Кох Альфред

Свинаренко Игорь Николаевич

Ящик водки. Том 2

Предисловие

Авдотья Смирнова, Татьяна Толстая

ВМЕСТО ЗАКУСКИ

Ввожу в запой. Анонимно. Быстро. Дорого.

Андрей Анатольевич ОРЛОВ

Дорогой читатель!

Вас обманывают. Вас морочат. Опутанный паутиной неправды, вы погружаетесь в трясину лжи, заглотив крючок вранья. Вы доверчиво берете в руки уже второй том сочинения двух жуликов — некоего Коха и еще более некоего Свинаренко, — а потом возьмете и третий, а там и четвертый, и так потихоньку, незаметно окажетесь втянутым в бессовестную мистификацию, затеянную этими ловкими шулерами.

Два циничных алкоголика, два бабника, два матерщинника, два лимитчика — хохол и немец — планомерно и упорно глумятся над русским народом, над его историей — древнейшей, древней, новой, новейшей и будущей. Парочка литературных аферистов набрала себе пойла, развалилась в креслах, включила диктофон — и под хорошую закуску нахрюкала книжонку о том, как у нас все плохо. Срубили бабла, прикупили еще пойла, опять нахрюкали… и так до бесконечности. Нормально, прикинь?..

Так вы себе это представляете, любезный читатель, не правда ли? Если Да, то ваше простодушие нестерпимо. Выньте же крючок и сотрите паутину. Вытащите боты из топи.

Взявшись написать предисловие ко второму тому «Ящика», мы решили воспользоваться оплошностью авторов, обратившихся к нам с просьбой украсить их кулич нашей розой. Наш долг — сказать правду об этой книге и ее авторах и разоблачить художественное мошенничество.

За последние годы в литературе и в читательском сознании — неизвестно, где тут причина, а где следствие, — произошла обвальная девальвация основных художественных приемов. Среди прочего девальвировалась интонация. Именно ее упрощение и уплощение приняли за обесценивание смыслов. Грянул стилистический дефолт. Курс пафоса рухнул. Невозможно стало говорить прежними словами о самом важном, да и само это словосочетание «самое важное» приобрело приторный, синтетический привкус поддельного леденца. Любовь, дружба, семья, страна, верность, предательство, честь, низость, благодарность — все это никуда не делось, все это, совершенно живое, существует здесь и сейчас, но как говорить об этом — непонятно. Что делать писателю, чуткому к языковой погоде, к перемещению словесных циклонов, к неуютным филологическим ветрам, выстудившим родную речь? Как рассказать о своей юности, об иллюзиях, заблуждениях, обольщениях, надеждах, о детях, о кризисе среднего возраста, о страхе неизбежной старости, о смерти? Как рассказать об этом так, чтобы изо рта на воротник не стекала вожжа лиловой липкой слюны?

Сегодня у русского автора в борьбе с русским читателем есть надежный способ заставить услышать самое важное: прибить к зданию своего маленького частного театра вывеску: «Кабак». Мол, заходи, читатель, мы тут квасим. И не сразу, но неотвратимо разбежавшийся погулять на чужой пьянке читатель начинает различать в звоне стаканов дребезги личных судеб, а в притворно пьяной брани — спор об истории государства Российского. И вдруг становится понятно, что и закуска бутафорская — огурчики из папье-маше, икра резиновая, а селедочка грубо раскрашена серебрянкой, — и в бутылках вода, и играют тут экзистенциальную драму вселенского масштаба, не раскошелившись даже на музыку.

Комментарий к И. СВИНАРЕНКО

(Свинаренко всегда было насрать на то, что о нем думают другие)

Игорь Свинаренко давно и успешно исполняет на журналистских подмостках роль вахлака из Макеевки. По тексту роли он говорит с фрикативным «г», безобразничает за столом, добросовестно пристает к интеллигентным женщинам (со спокойной уверенностью в отказе: Свинаренко никогда не рискует), матерится при детях, чешется, с изумлением пялится на русскую азбуку, при посторонних не узнает устриц. Он ведет себя, как разведчик, заброшенный в тыл к врагу.

Ему есть что скрывать: Игорь свободно говорит на нескольких европейских языках, прекрасно знает русскую классическую литературу, объездил весь мир. Он трогательный муж, трепетный папаша, отличный товарищ, высококлассный редактор. Он щедр — а изображает куркуля и жлоба, склонен к уединению — а строит из себя рубаху-парня. Если спросить его, что он вчера делал, то с большой долей вероятия услышишь, как он якобы дебоширил «с ребятами» у проводниц в депо «Казанская-Сортировочная». В этом случае можно не сомневаться, что Игорь не подымая головы сидел над редактированием своего очередного блистательного интервью. Или заканчивал книгу. Или был в командировке в Усть-Илимске.

Свинаренко — всеобщий любимец, но очень мало с кем откровенен. Обычно людям тревожно и неуютно видеть рядом с собой тех, кто сложнее и тоньше их. Игорь любит людей. Игорь с людьми деликатен. Он до того умен, что ему доставляет удовольствие прикидываться дурачком.

Комментарий к А. КОХУ

Алику Коху досталась роль злодея. Доброй традицией отечественной публицистики стало писать о Кохе в жанре разоблачения. Что бы Алик ни сделал — чихнул, например, — он делает это с целью уничтожения всего живого и светлого на земле, во имя торжества Абсолютного Зла.

Алик — Отец Чахотки. Он губит урожаи. Это он насылает мор, трус и глад. Саранча вылетает из окон его квартиры, по его мысленной команде. Комары, клещи, колорадский жук, пчелы-убийцы — все это дело рук Алика. В народной мифологии его принято считать одновременно рукой Кремля и врагом государства.

В той же народной мифологии — в забытой ее части — такого человека, считается, возлюбил Господь. А уж если Он кого возлюбил — держись: будешь нести свой крест, страдать ни за что, не мочь оправдаться перед толпой. Русский народ потому и считает себя богоносцем, что убежден: страдает он ни за что, ни за какие такие грехи. Алик Кох в этом отношении есть великий сын русского народа, тем более что немец.

К этому всенародному поношению Кох относится с бодрым православным смирением. То есть — без всякого смирения. Вы не любите честность? — а я скажу. Вам неприятно? — а я добавлю. Народ хочет лицемерия и лести, а от Алика получает насмешку и правду. Поэтому преданный муж, отец троих детей, заботливый друг, щедрый и тайный благотворитель, усердный прихожанин, умница и эрудит Алик Кох обречен слышать от публики дежурный свист и проклятья.

Алик — исключительно талантливый писатель. Более того, прочтите внимательно его «комментарии» — это совершенно особый стиль художественного письма, очень свежий, остро индивидуальный, мнимо произвольный, мультижанровый. Это не сплав и не смесь известных жанров. Это — сложное перетекание частного мемуара в историческое эссе, потом — в художественную прозу, потом — в политический памфлет, далее везде. Это — очень личный, свой собственный голос, и с ним — очень тонкая и сложная личность. Личность, ограничивающая свою творческую свободу только собственной художественной волей, а не законами так называемого «профессионализма». Ему не верят, что он пишет сам. Потому что до него ТАК никто не писал.

Два романтических юноши, два писателя, два москвича, два русских человека — хохол и немец — устроили балаган: отложили дела, сели к компьютерам, зарылись в энциклопедии, разогнали дружков, бросили пить, тридцать три раза поцапались, споря: оставлять мат или ну его; разругались на всю жизнь; помирились — и написали книгу «Ящик водки».

Читайте запоем.

Перестройка все еще волновала публику. Коха все еще влекла научная карьера. Свинаренко нагонял тоску репортажами с посевной. Матиас Руст закладывал традицию иностранных гастролей на Красной площади.

За этой бутылкой решено поменять Калининград на Крым и найден способ победить преступность. Разгадана также загадка: отчего Россию поделили именно на семь федеральных округов? Выяснено, кроме того, в чем смысл русского мата.

Бутылка шестая 1987 год

— Давай, Алик, рассказывай, как у тебя жизнь шла в 87-м.

— Мне тогда было двадцать шесть лет. Я к тому времени уже защитился…

И вовсю работал в закрытом НИИ. Мы там экономикой занимались и никаких секретных вещей не знали. Занимались абсолютно конкретными делами. Вот есть лист стали, и надо из него сделать корабль. Надо корыто сварить. Как разложить выкройки на листе, чтоб отходов было меньше?

— А если б вы не экономили, то меньше сделали подлодок бы, и сейчас меньше было чего распиливать. Сэкономили б на распилке ржавых лодок.

— Нет, лодок было бы столько же, просто стали на них ушло бы больше.

Это сейчас оборона по остаточному принципу финансируется, а тогда иначе было…

— Подожди, подожди… Что ж получается? Оборона, говоришь, по остаточному… Культура и пенсионеры, и образование, и все прочее — тоже по остаточному. А что ж не по остаточному? Есть такое?

— А ты пойди посмотри, по какому принципу управление делами президента финансируется. По остаточному? Или еще по какому? А также на госаппарат посмотри и на Госдуму. Ты что! Сейчас так: социальную сферу на места передали — пусть этим местное самоуправление занимается. И здравоохранение тоже. А культуру — на хозрасчет. Глупо ее финансировать: тогда начнут обвинять, что власть пропагандой занимается… В итоге у нас остается, собственно, только одна реальная статья расходов в бюджете: финансирование нас самих. И поэтому мы честно признаемся, что вот мы сами себя и финансируем. Вот такая логика у теперешней власти.

Комментарий Свинаренко

Ну, видно, такова человеческая природа! Надо это принять и как-то с этим жить, как живут инвалиды, смирившиеся со своим увечьем. Конечно, приятней думать, что мы все такие чудесные и бескорыстные и все за идею готовы сражаться и заботиться о чужом как о своем. Но это не так. Переделать человека, как показывают практика и история, не удается. Большевики вот пытались внедрить бескорыстность. Учили, воспитывали людей, старались, спрашивали с них со всей строгостью — сколько они плохих учеников пустили в расход! А толку не было все равно. Человек и так-то жулик и лавочник, а если его разозлить, попытаться что-то отнять, то он не просто красть будет, а и вовсе зарежет. Мне кажется, на комиссаров сильное впечатление производили вспоротые животы продотрядовцев, набитые пшеницей, — это был ответ двоечников на ненавистную науку. Так что вот это самофинансирование, видимо, неизбежно, просто его надо обставлять какими-то приличиями. Закрытые распределители ведь скрывались в Москве под видом ведомственных столовых. А калужский распределитель был вообще за городом, все-таки в стороне от пешеходных маршрутов — причем, забавно, он стоял на дороге, которая вела к Киевской трассе, по ней в Москву ездили. Типа — рыба с головы гниет, с Москвы.

И капиталистов наших надо бы как-то приструнить, они ведь по уровню личной нескромности переплюнули партаппаратчиков. Конечно, все вроде честно: уплатил человек налоги и со спокойной совестью может вроде жировать. Но его ж не налоговая придет жечь и вешать на фонаре, если что, а кто-то нищий и недовольный своей судьбой. И ладно б повесили хозяина золотых унитазов и на этом остановились! Нет, ведь и всем прочим военный коммунизм какой-нибудь навяжут, и опять мыла не будет, и снова в очереди за водкой встанем…

А как поступают думающие люди? Такой пример. Лаки Лучано, знаменитый мафиози, любил роскошь, мозолил всем глаза — и по этой причине из тюрьмы не вылезал. А Майер Лански, главбух той же самой мафии, ходил в стоптанных ботинках и ездил на трамвае. Но зато жил спокойно и на киче ни дня не провел. Денег же у него было куда больше, чем у Лучано. Есть, кстати, даже такое мнение, что реальным доном был как раз Лански, а итальянец — это просто такой зицпредседателъ. Примечательно, что девичья фамилия этого Лански была Суховлянски, его родители были русские подданные… Может, все наши беды оттого, что люди типа Лански в свое время из России уехали, а остались в стране купцы, которые ездили к «Яру», кидали в камин ассигнации — в итоге и довели страну до революции и разрухи…

Комментарий

Разговор о неэффективности государства в целом и правоохранительных органов в частности, рассуждения Игорька о Майере Лански и Лаки Лучано (сюда же Аль Каноне и Багси Сигала включим, а также мои впечатления от поездки в Неаполь — пригород Неаполя Кастелламаре, родина Аль Капоне, и Палермо с деревушкой Корлеоне в пятидесяти километрах от него) заставили меня написать этот комментарий — рассуждения дилетанта о борьбе с преступностью.

Действительно, как бороться с преступностью? Возможности бюджета ограничены. Численность работников МВД (включая внутренние войска) уже превосходит армию. Создается такое впечатление, что наше государство боится своего народа больше, чем внешней агрессии. А если сюда прибавить пенитенциарную систему и службу судебных приставов, которые сейчас формально переподчинены Минюсту, то складывается вообще удручающая картина.

Очевидно, что милиция в ее нынешнем виде малоэффективна для борьбы с преступностью. Она зачастую сама становится орудием «коммерческого наезда» и криминальных разборок. Истории про то, что во многих городах РУОП сам является «крышей» и эту «крышу» навязывает коммерсантам, — это ведь, мягко выражаясь, не всегда выдумки.

Наращиванием численности сотрудников МВД эту проблему не решить. Я не знаю статистики, но думаю, что если сложить все количество полицейских, ФБР и национальной гвардии в США, то вряд ли на душу населения у них будут показатели выше наших. Мне кажется, что проблему борьбы с преступностью и охраны общественного порядка можно решить значительно меньшей численностью. Тогда и зарплата у борцов будет выше. Естественно, если оставить на прежнем уровне объемы финансирования.

Отчего же борьба с преступностью в России так малоэффективна?

Причин, на мой взгляд, две.

Первая — люди в наших городах расселены беспорядочно, как попало. Я очень часто бываю в США и подолгу там живу. Прежде всего в Нью-Йорке и Чикаго. Там люди живут в социально и национально однородных районах. Есть китайский район, есть итальянский, есть русский и т. д. Есть районы для бедных, есть для среднего класса, есть места, где живут богатые. Люди очень редко попадают «не в свой» район. Я не могу себе представить яппи с Уоллстрита прогуливающимся по Гарлему или Южному Бронксу — и, наоборот, черного мордоворота, который зачем-то забрел на Пятую или Парк-авеню в районе от 30-й до 80-й улицы. А если вдруг яппи забредет в чужой район, он не удивится, если его ограбят. Полицейский, получив от него заявление, первым делом спросит: «А какого хрена ты там делал? Чего тебя туда понесло? Пеняй на себя! Дело твое — висяк. В следующий раз будешь умнее. Так что забирай свое заявление и не морочь нам голову». А мордоворот будет на Пятой авеню паинькой. Никого не тронет, будет все время повторять: «Sorry, sorry!» Иначе подъедет полицейский и заберет в участок. А там разбирайся до утра, кто кому на ногу наступил.

Однажды я с приятелем заехал в бедный мексиканский район Лос-Анджелеса. Случайно. Было очень жарко, мы остановились у какого-то бара, чтобы взять холодной минералки. Зашли… В баре на нас уставились, как на инопланетян. Цвет кожи не тот, выражение лица — не то, прическа — не та, одежда — не та, машина наша на улице — не та. Чужие! Повисла гробовая тишина. Тем более что по-английски из них никто не говорит! Вокруг ненависть, которую ощущаешь физически. В их глазах читалось: «Убирайтесь отсюда! Мы ничего не хотим знать о вас и о вашей жизни. Мы же к вам не лезем, вот и вам здесь нечего делать!» Из глубины бара, покачиваясь, в нашу сторону двинулся здоровый толстый латинос в грязной майке. Прямо как в плохом голливудском боевике. Пить сразу расхотелось. Стало страшно. Пятясь и раскланиваясь, как китайские болванчики, мы с позором ретировались. Нам вслед раздался здоровый раскатистый смех: «Эти гринго, как обычно, наложили в штаны». А вот на Сансет бульваре или на Родео драйв настанет их очередь накладывать в штаны. Они это знают. И там не появляются. Так и живут — в мире и согласии — 300 миллионов человек. Никогда не общаясь друг с другом.

Известный нью-йоркский анекдот. Звонит племянник из Одессы тете на Брайтон-Бич: «Ну, как у вас дела в Америке?» Ответ: «А я не знаю. Мы туда не ходим». Он хорошо иллюстрирует национально-территориальную стратификацию американского населения в рамках большого мегаполиса.

Поддерживать правопорядок и бороться с преступностью в рамках такой территориальной организации населения значительно проще. Полиция заранее знает, где очаги преступности, а за какие районы можно не беспокоиться. Известны и места, где население (зачастую такие же бандиты) само разберется с «нарушителем конвенции». Я бывал в районах Токио, где вообще нет полицейских. Там по договору с полицией за правопорядок отвечает якудза. Серьезно, я не шучу! Это почти официально. Полицейская статистика в китайских кварталах американских городов вообще не фиксирует преступлений — о них ничего не известно! Потерпевшие не идут в полицию — разбираются сами.

Здесь уместно вспомнить Герцена, который удивлялся устройству полиции в Англии. Он описывал такую сценку. Около питейного заведения в Лондоне в кровь дерутся два напившихся обывателя. Рядом стоит полицейский и мирно зевает. Герцен задает ему вопрос: «Что ж вы не вмешаетесь?» Ответ его потряс: «А никто из них не зовет на помощь. Вот я и не вмешиваюсь. А когда позовут, я тут как тут. Уже рядом. Мигом разниму. Пока это считается их личным делом. Если бы они хотели, чтобы я вмешался, давно бы позвали. Хотя бы кто-нибудь из них. Они же видят, что я здесь стою». Герцен говорит: «Наш околоточный надзиратель давно бы их разнял, арестовал — и в участок. Обоих бы посадил. И был бы молодец у начальства». Только вот с таким пониманием правопорядка в России нужно значительно больше околоточных надзирателей, чем в Англии. При том что в Москве могут раздеть до нитки прямо на Тверской. У нас на Кутузовском расстреляли водителя певицы Ветлицкой, в Охотном ряду убили человека из автомата. Милиция объявила план «Перехват» — и никого не поймала. Представить себе такое в центре Манхэттена невозможно.

Плохо ли такое территориальное распределение жителей, как в Америке, хорошо ли — но работу полиции оно сильно облегчает. Подобное положение было и у нас в России до революции. В Питере была воровская Лиговка и аристократическая Английская набережная. В Москве — Хитрое рынок, Сухаревка и Марьина Роща, с одной стороны, Тверской бульвар — с другой. Молдаванка и Дерибасовская — в Одессе. Ростов — воровской, Самара — купеческая и т. д. Банда налетчиков типа Бени Крика в Царском Селе — нонсенс. Это из области фантастики. Моего воображения не хватает.

И у нас было так… Но в последние сто лет все перемешалось: столько войн, строек, депортаций, лагерей. Академик на одних нарах с уркой. Латыш-эсэсовец на лесоповале в одной бригаде с евреем-коминтерновцем.

В городах при советской власти селились черт знает как. Где дадут ордер, а не где хочется. Ездят из одного конца огромного города в другой каждый день. Городу с такой системой расселения нужна беспрецедентная в истории инфраструктура общественного транспорта. И, наконец, для поддержания правопорядка такому городу требуется не имеющая аналогов по размеру полиция. Денег на такую полицию не хватит ни у какого государства. Отсюда коррупция. Смычка с криминалом и т. д. Кстати, напомню, что Аль Капоне посадили отнюдь не полицейские, которые с ним мило дружили, а налоговики, причем не местные, а из Вашингтона.

Просуществует еще рынок жилья лет двадцать, и все вороны рассядутся по своим деревьям. Станет легче. Суточная миграция населения внутри города уменьшится. Люди начнут узнавать своих на улицах. Чужаки станут заметнее. Милиции станет легче. Когда преступление с вероятностью процентов совершается лишь на трети территории города, его гораздо проще предупредить. Можно будет обойтись меньшими милицейскими силами.

Вторая причина, на мой взгляд, в том, что народ перестал доверять милиции. Милицию боятся. Как говорится в известной пословице, «Лучше дочь проститутка, чем сын — мент». Обратите внимание на следующий феномен. Английские болельщики дерутся с турецкими. Болельщики «Ливерпуля» — с болельщиками «Ювентуса». И только у нас болельщики (неважно какие) дерутся с милицией. Готовятся к драке загодя с обеих сторон. Придумывают «кричалки». Милиция на взводе. Малейшая провокация — и в бой. Наши люди не хотят быть свидетелями. Увидев преступление, мгновенно смываются. Ничего не сообщают в милицию. Не хотят сотрудничать. Не верят в искреннее стремление найти преступника. Суд присяжных (простые люди) оправдывает матерых рецидивистов. Идет молчаливая война народа и милиции.

В Штатах иначе. Полицейского боятся. Но это другой страх. Страх подростка перед строгим, но справедливым отцом. Все друг на друга стучат. Детей с детского сада учат стучать. В детском саду это подается очень красиво. Дети, вы — граждане великой страны. Вы — наше национальное достояние. Государство в любом случае вас защитит. Если родители вас бьют, запомните номер телефона полиции (он, как правило, очень прост). Если родители оставили вас дома одного (в Штатах есть закон, что детей младше двенадцати нельзя оставлять без присмотра), звоните в полицию. А теперь, дети, давайте повторим номер телефона, по которому вы должны позвонить, если вас обижают.

Ребенок с молоком матери впитывает простую истину. Если тебе кажется, что против тебя совершили преступление, звони в полицию. Это на уровне рефлекса. Неважно, какое преступление, большое или маленькое. Звони. Там разберутся. И люди звонят! Звонят не переставая. По любому поводу. Меня обсчитали в магазине. Мне кажется, что у нас появился подозрительный сосед. Моя девушка связалась с наркоманом. Коллега по офису смотрит порносайты… Вся эта информация собирается. Огромные базы данных. Люди зачастую бесплатно становятся осведомителями. Швейцары в гостиницах. Водопроводчики и электрики. Водители такси. Официанты. Все.

Полиции очень легко работать. Преступника разыскивают в тот же день. Показали по телевизору фоторобот — тут же сотни звонков: «Я его видел! Он зашел поссать в такой-то ресторан. У него уже сбриты усы. Теперь он выглядит иначе и т. д.» И еще до прихода полиции сами погонятся за ним. Поймают. Приведут в участок. Скрутят. Дадут по морде. Вот так-то.

Приехал полицейский. Пистолет прямо в лоб.

— Стоять. Руки за голову. Не делать резких движений. Лечь на землю. Так. Документы. Извините, сэр, мы ошиблись. Вы, кстати, не видели вот такого человека? Он очень похож на вас.

— Нет проблем. У вас такая работа. Я понимаю. Видел. Он пошел туда. Хотите, я вам помогу?

— Спасибо, не надо. Удачи.

— Удачи. Я могу быть свидетелем. Вот моя визитка. Если нужно, позвоните.

Детский сад. Школа. Голливуд. Все нацелено на одно. Полиции нужно доверять. Говорить все. Говорить правду, тем более в суде (ты же поклялся на Библии!).

Полицейским платят не очень большую, но приличную зарплату. Их уважают. Но и полицейский должен соответствовать. Никогда не брать взяток. Быть справедливым. Разбираться по существу, а не по гнилым параграфам инструкции. Программа защиты свидетелей. Соглашение со следствием. Все нацелено на то, что если ты сотрудничаешь с полицией, то тебе ничто не угрожает.

Конечно, картина получилась достаточно идеальная. Безусловно, есть и полицейские-преступники, и коррумпированные судьи и прочее. Но я говорю о векторе общественного настроения. О том, как простой обыватель позиционирует себя по отношению к полиции.

У нас этого нет. У нас другая история взаимоотношений народа и милиции. Вы эту историю знаете не хуже меня. Откуда взяться доверию? Народ ожесточается против милиции, а милиция — против народа. У них «моя милиция меня бережет», как это ни иронично звучит. У нас — «не верь, не бойся, не проси».

Так что дело не в финансировании. По нашим меркам оно и так огромно. Но должен быть общественный договор между народом и властью. Иначе защиту скорее будут искать у какого-нибудь доморощенного Вито Корлеоне, а не у государства. «Ах, дон Вито, вы были другом моего отца, окажите мне честь, будьте крестным у моего первенца». Плохо дело, граждане. Может, Вито в полицейские?

Кох: — …Так вот: сейчас у нас все финансируется по остаточному принципу — кроме госаппарата. Все по остаточному, а чиновники полной поварешкой черпают из казны деньги. Какие ремонты сейчас в министерствах делают! Таких офисов нет даже у олигархов.

МПС мрамором отделано, Минфин — красным деревом…

Короче, деньги пи…дятся по полной программе. Приходишь в министерство и видишь, что чиновник сыт, одет-обут — всей, как говорится, страной его обували и кормили… У них дачи, машины…

В наше время чиновники так нежили, как эти сейчас.

— Ну, разве только партийные.

— Нет, я про мое время говорю, когда партийных уже не было — когда я, Чубайс, Боря Немцов были… Мне, например, Паша Бородин даже дачи не дал…

— И комнаты отдыха у тебя небось не было.

— Комната отдыха была. Но по сравнению с нынешними комнатами — это все говна кусок. А как меня за 100 тысяч гнобили (гонорар за книжку)! Теперь над этой суммой даже начальники подотделов смеются. Но не суть. Я вот о чем. Что финансируется не по остаточному принципу, к этому претензий уже быть не может. Чиновники у нас прекрасно выглядят, у них замечательные офисы, прекрасные жилищные условия, дети у всех в Швейцарии учатся. Вопросов не имеем — вот на что государство обращает внимание, то у него зашибись.

— Слушай, а по какой графе они детей в Швейцарию проводят? Как это технически оформляется?

— Что-нибудь человек подпишет, и — раз — у него ребенок в Швейцарии. А вот почему социализм хуже капитализма? Я тебе сейчас это на такой ситуации покажу. В СССР вовсе не по остаточному принципу финансировалась оборона — в том же 1987-м, к примеру, году. Системы связи, коммуникаций, какие-то ракеты всякой дальности. Но молодой парень, засранец Матиас Руст — пролетел! И никто ничего не смог сделать! Никакие перехватчики, никакие ракеты, радары, сонары не помогли… А если б сейчас мы вдруг взялись оборону финансировать не по остаточному принципу? Думаю, никакой Руст бы не пролетел. Потому что капитализм! Вот начали мы чиновников финансировать не по остаточному принципу, и у них все в порядке. И у военных было бы все в порядке. А что при Советах? Страна подпоясалась лыком, жрать нечего, колоссальные деньги на оборону тратились… Нефть, газ — все на оборону. Но эта оборона ни хера не обороняла! Некоторые, кстати, аналогичные же претензии к госаппарату предъявляют — что он-де не управляет. Но это неправильная претензия! Мы им деньги как раз за то платим, чтоб они не управляли. Потому что у нас экономика капиталистическая и либеральная. И с этой своей функцией — не управлять — наш чиновник отлично справляется. А как деньги у него кончаются, он говорит: ну-ка я сейчас поуправляю! Ему тут же несут взятки, он все подписывает… — Но в масштабах страны это же копейки. Ну сколько они там украдут, чиновники…

— Я думаю, что это большие суммы.

— Да… Люблю я наш госаппарат. Вот, Алик, лет пять назад была схема напечатана в какой-то газете. И карта офисов. Все структуры РСФСР — на месте. Ну, кроме Госплана. А что случилось со зданиями, которые занимали структуры союзные, а также СЭВ и Варшавский Договор, не говоря уж про КПСС и ВЛКСМ? Они что же, пустуют? Или их сиротам отдали, или комитету солдатских матерей? Или детским студиям? Никак нет! Туда въехали чиновники из российских же структур, которые, по меткому выражению академика Федорова, плодятся, как клопы.

— И им еще места не хватает! При том что ликвидированы отраслевые министерства, которые были костяком правительства! Которые давали самую большую численность!

— И ничего, значит, нельзя сделать с этим позорным явлением…

Комментарий Свинаренко

Вот мне тут попал в руки прелюбопытнейший чиновничий документ, как раз датированный 87-м годом. Дорого я бы отдал, чтоб его тогда полистать. Хотя — ну полистал бы, и что? Стало б одной темой больше из той же оперы: коммунисты — гондоны и проч.

Однако же к делу. Название этой 192-страничной книжки в мягком переплете, изданной под грифом «СЕКРЕТНО» и соответственно номерной, такое: «ПЕРЕЧЕНЬ сведений, запрещенных к открытому опубликованию». Москва, стало быть, 1987-й. Шапка такая: «Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (Главлит СССР)». Инвентарный номер такой-то, экземпляр номер такой-то.

Чего там запрещалось упоминать в печати? Вы будете смеяться, но, к примеру, недопустимым считалось «упоминание о низком политико-моральном состоянии личного состава ВС СССР, в том числе о негативных отношениях между военнослужащими…» То есть воры, садисты и убийцы в Советской Армии были засекречены! Еще вот что запрещено, отдельным пунктом: «Упоминание о чрезвычайных происшествиях (убийство, самоубийство, ранение, членовредительство, дезертирство, хищения вооружения и военной техники, гибель и увечье людей, массовое отравление и обморожение, нарушение правил несения боевого дежурства, проявление военнослужащими группового недовольства (!), неправильное поведение их по отношению к местному населению)». То есть это всегда было — солдатики убивали друг друга и бежали с автоматами наперевес по родной стране, отстреливаясь от преследующего их спецназа, и всегда продавали пистолеты браткам… Но советская власть уберегала нас от этих знаний, заботливо продлевая нашу девственность…

О чем еще нельзя? «О демонтаже промышленного оборудования и о вывозе его в Советский Союз». Это касательно репараций после Второй мировой. Сколько мы тогда вывезли из Германии станков! Но поскольку явление было засекречено, легче было морочить людям голову: типа мы братский немецкий народ не грабили. Ну а хоть бы и грабили? К чему такая щепетильность — непонятно… «О штрафных батальонах и заградительных отрядах, кроме общего наименования» — это уже понятней, потому что тут тема советского гуманизма…

Еще что секретно? «Методика расчета потерь и разрушений от оружия массового поражения». Это мы пока 25 страниц пролистали. Читаем далее. «Упоминание о финансировании ДОСААФ из государственного и местного бюджетов». Мы же за мир, у нас же народ сознательный — любит добровольные взносы. «Топографические карты масштаба крупнее 1 : 1 000 000 и планы территории СССР». «Морские карты — любых масштабов». Ну, про море понятно — по морю сбежать от товарищей было все-таки легче, чем по суше. А вот еще: «Система параметров общего земного эллипсоида и параметры гравитационного поля Земли, принятые в СССР». И дальше: «Обобщенные данные отечественных наблюдений за полярными сияниями» — тоже врагу показывать нельзя. И ничего тут смешного: полагаю, что такой поражающий фактор ядерного оружия (которое на нашем Севере испытывалось), как электромагнитное излучение, мог как-то по-особому, по-военному расцвечивать северное сияние. Ну а ниже уже открытым текстом: «Сведения о радиоактивном загрязнении окружающей среды локальными (неглобальными) выпадениями, позволяющие определить место, дату и причину явления, вызвавшего повышение уровня радиоактивности». Чернобыль у нас за год до этого был — но он проходил по старому изданию перечня, которое вышло в 76-м году. «Данные об аварийных сбросах и выбросах на гражданских объектах, представляющих высокую опасность для человека». В общем, что касается предшественников Пасько, так их, если б они были, удавили без суда и следствия.

Военные тайны типа атомных, ракетных, лазерных, подводных — само собой. Это даже скучно. ЭВМ, кстати, в то время тоже проходили по графе «Военные тайны».

Но смешного тут вообще-то мало. Вот вам пункт 5.43: «О способах производства (в том числе и по материалам иностранных источников), дающих возможность изготовления в домашних условиях взрывчатых веществ…» Все, все было известно секретным аналитикам — за многие годы заранее. Люди, как только получают чуть-чуть свободы, тут же, рискуя жизнью, пойдут добывать новую порцию свободы…

Часто — по инерции, лишнюю, ненужную. Так было, так будет…

Секретность заходила далеко и глубоко. «Упоминание о том, что бывшее ДС О „Зенит“ объединяло спортсменов, физкультурников, спортивные коллективы предприятий и учебных заведений оборонных отраслей промышленности…» Забавно, что секретными были сведения и «о производственном браке военной продукции».

А что гражданская промышленность? Тут тоже многое секретно: золото, бриллианты, алмазы, цветные и редкие металлы, полупроводники, радио, самолеты, пароходы, нефть и даже тетрагидрофуриловый спирт.

Особенно неприятно думать про то, что секретными были объявлены и вакцины, вот вам списочек: противочумная, холерная, сибиреязвенная, химическая сорбированная тифозно-паратифозно-столбнячная, оспенная, туляремийная, бруцеллезная, ботулинический анатоксин, секстаанатоксин. А еще — сыворотки: противостолбнячная, противоботулиническая, противогангренозная. Серьезный список, нешуточный. Военный такой список, трупный, отвратный. Не поздоровилось бы НАТО, будь оно пободрее и поактивнее.

А еще — уже можно немного расслабиться — вот какие сведения советские чиновники объявили секретными: уровень рентабельности, себестоимость вообще и нефти в частности, закупочные цены на золото, принимаемое от старателей (копейки, конечно, — народ прочел бы и повалил на прииски, что и сделали в свое время ингуши, которые долго контролировали золотодобычу на Колыме).

С полезными ископаемыми и вовсе мрак: ничего нельзя разгласить.

Транспорт: «Разрешается показывать длину, ширину и тип моста (виадука)». Разве этого мало?

Связь — тоже интересно! Там, конечно, секретны «сведения по вопросам радиозащиты от враждебной пропаганды и использования соответствующих радиотехнических средств». А также «о слышимости или напряжении поля радиостанций иностранных государств на территории СССР». Глушилки, которые выли и стонали в эфире, были секретными. Стыдно было…

Сельское хозяйство — или, как тогда любили выражаться, агропром — тоже полно тайн. И тоже весьма несмешных. Вот что засекречено: «Прогноз возможного развития эпизоотии: ящура, бешенства, чумы крупного рогатого скота, сибирской язвы (не первый раз она так волнует авторов перечня; типа все для фронта, все для победы, вся эта мерзость в том числе. — И.С.), африканской и классической чумы свиней, африканской чумы и венесуэльского энцефаломиелита лошадей, болезни Найроби, лихорадки долины Рифт (Путешествовать тогда было нереально, но можно было хоть от названий истекать истомой, вот, есть такая долина в какой-то экзотической стране… — И.С.), оспы, катаральной лихорадки овец, болезни Ньюкасла, классической чумы птиц (гриппа птиц) (Ну-ка, ну-ка! Что-то знакомое! В чьих же инкубаторах выводили атипичную пневмонию? Не в наших ли родных, засекреченных? Или в китайских, от которых мы так береглись? Весь сценарий развития событий в постсоветском мире можно при желании вычитать из этого проклятого перечня. — И.С.), чумы уток и возможные потери от них». И снова в перечне — ящур, чума разных видов, сап, снова чума, на этот раз верблюжья, и даже для лосося нашлась своя зараза — инфекционный панкреатический некроз. Чума, похоже, готовилась на оба наши дома… Причем Перечень ясно указывал, что возможна утечка боевых вирусов. Он прямо запрещал разглашать сведения «О заболеваниях животных инфекционными болезнями, ранее не регистрировавшимися в СССР», а также «О массовых заболеваниях и гибели сельскохозяйственных животных, пушных зверей и птиц от болезней, причины которых не установлены». Еще в этом разделе как бы равнодушно сказано, что секретны «новые маршруты сезонных перелетов птиц и массовых перемещений животных». А дальше уже не таясь, прямым текстом, перестройка ж все-таки на дворе — написано без дураков: секретны сведения и «о выявлении и изучении ранее неизвестных или искусственно измененных штаммов возбудителей заразных болезней растений и животных». В общем, а lа guerre comme a la guerre.

В разделе «Финансы» — тоже война. Вот на что будут жить заброшенные к нам диверсанты? А вот им секретный пункт «О способах изготовления фальшивых денежных билетов».

Внешняя политика и внешняя торговля. Тут свои секреты. К примеру, «Себестоимость обслуживания иностранных туристов в СССР, соотношение этой себестоимости с продажной ценой на туристские путевки». Ну и еще патенты и лицензии и все такое прочее международное секретное.

Медико-санитарные вопросы. И тут есть что засекретить. Да хоть те же «данные о числе больных венерическими болезнями, туберкулезом, психическими расстройствами (включая алкоголизм и алкогольные психозы), наркоманией…»

И действительно, ну как же это — советские люди, строители, пардон, коммунизма — и вдруг на тебе, алкоголики. А не дай бог, они еще и партийные!

Считалось, что никак нельзя было разглашать сведения о допустимых дозах «уровня радиоактивного, лазерного облучения человека, уровня заражения отравляющими веществами людей и животных, воздуха, воды и техники…» Сюда же — «материалы о поражающем действии ядерного, химического, лазерного и бактериологического оружия…» От кого это все задумывали скрыть? Неужто американские шпионы не знали таких элементарных вещей? Небось знали. Но насколько больше б у нас было героев третьей мировой, если от новобранцев скрыть всю фактуру о результатах ядерного взрыва! Нас готовили в герои…

И снова — возвращение к старой теме, видно, сильно она их волновала: запрет на данные «об эпидемических вспышках заболеваний, причины и условия возникновения которых не установлены». И опять — про холеру и чуму.

Ну и дальше бегло, через запятую, идут «Разные сведения». Типа о складах оружия, освоении Антарктики, количестве осужденных ментов, болезнях лосося (стратегический валютный продукт — видно, в этом все дело. — И.С.).

Самая последняя тайна такая: «Организация, характер и методы работы органов Главлита СССР». В общем, суть такая: рассказать про большевиков правду — и конец им. Сразу станет ясно, до чего ж они жалкие и противные.

Кох: — Насколько я понимаю, в последние годы мы только наращиваем численность чиновников. Вот эти полпреды в округах… Это же с нуля созданные аппараты, которых не существовало никогда.

— Это же все делается по плану Бжезинского! Американцы давно ведь задумали развалить СССР, это у них был первый этап. А второй такой: Россию расколоть именно на семь частей. Только у них не было таких терминов, как федеральные округа и вертикаль власти.

— Это я понимаю. Но тогда ликвидируйте губернаторов! И губернии! А то оставили и то и другое… Вот сейчас институты и архивы выселяются из Питера, а на их место въезжают какие-то очередные присутствия федеральные. Институты, значит, недостойны, а госучреждения — достойны. И еще придумали окружные суды и окружные прокуратуры, которых не было… Вот у нас страна разделена на семь военных округов — и ладно. У нас же в губерниях нет своих подокругов. Вот пусть и будет семь субъектов Федерации!

— Помнишь, один наш товарищ угадал, почему округов именно семь?

— Как же, помню! Чтоб каждая страна большой семерки курировала свой федеральный округ! Как там мы делили? Значит, северо-запад — это у нас Англия, центр — Франция, потому что москвичи ездят в Париж и на Лазурный берег, юг — Италия, тепло и все такое. Поволжье… Кто у нас отвечает за Поволжье?

— Немцы, Алик, за Поволжье будут отвечать. Напоминаю тебе.

— Хм… Как же я забыл… Дальше. Урал — США. Сибирь — Канада. Дальний Восток — Япония, кто ж еще.

— Значит, получается, русские сами не могут управлять Россией?

— Это из твоих комментариев к прошлой главе следует, а не из моих.

— А-а… вот ты как заговорил. По твоей, значит, версии русские замечательно управляют Россией!

— Я так не говорил. Я вообще эту тему не затрагивал и качество управления русскими своей страной не брался оценивать.

— Ну да, это позже будет сделано в знаменитом твоем интервью на «Радио Свобода».

— Может быть. Но в 87-м я не оценивал. Если ты хочешь, если ты настаиваешь, я дам оценку: не блестяще они управляют! Не блестяще.

— Ну да… И как это выглядит на практике? Вот у нас Наздратенко — русский (скорей всего), управлял русским краем. Не получилось у него управлять русскими. Ну, тогда, говорят ему, иди рыбой управляй. Она ж не русская, а такая… экстерриториальная. Лицо без гражданства и национальности.

— Рыба, она ж какая? Ей жилья не надо. Пенсии не надо.

— И отопление когда отключают, ей по барабану: она в Москву не будет жаловаться. И железную дорогу собой перекрывать не станет.

— Ей если что не понравилось — она повернулась и уплыла. Она типа голосует ногами.

— И к тому же молчит!

— Как рыба.

— Никого не сдает — ни даже Москальцова.

— Что-то ты подсел на рыбную тему.

— Да потому что она увлекательная. А рыба — важный и вкусный предмет. Вернемся, однако, в 87-й год. Ты, значит, работаешь…

— Ну да. Получаю я сто семьдесят с учетом надбавки кандидатской. У нас отдел, кстати, назывался так: нормирования и ресурсосбережения.

— Неплохо звучит — мужественно, патриотически. Не просто лопатой ворочать, а сберегать ресурсы родине. Не как у меня — отдел коммунистического воспитания. Да… Мне в 87-м как раз стукнуло тридцать. Помню, я очень серьезно отнесся к этой круглой дате. Она приближалась, надвигалась, смущала меня… Чем ближе был юбилей, тем больше я мрачнел и задумывался о жизни. Ну, устроил, само собой, пьянку. Пили до утра… И гостям, видимо, передалось ощущение торжественности и судьбоносности момента. И я помню, как двое гостей стоят в уголку…

— Почему ты говоришь «в уголку»? Надо же — в уголке!

— Знаю, что надо. Это такое осознанное просторечие. Так теплей звучит. Вообще мне русский язык кажется довольно пресным и неточным. Против каких-то других языков.

— Я другие не знаю настолько хорошо. Но могу сказать, что не испытываю стеснения в выражении своих эмоций, пользуясь одним лишь русским. Я могу все что угодно выразить этим языком!

— Я тоже могу много чего выразить. В силу того, что это мой основной язык. Но тем не менее я вижу его несовершенство и сырость. В нем, к примеру, непростительно много недостаточных глаголов. И это ничем не оправдано.

— Каких «недостаточных»? Например?

— Ну, вот «победю» ты не можешь сказать. Да вообще много глаголов, которые сыплются. Одел — надел, положил — класть, ложись — ляг… Список исключений утомляет, при том что он, повторяю, абсолютно ничем не оправдан. Потом табуированная лексика, наличие которой уместно в первобытно-общинных системах, но не в цивилизованном обществе! Англосаксы легко употребляют в литературе и кино слово fuck, а у нас нельзя, у нас — табу. Словечко-то какое — табу!

Комментарий Свинаренко

Из Брокгауза и Ефрона

Табу — термин, позаимствованный из религиозно-обрядовых учреждений Полинезии и ныне принятый… для обозначения системы специфических религиозных запрещений — системы, черты которой под различными названиями найдены у всех народов, стоящих на известной степени развития…

… Табу образует из себя ткань регламентации, опутывающую все детали жизни, лишающую общество возможности свободного развития. Психология, создавшая табу, …в значительной степени послужила причиной застоя многих цивилизаций древности.

…Женщина до брака считалась доступной для каждого мужчины; после брака она становилась табу для всех, кроме своего мужа.

Из Большого энциклопедического словаря

Табу (полинезийск.) — в первобытном обществе система запретов на совершение определенных действий (употребление каких-либо предметов, произнесение слов и т. п.), нарушение которых карается сверхъестественными силами. Табу регламентировали важнейшие стороны жизни человека. Обеспечивали соблюдение брачных норм. Послужили основой многих позднейших социальных и религиозных норм.

Заметили ли вы, каким эпитетом награждается общество, где в ходу табу? Первобытное! И ничего тут нет обидного. Мы же жили при коммунизме вон сколько лет. Сходство между последним строем и родоплеменным меня задевало в раннем детстве, и я допытывался у взрослых, отчего их нельзя назвать одним словом. Говорили — нельзя, хотя бы потому, что у нас были парткомы и ракеты в отличие от, как раньше любили говаривать, Верхней Вольты. Но тут и не в коммунизме даже дело. Страна наша всегда была крестьянская, не шибко грамотная, человек в шляпе выглядел странно и был непременным персонажем анекдотов и кинокомедий, снимаемых на потребу плебеям. Вся эта крестьянская община с овчиной, сапогами и домовыми, с гаданием в бане, с готовностью прирезать барина орудием производства, замечательно легкое отношение к торговле живыми людьми, массовое употребление ритуального напитка, изготавливаемого из местного зерна, — ну, обычное первобытное общество! Как, допустим, у иных северных и южных народов (к чему их лишний раз называть…), живущих в стороне от общественно-политического мейнстрима — того самого, в стороне от которого захотели поселиться мы, подобно семье Лыковых. Пожили там, подвымерли изрядно, а кто выжил, те вернулись и принялись удивляться разному иностранному дешевому ширпотребу. Так Лыковых больше всего удивил не телевизор даже, а полиэтилен: стекло, а гнется. Но проблема даже не в том, что мы первобытные! С этим ничего не сделаешь, так что плевать. А в том проблема, что мы этого стыдимся и пытаемся делать вид, что мы поцивилизованней много кого. Получается путаница, лишний расход ресурса, трата времени… Надо б спокойней к этому относиться. Вот я, к примеру, к себе отношусь как к дикому степняку (я действительно рос в скифских степях), который переехал в места более цивилизованные и тут вроде укоренился. И я не лезу утверждать, что я-де из графьев, из профессорской семьи и все такое прочее. Идет себе человек в шляпе — ну и молодец. Лично мне шляпа чужда, мне в ней неудобно. А другие пусть носят. При этом я неплохо себя чувствую…

Про мат в связи с приблизительностью русского языка

А вот чему нас учит знаменитый исследователь мата Б. А. Успенский (тот самый, который указал на этимологическую близость слов «пес» и «пизда», возводя их к праславянскому глаголу pisti со значением «ебать»): «Итак, матерная брань, согласно данному комплексу представлений (которые отражаются как в литературных текстах, так и в языковых фактах), — это „песья брань“; это, так сказать, язык псов или, точнее, их речевое поведение, т. е. лай псов, собственно, и выражает соответствующее содержание. Иначе говоря, когда псы лают, они, в сущности, бранятся матерно — на своем языке; матерщина и представляет собой, если угодно, перевод песьего лая (песьей речи) на человеческий язык».

Филолог В. Ю. Михайлин, тоже видный спец по мату, так развивает его мысль: «Ритмическая организация высказывания за счет матерных кодовых интерполяций выполняет также иную смысловую роль. Она фактически превращает речь в „пение“, в „музыку“, в спонтанное стихотворчество. Нелишним будет обратить внимание на то, насколько четко каждая конкретная кодовая сема меняет форму в зависимости от общего ритма фразы и от собственного в этой фразе места. Главными параметрами являются, естественно, долгота/краткость, а также количество и качество ритмически значимых ударений. Так, ключевая матерная фраза, будучи использована в качестве кодового интерполянта, может приобретать следующие формы: еб твою мать (равные по силе ударения на всех трех силовых позициях), твою — то мать (ударение на ю, редуцированное ударение на а), т — твою мать (ударение на т — т), мать твою (ударение на а, ритмическая пауза после слова мать), еб ' т ' тъ, еб ' т и даже просто е. …Фактически, фраза целиком и полностью покидает пространство коммуникативно ориентированной человеческой речи и переходит во власть совершенно иной речевой модели, для которой составляющие фразу слова важны исключительно в качестве ритмических единиц… Мат — это возведенная в статус речи система междометий, „подражающая“ грамматической структуре обычного языка, способная наделить собственные речевые единицы функциями частей речи, частей предложения и т. д., но не существующая в качестве фиксированного „свода правил“. Это смутное воспоминание языка о его давно забытом изначальном состоянии».

Михайлин также указывает на «откровенно диффузную семантику» матерной речи: «Значение всякого матерного слова сугубо ситуативно, и конкретный его смысл может меняться на прямо противоположный в зависимости от контекста. По этой причине всякая попытка словарного „перевода с матерного на русский“ не может не окончиться полной неудачей. Так, слово „пиздец“ в различных речевых контекстах может „указывать“ на прямо противоположные смыслы — от полного и безоговорочного одобрения некоего завершенного или завершаемого действия или некоторой взятой как единое целое ситуации — до столь же полного разочарования, отчаяния, страха или подавленности… Однако именно эта безраздельная коннотативность и позволяет мату быть предельно конкретным. Ответ на вопрос: „Это что еще за хуйня?“ — будет совершенно конкретным — в зависимости от ситуации, от интонации, с которой был задан вопрос, от жестикуляции и позы задавшего вопрос человека и еще от массы сопутствующих семантически значимых факторов, поскольку и означать он может буквально все что угодно».

Типологическая близость различных воровских культур — французской, английской, русской — при всех понятных национальных особенностях (вроде резко различного отношения к гомосексуализму, скажем, во французской и русской блатных «субкультурах») давно привлекала внимание исследователей. Д. С. Лихачев в статье «Черты первобытного примитивизма в воровской речи» объясняет это обстоятельство «общностью примитивного способа производства»…

Доктор наук Владимир Жельвис (защитился по мату) отметил важную вещь: «Еще в битве при Ватерлоо английские войска окружили кучку гордых и отважных французов, и герцог сказал им: „Солдаты, вы доказали свою храбрость, и мы не хотим убивать таких славных воинов. Можете уходить“. Французы сказали: „Merde“ (дерьмо) — и взбешенный таким смертельным оскорблением герцог приказал расстрелять смельчаков из пушек. Прошло 200 лет, и президент страны Франсуа Миттеран этим же „merde“ напутствовал выпускников университета. Сейчас во французском языке слово обозначает что-то вроде „ни пуха, ни пера“.

И у нас в стране мат не стоит на месте, он все-таки развивается.

А. Гороховский указывает, что до XVIII века слово «б…» без ограничений употреблялось в литературе.

Тот же Михайлин пишет: «В православной некогда до мозга костей России до революции ругательства, связанные с богом, стояли на первом месте. И дело не в том, что русский народ был не богобоязлив. Наоборот. Но ведь задача мата — вызвать шок, и это достигалось путем оскорбления святого. Даже упоминание черта и его ближайших родственников (чертова бабушка) и хозяйственно-бытовых агрегатов (чертова кочерга) считалось жуткой скверной. Ну, и где сейчас богохульные высказывания? Слово „черт“, экс-ругательство, стало обычной нормой и даже превращается чуть ли не высокопарное (можно же проще сказать: мудак или еще что-нибудь в этом роде).

И потом, мат до тех пор является таковым, пока его действия являются оскорбительными. В современной России происходит такая тенденция, что слова типа «…банный в рот», «…б твою мать», «пошел на …уй» становятся чем-то вроде присказки, вводного слова, слов-паразитов и уже никто не воспринимает их буквально, и отрицательные эмоции вызывает в большей степени лишь сам факт упоминания бывших опальных слов».

Вот типичная фраза из наукообразного текста про современный мат: «Кино, музыка, литература, средства массовой информации, стремясь к выразительности, следуют старому как мир закону и частым употреблением ругательств превращают их из экспрессемы в стандарт, а со временем доведут и до стереотипа. Слова типа „шлюха“, „блядь“, „говно“ уже давно прочно поселились на экранах телевизоров и страницах газет, перестав шокировать окружающих. Русский народ скорее матерится из уважения к традиции, но никак не от души. Сколько ругательств перебежало в строй законной лексики — не счесть…»

Одним словом, все идет к тому, что табуированная лексика постепенно исчезнет также и из русского языка. Это наряду с другими авторами косвенно подтверждает Илья Кормильцев, человек с чрезвычайно нестандартным мышлением, — он сочинял тексты для «Наутилуса Помпилиуса», а сейчас пишет прозу и переводит. Кормильцев дал такую версию: «Мат табуирован вовсе не потому, что его запрещено печатать, а потому, что менталитет носителя русского языка устроен таким образом, что предполагает наличие неких абсолютных табу, нарушение которых дает определенный эмоциональный эффект. Русская ментальность вовсе не нуждается в том, чтобы мат был легализован, если его легализовать — придется придумывать что-то новое».

Кох: — По-моему, ты увлекся… Так что все-таки было на юбилейной пьянке?

— Там был такой момент. Стоит, значит, человек в уголку, а другой подходит к нему, руки за спиной, и говорит: «Сейчас я покажу тебе фокус, закрой глаза!» Тот закрывает. И тогда фокусник достает разделочную доску, укладывает ее подопытному на темя и с размаху разрубает эту доску кухонным топориком. Публика потрясена. Тот, у которого на голове доску рубили, после проплакал до утра, а потом подшился. А который показывал фокус, тот пошел кого-то е…ть в ванную и через какое-то время повесился. Жесткие были линии в жизни…

В общем, тридцать лет стукнуло. Я тогда провел собрание, вызвал всех подружек и объявил, что они уволены: всем спасибо, все свободны, поскольку я на вас не собираюсь жениться. Они отвечают: «Так тебя никто и не заставляет жениться, какой вопрос!» Нет, говорю, это не к вам вопрос, а ко мне. Поскольку жениться на вас я не планирую, зачем вы мне тогда? Вот и все. Потом я еще и с работы уволился. Сказал: хватит уже. Решил заниматься серьезными делами, а не провинциальной журналистикой.

— Подожди, а ты когда окончательно женился?

— В 88-м году.

— А, так ты как всех уволил, так вскоре и женился. Механика простая.

— Ну… А в 87-м, кстати, еще началась кооперация.

— Да, уже можно было бабки зарабатывать.

— И я помню, в 87-м привез какую-то заметку в «Собеседник» сдавать и встретил там Вову Яковлева. А он уже уволился из газеты и как раз делал кооператив «Факт». И вот стоим мы в очереди в редакционном буфете, все берут суп и второе, а он говорит: «Ну-ка дайте мне полный граненый стакан черной икры и пачку „Мальборо“! О как! И мне Яковлев говорит: „Хочешь, дам тебе хоть червонец в долг, а отдашь, как деньги будут!“ Я взял. А чего?

Комментарий Свинаренко

Потом, через три года, я пришел в старый «Коммерсант» и в коридоре встретил Яковлева. В кармане у меня было тринадцать рублей — все мое на тот момент состояние. Я достал десятку и стал ее возвращать, должок, — но он засмеялся и не взял.

Свинаренко: — Я подумал тогда: как жизнь повернулась! Вон люди бабки делают… Чуть ли не семьсот рублей в месяц получают. И в этот самый момент Яковлев говорит: «А иди-ка ты работать ко мне в кооператив, и будешь получать семьсот рублей (видно, эта сумма тогда у всех крутилась на языке)». То есть этот стакан икры был не просто так им закуплен, это была часть его стратегии как head hunter. Я поскучнел, потому что вопрос перешел из чисто теоретической легкомысленной плоскости в область действий… И отказался!

— А что он производил в том кооперативе?

— Да ничего. Он торговал информацией о кооперативах. Ну вот. Я понял, что мне очень не хотелось заниматься бизнесом. Бабки туда-сюда передвигать, из пачки в пачку перекладывать… Он говорит: иди, мы сделаем классную газету! Ну, не сразу, а чуть погодя… И начинает описывать некую воображаемую идеальную газету — грубо говоря, будущий старый «Коммерсант», который у него уже вертелся в голове. Я послушал и говорю: вот как дойдет до такой газеты, ты мне сразу свистни — и я не заставлю себя ждать. Ну, приблизительно так оно и получилось потом, как мы знаем. А Матиас Руст когда прилетел, это какой праздник был, помнишь? День пограничника это был, 28 мая!

— Да ты что!

— Точно. Граница на замке!

— Если б он сел не на Красной площади, а в другом месте, то это бы замолчали. А так невозможно было замолчать.

— Люди думали, что это съемки, шутки… Значит, ты думаешь, что при социализме военные все бабки просто растранжирили, и все, — даже элементарная ПВО поэтому не работала…

— Думаю, что да.

— Были же версии, что Руста видели, вели, но просто не стали сбивать.

— Ну да, и поэтому он сел на Красной площади… За пять лет до этого они «Боинг» корейский сбили, там не одна сотня человек сидела, — и глазом не моргнули, а тут у них гуманизм, сука, разыгрался. Прозевали! Сто процентов! Это как американские smart-бомбы, которые почему-то все время в базар попадают. Думаю, там была такая схема, с теми бомбами. Подрядчик с генералом договорился, приходит в Белый дом и говорит: охерительная бомба изобретена, мухе попадает в левое яйцо, срочно нужно закупить партию для Пентагона. А то невозможно без них! И все на откате… А у нас при Советах и откаты были дурацкие, кэша ж не было. К примеру, солдат на дачу присылали. А вот из нашей жизни свежий пример. У Московского вокзала в Питере выкопали яму, потратив на работу девяносто миллионов долларов. Якобы это котлован под новое здание вокзала для новой скоростной магистрали. Никто никакую магистраль не строит, а девяносто миллионов вкопали в эту яму… И никто не сел!

— Что, за девяносто миллионов только яму выкопали — и все?

— Да. Кое-кто поинтересовался сметой, так они даже гвозди в Лондоне закупали. И никаких вопросов нету ни у кого!

— Ну, так меры же приняты.

— Какие?

— Поменяли же начальника федерального округа!

— Это было до него, это было во времена Примакова… Вернемся в 87-й. Тогда еще под Уфой поезд взорвался, помнишь? Там была утечка газа из магистрали. Газ в низину натек. Шел поезд, кто-то хабарик в окно выкинул — и взрыв, сотни людей погибли.

— Какие-то знаки нам давались, что сворачивается все.

— Я не сторонник символы какие-то выводить, но видно было, что загибается все… Смердел Совок со страшной силой… Из великой державы начал уже превращаться в посмешище всемирное. Они и сейчас не видят этого, бюджетные работники, в функции которых входило гордиться великой страной. Совок сдыхал долго, так что нам из года в год, в каждой главе приходится об этом говорить. А сдох бы он в один день, как в Чехословакии! Сразу б все стало ясно: Гавел — президент, а вы, коммунисты, сидите спокойно, если не хотите получить по физиономии, и устраивайтесь слесарями. Вот тут и вакансия, кстати, образовалась — Дубчек же слесарем двадцать лет был, после Пражской весны, пока его председателем парламента не забрали. А наш Совок долго б еще помирал, если б эти дурачки ГКЧП не придумали в 91-м году. А как придумали, тут и кончился Совок!

— Быстро, видимо, было нельзя. Ведь даже мы к нему серьезно относились. Мы хихикали, но на демонстрации не ходили ведь.

— Ну почему, я на какие-то митинги ходил.

— Мы ходили, когда все ходили. А я про другие времена. Помнишь, диссиденты вышли на Красную площадь…

— Я о другом. Сидели аналитики в ЦК КПСС — Боря Федоров, Игорь Малашенко… Бегло говорили по-английски… И Примаков сидел в институте экономики… Ну, придумали б что-нибудь! Тоже мне, аналитики… Мне денег жалко! За эти пять лет, пока они сдыхали, коммуняки, сколько ж они на Западе денег позанимали — и пустили на ветер! Мы до сих пор по их долгам расплатиться не можем. А если б сразу сказали: все кончено, мы пошли — то это все значительно меньшей кровью далось бы. Ну, в том же 87-м году сдали б дела и разошлись по домам, устроились слесарями трудиться! Знаешь, сколько денег мы бы тогда сберегли! Если б эти… во главе с покойничком Павловым не наделали долгов! Если б Гайдар пришел на пять лет раньше! Тогда не развалили бы бюджетную систему, не раскрутилась инфляция, не было б этой конфискационной реформы, когда вклады граждан аннулировали…

— Да все равно б своровали бабки!

— Да перестань ты! Таких бабок, которые они профукали, в России никогда не воровали! И сейчас таких не воруют! Одна программа «Буран» несколько десятков миллиардов стоила!

— А, это русский Shuttle?

— Да. И чем она закончилась, эта программа? Десять миллиардов долларов вылетели, как из ружья! Один раз запустили этот «Буран» без космонавта — и все. Ну зачем это нужно было?!

— Так ответ же американцам!

— А вы меня спросите, налогоплательщика! Согласен я таким образом отвечать американцам — чтоб один раз запустить и на этом закончить — или нет?

— Понты дороже денег!

— Это когда не свое тратят. А мне дороже деньги, чем понты.

— Вот ты, Алик, говоришь: «Если бы Гайдар пришел в 87-м…» А он не мог. Он тогда другим был увлечен. Он, наоборот, именно в 87-м году начал работать в «Правде» и в журнале «Коммунист».

— Будучи коммунистом, да… Будучи коммунистом… Но вот если бы у нас сразу после ГКЧП, на волне демократической приняли нормальные законы, как это было сделано во всех странах Восточной Европы, в частности закон о запрете на профессию, — то Гайдар, Чубайс, Шахрай, Боря Федоров — они бы не смогли работать в правительстве. Потому что они были коммунистами!

— Раз Гайдар в «Правду» пошел, значит, считал, что это надолго! Иначе бы на хера было связываться? Позориться? Видно, не на год шел, не на два, а всерьез… Вот в Германии после войны хотя и был запретна профессии, все равно многие нацисты продолжали работать на государство.

— Ну, там же зам Канариса — Гелен, замначальника разведки вермахта, работал после войны в разведке, в ФРГ. И ничего!

— О чем это говорит? О том, что не напасешься людей! Кадров нормальных нигде и никогда не хватает! Их же всего два-три процента активного населения. Естественно, при фашистах или при коммунистах такие люди — члены партии. Или цеховики. Ну, подвести их под запрет — так и что ж, брать на ключевые должности заведомый второй сорт?

Я давно уже придумал, что надо к товарищам применить замечательный принцип — чтоб каждому воздавалось по его вере. К примеру, приходят диссиденты со своей партией регистрироваться в Минюст. «Так-так, — говорят им, — а ну-ка, чего вы раньше декларировали, как себя с политическими противниками вели? Нормально, по понятиям? Ладно, тогда идите, работайте. А вы кто? Коммунисты? А как вы утверждались на политической арене? Расстреливали противников и — по зонам их, по психушкам? Замечательно… Значит, тогда вы на первый-второй рассчитать и вперед — четные в Кащенко, нечетные на Колыму. И скажите спасибо, что к стенке вас не ставят…» Или идут коммунисты на выборы. Их по пути останавливают: «Вы что, с ума сошли? Да когда ж это было, чтоб коммунисты, будучи у власти, пускали на выборы политических противников? И честно считали их голоса? Идите отсюда, если вы порядочные люди… Ну, какие вам такие выборы?!» Еще одна мера: дать им всем срока, пусть условно, и принудительно по 25 или даже лучше 33 процента от зарплаты взыскивать с них в доход государства пожизненно. Ну, хоть как-то, хоть частично восстановить справедливость… По-моему, это было бы и красиво, и гуманно.

Кох: — Но даже если их и один процент, так кто-то активничал за режим, а кто-то — против режима! Протест бывает разный. Например, Сахаров и Солженицын протестовали открыто. А были люди другого плана — цеховики, как ты правильно заметил. Они разлагали систему с другой стороны, с другого конца булку жрали. Они создавали основы частнособственнических отношений, они, допустим, приезжали в Сочи с бабками — и все телки были ихние…

— Красивая игра слов — «бабки — телки».

— Телки — они формально комсомолки, в школу ходят, но у них другая, некоммунистическая система ценностей: «ГАЗ-24» с ветерком, Дагомыс, ресторан, пляж, шампанское в ведерке… Понимаешь?

Кто больше разлагал строй: цеховики, которых были сотни и тысячи, — или Сахаров с Солженицыным, которых были единицы? А еще были многие тысячи фарцовщиков, которые тоже разлагали… Я не говорю тут о директорах промтоварных баз — они как раз олицетворяли собой социализм. А вот фарца и цеховики — это капитализм!

— Тебя послушать, так диссиденты получаются мудаки в этой системе?

— Нет!

— Но бабки же они не делали! Капитализм не строили!

— Но они защищали другие вещи — не капитализм, а демократию! Защищали несоциалистические ценности! А директор базы, начальник жэка и секретарь обкома — социалистические. Значит, эти валютчики стояли за ценности свободного демократического общества. Они тоже входят в эти два-три процента! Но вторая половина этих двух процентов активного и предприимчивого населения почему-то не хочет управлять собой… И допускает, чтоб ею руководила та половина, которая коммунисты. Люди, которые в жизни гвоздя не забили. Они никогда не зарабатывали деньги, они всю жизнь сидели на бюджете!

— Вообще психологическая наука учит нас, что во всяком коллективе его неформальный лидер далеко не самый умный человек, зачастую наоборот — ниже среднего по интеллекту.

— Не понял, еще раз.

— Повторяю для крупных руководителей… (Свинаренко повторяет).

Комментарий Свинаренко

«Очень часто у лидеров уровень умственного развития ниже среднего для данной группы. Человек с более высоким уровнем умственного развития более чувствителен к значимым факторам окружающей среды и, принимая решение, учитывает множество различных моментов. Человек интеллектуально менее развитый, но практичный, может принять решение, опираясь на малое количество факторов и не исчерпав всей имеющейся информации. Таким образом, он обеспечивает — и это особенно важно — чувство безопасности и стабильности другим членам группы, которые могут быть более нервными или беспокойными. Обеспечивая эмоциональную стабильность, лидер стремится окружить себя людьми, которые нуждаются в его руководстве и на которых он может положиться. Такое положение, по-видимому, имеет место в политических группировках, других кликах, а также шайках».

