стоять там в компании Милтона Грина и Артура Миллера, этих предателей! Я глубоко сочувствовал им обоим.

Мэрилин вытерла глаза.

— Я чувствую себя как последнее дерьмо, — заговорила она уже более спокойным тоном. — Держу пари, что я и выгляжу как последнее дерьмо.

Я покачал головой.

— Ты выглядишь прекрасно.

Она попыталась улыбнуться.

— О, Дэйвид, ты настоящий друг. Ты и вправду думаешь, что те заметки — это наброски к пьесе?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но ведь это не исключено, не так ли? Понимаешь, у писателя иногда трудно различить грань между реальностью и воображением. Нужно спросить у Артура, если ты хочешь сохранить семью. Если нет, тогда это, разумеется, не имеет значения. Как зовут ту женщину, которая консультировала тебя в Нью-Йорке?

— Марианна! Доктор Крис! Ах, как мне нужно с ней поговорить, с глазу на глаз, а не по телефону. Объяснить ей, что случилось, спросить, что делать…

— Ну и за чем дело стало? Оливье все равно пока работает над сценами, в которых ты не участвуешь. Слетай на пару дней в Нью-Йорк, поговори с Крис. И Артура возьми с собой.

Она отчаянно замотала головой, глаза потемнели от страха.

— Я не в состоянии общаться с ним, пока не поговорю с Марианной. — Теперь у нее появился хоть какой-то план действий, и она знала, что есть человек, который может наставить ее на путь истинный, поэтому она стала понемногу приходить в себя. Щеки ее слегка порозовели. — Дэйвид, — сказала она, схватив меня за руку, — пальцы ледяные, ногти впились мне в кожу, — ты можешь помочь мне слетать в Нью-Йорк, как это называется, инкогнито?

Я задумался. У меня были знакомые в авиакомпаниях, которые могли бы помочь. Мне уже приходилось устраивать нечто подобное для клиентов, которые не любят привлекать к себе внимание. Самый лучший способ — это переодеть Мэрилин в стюардессу, возвращающуюся домой из рейса. В форме и темном парике он будет выглядеть как обычная стюардесса — миловидная девушка, отдыхающая перед очередным рейсом. Мне, конечно, предстояло проделать подготовительную работу и уговорить иммиграционные службы в обеих странах, но они, как правило, с удовольствием оказывали услуги знаменитостям вроде Мэрилин; важно было найти к ним правильный подход.

— Да, я могу это устроить, — уверенно ответил я. Хуан Триппе, основатель авиакомпании “Пан Америкэн”, был моим соседом и старым другом. — Дай мне двадцать четыре часа сроку и размер твоего платья, а также пришли с кем-нибудь свой паспорт ко мне в “Коннот”.

Она крепко обняла меня.

— О, Дэйвид, ты просто чудо! Может, окажешь мне еще одну услугу?

Я расплылся в счастливой улыбке. Мэрилин, когда хотела, могла заставить любого мужчину почувствовать себя самым умным, самым могущественным человеком в мире.

— Все, что угодно, — ответил я. Зря я так сказал.

— Я хочу поехать в Чикаго.

— В Чикаго?

— На съезд, глупый. Я хочу увидеть Джека, даже если он не станет вице-президентом. — Она засмеялась. — Я буду его утешительным призом!

То была нелепейшая, опаснейшая затея, и в подтверждение этого я мог бы привести миллион причин, но что я мог поделать? Рядом сидела Мэрилин — она обнимала меня, глаза закрыты, губы крепко прижимаются к моим губам, и она снова счастлива! Я чувствовал себя как врач, только что исцеливший смертельно больную. Я был готов творить чудеса!

— Почему бы и нет? — услышал я свой голос. Затем добавил, уже более осторожно: — Но что скажет Джек?

— Давай не будем его спрашивать, — ответила она.

В итоге я, конечно, все же спросил его, но к тому времени приезд Мэрилин уже нельзя было отменить. Понимая, что в семейной жизни Миллеров назревает кризис и поэтому Мэрилин не может работать, Оливье и Грин были рады отпустить ее со съемок на несколько дней. Все равно на съемочной площадке толку от нее никакого, да и Миллер был рад избавиться от нее на время.

Как я и предсказывал, переправить Мэрилин из Англии в руки доктора Крис не составило особого труда. Я летел с ней и видел, что она привлекала к себе чужие взгляды не больше, чем любая другая миловидная стюардесса, возвращающаяся домой из рейса. Но на всякий случай я сел рядом с ней, чтобы избавить ее от общения с незнакомыми людьми.

Мэрилин умела легко перевоплощаться и прекрасно сыграла эту роль без помощи Страсбергов. Странно, но в темном парике и строгой форме стюардессы она не излучала той чувственности, которая сделала ее знаменитой. Не то чтобы она “выключила” эту чувственность, ее просто не было в Мэрилин — каким-то неимоверным усилием воли, или по мановению руки, или еще каким-то чудом она превратилась в обычную миловидную девушку, ничуть не симпатичнее, чем некоторые из бортпроводниц, обслуживавших салон первого класса. Между прочим, раз уж от экипажа невозможно было скрыть обман, всех стюардесс предупредили, чтобы они старались не уделять особого внимания Мэрилин.

Приехав в Нью-Йорк, Мэрилин засела в своем наполовину меблированном доме на Саттон-Плэйс, который купила, когда в первый раз решила переехать жить на восток страны, и выходила из своего убежища только для того, чтобы встретиться с Марианной Крис. Всем своим психотерапевтам Мэрилин доставляла больше хлопот, чем целая сотня клиентов. Доктор Крис и Мэрилин по нескольку часов в день разговаривали по телефону, и вскоре Мэрилин объявила мне, что доктор Крис поедет с ней в Лондон.

Бедняга Миллер, подумал я. Мэрилин берет с собой тяжелую фрейдовскую артиллерию — теперь его песенка спета! Так же как и песенка Оливье: ведь теперь ему предстоит сражаться не только с Полой Страсберг, поучающей его актерскому мастерству, но и с доктором Крис.

Я не стал сразу звонить Джеку. Мне подумалось, что, как только Мэрилин выплеснет свои семейные проблемы доктору Крис, эта умная, проницательная, полная жизни венгерка обязательно отговорит ее от этого безумного шага. Но если у доктора Крис и были какие-либо возражения, она их не высказывала. А может быть, Мэрилин просто не стала говорить ей о своем намерении — эта мысль пришла мне в голову слишком поздно.

В конце концов я все же позвонил Джеку. Он находился в Бостоне, где руководил окончательным разгромом своих политических противников после удачного наступления. Он стал безоговорочным лидером демократов в Массачусетсе. Когда я позвонил ему домой на Боудойн-стрит, голос у него был раздраженный и усталый. Я сообщил ему о намерении Мэрилин. Он взорвался:

— О Боже! — воскликнул он. В Бостоне Джек изображал из себя настоящего ирландца; он начинал говорить с сильным ирландским акцентом и даже был не прочь, взобравшись на стойку бара вместе с Бобби, спеть “Сердце мое” для своих поклонников. — Ты что, с ума сошел? Мэрилин приедет на съезд?

— Она приедет инкогнито, Джек. Это ее новое любимое словечко.

— Святая Дева Мария, Матерь Божья, Дэйвид! Ты что, совсем с ума спятил? Какое там к черту инкогнито?

— Слушай, Джек, это не моя затея. Мэрилин решила приехать ради тебя. Все это я говорю к тому, что сейчас она очень неуравновешенна, а поэтому вполне способна прилететь в Чикаго сама и заявиться прямо к тебе в гостиницу…

— Боже мой!

— Аверелл Гарриман попросил меня принять участие в съезде в составе нью-йоркской делегации в качестве наблюдателя. Я мог бы привезти Мэрилин с собой и держать ее под постоянным контролем. Если она приедет сама, у тебя будут большие проблемы, Джек. Но имей в виду, так или иначе она твердо намерена приехать.

— Все гораздо сложнее, чем ты думаешь, — мрачно сказал он. — Джеки тоже собирается ехать в Чикаго.

— Джеки? Она же в положении! И потом, она никогда не посещает подобные мероприятия.

— Ну, а на это мероприятие она решила приехать, Дэйвид. — Он вздохнул. — Я тоже не понимаю, зачем она поедет. Она считает, что, поскольку я буду не очень занят на съезде, у нас будет время просто побыть вдвоем.

— Джек, если кто-то захочет попытаться отговорить Мэрилин, то только не я. Ты не представляешь , как тяжело ей живется в Лондоне, на нее просто жалко смотреть. Семейная жизнь не ладится, с фильмом тоже ни черта не получается. И похоже, непонятно почему, она решила, что только ты можешь вернуть ей веру в себя.

— Это ты стараешься меня растрогать, Дэйвид.

— Нет. Просто есть вещи, в которых я отказываюсь участвовать, вот и все. Ты сам позвонишь ей и скажешь, чтобы она не приезжала в Чикаго. Тебя она послушает. Вали все на Джеки. Мэрилин сочувствует беременным. Расскажи ей о своих проблемах в политике — она гораздо умнее, чем тебе кажется…

— Ну что ты меня учишь, Дэйвид. — Последовала длинная пауза. В трубке было слышно, что где-то в глубине комнаты на другом конце поет Фрэнк Синатра, позванивают в бокалах кубики льда. Я подумал, что Джек, наверное, не один. — Хорошо, — произнес он. — Делай, как считаешь нужным. — Настроение у него поднялось, ведь ему теперь не придется отговаривать Мэрилин. — Черт, это даже интересно! По крайней мере в этом есть риск. В остальном съезд обещает быть очень скучным.

— Где ты остановишься в Чикаго? — Я уже думал о практической стороне дела.

— Мы с Джеки остановимся в доме у Юнис и Сарджа. Б гостинице “Конрад Хилтон” у меня тоже забронирован номер, для встреч с политиками, ну и так далее…

Да, конечно, подумал я. Итак, Джеки поедет с Джеком на съезд. Ее сестра Ли всегда советовала ей быть рядом с мужем и удовлетворять его желания, а не отпускать его одного в многочисленные предвыборные командировки, где он, как правило, попадал в объятия других женщин. Однако, даже когда Джеки не была беременна, для удовольствий Джека всегда был где-нибудь забронирован номер или даже несколько номеров, и целый штат его вассалов заботился о том, чтобы его девочки случайно не встретились с его женой или друг с другом. Но не подведет ли эта хорошо отлаженная система, когда в Чикаго приедет Мэрилин? Зная, что она живет словно в другом временном пространстве, а любые планы и договоренности для нее ничего не значат, я не испытывал особого оптимизма.

— Я тоже остановлюсь в “Конрад Хилтон”, — сказал я. — И ее устрою в этой же гостинице. Под одной крышей все как-то легче.

— Ты можешь это устроить? — в изумлении спросил Джек. Номера в гостиницах Чикаго бронировались за несколько месяцев и даже за несколько лет до съезда.

— Да, могу, положись на меня.

Конрад Хилтон был моим старым другом. Как и все магнаты гостиничного бизнеса, он всегда держал в резерве несколько номеров “люкс” для людей, которым он не мог отказать. Я не сомневался, что могу попросить Конрада о чем угодно и он сделает это для меня без лишних вопросов.

— Вот это да! — сказал Джек, забывая про свой ирландский акцент, с помощью которого он завоевывал голоса избирателей. — А еще говорят, что богатство обременяет человека! Как ты расцениваешь мои шансы выпутаться из этой истории?

— Чуть лучше, чем пятьдесят на пятьдесят, но не намного.

— Точно как тогда, когда наш катер пошел ко дну! — радостно заключил он.

Часть вторая «Соломенная голова»

15

Весь Чикаго бурлил такой неудержимой энергией, что Мэрилин даже не замечала жары. Только когда они с Дэйвидом наконец-таки добрались до гостиницы, она вдруг заметила, что вся вымокла от пота; форма стюардессы прилипла к ее телу.

Из аэропорта они добирались почти два часа. Улицы Чикаго были запружены людьми, которые размахивали флагами и скандировали лозунги. Многие из них были одеты в зеленое и несли плакаты с фотографией Джека.

Несколько минут она спокойно ждала, пока Дэйвид осматривал номер, проверяя, все ли в порядке. Он включил кондиционер, открыл бутылку шампанского. Затем, чтобы избавиться от него, она сказала, что у нее болит голова. Она видела, он не хотел уходить, во-первых, потому что она ему нравилась (если только он, бедняга, уже окончательно в нее не влюбился), а во-вторых, потому что считал своим долгом лично вручить ее Джеку, как почтальон вручает заказное письмо.

Он оставил ей мандат на имя Альберты (Бёрди) Уэллз, секретаря городской корпорации и заведующей библиотекой в городе Милан (штат Нью-Йорк), которая была видным деятелем местного отделения демократической партии. Кажется, за несколько дней до съезда мисс Уэллс сломала ногу, споткнувшись о собственную кошку, и Дэйвиду каким-то образом удалось достать выписанный на нее мандат.

Прежде чем уйти, он строго-настрого приказал, чтобы она никуда не выходила без него, ни с кем не разговаривала, а находясь с ним на заседаниях съезда, ни при каких обстоятельствах не кричала: “Джека Кеннеди — на пост вице-президента!” или даже не думала об этом. Многие делегаты из Нью-Йорка, объяснил он — ах, как Дэйвид любил все объяснять! — считают Кефовера провинциалом. Они выбрали мэра Роберта Вагнера “сынком”[8] делегации от Нью-Йорка и должны голосовать за него, но их нетрудно будет убедить поддержать Джека Кеннеди…

Сзади послышался какой-то шум. Она повернулась и увидела Джека Кеннеди. Он широко улыбался. Взвизгнув от изумления, она перебежала комнату и поцеловала его.

— А что такое “сынок”? — спросила она.

— Ну, вот я, например, не “сынок”. Делегация может выбрать такого “сынка” и поддерживать его на протяжении нескольких туров голосования — только затем, чтобы в последнюю минуту снять его кандидатуру и за приличную цену отдать свои голоса за реального кандидата. Это особое искусство в политике.

— Откуда ты появился ? — спросила она.

— Из соседнего номера. В Данный момент там полно политиков, которые пытаются сделать из мухи слона, и дым стоит столбом, как на табачной фабрике. — Он восхищенным взглядом окинул комнату. — А твой номер лучше, чем мой.

От его волос исходил аромат сигар. Он подвел ее к бару, стоявшему в углу комнаты, и налил себе бокал. Затем с удовольствием растянулся на диване, не снимая обуви. Перед ним на столике стояла тарелка с арахисом. Он стал подбрасывать орешки вверх один за одним и ловить их ртом.

Она присела рядом с ним и стала поглаживать его волосы, как бы желая удостовериться, что это действительно он. Это была ее мечта — вот так вот сидеть со своим мужем, наслаждаясь мгновениями покоя и близости. Но ей не суждено было испытать этого ни с одним из ее мужей.

— Что там происходит? — спросила она, взглядом указывая на дверь в соседний номер.

— Ребята, которым не нравится Эстес Кефовер, — боссы из больших городов, такие, как мэр Чикаго Дэйли, Дэйв Лоренс из Пенсильвании, Майк ди Салле из Огайо, — пытаются убедить Эдлая, что он должен баллотироваться в паре со мной. А я пытаюсь отговорить их . — Он зевнул. — Отец прав. Если я сейчас стану кандидатом на пост вице-президента, это может лишить меня каких бы то ни было шансов стать кандидатом в президенты в шестидесятом году, а возможно, и в шестьдесят четвертом.

— Зачем ты хочешь стать президентом? — спросила она.

Он не засмеялся. Напротив, его лицо неожиданно приобрело серьезное, даже несколько мрачное выражение, словно она задала вопрос, который он много раз задавал себе сам.

— Это мое единственное предназначение, — спокойно ответил он, впервые без присущей ему беспечной бравады в голосе.

— Единственное предназначение?

— Ну то, к чему меня готовили, — можно сказать, то, для чего меня воспитывали, с тех пор как погиб Джо.

— А сам ты этого разве не желаешь?

— Раньше не желал. Но в последнее время хочу все сильнее. Когда я вижу, какие идиоты выставляют свои кандидатуры… Вот, например, Эдлай — он даже не может самостоятельно решить, что ему съесть на завтрак; или Линдон Джонсон, который добился своего нынешнего положения только потому, что лизал задницу Сэму Рейбёрну; или Хьюберт Хамфри — кто он такой? — евнух при Элеоноре Рузвельт… Я справлюсь лучше, чем любой из них , это уж точно. Кто-то должен быть президентом. Почему бы не я?

— Я не бросаю тебе вызов, Джек. Мне просто любопытно.

— Раньше я думал только о том, как мне выбраться из всего этого… Смешно, я никому прежде об этом не говорил, разве что Бобби.

— Даже Джеки?

— Нет. Джеки хочет быть первой леди. Она считает, что заслужила это, и, возможно, она права.

— И вы не можете прийти к единому мнению в этом вопросе?

— Нет, — сказал он. — Сложность не в этом.

Что-то в его голосе подсказало ей, что не следует говорить о Джеки.

— А мне всегда казалось, что ты честолюбив, — с наигранной шутливостью сказала она. — Я думала, единственное, что нас с тобой по-настоящему связывает, это честолюбие.

— О да, думаю, я довольно честолюбив. Просто удовлетворить мои амбиции может только пост президента. Это единственная цель, ради которой стоит бороться. Вот, например, Аверелл Гарриман — богат баснословно, во время войны был послом в Москве (а тогда это был очень важный пост) и советником Рузвельта и Трумэна — губернатор Нью-Йорка, но ему так и не удалось стать президентом!

— Может, он этого и не хотел.

Джек засмеялся.

— О, Аверелл желал этого так сильно, что иногда ему казалось, он уже в Белом доме. Возможно, это желание и до сих пор его не покинуло. Но он никогда по-настоящему не боролся за это, поэтому в истории о нем всегда будут упоминать только в сносках. Возможно, сноски о нем будут длинными, но это всего лишь сноски. Я бы предпочел сгореть быстро, но ярко, так, чтобы обо мне написали целую главу.

“Сгореть быстро, но ярко, чтобы, написали целую главу!” Эти слова выражали суть и ее жизни, ее веру, которая помогла ей вознестись к славе. Это и делало их удивительно похожими друг на друга — оба готовы были рисковать, когда другие холодели от страха. Пусть другие сомневаются в том, что Джек может стать президентом — он был слишком молод, он был католиком, его отца ненавидели, его личная жизнь делала его уязвимым, — но в ней жила та же абсолютная вера в его звезду, как и в свою собственную.

— Сколько у тебя времени? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Десять минут. Народ волнуется. У меня в номере собралась целая компания влиятельных политиков из больших городов, и Бобби убеждает их, что, нравится им это или нет, им придется выдвинуть кандидатуру Кефовера, если он устраивает Эдлая. Все они клянутся нам в своей преданности, но их сюда пригласили не за этим.

— Ну ничего, нам хватит и десяти минут. — Стянув с себя пиджак и блузку, она швырнула их на пол, затем встала с дивана и выскользнула из юбки. На мгновение она вспомнила, что дверь не заперта и не вывешена табличка “Не беспокоить”, но ей было наплевать.

С минуту она стояла, не двигаясь. Джек, все еще полностью одетый, лежал на диване и смотрел на нее.

— Боже мой! — тихо прошептал он.

— Мы управимся за минуту, сенатор, — улыбнулась она, расстегивая на нем брюки. Она обхватила его голову руками, чтобы занять устойчивое положение, затем, обвив его тело ногами, наклонилась и поцеловала его. То, что она была голая, а он в респектабельном темном костюме, странным образом возбуждало ее. Она двигалась все быстрее и быстрее, подчиняя его тело своему, пока наконец не ощутила его глубоко-глубоко внутри себя.

Она слышала свое учащенное, прерывистое дыхание и двигалась еще быстрее и быстрее, пока из ее груди не вырвался резкий дрожащий крик. Обессиленная, она упала на него. У нее мелькнула мыль, что она, наверное, измяла ему костюм, но она не стала думать об этом.

— Вам понравилось, сенатор? — спросила она осипшим голосом.

— Недурно. Еще немного тренировки, и тебе не будет равных.

Он приникла к его губам в долгом поцелуе.

— Как бы я хотела, чтобы ты принадлежал мне, — сказала она.

— Ну, в данный момент я твой .

— Я имею в виду вообще.

— Я знаю.

Она положила в его бокал кубик льда и подала ему, затем налила себе шампанское.

— Как ты думаешь, что сказали бы они, — спросила она, — если бы узнали, что ты совокупляешься здесь с Мэрилин Монро?

— Наверняка попросили бы меня баллотироваться в президенты вместо Эдлая. Ведь тогда за меня проголосовали бы все мужчины Америки.

Она смачно поцеловала его.

— Я тоже так думаю, дорогой, — сказала она. — Может, тебе стоит воспользоваться этим. Мы увидимся сегодня вечером?

Он уже был в ванной и пытался сосредоточиться на том, что ему предстоит сделать в следующую минуту.

— Вечером? — переспросил он. — Не знаю. Постараюсь прийти. — По его тону не чувствовалось, что он и впрямь постарается. — Ты придешь в зал заседаний смотреть фильм?

— Я приду с Дэйвидом. Конечно, хочу посмотреть.

— Я постараюсь связаться с тобой. — Он предостерегающе посмотрел на нее. — Ради Бога, Мэрилин, будь осторожна.

Она все еще стояла перед ним нагая. Что ж, нового он ничего не увидел.

— Я буду осторожна, Джек, не беспокойся, — успокоила она.

Она пыталась подавить в себе обиду за эти предостерегающие слова. Она не какая-то там домохозяйка, которая впервые завела роман на стороне. Когда-то давно, в начале своей актерской карьеры, Мэрилин какое-то время была любовницей Говарда Хьюза, и тогда она узнала все, что только можно узнать о скрытности и маскировке. У Говарда к тому времени уже начали проявляться первые признаки паранойи, и он постоянно настаивал, чтобы они встречались тайно, темной ночью, как шпионы.

Он умылся, уложил пальцами волосы, поправил галстук, булавку с эмблемой РТ—109 и, промокнув салфеткой несколько мокрых пятен на костюме, смахнул с него рукой невидимые пылинки. И снова принял облик сенатора.

— Покажи им, тигренок, — нежно напутствовала она Джека, когда тот направился к двери.

Он сделал победоносный жест, сжав кулак и выставив вверх большой палец, затем открыл дверь. В комнату ворвался сигарный дым, и чей-то низкий голос произнес:

— Где шляется Джек? Сколько можно сидеть в туалете?

Он обернулся и подмигнул ей. Прежде чем за ним закрылась дверь, она услышала, как он ответил:

— Простите, господа, но у меня было очень важное и неотложное дело…

Она надела халат и позвонила Дэйвиду. Она ужасно не любила обедать одна, но такова уж судьба любовниц всех занятых мужчин.

Мэрилин не доводилось видеть столько народу в одном зале с тех самых пор, когда она ездила выступать перед американскими солдатами в Корее. Зал заседаний был до отказа набит людьми. В смешных шляпах, они размахивали плакатами, скандировали, пели. Где-то в глубине сцены оркестр играл “Снова настали счастливые дни”. Динамики были включены на полную мощность — у нее даже заболели уши. Работали все кондиционеры, но они не в состоянии были охладить жар, исходивший от тысяч тел, и она сразу же взмокла от пота.

Держа перед собой мандат, Дэйвид начал проталкиваться к нью-йоркской делегации. У многих делегатов от Нью-Йорка были эмблемы с именем Роберта Вагнера, но их настроение нельзя было назвать радостно-приподнятым.

Вдалеке, на трибуне, украшенной национальным флагом, под гигантскими портретами Рузвельта, Трумэна и Эдлая Стивенсона кто-то кричал в микрофон, однако музыка и шум в зале заглушали речь говорящего. На него никто не обращал внимания. Собравшись кучками, люди обсуждали политические проблемы, шумно приветствовали друг друга, а оратор все бубнил и бубнил.

Ее абсолютно не интересовало, что там говорит оратор, но она решила, что нужно послушать из вежливости. Дэйвид пожимал руки раскрасневшимся потным людям, которых она не знала, называя их по имени, как будто это он был главным кандидатом. Иногда он даже улыбался, когда кто-то хлопал его по спине или крепко обнимал. Время от времени он представлял и ее, под именем мисс Уэллз, но из-за шума ей ни разу не удалось расслышать имя того, с кем ее знакомили. Она заметила, что к Дэйвиду относятся с почтением. Было ясно, что он является важной фигурой в демократической партии.

На нее почти не обращали внимания. Она была в темном парике, удлиненной полотняной юбке в складку и в строгом пиджаке из той же ткани. На ногах — скромные туфли, лицо без косметики. Когда она увидела себя в зеркале, первое слово, какое пришло ей в голову, — это “мышь”, но для верности она еще надела очки в роговой оправе с простыми стеклами и шнурком на шее, а также взяла с собой большую простенькую сумку через плечо. Если бы кто-то решил присмотреться к ней, то непременно обратил бы внимание на ее фигуру, прикрытую неприглядной одеждой, но ни за что не догадался бы, что это Мэрилин Монро. Кроме того, все были так возбуждены предстоящими политическими баталиями, что на нее почти никто не смотрел!

Дэйвид подвел ее к высокому солидному старику, который громко жаловался на динамики. Заметив Дэйвида, он наклонился к нему, приставив к уху ладонь, чтобы расслышать ее имя.

— Аверелл, — закричал Дэйвид, — это мисс Бёрди Уэллз. Мисс Уэллз, это губернатор Гарриман.

Гарриман улыбнулся, но на лице его отразилось недоумение. “Ну вот, — подумала она, — мы здесь не более десяти минут, а уже попали в переделку!”

— Так вы из Милана? — спросил Гарриман. Прищурившись, он пытался разобрать, что написано на карточке, приколотой у нее на груди. Он потер рукой крутой подбородок и смерил Дэйвида подозрительным взглядом. Этот человек, без сомнения, обладал профессиональной памятью политика на имена и лица. — Помнится, в Олбани я встречал женщину с таким именем, — сказал Гарриман; он произносил слова отрывисто, словно ножом резал. — Но, по-моему, она была гораздо старше. Хотя, честно говоря, не такая симпатичная. Даже гораздо менее симпатичная.

— Так это моя тетя! — радостно воскликнула она. — Видите ли, с ней произошел несчастный случай, поэтому она попросила меня поехать вместо нее.

— А разве такое допускается? — спросил губернатор, подняв брови, — у него это получалось так же мастерски, как у Кэри Гранта, с той лишь разницей, что было естественным движением, а не игрой.

Лицо Дэйвида превратилось в пунцовую маску, но удача была на ее стороне, или, вернее, на стороне Джека: в этот момент убавили свет, из громкоговорителя раздался пронзительный звук, призывающий к молчанию. При виде огромного экрана толпа сразу же затихла, и чьи-то невидимые руки оттащили от них губернатора Гарримана.

Свободных мест не было. Большинство зрителей стояли, а те, которые успели занять места, вынуждены были приподниматься, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Внизу возле экрана она различила несколько фигур, стоящих в ряд на сцене. Она узнала Эдлая Стивенсона (до недавнего времени он был ее кумиром), губернатора Гарримана (он все еще с кем-то спорил — должно быть, критиковал систему звукоусиления); приземистый круглоголовый мужчина с понимающей улыбкой — это, наверное, мэр Дэйли — и миссис Рузвельт собственной персоной (как и большинство американцев, переживших годы великого кризиса и войну, Мэрилин относилась к ней, как к святой).

Она захлопала в ладоши, выкрикивая приветствия в адрес миссис Рузвельт. Затем на весь зал зазвенел чистый, твердый голос Джека Кеннеди. На фоне американского флага возникло его лицо, очень молодое, красивое, уверенное; глаза сверкают, ветер развевает волосы. По контрасту с изображением на экране люди, стоявшие на сцене, казались старыми, высохшими, безжизненными. Лысый Эдлай Стивенсон в измятом костюме и с мешками под глазами был похож на усталую старую гончую; остальные выглядели еще хуже. Она не сомневалась, что все делегаты тоже это заметили. В гробовом молчании они смотрели на экран. Наверное, о такой тишине говорил Марлон, рассказывая ей о своем дебюте в спектакле “Трамвай” на Бродвее.

Она подумала, что для Джека это тоже своего рода дебют, и он имел ошеломляющий успех. Никто из присутствующих в зале и не надеялся, что Стивенсону удастся победить Эйзенхауэра: до этого самого момента, несмотря на всеобщий подъем, все считали, что этот съезд собирается только для того, чтобы признать его поражение еще до начала избирательной кампании; люди пришли, чтобы поддержать Эдлая, потому что видели в нем порядочного человека, умеющего проигрывать с достоинством, и тем не менее все понимали, что он все-таки неудачник. Образ Джека в фильме напомнил им о том, что есть среди них и люди, способные побеждать.

Они с Полой хорошо постарались. Джек говорил уверенно, искренне, делал паузы в нужных местах, смотрел прямо в камеру. Окинув взглядом зал, она заметила, что женщины всех возрастов смотрят на экран такими глазами, словно Джек — кинозвезда.

Фильм производил сильное впечатление, и не только на женщин. Когда Джек произносил заключительные слова, зал взорвался аплодисментами, хотя он еще не кончил говорить. Делегаты кричали, скандировали все громче и громче: “Кен-не-ди, Кен-не-ди!” Они хлопали в ладоши, стучали ногами. Казалось, в зале началось землетрясение. Оркестр заиграл “Yankee Doodle Dandy” , (вероятно, потому, что эта песня связана с Новой Англией), а затем, чтобы напомнить собравшимся о боевых заслугах Кеннеди, “Поднять якоря”. У людей, стоявших на сцене, был раздраженный вид, особенно у миссис Рузвельт. Председатель беспомощно стучал молоточком, призывая зал к порядку.

Люди, стоявшие возле сцены, стали поднимать портреты Джека с надписью: “Наш выбор”; над головами возвышались транспаранты с фотографиями Джека и катера РТ—109; активисты, в основном миловидные молодые девушки, раздавали плакаты, воздушные шары и даже значки с портретами Кеннеди. Она тоже взяла один значок и приколола себе на пиджак. Казалось, шум никогда не прекратится. Стук молоточка председателя, усиленный через динамики, звучал все громче и громче, как отбойный молоток. Она схватила Дэйвида за руку.

— Что происходит ? — закричала она.

Ему пришлось придвинуть свои губы к ее уху, чтобы она могла расслышать его слова.

— Друзья Джека забыли про все уговоры, — ответил он, ухмыляясь. — Они пытаются вынудить его выставить свою кандидатуру. Ты только взгляни на Эдлая! Он, должно быть, проклинает себя за то, что позволил Джеку сняться в этом фильме!

Она бросила взгляд на сцену. Стивенсон что-то сердито говорил миссис Рузвельт.

— Это мэр Дэйли? Тот, что похож на боксера и на ирландского полицейского? — Она указала на тучного мужчину с улыбкой во весь рот. Он явно наслаждался зрелищем, а Стивенсон и миссис Рузвельт сидели выпрямившись и время от времени бросали на него неодобрительные взгляды, которые не достигали цели.

Дэйвид кивнул.

— Он самый.

— Это все он подстроил?

— Демонстрацию в поддержку Джека? Полагаю, что да. Думаю, ревущие динамики — тоже его работа. В конце концов, Чикаго — это его город. Мне кажется, не будет ошибкой предположить, что у всякого, кто захочет выступить с речью, которую Его Честь слушать не желает, возникнут проблемы с микрофоном.

До этого ей и в голову не могло прийти, что неполадки с микрофоном и динамиками — это не просто случайность и не удачное совпадение. Похоже, ей предстоит еще многое узнать о политических играх.

Шумная демонстрация в поддержку Кеннеди продолжалась, иногда затихая только для того, чтобы разразиться с новой силой. Всеобщий шум и возбуждение захватили ее поначалу, но теперь все это начинало ей надоедать. И вдруг толпа буквально взорвалась криками и аплодисментами.

Встав на цыпочки, она увидела на сцене Джека. Он робко улыбался. “Он держится на сцене, как настоящий актер”, — подумала она. Он не делал вид, что не замечает бушующую перед ним манифестацию, но держался несколько отстраненно, словно эти люди выражали поддержку не ему. Наклонившись, он пожал руки Стивенсону и миссис Рузвельт с таким видом, будто смущен этой шумной демонстрацией не меньше, чем они.

Джек что-то говорил миссис Рузвельт, а ее лицо было похоже на гранитную маску с застывшим выражением неодобрения. Наконец-то: первая женщина, на которую не действуют чары Джека! Он выпрямился, подмигнул мэру Дэйли и его сподвижникам и скромно встал в стороне со своими приверженцами, уступая главное место в центре официальному кандидату, но на того никто не обращал внимания.

Люди из фракции Кеннеди в составе нью-йоркской делегации подталкивали Мэрилин вперед. Они явно намеревались пробраться ближе к трибуне, где стояли делегаты от Массачусетса, чтобы попасть в поле зрения телевизионных камер.

Она тоже поддалась всеобщему возбуждению, но вскоре радостный трепет сменился страхом — шумная толпа скандировала, аплодировала, пихалась и толкалась, неся ее куда-то вперед, как обломок корабельной мачты, подхваченный прибоем.

Она потеряла Дэйвида, не могла даже обернуться, чтобы отыскать его глазами. Ее охватил дикий ужас: вдруг она споткнется и упадет или ее сдавят со всех сторон эти орущие, потные люди. Ей и раньше приходилось испытывать натиск толпы, но рядом всегда находились друзья, готовые в любой момент выхватить ее из сумасшедшего моря людей и увести в безопасное место.

Оркестр играл “Когда ирландец улыбается”, и делегаты от Массачусетса сгрудились вокруг трибуны, подталкиваемые со всех сторон толпой. Кто-то ущипнул ее за ягодицу, и она в ярости лягнула обидчика ногой. Почувствовав, что ее удар пришелся точно в коленку, и услышав, как какой-то мужчина вскрикнул от боли, она испытала полнейшее удовлетворение.

Пихаясь ногами и локтями, она пробиралась вперед и вдруг оказалась в неровной шеренге людей, которые, держась за руки и словно танцуя конгу, продвигались к трибуне. Чтобы ее окончательно не затолкали, она вклинилась в шеренгу, крепко ухватившись за руки стоявших рядом людей. Ее парик съехал набок, одежда вся пропиталась потом.

Впереди она увидела возвышающуюся над толпой трибуну, обитую широкими полосами материи красного, белого и синего цветов. У нее сломался каблук, она оступилась и резко подалась вперед, к шершавому краю сцены, покрытому полотнищем флага. Она прижалась к сцене. Толпа напирала, и она потеряла всякую надежду выбраться отсюда живой. Чулки на ней порвались, бретелька на бюстгальтере отлетела, она никак не могла отдышаться. Вдруг сверху протянулась чья-то рука и крепко ухватила ее за кисть.

— Прыгай! — услышала она сквозь шум знакомый голос.

Она подпрыгнула и закинула одну ногу на подмостки. Он стал тащить ее вверх. Наконец-то она оторвалась от толпы. Перегнувшись через ограждения, ей широко улыбался Джек.

— Смотрите, что я поймал! — весело проговорил он.

С трудом ухватившись одной рукой за перила, она перекинула свое тело на сцену и упала в его объятия. Она видела, как замигали вспышки, — это фотокорреспонденты спешили запечатлеть ее спасение.

— Как тебя зовут, лапочка? — закричал кто-то из репортеров.

Ее охватила паника, она не могла вспомнить свое новое имя. Однако Джек, наклонившись, прочитал фамилию на карточке, приколотой у нее на груди.

— Мисс Бёрди Уэллз из Милана, штат Нью-Йорк, — ответил он. — Чем вы занимаетесь, мисс Уэллз?

Это она еще помнила.

— Я заведую библиотекой, — выговорила она.

— Вы совсем не похожи на библиотекаршу, — зычным голосом заметил Дэйли, как ей показалось, стараясь проявить галантность. — Если бы наши библиотекарши здесь, в Чикаго, хоть чуточку были похожи на вас, я в школьном возрасте прочел бы гораздо больше книг.

— Я также секретарь городской корпорации, — неожиданно вспомнила она.

— Сказать по правде, на секретаря городской корпорации вы тоже не похожи.

— Рад был помочь вам, — сказал Джек. — Все это напоминает массовую сцену в кино. Вы в целости и сохранности, мисс… э… Уэллз? — Он подмигнул ей.

— Каблук сломался, — мелодичным голосом ответила она, приподнимая ногу, чтобы показать ему туфлю… и лодыжку.

— А, да, вижу. Что ж, могло быть и хуже. — Он опять подмигнул ей. — Я попрошу сейчас кого-нибудь проводить вас до гостиницы, мисс Уэллз, чтобы вы могли переодеть туфли. — Он махнул рукой, и к ним тут же подбежал Бум-Бум. При виде Мэрилин его густые брови вскинулись вверх.

Джек широко ухмылялся.

— Кто-то ущипнул меня за задницу, да так сильно, что там, наверное, синяк, — прошептала она ему.

— А как же ты думала? Политика — опасное дело, — шепотом ответил он. — Мне не терпится повнимательнее рассмотреть твои боевые отметины, но это чуть позже.

— Все обещаете, сенатор? Когда?

— Не могу сказать. Похоже, не все идет по плану… Закажи чего-нибудь поесть — например, пару больших бутербродов. Я приду, как только появится возможность.

— А где Джеки?

— Джеки сидит дома и смотрит все это по телевизору. Будем надеяться, что она не умеет понимать слова по движению губ. Надеюсь, здесь нет никого, кто умеет это делать!

— Как мне хочется поцеловать тебя.

Она произнесла это очень тихо, никто, кроме Джека, не слышал, но он все равно покраснел. Затем она услышала голос, который, без сомнения, принадлежал миссис Рузвельт:

— Бёрди Уэллз! Боже мой, никак не могла вспомнить, где я слышала это имя. Теперь вспомнила. Ну, конечно, мы с ней живем совсем рядом.

Миссис Рузвельт стала поворачиваться в их сторону, но ее усыпанная цветами шляпа и люди, толпившиеся вокруг Джека, не позволили ей увидеть Мэрилин. Какое-то мгновение Мэрилин стояла не двигаясь, в ужасе от того, что ей придется беседовать с Элеонорой Рузвельт перед камерами, но Джек взял ее за локоть и подтолкнул к Бум-Буму, и тот утащил ее со сцены, да так стремительно, что ноги ее почти не коснулись пола.

— Мисс Уэллз только что ушла, — произнес Джек, обращаясь к миссис Рузвельт.

Затем Мэрилин и Бум-Бум шли какими-то коридорами, спускались по потайным лестницам, ехали в служебном лифте — в этом мире Бум-Бум чувствовал себя как дома. Потом она вдруг вспомнила, что Дэйвид, должно быть, обливается потом, пытаясь найти ее. При этой мысли она улыбнулась, испытывая легкое чувство вины перед ним.

Ей стало жаль Дэйвида, и она попросила передать ему, что находится в своем номере в гостинице. Она заказала в номер бутерброды, пару бутылок шампанского “Дом Периньон” и бутылку любимого виски Джека “Баллантайн”. Потом она еще решила заказать две коробочки с мороженым и шоколадный соус для Джека (он был сластеной) и, устроившись на диване в пеньюаре, принялась читать Карла Сэндберга. Каждый раз она бралась за книгу, честно намереваясь дочитать до конца, — она хотела узнать как можно больше о жизни Линкольна. Но выходило так, что она читает книгу вот уже три года, а Линкольн все еще деревенский адвокат в Иллинойсе.

Она отложила книгу и взяла в руки роман Гарольда Роббинса “Парк-авеню, 79”. С этой книгой дело пошло быстрее.

Люди часто с насмешкой воспринимали ее заявления, что она любит читать, но она и впрямь читала много, хотя и бессистемно, и Артур постоянно критиковал ее за это. Ей нравилось читать в свое удовольствие, и, если она хотела с Карла Сэндберга переключиться на Гарольда Роббинса, а потом снова вернуться к биографии Линкольна, кому какое дело?

“Она не пара тебе, вот в чем дело, — читала она. — Она выросла, не зная любви, и не понимает, что это такое”.

Отметив на двадцать третьей странице то место, где остановилась, она закрыла книгу. Возможно, она читала медленно (хотя никого, кроме Артура, это не беспокоило) потому, что всегда находила в книгах фразы, которые заставляли ее прерывать чтение и задумываться. По ее мнению, в этом и заключался смысл чтения. Она так и сказала Артуру, решив однажды поспорить с ним, но она подозревала, что он, как и многие интеллектуалы, читает книги для того, чтобы найти в них подтверждение собственным мыслям или новые аргументы в их пользу.

Она легла на диван и стала думать о предстоящем вечере. Теперь она почему-то не сомневалась, что Джек когда-нибудь станет президентом. Она почувствовала это в настроении делегатов съезда, видела это в глазах Стивенсона и его сторонников, стоявших вместе с ним на трибуне.

Ей трудно было представить Джека в роли президента. В ее представлении президенты — это, как правило, пожилые мужчины с усталыми морщинистыми лицами: Эйзенхауэр, Трумэн, Рузвельт, Линкольн. Джек был обаятелен, как молоденький студент, и, общаясь с ним, люди как-то забывали, что он — серьезный политик и очень богатый человек. В фильме — он был в нем просто великолепен — Джек говорил о бедных, о рабочих, о неграх, о мелких фермерах, о простых людях, о малообеспеченных избирателях, которые являлись опорой демократической партии. Но что он в действительности знает о людях, о таких, как ее мать, которая зарабатывала себе на жизнь, проявляя кинопленки в “Консолидейтед филм лэбз”, пока не сошла с ума и не попала в психушку? Она, Мэрилин, знала, что значит быть представителем рабочего класса, она сама была плоть от плоти этого класса и в глубине души не очень-то доверяла искренности Джека Кеннеди, когда он говорил о своем долге перед людьми, среди которых она выросла. “О Боже! — думала она. — А сама-то я разве достойна рыцаря на белом коне?”

Она настолько погрузилась в свои мысли, что даже не слышала, как открылась дверь. Было два часа ночи. Шестое чувство подсказало ей, что она в комнате не одна. Она поднялась и наткнулась на смущенного Бобби Кеннеди. Джек уже стоял у бара, наливая себе виски. Дэйвид вошел вслед за Бобби и закрыл за собой дверь.

Джек отхлебнул виски, затем подошел к ней и поцеловал, погладил по спине. Бобби был весь взъерошенный и измятый, как будто стоял под душем прямо в одежде. Только Дэйвид, одетый в белый жилет и сизо-серый летний костюм с цветком в петлице, был элегантен и невозмутим, словно съезд для него — это отдых. “Должно быть, так оно и есть, — подумала она, — ведь Дэйвид — преуспевающий бизнесмен, и политика для него просто хобби”.

Джек снял пиджак, бросил его на пол, сел на диван и похлопал рукой рядом с собой, приглашая ее сесть возле него. Он откинулся на спинку дивана, задрав ноги на маленький столик. У него был такой изможденный вид, что она почти простила ему долгое ожидание.

— Очень сожалею, Мэрилин, — произнес он. — Не все идет гладко.

Дэйвид налил себе коньяку. Лицо Бобби дышало яростью и гневом, он даже не подошел к бару. Прислонившись к двери, ведущей в номер Джека, он молча потирал лицо и пальцами приглаживал волосы, чтобы они не падали ему на глаза.

— Ты должен идти к Эдлаю, Джек, другого выхода нет, — сказал Дэйвид. — Отказываться уже поздно. Утром позавтракай с ним, послушай, что он скажет, вот тебе мой совет.

— Я не нуждаюсь в советах. Мне нужно, чтобы кто-нибудь восстановил контроль над происходящим.

— Что случилось? — спросила она.

Джек отпил немного виски и положил руку ей на бедро. На мгновение ей показалось, что они — муж и жена и много лет живут вместе. Но вот его рука поползла выше, и это напомнило ей, что она ему просто любовница.

— Телефоны не смолкают, — сказал он. — Все звонят и говорят, что им очень понравился фильм.

Дэйвид держал свой бокал между ладонями. Лицо его выражало глубокое удовлетворение.

— Вечером фильм показали на всю страну, — объяснил он ей. — Все телефоны редакции разрывались от звонков, многие не могли прорваться. Делегаты съезда выражают восхищение Джеком. Тысячи звонков.

— В основном звонят пожилые женщины, — со смехом добавил Джек. — “Он такой красивый!”

— Не только пожилые женщины, — возразил Дэйвид. — Но да, в основном женщины.

— Меня это ничуть не удивляет, — сказала она и поцеловала Джека. — Когда ты на сцене, Джек, у тебя очень сексуальная внешность.

Голос Бобби Кеннеди прозвучал как сердитое рычание, голос совести и долга, и по ее телу пробежала дрожь.

— Вопрос в том, согласен ты выставить свою кандидатуру или нет, Джек?

— Все почему-то считают, что попытаться стоит, — ответил Джек. Мэрилин отметила, что он не высказал своего мнения.

— Попытаться! — презрительно оборвал его Бобби. — Тебе незачем лезть в это дело только для того, чтобы попытаться, — продолжал он, сверкая глазами. — Если ты выставляешь свою кандидатуру на пост вице-президента, Джек, ты должен победить !

В голосе Бобби Мэрилин услышала любовь к брату, смешанную с гневом, твердой решимостью и безрассудной храбростью, — такого ей еще не доводилось слышать. С его лица не сходило упрямое, почти ослиное выражение тупого нежелания отступаться от своего мнения. Он сверлил глазами Джека, бросая ему вызов. Мэрилин перевела взгляд на Джека и похолодела. Его рот и челюсть перекосились от гнева. Казалось, он постарел; это был другой человек — жесткий и волевой. Он и Бобби смотрели друг другу в глаза, и она с изумлением отметила, что таких ледяных взглядов ей еще видеть не приходилось.

Он будет баллотироваться, подумала она. Джек сделал большой глоток виски и с тем же каменным выражением на лице произнес:

— Передай, пусть начинают подсчет делегатов, которые поддерживают нас.

— Уже считают. Что ты скажешь Эдлаю за завтраком?

Джек мрачно улыбнулся.

— Скажу, чтобы готовился к схватке.

Бобби серьезно кивнул, на лице не было и тени улыбки.

— Кто известит об этом посла? — спросил Дэйвид.

Последовало длительное молчание. С каменными лицами братья смотрели друг на друга. Затем оба повернулись к Дэйвиду, но тот покачал головой.

— Нет, — твердо сказал он.

Она видела, что он не поддастся ни на какие уговоры. Джек и Бобби тоже это поняли. Джек не стал упрашивать Дэйвида.

— Значит, кому-то из нас двоих придется набраться храбрости и поговорить с ним, — угрюмо произнес он. Он закрыл глаза. — Во Франции сейчас около девяти утра. Отец, наверное, завтракает. Ну что, иди звони.

Бобби встал на дыбы.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что ты мой младший брат.

Бобби стиснул зубы, однако, опустив голову и засунув руки в карманы, понуро поплелся в ее спальню — даже не спросив разрешения.

— Пусть лучше он, а не я, — заметил Дэйвид. Джек кивнул.

Из спальни доносился тихий голос Бобби, который, призвав на помощь всю свою фантазию и красноречие, сообщал отцу о решении Джека; затем он надолго замолчал. Поднявшись, он стал мерить шагами комнату, плечом прижимая телефонную трубку к уху. Потом появился в дверях спальни, держа трубку в вытянутой руке. Через всю комнату было слышно, как злится Джо Кеннеди, словно с южного побережья Франции по телефону транслировали шторм с грозовыми разрядами.

Бобби прикрыл рукой трубку.

— Отец говорит, мы идиоты.

— Возможно, он прав. Скажи ему, что мы не собирались ввязываться в эту борьбу, но нас втянули, и теперь отступать некуда.

— Он говорит, что все это ему известно. — Бобби протянул трубку Джеку. — Он хочет сказать тебе пару ласковых слов.

Джек застонал, поднявшись с дивана, взял телефон из рук Бобби, прошел в спальню и закрыл дверь. Бобби налил себе содовой. По его лицу струился пот. Он потер глаза — она не представляла, что человек может выглядеть таким изможденным.

— Что еще он говорил? — спросил Дэйвид.

Бобби медленно потягивал содовую, словно боялся, что больше ему не предложат.

— Отец говорит, мы должны немедленно заручиться поддержкой Джима Фарли, если это возможно. На съезде 1940 года Джо-младший поддержал Фарли. Он хочет, чтобы ты поговорил с ним.

Дэйвид кивнул.

— Он прав. Твой брат отказался отдать свой голос за Рузвельта, хотя уже было ясно, что Фарли проиграл. На Джо оказывали сильное давление, чтобы обеспечить Рузвельту единодушную поддержку, но он оставался непоколебим. Нельзя сказать, что он очень уж симпатизировал Фарли, но он хранил верность своему слову.

— Отец говорит, что Фарли попытается уклониться и будет юлить. Он считает, что Фарли — трусливая, неблагодарная сволочь.

— То же самое он говорил про него и в 1940 году. Я попробую. Когда-то Фарли неплохо относился ко мне.

Бобби поспешно закивал головой, больше не думая об этой проблеме, раз заниматься ей поручено другому. Мэрилин нравились его четкость и деловитость. Он не размахивал руками, но его жесты были очень выразительны. Одевался он не то чтобы небрежно, но просто и удобно — он носил немнущиеся костюмы, рубашки на пуговицах, мягкие кожаные туфли. Волосы у него были длинные, потому что он не мог позволить себе тратить время, просиживая в парикмахерской. Ей казалось, что в этом человеке нет никаких пороков, нет любви к наслаждениям, если не считать того, что каждый год он награждал Этель очередным ребенком.

Он вдруг посмотрел на нее, как будто только что заметил ее присутствие. Она почувствовала, как по ее телу пробежала легкая дрожь, — у него было очень выразительное лицо; казалось, на нем отражаются все его мысли! Во время разговора с Дэйвидом лицо Бобби было резким, все линии четко обозначены, нос — острый, хищный, как орлиный клюв. Теперь, когда он смотрел на нее, черты его лица смягчились, он даже как-то помолодел.

— Извините, что я зашел в вашу спальню без спросу, — произнес он.

— Ну что вы! Меня же там не было, да и вообще. — Он покраснел. Она знала, что на кровати разбросана ее одежда. Неужели он смутился, потому что увидел ее бюстгальтер и чулки? Ведь у него жена и куча детей.

— Я должен был спросить у вас разрешения.

— Ничего страшного.

Он откашлялся. Она заметила, что рукава и воротник его рубашки обтрепались.

— Я ведь даже не знал, что вы здесь. Джек сказал мне об этом у самой двери. Честно говоря, мне эта идея не очень нравится.

— Вы имеете в виду мое присутствие здесь?

— Джек слишком рискует. А теперь, когда он решил бороться за пост вице-президента, это еще опаснее.

— Но я тоже рискую.

— Это не одно и то же.

С этим нельзя было не согласиться. Она и без Бобби хорошо понимала: если станет известно, что политический деятель, католик, у которого жена беременна, крутит роман с кинозвездой, он никогда не сможет стать президентом, да и вице-президентом тоже.

В его глазах она увидела осуждение, и от этого вся напряглась.

— Он не ребенок, — вызывающе сказала она. — Он знает, что делает.

— Мы все уже вышли из детского возраста. — Он говорил с печалью в голосе. — Казалось бы, мы должны перестать делать глупости, но этого не происходит. Постарайтесь не привлекать к себе внимания, хорошо?

— Он добьется этого? Он сможет стать вице-президентом?

— Трудно сказать. Не знаю, выберут ли его вице-президентом, но уверяю вас, президентом он станет. Я помогу ему добиться этого.

Она наклонилась и поцеловала его.

— Я хочу, чтобы мы стали друзьями, — сказала она.

Она испугалась, что он рассердится, но Бобби широко улыбнулся — даже Джек не умел так улыбаться.

— Мы будем друзьями, — ответил он. — Непременно. — На щеке у него остался след от ее губной помады. Она взяла салфетку и стерла пятно, испытывая при этом странное чувство: будто она мать, вытирающая своего ребенка.

— Вот и договорились. — Она взяла его ладонь в свои руки и переплела его пальцы со своими. Такое рукопожатие было частью тайного ритуала, известного всем ученикам средней школы в Ван-Наисе, где она училась в детстве. — Обещаешь?

Такое рукопожатие было ему незнакомо, но значение его он понял прекрасно. Подобные ритуалы существовали не только в Ван-Наисе, но и в привилегированных пансионах Восточного побережья.

— Обещаю, — ответил он, смеясь, но по глазам было видно, что он говорит искренне. Она поняла, что к своим обещаниям Бобби относится серьезно.

Из спальни вышел Джек. Он посмотрел на Дэйвида.

— Отец хочет поговорить с тобой, Дэйвид, — объявил он. — Но предупреждаю, он очень сердит. — Увидев, что она и Бобби сидят, взявшись за руки, он вскинул брови. — Рад, что вы двое… э… нашли общий язык. А что скажет на это Этель?

Бобби покраснел, но отвечать не стал. Она с интересом наблюдала за ними. Казалось, что Бобби, такой несговорчивый и независимый, навечно обречен относиться к Джеку с почтением, как будто вопрос первенства между братьями навсегда был решен еще в детстве — во время многочисленных футбольных матчей, драк и испытаний на силу рук. Джек был старше по возрасту и положению, и спорить тут бесполезно. Она внимательно разглядывала лицо Бобби, пытаясь уловить в нем хоть тень обиды, но так ничего и не увидела. Он преданно любил своего брата, и она подумала, что, наверное, по-другому он и не умеет любить.

— Ну что? — спросил Бобби.

— Хорошо, что я не надеялся получить отцовское благословение, — ответил Джек, уныло улыбаясь. — Я сказал отцу, что перезвоню ему после того, как поговорю с Эдлаем. — Он подмигнул Бобби. — Он наказал мне не лезть за тобой в пекло. “Бобби — горячая голова”, — сказал он.

— Вовсе нет!

— Слушай, не кисни. Он сказал, чтобы я не позволял другим принимать за меня решения. Представляю, как весело будет выслушивать его указания по телефону, когда я буду жить в Белом доме!

Джек расстегнул воротник рубашки и сорвал галстук.

— Бобби, сходи в соседний номер и передай им, что я хочу знать, на сколько голосов мы можем рассчитывать. Эти сведения у меня должны быть до завтрака с Эдлаем. Только мне нужны точные данные, понял? Мне не нужны желаемые цифры. Я хочу знать, на кого мы можем рассчитывать, без всяких “может быть”, “должно быть” и прочих предположений.

Бобби кивнул. Он всегда добросовестно выполнял задания Джека. Дэйвид наконец-то закончил говорить по телефону, и, казалось, ему не терпится исполнить то, что ему поручено. Она только теперь поняла, почему Дэйвид Леман, богатый и влиятельный человек, с таким почтением относится к Джеку Кеннеди и уделяет его делам так много времени. Он делал это не только — и даже не в первую очередь — во имя их дружбы. Дэйвид получал большое наслаждение, играя роль двигателя в политике, имея возможность влиять на политические события. Ему необходимо было чувствовать себя “своим” в мире политиков, играть за большим столом, как говорил Фрэнк, быть в числе крупных игроков.

— Ваш отец говорит, что Эдлай может попытаться подстроить тебе ловушку, выдвинув в кандидаты другого католика, чтобы показать, что у него нет предрассудков, — сказал Дэйвид. — По-моему, он прав.

— Полагаю, Эдлай вполне способен додуматься до такого, — угрюмо произнес Джек. — Это означает, что мы должны немедленно заручиться поддержкой Майка ди Салле и Дэйва Лоренса. Бобби, утром ты первым делом идешь к ним, даже если тебе придется поднять их с постели. Прижми их к стенке, Бобби!

Он потянулся, зевнул и потер руками спину, морщась от боли.

— Пойду вздремну. И тебе надо поспать, Дэйвид. Завтра сумасшедший день. Как ты на это смотришь, Мэрилин?

Джек уверенным жестом потянул ее в спальню, Дэйвид и Бобби остались стоять в гостиной. Он устало сел на кровать и стянул туфли.

— Извини, — произнес он. — Я не ожидал, что все так получится.

— Что делать, дорогой, бывает. — Вся эта суета ей нравилась гораздо больше, чем он предполагал. Как и Дэйвида, ее увлекала активная борьба. Возможно, у них с Джо было бы все иначе, если бы он по-прежнему играл в свой бейсбол, а не сидел у телевизора. А согласившись выйти замуж за Артура Миллера, она, очевидно, не учла, что жизнь писателя — сплошная скука.

Она помогла Джеку раздеться, сняла с себя халат и легла рядом с ним, с наслаждением прижимаясь губами к его щетинистым щекам и чувствуя запах его пота на языке.

— Люби меня, дорогой, — прошептала она ему на ухо и, глубоко вздохнув, в наслаждении от того, что вот сейчас, в этот самый момент, ее желают , сильно и страстно, она обхватила руками его крепкое, мускулистое тело, от которого исходил возбуждающий аромат пота, смешанный с запахом лосьона, и еще тот запах, который чудесным образом отличает мужчин от женщин, и утонула в нем.

Она спала безмятежно спокойно, впервые заснув без снотворного, — просто забыла выпить таблетку. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу; она не могла бы определить, где начинается его тело и кончается ее собственное. Она чувствовала под собой мокрые пятна — в тех местах, где пролились соки их тел, и это было приятно. В ванной все еще горел свет; рычал кондиционер, то громче, то тише, словно гоночный автомобиль, срывающийся с места у светофора на бульваре Вентура субботним вечером, но он не в состоянии был побороть духоту и влажность августовской ночи в Чикаго.

Проснувшись с первыми проблесками рассвета (они забыли задвинуть шторы и опустить жалюзи), Мэрилин, как ни странно, чувствовала себя отдохнувшей. Она зевнула и потянулась. Каждый мускул ее тела отозвался на это движение приятной истомой. Вот ведь повезло Джеки, подумала она; впрочем, может быть, это и не так, если принять в расчет все издержки супружеской жизни.

Джек спал, лежа на спине. У него было атлетическое телосложение, сохранившееся от студенческих дней: длинные руки и ноги, тонкая талия, сильные плечи, бедра почти не выступают. Весь позвоночник был иссечен шрамами от раны, полученной во время войны, и от трех операций. Наверное, вчера Джеки ждала, что он придет домой или хотя бы позвонит. Если бы ей самой на восьмом месяце беременности довелось сидеть дома в ожидании звонка от мужа, она бы просто сошла с ума, но, возможно, Джеки — сильная женщина, или ей уже все безразлично, — в любом случае, Мэрилин не было никакого дела до их взаимоотношений. Пусть у Джека болит голова за Джеки, она тут ни при чем.

Встав на четвереньки, она села на него верхом. Ее волосы падали ему на лицо, груди касались рыжей поросли на его груди. Она поцеловала его; девочки в средней школе Ван-Наиса, обсуждая между собой тонкости искусства целоваться, называли такой поцелуй “бабочка”. Облизнув свои губы, она нежно прикоснулась к его губам. Прикосновение было таким легким, едва заметным, будто она дотронулась до него своим дыханием. Кончиком языка она начала осторожно теребить его губы, пока он не зашевелился во сне. Он открыл глаза. Веки полуприкрыты, длинные ресницы — любая девушка могла бы мечтать о таких — все еще окутаны сном.

— О Боже! — пробормотал он хрипло. — Который час?

— Половина седьмого, милый. Я хотела сама разбудить тебя.

— Вот как? Я думал, ты не любишь рано вставать.

— Вообще-то это так. Но мне нравится пробуждать мужчин ото сна поцелуями.

— Что ж, это гораздо лучше, чем будильник.

— Да, пожалуй. Только представь себе, сколько мужчин в мире мечтают о том, чтобы их по утрам будила поцелуем Мэрилин Монро?

Он вытащил из-под подушки часы и посмотрел на них. Она поняла этот жест и была тронута: он хотел знать, есть ли у него время для короткой любовной зарядки.

Сунув часы назад под подушку, он обхватил ее руками и привлек к себе.

— Пусть мечтают дальше, — произнес он.

В облаке пара Джек вышел из ванной, узкие бедра обмотаны полотенцем, мокрые волосы стоят торчком. Она налила ему кофе со сливками, бросив в чашку один кусочек сахара — она уже успела узнать его вкусы, — и стакан апельсинового сока, который он тут же залпом выпил. Прошлепав через всю комнату к двери, ведущей в его номер, он открыл ее и произнес:

— О Боже, здесь воняет, как в вагоне, где всю ночь играли в покер.

До нее донесся хриплый от усталости голос Бобби.

— После некоторых подсчетов мы пришли к выводу, что в первом круге можем смело рассчитывать по крайней мере на двести голосов.

— Этого недостаточно.

— Мы можем удвоить это количество за пару дней, если будем работать как проклятые.

— Возможно.

— Ты выспался?

— В жизни так сладко не спал. Сейчас я быстренько оденусь, и мы с тобой просмотрим весь список, а потом я пойду к Эдлаю. А ты прими душ и переоденься, Бобби. У нас впереди трудный день. Я не хочу, чтобы ты засыпал на ходу.

— Пошел ты.

— Жаль, что я не такой остроумный, как ты.

— Очень смешно. Советую тебе полистать утренние газеты, сенатор. Возможно, Джеки захочет услышать твои объяснения, когда увидит фотографии на первых страницах.

Прежде чем Джек успел вернуться в спальню, она схватила со стола газеты и разложила их на постели. Она не увидела в них ничего необычного, разве что полосы пестрели заголовками о возросшей популярности Кеннеди. Подошел Джек и через ее плечо бросил взгляд на газеты; на лице его отразилась тревога. Они оба просмотрели “Экзаминер”, но ничего сенсационного в газете не было. Она бросила ее на пол и развернула “Чикаго трибюн”. Вот оно. На первой странице была помещена фотография, запечатлевшая “стихийную” демонстрацию в поддержку Кеннеди. На ней был заснят тот самый момент, когда толпа пробилась к трибуне. Центральное место на фотографии занимала женщина, карабкающаяся на сцену; ее ноги бесстыдно оголены. Сенатор помогает ей взобраться на сцену, через обитую флагами стенку-ограждение. Он обхватил ее руками. Снимок сделан с такого ракурса, что кажется, будто они целуются. Подпись под фотографией гласила: “Кеннеди спасает свою сторонницу!” Ниже про эту сторонницу написано было следующее: “Бёрди Уэльс, заведующая библиотекой в Милане (штат Нью-Йорк), с детства поддерживает демократическую партию”.

Несколько мгновений они молча смотрели на фотографию. Если приглядеться повнимательнее, подумала она, то можно различить ее ягодицы. С другой стороны, лица почти не видно, а в темном парике она просто неузнаваема, — вряд ли кто-нибудь догадается, что это именно она.

Она хихикнула.

— Они неправильно написали мою фамилию. — Но он не улыбался. — У тебя будут неприятности? — спросила она.

Он потер щеки.

— Ну, с политической точки зрения ничего страшного не произошло. Я помог симпатичной девушке выбраться из толпы. Это мне не повредит. Думаю, даже наоборот, это поможет набрать мне дополнительные голоса. А вот Джеки может воспринять этот инцидент более… э… критически . К тому же я не пришел ночевать домой.

— И даже не позвонил.

— И не позвонил, да. — На его лице появилось выражение, которое ей было хорошо знакомо, — женатый мужчина, оказавшийся в неприятной ситуации.

— Не думаю, что эта фотография дает основания для каких-то страшных выводов, — сказала она, пытаясь успокоить его.

— Я тоже. Однако чем скорее я позвоню Джеки, тем лучше. — Он собрал свою одежду. — Передай Дэйвиду, пусть будет осторожнее. Мне кажется, тебе вообще не следует больше появляться на съезде…

Она упрямо посмотрела на него.

— Я не собираюсь сидеть взаперти в этом проклятом номере, Джек, если ты это имеешь в виду.

Он рассердился.

— Ну хотя бы воздержись от каких бы то ни было интервью. Я говорю серьезно. Слишком многое поставлено на карту.

— Я не дура, Джек. Я все понимаю .

— Тогда ладно, — он поспешно направился к двери в свой номер, желая поскорее одеться и заняться делами. — Разбуди Дэйвида, — раздраженно выпалил он. — Он любит хвастаться, как в прежние времена в Голливуде умел предотвращать скандалы такого рода. Вот пусть и займется. Скажи ему.

— Сам скажи. — Она прямо посмотрела ему в лицо и с удовлетворением увидела, что он покраснел.

На какое-то мгновение Джек застыл на месте, чувствуя себя нелепо от того, что вынужден придерживать рукой маленькое полотенце, прикрывающее его бедра. Он немного обиделся.

— Ты неправильно меня поняла, — выговорил он.

— Правильно. Но я тебя прощаю. Только больше не делай этого.

Сказав то, что хотела, она подошла к нему, поцеловала и просунула руку под полотенце.

— Запомни, любимый, со мной, как в бейсболе: три удара, и ты вне игры. Это был первый удар.

Она почувствовала, как он весь напрягся. “Надо же, — подумала она, — сколько в нем энергии!”

— Ну ладно, это потом, — сказала она, стиснув его напоследок, и подтолкнула к двери.

Он нехотя посмотрел на часы.

— Уж и не знаю, когда получится, — сказал он.

Она понимала, что надо ответить что-то вроде: “Я буду ждать”, но вместо этого произнесла:

— Если очень захочешь меня, как-нибудь сообразишь.

Все еще озадаченный ее последними словами, он открыл дверь и вошел в свой номер, где его ждали Бобби и ирландская мафия, которая помогла ему завоевать поддержку демократов Массачусетса.

Она вернулась в спальню, взяла маникюрные ножнички и вырезала фотографию с первой страницы “Трибюн”. Это была единственная фотография, на которой она и Джек запечатлены вместе.

Кто знает, может, им больше и не доведется сфотографироваться вдвоем.

16

Агент по особо важным делам Джек Киркпатрик не любил заниматься самоанализом. Его работа заключалась в том, чтобы добывать информацию, а уж другие пусть решают, что с нею делать и как она вписывается в “общую картину”, как выражается директор ФБР.

Надев униформу обслуживающего персонала гостиницы и прихватив с собой план гостиницы и телефонной сети, он за сутки до начала съезда установил подслушивающие устройства во все телефоны, встроил микрофоны в каждой комнате номера Кеннеди. Киркпатрик научился устанавливать устройства для подслушивания телефонных разговоров у самого Берни Спиндела, еще в те дни, когда Спин-дел работал, хотя бы частично, на стороне закона. Девиз Спиндела — аккуратность и внимание к мелочам. Он мастерски умел прятать свои приспособления. Работу только тогда можно считать законченной, говаривал он ученикам, когда краска полностью восстановлена, все убрано и расставлено по местам и мельчайшие пылинки штукатурки удалены с помощью пылесоса. Киркпатрик нес в руке чемоданчик с инструментами, в котором также лежали несколько кисточек из верблюжьего волоса, маленькие тюбики с краской, миниатюрный пылесос швейцарского производства, банка с английским препаратом для полировки мебели. По окончании работы он любил говорить своим ученикам, что они могут ползать с лупой на четвереньках, но никогда не найдут то место, куда он вмонтировал подслушивающее устройство.

Киркпатрик установил подслушивающие устройства в номере Кеннеди, но потом узнал от своего осведомителя, служащего гостиницы “Конрад Хилтон”, что Дэйвид Леман забронировал рядом с номером Кеннеди еще два люкса. Менее опытный агент мог бы не обратить внимание на такое сообщение — в ФБР инициатива поощрялась в меньшей степени, чем просто исполнительность. Но Спиндел учил его: “Никогда нельзя знать наверняка, в каком именно месте будут происходить интересующие нас события”. Он часто повторял эти слова и был прав. Люди устраивают деловые совещания в спальнях, встречаются с любовницами в рабочих кабинетах, замышляют убийства в своих машинах. Невозможно заранее предугадать, где нужно установить микрофон, поэтому желательно устанавливать подслушивающие устройства в нескольких местах.

Не более минуты понадобилось Киркпатрику, чтобы принять решение подняться наверх и на всякий случай установить подслушивающие устройства в обоих номерах рядом с апартаментами Кеннеди. Его задачу облегчало то, что все телефонные провода сходились в подсобном стенном шкафчике, стоявшем в коридоре. Открыв его отмычкой, он несколько минут перебирал многочисленные проволочки, затем подсоединил провода к нужным клеммам, проверил крепление и кусочком ленты пометил соединение, чтобы потом можно было снять проводки, не оставляя следов.

Теперь он сидел в машине телефонной компании “Белл” у входа в гостиницу вместе с тремя агентами, которые сменялись каждые четыре часа, прослушивая все, что говорилось в трех номерах, и записывая разговоры на два магнитофона. Обычно он фиксировал только те разговоры, которые имели непосредственное отношение к предмету расследования, но в данном случае они не знали точно, какая информация им нужна, и поэтому записывали все подряд.

В Чикаго действовали еще несколько групп наблюдения, и он руководил их работой. По окончании съезда им предстоит обработать огромное количество пленки, подумал Киркпатрик. Он надеялся, что их усилия не пропадут даром. К каждому магнитофону был приклеен ярлык: “Дж.Ф.К.” (Кеннеди), “Д-А.Л.” (Леман) и знак вопроса “?” — этот магнитофон был подключен к самому большому номеру, в котором останавливается сам Конрад Хилтон, когда приезжает в Чикаго.

Агент, наблюдавший за номером Дэйвида Лемана, повернулся к Киркпатрику, желая перекинуться парой слов. Леман, похоже, в это время крепко спал.

— Есть анекдот: директор и Толсон прогуливаются по пляжу во Флориде, — сказал он. — Ты этот не слышал?

Киркпатрик покачал головой. О Гувере ходили сотни всевозможных анекдотов, и почти у каждого агента ФБР был свой любимый анекдот. Сам он никогда не рассказывал анекдотов про Гувера, но слушать их любил. Он был глубоко убежден, что сотрудники ФБР, которые рассказывают анекдоты про директора, просто дураки. Ведь в ФБР даже стены имеют уши.

— Вот идут они, идут по пляжу. Дошли до такого места, где никого нет. Ни души. Толсон смотрит направо, Гувер — налево, и Толсон говорит Гуверу: “Все тихо, Эдгар. Можешь спокойно идти по морю аки посуху”.

Киркпатрик рассмеялся. Конечно, он знал этот анекдот. Про себя он запомнил имя сотрудника: как знать, может быть, преданность этого человека будет когда-нибудь поставлена под сомнение. Агент, прослушивавший средний номер, нажал на кнопку и начал записывать. Он что-то написал на листке бумаги и подал знак Киркпатрику.

— Та же девка, что и прошлой ночью, — сообщил он. — Тут пишется довольно-таки интимная болтовня. Вот, слушай.

Криркпатрик взял наушники и прижал к уху резиновую подушечку.

Он занимался подслушиванием долгие годы и уже давно не испытывал грязного интереса к подобным разговорам. Он с удовольствием обменял бы все стоны, возбужденное дыхание и постельную болтовню на одно четкое, богатое уликами заявление, чтобы потом можно было прийти к преступнику, уведомить его о праве на защиту и т.п. и отправиться домой спать. Он услышал тихое шуршание простыней, затем знакомый, с придыханием, голос произнес: “Только представь себе, сколько мужчин в мире мечтают о том, чтобы их по утрам будила поцелуем Мэрилин Монро?” .

Он не поверил своим ушам. “Кеннеди достоин восхищения, — подумал он. — Притащить в Чикаго Мэрилин Монро, когда его жена находится в этом же городе в доме у Шрайверов, возле которого стоит такой же грузовик…”

“Пусть мечтают дальше” , — произнес голос Джека Кеннеди. Потом послышались обычные звуки, какие издаются при половом сношении: смачные поцелуи, вздохи, звуки трущихся друг о друга тел. Все это он слышал и раньше — со всеми парами это происходило одинаково. Сенатор и кинозвезда издавали те же звуки, что и гангстер в компании проститутки, да и любая другая пара. “Интересно, — подумал он, — действительно ли она так возбуждена, что не может удержаться от криков, или притворяется?” Но, впрочем, это не имело значения.

Киркпатрик вернул наушники.

Он уже услышал достаточно.

Мы с Мэрилин сидели в буфете гостиницы “Конрад Хилтон”. Время от времени откусывая гамбургер с сыром, она читала статью о себе в журнале “Лайф”. Ее подбородок был испачкан кетчупом. Взяв ломтик жареного картофеля, она окунула его в кетчуп и быстро отправила в рот — даже этот жест, как и все ее движения, действовал возбуждающе.

Утром я встретился с Джимом Фарли. Джо Кеннеди вновь оказался прав: Фарли отказался поддержать кандидатуру Джека на пост вице-президента. Фарли будет одним из первых, чьи налоговые декларации проверит Служба внутренних доходов, как только Джек станет президентом.

— Как это здорово, что основное выступление на съезде поручили Джеку? — сказала Мэрилин, глаза ее сияли.

Я не стал интересоваться, откуда ей это известно, — очевидно, Джек наведывался к ней чаще, чем к Джеки.

— И да, и нет, — осторожно ответил я, не желая разочаровывать ее.

— Это же просто великолепно, ведь правда? Стивенсон попросил Джека выдвинуть его кандидатуру? Он будет главным действующим лицом на съезде!

— Скорее, это роль второго плана. В этом фильме главная роль принадлежит Эдлаю, а все потому, что тогда за завтраком он подстроил Джеку ловушку. Разумеется, это большая честь, если тебя просят официально объявить кандидата, — это самый главный вопрос на съезде, все верно. Однако — и это очень важно — такова традиция американской политики: человек, официально выдвигающий кандидатуру на пост президента, не имеет права баллотироваться в вице-президенты.

Я сообщил ей, что Джек до сих пор ругает себя — и Бобби тоже — за то, что они вовремя не учли хитрости Эдлая и поставили себя в глупое положение. Они не сомневались, что здесь не обошлось без вмешательства Элеоноры Рузвельт. Позже Джека и Бобби стали считать безжалостными политиками, но тогда они еще были способны удивляться двуличию и интриганству своих старших коллег, которые в политических играх придерживались более традиционных правил.

Ясные глаза Мэрилин были широко открыты. В них я читал восхищение моей политической мудростью — во всяком случае, мне так казалось, ибо никто лучше нее не мог внушить мужчине, что он самый умный человек на свете.

Как оказалось, в политических вопросах Мэрилин была более проницательной, чем я (и даже более проницательной, чем Джек). Когда я поведал ей, что Джека убедили нанести визит вежливости Элеоноре Рузвельт, хотя он яростно отбивался, она заметила, что это ничего не даст, и оказалась права.

— Ты разве не видел лицо миссис Рузвельт, когда она стояла на сцене вчера вечером, — сказала она. — Эта женщина ничего не забывает и не прощает. Поверь мне, я знаю, что она чувствует!

Я улыбнулся.

— Трудно представить, что у вас с Элеонорой может быть что-то общее.

Мэрилин одарила меня ледяным взглядом.

— Она женщина, — сказала она. — И я тоже.

Я задумался над ее словами. Откровенно говоря, вот уже много лет — можно сказать, целые десятилетия — никто не вспоминал о том, что Элеонора Рузвельт — женщина, даже сам Рузвельт. Многие годы ее считали связующим звеном между президентом и беднотой, а также национальными меньшинствами. В глазах народа она была как бы живым монументом, некрасивым, но ценным. Конечно, Мэрилин была права. Я вдруг понял, почему Элеонора Рузвельт так хорошо относилась к Эдлаю: он, не переступая рамок дозволенного, мягко и ненавязчиво флиртовал с ней, а поскольку он умел обращаться с женщинами не хуже Джека, у него это получалось неплохо.

Мэрилин изящным движением вытерла рот — ее приемные родители сумели привить ей светские манеры, и признаки благородного воспитания часто бросались в глаза. Она облизнула губы — верный признак того, что собирается задать трудный вопрос. Это не значит, что он трудный для нее, — скорее для того, кому она его задает.

— Дэйвид, — начала она, — я одного не понимаю. Какая роль во всем этом отведена Джеки?

— У тебя уже появился синдром “той женщины”, — заметил я.

— Что это такое?

— Нездоровый интерес к жене любовника.

— Мне просто любопытно. Получается, что она во всем этом не принимает никакого участия. Как такое может быть?

Я окинул взглядом буфет. Вокруг сидели делегаты съезда в смешных шляпах. Много людей столпилось у входа в ожидании, когда освободятся столики или места у стойки, — мужчины и женщины, все одетые одинаково в немнущиеся костюмы. Я просто не мог представить среди них Джеки. Она была бескомпромиссной аристократкой, и ее пренебрежительное отношение к потной изнанке политики граничило с презрением. К неистовой ярости своих сестер, Джек был вынужден каждый раз умолять Джеки появиться с ним на публике во время его политических кампаний, причем часто он делал это при посредничестве отца или Бобби.

— Но ведь она беременна, — ответил я. — Для них это очень важно. К тому же Джеки — независимая натура. Она не принадлежит к категории жен политических деятелей, которые всюду таскаются за своими мужьями со счастливой улыбкой на лице. Кроме того, она очень сердита на Джека.

— Почему?

— Они думали, здесь у них будет время побыть вдвоем. Чтобы наладить между собой отношения, если хочешь знать правду. Джеки решила, что он будет не очень занят и они смогут побыть вместе. Вместо этого с того самого момента, как они приехали, он почти не появляется дома. А она сидит у телевизора, смотрит съезд и злится, хотя могла бы провести это время в Хианнисе или у своей матери в Ньюпорте.

— Ты сказал: “Наладить отношения”?

— Вот уже несколько месяцев между ними не все ладно. Внешне, конечно, Джеки старается не ограничивать его свободу, но существуют определенные правила, и, кажется, Джек нарушил одно из них.

— Например?

Я пожал плечами. Я и вправду понятия не имел, какая между ними была установлена договоренность. Очевидно, одно из этих правил — не давать повода журналистам писать о них в разделе “Светская хроника” и, вероятно, еще одно правило — не заводить любовные интрижки с подругами Джеки, однако, насколько мне было известно, Джек давно уже не придерживался этого правила.

— Не знаю, — ответил я. — Они — сложные люди. И брак у них непростой. Джек может делать все, что захочет, но только если Джеки получает то, что нужно ей.

— То есть?

— Престиж, уважение, право тратить деньги Джека в неограниченном количестве и при этом не выслушивать от него упреков, его безраздельное внимание, когда ей это нужно. Что-то в этом роде.

— Такое впечатление, что сам он ей глубоко безразличен. Она любит его?

— О, это да, любит. И он ее тоже любит. Они словно два соперника. Она вышла замуж за человека, ты уж прости меня, Мэрилин, который не в состоянии быть верным своей ясене хотя бы двадцать четыре часа подряд. А он женился на женщине, которая способна сбить с него спесь в два счета. — Для убедительности я щелкнул пальцами.

— Сбить спесь?

— Когда Джеки чем-то недовольна, она знает, как досадить Джеку. — “И это еще мягко сказано”, — подумал я.

— Что же это за брак, — заметила Мэрилин. Возможно, она что-то прочитала на моем лице. Покраснев, она добавила: — Что ж, моя семейная жизнь тоже не сказка.

— В принципе я не считаю, что у них все так уж плохо, бывает и хуже. Они подходят друг другу; им нравится быть вместе, по крайней мере иногда. Джек гордится ее вкусом, она — его карьерой, и они не указывают друг другу, как себя вести… Так что все не так уж плохо.

— И, по-твоему, они счастливы ?

Я вздохнул.

— Нет, думаю, что нет. Но, возможно, в браке это не так важно, как ты думаешь.

Произнеся эти слова, я вдруг осознал, что говорю прежде всего о себе, но Мэрилин ничего не заметила.

— Для меня это самое главное! — воскликнула она.

Да, Мэрилин отчаянно пыталась обрести счастье в браке с Миллером, а до этого с ди Маджо, хотя, наверное, и сама не представляла, что такое счастье семейной жизни. При этой мысли мне стало безмерно жаль ее. И я был даже рад, когда, протиснувшись сквозь толпу, ко мне подошел посыльный и передал, что сенатор Кеннеди просит меня срочно подняться к нему в номер.

Я и без слов понял: произошло что-то серьезное.

В номере Мэрилин Джек в ярости ходил из угла в угол; он чувствовал себя здесь как дома. Лицо его покрылось красными пятнами. Он ел бутерброд с рыбой, откусывая большие куски, словно акула, терзающая свою добычу. Бобби с жадностью смотрел на бутерброд — во всяком случае, так казалось со стороны. Мэрилин даже хотела спросить, почему он тоже не закажет себе поесть, но сдержалась: в данный момент ее вмешательство было бы неуместно.

— Она подставила меня, старая стерва, — рычал Джек. — Я думал, мы будем беседовать с глазу на глаз. А у нее собралась куча народу, и она при всех прочитала мне лекцию о том, как я должен был бороться против Маккарти, словно я какой-то слюнявый школьник ! А Хьюберт Хамфри сидел, ухмыляясь, на диване, как учительский любимчик. — Он бросил сердитый взгляд на Бобби. У того на лице застыло каменное выражение. — Хоть бы кто-нибудь предупредил меня.

— Эдлай поступил, как настоящая скотина, — согласился Бобби.

— О Боже! Это и так ясно, Бобби! — Джек остановился и посмотрел на Дэйвида. — А ты что скажешь, Дэйвид? — спросил он. Казалось, Джек только теперь заметил Мэрилин. Он пожал плечами, как бы говоря: “Извини, что делать, видишь, какая ситуация” .

В этот критический момент главной опорой для Джека и Бобби стал Дэйвид. Не потому, что он был старше их лет на десять — для Бобби и Джека возраст не имел значения. Но Дэйвид был близким другом их отца; его бизнес был не менее сложным и динамичным, чем мир политики, и он самостоятельно добился в нем успеха. Дэйвид прочувствовал ситуацию, и у него словно открылось второе дыхание. Он приосанился, к нему вернулось его обычное выражение холодной самоуверенности. Перед ними стоял человек, для которого кризисные ситуации — хлеб насущный, как голливудский продюсер, который появляется на съемочной площадке в тот самый момент, когда все в изнеможении валятся с ног, и требует сделать еще один дубль. Словно для того, чтобы усилить впечатление, он вытащил из кармана изящный портсигар из крокодиловой кожи, выбрал сигару, маленьким золотым ножичком срезал у нее кончик и с невозмутимым видом закурил.

— Эдлай случайно не вручил тебе готовую речь? — спросил он, с удовольствием попыхивая сигарой.

Джек удивился:

— Откуда тебе это известно?

— Догадался. Я знаю Эдлая. И Элеонору тоже знаю. Это ее рук дело. Я так и думал, что она посоветует Эдлаю сделать это.

— Будь она проклята. — Джек с угрюмым видом вытащил из кармана несколько сложенных листков и передал их Дэйвиду. Тот быстро пробежал их глазами.

— Кто это написал? — спросил Дэйвид, с отвращением держа листки в руке, как будто они были грязные.

— Артур Шлезингер. Профессор университета. Отзывчивая душа. В самый раз для Эдлая.

Дэйвид вернул Джеку листки с речью.

— По-моему, Джек, эта речь тебе абсолютно не подходит. На твоем месте, — уверенно продолжал он, — я выбросил бы это в урну и сел писать новую речь, лучшую речь в своей жизни, пока еще есть время.

Последовало длительное молчание. Джек нахмурился.

Затем ухмыльнулся, скомкал речь, которую дал ему Эдлай, и метко зашвырнул бумажный шарик в корзину для мусора в дальнем углу комнаты.

— Пусть убирается к черту, — произнес он. — И Шлезингер тоже. Садимся работать. Бобби, срочно вызови Соренсена, пусть начинает писать.

Он быстро называл имена людей, чьи высказывания он собирался использовать в своей речи, журналистов, с которыми надо проконсультироваться. Его ярость и раздражение быстро переросли в кипучую деятельность.

Джек подошел к Мэрилин, обнял, поцеловал, выдал Бобби целую серию деловых указаний, послал Дэйвида переговорить с ветеранами партии. Джек не добивался права официально выдвинуть кандидатуру Стивенсона на пост президента. Но поскольку это поручили именно ему, он решил подготовить выступление, которое надолго останется в памяти людей.

Как только Бобби и Дэйвид ушли, Джек скинул туфли и направился в спальню.

— Эй! — окликнула его Мэрилин. — Ты бы мог для начала спросить меня!

Он уже дошел до двери. На ее оклик он обернулся, стягивая галстук. Его губы раздвинулись в ироничной усмешке.

— Сейчас два часа, — сказал он. — Тебе это, возможно, неизвестно, но я привык отдыхать после обеда. Когда я жил в Лондоне, еще совсем мальчишкой, Уинстон Черчилль поведал мне, что в этом заключается секрет его долгой и плодотворной жизни. Я подумал: раз ему это помогло, почему бы и мне не воспользоваться его секретом?

— Да, действительно. — Ей как-то трудно было представить, чтобы нормальный взрослый мужчина каждый день ложился вздремнуть после обеда.

— И конечно, тебе не возбраняется вздремнуть вместе со мной, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Неужели?

— Ты даже можешь разбудить меня так же, как сегодня утром.

— Я подумаю.

Раздался стук в дверь, и она вспомнила, что не повесила табличку “Не беспокоить”.

— Я сейчас приду, дорогой, — крикнула она. Приоткрыв дверь, Мэрилин увидела толстого лысоватого мужчину с темными бегающими глазками и густыми усами. На его белой рубашке были вышиты эмблема телефонной компании и имя “Берни”. В руке он держал чемоданчик с инструментами, через плечо у него висели толстые провода, из карманов торчали фонарь, телефонная трубка, отвертки — должно быть, все это необходимо ему для работы, решила она. Нервно улыбаясь, мужчина спросил:

— Это в вашем номере не работает телефон, мадам? — Голос у него был мягкий, и говорил он с нью-йоркским акцентом. Она подошла к ближайшему телефонному аппарату, сняла трубку, услышала гудок и вернулась к двери.

— Телефон в исправности, — ответила она.

Он кивнул.

— Что ж, значит, меня по ошибке послали не в тот номер, — сказал он. — Такое часто случается.

Его напряженный взгляд показался ей подозрительным, но не настолько, чтобы заставить задуматься. Мужчины всегда пристально разглядывали ее, даже когда она меняла свою внешность. Но во взгляде этого человека Мэрилин не увидела восхищения ее формами. Если бы она поймала на себе такой взгляд в прежние времена, когда ошивалась со своими дружками-телохранителями возле гостиницы “Амбассадор”, она безошибочно определила бы: этот мужик из полиции нравов. Она подумала, что нужно позвонить портье и уточнить, действительно ли на этаже работает монтер, но потом решила, что это глупо.

— Да, наверное, это ошибка, — сказала она. — Благодарю. — Она повесила на ручку двери табличку “Не беспокоить”, резко закрыла дверь, заперла замок на два оборота и для верности накинула еще цепочку, хотя и сама не знала, для чего это сделала.

Решив, что она чересчур подозрительна, Мэрилин налила себе бокал шампанского и пошла в спальню, где ее ждал Джек.

17

Когда я сказал Мэрилин, что Джеки сердита на Джека, я выразился слишком мягко. Я видел Джеки, когда ездил к Шрайверам, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Она сидела перед телевизором с упрямо-недовольным выражением на лице; рядом с ней устроилась сестра Джека Юнис. Удивительно, но даже в платье для беременных Джеки выглядела невозмутимо-элегантной.

— Слава Богу, что хоть кто-то вспомнил о моем существовании, — произнесла она, когда я наклонился поцеловать ее. Юнис чувствовала себя неловко. Сестры Джека не позволяли никому критиковать брата, даже Джеки.

— Джек очень занят, — возразила она, будто я понятия не имел о том, что происходит на съезде.

На лице Джеки отразилось яростное презрение.

— А он этому рад! — отрывисто сказала она.

Воцарилось долгое молчание. Горничная Шрайверов принесла холодный чай.

— А то, что произошло вчера, это же просто здорово, а? — спросила Юнис, задыхаясь от переполнявших ее чувств. Как и все в семье Кеннеди, она очень бурно переживала за Джека и, на мой взгляд, больше, чем другие сестры, походила на мать, — что вряд ли могло внушить Джеки любовь к ней.

Я кивнул.

— Демонстрация в поддержку Джека? Да, это было невероятное зрелище.

Джеки одарила меня насмешливо-двусмысленным взглядом.

— А как забавно было наблюдать, когда Джек спасал ту девушку? Как ее звали?

— Уэллз, — ответил я. — Что-то вроде этого.

— Библиотекарша. Ну и везет же Джеку. Найти единственную на весь штат Нью-Йорк библиотекаршу с такими изумительными ногами и спасти ее?

— Говорят, она старая знакомая Элеоноры Рузвельт, — вставила Юнис.

— О, даже так! — Джеки сдвинула на глаза темные очки, которые были у нее на макушке, и стала смотреть телевизор. Она, как и моя жена Мария, имела привычку резко прекращать разговор с людьми, которые засиделись у нее в гостях или своим поведением испытывают ее терпение. Я допил свою чашку с холодным чаем, извинился и собрался уходить.

— А ты случайно не знаком с мисс Уэллз, Дэйвид? — спросила Джеки.

Я покачал головой.

— Нет. Я видел ее только издали.

— Какая жалость! Она кого-то напоминает мне. Я не могу понять, кого именно, но я вспомню.

Она подставила щеку, чтобы я поцеловал ее на прощание. Что я и сделал.

— Ты не умеешь лгать, Дэйвид, — прошептала она.

— Пожалуй, — сказал я. — Поэтому я редко лгу.

Она улыбнулась мне. Мы с Джеки испытывали взаимную симпатию и понимали друг друга без слов.

— Но у тебя уже получается гораздо лучше, — с грустью заметила она. — Вот что значит водить дружбу с политиками. До свидания. Пожалуйста, передай привет Марии.

Когда я вернулся от Шрайверов, Джек находился в номере Мэрилин. Мэрилин лежала на диване в халате и обрабатывала пилочкой ногти; голова у нее была обмотана полотенцем. Джек, без пиджака, вышагивал по комнате, держа в руках желтые листы бумаги, и читал вслух.

— На, взгляни, — предложил он.

Это была толковая речь, гораздо лучше той, что вручил ему Эдлай.

— Неплохо написано, — сказал я.

— Неплохо — это еще не хорошо. — Он взял у меня листы с речью, прошел в дальний конец комнаты и начал декламировать. Он прочитал первую страницу — с жестами, паузами, в общем, все как полагается. Мэрилин, не отрываясь от своего занятия, посмотрела на него со скрытой напряженностью во взгляде.

— Не забывай брать дыхание в нужный момент, милый, — напомнила она. — Иначе ты начнешь хватать ртом воздух или твой голос вообще сойдет на нет в том самом месте, где останавливаться нельзя ни в коем случае…

Лицо Джека выражало суровую решительность. Такое выражение появлялось у всех Кеннеди, когда они намеревались овладеть какими-либо трудными или новыми навыками. Но больше меня удивило то, что он с готовностью внимал советам женщины.

Он начал читать сначала, на этот раз так, как нужно, — ровно, с глубокой искренностью в голосе, делая длинные выразительные паузы там, где это было необходимо.

— Все равно чего-то не хватает, — сказал он. Весь пол в комнате был усыпан скомканными листами бумаги, — должно быть, он уже не раз переделывал свою речь. Смяв первую страницу, он направился к двери в свой номер, открыл ее и зашвырнул бумажный комок под потолок.

Через раскрытую дверь я увидел, что в соседнем номере собрались помощники Джека, и там тоже кипит работа: на диване, прижав плечом к уху телефонную трубку, вытянулся Бобби; за маленьким столиком, ссутулившись, что-то быстро писал Тед Соренсен; другие знакомые и незнакомые мне люди работали с картотекой или разговаривали по многочисленным телефонам, которые в срочном порядке были установлены в номере Кеннеди. За многие годы я пришел к выводу, что политика разрушающе действует на гостиничные номера, и номер Джека был ярким тому примером. Он напоминал казарму, в которой разместилась оккупационная армия, — в нем стоял запах сигаретного дыма, пота, несвежего кофе.

— Все это недостаточно жестко, — заявил Джек.

— Но нельзя же бросаться с нападками на Эйзенхауэра, — заметил Соренсен, поднимая голову от своих записей.

Джек задумался. Ему очень хотелось выступить с нападками на Эйзенхауэра, к которому он относился с некоторым презрением, но он не мог не согласиться с Соренсеном, что это было небезопасно, ведь Эйзенхауэр пользовался огромной популярностью в стране.

Мэрилин оторвалась от своего занятия и подняла голову. Лицо ее было серьезно, и поэтому, как это ни странно, она казалась гораздо моложе, почти что школьницей, которая никак не может справиться с домашним заданием.

— Артур, мой муж, говорит, что Никсон выполняет за Эйзенхауэра всю грязную работу, — прошептала она, должно быть, не желая, чтобы Соренсен услышал ее. — Он говорит, что именно поэтому Айк может себе позволить бороться с противниками в корректной форме.

Улыбнувшись, она снова занялась ногтями. Мы с Джеком посмотрели друг на друга. В другое время Джек вряд ли проявил бы интерес к левым взглядам Миллера, но теперь он призадумался.

— Проклятье, да мне и не надо выступать против Эйзенхауэра, — прокричал он Соренсену. — Все и так знают, что в борьбе за пост президента он обходится без личных выпадов против своих соперников только потому, что эту грязную работу взвалил на себя Никсон. Вот об этом я и скажу.

— Это рискованно.

— Вставь это, — резко бросил Джек. Он относился к Теду Соренсену с некоторой долей раздражения. Соренсен помог Джеку написать книгу “Черты мужества”, и многие считали, что он и есть настоящий автор книги, которая завоевала Пулитцеровскую премию. Чтобы положить конец этим слухам, Джек хранил у себя в столе одну страницу первого варианта книги, которую он переписал своей рукой, — в качестве доказательства своего авторства. Какие чувства он испытывал, когда Мэрилин подсказала ему одну из самых удачных мыслей его выступления, этого я не знаю.

Мы еще немного поболтали. Затем Мэрилин, следуя своему привычному ритму жизни, встала с дивана, потянулась, выставив напоказ почти всю грудь, и направилась в ванную принять душ и переодеться.

Мы с Джеком смотрели на Мэрилин, не в силах скрыть друг от друга свое восхищение, затем опустились на диван, с которого она только что встала. Мы сидели рядом, и я не мог не заметить, что у него очень усталый вид: кожа на лице натянулась, под глазами темные круги, взгляд мутноватый, как у алкоголика, — результат двухдневной напряженной работы почти без сна. Джек был вынослив, никто не мог сравниться с ним в умении бороться на пределе возможностей (даже Бобби, когда пришел его черед), но и его силы были не безграничны. Он находился в том возрасте, когда еще можно не обращать внимание на усталость, но долго работать без отдыха он уже не мог.

— Как там Джеки? — спросил он.

В ответ на мой волнообразный жест он вздохнул.

— Что, настроение не очень хорошее?

— Плохое.

— Я не знал, что так все получится. — Трудно было понять, что он имел в виду: отношения с Мэрилин или борьбу за пост вице-президента. Впрочем, это не имело значения.

— Тебе не мешало бы сходить к ней. Она чувствует себя очень одинокой.

— Что ж, наверно, ты прав. — Он произнес это как-то безразлично.

— Джек, я знаю, это не мое дело, но она из-за чего-то очень сердится, и это серьезно . Я заметил еще тогда, когда был у вас в Хикори-Хилл в последний раз. Сейчас то же самое — холодный, яростный гнев, и он вызван не недавними событиями… Ты считаешь, что я лезу не в свое дело? Или что я несу вздор?

— Ты все говоришь верно, Дэйвид, — мрачно произнес он, вскидывая брови. Ему хорошо было известно, что я прибегаю к подобным выражениям только в том случае, если не вижу другой возможности втолковать ему то, что я хочу сказать.

— Джеки знает о Мэрилин?

Он пожал плечами.

— Да, наверное. Не о том, что она в Чикаго. А вообще. Да, знает.

— В этом все дело?

— Да нет, не в этом. Ты же знаешь, у нас с Джеки… — Он замолчал, подбирая нужное слово, а может, просто сожалел, что позволил втянуть себя в этот разговор, — существует как бы договоренность ?

Я кивнул. Эта “договоренность” между Джеком и Джеки была одной из самых больших тайн Кеннеди, даже я не понимал, что это за договоренность. Уже тогда почти все были озадачены тем, с каким равнодушием и иронией она мирится с постоянными изменами Джека, можно сказать, считает, что это в порядке вещей. Позже, когда Джек уже был президентом и они жили в Белом доме, рассказы об остроумии и выдержке Джеки стали частью легенды о Кеннеди, вернее, о неприглядной стороне жизни Камелота. Двух “готовых на все” молодых белокурых секретарш Джека она презрительно называла “Фидл” и “Фэдл” и “собачонки из Белого дома”. Рассказывали, что, обнаружив как-то под подушкой супружеской постели черные трусики, Джеки вручила их мужу и попросила вернуть этот интимный предмет туалета непосредственному владельцу, потому что трусики не ее размера.

— Значит, дело не в Мэрилин? — спросил я. — Когда за обедом у вас Джеки упомянула ее имя, я подумал…

Джек нетерпеливо махнул рукой.

— Для Джеки неважно, Мэрилин это или другая женщина. Наверное, где-то я переступил запретную черту, вот и все. — Он глубоко вздохнул. — Я надеялся, что здесь, вдали от Хикори-Хилл, у нас с Джеки будет возможность обговорить все и понять друг друга, — сказал он. — Кто ж знал, что мне придется работать на три фронта…

— Значит, это серьезно?

— Довольно серьезно. Надеюсь, рождение ребенка поможет нам уладить хотя бы часть проблем. А, черт, посмотрим. — Он произнес это без особой уверенности, как человек, который принял окончательное решение развестись со своей женой. Но Джек был католиком и политическим деятелем.

— Мне очень жаль, — сказал я. — И все же я считаю, что тебе надо съездить к ней. Жены любят, когда о них беспокоятся.

— Мэрилин сказала мне то же самое.

— Ну, она неглупая женщина.

— Да, — произнес он кисло. — Полагаю, ты не знаешь, как можно уговорить Мэрилин не приходить сегодня в зал заседаний, чтобы услышать мое выступление?

— Не знаю.

— Все же постарайся, чтобы на этот раз она не угодила на первую страницу “Чикаго трибюн”, ладно, Дэйвид?

— Сделаю все, что в моих силах. — Однако я с трудом представлял, как оградить Мэрилин от любопытных взглядов, даже если она и замаскируется под библиотекаршу.

Он поднялся. У него был отрешенный взгляд, как у человека, в жизни которого наступает критический момент. Я не представлял, как бы сам справился с таким напряжением, окажись я в подобной ситуации; а Джек, вероятно, попробует забыть свои проблемы в постели с Мэрилин.

И как бы в подтверждение моих мыслей он направился в спальню, на ходу развязывая галстук. Он казался удивительно спокойным и невозмутимым. Он вошел в спальню, где его ждала Мэрилин, и дверь за ним закрылась.

В зале было шумно. На полу валялись бумажные стаканчики, фантики от кофет, грязные ленты серпантина и конфетти. Мэрилин даже нравилось, что сегодня она не в центре внимания публики. Здесь, в этой нелепой обстановке, она чувствовала себя свободной: ей не нужно было играть роль Мэрилин Монро, беспокоиться о том, что Артур Миллер несчастен, бояться угроз компании “XX век — Фокс”, ежиться от язвительного презрения сэра Мундштука и его увядающей жены, встречаться каждый день с Милтоном и при этом чувствовать себя виноватой, так как они оба понимали, что их сотрудничеству приходит конец…

Рядом сидел Дэйвид. Он был полон решимости не отпускать от себя Мэрилин ни на шаг. Время от времени к нему подходили партийные боссы засвидетельствовать свое почтение. Дэйвид никому не представлял Мэрилин, и ее это устраивало, поскольку она не была уверена, что сможет еще раз сыграть роль Бёрди Уэллз. Громко играла музыка, соревнуясь с голосом оратора, который выступал по какому-то процедурному вопросу.

— Здесь очень не хватает хорошего режиссера, — заметила она.

— Джек будет выступать через несколько минут, — сказал Дэйвид, посмотрев на часы.

Она наклонилась к нему, так как из-за шума ей приходилось кричать ему прямо в ухо.

— Джеки тоже здесь? — спросила она.

Дэйвид покачал головой.

— Она пришла бы только в том случае, если бы Джека официально выдвигали на пост президента. Она не растрачивает себя по мелочам.

— Если бы Джек был моим мужем, я бы никогда не выпускала его из поля зрения. Ей и вправду безразлично, что он спит с другими женщинами?

— Думаю, что нет. Но она контролирует ситуацию. Это ее самое удивительное качество — она все держит под контролем.

— Ты хочешь сказать, она хладнокровна и не подвержена страстям.

— Нет. Вовсе нет. Напротив, я бы сказал, Джеки — очень страстная натура. Мне кажется, Джек не женился бы на женщине, которая не подвержена страстям. Но, главное, надо видеть, как она смотрит на Джека… Поверь мне, в ее глазах горит огонь настоящей страсти.

— Ты виделся с ней в Чикаго? — спросила она и с удовольствием отметила, как Дэйвид замолчал в нерешительности, словно женатый мужчина, которому жена задала вопрос о его любовнице. Дэйвид умел быть верным другом, надо отдать ему должное.

— Да, — неохотно ответил он. — Мы пили с ней чай.

Ну, конечно! Пили чай! А что еще можно делать с Джеки Кеннеди?

— Ну, и как она?

— Замечательно. Выглядит хорошо. В ее положении.

— Держу пари, она носит самые элегантные платья для беременных, — сказала Мэрилин, не скрывая зависти.

Дэйвид кивнул.

— Да. Ты же знаешь, Джеки очень щепетильна в отношении своих нарядов. Может, конечно, тебе это неизвестно… Но я должен признать, что для женщины, которая вот-вот родит, она выглядит очень элегантно.

Элегантно! О ней никогда не говорили, что она выглядит элегантно!

— Она говорила что-нибудь обо мне? — спросила она.

Дэйвид насторожился.

— О тебе? Нет. — Он колебался. — То есть конкретно о тебе не говорила.

— А как? Что ты имеешь в виду?

— Она сказала, что Бёрди Уэллз кого-то ей напоминает.

— О Боже! — Она почувствовала, как в ее душу закрадывается знакомый страх, что ее “узнают”. Но она напомнила себе, что это трудности Джека, а не ее.

— Просто у нее было такое чувство, — успокоил ее Дэйвид. — Разумеется, она не могла не заметить, как вчера вечером Джек помог тебе выбраться из толпы. — Он, словно завороженный, не отрываясь смотрел на трибуну, хотя там ничего интересного не происходило. — По-моему, она очень внимательно рассматривала фотографии в газетах. Я видел у нее сегодняшний номер “Трибюн”, и на газете лежала лупа.

— А ты говорил, что она не обращает внимания на измены Джека?

— Очевидно, ты для нее особый случай.

У нее пересохло в горле.

— Я? Почему ты так думаешь?

— Она уже как-то упоминала о тебе, когда я был у них в Хикори-Хилл. Это было давно. Она тогда очень сердилась на Джека.

— За что?

— Не знаю. Она спросила, не могу ли я познакомить Джека с тобой, когда он приедет в следующий раз в Калифорнию. Но надо было видеть и слышать, как она это спросила. Даже Джек смутился, а он редко смущается. Это прозвучало так, будто ей что-то известно… — он помолчал, — что-то такое, что противоречит установленной между ними договоренности.

Она почувствовала, как по ее телу пробежала холодная дрожь.

— Хикори-Хилл, — пробормотала она. — Это их дом в Виргинии, да?

Он кивнул.

— Странно, но раньше Джек всегда хотел избавиться от него и переехать в Джорджтаун, а Джеки настаивала, чтобы они жили в нем… А теперь Джеки все время пытается убедить его, что этот дом надо продать. — Он пожал плечами. — Что-то там произошло. Я не знаю что, но что-то не то… Жаль. Такое красивое место.

— Да, — отрешенно согласилась она, вспоминая тот день, когда они встретились с Джеком в Вашингтоне и как они потом лежали вместе в постели у него дома. Она вспомнила, как предвечернее солнце освещало лесистые холмы, когда она встала с кровати, на которой мирно спал Джек, выскользнула в соседнюю комнату и стала рыться в шкафах с одеждой Джеки…

— Я помню, как там красиво… — произнесла она и вдруг почувствовала, что Дэйвид изумленно смотрит на нее. Он медленно покачал головой, как бы пытаясь прийти в себя после оглушающего удара.

Ее прошиб холодный пот. Она выдала одну из своих самых постыдных тайн. Теперь Дэйвид знает, какую неосторожную, непростительную глупость совершил Джек, и, возможно, догадывается, что во всем виновата она. Ей хотелось, чтобы Дэйвид любил и уважал ее, но теперь она понимала, что в одно мгновение утратила его расположение к себе. Ей стало грустно. Она схватила его за руку.

— Будь моим другом, Дэйвид! — прошептала она. — Всегда. Пожалуйста. Что бы я ни сделала? Несмотря ни на что?

Он перевел дыхание. Затем, почти с сожалением, словно человек, взваливший на себя непосильную ношу, кивнул.

— Обещаешь? — Она и сама не понимала, почему это для нее так важно. Возможно, потому что у нее было так мало друзей. У нее были мужья, любовники, адвокаты, агенты, деловые партнеры, врачи, психологи — но вот были ли у нее друзья ?

— Обещаю, — тихо произнес он. Она поцеловала его; в глазах у нее стояли слезы. Несколько минут они сидели молча, не разнимая рук, думая о невысказанном. Ее охватило удивительное чувство покоя; ни с кем из своих любовников она не испытывала такого чувства.

Внезапно шум в зале стих. Она была обеспокоена тем, что думает о ней Дэйвид, и даже не заметила, как появился Джек. Зал замер в напряженном ожидании. Она так крепко сжала руку Дэйвида, что тот вскрикнул. Затем вскочила на ноги, крича и подпрыгивая, как школьница, подбадривающая зрителей на спортивном состязании. Джек, широко улыбаясь, поднялся на сцену и медленным шагом, словно шел во главе триумфальной процессии, направился к трибуне, покрытой национальным флагом.

В облике Джека было нечто, присущее великим, выдающимся людям, и Мэрилин сразу же отметила это про себя. В зале сидели бледные, усталые, потные люди — тысячи людей; на их фоне Джек казался пришельцем из другого, волшебного мира. Так выглядят только кинозвезды и очень богатые люди: густой загар, широкая улыбка, ослепительно белые зубы, непослушные волосы, как у юноши. Джек стоял, крепко опершись руками о трибуну, немного ссутулив свои могучие плечи.

Он неторопливо, без суеты, разложил перед собой листки с речью, как настоящий актер, доводя всеобщее напряженное ожидание до высшей точки, — именно таким образом она советовала ему обставить свое появление на трибуне. Толпа аплодировала и скандировала; “Кеннеди, Кеннеди, Кеннеди!” А оркестр непрерывно играл мелодию “Поднять якоря”.

С улыбкой на лице Джек спокойно ждал, пока зал утихнет, но публика не унималась: вверх летели красно-бело-голубые воздушные шары, люди размахивали транспарантами и портретами Кеннеди. Делегация Техаса стала проталкиваться к трибуне, подбрасывая вверх модные шляпы фирмы “Стетсон”; оркестр заиграл мелодию “Желтая роза Техаса”.

— Джек и Линдон, должно быть, сговорились, — услышала она шепот Дэйвида. Затем по проходам к сцене двинулась делегация Массачусетса под предводительством краснолицего ирландца в широкополой шляпе (он был политиком старой школы). Делегаты выкрикивали приветственные лозунги охрипшими голосами. В их честь оркестр заиграл “Колокола церкви Пресвятой Девы Марии”. При звуках этой мелодии Джек изобразил на лице недоумение. В зале стоял ужасный шум, и казалось, он никогда не прекратится, хотя Рэйбёрн стучал молоточком, а Стивенсон хмурился. Затем Джек поднял руки, и, словно по мановению волшебной палочки, в зале воцарилась тишина.

Мэрилин закрыла глаза. Она знала его речь наизусть — для нее это просто подвиг, подумала она, если учесть, что свои реплики ей никак не удавалось запомнить! Она повторяла про себя каждое слово чуть раньше него, словно они исполняли речь дуэтом. Джек говорил убедительно, гладко, с выразительными паузами, и зал взрывался аплодисментами именно в тех местах, где это было задумано. На трибуне стоял не молодой Джек Кеннеди, сенатор-повеса, избалованный сын Джо Кеннеди, а абсолютно другой человек — мыслящий глубоко, зрело, глобально, человек, выражающий словами всеобщую мечту о благоденствии Америки. Он, как и полагалось, пропел дифирамбы в честь Эдлая Стивенсона — в конце концов, он вышел на трибуну именно для того, чтобы выдвинуть его кандидатуру, — но всем было ясно, что эта речь о самом Кеннеди и об Америке, а не о Стивенсоне; ведь все понимали, что на выборах опять победит Эйзенхауэр.

К тому моменту, когда Джек достиг кульминационной точки в своей речи, по лицу Мэрилин текли слезы. Она открыла глаза и увидела, как Джек повернулся к Эдлаю Стивенсону, словно собираясь преподнести ему подарок. Толпа дико заревела. Казалось, даже Эдлай поддался всеобщему ликованию, хотя наверняка понимал, что люди чествовали не его, а молодого Джека Кеннеди — будущего победителя. Мэрилин очень хотелось взбежать на трибуну и крепко обнять его…

Вдруг она увидела, как из глубины сцены выдвинулась вперед маленькая фигурка в широком розовом платье. Рядом с ней стоял Бобби Кеннеди. В зале было очень жарко, но Джеки выглядела собранной, хладнокровной, прическа в идеальном порядке.

Джек и Эдлай неловко обнялись, как мужчины, не привыкшие обниматься с мужчинами. К тому же они не любили и не уважали друг друга и от этого были смущены еще больше. Затем Джек подошел к Джеки, взял ее за руку и вывел вперед.

Кто-то вручил Джеки букет красных роз, и она держала цветы перед своим выпуклым животом. Если она и нервничала, то никак не выдавала своего волнения. Джеки величественно помахала рукой — прямо как королева, словно этот съезд проводился в ее честь — и устремила на Джека взгляд, полный обожания.

— Я хочу домой, — сказала Мэрилин Дэйвиду; у нее из глаз ручьем текли слезы. Она надела темные очки.

Он повернулся к ней, удивленный.

— Боже, Мэрилин, — воскликнул он. — Сейчас будет самое интересное. После такой речи вполне возможно, что Джек победит.

— Знаю. Но все равно хочу уехать.

— В гостиницу?

— Нет, в Нью-Йорк. Потом в Лондон. Надо закончить фильм.

Он взял ее за руку. Дэйвид, как всегда, прекрасно понял ее состояние. Она знала, что он хочет остаться и посмотреть, как его друг будет сражаться за пост вице-президента, но он согласился, не колеблясь.

— Тогда пойдем, Мэрилин, — мягко сказал он.

18

Берни Спиндел сидел в кабинете Хоффы в Детройте. На коленях у него лежал толстый потрепанный кожаный портфель, и он держал его обеими руками.

Спиндел приехал из Чикаго на машине, которую взял напрокат со скидкой, и к тому же на чужое имя. Он заплатил наличными, и поэтому компания, которой принадлежала машина, не очень интересовалась, кто он на самом деле. Спиндел не любил летать на самолете. В аэропортах всегда было полно полицейских и агентов ФБР, а кто знает, что они там высматривают и как поступят, если вдруг увидят знакомое лицо. Кроме того, на авиабилете всегда проставляют фамилию пассажира, а Спиндел не любил, чтобы его фамилия фигурировала где-либо. Он чувствовал себя более спокойно, когда ехал по шоссе в старом, ржавом, выцветшем и облезлом автомобиле, который ничем не отличался от тысяч других машин. В таком автомобиле он вряд ли обратит на себя внимание. Он никогда не превышал скорость и, прежде чем куда-либо отправиться, непременно проверял, чтобы все фары были в исправности. Поэтому он не боялся, что полицейские остановят его.

Он только однажды сделал остановку, чтобы сходить в туалет, заправить машину и купить гамбургер с сыром и бутылку кока-колы. Причем, выйдя из машины, он взял портфель с собой. К зданию, где располагался профсоюз водителей, он подъехал на одну минуту раньше запланированного времени. Спиндел ценил точность. Он любил говорить своим ученикам, что по нему можно сверять часы, а от них также требовал точности.

Сидя за письменным столом, Хоффа смотрел на Спиндела маленькими черными глазками, безжизненными, как у акулы, и старался не подать виду, что ему не терпится услышать информацию, которую тот привез. Спиндел не обращал внимания на показное равнодушие Хоффы. Он не обязан был любить Хоффу. Гувера он тоже не любил. Ему нравилась сама работа, и он гордился, что в его ремесле ему нет равных.

— Так что ты привез? — наконец решился спросить Хоффа, щелкнув костяшками пальцев, да так громко, что любой вздрогнул бы от неожиданности. Но на Спиндела это не произвело впечатления.

Он улыбнулся в ответ. Ему хотелось поиграть в кошки-мышки, чтобы его уговаривали, а он будет делать вид, что ничего не понимает. Так проститутка, зная наперед, что ей не миновать постели, все же хочет, чтобы ее уговаривали. Гувер понимал натуру Спиндела лучше, чем Хоффа, но Спиндел и Гувер все-таки не сработались, и в конце концов Спиндел решил, что ему гораздо удобнее иметь дело с преступниками, да к тому же они и больше платят.

— Он чуть не победил, Джимми, — сказал он. — В конце я и сам готов был поддержать его.

— Ладно, хватит врать. Неужели ты мог поддержать этого сынка богатого папочки, который носит костюмы за пятьсот долларов? Не вешай мне лапшу на уши, Берни.

— Ну, ты же понимаешь, о чем я говорю… Все происходило, как на скачках. Во втором туре ему не хватало тридцати трех с половиной голосов, и если бы Теннесси и Пенсильвания не перешли на сторону Кефовера в следующем туре… Я никогда не видел ничего подобного, Джимми.

— Я читал об этом в газетах, Берни. Ладно, все равно это не важно. Айк и Никсон задавят Стивенсона.

— Если хочешь знать мое мнение, Джимми, я уверен, что в шестидесятом году победит Кеннеди.

Хоффа грубо расхохотался.

— Только через мой труп. — Он опять щелкнул костяшками пальцев. — Или через его. — Он помолчал. — Так ты привез что-нибудь или нет?

— Привез. — Спиндел положил тяжелый портфель на большой полированный стол, вынул из него катушечный магнитофон, включил его в сеть, вытащил из коробки кассету и вставил ленту в пустую бобину. Он работал пальцами, как хирург, не делая лишних движений. — Интересная штука, — произнес он. — Вставляя подслушивающие устройства в телефонную коробку в гостинице, я заметил, что там кто-то уже побывал до меня.

Хоффа нахмурился.

— Кто?

— ФБР! — Спиндел ухмыльнулся. — Я сразу же признал свою школу. Это я учил их, как нужно работать! Поэтому мне пришлось вернуться и убрать свои устройства раньше, чем ФБР. Иначе они догадались бы, что я тоже подслушивал. Ведь я подключился прямо к их проводам.

Хоффа мрачно усмехнулся.

— Значит, Гувер тоже собирает досье на Джека? Это уже интересно, Берни. Ты хорошо поработал. С меня причитается, дружище.

— Ты же еще не слышал, что тут записано, Джимми.

Спиндел нажал на кнопку. Пленка зашипела, потом, словно откуда-то из глубины, раздалось отдаленное шуршание простыней, стук падающего в бокал кубика льда, затем тихое трение влажных тел друг о друга. Спиндел знал свое дело; на качество его работы жаловаться не приходилось. “Мы управимся за минуту, сенатор” , — произнес женский голос, и даже тот, кто не часто ходил в кино, как, например, Хоффа, сразу узнал бы в нем голос Мэрилин Монро — этот знакомый высокий, тоненький, с придыханием голос, в котором одновременно соединялись интонации ребенка и сексуальной женщины с едва заметными неуверенными паузами между словами, — почти как заикание. Спиндел живо представил себе Мэрилин Монро: бело-розовая кожа, смелый взгляд накрашенных тушью глаз, соломенного цвета волосы — именно такой он увидел ее, когда она открыла ему дверь своего номера в гостинице “Конрад Хилтон” и заговорила с ним…

Хоффа перегнулся через стол и торжественно пожал Спинделу руку. Затем вскочил на ноги и, приняв боксерскую стойку, запрыгал по комнате, будто атаковал невидимого противника. Мускулы на его плечах играли, как у двадцатилетнего громилы, каким он был когда-то, пробивая себе кулаками путь наверх сквозь ряды докеров, которые были в два раза мощнее него.

Хоффа с силой ударил огромным кулаком по ладони другой руки. Звук от удара, словно выстрел, резким эхом разнесся по кабинету. Спиндел поморщился.

— Вот так! — воскликнул Хоффа. — Точно в “десятку”!

Я отвез Мэрилин в Нью-Йорк и оставил ее там под присмотром заботливой Марианны Крис. Вскоре она вернулась в Англию и продолжила съемки в фильме “Принц и хористка”. Доктор Крис поехала с ней для оказания моральной поддержки.

Я не удивился, прочитав в светской хронике о сложностях, возникших между Мэрилин и Артуром Миллером, и о скандале между Мэрилин и Оливье, когда он в очередной раз попытался удалить со съемочной площадки Полу Страсберг; Мэрилин заставила его отказаться от этой затеи.

Однако я на некоторое время позабыл о неприятностях Мэрилин, когда прочитал заметку Дру Пирсона о том, что Джек и Джеки “живут врозь”; их ребенок родился мертвым, и они намереваются развестись.

Ребенок родился спустя две недели после съезда в Чикаго, и я, разумеется, знал об этом, хотя Кеннеди делали все возможное, чтобы это событие не обсуждалось на страницах прессы. Джеки жила у своей матери в Ньюпорте, на Хэммерсмит-Фарм в Очинклоссе, и я позвонил туда, чтобы выразить свои соболезнования. Джека там еще не было, что несколько меня удивило, однако я решил, что он уже выехал с южного побережья Франции, где гостил у своего отца. Он собирался поплавать там на яхте, чтобы развеяться после бурных событий съезда и набраться сил перед предстоящей напряженной кампанией в поддержку Стивенсона.

Когда мне позвонила секретарша Джо Кеннеди и сказала, что ее босс просит меня поужинать с ним, я насторожился: по моим сведениям Джо в это время должен был отдыхать на роскошной вилле в Био недалеко от Кап д'Антиб, которую он снимал каждое лето. Я знал, что только какие-то большие семейные неприятности могли вынудить Джо вернуться в Нью-Йорк раньше времени, и приготовился выслушать ужасные известия.

Мы встретились в ресторане “Ла Каравел”. Раньше посол любил ужинать в ресторане “Ле Павильон”, владельцем которого был Генри Суле. Но однажды семья Кеннеди отмечала там какой-то праздник и им забыли приготовить шоколадный торт. Джо не только перестал появляться в этом ресторане, но в отместку ссудил деньгами шеф-повара и метрдотеля Суле, чтобы они ушли от него и открыли свой ресторан, который мог бы конкурировать с заведением Суле. Поэтому теперь мы с ним ужинали в ресторане “Ла Каравел”.

Джо ждал меня за столиком, где он обычно ужинал в этом ресторане. Он хорошо загорел и выглядел, как всегда, бодрым и энергичным. Если бы Бергсон решил описать

Джо, он непременно употребил бы фразу “élan vital” , что значит “полон жизненных сил”. Эти слова лучше всего выражали сущность Джо Кеннеди.

Я потягивал коктейль, и мы обменивались незначительными фразами. Джо с нетерпением ждал, когда я допью коктейль, чтобы заказать ужин. Среди ирландцев он мог бы сойти за трезвенника. Я сообщил ему, что временно являюсь холостяком — Мария, не дожидаясь меня, уже уехала на юг Франции.

Он сердито изучал меню.

— Ты читал газеты?

— Статью Дру Пирсона? Да. Это правда?

— Этот Пирсон гнусный паршивец! Ему следовало бы свернуть шею.

Из чего я сделал вывод, что Пирсон написал правду.

— Где сейчас Джек? — спросил я.

Посол отпил из бокала.

— В Ньюпорте, с Джеки, — коротко ответил он. — Там, где и должен быть.

Его лицо было мрачно. Я не стал давить на него. Он сам расскажет мне то, что считает нужным, — вернее, скажет, что ему нужно от меня. В ожидании, пока нам принесут ужин, мы разговаривали с ним о его “отпуске” на южном побережье Франции.

— Как прошло лето? — спросил я. — Если не принимать в расчет нынешние неприятности.

— Если не учитывать, что в Чикаго вы с Бобби втянули Джека в борьбу, в которой он не мог победить, то можно сказать, все было превосходно. Тебе известно, что Розе пожаловали титул графини? — Он не сказал, кто именно пожаловал ей этот титул. Джо и Роза поддерживали с высшим духовенством католической церкви тесные отношения, но в то же время держались независимо, как равноправные партнеры. Интерес Розы к церкви объяснялся набожностью и некоторой долей снобизма, а Джо просто считал необходимым охватить своим влиянием все, что можно. Каждое лето Роза посещала святые места и завершала свое паломничество в Ватикане, где Его Святейшество удостаивал ее аудиенции. Летние путешествия Розы вполне устраивали обоих супругов — она таким образом пребывала в счастливом неведении относительно того, что Джо принимает любовниц прямо в ее доме, а у него появлялась возможность жить в свое удовольствие, не очень-то маскируя свои любовные похождения.

— Значит, она теперь графиня? — переспросил я. — У меня нет слов.

Джо скорчил гримасу.

— Это стоило мне целого состояния.

— Я бы сказал, ты нашел неплохое применение своему капиталу.

Джо удовлетворенно вздохнул, попробовал свой гороховый суп, затем нахмурился и попросил, чтобы принесли еще гренков, — он считал, что обслуживающему персоналу нельзя давать расслабляться.

— Эта история с Джеком, — начал неохотно Джо, зачерпывая ложкой суп. — Как ты думаешь, о ней и дальше будут писать?

— Значит, это правда? — спросил я опять.

— Уже нет.

— Что произошло?

Джо доел суп, вытер рот и пристально посмотрел на меня. Затем снял очки и протер их. В его усталых, ввалившихся глазах не было привычного пронзительного блеска.

— Джек приезжал ко мне в Био. Он собирался отправиться в плавание на яхте с Джорджем Смэзерсом.

Мне не нужно было объяснять, что означает уйти в плавание со Смэзерсом. Смэзерс и Джек одновременно начали работать в конгрессе и, поскольку оба тогда еще были холостяками, всюду развлекались вместе. Они настолько прославились своим беспутством, что послу в конце концов пришлось в срочном порядке искать в Вашингтоне работу для Юнис, чтобы она присматривала там за своим братом.

— А Джеки в это время сидела дома и вот-вот должна была родить? Ведь она так тяжело переносила эту беременность, — заметил я, вскинув брови.

— На яхте с Джеком была девушка — ей двадцать с чем-то лет, блондинка, фигура потрясающая… — Он хмыкнул, усмехаясь. — Очень хороша собой, — сказал он. — Я бы и сам от такой не отказался. — Должно быть, он перехватил мой взгляд, потому что тут же добавил, как бы оправдываясь. — Черт возьми, я просто подумал, что после Чикаго Джеку надо развеяться.

— Насколько мне известно, они там не упускали такой возможности. Ему следовало быть рядом с Джеки.

Джо глотнул воды со льдом и сердито посмотрел на меня. Я не отвел глаза. Тогда он умерил свой гнев.

— Джек сказал, у них с Джеки напряженные отношения, — продолжал он. — И ему необходимо побыть немного без нее. Я подумал, что ничего страшного в этом нет.

“Ну, конечно”, — подумал я про себя. Джо пользовался репутацией хорошего семьянина, однако почему-то так получалось, что многие важные события в семье происходили в его отсутствие.

— Когда у Джеки случилось несчастье с ребенком, Джек находился в плавании, вместе с той красоткой. Я передал ему это известие по радио, но он не стал возвращаться.

— Он решил продолжить плавание? — Даже я был изумлен.

— Джек сказал, что не стоит возвращаться домой, раз ребенок все равно родился мертвым, — смущенно выговорил он.

Я уставился в тарелку.

— Я бы сказал, он поступил, как эгоист и бессердечный человек, — заметил я. — Во всяком случае, со стороны это выглядит именно так.

— Да. Мать Джеки прочитала мне целую нотацию по этому поводу. Она позвонила мне в Био из Ньюпорта, за мой счет. Даже Бобби был… — Он замолчал, подыскивая нужное слово.

— В смятении?

— Да. Как бы то ни было, кто-то проболтался, и это дошло до Пирсона. Я срочно радировал Джеку на эту проклятую яхту и приказал немедленно ехать к Джеки, а иначе он может распрощаться со своей политической карьерой.

То, что я услышал, было отвратительно, но Джек был сыном своего отца, и, следовательно, ему никогда и в голову не могло бы прийти пожертвовать своими удовольствиями.

— Я так понимаю, ты приехал наводить порядок? — спросил я.

Он кивнул.

— Должно быть, задача не из легких.

— Да, не из легких. — Неудивительно, что у него такие уставшие глаза и на загорелом лице пролегли глубокие морщины. — И не из дешевых.

Да, конечно. Однако есть вещи, о которых я вообще желал бы никогда не знать, и эта история была из их числа.

— Вам повезло, что заметку напечатали в колонке Дру Пирсона, — заметил я. — Ему никто не верит, даже его коллеги по редакции. Если бы ее напечатал, скажем, Уинчелл…

— Я разговаривал с Уинчеллом.

— На твоем месте я бы еще раз поговорил с Джеком. — Я задумался, пытаясь найти выход из положения. В конце концов, в этом и состояла моя работа. — Нужно написать, что был шторм, — произнес я.

— Шторм?

— Шторм на море. Ты радировал на яхту; они, с трудом преодолевая разбушевавшуюся стихию, пытались добраться до ближайшего порта. Джек, потеряв от волнения рассудок, требовал, чтобы подняли все паруса или что там у них еще… Это будет эффектно, к тому же напомнит людям о том, как он спас команду катера РТ—109. Только Джек не может сам распространить эту версию — о его геройстве должен рассказать кто-то другой.

Посол задумался, глядя куда-то мимо меня. За все эти годы нам не раз приходилось вот так сидеть с ним вместе, разрабатывая какой-нибудь план, благодаря которому пресса могла бы представить очередную неприятную ситуацию в наиболее выгодном свете.

— Мне эта идея нравится, — произнес он наконец. — Даже очень.

— Тебе следует срочно договориться обо всем с Джеком и его друзьями.

— Нет проблем.

— А с девочками как?

— С какими девочками?

— С теми, что были на яхте.

— Мы уже заручились их… э… доброй волей.

“Значит, — подумал я, — Джо дал этим симпатичным американкам возможность поездить по Европе, ни в чем себе не отказывая, лишь бы они не попадались на глаза газетчикам”. Посол не тратил времени попусту.

— А Джеки?

— Что Джеки?

— Ты же не хочешь, чтобы она всем рассказывала, будто никакого шторма не было и в помине.

— Ее же там не было. Если Джек утверждает, что был шторм, кто станет спорить? В Средиземном море всякое случается. Бывает так: стоит прекрасная погода, море спокойно, вдруг, откуда ни возьмись, налетает шквал… Опасное море. Любой моряк это подтвердит.

Джо подал знак, чтобы принесли десерт. Его лицо просветлело, когда он увидел торт с шоколадным муссом. Джо властным жестом указал на него.

— Неплохо бы поместить несколько фотографий в журнале “Лайф”, как ты считаешь? Несколько фотографий Джека и Джеки. И написать: семью известного американского политика постигло несчастье. Что-нибудь в этом роде.

— Что ж, идея неплохая. Но согласится ли Джеки?

Джо яростно ткнул вилкой в свой торт.

— Твое дело — организовать публикацию в журнале “Лайф”, — сказал он. — Об остальном позабочусь я.

Но такой репортаж так и не был опубликован. Вероятно, Джеки все-таки уперлась. Однако легенда о том, как Джек, сражаясь с бушующим морем, торопился вернуться к своей жене, получила широкий резонанс, и они с Джеки даже иногда шутили по этому поводу, хотя Джек каждый раз при этом немного нервничал.

В начале следующего года, после того как Джек костьми лег, чтобы проторить дорогу Эдлаю, а затем с удовлетворением наблюдал, как почти все его избиратели отдали голоса Эйзенхауэру, Джо сообщил мне, что Джеки опять забеременела. То есть между Джеком и Джеки воцарились мир и полное согласие, и это было как нельзя кстати, поскольку все сторонники демократической партии связывали самые радужные надежды на предстоящих выборах в 1960 году именно с Джеком Кеннеди.

19

Стоял один из тех весенних дней, когда начинает зеленеть трава, появляются крокусы, цветут вишни, и кажется, что зима наконец-то отступила. Это впечатление обманчиво: после таких теплых дней часто наступает резкое похолодание и даже выпадает снег. В тот день я приехал в сенат, чтобы встретиться с Джеком. Он выглядел спокойным, отдохнувшим. Мы пили кофе из больших керамических кружек с эмблемой сената. “Это подарок от Джеки”, — объяснил он. Со времени их семейного кризиса прошло уже почти полгода, и похоже было, что теперь они живут в мире и согласии.

— Значит, у вас все наладилось? — спросил я.

Он кивнул, хотя точно не знал, что именно мне известно об их размолвке.

— Мы решили переехать в Джорджтаун, — осторожно сказал Джек. — Слава Богу, больше не придется таскаться каждый день по запруженным дорогам, — добавил он, хотя раньше эта проблема его вроде бы не беспокоила. — А Хикори-Хилл мы продали Бобби и Этель.

— Что ж, им не составит труда заполнить его детьми.

Он засмеялся — несколько натянуто, отметил я про себя.

— Это уж точно, — сказал он. Затем, словно не желая больше говорить об Этель с ее феноменальной способностью к деторождению, переменил тему разговора. — Джеки приметила в Джорджтауне небольшой симпатичный старинный домик из красного кирпича, на N-стрит.

Я кивнул. Я видел этот дом. Как всегда, выбор Джеки был безупречен, хотя дом, который она приглядела, стоил недешево.

— Что-нибудь слышно от Мэрилин? — спросил он меня.

— Она вернулась из Англии, — ответил я. — Я слышал, фильм получился хороший. Она играет потрясающе, чего не скажешь об Оливье. Критики будут удивлены… Правда, в настоящий момент это не так уж важно. Они с Миллером решили на время уединиться. Сейчас живут в его доме в Коннектикуте. Она старается быть, как она говорит, хорошей женой. Печет пироги, пылесосит, варит ему кофе. У них будет ребенок. В конце концов, это ведь она потащила его с собой в Англию. Она-то там работала, а у него наступил творческий кризис. Поэтому она чувствует себя обязанной уделить ему немного времени, пока его не посетит очередное вдохновение и он сможет написать пьесу или сценарий.

— Что ж, очень даже порядочно с ее стороны.

— Мэрилин вообще очень порядочный человек.

— Ты часто ее видишь?

— Часто? Да нет. Время от времени она приезжает в Нью-Йорк к своему психотерапевту. Мы иногда встречаемся где-нибудь в кафе за чашкой кофе.

— Она довольна своей жизнью?

— Внешне вполне довольна. Ее послушать, так она всю жизнь только и мечтала заниматься домашним хозяйством. Однако я уверен, что это не так. Она как-то сообщила мне о своем открытии: барбитурат действует быстрее, если капсулу, в которой он содержится, перед употреблением проткнуть булавкой. Могу предположить, что Мэрилин без особой охоты стирает на Миллера, пока он пишет свою пьесу.

— А правда, что снотворное действует быстрее, если проколоть капсулу?

— Наверное. Такое она вряд ли стала бы сочинять. Думаю, ей сейчас очень тяжело. Она понимает, что ее брак с Миллером — безнадежная затея; она живет с ним просто по инерции.

Джек угрюмо кивнул. Было ясно, что он не хочет больше разговаривать на эту тему.

— Что касается нашего разговора о Бобби, — сказал Джек (хотя мы о нем и не говорили), — похоже, он наконец-то напал на золотую жилу. У него на руках достаточно материалов, чтобы упрятать Бека за решетку на всю жизнь. Связи с мафией, оказание силового давления, уклонение от уплаты налогов, использование профсоюзных денег в личных целях — короче, правонарушения на любой вкус. Представляешь? Бек выстроил себе на деньги профсоюза роскошный особняк, затем выгодно продал его своему же профсоюзу и продолжает жить в нем. Также на деньги профсоюза он построил дом стоимостью в сто восемьдесят пять тысяч долларов для своего сына! — Он покачал головой. — У тебя волосы встанут дыбом, Дэйвид, когда ты узнаешь поподробнее о делах Бека. Это будет громкое дело.

— И главную роль будет играть Бобби?

— Да, Бобби и я . Когда все эти нарушения станут известны общественности, думаю, придется разработать новые законы о борьбе с такими нарушениями.

Расследование преступной деятельности Дэйва Бека и его команды прославит имена братьев Кеннеди на всю страну. В ходе слушаний по инициативе Джека Кеннеди будет принято новое трудовое законодательство, и это навсегда создаст ему репутацию “серьезного” сенатора. Поскольку в этом драматическом разоблачении темных сил мне тоже была отведена определенная роль, я был доволен, что все получается так гладко.

За последние несколько месяцев я несколько раз встречался с Редом Дорфманом — правда, друзьями мы так и не стали. Иногда, когда я по делам своей компании приезжал на Западное побережье, меня навещал Джек Руби. Он покидал свои притоны в Далласе, чтобы собственноручно передать мне материалы, изобличающие преступную деятельность Дэйва Бека. Разумеется, Руби не знал, что находится в пакетах, которые он мне передавал, и это его раздражало, как, впрочем, и то, что он вынужден был оставлять “своих девочек” без присмотра. Обычно мы встречались на пустынных автостоянках, и эти встречи длились всего несколько минут, но он все же успевал рассказать мне, как тяжело в Далласе управлять проститутками, а также гордо докладывал о том, какие у него прекрасные отношения с полицией. Я не получал особого удовольствия от общения с потным Джеком Руби, но, честно, говоря, встречаться с ним было не так противно, как с его шефом, во всяком случае, не так опасно.

Время от времени я задавал себе вопрос, зачем я связался с этой совершенно не подходящей для меня компанией. Сейчас я понимаю, что тогда мне просто стало скучно жить. Денег у меня было сколько душе угодно, мой брак с Марией потерял для меня всякую привлекательность (впрочем, и для нее тоже), я добился положения “старейшины” в своей компании и к тому времени окончательно понял, что для Мэрилин я навсегда останусь не более чем другом. Играя роль посредника между Джеком Кеннеди и силами зла, я испытывал острые ощущения; нечто подобное происходит с человеком, когда он влюблен. Сегодня могу сказать: лучше бы я тогда завел себе любовницу.

Раза два мне пришлось общаться с непосредственными подручными Хоффы. Эти встречи устраивались лишь в случае крайней необходимости и проходили в обстановке строгой секретности. Накануне слушания я организовал свидание Бобби с Хоффой — хотя в глубине души был против этого, — чтобы оба они имели возможность присмотреться друг к другу. Для Хоффы эта встреча стала своего рода репетицией перед публичным допросом.

Я был больше обеспокоен тем, как поведет себя на слушании Бобби, а не Хоффа. Бобби прекрасно знал, что в этом забеге все призы распределены заранее, но ему такая идея вовсе не нравилась, и я боялся, что, переступив линию старта, он попытается выиграть все призы до последнего. Джек, как обычно, не сомневался, что все пройдет так, как задумал он.

— Когда состоится великое событие? — спросил я.

— Летом. Надо же, из всех месяцев выбрали август, черт побери! Это время я обычно провожу в Кап д'Антиб… Ты непременно приезжай на слушание, как-никак ты сыграл в этом деле огромную роль.

Мне вовсе не хотелось проводить август в Вашингтоне, но предложение было заманчивое. У меня было такое чувство (которое, впрочем, нельзя было назвать предчувствием), что это слушание будет иметь историческое значение, во всяком случае, для семьи Кеннеди.

Но так уж случилось, что репортажи о конфронтации между Джимми Хоффой и Бобби Кеннеди отступили на второй план перед событием гораздо более значительным для большинства людей. Все газеты пестрели заголовками об очередной трагедии в жизни Мэрилин Монро.

— Когда мы увидели этих рыб, я сразу поняла, должно случиться что-то ужасное, прямо там, на пляже в Амаган-сетте.

Мы с Мэрилин сидели за дальним столиком в кафе под названием “Трещина в стене”. Это небольшое кафе находилось на Первой авеню, недалеко от дома № 555 по Пятьдесят седьмой улице, где жила Мэрилин. Ни Стэнли, владелец кафе, ни его жена, сидевшая за кассой, ни официантка — никто не узнал Мэрилин. А может, они просто привыкли, что знаменитости, наведывающиеся к ним в кафе, не любят, чтобы их узнавали. Грета Гарбо жила неподалеку и часто приходила сюда завтракать. У Мэрилин было осунувшееся лицо, глаза казались огромными, как у людей на картинах Дэя Кина. Недели две назад в Амагансетте она почувствовала страшную боль и ее срочно доставили в больницу в Нью-Йорке. Врачи определили, что у Мэрилин внематочная беременность, и ее немедленно прооперировали, поскольку, как сообщили на следующий день бульварные газеты, она находилась “в смертельной опасности”.

— Что это были за рыбы?

— Они валялись прямо на берегу. — Мэрилин широко раскрыла глаза, как бы заново представляя себе эту сцену. — Понимаешь, рыбаки вытащили на берег сети и стали освобождать их от рыбы, а ту рыбу, которая не годилась для продажи, они просто отбрасывали. Морские петухи? Что-то в этом роде?

Я кивнул, хотя плохо представлял себе, что такое морской петух. Мэрилин безжалостно кусала губы.

— Они лежали там такие беспомощные, бились о песок, жадно хватая воздух жабрами и ртом, и умирали, — сказала она.

Мэрилин вложила столько эмоций в свой рассказ, что я сам чуть не расплакался, представляя, как умирают морские петухи, — в связи с этим мне вспомнился рассказ о Типпи.

— Артур долго и серьезно объяснял мне законы рынка, рассказывал, как зарабатывают себе на жизнь рыбаки, которые ловят рыбу для продажи и так далее, а я смотрела, как умирают рыбы, и мне казалось, что я умираю вместе с ними. Поэтому я стала подбирать их одну за одной и бросать в море, хотя это было омерзительно.

Она поежилась.

— Артур некоторое время угрюмо наблюдал, как я спасаю рыбу, затем подошел ко мне и стал помогать, и мы вдвоем побросали в море всю рыбу, которая лежала на берегу… Я была растрогана, понимаешь? Он помогал мне, хотя сам считал, что это глупо, да и не хотел спасать эту рыбу. В ту ночь мы любили друг друга, и я знала, что зачала от него ребенка. — Она кинула на меня горящий взгляд. — Не спрашивай меня, Дэйвид, почему я так решила. Женщины всегда чувствуют это, поверь мне.

— Я верю.

— Нет, не веришь, и ты не прав. — Она глотнула воды и посмотрела в окно. На улице было очень жарко. По тротуару шла женщина, устало толкая перед собой коляску с ребенком. Мэрилин проводила ее взглядом и вздохнула. — Я знала, что забеременела, — сказала она. — И знала также, что мне не удастся родить этого ребенка. Эти умирающие рыбы были каким-то предзнаменованием, ты понимаешь меня?

Я ничего не понимал, потому что не верил в такие вещи, однако согласно кивнул.

— Этот ребенок не должен был родиться, — объяснила она, думая, что я не понял ее.

— Тебе просто не повезло…

— Везение тут ни при чем! — Она крепко сжала под столом мою руку. Ее ладонь была влажная и холодная. — Понимаешь, я недостаточно люблю его. — Должно быть, на моем лице отразилось недоумение, и она добавила: — Я недостаточно люблю Артура, чтобы родить от него ребенка, поэтому ребенок умер.

Я вдруг весь похолодел, но не знал, что сказать, чтобы успокоить ее.

— Ты не виновата в том, что ребенок умер.

— Нет, виновата .

Мы сидели молча, держась за руки. Подошла официантка и подлила нам кофе. На голове у Мэрилин был шарф — дешевый шарф, какой всегда можно купить в магазине “Лэмстонз”. На лице не было косметики, ресницы она тоже не приклеила, брови неухоженные, кожа бледная, перламутровая с голубизной, как будто в синяках. Я не мог отделаться от мысли, что именно так она выглядела бы в этом возрасте, если бы не стала кинозвездой.

— Как Артур переживает все это? — спросил я.

— Он очень мил со мной, но от этого я чувствую себя еще хуже. Ты знаешь, он отложил свою пьесу? Вместо этого пишет для меня сценарий.

— Он очень внимателен.

Она пожала плечами.

— Да, хотя не знаю. Из того, что он мне показал, я вижу, что героиня в его сценарии — это я сама. Вернее сказать, мой образ в его представлении.

— Ты, должно быть, испытываешь неловкость. Могу себе представить.

— Скажи лучше, боль.

— Сценарий-то хороший?

— В этом-то весь кошмар, Дэйвид. Он давно так хорошо не писал. — Он вздохнула. — Ты был прав. Насчет тех записей в дневнике? Они предназначались для сценария, он писал не обо мне. Он сам мне сказал.

По ее тону я понял, что она не поверила Артуру. Я тоже не верил. Думаю, ей просто нужно было убедить в этом саму себя, чтобы хоть как-то наладить семейную жизнь.

— Ты будешь сниматься в фильме по этому сценарию? — спросил я.

— Наверное, — ответила она без особого энтузиазма. — Когда-нибудь. Там есть роль для Гейбла, роль ковбоя. Я всегда мечтала сняться вместе с Гейблом. — Она опять вздохнула. — Но сначала я сделаю другой фильм, иначе я сойду с ума.

— А я думал, тебе нравится быть домохозяйкой.

Она бросила на меня раздраженный взгляд.

— Я не собираюсь все жизнь мыть тарелки, Дэйвид, если ты это имеешь в виду, — резко сказала она. — Билли Уайлдер обещал прислать мне сценарий. Там для меня есть роль девушки, которая убегает от мафии с двумя парнями, переодетыми в женщин… Артур считает, что мне будет полезно сыграть в комедии.

— Я думал, ты ненавидишь Уайлдера.

— Так оно и есть. Но он знает, как работать со мной, а после съемок с Пробковым Мундштуком я больше не собираюсь тратить время на режиссеров-дилетантов. — Рассказывая о своих творческих планах, она несколько приободрилась. — А ты чем занимаешься сейчас? — спросила она.

— Работаю. Развлекаться практически некогда, — ответил я. — Но завтра я вылетаю в Вашингтон.

— Как бы мне хотелось поехать с тобой.

— Это не так-то легко сделать. Я еду туда, чтобы присутствовать на слушании в сенатской подкомиссии, где будет давать показания Хоффа. Для Бобби Кеннеди это исключительно важный момент.

— Да? А я ничего не знаю.

Я коротко рассказал Мэрилин о том, что мне было известно: о том, как обливался потом Дэйв Бек, когда Бобби буквально забросал его вопросами, о кипах документов с показаниями свидетелей и уликами (многие из них были получены не без моей помощи), которые доказывали виновность Бека и его дружков.

— Меня все это очень пугает, — сказала она.

— Хоффа? Профсоюз водителей? Это чисто политический процесс. Кого-то сажают в тюрьму, кого-то переизбирают — таковы уж правила игры.

— Это опасно. Я говорила об этом Джеку.

— Он знает, что делает, Мэрилин.

Она с раздражением покачала головой.

— Нет, не знает. Пожалуйста, скажи ему, чтобы он был осторожен. Очень осторожен!

— Скажу.

Я видел, что она не верит мне.

— Передай ему, что я очень хотела бы иметь от него ребенка.

Я проглотил комок в горле.

— Не думаю, что он будет рад услышать это сообщение из моих уст, Мэрилин.

— Пожалуй, ты прав. Скажи, пусть позвонит мне.

— Хорошо.

— У нас с Джеком был бы красивый ребенок. Я чувствую это прямо вот здесь. — Она положила руку себе на живот. Ногти на ее руке были обломаны, и под ними скопилась грязь. — Его я люблю по-настоящему, Дэйвид, поэтому я смогу родить от него ребенка. Я знаю это. — Она старалась сдержать слезы, но ей это не удавалось. — Я бы очень любила нашего малыша.

— Понимаю, — сказал я.

— Джек был бы его отцом, но ему не обязательно быть им официально, понимаешь? Ему не придется бросать Джеки, признавать нашего ребенка и так далее. Мы оба знали бы, что это наш ребенок, а больше ничего и не надо. Я все обдумала.

— Да, конечно, — отозвался я, надеясь, что мне удалось убедительно выразить свое одобрение.

В Вашингтоне было еще жарче, чем в Нью-Йорке. Я был рад, когда наконец добрался до зала, где заседала подкомиссия сената по правительственным расследованиям, больше известная как комиссия Макклеллана — по фамилии ее несколько вялого председателя. Бобби, сдвинув на лоб очки, сидел за небольшим столом, на котором были разложены документы. Его брат расположился на скамье позади него вместе с другими членами подкомиссии; большинство из них были заняты тем, что старались придать себе внушительный вид солидных государственных мужей, поскольку в зале присутствовали представители прессы и телевидения.

В зале был аншлаг — и в данном случае театральный термин был вполне оправдан, ибо в этот день показания давал Джимми Хоффа. До этого слушания имя Хоффы еще не было широко известно, но оно так часто упоминалось в свидетельских показаниях, что всем было любопытно взглянуть на него.

Хоффа вошел в комнату заседаний, как знаменитый боксер в окружении своих тренеров — в данном случае ими оказались адвокаты. Небольшого роста мужчина, телосложением напоминающий гидрант, задиристый и напряженный. Он жестом поприветствовал Бобби, и тот ответил ему сердитым взглядом.

Незадолго до слушания они встречались за ужином, и, как сообщил мне Джек, встреча прошла не совсем успешно. Бобби отклонил предложение Хоффы померяться силой рук и вместо этого стал задавать ему нескромные вопросы о фиктивных профсоюзных организациях в Нью-Йорке, с помощью которых Хоффа и мафия пытались взять под свой контроль Объединенный совет профсоюзных организаций водителей в Нью-Йорке.

Уходя, Хоффа попросил Бобби передать своей жене, что он не так уж и плох, как о нем думают, но Бобби сказал Этель, что, по его мнению, Хоффа на самом деле еще хуже. А у Хоффы после этой встречи сложилось впечатление, что Бобби Кеннеди “избалованный идиот”.

Такую встречу вряд ли можно охарактеризовать как хорошее начало, а спустя некоторое время Хоффа был арестован сотрудниками ФБР в гостинице “Дюпон Плаза” по обвинению в попытке подкупить свидетеля за две тысячи долларов наличными, что еще более усугубило сложившуюся ситуацию. Посредники обеих сторон работали день и ночь, пытаясь уладить эту возникшую в последний момент проблему. Я узнал об этом от своего старого друга Айка Люблина, известного адвоката из Лос-Анджелеса (говорили, что у него есть “связи с мафией”), которого я случайно встретил за завтраком в гостинице “Хэй-Адамс”. Он кое-что рассказал мне об этом деле — не все, конечно.

Бобби начал задавать Хоффе ничего не значащие вопросы. Это было довольно скучно, и представители прессы и члены подкомиссии не скрывали своего разочарования. Когда допрашивали Бека, он потел от волнения и вел себя, как злостный негодяй. Его сообщники — неотесанные мужики, словно сошедшие со страниц книг Дамона Раньона, были люди с “богатым” прошлым — вымогательства, убийства, рэкет. Хоффа же, напротив, вел себя, как ангелочек, аккуратно и точно отвечал на все вопросы Бобби, будто насмехался над ним. Во всяком случае, Бобби именно так и воспринимал манеру Хоффы; я видел, как лицо у него покраснело, глаза превратились в голубые льдинки, а это не предвещало ничего хорошего. Он делал все возможное, чтобы Хоффа сразу покаялся в тех грехах, в которых его обвиняли, но Хоффа не хотел. Во всей манере Хоффы и выражении лица сквозило нескрываемое презрение и сильное желание послать Бобби ко всем чертям.

— Но некоторые из ваших методов работы явно незаконны, не так ли? — спросил Бобби, устав от бесплодного “боя с тенью”, который, казалось, длился уже несколько часов.

— А что значит “незаконны”? — спросил Хоффа с ухмылкой, по всей видимости, желая изобразить улыбку.

— Преступны, — резко бросил Бобби. — Противоречат интересам членов вашего профсоюза. Я достаточно ясно излагаю свою мысль?

— Мне ничего не известно о таких методах, — ответил Хоффа, наморщив лоб, якобы пытаясь вспомнить хоть какие-то противоправные действия.

— Значит, вы не допускали ошибок?

— Что-то не припомню, Бобби.

От такой фамильярности глаза Бобби зло сверкнули.

— Немногие могут похвастать этим, господин Хоффа, — заметил он, качая головой.

Хоффа улыбнулся.

— А я могу.

Бобби предпринял еще одну попытку.

— Но наверняка были такие поступки, господин Хоффа, о которых вы сожалеете.

Хоффа подавил смешок.

— Я сожалею, что не родился богатым, как вы, Бобби, — ответил он, и вся его свита — здоровенные парни в костюмах из синтетических тканей и с бриллиантовыми перстнями на мизинцах, которые скорее могли бы сойти за сардельки, — захохотала и зааплодировала. — Но вот поступки, о которых я сожалею? Нет.

Со стороны Хоффы это была непростительная ошибка. Я видел, как Айк Люблин, сидевший среди зрителей, быстро начеркал записку и послал ее Хоффе. Джек, я заметил, насторожился, словно почувствовал, что тщательно распланированный сценарий вот-вот выйдет из-под контроля, и одному Богу известно, чем все это может кончиться. Я вспомнил предостережения Реда Дорфмана и поежился.

Бобби порылся в документах, лежавших перед ним. Он предоставил Хоффе достаточно много времени, чтобы тот частично признал свою вину перед подкомиссией. Теперь Бобби спокойно готовился задать следующий вопрос. Он нашел нужный ему документ, пробежал его глазами, а затем поднял голову и посмотрел на Хоффу.

— Вы знаете Джо Хольцмана? — спросил он.

Вокруг Хоффы все засуетились. Адвокаты стали что-то нашептывать ему сразу в оба уха. Хоффа сердито покачал головой. Массивная челюсть выдвинулась вперед, ноздри задрожали, глаза — как два темных колодца ярости. “Так выглядит человек, которого предали”, — подумал я.

— Я был знаком с Джо Хольцманом.

Я понятия не имел, кто такой этот Хольцман, но было ясно, что Хоффа не ожидал услышать это имя.

— Он был вашим близким другом? — — спросил Бобби.

— Я был знаком с Джо Хольцманом.

— Он был вашим близким другом?

Лицо Хоффы застыло, словно было высечено из мрамора.

— Вот что! — закричал он. Попав в этот зал, большинство людей отвечали на вопросы почти шепотом, и их просили говорить громче. Но голос Хоффы громким эхом разнесся по всему залу. — Я был знаком с Джо Хольцманом! Но он вовсе не был моим другом.

Не обращая внимания на повышенный тон Хоффы, Бобби посмотрел ему прямо в лицо и проговорил:

— Я не получил ясного ответа, поэтому спрашиваю еще раз: вы знаете Джо Хольцмана?

— Я был знаком с Джо Хольцманом.

— Он был вашим близким другом, господин Хоффа?

Воцарилось длительное молчание. В мясистых руках Джимми Хоффы был карандаш, он разломал его пополам. От резкого хруста все присутствующие вздрогнули.

Айк подал мне знак, и я незаметно вышел из зала.

— Из этого ничего хорошего не выйдет, — сказал он. — Твой подопечный задает трудные вопросы.

— А твой подопечный умничает не по делу. От него ожидают покаяния.

Айк вздохнул.

— Похоже, у нас возникла проблема, — заключил он.

Я был согласен с ним, но не мог ничего придумать. Я начеркал короткую записку Джеку, где просил его переговорить с Бобби, как только объявят перерыв, передал ее охраннику и вернулся в зал.

За мое недолгое отсутствие ситуация еще более осложнилась. Несмотря на нарядный интерьер и наличие телевизионных камер, атмосфера в зале напоминала бой быков — здесь пахло смертью. И действительно, упрямое, упорное нежелание Хоффы уступить давлению Бобби делало его похожим на быка.

— У нас есть корешок чека на приобретение двадцати трех минифонов, — говорил Бобби; его бостонский акцент словно разрезал тишину зала. — Минифоны, — объяснил он, — это небольшие магнитофоны немецкого производства, которые профсоюз водителей закупил… для вас, господин Хоффа. Вы можете объяснить комиссии, в каких целях они были использованы?

Хоффа улыбнулся. Его улыбка напоминала гримасу человека, который только что отведал дерьма.

— Для чего я их использовал? — переспросил он. — Для чего же я их использовал? — Он сделал паузу и, повернувшись, подмигнул своим людям, которые его сопровождали. — Так для чего же я их использовал?

— Да. Для чего вы их использовали? — ровным голосом повторил свой вопрос Бобби.

— Да вот пытаюсь вспомнить.

— Попытайтесь.

— А вы знаете, когда они были закуплены? Наверное, довольно давно…

— Вы знаете, для чего были использованы минифоны. И не задавайте мне вопросов!

— Так, так… — Хоффа притворялся, что на самом деле не помнит. — Дайте подумать — для чего же я их использовал?

В голосе Бобби зазвучали стальные нотки, его лицо выражало отвращение.

— Так для чего же, господин Хоффа? — гневно повторил он. Имя Хоффы в его устах прозвучало как пощечина.

Хоффа изобразил на своем лице раскаяние, во всяком случае, сделал такую попытку. Он так яростно упирался, потому что ненавидел все то, что воплощал в себе Бобби, — богатство, привилегии, образованность, идеализм. Ненависть Хоффы была гораздо сильнее, чем его заинтересованность в этом спектакле, а в данном случае интерес его состоял в том, чтобы создать Бобби репутацию героя в глазах прессы.

— Господин Кеннеди, — произнес он, — я действительно приобрел несколько минифонов. Это факт. Но я не могу припомнить, для чего они применялись.

Айк, сидевший теперь сзади меня, наклонился и произнес:

— Оу .

— Так для чего купили эти минифоны? — прошептал я.

— С их помощью Джимми и его парни подслушивали разговоры людей, которые были на стороне Бека. Что-то в этом роде.

— Но это же уголовное преступление?

Айк мрачно кивнул.

— Поэтому-то он и не хочет отвечать на этот вопрос.

Ну, разумеется , Хоффа не мог ответить на этот вопрос. В этом случае он признал бы, что совершил уголовное преступление. В то же время он не хотел и отказываться отвечать на основе пятой поправки к Конституции; он знал, что, согласно указаниям Джорджа Мини, представителям профсоюзов не разрешалось ссылаться на пятую поправку. С тех пор как сенатор Кефовер допрашивал в этой подкомиссии гангстеров, пятая поправка стала считаться последней лазейкой для отпетых бандитов, загнанных в угол, и в глазах большинства людей ссылка на пятую поправку была равносильна признанию своей вины.

— Вот как? Человеку, который обладает такой выборочной памятью, должно быть, и впрямь нелегко это вспомнить, — заметил Бобби.

Джек, я видел, уже получил мою записку. Он перехватил мой взгляд и пожал плечами, что означало: “Я поговорю, поговорю, но ты ведь знаешь Бобби…”

— Что ж, — продолжал Хоффа, — я вынужден придерживаться данных мною ответов о том, что я помню. Других ответов я дать не могу, разве что вы напомните мне еще что-нибудь из того, что я помню.

Эта бессмыслица вызвала хохот среди сторонников Хоффы. Сенатор Макклеллан, словно очнувшись, впервые застучал молоточком. Когда шум стих, Хоффа, глядя на Бобби и самодовольно ухмыляясь, сел на место. Он словно бросал вызов Бобби, провоцируя его на самое худшее.

— Господин Хоффа, вы когда-либо сами носили при себе минифон? Чтобы записать высказывания кого-либо из ваших коллег по профсоюзу?

Хоффа склонил голову набок. Было видно, что он насторожился. Бобби, очевидно, имел гораздо больше информации, чем предполагал Хоффа. Он не ожидал, что Бобби подготовится так тщательно.

— Вы употребили слово “носили”, — сказал Хоффа. — Что вы под этим подразумеваете?

Бобби закатил глаза. Вот уже более часа он пытается заставить Хоффу ясно отвечать на вопросы и принести формальные извинения, как было условлено.

Следующий его вопрос касался двух служащих профсоюза водителей, которые, отбывая срок в тюрьме за то, что брали взятки от владельцев компаний, по-прежнему считались работниками профсоюза, и Хоффа платил им зарплату. На лице Хоффы отразилось удивление, даже тревога, когда Бобби заключил:

— Вы продолжали платить им зарплату, хотя они находились в тюрьме! Чего вы боялись?

Услышав такой вопрос, Хоффа, конечно же, рассердился. Хоффа, как и сам Бобби, ничего не боялся. Вся его жизнь прошла в такой сфере деятельности, где железные цепи, пистолеты, бейсбольные биты, динамит и крюки для подвешивания мясных туш были самыми обыденными средствами для наказания людей, вышедших из повиновения, и Хоффа хвастался тем, что никогда не пасовал, если приходилось махать кулаками. Он побледнел и приподнялся со своего стула, словно собирался броситься на Бобби. Адвокаты Хоффы пытались усадить его на место.

— Против меня не было выдвинуто ни одного обвинения, которое было бы каким-то образом связано с их преступлениями! — выкрикнул он. На лбу у него вздулись вены. — …Мне нечего было бояться, что они разоблачат меня, потому что они не могли ни в чем меня разоблачить!

— …Чем же вы в таком случае можете объяснить вашу заботу о них? Если только, конечно, вы не забирали часть этой зарплаты себе? Вы можете это объяснить?

Но Хоффа уже не помнил себя от ярости. Он не мог или не хотел ничего объяснять. Он покачал головой.

— Я уже все сказал, — хрипло пробормотал он, сжимая кулаки.

Бобби собрался было задать следующий вопрос, но сенатор Макклеллан — я заметил, что Джек подал ему знак, — стукнув молоточком, объявил перерыв на обед.

Я направился к Бобби, который все еще сидел за столом. Хоффа, вырвавшись от своих адвокатов, тоже ринулся к нему — плечи ссутулились, глаза горят. Бобби даже бровью не повел.

Я уже находился достаточно близко от них и поэтому ясно расслышал, когда Хоффа, приблизив свое лицо к Бобби, скрипучим голосом произнес:

— Ты заложил меня, сосунок! Тебе не удастся сделать своего брата президентом, убрав Хоффу! — Затем быстро, прежде чем адвокаты и охранники успели оттащить его, добавил: — Если ты не прекратишь это, Бобби, можешь считать себя трупом. — Он понизил голос до яростного шипения и просвистел, как струя пара, вырывающаяся из-под крана: — Это относится и к твоему проклятому братцу.

Бобби сидел с ледяным выражением лица, плотно сжав губы. Он ответил спокойным, бесстрастным тоном, словно вел с Хоффой обычную беседу:

— Господин Хоффа, я добьюсь, чтобы вас посадили в тюрьму, даже если это станет последним фактом моей биографии. И, пожалуйста, перестаньте называть меня Бобби.

Хоффа оттолкнул охранников и адвокатов и, улыбаясь, закончил:

— Эй, Бобби, — насмешливо обратился он. — Вот это я могу тебе обещать. Это точно будет последним фактом твоей биографии. Слово Хоффы.

В тот же вечер я встретился за ужином с Айком Люблином. Настроение у нас было подавленное. Я знал Айка с тех самых пор, когда он переехал из Кливленда в Лос-Анджелес, потому что у его клиентов-мафиози появились интересы в западной части страны. В числе его клиентов были также и многие знаменитые звезды шоу— и кинобизнеса. Он пользовался репутацией квалифицированного адвоката по бракоразводным вопросам, славился умением улаживать споры, не доводя дело до суда. Но, главное, он был именно тем человеком, который мог помочь в случае серьезных неприятностей. Характер у Айка был агрессивный, и многие побаивались его, но я-то его не боялся. Я знал, что он преданно любит свою жену, которая совсем спилась после того, как их единственный ребенок умер от полиомиелита. В характере Айка были и мягкие черты, но он предпочитал скрывать их.

— Бобби заложил Джимми, — сказал он, с жадностью набрасываясь на салат из креветок. — Сделка отменяется.

— Не говори ерунды! Хоффа сам не выполнил своих обещаний, Айк. И ты это знаешь.

— Он же сдал этого придурка Бека.

— Был уговор, что он немного поиграет в пай-мальчика перед подкомиссией. Вместо этого он вел себя как упрямая дубина. — Я решил, что с Айком надежнее беседовать на его языке.

Айк пожал плечами.

— Почему, интересно, дары моря лучше готовят на востоке? — спросил он. Он заказал себе на ужин пирожки с крабами.

— Может, потому, что на востоке еще помнят, как их нужно готовить. Что теперь будет?

— Откуда я знаю? Спроси у Реда. Хочешь знать мое мнение? Джимми будет мстить. Жестоко, используя любые грязные средства. Кое-кто пострадает.

— Это нужно предотвратить.

Официант принес Айку пирожки, и некоторое время он молча ел. Затем со вздохом отложил вилку.

— У тебя вкусный лосось?

Я кивнул.

— Это невозможно предотвратить, если только Бобби не отступит. Он согласится сделать это?

— Я поговорю с Джеком, но не уверен. Вряд ли он отступится. Он даст отбой только в том случае, если Хоффа будет вести себя уважительно по отношению к подкомиссии. И к Бобби.

— Значит, ничего не получится. Джимми просто ненавидит его. — Некоторое время он молча ел, раздумывая над тем, что сказал. — Дело не в том, что Бобби ему несимпатичен, понимаешь меня, Дэйвид? Джимми Хоффу нельзя назвать рассудительным человеком, какими являемся мы с тобой. Вслушайся в эти слова: он ненавидит Бобби!

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Нужно предупредить Бобби, что Джимми опасный человек. Кто-то должен внушить ему, что есть такие сферы, куда ему лучше не соваться, иначе будут крупные неприятности.

— Что это за сферы?

Айк доел пирожки с крабами и вытер рот. Он близко наклонился ко мне, настолько близко, что в нос мне ударил запах его лосьона.

— Все, что касается Моу и Реда и парней из Чикаго. Все, что касается казино и Пенсионного фонда профсоюза водителей Центральных штатов. Эти вещи — дело очень тонкое, Дэйвид, очень серьезное. Многие могут пострадать. Какой в этом смысл?

— Я понимаю, Айк. — Я действительно понимал, что все это значит. Я был согласен с ним.

— А также то, что касается личной жизни. Слушай, Дэйвид, я знаю Джимми. Деньги его не интересуют. Да какие, к черту, деньги, посмотри, как он одевается! Но это не значит, что он святой. Джимми любит изображать из себя порядочного семьянина, но у него есть любовница. Тебе это известно? Какая-то шлюха, муж которой держит прачечную. Это она познакомила Джимми с Моу. У них есть ребенок, у Джимми и этой шлюхи. Джимми очень любит этого ребенка… Я хочу, чтобы ты понял: если Бобби затронет эту сторону жизни Хоффы, все потеряно.

— Зачем ты мне это говоришь?

Он пожал плечами и затем вытащил из кармана портсигар. Мы закурили сигары “Апмэн инглиш маркет” и стали пить кофе с бренди. Айк подписывал чек. Он оплатит наш ужин за счет кого-нибудь из своих клиентов; тем не менее с его стороны это было очень любезно.

— Я не люблю неприятности, — сказал он. — Разумеется, я извлекаю из них выгоду для себя, но все же моя работа состоит в том, чтобы их предотвращать. Лучшая услуга, которую я могу оказать своим клиентам, Дэйвид, — это профилактика неприятностей. Возьмем, к примеру, Хоффу. Мне плевать, что с ним будет. Если Бобби Кеннеди пошлет его в Атланту, где в душевых какие-нибудь негры будут с наслаждением высверливать ему задницу, я лично не буду страдать бессонницей. Но если за Джимми серьезно возьмется ФБР, у моих клиентов — у Реда или Моу, или, не дай Боже, у Момо — могут возникнуть серьезные проблемы. Начнутся убийства и прочее, пострадает бизнес… Кому это нужно, Дэйвид, вот все, что я хочу сказать.

— Я согласен с тобой.

— Конечно, согласен. Ты же разумный человек. Все это знают. Я сам говорил об этом Реду и Моу. Я им так и сказал: “Дэйвид тут не виноват. Его вины в этом нет”.

— Я благодарен тебе, Айк.

Он кивнул.

— Тебе есть за что меня благодарить, — сказал он серьезно. — Откровенно говоря, я ведь снял тебя с крючка. Если тебе не удастся уговорить Бобби не давить слишком на Джимми, постарайся сделать так, чтобы он не трогал Моу и Реда, хорошо? Этим ты окажешь мне услугу. — Он широко улыбнулся. — Да что там говорить, ты сам себе окажешь услугу.

Это уже было предостережение. Я пристально посмотрел на Айка Люблина сквозь клубы сигарного дыма, понимая, что он не шутит.

На следующий день я завтракал с Джеком у него дома в Джорджтауне. На столе лежали раскрытые газеты. Он пожирал глазами статьи, описывающие слушание в подкомиссии, и был настолько доволен собой, что я некоторое время просто не решался сказать ему, что он и Бобби нажили себе врага в лице Хоффы.

Когда я все же поведал ему об этом, он был очень удивлен.

— Хоффа хотел выставить Бобби на посмешище. Такого уговора не было. Он сам нарушил условия сделки.

— Все это так, да, но Хоффа видит это иначе, Джек. Бобби завел разговор про минифоны — этого не было в сценарии.

— Интересно, на чьей ты стороне?

— На вашей. Но ты не должен был допускать, чтобы дело вышло из-под контроля. И ты должен предотвратить дальнейшие осложнения.

Джек, не торопясь, аккуратно ел яичницу. Он разломил хлеб на маленькие кусочки, затем старательно уложил на вилку один ломтик хлеба и по кусочку яичницы и ветчины.

— Дэйвид, отзывы в прессе просто замечательные. Даже лучше, чем мы ожидали.

Он не ошибался. Все крупные газеты и политические обозреватели страны, правые и левые, сторонники республиканцев и демократов, даже те, кто всегда выступал против семьи Кеннеди, — все наперебой расхваливали мужественное поведение Бобби, бросившего вызов Хоффе, а Джека называли истинным государственным деятелем. Хоффу же во всех статьях и карикатурах изображали не иначе как опасным головорезом. Получалось, что Бобби — это святой Георгий, убивающий дракона.

— Если вдуматься, — продолжал Джек, — нам просто повезло, что Бобби и Хоффа невзлюбили друг друга с первого взгляда.

— И да, и нет.

Джек удивленно вскинул брови. С его точки зрения, непокорный Хоффа — гораздо более интересная фигура, чем Хоффа кающийся. Рядовой избиратель — если только он не член профсоюза водителей — поймет из газетных репортажей, что братья Кеннеди бросили вызов силам тьмы. Джеку нравилось, чтобы именно так о нем и думали, и я не мог винить его за это. Но он глубоко заблуждался.

— Ты не учитываешь, насколько все это опасно, Джек, — сказал я. — Вчера я ужинал с Айком Люблином. Он говорит, что многие гангстеры, которые имеют деловые связи с Хоффой, думали, что вы с ним обо всем договорились заранее. А теперь они обеспокоены. И если быть откровенным, со слов Айка я понял, что эти люди собираются наказать меня.

Джек рассмеялся.

— Я бы не стал относиться к этому так серьезно, Дэйвид.

Но мне было не до смеха. Джек относился к опасностям совсем не так, как я.

— А я думаю, что это серьезно, — возразил я. — И если верить Люблину, беспокоиться следует не только мне одному.

— Он наверняка преувеличивает.

— Как знать.

— Чему быть, того не миновать, Дэйвид, меня это никогда не волновало. И, если уж суждено умереть, пуля — самый лучший вариант. Все происходит настолько быстро, что ты даже не успеваешь понять, что умираешь…

— Я надеюсь дожить до старости, — сказал я.

Джек не улыбнулся.

— Даже не могу представить, что это такое — умирать от старости, — четко проговорил он.

Я не стал развивать эту тему.

— Так или иначе, Джек, Бобби утратил контроль над ситуацией. У вас с Хоффой был уговор…

Джек поднял руку.

— Уговор? Хоффа согласился помочь расследованию, насколько я понимаю. Я не знаю всех подробностей, но, судя по его поведению во время заседания, я бы не сказал, что он пытается помочь подкомиссии.

— Ясно. — Мне действительно все было ясно. План А, согласно которому Джек и Хоффа должны были помочь друг другу за счет Дэйва Бека, провалился по причине, которую специалисты по бракоразводным делам называют “не сошлись характерами”. Теперь вступил в действие план Б, согласно которому Джек пытался стать национальным героем за счет Хоффы. При этом он держался так, словно не имеет к делу Хоффы никакого отношения. Недаром он был сыном Джо Кеннеди, отметил я про себя. Затем я вспомнил Реда Дорфмана и то, что он расправляется с неугодными ему людьми, подвешивая их на крюк для мясных туш, и тут вдруг осознал, что Джек играет не только своей жизнью, но в моей. — Черт побери, Джек, — я повысил голос, — ты добьешься того, что нас убьют !

Он с изумлением посмотрел на меня.

— Не суетись, — сказал он.

— Не суетись? Неужели ты не видишь, с кем имеешь дело? Я предупреждал тебя с самого начала, что эти люди опасны. Это тебе не политики! Они привыкли, чтобы обещания выполнялись.

Глаза Джека засветились холодным гневом.

— Я не давал твоим друзьям никаких обещаний, — возразил он.

Это была последняя капля! Я никогда не теряю самообладания, но безжалостная жестокость Джека привела меня в ярость.

— Мои друзья? — вскричал я. — С каких это пор они стали моими друзьями, Джек? Ты попросил меня связаться с ними от твоего имени. Они теперь твои друзья, Джек, нравится тебе это или нет. Я заключил с ними сделку от твоего имени, не забывай об этом! Я не хочу, чтобы меня взорвали в собственной машине или утопили в собственном бассейне только потому, что Бобби тебя не слушается!

Джек смотрел на меня, на лице не осталось и следа гнева, хотя я накричал на него.

— Дэйвид, — ровным голосом произнес он. — Успокойся.

— Успокойся? Когда ты ведешь себя так, будто не имеешь к этому никакого отношения? Не надо говорить мне, что ты не знаешь подробностей, Джек. Это ты будешь рассказывать на пресс-конференциях, когда станешь президентом. Если доживешь до этого времени.

Он поднял руки, как бы показывая, что сдается.

— Ну, хорошо, — сказал он, удрученно улыбаясь, — хорошо. Может, ты в чем-то и прав.

— Ты ведь не хочешь, чтобы эти парни посадили снайпера на крышу противоположного дома, не так ли? Поверь мне, Джек, они вполне на это способны.

— Этого я не боюсь, — ответил он, и я знал, что он говорит правду. Никто никогда не сомневался в храбрости Джека, даже его враги. — С другой стороны, — продолжал он, — я не вижу смысла в том, чтобы нервировать их больше, чем это необходимо.

У меня отлегло от сердца. То, что он перестал называть мафиози моими друзьями, меня обрадовало почти так же, как и то, что он наконец-то прислушался к голосу разума.

— Не знаю, смогу ли я помочь Хоффе, — сказал он. — Он сам подвел себя под виселицу, прямо перед телевизионными камерами, на виду у всей страны. К тому же он высказал угрозы в адрес Бобби лично. Это грубая ошибка.

— Я не спорю.

— Я не могу убедить Бобби оставить Хоффу в покое. Это невозможно после того, что Хоффа наговорил ему.

— Хорошо, пусть Бобби продолжает расследование, но ведь не обязательно прижимать Хоффу к стенке, не так ли? — предложил я.

Джек нахмурился, обдумывая мои слова. Он быстро схватывал смысл сказанного, без долгих разъяснений. Его уму позавидовал бы и сам Макиавелли. Он хмыкнул.

— Мне бы не хотелось видеть Бобби в роли собаки, которая гоняется за кроликом, но никак не может его поймать.

— Да, я понимаю, Джек, но это все же лучше, чем быть убитым. А разве обязательно объяснять все Бобби?

— Нет. Пока нет. Когда меня изберут, тогда другое дело. — Он не сказал “если меня изберут”, отметил я. Джек налил нам по чашке кофе из серебряного термоса. Он все еще был без пиджака. От него исходил свежий запах душистого мыла и лосьона. — Конечно, если Хоффа опять совершит какую-нибудь глупость, как, например, эта история со взяткой…

— Он говорит, это было подстроено.

— А что он еще скажет?.. Слушай, с этого момента Хоффе следует сидеть смирно. Я не собираюсь спасать его задницу, если он будет продолжать свою преступную деятельность на виду у всего честного народа.

— Возможно, его компаньоны согласятся с этим, если им правильно все растолковать.

— Ты можешь сделать это для меня?

Я ответил не сразу.

— Вообще-то мне не хочется продолжать это дело, Джек. Оно становится опасным.

— Я знаю, тебе не нравится заниматься подобными вещами, Дэйвид, но ведь я тебе доверяю. К тому же ты пользуешься определенным… э… доверием у этих ребят. — То же самое сказал мне и Дорфман, только он высказался более красноречиво. Джек посмотрел мне в глаза. — Мне бы не хотелось умолять тебя о помощи, Дэйвид, но если надо, я готов и на это.

Я глубоко вздохнул и, как всегда, согласился. Джек обладал способностью убеждать людей делать то, что они не хотят или, по их мнению, не могут выполнить, — возможно, это и есть наиболее важное качество для президента. Кроме того, я подумал, что смогу урегулировать эту проблему лучше, чем кто-либо другой, — в этом я тоже заблуждался.

— Я сделаю это, — ответил я. — Но в последний раз.

— Хорошо. Что для этого нужно?

— Так. Хоффа замешан в одном деле в Теннесси. Подробности мне неизвестны, но речь идет о какой-то компании по перевозке грузов, которую он, кажется, приобрел на имя своей жены. Айк считает, что подкомиссии лучше не заниматься расследованием этого дела, пусть разбирается суд.

Джек кивнул.

— И он, конечно, хочет, чтобы суд состоялся не очень скоро и без особой огласки. В этом случае у него будет достаточно времени, чтобы договориться с присяжными или с судьей?

— Что-то в этом роде.

— Попробую сделать что-нибудь, — сказал Джек без особого энтузиазма.

— И еще. У Хоффы есть любовница и незаконнорожденный ребенок…

— Вот это да! — воскликнул Джек. Он всегда проявлял интерес к сплетням о сексуальных связях. — А мы-то считали его просто ангелочком в этом смысле!

— Видимо, это не так. Айк советует не лезть в эти дела. Для Хоффы это особенно чувствительное место, и, если его затронуть, он может натворить Бог весть чего.

— Черт возьми, его личная жизнь — это его личное дело, так же как и у всех прочих. Зачем Бобби лезть в нее?

— Но его коллеги по расследованию наверняка знают об этом. От сплетен никуда не денешься. Айк не дурак, и поэтому предупреждает: “На эту кнопку нажимать нельзя!”

— Я поговорю с Бобби. — Он чуть подался вперед и заговорщицки понизил голос. — А она симпатичная?

— Айк мне не сообщил. Но одно время она была любовницей Моу Далица, а у Моу хороший вкус.

— Что, эти ребята обмениваются любовницами?

— Видишь ли, мир тесен. А эти люди должны быть уверены, что их девочки не станут болтать о том, что им приходится слышать.

— Логично. — Джека всегда интересовало, каким образом другие более или менее известные личности устраивают интимную сторону своей жизни. Сам он пока не испытывал больших трудностей. Никто особо не интересовался личной жизнью сенаторов. Вот если он станет президентом, тогда ему будет гораздо сложнее. Служба безопасности и пресс-служба Белого дома ни на минуту не упускают президента из виду. Президент Хардинг, например, был вынужден вкушать удовольствия со своей любовницей в шкафу для верхней одежды в окружении галош и зонтиков. Я не сомневался, что Джек придумает что-нибудь получше.

— Хоффа! — произнес он со смехом. — Я знал, что от него нам будет польза, но, если он по-прежнему будет бодаться с Бобби, он приведет нас прямо в Белый дом!

Да, в определенном смысле Джек был прав. В этом сюжете, частично разработанном мною, Хоффе отводилась роль злодея, и на его фоне Джек и Бобби должны были стать героями в глазах общественности. Но получалось так, что Хоффу предали и растоптали, и недооценивать его ярость и мстительность было роковой ошибкой.

Я должен был это предвидеть, должен был заставить Джека прислушаться к моему мнению, но меня, как и многих других, ввела в заблуждение самоуверенность Джека, а также то, что мы удобно расположились у вершины власти, окруженные мощной защитой в лице сената, ФБР, министерства юстиции, службы безопасности. Казалось, мы находимся внутри твердыни, где не страшны угрозы какого-то нечистого на руку профсоюзного горлопана и его дружков-головорезов.

— Хоффа, кажется, католик? — спросил Джек.

— Понятия не имею, а что?

— Бобби неодобрительно относится к католикам, которые имеют внебрачные связи. — Он широко улыбнулся. — Правда, для некоторых он делает исключения.

— Надо обеспечить, чтобы и на этот раз он сделал исключение, Джек. Ради тебя. И ради меня.

— Постараюсь. Черт, я вообще считаю, что сведения об интимной жизни людей нельзя использовать в политической борьбе… Что еще?

— Не позволяй Бобби задевать таких людей, как Ред Дорфман, Моу Далиц и Сэм Джанкана. Они и так не в ладах с законом. Тебе абсолютно не нужно, чтобы твое имя связывали с кампанией, развернутой против них. Помни, они ведь считают, что оказали тебе услугу.

Он никак не отреагировал на мои слова, поэтому я продолжал:

— Тебе выдали Бека. Подкомиссия занимается Хоффой. Это хороший результат: газеты поют тебе дифирамбы, у тебя есть возможность разработать какой-нибудь важный закон. Тебе незачем трогать этих людей.

— Кое-кому из них все же придется дать показания в подкомиссии, — осторожно сказал он. — Я уже не могу это предотвратить. Слишком поздно.

— Ну хорошо, это понятно. Только не надо доводить до крайностей, Джек, — это все, что я хочу сказать. Никаких оскорбительных высказываний, никто из них не должен сесть в тюрьму, ясно?

— Они на это согласятся?

— Возможно. Во всяком случае, я надеюсь на это.

— Сделаю все, что смогу, — ответил он, и я понял, что большего мне не добиться.

Джек потянулся, морщась от боли. Дома он всегда сидел за столом не на обычном стуле, а в деревянном кресле-качалке, но все равно от долгого сидения у него болела спина.

— Ты знаешь врача по имени Бертон Вассерман? Он живет в Нью-Йорке, — спросил он.

— Я слышал о нем . Мэрилин как-то упоминала его имя…

— Правда? Я встречался с ним, когда был там недавно. Мне его порекомендовали. Если тебя будут мучить боли, обращайся к Вассерману. Он сделал мне укол — витамин В и что-то там еще. Это просто чудо! Целые сутки у меня вообще ничего не болело. Так хорошо я не чувствовал себя лет сто!

— Вассерман — знаменитый врач. Я знаком со многими его пациентами. Они все утверждают, что он просто волшебник. Уколы помогают, это бесспорно, но в результате пациенты вынуждены ходить к нему на прием все чаще и чаще. Билл Пейли обратился к Вассерману, когда получил травму, катаясь на лыжах, и вскоре ему пришлось ходить к нему чуть ли не ежедневно.

— Что ж, я готов бывать у него раз или два в неделю, если это избавит меня от боли. — Он ухмыльнулся. — Да и вообще у меня полно дел в Нью-Йорке.

Он поднялся — я заметил, он двигался с большей легкостью, — и мы пожали друг другу руки.

Я не сомневался, что в скором времени Мэрилин станет чаще бывать в Нью-Йорке, а Артур Миллер, их семейная жизнь и домашнее хозяйство в Коннектикуте отойдут на второй план.

20

В спальне было темно. Она придвинулась ближе к мужчине, лежавшему рядом с ней, и потерлась ногой о его ногу.

— Неужели ты готова продолжать? — произнес он. — Так скоро?

— Нет. Я вся выдохлась. Это называется “отдалась без остатка”. Я просто хочу, чтобы ты прижал меня к себе.

Он обнял ее и крепко прижал к себе. Она всей кожей ощутила восхитительное щекотание волос на его груди и животе, что неизменно приводило ее в восторг. Она нежно обхватила пальцами его член и сразу же почувствовала тепло его трепещущей плоти; каким бы усталым он ни был, ее прикосновение всегда возбуждало его. Тело ее болело, а сама она лежала мокрая, потная, все еще ощущая во рту соленый привкус его спермы, — насквозь пропитана сексом, радостно подумала она.

— Мне очень жаль, что тебе так не повезло с ребенком, — сказал он.

Они еще ни о чем не успели поговорить. Едва она переступила порог его номера, он заключил ее в свои объятия и стал жадно целовать. Она не противилась нетерпеливому желанию, охватившему его. Он потянул ее в спальню, а она, срывая на ходу одежду, смеясь и одновременно всхлипывая, наполовину раздетая, бросилась на кровать лицом вниз. Он, стоя у нее за спиной, яростными толчками глубоко вонзился в нее. За считанные минуты она кончила дважды. Потом они разделись. Она скользнула под прохладные простыни, и они опять занялись любовью, но теперь уже без суеты, добросовестно и умело.

— Твоя спина, наверное, уже не так болит, — сказала она. Ей не хотелось говорить о ребенке.

— Что, заметно?

— Еще бы! Раньше ты все время лежал на спине, а я сидела на тебе верхом.

— Так не нравилось?

— Нравилось, — ответила она. — Но сегодня мне понравилось больше.

— Мы постоянно работаем над собой, чтобы доставить удовольствие публике. Я лечусь у того врача, о котором все говорят. У Вассермана. Он мне сделал сегодня витаминную инъекцию. Эффект потрясающий. Спина не болит вообще. Да что говорить, мне кажется, я могу изобразить любую позу из “Кама Сутры”. — Он погладил ее по спине. Его рука задержалась у нее на ягодицах. Он стал нежно теребить пальцами волоски на лобке.

Она вздрогнула. Вот так бы лежать и лежать, отгородившись от опасностей жизни. Она, пожалуй, смогла бы даже уснуть в его объятиях.

— Что ж, — произнесла она. — Я рада, что доктор Вассерман сотворил с тобой такое чудо.

— Дэйвид говорил, ты тоже лечилась у него.

— Гм, — пробормотала она уклончиво.

— Что-то я не слышу восторженных откликов.

— Ну… если честно, странный он какой-то. Знаешь, как его называют? “Доктор Лишь-бы-не-болело”. Я хочу сказать, что уколы, которые он делает… Мне кажется, это не только витамины, понимаешь, о чем я говорю?..

— Мне они помогают. А тебе разве не помогли?

— Как тебе сказать, и да, и нет. Некоторое время после них я чувствовала себя хорошо, а потом впадала в жутчайшие депрессии… Помимо всего прочего, я ненавижу уколы — я их боюсь. Думаю, больше всего мне не нравилось то, что доктор Вассерман не хотел давать мне рецепты. Каждый раз я должна была приходить к нему в кабинет. И он просил меня раздеваться — из-за каждого укола. Поэтому я решила, что он просто бесстыдный, порочный старикашка.

Он засмеялся.

— Будь я врачом, я бы тоже так поступал.

— Ты такой же бесстыдный, порочный старикашка.

— Пока еще нет, но надеюсь когда-нибудь стать им. Всегда мечтал об этом.

— Пожалуй, это хорошая мечта, — согласилась она, облизывая языком, словно кошка, его грудь, соленую от высохшего пота. — Я всегда хотела иметь какую-нибудь честолюбивую мечту. Одно время я думала, что мне подойдет такой лозунг: “Благополучная жизнь — лучшая месть”. — Она видела эту фразу на подушечке для иголок в спальне Эми Грин, и мысль эта сразу же ей понравилась.

— Для меня это не подходит, — отозвался Джек. — Я всегда жил обеспеченно.

— А для Джеки?

Он задумался.

— Да, — ответил он. — Пожалуй, для Джеки подойдет.

— Как у вас с ней дела сейчас?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я же читаю газеты. Да и Дэйвид регулярно рассказывает мне все сплетни.

— Он слишком много болтает.

— Он лучше ко мне относится, чем ты. И вообще, рассказывай, не стесняйся. Рано или поздно я все у тебя выведаю.

Он вздохнул.

— Что ж, между нами была размолвка, это правда. После того как она потеряла ребенка. Теперь мы помирились. И Джеки снова беременна.

— Чудесно, — сказала она с печалью в голосе, не в силах скрыть свое разочарование. — Из-за чего у вас вышла размолвка?

— Видишь ли, конкретную причину назвать трудно… Так уж случилось.

— Нет, ты уж объясни . Раз она беременна, значит, я так понимаю, вы разобрались в своих отношениях.

— В общем-то разобрались.

— Жаль. А то ты мог бы жениться на мне.

Он издал нервный смешок.

— Я серьезно!

— Я понимаю, — ответил он, не выражая никакого восторга по поводу ее предположения.

— Мы были бы так счастливы, — произнесла она. — И у нас родился бы самый замечательный ребенок на свете!

Она почувствовала, как он весь тревожно напрягся.

— Я просто мечтаю вслух, — прошептала она, обнимая его, чтобы он не мог встать. — Мне так приятно мечтать об этом.

Джек поспешил изменить тему разговора.

— Какие у тебя планы на ближайшее будущее?

— Некоторое время пробуду в Лос-Анджелесе, буду сниматься в фильме у Билли. — Потом она вспомнила, что Джек мало знаком с миром кинобизнеса, и добавила: — У Уайлдера.

Он как-то неопределенно кивнул.

— Он был режиссером фильма “Зуд седьмого года”, — объяснила она.

— Великолепный фильм. Он мне понравился. А на этот раз что за картина?

— Я читала только наброски сценария. Мою героиню зовут Шугар Кейн. Она — певица, играет на гавайской гитаре. Попадает во всякие приключения с двумя парнями, которые переодеваются и гримируются под женщин, чтобы скрыться от мафии. Со мной должны сниматься Тони Кёртис и Джек Леммон…

— Джек Леммон — очень хороший актер.

— Гм… — произнесла она. Вообще-то она ужасно боялась работать с Леммоном. Он был настоящий профессионал, “величайший комик”, как отзывался о нем Артур. Но еще страшнее ей становилось от мысли, что она будет сниматься вместе с Кёртисом, которого считали нахальным, жестким человеком, во всем стремящимся быть лучше всех.

Она очень хотела поскорее вернуться в Голливуд, где все без исключения считали ее звездой номер один, но она уже начинала испытывать знакомый страх: она снова должна появляться перед камерой, сниматься в дублях, которым нет конца, бороться с давлением администрации киностудии, выслушивать требования режиссера… Только на этот раз ей придется пройти через все это без помощи Милтона, поскольку их сотрудничеству пришел конец. Она рассталась с ним в порыве гнева, когда узнала, что Милтон оформил свои личные расходы за счет сметы на фильм “Принц и хористка”. Так кончилась их дружба, которая играла очень важную роль в ее жизни. Впоследствии выяснилось, что Милтон ни в чем не виноват, но было уже поздно.

— Что это за роль — Шугар Кейн? — спросил Джек, чтобы поддержать разговор.

— Белокурая глупышка.

— Ты же говорила, что больше не хочешь играть белокурых глупышек.

— Не хочу. Но играю. Ты же борешься за пост президента. Как бы то ни было, я снимусь в этом фильме, может, еще в одном, а потом начну работать над картиной “Неприкаянные” по сценарию Артура. Он пишет его специально для меня. В этом фильме я буду играть саму себя. А это гораздо труднее.

— Я думал, это наоборот легче.

— Ну что ты, милый. Оставаться самим собой, находясь перед камерой, — это самое трудное. Играть других я готова сколько угодно.

— В этом году мне придется часто бывать на Западном побережье.

— Гм, хорошо, — прошептала она, ощущая его возбуждение, которое тут же передалось ей. Она моментально забыла о своей семейной жизни, о новом фильме; ее ум погрузился в пустоту.

И все же, купаясь в охватившем ее наслаждении, тихо постанывая, она неосознанно продолжала думать о том, как она справится с ролью Рослин в фильме “Неприкаянные”. Артур поступил коварно, написав для нее роль измученной неврастенички, которая изменяет мужу…

Секретарша директора ФБР, благообразная матрона, напоминающая заботливую мать, сразу же провела агента по особо важным делам Киркпатрика в кабинет Гувера.

Гувер, с маской безразличия на лице, словно каменное изваяние, сидел за письменным столом. Толсон, как всегда, сидел рядом с директором.

— Вы хорошо поработали, Киркпатрик, — похвалил Толсон.

Гувер кивнул в знак согласия, его двойной подбородок чуть заметно шевельнулся.

— Я привез еще кое-что, — объявил Киркпатрик, похлопывая рукой по портфелю. — Пару дней назад мы записали разговор между “Соломенной готовой” и “Уланом”, который происходил в отеле “Карлайл” в Нью-Йорке. — Пленок с записанными разговорами по делу Джека Кеннеди становилось все больше, и Киркпатрик счел необходимым дать каждому из главных действующих лиц кодовое название; все материалы хранились под грифом “Совершенно секретно”. Киркпатрик понятия не имел, для чего они собирают всю эту информацию, но он достаточно разбирался в политических играх и понимал, что, если хоть что-нибудь из этого попадет в газеты, разразится скандал.

— Я знаю, где находится отель “Карлайл”, — ворчливо заметил Гувер, словно кто-то из присутствующих сомневался в том, что он хорошо ориентируется в Нью-Йорке.

— Я слышал, это очень приличный отель, — сказал Толсон.

— Мне неплохо и в “Уолдорф Тауэрз”, — ответил Гувер. — Кеннеди имеют постоянный номер в “Карлайле”, — объяснил он Толсону. — Там останавливаются и сам посол и сенатор Кеннеди тоже. Для каких целей — предположить нетрудно.

— Конечно, нетрудно, господин директор, — сказал Толсон. — Просто безобразие, что люди вроде Кеннеди, у которых денег куры не клюют, ведут себя так аморально.

Гувер заморгал, напоминая в этот момент гигантскую лягушку-быка.

— Как правило, родину предают именно богатые люди, пользующиеся большими привилегиями, — заметил он. — Наглядный пример — Элджер Хисс. Поэтому я никогда не принимаю на работу в ФБР выпускников привилегированных колледжей. Эти вузы — рассадники аморальности, Киркпатрик. И предательства.

Киркпатрик кивнул. А про себя подумал, что вряд ли выпускник Йельского или Гарвардского университетов захочет работать в ФБР, где платят мизерную зарплату, а продвижения по службе вообще не дождешься.

— Как странно, — продолжал Гувер. — Джек Кеннеди — молодой симпатичный человек, герой войны, богат. И все у него получается как нельзя лучше. А вот что-то не так, чего-то не хватает… — Он замолчал, упершись взглядом в свои сомкнутые руки на гладкой полированной поверхности стола; на толстом пальце сверкал тяжелый золотой перстень с печаткой. — Я много думал об этом, — продолжал Гувер. — Слабость Кеннеди — его фатальная тяга к знаменитостям. Неважно, кто они — кинозвезды, гангстеры, писатели левого толка, — он неизбежно попадает под власть их романтического ореола. — Он помолчал, чтобы присутствующие усвоили его мысль. — Поэтому, хотя и не только поэтому, он не сможет стать хорошим президентом.

Киркпатрик смотрел на расплывшегося в одобрительной улыбке Клайда Толсона и думал, что то же самое можно сказать и о самом Гувере. Гувер лебезил перед любой мало-мальски знаменитой личностью — перед известными спортсменами, кинозвездами, боссами голливудских киностудий и особенно перед фельетонистами. Но, будучи человеком осторожным, Киркпатрик кивнул, выражая свое восхищение мудростью директора ФБР.

— Вы замечательно справляетесь с заданием, Киркпатрик, — похвалил Гувер.

— Благодарю вас, сэр. Мне очень жаль, что у нас ничего не вышло с Хоффой. — Прошлым летом в срочном порядке была создана спецгруппа, которая следила за Хоффой, так как было известно, что вскоре Хоффа передаст конверт со стодолларовыми купюрами одному государственному чиновнику, который согласился выступить в качестве свидетеля передачи взятки. В эту группу входил и Киркпатрик. Разумеется, это было подстроено специально, как и большинство успешных операций такого рода. На этот раз инициатором выступил Бобби Кеннеди. Он искал способ поймать Хоффу с поличным. Бобби даже поклялся спрыгнуть с крыши здания конгресса, если Хоффу не признают виновным. Поэтому он пришел в бешенство, когда суд присяжных оправдал Хоффу. Киркпатрика это нисколько не удивило. А Хоффа в качестве издевательской шутки прислал Бобби парашют.

Киркпатрик присутствовал на суде, и у него сложилось впечатление, что судебное расследование проводилось без особого энтузиазма, а некоторые улики и свидетельские показания выглядели неубедительными или были представлены суду недостаточно квалифицированно. Киркпатрик решил, что причиной тому стала некомпетентность работников министерства юстиции, но, наблюдая сейчас, как переглядываются Гувер и Толсон, он задумался. Возможно, что в высших эшелонах ФБР кто-то очень хотел, чтобы Хоффу отпустили с миром. Зачем? Чтобы унизить Кеннеди? Очень может быть, решил Киркпатрик. Или потому, что между Хоффой и ФБР существует какая-то связь? Такое тоже не исключено, подумал он, возможно, Хоффа, исходя из каких-то своих интересов, является тайным осведомителем. Как знать? В ФБР Гувер и, может, еще Толсон имеют “полную картину”.

— Не беспокойтесь, — горячо проговорил Гувер. — Вы сделали все возможное. На большее не способен никто.

Ну вот, теперь Киркпатрику все стало ясно. Он знал, что Гувер ценил только тех агентов, которые успешно выполняли задания. И, если в данном случае директор ФБР считал целесообразным похвально отозваться о неудачной операции, значит, в его планы изначально входило , чтобы судебное разбирательство по делу Хоффы провалилось.

— Это послужит Бобби хорошим уроком. Пусть не лезет раньше времени, — высказался Толсон. Гувер задумчиво кивнул.

Киркпатрик нервно прокашлялся.

— Что касается магнитофонных записей, сэр. Они у меня с собой. Может быть, хотите прослушать их?

Гувер смотрел перед собой невидящим взглядом.

— Видимо, придется. Как вы считаете, господин Толсон?

Толсон кивнул.

— Мне не очень приятно слушать всю эту непристойную болтовню, господин Киркпатрик. Мне приходится пересиливать себя. В интересах нашей страны.

— Понимаю, сэр. — Киркпатрик открыл портфель, вытащил кассеты и передал их Толсону. — Я взял на себя смелость, сэр, — сказал он, — и переписал на отдельную пленку… — он запнулся, — наиболее… э… значительные моменты. — Он хотел было сказать “наиболее непристойные моменты”, но вовремя остановил себя и решил, что поступил правильно.

Гувер взял у Толсона маленькую катушку с лентой и положил ее в ящик стола.

— Вы поступили верно, господин Киркпатрик, — сказал он. — Нам эта запись может пригодиться. Вице-президент не откажется прослушать ее, верно, господин Толсон?

— Думаю, не откажется, господин директор, — ответил Толсон.

— Продолжайте работать в этом же ключе, Киркпатрик, — распорядился Гувер, поднимаясь из-за стола, чтобы пожать Киркпатрику руку. Уже во второй раз директор ФБР удостаивал Киркпатрика своим рукопожатием.

Значит, они передадут кассету Никсону! — сообразил Киркпатрик, начиная понемногу понимать, что происходит. Интересно, догадываются ли братья Кеннеди, какие силы выстраиваются против них: профсоюз водителей и мафия, Никсон и ФБР. И проявят ли они интерес к такой информации?

Однако ему платят не за то, чтобы он ломал себе голову над проблемами Кеннеди, напомнил себе Киркпатрик и пошел в свой кабинет.

Любой из моих знакомых очень удивился бы, увидев, как я в десять часов вечера вхожу в вестибюль мотеля в Нью-Джерси, который находится сразу же за мостом имени Джорджа Вашингтона.

В подобных ситуациях я нередко задавался вопросом, как получилось, что я, член общества “Фи Бета Каппа”[9], выпускник Колумбийского университета, связался с такими людьми, как Ред Дорфман. Все очень просто: образованным людям, окруженным оболочкой безопасного существования, присуще стремление постичь неизведанное, испытать остроту и новизну ощущений от общения с представителями “социального дна” (французы называют такое стремление nostalgic de la boue ); эта черта особенно присуща американцам, ведь в Америке гангстеры окружены ореолом романтики. Мария говорила, что я переживаю “кризис опасного возраста”, и, наверное, она была права, хотя, возможно, она имела в виду кризис совсем иного рода.

На следующее же утро после встречи с Джеком я позвонил в Даллас Джеку Руби и попросил его передать Дорфману, что мне нужно переговорить с ним с глазу на глаз. Руби, который обычно плакался и возражал по любому поводу, должно быть, уловил в моем голосе волнение. Почти сразу же он перезвонил мне, сообщив место и время встречи с Дорфманом.

Я никак не мог понять, почему Дорфман доверяет Руби. Конечно, тот был предан Дорфману, как может быть предан своему хозяину большой безобразный пес-дворняга, но, кроме слепой преданности, я не видел в Руби никаких других положительных качеств. “Ради Реда Дорфмана я готов пойти даже на убийство”, — сообщил мне Руби почти шепотом во время одной встречи, когда мы сидели вдвоем в салоне взятой напрокат машины на автостоянке за рестораном “Браун Дерби” в Голливуде. Я подумал, что он просто рисуется, ведь он был неудачником, а неудачники всегда хотят казаться суровыми парнями.

В тускло освещенном вестибюле мотеля “Хайдауэй” сидели несколько женщин (было ясно, что это проститутки). Несколько парочек столпились возле стола дежурного портье в ожидании, когда им предоставят номера в мотеле. Они старались вести себя как супруги, но при этом очень нервничали, все время озираясь по сторонам. Я прошел к лифту и вместе со страстно обнимающейся парочкой поднялся на верхний этаж.

Я отыскал номер, где мне была назначена встреча, и постучал.

— Войдите, — донесся из-за двери знакомый скрипучий голос.

Очевидно, это был единственный номер “люкс” во всем мотеле. Дорфман стоял посреди комнаты и сверлил меня угрожающим взглядом — так, наверное, принимал посетителей диктатор Муссолини. Я не выказал особого испуга — и вовсе не потому, что я такой храбрый. Просто я знал: нельзя показывать Дорфману, что боюсь его. Он был из породы тех животных, которые становятся опасными только тогда, когда почуют страх своей жертвы, — так ведут себя волки и свирепые сторожевые псы. Я прошел в номер и, подойдя к Дорфману, крепко пожал ему руку. Это несколько сбило его с толку — очевидно, он ожидал, что я начну лебезить перед ним, или считал, что первым протянуть руку для рукопожатия должен он.

— Так какого черта тебе от меня надо? — спросил он вместо приветствия.

Я окинул взглядом комнату. Мы находились в гостиной ничем не примечательного номера “люкс”. Здесь все было так же, как и в любом другом мотеле; только в этом номере было много фруктов, спиртных напитков и закусок, как будто администрация устроила прием для гостей мотеля. Дверь в спальню была приоткрыта, и я заметил, что там кто-то есть, — должно быть, женщина, предположил я.

— Тут все чисто. Нас не подслушивают, — сказал Дорфман, неверно истолковывая мое движение. — Этот номер принадлежит нам.

— Понятно. Почему ты назначил встречу в Нью-Джерси?

Дорфман, конечно, головорез, но он уже добился достаточно высокого положения, и ясно было, что он не привык жить в дешевых мотелях.

Он смутился.

— Видишь ли, существует, так сказать… — он запнулся, подыскивая mot juste[10], — своего рода традиция. У нас не принято приезжать без разрешения в город, который является чужой территорией.

Я недоуменно поднял брови.

— Ну, если Вито Дженовезе зачем-нибудь пожелает приехать в Чикаго, — начал объяснять Дорфман, в качестве примера назвав фамилию главаря одной из пяти крупнейших преступных организаций Нью-Йорка, — он должен испросить позволения у Момо Джанканы и наоборот. Чтобы иметь возможность появиться в Майами, нужно заручиться разрешением Мейера Лански, а в Гаване нельзя появляться без разрешения Санто Траффиканте, ясно? Таковы правила этикета. Мы хотели сохранить это дело в тайне и не стали испрашивать разрешения устроить встречу в Нью-Йорке. Вот поэтому мы и здесь, на другом конце моста.

То, что Дорфман все время говорил “мы”, несколько озадачило меня, но я не стал уточнять. Дорфман и так уже ответил на один вопрос, и, если я задам ему другой вопрос — гораздо более неделикатный, чем первый, — это его разозлит. Я понял, что под выражением “правила этикета” Дорфман подразумевает соблюдение негласных законов относительно сфер влияния; тот, кто нарушит эти законы, может поплатиться жизнью. Многие считают (я, во всяком случае, думал именно так), что перед тем, кто достиг высокого положения в преступном мире, открываются широкие возможности: он может жить в свое удовольствие, попирая какие бы то ни было правила. Оказывается, это абсолютно неверное представление — преступники свободны от законов не более, чем все остальные граждане, только в преступном мире исполнение законов обеспечивается более жесткими средствами.

Дорфман — могущественный человек, в его власти убивать неугодных ему людей, но, по крайней мере, я могу вернуться в Манхэттен, ни у кого не спрашивая на то позволения, а он не может. От этой мысли я приободрился, но не надолго. Мне пришло в голову, что по приказу Дорфмана меня могут убить прямо здесь, в Нью-Джерси, и захоронить на какой-нибудь свалке или на пустыре в Пайн-Бэрренз, и никто об этом не узнает.

— Может, присядем? — предложил я. — Я бы не отказался выпить виски со льдом. — Дорфман стиснул зубы. Я ясно видел, что он хочет поскорее избавиться от меня, поэтому мне доставляло удовольствие испытывать его терпение, оттягивая начало разговора о цели моего визита.

— Бери и наливай, — угрюмо произнес он.

Я подошел к бару, в котором стояло много всяких бутылок, и наполнил бокал виски. Дорфман налил себе кофе с видом человека, который когда-то был алкоголиком, а потом бросил пить. Мы сели на диван. Время от времени он поглядывал на дверь спальни, при этом на его лице отражалась не страсть, а страх, как будто женщина в спальне проявляла крайнее нетерпение.

— Так что у тебя за спешное дело, из-за которого Руби вызвал меня в Джерси?

— Я ужинал с Айком Люблином в Вашингтоне, и он сообщил мне, что твои люди недовольны тем, что произошло с Хоффой. Он угрожал мне. Он угрожал сенатору Кеннеди.

Дорфман громко подул на кофе.

— Никому он не угрожал. Он всего лишь адвокат, черт побери.

— Верно. Ну, он высказал угрозу от имени других лиц, если тебе так больше нравится.

— Да, так будет вернее. Нельзя же обвинять адвоката в том, что он кому-то угрожал. Адвоката за такое могут дисквалифицировать.

“Адвокат всегда сумеет отказаться от своих слов и сделает это так умело, что никто ничего не докажет”, — подумал я.

— Как бы то ни было, — сказал я, — угрозы были высказаны.

— Горячие головы, — с грустью произнес Дорфман, качая головой. — Слушай, разве я не говорил тебе в Лас-Вегасе, что Хоффа очень вспыльчив? Говорил.

— Мы обеспокоены не только из-за Хоффы.

— На вашем месте я опасался бы прежде всего Хоффы. Он считает, что Джек и Бобби бесстыдно обманули его.

— А ты как считаешь, Ред?

— Я не работаю на Хоффу. Мое мнение: на слушании он вел себя как последний кретин. Ну и пусть все эти сенаторы идиоты. Что из этого? Иногда приходится вести себя вежливо даже по отношению к людям, которые того не заслуживают, верно? Попробуй наплюй на полицейских, и они свернут тебе голову. То же самое и сенаторы. Хоффа должен был играть по правилам.

— Джек придерживается именно такой точки зрения.

— Вот как? С другой стороны, Дэйвид, если хочешь знать мое мнение, Бобби тоже гад. Он преднамеренно спровоцировал Хоффу. А история с дачей взятки — это же была ловушка. Бобби не имел права так поступать.

— Возможно. — В этом вопросе я был согласен с Дорфманом. Я ни минуты не сомневался в том, что это Бобби пытался сфабриковать против Хоффы обвинение. Он действовал так же, как в семье Кеннеди играли в футбол без правил: любые средства хороши, пока тебя не остановят. Я подумал, что Хоффа, видимо, тоже играл в такие игры, только в его игре проигравших убивали.

— Видишь ли, — сказал я, — как и вы, Джек тоже недоволен, что все так обернулось.

Дорфман хрипло рассмеялся. Его смех напоминал тарахтение грузовика, который никак не заводится.

— А почему ты решил, что мы недовольны? — спросил он.

— Из слов Айка. я понял…

— Айку известно далеко не все. Я ничего не имею против него, но он не посвящен во многие тайны, понимаешь? В принципе, Дэйвид, Джек и Бобби оказали нам услугу. Они избавили нас от Бека. Теперь мы поставим на его место Хоффу, а нам только этого и надо. — Он улыбнулся мне. — Нам не пришлось самим убирать Бека, ведь так? За нас это сделали Джек и Бобби.

— Хоффа, похоже, считает, что его обманули.

— Ну и черт с ним. Он теперь президент Межнационального братства. Что еще ему надо? Между нами, Дэйвид, никто из моих коллег не хочет, чтобы Хоффа вознесся слишком высоко, ясно? Из-за этого убрали и Бека. Мы не хотим, чтобы Хоффа угодил за решетку. Он — наша козырная карта. Кроме того, он может наговорить лишнего. Но это не значит, что его трудности должны нас волновать, ясно?

— Ясно. — Для меня это было новостью, ведь я считал, что Хоффа и мафия — это единое целое. Теперь я начал понимать, что происходит: мафия помогла Хоффе добиться того, что он хотел, — занять место Лэйва Бека, — чтобы затем с его помощью получить то, что нужно им. Обе стороны, участвовавшие в этом сговоре, не испытывали взаимных симпатий и не доверяли друг другу. А люди в министерстве юстиции даже ни о чем не подозревали.

— Что ж, раз все довольны… — начал я.

Дорфман оскалил зубы; у него такой оскал иногда заменял улыбку.

— А почему ты решил, что мы довольны? Вы, ребята, больше не должны наседать на Хоффу. Хорошего понемножку, ладно? Нам приходится ладить с этим парнем. И вы тоже должны ладить с ним.

— Это не так-то легко осуществить.

— Ищите выход. Кстати, что это еще за повестки? Такие люди, как Момо, не могут работать, если им приходится уходить в подполье, скрываясь от повесток. Зря вы это.

— Их имена всплыли в свидетельских показаниях. Поверь мне, Джеку эта идея нравится не больше, чем тебе. И все же они должны предстать перед комиссией.

— Им это не понравится.

— Скажи им, пусть не беспокоятся. Джек позаботится о том, чтобы никому из них не было предъявлено обвинение. Бобби задаст им несколько неприятных вопросов — однако тут ничего не поделаешь, — но ведь это не такая уж высокая плата за то, что Хоффа занял место Бека, не так ли?

Дорфман скорчил гримасу.

— Джек тебе это пообещал?

Я кивнул.

Дорфман опять бросил взгляд на дверь спальни. Оттуда исходил слабый аромат гаванской сигары. Мы с Дорфманом в этот момент не курили. Значит, отметил я про себя, в спальне находилась не женщина, разве что любовницы крупных мафиози курят сигары “Апмэн”. Оставалось предположить, что в спальне находился человек, занимающий более высокое положение в чикагской мафии, чем Дорфман. Возможно, сам Джанкана слушал наш разговор. Человек в спальне кашлянул. Его кашель, глубокий и неприятный, напоминал рычание льва. Женщина не может так кашлять. Дорфман быстро перевел свой взгляд на меня.

— Тогда ладно, — сказал он. Уж не знаю, Джанкана или кто другой сидел в соседней комнате, но ясно было одно: главный тут не Дорфман. — Можешь передать Джеку, что они будут вести себя в комиссии как законопослушные граждане. Эти люди пользуются уважением в своем мире, понимаешь? Они не станут изгаляться перед сенаторами, как это делал Хоффа. Возможно, они откажутся отвечать на вопросы, ссылаясь на пятую поправку, но вести себя будут уважительно.

— Этого будет достаточно. Я передам Джеку. Он будет вам благодарен.

— Ну и хорошо. — По выражению лица Дорфмана я понял все, что он думает о благодарности политиков.

Я также понял: чем скорее Джек перестанет заниматься профсоюзами и перейдет к высоким сферам внешней политики, тем лучше для всех заинтересованных сторон. Президентом можно стать и не занимаясь внутренней политикой. Эйзенхауэр доказал это в 1956 году. Я кивнул, желая поскорее отправиться восвояси, поскольку уже выяснил, что с нами желает расправиться не чикагская мафия, а сам Хоффа.

Не знаю почему, но меня это несколько успокоило.

21

Непонятно почему, но в присутствии Питера Лофорда она всегда нервничала. Лофорд обладал обаянием морально опустившегося человека; от него веяло развратом, хотя внешне он вел себя пристойно. Многие считали Лофорда остроумным англичанином, но после знакомства и совместных съемок с Оливье она поняла, что Лофорд — просто подделка; он вырос в Лос-Анджелесе и воспитывался в искусственно созданной английской среде, чтобы играть англичан в фильмах компании “Метро-Голдвин-Мейер”. Все, что было в Лофорде английского, ей казалось фальшивым: и его акцент, и то, как он одевался. Он мог сойти за англичанина (а Лофорд хотел, чтобы его считали таковым) только в Голливуде, где настоящее не умели отличать от подделок.

Она не замечала в Лофорде особых актерских дарований, но он компенсировал этот недостаток отчаянным желанием услужить кому следует. Он пресмыкался перед боссами киностудии, перед знаменитостями вроде Синатры, перед семейством Кеннеди (особенно перед Джеком) и перед ней тоже. Поэтому неудивительно, что Лофорд по первому желанию Джека с готовностью предоставлял ему свой дом на берегу океана в Малибу и, когда тот приезжал на Западное побережье, с радостью заботился о его удовольствиях.

С тех пор как она вернулась в Лос-Анджелес, чтобы сниматься в фильме “Некоторые любят погорячее”[11], она дважды виделась с Джеком в доме Лофорда. Первый раз Джек приезжал в Калифорнию, чтобы выступить с речью, второй раз — чтобы принять участие в праздничном вечере, организованном с целью сбора средств для демократической партии; оба раза он приезжал без Джеки. Мэрилин было труднее выкроить время для свиданий, чем Джеку, ведь она целый день пропадала на киностудии.

Фильм ей ужасно не нравился, но это стало ясно уже в процессе съемок. Она просто не знала, что делать со своей ролью; знаменитые комики Джек Леммон и Тони Кёртис в женском обличье полностью переигрывали ее, а она ничего не могла придумать, чтобы выглядеть достойно на их фоне. Даже Пола Страсберг не в состоянии была помочь ей.

Живя с Артуром в отдельном домике гостиницы “Беверли-Хиллз” и снимаясь по шесть дней в неделю, она чувствовала себя пленницей; Артур ни на мгновение не выпускал ее из поля зрения. Работа над сценарием фильма “Неприкаянные” шла туго: выяснилось, что Гейбл, без которого этот фильм и не мыслился, просто не может представить себя в роли Гэя Лэнглэнда, — а эта роль была написана специально для него. Артур, молча страдая, проводил все свое время на съемочной площадке, а она, не обращая на него внимания, советовалась только с Полой.

В первый приезд Джека в Калифорнию она убедила режиссера, что ей один день нужно отдохнуть. То был волшебный день. Они замечательно отдохнули: блаженствовали в постели, нежились, обнаженные, у бассейна возле дома Лофорда — Джек загорал, а она все время пряталась в тени. Она была единственной женщиной в Калифорнии, которая не любила загорать. Во второй раз она сказала мужу, что должна навестить подругу в больнице. И тот день они прожили, как в сказке. Джек курил марихуану (у Лофорда наркотики были спрятаны по всему дому; они попадались в самых неожиданных местах, так что, даже кладя в кофе сахар, приходилось опасаться за свое здоровье). А потом она повела Джека на дикий пляж, куда в прежние времена частенько ходила с Джимми Дином. Они с Джеком сидели там голые, наслаждаясь жизнью и тем, что их никто не узнавал. Она была в темном парике, Джек — в шляпе, которую взял в доме Лофорда…

Самолет Фрэнка Синатры вез Мэрилин и Лофорда на побережье озера Тахо. Удобно устроившись в большом кресле с откидной спинкой, Мэрилин задремала. Джек позвонил ей по телефону и сообщил, что собирается пару дней провести в Палм-Спрингс, и спросил, не может ли она встретиться с ним там. Она не могла поехать в Палм-Спрингс, потому что была занята на съемках. Поэтому они договорились встретиться в Тахо. Артуру она насочиняла, что ей необходим отдых, и Фрэнк предложил ей съездить в пансионат “Кол-Нива” (он там будет выступать со своей новой программой) и предоставил в ее распоряжение свое бунгало. Она знала, что Артуру не нравится Синатра и его окружение, и он скорее пожелает остаться в Лос-Анджелесе, чтобы попытаться уговорить Кларка Гейбла сняться в фильме по его сценарию. Артур сразу поверил ее рассказу, как только узнал, что она полетит в самолете Синатры в сопровождении Питера Лофорда. Как ни странно, Артур симпатизировал Лофорду, понимая, что этот-то не может претендовать на его супругу.

Она дотянулась рукой до Лофорда и потрясла его за плечо. Он открыл глаза и посмотрел на нее непонимающим, невидящим взглядом (такой взгляд бывает у людей после тяжелого сна, вызванного изрядной долей снотворного). Лофорд заехал за ней в гостиницу “Беверли-Хиллз” на лимузине Синатры, и уже тогда был далеко не в нормальном состоянии. В машине он выпил бокал виски и, как только они сели в самолет, заказал еще.

— Что такое? — пробормотал он.

— Мы идем на посадку, — ответила она и пристегнула на нем привязные ремни.

— Хорошо-о! — Он закрыл глаза. У Лофорда были ясные глаза и гладкая кожа, хотя уже много лет он вел очень нездоровый образ жизни. Она знала, что наркоманы долго сохраняют моложавый вид, но потом начинают дряхлеть буквально на глазах. Что бы там ни говорили о вреде кокаина, героина и марихуаны, цвет лица от них только улучшается.

Самолет плавно приземлился и подрулил к краю летного поля, где их ждал лимузин. Рядом с машиной стояли два головореза из свиты Синатры — им поручено было заниматься багажом и, как любил выражаться Фрэнк, обеспечивать “личную безопасность”. Она поблагодарила пилота и по откидному трапу спустилась из самолета под лучи теплого солнца. Лофорд плелся за ней, словно зомби.

Как только они сели в лимузин, он тут же налил себе из бара виски, запил им какие-то таблетки и закурил сигарету с марихуаной. Алкоголь, амфетамин и наркотики моментально привели Лофорда в чувство, и он, словно подключившись к источнику энергии, вдруг приободрился и стал болтать без умолку. Лофорд всегда становился чересчур разговорчивым, оживленным и язвительным, когда находился “под парами”, очевидно, полагая, что так ведут себя настоящие англичане, и, если бы она была мало с ним знакома, она приняла бы его за гомосексуалиста. Однако ей было известно, что Лофорд предпочитает развлекаться с женщинами, при этом любит, чтобы они были помоложе и чтобы их было много. Лофорд обожал групповой секс — только, разумеется, не с бедняжкой Пэт — и постоянно твердил ей об этом. Что касается самой Мэрилин, групповой секс ее не привлекал. Она не желала ни с кем делить внимание избранного ею мужчины; только в этом случае получала она истинное наслаждение.

— Ну и ну, — заговорил Лофорд, — мне приходится постоянно напоминать себе, что, возможно, в один прекрасный день я стану зятем президента США. Он покачал головой, глубоко затянулся марихуаной и протянул сигарету ей, но она отказалась. — Знаешь, а ведь он станет президентом. Джо Кеннеди всегда получает то, что хочет, а сейчас он больше всего желает, чтобы Джек жил в Белом доме. Боже мой, ну и семейка!

— Ты тоже являешься членом этой семьи, Питер.

— А то я не знаю, дорогая! Только я в ней не очень желательное лицо. Старик, когда видит меня, начинает скрежетать зубами, а теща никак не может запомнить, как меня зовут, или, во всяком случае, притворяется, что не может. Старая стерва. Представляешь, она прикалывает себе на платье бумажки с моей фамилией, чтобы не забыть, и разгуливает по дому с клейкой лентой на лбу, чтобы не появлялись морщины. Дорогая, она же чудовище, еще хуже, чем старик Кеннеди, которого все почему-то называют послом. Когда сестра Джека Кэтлин объявила о своем желании выйти замуж за Питера Фицуильяма (а она очень его любила, по-настоящему, страстно), Роза заявила, что, если ее дочь станет женой разведенного протестанта, она отречется от нее и больше не будет видеться с ней, никогда в жизни! — Он замолчал, чтобы передохнуть. — Все относятся к семье Кеннеди так, будто они аристократы! Ничего подобного. Они всего лишь задиристые ирландишки! Ну, в Джеке, конечно, чувствуется порода — пожалуй, что так, — но ведь это есть только в нем. По крайней мере, он хоть скептик, как и его отец. Бобби же религиозный фанатик, а их сестры верят во все эти идиотские проповеди, которые попы и монахини вдолбили им в головы еще в раннем детстве. Извини, я не обидел тебя?.. Ты случайно не католичка?

— Нет. Если я и придерживаюсь какой-то религии, так это только учения “Христианская наука”.

— Очень разумная религия. Во всяком случае, ее приверженцы не выступают против противозачаточных средств и разводов. Знаешь, какой свадебный подарок сделала мне Роза? Она подарила мне четки, освященные папой римским! Ты только представь!

Машина остановилась перед небольшим белым коттеджем на берегу озера. Вокруг дома росли ели. На пороге стоял, широко улыбаясь, Джек Кеннеди. Он был одет в белые брюки, вязаный свитер с узором и мягкие кожаные ботинки. “Совсем как студент”, — подумала она.

Она вылезла из машины и, взбежав по ступенькам, обняла его. Лофорд поднялся вслед за ней.

— Привет, Джек, — сказал он. — Задание выполнено.

Джек шутливо отсалютовал ему.

— Встретимся за ужином, Питер. — Даже не пожав Лофорду руки, Джек тут же забыл о нем.

Лофорд неровной походкой направился к соседнему бунгало и, спотыкаясь, стал подниматься по ступенькам.

— Ему нужно помочь, — сказала Мэрилин.

Джек передернул плечами.

— Справится. Не волнуйся за него.

По ее телу пробежал холодок. Она не питала особых симпатий к Лофорду, но сейчас почувствовала к нему жалость. Она признала в нем родственную душу — он был одинокий человек. Лофорд погибал и отчаянно искал помощи, но так и не находил ее.

Чтобы согреться, она прижалась к Джеку.

Мэрилин проснулась от того, что кто-то разговаривал в соседней комнате. Быстро накинув халат Джека, она на цыпочках подошла к двери. Она чувствовала слабость в коленях — за несколько недель воздержания она отвыкла от бурных и страстных любовных утех. Ее летнее белое платье с глубоким вырезом, скомканное, лежало на полу рядом с белыми лодочками на высоких каблуках, а бюстгальтер — она просто не поверила своим глазам — свисал со светильника на маленьком столике возле кровати.

— Боже мой, Бобби! — услышала она голос Джека. — Я знаю, ты очень хочешь раздавить Хоффу, но не напирай так на него… Видишь ли, я не думаю, что это в наших интересах … Конечно, его давно пора посадить, но дело не в этом… Я же говорил тебе: по возможности не впутывай этих мужиков. Поговори с Дэйвидом. Он тебе объяснит…

А, черт, кто же передал это в газеты? Слушай, позвони Брэдли и попроси его — умоляй его, если надо, — чтобы он ничего не печатал о любовнице Хоффы…

Я знаю, ты бесстрашный парень, Бобби. Я тоже ничего и никого не боюсь! Но зачем напрашиваться на пулю, правда? Ладно. И вот еще что. Выясни, кто из людей, связанных с расследованием, передает информацию в прессу, и всыпь ему по первое число, ясно? — Увидев в дверях Мэрилин, Джек махнул ей рукой. — Желаю тебе хорошо провести время, братишка, — на прощание сказал он и бросил трубку на рычаг.

— Что-нибудь стряслось? — спросила она.

— Как всегда.

— Опять Бобби?

— Люди его чудят. Резвые слишком. Хотят нанести Хоффе удар под яйца, наказать его в назидание другим… Сам Бобби тоже ничего не имеет против такой идеи, но мне это не нравится.

— Мне тоже. Я тебе уже говорила.

— Да. — Он поднялся и сдернул льняную салфетку со столика на колесиках, на котором стояли тарелки с приготовленными блюдами. — Вот и обед привезли, — сказал он, радуясь возможности изменить тему разговора. — Ты так быстро уснула, как будто свет выключили. Но я подумал, что ты наверняка захочешь есть, когда проснешься.

Он протянул ей многослойный бутерброд, затем открыл шампанское.

Теперь она почувствовала, что проголодалась. Убрав с бутерброда кусочек грудинки, она впилась в него зубами.

— Ты разве не любишь грудинку? — спросил он и, заметив на своем дорогом халате пятна, удивленно поднял брови.

— Почему же, люблю. Но не ем ее, потому что в ней много соли. А из-за соли я поправляюсь. Я и так с трудом влезаю в костюмы на съемках в этой чертовой картине.

Он остановил свой взгляд на ее груди, которую обтягивал тонкий шелк.

— Да ты совсем не полная, — сказал он.

— Ты же не знаешь, что значит каждый день втискивать свое тело в обтягивающее платье. И накладывать на соски бинты, чтобы они не выделялись из-под платья, если, не дай бог, вдруг набухнут от тепла, излучаемого прожекторами.

Джек был в “бермудах” и тенниске с крокодильчиком на груди (эта эмблема придает теннискам дурацкий вид). На коленях у него лежала салфетка. Он ел бутерброд, осторожно откусывая от него маленькие кусочки.

Она встала, развязала халат и, убрав салфетку, уселась к Джеку на колени с тарелкой в руке. Поев еще немного, она повернулась к нему лицом и неожиданно поцеловала в губы, глубоко вонзая свой язык, и сразу же ощутила вкус его бутерброда.

Джек несколько опешил, не зная, как реагировать на такую ласку, — для него это было непривычно. Мэрилин по-кошачьи слизнула с его губ остатки пищи и поцеловала еще раз.

Она взяла с его бутерброда несколько кусочков индейки и сыра и один за одним сунула ему в рот. Несколько кусочков упали ему на рубашку. Джек поначалу слабо сопротивлялся, но затем расслабился, позволяя ей кормить себя. Почувствовав, что он возбудился, она начала медленно поворачивать свое тело, сидя у него на коленях. Когда их лица оказались друг напротив друга, она раздвинула ноги, чтобы он мог овладеть ею.

— О Боже, — выговорил Джек; его рот все еще был набит сыром и индейкой. — Слава Богу, что я привез с собой много одежды!

Она переодевалась к ужину. Эта процедура всегда занимала у нее много времени. Сейчас она копалась еще дольше обычного, так как не привыкла одеваться в присутствии мужчины. У нее, как правило, всегда была своя ванная и отдельная комната, где она одевалась, по крайней мере одна помощница, а чаще всего при этом присутствовали также гример и парикмахер. В конце концов ей пришлось попросить Джека перейти из ванной в небольшую дамскую туалетную комнату.

— Послушай, — воспротивился он. — Я женатый человек. Я привык к такого рода вещам. Джеки часами приводит себя в порядок.

— Милый, если ты считаешь, что Джеки собирается долго, то ты просто ничего в этом не смыслишь.

Она любила одеваться и краситься, укладывать волосы, собираясь показаться на людях, но при этом каждый раз испытывала жуткий страх. Глядя на себя в зеркало, не одетую, без косметики, она видела в нем Норму Джин и поэтому долгие часы тратила на то, чтобы превратить эту пухлощекую девчушку со смешным вздернутым носиком, чуть выступающим подбородком и курчавыми мышиного цвета волосами в Мэрилин Монро.

Она хорошо владела искусством макияжа. Она знала, в каких пропорциях нужно смешать вазелин и воск, чтобы, наложив эту смесь поверх губной помады, придать своим губам блеск и влажность, как будто их только что поцеловали. Когда-то давно она пришла к выводу, что ей следует не замазывать родинку на левой щеке, а наоборот, подрисовывать ее карандашом для глаз, словно это главное украшение на ее лице.

Она посмотрела на себя в большое зеркало, в котором отражалась вся ее фигура во весь рост, затем повернулась спиной. Она решила надеть белое платье простого покроя, но другое, не то, в котором приехала. Это платье было с плиссированной юбкой и открытым верхом, так что плечи и большая часть спины были оголены. Она любила одежду белого цвета. В белых нарядах она чувствовала себя чище.

Она накинула на плечи белый шарф, на тот случай, если в помещении, куда они шли ужинать, будет слишком прохладно от кондиционеров, затем прошла в гостиную и сделала перед Джеком пируэт.

Он вел с кем-то серьезный разговор по телефону, вальяжно развалившись в мягком кресле. Джек был одет в серые широкие брюки, рубашку с галстуком и голубую спортивную куртку из фланели. Когда она вошла в комнату, он поднял голову и улыбнулся в знак одобрения.

— Боже мой, Бен, — продолжал он, — это не новость, а сплетня. Ну и что из того, что у Хоффы есть любовница! Ты же серьезный журналист. — Джек вел разговор беззаботно-шутливым тоном, но по лицу его она видела, что он серьезно озабочен.

— Ну хорошо, а если я попрошу тебя сделать мне одолжение? — В его голосе слышалась скрытая мольба, но он высказал ее изящно и с достоинством, обращаясь к своему оппоненту на другом конце провода, как джентльмен к джентльмену. Но, по-видимому, слова его не произвели должного эффекта: глаза Джека гневно заблестели, уголки рта угрюмо опустились.

— Что ж, ладно, — наконец произнес он. — Если ты считаешь, что “надо рубануть с плеча, не думая о последствиях”, как ты выразился, пусть будет по-твоему. Разумеется, щепки полетят не в твою сторону, верно?.. Ну что ты, я не драматизирую. Я просто реально смотрю на вещи. Да, Джеки чувствует себя хорошо. Передай привет Тони. Спасибо.

Он с силой швырнул трубку на рычаг.

— Проклятый идиот, лицемерный болтун , прочитал мне целую лекцию на тему о первой поправке! Считает себя моим другом, называет мою жену по имени, а сам в ответ на мою просьбу произносит речь о журналистской этике, а вся эта этика — чушь собачья…

Мэрилин подошла к Джеку и поцеловала в лоб, пытаясь успокоить его, но безрезультатно.

— Что, опять Хоффа?

— У Хоффы есть любовница и ребенок от нее. Он обожает этого ребенка, заботится о нем. Дэйвид считает, что Хоффа воспримет как личное оскорбление, если это станет достоянием гласности.

— Ничего удивительного. Возможно, Хоффа беспокоится, как это отразится на его любовнице? И на ребенке тоже. Кто у них, мальчик или девочка?

— Не помню. Кажется, мальчик.

— Это же ужасно, вдруг узнать, что ты незаконнорожденный. Я-то знаю, что это такое. Хоффа, наверное, хочет защитить своего сына. Разумеется, он воспримет это как личное оскорбление, ведь пострадают люди, которые ему дороги.

— Хоффа — мошенник, Мэрилин. Нечего расстраиваться из-за него.

— У мошенников тоже есть чувства, Джек. — Она чувствовала, что начинает волноваться. — Люди должны быть добрее друг к другу, — запинаясь, закончила она, сознавая, что он уже победил ее в этом споре.

— Сам Хоффа совсем не добрый. Но я считаю, что нельзя использовать личную жизнь человека как метод борьбы против него. — Он удрученно улыбнулся ей. — Представь, если бы стали писать о нас с тобой. Если бы я мог каким-то образом помешать публикации этих фактов о Хоффе, я непременно сделал бы это, но я бессилен. Единственное, что нам остается теперь, — это твердо стоять на своем. Я сказал об этом Бобби… Если мы станем извиняться за то, что эта информация попала в газеты, мы будем выглядеть как провинившиеся и беспомощные мальчишки. — Он вздохнул. — Ну да ничего, авось пронесет.

— А если не пронесет?

Он усмехнулся.

— Тогда куплю себе пуленепробиваемый жилет. И для Бобби тоже.

Мэрилин не засмеялась. Она не находила в его словах ничего смешного.

— Нам пора идти, если мы хотим успеть поесть чего-нибудь до выступления Фрэнка, — сказала она.

Джек открыл дверь, и они направились мимо уединенных домиков к основному зданию курорта. Им никто не встретился на пути; дорожки были проложены таким образом, что отдыхающие могли выходить и возвращаться в свои домики, не опасаясь столкновения с другими гостями. Ей было приятно идти с Джеком под руку; так она чувствовала себя по-домашнему уютно.

Они подошли к главному входу. Из ресторана вышел официант, толкая перед собой столик на колесиках. Он остановился, уступая им дорогу, и почтительно поклонился.

Они вошли в здание. Вдруг Мэрилин осознала, что лицо официанта ей знакомо. Где она видела этого лысеющего человека с пухлым смуглым лицом и черными усами, этот изучающий взгляд, который пронизывал вас насквозь даже через темные очки?

Потом она вспомнила. Официант был очень похож на человека, который интересовался, работает ли телефон в ее номере, когда она приезжала на съезд в Чикаго. Она оглянулась, желая получше рассмотреть его, но он уже удалялся по извилистой аллее, и вскоре его широкая спина в белом форменном пиджаке скрылась за кустами. Еще некоторое время она продолжала раздумывать об этой встрече, пытаясь точнее вспомнить лицо монтера в Чикаго, но уже не была уверена, что это он. К тому времени, когда они вошли в бар ресторана, где в компании двух молоденьких девушек их ждал Питер Лофорд, дрожащими пальцами сжимая бокал с мартини (уже явно не первый бокал за вечер), она выбросила тревожные мысли из головы, решив, что это просто совпадение.

Их усадили за столик, накрытый на восемь персон. Она была уверена, что Фрэнк непременно поужинает с ними перед своим выступлением. Однако, когда они пили кофе, к ним подошел метрдотель и сообщил, что один из владельцев пансионата, друг Фрэнка, желает поприветствовать высоких гостей.

Она кивнула в знак согласия и почти сразу же увидела направляющегося к ним худощавого загорелого мужчину, словно он только и ждал, когда метрдотель подаст ему знак. На вид ему было около шестидесяти. В профиль он был похож на римского императора, погрязшего в разврате. Рядом с ним шла миловидная темноволосая девушка с изумительно белой кожей. На ней было вечернее бледно-зеленое платье с глубоким вырезом, которое удивительно сочеталось с цветом ее глаз. Она не была ослепительной красавицей, но обладала вызывающе сексуальной внешностью. Только самые дорогие проститутки владеют искусством излучать такую притягивающую взоры чувственность.

Мужчина был одет в белый элегантный костюм. Мэрилин не видела его глаз — они были скрыты за темными очками. Мужчина вежливо поклонился, выдвинул стул для своей спутницы и сел рядом с Мэрилин.

— Вы оказали мне большую честь вашим посещением, мисс Монро, — произнес он.

Он пожал руки Джеку и Питеру Лофорду.

— Рад познакомиться с вами, господин сенатор, — сказал он. — Друзья Фрэнка — мои друзья.

У него был низкий, ласкающий слух голос, хриплый и возбуждающий, но покрытое глубокими морщинами лицо было лишено мягкости — мощный нос, резко выступающие скулы, массивная челюсть. Редеющие волосы, аккуратно зачесанные наверх, чтобы не было видно лысины, отливали черным блеском, и Мэрилин подумала, что он, должно быть, ухаживает за своими волосами с помощью модного препарата “Греческий рецепт”.

— Джанкана, — представился мужчина, иронично усмехнувшись, словно своим именем бросал им вызов. — Сэм. Друзья зовут меня Момо. — Он положил свою волосатую руку с ухоженными ногтями на обнаженное плечо женщины, словно это была принадлежащая ему вещь; в его движении не чувствовалось ласки и нежности. — А это мисс Кэмпбелл. Джуди.

Мисс Кэмпбелл улыбнулась, выставляя напоказ не очень красивые зубы. Представляя женщину, Джанкана довольно сильно надавил ей на плечо, так что на коже остались бледные полукруглые отпечатки его ногтей, которые вскоре превратятся в синяки.

Имя Джанканы Мэрилин ни о чем не говорило, но Джеку оно, очевидно, было хорошо знакомо. Он как завороженный смотрел на хозяина заведения. От ее внимания не ускользнуло и то, что Джек бросил пристальный взгляд на мисс Кэмпбелл.

— Вы хорошо устроились? Всем довольны? — Джанкана поспешил взять на себя роль приветливого хозяина, заботящегося о своих гостях, но Мэрилин это гостеприимство показалось фальшивым. Владельцы гостиниц, как правило, открытые, общительные люди, а у Джанканы лицо было непроницаемое, словно маска.

Сначала Мэрилин решила, что Джанкана — кто бы он ни был — подсел за их столик со своей девицей, чтобы познакомиться с ней (к таким вещам она уже привыкла), но вскоре поняла, что его больше интересует Джек. Джанкана задал ей несколько вопросов о том, над чем она работает в данный момент, но она видела, что он спрашивает лишь из вежливости. Он сообщил ей, какие из фильмов с ее участием ему нравятся больше всего, но по тому, как сухо Джанкана перечислял названия фильмов, она сделала вывод, что кто-то предварительно подготовил для него список этих названий, — возможно даже, это сделала его знойная спутница. Затем Джанкана полностью сосредоточил свое внимание на Джеке, предоставив ей и мисс Кэмпбелл возможность обмениваться любезными фразами по поводу того, в каком они восторге от Фрэнка.

Сев за стол, Джанкана щелкнул пальцами, и к ним немедленно подскочил метрдотель с большой бутылью шампанского “Дом Периньон” в ведерке со льдом. Она не сомневалась, что все было заранее подготовлено, и метрдотель только и ждал, когда босс подаст ему знак. Джанкана с наигранным дружелюбием чокнулся с ней и Джеком.

— Salud! — хрипло проговорил он, словно прокаркал; у него был голос заядлого курильщика. Он не стал чокаться с мисс Кэмпбелл, Лофордом и его спутницами, которые сидели насупившись.

— Позвольте выразить вам свое восхищение, господин сенатор, — произнес он. — Хотя мы с вами и не принадлежим к одному лагерю.

— О каких лагерях вы говорите, господин Джанкана?

— Пожалуйста, зовите меня Момо, сенатор. Я только хочу сказать, что я республиканец. Не обижайтесь, но мои симпатии отданы Айку.

— Я думал, вы имеете в виду что-то другое.

Джанкана улыбнулся. У него были крупные белые зубы, как у сицилийского крестьянина.

— Кто-то пишет законы, кто-то нарушает их, — ответил он с подкупающей откровенностью.

Джек рассмеялся.

— Хорошо сказано, господин Джанкана.

— Ваша похвала не по моему адресу, господин сенатор. Не я придумал эту фразу.

— А кто?

— Аль Капоне, пусть земля ему будет пухом. Кстати, он говорил это о Службе внутренних доходов, а не о себе. Он считал, что правительство с помощью этого агентства сфабриковало на него дело.

— Такое случается. И в наше время тоже. — В голосе Джека слышался намек на невысказанную угрозу.

— Вы играете в открытую. Мне импонирует ваша откровенность. Между прочим, я преклоняюсь перед вашим отцом. Он тоже очень откровенный человек. Как говорится, рубит с плеча, не думая о последствиях.

“Что это? Совпадение? — отметила про себя Мэрилин. — Разумеется , совпадение. Но ведь именно эти слова произнес Джек, разговаривая по телефону всего лишь два часа назад”. Джек, похоже, не обратил внимания на реплику Джанканы; он думал только о том, как бы поскорее увести разговор в сторону от имени отца.

— Э… как я понимаю, господин Джанкана, вам известно , что я являюсь членом подкомиссии сената по правительственным расследованиям? Я говорю это только затем, чтобы внести в наш с вами разговор некоторую ясность…

Джанкана лучезарно улыбнулся.

— Ну конечно, — тихо проговорил он. — Я все понимаю. Личные чувства здесь ни при чем. Это относится к области политики — и бизнеса.

— Чем вы занимаетесь, господин Джанкана? — спросила Мэрилин.

— Всем понемногу, мисс Монро. Например, мне принадлежит часть доходов от этой гостиницы. Я имею свою долю во многих предприятиях. Раньше занимался производством спиртных напитков, как и отец сенатора.

Джек нахмурился. Он не любил, когда кто-то вспоминал о том, на чем разбогател его отец.

— Господин Джанкана, Мэрилин, один из предводителей чикагской мафии, — холодно сказал он.

Джанкана, печально улыбаясь, покачал головой.

— Чего только не говорят про меня, господин сенатор! Вот уже много лет Гувер чернит мое доброе имя, называя меня мафиозо. Да и про вас он плетет всякий вздор. Я простой бизнесмен, мисс Монро. Но у меня та же проблема, что и у Фрэнка: если ты итальянец, все тут же начинают шептаться, что ты связан с мафией, capiche ?

— Господина Джанкану арестовывали более семидесяти раз, Мэрилин, — сказал Джек; в его голосе зазвучали стальные нотки.

— Я также был дважды осужден, — добавил Джанкана, пожав плечами. — И оба раза за незначительные проступки. — Он прокашлялся. — Чушь собачья, а не проступки. — Он улыбнулся Мэрилин. — Прошу прощения за такое выражение.

Она кивнула, давая понять, что ей и раньше приходилось слышать подобные выражения. Джанкана не производил на нее столь сильного впечатления, как на Джека. В свое время Мэрилин была знакома со многими представителями преступного мира. Джанкана был гораздо обходительнее и на вид респектабельнее, чем большинство из них, и все же он принадлежал к тому типу людей, которые, не задумываясь, плеснут кислотой в лицо женщине, если она чем-то не угодит им, поэтому неудивительно, что в глазах мисс Кэмпбелл то и дело поблескивал огонек беспокойства.

— Что касается вашей подкомиссии, — продолжал Джанкана, наклоняясь к Джеку, — кое-кто из вашего окружения сообщил мне, что меня должны вызвать на заседание…

У Джека на лице появилось выражение смущения и досады.