В. Фокс. «Введение в криминологию»

Кох: — Но руководитель и не должен быть лучшим, он должен быть адекватным. Я тебе дам простое объяснение.

— Я тебе дал научное, а ты мне дашь правильное!

— Почему? Я тебе тоже дам научное.

— Так ты же не психолог.

— Верно, не психолог, но кибернетик. А кибернетика, как известно, наука об управлении. Психология — всего лишь частный случай кибернетики. Как, впрочем, любая наука — частный случай кибернетики. Кибернетика изучает информационные системы, дорогой мой товарищ…

— То-то, я смотрю, ты спец по массмедиа: значит, ты еще в институте проходил информационные системы, ха-ха-ха!

— Так вот я тебе рассказываю: все очень просто. Управляющая система должна иметь взаимодействие с каждым элементом управляемой системы. Во всяком случае, это желаемый параметр. Вот. А если говорить о человеческом коллективе, то, если человек сильно умный, это вот почему не есть хорошо. От него до самого глупого слишком большое расстояние, так что контакт между ними невозможен. Поэтому лидером становится тот, у кого расстояние интеллектуальное до каждого отдельного элемента не слишком большое… Тогда у него устанавливается контакт с максимально возможным количеством элементов системы. Представим себе коллектив в виде пирога толщиной десять сантиметров. Предположим, что управляемость теряется при расстоянии между лидером и элементами более пяти сантиметров. Если лидер очень умный, если он на самом верху, то с первыми пятью сантиметрами у него контакт, а дальше расстояние увеличивается, и контакта нет. Если же лидер средний по уму, то он в середине пирога — оттуда что вниз, что вверх пять сантиметров. Он достает до всех и потому руководит эффективно.

— Говорили же когда-то: «Дойти до каждого».

— Вот и Черномор, как человек фольклорный, интуитивный, о том же самом толковал: чтоб управлять страной, нужно уметь с рабочими поговорить в курилке. А ты пойди им академика туда отправь, в курилку! Он и не курит, и смысла мата не понимает — так что он не сможет управлять этим коллективом.

— Да… И с диссидентами та же картина. Вот в Чехии — компактной и насквозь диссидентской — Гавел мог говорить с огромным количеством народа. Без проблем. А наш диссидент находил понимание только среди своих, у диссидентов же и в околодиссидентских кругах. Страшно далеки они от народа! А солдаты, пролетарии, колхозники — как с ними? Им вместо политических свобод нужна хорошая кормежка. Так что диссиденты не могут управлять Россией.

— Ну, не скажи… Если диссидент умный, то он мог бы…

— Мог бы, так управлял бы.

— Вот я сейчас вспомнил про Китай. Кто такой Дэн Сяопин? Типичный диссидент. Мао его в лагерь сослал. Он из лагеря вышел, затаился. Потом Хуа Гофэн, потом банда четырех, потом раз — и Дэн генсек. И сказал: «Мао, коммунизм — все это единственно верное, но мы будем учитывать китайскую специфику». Обращаю ваше внимание — диссидент.

— Это исключительный случай.

— Ну вот опять… Мы с тобой научные люди или не научные? А в науке не бывает исключений. Наука — это ж не русский язык… Если один противоречащий пример можно привести, значит, вся гипотеза неверна. А у меня даже не один, а два примера: и в Чехии смогли диссиденты командовать, и в Китае. А у нас — почему не смогли? Почему? Может, у нас диссиденты какие-то херовые? Вот я смотрю сейчас на Сергея Адамыча Ковалева и вижу: ему точно нельзя управлять страной.

— Ну да, помнишь: он шел по улице, его втянули в лохотрон играть и все бабки забрали? Он сходил, еще принес, и те у него тоже выиграли. Так он пошел милиции жаловаться.

— Во-во. Хороший мужик, честный. Но я ему бы не доверил собой управлять. Мне он даже и как советник не нужен. У меня и собственный опыт жизненный богатый. Я и без него знаю, что такое чечены, я в Казахстане жил. Зачем он будет мне рассказывать, какие они свободолюбивые! И типа честные…

— У Даля есть про немцев, вот про вас, ссыльных: «Немец — что верба: куда ни ткни, тут и принялся!» А еще, помню, слушал я «Голос Америки», Би-би-си, когда они объявляли о присуждении Нобелевской премии Бродскому.

— Помню. Но в 87-м я его не читал. Хотя мне было приятно: питерский, наш, тунеядец. Вот эта довлатовская атмосфера — она мне очень близка. Тот Питер, он мне такой достался.

— А он был хуже Москвы или нет?

— Я не знал Москвы. Москва у меня началась в 93-м только. Думаю, что уж во всяком случае не хуже. Ну, вот андеграунд — он в Питере точно был мощней, чем в Москве. Бродский… Наверно, он на тех же блатхатах тусовался, что и я. При определенных усилиях можно было б, наверное, общих знакомых найти.

— Общий знакомый есть у вас с Бродским — Каплан.

— А, Ромка… Ну да.

— Бродский… Кто там еще тогда насчет Питера? Битов, Аксенов… Что-то я взялся их недавно читать, кумиров, думал, ну вот, получу эстетическое удовольствие — а не идет. Как-то так… не то…

— Ну, человек пишет, пока у него стоит. Тут действие гормонов очень важно. Стоит — пишешь, не стоит — все. Ноги, голова, память — все то же самое, а херня получается.

— Человек — он же вообще химический робот. Он состоит на 90 процентов из воды, в которой растворяются разные химикаты. Долил водки — это роботу команда, чтоб поменял поведение и направление движения.

— Ну да, влей стакан — и сейчас запляшет.

— «Дети Арбата» тогда еще вышли.

— Ты их читал? — Нет.

— И я нет. А чего с ними так носились?

— Не знаю. Я при всей любви к диссидентам не смог это читать.

— Непонятно, чего так раскручивали «Детей Арбата». ГУЛАГ и Шаламов — этого более чем достаточно, чтоб все понять.

— Ну, это слишком сильные, сильнодействующие средства. А людям надо чего-то попроще — не чистый спирт, а портвейн у нас больше любят. Он и разбавленный, и сладенький, сахару туда подсыпали… Легче идет. Я вот одного госдеятеля спрашивал: «А чего ты не используешь Солженицына в агитации и пропаганде сейчас? Титан, мощнейший интеллект, такое осмысление…» Так он сказал: «Не востребован дедушка. Когда его показывали по ТВ, рейтинги были невероятно низкие. Человек Солженицын уважаемый, его президент поздравлять приезжал, а люди по ТВ не хотят его смотреть. Народ не понимает». А вот Рыбаков народу доступен. Или Жириновский.

— Белые грибы, да, очень вкусны, но встречаются редко. Ну, тогда ладно, жри сыроежки, нажарь их с картошкой. Тоже вкусно. Понимаю. Но когда вместо белого тебе дают поганку — это ж не годится. Когда Солженицын слишком глубок, и говорят: жрите Жирика — это не годится. Это не сыроежка, это из другого класса.

— Ну, не Жирик, пусть вон Рогозин.

— А что Рогозин, он что-то пишет? Он что, писатель?

— Не писатель, я про другое. Вот Солженицын говорит про Россию, что надо сохранить и забрать русских из республик, — этого не понимают, потому что у Солженицына высокая лексика и глобальное осмысление.

— Мы с тобой про это написали — либо китайцы, либо многоженство.

— Ну, мы ударились в попсу. А Рогозин не глобально, а локально говорит — не отдавать Калининград. Это проще, это понятней.

— Я хочу понять до конца логику. Почему не отдавать?

— Ну, пусть будет.

— Зачем?

— Вот у тебя стоит телевизор. Его отдать кому-то или пусть постоит?

— Ну, не телевизор. Пусть это будет участок, и я на нем живу. А через дорогу, где-то там, вдали, у меня еще три сотки. Я знаю, что до тех соток у меня руки точно никогда не дойдут. Тем более там кругом дороги какие-то, бензоколонка рядом. И тут ко мне приходит человек и говорит: «Дай я твои три сотки к своим двум га прирежу и там сарай поставлю». А мне те три сотки дороже содержать, чем они стоят! Насчет Калининграда я вообще не понимаю, зачем мы его забрали. Зачем мы в 45-м прирезали Восточную Пруссию? На кой она?

— Чтоб была!

— Если хотелось чего-то прирезать, почему тогда Польшу целиком не прирезали? Союзники не дали? Уже давно мир живет по принципам экономической экспансии, а не территориальной. Маленькая Япония контролирует полмира. А огромные Бразилия и Россия себя контролировать не могут. И что? Я не понимаю, что такое «пусть будет»? Там живут люди, там самый большой процент больных СПИДом, наркоманов, там самый низкий уровень жизни из всех регионов России…

— В Калининграде?!

— Да, да! Там же никогда никаких производств не было, только военные базы. А теперь Балтийский флот стал бывшим флотом. Там был порт, который через прибалтийские республики соединялся с метрополией. Порт не работает сейчас. Раньше у нас была портовая система: Калининград, Клайпеда, Рига, Вентспилс, Таллин и Выборг. А теперь остался только Питер. И вот строят новые порты — Выборг и Приморск. Не отдавать? Я готов согласиться с любой логикой, но вы мне ее изложите… В хозяйстве пригодится — как Плюшкин собирал веревочки, — это не аргумент.

— Ни хера я не понимаю в твоих рассуждениях. Не хочу я просто так отдавать. Ну, давайте меняться на что-то!

— Давайте! Такой разговор я понимаю. С западниками легко разговаривать так: мы им отдаем чего-то, и они это с удовольствием берут. А давать взамен свое не любят. И им надо говорить: мы взамен возьмем не ваше, а чье-нибудь чужое. А ваша задача — просто не заметить, как мы это стырим. Вот на такие договоренности они с удовольствием идут. К примеру, пусть они не заметят, как мы у хохлов заберем Крым. Украина соберет Совет Безопасности ООН по Крыму, а ей там скажут: да пошли вы, с Крымом вообще непонятная ситуация, его у турков забрали и т. д.

— Так-так…

— Вот это будет разговор! Вот это будет новизна! Вот когда Рогозин это провозгласит, будет интересно.

— А нельзя сначала забрать Крым, а потом, может, отдать Калининград?

— Не, так с ними не работают…

Надо одновременно. Причем в Крым даже войска вводить не надо, они у нас там уже и так стоят!

— Ловко.

— Да. Сказать, что вот мы долго думали и решили, что' Крым — русский. Вы уж, товарищи хохлы, извините. Можете возмущаться, но комендатурам дано указание депортировать всех представителей украинского государства за Перекоп. И мы сейчас всех военных приведем к присяге… Жители Крыма будут только рады! Мы тут же в бюджете предусматриваем деньги на строительство моста через Керченский пролив. И я там землицы куплю. Построю домик, буду туда детей отправлять… На все лето… А Кенигсберг заберите — правда, с нашими гражданами. И нам все равно, к Германии вы это присоедините или к Польше… Но имейте в виду, что там будут наши русские люди — граждане европейского сообщества. А самое смешное будет, если русские ломанутся из Калининграда к нам — не захотят жить в Европе. А мы их тогда в Крым поселим! Ха-ха-ха! Наркоманам один хер, где колоться…

Комментарий

Ага, я наконец понял, как работает русский бизнес! На этом маленьком примере. Видимо, это универсальный наш принцип: два человека обмениваются чужим имуществом — и оба выигрывают. Проигрывает третья сторона, которой это все принадлежало. Самое яркое проявление этого принципа — нефтянка. Значит, чиновники отдают не свою нефть so called бизнесменам. А те с этой не своей нефти дают чиновникам за это взятку фактически не своими деньгами. То есть стороны обменялись чужими ценностями и — синхронно обогатились.

Кох: — …Вот если б мы Буша поддержали в войне с Ираком, то сказали б: «Сколько можно терпеть издевательства Кучмы над собственным народом? Он же диктатор чистый, зарубил журналиста с грузинской фамилией. И эти прослушки, которые расшифровала ФБР, говорят о том, что он аморальный тип. Поэтому мы начинаем войну за освобождение украинского народа. И Крым — наш, русский!»

— Ты так радуешься, как будто Крым уже забрали. Ловко, кстати, это у вас, немцев, получается: вы и Кенигсберг себе забираете у России, и Крым у нас, хохлов, ты тоже забираешь себе, под строительство дачи. Неплохо устроился! Все чужое отдаете, а все лучшее забираете себе! Вот он как, значит, строится наш родной русский (или ваш немецкий) бизнес!

— Скажи спасибо, что я, как полукровка, не забираю Крым и не присоединяю его к Германии, как это было в свое время предусмотрено планом, — там же хотели сделать всесоюзную здравницу Третьего рейха! А талдычить про то, что Калининград никогда не отдадим, — это глупо и неоригинально! Ну, не отдавайте. И там вымрут все, а кто не вымрет, тот уедет… Потому что там жить невозможно…

Жизнь становится все больше похожей на сегодняшнюю. Рухнул миф о дружбе народов СССР: славянские бандиты в Москве объявили войну своим азербайджанским и чеченским коллегам, а республики так и вовсе захотели отделения, — Эстония его даже провозгласила. Что касается бывших братских республик Армении и Азербайджана, так они начали настоящую войну.

Власти признали еще одну проблему: в Москве обнаружилось аж 38 наркоманов. Советский криминалитет с воодушевлением откликнулся на «Закон о кооперации»: зарегистрировано 600 случаев рэкета.

Кох со своими товарищами Чубайсом и Гайдаром готовится возглавить строительство новой экономики. Свинаренко пропечатывает в газетах правду-матку. Грубо говоря, пиарит истину. На общественных началах.

Бутылка седьмая 1988 год

Свинаренко: — О! Вспомнил! Нина Андреева отличилась в 88-м.

— Да кому она была интересна…

— Алик, ну что ты говоришь! Была же паника! Все думали тогда, что закончилась оттепель!

— Заезженная какая-то у этой Андреевой была аргументация. Сыпалась, все выглядело беспомощным. Вот у вас в газетах, может, и была паника. А у меня — никакой паники… Я не думал, что это важно.

— А мы в газетах — думали. Мы же отслеживали всю крамолу… Когда вышла заметка Нины Андреевой, для меня это был принципиальной важности вопрос. Что дальше? Если все кончено — сливаю воду, бросаю газету и возвращаюсь в шабашку.

— Буря в стакане воды. Я был Уверен, что она получит отповедь.

— Ты, Алик, про Нину Андрееву пытаешься рассказывать с позиций сегодняшнего дня. Как будто кого-то тогда волновали аргументы.

— Повторяю, у меня не было никаких переживаний. Я, может быть, сейчас как раз удивляюсь своему тогдашнему спокойствию.

Комментарий Свинаренко

Андреева подняла страшный шум. На всю страну! Ее письмо удостоилось разбора на Политбюро! Причем других вопросов в повестке не было! Заседание шло ни много ни мало два полных рабочих дня с перерывами на обед. Для выяснения обстоятельств решено было отправить в редакцию «Советской России» комиссию! Та по прибытии изъяла оригиналы писем (надо ж выяснить, не фальшивка ли это) и запретила давать публикации в поддержку Андреевой.

В «Огоньке» выступил Корякин — его тогда слушали, открыв рот. (А почему с таким вниманием? Можем ли мы на этот вопрос ответить сегодня?) Вот отрывочек из его заметки: «…Андрей Нуйкин предупреждал — готовится контрнаступление, и оказался прав: появилось письмо Нины Андреевой. …Убежден: будет воссоздана — день за днем, во всех драматических и комических подробностях — вся хроника событий вокруг вашего (Нины Андреевой. — Прим. ред.) манифеста, вся хроника его замысла, написания, публикации, хроника организации его одобрения. Чем определялся выбор дня публикации? Какой стратегией? Сколько местных газет перепечатали манифест? Сколько было размножено с него ксероксов? Сколько организовано обсуждений-одобрений? По чьему распоряжению? Как пробуждалась местная инициатива? Кем? Почему три недели не было в печати ни одного слова против, за исключением, кажется, лишь „Московских новостей“ и „Тамбовской правды“? Почему одно частное мнение одного лица (положим), мнение, совершенно очевидно, противопоставленное всему курсу партии и государства на обновление, почему оно фактически господствовало в печати, господствовало беспрекословно и безраздельно в течение тех трех недель (точнее, двадцати четырех дней)? Почему оно фактически навязывалось — через печать или как-то еще — всей партии, всему народу, всей стране? Как это согласуется с лозунгом „Больше демократии, больше социализма“? С гласностью?

С Уставом и Программой партии? (Ну, не дети? На что оглядывались? Чего боялись? Какая вообще простецкая, дикарская, шаманская вера в силу слова! Вот, пробормотали что-то — и дождь пошел, к примеру… — И.С.) С Конституцией государства, наконец? Что это за Нина Андреева такая, обладающая столь небывалым и непонятным всемогуществом? А если это действительно не она, то кто? А если этот кто-то действительно не один, то, стало быть, речь идет о чьей-то платформе? О чьей конкретно? И почему тогда ее истинные создатели спрятались за бедного химика? И последний вопрос: если оказалось возможным такое, то почему невозможно и худшее?»

Как видите, некоторым тогда стало очень страшно. Сразу, как мы любим, мысли про худший сценарий, депрессия, так называемые интеллигенты сухари уже сушат… И счастье: ну, слава богу, все провалилось, вот уж теперь-то все будет плохо, как мы и предупреждали!

Да что «Огонек»! «Правда», и та встревожилась: в ней появилась анонимная (говорят, Яковлев А.Н. сочинил) статья, в которой письмо Андреевой было объявлено «манифестом антиперестроечных сил». И далее в «Правде» же: Противники перестройки не только ждут того момента, когда она захлебнется… Сейчас они смелеют, поднимают головы». Письмо Андреевой — это «развернутая программа открытых и скрытых противников перестройки, призывы к мобилизации консервативных сил».

Какие кипели страсти! Как могли взволновать широкую публику такие сугубо теоретические и, в сущности, мелкие вопросы!

Комментарии

Нина Андреева как зеркало русской схоластики

Вот поговорили сейчас про Нину Андрееву, и чем-то родным повеяло. Вспомнил я институт, кафедру научного коммунизма… Или истории КПСС? Сейчас уже не помню. Они, эти кафедры, все на одно лицо… Был там у нас такой доцент — Тузов. Старый уже человек, инвалид, ногу потерял на Курской дуге. В принципе мы его уважали. Он был достаточно строгий, но без педантства. Коммунист — ярый. Абсолютный ортодокс. В начале восьмидесятых, когда я учился в институте, это уже смотрелось анахронизмом. Тогда в моду входила легкая фронда, и поэтому этот осколок сталинизма смотрелся довольно убого. Но он был абсолютно безобидный, неагрессивный. В споры не вступал, только смотрел как-то жестко… и все. Неглупый человек, понимал, наверное, что его время уже кончается. Поговаривали, что он то ли до, то ли после войны был в НКВД, расстреливал. Но твердых фактов нет, а по нему не было видно, что он палач. Только вот этот взгляд…

Когда перестройка распоясалась окончательно (не в 88-м ли?), мне рассказали, что он повесился. Вот так. Был человек — и нет человека. Кровь проливал. Верил без памяти. Пожилой, заслуженный, вся грудь в орденах…

Он, наверное, смог то, что людям редко удается: в один миг схватить всю чудовищность случившегося с его страной, с его народом, с его поколением… Сколько людей погублено, сколько жизней не родилось, сколько талантов… Все ради светлого будущего — коммунизма. Миллиарды триллионов мегаватт человеческой энергии, труда, надежд… И все зря…

Поэтому и смотрел жестко… и не спорил. Понимал, что бесполезно. Что мы не поймем всей фатальности выбора, который делаем. Всю его бесповоротность. Что от этого выбора одним махом становятся бесполезными все жертвы, о масштабе которых мы даже не подозреваем… Легкомыслие молодости… Как там у Маркса-то: «…человечество смеясь расстается со своим прошлым…»

Те, ради которых мы брали грех на душу, ради которых столько крови и пота пролито, те, которых мы воспитывали, на которых надеялись, что они продолжат наш титанический труд, те — не хотят строить коммунизм. Не хотят, и все… Значит, коммунизма не будет. Теперь уже никогда.

Все. Конец. А смерти нет. Ну где она, костлявая, хоть бы прибрала меня, старика… Так нету. Ну что ж, запрет самоубийства — религиозный предрассудок. Настоящий коммунист выше этого. И в петлю… Такие дела.

А которые из ортодоксов послабее, те спорили. Особенно комсомольские активисты. Заливались соловьем. Тренировали друг дружку. Если вас спрашивают то-то, отвечать надо так-то. Помните, у Высоцкого: «Но инструктор — парень дока, деловой, попробуй срежь, и опять пошла морока про коварный зарубеж…» Причем споры быстро переходили в соревнование эрудиции, схоластику, в дефиниции. С этими энергичными софистами было очень трудно. Они давили на патриотизм, заветы отцов и прочие болячки, дорогие каждому нормальному человеку. И по-ихнему неизбежно выходило, что-де коммунисты реализуют вековую мечту русского народа, а демократия при социализме еще лучше расцветет, чем где-либо. Все у них по полочкам, все приготовлено. Репрессии — отдельные недостатки, которые не отменяют достижений… оголтелый милитаризм — борьба за мир, ракетно-ядерный щит, ратный подвиг… Уничтожение крестьянства — коллективизация, индустриализация… Херня, одним словом. Но спорить было трудно.

Я тут вот что нашел. Очень интересный документ. Немецкий историк Ганс-Адольф Якобсен в своей книге «1939 — 1945. Вторая мировая война. Хроника и документы» на страницах 248 — 251 приводит так называемые «12 заповедей для немецких административных чиновников в оккупированных восточных областях». Эти «заповеди», написанные в рейхсканцелярии, выдавались всем чиновникам оккупационной администрации. Там очень интересно звучит восьмая заповедь: «Не говорите, а делайте. Русского вы никогда не переговорите и речами не убедите. Говорить он умеет лучше вас, поскольку прирожденный диалектик и унаследовал склонность к философствованию. В разговорах и дискуссиях он всегда одерживает верх…» Очень похоже. Как будто это про наших схоластов с различных идеологических кафедр советских вузов.

Вот и Нина Андреева такая же. Она ведь преподавала что-то идеологическое в каком-то ленинградском институте. Схоластика. Типа: «Если меня спрашивают про репрессии, то я отвечаю — отдельные недостатки и, сразу, — про покорение космоса».

«Слово „Схоластика“ происходит от лат. Schola — школа… Этим именем обычно обозначается философия, преподававшаяся в школах средних веков… Сущность схоластики… во-первых, в том, что главная задача научного исследования полагается в изыскании твердо установленного и к различным проблемам одинаково применимого схематизма понятий; во-вторых, в том, что придается чрезмерное значение некоторым общим понятиям, а за ними и обозначающим эти понятия словам, вследствие чего… пустая игра понятиями и словами заступает место действительных фактов, от которых эти понятия отвлечены…» — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 63, стр. 177, ст. «Схоластика».

Откровенно говоря, это определение абсолютно точно подходит для позднего марксизма-ленинизма, которому нас всех учили в советских институтах. И вот эта доцентка-брюнетка, щекастенькая такая (видать, в молодости была ничего), звонко, как на комсомольском собрании, запела до боли родную песню: «… с одной стороны — нельзя не признать, с другой стороны — нельзя не отметить…» И так это было знакомо, так неопасно, что я не испугался. Нестрашно.

И еще. Она спорила, а не молчала. И смотрела на меня с экрана телевизора горящим пионерским глазом, а не жестко, как Тузов. И желваки у нее не ходили. Сразу стало понятно — болтовня. В ней не было боли. В тузовском молчании боль была.

Я понял, в чем дело. Он, Тузов, был солдат-победитель, а победителем не выглядел. В нем был дух античной трагедии. Спокойное мужество проигравшего. Это его стариковское молчание, а не ворчание и есть стойкость. В принципе они с Сахаровым были ровесниками. Сейчас таких не выпускают. Сняты с производства.

Вот если бы все коммунисты были, как доцент Тузов, то я бы с ними согласился коммунизм строить.

Кох: — Нет, не помню я, чтоб сильно задумывался про эту Андрееву. Другое дело, когда приняли закон о кооперации! Твою мать, мы сидим в каком-то закрытом НИИ, никак не вырваться из него, а наши товарищи на воле вон кооперативы строят и х… забили на работу. А ведь я мог бы преподавать где-нибудь и в то же время кооперативчик держать. Но нет — сиди за закрытыми дверями с девяти до шести, никуда не выйти, пропуск такой с дырочками.

— А сейчас у тебя больше рабочий день?

— Сейчас больше, конечно… Тогда, чтоб создать кооператив, надо было его сначала зарегистрировать. А это только в рабочее время. В течение которого я сижу на месте и никуда не двигаюсь. Точка. И еще надо пробашлять всех этих девочек в райисполкоме, которые регистрацией занимаются.

— Нанял бы еврея толкового.

— Но тогда эти евреи еще не появились! Закон-то только вышел! А самому, работая в закрытом НИИ, совершенно невозможно было создать кооператив. А в ящик я не от хорошей жизни пошел, а потому, что меня в Питере на работу никто не брал — не было ленинградской прописки, только областная. А я мечтал уйти на настоящую работу — на преподавательскую. Работа в закрытом ящике меня так ломала! Эти ежемесячные накачки первого отдела: «Если вы пообщались с иностранцем, обязаны прийти и рассказать»… Секретные комнаты, чемоданчики с документами — полная херня.

— Щас бы ты сидел и только б писал про иностранцев. — Да… А потом я нашел себе работенку — меня переманили, слава богу, в Ленинградский политех — и я считал это охерительным рывком в своей карьере. Но это позже, в 89-м году. А в 88-м честно работал в этом сраном НИИ… Обсчитывал экономию материалов… В прикладной математике есть задачи о раскрое, есть специальное программное обеспечение на машине…

— Вот когда говорят — продали Россию, то ее надо сперва раскроить, с программным обеспечением…

— Ну, перестань ты. Ну, не было в 88-м году никакой продажи России! Как ее, впрочем, вообще не было. Продавали отдельные предприятия.

— А че ты так кипятишься?

— Ничего. Ну, короче, 88-й год. Я — кандидат наук, получаю десять рублей надбавки за ученую степень. А сидел я около Александро-Невской лавры. Как раз там и происходили основные торжества в рамках тысячелетия крещения Руси.

— Оно, помню, отмечалось в 1988 г. Тысячелетие крещения Руси не оставило авторов книги равнодушными и ныне. Вот, кстати, об отношении государства к религии: как сейчас помню, накануне 8 марта 1988 года я сходил поплавать в бассейн «Москва». Его же потом вскоре закрыли — когда решили восстановить храм Христа Спасителя.

— Да. И вот у нас на глазах все эти шествия с хоругвями… Колокольный звон… Лавру в порядок приводили.

— А ты тогда еще был атеистом.

— Да я никогда не был по-настоящему атеистом. Но и по-настоящему религиозным тоже не был. Я все время в каком-то промежуточном состоянии… Но, если вдуматься, то я скорей верующий, чем не верующий.

— Но был ты некрещеный.

— Был некрещеный. Но что — обрядовость? Главное, что это живой интерес во мне вызывало. И, пожалуй, было главным событием года в моей жизни.

— А я, когда наблюдал за торжествами, тоже был некрещеный. Но интерес и у меня, безусловно, имелся… Особенно приятно было даже не христианство само по себе, а то, что вот большевики давили-давили православных, взрывали храмы — и все зря, ничего у них не вышло. Большевики на тот момент пробыли у власти всего семьдесят лет, и непонятно было, как у них дальше дела пойдут. А христианству две тысячи лет — фуфло не продержалось бы столько. Я как представлю, что в древности при отсутствии промышленности, при необыкновенно скудных ресурсах люди тем не менее собирали фантастические деньги и строили огромные храмы… Это серьезное доказательство бытия Божия! А в ранней комсомольской юности мне христианство было глубоко чуждо. Я и подумать не мог о работе на церковь. Позже, в 80 — 81-м годах, когда я работал в самиздате и мы там печатали в том числе и христианскую литературу, я понимал это так, что просто зарабатываю деньги, но при этом попутно несу культуру в массы. Это было приятно. Я просто думал о том, что если человек живет в стране, где столько связано с христианством, и ни разу не читал Библию — ну, как ему может быть не стыдно? Каких бы он взглядов ни придерживался… И еще я думаю, что более полезной и приятной работы мне ни до, ни после не приходилось выполнять.

А пробило меня в первый раз, пожалуй, в Иерусалиме, у Гроба Господня, в 92-м, — я там как-то неожиданно для себя проникся. Подробней я тут не берусь это объяснять, трудно слова подобрать. Что же касается конкретных формулировок, то я себя как-то поймал на мысли: «Бывают же люди, которые не верят в Бога. Странные они. Как же им тяжело, наверное, живется… Как же они не понимают?» И тогда меня осенило: о, я уже себя к тем людям не причисляю! Я уже не с ними, я по ту сторону, где Бог!

Комментарий

Сирота Россия

Разговоры о крещении Руси заставили меня подумать вот о чем. Что такое Россия? Жуткая азиатская деспотия, населенная лишь поверхностно-антропологически напоминающими европеидов славянско-чухонско-татарскими метисами, которые приняли наиболее архаичную и ортодоксальную версию христианства, или действительно самостоятельная цивилизация, отличная как от европейского, так и от азиатского укладов?

Люди, относящие себя к европейцам, естественно, придерживаются первой точки зрения. Аргументация здесь отточена и сто раз проверена в разного накала полемиках.

Как волк лишь внешне похож: на немецкую овчарку, так и сходство русского с европейцем — лишь случайное совпадение обликов, полученное совершенно разными алгоритмами селекции.

Как волк отличается от немецкой овчарки и агрессивностью, неспособностью к дрессировке, и другими фундаментальными привычками, так и русский отличается от европейца какими-то очень важными, корневыми особенностями.

Эти базовые различия настолько сильны, что по сравнению с ними внешнее сходство — лишь второстепенный признак, не влияющий на окончательный приговор доморощенного европейца, что русские — безнадежные азиаты.

Но ведь отличия и от азиатов видны сразу. Даже если не брать в расчет антропологическую и религиозную разницу (хотя одного этого должно быть достаточно для добросовестного исследователя), есть ментальные особенности русских, не позволяющие отнести их к азиатам.

Например, фантастическая тяга к экспансии, не свойственная ни индусам, ни китайцам, этим наиболее ярким представителям оседлой азиатчины. Русская тяга к экспансии — вполне европейского свойства, и нельзя ее отнести к татарскому периоду русской истории, поскольку она проявилась задолго до него. Так, экспансия Великого Новгорода на весь северо-запад вплоть до устья Оби и Печоры осуществлялась задолго до монгольского нашествия и совпала по времени с норманнскими завоеваниями в Европе. Надеюсь, никто не считает викингов азиатами?

Вообще, деление на Европу и Азию есть схоластическое рассуждение, где первоначальный эллинистический, мифологический этап познания породил понятия и слова, которые, оторвавшись от реальных фактов, превратились в игру мозговой изворотливости и недобросовестной эрудиции.

Во всей этой конструкции огромное количество прорех и несуразностей. В ней некуда девать татар с арабами, диких и невежественных крестоносцев, красавицу Андалусию, великолепную Сицилию, все то море фактов, которые не укладываютсяв прокрустово ложе схоластической схемы.

Но, так или иначе, совершенно очевидно, что Россия не может быть отнесена ни к строго европейской, ни к строго азиатской цивилизации. Однако меня не удовлетворяет и возникшая методом исключения довольно механистическая теория синтеза двух культур, это пресловутое евразийство.

Это тоже напоминает мне схоластику. Тяга к классификации, свойственная схоластам, заставляет все разложить по полочкам. Несли вдруг появляется объект, не похожий ни на один из уже имеющихся в коллекции, возникает непреодолимый соблазн вывести его как результат скрещивания уже известных образцов. Самонадеянность коллекционера, не допускающего предположения о неполноте коллекции, исключает даже мысль, что обнаруженный необычный экземпляр не есть синтез уже известных образцов, а есть дитя какого-то доселе неизвестного или давно забытого родителя, выброшенного из коллекции за ненадобностью.

Что представляла собой Киевская Русь накануне принятия христианства и сразу после этого? Это было типичное по тем временам нормандское княжество, такое же, как Нормандское герцогство на севере Франции или Сицилийское герцогство. Можно сколько угодно спорить относительно степени варяжского влияния на русскую государственность, но то, что на первоначальном этапе оно было решающим, не подлежит сомнению. Достаточно вспомнить возвращение крестителя Руси Владимира Святославовича (еще ярым язычником) во главе большого нормандского войска в 979 году из Швеции (где у него была масса родственников), куда он бежал в 977 году, спасаясь от своего брата Ярополка.

Принятие христианства в 988 году произошло примерно тогда же, когда это сделали все языческие нормандские государства Европы. Например, в 974 году принимает христианство Дания, в 995 году (позже Руси) — Норвегия, в 912 году — Нормандия.

Отличие состоит лишь в том, что все эти государства принимали христианство от папы Римского, а Русь крестилась в византийскую веру. Справедливости ради нужно отметить, что для киевского князя выбор между Константинополем и Римом был очевиден. С одной стороны — самое богатое и развитое государство известного на тот момент мира — Византия, а с другой — разрушенный, обнищавший Рим, окруженный дикими варварскими королевствами.

Удивляться надо не тому, что святой Владимир принял христианство из рук константинопольского патриарха, а тому, что его дальние и ближние родственники из других нормандских государств Европы приняли христианство в римской версии. Ведь Европа тогда находилась в ужасающей нищете и невежестве, поскольку погасший после падения Западной Римской империи огонь цивилизации стал просачиваться в Европу только после крестовых походов, которые начались через сто лет. Достаточно сказать, что самым развитым государством Западной Европы в то время был Кордовский эмират, то есть завоеванная арабами-мусульманами Испания.

После крещения Владимир женится на сестре византийского императора Анне. Заметим, что до Владимира к ней сватался германский император Оттон, однако византийский император Василий Второй ему отказал. Сейчас мы не можем себе даже представить, что означало для тогдашней Европы женитьба на сестре византийского императора. Степень сближения Киевской Руси с самым богатым и могущественным государством была беспрецедентна. Достаточно сказать, что варяжское войско Владимира и армия Византии имели практически общее руководство. Например, в войне против Барды Фоки. По сути дела, все шло к объединению государств.

Представьте себе, что нынешнюю Россию одним махом принимают в ВТО, НАТО, ЕС и договор Североамериканского сотрудничества. Такая степень интеграции не могла не вызвать двух последствий. Во-первых, колоссальный рост политического и экономического влияния Руси на всю Европу. Например, внучка Владимира стала королевой Франции. Но, во-вторых, возросла конкуренция за киевский престол между наследниками Владимира, и уже после его сына Ярослава Мудрого Русь свалилась в долгую феодальную междоусобицу и раздробленность, которая закончилась монгольским вторжением.

Тем не менее триста лет сравнительно спокойного развития (от принятия христианства до монголов), чрезвычайно интенсивное влияние Константинополя в этот период и миссионерский подвиг греческих монахов сделали Русь не похожей ни на что, кроме Византии. Письменность, литература, архитектура, ремесла, обряды, обычаи — все, что можно назвать культурой, все было принесено из Византии.

Варяги, норманны впитывали как губка эту мудрость. Аналогичный процесс проходил во всех нормандских государствах. Бывшие язычники стали истовыми христианами. Например, христианские доблести нормандских герцогов не раз были отмечены папой. На Руси строились храмы, монастыри, распространялась письменность. Есть основания предполагать, что соседство с могучей и развитой Византией делало процесс цивилизации Руси более интенсивным, чем других стран Европы. Однако Византия пала под ударами мусульман, Русь была покорена монголами — и этот животворный процесс остановился на долгие годы.

Когда европейские страны начали просыпаться от тьмы Средневековья, то первыми образцами высокого искусства, которые захотели повторить западные мастера, были византийские мозаики (наследники античных) и византийские же храмы (например, собор св. Марка в Венеции).

Впоследствии жители Италии обнаружили у себя под боком забытую кладовую цивилизации — Рим, Равенну, Неаполь — и началась эпоха Возрождения, давшая миру Леонардо, Микеланджело и Рафаэля. Из Италии через флорентинцев, венецианцев и генуэзцев дыхание ожившей культуры распространилось по всей Европе, дав толчок развитию искусства, науки и техники, коммерции и промышленности. Античный Рим был фундаментом Возрождения и, в конечном итоге, основой нынешней западной цивилизации.

А что же Русь? Русь возрождалась иначе. Оторванная от своей культурной прародины — Византии, она восстанавливала силы без опоры на великих предшественников. Ощупью, в темноте, заново открывала для себя то, что с помощью греческой мудрости вычитала бы из старых книжек. Набрав сил, она победила Мамая, и тут произошло страшное — в 1453 году турками был взят Константинополь и последний византийский император Константин погиб в бою.

Прекратил существование Второй Рим. Закончилась тысячелетняя империя, которая долгое время была образцом для многих в Европе, но прежде всего — для русских. Это государство дало России все — веру, книги, культуру, науку. Новая Московская Русь, отгороженная от Босфора татарами и турками, не могла помочь осажденному Царьграду. И в знак последней благодарности, в знак вечного расставания со своей великой культурной прародиной великий князь Иван Третий в 1472 году взял в жены племянницу последнего византийского императора Софью Палеолог, а в 1480 году отказался платить дань татарам и провозгласил себя царем. «Мы есть Третий Рим!» — прозвучало тогда впервые. Когда говорят о нашем евразийстве, хочется опять сказать: не надо пытаться вывести Россию как гибрид, полученный путем скрещивания Европы и Азии. У нас есть вполне понятный прародитель — Византия. Страна, которая задавала тон в мире на протяжении целого тысячелетия. Просто у Европы этот прародитель вот, рядом — достаточно походить по улочкам Рима. А у нас он погиб больше пятисот лет назад. И жить надо своим умом. Россия — сирота. Нет у нее родителя. Помер. Но оставил Россию. И она есть Третий Рим. Со всеми плюсами и минусами.

Кох: — Что еще было? Дочка у меня тогда во второй класс ходила…

— Рано ты размножился! А знаешь, почему цыгане рано женят детей?

— Ну, почему?

— А поскольку дети у них считаются абсолютной ценностью, они стараются поскорей увидеть не только детей, но и внуков и даже по возможности правнуков. Вот ты рано женился и детей завел рано…

— Я отношусь к этому как к выполнению человеческого долга: это нужно сделать — оставить после себя на земле детей.

— Это у тебя такая умственная задача — или процесс тебе тоже нравится?

— Мне все нравится. Мне нравится смотреть, как они растут, как они меняются, — даже когда я с ними ругаюсь, мне все равно они нравятся.

— Дети — это хорошо… А у меня вот мать умерла в 88-м. В возрасте неполных пятидесяти трех лет. Щитовидка, опухоль, операции, облучение… И — все.

— Сколько лет она умирала?

— Лет пять это продолжалось. Она на операцию каждый раз шла, как в бой, была готова ко всему. И вот еще что: она тайком дружила с батюшкой из ближайшего храма. Тайком — папаша же партийный, и даже одно время партаппаратчик, у него своя жизнь была. А у нее своя.

Комментарий

Видно, она его, священника этого, детей лечила. Детским врачом была очень хорошим, в городе ее знали. Отважно бралась за безнадежные случаи, от которых другие врачи отказывались. И людей, ее коллег, можно понять: берешься лечить ребенка, а он помирает, и труп висит на тебе. Родители будут врачу и в глаза смотреть, и в суд на него могут подать… А она — брала без разговора. Дневала там и ночевала в больнице, дело ж такое. Иногда каких-то детей брала домой на выходные — не больных, конечно, а вылеченных. Их, сдавая в больницу как безнадежных, некоторые родители там и оставляли: все-таки не на улице, а в больнице. И дети жили там годами. Ну, это уже другая тема.

Самое страшное то и дело случалось. Мать в такие дни приходила домой просто никакая, только говорила: «Очень был тяжелый ребенок. Не удалось спасти». Медицинским цинизмом там и не пахло. Ну, могут такие стрессы проходить бесследно? Они жизнь удлиняют, что ли?

Кстати, вот еще вспомнил: в платяном шкафу целая полка была занята конфетами и шампанским — от благодарных родителей счастливых пациентов.

Кох: — А где ты работал в 88-м? В Калуге?

— Нет. Из Калуги я же уволился. И стал работать на московские газеты. Гонорары в них были не в пример лучше калужских. Ну и вообще это было более достойным занятием.

Комментарий Свинаренко

В 88-м работать было интересно. Газетам дали небывалые послабления. Но, конечно, до известных пределов. И все еще в рамках господствующей идеологии. Помню, послали меня в Баку, написать про подпольную торговлю дефицитом. Есть у них в городе такой квартал Кубинка в нем все и происходило. Ничего ужасного там не случалось, это Q-m если описывать ситуацию в сегодняшних терминах — обычный оптовый рынок. Ну, «Мальборо», «Хайнекен», водка днем и ночью, турецкие кожаны… Банально. Ну, за анашой туда еще приезжали и за девками, — подумаешь! Но тогда это была страшная экзотика — во как! В открытую! Все дозволено! И под самым носом у советской власти! Я написал про это веселую заметку. Пафос ее был в том, что вот все все знают, а никто никого не ловит. Ездил я и в рейды по отлову проституток. Менты жаловались — еще и это на них взвалили. А раньше мусульманки в проституции замечены не были. «А теперь почему же?» — спрашиваю. Мне отвечали: «Проклятый вещизм во всем виноват, девок губит». В общем, за эту заметку и сегодня не стыдно — я как бы описывал ростки рынка. И даже намекал на коррупцию — так, мягко. Я там написал, что все менты, с которыми я разговаривал, курили «Мальборо», которое в Баку стоило раза в два дороже, чем в Москве, то есть рублей пять. Никак не по милицейской зарплате. И я всех спрашивал, откуда курево. А они, конечно: брат подарил, товарищ угостил…

Еще, помню, ездил в Ростов. Писал про драматический поворот в судьбе одного комсомольского функционера: он из секретарей райкома ушел в официанты. Я пошел к нему обедать, он мне подносил пиво, и я его расспрашивал, ловко ли у него тут идет строительство коммунизма. Он в целом резонно мне отвечал, что любой труд почетен. А еще я его доставал таким вопросом: «Как же так, ты вон сколько народу загнал служить в армию, а теперь от нее косишь?» Но голос совести мне в нем пробудить не удалось: чего с комсомольского работника взять?

А вот в пару командировок, куда я стремился, съездить не удалось. По причине моих невысоких морально-политических качеств. Я собрался в Афганистан и про все договорился с Минобороны, с какими-то полковниками там, мы с ними дружили и выпивали — но вдруг они стали со мной очень холодно разговаривать и даже бросали трубки. Все сорвалось. Отгадка простая: никак не могло обойтись без запроса в КГБ, а там, видно, вспомнили про мой скромный вклад в самиздат.

И с «узбекским делом» я пролетел, которое тогда гремело. На этот раз все испортила Генпрокуратура СССР. Я туда пришел на очередную беседу по поездке — с опозданием и в состоянии тяжелейшего похмелья. И им в таком виде не понравился. Не взяли меня в Ташкент. А напился я накануне со знакомым немцем, который впервые приехал в Союз и остановился у меня на правах мужа моей бывшей немецкой подруги, молочный типа брат. Я к встрече припас пару бутылок водки, мы ее всю выпили, и я из вежливости спросил: «Еще хочешь?» Он отвечает: «Natiirlich, Игорь Николаич!» Я достал портвейн. Опять мало! Сходил к соседу за самогонкой, взял взаймы. После одеколон пили. Я думал: ну до чего крепкий попался немец, даром что такой щуплый, мне уж тяжело, а ему все давай и давай. Положил я его на раскладушке, спим… Ночью просыпаюсь от страшных звуков, думал, начинается извержение вулкана: все выпитое и съеденное полезло у человека из всех дыр. И он бормотал, буквально как Чехов перед смертью, который почему-то на иностранном сказал нам прощальные слова, дословно: «Ich sterbe» («Я умираю».) Но он не умер, удалось человека откачать и выходить, хотя шансы у него были небольшие. Ну вот. Умирающего я спас ценой командировки в Узбекистан. Потом, кстати, я немца спросил: «А ты что, серьезно бухаешь вообще?» «Не, — говорит, — два пива плюс сто водки — и я готов». — «А на хера ж ты требовал добавить?» — «А я не требовал, я просто из вежливости тебе врал, что еще хочу. Я думал, что в России такой обычай: нельзя отказываться, если наливают… Sancta simplicitas!»

Я и сам тогда чуть не помер.

Комментарий

Дефицит

В 88-м начался дефицит вообще на все. Мы, журналисты, переживали его вместе с народом, но все же несколько иначе. В редакционных отделах иногда выдавали талоны на ширпотреб, как-то досталось и мне. И вот в назначенный день приезжаю я на закрытый обувной склад… Передо мной стояла задача — купить жене зимние сапоги (если кто помнит такую проблему). В коридоре очередь выстроилась вся редакция, начиная с замзавотделами и ниже. Стоял я полдня, а когда уперся в прилавок, оказалось, что женские сапоги мужчинам положены только начиная с уровня старшего корреспондента. Пришлось взять себе мокасины с кисточками.

Кроме сапог, бывали и так называемые продуктовые заказы из колбасы и самый дешевый в мире растворимый кофе — в коричневых банках, они и сейчас встречаются в киосках. Духовная пища тоже была квотирована. Помню закрытые показы: какой-нибудь «Рэгтайм» Формана. Тогда я неделю ходил под впечатлением. А недавно взял кассету, лег на диван, начал смотреть: нет, вяло! Не катит. В чем дело? Может, в том, что мы были измучены фильмами про заводы и колхозы, про девушек, которые не дают, и правильных непьющих парней, которые молча курят, выразительно глядя вдаль. На таком дохлом фоне всякий фильм, где человек не жалобу нес в партком, а стрелял из ружья по пидорасам, которые насрали ему в автомобиль, обречен был на статус шедевра, на благодарное внимание и долгую память.

Свинаренко: — А еще надо отметить такое событие: в 88-м я женился.

— Не имея, соответственно, ни кола ни хера.

— Ну. Женился на теперешней жене и поселился у нее в коммуналке.

— А, ты из-за жилья женился! Был элемент меркантильности в твоем браке! Ты, когда женился, учитывал факт наличия жилья? Вот я когда женился, был чистый эксперимент. У меня не было жилья, и у нее не было.

— «Мои оправдания здесь были бы неуместны и несколько искусственны. Да и статья посвящена несколько другой теме», — это я цитирую твой пассаж из газетной полемики с Авеном. Ты хочешь, чтоб я исправил ситуацию? Стоит только развестись — и справедливость восстановится! Ха-ха. Но если разбирать тему серьезно, то простыми ответами типа да/нет отделаться не удастся. Придется мне тут занять твое время и прибегнуть к развернутым объяснениям и примерам. Чтоб ты понял ситуацию.

— Да.

— Ну вот. Долгие годы после развода с первой женой огромное количество людей стремилось меня женить, имея самые разные мотивы, — начиная от чисто корыстных побуждений знакомых девушек и кончая женами моих товарищей, которые хотели так нейтрализовать мое развращающее влияние на их мужей. Я сперва активно сопротивлялся этим попыткам сватовства: ну на кой это надо, когда тебя как кобелька возят на вязку. Но потом меня один товарищ уговорил поддаться и даже перехватил инициативу сватовства у своей жены и взял дело в руки. Дело в том, что она его отпускала с ночевкой только под тем соусом, что меня-де надо женить. Чтоб не подводить товарища, я с ним ездил в эти рейды. Девушки, с которыми мы дружили, не очень были похожи на невест в общепринятом смысле… Но было весело. Я стал воспринимать это мнимое сватовство как способ расширения круга знакомств. Ну, знакомят тебя с девушкой, что ж тут плохого. Так и так ведь знакомиться с кем-то придется. В общем, ничего плохого в этих смотринах не было. Жениться я никому не обещал, само собой… Сейчас даже как-то ностальгически все вспоминается… Проблем с личной жизнью не было, позвонил — и поехал куда-то. И никто тебя не пилит за отлучки… Тебе не понять, ты же мальчиком женился и все пропустил. Фактически это была цивилизованная форма многоженства — помнишь нашу первую главу? Моя женитьба — это было явление глубинного порядка, мировоззренческого, это был переход от полигамии к моногамии… По живому приходилось рвать. Этот переход я давно бы совершил, пора бы уж к тридцати годам-то, уже страшно тянуло к нормальной человеческой жизни, чтоб дети бегали по дому, жена чтоб ворчала — но не было подходящей кандидатуры. И вот я осознал, что она появилась. На второй день знакомства. Я сразу стал тянуть ее замуж.

— То есть ты сразу решительно пошел в атаку. Внутреннее решение?

— Ну. Она долго отбивалась. Я ее полгода доставал. Она говорила — перестань, так не бывает. Может, и это меня раззадорило. А я первый раз когда женился, то тоже по глубокому внутреннему убеждению — хотя и чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но я откуда-то знал, что если не женюсь, то не прощу себе этого. Должен был выпить ту чашу до дна. Иначе б ругал себя всю оставшуюся жизнь и жалел о несделанном. Странно, что у молодого парня были такие озарения…

Ну я тебе не буду здесь подробно рассказывать про свои духовные практики, чтоб не испугать. Это немножко слишком экстремально и затратно, твое сердце немецкого бизнесмена будет кровью обливаться. Может, потом как-нибудь расскажу, при случае — в одной из следующих книг.

Вот. Почему я немедленно решил жениться? Все было очень тонко… Когда-то я увидел фотопортрет жены Гагарина, — кажется, работы Василия Пескова, — снятый в те минуты, когда Гагарин крутился на орбите и непонятно было, чем все это кончится. Она там подперла щеку рукой и смотрит перед собой. Взгляд такой глубокий, очень человеческий, столько в глазах читается… Не, ну если у девушки блядские глаза — это тоже хорошо, тоже иногда надо; но мы же тут о другом, о возвышенном, о человеческом, о душе. И вот видно было на том портрете гагаринской жены, что она думает не про бабки, не про новую «Волгу», которая положена космонавту, а про своего мужика, каково ему там. И вот я увидел его, этот взгляд, у Лидии… сразу решил жениться. Скажу тебе по секрету: я человек очень тонкой душевной организации, а мне в общении с девушками то и дело приходилось играть незатейливого провинциального хама. От этого устаешь, хочется ведь побыть собой. Так я женился на жене, с которой у меня близкие параметры. То есть я все сделал правильно. Как легко догадаться, женой своей доволен.

— Ну да, раз ты с ней пятнадцать лет живешь. Было время разобраться. В чувствах.

— Да. Но это еще не все. Дай я тебе еще расскажу смешную историю — про то, до чего ж я был в молодости принципиальный. И что жениться такому человеку, как я, очень непросто. Этот пример можно провести под названием «беличий глазик». Речь идет о диаметре. Встречались тебе такие дамы?

— Я, кроме жены, ни с кем не спал.

— А до женитьбы?

— Я достался своей жене девственником.

— А-а. Тогда тебе тем более интересно послушать рассказы взрослых ребят. Познакомился я как-то с девушкой — в перерыве между двумя браками. И у меня возникло к ней чувство. Но сперва я прошел через страшное унижение. Дело было так. Мы к ней пришли, выпили, закусили — ну, типа романтический вечер, — и она, идя в душ, этак роняет: «А ты пока посуду помой». Да ты, отвечаю, совсем охренела, что ли? Ну, говорит, как хочешь, но тогда ничего сегодня не будет. И я, признаюсь, малодушно пошел мыть эту самую посуду. Ну, как тебе?

— А что? Е…ться-то охота.

— Похоже на то. Помыл я, значит, посуду — и в койку со слезами на глазах. И там я понял, что такое значит «беличий глазик». Дальше отношения стали развиваться. Мы часто виделись и даже начали строить планы на жизнь. И вот однажды пошли мы прогуляться, перед тем как залечь в койку. Идем под ручку, весна, романтика, и она вдруг говорит: «Ты журналист, еще тебе надо вступить в партию, и тогда мы вообще заживем как люди».

— И тут у тебя все падает.

— Не то слово! Я уже почти готовый к употреблению, а она вдруг такое говорит! И я думаю — …твою мать, ну как ты могла? Это на повороте к ее дому… И я не повернул, а как шел, так и пошел дальше прямо.

— Ха-ха-ха. Сильная история — про беличий глазик.

— А отомстил я ей так тем, что тайну беличьего глазика ей не раскрыл. Она этого про себя не знала — это я выявил осторожными наводящими вопросами. Не, ну ты понимаешь? У меня чувства, а она такая меркантильная… И корыстная… Тоже мне, блядь, Дюймовочка.

— И ты с ней с тех пор не встречался?

— С ума сошел?! Конечно, нет. После этого? Был в этой истории еще момент комический, незадолго до финала. Короче, приехал я, как обычно, к ней. То-се… Рассвет забрезжил… Она подхватывается — на работу пора. Я ей — какая работа, иди сюда! Через полчаса — стук в дверь. Это муж. Какой муж? Ты ж не замужем! Да, но вот мы еще не совсем окончательно развелись, он за вещами пришел. Ломится в дверь, орет. А там в коридоре бригада маляров, которая красит подъезд, сопровождает его заявления диким хохотом. Я подхожу к окну проверить пути к отступлению. А это первый этаж, и на окнах решетки!

— Со вторым этажом стала б она с тобой, лимитчиком, е…!

— Пошел на х… На себя посмотри! Так я тогда решил тактично переждать в санузле. Чтоб не мешать беседе. Впустила она этого мужа, и он орет — ты всегда была б…! Типа сейчас убьет. Я — к двери. Но сообразил, что это не очень корректно — у бывших супругов беседа, а тут голый мужик выходит их мирить. Надо хоть срам прикрыть. Надеваю халат — и понимаю, что это тоже не очень красиво: в хозяйском халате права качать. Снимаю халат… Пока я так работал над своим имиджем, наш муж ушел, хлопнув дверью. А подруга говорит: «Вот что значит нарушать трудовую дисциплину! Сидела б на работе, давно чай бы пила, а тут все, б…. на нервах, на измене». Уж пять лет как Андропов помер, а люди все еще боялись — во как он всех построил. Я теперешней жене рассказал как-то эту историю, и она говорит: «А если б я была партийная? Ты бы что, на мне не женился?» Ну, конечно, нет! Никаких бы тогда разговоров! Она обиделась. На что? На мою принципиальность? На высокий накал моей внутренней жизни?

— А когда у тебя появилась отдельная жилплощадь?

— В 89-м.

— А как это произошло? Очень интересно.

— Сейчас расскажу. Тем более что к решению квартирного вопроса я приступил как раз в интересующем нас году. Я работал тогда в «Собеседнике» (он еще был вполне респектабельным изданием). И вот однажды мне попадается такая тема, как МЖК. Которое проводило слет на пароходе, с заходом на Соловки. И вот они меня убедили к ним записаться. К ним никто не шел! Как так, они ж квартиры давали? Никто не верил, что такое бывает. Все думали, что кинут, — отработаешь и вали, ишь, квартиру захотел. К ним шли только люди, которым было некуда отступать, которым такой высокий уровень риска казался приемлемым. Схема была такая: у предприятий было множество денег, очередь на жилье и бесплатный землеотвод — отчего б не настроить домов? Да оттого, что деньги — это был безнал, который никак не обналичивался, стройматериалов не было, и строителей не хватало. И вот этих очередников с их согласия при сохранении зарплаты гнали в дальнее Подмосковье, и они там копались в грязи, лепили кирпичи, которые шли в дело либо менялись на бетон… Плюс к этому со строителями расплачивались частью квартир, — немного похоже на сегодняшние варианты. Короче, вписали и меня в эту схему. Я все выходные работал на стройке, и отпуск тоже, а еще писал про них заметки, занимался их кабельным ТВ. Наш начальник Сергей Коротоножкин, я уже про это упоминал, построил при советской власти шесть семнадцатиэтажек таким манером — и при новом режиме еще два дома. Серьезный человек!

По делам МЖК я не раз бывал в столице этого движения — Свердловске. У них был построен целый микрорайон. Что-то типа маленькой республики. Они там делали все, что хотели, причем на законном основании. Поскольку жили там не только пролетарии, но и юристы, и менты, и кто угодно. К примеру, они устроили кабельное телевидение и крутили всякое непотребное кино.

Приходят из райкома прикрывать телестудию, а там их встречает один из жильцов и говорит: «Я председатель репертуарной комиссии при обкоме, а вы меня учить пришли! Вон отсюда!» В школе тамошней эксперименты ставили, какие хотели. Чуть района чем недовольно — тут же чиновник из облоно, который в МЖК живет, решает вопрос. Или проводится митинг в защиту Ельцина, который тогда уже начал огрызаться. «А куда милиция смотрит?» Все в порядке с милицией, там и ментов жило полно, вышли в форме, культурно наблюдают за происходящим: они ж распропагандированы уже, пожили в логове врага. Кстати, и в прессе, помню, сообщалось про «Обращение МЖК „Комсомольский“ (г. Свердловск) в Политбюро КПСС с рядом демократических требований, с критикой Е. Лигачева и поддержкой Б. Ельцина». Надо же…

Все это было дико интересно, я про это много писал. Тогда казалось, что настоящая демократия — она именно такая, как в свердловском МЖК, и скоро, когда наши победят, разумная и красивая жизнь по этому образцу будет устроена по всей России, то есть, пардон, на тот момент во всем СССР. Ну вот откуда такая наивность? А?

Кстати, в МЖК прошли боевую учебу и некоторые серьезные люди. Бурбулис там начинал политическую деятельность, его в эту республику привлекали на митинги и эфиры кабельного ТВ. У меня где-то лежит визитка, напечатанная на машинке, с реквизитами: «Бурбулис Геннадий Эдуардович, преподаватель кафедры научного коммунизма». Он потом как решил выйти с областного уровня на всесоюзный, приезжал ко мне в Москву за советами. Про расстановку политических сил в стране я ему рассказывал у себя на коммунальной кухне, где мы пили портвейн, закусывая килькой.

А социологию в МЖК вела Галя Карелова — в настоящее время, как известно, вице-премьер России.

Самый главный был Женя Королев. Может, это он все и придумал. Длинный, тощий, умнейший человек с глубокими глазами и густой бородой, он иногда вдруг обрывал беседу, говорил: «Файл пошел», — и застывал на пару минут. Раньше он был закрытый физик, а потом вот взялся за строительство новой жизни. Давно я Женю не видел: он с узким кругом ближайших сподвижников уехал на ПМЖ… никогда не угадаешь в какую страну — в Индию. Интересно было б узнать, как у них там складывается жизнь в коммуне.

Свинаренко: — И в 88-м я поехал в Польшу с женой — женить брата. Помню, очереди, характеристики, визы…

— Что, в Польшу нужна была виза?

— Ты все забыл! Тогда нужна была выездная виза. Чтоб выехать из СССР. Вообще всякие документы были нужны… Какие-то парткомиссии я проходил — будучи беспартийным. Еще менял, рубли на злотые, на Волгоградском проспекте. За билетами я стоял в очереди целый день, на Таганке, улица Большие Каменщики. Настолько все было по-взрослому… И в Польше я увидел новую схему, у нас такой тогда еще не было. Когда средняя зарплата была такая, что ее при самых нищенских тратах хватало от силы на неделю. Ну, как так? Как люди живут? Непонятно, так не бывает! Но страна жила, жизнь не останавливалась! Мы это позже увидели в России.

— А как ты оцениваешь фигуру Ярузельского? Я, например, очень позитивно. Он ввел военное положение исходя из принципа «Если этого не сделаю я, то сделают красные…» И потом он более или менее держал страну в узде. А она ведь могла пойти вразнос! При Ярузельском появилось правительство Мазовецкого, которое начало реформы, — и только после этого к власти пришел Валенса. Только после того, как все необходимые решения были приняты! И на Валенсе не висела ответственность за освобождение цен, за обесценивание вкладов, — все на себя взял Ярузельский. Это то, что должен был перед уходом сделать Горбачев! А он переложил на Ельцина… Понимаешь, о чем я говорю? Это была трагическая и очень позитивная фигура в польской истории. Но поляки этого еще не осознали — они ж его судят сейчас…

— Тогда, в дни военного положения, мне Ярузельского хотелось удавить. Я думал — надо больше свободы, еще больше, «Солидарность» — главней всех! Только она! Но сейчас я иногда думаю о том, что на площади Тяньаньмынь было задавлено значительно меньше людей, чем в войнах на территории бывшего СССР.

— Да один Нагорный Карабах чего стоит! А еще Сумгаит, и Баку… Одни они перекрывают всю Тяньаньмынь.

— Может, китайцы правы? Похоже, таки правы…

— Значит, ты тогда не воспринимал Ярузельского как позитивную фигуру?

— Тогда — нет. Но время то я помню. На меня так сильно действовали все те польские дела! Я даже польский язык выучил! Ну, не в полный рост, а на таком уровне, чтоб газеты читать и болтать о том о сем.

— За великий польский гонор?

— Выучил, не зная, что я туда после поеду, что там у меня даже родня заведется какая-то.

— Скажи, у поляков отношение к хохлам такое же, как к русским, или другое?

— Да такое же, думаю. Тоже было много неприятных переживаний — запорожцы немало порубили ляхов и пожгли их городов. Во времена Тараса Бульбы в ходу же был такой взгляд, что католик — хуже собаки… Ну вот. Приехал я в Польшу. В 88-м там про «Солидарность» говорили шепотом и с оглядкой. Говорили — вон, смотри, Малгожата была в «Солидарности», забастовки организовывала, но только ты никому не говори. Тогда, кстати, поляки считались главными фарцовщиками Европы, их за это козлили. И я говорил: подождите, вот русским откройте границы, посмотрим, какими они станут челноками!

Я там думал — ну, хоть пива в Варшаве спокойно попью… Но бегать за ним приходилось, как по Москве. И еще вот что меня удивило: полицейские были с дубинками. Это коробило. И вызывало в памяти карикатуры про Родезию, из «Правды». Ну, что же, они людей будут бить этими дубинками?!

— А щас…

— Ну… «Не может быть такого у нас», — думал я. Аналогичный шок у меня после был, в Израиле. Я удивлялся: отчего полиции нет на улицах? Да вон они, говорили мне, на каждом шагу! Где? Вот эти, на бронетранспортерах, в бронежилетах и касках, с пулеметами — это же армия. Нет, говорят, это не армия, а обыкновенная полиция… Это и есть наша полиция… То есть такая эволюция свободы: советский мент без оружия, в белой рубашке — далее польский с дубинкой — после израильский с автоматом и в каске — ну и дальше мы уже влились в мировой процесс и перестали чему бы то ни было удивляться.

— А я когда в Чили в 91-м году был, меня тоже неприятно удивили полицейские с автоматами. Как, зачем?

— Я тебе завидую, что ты тогда съездил в Чили, с Пиночетом встретился…

— Как раз тогда Пиночет выборы проиграл…

— Вот и с Латвией та же херня. Я вот недавно был в Риге, выпил там бальзама из горла на лавочке и пошел в музей оккупации (1940 — 1991). И устроил там дискуссию с латышами: «Мы вам все дали и вас на волю отпустили, а вы теперь выебываетесь. Ни здрасьте, ни спасибо — ни хера». Так вы, говорят, нас ссылали! Я им возражал — латыши первые начали, это латышские стрелки большевиков к власти привели, а потом эти же большевики стали разных прибалтов ссылать… Глупо обижаться.

А ведь все тогда началось, все эти народные фронты в Прибалтике — в 88-м! Ко мне тогда приезжала бывшая подружка, латышка — уже на правах друга семьи, с мужем — и привозила все эти подрывные материалы. Газета у них неплохая выходила — «Атмода». И тогда действительно казалось — «За нашу и вашу свободу». Помнишь этот лозунг мудовый? Вот так мы все про…ли и отдали прибалтам.

— Да ничего мы не про…ли! Ну, что мы про…ли? Помнишь, была пословица «Все, что есть у латыша, — хер да душа».

— А то. «Какие у латыша вещи — хер да клещи».

— Да. Это все время была самая никчемная и бестолковая нация.

— Во. А мы им отдали все, что построили. И радиолокационную станцию даже.

— Да на хер нам эта станция!

— Ничего себе! Мало ли что… И, кроме того, ее можно, как ты любишь, сменять на что-нибудь.

— А они скажут: «Мы у вас в лагерях сидели, в сталинских, и поэтому вы нам верните все или постройте взамен». А мы им говорим: «Вот станция, берите!» И они взяли. Кто кого наебал, мы их или они нас? А еще я тебе объясню, что Латвия никогда не имела собственной государственности.

— Она была под вами, под немцами, как известно.

— Да. Вплоть до Петра Первого. И до Анны Иоанновны, курляндской герцогини. Сначала там был Тевтонский орден, а Рига — его столицей. Потом он развалился, и потихоньку возникли разные немецкие остзейские княжества, которые так или иначе тяготели к Пруссии. А потом пришел Петр и завоевал все это. Они сначала были сателлитами, а потом их включили в состав Российской империи.