— Это будет решать Бобби, господин Джанкана, — раздраженно ответил он. — Но, по всей вероятности, вас вызовут.

— Я не сделал ничего такого, что могло бы заинтересовать сенат Соединенных Штатов.

— Помнится, я читал что-то об отделении профсоюза водителей № 320 в Майами. Это отделение организовал один из ваших людей, не так ли? Некий Ярас?

— Мне эта фамилия ничего не говорит.

— Насколько я понял из прочитанного, он работал на вас в Чикаго в качестве наемного убийцы. ФБР записало на пленку его рассказ о том, как он с помощью погонялки для скота, крюка для подвешивания мясных туш и паяльной лампы пытал осведомителя властей и замучил его до смерти.

Джанкана как ни в чем не бывало продолжал улыбаться.

— Возможно, я и встречался раз или два с этим Ярасом, — сказал он. — Мне приходится встречаться со многими людьми. И я понятия не имею, что такое наемный убийца. Я припоминаю, что этот человек занимался экспортно-импортными операциями в Гаване.

— А еще он возглавлял отделение № 320.

— Возможно. А разве профсоюзная деятельность запрещена законом?

— Нет. Но насколько мне известно, господин Ярас арестовывался четырнадцать раз, в том числе и за убийство некоего господина Рэгена из Чикаго. Он убил его пешней для льда.

— Джим Рэген, царствие ему небесное. — Джанкана вздохнул. — Вы неплохо подготовлены, господин сенатор.

— По правде говоря, всю работу проделал мой брат Бобби. А у меня просто хорошая память.

— Ценное качество. Но умение забывать ценится еще выше. — Джанкана многозначительно помолчал. — Я слышал, ваш брат — жесткий человек.

— Жесткий, господин Джанкана.

— Да я ничего не говорю. Это хорошая черта. Хорошо и то, что он работает с вами. Брату можно доверять. Я вообще убежден, что с родственниками работать удобнее. А вы как думаете, мисс Монро?

— Я сирота.

— Madonna! Это ужасно. — Он накрыл кисть ее руки своей ладонью; она не успела отдернуть руку. Ладонь у него была сухая — такой она представляла себе змеиную кожу, хотя ни разу в жизни не дотрагивалась до змеи. Удивительно, откуда в таком отнюдь не крупном мужчине столько силы. Джанкана довольно крепко придавил ее кисть, не давая ей возможности отдернуть руку.

— Если вам когда-нибудь понадобится помощь, мисс Монро, — сказал он, приблизив к ней свое лицо, — обращайтесь ко мне. Считайте меня своим родственником.

— Спасибо, — неохотно поблагодарила она и стала шевелить пальцами, давая понять, что хочет высвободить свою руку. Джанкана убрал ладонь.

— Господин сенатор, — обратился он к Джеку, стараясь изобразить искренность. — Очень рад был познакомиться с вами. Вы делаете великое дело для страны. Знайте: я на вашей стороне. Даже если мне придется предстать перед подкомиссией. Я очень уважаю вас и вашего брата.

Джанкана прижал к груди правую руку, словно присягал на верность знамени отечества.

— Если я в чем-то могу быть вам полезен, можете рассчитывать на меня. Я говорю искренне. Если вам нужны какие-то сведения, или понадобится мой совет, или еще что-нибудь — дайте мне знать. Я всегда к вашим услугам — если, конечно, вы не попросите о чем-то таком, что могло бы обесчестить мое имя в глазах моих коллег, за что они перестанут меня уважать.

Он достал из кармана тонкий блокнот в кожаной обложке и золотой карандаш, начеркал в блокноте номер телефона и, вырвав листок с записью, вручил его Джеку.

— По этому номеру вы можете связаться со мной в любое время, и днем, и ночью. Причем, как вы понимаете, господин сенатор, встречаться нам вовсе не обязательно. Я попрошу кого-нибудь взять на себя роль связного. Или, как это еще говорят, посредника? — Он бросил взгляд на мисс Кэмпбелл, затем опять посмотрел на Джека. — Этим посредником будет человек, которому мы оба можем доверять.

Джанкана положил руку на обнаженные плечи своей спутницы.

— Ваша встреча с этим человеком ни у кого не вызовет подозрений. Я подыщу такого человека.

Пальцы Джанканы задержались на правой груди мисс Кэмпбелл. Он лукаво улыбнулся ей.

— Я подберу подходящую кандидатуру на роль посредника, не сомневайтесь в этом. — Он заговорщицки подмигнул Джеку.

Джанкана помог мисс Кэмпбелл встать из-за стола. Как раз в это время в зале убавили свет и на сцену вышел Фрэнк. Заиграл оркестр. Фрэнк, словно приветствуя кого-то из публики, начал петь: “Чи-каго, Чи-каго…”

Оглядев зал, Мэрилин увидела, что Джанкана и его спутница уже сидят за своим столиком в окружении здоровенных мускулистых мужчин и их белокурых жен или любовниц с конусообразными прическами. На их столик навели свет, и Джанкана широко заулыбался, слушая, как Фрэнк поет песню в честь Чикаго.

Джанкана со смехом поднял бокал, приветствуя знаменитого певца. В его облике сквозило нечто зловещее. Глядя на него издалека, Мэрилин не могла избавиться от дурного предчувствия.

Она снова обратила свой взгляд на сцену и, взяв руку Джека, положила ее на свою ногу под столом, и только тогда вздохнула свободнее.

— В чем там было дело? — спросила она, стирая с лица косметику. В ее ушах все еще звучали песни Фрэнка.

По окончании представления Синатра подсел к ним за столик. Он держался с очаровывающим обаянием, заигрывая с ней и рассказывая Джеку непристойные анекдоты. В присутствии Синатры Джек вел себя как юноша, только что поступивший в колледж, словно решался вопрос о принятии его в студенческое братство.

— Ты имеешь в виду разговор с Джанканой?

Она кивнула. Как странно, подумала она: люди сразу раскрепощаются, когда живут вместе в гостинице, и ведут себя как дома. Она вот, например, стоит перед зеркалом в ванной, одетая в старый махровый халат, на ногах — домашние тапочки, и стирает с лица косметику, как это может позволить себе жена, придя домой из гостей; а Джек, обвязав вокруг пояса полотенце, чистит зубы над раковиной так тщательно, словно ему все детство только и вдалбливали, как следует правильно ухаживать за полостью рта. Джек звучно прополоскал горло и сплюнул.

— Как он тебе показался? — спросил он.

— Господин Момо? Он гангстер. Несколько воспитаннее, чем большинство из них, но разве от этого что-нибудь меняется, дорогой? От таких типов не жди ничего хорошего.

Джек оскалился и стал внимательно разглядывать свои зубы в зеркале с отсутствующим выражением на лице. Такое выражение появляется обычно на лице мужчины, когда он слышит от своей жены нечто такое, что противоречит его мнению, а у него нет желания спорить, потому что он хочет поскорее лечь с ней в постель. Господи, как хорошо знакомо ей такое выражение! Она кинула в него скомканную салфетку.

— Эй, прекрати! — сказала она, улыбаясь, чтобы он не подумал, будто она рассердилась (хотя на самом деле она немного разозлилась). — Мы с тобой не муж и жена, Джек.

— Ну, разумеется, не муж и жена, — отозвался он, стараясь скрыть свое раздражение.

— Тогда и веди себя не как муж. У нас с тобой любовный роман, мы не связаны брачными узами. Если тебе хочется дать понять женщине, чтобы она не лезла не в свое дело, тогда езжай домой и указывай Джеки.

Опасаясь, что рассердила Джека, Мэрилин подошла к нему, развязала халат и скинула его на пол. Протиснувшись между ним и раковиной, она стала умываться, тесно прижимаясь к нему ягодицами.

— Ну хорошо, — сказал он. — Ты права. Извини.

— Не бери в голову, — ответила Мэрилин. Она слишком сильно любила Джека и не могла долго обижаться на него. Кроме того, их ожидала чудесная ночь в объятиях друг друга, и она не хотела портить настроение ни себе, ни ему.

Мэрилин потянулась к выключателю и погасила свет, затем, развязав на нем полотенце, потянула его за собой под душ. Она включила воду — прическа, конечно, будет испорчена, ну и черт с ней; завтра она что-нибудь придумает! — и, встав на цыпочки, поцеловала его. Он стоял под горячим душем в часах, и скорее всего они не были водонепроницаемыми, но она не собиралась из-за этого терять минуты наслаждения. Смеясь, она намылила все его тело, потом он намылил ее. Мыльная вода, струившаяся по их телам, скапливалась на две ванны и пузырилась вокруг щиколоток. Она раздвинула ноги, чтобы ему удобнее было мыть интимные части ее тела, затем, поняв по выражению его лица, что он не в состоянии больше сдерживать свое возбуждение, помогла ему овладеть ею. Ванная была окутана паром, со всех сторон на них летели горячие брызги. Он приподнял ее и, крепко поддерживая за бедра, отдался во власть своего желания, то прижимая ее к себе, то снова отталкивая, пока наконец не достиг оргазма.

Они обтерли друг друга одним полотенцем и перешли в спальню. Джек налил себе виски, а ей — шампанского. Мэрилин запила им снотворное.

— О Боже, — произнес он, ложась рядом с ней. — Это было потрясающе.

— M-м. — Сама Мэрилин не получила удовлетворения. Ей не очень нравилось заниматься любовью в ванной или под душем. Она предпочитала подолгу лежать в ванне одна и мечтать о чем-нибудь приятном, забывая обо всем на свете. Что касается сегодняшнего купания, ей просто хотелось еще раз подчеркнуть, что она ему не жена, а любовница, и это первое, что пришло ей в голову в тот момент.

— Так что нужно от тебя Джанкане? — спросила она, тесно прижавшись к Джеку всем телом.

— Он не хочет, чтобы ему предъявили обвинение. Думаю, он приехал специально, чтобы своим присутствием подтвердить предупреждение парней из Чикаго. А именно: е Хоффой делайте что хотите, но нас, по возможности, не трогайте и, ради Бога, не слишком наседайте на него. А мы в свою очередь окажем вам любую помощь, сенатор, только свистните. Что-то вроде этого.

— Помощь? От чикагской мафии? Они же убийцы!

— Гм. Как знать. Иногда бывает очень кстати иметь знакомых, которых способны убивать. Я могу назвать немало людей, которых мне не хотелось бы видеть живыми. — Он рассмеялся.

— Эти люди — преступники, Джек. Подонки.

— Слушай, Мэрилин. Я расскажу тебе сейчас одну притчу. Когда-то давно к одному политику из Бостона пришли несколько головорезов и предложили деньги на проведение его кампании. Он взял деньги и сказал следующее: “Что ж, Христос никогда не прогонял грешников, почему же я должен их прогонять?”

— Кто это сказал?

— Мой дед.

Она засмеялась, хотя на душе у нее было тревожно. И все же, спрашивала она себя, кто она-то такая, чтобы читать проповеди человеку, у которого и отец и дед были политиками и который, несомненно, скоро станет президентом страны?

— А как тебе мисс Кэмпбелл? — спросила она.

— Мисс Кэмпбелл? — переспросил он. — Я особо не приглядывался к ней.

— Врунишка, — прошептала Мэрилин. Она протянула руку и стала щекотать его, а он катался по кровати, пытаясь увернуться, пока наконец не запросил пощады. Она наклонила бокал, поливая его грудь и живот остатками шампанского.

— Эй, оно же холодное , черт побери! — закричал он.

Она погасила лампу, стоявшую на ночном столике, и, скрывшись под простыней, которой они укрывались, перебралась к его ногам, обхватив губами его плоть.

— Сейчас я тебя согрею.

На этот раз, сказала она себе, я буду любить его в свое удовольствие и заставлю делать то, что нравится мне, и столько, сколько захочу.

В конце концов, она звезда, а не какая-то шлюха вроде этой Кэмпбелл!

— О Боже, — прошептала она, снова укладываясь рядом с ним и целуя его в губы. Всю жизнь провела бы в постели, если ты рядом.

“Всю жизнь провела бы в постели, если ты рядом”.

Берни Спиндел поправил наушники на голове и проверил, хорошо ли крутится пленка, хотя не сомневался, что запись идет отлично. Он всегда пользовался оборудованием самого высокого качества. У него был немецкий магнитофон — Uher-5000 (магнитофонами этой марки пользуются радио— и телекомпании). Он всегда писал одновременно на два магнитофона — на случай отказа одного из них, что было маловероятно.

Склонившись над магнитофонами, которые он установил в подсобном помещении ресторана, Спиндел вслушивался в тихие нежные звуки, издаваемые любовниками в пылу страсти. По его лицу струился пот.

“Смешно, — думал он, — что люди — даже умные люди, как сенатор Кеннеди, например, — никак не хотят понять, что техника может творить чудеса”. Они все еще верят, что могут скрыть свою личную жизнь и поступки от посторонних, — закрывают двери, задергивают шторы, говорят шепотом, когда заключают с кем-нибудь незаконную сделку, или выбалтывают свои сокровенные мысли любовницам, или ложатся в постель с чужими женами. Как будто эти меры предосторожности могли оградить их от такого специалиста, как Спиндел! Он добывал информацию при помощи керамических потайных микрофонов, какими пользуются в ЦРУ. Эти подслушивающие устройства — чудо электронной техники; они способны улавливать шепот в любом углу комнаты и передавать его без искажений и е усилением на магнитофоны, установленные на расстоянии в сотни футов. Нет ни одного телефона в мире, в который Спиндел не смог бы вмонтировать подслушивающее устройство. Работая в ФБР, он по распоряжению Гувера устанавливал микрофоны даже в телефоны в Белом доме! У него были новейшие приборы японского производства, такие, о которых в ЦРУ и Совете национальной безопасности еще и слыхом не слыхивали.

Если бы Спиндел был по натуре веселым человеком, он рассмеялся бы, услышав от кого-нибудь, что при желании всегда можно найти возможность укрыться от посторонних глаз и ушей. Но Спиндел давно уже разучился смеяться, ибо, много лет занимаясь подслушиванием, он узнал о людях столько неприглядного, что стал пессимистом. Как священник, исповедующий грешников, Спиндел никогда не слышал ничего хорошего. Установленные им магнитофоны записывали только ложь, обман, разврат.

“О, Джек, Джек! Дже-ек!” — слышал он в наушниках ее крик — сначала вопль, затем низкий, почти животный стон. По его подсчетам это случилось уже в третий раз с тех пор, как она приехала двенадцать часов назад.

Спиндел попытался вспомнить, обладал ли он сам когда-либо женщиной трижды за двенадцать часов, но вскоре пришел к печальному выводу, что в его жизни и близко подобного не случалось.

22

Впервые в жизни она приехала на работу вовремя, так что даже сама была удивлена, а у Билли Уайлдера прямо глаза на лоб полезли. Войдя в гримерную, она переоделась в старое, заляпанное косметикой шелковое кимоно, и ее гример Уайти Снайдер и парикмахер с помощниками сразу же принялись колдовать над ее внешностью, перевоплощая ее в Шугар Кейн. Ей казалось, что эта процедура будет длиться вечно.

Она принесла с собой книгу Томаса Пэйна “Права человека” (она поставила перед собой цель — самосовершенствоваться и, поскольку Джек упомянул эту книгу в одной из своих речей, порешила непременно ознакомиться с ее содержанием) и, пока ей укладывали волосы, читала, упрямо заставляя себя сосредоточиться. Читать эту книгу было еще труднее, чем биографию Линкольна, и она с облегчением отложила ее в сторону, когда Уайти принялся гримировать лицо.

— “Права человека”, гм? — спросил Уайти, бросив взгляд на обложку. — А про права женщин там тоже есть?

— Этот парень, Пэйн, пока еще ничего об этом не сказал, Уайти.

— Неудивительно. — Уайти, как и большинство людей рабочих профессий, презирал интеллигенцию, а в эту категорию он включал всех писателей, в том числе и Артура Миллера.

Он наклонился к ней, и вдвоем они стали внимательно рассматривать ее отражение в ярко освещенном зеркале, словно видели в нем еще не законченное произведение искусства. Уайти покачал головой.

— У тебя великолепный цвет кожи, куколка, — сказал он. — Ты просто создана для того, чтобы сниматься в цветных фильмах. Как жаль, что Билли снимает черно-белую картину!

— Ну, ты же знаешь , почему он решил снимать нецветной фильм, Уайти. Он показывал мне пробные снимки Джека и Тони, загримированных под девушек. Их лица похожи на лица мертвецов после бальзамирования в Форест-Лон. Смотреть противно. Словно это не комедия, а фильм ужасов , знаешь? Поэтому Билли и решил сделать фильм черно-белым.

— Мне это известно, куколка, но я думаю о тебе. Публике интересно, как выглядишь ты , а не те двое, и, в частности, — ты уж прости меня за выражение — им плевать, как выглядит этот наглый мерзавец Кёртис.

Кёртис постоянно злился на нее из-за того, что по ее вине приостанавливались съемки, из-за ее опозданий — не говоря уже о том, что с каждым дублем она играла все лучше и лучше, а он, наоборот, терял свою игру, — и делал все возможное, чтобы унизить ее. Когда его спросили, что он чувствует, снимаясь с ней в любовных сценах, он ответил: “Это все равно, что целоваться с Гитлером!”, причем заявил об этом во время просмотра отснятых сцен в комнате, где было несколько представителей администрации студии “XX век — Фокс”.

Разумеется, ей передали его слова (как он и рассчитывал), и она так расстроилась, что тут же разревелась. Ей очень хотелось завоевать расположение Кёртиса, так же, как раньше она стремилась понравиться Джоан Кроуфорд, и Роберту Митчуму, и Ларри с Вивьен. А Кёртис только и делал, что отзывался о ней неуважительно и даже едко передразнивал ее во время приемов!

Она и сейчас готова была разреветься, вспомнив об этом, но Уайти уже наложил ей на лицо макияж. Она поднялась и скинула халат; кроме бюстгальтера, на ней ничего не было. Волосы на лобке она обесцветила несколько дней назад — слава Богу, не сожгла себе кожу в этот раз! Хоть об этом можно не беспокоиться недели две. В гримерную вошли костюмеры с раскроенными частями ее костюма. Они будут сшивать костюм в единое целое прямо на ней, и при этом она должна стоять смирно, не двигаясь.

Она вздохнула. Нелегкая задача — простоять час, а может, и дольше, не шевелясь, но она понимала, что при малейшем движении в нее может воткнуться иголка или булавка. Уайти вырезал из коричневой оберточной бумаги большой круглый воротник и накрыл ей плечи, чтобы портные случайно не размазали грим у нее на лице.

— Ты уже на финишной прямой, куколка, — весело заключил он.

“На финишной прямой, как бы не так!” — подумала она. Она надела белый пояс с подтяжками, натянула чулки и осторожно, чтобы не обломать ногти, пристегнула их к поясу. Затем надела белые туфли на высоких каблуках и замерла на месте, вытянув в стороны руки. Старшая швея из костюмерного отделения приложила к ее телу куски костюма, и ассистенты, опустившись на колени по обе стороны от нее, стали осторожно сшивать платье в единое целое. Она чувствовала себя юной девственницей, которую наряжают для церемонии посвящения в весталки, — как-то она смотрела фильм про древних римлян, и в нем была точно такая же сцена. Естественно, как только на ней начали сшивать платье, ей тут же захотелось в туалет. “Наверное, у юных девственниц в Древнем Риме тоже возникало такое желание”, — подумала она…

Усилием воли она заставила себя думать о предстоящей съемке. Швеи закончили свою работу. Она стала медленно поворачиваться перед зеркалом; многочисленные помощники внимательно осматривали ее, словно авиаконструкторы, оценивая новый самолет перед первым испытательным полетом. Даже Уайти, бывалый профессионал, смотрел на нее серьезно, потирая рукой подбородок, — в лице ни тени улыбки, брови сосредоточенно сдвинуты. Затем он кивнул и едва заметно улыбнулся.

— Все в порядке, куколка, — одобрительно произнес он. — Пора на площадку.

Пока готовившие ее к съемке работники студии в последний раз поправляли на ней грим и прическу, расправляли костюм, она стоя листала газету, которую принес с собой Уайти, и вдруг наткнулась на фотографию Джека и Джеки: они стояли рука об руку на крыльце своего нового дома в Джорджтауне. “Кеннеди переехали в новый дом и ждут ребенка” — прочитала она подпись под фотографией. Неожиданно ей стало дурно, голова раскалывалась, как при мигрени.

Раздался приглушенный стук в дверь, она приоткрылась, и в комнату заглянул молодой парень.

— Прошу прощения, мисс Монро, — робко проговорил он, — но господин Уайлдер просил передать вам, что у него все готово…

Не задумываясь, словно под воздействием шоковой терапии, она повернулась в его сторону и взвизгнула:

— Пошел к черту!

Парень покраснел и закрыл дверь.

Она почувствовала, что люди в комнате смотрят на нее с неодобрением, даже Уайти. На киностудиях существовало неписаное правило: кинозвезда не должна кричать на рядовых сотрудников, которые всего лишь исполняют то, что им приказано. Можно послать к черту режиссера, продюсера, знаменитых актеров, снимающихся с тобой в фильме, но никогда, ни под каким предлогом нельзя позволить себе накричать на технический персонал съемочной группы.

— О Боже, — произнесла она; голова у нее раскалывалась на части. — Простите, я не хотела.

Люди в комнате молча кивнули, но вид у всех был угрюмый. Наверное, такое скорбное настроение охватывает окружение тореадора, если они видят, что он боится выходить на бой с быком.

— Я правда не хотела, — сказала она, широко раскрыв глаза, готовая расплакаться от охватившего ее горя.

— Ничего, куколка, — успокоил ее Уайти, потрепав по плечу, но она знала, что ее не простили.

Самое ужасное, ей было стыдно за свое поведение, хотя она понимала, что сорвалась только потому, что увидела фотографию Джека рядом с беременной Джеки. Потрясение было слишком сильным.

В такие моменты ей всегда хотелось немедленно уехать домой, запереть дверь и спрятаться, но в данной ситуации об этом не могло быть и речи. На туалетном столике стояло с полдюжины маленьких флакончиков. Она вытащила из одного две капсулы и, проткнув их булавкой, проглотила, не запивая, чтобы не размазать помаду о стакан.

Она постояла немного, ощущая, как в желудке у нее что-то глухо забурлило, по телу стала разливаться безжизненная теплота, и все ее существо от кончиков пальцев на ногах до ногтей рук погружается в бесчувственную пустоту; на душе стало неестественно легко и спокойно. Не дожидаясь, пока рассеется это ощущение легкости и покоя, — а она знала, что оно скоро исчезнет, — Мэрилин открыла дверь гримерной и направилась на съемочную площадку.

Уайлдер сидел рядом с камерой и, когда она приблизилась, посмотрел на нее с упреком.

— Говорят, ты читаешь “Права человека” Тома Пэйна, — сказал он. В съемочной группе новости распространялись быстро. — Это хорошо, но, видишь ли, у этого парня тоже есть права.

— Я знаю, Билли. Сожалею, что так получилось.

— Так. — Уайлдер говорил с сильным немецким акцентом, и вместо “так” он произнес “дак”. Он покачал головой. — Надеюсь, ты понимаешь, что должна относиться с уважением к людям, которые выполняют свои обязанности, да? И уважать своих коллег — скажем, не опаздывать на два часа на съемки, — ведь это тоже важно, не так ли?

— Ладно, хватит, Билли.

Уайлдер улыбнулся ей чарующей улыбкой, какой когда-то привораживал женщин, предлагая им свои услуги в качестве партнера в танцах, чтобы заработать себе на жизнь, хотя сейчас это казалось невероятным.

— Все, больше ни слова, — сказал он. — Начинаем работать.

“Слофо”. “Рапота”. О, как она ненавидела этот едва заметный среднеевропейский акцент! Так говорили многие из тех, на ком держался Голливуд, — едва ли не половина видных деятелей кинопромышленности были немцы, австрийцы, венгры или еще кто-нибудь в этом роде и вечно разговаривали загадками и с акцентом, как Бела Люгози.

— Тогда повторим еще раз, что ты должна делать, — продолжал он, медленно и с расстановкой произнося слова, словно разговаривал с недоумком. — Ты стучишь в дверь и, когда открываешь ее и входишь в комнату, говоришь. “Привет, это я, Шугар”. Тони отвечает: “Привет, Шугар!” Только и всего. Уверен, одного дубля будет достаточно, вот увидишь.

Ей никогда не удавалось сыграть сцену с одного дубля, и он это знал. Кроме того, как только ей говорили — особенно режиссеры, — что сцена совсем не трудная, она тут же настораживалась. Это происходило само собой, и она никак не могла себя переубедить — она правильно исполняла роль только тогда, когда ей четко и подробно объясняли каждый шаг и каждое движение.

— Ну что, начинаем снимать, дорогая? — спросил Уайлдер с надеждой в голосе.

Однако она еще не была готова. Она направилась на другую сторону площадки, минуя Тони Кёртиса, который бросал на нее злобные взгляды, раскачиваясь взад-вперед на высоких каблуках, мимо Джэка Леммона — этот выглядел утомленным и подавленным, как мужчина, который так долго ждет свою жену, что уже и не хочет ее видеть. В ее представлении они совсем не были похожи на женщин — прежде всего в них не было женской грации, — и ей было трудно общаться с ними; она всегда испытывала неловкость при виде трансвеститов.

Пола ждала ее, сидя с воинственным видом в своем черном балахоне, который приводил в ярость Сэра Мундштука. Мэрилин села рядом с Полой.

— Я должна поделиться радостью с моими подругами, — произнесла она таким тоном, словно для нее эта задача была невыполнимой.

Пола кинула взгляд на Уайлдера, и ее глаза под темными очками угрожающе засверкали.

— Да что он в этом понимает? — сказала она.

— Он хочет, чтобы я исполнила эту сцену легко и весело. Я не представляю, как это сделать.

— Ну, конечно, как ты можешь это представить, моя ты бедняжка, — успокаивающе проворковала Пола.

— Я также не понимаю, чему я должна там радоваться. Как я должна вести себя, когда, открыв дверь, вижу их двоих? Пусть он мне объяснит.

Пола обняла Мэрилин за плечи, приблизив к ней свое лицо, словно любящий мужчина.

— Не думай о нем, дорогая, — сказала она. — Не бери в голову. Ему не понять душу актера. Он обычный режиссер, который знает лишь техническую сторону съемочной работы. И он робеет перед твоим талантом.

— Да. Но как же я должна играть эту сцену?

— Представь, что сейчас рождественская ночь. Под елкой спрятаны подарки. Ты хочешь поделиться этой новостью со своими подружками. — Пола погладила ее по руке. — Ты — Попсикл, дорогая.[12]

Мэрилин задумалась. Она научилась понимать советы Полы, хотя та выражалась довольно туманно. Однажды во время съемок “Принца и хористки” Оливье до хрипоты в голосе объяснял ей, что она должна выглядеть удрученной и несчастной, но у нее все равно ничего не получалось. Тогда Пола ей просто шепнула: “Представь, что ты кусочек печенья, размоченный в содовой, Мэрилин”. И в следующем же дубле она сыграла так, как надо.

— “Попсикл!” — Мэрилин рассмеялась. Она сразу же поняла, что должна делать; ни один режиссер не смог бы так объяснить. Она встала и направилась в освещенный круг площадки. Дойдя до своего места, она остановилась, глядя на голую деревянную дверь, — с этой стороны дверь не покрасили, потому что это не попадет в кадр; некрашеная дверь была похожа на врата ада. Раздался резкий щелчок “хлопушки”, она подошла к двери и открыла ее. Яркий свет на мгновение ослепил Мэрилин.

— Привет, Шугар, это я, — произнесла она.

Уайлдер крикнул: “Стоп!”, Тони Кёртис вздохнул, и только тогда она поняла, что испортила дубль.

Вокруг нее опять засуетились гример и парикмахер, а она все это время пыталась сообразить, почему не смогла правильно исполнить наипростейшую сцену, хотя вроде бы сосредоточилась, чтобы не ошибиться.

Снова щелкнула “хлопушка”. Мэрилин смело ухватилась за ручку двери и произнесла:

— Шугар, привет, это я.

В следующем дубле реплику она произнесла правильно, но сказала ее только тогда, когда уже открыла дверь, а значит, опоздала.

Уайлдер, в отличие от Преминджера, не ругался — он понимал, что это бессмысленно, — но она видела, что он расстроен. Выло отснято еще двенадцать дублей, и каждый раз она или нарушала последовательность действий, или путала слова.

Наконец Уайлдер, сам уже измученный и изможденный, поднялся и подошел к Мэрилин; в глазах его застыло отчаяние. Ей показалось, что он собирается ударить ее, и она отступила в сторону. Но он, вложив в свой голос всю нежность, на которую был способен, произнес:

— У нас все получится. Не волнуйся, Мэрилин, не волнуйся.

Она широко раскрыла глаза, став похожей на белокурую глупышку, роль которой так неохотно соглашалась исполнять в фильме, и спросила невинным голосом:

— Это ты о чем?

Взгляд Уайлдера ясно говорил, что он понял ее намек и больше не посмеет разговаривать с ней снисходительным тоном.

В следующем же дубле она сыграла замечательно, просто блестяще, и буквально затмила уставшего и злого Кёртиса! Это была ее сцена на все сто процентов, полный триумф.

В тот вечер она покидала павильон бодрой и радостной, в отличие от всех остальных.

Мне выпала возможность ознакомиться с рабочим материалом съемок фильма “Некоторые любят погорячее”. На мой взгляд, это лучшая картина Мэрилин. Похоже, наконец-то ее талант раскрылся в полную силу.

Неважно, как относилась к этому фильму сама Мэрилин, но я считаю, что ни в какой другой картине она не была так выразительно красива. Невозможно было оторвать взгляд от ее прозрачной, светящейся кожи, пышно-нежной, словно взбитые сливки, от этой одурманивающе сочной плоти.

Я узнал, что Мэрилин опять беременна. Она сообщила мне об этом, когда вернулась в Нью-Йорк. Она забеременела в период съемок фильма “Некоторые любят погорячее”. Очевидно, поэтому она выглядит в нем такой изумительно похорошевшей.

Поскольку Мэрилин не сказала, что это ребенок от Джека, я предположил — и мое предположение оказалось верным, — что она забеременела не от него, и слава Богу. Я с ужасом представлял, как терзался бы бедняга Джек, зная, что помимо беременной жены у него еще есть и беременная любовница! Кроме того, я знал, что Мэрилин давно уже не виделась с Джеком и даже не разговаривала с ним по телефону. Снимаясь в фильмах, она всегда отдавалась работе без остатка, и картина “Некоторые любят погорячее” не была исключением.

Мы сидели с Мэрилин в ее квартире на Пятьдесят седьмой улице, я заехал к ней по дороге с работы домой. Она жила сейчас здесь одна — некоторое время назад Миллер перебрался в гостиницу “Челси”, где он подолгу живал раньше, до женитьбы на Мэрилин, чтобы в спокойной обстановке поработать над сценарием фильма “Неприкаянные”.

В квартире было неуютно; я не мог представить, чтобы Миллер или Мэрилин могли чувствовать себя здесь как дома. Стены белые, на голом паркетном полу у стен стоят несколько картин, но сам пол весь исцарапан — видно, что его давно не покрывали воском; на окнах — ни занавесок, ни жалюзи. Мебели мало, а ту, что стоит, должно быть, купили в магазине “Мэйсиз” по сниженной цене — неуклюжие громоздкие стулья и диваны, обитые серовато-белой тканью с выпуклым рисунком, кажутся потертыми и пыльными, а ведь их купили совсем недавно. Тут и там натыкаешься на атрибуты профессиональной деятельности Мэрилин: над стулом, покрытом полотенцем, висит сушилка для волос, в другом месте — маникюрный столик со стеклянной поверхностью на хромированных ножках, на полу лежат спутанные провода и трансформаторы (незадолго до моего прихода Мэрилин здесь фотографировали).

Платье с блестками, в котором Мэрилин снималась, она бросила на стул и сейчас была в коротком халате. Она сидела напротив меня на диване, поджав под себя голые ноги. Мы пили сухой вермут; впервые я видел, чтобы у Мэрилин кончились запасы шампанского. Она бросила взгляд на маленький столик и смутилась.

— Ну и хороша же я, — присвистнула она, — даже перекусить ничего не поставила. — В домашней обстановке Мэрилин вела себя, как домохозяйка из мелкобуржуазной семьи; она также любила читать женский журнал “Лэйдиз хоум джорнал”.

Мэрилин спустила с дивана ноги и встала; при этом я успел заметить, как маняще блеснула молочной белизны кожа на внутренней стороне ее бедра. Я быстро отвел взгляд, но она заметила мое смущение и рассмеялась своим зазывающе прелестным гортанным смехом.

— Мечтай, мечтай, — проговорила она сипло. — Ты голодный?

Я покачал головой.

— Я поздно обедал, — ответил я. — Со Стивом Смитом.

Мэрилин вскинула брови. Стивен Смит был зятем Джека. Старик Кеннеди собственноручно выбрал его, чтобы тот заботился о материальном благополучии семьи Кеннеди, таким образом предоставив своим сыновьям возможность заниматься политикой, а не бизнесом. Обычно Мэрилин живо интересовалась всем, что касалось семьи Кеннеди, но сейчас она была голодна, поэтому, не расспрашивая меня ни о чем, прошла на кухню и минуту спустя вернулась с коробкой печенья, приготовленного девочками-скаутами.

— Откуда у тебя это печенье? — удивился я.

Она засмеялась.

— Я купила его, когда жила за городом. В дверь ко мне постучала маленькая девочка — она приехала с отцом на машине — и спросила, не желаю ли я купить печенье, приготовленное девочками-скаутами. Такая милашка! Я не могла ей отказать, но мелких денег у меня не было, и я расплатилась пятидесятидолларовой купюрой. А у них не было сдачи с пятидесяти долларов, поэтому мне пришлось купить несколько коробок этого печенья. Наверное, ее наградили каким-нибудь значком или еще чем-нибудь, за то что она продала самое большое количество печенья за всю историю организации девочек-скаутов!.. Сама-то я никогда не была скаутом или чем-нибудь в этом роде, — добавила она с грустью. — Мы были слишком бедны.

Я сочувственно кивнул, но, должно быть, не очень убедительно.

— Ты мне не веришь, — заметила она.

Я попытался возразить ей.

— Нет, не веришь. Но это так. Девочки-скауты должны носить специальную форму. Она стоила не очень дорого, но у моих приемных родителей не было лишних денег, во всяком случае, для меня…

Она стиснула зубы, как делала всегда, когда вдруг вспоминала свое детство. Она до сих пор не могла простить никого из тех, с кем ей пришлось столкнуться в то время.

— Расскажи мне о Стиве Смите, — попросила она.

— О Стиве? Он — крепкий орешек. Джо подыскивал как раз такого мужа хотя бы для одной из своих дочерей. Не принц, но зато абсолютно надежен. Кроме того, он полезный человек. Не думаю, что Стиву удалось бы сколотить когда-либо собственное состояние, но в качестве управляющего чужим капиталом он просто незаменим.

— А про меня он знает?

— Скорее всего знает, но со мной о тебе он никогда не говорит. Слишком осторожный.

— Жена его знает.

— Джин? Почему ты так решила?

— Джек ей сказал. Она услышала о наших отношениях с Джеком от Пэт Лофорд и спросила Джека, правда ли это. Он сказал, что да.

— Правда? — Ее сообщение меня особо не поразило, хотя я выразил свое удивление довольно убедительно. Дети Джо Кеннеди могли скрывать что-либо от своих жен и мужей, но между собой секретов у них не было. Сестры Джека обожали своего брата. Кроме того, они все были помешаны на кинозвездах — даже Пэт, хотя, будучи женой Лофорда, она вроде бы не должна была испытывать к ним особых симпатий, — и поэтому были в восторге от того, что у Джека роман с Мэрилин.

— Да, чистая правда. Они хотят как-нибудь познакомить меня со своим отцом.

Я тихо вздохнул. Скорее, конечно, это была идея Джо, а не его дочерей.

— Так или иначе, — произнес я, — думаю, что Джин не обсуждает такие вещи со своим мужем. Стив говорил мне о Джеке. Он очень удивлен и рад, что Джек так быстро освоился с ролью отца.

Эти слова вырвались у меня сами собой, и я тут же пожалел о своей бездумной болтовне, но, увидев, что Мэрилин улыбнулась, я вздохнул с облегчением.

— Я знаю, — сказала она. — Когда он звонит мне по телефону, то постоянно рассказывает о своей Каролине. Это так мило. — Она вздохнула. — Я сама жду не дождусь , когда стану матерью, и тогда тоже стану рассказывать ему о своем ребенке. Ты только подумай, если у меня будет мальчик, то, возможно, в один прекрасный день он и дочка Джека полюбят друг друга…

— Ты хочешь мальчика? Она мечтательно кивнула.

— Гм. На долю девочек выпадает столько ужасного, пока они вырастут… Да я и сама чувствую, что у меня будет мальчик… Я сказала Джеку, что он должен приехать сюда ко мне, да поскорей. Понимаешь, с моим телом происходят удивительные вещи…

— Артур доволен?

— Гм. Наверное, — резко ответила она, и я понял, что ей не хочется говорить о своей семейной жизни. — По-моему, это просто замечательно, что Джек такой хороший отец, ты согласен?

— Ну, вряд ли он меняет дочке пеленки или встает по ночам и держит ее на руках после кормления, пока она не отрыгнет воздух. Но в принципе, конечно, это прекрасно, что он любит возиться с дочкой, ведь они с Джеки так давно хотели иметь ребенка. Многие этого не любят.

— Уж я-то хорошо это знаю! — Она взяла печенье. — Значит, тебе понравился фильм “Некоторые любят погорячее”?

— Думаю, это твоя лучшая работа. Фильму обеспечен большой успех, — ответил я. — Об этом можешь не беспокоиться.

Она передернула плечами.

— Может, и так. Однако я лучше в могилу лягу, чем соглашусь еще раз сниматься у этого гада Билли. Ни за что.

— Какие у тебя планы?

— Сначала рожу ребенка. Потом буду сниматься в фильме, который ставит “Фокс”. Это картина про одного богача. Он влюбляется в актрису маленького театра. Пожилой мужчина, молоденькая девушка, в таком духе. Продюсером будет Джерри Уолд. Ставить фильм, как я слышала, будет Джордж Кьюкор. Так что через пару недель я опять отправляюсь в Калифорнию…

Меня встревожило то, что она как-то равнодушно говорила о будущей картине, а ведь, судя по всему, это будет очередная неуклюжая попытка киностудии “XX век — Фокс” подзаработать на своей самой популярной актрисе. Несмотря на усилия Милтона, Мэрилин так и не удалось стать полностью независимой от этой кинокомпании. Словно дочь, восставшая против своих родителей, она постоянно возвращалась домой, где ее ждало прощение.

— Ты же говорила, что твой следующий фильм будет по сценарию Артура, — заметил я.

— Он еще не закончен. Да и Гейбл пока не соглашается. И Джон Хьюстон тоже. И потом я все равно должна сняться еще в одном фильме киностудии “Фокс”. Это записано в том чертовом контракте, который Милтон составил для меня в пятьдесят пятом году. Бедняга Милтон. Лучше бы уж занимался своей фотографией.

Должно быть, она поняла по моему лицу, что я считаю эти нападки несправедливыми.

— О, я не виню Милтона, — быстро добавила она. — Мне его так не хватает, правда. Но каждый раз, когда я думаю об этом контракте, я готова свернуть ему шею.

На мой взгляд, бесчестно было сваливать на Милтона всю вину за последний контракт, который Мэрилин заключила с компанией “XX век — Фокс”. В течение многих лет, что Мэрилин работала на эту кинокомпанию, в ее контракт постоянно вносились какие-то поправки, изменения, дополнения, то он вообще полностью пересматривался — разобраться в нем было нелегко. Контракт управлял ее жизнью: в нем указывалось, в скольких картинах она должна сняться, каких режиссеров ей может предложить компания, и даже сколько времени она имеет право проводить на Восточном побережье. Адвокаты Мэрилин вносили многочисленные изменения в контракт, так что от первоначального текста почти ничего не осталось, но она по-прежнему была недовольна.

Мэрилин снова удобно устроилась на диване, поджав под себя ноги и положив на колени коробку с печеньем.

— Так Джек станет президентом? — спросила она, неожиданно приняв серьезный вид.

— Думаю, что да. Он разве не говорит с тобой об этом?

— Видишь ли, мне кажется, ему неловко разговаривать на эту тему. Во всяком случае, со мной…

В это нетрудно было поверить. Женщины для Джека — это отдых и развлечение. Они помогают ему забыться, отвлечься от тяжелых мыслей и проблем, которые взвалила на него судьба. И, разумеется, с Мэрилин ему меньше всего хочется говорить о своих шансах стать президентом.

— Пока все складывается удачно, — сказал я. — Джек, наверное, просто боится сглазить, поэтому ничего и не рассказывает тебе.

— О, я тоже такая, — согласилась она. — Я всегда говорю “если”. “Если мне дадут эту роль…” или еще что-нибудь в этом роде. Никогда не говорю определенно.

— В политике никогда нельзя быть до конца уверенным, — осторожно продолжал я, — но у Джека пока все получается даже лучше, чем можно было надеяться. Джек — единственный из лидеров демократической партии, чья фигура постоянно находится в центре внимания. Все только и говорят о его работе в подкомиссии, расследующей деятельность профсоюза водителей, и о его выступлениях в комиссии сената по вопросам внешней политики. В представлении людей Джек становится значительной фигурой: хладнокровный, умный и жесткий политик, и внешне очень представительный. Главное для него теперь — не попадать в скандальные истории и держаться так, чтобы всем стало ясно: он больше подходит на роль президента страны, чем Линдон Джонсон или Хьюберт Хамфри. Это не так уж сложно.

Она хихикнула.

— В скандальную историю угодить тоже не так уж сложно.

— В общем-то, конечно. Но пресса в большинстве своем на стороне Джека — даже журналисты и фельетонисты, которые расходятся с ним во взглядах, и те симпатизируют ему. Вряд ли они решатся напечатать что-либо о его любовных похождениях.

Мэрилин бросила взгляд на часы у себя на руке и, нахмурившись, приложила их к уху, чтобы услышать тиканье. Она редко носила часы, а если даже и надевала их, то толку от этого было мало. Она жила в безвременном пространстве — эта черта проявилась в ней задолго до того, как она стала знаменитой актрисой. Поэтому неудивительно, что она, как и Белый Кролик, носила часы, которые всегда останавливались у нее на руке.

— Который сейчас час? — спросила она.

— Начало восьмого.

— О Боже! — Она широко раскрыла глаза. — Я же должна встречаться с Артуром.

— В котором часу?

Она прикусила губу.

— В шесть тридцать.

— Где?

— В “Дауниз”. Мы идем в театр.

— В таком случае тебе надо поторопиться.

— Гм. — Торопиться она, похоже, не собиралась. По ее лицу я видел, что собраться в театр — для нее непосильно трудная задача. — Лина! — закричала Мэрилин, призывая горничную. — Я опаздываю.

Появилась Лина; вид у нее был суетливо-растерянный. Неспособность Мэрилин делать что-либо вовремя без труда передавалась прислуге, так что очень скоро те, кто работал у нее, невольно начинали подстраиваться под неровный ритм жизни своей хозяйки. Лина держала в руках вешалку с белым платьем.

— Я приготовлю вам ванну, — сказала она.

— Не надо. У меня нет времени. К тому же мне нравится, как от меня пахнет. — Мэрилин окинула взглядом платье и покачала головой, отказываясь от него, как и от ванны.

— Я пойду, — напомнил я о себе. — Не буду мешать.

Мэрилин кивнула. Она уже встала с дивана и, наморщив лоб, раздумывала о том, что ей надеть. Она не может поступиться своей репутацией: Мэрилин Монро часто опаздывает, но еще никогда она не разочаровывала людей своим внешним видом.

— Лина, — окликнула она горничную, — приготовь красное платье, то, в котором я фотографировалась для журнала “Лук”. — Она подмигнула мне. — На нем вырез вот до сюда, — сказала она со смехом, одной рукой очертив огромный треугольник у себя на груди, а другой — прикоснувшись к той точке, где кончается спина. — Если есть чем гордиться, то и нечего скрывать, верно я говорю?

— Верно. — Я чмокнул ее в щеку.

— Ты настоящий друг, — сказала она, поцеловав меня в губы. Я ощутил на своем лице благоухание теплого дыхания Мэрилин, когда она на мгновение прижалась ко мне своими влажными губами, чуть прикрыв глаза. Именно такой, с полузакрытыми глазами, я представлял себе Мэрилин в своих самых сокровенных и постыдных эротических мечтах. — Мне пора, милый, — прошептала она. Затем взяла мои руки в свои ладони и сказала: — Как я хочу поскорее стать матерью, Дэйвид! Я знаю, я буду замечательной матерью!

— Конечно, — произнес я, хотя не верил в это. В жизни Мэрилин постоянно возникали какие-нибудь сложности — с такими проблемами женщина просто не могла быть хорошей матерью. Я думаю, что и Мэрилин, и тем более Артур догадывались об этом.

Позже я узнал, что в ресторан “Дауниз” она пришла чуть ли не перед самым началом спектакля, и поужинать, естественно, ей не удалось, но ее красное платье произвело фурор как в ресторане, так и в театре — особенно когда они с Артуром после представления прошли за кулисы, чтобы поздравить с успехом знаменитого артиста, выступавшего перед ними.

Это был вечер французской песни. На сцене выступал лишь один актер — Ив Монтан, человек, который сыграл главную роль во французской постановке пьесы Миллера “Тяжкое испытание”. В тот вечер Мэрилин впервые встретилась с Монтаном, и эта встреча изменила ее судьбу.

23

Тимми Хан стоял, прячась от непогоды, под сводом дома на Пятьдесят седьмой улице, где жила Мэрилин Монро, глубоко засунув руки в карманы поношенного бушлата. Он опять пропустил занятия в школе и теперь одиноко дежурил у подъезда дома, ожидая, когда появится Мэрилин, как самый преданный из ее поклонников.

Всю свою короткую жизнь Тимми был поклонником Мэрилин Монро. С самого раннего детства он скрупулезно собирал о ней статьи в газетах и журналах, часами торчал возле ресторанов и гостиниц, надеясь хоть на мгновение увидеть ее. К тому времени, когда ему исполнилось тринадцать лет, он знал о жизни Мэрилин Монро больше, чем любой журналист, пишущий заметки для раздела “Светская хроника”, я являлся признанным лидером небольшой группы мальчишек и девчонок, для которых поклонение Мэрилин Монро стало делом всей жизни.

Большинство из этих ребят Тимми считал дилетантами. Сам же он следил за жизнью Мэрилин в Нью-Йорке, как настоящий сыщик. Однажды она даже обратила на него внимание, когда садилась в такси, отправляясь в Актерскую студию, и он помахал ей рукой. А когда такси с Мэрилин Монро подъехало к Актерской студии, Тимми уже ждал ее у входа! Если Мэрилин задерживалась допоздна, Тимми неотступно следовал за ней, нередко угадывая, куда она направляется, так как хорошо изучил распорядок ее жизни. Мать Тимми давно уже махнула рукой на увлечение сына — он приходил и уходил из дома, когда ему заблагорассудится, а иногда и вообще не ночевал дома, следуя за Мэрилин, или, если ему не удавалось найти ее, просиживал в ночных кинотеатрах, где шли фильмы с ее участием.

Вскоре Тимми стал для Мэрилин чем-то вроде талисмана. Идя на премьеру своего фильма или какой-нибудь прием, она всегда искала его глазами в толпе и, если его не было, недоумевала: “А где же Тимми?” и всегда просила охрану найти ему место поближе, чтобы она могла его видеть.

В дождь, в снег, в летний зной и даже темной ночью Тимми тенью следовал за Мэрилин, но, если бы его спросили, зачем он делает это, он вряд ли смог бы объяснить. “Трудно объяснить словами, что значит быть поклонником кинозвезды,” — думал Тимми. Он чувствовал, что между ним и Мэрилин существует какая-то связь, незримая, но реальная, как электрический ток. Он знал, что в детстве на ее долю выпало мало счастья, и иногда думал, что, возможно, она, глядя на него, вспоминает свое одиночество в доме приемных родителей и в детском приюте. Что же касается его самого, ему достаточно было просто увидеть Мэрилин, и все его существо тут же наполнялось счастьем. Ему казалось, что, преданно следуя за ней всюду, он каким-то образом помогает ей.

Она стала для него как бы старшей сестрой — ему случалось видеть Мэрилин не только на публике, когда она, накрашенная и причесанная, блистала своей захватывающей дух красотой, но и во время ее вылазок в магазины, куда она чаще всего ходила в джинсах и старом свитере, спрятав под шарф волосы, без макияжа и накладных ресниц. Он знал, каких врачей она посещает, знал фамилию и адрес ее стоматолога, знал, в каких магазинах она покупает продукты, когда решает заняться домашним хозяйством, знал, в какой аптеке она приобретает по рецептам лекарства и где за один раз может потратить сразу несколько сот долларов на косметику.

Он даже как-то попросил швейцара передать ей цветы в день рождения и за это был вознагражден короткой запиской: “Спасибо, милый Тимми. Ты хороший парень. Мэрилин. — P.S. Ты когда-нибудь ходишь в школу?” Мэрилин написала эти слова чем-то вроде карандаша для глаз на салфетке с монограммой “ММ”. Почерк у нее был такой же детский, нетвердый, как и у Тимми.

Эту записку он лелеял, как величайшую драгоценность, так же, как и школьную тетрадку, в которой он старательно записывал, куда ежедневно ходила Мэрилин, в котором часу возвращалась, с точностью педанта указывая время, место и прочие подробности. Он считал, что это дело всей его жизни.

Время от времени Тимми спрашивал себя, не придумывает ли Мэрилин какие-нибудь уловки, чтобы направить его по ложному следу, но неизменно приходил к выводу, что, если она и пыталась делать это, у нее ничего не получалось.

Очень скоро он уже знал о ее визитах в “Карлайл” и наблюдал, как она, закутавшись в плащ и спрятав под шарф волосы, выходит из гостиницы. Он не оставил своего укрытия, чтобы издали поприветствовать ее, — он уже был достаточно взрослым человеком и понимал, что она приходила к мужчине. Он уважал ее и не хотел смущать своим присутствием. И, конечно же, у него и в мыслях не было рассказать об этом кому бы то ни было. Однако его все же мучило любопытство: с кем она встречается?

Четырнадцатилетний мальчик не может просто так войти в вестибюль такой фешенебельной гостиницы, как “Карлайл”, а тем более попробовать удовлетворить свое любопытство, расспросив портье. Но ему все же повезло — а Тимми всегда верил в свою удачу, — и задача решилась сама собой. Однажды он увидел, как Мэрилин выходила с черного хода с мужчиной, в котором он узнал сенатора Джона Ф.Кеннеди.

Тимми не интересовался политикой, и то, что Мэрилин встречается с сенатором Кеннеди, не произвело на него особого впечатления. Он записал новые сведения в свою тетрадку и продолжал тщательное наблюдение за ее визитами в “Карлайл”. Однако это открытие взволновало его меньше, чем те случаи, когда он видел ее в обществе знаменитых актеров, — например, когда она пила чай в “Рамплмейерз” на Сентрал-Парк-авеню с Монтгомери Клифтом. Тот день навсегда запечатлелся в его памяти.

Он хотел думать, что Мэрилин счастлива. Ее муж, Артур Миллер, всегда выглядел угрюмым, когда Тимми видел его с Мэрилин. Тимми просил у Бога счастья для Мэрилин. Для него это было самое главное.

Он не мог не заметить, что в последние несколько недель за Мэрилин наблюдает не только он. Помимо него самого и остальных представителей группки преданных поклонников, лидером которой он являлся (и, разумеется, был самым преданным из них!), появились другие наблюдатели, которые еще усерднее следили за Мэрилин. То были взрослые — не умеющие улыбаться мужчины в темных костюмах, белых рубашках, неброских галстуках, в начищенных туфлях на толстой подошве. Тимми сразу понял, что это полицейские (его дядя работал следователем в Бронксе), а может, даже агенты ФБР.

Каждый вечер он приходил к дому своего кумира и, напрягая зрение при свете уличных фонарей, аккуратным школьным почерком записывал в свою тетрадку все, что имело отношение к Мэрилин. А агенты продолжали вести наблюдение.

Тимми не мог понять, почему они заинтересовались Мэрилин. Потом его осенило: возможно, они следят за сенатором Кеннеди, а не за ней. Иногда он здоровался с ними, словно они были его коллегами-фанатами, но строгие мужчины никогда не отвечали на его приветствие и даже не улыбались.

Значит, они из ФБР, решил он. Это ясно.

Тимми записал в тетрадку, когда уехал Дэйвид Леман — он уже знал всех людей, которые бывали у Мэрилин, — и приготовился ждать, когда она выйдет из дома, направляясь ужинать в ресторан или в театр.

Ожидание его не утомляло, даже если ждать приходилось подолгу.

24

Возвратившись домой от Мэрилин, я обнаружил среди почты записку. Отпечатанное на обычном листе бумаги сообщение гласило, что Пол Палермо приглашает меня завтра отужинать с ним.

Мария отправилась в Гштад кататься на лыжах, куда я тоже собирался поехать через несколько дней. Но на завтра у меня не было намечено ничего особенного, поэтому я позвонил в канцелярию Палермо и сказал, что принимаю приглашение. Пола я не боялся, в принципе, он даже был мне симпатичен.

Сам факт, что у Пола Палермо была своя официальная канцелярия, указывал на то, что он очень отличался от своих коллег по бизнесу: большинство из них по-прежнему предпочитали звонить из телефонов-автоматов, и для этого им приходилось таскать с собой кучу десятицентовых монет. Пол принадлежал к новому поколению гангстеров. Он был владельцем клубов, ресторанов и двух небольших театров; иногда он даже покупал пьесы для своих театров — одна из таких сделок и свела нас с ним. Пол был членом преступной организации, известной в правоохранительных органах под названием “Банда Бонанно”, и — что более важно — был мужем племянницы самого Джозефа Бонанно.

Бонанно был главарем одной из пяти главных преступных организаций Нью-Йорка и принадлежал к числу наиболее могущественных и уважаемых людей в преступном мире. Но главное, он был гангстер старой школы — “дон”, “человек чести”. Пятьсот человек работали на него на улицах Бруклина. Они заведовали игорными домами, ломбардами, занимались грабежом и вымогательством — одним из самых прибыльных видов деятельности в преступном мире. Бонанно пользовался огромным уважением среди своих подчиненных, являясь для сотоварищей-сицилийцев своего рода законодателем и судьей; именно Бонанно стал прообразом дона Корлеоне в романе Марио Пьюзо “Крестный отец”

Бонанно уже наполовину отошел от дел и переехал жить на запад страны, в Тусон, оставив вместо себя в Нью-Йорке своего сына, однако его слово по-прежнему почиталось как закон во всем Бруклине, а также имело вес и в комитете, который состоял из главарей преступных организаций и в котором до недавнего времени Бонанно был “capo di tuttl capi” , или “главным боссом”. Он был одним из немногих “главных боссов”, кто оставил этот почетный пост по своей воле.

Пол питал глубокое уважение к дяде своей жены — не уважать его было бы безрассудно, — но сам он принадлежал к совершенно иному типу людей, во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Он окончил Фордхэмский университет, носил костюмы, сшитые на заказ в магазине-ателье “Морти Силлз”, и имел богато и со вкусом обставленный офис в Парамаунт Билдинг. Однажды кто-то поинтересовался у него, носил ли он когда-нибудь оружие, на что Пол ответил: “Конечно, когда я был дежурным офицером в Кэмп-Пендлтоне”. Пол служил когда-то в морской пехоте, а еще он был членом католического братства “Рыцари Колумба”, входил в Ассоциацию ветеранов полиции Нью-Йорка и состоял в комиссии мэрии по делам несовершеннолетних преступников.

Вечером следующего дня мы встретились с ним в ресторане “У Рао” в восточной части Гарлема, на углу Сто четырнадцатой улицы и Плезнт-авеню. В те дни это место считалось рестораном гангстеров. Однажды, накануне Дня независимости, какие-то ребятишки устроили на улице перед рестораном фейерверк. Услышав взрывы, все посетители ресторана нырнули под столы и вытащили пистолеты. Такая вот публика собиралась в ресторане “У Рао”, который славился хорошим обслуживанием и где готовили настоящие сицилийские блюда, самые вкусные сицилийские блюда в городе. Позже этот ресторан стал модным заведением, потому что здесь обедали Вуди Аллен, Пит Хамилл и другие знаменитости.

Палермо ждал меня в кабинке рядом с кухней. Я заказал сухой мартини. Бармен, мощный, как профессиональный боксер, прекрасно справлялся со своими обязанностями; с такой сноровкой он мог бы работать в ресторане “Ритц” в Париже. Пол потягивал вино. К нам подошла жена Винни Рао Энни (она помогала мужу управляться на кухне) и сообщила, чем нас будут кормить. Вообще-то на столике лежало меню — ассортимент в нем никогда не менялся, — но вам, как правило, подавали те блюда, которые считала нужным предложить Энни и которые желал приготовить Винни. Здесь так было заведено, и спорить было бесполезно.

— Bene , — удовлетворенно согласился Пол, словно он сам выбрал названные Энни блюда. — Рад видеть тебя, Дэйвид.

Я поднял бокал. Наши отношения с Полом имели, как говорится, “давнюю историю”. Пол обычно предупреждал меня, если кому-то из моих клиентов грозили неприятности — например, один мой клиент, известный комик, выступавший в телевизионных шоу, не мог расплатиться с букмекером; другой клиент, ведущий программы на радио в Майами, несколько недель подряд не платил ростовщику, хотя за это его уже свешивали вниз головой с балкона его квартиры под крышей небоскреба на Рони-плаза; еще один клиент, певец, так зазнался, что “позабыл про свои корни” и отклонил просьбу выступить в казино в Лас-Вегасе… В таких случаях Пол приглашал меня поужинать с ним и во время трапезы ненавязчиво просил растолковать моему клиенту, чтобы он “исправил свою оплошность”, пока, как он любил выражаться, “ситуация не вышла из-под контроля” или в дело не вмешались “люди, с которыми незачем связываться”.

И знаете, я был благодарен ему за такие предупреждения. Я вовсе не хотел, чтобы моих клиентов убивали или сажали в тюрьму. Мои ответные услуги были сравнительно незначительными. Обычно Пол просил посодействовать, чтобы в его клубы наведывался кто-нибудь из знаменитых актеров или певцов, иногда просил помочь протолкнуть в прессе какую-нибудь информацию о его деятельности.

Мы ели салат из даров моря — вкуснее я не ел ни в одном ресторане Нью-Йорка — и болтали о театре. Нам подали телячьи котлеты и перец в кисло-сладкой подливе. О деле Палермо заговорил, когда мы уже пили кофе под звуки самбуки.

— Знаешь, — начал он, — может, твоим друзьям, братьям Кеннеди, уже хватит давить на Хоффу? Это так, дружеское предложение.

Я удивленно посмотрел на него. Хоффа имел друзей в Чикаго и Лас-Вегасе. У нью-йоркских гангстеров, насколько мне было известно, другие интересы.

— Хоффа, по сути дела, отказался помочь расследованию, — объяснил я. — Он сам во всем виноват. Я думал, с этим все согласились.

Пол пожал плечами. В его темных глазах, похожих на глаза оленихи, застыла безграничная печаль.

— Согласиться-то согласились, но все же люди обеспокоены. Нехорошо, что газетчики пронюхали о его ребенке от любовницы.

— Согласен. И Джек тоже. Но никто в этом не виноват Историю Хоффы выболтал один слишком рьяный молодой адвокат из министерства юстиции. Такое иногда случается.

— Да, конечно. Однако Хоффа воспринимает все это очень близко к сердцу, хотя почему — непонятно: его жена и так все знает о любовнице. Они с Сильвией были подругами. Ты не поверишь, одно время они даже жили все вместе в одном доме — Хоффа, его жена, любовница и их ребенок… — Он вздохнул. — Везет же парню. Моя жена убила бы меня. Да и любовница, скорее всего, тоже.

Пол покачал головой.

— Скажу тебе честно, Дэйвид. Хоффа горит желанием отомстить. Грозился нанять человека, чтобы убить Бобби Кеннеди, и даже сенатора. — Он наклонился ко мне через стол. Я почувствовал на своем лице его дыхание: от него пахло чесноком. — Мне позвонили из Тусона, — прошептал он благоговейно; таким тоном мог бы объявить епископ о том, что ему позвонил из Рима Его Святейшество.

— Из Тусона?

— От мистера Б. — Так Пол называл отошедшего от дел “главного босса”.

— Меня удивляет, что его могли заинтересовать неприятности Хоффы. Разве это, скажем так, входит в его юрисдикцию?

Пол обиделся.

— Хоть мистер Б. и живет сейчас в Тусоне, это отнюдь не означает, что он не интересуется делами. Он в курсе событий, Дэйвид. И в последнее время ему не очень нравится то, что ему сообщают. — Пол взял предложенную ему сигару и стал ее раскуривать. — Мистер Б., — продолжал он, попыхивая сигарой, — считает себя старым и мудрым государственным мужем. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Он не указывает членам Комитета, что они должны делать, но, если ему кажется, что у них возникли трудности, он обязательно поможет им советом, поделится своим опытом.

— И что же конкретно беспокоит его в данном случае? — спросил я.

— Сказать по правде, Дэйвид, — начал объяснять Пол, — у нас возникли большие проблемы. И нам совершенно ни к чему вся эта суета вокруг Хоффы. — По лицу Палермо я понял, что мы наконец-то подобрались к тому делу, ради которого он пригласил меня на ужин. — Вот скажи мне, как могло случиться, что правительство Соединенных Штатов позволило этому бородатому прихвостню коммунистов Кастро прибрать к рукам Кубу! Что же мы — держава второго сорта, что ли! Мистер Б. говорил мне, что, если бы президентом сейчас был Гарри Трумэн, этого ни в коем случае не случилось бы. И он в чем-то прав. Мы послали бы туда морскую пехоту, черт побери. И, раз Батиста оказался не в состоянии утихомирить свой народ, мы заменили бы его другим парнем, который все сделал бы как надо. Верно я говорю?

Я кивнул. Американцы тогда были очень озабочены тем, что власть на Кубе захватил Кастро. Джека это тоже беспокоило, однако он надеялся, что Кастро станет проводить либеральные реформы и будет с симпатией относиться к США. Я же склонялся к тому, что в этом вопросе скорее правы мистер Б. и его друзья, поскольку о положении дел на Кубе им было известно гораздо больше, чем кому бы то ни было, и они заранее предсказывали то, что там произошло.

— Вы понесли большие убытки? — спросил я.

— Большие. Одни казино чего стоят. Мы их потеряли, а вместе с ними потеряли и миллиарды долларов. — Он зажег спичку и тут же задул ее. — Это настоящая катастрофа. Зря Айк не бросил атомную бомбу на этого педераста Кастро, пока тот еще сидел в Сьерра-Маэстра.

Пол опять покачал головой, должно быть, осуждая политиков и генералов за проявленную ими нерешительность. Никто как-то не думал о том, что свержение Батисты обернулось огромными убытками для мафии. В Гаване у мафии были вложены огромные капиталы; казино, отели, курорты, проституция и наркотики приносили ей миллионные доходы, гораздо больше, чем Лас-Вегас. Придя к власти, Кастро первым делом приказал американским мафиози свернуть свою деятельность на Кубе и даже посадил в тюрьму Санто Траффиканте. Для мафии это было равносильно аресту посла Соединенных Штатов.

— Честно говоря, — продолжал он, — самое ужасное во всем этом то, что теперь центр тяжести переместился в Лас-Вегас. Раньше у нас были казино в Гаване и в Лас-Вегасе. Теперь они остались только в Лас-Вегасе, и в результате Хоффа приобретает значительный вес. — Он посмотрел на меня вопрошающим взглядом. — Как ты думаешь, почему?

— Потому что казино в Лас-Вегасе строились на деньги Пенсионного фонда профсоюза водителей. — Моу объяснил мне это еще много лет назад.

Палермо одобрительно кивнул.

— Я всегда говорил, что ты умный парень. Я так и сказал об этом на днях мистеру Б.

Я не очень обрадовался, услышав, что Пол говорил обо мне с мистером Б.

— Вряд ли я смогу тут чем-нибудь помочь вам, — сказал я. — Да и Джек тоже, честно говоря. Во всяком случае, сначала он должен стать президентом.

— Да, мы понимаем, Дэйвид. Но, допустим, он станет президентом — в этом случае он должен проводить жесткую политику в отношении Кубы. Я имею в виду очень жесткую политику — чтобы убрать Кастро. Тогда у него появится много друзей. Влиятельных друзей. — Он многозначительно посмотрел на меня. — И благодарных .

— Понимаю.

— И вот еще что. Люди, о которых я говорю, знают Кубу — хорошо знают Кубу, Дэйвид, не то что эти чертовы дилетанты с дипломами лучших университетов, которые работают в ЦРУ. Мои люди, если им поручить, все что угодно могут провернуть на Кубе — такое, что другим и не снилось. Никто из нынешнего правительства не желает нас слушать, а зря. Ты передай сенатору, что, если он по-настоящему возьмется за Кастро, он может полностью рассчитывать на нашу поддержку. Если он будет помогать нам, то и мы всегда поможем ему, ясно?

— Я передам ему это, Пол.

— Вот и замечательно. — Пол попросил счет, и я решил было, что он обговорил со мной все, что хотел. Однако он еще ближе придвинулся ко мне. — Что касается Хоффы, все просят только об одном — не сажать его в тюрьму. Это единственное, что вселяет в него дикий ужас. Он боится, что его там изнасилуют. — Пол хохотнул. — Нам нужен этот сукин сын, поэтому мы принимаем так близко к сердцу его заботы. Кроме того, если его приговорят, последствия могут быть самые непредсказуемые. То есть, разумеется, сенатор должен исполнять свой долг, но передай ему, чтобы он не позволял Бобби очень уж злить Хоффу. К примеру, пусть не трогает любовницу Хоффы. Сенатору, наверное, ведь тоже не понравится, если всем вдруг станет известно о его любовных связях?

Я посмотрел на него, стараясь выразить своим взглядом, что оскорблен в своих лучших чувствах и не могу поверить в то, что он говорит.

— О каких связях?

Пол вытащил толстую пачку денег и расплатился.

— Да будет тебе, Дэйвид, ты же знаешь, о чем идет речь, и нам тоже известно все. И ничего в этом страшного нет. Главное, запомни, что Хоффа , очевидно, тоже все знает. Вот об этом сенатор не должен забывать.

Мы встали из-за стола. Пол стал прощаться со своими друзьями, одним пожимая руки, других обнимая, а гангстеров старшего поколения целуя в щеку. Мы долго прощались с супругами Рао, которые выглянули из жаркой кухни, затем вышли на улицу, глубоко вдыхая свежий воздух; чесночный запах и сигарный дым растворились в соленом влажном воздухе, поднимавшемся от Ист-Ривер.

— Хоффа — это бешеная собака, — произнес Палермо. — Видал я таких на своем веку. Их надо или убивать, или вообще не трогать.

— Я передам твои слова сенатору.

Возле нас остановился автомобиль Пола — “кадиллак” с затемненными стеклами. Моя машина ждала меня на другой стороне улицы.

— Это не мои слова. Это слова мистера Б. Мистер Б. имеет полное представление об общей картине. И Хоффа занимает в ней отнюдь не центральное место. Однако сделать что-нибудь нужно, иначе кто-то может пострадать.

Пол сел в машину.

— Доброй ночи, Дэйвид, — попрощался он, закрывая дверцу. — Приятных сновидений.

Я рассказал Джеку о встрече с Палермо. Он довольно спокойно отреагировал на то, что мафия готова убить Фиделя Кастро, если он того пожелает. Впрочем, меня это не удивило. Джек был реалистом, и шокировать его могла только некомпетентность. По блеску в его глазах я понял, что предложение Палермо его заинтересовало, и сразу пожалел, что сказал ему об этом.

Мы беседовали с ним в “Карлайле”. Джек лежал в постели, на коленях у него стоял поднос с завтраком. Джек приехал в Нью-Йорк, чтобы выступить с речью. Он уже объездил несколько городов, и Нью-Йорк был конечным пунктом его турне. После съезда Джек стал необычайно популярен, гораздо популярнее, чем все другие лидеры демократической партии. Люди с удовольствием шли на его выступления. У него появился целый штат помощников, которые разрабатывали график его выступлений, а также новый мозговой трест, состоявший из представителей интеллигенции либерального толка и профессоров вузов, которые перешли в его лагерь от Стивенсона.

Поначалу отношения Джека с “интеллектуалами”, как он называл своих новых помощников с учеными степенями, были несколько напряженными, поскольку в ходе борьбы за пост вице-президента эти люди жестко критиковали самого Джека и его отца. Но очень скоро это сотрудничество принесло свои плоды: содержание и стиль речей Джека заметно улучшились; в “Нью-Йорк таймс” под именем Джека печатались блестящие статьи, написанные живым, остроумным языком; повысился общий интеллектуальный уровень его окружения. Само собой разумеется, членов этого “клуба профессоров”, как с нескрываемым презрением отзывался о них Бобби, не представляли старику Кеннеди и не приглашали на совещания, где обсуждалась стратегия борьбы за пост президента, чтобы не оскорблять их политическую невинность. Новому мозговому тресту Джека незачем было знать, что их кандидат в сговоре с главарями мафии, или слышать о том, какие сделки заключает его отец с лидерами организаций демократической партии по всей стране.

Мне бросилось в глаза, что простыни на кровати были просто изжеваны — даже человек, который спит очень беспокойно, не смог бы измять их до такой степени; наволочки были измазаны губной помадой. В комнате чувствовался знакомый запах духов “Шанель № 5”. “Значит, — догадался я, — недавно здесь была Мэрилин”.

Я налил себе кофе из кофейника, который стоял на подносе. Джек рассказывал мне о своих планах. Бобби решил помогать ему, приняв на себя общее руководство избирательной кампанией, и его бурная энергия, жажда победы любой ценой и абсолютная преданность Джеку сыграли важную роль. Старик Кеннеди старался не привлекать к себе внимания, хотя ему это было не по душе; Джо понимал, что, чем меньше он будет находиться в поле зрения широкой общественности, тем лучше.

Джек много ездил по стране, перелетая из города в город на новом самолете “Каролина”, который приобрел для семьи посол — еще один полезный вклад со стороны Джо. Во время этих поездок Джек все больше укреплялся во мнении, что в отношении Фиделя Кастро необходимо проводить жесткую политику. Общаясь со своими избирателями, он начинал понимать, что простые американцы оценивают внешнюю политику правительства страны совсем не так, как интеллигенция и профессора университетов. А поскольку Джек намеревался завоевать голоса и тех и других, он требовал, чтобы ему готовили выступления с учетом конкретной аудитории.

— Твои друзья-итальяшки правильно оценивают Кастро, — сказал он мне. — Надо отдать им должное. У Айка трясутся коленки. Он — старый человек. Он уже не может быть президентом.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда доживешь до его лет, Джек.

— О Боже, я не собираюсь доживать до его лет. Ты говоришь, они все еще обеспокоены из-за Хоффы?

— Он им нравится не больше, чем тебе, но в данном случае он их основной капитал, и поэтому им приходится защищать его. Единственное, о чем они просят — не сажать его в тюрьму.

— Я не могу этого обещать. Бобби очень хочет посадить его.

— Ты же говорил, что попросил Бобби умерить свой пыл.

Джек был раздражен. Должно быть, Бобби не так-то легко было уговорить, а может, Джек и не пытался сделать этого.

— Отступать — не в его характере, — ответил Джек. — Но теперь Бобби будет руководить проведением избирательной кампании, а значит, будет очень занят. Я постараюсь, чтобы у него не оставалось времени думать о Хоффе. А тем временем, может быть, все уладится… Посмотрим.

Я считал, что Джек по своему обыкновению несколько легковесно относится к этому вопросу.

— Джек, — настойчиво проговорил я, — прошу тебя, отнесись к этому серьезно .

Должно быть, по моему тону он понял, что я прав.

— Я все понимаю, — нетерпеливо произнес он. — Я позабочусь об этом, Дэйвид. Обещаю тебе.

Конечно, сегодня мне ясно: я должен был сказать Джеку, что выхожу из игры, особенно когда увидел, как он отвел глаза, произнеся эти слова. Я понял: он не станет серьезно препятствовать Бобби. Но, как и сам Джек, в те дни я был охвачен лихорадкой президентской кампании, хотя главным действующим лицом был не я. На фоне борьбы за президентский пост недовольство Джимми Хоффы и мафии казалось несущественной проблемой, одной из бесчисленных маленьких неувязок, которые тут же удастся устранить, как только Джек окажется в Белом доме.

— Что еще они говорили? — спросил он.

— Они намекнули, что знают о твоих “любовных связях”, как выразился Пол Палермо, — ответил я.

Джек откинул голову назад и расхохотался.

— Бог мой! — выговорил он. — Ты, должно быть, шутишь!

Я покачал головой.

— Пол сказал, им известны все твои связи, и намекнул, что Хоффа, вероятно, тоже в курсе.

— О Боже, да кто же о них не знает ! В Нью-Йорке и Вашингтоне не найдется ни одного журналиста, кто не знал бы о моей личной жизни, но мы же с тобой прекрасно понимаем, что писать об этом никто не станет.

— Ну, я в этом не совсем уверен. Конечно, обо всех твоих любовных связях писать не станут, но вот о Мэрилин могут и написать. Соблазн слишком велик.

— Ты постоянно говоришь о Мэрилин, Дэйвид. Интересно, к чему бы это… И потом, о моих отношениях с Мэрилин знают очень немногие — ты, Питер, да еще кое-кто, — люди, которые не станут об этом болтать.

— Мне не понравилось то, что сказал по этому поводу Пол, — вернее, то, как он это сказал, Джек. Честно говоря, мне показалось, он знает гораздо больше, чем говорит

— Он упомянул ее имя?

— Нет.

— Ну вот видишь. Откуда он может знать? Мы ведем себя достаточно осторожно.

Я хотел было напомнить ему, что совместное проживание с Мэрилин в пансионате “Кол-Нива” в Тахо вряд ли можно расценивать как осторожный шаг с его стороны, но промолчал.

— Знаешь, о чем я подумал, когда разговаривал с ним? — сказал я. — А что, если тебя подслушивают?

— Подслушивают?

— Установили микрофоны там, где ты бываешь. Вмонтировали подслушивающие устройства в телефоны. Ну и так далее.

Он устало покачал головой.

— Ты начитался детективных романов. Это исключено.

— Почему?

— Потому что отец — старый приятель Эдгара Гувера, и тот время от времени посылает кого-нибудь проверить, не зацепили ли нас здесь, дома, в моем кабинете в сенате, — в качестве бесплатной услуги. Гувер уже много лет следит за этим.

Я заметил, что Джек говорит о Гувере, как о домашней прислуге. Но я-то знал, что Гувер — хитрая старая лиса, и поэтому не разделял такого отношения. Прежде всего я опасался подслушивающих устройств, установленных по указанию самого Гувера . Мой дом и контору регулярно проверяли опытные специалисты. А Джек слишком полагался на Гувера и, конечно, считал, что отец его всесилен

— Что ж, если ты думаешь, что опасаться нечего… — сказал я не очень уверенно.

— А кто опасается?

— Я.

— Не стоит, Дэйвид. Какой в этом толк? — Он вытянул вверх руки и поморщился от боли в спине.

— Мэрилин говорила тебе, что у нее будет ребенок? — спросил я.

— Еще бы! Все уши прожужжала! Не могу представить ее в роли матери… Хотя сама она вроде бы очень рада.

— Я бы сказал, слишком рада.

Джек удивленно посмотрел на меня.

— Видишь ли, — продолжал я, — родить этого ребенка — значит, согласиться жить в браке с Миллером. А мне кажется, она не хочет продолжать. Ей не нужен Миллер.

— По-моему, он довольно симпатичный мужик, — сказал Джек, пожимая плечами. — Судя по рассказам Мэрилин. — Он хмыкнул. — Приятный в общении, — добавил он, — по сравнению с другими писателями.

На мой взгляд, Артур Миллер не вполне соответствовал такому описанию Просто, с точки зрения Джека, человек с такими качествами был бы для Мэрилин идеальным мужем.

— Тебе когда-нибудь приходилось видеть, чтобы женщина была счастлива, если ее муж — довольно симпатичный мужик? По большому счету?

Он задумался, затем его губы раздвинулись в широкой ухмылке.

— Пожалуй, нет, — ответил он. — Хотя, с другой стороны, все замужние женщины, с которыми мне приходилось спать, всегда начинали разговор с того, как сильно они любят своих мужей. Даже Мэрилин. Артур — благородный человек, говорила она. Артур — гений. Артур заслуживает лучшей жены, чем она. Она не желает причинять ему боль. Она очень хочет, чтобы он был счастлив. А если бы Артур узнал о ее любовных похождениях, он помер бы, не сходя с места. И все это говорится, как ты понимаешь, в тот самый момент, когда мы занимаемся любовью. — Он вздохнул. — Как ты думаешь, кому-нибудь доступно понять женщин?

— По-моему, ты их понимаешь совсем неплохо, — ответил я. Я не мог припомнить, чтобы Мэрилин говорила мне такое о своем муже. “Должно быть, она бережет свое красноречие для Джека”, — подумал я. Я посмотрел на часы, собираясь уходить. Мне не доставляло удовольствия сидеть и слушать, как Джек рассказывает о свои постельных разговорах с Мэрилин.

Он тоже посмотрел на свои часы, лежавшие на ночном столике.

— Черт, мне ведь нужно собираться, — сказал он, вскакивая с постели и накидывая халат. — Ты говоришь, я неплохо понимаю женщин, Дэйвид. — Он одарил меня своей знаменитой улыбкой. — Это потому, что я даже не пытаюсь их понять. Я считаю, это бесполезно. Пусть этим занимаются их мужья.

25

Когда Мэрилин вернулась в Калифорнию, ей дали прочесть сценарий фильма “Займемся любовью”. Сценарий ей жутко не понравился. Затем, уютно устроившись в бунгало гостиницы “Беверли-Хиллз”, она перечитала сценарий, и он ей не понравился еще больше. Это была низкопробная дешевка, типичная для компании “XX век — Фокс”. Она уже переросла такие фильмы.

Ее сомнения относительно сценария еще больше усилились, когда выяснилось, что невозможно найти актера на главную мужскую роль. Однако администрация кинокомпании не отступала, желая поскорее сделать новый фильм с участием Мэрилин Монро и выпустить его на широкий экран на волне большого успеха картины “Некоторые любят погорячее”. По условиям контракта исполнитель главной мужской роли мог быть назначен только с согласия Мэрилин, но неожиданно Артур Миллер высказал мысль пригласить Монтана.

Предложение всем показалось по крайней мере странным, и поначалу никто не воспринял его всерьез, и сама Мэрилин, конечно, тоже. Монтан был французский певец, неизвестный среднему американскому кинозрителю (хотя интеллигенции он запомнился по фильму “Плата за страх”); кроме того, он пользовался репутацией человека левых взглядов.

Впервые увидев Монтана за кулисами театральной сцены в Нью-Йорке, Мэрилин была очарована его мужской красотой и галльским обаянием. Его плотная фигура и крупные, словно высеченные из камня черты лица произвели на нее сильное впечатление. Но еще больше она восхищалась его женой, Симоной Синьоре, чья вдохновенная игра в фильме “Путь наверх”[13] сделала ее знаменитой.

Несмотря на присутствие своей супруги, Монтан не стеснялся флиртовать с Мэрилин, но она решила, что для француза такое поведение вполне естественно, и не придала этому значения. Даже Симона пошутила по этому поводу:

— Вы только посмотрите! — воскликнула она дружелюбно. У нее был скрипучий голос заядлой курильщицы, резкий и в то же время чувственный. — Он же с вас глаз не сводит.

Живя в Нью-Йорке, две супружеские четы подружились, часто ужинали вместе после спектаклей, и впервые за долгое время Артур казался довольным и счастливым. Артур и Ив (Мэрилин очень скоро стала называть его по имени) придерживались одних и тех же политических воззрений и взглядов на культуру в целом. В Симоне Артур тоже видел близкого по духу человека. Симона относилась к Артуру с особым уважением, какое французы проявляют к великим писателям, иногда полушутя-полусерьезно называя его “Maître” — как объяснила Симона Мэрилин, для французов это слово имеет тот же смысл, что для американцев слово “гений”.

Дружба с супругами Монтан была единственным светлым пятном в жизни Артура. У Мэрилин случился выкидыш, и она не хотела испытывать судьбу в очередной раз. Артур с мрачным видом продолжал работать над сценарием к фильму “Неприкаянные”, пытаясь переделать образ Гэя Лэнглэнда так, чтобы его согласился сыграть Гейбл. Мэрилин вдруг осознала, что, непонятно почему и каким образом, присутствие Ива и Симоны, словно живительная влага, питало их семейную жизнь с Артуром.

Когда стало окончательно ясно, что никто из известных актеров, с кем она согласилась бы сниматься, не желает исполнять роль мультимиллионера в фильме “Займемся любовью”, а другие актеры, которых ей предлагали на киностудии, ей не подходят, снова заговорили о кандидатуре Монтана, и администрация киностудии сразу же согласилась. Не прошло и суток, как Монтана уже доставили на самолете в Лос-Анджелес, сделали несколько кинопроб, утвердили на роль и предложили гонорар, который превышал все его прежние заработки.

Она-то знала — хотя Ив об этом и не догадывался, — что киностудия согласится утвердить на роль любого актера, с кем она пожелает сниматься. Компания “XX век — Фокс” шла ко дну. Старый враг Мэрилин, озлобленный и потерявший свою силу и влияние Даррил Занук, вынужден был уехать в Европу, оставив студию на попечение отчаявшихся, испуганных людей, захлебывающихся в море финансовых убытков. Контракт с Мэрилин Монро был главным достоянием компании. А ее слава — единственной надеждой.

Бедняга Артур больше всех радовался тому, что с ней будет сниматься Ив. А самому ему только и оставалось исполнять второстепенную роль мужа знаменитой актрисы — в городе, где людей интересует только, кем ты работаешь, делать ему больше было нечего. Артур договорился, чтобы Монтанов поселили в гостинице “Беверли-Хиллз” в бунгало № 20, там же, где жили она с Мэрилин; у Монтанов и Миллеров были смежные номера.

Под ними, в бунгало № 19, жили Говард Хьюз (когда-то давно, еще в 1945 году, он предложил Мэрилин работать у него, увидев ее фотографию на обложке журнала “Лафф”) и его жена Джин Питерз (Мэрилин снималась вместе с ней в фильме “Ниагара” в 1953 году). Симона была в восторге от того, что ей выпала возможность жить в одном бунгало с Говардом Хьюзом, и она целыми днями торчала у окна или возле коттеджа в тщетной надежде хотя бы мельком увидеть миллиардера, а он не любил показываться на людях.

Миллеры и Монтаны жили в дружбе и согласии, как будто вместе проводили летний сезон на даче. В Голливуде, где выросла Мэрилин, Монтаны чувствовали себя чужими и поэтому были рады, что она всегда рядом с ними и может помочь им советом. Мэрилин и Симона вместе ходили по магазинам, обменивались сплетнями, даже иногда готовили вместе в маленькой кухоньке.

Что касается Ива, то он, словно верный пес, ни на шаг не отходил от нее на киностудии. Ему не случалось раньше сниматься в Голливуде, и он остро осознавал, что его слава певца, иностранного певца, который сыграл всего лишь в одном фильме (да и тот показывали только в некоммерческих кинотеатрах), не имеет здесь никакого значения. Одинокий, немного растерянный, Ив боялся провалить роль, которая могла бы распахнуть перед ним двери в большой кинематограф, и поэтому старался всегда быть рядом с Мэрилин — в промежутках между дублями сидел у нее в гримерной, разъезжал повсюду с ней в студийном лимузине, репетировал с ней ее реплики, спрашивал, как вести себя с людьми, с которыми его знакомили.

Его присутствие странным образом оказывало на нее успокаивающее действие. Он всегда был внимателен к ней, благожелательно выслушивал все, что она рассказывала, неизменно проявлял интерес ко всему, что она делала. Впервые за много лет она с удовольствием шла на съемочную площадку и благодаря его ненавязчивой опеке даже умудрялась не опаздывать или почти не опаздывать на съемки и не путать слова в своих репликах. Она знакомила Ива с Голливудом, рассказывала ему о жизни киностудии, а он помогал ей готовить и играть роль. Она не считала его выдающимся актером, но он выполнял свою работу с уверенностью квалифицированного рабочего, не выказывая никаких сомнений и не драматизируя неудачи, и его спокойствие передавалось ей. Пола, конечно, чувствовала себя ущемленной, но Мэрилин была рада, что хоть раз в жизни она может обходиться без материнской опеки Полы и ее наставлений, которые зачастую походили на сплетни. Она с отвращением снималась в этом фильме, Голливуд вызывал в ней омерзение, брак с Артуром разваливался на глазах, и все же настроение у Мэрилин было превосходное: ей нравилось проводить для Ива экскурсии по киностудии…

В юные годы она всегда стремилась быть “порядочной девушкой”, но ей это не удавалось. Уже в двенадцать-тринадцать лет ее тело поражало своими зрелыми формами, и все думали, что она совершеннолетняя.

И до сих пор время от времени где-то в глубине души в ней просыпалось желание быть целомудренной девушкой, правдивой, послушной и невинной, тоскующей по добродетели. Она страстно желала быть верной кому-нибудь , однако не так-то легко сохранять верность мужчине, который женат, имеет кучу любовниц, да к тому-же еще и кандидат в президенты от демократической партии. Она попросила Джека поскорее приехать к ней, но он не придал ее словам никакого значения. Вернее, он выслушал ее и обратил эту просьбу в шутку.

И не то чтобы у нее возникло желание проучить Джека — она хотела, чтобы он был рядом, но он не мог, и, сгорая от обиды и негодования, она поведала о своих горестях Иву. Он выслушал ее, но был смущен.

Ив мог слушать ее часами , буквально впитывая в себя каждую подробность, без смущения спрашивал ее о самых интимных вещах, смеялся, если она рассказывала о чем-то смешном, или касался ее руки, выражая сочувствие. Возможно, таким образом он хотел очаровать ее, а может, это качество — национальная черта французов.

Разговаривая с ним, она словно исповедовалась перед самым сексуально-привлекательным священником в мире — перед католическим священником, который не принял обета безбрачия. Она делилась с ним своими сокровеннейшими страхами и тайнами.

В ней просыпалось чувство вины при одной мысли о том, чтобы заманить Ива в постель, — и не только из-за Джека. Она привязалась к Симоне, восхищалась ею и считала своей подругой. Но когда Симону назвали в числе претенденток на приз за лучшую женскую роль, а Мэрилин даже не упомянули, в ней вспыхнула такая гневная зависть (хотя она с любезной улыбкой на лице, от которой ее просто тошнило, рассыпалась в льстивых поздравлениях), что она из мести тут же готова была затащить Ива в постель. Ведь она снялась в двадцати семи фильмах и по крайней мере в одиннадцати из них сыграла главные роли, но ее ни разу не выдвинули в число претенденток на приз за лучшую роль. А Симону, иностранку, предложили с ходу, и это несмотря на то, что она, если верить Луэлле Парсонз, самая настоящая коммунистка! Это нечестно, не переставая твердила себе Мэрилин, ведь из всех фильмов с ее участием лишь картина “Некоторые любят погорячее” имела шанс завоевать “Оскар”.

Этого романа могло и не быть, но Симона все-таки завоевала эту чертову премию, став в одночасье настоящей сенсацией в Голливуде. Решив присудить Симоне премию “Оскар”, Голливуд намеревался укрепить свою репутацию, доказать, что здесь могут оценить настоящее мастерство и способны распознать талант даже в недорогом фильме зарубежного производства, в котором главные роли исполняют иностранцы. Премия, присужденная Симоне, служила также доказательством того, что в Голливуде покончили с маккартизмом, что, несмотря на старания Луэллы Парсонз, Хедды Хоппер, Ронни Рейгана и всех прочих “охотников за ведьмами”, которые заправляют киностудиями, женщина, придерживающаяся в политике левых взглядов и не скрывающая своей приверженности Французской коммунистической партии, все же может добиться успеха. Благодаря Симоне Голливуд мог гордиться собой, и это было видно по тому, с какой радостью люди приветствовали француженку на улице, когда она ходила по магазинам; при появлении Симоны в ресторане или в вестибюле “Беверли-Хиллз” все вставали и аплодировали ей. И хоть бы кто-нибудь сказал доброе слово об игре Мэрилин в фильме “Займемся любовью”. Хотя картина еще не вышла, никто не говорил о ней всерьез, все уже решили, что это очередная бездумная, вульгарная и бездарная дешевка…

Мэрилин видела, что Ив желает ее, несмотря на свою симпатию и привязанность к Артуру. Похоже, даже во Франции порядочные люди считают неприличным ложиться в постель с женами своих лучших друзей, а Ив представлял собой французский вариант порядочного человека.

Поэтому Мэрилин и Ив все время старались сохранять дружескую дистанцию. Она и Симона вместе ходили по магазинам, вместе укладывали волосы, примеряли одежду друг друга, разгуливая по смежным апартаментам в неглиже (а Мэрилин и вообще нагая), — словом, жили как одна большая счастливая семья.

Она плакала, когда Симоне присудили “Оскар”, но это оказалось сущим пустяком по сравнению с тем, что Джек в третий раз отложил свою поездку в Лос-Анджелес. Услышав об этом, Мэрилин просто захлебнулась от рыданий. Она понимала, что у него на то есть причины, — он считал, что Калифорния уже у него в кармане, а вот в восточной части страны пока еще не все поддерживали его. Но она почувствовала себя отвергнутой и восприняла его отказ гораздо тяжелее, чем можно было предположить. И все-таки она еще старалась сдержать свой порыв.

Вскоре Симоне пришлось вернуться в Париж, чтобы начать съемки в новом фильме, а Артур решил лететь в Ирландию, где они с Джоном Хьюстоном намеревались выработать окончательный вариант сценария фильма “Неприкаянные”, оставляя ее, как он выразился, “в руках Ива”. Мало найдется мужей, которые так слепо полагались бы на верность своих жен. И Мэрилин наконец сдалась.

Складывается впечатление, думала она, будто Артур сам хочет , чтобы она завела роман с Ивом. А может, он уже настолько отдалился от нее, что даже не задумывался о ее чувствах, и поэтому не замечал столь явного влечения, которое она и Ив испытывают друг к другу. И все же, оставшись вдвоем в своих смежных бунгало, они не сразу бросились в объятия друг к другу. Это случилось после приема, который устроил у себя дома Дэйвид Селзник. На ужин Мэрилин и Ив явились вместе, держась за руки, чем вызвали изумление на лицах всех присутствующих. Не удивился только Байрон Хольцер, известный в Голливуде холостяк и донжуан, блестящий адвокат, которому не было равных в умении отстаивать интересы своих клиентов. По многим причинам Мэрилин не была е ним в дружеских отношениях. Она случайно услышала, как он сказал кому-то из гостей, что Джо Шенк умирает, уже находится в коматозном состоянии.

При этом известии все в ней перевернулось; она чувствовала себя виноватой. Она знала, что Джо серьезно болен, но каждый раз находила тысячи причин, чтобы отложить свой визит к нему. Во-первых, она не могла видеть больных и умирающих людей; смерть и болезни всегда вызывали в ней ужас. И потом, она не испытывала ни малейшего желания заново воскресить воспоминания о том времени, когда была любовницей Шенка. И все же — когда-то Джо был добр к ней, он очень много сделал для нее в те годы. А она, став знаменитостью, совсем забыла о старике, и теперь ей было стыдно.

— Не может быть, что он в коматозном состоянии, — заплакала она. — Я бы знала об этом!

Произнеся эти слова, Мэрилин тут же поняла, что совершила глупость. Ей многие говорили о болезни Джо. Хольцер был близким другом Шенка. Кроме того, с ним опасно было спорить: он считался грозным оппонентом как в суде, так и в обычных спорах. Он не упустит возможности уколоть ее.

— Чепуха! — громогласно отозвался Хольцер своим мощным голосом, в котором кипела неистовая ярость, и все вокруг замолчали. — Оставь свои лживые слезы для тех, кто тебя не знает, Мэрилин.

Теперь, ввязавшись с Хольцером в перепалку перед публикой, она уже не могла позволить себе отступить. Селзники принадлежали к голливудской аристократии: миссис Селзник была не кто иная, как Дженнифер Джоунс; Дэйвид Селзник поставил фильм “Унесенные ветром”. Поэтому на приеме собрались все те, кто пользовался известностью и имел репутацию в кинобизнесе, и теперь все их внимание было приковано к ней, Хольцеру и Иву Монтану, который стоял в растерянности. Он не знал, кто такой Джо Шенк, да и Хольцера тоже не знал.

— Я должна поехать к Джо, — произнесла она. — Немедленно. Он нуждается во мне.

Хольцер разгорячился.

— Нуждается в тебе? Он без сознания. Он по наивности своей все надеялся, что ты придешь попрощаться с ним, но тебе тогда было наплевать, не так ли? А теперь уже поздно.

Даже официанты, завороженные происходящей на их глазах сценой, как вкопанные остановились с подносами в руках. Мэрилин призвала на помощь все свое актерское мастерство, но все равно не знала, что делать.

— Минутку! — запинаясь, сердито произнесла она; по ее щекам струились слезы. Ив держал ее за руку, пытаясь увести в сторону.

— Нам лучше уйти, chérie , — бормотал он, — нам лучше уйти.

Она высвободила свою руку и посмотрела в лицо Хольцеру.

— Джо понял бы меня, — сказала она.

— Он понял, не волнуйся. Он понял, что тебе на него наплевать. Это и разбило его сердце, черт побери.

— Если ты не хочешь уходить, я уйду один, — предупредил ее Ив, в ужасе от того, что оказался в самом эпицентре скандала. — Это не для меня.

Мэрилин даже не слышала его — вернее, слышала, что он что-то сказал, но не осознала, что именно. Она поняла, что Ив ушел, только когда Дорис Вайдор и Эди Гёц оттащили ее от Хольцера. По ее лицу все еще текли слезы, руки тряслись. Покинутая и одинокая, понимая, что все, без сомнения, были на стороне Хольцера (ведь он принадлежал к старой гвардии), она оттолкнула обеих женщин и выбежала на дорогу.

— Подожди меня, подожди! — кричала Мэрилин.

Она бросилась за Ивом вдогонку, спотыкаясь на высоких каблуках-шпильках. Волосы у нее растрепались, сумочка расстегнулась, и на подъездную аллею Селзников, вымощенную испанской плиткой, выпали ключи, салфетки, пудра и пара тампонов, которые она прихватила с собой на всякий случай. Впереди она видела включенные задние фары машины Ива, которую он взял напрокат, но понимала, что не сможет догнать его. Она кричала громко, насколько хватало сил, затем увидела, как включились тормозные огни, и поняла, что он остановил машину, и тут же почувствовала, что ноги больше не держат ее.

Рывком открыв дверцу машины, она обхватила его руками так стремительно и резко, что разорвала ему рубашку, и с отчаянием стала целовать его в губы, глубоко вонзая свой язык, испуская громкие стоны, скорее напоминавшие вопли, словно ее мучили дикие боли, которые она не в силах вынести.

— Не здесь, — прошептал Ив. — Я не хочу так. — Он завел мотор, и они поехали. Всю дорогу Ив нежным голосом, по-французски, успокаивал ее.

Мэрилин закрыла глаза. Казалось, они уже едут целую вечность, хотя дом Селзников находился от “Бевер-ли-Хиллз” всего в нескольких минутах езды. Ив поставил машину на дороге возле бунгало, где стоянка была запрещена, и, подхватив ее на руки, чуть ли не волоком втащил в дом. Он положил ее на кровать и начал медленно и осторожно раздевать, как будто, дождавшись наконец-то желанного часа, он намеревался насладиться каждой минутой…

26

Она не ожидала, что ее любовная связь с Ивом может вызвать такой громкий скандал, не предполагала, какие могут быть последствия. Широкая публика ни сном ни духом не ведала о ее романе с Джеком — отчасти потому, что Джеку важно было сохранять их отношения в тайне, отчасти потому, что, как она начинала понимать, Кеннеди имели влиятельных друзей в средствах массовой информации по всей стране. А у Ива не было таких покровителей. Он был просто актером и певцом, мужем кинозвезды, которая недавно завоевала “Оскар”. Пресса видела в нем дичь, на которую разрешено охотиться.

Кроме того, в отличие от Джека, Ив трезво рассудил, что его связь с Мэрилин — это верный путь к славе. Он непременно хотел стать звездой Голливуда. Ведь еще много лет назад Морис Шевалье доказал, что француз может добиться в Голливуде положения знаменитого киноактера. Как только стало известно, что он спит с Мэрилин Монро, люди перестали спрашивать: “Кто такой Ив Монтан?”

Что касается самой Мэрилин, она получила то, чего никак не могла добиться от Джека. Они жили с Ивом, словно супруги в браке, только их выдуманная семейная жизнь протекала гладко, без неприятностей и шероховатостей, которые неизбежны в отношениях между настоящими мужем и женой. Монтан был для нее не только прекрасным собеседником — они и спали вместе, и ели вместе, вместе ходили на работу.

Мэрилин с удовольствием подчинялась Иву, а ведь она никогда не слушалась ни одного из своих мужей! Он играл роль — ему это было совсем не трудно, — роль мужа-европейца, который не привык потакать капризам жены, а она охотно согласилась стать послушной кроткой женщиной, которая во всем следует повелениям своего мужа, и даже на работу приходила вовремя! Она готовила для него на маленькой кухоньке в номере Миллеров, а он щедро расточал комплименты ее стараниям. Мэрилин чувствовала себя обновленной, словно ей наконец-то удалось начать новую страницу в своей жизни.

Ее больше не мучили головные боли, менструации протекали почти безболезненно, она принимала очень мало снотворного и тем не менее спала крепко и просыпалась по утрам рано и со свежей головой. Ее беспокоило только одно: они с Ивом никогда не обсуждали свое будущее.

Не желая нарушать безмятежное счастье их совместной жизни, Мэрилин не торопила его с решением, хотя уже поняла, что сам он об этом не заговорит. Ей было известно, что Симона ежедневно звонит Иву и регулярно присылает ему письма. Артур тоже часто звонил ей с другого берега океана, уставшим и отрешенным голосом рассказывая, как продвигается их работа с Хьюстоном. Она понимала, что наступит время, и он вернется, начнется работа над фильмом “Неприкаянные”, и необходимо будет разобраться в происшедшем — но сейчас лучше было об этом не думать, и она, поддаваясь соблазну, забывалась в объятиях Ива.

Кьюкор, воспользовавшись хорошим расположением духа, в котором все это время пребывала Мэрилин, с новой энергией продолжил съемки фильма “Займемся любовью”. У Мэрилин все получалось хорошо и быстро, как ни в одной из ее прежних картин. И это тоже доставляло ей радость. Все складывалось прекрасно, и только одна навязчивая мысль не давала ей покоя: чем скорее закончатся съемки, тем раньше ей и Иву придется посмотреть в глаза реальности.

Она не замечала, что их роман с Ивом получил широкую огласку, а когда поняла это, предпринимать что-либо было уже поздно. В конце концов им с Ивом было не до сплетен в светской хронике или в международной бульварной прессе. Они жили так, словно их от всего мира отделяла стеклянная стена — люди могли их видеть, но докричаться до них было невозможно.

Только Кьюкор, пробив брешь в этой стене, в мягких выражениях предупредил ее, что они играют с огнем.

Она сказала, чтобы он не беспокоился. Она все уладит…

Случилось так, что я оказался с Артуром в одном самолете, когда он возвращался из Ирландии в Калифорнию. Я покинул свое место и сел рядом с ним — мне не хотелось, чтобы он думал, будто я избегаю его, — но почти всю дорогу мы летели молча. Он сидел с отрешенным видом, замкнувшись в себе, что было не похоже на него, — в отличие от многих серьезных писателей он был довольно общительным человеком.

Вместе с нами в Лос-Анджелес по каким-то своим делам летели несколько французских кинодеятелей, и я помню, что мне было неловко перед Артуром, когда они стали передавать друг другу номер “Пари-матч”, где на обложке была помещена фотография целующихся Мэрилин и Монтана — это был страстный поцелуй; снимок, очевидно, был сделан скрытой камерой. Французы весь полет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес только и говорили, что о “Ives et Marilyn” , а Артур, сгорбившись в кресле, пытался не выдать своих страданий. Насколько я мог судить, он был рассержен.

Мы говорили об Ирландии, о Хьюстоне, о фильме “Неприкаянные”. Казалось, в этом фильме весь смысл его жизни. Должно быть, он уже так много сил и времени вложил в свой сценарий, что не вынесет, если фильм не будет снят, словно это единственное, что осталось от его загубленной любви к Мэрилин.

Перекусив в самолете, я задремал, а когда проснулся, то увидел, что Артур смотрит в иллюминатор на ярко-голубое небо, положив на колени крепко сжатые кулаки, так что костяшки пальцев на руках побелели; перед ним стоял поднос с нетронутым обедом. По щекам Артура текли слезы. Освещенные резким солнечным светом из стратосферы, они переливались и блестели на его желтовато-бледной коже.

Я закрыл глаза и притворился спящим, не желая видеть его мучений. Я поступил как трус. Я успокаивал свою совесть, убеждая себя, что ему наверняка не понравится, если я стану выражать свое сочувствие.

Мы прилетели в Лос-Анджелес. Я получил свой багаж в здании аэропорта, вышел на улицу и увидел Артура. Он тоже уже получил багаж и высматривал присланную за ним машину.

— Похоже, меня никто не встречает, — сказал он.

Я предложил подвезти его, и мы поехали к “Беверли-Хиллз”.

— Мне не нравится этот город, — с угрюмой задумчивостью произнес он, глядя в окно машины на бульвар Сепулведа. — В этом городе хорошо тем, кто начинает жизнь, а не завершает ее.

Я не знал, что на это ответить. Дальше мы ехали молча.

— Желаю удачи, — сказал я, когда машина остановилась под знаменитым розовым навесом гостиницы. Миллер едва кивнул мне на прощание, думая, должно быть, о предстоящей встрече с женой.

Следующим утром я случайно встретил Мэрилин в кафетерии. У нее были опухшие глаза, будто она не спала всю ночь. Казалось, вместе с коротким счастьем она потеряла и все свое очарование кинозвезды.

— Ну, как дела? — спросил я ее. — Как Артур?

Она взглянула на меня поверх чашки, которую держала в руке, и передернула плечами.

— Не очень хорошо, — ответила она.

— Мы летели с ним в одном самолете.

— Он сказал мне. Очень благодарен, что ты подвез его. Я должна была заказать для него машину и забыла.

— Что ж, он джентльмен. Вы с ним решили, что делать дальше?

— Думаю, все останется по-прежнему. Пока не разводимся, — ответила она уныло. — А ты что здесь делаешь?

— Съезд будет проводиться в Лос-Анджелесе…

Мэрилин озадаченно посмотрела на меня. На данном этапе ее жизни реальными для нее были только собственные проблемы.

— Ах да, — поняла она наконец. — Съезд. Ну да, конечно. — Она немного повеселела. — Как дела у Джека?

— Нормально. Работает по двадцать четыре часа в сутки. Знаешь, Джеки опять беременна.

— Угу. — Зрачки у Мэрилин сузились. Она быстро переменила тему разговора. — Джек победит на съезде? — спросила она, заговорив на более нейтральную тему.

— Думаю, это вполне вероятно. — Я постучал по деревянной поверхности стойки. — Ты вообще следишь за развитием политических событий?

— По правде говоря, не так внимательно, как мне хотелось бы. — “Это еще мягко сказано”, — подумал я, — если принять во внимание, что она все это время была занята Монтаном.

Я устроился поудобнее и стал рассказывать ей о последних событиях. В начале года Бобби заложил первый камень, объявив, что Джек выставляет свою кандидатуру на предварительных выборах в штате Нью-Хэмпшир, и, поскольку Джек был выходцем из Новой Англии, там он легко набрал нужное количество голосов. Второй камень с грохотом примостился рядом с первым, когда стало известно, что братья Кеннеди перехитрили своих оппонентов, убедив губернатора штата Огайо, хотя и не без труда, поддержать кандидатуру Джека, а это означало, что Джек может направить все свои усилия на борьбу с Хьюбертом Хамфри, чтобы победить его на выборах в штате Висконсин.

Джеку нужно было вырвать у Хамфри убедительную победу в его родном штате и таким образом, выбив Хамфри из борьбы на раннем этапе кампании, приехать на съезд в Лос-Анджелес в качестве основного кандидата на пост президента от демократической партии. В результате длительной, ожесточенной борьбы против Хамфри в партии возможен раскол, и тогда главным кандидатом окажется Саймингтон, которого поддерживает Гарри Трумэн и ветераны партии, или Джонсон, который ведет усердную кампанию в кулуарах сената.

У ног Джека уже плескались волны грязной политики: ходили слухи, что до брака с Джеки он был женат, но скрывал это; что из-за плохого здоровья или из-за его принадлежности к католической вере он не сможет победить на выборах; что он действует по указке Ватикана. “Я беспокоюсь не из-за папы, а из-за папочки”, — едко заметил Гарри Трумэн, злобно насмехаясь над своим старым врагом Джо Кеннеди. В Висконсине бюсты Джорджа Вашингтона на улицах разукрасили красным лаком для ногтей, так что великий президент стал походить на папу Иоанна XXIII. Этот акт следовало понимать как предупреждение народу о том, что может произойти с Америкой, если президентом изберут Джека Кеннеди. Символом президентской кампании Джека Кеннеди был катер РТ—109, и не случайно. Джек и его сторонники, как торпедный катер, с неумолимой скоростью двигались к намеченной цели. Они понимали, что при малейшем промедлении с их стороны вся кампания, как катер, опрокинется и пойдет ко дну.

Я объяснил все это Мэрилин. Она вздохнула и сказала:

— Правда, трудно представить Джека президентом? Таким, как Линкольн?

Я вполне представлял себе Джека на посту президента, хотя вряд ли Джека стоило сравнивать с Линкольном. Я знал, что Линкольн для Мэрилин идеал, но в данном случае ее сравнение было неуместным.

— Он останется все тем же Джеком, — возразил я. — Должность не может изменить человека. Просто благодаря новому положению в человеке проявляется все лучшее или, наоборот, худшее, — но только то, что в нем уже заложено.

— Президент Джон Ф. Кеннеди, — шепотом и как бы удивленно произнесла она. — Здорово звучит.

Мы оба рассмеялись.

— Ну, а ты кем будешь, Дэйвид? — спросила она. — Если он победит.

Я пожал плечами.

— В принципе, мне ничего особенного-то и не надо, — ответил я, но в ее глазах ясно читалось. “Ну да, конечно!” , поэтому я сказал ей правду — Я хочу стать послом при Сент-Джеймсском дворе.

Мой ответ ее озадачил.

— Послом США в Великобритании, — объяснил я. — Это я тебе сказал официальное название.

— Ой, у них там все называется не как у людей. Я не могла понять половину из того, что мне там говорили. Англичане! — неопределенно высказалась она. — Ну и ну! — Должно быть, она вспомнила Оливье. Наморщив нос, Мэрилин спросила: — И ты хочешь там жить?

— Я люблю Англию. И Мария будет довольна. Кроме того, я всегда считал, что это и есть мое предназначение в жизни. Думаю, я буду неплохо выглядеть в бриджах до колен и в шелковых чулках.

Мэрилин рассмеялась.

— Что ж, надеюсь, так все и получится, раз ты этого хочешь. — На ее лице появилось мечтательное выражение. — Как бы мне хотелось помочь чем-нибудь Джеку, — произнесла она.

Я удивленно посмотрел на нее. Единственное, о чем пока еще не сплетничали, так это о связи Джека с Мэрилин. Президентская кампания Джека меньше всего нуждалась в том, чтобы ее рекламировала Мэрилин, если она это имела в виду, или, что еще хуже, чтобы ее видели с ним во время предварительных выборов.

— Когда Джек собирается приехать сюда? — спросила Мэрилин. Она, должно быть, думала, что, пока она строила тут глазки Монтану, ее место в постели Джека не пустовало. Она также, вероятно, сознавала, что звезда Джека с каждым днем сияет все ярче и выше, в то время как ее звезда с неумолимой скоростью падает вниз. Джек стал известен на всю страну, и скоро его должны были объявить кандидатом в президенты от демократической партии, а о ней из-за ее связи с Ивом впервые в жизни пресса отзывалась отрицательно; о новом фильме с ее участием я не слышал пока ничего хорошего.

— В ближайшее время, наверное, не приедет, — ответил я. Я объяснил, что вся основная борьба ведется на Востоке, а не здесь. Джек уже получил заверения калифорнийцев поддержать его кандидатуру благодаря стараниям Бобби и моим тоже. Мы от его имени договорились с губернатором Пэтом Брауном. В каком-то смысле Мэрилин уже опоздала на корабль — вычеркнула себя из главных событий, потому что была очень занята, развлекаясь с Монтаном, а Джек в это время играл свою роль в истории без ее участия. Я хотел сказать ей, чтобы она возвращалась к Миллеру и попыталась спасти то, что еще можно спасти в их семейной жизни, хотел предупредить ее, что ей нет места в будущей жизни Джека — она может только погубить себя, — но, к моему стыду, ничего этого я ей не сказал.

Она взяла мою руку и сжала.

— Джек хоть иногда чувствует, что ему не хватает меня? — спросила она.

— Джек редко скучает по кому бы то ни было, — ответил я. — Он живет сегодняшним днем. Но, конечно, он много говорит о тебе, когда мы бываем с ним вдвоем.

Она на мгновение закрыла глаза. Веки у нее были бледно-голубые, полупрозрачные. Мне показалось, что она похудела — намного больше, чем нужно.

— Тебе, должно быть, нелегко, — заговорила она снова.

Я был удивлен и тронут: и тем, что она сумела понять, как мне трудно — а мне действительно приходилось нелегко, — и тем, как мягко и заботливо она выразила свое сочувствие. Джек много рассказывал мне о своих чувствах к Мэрилин, рассказывал искренне, как мужчина мужчине, даже не замечая, какие сильные — и мучительные — чувства испытываю к ней я и что я завидую ему.

— Да, нелегко, — не стал отрицать я. — Порой.

— Как у тебя дела дома? — спросила Мэрилин. Она редко заводила разговор о Марии. Мне казалось, что Мэрилин инстинктивно догадывалась (и была права), что Мария не испытывает к ней симпатий.

— Неплохо, — ответил я и в общем-то не кривил душой. Наши отношения с Марией нельзя было назвать плохими — они просто не были хорошими .

— Бедный Дэйвид, — вздохнула Мэрилин. Она взяла мою руку в свои ладони. — Хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Проси что хочешь.

— Тебе это не понравится.

— Для тебя это имеет значение?

Она кивнула.

— Да, — ответила она. — Я бы очень хотела сделать тебя счастливым, Дэйвид. Это правда. Но не могу. Я ведь знаю, что ты чувствуешь ко мне.

— Значит, я понапрасну трачу время?

— Наверное. Не знаю. Послушай, Дэйвид, ведь, в принципе, со мною ты стал бы несчастным . Так тебе лучше, поверь мне.

— Извини, но позволь не согласиться с тобой. Так о чем ты хочешь попросить?

Пальцы Мэрилин впились в мою ладонь.

— Я хочу увидеться с Джеком, — сказала она. — Я должна объяснить ему, что произошло. Между мною и Ивом.

Я почувствовал себя несчастнейшим человеком: я сидел рядом с Мэрилин, а она считала себя обязанной оправдываться перед Джеком, которому и дела нет до нее. Однако я, как всегда, проглотил свои боль и обиду — наверное, это и было доказательством того, как сильно я любил Мэрилин, — и мягко напомнил ей, что Джеку нельзя сейчас рисковать, поскольку он вероятный кандидат на пост президента от демократической партии.

— Вам нужно быть осторожными, еще более осторожными, чем прежде. Сейчас пошла серьезная игра.

— Я знаю, что это серьезно, Дэйвид. Я все понимаю — Белый дом и прочее. Но передай ему, что мне нужно поговорить с ним.

Я кивнул. Мы в молчании сидели в маленьком кафетерии на первом этаже гостиницы “Беверли-Хиллз”, где все делали вид, что Мэрилин — самый обычный клиент. Впервые с того самого времени, когда я познакомился с ней на приеме у Чарли Фельдмана в пятьдесят четвертом году, она показалась мне хрупкой и слабой. Обычно она всегда выглядела крепкой, упитанной, до неприличия пышущей здоровьем крупной девушкой, на которой одежда трещит по швам, но в этот раз она была похожа на призрак.

Должно быть, Мэрилин прочитала мои мысли, а может, заметила что-то в моем лице.

— Я знаю, что выгляжу, как дерьмо.

— Я думал не об этом.

— Об этом. Господи, люди всегда говорят, что я слишком толстая. — Она горестно рассмеялась. — Что ж, сейчас обо мне этого не скажешь, не так ли?

— Да нормально ты выглядишь.

— Дэйвид, для тебя я и мертвая буду выглядеть хорошо. — Она чмокнула меня в щеку.

Я проводил Мэрилин до автомобиля, который ждал ее у входа в гостиницу, чтобы отвезти на киностудию. Она шла неровной походкой, тяжело опираясь на мою руку. Перед ней распахнули дверцу, и она заглянула в салон машины.

— Ив всегда ждал меня в машине, — с грустью произнесла она. — Впервые еду на съемки без него.

Она скользнула в полумрак лимузина с темными стеклами, затем закрыла дверцу, опустила стекло и, высунув голову из окна, поцеловала меня.

— Ты настоящий друг, Дэйвид. Надеюсь, ты станешь послом при том дворе, как он там называется. — Она засмеялась. — Пока, — попрощалась она и подняла стекло. Машина тронулась с места.

В тот же день я позвонил Джеку в Ошкош в штате Висконсин. Мне удалось застать его в мотеле, где он остановился. Голос у него был измученный.

— Калифорния! — пробрюзжал он. — Как бы я хотел быть там сейчас. Утром здесь было минус двадцать шесть. Дэйв Пауэрз разбудил меня в пять тридцать, чтобы ехать к мясокомбинату. Мне пришлось стоять там у проходной и обмениваться рукопожатиями с рабочими.

— У тебя измученный голос.

— Неужели? Я сижу здесь, опустив руку в таз с теплой водой, в которой растворили антисептик, — бесплатно принесли из ресторана. Представляешь, что такое пожать полторы тысячи рук, сняв перчатку при температуре минус двадцать шесть! Правая рука у меня вся в царапинах и синяках, я даже не могу вилку держать.

— Сколько голосов ты собрал? Так спросил бы твой отец.

— Немного собрал. Трудно сказать точно. Люди здесь не привыкли улыбаться — наверное, потому, что слишком холодно. Ты не поверишь, Джеки тоже здесь со мной. Она пользуется большим успехом, чем я.

— Охотно верю. А вообще тебе приходится не сладко.

— Ну, ты и сам знаешь, как это бывает… Единственный смешной случай, один-единственный. В Ашленде, там такой собачий холод, что пописать нельзя на улице — яйца отморозишь. Так вот, подходит ко мне парень и спрашивает: “Это правда, что вы родились в рубашке, что ваш отец миллионер и вам ни разу в жизни не приходилось заниматься физическим трудом?” На улице так холодно, что спорить абсолютно не хочется, и я говорю: “Да”. Он протягивает мне руку и говорит: “Я хочу пожать вашу руку, сенатор. Позвольте сказать вам — вы ничего от этого не потеряли!”

Мы оба рассмеялись. От рассказанной шутки Джек немного повеселел: он был одним из немногих общественных деятелей, которые умеют посмеяться над собой.

— Было бы замечательно съездить на несколько дней в Палм-Бич, — сказал он. — Немного оттаять.

— А это возможно?

— Только в том случае, если проиграю. Если выиграю, тогда в ближайшее время не получится. Но я не проиграю. Как там Калифорния?

— Браун поддерживает тебя на все сто процентов. Разумеется, пока ты не начнешь проигрывать на предварительных выборах…

— Это ясно. — Он вздохнул.

— Джек, сегодня утром я виделся с Мэрилин.

— Да? О Боже, как мне хочется, чтобы она сейчас была рядом со мной. Она бы отогрела меня гораздо быстрее, чем бутылка виски.

— Вообще-то она тоже этого хочет. Хочет быть в Висконсине, с тобой.

— Как у нее дела?

— Сейчас у нее тяжелый период.

— А кому сейчас легко?

— Ей очень плохо, Джек, я говорю серьезно.

Последовала долгая пауза; должно быть, он настолько выдохся, что ему трудно было сразу переключиться на несчастья других.

— Что случилось-то? — осторожно спросил он.

— Ты слышал о ее романе с Ивом Монтаном? С певцом из Франции?

— Ну а как же. Джеки постаралась, чтобы я знал все подробности, — ответил он.

— На ее семейной жизни это сказалось не лучшим образом, как ты понимаешь.

— Понимаю, — угрюмо произнес он. “Кто-кто, а уж он-то знает, что это значит”, — подумал я про себя.

— Она боится, что ты тоже сердишься на нее. Что ты не простишь ее.

— О Господи. Мэрилин не из тех женщин, что сидят дома и занимаются рукоделием или стряпают для своих мужей. Если ты хочешь, чтобы она принадлежала только тебе, ей нужно уделять много времени, а у меня его нет. Наверное, у Миллера тоже нет для нее времени, несчастный мужик… Передай ей, что я простил ее. Нет, лучше скажи, что мне не за что ее прощать.

— Думаю, она предпочла бы услышать это от тебя самого.

Он опять замолчал.

— Это будет сложновато, — ответил он. — Джеки повсюду ездит со мной. Сейчас я один, потому что она принимает ванну, но я не хочу, чтобы Мэрилин начала звонить мне в любое время дня и ночи. А с нее станется.

— Тогда сам позвони ей. Она в отчаянии, Джек.

— Я и забыл, что ты у нас сентиментальный, Дэйвид. Поэтому ты никогда не станешь настоящим политиком. — Джек говорил отрывисто, с раздражением в голосе, как его отец. Должно быть, он почувствовал это — и сразу извинился. — Прости, — сказал он. — У меня был длинный, тяжелый день. Если б ты был здесь, ты бы и сам понял.

— Да я понимаю. И не обижаюсь. Слушай, Джек, ты победишь. Это самое главное. Но ты все же позвони ей.

— Передай, что я позвоню ей завтра в полдень, по их времени, хорошо? — проговорил он быстро. На другом конце провода послышался какой-то шум. — Вот и Джеки пришла, — бодро сказал Джек. — Она передает тебе привет, Дэйвид.

— Ты ей тоже передай от меня. Скажи, что здесь очень тепло. Плюс двадцать один.

— Джеки, Дэйвид говорит, что в Лос-Анджелесе плюс двадцать один. — Он говорил оживленно, несколько более оживленно, чем следовало. “Умная женщина наверняка распознает в таком тоне неискренность, — подумал я. — Однако Джеки давно уже привыкла к подобным вещам”.

Я не слышал, что ответила ему Джеки, но в голосе Джека почувствовалась напряженность, и я подумал, что, возможно, он не заметил, как Джеки появилась в комнате, когда мы обсуждали проблемы Мэрилин.

— Да, так вот, Дэйвид, — продолжал он, — нужно организовать в Голливуде комитет, куда входили бы одни знаменитости. — Его голос снова зазвучал твердо, словно разговор о политике сразу же возродил его силы и уверенность в себе. — В этом нам может помочь Фрэнк. Он сумеет привлечь влиятельных и знаменитых людей.

— Я уже разговаривал с ним.

— Хорошо. — Он помолчал, а когда заговорил снова, в его голосе слышались властные нотки, как у его отца. — Но он не должен стать председателем этого комитета, Дэйвид. Будь с ним тактичен, но тверд. Фрэнк мне нравится, ты знаешь это. Он хороший парень, но друзья у него…

— А у нас друзья лучше, что ли, Джек?

Он расхохотался. У него был очень заразительный смех. Никто не мог сохранять серьезность, слушая, как он хохочет, а уж я тем более.

— Да, ты прав, Дэйвид. Тебе нужно было родиться ирландцем, — сказал он.

В устах Джека это была высшая похвала. Я попрощался, оставляя его на попечение Джеки, и затем позвонил на киностудию и сообщил Мэрилин, что она прощена.

В Висконсине, по крайней мере, ей даровано прощение.

Джек победил на предварительных выборах в Висконсине, но это была не та триумфальная победа, на которую он рассчитывал, и он был взбешен. Кандидатура Джека прошла в шести избирательных округах из десяти. Он набрал больше голосов, чем Хамфри, то есть победил в штате, который, по сути, считался родным штатом его соперника. Однако за Джека проголосовали в основном жители избирательных округов с католическим населением. В тех округах, где преобладали протестанты, победил Хамфри.

Отец Джека заставил меня бросить все свои дела. Джеку нужна была моя помощь. Было очевидно, что сейчас наступил решающий момент. Если Джек проиграет в штате Западная Виргиния — аграрном районе с отсталым протестантским населением, — то это утвердит всех политических деятелей партии во мнении, что на президентских выборах 1960 года у католика шансов победить не больше, чем их было у Альфреда Смита в 1928 году. Разговаривая со мной по телефону, посол особенно долго и убедительно распространялся на эту тему. Сам он в это время отсиживался в Палм-Бич, опасаясь навредить Джеку.

— Обработай всех влиятельных и известных протестантов, каких только можно, и убеди их поддержать Джека, — рявкнул он. — Кто самый влиятельный протестант в Нью-Йорке?

— Архиепископ англиканской церкви.

— И с ним поговори. И с деканом богословского факультета Гарвардского университета. И с этим, как его, Нибуром, и со всеми протестантскими богословами. “Протестанты голосуют за Кеннеди” — об этом должна знать вся страна, и как можно скорее.

— По-моему, это устроить труднее, чем кампанию “Евреи голосуют за Кеннеди”.

— Да что с тобой, Дэйвид, в самом-то деле? Джек уже заручился поддержкой этих чертовых евреев!

После разговора с Джо я засел за телефон, охваченный лихорадкой кризисной ситуации, и стал убеждать видных протестантских священников, что свобода вероисповедания в штате Западная Виргиния в опасности. И мне это удалось. В ходе теледебатов с Хамфри — и что гораздо важнее, с несговорчивыми протестантскими священниками Западной Виргинии — Джек обеспечил себе место главного кандидата на президентский пост от демократической партии. Хамфри пропал с политической арены вслед за Линдоном Джонсоном и Стью Саймингтоном, которые побоялись состязаться с Джеком на предварительных выборах.

Ив Монтан вернулся во Францию национальным героем. Мэрилин Монро была всемирно признанная богиня секса, и соотечественники Монтана в пылу национальной гордости считали, что ее любовником достоин быть только француз.

К счастью для Мэрилин, скоро начинались съемки фильма “Неприкаянные”. Я говорю “к счастью” потому, что в нем она снималась вместе с Кларком Гейблом, и это по крайней мере помогло ей забыть о Монтане, и еще потому, что у нее появилась реальная возможность стать серьезной актрисой, а это по-прежнему было для нее очень важно.

Но новая работа сулила и сложности. Фильм предполагалось снимать в Неваде, а это означало, что Мэрилин долгие недели придется проводить там вместе с мужем — с мужем, которого она предала, которого считала виновником всех своих бед, к которому чувствовала только злость и обиду.

27

Я выкроил несколько свободных дней и уехал с Марией отдохнуть в Ки-Бискейн. Из Палм-Бич мне позвонил Джо Кеннеди. После нашего последнего разговора прошла неделя. Джо говорил так, словно бился в истерике, и на мгновение я предположил, что с ним случился, как говорят французы, “un coup de vieux” , то есть что он неожиданно впал в старческий маразм.

— Ты должен убрать ее куда-нибудь, чтобы она не мозолила глаза, — сказал он. — Увези ее в Нью-Йорк.

— Кого?

— Как ты думаешь, кого, черт возьми? Мэрилин Монро!

— Мэрилин? А в чем дело?

— Она приехала сюда, поселилась в гостинице “Брейкерс” и позвонила Джеку. Он сейчас поехал к ней.

Я попытался осмыслить услышанное, но мой мозг отказывался понимать, как такое вообще могло произойти.

— Неужели она поселилась в гостинице под своим именем? — спросил я, вознося к небу молитвы, чтобы это было не так.

— Нет. Но ее же любой может узнать. В этом проклятом месте полно журналистов. Ты же, наверное, соображаешь, что для Джека это будет катастрофа?

Казалось, Джо считает, будто это моя вина, но я знал, что он в присущей ему манере просто выплескивает свой гнев на первого, кто попался под руку.

— А где Джеки?

— Слава Богу, в Вашингтоне. Отдыхает. Так врачи приказали. Джек прилетел сюда на пару дней, погреться на солнышке. Эта женщина, что — сумасшедшая ?

На этот вопрос трудно было ответить сразу.

— Она очень импульсивная, — сказал я.

— Импульсивная, черт бы ее побрал! Джеку пора бы научиться держать в узде своих женщин. Я сказал ему об этом, прямо так и сказал.

Мне хотелось напомнить Джо Кеннеди, что Глория Свенсон тоже водила его , как водят бычка за кольцо, продетое через нос, но сейчас об этом лучше было умолчать.

Как и большинство людей, Джо не Церемонился с чувствами других, хотя для себя всегда находил оправдание.

— Что ж, — сказал я. — Никто кроме Джека не решит эту проблему. В конце концов, Мэрилин приехала, чтобы увидеться именно с ним.

— Нет. По-моему, она собирается встретиться и со мной. Сейчас же приходи к нам. Мы попали в настоящую переделку.

Я был согласен с ним. Мария переодевалась к обеду. Мы договорились с ее друзьями пообедать в клубе “Эверглэйдз”. Я извинился перед ней, сообщив, что не пойду в клуб.

— Право же, Дэйвид! — воскликнула она. — Если бы я не знала тебя так хорошо, то запросто предположила бы, что ты завел любовницу.

— Звонил Джо Кеннеди, — объяснил я. — У него опять проблемы.

— Я все понимаю, дорогой. Супруги Д'Соуза очень расстроятся, что тебя не будет, ну ничего. Сделай одолжение, застегни эти крючки и можешь идти.

Я подошел к ней сзади и стал застегивать на платье крошечные крючки. Только на нарядах, сшитых у знаменитых французских модельеров, бывают такие почти невидимые глазу петли и крючки, а модельеры очень любили шить наряды для Марии: богатая заказчица, к тому же с прекрасной фигурой. Д'Соуза был миллионер из Бразилии; его хобби — женщины и поло. Я не испытывал сожаления по поводу того, что мне не придется пообедать с ним. Марии нравились такие обеды, а мне нет.

— А что, Джек приехал? — спросила она.

Я кивнул.

— Передай, пусть заходит в гости, — сказала она, когда я наконец закончил застегивать крючки. — Я слышала, их роман с Мэрилин Монро продолжается? Это правда?

— Насколько я знаю, нет.

— Хорошо, что у тебя нет любовницы, мой милый Дэйвид. Ты совсем не умеешь лгать.

Как я и думал, посол находился в своем “стойле для быка”. Так он называл огороженную забором площадку, где он обычно загорал. Здесь он мог сидеть голым, читать газеты, разговаривать по телефону, надев только соломенную шляпу, чтобы солнце не слепило глаза. Джо Кеннеди ужасно боялся, чтобы у него не сошел загар: ненавидел бледную кожу и очень заботился о своем здоровье. Он твердо верил, что загорать нужно только в голом виде, так как, по его мнению, загар — это лучшее средство от всех болезней. Никто, даже его дети, не имел права нарушать его покой, когда он загорал. Однако он не прочь был, чтобы его в этом уединенном местечке у бассейна навещали женщины, и он всякий раз пытался склонить к этому подруг своих дочерей и сыновей, и многие не отказывались. Никто не знал, сколько конкретно молодых представительниц высших слоев общества получили первые уроки полового воспитания, втирая крем для загара в голое тело посла Джозефа П.Кеннеди, однако их число было значительным, и сыновья Джо частенько шутили по этому поводу, хотя и завидовали отцу.

Я не поверил своим глазам, увидев возле бассейна рядом с Джо Джека и Мэрилин. Они о чем-то дружелюбно беседовали. Джо, слава Богу, был в плавках. Джек был одет в белые парусиновые брюки и синюю тенниску. Вид у него был усталый, он похудел. На Мэрилин было белое пляжное платье с открытыми плечами. Волосы она убрала под шарф, надела темные очки — так она обычно меняла свою внешность, чтобы ее не узнали. Все трое громко хохотали. Было очевидно, что Джо уже успокоился.

— Привет, Дэйвид, — весело поздоровалась Мэрилин. — Я поцеловал ее в щеку и сел. — Мне приходилось видеть тебя только в респектабельном костюме. А спортивная одежда тебе к лицу.

Джо вовсю старался очаровать Мэрилин — он всегда вел себя так в присутствии красивых женщин. Джо рассказывал о том времени, когда был владельцем киностудии, и ему удалось рассмешить Мэрилин до слез. Своим появлением я прервал его рассказ. Глубокое круглое декольте едва прикрывало груди Мэрилин, и я заметил, что посол не сводит с них глаз.

— Я рассказываю Мэрилин о прежних временах, Дэйвид, — объяснил он.

— Ах, это так смешно, господин посол! — воскликнула Мэрилин своим журчащим задыхающимся голоском, голоском Шугар Кейн из кинофильма “Некоторые любят погорячее”.

— Зовите меня Джо, — поправил он Мэрилин и, наклонившись вперед, похлопал ее по коленке.

— Джо, — повторила она и снова хихикнула. В Джеке не чувствовалось напряженности, словно его совсем не волновало то, что в любой момент может разразиться публичный скандал по поводу его связи с замужней кинозвездой и его не выдвинут кандидатом в президенты. Он сидел, обхватив рукой плечи Мэрилин, едва касаясь пальцами обнаженной части ее груди, и держался так, словно эта женщина была его собственностью. Вероятно, Мэрилин не составило труда отвлечь его от благих намерений, с которыми он пришел к ней в “Брейкерс”. Ни у кого больше не возникало мысли отправить Мэрилин в Нью-Йорк ближайшим самолетом, а еще лучше — отправить ее на их семейном самолете “Каролина”. Даже Джо, который в политике всегда был реалистом, выбросил эту затею из головы.

— Значит, проблема возможной огласки благополучно решена? — спросил я, чувствуя, что я здесь как бы лишний.

— Джек без каких-либо осложнений забрал Мэрилин из гостиницы, — ответил Джо. — Кажется, там ее никто не узнал. Может, тебе и следует переговорить с владельцем гостиницы, Дэйвид, но вообще-то его работники умеют держать язык за зубами.

“Джо это хорошо известно, — подумал я. — За многие годы он, очевидно, не раз имел возможность убедиться в дипломатичном поведении персонала “Брейкерс”.

— Я пробуду здесь только еще один день, — сообщила мне Мэрилин. — Джек отвезет меня в Нью-Йорк на своем самолете. — Она опять хихикнула. — Как замечательно проводить время в кругу семьи, у которой есть свой самолет. — Рядом с Мэрилин стояло ведерко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского; в руке она держала бокал. По распоряжению посла в доме никогда не подавались спиртные напитки до захода солнца, но для Мэрилин он сделал исключение. Я встал и налил себе бокал. Это было шампанское “Дом Периньон” — ради такой знаменитой гостьи посол не поскупился.

— Я все улажу в “Брейкерс”, — сказал я Джеку. — Советую вам держаться подальше от пляжа и ресторанов. Там всегда полно журналистов. Сделай заявление, что ты простудился и отлеживаешься в постели. Когда об этом станет известно, тебя оставят в покое. Журналисты успокоятся и уйдут загорать. Они, наверное, не меньше тебя намерзлись в Висконсине и Западной Виргинии. Они будут рады, что у них появилась возможность погреться на солнышке, не думая о делах.

Джек внимательно посмотрел на меня, как бы говоря: “Если ты такой умный, то почему же не работаешь на меня?” , затем ушел, чтобы отдать необходимые распоряжения. Я не сомневался, что вся армия журналистов, приставленная к нему, вскоре будет загорать на пляже или возле бассейнов, попивая ром, и, если Мэрилин по-прежнему будет прятать волосы под шарфом, никто и не узнает, что она была в гостях у Джека.

Мэрилин не сводила с Джо восхищенных глаз, а тот самодовольно красовался перед ней. “Конечно, она в совершенстве владеет мастерством завлекать пожилых мужчин”, — подумал я, вспомнив Джо Шенка.

— Я рад за тебя. Ты выглядишь великолепно, — сказал я ей. — Когда мы виделись с тобой в последний раз, ты сильно хандрила.

— Знаю, Дэйвид, милый.

— Это Джек ее приободрил, — с гордостью произнес его отец. — Ведь так, дорогая?

— Угу, — кивнула Мэрилин. Темные очки скрывали ее глаза, но я был уверен, что зрачки у нее расширены. Я не умалял заслуги Джека, но ее хорошее настроение скорее объяснялось тем, что она наверняка с самого Нью-Йорка пичкала себя таблетками — какими-нибудь возбуждающими средствами.

Как бы в подтверждение моих мыслей она раскрыла свою сумочку, вытащила одну ярко-полосатую капсулу — должно быть, их в сумочке было немало; я слышал, как они перекатываются на дне, — и, положив ее в рот, запила шампанским.

— У меня сенная лихорадка, — весело объяснила она, подмигнув мне.

— Наверное, из-за этих проклятых цветов, — отозвался Джо, как бы принимая ее объяснение. Бассейн у Кеннеди был не очень шикарный (в Голливуде есть и получше), но вокруг него росли цветущие кусты, и, поскольку посол не любил, чтобы садовники работали, когда он загорает, кусты эти сильно разрослись.

— Я первый раз во Флориде, — сказала Мэрилин.

— Вам следует почаще приезжать сюда. — Джо улыбнулся ей обжигающе откровенной улыбкой.

— Это было бы замечательно наведываться сюда время от времени.

Джо расхохотался.

— Видишь, Дэйвид, я старею. Несколько лет назад она сказала бы, что не отказалась бы бывать здесь каждый день! — Он опять положил руку на колено Мэрилин, и на этот раз не убрал ее. Коричневые от загара пальцы, короткие и как бы затупленные на концах, впились в ее бледную нежную кожу. Мне почему-то было противно видеть это, но Мэрилин, казалось, не возражала и даже делала вид, что не замечает руки Джо. Она словно парила на каком-то искрящемся облаке, частично, должно быть, под воздействием таблеток — я был уверен в этом. Но ее также возбуждало и рискованное приключение, в которое она пустилась, — ей вот захотелось улететь из Лос-Анджелеса (и от своего мужа) в Палм-Бич, и она так и поступила.

Как ребенок, которому еще непонятны важные дела взрослых, Мэрилин расшалилась в самый разгар президентской кампании. Джек сознавал, что своим ребячеством она может навредить ему, но он любил рискованные игры: ему доставляло удовольствие встречаться тайно, по ночам и т.п.

Вернулся Джек. Он отдал нужные распоряжения и теперь окончательно успокоился.

— Все в порядке, — сказал он. — У меня простуда, объявлено официально. Дамы и господа, служащие прессе, возвращаются в свои гостиницы на заслуженный отдых. Премного благодарен, Дэйвид. Ты опять оказал мне неоценимую услугу. Пойдем, Мэрилин.

Она мило надула губки — ни у кого это не получалось так соблазнительно, как у нее.

— Я только начала входить во вкус, — сказала она, подмигивая послу.

“Что бы ни случилось, — подумал я, — с этого времени у Мэрилин есть союзник в семье Кеннеди, и, возможно, самый важный союзник”.

— Нельзя тратить такой день на старика, — галантно пошутил Джо.

Мэрилин, пошатываясь, встала, наклонилась к нему и поцеловала в лоб.

— У меня не было отца. С сегодняшнего дня я буду считать вас своим отцом, — нежно проговорила она.

— Заходите в гости, — сказал он. — И позаботьтесь о Джеке. Ему нужно отдохнуть и немного поправиться.

Мне это напутствие было хорошо известно. Во время предвыборных кампаний Джек частенько забывал поесть, и посол поручал нескольким старым работникам из команды Джека — Дэйву Пауэрзу, Джо Гаргэну и в первую очередь Бум-Буму Риэрдону — заботиться о том, чтобы Джек был вовремя накормлен. Так было всегда, со времен самой первой избирательной кампании Джека, когда он прокладывал себе дорогу в конгресс.

Чуть покачиваясь на высоких каблуках, Мэрилин обхватила Джека руками, как бы защищая его.

— Он в надежных руках, — сказала она, хихикнув, давая понять Джо, что позаботится не только об отдыхе и питании его сына.

— Да, — ухмыльнулся посол. — Это уж точно.

Мэрилин подошла ко мне и поцеловала на прощание. При этом она слегка покраснела, и меня охватила радость.

Они ушли. Мы с послом некоторое время сидели молча. Я закурил сигару.

— Джек — везучий парень, — наконец заговорил он.

— Не спорю. Однако он играет с огнем.

— Это верно.

— Ты уже больше не беспокоишься?

— Конечно, беспокоюсь. Я беспокоился, когда он пошел служить во флот и вызвался добровольцем на этот чертов торпедный катер, но я ведь не мешал ему, не так ли? Он не может жить не рискуя, и тут уж ничего не поделаешь. Как бы там ни было, ты, как всегда, нашел решение, Дэйвид, поэтому пусть развлекается.

— Рискуя при этом не стать президентом?

— Ох, Дэйвид, не неси чепуху! Если даже Джек и проиграет на выборах — а он не проиграет, — это случится не потому, что он провел несколько послеобеденных часов в обществе Мэрилин Монро, ну и везет же парню. Это будет означать, что Никсон оказался сильнее и умнее, чем я о нем думаю. — Джо наклонился ко мне, улыбаясь, — это не предвещало ничего хорошего. — Знаешь, почему ты так беспокоишься, Дэйвид? — спросил он.

— Не сомневаюсь, ты откроешь мне глаза.

— Не строй из себя умника, Дэйвид. Мы с тобой слишком давно знаем друг друга. Вся беда в том, что ты хочешь ее, ведь так? У тебя это на лице написано. Я вижу, как ты смотришь на нее.

— Что ж, не у меня одного такое желание. Вполне вероятно что сто миллионов мужчин Америки тоже этого хотят.

— Да, но ты — совсем другое дело. Между тобой и Мэрилин что-то происходит. Это проскальзывает в ее взгляде, когда она смотрит на тебя, Дэйвид. Такой взгляд появляется у женщины, когда она смотрит на мужчину, у которого была возможность переспать с ней, но он не переспал. Так и было?

— Ничего не было, Джо, — ответил я, испытывая неловкость. — Мы с Мэрилин просто друзья, и это все.

— Врешь, было! — Он лег на спину и закрыл глаза, подставив свое лицо под лучи солнца. — Ну и дурак, — произнес он до странного мягким тоном. — Тебе следовало переспать с ней, Дэйвид, раз у тебя была такая возможность. Я по своему опыту знаю, что гораздо выгоднее переспать с женщиной, которую желаешь. Это чревато меньшими проблемами, чем если ты откажешь себе в этом… Джек не стал бы возражать. Она уважала бы тебя больше. Ты бы вырос в собственных глазах. И уже не держал бы зла на Джека.

— Я не держу зла на Джека. Тут ты не прав.

Он продолжал лежать с закрытыми глазами.

— Я прав, — тихо сказал он. — Но я знаю, ты ничего не станешь предпринимать, и потому я спокоен. — Он помолчал. — И все же подумай об этом. Мы с тобой старые друзья, поэтому я говорю тебе в открытую: не предпринимай ничего, что могло бы повредить Джеку, только потому, что он спит с Мэрилин, а ты не смог переспать с ней. Это будет несправедливо по отношению к нему.

— Обещаю тебе, что не буду этого делать.

Джо протянул мне руку, и я пожал ее. Его рука была намазана кремом для загара, поэтому мне пришлось вытереть свою ладонь о салфетку.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Если Джека изберут, ты будешь работать у него? — спросил Джо после долгого молчания.

— Я еще толком не думал об этом.

Он бросил на меня тяжелый взгляд.

— Не надо врать, Дэйвид, — произнес он.

Мне никогда не удавалось скрыть что-либо от Джо, да и вообще это удавалось немногим. Кроме того, Джо явно хотел выяснить, каковы мои устремления.

— Я не отказался бы от должности посла, — сказал я, как бы между прочим.

Он фыркнул.

— Ты пожалеешь об этом, — проговорил он. — Нужно потратить целое состояние, чтобы работать на таком посту не кое-как, а с блеском. Я знаю, что говорю. Наше проклятое правительство ни за что не хочет платить, — тебе придется содержать целую кучу нахлебников… У тебя будет много обязанностей и никакой власти. Президент и госдепартамент будут постоянно диктовать тебе, что делать. В какой стране ты хочешь быть послом?

— В Великобритании.

Лицо Джо было непроницаемым.

— Это важный пост, — согласился он небрежно. — Лондон, ну и еще, может быть, Париж. Ну и разумеется, в настоящий момент Москва — тоже ответственный участок, но в Москву обычно направляют профессиональных дипломатов… Да и потом, кто захочет торчать в Москве два-три года?

— Я нет.

— Вот видишь.

Интересно, что пытался выяснить Джо, думал я. Соглашусь ли я быть послом в каком-нибудь государстве меньшего значения? Правильно ли я поступил, что раскрыл ему свои карты? Однако рано или поздно, говорил я себе, я все равно должен был сделать какой-то шаг, а сказать о своем желании Джо — это все равно что сказать о нем Джеку, Кроме того, Джо считал бы себя жестоко оскорбленным в самых лучших чувствах, если бы я, не предупредив его, попросил Джека назначить меня на должность, которую когда-то занимал сам Джо. Нет, я поступил верно, решил я и больше пока не стал думать об этом.

Несколько минут мы сидели молча, не чувствуя при этом неловкости: посол принимал солнечные ванны, я прятался от горячих лучей под широкополой летней шляпой.

— Знаешь, она ведь позвонила ему сюда, — прервал молчание Джо.

— Мэрилин? Позвонила сюда ?

— Как ты думаешь, откуда она узнала номер телефона?

Я задумался. Номера телефонов в домах семьи Кеннеди по вполне понятным причинам не были указаны в справочниках, и к тому же их регулярно меняли. Джо прекрасно понимал, какие осложнения может вызвать телефонный звонок, особенно если женщина звонит домой мужчине.

— Или она увидела его на столе у Джека, или он сам дал ей этот номер. Другого объяснения я не могу придумать. Кто еще мог дать?

— Гм. — Джо открыл один глаз, ярко-голубой, словно льдинка, и посмотрел на меня. — Мэрилин и Джек часто общаются? Я имею в виду по телефону?

— Довольно часто. В основном звонит она. Она частенько звонит по ночам. Когда не может уснуть, начинает всем названивать. И Джеку, наверное, звонит.

Джо задумался над услышанным.

— Я с ужасом думаю о том, что, возможно, ее телефоны прослушиваются.

— Я тоже думал об этом, но Джек считает, что волноваться не стоит.

Джо о чем-то размышлял про себя.

— Я чуть было не попросил Гувера, чтобы он распорядился проверить ее телефоны, так, на всякий случай, но потом решил, что не стоит давать этому старому придурку информацию, которой у него нет.

— А ты уверен, что у него нет такой информации?

Джо засмеялся.

— Может, ты и прав. Ну и черт с ним. Даже если он и знает, какая ему от этого польза? Девицы Джека, Бог ты мой! Если ФБР решило завести на каждую из них досье, нам стоит приобрести акции той компании, которая продает им шкафы для картотек! — Джо посмотрел на часы и перевернулся на живот — он загорал точно по часам. Впрочем, у него вся жизнь была расписана по часам. — Ты останешься у нас обедать?

Я выразил согласие.

— Кстати, раз уж вы с Мэрилин такие друзья, поговори с ней. Просто скажи, что одним неосторожным словом и корабль можно пустить ко дну, хорошо? А Гувера мы не будем вовлекать в это дело, как ты считаешь?

— Конечно, — ответил я. Разумеется, не стоило привлекать внимание Гувера к любовным похождениям Джека.

— Вам оказана большая честь, Киркпатрик, — сказал Толсон, спускаясь с Киркпатриком по лестнице. — Будет, что порассказать детям.

У Киркпатрика не было детей, но он не стал поправлять Толсона. Разумеется, быть приглашенным домой к директору ФБР — великая честь для него, хотя он был несколько разочарован. Киркпатрик не ожидал, что Гувер живет в таком маленьком обшарпанном домишке. Все стены в комнатах были увешаны вставленными в рамки фотографиями, на которых Гувер был запечатлен в компании различных знаменитостей, начиная со спортсменов и кончая политическими деятелями.

Киркпатрик не мог понять, почему его ведут в подвал, но очень скоро все прояснилось. Толсон открыл дверь на нижней площадке лестницы и завел его в небольшой тускло освещенный рабочий кабинет, а может, это была игровая комната. В дальнем конце помещения Киркпатрик увидел небольшой бар с четырьмя высокими табуретами, у стены напротив двери — газовый камин. Вся мебель массивная, по-мужски грубая: пара винных бочек, приспособленных под стулья, большой кожаный диван, маленький столик с обитой зеленым сукном крышкой, которую, очевидно, сняли с карточного стола.

Но главной достопримечательностью здесь были стены. Они сразу бросались в глаза, как, очевидно, и было задумано. От пола до потолка стены были увешаны “соблазнительными” фотографиями и рисунками, вырезанными из журналов “Эсквайр”, “Плейбой” и других им подобных. Куда ни кинь взгляд, отовсюду на Киркпатрика смотрели девочки Варгаса и Петти, фотомодели из “Плейбоя”, демонстрирующие груди и ягодицы или задирающие вверх невероятно стройные ножки в зазывающих туфлях-лодочках на высоких каблуках-шпильках с надписью “Хочу”. Кто-то аккуратно вырезал эти фотографии из журналов, наклеивал на стены, затем покрывал лаком.

Еще большее, чем от “стенной живописи”, изумление Киркпатрик испытал при виде директора ФБР, стоявшего за стойкой бара на фоне зеркальной панели. На панели была изображена обнаженная женская фигура с шикарными формами, творившая нечто крайне неприличное с лебедем. По одну сторону от зеркала с картиной Киркпатрик увидел коллекцию шерифских звезд (как ему показалось, крупнейшую в мире), по другую — деревянную табличку с узорами в народном стиле. Надпись на табличке гласила: “Хогтаунский клуб любителей выпить и пострелять — пей всю ночь, мочись до утра!”. Над головой Гувера вверх дном висели бокалы, высокие пивные и обычные кружки. В представлении Киркпатрика так должен был выглядеть бар в доме отдыха “Элкс клаб”, хотя надо заметить, что Киркпатрик, выросший в католической семье среднего сословия в Данбери (штат Коннектикут) и попавший в ФБР по окончании юридического факультета Фордхэмского университета, никогда не бывал в таком доме отдыха.

— Добро пожаловать, — важно поприветствовал Гувер Киркпатрика.

Киркпатрик сел на табурет у стойки бара, чувствуя себя неловко в этой странно оформленной комнате. Его взгляд уперся в рычаг автомата для розлива пива в форме женских ножек; на полированном красном дереве поверхности стойки лежали подносы с комиксами из “Плейбоя”.

— Что будете пить? — спросил Гувер, изображая радушного хозяина. Однако это ему не вполне удавалось.

Киркпатрик пил мало, поэтому назвал первое, что пришло в голову.

— Если можно, виски с водой.

Гувер налил ему виски, затем, намешав два коктейля для себя и Толсона, стал с удивительной ловкостью нарезать дольками фрукты и накалывать на пластмассовые зубочистки вишенки, пропитанные ликером.

Прямо над головой у Киркпатрика висели несколько пар боксерских перчаток с автографами чемпионов мира по боксу в тяжелом весе. Из-за стойки бара до Киркпатрика доносилось тихое пение Синатры. Это его несколько удивило. Какое нелепое совпадение, подумал он; выходит, директору нравится, как поет Синатра, а ведь Киркпатрик уже много лет по указанию Гувера прослушивает телефоны певца, как, впрочем, и телефоны Филлиса Магуайра, Питера Лофорда и многих других знаменитостей шоу-бизнеса, чья личная жизнь, политические убеждения и связи с мафией интересовали ФБР.

Случилось так, что Киркпатрик стал в ФБР “специалистом по шоу-бизнесу”, хотя в общем-то он просто выполнял порученные ему задания; он даже ежедневно просматривал газеты и журналы, пишущие о кино и эстраде, чтобы знать, чем занимаются и где находятся в данный момент его “подопечные”. Киркпатрик был поражен, когда узнал, что большинство прославленных деятелей Голливуда находятся под наблюдением. Но еще больше он был изумлен, узнав, что многие знаменитости, в том числе Рональд Рейган, Джон Уэйн, представители администрации киностудий, продюсеры (например, Сесил Б. де Милль) являются осведомителями ФБР. Менеджеры доносили на своих клиентов, актеры — на своих партнеров по фильмам, а также на их жен или мужей или бывших жен и мужей, заправилы киностудий снабжали ФБР информацией о своих подчиненных, писатели доносили на всех подряд.

Киркпатрик считал, что не этим следует заниматься правоохранительным органам — во всяком случае, когда он поступал на службу в ФБР, он мечтал совсем об ином. Он многое отдал бы, чтобы ему позволили с оружием в руках ворваться к преступнику и арестовать его. Но сейчас карьера Киркпатрика была на взлете, а значит, жаловаться ему не на что.

— Вы следите за политикой? — спросил Гувер.

“Интересно, к чему он клонит”, — насторожился Киркпатрик.

— Ну то есть вы регулярно читаете “Вашингтон пост”, “Нью-Йорк таймс”? — вступил в разговор Толсон, не дожидаясь его ответа. Вообще-то Киркпатрику чаще приходилось читать “Голливуд репортер” и “Верайети”, учитывая его специализацию, однако он счел нужным согласно кивнуть — в ФБР газеты “Вашингтон пост” и “Нью-Йорк таймс” имели такое же значение, как “Правда” в России.

— Это хорошо! — одобрительно отозвался Гувер. — Надо знать, что происходит в стране и в мире.

— А еще надо уметь читать между строк, — добавил Толсон. — Чтобы отличать правдивую информацию от коммунистической пропаганды.

Гувер кивнул.

— Это верно. Золотые слова, господин Толсон. — Он повернулся к Киркпатрику. — Раз вы следите за событиями, от вашего внимания, должно быть, не ускользнуло то, что сенатор Кеннеди — главный кандидат в президенты от демократической партии?

— Так точно, сэр.

— Прискорбно, — мрачно произнес Гувер, — что такой наглый, аморальный молодой человек, как сенатор Кеннеди, может стать президентом нашей страны… Одного этого почти достаточно, чтобы потерять веру в демократию.

— Вы думаете, его выдвинут, сэр?

— Вне всякого сомнения, — ответил директор. — Кеннеди победит, помяните мое слово. Бедняга Хамфри всего лишь сентиментальный человечек, который стремится помогать всем подряд. К тому же он либерал, если вообще не отъявленный марксист. Ему бесполезно состязаться с Кеннеди. Саймингтон не стал бороться по-настоящему. А Джонсон, похоже, по ошибке решил, что президентов назначает сенат. — Он вздохнул.

— Но ведь еще будут выборы, сэр?

— Да, — ответил Гувер, — вот именно. Вице-президент Никсон будет бороться отчаянно, это грозный соперник. Конечно, у него тоже есть свои проблемы, не так ли, господин Толсон?

Толсон самодовольно ухмыльнулся.

— Это уж точно, господин директор.

— Правда, не такие проблемы, как у сенатора Кеннеди, Киркпатрик, вы меня понимаете?

Киркпатрик кивнул. Вряд ли у директора ФБР в досье на вице-президента есть какая-либо информация о любовных похождениях Никсона, которая могла бы вызвать скандал в прессе. Никсон не был похож на ловеласа, хотя, с другой стороны, внешность часто бывает обманчива, Киркпатрик знал это…

Однако он с интересом отметил для себя тот факт, что о Никсоне, которому директор симпатизировал, Гувер был осведомлен не меньше, чем о Кеннеди, которого он не любил . Киркпатрик не сомневался, что все телефоны Никсона прослушивались — и в доме, и в гостиницах, где он останавливался, были вмонтированы подслушивающие устройства, так же как и у Кеннеди. Киркпатрик даже подумал, нет ли подслушивающих устройств ФБР в Овальном кабинете Белого дома.

— Успех кампании молодого Кеннеди ставит нас перед дилеммой, Киркпатрик, — продолжал Гувер. — Скажу вам по секрету, — он оглядел комнату своими темными бегающими глазками, — на меня оказывают сильное давление, требуя, чтобы я ознакомил кое-кого с некоторыми… э-э… плодами вашего труда. Сенатор Джонсон желает знать, имеются ли у нас пленки с материалом, компрометирующим сенатора Кеннеди, и если они у нас есть, то что именно на них записано. Вице-президент Никсон желает этого еще более страстно. Я, разумеется, прежде всего должен заботиться об интересах страны. Можно извлечь определенные сиюминутные выгоды, если дать Никсону или Джонсону возможность ознакомиться с некоторыми записями, хотя сам я против того, чтобы вовлекать ФБР в политические игры… — Гувер изображал из себя патриота-мученика. — Однако я должен спросить себя, — продолжал он, — как все сложится, если сенатор Кеннеди победит на выборах?

Он сурово посмотрел на Киркпатрика. Очевидно, это означает, сообразил Киркпатрик, что сейчас он будет посвящен в самые тайные замыслы директора ФБР.

— Если на выборах победит Кеннеди, — сказал Гувер, — ваши пленки будут самым лучшим средством, которое позволит нам держать президента в узде. Возможно даже, это будет единственное средство. Я постараюсь обеспечить, чтобы президент не впадал в крайности и не принимал необдуманных решений.

Взгляд директора ФБР был направлен куда-то в пространство, сквозь кадык на шее Киркпатрика.

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что от этих пленок зависит будущее нашей страны и ее благополучие, верно, господин Толсон?

— И от вас, господин директор.

Гувер скромно склонил голову.

— Как видите, Киркпатрик, в интересах национальной безопасности мы вынуждены взять на себя дополнительные обязанности. И принять меры по усилению сохранности наших тайн.

— За сенатором и так хорошо следят, сэр.

— Установите наблюдение за его братом, Киркпатрик. За мисс Монро. Не исключено, что она разговаривает о Кеннеди со своими друзьями. Возможно, он рассказывает ей о таких вещах, которые нам следует знать. Делайте все возможное и не думайте о расходах.

Работа в ФБР достаточно развила в Киркпатрике бюрократические наклонности. Он понял, что ему предоставляют карт-бланш и перед ним открываются неограниченные возможности.

— Возможно, мне понадобится большее число сотрудников, — сказал он, желая убедиться, что не ошибся в своем предположении.

— Вам выделят столько людей, сколько вы сочтете необходимым. Сообщите господину Толсону, сколько человек предоставить в ваше распоряжение.

— Мне нужно отдельное помещение в Лос-Анджелесе. Думаю, не совсем безопасно руководить работой моих людей из здания отделения ФБР.

— Хорошо.

— Нужно более качественное оборудование. Берни Спиндел оснащен гораздо лучше, чем мы.

Гувер нахмурился.

— Я не желаю слышать об этом человеке. Он предал меня. Я не могу этого простить, Киркпатрик. И даже не потому, что он предал меня, — он отрекся от ФБР.

— Понимаю, сэр.

— Однако вы получите то, что вам нужно. Составьте список. Если нужно, обратимся в ЦРУ или к военным.

— Благодарю вас, сэр.

— О результатах наблюдения сообщайте лично мне или господину Толсону. Легенда у вас будет — скажем, вы ведете какое-нибудь секретное расследование, например, связанное с организованной преступностью. Подробности поручаю разработать вам, господин Толсон.

— Можете положиться на меня, господин директор.

Гувер улыбнулся, выставляя напоказ зубы, мелкие, ровные, идеальной формы. “Наверное, вставные”, — подумал Киркпатрик.

— Да, я знаю, — отрывисто произнес Гувер.

— А если сенатор Кеннеди не победит на выборах, сэр?

— Что ж, тогда мы займемся Никсоном, — тихо произнес Гувер.

28

Невада ей сразу не понравилась.

Раза два ей приходилось бывать в Лас-Вегасе по приглашению Фрэнка, но город Рино, где она сейчас жила, был начисто лишен помпезного слепящего блеска Лас-Вегаса. В принципе, Рино — маленький городок, и поэтому ей негде было скрыться от других членов съемочной группы и от мужа. Все натурные съемки производились на неровной песчаной пустоши, которая лежала вокруг города. Это был серый марсианский пейзаж; только низкорослые кустарники прижились на этой обезвоженной земле. Здесь было так жарко, что ей казалось, будто ее мозги превращаются в расплавленную кипящую массу. Время от времени съемочная группа проезжала мимо какого-нибудь городка, некогда процветавшего, а теперь пребывающего в полном запустении. На горизонте виднелись низкие бесформенные горы, которые, казалось, отодвигались все дальше, когда они ехали по направлению к ним на машине по неестественно прямым дорогам. Глядя на этот безжизненный ландшафт, она могла думать только о смерти.

Вся обстановка, как нарочно, нагнетала на нее уныние. Она надеялась развеять тоску, общаясь с Монти Клифтом, — он был ее старым приятелем. Но Клифт, как и она сама, по-видимому, тоже впал в депрессию и почти не выходил из своего номера, запершись там в небольшой компании сопровождавших его помощников. А Эли Уоллах, знаменитый актер из Нью-Йорка, ни на шаг не отходил от Артура, с показушной готовностью глотая каждое его слово. “Должно быть, хочет, чтобы Артур сделал его роль в фильме более значительной”, — думала она.

Если кто и мог бы подбодрить ее, так это только Монти. Он был остроумный, то злобно-язвительный, то неожиданно добрый и внимательный. Как и у нее, в жизни Монти было много сложностей — во всяком случае, он пережил немало — и поэтому они испытывали друг к другу какую-то особую дружескую привязанность. Даже то, что он был “лучшим другом” Лиз Тейлор, никак не отражалось на их отношениях.

В день приезда она увидела Монти в вестибюле гостиницы. Их встреча была короткой. Как всегда, при виде его обезображенного лица она постаралась скрыть свою боль. Она помнила, каким красивым он был, пока не попал в автомобильную катастрофу, потому что сел за руль пьяным. Теперь же его лицо всегда казалось мрачным и злобным. Она каждый раз нервничала, когда смотрела на него. Его несчастье напоминало ей, что красота не вечна, что ее легко можно разрушить, в одно мгновение. Некоторые говорили, что после аварии Монти стал играть лучше, но она так не считала. Скорее, он стал еще более замкнутым, более неуживчивым, чем прежде, все время о чем-то мрачно думал про себя. Казалось, он хочет спрятаться от всего мира и не доверяет никому, кроме своего гримера, который уже много лет был его любовником.

Она и Монти устроились в темном углу бара. У него было сердитое выражение лица, но она знала, что это всего лишь результат незавершенной пластической операции. Левая часть его лица была парализована, белки глаз казались огромными. Он приложил к сломанному носу пестрый носовой платок — в результате повреждений, полученных в автомобильной катастрофе, у него были нарушены функции внешних дыхательных путей, и поэтому постоянно текло из носа; его мучили сильные головные боли.

— Хорошо выглядишь, — сказал Монти. — Благодаря твоему французу?

Она покачала головой.

— С ним все кончено. Пока роман длился, было весело, а теперь он возвращается к Симоне. — Ее голос неожиданно стал сиплым. Монти не любил сентиментальностей. Он предпочитал веселые и бодрые разговоры. “С проблемами вроде моих, — говаривал он, — мне меньше всего хочется выслушивать чьи-либо жалобы на горькую участь”. Мэрилин подавила свои слезы, но он, конечно, заметил, что она готова расплакаться.

— Извини, — сказала она. — Наверное, я все еще тоскую по нему.

— Мне знакомо это чувство, дорогая. Мы с тобой товарищи по несчастью. Я тоже когда-то был влюблен во француза… Кстати, здешняя обстановка не избавит тебя от тоски. Это же не город, а тоска зеленая. “Неприкаянные”, Тоска зеленая, штат Невада” — это и есть адрес нашей съемочной группы. — Монти засмеялся неуверенным дрожащим смехом. — Да что ты в самом-то деле, Мэрилин, лапочка, — тихо произнес он. — Хорошо все кончается только в кино.

— Наверное.

— Эх, Мэрилин, это я говорю, чтобы не расклеиться окончательно. Нам с тобой никогда не везет. — Он взял ее руку и с отчаянием сжал своими тонкими сухими пальцами. — Между прочим, мой француз тоже вернулся к своей жене.

Монти выпустил ее руку и дрожащими пальцами закурил сигарету, продолжая держать горящую спичку, пока огонь не коснулся пальцев. Она знала, что в результате аварии кожа у него в некоторых местах утратила чувствительность. Он часто обваривался под душем или обжигал губы, пытаясь пить слишком горячий кофе. Монти поморщился и, бросив спичку на пол, каблуком растер ее по ковру.

— И все равно ты выглядишь прекрасно, милая, чего не могу сказать о себе… Нет, не возражай мне. Я знаю, на кого я похож. И поскольку, как я понимаю, твой брак нельзя назвать счастливым, а ты по-прежнему цветешь, значит ли это, что твои дела с сенатором на подъеме?

Она приложила к губам палец.

— Ш-ш! — прошипела она, хихикая. — Не понимаю, о чем ты, детка.

— Ты разговариваешь с дядюшкой Монти, милая. И это одна из самых известных тайн на свете. Даже муж твой уже, должно быть, знает.

— Не знает! Да и что он может знать, если ничего нет

— Боже, ты такая лапочка, когда лжешь. Мэрилин, об этом знают все.

— Всем так только кажется.

Клифт пожал плечами, загадочно улыбаясь обезображенным ртом.

— Ну, ладно, как скажешь, детка… Ох, Мэрилин. Ты и я — о Боже, мы с тобой совсем одинаковые. Мы родились беззащитными, понимаешь? А Кеннеди, моя хорошая, они родились в доспехах, до них невозможно достучаться.

Она опять хихикнула.

— Уверяю тебя, до Джека я достучалась.

Неожиданно для себя самого Монти расхохотался. Сквозь руины поверженной неземной красоты наружу пробивался прежний, веселый Монти.

Он на мгновение закрыл глаза. Все его тело сотрясала дрожь, словно смех потребовал от него слишком больших усилий. Он попытался закурить еще одну сигарету, но не смог — слишком сильно дрожали пальцы. Она взяла его сигарету и закурила ее для него.

— Не смей! — вскричал Монти; на мгновение его лицо исказила гневная гримаса, но он все же позволил ей вставить сигарету ему в рот. Монти осторожно поддерживал сигарету большим и указательным пальцами, как это принято у европейцев — так держал сигарету Ив, когда курил, — однако у Монти это было вызвано не щегольством: он просто боялся выронить зажженную сигарету себе на брюки. — О Боже, Мэрилин, я превратился в развалюху , разве нет?

Глядя на него, Мэрилин с ужасом думала, что и она может стать такой же.

— Ты поправишься, Монти, — успокаивающе сказала она, хотя ни секунды не верила в это.

— Вряд ли, — отозвался он и наклонился к ней. — Знаешь что? Перед тем как я подписал контракт на этот фильм, я показался врачу. У меня были приступы головокружения, я плохо видел, иногда терял память… Оказывается, у меня катаракта и нарушение функции щитовидной железы. Как у старика, дорогая, а мне ведь только тридцать девять! Мне совершенно нельзя пить, но, разумеется, я не могу отказать себе в этом.

Монти замолчал, как будто, рассказывая ей о своем здоровье, начисто выбился из сил. Она вдруг испугалась, хотя разумом осознавала, что ее страхи бессмысленны. Она боялась, что болезни Монти могут передаться и ей, что из-за его состояния может не получиться фильм и, что самое ужасное, это может погубить ее.

— Только, ради Бога, киска, не рассказывай об этом никому, — прошептал он. — Этот выродок-садист Хьюстон не знает, в каком я состоянии, иначе администрация киностудии ни за что не позволила бы ему пригласить меня сниматься в этом фильме.

— Обещаю.

На самом деле, как сообщил ей Артур, Хьюстон знал о состоянии Монти, но скрыл это от администрации киностудии, чтобы Клифта назначили на роль Пирса Хауленда. Хьюстон также скрыл, что у Гейбла больное сердце, и заставил всех поверить, что и у самой Мэрилин все в полном порядке.

Хьюстон любил рисковать; у него пропадал всякий интерес к делу, если обстоятельства не складывались против него. Он любил ходить по краю пропасти, и фильм “Неприкаянные” был самым рискованным предприятием в его жизни. Однако Мэрилин не собиралась лишать Монти иллюзий по поводу того, что ему удалось одурачить Хьюстона.

— Ты принимаешь какие-нибудь таблетки? — спросила она.

Он засмеялся хриплым, квакающим смехом.

— Как обычно, киска. Нембутал. Дориден. Люминал. Секонал. Фенобарбитал. Витамины Кальций. И алкогольные напитки.

— Ничего себе!

— Не строй из себя невинную девочку. Я знаю, какие таблетки принимаешь ты. — Монти посмотрел на нее хитрым взглядом, в котором было столько выстраданной боли и сочувствия к ней самой, что она придвинула к нему свое лицо и нежно поцеловала в щеку, ощущая под своими губами безжизненную, покрытую шрамами кожу — Тебя мучит бессонница? — спросил он.

— Как и тебя, наверное.

— Ну разве это жизнь?

— Ты, наверное, много таблеток привез с собой? — спросила она как бы между прочим.

— Если я правильно понял, твои запасы истощились?

Она кивнула.

— Мой врач в Нью-Йорке такой зануда, невозможно выпросить у него рецепт, понимаешь? Я пошла к другому врачу, а он выписывает рецепт только на один раз. Поэтому мне приходится бегать к нему каждый раз, как у меня кончаются…

— Прекрати, Мэрилин, пожалуйста! Мне известна эта песенка, известно каждое чертово слово. Что ты принимаешь? Мне просто любопытно.

— Полагаю, то же, что и ты, кроме алкоголя. Днем пью возбуждающие препараты, на ночь глотаю снотворное. В основном бензедрин и нембутал.

— Ну и что, помогает?

— Да не очень, но без них я просто не могу представить, что будет.

— Что ты пьешь на ночь? — спросил Монти, словно интересовался у коллеги-повара, как тот готовит то или иное блюдо.

— Четыре-пять капсул нембутала. Я разламываю их и слизываю порошок прямо с ладони. Так быстрее действует.

Он удивленно вскинул одну обезображенную шрамами бровь.

— И что, помогает?

— Иногда. Массаж тоже хорошо действует. — Конечно, это была ложь. Бывало, что ее массажист не отходил от нее с двенадцати до двух ночи, но даже после массажа она, онемевшая от таблеток, не могла уснуть до самого рассвета, а иногда и вообще не спала всю ночь. Бессонница ее не мучила только в объятиях Ива (когда их роман только начинался) и еще в те редкие ночи, которые она проводила с Джеком. Тогда она спала, как ребенок, и раза два ей удалось заснуть даже без помощи снотворного. — А вообще-то толку мало, — спокойно выговорила она.

— Аминь. Я сам обычно звоню кому-нибудь по ночам. Черт, если я не могу спать, то и друзья мои пусть бодрствуют, верно? У тебя сейчас есть нембутал?

— На какое-то время хватит. Его хорошо принимать с хлоралгидратом, но я не смогла выпросить у своих врачей в Нью-Йорке рецепт.

Монти угрюмо улыбнулся. Трясущимися пальцами он вытащил из кармана своего измятого, в грязных пятнах пиджака ручку и написал на бумажной салфетке чью-то фамилию и номер телефона.

— Это местный врач, — объяснил он, с трудом вкладывая ручку в карман. Он не убрал стержень, и на пиджаке осталось ярко-синее чернильное пятно. — Скажи ему, что ты от меня. Он просто млеет перед знаменитостями. Если найдешь к нему подход, он выпишет тебе все, что пожелаешь.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари меня, дорогая. За это благодарить не стоит.

Монти вздохнул и, пошатываясь, встал из-за стола. Какой-то мужчина из его свиты, ожидавший на диване в полумраке тускло освещенного бара, откуда он не мог слышать, о чем она и Монти говорили, подошел к нему и взял под руку.

— Пора отдыхать, Монти, — сказал мужчина. — Тебе нужно немного вздремнуть.

Монти устало кивнул. В глазах его потух живой огонек, словно кто-то нажал на выключатель.

— Вот видишь, какая у меня жизнь, — произнес он.

Да, она видела.

29

Историки утверждают, будто выдвижение Джека кандидатом на пост президента от демократической партии было к этому моменту предопределено, однако сам Джек так не думал и был прав. Он победил на предварительных выборах, но при этом четко сознавал, как, впрочем, и все мы, что, если он не одержит убедительную победу в первом туре голосования, его популярность будет поставлена под сомнение, и тогда маятник может качнуться в сторону Саймингтона или Джонсона, а любой из них был более предпочтительной кандидатурой для старой гвардии демократической партии.

Собираясь в Лос-Анджелес, Джек выслал вперед небольшой семейный авангард. Его отец снял поместье Марион Дэйвис, с которой его связывала давняя дружба (она была любовницей Херста), Бобби вместе с командой Джека расположился в отеле “Билтмор”; к участию в кампании привлекли и брата Джека Тедди, поручив ему обеспечивать поддержку делегатов из западных штатов; сестры Джека тоже приехали и жили в разных районах города. Я вылетел в Лос-Анджелес еще раньше. Посол попросил меня помочь убедить губернатора Брауна не отказываться от данных ранее обязательств поддержать кандидатуру Джека. Только Джеки не приехала в Лос-Анджелес. Она плохо переносила беременность, и врачи посоветовали ей остаться в Хианнис-Порте — во всяком случае, так было объявлено.

За неделю до прибытия в Лос-Анджелес семейного авангарда Джек послал туда Дэйва Пауэрза, который должен был найти ему в городе “тайное убежище”. По моему совету Дэйв снял трехкомнатный пентхаус под самой крышей здания, принадлежащего комедийному актеру Джеку Хейли. Там имелся отдельный вход и лифт. Сам дом находился недалеко от здания спорткомплекса, в котором проводился съезд. Дэйву также удалось снять для Джека один из павильонов спорткомплекса, где экспонировался интерьер дома, чтобы разместить в нем “штаб” Кеннеди. Таким образом, в распоряжении Джека было отдельное, скрытое от посторонних глаз помещение с мебелью и в самом спорткомплексе.

Казалось бы, имея две такие квартиры и на время освободившись от жены, Джек должен был быть счастлив. Но он приехал в Лос-Анджелес в дурном расположении духа. Он был вспыльчив и раздражителен, ирландское обаяние исчезло за пеленой менее симпатичных качеств ирландской натуры.

В плохом настроении Джека был виноват Линдон Джонсон. Как выяснилось, Джонсон распространял слухи о том, что Джек страдает аддисоновой болезнью и вряд ли доживет до конца срока на посту президента, что он планирует назначить министром труда своего брата Бобби (такая информация наверняка вызвала бы панику среди лидеров профсоюзов) и — самый тревожный слух — что Джек скрывает какие-то тайны из своей личной жизни, боясь, что из-за них его не изберут президентом. Все это Джеку сообщили дружески настроенные к нему журналисты, а не его личные помощники, и поэтому он разозлился еще сильнее.

Я вошел в номер Джека в отеле “Билтмор” как раз в тот момент, когда он изливал желчный гнев на членов своей команды, причем он сидел, а все его помощники, словно висельники, с понурыми лицами стояли вокруг него. Досталось, видно, даже Бобби и молодому Тедди, которого впервые привлекли к участию в главном деле семьи Кеннеди.

— Ты слышал, что происходит? — спросил меня Джек. Он сидел неестественно прямо, подложив под спину подушку, — верный признак того, что он испытывает сильные боли; это нередко случалось после длительных перелетов. И все же Джек выглядел здоровым и отдохнувшим, являя собой полную противоположность Бобби, — тот сидел истощенный, осунувшийся и изможденный, и слова Джонсона о том, что Джек якобы доживает последние дни, в большей степени подходили для Бобби.

Джек отослал Тедди обрабатывать делегатов и распустил всех остальных помощников. С ним остались только мы с Бобби. Джек поморщился, затем жестом пригласил нас сесть.

— Я никогда не испытывал симпатий к Линдону, и мне хорошо известно, что я ему тоже не нравлюсь. Но, оказывается, он просто ненавидит меня.

Отношения между Джеком и Линдоном всегда были колючими. Джонсон относился к Джеку свысока, Джек же считал Джонсона провинциалом и обманщиком.

— Он неблагодарный, двуличный подлец, — рявкнул Бобби. — Он сказал репортерам, что ты “всего лишь тощий рахитик”. Отца он называет “человеком, который держал зонтик над головой Чемберлена”!

Джек мрачно уставился в пространство.

— Да, — произнес он. — Я слышал. Вообще-то это он неплохо выразился, об отце. Речи Линдона пишут неглупые люди. Сам бы он до такого никогда не додумался. Как ты думаешь, Дэйвид, что мы должны предпринять?

— В принципе, вам эти выпады не принесут особого вреда. Линдон просто пускает дым… Только вот болтовня насчет тайн твоей личной жизни. Мне это не нравится.

— Что может знать Линдон кроме того, о чем знают все газетчики? — спросил Джек. — И потом, не станет же он рассказывать всему миру о моей личной жизни, верно?

— Мы можем заткнуть ему рот, — сказал Бобби. — Два года назад отец помог ему выпутаться из финансовых трудностей. Он знает такие вещи о делах Линдона, о которых не слышал никто, даже в Техасе.

Я бросил взгляд на Джека и покачал головой. Бобби говорил правду, однако он забыл упомянуть, что помощь Джо Линдону была платой за услугу: Линдон помог Джеку заполучить желанное место в комиссии сената по вопросам внешней политики. Это позволило Джеку занять более видное положение в сенате: раньше он работал в довольно узкой области трудовых отношений, теперь сделал шаг в сторону более широкой сферы внешней политики — такая работа больше подходила для будущего президента.

— Думаю, на этом вы потеряете больше, чем приобретете, — предупредил я.

Бобби сверкнул в мою сторону злобным взглядом. Ему не терпелось поскорей расправиться с Джонсоном. Бобби не забывал и не прощал обид и считал, что ответный удар нужно наносить сразу же. Вообще-то, Джек в этом плане мало отличался от Бобби, но он скрывал свой темперамент под маской холодной рассудительности, предпочитая выглядеть в глазах людей старшим братом, который сдерживает необдуманные порывы Бобби.

— Мы можем сообщить в газеты о любовных связях Линдона, — предложил Бобби. — Я знаю точно, что он вот уже несколько лет спит с одной из своих секретарш. Причем он такой жмот, не может даже снять номер в гостинице. Они сношаются прямо на его рабочем столе в здании сената.

Джек улыбнулся.

— Знаешь, что мне сказал Линдон, как только я стал сенатором? Он сказал: “Я слышал, ты тоже из тех, кто не прочь поразвлечься с девочками”. Он засмеялся, но Бобби по-прежнему метал сердитые взгляды. — Вряд ли мы выиграем что-либо, распространив сведения о том, что Линдон любит развлекаться с девочками. Скорее, это поможет ему набрать несколько лишних голосов, вот и все. Что ты такой мрачный, Дэйвид?

— Я просто думаю, нет ли у Джонсона какого-нибудь источника информации. Конкретных фактов.

— Каких?

— Ну, например, о твоей связи с Мэрилин.

— От кого он может получить такие сведения?

— От ФБР. От Хоффы.

— Ты зациклился на Мэрилин, Дэйвид. Я уже говорил тебе об этом.

— Гувер никогда на это не пойдет, — возразил Бобби. — А у Линдона кишка тонка. Он не станет связываться с Хоффой.

— Я не доверяю Гуверу, — сказал я Джеку. — И Джонсону тоже не доверяю. Мне кажется, тебе нужно быть поосторожнее.

— В каком смысле “поосторожнее”?

— Постарайся, чтобы тебя не видели с Мэрилин.

— Об этом не беспокойся, Дэйвид. Я приехал сюда работать, а не развлекаться, — ответил Джек, но я заметил, как при этом блеснули его глаза.

— Значит, мы ничем не ответим на выпад Линдона? — спросил Бобби.

Джек задумался.

— Какие есть предложения, Дэйвид?

— Распространите слух, что он еще не оправился от сердечного приступа, — предложил я. — Он будет взбешен, однако не такой уж это нечестный ход. А Линдон не дурак. Он сообразит, что это ему предупреждение, и поймет, что, если он не прекратит своих нападок, вы устроите ему серьезные неприятности. Вы должны показать, что у вас есть чем ответить. Джонсон задирист, но труслив. Он отступит.

— Неплохой совет, — согласился Джек. Я видел, что он почувствовал облегчение. Джек повернулся к Бобби. — Займись этим, — приказал он. — Но не сам. Нужно найти такого человека, чтобы никто не заподозрил, что он действует по нашей просьбе.

“Быстро соображает, — отметил я про себя. — Да и Бобби тоже”. Бобби кивнул и вышел из комнаты, не высказав никаких возражений. К концу дня все в городе знали, что у Джонсона больное сердце. Вечером Джек даже позвонил Линдону, чтобы выразить ему свое сочувствие, сказав, что он был просто в шоке, когда услышал такую безответственную болтовню. Линдон, конечно, понял, в чем дело, и разговоры о тайных любовных связях и болезнях Джека прекратились.

И все же я не был спокоен, а когда на следующее утро в мою контору на бульваре Сансет позвонила Мэрилин, я занервничал еще больше. Как выяснилось, ей удалось уговорить режиссера отпустить ее со съемок. Она очень хотела присутствовать на съезде.

— Я так взволнована, — заявила Мэрилин. Я чувствовал, что она крайне возбуждена, почти в истерике. — Ты слышал, что у Линдона Джонсона был сердечный приступ?

— Да нет…

— Все только об этом и говорят. Так ему и надо! Безобразный верзила, коварный выходец из техасских нищих — вот он кто. Я ненавижу таких людей.

Конечно, Мэрилин была права, говоря так о Джонсоне. Среди политиков я не встречал более подлого человека, а я знал немало политических деятелей. Джека он ненавидел просто из зависти.

— Как продвигаются съемки “Неприкаянных”? — спросил я.

— Ужасно. Возможно, снимаясь в картине, я заодно и разведусь. — Она как-то неестественно рассмеялась. Рино — это город, где процедура развода максимально упрощена, и многие приезжали туда специально, чтобы оформить развод. По иронии судьбы, Рослин, героиня Мэрилин в фильме “Неприкаянные”, тоже приехала в Рино с этой целью.

— Что, все так плохо?

— Ох, милый. И не спрашивай.

— Джек здесь, — сказал я. — Он приехал вчера.

Она хихикнула.

— Я знаю. — Она заговорщицки понизила голос. — Слушай, милый, — начала она. — Я как раз и звоню тебе по этому поводу. Мы договорились, что я приду к нему сегодня утром. Он звонил мне вчера вечером, а я потеряла адрес.

— Он остановился в “Билтморе”. Номер 9333.

— Нет, не этот адрес, — раздраженно произнесла она. — Мы должны встретиться в другом месте.

— На Россмор-авеню? В доме Джека Хейли?

— Точно!

— Номер 522, — сказал я. — Это прямо над квартирой Вильяма Гаргэна…

— Это тот парень, что играет сыщика в телевизионном сериале? Премного благодарна, любимый ты мой, — воскликнула она. — Ну, я побежала.

Мы с Джеком договорились встретиться во второй половине дня. Я должен был сообщить ему о результатах моей встречи с Синатрой и Лофордом, которые занимались организацией выступления представителей комитета “Звезды голосуют за Кеннеди”. Знаменитые артисты должны были выступить на съезде и, если все сложится удачно, — в “Колизеуме”, где Джек, став к тому времени кандидатом в президенты от демократической партии, будет выступать с речью, в которой выразит свое согласие баллотироваться в президенты. На этой встрече мы с Лофордом и Синатрой также обсуждали вопрос о том, как не выпустить Мэрилин “из-под контроля”.

Джек сам открыл мне дверь в свое убежище на Россмор-авеню. Он был в халате и ухмылялся во весь рот, но это была язвительная ухмылка.

— Если меня выберут президентом, — сказал он, — я предложу твою кандидатуру на должность директора ЦРУ.

Я уставился на него: шутка мне была непонятна.

— Вообще-то я надеялся получить должность поприличнее.

— Ни за что. Парню, который умеет хранить секреты так хорошо, как ты, в ЦРУ самое место.

— Какие секреты? — спросил я. Я понял, что где-то сплоховал, но с облегчением отметил про себя, что Джек вообще-то не сердится, а просто желает подшутить надо мной.

— В спальне спит Мэрилин, хочешь верь, хочешь нет. Ты молодец, что дал ей этот адрес, особенно если вспомнить, как ты вчера советовал мне быть поосторожнее! Может, ты агент Линдона, а, Дэйвид?

Я смотрел на Джека, лицо мое пылало от стыда.

— Она сказала, что разговаривала с тобой.

— Конечно. И что потеряла адрес. Ты у нас такой мудрый, опытный, как же ты поверил?

Теперь, когда до меня дошло, что сотворила Мэрилин, я и сам не понимал, как мог поддаться на ее уловку. Она не раз в разговорах со мной грозилась составить Джеку компанию во время поездок по штатам, где он завоевывал голоса избирателей, но я, как правило, не воспринимал это всерьез. В том, что произошло теперь, была доля и моей вины. Я в очередной раз недооценил Мэрилин.

— Ну, в свое оправдание я могу только сказать, что она врала очень убедительно…

— Дэйвид, ты бы поверил Мэрилин, даже если бы она черное назвала белым.

Это действительно было так, и от этой мысли я почувствовал себя еще большим идиотом.

— Я ей голову оторву, — произнес я.

Джек засмеялся.

— Твое желание понятно, но вряд ли ты его осуществишь. Ты простишь ее. — Он налил в чашки кофе из серебряного термоса. Квартира, в которой мы сейчас находились, была красиво и уютно обставлена элегантной мебелью; прямо на полу лежали провода: сюда провели еще несколько телефонов, в том числе и “красный телефон”, который напрямую был связан со “штабом” Кеннеди в спорткомплексе.

— Я очень виноват, Джек, — вымолвил я.

— Ничего страшного. В принципе, теперь я чувствую себя спокойнее. Я все время размышлял над твоими словами… Думал, позвонить ей или, может, лучше не надо? И вдруг в одиннадцать утра звонок в дверь, и на пороге стоит Мэрилин с бутылкой шампанского в руке. Сейчас она спит праведным сном младенца.

— Везучий ты человек.

— Да, — спокойно согласился он.

Открылась дверь, и в комнату вошла Мэрилин, одетая только в одну из рубашек Джека.

— Я услышала какой-то шум? — заговорила она. — Не могла сообразить, где я. — Даже на расстоянии было заметно, что у нее совсем маленькие зрачки, буквально крошечные черные точечки — тревожный признак. Она замолчала, раздумывая, — замолчала довольно-таки надолго, — затем спросила тонким голоском: — Так где я?

В одной руке Мэрилин держала бокал с шампанским, в другой — капсулы в яркой оболочке. Она положила капсулы в рот, запила их шампанским и улыбнулась — как-то недоуменно, отметил я про себя.

— Привет, Дэйвид, — сказала Мэрилин. Она направилась ко мне через всю комнату, изо всех сил стараясь идти прямо, словно шла не по полу, а по канату, остановилась возле меня и поцеловала. Я ощутил душистый, свежий аромат ее кожи, как у ребенка, а тело у нее было горячее (ведь она только что проснулась), хотя во всех комнатах работали кондиционеры и в квартире было холодно. Она прислонилась ко мне; ее лицо находилось совсем рядом с моим. — Я так виновата перед тобой, — произнесла она. В глазах ее стояли слезы. — Нельзя так поступать с друзьями.

Конечно, Джек был прав. Я простил ее сразу же — я не мог сердиться, легче было бы пнуть ногой коккер-спаниеля.

— Ты мой самый лучший друг, Дэйвид. — Она обвила руками мою шею, непроизвольно обнажив передо мной свою грудь. — Честное слово.

— Я знаю. — “И это не так уж далеко от истины”, — с грустью подумал я.

— Я не хотела обманывать тебя, но ведь тогда ты, наверное, не дал бы мне адрес Джека.

— Скорее всего, нет.

— Вот видишь? Значит, я рассудила правильно! — сказала она, довольная логикой своих рассуждений. — Так я уснула или мне показалось?

— Уснула.

— О, милый, я уже давно так сладко не спала… Дорогой, я хочу еще немного шампанского.

Джек посмотрел на часы.

— Мне кажется, это не самая блестящая идея, — сказал он.

Мэрилин упрямо сжала губы, и ее подбородок сразу как бы стал тяжелым. Она уже не казалась нежной и беспомощной.

— А я говорю, хочу шампанского, черт возьми, — вспылила она.

Джек какое-то мгновение смотрел на нее; на лице выступили красные пятна. Затем он обратил все в шутку и, я считаю, поступил мудро.

— В тебе есть ирландская кровь, — произнес он и, взяв бокал, прошел в небольшую кухню и принес ей шампанского.

Мэрилин обняла Джека и приникла к его губам в долгом, страстном поцелуе.

— О, любимый мой, — застонала она. — Прости меня. Я всегда перед месячными становлюсь такой раздражительной и неуравновешенной. Уж на тебя-то я вовсе не хотела кричать. — Она подошла к дивану и, порывшись в своей сумочке, извлекла из нее еще одну капсулу. Затем положила ее в рот и запила шампанским.

— Ты уверена, что тебе это не повредит? — спросил я. — Принимаешь столько таблеток, да еще вместе со спиртным?

— О, Дэйвид, это же противоаллергические средства. И

витамины. И потом, разве шампанское — это спиртной напиток? Оно же вроде как вино?

Джек ухмылялся — его забавляла эта сцена. В такой обстановке он отдыхал от напряженных событий, которые происходили всего в десяти минутах ходьбы, в спорткомплексе, где в данный момент наконец-то осуществлялось его самое заветное желание — его и его отца.

Зазвонил телефон, следом за ним — еще один. Джек снял трубку с аппарата, который стоял к нему ближе, и сказал:

— Да, вздремнул немного. — Затем стал напряженно вслушиваться, лицо его помрачнело. — Передай этому гаду, что меня поддерживают все его делегаты, черт возьми. Во время выборов в Пенсильвании моей фамилии даже не было в списках для голосования, а за меня проголосовало больше народу, чем за любого другого кандидата, не включенного в бюллетень, за всю историю штата… Или лучше я сам ему это скажу! Я столько лет трудился как проклятый, чтобы стать кандидатом в президенты от демократической партии, и я не позволю этому идиоту губернатору Пенсильвании все испортить.

Он с грохотом швырнул трубку на рычаг и схватился за другой телефон, одновременно махнув нам рукой, чтобы мы уходили. Было очевидно, что у него больше нет времени для Мэрилин и что сейчас у него есть дела поважнее, чем организация выступления “Звезды голосуют за Кеннеди”.

Нужно отдать Мэрилин должное: когда того требовала необходимость, она умела моментально собраться и сосредоточиться. Это вполне объяснимо: в более юном возрасте ей нередко приходилось проводить время в чужих спальнях. Не знаю, какие таблетки она принимала, но они довольно быстро восстанавливали ее силы, вызывая, правда, значительные побочные эффекты. Она двигалась неровной походкой и, пока дошла до спальни, несколько раз умудрилась наткнуться на стулья в гостиной.

— До свидания, любимый, — сказала она, поцеловав Джека. У него на щеке осталось пятно от ее губной помады. Я надеялся, что Джек заметит и сотрет его, прежде чем отправится выяснять отношения с губернатором Пенсильвании Лоренсом.

— Ты на машине? — спросил он.

— Я приехала на своей машине, — сказала Мэрилин. Она порылась в сумочке, вытащила ключи, показала их нам и уронила на пол.

Мы с Джеком посмотрели друг на друга, думая об одном и том же: Мэрилин нельзя садиться за руль. Мне также пришло в голову, что ее машину без труда узнает любой журналист, который знаком с Голливудом и его обитателями. Она по-прежнему ездила в “кадиллаке” с откидывающимся верхом, который ей подарили еще до того, как она вышла замуж за ди Маджо. Немало людей знали машину Мэрилин, и поставить ее у дома № 522 на Россмор-авеню — все равно что вывесить табличку: “В этом доме гостит Мэрилин Монро”.

— Я отвезу тебя домой, — предложил я.

Джек кивнул.

— Хорошая мысль!

Мэрилин не возражала. Похоже, она была даже не в состоянии поднять с пола ключи от своей машины, поэтому это сделал я. Я подхватил ее под руку и повел к двери, оставляя Джека улаживать свои дела.

Машина Мэрилин стояла у пожарного гидранта под углом к тротуару. На ветровом стекле был прикреплен талон на штраф за нарушение правил стоянки. Я помог Мэрилин сесть на переднее сиденье, а сам направился к своей машине и сказал водителю, чтобы он ждал меня у гостиницы “Беверли-Хиллз”.

Потом вернулся, сел за руль и посмотрел на Мэрилин. Она сидела, грациозно откинувшись на спинку сиденья. Одна ее рука покоилась на дверце машины, другая — лежала на спинке белого кожаного сиденья, так что ее пальцы чуть касались моей шеи. Юбка на ней задралась, оголив верхнюю часть ноги с кружевной белой подвязкой. Я подумал про себя, что это и есть самая сокровенная мечта, о которой только может грезить любой мужчина Америки: солнечным днем в автомобиле с откинутым верхом я еду по Южной Калифорнии с самой прекрасной блондинкой в мире; она сидит рядом со мной, откинувшись на спинку сиденья, глаза полузакрыты, губы чуть приоткрыты, словно ждут, чтобы их поцеловали.

Мэрилин поглаживала мою шею, а другой рукой включила радио. Передавали песню “Наша любовь будет вечной” в исполнении Синатры. Мэрилин стала тихо подпевать, словно они с Синатрой исполняли дуэт. У нее был хороший голос, чувственный, с придыханием, при звуке которого мужчины, и я в том числе, начинают грезить.

— О Господи, я обожаю Фрэнка! — простонала она. — Он такой сексуальный.

— Гм…

— Не надо ревновать, любимый.

Я вздохнул.

— Эх, кто бы обо мне такое сказал хоть раз в жизни.

Она придвинулась ко мне и поцеловала. Я смотрел на дорогу, но чувствовал на своей щеке ее губы, влажные и удивительно теплые, почти горячие.

— Ты сексуальный, — прошептала она. — Ну как? Мне очень стыдно за свой поступок, правда.

Она скользнула рукой по моей груди, животу и стала кончиками пальцев поглаживать мои чувствительные органы. Глаза у нее были закрыты, словно она думала о чем-то другом. Мэрилин хихикнула.

— Забавно , — произнесла она. — Поехали в Малибу.

Через несколько минут меня ждал Джо Кеннеди, а потом до позднего вечера у меня были назначены встречи с разными людьми. Но как же я буду жить дальше, спрашивал я себя, если сейчас откажусь от выпавшего мне шанса обладать Мэрилин. А шанс такой, что мне вполне по силам превратить его в реальность. Я понимал, что, поехав с Мэрилин в Малибу, я предам Джека — и Марию, конечно, тоже, — но мне было все равно. Я развернул машину, и мы помчались по направлению к Малибу.

— У нас нет купальных костюмов, — сказал я.

— Гм. Мы пойдем на дикий пляж, любимый. Затем будем пить коктейль “Маргарита”. Я обожаю коктейль “Маргарита”. А потом, может быть, пойдем танцевать…

— Как скажешь.

— Знаешь, Дэйвид, а ты ведь становишься совсем другим человеком, когда позволяешь себе расслабиться? — Она опять засмеялась. — Но, по-моему, тебе следует ехать помедленнее, — сказала она. — Ты только что не остановился перед знаком “Стоп”.

— Не может быть.

— Поверь мне, милый.

Я увидел в зеркале красную “мигалку”, затем услышал звук сирены. Показалась черно-белая полицейская машина.

— А, черт, — произнес я. — Вытащи-ка лучше из бардачка технический паспорт и страховой полис.

Мэрилин тупо уставилась на меня.

— Технический паспорт? Страховой полис?

У меня упало сердце. Я остановил машину, поправил галстук, размышляя, удастся ли мне уладить этот инцидент, подав полицейским свои права с заложенной в них двадцатидолларовой купюрой. Мне это показалось маловероятным: полицейские Лос-Анджелеса славились своей неподкупностью и безжалостным отношением к нарушителям правил дорожного движения. Затем я вспомнил, что мои права остались дома: в Лос-Анджелесе у меня был свой шофер, поэтому я никогда не носил с собой права.

Полицейский оказался таким, как я и представлял себе, — высокий, стройный, в очках с зеркальными стеклами и недосягаемый, как марсианин. Я объяснил ему, что документов у меня нет, и вручил ему визитную карточку с названием моей фирмы. Он взял ее кончиками пальцев, словно боясь заразиться.

— Это ваша машина, сэр?

— Нет, — ответил я. — Машина принадлежит этой даме. — Мэрилин смотрела прямо перед собой, подпевая Синатре.

— Дорогая, — нежно обратился к ней я, — дай мне, пожалуйста, документы на машину.

Мэрилин открыла бардачок, в котором лежал всевозможный хлам: чулки, старый бюстгальтер, бутылочки с таблетками и просто таблетки без упаковок, тампоны, косметика, использованные и чистые салфетки. Мэрилин тщательно перерыла все содержимое бардачка и покачала головой. Документов на машину она не нашла.

Взгляд полицейского был прикован к таблеткам — ничего хорошего это не предвещало.

— Давайте все расставим по своим местам, — обратился он ко мне. — Вы не остановились у знака “Стоп”. Машина не ваша. Прав с собой у вас нет. Технического паспорта и страхового полиса тоже нет.

— Получается так. Послушайте, я понимаю, это дело серьезное, но у меня здесь есть свой офис, вам подтвердят мою личность. Начальник полиции Паркер знает меня. В данный момент я занимаюсь подготовкой съезда демократической партии, и если есть хоть какая-то возможность побыстрее уладить это дело… — Я решил сразу попросить его о самом главном. — И без лишнего шума, — попросил я. — Без огласки.

Полицейский никак не отреагировал на мою просьбу.

— Я республиканец, — сказал он. — Это ваша машина, мисс?

Мэрилин на мгновение перестала мурлыкать песню и кивнула.

— Да, — прошептала она едва слышно. — Пожалуй.

— Что значит “пожалуй” ?

— То есть да, моя. Мне ее подарили. Правда, я не помню, мне ее подарили с документами или без?

Полицейский покачал головой и вытащил блокнот.

— Если позволите, я объясню… — начал я, но он оборвал меня.

— Вот что, — сказал он, — тебе , дружище, грозит тюрьма. — Он повернулся к Мэрилин. Она по-прежнему смотрела куда-то в сторону. — Как вас зовут, мисс?

Последовало долгое молчание.

— Мэрилия Монро, — ответила она тонким голоском.

Полицейский записал, затем недоуменно уставился в свой блокнот.

— Не смейте шутить со мной, леди! — сердито вскричал он, впервые сбросив маску равнодушной холодности. Тогда Мэрилин, словно только и ждала этого момента, сняла темные очки и повернулась к нему с очаровательной улыбкой на лице.

— А я не шучу, — проворковала она своим неповторимым голосом. — Честное слово.

— О Боже! — произнес полицейский с благоговением в голосе. — Вы и впрямь не шутите.

— Прошу извинить, что у меня нет с собой документов на машину, — сказала она. — По всей вероятности, они остались у моего мужа.

— У господина Миллера? — Как и все полицейские в Лос-Анджелесе, этот молодой человек, видимо, любил читать о личной жизни звезд.

— Нет. У моего прежнего мужа. У господина ди Маджо.

— В детстве я был его большим поклонником.

На лице Мэрилин появилось задумчивое выражение.

— Я тоже, — сказала она.

Полицейский снял солнцезащитные очки. Без них он казался не таким грозным — обычный оклахомец из какого-нибудь Бейкерсфилда, чьи предки переехали в Калифорнию за два поколения до него.

— Вы хотите сказать, что ездите на этой машине все это время — сколько? четыре или пять лет? — не имея при себе технического паспорта?

— Похоже, что так.

— Позвольте внести предложение? — прервал я их разговор, быстро перебирая в голове все возможные варианты. — Мой адвокат — Айк Люблин. Может, он приедет в ваше управление и утрясет это дело?

Имя Люблина произвело впечатление на полицейского. Айк был самым известным адвокатом Лос-Анджелеса. Хотя он, как правило, вел дела крупных деятелей организованной преступности, он поддерживал хорошие отношения и с полицейскими: отчислял крупные суммы на нужды полиции, посещал устраиваемые полицейским управлением банкеты, где всегда заказывал целый стол.

— Вам все же придется проехать со мной, — обратился ко мне полицейский. — Вы были за рулем. Вы нарушили правила дорожного движения. Мисс Монро тоже должна поехать с нами.

— Зовите меня Мэрилин, — сказала она. — Понимаете, господин Леман просто пытается вам объяснить, что я буду поставлена в очень неловкое положение, если в газетах напишут об этом происшествии. Мой муж страшно рассердится на меня. И на киностудии тоже расстроятся. — Ее глаза, как по заказу, наполнились слезами. Она подняла с пола салфетку и стала вытирать слезы, чтобы разжалобить полицейского.

У того пересохло в горле.

— Я понимаю, мадам. — Он снял фуражку и почесал голову. — Давайте сделаем так, — сказал он. — Вы поедете со мной. Я отвезу вас в гараж полицейского управления. Оттуда вы сможете позвонить господину Люблину. Тогда репортеры даже не узнают, что вы в полиции.

Это был наиболее приемлемый вариант. Лучшей перспективы ожидать не приходилось, поэтому мы охотно согласились на предложение полицейского и потащились за черно-белой полицейской машиной со скоростью тридцать пять миль в час, не быстрее и не медленнее. По дороге Мэрилин выбросила из бардачка и из сумочки все таблетки, какие у нее только были — в бутылочках и валявшиеся просто так, — впервые в жизни повиновавшись моему приказу.

Верный своему слову, наш полицейский быстро шепнул что-то своему сержанту — имена Мэрилин Монро и Айка Люблина произвели должный эффект, — и нас провели в небольшой кабинет на цокольном этаже рядом с помещением для арестованных. Там стоял зловонный запах пота, мочи и несвежего табака. Настроение у Мэрилин упало. Она стала ныть по поводу того, что я заставил ее выбросить все таблетки.

— Сейчас они мне так нужны, — жаловалась она.

— Нет. Если ты думаешь, что полицейские поверят твоей сказке о том, что это противоаллергические средства, ты глубоко заблуждаешься. Они, конечно, твои поклонники, но их долг — бороться с такими, как ты. Вспомни, что произошло с Робертом Митчумом.

Она хихикнула.

— Это когда его арестовали за употребление марихуаны? Тогда меня, можно сказать, еще не было на свете! Мы снимались с ним в фильме “Река, откуда не возвращаются”. Он хотел переспать со мной, но вел себя так отвратительно, что я ему отказала.

Рассказы Мэрилин о ее любовных связях можно поделить на две категории: одни истории казались невероятными, потому что в них Мэрилин ложилась в постель с самыми неподходящими персонажами, а другие казались столь же невероятными, потому что в них она отказывала мужчинам, которым вроде бы никак не должна была отказать . Однако сейчас было не время и не место выслушивать истории о ее любовных похождениях.

Мэрилин сидела за металлическим столиком зеленого цвета, неузнаваемая в своих темных очках. В ярком свете дневных ламп ее кожа казалась совсем бледной.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она.

— В полиции никому не нравится, — успокоил я ее, взяв за руку. Из-за двери донеслись нечеловеческие звуки, как будто в помещении для арестованных содержались не люди, а животные: кто-то сердито орал, кого-то рвало, послышался шум воды в унитазе, загремели замки отпираемых или запираемых стальных дверей, затем раздалось долгое, скорбное, тоскливое завывание, вырывавшееся из глубины чьей-то измученной души.

Мэрилин поежилась.

— Здесь такое освещение, — произнесла она. — Как в морге.

— Да будет тебе, Мэрилин. Ты ведь ни разу не была в морге.

— Это верно. Но иногда мне снится морг. И освещение там как раз такое.

— Тебе снится, что ты пришла в морг?

Она покачала головой.

— Мне снится, что я лежу в морге.

Я понял, что таблетки, которые приняла Мэрилин, перестают действовать.

— Может, принести чашку кофе? — спросил я.

Она пожала плечами. Я вышел из комнаты, нашел автомат с кофе, налил две чашки и вернулся к Мэрилин. Она немного повеселела — наверное, потому что обнаружила в своей сумочке завалявшуюся в углу таблетку “от аллергии”; я заметил, как она положила ее в рот и запила кофе.

— Сколько нам еще тут сидеть? — спросила она.

— Уже недолго. — У нее дрожала рука. — У нас были такие чудесные планы, — с нежностью в голосе сказал я ей. Я еще никогда не испытывал такого острого чувства утраты, поражения, краха моей мечты. Всего несколько раз в жизни пережил я такое чувство — когда узнал о смерти Мэрилин, когда погиб Джек, а затем Бобби. Я чуть было не расплакался.

— Бедный Дэйвид, — только и успела сказать Мэрилин: в этот момент открылась дверь и в комнату быстрым шагом вошел Айк Люблин с сигарой в зубах. За ним появился сержант; он тоже курил сигару. Взглянув на их лица, я понял, что все улажено.

Через несколько минут Мэрилин тайком препроводили к лимузину Айка, усадили на заднее сиденье и отвезли в гостиницу “Беверли-Хиллз”. Айку пришлось уплатить штраф за то, что у нее не было технического паспорта и страхового полиса на машину и еще более 1000 долларов — штрафы за стоянку в неположенном месте, которые накопились с 1954 года. Я признал себя виновным в нарушении правил дорожного движения и заплатил штраф в размере 50 долларов.

Благодаря связям Айка в полицейском управлении Лос-Анджелеса имя Мэрилин не упоминалось в связи с этим инцидентом. Мне повезло меньше, и уже в тот же день слух о том, что меня задержала полиция — в сильно измененном виде — смаковался по всему городу. Когда на следующее утро я появился наконец у Джека, он не скрывал своего восхищения.

— Вот уж никогда не думал, что ты способен на безрассудные поступки, — сказал он. — Пожалуй, не следует назначать тебя директором ЦРУ.

— Не понимаю, о чем ты.

Он засмеялся.

— Когда я услышал об этом, я сказал: “Так мог бы поступить мой братишка Тедди, но только не мой старый друг Дэйвид”. Я не поверил своим ушам, когда мне передали, будто тебя задержала полиция за то, что ты вел машину в нетрезвом состоянии. Да еще и какая-то красотка была с тобой! Для меня это новая грань твоей натуры, Дэйвид. Как ты думаешь, ты окончательно изменился в лучшую сторону или просто переживаешь опасный возраст?

— Все это чепуха. Джек. Совершенно пустая сплетня.

— Ну, конечно, — ухмыльнулся Джек.

Как это ни смешно, я явно вырос в его глазах. Я отметил это про себя с чувством глубокого удовлетворения, ведь я чуть было не увел у него из-под носа любовницу.

Я разложил на маленьком столике документы, и Джек стал внимательно просматривать их. Неожиданно он поднял голову и, широко улыбаясь, посмотрел на меня.

— Ты только скажи, — попросил он, — она хоть оправдала твои расходы?

30

Телефонный звонок Джека застал ее у телевизора. Она смотрела съезд. Она надеялась, что во время выдвижения кандидатур и голосования Джек будет с ней, и они вместе смогут наблюдать за ходом заседания по телевизору. Однако последние два дня перед тринадцатым июля (на этот день были назначены выборы кандидата в президенты) выдались бурными и суматошными. Она с Джеком виделась всего дважды, да и эти встречи были очень короткими. Оба раза она приходила на Россмор-авеню, где они торопливо “вкушали наслаждения” под телефонные звонки в соседней комнате, а в гостиной в это время сидели двое помощников Джека, сгорая от нетерпения поскорее увезти его на очередное совещание или на встречу с какой-нибудь делегацией, в которой не было единодушного мнения по поводу предстоящего голосования.

— Ну, теперь вроде бы все в порядке, — сообщил ей по телефону Джек. Она постучала по дереву. Он , может, и без предрассудков, но она-то суеверная. — Сегодня утром нам удалось заполучить четыре голоса от делегации штата Южная Дакота, которые были обещаны Хамфри, и тринадцать с половиной голосов от делегатов штата Колорадо. А вот с Нью-Джерси у нас пока трудности. Этот придурок губернатор Мейнер настаивает, чтобы его делегаты в первом круге голосовали за него как за “сынка” делегации, скотина. Черт, он у нас еще попляшет, этот сукин сын, когда мы въедем в Белый дом!

— Откуда ты звонишь, любимый? — спросила она.

— Из дома Марьон Дэйвис. Я здесь у отца и мамы. Поужинаю у них, а потом поеду к себе и буду по телевизору наблюдать за ходом голосования.

На экране телевизора Сэм Рэйберн просил поддержать кандидатуру Линдона Джонсона под скандирование и одобрительные возгласы техасских делегатов в белых ковбойских шляпах. Ей показалось, что они и сами-то не очень верят в победу Джонсона.

— Можно, я приду к тебе сегодня? — спросила она.

— В той квартире больше встречаться нельзя, — осторожно ответил Джек. — Когда я уходил, мне пришлось спускаться по пожарной лестнице во двор, а затем лезть через забор. Здание окружено журналистами и телерепортерами, а вечером будет еще хуже. И потом, мне вряд ли удастся добраться до постели раньше двух часов ночи…

— Любимый, — прошептала она, — только одно твое слово, и я приду, чтобы отметить победу вместе с тобой. Даже если ты освободишься в четыре часа утра. Для меня это не имеет никакого значения.

Она почувствовала, что он колеблется.

— Я пришлю за тобой машину, — быстро проговорил он. — А здесь тебя будут ждать. Я выделю кого-нибудь, чтобы тебе помогли перелезть через забор и забраться по пожарной лестнице. Это будет где-нибудь в половине второго или в два. Пока не могу сказать точно, так что будь у телефона.

Она послала в трубку нежный поцелуй.

— Я буду ждать. Сколько угодно. Я подарю тебе поцелуй, который дарят президентам , любимый мой. Обещаю.

В комнате на другом конце провода раздались чьи-то голоса. Она узнала голос Джо Кеннеди.

— Меня зовут, — стал прощаться Джек. — Мы садимся ужинать.

— Я не возьму в рот ни крошки до нашей встречи, дорогой. Я приберегу свой аппетит для тебя. — Она засмеялась.

— Спасибо за твою… э… поддержку, — сказал он. Она поняла, что в комнату вошли родители Джека. — Я… э… не забуду твое обещание.

— Покажи им, тигренок! — напутствовала она его. В трубке раздались гудки.

Она положила трубку на рычаг, набрала номер ресторана и заказала бутылку шампанского “Дом Периньон” и гамбургер. Затем взяла записную книжку и занялась очень нудным делом — стала искать, где раздобыть лекарства, ведь все таблетки, какие у нее были, она выбросила. “Дэйвида убить за это мало”, — думала она.

Добывание таблеток занимало у нее много времени. Она брала рецепты у своего терапевта в Нью-Йорке, у доктора Крис, у гинеколога, который пользовал ее в Нью-Йорке, но этого не хватало. Кроме того, ее врачи часто общались друг с другом и согласовывали рецепты, чтобы не выписать Мэрилин слишком много лекарств или не те лекарства, какие нужно. К счастью, у нее и в Лос-Анджелесе были свои гинеколог и терапевт, которые выписывали ей рецепты, но этого тоже было недостаточно. Поэтому, хотя Мэрилин и не страдала ипохондрией, она ходила от врача к врачу, жалуясь на всевозможные недомогания, начиная от болей в спине и кончая аллергией, и каждый свой визит сводила к тому, что ее мучает бессонница, или она чувствует вялость, или ей нужно соблюдать диету, чтобы похудеть для съемок в очередном фильме. Мало кто из врачей отказывался выписать ей рецепт, и, если удача была на ее стороне, иногда ей удавалось заполучить рецепт многоразового пользования. В настоящий момент уже никто из ее врачей, даже доктор Крис, представления не имел, в каких количествах она принимает барбитураты.

Она посмотрела на экран телевизора: Юджин Маккарти выдвигал кандидатуру Стивенсона. Делегаты плакали, слушая, как он выкрикивает: “Не отвергайте этого человека, ведь именно благодаря ему мы все гордимся, что состоим в демократической партии! Пророк не должен быть отвергнут своей родной партией!”

Она и сама плакала, откусывая гамбургер, — ей нравился Юджин Маккарти (раза два она встречалась с ним в Нью-Йорке), а Стивенсон вызывал у нее почти такое же восхищение, как Кларк Гейбл.

После выступления Маккарти разразилась настоящая манифестация в поддержку Стивенсона, которая, казалось, не кончится никогда, и, если бы Джек заранее не предупредил ее, что именно так все и будет, она решила бы, что у Джека не так уж много шансов на победу. “У Эдлая есть все, кроме голосов делегатов”, — презрительно сказал ей Джек.

Телевизионную камеру повернули в сторону трибун. Там возникло какое-то волнение, и на экране крупным планом появилась фигура миссис Кеннеди, матери Джека, усаживающейся на свое место. Она знала, что отец Джека смотрит съезд по телевизору из дома Марьон Дэйвис. На семейном совещании, которое прошло в напряженной обстановке, было решено, что он не должен появляться в спорткомплексе; это могло отпугнуть часть делегатов, поддерживающих Джека. Мэрилин позабавила мысль, что она и Джо Кеннеди в какой-то степени товарищи по несчастью, — им обоим приходилось прятаться, чтобы не навредить Джеку!

Председательствующий постучал молоточком и объявил, что голосует делегация штата Алабама. Члены этой делегации отдали двадцать голосов за Джонсона, а за Джека — всего лишь три с половиной. Мэрилин проклинала этих чертовых южан, которые, по ее мнению, все как один были расистами и фанатиками, и этого верзилу Линдона Джонсона с хитро бегающими глазками и важной походкой техасца.

Мэрилин много раз приходилось сидеть на церемониях вручения наград Академии кинематографических искусств и наук, но ни разу в жизни не испытывала она такого напряжения, как сейчас, сидя перед телевизором и записывая в длинную колонку голоса делегатов, отданные за Джека. Чтобы победить, ему нужно было набрать семьсот шестьдесят один голос.

Мэрилин не помнила, сколько времени сидит вот так и записывает. Уже голосовала последняя делегация от штата Вайоминг, а Джеку все еще не хватало одиннадцати голосов. Вдруг она увидела на экране среди делегатов от штата Вайоминг брата Джека Тедди — он был очень похож на Джека, но полнее и с более грубыми чертами лица, — увидела, как он широко улыбается, сверкая крупными зубами, и поняла, что Джек победил. Председательствующий объявил, что делегация от штата Вайоминг отдает все пятнадцать голосов за Кеннеди…

Машина приехала за ней без четверти два. Она устроилась на заднем сиденье за широкой спиной Бум-Бума Риэрдона, который вел машину. Бум-Бум с сомнением посмотрел на нее.

— Мне кажется, в этом платье вы через забор не перелезете, — как всегда ворчливо заметил он, но она уже привыкла не обращать внимания на его недовольный тон.

— При чем тут забор? Я думала, мне придется взбираться по пожарной лестнице. С этим я справлюсь! — Она выбрала свой наряд, чтобы доставить удовольствие Джеку, а не преодолевать препятствия. — Правда, замечательно, что Джек победил?

— Конечно. Но я никогда не сомневался, что он победит.

“Да, — подумала она, — похоже, никому из окружения Джека даже и в голову никогда не приходило, что он вдруг может не получить то, что хочет, будь то Мэрилин Монро или пост президента”.

— Как у него настроение? — спросила она.

— Нормальное. Мы организовали в его честь небольшую вечеринку, прямо в квартире. Сенатор пил пиво, а мы пели “Когда ирландец улыбается”.

— Как здорово. — Жаль, что ее там не было. Ей так хотелось, чтобы ее окружали такие же преданные и верные люди, как друзья и помощники Джека. — Я так понимаю, вы и в Белом доме будете рядом с ним, если он победит на выборах.

— Он победит. — Она совсем забыла, что никто из окружавших Джека людей ни разу не сказал “если он победит”.

Она пригнулась, сидя на заднем сиденье, когда они проезжали мимо целой армии журналистов и телерепортеров, которые столпились перед домом. Такого количества работников прессы ей не приходилось видеть, даже когда она сама появлялась на публике. Машина свернула в темную аллею и почти сразу остановилась. Там ее уже ждали двое полицейских и еще двое каких-то мужчин в темных костюмах. Один из полицейских посветил фонарем, и она увидела забор. Ее охватил ужас — она не представляла, как сможет перелезть через забор в своем узком платье.

— Как же я полезу? — прошептала она. Мужчины нервно поглядывали в ту сторону, где кончалась аллея, словно в любой момент оттуда могли появиться телерепортеры с камерами.

— Здесь нельзя долго стоять, — проговорил один из мужчин, явно нервничая. — Вам следовало надеть джинсы.

— Жене своей будете указывать, как одеваться, — раздраженно ответила она.

Какое-то мгновение все стояли молча, затем полицейские переглянулись. Один из них кивнул, вскарабкался на забор и спрыгнул на землю по другую сторону. Другой нагнулся и вытянул вперед сложенные чашечкой ладони. Она сняла туфли, перекинула их через забор и, хихикая, уперлась ступней в ладони полицейского. Он начал выпрямляться, а она в это время ухватилась руками за верхний край забора, затем, закрыв глаза, перевалилась на другую сторону и приземлилась в объятия второго полицейского. Он тут же опустил ее на землю. Они управились как нельзя вовремя: заметив какую-то возню в темной аллее, к ним спешно направлялись несколько репортеров.

Она подобрала свои туфли и с помощью полицейского забралась на пожарную лестницу, при этом ему пришлось посадить ее себе на плечи; туфли она по-прежнему держала в руках.

— Благодарю вас, — прошептала она. — Мой бывший муж тоже работает полицейским в Лос-Анджелесе.

— Я знаю, — сказал он. — Это Джим Доуэрти. Я передам ему, что видел вас.

— Только не говорите ему, что ваша голова находилась у меня между ног, ладно?

Он засмеялся.

— Всегда к вашим услугам, леди. Рад был помочь вам.

Дальше она полезла сама, взбираясь по лестнице как была, босиком, и стараясь не смотреть вниз, пока не оказалась перед раскрытым окном, из которого, перегнувшись, с широкой улыбкой во все лицо на нее смотрел Джек Кеннеди, кандидат в президенты Соединенных Штатов от демократической партии.

В своем кабинете Хоффа злым взглядом сверлил экран телевизора, словно надеялся подчинить своей воле то, что происходило в “Колизеуме” Лос-Анджелеса. Кеннеди выступал с речью, выражая свое согласие баллотироваться на пост президента. Лучи заходящего солнца светили ему в глаза, и он все время щурился — этот вопрос организаторы съезда явно не продумали.

В Детройте был уже поздний вечер, а Хоффа и его гость до сих пор не ужинали, потому что Хоффа решил дослушать выступление Кеннеди.

— Что это за чушь он нес про “новый рубеж”? — раздраженно спросил Хоффа.

Пол Палермо пожал плечами. Он восхищался изысканным вкусом Кеннеди, который был во многом схож с его собственным вкусом, а Хоффу в белых носках и с прилизанными волосами, как бы прорезанными глубокими бороздками, словно по его голове прошелся плуг, а не расческа, Палермо считал неряхой.

— Это что-то вроде “Нового курса” Рузвельта, — ответил Палермо. — Отличный лозунг. Звучит серьезно и убедительно, а реального содержания никакого.

— К черту его. Победит Никсон, вот увидишь. Я поставил на него.

Палермо знал, что так оно и есть, и в прямом, и в переносном смысле. Хоффа уже распорядился, чтобы все местные организации профсоюза водителей внесли определенную сумму денег в фонд избирательной кампании Никсона. Но Палермо не был уверен в том, что Никсон победит на выборах. Хоффа жил в другом мире. Он даже не подозревал, что есть люди, которые никогда не состояли в профсоюзах, — люди с высшим образованием, которые живут в загородных коттеджах и никогда не занимались физическим трудом. Они тянутся к тому прекрасному и изысканному, что в их представлении символизирует собой Джек, а также Джеки, что тоже немаловажно.

Чем больше Палермо размышлял над этим, тем больше крепла в нем уверенность, что Кеннеди победит. И тот факт, что у Кеннеди хватило мужества бросить вызов старейшинам партии, выбрав кандидатом на пост вице-президента Джонсона, лишний раз подтверждал правильность его выводов.

В обязанности Палермо не входило предупреждать Хоффу, что тот поставил не на ту лошадь, но некоторые вещи он все же должен был ему растолковать, а это было нелегко. Палермо смотрел на экран телевизора, ему очень нравилась изящная и энергичная манера выступления Кеннеди. Он слушал его речь с вохищением; злобные реплики Хоффы портили впечатление, но Палермо старался не замечать их.

Время от времени телевизионные камеры показывали, как реагирует аудитория на речь Кеннеди. Среди слушателей было много голливудских знаменитостей, и иногда камера задерживалась на ком-нибудь из них — еще один умный ход со стороны Кеннеди, подумал Палермо. На экране появлялись Фрэнк Синатра, Питер Лофорд, Сэмми Дейвис-младший, Шелли Уинтерз, Энджи Дикинсон, даже Мэрилин Монро. Она, не отрываясь, смотрела на трибуну, прижав руки к груди, словно мадонна, и, когда речь Кеннеди достигла кульминации, по ее щекам катились слезы. “Если это не обеспечит победу Кеннеди, — подумал Палермо, — тогда уж ничто не поможет!”

— Это, кажется, Мэрилин Монро? — спросил Хоффа, подавшись вперед, впиваясь глазами в экран телевизора.

Палермо кивнул. Он уже выпил немного, но все же хотел поужинать. Он знал, что Хоффа равнодушен к еде — тот часто забывал поесть или питался бутербродами из автомата.

Хоффа заговорщицки понизил голос.

— Они встречались каждую ночь, на протяжении всего съезда. Ты знаешь об этом?

Палермо знал и поэтому еще больше восхищался Кеннеди. Он не отрываясь смотрел на экран. Незачем рассказывать Хоффе, что ему известно, а что нет.

— У меня все это записано на пленку, — сказал Хоффа. — Даже фотография есть, как она карабкается по пожарной лестнице в его спальню. Мой человек заснял это на инфракрасную пленку при помощи телеобъектива. Видно, как днем. Что ты на это скажешь?

Палермо изобразил на лице удивление и восхищение. Чем больше он слышал о Джеке Кеннеди, тем меньше он верил в то, что тот испугается шантажа. Мистер Б. был хорошо осведомлен о том, что Берни Спиндел по просьбе Хоффы следит за Джеком Кеннеди.

Однако, как и сам Палермо, главный босс считал это бессмысленным. “Значит, Кеннеди спит со знаменитыми актрисами?” — сказал мистер Б. Их разговор происходил в подвальном помещении его особняка в Тусоне. Это было единственное место в доме, где можно было говорить свободно. Все остальные комнаты прослушивались, да к тому же агенты ФБР день и ночь через окна снимали старика на пленку скоростными фотокамерами с телеобъективами, а потом эксперты по движению губ пытались расшифровать, что он говорил. “Ну и что из того? Пусть спит, с кем ему нравится, лишь бы только избавил нас от Кастро и вернул наши казино”. Такова была точка зрения мистера Б., и Палермо считал ее вполне разумной.

— Все это замечательно, Джимми, — заметил он, — пленки, фотографии и прочее, но если его изберут…

Хоффа злобным взглядом впился в фигуру Кеннеди на экране телевизора.

— Не будет этого.

— Я говорю “если”…

— Если его изберут — а его не изберут, — то ему и его брату не жить на белом свете. От профсоюза водителей им просто так не отвязаться. Уж в этом ты не сомневайся.

— Джимми, ты не прав. Если он победит, мы хотим, чтобы он помог нам вернуть то, что принадлежит нам в Гаване.

Хоффа пожал плечами. Публика в “Колизеуме” Лос-Анджелеса бушевала. Перед стоявшим на возвышении Кеннеди простиралось бесконечное море людей, которые аплодировали и кричали; задние ряды напирали, пытаясь пробиться ближе к трибуне. Людей было так много, и радовались они так бурно, что казалось, и сам Кеннеди охвачен возбуждением толпы.

— К черту Гавану, — рявкнул Хоффа. — У меня там нет интересов.

Камера на долю секунды задержалась на Мэрилин Монро, которая подпрыгивала и кричала, словно в ее обязанности входило подбадривать публику. Рядом с ней в смущении стоял Дэйвид Леман. Камеру сразу же отвели, так что Палермо засомневался, была ли это Мэрилин Монро.

— Но ведь ты же с нами заодно, Джимми, — мягко напомнил он Хоффе.

— Разумеется.

— Значит, наши заботы — твои заботы. Мы заинтересованы в Гаване, значит, и тебя это должно волновать, верно?

Хоффа сердито посмотрел на него.

— У вас, ребята, есть Лас-Вегас, и это благодаря мне. Зачем вам еще и Гавана?

— Лас-Вегас находится далеко на западе, Джимми. Туда долго добираться. А Гавана всего в девяноста милях от Ки-Уэст. Полчаса лету из Майами и три часа из Нью-Йорка. Может, нарисовать тебе карту?

— Не строй из себя умника, черт побери. Я представляю.

Палермо обнажил в улыбке белые ровные зубы. В глубине души он надеялся, что доживет до того дня, когда с Хоффой будет покончено, а он не сомневался, что когда-нибудь это случится.

Палермо терпеть не мог грубость и невоспитанность и презирал Хоффу, но мистер Б., как всегда, дал четкие указания. “Пообещай Хоффе все, что он потребует”, — сказал он. Потеряв игорные дома на Кубе, которые приносили баснословные прибыли, преступные организации Восточного побережья вынуждены были идти с протянутой рукой к чикагской мафии, чтобы получить разрешение работать в Лас-Вегасе, а это означало, что нужно строить новые казино. Следовательно, придется занимать деньги в Пенсионном фонде профсоюза водителей Центральных штатов, и, разумеется, без Хоффы тут не обойтись.

Все очень просто, хотя, похоже, правоохранительные органы не понимали механизма этой связи. Преступные организации не имели возможности получать кредиты в банках, или продавать свои акции на Уолл-стрит, или использовать для постройки казино сотни миллионов долларов в мелких обтрепанных купюрах! Преступники, имеющие судимость, не могут возглавлять компании и даже занимать в них ответственные посты, не могут обращаться за займами или выпускать акции своих компаний. Поэтому им нужно найти такую организацию, которая служила бы вывеской и могла бы предоставлять крупные ссуды, не требуя никаких объяснений. Хоффа мог обеспечить и то и другое, и в качестве компенсации за услуги эти организации помогали ему укреплять его позиции в профсоюзе водителей.

Палермо был заинтересован только в том, чтобы законодательные власти штата Нью-Джерси поскорее узаконили игровой бизнес. Как только в Атлантик-Сити легально заработают казино, преступные кланы Восточного побережья смогут расправиться с Хоффой и наконец-то отомстить Момо Джанкане и чикагской мафии. А если свергнут Кастро, тогда все эти приятные события произойдут еще раньше.

Палермо с удовольствием представлял себе, как все это будет: вот Хоффа корчится на заднем сиденье машины с гарротой на шее, хватая воздух своими тонкими губами, словно рыба, пронзенная острогой, и его маленькие блестящие глазки вылезают из орбит… Но сейчас эта картина была некстати. В данный момент Хоффа был нужен.

Палермо примирительно развел руками.

— Я знаю, что ты все понимаешь, Джимми. Ты умный парень. Я же об этом и говорю.

— Лучше попытайся объяснить мне то, что я не понимаю. Например, почему это меня засыпали повестками, а вы живете как ни в чем не бывало.

Палермо понимал, что жалобы Хоффы в какой-то степени небезосновательны. Но, с другой стороны, большей частью он сам виноват в своих неприятностях. Хоффа легко терял самообладание, не умея сдерживать свое недовольство, и постоянно создавал для себя большие трудности.

— Джимми, — успокаивающе заговорил Палермо, — если ты имеешь в виду случай с судом присяжных в Теннесси, что я могу тебе на это ответить?.. Давление на присяжных — дело серьезное, ты и сам это знаешь.

— Да на них сплошь и рядом оказывают давление, черт побери.

— Правильно, только не надо попадаться !

— Я отобьюсь от этих чертовых обвинений и без вашей помощи. Если твои люди считают, что можно безнаказанно бросить Хоффу на произвол судьбы, они глубоко заблуждаются.

— Они так не считают, Джимми. Они тебя очень уважают.

— Плевать мне на их уважение. У меня неприятности, и мне нужна их помощь. Ты передай своим ребятам: если я пойду ко дну, они потонут вместе со мной. Если мне нужно кого-то наказать, они обязаны наказать его, кто бы это ни был, пусть даже сам Эдгар Гувер. Мы так договаривались.

— Они это понимают. — Так оно и было на самом деле, и мысль об этом приводила их в ужас. Даже мистер Б. был не на шутку обеспокоен и считал, что следовало бы убить самого Джанкану за то, что он от имени комитета дал такое обещание Хоффе. Теперь, разумеется, они не имели права отступаться от своих обещаний — законы чести не позволяли им нарушить свои обязательства.

— Будем надеяться , что они понимают. — Хоффа посмотрел на часы. — Пойдем ужинать, — сказал он.

Он встал, подошел к телевизору и выключил его, при этом с такой силой крутанул ручку своими словно обрубленными на концах пальцами, что отломил ее. Он через всю комнату швырнул ручку в корзину для бумаг, стоявшую возле его стола.

— К черту Джека Кеннеди, — прорычал он. — Вместе с его братцем. Раз они хотят обойтись с Хоффой по-плохому, я покажу им, что значит “по-плохому”.

Он открыл дверь. Палермо не увидел никого из телохранителей Хоффы, словно тот хотел доказать всему миру, что ничего не боится.

“Очень похоже на Хоффу, — подумал Палермо. — Так поступают только глупцы. Нельзя быть таким самонадеянным. Человек, который не испытывает страха, опасен. Он может накликать беду и на себя, и на других”.

31

Вскоре после того как Мэрилин вернулась из Лос-Анджелеса в Рино, съемочная площадка фильма “Неприкаянные” превратилась в бесплатный цирк для многочисленных зевак.

Народ валил в Рино со всех концов страны. Люди хотели увидеть, как снимается фильм, но в первую очередь они желали убедиться, что она разводится с Артуром, а также посмотреть, как работает Монти Клифт. Все это было крайне любопытно, а еще можно было понаблюдать, как борется со своим раздражением Кларк Гейбл, вынужденный находиться в компании людей, которых он считал недисциплинированными выскочками. На съемках постоянно торчали журналисты и фотокорреспонденты — она впервые снималась в фильме, который привлекал такое внимание прессы. В Рино приезжали также Фрэнк Синатра, Клиффорд Одетс, Мариетта Три, Дэйвид Леман и Эрон Дайамонд — все они были привлечены слухами, что здесь происходит нечто из ряда вон выходящее.

Тон всей работе над фильмом был задан в первый же день съемок. По случаю начала работы был сделан групповой снимок: она сама, Гейбл, Монти, Эли Уоллах, Хьюстон и Артур. Мэрилин сидела в окружении мужчин в самом центре на вращающемся стуле, старом и расшатанном, обливаясь потом, потому что стояла сорокаградусная жара. Она была в белом открытом платье с большими красными вишнями (кроме Монти, никто не оценил ее шутки), которое она сама выбрала для роли Рослин. Гейбл и Уоллах всем своим видом выражали недовольство тем, что их оттеснили на край снимка, хотя она не понимала, на что тут можно обижаться. Рядом с ней на краешке стула примостился бедняга Монти; он был весь такой высохший, морщинистый, сгорбленный, что вполне мог бы сойти за карлика.

Тем летом над съемочной группой фильма “Неприкаянные” витало много тайн, о которых все знали, но не говорили. Одна из них касалась ее и Артура: они спали в разных комнатах и почти не общались между собой; если они и разговаривали, то лишь для того, чтобы обменяться взаимными упреками, и если до сих пор не расстались, то только потому, что нужно было закончить работу над фильмом. Еще одна всем известная тайна состояла в том, что Гейбл, хотя внешне и выглядел по-мужски сильным и здоровым, а морщины на лице только подчеркивали его мощь и грубую мужскую красоту, на самом деле был тяжело болен. При малейшем усилии его обветренное загорелое лицо приобретало сероватый оттенок, и, когда ему казалось, что в его сторону никто не смотрит, он украдкой глотал нитроглицерин.

А Хьюстон ненавидел Монти. Как и большинство прославленных режиссеров, он любил изображать из себя всемогущего бога, а поскольку он был человек коварный, то своим поведением накалял и без того напряженную обстановку. Он давал Гейблу понять, что тот не в состоянии исполнять трюки без помощи дублеров. Он насмехался над Монти и настраивал его против Эли Уоллаха, а к самой Мэрилин относился с едва скрываемым презрением, словно она была немощным инвалидом.

Настроение Мэрилин отнюдь не улучшалось от того, что в образе Рослин Артур явно отразил свое представление о ней самой — кокетливой, импульсивной, нервной женщине, склонной к саморазрушению, все существо которой наполнено какими-то смутными страхами и тревогами. Получилась и впрямь беспутная неврастеничка.

Артур хорошо изучил ее натуру, как только может изучить муж, и знал, как вонзить кинжал в самое сердце! Рослин была одной из тех красивых женщин, у которых нет других талантов, кроме способности привлекать к себе внимание мужчин, и которые настолько ничтожны и не уверены в себе, что ради выживания вынуждены снова и снова доказывать себе и всему миру неотразимость своих чар, даже если мужчины, которых они соблазняют, им совершенно не нравятся… Но самое отвратительное и ужасное было то, что Артур попал точно в цель: образ Рослин — это она сама. Ей незачем было мучительно вживаться в образ своей героини; достаточно было просто оставаться самой собой.

Для нее любая картина — это борьба не на жизнь, а на смерть, но никогда прежде ей не приходилось испытывать таких душераздирающих мук и отчаяния. Она злилась на Артура, с кем вынуждена была если не спать в одной постели, то все равно жить в одном номере. Она тряслась от страха перед Хьюстоном, который, будто злой чародей, способен был заглянуть в самые сокровенные уголки ее души, а потом начинал терзать ее из-за того, что он увидел там. Она как беспомощная школьница терялась в присутствии Гейбла, которого считала идеалом мужчины чуть ли не с детских лет, а при виде Монти у нее просто сжималось сердце — его несчастья напоминали ей о ее собственных страданиях, хотя, наверное, ему было гораздо тяжелее, чем ей.

Шли недели, и она все чаще замечала на лице у Монти отсутствующее выражение. Он смотрел на всех и вся остекленелым взглядом, из последних сил пытаясь сохранить остатки разума. А Хьюстон продолжал жестоко насмехаться над ним. Монти таял на глазах, одновременно как бы лишая душевных сил и ее. Она словно летела вниз в свободном падении…

Казалось, все вокруг, за исключением Гейбла, ненавидят ее: Эли Уоллах и Артур переписали сценарий, и теперь ее героиня стала проституткой, а главная роль оказалась не у Гейбла, а у Эли; Хьюстон, как и Оливье, попытался прогнать со съемочной площадки Полу Страсберг… В конце концов она не выдержала напряжения, напилась таблеток, так что даже не могла сфокусировать взгляд, а тем более правильно произносить свои реплики, и ее отправили в Лос-Анджелес, где оставили под надзором нового психотерапевта, доктора Ральфа Гринсона.

Она не стала возражать, выбора у нее все равно не было. Она должна была подчиниться, в противном случае киностудия закрыла бы картину, а для нее этот фильм имел огромное значение. Доктор Гринсон ей понравился сразу. Он положил ее в частную лечебницу, где постепенно ее организм приучили обходиться без больших доз нембутала. Врач убедил администрацию киностудии не закрывать фильм, а просто приостановить на некоторое время съемки.

В отличие от доктора Крис, Гринсон лечил людей, работающих в кинобизнесе, и был одним из тех “надежных” врачей, “врачей-реалистов”, к чьей помощи прибегают режиссеры, если у актера, исполняющего главную роль, возникают серьезные проблемы, из-за которых могут быть сорваны съемки. Работу Гринсона можно было сравнить с работой армейского хирурга, который, залатав раны солдат, при первой же возможности снова отправляет их в окопы. Через десять дней она уже вернулась в Рино, готовая продолжать съемки.

Психика Мэрилин все еще оставалась неустойчивой. Гринсон, доктор Крис — она была в Нью-Йорке, и Мэрилин ежедневно разговаривала с ней по телефону — и Пола поддерживали ее как могли. Она во что бы то ни стало решила довести съемки до конца. А по окончании съемок она разведется с Миллером, как все и предполагают.

В начале ноября на съемочной площадке компании “Парамаунт” она снималась в заключительной сцене вместе с Гейблом. Гейбл — вернее, его герой Гэй Лэнглэнд — сидел на переднем сиденье старого автомобиля. В искусственно созданном свете луны он приблизил к ней свое лицо и сказал:

— Держи путь на ту большую звезду впереди. Дорога проходит под ней. Она приведет нас прямо домой.

До последнего момента оставаясь профессионалом, Гейбл сыграл эту сцену с первого дубля. На следующий же день Артур переехал из их бунгало отеля “Беверли-Хиллз”, где еще совсем недавно она была счастлива с Ивом, и она в одиночестве смотрела по телевизору, как Джона Ф. Кеннеди избрали президентом Соединенных Штатов.

Часть третья «Улан»

32

Находясь в Хианнис-Порте, в кругу семьи, Джек слушал результаты подсчета голосов. Из всего семейства Кеннеди только он и Джеки казались спокойными. У его сестер и невестки Этель был такой вид, словно они много дней подряд трудились не покладая рук, готовясь к приему многочисленных гостей, а теперь, когда гости вот-вот заявятся, они нервничали, сомневаясь в успехе этого мероприятия. Посол, Бобби и Тедди весь вечер сидели на телефоне, ведя переговоры с наиболее влиятельными людьми, занимающимися подсчетом голосов, — с окружными шерифами, которые отвечали за сохранность избирательных урн и имели возможность сделать так, чтобы эти урны бесследно исчезли.

Меня тоже пригласили в Хианнис-Порт, на тот случай, если придется утрясать какую-нибудь серьезную проблему с прессой или телевидением, но, поскольку затруднений не возникло, я весь вечер отмечал результаты голосования в таблице, которую Этель начертила на куске упаковочного картона от рубашки. Мария же все это время, к явному неудовольствию Джеки, заигрывала с Джеком.

Джек весь вечер молчал, время от времени подсаживаясь к телевизору. Только когда показали Никсона с семьей, направлявшихся в гостиницу мимо толпы его сторонников, он произнес:

— Вид у него какой-то непредставительный. Может, это и к лучшему, что президентом будет не он, а я.

Незадолго до полуночи Бобби, который, казалось, несколько часов подряд вел напряженные переговоры с мэром Чикаго Дэйли по поводу избирательных урн в Кук-Каунти, подошел ко мне и мрачным взглядом уставился в мои записи.

— Преимущество не очень большое, — произнес он, — но, кажется, мы побеждаем. И почему этот сукин сын Никсон не уступит?

Джек, глядя на Бобби, покачал головой.

— С какой стати он должен уступить? — возразил он. — Я бы тоже не уступил. — Он допил бутылку пива и поднялся. — Я иду спать, — объявил он и вышел из комнаты. После он нам сказал, что спал, “как ребенок”. О том, что он стал президентом Соединенных Штатов, Джек узнал только утром, когда проснулся.

На следующий день возбуждение спало и в доме воцарилась непривычная тишина и покой. Только посол не скрывал своего ликования и уже составлял “список врагов”, куда записывал фамилии людей, которые не разделяли его взглядов и в течение многих лет были его противниками.

Джеки, хотя и не прыгала от радости, но была довольна, словно Джек наконец-то совершил нечто заслуживающее ее одобрения. Джек держался несколько отстраненно, да и вообще никак не выражал своих чувств. Мне кажется, до его сознания начало доходить, что он стал президентом, когда вокруг особняка Кеннеди заняли посты агенты службы безопасности (особняк и прилегающую территорию вскоре стали называть “усадьбой Кеннеди”). Возможно, он испытывал невольный страх перед тем, что произошло.

— Ну, какие наши следующие действия? — спросил он Бобби перед завтраком.

Впервые у Бобби не было готового ответа. Джек пошел прогуляться по пляжу, а когда вернулся в дом завтракать — утром он всегда съедал яичницу из двух яиц, три кусочка грудинки и подрумяненный на огне ломтик хлеба, — настроение у него несколько поднялось.

— Я никак не могу поверить, что все кончилось, — сказал он мне.

— Конечно, кончилось. Ты бы видел, сколько тебе прислали телеграмм. Их уже несколько сотен, господин президент. — Первый раз я назвал его так. Наверное, со временем я привыкну называть его “господин президент”.

Он ухмыльнулся.

— Звучит, как прекрасная музыка! — Джек откинулся на спинку стула и закурил сигару. Это всегда означало, что у него хорошее настроение. В столовую спустились Джеки и остальные члены семьи Кеннеди. — Ты просмотрел телеграммы? — спросил он меня.

— Не все. — Я жестом указал на корзину для бумаг, в которой я принес телеграммы. Она была переполнена. К концу дня сюда приедут все сотрудники секретариата Кеннеди, чтобы заняться телеграммами и другими подобными вещами. Я взял первую попавшуюся телеграмму. — Поздравления от кардинала Спеллмана, — сказал я. — Он молится за тебя.

Джек засмеялся.

— Поддерживал Никсона, а молится за меня? Вот и молился бы за Никсона.

Я взял еще одну телеграмму.

— Эта от губернатора Мейнера. Он пишет, что Нью-Джерси за “Новый рубеж”.

— В “списке врагов”, составленном отцом, он значится под первым номером. Если бы у меня был такой список, я тоже поместил бы его фамилию в верхнюю строчку.

Я просмотрел несколько десятков телеграмм от различных известных деятелей, политиков, крупных бизнесменов, простых граждан, руководителей иностранных государств. Одна из телеграмм привлекла мое внимание. “Дорогой господин президент, — начал читать я про себя, — ваша победа заставила мерцать все звезды, но эта маленькая звездочка сияет только для вас. Примите мои поздравления. С любовью, Мэрилин”.

Должно быть, я читал телеграмму дольше, чем следовало, и этим вызвал всеобщее любопытство. Джеки спросила:

— От кого это?

Я проглотил комок в горле.