— Как вот у русских мордва, так у немцев были латыши?

— Да. Совершенно верно. Латыши жили в основном в деревнях, были крестьянами и работали на немцев. А в 1918 году немцы в соответствии с Брест-Литовским договором (его Троцкий подписал) забрали эту территорию. Далее в 18-м году кончается Первая мировая война. Немцев оттуда выгоняют. Не отдавать же территорию Советской России! И так на освобожденных от немецкой оккупации землях в отсутствие претензий России возникают независимые прибалтийские государства. И в итоге вся эта их государственность длилась двадцать лет — с 18-го по 39-й год. Все!

Потом при Советах для того, чтоб держать прибалтов в рамках, устроили там такую квази-Европу. Дали послабления, хутора разрешали держать и так далее. Мы до хера туда инвестировали, при том что они плохо работали и много пили, латыши-то. А теперь мы с себя этот хомут сняли, и пускай теперь Европейское сообщество их кормит.

— А вот американцы бы их не отпустили, с землей, а в резервацию бы, как индейцев, и чтоб они отрабатывали фольклорную тематику, за бабки.

— Нет у меня желания никого в резервацию загонять. А пускай они сами себя попробуют прокормить! Вот мы им сейчас перекрыли кислород, Сема Вайншток («Транснефть») перестал нефть качать через Вентспилс — и они уже заверещали, херово им стало. А европейские братья не шибко им стремятся помогать.

— Да, у них там все бедно как-то.

— Уровень бизнеса — абсолютно кооперативный. Никто не стремится никуда инвестировать.

— То есть у них бабок хватает купить иномарку — их полно на улицах, — и все?

— У их предпринимателей? Ну да. На машину ведь несложно заработать. А на большее они неспособны.

— Значит, ты доволен, что они отделились?

— Да. Да!

— А мне как-то обидно — по старой памяти.

— Я не могу понять — откуда это в тебе?

— Не знаю сам. Может, я до какой-то степени обрусел? И мне привились какие-то великорусские штучки — вот, империю типа жалко… Хотя — хохлам она уж никак не была родная.

— А мне они не нужны, которые поотделялись. Я всегда подозрительно относился к нахлебникам. Я никогда не верил в их искренность, когда они говорили, что сильно меня любят. Но когда нахлебник еще на меня и бочку катит, то совсем не хочется иметь с ним дело. Я тогда вообще не понимаю, зачем ему плачу. Вот прибалтов я отношу к такого рода нахлебникам. Если вы такие крутые, так и идите на хер.

— Вот они построились и пошли. — Да.

— А дальше и Магадан отделится.

— Магадан не отделится.

— Что так?

— А так, что не сможет он сам жить. Его мгновенно поимеет мировое сообщество. Оно нас всех вместе-то е… а уж поврозь — и подавно, в одну калитку.

— А покойник Цветков, губернатор колымский, говорил мне: «Будем зарабатывать, у нас свое золото и все такое…»

— Вот он и покойник теперь… А вот еще в 88-м году было впервые объявлено, что бюджетный дефицит — семь процентов. Опа! О так от! А вы говорите — Гайдар!

— О чем это говорит, что семь процентов?

— Да о том говорит, что инфляция пошла! Началась-то она раньше, но официально этого не признавали. Поскольку цены регулировались и никто не решался их освободить и не было товара, все и началось. Дефицит всегда у нас был, но тут — на самое необходимое. Понимаешь? Очень просто. Если цены регулируются и начинается печатание денег, то это приводит к исчезновению товара.

— Ну это мы знаем, диалектику учили не по Гегелю, а на своей шкуре.

— И Горбачев зарплаты поднимал.

— Странно, он же вроде экономист… А еще в 88-м твой товарищ Чубайс занялся политикой. Про него начали газеты писать…

— Это не он. Это его брат. Это не А. Чубайс, а И. Чубайс.

— Да? Гм. А настоящий Чубайс чем занимался?

— Мы с ним в Питере семинары проводили. К нам Гайдар с Авеном приезжали. Это как раз в 88-м началось…

— Ты в кооперацию не пошел, а глобально взялся решать вопрос, значит.

— Да. Во Дворце молодежи мы собирались. И ездили в лагерь на базу отдыха финэка, на Змеиную горку — это на Карельском перешейке. Вот там мы проводили семинары.

— А много вас было таких умных?

— Ну человек двадцать. Финансисты, социологи… Симон Кордонский, который сейчас в администрации президента работает. Потом Андрей Илларионов.

— Тот самый?

— Да. Мишка Дмитриев, который сейчас у Грефа. Егор Гайдар.

— А кто у вас был самый главный?

— Чубайс с Гайдаром. Один — от питерских, другой — от московских.

— А это был у вас такой чисто научный интерес? Или практический план перестройки мира?

— Научный. И прикладной.

— Типа — сборища в мюнхенских пивных.

— Да, да.

— Вы верили, что возьмете власть?

— Тогда начинали уже задумываться. Начинали понимать, что все дело к тому идет.

— Ну да, вы же видели, кто ваши оппоненты: Зайков там, Слюньков… Сонная такая была публика…

— Типа того. Да мы с ними не боролись. Тогда еще не боролись. А бороться стали, когда выборы начались. А в 88-м про выборы еще никто не говорил.

— Но ты уверен, что это у вас было осознанно? Может, вы просто ездили на турбазу пить водку, по пьянке болтали о том о сем, а теперь преподносите это как мюнхенские пивные?

— А, пили-пили, и однажды я рассказал политический анекдот? И пошутил, что мы будем сидеть в Кремле? Нет, все было серьезно. Плана прихода к власти у нас не было, но мы обсуждали, что делать дальше. Вполне серьезно! Теперь, задним числом, я понимаю, что мы рассуждали очень наивно. Слепо верили в невидимую руку рынка… Которая все поставит на свои места.

— Это я очень понимаю. Я в те годы в одной компании виделся с Ларисой Пияшевой — царствие ей небесное, померла недавно от рака.

Комментарий Свинаренко

В свое время Лариса открыто поддержала Сергея Мавроди. Подкрепила его пирамиду своим авторитетом перестроечной активистки. Выступала по ТВ и требовала от него отстать, а когда его стали сажать, давала гневные отповеди. Я тогда еще у нее спрашивал: как же так, ты же ученый, экономист, и вдруг кинулась защищать пирамиду, на которой много темного народа погорело?

Лариса мне тогда на мои ненаучные вопросы уклончиво отвечала, что в деятельности Мавроди есть много интересного. И точно, я знавал экономистов, которые на Мавроди хорошо наварили, — они просчитывали все его ходы и вовремя скинули акции. В частности, Валя Цветков, покойный магаданский губернатор, рассказывал мне, что неплохо на этом заработал тогда. Как сейчас помню, перед самым дефолтом 98-го твой товарищ Илларионов печатал в разных СМИ тексты про то, что скоро в стране будет обвал по схеме Мавроди, потому что с ГКО мы дошли до самой верхушки пирамиды. Я читал эти его заметки и требовал от начальников «Коммерсанта» разобраться с этим. Сам я написать про это не мог, потому что далек от экономики, с этим надо было кому-то из спецов поработать. Мне казалось, что это хорошая тема и надо разобраться: то ли Илларионов дело говорит, то ли зря орет. Однако про эти пророчества только задним числом написали.

Свинаренко: — И вот Пияшева тогда много говорила про такую невидимую руку. Я никак не мог понять, какой там механизм. А она мне все про руку да про руку, которая сразу все приведет в порядок, и все заживут богато и счастливо. Я Пияшеву тогда спрашиваю — как же вдруг сразу счастье может настать, ведь всегда в начале любого капитализма происходит обострение нужды и бедствий? Она объясняла, что просто неправильно начинали строить, а если все сделать грамотно, так ни нужды, ни бедствий никаких. Вон она всех и уверяла, что вы, русские экономисты, все сделаете правильно. И Боря Пинскер, тоже на тот момент модный экономист и ее муж, это подтверждал. И Селюнин, и Шмелев… Они уже наезжали на Маркса и Ленина. Экономическая публицистика тогда так занимала умы, как никогда их не займет никакой Акунин. А еще, если ты помнишь, в 88-м впервые у нас отменили лимит на подписку. Народ кинулся все выписывать… А бумаги не хватило! Опять лимит пришлось ввести. И тогда пошли массовые письма трудящихся в ЦК КПСС (слова-то какие! И страшно, и смешно…) И опять отменили лимит, ведь он — типа наступление на гласность. Купили бумаги у финнов и решили вопрос. А если б народ знал, чем это кончится, с вашей шоковой терапией… Вас, ученых экономистов, живо бы на х… послали.

— Да-а-а… Я помню про подписку! Я же ездил на метро читать на стенде «Московские новости». Около Финляндского вокзала. Спокойненько ехал из института, делал крюк — мне это совершенно не по пути было — читал, а после ехал домой. Вот когда началось это национальное, полез народ на народ — все отделяются…

— Да, это не 86-й и не 87-й, а уж настоящий накал перестройки. И закон о кооперации… Действительно, все стало ясно. Что не удалось воспитать нового советского человека.

— Не человека, а народ! Товарищ Сталин, будучи творцом национальной теории, ввел градации общности людей.

— Это я уже не очень… Я, наверно, это учил, но ни хера не помню!

— Было так. Человеческое стадо, потом семейная община, потом государство, потом народность и нация. А Брежнев внес очень важное дополнение в марксистскую национальную теорию: что, кроме нации, появилась новая общность людей — советский народ. А она, однако же, не появилась! Так что национальная теория товарища Сталина оказалась верна. Вершиной общности людей является нация. А супернации под названием «советский народ» создать не удалось.

— Не сошлись характерами.

— И братского союза никакого не было.

— Вот если б народы сказали: не расстанемся, мы вместе, — тогда б, конечно, Советский Союз остался. Но народы стали друг друга резать, и потому говорить про Советский Союз просто было как-то неприлично. Ну что, на штыках его держать? Колонизаторство какое-то.

— А Америка, скажете вы? Так это чисто пропагандистская утка. Никакого такого народа нету. Они все живут поврозь в разных районах. И друг с другом не общаются. Мы об этом говорили в предыдущей главе.

— Да… А может, чтоб империя держалась, надо было сказать — вот есть русские, а все остальные — второй сорт?

— Ну, так не было даже в царской империи. Русские не считали себя голубой кровью. Ни хера себе голубая кровь, когда русские обязаны были служить в армии, а финны — нет.

— В ЮАР была та же ситуация, ты знаешь об этом?

— Нет.

— Я изучал вопрос на месте. Только когда к власти пришел Мандела, черных стали брать в армию. Служить в те времена в армии значило воевать: Ангола же, Мозамбик там. Подставлять голову под пули в джунглях. У меня некоторые товарищи там служили переводчиками и инструкторами при кубинцах, которые воевали с нашей стороны. Как могли буры туда черного взять? Чтоб он им в спину стрелял? Мне один белый офицер сказал тогда: «Тяжело, конечно. Я понимаю, что эти ребята пришли в армию после амнистии, они всю жизнь воевали в джунглях против нас. Среди них полно бывших партизан и прочих террористов… Многие черные были моими врагами, могли меня убить. А теперь эти черные солдатики — мои друзья. Я должен это принять — или уйти из армии. Впрочем, как христианин, я понимаю, что черный — такой же человек, как я…»

— Вот и у нас финны не должны были служить в армии. Им же Александр Первый дал эти свободы — налог не платить, в армии не служить. Татары же, к примеру, должны были в русской армии служить. Латыши с эстонцами — обязаны. А кавказские народы — только добровольно. Дикая дивизия была добровольная. Странный подход к комплектованию армии…

— А вот я сейчас выдам пассаж абсолютно политнекорректный, дам мысль, до которой ни русские не могут додуматься, ни немцы, а только прибалты и, пардон, хохлы. При том что я отчасти обрусел, отчасти стал космополитом, но хохлом не перестал быть — такое, пожалуй, невозможно. Так вот мы, хохлы (и прибалты), круче русских и круче немцев. Тебе это надо объяснять?

— Давай.

— Так слушай. В 45-м русские слили, закончилась вся вооруженная борьба против режима — Власов и что там еще было. И немцы в 45-м слили — даже немцы! Никаких очагов вооруженной борьбы у вас не осталось. А бендеровцы с лесными братьями еще до второй половины пятидесятых воевали. При том что оружия и лесов в России и Германии не меньше было, чем, например, на Украине. Но вот русские с немцами, обращаю ваше внимание — две великие нации, — слили… В России и Германии все за Сталина, а у нас — не все. Ну как, красивый пассаж?

— Ты хочешь спросить, почему после 45-го не осталось нацистского подполья?

— Нет, я хочу спросить: сильная тема?

— Хорошая…

Комментарий Свинаренко

В позиции украинцев, которые воевали против Красной Армии, была какая-то логика. Я с ней ознакомился в беседах с теми ветеранами СС, которые после войны укрылись в Штатах. Вот один из примеров. Парень с Западной Украины пошел в 1941 году добровольцем на войну. Но воевал он не на привычной нам стороне фронта, а по ту, что была занята немцами. В немецкую он пошел армию, в украинскую дивизию СС «Галичина». А после войны домой, к жене, по понятным причинам возвращаться не стал, поехал в Америку и стал в ней жить. Потерялись они в той жизни. А после девяносто первого жена нашлась! Она была жива и свободна! В смысле незамужем. Ветеран забрал свою старушку в Америку. Она в ней заскучала и увезла его домой, на Украину. Теперь они живут-поживают на родине на американскую пенсию, а она там — сказочное богатство. Помогают и родне, которая воевала на советской стороне фронта.

Я себе представляю, как это все может происходить.

Встречается этот возвращенец с ветеранами Красной Армии. Они его обзывают предателем. Он искренне удивляется:

— Кто, я? Вы меня с кем-то путаете. Я проливал кровь под желто-голубым знаменем, на форме у меня был трезубец — заметьте, это теперь государственная символика моей родины. Я с оружием в руках боролся за независимость Украины, я освобождал ее от коммунистов и москалей — и вот родина свободна. Поскольку я воевал за правое дело, старость моя достойно обеспечена, я состоятельный человек. Ну а вы-то за что воевали? Где то знамя, и та армия, и те идеалы, за которые вы умирали? Где те коммунисты, которым вы продались и под гнетом которых стонала порабощенная батькивщина? Так вы обижаетесь, что у вас пенсия нищенская и ее задерживают? Странно… Я думал, вы радуетесь, что вас не повесили, как военных преступников, и даже не посадили в лагерь… Ну да ладно, угощу вас, по вашей-то бедности… Что, Германия плоха? Разве? Ее уважают в мировом сообществе. Фашисты плохи? Так их упразднили в сорок пятом и осудили в Нюрнберге. А что ваши коммунисты?..

Наверное, наши бедные ветераны ему что-то отвечают… Хотели бы вы оказаться на их месте?

Мы забыли много подробностей той жизни. Нам иногда кажется, что это при Брежневе были разные глупости, а в перестройку мы более или менее соображали. А я вот нашел любопытный текст и спешу им поделиться.

«31 декабря Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.С. Горбачев выступил с новогодним обращением к советскому народу, в котором отметил, что уходящий год был отмечен масштабной работой по перестройке экономики, успехи которой нам жизненно необходимы. Он завершается с лучшими, чем в прошлом году, показателями по национальному доходу и производительности труда. Больше произведено продовольствия, товаров и услуг, построено жилья и объектов соцкультбыта. И все же экономическая реформа еще не заработала на полную мощность. И полученные результаты не 'могут нас удовлетворить. Дают о себе знать все еще непреодоленные дефициты и другие трудности в повседневной жизни. Производство товаров, особенно качественных, отстает от спроса на них. Нам предстоит многое сделать в будущем году, чтобы решительно изменить в экономике ситуацию к лучшему. И эти изменения придут. Они придут вместе с хозрасчетом и самофинансированием, арендой и подрядом, с укреплением кооперации, оздоровлением внутрихозяйственных отношений, расширением простора для инициативы и социалистической предприимчивости. Нам надо всем настраиваться на такую работу, которая позволит преодолеть застарелые недуги, избавиться от всякого рода нехваток, создать новое качество жизни для советских людей».

Съезд народных депутатов — самое модное шоу, первый успешный проект realTVРоссии. Масштабные шахтерские забастовки. Ельцин напивается в Штатах, идет в депутаты и на свидание в дачной местности, но по пути падает с моста. Публика обсуждает пакт Молотова — Риббентропа. Кох преподает в институте и любит Собчака. Свинаренко ездит на военные сборы, а также по заграницам, рожает дочку и получает квартиру .

Бутылка восьмая 1989 год

— Ну что, освежим в памяти политику. Что там было в 89-м? Давай, Алик!

— Для меня 89-й — это съезд народных депутатов, когда все раскупили в магазинах маленькие приемнички, такие — по тридцать рублей. Люди шли по улице и слушали их, прижав к уху.

— По ТВ еще показывали съезд днем и ночью. Счастье уже как бы начинало наставать. Оно подступало, подступало — и вот наконец съезд. Граждане не работали, не спали, не ели, только слушали и смотрели съезд — вот типа настает царство справедливости!

— Три часа ночи, четыре.. А они все базар ведут по ТВ… Съезд… Да, это было великолепное шоу. Это тогда у нас real TV впервые появилось! Помнишь, первым Сахаров выступил, попросил слова.

— Как, разве первый? Не помню.

— Именно первый! Вышел на трибуну и попросил слова.

— А чего он гнал там?

— Ну, обычную эту гуманитарную свою бодягу.

— Типа «не бей жидов, не спасай Россию».

— Да. И пока ему не дали слова, не ушел. И Горбачев вынужден был дать ему слово. И Сахаров сказал свою речугу.

— А Горбач его вроде перебивал?

— Да. «Андрей Дмитрич, Андрей Дмитрич!» А потом оказалось, что у них счетных машинок нет. Они ж не знали, что будет не единогласное голосование! Так по залу счетчики ходили. И потом только, через несколько месяцев, они установили эти экраны, где показывали результаты голосования…

— И люди стали нажимать за себя и за того парня. Никак не удается честно торговать в России! Все какая-то херня получается. То единогласно, то один за пятерых голосует… Не обманешь — не продашь.

— А выборы на съезд были, помнишь, — по куриям? И не поровну, а от каждой — свое количество голосов! От компартии, от комсомола, от Академии наук, от общества пчеловодов… Уже все забыли.

— Да, да! И там еще кто-то вылез: «А давайте шестую статью отменим!» Ему сказали — ты что, охренел?

— А ее разве не в 89-м отменили?

— Да не, позже… А Ельцин тогда разворачивался. Он перед партией извинился и уже в Госстрое был.

— Еще партконференция была, девятнадцатая. В 88-м. «Я прошу политической реабилитации» — Ельцин так сказал.

— В 89-м он от Госстроя выдвигается. И все его жалели — вот, один был там наверху приличный человек, и того загнали за Можай.

— И Собчак на меня тогда фантастическое впечатление произвел!

— Ты с ним тогда и познакомился?

— Нет, позже — в 91-м.

— Вот все говорят — Собчак, Собчак. А что, собственно, Собчак? Благообразный, модный, это я понимаю. Но в чем его заслуга и новизна?

— Говорил он охуительно!

— Да, голос у него чудный был.

— И пиджак белый клетчатый. Он специально себе такой пиджак завел, чтоб запомниться.

— Это он тебе признался?

— Нет, я так думаю.

— А, это Нарусова ему подсказала.

— Наверно.

— Она — пример беззаветной любви к мужу. И понимания. Помнишь, когда он скрывался в Париже, она сказала: «Ну, что же вы делаете? Человек немолодой, слабое здоровье, так он его вообще подорвет, ходя там на чужбине по бардакам». Такое понимание — ну пусть развлекается, лишь бы на пользу!

— Да, лишь бы не курил.

— Значит, пиджак, тембр. А политических идей он нам не оставил никаких принципиально новых.

— Ну, обычные демократические идеи добротные. Говорили они все примерно одно и то же, но Собчак был выше всех. Он все как-то так с вывертом давал. Артистизм в нем был.

— То есть ты в нем ценил художественное слово. И потом, у него ж юридическое образование. Он силен был в этой риторике.

Три Собчака

Когда я вспоминаю Анатолия Александровича Собчака, то не могу отделаться от ощущения, что я имел дело с тремя разными людьми. В разные периоды он настолько отличался от себя предыдущего, что требовалось усилие заставить себя не забыть, что ты имеешь дело с одним и тем же человеком.

Первый Собчак

Впервые я услышал о Собчаке от кого-то из своих институтских друзей. Потом увидел сам. По телевизору. Как раз шли выборы делегатов на съезд народных депутатов СССР, и все были охвачены предвыборными переживаниями. И то сказать — первые относительно свободные выборы в нашей жизни. Все как у взрослых. На питерском телевидении были предвыборные дебаты. Собчак шел по Василеостровскому избирательному округу. Впечатление он производил оглушительное. В моем представлении вот так и должен был выглядеть настоящий политик. Прекрасный оратор. Красивый, импозантный мужчина. Смел. Умен. Образован. Настоящий аристократ духа. Не то что эти кремлевские плебеи. А уж демократ… Не выговоришь.

Любили мы его — без памяти. Лучше не было. Там была троица питерских демократов, за которых пол-Питера было готово в огонь и в воду — Собчак, Щелканов и Болдырев. Собчак был, несомненно, на первом месте. Без вариантов.

Когда избрали Ленсовет, была долгая история по выборам председателя. Разные группы демократов не могли решить, представителя чьей группы нужно выбрать председателем. Спорили — до хрипоты. Надоели всем до чертиков. Вот, собственно, ненависть к демократам — она оттуда идет, от этих внутренних демократических разборок, когда все дерьмо всплывает наружу, когда спорят ни о чем, просто соревнуясь в красноречии, красуясь и уничтожая остатки народного доверия.

И тогда кому-то, не помню уж кому, в голову пришла идея: а давайте позовем Собчака! По нему у всех депутатов был безусловный консенсус. Прям варяг Рюрик — «приходите, володейте нами…» Но вот незадача — он же не депутат Ленсовета! Не беда, у нас есть свободный округ. Тотчас объявляем выборы и избираем дорогого Анатолия Александровича! Сказано — сделано. Объявляют — избирают. Народ за Собчака горой. Чуть ли не единогласно. Ура!

Я тоже был счастлив. Это было именно счастье. Я не преувеличиваю. Господи, как я его любил. Как я хотел ему помочь. Работать. Работать. Круглые сутки. Чтобы с пользой. Чтобы вызвал и похвалил. Я как раз тогда председателем райисполкома (мэром по-нынешнему) в Сестрорецке был.

Вот мне рисовалась такая картина. Я работаю, а мне звонок: «Альфред Рейнгольдович? Вас Анатолий Александрович просил бы заехать к нему. Завтра. В 14.00 удобно? Ну и чудненько, ждем вас».

Назавтра приезжаю. Захожу. Чайку? Спасибо. Сахару? Один кусочек. Спасибо. Чем обязан? Давно присматриваюсь к вам. Хотел сказать — хорошо работаете. Молодец. Если что — обращайтесь. Всегда готов помочь.

Все. Этого достаточно. Жизнь не желаете? А то запросто. С нашим удовольствием. Кто меня, тогдашнего, не понимает сейчас, тот ничего не понимает в том времени… А вот я знаю и понимаю. Любил. Сейчас вспоминаю… С юмором? Нет… С иронией? Пожалуй… С грустью? Да…Да… Светлой? Светлой…

Царство ему небесное. Пусть земля ему будет пухом.

Второй Собчак

Мэром был Собчак ужасным. Очень сильное впечатление производили два его помощника, еще в бытность его председателем Ленсовета. Один — кагэбэшник Путин, ныне действующий президент РФ, а другой — засиженный урка Шутов, ныне сидит в Крестах. Неплохое окружение для демократа первой волны, не правда ли?

Нужно отдать должное — от Шутова точно быстро избавился, а, казался преданным человеком, по отношению к Собчаку всегда вел себя порядочно.

Его представления о менеджировании основывались на производственных фильмах эпохи застоя. Знаете — Кирилл Лавров хорошо поставленным голосом говорит: «Я буду жаловаться в ЦК! У меня на третьем участке гидрокортизон не идет! Трое уже обварились! Люди просто падают от усталости!»

И т. д. (Гидрокортизон — это я сейчас придумал. Сам не знаю, что это такое. Вот и в производственных драмах артисты тоже произносили трудные слова, смысл которых не понимали.)

Я, безусловно, субъективен. Он меня вызвал. Поговорил с отеческим прищуром. Сказал: идите и спокойно работайте. А на следующий день — уволил. Ну скажи ты сразу: я не хочу с тобой работать. Нет — так нет. Я себя не на помойке нашел. Он же — идите и спокойно работайте. Вот зачем? Взял и наврал. Фи… Как это у Салтыкова-Щедрина: «От него кровопролитиев ждали, а он чижика съел».

Уволил Чубайса с должности первого зама. Буквально сразу. Чем ему Чубайс не понравился? Энергичный, деловой, исполнительный. Он бы за ним как за каменной стеной был. Перерезал бы себе ленточки да с графьями встречался. Чубайс бы его не сдал и никогда бы не подсидел, как Вова Яковлев.

Вообще тяга к матерым товаропроизводителям у Собчака была патологическая. Первым замом он взял Георгия Хижу. Хижа, бывший директор ПО «Светлана», был лидером директорского корпуса Ленинграда. Они каким-то образом смогли убедить Собчака, что контролируют ситуацию в городе. Это было не так. Ничего они не контролировали. Но понту и форсу было до фига. Хижа быстро уехал работать в Москву, а вместо него назначили Алексея Большакова. Это который впоследствии 300 миллионов долларов бюджетных денег на высокоскоростную магистраль между Питером и Москвой вбухал, а магистраль не построил. Ни одного километра. Магистраль, кстати, тоже идея Собчака.

Потом появился Вова Яковлев. Дальше вы все знаете.

Тем не менее осенью 1991 года я опять оказался в мэрии. В комитете по управлению городским имуществом. На должности заместителя председателя этого комитета. Я и еще Мишка Маневич были плодом компромисса между Собчаком и Чубайсом, который к тому моменту стал уже в Москве председателем Госкомимущества и начинал раскручивать приватизацию. Председателем комитета Собчак назначил креатуру Хижи — Сергея Беляева, а Чубайс тогда настоял на двух своих замах.

Нельзя сказать, что Собчак сильно помогал приватизации. Скорее мешал. На всех совещаниях только и слышал: «Я поставлю этого Коха на место, что это такое — приватизировать продовольственный магазин № 76! Это ж додуматься надо! А если его перепрофилируют в промтоварный?» Вот такие у него были представления о рыночной экономике.

Но узнав, что в Питере один из самых высоких в стране темпов приватизации, любил этим хвастаться в своих выступлениях за границей.

Пожалуй, из реальных его дел можно выделить два. Первое — переименовал Ленинград в Санкт-Петербург, за что ему огромное спасибо. Второе — открыл первый полностью иностранный банк в России — Credit Lionnais. Как сейчас помню кипеш по выделению помещения под этот банк.

Во всей его деятельности было столько искренности, непрофессионализма, наивности и веры. Он так честно старался, чтобы всем было хорошо. Он был настолько не циничен, щедр и настолько любил Питер, что ругать его всерьез — грех.

Обижаюсь ли я на него? Наверное… Сужу ли я его? Нет… Бог ему судья… Жалко ли его? Жалко… До слез. И Мишку Маневича жалко…

Пусть земля ему будет пухом. Царство ему небесное.

Третий Собчак

Весной 1999 года я и Жечков оказались в Париже. Торчать там пришлось недели две. Когда нам надоело пьянствовать вдвоем, мы решили искать себе интересных собеседников. И тут я вспомнил, что в Париже, в эмиграции, находится Собчак. Через издательство нашли его телефон, и я ему позвонил. Мне показалось, что он был рад меня слышать.

Мы встретились. Буквально через несколько минут он уже засыпал меня претензиями по поводу неправильного развития демократического процесса в России. Он меня просто подавлял своим нерастраченным темпераментом. Ему снова хоте лось в Россию, на трибуну. Обличать. Выводить на чистую воду. Вскрывать подноготную. Засиделся, видать, в Париже.

Письмо Путина о зверствах прокуратуры против Собчака

Санкт-Петербургская организация

Всероссийского общественно-политического движения

«НАШ ДОМ — РОССИЯ"

Президенту Российской Федерации

Б.Н.Ельцину

Генеральному Прокурору РФ Ю.В.Скуратову

Лидеру движения «Наш дом — Россия»

В.С.Черномырдину

Санкт-Петербургская организация «Наш дом-Россия» выражает решительный протест против травли и клеветы, развернутой Генеральной прокуратурой России против мэра города Л.А.Собчака.

Под предлогом «борьбы с коррупцией» Генпрокуратура использует свою работу в политических целях, дискредитируя власть. Следственная группа Л. Г. Прошкина даст интервью и. в нарушение всех процессуальных норм, публикует бездоказательные материалы в коммунистической прессе: «Советская Россия», «Правда», 'Народная Правда", которые используются о качестве агитационных листовок в предвыборной борьбе.

Обращая внимание на эго обстоятельство, Петербургская организация «Нашего дома — Россия» требует принятия решительных мер для прекращения использования правоохранительных органов в политических целях и официального выражения оценки подобной позиции Генпрокуратуры.

Председатель совета Санкт-Петербургской организации «Наш дом Россия» В.В. Путин

Председатель исполкома Санкт-Петербургской организации «Наш дом Россия» А.В. Прохоренко

И опять в этом было столько искренности, органичности, страсти. Вся его поза трибуна была такой для него естественной, такой беззащитной. При том, что его гнев за обеденным столом в одном из пригородов Парижа был совершенно нелеп. С подоткнутой салфеткой и вилкой в руке…

Я предложил ему не ругаться, а рассказать что-нибудь интересное. Он сразу сник, как-то обмяк. Потом задумался и рассказал, как ходил в Париже на премьеру фильма «Хрусталев, машину!» Алексея Германа. Постепенно увлекся рассказом. Мы его внимательно слушали. Атмосфера за столом стала дружеская. Выпили вина. Собчак поймал настроение, видно было, что ему хорошо. Сидят два богатых олуха и, развесив уши, слушают старого профессора.

Потом мы пели под караоке. Он ставил нам оценки. Сам петь не взялся. Но раскраснелся и был очень милый.

За полночь я отвез его в город. Мы тепло распрощались. Это был смертельно уставший, немолодой питерский профессор. Кем он и был все время, что я его знал. Не больше, но и не меньше.

Потом я встретил мельком его в «Белом солнце пустыни» в Москве. Потом он умер.

Царство ему небесное. Пусть земля ему будет пухом.

Свинаренко: — Еще тогда были в моде Афанасьев, Карякин, Гаврила Попов, Шмелев, Рой Медведев, — помнишь, эти персонажи были самый крутняк?

— Да. А депутата Червонописского помнишь? А, не помнишь! Который отделал Сахарова за то, что тот сказал — русские летчики с самолетов расстреливали русских солдат, попавших в плен к душманам.

— А как ты думаешь, было такое?

— Я не знаю, было или не было, но он так сказал.

— Пиздит, наверно.

— Ну, не знаю. А Червонописский — он на протезах был — тогда вышел и отдрючил его. Ох, как потом ненавидели этого Червонописского!

— Ну да, типа как он мог на святое поднять руку…

— Да. А помнишь, когда написали, что Ельцин к бабе поехал, нажрался и упал с моста? Помнишь, как мы возмущались — вот пидорасы кагэбэшники! На нашего Бориса Николаевича наехали! Всякие глупости про него говорят. А в Нью-Йорке, помнишь, выступал пьяный… И об этом тут же статья в газете Repubblica… Елкин, мол, нажрался как свинья. Когда он хуярил из стаканчиков для зубных щеток…

— Ну и что? Я тоже из таких пил, подумаешь, проблема. А перепечатал эту заметку кто? Орган ЦК КПСС газета «Правда». Тут же, немедленно! Вот он какой, смотрите!

— И взрыв возмущения народных масс. Какие пидорасы! Нашего Елкина обижают! Знали б мы, что это правда… Но ведь не поверили ни одному слову!

— Мы не верили! Это провокация, думали мы!

— Далее. ТВ показало это его выступление в Нью-Йорке. Как он пьяный в жопу выступает перед студентами. «Теперь вы верите?» Ни хера, сказали мы. Это эффект Буратино — то есть специально так исказили голос при записи.

— Это — любовь. Когда человеку говорят о любимой девушке, что она проститутка, на Тверской работает, — он не верит! Она типа просто вышла туда за сигаретами.

— Да. И случайно к ней пристали черножопые. С ножиком. А куда ей деваться, пришлось дать.

— И это чекисты переодели ее насильно в кружевные чулки и напялили на нее казенную мини-юбку. И фейс накрасили ей по-блядски.

— Да.

— Ельцин сделал бурбону колоссальную рекламу, за которую ему по гроб жизни должен быть благодарен владелец торговой марки Jack Daniels (это виски в американском быту часто называют Black Jack, — за его черный лейбл). Горби после рекламировал не выпивку, но закуску (пиццу) — не так красиво, но более грамотно, — бабок больше срубил. Ельцин же продвигал «Джека» скорей всего из чистой любви к искусству. Словом, было, было большое светлое чувство к Борису Николаевичу. «Как дай вам Бог любимой быть другим».

Комментарий Свинаренко

Странно, но в рунете нет полного текста той статьи в «Правде»! Так, отдельные куски. Но у меня остался полный текст, вырезанный из газеты. Желтый такой, мятый кусочек бумаги, в котором было столько энергии аккумулировано. Вот вам цитаты из нашумевшей заметки.

«РЕПУББЛИКА» О Б.Н. ЕЛЬЦИНЕ

«Американская ночь „перестройки“ пахнет виски, долларами и освещается светом прожекторов. Борис Ельцин, народный герой Москвы, Кассандра Горбачева, проносится над Америкой, как вихрь… Он оставляет за собой след в виде предсказаний катастроф, сумасшедших трат, интервью и особенно запах знаменитого кентуккского виски „Джек Дэниэлс“ с черной этикеткой. Пол-литровые бутылки он выпивает за одну ночь в гостиничном номере в Балтиморе… Ошалевшего профессора, который утром приехал за ним, чтобы отвести в конференц-зал университета, Ельцин одарил слюнявым пьяным поцелуем и наполовину опорожненной бутылкой виски.

«Выпьем за свободу», — предложил ему Ельцин в полседьмого утра, размахивая наполненным стаканом, одним из тех, в которых обычно хранятся зубные щетки и паста в ванной комнате… Ельцин привнес в коридоры американской власти плотские запахи, физический напор «родины». У него феноменальная способность пить и тратить деньги. «Я и не подозревал, сколько стаканов вмещает в себя гласность», — скаламбурил продюсер телекомпании Эй-би-си, который тщетно пытался привести Ельцина в чувство и придать ему приличный вид для ночного интервью». «Стакан» по-английски — glass. Ельцину пришлось отменить интервью.

За 5 дней и 5 ночей, проведенных в Соединенных Штатах Америки, он спал в среднем два часа в сутки и опорожнил две бутылки водки, четыре бутылки виски и несметное количество коктейлей на приемах.

…для Америки Ельцин — новая чудесная игрушка, кукла с типично русским лицом, которая говорит то, что ни один русский не решался сказать раньше…

Популист Ельцин… носился по супермаркетам с той же энергией, с которой вошел в советскую историю 80-х годов.

Он имеет теперь все, о чем мечтал: виски, доллары, безделушки, видеокассеты с «Рэмбо»…» Конец цитаты.

«Правдисты» после, когда прошли годы, рассказывали, что Горбачев отругал тогдашнего главного редактора «Правды» Афанасьева сперва по телефону, потом на пленуме. Сам Афанасьев уверял, что заметку перепечатал исключительно с целью оживить скучный номер. Однако же признался, что в кулуарах того же пленума Горбачев втайне от всех пожал ему руку и назвал молодцом.

Втайне — не зря! Очевидцы вспоминают: «У подъезда „Правды“ уже собирались демонстранты. Телефоны звонили непрерывно: „Сколько вам заплатили за эту гнусь?“, „Мерзавцы! Только Ельцин может спасти страну от мафии!“ На Пушкинской площади толпа скупает номера газеты и тут же сжигает. В Зеленограде прошел митинг с плакатами: „Провокаторов — к ответу!“ В „Правду“ потоком пошли письма: „Не дадим опорочить Бориса Николаевича!“ За Бориса Николаича вступается летчик Окулов, он уверяет, что его тесть не может так напиться. Сам Ельцин выступает на питерском ТВ с таким заявлением: „Редактор „Правды“ — „низкий человек, готовый выполнить любой приказ“. И уверяет, что якобы „сегодня получил официальное письмо правительства США с опровержением“. Однофамилец главного „правдиста“ демократ Афанасьев советует: „КПСС должна закрыть газету „Правда“, которая дезинформирует советское общество“. В коридорах „Комсомольской правды“ народ пытает корреспондента газеты Вощанова, ездившего в США вместе с Б. Ельциным: „Паша, не для печати, написанное „Репуббликой“ — правда?“ Но даже в кругу близких друзей Вощаное исполнял: «Это происки врагов“.

И с этим ничего нельзя было сделать…

Свинаренко: — А ты бы мог тогда отдать жизнь за Бориса Николаича? Помнишь, был такой персонаж, который ему свое место уступил? На выборах? Из Томска откуда-то или из Омска…

— А, Казанник! Ему потом должность прокурора дали.

— А когда он вернулся в Томск или Омск, то дал интервью типа: «если б я знал, с кем связался». Ну, так жизнь бы мог отдать?

— Нет, не мог бы. Я вообще ни за кого не хочу жизнь отдавать. Не мной она мне дана, не мне ее и отдавать за кого-то. Господь бог сам приберет, когда надо будет.

— А, сразу в кусты. Мне кажется, что Борис Николаич — это был очень удачный персонаж.

— Я очень положительно к Елкину отношусь.

— Ну. И он был очень адекватен стране, народу. Он бухал: с утра выпил — весь день свободный, нес чего-то… Чудаковат был, вот как мы. Нажрался, упал с моста — нам ведь было приятно, что такой же человек, как мы, командует страной.

— Херак — и президент.

— А когда весь застегнутый, сильно умный, базар фильтрует, вечно трезвый… Ну, как нам такого понять? Пусть такие командуют где-нибудь в Швеции… Понимаешь?

— Ха-ха-ха.

— Поэтому он так хорошо и пошел. Эта легкая, пардон, придурковатость…

— Ну…

— Вот ты говоришь — не верили. Точно! У меня один знакомый в то время был в свите Ельцина. Я его пытал: а что ж тогда было в Нью-Йорке, нажрался или не нажрался? Он не сдал патрона, отвечал очень уклончиво.

— Значит — нажрался.

— А вскорости мой знакомый ушел из свиты — ну, тогда же, в эпоху всенародной любви к Елкину. Я опять к нему прицепился. Тот опять отвечает уклончиво. Только обозначил в самых общих чертах: «Мне дико не нравится уровень обсуждения, уровень вообще бесед, тональность, когда они за столом ведут беседы о политике… Цинизм… Я не мог этого перенести и ушел». Я не верил, мне казалось, его выгнали просто, и все. Он со мной не стал спорить, сказал, что я все равно не пойму и не поверю.

— А теперь ты, наверно, понял.

— Так то теперь. И сейчас он говорит: «Хоть понимаешь, что, если б я тебе это все, что ты сегодня знаешь про Ельцина, рассказал в 89-м году, это было бы бессмысленно? Все б рассказал — о его окружении, о беседах, о бабках?» То есть человек тогда уже все понял — но понял также и то, что народ не поверит. Не готов народ. Что у нас тогда в наших бедных головах творилось? Ужас какой-то. А мы ведь себя умными считали. Должно пройти пятнадцать лет, чтоб люди что-то начали соображать… А ты, Алик, помнишь, как писатель Распутин припугнул прибалтов: «Будете сильно борзеть, Россия первая выйдет из СССР, и вы все без нее загнетесь. Без нефти, без заводов, голые и босые… Вы типа пьете нашу кровь». А он был тонкий писатель.

— Я читал его.

— Но потом он стал публицист, причем угрюмый такой.

— Шовинист.

— Перестал писать романы… Я у него спросил как-то: «Ну, зачем? Публицистов вон и так полно, а вы такой один…» Он ответил: «Не могу молчать, видя страдания народа. Не могу писать о вечном, когда сегодня надо все бросить и спасать страну». Да до хрена, говорю, репортеров, которые лучше вас будут орать о бренном. А лирику некому писать. А он говорит — как ты смеешь мне такое говорить… Надо ж спасать…

— Ну, и спас?

— Не сказать…

— Но романов мы не получили. И не спас. А мог бы написать пару-тройку романов, пока еще стоит.

— И вот он спасает Россию, а дочка его живет в Германии, работает там где-то — и он в ее пустующей номенклатурной квартире в центре Москвы останавливается, прилетая из Сибири. Из этих деталей красивая, кстати, картинка складывается! Так вот Распутин, не будучи экономистом, полагал, что Россия, отцепив нахлебников, заживет счастливо и весело. Давай-ка ты выскажись, как спец!

— Ну, вот смотри. Белорусы живут лучше нас? Хохлы? Молдаване? Грузины?

— Хуже.

— Азербайджанцы?

— Насчет азербайджанцев не знаю.

— Хуже. Там оказалось меньше нефти, чем они анонсировали.

— А кто говорил, что у них много? Кто их так подставил?

— Сами себя раздрочили. Дальше. Туркменбаши?

— Хорошо живет.

— Лично он — да, хорошо. Чего не скажешь о его публике. Дальше. Таджики, киргизы… То же самое. Прибалты живут лучше, чем русские, или хуже? Будем откровенны — лучше. Но в значительной степени из-за русского транзита. Который мы оплачиваем. Таким образом, они по-прежнему сосут кровь из России. Что мне крайне не нравится. Поэтому я и начал строить порт под Питером, — потом, правда, его продал, но правильным людям.

— И уже ты прибалтам немного перекрыл кислород.

— Да! А Сема Вайншток построил нефтяной терминал в Приморске. Это тоже рядом с Питером — возле Выборга.

— То есть ты постепенно перекрываешь каналы, по которым из России сосут кровь?

— Да. Делом. Делом, а не словами! Дальше. Ходор купил «Мажекяй нафта» в Литве — и теперь это русский НПЗ, принадлежащий «ЮКОСу».

— Куда ушел ваш Кукес.

— Это согласованная позиция.

— А, это не измена родине.

— Нет, что ты. Он раньше в «ЮКОСе» работал, мы его взяли на некоторое время, теперь вернули. Все нормально.

— То есть прибалтов вы давите.

— Да не надо их давить. Просто те деньги, которые мы им платили, надо самим себе платить. Если мы транзит через питерские порты устроим, то это, во-первых, на 500 км ближе, — уже экономия, а во-вторых, у себя рабочие места создаем. А если мы не можем передвинуть НПЗ, то надо его купить. Прибыль чтоб мы получали, а не они…

— А та труба, что шла по Прибалтике, она практически высохла?

— Она фактически высохла, да.

— И теперь в нее можно орать: «Эй, вы там! Ay! Laba diena! Ну как, выкусили?»

— Но после, когда Ходор закроет сделочку по НПЗ, трубу снова можно будет наполнить. Уже в наш заводик. Теперь надо еще в Вентcпилсе купить терминал, и совсем будет красиво.

Комментарий Свинаренко

«Откуда они взялись, латышские стрелки, в стране с ярко выраженными консервативными традициями? Говорят о нескольких полках. А это как минимум 10 тысяч бойцов. Куда они потом пропали? Почему не проявили себя в 1920-е годы в буржуазной Латвии? Коммунистов в ней было не больше, чем в Литве или Финляндии. При том что о сколько-нибудь заметном влиянии финских или литовских большевиков на исход гражданской войны нигде не говорится. Высказывалось мнение, что никаких красных латышских стрелков не было. За таковых принимали коммунистов из Австрии, Германии, Финляндии и т. д. Представьте себе красноармейца арийского типа, говорящего по-русски с акцентом. Будучи простым крестьянином, вы сможете по внешним признакам определить его национальность?» (Если латыши ни в чем не виноваты, то почему именно их «назначили» быть крутыми революционерами? Потому что они славились своей бедностью и легко пошли б с большевиками грабить награбленное. Логично. См. широко известные русские поговорки, которые выше уже упоминались: «Какие у латыша вещи? Хер да клещи». «У латыша только хер да душа». — И.С.)

«Становление государственности Латвии всецело было связано с Советской Россией и В. И. Лениным. Однако сегодня в Латвии нет ни одного памятника Ленину. Все они были варварски разрушены… Установленная в декабре 1918 года на территории Латвии Советская власть в 1920 году пала.

В 1919 году буржуазное правительство Латвии учредило «военно-полевые суды, которые будут состоять из офицеров — двух латышей, двух остзейских немцев и одного русской национальности». Белый террор за 1920 год в Латвии унес около 12 тысяч жизней рабочих. Начались долгие годы буржуазного правления, приведшие к фашистскому государственному перевороту, совершенному 15 мая 1934 года главой правительства К. Ульманисом. Были попытки (Всего лишь попытки! Как про них не стыдно вспоминать коммунистам? Им в глаза нассать, скажут — божья роса. — И.С.) применить смертную казнь для политических противников. Были произведены массовые аресты коммунистов. Введено военное положение. Была прекращена работа сейма, члены его президиума интернированы. Были закрыты 35 изданий, прекращена деятельность 29 профсоюзов, закрыты различные общества и союзы, приостановлена деятельность 60 городских дум, ликвидированы уездные управы. С мая 1934 года по май 1940 года в тюрьмы и Лиепайский концлагерь было брошено 18 198 человек.

В июле 1940-го фашистский режим был сметен социалистической революцией в Латвии. Но в июле 1941 года Рига была оккупирована Германией. В Латвии снова был установлен фашистский режим, который просуществовал до 13 октября 1944 года. Был создан латышский легион «Waffen SS», через службу в котором прошло более 150 тысяч мужчин из двухмиллионного населения Латвии. Бывшие легионеры «Waffen SS» маршируют под своими знаменами по Риге, а их колонны возглавляют депутаты сейма Латвии от правых сил и официальные государственные лица. Без суда и следствия была запрещена Компартия Латвии (а вот у русских в 91-м на подобное не хватило ума и воли. — И.С.) Тут уже, как говорится, сколько ни мой черного кобеля, не отмоешь добела.

Немцы, принимая «неарийцев» в иностранный легион СС, никогда не уравнивали их с собой. Солдаты и офицеры 19-й дивизии СС (2-й латышской), как и всех других, не имели права носить руны СС в правой петлице и, следовательно, были «неполноценными» эсэсовцами. Не могли же чумазые недочеловеки наравне с властелинами мира носить одну и ту же форму. Части иностранного легиона СС обычно использовались для самых «почетных» дел: сторожить заключенных, сгонять евреев в гетто, расстреливать, сжигать деревни и дома. Причем солдат иностранного легиона, как правило, использовали для карательных акций на территории их собственных стран.

«По данным латышского националистического журнала „Даугавас Ванаги“, издаваемого в Торонто, за период с июля 1944 по октябрь 1953 года „национальные партизаны“ (так сегодня именуются „лесные братья“ в Латвии) убили 2208 человек — представителей совпартактива, сотрудников и солдат НКВД, МВД и других советских ведомств».

«Всего за время войны немцами был сформирован 41 латвийский, 26 эстонских и 23 литовских полицейских батальона. Они боролись с коммунистическим подпольем и партизанским движением в Прибалтике, использовались для карательных акций на территории Белоруссии и России, выполняли и чисто палаческую работу — расстреливали привезенных из Белоруссии и Польши русских, евреев, коммунистов и военнопленных Советской Армии… Все эти экзекуции, особенно массовое вешание, документируются с помощью киноаппаратуры…»

«В Латвии после прихода немцев из местных были сформированы вооруженные подразделения для отлова в лесах беглых советских чиновников и партфункционеров, а также красноармейцев, пытавшихся выйти из окружения. Согласно донесениям летом и осенью 1941 года ими были задержаны 7194 человека (из которых многих расстреляли). Латышские батальоны участвовали в истреблении мирного населения не только у себя в Латвии, но и на других западных территориях СССР и даже в Польше».

«…захваченный в плен красноармейцами весной 1944 года военнослужащий 15-й латышской дивизии СС Петр Петерсон объяснял на допросе: „Во время моей беседы со старшим писарем волости Межграф он мне говорил о том, что если я пойду служить добровольцем в легион СС, то я там буду иметь папиросы, водку и хорошее питание. Тогда я изъявил свое согласие служить…“ Ефрейтор той же дивизии Варонес подбрасывал вверх детей советских граждан и стрелял в них из пистолета. Был отмечен двумя немецкими наградами. Вступающие в легион латыши принимали присягу, текст которой звучал так: „Богом клянусь в этой торжественной клятве, что в борьбе против большевизма я буду беспрекословно подчиняться главнокомандующему германскими вооруженными силами Адольфу Гитлеру и как бесстрашный солдат, если будет на то его воля, буду готов отдать свою жизнь за эту клятву“.

«Из боевых сводок известно, что 19-я латышская дивизия СС и 3-я эстонская бригада СС оказывали ожесточенное сопротивление советским войскам».

Из доклада офицера по особым поручениям тыла Русской освободительной армии (РОА) поручика В. Балтинша (латыша) представителю РОА в Риге полковнику В. Позднякову от 26 мая 1944 года:

«В середине декабря 1943 г. в деревнях Князеве, Барсуки, Розалино (Белоруссия) латышские части СС вели беспричинный страшный террор. Вокруг этих деревень лежало много трупов женщин и стариков. Мне удалось поговорить на латышском языке с несколькими эсэсовцами. Они объяснили: „Мы их убили, чтобы уничтожить как можно больше русских“. После этого сержант подвел меня к сгоревшей хате. Там лежало несколько обгорелых полузасыпанных тел. „А этих, — сказал он, — мы сжигали живьем…“ В начале мая в районе д. Кобыльники в одной из ложбин мы видели около трех тысяч тел расстрелянных крестьян, преимущественно женщин и детей. Уцелевшие жители рассказывали, что расстрелами занимались люди, понимавшие по-русски, носившие черепа на фуражках и красно-бело-красные флажки на левом рукаве — латышские эсэсовцы. В одной деревне мое внимание привлекла туча мух, кружившаяся над деревянной бочкой. Заглянув в бочку, я увидел в ней отрезанные мужские головы. Некоторые были с усами и бородами. После разговора с уцелевшими жителями у нас не осталось сомнений в том, что и здесь также оперировали латышские СС».

«Что же касается литовских националистов, то, несмотря на выдающиеся успехи в деле уничтожения еврейского населения, продемонстрированные ими в первые месяцы войны, в дальнейшем они не оправдали надежд своих немецких хозяев — литовская дивизия СС так и не была сформирована».

«…Далеко не все латыши, литовцы и эстонцы служили немцам. 130-й латышский стрелковый корпус, 8-й эстонский стрелковый корпус, а также 16-я литовская стрелковая дивизия действовали вполне достойно. В рядах Красной Армии погибло 21, 2 тысячи эстонцев, 11, 6 тысячи латышей и 11, 6 тысячи литовцев».

«Кроме того, на территории оккупированной немцами Прибалтики действовали партизанские отряды и подпольное движение, правда, в существенно меньших масштабах, чем, скажем, в Белоруссии. Сегодняшние власти Латвии и Эстонии считают этих людей преступниками…»

«Прибалтика и Белоруссия были объединены в рейхскомиссариат „Остланд“ с центром в Риге. Задача была такая — „формирование рейхспротектората, а затем превращение территории в часть великогерманского рейха… препятствовать любым поползновениям на создание эстонского, латышского и литовского государств, независимых от Германии. …необходимо с порога пресекать попытки создания собственных эстонских, латышских, литовских и белорусских университетов и вузов. Но не нужно возражать против открытия ремесленных училищ и небольших технических учебных заведений“. В инструкции, изданной рейхскомиссариатом, подчеркивалось: о недопустимости создания независимых государств „не следует заявлять публично“. „Фронт литовских активистов“ жаловался лично Гитлеру: „Выходит так, что большевики, против которых литовцы воевали вместе с немецкими солдатами, признают Литовскую республику как независимое государство, а Германия считает Литовскую республику бывшим государством. …Целый ряд людей, у которых большевики не считали нужным отнять землю, по этому указу лишаются ее. …Немецкая гражданская власть в Литве не только не разрешает прием новых студентов в высшие школы, но и останавливает деятельность высших семестров (курсов) …литовцам в Литве нельзя иметь ни одной газеты на литовском языке… с начала войны немецкая цензура не разрешила выпуск ни одной литовской книги в Литве (даже научный словарь литовского языка, отпечатанный перед войной, не мог показаться на книжном рынке)… Не разрешается праздновать литовские народные праздники“.

Так что, судя по всему, инструкцию свою немцы выполняли со рвением.

Вот еще что в ней было написано: «50 процентов эстонцев сильно германизированы вследствие смешения с датской, немецкой и шведской кровью, что позволяет рассматривать их как родственный немцам народ. В Латвии для ассимиляции пригодна гораздо меньшая часть населения. Поэтому здесь нужно ожидать более сильного противодействия, ввиду чего здесь потребуется переселение в более крупных масштабах. Аналогичного развития событий следует ожидать и в Литве». …«Край, который был завоеван немецкими рыцарями, поставлен на ноги ганзейскими купцами и германизация которого осуществлялась путем постоянного притока немецкой и частично шведской крови, должен превратиться в мощный бастион у границ Германии».

В Берлине было проведено «Совещание по вопросам онемечивания в прибалтийских странах». В его протоколе записано: «…Большая часть населения (Прибалтики) не годится для онемечивания… Нежелательные в расовом отношении части населения должны быть высланы в Западную Сибирь. Проверка расового состава населения должна быть изображена не как расовый отбор, а замаскирована под гигиеническое обследование или нечто в этом роде, чтобы не вызывать беспокойства среди населения». Взамен в Прибалтике предполагалось расселить заслуженных ветеранов вермахта. «Латышским, эстонским, литовским сельским хозяевам придется расстаться со своими земельными наделами, в случае их политической благонадежности они не должны быть просто согнаны, а переселены в другие районы. Горожан, у которых будут отобраны дома и предприятия для передачи фронтовикам, следует высылать как можно дальше в восточные районы».

И это — выполнялось.

«В Литву только за первое полугодие 1942 года было прислано 16300 немецких колонистов, а к 1 ноября 1943 года их было уже более 30 тысяч. Оставшиеся прибалты должны были стать батраками немецких переселенцев, постепенно забывая свой язык и культуру, — согласно плану „тотального онемечивания Прибалтики“, утвержденному Гиммлером. На выполнение плана отводилось 20 лет. Получается, что своим нынешним существованием прибалтийские народы целиком и полностью обязаны пресловутым „русским оккупантам“ — бойцам Красной Армии».

«Если для власовцев и полицаев, не уличенных в совершении военных преступлений, стандартным приговором были шесть лет ссылки, то большинство литовцев, латышей и эстонцев, служивших в немецкой армии, СС и полиции в качестве рядовых и младших командиров, были освобождены и отпущены по домам. Однако тем из немецких пособников, кто отличился в карательных экспедициях, рассчитывать на пощаду не приходилось. Для них оставалась одна дорога — в лес. Особого размаха бандитизм достиг на территории Литвы, поскольку здесь помимо литовских националистов активно действовали польские вооруженные формирования из Армии Крайовой. Всего же с конца войны до середины 50-х в лесные братья ушли: в Литве 25 108 человек, в Латвии — 2000, в Эстонии — около 1500 человек».

«К концу 1946 года крупные националистические бандформирования были в основном ликвидированы. Однако, чтобы окончательно покончить с бандитами, их следовало лишить социальной базы. 21 февраля 1948 года Совет Министров СССР принял постановление № 417-160сс о выселении из Литвы членов семей бандитов, а также банд пособников из числа кулаков. Операция под названием „Весна“ была проведена 22 — 23 мая 1948 года. Депортировали 39 766 человек. 29 января 1949 года было принято еще одно постановление Совета Министров СССР № 390-138сс (вот эти буковки — „ее“ — мне тут нравятся; это как напоминание прибалтам об их легионах СС и о том, что теперь вот они за это отвечают. — И.С.) „О выселении с территории Литвы, Латвии и Эстонии кулаков с семьями, семей бандитов и националистов, находящихся на нелегальном положении, убитых при вооруженных столкновениях и осужденных, легализованных бандитов, продолжающих вести вражескую работу, и их семей, а также семей репрессированных пособников бандитов“. Ссылали в основном на север, в Сибирь, в Казахстан. Всего из Латвии тогда было выселено 42 149 человек, из Литвы — 31 917, из Эстонии — 20 173 человека. Не соответствуют действительности и россказни о высокой смертности среди депортированных прибалтов в местах поселений. Так, в 1945 — 1949 гг. из Прибалтики в ссылку прибыло 142 543 человека, из них за 1945 — 1950 гг. умерло 8194 человека. В 1951 году состоялась еще одна депортация — из Литвы было выселено около 23 тысяч кулаков и членов их семей. Эти суровые, но справедливые меры сыграли свою роль. К середине 1950-х годов с националистическим движением в Прибалтике было покончено. Как тогда казалось — навсегда. Однако тут грянула пресловутая хрущевская „оттепель“ с ее амнистиями и реабилитациями. Вместе с прочими освобожденными „жертвами сталинских репрессий“ потянулись к родным пенатам и „лесные братья“. Затаившись, они терпеливо ждали своего часа. И наконец дождались.

…За службу немцам в годы войны там начисляют пенсии. Тех же, кто в годы войны боролся против нацистов и их приспешников, сегодня бросают за решетку по сфабрикованным обвинениям в «геноциде».

«Тем не менее опыт истории учит нас быть оптимистами. За многие века нам не раз случалось терять земли Прибалтики, однако стоило русскому государству собраться с силами — и они вновь возвращались в состав России. Думается, так будет и на этот раз. И когда это случится, мы не забудем и не простим никого из тех, кто глумился над ветеранами и издевался над русским населением».

«О незначительности и ничтожности латвийского режима уже надоело распространяться вслух. Презрение к этому мелкому прибалтийскому монстрику стало частью души нормального русского человека. Мы никогда не забудем и вряд ли простим все прегрешения его перед нами. „Лесные братья“, латышские легионеры СС, погромы над некоренным населением Латвии при фашистах и издевательства над русскими „негражданами“ при демократии… Разоренные курорты Юрмалы, стоящие заводы Риги и Даугавпилса ждут русского хозяина. Объявляем вам, латышские буржуа, вендетту. Желаем скорейшего возвращения Рижского ОМОНа, а покамест призываем:

«НЕ ПОКУПАЙТЕ ЛАТВИЙСКИХ ТОВАРОВ! ПУСТЬ ОНИ ЖРУТ СВОИ ШПРОТЫ САМИ!» (Цитаты взяты из фашистских, коммунистических, демократических и патриотических источников.)

Комментарий

Еще один член семьи цивилизованных народов

На побережье Балтийского моря, там, где в него впадает Западная Двина (Даугава), живет народ, который называется латыши. Он вступает в дружную семью европейских народов (не в пример России), а значит, строгими европейскими же судьями признан народом цивилизованным. Меня всегда волновал вопрос, каким образом тот или иной народ относится к цивилизованным, а какой — к варварам.

Вот и сейчас латыши отнесены к цивилизованным народам и приняты в Европейское сообщество, а Россия — нет.

Давайте изучим этот цивилизованный народ поподробнее. Может быть, тогда мы увидим на контрасте с красивой и гуманистической культурой этого народа свое невежество и устыдимся самой мысли о том, что мы достойны быть членами объединенной Европы. Итак, начнем…

«Ливония — под Л. в средние века разумелись все три области, лежащие по вост. Побережью Балт. моря, т. е. нынеш. Лифляндия, Эстляндия и Курляндия. Л. была заселена 4-мя народами: ливами, эстами (финскаго племени), латгалой и латышами (литовск. племени). …До XIIIвека нельзя говорить о какой-либо общей политич. организации Л. Отдельные племена жили в ней вполне самостоятельно; культурный уровень их был низкий. Их религия заключалась в поклонении явлениям природы. Главным богом у них был бог грома — Перкун, которому посвящались старые вековые дубы. В обычае были жертвоприношения; лошадь считалась наиболее благородною жертвою. На войне жители обнаруживали большую свирепость и беспощадно четвертовали своих пленных. Покойники сжигались; пепел от их трупов сохранялся в урнах. В настоящее время найдено немало таких урн. За покойником нередко сжигались его любимые домашние животные, лошади и собаки; в могилу клали оружие, хлеб, мед, монеты и пр…»

(Энциклопедия Брокгауза и Ефрона, т. 34, стр. 654, «Ливония».)

Замечание о безжалостном четвертовании пленных заставляет вспомнить школьный курс истории Древнего мира (5-й класс). Помните, учителя рассказывали нам, что первоначально древние египтяне не знали, куда девать пленных (кормить-то их накладно), и поэтому пленных убивали. И лишь потом придумали использовать их как бесплатную рабочую силу. Их даже называли «говорящий скот». Так возник рабовладельческий строй и началась цивилизация. По всему получается, что в XIII веке в центре Европы проживал народ, который по уровню дикости еще находился в пятом тысячелетии до нашей эры.

Для сравнения: в «варварской» Руси к тому времени уже были написаны «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве» — таким образом, уже существовала самостоятельная русская (не греческая) литературная традиция. Я уже не говорю о каменных храмах, развитых ремеслах, о трехсотлетней государственности.

Собственно исторический этап развития этих земель связан отнюдь не с латышами, а с колонизировавшими их немцами. Примерно с середины XII века сюда начинают приезжать из Германии торговцы, солдаты и миссионеры. Постепенно, преодолевая сопротивление, немецкие крестоносцы покорили ливов и в 1201 году основали Ригу как столицу архиепископа и плацдарм для покорения новых земель. Рига надолго стала столицей ордена немецких рыцарей-крестоносцев. Сначала это был Орден меченосцев, а потом, после слияния с Тевтонским орденом, — Тевтоно-Ливонский орден. Латышские племена упорно сопротивлялись немецкой экспансии, однако разрозненность латышей привела к окончательному покорению Латвии в конце XIII века.

До конца XIX века в латышском обществе господствовала прибалтийская немецкая элита. Прибалтийские немцы сохраняли свое привилегированное положение и в XVII веке, когда Прибалтика находилась под властью Швеции и Польши, и в XVIII — XIX веках, под властью России. Среди немецкого населения наибольшую власть имели аристократы (бароны), владевшие большей частью земли, а также богатые горожане (бюргеры), которые преобладали в жизни таких центров, как Рига и Елгава.

Для понимания уровня культурного разрыва между русскими и немцами, с одной стороны, и латышами — с другой, нужно посмотреть, когда у того или иного народа появился национальный перевод Библии. Очевидно, что в средние века любая национальная культура имела сильный религиозный уклон, и распространение письменности и грамоты могло осуществляться исключительно только на основе изучения и переписывания Библии.

Первый перевод Библии на старославянский язык был осуществлен греческими монахами Кириллом и Мефодием (с изобретением для этих целей оригинальной славянской письменности на основе греческого алфавита) примерно в 860-х годах, т. е. в IX веке. Вот вам и ортодоксальное православие!

Первые переводы Библии на немецкий язык были осуществлены примерно тогда же (на готский еще раньше — в VI веке). Однако в силу ограничений римско-католической церкви первый официальный немецкий перевод Библии появился только во времена Реформации, и сделал его Мартин Лютер в 1521 году.

Итак, русские и немцы имели письменность и национальную религиозную культуру примерно начиная с IX века, а с XVI века и у русских, и у немцев были свое национальное книгопечатание и Библия на современном им языке.

Теперь внимание! Цивилизованные латыши получили переведенную на латышский язык Библию только в 1694 году. И сделал этот перевод человек, которого звали просто — Эрнст Глюк. Чудная латышская фамилия, не правда ли! Ха-ха-ха! Параллельно для этих целей немцы изобрели для латышей письменность на основе немецкой грамматики. Это сделали люди, носящие следующие фамилии (чтобы потом не было вопросов): Регегаузен (1644) и Адольфи (1685). Окончательно латышскую письменность создал Г. Ф. Штендер в середине XVIII века.

Дальше начинается вообще комедия. Первый учебник латышского языка вышел в Риге на русском языке в 1868 году! Таким образом, усилиями двух народов — в первую очередь немецкого и во вторую очередь русского — высококультурные латыши получили письменность. Правда, на восемьсот лет позже всех! И на том спасибо. Сами же латыши для этого не ударили палец о палец. Культура была им подарена на блюдечке с голубой каемочкой.

Сейчас я скажу крамолу. Даже не знаю, как такое и говорить-то. Ну да где наша не пропадала! Латыши получили письменность всего на пятьдесят лет раньше чукчей! Чукчам товарищ Сталин подарил письменность в начале 30-х годов XX века. Чукчей — в единую Европу! Срочно! Русские их оккупировали, а теперь они свободные, цивилизованные и т. д. и т. п.

Попутно оговорюсь, что этого нельзя сказать о литовцах (у них к тому времени уже была великая история) и эстонцах (эти спокойно функционировали внутри финской культурной традиции, которая никогда не теряла духовную связь с Эстонией).

Не будем говорить о роли русских в латышской истории. Полемика на этот счет уже стала банальной и сводится к очередному перебору одних и тех же аргументов с обеих сторон. Но вот немцы… Какова их роль в Латвии? Что они сделали? Как латыши их отблагодарили?

Немцы в Латвии сделали… Ну как бы это поделикатнее выразиться… Ну, в общем, все. Просто все. Построили города. Церкви. Университеты. Основали торговлю. Промышленность. Провели дороги. Канализацию. Электричество. Создали литературу. Как уже отмечалось выше — письменность. От немцев религия. Медицина. Образование. Армия. Ну, я не знаю, что еще существует на свете?..

При внимательном изучении истории выясняется, что и независимость в Латвии в 1919 году завоевали немцы, а не латыши. Как известно, в ноябре 1918 года кайзеровская Германия потерпела поражение в Первой мировой войне и в Прибалтике возникли новые государства — Эстония, Латвия и Литва. Однако почти сразу большевистская Красная Армия ударом с юго-востока перешла в наступление, овладела Ригой и фактически разрезала Прибалтику надвое, отделив Эстонию от Курляндии. Новорожденным прибалтийским республикам ничего не оставалось, как приступить к строительству собственных вооруженных сил. За дефицитом подходящих кадров пришлось обратиться к иностранным специалистам — маявшимся без дела немцам и белогвардейцам (тоже зачастую немцам).

В то время на территории Прибалтики находилась германская 12-я Балтийская пехотная дивизия под командованием генерал-майора Рюдигера фон дер Гольца. Генерал начал активно действовать, считая главной задачей отражение большевистского наступления. Своей базой он сделал Курляндию, где еще с Первой мировой войны сохранились огромные склады оружия и продовольствия. Используя эти ресурсы, фон дер Гольц сумел сколотить разношерстное воинство, которое состояло из немецких и латвийских добровольцев (ландсвер) во главе с майором Флетчером, русских белогвардейцев (отряд князя А. Ливена — еще тот русский) и солдат германской регулярной армии («Железная дивизия») под командованием полковника Бишофа.

Успешно отразив наступление красных с юга, фон дер Гольц двинул части ландсвера на Ригу. 22 мая столица Латвии пала. Через несколько дней фон дер Гольц передал всю полноту власти латвийскому правительству К. Ульманиса. Таким образом, немцы в значительной степени по личной инициативе, не получаяникаких команд из Берлина, действуя на свой страх и риск, обеспечили независимость Латвии.

Латвийские историки и политики, мифологизировавшие межвоенный период своей истории, должны все время помнить, что этой распрекрасной идиллии могло бы и не быть, если бы не стойкость немецких солдат и талант скромного генерала Рюдигера фон дер Гольца, которого красные боялись как огня и окрестили Черным Рыцарем. Что-то не встречал я на улицах Риги памятника этому герою войны с большевизмом и русскими оккупантами. В том же 1919 году бравого генерала взашей вытолкали из Латвии, не сказав напоследок доброго слова, и помер всеми забытый старик 4 ноября 1946 года в городе Кинсегг, что в Баварии, 75лет отроду. А где эти латыши-герои, которые проливали кровь за независимость своей маленькой, но гордой Родины? Куда делась основная масса мужского населения, способного носить оружие? О… Это интересная история! Сейчас мы вам ее расскажем.

В 1915 году, в самый разгар войны, монархически настроенная латышская общественность обратилась к государю с просьбой формировать национальные латышские части. Будто бы они будут боеспособнее, когда плечом к плечу будут вместе воевать парни с одного хутора, города, завода. Растроганный царь подписал соответствующий указ. Сказано — сделано. И уже к концу года латышские части (несколько полков, а потом и дивизий) были созданы и отправлены на фронт.

Потом была революция. Отправной вехой для латышей, «чтобы плыть в революцию дальше», стал Второй съезд делегатов латышских стрелковых полков, прошедший в Риге в середине мая 1917 года. 226 делегатов почти единогласно приняли резолюцию, в которой было указано, что Временное правительство — результат попытки мелкой буржуазии и одной части рабочих войти в соглашение с империалистической буржуазией и землевладельцами. Война в резолюции была охарактеризована как империалистическая, поэтому революционные силы должны бороться за мир без аннексий и контрибуций, должны прогнать свои империалистические правительства. По самому важному для революции вопросу — о власти — съезд заявил: «Нашим лозунгом… является призыв революционной демократии: всю власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!»

Столь убедительной поддержки своим устремлениям не ожидали даже лидеры большевиков. Так, П. Стучка писал, вспоминая тот день:

«Я видел только восторженное, почти единогласное голосование. Должен признаться, что был сильно поражен этой решимостью. Днем позже, выступая на отдельном собрании одного из полков, я убедился, что это — думы и воодушевление масс, а не только избранной верхушки».

Резолюция 17 мая означала переход латышских стрелков на сторону большевиков, и 40 тысяч латышских стрелков стали ядром большевистских военных сил в революции. О политических взглядах латышских стрелков говорит следующий факт: на выборах в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре 17-го, за кандидатов большевиков было подано 95 процентов голосов.

Через два месяца, в феврале 1918 года, немецкие войска, в том числе 12-я Балтийская пехотная дивизия генерал-майора Рюдигера фон дер Гольца, прорвали фронт и оккупировали всю территорию Латвии. 40 тысяч хорошо обученных и вооруженных латышей не стали защищать свою Родину, а отправились «сражаться за свободу и упрочение советской власти» на необъятные российские просторы. На своих штыках они несли революционный террор, а попросту — смерть миллионам русских людей.

Вот как Л. Д. Троцкий (пойди найди лучше эксперта по гражданской войне в России. Все-таки наркомвоенмор! Главнее нету!) описал роль латышских стрелков в исходе гражданской войны:

«…Латышские стрелковые части, — отличившиеся беспримерной самоотверженностью в период гражданской войны, были созданы еще царским правительством в 1915 году. Преимущественно пролетарский состав частей был причиной того, что вскоре после Февральской революции, в мае 1917 г., латышские стрелки объявили себя сторонниками большевиков. С этих пор они связали свою судьбу с судьбой революционного пролетариата советских республик, каждый раз появляясь на самых опасных участках фронта и нанося тяжелые поражения врагу. Созданный 14-го декабря 1917 года латышский корпус подлежал, согласно Брестскому договору, демобилизации. Чтобы сохранить латышские части, было решено переименовать корпус в латышскую советскую стрелковую дивизию (13 апреля 1918 года). Начальником дивизии был назначен И. И. Вацетис. Еще до сведения их в корпус латышские полки принимали участие в борьбе с польским корпусом Довбор-Мусницкого, а на юге — с Корниловым.

В 1918 году латышские части принимают активное участие в разгроме анархистов и подавлении лево-эсеровского мятежа.

В период чехословацкого мятежа на Восточный фронт перебрасываются 7 латышских полков. За доблестную двухдневную оборону Казани (5 и 6 августа) 5-й латышский полк награждается ВЦИКом красным знаменем. В конце 1918 г. и начале 1919 г. латышские части очищают Латвию от немецких баронов и русских белогвардейцев… (Вот они, вот они — латышские части! Это те самые части Красной Армии, которые сначала захватили Ригу, а потом фон дер Голых их пинками вытолкал обратно в Россию! Вот какой они видели родную Латвию — большевистской! Ну где, ну где же спасибо немцам за то, что они спасли Латвию от озверевших латышей? — А.К.)

Осенью 1919 г. мы видим всю латышскую стрелковую дивизию с ее кавалерией (Во блин, у них и кавалерия была, еще к 40 тысячам стрелков плюсуй не меньше 10 тысяч. — А.К.) под Орлом, куда она была переброшена главнокомандующим Вацетисом, для того чтобы прикрыть пути на Москву. Здесь пришлось поставить ее в центре ударной группы против Добровольческой армии ген. Деникина. Латышской дивизии были приданы бригада Примакова и червонная бригада Павлова. Столкновение произошло в районе гор. Кромы. Здесь разыгрывается один из самых кровопролитных боев между латышской дивизией с приданными ей частями, с одной стороны, и 1-м корпусом Добровольческой армии — с другой. Силы были равные. Бой длился около двух недель, с 11 по 27 октября ( 1919 г.). Обе стороны напрягали все свои силы. Последнее и решительное усилие сделали 1-я латышская бригада и 7-й латышский полк в ночь на 27 октября, разгромив тыл противника и захватив гор. Кромы, где были расположены штабы. Кромская победа явилась первым шагом к победе над армией Деникина, которая, отступая, превращалась в клочки отдельных войсковых частей.

В это же время 5-й латышский полк сражается против ген. Юденича, наступавшего на Петроград. Вместе с 87-м и 88-м полками он составляет ударную группу, которая под Павловском наносит бандам ген. Юденича решительное поражение.

Фронт ген. Юденича оказался разорванным на две части; это послужило началом поголовного бегства армии Юденича в Эстонию, где она была ликвидирована. За доблестные действия под Петроградом 5-й латышский полк получил 2-е красное полковое знамя.

Весною 1920 г. латышская стрелковая дивизия действует под Перекопом, который она берет штурмом, но, не будучи поддержана своевременно, вынуждена отойти. Летом и осенью мы видим латышскую дивизию в передовых рядах войск, сражающихся против ген. Врангеля…»

(Л. Д. Троцкий. Советская Республика и капиталистический мир. Часть первая.)

Таким образом, можно смело утверждать, что победа красных в гражданской войне в значительной степени была обусловлена участием на их стороне латышских частей. Всем известно, что перелом в гражданской войне начался после поражения Добровольческой армии под Орлом. Теперь мы знаем, кто его обеспечил.

Если к этому прибавить тот энтузиазм, с которым латыши шли в ЧК, с каким удовольствием они участвовали в расстрелах, как потом энергично и по-деловому они строили ГУЛАГ… Все эти Вацетисы, Петерсы, Стучки, Лацисы, Берзины… Наверное, уже пора нам счет Латвии предъявлять, а не наоборот.

Вот как оценивает количественное участие латышей в становлении и удержании советской власти в России известный латышский профессор Айварс Странга («Вестник Европы», 2001, № 2) «…184 тысячи латышей, более 10% нашей нации (Если быть точным, то 20%. Откуда их столько взялось? Но это не мои цифры. Хотя с членами семей, может быть… — А.К.), остались в Советской России после революции, не вернулись в Латвию, не воспользовались условиями Рижского мира, не участвовали в строительстве независимой, свободной Латвии. 70 тысяч из них подписали себе приговор, который был приведен в исполнение в 1937 году (Собакам — собачья смерть. — А.К.). Эта цифра — 184 тысячи оставшихся здесь на руководящей работе, в том числе в ГРУ, в НКВД, — свидетельство того, сколь социально и идейно была расколота наша нация…»

Опять я про отношения латышей и русских. Все это уже двадцать раз говорено. Уже мозоль на языке. А вот как же народ-освободитель-то? Я имею в виду — немцы? Наверно, благодарные латыши за спасение от красных русских варваров (то есть от латышей же) отблагодарили немцев. Сказали — живите вольготно в свободной Латвии, свободу которой вы с оружием в руках защитили, дорогие господа немцы. Нет? Нет… Не было благодарности. Латыш не таков, чтобы направо-налево кого-нибудь благодарить.

Тот же Айварс Странга там же пишет: «Пакт Молотова — Риббентропа открыл двери ко Второй мировой войне, к четвертому разделу Польши, к оккупации балтийских стран в июне 1940 года и к первому культурному обеднению Латвии. 60 тысяч прибалтийских немцев вынуждены были оставить свою родину, в которой они жили семь веков. В нашем сердце не всегда была любовь к ним, но они принесли нам грамоту, каменное строительство, они нам принесли первый европейский союз — Ганзейский союз. Они были вынуждены покинуть Латвию после пакта Молотова — Риббентропа, и мы обеднели. Это был наш первый культурный холокост…»

Это латышский взгляд на взаимоотношения между немцами и латышами. В нем все — фальшь. Натяжка. Да и вранье. Начнем по пунктам.

1. Вторая мировая война началась не из-за пакта Молотова — Риббентропа, а в результате так называемого «Мюнхенского сговора», когда Чемберлен отдал Чехословакию на растерзание Гитлеру. Это банальность и общее место. Но уважаемый профессор не хочет этого замечать. Если угодно, то в определенном смысле пакт Молотова — Риббентропа не способствовал, а даже оттягивал войну. И оттянул — примерно на два года.

2. Да, в результате пакта 60 тысяч немцев должны были покинуть свою родину. Это большая трагедия. Спасибо, что уважаемый профессор хотя бы признает за этими немцами право называть родиной то место, где они жили семь веков. Но вот тут у вас, профессор, неувязочка. Как-то не сходится. Смотрите. До революции на территории современной Латвии (примерно соответствует Курляндской и Лифляндской губерниям Российской империи) по переписи 1867 года (!) проживало немцев — 150 тыс. чел. (Энциклопедия Брокгауза и Ефрона). С учетом того, что население увеличивалось, то накануне Первой мировой войны можно смело предположить, что немцев было около 200 тыс. чел. А полукровки увеличивают эту цифру до 300 тыс. человек. Предположим, что антинемецкие настроения накануне 1914 года заставили часть немцев эмигрировать. Допустим даже, что половину. Все равно к моменту независимой Латвии ( 1919 г.) их должно быть никак не меньше 150 тыс. человек. Так, например, немецкий исследователь Герд Штриккер в своей книге «Хорошо держитесь», в главе, которая называется «Евангелические церкви в странах Прибалтики ( 1918 г.)» пишет: «Окончание Первой мировой войны принесло с собой образование новых государств: наряду с Польшей и Литвой из русских остзейских провинций Эстляндии, Лифляндии и Курляндии на основе языковых критериев возникли государства Эстония и Латвия. После этого значительная часть высшего слоя немецкого населения, которое постоянно составляло там 10 — 15% жителей, выехала в Германию…»

Вот тут — совпадает. Если население Латвии в тот момент составляло чуть меньше двух миллионов человек (по переписи 1935 года — 1951 тыс. семей), то это как раз около 200 тысяч человек. Так вот, отъезд основной массы немцев из Латвии состоялся не перед Первой мировой войной (хотя и такой отъезд был) и не после пакта Молотова — Риббентропа (после пакта уехали оставшиеся 60 тысяч, как об этом справедливо пишет профессор Странга), а в промежутке между 1919 годом, то есть с момента образования независимой Латвии, и 1934 годом, когда в Латвии установилась националистическая диктатура Ульманиса.

Вот как описывает Герд Штриккер отношения между латышской и немецкой лютеранскими общинами в начале тридцатых годов в Латвии:

«…Иначе дело обстояло в Латвии. (До этого Г. Штриккер пишет, что отношения между немцами и эстонцами в Эстонии развивались вполне конструктивно. — А.К.) Формально прибалтийские немцы, которые все еще составляли 6% лютеран Латвии (Уже 6 процентов — как быстро! — А.К.), оставались членами евангелическо-лютеранской церкви в Латвии. Но вместе с тем, они образовали свое собственное пробство со своим собственным епископом — доктором Петером Гарольдом Пельхау. Это пробство все больше и больше уподоблялось в своем развитии в рамках евангелическо-лютеранской церкви в Латвии церкви в церкви — не потому, что к этому так стремились немцы, а отчасти потому, что в церковь проникли вне-церковные силы латвийских националистов, которые направляли ее к размежеванию с немцами и отмежеванию от немцев. В свою очередь, такая позиция многих латышей, вытекавшая из типичной для „молодых народов“ переоценки национальной самобытности, озлобляла немецкую элиту и побуждала ее не к уступкам, а к изоляции.

Напряженность значительно возросла после того, как в 1931 г. президент Латвии Карлис Ульманис отобрал у немецкой общины Домский собор в Риге и передал его латвийской общине. При этом он действовал не только без каких бы то ни было правовых оснований, но даже вопреки народному референдуму, который вполне определенно подтвердил то, что собор должен оставаться собственностью немецкой общины. Нарушение прав было настолько кричащим, что глава евангелическо-лютеранской церкви в Латвии, епископ Карлис Ирбе 31 октября 1931 года заявил о своей отставке, так как не мог больше следовать националистическим курсом своей церкви…»

Красавец собор, строительство которого в XIII веке начал основатель Риги немецкий епископ Альберт, воздвигался веками, как всякий собор Европы. Окончательно он был достроен в XIX веке, когда в нем установили сделанный в Саксонии лучший в Восточной Европе орган. Собор был гордостью немцев не только Риги, но вообще — немцев.

О нем знали во всех странах, он был и есть сейчас первая достопримечательность Риги. В том, что это продукт германского духа, не сомневался никто, даже сами латыши (см. результаты референдума), но… взяли да отобрали. В благодарность за письменность, каменное строительство, «Ганзейский союз», христианство, защиту от большевиков… Цивилизация так и прет. Чем папуасы хуже?

Вот в Зимбабве — или где там, уж не помню, — у белых фермеров негры отнимают их хозяйства на том основании, что это их, негритянская земля, а то, что эти самые буры живут там уже двести лет и всю страну кормят, никого не волнует, поскольку наша негритянская культура очень самобытная, а мы очень свободолюбивые, и поэтому идите на х…. дорогие буры, а фермочки нам свои оставьте, мы, правда, ничего не умеем, но уж вас, засранных оккупантов, все одно поперережем, если сами вовремя не смотаетесь… Цивилизация, одним словом. И ничего не возразишь.

Да, совсем забыл, был еще и третий народ, который произвел на латышей неизгладимое впечатление… или они на него… Одним словом, чтобы портрет был полным и цивилизованность окончательно доказана, нужно еще рассмотреть отношения по линии латыши — евреи.

Латвия — это страна, где в годы Второй мировой войны в процентном отношении местных евреев погибло больше, чем где-либо в мире.

После освобождения Риги в 1944 году из 80 тысяч евреев Латвии в живых осталось 162 человека. Причем евреев убивали не только и не столько немцы. В первую очередь усердствовали латыши. Например, так называемая Латышская вспомогательная полиция безопасности, или, как ее еще называли, — «команда Виктора Арайса», уничтожила около 50 тысяч евреев. Вот как описывают очевидцы их первое «дело»:

«…в июле 1941 года в подвалах большой хоральной синагоги, что располагалась в самом центре Риги, пряталось около 500 евреев-беженцев из Шауляя… Измученные, перепуганные, полные самых страшных предчувствий женщины, старики и дети… нашли приют в храме.

4-го июля Виктор Арайс и его подчиненные подъехали на автомобилях к синагоге. Они облили стены керосином, обложили паклей, а потом подожгли. В матерей, пытавшихся выбросить детей из окон горящего здания, стреляли из автоматов. Когда старые стены занялись мощным пламенем, люди Арайса стали бросать в окна ручные гранаты. Так 500 евреев обрели здесь мученический конец…

С организацией рижского гетто у «команды Арайса» прибавилось работы. Расстрелы евреев стали регулярными. Они проходили ранним утром в Бикерниекском лесу, на окраине города…

Обреченных, которых набиралось от нескольких сотен до одной-двух тысяч, усаживали рядами по десять-двадцать человек прямо на земле. Перед расстрелом жертвы должны были раздеться донага и сложить свою одежду в кучу, из которой потом еще возбужденные казнями убийцы отбирали себе вещи получше.

Раздетых евреев методично, ряд за рядом, поднимали с земли и выстраивали на краю огромной ямы, которую обыкновенно накануне рыли русские пленные. Стрелки выстраивались напротив, у другого края ямы, в двадцати-тридцати метрах от своих жертв. Они стояли в два ряда: первый на колене (эти метились в левую половину груди), а второй — стоя (они целились в головы).

Залп — и десяток жертв валятся на раскисшую от крови землю…

Начиная с января 1942 года «команда Арайса» «усовершенствовала» способ расстрела. Если раньше обреченные на смерть люди становились небольшими группами на край рва, и стрелки по команде производили залповые выстрелы, то с начала 1942 года жертвы… должны были спускаться на трупы ранее убитых людей и встать так, чтобы их тела падали вниз ровными штабелями…

Уничтожив латвийских евреев, расстреляв всех душевнобольных и «пособников коммунистов» (заодно сведя личные счеты), «команда Арайса» начала «гастролировать». То надо смести с лица земли несколько белорусских или российских деревень, то помочь «решить еврейский вопрос» в Варшавском гетто и т. п.

Временами члены команды «отдыхали» в… Саласпилсском концлагере — естественно, как охрана…»

(Карл Березин, Аксель Саар. Операция «Котбус», или «Очищение» Прибалтики от евреев.)

Значит, у этих «цивилизованных» латышей так получается: русские — плохие, немцы — тоже плохие. Евреи — эти-то чем не угодили? Вроде не оккупанты…Все равно плохие! Может, что-нибудь в консерватории поменять?

Одним словом, с приобретеньицем вас, дорогие европейцы. С этим новым членом цивилизованной семьи народов вы теперь уже точно не соскучитесь.

И все-таки мне непонятны критерии, по которым одни народы принимаются в единую Европу, а другим нужно еще подоказывать свою цивилизованность.

Кох: — Дальше идем. Что получается? Из бывших советских республик только одна страна — моя родина Казахстан — объективно без всякой помощи России живет лучше.

— И почему же?

— А потому что они всех — русских, хохлов, немцев — под жопу пинком выгнали, народу стало мало, и все свои огромные природные ресурсы сдали в концессию американцам. И живут на royalty. Мне вот Леня Блаватник, который там имеет большой угольный бизнес, рассказывал, как Астана строится — он такого размаха еще не видел! Первый раз он туда приехал — там между хрущевских пятиэтажек перекати-поле катались. А сейчас все как грибы растет — жилые дома, офисы. Казахи хорошо живут, лучше русских. А что? Нефть есть, железо есть, цветные металлы есть. Уголь есть.

— Уголь с железом и на Украине есть.

— Но там нефти нет. И газа. А у казахов — один Тенгиз чего стоит! Для их двенадцатимиллионного населения столько этого богатства, что просто не выговоришь. Это будут скоро Арабские Эмираты.

— А в России про это как-то не очень известно…

— Про это у нас не любят. Что вот человек реально провел экономические реформы, реально провел приватизацию, по-взрослому, без этой дури — без ваучеров. Кто больше заплатил — тот больше и получил… А заплатил кто больше? Американцы. В те-то времена, когда у них все росло.

— А сами казахи не смогли бы это поднять?

— Не.

— А с русскими связываться… Русских они уже видели.

— Ну они там национализм легкий развили.

— Именно — легкий. Басаеву же они не шлют рекрутов.

— Нет. У них там тема потомков Чингизхана: «Русских мы е…ли, е…ём и будем е…ть. Потому что мы типа великие завоеватели».

— Значит, прав был старик Распутин в 89-м?

— Ну, это была шутливая фраза… А хохлов сейчас можно заманить обратно в Россию?

— Восточных, может, и можно, а западных — вряд ли.

— Тогда надо на востоке Украины движения развивать сепаратистские.

— Ага, развивать… Вон бедный Лимонов пытался в Казахстане развить, так сколько он просидел на киче?

— Так наши же его и посадили.

— Ну. А ты говоришь — поднимать…

— Слушай, я не понимаю, мы заботимся о чем? О государстве? Или о народе? Если мы беспокоимся о русских, которые живут в Казахстане, так они живут лучше, чем в России… И никто их не притесняет. Они могут сказать: «Вы сначала выйдите на наш уровень жизни, а потом уже нас спасайте». А вот что касается хохлов — то они живут хуже нас, и там реально русский язык вытесняется из обращения. И потом, Крым такой кровью русским достался. Русским, а не хохлам! Казахстан без выстрела был взят, никто и не сопротивлялся. Они там скакали на конях, и им по фигу было, что какой-то царь считал их землю своей.

— Да-а-а… Значит, объ…ли нас безвозвратно только казахи. С прибалтами решается вопрос, остальные давно уже пожалели.

— Вот я и говорю — Хохляндию надо забирать. И Белоруссию.

— На хера тебе это? Объясни, пожалуйста!

— Я хочу в Крым. Мне без конца предлагают землю в Сочи. Чтоб я там дом построил.

— Ну и чем тебе Сочи не нравится?

— Влажно! Столько дождей! Солнечных дней мало. Не хочу. Да это и несправедливо! Мы завоевали, а хохлы пользуются. Я хочу, чтоб это было наше.

— А ты строй там дом не на нашем.

— Если не на нашем, так тогда уж лучше в Италии. Где-нибудь в Тоскане, рядом с Флоренцией. Там продаются по семь гектаров участки — с замками, с виноградниками, причем дешево.

— Но ты не покупаешь там, ждешь, что со дня на день Крым отдадут.

— Я готов туда даже нашествие устроить! Если мы завоюем Крым, что нам сделают? Ничего. И потом, я за справедливость. Это не хохляцкая вещь! Это Никита им подарил.

— Так ты подай в суд международный, и пусть ту сделку признают недействительной.

— Сначала надо завоевать, а потом в суд подавать. А пока суд да дело, будем пользоваться. Причем в Крыму все рады будут. И Одессу заодно забрать.

— То есть вот какие вопросы надо было решать в 89-м году.

— Да. А Калининградскую область — снова возвращаюсь к этому вопросу — надо вернуть, у кого забрали. Это не наше. Это — очевидно, не наше, и оно нам на хер не надо. А Крым — наш и нам нужен. Верните нам. Я за справедливость.

— Так… Что еще в 89-м? Риббентроп — Молотов.

— Тут, кстати, недавно Жирик орал, что надо с Гитлером объединиться и весь мир завоевать.

— Это, кстати, не его мысль. Она не новая. Давно уже все поняли, что если б русские объединились с немцами, то они бы сделали всех. А почему они не объединялись и все время воевали между собой, причем непонятно из-за чего? Я тебе скажу.

— Ну.

— А потому, что это поняли очень серьезные ребята, у которых у самих была серьезная империя, размером с полмира — англичане. С сильнейшей дипломатией и замечательной разведкой. Так вот, огромные ресурсы были задействованы Британией для того, чтоб ссорить нас с вами. Стравить любой ценой.

— Но не всегда это удавалось.

— Однако пару раз удалось по полной.

— Не, ну когда матушка Елизавета померла и на престол взошел Петр III, он быстренько порвал с французами и австрияками, заключил с Фридрихом Великим мир, и Фридрих тут же отымел всех — хотя он до этого семь лет проигрывал войну. И английская разведка, которая в то время поддерживала Пруссию, обосралась. Англия не хотела союза, она хотела вечной войны в Европе, чтоб тем временем заниматься экспансионизмом по всему миру.

— Вот, видишь, мы с немцами потому только смогли тогда замириться, что английская разведка, как ты говоришь, поддерживала Пруссию. А когда перестала поддерживать… Очень досадно, что судьбы России решала иностранная спецслужба — эта вот английская разведка. Неприятно думать об этом, но похоже, что так…

— Был еще один случай — Тильзит. Когда Россия присоединилась к континентальной блокаде.

— Маленький частный случай.

— Да. Удержаться долго Россия не смогла. Вышла из континентальной блокады. И потому Наполеон вынужден был напасть на Россию… Стандартная историография умалчивает, что Наполеон напал на Россию не потому, что ему так уж хотелось с нами воевать — а потому, что она вышла из блокады Англии! Александр Первый нарушил собственное слово. Дело в том, что экономика России от участия в блокаде сильно пострадала. Ведь Англия была большим рынком сбыта для многих товаров русских. Там мы, кстати, покупали и оборудование. И вот, увидев очевидные экономические убытки, Александр Первый вынужден был выйти из блокады. И Наполеон его на этом поймал.

— Вот, опять эта долбаная Англия. Стоит у нас, как кость в горле. Риббентроп — Молотов — это была попытка все-таки соблюсти вековые интересы России и договориться с немцами.

— А ты, кстати, как относишься к теории Виктора Суворова относительно того что…

— …очень верю. Сталин сам хотел напасть!

— …что это был превентивный удар.

— Ну да. Несмотря на официальные возражения Суворову, мне его позиция кажется более сильной. Его аргументы мощней.

— Убийственней.

— Откуда у нас перед войной взялось столько парашютистов, в каждом парке была парашютная вышка! При том что для оборонной войны столько десантников не нужно.

— Раз.

— И карты почему у наших были европейские… А не свои. И потому наши от границы отступали вслепую.

— А лозунг «Война на чужой территории»? Это два.

— И плакаты были до войны отпечатаны — «Родина-мать зовет». И сапоги кожаные нашим тогда выдали, чтоб не стыдно было по Европе гулять.

— Это три. Я все это помню.

— Да и Ленин говорил открыто — мировая революция нужна. Экспорт революции же был в белую запланирован.

— Да вот еще аргумент, который и без Суворова известен: армия попала в плен в первые дни. Она стояла вся на границе. Для чего она там стояла? Отмобилизованная, с подтянутыми обозами? Оборонительную войну собиралась вести?

— И Сталин в начале войны объявил, что раз она началась, то он устроит во всей Европе социализм. Это даже в советских источниках было. И Суворов нам также напомнил, что День победы стал выходным днем только после смерти Сталина. А тот даже парад не принимал — результат войны он победой не считал. Ну, чисто в военном смысле он победил, но поставленных задач не решил. Какая ж тогда победа… Так что тот пакт — это была попытка реальной политики: договориться с немцами и всех уделать.

— Не думаю. Мне кажется, он хотел напасть. Это была сталинская разводка. Гитлер в нее поверил.

— Но это совпало с вековой линией русской политики — как она бы в идеале легла. Но в итоге удалась разводка британской разведки.

— Не знаю… Гитлер и сам ведь был мудак большой. Если б он хотел Совок победить, ему ни в коем случае не надо было геноцид устраивать. Надо было эту армию, которую он взял в плен, развернуть против Сталина. Но он был мудак, он был нацист. Ведь проблема не в том, что он агрессивный экспансионист. Это как раз не хорошо и не плохо — это никак. Может, Гитлер как раз сыграл бы благородную роль — освободил бы Россию от большевизма. Но он ненавидел евреев. Нацист. Вот в этом его главные грехи и провинности перед человечеством!

— Он мог бы, как многие, ненавидеть евреев — но молчать об этом.

— Да!

— Ну, Еве Браун в койке еще можно было на жидов пожаловаться, а так — молчи, терпи. Ева б ему еще могла ляпнуть: не любишь — ну так дави их. А он: дура ты, что ли?

— Ну да, удави их — как тогда со Сталиным воевать?

— А он долбоеб оказался.

— Чистый долбоеб. И Суворов об этом пишет. Помнишь, у него есть такая вещь — «Самоубийство»?

— Нет. Но у Гитлера правда трудно найти что-то симпатичное.

— Ну почему? Он очень любил немцев… Страдал за эту нацию…

— Ну, это ты в этом можешь увидеть позитив, а так-то широкая публика это не считает плюсом — что кто-то любит немцев… (Я, кстати, не знаю другого не немца, который любил бы немцев, как я.)

— С французами он похитрее повел себя. Виши, французская администрация, уважение… А с Россией почему-то решил действовать попроще. А ведь мог Сталина вы…ть в одну калитку! Целая армия была в его распоряжении!

— А, чего-то Солженицын в «200 лет…» гнал, что многие отождествляли коммунизм и евреев. Может, на это Гитлер повелся?

— Но зачем антисемитизм Гитлеру был нужен? Глупость натуральная, просто идиот!

— Да у нас Борис Николаич не мог вопросы порешать, а ты говоришь про Адольфа Алоизыча!

— Ну, у Алоизыча и планы были более грандиозные. Чем у Бориса Николаича. Он же хотел весь мир завоевать. Но тогда зачем тебе политика нацизма? Ну ладно, евреев не любишь — но чем тебе русские не угодили? Блондины с голубыми глазами? Что это за херня?

— В итоге получилось, что все равно Гитлер принес своему народу пользу — правда, через жопу… Чтоб люди начали работать, им нужен опыт поражения — чтоб не думали, что они самые умные… И им типа не надо работать, потому как они все изобретут… И что у них запасы сырья. И надо, чтоб кто-то им доходчиво растолковал: ребята, вы не самые крутые, надо работать. Людей отымели, они все поняли и работают. И в итоге «Мерседесы», немецкая техника, объединили Европу… Правда, большой кровью это все далось… Русские тоже потеряли огромное количество крови и ресурсов, но при этом продолжают думать, что они — круче…

— Я думаю, что Вторая мировая война самый главный урок дала миру…

— …что надо не на понтах, а на бабках все решать?

— Не, не. Что нельзя нацию — любую, это касается и чечен, — ставить в коленно-локтевую позу… Если вы ее поставили раком, высосали из нее кровь как победители, ждите, что вам придет отдача. Что ваши города будут бомбить. Что у вас будут взрываться дома. Блядь, Версальский мир был совершенно несправедлив. Очевидно несправедлив! Это признавали даже французы с американцами и англичанами. И никакая нация — тем более достаточно известная и мощная — не могла смириться с тем, что ее так объ..ли. Они никогда с этим не смирятся…

— Вот, это все жадность капиталистическая! Побольше хотели с немцев слупить — и ответили за это.

— Совершенно верно! Этой войны могло не быть. Это была французская тупость, а американцы с англичанами эти аппетиты унять не смогли. Вот и все. И наш тоже этого дурака Ширака слушает! Он опять его доведет до цугундера…

— И Россию жадность погубит… Но — ладно, что мы все о грустном. Вот ты лучше скажи, пожалуйста, Алик! Мы не верили, что Борис Николаич бухал. А мы верили, что он с моста упал? Какая твоя версия?

— Вот в это я быстрей поверю. У меня было такое подозрение. Тот мост на Николиной горе я знаю.

— Чего-то там с цветами… Или на блядки с цветами, или с блядок…

— Ха-ха-ха. С блядок — с цветами!

— А ты, Алик, чем занимался в 89-м?

— А я в 89-м ушел из своего ящика и устроился работать в политехнический институт преподавателем. Для меня это был колоссальный рывок в карьере — в моем представлении. Я хотел преподавать. Кстати, у меня благодаря этому есть некий ораторский навык, я ведь много лекций читал. Вообще все, кто имел реальную преподавательскую практику в институтах, все неплохо говорят.

— А я никогда ни одной лекции не прочел. Ну, как это? «А теперь все сели, заткнулись, и я вас буду, блядь, учить». С какого хера вдруг записываться в гуру? Все молчат, смотрят тебе в рот, а ты думаешь, чего бы им еще такого прогнать. А они думают — заебал, когда ж звонок и пиво идти пить. Не было стыдно, что ты щеки надуваешь и прикидываешься умным?

— Есть очевидные вещи, которые нужно рассказать ребятам, и они все поймут. Есть же науки и кроме марксизма-ленинизма. Теория игр, теория автоматов, прикладная математика, линейное программирование — понимаешь?

— Не, я таких не учил. Я, извини, забыл, кто у нас где учился. И чему.

— Ну да, когда выходит человек и говорит — я вас сейчас научно научу научному коммунизму… Конечно, хочется сразу пива попить. А если ты им объявляешь, что изложишь теорию очередей, и начнешь всю доску исписывать формулами — это другое.

— А это что за теория?

— Ну, как расставить кассовые аппараты. Как центр обслуживания разместить, чтоб очереди не было. Сколько обслуживающих мест должно быть.

— А в Шереметьево не вы пограничные киоски расставляли?

— Нет, не мы. Это специально, чтоб очереди были. Чтоб была маза специального обслуживания — чтоб мимо них хотелось пройти.

— И еще что ты делаешь? В 89-м?

— Еще у нас был клуб «Перестройка». Лекторий там был, мы заседали… Руководителем Петя Филиппов, депутат ВС России.

— А меня, помню, в январе 89-го призвали на военные сборы. И я еще думал — может, откосить? Невесело же рыть окопы в белоснежных полях под Москвой… Однако же оказалось, что окопы на повестке дня не стояли… Задача была другая: в МИМО на военной кафедре язык учить и еще там какие-то военные науки. Я согласился — а че, месяц на работу не ходить, повышать образовательный уровень. Работа над собой. Великолепно! Мы там карты рисовали, и на них бомбили НАТО. Желтый кружочек на карте — значит, ядерный удар. И циферками надо написать внутри кружка, сколько килотонн (нас интересовали только тактические заряды, а не стратегические). И вот какая информация меня потрясла: через эпицентр ядерного взрыва уже через четыре часа можно ехать на танке! Ну, в противогазе, само собой… Но ехать можно.

— Падает радиация?

— И падает, и танковая броня ее ведь не всю пропускает. Но смысл такой, что ты не как камикадзе едешь, а вполне спокойно, решать вопросы. Ну, хуй стоять, может, и не будет какое-то время (а потом его вылечат в Крыму, после войны), — но в целом это не смертельно.

— А кого вы там в центре ядерного взрыва собирались найти, интересно? Для допроса?

— Да не в эпицентре! Мы должны были тактическим ядерным ударом прорвать оборону противника, проскочить чернобыльскую зону и выйти ему в тыл, а там уже зверствовать.

— А, с той стороны! Но русские офицеры продадут план нападения, и враги вовремя эвакуируются… (Беседа происходила за два дня до поимки так называемых оборотней, или же динозавров — из милицейской криминальной группировки. — И.С.) Ты выезжаешь из зоны заражения, а там тебя встречают артиллерийским огнем.

— Но тогда же рыночные отношения так не пронизали русскую армию! Бабками еще не очень увлекались — могли бесплатно молодых бойцов мордовать и слать их по домам в цинке.

— Ты недооцениваешь их, как мне кажется… А русский офицер, который сдал план ядерного нападения, доволен! Тысячу долларов ему заплатили! Он на эти деньги жене колготки купит.

— Не, дом построит в Грозном — климат чудный, фрукты дешевые… Как все забывается быстро! А мы же готовы были убивать европейцев.

Нас этому учили, и мы без содрогания этому учились. Типа — это очень простая вещь. Когда мы ездили на стрельбы и сшибали из автомата мишени, то имелось в виду, что мы не талибов мочим, но бойцов бундесвера. Ну вот. На стрельбище все стреляют из «Макарова», и никто не может попасть. В том числе и я. И тогда я придумал двумя руками пистолет держать. Мне говорят: нельзя. А где, спрашиваю, в боевом уставе записано, что нельзя? Нигде… Ну и отвалите.

— Ужасно плохой пистолет Макарова. Мне не нравится.

— Полное говно. Но с двух рук я выбил двадцать две из тридцати. Что уже неплохо.

— Ну и зачем такой пистолет? Были же лучше пистолеты — тот же «ТТ». Нет — взяли на вооружение «макаров». Зачем? Почему? Его точно за взятку утвердили.

— Не иначе. А из автомата повели нас стрелять по мишеням, которые вдали расставляли, и очень похоже было на реального такого человека в полный рост. И вот я сбил три мишени, как положено, и остается еще два патрона. Я и говорю: слушай, прапорщик, дай я еще одну мишень собью. Ну, отвечает, валяй во-о-н ту, возле леса. Целюсь… Так, думаю, где три, там и четвертая ляжет… И тут замечаем — мишень-то шевелится! «Отставить!» — орет прапорщик дурным голосом. Я отставил. Смотрим, а к нам бежит курсант училища им. Верховного Совета. На лыжах. Он свое упражнение выполнял — бежал к лесу, кидал гранаты, а после обратно. Причем обратно он прибежал только благодаря нашей с прапорщиком бдительности. И гуманизму. И вот что смешно. Приблизительно в то же время я написал заметку, что типа в армии херня — ну, все как есть: деды там, голод, воровство, идиотизм… И мне прислали какие-то военные письмо: «Ваша газета дерьмо, все врете, службы не знаете». Тут-то я им и послал ответ, а с ним копию почетной грамоты от Министерства обороны — за успехи на военных сборах (я же мишени сбил, по курсанту огонь не открыл, с немецкого все перевел и бундесвер ядерным ударом накрыл). Это вы, пидорасы, меня не цените, а МО вон как меня отметило! Я, грубо говоря, был отличник боевой и политической подготовки! Далее. Продолжение немецкой темы. В июле я в очередной раз выехал в рейх. С бригадой Союза журналистов. На месяц. Опять же — в Лейпциг.

— Ну да, где каждый камень Ленина знает.

— И меня тоже. А в том году как раз в Лейпциге вокруг Nikolaikirche тусовались диссиденты и гнали насчет демократии. Однако летом все они были на дачах и в отпусках, и никакой политической борьбы я не увидел. Весной они бузили, летом отдыхали, а осенью, как похолодало, опять стали митинговать.

— Нормальные люди.

— Ну вот. Учили нас языку, преподавали что-то. А там не только наш Союз журналистов был представлен, но и все соцстраны. От Болгарии был некто Виктор Денизов. Денизов — что значит? Deniz по-турецки — море.

— При чем тут турки?

— При том, что как-то мы с Виктором напились, и он признался, что турок. Его настоящее имя — Хикмет Эфенди. А славянское имя его заставили взять — под страхом немедленной высылки в Турцию. Это было для него такое унижение! И детей пришлось переименовать. Живков их там придавил… А отец Хикмета был партизан и коммунист, и никто его не попрекал, что он турок, — когда воевал за Болгарию. «Сказали б раньше, в 43-м, что я вам не нужен!» — обижался дедушка.

— Ничего, ничего! Сколько турки измывались над славянами! Могли ж славяне хоть немного поиздеваться над турками. По все той же моей любимой теории компенсации.

— Ну, тут я даже затрудняюсь… Я помню это двойственное чувство… И Хикмета вроде жалко, но ведь и Святую Софию они нам не отдали! И в ней сейчас, увы, мечеть… Еще про Германию. Нас как-то привезли в какую-то крепость на экскурсию. Wartburg? А может, и не Wartburg. Ну, где-то на горе. И там на стене картины со сценами обороны крепости. Нападающих скидывают со стен в пропасть. «А кто ж это на вас тут, интересно, нападал? Какие-то у них физии рязанские…» — спрашиваю. «Как кто? Славяне! Это ж ваши исконные земли. Мы их у хозяев отняли, а когда те пытались все обратно отвоевать, мы их со стен скидывали…» Наши, стало быть, эти земли в Германии. Вот пусть сперва отдадут, а после Кенигсберг требуют. Понял, да?

А еще я нашел недавно такую старую запись у себя в тогдашнем блокноте. Прочитал — чуть не прослезился. Слушай. «Очень тяжело, скучно, тошно жить в Германии. Жизнь дома идет, а ты торчишь тут в дерьмовой загранице. Дурак». Какая красота! Я так переживал, что в Кузбассе забастовки, а мне приходится в Европе прохлаждаться с пивком и любимыми немецкими Bratwurst.

— Ну да, ты же шахтер…

— Жизнь, свобода, забастовки! Вот оно, настоящее! …твою мать. А я марки там получаю в виде стипендии…

— «Какое я типа дерьмо, блядь. Все-таки поддался зову желтого дьявола».

— Я там еще фотоаппарат купил, «Практика». Это было круто по тем временам.

— Хрен бы ты на шахтерских забастовках такой аппарат купил.

— Это да. Но ты понимаешь, какой у меня тогда был пафос?

— Да.

— Это такая как бы блатная романтика — как вот ворам в законе нельзя было жениться, служить в армии…

— Работать нельзя…

— А надо с финкой ходить. И я мучился этими переживаниями, мне казалось, что по понятиям журналистским я должен быть на забастовках. А в это время как раз начиналась забастовка на шахте им. Шевякова. С которой все и пошло. Ровно через десять лет, к юбилею той забастовки, я поехал туда и сделал большую заметку про то, как, с чего и почему все тогда началось.

— На «Воргашорской» же началось!

— Не, не. Главная была — Шевякова. Междуреченск. И вот я поехал выяснить, что случилось с революционерами и довольны ли они содеянным.

Комментарий

Шахтерские забастовки 89-го. Отрывки из моей старой статьи.

«Колыбель шахтерской революции — это сегодня огромная братская могила. Может быть, самая глубокая в мире: 280 метров . После революции, когда СССР развалился, там было несколько страшных подземных взрывов. Погибли люди. Удалось поднять наверх только двух мертвых шахтеров, а остальных 23 не смогли достать: под землей после еще долго горел уголь. Перед тем как шахту закрыть, в нее, чтоб потушить этот пожар (помните, раньше модно было говорить про социальный взрыв, про пожар революции — так перед вами буквализация метафор), долго лили воду… Ну, мертвые худо-бедно похоронены, хотя, конечно, очень экзотическим способом. А из живых тоже никто не забыт: всех уволили по сокращению и заплатили на прощание по три оклада. Четырем дали денег, чтоб выучиться какой-то другой профессии. Остальным — а всего на шахте Шевякова было две тысячи человек — не хватило. Вы удивитесь совпадению, но безработных в Междуреченске сегодня приблизительно столько же.

…Такая картина, новый русский апокалипсис. Колонна шахтеров в робах, с черными лицами, с горящими на касках лампочками — средь бела дня молча идет по городу. Выразительная картинка? В Междуреченске, в 89-м, ее видели. «Аж мороз по шкуре шел», — вспоминает очевидец. А в Москве такого пока не видели.

…Был исторический день 10 июля 1989 года. Началось, как всегда, с чепухи. Три месяца обещали выдать мыло, и опять не дают! А в продаже его тоже, если помните, не было. Шахта Шевякова. Звено Валеры Кокорина — он главный заводила — выехало из шахты и стоит все черное, обсыпанное угольной подземной пылью, и не хочет немытое домой идти.

— Доколе! — Ну и так далее в том же духе. Тут бы выйти завхозу и рявкнуть:

— Чего разорались, мать вашу!

И выдать им три куска хозяйственного мыла — на двенадцать человек как раз бы хватило, куски здоровенные. Помылись бы ребята и пошли б домой пиво пить и, как настоящие интеллигенты, по кухням показывать власти кукиш в кармане.

Но вот не нашлось же этого вонючего мыла, которое варят не из собачьих ли гнилых костей?! И рухнула империя. Знали б на Старой площади, прислали б мыла с фельдъегерем, спецрейсом.

Дальше — уже в центре города — громкий митинг. С соседних шахт подъезжали посмотреть: будут бить или нет? Поскольку не били, площадь быстро заполнилась вся.

— Жим-жим был сильный, можешь не сомневаться, — вспоминают очевидцы горячие деньки. — Так и ждали, что Новосибирская дивизия внутренних войск подойдет. Горбачев-то раньше применял ведь войска. В Алма-Ате, например, в Тбилиси, так? Мог же и нас саперными лопатками…

А на следующий день и Прокопьевск стал, а там дальше и весь Кузбасс, и стало ясно, что на всех милиции не хватит. Страх пропал. Момент был утерян навсегда.

— Не боялись, что КГБ придет и всех разгонит?

— Да ну! Все ж чувствовали, что власть ослабла. Партбилеты тогда выкидывали, и ничего за это не было… Шахтеры тогда ходили по городу и проверяли холодильники у партийных работников. А там ничего интересного, засохшая селедка. Ну и перестали.

— А вы сейчас попробуйте холодильники проверить.

— Ты что! Тогда был социализм. А сейчас диктатура! Раньше один мент ходил без пистолета, а теперь вон как, с автоматами и бронетранспортерами. ..

А что Валерий Кокорин, этот кузбасский Кон-Бендитт? Ходит ли на встречи с пионерами в качестве живого ветерана революции? Нет… Давно уж он уехал из Кузбасса в алтайское село, там у него пасека и скотина. И огород. Похоже на Диоклетиана, который удалился от власти и суеты, чтоб выращивать капусту. Иногда он заезжает в Междуреченск и жалуется:

— Я на Алтае молчу, что был инициатором забастовки, — а то побьют… Да и сам я как-то по-другому видел развитие событий. Не ожидал, что так повернется…

— …Кокорина кинули как последнего пацана. Ему же дали «Шарп», телевизор (ну, всем тогда давали). А потом на совещании каком-то в Новокузнецке еще один дают. А тут его уже ждут, встречают — а, ты за два телевизора продался!

И прочие революционеры куда-то делись. Одного тогда сразу выбрали депутатом в Москву, уж срок давно вышел, а он все не едет домой. Ребята на него обижаются. Еще один в Москве в профсоюзах, в люди вышел и живет своей жизнью. В бизнес, конечно, некоторые подались. «Кто-то купился, кто-то спился», — рассказывают местные. Ну, а иные и вовсе крякнули (шахтерское словечко — в смысле, ушли в мир иной).

…Езжайте, попейте с шахтерами самогонки, они вам расскажут популярную версию: забастовку устроил КГБ, чтоб свалить Горбачева. Смешно? Поднимите материалы пленума обкома КПСС (не забыли еще, что такое?) Там черным по белому было написано: «Угольная промышленность Кузбасса на грани остановки из-за громадных остатков угля на складах». Запаса было 12 миллионов тонн — столько весь Кузбасс добывал за месяц! Железная дорога не в состоянии была это вывезти, хотя ее никто тогда не перекрывал. Да и некуда было везти. Госзаказ ведь был только на треть добычи. А уголь, он не может лежать бесконечно — начинает потихоньку гореть… То есть забастовка была единственным способом избежать страшного кризиса. Промедление смерти подобно. Немедленно остановить шахты и чем-то занять, развлечь шахтеров! Другого выхода просто не было. И кто-то на этот выход указал. Может, начальник КГБ Крючков. А может, простой снабженец, который украл ящик казенного мыла.

Бастовали две недели. К концу стачки завалы на складах упали до 8 миллионов тонн — спокойно можно было еще пару недель побастовать… Но пора и честь знать, и рабочих сильно баловать не хотелось.

— Нам стали все слать. Я был сытый и мылся мылом, — рассказал мне один шахтер. — Пожили! Три телевизора я получил, холодильник. Продавал, менял на мебель, на магнитофон, ботинки, куртки, кроссовки. Телевизоры меняли на гаражи и машины… А потом… Государство ввело, что ли, налог на доллары, на бартер. Это стало дорого. А в магазинах появились товары. И постепенно стало, как теперь… А бастовать что — я вообще люблю бастовать…

…Поселок закрытой шахты Шевякова. Там, куда ж их девать, живут люди. В бараках и трехэтажных развалюхах. Дворы как после бомбежки, смахивает на Грозный: все перерыто. Вид у жильцов бедный, сильно поношенный, беззубый и в целом брошенный — словом, типичные русские пенсионеры. Я разговариваю с ними. Сюжет один: на подземную пенсию с надбавкой — всего 176 советских рублей — жили счастливо. А теперь хватает только на скромную еду и на галоши. Ельцина как ругают! Я здесь даже стесняюсь цитировать, несмотря на грубое шахтерское воспитание.

— Мы не тупые, газеты читаем! Козленок наши деньги за границу увез, а Черномырдин знал… Почему все идет в Москву, все поезда, алмазы, деньги? Все вы там в Москве заодно, одна шайка…»

Вот что я прозевал в 89-м! И в 99-м я это задним числом отсканировал.

Кох: — А теперь вот Чубайс получит госпремию за приватизацию шахт Кузбасса. И шахтеры на него молятся, говорят, что Чубайс — охуительный… Начало работать то, что сделал Чубайс! Когда займы всемирного банка на реструктуризацию угольной отрасли распределял, строил и так далее. Сейчас это начало работать!

— Но в 89-м люди это понимали иначе.

— Они просто не знали, что отдача начнется в 2003-м. Аман Гумирыч, политический враг Чубайса, ему позвонил и сказал: «Я без тебя на госпремию — за реструктуризацию шахт — не пойду. Мы идем вдвоем».

— Тонко.

— Потому что сделали это вдвоем. Тулеева же выдвинули шахтеры. Одного. А он Чубайса позвал: «Мы можем сколько угодно спорить, но… без тебя не пойду».

— Красиво! Если же вернуться к моей личной жизни, то я дочку родил в октябре. Несмотря ни на что! Гемоглобин низкий был у беременной жены, резус отрицательный. «Вам, значит, ни в коем случае нельзя рожать, это убийство и матери и ребенка!» — так врачи нас накачивали. Это, говорили, удовольствие, вам недоступное. Но мы посовещались и решили, что тем не менее доступное. Мы пойдем прямой дорогой, а там что будет, то и будет.

— Правильно. И все кончилось удачно.

— Да… Двоих родили. С риском для жизни пришлось размножаться. Не моей, правда… Но — тем не менее.

— Скажи, а у тебя после родов изменилось отношение к миру?

— Ну да. Я понял, что попал в цепь, что идет передача хромосом в новое поколение… Полностью взрослым я себя еще не чувствовал (хотя мне уже тридцать два годка было), но как бы уже паспорт пора идти получать… И вообще я понял, что теперь далеко наперед надо рассчитывать. И еще помню, радовался, что девочка. Мальчика-то я не так давно воспитывал, и меня ужасала мысль, что опять все по новой: рогатки, финки, двойки, прогулы, портвейн, сека, кабаки, мордобои, приводы в милицию, КПЗ, передачи и проч. То он ментов отпиздит, то они его… Оттуда его вытаскивать, отсюда вызволять…

— Ну, зачем так драматизировать!

— Да я не драматизирую. Я тебе рассказываю, как реально воспитывал младшего брата. И вдруг — девочка! Такая послушная, чистенькая, трезвая, с бантиками, смотрит на тебя большими глазами, отличница… Это зрелище у меня просто слезу вышибало. Я по полной оттянулся на этом, за все свое трудное детство. Да… Я нашел еще запись:

«7 ноября 1989 года. Зарезали кабана, мяса 4 пуда. Сала минимум».

— 4 пуда!

— Да. Это теща с тестем зарезали. Штыком. Потом смолили паяльной лампой…

— Да что ты мне рассказываешь! Я сам поросят резал! Отец всегда держал поросят. Смалец, шкварки… Колбаса ливерная… Кишку мыть…

— Что, вы делали колбасу?

— Да. Вся требуха туда идет! Сердце, печень, желудок… Мясца туда, сала добавишь… Соль, перец… Кишку промыть — и это все в нее таким шприцом самодельным, из жести, с деревянным поршнем… Значит, берешь кишку, надеваешь ее на кончик шприца, и она вся распрямляется…

— Ну так вот я тебе скажу: немцы делают колбасу и хохлы тоже. А русские — не делают ее ни хера!

— А лень потому что.

— Да, да! Я сколько вел дискуссий с русским народом! Он все жалуется, что не может заработать, потому что мясо по дешевке у него скупают оптовики. Ну, так продайте мне, говорю, колбасы домашней! Она дороже, в нее цена переработки заложена… Они отвечают — да ну, это ж надо воду греть, кишку от говна отмывать… What are we talking about? Что заработать невозможно? Или руки неохота пачкать? Давайте выясним, о чем мы говорим! Как это — невозможно сделать колбасу? Вон хохлы весь Дорогомиловский рынок завалили этой колбасой!

А 3 декабря я вылетел во Владивосток, там сел на пароход и сплавал в Японию. Это по комсомольской линии, я тогда в «Комсомолке» работал. Кагосима, Токио, Осака. Настолько это было потрясающе в 89-м, что просто не передать словами. Меняли 500 рублей, которые я взял взаймы у своего начальника Сунгоркина. Курс был 6 рублей с чем-то за доллар. А йены был такой курс: 143 за доллар. И вот я купил японский двухкассетник — предмет роскоши по тогдашним понятиям. И плеер еще купил. При том что денег было просто в обрез. Я, помню, нашел монетку в 100 йен и после долгих раздумий купил на нее банку пива. И выпил. А суши — даже не попробовал. Это уже потом, в Нью-Йорке. И еще я на метро экономил. Из порта в центр, на Гинзу, шел пешком. На дорогу уходило полтора часа в один конец. Обратно соответственно еще полтора. В городе мы кормились сухим пайком, который нам выдавали на пароходе. Яйца вкрутую, фляжка с водой. А кто-то из наших, смотришь, сидит в ресторане, ест суши и пьет сакэ… Мы же пили привезенную с собой водку. А один деятель, комсомольский секретарь, спиздил на свалке велосипед. Свалка частная, металлолом там дорогой… Так что на пароход пришла полиция его арестовывать. Но его отбили — только паспорт забрали. И на берег он не сходил. Сидел две недели на пароходе и бухал, и ждал, вот вернется домой, в райком, и там ему устроят. Может, повеситься? Вечером все возвращаются с двухкассетниками, и он спрашивает: «Ну, как там на воле?» А там же типа праздник, огни, небывалый разврат, счастье…

— Небось сейчас предприниматель, из Японии не вылазит.

— А еще был бассейн на пароходе, но редко удавалось там поплавать: все и так пьяные, и еще ж морская болезнь — непременно кто-нибудь блеванет. И вот плывет по морю круизный пароход, а в пустом бассейне блевотина плавает… И еще нас свозили в Диснейленд. А зачем он мне? Детей бы свозить — но этого, думал я, конечно, не будет никогда. Мы тогда не знали, что будем то и дело летать в Париж и что там построят точно такой же Диснейленд…

— А ты возил туда детей?

— Само собой.

— И я возил. Никакого восторга!

— А мои — довольны остались…

— На моих не действует. На них подействовали аттракционы в Лос-Анджелесе, в Universal Pictures.

— Знаю, да, был.

— «Парк Юрского периода», «Челюсти», «Назад в будущее», «Терминатор»… Вот это больше понравилось. А Диснейленд — это, говорят, детский сад, неинтересно. Может, это потому, что я их взрослыми возил? Одной было лет пять, а другой шестнадцать. Это было лето 85-го года…

— Ври, да не завирайся: не 85-го, а 95-го.

Из заметок про Японию

«Вот уж свезло так свезло. Потом, еще годы спустя, бывало, не раз всю ночь напролет я рассказывал про ту поездку благодарным слушателям, которые смотрели на меня горящими глазами, открыв рты. Люди, затаив дыхание, рассматривали рекламные проспекты, к примеру, японских кухонь, — этой бесплатной макулатуры я оттуда привез полчемодана. Почти все эти яркие альбомы с картинками чужой блестящей модной жизни мои гости, не сумев удержаться, незаметно растащили: чтоб иметь дома доказательство того, что хоть где-то бывает настоящее материальное счастье для всех.

…По поводу того, что в Москве теперь в очередной раз прошла мода на японские рестораны, а суши в «Шогуне» на втором этаже «Балчуга» лучше, чем в манхэттенских заведениях, можно сказать словами восточного умника: мудрый познает мир не выходя из своего двора.

…Как же вовремя я съездил туда! Какой это прекрасный опыт! Какие улыбки он теперь вызывает! Я, к примеру, восторгался в Японии светлыми и чистыми ночными магазинами, простодушно полагая, что мы до самой пенсии будем покупать водку в неурочное время исключительно у таксистов. Мне не верилось в возможность изобилия товаров в России, и через год после возвращения из Японии я с огромным трудом достал дефицитный цветной телевизор, причем советский. Идя в три часа ночи по какой-то токийской улице, я с умилением смотрел на местных пролетариев, которые укладывали асфальт задолго до наступления часа пик… Да наших, — восклицал я, — разве ж выгонишь ночью пахать?! Как много и как быстро всего сбылось! Просто на удивление…

А многое-таки не сбылось. Я так и не увидел у нас ничего похожего на того высохшего японского дедушку, который был у нас переводчиком. Его звали Хироши Какиути. Старик сразил меня сообщением о том, что получает три пенсии. Одну — от государства, просто за свою старость. Другую — от фирмы, в которой служил лет пятьдесят или шестьдесят. А третью — от императора: за то, что пошел на войну умирать за него. Умирать? Да он даже не успел до войны доехать, как та уже кончилась! Ну и что, он ведь на полном серьезе отправился на фронт, и не его вина, что вместо передовой он попал в советский лагерь… Император все равно благодарен. Так я понял, что такое великая держава и как она себя ведет по отношению к своим солдатам…

…Помню еще одну сразившую меня мысль. Все, что советский человек скапливал за всю свою жизнь, — все тряпки и шкафчики, и книжки, и черно-белый бледный телевизор, и даже квартиру — все это можно было купить на одну-единственную японскую месячную зарплату! Да, и квартиру включительно: двухкомнатная в центре Москвы в те времена вставала тыщи в две долларов…

…Свитер, магнитофон, обед в приличном ресторане с выпивкой, фотоаппарат, часы, цветной телевизор в дешевой провинциальной комиссионке — все стоит 10 000 йен, или 70 долларов, или 430 рублей. А между тем это заработок среднего японца за 6 часов работы…

…Даже в самом центре Токио воздух неправдоподобно чист. Наш самый читающий в мире читатель запомнил байки про токийских полицейских, которые-де несут службу в противогазах, чтоб не задохнуться, — это все равно, что рассказывать про гуляющих по Красной площади медведей.

…А если нам вдруг изобилие и жизненные удобства, чтоб было? Сделались бы мы богатыми — но стали бы автоматически такими же добродушными и приветливыми, как японцы? Смогли бы так же вежливо общаться с людьми на улице, в магазине, в конторе? Смогли бы так же беспечно оставлять на улице велосипеды и машины? Удержались бы от расхищения справочников из телефонных будок? От нацарапывания в публичных местах разных незатейливых текстов? И сможем ли мы, разбогатев, сидеть в ночном заведении часов до трех — без широкомасштабного потребления алкоголя, без швыряния денег, без гудежа и балдежа? Не окажемся ли мы в результате похожими не на свободных богатых людей, но — на внезапно разбогатевших лакеев, хамов?

…Там я впервые подумал, что японцы похожи на насекомых. К примеру, на муравьев — те тоже трудолюбивы, старательны, педантичны. Или — на пчел: те тоже трудяги и, если надо, камикадзе. Бесстрастность — по крайней мере внешняя — тоже черта сходства с насекомыми.

…Подумал и про НЛО: куда уж нам с инопланетянами контактировать, когда с близкими — рукой подать с нашего Сахалина — японцами нам трудно договариваться! Едва ли можно любить чужое, принципиально иное, не наше… Боюсь, инопланетяне нам покажутся скучными с самого начала. Очень мало у кого достанет терпения изучить их обычаи и письменность, которая едва ли проще иероглифов…

…Когда мы вернулись из Японии, Владивосток показался таким бедным, серым, простеньким, что виделся не городом даже, а всего лишь поселком городского типа».

Свинаренко: — А под самый Новый год, 29 декабря, я нанял машину в Мострансагентстве и перевез свои немногочисленные вещи в новую квартиру.

— О-о-о! А у меня это случилось в 91-м. Первая квартира.

— Въехали, расставили все… И после долгие годы привыкали жить в двух комнатах. Потому что одна казалась лишней, запасной. Особенно при наличии собственной, без соседей, большой кухни. Значит, в большой комнате живем, а меньшая — так стоит. Придет кто-нибудь в гости, выпьем самогонки, идем по квартире. Человек спрашивает — а тут у тебя что? Тут? Ну, это… а, кабинет! Ни хрена себе, кабинет у человека… А там стол стоит, который я с помойки притащил. И табуретка с коммунальной кухни.

— А в 89-м ты еще писал, наверно, от руки.

— Не, не. К тому времени только на машинке. Где-то так с 82-го. У меня было две машинки пишущие, обе — «Москва». Одна железная, другая пластмассовая. Не как у тебя — импортная.

— У меня да, за 180 рублей.

— А у меня обе советские и бэушные были. Одну на литр коньяка я сменял, а другую не помню на что.

— А за PC ты когда сел невылазно?

— Это в 90-м. Яковлев выжигал старые порядки каленым железом — чтоб не было ни одной машинки, ни листа бумаги в редакции. Вот и пришлось осваивать… Хотя — в 89-м у меня был серьезный шанс сменить профессию. Тогда в «Комсомолке» образовался коммерческий отдел. И туда ушел мой начальник — Сунгоркин.

— А, знаю!

— Ну. И позвал с собой меня.

— А что ж ты не пошел?

— По причине полного непонимания бизнеса и неприязни к нему. И относительно слабого интереса к большим деньгам.

— Вот ты рассказываешь, что ничего не смыслишь в бизнесе. А между тем… (Дальше мы обсуждаем мои успехи в бизнесе, о которых мы тут ради экономии места не будем распространяться. — И.С.)

— Я тогда спросил Сунгоркина: «А с чего ты взял, что я — бизнесмен? Какие основания? Я же не фарцую, бабок нет… Любопытно услышать. Может, потому, что я не ворую?» Но он объяснил: люди часто не воруют только потому, что у них нет возможности спиздить безнаказанно. Пока они этим не проверены, ни о чем судить нельзя. А назвал Сунгоркин три необходимых для бизнесмена качества: смелость, предприимчивость и общительность. Ну ладно, говорю, пусть будет общительность. А остальное? К тиграм в клетку не вхожу, джинсами не торгую. Верно, ответил он и указал на то, как я обличал своих калужских начальников. И припомнил мне мою квартиру — на фоне множества бездомных репортеров.

— Вот и я об этом же! Ты себя позиционируешь как человека страшно далекого от коммерции, но это так неубедительно.