— От монахинь из приходской школы в Лос-Анджелесе, — нелепо сымпровизировал я. Джек выхватил телеграмму из моей руки; я не успел помешать ему.

— Надо же, как мило! Прочитай вслух, Джек, — попросила Джеки.

Джек бросил на меня гневный взгляд за то, что я поставил его в глупое положение. Он нахмурил лоб, притворяясь, что без очков с трудом разбирает текст, затем стал читать:

— Дорогой господин президент, все преподаватели и ученики Школы Непорочного Зачатия выражают вам свою поддержку и молятся за вас и миссис Кеннеди. Сестры Розанна, Мэри Вет, Долорес и Гильда.

Он свернул телеграмму и положил в карман.

— На эту телеграмму я отвечу сам, — торжественно произнес он.

— Сестра Гильда ? — спросила Этель.

— В Лос-Анджелесе все бывает, — невозмутимо ответил Джек. Он встал из-за стола и потянулся. — Пойдем прогуляемся, — обратился он ко мне.

Мы вышли из дома и направились к пляжу. С моря дул бодрящий ветерок. Новый президент был одет в брюки военного образца, свитер и ботинки на толстой подошве, а я — в фланелевых брюках, спортивной куртке и обычных кожаных туфлях — ежился от холода. Медленно шагая по берегу, мы увидели, как агенты службы безопасности заняли свои посты на дюнах, — их силуэты были ясно видны на фоне серого неба.

— Мне нелегко будет привыкнуть к этому, — заметил Джек.

— Тут уж никуда не денешься. Кроме того, для агентов охраны можно найти какое-нибудь дело. Айку они подносили клюшки и мячи.

Джек покачал головой.

— Я не собираюсь терять свою свободу из-за того, что стал президентом.

Я знал, что в понимании Джека “свобода” — это возможность развлекаться с женщинами. “Но в этом агенты службы безопасности не станут ему помехой”, — подумал я. Они очень гордились тем, что служат непосредственно президенту, и с ними всегда легко было договориться. Джек сумеет приручить их еще до официального вступления в должность. Они будут делать для него все, что он прикажет, и чуть ли не сами станут поставлять ему девиц.

— Они сообщили мне мой псевдоним, — сказал он. — Улан. Похоже, они засекретили всех и вся. Бобби — Легенда; Белый дом — Замок. А ты, если хочешь знать, Фланелевая Куртка.

— Фланелевая куртка?

— Видимо, твой стиль одежды произвел на них впечатление.

“Наверное, и у всех женщин, с которыми встречался Джек, тоже были свои псевдонимы”, — подумал я. Позже я узнал, что Мэрилин в их списке значилась под псевдонимом Соломенная Голова. Выходит, у них там тоже есть юмористы.

Мы устало брели по песку.

— Как дела у Мэрилин? — спросил Джек. Почти четыре месяца он был занят предвыборной кампанией. Он работал день и ночь, и у него не было времени общаться с Мэрилин и думать о ее невзгодах.

— Насколько мне известно, съемки фильма для нее были словно кошмарный сон. Таблетки, проблемы, стресс… Хьюстону пришлось прервать съемки, потому что ее отправили в Лос-Анджелес, где она неделю или чуть больше провела в психиатрической лечебнице… С Миллером она развелась. Все кончено.

Я не стал говорить ему, что в довершение ко всем несчастьям Мэрилин в день президентских выборов с Кларком Гейблом случился сердечный приступ, — через сутки после того, как он сыграл с Мэрилин заключительную сцену в фильме “Неприкаянные”.

— Мне следует поговорить с ней, — задумчиво произнес он. — О телеграмме. Она потрясающая женщина, но иногда проявляет чересчур много… э… энтузиазма. — Он посмотрел на меня. — Мы ведь не хотим, чтобы она все время пыталась добраться до меня дома, не так ли?

Я был удивлен словом “мы”, но промолчал и лишь кивнул в ответ. У меня не было ни малейшего желания объяснять Мэрилин, что она должна вести себя более осторожно. Как оказалось, сам Джек тоже не хотел вести этот разговор. Проблему решили агенты службы безопасности — они всегда были рады услужить президенту. Был выделен специальный номер телефона в Белом доме, по которому звонила только Мэрилин, не опасаясь, что попадет в личные апартаменты президента на верхнем этаже, где трубку могла снять Джеки.

Джек с удовольствием еще поговорил бы о Мэрилин, но с должностью президента у него появилось много новых забот.

— Ты хочешь получить пост в администрации? — неожиданно спросил он.

— Ну, вообще-то я немного думал об этом…

Джек не выказал особой радости или заинтересованности. А может быть, он надеялся, что я откажусь? Эта мысль привела меня в замешательство.

— Ну и чем бы ты хотел заняться? — коротко спросил он.

— Ну, я надеялся…

Джек не дал мне закончить.

— Может быть, ЮСИА? — предложил он. — Почему бы нет? Мне бы хотелось повысить роль и значение информационного агентства. Да что там говорить, наши проблемы со странами третьего мира отчасти связаны с тем, что мы толком не можем объяснить им свою позицию. Мы можем предложить им гораздо больше, чем русские, но информации об этом нет никакой.

— Я плохо представляю себя в роли почтальона, раздающего аборигенам журнал “Федералист”, Джек, если я тебя правильно понял, — холодно ответил я. Джек прекрасно знал, что меня не интересует поприще вашингтонского чиновника, а пост директора Информационного агентства Соединенных Штатов — это ишачья должность. Директор ЮСИА не имеет прямого выхода на президента и постоянно испытывает на себе недовольство конгрессменов правого толка, которые требуют, чтобы из библиотек ЮСИА во всем мире были изъяты “Приключения Гекльберри Финна” и “Гроздья гнева”.

— Ты мог бы предложить мне что-нибудь поприличнее, — сердито продолжал я, даже не пытаясь скрыть своего недовольства.

Джек покраснел.

— Например?

Я не сомневался, что Джо информировал его о моем желании поехать послом в Лондон. В вопросах политики у них почти не было секретов друг от друга.

— Вообще-то я мечтал о Лондоне.

— Ты хочешь быть послом в Великобритании? — спросил он, качая головой. Некоторое время мы шли молча. Джек обдумывал мою просьбу, а может, просто делал вид, что размышляет. — Не знаю, Дэйвид, — заговорил он наконец. — Я не уверен, что должность посла в Лондоне… э… подойдет для тебя…

У него хватило такта не сказать, что я не подхожу для этой должности, но все равно я был в бешенстве. “Я заслужил право попросить то, чего мне хочется, и надеяться, что мою просьбу исполнят”, — думал я.

— Мне кажется, я справлюсь, — резко возразил я. — И считаю, что заслужил эту должность.

— Пожалуй. То есть, конечно, Дэйвид, в этом нет сомнений… Дай мне время поразмыслить о твоем предложении, хорошо?

— Да, конечно. — Я не собирался упрашивать Джека. Я был слишком горд и не мог опуститься до такого.

И все же я был глубоко оскорблен его неблагодарностью и, конечно же, сердился на него. Но главное, я чувствовал себя идиотом . К счастью, я никому, кроме Джо и Мэрилин, не рассказывал о своей честолюбивой мечте — слава Богу, что я никогда не обсуждал этот вопрос с Марией! Но у меня было такое чувство, будто меня обманули, словно Джек вычеркнул меня из круга своих близких друзей и помощников. И в то же время я презирал себя за то, что хотел остаться в этом кругу.

Должно быть, отголоски моих мыслей отразились у меня на лице. Джек положил руку мне на плечо и сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты был рядом со мной, Дэйвид. Лондон — это слишком далеко. Ты же знаешь, как я ценю твои советы.

— Благодарю.

— И твою помощь. Если бы не ты, я не победил бы на съезде. — Он видел, что его льстивые речи не действуют на меня. — Я подумаю о твоей просьбе, Дэйвид. Обещаю. Мы скоро вернемся к этому разговору.

Мы еще некоторое время бродили по берегу, но между нами чувствовалась напряженность. Я говорил себе, что скорее всего Джек, посоветовавшись с отцом, предложит мне должность посла в Великобритании, и я наверняка соглашусь, но ведь его предложение будет исходить не от чистого сердца, и мы оба знали это.

Джек заметил, что я поеживаюсь в своей легкой спортивной куртке.

— Ты замерз, — сказал он. — Пойдем назад. — Мы повернули к дому, и он вздохнул. Теперь ветер дул нам в спину. — Все эти назначения на должности — такое противное дело, — поделился он со мной своими заботами, явно желая сгладить неприятный осадок от разговора. — Мне уже трое звонили, рекомендуя Эдлая на пост госсекретаря… Но это только через мой труп!

Хотя и неохотно, но я все же поддался желанию Джека использовать меня в качестве советника — было ясно, что именно в этой роли он и хотел меня видеть.

— А Бобби? — спросил я.

— А что Бобби? Я с удовольствием поставил бы его во главе госдепартамента, и он великолепно справлялся бы с этой работой, но об этом не может быть и речи. Я думал назначить его министром обороны, но это тоже вызовет недовольство…

— А он что хочет?

— Бобби? Он и сам не знает. То он хочет занять какой-нибудь ответственный пост в администрации, то говорит, что уедет из Вашингтона и станет учителем… А что, если назначить его министром юстиции?

Забыв про свой гнев, я присвистнул от удивления.

— Вот это сюрприз! Все же считают его безжалостным человеком…

Джек засмеялся.

— Бобби не более жесток, чем я. Он просто очень робкий, вот и все. А перед камерой он старается это скрыть, поэтому все и думают, что он безжалостный. Вообще-то это мысль, как ты считаешь? Назначить его министром юстиции? Это многих заставит вздрогнуть и вести себя осмотрительнее.

— В том числе и Эдгара Гувера.

— А? — На его лице появилось загадочное выражение, словно он собирался открыть мне какую-то тайну. — Откровенно говоря, Дэйвид, мне кажется, пришло время отправить Гувера на пенсию.

Мы уже подошли к дому — слава Богу! Мои пальцы посинели от холода.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросил я.

Джек остановил на мне свой взгляд, и впервые я ясно осознал, что его действительно избрали президентом. В его глазах застыло незнакомое мне выражение твердой решимости, губы плотно сжаты, словно высечены из гранита.

— Да, — резко ответил он. — Абсолютно уверен.

Джек открыл дверь, и на меня пахнуло теплом от огня в камине. Женщины семейства Кеннеди над чем-то громко смеялись.

— Наступила пора перемен, — сказал он.

Она проснулась в незнакомой комнате. Мысли в голове путались, все тело болело. Она лежала голая на холодном полу. Последнее, что она помнила, это ее собственный крик: “Что вы делаете, я — Мэрилин Монро!” Потом дверь захлопнулась, в замке повернули ключ.

Комната была маленькая. В ней стояли только обычная больничная койка с привинченными к полу ножками и тумбочка, которую тоже нельзя было сдвинуть с места. На окно с матовым стеклом была поставлена сетка из железных прутьев, чтобы человек, помещенный в эту комнату, не мог выброситься из окна или разбить стекло. Крошечная ванная не имела двери, а зеркало, накрепко привинченное к кафельной стене, было сделано из небьющейся пластмассы. Это была самая настоящая тюремная камера, если уж называть вещи своими именами, но она не хотела думать об этом.

Она лежала, вспоминая, каким образом попала сюда, в “Пэйн Уитни”. Все началось, когда она вернулась в Нью-Йорк после окончания съемок фильма “Неприкаянные”. Артур собрал свои вещи и уехал из их квартиры на Пятьдесят седьмой улице. Он даже не взял с собой ее фотографию, которую она подарила ему в Лондоне, и от этого она чувствовала себя еще хуже.

Через неделю она поехала в Роксбери, чтобы забрать свои вещи из дома, который теперь уже принадлежал только Артуру. Со слезами на глазах она прощалась с Хьюго — эту собаку они купили тогда, когда у них еще был шанс наладить семейную жизнь. Возвращаясь из Роксбери домой во взятой напрокат машине, она всю дорогу ревела. Стояла холодная погода, но она опустила стекла в машине: ей казалось, что она задыхается.

Несколько дней спустя она узнала о смерти Джо Шенка, вскоре умерла мать Артура, а Мэрилин ее очень любила. Ей казалось, что смерть наступает на нее со всех сторон. Она сидела дома в окружении неразобранных коробок, которые привезла из Роксбери, и пыталась не думать о будущем.

О смерти Гейбла она узнала от журналиста, который позвонил ей в два часа ночи, желая услышать, что она скажет по поводу этого печального события. Охваченная горем и скорбью, она забилась в истерике, словно потеряла родного отца. Она понимала, что, если не приедет в Калифорнию на похороны Гейбла, пойдут разговоры, но у нее уже не оставалось ни душевных, ни физических сил, и она боялась, что потеряет сознание прямо во время траурной церемонии, как это произошло на похоронах Джонни Хайда. Поэтому она осталась в Нью-Йорке, чувствуя себя виноватой и несчастной. Сидя в одиночестве в своей квартире, она смотрела по телевизору, как хоронили Гейбла, слушала, как пришедшие попрощаться с великим актером в ответ на вопросы журналистов удивлялись, почему не приехала она.

За это время произошло много разных событий, и все как бы без ее участия, словно она уходила из жизни. Торжественную церемонию введения Джека в должность президента она смотрела по телевизору в зале для почетных гостей аэропорта Далласа, когда направлялась со своим адвокатом в Хуарес, чтобы развестись с Артуром.

Отгородившись в своей квартире от мира, который, как ей казалось, отторгает ее, она чувствовала себя пленницей, но не могла найти в себе силы, чтобы выйти на улицу. Все люди, к которым она могла бы обратиться за помощью, были далеко от нее и заняты своими делами: Джек полностью посвятил себя президентским обязанностям (первые сто дней на посту президента были наиболее важными и решающими); Дэйвид уехал с женой в Европу; Пола сама была больна… Ей не с кем было поговорить; жизнь стала отвратительной, казалось, хуже и быть не может.

Но она ошибалась. Однажды среди ночи ей позвонил какой-то журналист и спросил, как она может объяснить высказывание Кей Гейбл, которая считает, что в смерти Кларка Гейбла виновата Мэрилин Монро . Это был последний, самый жестокий удар — после него она и оказалась в этой комнате с голыми стенами в одной из самых престижных психиатрических клиник Нью-Йорка. Она позволила доктору Крис привезти ее сюда, потому что ей пообещали, что в этой больнице она будет избавлена от журналистов и сможет спокойно отдохнуть и восстановить свои силы. А вместо этого с ней здесь обращаются, как с буйнопомешанной в приюте для душевнобольных.

Теперь она вспомнила, почему оказалась раздетой донага. Она воспротивилась, когда ее привели в комнату с глазком в двери, через который за ней должны были наблюдать санитарки. Ее никто и слушать не стал, а когда на нее попытались натянуть короткий больничный халат, словно она пришла сюда лечиться, она начала вырываться и отбиваться. В гневе она разорвала халат в клочья. Санитарки, крупные мускулистые женщины, которые были похожи на спортсменок по вольной борьбе, попытались надеть на нее другой халат, но она стала пинаться, кусаться и царапаться — и ей удалось отбиться.

— Ну и сиди с голой задницей сколько твоей душе угодно, психованная дура! — сказала старшая из санитарок, когда они наконец отказались от всяких попыток одеть ее. Именно так она сейчас и сидела, не зная, что можно придумать лучше. Визги, крики, угрозы, возражения, мольбы — ничего не помогло. Ее кошмарный сон — самый ужасный и страшный — стал реальностью: ее посадили под замок, как настоящую сумасшедшую, так же, как когда-то упекли в психушку ее мать и бабушку.

Она понимала , доктор Крис совсем не хотела, чтобы с ней так обошлись, но теперь она не могла связаться с ней, да и ни с кем другим тоже. Теперь она на собственной шкуре познавала то, о чем однажды предупредил ее Монти: “Если человек не сумасшедший, он едва ли сможет доказать, что здоров”.

Вдруг открылась дверь, и она испустила гневный вопль. На пороге стоял высокий худой лысоватый мужчина в очках в роговой оправе; у него было лицо еврея-интеллигента — ну просто вылитый Артур. Сперва ей показалось, что это он и есть, хотя на мужчине был белый халат.

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Миссис Миллер? — спросил он. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Плохо! — выкрикнула она. — Конечно , плохо! А разве не видно ? К тому же я уже не миссис Миллер. Я — Мэрилин Монро.

— Да, я знаю. Просто сюда вас поместили под именем миссис Фейс Миллер, понимаете. Наверное, для того, чтобы ввести в заблуждение журналистов. — Он нерешительно поглядывал на нее. — Э… может, вы наденете халат?

— Не надену! И вообще я не хочу здесь сидеть.

— Боюсь, что, если вы по-прежнему будете сидеть голой, вам не скоро удастся выбраться отсюда.

— Позвоните доктору Крис, пожалуйста . Она подтвердит, что я не должна здесь находиться. Это ошибка.

— Вот как? Ну, конечно, все , кто здесь находится, говорят, что попали сюда по ошибке.

Он сел на кровать и устроился поудобнее, краем глаза наблюдая за ней. Заметив, что она все время поглядывает на дверь, он дружелюбно сказал:

— Дверь не заперта. Возможно, вам и удастся выскочить в коридор, но ведь за дверью стоит санитарка, одна из тех, что пытались надеть на вас халат. И потом, дверь в конце коридора тоже заперта, а у лифта стоит охранник. И если даже вы сможете благополучно преодолеть все эти препятствия и доберетесь до вестибюля, там вас встретят журналисты, которые, кажется, догадываются, что “миссис Миллер” — это вы. А вы совсем голая. — Он вздохнул. — Нам придется надеть на вас смирительную рубашку, а в этом нет ничего приятного. Так стоит ли убегать?

— Я не очень хорошо выгляжу сегодня, — непонятно зачем сказала она.

— Вы думаете? На мой взгляд, вы выглядите великолепно. Послушайте, минуту назад вы говорили, что вас поместили сюда по ошибке. Скажите мне: вы считаете, это была ошибка, когда вы пытались выброситься из окна вашей гостиной? — Его тон был серьезным, словно он хотел услышать ответ на разумный вопрос.

— Я этого не делала.

— У нас записано, что так оно и было.

— Я открыла окно и хотела встать на карниз.

— Но ведь вы собирались спрыгнуть? С четырнадцатого этажа? Иначе зачем вам нужно было становиться на карниз?

Она была удивлена, с какой легкой непринужденностью разговаривает он с ней.

— Вы, наверное, правы, — согласилась она.

— Почему вы не прыгнули?

— Я посмотрела вниз и увидела одного знакомого. Это мальчик по имени Тимми — мой поклонник. Я не могла сделать это у него на глазах. Мне следовало бы просто закрыть глаза и спрыгнуть.

— Да, обычно это делается именно так.

— Говорят, сознание отключается, когда падаешь, — ничего не успеваешь почувствовать.

— А вот в этом я не уверен. У меня были пациенты, которые выпрыгивали из окна и оставались в живых, то есть разбивались, но не насмерть. Они прекрасно видели, как летят навстречу земле, и чувствовали удар. Впечатления у них самые отвратительные.

Он снял очки и протер их кончиком галстука. У него были хорошие глаза, взгляд мягкий и проницательный.

— Что заставило вас решиться на это?

— Я устала от жизни. Чувствовала себя несчастной.

— Все мы устали. Нет, я хочу знать конкретную причину. Например, может, вы забыли купить зубную пасту?

Она в изумлении посмотрела на него, думая, что он смеется над ней.

— Зубную пасту? Не понимаю вас.

— У меня была пациентка — привлекательная богатая дама, — которая, вернувшись домой из магазина, обнаружила, что забыла купить зубную пасту. Тогда она открыла окно и выпрыгнула на Парк-авеню. Она упала на навес, только поэтому и выжила. — Он надел очки и улыбнулся ей, словно наконец-то ясно разглядел ее. — Случай с зубной пастой заставил ее задуматься. В ее жизни было мало логики. Она была не способна совладать с мелочами. Жизнь стала настолько монотонной, что сходить в аптеку или в магазин было для нее целым событием… Между прочим, муж бросил ее ради женщины, которая моложе нее. Наверное, последователи Фрейда сказали бы, что тюбик зубной пасты для этой женщины что-то вроде фаллического символа — например, он олицетворял для нее пенис мужа, — но, я думаю, совсем необязательно выискивать символы. Она знала, почему пыталась покончить жизнь самоубийством, и вы тоже знаете.

Она обхватила себя руками, словно хотела согреться, хотя в комнате было тепло.

— Это все из-за статей в газетах о смерти Гейбла, — тихо произнесла она.

— Простите, я не слежу за жизнью кинозвезд. Гейбл умер от сердечного приступа… э-э… несколько месяцев тому назад или даже больше, ведь так? Так почему же вы решились на самоубийство именно теперь?

— Кей — его жена — сказала, что он умер из-за меня. — Она не думала, что сможет произнести эти слова.

Он удивленно посмотрел на Мэрилин. Она попыталась объяснить.

— Об этом писали во всех газетах, в каждой проклятой, вонючей, лживой колонке светской хроники. Кей сказала, что сердечный приступ с ним случился по моей вине, потому что он не выдержал напряжения из-за моих вечных опозданий и плохого настроения во время съемок.

Казалось, врача нисколько не шокировало то, что он услышал.

— И вы думаете, это действительно так?

— Все так думают. Миллионы людей теперь считают меня виновной в его смерти.

Он кивнул.

— Может, и так, но вы не ответили на мой вопрос. Меня не интересует мнение миссис Гейбл и американских любителей кино. Я хочу знать, что думаете вы .

Она ответила не сразу. Если кто и был виноват в смерти Гейбла, так это Джон Хьюстон. Своими злыми насмешками он вынуждал Гейбла проявлять мужество и силу безо всякой необходимости, только для того, чтобы добиться от него более выразительной игры. Конечно, она тоже чувствовала себя виноватой — она создавала Гейблу массу трудностей на съемках, но он всегда держался с ней, как истинный джентльмен.

Когда она узнала, в чем ее обвиняет Кей, она оцепенела от ужаса. Она не стала кричать или биться в истерике от горя — просто подошла к окну и встала на карниз, и, если бы не увидела внизу знакомую ветровку Тимми Хана, она бы выбросилась из окна и погибла. Тимми спас ей жизнь — Тимми и доктор Крис, которая приехала сразу же, как только ей позвонили.

Она попыталась честно ответить на вопрос врача.

— Я чувствую себя виноватой, — нерешительно заговорила она, — но не думаю, что я действительно виновата.

Он удовлетворенно улыбнулся, словно она все-таки сдала экзамен.

— Очень хорошо, — сказал он. — Можно, я буду звать вас Мэрилин?

— Конечно, — разрешила она. Она начинала испытывать симпатию к врачу.

— Мне кажется, вы начинаете выправляться, Мэрилин.

— Надеюсь, вы не считаете меня сумасшедшей?

— Здесь все сумасшедшие, кто-то больше, кто-то меньше.

— Ну да, наверное.

— А самые сумасшедшие здесь — врачи, — заключил он со смехом. Он потер нос большим и указательным пальцами, так же, как это делал доктор Гринсон, — очевидно, это привычка всех психиатров. Неожиданно лицо его стало серьезным. — Я отвечу на ваш вопрос так: я сказал бы, что вы, Мэрилин, не более сумасшедшая, чем все люди, находящиеся здесь, да и все люди вообще. Просто вы слишком остро все переживаете.

— Значит, я не должна здесь находиться?

— Никто не должен здесь находиться. — Он опять заглянул в историю болезни. — Как вы вообще себя чувствуете? — спросил он. — Что-нибудь беспокоит?

Ее это несколько озадачило.

— А что? — спросила она.

— Mens sana in corpore sano. В здоровом теле — здоровый дух. Многие — даже некоторые врачи — считают, что психические расстройства никак не связаны с физическими недугами. Это ошибочное мнение. Дух и тело нераздельны.

— Именно это мне и внушали с самого детства! — взволнованно воскликнула Мэрилин. — Мы исповедовали религию “Христианская наука”.

Он подмигнул ей.

— Никому не говорите, что я сказал вам это, Мэрилин, но Мэри Бейкер Эдди была далеко не глупой женщиной. А теперь вот что — встаньте и сделайте несколько глубоких приседаний.

— Приседаний?

— Я хочу посмотреть, в какой вы физической форме, только и всего.

Она поднялась — какое наслаждение встать с пола, где она сидела, обхватив руками колени, словно грезящий наяву ребенок, с того самого момента, как проснулась, — и сделала несколько приседаний.

— Благодарю вас. А теперь несколько раз дотроньтесь руками до кончиков пальцев на ногах.

Мэрилин была из тех женщин, которым удается поддерживать хорошую спортивную форму без специальных занятий. Правда, иногда в фильмах ей приходилось танцевать. Не сгибая коленей, она легко дотянулась до кончиков пальцев на ногах.

— Немного подвигайтесь на месте в темпе бега.

Она выполнила и это упражнение — упругий живот втянут, от быстрых движений по телу приятно и ласково струился пот, а груди подрагивали в такт ее бегу.

— Очень хорошо, Мэрилин, — сказал врач. — Пока я не замечаю, чтобы у вас были какие-то проблемы. — Он встал с кровати и приложил ухо к ее груди, затем положил руку ей на левую грудь, там, где у нее билось сердце. Рука у него была теплая и чуть влажная. — Дыхание в норме, сердцебиение тоже. Почему бы вам теперь не надеть халат? Будьте благоразумной.

Она взяла один из халатов, который пытались надеть на нее санитарки, и села на кровать.

— Как мне выбраться отсюда? Вы позвоните доктору Крис?

— Конечно. Не вижу причины, чтобы вообще держать вас здесь. — Он улыбнулся ей лучезарной уверенной улыбкой. — Желаю удачи, Мэрилин, — сказал он, на мгновение задержавшись у двери. Потом он вышел, и дверь за ним закрылась.

Она почувствовала, что постепенно успокаивается. Скоро доктор Крис вызволит ее отсюда. В конце концов она же не страдает манией самоубийства — просто постоянные неудачи одна за одной выбили ее из колеи: развод, смерть Гейбла, затем скандал в прессе по поводу заявления Кей Гейбл… Любой может сорваться от таких испытаний, говорила она себе.

Наконец-то она начала ощущать голод и пожалела, что отказалась от пищи, когда ей приносили завтрак. Раздался стук в дверь.

— Войдите, — отозвалась она, надеясь, что принесли обед.

Должна ли она извиниться перед санитарками? — спрашивала она себя. Она решила, что извиниться нужно. Ведь они просто выполняли свою работу…

Но вместо санитарки с обедом в комнату вошел врач, уже другой — плотный стареющий мужчина с выражением раздражения на лице. Он хмурился, глядя на нее поверх очков с полукруглыми стеклами.

— Я вижу, вы все же решили надеть халат, — отрывисто произнес он. Этот врач ей не понравился с первого взгляда. Он был похож на режиссера-неудачника, такой же дерганый и суетливый.

— Когда меня выпустят отсюда? Вы уже разговаривали с доктором Крис?

Он надул щеки. Его красное лицо обрамляли бачки. Чувствовалось, что характер у него взрывной.

— Нет, я не разговаривал с доктором Крис, — ответил он. — Не вижу в этом необходимости. В данный момент вы находитесь на моем попечении, и она тут ни при чем. А что до того, когда вас выпустят отсюда, это будет зависеть от того, какой диагноз я вам поставлю. Судя по вашему поведению, вас выпишут не скоро.

Она не собиралась мириться с подобным тоном, ведь она снова начинала ощущать себя звездой.

— Пошел к черту! — выпалила она. — Да ты знаешь, с кем разговариваешь? С Мэрилин Монро.

— Я разговариваю с пациенткой, которая страдает клинической депрессией, неврозом в тяжелой форме, склонностью к употреблению различных видов наркотических веществ, с пациенткой, которая пыталась покончить жизнь самоубийством. Вот с кем я разговариваю, молодая леди.

— Я не должна здесь находиться.

Он вскинул брови — очень невыразительно, подумала она. Ему бы следовало поучиться у Сэра Мундштука.

— Почему вы так решили? Я бы сказал, что вам здесь самое место.

— А другой врач сказал мне совершенно обратное. Может быть, вы все-таки договоритесь между собой?

— Какой другой врач?

— Тот, который был здесь несколько минут назад. Моложе, чем вы, симпатичнее и гораздо приятнее. Он сказал, что я в нормальном состоянии. А также пообещал, что выпустит меня отсюда сегодня же.

Он смерил ее подозрительным взглядом, словно решил, что она страдает галлюцинациями, но потом на лице его отразилось явное беспокойство, оно даже все покрылось испариной — такое выражение можно увидеть на лице водителя, который превысил скорость и вдруг замечает в боковом зеркале огни полицейской машины.

— Гм, и как же звали этого врача?

Она посмотрела на маленькую карточку с фамилией, приколотую у него на халате. “Доктор медицины Бернард Мецгер”, — прочитала она. Мэрилин смерила его ледяным взглядом, насколько это было возможно в данной ситуации.

— Он не назвал своего имени, доктор Мецгер, так же как и вы. Можно мне называть вас Берни?

Мецгер покраснел.

— Ах, ну конечно, разумеется… Как он выглядел?

— Высокий, худой, хорошо сложен. Он похож на моего бывшего мужа, на Артура Миллера, — добавила она, чтобы он понял. — Только тот врач был моложе и не такой угрюмый.

— О Боже! — воскликнул доктор Мецгер. Его красное лицо вдруг приобрело нездоровый бледный оттенок.

— А в чем дело? Он мне показался нормальным — и отнесся ко мне с большим пониманием, чем вы, Берни. Он обследовал меня…

— Он трогал вас руками? — На лице его отразился ужас. — Неужели он трогал вас руками?

— Конечно? Он же врач. Что ж тут такого?

Мецгер опустился на кровать.

— В том-то все и дело, что это был не врач.

— Не врач?

— Нет.. Это пациент. Когда ему удается вырваться из своей комнаты, он крадет белый халат и представляется врачом. Его должны все время держать взаперти. Он вас… э… тщательно обследовал?

Мэрилин подумала, что, может, ей все же удастся выбраться отсюда. Если она пострадала по недосмотру персонала, то, безусловно, администрация больницы с удовольствием отпустит ее, чтобы только избежать судебного процесса — и огласки, — что бросит тень на престиж больницы.

— Очень тщательно, — ответила она. — Я подумала, что он гинеколог. У него нежные руки.

Мецгер вонзил кулак в ладонь другой руки.

— Какой кошмар, — произнес он.

Она кивнула.

— Еще бы. Для начала я сообщу об этом Эрону Фрошу. Он — мой адвокат.

— Эрону Фрошу!

— Он разделает вас на кусочки . Эрон — суперадвокат. И это не говоря уже о том, какой может быть скандал. Вот погодите, устрою пресс-конференцию…

Мецгер что-то монотонно бормотал себе под нос.

— Я — конченый человек, — расслышала она.

Мэрилин положила руку ему на плечо.

— Берни, — сказала она. — Давайте лучше подумаем, как мне выбраться отсюда без лишнего шума — не через вестибюль, вы понимаете меня? Переведите меня куда-нибудь в такое место, где есть телефон и я смогу немного отдохнуть.

— Да, конечно, — задыхаясь, отозвался Мецгер. — Я уверен, мы сумеем это устроить.

— Мэрилин. Зовите меня Мэрилин, Берни.

— Мэрилин.

В результате после двухдневного пребывания в “Шин Уитни” ее перевели в Институт неврологии при пресвитерианской больнице Колумбийского университета и поместили в прекрасный номер люкс. Здесь работали настоящие санитарки, а не переодетые тюремные надзирательницы. Они ухаживали за пациентами круглосуточно. Решеток на окнах не было, и в вестибюле ее не пасли журналисты.

Даже телефон был у нее в номере.

Первым делом она позвонила в Белый дом.

33

Гувер не привык, чтобы его заставляли ждать, даже если он шел на прием к президенту страны, — вернее, ожидание у президента раздражало его больше всего.

В конце концов, кто такой президент? Гувер служил нескольким президентам много лет подряд, с самого 1924 года. Он стал директором ФБР за год до того, как родился нынешний министр юстиции, — такая фраза по указанию Гувера была включена в текст экскурсии по зданию министерства юстиции.

Ему было известно буквально все о любовной связи Рузвельта, не говоря уже о случайных приятелях миссис Рузвельт. Его агенты даже записали на пленку ее встречу с Джо Лэшем в номере отеля в Нью-Йорке, где они вместе провели ночь. Гувер дал прослушать эту ужасную запись президенту Рузвельту, и тот был ошеломлен. У директора ФБР имелись материалы о финансовых махинациях друзей Гарри Трумэна из Канзас-Сити. Он перехватывал все письма, которые посылала Эйзенхауэру Кей Саммерсби, напоминая президенту, что он обещал развестись с Мэми и жениться на ней…

Он немало знал о людях, которые были президентами США! Знал все грязные секреты их интимной жизни, все тщательно захороненные тайны их политической деятельности, знал об их неблагонадежных друзьях, с которыми они имели неосторожность подружиться в школе или в колледже и которые впоследствии стали сторонниками левых движений или гомосексуалистами (впрочем, одно другому не мешало), знал об их заигрываниях с Москвой, или с замужними женщинами, или с финансистами с Уоллстрит…

Гувер не льстил себе — он реально смотрел на вещи. Пусть президенты не любили его, не доверяли ему, не приглашали отужинать в личных апартаментах на верхнем этаже Белого дома, но ни один из них никогда не заставлял его ждать аудиенции!

Личный секретарь нового президента и руководитель аппарата Белого дома стояли возле двери в кабинет президента, словно охраняли ее. Обменявшись с Гувером двумя-тремя ничего не значащими фразами, они замолчали. По их лицам он видел, что они испытывают к нему неприязнь. Что ж, пусть, думал про себя Гувер. Говорил же один римский император: “Пусть ненавидят, лишь бы боялись”. Ему стоит только заглянуть в собранные на них досье, и тогда они узнают, что значит идти против Гувера. В его папках хранится масса всеми забытых фактов: кто-то когда-то выписывал журнал, пропагандировавший левые взгляды, кто-то устроил для своей подружки незаконный аборт, кто-то в студенческие годы участвовал в работе “дискуссионного клуба”, который, по сути дела, был партийной ячейкой. “Все вы у меня под колпаком, дерзкие молокососы!” — думал он и вдруг, к своему ужасу, осознал, что они смотрят на него не со страхом, а с жалостью.

Жалость! Это может означать только одно — ему предложат уйти в отставку! Гувер почувствовал, как у него застучало в висках, в горле пересохло, руки, придерживающие на коленях портфель, задрожали.

Значит, на пенсию! Что же он будет делать на пенсии? Что станет с ним и с Клайдом, с двумя стариками? Будут жить где-нибудь на Золотом берегу во Флориде, степенно вышагивать по пляжу, вместе ходить по магазинам, вместе проводить вечера, просматривая его альбомы с вырезками из журналов?

— Президент ждет вас, господин директор.

Гувер машинально поднялся и нетвердым шагом вошел в Овальный кабинет. Увидев его, президент встал и тут же сел на свое место за большим столом, жестом приглашая Гувера сесть напротив.

Гувер не привык к такому приему. Когда он входил, все президенты, как правило, выходили из-за стола и садились рядом с ним на диван — все, кроме Рузвельта; тот обычно усаживал его в кресло перед камином, а сам подъезжал к нему в своей коляске и останавливался так близко, что их колени едва не соприкасались.

“Он подчеркнуто невежлив!” — в отчаянии подумал Гувер, со страхом ощущая, как бешено колотится сердце. На что он надеялся? Этот грубиян, младший брат президента, своим поведением давно уже дал ему понять, чего следует ожидать. Бобби — Гувер содрогался при мысли о том, что тот теперь министр юстиции, — приказал отключить прямой телефон, по которому директор ФБР мог звонить непосредственно в кабинет министра, и теперь Гуверу, как и любому смертному, приходилось связываться с ним через секретаря! Как-то раз Бобби заявился в кабинет Гувера без пиджака, даже не предупредив его о своем визите, вызвал к себе, где директору ФБР пришлось стоя наблюдать (Бобби не предложил ему сесть), как министр метал стрелы в мишень, при этом он иногда промахивался, и стрелы вонзались в панельную обшивку, — а ведь это не что иное, как осквернение государственной собственности. Но что самое ужасное, Бобби стал приглашать к себе агентов ФБР и просил их докладывать о результатах работы непосредственно ему.

Гувер прокашлялся, усилием воли заставляя себя не думать об этих оскорбительных выпадах, порочащих достоинство и престиж его должности.

— Вы вызывали меня, господин президент? — спросил он.

“Президент, а выглядит, как школьник”, — подумал Гувер. Странно, многие из недавно принятых на работу в ФБР агентов казались ему такими юными, что он даже поинтересовался, не снизили ли по закону минимальный возраст найма на работу, и очень удивился, когда узнал, что возраст найма остался прежним.

Президент, похоже, нервничал.

— Да-да, — коротко ответил он.

Воцарилось молчание. Гувер, как никто другой в Вашингтоне, разбирался в тонкостях протокола. Президент не принял его сразу, усадил не на то место, оттягивает начало разговора. Теперь Гувер точно знал, зачем его вызвали. Если ему повезет, президент может оставить его в должности до семидесятилетнего юбилея, но это вряд ли, — эти молодые люди не знают сострадания, напомнил себе Гувер, как и их отец.

— Я размышлял о будущем, — начал президент.

— Будущее в опасности, господин президент, — сказал Гувер, делая отчаянную попытку отдалить тот момент, когда президент произнесет неизбежный приговор, который уже читался в его глазах. — За границей растут масштабы коммунистического заговора, да и у нас в стране тоже, как никогда раньше…

— Возможно. Но я не об этом, Эдгар. Я размышлял о будущем ФБР.

— Я тоже об этом думаю, господин президент, и ночью, и днем.

На красивом лице президента промелькнуло раздражение.

— Я твердо убежден, что в правительстве необходимы перемены, на всех уровнях. Нужны новые идеи, свежая кровь.

Гувер весь истекал потом, однако все же выдавил из себя угрюмую улыбку.

— Но опыт тоже кое-что значит, господин президент, — произнес он сдавленным голосом.

“Вот сейчас, — думал про себя Гувер, — он предложит мне уйти в отставку, и я вынужден буду согласиться!” В такой ситуации даже директор ФБР не мог отклонить просьбу президента.

— Перемены тоже кое-что значат. — Кеннеди чуть улыбнулся.

“Черт! — думал Гувер. — Ему это доставляет удовольствие! ” Гувер открыл портфель — дальше отступать некуда, сказал он себе.

— Я всей душой за перемены, — произнес он, глядя прямо в глаза своему палачу. — Возьмем, к примеру, технические средства. Под моим руководством ФБР превзошло по уровню методов наблюдения службы безопасности всех стран мира, в том числе и КГБ.

Кеннеди вскинул брови. Сообщение Гувера его заинтересовало. Он насторожился.

— Мне приятно это слышать, но…

— Вот здесь, например, у меня расшифровка разговора между известным советским шпионом и человеком из вашей администрации. Запись была произведена с расстояния более 100 ярдов, в Рок-Крик-парке… — Он вытащил из портфеля листок бумаги, помеченный грифом “Совершенно секретно”.

Лицо президента стало суровым.

— Уберите это, — резко приказал он. — Вы не испугаете меня подобной чепухой, даже если это и правда. Я не верю, что у меня в администрации есть свой Элджер Хисс, и я не позволю вам выдумывать его. Ну а если такой человек все же есть, я упрячу его в федеральную тюрьму быстрее, чем вы успеете схватить трубку, чтобы позвонить в Уэстбрук-Пеглер. — Он немигающим взглядом смотрел на Гувера. — Ничто не вечно. Это относится и к вам.

Не дожидаясь, пока президент скажет что-нибудь еще, Гувер вытащил из портфеля другой листок и положил его на стол текстом вверх. Пот градом струился по его лицу, но он не позволял себе взять из нагрудного кармана аккуратно сложенный уголком носовой платок и вытереть лицо.

— Мне кажется, этот разговор для вас представляет больший интерес, сэр, — тихо произнес Гувер.

Президент с отвращением взял в руки листок бумаги и быстро пробежал его глазами, затем стал внимательно перечитывать написанное.

— Кто это… э… Соломенная Голова? — спросил он.

Гувер видел, что президент тянет время, не зная, как поступить.

— Мисс Мэрилин Монро, сэр, — ответил он, четко выговаривая каждый слог.

— Понятно. — Кеннеди снова уткнулся глазами в листок бумаги. Он покраснел. — Откуда у вас эта гадость? — спросил он.

— Есть человек, который снабжает меня подобной информацией.

— Не валяйте дурака, господин Гувер. Вы что, следите за мной? — Мало найдется людей, которые не затрепетали бы от ужаса, заслышав в голосе президента такое неистовое бешенство, но Гувер притворился возмущенным, словно ему бросили в лицо несправедливое обвинение.

— Разумеется, нет , господин президент, — резко ответил он. — Мы полагаем, что этот разговор был записан так называемым “специалистом по прослушиванию средств связи”, который работает на Хоффу и одного главаря мафии…

— То есть вы хотите сказать, что господин Хоффа установил подслушивающие устройства в моем номере в “Карлайле”?

Гувер смотрел на президента немигающим взглядом.

— Выходит, что так оно и есть.

— И давно? Сколько у вас имеется подобных записей?

— Довольно много, господин президент. И в них… э… фигурирует не только мисс Монро.

— Ясно. И вы допустили такое?

— Наоборот. Как только я узнал о том, что вас прослушивают, я тут же направил одного из наших лучших сотрудников, агента по особо важным делам Киркпатрика, проверить все ваши резиденции. Все подслушивающие устройства изъяты, господин президент. Можете дышать свободно. Об этой тайне знаем только мы с вами.

— И господин Хоффа.

— Ну да. Но думаю, с Хоффой мы разберемся. — Гувер кашлянул, вежлива прикрывая рот ладонью. Лицо президента дышало откровенной, неприкрытой ненавистью, и Гувер упивался сознанием своей победы. — У нас есть такие материалы о преступной деятельности Хоффы. Вы не поверите, господин президент, — прошептал он. — Например…

— Я не хочу этого знать, — сказал Кеннеди.

— Как вам угодно. — Гувер сделал вид, что оскорблен.

— Что еще?

— У нас есть… э… фотографии…

— Нет, я имею в виду, есть еще вопросы, которые вы хотите обсудить со мной? — Самообладание вернулось к президенту. Он смотрел на Гувера холодным, тяжелым, равнодушным взглядом.

Гуверу было достаточно просто взглянуть в лицо президенту, чтобы понять: малейшая неосторожность с его стороны, один неверный шаг, и тогда уже больше не жди пощады от Кеннеди — он и его брат постараются сместить Гувера при первой возможности.

Ему было наплевать. Он ощущал себя на двадцать лет моложе. Более того, у него было такое чувство, словно опять вернулось то время, когда его считали героем, героем с автоматом в руке, когда он прославился на всю страну в связи с гибелью Диллинджера.

Он никогда не предоставит им возможности избавиться от него, ликовал Гувер.

Он переживет их обоих!

— Значит, это был не врач? — Джек все еще смеялся над ее рассказом.

— Какой там врач!

— И теперь ты на свободе. И совершенно здорова.

— Ну да, здорова! Я чокнутая. Меня преследуют галлюцинации, что я сейчас нахожусь в отеле “Карлайл” и только что занималась любовью с президентом Соединенных Штатов. По-моему, ясно, что я помешанная.

— Ну и как впечатление? От президента?

— Comme ci, comme ca[14], — ответила она и повела рукой из стороны в сторону.

Он дотянулся до нее и пощекотал.

— Эй, прекрати! — задыхаясь от смеха, выговорила она, затем сделала глубокий вдох. — О Боже, — произнесла она. — Ненавижу , когда меня щекочут.

— Гм. А если вот так? Лучше?

Она издала низкий хриплый стон.

— Это мне нравится .

— Я так и думал.

— Не останавливайтесь, господин президент.

Он продолжал ласкать ее. Она легла на спину, чтобы полнее ощутить наслаждение, разливавшееся по всему ее телу и заставляющее забыть страдания последних недель. “Секс — самое лучшее средство от навязчивых тяжелых мыслей, — подумала она. — В отличие от таблеток, секс помогает всегда, и его незачем дозировать…”

Поначалу она задавалась вопросом, как будет ощущать себя в постели с Джеком-президентом, станет ли их интимная близость иной. И конечно же, в принципе ничего не изменилось, но все-таки разница чувствовалась. С одной стороны, он был все тот же Джек, которого она знала, однако она никак не могла отрешиться от мысли, что рядом с ней в постели лежит не кто иной, как сам президент Соединенных Штатов. Она подумала, что, наверное, то же самое чувствуют мужчины, которым в жизни выпадает счастье обладать ею , — они заранее уверены, что испытают нечто особенное в постели с Мэрилин Монро , они уже настроены на это.

— Ты почувствовала разницу? — спросил он. — Ведь я теперь президент.

Она хихикнула.

— Парни из службы безопасности мне нравятся больше, чем твои прежние телохранители. Они симпатичнее.

Он рассмеялся.

— Ну, эти ребята знают свое дело. Лучшие в мире профи. Я не завидую тому, кто попытается убить меня !

Глаза его сияли. Он гордился отборными подразделениями; в его представлении они воплощали дух романтики. Он рассказал ей массу историй о своих открытиях в Вашингтоне, излагая их с огромным воодушевлением, словно потчевал изысканным блюдом. Бобби недавно узнал о существовании “зеленых беретов”; Джек был восхищен лучшими агентами ЦРУ, которые использовали в своей речи такие слова, как “внедрение”, и спокойно, по-деловому обсуждали, чем отравленные стрелы лучше пистолета с глушителем. Тайные агенты в темных очках, у которых свои многолетние традиции, которые постоянно употребляют кодовые названия, используют передовую технологию — все они принадлежали к той же особой категории бойцов, входили в состав небольшой армии Джеймсов Бондов, которые всецело находились в распоряжении президента.

Они лежали, укрывшись измятыми простынями, и он держал ее руки в своих.

— Ну и что ты теперь чувствуешь? Ведь ты получил все, что хотел? — спросила она.

— Что именно?

— Белый дом. Пост президента.

Он ответил не сразу.

— Это как чудесный станок, на котором много лет никто не работал, — произнес он. — Только что-то задумаешь, оказывается, есть правительственное учреждение, которое этим занимается или должно заниматься. Надо лишь найти это учреждение.

Он смотрел в потолок.

— Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — продолжал он. — Рядом со мной двадцать четыре часа в сутки находится парень из ВВС с “футбольным мячом” — так называется портфель, в котором лежат документы с кодами для нанесения ядерного удара. И поначалу мысли обо всем этом не дают покоя. Потом привыкаешь, как и к тому, что тебя всюду встречают под музыку марша “Привет вождю”, и к тому, что ты всегда должен первым проходить в дверь, даже если идешь с женщиной.

Он придвинулся ближе, прижался к ней своим большим, сильным телом.

— Я ездил на Хайд-Парк, чтобы засвидетельствовать свое почтение Элинор Рузвельт, — снова заговорил он. — Когда мы входили в дом, я хотел пропустить ее вперед, но она сказала: “Нет-нет, господин президент, теперь вы всегда должны входить первым”. — Джек засмеялся, но она видела, что на него это произвело впечатление. — Вот когда я услышал эти слова из уст Элинор, до меня действительно дошел их смысл…

— Где он сейчас?

— Кто?

— Ну, тот парень с кодами.

— Сидит в одной из соседних комнат, у телефона засекреченной линии связи.

— Он, наверное, так мечтает попасть в эту комнату.

— Это уж точно . Да черт с ним. Главнокомандующий здесь я, а он всего лишь уорент-офицер ВВС, так что каждому свое. А кто сказал, что на свете есть справедливость?

— Не знаю. Я такого не говорила.

— Ты у меня умница, — сказал он.

Рядом с кроватью зазвонил телефон. Это был красный аппарат, без диска. На мгновение у нее внутри все похолодело. А вдруг по какому-то глупому, нелепейшему стечению обстоятельств это тот самый момент, когда Джеку действительно придется вызвать сюда уорент-офицера ВВС США, который сидит в комнате неподалеку.

Джек поднял трубку.

— Это линия засекреченной связи, — сказал он, несколько раздраженно.

Он выпрямился, тихо вскрикнув от боли. Она подложила ему под спину две подушки.

— Я сам разберусь, переговорю с Бобби, — ответил в трубку Джек. — Правда, ему это не понравится, он очень сердит на этих парней, но, если их посадить в тюрьму, они не смогут выполнить задачу на Кубе.

Джек с нетерпением выслушал говорящего.

— Я же сказал , что поговорю с братом, — произнес он холодно и жестко. — Я не хочу слышать о том, что Кастро трудно выследить… Меня не волнует , что он каждый раз меняет место ночлега… Найти его — это как раз и входит в ваши обязанности, ясно? — Джек с грохотом швырнул трубку на рычаг. — Будь он проклят, этот Кастро! — воскликнул он. — Только о нем и слышу все время. Можно подумать, что судьба администрации зависит именно от того, избавимся мы от Кастро или нет.

— Вообще-то он мне нравится, — сказала она. — У него сексуальная внешность.

Джек с удивлением взглянул на нее, на лице не осталось и следа раздражения.

— Знаешь, а ведь это забавно, — задумчиво вымолвил он. — Джеки говорит то же самое… Я тоже думаю, что он не чужд плотских наслаждений, если верить информации ЦРУ о его любовных связях… — Он покачал головой. — Нужно отдать должное этому мерзавцу Кастро, он в своем роде выдающийся человек. Почему, интересно, те, кто поддерживает нас , кажутся такими серыми?

— Они не сексуальные.

— Свободный мир должен задуматься над этим.

— У свободного мира есть ты, любимый. Этого вполне достаточно.

— Тебе виднее.

— Да, виднее. Я готова повторить это хоть в суде.

— Боже упаси! — воскликнул Джек и постучал по поверхности деревянного столика возле кровати.

— Уверена, Кастро понравился бы тебе, если бы вы встретились, — сказала она.

— Ты думаешь?

Она кивнула.

— Может, ты и права, — задумчиво произнес Джек. — Он молод. Умен. У него есть младший брат, который гораздо жестче, чем он сам. Он любит симпатичных женщин и курит сигары. — Он расхохотался. — И почему я не назначил тебя госсекретарем. — Он покачал головой. — Но мы с ним не подружимся. Эйзенхауэру прощали то, что в девяноста милях от Ки-Уэст находится коммунистическая Куба, а мне не простят. Кастро надо убирать. Или мы, или он.

— Я ставлю на тебя, — сказала она, целуя его.

— Это хорошо, — отозвался он. Затем добавил с большим сомнением в голосе: — Очень хочется надеяться, что ты не ошиблась.

34

О том, что произошло в Заливе свиней[15], я узнал из выступления Эдлая Стивенсона на заседании ассамблеи ООН, где он с негодованием доказывал, что США не имеют никакого отношения к вторжению на Кубу. Затем позвонил Бобби и сказал:

— Немедленно приезжай. Пришел конец нашей непорочности.

Тут я сразу понял, что бедняга Эдлай отдувается перед всем миром за промахи Джека и Бобби и что мы оказались, как говаривал их отец, “по уши в дерьме”.

Звонок посла застал меня, когда я уже выходил из дома, чтобы ехать в аэропорт Ла Гуардиа.

— Эти сволочи из ЦРУ, — рычал он. — Я говорил Джеку, что за все ЦРУ не дал бы и доллара. Ты смотри, что они сделали с моим мальчиком!

От душившего его гнева Джо с трудом выговаривал слова. Его голос мне показался странным, словно он был простужен; потом я понял, что он плачет.

— Они погубили карьеру моего сына , — голосил Джо, и, слыша в трубке его страдания, я больше не сомневался, что Джек попал в серьезную переделку.

С самых первых дней пребывания на посту президента Джек постоянно находился в атмосфере назревающего кризиса, можно сказать, на грани катастрофы. Только поэтому я сразу и откликнулся на призыв о помощи. А вообще-то я был обижен на Джека, все не мог забыть, как высокомерно он беседовал со мной на следующий же день после выборов. Мы с Марией в качестве почетных гостей присутствовали на церемонии инаугурации. Мария была польщена и довольна тем, что находится в центре внимания, но я никак не мог смириться с нанесенной мне обидой, ведь Джек так и не сказал, что назначит меня послом в Великобритании, о чем я всегда мечтал. Ну, а Мария-то, конечно, была просто в восхищении от нашего нового президента.

В конце концов, если я нужен Джеку (и родине), я обязан помочь. Да и кто не откликнется на призыв президента Соединенных Штатов? Тем более если вы знаете его со школьного возраста.

Кроме всего прочего, затишье, наступившее в моей жизни после напряженной работы во время предвыборной кампании, угнетало меня; я не находил себе места от скуки. Я скучал не только по политической деятельности, но, как ни странно, и по тем поручениям, которые мне приходилось выполнять в качестве связного между Джеком и мафией. У Джека теперь появились более важные дела, да и у мафии, видимо, тоже. Став президентом, Джек утратил интерес к Хоффе, а Бобби, который до этого клялся посадить Хоффу в тюрьму, стал министром юстиции, и у него тоже появились более насущные проблемы — в первую очередь, проблема защиты гражданских прав, а также проблема нейтрализации Гувера. Война против Хоффы отошла на второй план, гангстеры Чикаго вздохнули свободнее, а я избавился от необходимости общаться с Джеком Руби и Редом Дорфманом.

Меня сразу же провели к президенту. У Джека было бледное, опухшее лицо, глаза ввалились и помутнели от усталости.

— А, Дэйвид, — произнес он, пожимая мне руку, — спасибо, что приехал. На этот раз мы влипли по-настоящему.

— Чем могу помочь, господин президент? — спросил я.

— Не откладывая, садись за телефон, Дэйвид, и звони всем, кто тебе чем-то обязан. Необходимо ликвидировать последствия катастрофы! Переговори с Гарри Лусом, Панчем Сульцбергером, Биллом Пейли… Сделай все возможное. Если ты решишь, что мне нужно переговорить с кем-нибудь, я сделаю это, но имей в виду, я не собираюсь выслушивать высокопарные рассуждения по вопросам внешней политики или о честности в политике вообще. Ясно?

— Будет сделано, — ответил я. Лицо Джека застыло в жесткой неподвижности, словно окаменело; на нем не отражалось никаких эмоций. Я пытался понять, что скрывается за этой непроницаемой маской. Точно я знал только одно: если случались неприятности, Джек прежде всего винил в них себя, а не других.

— Ситуация очень сложная? — спросил я. — Чем это грозит в самом худшем случае?

Джек издал глубокий вздох. Он сидел, перенеся всю тяжесть своего тела на спинку стула и закинув ноги на сверкающую поверхность стола.

— Здорово они меня подставили, — сказал он.

— Кто, кубинцы?

— ЦРУ.

— Надо же, и отец твой сегодня утром сказал мне то же самое.

— Он прав. Как всегда.

Джек произнес последние слова с горечью. Хотя у него с отцом и были доверительные отношения, однако президенту Соединенных Штатов не очень приятно слышать от своего родителя фразы наподобие “Я ведь предупреждал тебя”. Впрочем, дети всегда испытывают стыд и унижение, когда им приходится признавать правоту своих родителей.

— Как развиваются события на плацдарме?

— Идут кровопролитные бои.

— Подкрепления будут направлены?

— Нет. — Голос Джека звучал глухо и монотонно. — Я запретил воздушные налеты и обстрел с моря. Ясно, что это провал, и незачем его усугублять.

— У нас есть возможность вывезти наших людей с плацдармов?

Джек смотрел на серое небо, губы сурово сжаты.

— Скорее всего, нет, — мрачно произнес он.

— Понятно. — Другими словами, это был провал, о котором знал весь мир, провал, ставший результатом предательских и неумелых действий; при этом все старались уйти от ответственности. Злейшие враги Джека не могли бы придумать более разрушительного по своим последствиям — и более унизительного — сценария. Джек бросил вызов Кастро и проиграл.

— Где Бобби? — спросил я.

Джек покачал головой.

— Брат — моя главная опора, — ответил он, выговаривая слова медленно и тихо. — Это будет мне уроком, Дэйвид. Из всех людей здесь в Вашингтоне Бобби — единственный, кому я могу доверять.

Джек взял канцелярскую скрепку и стал скручивать и выворачивать ее, пока не сломал.

— Все остальные абсолютно ни на что не годятся , — сказал он. — Когда мы решили проводить эту операцию, Бисселл с пеной у рта расхваливал возможности ЦРУ. “Я ваша акула-людоед, господин президент”, — говорил он мне. Акула! Пескарь — вот он кто! А как только запахло жареным, он поспешил спихнуть это дело на Объединенный комитет начальников штабов, а комитет воспротивился этому. Они смогли договориться только в одном: что вся ответственность ложится на меня.

Джек сидел, раскачиваясь на своем стуле. В Овальном кабинете стояла абсолютная тишина, словно никакого кризиса не было и в помине. Очевидно, он приказал, чтобы его не беспокоили.

— Я думал, сяду за этот стол, и вся власть в моих руках, — продолжал он. — Стоит только приказать, и все будет исполнено. Ничего подобного. Президент — самый уязвимый на земле человек. Он постоянно находится под угрозой и отвечает за все, хотя решения принимают чиновники.

Последний раз я виделся с Джеком всего несколько недель назад, но за это время он, казалось, постарел лет на десять. Джек, конечно, оправится от своей неудачи — он еще молод, сил у него много, и он не станет долго предаваться отчаянию, — но после катастрофы в Заливе свиней в моем представлении он перестал быть молодым. Пост президента достался ему ценой суровых испытаний, думал я.

— Нет, — сказал он, — такие операции надо готовить серьезно. Отныне я не позволю никаких легкомысленных авантюр. Возможно, я войду в историю как президент, который не смог вернуть Кубу в сферу нашего влияния, — правда, это мы еще посмотрим! — но я не хочу стать президентом, из-за которого мы потеряли Лаос и Вьетнам.

— Честолюбивый замысел. — “И опасная затея”, — подумал я.

— До выполнения еще далеко. — Джек вздохнул и с трудом поднялся. — Терпеть не могу эти совещания, но придется идти. Это как вскрытие в морге: кучка врачей сгрудилась вокруг трупа и пытается выяснить, что не сработало… Жаль тех бедняг на берегу залива.

— Если кто-то из них уцелеет, это тоже создаст некоторые проблемы, господин президент.

Он кивнул.

— От этого никуда не денешься. Как-нибудь разберемся.

— Некоторые из них будут очень недовольны.

— Не только они. Кое-кто из твоих старых друзей очень усердно настаивал на высадке десанта.

— Из моих друзей?

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Я понял его, и мне это не понравилось.

— Я понятия не имел, что наши друзья связаны с этим делом, господин президент.

— Я тебе этого не говорил. Тебе вообще об этом ничего не известно. ЦРУ разработало отдельный план. Хотели захватить противника в клещи, понимаешь? Мафия должна была разделаться с Кастро непосредственно перед высадкой десанта.

— Как “разделаться”?

— Ну, нейтрализовать его.

— Нейтрализовать?

— Покончить с ним! — раздраженно объяснил Джек. — Теперь тебе ясно?

Я пришел в ужас — настолько это было нелепо.

— Боже мой, Джек, — вскричал я, впервые забыв обратиться к нему как подобало. — Я не отрицаю, что лично сам передал тебе их предложение, но мне и в голову не могло прийти, что ты решишься на такой шаг… Это же чистейшая глупость!

— Ну да. Сейчас, когда операция провалилась, все так говорят… Мафия оказалась ничем не лучше ЦРУ.

— Мне это давно известно. Я знаю , что это за люди! — Я посмотрел на него. — Нужно было посоветоваться со мной.

Должно быть, Джек почувствовал, что я обижен на него: став президентом, он забыл обо мне. Он смутился, понимая, что я вправе обижаться.

— Дэйвид, о плане операции знал очень узкий круг лиц, как у них принято выражаться… — Он уже усвоил терминологию. — Да и вообще, тебе лучше было об этом не знать, правда. — Он помолчал. — Извини, — сказал он. — Я говорю искренне.

— Позволь напомнить тебе, что хорошо это или плохо, но я завязан с этими людьми. Я не хочу, чтобы они обвиняли меня в том, о чем я понятия не имел.

— Мне кажется, тебе нечего бояться, Дэйвид. Они обвиняют ЦРУ. И меня.

Я не был в том уверен.

— Кто вел с ними переговоры? И кто был с их стороны?

— Они откомандировали Джанкану, — осторожно ответил он. — ЦРУ имело дело с ним.

Он кашлянул.

— Вообще-то, многие выходили с ними на связь, — добавил он небрежно. — Я тоже имел с ними контакт . — Вид у него был виноватый.

Я был поражен.

— Ты встречался с Джанканой? Как ты мог так рисковать? Тебе следовало послать кого-то другого. Хотя бы меня .

— Да, — неуверенно согласился он, кивая головой. Он был смущен. — Да, наверное, так было бы лучше. Теперь это очевидно. Но тогда такой шаг казался не вполне оправданным, Дэйвид. Необходимо было встретиться мне лично …

Он бросил взгляд на часы. Я понял намек и пошел выполнять его поручение — договариваться с прессой. Джек явно нуждался в моей помощи и понимал это.

Несмотря на все мои усилия, последующие несколько недель комментарии в газетах были просто ужасными. Даже те издания, которые обычно были настроены к Джеку дружелюбно, теперь не очень стеснялись в выражениях. Но меня радовало уже то, что ни одна из газет не упомянула о мафии в связи с этой операцией. Я немного успокоился, а зря: через некоторое время мне позвонил Бобби и сообщил, что “местные жители начинают волноваться”. Он не стал выражаться открытым текстом и говорил более резко и раздраженно, чем обычно.

Догадавшись, что речь идет о людях Джанканы, я сказал ему, что больше не желаю иметь с ними дела.

— Пожалуйста, поговори с ними, — попросил меня Бобби, когда я прилетел в Вашингтон, поддавшись на настойчивые уговоры его отца. Бобби теперь опасался обсуждать по телефону важные проблемы, а ведь он был министром юстиции Соединенных Штатов! — Ради Джека, — добавил он, зная, что для меня это убедительный довод.

— Я не знаком с Джанканой.

— Ну и что? Ты знаешь людей, которые знакомы с ним.

— Джек, то есть господин президент, дал мне понять, что у него есть прямой выход на Джанкану — на очень высоком уровне.

Бобби бросил на меня гневный взгляд.

— Никогда не вспоминай об этом! — рявкнул он.

Мы находились в его кабинете с обшитыми темными панелями стенами в здании министерства юстиции. Бобби сидел за огромным столом; у его ног лежала собака, неприветливый ньюфаундленд. Когда Брумусу случалось укусить кого-либо из сотрудников новой администрации, это считалось высокой честью, но я не стремился к подобным почестям. Я свирепо поглядывал на собаку, а она уставилась на меня.

— Ох, уж этот мой брат, — тихо произнес Бобби. — Если бы он не спешил расстегнуть брюки при каждом удобном случае… — Он вздохнул. — Ладно, не бери в голову. С ней уже все улажено.

Тут-то я и смекнул, что, вероятно, человек Джанканы, с которым встречался Джек, был женского пола. Как же такое могло произойти? — подумал я, но потом решил, что мне незачем вникать в это дело.

— Я по-прежнему уверен, что выходить на прямую связь с Джанканой не стоило, — сказал я. — Неважно, через какой канал.

— Явно не стоило. И незачем повторять еще раз эту ошибку. Если ты хочешь действовать через связного, пожалуйста. Решай сам. Делай все, что сочтешь нужным, лишь бы только информация дошла до адресата.

— Какая информация?

— Чтобы они не болтали лишнего.

— Ты думаешь, они станут болтать?

— Я думаю, они уже начали распускать кое-какие слухи, в надежде, что пресса представит их героями. Это надо пресечь.

Я не стал спорить с Бобби — сейчас это было бесполезно. Джек сделал его своим “премьер-министром” и главным “палачом”, наделив его властью вторгаться в самые засекреченные правительственные сферы, чтобы выявить тех, кто не прошел проверку на прочность и, что более важно, кто обманул доверие Джека. Бобби уже стали считать вторым человеком в правительстве, его боялись больше, чем президента, — у него даже изменилось выражение лица. Это Бобби увольнял с работы людей, которые проявили неблагонадежность по отношению к Джеку, натравливал налоговую службу на его оппонентов и изыскивал возможности, чтобы упрятать в тюрьму его врагов.

Я испытал облегчение, выйдя из его кабинета — настроение Бобби мне не нравилось, — и сразу же вылетел в Нью-Йорк. Но отдохнуть мне не пришлось. Не успел я войти в свой дом, как услышал телефонный звонок. Это была Мэрилин. Она просила меня приехать поужинать с ней. Я мечтал о горячей ванне, мечтал поужинать в одиночестве перед телевизором, поскольку Мария ушла в театр на какой-то бенефис. Но по голосу Мэрилин я понял, что она страшно одинока. Поэтому я сразу надел пальто и вышел из дому.

Ужин, который предложила мне Мэрилин, состоял из китайских блюд, купленных в каком-нибудь буфете, — я предпочел бы что-нибудь более приличное. Мэрилин выглядела плохо — лицо отекшее, кожа покрыта какими-то пятнами, ногти обломаны, волосы у корней начали темнеть. Было очевидно, что развод не пошел ей на пользу. Я убрал со стула старые газеты, журналы, конверты от пластинок и сел. Мэрилин наполнила шампанским два не очень чистых хрустальных фужера.

— Как это ужасно , — все, что произошло на Кубе, — сказала она. — Джек, наверное, с ума сходит от всего этого?

— Я сегодня был в Вашингтоне, встречался с Бобби. Он очень расстроен.

— Я звонила Джеку. Настроение у него отвратительное. Он говорил, что, если перевоплощения действительно существуют, он хотел бы в следующей жизни быть не политическим деятелем, а кинорежиссером. “Ты не должен так думать!” — сказала я ему.

— Как твои дела? — спросил я.

— Ох, милый! Ты не поверишь! Я практически осталась без работы .

— Ты?

— Я. Эн-би-си предложила мне сняться в фильме “Дождь”. Знаешь, это по Сомерсету Моэму?

О познаниях других людей в литературе и искусстве Мэрилин судила по себе.

— Ну и что произошло? — поинтересовался я.

— Они испугались, узнав о моих проблемах, — ответила она. Мэрилин осушила свой фужер с шампанским. — Вот такие дела.

Меня удивило, что телекомпания могла отказаться от возможности показывать по телевизору в вечерние часы Мэрилин Монро. Должно быть, ее акции действительно упали в цене, если даже телевизионщики не хотят иметь с ней дело.

Она разломила “печенье-гадание”.

— “Расскажи своему лучшему другу о том, что тебя беспокоит”, — прочитала она.

— Неплохой совет.

— Эти записки в печеньях умнее всех психиатров вместе взятых.

Некоторое время мы ели молча, слушая пение Синатры, — Мэрилин поставила пластинку. Когда мы наелись чуть ли не до дурноты, Мэрилин опять наполнила фужеры шампанским и, закрыв глаза, откинулась на подушки.

— Дэйвид, — произнесла она. — Ты не забыл про совет в печенье? Это я сама выдумала. Можно, я задам тебе пару вопросов о том, что меня беспокоит?

— Конечно. Вообще-то мне сразу показалось, что совет очень уж подходящий, как по заказу.

— Видишь ли, если я расскажу об этом кому другому, меня сочтут сумасшедшей, понимаешь? У меня есть друг, мальчик по имени Тимми Хан. Он один из моих поклонников, всюду ходит за мной в Нью-Йорке, как тень. Ты, может, даже видел его.

— Ему лет шестнадцать? Одет в джинсы и ветровку? Лицо печальное, как у маленького старичка?

— Точно. Он мне по-своему нравится. И потом, он предан мне. Куда бы я ни пошла, он всегда ждет на улице, иногда до часу или двух ночи. Знаешь, иногда я звоню его матери и обещаю, что присмотрю за ним, но он об этом не знает…

— Вот это поклонник.

— Он боготворит меня. Я не преувеличиваю. Тимми боготворит меня в буквальном смысле этого слова. Собаки, которые у меня были, и те не с такой преданностью смотрели на меня. — Она отпила шампанского. — Но он совсем не глупый, знаешь? Он ничего не выдумывает. Как бы там ни было, сегодня утром, направляясь в студию, я остановилась поговорить с ним, и он сказал, что его ограбили. Он был очень расстроен, бедняжка.

— Еще бы. К ним в дом забрались грабители?

— В его комнату.

Я с удивлением посмотрел на нее. Мне было непонятно, какое отношение ко всему этому имею я и почему из-за этого расстроена Мэрилин. Да и что можно украсть из комнаты шестнадцатилетнего мальчишки?

— Тимми ведет дневник, — объяснила она. — Вот его-то и украли.

— Кому нужен дневник подростка?

— Видишь ли, это не совсем дневник . В нем он записывает всю информацию о том, где я бываю — где, когда, в какое время и так далее.

— Всю информацию?

— Всю, — с несчастным видом подтвердила она, опустив глаза. — Он очень наблюдательный мальчик. И упорный. Почти ничего не ускользает от его внимания.

— Понятно. — Да, мне все стало ясно, и это привело меня в ужас.

— Тимми был очень расстроен.

— Я думаю, расстроится не только Тимми.

— Он обратился в полицию — у него дядя полицейский, — но его заявление не восприняли всерьез.

— Ясное дело.

— Правда, Тимми сказал, что они удивились. Похоже, тут поработали профессионалы?

“Конечно, профессионалы”, — подумал я.

— Может, посоветовать ему обратиться в ФБР?

Мне такая идея показалась опасной — последствия могли быть непредсказуемыми.

— Не думаю, что об этом стоит сообщать в ФБР, Мэрилин, — осторожно возразил я.

— Да?

— Понимаешь, возможно, Джеку это не понравится.

Она задумалась.

— У него из-за этого могут возникнуть крупные неприятности? — спросила она.

Я не знал ответа на этот вопрос. О личной жизни Джека было известно немало компрометирующих фактов, но, с другой стороны, достаточно одной искры, чтобы вызвать взрыв. Кроме того, слухи есть слухи, а вот информация, зафиксированная в письменном виде, — это уже другое дело. Все, что зафиксировано на бумаге, обретает жизнь; написанные слова живут долго. Поэтому, наверное, Джек никогда не писал любовных писем.

— Возможно, ничего страшного и не произошло, — обнадеживающе сказал я. — Но мне кажется, Джека нужно все же поставить в известность.

— Я могу сказать ему об этом во Флориде.

— Ты едешь с ним во Флориду?

— Да нет. Я просто думала повидаться с отцом Джека, ну и с самим Джеком, если он приедет.

Джек и вправду говорил мне, что хотел бы провести пару дней в Палм-Бич, “если получится по числам”. Он не стал объяснять, что это за числа и что должно получиться.

— Я вроде бы читал, что ты собираешься вернуться в Калифорнию? — поинтересовался я, раздражаясь на себя за то, что задал свой вопрос так, как мог бы спросить об этом муж или отец. “Она не обязана, — напомнил я себе, — отчитываться передо мной о своих передвижениях”. И тем не менее у меня было такое чувство, будто Мэрилин вычеркнула меня из круга близких людей, обманула.

— Сначала я поеду повидаться с моим бывшим мужем, — ответила она.

После того как Мэрилин попала в “Пэйн Уитни”, в ее жизни снова появился ди Маджо. Будучи очень порядочным человеком, он искренне тревожился о здоровье и благополучии своей бывшей жены. Думаю также, он лелеял надежду вновь сойтись с Мэрилин, и, зная ее, я подозревал, что, возможно, она сама подала ему эту надежду. Ди Маджо по-прежнему чувствовал себя ответственным за ее судьбу и сохранил это чувство до самого конца. Мэрилин знала, что ди Маджо — единственный человек, который всегда придет к ней на помощь, если с ней случится беда, и, скорее всего, она была права.

— Я обещала отцу Джека, что подбодрю его, — продолжала Мэрилин. — Знаешь, он ведь был болен.

Для меня это было настолько неожиданно, что я поперхнулся и закашлялся. Мэрилин кинулась ко мне и стала колотить по спине, пока я наконец не отдышался. Для женщины ее комплекции она оказалась на удивление сильной.

— Ну что, пришел в себя? — спросила она.

Я кивнул. Сообщение Мэрилин вызвало у меня удивление потому, что плохое самочувствие Джо Кеннеди — а в последнее время он очень сдал — тщательно скрывалось от посторонних. Даже в семье здоровье Джо не обсуждалось, — возможно, домочадцы просто старались не замечать недомоганий посла. Дети Джо привыкли видеть его живым, энергичным и в полном здравии и теперь не могли смириться с мыслью, что их отец становится немощным и старым. У него по-прежнему был острый язык и ясный ум. Но Джо, всегда гордившийся своим крепким, здоровым телом, худел с каждым днем, буквально таял на глазах. Его руки со вздувшимися венами тряслись, и он уже передвигался осторожно, пошаркивая, как самый настоящий старик. Самолюбие не позволяло Джо смириться с надвигающейся старостью. Что же касается Розы, то она за долгие годы совместной жизни с Джо приучила себя не замечать все то, что могло причинить ей боль.

Джек знал, что здоровье отца пошатнулось, — скорее всего, он понял это после разговора с Бобби, который был к Старику гораздо ближе, чем он, — и в осторожных выражениях поделился своим открытием со мной, словно никак не ожидал, что такое когда-нибудь может случиться. На торжественной церемонии введения его в должность президента Джек провозгласил, что эстафета перешла к новому поколению американцев, — так он выразил свое недовольство тем, что во время переходного периода, то есть до официального вступления Джека на пост президента, Эйзенхауэр наставлял его, как младшего по званию. Однако Джек еще не был готов к тому, чтобы принять эстафету из рук отца и стать главой семьи Кеннеди. Джо тоже не собирался сдаваться. Он в одиночку проводил кампанию, пытаясь провести Тедди в сенат на место, которое ранее занимал Джек, — но этот план не вызывал особого энтузиазма у Джека и Бобби.

— Прошу прощения, — выговорил я, наконец прокашлявшись. — Я не знал, что Джек сообщил тебе о болезни отца.

Мэрилин скорчила недовольную гримасу, желая, должно быть, выразить свое раздражение по поводу моих сомнений в том, что между ней и Джеком существуют вполне доверительные отношения.

— Детка, Джек все рассказывает мне. У него нет от меня секретов… Ну, он, конечно, не обсуждает со мной проблемы отставания в области ракетных вооружений и тому подобное. Но о том, что касается его лично, о своей семье — об этом он мне много рассказывает… Мы близки не только в постели, понимаешь? Со мною он отдыхает душой. Джек рассказывает мне гораздо больше, чем любой из моих мужей. У меня странное чувство, — мечтательно продолжала она, — словно я наконец-то обрела семью. Отец Джека присылает такие милые послания, и даже сестры его присылают. Посол недавно прислал мне копченую семгу. Она в холодильнике.

По примеру членов семьи Кеннеди Мэрилин стала называть отца Джека “послом”, хотя он не был таковым уже двадцать лет. Что касается семги, это проявление щедрости со стороны посла было не совсем бескорыстным. Джо вложил часть своих денег в компанию, которая импортировала из Ирландии копченую семгу, и поэтому намеревался доказать всему миру, что рыба ирландского приготовления качественнее и вкуснее, чем та, какую коптят в Шотландии. Он даже уговорил Джеки, чтобы ирландскую семгу подавали в Белом доме, но тихоокеанские коптильщики скоро узнали об этом и настояли, чтобы в Белом доме подавали копченую рыбу только отечественного приготовления.

Странно было наблюдать, как Мэрилин вьет себе уютное гнездышко, пытаясь стать едва ли не членом клана, который теперь становился первым семейством Америки, а ведь, в сущности, она не имела на это никакого права.

— Мне нравится отец Джека, — сказала она. — Он такой взбалмошный.

— Это уж точно.

— Он так сильно расстроился из-за всей этой возни с Кубой.

— Было от чего расстроиться.

— Он сказал, чтобы я не волновалась и что Джек еще покажет Кастро. “Его дни сочтены”, — сказал он.

— Так и сказал?

— Гм.

Я наклонился и взял ее за руку.

— Мэрилин, — произнес я, — сделай сама себе одолжение, пожалуйста. Никому никогда не говори об этом.

Она хихикнула и поцеловала меня на прощание. Весь вечер она глотала снотворное, запивая его шампанским. Не скажу, что она засыпала прямо на глазах, но говорила и двигалась медленнее, чем обычно, почти как при замедленной съемке.

— Не беспокойся, — ответила она, стараясь четко выговаривать каждый звук. — Я умею держать язык за зубами.

— Меня не интересуют все эти сплетни, Эдгар. И моего брата тоже, — холодно произнес Бобби Кеннеди. — Это все ложь. Неужели вы думаете, что, если бы мы с президентом содержали для себя проституток, мы водили бы их на двенадцатый этаж отеля “Ла Саль” и отряжали агентов службы безопасности два-три раза в неделю дежурить на этаже и не пропускать посторонних? Это все равно что организовать такое в вестибюле “Вашингтон пост”.

Гувер величаво кивнул.

— Я не принимаю эти сплетни всерьез, господин министр. Однако считаю своим долгом оповещать вас о любых слухах, которые касаются президента и его семьи.

— Пустая трата времени. Ваши сотрудники откапывают всякую чепуху, лучше бы ловили преступников. Но кто сообщил вам эту чушь?

— Горничная из отеля “Ла Саль”.

— Потрясающе! Это все?

Гувер продолжал улыбаться. Всепоглощающая ненависть, которую он испытывал к новому министру юстиции, придавала ему сил и уверенности.

— Нет, — ответил он, — еще не все.

— Не собираетесь ли вы поведать мне сплетню о судебном разбирательстве по делу об установлении отцовства, как на прошлой неделе… Если ваши люди не в состоянии раскопать что-нибудь лучше, чем сплетни, у меня скоро возникнут сомнения по поводу компетентности и здравого смысла сотрудников ФБР.

Гувер положил на заваленный бумагами стол рядом с пепельницей (казалось, ее вылепили на занятиях по труду в детском саду) школьную тетрадку в красной обложке, на которой кто-то старательно вывел разноцветными чернилами единственное слово “MARILYN”; точка над буквой i была нарисована в форме сердца. Ниже стояло имя “Тимми Хан”, написанное менее витиевато.

— Что это? — спросил Кеннеди.

— Это дневник. Может, вы взглянете на страницы, которые я пометил скрепками.

В кабинете стояла полная тишина, нарушаемая только шелестом переворачиваемых страниц. Бобби просматривал дневник с невозмутимым видом — он не собирался доставлять Гуверу удовольствие, выказывая свои чувства. Закончив листать тетрадь, Бобби положил ее на стол и вздохнул.

— Откуда у вас это? — спросил он.

— Это подлинный документ.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Мы достали этот документ, — начал Гувер, — чтобы защитить президента.

— Понятно. У вас был ордер на обыск?

— Было бы неразумно ставить в известность об этом деле федерального судью, как вы считаете?

— Гм. — Министр юстиции не хотел признавать, даже без свидетелей, что в определенных обстоятельствах допускает возможность уголовно наказуемых действий.

— Я считаю необходимым ознакомить с этим документом президента.

— Зачем?

— Во-первых, для того чтобы заставить его вести себя более осмотрительно. Во-вторых, чтобы наглядно продемонстрировать ему деятельность сотрудников ФБР, которые трудятся денно и нощно, защищая его интересы и личную жизнь.

Кеннеди мрачно кивнул.

— Я проинформирую его об этом.

— Вот и хорошо. А мы по-прежнему будем стараться, будьте уверены.

— Не сомневаюсь в этом. — Не вставая со своего места, Кеннеди через стол пожал Гуверу руку. — Кстати, — спросил он как бы между прочим, — у вас есть копия этого материала?

Гувер встал, твердо упираясь ногами в пол и выпятив вперед подбородок, — стойка, как у бульдога.

— Только в моем архиве, — ответил он и зловеще улыбнулся. — Там до него никто не доберется.

Чтобы передать Джанкане информацию от Бобби, я решил встретиться за завтраком с Полом Палермо.

Мы встретились с Полом в “Дубовой комнате” в отеле “Сент-Режи”, напротив моей конторы. Бизнес, которым занимался Пол, считался более или менее законным, и поэтому наша встреча не должна была вызвать особых подозрений. Кроме того, если бы сотрудники правоохранительных органов увидели нас вместе, вряд ли им пришло бы в голову, что в “Дубовой комнате” может замышляться какое-то преступление.

— У нас возникли проблемы, — объявил Пол, как только официант отошел подальше от нашего столика.

— Знаю. Поэтому и хотел увидеться с тобой. Мои люди, — я не собирался упоминать в таком месте имя Кеннеди, — разочарованы тем, что произошло. Или, точнее будет сказать, тем, что не произошло.

— Да, все это очень печально, но мы не виноваты. — Пол подался вперед, понизив голос до шепота. — Наши люди делали все, что нужно. Но их снабдили непригодным материалом.

У меня хватило ума не спросить его, о каком материале идет речь. Я просто удивленно вскинул брови, продолжая есть яичницу.

— Послушай, — продолжал Пол, разводя руками, чтобы убедить меня в своей искренности, — без хорошего инструмента работать нельзя, так ведь?

Я кивнул со знанием дела, хотя понятия не имел, о каких “инструментах” он говорит.

— Эти ребята должны были отравить сигары того человека, так? Они рисковали жизнью, чтобы вложить в сигары яд, а что получилось? Ничего! Тот парень выкурил несколько сигар и даже глазом не моргнул. Мы тут ни при чем. Дальше, мы должны были опрыскать его одежду специальным ядовитым веществом, которое действует при потовыделении. Наши ребята наняли для этого дела одну шлюху, немку. Она должна была лечь с ним в постель, а когда он заснет выполнить это задание. И она все сделала как надо. И вот он одевается, выходит на улицу, толкает речь на четыре часа, стоя на солнцепеке и обливаясь потом, как грязная свинья, и — nada![16] Как можно работать с такими материалами?

Я был просто потрясен этими откровениями, но постарался не выдать своих впечатлений.

— Люди, с которыми вы имеете дело, платят только за успех, Пол. Не думаю, что их устроят ваши рассказы о “непригодном материале”.

— Им придется с этим согласиться, Дэйвид. Мои люди сделали что обещали. Они не виноваты, что ничего не вышло. Они рисковали. Тратили свои деньги. Они имеют право получить то, что им было обещано.

— Я не знаю ни о каких обещаниях.

— Ну хорошо, возможно, это были не обещания, а, скажем, обнадеживающие намеки. А вместо этого, смотри, что получается! Момо был задержан агентами ФБР по пути в Мексику. Его продержали несколько часов. А ему это не очень приятно, потому что он был с любовницей. Карлос Марчелло — знаешь такого?

Я угрюмо кивнул.

— Карлоса выслали в Гватемалу, прицепились, к тому, что у него, видите ли, не все в порядке с гражданством. Его посадили в самолет, вывезли из страны и бросили там посреди леса. Послушай, ты должен понять, что в данном случае поставлено на карту. По поводу кубинского дела Момо обратился к Джонни Роселли, а Роселли — к Мейеру Лански. Они сели возле бассейна в отеле “Довиль” в Майами, и Роселли обрисовал ему весь расклад. Лански обратился к Карлосу Марчелло и Санто Траффиканте — они знают Кубу как свои пять пальцев… Момо не мог заручиться поддержкой всех этих людей, не дав определенных обещаний, а теперь он оказался в глупом положении, его перестали уважать… А в его бизнесе это просто опасно , Дэйвид. Кроме того, и Хоффа с него не слезает. В общем, ему не позавидуешь.

— Моим людям тоже не позавидуешь, Пол.

— Это так, но у них большие полномочия, Дэйвид, у твоих людей. Мои люди ведь не сидят в Белом доме. Во всяком случае, пока. — Он рассмеялся. — И они злы, как черти.

— Сейчас наша главная забота — чтобы они держали язык за зубами.

Пол оскорбился.

— Дэйвид, все они — надежные ребята. Болтать не станут. Проблема не в этом. Проблема в том, что вы должны отнестись к ним по совести. Они считают, что вы поступили неверно, выпихнув из машины посреди эти чертовых джунглей Карлоса Марчелло. А он в мягких туфлях из крокодиловой кожи, которые стоят пятьсот долларов, и ему говорят: “Дальше иди пешком”.

Я прекрасно понимал их недовольство. С Марчелло я однажды встречался, когда был в Гаване еще при прежнем режиме. По нему сразу было видно, что он не привык ходить пешком.

— Они хотят, чтобы с ними обходились по-честному, — подчеркнул Пол, закончив есть яичницу и тщательно вытирая рот. Даже в неярком освещении зала было заметно, как переливается на его мизинце бриллиантовое кольцо, — единственный признак того, что он в этой гостинице — посторонний. — Чтоб не возникло никаких недоразумений.

— Я передам твои пожелания.

— Пожалуйста, передай. Вообще-то, эту информацию уже передавали — на самый высокий уровень. Через одну даму. Имени ее называть не будем, ладно?

— Ладно, — согласился я, хотя мне было интересно, что это за дама.

Пол засмеялся.

— Возможно, во время разговора она была слишком занята другими делами и поэтому не сумела объяснить все как следует.

— Возможно, — сдержанно произнес я.

Пол поднялся, и мы пожали друг другу руки.

— Всегда рад встрече с тобой, — сказал он на прощание. — В следующий раз плачу я.

С Бобби мы встретились на следующий день в Хикори-Хилл.

В доме не осталось никаких следов былого изящества. Ни Бобби, ни Этель не заботились о красоте интерьера — их домашний уют был приспособлен под нужды детей и собак. И тех, и других в доме было так много, что просто негде было сесть и поговорить. Поэтому мы с Бобби вышли во двор и стали прогуливаться в окружении своры здоровенных псов — некоторые из них принадлежали владельцам соседних поместий. На Бобби была кожаная летная куртка с эмблемой эскадрильи, от которой он получил эту куртку в подарок. Волосы его отросли больше, чем обычно, и все время спадали на глаза, и он рукой откидывал их назад. Мне показалось, что глаза у него стали печальнее, взгляд — более отрешенный, чем раньше, словно, взвалив на себя обязанности уполномоченного президента по решению всех проблем, он узнал слишком много неприглядных тайн, которые знать вовсе не желал.

Я рассказал ему о нашей беседе с Палермо. Он выслушал меня молча, а когда я закончил, сказал:

— Мне кажется, они вообще ничего не предпринимали. Думаю, они просто надавали ЦРУ лживых обещаний, чтобы заполучить деньги и оружие. С их стороны это было обычное воровство на доверии, а люди из ЦРУ по глупости дали себя обмануть.

— Мне их объяснения показались довольно убедительными.

— Еще бы. Эти ребята — профессионалы. Немецкая шлюха, отравленные сигары, ядовитый порошок, которым посыпали одежду Кастро, — ЦРУ охотно поверило всему этому.

— Они на самом деле снабдили мафию всеми этими штуковинами — ядом и тому подобное?

— Да. Они у себя в лабораториях изобретают такое, что диву даешься. Яды моллюсков, которые невозможно обнаружить даже при вскрытии, бесшумные пистолеты, стреляющие отравленными стрелами, передающие устройства, которые женщина может спрятать во влагалище… — На его лице отразилось омерзение. Бобби поднял с земли палку и зашвырнул ее далеко от себя; собаки с лаем помчались туда, где она упала. — Разумеется, им очень хотелось испытать свои изобретения, и поэтому, когда Марчелло и Траффиканте пообещали им испробовать эти средства на Кастро, ЦРУ с готовностью предоставило им все, что они просили… Деньги, быстроходные катера, радиопередатчики, оружие — все, что угодно. Эти сволочи, наверное, чуть не померли от смеха.

— Так ты считаешь, это было просто надувательство?

— Уверен. А теперь они, видите ли, просят об амнистии! Только через мой труп!

— Они считают, что Джек пообещал им это или что-то вроде этого.

— Он ничего им не обещал. И я еще раз говорю тебе: они же ничего не сделали, если не считать, что они надули ЦРУ на сотни тысяч долларов, обманом получив оружие, которое нельзя было им давать ни при каких обстоятельствах.

— Бобби, тебе это точно известно?

— Никаких доказательств нет. Люди из ЦРУ умеют не признавать фактов, даже если эти факты у них перед носом. А гангстеры, так те вообще никогда не говорят правды.

— А та немка?

— Думаю, они приплели еще и немку, просто чтобы заинтересовать Джека. Когда ему сказали, он первым делом спросил: “А она красивая?”

— И что ему ответили?

— А как же, конечно, красивая. Зачем показывать фотографию какой-нибудь уродины?

— Раз уж разговор коснулся девочек, Палермо упомянул, что какая-то девица служит связной между Джеком и Джанканой. Он не назвал ее имени.

— Да, есть одна, — мрачно подтвердил Бобби.

— Но это же рискованно?

Бобби впился в меня тяжелым взглядом, предупреждая таким образом, чтобы я не задавал лишних вопросов. Я выдержал его взгляд — работая много лет на его отца, я научился не пасовать перед грозными взглядами.

— Да, это еще одна проблема, — произнес он сквозь зубы. — Кое-что должно измениться, это правда, но так скоро все не получится. Джек есть Джек — он не желает отказываться от своих холостяцких привычек только потому, что стал президентом. И не может так сразу отказаться от общения с Синатрой и его друзьями, хотя знает мое мнение на этот счет. Так что забудь про девицу Джанканы, про ту Кэмпбелл. — Он вздохнул. — На днях мне уже пришлось разбираться с одной. Она оказалась шпионкой из Восточной Германии. Я приказал Гуверу выслать ее из страны без лишней шумихи… — Он помолчал. — Некоторые люди, особенно на Западном побережье, злоупотребляют добродушным характером Джека, — сказал он. — В свое время я позабочусь, чтобы они получили по заслугам.

— Бобби, — заговорил я, — ты уверен, что поступаешь правильно?

Он обратил ко мне ледяной взор.

— Абсолютно уверен, Дэйвид, — резко ответил он.

Я хотел было возразить ему, но из дома с гвалтом высыпала целая ватага ребятишек и окружила нас. Бобби, словно дудочник в пестром костюме[17], увлек их за собой, устроив возню с футбольным мячом.

Я вернулся в дом, попрощался с Этель и, сев в свой автомобиль, приказал водителю ехать в аэропорт.

Я пытался убедить себя, что Бобби прав, но так и не смог.

35

Ей сразу бросилось в глаза, как сильно постарел Джо Кеннеди. Под яркими лучами солнца Флориды перед ней предстал старик, и для нее это было неожиданностью.

— У меня резкие стреляющие боли в руке, — пожаловался он. — И голова болит. Не знаю, что со мной происходит, проклятье какое-то.

У нее внутри все словно опустилось. В последние недели съемок фильма “Неприкаянные” Гейбл жаловался на то же самое. Это первые признаки сердечной недостаточности.

— Вам нужно показаться врачу, — посоветовала она.

— Они ни черта не понимают, Мэрилин. Я просто сильно простудился, и больше ничего. А я уже в таком возрасте, когда выздоравливаешь не сразу. Что ты, я же каждый день после обеда играю в гольф и здоров как бык. — Джо жуликовато подмигнул ей, но ее это отнюдь не позабавило: обнаженные в улыбке крупные зубы, какими были наделены все Кеннеди, делало его худое морщинистое лицо похожим на череп скелета. — Чем ты планируешь заняться в ближайшее время? — спросил он, явно не желая больше обсуждать свое здоровье.

— Возвращаюсь в Лос-Анджелес.

— Молодец! Нью-Йорк стал паршивым городом. Евреи засели и в средствах массовой информации, и на Уоллстрит. Не успеешь оглянуться, как негры оставят Гарлем и заполонят все приличные районы, так что и на улицу не выйдешь, помяни мое слово. Я продал все, чем владел в Нью-Йорке, и совсем перебрался оттуда, пока не поздно. Надеюсь, ты снова будешь сниматься?

— Если будут предложения.

— Будут. Ты же звезда. — Он рассуждает о ее карьере так же, как о карьере своих сыновей, подумала она, словно их и ее успех зависел только от его желания и воли. Может, он и прав. Ей хотелось на это надеяться. Киностудия “XX век — Фокс” предложила ей на выбор несколько сценариев.

Они были отвратительны — старые, всем надоевшие сюжеты или же второсортные мюзиклы с песнями и танцами. В кинокомпании многое изменилось: совет директоров набрался наконец-то храбрости и сбросил с трона ненавистного врага Мэрилин Занука, который тиранил ее много лет подряд. Но теперь, казалось, никто не имел ни малейшего понятия о том, как использовать ее талант.

— Может, и будут, — сказала она. — Но пока что-то никто не торопится приглашать меня.

— Этих идиотов ты должна переупрямить. Когда приедешь туда, не снимай дом, не останавливайся в гостинице. Так делают только дураки. Купи себе небольшой приличный домик. Если не найдешь денег, обратись ко мне. Я помогу. У тебя должна быть собственность, Мэрилин. Я и Глории всегда твердил об этом. Ведь молодость и красота не вечны.

Она согласно кивнула, как послушная девочка, и поблагодарила его за совет.

Джо бросил на нее подозрительный взгляд.

— У тебя сейчас такой же вид, как у Джека, когда я советую ему, как лучше устроить финансовые дела. Он согласно кивает и тут же забывает о том, что я говорил. В этой семье ни у кого не было бы даже ночного горшка, если бы я не сколотил для них состояние. Ну, как тебе Джек?

— Он в отличной форме.

— Он постепенно входит в роль президента, и эта роль — для него, — сказал посол, поправляя на голове щегольскую соломенную шляпу. — Эта история с Кубой, конечно, сильно навредила ему, но это скоро забудется. Его будут считать лучшим президентом века. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

— У меня тоже. — “И это правда”, — подумала она. Ей даже становилось страшно от того, что она так верила в Джека, а ведь она вообще не доверяла мужчинам. Ради Джека она была готова на все, вот только расстаться с ним не смогла бы. Она даже представить не могла, что когда-нибудь он потребует от нее такой жертвы.

Хлопнула дверца автомобиля, и за цветущей живой изгородью на другом конце бассейна заняли свои позиции два агента службы безопасности. И тут же через небольшие ворота в личную вотчину своего отца, широко улыбаясь, ступил Джек Кеннеди.

— Вот так жизнь у меня, — проговорил он. — Держу пари, в Кремле и то так не живут.

— Это верно, — отозвался его отец. — Однако они усерднее занимаются делом, те ребята. Неплохо бы последовать их примеру.

Поначалу она не понимала, что в этой семье просто принято поддразнивать друг друга, даже оскорблять, но сами по себе эти тычки и насмешки беззлобны. Постепенно она пришла к заключению, что семейство Кеннеди — словно львы в большом стаде, для которых стычки — просто развлечение и проявление взаимной симпатии. Их удары достаточно сильны, но они никогда не прокусывают до кости; после стычек на теле остаются лишь небольшие царапины, хотя бывает, что из них сочится кровь.

— Если бы Хрущев видел, как мы живем, он давно провозгласил бы в своей стране капиталистический путь развития, — сказал Джек. Он подошел к Мэрилин, обхватил за талию и поцеловал. Потом она почувствовала, как его рука скользнула чуть ниже по ее спине.

Открылись ворота, и появился Дэйвид Леман. Она подставила ему щеку для поцелуя.

— Во Флориде ты выглядишь более соблазнительной, чем в Нью-Йорке, — заметил он.

— Ты мне льстишь. — Однако она знала, что это правда. Она же родом из Калифорнии. Солнечные лучи всегда приободряли ее и вселяли надежду.

— Мы с Дэйвидом обсуждали вопросы стратегии, — объяснил Джек. Он не стал уточнять, какие именно вопросы, но она заметила, что под внешней расслабленностью и добродушием он скрывает гнев и обиду. “Какую важную новость сообщил Дэйвид Джеку, — подумала она, — если ему пришлось ехать с ним во Флориду?”

— Ну и как, мальчики, утрясли свое дело? — спросил посол. Мэрилин едва не рассмеялась. Только Джо Кеннеди мог назвать президента Соединенных Штатов и Дэйвида Лемана мальчиками.

Джек кивнул. Он надел солнцезащитные очки, и теперь она не могла определить по выражению его лица, какие чувства он испытывает и о чем думает. Джек не стал ничего объяснять.

— Бобби прав, — настаивал посол. — Я знаю этих парней. Я имел с ними дело. Все они мерзавцы. Не позволяй им помыкать тобой.

— Я и не собираюсь.

— Ну и ладно. Пошли их к черту. Поверь мне, они пойдут на попятную, как дворовые шавки. Разве я не прав, Дэйвид?

Дэйвид был в замешательстве, но изобразил любезную улыбку. Было очевидно, что он не согласен с лучезарными выводами Джо Кеннеди, хотя Мэрилин не понимала, о чем они говорят. Она также заметила, что Дэйвид не хочет ввязываться в спор со стариком.

— Возможно, — осторожно ответил Дэйвид. — Но я считаю, что незачем слишком давить на них. Не надо загонять их в угол. Дайте им возможность избежать позора. Таково мое мнение.

— Какой ты жалостливый, — вспыхнул Джо. — Жалеешь кучку этих чертовых итальяшек. Пусть Бобби разбирается с ними.

— Бобби разберется с ними, — решительно произнес Джек, давая понять, что разговор окончен. Он взял Мэрилин за руку. — Давай… э… покатаемся немного, не возражаешь?

Она подошла к послу и крепко поцеловала его; кожа у него была высохшей. Он обхватил ее рукой, похожей на когтистую лапу, и сказал:

— Боже мой, будь я лет на двадцать моложе! — Джо впился пальцами в ее тело, словно надеялся, что таким образом ее молодость и жизненная энергия передадутся ему и помогут продержаться еще денек-другой.

Она чмокнула Дэйвида, Джек попрощался с отцом. Выйдя за ворота и спустившись по каменным ступенькам, они прошли через калитку в густой цветущей изгороди и оказались в аллее, где их ждал ничем не примечательный серый автомобиль с затемненными стеклами; позади него стояли два “автомобиля-дублера”. Возле машин находились около дюжины агентов службы безопасности, которые при виде президента тут же засуетились. Ее почти что впихнули в машину, и не успели еще агенты, охранявшие их, занять места в своих машинах и закрыть за собой дверцы, как они уже двинулись с места.

— Улан и Соломенная Голова на борту, — сообщил в микрофон агент, сидевший за рулем.

Как только они выехали на улицу, откуда-то появилась белая машина и возглавила кавалькаду. Где-то позади она разглядела еще одну машину.

— Не слишком ли все это демонстративно? — спросила она. — Наверное, каждый человек в Палм-Бич знает, кто едет и куда направляется.

Джек ухмыльнулся.

— Ничего подобного. Минут пять назад от парадного входа дома отъехал президентский лимузин с развевающимися на нем флажками в сопровождении полицейских машин с включенными фарами. Весь журналистский корпус, освещающий деятельность президента, помчался за ними, но, когда они все остановятся у клуба “Эверглэйдз” — между прочим, туда долго ехать, — они увидят, как из машины вместо президента выходит мой старый друг Лем Биллингз.

Она рассмеялась.

— Они поймут, что ты надул их.

— Ну и что? Это старая игра в “кошки-мышки”, в которой мне принадлежит роль мышки. Полагаю, у меня тоже должна быть личная жизнь. Хотя мне не сразу удалось убедить в этом службу безопасности. — Оба агента на передних сиденьях расхохотались. Очевидно, им эта игра нравилась не меньше, чем Джеку.

Машина свернула на дорогу, защищенную с обеих сторон высокой изгородью. Перед ними подняли ворота гаража, и они въехали внутрь, оставаясь сидеть в машине, пока ворота за ними не закрылись. Один из агентов открыл дверь и повел их вверх по лестнице в знаменитый домик, в котором она уже бывала раньше. Посол предусмотрительно приобрел этот дом много лет назад, чтобы присутствие его жены в Палм-Бич не мешало ему развлекаться.

Джек открыл для нее бутылку шампанского. Она скинула туфли и плюхнулась на большой белый диван рядом с ним.

Здесь, в помещении, избавившись от посторонних глаз, Джек позволил себе расслабиться, и она сразу увидела, что у него более усталый и раздраженный вид, чем ей казалось раньше. Он со вздохом снял туфли и закинул ноги на диван. Она притулилась рядом и стала расстегивать на нем рубашку.

— Что, сильно устаете, господин президент? — спросила она, протискивая свои руки ему под спину.

— Да уж.

— Так вы ведь сами этого хотели.

— Сейчас у меня совсем иное желание.

— Я считаю, что каждый должен получать то, что хочет, — прошептала она, нежно укусив его за ухо.

Она повернулась, и он расстегнул ей молнию на платье.

Она легла на него, прислушиваясь к слабому, освежающему жужжанию кондиционеров. Поначалу ей казалось, что она не сможет возбудиться, хотя, когда Джек прикоснулся к ней возле бассейна, ее тело с радостью отозвалось на его ласку, но во всей обстановке, окружавшей ее, было нечто такое, что она загорелась желанием помимо своей воли. Джек был одет, а она оставалась в одном бюстгальтере; они находились в тайном домике, охраняемые вооруженными агентами, которые патрулировали территорию их убежища, переговариваясь по рациям; она лежит с президентом Соединенных Штатов, которого агенты службы безопасности называли Уланом, а ее, самую красивую блондинку в стране, — Соломенной Головой; и, что самое главное, близость Джека — это единственное, что еще придавало смысл ее жизни. Все остальные чувства притупились — когда Джека не было рядом, она испытывала панический страх. Никогда еще Мэрилин так остро не осознавала, как сильно любит его. Это возбуждало ее, но и пугало.

Они оба быстро достигли оргазма, но она продолжала лежать на нем, забыв о времени, прижимаясь губами к его губам, дыша с ним в унисон и пытаясь определить, спит он или нет. Ей хотелось убавить мощность кондиционеров, потому что она замерзла, и ее тело покрылось мурашками.

— Это самое лучшее из всего, что произошло со мной за целый день, — произнес Джек.

— Со мной тоже. Знаешь, я возвращаюсь в Калифорнию.

— Я буду приезжать туда. Часто.

— Это хорошо, дорогой. Я должна работать. Нечего просиживать в Нью-Йорке задницу, это ни к чему хорошему не приведет.

— Задница у тебя замечательная. — Джек посмотрел на часы — это были те самые часы, которые она когда-то давно подарила ему. — О Боже! — воскликнул он. — Мне уже пора. — Он вскочил на ноги, морщась от боли, застегнул брюки, сунул ноги в туфли и уже был готов идти. Она все еще лежала распростертая на диване, голая, волосы на голове растрепались и напоминали птичье гнездо, косметика на лице размазалась.

— Мне нужно несколько минут, чтобы привести себя в порядок, — сказала она.

— Да, конечно, — отозвался он. Она прошла в ближайшую ванную, в которой какая-то заботливая душа, зная предназначение дома, приготовила всевозможную косметику и духи, и стала приводить в порядок лицо. Как всегда возбужденный после секса, в ванную вошел Джек и присел на биде. В руках он держал бутылку содовой.

— Ты думаешь, в Лос-Анджелесе у тебя будет все хорошо? — спросил он.

— Надеюсь, любимый. Я же еду туда не в первый раз. А что?

— Трудно возвращаться к прежней жизни. Где ты остановишься?

Она пожала плечами.

— Сначала в “Беверли-Хиллз”. Потом не знаю. Может, сниму себе что-нибудь, пока не куплю дом.

— Если тебе что-нибудь нужно, я могу позвонить Фрэнку или Питеру.

— Да все будет нормально. — Она была в этом уверена. Живя в Нью-Йорке, она очень часто виделась с Джеком — можно сказать, она даже успела привыкнуть к этому. Президент ночевал в “Карлайле” гораздо чаще, чем кто-либо мог предположить, и это наверняка было зафиксировано в дневнике бедняги Тимми Хана.

В Лос-Анджелесе у нее уже не будет такой возможности — не может быть , — и она думала об этом с ужасом. Прошло пять лет с тех пор, как по настоянию Милтона Грина она уехала из Калифорнии, и тогда она думала, что уезжает навсегда. Она переехала в Нью-Йорк, чтобы начать там новую жизнь, стать серьезной актрисой, выйти замуж за самого популярного драматурга Америки — в общем, стать личностью, заставить всех забыть, что она просто голливудская “белокурая красотка”. Теперь она возвращается — без мужа, без работы, скованная все тем же контрактом, который она пыталась расторгнуть, когда впервые познакомилась с Милтоном. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Она взглянула на свое лицо в зеркале, затем повернулась к Джеку — в уголках глаз у нее сияли капли слез — и заплакала:

— Ох, Джек, я так боюсь .

Он поднялся, поставил бутылку с содовой, обнял ее и крепко прижал к себе. Понемногу она успокоилась, только тогда он выпустил ее из своих объятий и произнес тихим и нежным голосом, но отчетливо и серьезно:

— Никогда ничего не бойся.

36

И все же страх с новой силой охватил ее, уже в самолете, по пути в Лос-Анджелес.

Пять лет, говорила она себе, это большой срок. В глазах всего мира она по-прежнему оставалась блондинкой номер один, но ее имя в титрах кинофильмов уже не обеспечивало огромных кассовых сборов, а истории о ее опозданиях на съемки и личных проблемах отпугивали режиссеров и продюсеров. Это бы еще можно было пережить, но вот сознание того, что она возвращается в родной город, как побитая собака, приводило ее в отчаяние.

Эта мысль не давала ей покоя. Она поселилась в бунгало отеля “Беверли-Хиллз”, в том самом, где начинался ее роман с Ивом и закончилась супружеская жизнь с Артуром, но через неделю переехала в дом Фрэнка Синатры — его в это время не было в городе — и стала подыскивать себе жилье. Она узнала, что ее прежняя квартира в доме на углу Доэни-стрит и Синтия-стрит пустовала.

Она перевезла туда свой чемодан и, даже не удосужившись как следует распаковать вещи, забегала по врачам. Она регулярно посещала доктора Ральфа Гринсона, своего психиатра, доктора Хаймана Энгельберга, терапевта, а также еще нескольких врачей, о которых не стала говорить Гринсону.

Постепенно вся ее жизнь снова сосредоточилась вокруг одной-единственной цели — добыть необходимые рецепты. Днем она просиживала в кабинетах врачей, а вечерами бродила в поисках освещенных неоновым светом круглосуточных аптек, где ее не знали. К своему ужасу, она обнаружила, что таблетки перестают действовать на ее организм, поэтому дозы приходилось постоянно увеличивать. Она употребляла лекарства в таких количествах, что, узнай об этом доктор Гринсон или доктор Крис, они немедленно забили бы тревогу.

Вскоре ее затянуло в местную “банду”. Ее “лучшими друзьями” стали Фрэнк, Питер Лофорд, Сэмми Дэйвис-младший и Дин Мартин. Она “примазалась” к ним, участвовала в их пьяных пирушках, помогала им выбирать девочек, весело чокалась с ними, хохоча над непристойными шутками, шумно веселясь, восставая против всех законов киностудий и кодексов поведения кинозвезд.

Ей казалось, она искренне любит их всех — Дино, Сэмми, Фрэнки, Питера, — она считала их своими друзьями и поклонниками, а они уважали ее, поскольку были посвящены в ее тайну, знали о ее связи с “Прези”, как она теперь называла Джека. Однако ночи она по-прежнему проводила без сна и в одиночестве, все в той же квартире, из которой она когда-то уехала, чтобы завоевать весь мир.

Фрэнк подарил ей маленького песика, потому что каждый раз, подвыпив немного, она начинала плакать, вспоминая бедняжку Хьюго — собаку, которая осталась в Коннектикуте у Артура. Песик был маленький, пушистый, беленький — с такими собачонками гуляют проститутки в Майами; он сразу привязался к ней всей душой. В качестве шутки, которая была понятна только ей и Фрэнку, она дала песику имя Мафия, сокращенно Мэф, хотя все стали звать собачку Моф, потому что это рифмовалось со словом “mop”[18]. Песик и впрямь был похож на копну волос.

Не менее одного раза в день она звонила Джеку по специальному номеру, который он ей дал. Ей не всегда удавалось дозвониться до него, но это было вполне объяснимо, да она и не надеялась постоянно заставать его на месте. Когда ей все же удавалось дозвониться до него, он, как правило, мог уделить ей всего минуту, но иногда они говорили подолгу.

Порой они беседовали по нескольку часов, в другой же раз ее звонок заставал его во время совещания. Тогда он говорил приглушенным шепотом, делая вид, что ему звонят из Пентагона. А однажды ее неправильно соединили; ей ответила Джеки и сразу же положила трубку.

И все же, несмотря ни на что, эти разговоры с Джеком придавали ей силы, и в те дни, когда ей удавалось поговорить с ним, она лучше спала и пила меньше таблеток. Иногда, разговаривая с ним ночью, она начинала возбуждать себя, и под воздействием его голоса, таблеток и выпитого вина ее тело и мозг погружались в ленивое, чувственное, сладкое состояние полудремы.

Ее подавленность объяснялась не только тоской по Джеку, хотя и этого было достаточно, чтобы прийти в отчаяние. Киностудия никак не могла предложить работу своей самой прославленной актрисе. Она ненавидела Занука, это верно, но, во всяком случае, он за это время уже наверняка обеспечил бы ей один или два фильма. Новая администрация состояла из крохоборов с чисто бухгалтерским мышлением. Студия была на грани банкротства, а они все урезали расходы и от Мэрилин шарахались, как от тифозной!

Как-то на вечеринке у Фрэнка она встретила Эрона Дайамонда, знаменитого менеджера.

— Как дела, девушка? — прокричал он, подходя к ней.

— Превосходно, Эрон, — ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лысую макушку. Его гладкая голова была похожа на изваяние — символ удачи и везения, так сказать, отполированный Будда.

— Тогда почему у тебя вид, как у облезлой кошки?

Она не обиделась на него. Дайамонд не церемонился в выражениях, но сердце у него было доброе — такое сочетание возможно только в мире кино.

— По-моему, я выгляжу неплохо, Эрон, — возразила она.

— Не-а. Ты не способна выглядеть плохо, тебе это недоступно, но вид у тебя несчастный. Как дела на любовном фронте?

— На любовном фронте comme ci comme ça . — Она махнула рукой.

— Как работа?

— Скорее comme ci, чем comme çа , я бы так сказала.

— Эти подонки из твоей студии говорят, будто ты уже не та, что прежде. Тебе это известно, не так ли? Кажется, они скорее разорятся к чертям собачьим со своей “Клеопатрой”, чем дадут тебе возможность работать.

— Они предлагали мне кое-что… Но мне не понравилось.

— Bubkis , так? Они надеются, что ты отклонишь все их предложения, чтобы потом подать на тебя в суд за нарушение контракта. Слушай, у меня есть сценарий, по мотивам старого фильма “Моя любимая жена”; там снимались Айрин Дан и Кэри Грант. По-моему, Дино хочет сыграть в фильме по этому сценарию. Он будет называться “Что-то должно произойти”. Сценарий потрясающий — хорошая, умная комедия, как раз для тебя. Давай я поговорю с ними.

— Гм. — Ее привлекала идея работать с кем-нибудь из тех, кто ей нравился , например с Дином Мартином. Дино, она была уверена, защитит ее перед администрацией студии, если у нее возникнут какие-нибудь сложности. — Я посмотрю сценарий, Эрон, — сказала она. — Пришли мне его.

— Значит, договорились. Завтра же получишь. — Дайамонд похлопал ее по мягкому месту и исчез в толпе, как будто его и не было вовсе, но на следующее утро сценарий лежал у нее дома.

Прочитав его, она согласилась, что, возможно, это как раз то, что ей нужно. Это была история о женщине, которую семь лет считали умершей, но она возвращается из небытия и узнает, что ее муж женился на другой. Диалог был написан интересно, остроумно, но не вычурно — как раз такой стиль ей и нравился. Ее роль была окрашена некоторыми элементами комизма, и она знала, что сумеет достойно изобразить это на экране.

Ее жизнь наконец-то стала налаживаться.

Но тяжелая болезнь подкосила ее.

Как только я узнал, что Мэрилин находится в одной из больниц Нью-Йорка, я немедленно поехал к ней. На этот раз ее удалось поместить в больницу без лишней огласки. Когда я приехал, она отдыхала в уютной палате и вид у нее был спокойный, хотя она казалась худой, как Одри Хепберн.

Здоровье Мэрилин пошатнулось. Тяжелые болезни обрушивались на нее одна за одной. Сначала врачи в Лос-Анджелесе в срочном порядке положили ее в больницу “Ливанские кедры”, где ей сделали операцию на поджелудочной железе. После этого она улетела в Нью-Йорк, — очевидно, чтобы повидаться с Джеком, — но там у нее возникли боли в желчном пузыре, и ей срочно пришлось делать еще одну операцию.

Увидев Мэрилин в больнице, я впервые заметил, что у нее очень тонкая кость.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, целуя ее.

— Нормально. Правда, врач очень милый. Он обещал, что шва почти не будет заметно, и выполнил свое обещание.

— И что, не болит?

— Почти нет. Когда я лежала в “Кедрах”, там лечилась и старая знакомая посла, Марьон Дэйвис. У нее рак. Она позвонила мне и сказала: “Похоже, что мы, блондинки, разваливаемся на ходу”. Я с ней согласна.

— Я не сказал бы, что ты разваливаешься на ходу.

— О, ты готов сказать все, что угодно, лишь бы не расстраивать меня, — отозвалась она, и в данном случае это был не комплимент.

— Мне сказали, что вся киностудия в панике.

— Ну их всех к черту, — ответила Мэрилин милым голоском маленькой девочки. — Что я могу поделать, если у меня отказали поджелудочная железа и желчный пузырь.

— Это ужасно.

Мэрилин пожала плечами.

— Самое ужасное, что я ведь ехала повидаться с Прези. Каково, а? Отменить встречу с президентом Соединенных Штатов Америки! Он, правда, не обиделся. Прислал мне овчину, чтобы я подкладывала себе под спину, когда лежу в кровати. Эту овчину он подкладывал себе после операции на позвоночнике. Он сказал, что это ему очень помогло. А я ответила, что повезло овце, потому что на ней спал Джек Кеннеди!

Мэрилин рассмеялась. Настроение у нее было неплохое, если учесть, что меньше чем за месяц она перенесла две серьезные операции.

Не желая расстраивать ее, я умолчал о том, что владельцы всех крупных киностудий получали злобные анонимные письма, авторы которых грозились предать широкой огласке связь Мэрилин с Кеннеди, а также другие факты, и тогда доброе имя братьев Кеннеди будет навсегда опорочено, а “его шлюхе” придется распрощаться с кинематографом. Директор одной из киностудий показал мне эти письма, и тогда я понял, почему администрация компании “XX век — Фокс” никак не решится предоставить Мэрилин работу, — они боялись скандала.

ФБР пыталось выявить авторов анонимных писем. Дело это было тонкое, так что Гувер и Бобби на некоторое время позабыли о своей вражде и теперь действовали сообща. У меня сложилось впечатление, что эти письма состряпаны человеком, который хорошо знает Голливуд и ненавидит семейство Кеннеди и Мэрилин и с помощью анонимок надеется уничтожить и их, и ее. Я чувствовал, что над Мэрилин сгущаются зловещие тени — предвестники опасности и несчастья, — и дал себе слово, что отныне буду приглядывать за ней.

Я попрощался и, уже надевая в коридоре пальто, услышал, как она взяла телефон и, набрав номер, произнесла в трубку:

— Джек, это я, Мэрилин. — Она говорила достаточно громко, и я без труда разобрал ее слова, хотя дверь была закрыта.

“Интересно, — думал я, выходя из больницы, — как долго Джек будет позволять Мэрилин звонить ему каждый день и что она предпримет, когда он все же решится прекратить эту связь?”

Она возвращалась в Лос-Анджелес. Все чувства ее были притуплены. Во время второй операции она едва не умерла под наркозом, потому что не сказала анестезиологу, какие лекарства и в каких дозах приняла до операции. И даже теперь, спустя несколько недель, у нее все еще кружилась голова и тряслись руки, так что она с трудом застегивала пуговицы на одежде. Физической боли она почти не ощущала, да ее это и не беспокоило. Но и душевная боль просачивалась в ее сознание как-то приглушенно и рассеянно — так в тихий безветренный день слух улавливает где-то в отдалении звуки фортепиано.

В Нью-Йорке она встретилась с доктором Крис, и, хотя ее мозг был затуманен от длительного употребления сильнодействующих лекарственных средств, она все же заметила тревогу на лице психотерапевта. Встревоженность доктора Крис проявилась еще отчетливее, когда Мэрилин стала рассказывать о том, что за последние несколько месяцев она переспала со многими мужчинами и при этом н разу не испытала наслаждения.

Ей нужен был только Джек, но, поскольку они виделись крайне редко, она пыталась найти утешение в объятиях других мужчин. Лучше так, говорила она врачу, чем проводить ночь в одиночестве, но доктор Крис не согласилась с ней и была права: чем чаще ее пациентка меняла партнеров, тем сильнее она ощущала свою никчемность и поэтому не могла избавиться от депрессии.

Доктор Крис согласилась позвонить в Лос-Анджелес доктору Гринсону, чтобы поделиться своей тревогой, но Гринсон дал ей понять, что она просто паникерша. Ему удалось успокоить доктора Крис (которая считала себя лично ответственной за Мэрилин) и убедить ее, что возвращение в Лос-Анджелес не повредит Мэрилин. Доктор Гринсон пообещал Марианне, что будет опекать Мэрилин лучше, чем мать родная, и добавил, что беспокоиться не о чем.

Мэрилин не терпелось поскорее добраться до доктора Гринсона, доверить ему свою жизнь, позволить ему контролировать каждый свой шаг (во всем, что не касалось таблеток). Она просто была больше не в силах заботиться о себе, самостоятельно решать свои проблемы, чего добивалась от нее доктор Крис. Она сейчас не способна принимать трудные решения, твердила она себе, а доктор Гринсон этого как раз и не требовал. Единственное, что ее угнетало, когда она летела в самолете в Лос-Анджелес, — это то, что все стюардессы казались ей моложе, чем она сама.

Она зашла в магазинчик “Швабе”, чтобы выкупить по рецепту лекарства, — здесь она когда-то часто бывала с другими подающими надежды молодыми парнями и девушками. В ожидании, пока ей вынесут лекарства, она стала рассматривать поздравительные открытки. Выбрав одну открытку, на которой был изображен хмурый кролик с букетом цветов в лапах, она попросила ручку у кассирши и написала крупными буквами:

Дорогой господин Президент,

Розы красные, а я хандрю.

Этот кролик расскажет про тоску мою!

Очень скучаю по вас. Люблю.

Мэрилин

Она поцеловала открытку; под ее именем остался яркий след от губной помады. Затем запечатала послание, написала адрес Джека в Белом доме и на обратной стороне конверта нацарапала: “SWAK”[19].

У нее уже вошло в привычку посылать Джеку маленькие подарки и записки. Она послала ему пару тонких шерстяных носков цвета изумруда, приложив к подарку записку, в которой писала, что эти носки будут согревать его, когда ее нет в постели с ним. В другой раз она отправила ему фланелевую ночную рубашку с посланием примерно такого же содержания, а потом — годовую подписку на журнал “Плейбой” (подарок от нее) и еще много разных вещичек интимного характера.

Отослав ему подарок в первый раз, она просто хотела пошутить, но потом это стало для нее потребностью и, иногда задумываясь над этим, она понимала что, возможно, Джек отнюдь не находит эту затею забавной, но она уже не могла остановиться. После разрыва с Артуром ее чувства по отношению к Джеку изменились. Мэрилин всегда любила его, и тем не менее могла удерживать эту любовь где-то на заднем плане своей жизни, скрывать ее в глубине души, не позволять ей выплескиваться наружу — тогда ее любовь была как начинка в торте. Но потом, помимо ее воли, чувства стали разгораться все сильнее и сильнее; казалось, отношения с Джеком заполняют все ее существование, а он в это время начал отдаляться от нее. Она со страхом думала о том, что теряет его…

Она вернулась в свою квартиру на Доэни-стрит, поприветствовала Мэфа — единственное живое существо, которому, как ей казалось, она была нужна и которое искренне радовалось ее возвращению, — потом позвонила доктору Гринсону и спросила, примет ли он ее. И разумеется, он согласился.

Секретарша, которую Мэрилин наняла на время, в ее отсутствие аккуратно складывала почту на обеденном столе, а временно работавшая у нее экономка содержала квартиру в относительной чистоте, хотя с Мэфом иногда случались “недоразумения”, — никто ведь не занимался воспитанием бедного песика.

Мэрилин озадаченно оглядела свои апартаменты, как будто здесь жил кто-то другой, а не она сама. Она и пальцем не пошевельнула, чтобы придать комнатам домашний уют, но поскольку она жила здесь еще до того, как решилась на разрыв с компанией “XX век — Фокс” и вышла замуж за Артура, то ей казалось, что вся ее жизнь в последующие годы просто приснилась ей и она вообще отсюда не уезжала…

Она разделась, открыла бутылку шампанского и запила им несколько таблеток, которые приобрела в магазине “Швабе”. Расхаживая по квартире обнаженной, она время от времени ловила в зеркале отражение своего голого тела; каждый раз ей казалось, что перед ней привидение, и только ярко-красный шрам служил подтверждением тому, что это тело принадлежит живому человеку. Она позвонила в службу, отвечавшую на телефонные звонки в ее отсутствие, но ей сказали, что никто не звонил, и от этого она еще сильнее ощутила свою призрачность — как такое может быть, что все позабыли о самой знаменитой и самой сексуальной актрисе Голливуда! Потом она припомнила, что дала указание секретарше периодически менять номер ее домашнего телефона, потому что ей надоедали звонками всякие идиоты — люди, которым она давала свой номер телефона, сообщали его своим знакомым, и в конечном итоге его узнавали какие-нибудь кретины-поклонники… Меняя номер, она лишала многих нужных ей людей возможности дозвониться до нее, а часто и сама не могла вспомнить свой телефон…

Она вошла в спальню. Над ее кроватью висели два плаката с фотографиями Джека, которые были выпущены во время избирательной кампании. Джек смотрел на нее сверху вниз своим твердым, мужественным взглядом; этот взгляд помогал ему завоевывать голоса избирателей. Мэрилин послала ему воздушный поцелуй, чувствуя легкое головокружение от долгого перелета, шампанского и таблеток; кроме того, она много часов ничего не ела. Затем она надела брюки и свитер. Ей нужно было принять ванну, но возиться не хотелось, поэтому она просто наложила на лицо макияж, обвязала шарфом волосы и, взяв ключи от машины, пошла в гараж. Сев в свой “кадиллак”, она вырулила на улицу.

В кабинет доктора Гринсона можно было войти через черный ход — обычно им пользовались пациенты из числа знаменитостей, не желавшие, чтобы их видели посторонние. Гринсон не принадлежал к ярым приверженцам учения Фрейда, которые настаивали, чтобы их пациенты принимали сеансы лежа на кушетке, но Мэрилин это нравилось, так как в лежачем положении она чувствовала, что может разговаривать свободнее. Все свои самые разумные речи она почему-то всегда произносила, лежа на подушке.

Доктор Гринсон опустил жалюзи, и его изысканно обставленный кабинет погрузился в полумрак. Он сел в кожаное вращающееся кресло; его красивое лицо дышало томным удовлетворением, словно он только что вкусил наслаждений с женщиной.

— Так как у нас дела? — спросил он.

— Нормально.

— Вот как?

— Ну, вообще-то не совсем.

— Послеоперационный период никогда не бывает легким. Вы перенесли серьезную операцию. Вернее, две операции. Не надо ждать от своего организма чуда.

— Вообще-то, я чувствую себя хорошо. Ну, то есть после операции и так далее.

— А как с работой?

— Вот это как раз меня и угнетает. Наверное, я буду сниматься с Дином Мартином в той картине, если “Фокс” когда-нибудь включит ее в график. Ставить фильм должен Джордж Кьюкор.

— Да, знаю. И сценарий читал. По-моему, эта роль как раз для вас. Я на полях написал кое-какие свои пожелания — по поводу диалогов и тому подобное.

Доктор Гринсон, как и все в Голливуде, воображал себя сценаристом.

— Я чувствую себя какой-то потерянной, — пожаловалась Мэрилин. — Меня словно несет по течению.

— И все время появляются новые мужчины?

— И это тоже. Видите ли, я не понимаю, ради чего я все это делаю. Новый мужчина. Очередной фильм. Еще одна таблетка. К чему все это?

— Вам надо научиться любить жизнь ради самой жизни. Вы должны разработать для себя план, поставить какую-нибудь цель, причем не обязательно связывать это со съемками фильма. Может быть, вам стоит подыскать себе дом… Это конструктивный ход, жизнеутверждающий… Я знаю одного хорошего агента по продаже недвижимости. Попрошу, чтобы он позвонил вам. Я знаком с одной женщиной, которая будет для вас прекрасной экономкой. Именно такая женщина вам и нужна, вы будете от нее в восторге… А что у нас с личной жизнью? Есть новости на этом фронте?

Она терпеть не могла фразу “личная жизнь”, но сейчас никак не выразила своего отношения. Когда доктор Грин-сон говорил о сексе, он употреблял выражение “моменты интимной близости” — во всяком случае, она думала, что он имеет в виду именно это. Но Гринсон как-то объяснил ей, что “моменты интимной близости” не обязательно связаны с сексом. Для нее это было новостью, а ее знакомые мужчины, наверное, удивились бы еще больше, если бы услышали такое объяснение.

— Ну, из-за операции и прочего ничего особенного… Меня по-прежнему тревожат те же сны…

Гринсон подался вперед, глаза заблестели. Сны его интересовали больше всего.

— Мне все время снится, что я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди, — сказала она.

Он кивнул, как будто это был вполне обычный сон.

— Это даже не то чтобы сон …

— Да?

— Это как бы происходит в моем сознании, мне и впрямь кажется, что это должно произойти ?

— Ничего страшного , — успокоил ее доктор Гринсон. — Грезы — это предохранительный клапан нашего подсознания. — Он улыбнулся, словно только что придумал удачную фразу, которую еще не раз сможет использовать в своей работе.

— Вы думаете? — сказала она и, немного помолчав, добавила: — Но, видите ли, дело в том — я не уверена, что это просто грезы…

Она сидела рядом с Питером Лофордом в ресторане “Чейзенс”. На ней было ее лучшее черное платье на бретельках, и она не испытывала абсолютно никакой боли. Во главе стола сидел Фрэнк, Сэмми — по другую сторону от нее, за ним — Дино и еще много других членов “банды”.

Сначала все они были на вечеринке в доме Фрэнка, где, как ей казалось, они вели себя не очень хорошо, — хотя, к счастью, подробностей она уже не помнила. Потом они пришли сюда, так как Дино заявил, что проголодался. После они отправятся в Голливуд на какое-то представление — Сэмми уверяет, что они должны обязательно посмотреть его. Оттуда, наверное, опять вернутся в дом Фрэнка, будут играть в покер и пить, а может, поедут к Питеру в Малибу…

Время от времени лицо Питера расплывалось у нее перед глазами, что было крайне странно, и она решила, что это от таблеток, которые Лофорд дал ей, чтобы “излечить ее от хандры”. Она и Питер украдкой выкурили пару сигарет с марихуаной — украдкой, потому что Синатра, несмотря на свою репутацию любителя шумных забав, не желал, чтобы у него в доме употребляли наркотики. Кроме того, она выпила много шампанского на пустой желудок, и теперь у нее было такое чувство, словно она плывет по воздуху, как аэростат, патрулирующий воды Тихого океана; такие аэростаты иногда появлялись недалеко от берега…

Сначала Лофорд кидался во всех хлебными шариками, только Фрэнка не трогал, потому что тот не понимал подобных шуток. Но теперь он успокоился, или, может, у него просто кончились шарики. Лофорд сидел, прислонившись к ней, и обменивался непристойными оскорблениями с Сэмми, а она сидела между ними и хихикала.

— Иди ты в жопу, парень, — беззлобно сказал Сэмми. — Ты вообще знаешь, с кем говоришь?

— С крючком, — дружелюбно отозвался Лофорд. — С одноглазым негром, который сношается с белыми бабами.

Сэмми Дейвис-младший медленно и с достоинством покачал головой.

— Ну нет, парень, — возразил он. — Ты разговариваешь с евреем ! Я принял другую веру, ты что, забыл? Ты должен относиться ко мне с уважением, я — представитель богоизбранного народа.

— Странно, ты совсем не похож на еврея.

— Твое счастье, развратный англичанишка, что внешность — это не самое главное… Когда мы последний раз виделись с Джеком, — Дейвис приподнял бокал, словно произносил тост, — с твоим многоуважаемым шурином-президентом, я сказал ему, что, если он захочет направить в Израиль нового посла, я к его услугам.

— А что ответил Джек?

— Он сказал, что подумает. И спросил, делали ли мне обрезание и больно ли это.

— Я СОБИРАЮСЬ ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ДЖЕКА, — уверенно и громко произнесла Мэрилин; обычно она разговаривала более тихим голосом.

Лофорд широко раскрыл глаза.

— Простите, не понял?

Она подумала, что он просто не расслышал ее слов из-за шума.

— Я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди! — прокричала она. — Я стану первой леди, вместо Джеки.

— Ты уверена в этом, лапочка? — спросил Сэмми. — Может, тебе нездоровится?

— Я нормально себя чувствую. Джек сделал мне предложение.

— Мне кажется, не стоит заявлять об этом во всеуслышание, — вымолвил Лофорд; вид у него был испуганный. Лофорд принадлежал к семейству Кеннеди, и, хотя его там не особо жаловали, он тем не менее никогда не переступал грани дозволенного. По его лицу можно было понять, что Мэрилин только что переступила эту грань, и ему хотелось поскорее отмежеваться от нее.

Но было уже поздно. Дино или кто-то еще на другом конце стола язвительно прокричал:

— Что ты сказала, Мэрилин? — И в абсолютной тишине, которая сразу же воцарилась после выкрикнутого вопроса, она, словно кто-то другой управлял ее голосом, заорала в ответ:

— ПОДНИМЕМ БОКАЛЫ! ДЖЕК КЕННЕДИ РАЗВОДИТСЯ С ДЖЕКИ И ЖЕНИТСЯ НА МНЕ!

В зале ресторана наступило гробовое молчание. Официанты застыли на месте, позабыв про свои обязанности.

Мэрилин услышала чье-то злобное ворчание:

— Уберите отсюда эту идиотку! — но ей было наплевать.

Если эти люди не понимают шуток, это их проблемы.

37

К лету 1961 года президентский корабль Джека плыл спокойно, не раскачиваясь из стороны в сторону, — на ровном киле, как любил говорить сам Джек.

Неудачная операция в Заливе свиней нанесла его репутации серьезный ущерб, но он восстал из пепла — в основном потому, что народу импонировала его молодость и “бодрость духа”.

Я все еще дулся на Джека за отказ назначить меня послом США в Великобритании — мы больше пока не обсуждали этот болезненный вопрос, который был ложкой дегтя в наших с ним дружеских отношениях, — однако он поручал мне важные задания и держал в курсе всех своих дел, а это было наивысшей привилегией, которую может даровать президент. Я выполнил ряд сложных дипломатических поручений неофициального характера в Израиле, где у меня было много близких друзей в правительстве, а также в Майами, где приходилось иметь дело с кубинскими эмигрантами, недовольными действиями администрации. Я с радостью отмечал, что имя Хоффы почти не появлялось на первых страницах газет, и Джек тоже перестал вспоминать о нем.

Однако я не знал, что Бобби Кеннеди по-прежнему проявляет к Хоффе пристальный интерес. Став “премьер-министром” в правительстве Джека, Бобби наконец-то получил полномочия и власть для того, чтобы разделаться с Хоффой. Джек, занятый более насущными проблемами, тоже не догадывался о помыслах своего брата, но если бы даже и знал о его планах, вряд ли стал сдерживать его порывы.

Успокоенный этим обманчивым затишьем, я проникся уверенностью, что все треволнения моей жизни остались далеко позади, и поэтому был крайне удивлен, когда мне позвонил Стюарт Варшавский — один из немногих профсоюзных лидеров Нью-Йоркской старой школы, которым хотя и с трудом, но все же удавалось жить в мире с профсоюзом водителей. Он попросил меня устроить ему встречу с президентом по важному и неотложному делу. По голосу Стюарта я понял, что его дело к президенту действительно серьезное — настолько серьезное, что он не стал ничего объяснять по телефону. Я достаточно разбирался в политических играх профсоюзов и поэтому не сомневался, что Джек согласится принять его.

Со Стюартом я был знаком давно и приложил немало усилий, чтобы его профсоюз поддержал Джека на выборах. Когда его нью-йоркские коллеги-евреи, маститые либералы (либералы с большой буквы), схватились за головы, узнав о решении Джека баллотироваться в паре с Линдоном Джонсоном, именно Стюарт напомнил им, что, если они не поддержат Кеннеди и Джонсона, им придется голосовать за Никсона и Лоджа.

Джек был благодарен Стюарту, и особенно потому, что сам он плохо разбирался в политических играх нью-йоркских группировок. Поначалу Джек решил, что, проводя предвыборную кампанию в Нью-Йорке, ему следует в своих выступлениях высказать обещание увеличить поставки оружия Израилю и почаще упоминать Франклина Рузвельта. Стюарт был одним из тех, кто по моему совету убедил его не делать этого.

Варшавский никогда раньше не злоупотреблял благодарностью президента, поэтому я передал его просьбу Джеку и настоятельно порекомендовал ему не отказывать Стюарту во встрече, хотя и не был уверен, подействует ли моя рекомендация. Очевидно, она подействовала, так как очень скоро Стюарта пригласили на ужин в Белый дом, где присутствовали и мы с Марией.

Джек, вероятно, решил, что такое приглашение польстит самолюбию Стюарта. Но, как оказалось, этот жест не произвел на профсоюзного лидера должного впечатления. Отец Стюарта был меньшевиком и когда-то даже жил в одной комнате с Троцким в Ист-Сайде. Сам Стюарт был социалистом, сионистом и профсоюзным лидером; он никогда не имел в своем гардеробе смокинга и не собирался покупать его. Он не меньше моего был озадачен подобным приглашением, но я получил для него особое разрешение явиться на ужин в темном костюме, а не в смокинге, и тогда он любезно согласился посетить вечерний прием в Белом доме.

Когда он предстал перед президентом и первой леди, которые приветствовали прибывающих гостей, Джек тепло пожал ему руку, представил Джеки — она с некоторым раздражением разглядывала его мятый синий костюм и неаккуратно завязанный галстук — и шепнул, что надеется побеседовать с ним после ужина. Кто-то разумно позаботился усадить Стаюрта за столом рядом с женой представителя Израиля в ООН, и он, похоже, чувствовал себя вполне раскрепощенно, несмотря на роскошную обстановку и изысканные блюда. Мария сидела между Джеком и зятем Джеки князем Радзивиллом — двумя самыми красивыми мужчинами в зале — и поэтому чувствовала себя еще более счастливой, чем Стюарт.

На приемах в Белом доме после ужина Джеки обязательно устраивала концерты классической музыки (при Эйзенхауэрах гостей выпроваживали не позднее десяти часов вечера). Джек, по своему обыкновению, покидал на несколько минут зал, пока гости пили кофе в ожидании выступления артистов. Иногда он уходил с какой-нибудь приглянувшейся ему дамой, иногда — чтобы решить кое-какие политические вопросы.

Личный адъютант президента незаметно провел Стюарта и меня в небольшую гостиную. Мы сели и закурили сигары. Джек был в приподнятом настроении, держался открыто и дружелюбно — Джеки любила устраивать приемы и вовсю старалась очаровать гостей; во время приемов президент и его жена казались самой счастливой парой на свете. Скандал по поводу происшествия в Заливе свиней поутих, и теперь Джеки усердно подчищала свои познания во французском языке в преддверии визита во Францию, а Джек “накачивал мускулы” к предстоящей встрече с Хрущевым в Вене. Жизнь в Белом доме все больше нравилась супругам Кеннеди.

— Благодарю вас, что вы согласились встретиться со мной, господин президент, — начал Стюарт.

— Вы поддержали меня, когда я объявил о своем намерении баллотироваться в паре с Линдоном, Стюарт. Не каждый смог бы на такое решиться. Я ваш должник.

— Я знаю, — ответил Стюарт. Занимаясь политикой в Нью-Йорке, он научился точно, как на весах, измерять соотношение оказанных и оплаченных услуг. — Поэтому я и пришел к вам. У меня возникла проблема.

Выражение лица Джека нельзя было назвать каменным, но, будучи истинным политиком, он умел, когда нужно, надеть маску непроницаемости.

Стюарт подался вперед, давая понять, что разговор конфиденциальный.

— Послушайте, моим людям известно о незаконной деятельности в профсоюзах. И о фиктивных отделениях на местах, и о террористических группах, и о негласных полюбовных сделках, и о связях с мафией, в общем, обо всем — поверьте, нам известно о таких вещах, и мы против этого.

— Прекрасно, — сказал Джек. — И я против.

Стюарт передернул плечами, недовольный тем, что его перебили.

— Но в то же время мы против действий, направленных на развал профсоюзов. Мы против того, чтобы преследовали профсоюзных лидеров, даже тех, которые никому не нравятся и которых не приглашают на вечерние приемы в Белый дом.

— Кого вы имеете в виду?

— Хоффу, господин президент.

— Он преступник. Он продал свой профсоюз мафии.

— Возможно. Однако в глазах большинства трудового люда он герой. То есть я хочу сказать, господин президент: хорошего понемножку. Только и разговоров о том, что Хоффа сделал это, Хоффа сделал то, нужно посадить этого негодяя за решетку. Но я что-то не слышал, чтобы министерство юстиции создало комиссию для расследования деятельности какого-нибудь банкира или директора фирмы из числа пятисот крупнейших компаний Америки.

Тут я впервые понял, что проблема Хоффы по-прежнему актуальна. Возможно, для Джека такое известие тоже явилось неожиданностью. Я заметил, что он удивлен.

— Джордж Мини, как и Бобби, хочет, чтобы Хоффу посадили в тюрьму, — заметил он.

— Господин президент, вы уж простите меня, но среди нас есть люди, которые считают Джорджа Мини провокатором.

Джек бросил на Стюарта проницательный взгляд.

— Как это понимать, Стюарт? — спросил он. — Хоффа вам не нравится. И вы, так же как и мы, не желаете, чтобы профсоюзы находились под контролем мафии.

— Иногда приходится идти на сотрудничество с мафией, господин президент. Я готов пойти на сделку с кем угодно, если этот кто-то поможет мне организовать предприятия с интенсивным режимом работы. И я иду на такие сделки и не стыжусь признаться в этом…

Стюарт наклонился еще ближе к президенту, упершись руками в колени и глядя Джеку прямо в глаза. Его морщинистое лицо с очень запоминающимися чертами — крупным переломанным носом и густыми бровями — было серьезно.

— Мы вынуждены ладить с профсоюзом водителей, господин президент. Конечно, ни вы, ни ваш брат не работаете с ними. Но, если водители откажутся привозить сырье и вывозить готовую продукцию, мои люди останутся без работы. Как вы понимаете, господин президент, это означает, что им нечего будет есть. Пусть мне не нравятся Хоффа и его друзья из мафии, но я вынужден работать и с ним, и с мафией.

— А вы случайно пришли сюда не по поручению Хоффы, Стюарт? — быстро спросил Джек.

Стюарт кивнул.

— Ко мне приходил один парень, господин президент, вы о нем никогда не слышали. Его зовут Большой Гэс Макей. Можно сказать, он один из приближенных Хоффы. Довольно приятный парень, ростом с Кинг-Конга, вежливый такой — в общем, совсем как Юджин Дебс[20], только сбившийся с праведного пути. В руководстве профсоюза водителей почти все такие… Он просил меня передать, что Хоффа хочет заключить с вами сделку.

— Пусть обратится к министру юстиции, Стюарт.

— Честно говоря, он не доверяет Бобби. И потом, это сделка совсем иного рода.

— Что же это за сделка? Мне просто любопытно.

— Макей сказал, что Хоффа не станет болтать о том, как угодил за решетку Дэйв Бек.

Джек перехватил мой взгляд, я пожал плечами. В конце концов, я не несу ответственности за поведение Хоффы.

— Я об этом ничего не знаю, — сказал он Стюарту, с полным безразличием на лице. — И вообще это дело прошлое.

— Макей также намекнул, что Хоффе известны, как он выразился, “государственные тайны”, связанные с операцией на Кубе.

— Все это чушь собачья, Стюарт. Неужели вы явились сюда, чтобы сообщить мне подобную ерунду. — Джек уже не скрывал своего гнева, и у Стюарта на лбу выступили капельки пота. Однако я догадывался, что Стюарта ожидает кое-что похуже, чем гнев Джека Кеннеди, если он не выскажет всего, что ему поручено передать.

Стюарт вытер лицо носовым платком.

— Макей сказал мне еще кое-что, — продолжал он. — Но мне как-то неловко говорить об этом и… э… это дело личного характера…

Джек устремил на него ледяной взгляд.

— Это… э… касается Мэрилин Монро, господин президент, — выпалил Стюарт. — Похоже, она всем рассказывает, что вы собираетесь развестись с миссис Кеннеди и жениться на ней. У Хоффы есть доказательства на этот счет, уж не знаю, откуда и каким образом он их достал. Макей говорит, что, если вы не согласитесь на сделку, Хоффа передаст эти материалы в газеты. — У Стюарта был виноватый вид. — Прошу извинить меня, господин президент. Но я подумал, что вы должны знать об этом.

Лицо Джека приобрело пепельно-серый оттенок, но он был опытным политиком и не стал открыто выражать свой гнев перед Стюартом. Он поднялся, коротко пожал гостю руку и поблагодарил его за визит.

У двери Джек обернулся, посмотрел на Стюарта пугающе-напряженным взглядом и тихо, так, чтобы не слышали ожидавшие его за дверью адъютант и охранник из морской пехоты, произнес:

— Стюарт, будьте добры, передайте мой ответ. Президент говорит, что Хоффа может убираться ко всем чертям.

Затем он повернулся и быстрым шагом вышел в коридор. До нас со Стюартом донеслись звуки настраиваемой виолончели.

Когда я прощался с Джеком, покидая Белый дом после концерта, он, глядя на меня тяжелым взглядом, прошептал:

— Никогда больше не смей устраивать мне такие встречи!

На следующий день мы встретились с Джеком в Овальном кабинете. Он все еще находился под впечатлением от разговора со Стюартом и поэтому был не в духе. Мария не преминула отметить, что Джек довольно-таки холодно попрощался со мной, когда мы уходили с приема. С тех пор его отношение ко мне почти не изменилось.

Я не собирался указывать ему, что Хоффа решился на шантаж из-за Бобби, который, вопреки моим советам, не оставил попыток посадить его в тюрьму. Бобби был одержим этой идеей, и Джек не мог этого понять, как не мог и уговорить брата перестать преследовать Хоффу.

Джек бросил на меня раздраженный взгляд и сказал:

— Я обдумал то дело, Дэйвид.

— Какое дело? — спросил я.

— Назначить тебя послом в Лондон. Помнишь, я обещал тебе, что подумаю?

Джек еще не назначил нового посла в Англии, и мне иногда приходило в голову, что ему, возможно, доставляет удовольствие дразнить меня, как дразнят морковкой ослика. Конечно же, я все еще мечтал получить этот пост — но уже не так страстно, как раньше. Одно дело, если бы мне предоставили этот пост сразу же в ответ на мою просьбу, без долгих раздумий. Но теперь я понимал, что, если мне и предложат должность посла, это будет сделано с неохотой и, вероятно, мне поставят неприемлемые условия.

И тем не менее меня охватило едва заметное, но все же ощутимое волнение. Джек занимал президентское кресло уже несколько месяцев. За это время он приобрел уверенность, научился ориентироваться в правительственной кухне — теперь ему легче было принять решение о назначении посла, рассуждал я и, сидя в кресле, с надеждой подался вперед.

Джек нахмурился.

— Я не могу сделать этого, — произнес он резко и решительно, словно бросаясь в пропасть.

Я на мгновение растерялся.

— Не можешь? — переспросил я. — Почему? — Я подумал, что Джек, возможно, мстит мне за встречу со Стюартом.

— Не буду расхваливать твои деловые качества, Дэйвид. Мы оба знаем, что ты справился бы с этой работой. Но я хочу направить туда человека, который пользуется доверием в правящих кругах.

— У них? — Я хотел было напомнить ему, что правящие круги Великобритании были возмущены, когда перед войной послом США в этой стране был назначен его отец, однако Рузвельта это не остановило. Но, прежде чем я успел что-либо возразить, он выпалил:

— Нет, у нас. — Не желая встречаться со мной взглядом, он повернулся в кресле и стал смотреть в окно, выходящее в сад. — Англичане важны для нас, — сказал он. — Они — единственные настоящие наши союзники в Европе, которые не станут вступать в сговор с русскими за нашей спиной. В Лондон я должен направить такого человека, который пользуется доверием наших внешнеполитических ведомств, Дэйвид, — Совета по делам внешней политики, обозревателей, пишущих для “Форин афферс” и так далее.

— Но большинство из этих людей — республиканцы, — заметил я. — Духовные последователи Нельсона Рокфеллера. Они тебе не друзья.

— Да, — сухо отозвался он. — Я должен привлечь этих людей на свою сторону. Хочу предложить сенату кандидатуру Дэйвида Брюса. И я хотел, чтобы ты узнал об этом от меня.

Я понял, что задумал Джек. Он хотел застраховать себя от критики со стороны правых кругов, распространить свое влияние на внешнеполитические ведомства, чтобы не дать им возможности вновь ополчиться против него, как это произошло после неудачной операции на Кубе, возможно, даже переманить на свою сторону “мозговой трест” Нельсона Рокфеллера на тот случай, если на выборах 1964 года Нельсон станет главным кандидатом в президенты от республиканской партии…

Это был умный ход, но я испытал глубокое разочарование, ведь я так долго надеялся. И я был разгневан. Я знал Брюса — он был довольно приятный парень, но я не считал его своим союзником. Однако с президентом Соединенных Штатов Америки не спорят.

— Премного благодарен, — сказал я, не скрывая своего гнева.

У меня возникло желание подняться и уйти, но я — не знаю почему — погасил свой порыв; возможно, я поступил так в знак нашей доброй дружбы с Джо, а может, просто потому, что не мог заставить себя ненавидеть Джека.

Лучше бы он вообще не заводил разговора о моей просьбе назначить меня послом в Великобритании. Пусть бы моя просьба так и осталась без ответа. Я не сомневался, что Джек желал того же самого, но, будучи президентом, он, разумеется, не мог так поступить.

Политика, рассуждал я сам с собой, это игра для взрослых. В политике не принято считаться с чувствами других. И я, конечно, хорошо понимал это.

В моем сознании возник образ Мэрилин. Мне следовало бы как-то объяснить ей, насколько опасно дружить с президентом, тем более любить его.

— Ты расстроен, — сказал Джек. — Я понимаю. Но иначе нельзя, Дэйвид. Может, у тебя есть другие пожелания… Ведь ты вряд ли захочешь поехать послом в Мексику?

Я покачал головой, на мгновение потеряв дар речи. В Мексику! За кого он меня принимает?

— Слушай, ты подумай, чего хочешь, Дэйвид. Или у меня вдруг появятся какие-нибудь идеи, хорошо? Я в долгу перед тобой. Ты это знаешь.

— Знаю, господин президент.

В дверь постучали, и в кабинет вошла секретарша. Наверняка ее вызвал Джек, нажав на кнопку где-то под столом.

— Неотложные дела, — сказал Джек. Мы поднялись и обменялись холодным рукопожатием. Никогда прежде я не чувствовал такой отчужденности в наших отношениях.

Вернувшись к себе в номер в гостинице “Хэй-Адамс” — к тому времени я уже окончательно взял себя в руки, — я позвонил послу в Палм-Бич. Меня соединили с ним немедленно, но, услышав его голос, я не сразу узнал его. Это был пронзительно крикливый, ворчливый, нерешительный голос — голос старика. Я был потрясен — и мне стало стыдно: попав в круговорот проблем Джека в Белом доме, я позабыл о Джо.

— Джек сообщил тебе о своем решении, не так ли? — спросил он.

“Интересно, на чьей стороне Джо”, — подумал я. Возможно, он сочувствовал мне, но, с другой стороны, мысли Джо угадать трудно, особенно когда речь идет о “его” должности — он по-прежнему считал этот пост “своим” и поэтому очень сердился, если президент назначал нового посла США в Великобритании, не посоветовавшись с ним.

— Да, сообщил, — ответил я. — И разумеется, я расстроен.

Последовало долгое молчание.

— Да, — тихо произнес он. — Я так и думал. — Он вздохнул. — Я тут ни при чем, Дэйвид. Я хочу, чтобы ты это знал. Пойми меня правильно: я не думаю, что англичанам элегантный магнат рекламного бизнеса понравился бы больше, чем биржевой делец с Уолл-стрит, да к тому же еще и ирландишка, но я считаю, что ты заслужил этот пост…

Я тоже так считал, моих заслуг хватило бы и на несколько таких постов. Я позвонил Джо, чтобы высказать свое недовольство. Если моя персона не устраивает Джека в качестве посла в Великобритании, тогда чего ради я должен выполнять для него грязную работу, общаясь с мафией, и помогать скрывать наиболее грубые ошибки его администрации. Но что-то в голосе Джо удержало меня. Теперь я сожалею об этом. Тогда для меня был самый подходящий момент умыть руки, но вместо этого я стал слушать Джо Кеннеди.

Мне. приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова, — у Джо не было сил говорить громко и отчетливо. Вообще-то не в его правилах было извиняться или хоть как-то намекать на то, что у них с Джеком случаются разногласия по каким-либо вопросам.

— Со мной теперь редко советуются, — сказал он и надолго замолчал. — О чем мы говорили? — смущенно спросил он наконец.

— О должности посла.

Джо опять надолго замолчал.

— Мы с тобой давние друзья, Дэйвид, — произнес посол, — так ведь?

— Да, — согласился я, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Раз так, могу я попросить тебя об одном одолжении?

— Конечно.

— Не держи зла на Джека, Дэйвид. Он теперь наш президент. Он уже не тот Джек, что был раньше, ни для тебя, ни даже для меня. Ему приходится думать о своем месте в истории. Я бы очень хотел, чтобы он остановил свой выбор на тебе, — возможно, он тоже этого хочет. Но он должен принимать решения самостоятельно, а мы обязаны поддерживать его.

— Понимаю, — произнес я.

Я понял больше, чем было сказано. Джек перестал советоваться со своим отцом. Он наконец обрел самостоятельность. Джо, наверное, было горько сознавать это, но он, как всегда, мужественно принял удар судьбы. И даже намеревался заставить меня смириться с реальным положением вещей. Он не хотел, чтобы Джек в моем лице нажил себе врага.

— Когда ты приедешь навестить меня, Дэйвид? — спросил он. В его голосе слышалась мольба.

Я был потрясен — Джо Кеннеди, которого я знал вот уже тридцать лет, всегда излагал свои просьбы в требовательной форме и был чужд сентиментальности. Тот Джо Кеннеди никогда бы не задал такой вопрос. Я вдруг осознал, что разговариваю с человеком, который наконец-то понял, что скоро умрет, и страшно напуган этим. В отличие от своих сыновей, да и от жены тоже, Джо не был фаталистом. Если кто в целом свете и верил в собственное бессмертие, так это Джо Кеннеди. Но теперь этой веры в нем не было.

— Приеду недели через две, — сказал я. — Обязательно постараюсь приехать.

— Замечательно. — Джо старался, чтобы слова звучали тепло и искренне, но ему это не удалось. — Вот тогда и продолжим наш разговор.

Уже тогда, повесив трубку, я почувствовал в душе неприятный холодок, как бывает, когда в зимние сумерки закрываешь шторы и комната погружается во мрак. Меня охватило предчувствие надвигающейся трагедии, хотя я здравомыслящий человек и подобные страхи мне чужды.

Как оказалось, мне не следовало откладывать поездку на две недели.

38

— Мне кажется, я говорил вам, что не желаю больше слышать подобную чушь, — раздраженно бросил Роберт Кеннеди.

Гувер подался вперед.

— Думаю, это вам стоит послушать, — настойчиво возразил он. — Поверьте, я искренне забочусь об интересах вашего брата.

Кеннеди вздохнул. Неделю назад он обнаружил, что нью-йоркское отделение ФБР собирает материалы об организованной преступности на основе статей из “Нью-Йорк пост” и “Нью-Йорк дэйли ньюс”, и решил, что Гувер пришел к нему, желая нанести ответный удар, и сейчас начнет доказывать, что он и его люди не зря получают зарплату.

— Это агент по особо важным делам Киркпатрик, — сказал Гувер. — Он у нас ведущий специалист по средствам электронного наблюдения.

Министр юстиции пристально посмотрел на Киркпатрика, сразу же признав в нем честолюбивого прямого ирландца. Киркпатрик не стушевался под его взглядом — это был хороший знак. Кеннеди уважал людей, которые не выказывали перед ним робости.

Кеннеди мрачно кивнул. Киркпатрик поставил на полированный стол портативный катушечный магнитофон, включил его в сеть и нажал на кнопку. Послышалось слабое жужжание — возможно, это работал кондиционер, — затем знакомый шелестящий голос, похожий на голос ребенка, но полный чувственности, произнес:

“…Меня по-прежнему тревожат те же сны…”

Мужской голос, терпеливый, глубокий, явно голос врача, сказал:

“Расскажите мне о них”.

“Мне все время снится, что я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди”. — Последовала пауза. — “Это даже не то чтобы сон”.

“Да?”

“Это как бы происходит в моем сознании, мне и впрямь кажется, что это должно произойти”.

“Вот как?”

“…Я собираюсь выйти замуж за Джека Кеннеди”.

“Ничего страшного… Грезы — это предохранительный клапан нашего подсознания…”

“Вы думаете? Но, видите ли, дело в том — я не уверена, что это просто грезы…” — Последовала длительная пауза, слышны были только приглушенные звуки машин за окном, затем голос Мэрилин Монро четко произнес: “Он и вправду собирается на мне жениться, доктор, понимаете — он собирается на мне жениться!”

Роберт Кеннеди сидел с закрытыми глазами, как будто испытывал дикую боль. Он махнул рукой, чтобы Киркпатрик выключил магнитофон.

— Спасибо, Эдгар, — устало произнес он. — Дальше я послушаю сам.

Стоял жаркий день бабьего лета, но уже без того изнуряющего зноя, от которого люди пытаются укрыться в домах, включив на полную мощность кондиционеры.

В такую погоду Джек и Бобби Кеннеди думали о Хианнис-Порте, о прогулках на яхте и пикниках на морском берегу. Им страстно хотелось поехать туда, словно только море давало им жизненные силы. Но сейчас они вынуждены были сидеть в Вашингтоне. Джек и Бобби вышли в розарий Белого дома, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно и поговорить, не опасаясь, что их подслушают. Они вышагивали по саду, заложив за спину руки, склонив друг к другу головы, — два брата, которые теперь управляли не только страной, но и огромной частью земного шара.

— Джек, — говорил Бобби, — я понимаю твои чувства, но это серьезно.

— Ничего ты не понимаешь.

— У меня тоже были… приключения. Я ведь не девственник, черт побери.

Джек расхохотался.

— Приключения? Значит, это так называется? А я-то все время думал, что ты у нас бойскаут.

— Ты и сам знаешь, что это не так. Однако на этот раз дело приняло серьезный оборот, не то что та шутка об установлении отцовства, о которой твердит мне Гувер.

— Об установлении отцовства?

— Гувер говорит, что у него имеются доказательства, будто ты заплатил какой-то девице шестьдесят тысяч долларов, чтобы она не подавала на тебя в суд. Я приказал разыскать ее и поговорить с ней, а она просто рассмеялась и сказала, что ты остался должен ей два доллара, которые занял у нее, чтобы расплатиться с таксистом.

Это сообщение заинтересовало Джека.

— Как ее зовут?

— Жизель. А фамилия — Хьюберт? Хьюм?

— Жизель Холмс, — поправил брата Джек, ухмыляясь. — Это было осенью 1950-го. В тот год я баллотировался на второй срок в конгрессе, ждал, когда Пол Девер наконец-то решит, что ему лучше: попробовать второй раз стать губернатором или сражаться против Лоджа за место в сенате…

— Тебе повезло, что он решил повторно баллотироваться в губернаторы. Из тебя губернатор получился бы никудышный.

— Вот видишь? В этом вся разница между нами. Я не думал о политике. Я думал о женщинах. С Жизель я познакомился во время предвыборной кампании. Я как-то заночевал у нее дома. Как сейчас помню. Пожалуй, в то время во всем Массачусетсе не было женщины, которая работала ртом лучше нее. А утром я обнаружил, что у меня нет с собой денег, поэтому я занял у нее два доллара, чтобы доехать до Боудойн-стрит. Кажется, я так и не вернул ей долг. Где она сейчас проживает?

— В Спрингфилде, штат Иллинойс. Она замужем за стоматологом-хирургом.

— Ничего удивительного.

— Я не прошу, чтобы ты изменял своим привычкам, — сказал Бобби, — но ты играешь с огнем.

— Только не надо говорить со мной избитыми фразами. Ты пытаешься заставить меня изменить своим привычкам, а я не собираюсь этого делать.

— Что ж, не все обладают таким даром красноречия, как ты.

— Прекрати, Бобби. Мы с тобой слишком близкие люди, чтобы из-за такой ерунды портить отношения. Я люблю рисковать, так интереснее жить. И мне нравится ухаживать за женщинами, насколько хватает моих сил, потому что — послушай меня внимательно — все они абсолютно не похожи друг на друга, а с другой стороны, они все одинаковы. И, если человек не считает этот феномен достаточно интересным, чтобы посвятить его исследованию свою жизнь, тогда уж я не знаю, ради чего стоит жить.

— Знаешь, я ведь пришел сюда не за тем, чтобы мне читали лекцию о сексе…

— По-моему, вы с Этель и так неплохо справляетесь. Похоже, ты хорошо усвоил основы этой науки.

Но Бобби упрямо стоял на своем.

— Это политический динамит, Джонни, — сказал он. Если Бобби, обращаясь к брату, называл его “Джонни”, это означало, что он настроен серьезно. — Ведь речь идет о Мэрилин Монро, она постоянно в центре внимания прессы. И вот она рассказывает всем подряд, что у вас с ней любовный роман и что ты собираешься жениться на ней. Это же оружие в руках Гувера. Послушал бы ты запись ее разговора с психиатром. Она сказала ему, что ты сделал ей предложение, что ты пообещал ей развестись с Джеки.

— Я знаю. — Джек покачал головой. — Кажется, все только об этом и говорят, даже наш приятель Хоффа. Мне сообщили, что он предлагает заключить сделку — со мной, а не с тобой. Он будет молчать обо всех наших делах плюс — ты не упадешь в обморок? — он не станет рассказывать прессе, что мы с Мэрилин собираемся пожениться!

Лицо Бобби потемнело.

— Вот скотина !

— Не бери в голову. Даже если он и попытается, не думаю, что это опубликуют.

— Тем не менее именно об этом я тебя и предупреждал, Джонни. — Бобби откинул рукой со лба волосы. — Эта история с Мэрилин, Джонни, ты погоришь из-за нее. Я чувствую это.

— Я не брошу Мэрилин. Так и знай. Предводитель свободного мира имеет право на некоторые привилегии, Бобби, и одна из таких привилегий — Мэрилин.

— Тогда скажи ей, чтоб не болтала лишнего. — Бобби помолчал. — Слушай, а может, она ненормальная?

— Все женщины ненормальные.

— Я говорю серьезно!

Лицо Джека стало печальным — и в то же время величественным. Он сейчас казался намного старше, чем Бобби.

— Да, — тихо произнес он, — вообще-то у меня были такие мысли.

— Она может навредить тебе, Джонни. Мне не хочется этого говорить, но из-за нее тебя могут не избрать на второй срок. Ну и Джеки, конечно, тоже не обрадуется.

Джек кивнул. При упоминании о втором сроке он погрузился в молчание, словно Бобби наконец-то заставил его посмотреть в глаза реальной действительности. В конечном итоге Джек всегда понимал, когда Бобби прав и к его советам следует прислушаться. В глубине души, в том укромном уголочке, где он таил свои истинные чувства и эмоции, Джек не скрывал от самого себя, что Бобби — серьезнее, чем он, человек с высоким чувством ответственности, который не боится принимать трудные решения, — что президентом по праву должен быть Бобби, а не он.

— Я подумаю над этим, — согласился он. — Если я увижу, что ситуация выходит из-под контроля, я положу этому конец, обещаю тебе. Молю Бога, чтобы этого не произошло. Забавно. Я ведь и вправду люблю Мэрилин…

Он остановился и посмотрел на пуленепробиваемые стекла в окнах Овального кабинета.

— Иногда мне кажется, что быть президентом не так уж и здорово, — сказал он.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Но когда-нибудь поймешь.

— Теперь вот еще что, Джонни… Ты встречаешься с женщиной, которая связана с Джанканой. Меня это тоже беспокоит…

— Да будет тебе, Бобби! — нетерпеливо оборвал брата Джек. — Джуди — совсем другое дело. К ней я не питаю никаких чувств . Она — знакомая Джанканы? Ну и что? У нее много знакомых.

— Она не просто знакомая Джанканы, Джек. Она его любовница.

— Любовница — слово звучное. Позволь мне разубедить тебя. Я не раскрываю ей государственных тайн в постели, и, думаю, Джанкана тоже не беседует с ней о своих делах. Она обладает некоторыми ценными качествами, но Мата Хари из нее не получится. Надеюсь, я ясно выражаюсь?

— Все равно глупо так рисковать, — упрямился Бобби. — Если это выльется наружу, разразится крупный скандал. Неужели тебе так сложно отказаться от нее? Вокруг столько женщин.

— И я надеюсь переспать с каждой из них. Только вот что: я сам буду решать, с кем мне спать, договорились?

— Договорились.

Братья развернулись и направились к стеклянной двери, ведущей в сад. Там стоял, наблюдая за ними, агент службы безопасности.

— Жизель Холмс, — задумчиво улыбаясь, произнес президент. — У нее потрясающие ноги. А все остальное так себе.

39

— Конечно, важно уметь проводить грань между грезами и реальностью, — сказал доктор Гринсон.

— Всю жизнь я живу в грезах других людей. Разве я сама не имею права помечтать?

— В грезах других людей?

— Конечно. С тех самых пор, как у меня начали округляться груди. Я всегда знала и знаю, что думают мужчины, глядя на меня, — знаю, что, возвращаясь домой к своим женам и ложась с ними в постель, они воображают, что держат в объятиях меня, целуют мои груди, наслаждаются мною…

Это странное чувство, понимаете? Словно я вообще не принадлежу себе. Я принадлежу им, всем этим мужчинам, которые мысленно совокупляются со мной. Даже если я умру, ничего не изменится: они по-прежнему будут достигать оргазма, глядя на мои фотографии. Меня, как человека, не существует, понимаете? Я — женщина, с которой никогда не смогут сравниться жены и любовницы, она всегда к вашим услугам, у нее никогда не болит голова, и ей неважно, что вы кончаете раньше, чем она…

Даже для тех мужчин, которые были моими мужьями , я была воплощением их грез, совсем не той, кто я есть на самом деле. Они женились на Мэрилин, а не на Норме Джин. Но на самом-то деле я — Норма Джин. Быть Мэрилин очень нелегко. И я не хочу быть ею ежедневно.

— Это понятно.

— Поэтому я и люблю Джека. Ему тоже трудно — я имею в виду, трудно быть Джеком Кеннеди. Джек тоже является воплощением представлений о нем других людей. Женщины воображают, что ложатся в постель с ним, а не со своими мужьями; мужчины мечтают быть такими же богатыми и красивыми, как он, или о том, что они президенты, или герои войны, а может, и о том, что они женаты на Джеки… Но, когда вы узнаёте его ближе, вы понимаете, что он такой же ненастоящий, как и я. Он все тот же тщедушный маленький мальчик, у которого есть суровый старший брат и еще более суровый отец. Он очень хочет, чтобы его любили, но боится показать это и не знает, как попросить об этом, потому что ему с пеленок внушалось, что слабость достойна только презрения. Но в глазах других людей он — герой. Мы одинаковые с ним. Мы будем прекрасной супружеской парой.

— Вы говорите “будем” ?

— Я верю в это, так же как я когда-то верила, что стану женой знаменитого американского драматурга, хотя мы почти не знали друг друга, он был женат и имел двоих детей и жил от меня за две с половиной тысячи миль… Все так и получилось , верно? А когда я была еще совсем девчонкой и завлекала мужчин в голливудских барах в надежде, что они купят мне гамбургер, прежде чем отвезут домой, если отвезут, я воображала, что выйду замуж за самого знаменитого спортсмена Америки, который казался мне сексуальнейшим мужчиной в мире… И это тоже осуществилось, ведь так? Так почему же не может сбыться моя нынешняя мечта? Объясните мне. Если я, сирота из приюта в Лос-Анджелесе, у которой была одна-единственная пара туфель, смогла стать знаменитой актрисой, то почему я не могу выйти замуж за Джека Кеннеди?

— Гм…

— Только вот сложность в том, что у меня такое чувство, будто я даже не живу , а как бы лежу в приемном покое, откуда меня вот-вот понесут в морг?

— Вам надо научиться воспринимать жизнь такой, какая она есть. В этом наша с вами задача.

— О, я воспринимаю жизнь как надо… Только она мне не очень нравится, вот и все.

Она сидела возле бассейна в доме Питера Лофорда в Малибу, поглядывая через частокол, который соорудили специально для того, чтобы Джек, когда гостил здесь, мог наслаждаться уединением. Она смотрела на звездное небо и слушала шум прибоя. Рядом с ней сидел Лофорд с бокалом виски в руке. Он курил марихуану и время от времени напевал себе под нос какую-то неразборчивую мелодию. Они оба укрылись здесь, сбежав с вечеринки.

— Джек был бы гораздо счастливее со мной, — произнесла она.

— Гм…

— Ты знаешь, что это правда.

— Какое это имеет значение, дорогая? В брак вступают не для того, чтобы обрести счастье. И Джек меньше всего преследовал такую цель.

— Зачем же тогда вступают в брак?

— Ну, не знаю. Наверное, так принято, да? Брак — это вроде защитного экрана, за которым люди могут позволить себе вести настоящую жизнь. Брак Джека представляет собой нечто подобное. Кстати, ты знаешь, что тебя ожидает, если ты не перестанешь рассказывать каждому встречному о том, что Джек собирается жениться на тебе?

Она взяла у него сигарету с марихуаной и сделала затяжку.

— Нет. И что же?

— Думаю, мало приятного. Джек — хороший парень, но это не значит, что он не способен позаботиться о себе, если ты начнешь давить на него. А уж если за дело возьмется мой дорогой шурин Бобби или, не дай Бог, мой тесть… Во время войны у Джека был роман с одной датчанкой. Она всем говорила, что собирается развестись с мужем и выйти за Джека. Я слышал, Старик устроил так, что ее выслали из страны, обвинив в шпионаже. А может, ее вообще расстреляли, кто знает. Честно говоря, Мэрилин, дорогая, это все не те люди, с которыми можно крутить любовь.

Несколько минут они сидели молча.

— Я нравлюсь Пэт, — заговорила она. — Я чувствую это. Все сестры Джека хорошо ко мне относятся.

— Да, похоже, что так… Мэрилин, ты должна понять: они так воспитаны. Они, конечно, католички — не едят по пятницам мяса и так далее, но они ничего не имеют против того, что у Джека есть любовницы. Может, ты им даже очень нравишься как любовница Джека, но это не значит, что они будут любить тебя, если ты станешь его женой вместо Джеки.

— Любовь к Джеку — единственное, что придает смысл моей жизни, Питер, — призналась она, возвращая Лофорду сигарету с марихуаной.

Приглушенный шумом прибоя и разговорами в доме, где веселились гости, голос Лофорда прозвучал тихо, словно он принадлежал не человеку, а привидению.

— Если любовь к Джеку — единственное, что придает смысл твоей жизни, Мэрилин, — сказал он, — значит, дела твои совсем плохи, хуже, чем у меня.

В начале осени она возвратилась в Нью-Йорк, так как съемки по окончательному сценарию фильма “Что-то должно произойти” отложили до начала 1962 года.

В этом не было ничего необычного — чтобы удовлетворить требования администрации киностудии, Дино, Джорджа Кьюкора и ее собственные требования, с полдюжины различных сценаристов берутся переписывать первоначальный вариант сценария, и в результате появляется еще с полдюжины новых вариантов. Эта работа обходится в несколько сотен тысяч долларов, но, как правило, слепленный из всех этих многочисленных сценариев окончательный вариант не удовлетворяет никого, и его начинают переписывать заново.

Она не могла ждать начала съемок в Калифорнии, понимая, что не вынесет вынужденного безделья. В Нью-Йорке, по крайней мере, у нее есть доктор Крис, а также Страсберги и многие другие старые друзья из Актерской студии. Кроме того, Нью-Йорк — большой шумный город, и она сможет затеряться там, — ей даже удалось встретиться с ди Маджо, не привлекая внимания прессы. Она не сообщила ему, что собирается выйти замуж за Джека Кеннеди. “Джо, пожалуй, не так поймет”, — решила она.

Она остановилась в пустующем доме своих знакомых, несколько раз ходила на пляж и даже позволила сфотографировать себя на том условии, что на фотографиях ее шрам будет заретуширован. На некоторых фотографиях она была вся опутана водорослями, как утопленница, на других — облеплена мокрым песком. Все фотографии ей понравились.

Рассматривая через лупу пробные отпечатки снимков, она испытала удовлетворение — ей понравилось, как она выглядит на этих фотографиях. Груди по-прежнему стоят торчком, талия — осиная, ягодицы почти такие же упругие, как раньше; только волосы стали немного темнее.

Меньше чем через неделю по прибытии в Нью-Йорк ей позвонили по телефону и пригласили посетить отель “Карлайл”.

Джек такой же, как всегда, и все-таки он изменился, отметила она. Он казался полнее, чем раньше. Она знала, что он принимает кортизон, от чего его щеки стали одутловатыми, а на груди появились округлости. Он очень этого стыдился и поэтому все время ходил в рубашке или халате, пока они не выключили свет…

И слава Богу — она была только рада скрыть под покровом темноты свои послеоперационные шрамы. Может, они уже достигли того возраста, когда и не следует слишком пристально разглядывать друг друга, думала она…

Но главное было не в том, что он изменился чисто внешне ; казалось, под влиянием своей новой роли — роли президента — он обрел особую стать и внушительность. Мужчина, который лежал рядом с ней в постели, был прежде всего президентом Соединенных Штатов Америки — Джек как бы изменился в весе, стал тяжелее, массивнее, крупнее, чем был на самом деле.

Однажды, одурманенная большой дозой снотворного, она грезила, что лежит в постели с Линкольном, который, сколько она себя помнила, был для нее идеалом, и теперь в ее воображении Джек в какой-то степени стал воплощением Линкольна. Она ощущала его величие, некоторую отчужденность, словно в нем была некая частичка, которая никогда не будет принадлежать ей, да и никакой другой женщине, даже Джеки. Он не то чтобы кичился этим, нет, но тоже сознавал, что в нем произошли перемены. Он встречался в Вене с Хрущевым и отстоял свои позиции; ему как равному оказывали прием де Голль и Макмиллан. Он уже не был прежним Джеком.

Она также ощущала в нем то, что, как ей казалось, наверняка было и у Линкольна, — обладая большой властью, он был одинок. Защитники гражданских прав, “порабощенные народы” Восточной Европы, люди всего мира, стремящиеся к свободе и лучшей жизни, — все они с надеждой взирали на человека, который лежал рядом с ней, ждали от него помощи, и повсюду в мире от Лаоса до Кубы люди сражались и умирали по его приказу.

Джек шевельнулся. Мэрилин думала, что он дремлет, хотя, возможно, он просто с закрытыми глазами размышлял о какой-нибудь мировой проблеме. К ее удивлению, оказалось, что он думал о ней.

— Как ты жила все это время? — спросил он. — Только ответь мне честно.

— “Честно”? Разве я могу лгать тебе, любимый?

— О себе самой? Пожалуй, можешь. Я слышал, ты чувствовала себя несколько… подавленной?

— Мне было плохо без тебя.

— Мне это льстит. Но ты не должна из-за этого унывать.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Можешь. Это самое главное — уметь управлять своими чувствами.

— Тебе это удается лучше, чем мне. Наверное, поэтому ты и стал президентом.

— Возможно, не только поэтому. Послушай, испытывать ко мне определенные чувства — это одно. Но вот хандрить из-за них — это совсем другое. Мы так не договаривались. А ты еще рассказываешь о своих чувствах посторонним людям.

— Не помню, чтобы мы с тобой о чем-то договаривались, Джек.

— Строго говоря, никакого договора не было. Но одна негласная договоренность у нас была, и она звучит так: я женат, достиг определенного положения в обществе и должен оберегать свой авторитет; ты была замужем, в глазах народа ты — определенный символ и должна оберегать свою репутацию. Поэтому давай не будем вредить друг другу и нарушать status quo .

— Status quo?

— Установившееся положение вещей.

— Я не нарушала как это там называется — существующее положение вещей. Но ведь я имею право мечтать о том, чтобы это положение изменилось, разве нет?

— Не уверен. Мечтать опасно. И совсем незачем мечтать о невозможном. Сначала мечтаешь, потом начинаешь желать, чтобы мечты сбылись, и очень скоро тебе уже кажется, что они и впрямь сбудутся …

— Что я хочу выйти за тебя замуж, ты это имеешь в виду?

— Да, вроде того, что ты хочешь выйти за меня замуж. Именно. Об этом мы уж точно не договаривались, верно?

— Мне просто хотелось бы…

— Тсс.. — Он нежно прикрыл ей рот ладонью. — Не говори мне об этом. И даже не думай !

— Понятно, — сказала она. — Это не так-то легко сделать. И я не уверена, что у меня получится.

— Получится.

— Но я ведь люблю тебя.

Он вздохнул.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому-то ты и пересилишь себя. Ради меня.

В сопровождении агента службы безопасности — ей не приходилось видеть его раньше — она вошла в служебный лифт.

— В переулке вас ждет машина, — сказал агент, не называя ее “мисс Монро”. Он подмигнул ей. — Вам незачем проходить через вестибюль. — Он ясно давал понять, что не оказывает ей любезность, а просто заботится о репутации своего босса.

Она помолчала.

— А почему бы мне не пройти через вестибюль?

— Потому что мне приказано вывести вас другим путем, леди.

— Ну и убирайся к черту, — с вызовом сказала она и, прежде чем агент успел помешать ей, нажала кнопку с надписью “Вестибюль”.

— Нельзя! — закричал он, хватая ее за руку.

— Еще чего, придурок, — взвизгнула она. Дверь распахнулась. — Мне все можно! Я свободный человек. И к тому же я — звезда!

Агент попытался втянуть ее обратно в лифт, но, двигаясь быстро, как искусная танцовщица, она лягнула его ногой в пах — не сильно, но достаточно резко, и он согнулся, пытаясь защититься, — одновременно отшлепав его по щекам, по одной, по другой, туда-сюда, как учил ее Роберт Митчум, когда она снималась в фильме “Река, откуда не возвращаются”. Она выскочила из лифта в вестибюль под изумленные взгляды находившихся там людей. Их стояло там человек десять, и некоторые из них были в вечерних нарядах.

— Я — Мэрилин Монро! — крикнула она агенту службы безопасности, который тоже выскочил из лифта и направлялся к ней. Его щеки горели от смущения, и она надеялась, что ему больно.

Агент уже был почти рядом с ней.

— Меня не интересует, кто вы, — сказал он. — Немедленно пройдите в лифт!

Она дождалась, пока он подошел совсем близко, затем подняла руку и впилась ногтями ему в лицо.

Она почти не слышала его крика. Она потеряла контроль над собой, перед глазами засверкали какие-то яркие вспышки, словно они наполнились кровью. Она видела хорошо одетую небольшую группку людей — мужчины держали в руках ключи, женщины сжимали сумочки. Они смотрели на нее широко раскрытыми глазами, отшатнувшись от нее, — богатые люди, приехавшие из пригорода, чтобы провести вечер в Нью-Йорке. На их лицах был написан ужас, но ей было все равно. В белом платье и короткой кофточке она стояла посреди вестибюля, уставившись на вооруженного агента службы безопасности и помахивая перед ним своей сумочкой, словно в ее руках было грозное оружие. В пылу сражения ее глаза сверкали воинственным огнем.

— Только притронься ко мне, я тебя убью, тварь поганая! — выкрикнула она злобно; по щекам ее текли слезы. — Ты понял?

Ее голос эхом разносился по богато и изящно отделанному вестибюлю с полом из черного и белого мрамора и пылающими каминами. С улицы на шум вбежал швейцар.

— Ты должен относиться ко мне с уважением, — услышала она свой крик, с трудом сознавая, что этот голос и произносимые слова принадлежат ей. — Я — МЭРИЛИН МОНРО! Я ТОЛЬКО ЧТО УБЛАЖАЛА ПРЕЗИДЕНТА!

Она промчалась мимо испуганного швейцара и через вращающиеся двери выскочила из гостиницы, закрывая лицо от вспышек вездесущих репортеров. Ничего не видя перед собой и не зная, в каком направлении она движется, Мэрилин бежала по Мэдисон-авеню. Кто-то схватил ее за руку, и она опять с силой начала отбиваться своей сумочкой. Ею руководили только ярость и страх. Потом она услышала мальчишеский голос:

— Мисс Монро, не надо, это я, Тимми. Все будет хорошо.

Силы внезапно покинули ее. Она чувствовала себя беспомощной, не способной самостоятельно сделать больше ни шагу. Она даже не сознавала, где находится.

Она позволила Тимми Хану, своему юному поклоннику и стражу, усадить себя в такси и отвезти домой.

На следующий день лучше ей не стало. Она отправила Тимми домой, дав ему денег на такси, чтобы доехать до Куинса, хотя была уверена, что он наверняка сэкономит эти деньги. Всю ночь она пыталась дозвониться до Джека, чтобы объяснить свое поведение или извиниться — она и сама не знала точно, что скажет ему, — но так и не дозвонилась, а утром его уже не было в гостинице.

Несмотря на бессонную ночь, она как сумасшедшая не находила себе места. Ей нужно было куда-то деть бившую через край нездоровую энергию — вот так же иногда ее вдруг начинало мучить желание получить сексуальное удовлетворение, жгучее и невыносимое, почти болезненное.

Она стала обзванивать всех, кого знала в Нью-Йорке, пока наконец не вспомнила, что это был субботний день. Доктора Крис не оказалось на месте, все другие знакомые тоже куда-то уехали на выходные. Был конец сентября. День выдался замечательный, еще теплый, но уже по-осеннему бодрящий — именно такой день подразумевают калифорнийцы, когда говорят, что им в жизни не хватает сезонных перемен в погоде.

Ей было невыносимо сидеть дома; она натянула брюки, надела блузку и свободный жакет, а также старую фетровую мужскую шляпу — ту самую, в которой ее фотографировал Милтон, — и пошла бродить по магазинам. Она рада была смешаться с толпой людей, затеряться в ней. Тогда ей казалось, что она — самый обычный человек, такая, как все.

В магазине “Блумингдейлз” было полно народу; она как раз и хотела попасть в какое-нибудь людное место. С широко раскрытыми глазами, словно какая-то провинциалка, она бродила среди прилавков, полок и вешалок. Она редко бывала в магазинах, а когда заходила, ей казалось, будто она попала в удивительную, волшебную страну, хотя она почти никогда ничего не покупала.

Одни брюки ей приглянулись — не то чтобы они уж очень были нужны ей, просто она чувствовала, что должна что-нибудь купить. С бьющимся от страха сердцем и не без труда она все же заставила себя обратиться к продавщице и только потом вспомнила, что ненавидит продавщиц нью-йоркских магазинов. В затемненных очках в блестящей оправе, с волосами голубых оттенков, бесцеремонные, эти женщины были похожи на драконов. Они обращались с покупателем, как с ничтожеством, даже если покупатель — известная личность. Она всегда вела себя с ними, как примерная девочка, стараясь очаровать их, но у нее все равно ничего не получалось, и она презирала и злилась на себя за такое подобострастное поведение.

Продавщица, к которой она обратилась сейчас, явно принадлежала к той же когорте драконов. Губы недовольно сжаты, глаза горят от нетерпения поскорее обслужить одного покупателя и заняться следующим, который, может быть, окажется более ухоженным и лучше одетым. Все эти чувства легко читались на лице продавщицы. К тому времени, как Мэрилин вошла в примерочную, она уже сожалела, что затеяла всю эту возню, она не хотела покупать брюки, но не решалась сказать продавщице, что передумала.

Оказавшись одна в примерочной, она вдруг почувствовала жуткий страх: замкнутое пространство пугало ее. Чтобы прийти в себя, она чуть отодвинула занавеску. Спрашивая себя, что она делает здесь одна, Мэрилин сняла свои брюки и уже собралась было надеть те, которые взяла примерить, когда сквозь щель в занавеске в примерочную заглянула продавщица и протянула ей вешалку с другими брюками.

— Может, вам лучше примерить вот эти, они на размер больше… — От изумления и отвращения продавщица вытаращила глаза. — Вы без трусов! — вскричала она.

— Я не ношу трусов. Пожалуйста, выйдите отсюда.

Однако продавщица полностью протиснулась в тесную кабинку и схватила брюки, которые собиралась примерить Мэрилин.

— Нельзя примерять одежду на голое тело, дорогая, — сказала женщина. — Это омерзительно !

Мэрилин оказалась прижатой к стенке кабинки, голая ниже пояса; в кабинке было слишком тесно, и она не могла надеть брюки, которые, как правильно предположила продавщица, были ей малы.

— Убирайтесь отсюда! — закричала она.

— Не смейте повышать на меня голос! — Не ожидав, что окажется в такой нелепой ситуации, продавщица была словно парализована, или, может, ее душил гнев — так или иначе, но отступить она уже не могла. Она втянула носом воздух и брезгливо поморщилась. — Вы не только голая, дорогая, от вас дурно пахнет . Как посмели вы прийти сюда в таком виде и еще собираетесь примерять одежду?

От нее не исходил неприятный запах — это было ужасное обвинение, недоброе и несправедливое. Она приняла утром ванну, долго лежала в воде, потягивая кофе. От нее исходил только естественный запах ее тела, запах ее соков, аромат, присущий только ей, смешанный с запахом духов иШанель № 5”. Мужчины обожают этот ее запах, да и она сама готова часами с наслаждением вдыхать его.

Мэрилин оттолкнула продавщицу — не сильно, просто как бы мягко отодвинула женщину в сторону, потому что ее охватила паника.

— На помощь! На помощь! На помощь! — завопила продавщица. Вены вздулись у нее на лбу, глаза вылезли из орбит, — очевидно, она была не в силах сдвинуться с места от страха и изумления.

Мэрилин толкнула ее еще раз, теперь уже достаточно резко, чтобы отшвырнуть с дороги. Продавщица отлетела в сторону и завопила во все горло.

Мэрилин натянула брюки, с трудом втиснув в них свои бедра, и выбежала из кабинки. Неистовые вопли продавщицы привели ее в ужас; казалось, вся ее голова заполнена этими воплями. На бегу она поймала в зеркале свое отражение — сумасшедшего вида женщина в смешной шляпе и наполовину застегнутых брюках с болтающимся ценником в отчаянии несется через весь магазин; люди смотрят на нее со страхом и отскакивают в стороны.

До лифта она добежать не успела. Дородный мужчина в яркой фланелевой спортивной куртке возник прямо перед ней и сгреб ее в свои объятия. Как пойманное дикое животное, она отчаянно завизжала, пытаясь вырваться из его рук. Мужчина сжал ее крепче — она сразу поняла, что он, конечно же, бывший полицейский. Она вырывалась, отбиваясь руками и ногами, кусалась и изрыгала проклятия, но вот примчались, тяжело дыша от быстрого бега, еще двое охранников. Ей грубо заломили руки за спину, так что она не могла пошевелиться.

— Оскорбление действием и воровство, — объявил мужчина в спортивной куртке, вытирая носовым платком царапины.

— Я ничего не украла, сукин ты сын. Скажи своим мужикам, чтобы отпустили меня, вы об этом пожалеете.

— Эти брюки не ваши, леди. Вы за них не уплатили. Это называется воровство. Вы напали на продавщицу, а потом и на меня. Сейчас мы без шума пройдем в мой кабинет, затем я передам вас в руки полиции.

— Она оскорбила меня. И еще толкнула.

— Вот-вот. Все это вы расскажете судье. А я просто выполняю свою работу.

— Да знаешь ли ты, с кем говоришь, идиот?

Мужчина окинул ее взглядом.

— Нет, — ответил он. — И знать не хочу. Моя воля, я отучил бы вас разговаривать таким тоном со мной, да и с другими тоже. И не посмотрю, что вы женщина, ясно? Поэтому постарайтесь больше не испытывать мое терпение.

Двое охранников повели Мэрилин к двери, прочь от толпы зевак. Бывший полицейский открыл дверь, и ее, беспомощную, буквально внесли в лифт. Потом они шли по длинному коридору, в конце которого находился небольшой кабинет без окон. Ее бросили на стул, а начальник службы охраны сел за стол.

— Как ваше имя, леди? — спросил он, снимая с ручки колпачок.

— Мэрилин Монро.

Он посмотрел на нее суровым холодным взглядом.

— Ясно. Ну, а я Фред Астер. — Он грубо взял ее за подбородок своими толстыми короткими пальцами, оцарапав ей кожу массивным перстнем. — Вот что, дорогая. Не надо умничать. Ведь ты проститутка? Как же мне отвадить вас от нашего магазина?

Ярость душила ее, поднимаясь откуда-то изнутри, словно она давилась собственной блевотиной. Она не могла пошевельнуться, потому что ее крепко держали. Тогда она плюнула ему в лицо и тут же почувствовала резкую боль — он ударил ее по щеке своей мясистой рукой. Удар был настолько сильным, что она испугалась за свои зубы. Эта пощечина привела ее в чувство.

— Откройте мою сумочку, — сказала она.

Мужчина кивнул, вероятно, тоже сознавая, что переступил грань дозволенного. Он разложил на столе ее кредитные карточки, развернул водительские права, выданные ей в Калифорнии (они, как всегда, были просрочены), и благоговейно прошептал:

— Пресвятая Дева Мария.

Не прошло и часа, как в магазин прибыл молодой адвокат — все более опытные сотрудники адвокатской конторы уехали из города на выходные. Но через десять минут после его приезда Мэрилин уже проводили из магазина через служебный выход, прямо к ожидавшему лимузину. Она шла все в тех же узких брюках, крепко сжимая в руках свою сумочку.

Вернувшись домой, она содрала с себя брюки и, чтобы успокоиться, выпила несколько таблеток. Потом она решила, что ей необходимо поспать, и открыла еще одну бутылочку с таблетками, рассыпав несколько капсул по полу. Она опустилась на колени и начала подбирать их, но подняться у нее уже не было сил. В одной блузке она стояла на четвереньках на белом мохнатом коврике в ванной, потом прилегла на него, решив, что можно поспать и здесь…

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы у нас с Мэрилин не была назначена встреча во второй половине дня. Мы договорились сходить на закрытый просмотр нового фильма, а потом поужинать в “Галлахерз” — одном из любимых ресторанов Мэрилин. Мария уехала на неделю в Париж за покупками; супруги Д'Соузы предложили ей остановиться у них в доме. Так что у меня появилась прекрасная возможность встретиться с Мэрилин. Мы с ней давно не виделись.

Тот субботний день я посвятил своим любимым занятиям — прогулялся по Мэдисон-авеню, посетил все художественные галереи, заглянул в магазин “Джудд энд Джудд”, чтобы ознакомиться с книжными новинками, в отеле “Карлайл” выпил бокал сухого мартини и отведал фирменного салата, затем бодрым шагом направился домой, а по пути зашел в магазин “Сулка” и купил там пару рубашек.

К Мэрилин я приехал в замечательном настроении, но, когда она не отозвалась на звонок швейцара, я почувствовал раздражение.

— Мы договорились, что я зайду, — сказал я.

— Да, я знаю, господин Леман. Она сказала об этом дневному дежурному. Я уверен, что она дома.

Швейцар позвонил еще раз. Ответа не было.

— Может, вы подниметесь наверх и сами попытаетесь достучаться до нее? — предложил он.

Я сел в лифт, поднялся на ее этаж и попросил лифтера немного подождать. Сначала я несколько раз позвонил, затем стал стучать в обитую железом дверь, но из квартиры не доносилось ни звука. Мне это показалось странным. У Мэрилин всегда играла музыка — обычно она крутила пластинки Синатры.

Мне было известно, что под ковриком у двери она всегда оставляет запасной ключ — ей редко удается отыскать в своей сумочке ключи от квартиры, — поэтому я отпустил лифтера, приподнял коврик, нашел там ключи и открыл дверь.

— Мэрилин? — позвал я. В квартире царила какая-то странная тишина — тяжелая, неестественная, совсем не похожая на тишину пустой квартиры. Такая тишина повисает в доме, где все спят или лежит мертвец. Я знал, что она в квартире, и не потому, что меня предупредил швейцар. Я ощущал ее присутствие, запах ее духов, чувствовал, что я здесь не один.

Кажется, тогда я уже догадался, что предстанет моему взору, — зная Мэрилин, я не мог предположить ничего другого. Теперь мне предстояло ее найти. В спальне Мэрилин не было. На измятых простынях валялась ее сумочка — значит, она была дома. Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Я постучал, затем толкнул дверь рукой. Она распахнулась, и я увидел Мэрилин. Я вдруг подумал, к своему стыду, что впервые вижу ее обнаженной или почти обнаженной: из-под расстегнутой блузки выглядывал бюстгальтер, на ногах — белые туфли на высоких шпильках, больше на ней ничего не было. Она лежала на боку, глаза закрыты, рот приоткрыт. Волосы на лобке были темнее, чем я себе представлял, кожа приобрела какой-то синеватый оттенок, местами была почти лиловая. Сперва мне показалось, что Мэрилин умерла.

Но, слава Богу, она вздохнула — не очень глубоко, едва заметно. Груди чуть приподнялись, на губах выступили несколько капелек слюны.

Я прошел в спальню, позвонил в частную службу “Скорой помощи” и вызвал своего личного врача. Затем позвонил в полицейское управление, но не просто дежурному: я хотел, чтобы полиция приехала побыстрее, но не в сопровождении журналистов. Напоследок я позвонил швейцару, предупредил его, что вызвал полицию и “скорую помощь”, и попросил не распространяться об этом.

После этого я вернулся в ванную, смочил холодной водой махровую мочалку и, приподняв голову Мэрилин, положил мочалку ей на лоб. Я не заметил никаких признаков удушья; ее дыхание было слабым, но ровным. От прикосновения холодной влажной мочалки веки ее затрепетали, губы шевельнулись, и мне показалось, будто она произнесла: “Воды!” Я налил из крана воды в стакан и поднес его к губам Мэрилин. Она сделала два глотка, и вдруг ее вырвало; все, что было у нее в желудке, вылилось на мою новую рубашку и галстук.

Возможно, это и спасло ей жизнь. Не могу сказать с уверенностью. Как бы там ни было, ей все равно промыли желудок в больнице “Докторз госпитал”. Газетчики так и не узнали об этом происшествии, а сам я никогда не спрашивал у нее, что явилось причиной такого поступка.

На следующее утро я заехал на квартиру к Мэрилин, чтобы собрать для нее кое-что из вещей, поскольку ее оставили в больнице “для наблюдения”. Из магазина “Блумингдейлз” на имя Мэрилин с посыльным прислали пакет.

В нем я обнаружил ее старые брюки, купленные в магазине “Дэкс”, а также аккуратно разрезанную пополам кредитную карточку на приобретение товаров в магазине “Блумингдейлз”.

На следующий день после того, как ее выписали из больницы, она улетела в Калифорнию, как будто ей во что бы то ни стало нужно было выбраться из Нью-Йорка. Она позвонила в магазин “Сулка” и попросила доставить Дэйвиду с полдюжины шелковых рубашек. Но поговорить с ним сама она так и не решилась. К тому же после промывания желудка у нее болело горло и голос был хриплым.

В аэропорту ее встретил доктор Гринсон — доктор Крис предупредила его о том, что произошло с Мэрилин. Психиатры немедленно бросаются в бой, когда узнают, что их пациент пытался покончить жизнь самоубийством, ведь такие попытки означают, что их помощь оказалась неэффективной.

Конечно, доктор Гринсон сделал вид, будто Мэрилин просто выпила слишком большую дозу снотворного, что это всего лишь “несчастный случай”, но глаза его говорили совсем о другом. Он точно знал, что произошло, и наметил план действий, чтобы подобное не повторилось во время “его вахты”, как он любил выражаться. Сначала доктор Гринсон предложил ей пожить вместе с ним и его семьей, но ей этого не хотелось. Тогда у него возникла другая идея — чтобы она купила себе коттедж неподалеку от его дома. Он уже присмотрел подходящий домик и имел на примете отличную экономку — женщину, которой она сможет доверять и на которую сам он сможет положиться. Ее звали Юнис Мюррей, и ей не раз приходилось, как выразился Гринсон, “ухаживать за людьми”.

В конце недели она познакомилась с миссис Мюррей. У этой женщины был мягкий ласковый голос, однако выпирающий подбородок и холодные неулыбающиеся глаза под очками в блестящей оправе свидетельствовали о том, что она обладает железной волей. Мэрилин наняла ее. Круг обязанностей миссис Мюррей не был строго определен — она не готовила, да и в доме не убирала, но сама садилась за руль, если Мэрилин нужно было куда-то ехать, отвечала на телефонные звонки и — что самое главное — по поручению доктора Гринсона присматривала за своей хозяйкой.

Для Мэрилин это было большим облегчением. Наконец-то она полностью отдала себя на попечение Гринсона: миссис Мюррей наблюдала за ней дома, возила ее на прием к врачам; друг Гринсона Генри Вайнстайн собирался ставить фильм с ее участием (правда, вопрос о съемках фильма еще не был решен); знакомый Гринсона, агент по продаже недвижимости, подыскивал для нее дом — причем его попросили найти что-нибудь в том же районе, где жил Гринсон, и чтобы сам дом, по возможности, был похож на его жилище… В довершение всего у миссис Мюррей была дочь по имени Мэрилин!

Наконец-то Мэрилин почувствовала, что о ней действительно пекутся и заботятся. Дом, который нашли для нее, располагался на Хелена-драйв в Брентвуде. Он был повторением в миниатюре дома доктора Гринсона, совсем крошечным — как раз то, что ей было нужно. В нем было темно, как в пещере, потому что вокруг разросся сад с тропическими деревьями. И это ей тоже нравилось — такая обстановка полностью соответствовала настроению, в котором она пребывала.

Мысль о том, что теперь у нее есть свой собственный дом, приводила Мэрилин в восторг. С Джимом они снимали нечто вроде хижины; живя с ди Маджо, они так и не купили себе дом; дом в Роксбери принадлежал Миллеру, а не ей. А этот домик, пусть маленький, с темными комнатками, с разросшимся и неухоженным садом, был ее собственным .

Она попросила миссис Мюррей сделать ремонт в кухне, чтобы она была такая же, как у Гринсонов, — в ярких тонах и с мексиканским кафелем. Вскоре Мэрилин переехала в свое новое жилище, привезя с собой весь свой скудный скарб; большинство вещей так и было распихано по картонным коробкам. На стене в спальне она повесила предвыборный плакат Кеннеди.

Теперь у нее наконец-то был и свой собственный бассейн: хотя она в нем не купалась. И вообще бассейн служил лишь для того, чтобы представлять угрозу для жизни малютки Мэфа — одна только мысль о том, что песик может свалиться в воду и утонуть, приводила Мэрилин в ужас. Однако она все же заказала необходимый инвентарь для бассейна, а миссис Мюррей договорилась с бюро услуг, чтобы бассейн чистили три раза в неделю.

Разумеется, в доме еще много чего не хватало, потому что, переезжая в спешном порядке, о некоторых вещах просто забыли. Например, не было почти никакой кухонной утвари, система отопления работала плохо, телефонные розетки не переставили, и поэтому ее прямой телефон, номер которого был известен немногим, пришлось установить в гостиной, и, если ей нужно было позвонить кому-нибудь ночью, телефон приходилось таскать на длинном шнуре в спальню на второй этаж… Но это не смущало Мэрилин. Главное — теперь у нее был свой дом.

Однажды она сидела у себя, одетая в свой обычный махровый халат и обвязав голову полотенцем. Вдруг по радио сообщили, что Джозефа П. Кеннеди разбил паралич. Это случилось в Палм-Бич, сразу же после того, как старик сыграл партию в гольф.

Президент стоял в коридоре больницы. По обе стороны от него находились агенты службы безопасности. На Кеннеди был костюм из плотной ткани. Он вылетел из Вашингтона сразу же, как освободился, но Роберт Кеннеди прибыл раньше него.

— Господи, какой ужас, — сказал Джек. — Он всегда говорил, что боится только этого, что лучше умереть, чем жить инвалидом.

— Он поправится, — горячо возразил Бобби. — Пройдет специальный курс лечения, будет делать восстановительные упражнения… У него хватит мужества заставить себя выздороветь. — Но в глазах у Бобби стояли слезы.

Джек Кеннеди обнял брата одной рукой, и они стали мерить шагами коридор.

— Ты же видел его, — сказал Джек. — У него обширный паралич. Врачи считают, что он вряд ли сможет ходить. Они даже не уверены, восстановится ли у него речь. Нужно смотреть правде в глаза.

— Я не хочу смотреть в глаза такой правде.

— Возможно, тебе придется смириться с этим. — Агент, стоявший недалеко от них, подал знак рукой, чтобы они отошли от окна. На крышах соседних домов находились сотрудники службы безопасности и полицейские, высматривая снайперов. Президент поморщился, отметив про себя, что следует положить конец подобным представлениям. Это было похоже на полицейское государство, а сам он чувствовал себя как диктатор в какой-нибудь латиноамериканской стране. — Надеюсь, меня ожидает другая участь, — произнес он. — Один выстрел — и все, самая лучшая смерть.

Бобби покачал головой.

— Слушай, хватит, — сказал он. Лицо его помрачнело еще больше. — Тебе известно, что Мэрилин прислала матери длинную телеграмму, выражая свои соболезнования и рассказывая, как сильно она любит отца? Написала, что якобы чувствует себя чуть ли не членом нашей семьи, и предложила свои услуги в качестве сиделки…

— О Боже.

— Это еще не все. Она устроила пресс-конференцию в студии “XX век — Фокс” где объявила, что очень огорчена случившимся и чувствует себя близким человеком нашей семьи.

— Кошмар. А мама расстроилась из-за этого?

— Она озадачена. Но это все не шутки. Дэйвид сейчас выбивается из сил, пытаясь замять скандал. И тем не менее

К ним направлялся врач. По выражению его лица было ясно, что ничего хорошего он им не сообщит. Джек развернулся в его сторону

— Ты оказался прав, Бобби, — произнес он. — Она становится неуправляемой.

— А что она сотворила с тем агентом службы безопасности в Нью-Йорке…

— Да, да. Я же сказал, ты прав, и хватит об этом. Надо что-то делать. Это ясно. — В голосе Джека чувствовалась усталость.

Он поднял руку, чтобы врач подождал минуту Глаза его наполнились грустью, но в них проскальзывало и что-то еще — пожалуй, чувство облегчения от того, что он наконец принял невероятно трудное, но неизбежное решение. Бобби уже видел этот взгляд, когда Джек отдал приказ отозвать авиацию из Залива свиней.

— Езжай в Калифорнию, — сказал он — Попробуй уговорить ее отвязаться от меня.

— А почему я?

— Потому что с такими делами ты справляешься лучше, чем я.

Бобби угрюмо кивнул, как бы соглашаясь, что это действительно так, но гордиться тут нечем.

— Постарайся сделать это поделикатнее, — попросил Джек, подавая знак врачу, что тот может подойти; он уже готов был взяться за решение новой проблемы. Джек пожал врачу руку, лицо суровое, взгляд озабоченный — настоящий президент — Но не отступай, Бобби, — добавил он.

Часть четвертая «Легенда»

40

За ужином она сидела между Питером Лофордом и Бобби Кеннеди. Настроение у нее было превосходное.

Конечно, она была знакома с Бобби, но вот сказать, что хорошо знает его, не могла. Он всегда казался ей не очень приветливым, порой даже недружелюбным, поэтому она очень удивилась, когда Питер сообщил, что Бобби хочет встретиться с ней. Питер также сказал ей, что устраивает в честь Бобби торжественный ужин, чтобы отметить его приезд в Лос-Анджелес, и выразил надежду, что она тоже сможет прийти.

Вечера она, как правило, проводила дома в обществе миссис Мюррей и поэтому с радостью приняла приглашение. Она давно мечтала о возможности поговорить с Бобби по душам и, собираясь на ужин, тщательно продумала, какие вопросы задаст ему. Поскольку Бобби как-никак был из семьи Кеннеди, то она по этому случаю осветлила волосы и уложила их естественными завитками, а также пригласила из студии гримера, чтобы он сделал ей макияж. Она решила надеть серебристое платье из ламе с глубоким конусообразным вырезом до пупа, который полностью открывал ее плечи и спину и почти до сосков обнажал грудь. Немногие женщины рискнули бы надеть такое платье, да и она сомневалась, стоит ли его надевать, — нет, она не боялась, что будет чувствовать себя неловко; просто оголенные формы могли смутить Бобби.

Она приложила максимум усилий, чтобы приехать на ужин вовремя — по ее понятиям. Это означало, что все остальные гости к ее приезду уже успели выпить по два бокала и стали поглядывать на часы, а Пэт раза два забегала на кухню, чтобы успокоить повара. Мэрилин переступила порог дома Лофорда как раз тогда, когда гости уже решили, что она не придет. Она знала, как произвести впечатление на собравшихся: внезапно возникнув на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся в большую гостиную, в сверкающем серебристом платье, она замерла на месте. Кто-то из гостей поднял голову и, увидев ее, воскликнул:

— Мэрилин! — В гостиной воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на нее с благоговением, даже те, кто хорошо ее знал.

Она стояла в этой тишине, затем улыбнулась ослепительной улыбкой, и комната взорвалась аплодисментами, криками приветствия и свистом. Ради таких моментов она и жила, лучше нее никто не умел вызвать подобную реакцию. Никто не способен был произвести фурор среди людей, занятых в кинобизнесе, — никто, кроме нее, да разве еще Элизабет Тейлор, но даже красота Лиз не могла сравниться с ослепительным серебряно-платиновым блеском, который излучала самая знаменитая блондинка в мире, затмевая всех присутствующих.

Всех, но только не Роберта Кеннеди. Она отметила, что Бобби, несмотря на свою худобу, взъерошенные волосы, как у непокорного подростка, и неотглаженный летний костюм из синтетической ткани, приобретенный в “Сиэрз”, сразу обращал на себя внимание. Он, как и его брат, всегда отличался от окружающих, но его неординарность была выражена еще ярче. Бобби словно был окутан каким-то загадочным ореолом, которым бывают отмечены только необычные, выдающиеся личности, и поэтому заметно выделялся в толпе гостей, как будто излучал такой же ослепительный свет, как и она, — ярко-голубые глаза, крепкое мускулистое тело, распространявшее вокруг себя почти осязаемые волны энергии.

Она медленно спустилась по ступенькам. Лофорд осторожно чмокнул ее в щеку — будучи актером, хотя и не бог весть каким, он умел целовать актрис, не размазывая косметику.

— Мэрилин, дорогая ! — воскликнул Питер. Он уже был немного пьян. — Не зря мы тебя ждали!

— Ждали? — спросила она. — А я думала, что приеду слишком рано?

Лофорд рассмеялся над ее остротой.

— Ты, кажется, уже знакома с господином министром юстиции, — сказал он, стараясь выглядеть радушным хозяином, хотя уже слегка пошатывался.

— О да, конечно, — прошептала Мэрилин. — Добро пожаловать в Лос-Анджелес, господин министр. — Она не была уверена, что именно так приветствуют министров, но такое приветствие звучало вполне почтительно.

Бобби пожал ей руку, покраснев от смущения.

— Пожалуйста, зовите меня Бобби.

Она задержала его руку в своей ладони.

— Ну, значит, Бобби, — сказала она и, по-прежнему не вынимая руки, прошла с ним к столу.

За ужином она полностью владела его вниманием. Поначалу ей пришлось приложить немало усилий, чтобы побороть его упрямство; Бобби никак не хотел поддаваться ее чарам. Но к тому времени, когда со стола убрали тарелки из-под супа, он держался с ней уже более дружелюбно.

— Почему Джек не помогает борцам против расовой сегрегации? — с вызовом спросила она.

— Он делает все, что в его силах.

— Я считаю, это возмутительно, что изуверы из ку-клукс-клана и им подобные безнаказанно забрасывают камнями и убивают людей.

— У нас свободная страна.

— Но только, очевидно, не для негров.

В глазах Бобби блеснул гневный огонек, затем он кивнул.

— Я полностью с вами согласен, — сказал он. — Все это отвратительно. Но Джек победил на выборах с очень незначительным преимуществом. Без поддержки Юга он не сможет победить в шестьдесят четвертом году, поэтому ему приходится действовать осторожно. Он подписал распоряжение о десегрегации государственного жилого фонда, и это вызвало бурю протестов в южных штатах.

— Он обещал сделать это еще во время предвыборной кампании 1960 года, — заявила она.

От удивления Бобби широко раскрыл глаза.

— Надо же, и вы это помните?

— Волосы у меня белокурые, но я не белокурая глупышка. — Сегодня она была уверена в себе как никогда. Перед тем как отправиться к Лофордам, она выпила много таблеток — и транквилизаторов, и возбуждающих средств — и теперь была просто не способна испытывать свои обычные страхи, а в поведении и облике Бобби было нечто такое — прямота, быстрая усмешка, какая-то печаль, спрятанная в глубине его ясных глаз, — что позволяло ей без особых усилий и независимо от своей воли блистать умом и очарованием.

— Ему пришлось выждать какое-то время.

— Целый год? А вам известно, что африканские дипломаты не имеют возможности зайти в кафе и даже воспользоваться туалетом, когда проезжают через Мэриленд по дороге в Нью-Йорк или из Нью-Йорка?

Он опять удивился.

— Мы занимаемся этой проблемой.

— Я слышала, Джек, то есть господин президент, говорил Энджи Бидл Дьюку, что им надо посоветовать добираться самолетом.

— Это неправда. Ну, хорошо, может, он это и говорил, — поправился Бобби, глядя ей прямо в глаза, — но это была шутка.

— Но ведь в этом нет ничего смешного . Разве его не беспокоят такие вещи?

— Конечно, беспокоят, и вы это знаете, но он умный политик и не пытается добиться невозможного… Чтобы что-то изменить, нужно время. Например, мы целых девять месяцев добивались, чтобы Кастро освободил пленных, захваченных в ходе операции в Заливе свиней, а этот вопрос очень беспокоил президента.

— Какой смысл добиваться освобождения пленных, захваченных на Кубе, когда негры в своей собственной стране не могут даже зайти в уборную?

— Со временем мы решим и эту проблему.

— Значит, вы, как политик, тоже не стремитесь добиться невозможного, Бобби?

Он ответил не сразу. Лицо его стало тревожным, словно своим вопросом она задела что-то сокровенное в его душе.

— Не знаю, — вымолвил он наконец. — В какой-то степени, да, вы правы. Все дело в том, что я не хочу быть таким политиком. У Джека это получается само собой, а мне приходится переступать через себя. — Он помолчал. — Но хватит о жестокости.

Мэрилин дотронулась до его руки под столом.

— Вы никогда не казались мне жестоким, — сказала она.

— Вы могли ошибаться на этот счет, — резко ответил Бобби; на лице его отразилась безграничная печаль. К концу ужина ей уже казалось, что она хорошо изучила Бобби, и он ей понравился гораздо больше, чем она ожидала, хотя в его манере держаться и выражении лица проскальзывало нечто такое, чего она никак не могла понять. У нее возникло ощущение, что он боится ее.

Подали кофе, гости стали понемногу напиваться. Бобби повел ее в затемненный угол гостиной.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал он. — Наедине.

Сама не зная почему, Мэрилин вдруг поежилась.

— Здесь достаточно уединенное место, — заметила она.

Бобби покачал головой.

— Давайте выйдем на свежий воздух.

Они прошли на террасу.

— Не хотите прогуляться по пляжу? — предложил он.

Мэрилин собралась было возразить, что на ней вечерний туалет из тонкой серебристой парчи и открытые туфли на каблуках-шпильках, но, заглянув ему в лицо, передумала. Она молча сняла туфли и, оставив их на террасе, отошла в темноту, откуда ее не было видно. Наклонившись, она отстегнула от пояса чулки, сняла их и сунула в свою сумочку.

— Я готова, — сказала она, и вдвоем они ступили на песок и зашагали вдоль берега. Маленькие волны, ярко переливаясь в лунном свете, завитками накатывались на песчаный берег. Ступать босыми ногами по песку было приятно, хотя узкое платье сковывало ее движения.

— Вам не холодно? — спросил Бобби. Он на мгновение коснулся ее руки, как бы нечаянно, но она была уверена, что он это сделал умышленно. В лунном свете лицо Бобби казалось серьезным, даже мрачным. Он сделал глубокий вдох, как человек, которому предстоит нырнуть в ледяную воду.

— Знаете, а ведь меня прислали сюда, чтобы поговорить с вами, — осторожно начал Бобби, словно врач, который вынужден сообщить плохие новости.

— О чем же?

— О Джеке.

— И в чем же дело?

— Он… э… не может больше встречаться с вами, Мэрилин.

Она не остановилась, хотя от такого сообщения лишилась дара речи. Теперь она поняла, зачем он приехал. В глубине души она давно знала, что это неминуемо, и смиренно ждала, когда топор вонзится в шею, не смея взглянуть на орудие казни. Что ж, топор почти у цели — достаточно одного взгляда на Бобби Кеннеди, чтобы исчезли все сомнения.

— Значит, все конечно? — вымолвила она, стараясь говорить спокойно.

— Да, все кончено.

— Но почему?

— Он — президент, Мэрилин. У него есть враги. Вспомните сцену в вестибюле отеля “Карлайл”. Письмо к матери. Ваше заявление журналистам в связи с болезнью отца. И еще вы всем говорите, что он собирается развестись с Джеки и жениться на вас… Все это очень опасно. Я знаю, вы любите Джека, но если вы любите его по-настоящему , то должны отказаться от него.

— А если я не сделаю этого?

— Сделаете. — Голос Бобби прозвучал жестко и грубо, и Мэрилин поняла, что этот приговор обжалованию не подлежит.

— Почему он сам не сказал мне об этом? Уж это я, во всяком случае, заслужила. — Она чувствовала, как ее охватывает гнев, разгораясь, словно костер, и поняла, почему Бобби не хотел разговаривать с ней в доме Лофорда.

Бобби Кеннеди смотрел на море.

— Джек хотел сообщить вам сам. Но я отговорил его.

— Почему?

— Он — президент, Мэрилин. А я должен, если это необходимо, спасать его даже от самого себя.

— А что будет, если я позвоню ему?

— Не знаю. Но точно могу сказать одно: по прямому номеру вы дозвониться не сможете. По моему указанию этот номер сегодня отключили.

— Не может быть, чтобы Джек позволил вам сделать это!

— Он еще не знает об этом. — Бобби смотрел на нее, качая головой. — Мэрилин, Мэрилин, — мягко проговорил он. — За последние три недели вы звонили ему тридцать шесть раз. Вы должны были понимать, что так продолжаться не может.

— Мерзавец , высокомерный мерзавец! — закричала она. — Да что вы понимаете? Он же любит меня.

— Да, — спокойно произнес Бобби, слегка наклонив голову. — Наверное, любит. — Он пожал плечами. — Но это ничего не меняет.

— Меняет, меняет! — взвизгнула она и бросилась на Вобби с кулаками, испачкав мокрым песком подол своего платья. Он без труда увернулся от ее кулаков, но она развернулась и опять кинулась на него — зубы оскалены, глаза сверкают. На этот раз они столкнулись. Бобби обхватил ее обеими руками и сжал изо всех сил, при этом он откинул назад голову, так что ее удары не достигали цели. Она резко подалась вперед и укусила его за ухо, и тут же с ликованием услышала, как он вскрикнул от боли и неожиданности. Она отчаянно пыталась вырваться, но он не выпускал ее, пока она, обессилев от собственной ярости, не затихла в его руках.

— Вы зашли слишком далеко, разве сами не понимаете? — произнес Бобби, все так же мягко. На мочке уха у него выступила кровь и тонкой струйкой, которая казалась черной в лунном свете, сбежала по шее, испачкав воротник рубашки.

— Вы хотите сказать, я нарушила правила?

— Да, вы нарушили правила.

— Он очень сердится? — спросила Мэрилин.

Бобби покачал головой, и на лоб ему упали пряди волос, как у мальчишки.

— Нет, он не сердится, — ответил он. — Он не винит вас. Вы не виноваты. И он не виноват. — Бобби стоял, носками туфель выдалбливая в песке ямку. — Но о вашей связи знают люди, которые могут использовать эту информацию против Джека. Я не могу допустить этого.

— Что это за люди?

— Посторонние люди. Чем меньше вы будете знать, тем лучше.

Мэрилин поежилась. Бобби снял с себя пиджак и накинул ей на плечи.

— Это было самое лучшее в моей жизни, — призналась она. — То, что придавало ей смысл. Любовь к Джеку.

— Для него это тоже много значило.

— Дело не только в сексе. Мы… как бы это сказать… очень подходим друг другу. Я помогала ему избавляться от болей в спине. А он поднимал мне настроение, и я засыпала без снотворного. Наши тела созданы друг для друга, понимаете? Как правильно подобранные кусочки в составной картинке?

— Да? — Казалось, он пытается зрительно представить себе этот образ.

— Для него я готова была сделать все что угодно. Все, что бы он ни попросил. Я никогда не испытывала подобных чувств в отношении других людей.

— Он это знает. И сейчас он просит вас только об одном. Забыть его.

Мэрилин дрожала всем телом, хотя холода не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Бобби обнял ее одной рукой за плечи.

— Вы в состоянии это пережить? — спросил он.

— Не знаю. Топиться я, конечно, не собираюсь, если вас это интересует.

— Нет, я говорю о другом.

Мэрилин вошла в воду, навстречу накатывающимся на берег волнам, которые разбивались у ее нот; подол ее серебристого платья сразу стал насквозь мокрым. Несколько минут они вдвоем шли по воде вдоль берега. Брызги разбивающихся об их ноги волн ярко поблескивали в лунном свете. Капли соленой воды попали ей на руки и сверкали на едва заметных золотистых волосках.

— Ведь это была не иллюзия, правда? — спросила она. — Мне это важно знать. Джек в самом деле любил меня?

— Любил. И любит. Если бы он не был президентом, все могло бы сложиться иначе, но он президент.

Мэрилин всегда содрогалась от ужаса при мысли о том, что когда-нибудь ей все-таки придется пережить это мгновение, но теперь, услышав приговор, она, к своему удивлению, осознала, что не собирается впадать в истерику. Она была спокойна, не потеряла самообладания — доктор Крис и доктор Гринсон могут гордиться своей пациенткой! Просто она давно уже ждала этого момента. И тем не менее все ее существо до самой последней клеточки было охвачено глубокой, почти безграничной печалью. Она ощущала ее настолько сильно, что не знала, сможет ли жить дальше, да и стоит ли так жить.

Не сговариваясь, они одновременно повернули назад и побрели по направлению к дому Лофорда.

— Нужно создать впечатление, будто между вами вообще ничего не было, — произнес Бобби.

— Я не собираюсь писать мемуары.

— Я не об этом. Если у вас есть какие-либо письма или подарки, — что-нибудь в этом роде… Сдайте их на хранение в банк, если не хотите выбрасывать.

— Да у меня почти ничего нет. Джек никогда не писал писем.

Бобби кивнул.

Они были уже почти у дома Лофорда. Интересно, что о них думают гости и хозяин дома, промелькнуло у нее в голове, но вообще-то ей было все равно.

— Я любила мечтать о том, что когда-нибудь мы с Джеком будем вместе, и это помогало мне жить.

— Да, сейчас вам тяжело. Я понимаю.

— Вряд ли вы можете это понять. — Они дошли почти до двери, и лившийся из окон яркий свет ослепил их после прогулки в темноте. Мэрилин заплакала. Это были не истеричные рыдания — слезы медленно и тихо катились по ее щекам. — Я не могу идти в дом, — сказала она. — Нельзя появляться в таком платье. Не говоря уже о лице и прическе.

— Вы на машине?

Конечно, она приехала на своей машине, но она покачала головой и, взяв руку Бобби, сильно стиснула в своей ладони.

— Отвезите меня домой, — попросила Мэрилин. — Пожалуйста. Я сейчас не хочу оставаться одна. Когда я доберусь до дому, все будет в порядке.

Она заметила в его лице нерешительность, — а может, это было что-то другое. Она точно не знала.

— Ну, — заговорил он. — Даже не знаю…

— Я ведь хорошо себя вела, правда? — отчаянно взмолилась она. — Не кричала, не визжала, не устраивала сцен?

Бобби кивнул, глядя на нее ястребиным взором из темных глазниц, — он стоял спиной к свету. “У него лицо интереснее, чем у Джека, — подумала она, — более скрытное, жесткое и в то же время какое-то беззащитное, все черты более резкие”.

— Что ж, поехали. Не забудьте свои вещи, — ответил он.

Мэрилин взяла сумочку, туфли и, как была босиком, последовала за Бобби. Они обогнули дом и вышли к аллее, где стояла черная машина. В ней сидел какой-то человек — должно быть, агент службы безопасности. Она ждала в тени в накинутом на плечи пиджаке Бобби, а он о чем-то шептался с водителем. Тот вылез из машины и отдал Бобби ключи. Брюки Бобби ниже колен были насквозь мокрые, в туфлях хлюпала вода, и, когда он шел, на асфальте оставались маленькие лужицы. Бобби дождался, пока агент скрылся за углом дома, затем махнул ей рукой.

— Вам придется показывать мне дорогу, — сказал он, открывая перед Мэрилин дверцу. Она скользнула на переднее сиденье, он сел за руль.

В машине она почувствовала, что замерзла, и начала дрожать — но не только от холода; казалось, она только сейчас поняла, что произошло. Она никак не могла сдержать сотрясавшую все ее тело дрожь. Зубы громко стучали, словно ее только что вытащили из ледяной воды.

— Боже мой, — произнес Бобби. — Вы совсем окоченели.

Он завел мотор и включил обогреватель, но она продолжала дрожать. Он обнял ее и крепко сжал в своих объятиях. Мэрилин увидела в зеркале свое лицо — огромные глаза, рот приоткрыт, маленькие ровные зубки белеют в темноте. Лямочки от платья соскользнули с плеч, и, кроме бюстгальтера, под накинутым на плечи пиджаком Бобби на ней больше ничего не было.

— О Боже, — стонала она. — Обними, обними меня покрепче.

— Да, да, все будет хорошо, — хрипло пробормотал он, пытаясь успокоить ее. — Все будет хорошо…

“Хорошо, хорошо, хорошо…” Снова и снова доносились до нее слова Бобби, но теперь уже его голос звучал приглушенно, так как она крепко прижималась губами к его губам. Обхватив руками голову Бобби, она притянула его к себе, прильнув к нему всем телом.

— Обними меня, обними , — шептала она не переставая.

Мэрилин не знала, сколько времени они сидели так, обнявшись. Она еще дрожала, но теперь уже не от холода; по телу струился пот.

— Не отпускай меня, — просила она. — Обними, вот так.

В машине было темно — свет падал лишь от уличного фонаря, стоявшего на расстоянии в сотню футов. Она ощущала близость его тела. Бобби был такой же, как Джек, и все-таки совсем другой — более поджарый и мускулистый. На переднем сиденье места было не много, но ей все же удалось вытянуться во всю длину, а он устроился между ее ног. Платье задралось до пояса — теперь ее вечерний туалет был окончательно испорчен. Одной ногой она упиралась в щиток управления, другая нога была прижата к спинке сиденья, голова неудобно покоилась на каком-то толстом блокноте в виниловой обложке. Острый угол блокнота врезался ей в шею, но она не обращала на это внимания, потому что рядом было лицо Бобби, его дыхание смешивалось с ее собственным, и она чувствовала тяжесть его тела. Она слизывала языком морскую соль с его губ и щек, вдыхая терпкий запах его лосьона (не такого, как у Джека).

Бобби дышал тяжело и глубоко, как спортсмен, который только что выиграл забег. Волосы у него были такие же жесткие, как у Джека, только длиннее. Затем, испустив тихий глубокий вздох покорности и смирения, она отняла руки от его головы и, опустив их в темноте, расстегнула молнию на его брюках. Она лежала с закрытыми глазами и пыталась представить в своем воображении Джека…

Только когда все было кончено и они, изможденные и потные от напряжения любовных утех и от тепла включенного обогревателя, в тесном сплетении лежали в объятиях друг друга, не в состоянии пошевелиться, потому что ноги Бобби застряли под рулем машины, — только тогда она осознала, что все произошло не так, как она предполагала.

Она все время пыталась представить, что лежит в объятиях Джека, но его образ растворялся в страстных ласках Бобби, и в остром наслаждении экстаза ее губы произносили имя Бобби, а не Джека. Мэрилин вдруг стало ясно, что не важно, как такое могло случиться и почему , не важно, хорошо это или плохо, — чему суждено быть, того не миновать…

Как это ни странно, на душе у нее было легко.

Он проснулся рано утром и с удивлением оглядел маленькую, почти без мебели спальню.

— Который час , любимый? — спросила она.

— Полседьмого.

— Так рано?

— Да нет, пожалуй, поздно. Агенты службы безопасности, должно быть, с ума сходят, не зная, где меня искать.

— Ну и черт с ними, если они такие же, как тот, которого я отхлестала по щекам.

— Когда приходит твоя экономка?

— У нас еще есть время. Иди сюда, поцелуй меня, а потом я сварю тебе кофе. Ты не поверишь, но я готовлю довольно приличный кофе.

Она взяла его за руку и улыбнулась. Она увидела в зеркале свое лицо с самодовольной кошачьей улыбкой — так улыбается женщина, которой удалось обольстить чужого мужа. “Теперь Бобби придется выкручиваться, — думала она про себя, — и не только перед агентами службы безопасности”. Гости Лофорда наверняка догадались, в чем дело, и, разумеется, Этель захочет услышать объяснения мужа (рассказывали, что Бобби считает дли себя священным долгом каждый вечер звонить жене во время своих поездок), да и Джек, наверное, захочет знать, что произошло… Да что тут говорить, ей и самой придется давать объяснения, по крайней мере доктору Гринсону, — вряд ли он сочтет ее поведение разумным. “Ну и пусть, — думала она, — черт с ними со всеми. Я снова радуюсь жизни”.

— Кофе? Охотно верю, — сказал он. — У тебя все получается хорошо, не только кофе.

Бобби снова вытянулся на кровати. Строением тела он напоминал юного спортсмена — гибкая, стройная фигура, ни одной лишней складочки. Глядя на его тело, она почему-то почувствовала себя старой, словно только что соблазнила шестнадцатилетнего футболиста, который доставил ей покупки из магазина. Такое сравнение рассмешило ее.

— Почему ты смеешься?

— Сама не знаю. Вчера мне казалось, что жизнь моя кончена, а сейчас мне хочется жить вечно. Забавно, правда?

— Пожалуй. Но мне совсем не смешно, когда я думаю о том, что скажу Джеку.

— Потому что ты переспал с его возлюбленной?

— Нет. Потому что я потерял голову. — Он вздохнул.

Мэрилин легла рядом с Бобби, притянула его к себе и крепко прижалась губами к его губам, так что он не в состоянии был произнести ни слова. В саду заработали фонтанчики. Их тела вновь сплелись на мятых простынях. Несколько подушек упали на пол, другие лежали у них в ногах; на лохматом коврике валялось ее испорченное платье, и на нем безмятежно спал бедняжка Мэф…

Когда все было кончено, Бобби скатился на живот и заглянул в глаза Мэрилин. Если он и испытывал чувство вины, он этого не показывал. Должно быть, он контролирует свои эмоции, решила она, и слава Богу — она не вынесла бы сейчас его показного раскаяния. Но, разумеется, иначе и быть не может — ведь он из рода Кеннеди. Он не станет растрачивать себя на пустые раскаяния и сожаления.

Бобби обнял Мэрилин и, прижимаясь губами к ее уху, едва слышно спросил:

— Скажи, со мной тебе так же хорошо, как с братом?

Мне было поручено позаботиться о том, чтобы неуместное заявление Мэрилин по поводу ее обеспокоенности здоровьем Джо Кеннеди не попало в газеты, а также обеспечить, чтобы газетчики не очень распространялись о тяжелом состоянии отца президента. Мы выпускали один за одним бюллетени о том, что посол выздоравливает, а бедный старик в это самое время лежал в больнице парализованный, не в состоянии даже закрыть рот, и у него постоянно текла слюна. Скрюченные пальцы Джо были похожи на птичьи когти, и единственное, что ему удавалось произнести — это “нет, нет, нет, нет, нет, нет…” Он с ужасом, не переставая, бормотал это слово, словно пытался отогнать от себя то, что произошло, не желая признаться даже самому себе, что он парализован.

Пожалуй, только одному Джеку удавалось общаться с Джо. Он часами просиживал у постели отца, разговаривая с ним, словно тот мог отвечать ему. Джек, казалось, понял, что теперь они с отцом поменялись ролями.

А я просто не мог без слез смотреть на Джо. Конечно, с Джо не так-то легко было ладить, но нас с ним связывала давняя дружба. Кроме того, как и его сыновья, я привык думать, что Джо неуязвим, и теперь вместе с ними я лицом к лицу столкнулся с бренностью бытия, воочию убедился, как судьба смеется над людьми: она дала Джозефу П. Кеннеди все, что он желал, а затем низвела его до положения немощного калеки — единственное, чего он больше всего боялся на этом свете.

Тогда у меня не было времени размышлять над всеми этими вещами: прежде всего я должен был обеспечить, чтобы имя Мэрилин не упоминалось в прессе в связи с болезнью Джо. К тому же мне пришлось разбираться в собственных чувствах, когда я узнал о том, что Джек по настоянию Бобби порвал с Мэрилин.

Я сразу же позвонил ей, и, к моему удивлению, она была в прекрасном настроении. Я уже мысленно готовился к тому, что мне придется ехать в Лос-Анджелес и утешать ее, и был несколько разочарован, когда понял, что она не нуждается в утешении.

Все равно я решил слетать в Калифорнию: у меня там были кое-какие дела. Но позвонил Джек и попросил меня утром быть в Вашингтоне.

Вернувшись от отца, Джек обнаружил, что за время его отсутствия весь мир сошел с ума, — во всяком случае, ему так показалось. Ходили слухи, что в Сайгоне вот-вот падет правительство Нго Динь Дьема — там буддистские монахи подвергали себя самосожжению, и как раз ко времени вечерних выпусков новостей на американском телевидении. В южных штатах борьба за права негров вызвала враждебную реакцию расистов — там постоянно стреляли, взрывались бомбы, творились бесчинства, раздавались угрозы, что на выборах 1964 года Юг не станет поддерживать демократическую партию. В Европе существовала реальная опасность, что Советы попытаются захватить Берлин и развязать третью мировую войну. Мы с Джеком встретились за завтраком. Вид у него был мрачный и усталый.

— Меня начинает мутить, когда я читаю газеты, — сказал он.

— Ну и не читай. Айк никогда не читал газет. Только комиксы.

— Надо попробовать.

— Есть и хорошие новости. Заявление Мэрилин не будет опубликовано.

— Да, это новость хорошая.

— Мне пришлось кое-что пообещать.

— Это касается тебя или меня?

— Тебя. Тебе придется дать пару эксклюзивных интервью, сфотографироваться для нескольких журналов и пригласить на обед издателей одной-двух газет…

Джек кивнул. Уж он-то хорошо представлял, как улаживаются дела с прессой.

— Раз уж мы заговорили о Мэрилин, — сказал он, — как выяснилось, она совсем не расстроилась. — В голосе Джека не слышалось особой радости.

— Значит, и ты заметил. У меня тоже сложилось такое впечатление. Когда я разговаривал с ней по телефону, она была в прекрасном настроении.

Президент делал отчаянные попытки совладать с собственными чувствами.

— Я тут, понимаешь ли, беспокоюсь, как она перенесет все это, — заговорил он снова, — с ужасом представляю, что она вдруг попытается покончить с собой или еще что-нибудь в этом роде. А вместо этого знаешь, что произошло?

Я покачал головой.

— Она завела роман с Бобби.

Я в изумлении уставился на него, не веря своим ушам.

Джек пожал плечами.

— Просто потрясающе, да? Ну разве можно понять женщин? Ответь мне. Я думал, она, по крайней мере, закатит мне сцену, а может, устроит еще что похлеще. Ничего подобного… Они пошли прогуляться под луной. А потом — только не падай со стула — они стали сношаться прямо в машине службы безопасности, которая стояла в аллее у дома Питера. Такое могут учудить только подростки.

— Не может быть!

— И тем не менее это правда. Бобби мне все рассказал. Он решил, что не вправе скрывать это от меня. Агенты секретной службы также доложили мне об этом. Они были так смущены, что скорее согласились бы провалиться сквозь землю.

— Она с ума сошла, не иначе!

На мгновение мне показалось, что Джек готов согласиться со мной. Впервые в жизни он был глубоко потрясен, даже, наверное, испытывал душевную боль, но, разумеется, самолюбие не позволило ему открыто выразить свои чувства. Джек не мог долго сердиться на Бобби, а тем более злиться на Мэрилин — ведь он сам отрекся от нее. Оставалось предположить, что он злится на самого себя. Однако ему, без сомнения, нужно было выговориться перед кем-нибудь, и выбор пал на меня. Я был раздосадован и в то же время польщен.

— Сошла с ума? — задумчиво повторил он. — Не знаю, Дэйвид. Мне кажется, это я сошел с ума, а не Мэрилин. Хочешь знать правду? Я уже скучаю по ней.

Интересно, случалось ли раньше Джеку испытывать подобные чувства? Если не брать в расчет Джеки, его отношения с женщинами всегда развивались гладко, без проблем, и уж, конечно, ему никогда не приходилось страдать из-за них. А сейчас он страдал, впервые в жизни. И ему это явно не нравилось.

— И все-таки ты принял верное решение, — сказал я, надеясь, что мои слова подбодрят его. Не знаю, почему мне хотелось облегчить его боль, ведь я все еще сердился на Джека за отказ направить меня послом в Великобританию.

— Да, наверное, — согласился он, не очень уверенно, — Хотя я чувствую себя ужасно, поверь мне.

— Могу себе представить.

— Но меня удивляет то, — продолжал Джек, — как у Бобби хватило смелости изменить Этель… Ты плохо выглядишь, Дэйвид. Ты случайно не заболел?

Я действительно чувствовал себя не очень хорошо. Мне никогда и в голову не приходило отбить Мэрилин у Джека, но, поскольку он сам решил расстаться с ней, у меня появилась смутная надежда осуществить свою давнюю мечту… Но теперь было ясно, что этому не суждено свершиться, как и моей мечте стать послом. Впервые в жизни я подумал о прошлом с чувством глубокого сожаления. Мне казалось, что я попусту растратил свою жизнь, — долгие годы дружбы с семьей Кеннеди не дали мне ничего. Джек не нуждался больше в моей опеке. Я должен был заботиться о Мэрилин.

— Все нормально, — успокоил я Джека.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты расстроен, ведь так?

— Меня это не касается.

— Ну да, рассказывай. Ты влюбился в Мэрилин с первого взгляда. А это было шесть лет — да нет, уже семь лет назад!

— Возможно, вы правы, господин президент…

— Какого черта ты называешь меня “господин президент”, мы с тобой не на официальном приеме. На кого ты злишься — на меня или на Бобби?

— На тебя.

— За то, что я бросил ее? Если хочешь знать, для меня это было очень мучительное решение. Мне следовало давно положить конец этой связи, и ты это понимаешь. Но я все откладывал, откладывал…

Джек говорил правду, этого нельзя было отрицать. Я не стал возражать ему.

Президент смотрел в окно, словно ему хотелось сбежать из Белого дома.

— Поначалу мне очень нравилось быть президентом, — сказал он. — Этот пост достался мне ценой огромных усилий, и мне казалось, что я имею право наслаждаться результатами своей победы. Но теперь я уже освоился и ясно понимаю, что победить на выборах — это далеко не все. Главное, что ты оставишь после себя.

— Ты жаждешь величия и славы, — заметил я. — Хочешь запечатлеть свое имя в истории. — Я улыбнулся. — Почти у всех, кто жил и работал в этом доме, возникало такое желание. Рано или поздно.

— Да, обстановка располагает, — согласился Джек.

— Наверное, так и должно быть. Не зря же этот старый дом стоит уже столько лет. Ты рассуждаешь мудро. А отцу ты говорил об этом?

— Да, говорил. Слава Богу, успел до того, как с ним случился удар. Он сказал, что давно ждал от меня этих слов.

— Да, конечно. — Я отпил кофе. — Правда, я не думал, что целомудрие — непременное условие достижения славы великого президента.

— Целомудрие? Что ты имеешь в виду?

— Вообще-то я не совсем точно выразился. Может, вернее будет сказать — единобрачие? Верность жене? Ты и в самом деле решил начать новую жизнь?

Джек засмеялся.

— Нет. Пока нет. Но я буду осторожен. Я считаю, что любовницы президента не должны устраивать пресс-конференции по вопросам своих отношений с ним. Разве я не прав?

— Я согласен. Мэрилин совершила глупость, но она, наверное, была очень расстроена. Она испытывает искреннюю привязанность к твоему отцу…

— Да, я все понимаю, но не могу так рисковать. — Он вздохнул. — А знаешь, Джеки тоже осваивается со своей новой ролью. Она терпеть не может, когда ее называют “первой леди” — она говорит, что это звучит вроде как “верховая лошадь”, — но вообще-то из нее получилась великолепная первая леди. Мне кажется, мы даже стали лучше ладить друг с другом… Наверное, я уже не могу позволить себе такую роскошь, как Мэрилин. Да, пожалуй, что так.

— А как же Бобби?

— Он взрослый человек. Сам сообразит, что ему делать. Только вот немного странно: он постоянно твердит мне об осторожности, а сам сношается с Мэрилин прямо в машине возле дома Лофорда, где собралось чуть ли не пол-Голливуда, и все над ними хихикают. Что ж, во всяком случае, теперь мы знаем, что он тоже живой человек.

— Разве позволительно министру юстиции проявлять человеческие слабости?

— Нет, но брату это не повредит.

Мы вышли из Овального кабинета и попрощались, обменявшись рукопожатием.

— Когда придет время писать историю администрации Кеннеди, я хочу, чтобы в ней упоминались великие события и великие решения, — сказал Джек, — а не постельные разговоры и сплетни.

— Что ж, — ответил я, — у тебя впереди еще целых семь лет. Времени предостаточно.

— Это уж точно, — заключил он, смеясь. — Времени у меня много.

41

Случилось так, что один из директоров кинокомпании “XX век — Фокс”, мой давний приятель и клиент, попросил меня заглянуть к ним и оценить ситуацию на студии, когда я буду в Калифорнии.

— Тут самый настоящий хаос, — сказал он. — Студией управляют дилетанты. Мне кажется, я даже готов согласиться, чтобы вернулся Занук, а ты ведь знаешь мое мнение о нем. Они разбазаривают деньги, ссылаясь то на болезнь Лиа Тейлор, то на опоздания Мэрилин Монро…

Достаточно было пять минут посидеть в столовой киностудии (в меню до сих пор значилось блюдо под названием “Салат из даров моря a la Даррил Ф. Занук), и у меня не осталось никаких сомнений, что мой клиент нисколько не преувеличивал; пожалуй, наоборот, он обрисовал ситуацию в слишком радужных тонах. Никто не знал, что делать с фильмом “Клеопатра”: было потрачено огромное количество денег, и поэтому прекращать работу не имело смысла, но и продолжать снимать до бесконечности тоже было невозможно. Элизабет Тейлор, едва оправившись от болезни, тут же завела роман с Ричардом Вартоном; этот роман стал самой скандальной любовной историей века, а на студии никто и понятия не имел, как продвигается работа над фильмом.

Что касается фильма с участием Мэрилин “Что-то должно произойти”, уже начались основные съемки, хотя сценарий не нравился никому. Джордж Кьюкор призвал на помощь одного своего “приятеля”, и они вместе по ночам переписывали сценарий; Мэрилин, которая и без того никак не могла запомнить свои реплики, приезжая утром на съемочную площадку, вдруг узнавала, что слова роли, заученные ею с большим трудом, из сценария вычеркнуты. Поэтому очень скоро она пришла к выводу, что Кьюкор, о котором ходили легенды как о лучшем “женском режиссере”, для нее враг.

Мэрилин не любила открыто выступать против режиссеров, поэтому она прибегла к испытанным методам выражения недовольства — опаздывала или вообще не являлась на съемочную площадку, ссылаясь на недомогание. Иногда она опаздывала на несколько часов, иной раз не приходила вовсе, передавая через доктора Гринсона или миссис Мюррей справки о состоянии здоровья. А когда она все же являлась, то всегда казалась охваченной паникой, которую пыталась подавить в себе при помощи лекарств, и вследствие этого даже наипростейшие сцены приходилось снимать по нескольку часов. Известно, что сцены с животными снимать особенно трудно, но в одной такой сцене, где Мэрилин должна была погладить собаку, собака исполнила все, что от нее требовалось, в первом же дубле, а Мэрилин понадобилось двадцать три дубля, чтобы правильно произнести свою реплику.

Обедая в столовой, каких только ужасов я не наслушался о Мэрилин, — и это говорили работники киностудии, в которой она вот уже десять лет была самой знаменитой актрисой и важнейшим источником доходов! Мэрилин даже перестала быть похожей на Мэрилин, говорили мне, — она похудела на пятнадцать фунтов, и поэтому пришлось перешивать весь ее гардероб; теперь на фотографиях она больше походила на Одри Хепберн, чем на саму себя. Она наняла писателей, чтобы те переписывали сценарий после Кьюкора. Ей не нравились дети, которые играли в фильме детей ее героини, да и вообще ей с трудом удавалось представить себя, Мэрилин Монро, в роли матери, и так далее и тому подобное…

Я решил, что мне следует срочно встретиться с Мэрилин. Она была у себя дома и выглядела вполне здоровой, хотя вот уже несколько недель подряд всем жаловалась на плохое самочувствие.

Мэрилин с гордостью провела меня по своему новому дому В нем было тесно, комнатки темные и почему-то отделаны в мексиканском стиле (я не знал, что Мэрилин пыталась обустроить свое жилище по образу и подобию дома Гринсона). Все, что можно, было выложено мексиканской плиткой. На облицовке вокруг входной двери я увидел герб и девиз “Cursum Perficio” . Мои познания в латыни ограничивались уровнем средней школы, но я все же понял, что это означает: “Я приближаюсь к концу своего путешествия”. Эта надпись должна была бы насторожить меня.