— Но бизнес мне действительно не нравится. Это же занятие наискучнейшее! Но вернемся в 89-й. Не пошел я строить новый отдел с Сун-горкиным — хотя лучше начальника на тот момент не видал. Он ничего не забывал, никого не кидал, людей расставлял по деловым качествам… И еще он сильно помог мне с той же квартирой. Я перед «Комсомолкой» работал в «Собеседнике». И стал там проситься на полставки — чтоб иметь время на МЖК. Но мне тогдашний начальник «Собеседника» сказал: «Это твои проблемы! Или ты работай в полный рост, или уходи совсем». А Сунгоркин меня к себе взял с какой-то минимальной зарплатой и от ежедневного хождения на службу освободил. В общем, потряс он меня. До этого я от начальников видел только кидалово, наезды, подставы и эксплуатацию.

Вот. А без него меня начали увольнять из газеты. По профнепригодности. Началась нудная процедура… Но я людей пожалел и написал заявление по собственному.

— А почему они тебя увольняли? Может, ты действительно профнепригоден? Ты об этом не думал?

— Гм… Не думал! При том что я всегда об этой истории рассказываю с гордостью — не каждого журналиста ведь увольняют по таким основаниям.

Комментарий Свинаренко

Прежде не думал, а теперь вот сел и подумал. Действительно, я не раз себя ловил на каком-то всплеске эмоций, когда слышал, как знакомые журналисты говорят о себе: «Я — профессионал!» Мне было интересно понять, отчего я так не говорю. Даже в шутку? Чего такого я в журналистике не умею, чтоб скромничать? Чем я хуже других? И у меня пошла такая цепочка мыслей. Профессию же эту называют второй древнейшей. Значит, если девушка говорит, что она профессионалка, то смысл такой: за бабки она готова красиво обслужить любого. А которая сама решает, кому давать, — та уж точно не профи. С таким подходом на панели особо и делать нечего. Вот и в журналистике профессионал, по идее, должен писать что ему скажут. Этого обосрать, того похвалить. «Я не читал романов Пастернака, но книжки его говно…» «Лично Леонид Ильич Брежнев…» Запретить толлинг и петтинг… Лужков ворует — Лужков святой… Олигарх экономит на алиментах… Семья и нефть… Братки — нежные и пушистые… Ну типа того. Мне же очень трудно отказать себе в удовольствии ляпнуть что-то для красного словца. И потом, когда какой-нибудь лох начинает учить меня журналистике… Как не послать? Зачем тогда жить, если не можешь себе позволить даже такого маленького удовольствия, как послать человека, если хочется? Ну, как при этом называть себя профессионалом?

Я потом, кстати, через сколько-то лет пришел к Жене Анисимову в «Комсомолку» — посоветоваться, я людей набирал на новый проект, на хорошие бабки. «Ну, какие же тебе люди нужны, сформулируй!» — говорит он. Я затрудняюсь с ответом. И тут в дверь заглядывает один из тех, кто меня тогда увольнял. Я ору: «О! Витя! Заходи! Слушай, ты сейчас никого по профнепригодности не увольняешь? Я б взял, мне как раз хорошие ребята нужны…» Он как-то засмущался, а я его между прочим серьезно спрашивал.

Кох: — Ты все-таки давай попытайся объяснить, почему не пошел в коммерческий отдел.

— Гм… Ну, тут надо вернуться в ситуацию 1978 года. Наш курс в очередной раз отправляют на картошку. Приезжаем в колхоз «Большевик» Серпуховского района.

И начинаем там из грязи выковыривать эту самую картошку… Охоты не было особой. Двое ребят отмазались так: нанялись чистить сортиры. И были счастливы, думали — вот мы как всех наебали! Очко драить — это ж счастье. А я пристроился выпускать газету лагерную.

— Лагерным придурком!

— Типа того. Я писал, фотографировал, печатал на машинке. Меня потом попрекали, что совесть потерял: ну, на любом другом бы факультете делал стенгазету, — но на журфаке, это уж слишком! Верх цинизма!

— Я знаю очень много бизнесменов, которые избрали такой стиль — прикидываться идиотами.

— Да? Гм… Забавно.

— Так вот, ты — классический пример такого рода бизнесменов. Это довольно эффективная тактика. Хорошо известная.

— Постой, но я же не бизнесмен. У меня ведь нет «мерса» и дачи в Жуковке.

— А в рамках образа и не должно быть. Ты ж дураком прикидываешься.

— Тебе бы все шуточки шутить. Давай я тебе расскажу историю про бутлегерство на картошке. Она — про бизнес и его место в моей жизни.

— А, я помню эту историю. Ты рассказывал.

— Не, не. Я тебе это рассказывал как смешной случай из жизни — а теперь ты послушай как притчу прорусских и бизнес. Значит, лагерь. Жизнь идет. А выпивать-то надо. И вот выясняется, что в лагере идет торговля самогонкой. Один наш однокурсник завел бизнес — покупает в деревне за полтора рубля бутылку, а продает в лагере по два. Имеет грубо десятку в день. Все нормально, да? Бизнес как бизнес. — Да.

— Какое мое дело? Казалось бы. Но я пошел к нему и объявил, что с этим покончено — не будет он на товарищах наваривать. Он удивился. И объяснил, что я ему помешать не смогу — у него клиентура, поставщики, и все довольны. А я на рынке игрок новый и потому должен отдыхать. Правомерная позиция? Ну. Но что делаю я? Нахожу его поставщика и перевербовываю. Это несложно: надо прийти в ближайшую деревню и постучать в первую избу, вычислить дядю Колю, втереться к нему в доверие.

— А, ты поставки замкнул на себя.

— Да. Самогонку принес в лагерь, где и продал по себестоимости.

— Ты торговал в ноль.

— Ну да, вместо того чтоб иметь десятку. Что я с этого имел? Только геморрой — мотаться туда-сюда. Ну, мне разве только наливали, из уважения. И гут мне конкурент назначает стрелку. Предстоит разборка. Я влез к человеку на территорию, сломал ему рынок…

— Ладно б ты наживался!

— О чем и речь. Я затратил огромные ресурсы… Чтоб бескорыстно уничтожить человеку бизнес. И вот мы сражаемся на футбольном поле. При стечении народа. Все было непросто — он покрупней меня, покостистей, но мне посчастливилось отправить его в нокдаун. И все, в общем, сочли, что бой окончен за моим явным преимуществом.

— Пиздец какой-то. В студенческой среде — чисто тюремные нравы.

— Думаю, эти нравы к нам тогда, в том случае, приходили не из тюрьмы, а из Советской Армии, в которой послужило уже большинство студентов журфака. Но понятия же едины — что на зоне, что в войсках.

— То, что ты человеку сломал бизнес, — поступок мудацкий совершенно. Ладно б наживался, не так обидно.

— Я тебе рассказываю, как это выглядело. Я был тогда совершенно уверен в своей правоте!

— Но теперь ты согласен, что был мудаком? Вот сейчас, с высоты прожитых лет?

— Я не мудак. Я был Робин Гуд! Это немножко не одно и то же.

— Да какой на хрен Робин Гуд! Робин Гуд должен был прийти и отобрать у человека его бабки. А ты у него бизнес забрал…

— Чья бы мычала… Но это еще не все. Дальше этот парень убедил Колю увеличить производство, чтоб и ему тоже хватало. А у Коли не было ни мощностей, ни ресурсов, и он просто начал халтурить — гнать вторяк. Самогонки стало много, вдвое больше, чем было. Но сахара и дрожжей больше не стало. В итоге самогонка стала вдвое слабей. А также мутней и противней.

— Вот как? Интересно… На этой истории вообще рыночную экономику изучать надо. Все типичные ошибки — налицо.

— Совсем забыл — была же еще одна история ровно из этого же ряда! Году этак в 80 — 81-м работал я в одной шабашке. Командовал бригадой молодой ученый Володя — аспирант с физтеха. И вот когда настало время расплачиваться, он объявил дефолт — типа нету денег. Вроде как ему не дали, так что и с нами ему нечем расплачиваться. Ребята повозмущались и успокоились — а что тут сделаешь? Вопрос как бы закрылся. Точка. А может, и правда не заплатили? Но я провел журналистское расследование. Съездил на бывший объект, выпил с прорабом и снял с него такую фактуру: он не только расплатился с Володей, но даже и аккорд ему оформил, то есть добавил к сумме еще 40 процентов якобы за скорость. За откат, само собой. Тогда я поехал в Долгопрудный и на физтехе отловил этого самого. И наехал на него: отдавай бабки. Признаюсь, я ему угрожал. И я знал, и он понимал, что с аспирантурой ему придется расстаться — если он засветится с этой историей. Да и подсесть мог легко. При тех законах как советский ученый он был не жилец — это же все было незаконное предпринимательство. В общем, бабки я с него взял. По теперешней логике бизнеса, это была моя личная прибыль — люди на свой убыток махнули рукой, денег они уже не ждали. Меня они на наезд не подряжали, на процент с выбитого я рассчитывать не мог — так что, выходит, весь этот рэкет был моим личным бизнесом. Мало ли на кого я мог наехать! С каких херов делиться? Но тогда я разделил выбитые бабки по справедливости — в соответствии с тем, кому сколько было нарядов закрыто. Тут я как бы в какой-то мере предвосхитил, Алик, тебя с твоим hostile take over. Правда, у меня это было на общественных началах.

И еще одна неземной красоты история про бизнес, теперь уже из 89-го года. Меня тогда вызвонили однокурсники, они новую фирму придумывали. Это не бизнес тогда называлось, а как-то иначе.

— Это называлось тогда — новая тема.

— Ну вот. Вызвали меня. И сразу двигают в коммерческие директора.

— Вот смотри, все тебя видят коммерсантом, а ты себя таковым не видишь.

— Потому что я им не являюсь. Короче, отказываюсь я от предложения. И взамен везу им другого однокурсника — Серегу. Он лысый, представительный, в очках — символизирует стабильность и солидность. Он, правда, кашлял, пердел, ходил по квартире в халате, шаркая шлепанцами, говорил, что старый уже — но я его пинками загнал в бизнес. Он стал там работать, поднялся, распрямился, и в итоге возглавил рекламный отдел МММ.

— Так это он придумал Леню Голубкова?

— Да, наверно, он. Потом, когда фирма лопнула, он пару лет на Брайтоне отсиживался — а теперь снова в Москве. Ушел от дел, отдыхает. Живет, кстати, очень скромно. Опять в халате и в шлепанцах. В общем, я себе достойную нашел замену. Вот такого я воспитал бизнесмена. Раскусил. Вот он и должен заниматься бизнесом. А я — нет. Бегать шакалить, бабки делать из воздуха — это скучно. Жизнь не для этого дается.

— Но сейчас ты понимаешь, что ты мудак?

— Ну почему тебе надо, чтоб я был мудак?

— Вот я, например, мудак, что не брал взятки. Когда работал в правительстве. Я считаю, что надо было брать! Сейчас вон все берут, и ничего с ними не случается. А я не брал, и со мной случилось. Меня в тюрьму сажали!

— Ну, так не посадили же.

— Но если б знал, что так кончится, я бы брал. Если б брал, был бы сейчас самый богатый человек в стране.

— Да-а-а? И самый счастливый?

— Не знаю.

— Ну, вот у нас кто самый богатый человек в стране? Фридман?

— Ходор. (Эта глава была написана до посадки Михаила Ходорковского, в августе 2003 года, и опубликована в сентябрьском номере журнала «Медведь». — И.С.).

— Ну, счастья больше у него? Он жизнью больше доволен?

— Не знаю. Пауза.

— Алик, вот смотри. У тебя не было бабок и ты был несчастным. А потом ты заработал бабки и стал счастливым. Можно так сказать?

— Нет. Не так. Это по другой оси координат меряется. Я тебе говорю: деньги — это не эквивалент счастья, это эквивалент свободы. Я был менее свободен, когда у меня было меньше денег. Больше денег — больше свободы.

— Ну и что, Ходор в миллион раз свободней меня?[1]

— Да. Он может себе позволить вещи, которых ты себе позволить не можешь. В этом твое ограничение свободы.

— Наоборот, это я свободней. Я могу все бросить и на три месяца уехать в Мухосранск. И там думать о жизни. А он — нет.

— И он может это сделать.

— Не может. Без него все обвалится.

— Ничего не обвалится. Он может продать свой бизнес, положить кэш на депозит и уехать куда угодно. И не на три месяца, покуда пельмени не кончатся, — а на тридцать три года. Потому что у него никогда пельмени не кончатся. Вот и все.

— Это — теоретически. На самом деле он не продаст и не уедет. А будет над златом чахнуть.

— Люди делятся на две категории. Одни воспринимают деньги как эквивалент свободы, а другие как эквивалент власти.

— Как наркотик.

— Как эквивалент власти. И поэтому люди, которые воспринимают деньги как эквивалент власти, они — самые несчастные и самые несвободные. А вот люди, которые воспринимают деньги как эквивалент свободы, они самые охуительные.

— ОК. Ходор как воспринимает?

— Я думаю, что как эквивалент власти, конечно.

— Ну так и с каких же таких х…в он в таком случае свободней меня? Тогда я получаюсь свободней и круче его! По твоей логике.

— Ты получаешься счастливее.

— Ну. И?

— Но если бы он воспринял деньги как эквивалент свободы, он был бы счастливей, чем ты.

— Если бы, как говаривал покойник Лебедь, у бабушки были яйца, она была бы дедушкой.

— Нет, ну почему? Есть огромное количество богатых людей, которые деньги воспринимают как эквивалент свободы.

— Да ну…

— Я знаю!

— А у меня такое впечатление, что с появлением большихденег у многих в голове начинается какая-то херня.

— Вот Фридман их воспринимает как эквивалент свободы. И Искандер Махмудов тоже. Тот же Леня Блаватник.

— То есть они не как маньяки относятся к деньгам?

— Нет.

— А Невзлин?

— Я его не очень хорошо знаю и потому не чувствую.

— Но можно ли сказать, что чем больше у человека денег, тем счастливее его дети?

— Не так. Чем больше у человека денег, тем больше шансов и возможностей стать счастливым. Это касается и его детей, конечно.

— Но ведь есть и такие шансы: самому сломаться, детей испортить. Тоже много появляется возможностей. Человек же слаб.

— Согласились, согласились.

— Ну ты же видел, как люди ломались и становились отвратительными из-за денег?

— Да. Но я видел и людей, которые становились лучше. От нормального достатка. Прежде всего женщин…

— О! Нормальный достаток и большие бабки — это две большие разницы. Вот как говорит наш с тобой товарищ Эдуард Мордухович, уважаемый человек: деньги — вещь, безусловно, очень приятная, но чаще всего — чем больше у людей денег, тем они противней. А он знает, что говорит, — и людей повидал, и про деньги не понаслышке… Так вот, я себя вовсе не чувствую мудаком оттого, что не поставил все в жизни на деньги.

— Ну я понял, понял.

— Можно еще отмотать назад и спросить — а почему я не пошел в торговый институт? Вот уж где бабки. Причем из воздуха, как у нас любят. Перекладывать из пустого в порожнее. Ну, видимо, я исходил из допущения, что еще какие-то есть в жизни развлечения, кроме бабок. Я сознательно ушел с прямого пути к бабкам. Я мог тогда так поставить вопрос — вот как ты сейчас: заработаем бабок, а там видно будет. А на этом пути — где бабки превыше всего — можно дойти до, к примеру, такого: всякая девушка, которая дает даром, — идиотка.

— Ха-ха-ха.

— А че ты смеешься? По твоей логике, она могла б хоть по сотке брать за вечер… А так она сперва ебется, а потом еще за станком смену стоит. Или такая логика: все равно б его сдали, так отчего ж тридцатку не заработать. Вот один персонаж и наварил. Понимаешь? Другой вопрос, что он потом повесился, — это выходит за рамки обсуждаемой темы. Нельзя же…

— Убедил, убедил, убедил. Согласен!

— А вот кто мне дал самую парадоксальную мысль по этому поводу, так это Дима Петров. Мой товарищ, он переводчик, — кстати, с Вовой Григорьевым на одном курсе учился в Тореза. Так вот, Дима женат на индуске. Она, кстати, жалуется, что у нее проблема — выйти на улицу в Москве. Сразу менты документы проверяют.

— Почему?

— Ну как? Думают, что она с Кавказа. Понаехали типа. Так вот мы с ним обсуждали этот тезис: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный».

— Ну, это известная фраза. Это старая американская фраза.

— Так вот. Дима объяснил: все очень просто, потому что купцы — низшая каста. А брахманы — первая каста, высшая.

Каста — род народного сословия, состояния. От лат. castus — безупречный, чистый, непорочный. Социальный институт, признаками которого являются эндогамия, замкнутость и наследственность общественного статуса и профессии.

Поначалу каст было три. Две — высшие: брахманы и кшатрии. Происхождение слов таково: брахма — духовная власть, кшатра — царская. Третья — самая многочисленная и самая низкая каста — вайшья, то есть простой народ, к которому в те времена относились не только крестьяне и ремесленники, но и торговцы. Иными словами, бизнесмены наряду с колхозниками считались самыми что ни на есть социальными низами. Наверно, они пытались использовать материальный ресурс для поднятия социального статуса — как сегодня предприниматели идут в Госдуму.

Разница между социальным статусом брахманов и кшатриев была невелика, — это, по сути, ветви власти. Зато между двумя этими кастами и низшей, в которую входили бизнесмены, лежала пропасть. К примеру, если блуду с брахманкой предавался кшатрий, его за это всего лишь штрафовали. За то же самое предпринимателя наказывали конфискацией имущества, — равно как и простого крестьянина.

О необходимости деления общества именно на три сословия говорил и Платон. По его версии, разумному началу души в идеальном государстве соответствуют правители и философы, яростному началу — воины, вожделеющему — земледельцы и ремесленники. По Платону, смысл существования третьего сословия был в том, чтоб кормить высшие касты, не более того. Самоценности оно не имело. (А щас имеет?) В отличие от правителей и воинов, которые посвящали жизнь служению общему благу, от бизнесменов такого никто не ожидал. Прибыль извлечь они еще могут, а на большее у них интеллекта не хватит.

Позже в Индии возникла еще одна каста, четвертая — шудры, и в нее из третьей перешли чернорабочие и слуги. Так бизнесмены несколько повысили свой статус. Однако «в дальнейшем эволюция кастового общества шла по линии все более резкого противопоставления двух первых каст — третьей и четвертой. При этом наблюдалась тенденция постоянного понижения статуса третьей касты (вайшьи), которая постепенно теряла арийские привилегии(!), и некоторого повышения статуса четвертой (шудры)». Отмена привилегий, видно, была связана с тем, что вайшьи все дальше отходили от арийской концепции, согласно которой главная задача цивилизации — решение религиозных и иных духовных проблем, но никак не личное обогащение.

Вне кастового деления, на самых низших ступенях, стояли «неприкасаемые». Им поручали выполнение «нечистой» работы типа обработки кожи и уборки мусора. Забавно, что сегодня этими видами деятельности охотно занимаются бизнесмены.

Ситуацию можно описать в таких терминах: торговцы сконцентрировали серьезные капиталы, и не по заслугам, а за бабки залезли наверх. В итоге обществом управляют представители низшей касты. Какое мы теперь имеем общество, вы сами видите. Процесс этот протекает настолько органично, что выражение «если ты такой умный, то почему ты такой бедный» утратило юмористическую окраску.

Свинаренко: — В общем, купцы намного ниже брахманов, но купцам в принципе еще можно подавать руку. А парой каст ниже уже идут неприкасаемые, которых надо просто обходить стороной. А купцы немножко выше. Красивая версия? Ты слышал такую?

— Не-а.

— Ты еще не потерян для общества. Ты эту версию спокойно воспринял. А ведь часто богатые люди обижаются на эту мысль. Их она задевает. Ну, красиво?

— У-гу.

Бутылка девятая 1990 год

Первый приход Коха в политику — на муниципальном уровне: он избран мэром Сестрорецка. В те годы Альфред Рейнгольдович считал Явлинского серьезным политиком.

Свинаренко в то время участвовал в становлении неподцензурной прессы. Это отнимало столько времени и сил, что от самогоноварения пришлось отказаться…

— Значит, Алик, у нас на повестке дня 1990 год. Последний полный год советской власти, супердержавы СССР. Помню, тогда как раз Шеварднадзе начал все сдавать Западу. Например, американцам — на переговорах по вооружениям. И еще им же — на переговорах по Берингову морю, когда отдал им наш шельф.

— Ну, знаю. До сих пор соглашение не ратифицировано.

Шеварднадзе и госсекретарь США Бейкер подписали соглашение о разграничении морских пространств в Беринговом и Чукотском морях. Путем обмена нотами обеспечено временное применение этого соглашения. Линия разграничения, предусмотренная в соглашении, рассматривается многими в России, как ущемляющая ее интересы, поскольку если бы разграничение было проведе-но просто по равноотстоящей линии, к России дополнительно отошло бы около 50 тысяч кв. километров континентального шельфа. Несмотря на протесты трезвомыслящих людей, соглашение продолжает временно применяться и не выносится на ратификацию.

Свинаренко: — Потом Шеварднадзе еще и немцам сдал игру — по объединению Германии. Он тогда приговаривал: «Это все — с высочайшего одобрения!» Хельмут Коль вспоминал, что он спрашивал у Горбача, можно ли им будет когда-нибудь объединиться, и Горбач говорил: «Да делайте что хотите».

— Да, да!

— Коль не поверил своим ушам и переспросил: «Что, мы сами можем это решить? Вы нам разрешаете?»

— А ты как считаешь, за бабки Шевик продал Восточную Германию или нет? Я слышал такую версию.

— Про бабки не слышал. Но я думаю, что он просто собирался отсоединять Грузию от России. И в рамках этой подготовки хотел нас подставить, как будущих конкурентов, а от Запада потом планировал требовать за это благодарности.

— Почему ты так думаешь? Мне кажется, он тогда не допускал мысли, что будет президентом Грузии. Шевик ведь поначалу в Москве себя пытался найти. В первых выборах грузинских он даже не участвовал.

— Ага, мы все думали, что республики отсоединятся, — а он один, выходит, не думал? Или он считал, что отделятся все, кроме грузин? Как так? Мог ли он, я тебя спрашиваю, не понимать, что Союз развалится? А если развалится, то ему, значит, надо в Москве заново устраиваться, причем неизвестно кем, тут своих полно, да еще и из республик набегут. Либо валить на Кавказ, где непонятно что, и куда он даже на выборы не пошел сперва. А если ему и дали бабок… И он их взял… То он не поступил против совести. Он бы то же самое сделал и бесплатно. Ну, похоже?

— Нет, мне все-таки кажется, что он просто так отдал. И не за идею, и не за деньги.

— Ну а зачем в таком случае сдавать все русское? Все интересы России?

— Ну, интересные вы люди! Если человек мудак, то необязатель-но ж он сознательный мудак! Он же может быть просто последний мудак.

— Это Шеварднадзе — мудак?

— Конечно. Я думаю, что он мудак. И он плохо кончит, кстати. Очень плохо кончит! Я уверен, что ему своей смертью не умереть. Его завалят, сто процентов! Если он не брал денег, он что, ничего на этом не заработал? Может, он думал, что он и так за объединение Германии?

— Ну ему ж стали давать потом кредиты американцы.

— Красивая версия. Но это ж копейки, всего-то тридцать миллионов…

— Для Грузии это большие деньги. У них там зарплата пять долларов.

— А ты, значит, считаешь, что Шеварднадзе за идею страдал. Как Горбачев.

— Вот ты говоришь, что Шеварднадзе — мудак… А Горбач? Который тоже сливал всем, и немцам в том числе? Он что ж, по-твоему, тоже мудак?

— А для тебя это новость?

— Ну как-то так…

— Я просто думал, что мы разговариваем на одном языке! А я еще, оказывается, должен тебе такие банальные веши объяснять…

— Ладно, ладно! Идет просто какое-то навешивание ярлыков! К Горбачу, конечно, много претензий, он просрал действительно все, это приходится признать… Все что мог! Но почему сразу — мудак?

Комментарий

Горбачеву за 90-й год дали Нобелевскую премию мира. Формулировка была такая: «За его ведущую роль в мирном процессе, который сегодня характеризует важную составную часть жизни международного сообщества». Это говорится в заявлении комитета. А на самом деле, скорей всего, за сдачу Германии. Что-то похожее бывало у нас в ходе залоговых аукционов…

Комментарий к примечанию Свинаренко

Вот при чем тут, б… залоговые аукционы? Ну ни бельмеса не понимает, хохлящая морда, а туда же — залоговые аукционы! Это не у тебя ли я вычитал что-то типа «залоговый аукцион по Связьинвесту»? Нет? А то смотри мне… Поясняю для идиотов — по Связьинвесту не было залогового аукциона, а был обычный. Вообще, прекрати всякий раз вспоминать залоговые аукционы, в которых ты не разбираешься, а терпеливо жди, когда дело дойдет у нас с тобой до 1995 года (когда только и были залоговые аукционы). Тогда вот я и напишу все о залоговых аукционах. Мало не покажется. Я не шучу. Меня так достали эти полуграмотные комментарии про залоговые аукционы… Ты даже себе не представляешь. Хочется изувечить человека, который, не дав себе труда разобраться в вопросе, начинает нести беспомощную отсебятину, половину еще присочинив и приврав.

Продолжение комментария

Что? Хохляцкая морда? А тогда ты — немец-перец-колбаса!

Горбачев рассказывал Бушу: «Я вам скажу, что потребовались колоссальные усилия, огромное напряжение, политическая воля, чтобы буквально перешагнуть через себя, преодолеть старые подходы, казавшиеся незыблемыми, действовать так, как этого требовали изменившиеся реалии. Мне до сих пор приходится у нас в стране разъяснять эту позицию, доказывать необходимость нового мышления, новых подходов к тому, что происходит в мире, убеждать в правильности таких шагов. Это не всегда легко, тем более что на Западе есть люди, которые подбрасывают анализ, основанный на старом мышлении, и это осложняет мое положение». Типа старое мышление было такое, что у каждой страны есть свои интересы и их не надо сдавать. А сдаешь, так бери что-то взамен. А новое мышление — это была удачная попытка американских политиков убедить русских, что США якобы ставят свои интересы ниже общечеловеческих. И якобы у нас с ними гамбургский счет. Горбачев поверил — или сделал вид, что поверил, — и повернул дело так, что мы стали отказываться от разных своих интересов и сливать Западу.

Свинаренко: — Алик! А Горбачев, кстати, деньги брал?

— Этого я знать не могу.

— Ну, в таком контексте это и непринципиально.

— Это непринципиально. Да.

— Скажи, пожалуйста, Алик… Вот мы заговорили про Горбача, а ты помнишь, что он как раз в 90-м вышел из партии? Это что было, поступок или просто пиар?

— Я думаю, что мелкий пиар. Но давай мы лучше про свою жизнь поговорим. Мы же все-таки не про Горбачева книжку пишем. Тебя все тянет в херню какую-то…

— Это просто журналистская привычка. Я всегда говорил, что если из журналистики убрать поверхностность, от нее вообще ничего не останется.

— Ха-ха-ха!

— Хули ты смеешься? Журналист же не пишет роман на века. Ему надо какую-то херню сочинить, такую, чтоб сегодня это кинулись читать, а назавтра про это напрочь забыли. Кстати, требования взаимоисключающие, поди еще в них уложись. Тут нужен талант. Как говорит знаменитый репортер Юрий Рост, в журналистике только одно хорошо: что тут быстрый результат. Вчера написал, сегодня это уже читают, завтра бабки. Как говорится, утром в газете, вечером в клозете.

— Давай ты расскажи, где ты был в тот год.

— Нет, давай ты лучше, а то почему-то все я да я сначала.

— Я? Я в июне избрался…

— О-о-о! Началось…

— Да, да! Мэром города я избрался, ебть.

— Города? Или поселка?

— Какого поселка! Сестрорецк — это пятьдесят тыщ жителей!

— А как это так вышло? Ты вот сидишь, двигаешь науку, варишь самогонку, и вдруг тебе ебануло в голову возглавить Сестрорецк. И развратить этот маленький город.

— У меня был — да, собственно, и есть — товарищ, Мишка Дмитриев. Мы с ним в одной группе учились в институте, он сейчас замом у Грефа работает, по пенсионной реформе. По отчеству Мишка — Эгоныч, его отец немец был.

— Помню, был такой Эгон Кренц, начальник восточного немецкого комсомола. Он приезжал к нам в Лейпциг. Обедал у нас в университетской столовой. Правда, в отдельном кабинете.

— Так мой дружок Мишка избрался депутатом ВС РСФСР. В 90-м году. А избрался он, кстати, от Сестрорецка. И он сразу мне позвонил и говорит: слушай, я тут в большом авторитете, если ты готов, то мы тебя изберем мэром. И я подумал — а хули? И — пошел!

— Ты задавал себе вопросы типа: «На хрен мне это нужно? Чего я этим хочу сказать?»

— А я обычно такими вопросами не задаюсь.

— О, как это тонко!

— Я считаю, что, как только начинаешь искать ответ на этот вопрос, сразу выходит рецепт: «Ни х.. не делать». Вот у меня жена… Она мне все время вопросы такого рода задает и тем самым ставит в тупик.

Потому что мне нечего ей ответить — ну действительно нечего! По ее совету, при здравом размышлении, я начинаю думать: я не сделал этого, потому что то-то, и не сделал того, потому что то-то, и вот это вот делать тоже не надо было, потому что это на хуй не нужно. И получается, по рецепту моей жены, что все — фигня. И вообще ничего не надо.

— Так оно и есть, если философски посмотреть на вещи.

— Да. Но жизнь — это некая череда событий. А если слушать мою жену, то ничего у тебя в жизни не произойдет. Так что я жену обыкновенно ставлю перед фактом.

— Хорошо, что мы с тобой не слушаем твою жену.

— Не, она мудрый, интересный человек, заботящийся о благе семьи. Просто ее слушать нельзя. Я вот после института поступил в аспирантуру — она была против. Она считала, что я должен пойти работать на завод и как молодой специалист получить квартиру для семьи. А я, пойдя в аспирантуру, потерял все шансы получить квартиру. Вот. И потому мы одиннадцать лет по коммуналкам мыкались.

— То есть ты служил обществу в ущерб личной выгоде и во вред семье.

— Да. Потом она была против моего избрания мэром. Утверждала, что все это хуйня на постном масле.

— То есть ты был против рвачества тогда!

— Потом она была против переезда в Москву. Но мы переехали. И так далее… Она была против всех знаковых событий нашей жизни!

— Она небось также и против того, чтоб ты пил…

— Ну, это естественно. А че ты меня про это спросил? Про «пить»? Ты меня хотел подъебнуть?

— Я хотел? Да ты ж уже не пьешь. Практически.

— Да. Но зачем ты меня подъебываешь? Я же чувствую! Выгородить себя хочешь перед моей женой! Зачем? А?

— Да брось ты. Жена же — это друг человека.

— Довольно неспортивно ты себя повел.

— Не пизди! Где же это — неспортивно? Жены, они все против пьянства. Не напрягайся. Это же очень простая шутка.

— Скотская.

— Да ладно. Что ты комплексуешь? Ну хочешь, я скажу, что я алкоголик?

— А ты алкоголик?

— Да. Чего тут стыдиться?

— Прошу обратить внимание на это признание.

Комментарий Свинаренко

Я, кстати, давно заметил, что бляди и алкоголики никогда не признаются в том, что они такие. Блядь очень правдоподобно рассказывает, что она просто дружит с молодыми людьми, и их даже любит. Или она из жалости их развлекает. Или из абстрактной любви к человечеству. А деньги они ей дают, например, из уважения, или в долг, или хрен знает как. Что касается алкоголиков, то там тоже целая система отмазок. Типа — нажираюсь, но не каждый же день. А если каждый — то под забором не валяюсь. Если валяюсь — то потом же встаю и иду домой. Если человек так и живет под забором, то тогда он, по его версии, пьет потому, что ищет в жизни смысл и сочувствует страданиям народа. К тому же не может спокойно относиться к несовершенству этого мира. А просто сказать: «Друзья! Я пью, потому что мне это нравится, и когда нажрусь, то чувствую себя самим собой!» — так только Омар Хайям мог заявить. И получается, что бляди и алкоголики — это всегда кто-то другой… Ад — это другие, как сказал кто-то из великих. Вроде это был француз. Кто-то типа Камю или, на худой конец, Сартра.

Комментарий

И вот опять — ну что за скотина! Ведь знает, что все иначе, ан нет, по паскудной журналистской привычке идет вслед за потребителем.

А про алкоголизм — это очень интересная тема. Про это надо целые книги писать. Но если коротко, то буквально несколько слов. Конечно, это все субъективно, это личное. Может, у других все по-другому. Но вот я заметил, наблюдая за собой и вообще за выпивающими людьми (благо к таковым относятся девяносто процентов всех моих товарищей), несколько важных, на мой взгляд, вещей. Например, что после сорока пьется значительно хуже, чем до. Опьянение наступает быстрее. Человек становится не веселее, но тупее. Он скучен. Его циклит на какой-то одной теме. Похмелье — ужасное. Мне Дуня Смирнова кого-то процитировала: «Утреннее раскаяние — это процесс химический, а не психологический». Это очень верно. Поэтому алкоголь уже не доставляет прежней радости.

Или другое наблюдение. Напившись, человек испытывает соблазн не прекращать это состояние. Вот такие ощущения: я обеспеченный, семейный человек, я много и небесполезно работаю. Завтра я опять пойду на работу. И опять буду работать, хотя, если говорить честно, мне уже не нужно этого делать. Во всяком случае, работа уже не является необходимой для поддержания определенного уровня жизни. А тут — совсем другая жизнь… Смотрите… Выпасть из социума. Перестать носить галстуки, костюмы, каждый день бриться. Опуститься. Тебя перестают узнавать. Можно спать на вокзалах, ходить по помойкам. Не испытывать угрызений совести… Драки за бутылку, обворовывание ларьков, синюшные подружки, больные ужасными болезнями… И самое главное — ты ничего никому не должен. Ты ничего ни от кого не хочешь. Только оставьте меня в покое…

И вот иногда… ты выпиваешь несколько больше, чем нужно. Моя норма, например, если в водке мерить, то граммов триста-четыреста. Ну, максимум пятьсот. Нет, наверное, перебор. Ну вот что-то около этих цифр. Итак — выпиваешь и становишься на край… И смотришь вниз… Где-то внутри звучит голос — давай еще… Ну еще бокал, еще рюмочку… А завтра — еще… Еще. Не останавливаться. Там — свобода… Ты выполнил все, что от тебя хотели… Пусть они отстанут от тебя… Там — обрюзгшие, помятые лица, кашель, бесконечный кашель, печень ноет, голова раскалывается… И нет выхода обратно… Свобода в обмен на разум. Постоишь на краю. Постоишь. Поплюешь в бездну… Камешки из-под ботинка пинком — и они улетают в никуда… Снизу, оттуда, за краем — вонь окурков, потушенных в салате… гармошка играет… пьяные женские взвизги… бесконечные разговоры об уважении и чести…

Соблазн? Еще какой! Жить, но не думать! Здорово. Ни за что не отвечать… Даже за залоговые аукционы, будь они неладны… Осознавать вот только, что ты есть, — и все…

Постоишь на краю бездны, постоишь, да и пойдешь домой. Все-таки алкашами становятся только мужественные, безжалостные люди.

Свинаренко: — Ладно, поехали дальше. Вот пошел ты мэром. Чего ты хотел? Славы? Жилплощади? Привилегий, о которых тогда столько говорилось?

— Трудно сказать. Сейчас я даже не могу сообразить. Это был некий комплекс желаний. Во-первых, я был, естественно, тщеславен, я был убежден, что у меня получится спасти…

— …Сестрорецк.

— …спасти отечество.

— Бей жидов, спасай Сестрорецк.

— Нет, этого я не утверждаю, я никогда не был антисемитом.

— А я как будто был? Кто может меня обозвать антисемитом? Меня скорее в жидофильстве можно упрекнуть…

Комментарий Свинаренко

Когда я работал в «Коммерсанте», мне то и дело заказывали заметки на еврейскую тему. Причем администраторы еврейской национальности и заказывали. Зачем? Видно, им хотелось получить свежее мнение непредвзятого эксперта по этому заезженному вопросу.

Вот вам для примера одна из таких заметок.

ВЛАСТЬ № 101311 16 марта 1999

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА-ЕВРЕЯ

«Ну вот, опять погром в синагоге! (Имелся в виду конфликт в Новосибирской синагоге в марте 1999 года. — И.С.) А не сами ли они виноваты? В том смысле, что для чего ж они по целому ряду вопросов служат русским живым укором? Взять тот же вопрос церковного строительства, раз речь о синагоге. К примеру, когда громили православные храмы и устраивали в них временные бассейны, русские не устраивали скандалов на всю Россию! То есть вели себя скромно, с достоинством, цивилизованно — как порядочные, воспитанные люди. И потом, позже, тысячи храмов были взломаны и ограблены уже частными лицами и ворованные иконы по замечательным ценам ушли на Запад. Страна спокойно читала про это короткие заметочки мелким шрифтом. Ну, не бежать же, в самом деле, в Останкино орать с экрана насчет вандалов. А евреи нарушают общественное спокойствие своим громким возмущением и на корню давят хрупкие ростки общественного согласия.

Факты вызывающего поведения евреев кругом налицо. В то время как иные русские срочно бросают родину на произвол судьбы и спасают шкуру в Канаде, Аргентине и даже, не побоимся этого слова, в Израиле, какую выходку позволяют себе миллионы русских евреев? Они делают буквально следующее: цинично остаются в России и живут себе здесь как ни в чем не бывало. Это, конечно, вызов, который переходит всякие границы.

Давайте подробнее про унижения, которые вынуждены претерпеватьрусские ради устройства в нормальной теплой стране. Знакомая русская семья, все симпатичные блондины, уехала с исторической родины в Германию жить на пособие, прикинувшись пострадавшими евреями. Вы не поверите, люди вынуждены были, как какие-нибудь контрабандисты или жулики, прятать нажитые пачки долларов и карточки Visa Gold. Это совершенно оскорбительно, но другого выхода нет: а то пособие не станут платить! При этом настоящие, неподдельные евреи, которым их еврейские документы достались ни за что, даром, сидят себе в России. Какие еще тому мотивы, кроме крайнего цинизма в особо крупных размерах? Особенно это обидно зимой, когда морозы достигают совершенно хамских пределов. Или, как это случилось в момент развертывания ситуации с новосибирской синагогой, оттепель внезапно переходит в мерзкую вьюгу. Зачем, спрашивается? Нет ответа. Уходят они от ответа.

Но натуральные патриоты знают: нормальному, порядочному человеку хочется тепла. Ну кто же будет добровольно жить на морозе, когда можно персики разводить! Страшное подозрение могут вызвать такие люди. И они его, как видно хотя бы по тому же Новосибирску, вызывают.

Я, честно говоря, относился к этому вопросу без должной серьезности, пока знакомые не прочли мне соответствующую лекцию. Пришел я как-то к ним в гости, и стали они рассказывать о судьбах русской интеллигенции. Делали они это со знанием дела и по праву, будучи русскими врачом и такой же компьютерщицей. И вот они выяснили, что все проблемы — из-за жидов! И привели такой пример. Евреи и в белых халатах брали с больного деньги, а как тот разорился, то лечить перестали, и операцию вынужден был делать русский хирург (это как раз был наш рассказчик) за бесплатно. Ну и еще, чтоб не забыть: это ж евреи украли все кругом. Как опытный слушатель лекций, я лекторам стал задавать вопросы:

— Всех евреев подряд следует сажать за воровство или только тех, которые украли?

— А если русские украли, то их не сажать?

— Если будет решено наказывать только виноватых, а невиновных не трогать, то нельзя ли для краткости как-нибудь пренебречь пятой графой?

Интеллигенты выслушали мои вопросы, переглянулись и сказали все, что обо мне думали:

— Если ты так ненавидишь эту страну, то зачем же ты в ней живешь?

А были это представители нетворческой интеллигенции. Чего ж тогда ожидать от людей более занятых, посвятивших себя общественно полезному труду?

Что и говорить, вопрос интеллигентов получился убедительным и красивым. Он убедил меня в том, что правовую базу еврейского вопроса необходимо расширить — да хоть на том основании, что до 17 августа мы всерьез рассчитывали влиться в ряды цивилизованных государств. Несмотря на то что «русский бум», бессмысленный и беспощадный, уже кончился, задним числом предлагаю вашему вниманию свой скромный документ, направленный на всемерное улучшение и дальнейшее совершенствование еврейского вопроса.

«СВОД ЗАКОНОВ „ЕВРЕЙ В РОССИИ“

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА-ЕВРЕЯ

(русская версия)

С 1 апреля 1999 года евреям разрешено беспрепятственно проживать в Российской Федерации.

Во всех случаях, кроме оговоренных законом, евреи обеспечиваются трехразовым питанием за их собственный счет. Евреи могут вступать в законный брак с лицами противоположного пола. Примечание: евреи и еврейки нетрадиционной сексуальной ориентации в брак могут не вступать.

Еврею разрешено, чтоб его не били по морде ни за что. Еврей имеет право бесплатного проезда в общественном транспорте (кроме такси) в случае, если он своевременно оплатил проезд. Примечание: оплата евреем проезда в такси может осуществляться по окончании евро-перевозки.

Но, разумеется, отдельных зарвавшихся евреев надо поставить на место и призвать к порядку (а то известны возмутительные случаи). В целях соблюдения разумного баланса между правами и справедливостью законодательство РФ необходимо дополнить также специальными запретами для евреев.

Евреям категорически запрещается:

— продавать Россию и иные объекты недвижимости, на осуществление сделок купли-продажи с которыми у них нет нотариально заверенной доверенности;

— пить кровь христианских младенцев, равно как и кровь несовершеннолетних граждан иных официально зарегистрированных конфессий;

— незаконно приватизировать государственную собственность;

— совершать преступления, предусмотренные Уголовным кодексом РФ;

— совершать поступки, противоречащие морали, нравственности и этическим нормам;

— шуметь по месту жительства с 23.00 до 8.00;

— устраивать еврейские заговоры с целью установления мирового господства, контроля над международными финансовыми организациями и сталкивания страны в пропасть (последний пункт неплохо отдельной статьей вставить в Уголовный кодекс. — Прим. автора). Закон вступает в силу с момента опубликования».

И только после того, как законодательными органами будет проведена вдумчивая творческая работа по принятию этих положений, и может настать счастье (здесь имеется в виду еврейское счастье).

Наконец настанет долгожданное русско-еврейское согласие! Радикальные патриоты забудут дорогу в синагогу (или, если хотите, дороги в синагоги). Кстати, подозрительно, чего их туда так тянет?

Напоследок по модной привычке ленивых журналистов, желающих блеснуть, залез я к Далю в словарь: а не дал ли он какого экзотического объяснения термина «синагога». И что вы думаете, он его таки дал: «жидовская молельня».

Я так вижу этот бедный взвод филологов, который отбивается от превосходящих сил генерала Макашова: взвод под огнем упал в снег и не может поднять головы на почве путаницы со статусом русских евреев… Так спешите же, быстрее принимайте свод законов «Еврей в России»! Ура!

— Ладно, Алик, давай дальше про себя.

— В общем, в мэры я шел, потому что… Второе. Я думал, что смогу ускорить получение квартиры для семьи.

— А от Питера это далеко?

— Сорок км. Курортная зона. И что еще? И в глубине души мне хотелось проверить себя — а смогу ли я все это выстроить?

— И тогда ты пришел на выборы — и победил.

— Пришел и победил. Причем в первом туре. А кандидатов было семь, что ли.

— А чем ты их взял?

— Не знаю.

— Ты им пообещал что-то?

— У меня была концепция — «Город у дороги». Главная особенность Сестрорецка в том, что он стоит на трассе Питер — Хельсинки. Туда-сюда ездят транзитные грузы, пассажиры и т. д. Я придумал, что сервисы всякие надо строить вдоль трассы, рестораны, гостиницы. Плюс там рядом побережье… Все это соединить и развивать.

— Ну и как, построил ты это?

— Да я год всего был мэром. Мы только начали, только замахнулись на это.

— А почему — всего год? Ты чего ушел, куда?

— О, это уже в 91-м. Это было второе явление Собчака в моей жизни.

— А вот в мэры — это ж надо было все бросать?

— Да, я уволился из политеха.

— А квартиру тебе дали в итоге?

— Нет, я жил в Питере и снимал в нем комнату в коммуналке. А ездил на работу так: на метро до Черной речки, а там машина ждала.

— А почему она за тобой домой не заезжала?

— Ой, а борьба же была с привилегиями.

— А, я совсем забыл.

— Ужасно. Я помню!

— И эта борьба в твоем случае выражалась в том, что ты полдороги ехал на метро, а половину на черной «Волге»? Половинчатость какая-то, в буквальном смысле слова.

— Да. Там была даже сложней схема: бензина так мало выделялось, его только до четверга и хватало. В пятницу машины вообще не было.

— А ты сочувствовал борьбе с привилегиями?

— Нет, я всегда к этому плохо относился.

— Ты чувствовал, что у тебя они будут, и потому был против борьбы!

— Нет, я видел, что они просто смешны, эти привилегии. И на самом деле это и не привилегии никакие. Не знаю, может, лично я не видел настоящих привилегий. Понятия не имею, как генеральный секретарь ЦК КПСС обслуживался.

— Колбасу тебе давали?

— Нет. Никакой такой хреновины не было.

— А сахар тебе давали сверх лимитов, на самогонку?

— Нет. Да я уж и не гнал тогда. Времени не было. Да и в палатках уже выпивки стояло сколько влезет!

— Алик! Скажи мне, пожалуйста, как экономист, но честно. Что такое была программа «500 дней»? Не зря с ней столько носились? Вроде ж серьезно это дело обсуждали, и Явлинский даже побыл вице-премьером какое-то время — первей вас, кстати. Вы еще Сестрорецком руководили, а Гриша на федеральном уровне уже блистал. А?

Комментарий

Явлинский Григорий Алексеевич. Ровно в этом, 1990, году он и появился. И не прокомментировать это никак нельзя. Это осталось в памяти. Это было значимо. Это взволновало.

Казалось бы, есть все предпосылки для написания большого, красивого, убойного комментария. Во всяком случае, их больше, чем для написания комментария про латышей. Однако не пишется…

Интересный материал этот Явлинский. Какой-то он необъемный, плоский. Нет в нем ни страсти, ни сомнений. Иногда, конечно, когда надо, балует голосом с трибуны. Но всегда так предсказуемо, так вяло. В нем нет драйва… «А я ведь предупреждал!» «А я ведь говорил!» Стандартные его ходы. Политический долгожитель? Долгожитель… Как у Пушкина в «Капитанской дочке» в легенде о вороне и орле, которую Пугачев рассказал Петруше Гриневу. Ворон — долгожитель.

Что толку описывать сейчас программу «500 дней»? Ее разделы, подразделы… Программа как программа. В меру — разумная. В меру — осторожная. В меру — наивная. Кому интересен сейчас план несостоявшейся битвы? Мы же с тобой, Игорек, не историки. Нам, как говорил Проспер Мериме, аромат эпохи подавай! А в эпохе нет запаха «500 дней». Нету, и все. Есть другое — кучерявый юноша с необычным, вдохновенным лицом. Говорит просто, иронично, немного в нос. Это про таких — парень подает большие надежды. Колоссальный потенциал. Все впереди.

И я, молодой, двадцатидевятилетний председатель райисполкома, тоже так думал. Я был уверен, что еще месяц, ну пусть год, и Явлинский (какой там Силаев, тоже мне, конкурент) — премьер, а там и президент. И это правильно. Это логично. Действительно, почему молодому, энергичному, профессиональному, порядочному, честолюбивому человеку не сделать такую карьеру на благо себе и народу?

И тут вдруг — бабах! Отставка! Что? Сам ушел? Не может быть! Как это? Я тут, в сестрорецком говне, с этими ничтожествами воюю. Как говорится, идиотизм деревенской жизни тазиками хаваю (между прочим, кандидат экономических наук), а этот дуся становится в третью позицию и рассказывает нам, что он не желает работать, поскольку его программу не приняли! Тоже мне, предводитель дворянства! Погоди, постой, мил человек! Ты борись, убеждай, перетаскивай на свою сторону. Есть мы, люди на местах, обопрись на нас. Мы народ будем подымать. На митинги (тогда это ух как модно было). Что это за детсад — не хотите и не надо? Что ты на этих ублюдков смотришь? А вот мы — хотим!. Хотим твои «500 дней»! Давай командуй нами, руководи. Что нужно делать? Мы сделаем, мы готовы…

Нет, ушел… Жалко. Хороший парень… Откуда я знал? Так казалось… Мне мои приятели, российские депутаты, — Петя Филиппов, Миша Дмитриев, Миша Киселев по телефону кричали: «Ух, кого мы сейчас выбрали к Силаеву первым замом по экономике! Ты не представляешь! Гришу Явлинского! Отличный парень!» Я им верил. Они там в Москве. Им виднее.

Но, может, это у него такой тактический ход? Как у Кутузова? Сейчас отступить, а потом раз — и на белом коне… Очень похоже на правду. Ну-ка, давай-ка не упускать его из виду… Ну вот, я же говорил, после отставки поехал по регионам. Значит, я прав. Будет бороться.

Декабрь 1990 года. Звонок от Чубайса (он тогда — первый зампред Ленгорисполкома): «К тебе в Сестрорецк едет Явлинский! Будет встречаться с народом. Организуй все там как надо».

Это уж не извольте беспокоиться, милостивый государь! Встретим как родного. Где-то там у меня запрятана баночка красной икры? Жена: «Не дам!» (90-й год на дворе.) Куда там. Забрал и разговаривать не стал. Бутылка армянского (?!) в кабинете припрятана. Так, нарезочки, салями, сырок (сердце кровью обливается). Организуем встречу в кинотеатре, а потом в кабинет, по душам поговорить. Там-то я все и выведаю. Как супостаты сожрали в этой страшной Москве нашего гения реформ. (Вот всегда так в России — талантливых зажимают.)

Секретарша по селектору — подъехал! Ведут. На первом этаже — толпа народу. Здравствуйте, Григорий Алексеевич! Как же так, а? Что они там в Москве думают? Старушки запричитали. Одна, сухонькая: «Дай хоть я тебя обниму, сынок!» Сволочи! Да мы за вас! Ааа! Куда? Да я сейчас, уже через полчаса, в кинотеатре, придете? Конечно, что вы, Григорий Алексеевич!

Заходим в кабинет. Только сейчас заметил — с ним молоденькая журналисточка. Страшненькая, рыженькая. Смотрит влюбленными глазами. Мимолетом в голове пролетает: похоже, между ними ничего нет. Пока? Некогда думать о такой ерунде. Надо же задать главные вопросы. О жизни. Что будет дальше. Вообще. Что вообще? Черт его знает! Но ведь что-то надо спрашивать. Такой человек перед тобой, дубина, а ты молчишь, как идиот.

— Коньячку? (Болван! Умнее ничего не придумал? Лишь бы налакаться! Ему же сейчас выступать.)

— Пожалуй! (О-па. Неплохо!) Разлили, выпили. Закусили. Незначащие фразы: как дела — да ничего, стараемся помаленьку. Вот давеча кур выкинули, так сам с милицией ходил толпу разгонять. Не давали магазин на ночь закрыть. Говорили (резонно) — торгаши ночью все по своим растащат. Выставили ночные пикеты у холодильника: два депутата и милиционер. Толпа поворчала, но разошлась.

Вижу — заскучал. Господи, что это я. Ему, наверное, по всей России одно и то же рассказывают. И я со своей ерундой. Тут же надо о главном. И заодно свою образованность показать. Чтоб понимал: мы хоть в деревне, но тоже не лыком шиты. Ой, времени-то почти нет уже. Ведь уйдет к народу. Ну что ж ты, Алик! Ну, давай! Ведь приду домой — жена спросит: ну как! А я что? Про кур разговаривали? Ну дурак и есть дурак. Так и сидеть тебе городским головой. Ни на что ты больше не годен. Э-хе-хе. Ну вот. Пора идти. Все. Может, после встречи?Допьем. Икра пропадет…

Зал — полный. Гул. Выходит. Красиво освещен. Кудри. Горящий взгляд. Нервный излом линии рта. Умен. Самоуглублен. По-мужски красив. Вскидывает голову. Смотрит в зал. Лицо — правильное сочетание усталости и грусти. Легкая усмешка (тоже к месту: символизирует оптимизм). Овация. Овация. Не прекращается. Овация. Поднял руку. Зал затих.

Зарежь — не помню, о чем говорил. Что-то про помощь обездоленным. Про гуманитарную помощь. Что, мол, нужно создавать специальные комитеты по ее справедливому распределению. Что сначала нужно элементарный порядок навести. Особо — про борьбу с привилегиями. Про привилегии очень подробно. А теперь давайте я отвечу на записки.

В записках опять про привилегии. Потом про огороды — чтобы каждому, как вы считаете, Григорий Алексеевич? Конечно! Это важно. Спасибо за хороший вопрос. Экономика в упадке… Но не все потеряно… Нужно, чтобы каждый на своем месте…

Вдруг шальная мысль: «Он что, за идиотов нас держит?» Тут же прогоняешь: «Это, наверное, так с народом разговаривать нужно. Учись, скотина! А то ведь так и не добьешься народной любви».

Опять овация. Постоял, покланялся. Слова признательности за поддержку. Она помогает мне в моей борьбе. (Опять в голове крамола — какой борьбе?) Это-то и дает силы… Аплодисменты еще сильнее. Старушки полезли за автографами. Девицы в проходах стоят раскрасневшиеся. Глаза прячут. Сразу видно — понравился.

Опять заходим в кабинет. Журналисточка рядом. Ей тоже налил. Накатили. Закусили. Что, отвезти вас? Куда? В Ленгорисполком. К Чубайсу. Думаю: отлично, по пути и поговорим.

Нет, журналисточку садит назад с собой, а меня — вперед, к водителю. Говорит, что надо интервью дать. Гм… Ну надо так надо. Поговорили, блин. Как затылком-то разговаривать. Сижу молчу. Коньяк не допили. Икра — пропадает (надо позвонить, чтобы в холодильник поставили). Во мудак, все со своими курами…

Сзади попискивает журналисточка. Возня. Хи-хи. А как вы прокомментируете последнее заявление Ельцина? Хи-хи. А что его комментировать — пить надо меньше. Ха-ха! Только не оборачиваться! Сижу как аршин проглотил. А может, и показалось вовсе? Каждый ведь в меру своей испорченности…

Доводку до горисполкома. Высаживаю. До свидания. Было очень приятно познакомиться. А уж мне… Ладонь теперь мыть не буду. Может, у Чубайса будет другой разговор? По делу?

Назавтра звоню Чубайсу. Ну как? Поговорили? Ты знаешь, чертовщина какая-то. Он все про гуманитарную помощь да про привилегии. Еще про огороды, чтобы каждому… И у меня… А сколько народу-то было? Да человек пять, все наши. А… Действительно, ерунда какая-то… Может, он нам не доверяет? А кому тогда доверять-то? Тоже верно…

Ну ладно. Ладно. Пока. Пока…

Прочитал мемуары бывшего советского премьера, ныне покойного, Валентина Павлова «Упущен ли шанс». Подробно про все от 1989-го по 1991 год. Про развал банковской системы. Про обмен денег. Про шахтерские забастовки. Про Горбачева (нелицеприятно). Про Ельцина. Про Силаева. Про Фильшина (помните такого — чеки «Урожай-90»?) Про все, про все. В общем — субъективно. Но ~ понравилось. Мужик, конечно, не наш, но с позицией и не бздун. Про Явлинского — ни слова. Как будто его и не было.

Прочитал Костикова «Роман с Президентом». Ни слова о Явлинском. Как будто его не существует. Одно упоминание, и то о том, что во время путча 1993 года Руцкой с Хасбулатовым включали его в состав кабинета, который сформировали.

Российская мемуаристика начиная с 1990 года очень бедная. Но про Явлинского вообще ничего.

Сейчас ему пятьдесят второй год. Уже не мальчик. Уже не молодой и перспективный. Пора подводить итоги, а не подавать надежды. А итогов нет. Резонер. В старом русском театре было такое амплуа. Ездит Дикобразов-младший по России. Все к нему привыкли. Да и он к себе привык. Журналисточки — повизгивают. Старушки — причитают. Кудри черные. Лицо вдохновенное. Но вот мешки под глазами… Грим? Может, побольше? Или нет? Поклонники давно уже ничего не замечают… Любят. И ждут. Талантлив, стервец! Наш еще вам всем покажет! Еще выдаст коленце! Вы его плохо знаете.

Знаем… Знаем неплохо… Уже не выдаст. Все.

Кох: — А теперь ты про себя расскажи!

— В начале года я продолжал заниматься МЖК и издавал отраслевой журнал. «Архипелаг».

— ГУЛАГ?

— Нет, просто «Архипелаг». Как бы такая мысль: МЖК раскиданы по всей стране как острова, но при этом входят в одну систему. Люди придумывают какие-то концепции, школы устраивают экспериментальные. Съезды проводили — в Алма-Ате, к примеру. Мы туда ездили, беседовали, выпивали… Кончилось тем, что, используя комсомольские льготы, люди просто занялись нормальным бизнесом. Кто-то из них после вырос в серьезных бизнесменов. Как, например, Сергей Коротоножкин (Фридман его знает, они вместе в МИСИС учились и промышляли театральными билетами), который при советской власти построил семь домов и ничего с этого не поимел, кроме двухкомнатной квартиры для своей семьи. А два дома он построил уже при новом режиме.

— И все с них поимел.

— Ну, видимо. Это уже бизнес, а не комсомольская работа. Так вот, делал я, значит, журнал. Делал, делал… И так это продолжалось до лета. А летом я подумал: пора уже от отраслевого журнала к более серьезным медиапроектам переходить. И вот лето, значит… Ты курил тогда?

— Да.

— Так ты должен помнить, что курева не было. Очереди…

— Чубайс давил табачные бунты, когда Невский перекрывали. Он был тогда первый зампред Ленгорисполкома.

— А, и на него это взвалили! Я, помню, все стоял в этих очередях… И вдруг приехала к моему товарищу немка знакомая. Она в России училась, у них был роман, потом она с дипломом вернулась домой, поскучала там, взяла отпуск и вернулась к нам любить его дальше. А поскольку у меня семья уехала в деревню, то я ей разрешил у себя пожить.

— Только ты уже женатый человек, не забудь!

— Так это ж была товарища немка, а не моя! Я ее не ебал, разумеется. Честно! Тебе б я сказал, если б что. Ну вот, живет она у меня, готовит, стирает — что очень удобно, — а товарищ иногда приезжает на свидания. А она такая русофилка, язык учила, читала что-то, дико интересовалась русской жизнью. Ну я ей однажды и говорю: «Еб твою мать, ты же русофилка! Так иди быстрей жизнь изучай в чистом виде!» А куда? Как куда? В очередь у табачного ларька. Там и стоит великий русский народ и говорит всю правду, которую обо всем думает. Она пошла в народ с удовольствием. И вот она там стояла, беседовала с мужиками, ей такие истории ломовые рассказывали, — и с каждого захода приносила пять пачек «Беломора». Как раз пять давали в одни руки.

— И ты кризис мягко прошел.

— Более чем! Поскольку она не только за «Беломором» по очередям стояла, но иногда даже ходила в «Березку» и приносила мне оттуда — несмотря на мои протесты, я ее призывал только бухаловом отовариваться, — Gitanes. Без фильтра. Это лучшее, что я в своей жизни курил. Когда курил.

— И Gauloise.

— Ну. Как это круто было в 90-м году — курить Gitanes и пить джин Bols, голландский, самый дешевый! А потом она уехала. И я тогда, думая о жизни, решил повидаться с Андреем Васильевым. Мы с ним когда-то работали в «Собеседнике», и я так понимал, что он всегда там, где бабки. Он мне в интервью рассказал как-то: «Меня пригласили в „Собеседник“, куда я дико не хотел идти, очень… В „Комсомольце“ же была тусня, как семья родная, друзья, гитара. Но в „Собеседнике“ были другие деньги, я пошел туда ради бабок, осознавая это. Ребенка, который должен был родиться через две недели, кормить же надо…» Вот я к Васильеву и обратился за консультацией — куда типа идти работать. А ты иди, говорит, к нам, у нас тут газета — «Коммерсант». Нет, отвечаю, это ж финансы, экономика, тоска смертная, я этого не знаю. Да нет, там всякое есть. Ну ладно, давай, говорю, в пятницу встретимся! Он говорит — ты после поймешь, почему пятница не катит… (Потому что номер сдавали, и это все тянулось когда сутки, когда двое.) А давай-ка лучше в понедельник, с утра пораньше, этак часов в двенадцать! И вот я еду к нему в понедельник домой, с бутылкой самогонки. А у него стоит ящик вина и ящик коньяка!

— Ну да, тогда ящиками брали.

— Как раз тогда не брали ящиками, таких бабок ни у кого еще не было! Ты оторвался от жизни… Две бутылки — и то было дорого, брали сперва одну, а за второй после бежали особо. Ну, выпили мы… А во вторник я зашел к нему на работу, на Хорошевку. И он говорит — слушай, тут дыра в номере, выручи, напиши заметку, а? Я поехал к гостинице «Россия», где раскинули свои палатки ходоки со всей страны. Они ловили депутатов, которые в гостинице жили, и жаловались им на жизнь. Давайте, типа, спасайте, а то мы вас выбрали, пидорасов, а вы привилегиями только увлекаетесь. Ну вот, я написал такой бодрый репортажик. Ну и так, слово за слово, стал работать в отделе «Разное где собрано было все, что не про экономику и не про политику.

Комментарий Свинаренко

Я про это все рассказывал в газетном интервью. Номер сдавался трое суток, спали на полу, подстелив газетку, специальный шофер с рацией «Алтай» объезжал винные магазины и оттуда выходил на связь, спрашивая, кому что брать. Зарплату платили сразу и много. Привлекли мое внимание и кадры, которые решали все. Мне понравилось, и я остался…

Сам Васильев, который в «Коммерсанте» был с самого начала — с 89-го, — так это описывал: «Я понял, что есть совершенно другая журналистика. Что мы занимаемся информацией. Помнишь, мы делали еженедельную газету в легкую. По тем темам, которые нас интересовали, никто не мог нас обогнать. Сначала выходил „Коммерсант“, в понедельник, а потом у кого-то чего-то еще выходило. Вот в этом был кайф, конечно. Очень приятно было, как все от газеты о..евают, — это была продукция! Вот это было круто. Понимаешь? Тогда я себя почувствовал соучастником газеты, впервые, в этом был драйв. Это было новое качество жизни. Наверное».

Кох: — Так в каком ты отделе был — «Разное»? Ты ж вроде в отделе преступности работал!

— Это позже. Отдел преступности позже создался. И я был брошен на отстающий участок. И как раз тогда пошло дело Кости Осташвили.

— Ты его знал, что ли?

— Ну. А я как на это дело попал? Значит, сидит Яковлев и думает: кого послать? А пусть Лева Сигал пишет, он спец в политике. А, нет, нельзя: судят патриота, а освещать будет еврей… Ну, тогда Ваня Подшивалов! Не, тоже не годится: он же почвенник. Что делать? Тупик! И тут я вызываюсь. Почему? Так, говорю, я один из вас всех могу объективно этот процесс освещать; хохлам же что жиды, что москали — все равно. Пусть себе собачатся. Они от нас равноудаленные. И вот так единственный из всех репортеров я объективно писал про Осташвили. Писать же было непросто. Костя рассказывал, как он лечился от алкоголизма, — в зале смех. Он обижался — типа в Штатах уважают тех, кто хочет избавиться от пагубной зависимости, а тут издеваются. Марк Дейч смеялся громче всех, и это Костю задевало особо. Но это я сейчас говорю — «Костя». А в заметках я себе такого не позволял. Я с Васильевым ругался, когда он ставил слово «Костя». Что это за фамильярничание, что за панибратство? Не позволю! С другой стороны, по фамилии называть — как-то слишком уж официально. И тогда мы стали писать — «Константин».

— А он откуда взялся вообще, Костя?

— Он из рабочих! Его волновал русский вопрос. Осташвили, понимаешь, да? — вот русский. Что там было в ЦДЛ, бил он кого или нет, поди знай. Но точно могу сказать, что человек он был простодушный, доверчивый, открытый. В чем-то даже симпатичный. Но вот не мог он удержаться от того, чтоб не встрять в обсуждение еврейского вопроса. Да что там Осташвили — вот Солженицын стал писать про евреев, так сколько его народа сразу невзлюбило! Иные евреи его просто ненавидят теперь.

Комментарий Свинаренко

Чернорубашечники, которые в зал суда приходили, просили Осташвили: молчи, Костя, а то опять чего не то скажешь. А он отвечал — отойдите, я сам. Процесс вообще непонятный/ Евреев не бил, синагог не жег… Чего пристали к парню? Что этим пытались доказать? Что мы большие демократы? Что «Память» — это страшно? Кто вообще ею пугал? Мало кто помнит дело Норинского. Этот деятель сочинял страшные антисемитские письма, в которых грозил евреям расправой, и рассылал их куда ни попадя. Подписывался так: «Боевики патриотической организации „Память“. Хотя на самом деле он состоял совсем в другой организации — „Свобода эмиграции для всех“. Так Норинского поймали и судили — за злостное хулиганство (ст. 206, ч. 2 УК РСФСР). Василеостровский народный суд дал ему полтора года „химии“.