Мэрилин открыла бутылку шампанского (я приехал к ней в полдень), и мы устроились в крошечной гостиной, хотя на улице стояла прекрасная погода.

— Дом у меня просто замечательный, правда? — спросила она.

Вообще-то у меня сложилось впечатление, что всю обстановку в доме приобрели в какой-нибудь мексиканской лавке подержанных вещей. На стенах висели примитивные картины, которые туристы обычно покупают на улицах Мехико, дешевые бра и зеркала в жестяных рамках; на полу лежали “индейские” попоны для лошадей; мебель из мореного дуба тоже, можно сказать, была выполнена в испанском стиле.

— Я специально ездила в Мехико, чтобы купить все это, — объяснила Мэрилин, а я про себя подумал, что почти всю обстановку и аксессуары к ней наверняка можно было бы приобрести в каком-нибудь дешевом мебельном магазине в Лос-Анджелесе. — Ну и повеселилась же я! — Она хихикнула. — Я познакомилась там с одним мексиканским сценаристом, и он показывал мне достопримечательности…

Мэрилин взяла две таблетки и запила их шампанским.

— Только он почему-то решил, что я стану его женой, но, разумеется, он заблуждается. — Она показала мне бутылочку с таблетками. — Одна от него польза — он присылает мне вот это, “Мандракс”. — Она опять хихикнула. — У них это называется “Рэнди-Мэнди”. Запиваешь чем-нибудь спиртным, и по телу сразу разливается тепло, напряжение спадает , и чувствуешь себя очень сексуальной. Такое состояние сохраняется часами. В Мексике эти таблетки продаются без рецептов.

Взглянув на Мэрилин более пристально, я заметил, что глаза у нее сияют неестественным ярким блеском, зрачки расширены. Ей с трудом удавалось сосредоточить взгляд, словно она страдала близорукостью.

— Надеюсь, ты не злоупотребляешь ими, — сказал я.

Мэрилин рассмеялась.

— А ты ну никак не меняешься, Дэйвид! Все такой же нудный, когда все вокруг веселятся.

Слова Мэрилин обидели меня, и, наверное, это отразилось на моем лице.

— Может, я и нудный, — возразил я, — но я искренне беспокоюсь о тебе.

Она вдруг разрыдалась.

— Да-да, я знаю, — проговорила она сквозь слезы. — Прости меня.

Я взял ее за руку. Она была холодна как лед, хотя день выдался теплый. Мэрилин вытащила салфетку из коробки на столе и промокнула глаза, затем бросила ее на грязный пол — ей пока так и не удалось приучить Мэфа не гадить в доме. Мне показалось, что Мэрилин очень уж болезненно отреагировала на мои слова, и я сказал ей об этом.

Она шмыгнула носом.

— Я знаю, ты беспокоишься обо мне, — ответила она. — Я не должна была так говорить.

Я махнул рукой.

— Ничего страшного. Ты-то как себя чувствуешь? Только честно .

Она пожала плечами.

— Да ничего. Тебе известно, что Джек бросил меня?

— Известно. Я виделся с ним пару дней назад. Мы как раз говорили об этом.

— Как у него настроение? Что он говорил?

— Настроение довольно мрачное, Мэрилин. Ему нелегко было принять такое решение. Впервые на моей памяти Джек говорил о самом себе столь… откровенно. И в то же время он держался, как истинный президент. Он уже почувствовал, как ему не хватает тебя.

— Я знаю, — с грустью произнесла Мэрилин. — Нам было так хорошо вместе. Джеку и мне, все эти годы. Мы очень подходим друг другу.

— Да. Я всегда так думал.

Вид у Мэрилин был унылый и несчастный.

— Ты слышал про нас с Бобби? — поинтересовалась она.

Я кивнул. Должно быть, она догадалась, какие чувства я испытываю.

— Бедный Дэйвид, — произнесла Мэрилин.

— Ну и как у тебя с ним дела? — спросил я, чтобы не обсуждать с ней мои чувства.

— А знаешь, хорошо. У нас с ним как бы любовный роман на расстоянии… У меня нет возможности выбраться на восток страны, так как я прикована здесь из-за этой паршивой картины, и, наверное, министру юстиции не очень-то легко изыскивать предлоги, чтобы ездить в Лос-Анджелес… Правда, прошло всего лишь две недели, но я не знаю, когда мы встретимся снова… — Она вздохнула. — Бобби во многих отношениях лучше Джека. Он более чуткий, что ли.

Выразительная кельтская внешность Бобби в сочетании с мрачной задумчивостью нравилась многим, и во время предвыборных кампаний он покорил немало женских сердец. Ничего удивительного, что и Мэрилин легко подпала под влияние его чар: он был отзывчив, любил детей, был хорошим отцом — пожалуй, более заботливого отца, проявлявшего к детям столько терпения, я и не встречал; его тревожило и волновало все то же, что и Мэрилин, — проблемы негров, детей-сирот, бедняков, бездомных собак. Казалось, Бобби и Мэрилин созданы друг для друга, только вот она была подвержена психическим расстройствам и все время жила на грани срыва, а он был женат и занимал пост министра юстиции Соединенных Штатов Америки. В знак любви, с гордостью сообщила мне Мэрилин, Бобби дал ей номер своего прямого телефона в министерство юстиции, который она прилепила на холодильник.

— Да, — согласился я. — Бобби — чуткий человек. Однако я не стал бы повторять ту же ошибку.

— О какой ошибке ты говоришь?

— Незачем рассказывать об этом кому попало. Мэрилин засмеялась, несколько неуверенно.

— Я знаю , — ответила она. — Я теперь ученая! Я ни с кем об этом не говорю. Только со своим психиатром.

Я не очень ей поверил. Опыт подсказывал мне: люди, которые открывают свои тайны психиатру, уже поделились ими и с друзьями. Однако мне вряд ли удалось бы что-либо изменить. Я мог только предупредить Мэрилин, чтобы она вела себя осторожно. “Ей на собственном опыте предстоит убедиться, — думал я, — что Бобби более беспощаден к человеческим слабостям, в том числе и к своим собственным, чем Джек”.

Зазвонил телефон. Мэрилин сняла трубку.

— Алло, — произнесла она, затем встряхнула трубку, словно надеялась таким образом устранить неисправность. Она положила трубку на рычаг, на лице промелькнуло раздражение. — С тех пор как я переехала в этот дом, с моим телефоном творится что-то неладное, — пожаловалась она. — Какие-то странные шумы на линии, или, бывает, раздается звонок, а в трубке тишина… Это ужасно раздражает . — Мэрилин вновь обратила ко мне свой взор. — Ну что ты такой кислый, — сказала она. — Я счастлива. Правда. Когда Бобби сообщил мне о решении Джека, я подумала: “Что ж, вот и все. Теперь мне остается только умереть, на этот раз я действительно сделаю это”. Но вышло все по-другому. Может, удача повернулась ко мне лицом, Дэйвид, — спросила она, — как ты думаешь?

— Надеюсь, что так, Мэрилин.

— Я тоже надеюсь, милый, — прошептала она. — Боже, как я надеюсь!

Но нет, удача не повернулась к ней лицом. Я узнал, что на следующий день Мэрилин явилась на съемочную площадку, как всегда, с большим опозданием и провалила съемку сцены: было сделано огромное количество дублей, но все безрезультатно. Даже технический персонал киностудии — осветители, рабочие ателье, реквизиторы, электротехники, то есть люди, которым платят за отработанные часы, а за сверхурочные — отдельно, так что им все равно, если та или иная сцена снимается слишком долго, — даже они застонали, а кое-кто тяжело вздохнул, когда Мэрилин в двадцатый, а может, уже и в тридцатый раз подряд не смогла правильно произнести наипростейшую реплику.

К концу дня позади камеры выстроились в ряд сотрудники администрации киностудии в строгих темных костюмах — при нормальных обстоятельствах они никогда не появлялись на съемочной площадке. Но сейчас они пришли и явно нервничали; по их лицам струился пот. И это еще больше сбивало ее с толку.

— Ну, не бойся, дорогая, — подбадривающе крикнул ей Кьюкор. Но то был не страх — ее охватила настоящая паника .

Появиться перед камерой для нее теперь было все равно, что пройтись без страховки по канату на большой высоте. Не помогало даже присутствие на съемочной площадке доктора Гринсона. Камера, прославившая Мэрилин на весь мир, теперь стала ее врагом.

— Может, камера для вас — это своего рода фаллический символ? — предположил доктор Гринсон, не очень уверенно.

— Меня не пугают мужские члены. Бог свидетель, я достаточно насмотрелась на них.

— Допустим. Но, может быть, как-то подсознательно…

Мэрилин слушала психиатра с закрытыми глазами, лежа на спине. Голос доктора Гринсона действовал на нее успокаивающе, как массаж, хотя она и не верила, что он способен сотворить какое-нибудь психиатрическое чудо.

Но кинокамера не являлась для нее символом фаллоса — в этом Мэрилин была абсолютно уверена. В кинокамере она видела воплощение могущества иного рода. Став взрослой, она всю свою жизнь боролась из последних сил, чтобы понравиться заправилам киностудии, — пела, танцевала, улыбалась, каждым жестом и взглядом как бы молчаливо взывая: “Любите меня, выберите меня, я красивее и лучше всех!” — и в то же время ненавидела их всех, боясь, что на нее не обратят внимания или выпихнут в ряды тех миловидных блондинок, которым не удалось стать актрисами и которые поэтому работали официантками в кафе и ресторанах Лос-Анджелеса. Она стала рабыней собственной славы, и в ее глазах кинокамера была символом и магическим тотемом власти рабовладельцев.

Все это она объяснила доктору Гринсону. Он выслушал ее с сочувствием, но сдержанно — в конце концов, он ведь представлял интересы Голливуда и поэтому не мог и не хотел признать, что болезнь Мэрилин связана с киностудией и вообще с работой в кино.

— Я всегда делала то, чего все от меня ждали, — продолжала Мэрилин. — Я позволяла помыкать собой, эксплуатировать себя, терпела грубое обращение, но говорила себе: “Ничего, вынесу и это, зато стану звездой ”. Я думала: “Когда достигну славы, я стану могущественной и тогда покажу им всем!” Но, как оказалось, никакой власти у меня нет. Моего могущества хватает только на то, чтобы досаждать им: опаздывать на съемки, болеть, отказываться выполнять то, чего они требуют от меня… Мое положение можно сравнить с положением жены. Единственная реальная власть, которой она обладает, — это сказать “нет” своему мужу, ведь так?

— Гм.

— Вот такие же у меня отношения с киностудией, понимаете? Она для меня вроде мужа. Я не могу противостоять целой киностудии — она больше меня и сильнее, — но в моей власти сказать “нет”. Я могу симулировать головные боли. Могу опаздывать. То есть я могу отказаться лечь с мужем в постель. Я понятно выражаюсь?

— Да, — ответил доктор Гринсон. — Однако это означает, что мое предположение верно. Камера для вас — это фаллос, фаллос студии, и поэтому она внушает вам страх.

— Я не боюсь ее. Я просто не хочу ей подчиняться.

— Это, моя дорогая, и есть страх. — Гринсон сложил ладони уголком. — Ну, а как вообще ваши дела?

— Я скучаю по Бобби, — ответила Мэрилин. — Наверное, потому мне и безразлично, как я играю в этом фильме. Я хочу быть рядом с ним.

— Но ведь это не так легко осуществить?

— Нью-Йорк гораздо ближе к Вашингтону, чем Лос-Анджелес. Знаете, мне кажется, между нами возникает все большее взаимопонимание. Мы с ним по-настоящему родственные души.

— Это хорошо. Родственная душа — это как раз то, что вам нужно.

— Я все время звоню ему — три-четыре раза в день. Мы постоянно разговариваем с ним по телефону вечерами, когда он допоздна задерживается в своем министерстве. Иногда говорим часами. Его интересует все, чем я занимаюсь, а он рассказывает мне обо всем, что с ним произошло за день, о своих делах, о семье…

— О семье? — с сомнением в голосе переспросил Гринсон.

— Да. Я посоветовала ему, какой подарок купить Этель на день рождения. А одна из его сестер даже написала мне письмо. — Как бы в доказательство сказанного, Мэрилин вытащила из сумочки два листка дорогой почтовой бумаги. — Она пишет, что вся их семья очень довольна тем, что мы с Бобби нашли друг друга.

Гринсон встревожился.

— На вашем месте я никому не показывал бы это письмо.

— Да я и не собираюсь. Просто я пытаюсь объяснить вам, что у нас сложились добрые отношения, позитивные, как раз такие, какие вы одобряете. Бобби скоро приедет сюда. Я просто сгораю от нетерпения .

Лицо Гринсона было озабоченным. Он словно пытался найти позитивное зерно в тайной любовной связи между одной из своих самых знаменитых пациенток и министром юстиции, человеком не менее известным, да к тому же женатым, но от комментариев воздержался. Его обязанности заключались в том, чтобы как можно скорее вернуть свою пациентку в рабочее состояние, а не лишать ее последних жизненных сил.

— Да. Ну, и у него, конечно, есть здесь дела, — продолжала Мэрилин. — Он сказал мне, что хочет припереть к стене Джимми Хоффу. Он просто свирепеет , когда говорит о Хоффе. А при упоминании Джанканы он вообще теряет контроль над собой. Кстати, я однажды встречалась с ним, я вам рассказывала? Не хотела бы я оказаться на его месте. Бобби ужасно зол на него… Как выясняется, Хоффа замешан в какой-то афере с землей. Это связано со строительством поселка для пенсионеров в Сан-Вэлли. Он заставил членов своего профсоюза вложить сбережения в землю, которая ничего не стоит. И теперь Бобби приезжает, чтобы встретиться с бывшим служащим профсоюза водителей, который согласился дать показания против Хоффы. Его зовут Костяшка Бойл, вот такое имечко! Если таким именем наградить персонаж фильма, все подумают, что это шутка… Во всяком случае, я увижусь е Бобби.

— Будьте осторожны, — предупредил доктор Гринсон.

— Я всегда осторожна, — ответила Мэрилин. — Поверьте, уж этому меня учить не надо!

Хоффа и Джанкана виделись не часто, предпочитая решать общие дела через посредников. За ними так тщательно следили правоохранительные органы, что любая встреча была связана с большими трудностями и опасностями.

Когда Хоффа потребовал личной встречи с Джанканой, тот поначалу отказался. Но, поскольку Хоффа никогда прежде не обращался к нему с подобной просьбой, Джанкана в конце концов согласился увидеться с ним, хотя и не преминул высказать свое недовольство: ему предстояло пуститься в долгое и утомительное путешествие, часто пересаживаться из одной машины в другую, постоянно менять маршрут, чтобы избежать слежки со стороны ФБР.

К тому времени, когда Джанкана наконец-то добрался до “виллы” Хоффы — небольшого деревянного домика в лесной чаще в Мичигане, — он весь заледенел от холода и был раздражен. Густой сосновый лес с мокрыми деревьями нагонял на него тоску. Домик ему тоже не понравился. В нем стояли каменный камин и дешевая грубо обтесанная и покрытая лаком мебель из сосновой древесины. К стене была прикреплена пирамида, в которой стояли “винчестер” калибра 30/30, винтовка с оптическим прицелом и ружье двенадцатого калибра помпового действия. Кроме этого, по стенам висели голова оленя, мальтийский крест и несколько цветных фотографий рыб, выпрыгивающих из воды. Других украшений в комнате не было. Слава Богу, хоть камин пылал. Джанкана взял предложенную ему чашку кофе с бренди и несколько минут смаковал горячий напиток, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Одежда Хоффы как нельзя лучше соответствовала окружающей обстановке: шерстяная рубашка в красно-черную клетку, как у лесоруба, старые плисовые штаны, заправленные в высокие ботинки. Джанкана, напротив, был в костюме из серебристо-серой ангорской шерсти и в сшитой на заказ рубашке с галстуком.

— Видишь ту штуковину? — спросил Хоффа. — Эта дура — самое меткое из всех моих ружей. Если Бобби, этот неугомонный недоносок, этот чертов аристократишка, не оставит меня в покое, я пристрелю его.

Джанкана пожал плечами. Ему не нравились люди, которые высказывали вслух угрозы, а разговоры о насилии вселяли в него тревогу. Разумеется, без насилия в их деле не обойтись, но об этом не кричат — просто шепотом отдается приказ, вот и все. Хоффу он считал опасным человеком, горлопаном. Уже не в первый раз Джанкана сожалел о том, что связался с профсоюзом водителей.

Они сели у камина друг против друга; их лица не выражали взаимной симпатии. Телохранители Джанканы и шофер Хоффы находились в машинах возле дома. Эти же двое, как и полагалось, проявляя взаимное уважение, беседовали наедине.

— Я неспроста заговорил о ружье, — продолжал Хоффа. — Пусть тебя не волнует, откуда я это знаю, но Бобби собирается взяться за тебя.

— Он уже взялся.

— Верно, однако та история с Кубой, то, что твоя девица ублажает Джека, — все это теперь не имеет никакого значения. Все договоренности побоку. Джек слушает только своего братишку-молокососа. Сделки больше не существует. Они жаждут твоей крови. И моей.

— Вряд ли они станут так рисковать. Зная, что я могу немало порассказать о них.

— На это не рассчитывай. Мне сообщили, что Джек плевал на все наши угрозы. Очевидно, он решил, что, если ты станешь болтать о причастности ЦРУ к кубинской операции, он будет все отрицать, возможно, кое-кого из ЦРУ выгонит с работы, тебя упрячет за решетку, а в тюрьме кто-нибудь по счастливой случайности пырнет тебя ножом в сердце. Он будет баллотироваться на второй срок, шагая по нашим трупам, вот такие у него планы.

— Откуда тебе это известно, Джимми?

— Отовсюду понемногу. Во-первых, я установил подслушивающее устройство в доме некоей леди, а также в кабинете ее психиатра — это во-вторых. Ты знаешь, эта леди — которая раньше спала с президентом — теперь завела роман с Бобби, с этим лицемером, которого все считают порядочным семьянином?

Джанкана сделал удивленное лицо. О Мэрилин и Бобби он узнал от одной приятельницы-певицы, которая дружила с Питером Лофордом и была в курсе всех голливудских сплетен, но он не собирался информировать об этом Хоффу.

— Посадить “жучка” в кабинет психиатра — это была гениальнейшая идея, — сказал Хоффа. — К тому же она часто разговаривает с Бобби по телефону. Они могут болтать часами, представляешь? Та история с Сан-Вэлли, знаешь? Они вот уже несколько лет пытаются повесить на меня это дерьмо. Так вот, Бобби даже сообщил ей фамилию своего нового осведомителя, с которым он собирается встретиться в Лос-Анджелесе!

— Что ж, это большая удача, — отозвался Джанкана, улыбаясь, хотя сам считал Хоффу ходячей миной с часовым механизмом, который постоянно трещит. — Ну и что ты предпринял? — поинтересовался он.

Хоффа самодовольно ухмыльнулся.

— То самое, что мы с тобой сделаем с Джеком и Бобби, — со злостью пробрюзжал он, наклоняясь к Джан-кане. — Этого чертова доносчика придется пустить в расход, как же иначе? Если Джек останется на второй срок, мы всю оставшуюся жизнь будем любоваться на белый свет через решетку.

Джанкана промолчал. Все это он понимал и без Хоффы. И все же вынужден был признать, что Хоффа кое в чем прав. Если Джека Кеннеди изберут на второй срок, им не поздоровится.

Однако, думал Джанкана, убийство — любое убийство — связано с риском. Как ни планируй, всегда случаются неувязки. А убийство президента — это немыслимо рискованное мероприятие, настолько рискованное, что его сразу же бросило в холодный пот, когда он подумал о том, что сидит и слушает, как Хоффа рассуждает об этом. Неужели Хоффа не соображает, что если ему удается подслушивать Кеннеди, то и те с таким же успехом могут подслушивать его? Раз уж Берни Спиндел умудрился вмонтировать микрофон в кабинете психиатра Мэрилин Монро, то почему бы кому-то еще не подложить “жучка” в домике Хоффы?

Джанкана сидел, думая о том, какая мерзкая и слякотная за окном погода, с сожалением глядя на свои туфли ценою в пятьсот долларов.

— Пойдем прогуляемся, — произнес он. — Подышим свежим воздухом.

42

Именно так она и мечтала провести выходные: в доме Лофордов был устроен торжественный ужин, она и он, кинозвезда и министр юстиции, весь вечер вели себя так, будто они “просто добрые друзья”. В течение нескольких часов им пришлось соблюдать приличия в присутствии гостей, и это еще больше распалило их страстное влечение друг к другу. Наконец Бобби с показной невозмутимостью, которая была понятна только немногим посвященным, сказал, что едет в “Беверли-Уилшир”, и предложил подвезти ее до дому. Приехав в Брентвуд, они, едва переступив порог дома, стали сдирать с себя одежду До спальни они так и не добрались и занялись любовью прямо в гостиной, на широком диване, который она выписала из Мехико, разбросав по дальним углам комнаты подушки, чтобы освободить для своих утех побольше места.

Бобби остался у нее на ночь. Лишь однажды он спустился вниз — очевидно, чтобы позвонить Этель, решила она, потому что, когда он вернулся, вид у него был смущенный. Она не стала подслушивать, о чем он говорил по телефону, и была очень довольна собой.

Ее кровать была небольшой и узкой — как и сам дом, кровать предназначалась для одного человека, — но так было даже лучше: они лежали, тесно прижавшись друг к другу, словно на полке пульмановского вагона, и это сразу же напомнило ей съемки фильма “Некоторые любят погорячее”.

Они долго разговаривали — в отличие от Джека Бобби был одним из тех немногих мужчин, которые не имеют привычки закрывать глаза и немедленно засыпать сразу же после того, как насладились любовью. Она рассказывала ему про Типпи и детский приют, а он ей — о своем детстве, в котором было все то, чего была лишена она сама: мать, отец, братья и сестры, дедушки и бабушки, деньги…

— Я всегда хотела иметь детей, — сказала она.

— Дети — это лучшее, что бывает в жизни, поверь мне. Почему у тебя нет детей?

— Не повезло, — ответила она. — Но еще не все потеряно. — У нее не было желания говорить ему, что за все эти годы ей пришлось делать так много абортов, что теперь у нее практически не было шансов родить ребенка…

— Я так хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок, — прошептала она. — Всего один ребенок. Ведь у Этель целая куча детей.

Бобби выдавил нервный смешок. Чуткий и отзывчивый, он однако не воспринял ее предложение всерьез.

— Ну, не куча, — отозвался он. — И десятка не наберется.

— Все равно много. А мне нужен только один — мальчик.

— Мальчик? Почему именно мальчик?

— Потому что мальчикам легче в жизни. Я не хотела бы иметь девочку. Я знаю , что выпадает на долю девочек, любимый.

— Может, у твоей дочери все сложилось бы по-другому.

— По-другому не бывает

Они снова занялись любовью. Уже начинало светать. Было прохладно. Чувствуя, что наконец-то засыпает, она спросила:

— Как ты относишься к женщинам среднего возраста с твердым подбородком и в очках?

— Такие не в моем вкусе. А что?

— Потому что если ты сейчас же не оденешься и не уйдешь, то очень скоро столкнешься в кухне с Юнис Мюррей. Меня ее присутствие не смущает — у меня почти нет секретов от миссис Мюррей, — но вот ты, возможно, не захочешь, чтобы она видела тебя здесь.

Бобби кивнул и поцеловал ее. Она тут же погрузилась в сон, а когда проснулась, его уже не было. Снизу доносились глухие шаги миссис Мюррей. Она наводила порядок в доме. По тому, в каком беспорядке Мэрилин разбросала свою одежду в гостиной вчера вечером, миссис Мюррей наверняка догадалась, что произошло, хотя и не могла знать, кто был у ее хозяйки. Но миссис Мюррей ничто не могло шокировать; она никогда не высказывалась по поводу того, что происходило в доме, даже когда случайно заставала утром какого-нибудь мужчину. Эта женщина никогда не осуждала Мэрилин; наоборот, казалось, ей нравится, что та доверяет ей свои любовные тайны. При этом она хихикала и краснела, как школьница. Миссис Мюррей стала для Мэрилин чем-то вроде старшей сестры или матери-настоятельницы, лишенной предрассудков, хотя одна из ее обязанностей заключалась в том, чтобы докладывать обо всем происходящем доктору Гринсону и оказывать “неотложную помощь”, если того требовали обстоятельства.

Днем Мэрилин попросила миссис Мюррей отвезти ее в продовольственный магазин в Брентвуде — зная, в каких количествах она употребляет “лекарства”, Мэрилин уже не рисковала сама садиться за руль, — где накупила продуктов почти на пятьдесят долларов. Наверное, Бобби любил хорошо поесть и был в какой-то степени знатоком изысканных блюд, но причина расточительности Мэрилин заключалась в другом: ей было стыдно, что в ее холодильнике нет ничего, кроме нескольких бутылок шампанского, одного пакета апельсинового сока, коробки сильнодействующих успокоительных средств, которую она купила в Мехико, и небольшой коробочки со смесью, которую миссис Мюррей добавляла себе в кофе. В кухонных шкафах лежала только еда для Мэфа.

Мэрилин купила оливки, крекеры, сыр разных сортов, несколько кусочков холодного мяса, орехи, картофельные “чипсы”, по-хозяйски укладывая свои покупки в тележку и воображая, что она — самая обычная домохозяйка, которая заботится о желудке своего мужа. Она и вправду ничем не отличалась от простых домохозяек. В белых брюках и блузке, без косметики на лице, волосы убраны под шарф — так может выглядеть молодая жена, усердно запасающаяся деликатесами, чтобы достойно встретить с работы мужа.

Она старалась не выйти из образа все оставшееся до вечера время: вместе с Юнис приводила в порядок дом, вытирала пыль и пылесосила, раскладывала по тарелкам закуски, насыпала в вазочки орехи. В шесть часов, задыхаясь от волнения, она попрощалась с Юнис, приняла ванну, добавив в воду “Шанель № 5”, и надела тончайшее, как паутинка, черное белье, со смехом глядя на себя в зеркало — сущая обольстительница. Затем стала ждать Бобби.

Но когда он приехал — с опозданием на два часа, — она, увидев его, сразу поняла, что случилось нечто непредвиденное. Лицо Бобби было покрыто красными пятнами, глаза излучали холод, как гранитный камень, уголки губ резко опущены вниз. Он сорвал с себя плащ и с силой швырнул его в угол комнаты, не желая скрывать свою ярость.

— Что случилось? — спросила Мэрилин, охваченная ужасом при виде столь явно выражаемого гнева. Почему она всегда чувствует себя виноватой, когда мужчины злятся?

Бобби расстегнул измятую, с кругами от пота, рубашку — у Бобби не было таких рубашек, как у Джека: сшитых по фигуре, с отложными манжетами! — и сдернул галстук, словно хотел оторвать вместе с ним и голову.

— Опять Хоффа. И его ублюдки. Есть один мужик, Костяшка Бойл. В принципе, он порядочный человек. С его помощью можно было бы надолго упрятать Хоффу за решетку. Вряд ли ты о нем слышала. Он был всего лишь простой работяга…

Вообще-то она слышала о Костяшке: Бобби сам говорил ей о нем. Но что-то в его лице подсказало ей, что сейчас лучше не напоминать ему об этом. Кажется, раньше Костяшка работал в аппарате профсоюза водителей, а “простым работягой” стал после того, как поссорился с Хоффой.

— Был? — переспросила Мэрилин.

Она осторожно просунула руку за спину Бобби и потерла его застывшую в напряжении шею.

— Был, — безучастно ответил Бобби. — Он работал в пакгаузе, и кто-то наехал на него погрузчиком. Примерно за час до нашей с ним встречи. — Он закрыл глаза. — Каким-то образом произошла утечка информации… Он должен был дать свидетельские показания против Хоффы и мафии по поводу аферы в Сан-Вэлли. Он согласился рассказать все, что знал. Но теперь он мертв, а мы остались ни с чем! Самое ужасное то, что мы стали причиной его смерти. Не понимаю, как такое могло произойти. Ведь об этом почти никто не знал. Я обещал Бойлу, что все останется в тайне, и предал его.

— Ты не виноват, Бобби, — успокаивающе проговорила Мэрилин, чувствуя, что ее охватывает паника. Бобби рассказывал ей о Бойле, с гордостью и очень подробно, и, хотя ей казалось, что она никому и словом не обмолвилась, сейчас она начала сомневаться.

— Виноват. Я гарантировал Бойлу безопасность, а его убили. — Бобби смотрел куда-то в пространство; на его лице застыл гнев, суровый, непрощающий гнев разъяренного ирландца. — Я узнаю, кто проболтался, и тогда ему несдобровать.

В ее памяти всплыло, что она кому-то говорила о Костяшке Бойле, но она не могла вспомнить, кому именно.

— А кто его убил? — спросила Мэрилин.

— Я поймаю убийц, — сказал Бобби. — Всех поймаю рано или поздно. Не только Хоффу с Джанканой. Я доберусь и до тех, кто выполняет за них грязную работу. Это Санто Траффиканте в Майами, Карлос Марчелло в Новом Орлеане, а здесь Джонни Роселли — отъявленный убийца. Наверняка это он и убрал беднягу Бойла по приказу Хоффы… Ты о них скорее всего никогда и не слышала…

О Джонни Роселли она слышала . Когда-то давно, когда Мэрилин была еще любовницей Джо Шенка, они с Роселли, можно сказать, были приятелями. Она решила, что не стоит сообщать об этом знакомстве министру юстиции.

Мэрилин тесно прижалась к Бобби и вскоре почувствовала, что он понемногу расслабляется. Бобби не употреблял алкоголя, поэтому она должна была снять с него напряжение другим способом, и спустя всего полчаса они уже были в постели. Она прихватила с собой в спальню бутылку шампанского — возможно, Бобби и не станет пить, но ей без этого не обойтись. Бутылку она поставила на столик рядом с кроватью, на котором лежали все ее таблетки.

Странно, думала Мэрилин, Бобби, похоже, совсем не замечает, что она принимает таблетки, пьет. Он не то чтобы преднамеренно игнорировал эти ее пристрастия, как это делали некоторые мужчины. У нее сложилось впечатление, что он не понимает , возможно, не в состоянии понять, как это люди могут быть настолько зависимы от таблеток или от спиртного, — и поэтому просто-напросто не замечает признаков ее увлечений…

Разумеется, ей совсем не обязательно было пить таблетки или спиртное, чтобы избавиться от комплексов, — у нее их просто не было. Но без возбуждающих средств и шампанского она чувствовала себя не в состоянии совладать с наипростейшими проблемами. В последнее время ей стало казаться, что такая смесь вызывает у нее побочные эффекты — иногда она ненароком осознавала, что спотыкается во время ходьбы, говорит невнятно, на мгновение теряет память; порой она с трудом соображала, кто лежит с ней в постели: Джек или Бобби.

Бобби дремал в объятиях Мэрилин, положив голову ей на грудь. Он дышал едва слышно, на время позабыв о глодавших его душу демонах. Кончиками пальцев она поглаживала его лоб, радуясь тому, что хотя бы в эти короткие мгновения он принадлежит только ей одной — не Этель, не Джеку, не гражданам Соединенных Штатов Америки. И она была счастлива.

43

— Вон в том доме живет Никсон.

— Да знаю я это, черт побери.

Большая моторная яхта плыла, разрезая носом чуть вздымающиеся волны у побережья Ки-Бискейн, и пассажиры на борту рассматривали самые богатые дома на острове, которые были скрыты со стороны дороги высокими живыми изгородями и стенами. Однако благодаря тому, что от домов к морю отлого спускались широкие газоны, можно было разглядеть сады, бассейны, скульптуры, частные пирсы, у которых швартовались яхты, стоившие миллионы долларов.

Ни одна из тех яхт не могла сравниться по габаритам е “Эйеиз Уайлд”, на корме которой развевался панамский флаг. Эта моторная яхта принадлежала корпорации “Грэнд Кэйманз”. На корме вокруг стола из тиковой древесины с латунью сидели трое мужчин в одежде для отдыха, в кепках спортсменов-парусников и темных очках. В специальные гнезда на палубе были вставлены рыболовные удочки, но на леску, спущенную в воду, никто не обращал внимания. На столе лежал портативный магнитофон — странное зрелище на фоне морского пейзажа.

В роли хозяина выступал Санто Траффиканте. Он-то и указал на дом Никсона. Его гостями были Карлое Марчелло, предводитель преступного клана в Новом Орлеане, и Джонни Роселли.

Траффиканте, который фактически руководил всей организованной преступностью в Майами, и Марчелло имели общие деловые интересы в Гаване — содержали казино, а также заправляли другими прибыльными делами от имени пяти преступных кланов Нью-Йорка и их компаньонов на Восточном побережье, — пока Кастро не выдворил их из своей страны.

Роселли, как правило, вел дела из Лос-Анджелеса и Лас-Вегаса и имел репутацию очень опасного профессионального убийцы. Это признавали даже самые суровые гангстеры. Всех троих вряд ли можно было отнести к почитателям Сэма Джанкакы. Они ненавидели его, и у каждого из них были на то свои причины.

Знай Джанкана, что Траффиканте, Марчелло и Роселли решили встретиться, его прошиб бы холодный пот. А если бы об их встрече узнали в ФБР, расплаты не миновать: все трое были рецидивисты, и им было запрещено вступать в контакт друг с другом. Кроме того, Марчелло все еще отбивался от Бобби Кеннеди, который пытался вновь депортировать его.

Здесь, на яхте, они могли разговаривать спокойно, не опасаясь, что их подслушают люди Джанканы или агенты ФБР. Только рулевой мог слышать их, но это был человек с прочным положением в организации Траффиканте.

— Теперь вы, ребята, тоже прослушали эту пленку, черт бы ее побрал, — начал Роселли, пытаясь перекричать тарахтение дорогих моторов; его голос гремел, как работающий на полную мощь бульдозер. — Я сразу же включил эту запись, как только получил ее от Хоффы Как вы думаете, воспринял я это серьезно? Конечно! Вы думаете, все это просто постельные разговоры? Я так не считаю. И Хоффа тоже. Этот чертов сосунок Бобби Кеннеди устроит нам пожизненное заключение, если его братца изберут на второй срок. — Серебристые волосы Роселли были модно подстрижены, тело покрывал ровный загар — ну просто настоящий голливудский повеса. Однако говорил он, как профессиональный убийца и головорез, каким и был на самом деле.

Траффиканте пожал плечами. Непроницаемо темные очки скрывали его глаза.

— Мужчины красуются, когда разговаривают с женщинами, Джонни. Они хвастаются, преувеличивают. Не все, что говорится в постели, правда. Так уж устроен человек. — Он попыхивал сигарой, глядя, как дым уползает к корме. — Разумеется, я не имею в виду никого конкретно, — добавил он. — Однако это так. — Траффиканте был родом с Сицилии, но, прожив много лет в Гаване, он научился испанской учтивости и галантности, а также пристрастился к хорошим сигарам.

Марчелло и Роселли обменялись взглядами. Оба они считали, что Траффиканте строит из себя философа и дипломата. В былые времена он, как и любой другой главарь, без лишних церемоний приговаривал людей к смерти, а еще раньше, до того как стал “доном”, и сам совершил немало убийств. А вот в последние годы он, похоже, решил добиться статуса почтенного старейшины, по примеру Джо Бонанно.

— Я уважаю твое мнение, Санто, но думаю, Бобби не просто болтал, — возразил Марчелло. — Хотя он и говорил это в постели с Мэрилин Монро. — У Марчелло был сильный южный акцент. Он специально культивировал его, очевидно, полагая, что так и должен говорить главарь преступного мира Нового Орлеана.

— Черт возьми, это же vendetta , — прорычал Роселли.

Трое мужчин сидели молча, размышляя о самом страшном слове в их лексиконе. Если Роселли прав и Бобби Кеннеди поклялся отомстить им, на это может быть только один ответ, и они это хорошо понимали.

— Vendetta? — повторил Траффиканте с благоговением в голосе — этим словом просто так не бросались. — Он ирландец, а не сицилиец.

Роселли фыркнул.

— Кого это волнует, Санто? Ты думаешь, эти проклятые ирландишки не знают, что такое vendetta ? Послушай, что я скажу. Они не хуже нашего знают, что такое vendetta . Посмотри, что вытворяет ИРА. А полицейские? И не надо говорить, что он ирландец, а не сицилиец. Вопрос стоит так: или он, или мы. Не веришь, прослушай пленку еще раз.

Траффиканте поднял руку, и Роселли замолчал: Граффиканте пользовался благосклонностью Мейера Лански, а к Лански с уважением прислушивались боссы всех пяти кланов. Пойти наперекор Санто Траффиканте — это все равно что послать к черту Лански, а послать к черту Лански — это значит подписать себе смертный приговор.

— А ты что скажешь, Карлос? — спросил Траффиканте.

Лицо Марчелло было непроницаемым, как у изваяния с острова Пасхи.

— Когда человек клянется отомстить тебе, — тихо проговорил он, — что нужно делать? — Марчелло быстро перекрестился, ведь речь шла о серьезном деле. — Выстрелить первым, — сказал он, отвечая на свой собственный вопрос.

Они сидели в гробовом молчании. Яхта медленно плыла по прибрежным водам, вспенивая волны. Вдруг раздался треск, и все трое вздрогнули от неожиданности.

— Клюет! — закричал им рулевой. Он выключил мотор и указал на одну из удочек, которая заметно подергивалась в своем гнезде, затем ослабил леску и прикрыл рукой глаза, наблюдая, как рыба выпрыгнула из воды и сразу же исчезла в море на расстоянии нескольких сот футов от них. — Голубой тунец, — объявил он.

— К черту тунца! — отозвался Роселли. — Если мне захочется полакомиться тунцом, я куплю его в консервной банке.

Траффиканте нахмурился.

— Лови рыбу, Джонни, — приказал он. — За нами могут наблюдать с берега. Пусть думают, что мы рыбачим.

Роселли что-то буркнул себе под нос. На корме стояли два белых пластмассовых стула. Он пересел на один из них и с помощью капитана вытянул из воды солидных размеров альбакора. Капитан проткнул рыбину острогой, и на поверхности моря появились темные кровавые круги.

— Пусть такая же судьба постигнет и Бобби Кеннеди, — произнес Роселли.

Траффиканте опять нахмурился. Ему не нравились подобные разговоры. Бизнес есть бизнес — тут нельзя руководствоваться личными обидами и антипатиями.

— Допустим, Джонни прав, — тихо заговорил он. — Я не говорю ни да, ни нет, как вы понимаете. Но если он все же прав, то, возможно, нам следует убрать не Бобби.

Роселли и Марчелло посмотрели на него. Пусть Траффиканте уже не тот, что был раньше, но его всегда считали неглупым.

— Карлос заметил точно, — медленно продолжал он, взвешивая каждое слово. — Если кто-то поклялся отомстить тебе кровью за кровь, такого человека, естественно, убивают. Но ты кое-что забыл, Карлос: ты также должен убить и его семью, даже его детей, иначе они убьют тебя, когда вырастут. Если мы убьем Бобби, на нас ополчится его брат, используя все средства и возможности, а он — президент Соединенных Штатов Америки. — Траффиканте смотрел куда-то вдаль, словно увидел на горизонте нечто необычайное. — С другой стороны, друзья мои, если мы убьем Джека Кеннеди, у Бобби не останется никакой власти. Чтобы убить змею, ей отрезают голову, а не хвост, верно?

— Убить президента? — прошептал Марчелло. — Это крупная дичь.

Роселли засмеялся.

— Подумаешь! Он всего лишь человек, такой же, как я и ты. Не так уж и сложно до него добраться, поверь мне.

Марчелло кивнул. Он был выходцем из Луизианы, а в этом штате убийства общественных политических деятелей считались чуть ли не обычным элементом политической борьбы.

— Допустим, мы сделаем это, — произнес он. — Что получится?

— Президентом станет Линдон Джонсон, — ответил Траффиканте. — Думаю, с ним мы сумеем договориться. К тому же он не любит Бобби. Я бы сказал, во всех отношениях это будет неплохо. Но это в том случае, если мы решимся на такой шаг.

— Я считаю, что так и надо поступить, — согласился Марчелло. — Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь отбиваться от Бобби Кеннеди. — Марчелло был маленького росточка, почти что карлик, но, когда он смотрел людям прямо в глаза, они этого не замечали. Он не мог простить, что Бобби Кеннеди приказал, выдворить его в Гватемалу, где его бросили посреди вонючих джунглей.

— Как бы ты осуществил это, Карлос? — спросил Траффиканте. — Просто любопытно.

— Я не стал бы привлекать никого из наших людей.

Траффиканте и Роселли внимательно слушали. Марчелло славился своим умением планировать операции. Его считали хорошим стратегом. Он ничего не делал сгоряча. До Марчелло Новый Орлеан был городом-притоном для проституток и сутенеров, а он превратил его в центр наркобизнеса, который приносил миллиарды долларов в год.

— Я бы поискал какого-нибудь сумасшедшего, — сказал он. — Который почему-то решил убить президента. Пожалуй, это должен быть человек, получивший военную подготовку, чтобы умел обращаться с оружием… Я не стал бы ему платить, да и вообще говорить, что он работает на нас. Возможно, он с большим удовольствием поверил бы, что действует по указанию русских, или ЦРУ, или просто сам по себе, кто его знает? Пусть воображает все, что хочет, а мы ему в этом поможем. Если найдем такого парня, то нам останется только вручить ему оружие и направить в нужную сторону. Черт, да и ружье незачем давать, сам купит.

— А где найти такого человека, Карлос? В случае необходимости?

— Да их полно вокруг, Санто, мужиков, которые чем-то недовольны. И в Новом Орлеане есть один или два. А в Далласе и Хьюстоне их, наверное, десятки. Кстати, неплохо бы составить список этих стрелков, по городам, которые рано или поздно посетит президент… Если бы нам удалось получить документы служб безопасности с данными о людях, которых считают опасными для президента, мы могли бы, не торопясь, подобрать подходящие кандидатуры. Пожалуй, с этого и следует начинать.

Траффиканте кивнул.

— Это вполне возможно, — осторожно проговорил он. — У меня есть друзья в прокуратуре Майами. Но это в том случае, если мы решим действовать.

Яхта стала поворачиваться, разбивая хлопающие о борт волны. Все трое молчали. Наконец Роселли откашлялся и произнес:

— Позвольте заметить, что выбора у нас нет.

Двое других промолчали. Траффиканте дал знак рулевому плыть к берегу.

— Это мысль, — сказал он. — Ее стоит обдумать. Можно и начинать подыскивать подходящего человека. Так, на всякий случай.

Он поднял руку. Этот жест напоминал благословение папы римского. В лучах солнца блеснуло кольцо.

— Что ж, будем на связи, — заключил Траффиканте.

Дж. Эдгар Гувер сидел один в своем кабинете и читал убористое донесение с пометкой: “Директору ФБР. Лично в руки”. Долгий день подходил к концу, но манжеты его рубашки были такими же белоснежными и накрахмаленными, как и утром.

На блестящей поверхности стола не было ни пылинки. Документы — оригинал и копию, отпечатанную через копирку, — директор крепко держал обеими руками. Рабочий день уже давно кончился. В здании стояла тишина, в нем почти никого не было. В одной из соседних комнат сидел Клайд Толсон, с нетерпением, конечно, ожидая, когда Гувер даст ему сигнал и они поедут домой, выпьют по бокальчику чего-нибудь крепкого — они это заслужили. Потом они сядут ужинать перед телевизором — негр Джордж, верный слуга директора, будет подавать им блюда на раскладных подносах. Гувер считал своего слугу хорошим негром, не то что этот Кинг… Однако сейчас директору ФБР нужно было побыть одному: донесение, которое он держал в руках, нельзя было показывать никому. Гувер еще раз перечитал его, медленно, вдумываясь в каждое слово.

Это донесение Гувер получил от агента из Майами, который докладывал об очередном разговоре с одним из своих осведомителей. Этим осведомителем являлся бандит из преступного клана Санто Траффиканте. Он занимался контрабандой наркотиков, собирал ставки в нелегальной лотерее, беспошлинно переправлял на север грузовики с сигаретами, а в свободное от этих занятий время служил шкипером на яхте. Осведомитель агента из Майами подслушал разговор между Санто Траффиканте, Карлосом Марчелло и Джонни Роселли, который происходил на его яхте, где они встретились якобы для того, чтобы порыбачить у берегов Ки-Бискейн.

Гувер не отрываясь смотрел на донесение. Если, верить написанному, выходило, что трое закоренелых преступников решили убить президента Соединенных Штатов Америки, чтобы отомстить Бобби Кеннеди! Что ж, ничего невероятного в этом нет, подумал Гувер. Уж он-то хорошо знал, что упрямство и заносчивость в крови у президента и его братца.

Гувер не питал особого уважения к мафиози, хотя считал, что они менее опасны для страны, чем представители левых сил. Многие годы он старался не поручать своим людям заниматься “организованной преступностью” и даже, выступая как-то перед сенатской комиссией, заявил, что так называемой мафии не существует вообще. Гувер не желал, чтобы агенты ФБР погрязли во взятках, а это было бы неизбежно, и тогда его детище постигла бы участь полицейских управлений больших городов, где все сотрудники были на крючке у мафии. ФБР коррупция не разъедала; Гувер оградил своих людей от соблазнов, направив их усилия на борьбу с коммунистами и прочими подрывными элементами. Однако сам Гувер о мафии знал немало — ведь именно он низверг Капоне! Раз такие люди, как Траффиканте, Марчелло и Роселли, обсуждают убийство президента, то рано или поздно это произойдет — и, по всей вероятности, это случится до новых президентских выборов. Марчелло придумал неплохой план — вполне осуществимый. Что же касается прокуратуры Майами, то там самый настоящий рассадник коррупции, и Гуверу это было известно. Именно поэтому он приказал разместить отделение ФБР в Майами как можно дальше от прокуратуры. И если Траффиканте сказал, что ему удастся раздобыть у сотрудников прокуратуры секретный список людей, потенциально опасных для президента, скорее всего, у него это получится…

По долгу службы Гувер обязан был направлять службе безопасности и министру юстиции все донесения, касающиеся заговоров против президента, а в случае необходимости, лично докладывать о них главе администрации.

Несколько мгновений он сидел абсолютно неподвижно, словно молился про себя, затем принял решение. Он аккуратно вывел свои инициалы на обоих экземплярах документа. Подумав про себя, что агента, приславшего донесение, следует перевести куда-нибудь на Аляску или в Нью-Мексико (пусть разбирается там с преступниками, терроризирующими индейские резервации), Гувер поднялся из-за стола, прошел в кабинет секретарши и пропустил оба листка через бумагорезательную машинку.

Затем взял телефонную трубку и позвонил ожидавшему его Толсону.

— Пора домой, Клайд, — сказал он.

44

Она понимала, что очень скоро беспокойство администрации киностудии сменится тревогой, а тревога перерастет в панику.

Она где-то подхватила простуду и никак не могла избавиться от нее, а потом заразила Дина Мартина, и он тоже несколько дней не в состоянии был выйти на работу.

Разумеется, это была лишь малая толика всех ее бед. Ей очень не нравился сценарий — она не могла вжиться в образ своей героини, не могла представить, что мужчина может бросить ее ради Сид Чарис. Она никогда не испытывала особых симпатий к Джорджу Кьюкору, но теперь возненавидела его всеми силами души — она узнала от одного из работников съемочной группы, который был предан ей , что как-то в разговоре Кьюкор сказал, будто она “сумасшедшая, так же, как ее мать и бабушка”.

Это только ускорило уже назревавший кризис. Она отказывалась разговаривать с Кьюкором, даже не смотрела в его сторону. Целыми днями она сидела дома, лечила свою простуду, посылая через миссис Мюррей — доктор Гринсон отдыхал в это время в Европе вместе со своей многострадальной женой — справки о состоянии здоровья, в которых указывалось, что она больна и не может выйти на работу.

Съемки фильма поглотили уже миллион долларов сверх сметы, и Кьюкор к этому времени снял все сцены, в которых не было Мэрилин; остались только эпизоды с ее участием, а она на съемочную площадку не являлась. Во время съемок фильма “Неприкаянные” положение было не лучше, но работая над той картиной, она уважала своих коллег: и Хьюстона, и Гейбла, и Монти, и даже Эли Уоллаха. Они были настоящими профессионалами ; они уважали и поддерживали ее , понимая, что без нее фильма не получится. А для Кьюкора она была обузой, и ей передали, что он даже предлагал отдать ее роль “другой блондинке”, например, Ким Новак или Ли Ремик. Все актеры, занятые в фильме, кроме Дино, не любили ее, даже собака и дети. Она чувствовала это каждый раз, когда появлялась на съемочной площадке, что случалось все реже и реже.

Каждый вечер она звонила по прямому номеру Бобби Кеннеди в министерство юстиции и делилась с ним своими невзгодами, как будто она представляла собой одну из проблем, которыми он занимался, наряду с проблемами негров в южных штатах и городской бедноты.

Она надеялась, что он прилетит повидаться с ней, но, к ее удивлению, он предложил ей приехать в Нью-Йорк, чтобы отпраздновать день рождения президента, — словно это было в порядке вещей.

— Джек будет очень рад, — сказал Бобби.

— Где будет проводиться торжество?

— В Мэдисон-Сквер-Гарден. Цель — собрать средства для будущей избирательной кампании Джека. Фактически это и станет началом кампании.

— А разве Джеки там не будет?

Последовала долгая пауза.

— Нет. У Джеки на этот день запланировано… э… другое дело.

— Другое дело?

— Она собирается посетить выставку лошадей. — Бобби многозначительно помолчал. — Слушай, — продолжал он, — мы хотим, — Бобби не стал уточнять, кто это “мы”, — чтобы ты спела “С днем рождения”, и только. Может быть, с новыми словами. Ты могла бы прилететь с Питером, днем порепетировать, исполнить свой номер, а потом…

— А что потом?

— Потом мы можем вместе провести ночь.

Она хихикнула. Бобби не обладал неотразимым обаянием своего старшего брата. Он высказал это предложение неловко, с некоторым смущением, но такая манера ей нравилась даже больше.

— Я давно уже не получала таких замечательных предложений, — сказала она.

Бобби молчал.

— Но есть одна сложность. Съемки еще не закончены. Администрация киностудии ни за что не позволит мне уехать.

— Чтобы выступить на дне рождения президента? Отпустят. Они будут в восторге. Это же потрясающая реклама.

— Они отнесутся к этому иначе.

— Уверяю тебя, они все воспримут как надо, — без сомнения в голосе произнес Бобби. — Вот увидишь.

Ей бы следовало заключить с ним пари, потому что права оказалась она.

В сложившейся ситуации администрация киностудии уже не думала о рекламе — она хотела, чтобы фильм был закончен как можно скорее. Значит, она в состоянии лететь в Нью-Йорк, чтобы выступить на праздновании дня рождения президента Кеннеди, а на съемки приехать не может, хотя от ее дома до студии на машине добираться всего двадцать минут. Это известие подтвердило наихудшие опасения и подозрения студийных чиновников. Президент киностудии Питер Ливатес приказал передать Мэрилин, что запрещает ей лететь в Нью-Йорк.

На следующий день он узнал, что она уже улетела.

Я с самого начала был против того, чтобы в честь дня рождения президента устраивали “гулянку”, как называл это чествование Лофорд. Предполагалось, что в Мэдисон-Сквер-Гарден соберутся несколько тысяч человек в строгих вечерних костюмах, в основном толстосумы, которые заплатили бешеные деньги за право попасть на торжество. На мой взгляд, такое мероприятие могло только навредить утверждению политики “Нового рубежа”. В южных штатах стреляли и убивали негров, русские снабжали оружием Кубу и накаляли обстановку в Берлине, Юго-Восточная Азия погрязла в революциях и войнах, а мы в ответ на все это пригласили Мэрилин Монро, чтобы она исполнила для президента песню “С днем рождения”.

Что же касается самого выступления Мэрилин Монро, я вообще считал это неразумным. Среди приглашенных было немало людей, которые знали о связи Мэрилин с Джеком или, во всяком случае, слышали сплетни об этом. Поэтому ее появление в Мэдисон-Сквер-Гарден могли истолковать как дурной тон, особенно если учесть, что там не будет Джеки.

Но я даже представить не мог, в каком ужасном состоянии Мэрилин собирается выступать на публике. Она была не более собранна, чем во время съемок у Джорджа Кьюкора. Приехав в “Сент-Режи”, я уже через пять минут сообразил, что у нас большие неприятности.

— Она все время спрашивает о вас, — сообщил мне режиссер, готовивший этот спектакль. Он выходил из номера Мэрилин, крепко прижимая к себе портфель, словно это был спасательный жилет. — Она всегда такая?

— Какая?

Режиссер показался мне вполне приятным человеком. За свою жизнь он поставил не одно представление с участием многих знаменитых артистов, однако он не знал, как совладать с нервозностью Мэрилин Монро.

— Она не может запомнить слова песни “С днем рождения”.

— Новые слова? — Я и сам не мог их запомнить.

Он покачал головой.

— Нет, — ответил он, — обычные. “С днем рождения…”, ну, и так далее.

Режиссер, по-видимому, намеревался и дальше цитировать слова известной песни, но я жестом дал ему понять, что мне-то этот текст знаком.

— Я поговорю с ней, — пообещал я, придав своему голосу твердую уверенность, которой отнюдь не испытывал.

— Попробуйте.

В гостиной, как всегда, царил хаос: парикмахер расставлял необходимые для работы принадлежности, гример Мэрилин распаковывал привезенный с собой набор косметики, маникюрша, закончив работу, укладывала инструменты и лак. Вся мебель была сдвинута в сторону, а на высвобожденном пространстве разместилось предприятие по обслуживанию Мэрилин Монро.

Виновница всей этой суеты находилась в спальне. Она лежала на кровати в халате, положив на лицо влажную махровую салфетку.

— О Боже, — произнесла она. — И зачем только я согласилась!

Я приподнял край салфетки, поцеловал Мэрилин и сел.

— Потому что ты умница.

— Ничего себе, нашел умницу. — Она тяжело вздохнула. — У меня жуткое похмелье, — объявила Мэрилин. — Я летела из Лос-Анджелеса с Питером, и мы всю дорогу пили шампанское, разбавляя его русской водкой… Боже мой! — Она взяла мою руку. Рука Мэрилин дрожала, ладонь была горячая, словно ее трясло в лихорадке.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я.

Мэрилин убрала с лица махровую салфетку. Глаза у нее были мутные, взгляд рассредоточенный или, вернее сказать, сосредоточенный на чем-то таком, что видела только она одна, зрачки, как булавочные головки.

— Я чувствую себя отвратительно, — устало проговорила Мэрилин. — Который час?

— Четыре. У тебя есть три-четыре часа, чтобы привести себя в порядок. Этого хватит?

Она прикусила нижнюю губу.

— Придется исходить из возможного. — С неимоверным усилием ей удалось спустить с кровати ноги. Халат на ней чуть распахнулся, и я увидел обнаженное тело Мэрилин. Шрамы от двух перенесенных ею операций все еще казались свежими. Кожа была бледная, почти восковая, на бедрах — синяки.

Мэрилин оперлась на мое плечо, и я помог ей подняться на ноги. На мгновение мне показалось, что, если ее отпустить, она тут же упадет, но через некоторое время Мэрилин стояла на ногах уже более твердо.

— Может, примешь ванну? — ободряюще предложил я, надеясь, что это поможет ей прийти в себя.

— Времени нет.

Мэрилин завязала халат и неровной походкой направилась в гостиную номера, где вокруг нее сразу же все засуетились — так конюхи обслуживают породистую скаковую лошадь.

Она села на табурет, и парикмахер — это был не кто иной, как сам господин Кеннет — занялся ее волосами. Мэрилин включилась в работу, и туман у нее в голове стал понемногу рассеиваться. Мне вдруг подумалось, что для нее это и есть самая настоящая реальность: не само выступление, а подготовка к нему.

— Знаешь, я так ждала этого выступления. Хотя после Кореи мне больше ни разу не приходилось петь перед такой огромной аудиторией. Специально для этого случая Жан-Луи сшил мне платье. Оно из прозрачной материи, все пронизано маленькими бусинками и очень обтягивающее, так что его придется сшивать прямо на мне…

— А как песня? — спросил я. — Помнишь текст?

— Текст?

— Ну да, “С днем рождения”.

Мэрилин закрыла глаза.

— “С днем рождения, с днем рождения. — Она снова открыла глаза, широко, взгляд абсолютно невинный — никто не сумеет изобразить такой невинный взгляд или хотя бы попробовать сымитировать его. — С днем рождения, дорогой господин президент, с днем рождения…” Ну как?

Она не стала петь. Просто декламировала текст тоненьким голоском, который, казалось, исходил откуда-то из-под воды. Тем не менее текст она знала .

— Очень хорошо, — похвалил я. — А новые слова?

Мэрилин шаловливо улыбнулась и погрозила пальцем.

— Не испытывай мое терпение, Дэйвид, — сказала она. — Текст дебильный, но я его помню.

— Что ж, — проговорил я, — ты в надежных руках. Я закажу для тебя кофе и поеду по своим делам.

— Давай. И передай Джеку, чтобы не беспокоился.

А Джек и не думал беспокоиться.

Ему уже сообщили о проблемах Мэрилин, но он ответил:

— Ничего, все будет нормально.

Я тоже думал, что скорее всего все будет нормально. Во второй половине дня я позвонил Мэрилин. Настроение у нее было приподнятое. Я и не подозревал, что она даже не притронулась к кофе: все время, пока гример и парикмахер колдовали над ее лицом и волосами, она глотала таблетки, запивая их шампанским.

До самого вечера я был очень занят, и мне было некогда думать о Мэрилин, пока я наконец-то не заглянул в отведенную для нее уборную в Мэдисон-Сквер-Гарден. Пожалуй, никогда не видел я такого скопления журналистов и фоторепортеров, даже на съезде. Сочетание имен Джека Кеннеди и Мэрилин Монро было лучшей “приманкой” (пользуясь популярным словечком из мира кинобизнеса) в истории со времен Антония и Клеопатры даже для тех, кто никогда не слышал об их любовной связи.

Я организовал телетрансляцию торжества в честь дня рождения президента, и поэтому всюду с камерами толпились съемочные группы, стояла осветительная аппаратура, тянулись провода. Обстановка напоминала нечто среднее между съездом партии и цирком. Однако во всей организации праздника, в отличие от цирковых представлений, не чувствовалось профессионализма. Люди из окружения президента прекрасно умели обставить политическое мероприятие, тем более что Джек был от природы наделен даром талантливого исполнителя. Но у них было весьма туманное представление о канонах шоу-бизнеса: им казалось, что на концертах известные актеры и певцы просто по очереди появляются на сцене, и публика довольна.

Протискиваясь сквозь толпы телеоператоров, фоторепортеров и сотрудников охраны, я добрался до уборной Мэрилин, постучал в дверь и проскользнул в комнату. Мэрилин стояла перед большим зеркалом, в котором во весь рост отражалась ее фигура. Вокруг нее суетились портные. Сесть она не смогла бы при всем желании — платье Жана-Луи, казалось, было нарисовано прямо на ее теле. Спина до самых ягодиц была полностью обнажена, тонкая прозрачная материя телесного цвета туго облегала ее груди и живот, так что поначалу могло показаться, будто она совсем голая. Только нижняя часть юбки, волнами окутывавшая ее лодыжки, была расшита бусинками, вызывая в воображении рождение Венеры из морской пучины.

Таково было мое первое впечатление. Потом я заметил, что Мэрилин как бы играет саму себя. Ваше внимание в первую очередь привлекала искрящаяся копна платиново-белых волос. Взбитые и пышные, как сахарная вата, волосы затмевали саму Мэрилин. Глядя на безупречные формы ее фигуры, вы не сомневались, что перед вами богиня секса всей Америки, но лицо ее в ярком свете ничем не отличалось от лиц миллионов женщин, тех, кому за тридцать, которые вдруг с удивлением замечают, что молодость прошла, а им и невдомек, как такое могло случиться.

Я положил руку на обнаженное плечо Мэрилин и потерся губами о ее щеку, стараясь не испортить макияж.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказал я.

— Мне ужасно плохо. Наверное, где-то простыла.

Должно быть, Мэрилин заметила, что я встревожен.

— Не волнуйся, — успокоила она меня. — Я выстою. — Она хихикнула и отдала честь. — Semper fidelis , господин президент, — отсалютовала она. — Кажется, так говорят морские пехотинцы?

— Да, это их девиз. Это означает: “Всегда верны”.

Мэрилин улыбнулась, и лицо ее просветлело — она больше не казалась усталой и измученной. Улыбка заметно преобразила ее, но мое первоначальное впечатление не рассеялось.

— Вот оно что, — отозвалась она. — Мне это, пожалуй, не подходит.

Я бросил взгляд на часы.

— Мне надо идти. Пора кормить зверей в зоопарке.

— Надо же, как интересно. Мне тоже показалось, что здесь пахнет , как в зоопарке.

— Здесь цирк.

— Вот-вот, — сказала Мэрилин. — Похоже. Наверно, поэтому сегодня вечером я и чувствую себя каким-то уродцем. — Она взяла сумочку и вытряхнула из нее несколько капсул. Взяв у швеи булавку, она проткнула в капсулах дырочки, резким движением опрокинула пригоршню в рот и, морщась от неприятного вкуса, запила их шампанским из кофейной чашки с эмблемой Мэдисон-Сквер-Гарден. — Toodle-oo[21], как говорят в Англии, — произнесла она. — Поцелуй за меня президента. — Видимо, приняв таблетки, она почувствовала себя уверенней.

— Думаю, он предпочел бы, чтобы ты сама поцеловала его.

— Да уж. А где Бобби?

— В зале, рядом с Джеком.

— Передай ему, чтобы он пришел ко мне сразу же, как все кончится, Дэйвид. Очень тебя прошу.

Мэрилин произнесла эти слова с пугающей напряженностью в голосе. Хорошее настроение, в котором она пребывала минуту назад, растворилось так же быстро, как и возникло.

— Скажи, что мне обязательно надо с ним увидеться.

— Передам.

— Это очень важно.

В ее лице я увидел и требование, и мольбу — только кинозвезда способна одновременно изобразить такие разные чувства.

— Обещаю, — ответил я.

Она в последний раз внимательно оглядела себя в зеркало, понимая, что актриса всегда должна выглядеть ослепительно. Эмилин Снайвли, глава фирмы “Блю Бук Модел Эйдженси” (с которой и началась карьера Мэрилин), всегда твердила ей об этом в тех же самых выражениях. Именно Эмилин в 1945 году направила ее в дамский салон “Фрэнк энд Джозефе” на бульваре Голливуд, где обесцветили ее волосы, и с тех пор она стала блондинкой. И еще Эмилин не уставала повторять “своим девочкам”, чтобы они предохраняли себя от беременности…

И вот, спустя семнадцать лет, говорила себе Мэрилин, волосы у нее все такие же светлые, но она опять беременна! Она напоследок глотнула шампанского, просто так, чтобы прополоскать горло, и хихикнула. Беременна! “Пузатая” — это слово было в ходу у молодежи в те дни, когда она любила околачиваться возле бассейна отеля “Амбассадор” в компании ребят, которые работали там спасателями. Первый мужчина, “обрюхативший” ее, был Тед Льюис по прозвищу “Важный Тед — Я и моя чертова тень”. Он же первый вручил ей пачку банкнот и назвал имя врача, который “занимался” подобными проблемами.

Она точно знала, сколько раз ей приходилось избавляться от этих неприятностей. По ее подсчетам, сообщила она однажды Эми Грин, она сделала тринадцать абортов — в Лос-Анджелесе, в Тихуане, в Нью-Йорке… Она могла бы написать целую книгу на эту тему. Гинекологи, обследуя ее, каждый раз тревожно и с негодованием покачивали головами, словно она некое наглядное пособие, демонстрирующее, как нельзя обращаться с женскими детородными органами.

Но на этот раз все будет по-другому! Этого ребенка она родит! Он вырастет — она была уверена, что родит мальчика, — и будет таким же красивым и умным, как его отец, а может, еще красивее, ведь он унаследует и ее черты. Она закрыла глаза, пытаясь представить, каким будет ее ребенок — дитя любви Мэрилин Монро и Роберта Фрэнсиса Кеннеди…

Раздался стук в дверь.

— Ваш выход, мисс Монро, — сообщил ей мальчик-слуга.

Даже она не имела права заставлять ждать президента Соединенных Штатов Америки. Напоследок она еще раз осмотрела себя в зеркало. Мистер Кеннет, портниха и гример, выставив вверх большие пальцы, подтвердили, что она неотразима, и захлопали в ладоши. Мэрилин шагнула в коридор, в тускло освещенную узкую галерею с крашеными стенами из шлакобетона.

Она свернула за угол, дошла до следующего поворота и только тогда поняла, что мальчик, пришедший проводить ее на сцену, куда-то исчез. Где-то далеко впереди гудел огромный зал, и среди этого шума до нее донесся голос Питера Лофорда, который говорил о ней, готовясь объявить ее номер.

Она решила, что не стоит поворачивать назад, — ведь она шла по направлению к сцене. Она продолжала идти по коридору, который, как ей показалось, состоял из одних поворотов. В нос ей ударил мерзкий запах, как будто здесь совсем недавно размещались конюшни. Наконец она дошла до большой металлической двери с табличкой “Сцена”. Она потянула за ручку, но дверь была заперта.

Мэрилин почувствовала, что ее охватывает паника.

— Господин президент, — услышала она голос Лофорда, рокотавший из сотен динамиков, — по случаю вашего дня рождения эта женщина сегодня не только ослепительно красива, но и пунктуальна… Господин президент, эта женщина — МЭРИЛИН МОНРО!

Публика зааплодировала, засвистела, затопала ногами. Оркестр заиграл мелодию популярной песни, которую она пела в фильме “Некоторые любят погорячее”. Мэрилин побежала по коридору, тыкаясь в каждую дверь, но все они были заперты. Не помня себя от страха, она свернула за угол, думая, что сейчас увидит дверь своей уборной, но, очевидно, в этом подземном лабиринте она по ошибке свернула не в ту сторону.

— Женщина, которая поистине не нуждается в представлении! — Раздалась барабанная дробь, публика опять зааплодировала, но теперь уже без особого энтузиазма. Мэрилин побежала быстро, насколько ей это удавалось, ведь она была в туфлях на высоких каблуках-шпильках.

Теперь она слышала в зале смех в ответ на беспомощные дифирамбы Лофорда. Ну а что еще ему оставалось делать, ведь он стоял один в лучах прожекторов перед семнадцатитысячной аудиторией?

В конце коридора она увидела железную лестницу и стала карабкаться по ней. Над верхней ступенькой возвышалась дверь с красной лампочкой. Мэрилин толкнула ее и, споткнувшись, нырнула в темноту кулис. Там толпились какие-то люди. Она начала протискиваться к свету, и тут ее наконец заметил пресс-агент Питера Лофорда. Без лишних церемоний он схватил Мэрилин за руку и со словами: “Боже мой! Где вас черти носят!” — подтолкнул ее к сцене. Она увидела Лофорда. Он сжимал в руках микрофон, словно от этого зависела его жизнь. По лицу Лофорда струился пот; он был в отчаянии.

Должно быть, со своего места на сцене он краем глаза заметил ее отливающие блеском волосы. Лофорд повернулся к ней, в негодовании качая головой, затем снова переключил свое внимание на публику и, широко улыбаясь, выкрикнул:

— Господин президент, в истории шоу-бизнеса, пожалуй, нет другой женщины, которая играла бы столь выдающуюся роль и которая… — он сделал паузу и многозначительно подмигнул, — имеет такие заслуги перед страной и ее президентом… — По залу прокатился смешок, и как только смысл сказанного дошел до тех, кто знал, на что намекает Лофорд, толпа разразилась диким хохотом. Лофорд тоже засмеялся, затем вытянул руку в ту сторону, где стояла в ожидании Мэрилин. У нее стучало в висках, глаза наполнились слезами, щеки и шея стали пунцовыми. — Господин президент! — выкрикнул Лофорд, перекрывая своим голосом шум толпы. Публика замолчала. — Вот она — как всегда, опоздала, будто добиралась с того света — Мэрилин Монро![22]

У нее захватило дух от этой двусмысленности. Она оцепенела, не в состоянии двинуться с места, а толпа завывала и ревела от хохота. Из оцепенения ее вывел чей-то сильный толчок, так что она чуть не растянулась на сцене. С трудом удержавшись на ногах, Мэрилин шагнула в ослепительно яркий круг света. На ее лице застыла напряженная улыбка — она даже испугалась, что у нее сведет челюсть.

С яростью глядя на Лофорда, Мэрилин послала ему воздушный поцелуй и направилась к трибуне. Яркий свет ослепил ее. Она постояла, привыкая к освещению, затем посмотрела в сторону президентской ложи, где сидел Джек Кеннеди — ноги на поручне, во рту — сигара. Рядом с ним, ссутулившись, сидел Бобби, глядя на нее во все глаза.

Интересно, что произойдет, пронеслось у нее в голове, если она вдруг объявит во всеуслышание, что спала с ними обоими и что в данный момент она носит под сердцем ребенка Бобби? Ей казалось, что огромная аудитория настроена против нее. Реакцией на ее наряд были неприличный свист и раскрытые от потрясения рты. Мэрилин почувствовала, что зал беспокойно заерзал, и, собрав все свои силы, вцепившись руками в трибуну, запела:

— С днем рождения,

С днем рождения,

С днем рождения, господин президент,

Поздравляем вас с днем рождения.

Она пела тоненьким голоском, медленно, запинаясь на каждом слоге, и несколько смущенная публика начала подпевать лишь после третьей строчки.

Мэрилин замолчала, собираясь с новыми силами, и запела посвященный президенту текст, который написал Ричард Адлер, запела с остановками, с трудом вспоминая слова:

— Благодарим вас, президент,

За неустанный, тяжкий труд,

За ваши славные победы,

За ваши мудрые дела,

И за заботу обо всех

Мы вас благодарим.

Потом она вскинула вверх дрожащие руки. Публика встала и нестройным хором еще раз исполнила куплет “С днем рождения”.

В тот момент, когда Мэрилин наконец-то появилась на сцене, я сидел позади Джека и Бобби. Джек с облегчением вздохнул, но, как оказалось, он успокоился преждевременно. Джек, как и я, не мог не отметить, что Мэрилин выбрала не очень удачный наряд, что она переступила черту дозволенного. В этом платье Мэрилин уже не казалась той блондинкой, которую все любили. Теперь в глаза бросалась лишь ее вульгарная сексуальность. Мэрилин никак не соответствовала тому символу нации, который хотел продемонстрировать народу президент на торжестве, устроенном в честь дня его рождения.

Из-под телесного цвета материи гениального творения Жана-Луи явственно просвечивали ее груди, так что казалось, будто она стоит на сцене совсем голая. Мэрилин — воплощение разврата, разрушительница семейных очагов — словно бросала вызов всем благонравным женам, пришедшим на праздник. А когда она запела своим высоким тоненьким задыхающимся голоском растерявшейся маленькой девочки, всем стало ясно, что она либо пьяна, либо одурманена наркотиками. Движения заторможенные, совсем не в такт музыке, между словами, даже между отдельными слогами — длинные, слишком длинные паузы.

Бедняжка Мэрилин, нервная, измученная, выбивалась из последних сил, чтобы понравиться публике. Это было жалкое зрелище, словно на замедленной скорости прокручивали съемки какого-то несчастного случая.

Сказать, что Джек все это заметил, — значит, ничего не сказать. Он улыбался — он ведь и сам был неплохим актером. Уголки его губ чуть шевельнулись, и я услышал шепот:

— Черт возьми, Дэйвид, что с ней?

— Простудилась, наверное, — поспешил защитить Мэрилин Бобби, прежде чем я успел что-либо ответить.

— Простудилась? Да она же лыка не вяжет.

Джека по праву считали мудрым государственным деятелем. Он поднялся со своего места, не дожидаясь, пока Мэрилин закончит петь или свалится с ног, или выкинет еще какую-нибудь неуместную шутку.

На него сразу же навели прожекторы.

— Спасибо, — сказал Джек, хватая микрофон. — Теперь, после того как в мою честь прозвучала песня “С днем рождения” в таком милом… — он на мгновение замолчал и широко улыбнулся, — удивительном исполнении, я могу со спокойной душой отойти от политики!

Публика разразилась гомерическим хохотом. На сцену вышли другие исполнители и окружили Мэрилин и Питера Лофорда. Джек с присущей ему ловкостью ровно к назначенному времени завершил праздник, организованный в его честь.

— Если мне когда-нибудь взбредет в голову устроить нечто подобное, вы должны мне это запретить, — сказал он, когда мы вышли из его ложи и двинулись вдоль рядов полицейских и агентов службы безопасности. — Пусть лучше меня застрелят.

45

Ей не с кем было обсудить выступление — рядом не было ни Полы Страсберг, ни Наташи Ляйтесс, но она и без них понимала, что опозорилась. Это читалось в глазах окружавших ее людей, даже Дэйвид не мог скрыть своего разочарования.

Но она была знаменитостью, а это большое преимущество: никто не смел сказать ей прямо, что она выступила плохо. Она стояла между президентом и Бобби. Мужчины одаривали лучезарными улыбками поздравлявших президента людей и нескольких журналистов, которым было позволено приблизиться, потому что их считали достаточно прирученными. К ней подошел Эдлай Стивенсон, затем губернатор Гарриман, другие, менее знаменитые личности — много людей, сотни людей, казалось ей. Они поздравляли Мэрилин, а Бобби все это время охранял ее, как свою личную собственность. Президент пару раз бросил на него предостерегающий взгляд, как бы говоря, чтобы он не слишком явно демонстрировал свою привязанность к Мэрилин, но Бобби в силу своего характера не обращал на это внимания.

Она пыталась залить шампанским глодавшее ее чувство, что она огорчила президента. Он не показывал виду, что разочарован, но она знала его лучше, чем многие, и по некоторым нюансам в его поведении определила, что он крайне недоволен, и от этого пила еще больше. И когда президент, ссылаясь на усталость — хотя совсем не выглядел утомленным, — наконец-то пожелал всем спокойной ночи и уехал в “Карлайл”, Мэрилин вздохнула с облегчением.

Она догадывалась, что в отеле его ждет какая-нибудь женщина, так же как в былые времена иногда приходилось ждать и ей самой. И, возможно, эта женщина уже лежит в постели, ожидая президента. Мэрилин было любопытно, кто эта женщина, но в принципе, ей было все равно. Ходили слухи, что ее место заняла какая-то длинноногая телезвезда, но были и другие…

Она наклонилась к Бобби.

— Ты нужен мне, — сказала она. — Ты обязательно должен быть со мной сегодня.

Он кивнул, взглядом предупреждая ее, чтобы она говорила тише.

— Я хочу уйти сейчас же, — заявила она.

— Я не могу.

— Тогда я ухожу.

Мэрилин видела, что он мечется между желанием уйти с ней и чувством долга. К ее разочарованию, чувство долга победило.

— Что ж, иди, — отозвался Бобби.

— Ты придешь? — спросила Мэрилин, стараясь скрыть мольбу в голосе.

Он кивнул.

— Через час, — ответил он. — Самое позднее через два. — Но, заглянув ей в лицо, добавил: — Постараюсь освободиться как можно раньше.

Вернувшись в гостиницу, она разделась, швырнув на пол творение Жана-Луи, которое обошлось ей в пять тысяч долларов, в бешенстве от того, что выставила себя на посмешище, как будто ей нечего было показать публике, кроме грудей и задницы, — вот вам и итог двенадцати лет упорного труда и больших успехов. В ярости она принялась вышагивать по комнате, открыла на ходу бутылку шампанского и проглотила две таблетки; внутри у нее все кипело от злости. Ей плевать на то, что в постели с президентом в “Карлайле” лежит сейчас другая женщина. Ее злила собственная жизнь, в которой ничего не менялось. Сколько раз за все эти годы ей приходилось подолгу готовиться к какому-нибудь событию, на которое она являлась (как правило, с опозданием), чтобы в угоду кинокомпании или, как сегодня, президенту, повилять задницей и продемонстрировать груди, а потом возвращаться в лимузине домой, где ей только и оставалось, что смыть с лица косметику, снять выданные на один вечер пышный наряд и украшения, принять снотворное и ждать, когда придет сон, если ей вообще удастся уснуть… Сколько раз за время работы в Голливуде появлялась она в лучах прожекторов и под вспышками фоторепортеров, а потом возвращалась на студию, чтобы сдать свой вечерний наряд, будто Мэрилин Монро — это декорация, вещица студийного реквизита, как, например, Микки Маус или Лесси.

Она посмотрела на часы. Она не помнила, сколько времени так ходит, не знала, сколько приняла таблеток, да и вообще не соображала, зачем их пьет. Ее клонило в сон, и это было просто невероятно. Но, разумеется, она не хотела выглядеть сонной тетерей к приезду Бобби. Чтобы взбодриться, она приняла две возбуждающие таблетки “Рэнди-Мэнди” — для повышения сексуальной возбудимости и, немного поразмыслив, пару транквилизаторов, чтобы успокоить нервы. Все это она запила шампанским.

Косметику она стирать с лица не стала и разгуливала по номеру в бюстгальтере и в туфлях на высоких каблуках, время от времени натыкаясь на столы и стулья, — должно быть, какой-то идиот специально расставил мебель так, чтобы она ударялась об нее. За Мэрилин по полу тянулся шлейф мокрых пятен от шампанского, как бы отмечая ее передвижение. Когда Бобби Кеннеди наконец приехал в гостиницу, Мэрилин лежала на полу в одной туфле, на бедре огромный синяк, глаза закрыты. Он подумал, что она мертва.

Она слышала его голос, хотя и очень отдаленно, чувствовала прикосновение его рук. Он неумело пытался нащупать пульс, никак не мог определить, жива ли она.

— …отвезу тебя в больницу, — донеслось до нее.

Она слабо покачала головой. Только не в больницу, только не в кабинет неотложной помощи — ведь здесь, в Нью-Йорке, газетчики пронюхают о случившемся еще до того, как ей прочистят желудок. Она не сомневалась, что Бобби такая идея тоже не нравится, ведь тогда и ему вряд ли удастся избежать огласки .

Непослушными губами Мэрилин едва слышно прошептала имя Дэйвида Лемана. Она не была уверена, что Бобби расслышал ее слова, — она не знала, удалось ли ей произнести имя Дэйвида вслух. Но, по всей вероятности, Бобби понял, что она хотела сказать. Он позвонил по телефону, затем вернулся к ней, держа в руках завернутые в гостиничную салфетку кусочки льда, которые он взял из ведерка для охлаждения шампанского, и положил салфетку со льдом ей на лоб.

Мэрилин почувствовала холод ото льда — значит, она еще жива, — но лучше ей не стало. Бобби прошел в спальню, принес одеяло и накрыл ее. Движением век она выразила ему свою благодарность, хотя больше всего хотела, чтобы он оставил ее в покое.

Бобби опустился на пол возле нее и так и сидел, пока не приехал врач Дэйвида. Врач сделал ей укол и промыл желудок.

— Ты напугала меня до смерти, — сказал Бобби. Он сидел возле ее кровати, вид у него был изможденный, измученный. Он полночи провел на ногах вместе с врачом, боровшимся за ее жизнь.

— Я и сама напугалась. — У Мэрилин саднило в горле от зонда, который вставлял ей врач, когда промывал желудок, и говорила она хриплым шепотом, который напоминал воронье карканье.

— Зачем ты это сделала? — Бобби смотрел на нее озадаченно, словно был не в силах понять, как можно решиться на самоубийство, и, разумеется, никакие доводы не прозвучали бы для него убедительно.

Сама она, в общем-то, не собиралась убивать себя — так ей казалось каждый раз после очередного “происшествия”, как выражался доктор Гринсон. Время от времени наступал такой момент, когда она теряла не только контроль над собой, но теряла и всякий интерес к жизни, к будущему, к себе самой. Ее не преследовала мания самоубийства — просто в такие моменты жить ей было страшнее, чем умереть. Жизнь становилась невыносимой.

Живя с Артуром, Мэрилин дважды пыталась покончить с собой, и оба раза он спасал ее. В последние месяцы их совместной жизни Артур превратился в санитара из психиатрической лечебницы: он постоянно пересчитывал ее таблетки, ни на минуту не оставлял ее без присмотра, даже приказал снять замки с дверей ванных. Джонни Хайд тоже спасал ее раза два — всем, кто вступал с Мэрилин в близкие отношения, рано или поздно приходилось оберегать ее от самой себя. Такая же участь постигла и Бобби Кеннеди, хотя, очевидно, это не доставляло ему удовольствия.

— Я ничего такого не делала, — ответила Мэрилин. — Это вышло само собой, вот и все.

— Так не бывает. Я чем-то обидел тебя?

Мэрилин покачала головой. И почему мужчины всегда считают, что женщины травятся из-за них? Этот же вопрос задавали ей Джонни и Артур. Неужели они полагают, что только из-за мужчины женщина способна принять смертельную дозу снотворного? Мэрилин хотела сказать Бобби, что он тут ни при чем, но она чувствовала себя очень усталой. И потом, в какой-то мере это все же случилось из-за него. Если бы она не ждала его так долго, если бы он ушел с вечера вместе с ней , ничего бы и не случилось — во всяком случае, ей так казалось.

— Не уходи, — прошептала она. — Побудь эту ночь со мной. До утра уже недолго. — Она заснет в его объятиях, и ей совсем не будет страшно, а утром, за завтраком, когда силы вернутся к ней, она скажет ему, что беременна, что у них будет ребенок. И все наладится, и боль наконец-то отступит…

Но Бобби в ответ покачал головой.

— Спи, — сказал он. — Мне скоро нужно уходить.

Когда она проснулась, его уже не было.

Вечером она улетела в Лос-Анджелес. По пути в аэропорт Айдлуайлд она сидела ссутулившись на заднем сиденье лимузина и не отрываясь смотрела через затемненные стекла на мелькавшие мимо дома и улицы. У нее было такое чувство, будто она видит Нью-Йорк в последний раз.

46

В понедельник, к всеобщему удивлению, она уже пришла на съемочную площадку и всю следующую неделю никому не доставляла хлопот. Она была благодарна, что ее не лишили роли, потому что она уехала в Нью-Йорк.

Ее в очередной раз спасли от смерти, и, как часто бывало после подобных потрясений, она чувствовала себя здоровой, энергичной, полной жизненных сил, хотя и понимала, что это всего лишь иллюзия. У нее по-прежнему не было менструации, и она решила, что разговор с Бобби откладывать больше нельзя. Хотя Бобби и проявил искреннее беспокойство о ней, Мэрилин догадывалась, что “происшествие” в Нью-Йорке заставило его задуматься об их отношениях. Он наверняка опасается, что их любовная связь может получить огласку и привести к скандалу.

Спустя неделю после возвращения из Нью-Йорка Мэрилин снималась в сцене, где ее героиня купается ночью в бассейне возле дома своего мужа. Она плавает обнаженной. Муж окликает ее из окна, и она выходит из воды. Мэрилин должна была сниматься в трико телесного цвета, чтобы скрыть свою наготу. Но, оказавшись в воде, она выскользнула из костюма, в котором чувствовала себя глупо и неудобно, и решила поплавать голой, впервые за многие годы непринужденно и с наслаждением двигаясь перед камерой. Эта сцена вошла в историю кинематографа, ведь еще ни одна актриса не снималась голой в голливудских фильмах.

Кьюкор был так изумлен, что даже не подумал останавливать Мэрилин. Он сказал, чтобы дали побольше света, и приказал оператору начинать съемку. А она со смехом плавала по всему бассейну, довольная своей дерзостью, подгребая под себя, как собачонка, чтобы ее тело не погружалось глубоко в воду. Вдоль края бассейна стояли трое фоторепортеров (один из них — Ларри Шиллер — работал по заданию журнала “Пари-матч”) и лихорадочно щелкали затворами фотоаппаратов “Никон”. Но ее это не беспокоило. Ее фигура не претерпела никаких изменений: бюст — 37 дюймов, талия — 22, объем бедер — 36, хотя совсем скоро ей будет уже тридцать шесть, к тому же она беременна! Пусть весь мир любуется ее формами.

На съемочной площадке было тихо. Тишину нарушали только щелчки фотоаппаратов, плеск воды и тяжелое прерывистое дыхание мужчин. Мэрилин стала замерзать.

— Пора — не пора, я вылезаю, — крикнула она и выскочила из бассейна. С голубым халатом в руках к ней кинулся костюмер. На какую-то долю секунды она предстала перед фоторепортерами вся, как была, — обнаженная Мэрилин Монро, груди, светлый треугольничек. Она завернулась в халат и помахала всем на прощание.

На следующей неделе ей исполнялось тридцать шесть лет. Коллеги по съемочной группе устроили для нее вечеринку в павильоне звукозаписи. Но с их стороны это был просто жест вежливости, да и у нее сердце не лежало к этому торжеству. Поэтому с вечеринки она ушла рано и отправилась на стадион “Доджер”, чтобы бросить первый мяч в благотворительном матче, устроенном Ассоциацией содействия лечению мышечной дистрофии. Настроение у нее было подавленное, она чувствовала себя смертельно усталой, но она давно пообещала устроителям, что придет на этот матч.

Вернувшись домой, она позвонила Бобби в министерство юстиции. Она застала его на месте, хотя рабочий день давно кончился.

— С днем рождения, — поздравил он. Бобби прислал ей цветы — не то что президент, тот никогда не проявлял сентиментальности в подобных вещах.

— Я скучаю по тебе, — сказала Мэрилин.

— Я бы очень хотел быть с тобой.

— Когда ты приедешь?

Молчание. Он был в нерешительности.

— Пока не могу сказать.

— Я должна увидеться с тобой.

— Да, я знаю. Я волнуюсь за тебя. Как вообще у тебя дела?

— Бобби, — сказала она, — я тебя люблю.

— Да, — отозвался он с печалью в голосе, — я знаю. — Для Мэрилин не было секретом, что Бобби совсем не нравилось, когда она говорила ему о любви. Она понимала: это оттого, что ему не хочется произносить нечто подобное в ответ.

— Не говори ничего, Бобби, — сказала она. — Правда, не надо. Я не прошу тебя об этом. Просто мне самой нравится это говорить — что я люблю тебя. И благодарить меня не надо.

— Понимаю. — В голосе Бобби слышалось желание поскорее сменить тему разговора.

Она глубоко вздохнула.

— Бобби, я должна сказать тебе что-то не очень приятное.

— Да? — Теперь в его голосе слышалась настороженность; то был голос юриста.

— Это касается меня. — Мэрилин помолчала. — Вернее, нас.

— Слушай, я постараюсь приехать в Лос-Анджелес. Обещаю тебе.

— Нет, я не о том… То есть это замечательно, я хочу увидеться с тобой. Но сейчас я говорю о другом. Я беременна.

— Беременна?

— У меня будет ребенок, понимаешь?

— Мне известно значение слова “беременна”, — сухо отозвался Бобби. — Как это случилось, черт побери?

— Ну, как обычно…

— Ясно.

“Скажи, что ты рад этому” , — молча молила она его, но ответом ей было долгое молчание на другом конце провода.

— Боже мой, — наконец-то вымолвил Бобби и опять замолчал. — Ты уверена?

— В том, что беременна, или в том, что беременна от тебя? — спросила она.

— И в том и в другом.

— Да.

Бобби громко, со свистом выдохнул.

— Послушай, — начала Мэрилин, — это мои трудности, тебя это не касается. — На самом деле она так не считала, но решила не мучить его.

— Что ты собираешься делать? — спросил Бобби таким тоном, будто и не думал связываться с этой проблемой.

— Я рожу этого ребенка, — твердо ответила Мэрилин.

— Родишь? — Он был потрясен; ей показалось, что она услышала в его голосе страх.

— Да. Мне исполнилось тридцать шесть лет. Может быть, это мой последний шанс.

— Я никогда не замечал в тебе материнских инстинктов.

— Мужчины многого не замечают в женщинах.

— Мне кажется, это не самый умный шаг, Мэрилин…

— Ты же католик. Я думала, католики не одобряют абортов.

— Они не одобряют, да. То есть мы не одобряем. Я не одобряю. Но я, помимо всего прочего, еще и политический деятель, женатый человек, отец семерых детей, и мой брат — президент Соединенных Штатов Америки. А ты — самая знаменитая женщина в мире.

— Я не задумываясь готова отказаться от всего этого. Завтра же. Сегодня же. Этель не любит тебя так, как я. Мы с тобой стали бы замечательной парой, на всю жизнь.

— Это невозможно…

— Возможно! — отчаянно выкрикнула она в трубку. — Возможно, если очень захотеть! И, даже если это невозможно, ты, по крайней мере, мог бы сказать мне, что очень хочешь жить со мной! Господи, ну дай мне хоть какую-то надежду , — взмолилась Мэрилин и заплакала. Она пыталась сдержаться, но ничего не вышло. — Скажи, что любишь меня, хочешь меня, что будешь любить нашего ребенка, что у нас с тобой есть будущее, что ты будешь со мной! Завтра ты можешь отказаться от своих слов, но сегодня мне нужно это услышать.

— Успокойся… — начал Бобби.

— Нет! — — закричала Мэрилин. — Ты должен помочь мне, Бобби! Ты должен сказать мне, что все будет хорошо! Клянусь Богом, если ты не скажешь мне этого, я сделаю с собой то же, что и в Нью-Йорке, только на этот раз тебя не будет рядом, чтобы спасти меня.

— Не смей даже заикаться об этом…

— Кто ты такой, чтобы указывать мне!

— Я пытаюсь помочь тебе.

— Такая помощь мне знакома. Так “помог” моей матери отец. Дал ей сто долларов, чтобы она избавилась от меня, а потом ушел и больше не возвращался.

— Будь благоразумной, Мэрилин…

Будь благоразумной! Сколько раз ей уже доводилось слышать эти слова от мужчин, которые думают только о своем благополучии.

— Спокойной ночи, — резко бросила Мэрилин и повесила трубку.

На следующий день она чувствовала себя очень плохо и на студию не поехала. Вскоре после разговора с Бобби к ней домой пришел доктор Гринсон. Ему было приказано на всякий случай находиться рядом с Мэрилин. Этот приказ Гринсон получил от Питера Лофорда, которому позвонил Бобби Кеннеди. Бобби был встревожен, а Лофорд всполошился еще больше.

Гринсон был удивлен, увидев Мэрилин распростертой на кровати в старой черной ночной рубашке. Она лежала на спине, прикрыв глаза черными матерчатыми очками; в ногах у нее прикорнул Мэф. Направляясь к Мэрилин, Гринсон ожидал, что найдет ее мертвой или умирающей.

— Все беспокоятся, что вы принимаете нембутал, — начал он. — А я сказал, что уже давно не выписываю вам это лекарство. На студии все будут очень расстроены, — продолжал Гринсон. — Я вот думаю, может, все-таки лучше не пропускать съемки? — Он ближе придвинул свой стул. — По своим каналам я узнал, — снова заговорил он (она прекрасно знала все эти каналы!), — что Ливатес всем жалуется, что уже сыт по горло. — Для пущей убедительности Гринсон провел ладонью по горлу.

— Если он откажется от меня, он откажется и от картины.

— Возможно, ему уже все равно. Ему сильно достается от нью-йоркского начальства. Кое-кто в совете директоров хочет проучить вас в назидание другим. Зачем давать им такую возможность?

Мэрилин никак не отреагировала на слова врача. Эта дурацкая картина сейчас волновала ее меньше всего.

— Что вы скажете о мужчине, который бросает любящую его женщину, как только узнает, что она беременна?

— Ситуация не из приятных.

— И, даже если этот мужчина очень важная персона, он ведь все равно не должен так поступать, верно?

Доктор Гринсон насторожился.

— Ну, это зависит от обстоятельств, — ответил он.

— Даже если он министр юстиции, он все равно не должен бросать ее, разве нет? Если он ее любит по-настоящему?

— Возможно. — Гринсон весь вспотел от напряжения. — Все зависит от обстоятельств.

— Вообще-то он хороший человек, — мечтательно произнесла Мэрилин. — Я говорю о Бобби. И я люблю его. Но он не должен стараться внушить женщине любовь к себе, если эта женщина ему не нужна. Ему не следует говорить женщине, что он уйдет от жены, если он не собирается этого делать, правда?

— Он вам такое говорил? В это трудно поверить.

— Ну, не совсем так… Но я знаю, в душе он хотел именно этого.

Доктор Гринсон вздохнул.

— Чувства, — тихо протянул он, пытаясь выиграть время. — Чувства — это важно. Вы уверены, что любите его?

— Да, я люблю его.

— И как он воспринял ваше сообщение? Он рассердился?

— Нет. Бобби не повысил голоса. Он скорее был опечален, ну и ошеломлен, конечно, что вполне объяснимо.

— Он просил вас сделать аборт?

— Да нет, пожалуй, нет, — ответила Мэрилин. Она не помнила, чтобы Бобби говорил ей нечто подобное. Он только спросил, собирается ли она рожать, — он не запретил ей этого. — Он сказал, что не бросит Этель и своих детей из-за меня.

— Вообще-то ничего другого я и не ожидал . И потом, любой человек его положения — тем более государственный деятель — был бы удивлен и потрясен подобным сообщением.

— Я просила, чтобы он подыграл мне, сказал, что оставит Этель, — мне необходимо было услышать это, чтобы хоть как-то пережить эту ночь, но он отказался…

— Возможно, в этом проявилось его чувство ответственности и забота о вас. Вы попросили его солгать, но он не мог этого сделать. Мне кажется, его поведение достойно восхищения, хотя вы и расстроились. Кстати, я думаю, вам не следовало так резко прекращать разговор.

— Может быть, мне еще раз позвонить ему? — спросила Мэрилин с надеждой в голосе.

Гринсон кивнул, задумчиво поднеся к губам сложенные ладони, как это делают судьи. Возможно, он размышлял о том, что, если Мэрилин Монро поговорит по телефону с Робертом Кеннеди, а не будет сидеть в одиночестве, переживая из-за того, что ее отвергли, у нее больше шансов остаться в живых.

— Хуже не будет, — ответил он.

Вашингтон KL 5—8210, Вашингтон KL 5—8210, Вашингтон KL 5—8210 — снова и снова она называла телефонистке этот номер: она заказывала Вашингтон раз по десять в час, а то и чаще, иногда хватаясь за трубку уже через две минуты после предыдущего звонка. Ей отчаянно хотелось дозвониться до него, говорить с ним как можно дольше, когда их соединяли.

Бобби не прятался от нее — иногда он не мог подойти к телефону: проводил какое-нибудь совещание или его вообще не было в здании. Но его секретарша Энджи Новелло всегда была с ней вежлива и всячески старалась помочь. Когда это было возможно, Бобби всегда разговаривал с ней, иногда подолгу. Но он ни разу не коснулся темы, которая волновала ее больше всего.

Доктор Гринсон был прав — как только Бобби оправился от первого потрясения, вызванного ее сообщением, он снова стал заботливым и внимательным к ней, с сочувствием выслушивал ее жалобы, обещал приехать в Калифорнию… Она должна беречь себя, не волноваться. А когда он приедет, они все обсудят…

“Когда?” — спросила она. “Недели через две, не позже”, — ответил он. Ведь две недели — это совсем не долго? Конечно, две недели она подождет, но дольше тянуть нельзя, — подчеркнула она.

Мэрилин записала в тетрадке несколько строчек. Она купила эту тетрадь много лет назад, собираясь вести дневник, но для этого у нее не хватало времени и самодисциплины. Иногда она записывала в тетрадке кое-какие мысли. “Живым кажется, что смерть — это иллюзия; а из загробного мира, возможно, жизнь кажется иллюзорной”, — записала она когда-то давно. Наряду со своими мыслями она переписывала в тетрадку и понравившиеся ей стихи. Было там и одно стихотворение из древнеиндийской любовной лирики, которое оканчивалось так:

В этом высшая мудрость — надо жить и любить,

Принимать дар богов и судьбы,

Не просить ни о чем, ни о чем не молить,

Упиваться блаженством любви.

Чашу страсти испей с наслажденьем до дна,

Брось па землю сосуд, если нет в нем вина.

Мэрилин стала листать страницы: она по многу лет не брала в руки тетрадку, совсем ничего не записывала в ней, но бывало, вдруг сразу исписывала по нескольку страниц. Заполненных страниц не так уж и много, удрученно отметила она. Ей стало грустно от того, что всю мудрость и поэзию человеческой жизни можно уместить всего лишь в половину дневника.

“Бобби”, — вывела она, подчеркнула двумя чертами, обвела сердечком, затем написала:

В его объятиях я не чувствую страха!

В его объятиях я спокойно засыпаю!

В его объятиях я думаю о жизни,

А не о смерти!!!!

Мэрилин перечитала написанное и несколько раз подчеркнула слово “смерть”. Пожалуй, это ей нравится больше, чем индийский стишок, решила она.

Ближе к вечеру она выпила две таблетки от простуды, которые купила для нее в аптеке “Брентвуд” миссис Мюррей, и вскоре погрузилась в неспокойный сон, вызванный сильным недомоганием. Из дремотного забытья ее вывел телефонный звонок.

Мэрилин, как пьяная, схватила трубку со стоящего рядом телефонного аппарата и, поднеся ее к уху, зажала плечом.

— Привет, Бобби, — сказала она сонным чувственным голосом.

Мгновение на другом конце провода было тихо, затем чей-то голос, отнюдь не голос Бобби, произнес:

— Э… это Питер Денби, мисс. Монро. Из “Лос-Анджелес таймс”.

Она вздрогнула от неожиданности. Сон как рукой сняло. Она вспомнила, что давно уже не меняла свой номер телефона, но было поздно. Денби она знала — он писал о новостях кинобизнеса. Денби был англичанин. Когда по приезде в Англию на съемки фильма “Принц и хористка” она давала пресс-конференцию, Денби был в числе тех журналистов, которые мучили ее безжалостными вопросами. Она вспомнила его красное лицо и белый в черный горошек галстук-бабочку.

— Я хотел бы услышать, — продолжал Денби своим сочным голосом с английским выговором, — ваше мнение по поводу сегодняшних новостей.

— Каких новостей?

— Разве вы не в курсе? Кинокомпания “XX век — Фокс” уволила вас. С картины вас тоже сняли.

— Уволили меня? Не может быть. — Теперь она проснулась окончательно.

— Я получил эту информацию из надежного источника. Один из сотрудников администрации “Фокса” заявил: “Этому надо положить конец, а то психи захватят психушку”. Что вы можете сказать по этому поводу ?

Она не знала, что сказать. Неужели на студии ее считают сумасшедшей ? Она не хотела этому верить — для нее это были самые жестокие слова. Она чувствовала… Она и сама не знала, что чувствовала, — одна за одной на нее накатывались волны разноречивых ощущений, словно лава из жерла вулкана, ярость, боль, стыд, страх. Она едва удерживала трубку, настолько была потрясена.

— Вы ведь наверняка знали, что это давно назревало? — оживленно продолжал Денби. — Они отстали от графика на несколько недель. — Слово “график” он произнес на английский манер, так что она не сразу поняла. — И смета превышена не менее чем на миллион долларов. Вчера вечером они просматривали отснятый материал, все, что есть, и Ливатес сказал, что это не работа, — из того, что отснято, почти все пойдет в корзину. Я слышал, они собираются подать на вас в суд… Вы слушаете?

— Подать на меня в суд?

— Ну да. И, надо думать, они это сделают. Могу я написать, что вы “потрясены и озадачены”?

— Мне нечего сказать вам.

— “Потрясенная и озадаченная, Мэрилин отказалась от комментариев”. Так и запишем.

— Нет, подождите! — Она не могла позволить, чтобы Денби положил трубку, не получив от нее никакого ответа, не могла промолчать, когда администрация киностудии так чернит ее репутацию. — Вы можете написать так: “Руководителям киностудии давно пора разобраться в том, что они делают. Если и есть проблемы в Голливуде, виноватых надо искать наверху. И еще. Мне кажется, они зря разбрасываются своим главным капиталом”.

Денби прочитал Мэрилин то, что записал.

— Ваши планы на будущее? — спросил он.

— Как только я поправлюсь, я вернусь на съемочную площадку и закончу фильм, — ответила она. — Все это чушь собачья.

— Я не могу так написать, — коротко сказал журналист и повесил трубку.

Не прошло и секунды, как телефон зазвонил снова. Мэрилин ждала, что трубку снимет миссис Мюррей, но звонок не смолкал, и тогда она вспомнила, что миссис Мюррей ушла в кино. Мэрилин встала, отнесла телефон в гостиную, а сама вернулась в спальню и закрыла дверь. Разумеется, к ней сейчас будут пытаться пробиться сотни журналистов и обозревателей, а она не в состоянии переговорить с каждым из них. Она лежала на кровати, прислушиваясь к непрекращающемуся звону в гостиной. Ей становилось все хуже и хуже. Выгнали! И это после шестнадцати лет работы на “Фокс”! Да как такое может быть, ведь студия дала ей имя !

Она прошла в ванную, выпила пригоршню таблеток, снова вернулась в спальню, легла на кровать и накрылась подушками, чтобы ничего не слышать.

На следующий день Питер Ливатес созвал пресс-конференцию. Он назвал Мэрилин “безответственной” и пригрозил предъявить ей иск на полмиллиона или даже на миллион долларов, потому что из-за ее хронических опозданий, которые срывают работу всей съемочной группы, нет никакой возможности закончить фильм. До Мэрилин даже дошли слухи, будто ее костюмы перешивают для Ли Ремик, которой отдали роль Мэрилин, чтобы можно было возобновить съемки картины.

Оскорбленная, озлобленная, она все время проводила дома; лишь раз в день Юнис Мюррей отвозила ее на сеанс к доктору Гринсону. Ей срочно сменили номера телефонов, так что теперь, по крайней мере, она хотя бы сама могла звонить. Но, с другой стороны, никто из ее друзей не знал новых номеров, а у нее не было сил известить их об этом, и поэтому в доме часто стояла мертвая тишина, как в могиле. Так и сидели — только она сама, Мэф и о чем-то молча размышлявшая на кухне миссис Мюррей.

Поначалу она надеялась, что друзья не бросят ее в беде, хоть как-то выразят свою привязанность и поддержку, но ничего такого не было и в помине, или почти ничего — ни цветов, ни телеграмм, ни предложений от других киностудий. Правда, Дино заявил, что по контракту его партнерша в фильме — Мэрилин Монро, и отказался сниматься с Ли Ремик. Дино поступил благородно, но это означало, что картину “положат на полку”, а в кинобизнесе это самое худшее, что может произойти.

К счастью, Бобби не был занят в шоу-бизнесе и поэтому даже не подозревал, чем грозит ей такая опала. В его представлении это был обычный трудовой конфликт, к тому же в такой области, в которой он ничего не смыслил и к которой вообще не относился серьезно. Она — “звезда”, и значит, скоро все уладится, успокаивал он Мэрилин каждый раз, когда она звонила ему.

О ее ребенке — их ребенке, напоминала она себе — он старательно избегал говорить. У него были свои проблемы, и она была счастлива, если он делился ими с ней. Ему все опостылело, он потерял покой и сон, жалеет, что согласился стать министром юстиции. За что бы он ни брался, жаловался Бобби, его всюду подстерегали неудачи: ему не удалось обойти Гувера и перестроить работу ФБР; Хоффа все еще на свободе и его друзья из мафии тоже; правительство умышленно оттягивает решение по вопросу гражданских прав, и в связи с этим негры южных штатов уже начали поговаривать о том, чтобы выступить с демонстрациями — и даже не против расизма, а против Кеннеди…

— Это “зима тревоги нашей”, — с грустью продекламировал Бобби — он постоянно занимался самосовершенствованием и в последнее время много читал Шекспира, — хотя в тот момент стояло лето.

В конце месяца он должен выступать с приветственной речью на съезде надзирателей федеральных тюрем в Боулдере, штат Колорадо, сообщил ей Бобби, и на обратном пути, возможно, заедет в Лос-Анджелес.

Только это и придавало еще смысл ее существованию в те мрачные дни после увольнения из киностудии — мысль о том, что приедет Бобби и все образуется…

Известие об увольнении Мэрилин из кинокомпании “XX век — Фокс” застало меня в Лондоне. Я не был удивлен. Она с самого начала давала всем понять, что ей не нравится сниматься в этом фильме, да и с Кьюкором она никак не могла поладить. Я не винил ни Питера Ливатеса, ни совет директоров “Фокса” — вполне вероятно, что на этом этапе жизни Мэрилин работать с ней было невозможно. Я сразу же попробовал позвонить ей, но не дозвонился.

Вернувшись в Нью-Йорк, я опять позвонил ей, но с тем же успехом. Тогда я позвонил Лофорду, хотя и недолюбливал его. Он сообщил мне, что Мэрилин, конечно, “расстроена”, но в общем-то беспокоиться не о чем. С этим мнением согласился и мой приятель Айк Люблин.

— Может, для нее оно так даже и лучше, — сказал он с присущим ему оптимизмом юриста, занимающегося проблемами шоу-бизнеса. — Все равно эта картина — сущее дерьмо.

Возможно, я на том бы и успокоился, если бы из Лос-Анджелеса мне не позвонил один мой давний друг. Это был профессор либеральных взглядов, один из многих, кто претерпел немало гонений от Джо Маккарти и его подручных и сумел скрыться от них, устроившись работать на радио ведущим ночной программы, в которой он отвечал на вопросы радиослушателей. Простой в общении, невозмутимый, умный человек, Алан Берк, к своему удивлению, стал в Лос-Анджелесе своего рода божеством, во всяком случае, среди людей, страдающих бессонницей. Услышав мой голос, он сразу перешел к делу — мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы ходить вокруг да около.

— Ты ведь знаком с Мэрилин Монро, не так ли? — спросил он. Я ответил, что знаком. — Ты узнаешь ее голос? — Я сказал, что узнаю.

— Тогда послушай вот это. — Раздался щелчок включаемого магнитофона, затем мягкий задыхающийся голосок, который невозможно было спутать ни с каким другим голосом:

“Я скоро выйду замуж за одного человека, занимающего очень важный пост в правительстве. Ради меня он готов бросить жену”.

Дальше заговорил Алан:

“Как вас зовут, дорогая?”

“Мэрилин”.

“Так же, как Мэрилин Монро?”

Тихий смешок.

“Точно”.

“А кто вы по профессии?”

“Я актриса. Вернее, была актрисой. — Опять смешок. — Меня недавно уволили”.

“А кто этот “человек, занимающий очень важный пост в правительстве”? Вы можете назвать его имя?”

Пауза. Я слышал записанное на пленку дыхание Мэрилин.

“Бобби Кеннеди… Ух! Наверное, мне не следовало это говорить”. — Послышался щелчок. Мэрилин повесила трубку.

— Боже мой! — воскликнул я.

— Так это она?

— Похоже. Больше она не звонила?

— Звонила. Она звонит каждую ночь, иногда по два раза за ночь. Она говорит, что беременна и что отец ребенка — Бобби. Послушай, вот еще что. Она захотела познакомиться со мной. Ей понравилось, что я с таким вниманием и сочувствием разговаривал с ней, и она пожелала познакомиться со мной лично … Но знаешь, это совсем не в моем вкусе. Почтя все, кто звонит на передачу, как правило, чудаки или сумасшедшие, так что никогда не угадаешь, на кого можно напасть… Но в ее голосе было столько отчаяния, что я согласился. И потом, я подумал: будь что будет, это ведь и впрямь может оказаться Мэрилин…

— Так это была она?

— Вне всякого сомнения. Мы встретились в баре ресторана “Браун Дерби”. Это возле студии, сразу же за углом. Это точно была она, Мэрилин.

— Что она говорила тебе?

— Мы разговаривали с ней часа два. Она мне много чего порассказала про Бобби Кеннеди и президента, очень интимные вещи. И мне показалось, что она говорила осмысленно. Я запомнил одну ее фразу: “У меня была слава, даже больше, чем нужно. А теперь я хочу счастья, и я обрету его или умру”.

— Она не была пьяна, как ты думаешь?

— Нет, думаю, что нет. Со мной она выпила только бокал белого вина и больше ничего. Она говорила так, будто только что прилетела на землю с какой-то другой планеты, но пьяной она не была.

— А куда ты дел эти пленки?

— Никуда не дел. Слушай, Дэйвид, при чем здесь пленки? Мою программу каждую ночь слушают никак не меньше полумиллиона людей. И они тоже слышат ее признания о том, что Бобби Кеннеди — отец ее ребенка, что он собирается ради нее бросить Этель. Рано или поздно на это кто-нибудь обратит внимание.

— Ты можешь не отвечать на ее звонки?

— Нет, — резко и сердито ответил Алан. — Профессионалы так не поступают, Дэйвид. И потом, если хочешь знать, мне кажется, только эти звонки и помогают ей жить . Она очень одинокая женщина, с очень неустойчивой психикой. Она нуждается в помощи. Поэтому я и звоню тебе. Если она покончит с собой, я не хочу чувствовать себя виноватым, слуга покорный.

— Я совсем не это имел в виду, Алан…

— Именно это, — бесстрастно возразил он. — Я знаю, на кого ты работаешь. Но не забывай: я не считаю Бобби героем. Он — зловредный негодяишка, один из тех, кто лишил меня работы за то, что я не стал давать показания на своих коллег перед комиссией. Он ничем не лучше Роя Коуна, да и Джек тоже под стать всем деятелям сената, которые дрожали перед Маккарти. Хочешь преклоняться перед Кеннеди, Дэйвид, дело твое, ну а я делать этого не собираюсь. Слишком многим они испортили жизнь. И мне в том числе.

— Понимаю.

— Тогда пойми и то, что я не стану мешать Мэрилин высказываться, чтобы защитить репутацию Бобби, которого все считают верным мужем. Я на ее стороне.

— Я тоже.

— В каком смысле?

— Я не хочу, чтобы она пострадала.

Алан помолчал, обдумывая услышанное.

— Надо думать, этим людям ничего не стоит погубить ее. Ты можешь это предотвратить?

— Не знаю. Попытаюсь.

— Я и впредь буду принимать ее звонки, но, по возможности, буду стараться отвлечь ее от этой темы.

— Я очень благодарен тебе, Алан. За заботу о ней . Завтра я буду в Лос-Анджелесе. Если захочешь связаться со мной, я остановлюсь в отеле “Беверли-Хиллз”.

— Ты же только что из Лондона.

— Да, это верно, — угрюмо подтвердил я, подумав, что мне опять предстоит длительный перелет.

Я попытался дозвониться до Бобби, но он как раз в это время летел в Хианнис-Порт. Президент был уже там, и мне удалось поговорить с ним. Своим звонком я помешал его отдыху, и он был раздражен.

— Я выхожу в море на яхте, — сказал он. — Надеюсь, у тебя хорошие новости.

— Новости совсем не хорошие, господин президент. Это касается Мэрилин.

— Я слышал, ее уволили из киностудии. Очень жаль. Как она это восприняла?

— Трудно сказать. Я думаю поехать туда и все выяснить. Бобби говорил с тобой о ней? — спросил я.

— Она прислала ему телеграмму. Довольно странного содержания. Он показывал мне ее. Она была приглашена на ужин, который Бобби и Этель давали в Хикори-Хилл в честь Питера и Пэт, — дурацкая затея, надо сказать, ввиду сложившихся обстоятельств, — и она отказалась, выразив по этому поводу сожаление… Подожди-ка минутку, Бобби дал мне копию этой телеграммы… Ага, вот она.

Джек замолчал — должно быть, надевал очки.

“Дорогой министр юстиции, дорогая миссис Кеннеди, я очень благодарна вам за приглашение посетить вечерний прием, который вы устраиваете в честь Пэт и Питера Лофорда. К сожалению, я должна участвовать в демонстрации в защиту прав звезд, которых так мало осталось на нашей земле. Ведь мы требовали только одного — чтобы нам позволили мерцать. Мэрилин Монро”.

Он нервно прокашлялся.

— Что ты об этом думаешь?

— Наверно, она имела в виду, что ее уволили. Кинокомпания лишила ее права мерцать? Логичное объяснение.

— Я тоже так подумал.

— Но есть и другой вариант. Возможно, это как-то связано с Бобби.

— Что ты имеешь в виду?

Я сообщил Джеку о звонках Мэрилин на радио.

— О Боже! — воскликнул он. — Она с ума сошла.

— Может, и так.

— Ты же не веришь в это?

— В то, что она беременна? Вполне вероятно.

Джек помолчал.

— У нее роман с Бобби, верно, но это не значит, что он — отец ее ребенка. Нам всем приходилось сталкиваться с подобными ситуациями.

А Джек в таких ситуациях оказывался довольно часто, подумал я про себя. Я знал, что Джо Кеннеди не раз выручал своего сына из подобных историй.

— Возможно, ты прав, — ответил я. — Как бы то ни было, вам ни к чему, чтобы об этом писали в прессе.

— Не дай Бог! — Он опять замолчал.

— Поговори с Бобби. Он играет с огнем.

Откуда-то из глубины на другом конце провода до меня донесся голос Джеки.

— Я рассмотрю этот вопрос и обговорю его с министром юстиции. — Джек произнес это резким, официальным тоном — глава правительства при исполнении своих обязанностей. — Держите меня в курсе событий.

— Думаю, сейчас не стоит передавать от меня привет Джеки.

— Благодарю вас за заботу, — твердо выговорил Джек и повесил трубку.

Я сразу не сообразил (а позже узнал об этом), что поскольку мой давний приятель Алан когда-то был связан с движениями левого толка и одно время, совсем недолго, был женат на дочери официального, как тогда говорили, члена Коммунистической партии, то ФБР регулярно записывало его передачи на пленку, выискивая в них высказывания подрывного характера.

Таким образом о ночных звонках Мэрилин на радио стало известно Дж. Эдгару Гуверу, и он приказал своим агентам срочно проверить карточку Мэрилин, где фиксировались ее обращения к гинекологу.

Вскоре он уже мог с уверенностью доложить президенту, что по крайней мере в данном случае эта женщина говорила правду. Она определенно была беременна, но кто отец ребенка — неизвестно.

47

В Лос-Анджелесе стояла нестерпимая жара. Разумеется, я еще не знал, что ФБР уже известно о беременности Мэрилин и о том, кто предположительно является отцом ребенка. Устроившись в гостинице, я сразу же позвонил Мэрилин. Голос у нее был на удивление бодрый и веселый. Я пригласил Мэрилин поужинать со мной. Она так обрадовалась, как будто ее сто лет никто не приглашал в ресторан.

Мне подумалось, что Мэрилин вряд ли пожелает привлекать к себе внимание широкой публики, и предложил ей на выбор пару небольших тихих ресторанчиков, из тех, что ей нравились, но, как оказалось, в данный момент они ее совсем не устраивали.

— Да ну тебя , Дэйвид! — воскликнула она. — Мог бы предложить что-нибудь получше!

— Я просто думал…

— Я знаю , что ты думал. Мне надоело прятаться. Я хочу веселиться!

— Ну, тогда сходим в “Чейзенс”?

— Ты считаешь, там можно повеселиться? В “Чейзенс” ходят одни только бывшие актеры со своими женами. Давай поужинаем в каком-нибудь шикарном ресторане, потом отправимся танцевать — в общем, будем кутить всю ночь ?

— Ресторан Романова?

— Уже теплее. Начнем оттуда, детка. — Она послала в трубку звонкий поцелуй. — Гулять так гулять!

Мэрилин говорила громко. Меня это встревожило: обычно у нее был мягкий, тихий голос. Часто мне приходилось вслушиваться в ее слова и даже хотелось надеть слуховой аппарат.

— В восемь? — предложил я.

Смешок.

— В девять. — Она повесила трубку.

В девять сорок пять я все еще болтал с Майком Романовым, потягивая уже второй бокал сухого мартини. В этом не было ничего удивительного.

— С кем ты ужинаешь? — поинтересовался Майк.

— С Мэрилин Монро.

Он присвистнул.

— Может, тебе пока стоит заказать креветки в соусе или еще что-нибудь. Эта женщина не. отличается пунктуальностью.

— Я знаю.

Стараясь не смотреть на часы, я намазал маслом еще одну хлебную палочку. У меня было достаточно времени, чтобы осмотреться в ресторане. Это заведение было одним из немногих в Беверли-Хиллз, куда посетители приходили в вечерних нарядах, как в лучших ресторанах Нью-Йорка.

По идее, Мэрилин не должна была чувствовать себя здесь уютно. Ресторан “У Романова” был излюбленным местом представителей “старой гвардии”. Синатра или Брандо со своими дружками ни за что не появились бы здесь. Но ведь Мэрилин, размышлял я, никогда не желала быть “посторонней” — она боролась за то, чтобы ветераны Голливуда принимали ее как равную. Ресторан “У Романова” являлся для Мэрилин олицетворением того мира, в который она отчаянно пробивалась всю жизнь, с того самого времени, когда жила в приюте и из окна во все глаза рассматривала находящееся по соседству здание студии “РКО”.

В зале раздались изумленные возгласы. Я поднял голову и увидел, что к столику, где я сидел, направляется Мэрилин. Ее волосы были даже не белокурыми — они отливали белым платиновым блеском; лицо накрашено, как для съемки. Она была в коротком вечернем платье из черной переливающейся блестками материи, спускавшемся с плеч на узеньких, как спагетти, бретельках, — просто непонятно, как это платье вообще держалось на ней.

Я поднялся ей навстречу, поцеловал, не в состоянии отделаться от мысли, что все мужчины в зале наверняка завидуют мне.

— Ты выглядишь восхитительно, сразу видно: человек пришел поужинать, — сказал я.

— Так и было задумано. — Мэрилин села рядом со мной на диван, не обращая внимания на улыбки и приветственные жесты посетителей. Кстати, с ее стороны это не было проявлением невоспитанности: Мэрилин от природы была застенчивой, к тому же страдала близорукостью, так что ей трудно было общаться со знакомыми, сидевшими за другими столиками, и даже реагировать на приветственные жесты. Майк открыл для нее бутылку шампанского “Дом Периньон” и, когда она с наслаждением сделала первый глоток, радостно засиял, будто он сам давил виноград. Мэрилин одобрительно кивнула. Интересно, подумал я, бывает ли шампанское “Дом Периньон” плохого качества, и, если бы Мэрилин отведала такого шампанского, смогла ли бы она определить, что оно плохое?

— А знаешь, кто впервые привел меня сюда? — спросила она.

Я покачал головой.

— Джонни Хайд. Бедняжка Джонни. Специально для этого случая он повез меня по магазинам и купил мне новый наряд. “Ты у меня будешь как куколка, детка”, — сказал он мне. Я так стеснялась! — Мэрилин рассмеялась. — Знаешь, Джонни умел держаться солидно, на высшем уровне, поэтому он хотел, чтобы и я выглядела солидно.

Она осушила свой бокал. В тоне Мэрилин сквозила горечь, но без сентиментальности и тоски по прошлому. К нашему столику подошел метрдотель. Я собрался было попросить его подойти попозже, но Мэрилин заявила, что хочет есть. Она заказала креветки в соусе, бифштекс с кровью, запеченный картофель и салат “Цезарь” — классическое меню в ресторанах Лас-Вегаса.

— Тебе здесь понравилось? — поинтересовался я. — В тот раз, когда Джонни впервые привел тебя сюда?

Мэрилин погрустнела, взгляд затуманился, словно она смотрела куда-то в глубь своей души с обидой и недоумением.

— Это было ужасно, — заговорила она, качая головой. — Джонни привез меня в магазин “И. Магнинз” и купил мне платье — с оголенными плечами, с такой длинной широкой юбкой, а также в тон к нему большой шарф и туфли такого же цвета, кажется, в стиле Диора; такой наряд могла бы выбрать его жена. Я чувствовала себя в нем, как маленькая девочка в мамином платье… И посетители ресторана смотрели на меня во все глаза. Мне казалось, будто я слышу, как они шепчут друг другу: “Эта та самая девица, из-за которой Джонни бросил жену!” Знаешь, Джонни любил пообщаться со знакомыми за соседними столиками, когда бывал в ресторанах, — это и понятно, ведь он работал менеджером, — но в тот вечер к нашему столику вообще никто не подошел, и я видела, что Джонни это угнетает. То есть никого, конечно, не возмущало, что он завел себе любовницу, — в его положении это было вполне естественно, — но вот то, что он посмел показаться со мной , своей любовницей, у Романова, это было против правил. В ресторан Романова ходят с женами , понимаешь, а не с любовницами.

Я видел, что Мэрилин готова расплакаться. Но как раз в это время принесли креветки в соусе, и она с жадностью набросилась на еду. Кончиками пальцем с длинными ярко-красными ногтями она брала огромных моллюсков за хвост и макала их в русский соус — в душе Мэрилин по-прежнему оставалась бедной девушкой, которую пригласил в ресторан щедрый кавалер, и она опасается, что не успеет как следует наесться.

— Все мужчины, которые у меня были, почему-то всегда любили поучать меня, — печально произнесла она. — А я так и осталась белокурой глупышкой.

— Ты не белокурая глупышка.

— Я не так глупа, как обо мне думают, это верно. Но я постоянно задаюсь вопросом: если мужчины действительно любят меня, почему им сразу хочется, чтобы я изменилась? Вот Джеку надо отдать должное — он никогда не пытался поучать меня.

— А Бобби?

— Давай не будем говорить о Бобби, хорошо? Что касается его, то он, в отличие от Джека, реформатор. Он решил, что его долг — спасти меня.

— От чего?

Мэрилин с жалостью посмотрела на меня.

— От меня самой, милый, — ответила она. — От чего же еще?

Нам подали второе. Мэрилин стала резать мясо быстро и решительно — нисколько не заботясь об изяществе своих движений.

— Ты хороший парень, Дэйвид, — сказала она, пережевывая бифштекс. — С тобой я могу говорить обо всем.

Она вновь обратилась к воспоминаниям.

— В тот вечер я плакала в уборной. Сидела в кабинке туалета в своем платье в стиле Диор цвета сапфира и с рыданиями изливала обиду своего двадцатидвухлетнего сердца. Я надеялась, что этот вечер станет поворотным событием в моей жизни, а вместо этого все только и шептались о том, что я просто бездарная шлюха , которой удалось окрутить Джонни Хайда.

Мэрилин расправилась с бифштексом, а оставшиеся два кусочка попросила официанта завернуть, чтобы взять с собой. Я сказал, чтобы он отдал сверток моему водителю. Возможно, Мэрилин не видела ничего зазорного в том, чтобы выходить из ресторана со свертком объедков для собаки, но мне такая перспектива не улыбалась.

Я заказал еще одну бутылку шампанского и попросил метрдотеля, чтобы на десерт приготовили блинчики “сю-зет”, поскольку Мэрилин выразила желание полакомиться “чем-нибудь особенным”.

Она захлопала в ладоши и завизжала от удовольствия.

— Ты читаешь мои мысли ! — вскричала она. — Мне нужно в уборную. — У Мэрилин была выразительно чувственная походка, и, когда она шла между столиками, в зале воцарилась тишина. Но от моего внимания не ускользнуло, что она шла, чуть пошатываясь.

Когда она возвращалась, метрдотель как раз устанавливал на столе жаровню. Мэрилин двигалась теперь более уверенным шагом, казалось даже, будто она плывет по залу, хотя я заметил, что она с трудом обходит препятствия.

Она так грузно плюхнулась на диван, что даже чуть подпрыгнула.

— Ух! — воскликнула Мэрилин. Метрдотель, дождавшись ее прихода, поднес к жаровне спичку, и вверх взметнулись языки пламени.

От неожиданности Мэрилин испустила душераздирающий вопль. Все разговоры в зале мгновенно смолкли. Она обхватила меня обеими руками и уткнулась лицом в мое плечо. Я ощутил прикосновение ее грудей, едва защищенных тончайшей материей платья; соски заметно набухли — видимо, от неожиданного потрясения. Опустив глаза, я заметил, что юбка на ней задралась, увидел бледную нежную кожу ее бедер там, где кончались чулки, пристегнутые к поясу на тонких белых подвязках.

Я крепко прижал ее к себе. Мэрилин подняла голову и открыла один глаз.

— О Боже! — простонала она. — Я опять выставила себя на посмешище.

Я же был просто очарован ее восхитительной непосредственностью. Мне подумалось, что бедняга Джонни Хайд трудился понапрасну, пытаясь сотворить из Мэрилин свой идеал, как Пигмалион сотворил Галатею.

— У меня всегда так получается, — сказала она. Мэрилин выпрямилась, но не отодвинулась от меня, по-прежнему прижимаясь ко мне бедром. На лицо ей упала прядь волос. Она откинула ее назад и, громко восхищаясь блинчиками, проглотила их с такой быстротой, будто сто лет ничего не ела.

Мы уже допивали вторую бутылку шампанского, когда я наконец-то осмелился заговорить о ее ночных звонках. Мэрилин непонимающе уставилась на меня.

— Какие звонки? — спросила она изумленно, широко раскрыв глаза.

Мне вдруг пришло в голову, что она, возможно, и впрямь сумасшедшая. Я отбросил эту мысль.

Я сказал ей про Алана и напомнил, что она встречалась с ним.

— Не знаю такого, — ответила она.

— Он сказал, что ты звонишь ему на передачу каждую ночь.

— Я? — Мэрилин воткнула вилку в блинчик на моей тарелке и удивленно вскинула брови.

Я кивнул. Она ложкой доела сладкий соус с моей тарелки, осушила свой бокал с шампанским, а затем и мой.

Я собрался было продолжить разговор на эту тему, но она склонила голову мне на плечо и сказала:

— Поедем куда-нибудь потанцуем, дорогой.

Ее предложение трудно было отвергнуть. Мысленно Мэрилин уже танцевала: глаза закрыты, рука покоится у меня на поясе. Я ощущал, как ее тело двигается в такт музыке, которую слышала только она одна; губы вытянуты, словно она про себя насвистывает какую-то мелодию. С рассеянным видом она стала расстегивать на мне белый жилет, как бы даже не сознавая, что делает. Я боялся пошевельнуться, со сладостной надеждой ожидая, что она вот-вот начнет расстегивать мои брюки, и в то же время опасаясь, что она станет это делать на глазах у всего зала.

— Расслабься, — как во сне произнесла она. — Не понимаю, зачем нужно носить столько одежды. И вообще, для чего носят жилет?

Я не сразу нашелся, что ответить.

— Наверное, для того, чтобы живот не вываливался, — сказал я и тут же втянул живот, но, разумеется, я не мог долго сидеть в таком положении.

— А по-моему, небольшой животик у мужчины — это очень даже привлекательно , — заявила Мэрилин и, сжалившись надо мной, убрала свою руку.

— Куда сейчас ходят танцевать? — спросил я.

Она рассмеялась.

— “Ходят”? Так говорят англичане. Куда бы ты сам хотел пойти?

Я уже много лет не ходил на танцы в Лос-Анджелесе.

Мне смутно припомнилась гостиница “Амбассадор” — однажды я танцевал там с Грейс Келли, тогда еще никому не известной начинающей актрисой; играл ансамбль Фредди Мартина, и после танцев мы познакомились с солистом ансамбля — розовощеким пареньком по имени Мерв Гриффин.

— В последний раз, помнится, я танцевал в “Амбассадоре”, — сказал я.

— О Боже, — вымолвила Мэрилин, — в “Амбассадоре”! — Она засмеялась каким-то неуверенным дрожащим смехом — пронзительно, но не громко. Ее смех прозвучал, как звон хрустального бокала, который упал на ковер и разбился. — А эта гостиница еще существует?

— Не знаю. Наверное. Только она очень изменилась.

— Ладно, поехали, — сказала Мэрилин. — Я сама выберу, где нам потанцевать.

Мы ехали по бульвару Сансет в Малибу — этот маршрут указала шоферу Мэрилин. Мы устроились на заднем сиденье лимузина, и Мэрилин держала мою руку в своих ладонях. Долгое время мы ехали молча. У ее ног лежал сверток с ужином для Мэфа, а также бутылка шампанского в ведерке со льдом, которую по моей просьбе официант принес в машину. Мэрилин потягивала шампанское, как бы для того, чтобы поднять настроение, — после упоминания о гостинице “Амбассадор” она заметно скисла.

— Как ты думаешь, человек способен измениться? — неожиданно спросила она, словно вынашивала этот вопрос с того самого времени, как мы вышли из ресторана.

— Нет. Я не замечал. По большому счету люди не меняются.

Я думал, она имеет в виду Джека или Бобби, или других мужчин, которые были или есть в ее жизни, но я ошибался. Она размышляла о себе самой.

— Ты же не веришь, что можно просто так, вдруг, измениться и стать другим?

— Начать новую жизнь? Почему же? Некоторые пытаются это сделать. Но мне кажется, меняется только внешняя оболочка. А в конечном итоге наша суть остается неизменной, будь ты в новом костюме, заведи новую семью или устройся на новую работу.

— Господи, как бы мне хотелось надеяться, что это не так! — вздохнула она.

Машина свернула с Пасифик-Коуст-хайуэй и затормозила у небольшого домика с крышей из искусственных пальмовых листьев. По обеим сторонам от входной двери высились испещренные узорами тотемные столбы, наподобие тех, что охраняют вход в “Трэйдер Викс”. По стилю домик напоминал хижину где-нибудь на Гавайских островах. Неоновая вывеска гласила: “Таити-клаб”.

Я никогда не слышал об этом заведении, но Мэрилин, видимо, бывала здесь много раз. Она мгновенно выскочила из машины, прихватив с собой бутылку шампанского. Я последовал за ней. Швейцар, одетый в выцветший костюм пляжного торговца и потрепанную соломенную шляпу, широко улыбаясь, открыл перед нами дверь. Наружу вырвался поток оглушающей музыки, в лицо ударил горячий продымленный воздух, и все это потонуло в темноте прохладной и влажной калифорнийской ночи. Мэрилин нырнула в шумный полумрак и, вытянув вверх руку с бутылкой шампанского, прокричала:

— Еще одну!

Нас провели в небольшую кабинку. Вскоре глаза мои привыкли к полумраку, и я стал осматриваться. Зал был украшен поделками в полинезийском стиле. Я разглядел пальмовые листья, рыболовные сети, чучела рыб, вырезанные из дерева маски. С потолочных балок свисало боевое каноэ — впрочем, возможно, оно было сделано из папье-маше, как декорации в кино. На танцевальной площадке собралось с полдюжины танцующих пар; на крошечной сцене, стилизованной под хижину, играл оркестр. Но наибольшее оживление царило у стойки бара, где посетители толпились в три ряда.

Мэрилин пошла освежиться, а я сел за столик. В зале было темно, и, когда она проходила между столиками, на нее почти никто не обратил внимания. Правда, на обратном пути она прошла через освещенное место, и, увидев ее, несколько посетителей свистом выразили свое восхищение. Мэрилин села напротив меня. Настроение у нее явно улучшилось, глаза снова заблестели, но зрачки были совсем крошечными, не больше булавочной головки.

Смуглый метрдотель с внешностью вышибалы щелкнул пальцами, и на столике появилось ведерко со льдом, в котором лежала бутылка “Дом Периньон”.

— Это от Джонни, мисс Монро, — сказал он.

— Кто такой Джонни? — спросил я ее, когда метрдотель большими пальцами открыл пробку.

— Джонни Роселли.

Я ошарашенно смотрел на Мэрилин сквозь дымную пелену полумрака.

— Джонни Роселли? Гангстер? Ты с ним знакома ?

Мэрилин смутилась.

— Он не такой уж плохой парень, — возразила она.

Я не стал спорить с ней. Роселли был очень плохим парнем, даже по сравнению с другими плохими парнями. Его считали ударной силой чикагской мафии на Западном побережье США. Как и все гангстеры, он создал небольшую собственную империю, которая в основном вроде бы занималась наркотиками и подпольным игровым бизнесом.

— Как же ты познакомилась с Роселли? — поинтересовался я.

Мэрилин, полуприкрыв веки, раскачивалась в такт музыке и пила шампанское.

— Я давно его знаю.

— Откуда? — Круг ее знакомых был изумительно разнообразен.

Она нахмурилась.

— Он дружил с Джо Шенком. — Взглянув на меня, она засмеялась. — Ну, не то чтобы дружил , понимаешь? Джо платил Вилли Биоффу — каждый месяц, чтобы рабочие “Фокса” не проводили забастовок. Все так делали. Просто Джо на этом попался, вот и все.

— А при чем тут Роселли?

— Джонни собирал откупные деньги. Для Биоффа. Потом Джо забеспокоился, что за ним, возможно, следят агенты ФБР, и поэтому он иногда просил меня передать деньги Джонни. Вот так мы и подружились. Я обычно раза два в месяц являлась к нему домой с холщовой сумкой, в которой лежал бумажный пакет с деньгами.

На мгновение я потерял дар речи. Мэрилин смотрела на меня из-под полуприкрытых век, загадочно улыбаясь. Я почти не сомневался, что она успевала еще и переспать с Роселли во время этих визитов. Я представил себе молоденькую Мэрилин в объятиях головореза Роселли, и эта мысль привела меня в крайнее замешательство.

Мэрилин схватила меня за руку и потащила в круг танцующих, затем обняла меня за шею и закрыла глаза. Мне это было очень приятно — она тесно прижималась ко мне всем телом, — но в то же время я не мог избавиться от ощущения, что она держится за меня, чтобы не упасть.

Я подумал, что, возможно, она проглотила какие-нибудь таблетки, пока ходила в уборную. Мне также пришло в голову, что в ночном клубе, принадлежащем Джонни Роселли, наверняка торговали не только спиртным, и публика шла в “Таити-клаб” не только затем, чтобы потанцевать в полумраке. Но теперь уже было поздно что-либо предпринимать.

— Ты часто бываешь здесь? — спросил я.

Казалось, Мэрилин не сразу поняла мой вопрос, но потом все же заставила себя сосредоточиться.

— Раньше бывала часто, — ответила она, не совсем отчетливо выговаривая слова. — Дом Питера Лофорда недалеко отсюда. Мы часто приходили сюда с Джеком.

— С Джеком? В это заведение? А, ну это, наверное, когда он был сенатором…

Мэрилин хихикнула и медленно провела кончиком пальца по моему носу и губам.

— Он бывал здесь и после того, как стал президентом, — сказала она. — Его телохранители чуть с ума не сошли, но он настоял на своем. Он любил приезжать сюда по вечерам, потанцевать. А днем он предпочитал ходить в бар “Спи-н-Серф”, это на другой стороне улицы. Там всегда торчат девицы, увлекающиеся серфингом.

Я представил, как Джек танцует в ночном клубе, — вернее, в придорожной закусочной, — принадлежащей Джонни Роселли, и у меня внутри все похолодело.

Теперь мы танцевали медленный танец. Голова Мэрилин лежала у меня на плече, ноги машинально передвигались в такт музыке, как у робота.

— Мэрилин, — прошептал я, — раз уж мы заговорили о твоих отношениях с Джеком… и с Бобби… Как у тебя дела?

— Какие дела? — Она губами прижималась к моей шее, и поэтому ее голос прозвучал приглушенно.

— Ну, твои отношения с Бобби… Говорят, ты беременна?

— Где ты это услышал?

— По радио.

— Вообще-то об этом никто не должен знать.

— Так это правда? — спросил я.

— Гм.

— И это ребенок Бобби?

— Чей же еще, дурашка. Вот-те крест. Уж я-то знаю.

— Каким образом?

— Просто я всегда чувствую, когда это происходит. Так было и с Бобби, и, знала, что мы зачали ребенка.

— И что говорит Бобби?

— Он в восторге.

— В восторге?

— Конечно. А вот ты , по-моему, не очень, — заметила Мэрилин, и в ее голосе зазвучали металлические нотки.

— Нет, что ты, — поспешно проговорил я. — Я искренне рад, правда! Мне просто интересно, как ты собираешься жить дальше.

— Он уйдет от Этель и женится на мне.

Танцуя с Мэрилин в темноте, — вернее, раскачиваясь с ней из стороны в сторону, — я прижал ее к себе еще крепче.

— Ты в этом уверена? — тихо спросил я. — Ты же понимаешь, он тем самым погубит свою карьеру.

— Ради меня он пойдет на это, — мечтательно вымолвила она.

— А если не пойдет , ты ведь знаешь, ты всегда можешь рассчитывать на меня.

— Гм. Знаю, детка.

— Нет, правда , Мэрилин. И сейчас. И когда угодно. Ты же знаешь, как я ж тебе отношусь…

Мэрилин оторвала голову от моего плеча ж заглянула мне в лицо. Ее серо-голубые глаза смотрели на меня подозрительно.

— Дэйвид, — сказала она, — ты что, предлагаешь мне стать твоей любовницей?

Я почувствовал, что краснею.

— Ну что ж, наверное.

— А я думала , мы друзья.

— Так и есть.

— Нет. Ты просто жаждешь переспать со мной, вот и все. Поэтому ж уверяешь меня, что Бобби не бросит Этель. Это мерзко с твоей стороны.

На какое-то мгновение меня захлестнула волна разноречивых чувств. Мэрилин была права — я страстно желал ее. Но я также тревожился за ее судьбу ж не хотел, чтобы она обольщалась понапрасну. Я попытался заставить ее благоразумно взглянуть на сложившуюся ситуацию — во всяком случае, хотел растолковать ей то, что казалось благоразумным мне.

— Он не оставит Этель, Мэрилин. И ты это понимаешь не хуже меня.

— Оставит! — Резким движением она высвободилась из моих объятий, так что мы уже не танцевали, а просто стояли друг против друга посреди танцплощадки. — Ты ревнуешь, — сказала она. — В этом все и дело. Знаешь, в чем твоя беда? Ты всегда хотел затащить меня в постель, с того самого времени, как мы впервые познакомились на приеме у Чарли Фельдмана. И самое смешное — у тебя была такая возможность, но ты ее упустил.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— Возможность? — переспросил я.

— Я готова была отдаться тебе, когда мы сидели с тобой в библиотеке во время приема, устроенного Джошем Логаном, в тот вечер, когда президент Индо-черт-его-знает-чего попытался выставить меня на посмешище, а ты этого даже не заметил ! Ты упустил свой шанс, Дэйвид. Нужно было ловить момент, любимый. — Она произнесла слово “любимый” с нескрываемым презрением.

Мэрилин расхохоталась — громко, мстительно. Ее хохот ничем не напоминал тот легкий, мелодичный, воздушный смех, который всегда возбуждал меня.

Я попытался мысленно вернуться в тот вечер. Это было так давно, и, клянусь жизнью, я не мог припомнить, чтобы Мэрилин хоть как-то намекнула на свое желание отдаться мне. Я до мельчайших подробностей помнил, как была обставлена комната, мог бы с точностью описать наряд Мэрилин, когда она вошла в библиотеку, где я с восхищением разглядывал коллекцию бронзовых статуэток, собранную Биллом Гёцом; Мэрилин тогда появилась совершенно неожиданно. Но я никак не мог припомнить тот момент, когда Мэрилин, если верить ее словам, выразила готовность отдаться мне.

Я молчал, не в состоянии вымолвить ни слова. Меня душил гнев на себя — за то, что упустил единственную возможность, которую она раз в жизни предоставила мне, и не просто упустил, а даже не заметил этой возможности. Я злился на Мэрилин — за то, что она не предоставила мне другого шанса. Все эти годы, думал я, — сколько? шесть? семь лет? — она, должно быть, не раз смеялась надо мной. Нужно быть идиотом, чтобы отказаться от предложенного тебе счастья и даже не догадываться об этом! Может быть, она рассказала об этом Джеку? И они смеялись надо мной вместе?

— Я не верю тебе, — горячо проговорил я.

— Ну и зря , Дэйвид! — Она сверлила меня злобным взглядом. Вид у нее, как у сумасшедшей, подумал я. — Я бы стала твоей прямо там, на том диване, не сомневайся. Ты кругами ходил вокруг меня все эти годы и даже не подозревал, как близок ты был однажды к своей цели. — Она истерично расхохоталась.

Я панически боялся скандальных сцен на публике и, желая увести Мэрилин с танцевальной площадки, где она явно притягивала к себе взоры посетителей ночного клуба, инстинктивно схватил ее за руку. Этого делать не следовало. Глаза у нее засверкали еще ярче, и она, отступив на шаг, залепила мне пощечину.

Я потер рукой пылающую щеку. Мэрилин стояла, скрестив на груди руки, и продолжала сверлить меня ненавидящим взглядом. В лиловых отблесках света, падающего на танцевальный круг, ее глаза казались черными, как обсидиан.

— Бобби не бросит Этель ради тебя, — сказал я ей и сразу же пожалел об этом. — Ты должна это знать.

— Тебе не следовало упускать ту возможность переспать со мной, Дэйвид, — произнесла она, уже более спокойным тоном. — Возможно, я так и не полюбила бы тебя, но сам бы ты стал относиться ко мне гораздо лучше.

Она покачала головой.

— Я сама доберусь до дому, — заявила она и, развернувшись на каблуках, исчезла в темноте зала, а я остался один на танцевальной площадке.

Мне пришлось заплатить за бутылку шампанского “Дом Периньон”. Очевидно, решение угостить нас за счет заведения было отменено, так как Мэрилин ушла от меня.

Я сунул деньги в кожаную папку, в которой мне преподнесли счет.

— Передайте привет Джонни Роселли, — сказал я. — И проследите, чтобы мисс Монро благополучно добралась домой.

С каменным выражением на лице метрдотель убрал в карман свернутую банкноту.

— О каком Джонни вы говорите? — переспросил он.

На свертке с объедками для собаки, который мы взяли из ресторана “У Романова”, я написал: “Прости меня” и попросил шофера положить этот сверток у двери дома Мэрилин в Брентвуде после того, как он отвез меня в гостиницу. Но Мэрилин не позвонила мне на следующий день, а когда я позвонил сам, миссис Мюррей отказалась подозвать ее к телефону.

Я улетел в Нью-Йорк и постарался забыть этот вечер.

48

— В каком возрасте у нас в стране государственные служащие должны уходить на пенсию? — решительно начал Джек.

— В шестьдесят пять лет.

Джек и Бобби загорали у бассейна дома семьи Кеннеди в Хианнис-Порте. Плечи президента были прикрыты полотенцем, нос обмазан толстым слоем крема от загара. Вокруг стула, на котором он сидел, валялись газеты и журналы; рядом, у ног, стоял портфель.

— Точно, — произнес Джек без тени улыбки. Он сдвинул на лоб очки и, порывшись в портфеле, извлек оттуда какой-то листок бумаги. — Вот, — сказал он, — письмо, собственноручно написанное мною. Оно дает право одному государственному чиновнику не выходить на пенсию по достижении пенсионного возраста. Догадываешься, кто этот чиновник?

Бобби мрачно смотрел на письмо; кадык на шее подергивался.

— Догадываюсь, — отозвался он.

— Молодец. А знаешь, почему твой президент — предводитель всего свободного мира, у которого есть дела и поважней, — вынужден личным письмом уведомить Дж. Эдгара Гувера, что он может оставаться на посту директора этого чертова Ф-проклятого БР до тех пор, пока не скопытится?

— Да.

— Да? Уж не потому ли, что люди Гувера пронюхали о том, что Мэрилин беременна и беременна от тебя ? Что она болтает всем и каждому, будто ты ради нее собираешься бросить Этель?

Бобби устало кивнул.

— И дело не только в Гувере, хотя приятного в этом мало. Я разговаривал по телефону с Дэйвидом, и он сообщил мне, что она звонит в одну ночную радиопрограмму в Лос-Анджелесе и изливает ведущему свои горести. А вчера вечером она заявилась к Питеру в Малибу, чтобы поведать свою историю ему. Пэт видела ее утром и говорит, что та казалась “смущенной”. Так выразилась Пэт.

— Все это чушь собачья.

— Чушь? Она действительно беременна. Ребята Гувера с присущей им щепетильностью в отношении конституционности своих действий проникли в кабинет ее гинеколога и пересняли на фотопленку ее карту — чтобы защитить тебя, разумеется. — Джек безжалостно расхохотался. — Так это от тебя?

— Не знаю. Пожалуй, такое тоже не исключено.

— Замечательно. — Джек посмотрел на другую сторону бассейна, где в кресле-каталке принимал солнечные ванны его отец. Старик был в летней широкополой шляпе; пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла, напоминали птичьи когти.

Джек, широко улыбаясь, помахал отцу рукой, но в ответ Джо изобразил только гримасу. Джек вздохнул.

— Не знаю, что посоветовал бы тебе отец, но мой совет таков: надо покончить с этим делом, и немедленно . Скажи Мэрилин, что все кончено. Прояви твердость, чего бы это ни стоило, но заставь ее понять и принять это.

— А ребенок?

— Ребенок? Что с тобой? Господи, а я-то всегда считал, что “совокупляться до безумия” — это только слова . Ты что, собираешься открыто и гордо признать, что это твой ребенок? И готов бросить Этель?

— Ты прекрасно знаешь, что я не сделаю этого. — От душившего его гнева — а возможно, и от стыда — лицо Бобби превратилось в пунцовую маску.

— Тогда нечего стонать и рыдать по поводу ребенка Мэрилин. Скажи ей, чтобы сделала аборт. Скажи, что ребенок не от тебя. Говори что хочешь, лишь бы она заткнулась! Я ясно выражаюсь?

— Да.

— Тогда действуй. — Президент откинулся на спинку стула, подставляя лицо солнцу. Издалека доносились крики резвящихся детей и грохот волн, набегающих на берег. Казалось, Джек расслабился и отдыхает, но, когда он заговорил снова, его голос звучал резко и напряженно. — Я понимаю, это тяжело, — произнес он. — Уж я-то знаю! Ты ведь любил ее, не так ли? — Он выделил слово “любил”, давая понять, что не оговорился.

— Люблю.

Джек не обратил внимания на вызов, прозвучавший в ответе Бобби.

— Я тоже ее любил, — тихо продолжал он. — После разрыва ты будешь чувствовать себя отвратительно . Чувство вины будет мучительным, поверь мне.

Бобби кивнул. Шумная возня детей послышалась где-то совсем близко, и он, прикрывая рукой глаза от солнца, посмотрел в их сторону.

— Ну, это ничего, — сказал Джек. — Ты и должен чувствовать себя отвратительно. Так и надо, к тому же это очищает душу. Слушай, она потрясающая женщина, одна из лучших. Может, самая лучшая… Быть с ней — это все равно что лакомиться ореховым пломбиром с сиропом и фруктами. Ты заслужил такое угощение… Я бы даже сказал, это хорошо , что ты встретил ее после стольких лет супружеской повинности, если хочешь знать мое мнение. Но твое увлечение зашло слишком далеко, в этом все дело. Ты все делал правильно, но допустил две ошибки. Ты не понял, что она ненормальная, — это твоя первая ошибка. Вторая — ты влюбился в нее.

— Во мне живет непреодолимое желание бросить все — и всех — и быть только с ней, — проговорил Бобби с настойчивым упрямством, словно считал своим долгом произнести эти слова.

— Охотно верю. Но ты же этого не сделаешь. Возможно, ты никогда не избавишься от этого чувства. Да и я, может быть, тоже. Не исключено, что всю свою жизнь ты будешь просыпаться среди ночи и, глядя на спящую рядом с тобой Этель, думать: “Господи, ну почему у меня не хватило мужества на такой шаг?” Что ж, Бобби, не ты первый, не ты последний.

Издавая воинственные крики, словно дикие индейцы, к бассейну от берега стремительно неслись дети, размахивая на бегу ведерками, совками и надувными игрушками. Самые маленькие по-прежнему вели себя так, будто с дедом ничего не случилось, — очевидно, они не понимали, в каком он состоянии. При виде внуков Джо несколько оживал, но это было мучительное зрелище. Его лицо искажали чудовищные гримасы, и дети постарше старались не подходить к нему.

Джек поднялся на ноги.

— Мы живем в безжалостном мире, Бобби, — произнес он. — Помни, только это и имеет значение. Иначе ты проиграл. — Он схватил в охапку двух малышей и бросил их в бассейн. — Полный разрыв, — крикнул он через плечо. — Это самый лучший способ. И самый милосердный. — Он помедлил и, прежде чем нырнуть вслед за детьми, добавил: — Если это вообще имеет значение.

Ей казалось, что вся ее жизнь замерла на месте. Дни текли за днями, и она почти все время была занята, но эта занятость во многом была надуманной и фальшивой: сначала миссис Мюррей отвозила ее на прием к доктору Гринсону, потом ею занимался массажист, затем приходил ее пресс-агент; после обеда она садилась за телефон, пытаясь придумать, как провести вечер. И в такой вот однообразной суете проходил весь день.

Вечера тоже почти ничем не отличались один от другого. Ужинала она, как правило, в компании тех людей, с которыми встречалась в течение дня, — потчевала их заказанной в ресторане едой, или, бывало, они устраивали пикник на свежем воздухе. После ужина она отправлялась к себе в комнату, унося наверх стопку журналов и телефон, чтобы всю ночь звонить друзьям.

Она надеялась, что получит массу предложений сниматься в фильмах, ожидала, что ее завалят новыми сценариями, но ничего такого пока не случилось. Встреч с ней жаждали только фоторепортеры и журналисты, поэтому, чтобы хоть как-то занять себя, она, по возможности, не отказывала им: позировала и давала интервью. Кроме того, ей хотелось продемонстрировать всему миру, что Мэрилин Монро по-прежнему выглядит великолепно, хотя и лишилась работы.

В какой-то степени она даже получала удовольствие от этих встреч — можно сказать, что в сложившейся ситуации только это и приносило ей удовлетворение: ее тело не утратило былой привлекательности. После каждой встречи с фоторепортерами она брала в руки лупу и, склонившись над негативами и слайдами, внимательно изучала полученные на них изображения, размашистыми крестами перечеркивая не понравившиеся ей снимки. Двум фотографам, которые внушали ей симпатию и которым она доверяла — как, например, Берту Стерну, — она даже позволила заснять себя в обнаженном виде (последний раз она позировала обнаженной шестнадцать лет назад, когда снималась для календаря; те фотографии сделали ее знаменитой), хотя знала, что эти снимки нельзя опубликовать. Она хотела увидеть, как выглядит, определить границы своих возможностей и осталась довольна результатами. Она даже разрешила Стерну оставить себе негативы. Интересно, как бы он отреагировал, если бы знал, что она беременна!

И все же, несмотря на осаждавших ее фоторепортеров и журналистов (которым она каждый раз с глубоким чувством и волнением рассказывала одни и те же грустные истории о своем детстве, словно до этого никогда и ни с кем не делилась этими безрадостными воспоминаниями), она чувствовала себя позабытой всеми, потерянной и несчастной. Она постоянно звонила Бобби, но все чаще и чаще вместо него трубку снимала его секретарша Энджи, а когда ей все же удавалось пробиться к нему, Бобби держался с ней сухо и старался побыстрее закончить разговор — так обычно ведет себя мужчина, если любовница звонит в тот момент, когда он в комнате не один.

После каждого разговора с Бобби она испытывала такую нервозность, что приходилось пить успокоительные таблетки, но вскоре она стала принимать “Рэнди-Мэнди” непосредственно перед тем, как позвонить ему, чтобы чувствовать себя более уверенно. Однако этот способ не приносил желаемых результатов: она не всегда усваивала то, что говорил ей Бобби, и вынуждена была сразу же после разговора звонить ему снова и просить его повторить сказанное… Правда, его сообщение о том, что он собирается приехать в Лос-Анджелес, она расслышала ясно и четко.

— Когда? — спросила она.

— Двадцать шестого июня, — ответил Бобби.

Она давно уже перестала следить за календарем и поэтому не сразу сообразила, как скоро это случится, а когда поняла, то была несколько ошарашена. Она разговаривала с ним по телефону вчера, и он ни словом не упомянул о своем намерении приехать в Лос-Анджелес. Обычно все его поездки были расписаны на несколько недель вперед.

— Вот здорово! — воскликнула она, стараясь придать своему голосу радостное возбуждение, которое отнюдь не слышалось в тоне Бобби. — Как долго ты здесь пробудешь?

— Всего одну ночь, — ответил он излишне осторожно. — Я провожу встречи с представителями правоохранительных органов регионов страны по проблеме организованной преступности. Последняя встреча состоится в Лос-Анджелесе. Ты будешь в городе?

Этот вопрос ей показался странным.

— Я? Любимый, я приеду куда угодно, только скажи.

— Нам нужно поговорить.

— Конечно. — Она сделала вид, что не заметила напряженности в его голосе. — Я приготовлю что-нибудь поесть, — сказала она. — Ты останешься на ночь?

Последовало долгое молчание. Должно быть, Бобби обдумывал ее предложение. Затем он кашлянул и произнес:

— Видишь ли, я обещал Питеру и Пэт поужинать у них дома… Почему бы и тебе не приехать к ним? Они будут очень рады.

Она была настолько задета его небрежным тоном, что не сразу нашлась, что ответить. Он разговаривает со мной, как с посторонней, думала она. Наверное , он не один в кабинете.

— Хорошо. — Она постаралась не выдать своей обиды. — А потом мы уйдем вместе, ко мне?

— Конечно, — ответил Бобби, но в его голосе не слышалось уверенности.

— Я люблю тебя, Бобби, — сказала Мэрилин и замолчала, надеясь, что он тоже признается ей в любви, но в ответ он только произнес:

— Я знаю. — Это прозвучало так печально, что она едва не расплакалась.

Но все же он приезжает, и с его приездом кончится летаргия ее каждодневного существования. Миссис Мюррей было приказано немедленно навести в доме идеальный порядок. Холодильник был до отказа набит всевозможными продуктами, на тот случай, если вдруг ночью Бобби проголодается. Она договорилась, чтобы ей сделали прическу и привели в порядок ногти. Гримеру и парикмахеру были даны четкие инструкции прибыть домой к Мэрилин за шесть часов до ее отправления к Лофордам, а сама она принялась перерывать свой гардероб в поисках какого-нибудь сенсационного наряда, в котором ни Бобби, ни Лофордам видеть ее до этого не приходилось.

Несмотря на тщательные приготовления, день, когда должен был приехать Бобби, начался неудачно для Мэрилин. Примеряя наряды, она пролила кофе на платье, которое собиралась надеть на ужин, и с досады накричала на миссис Мюррей, хотя та была совершенно ни при чем. Вспышка гнева вызвала у Мэрилин головную боль, и, чувствуя себя виноватой, она до самого вечера извинялась перед миссис Мюррей. С помощью экономки (миссис Мюррей всегда была готова к “совместным действиям”) она выбрала другое платье — белое, с оголенными плечами, которое она купила когда-то потому, что оно очень понравилось Иву Монтану (он увидел его в витрине магазина “Сакс”). К тому времени, когда она примерила это платье, подобрав к нему сумочку и туфли, мир между ней и миссис Мюррей был полностью восстановлен. Маникюрша наложила Мэрилин искусственные ногти, и ей сразу вспомнилась женщина-дракон из фильма “Терри и пираты”. С такими ногтями невозможно было застегнуть молнию или пуговицу, но она всегда была готова пожертвовать удобством ради красоты, а сегодня она намеревалась предстать на ужине у Лофордов в полном великолепии.

Однако вскоре Мэрилин изменила свое решение. Ведь через несколько месяцев она станет матерью, разве не так? Бобби ценил ее не за то, что она зажигательная голливудская красавица. Она — мать его ребенка (или, как это ни горько, точнее будет сказать, мать одного из его детей) и будущая жена. Мэрилин принялась переделывать работу парикмахера и маникюрши. Сначала нужно изменить прическу — волосы должны лежать свободными волнистыми прядями, казаться мягкими и воздушными.

Взглянув на себя в маленькое зеркальце, она поняла, что совершила глупость. Она стала обычной женщиной, серой и непривлекательной. Бобби вряд ли это понравится. Если бы ему нужна была только благообразная мамаша его детей, которая вечно ходит в домашнем халате, почти не красится и не блещет красотой, он довольствовался бы своей Этель, а не вкушал удовольствия с ней, Мэрилин.

— Давайте вернемся к тому, что мы сделали вначале, — сказала она и, резко тряхнув головой, разрушила новую прическу.

Помощники Мэрилин хором издали тяжелый вздох. Миссис Мюррей нервно взглянула на часы.

— Уже шесть часов, — робко проговорила она.

В Голливуде ужинают рано. Привычки обитателей столицы кинобизнеса подчинены рабочему расписанию: актеры, бывающие на вечерних приемах, должны являться на киностудию не позднее семи часов утра, чтобы их успели загримировать к началу съемок; а сотрудники администрации поднимаются на рассвете — им начинают звонить из Нью-Йорка, где в это время уже девять часов утра. Мэрилин следовало прибыть к Лофордам в семь, самое позднее — в половине восьмого, и учитывая, что на дорогу из Брентвуда в Малибу потребуется никак не менее часа, она должна была уже выходить из дома. А вместо этого она сидела в халате, под которым не было еще даже нижнего белья, и ей только-только начали делать прическу и накладывать макияж.

Стрелка часов приближалась к восьми, и вот она наконец-то готова. Из всех туфель она выбрала лодочки с самыми высокими каблуками-шпильками и теперь стояла, покачиваясь, одетая в платье, которое прикрывало только отдельные части ее тела. Она решила, что выглядит чертовски привлекательно, а уж она-то разбиралась в таких вещах.

Волосы Мэрилин отливали серебром, как сахарная вата; ярко-красные губы сияли влажным блеском. Она хихикнула.

— Пусть знает, чего он лишает себя, — произнесла она.

Чтобы успокоить нервы, она, не глядя, сунула в рот пару таблеток и еще несколько штук кинула в блестящую сумочку, так, на всякий случай, хотя знала, что в ванной у Лофорда есть аптечка, в которой можно найти любые лекарства в неограниченных количествах.

Водитель помог Мэрилин выйти из машины, и тут ей показалось, что асфальт под ее ногами ожил и стал покачиваться, как при замедленном землетрясении. Она была благодарна водителю за то, что он довел ее до парадного входа. Служанка открыла дверь, и Мэрилин пронеслась мимо нее в гостиную. К ее изумлению, там никого не было.

— Señorita! — крикнула ей вслед служанка, но Мэрилин уже направлялась в столовую. Сделав глубокий вдох, она спустилась на две ступеньки, стараясь не отрывать глаз от прямых линий раздвижных стекол, чтобы не потерять равновесие.

При появлении Мэрилин в столовой наступила полная тишина. Питер, как всегда, широко улыбаясь, поднялся со своего места; Пэт встретила ее смущенным взглядом, какой бывает у хозяйки дома из мелкобуржуазного сословия при появлении опоздавшего гостя, которого уже давно перестали ждать.

Потом она увидела Бобби. По правую руку от него место пустовало. Внутри у Мэрилин все опустилось: не потому, что перед ним уже стояло блюдо с десертом — неужели она настолько опоздала? — ее напугало выражение его глаз.

Глаза Бобби были бледно-голубые, холодные, как затянутый льдом пруд, неумолимые, как смертный приговор.

— Прошу прощения за опоздание, — извинилась она.

— Ничего страшного, — произнес Бобби, явно нервничая. Все оставшееся за ужином время они переговаривались, как совершенно чужие люди. Но ведь некоторые гости, по всей вероятности, не были осведомлены об их отношениях. И потом, хотя Пэт довольно спокойно относилась к любовным похождениям мужчин семейства Кеннеди, в ее присутствии Мэрилин чувствовала себя скованно, будто Пэт была воспитательницей, которая не допустит фривольного поведения — во всяком случае, при посторонних.

Из гостей они ушли рано — после того как Бобби разыграл малоубедительный спектакль, в неловких выражениях предложив Мэрилин довезти ее до дому, так как он все равно возвращается в “Беверли-Хилтон”. Всю дорогу, пока машина везла их по бульвару Сансет, они сидели молча, взявшись за руки, словно подростки. Мэрилин наблюдала, как у Бобби дергается кадык — верный признак того, что он нервничает. Бобби явно не желал начинать разговор в присутствии водителя, который наверняка был еще и полицейским, поскольку работал в министерстве юстиции. Своего шофера она отправила домой.

Они приехали к ней домой, но и тут ее надежды не оправдались. Бобби даже не обнял ее. Если он и испытывал к ней какие-нибудь страстные чувства, это ни в чем не проявлялось. Мэрилин стояла посреди гостиной, и Бобби, очевидно, пристыженный своим поведением, наконец-то подошел к ней и поцеловал, вернее, просто чмокнул, так целуют своих жен мужчины, живущие в браке не один год. Если бы Бобби любил выпить, он налил бы себе что-нибудь из бара, но у него не было такой привычки, и журить он тоже не курил. Поэтому она прошла на кухню, налила себе бокал шампанского и включила радио. Затем вернулась в гостиную и села на диван, так, что подол ее платья задрался. Она скинула туфли и похлопала по диванным подушкам. С явной неохотой Бобби сел рядом с ней.

— В чем дело, мой мальчик? — спросила она.

— Мэрилин, — заговорил он. — Я всегда старался быть честным с тобой, ведь так? Никогда не лгал?

— Хочу ли я услышать правду, детка? — печально поинтересовалась она.

— Наверно, нет. Редко, кто этого хочет. Это одна из причин того, что в нашей семье политикой занимается Джек, а не я.

— Говорят, у тебя уже лучше получается, чем раньше.

Бобби мрачно усмехнулся.

— Сомнительный комплимент. Послушай, я говорил, что люблю тебя…

— И это была ложь? — спросила она едва слышно.

— Нет, я не лгал , — ответил он. — Я и сейчас повторю. Я люблю тебя. И думаю, ты тоже любишь меня.

— Гм, — произнесла она. — Ты знаешь , что я люблю тебя, милый.

— Да, знаю . — Он взял ее руку в свои ладони. — Если ты любишь меня, то согласна ли сделать все, что бы я ни попросил?

— Все, что бы ни попросил? — прошептала она хрипло. — Все, что пожелаешь, детка. Я принадлежу тебе каждой клеточкой тела и души. — Она приблизила к нему свое лицо, так что они едва не касались щеками, и до боли в пальцах сжала его руку.

— Если ты и вправду любишь меня, не откажи мне в одной просьбе, Мэрилин, — сказал Бобби.

— Говори.

Взгляд Бобби был устремлен в пространство.

— Сделай аборт.

Мэрилин молчала, глаза вдруг наполнились слезами.

— Почему?

Он стал терпеливо объяснять ей, как будто разговаривал с ребенком.

— Потому что я не оставлю Этель…

— Ты любишь ее сильнее, чем меня?

— “Сильнее” — суть не в этом. Она — моя жена и мать моих детей — а их у меня семеро. Я не могу поступиться своим долгом по отношению к ней. Я не могу поступиться своими обязательствами перед Джеком. Я должен вести себя разумно.

— Значит, мы не имеем права любить друг друга? Не имеем права вместе ложиться в постель?

— Мы поступили неразумно. Но в этом нет ничего зазорного. Мы с тобой взрослые люди. Такое случается, я нам обоим это хорошо известно. Мы немного согрешили. Но вот любовь, ребенок — это уже грехи пострашнее и с более опасными последствиями. Слишком многие могут пострадать.

— Тебе бы следовало думать об этом, когда ты ложился на меня в первый раз.

— Ты права, — едва слышно прошептал Бобби, как нашкодивший мальчишка, которого вынудили признаться в озорном проступке. — Мы поступили неверно.

— Нет, — твердо возразила Мэрилин. — Я незамужняя женщина. Я хочу иметь ребенка. Мне не в чем винить себя, просто не того полюбила.

— Зачем ты так?

— Да, не того, но это не твоя вина, милый. — Она рассмеялась. — Глупо любить женатого мужчину, у которого семеро детей, — любая девчонка должна это понимать!

— Тебе нужна какая-нибудь помощь?

— Помощь? О Господи, да у меня огромный опыт. Ты обалдеешь, если узнаешь , сколько раз я оказывалась в такой ситуации. Не надо обижать меня, хорошо? Ты хочешь, чтобы я позаботилась об этом, — позабочусь.

Они долго молчали.

— Я понимаю твое состояние, — вымолвил наконец Бобби.

— Что ж тут не понять. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — Да я сама виновата. Беда в том, что мы верим в счастливый конец, но в жизни так не бывает.

— Бывает. Иногда.

— У меня не бывает… Бобби, — спросила она тихо, — мы можем остаться… друзьями?

— Да, конечно…

— А любовниками?

Он медлил с ответом. Просто невероятно, что мужчина, который большую часть своей сознательной жизни занимается политикой, не может убедительно солгать.

— Если ты хочешь этого, — выговорил он.

— А ты хочешь?

— Хочу, конечно…

Слово “конечно” в его устах прозвучало очень неубедительно — оно фактически придало его ответу обратный смысл, — но она не стала заострять на этом внимание. Чтобы хоть как-то удержать его, она готова поступиться всем.

Сперва от нее отреклась киностудия, а теперь вот и мужчина, которого она любит, тоже дает ей отставку.

— Не уходи сегодня, дорогой, — взмолилась Мэрилин. — Не оставляй меня одну коротать ночь.

— Ну…

— Прошу тебя. — Она чувствовала, что внутри он весь зажат и не может расслабиться. А вдруг ему даны четкие указания переговорить с ней, немедленно убраться из ее дома и укрыться в “Беверли-Хилтон”? — Тебе совсем не обязательно любить меня сегодня, если не хочешь, — прошептала Мэрилин. — Просто побудь со мною рядом и все.

— Конечно, я останусь.

Она встала с дивана, четко сознавая, какой эффект производит на Бобби ее одурманивающая красота. Никогда еще не была она столь обольстительной, как в этот момент, а возможно, такого эффекта вообще не добивалась ни одна женщина. Она взяла его руку в свои ладони и притянула его лицо к своему животу, тотчас ощутив на коже его теплое дыхание, просачивающееся сквозь тонкую, как паутинка, ткань платья.

— Расстегни мне молнию, детка, — попросила она сиплым голосом.

49

Одолжив у знакомых частный самолет, она прилетела в Тихуану. На взлетно-посадочной полосе ее ждал лимузин, который должен был отвезти прямо в больницу. Это была небольшая специализированная клиника, оснащенная сверхсовременным оборудованием. Она находилась на территории Мексики, и законы штата Калифорния здесь не действовали. В этой клинике за кругленькую сумму американский гинеколог делал богатым американкам простейшие операции, за которые в США его посадили бы в тюрьму. Только администрация и обслуживающий персонал были мексиканцами, но и они работали здесь потому, что умели держать язык за зубами.

Наглотавшись таблеток, чтобы притупить послеоперационные боли, Мэрилин лежала на больничной койке, и ей хотелось плакать. Она отказалась от своего ребенка, ребенка Бобби, отказалась, хотя инстинктивно чувствовала, что это ее последний шанс стать матерью, начать новую жизнь и обрести все то, что она променяла на славу.

Через сорок восемь часов после аборта она снова была в Лос-Анджелесе. Она никому не говорила, куда и зачем ездила. Даже миссис Мюррей думала, что она уехала с Лофордами в Тахо. Сразу же по возвращении домой она позвонила Бобби в министерство юстиции и доложила, что его требование выполнено.

Ей пришлось пробиваться к нему через коммутатор, так как его прямой номер сменили.

Хоффа беспокойно вышагивал по кабинету. Он терпеть не мог подобную чушь. Всю эту глупую болтовню итальяшек об уважении и чести. Как будто нельзя сразу перейти к делу. Он не особо жаловал Палермо, этого прилизанного итальяшку, который всегда одет с иголочки, но делать было нечего; Палермо явился к нему в качестве связного от мафии, и с этим приходилось мириться. Джанкана отсиживался где-то в Куэрнаваке, скрываясь от повесток и наемных убийц; Моу Далиц не общался ни с кем, даже с Дорфманом; группа Лански — Траффиканте, Марчелло и Роселли — тоже залегла на дно. Именно теперь, когда он нуждается в помощи, когда этот мерзкий змееныш Бобби Кеннеди все-таки привлекает его к судебной ответственности на основании серьезного обвинения, от которого он пока не знает, как отвертеться, — именно теперь все убегают и прячутся.

— Слушай, — сказал Палермо, разводя руками, — тебе трудно. Мы понимаем.

— Трудно? Тебя-то за решетку не сажают.

— Этого не случится, Джимми.

— Не трепись! На этот раз Бобби имеет серьезные доказательства и понимает это. А ты напомни своим ребятам: если я погорю, они погорят вместе со мной.

Палермо печально покачал головой.

— Джимми, неужели ты хочешь, чтобы я так и передал? Не может быть.

— Еще как хочу.

Палермо изучающе разглядывал носки своих начищенных до блеска туфель. Если Хоффе надоело жить, его это не касается. Он что, совсем дурак и решил, что закон omertà на него не распространяется? Похоже, так и есть.

— Скажи своим: пусть только попробуют бросить меня одного, — зловеще проговорил Хоффа.

Палермо кивнул. Именно так и хотят поступить “его” люди.

— Если тебя интересует, — самодовольно ухмыляясь, продолжал Хоффа, — у Бобби тоже проблем хватает.

— Да? — Палермо трудно было представить, чтобы у Бобби могли возникнуть столь же сложные проблемы, как у Хоффы.

Хоффа перегнулся через стол и приблизил к Палермо свое лицо. Такая близость вызывала у Палермо отвращение: у Хоффы были бурые глазки и желтовато-серое лицо, к тому же у него дурно пахло изо рта. Но Палермо вытерпел все это, не шелохнувшись.

— Мэрилин только что сделала аборт, — с презрением прохрипел Хоффа. — Ребенок был от Бобби! Если он не приедет к ней в Калифорнию, она созовет пресс-конференцию и объявит об этом на весь мир. Она всем так и говорит.

— Неужели это правда? — Впервые Хоффе удалось удивить его.

— У меня есть записи их разговоров. Бобби не знает о пресс-конференции, пока не знает. Она позвонила ему сразу же после аборта, и он все пытался, понимаешь ли, успокоить ее. Но ведь это Бобби, у него кишка тонка, чтобы сразу заявить: “Отвали, женщина, все кончено!” Он просто уверяет ее, что сейчас очень занят и тому подобное. Он даже изменил номер своего прямого телефона, не сказав ей об этом, гнусный червяк, а когда она спросила, в чем дело, он стал, поминутно извиняясь, вещать ей, что у них в министерстве юстиции устанавливают новую телефонную систему и так далее и тому подобное. И, разумеется, она не поверила ни одному его слову… Да что тут говорить, история стара, как пень, верно?

— Что ты собираешься предпринять, Джимми? — поинтересовался Палермо, не без доли скептицизма. Его люди не любили использовать информацию о сексуальных связях в целях шантажа — разбитые коленные чашечки и гаррота в их глазах были куда более эффективными средствами.

— Я проинформирую Бобби о намерении Мэрилин предать огласке тот факт, что он заставил ее сделать аборт. И если она будет молчать, тогда я сам сообщу об этом в прессу.

— Когда он получит твое известие?

Хоффа снова ухмыльнулся.

— Если все в порядке, он уже получил его. — Он рывком развернулся в своем большом кожаном кресле и устремил взгляд в ту сторону, где среди зданий Вашингтона вырисовывалось министерство юстиции. Город погружался в знойные летние сумерки, но в окнах верхнего этажа здания министерства все еще горел свет.

Хоффа приподнял баночку кока-колы, словно собирался провозгласить тост, и насмешливо произнес:

— Желаю приятно провести вечер, Бобби.

Министр юстиции допоздна засиживался в своем кабинете — никто из членов правительства не уходил с работы позже него. Люди из его окружения привыкли считать, что работа прежде всего, — если вы ее готовы поступиться ради этого личной жизнью, семьей, детьми, вам нечего делать в его команде. Однажды министр и один из его помощников покинули здание министерства даже после полуночи. Оба валились с ног от усталости, но когда водитель свернул на Массачусетс-авеню, чтобы отвезти их домой, министр юстиции, выглянув в окно машины, заметил свет в окнах кабинета Хоффы в здании профсоюза водителей.

— Разворачивайся, мы возвращаемся в министерство, — бросил он шоферу. — Хоффа еще работает, значит, и нам отдыхать пока не время.

Он и сейчас считал, что не имеет права поступить иначе. Его враг все еще находится там, в своем кабинете, а должен сидеть в тюрьме. Роберт Кеннеди потер глаза, взял толстую пачку донесений и отчетов и включил диктофон. Собираясь вставить новую ленту, он вдруг заметил, что диктофон уже заправлен. Он нажал на кнопку, желая послушать, что там записано — его собственные указания или что-то еще. Но вдруг услышал знакомый скрипучий голос: “Привет, Бобби, послушай-ка вот это!” Последовала короткая пауза, затем послышался тоненький с придыханием голосок. Несомненно, это был голос Мэрилин, хотя и сильно искаженный в процессе записи и перезаписи. Она говорила приглушенным шепотом, словно маленькая девочка, которая по телефону делится своими секретами с подругой. Но в то же время было ясно, что этот голос не может принадлежать маленькой девочке, так как вас не покидало ощущение, что его обладательница либо пьяна, либо одурманена наркотиками, а возможно, и то и другое. Чувствовалось, что эта женщина не в состоянии контролировать свои слова и поступки.

“Он не может так поступить со мной, ведь правда, доктор? — проговорили она. — Не может быть, чтобы он заставил меня умертвить ребенка, а потом бросил меня? Я думала, мы будем вместе, и он поможет мне пережить весь этот ужас, но вместо этого он меняет номер своего чертова телефона, так что я даже не могу дозвониться до него, а ведь он так нужен мне сейчас…”

“Что сделано, то сделано. Вы прервали беременность. Вполне естественно, что у вас сейчас подавленное состояние”.

“Да какое к черту “подавленное”. Меня душит гнев. Я хочу, чтобы он был здесь. Я считала его своим другом. Думала, что могу доверять ему. Он послал меня ко всем чертям, как и все мужчины, что были в моей жизни. Если он не приедет ко мне, я устрою пресс-конференцию и расскажу на весь мир о том, что произошло!”

“Я считаю, это будет неверный шаг, Мэрилин…”

“Плевать. Я сделаю это. И я не шучу…”

Министр юстиции слушал, подперев руками подбородок. Диктофон с треском выплескивал звенящий, как металл, голос, пронизанный болью, гневом и страхом.

Раздался щелчок — это Мэрилин положила трубку. Затем послышалось трещание номерного диска, и очень скоро она уже снова скороговоркой рассказывала свою историю какой-то женщине по имени Долорес, которая изъявила желание приехать к Мэрилин, чтобы скрасить ее одиночество. Потом Мэрилин позвонила Эрону Дайамонду, самому известному менеджеру в Голливуде, но тот, резко оборвав ее излияния, посоветовал ей забыть об этом и позвонить утром ему на работу. А после она позвонила своему гримеру, и тот пришел в ужас от ее рассказа…

Министр юстиции выключил диктофон, вынул из него пленку и, взяв ножницы из канцелярского набора фирмы “Марк Кросс” (это был подарок Этель), аккуратно разрезал ленту на мелкие кусочки. Что, впрочем, не имело никакого значения. Он точно знал, кто прислал ему пленку, хотя и не мог предположить, каким образом она оказалась в диктофоне. Наверняка существует несколько копий этой записи — Хоффа не стал бы посылать ему оригинал.

Кеннеди попытался представить, скольким людям поведала Мэрилин о своей тайне и особенно о своей угрозе. Впрочем, точное количество значения не имело: достаточно и того, что об этом знает хотя бы один посторонний человек, — вернее, этого более чем достаточно.

Перед ним на столе лежал туристический проспект с надписью “Эф Джи энд Фэмили — Калифорния”. Министр посмотрел на него и тяжело вздохнул. Через десять дней он собирался вывезти семью на ранчо к своему старому приятелю, который жил недалеко от Сан-Франциско. Этель и дети с нетерпением ждали этого события. Они пробудут там три дня, а потом он возвратится в Вашингтон, чтобы с судьей Уильямом О. Дагласом отправиться в горы.

Есть вещи, которые супругам, живущим в браке не один год, незачем обсуждать вслух; каждый из них понимает все без слов, словно читает мысли партнера. Этель ни разу не заговаривала с ним о Мэрилин, но он не сомневался, что ей известно об их романе. Этель довольно ясно дала понять, что эта поездка на запад страны — его моральный долг перед ней. Она не сказала об этом прямо. Но он понял ее.

Рядом с проспектом лежал лист бумаги, на котором было записано, кто и в какое время звонил ему. Имя Мэрилин фигурировало в этом списке раз десять, не меньше, причем иногда она звонила с интервалом всего лишь в несколько минут.

Министр юстиции посмотрел на часы. В Лос-Анджелесе сейчас одиннадцать вечера.

Он очень устал. На мгновение он закрыл глаза, потом открыл их и, поднявшись наконец из-за стола, потянулся. На сегодня, пожалуй, хватит, решил Бобби. Он был настолько утомлен, что не мог больше работать, да и Этель, он знал, не ложится спать, ожидая его. Взглянув на календарь, Бобби вздохнул. Завтра двадцать пятое июля, весь день расписан по минутам. А послезавтра, во второй половине дня, он вылетает в Лос-Анджелес, где должен выступить на банкете, организованном по случаю съезда Национальной ассоциации работников страховых компаний, потом на военном самолете снова в Вашингтон, чтобы принять участие в совещании в Белом доме по проблеме нарастания советского присутствия на Кубе…

Он опять заглянул в список телефонных звонков Мэрилин: каждый раз она умоляла его встретиться с ней. Бобби покачал головой. Он понимал, что не имеет права встречаться с ней. Это слишком опасно и, как выражаются агенты ЦРУ, “контрпродуктивно”. К тому же нечестно по отношению к самой Мэрилин…

И потом, один Бог ведает, что еще она может учудить…

Он не стал звонить Мэрилин — вместо этого набрал номер Питера Лофорда.

Двадцать пятого июля, сама не зная почему, она решила переделать все дела, которые всегда откладывала на потом. У нее набралась целая пачка рецептов от разных врачей, и всю вторую половину дня она ездила по аптекам, покупая таблетки, пока не использовала все рецепты.

Ей не нужно было столько таблеток, но она чувствовала себя спокойно только тогда, когда имела их в достаточном количестве для обычных приемов плюс резервы, припрятанные на случай крайней необходимости. Мэрилин цепенела от страха при одной мысли о том, что у нее кончатся таблетки. Поэтому она лихорадочно прочесывала аптеку за аптекой в Брентвуде и Санта-Монике, пока не набрала полную сумочку пузырьков с таблетками; только тогда она успокоилась.

После аборта прошло уже пять дней. Все эти дни она без конца названивала Бобби Кеннеди, но поговорить с ним ей удалось только однажды. Она умоляла его приехать к ней в Калифорнию хотя бы на одну ночь, но он сказал, что очень занят.

Она постаралась не показать своего гнева и обиды — она хотела, чтобы он вернулся к ней. Кроме того, она хорошо изучила Бобби. Ему, как и Джеку, угрожать было бесполезно. По ночам ее мучила бессонница — снотворное и шампанское переставали действовать на ее организм, — и, чтобы не сойти с ума, она начинала звонить всем, кого только знала, изливая знакомым свой гнев, жалуясь на свою горькую долю. Но самому Бобби она никогда не высказала бы ничего подобного. Вообще-то она и не помнила точно, о чем болтала по телефону в эти бессонные ночи, и уж, конечно, не собиралась претворять в жизнь свои угрозы.

С бульвара Сансет она выехала на Пасифик-Коуст-хайуэй и остановила машину у бара “Сип-н-Серф”. Она скинула туфли и босиком побрела вдоль берега. Впервые за долгое время она чувствовала себя счастливой и умиротворенной. Может, жизнь казалась бы не такой бессмысленной, если поменьше думать о ней и просто сидеть вот так на берегу океана и смотреть на волны, наслаждаясь свежим дыханием ветерка, перебирающего пряди твоих волос.

Мэрилин вернулась в “Сип-н-Серф”, надела солнцезащитные очки, села за стойку под навесом из пальмовых листьев и заказала гамбургер и бокал кока-колы. Кроме нее за стойкой сидели в основном подростки, и на какое-то мгновение Мэрилин охватила жгучая зависть. Но ведь если бы они узнали ее, то наверняка стали бы завидовать ей, и, выходит, они квиты, решила она…

— Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь, — произнес знакомый голос с британским выговором.

Недалеко от себя у стойки она увидела Лофорда. Между ними сидели две восхитительные девушки в бикини. Лофорд подошел к Мэрилин и обнял ее. Он был одет по-пляжному: мешковатые шорты, старая тенниска, ноги босые, волосы взъерошены. Лофорд смотрел на нее, широко раздвинув губы в приветливой, добродушной улыбке, и она сразу заметила, что он уже немного выпил.

— Решила посетить трущобы, дорогая? — спросил он, опускаясь на табурет рядом с Мэрилин.

— С каких это пор Малибу стал трущобой?

— Есть тут и трущобы… — Лофорд бросил восхищенный взгляд на голую спину сидевшей рядом с ним девушки. — Эх, молодость! — вздохнул он. — Я старею, и меня привлекают все более молоденькие. Странно, правда? К старости я, наверное, стану педофилом. — Лофорд протянул свой бокал бармену. — Еще виски, Джордж, — крикнул он.

— Его зовут не Джордж.

— Всех барменов зовут Джорджами. Слушай, наверное, увидев меня здесь, ты подумала: “Надо же! Какое совпадение! А вот и мой родной Питер!”

Мэрилин покачала головой.

— Нет, — отозвалась она. — Я так и не думала.

— Ну вот. Но это вовсе не совпадение. Я увидел тебя на берегу и вот решил нагнать и немного поболтать — я уже много дней пытаюсь связаться с тобой, и все безрезультатно.

— Я все время дома.

— Вот как? Я десятки раз тебе звонил, дорогая.

— Да ну…

— Нет, правда, но не в этом дело. Главное — мы встретились. Я звонил, чтобы пригласить тебя поехать с нами куда-нибудь дня на три. Я слышал, тебе нужно развеяться. Что ты пьешь?

— Кока-колу.

— Так не пойдет. Налей-ка даме бокал шампанского, Джордж.

Бармен подал Мэрилин шампанское, и Лофорд со звоном чокнулся с ней.

— Твое здоровье! Соглашайся, поехали с нами. Мы полетим в Тахо на новом самолете Фрэнка.

— Пэт тоже поедет?

— Возможно. Скорее всего, да. — Он запнулся. — Хотя вообще-то Пэт еще не решила… Компания собирается неплохая — все, кто только можно, правда…

Лофорд упрашивал с подозрительной настойчивостью, и от этого Мэрилин стало не по себе. Он обнял ее одной рукой, как самого близкого друга, — возможно, их и впрямь связывала тесная дружба, но она не была уверена в этом…

— Тебе это пойдет на пользу, — уговаривал Лофорд.

А почему бы и не поехать? — подумала Мэрилин. Может, это как раз то, что ей нужно, — немного поразвлечься. И Бобби она проучит таким образом: пусть знает, что она не собирается вечно сидеть дома и названивать ему или, наоборот, ждать, когда он позвонит… Неужели она должна до конца своих дней бесцельно бродить по дому под бдительным оком хозяйничающей на кухне миссис Мюррей — своей телохранительницы, а вернее, сиделки.

— Хорошо, — согласилась Мэрилин.

Лофорд широко улыбнулся и поцеловал ее.

— Отлично! — воскликнул он. — Мы потрясающе проведем эти три дня. Ну что, едем завтра, если самолет свободен?

Отъезд был назначен на четверг. День выдался одуряюще знойный, а порывы ветра только усиливали духоту, словно жар вырывался из раскаленной печи. Если до сих пор у нее и оставались какие-либо сомнения по поводу поездки в Тахо, то теперь она желала только одного — поскорее уехать из этой невыносимой жары. Даже миссис Мюррей постоянно раздражалась и срывалась из-за малейшего пустяка, а Мэф, самое милое и неунывающее существо на свете, тяжело дыша, лежал, свернувшись клубочком в тени возле бассейна.

Утро она провела в беспокойных хлопотах, перерывая свой гардероб, пытаясь выбрать, в чем ей ехать и какую одежду взять с собой. В конце концов она решила, что в дорогу следует одеться как можно удобнее, и к самолету явилась в старых брюках и мужской рубашке с засученными рукавами (эта рубашка досталась ей от Джека), обмотав голову шарфом. Лофорд налил себе бокал виски, опустился в кресло рядом с Мэрилин и трясущимися руками закурил сигарету.

— Во время взлета курить запрещается, — сказал пилот; дверь в кабину экипажа была открыта.

— Пошел к черту, — отозвался Лофорд.

Пилот бросил на него сердитый взгляд, но спорить не стал, очевидно, решив, что ругаться с гостями хозяина не входит в его обязанности.

Мэрилин заметила, что Лофорд к тому же не пристегнул привязные ремни, и уже собралась было помочь ему, по потом подумала, что он может неправильно истолковать ее заботу, и отказалась от этой затеи. Черт с ним, решила Мэрилин. Она ему не нянька.

— Где же Пэт? — спросила она.

— Э… — пробормотал Лофорд и, приоткрыв один глаз, оглядел пустой салон, словно удивляясь, что не видит в самолете своей жены. — Она не смогла поехать. Вообще-то это не в ее вкусе.

Он осушил свой бокал и тут же уснул. Мэрилин задумалась. “Не в ее вкусе?” Что ж, это верно. Пэт нечего делать в пансионате “Кол-Нива”. Это заведение для “мальчиков”, которые любят хорошо выпить, обожают азартные игры и вечеринки. По правде говоря, ей там тоже не очень нравилось, но все же это во сто крат лучше, чем сходить с ума от одиночества в четырех стенах собственного дома.

Так она думала весь следующий день и последовавшую за ним ночь. Веселье не стихало двадцать четыре часа в сутки; ее окружали люди, среди которых она чувствовала себя раскованно, да за внешностью можно было следить не так тщательно. Ее поселили в домике между коттеджами Питера и Фрэнка, в том самом домике, в котором она когда-то останавливалась с Джеком, и она чувствовала себя там как дома. Она просыпалась поздно, подолгу читала, валяясь в постели, потом отправлялась одна на прогулки. Здесь, вдали от Лос-Анджелеса, Мэрилин не терзало сознание того, что она бездельничает, что она должна сниматься; нервное напряжение спало, и впервые за многие недели она ощутила прелесть жизни.

Она шутила и танцевала с Фрэнком и Питером, с их друзьями. Всюду вокруг нее царила атмосфера мужского товарищества, и это внушало ей чувство безопасности. Благодаря неисчерпаемым запасам возбуждающих лекарственных средств, которые хранились в “командировочном портфеле” Лофорда (так он называл кожаный медицинский чемоданчик, который всегда и всюду носил с собой), Мэрилин постоянно пребывала в приподнятом настроении.

Только в воскресенье она поняла, что ее обманули.

Накануне они веселились до трех часов ночи, поэтому у бассейна она появилась уже после двенадцати часов дня. Там сидел Лофорд. Он пытался избавиться от похмелья, попивая черный кофе и сок.

Лофорд полулежал в шезлонге, прикрыв глаза, и поэтому не сразу заметил направлявшегося к ним коридорного. Увидев у него в руках воскресные газеты, Лофорд крикнул:

— Нет, нет, газет нам не нужно! — но было поздно. Коридорный уже положил на шезлонг к его ногам сложенную пополам “Лос-Анджелес таймс”. В верхней части первой страницы была помещена большая фотография Бобби Кеннеди, выступающего с речью на каком-то съезде. Мэрилин сразу же увидела фотографию. Заголовок гласил: “Выступая в Лос-Анджелесе, Бобби Кеннеди объявил войну преступности”.

Ей понадобилось не больше секунды, чтобы понять, почему Питер Лофорд так настойчиво уговаривал ее уехать на выходные из Лос-Анджелеса.

— Ну ты и скотина, — с угрожающим спокойствием проговорила Мэрилин.

Хороший актер, возможно, изобразил бы невинное удивление, но Лофорд был симпатичен именно тем, что, не обладая актерским талантом, никогда и не пытался доказать обратное.

— Каждый из нас выполняет свой долг, — сказал он. — Это не только в его интересах, но и в твоих тоже.

— Ну конечно! Он хотел, чтобы меня не было в городе во время его визита, вот и все. И ты помог ему.

— Да, все верно.

— Но зачем, почему?

— Он боялся, что ты устроишь ему сцену, Мэрилин. Ну, а как ты думала ? Ты же названиваешь ему круглыми сутками, болтаешь всем подряд, что у тебя с ним роман. Рано или поздно он обязан был как-то отреагировать, сама должна понимать.

— Он мог бы сам позвонить мне!

— Он решил, что это только усугубит положение. Послушай, дорогая, хорошо еще, что он обратился ко мне, а не задействовал федеральную полицию. Ты забываешь,, с кем имеешь дело, детка, а это непростительная ошибка.

Лофорд привстал с шезлонга и сидел прямо, наставив на нее палец. Лицо его было серьезно, без тени присущей ему самоиронии, благодаря которой она терпела его, даже когда он говорил ей что-то обидное. Не задумываясь, дрожащей рукой она схватила со столика кофейник и запустила им Лофорду в голову.

— Я говорю, Мэрилин свихнулась.

При упоминании ее имени мое сердце, как всегда, учащенно забилось. С того памятного вечера в ночном клубе в Малибу, когда она ушла от меня и я вернулся в Нью-Йорк, мы не звонили друг другу. Говорить нам, похоже, больше было не о чем.

— Где, говоришь, она была ? — спросил я. Марти Глим, мой клиент, был довольно-таки приятным человеком (учитывая, что он был мультимиллионером). Свое состояние он нажил на оптовой торговле водопроводным оборудованием в Кливленде, затем переехал на Западное побережье, начав там новую жизнь в качестве независимого кинопродюсера (это была мечта всей его жизни). Его супруга осталась жить в Кливленде, а мои обязанности заключались в том, чтобы создать ему репутацию серьезного деятеля кинобизнеса, чем я в данный момент и занимался.

— На выходные я ездил в пансионат “Кол-Нива”, — стал объяснять он. — С одной девочкой. Все было замечательно, но потом Питер Лофорд (он занимал соседний столик) начал подкалываться к моей девочке…

Ну, я, конечно, не собирался терпеть его выходки и сказал ему, чтобы он отвалил. Представляешь, этот пьяный ублюдок подошел и стал лапать ее прямо на глазах у всего честного народа. Потом вдруг откуда ни возьмись появляются Синатра и Мэрилин Монро. Она извиняется, он уводит Лофорда. Потом нам приносят бутылку шампанского, и все в ажуре… А Мэрилин меня просто покорила. Она так умело обуздала Лофорда, и к девочке моей отнеслась превосходно, и со мной была очень мила… И знаешь, мне показалось, что она счастлива . А то ведь столько слухов: как она страдает, что она подвинулась рассудком и тому подобное. А тут вот она, сидит рядом с нами, развлекается от души…

Слушая бесконечную болтовню Глима, я погрузился в свои мысли — как и многие в Голливуде, Глим научился болтать без умолку до тех пор, пока сам не выдохнется или не будет исчерпана тема разговора.

— И когда мы увидели ее на аэродроме, я не мог прийти в себя от изумления, — рассказывал он. При этих словах я встрепенулся, понимая, что потерял нить разговора и прослушал что-то важное.

— Что-что?

— На аэродроме, — повторил Глим несколько раздраженно. — Боже мой, я не поверил, что это та самая женщина, которая накануне вечером подходила к нашему столику. Ее буквально несли на руках, и, по-моему, против ее желания , как мне показалось, хотя в это трудно поверить…

Я вполне допускал такое.

— Там и врач был. Он шел сразу же за ними со своим черным чемоданчиком. А она вырывалась — не хотела садиться в самолет, а может, ей просто не нравилось, что ее держат, кто знает?

— Она что-нибудь говорила?

— Нет. Они втащили ее в самолет. Вернее, втолкнули ее туда. Клянусь богом, Дэйвид, это было похоже на похищение. Кошмар какой-то.

Я поспешно поблагодарил Глима и сразу же набрал номер телефона Мэрилин. Трубку снял доктор Гринсон.

— Как она себя чувствует? — спросил я.

— В данный момент отдыхает, — ответил Гринсон. Голос у него был приятный — сиделке с таким голосом цены бы не было. Мне вдруг пришло в голову, что Гринсон, возможно, единственный врач-психиатр в стране, который лечит пациентов у них на дому.

— Скажите, — попросил я, — с ней ничего не случилось? Я слышал, что вчера вечером, когда она уезжала из Тахо, там были какие-то осложнения.

— Я советовал ей не ездить туда, но она не послушала, — довольно неприветливо сказал Гринсон, словно я в чем-то обвинял его.

— Что произошло?

— Меня там не было, господин Леман. Но, пожалуй, на Мэрилин эта поездка сказалась неблагоприятно, что совсем неудивительно, учитывая ее состояние…

В устах доктора Гринсона слово “состояние” имело очень емкий смысл.

— Можно ли ей чем-нибудь помочь, доктор? — спросил я.

Гринсон ответил не сразу.

— Честно говоря, тут мало что можно сделать. Она чувствует себя покинутой, потеряла веру в себя, а у нее и так этой веры было не много…

— Передайте ей, что, если она хочет, я прилечу к ней, — сказал я, хотя сомневался, что мое присутствие пойдет Мэрилин на пользу. Последний раз я тоже летал в Калифорнию, чтобы помочь ей, но моя миссия окончилась провалом — для меня. Еще раз бросаться очертя голову в подобную авантюру мне не хотелось.

— Передам, — пообещал Гринсон. — Но, пожалуй, в этом нет необходимости. — Его уверенный тон несколько развеял мою тревогу.

Успокоенный, я попрощался с врачом, а свою секретаршу попросил послать Мэрилин цветы и вложить карточку со словами: “Я всегда к твоим услугам. Дэйвид”. После этого я набрал номер телефона Бобби в министерстве юстиции, рассудив, что неприятные дела откладывать незачем.

Бобби не сразу ответил на мой звонок. В его голосе слышалось явное раздражение — так разговаривает человек, который заранее знает, по какому поводу его беспокоят. Мы обменялись любезностями, поговорили о том о сем, и только потом я перешел к делу:

— Я слышал, Мэрилин неважно себя чувствует.

— Ей сейчас тяжело, бедняжке, — сказал Бобби, словно Мэрилин страдала не из-за него. Тон его был сочувственным, но в нем слышалась настороженность. К этому времени жизнь Мэрилин, казалось, состояла из одних только невзгод. Они нарастали, словно могучая волна, поднимающаяся из глубин, которая вот-вот поглотит всех и вся.

— Я делаю все, что в моих силах, Дэйвид, — терпеливо продолжал он. Я хорошо знал Бобби и догадывался, каких усилий ему стоит сдерживать свой ирландский нрав, но он, по всей видимости, решил, что чем спокойнее он будет держаться со мной, тем скорее я закончу разговор и оставлю его в покое. — Я попросил Питера присматривать за ней.

— Он едва в состоянии заботиться о себе, а ты хочешь, чтобы он еще присматривал за ней. Тебе известно, что вчера вечером ей пришлось сделать успокоительный укол, чтобы увезти из Тахо в Лос-Анджелес? Ее буквально втащили в самолет.

— Благодарю за информацию, но ситуация находится под контролем, — сказал Бобби. — О ней заботятся Питер и Пэт, доктор Гринсон и миссис Мюррей и другие люди, чуть ли не полгорода. Если у тебя тоже возникло желание присоединиться к этой армии благотворителей, сделай одолжение.

— Видимо, так и придется поступить.

— Вот и замечательно, — вспылил Бобби. — Поступай как знаешь. Эти выходные мы с Этель и детьми тоже проведем на Западном побережье, недалеко от Сан-Франциско, но в Лос-Анджелес я ехать не собираюсь. И тебе не советую, если хочешь знать мое мнение. Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Ехать к ней сейчас бесполезно. Между прочим, ее врач тоже так считает, — добавил он и повесил трубку.

Конечно, Бобби был прав. Так считал доктор Гринсон, и именно это хотели слышать все мы — а Бобби особенно, — о чем Гринсон, безусловно, догадывался.

И только после того, как Бобби повесил трубку, я осознал, что он ни разу не назвал Мэрилин по имени. И что он уже разговаривал с доктором Гринсоном.

Мэрилин позвонила мне только в среду. Я был у себя в офисе и собирался уходить: у меня была назначена встреча за обедом с одним из моих клиентов.

— Спасибо за прекрасный букет, — сказала она. — Больше никто не прислал мне цветов.

— Если хочешь, я буду присылать тебе цветы каждый день.

— Что ты, милый, это мы уже проходили. Знаешь, я тогда вела себя отвратительно, прости меня.

— Ничего. — По ее голосу не скажешь , что она переживает трудный период, подумал я. Неужели доктор Гринсон сотворил чудо? Похоже, что так. Моя секретарша многозначительно постучала пальчиком по циферблату часов у себя на руке. Я передернул плечами. Клиент может и подождать.

— Я хочу извиниться перед тобой, — сказала Мэрилин. — Когда ты снова будешь в Лос-Анджелесе?

В ее голосе слышались страх и беспокойство. Я объяснил себе это тем, что она еще не совсем оправилась от стресса. Если в вопросе Мэрилин и таилась скрытая мольба бросить все и прилететь к ней, я, к своему стыду, не понял этого.

— Через неделю, может, дней через десять, — ответил я.

— О… — Мне показалось, что мой ответ несколько разочаровал Мэрилин, но она не стала уговаривать меня приехать раньше. — Ты не против еще раз пригласить меня поужинать где-нибудь?

— Что ты. Буду очень рад.

— Я думаю, нам не следует идти в ресторан Романова.

Мы оба рассмеялись. Со мной разговаривала прежняя Мэрилин.

— Ты дашь мне знать, когда приедешь? — спросила она.

— Конечно.

— До свидания, — попрощалась Мэрилин. Какое-то мгновение из трубки не доносилось ни звука, и меня охватил непонятный страх. Потом послышалось нечто напоминающее то ли слабый порыв ветра, то ли вздох.

— До свидания, — сказал я, но Мэрилин уже повесила трубку.

Я поспешил на встречу в “Ла Каравел”. До конца недели мне предстояло переделать немало дел. В четверг я должен встречаться в Вашингтоне с президентом, а после в Белом доме устраивали официальный обед, и я собирался присутствовать на нем.

Я мысленно отметил, что нужно будет потом позвонить Мэрилин и рассказать ей, как прошел обед в Белом доме, — ее по-прежнему интересовало все, что касалось Джека. Но рассказать ей об этом мне так и не пришлось.

50

В коридоре дома Гилроя на ранчо раздался телефонный звонок. Военные связисты установили телефон в коридоре, чтобы не портить проводами красивый интерьер гостиной. Обычный черный аппарат без номерного диска был напрямую соединен с Белым домом. Где бы ни находился министр юстиции, он всегда должен был держать связь со своим братом. Менее важные персоны, такие, как, например, его зять Питер Лофорд, звонили ему через коммутатор Белого дома.

Шикнув на детей, чтобы они ушли из коридора, министр снял трубку и плечом прижал ее к уху. Он слушал стоя, повернувшись к свету так, что глаз его не было видно.

— Что значит “она неуправляема”, Питер? — спросил он.

Долгое время министр слушал молча. Он стоял лицом к двери, спиной повернувшись к гостиной, тем самым давая понять, что его нельзя беспокоить.

— Да, да, я понимаю, твои возможности небеспредельны… Ты все делаешь как надо. Я благодарен тебе.

Он мерил шагами небольшое пространство возле телефона, насколько позволяла длина шнура, но ему этого было мало, словно в нем скопилось так много энергии, что он не в силах был стоять на месте.

— Не думаю, что она приедет сюда. — Роберт Кеннеди произносил слова твердо и решительно, как всегда, уверенный в своих суждениях. — Вот на это она способна, это верно, — сказал он. — Бедная женщина.

Голос его был полон печали. В нем слышались и жалость, и стыд, не было только жалости к самому себе — он просто не знал этого чувства.

— Вызови врача, — приказал он, — как его… Вот-вот… Нет, нет, я сам ей скажу. Это единственный выход.

Кеннеди попрощался и со вздохом повесил трубку, затем снова взял ее.

— Папа, папа, ну скоро ты? — услышал он у себя за спиной крик одного из ребятишек. Он повернулся и, широко улыбаясь, поднял вверх указательный палец. Это означало, что он просит еще только одну минутку, — Роберт Кеннеди не любил заставлять своих детей ждать. После этого он попросил телефонистку соединить его с министерством юстиции.

— Мне нужно сегодня вечером быть в Лос-Анджелесе. Выясните, как это можно устроить, — отрывисто приказал он, не тратя времени на обмен любезностями. — И чтобы об этом никто не знал.

На короткое мгновение министр закрыл глаза, как будто силы вдруг покинули его.

— Но ведь там где-то есть база морской пехоты? — спросил он. — У них наверняка есть вертолеты? — Кеннеди нетерпеливо выслушал то, что ему ответили. — Ну, это меня не волнует. Выполняйте приказание.

Он повесил трубку и ринулся в гостиную. Дети с радостными криками обступили отца; усталости и озабоченности как не бывало.

Весь вечер в пятницу она провела с Лофордами. Мэрилин помнила, что встретилась с ними за ужином в “Ла Скала”. Вместе с ней за столиком собралось пять человек, и в общем-то она была там лишняя.

К тому времени, как им подали горячее, она уже выпила не один бокал шампанского и, приободренная алкоголем и таблетками, начала громко рассказывать о Бобби и о том, что он бросил ее. Питер, пьяный под стать ей самой, сидел, обливаясь потом от нервного напряжения. Наконец он не выдержал и, бросив своих гостей, которые еще даже не доели первое блюдо, повез Мэрилин домой. Она, конечно, стала сопротивляться, устроила перед рестораном отвратительную сцену (на глазах у толпившихся там шоферов), но в итоге все же позволила ему затолкать себя в машину.

Она помнила, как, сбросив туфли, задрала ноги на щиток управления, чтобы прохладный ветерок дул ей под платье, — очень уж жаркий выдался вечер. Помнила, что всю дорогу изливала на Лофорда свою желчь и горечь, а он умолял ее вести себя благоразумно, напоминал, какое положение занимает Бобби, просил подумать о своей карьере и репутации — и самое главное, прекратить доставлять всем неприятности и не болтать лишнего.

Она напомнила, как сказала ему, чтобы он убирался к черту, и в этот момент они как раз остановились у ее дома. Также помнила, как орала во все горло, грозя предать все огласке, если Бобби не приедет к вей в Лос-Анджелес.

— Но это невозможно, — стенал Лофорд. И в его глазах стояли слезы .

Она швырнула в него туфлю и угодила прямо в лоб.

— Я не шучу!

— Все кончено. Забудь об этом.

— Я люблю его!

— Ну и что теперь? Он женат. У него бог знает сколько детей. В шестьдесят восьмом году он наверняка будет баллотироваться в президенты. Отстань от него.

— Он любит меня, мерзкая ты английская тварь.

— Очень может быть. Но это ничего не значит.

Она швырнула в него вторую туфлю. Эта туфля угодила Лофорду в нижнюю часть лица и рассекла губу. Она с удовольствием заметила в его глазах страх. Ей хотелось еще что-нибудь кинуть в него, но больше ничего не осталось.

— Передай ему, что завтра я позвоню Луэлле, Уинчеллу, всем, кому только можно. Я им все расскажу. Про Джека. Про Бобби. Все. Скажи ему, что я должна увидеться с ним, а то я за себя не ручаюсь!

В окнах домов по всей улице люди стали включать свет. Залаяли собаки. Лофорд съежился в своей машине, ожидая что она вот-вот запустит в него чем-нибудь еще, затем завел мотор и уехал. Мэрилин осталась одна перед дверью своего дома.

На следующее утро она проснулась рано. В девять часов она уже сидела на кухне, в голове непривычная легкость и ясность. Миссис Мюррей варила для нее кофе. За ночь к Мэрилин вернулась надежда — Бобби приедет, и как только он увидит ее, все наладится.

Обедать она не стала — вместо этого с час загорала возле бассейна, пока миссис Мюррей ездила по магазинам, чтобы к прибытию Бобби заполнить холодильник. Мэрилин не сомневалась в том, что Бобби приедет, а Питер Лофорд может думать, что ему заблагорассудится…

Она настолько уверила себя в этом, что даже позвонила в магазин игрушек на бульваре Санта-Моника и заказала игрушки для всех семерых детишек Бобби, попросив, чтобы покупки доставили ей домой как можно скорее. Для самой маленькой, Мэри Керри, она заказала большого набивного тигра, — когда ей было три года, она очень хотела иметь такую игрушку. Для других детей она выбрала разных игрушечных зверей и машинки; она плохо представляла себе, во что любят играть дети в том или ином возрасте, и, похоже, теперь ей вряд ли удастся это узнать.

Она действовала по внезапному побуждению, — и, скорее всего, ее усилия напрасны, думала Мэрилин, — но ей так хотелось выразить Бобби свою любовь, доказать, что он дорог ей весь, и семья его тоже, и что ему не придется выбирать между ней и своими детьми… Теперь она поняла, что слишком уж настойчиво и нетерпеливо предъявляла ему свои требования.

Около часу дня из магазина доставили игрушки, и миссис Мюррей к этому времени вернулась с покупками из Брентвуда. Бобби ей так и не позвонил, и она начала нервничать, тем более что в коридоре на самом видном месте лежала гора игрушек, словно на Рождество. Глядя на игрушки, Мэрилин вспоминала свое детство в приюте: накануне Рождества в вестибюле приюта всегда лежали груды старых игрушек — пожертвования “добреньких” дядей и тетей. При этом воспоминании ее охватило гнетущее чувство беспокойства — так бывало всегда, когда она думала о своем детстве, — и она уже собралась звонить Питеру Лофорду, чтобы узнать, когда приедет Бобби и приедет ли он вообще, но в это время раздался телефонный звонок. Мэрилин подняла трубку и услышала знакомый голос.

— Я приехал, — сказал Бобби. — Нам нужно поговорить.

— Я знаю, — ответила она, пытаясь скрыть охватившее ее радостное волнение. — Ты где? Когда прилетел?

— Я остановился у Питера и Пэт. Ты не против, если я сейчас приеду?

— Ну что ты. Приезжай скорей. Пожалуйста.

Мэрилин поспешила к себе в комнату и быстро, как только могла, наложила макияж. Ее раздирали сомнения: в каком наряде ей лучше встречать Бобби — в платье или в брюках. В конце концов она решила, что ей следует одеться “по-домашнему”, — тогда он подумает, будто она просто отдыхает у себя дома, потому что ей так хочется, а не сидит, как в плену, в ожидании его звонка.

Когда он приехал, Мэрилин еще одевалась. Она сама открыла ему дверь — миссис Мюррей она специально отослала из дома — и прямо на пороге поцеловала его. Лицо Бобби было серьезным. Он обнял ее одной рукой, но она почувствовала исходящий от него холод, хотя на улице стояла нестерпимая жара.

— Ты догадываешься, зачем я приехал? — спросил Бобби.

Она решила, что он не сердится на нее — просто устал и чем-то озабочен. И в то же время она видела, что он не собирается терять самообладания.

— Потому что ты любишь меня, — сказала она. — И я люблю тебя. Только поэтому, зачем же еще.

— Да. Я люблю тебя. Это правда. И я знаю, что и ты меня любишь. Именно поэтому мы должны расстаться, Мэрилин.

Она предполагала, что он приедет мириться, составила для себя четкий сценарий примирения. Она не станет его уговаривать бросить Этель. Согласится быть просто любовницей — в конце концов, какое это имеет значение…

Если ему неприятно думать о том, что она винит его за аборт, она готова забыть об этом…

— Ты снова со мной, — сказала Мэрилин, провела пальцами по его волосам и, поцеловав в щеку, крепко прижалась к нему. — Я сделаю все, что ты скажешь.

Мягким, но решительным движением Бобби оттолкнул ее от себя, подвел к дивану, чтобы она села, а сам отошел к пустому камину, откуда мог смотреть на нее сверху вниз.

— Значит, все? Хорошо. Для начала перестань угрожать. Это первое. — Он поднял вверх указательный палец, как это делают учителя в школе, когда объясняют ученикам что-то важное. — Второе — никаких звонков на радио… Только, пожалуйста, не говори, что этого не было. ФБР записывает эту передачу на пленку. И наконец последнее — не пытайся больше связаться со мной. Мне очень жаль, но это… это становится опасным.

— Я не угрожала тебе!

— Ты говорила Питеру, что предашь огласке наши отношения. Если это не угроза, тогда я уж и не знаю, Мэрилин.

Мэрилин, не отрываясь, смотрела на Бобби. Она совсем не думала “угрожать” ему — во всяком случае, она имела в виду совсем другое.

— Питер неправильно понял меня, — стала оправдываться Мэрилин. — Ты же знаешь, какой он.

— Знаю, — безжалостно отрезал Бобби. — Но то, что он мне передал, в толкованиях не нуждается. Если я не приеду к тебе, ты всем расскажешь о нашем… э… романе .

Последнее слово Бобби выговорил с явным отвращением, словно одна только мысль о том, что спал с ней, вызывала у него омерзение.

— Ты говорила это? Или что-нибудь подобное?

Он говорил без злобы, но она не слышала в его голосе и любви. Ничто в лице Бобби, в его поведении не напоминало ей того мужчину, чье тело она знала, как свое собственное, мужчину, который был отцом ее ребенка… Перед ней стоял незнакомый, чужой человек. В глазах ни жалости, ни сочувствия, губы плотно сжаты — это был не любовник, а судья, и он выносил приговор их любви. Он приговорил их любовь к смерти.

— Мы совершили ошибку, — сказал Бобби. — Наши отношения зашли слишком далеко. — Он помолчал. — Я виню себя, а не тебя.

— Ничьей вины тут нет…

— Есть, — резко оборвал он Мэрилин. Глаза его угрожающе сверкнули, словно ей наконец-то удалось пробить брешь в его оборонительных сооружениях. — Во всем виноват я. Я должен был понимать…

— Что мне нельзя доверять?

— Что подобные отношения… э… скрыть невозможно. Вот что я хотел сказать. Рано или поздно это должно было получить огласку. Ты пользуешься большой известностью. Я — брат Джека. С самого начала было ясно, что у нас нет никаких шансов.

— Шансы были , — возразила Мэрилин. — Мне очень жаль.

— Тут не о чем сожалеть.

— Нет, есть. — Она предпринимала все возможное, чтобы Бобби внял ее словам, пыталась заставить его посмотреть ей в глаза, но он не мог — или не хотел. — Когда у меня был Джек, — тихо заговорила Мэрилин, — мне всегда казалось, что ты такой печальный.

— Печальный?

— В глазах твоих были печаль и зависть. Как у Дэйвида, только еще сильнее. Тогда я все время думала: он не знает любви, его никто не любит по-настоящему , как я люблю Джека. Он одинок и поэтому такой грустный. Я тогда не любила тебя. Просто ужасно жалела.

Бобби смущенно рассмеялся.

— Ты ошибалась, — возразил он. — Меня любит Этель. Дета. Мало кому выпадает столько любви. Я не заслуживаю этого.

— Нет, Бобби, это не любовь. Я говорю совсем о другом, и ты это знаешь. Если бы не дети, можно было бы предположить, что Этель — одна из твоих сестричек . Ты постоянно беспокоишься о своей Этель, о том, чего она хочет, что она подумает… Когда я впервые увидела тебя, после того как Джеку сделали операцию на позвоночнике, я сказала себе: он не знает, что такое любовь — любовь женщины, которая думала бы о нем , беспокоилась о его нуждах и исполняла его желания… Однажды я сказала тебе — я сделаю для тебя все, любимый, все, о чем ты мечтаешь в своих самых фантастических грезах, и всегда готова выполнить любое твое желание, и я говорила искренне. Я и сейчас могу повторить это.

Бобби вздохнул.

— Все это ни к чему, — спокойно произнес он. — И не потому, что я не испытываю к тебе никаких чувств, Мэрилин. Ты мне не безразлична. И не потому, что я не хочу наслаждаться в твоих объятиях. Я был бы счастлив. И сейчас хочу этого. Тебе не пришлось бы долго уговаривать меня. Но это ничего не изменит. Мы должны расстаться. Я не могу встречаться с тобой. Я не буду отвечать на твои звонки. Если ты станешь писать мне, я не буду вскрывать твои письма. Возможно, тебе будет тяжело. И мне, наверное, тоже. Но это ничего не меняет. Ничего тут не поделаешь.

Мэрилин на мгновение прикрыла рукой глаза. Ее поразило то, как он произнес свой приговор. Голос Бобби звучал бесстрастно. Не оставляя никаких сомнений и — самое страшное — никакой надежды.

— И, конечно же, я должна молчать? — она произнесла это зло, с горечью — не смогла сдержаться.

— Так было бы лучше, — ответил он. — Я буду благодарен тебе за это, И Джек тоже. Однако, если худшее все же произойдет, если ты предашь огласке наши отношения, я все буду отрицать. — Он задумался. — Тебе никто не поверит. А мне поверят. И Джеку.

В принципе для нее это больше не имело никакого значения. Она не хотела вредить Бобби и Джеку, даже если это было бы в ее силах. У них были жены, дети, своя жизнь, высокое положение в обществе — и им приходилось заботиться о своей репутации.

— Бобби, — произнесла Мэрилин, с наслаждением выговаривая его имя. — Это твое собственное решение? Или Джека? Или Этель?

— Мое, — ответил он. — Разумеется, и Джек этого хочет. Этель тоже повлияла на меня, как ты понимаешь. Но решение о разрыве принял я сам. И решение это окончательное. Встречаться мы больше не будем.

Вздрагивая от рыданий, она упала на колени, но он, не доверяя себе, побоялся поднять ее.

— Ты мучаешь себя, — сказал Бобби. — И меня.

В дверь постучали. Мэрилин это удивило, ведь она дала указание миссис Мюррей ни в коем случае не беспокоить их.

Она подняла голову и увидела на пороге доктора Гринсона. В руке он держал шприц. Гринсон смотрел не на нее, а на Бобби. Тот кивнул.

Мэрилин отчаянно закричала — от охватившего ее гнева, от того, что ее предали. Она кричала на Бобби за то, что он призвал на помощь Гринсона. Она кричала на Гринсона за то, что он согласился участвовать в этом грязном заговоре, а ведь ему она доверяла больше, чем кому бы то ни было.

— Не глупи, доктор хочет помочь тебе, — сказал Бобби. Он говорил ровно и невозмутимо, стараясь не повышать голоса, словно таким образом надеялся успокоить ее, чтобы врач смог сделать ей укол.

— Это всего лишь слабое успокоительное, Мэрилин, — ласково проговорил Гринсон. Он медленно продвигался в глубь комнаты, пытаясь приблизиться к ней. Мэрилин стала пятиться от него.

Ее мутило от отвращения — к самой себе, к обоим мужчинам. Ей было противно даже взглянуть на Гринсона, не говоря уже о том, чтобы прислушаться к его словам.

Она тупо затрясла головой. К горлу подступила тошнота, хотя она с самого утра ничего не ела.

— Это поможет снять стресс, — продолжал увещевать ее Гринсон. Он осторожно нажал на поршень шприца, чтобы выпустить воздух. — Вы поспите, — мягко проговорил он. — А завтра мы все обсудим…

Гринсон сунул руку в карман и извлек оттуда ватный тампон, обильно смоченный в спирте. Резкий запах напомнил Мэрилин о больнице, где она избавилась от своего ребенка — ребенка Бобби — всего три недели назад.

Бобби стоял у двери, чтобы она не могла убежать, а Гринсон медленно кружил по комнате, приближаясь к ней. Мэрилин схватила с пола телефон на длинном шнуре, которого хватало, чтобы переносить аппарат из комнаты в комнату. Мужчины чуть попятились назад, и она подумала, что они, должно быть, независимо друг от друга решили, будто она собирается отбиваться от них телефонным аппаратом.

Мэрилин зловеще улыбнулась, как бы призывая мужчин попытаться схватить ее, ко они, очевидно, не были готовы к столь решительным действиям.

— Оставьте меня в покое, — вымолвила она глухо и бесстрастно и сама удивилась своему голосу.

Гринсон посмотрел на Бобби, тот бросил на него ответный взгляд и кивнул.

— Не думала я, что ты такой, — тихо сказала она Бобби.

Мэрилин прошла в дальний конец комнаты и поднялась на две ступеньки покрытой дорожкой лестницы, которая вела в спальню; телефонный шнур змейкой тянулся за ней.

Теперь она была почти в безопасности. Она была уверена, что у Гринсона не хватит смелости взломать дверь в спальню, и Бобби тоже вряд ли на это решится. Она держала телефонный аппарат высоко перед собой, словно изгоняла дьявола.

— Не… подходите… ко… мне, — выговаривала Мэрилин очень медленно и четко, словно каждое слово отдавалось в ее теле жгучей болью.

Мужчины не двигались. Гринсон стоял, будто его пригвоздили к месту, безжизненно опустив руку со шприцем. Бобби немигающим взглядом смотрел на нее из другого конца комнаты.

Мэрилин понимала, что спальня для нее — это ловушка, но ей невыносимо было видеть этих мужчин. Она собрала в кулак всю свою выдержку, чтобы не расплакаться, чтобы они не видели, как у нее дрожат руки. Она так крепко сжимала телефон, что костяшки пальцев побелели. Она хотела только одного — укрыться за дверью своей спальни.

— Вы позвоните мне? — с тревогой в голосе спросил Гринсон. — Вы придете ко мне завтра?

Мэрилин не ответила. Она не хотела разговаривать с ним, не хотела думать о завтрашнем дне. Ее заботило только, удастся ли ей пережить этот день.

С телефоном в руках она проскользнула в спальню и, прежде чем закрыть дверь, остановилась и посмотрела в глаза Бобби.

— А теперь, пожалуйста, уходите, — сказала она. — Оба.

Бобби стоял бледный, не отрывая от нее глаз, пытаясь определить, это было ясно, правильно ли он поступил и чем это может грозить.

— Ты ведь будешь умницей? — спросил он.

Мэрилин опять промолчала. Его это больше не касается. Она ужасно устала, но спать не хотела.

— Кто-то заплатит за все это, — сказала она, сама не зная почему.

Мэрилин повернулась и заперла за собой дверь спальни. Она даже не слышала, как хлопнула входная дверь, не слышала, как они уехали. Она осталась одна.

Раздевшись, она бросила одежду на стул и поставила на сбрасыватель проигрывателя пластинку с песней Фрэнка “Блюз в ночи”, а сверху положила еще пять пластинок с его песнями. Абсолютно нагая, Мэрилин лежала на кровати; в открытое окно врывался легкий ветерок и обдувал ее тело. Несколько мгновений она наслаждалась окутавшей дом тишиной, которую нарушало только монотонное жужжание насекомых в кронах эвкалиптов за окном и сухой шелест листьев — она всегда скучала по этим звукам, когда надолго уезжала из Лос-Анджелеса. Пластинка опустилась на диск проигрывателя, и комнату заполнил мелодичный, печальный голос Фрэнка — самый красивый и чувственный голос, какой она когда-либо слышала. Мэрилин тихо подпевала.

“Блюз в ночи, — думала она, — это песня о моей жизни”.

Нужно выпить несколько таблеток снотворного и попытаться уснуть, решила она. Потом стала звонить по телефону. До ночи еще далеко, а она так одинока. Ей просто необходима чья-нибудь поддержка.

Она теперь не знала номер прямого телефона Джека, но помнила телефон Белого дома.

Крепко сжимая трубку, она слушала и слушала раздающиеся в ней гудки в надежде, что кто-нибудь все же ответит…

Эпилог «Молитва в память о Норме Джин»

Два агента службы безопасности встретили меня на аэродроме, и мы сразу поехали в дом Мэрилин в Брентвуде. Не знаю, зачем я попросил их об этом. Мне там нечего было делать. Но я чувствовал, что должен сначала побывать в доме Мэрилин, а потом уже начинать действовать.

Военный самолет доставил меня в Лос-Анджелес быстро, хотя лететь было очень неудобно. Всю дорогу меня не покидали мысли о том, что в ее смерти есть и доля моей вины. Я понимал, что по приезде мне следует сразу же отправиться в свой офис и оттуда по телефону заняться обработкой средств массовой информации, сделать все, чтобы фамилия Кеннеди не упоминалась в связи со смертью Мэрилин, но это было выше моих сил. Сначала я должен был хоть на мгновение побывать там, где еще совсем недавно жила Мэрилин.

Маленький домик все еще был окружен полицейскими. Агенты показали свои удостоверения, и нас пропустили, хотя на лицах полицейских читалось явное недовольство.

Возле дома на газоне лежал большой игрушечный тигр.

— Что это? — поинтересовался я у одного из агентов сыскной полиции Лос-Анджелеса, которые стояли возле дома в надежде, что их фотография попадет на страницы “Лос-Анджелес таймс”.

— Игрушка, — пожимая плечами, ответил полицейский. — Совсем новая. В коридоре дома их целая гора. Как будто сейчас Рождество.

— Интересно, что бы это значило, — сказал я. Мэрилин не коллекционировала игрушечных животных.

— Ума не приложу. А вы из Вашингтона? — спросил он. — Ваша фамилия Леман?

Я кивнул.

— Макреди, — представился полицейский. — Мне поручено сопровождать вас, оказать почетный прием.

Мы обменялись рукопожатием, и Макреди, крупный мужчина в мятом полосатом костюме из легкой ткани, повел меня в дом. В комнатах было темно и тихо.

— Недавно приезжал ее муж, — сообщил он. — Несчастный мужик.

Я бросил на него удивленный взгляд.

— Артур Миллер? Приезжал сюда?

— Нет-нет. Самый первый муж, Джим Доуэрти. Он служит сержантом в полиции Лос-Анджелеса. Хороший парень. Я позвонил ему сразу же, как только узнал о случившемся, и сообщил, что она умерла от чрезмерной дозы наркотиков. “Бедная Норма Джин, — сказал он. — Ей никогда не везло”. Наверное, он прав. — Макреди открыл дверь в спальню. — Вот здесь она и умерла.

При виде маленькой унылой спаленки я чуть не разрыдался. Незастеленная кровать Мэрилин казалась почти голой. На ней лежали обычный полосатый матрас, две спутанные простыни, одеяло и измазанная косметикой подушка — ни кружевных накидок, ни нарядных покрывал. Такие кровати стоят в дешевых мотелях, в номерах, которые снимают на час. Мебели в спальне было мало, и, казалось, она тоже завезена из мотеля — дешевая тумбочка, пара стульев, заваленных старыми журналами и одеждой, телефон на длинном шнуре, который змейкой тянулся от самой двери.

— Она умерла с телефоном в руках, — сказал Макреди. — Мы с трудом вырвали из ее ладони трубку, когда забирали тело. Трупное окоченение. — Он закурил сигарету. — Должно быть, она умерла, когда набирала чей-то номер. Кошмарная смерть — умереть в одиночестве, пытаясь дозвониться кому-то…

— Она оставила какую-нибудь записку?

Макреди окинул меня циничным взглядом сыщика — теперь он понял, зачем я приехал.

— Никаких записок она не оставляла, — ответил он. — Пусть в Вашингтоне не беспокоятся.

— Мне нет никакого дела до Вашингтона, сержант, — сказал я. — Я просто друг семьи.

— Хотел бы я знать, о какой семье вы говорите? — Мы прошли в гостиную, затем на улицу. — Чем еще могу быть полезен? — спросил он.

Я объяснил. Макреди взглянул на меня с еще большим отвращением.

— Воля ваша, — отозвался он. — Не хотел бы я заниматься вашей работенкой.

В отеле меня ждал Лофорд. Он был бледен, как полотно, по лицу его струился пот, хотя в номере работал кондиционер, руки тряслись, как в лихорадке.

— Надеюсь, Джек не винит меня в случившемся? — спросил он.

Я покачал головой. Джек винил только себя, а ему удастся заглушить голос совести.

— Как это произошло? — поинтересовался я.

— После того как Бобби объявил ей, что между ними все кончено, она напилась таблеток.

— Это мне известно. Но почему Бобби не остался с ней? Почему Гринсон не дал ей чего-нибудь успокоительного?

— Бобби решил, что они сделали все возможное. Гринсон посчитал, что ситуация не критическая.

— Она звонила тебе?

Лофорд кивнул. Вид у него был, как у побитой собаки.

— Да, звонила. Говорила она невнятно — она всегда так разговаривала после нескольких таблеток. Меня это не удивило: я ведь знал, в чем дело. И поэтому не встревожился.

— Что она сказала тебе?

— Она спросила, у нас ли Бобби… Знаешь, все вышло как-то… э… глупо. Бобби сидел возле бассейна, когда она позвонила, и он сказал: “Если это Мэрилин, скажи, что меня здесь нет”. Наверное, она слышала это. Когда я сказал, что Бобби уехал, она ответила: “Ты хороший парень, Питер. Попрощайся с Бобби от моего имени” — и повесила трубку. Вот и все. — Лофорд щелкнул влажными пальцами. — Я стал звонить ей, но у нее постоянно было занято, занято, занято… Бобби ждал вертолет, и когда он улетел, я вернулся в дом и опять позвонил ей. Но ее телефон по-прежнему был занят, тогда я позвонил Гринсону. Тот после моего звонка отправился к ней домой, но она уже была мертва… — По глазам Лофорда я видел, что он рассказал далеко не все.

Он налил себе виски и большими глотками осушил бокал. У меня создалось впечатление, что он заранее отрепетировал свою версию.

— Я не виноват, Дэйвид. Честное слово, — добавил он с беспокойством в голосе.

— Да, — сказал я, но фактически Лофорд — единственный из близких знакомых Мэрилин, живший неподалеку, — мог спасти ее, но не сделал этого.

Я тоже налил себе виски.

— Я только что был у нее дома, — проговорил я, хотя вовсе не обязан был объяснять Лофорду, почему мне захотелось выпить.

— А, — отозвался он. — Зрелище угнетающее, правда?

— Ты тоже был там ?

— Был, старина. Мне позвонили сразу же, как только обнаружили ее мертвой. Я позвонил Бобби, и он приказал мне немедленно ехать к ней домой, чтобы опередить полицию, и посмотреть, не оставила ли она какой-нибудь записки. Думаю, он просто не сообразил, к кому, кроме меня, можно обратиться с такой просьбой, да и потом, я ведь как-никак член их семьи. Я поехал к ней и все осмотрел. Она была голая, лежала на кровати лицом вниз с телефонной трубкой у уха. Мне все время казалось, что, если издать какой-нибудь громкий звук, она проснется. Такое вот было чувство, но все это, конечно, мне только казалось… — Лофорд молча плакал. Слезы струились у него по щекам и капали на рубашку. Он не уточнил, кто сообщил ему о смерти Мэрилин, а я не стал спрашивать.

— А что потом?

— Я уже сказал Бобби. Никаких записок я не нашел, — всхлипнул он. — Вообще ни черта.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я тебе не верю.

Лофорд высморкался.

— Дэйвид, я говорю правду, Бог свидетель! Записки не было. — Он помолчал, шмыгая носом. — Только тетрадка со стихами.

Я протянул руку. Лофорд обиженно смотрел на меня. Но в его глазах я был посланником Джека, а Джек был единственным человеком в мире, которого Лофорд боялся еще больше, чем Бобби. Он сунул руку в карман и вытащил небольшую тетрадку, обычную, какие продаются в каждом магазине.

— Спасибо, Питер, — поблагодарил я. — Можешь идти.

— Ты не хочешь услышать остальное? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Не хочу.

Я и вправду ничего больше не хотел слышать, ни единого слова. Я желал только одного — чтобы он ушел.

Лофорд удалился, невнятно бормоча какие-то извинения, все еще оправдываясь, а я сделал глоток из бокала и стал листать тетрадь. Все стихи были переписаны округлым неровным почерком Мэрилин — строчки, которые в то или иное время привлекли ее внимание. Некоторые из стихов были мне знакомы; я наткнулся на издавна любимые мною строфы из “Оксфордской антологии английской поэзии”; были там и стихи ее собственного сочинения. В принципе меня интересовала последняя запись, поэтому я заглянул в конец тетради. Запись была сделана кривыми, неуклюжими буквами, словно Мэрилин писала уже в таком состоянии, когда почти не могла держать ручку. Однако разобрать слова все же было можно, и я прочитал то, что Мэрилин написала в последние мгновения своей жизни, перед тем как окончательно потеряла сознание.

Это было не стихотворение. Запись гласила:

“Дорогой Бобби, я любила тебя. Ведь это не преступление?

Я хотела только одного — быть счастливой. Неужели это так много?

Где бы я ни была, я все равно буду любить тебя.

Береги Джека — и себя…

Мэрилин”.

Ниже, как на деловой корреспонденции, она вывела заглавными буквами: “ДОСТОПОЧТЕННОМУ РОБЕРТУ Ф. КЕННЕДИ, МИНИСТРУ ЮСТИЦИИ США. МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ, ВАШИНГТОН (ОКРУГ КОЛУМБИЯ)”.

Неужели, размышлял я, несчастная женщина предполагала, что ее послание найдет своего адресата? Потом я подумал о том, какие могли быть последствия, если бы полиция нашла записку Мэрилин и тайно передала ее газетчикам…

Очень осторожно и аккуратно я вырвал из тетради последнюю страницу и разорвал ее на мелкие кусочки.

Затем положил тетрадку в карман и отправился выполнять свою последнюю миссию, о которой не мог думать без содрогания.

Макреди, с видом хозяина, ждал меня у морга.

— Не раздумали? — спросил он.

Я покачал головой.

— Дело ваше. — В городе, где растут пальмы, возвышаются постройки в испанском стиле, где преобладают яркие краски, здание морга выглядело неуместным, словно оно было спроектировано муниципальными архитекторами Кливленда или Бостона сотню лет назад. Глядя на это здание, трудно было представить, что вы находитесь в Лос-Анджелесе, жителям которого суждено было после смерти вновь вернуться в зловещую сырую трущобу из кирпича, мрамора цвета рвоты и прокопченной облупившейся древесины — в застарелую затхлость городов, из которых они когда-то сбежали сюда, в Калифорнию. Но ведь Мэрилин родилась в Лос-Анджелесе, напомнил я себе, приют, в котором она росла, находится совсем недалеко от морга.

Макреди подвел меня к лифту, и мы спустились вниз. Он закурил сигару и предложил мне тоже. Я покачал головой.

— Так легче переносить запах, — объяснил он, когда мы вышли из лифта. В нос ударила мерзкая вонь — некая смесь въевшейся мочи, формальдегида и разлагающихся тел. От сигары Макреди вокруг распространялся запах тлеющей попоны, и от этого дышать было еще труднее.

Макреди шел впереди меня по проходу между рядами каталок из нержавеющей стали, на каждой из которых лежал прикрытый простыней труп. Мы миновали комнату, выложенную белым кафелем, где двое мужчин в операционных костюмах деловито очищали от мозгов чей-то череп, одновременно слушая по приемнику радиорепортаж о бейсбольном матче. Я подумал, что Макреди, возможно, таким образом проверяет меня на прочность. Если так, он понапрасну тратит время. В молодости, когда я работал в кинобизнесе, мне не раз приходилось бывать в морге: Мэрилин не первая из кинозвезд покончила жизнь самоубийством. Если это и впрямь было самоубийство.

Макреди открыл дверь, и мы вошли в ярко освещенную комнату, в дальнем конце которой я видел ряды железных дверей. Здесь было довольно холодно, и я поежился. У дверей холодильника, раскачиваясь на стуле, сидел полицейский в форме. Он читал журнал “Плейбой” и курил сигарету.

— Немедленно встать, Квинн, жирная ты свинья, — сказал Макреди. — К ней посетитель.

Квинн не обиделся на такое обращение. Я знал, что полицейские только так и общаются между собой. Они ведут себя, как большие хищные звери — вам кажется, что они дерутся, а для них это просто игра.

— Пошел ты к черту, Макреди, — дружелюбно отозвался Квинн и поднялся со стула.

— Почему ее охраняют? — поинтересовался я, наконец-то оценив предусмотрительность Макреди: запах сигары действительно помогал переносить зловоние морга.

— Сюда приходят разные идиоты, — объяснил он. — Фоторепортеры готовы заплатить пять, шесть тысяч долларов, а то и больше, чтобы сделать хотя бы один снимок Мэрилин Монро в морге. Поэтому мы и посадили сюда Квинна. Он совсем дурак и взяток не берет.

— Вы бы лучше о себе рассказали, сержант, — беззлобно огрызнулся Квинн, открывая дверь холодильной камеры и вывозя оттуда каталку.

Макреди затянулся сигарой и выпустил дым.

— Да что говорить, — продолжал он, — если женщина красивая, сюда пытаются проникнуть всякие извращенцы, чтобы надругаться над трупом. Особенно если эта женщина — знаменитая актриса. И поэтому тоже этот пост доверили Квинну. Он очень боится своей старушки, так что ничего подобного ему и в голову не придет.

— Вот, пожалуйста, — не обращая внимания на Макреди, сказал Квинн и откинул простыню с лица Мэрилин.

Она по-прежнему не утратила своей красоты. Вскрытия еще не проводили. Белокурые волосы чуть спутаны, лицо чистое, без косметики, рот слегка приоткрыт, и поэтому кажется, что она улыбается. Мэрилин выглядела гораздо моложе, чем я помнил ее, и, если бы не подернутые синевой губы, можно было бы подумать, что она просто спит.

— Я хочу ненадолго остаться с ней наедине. Вы не возражаете, сержант? — попросил я.

Макреди окинул меня подозрительным взглядом, словно я мог оказаться одним из тех извращенцев, о которых он говорил. Моя просьба ему не нравилась, но, секунду подумав о чем-то, он пожал плечами.

— Раз вам так нужно, — проворчал он, но уходить не спешил. Он сунул руку в карман пиджака и извлек оттуда какой-то клочок бумаги. — Семье, наверное, это понадобится, — сказал Макреди и, передавая мне листок, понимающе подмигнул. Потом он ушел, уводя за собой Квинна.

Это был какой-то документ с колонками цифр, на первый взгляд — сущая бессмыслица. Потом до меня дошло, что здесь записаны номера телефонов. Не нужно быть специалистом, чтобы догадаться: это список междугородных звонков из дома Мэрилин в день ее смерти, зафиксированных телефонной компанией. Судя по этому списку, утром Мэрилин занималась своими обычными делами. Однако в полдень последовала целая серия звонков. На листке они были записаны один за другим, и это сразу бросалось в глаза. Она набирала один и тот же номер десятки раз с интервалом всего в несколько минут. С замиранием сердца я осознал, что это номер телефона Белого дома. Почти все звонки длились недолго, минуту-две, не больше, — очевидно, потому что Мэрилин не соединяли с президентом. Но последний разговор был долгим — почти на полчаса.

И тут я понял, что случилось в унылой маленькой спаленке. Я мог бы с точностью до малейших деталей описать, что там происходило, словно сам при этом присутствовал. После отъезда Бобби Мэрилин, должно быть, приняла все снотворное, какое у нее было. Потом, вдруг начиная понимать, что она погружается в сон и больше уже никогда не проснется, она стала без передышки набирать номер телефона Белого дома, отчаянно пытаясь дозвониться до Джека, пока телефонистка, а может быть, секретарша президента, замученная настойчивостью Мэрилин, не соединила ее с ним.

Должно быть, их разговор длился около получаса, а она в это время умирала! Сознавал ли Джек, что она уже при смерти? Понимал ли, что она прощается с ним — и с жизнью? Конечно, он должен был это понимать. И однако он ничего не предпринял. Неужели он убаюкивал ее своими речами, зная, что с каждой минутой у нее остается все меньше и меньше шансов обратиться за помощью? Может быть, он решил, что пора сократить наносимый ему ущерб, не желая больше рисковать своим будущим и будущим Бобби? Или он таким образом защищал Бобби — продолжал говорить с Мэрилин по телефону, а она уже погружалась в небытие; брат же его в это время возвращался к своей семье?

Да, ответил я сам себе, Джек мог так поступить, даже ценою ужасных душевных мук, ведь он по-настоящему любил Мэрилин, я был уверен в этом. Но в крайней ситуации он был способен на такой шаг — ради себя, ради президентского поста, ради Бобби. Должно быть, Джек тоже думал обо всем этом, когда вызвал меня в Овальный кабинет, чтобы сообщить прискорбное известие, — во всяком случае, то, что считал нужным сообщить мне.

Бедная Мэрилин! Она была обречена с самого начала. Она жила в пленительном мире, но ей хотелось большего. Однако она так и не смогла понять, что политика — это не кино; там играют всерьез.

“Сможет ли теперь Джек жить в ладу с самим собой?” — думал я. Но я не сомневался — он выживет. В нем появится больше горечи, он станет мудрее и жестче. В конце концов, нам ведь не нужен президент-размазня. Мы выбираем человека в президенты, чтобы он принимал за нас трудные решения и выполнял то, о чем мы вообще не хотим знать и даже слышать. И Джек Кеннеди прекрасно понимал это. Он, очевидно, понимал и другое — что за это ему придется платить дорогой ценой.

Ну, а сам-то я как буду жить дальше, спрашивал я себя. Я порвал листок с номерами телефонов на мелкие кусочки и бросил в урну. Джек Кеннеди предстанет перед судом истории, а я ему не судья.

Квинн, уходя из комнаты, не взял с собой журнал “Плейбой”. Он оставил его лежать раскрытым на теле Мэрилин, обложкой кверху, чтобы не искать заново страницу, где он остановился. Я не стал убирать журнал, не дотронулся и до нее, лишь долго, не отрываясь, все смотрел и смотрел на это безукоризненно красивое, с правильными чертами лицо. А потом все-таки заплакал.

Я наклонился и поцеловал ее, но не сдержанно, в лоб, как целуют на прощание умерших, а порывисто и страстно — в губы. Больше уже никто ее так не поцелует.

— Прощай, Норма Джин, — прошептал я.

Я накрыл лицо Мэрилин простыней и ушел, оставляя ее на попечение Квинна.

1

1 фунт равен 0,453 кг.

2

Рыцарь “Круглого стола”, сын Ланселота. Воплощение отваги и благородства.

3

1 фут (12 дюймов) равен 0,3048 м.

4

Мой дом — его дом (исп.)

5

А queen (англ.) — королева.

6

Матушка (фр.)

7

Здесь: “Оставляйте поля!” (англ.); другое значение: “Установить наблюдение за границами!”

8

Favourite son — политический деятель, выдвинутый представителями своего штата на пост президента.

9

В США привилегированное общество выпускников колледжей.

10

точное слово (фр.)

11

В советском кинопрокате фильм шел под названием “В джазе только девушки”.

12

Popsicle — фирменное название мороженого прямоугольной формы, без молока, подкрашенного и со вкусовыми добавками.

13

В советском прокате фильм шел под названием “Путь в высшее общество”.

14

Ни то ни се (фр.)

15

В некоторых источниках употребляется испанское название — залив Кочинос.

16

Ничего (исп.).

17

Pied Piper — герой поэмы Р.Браунинга.

18

Копна волос (англ.)

19

Sealed with a kiss (англ.) — скреплено поцелуем.

20

Дебс Юджин (1855—1929), один из организаторов социалистической партии США. Подвергался репрессиям.

21

До свидания (англ., разговорная форма).

22

Игра слов: late (англ.) — опоздавшая; the late — покойная.

Content

Майкл Корда
«БЕССМЕРТНЫЕ»

Пролог «Камелот»

Часть первая «Звонит блондинка»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая «Соломенная голова»

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть третья «Улан»

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть четвертая «Легенда»

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог «Молитва в память о Норме Джин»

1