А вот моя заметка из «Коммерсанта»:

«КОНСТАНТИН ОСТАШВИЛИ: КОНЕЧНО, МЕНЯ ПОСАДЯТ

…К приятным для подсудимого моментам наблюдатели «Ъ» относят частичное осуществление его требований об изменении статуса Юрия Афанасьева. Константин, как известно, утверждал, что последний должен быть не обвинителем, а подсудимым по делу Троцкого (по сведениям Осташвили, Троцкий приходится ректору историко-архивного института дедушкой) и понести ответственность за умышленное развязывание дедушкой гражданской войны и другие действия, направленные на уничтожение русского народа. Суд таки вывел Юрия Афанасьева из состава общественных обвинителей, но не из-за дедушки, а по другой причине: по мнению коллегии, он принесет больше пользы как свидетель.

Защитники подсудимого Голубцов и Побезинский с прежней убежденностью продолжали настаивать, что Константин борется не с евреями, но против сионизма, осуждаемого ООН наравне с расизмом. Защита экзаменовала свидетелей на способности отличить антисемитизм от антисионизма и выясняла, знакомы ли те «с преступной деятельностью сионистских организаций, таких, как „Иргун Циони“ и „ВЧК — ОГПУ“. Вопросы эти, однако, неизменно отводились судом, как не имеющие отношения к делу.

…адвокату Сапегиной Осташвили в очередной раз заявил отвод, судом, однако, снова отклоненный. Правда, суд решил мотивировку отвода не оглашать: о ней, кроме членов коллегии, узнали только слушатели «Радио Свобода». В ночь со среды на четверг московский корреспондент этой радиостанции Марк Дейч объявил в эфире: Сапегина, по словам Осташвили, «принуждала его к сожительству, а в случае отказа обещала посадить». Члены коллегии отказались подтвердить или опровергнуть эту информацию, а обвинитель Макаров в своем комментарии, переданном «Радио Свобода», ограничился словами: «Мотивы отвода самые грязные, самые мерзкие, самые подлые… После сегодняшнего дня к нему нельзя относиться как к человеку».

…В приватной беседе с корреспондентом «Ъ» Константин высказал обобщенную точку зрения на происходящее (текст приводится по расшифровке магнитофонной записи):

— Суд имеет обвинительный уклон. При этом противники напирают почему-то на мою личную жизнь, на то, что я хронический алкоголик второй степени. Тридцать лет на одном предприятии, на спирту мы работаем. Половину рабочих надо на учет ставить. Многие товарищи спились. Некоторые умерли. И я стоял на учете, пил, как все. Чтобы это прекратить, спасти семью, себя, я добровольно обратился к наркологу, прямо на предприятии. На Западе с уважением относятся к людям, которые становятся на путь исправления. И у нас в цехе никто меня не попрекал. А политические противники издеваются! Марк Дейч, например, смеется надо мной, над моей лысиной. Марк Дейч не прав. Кому выгодна шумиха вокруг инцидента в ЦДЛ? Демократам, которых я абсолютно не уважаю. Я ведь политизированный, я знаю блок «ДемРоссия» по предвыборной кампании. Демократы прошли в Моссовет — и что там творится, в Моссовете? Один мой товарищ говорит, что такого скопища шизофреников, как те, кто подходит к первому микрофону, он еще не видел. К тому же по странному стечению обстоятельств все они «эр» не выговаривают.

На вопрос, чем, по мнению подсудимого, закончится процесс, был получен ответ: «Конечно, меня посадят! Но наглеть особенно не будут и больше трех лет, кажется, не дадут». И он угадал: дали ему два года в колонии усиленного режима по статье 74, п. 2 УК РСФСР («Разжигание национальной розни»). Валерия Новодворская тогда сказала, что это «первый политический процесс эпохи перестройки».

И таки похоже на то! Послушайте, что исполнял на процессе адвокат Макаров, который там был общественным обвинителем: «Политические взгляды Осташвили, изложенные в программе Союза за на-ционально-пропорциональное представительство, должны быть охарактеризованы как фашистские». Макаров вообще нагонял тогда жути: «Имеющие глаза не смогут не заметить реальной угрозы зарождающегося фашизма на фоне непростительной разобщенности демократических сил и хаоса в экономике — Германия 33-го…»

Прибыв на зону (Тверь), Осташвили сказал, что находится в глубокой депрессии: «После ударов, нанесенных прессой, я сильно пошатнулся». Его часто замечали гуляющим в одиночестве по плацу, что у зэков называется «гонка» (процесс, когда человек оценивает свою деятельность и ее результаты). Константин сказал журналисту: «Сама форма митинговой борьбы кажется мне теперь мишурой. Зря я кричал и не сдержался в ЦДЛ… Я убедился, что путь общественной активности опасен. Евсеева убили, Невзорова ранили, а меня посадили».

Отказавшись от старой тактики борьбы, Константин сосредоточился на досрочном освобождении. Осташвили под досрочное сентябрьское освобождение подходил по всем формальным признакам — в преступлении каялся, трудился добросовестно, дисциплину не нарушал. Среди зэков он сначала пользовался авторитетом, даже возглавлял в колонии благотворительный фонд помощи заключенным. Но авторитет сильно пошатнулся, когда Константина поймали на «мансарде» (этот термин обозначает употребление внутрь лака). В колонии лак считается дурным тоном. А еще Константин официально состоял в секции профилактики правонарушений, что некоторыми приравнивается к стукачеству.

Как бы то ни было, Осташвили был найден повешенным. Убийство это или самоубийство, судмедэксперты определить не смогли».

Свинаренко: — Потом еще той осенью была прелюбопытная ситуация. Я описал ДТП — Борис Николаич столкнулся с «Запорожцем». Глубокая тема! Заметка про раздвоение Бориса Николаича. Нахожу пенсионера, которого бросили на дороге с дочкой, а у той разбита голова… Машину с дороги оттянули, кстати, не менты, а частники, за бабки.

Комментарий

Моя старая заметка

«ПЕНСИОНЕР ЕРИН:

Я НЕ ХОТЕЛ УБИВАТЬ БОРИСА ЕЛЬЦИНА

21 сентября в 8 часов 25 минут по дороге на работу Председатель Верховного Совета России Борис Ельцин попал в аварию. До вечера этого дня московская ГАИ не определила, кто виновен в дорожно-транспортном происшествии. Милиция, однако, уверена, что имело место не покушение, а нарушение Ельциным устоявшейся традиции проезда перекрестков государственными деятелями.

Подъезжая к перекрестку с улицей Горького, водитель черной «Волги» включил спецсигнал — красную «мигалку». Постовой немедленно подняд жезл, свистнул и перекрыл движение. Остановиться успели все, кроме пенсионера Юрия Ерина, ехавшего с дочерью из Химок на «Жигулях» «ВАЗ-2102». Удар помял правую переднюю дверь «Волги» и бедро Бориса Николаевича, в ней сидевшего.

Ерин Юрий Ильич, 1930 года рождения, отставной майор СА, имеет 27 лет водительского стажа и столько же партийного (КПСС).

По мнению заместителя начальника городской ГАИ Юрия Ильина, ничего бы этого не было, если бы Ельцин уведомлял постовых по рации о своем приближении, как это делают все пассажиры его уровня. «Мы готовы хоть за полчаса останавливать движение. Но Ельцин этим не пользуется — видимо, принципиально». (Он боролся типа с привилегиями! — И.С.)

Прибывшие врачи все-таки заставили Бориса Николаевича поступиться принципами и отвезли его на специальной «Скорой помощи» в специальную Центральную клиническую больницу упраздненного «четвертого управления», называющегося теперь лечебно-оздоровительным объединением Совмина СССР. Пострадавшего поместили в отделение неврологии, обследовали и сде-лали рентген. По словам медиков из ЦКБ, речь идет об ушибе бедра, мягких тканей лица и легком сотрясении мозга.

Эти сведения подтвердил и заместитель Ельцина Руслан Хасбулатов, сообщивший народным депутатам России и телезрителям о незначительности травм. Тем не менее данные программы «Время» о благополучном возвращении Бориса Николаевича домой не подтвердились. Дочь Ельцина Елена Окулова в 23.00 сообщила корреспонденту «Ъ» (Вот времена были! Я запросто звонил президенту на дом… — И.С), что ее отец до сих пор в больнице и скорее всего приедет на следующий день.

Второй участник происшествия — пенсионер Ерин — отделался легкой царапиной. Убедившись, что Ельцин жив, он собрался было проводить в больницу свою дочь Елену, сильно разбившую лоб о приборный щиток. Но милиционер не пустил пенсионера, а отправил его в ГАИ, где Ерин и просидел до шести вечера. Дочери удалось самостоятельно добиться медицинской помощи — в третьей по счету больнице через четыре часа после аварии ей наложили швы на рану. Ерин за это время успел познакомиться с шофером Ельцина Витей и задать ему наболевший вопрос: «Зачем же ты сирену не включил? Сирену я бы услышал». На что Витя объяснил, что Борис Николаевич с сиреной ездить не любит.

После шести Ерина повезли выступать на телевидение: как объяснил человек в штатском, «чтобы предотвратить возможные беспорядки в Москве». Ерин выступил, вернулся к месту аварии, нанял за двадцать рублей такси, отбуксировал разбитую машину домой в Химки и дал интервью корреспонденту «Ъ».

— Если б мне рассказали, я бы сам подумал, что это покушение. Но я ж Борису Николаевичу полный единомышленник. Я из партии даже раньше его вышел — не стал ждать, пока нам начнут плевать в лицо. А когда узнал, что это я Ельцина стукнул, мне страшно стало и стыдно. Потом шофера Витю спрашивал: что он говорит-то? Ничего, отвечает, молчит. Слава богу, что с ним все в порядке. Хотя, конечно, на власти я обижаюсь — на дорогах лихачат крепко. Из-за них очень много аварий.

Сам Ерин за 27лет правил не нарушал ни разу. Последний конфликт с властями произошел в 1949 г. и не был связан с автомобилями. Тогда Ерин был арестован с винтовкой в руках у Кремлевской стены и обвинен в попытке покушения. До суда, однако, не дошло. Поскольку выяснилось, что курсант Ерин подошел к стене с винтовкой, так как находится в патруле. Ерин убежден, что и на этот раз он не пострадает: «Я не виноват. Борис Николаевич не допустит, чтобы со мной что-то сделали».

Свинаренко: — Вот такие заметки я писал. А ты давай рассказывай, как канализацию чинил в Сестрорецке.

— Да… Плохо чинил. Мне посоветовали взять первого зама, такого Баранова, так он и чинил. А я — нет.

— А бабки тебе заносили?

— Да-а-а. Оказалось, что самый главный бизнес — выделение участков под индивидуальное строительство. Это же курортный район Петербурга! На берегу озера Разлив. Или на берегу Финского залива. И мне несли деньги. Я так удивлялся…

— Почем сотка была?

— Сейчас не помню. Дело в том, что выделение участков проводилось через решение местного совета. Депутаты соответственно все дробили. И поэтому мне взятки давать было абсолютно бессмысленно, потому что я ни хера и не решал. Вот. Так что бизнеса не получилось, но я в данном случае свою честность не ставлю себе в заслугу.

— Она размыта была по депутатам.

— Она стихийным образом получилась. Но тем не менее Господь уберег. И взяток удалось избежать.

— В общем, канализацию не чинил, взяток не брал.

— Взятки очень быстро перестали предлагать. Видимо, их куда-то в другое место стали носить. А я и так по идеологическим соображениям всегда голосовал за выделение участков. Поэтому мой голос у них был бесплатно.

— Получается, ты в Сестрорецке раздавал участки — ну чисто как Шеварднадзе советские земли. И так бы отдал, и этак…

— Депутаты меня так ненавидели, мешали работать… И я все время мучился — может, я в чем неправ, может, судьба у меня такая неправильная. Были два таких депутата, сейчас не буду называть их фамилий, потому что родственники их живы и дети, — они прямо изгалялись надо мной, житья не давали. И когда я ушел, один погиб в автокатастрофе, а другой от рака умер.

— А как издевались?

— Без конца проверки какие-то устраивали. Все искали коррупцию во мне. Ничего не нашли, естественно… Более того — фальсифицировали документы! Однажды какую-то бумагу моим именем подписали. И потом меня же начали полоскать за то, что я ее подписал.

— Может, они так за правду боролись?

— Может… Ну, вот представь. Человек идет на выборы и обещает нещадно бороться с коррупцией. Проходит в депутаты, а коррупции нет никакой. Надо ему с чем-то бороться?

— Это намек на теперешнюю ситуацию или на что?

— Да ситуация всегда одинаковая. Если фактов нет, их придумывают.

— А могли они сказать — дорогие избиратели, коррупции нету. Извините.

— Можешь ты себе такое представить?

— Ну, в общем, слабый был бы ход.

— Вот. На хер мы тебя тогда избрали? Мы-то твердо знаем, что есть коррупция! А ты не борешься! Там же как? Вот есть наш избиратель российский. У него такая система взглядов. Первое. Страна наша очень богатая. Самая богатая в мире! Это для него аксиома, которая не требует доказательств. Это ему вдолблено в голову с детсадовской скамейки. Дальше. А человек живет бедно. Это опять же не требует анализа — бедно, не бедно, каковы причины бедности… Страна богатая, а весь народ живет бедно. Народные избранники и весь истеблишмент постоянно рассказывают, как они заботятся о бедном народе. Значит, напрашивается вывод: в промежутке между народом и богатством чего-то спиздили. И вот кандидат говорит: избери меня и ты будешь богатым. А после выборов вдруг оказывается, что нет никакой коррупции. Странный избранник! А правда-то в том, что все вранье: и что страна богатая, и что народ живет бедно — все вранье! Понимаешь? Страна на самом деле не очень богатая. Ну, в недрах у нее, может, и до хера всего, но выкопать-то мы это не очень можем. И народы есть победнее… Ну, и поэтому наши народные избранники, — не то слово, кстати, — до сих пор заложники этого стереотипа.

— А что ты еще в Сестрорецке делал, кроме бесплатного голосования за дачи?

— Ну, что-то успевал делать. Тогда мы особо много и не могли. Но бездефицитный бюджет — сделали. Как сейчас помню, доходная часть была восемнадцать миллионов рублей.

— А как ты бюджет сочинял — сам сидел писал? Ты ж экономист.

— У меня еще финансистка сидела писала.

— А я думал, ты никому не доверял и сам все… А ты долго чувствовал, что ты на острие, что сейчас всем покажешь? Что счастье настало?

— Не, не. С самого начала было все понятно.

— То есть ты пришел, осмотрелся — и понял, что революцию совершить не удастся.

— Там же еще аппарат исполкома, в основном женский. Я такое тогда в первый раз увидел — все дамы норовят дать… Ну, бабы! А я начальник!

— Ну это простейший биологический закон: вожаку стаи самки должны дать. Для улучшения породы. Иначе получается просто бунт на корабле и разруха.

— Да… Я отлынивал… Но это было очень тяжело. Все время перед глазами такие ничего себе, перестарочки — тридцатипятилетние. Очень даже серьезные, жопастенькие. Мне-то было двадцать девять. Уж как только они не одевались, как не наклонялись. Все короче и короче юбочки, все чернее и чернее колготочки… Все ярче и ярче помада… Ну, в явную в штаны никто не лез, но давали понять, что если я пристроюсь, то они возражать не будут. В общем, было ужасно.

— Ну а что ты узнал тогда нового — о жизни, о стране?

— Очень много.

— То есть ты был кухонный такой либерал, мог покритиковать власть, типа вот ты бы на ее месте сразу навел порядок и построил бы царство справедливости…А столкнулся с реальностью, получил сам власть — и увидел, что не такие они были дурные, советские начальники…

— Да. А когда я встретился с аппаратом… это ж называется «аппарат», то я понял, что такое жесткая бюрократия. Которой тыща лет. Но это другая история, отдельная…

— То есть сейчас ты работаешь на том капитале, моральном.

— Не, ну после у меня еще кое-какой капитал появился. Скажем так, я тогда его начал накапливать. Я имею в виду моральный капитал. Я учился овладевать этим механизмом. И я считаю, что мы достаточно эффективно им овладели. Потому что в конечном итоге, когда мы начали на федеральном уровне работать, то там тоже был аппарат. И мы с ним нормально работали… Ну, а как тебе объединение Германии? Ты же германист, расскажи про свои ощущения!

— Я чуть было не поехал в командировку осенью 90-го, на объединение — но наши раздолбай с визами не успели. А то б я осветил… Я, с одной стороны, был германист, а с другой — диссидентствующий элемент. И мне казалось, что хорошо бы придавить большевиков в Восточной Германии. По-простому так, наивно рассуждал… А сколько ж там было людей, которые любили гэдээровскую жизнь! Сколько я с ним дискутировал! Говорил, что это все чушь — ГДР, так, фуфло, а настоящая страна — ФРГ. Они обижались. И в то же время удивлялись. Как же так, вот в СССР социализм полностью построен, но жизнь в нем беднее, чем в ГДР, где социализм только в общих чертах. Им было это странно. Я им объяснял: долбоебы, вот смотрите, у нас социализм развитой и ни хера нету. У вас же, поскольку социализм еще недоразвитый, жить еще как-то можно. И выпить можно, и закусить, и ботинки прикупить… А вот где большевиков к власти близко не пускают, так там вообще все в порядке. И вы оттуда, пидорасы, получаете посылки — с шоколадом, с джинсами, с памперсами, с туалетной бумагой… Все, что человеку нужно для жизни, — кроме хлеба, молока и спичек. Они почти все посылочки такие получали, поскольку большинство немцев жило на западе, откуда хотелось послать оставшемуся в советской неволе меньшинству — родственникам в ГДР — пару джинсов, которые на сейле стоили 10 марок… И тогда, выслушав мое объяснение, патриоты ГДР делали большие глаза: о, сука, как же мы сами не додумались!

— А как у них теперь отношения?

— Да не очень. Восточные обижаются, что западники плохо помогают. Хотя бабок влито немерено. В общем, это и теперь два разных народа.

— Как негры приблизительно и белые.

— Да, похоже. Они никак не могут слиться. И фашистов в восточной Германии больше, чем в западной. Они переселенцев бьют, евреев. Ты вот слышал, что для восточных немцев, для Ossi, чтоб как-то их развеселить, строят парк «ГДР»?

— Нет.

— Здоровенный такой парк с аттракционами. И там будут товары из ГДР, полиция в гэдээровской форме, «трабанты» будут ездить, пластмассовые такие автомобильчики, и бабки будут на входе менять на восточные. Пиво, как у тех было… Странно, что у нас нет парка «СССР», успех бы был бешеный. Давай, может, построим?

— У меня есть товарищ, капитан разведки бундесвера. Он тут работал в банке… Он полностью западный немец, из графьев каких-то. Купил себе в Саксонии поместье и там проживает. С удовольствием.

— А мой один товарищ, русский, с восточно-немецкой женой сбежал на запад, бросив квартиру в ГДР. И квартира пропала… А потом получилось, что окраины Восточного Берлина, когда стену убрали, — вдруг оказались в центре города! А Алек-сандерплац, где телебашня, это вцентре Восточного Берлина, там прежде был еврейский район.

И вот что я еще вспомнил… В 90-м я писал заметку про Катю Лычеву, которую Горбачев выставил против Саманты Смит. Она еще мирила кого-то на Ближнем Востоке, и это было забавно. Я нашел Катю… Она уже была взрослая девушка, с объемной фигурой…

— Говорят, племянница Горбачева.

— Да кто ее знает. Прихожу к ней домой… Они там сидят такие научные, политкорректные, тонкие — а тут я… Разговор не клеится. Папа молчит в углу. И тут я им говорю: «О, вот у меня совершенно случайно с собой бутылка самогонки! Может, мы ее это, того?» И что им оставалось — сервировали стол под самогон. Все оживились, беседа потекла, они меня звали заходить по-простому. Это я тогда еще пытался по старой привычке продолжать гнать…

Другое очень интересное событие года. Я, заработав бабок, поехал в Египет. Это сейчас туда ездят секретарши в отпуск! А в то время никто не ездил еще, Египет казался страшно экзотической страной. Ну, потом это ощущение пропало…

— А тогда еще было?

— Было! Встаешь утром, выходишь на улицу — смотрите, пирамиды! И вот картинки на папирусе — их на какой-нибудь арабской Малой Арнаутской клепали. А что ж они такое едят? Какие-то простые котлетки, но вкус — типа неповторимый. Египетское вино — вот это да! Ну-ка налейте мне его! И еще туда я взял с собой пару армейских фляжек по 0, 9 с самогонкой. И перед обедом непременно…

— Ну понятно, чтоб малярию не подхватить.

— Да не то чтоб малярию, а просто чтоб не обосраться. Южная ж страна, экономический класс отдыха. И такой у меня получался самогонный аперитив… Выпил перед обедом — и дальше уже все нормально, знаешь, что не обдрищешься. Ну, вот мы сидим с товарищем на набережной в Александрии, прямо на парапете. И выпиваем. А тут подходит их мент — с усами, в черном суконном костюме, — при плюс тридцати. Думаю, может, тут распивать нельзя, страна мусульманская, — непонятно, как будет ситуация развиваться. Группируюсь. Мент спрашивает: «А что это вы тут пьете?» Ну, думаю, началось… Но всякий случай говорю: «Ты что, такая вещь, ебани-ка!»

— Это он с вами на английском?

— Ну да, на плохоньком таком. Наливаю ему, он принюхивается и говорит: «Чего-то мне боязно. Что-то странное такое вы пьете». Да ладно, говорю, чистейший продукт, натуральный! И наливаю чуть на гранитный парапет, в выбоину, поджигаю спичкой — типа, первый сорт, горит синим огнем. Тут он совсем испугался: разве ж можно это пить, оно вон аж горит? Ну и обошлось, Это он от нечего делать к нам пристал. Так вот, 90-й год — это был такой переходный период: уже есть бабки на загранпоездки, но еще гонишь самогонку. Она скоро, правда, сошла на нет. И куришь то «Беломор», то Gitanes. Это называется многоукладность, по-вашему, так?

— Угу. Ну да. И ездишь — еще не во Францию, но уже в Египет.

— И я еще помню, как купил с переплатой, за взятку, стиральную машину полуавтомат — «Эрика» или «Эврика», что-то в этом роде.

— «Вятка».

— Нет, «Вятка» — автомат, а то полуавтомат. И я один раз лично на ней постирал. А еще надо было искать работников в газету. Я многих знакомых журналистов тянул, а они не шли.

— О!

— Во-первых, говорили они, у вас там непонятно что. Какая-то левая газета — частная лавочка! Не сегодня завтра закроется. Во-вторых, у вас там надо вкалывать, а это не очень приятно. Там у вас и ночуют на работе… А что бабки платят другие, что с того? Мы за двести или даже триста рублей ни хера не делаем и еще можем где-то шакалить, а у вас там подыхать без выходных. Кому это надо? Я попервах страшно удивлялся. Вроде ж я с продвинутыми людьми разговаривал! Которые обречены на то, чтоб быть либералами! Рыночниками! Люди ж свободной профессии! Но — нет. Что ж про остальной народ говорить, куда более темный? Какой от него ждать любви и готовности к рыночной экономике?

Редакция тогда была на Хорошевке, в жилом доме, на первом этаже. Компьютеры стояли с черно-белыми мониторами, интерком был и даже один факс. И все спрашивали: «А кто вам разрешает такую хуйню писать? Как цензура пропускает?» Да нету, отвечали мы, никакой цензуры. Не может такого быть! Как же в типографию заказ принимают? Ну, со всеми можно как-то договориться. А я, надо сказать, до этого писал большие заметки. Ну, так, на полосу большой газеты. И вдруг из таких здоровенных кусков в «Коммерсанте» стали делать маленькие, каких десяток вмещался вместо одного… А получалось — неплохо. Поначалу было обидно: хера ли они меня так сокращают. Но я понимал, что это какой-то другой язык, непохожий на старый газетный. И я, стиснув зубы, решил его выучить. Думал, буду знать два языка. То на одном буду сочинять, то на другом. Выучил я новый газетный язык — и понял, что на старом писать невозможно.

Кстати, в то время мы работали бок о бок с Глебом Павловским и часто виделись. Он был одним из основателей информационного кооператива «Факт», из которого вырос «Коммерсант». Еще была свежа память о его диссидентском прошлом. Никто еще не знал, что Глеб примется рулить кремлевской политикой. Может, это единственный из наших диссидентов, кто так высоко поднялся.

Комментарий

Какое-то время «Коммерсант» считался, что называется, культовым явлением. Писали про него много. В числе прочих и сам его основатель Владимир Яковлев:

«…Мой приятель решил заработать деньги и занялся кооперативом, которому предстояло вязать кофточки. Меня же он попросил помочь в регистрации кооператива. Тогда это было бесконечно сложным делом, и мы договорились: как корреспондент „Огонька“, я буду проводить нечто вроде эксперимента. В редакции об этом понятия не имели. Я же вел тяжбу с Мосгорисполкомом, проводил через канцелярии документы. И понял: мне это нравится. Кооператив мы зарегистрировали. Он начал работать. У меня очень долго был свитер, по которому мы учились вязать». «Наш кофточный кооператив был вторым или третьим в Москве. …Так и родился „Факт“, который отвечал на вопросы будущих кооператоров».

«Факт» был довольно известный и, в общем, финансово устойчивый кооператив. Один из нескольких кооперативов, занимавшихся разного рода торговлей информацией. Эта торговля, впрочем, приносила немного денег. Мы по-разному выходили из этой ситуации, занимались, например, перепродажей компьютеров, которая по тем временам была популярным и доходным делом».

«Мы все учились. Делали очень много ошибок и все платили за них, многие — своей жизнью. Все проходили через ошибки. В основе успешных состояний, однако, не они, а труд. Кровь и обман — в основе разорений. Это, разумеется, не касается криминальной сферы».

«Я перешел от кооператива „Факт“ к газете „Коммерсант“ тоже случайно. Кооперативы росли как грибы. И началось движение за создание Союза кооператоров. Частично как ответ на социальное давление, а еще больше — как борьба различных групп за влияние на кооператоров. Артем Тарасов предложил делать газету кооператоров. Сперва я пожал плечами: пустая затея. После немного повыпендривался и согласился».

Вот цитатки из разных заметок про те романтические времена, когда начинался так называемый «старый» «Коммерсант».

«Лучшие сотрудники „Московских новостей“ группами и бегом перебираются в „Коммерсант“ (это из мемуаров одного такого перебравшегося. — И.С), где с самого начала платили 50 рублей за страницу и в месяц классный репортер мог заработать на десять поросят на колхозном рынке».

«Володя (Владимир Яковлев. — И.С.) любит своих сотрудников суровой отцовской любовью. Он дарит им импортные сигареты, виски, газовые пистолеты, мечты, посылает отдыхать на Средиземное море, обедает, как бригадир золотодобытчиков, с ними за одним деревянным столом, шутит, по-зимнему улыбается и кует, кует дистанцию».

«Читать Володя не любит, и свободное от „Коммерсанта“ время проводит в обществе видеофильмов с драками, побоями и убийствами». Поскольку у него «выработалось глубокое отвращение к процессу чтения вообще», ведь приходится читать «каждый номер до конца и плюс все остальные бумаги». «Также он не любит рано вставать и старается приезжать в редакцию к 11 часам, но не всегда получается».

Объяснив, что редакция в то время занимала первый этаж: одного подъезда жилого дома и состояла из «11 небольших комнат и кухни», кто-то из репортеров дал такой «…прогноз: в весьма недалеком будущем Владимир Яковлев станет миллионером (может, уже стал), а „Факт“, „Коммерсант“ и родственное агентство новостей „Постфактум“ превратятся с одним промежуточным этапом в крупный концерн с собственным небоскребом причудливой конструкции где-нибудь на углу Садового и Спиридоновки…»

«Американец, миллионер Том Дитмар… инвестировал деньги в газету. Я познакомился с ним совершенно случайно в Москве еще до создания газеты. Потом он уехал, появился „Коммерсант“, возникла потребность в инвестициях — и появился вариант Тома Дитмара. Я поехал в Америку. (Это сентябрь 89-го.) „Дитмар с большой охотой — тогда в Америке это было очень модно — решил с нами сотрудничать. Он приобрел эксклюзивные права на распространение «Коммерсанта“ в ряде стран, мы — около 300 тысяч долларов. Исключительно в виде техники, оборудования. Вот, собственно, и весь секрет.

Сначала был Том, с которым мы в конце концов расстались. Потом — французы, купившие часть акций «Коммерсанта», ~ мы в итоге выкупили их обратно. Дитмару деньги не вернули: условия сделки и не предполагали такого поворота событий».

А вот что писали про основателя «Коммерсанта» американцы, которые у него работали в самом начале 90-х:

«Его (Яковлева) отличала напористость, чистота ботинок посреди зимы — последняя благодаря такой роскоши, как персональный водитель; ловкость, с которой он добивался своего — не совсем легальными методами, но с прибылью…»

Граждане США были потрясены темой лекции, прочитанной русским капиталистам (в рамках проводимых «Фактом» платных семинаров, которые давали приток денег): «Чувствительность иностранцев к запахам». Там давался совет — менять рубашку каждый раз, как сходишь в душ.

Еще американцы сделали такое открытие: «Русский никогда не скажет тебе правду. Но и не солжет. Он скажет то, что ты хочешь услышать»!!! — И.С.

А вот снова прямая речь.

«Я был назван в честь своего деда, который в гражданскую командовал одесской ЧК. Я еврей. Вот. У меня папа русский, мама еврейка, и поэтому вот я еврей. Это факт, которому я, честно говоря, никогда особого значения не придавал».

«Бизнес — это вообще великолепная школа любви к людям. Конкретная практическая школа. Я скажу тебе необычную вещь: в этой жизни нет человека, который не любил бы других людей. На самом деле каждый из нас исполнен любви. Ты не можешь найти никого, кто сказал бы тебе: я совершил нечто сознательно во зло другим. Любой человек действует во благо, какие бы страшные вещи он при этом ни совершал. Проблема не в том, любишь ли ты людей. Проблема — как ты выражаешь свою любовь. Вот это — искусство, это — настоящее учение.

Буддизм, как и христианство, и иудаизм, и мусульманство, учит прежде всего любви, искусству любить. И если ты учишься этому искусству, то не важно, где и при каких обстоятельствах ты ее (любовь) проявляешь. Ты стремишься сделать ее постоянной частью своего существования, которая проявляется везде. С этой точки зрения нет разницы между, скажем, бизнесом и сидением в лесу за чтением книги».

Комментарий

О государственных делах. Почти одновременно случились принципиально важные, символические события: в Москве открылся первый в СССР «Макдоналдс», был распущен Варшавский Договор, из Афганистана ушли остатки советских войск.

Далее. В 90-м вернули гражданство СССР вот кому: Ростраповичу, Вишневской, Солженицыну.

Внимание! В мае 90-го прошла сессия Верховного Совета. Там шел серьезный, как тогда многим, а может, и всем казалось, разговор о переходе к рынку. Вы будете смеяться, но главным докладчиком был Рыжков — не теперешний, а Николай. Ему виделось так: переход к рынку займет шесть лет или даже восемь. На первый этап он отвел три года. К 93-му году вместо расстрела Белого дома коммунистические экономисты прогнозировали завершение подготовки экономики к переходу на новые рельсы, рассчитывали «создать инфраструктуру рыночной экономики» (Это что за зверь такой? — И.С.) и даже что-то приватизировать — тогда для этого они применяли девственный стыдливый термин «разгосударствление» (так предыдущие теоретики к 1980 году вместо реальной Олимпиады ожидали построения в стране коммунизма…) Далее после трех лет такой любовной игры коммунисты собирались принять «более динамичные меры перехода к рынку». Забавно, что эту программу ругал Ельцин — говорил, что она «приведет народ к обнищанию». Это ж было только вчера! Прошел исторически ничтожно малый срок! Но ведь и темпы взросления какие! Год назад еще с приемничками транзисторными ссали кипятком от трепа на съезде, а теперь, поди ж ты, «инфраструктура и динамичные меры…» Типа быка за рога и строить новое общество! По плану! В 90-м прошел 28-й, кажется, последний — приятно об этом напомнить — съезд КПСС. Веление, пардон, времени — на альтернативной основе! Не один претендент, а куча! Одним из восьми кандидатов в Генсеки был некто Столяров — полковник, доцент Военно-воздушной академии им. Ю.А. Гагарина. Он отличился тем, что сказал Горбачу такие пафосные слова: «Разорвите порочный номенклатурный круг, и в вашем ближайшем окружении появятся личности самобытные, яркие, смелые, ищущие, думающие… Сильный руководитель подбирает себе соответствующих помощников, слабый ищет себе подобных». (Алик, ты когда это слушал, наверно, думал, что Горбач расчувствуется и позвонит тебе, позовет срочно в Кремль.) А че, неплохо, несколько даже в духе Конфуция. Горбач, наверно, охерел. Думает: кого это выпустили, что за чудак? Он щас такого вообще наговорит! Этого прекраснодушного Столярова потом выбрали куда-то в компартии РСФСР. Он еще сделал одно предсказание: «Без власти мы получим не рынок, а только пародию на него. Незрелая демократия способна трансформироваться в то, отчего мы отказались. Мы можем либо вернуться к тоталитарному прошлому, либо к тому, что мудрый Платон назвал стихией наглости и анархии». Смешно, правда?

Куда ж потом делся Столяров? Вот бы он нашелся и снова нам что-то исполнил!

Бутылка десятая 1991 год

В 91-м оба персонажа спасали отечество — или по крайней мере пытались. Во всяком случае, они так думали. А что в этом плохого?

91-й — это ровно середина интересующей нас эпохи (1982 — 2001). Это последняя глава второго тома. Пока вы почитываете эти строки, мы наговариваем третий том.

— Алик! Когда год начинался, мы и знать не знали, чем он кончится. В моих планах такого не было — менять политический режим. Настроение, я помню, было такое: пока все разрешено, надо что-то успеть сделать, куда-нибудь съездить, чего-то заработать… Какая-то суета… Люди какие-то все мелькали. С Гдляном я тогда встречался, с Артемом Тарасовым, со всякими прокурорами из Чечни — с ними мы выпивали в буфете одного дешевого московского отеля. Это считалось круто. И у них, пьяных, из карманов сыпались пистолеты. Было душно, сумеречно, и советские плюшевые занавески на буфетных окнах тяжело пылились… О чем я со всеми этими людьми говорил, чего они хотели от отдела преступности — забыл.

Американцы тогда еще навалились, столько их, репортеров, оттуда понаехало! Откуда-нибудь из Милуоки, они вообще были никто, а хотели стать всем в дикой стране. Типичная заявка такого американца с фермы со Среднего Запада: «Я приехал на три дня в Москву, чтоб быстренько найти золото партии (КПСС), прославиться на этой сенсации и разбогатеть». Разумеется, русского они не знали, но это их не смущало. Что справедливо: знай они язык, количество найденного золота партии от этого бы не увеличилось. Надо сказать, что за помощь в работе американские следопыты обещали заплатить чуть ли не полсотни долларов.

— То есть они так оригинально придумали — найти золото партии. А таких оригиналов оказалось — тысячи! Я видел похожую схему этим летом, когда взял в аренду маленькую яхту и поплыл по греческим островам. И приехал я на остров Итаку — родину Одиссея. Так все яхты, которые там стояли, назывались «Одиссей». Или «Улис» на худой конец. И я подумал — почему так? Флаги разных стран, а название одно? И я представил себе отца семейства где-нибудь в Англии. Вот он сидит и планирует летнее путешествие. И думает: «Будет очень оригинально, если я на яхте „Одиссей“ зайду на Итаку. Меня там встретят аплодисментами! Люди выбегут встречать на набережную! Ах, „Одиссей“ вернулся на Итаку!» И сколько ж отцов семейств так сидело и планировало — в разных уголках земного шара! Только одна моя яхта называлась иначе. Вот и те журналисты из Милуоки сидели и думали — никто не догадается найти золото партии и написать про него репортаж! Я один напишу — и сразу вернусь к своей Мери, под жопу ее толстую.

— Но был среди них и некто Дэвид Рэмник — не самоучка из Портленда, штат Орегон, как обычно, — но настоящий корреспондент Washington Post, аккредитованный в Москве. Карьерный такой журналист. Иногда он звонил мне, просил дать консультацию. Ну, отчего не дать — сидим, бывало, пьем, вот как сейчас с тобой, и треплемся; это у нас тогда называлось консультация. И вот спустя годы в Нью-Йорке в книжном магазине я увидел полку, которая вся была заставлена книгами Рэмника! Одна — очень толстая была про тайны русского путча. Типа «Судьбы России и наша эпоха». Что-то есть в этом! Человек пожил пару лет в Москве, понял всю Россию — и уехал домой, и там всю эту понятую Россию описал в книгах. И ничего в этом страшного. Я такое часто встречал в Америке — нерусское трепетное отношение к результатам своего труда. Помню, в одном американском доме на стене увидел яркую картинку. И спрашиваю хозяйку: «Судя по дорогой раме, это, наверное, серьезная работа кого-то из классиков абстрактного искусства?» Да нет, отвечает, это я недавно купила новый принтер и испытывала его в разных режимах. А после понесла листок выкидывать на помойку, но по пути пожалела. Все-таки я полчаса времени на это убила! Пусть останется…

После такого урока и я стал трепетней относиться к своим текстам. Вон сколько я их уже выпустил в виде книг. Да… И вот эти америкосы все терлись тогда среди нас… Помню, кто-то из них позвал меня выпивать. Домой к себе, на какую-то съемную квартиру на бульварах. Я пошел. Ну, думаю, приду сейчас вот с пузырем, мы с американцем сядем на кухне, он порежет колбасы, достанет граненые стаканы, мы будем сидеть вдвоем за столом, пить водку и спорить о судьбах отечества, пытаясь друг друга перекричать. А вместо этого там оказалось пятьдесят гостей, они бродили по квартире и тянули виски из пластиковых стаканчиков. Специально каких-то студенток норвежских хозяин предусмотрительно подогнал… Это сейчас ясно, что то было типовое американское party, — а тогда я подумал, что эта разовая уникальная акция. Мне казалось, что человек на моих глазах изобрел принципиально новую технологию времяпрепровождения. Я ждал, что вот скоро разойдутся эти случайные люди и мы наконец займемся тем, что планировали, — бухать на кухне и спорить о всякой херне. Но я уходил в ночи, а они оставались и продолжали тусоваться.

Вообще тот год весь был какой-то театральный. Бурлеск, маскарад, переодевания… Вспоминается Пелевин — какие-то странные, как будто придуманные сюжеты…

— Да… А я помню, был обмен денег, в апреле, по-моему. Очень было интересно. Я, как предисполкома, был назначен председателем комиссии по обмену денег! В нее, кроме меня, входили кагэбэшник, прокурор, председатель финансового комитета.

— А вас было столько, чтоб вы посерьезней отнеслись?

— Ну да. Но все разболтали тут же. Все было нормально.

— А ты с этого что-то наварил?

— Ни хуя. Ни — ху — я. Ничего не наварил. Потому что обменивал всем все. И ничего себе за это не брал. Это была моя внутренняя установка. Я решил, что нужно провалить эту реформу. Откровенно говоря, я не понимаю смысла — зачем это нужно было делать? Они думали, что некоторое количество людей постесняется показать свои кубышки, и так они санируют денежное обращение. Ну, понимаешь, да? Но люди принесли все, что у них было. Несли по пятьдесят, по сто тысяч.

— А у тебя были запасы кэша, чтоб столько денег выдать?

— Нет. Зачем? Это ж через Сбербанк все. Я только подписывал.

— А почему ты решил провалить эту реформу?

— Потому что я считал, что это свинство — отбирать у людей деньги. Вот. Очень, очень было интересно…

Комментарий

Конец Советского Союза. 1991 год. У нас, Игореша, книжка разваливается на две равные половины: десять бутылок про Советский Союз, а десять бутылок — про Россию. Ведь не договаривались, а само получилось. Магия чисел… Ебеныть.

1. Страх, обычай и романтические демоны

Вот подходит конец первой половине. Подведем итог. Чем был для страны курс Горбачева? Был ли неизбежен крах? Была ли перестройка и гласность свободным выбором титана, или Горбачев был заложником обстоятельств? В череде этих вопросов павловский обмен денег — жалкая соринка в океане событий. Но соринка очень характерная и демонстрирующая всю хрупкость власти, ее безусловную условность.

Как я уже говорил раньше, власть — это лишь частица тонкой корочки цивилизации, которая покрывает бушующую вселенную человеческого стада. Демоны свободы, анархии и разрушения могут быть скованы лишь страхом и обычаем. Когда же страх исчезает, а обычай повсеместно подвергнут сомнению, демоны вырываются наружу и обывателю остается только молиться, чтобы вырвавшаяся из пут человеческая изнанка привела к минимальным жертвам. Один из лучших поэтов нашего поколения, Тимур Кибиров, в своей стилизации-пародии на поэтов-революционеров «К вопросу о романтизме» так описал этот угар кретинизма:

И скучно, и грустно. Свинцовая мерзость.

Бессмертная пошлость. Мещанство кругом.

С усами в капусте.

Как черви слепые.

Давай отречемся!

Давай разобьем Оковы!

И свергнем могучей рукою!

Гори же, возмездья священный огонь!

На волю! На волю из душной неволи!

На волю! На волю! Эван эвоэ!

Плесну я бензином! Гори-гори ясно!

С дороги, филистер, буржуй и сатрап!!

Довольны своей конституцией куцой?!

Печные горшки вам дороже, скоты?

Так вот же вам, вот! И посыпались стекла.

Эван эвоэ! Мы под сводом законов

Задохлись без солнца — даешь динамит!

Ножом полосну, полосну за весну я!

Мне дела нет, сволочь, а ну сторонись! и т. д. и т. п.

2. С чего все началось

Однако вернемся к нашим баранам. Горбачев встал во главе Советского Союза в 1985 году. Страна добывала примерно 600 млн. тонн нефти в год, помимо этого около 500 млрд. куб. м газа, металл, лес и прочее. Не забудьте, что это все вместе с Казахстаном, Украиной и другими республиками. На территории РСФСР в то время добывалось нефти почти столько же, сколько и сейчас, — около 400 млн. тонн, а вот газа мы уже добываем больше — примерно 520 млрд. куб. м. В целом СССР имел довольно устойчивую экономику с очевидным сырьевым уклоном. К недостаткам этой экономики нужно отнести зависимость от импорта продовольствия, чудовищно милитаризованную обрабатывающую промышленность и сферу научных исследований и опытно-конструкторских разработок (НИОКР).

К тому моменту СССР начал отставать от ведущих стран, прежде всего в сфере информационных технологий. Дальнейшее отставание могло фатальным образом сказаться на сохранении военного паритета, и поэтому было принято решение о резком качественном скачке в сфере высоких технологий. Дальше будет понятно, почему это на первый взгляд правильное решение стало поворотным моментом в истории нашей страны, первым шагом, после которого нет пути назад. Это решение, по сути, и развалило Советский Союз.

Принятое решение было чрезвычайно субъективным, поскольку основывалось не на потребностях населения, не на спросе, а на фетише военного паритета. Носителем этого фетиша была тогдашняя правящая элита, которая сама не могла четко объяснить, зачем ей этот паритет. Впрочем, фетиш на то и фетиш, что его нельзя объяснить логически. Целесообразность, в следующем поколении превращающаяся в правило, через поколение превращается в фетиш. Оголтелый милитаризм Сталина, основанный на теории броска на Запад, был целесообразен в рамках той системы ценностей, поскольку имел все шансы на успех. Ставший правилом милитаризм Хрущева и Брежнева был хотя бы невреден, поскольку являлся минимальным стимулом к научно-техническому прогрессу. Милитаризм Горбачева, выродившийся в манию военного паритета, не мог объяснить никто, включая его самого. Налицо классический фетишизм.

Так или иначе, но была принята программа ускоренного развития отраслей высоких технологий: электроники, робототехники, коммуникаций и связи. Госплан начал выделять огромные средства, началось строительство новых заводов, развивались исследовательские институты, открывались новые факультеты в ву-зах и т. д. Это тогда модно было называть — целевая комплексная программа. Потребовались массированные закупки западного оборудования — были выделены значительные средства в валюте. Совок, как большой неуклюжий бульдозер, скрипя, громыхая и изрыгая дым, начал поворачиваться в указанном направлении. Ни у кого этот маневр не вызвал тревоги. Все как обычно, так уже много раз было. Сказали создать металлургию — создали. Сказали освоить нефтяные месторождения Западной Сибири — освоили. Сказали полететь в космос — полетели.

Заработала пропагандистская машина: даешь научно-технический прогресс! Догоним Японию по количеству роботизированных комплексов! Персональный компьютер — это не роскошь, а необходимая в работе вещь! И все дальше, в том же духе.

Однако оказалось, что все не так просто. Оказалось, что для сферы высоких технологий нужна совершенно другая культура производства. Совершенно иной уровень подготовки персонала — как рядового, так и инженерно-технического. Нельзя сказать, что в Советском Союзе таких людей не было. Конечно, были, и много. Однако все они трудились в отраслях, созданных еще при Сталине и Берии: в атомной промышленности, в ракетно-космической, авиационной и некоторых других. Оттуда этих людей забрать нельзя — опять же военный паритет нарушится. Короче, нужно воспитывать новые кадры и переквалифицировать старые. Колоссальная задача!

Очевидно, по многим обстоятельствам, что сталинского сценария (шарашки и лагеря) при решении этой кадровой задачи у Горбачева не было. Оставалось одно — воспитывать не кнутом, а пряником. А если пряником, то нужно повышать зарплаты, строить больше жилья, больше и разнообразнее питаться, нужно выпускать хорошую, добротную одежду, качественные товары долговременного пользования и т. д. Опять находятся ресурсы, строятся заводы, закупается импортное оборудование. Опять бульдозер, урча, поворачивается и в эту сторону — даешь рост производства товаров народного потребления!

Желая развития воображения будущих инженеров нужно дать им более разнообразную духовную пищу, а не пичкать застойной, опостылевшей жвачкой. Значит, необходимо резко поднять качество собственного кинематографа, литературы, телевидения. Пришлось признать и неизбежность частичного открытия железного занавеса, пока на уровне попсы. Опять требуются пусть небольшие, но дополнительные ресурсы. Таким образом, тот маневр, который первоначально замышлялся как абсолютно локальный и безобидный, затронул практически все сферы Совка, и страна, абсолютно застывшая и, казалось бы, не сдвигаемая никакими силами, начала постепенно, все ускоряясь, меняться.

Этот маневр, в приятном соседстве с чернобыльской катастрофой, потребовал все возрастающего колоссального количества ресурсов, что неизбежно сказалось на расходной части бюджета. Очевидно, что в сочетании с огромным оборонным заказом расходная часть бюджета росла год от года как на дрожжах.

Что же в это время происходило с доходами страны? К тому времени Запад уже пережил энергетический кризис. Были разработаны энергосберегающие технологии, экономичные двигатели. Освоены новые месторождения нефти: в Северном море, Мексиканском заливе и пр. Страны Персидского залива резко подняли добычу. Все это привело к падению нефтяных цен, а значит, к сокращению доходов советского бюджета.

Увлеченные идеей создания нового человека для постиндустриального общества, человека, способного производить высокотехнологичную продукцию, образованного и эффективного, наши вожди вдруг обнаружили (батюшки!), что советский человек пьет как скотина. Началась фантасмагорическая борьба с пьянством и алкоголизмом. Опустим все перипетии этой борьбы. Мы все хорошо помним и прекраснодушие вождей, и безалкогольные свадьбы, и чайники с коньяком, и вкус одеколона, и не раз уже упоминавшееся самогоноварение. Здесь важно то, что сокращение потребления алкоголя (и соответственно сокращение его производства) нанесло удар по доходам бюджета. Я, когда работал вице-премьером, то, помимо прочего, отвечал и за собираемость алкогольных акцизов. Так вот, я специально поднял статистику по годам, предшествующим описываемому периоду. Доходы от продажи алкоголя составляли примерно 20 процентов от доходов бюджета. Кроме того, в связи с сокращением расходов на потребление алкоголя граждане предъявили освободившиеся деньги на рынок для покупки других товаров и смели с полок магазинов все, что на них было. Начался тотальный дефицит.

Даже умственно отсталый дебил поймет, что вопрос бюджетного дефицита в этих условиях лишь вопрос времени. И он не замедлил явиться. Чем его покрывали? Тремя вещами. Первое — западными кредитами. В общей сложности было заимствовано около ста миллиардов долларов. Второе — необеспеченными кредитами (по сути — эмиссией) Госбанка. Это привело к тотальному дефициту всего. Третье — напоследок, в начале 1991 года, уже Павлов взял пятилетние кредиты (по сути — изъял средства граждан) у Сбербанка и Госстраха (об этом чуть позже).

Представим себе: огромное количество заводских корпусов строится, закуплено импортного оборудования на миллиарды долларов. Миллионы людей работают на этих стройках. Им всем нужно платить зарплату. Но заводы, которые они строят, еще не производят никакой стоимости (забегая вперед, скажу — и не произведут, поскольку кончатся деньги). Таким образом, товаров больше не стало, а люди зарплат получили больше. Опять кошмар дефицита всего. Цены-то устанавливаются государством, а не являются результатом баланса спроса и предложения.

Деньги потеряли даже тот убогий смысл, который они имели при социализме, и окончательно превратились в резаную бумагу. Именно на излете перестройки мой отец, который всю жизнь неплохо зарабатывал на заводе, завел коров, поросят, кур. И все наше семейство и в Тольятти, и в Питере питалось с этого (были даже попытки варить сыр). Человек потерял последнюю связь с государством — деньги. А больше его с родным государством ничего-то и не связывало, по большому счету. Страна погрузилась в царство бартера и натурального хозяйства.

3. Чем все кончилось

Однако власть не замечала надвигающейся угрозы. С упорством маньяка она не хотела сокращать расходы. Когда же наконец поняла, что это необходимо, то взяла и остановила финансирование всех указанных выше инвестиционных проектов, вместо того чтобы сократить оборонные расходы. В 1990 году у нас был самый большой в советской истории оборонный бюджет. Одна программа «Буран» стоила около десяти миллиардов долларов. А ведь 70 процентов остановленных инвестиционных проектов именно в этом и следующем годах должны были дать первую продукцию.

Весной 1991 года новый премьер Валентин Павлов решил убить двух зайцев сразу: резко сократить количество денег на руках у населения, чтобы сгладить проблему дефицита, и заодно пополнить бюджет неэмиссионными рублями. Для этого он затеял обмен денег в расчете на то, что люди не понесут обменивать кубышки. Но люди понесли. Они объясняли: бабушкино наследство, нашел на улице, копил всю жизнь, тетка дом продала и т. д. А на местах сидели такие, как я, которые хотели им верить, и поэтому в части обмена денег реформа провалилась. Однако у этой реформы была еще одна, более масштабная задача. Как я уже говорил, Павлов решил взять кредиты у Сбербанка и Госстраха. Кредиты решено было взять большие, надолго и под маленький процент. То есть, по сути, изъять вклады граждан — и дело с концом. Поэтому в постановлении об обмене денег маленькими буковками, в конце и где-то сбоку было написано, что, мол, вклады больше 4000рублей замораживаются, а когда разморозятся, то об этом будет сообщено дополнительно.

Кстати, в этой связи не могу не заметить, что когда Гайдар отпустил цены, то его упрекали во всех смертных грехах. Но один грех ему точно предъявить нельзя — он не обесценил вклады граждан. К тому моменту, когда пришло правительство Гайдара, этих вкладов уже не было. Их потратили Павлов с Горбачевым. То есть запись в сберкнижках у граждан, конечно же, была, а вот денег — не было. Куда потратил Горбачев эти деньги — одному богу известно. Только когда через полгода Гайдар пришел в союзный Минфин, их там уже не было. Лишь искаженное восприятие нашими людьми действительности и «чудно» работавшая при Ельцине пропагандистская машина убедили всех, что Гайдар украл вклады граждан. Кстати, Минфин России в 1995 — 1996 годах вернул эти кредиты и Сбербанку, и Росгосстраху. Однако это были уже другие деньги — инфляция их съела.

Финальным упражнением Горбачева была децентрализация финансовой системы СССР. Как известно, в 1990 — 1991 годах союзные республики настаивали на обособлении денежного обращения, включая создание собственных центральных банков и получение квот на эмиссию. Надо заметить, что именно на таком варианте союза сейчас настаивает Белоруссия. Российское руководство отказывается от этого варианта, прекрасно понимая, что при таких условиях союз не более чем декорация. Поэтому Путин твердо стоит на позиции единого эмиссионного центра.

Нужно понимать, что на тот момент у Горбачева были все необхо-димые конституционные полномочия (включая силовые) для предотвращения децентрализации финансовой системы СССР. Абсолютно неверно утверждать, что он не понимал опасности такой децентрализации для целостности страны — ему много раз объясняли те последствия, к которым это приведет. Перед ним положили проект Указа Президента СССР, который сохраняет единую финансовую систему. Он сознательно отказался его подписывать. Вот как покойный премьер Павлов описывает это в своей книге «Упущен ли шанс» (стр. 140-141).

«…Оставляя в стороне все предположения, подтвердить или опровергнуть которые может только история, могу сказать, что крах перестройки, наряду с другими факторами, предопределили личные человеческие качества Горбачева, его глубокое безразличие ко всему, что не касалось его собственного благополучия. А пиковым моментом, когда Горбачев полностью раскрыл себя, предательски дав зеленый свет развалу Союза, было то памятное совещание, когда он по сугубо тактическим соображениям отказался подписать Указ, сохранявший целостность кредитно-финансовой системы страны.

Своими руками Горбачев выпустил на волю «финансового джинна», который вскоре на части разорвал великую державу, строившуюся столетиями. Он все понимал. Он отлично осознавал последствия своего равнодушия. Но он в буквальном смысле не пошевелил пальцем, чтобы спасти государство.

В Беловежской Пуще тогдашними политическими лидерами России, Украины, Белоруссии распад СССР был оформлен официально.

Однако я глубоко убежден, что в действительности истинным виновником катастрофы является Горбачев».

4. Небольшой итог

Крах СССР был неизбежен. Финансовая система не выдержала горбачевского прожектерства. Рейган загнал нас за Можай. Если и существовал сценарий сохранения Союза, то он состоял в том, что необходимо было сразу выйти из гонки вооружений и глобального противостояния, потеряв соответственно международные позиции, высвободившиеся средства направить на те два направления, на которые и предполагали, — высокие технологии и ширпотреб, и наращивать ВВП, имея статус региональной державы, но члена ядерного клуба. Это, собственно, и есть китайский путь. Но не нашлось у нас своего Дэн Сяопина. А задним умом все крепки. Я думаю, что в 1985 году не было ни одного человека, который считал этот сценарий реалистичным. Случилось то, что случилось.

Тем не менее сейчас мы фактически находимся именно в этой точке. Мы — региональная сверхдержава, член ядерного клуба. Мы не участвуем в гонке вооружении и никому не противостоим. Экономика наша растет и инвестиционные приоритеты определяются спросом и предложением.

Но у нас есть и несомненные преимущества. У нас уже прошла приватизация и построены основы демократических институтов. Китаю еще все это предстоит. Так что все не так плохо.

Да… История не знает сослагательного наклонения. Еще: в истории масштабы тех или иных фигур определяются позже. Иногда — очень поздно. Иногда — никогда. Есть Нобелевский лауреат мира Ясир Арафат. А есть Александр Второй, которому никто, кроме меня, не хочет ставить памятник. Много кого и чего есть. В истории уже прочно есть Горбачев и Ельцин. Они теперь, как сладкая парочка, всегда будут вместе: Горбачев и Ельцин, Ельцин и Горбачев. Может, это Господь их так наказал? За то, что ругались, а на кону была страна. Теперь вот и сидите в истории вместе. Доненавиделись.

Через сто лет школьники будут их путать. Кто за кем шел? Кто кого сверг? Елки-палки, ну зачем все это учить! Тема «Основатели нашего государства». Боже, какая муть… Давай еще раз. Владимир Красное Солнышко… Владимир Мономах… Это Рюриковичи… Петр Великий… Николай Первый… Это Романовы… Ленин, Сталин… Кухаркины дети, солдатские императоры. Ельцин — Горбачев… Или Горбачев — Ельцин?

Разрази меня гром — не помню… Тоже безродные: деревня Будки Ставропольского края… Они оба там родились, с тех пор и ругаются, наверное… А вот — Владимир Третий. Это нынешние — Путины… Уф, все кажись?Ладно, садись, три…

Свинаренко: — Как сговорились. Те немножко, эти немножко, после еще кто-то… И так потихоньку…

— Все против народа, конечно?

— А разве не всегда так?

— Всегда. И каждый говорит, что он о народе заботится, да?

— Помню, — это если чуть забежать вперед — в дефолт, когда люди тыщами разорялись, Сергей Владиленыч полетел отдохнуть от передряг не куда-нибудь, а в Австралию. Это было очень красиво. Тонкий театральный жест. Я не спец в экономической политике, но обращаю твое внимание на проходные публикации такого рода: «На вкладах населения сколько-то триллионов денег, и вот для оздоровления экономики надо, чтоб эти деньги куда-то делись. И в кубышках столько-то — по-хорошему, это тоже должно куда-то ухнуться, и тогда экономика наконец заработает как часы. Получка будет спускаться за неделю вся — на товары первой необходимости». Всякое сбережение — это нож к горлу экономики. Так что, когда Горбачев заморозил вклады, а Гайдар освободил цены — то это и есть слаженная работа государственной машины. И можно орать: это не я забил, я только пас дал! Или наоборот: я не сам забил, а с его паса! Но результат — налицо. Счет два — ноль. Так?

— Нет. Нет! Тут сложнее. Да, действительно, нужно санировать денежную массу, то есть уменьшить количество рублей. Но помимо этого нужно еще и повышать оборачиваемость денежной массы! То есть надо, чтоб граждане больше покупали. Следовательно, надо повышать доходы этих граждан. Скажу больше: повышение покупательной способности граждан — это самое стимулирующее экономику явление. На этом, собственно, стоит все кейнсианство, которое учит, что надо придумывать искусственные методы повышения потребления. Поэтому, когда ты говоришь ерунду, это неправильно.

— Как раз и из твоего кейнсианства вытекает то же самое — сбережения экономике не нужны. Она ж не на благотворительность нацелена. Идеально в этом смысле, как мне кажется, работала советская экономика — в ней, если ты покупал бутылку водки, то уже мог не волноваться насчет прочих трат: дневной заработок у большинства был меньше стоимости поллитры. Это было для экономистов, думаю, счастьем. А кейнсианство, кстати, еще не заклеймлено как реакционная теория?

— Нет. А еще есть фридманизм — это как бы альтернатива кейнсианству.

— Это Фридман Михаил Маратыч придумал?

— Нет, Милтон Фридман. Чикагская школа. Но это не касается нашей темы.

— Но почему ты мне не хочешь рассказать про Кейнса? Ты, может, сам про него ничего не знаешь?

— Джон Мейнард Кейнс. Говорят, пидорас.

— А чем еще знаменит?

— Придумал теорию, основанную на так называемом мультипликаторе Кейнса. Ну перестань, это неинтересно!

— Как — неинтересно? Напротив. Гайдар, Горбачев и Кейнс.

— Нет. Неинтересно. Мне интересно другое: в 91-м Ельцина выбрали президентом. А Собчака — мэром, и это все в один день, кстати, произошло.

— Тебя все это порадовало. — Да.

— И меня Ельцин страшно порадовал. Я думал — вот счастье. Царство справедливости. Все будет прекрасно теперь. Наконец-то мы этих товарищей…

— Так оно и случилось. Счастье и справедливость наступили. Правда, «товарищи» опять вернулись. Потому что вся Восточная Европа приняла законы о люстрации, а Россия не приняла. И не запретила работать на серьезных должностях коммунистам и кагэбэшникам.

— Если б она запретила, то кто бы командовал?

— Я, я бы командовал.

— Ага, и я. А больше никто. Вдвоем мы бы много накомандовали.

— Да до хуя бы мы накомандовали. Но вот Чубайс с Гайдаром — точно бы не командовали! Они же были коммунисты. А Димка Васильев бы командовал. Нормальная была бы компания.

— Что, думаешь, мы бы справились без коммунистов?

— Конечно. Знаешь, как было б хорошо, если б они не мешали…

— Ничего хорошего не было б в том, если б от власти были оттерты самые социально активные люди, самые карьерные… Хотя… Я бы расстреливал всю эту публику. В свое время — так с удовольствием бы.

— Мы б им сказали: ребята, если не хотите в расход, тогда заткнитесь и сидите в подворотне своей. А то с ними разговаривали, спрашивали их мнение…

— И еще так: «Вот сейчас каждый подписывает бумагу: я, такой-то, состоял в компартии, и потому подлец и негодяй, или дурак. Или продался. Прошу меня простить и буду платить алименты до конца жизни. И согласен ходить с клеймом на лбу». А кто-то б сказал: «Лучше расстреляйте». Ну вот, половину б расстреляли, а половина ходила бы с клеймом. Справедливо.

— Да. И избирательных прав их лишить.

— Это само собой. Кастрировать их или нет — это еще можно обсуждать, а что избирательных прав лишить — это точно.

— Кастрировать? Нельзя: у нас демографическая ситуация тяжелая.

— Вот видишь. Конечно, хотелось бы коммунистов поприжать. Но, с другой стороны, надо признать, что шустрых людей в стране мало. И многие из них пошли в партию, чтоб эту шустрость как-то пристроить к делу.

— Шустрость! Ха-ха-ха!

— А если этих, кто был в партии, отодвинуть в сторону и послать на второстепенную работу, то где б мы взяли людей на ответственные посты? Таких-то много, кто говорит: «Я ничего не умею, но зато я ничего не спиздил, я честный, я чудный», — но надо же как-то и горы сворачивать, а не просто сидеть со своей идейной девственностью… Так вообще бы все остановилось.

— А в августе был путч.

— Что, сразу? Как-то быстро мы до путча добрались.

— А что? Ельцина избрали, обмен денег провели — и сразу путч. Херак.

— А съезд депутатов? А начало переговоров в Ново-Огареве?

— Слушай, отвали, а? Это ж никого не интересует.

— Ты что, не помнишь ново-огаревского процесса?

— Да не было никакого процесса. Просто они сидели бухали… И на хуй Горбача посылали. Вот и весь процесс. Это, кстати, здесь недалеко, по пути на мою дачу, — где сейчас Путин живет.

— А, где кирпич висит.

— Да.

— А ты помнишь, что был референдум о судьбе СССР? И «за» было 112 миллионов человек? Из 146 миллионов голосовавших?

— Да помню.

— И что ты об этом скажешь?

— А чего тут говорить? Ну и х.. с ним.

— Ну как же. Люди сказали — СССР сохранить, а им ответили: «Очень хорошо, но мы его развалим. Пардон».

— Да, и его закрыли. В соответствии с решениями.

— Обанкротили. Умышленно.

— Ну ты же помнишь, какой Горбачев льстивый вопрос задал? «Согласны ли вы проживать в союзе равноправных и справедливых, где все поровну и все чудесно?» За такое все проголосуют! Я бы и сейчас проголосовал. Но к тому времени такого не было, ну и хера ли было спрашивать?

— А тебя не волнует, что была восстановлена немецкая республика на Алтае?

— Не-а. Никак.

— Так, какие еще события? А смерть Кагановича тебя тоже не ебет?

— Уж не ебет так не ебет. Ну перестань!

— А указ президента о департизации госучреждений?

— Чего?

— Департизация.

— Не, это все было ненастоящее.

— А что организацию Варшавского Договора распустили?

— А куда б они делись? Де-факто они сами распустились. Давай лучше про ГКЧП.

— Ну, ладно, давай. Это был как раз понедельник. Приезжает ко мне шофер, заходит на кухню, где я чай пью, и смотрит на меня большими глазами. Я говорю — ты чего приехал, сегодня ж у нас выходной? Номер газеты «Коммерсант», где я тогда работал, сдавали все выходные, надо ж и отдохнуть… Ну да, говорит, теперь вам только и остается что отдыхать — все же кончилось. Что ты, спрашивает, думаешь об этом обо всем? О чем? Ну что Горбача выгнали? Бля-я-ядь! Включаю ТВ, врубаюсь, и мы едем в редакцию. Только ночью оттуда вернулся! И шофер мне говорит: ты знаешь, я тебя везу — так это просто жест доброй воли…

— А так-то весь мир насилья мы разрушим?

— Типа. Трудовая у него в советском учреждении осталась, он недавно у нас работал — и его радовало, что он не лопухнулся с переменой строя. Сидим после в редакции, смотрим «Лебединое озеро».

— Это «Манфред» был! Симфоническая поэма!

— Да ну? Точно?

— Да. Чайковского. Точно знаю.

— А печаталась газета в типографии «Красная звезда». И оттуда сразу позвонили и сказали: «Знайте, вот таких, как вы, мы никогда больше печатать не будем. И сейчас накажем виновных, которые допустили преступное сотрудничество с вами за ваши грязные деньги». А кэш, кстати, стали из редакции развозить по квартирам надежных людей. Готовились же к обыскам, к конфискации, арестам и как-то пытались наладить систему выпуска газеты в подполье. И в такой обстановке, значит, редколлегия начинается. Яковлев объявляет, что решил работать в подполье.

— Не одни бабки у него в голове были, а?

— Ну да, тогда, в путч, продать газету олигарху вряд ли бы удалось. И вот он говорит: «Предупреждаю, что все это может херово кончиться. Понимаю, что не все готовы к таким рискам. Давайте сейчас мы выйдем из кабинета, и кто хочет, пусть валит, мы его поймем. А кто вернется в этот кабинет, — на тех я буду рассчитывать». И вот люди собрались через пять минут, с любопытством оглядываются вокруг — интересно же, кто свалил! И недосчитались мы одного человека. Не будем называть его имени, достаточно в журналистских кругах известного. Скажу только, что 22 августа он как ни в чем не бывало вышел на работу. Я его, конечно, призвал к ответу. Он без тени смущения дал мне объяснение: «Я — неоконсерватор. Потому что еврей. Есть среди нас диссиденты, конечно, но настоящий ответственный советский еврей заинтересован в сохранении СССР. Потому что если Союз развалится, то русских погонят из бывших республик. Они, голые и босые, побегут в Москву. И, увидев там сытых и довольных евреев, кого же, спрашивается, они начнут бить? Это кому-то надо? Никому. Вот потому я и поддержал ГКЧП. Там я сделал все, что мог, а теперь, когда победила ваша гребаная демократия, вот вернулся к вам. А куда ж мне теперь еще идти…»

Ну и начинаем мы придумывать — что писать, где печатать. И как раз тогда Яковлев учредил «Общую газету», куда взял своего папашу с «Московскими новостями», «Комсомолку» и еще кого-то, всего одиннадцать газет. Слушали мы, как сейчас помню, «Эхо Москвы» — оно тогда, кажется, в первый раз так засветилось. Прямые репортажи вело из Белого дома, с баррикад… Этакое русское CNN без картинки. Картинку же я по наводке «Эха» ездил смотреть на место. Они как объявят, что вот через полчаса будет ракетный обстрел Белого дома, — так я туда с кислой рожей еду: вот твари, с ракетами-то, а деваться некуда — я ж репортер, вызвался освещать событие… Фактуру же надо собрать, как бомбили… Но и желание приобщиться к историческому событию — тоже, признаюсь, было. А ездил я туда на шофере, который таки остался при мне. И только говорил: «Смотри же, никому про это, я тут инкогнито».

— Он каждый раз обосновывал свою смелость! А можно было ее не обосновывать. Смелость и смелость.

— Ну да. И вот хожу я под Белым домом, время от времени, что твой Альенде, поглядывая в небо — не валится ли мне на голову родная русская ракета. А они, ракеты, все не летели и не летели. Ну и идешь с народом беседовать. Самое интересное было допрашивать военных. Там же понаехало танков, «БТРов», и на антеннах у них триколоры, братание народа с войсками… «Вы зачем приехали? — Нам приказали занять позиции, вот мы и заняли. — А триколоры зачем у вас? — А тряпки болтаются какие-то, они нам не мешают. — А восставший народ вам несет еду, питье и жвачку, это как? — Пусть несет, устав не запрещает питаться. — А девушки, демократически настроенные, лезут в „БТР“, чтоб дать военнослужащим? — Ну пусть дадут, а что? Политика тут ни при чем. — А если вам дадут приказ стрелять в народ, то что? — А мы, вообще говоря, люди военные, и выполнять приказы — это как раз наше. Вот какой был приказ, такой выполнили. Будет другой — и его выполним». И вот я написал заметку про то, что армия пришла к Белому дому не с целью заниматься политикой, но чтоб выполнять приказы.

— И очень хорошо, что у нас такая армия.

— Вот. Армия не перешла на сторону восставшего народа. Такую заметку я написал для подпольной газеты. И это был, конечно, курьез: этот текст с удовольствием напечатали бы и гэкачэписты в своей легальной прессе! А я — в подполье зачем-то написал заметку, невыгодную демократам. Смешно, правда?

— Да.

Комментарий Свинаренко

ЗАМЕТКА «ТАНКИ НА КРАСНОЙ ПРЕСНЕ: ЧЬИ ФЛАГИ НА БАШНЯХ?»

Вечером 19 августа среди защитников Белого дома распространилась первая за этот черный день радостная новость: к парламенту едут десять «наших» танков, которые перешли на сторону Ельцина. Танки встречали с цветами. Около 23.00 пять танков «Т-76» прошли через специально разобранные баррикады под аплодисменты собравшихся.

Чествование перебежчиков было длительным и бурным. С криками «ура» на танковые башни передавали сигареты, арбузы, колбасу, тушенку и другой провиант. На антеннах закрепили древки с российскими трехцветными флагами, в пушечные стволы воткнули букеты. Отдельные девушки время от времени залезали на броню и из патриотических побуждений целовались с военнослужащими. На иной танк залезает зараз до пятнадцати гражданских. Днем 20-го, когда солдаты, задраив люки, отсыпались после ночных волнений, добровольцы оберегали их покой, не позволяя залезать на танки.

Одним словом, военных встретили как героев — мужественных защитников российского парламента, перешедших на сторону законной власти. Как сообщил корреспонденту «Ъ» помощник Руцкого Николай Маслов, герои служат в танковом батальоне 1-го гвардейского Севастопольского полка Таманской дивизии (командир Леонтьев, начштаба Евдокимов).

Офицеры-танкисты, однако, еще в ночь с 19 на 20 августа не были уверены, что будут защищать Белый дом. Они рассказывали корреспонденту, что явились к Белому дому просто по приказу командиров. Про защиту парламента в приказе ничего сказано не было. На вопрос, будут ли они защищать здание, если его попытаются захватить верные Янаеву войска, офицеры отвечали уклончиво — в том духе, что боезапаса у них все равно нет. Впрочем, они не исключали возможности, что обоз со снарядами и патронами скоро к ним подтянется.

Лейтенант Александр (фамилии военные предпочитали не называть) из танка №111 сказал, правда, что он «русский офицер и присягал народу и законному правительству. Сейчас законная власть, как я понимаю, — Ельцин, а что будет — один Бог знает». Солдаты все больше молчали и не могли даже точно сформулировать полученный приказ. Около полуночи вслед за танкистами к зданию ВС России подъехало 27 боевых машин десанта (БМД). Защитники Дома заволновались, готовы были принять прибывших за штурмовиков. Однако во втором часу ночи госсекретарь РСФСР Геннадий Бурбулис сомнения развеял и сообщил, что приехали свои — подразделение Тульского полка (командир — подполковник Кобелев) Рязанской воздушной десантной дивизии, который перешел на сторону законной власти. Бурбулис заверил, что «батальону десантников доверяет президент России, доверяю я, этим людям должны доверять вы». И попросил «поддержать все перемещения, маневры, которые они сейчас предпримут», потому что «руководит этими перемещениями генерал Кобец по поручению президента Ельцина».

Собравшиеся пропустили десантников за заграждения с такими же почестями, как и танкистов: приветствовали, кормили, поили, кричали «Спасибо!» и «За Ельцина!» Десантники вели себя сдержанно и занимались главным образом тем, что уклонялись от многократно повторенного вопроса: «Будете ли стрелять в людей, если прикажут?» Некоторые, правда, отвечали, но неконкретно и раздраженно: «А если стрелять не прикажут?!» С десантниками не ссорились и деликатно пытались их склонить на свою сторону.

На прямой вопрос корреспондента, перешла ли его часть на сторону России, старший лейтенант ВДВ, назвавшийся Сергеем, ответил: «Честно говоря, я об этом ничего не знаю. Я просто выполняю приказ». После чего пропагандисты-любители рассказали старшему лейтенанту о печальной судьбе военнослужащих, осужденных в свое время в Нюрнберге за выполнение плохих приказов.

Вскоре к десантникам подбежал посыльный и сообщил о приказе не Кобеца, но Руцкого — встать по периметру. Десантники подчинились. Однако, как выяснилось на следующий день, перемещаясь по площади и покидая ее совсем (утром 20 августа), бойцы подчинялись приказам не Руцкого, а собственных командиров. У обитателей Белого дома появились первые сомнения насчет «перебежчиков»: чьи приказы они станут выполнять в критической ситуации? Видимо, об этом задумались и их командиры — по одной из версий, они отозвали десантников от Белого дома по причине их неблагонадежности. По крайней мере объяснить факт ухода десантников другими причинами в канцелярии Кобеца не смогли. По информации, полученной корреспондентами «Ъ» из военных кругов, заслуживающих доверия, ни один военнослужащий не сделал официального заявления о переходе на сторону российской власти. Танки и десантники подошли к Дому обычным порядком согласно плану дислокации.

В ночь с 19 на 20 августа российские депутаты ездили по расквартированным в Подмосковье войсковым частям, пытаясь привлечь их на свою сторону. Однако сведения о том, что в результате пропагандистской деятельности и роста сознательности военнослужащих на сторону Ельцина перешли целиком Таманская дивизия и ВВС в полном составе, не подтвердились. Правда, по некоторым данным, депутатам удалось склонить посещенные части как минимум к невмешательству.

Свинаренко: — А с другой стороны, что ж, в подполье надо писать под диктовку, для пиара? И вот еще что. Когда задавили троих в туннеле — это были Комарь, Усов и Кричевский, — я поехал туда разбираться. Спустился я в тот туннель под Кутузовским… Там как раз стоят «БТРы», которые задавили ребят… И вот я там заметил такую вещь: в туннель-то я попал, а обратно оттуда выйти — никак, его заблокировали с обеих сторон и никого не выпускают. Сверху орут… Восставший народ уже вмазал и требует от майора, который командовал «БТРами»: «Ты нам отдай солдатиков, мы их быстро убьем, а ты езжай себе дальше».

— Да ты что?

— Ну. Майор начинает с ними объясняться, так деликатно, тонко. Ему говорят — да брось ты, убьем, пять минут делов, и все. И так часа три это продолжалось.

— А что ж майора не замочили? До майора еще бунт не разогрелся?

— Ну, на нем же была советская привычная форма, люди все служили в советской армии, у них была такая установка, что прапорщику дать по ебалу можно, а майору — еще рано. Не дошло еще до майора. Годом-другим позже — без вопросов бы, и президент уже мог попасть под раздачу. А вице-президент так вообще запросто.

— Да, да, да!

— На момент путча майор был еще человек. Кстати, возможно, потому, что у него зарплата была неплохая. Относительно, я имею в виду.

— Не было воров, они беспредел бы устроили. Если б были на стороне демократии.

— И помню, там еще ходил Стае Намин — в шляпе и кожаном пальто. И пытался руководить. Типа — эй ты, иди сюда и стань там. И кто-то его даже слушался. Ну вот… Он командует, а я сижу на «БТРе», курю. Ночь… Думаю — ну, тут вроде нет событий, надо выбираться к Белому дому. А как выбраться? И вдруг вижу — бежит знаменитый фоторепортер Павел Кассин, и орет: «Танки идут, дивизия Дзержинского! Танки!» Я спрыгнул с «БТРа», думаю, вот, залез я в этот туннель за каким-то хером! Нет бы дома сидеть и пить чай на кухне под красной лампой. Или на худой конец водку жрать в редакции. Так нет! Занесло вон куда! Сам виноват. И вот я спрыгнул, а бечь все равно некуда — и залез обратно: сверху хоть что-то видно. Но ничего не понятно. Мобильных же тогда у нас не было, наверно, только КГБ ими пользовался — небось понаделали станций… Не с чего позвонить. Но было некое подобие мобильной связи, этакий суррогат: как потом выяснилось, Миша Каменский, он раньше был журналист, а теперь какой-то начальник в Пушкинском музее, жил как раз над туннелем — так он смотрел в окно и все, что видел, тут же, с домашнего телефона докладывал в «Коммерсант». Молодец. Кто-то орет, и непонятно — то ли спьяну, то ли от революционных чувств… И вдруг по нетрезвой толпе защитников демократии проходит слух: начинается штурм Белого дома, и каждый штык, каждый «БТР» важен. Очень тонко был распущен слух, кем-то очень умным. И «БТРы» выпустили. А там механики-водители были какие-то якуты или чукчи, они не очень понимали, что там происходит, но вид у них был испуганный. И вот я на «БТРе» под триколором приехал к Белому дому — как Ленин на броневике. Любовь, счастье, армия и народ, балдеж. Да… А как сделали мы газету подпольную, так тут сразу путч и кончился. А меня с самого начала точила мысль: вот, все выходные — понедельник и вторник — провоюем, а к сдаче номера вся заваруха кончится и вслед за подпольной газетой придется, не вынимая, делать нормальную. Эти путчисты, думал я, чистые пидорасы — отнимут у людей выходные. Так оно и вышло. Все обосрали. Но с другой стороны, что помню про путч… Лозунги: «Кошмар, на улице Язов!»

— Язов у меня был соседом по дому… В Москве… Потом… А в 91-м у нас в Питере тоже было интересно. Собрались мы вокруг Мариинского дворца, защищали Ленсовет. Трамваи переворачивали. Я ездил в танковую дивизию, говорил с командиром — давайте демократию защитите, мы вам за это денег дадим.

— То есть хотел из него сделать оборотня. А у него были не «макаровы» и «Калашниковы», как у ментов, — а чисто танки. Масштабно ты мыслишь, интересные у тебя подходы!

— А он мне говорит: «Не ссы, все командиры пьяные, так что все в порядке». Только я не понял — была у них команда выезжать или нет?

— Может, они получили приказ выступать, но вместо этого поступили мудро и напились? А может, им сверху дали такую команду — нажраться? Мне рассказывал один офицер, подмосковный танкист, что тогда про выдачу боезапаса и речи не было. Приказ-то был — выдвинуться с боезапасом, но командир полка сказал: «Мало ли что им там в штабе в голову е…нёт! Это их дела. А я танки с боезапасом в Москву не пущу. Не дам ни одного снаряда». Аналогичный случай был со мной на Дальнем Востоке в 1978 году. Я там выпивал с офицерами. Так после пьянки выяснилось, что все командиры рот лыка не вяжут, и полк на китайской границе был просто обезглавлен. Наверное, с Арбата, из Минобороны, видели дело так, что на высоком бе-регу Амура часовые родины стоят — а часовые спали, причем даже не все у себя в койках, некоторые в близлежащем городе Комсомольске-на-Амуре у блядей. Что же касается путча, то — не буду задним числом приписывать себе сегодняшний цинизм — воодушевление было, и подъем, и чувство нашей победы, все было. Типа мы их сделали!

— Да — было. Мы их сделали…

— Было счастливое чувство оттого, что вот я оказался там, я там был.

— Конечно!

— Вообще я собирался в Германию лететь 17 августа — потусоваться в немецких редакциях, на которые я работал. Но мне визу не сделали в срок — тогда ж все как ломанулись… Причем что смешно: многие наши получили статус беженцев, случайно в путч оказавшись на Западе.

— Да… А потом пришло правительство Гайдара. На ноябрьские праздники. Гайдар, Чубайс, Авен, Машиц…

— А сложение с себя полномочий генсека Горбачевым? Независимость Белоруссии, Молдавии и Украины… Отставка правительства 28 августа… Закрытие Семипалатинского полигона…

— Да перестань ты смотреть в свои шпаргалки! Я тебе говорю про серьезные вещи! Про правительство Гайдара! А Гриша Явлинский тогда перебежал в союзное правительство, которое умирало уже. Правительство Гайдара пришло на ноябрьские. И мы сразу с Маневичем, царствие ему небесное, приехали в Москву и писали всякие бумажки. По приватизации.

— А-а, первым делом после победы революции демократы кинулись приватизировать!

— Да иди ты к черту. Опять у тебя одни журналистские штампы в голове… Я два месяца жил в Москве. Весь ноябрь и почти что весь декабрь. А потом приехал, жене заделал, она забеременела и Ольгу родила в 92-м. Вот что у меня от путча осталось в памяти. Помню, мы с Маневичем ходили пьяные по Красной площади и пели песню про Гайдара — как там? «Гайдар шагает впереди». А Союз — развалился.

— А правда, что это Бурбулис подсунул бумажку пьяному Ельцину, тот подмахнул — и так все развалилось?

— А хер его знает. Нет, по-моему, нет. Это было просто глубокое понимание Ельциным своих задач.

— Типа — любой ценой уйти из-под Горбача?

— Да. Да. Да!

— Любой ценой. Париж стоит мессы.

— Абсолютно верно.

— А помнишь мою версию, что КГБ разгромлен за то, что не арестовал участников Беловежского заговора? Должен был арестовать и привезти в подвалы Кремля. А Горбач должен был ходить вокруг Ельцина, как царь Петр вокруг царевича Алексея… Пытать его лично.

— Я думаю, что да. И почему одного Ельцина? Всю компанию! Ну это ж банально, это все знают.

— Ты думаешь, мы могли оставить Советский Союз, сохранить его в целости?

— Ой, я не хочу себя трубадуром Советского Союза выставлять. Я просто считаю, что шансы его сохранить были больше, чем шансы разрушить. Но тем не менее его разрушили. И все хваленые спецслужбы ничего не смогли этому противопоставить. Вот. Я уже говорил, что либо это был замысел самих спецслужб, либо они говна не стоят и даже сейчас на них нет смысла ориентироваться.

Комментарий Свинаренко

— В 91-м я впервые слетал в Армению. Весной, в районе 9 мая. Там происходило что-то странное. В привычный конфликт армян с азербайджанцами вмешалась Советская Армия, причем почему-то на стороне Баку. Я решил на это посмотреть. И соответственно написать в газету. Это был не мой профиль — я ж проходил по отделу преступности, а тема — из чистой политики. Видно, это был репортерский песий зуд. Такое случается.

Полетел я туда с Сергеем Подлесновым. Он так же, как и я, не обязан был этого делать: он командовал отделом иллюстраций. И по идее должен был кого-то со мной отправить. Но, видно, и ему захотелось новых впечатлений — после сидения в московских офисах и кабаках. Похожий эпизод был в «Чужом среди своих», когда персонаж срывает с себя бухгалтерские нарукавники и хватает пистолет, ему надоело в конторе, хочется адреналину.

Прилетели мы в Ереван, поселились в гостинице. Вышли на улицу: надо ж перекусить, долмы с шашлыком поесть, водки попить тутовой. Ан нет! Все закрыто. И огни почти все потушены. Ничего себе, Кавказ… Вернулись мы в отель, спрашиваем у дежурной, в чем дело — может, мы чего не поняли. Та дает нам три куска черствого хлеба и наливает воды. И мы понимаем, что шутки кончились. И вот с полными карманами денег, которые, как выяснилось, нельзя есть, мы сидели в номере и жевали черный хлеб, запивая его водой.

На другой день мы в местном МВД взяли милицейскую машину, чтоб съездить в горы, где как раз и шли странные военные действия. С бензином тогда и там были просто кошмарные проблемы, но для русской неподцензурной прессы его не пожалели, принесли из секретной подсобки аж три ведра — вмешательство Советской Армии все-таки сильно волновало армян. Перед поездкой, что немаловажно, мы закусили в министерской столовой.

Приехали мы в эти горы, к некоему селу — забыл название. Но в само село попасть не удалось: оно было окружено, как потом стали выражаться, федералами. Нас не пустили. А у милицейского шофера, который нас вез, военные забрали казенный пистолет. Он страшно волновался, показывал свою ксиву, размахивал разрешением на ношение оружия, требовал составить акт изъятия, дать ему расписку — его никто не слушал. Послали человека, и все. Я спросил у нашего офицера, в чем дело. Он объяснил, что этот армянин — боевик, и они тут все такие. Я после опубликовал номер изъятого пистолета. Тогда то и дело в газетах печатали списки изъятого у якобы боевиков оружия. Скорей всего, там промелькнул и «наш» пистолет. Но, даже если и нет, армянин мог хоть чем-то оправдать потерю ствола.

Мы заняли позицию на скале и стали наблюдать. Хорошо было видно село в низине и советские боевые вертолеты, которые пикировали на дома и стреляли из пушек. Правда, поверх крыш. Танки, которые стояли вокруг, крутили башнями и целились в дома. У меня было чувство, что вот сейчас они поцелятся, пристреляются — и разбомбят все к такой-то матери. А что еще я мог думать? Смысл же происходящего мне не был понятен.

Что касается жителей деревни, то они, слыша этот рев и эту стрельбу, конечно, были уверены в скорейшей погибели (что потом и подтвердилось в беседах с ними).

Пару часов продолжалось это безобразие. В какой-то момент стрельба как по команде (почему — как?) прекратилась, вертолеты разом улетели, и танки тоже уползли. Оцепление снялось и уехало, так что мы смогли наконец войти в село. Там на площади у сельсовета уже галдели местные, им же надо было выкричаться. Местное население дало мне такие показания: военные потребовали сдать все оружие. Им отдали сколько-то там дробовиков. Показалось мало: а пулеметы где? Чтоб добиться их выдачи, постреляли. Не добившись, уехали.

Вскоре подъехало местное руководство: начальник милиции, главный кагэбэшник и секретарь райкома партии. Тут же на улицу вынесли множество столов, сдвинули, нанесли продовольствия — и начался веселый и шумный праздник освобождения села от Советской Армии. Соленья, копченья, чача, тутовая водка — мы наконец-то поверили, что очутились на Кавказе… А то сухие корочки жрать… Я там выпивал со счастливыми армянами и думал про Советский Союз и про то, насколько он нужен этим вот кавказцам. Может, в тот момент армянам показали какое-то неправильное, нелицензионное, пиратское лицо СССР, но где им было увидеть другое?

На обратном пути в темноте и от волнения наш шофер заблудился. Это стало ясно в тот момент, когда после некоторого грохота на близком расстоянии от нашей машины лег снаряд. «Танковое орудие. Стало быть, на азербайджанскую территорию заехали», — определил наш боевой шофер, ветеран Карабаха. Он выключил бортовые огни и скомандовал нам выскочить из машины и залечь в поле. Что мы и сделали, причем весьма торопливо. Лежим… И тут — второй снаряд. Был недолет, теперь перелет, — стало быть, вилка. Им там в танке осталось чуть подкрутить прицел — и попасть, поразить цель… Я лежал на грунте и ругал себя ужасными словами. Мне было так жалко себя. Я думал: «Ведь в этот самый момент я мог бы сидеть дома на кухне под красной лампой на пружинке и пить на худой конец хоть чай. Ну чего я поперся в эти богом забытые места? Зачем?!» Впрочем, третьего снаряда для нас у азербайджанской стороны не нашлось. Так что, полежав еще минут десять в пыли, мы залезли в машину и через пару часов были в Ереване.

Наутро — проблемы с билетами: челноки раскупили все. Я еще в Москве обратил внимание: почти каждый пассажир тащит в самолет ящик сливочного масла. Вот они сдали то масло оптом и летели теперь за новой партией. Откуда ж билеты при такой постановке вопроса? Я пошел к начальнику аэропорта и объяснил ему, что судьбы Армении — в его руках. Он проникся, пошел с нами и собственноручно вытащил из очереди к стойке регистрации двух челноков. И произнес короткую речь: «Стыдно вам, братья-армяне, что вместо вас русские ездят на вашу войну! В то время как вы спекулируете маслом!» После в самолете летчики, которых проинформировали о нашей миссии, позвали нас в кабину и там поили кофе и коньяком и настаивали, чтоб я сел за штурвал. Я все-таки отказался, чем их страшно обидел.

Вообще та ситуация полна быт выразительных деталей. Смотрите, сколько тут всего намешано! Голод и нехватка бензина. Военные действия и контрабанда продовольствия. Бестолковое поведение Советской Армии. «Дружба народов». Единение разных слоев населения внутри одного народа (за исключением русских) в трудные времена. Ну, и чего ж было ожидать? В общем, Советский Союз таки был обречен…

Свинаренко: — А еще по тому году у меня было такое тонкое финансовое переживание. С осени 89-го до весны 91-го доллар подорожал в сорок раз — если по официальному курсу. А на черном рынке — только в два раза. С 13 рублей (или соответственно 62 копеек) до 25 рублей.

— Ха-ха-ха! Красиво.

— А что все-таки происходило с долларом?

— Я думаю, он просто искал точку равновесия. И нашел.

— Ты-то что чувствовал, когда развалился Союз? Когда поезд приплыл?

— Мне абсолютно не жалко было Советского Союза.

— Тебе было в кайф, что демократия и все такое прочее? А ты осознавал, что геополитически Россия становится хрен знает чем? А не великой державой?

— А я никаких личных дивидендов не получал от того, что Россия — великая держава. Мне от этого только херовее было. Я очень явственно себе представлял, как изо рта моих детей вытаскивается кусок и кладется в Мозамбик. Мне это не очень нравилось, это был удар по моему непосредственному карману.

— То есть ты именно в таких терминах тогда рассуждал.

— А глупо рассуждать в иных терминах.

— А я тогда это воспринимал как явление природы.

— Нет… Ну вот как тебе объяснить… Едешь из Тольятти в Москву на машине, то по дороге будет Сызрань. Там стоят качалки, качают нефть. Они стоят до горизонта — качают, качают… Я своими глазами это видел. И потому у меня злоба была, во-первых, на космос, а во-вторых, на это помогай ие. И это накладывается на разговоры об Эмиратах и Саудовской Аравии. И я думал — ну, почему ж мы-то так живем? Нам отвечают — а зато мы летаем в космос и помогаем всему миру… Это все детские впечатления, мне было лет пятнадцать тогда.

— Что тебе, херово жилось?

— Но могло бы еще лучше житься! Я хотел, чтобы у нас были хорошие дороги, красивые дома… Жилищный вопрос, как всегда, портил жизнь. Я никак не мог понять, почему такая богатая огромная страна не может обеспечить своих граждан жильем. При том, что одним таким гражданином был я. Вот ты рассказывал мне про ГДР, как там молодоженам квартиры вручали — так это на наши бабки и вручали. А я со своим маленьким ребеночком и своей женой не мог получить квартиру!

— И вот ради квартиры пришлось обрушить империю.

— Похоже, что да! Обрушили — и сразу у меня квартира образовалась. Вот буквально в 1991 году.

— А мне про эти качалки рассказывал Аушев.

— Русланчик? Знаю. Это ж наш, кустанайский.

— А, он тоже из ссыльных… Так, по его данным, нефти на душу населения в Чечено-Ингушетии было больше, чем на Ближнем Востоке. А по детской смертности вайнахи были тоже на первом месте в стране. Это он все к тому, что не надо копить обиды, а надо делать вид, что ничего не случилось. И вот он говорил, что субъектом Российской Федерации никто не хочет быть, а желающих оставаться под властью британской короны — полно.

— Тоже интересная история. В шестидесятые многие выходили из состава Британской империи.

— Выходили, да. Но до сих пор австралийцы считают себя подданными королевы! И на флаге у них — Union Jack. И язык английский они у себя не отменили. Представь себе бывшую республику СССР, например, твою любимую Латвию, которая в уголке своего флага сохранила б советское знамя и русский язык чтоб оставила главным… И чтоб не плевалась и не пыталась переписать историю так, чтоб там про русских ни слова…

— А черно-красно-желтый было б справедливей иметь латышам. Немецкий флаг.

— Вообще, Алик, нам с тобой легко про это говорить. Мы же инородцы. Ты ссыльный немец, я украинец.

У нас в Макеевке украинских школ вообще не было. С другой стороны, хорош бы я сейчас был с украинским образованием… При том, что даже Россия — и та уже ужасно провинциальна… Это такая окраина белой цивилизации… Уже полудикая…

— Скажи, пожалуйста, а мы книгу пишем про свои собственные переживания — или про чувства русских? Русские пусть сами, если хотят, пишут про себя книги. Пусть напишут, как плакали над империей. Как жалели ее.

— Вот такое я лично видел. Могу тебе рассказать. Помню, пили мы как-то самогонку с колхозным трактористом Васей — молодым, кстати, парнем… Пили, пили, и вдруг он как стукнет кулаком по столу: «Почему, блядь, Советский Союз развалили?»

— Да ты что!

— Ну. Так и говорит: «Почему меня не спросили?» Я ему говорю — тебе-то что. Он опять орет. Напоминаю ему, что Советский Союз — он большой, его надо было обустраивать, а руки-то не доходили до этого. Я обратил его внимание на то, что у них в деревне дорога на кладбище даже в Пасху непроходима. Только на тракторе. Или пешком в сапогах. А машины застревают. Куда ж, говорю, тебе за Советский Союз отвечать? Ты вон, Вася, даже дорогу не можешь замостить до кладбища, где у тебя мать похоронена. Куда ж на тебя еще СССР взваливать. И далее на него наезжаю. Ты, говорю, Вася, за империю хочешь отвечать. А там, для справки, населения 260 миллионов человек. А ты даже женой не смог управлять, вон она от тебя уехала с детьми за пределы области. И тут Вася опустил глаза, перестал спорить. Совесть таки есть у него. Но это еще не вся история про Васю и Советский Союз! Тут есть очень тонкая литературная деталь. Эта Васина бывшая жена — русская беженка из Молдавии. Союз развалился, она сбежала в Россию, и вот она вроде дома, теперь все в порядке, вышла замуж… Но потом пришлось ей уже на родине бежать — не от чужих враждебных румын, но от родного русского мужа. Спаслась она от него бегством. Поскольку Вася, не будем скрывать, немножко слишком пил, а выпивши, вел себя далеко не всегда корректно. И вот смотри: мы рассуждаем про развал СССР, а по ТВ как раз показывают четырех пассажиров, которые снова хотят объединиться. Это славянские президенты и Назарбаев.

— Но Назарбаева же не было в Пуще. Он еще оскорбился, что его не позвали.

— И он один из них из всех удержался в должности.

— И единственный, кто провел реальные реформы.

— У него сейчас хорошая позиция — развалили без него, а соединяются теперь по его инициативе.

— Умный человек! Надо отдать должное. Это видно было сразу. Он такой спокойный был. Такой в меру тоталитарный, имел он эту демократию. Народ у него кайфует.

— А чтоб народ кайфовал, начальник должен с демократией поступить, как Клинтон с Моникой! У Назарбаева — как в Китае. Не зря он ездит в отпуск на китайский остров Хайнань. Это для нас Китай — хрен знает где. А от Алма-Аты просто рукой подать. Когда на Даманском там что-то, так весь Казахстан в ужасе.

— Это ты мне рассказываешь? Да я в Казахстане жил, когда были даманские события! Войска ходили по городу…

— Вот. Мы за Америкой гнались, а Назарбаев посмотрел на соседа… и сделал жизнь с него. Странно, почему казахи оказались самыми умными в СССР? В чем дело?

— Ну, не только казахи. Вон прибалты тоже не дураки — сразу в европейское сообщество залезли. Они поняли, где у них теперь новая кормушка. А эти дураки европейские этого не схавали. Пока. Не поняли еще, каких взяли нахлебников. А вот президент Алиев… Его стиль — со всеми дружно, в Америке оперировался…

— А украинский?

— Не, не наш уровень. Вот ты сейчас пытаешься возбудить в себе какие-то империалистические чувства. Но их не было! Жена! (Зовет Марину, она подходит.) Ты вот русская, в отличие от нас. Так скажи — тебе было обидно, что Союз развалился?

— Нет, — отвечает Марина.

— Это все потому, что развал случился под Новый год! У людей были более важные заботы — они уже салаты рубили и водку морозили.

— Жена у меня была беременная.

— Вот всегда так. Люди думали о великой державе, а ты с женой в койке проводил время.

— Да. Я вместо Советского Союза сделал себе дочь.

— Ну что, похвально. Ты вместо советского народа… заботился о своей семье. В отличие от русского тракториста Васи. А еще чем занимался? Ты как-то слишком коротко рассказал о своей деятельности. В 90-м ты участки раздавал, в 91-м деньги менял. И все, что ли?

— И все. Потому что в 91-м Собчак сразу после ГКЧП стал мэром — и немедленно меня уволил.

— За что?

— А он не объяснял. У него была такая особенность — не объяснять. Он изображал из себя харизматического лидера.

— Он тебя из-за пьянки уволил?

— Нет, нет. Я думаю, что просто подсуетился мой председатель райсовета Кривенченко…

— А знаешь ли ты, кстати, как по-латышски будет «русский»? Krievu. Мне кажется, это от слова «кривич». Вот как латыши помнят русскую родословную.

— А знаешь, как будет «белорус» по-латышски? Балткрас.

— Вот. Русские не помнят, кто у них древляне, кто вятичи… А латыши — помнят.

— Русские забыли, что они холдинг. Древляне, чуваши, мордва. А собственно словене — это берег Волхова, от Ильменя до Ладоги, — вон посмотри на мою жену, она оттуда. Волхов, между прочим, это не речка, а проток между Ильменем и Ладогой. Сорок км длиной. И Нева тоже имеет длину сорок км, и она — тоже не река, а протока. Она соединяет Ладогу с Балтийским морем.

— Ну да! Вот говорят — Волга впадает в Каспийское море. Типа с этим не поспоришь. Это — образец русской логики. Но на самом деле Каспий — это не совсем море, раз у него нет выхода в океан, а чистейшей воды озеро. С учетом этого уточнения фраза, заметь, зазвучала по-иному… Далее. Насчет Волги.

— Волга — символ всего что ни на есть русского. Река считается русской, но по берегам ее живут татары. Река мощная, красивая — Рейн отдыхает, он в два раза скромней. Волга — очень красивая река, но она стекает в Каспий, и все. Дальше никуда не идет.

— Русский путь.

— Да! Русский путь! Очень красиво, мощно — но в никуда.

— И потом, есть вопросы к самому слову Волга.

— Итиль она раньше называлась.

— Ну, это просто еще один вопрос. А я хочу сказать про другое. Когда сливаются две реки в одну.

И текут, как одна. Как понять — какая главная, а что приток?

— Ты хочешь сказать, что по стоку Кама больше? Но и Ока имеет сток больше, чем Волга!

— А, вот как! То есть Волга тут вообще ни при чем! Значит, в окончательном виде формула звучит так: Ока впадает в Каспийское озеро. А никакая не Волга ни в какое море.

— Это очень по-русски…

— Так тогда справедливости ради надо переименовать и русские автомобили. Эта вот, которая такси, — должна быть «Ока». А жестянка игрушечная должна называться, наоборот, «Волгой». И тогда выйдет, что Немцов должен всех пересадить на «Оку». А что ты еще делал на посту? Кроме обмена денег?

— Я сейчас и не вспомню… Чего-то делал… Отвали вообще.

— Привет. Ты че?

— Ну, там каждый день какая-то была история. А глобальных задач я не решал. К зиме готовились…

— А встретили зиму — без тебя. И в другом государстве.

— Да. Сменил меня такой Васютинский.

— Ты был огорчен, что тебя Собчак выгнал? Ты хотел дальше расти — городок, потом район, область, дальше — Россия?

— Э-э-э… Меня беспокоил не сам факт освобождения от должности, сколько факт немотивированного освобождения.

— А ты понял, что так теперь и впредь будет?

— Да.

— А страшно было, что карьера разрушена, идти некуда, квартиру так и не получил?

— Не, квартиру-то я получил. Я ж в очереди стоял, и вот получил.

— А с мэрства ты не получил ничего? Только моральное удовлетворение и опыт бюрократической жизни?

— Совершенно верно.

— И куда ты дальше подался?

— Я пошел в структуру, которую еще Горбачев создавал, она называлась Ленгосфонд и объединяла все имущество СССР в Питере и области. А потом Чубайс пришел в правительство… Они разменялись: Собчак поставил на комитет по управлению городским имуществом Сережу Беляева, а меня и Мишку Маневича Чубайс назначил к нему замами.

— Кстати, а кто Маневича застрелил?

— Говорят, Шутов.

— А-а, Шутов хотел что-то приватизировать, а тот ему не дал?

— Не знаю. Говорят… Короче, к концу года я стал зампредом комитета по управлению городским имуществом. Буквально несколько месяцев я проболтался в том виде…

— И вышел на главную дорогу своей жизни — на приватизацию.

— Да.

— На залоговые наши любимые аукционы. К которым мы подходим все ближе… Тебе еще не звонят люди, не предлагают бабки — за то, чтоб мы их не обсуждали в книжке? А с обменом, вот ты говорил, что в 91-м не попал на бабки, потому что у тебя их не было. Но в 98-м-то ты попал по полной! А?

— Игореша! Отстань. До дефолта 1998 года мы еще не дошли. Дойдем — расскажу. Ты лучше про себя скажи.

— Я весь год проработал в газете и занимался одним и тем же. Это был отдел преступности старого «Коммерсанта».

Комментарий

Вот примеры того, чем я тогда занимался. Здесь я собрал самые забавные и типичные из своих тогдашних заметок.

МОСГОРСУД ДОВЕЛ МАФИЮ ДО ПРИГОВОРА

5 июля Мосгорсуд довел до приговора первое дело мафии. Семеро членов люберецкой банды признаны «устойчивой преступной группой» и осуждены на сроки от одного до двенадцати лет.

Суд начался 16 января 1991 г. За неимением в УК статьи об организованной преступности, люберов обвинили в разбое и покушении на убийство одного азербайджанца за то, что он назвался чеченцем (см. «Ъ» № 51, 59, 65).

Как и предполагала судебная коллегия еще до начала процесса, на суде пострадавшие и свидетели отказались от данных на предварительном следствии обличительных показаний. По мнению специалистов, причина отказа такова: оставшиеся на свободе друзья люберов провели со свидетелями большую разъяснительную работу. Свидетели на суде заявили, что все забыли.

Тем не менее обвиняемые, их коллеги и забывчивые жертвы предчувствовали суровость приговора. По оперативным данным, поступившим накануне последнего дня процесса, люберецкая группировка планировала отбить осужденных соратников. И действительно, воронок с заключенными в нем люберами встречали у ворот «Матросской тишины» (СИЗО № 1) двадцать автомобилей с подозрительными пассажирами. Однако милиция снабдила люберов усиленной охраной в пути, оцепила Мосгорсуд снаружи и расположилась внутри с автоматами, бронежилетами и собаками. В присутствии которых судья три с половиной часа оглашал приговор.

Суд, поставленный отказами от показаний в почти безвыходную ситуацию, эти отказы проигнорировал. Коллегия решила, что пострадавший Мурадян (сидит за разбой и валюту) отказался от обличений под давлением сокамерников. В остальных же случаях первые показания свидетелей суд признал более логичными и, следовательно, правдивыми.

По мнению адвокатов, в желании осудить люберов суд допустил серьезную юридическую ошибку, не признав последних показаний. Защита намерена опротестовать приговор, как только получит его текст на руки.

КРИЗИС ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ В ГОРОДЕ КАШИНЕ

В городе Кашине (Тверская область) 30 июня состоялся первый после октябрьского ( 1917 г.) переворот и политический митинг. Кашинцы потребовали к ответу власти, которые не в состоянии обеспечить город ни выпивкой, ни закуской.

Самосознание горожан было разбужено драками из-за водки между коренным населением и гостями с Кавказа (один убитый, тринадцать раненых).

Первая драка с участием шестидесяти человек состоялась 28 июня возле магазина № 9 — фирменной торговой точки местного ликеро-водочного завода. Причиной конфликта явилась нехватка водки, которую, по мнению русскоязычных членов очереди, южане скупили оптом в целях спекуляции. Милиция драку прекратила выстрелами в воздух. На следующий день представители коренного населения с криками «Бей черных!» отправились в общежитие бить кавказских студентов местного зоотехникума. Южане встретили нападавших огнем из обрезов. В бою были ранены четверо защитников общежития (один смертельно) и десять нападавших. После чего в город вошел Тверской ОМОН и восстановил порядок. Желающих кавказцев эвакуировали.

Через два дня кашинцы созрели до политических обобщений и на митинге обвинили в нехватке водки уже не кавказцев, а кашинскую власть. Каковую митинг потребовал свергнуть. Воплощая чаяния народа, горсовет принял и выполнил антикризисную программу: срочно продал народу несколько тонн маргарина, масла и сахара, а также уволил председателя совета, начальника милиции (который сам подал в отставку после случившегося) и завотделом торговли горисполкома. После чего кризис в Кашине миновал.

ШЕРЕМЕТЬЕВО-2: ПРОЛЕТАРИИ ЭКСПРОПРИИРОВАЛИ МЕШОК ДОЛЛАРОВ

17 июля в Мосгорсуд поступило дело о хищении мешка с долларами (400 тыс.) рабочими Шереметьево-2 на их рабочем месте.

Следствие считает, что доллары украли грузчики Убийко и Белый, слесарь Вячкутин и шофер Некрасов 20 декабря 1989 года. Крали из грузовой тележки, в которой целую неделю без присмотра валялось 8 мешков с 3 млн. долларов. Деньги прилетели 12 декабря из Республиканского национального банка Нью-Йорка, у которого их купил Внешэкономбанк СССР. Еще один мешок (400 тыс. долларов) украли не пойманные воры[2]. По версии следствия, мешок вывез из грузового комплекса афганский ветеран Некрасов на служебной «ЗИЛ-130», привез домой и спрятал от жены в туалете. Вообще из-за долларов у Некрасова появилось много секретов от жены. Тайком от нее он бросил работу, забыв получить выходное пособие в 143 рубля, но отлучался из дома с прежней регулярностью, посменно. Рабочее время проводил в снятых квартирах, где выпивал и общался с девушками. Вырученные от продажи ворованных долларов рубли (по демпинговому курсу 1:1) Некрасов отдавал жене под видом зарплаты и премий. Так продолжалось восемь месяцев, пока с Некрасовым не случилось одно странное происшествие.

Документы следствия рассказывают об этом очень сбивчиво. Якобы двое неизвестных ночью поймали Некрасова, отвезли на кладбище и стали требовать с него долларов и рублей. Проезжавшая мимо милиция «начала перестрелку с вымогателями», после чего прокрутила освобожденному Некрасову запись его беседы с грабителями про доллары. Некрасов пленку прослушал и как бы сдался с повинной. В оправдание своего падения интернационалист заметил патриотически: «Если бы я знал, что доллары принадлежат СССР, то не взял бы их».

Половину долларов взял для продажи грузчик Белый. В отличие от Некрасова деньги он хранил не в туалете, а в банке. Банку (трехлитровую) закопал в лесу.

Из вырученных (Некрасовым) рублей Убийко дали 20 тыс., а Вячкутину 12 тыс. Но те не обиделись: по тогдашним ценам на подержанные автомобили им хватило.

ЛЮБОВЬ ДО ГРОБА: ДВОЕ ЗАДУШЕНЫ, ОДНА ЗАРЕЗАНА

24 июня Мосгорсуд принял к рассмотрению уголовное дело, которое председатель суда Зоя Корнева считает беспрецедентным. Семнадцатилетняя девушка предложила любовнику ограбить квартиру ее матери. Любовник с приятелями убил мать наводчицы, а позже и ее саму.

По версии следствия, в октябре 1989 года четверо чечено-ингушей нелегально поселились в Москве, «где пили и вели аморальный образ жизни» в обществе несовершеннолетних Флит и Абашевой. Кавказцы решили свозить девушек на юг, но денег на билет не было. Флит посоветовала ограбить свою мать. По разработанному плану, любовнику Флит Магомадову досталась роль ее жениха, который со своими друзьями идет знакомиться с будущей тещей по фамилии Дергачева. Теща встретила гостей хорошо и поила их чаем. Во время чаепития дочь влила ей в чашку две порции выданного Магомадовым клофилина — чтобы сначала усыпить мать, а потом ограбить. Когда Дергачева ушла спать, Флит показала другу, где лежат драгоценности, и написала матери записку с оправданием грабежа: «Просто ради будущего своего счастья я пошла на это». И ушла в снятую кавказцами квартиру собирать в дорогу вещи. Кавказцы забрали золото, кое-что из вещей и книг, а затем электропроводом задушили Дергачеву и ее четырнадцатилетнего сына Мишу. После чего встретились с девушками и повезли в Чечено-Ингушетию.

По прибытии в чечено-ингушский город Назрань Флит отвезли на природу, дали ей шашлыка с водкой и зарезали. А закопали в могиле, которую мужчины вырыли заранее, по очереди отвлекаясь от принятия пищи.

АРТЕМ ТАРАСОВ: МЕНЯ ПЕРЕСТАЛИ ОБЫСКИВАТЬ. НАЧАЛИ ГРАБИТЬ

20 февраля неизвестные ограбили квартиру бывшей жены Артема Тарасова. Президент «Истока» принял это оскорбление на свой счет и посчитал его закамуфлированным обыском.

Что касается незакамуфлированного обыска в депутатском офисе Тарасова, произведенного московским ГУВД, то он, по мнению генерального прокурора России и вопреки мнению Тарасова, не является нарушением уголовного законодательства.

28 и 31 января московская милиция обыскала две фирмы, связанные с руководимой Тарасовым ассоциацией «Исток». Обыск проводился по ходатайству прокуратуры Литовской Республики, расследующей дело о рэкетирах. 8 февраля был обыскан депутатский офис самого руководителя «Истока». Подробности в «Ъ» № 6, 7за 1991 г.

Тарасов объяснил корреспонденту «Ъ», почему он связывает с собой ограбление квартиры гражданки Дмитрук. Артем Михайлович очень часто навещает живущего здесь сына (последний раз — за несколько часов до вторжения), поэтому можно было принять эту квартиру за его «явку», обыскать которую законным образом невозможно.

Итак, в результате «обыска» изъято: шуба песцовая, полушубок волчий, куртка кожаная, дубленка детская, сервиз японский, магнитофон двухкассетный, утюг «Филипс» электрический, цепочка с бриллиантами, серьги и еще кое-какие мелочи — общей стоимостью, по предварительной оценке потерпевшей, около 30 тыс. рублей в рыночных ценах. Однако посетители проявили странную умеренность, удержавшись от многих соблазнов. Типа денег, лежавших толстой пачкой на видном месте. Или золота, «спрятанного» всего лишь в шкатулке. Не был также проведен досмотр постельного белья — традиционного места хранения трудовых сбережений.

Эти факты в какой-то степени подтверждают тарасовскую версию об обыске. Но другие факты ее косвенно компрометируют. Например, то, что к деловым бумагам Тарасова посетители даже не притронулись. Правда, точно установить это невозможно, поскольку вызванные на место происшествия милиционеры, по утверждению потерпевшей, отпечатков пальцев в квартире не искали, в том числе и на бумагах.

Оперуполномоченный угрозыска 64-го отделения милиции Николай Цымбалюк, который расследует происшествие, версию об обыске отметает: по его словам, «обыск так не делается». Однако и он признал, что по происшествию у него возникло «слишком много вопросов, интересных и необычных». Многое, сказал Цымбалюк, «…двояко: действовали люди явно грамотные, но слишком по-дилетантски; то есть как бы профессионалы, но на воров непохожи».

Иными словами, происшедшее можно расценить как психическую атаку на Тарасова, хотя записки «Берегись, у нас длинные руки» в квартире не найдено.

Тем не менее президент «Истока» не исключает наличия в его деле «длинных рук». В беседе с корреспондентом «Ъ» он заявил: «Все больше растет наглость их поведения, я же чувствую все меньшую защиту со стороны парламента России».

Определенные основания для таких чувств к парламенту у Тарасова есть. Генеральный прокурор России Валентин Степанков в день ограбления сказал ему, что уголовного дела из-за обыска (имея в виду официальный обыск в депутатском офисе) заводить пока не собирается. Объяснив: «Исток», а вместе с ним и депутатский офис формально, по своему юридическому адресу, находится в другом месте. Обыск же проводился в помещении, которое юридически офисом депутата Тарасова не является. Следовательно, милиционеры, по мнению прокурора, могли и не знать, кого обыскивают. Могли, правда, и знать, но это для возбуждения уголовного дела надо доказать.

В этой связи представляет интерес мнение о депутатской неприкосновенности вообще и Артема Тарасова в частности, которое высказал корреспонденту «Ъ» следователь прокуратуры Литовской Республики Сильвинас Левицкас:

— Не делать обыск только потому, что Тарасов депутат, — это же абсурд. Депутат или не депутат — это может быть и президент, — если нам надо будет делать обыск, мы сделаем. Мы на чины не смотрим, а его неприкосновенность никто не трогал. Если он будет каждую неделю менять помещение, что нам, и обыскать нельзя? У нас уже аллергия от Тарасова. Тарасов, Тарасов, Тарасов… Это же можно свихнуться.

Тарасов тем не менее считает, что последний взлом связан с предыдущим, и сказал корреспонденту «Ъ», что ждет продолжения провокационных действий. Он утверждает, что располагает информацией об исполнителях и об имеющемся у них «высшем дозволении». И готов ею поделиться, но только после возбуждения уголовного дела о нарушении его депутатских прав.

Свинаренко: — Сочинял я, значит, такие вот заметки по своему тогдашнему профилю. Но, с другой стороны, когда в Латвии начались разборки за пределами сферы интересов моего отдела, я все бросил и поехал — мне казалось, что надо давать репортажи с мест. Где такое происходило. И поехал туда. Репортеров там было немерено… А ты скажи, как ты воспринимал те события, — как видный специалист по латвийскому вопросу.

— Мне их жалко было.

— Кого?

— Русских омоновцев.

— Да? Ладно. А поехал я с прикрытием, с человеком из газеты «Ленинское знамя». К примеру, тормозят нас латыши. Я выхожу вперед и говорю: «Вы че, я из либеральной газеты „Ъ“! Они пропускают. Далее нас тормозят омоновцы. Я выпихиваю вперед Андрюху, а он им предъявляет ксиву советской коммунистической газеты. И втирает про то, как евреи разваливают Советский Союз — за бабки причем разваливают. Проход, короче, везде. Так мы и действовали. И вот я решил, что надо посетить базу ОМОНа в Вецмилгрависе. Частники не везут, говорят, там убивают, и все. Однако поймали мы машину и за три конца доехали. На базе я выпихиваю вперед Андрюху. Заводят нас к командиру. Это был Чеслав Млынник.

— Он кто по национальности?

— Хороший вопрос…

— Но точно не латыш.

— Какой-то интернационал у него, похоже. Там было как в кино про махновцев — пулеметы стоят, ленты пулеметные висят, ящики с гранатами, люди ходят обвешанные оружием — автомат у каждого, два пистолета, кинжал и еще сабля. И флаги развешены советские. Я тогда лениво так и запоздало подумал, что зря свою ксиву «Ъ» не закопал под вишней. Она тем более в пластик была забита, ничего б с ней не сделалось. Да… Сам Чеслав в тельнике, небритый, типа революционный братишка-матрос в Смольном. Непонятно, правда, зачем офицеру ходить с пулеметной лентой по штабу, но красиво. Публика была живописная. Армейской строгости — никакой, подшитых там подворотничков и бритых щек — такого не было. А была такая казачья вольница. То, что потом я видел в Чечне, — федералы там ходили в шлепанцах, в трениках, с банданами, в тельниках тех же… Но в Чечне мы такого после насмотрелись, а в то время, да для Латвии, — это была экзотика.

— Они больше для журналистов одеваются, чем для себя.

— Я тебе скажу, что все-таки в шлепанцах и небритому легче, и естественней, чем в застегнутой гимнастерке и начищенных сапогах. На мой вкус. А конфликт был между нашими ментами и латышскими. Кто первый начал — сейчас поздно разбирать. Я не только к омоновцам ходил, но и в МВД Латвии. Там рассказывали, что наши менты — убийцы и твари. А латыши — белые пушистые демократические зайчики.

— У меня не было такого ощущения.

— А у пресс-секретарей МИДа и МВД Латвии — было… Если ты помнишь, там была перестрелка и сколько-то человек убили. В их числе и оператора, который работал со знаменитым Подниексом, — они сняли нашумевший фильм «Легко ли быть молодым». Кто стрелял, откуда, зачем — разумеется, каждая из сторон дает свою железную версию. Может, латыши сами своих и застрелили.

— Скорей всего.

ПОСЛЕДНИЕ СОЛДАТЫ СССР

(цитаты из Интернета)

Кто прав, кто виноват, чьи законы главней — поди еще разберись. Несколько человек из десятков миллионов людей, которые присягали Советскому Союзу, отнеслись к этому ритуалу с повышенной серьезностью. Допустим, они наивные, они идеалисты и романтики, они задержались в подростковой стадии развития. И вот этих больших детей мы бросили на часах. Они дали честное слово, что будут стоять до конца, а мы про них забыли, увлекшись взрослыми играми.

«Рижский отряд милиции особого назначения был создан в числе первых пяти подобных отрядов в 1988году. Основной костяк составили бывшие десантники, пограничники и морские пехотинцы. Многие прошли Афганистан. В том числе и командир Чеслав Млынник ( 1960 г.р.). „Это была „ленинская кадровая политика“ — командирами ОМОНов в мятежных Латвии и Литве стали этнические поляки — Чеслав Млынник и Болеслав Макутынович. Оба — комсомольские работники, которым не светила партийная карьера — „польская квота“ была уже давно выбрана, а с резким падением влияния партийных структур в странах Балтии польское меньшинство стало самоорганизовываться примерно на тех же принципах, что литовцы и латыши“.

Первые же рейды омоновцев по улицам Риги повергли горожан в шок. Разговор у «черных беретов» был коротким: «Руки за голову! В машину пошел!» На фоне перестройки все говорили только о положительной роли ОМОНа. Благодаря его деятельности в Риге резко сократилось число преступлений, а отдаленный район Вецмилгравис, где располагалась их база, стал самым тихим и безопасным местом в городе».

«Один только вид нашей машины отбивал у хулиганов всякое желание совершать что-либо. Особенно страдали от нас насильники, которых мы вылавливали пачками по темным закоулкам и паркам». «Суббота и воскресенье были для нас настоящим праздником. Мы работали в „гражданке“ на рынках. Тогда только-только пошли наперсточники — „кручу-верчу, поймать хочу“. Мы подходили якобы поиграть, они брали меченые деньги, мы их задерживали и отправляли в ближайшее отделение милиции. С торговцами наркотиками вообще не разговаривали — били беспощадно, не боясь, что нас обвинят в рукоприкладстве, и сдавали в отделение». «Однажды взяли одного торговца с тремя ящиками водки и провели с ним воспитательную работу. Отвезли его на берег Даугавы и заставили „продезинфицировать“ нашу машину, а потом в одежде отправили его в заплыв на другой берег. Направление показывали автоматными трассерами. Натерпелся он, конечно, зато больше водкой не спекулировал».

«Омоновцы неоднократно разоружали в Риге группировки городских боевиков и устраивали рейды против новоявленных таможен латышей на границе с РСФСР».

«В 1990 году омоновцев впервые втянули в политику: МВД заставило их разогнать демонстрацию Интерфронта, который протестовал против Декларации о независимости Латвии. После МВД СССР переподчинило Рижский ОМОН Москве. Министр внутренних дел Латвии Алоиз Вазнис издал приказ: при появлении омоновцев вблизи объектов МВД открывать огонь без предупреждения. Невзорову необходимо проверить этот приказ, то есть… проехать мимо здания МВД на нескольких „уазиках“ — обстреляют или не обстреляют? 3 февраля 1991 г. программа „Время“ сообщает, что в 2часа ночи в Риге была обстреляна машина, в которой ехал Невзоров с командиром ОМОНа Чеславом Млынником и тремя омоновцами. За работу в Прибалтике „Саюдис“ приговорил Невзорова к высшей мере».

«В январе 91-го ОМОН участвует в перестрелке у здания МВД Латвии. С латышской стороны — четверо убитых, 8 раненых. Кто их убил — не установлено».

«У генералов и офицеров, которые могли возглавить подавление смуты сепаратизма, были жены и дети, дачи и гаражи, машины и огороды. Ведь Прибалтийский округ был в значительной мере „курортным“ для тех, кто вернулся из Афганистана, Забайкалья или Заполярья. В какой-то момент каждый из них вполне отчетливо понял, что, защищая идеалы, он теряет то, что близко ему лично. И люди в погонах выбрали комфортный „дембель“, а далее — легализацию в Латвии или отъезд на восток. Партизанские отряды офицеров, как в 1919 году, не состоялись. „Пассионариев“, готовых идти до конца, нашлось человек сто, и местом их локализации стал рижский ОМОН».

Развязка наступила 19 августа 1991 года. В Москве захватил власть кремлевский ГКЧП. Его соучастник, министр Пуго, приказал рижскому ОМОНу восстановить советский правопорядок в столице Латвии. За двое суток омоновцы разоружили батальон латышских ополченцев, заняли столичный теле-граф и помещение МВД. Не было ни сопротивления, ни людских жертв. Перепуганное правительство Латвии спряталось в подвальном бункере бомбоубежища. До 23 августа ГКЧП, обанкротившись в Москве, победоносно существовал только в единственном городе на берегу Рижского залива. А министр Пуго уже застрелился, убив и свою жену. Рига пообещала простить омоновцев и не привлекать их к уголовной ответственности, если они уйдут из Латвии без боя. И 1 сентября 1991 года ОМОН улетел в Тюмень.

В Тюмени отряд Млынника и Парфенова включили в областной ОМОН. Рижанам надлежало теперь ловить сибирских бандитов, наркодельцов, спекулянтов золотом. Однако спустя месяц правительство Латвии, вопреки своему обещанию мирно отпустить изгнанников, захотело их все же арестовать и обратилось за согласием на это к Ельцину. А он уже держал за решеткой зачинщиков августовского ГКЧП и выявлял их пособников по всей нашей стране. С ведома Ельцина прибыла секретно в Тюмень из Риги латышская «группа захвата». Ордер на арест и отправку в Латвию рижских омоновцев санкционировали российский генеральный прокурор Валентин Степанков и министр внутренних дел России генерал Андрей Дунаев.

Накануне тюменского отлова рижан их предупредили тайно об этом милицейские доброжелатели из Москвы. И преданные Кремлем переселенцы успели уйти в подполье. А вскоре разъехались нелегально кто куда. Большинство перекочевало в советское Приднестровье. Некоторые отправились воевать в Абхазию, Закавказье и даже на Балканы к сербам.

«Майор Млынник анонимно обрел убежище в Ленинградской области». «Помощник Галины Старовойтовой Руслан Линьков, чудом оставшийся в живых во время покушения, не исключает, что бойцы рижского ОМОНа могли быть причастны к ее убийству. Он рассказывал: „Проблемы с рижским ОМОНом у Галины Васильевны начались еще в 1991 году, сразу после событий в Риге. Отряд омоновцев должны были перевести из Риги в Воркуту, но они не хотели туда ехать и в большинстве своем осели в Петербурге. Пытались поступить на службу в наш питерский ОМОН. Старовойтова, уже тогда бывшая председателем „ДемРоссии“, активно этому препятствовала — писала письма в Ленсовет, тогдашнему начальнику ГУВД Аркадию Крамареву, Анатолию Собчаку и другим. Она требовала не просто не принимать их на работу, но и вообще уволить из органов внутренних дел. И на службу их не взяли. В дальнейшем, в 1993 — 1994 годах, работая корреспондентом петербургской газеты „Смена“ и одновременно пресс-секретарем Старовойтовой, я проводил журналистские расследования деятельности бывших омоновцев в Петербурге. Написал серию разоблачительных статей про небезызвестного Чеслава Млынника, устроившегося с помощью Александра Невзорова на работу в ГТРК „Петербург-5-й канал“. После этих публикаций мне неоднократно угрожали, а сам Млынник был арестован по обвинению в незаконном хранении оружия. Примерно в то же время я получил информацию, что из бывших бойцов рижского ОМОНа под эгидой Российского общенародного союза Сергея Бабурина формировались националистические бригады боевиков. Одна из таких баз была расположена в поселке Александровская под Петербургом. Это были настоящие политические киллеры“.

В апреле 1992 года распоряжением мэра Санкт-Петербурга А. Собчака главой администрации Зеленогорска (курортный пригород СПб на берегу Финского залива) был назначен Вячеслав Козырицкий — предприниматель. Козырицким были предприняты попытки создания в районе муниципальной милиции, которую, как предполагалось, должен возглавить бывший командир рижского ОМОНа Чеслав Млынник. Млынник в настоящее время проживает на территории Зеленогорска, числится в штате местной налоговой инспекции и осуществляет обеспечение личной охраны Козырицкого. Назначение его начальником муниципальной милиции невозможно согласно Закону «О милиции», поскольку Млынник не находится в штате МВД. По сведениям депутатов СПб горсовета, А. Собчак неоднократно оказывал нажим на начальника ГУВД А. Крамарева с требованием зачислить Млынника в штат МВД, но тот переадресовывал решение вопроса непосредственно в министерство. Депутат СПб горсовета А. Винников, обеспокоенный возможным развитием событий, связанным с осложнением отношений с Латвией и Литвой (прокуратура Литвы подозревает Млынника в участии в нападении на литовскую таможню в Мядининкай в мае 1991 года), направил соответствующие запросы в органы власти этих государств. О реакции Риги и Вильнюса пока информация не поступала.

Не скрылся и никуда не уехал из Тюмени лишь один — Сергей Парфенов. «Я наивно верил в справедливость отечественного правосудия, — рассказывал Сергей. — В Риге я никого не убил, не ранил, не покалечил, не совершил ничего преступного. Будучи офицером советской милиции, я исполнял законные распоряжения руководства Советского государства. Когда оно распалось, я стал гражданином России. Только российский суд имеет право вынести мне какой-либо приговор, включая вердикт о выдаче иностранным властям. Но этого я не опасался, так как не был виновен в правонарушениях. Зачем же скрываться от нашего суда?» Несчастный идеалист! Его тюменское начальство запросто позволило приезжим полицаям из Латвии арестовать Парфенова, нацепить ему наручники и отконвоировать в Ригу. Не было ни следствия, ни суда. Произошло позорное для нас похищение чужеземцами гражданина якобы демократической России. Наши позволили латышам его увезти в Ригу, там судить и посадить.

48 бывших «черных беретов» до сих пор числятся в объявленном латвийской генеральной прокуратурой розыске. В том числе и командир отряда Чеслав Млынник.

Млынник тогда давал интервью: «Наш отряд готов в любой момент выполнить задачу по освобождению Сергея. Для нас не будет проблем дойти до его камеры и сказать: „Сергей, ты свободен“. Пока мы не имели права вмешиваться, чтобы не повредить всем тем, кто помогал ему. Сергей сознательно выбрал путь законной юридической борьбы с фашистским режимом». Но до этого не дошло. Парфенова обменяли на сидевшего в России латыша. Утром 6 августа 1993 года в Москве на перроне Рижского вокзала большая толпа шумно встретила приехавшего пассажира из Великих Лук. Его обнимали, целовали, дарили ему цветы, фотографировались с ним на фоне приветственных транспарантов. Один из них был, однако, суровым: «Позор предателям, выдавшим советского офицера иностранной охранке!» Полдня провел Парфенов со мной в парламентском «Белом доме». Благодарил депутатов за выручку, пришел сказать спасибо Руслану Хасбулатову. В московском телевыступлении Парфенов, волнуясьи заикаясь, говорил: «Пользуясь случаем, я хочу обратиться к Михаилу Сергеевичу Горбачеву. Будь ты проклят, Иуда! Я и наш ОМОН чисты перед Родиной. Все, что мы обещали Союзу и тебе, мы выполнили. Мы выполняли свою присягу, мы поклялись на верность и стояли до конца. Но ведь и ты тоже принимал присягу. Очень тебя прошу: уезжай ты с нашей земли! Ты ее предал, разрушил, испоганил. Ты ее залил кровью по самое горлышко. Уезжай на Багамы, на Бермуды, куда угодно. Ты здесь лишний, слышишь?»

На следующий день капитан милиции Парфенов улетел в Тюмень продолжать службу в местном управлении внутренних дел. Тюменские власти предоставили семье возвращенца четырехкомнатную квартиру. В Ригу послали самолет за его женой и ребятишками. Такого хеппи-энда могло бы не быть, если бы освобождение Сергея затормозилось еще на пару месяцев: 20 сентября Ельцин упразднил российский Верховный Совет и через две недели доконал огнем танков и пулеметов.

«22 сентября 1993 года началось формирование отрядов добровольцев для защиты Дома Советов. Было записано около тридцати человек. Около 10.00 подошли бойцы бывшего вильнюсского ОМОНа под командованием Сергея Парфенова и Чеслава Млынника… Чес, бравируя, сказал, что если начнется штурм парламента, то его ребята на это спокойно смотреть не смогут, и отряд ударит в тыл атакующим. Чес приравнивал каждого из своих бывших подчиненных к 10 эмвэдэшникам Ерина. Два года назад 120 его бойцов всего за три часа взяли под контроль целую республику, захватив без потерь охраняемые правительственные здания и силовые министерства. В последующие дни наших омоновцев заставили сдать оружие.

Вечером 4 октября группа бойцов бывшего вильнюсского ОМОНа под командованием Чеслава Млынника и Сергея Парфенова захватила три «БТРа», один подожгла, а на двух вышла из кольца оцепления, и, разгромив по дороге несколько милицейских отделений, скрылась в неизвестном направлении».

«Газета „Республика“ опять пишет, что „к организации действий по уничтожению таможенного поста в Медининкай, где были расстреляны таможенники, имел отношение тогдашний министр внутренних дел СССР Борис Пуго, а детали разрабатывали командир рижского ОМОНа Чеслав Млынник, начальник штаба Сергей Парфенов и начальник штаба вильнюсского ОМОНа Владимир Разводов. До сих пор подозреваемые скрываются в России, а власти этой страны игнорируют просьбы Литвы о выдаче преступников“. Уместно напомнить, что именно в соответствии с этим договором экстрадиция не применяется в отношении граждан своих государств».

После Млынник был делегатом IV внеочередного съезда партии «Союз коммунистов», кандидатом от него в Госдуму (не прошел), помощником депутата Государственной Думы. «Известен, к примеру, случай, когда двое членов банды Басаева, находясь в городе Гагры, изнасиловали местную жительницу. Вскоре после этого заброшенный санаторий, где отдыхали басаевцы, навестил бывший командир рижского ОМОНа Чеслав Млынник, перебравшийся к тому времени в эти края. Расставив своих людей по периметру, Млынник нашел самого Басаева и намекнул, что надо бы в ситуации разобраться. Басаев, не будь дураком, смекнул, что дело пахнет керосином, подозвал первую попавшуюся пару своих бойцов и на глазах у всех лично застрелил их из пистолета. Инцидент был исчерпан».

«Бесстрашный „Чес“ — Млынник — яростно дрался со своими омоновцами на верхнеэшерском мосту в полном окружении. Среди них рядовой контрактной службы Иван Млынник, брат Чеслава Млынника. Через пять дней контузия все-таки даст о себе знать, и его увезут в госпиталь с жуткими головными болями…»

Из песен про Млынника:

«Клюнув на латышскую наводку,

Родина списала вас со счета.

Чеслав Млынник брошен за решетку,

И на остальных идет охота.

Три десятка русских офицеров,

В общем-то, ни в чем не виноватых,

Ради политической карьеры

Выдали ребята-демократы».

«Его ж глаза светились теплотою, и била током раскаленная ладонь… Я понял: позови он за собою — и многие пойдут за ним в огонь!»

«В октябре 1994 года Кировский райсуд Питера приговорил Чеслава Млынника к 9 месяцам и 9 дням лишения свободы — за „незаконное хранение и ношение пистолета Макарова и за подстрекательство к изготовлению поддельного паспорта и его использование“. Поскольку Млынник уже отсидел в следственном изоляторе назначенный ему судом срок, он был отпущен на свободу в зале суда. Млыннику пришлось расстаться со службой в органах МВД России, а также с мечтой о восстановлении в Ленинградской области своего отряда милиции».

«Основную массу бойцов рижского ОМОНа, а в отряд входили почти две тысячи человек, брошенных на произвол судьбы страной, которой они присягали и которую защищали, жизнь разбросала по всему миру. Кто-то из бывших рижан занимается сейчас бизнесом, кто-то так и не смог найти себя в мирной жизни и кочует от одной горячей точки до другой, кто-то уже погиб, кто-то по подложным документам скрывается за границей, а кто-то, и тут уж ничего не поделаешь, ушел в криминал».

«Латвийские СМИ сообщают о таинственных „судебных заседаниях“ „верховного суда правоверных“ „Перконкрустса“ — фашистской латвийской организации. Здесь приговоры более суровые. Бывшему лидеру латвийской Компартии Альфреду Рубиксу и полковнику Виктору Алкснису грозит „высшая мера наказания через повешение в общественных местах“. Просто смертная казнь — омоновцу Чеславу Млыннику, питерскому журналисту Александру Невзорову. Срок исполнения „Перконкрустсом“ определен до 1 января 2000 года».

Свинаренко: — И еще про ту поездку в Латвию в 1991 году я помню такую вещь. Я в какой-то момент утомился от служения демократии или там чему и говорю своему товарищу: «Пора выпить водки». А где взять по тем временам? Ладно, в гостинице я встретил знакомого репортера, который работал на западников, — он и повел меня в валютный бар, где мы пропили долларов двадцать — это было очень круто по тем временам. А днем, в городе, где найти водки? Мы купили у таксистов бутылку, тут же на капоте порезали колбасы, вмазали по чуть… Это была уходящая натура — водку брать у таксистов.

Комментарий Свинаренко

Еженедельник «За рубежом» в своем № 37 за 1991 год дал такую перепечатку.

«Лето 1991 года в Советском Союзе можно охарактеризовать одной фразой: слишком много людей охотятся за слишком малым количеством долларов. Охотятся не за потерявшими ценность рублями — за долларами. Некогда рай для рабочих, где господствовала официальная догма, что марксистско-ленинская система по сути своей свободна от преступности».

Джонас БЕРНСТАЙН Журнал «Исайт», Вашингтон

Так определяет суть своего репортажа корреспондент американского журнала, несколько недель назад посетивший СССР. Он затрагивает, широко используя советские источники информации, одну из наших самых больных тем — преступность. И вывод, к которому подводит собранный фактический материал, в общем, однозначен: само по себе объявление беспощадной войны преступности, ужесточение всякого рода мер пресечения не приведут к решению проблемы. Нужна принципиальная ломка сложившихся экономических структур, необходимо раскрепостить и экономические отношения, открыв путь нормальному, в рамках закона, предпринимательству, и сознание людей, которое все еще во многом находится в плену идеологических стереотипов.

Игорь Свинаренко, обозреватель «Коммерсанта», согласен с такими наблюдениями. Но старается при этом войти в понимание побудительных мотивов, которые движут действиями полиции. «Я день за днем сталкиваюсь с теми убогими условиями, которые характеризуют существование представителей милицейских органов, — говорит он.

Вот, например, офицер милиции, служебная обязанность которого — отправлять за решетку гангстеров. Имейте в виду, повторяю, он сидит не за письменным столом, и не просто в участке. Это профессионал в высшем смысле слова. А получает он 400 рэ в месяц. Вы знаете, что такое 400 рублей в месяц? Вот видите — это стоит 500 рублей», — при этом он указывает на свои джинсы.

…Существует и такая точка зрения — многое в том, что бюрократы именуют «организованной преступностью», не более чем первообраз капиталистических отношений, капитализма. «Вы вправе провести параллель между развитием преступности в нашей социалистической стране с первыми столетиями развития капитализма в Европе, — заключает Игорь Свинаренко. — Ведь и первые капиталисты там также представали в облике бандитов и пиратов. Страшные это были люди. Но именно таким образом они зарабатывали свои деньги и закладывали основы капитала, начинали дело. А уже потом их дети и внуки превращались в обычных, нормальных бизнесменов. Вы ведь знаете, как это выглядит: „Отец мой был бандит, гангстер, его повесили, а вот я — обычный, добропорядочный гражданин“.

Конечно, на пути процесса предпринимательского развития… случаются и препятствия… «КоммерсантЪ» провел внимательное исследование трудностей и злоключений, которые выпали на долю независимых бизнесменов, числящихся в Советском Союзе среди самых удачливых, преуспевающих и состоятельных. И все они сталкивались с одной и той же проблемой — КГБ. …история связана с именем Артема Тарасова, предпринимателя и депутата российского парламента. Его дело расследовали КГБ и МВД («совместное предприятие», сострил Свинаренко), они искали связь с преступным миром. И в этом случае счета фирмы оказались заморожены, бумаги — изъяты. В итоге Тарасов эмигрировал. Никаких осуждений и приговоров в процессе расследований вышеупомянутого характера не последовало. Однако предприниматели либо понесли ущерб, либо просто прекратили дело. Входе бесед с представителями КГБ, которые занимались расследованиями, Свинаренко, по его словам, спрашивал своих собеседников: «Чувствуете ли вы, что правы, что располагаете соответствующим материалом, способным доказать вину этих людей?» Ответы звучали так: «Нет, у меня нет достаточных доказательств. У меня нет соответствующих фактов. Я вижу, что нарушения закона места не имели». Вот что они говорили — в первом, во втором, в третьем и четвертом случаях. И в то же время утверждали: «Но что-то должно быть во всех этих делах. Должно быть какое-то нарушение! И мы обязаны обнаружить его». Это — идеология. Коль скоро вы богаты, вы уже преступник. И они видят в себе вершителей добрых дел. Может быть, то, что они делают, и незаконно, может быть, это противоречит закону, но сделано это в интересах высшей справедливости… И, повторяли они, наши внуки воздадут должное нашим усилиям.

Свинаренко: — Да… Что еще, кто еще? Гдлян, Тарасов, батюшка Андрей Кураев… Что мы терли — не помню, но они тогда казались важнейшими людьми эпохи.

— Вот ты говоришь — Кураев. Я иерархов церковных вообще не замечаю. Они жулики!

— Ну, из иерархов самый главный, из тех, с кем я общался, — Владимир, епископ Ташкентский и Среднеазиатский. Симпатичный человек. Книги пишет. Интересная у него идея: царь финансировал строительство мечетей и издавал Коран, так что мусульмане были грамотные, и оттого ваххабиты, сектанты и еретики могли на них сильно влиять. И вот еще что было. Обои я тогда достал на улице Бирюлевской! Там мне по блату приготовили пяток рулонов. Я поехал и купил. Самое любопытное было то, что никого не волновало — какой цвет, какой рисунок… Просто обои. Или бери какие есть, или никаких не будет. Это было как водка — просто водка. Марка, розлив — не обсуждалось. И еще я выяснял отношения с МУРом. Там у меня менты состояли…

— На зарплате.

— Ну. Как сейчас помню, в МУРе им платили триста, а я — пятьсот. Я укреплял государство! Боролся, конкретно, с преступностью! Менты с ней боролись на мои бабки! Блядь, я только сейчас сообразил… Гм… Отпускные я им платил. Грубо говоря, если употребить современный язык, те менты были чистые оборотни. Но оборотни очень симпатичные. Приятные люди. И выпивать с ними было интересно, и работали они на страну. Однажды они принесли мне протокол закрытого партсобрания МУРа с повесткой дня «Позор оборотням». Там поймали с поличными на взятке двух ментов. А один из них, как назло, был «лучший по профессии» по итогам прошлого года — помнишь, была такая форма поощрения? То есть дали человеку почетную грамоту, похвалили, а детей кормить нечем. Ну и взял он казенный пистолет и пошел зарабатывать на жизнь. Я это подал, конечно, красиво. Не где-то кое-кто у нас порой — а по-взрослому, со званием и фамилией. И тогда начальник МУРа Федосеев построил личный состав и сказал: «Кого уличу в связях со Свинаренко, тому лично оторву погоны». А пресс-центр как, он же обязан с прессой работать? И пресс-центру, говорит, тоже оторву. И вот я сижу, пишу заметки. Все сводки прочитал, оперативная картина ясна. Но нужен же и официальный комментарий! С меня требуют. А менты его не дают. Просто бросают трубку, и все. Боятся! И я забил стрелку с начальником МУРа и пошел к нему объясняться. Пришел. Он сразу начинает: «А почему вот у меня называется отдел, к примеру, по борьбе с оргпреступностью, а у тебя — отдел просто преступности? Ты кто получаешься такой, а?» Я говорю: «Ну, во-первых, у меня отдел так называется согласно штатному расписанию, а во-вторых, я ж не мент, чтоб с преступностью бороться. Мне и полномочий таких не дано согласно действующему законодательству. Хорош бы я был, ходя по Москве и проверяя документы у граждан, а кто не понравился — того б тащил в отделение! Да меня б тогда самого, чего доброго, свинтили б». Он говорит: «Короче, не морочь мне голову, пиши опровержение. Что ж ты себе позволяешь писать? Это ж клевета! „Отдельные сотрудники милиции берут взятки“. Ладно, говорю, готов это опровергнуть. Давай согласуем текст опровержения: „Отдельные сотрудники милиции не берут взяток“. Он сначала меня похвалил, а потом спохватился: какая-то тут подъё…ка… А, говорит, понял! Не годится такой текст. Хорошо. Тогда так. Ни один сотрудник милиции не берет взяток… В общем, пока не ушел он на пенсию, были проблемы.

Комментарий

Заметка «В МУРЕ ВЗЯТОК БРАТЬ НЕ УМЕЮТ. НО БЕРУТ»

20 февраля лучший оперуполномоченный МУРа по итогам 1990 года Андрей Иванович С. и его коллега Александр Владимирович Д. были взяты с поличным при получении взятки в 2 тысячи рублей. (В газете тогда их фамилии напечатал, а сейчас — выкинул. Люди, наверно, свое отсидели и, если живы, может, живут честно. Чего ж им тыкать в глаза старыми грехами. — И.С.) По оперативным данным, с ноября прошлого года они регулярно получали деньги от устроителей негосударственных (но зарегистрированных) уличных лотерей.

Поскольку центр общественных связей ГУВД фамилии участников и подробностей происшествия не сообщил, «Ъ» воспользовался собственными источниками информации.

По неофициальным сведениям, дело обстояло так. Оперы уличили лотерейщиков в мошенничестве или, по крайней мере, сумели тех убедить, что раскрыли методику жульничества — и вымогали плату за молчание. До тех пор, пока шантажируемые не пожаловались в ГУВД.

Разовая взятка, если ее честно поделить на двоих, как раз равна премии, которую С. выплатили по итогам года как «лучшему по профессии». Теперь вопрос о справедливости премии остается открытым: лучший сыщик не заметил слежки, организованной его коллегами после заявления потерпевших, и был взят с поличным, хотя обычно так попадается лишь незначительный процент взяточников.

Пойманные милиционеры не могут считаться рэкетирами, поскольку действовали не как простые граждане, а как должностные лица.

Поэтому им будет предъявлено обвинение по ст. 170 УК РСФСР (злоупотребление властью или служебным положением: от увольнения с должности до 8 лет) и по ч. 2 ст. 173 РСФСР (получение взятки: от 8 лет с конфискацией до смертной казни с конфискацией).

На эту публикацию живо и заинтересованно откликнулась милицейская газета «Криминальная хроника».

«Газета „Коммерсант“ поставила под сомнение справедливость премии в одну тысячу рублей, которую N. получил как лучший профессионал. Дескать, так „лопухнуться“, не заметив слежки, лучший сыщик не мог. Озаглавив публикацию „В МУРе взяток брать не умеют. Но берут“ и поставив свою подпись под ней, корреспондент Игорь Свинаренко и его газета, как они считают, зло высмеяли знаменитую уголовку. Можно было бы посмеяться вместе с ними, но справедливости ради восполним обстоятельства, не замеченные „Коммерсантом“. Первое. Выявил двух перевертышей не кто-нибудь со стороны, а непосредственно сам МУР. В любой войне, зримой и незримой, кроме героев, нет-нет да и встречаются предатели. Есть служба и определенные силы, их выявляющие. Работа постоянная. И второе. Профессионал даже самого высокого ранга, попавший под колпак этой службы, то есть целой группы профессионалов, едва ли ускользнет. Даже Штирлиц под колпаком у Мюллера совершает просчеты один за другим и переходит невредимым из одной серии в другую лишь в угоду автору и сюжету. Операция по изобличению двух сыщиков из МУРа была подготовлена и проведена так, что ирония оказалась неуместной.

Комментарий к ЧП начальника управления уголовного розыска ГУВД Мосгорисполкома полковника милиции Анатолия Егорова:

— Нечасто, но предатели к нам попадают. У сотрудников от ярости сжимаются кулаки, но пилюлю придется глотать. Факт.

Что за фактом? Извечное желание обогатиться, в той или иной степени свойственное людям, сегодня подогревается лозунгом ворвавшегося капитала: «Обогащайтесь! Все разрешено, что не запрещено!» Лозунг открыл двери расхитителю и вору. Правовая наука всегда, увы, тащится в хвосте у практики. Возможностей лавина. И они используются при нашей неотработанной, убогой законодательной и правовой базе. В этих условиях деньги — зло. Преступность прыгнула, как в пору НЭПа.

Появились силы (и немалые), готовые развеять все, на чем строились мораль и право, наша идеология в конечном счете. Я не знаю ни одной страны в мире, чтобы так чернила, мазала грязью свою историю, как это делается у нас. Нувориши, миллионеры покупают ныне не только сотрудников Угро, но и журналистов. Есть у нас такая информация.

Преступление — это две стороны медали: преступник и потерпевший. Не заметно ли читателю, как средства массовой информации, словно забыв о потерпевшем, бьются за права преступника. Почему такой крен, мне непонятно. Он что, кому-то выгоден? Бессмыслица исключена.

Мир держится системы: контролирующий не может получать меньше контролируемого…

Американский мой коллега получает ПО тысяч долларов в год. Я получаю 8, 5 тысячи рублей в год, рядовой сыщик — чуть более четырех. Надо вам знать, чертой бедности в Америке определен годовой доход в 12 тысяч долларов. За какой же мы чертой?

Теперь о бывших сыщиках, а ныне содержащихся под стражей. Они имели звания старшего лейтенанта и лейтенанта милиции соответственно. Оба — выпускники высшей школы милиции, 1961 и 1962 годов рождения. Претензий по работе не имели. Первый из них был премирован по итогам работы. И тут ошибки не было. Ошибка была в оценке моральных, человеческих качеств. С первой женой разведен, двое детей, алименты. Во втором браке ребенок. О достатке говорить не приходится. Все сказанное не для смягчения вины преступников, а лишь для полноты картины. И если бы «Коммерсант» обратился в управление, то получил бы ответы на любые интересующие его вопросы. Но газета шла путем добычи информации какими-то левыми путями, думаю, за деньги. При целенаправленной задаче дискредитации органов милиции, вероятно, так и следует поступать.

У нас есть прямая информация в отношении отдельных журналистов, что они состоят на службе у конкретных группировок. Пока тайно. Есть хорошая русская пословица: все тайное рано или поздно становится явным».

Мне эта заметка дико понравилась еще тогда. Теперь же я перечитываю ее просто с восторгом. Мощь и красота милицейских аргументов великолепны. Вы понимаете, даже вымышленный персонаж: Штирлиц прокалывался, чего уж говорить о живых людях! А чего вдруг им пришел на ум Штирлиц? Наверно, потому, что он был еще тот оборотень. Или, если выражаться в муровских терминах 1991 года, перевертыш. Не в том только смысле, что человек работал на две спецслужбы, но и в том, что получал немалые суммы от фашистов, в валюте причем. Скорей всего, полковник Исаев-Штирлиц платил с нацистских заработков партвзносы; советский шпион Конон Молодый жаловался, что у него вообще забрали всю прибыль, он же был по легенде успешный бизнесмен. Именно Штирлиц! Вы ведь понимаете, отчего он был так популярен в Советском Союзе. Люди себя с ним отождествляли. Наши граждане точно так же, как полковник Исаев, шли утром на ненавистную работу, скрывали свои мысли, вынуждены были терпеть чуждую идеологию — но при этом изредка им удавалось делать добрые дела.

Трогательны выкрики насчет идеологии. Менты к тому моменту еще не оставили привычку надувать щеки и произносить с умным видом ритуальные советские фразы.

Еще вам, безусловно, понравится такой милицейский тезис, уже приведенный выше: «Мир держится системы: контролирующий не может получать меньше контролируемого…» Какой мир? Ну разве только криминальный… А в прочем мире едва ли мент получает больше Рокфеллера.

В целом это, конечно, удивительный документ, замечательное свидетельство о том времени.

Свинаренко: — Алик! А Форос, кстати, почему мы не вспомнили?

— Форос? Горбач — трус.

— А что, он должен был сказать — убейте меня, и все?

— Или их убить. Ну, как-то надо было себя показать. А он такой сладенький приехал, в одеялку завернутый… Ну, еклмн, ну что это… И потом, еще ножкой притоптывал, на Ельцина голос повышал — ну это ж хуйня… Ты уже все, обосрался, дорогой товарищ…

— Ну, в общем, да. Он должен был пасть как герой…

— Конечно.

— И сейчас бы говорили — вот был человек, отец свободы! Убили подлые враги, коммунисты, твари. Венки б возлагали. Дети бы в школе несли караул у его бюста.

— Нет, я не хочу, чтоб кто-то умирал. Но он должен был как-то более адекватно себя повести!

— Как положено лидеру сверхдержавы!

— Но он выглядел абсолютно беспомощно. Мне так сразу противно стало…

— Ельцин тогда очень хорошо смотрелся на его фоне.

— Совершенно верно!

А еще я весной 1991 года съездил в Чили. Вот так-то. Есть такой довольно известный ученый — Виталий Найшуль. Он собрал несколько, как ему казалось, интересных молодых ученых, политиков, чиновников, и мы отправились в Чили, изучать опыт их экономических реформ.

В свою очередь, в Чили есть такой экономист Эрнан Бихи, кстати, выпускник Чикагского университета, который в правительстве Пиночета был министром финансов. После отставки Пиночета и его правительства он организовал Институт свободы и развития. Этот институт занимался тем, что приглашал группы экономистов из стран с переходной экономикой и читал им курс чилийских экономических реформ. Найшуль созвонился с этим институтом, сформировал группу, куда попал и я (за что я ему беспредельно благодарен по сей день), и мы отправились в Чили. Надо заметить, что это была моя первая поездка за границу вообще. Представьте себе: первый раз — и сразу в Чили. Ехали мы долго, двадцать два часа. «ИЛ-62» летел сначала до Лихтенштейна, потом были острова Зеленого мыса, потом Буэнос-Айрес и уже затем Сантьяго-де-Чили. Когда пролетали над Рио-де-Жанейро, облаков не было, и весь город был как на ладони. Можно было рассмотреть Маракану, статую Христа с распростертыми руками, кристаллики небоскребов вдоль желтых пляжей Капакабаны. Впечатления захлестнули меня. Вспомнились детские книжки про пиратов, дальние моря. Остап Бендер в белых штанах. Вспомнилась также фисуненковская книга «Пеле, Гарринча, футбол», еще всякая ерунда типа «много, много диких обезьян»…

Сантьяго… В нем не было ожидаемой латиноамериканской карнавальности. Спокойные люди с бесстрастными индейскими лицами. Небольшого роста, ладно скроенные брюнеты. Женщины? Ничего особенного, такие миниатюрные грузинки. Негров нет. Объясняют, что рабства в Чили не было, поскольку негров завозили с Атлантического побережья и они просто не доходили до Чили — умирали еще в Аргентине, в Патагонии, в горах.

Изредка встречаются шатены и блондины. Шатены — это потомки старых испанских родов, их пращуры были конкистадорами. Это местная аристократия. Они крупные землевладельцы и инвесторы. С индейцами они почти не перемешиваются, храня дворянскую кровь испанских грандов. Блондины — это немцы. Эсэсовцы и офицеры вермахта, сбежавшие сюда от греха подальше после войны. Эти контролируют торговлю, участвуют в производственном бизнесе и служат в армии средним офицерским составом. Никакой дворянской крови в них нет, поэтому ассимилируются довольно легко. Встречались русские, потомки эмигрантов первой волны. В основном из казачьих офицеров.

Понравилась местная водка — писка (хи-хи), мутная водка с привкусом текилы. Перед едой маленькую рюмочку — милое дело. Еда? Хорошая, добротная. С преобладанием жареной говядины и рыбы. Море очень хорошего (теперь-то мы знаем) чилийского вина. Много фруктов, самых обычных, но очень вкусных — яблоки, груши, персики…

Первое, что бросается в глаза, — повсеместное присутствие армии. Солдаты с автоматами на бронетранспортерах патрулируют город (в то время армия еще не передала полицейские функции). Армия — крупнейший землевладелец, армия — гордость нации. Армия — гарант конституции. Служить в армии — честь (еще не всякого возьмут). Самое лучшее оружие, самое лучшее обмундирование. Дисциплина — закачаешься: немцы ставили. Солдат обут, одет, сыт и нос в табаке. Смотреть на эту довольную крестьянскую морду просто противно. Офицерство — потомственное. От отца к сыну. Офицерство — это средний класс. У каждого свой дом, машина и прочее.

Армия маленькая, но чрезвычайно боеспособная. Когда в восьмидесятых был какой-то пограничный спор с Аргентиной, совпавший с Фолклендским кризисом (Пиночет помогал Тэтчер), то аргентинцы было полезли, так чилийская армия гнала их чуть ли не до Буэнос-Айреса.

Экономика устойчивая. Надежно растет. Производит самые простые вещи. Медь (много), рыбу, фрукты, вино, лес. По этим позициям лидирует в мире. Самая лучшая рыба — кто не знает — чилийский сибас. Вино — по соотношению цена-качество — номер один. Лес — дорогие лиственные породы. Растет банковская система. Пенсионные фонды — крупные инвесторы мирового уровня. По качеству жизни страна сильно отличается от всей остальной Латинской Америки. Скорее какая-нибудь средняя европейская страна типа Чехии или Греции.

Запомнилась поездка в Вальпараисо, это на побережье. Бесконечное плоскогорье, засаженное виноградниками. Красота неописуемая. Синее небо. Разреженный горный воздух и виноградники до горизонта.

Вальпараисо — портовый город с большим пляжем, рыбными ресторанчиками и обычной одесской сутолокой. Пиночет туда перенес парламент. Чтобы депутаты не мешались в Сантьяго. Построил им здание прямо на пляже, и с тех пор у него никаких проблем с парламентом не было.

Когда я был в Чили, Пиночет уже год как проиграл президентские выборы. Но в рабочих кварталах Сантьяго на стенах домов я еще видел граффити — «Вива, Пиночет!» Рабочие любили старика. Это был его электорат — рабочие и армия. Ну и бизнес, конечно. Крестьяне — не очень. Ведь он не отобрал землю у латифундистов. Опять же интеллигенция, студенчество тоже были против диктатуры. Это такой мой был анализ. Может, в жизни все было не совсем так.

Преподавали нам очень интересно. Лекции читали бывшие министры пиночетовского правительства. Запомнился бывший министр экономики с красивым именем Серхио де ля Куадро. Этот из конкистадоров. А другой, который делал пенсионную реформу, — Пинейро, в правительстве он был министром труда, такой сухонький индеец. С юмором дядька, шутил все время. Нам рассказывали, что в молодости он работал клоуном. Еще нам говорили, что он лично командовал расстрелом демонстрации протеста против его схемы пенсионной реформы. Может, врали…

Дело в том, что переводчиками у нас были только что вернувшиеся из Советского Союза политические эмигранты (сплошь коммунисты) и их дети. Вернуться-то они вернулись, а работы для них нет. Вот тут и подвернулись мы. И русский им пригодился. Их рассказам про пиночетовских министров мы не особенно верили, но фон эти «переводчики» создавали адреналинистый. Было ощущение, что они готовы на этих лекторов с кулаками кинуться.

Лекции были про приватизацию, про пенсионную реформу, про финансовую стабилизацию, про налоговую реформу. Про преодоление кризиса доверия. Довольно специальные вещи. Состав нашей группы был разношерстный. Сейчас, по памяти, я и не вспомню всех. Юрий Болдырев, Миша Дмитриев, Сергей Глазьев, Леня Вальдман, Костя Кагаловский, Миша Киселев, Симон Кордонский, Гриша Глазков, Алексей Головков… Нет, всех не вспомнить. Надо бы собраться. Да где там…

Чили… 1973 год. Полный коллапс. Все, экономика остановилась. Страна — банкрот. Политически — безвыходное положение. Дальше, как в плохом кино — прошло двадцать лет…

Какие еще нужны примеры, что нужно действовать, а не болтать про реформы? Так ведь и страну проболтаем.

Свинаренко: — А вот я вспомнил принципиально важную вещь. Тогда, в 91-м, пили в основном дома на кухне. Хочешь с кем выпить — тащишь его домой. И вот напротив «Ъ» была какая-то забегаловка на первом этаже жилого дома, где наливали и давали салатов и сосисок. Сидели там бандиты в кожанах, — помнишь, полстраны тогда ходило в китайских коричневых кожанах, сшитых из кусков? И мы сидели. А советская манера — сбегать за бутылкой и сидеть или пить в офисе — это у нас уже стало отходить. Эти мрачные забегаловки, которые тогда стали появляться… Мы видели в этом роскошную жизнь. Мы понимали это так, что ни в чем себе не отказываем.

— Это были ростки капитализма.

— Да! Говори, что хочешь, пиши, что на ум взбредет, колбасы полно, водка есть, за границу сел — и полетел. Ну чего, казалось, еще желать? Скромные у нас тогда были желания, в 91-м…

Запись беседы авторов книги с Александром Гавриловым — главным редактором «Книжного обозрения»

Пивной ресторан «Ангара»

Свинаренко: — Астафьев умер 21, что ли, ноября 2001 года, а 24-го я уже вступил в Союз писателей.

Кох: — Ну да, закрыл брешь, чего уж там.

Кох: — Классический застой начал заканчиваться со смертью Брежнева. Потом еще были конвульсии в виде Андропова, Черненко — такой юмористический, а потом уже ускорение с перестройкой. И вот вся эта наша жизнь, на которую пришлась наша развеселая молодость, она вся закончилась 11 сентября 2001 года — потому что началась антитеррористическая борьба, в Америке задушили демократию, следом за этим задушили ее и у нас. До 11 сентября — это были детские игры.

— Как выражался ветеран «холодной войны» Игорь Малашенко, это были шахматы. Поскольку там были ядерные ракеты, был паритет, было, в общем, понятно, что ничего не будет. Все только надували щеки, кидали понты и говорили: «Мы вам покажем Кузькину мать». А те — «А че нам Кузькина мать, ничего вы нам не покажете». А вот когда это взорвали, оказалось, что игра идет не по правилам и никто никого не слушает…

— Сразу выяснилось, что ракеты эти никому не нужны…

— Что те, у кого ракеты, — они и не попадают…

— Нет, попадают — но в еврейские самолеты.

— Первый том — очень про личное…

— У нас и второй — про личное.

— Вот странно, я практически не писал никаких личных комментариев. А почему это книжка про личное? Чего там такого личного?

— А я писал про личное, ты меня про него допрашивал, а сам говорил: «Я человек женатый, я про личное не могу»… А! Ты там написал, что достался жене девственником и с тех пор ей не изменял 25 лет.

— Это сильно… Мы с ней живем вместе только 23 года!

— Ну как же… Там есть большой кусок про религию, большой кусок про многоженство…

— А это разве личное — про многоженство? Это то, что я советую русскому народу делать, чтобы не вымереть.

— Но это все-таки такая приватная рекомендация…

— Почему?! Абсолютно публичная. Я еще если, дай бог, в Думу изберусь, буду этот законопроект протаскивать. У меня есть два законопроекта — о разрешении многоженства (если уже пидорам разрешают жениться, то уж куда лучше многоженство разрешить, о нем даже в Библии написано); и второй законопроект у меня — разрешить рекламу водки и курева на телевидении. У меня есть своя теория на этот счет. Вот смотри: я производитель, допустим, водки. Я извлекаю из этого бизнеса прибыль. Потребление водки в России остается стабильным — рекламируй ее не рекламируй, а народ пьет ровно столько декалитров, сколько может выпить: больше не употребляет, потому что больше уже выпить не может, а меньше не употребляет, потому что пить бросать не хочет. Я еще когда в правительстве работал, смотрел: с середины семидесятых потребление на душу населения — ровная прямая, она не поднимается и не снижается. Раз дело устроено так, то моя, производителя водки, прибыль фиксирована — сколько могу выпустить, столько и продаю. Когда реклама водки на телевидении была разрешена (мы помним это время, да?), я какую-то часть этой прибыли тратил на рекламу. Теперь я ее не трачу, а кладу себе в карман. То есть, по сути, запрет рекламы водки на телевидении — это отмена налога на развитие телевидения с производителей водки. Отсюда вырастет качество программ, можно будет снимать не малобюджетные программы… Я понимаю, когда государство говорило: лучше пускай производители водки это себе кладут в карман, чем Гусинский. А теперь-то телевидение государственное, теперь можно уже.

— Кто вы в социальном измерении?

— Я? Человек. Звучу гордо. В социальном измерении — писатель. Я, между прочим, председатель редакционного совета журнала «Медведь». У меня там трудовая книжка лежит.

— А как же бизнес по поглощению и прожевыванию?

— Вот я и поглотил журнал «Медведь». Мы с Игорьком 60% акций имеем. Хороший журнал?

— Ну… Лучше, чем был, но…

— Он что, хочет нас обидеть?

— Не, не хочет. СМИ в тяжелом положении, все понятно… Мы вообще чего книгу писать начали? Тебе ли не знать, как литературному критику, что современная литература переживает страшный трындец. Я покупаю новинки, внимательно читаю и вижу, что большая часть книжек такая — выпил, потрахался, проснулся — не помню, то ли пил, то ли трахался. Постмодернизм, телки, модные кабаки. И пару строк про говно — непонятно, почему и зачем оно так модно и популярно.

Еще одна линия — so called иронические детективы. И видно же, что человек пишет с усилием, думает: вот, линия бедная — так я сейчас еще парадоксальную линию впишу, чтобы поинтереснее получилось, чтобы вышло, что девушка не просто спит с одноклассником, с которым двадцать лет назад окончила школу, но еще и отравила его жену, трахнула его кобелька… Потом кто-то что-то спер, кого-то зарезали, кого-то переехали, потом обнаруживается двойник, потом сироты, разлученные тридцать лет назад, встречаются, один оказывается полковником милиции, кто-то влюбился, поменял квартиру ужас же. Вот у тебя я как раз остался по пьянке ночевать на даче, а там лежит Донцова — не знаю уж, кто ее у тебя читает…

— Ольга…

— А! Это вот девочка одиннадцати лет читает. Я прочитал полкнижки, совсем запутался и, увидев это, понял, что кто-то должен создавать качественную литературу. Я вот очень люблю Пелевина и уважаю этого парня за то, что он поднимает русскую литературу и здесь и на Западе. А вот последнюю книжку его начал читать с огромным интересом — четыре года ведь человек молчал, — ну да, есть забавные вещи, что-то про чекистов… Но сказать, что писатель дал нам какое-то новое видение мира, блеснул какими-то литературными открытиями, — нет. В целом — да, спасибо, хорошо. Садись, четыре…

— Да. А должен быть отличник, который сидит и пишет.

— И вы решили подхватить знамя из ослабевших рук Пелевина?

— Я, как большой теоретик литературы, решил, что нужно возродить самый старый литературный жанр — диалоги. Мы наговорили, снабдили комментариями, отредактировали — и вперед!

— Жанр таких кухонных посиделок хорош тем, что он очень легкий…

— И он усложняется и утяжеляется очень легко. Сахар по вкусу. Хочешь — добавь комментарии, и все. Я, как всякий интеллигентный человек, читаю на унитазе. И поэтому основное требование к книге — чтобы, на каком бы месте ее ни открыл, она сразу бы читалась.

— Вот Татьяна Толстая — она не только писатель, но и наша собутыльница… При всем уважении к ней как к писателю с огромными тиражами и изданиями на Западе, я должен сказать, что в диалоге за бутылкой она сильнее, чем в своих книгах. — Да.

— Вот и Алик подтверждает. Она мастер импровизации, это невозможно в книге сделать. У нее бешеный темперамент, который в буквах как-то тяжело передать, если пишешь какие-то политкорректные тексты. И в итоге мы — на верном пути. Если бы сегодня Лев Толстой начал творить, он вряд ли бы стал долго рассказывать историю про то, как дама гуляла с прапорщиком, а муж за б…дство выгнал ее из дома, не дал видеться с ребенком, и она попала под транспортное средство. Он бы сидел, бухал и говорил о великом.

— Ну ладно тебе, что ты на Толстого-то гонишь, а?

— Ну а что, нельзя? Внучатая праправнучка — или кто она ему — вот может, а он не смог бы? Русских писателей последних нескольких лет как раз и обвиняют справедливо в том, что они вместо того, чтобы писать великую литературу, постоянно сидят и бухают…

— Ну вот мы бухаем и одновременно делаем великую литературу. Все. Это теперь наш копирайт, мы его зафиксировали. У Платона нет копирайта, а у нас есть, этот жанр теперь наш. Сейчас появятся такие диалоги, скажут — все у Коха со Свинаренкой стырили.

— Уже не будут говорить «Стырили у Платона», народ-то мельчает, кто его читал…

— А нельзя из этого сделать сериал?

— Уже обсуждали.

— Пусть Парфенов делает, ага.

— Я обсуждал, как это делать… Надо именно эти две параллельные жизни снимать, потом где-то они должны встретиться… А, нет! Встретиться они могут только под самый конец, но эти параллельные жизни должны как-то оправдываться — почему это два таких разных человека живут параллельно? О! Я придумал, как их объединить в кино! Эти два персонажа должны спать с одной девушкой — один по четным дням, другой — по нечетным. Это чистый вымысел, ясное дело.

— А девушка — блондинка или брюнетка?

— Это мы решим. Хотя нет. Мы по определению не можем трахать одну девушку.

— Это почему?

— А потому что ты не изменяешь жене.

— Да, действительно. Он же не может трахать мою жену. Я же ему этого не позволю.

— Мы все женам не изменяем, только не хвастаемся. Но в фильме мы можем пойти на вымысел.

— А кто меня играть будет? Наймем какого-нибудь красавчика?

— Меня Машков будет играть. А что? Березовского сыграл? И меня сыграет. Нет, ни фига. Меня будет играть Андрей Васильев. Он играл, кстати, в «Идиоте» Охлобыстинском какого-то вахтера. А перед этим играл в театре в пьесе «Крик дельфина». А тебя будет Меньшиков играть…

— У него крики «Я разорен» не получатся. Я вот после дефолта сидел, и у меня был минус — 20 миллионов. Не рублей. Столько эмоций, ох. Какой Меньшиков такое сыграет? Причем я должен был таким серьезным людям, что я знал: «не отдать» — не канает, отдать придется все, до последней копейки.

— А где взял? Нашел? Отдал?

— Ну видишь же — жив. Но вот сыграть это невозможно. Только человек, который это пережил, это сыграет. Какой там Машков, какой Миронов…

— Это реальная проблема литературы о современной жизни: писать про плохое очень легко — только выгляни на улицу. Но уже надоело. А позитивные истории писать очень тяжело…

— Ну вот мы же со Свином пишем? Хотя книга довольно тяжелая — про русскую ментальность, историю, наследственность — тяжелую, про перспективу — довольно мрачную, про власть — хреновую… Но книжка-то при этом веселая, хорошая, позитивная!

— Если говорить о творческом методе, то мы, быть может, продолжаем делать того же Вени Ерофеева, где повествование совершенно вольное. Мы читали, конечно, книгу с комментариями, которые больше самого текста — и, кстати, может быть, тогда у Алика заложилась в подсознание идея книги диалогов с комментариями. Уж, наверное, не только Платон является нашим образцом, но и Ерофеев — вольное повествование, при котором человек не пытается казаться умнее, чем он есть. Кто-то должен делать хорошую литературу. Если бы рынок был завален хорошими книгами, мы бы и не пытались, сидели спокойно и бухали. А так… Это точно так же, как когда мне дали премию как лучшему репортеру. Я тогда подумал: «Боже, это в каком же состоянии находится русская журналистика, если лучший репортер — я?»… То же чувство у меня потом появилось с литературой: вот это считается у нас лучшими книгами? Этот вот жалкий Коэльо? Донцова эта бедная? При всем уважении к Пелевину, он — тоже не Бунин… Нет такой ситуации, когда одновременно творят люди масштаба Толстого и Достоевского.

Мне, кстати, не нравится, когда писатели говорят: вот, мы сидим, голодаем, литература развалилась, мы скоро сдохнем, но пишем, пишем свое гениальное. Нет, все не так. Писатель должен быть серьезной фигурой. Он должен печататься, зарабатывать, посылать всех на хрен и говорить: «Я так считаю». Сейчас мы поднимаем проект под рабочим названием «Дворянская литература». Вот Алик. Он пишет не для того, чтобы прославиться, не для того, чтобы заработать бабок — с этим у него и так все в порядке. Он пишет, чтобы писать.

— Как дворяне, которым было абсолютно все равно, будет ли их книга продаваться?

— Правильно. А потом пришли разночинцы, стали зарабатывать бабки и принесли всякое говно — какие-то питерские туманы, затхлость, топором рубят бабушку зимой в Питере в ночь и сырость, вместо того чтобы трахать ее внучку летом в Крыму средь бела дня — счастье! — и бабка жива, и внучка счастлива. Так бы сделали дворяне. А разночинцы эти… Из Крыма — в Питер, из поместья — в подвал, начинаем бабушку рубить. А все отчего? Оттого, что нет бабок. Так заработай ты бабки и пиши спокойно.

Пресса о первом томе

Радио «Эхо Москвы»

В издательстве «ЭКСМО-Пресс» вышла книга «Ящик водки» Альфреда Коха, Игоря Свинаренко. На обложке значится — первый том. Иными словами, вполне вероятно, за одним ящиком последуют и другие. А вообще — забавно, когда ящик приравнен к тому. Альфред Кох — фигура известная. Игорь Свинаренко — в свое время активно работавший репортером и возглавлявший журнал «Домовой», — в принципе тоже.

Кроме того, предисловие к «Ящику» написал Леонид Парфенов.

Водочная поэтика соблюдается на протяжении всего тома — и книга делится не на главы, а на бутылки. Впрочем, суть от этого не меняется. Вольная дружеская беседа. Водка — как символ абсолютной искренности и открытости. Точнее — якобы искренности. Хотя и сказанного — достаточно. Кох пытается с лихой бесшабашностью говорить и о своей скандальной книге о приватизации, и о деле НТВ, разумеется. В последнем случае заказной характер работы он и не отрицает — благо, что до этого признается, что его специализация — «враждебное поглощение», то есть ликвидация и поглощение разных фирм. Так что дело НТВ для него было «профильным». Разного рода идеологические прикрытия, которые тоже приводит Кох в качестве аргументов, — не слишком убеждают. Хотя бы потому, что основная интонация книги — развязный цинизм. Без особого юмора. И разговор этот — смертельно скучный, по большому счету. Так что собеседники производят впечатление людей не столько веселых, сколько ущербных.

Игорь СВИНАРЕНКО

Коммерсант DAILY

АЛЬФРЕД КОХ НАПИСАЛ ВТОРУЮ КНИГУ

За нее с работы не снимут

Презентация очередного произведения писателя Альфреда Коха «Ящик водки» прошла во время празднования дня рождения журнала «Медведь» в ресторане «Сетебелло». С подробностями обозреватель «Ъ» Алена АНТОНОВА.

С издателем журнала «Медведь» Игорем Свинаренко Альфред Кох дружит давно. И вот теперь «Медведь» начал публиковать на своих страницах его новое литературное произведение «Ящик водки». Это 20 диалогов господина Коха с издателем Свинаренко о событиях, происшедших в стране начиная с 1982 года, дня смерти Брежнева. Концепция книги проста: господа Свинаренко и Кох берут бутылку водки и, выпивая, беседуют. Бутылка заканчивается — заканчивается и разговор.

Напомним, что за прошлую книгу — «История приватизации в России», — написанную в соавторстве с Анатолием Чубайсом, господин Кох лишился поста председателя Госкомимущества (фантастический гонорар в $90 тыс. был сочтен руководством страны замаскированной взяткой).

На презентацию, приуроченную к дню рождения журнала «Медведь», приехали многочисленные знаменитые друзья господ Коха и Свинаренко. Одним из первых — телеведущий Михаил Леонтьев. Он первым делом направился в VIP-зону приветствовать Альфреда Коха. После рукопожатия, объятий и теплых слов господин Кох немедленно протянул Михаилу Леонтьеву пресс-релиз, в котором было написано, про что книга «Ящик водки».

Обозреватель «Ъ» спросила у писателя, как он себя чувствует в этом ресторане. «Мне здесь все не нравится: музыка громкая, — ответил писатель. — Вообще отдыхать я люблю дома или в футбол поиграть. И я не тусовщик, терпеть не могу публичные места, вечеринки не посещаю».

В зал вошел заместитель министра печати Владимир Григорьев на костылях, обнял господина Свинаренко одной рукой (другой опираясь на костыль и хромая), подошел к писателю Коху. Один из гостей сообщил обозревателю «Ъ», что на днях господа Кох и Григорьев играли в футбол, господин Кох сделал замминистру подсечку, тот упал и сломал ногу.

А в зале тем временем уже собрались гости: адвокат Павел Астахов с супругой Светланой, совладелец рекламного агентства «Максима» Игорь Янковский, глава банка «Деловая Москва» Александр Болматков, телеведущий Леонид Парфенов, генеральный директор канала 7ТВ Олег Аксенов, актеры Михаил Дорожкин и Ольга Погодина, продюсер Валерий Белоцерковский. В середине вечера появился телеведущий Глеб Пьяных с супругой. Господин Пьяных стал немедленно рассказывать господину Свинаренко о своей журналистской удаче: только что он выпустил в эфир сюжет про попытку взрыва президента Владимира Путина.

Гостей развлекала группа «Блестящие». А вечер вела ведущая Елена Ленская в вечернем платье с глубоким декольте. Гости говорили добрые слова господину Свинаренко о его мужском журнале «Медведь», от чего Игорь Свинаренко растрогался, вышел на сцену и спел песню. Гости аплодировали.

«Коммерсант Daily»

Газета «Ведомости»

«XX ВЕК КОХ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ…

В России вернулись к позабытому жанру — литературно обработанному диалогу двух противоположно настроенных личностей на отвлеченные темы. Собственно, сам этот жанр начался с «Диалогов» Платона, а его русскоязычные образчики до сих пор проходят в школе. Пример из XIX в. — «Разговор книгопродавца с поэтом», пример из XX в. — «Разговор с фининспектором о поэзии». Ничуть не умаляя заслуг классиков, думаю, что представляемая книга заслуживает не меньшего внимания. Казалось бы, что проще — два приятеля сидят за столом, пьют водку и болтают. Обычные такие полуинтеллигентские кухонные посиделки с матюгами и лирическими отступлениями, только при включенном диктофоне. Но больно колоритные персонажи, больно знакомые темы, больно непривычная степень прямоты высказываний, и все это без надоевших намеков, полунамеков, экивоков и переподвыподвертов. Разговоры разговаривают Игорь Свинаренко и Альфред Кох. Первый — знаменитый журналист, один из основателей «Коммерсанта», бывший главред «Домового», «репортер года» и проч. Второй — «великий и ужасный» Кох, который по степени народной антипатии й популярности среди плохих журналистов, конечно, уступает Чубайсу, но все-таки, наверное, опережает Гайдара. А это большое достижение, учитывая, что Альфред Рейнгольдович выше кресла вице-премьера в бюрократической иерархии не поднимался, и то пост вице он занимал меньше полугода, собственно, до продажи «Связьинвеста», на которой наша Большая приватизация и кончилась. Потом был знаменитый «процесс писателей», каждый из которых получил смешной по нынешним временам гонорар в 90 000 у. е., но зато бесплатно прославился на всю страну. Еще в памяти народной он остался как душитель свободы слова (т. е. НТВ). Кстати, именно там стало очевидно его недюжинное литературное дарование еще и в эпистолярном жанре. Из последних PR-достижений Коха — неудавшиеся, но, естественно, скандальные выборы в сенаторы и вполне удавшееся (но не менее скандальное) назначение главой предвыборного штаба СПС. И вот такие люди, оказывается, тоже пьют водку!

Как всем известно, в ящике водки умещается 20 бутылок. Г-да Свинаренко и Кох пьют по бутылке за год воспоминаний, начиная с года смерти Брежнева. Не ахти, конечно, можно было бы и побольше. Соответственно, первый том вместил пять бутылок — с 1982 по 1986 год. Значит, впереди еще три тома и водки хватит на воспоминания до 2002 года. То есть самое интересное еще впереди.

Да, забыл сказать: предисловие к книге написал Леонид Парфенов. Но его водку пить все равно не взяли. Наверное, из-за бывшей близости к Гусинскому, которому Кох «Связьинвест» не отдал, а тот его за это уволил, а тот у него за это НТВ отобрал. Так что надо было третьим брать Сороса. Его тоже депутаты любят, и писатель он большой, и лично премию за свободу прессы Свинаренко вручал. Только Кох и его кинул, со «Связьинвестом»-то. Так что Соросу лучше пить с Гусинским. И с Парфеновым — вроде все за эту свободу прессы и старались. Но Парфенов с Гусинским пить не будет, потому что кто-то из них другого кинул… Фу, тут без ящика водки не разберешься.

А. Саватюгин (председатель правления НАУФОР)

22 октября 2003

«Еженедельный журнал»

СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ

Литературная известность сопутствовала Альфреду Коху задолго до того, как он взялся за перо: скандал с гонораром в 100 тыс. долл. за ненаписанную книгу о приватизации памятен всем. Книгу эту, озаглавленную «Распродажа Советской империи», Кох в конечном итоге написал — пять лет назад она была издана в Америке. После этого муза посещала «железного Алика» лишь однажды, когда во время локаута НТВ он направил коллективу телекомпании открытое письмо, получившее широкий резонанс, в том числе и за пределами «Останкино». И вот сейчас в издательстве «ЭКСМО» вышла новая книга Коха, созданная им в соавторстве с Игорем Свинаренко.

Текст, написанный известным политиком и бизнесменом, с одной стороны, и известным журналистом — с другой (напомню, Свинаренко — бывшее «золотое перо» «Коммерсанта» и бывший главный редактор журнала «Домовой»), естественным образом воспринимается как мемуары первого, записанные и обработанные вторым, или, в крайнем случае, как цикл интервью. Представить себе, что два столь несхожих между собой человека могут работать над книгой на паритетных началах, трудно. И тем не менее это так.

«Ящик водки» — книга странная и сложно устроенная. В самом общем виде структура ее такова: большая часть текста представляет собой застольный диалог Коха и Свинаренко, записанный на диктофон, а потом перенесенный на бумагу с максимальным сохранением особенностей устной речи. Этот дискурсивный поток время от времени перебивается комментариями и размышлениями обоих собеседников — как вовсе отвлеченными, так и имеющими то или иное касательство к теме беседы. Разговор скачет с предмета на предмет, однако есть и системообразующий принцип — хронологический: каждая глава имеет привязку по времени (82-й год, 83-й год и т. д.) и в первую очередь посвящена событиям, происходившим в жизни каждого из собутыльников в этот период.

Первые главы шокируют. Альфред Кох, всенародно ненавидимый приватизатор «Связьинвеста» и «Норильского никеля», вице-премьер — взяточник и душитель НТВ, ни в малой мере не стремится обелить себя и произвести благоприятное впечатление на читателя. Более того, в спокойном изложении Коха его злодеяния выглядят даже более рельефно, чем в захлебывающихся от возмущения комментариях журналистов.

Однако очень скоро первое потрясение проходит. Единожды приняв тот факт, что Кох — мерзавец, а Свинаренко — прожженный журналюга, дальше «Ящик водки» можно читать совершенно спокойно и, более того, с удовольствием. Огромное количество остроумных баек, безумных проектов, странных политических идей, похабных анекдотов, ядовитых характеристик и циничных откровений способно заинтересовать даже человека, совершенно равнодушного к вопросам политики и экономики.

По замыслу авторов, нынешний объемистый том, завершающийся 1986 годом, станет лишь первым в четырехтомнике. Неясно, правда, когда Кох, недавно возглавивший предвыборный штаб СПС, планирует работать над остальными тремя томами. Вполне вероятно, следующего тома нам придется дожидаться, по меньшей мере, до конца предвыборной кампании.

Галина Юзефович

«Книжная витрина»

СЕКРЕТЫ «HAUT CUISINE»

Haut cuisine означает по-французски — «высокая кухня», и этой книге вполне подошло бы такое название. Ведь авторы новой книги «Ящик водки» — Альфред Кох и Игорь Свинаренко — достаточно известные и, главное, информированные люди, не понаслышке знающие мир большой политики и «кухню» высших сфер. Альфред Рейнгольдович Кох был вице-премьером и министром в правительстве Ельцина, известен по скандалу «писателей» (когда они с Чубайсом получили по 100 тысяч долларов за ненаписанную книгу о приватизации), затем Кох «прославился» разгоном НТВ (истинные причины, довольно тривиальные, описаны в книге). Он был и остается enfant terrible российского истеблишмента. Сейчас он — крупный бизнесмен, миллионер. Игорь Свинаренко — известный журналист, работал в «Комсомольской правде» и других популярных изданиях, объездил весь мир.

Как бы ни относиться к авторам, особенно к одиозному Коху, надо честно признать, что это не рядовые товарищи. «Если ты умный, то почему не богат?» Эта сентенция целиком к ним относится. Кох обещает в следующем томе рассказать о том, как он заработал и потратил первый миллион.

Циничны? Факт. Если не всякий умник — циник, но уж всякий циник — умен. Поэтому очень интересна их оценка событий, которые все мы пережили в последние годы, но не все в них понимали. Например, еще одна версия развала СССР. Ельцин, придя к власти, стал разгонять спецслужбы. Казалось бы: зачем, ведь они нужны для обеспечения государственной безопасности? Аргумент Ельцина (по версии авторов): почему они не арестовали трех руководителей в Беловежской Пуще, почему Горбачев узнал о Беловежских соглашениях, т. е. по сути, о развале СССР, из телевизионных передач? Спецслужбы ему не сказали, или просто не знали? Видимо, система прогнила насквозь и не работала. Другая версия из-за принятия Горбачевым «сухого закона». Ведь российский народ не может без водки. И так все в форме застольного трепа, хотя поднимаются очень серьезные проблемы. Проблемы жизни. К мнению людей, которые запросто цитируют Конфуция, Платона, Аристотеля, Лютера, Ницше и Библию (ясно, что кое-что они читали), стоит прислушаться. Да и интерпретация канонических текстов оригинальна.

Оценка русского народа, его особенностей, местами нелицеприятна. Лень, доверчивость, безынициативность, зависть к соседу, неумение объединяться по национальному признаку — все это у нас есть. Но — бунтовать мы любим. Сами же мы о себе этого никогда не скажем, а вот послушайте, что скажут немец и украинец. «Движущей силой всех революций является зависть. Это прямо у Герцена написано». А между тем, трижды по тексту звучит у Коха: «Мне страшно, а вам?» Речь идет о возможности русского бунта, «бессмысленного и беспощадного». Знает кошка, чье мясо съела. Ведь в чем причина этих беспощадных бунтов? Авторы сами и отвечают: «что революционная ситуация возникает тогда, когда есть предпосылки. И первое — это повышение выше обычного нужды и бедствий народных масс». Кому-то надо делать выводы.

Книга написана профессионально, интересно и читается легко (Свинаренко свое дело знает). Оригинально не только название первого тома книги, но и разделы: бутылка первая, 1982 год, и так по 1986 год — преддверие и начало перестройки. Хочется ждать 2-го тома, который, по логике, видимо, будет назван — «Ящик виски» (учитывая явно прозападный и слегка легкомысленный настрой авторов).

Михаил Антонов

«Московские новости»

Если бы на ярмарке был приз за оригинальный жанр, на него бы смело претендовали бизнесмен Альфред Кох и журналист Игорь Свинаренко, представившие совместный труд «Ящик водки». Вальяжные и раскованные авторы охотно раздавали автографы. Кох на вопросы журналистов отвечал фразами вроде: «Наш читатель тот, кто купит и прочтет», а «все, кто читал, в восторге». У Свинаренко о «Ящике водки» удалось узнать побольше. Сочинение состоит из четырех томов, это беседы двух друзей о собственной жизни с 1982 по 2001 год и комментарии к ним. Пока вышел только первый том, в работе над ним авторы употребили пять бутылок водки. Впереди еще три тома и 15 бутылок. Идея книги и ее название принадлежат Коху: «Наши воспоминания — это пьяный базар, а вот комментарии к ним записывались на трезвую голову».

«Ящиком водки» авторы так гордятся, что собираются отправиться с ним на Франкфуртскую книжную ярмарку, рассчитывая на грандиозный успех. Увлеченные совместным творчеством, Кох и Свинаренко придумали телевизионный проект «Третьим будешь?» Им может стать любой телезритель, который захочет побеседовать с друзьями в прямом эфире. Среди участников презентации недостатка в желающих не было. Дело за телеканалом.

«Экспресс-газета»

У АЛЬФРЕДА КОХА РОДИЛСЯ СЫН

Журнал «Медведь» с размахом отметил свое восьмилетие. На праздник собрался столичный бомонд, которому бывший гендиректор «Газпром-Медиа» Альфред КОХ представлял свою, еще не написанную книгу «Ящик водки». Замминистра печати Владимир ГРИГОРЬЕВ пришел на праздник на костылях, а телеведущий Михаил ЛЕОНТЬЕВ много пил и приставал к женщинам.

Книгу Кох пишет в соавторстве с Игорем Свинаренко, издателем журнала «Медведь».

— Мы ее еще 19 месяцев сочинять будем, первая глава уже готова, — поделился Альфред Рейнгольдович. — Расскажем о 20-летнем периоде — с 1982 по 2002 год. Каждый год — одна глава. В ящик влезает 20 бутылок, то есть по бутылке на год.

Кох и Свинаренко собираются вспоминать прошедшие события за бутылкой водки, записывая беседу на диктофон. Успеют ли соавторы закончить книгу или раньше сопьются — посмотрим.

Кстати, для радости у Коха был еще один повод.

— 11 сентября у меня родился сын, я его назвал Ромиком, — сообщил всем счастливый отец.

В разгар веселья Свинаренко, шатаясь, вылез на сцену, где выступали «Блестящие», и начал исполнять танец живота, пытаясь при этом целовать девиц то в шею, то в грудь. Те умело уворачивались, а потом и вовсе сбежали. Тогда Игорь схватил микрофон и принялся орать песню на немецком языке. На втором куплете Альфред Кох вскочил с дивана и, выкрикнув: «Бл…. что он творит!» — кинулся унимать своего разбушевавшегося соавтора. Вырвав микрофон, Альфред Рейнгольдович мило объяснил публике: «Да он напился! И поет теперь песню во славу нашего президента!» Народ вяло поаплодировал.

БЮСТ ТОВАРИЩА ЛЕНИНОЙ

Вечер вела фотомодель и телеведущая Лена Ленина. Она прохаживалась между столиками, демонстрируя свою большую, едва прикрытую грудь. Кох, разговаривая с ней, то и дело плотоядно пялился в вырез платья. Не устоял перед обаянием однофамилицы вождя пролетариата и заместитель министра печати Владимир Григорьев. Хоть и пришел на праздник на костылях.

Телеведущий Михаил Леонтьев хлестал водку, раскачиваясь на краю небольшого фонтана и рискуя нырнуть туда с головой. При этом он предлагал за компанию выпить всем девушкам, которые попадали в поле зрения.

Под занавес праздника гостям вынесли торт в виде медведя. Игорь Свинаренко из последних сил подполз к нему на коленях, принялся его жадно обкусывать со всех сторон и только после этого задул свечи.

Анатолий Беляев

«Новое время»

Альфред Кох во главе избирательного штаба тоже появился не как волшебник с голубого вертолета, а как сильнейший раздражитель. И не для либералов, потому что никакого разгона НТВ он не хотел, а собирался продлить им жизнь, пока высшие авторитеты еще были на это согласны. Кох — раздражитель для квасных патриотов и державников. От своего давнего разгромного для традиционалистской России интервью он не отказался да еще прибавил пару ушатов холодной воды в новой книге «Ящик водки», написанной (и выпитой) им вместе с Игорем Свинаренко (сиречь новые Ильф и Петров).

В книге в сократическом диалоге два отпетых латентных диссидента («до-сидента», как у нас говорили) излагают свою «кочку зрения» (а это уже Горби-1986) на период с 1982 по 2002 год (по бутылке водки на год), громя авторитеты, не жалея ни своих, ни чужих, наступая на все мозолистые комплексы советского народа. И в своем примечании этот самый Кох высказывает такое мнение о «чекизации» власти, что у этой самой власти иллюзий относительно Коха (и партии, поставившей его на эту должность) остаться не должно.

И в избирательном новом варианте газеты СПС «Правое дело» в каждом номере идет глава из этой новой книги. Видно, чтобы у электората тоже иллюзий не осталось.

Валерия Новодворская

Pravda.ru

АЛЬФРЕД КОХ НЕ ДОПИЛ ЯЩИК ВОДКИ НА ДВОИХ

«Я не умею хвалить то, что сделал, но книга мне очень нравится. Впрочем, как и все, что я делаю», — скромно поделился с корреспондентом «Страны.Ru» один из авторов книги «Ящик водки» Альфред Кох. К открытию Книжной ярмарки в издательстве «ЭКСМО» издан первый из четырех томов воспоминаний-раздумий Альфреда Коха и Игоря Свинаренко. Как выяснилось, у соавторов не на все совпадают взгляды. Например, Игорь Свинаренко считает, что бизнесмены обязаны себя вести поскромнее, чтобы народ не думал: «Ну а чего же эти ублюдки заслужили, кроме того, чтобы их повесили на фонаре?» Кох же настаивает на том, что миллионеры тоже люди.

Кох спутал все карты. Во-первых, он явился на презентацию, чего от него никто не ожидал. Во-вторых, приехал на час раньше. В-третьих, рекламировать свой товар он был явно не в настроении. Единственное, на что у него хватило эмоций, это на весьма настойчивые советы всем читать его книгу и писать на нее рецензии. Потому и разговор с ним получился условный.

— Где возникла книга?

— В голове.

— В какой момент вашей жизни?

— В сентябре прошлого года.

— В связи с чем?

— Просто так.

— Сколько водки в результате оказалось выпито?

— Пять глав — пять бутылок водки выпито.

— Чему посвящена книга?

— Жизни. Книга ничему не посвящена, она описывает несколько лет — 1982, 83, 84, 85, 86 года.

После блицинтервью, окончившегося за три минуты, господин Кох слегка оттаял и напомнил, что книга про ящик водки для него уже третий опыт литературного творчества, с гордостью сообщив, что он является «участником писательского скандала», завершившегося «ничем». (В «Деле писателей» Альфред Кох фигурирует совместно с Чубайсом и Казаковым. Скандал разразился вокруг «гонорара» за ненаписанную книгу о российской приватизации — авторы получили по 100 тысяч долларов на каждого.) Писатель надеется, что за написанный бестселлер гонорар ему также будет выплачен, но сумму назвать отказался.

Альфред Кох счел, что книга, несмотря на название, будет не скандаль-ной, но эпатажной, «эпатировать должна всех — общество, политиков, государство», и рассказал, как происходит совместное написание книги. «Ставится диктофон (и, видимо, бутылка водки. — Ред.). Разговаривается. Закончили, расшифровали, литературно обработали. Потом каждый пишет к этой главе свои комментарии».

Начали книгу наговаривать у Коха на даче, там же была записана ее большая часть, но иногда писали и в городском рабочем кабинете. Один из технических вопросов — до какой степени редактировать — решался долго. Много советовались. В итоге было решено оставить в некоторых местах «редкие слова», а остальное заменили более мягкими синонимами, либо по смыслу ставили точки.

Когда будет закончено все произведение — сказать довольно трудно. Как сообщил «Стране.Ru» второй автор, известный журналист Игорь Свинаренко, «мы начали делать книгу 6 — 8 августа прошлого года, и никто тогда не знал, а я не мог поверить, что Кох возглавит какую-то партию (он возглавляет избирательный штаб СПС. — Ред.). Тем более что у него теперь и времени-то на книгу стало не хватать. Сидит ночами, пишет комментарии».

Как следует из беседы, Свинаренко занялся этой работой не для того, чтобы «замочить» Коха, а чтобы узнать что-то новое. Иногда работают на контрасте, но политическое мировоззрение у авторов практически совпадает. «Политических амбиций у меня нет, я не хотел бы возглавлять партию, никогда не думал быть депутатом. В чем-то мы совпадаем совершенно — это экономическая и политическая свобода, либерализм. Мы расходимся, когда он говорит, что должен был жесткий капитализм и ни у кого не должно быть вопросов к бизнесмену. А я отвечаю, что вы, бизнесмены, обязаны себя вести поскромнее. Потому что мы видели, как все начинается — балерины, поместья, икра, ванны из шампанского. И когда элиту начинает зашкаливать, народ смотрит и думает: „Ну а чего же эти ублюдки заслужили, кроме того, чтобы их повесили на фонаре?“ Но он со мной не полностью согласен. Возможно, потому, что из нас двоих миллионер — он. Но миллионеры тоже люди».

Полистав «Ящик водки», можно неожиданно обнаружить серьезный интерес Коха к литературе. В книге можно узнать еще одну точку зрения на то, как все происходило в нашей стране, как опыт работы в маленьких городках (в 1990 году Альфред Кох был мэром Сестрорецка под Петербургом) пригодится, чтобы постичь бюрократию России. Как себя ведут чиновники, и как их надо «слегка придушивать», чтобы они приносили пользу обществу.

Впрочем, и политик и журналист уверены, что самая любимая глава в книге еще будет написана. «У нас еще все впереди», — не сомневается Альфред Кох.

Конец второй книги

Примечания

1

— Ну не выкидывать же этот пассаж потому только, что на момент сдачи книги в печать г-н Ходорковский сидел в «Матросской тишине»? — Прим. ред.

2

«Ъ» № 25 (75)

Content

Кох Альфред и др Ящик водки. Том 2

Предисловие Авдотья Смирнова, Татьяна Толстая ВМЕСТО ЗАКУСКИ

Бутылка шестая 1987 год

Бутылка седьмая 1988 год

Бутылка восьмая 1989 год

Бутылка девятая 1990 год

Бутылка десятая 1991 год

Примечания